Sharon Blackie

Foxfire, Wolfskin and Other Stories of Shapeshifting Women

Предисловие к русскому изданию кандидата исторических наук, старшего научного сотрудника Института этнологии и антропологии РАН Дарьи Трынкиной

В оформлении книги использованы иллюстрации следующих авторов:

© Kseniya Khomyakova / shutterstock.com; © sunniwa / shutterstock.com; © GooseFrol / shutterstock.com; © In Art / shutterstock.com; © Edge Creative / shutterstock.com; © Foxy Fox / shutterstock.com; © legdrubma / shutterstock.com; © Valentina Antuganova / shutterstock.com; © maybealice / shutterstock.com.

© Sharon Blackie, 2019

This edition is published by arrangement with Greyhound Literary Agents and The Van Lear Agency LLC

© Обатуров Е. О., перевод на русский язык, 2025

© Трынкина Д. А., предисловие, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

КоЛибри^®

Пересказы мифов и легенд существовали всегда. Начиная с тех времен, когда эти жанры сохранялись только через устную традицию, заканчивая моментом, когда те из них, что прошли века и не канули в Лету, оказались записаны, изданы и доступны широкой публике. Не все из них могут похвастаться многовековой историей, не все начали свой путь в древние времена, ведь фольклор создается, живет и дышит во все эпохи, и ценность его не меняется, будь он создан в наше время или тысячу лет назад.

Каждый рассказчик, каждый сказитель, скальд или бард что-то изменял, что-то добавлял в историях, передававшимся из уст в уста. Позже, уже в XVIII–XIX веках фольклористы начали собирать эти устные рассказы. Тогда стремительная индустриализация приводила к тому, что население переезжало из сельской местности в города, и городской фольклор начал приходить на место сельского. Однако его ценность не казалась высокой – существовало мнение, что именно сельский фольклор дошел до нас еще со времен оных, и изучая его мы можем найти там «пережитки» дохристианских верований. Ученые того времени не всегда осознавали, что фольклор создается постоянно, и для «антикваров» исчезновение сельского фольклора выглядело как катастрофа, поэтому они спешили записывать, фиксировать, боясь, что иначе предания прошлого исчезнут безвозвратно.

Сегодня исследователи стараются записывать фольклор максимально близко к живой речи информантов. Раньше же тексты часто передавались в пересказе самого автора книги, и не считалось предосудительным добавить что-то от себя, если оно удачно дополняло общий материал. И если Элиас Лённрот, составитель карело-финского эпоса «Калевала», действительно ходил в народ и собирал эпические песни – руны – и настолько филигранно дописал от себя недостающие части общего сюжета, что их сейчас сложно отличить от остальных, то Джеймс МакФерсон, составитель эпоса «Песни Оссиана», и вовсе сочинил практически всё сам.

Фольклористы и мифологи того времени стремились публиковать собранные тексты, в том числе для детей. Так появился знаменитый «цветной» цикл сказок: красная книга сказок, желтая, зеленая, лиловая и т. д., где выдающийся фольклорист своего времени Эндрю Лэнг пересказывал для детской аудитории народные сказки. Пересказывал их, конечно, не в том виде, в котором их рассказывали в деревнях – из сказок было убрано слишком страшное и слишком откровенное, а сами они звучали приглаженно и приятно для детского уха. В то же время историк и педагог Николай Кун пересказывал для юной аудитории мифы и легенды Древней Греции, всё так же приводя их в соответствие с нормами своего времени.

Перед вами книга, в которой представлены истории, относящиеся к самым разным жанрам: от сказок к преданиям, от легенд к авторским произведениям. Однако все их объединяет одно: это снова пересказ известных нам мифологических и фольклорных сюжетов, сделанный через уста тех, кто редко удостаивался права быть услышанными – через женских персонажей.

Злодейки и предательницы, невольные невесты и коварные ведьмы – все они зачастую выступали как антагонистки, трофеи или же подательницы благ – буквально именно эту нишу небезызвестный Джозеф Кэмпбелл отдал женским персонажам в своем «Тысячеликом герое». Однако читая сейчас эти истории, часто задаёшься вопросом: разве справедливо то, что произошло с их героинями, даже если главный герой вышел победителем? Разве смысл их существования ограничен лишь отношением к протагонисту? Именно это подчеркивает Шэрон Блэки, пересказывая сказки глазами женщин и обращаясь прежде всего к женской аудитории, на которую редко ориентировались прежние составители и издатели фольклорных текстов.

Большинство историй из этой книги относятся к культуре Северной Европы: Британских островов и Скандинавии. Пересказывая их, Шэрон Блэки не только искусно меняет сам угол зрения на происходящее, но и показывает социальные условия, в которых эти сказки и легенды формировались и существовали. Это помогает понять место женщины в культуре того или иного исторического периода, а также разницу в восприятии описанных событий тогда и теперь. Древность нарративов варьируется: от средневековых повестей и сказаний до авторских сказок XIX века, однако везде автор задается вопросом, что чувствовали и из каких побуждений действовали их героини. О чем думала Миш, когда враги убили супруга, спасшего её от безумия? Что переживала волчица, у которой украли волшебную шкуру и заставили выйти замуж за похитителя? Каково это быть феей, но переживать измену смертного мужа? Иногда Шэрон Блэки придумывает историям альтернативную концовку (в которой честно сознается), и во многих случаях она покажется современному читателю более справедливой.

Фольклор меняется. Меняется каждую эпоху, принимая бесчисленное количество форм в зависимости от социальных и экономических условий. Меняются и его пересказы, подстраиваясь под взгляды, ожидания и ценности своей аудитории. Эта книга – часть этой непрерывной истории: пусть она станет для вас не просто сборником пересказов, а приглашением услышать забытые голоса и взглянуть на знакомые сюжеты иначе.

Большинство сюжетов в этой книге либо являются переосмыслением уже известных историй и сказок, либо содержат персонажей и существ из них, а также характерные для них лейтмотивы. Чтобы оценить эти новеллы в полной мере или понять, что это за герои и о чем они говорят, может помочь информация о них из более ранних версий сюжетов; в конце этой книги вы найдете ряд примечаний, в которых указаны источники вдохновения для каждой из историй, а также краткие пересказы оригиналов.

Представьте себе: вы в одиночку идете в лес. Зима, хочется есть. Поэтому вы берете с собой винтовку, надеваете куртку из оленьей кожи и сапоги на кроличьем меху. И в путь.

Скажем, уже рассвело, но в лесу пока не видно ни зги. Чистый воздух, земля покрыта снегом, выдающим следы дичи. Ворона зовет вас по имени; готовящаяся ко сну сова предупреждающе ухает в пылающие небеса. Утро только начинается, Орион еще почти не виден. В воздухе витает запах крови зверя, вот-вот готовой пролиться.

Но вы не думаете обо всем этом. Вы пришли сюда не красотами любоваться, а ужин себе добыть.

Допустим, что вы устали: поздно вчера легли спать. Наконец вам удалось подстрелить кролика, и, воодушевленный, вы продолжаете путь. Наступает вечер, усталость не отпускает, хоть душу и греет предстоящая трапеза. Домой идти далеко, и тут, словно из ниоткуда, появляется мельница, которая будто приглашает войти. Что вы и делаете ради ночлега. Может, завтра попадется лань. Вы разводите огонь в гостиной, свежуете кролика, готовите его. Забираетесь на чердак, чтобы поспать. Дрова в камине продолжают успокаивающе потрескивать, иначе откуда взяться теплу? Бульон и кости вы оставляете на сковороде: впереди еще завтрак.

И вот вы почти заснули, но слышите, как открывается дверь. Она скрипит, как во всех известных сказках. Входит волчица. Принюхивается и чувствует: пахнет чем-то вкусным. Подходит к камину, встает на задние лапы и кричит: «Шкура, сползи! Шкура, сползи!» И действительно, ее шкура сползает. Из нее выскальзывает женщина. Мельница – это ее дом. Она вешает шкуру на колышек за дверью, возвращается к огню, грызет кости, пьет теплый бульон и засыпает на камышовом мате.

Тем временем вы наблюдаете за происходящим из отверстия в деревянном полу чердака. Затем осторожно спускаетесь по лестнице и срываете волчью шкуру с колышка. Прибиваете ее гвоздями к мельничному колесу: надежно, не сорвать. Подкрадываетесь к мату и слегка подталкиваете женщину ногой. Она кричит: «Шкура, назад! Шкура, назад!» Но шкура висит на мельничном колесе.

Женщина-волк плачет.

А вы смеетесь.

Ха-ха-ха.

Дальше история стара как мир. Женщина-волк вынуждена выйти замуж за мужчину, потому что ее волчья шкура у него. Мужчина переезжает на заколдованную мельницу; женщина-волк убирает и готовит. Старая сказка. Положим, вы говорите ей, что любите сказки, посему заставляете ее рассказывать вам их каждый вечер, перед сном. Волчьи сказки. Они вас лишь смешат. Вы обещаете ей, что вернете шкуру, если она расскажет сказку, которая вам действительно понравится.

Но на самом деле вы решаете продать волчью шкуру и хорошо заработать на этом. И ведь даже не пришлось свежевать волка: шкура уже была готова к продаже. А женщина-волк увидела, что ее шкура пропала, и заревела.

А вы смеетесь.

Ха-ха-ха.

Допустим, женщина-волк забеременела и в итоге родила человеческого детеныша. Который в утробе убил свою сестру, надежду.

Нравится вам такая сказка? Ну нравится же! Хотя кажется, что сейчас-то вам уже совсем не смешно.

Что ж, тогда представляем дальше: человеческий детеныш слышит, как люди шепчутся, что на самом деле его мать – волчица. И он спросит: «Мама, а ты волчица?»

«Какая чепуха», – ответит мать и отвернется.

И чадо задаст этот же вопрос отцу. Тот ответит утвердительно. Ребенок спросит: «Где же волчья шкура?» Отец ответит, что продал ее.

У малыша возникнет вопрос: может, он тоже волк? Он спросит у матери, как найти его волчью шкуру. Допустим, она скажет, что только она может показать ему, как эту шкуру найти, но лишь тогда, когда сама станет волчицей. Мальчик плачет.

А вы смеетесь в третий раз.

Ха-ха-ха.

Отец посылает мальчика в дом проповедника. Берет свежую шкуру оленя и корзину булочек. Ребенок чувствует запах своей матери, но она дома. Он принюхивается, идет по следу. Своим волчьим носом он находит волчью шкуру, брошенную на деревянную скамью проповедника. Он прибегает домой и говорит матери: «Мама, мама! Я знаю, где твоя шкура!»

Да, женщина-волк потеряла свою шкуру, но у нее остались волчьи кости. Да, потеряла шкуру, но волчье сердце осталось. Да, потеряла шкуру, но остались волчьи глаза. Допустим, она прокралась в темноте, пока муж был на охоте, забралась в окно дома проповедника, да и украла шкуру. «Шкура, назад!» – говорит она. И шкура надевается на нее, тянется к ней, обволакивает ее, плотно сжимает. Нежно касается ее, как возлюбленный, и она дрожит. Шкура дальше покрывает все ее тело, спину, бедра. Мягко обвивается вокруг шеи и успокаивает израненное сердце.

А охотник приходит домой и обнаруживает, что жены там нет, но на кухне сидит волчица. С волчонком рядом. Она рычит и обнажает клыки. Такого вы точно не ожидали.

И именно волк смеется последним.

Ха-ха-ха.

Он уже должен был спуститься с холма, слишком уж долго его не было. Она отворачивается от окна и вытирает руки кухонным полотенцем. За эти годы она научилась не волноваться. Вернее, не суетиться. Больше всего на свете он ненавидит суету. Но уже прошло три часа с тех пор, как он ушел, а она все еще не слышала выстрела.

Жаль, что он ушел сегодня. Сегодня его руки все еще были красными от рытья могилы для старого пса под вчерашним ледяным дождем. Сегодня у него на душе было так тяжело, что она не уверена, смогут ли его старые ноги, которые и сгибаются-то с трудом, донести его до вершины холма. Ему и раньше-то было нелегко, но он нашел способ бороться с этим состоянием: стиснуть зубы, выпрямить спину и подставить ветру свою крепкую, как гранит, грудь. Но она знает, что сейчас все по-другому. Увидела утром, как он изменился, вернувшись из сарая: там он кормил домашних животных, и компанию ему составлял только молодой Руарид. Да, это собака, но не та. Совсем не та. Не тот пес, что ему нужен.

Да, именно тогда она увидела, действительно увидела, словно впервые, что он и в самом деле постарел. В этом возрасте все, что ему дорого, все, что удерживает его на плаву, либо навсегда изменилось, либо неизбежно угасает. Старый уклад почти утратил смысл, который вряд ли когда-нибудь вернется. Почти все земельные участки вдоль этой узкой прибрежной дороги скупили приезжие, многие из которых «отошли от дел». От каких же, интересуется она… От жизни? Землю возделывать сейчас никто не хочет: люди просто хотят сидеть и смотреть на воду из своих панорамных окон. Они называют это видом, словно могут узнать это место только благодаря глазам. Будто эти самые глаза могли бы помочь им разглядеть хоть что-то. Его родные и близкие в течение долгих лет умирали рядом с ним, и порой кажется, что он останется один-одинешенек, когда наступит конец света. Святой, чья святость меркнет; подневольный пережиток навсегда ушедшего образа жизни. Совсем как в том стихотворении, которое она читала много лет назад, о каменной статуе, одиноко стоящей среди бескрайней пустыни и медленно растворяющейся в зыбучих песках неумолимого хода времени.

Возможно, он действительно крепок, как скала. Мягкотелым его не назовешь, но тихим и спокойным он точно был. Надо сказать, что им было хорошо вместе. Он не из тех, кто показывает свои эмоции, но кто из мужчин его поколения вообще это делал? Сейчас в моде проявлять эмоции ни с того ни с сего. Она этого не понимает, не видит в этом необходимости. Если бы сейчас были живы их дети, она бы смогла разобраться в этом дивном новом мире, который вмешивался и разрушал все сакральное, что осталось у предыдущего поколения. Возможно, будь у них внуки…

Да, они не понаслышке знают, что такое утрата, но разве не так устроена жизнь? Победы и поражения, потери и приобретения – и все это повторяется раз за разом, год за годом, так же стабильно, как сменяются времена года и Земля вращается вокруг Солнца. Утраты были и более тяжелыми, нежели смерть старого пса. Калум, Фолклендские острова. Уже сорок лет прошло. Он пережил смерть сына, почему бы и потерю пса не пережить?

Калум. Ей нельзя думать о Калуме. За все эти годы она уже достаточно много о нем думала. Скрывала свою боль, чтобы не разбередить его раны. Испытывал ли он когда-нибудь то же, что и она? Ему и в голову бы не пришло рассказать ей о том, каково ему. А она знала, что его не нужно ни о чем расспрашивать. Она понимала свою роль в их странной сделке, называемой браком. В этом мире ей еще многое предстояло узнать.

Она снова смотрит на часы – почти одиннадцать.

Он не сомневался, что она уже переживает за него. Ах, она пытается скрыть это, но он знает свою жену. Она думает, что он не замечает ее беспокойства: как она нервно сжимает кулаки, неловко улыбается, но тут же подавляет улыбку; рефлекторно сглатывает. Он все видит, но что ему с этим сделать? Ведь не может же он защитить ее как от тревоги, так и от всего остального, происходящего в этом безумном мире. Не смог защитить ее от смерти Калума много лет назад. Не смог спасти ее, даже ее боль разделить не смог. Не знает, как это делать, никогда не знал. Так и не научился. А теперь уже слишком поздно.

Он поднимается на гребень, осторожно ступая по топкой земле и зарослям дремлющего камыша, чтобы не увязнуть в болотах слишком глубоко. Внезапно резким карканьем тишину нарушает серая ворона, и он аж подпрыгивает. Боже ж ты мой. Прежде его было не так легко напугать. Но и медлительным он раньше никогда не был. И старым. Его дрожь берет, он плотнее закутывается во влажную твидовую куртку, вдыхая знакомый запах мокрой шерсти старого пса.

Без этого пса все не так, как раньше. Все изменилось. Сегодня утром он встал, и молодая собака была рядом и подпрыгивала от радости, увидев его. Но все было иначе. У него больше не хватает терпения общаться с малышами: они требуют слишком много внимания и отнимают слишком много сил. Именно старому псу с годами удалось завоевать его сердце. Спокойному псу, крепкому, выносливому. Который зимним утром всегда был с ним в сарае, чтобы покормить овец, а затем на склоне за домом, чтобы покормить кур. Да, он был замечательным псом. И отличной пастушьей собакой.

Мелкий дождик не прекращался со вчерашнего дня, хотя сегодня было немного теплее, чем вчера, когда он копал могилу. Он был рад ощущать острую физическую боль, пронзавшую его старое тело каждый раз, как он зачерпывал землю. Стиснув зубы, он поворачивался спиной к ветру. И продолжает копать, дальше и глубже. Разве не так все устроено? Разве когда-то было иначе?

Ах, но сейчас он устал и постарел. Старый, старый человек. Больше не хочет копать, хочет лишь отдохнуть. Именно так он представлял свою старость. Для пущего комфорта не помешают несколько овец, чтобы держаться на плаву, и старый пес рядом, чтобы чувствовать чье-то тепло. Не этот молодой, бешено скачущий зверь: Руарид, несомненно, в свое время станет хорошей собакой. Но он просто не хочет видеть, как другая собака вырастет, постареет и умрет. Духу не хватит. По правде говоря, он этого не вынесет, и так на протяжении всей жизни людям столько всего приходится выносить, не правда ли? Но порой кажется, что его борьба будет вечной: еще одно поколение собак состарится и умрет, а он все равно останется здесь.

Он знает, что не должен жаловаться. У него хорошая жизнь. После утренних дел на ферме он всегда возвращается в теплый дом, к миске горячей каши и тихому, успокаивающему присутствию своей жены.

Своей жены. Прекрасной, таинственной жены. Это слово до сих пор кажется ему странным. Он рос и взрослел без женщины: его мать умерла, когда ему было шесть лет, и кроме дома, полного молчаливых мужчин, у него не осталось ничего. И даже после стольких лет в браке она по-прежнему остается для него загадкой. Его все еще удивляет, что она ждет его дома, спокойно и нежно улыбаясь, пытаясь избавить его от забот. Он понятия не имеет, откуда она на самом деле появилась. Как и о том, что творится у нее в голове.

Он вышел из дома в половине восьмого, с винтовкой через плечо и фляжкой в кармане старой твидовой куртки. Долгие годы она пыталась мягко намекнуть, что он может выходить на улицу в непромокаемой одежде. Что ж, для работы на ферме такая одежда подходила, но не для выслеживания зверей. Для этого годилась лишь твидовая куртка, и точка. Так было заведено, в конце концов, слишком многое сейчас бесследно исчезало. А эту традицию он хотел сохранить. По крайней мере, это было в его силах: сохранить одну традицию в первозданном виде.

Так было всегда, если не считать потери пса.

Часы бьют одиннадцать, и она вздрагивает.

Именно здесь в прошлом месяце он видел лань, без сомнений. За гребнем, внизу, в защищенной лощине. Сегодня нет ветра, моросит мелкий дождик – скорее всего, они еще бодрствуют в такой день. Он идет медленно и бесшумно, внимательно следит за происходящим, держит ухо востро. Высматривает какой-нибудь знак, тяжелая винтовка висит на плече.

Он скучает по старому псу, который всегда был рядом. Все думали, что он сошел с ума, взяв с собой на охоту собаку. Говорили, что один только ее запах спугнет оленя. Одно лишь дуновение – и они убегут. А еще собаку не заставить сидеть спокойно. Она их распугает, и ему это прекрасно известно. Однако старый пес с щенячьего возраста в течение долгих пятнадцати лет поднимался с ним на холм, аккуратно бежал позади, как тень. Тихо лежал рядом с ним, вытянув лапы вперед и опустив морду между ними. Глаза открыты, носом подергивал, уши навострил и никогда не двигался с места. А лань все же пришла.

За спиной он чувствует пустоту, а не холодную морось, которая проникает сквозь старый твид и бросает его в дрожь. Сейчас ему уже тяжело это делать. Тяжело взбираться на холм в семьдесят семь лет, еще труднее тащить тяжелую тушу оленя вниз. Его кости будто окаменели, и он больше не может лежать часами неподвижно, как раньше, ожидая, когда олень попадет в поле его зрения. Но он делает все, что в его силах: так поступил бы любой мужчина. Иногда кажется, что выслеживание – единственное, что не меняется, что остается прежним. Он верен себе. Всего остального больше нет. Дикого лосося больше нет в переполненных рыбой реках и зловонных озерах; ясени гибнут, а снег на холмах и в полях стал настоящей редкостью.

Справа движение. Вот она. Лань. И не какая-нибудь, а белая. Особь из той самой странной породы, которую его жена привела с собой, когда приехала сюда неизвестно откуда. Он снова садится на корточки, ныряя за гребень, и затем замирает вопреки дрожи в мышцах бедер. Заросли вереска скрывают его голову, и он наблюдает за тем, как она, словно призрак, танцует среди темно-зеленых стеблей. Он ждет обычную самку благородного оленя, красноватую, но, похоже, она тут одна. Какое-то мгновение она колеблется, поднимает голову и принюхивается, повернув морду в сторону гребня. Но ветра, который мог бы донести до нее запах человека, нет, и лань подходит ближе и нагибается, чтобы пощипать траву.

У него сейчас появляется идеальная возможность для выстрела. Она дома будет ждать этот звук. Но он обещал, что никогда не убьет ни одну из ее ланей. Он и многое другое ей обещал и никогда не нарушал своего слова. Раз или два он был близок к этому, но вот чего у него не отнять, так это того, что он человек слова. И так было всегда. Сейчас это уже не в моде: в наше богом забытое время данное слово ничего не стоит. Но оно все еще важно для него. И для его жены. А если это важно для нее, то это важно и для него, поскольку она всегда оставалась верной себе.

Ему не понять, почему она выбрала его. Не то чтобы вокруг не было других мужчин, более подходящих кандидатов. У него за душой была лишь ферма. Его отец умер, братья один за другим уехали в город. Жить всегда было тяжело. Зачем это нужно такой женщине, как она? Она была так прекрасна… да она и сейчас все еще прекрасна: белоснежные волосы, губы, которые сейчас высохли, но всегда были цвета красной розы. Однако она полюбила эту землю и поняла ее с первого взгляда. Ходила по ней, будто знала ее всю жизнь. Должно быть, она сама была фермером, хотя никогда об этом не сказала бы. Иначе зачем бы она взяла с собой животных? Они были своего рода приданым. Странные и таинственные белые лани, которые с первого же дня поселились на холмах; коровы сливочного окраса с рыжими ушами обосновались прямо на полях, поросших редкой травой, как будто никогда не мечтали о чем-то более возвышенном. И белый, как лилия, длинношерстный бык, который каждый день ревел на них из загона у хлева. Он посмотрел на них всех, когда они только появились, и покачал головой. Как такие создания могли выжить в этой суровой северной стране? Словно летние породы скота, и для их разведения нужна более насыщенная трава. На этой земле выживали только самые крепкие породы: бойкие длинношерстные хайлендские коровы либо крошечные серые или серо-коричневые шетландские, как у Родди Алека, живущего неподалеку. К его удивлению, они прижились в этих краях. Более того, плодились и приносили достаточно, чтобы кормить и согревать их обоих в течение долгих лет. Не изобилие, но богатство, и этого богатства, по его мнению, было более чем достаточно. В былые времена эти коровы были предметом зависти всего побережья. Сейчас же их никто даже не замечает. Разве что жалуются порой на коровий навоз на дорожке, когда он перегоняет их на соседнее поле.

Конечно же, он полюбил ее с самого начала. И любит до сих пор, больше всего на свете. Именно благодаря ей их союз держался и держится до сих пор, хоть мир вокруг них и рушится. Правда, он ей об этом никогда не говорил. Никогда не мог подобрать нужные слова. Нужно было стать мягче, чтобы суметь их произнести. Каждый раз, когда он открывал рот, слова застревали у него в горле. Мужчинам его склада нелегко выражать эмоции вслух: такими их воспитывают с самого детства, и ничего с этим уже не поделать. Тем не менее, кажется, она догадывается обо всем. По крайней мере, он надеется на это. Она ведь знает столько всего… Таволга помогает при головной боли, тысячелистник – для заживления ран. За все годы, что она была с ним, ему ни разу не пришлось вызывать доктора.

Он ложится ничком на землю, упирая приклад винтовки в правое плечо. Выпрямляется, прицеливается. Удобно, естественно: человек и оружие в полной гармонии, как и учил его дедушка много лет назад. Он прицеливается в шею лани и…

…ах, черт бы ее побрал! Лань снова поднимает голову и готовится убегать, а он в это время тихо чертыхается про себя. Стреляй, пока можешь, говорит он себе, и пропади оно все пропадом. Он будет ждать этого выстрела, да и какое это теперь имеет значение? Пользуйся этим шансом, пока можешь, ведь он может быть последним: вполне вероятно, что другой возможности подняться на этот холм уже не будет никогда. Он закрывает глаза, и на мгновение кажется, что он сам ощущает напряженную сосредоточенность старого пса, все инстинкты которого говорят ему вскочить и броситься в погоню. Но старый пес прекрасно знал, когда следует остаться, а когда настает пора уходить. Вопреки своим инстинктам, старый пес бы остался на месте, если бы это было необходимо.

Убедившись, что все хорошо, лань снова опускает морду, чтобы пощипать траву.

Он поднимает винтовку…

…и нажимает на курок.

Она слышит. Одиночный выстрел. По долине разносится грохот, словно звон бьющегося стекла. Она рефлекторно сжимает кулаки, чувствуя, как теплый металл потертого обручального кольца впивается в костлявый палец левой руки. Устраивается в кресле-качалке у камина и ждет.

Ждет, как часто ждала раньше. Думает, пока ждет. О долгих годах, проведенных с этим мужчиной: их было больше, чем с каким-либо другим представителем человеческого рода за все время ее существования. Мысленно возвращается к сделанному ей выбору: тогда он удивил ее, пока она нежилась на гладких камнях у озера в прекрасное утро Белтейна[1], почти шестьдесят лет назад. Для такой встречи утро было благоприятным, даже слишком, чтобы списать это на случайность. Медленно поднимаясь, облаченная в белоснежное платье, она подумала, мол, может, снова пришло время? И она улыбнулась ему, такому высокому, застенчивому, долговязому, косноязычному и неуклюжему, но такому искреннему. Он будто появился на свет из огромного каменного сердца самой земли, такой же честной и несокрушимой.

Она сделала правильный выбор, выбрала правильного мужчину, которому достались все ее дары. Она подвергла его обычным испытаниям, и он прошел их, все до единого. Никогда не поднимал на нее руку в гневе, никому никогда не рассказывал о том, где и как он ее нашел. Никогда не целился ни в одну из ее прекрасных, нежных белых ланей.

Она не разжимает кулаки, пока не слышит скрипа калитки, возвещающего, что он вернулся. Характерного скрипа, звука, который калитка издает только от его рук. Короткого, уверенного скрипа. Другие открывают ворота менее решительно: возможно, их вводит в заблуждение видимая на них многолетняя ржавчина, из-за которой калитка не внушает доверия.

Она быстро встает, подходит к раковине, берет кухонное полотенце. Ждет, пока откроется дверь. Слышит его первые шаги по деревянному полу кухни. Оборачивается, улыбается.

Его лицо помрачнело. Оно было еще более мрачным по сравнению с привычной краснощекостью. Она едва заметно наклоняет голову, он качает своей. И говорит: «Я промахнулся». После чего поворачивается и, тихо закрыв за собой дверь, снова выходит из дома.

Он снова поднимается по склону и идет обратно в поле, где вчера похоронил старого пса. Тот был верен до самого конца, даже если для этого приходилось идти против своей природы. И теперь он может сказать, что наконец-то дорос до его уровня. Он вырыл для него могилу в тени старой сливы: старый пес любил это дерево. Он улыбается при мысли об этом: старый пес под деревом, с курами, клюющими опавшие плоды. На мгновение ему кажется, что он видит собаку там. Под тяжестью возраста пес склонил голову, его спутанная шерсть уже блестит далеко не так сильно, чем когда он был щенком. Старый пес виляет хвостом, чтобы увидеть хозяина, но в следующее мгновение его уже нет. И нет ничего, кроме мелкого моросящего дождя и грязных черных кур. Он медленно опускается на могилу и плачет.

Его не было весь день. Уже темнеет. Она раздумывает, не начать ли заваривать чай, но не хочет, чтобы он испортился. Она колеблется: стоит ли ей пойти за ним? Следует ли ей побеспокоить его или просто оставить в покое? Она понимает, когда его не следует трогать, именно это у нее всегда получалось лучше всего. Но сейчас в ней говорят собственные потребности: ей нужно знать, переживет ли он это. Нет, ей нужно знать, как он это переживет. Пережить-то переживет, именно ему это удается лучше всего. В конце концов, разве не из-за этого она выбрала его? Она представляла, что именно этот мужчина мог знать, как быть достойным ее, именно он в итоге мог понять, как оставаться ей преданным. И не только ей, но и всей земле. Навсегда. Исключительно этой земле и существам, которые ходят по ней и являются ее частью. За все годы совместной жизни он ни разу не подвел ни ее, ни эту землю. В глубине души ему никогда не было все равно. Такие вещи ей не нужно измерять словами: она оценивает его преданность иначе. Но сейчас ей нужно увидеть его, понять, как он. Ей нужно знать.

Она натягивает свои старые резиновые сапоги, сгибаясь и кряхтя. В ее спине от напряжения что-то хрустит. Сейчас она и сама стара в человеческом обличье, о чем порой забывает. Она надевает древний, обветшалый плащ и натягивает капюшон на голову. За ее спиной скрипит калитка. Медленнее и не так уверенно, как после него. Она идет по тропинке к большому сараю. Он будет там с овцами, они всегда его успокаивают. Всегда были центром его жизни: в душе он всегда был пастухом. Ранним весенним утром в холодном загоне для ягнят он был на страже, при этом наслаждаясь каждой проведенной там минутой. Запахом мочи и последа. В его глазах всегда было видно улыбку, когда она приносила ему кружку чая. И печенье для старого пса.

В сарае его нет.

Значит, куры. Он будет в хлеву с курами.

Она возвращается к дому и идет по тропинке по склону. Открывает хлипкую деревянную дверь в старый каменный хлев. Там сейчас тихо, чтобы не беспокоить его любимую несушку, Орпингтон, откладывающую яйцо днем. Как же он гордился своими редкими породами с прекрасным оперением. Выставлял их на выставке в Блэк-Айле и продавал их потомство на рынке по хорошей цене. Но нет, с курами его тоже не было.

И тут до нее доходит: конечно же! Он будет со старым псом. Где же ему еще быть?

Именно там она его и находит: он растянулся во весь рост на могиле, обхватив одной рукой крошечный холмик, как будто больше всего на свете он хочет провалиться сквозь землю, свернуться калачиком и уснуть рядом со своим старым псом. Винтовка лежит на земле рядом с ним. На мгновение она останавливается и в страхе зажимает рот рукой. Она бы услышала выстрел, правда? Выстрела она не слышала.

Значит, он спит?

Нет, не спит. Она склоняется над ним, нежно касается его лба, кладет ему руку на грудь, чтобы почувствовать сердце, услышать это уверенное биение, которое она слышала каждую ночь на протяжении пятидесяти восьми лет их брака.

Сердце не бьется.

И даже сейчас она не решается побеспокоить его, поднять шум. Она сжимает кулаки, возвращается в дом, вызывает врача.

Садится в кресло-качалку.

Ждет.

На следующее утро она стоит на безупречно чистой кухне и оглядывается. На разваливающуюся ярко-красную плиту, на камин, который сейчас очищен от сажи и торфяной крошки. На комоде из полированной сосны, принадлежавшем его матери, теперь стоит старинный фарфор, потускневший и весь в трещинах. Она думает, что это последняя кухня, которую она когда-либо увидит. Ее она любила больше всех, этот дом она любила больше других, в которых она жила. Из всех случаев, когда она выходила из озера и понимала, что пора бы уже снова ступить на землю, чтобы сосредоточить свои заботы на делах мужчин. Это был седьмой человеческий дом, в котором она поселилась, седьмой муж из рода человеческого, с которым она разделила постель. Она любила каждого из них, как могло быть иначе? Они все были такими хрупкими, их было так легко ранить и сломать. Она подарила им все свое богатство, дала каждому из них шанс проявить себя с лучшей стороны. Но в этом мужчине было нечто большее. Этот простой мужчина, который остался верным до самого конца. Подобных ему в дни грядущего упадка больше не будет.

Итак, она войдет в озеро в последний раз. Больше не придет украшать дома мужчин. Ей больше не попадутся такие мужчины, которые держат этот шаткий мир в своих окровавленных руках. Она закрывает за собой темно-зеленую дверь. Закрывает старую скрипучую калитку. Идет по усыпанной гравием дорожке к полю и смотрит вниз, на темную глубокую воду, которая пела для нее каждый день в течение долгих пятидесяти восьми лет. Сегодня она не устоит перед этой музыкой. Она подзывает к себе своих черных овец, белых коз, коров с рыжими ушами, белоснежного быка Ангуса. Белые лани уже собрались на вершине холма. Она поворачивается и поет им, чтобы они благополучно спустились вниз. Она пересекает поле, ведя за собой весь свой скот; проходит через ворота старой фермы и спускается по скользкому, усыпанному водорослями берегу озера. Выходит на Черный берег, на порог между этим миром и другим – Ее миром, подводным.

Озеро уже не то, что прежде: лососевая ферма позаботилась об этом. Она наблюдала, как его живые воды превращаются в ядовитый бульон. Чувствовала, как некогда почитаемый лосось, ныне запертый в тесных стальных клетках, разболелся и безобразно пожирнел. Слышала плач боли и изгнания, содрогалась от ужаса перед полчищами паразитов, питавшихся обезображенной серой плотью рыбы. Нет, она больше не придет украшать дома таких мужчин. Она заберет то, что принадлежит ей по праву, и уйдет.

Она стоит на берегу озера, опустив ноги в плещущуюся воду, и подзывает к себе немногих оставшихся свободолюбивых обитателей вод – горбушу и морскую форель, лангустинов и крабов, лобстеров и губанов, сайду и макрель, камбалу и серебряных угрей. Она знает, где они будут в безопасности и где их никто не тронет. Пусть варвары приходят сюда со своими сетями, вонючими лодками, пусть приносят свои распрекрасные удочки, блестящие дизайнерские куртки и дорогие болотники. Они не найдут здесь никакого пропитания. Она подзывает к себе орланов и старых седых цапель с восточного мелководья. Они все отправятся вниз. Вниз и прочь. Глубоко вниз, к вратам в другой мир.

Возможно, когда мир перевернется еще несколько раз, когда все его оставшиеся реликвии обратятся в пепел, она снова искупается на плоской скале у морского озера в Белтейн. Но она не думает, что это случится.

Последний из ее мужей был последним настоящим мужчиной. А она будет последней женой из волшебного народа.

Выдра нашла меня первой: она зарылась в мелководье на усыпанном камнями дне озера. Она неподвижно стояла на берегу и внимательно смотрела. Один укус – и все было бы кончено, но болотник последовал за ней по следу, навстречу восходящему солнцу. Выдра отпрянула от одного только его запаха. Он подкрался поближе, чтобы посмотреть, кого или что она хотела поймать и почему у нее это не получилось: ее внезапно ослепило утреннее солнце. Затем его окутало облако, а я, вопреки своей проворности, медленно прокладывала серебристый след сквозь валуны. К тому времени я уже устала. Это тяжело для форели – заплывать так далеко вверх по течению.

Думаете, я не хотела, чтобы меня поймали? Не поверите. Я очень этого хотела, уже созрела для спаривания. Подожди я слишком долго – мое серебро потемнело бы. Лето пройдет, приедут удочки, и я наверняка стану лакомым кусочком форели на чьем-нибудь столе. Итак, я выставила напоказ свой прекрасный молодой хвост. Тут махнула, там поманила – и он медленно-медленно вошел в воду. Прикоснулся к хвосту, пощекотал бочок, еще раз прикоснулся и легонько погладил. Его руки словно были созданы для ловли рыбы. Я хотела казаться такой важной, старалась не двигаться, пока он таки не вытащил меня из воды и не взял в руки.

Он был не из тех, кто возвращал пойманную рыбу в воду. Это не про него. Я видела желание в его глазах, видела потребность, которая мертвым грузом вдавливала его в торф. Он был крупным, с густыми и черными, как свежескошенный дерн, волосами; глазами карими, как тень облака, скользящего по залитому солнцем зимнему болоту. Он был голоден, а я была едой, которую он ждал всю свою жизнь. Он понес меня домой. Грубый твидовый пиджак царапал мне чешую, и я ее потихоньку сбрасывала.

Он отнес меня в дом, который построил сам из блоков серого гранита, добытого в старых горах на востоке. И вот соленая вода сменилась пресной, а потом и вовсе землей. Чешуя превратилась в кожу, белую, как простыни, вздымаемые приливной волной на его кровати, а на голове появились волосы, серебристые, как лунный свет, отражающийся от кварца в ручье на вересковой пустоши.

– Женись на мне, – сказала я. И он женился.

Говорили, что это ненадолго, что я выброшенная на берег рыба, а он… Ну, он был суровым, вечно прикованным к камням и торфу. Он был не особо разговорчивым, но, с другой стороны, я и сама-то была немногословна. Мы неплохо ладили. Не могу точно сказать, чем он занимался в горах, но он обеспечивал нас топливом и едой, и мне этого вполне хватало.

По окончании работы по дому я отправлялась на болото. Меня привлекала его влажность и многообразие форм, которые могла принимать вода. Больше всего мне подходили топи, ибо они не могли утянуть меня на дно. Я ныряла прямо в ярко-зеленую траву, содрогалась от радости, увидев черную ледяную воду, окруженную бездонной чашей торфа. Танцевала на зыбком болоте. Там, где никто не мог спокойно ступить, мне было легко, как в пузыре. Но к озеру я почему-то никогда не приближалась. По какой-то причине оно меня печалило.

Мы начали отдаляться в тот день, когда я поняла, что ему была нужна не столько я, сколько мимолетное видение подводного мира, который был светлее и ярче, чем его собственный. Как-то в солнечное воскресенье в середине июня он уговорил меня пойти в его церковь. Тяжесть и грех, проклятия и мучения – вот чему поклонялись в этом холодном каменном доме. Чопорные старые проповедники с библейскими бородами, похожие в своих черных шерстяных костюмах на ворон. Стройте свои дома спиной к берегу, призывали они, ибо море наполнено нерелигиозными вещами. Отвернитесь от Земли, требовали они, ибо ее красота – это грех. И не поднимайте глаз к небу, говорили они, ибо вы недостойны смотреть в лицо Богу. Когда они перестали, брызжа слюной, осуждать плотские грехи, он перестал держать меня за руку.

Тогда я посмеялась над ними, над всеми ними. Увидела цепи, которыми они по собственной воле сковали свои сердца; тюрьмы, в которые они добровольно превратили свои души. Я рассмеялась в лицо их богу и навсегда ушла из этой церкви. Ушла бесповоротно к своему Богу, который говорит голосом волны и живет в доме без всяких дверей. Они со своих мрачных кафедр толкуют о ненависти, а Бог озера поет о любви.

В первый раз я ушла от него в тот день, когда он утром отправился к озеру, а позже принес домой форель. Бросил это темнеющее, вялое, тонкое тельце на кухонный стол. Разделал ее прямо у меня на глазах, и толстый комок икры вывалился из ее брюшка на холодную плитку. Он бросил нож и, сплюнув в огонь, зашагал прочь. Сказал, что будет жареная картошка. Мы съедим ее с картошкой. И чаем запьем.

Я же планировала пожарить другую рыбу. Собрала икру и отнесла ее к озеру, домой, отдав ее в руки сияющего Бога вод. Пролитые мной слезы были солоноватыми, и меня охватила тоска по морю. Я спала на подстилке из мягкой осоки. Утром я нашла дорогу домой и обнаружила, что он оставил костер потухать.

Навсегда я ушла от него, когда он влюбился в женщину, высеченную из того же камня. Огромная, крепко сбитая женщина, именно таких предпочитают проповедники. Я видела, как он таращился на ее большую грудь, как оценивал ширину ее бедер. Она была создана для продолжения рода, он сразу понял, что это у нее от Бога – она родила бы ему сыновей, чего я бы никогда не могла сделать. Она подцепила его на крючок, когда он снова начал лгать, и я наблюдала, как она затягивала его в свои сети. На материке она работала продавщицей сельди, рыбу чистила. На вырученные деньги она приобрела маленький домик, куда каждый вечер впускала его, когда он приходил облизываться к ее окошку. Профессиональная потрошительница, вот кто она такая; я с содроганием заглянула в ее глаза. Он умеет ловить рукой, а у нее есть, что ловить. Он наверняка думал, что они созданы друг для друга. От ее свитера несло кровью и дымом, и я вспомнила, каково это – быть добычей.

Я оставила испачканные торфом простыни и тлеющие угли подле его костра, а также треснутый фундамент его сердца. А еще я оставила ему подсказки, чтобы он смог проследить, куда я отправилась. Но он никогда бы не смог разгадать эти загадки.

В последний раз меня видели на черном берегу, на песке у сияющего озера. Я сорвала с себя одежду и сбросила обувь. Дуновение воздуха, вспышка серебра – и меня и след простыл.

Я снова пришла в себя на дне, на холодных камнях. Вспомнила, кто я такая. Конечно же, рыба бесчувственная. Когда я всплыла на поверхность, пелена спала с моих глаз. Я преодолела спокойные и святые воды и выбралась на берег в черноте болота. Взглянула на небо и увидела надвигающуюся бурю, затем подняла кулаки к этим грозовым тучам, скрывавшим лицо их угрюмого бога. Если они такого Бога хотели, то его и получили. Око за око, брюхо за брюхо. Я взяла нож для разделки рыбы и отправилась в дом торговки сельдью. Когда я переступила его порог, все свечи в доме погасли.

Первым меня нашел кот. Я была на пороге его дома, ничем не прикрытая, с моих волос стекали водоросли. Тогда еще я не была ни рыбой, ни птицей, но кот все равно закричал похожим на скрип голосом. Собаки начали лаять, и вскоре у двери показался он. Я раскрыла ладонь и протянула ему подарок, у которого слегка позеленели жабры. Но я бережно отнеслась к икре, которая росла в ее мягком, полном животе. Разложила ее на лучшем фартуке для чистки рыбы, аккуратно завязав бантом, сплетенным из косы ее длинных рыжих волос.

Он был не из тех, кто плачет (явно не из тех), но могу сказать, что в тот момент он заплакал. Слезы, черные, как болотная кровь, стекали маслянистыми струйками по его заросшей щетиной щеке. Я поднесла холодную руку к его разгоряченному лицу и подмигнула остекленевшим глазом.

– Ничего-ничего, – сказала я, – в море полно рыбы. А эту мы можем съесть с картошечкой. И чаем запьем.

Сначала я увидела лису. И сразу же поняла, что она принадлежит мне. Вспышка рыжего на белоснежной зимней опушке леса была подобна живительной крови. Она была настолько живой, настолько осязаемой. Воплощение всего дикого и свободного. Мое сердце внезапно ожило и чуть не разорвалось: я никогда не видела ничего прекраснее. Столь красивого и живого, что я не сдержалась и вскрикнула. Лиса остановилась, повернулась и посмотрела прямо на меня. Наши взгляды встретились, тепло ее янтаря растопило мой холодный синий лед, и в тот момент я потерялась.

Я начала ходить в лес каждый день, надеясь хотя бы мельком увидеть ее. В большинстве случаев она приходила сама. Лиса чувствовала мое присутствие, и, казалось, это ее совсем не волновало. Она позволяла мне наблюдать и даже порой следовать за ней, время от времени оглядываясь, словно желая убедиться, что я не отстала. Иногда она выводила меня из леса, направлялась к невысоким холмам и широким равнинам за ними. Там мне удавалось немного отдышаться и понаблюдать за тем, как она бегает, играет и катается по снегу. Я возвращалась домой довольной, хоть и утомленной: уже давно я не нагружала свое тело настолько сильно. Уже и забыла, что значит задыхаться и каково это, когда зимний ветер спутывает волосы. Забыла, что значит быть живой. Воспоминания, сохранившиеся в памяти, вовсе не радовали меня.

Я начала приносить ей еду. Разламывала лакомство на кусочки и разбрасывала по земле, отступая назад шаг за шагом, чтобы она научилась подходить ко мне. Но она всегда останавливалась на полпути. Внезапным рывком она хватала кусочек, только что брошенный мной, а затем удирала, словно дразня меня, высунув розовый язычок из широкой пасти и оскалившись. Каким-то образом ей всегда удавалось заставлять меня улыбаться, а тогда это было не так-то просто сделать. После моего последнего, третьего, выкидыша смех покинул меня вместе с мертвым плодом. С каждым потерянным ребенком за эти годы я все больше теряла себя. За несколько месяцев, предшествовавших той зиме в нашем темном северном лесу, я перестала понимать, кто я. Не понимала даже, почему мне должно быть до этого дело.

Однажды я увидела, что лиса дремлет на вершине сухого упавшего ствола посреди леса. Я тихонько подкралась к ней и протянула руку. Ее яркие золотые глаза открылись. Всего на несколько секунд она позволила мне прикоснуться к мягкому меху на ее макушке, а потом вскочила и убежала. Я поднесла руку к носу и вдохнула ее едва уловимый, резкий, дикий запах. Во мне поселился дух лисы. Он начал просачиваться сквозь стенки моих легких, вдыхать жизнь в мои плоть и кости.

Видите ли, я не просто полюбила лису – я хотела быть ею. Мечтала об этом, как ни о чем другом в своей жизни. Быть ловкой и быстрой, красивой и свирепой, дикой и непринужденной. Бежать, куда захочу, обустраивать свое темное жилище в чреве плодородной земли, охотиться на рассвете в дебрях залитого лунным светом леса. Долгое время мне хотелось лишь забвения. Наивной я при этом не была, знала, что жить очень непросто. Зимы были холодными, еды не хватало. Всегда существовала угроза ружья фермера, страх перед охотничьей собакой или железным капканом, созданным, чтобы разрывать плоть и ломать кости. Но без риска не обойтись, если хочешь жить полной жизнью. Моя лисичка жила полной жизнью, и я завидовала ей всем сердцем. Мне хотелось танцевать с ней на заснеженных просторах этой земли. Неважно, кем бы я приходилась ей – сестрой, возлюбленной – я бы приняла все. Вместе мы бы создали Северное сияние. Ведь именно это и делают лисы: бегают по холмам, взбивая снег хвостами, и благодаря этому трению в полуночное небо взлетают искры. Благодаря этому возникает красивое полярное сияние. Мы его называем Revontulet, или «лисьи огни».

С каждым днем я все больше проводила время в лесу и возвращалась с раскрасневшимися щеками и сияющими глазами, потому что мои чувства постепенно оживали. Мой муж начал интересоваться, чем я занимаюсь. Собственно, на то были причины: месяцами я проводила дни в одиночестве и тишине, окутанная темной затхлостью маленькой чистой спальни, в которой, как мы предполагали, будет жить наш ребенок.

– О, да ничего такого, – сказала я, быстро качая головой. – Просто хочу быть на улице, вот и все. Мне нравится свежий, бодрящий воздух. Лучше чувствую себя, вдыхая его.

Но, должно быть, у него возникли подозрения, поскольку однажды утром он прокрался за мной в лес. Его совсем не было слышно, поэтому я и не знала, что он следит за мной, пока лиса не выскочила из-за деревьев, чтобы поприветствовать меня, а затем застыла, устремив сияющие глаза на что-то позади меня. Она даже не успела понять, что я была там, а просто поджала хвост и убежала. Я сразу поняла, что это он. Подняла нос и принюхалась, уловив слабый запах сосновой смолы, которым всегда была пропитана его одежда. Под ногами хрустнула ветка, и он медленно скрылся за деревьями и направился обратно, к дому. Неужели он думал, что я не увижу его следы? Он действительно такого низкого мнения обо мне? Или к тому времени ему уже попросту стало все равно?

В тот день мы не говорили о случившемся, но на следующее утро он встал раньше меня. Вышел за дверь и скрылся в лесу прежде, чем я успела спуститься по лестнице. Теперь настала моя очередь следить за ним. Меня разрывали печаль и ярость. Она была моей лисой. Моей. Тот факт, что он раскрыл мою тайну и бесстыже занял мое место, я не стерпела: он переступил черту.

Почему-то я знала, что она придет к нему. Каким-то непостижимым образом я в этом не сомневалась. И она пришла. Такой уж она была лисой. Бесшумно кралась по лесу, прижав брюхо к земле, будто выслеживала запах только что найденной добычи. И тут она увидела его. А я увидела, что он увидел ее. Я услышала, как у него перехватило дыхание, услышала слабый лающий смех. После этого перед ним в лесу стояла уже не лиса, а женщина. Красивая женщина с золотисто-рыжими волосами и янтарными, как окаменелая сердцевина дерева, глазами.

Я поняла, что мой муж влюбился. И убежала.

На следующее утро он снова выскользнул из дома, и я, конечно же, последовала за ним. Он уверенно пробирался через заросли в более старую и дикую часть леса, которую я прежде никогда не видела. Заглянув в треснувшие окна хорошо укрытой от посторонних глаз полуразрушенной хижины, я увидела то, чего мне не следовало видеть. Мой муж в пыльной, освещенной свечами комнате. В камине ярко горит огонь. Рыжие волосы до пояса. Два тела на матрасе, покрытом мехом. И свисающий с края кровати лисий хвост.

Мое сердце громко застучало в груди. Меня охватил ужас. Хульдра. Она была хульдрой! Неужели он этого не понимал? Неужто ему было все равно? Я слышала эти легенды, все мы их слышали в детстве. После таких историй ребенок дважды подумает, прежде чем в одиночку идти в лесную чащу. Легенды гласят, что стоит вам оказаться лицом к лицу с хульдрой, она предстанет перед вами как невероятно красивая и обворожительная женщина. Перед ее красотой не сможет устоять ни один мужчина. Но если посмотреть на нее сзади, становится ясно, что она не та, кем кажется. На всю спину у нее огромная дыра, а тело полое. Более того, у нее пышный рыжий лисий хвост. Нам рассказывали, что хульдра была непревзойденной соблазнительницей: она с радостью предлагала себя любому мужчине, который оказывался в ее лесу. Но вместо сердца у нее была пустота. Она без всяких раздумий убивала тех мужчин, которые ей наскучили или не смогли ее удовлетворить. И что эта хульдра сделает с моим мужем, когда он ей надоест? А кем бы я стала без него, какой бы вероломной тварью он ни был?

Я отошла от окна, закрыла глаза и стала дышать медленно и глубоко, чтобы успокоить бешено стучащее сердце. Затем побежала домой и составила план.

Он вернулся домой ближе к вечеру в приподнятом настроении, пытаясь (безуспешно) скрыть это. От него пахло лисой (знал ли он об этом?). Давно не видела, чтобы он так сиял. Я подмешала ему в напиток перед сном крепкое снотворное. Проведя бессонную ночь под аккомпанемент его храпа, я улизнула из дома, как только начало светать, и побежала обратно, к хижине.

Она ждала его там, растянувшись под мехами. В старом ржавом камине снова пылал огонь. Она не пошевелилась, когда я ворвалась, а просто приподняла золотисто-красную бровь и улыбнулась. Казалось, она не особенно удивилась, увидев меня. В комнате стоял дико омерзительный запах. Я посмотрела в ее прекрасные золотистые глаза, и мои собственные наполнились слезами. С трудом сглотнула и сжала кулаки, оплакивая не столько свой брак, сколько любимую лису. Лису, которую я считала своей единственной подругой.

Наконец я обрела дар речи.

– Значит, ты хульдра, – сказала я ей. Слова застряли у меня в горле, охрипшем от страха и печали. – Хульдра! Я слышала много легенд о тебе подобных. Ты вовсе не женщина и даже не лиса. Просто какое-то исчадие ада, которое хочет только вредить. Ты убьешь моего мужа, когда он тебе надоест и перестанет тебя удовлетворять? И меня убьешь за то, что раскрыла твою тайну?

Всхлипывая, я вытащила острый серебряный нож, который прятала в глубоких карманах серого шерстяного пальто. Но она лишь в очередной раз улыбнулась, обнажив острые белые зубы, торчавшие из кроваво-красных десен.

– Не стоит верить всему, что тебе рассказывают, – сказала она. – Не все из нас такие, какими кажемся на первый взгляд. Возможно, даже ты.

Затем она встала. Рыжеволосая, с белоснежной кожей, длинноногая, душераздирающе красивая. Повернувшись, она направилась к самому дальнему и темному углу комнаты. Пока она шла, я ахнула: ее обнаженная спина над лисьим хвостом была гладкой и совершенно невредимой.

Что мне оставалось делать? Только бросить нож на пол и последовать за ней. Женщина-лиса остановилась перед высоким деревянным шкафом с зеркалом во всю высоту дверцы. Взяла подсвечник с ближайшего столика, зажгла свечу и подняла ее между нами.

– Встань спиной к зеркалу, – сказала она, и я повернулась. – Теперь поверни голову и посмотри. Увидим, у кого из нас дыра в спине.

Я вытянула шею и посмотрела через плечо в зеркало. Увидев отражение, не сдержала крик: на месте, где должна была быть моя спина, зияла огромная дыра. Полая, как давно сгнивший ствол дерева.

Я сидела у ее огня, меня пробирала дрожь. Я потягивала бульон, который она мне дала: казалось, что впитываю дух самого леса. На вкус он был как щавельник с лесными грибами, с послевкусием лишайника и еловых побегов. Больше она не сказала мне ни слова, но сидела рядом со мной у огня, пока у меня от бульона першило в горле. Я плакала.

Оплакивала детей, которых потеряла, потраченные впустую годы, здоровое тело, которым пренебрегала. Безутешную, полую внутри женщину с закрытым сердцем, которой стала. Мужа, чьи неуклюжие попытки утешить и любить меня я всегда отвергала. Оплакивала нас обоих и каждого из нас, погруженного в свое смертельное горе и запертого в собственной одинокой шкуре. И только лиса смогла показать, в чем мы нуждаемся, чего нам не хватает и как много мы потеряли.

Наконец я убрала руки от мокрого лица. Она исчезла. А на простом деревянном табурете напротив меня лежал лисий хвост.

Я взяла его в руки и прижала к лицу, вдохнув дикий, едкий запах лисы. Погладила мягкую плюшевую шерсть, позволила ее лисьему духу наполнить меня до краев. Обернула хвост вокруг шеи подобно шарфу и пошла домой. К своему мужу и лохмотьям собственной жизни.

К моему мужу она больше никогда не приходила. Конечно, какое-то время он сокрушался по ее утрате. Но когда я крадучись подошла к нашей постели и раскрыла ему объятия, когда потянула его за волосы и укусила за шею острыми белыми зубами, когда запуталась в простынях и разорвала их острыми когтями от удовольствия… я была той, кого он начал искать в самом сердце дикого леса.

Я снова учусь быть полноценной, и лес показывает мне, как это делается. Хожу туда каждый день и лежу среди листьев на влажной, покрытой мхом земле. Зарываюсь в клубке корней и разговариваю с деревьями, начиная понимать, что они шепчут мне в ответ.

Да, я каждый день хожу в лесную чащу и порой замечаю проблеск золотисто-красной шерсти между стволами деревьев. Иногда, просыпаясь посреди ночи, я слышу лисьи крики глубоко в сердце леса. Я рада, что она там, живет своей дикой жизнью. Рада знакомству с ней; благодарна за тяжелый урок, который она мне преподала. Но больше я за ней не последую. Теперь я следую своей дикой тропой, и сила леса преображает меня. Когда я в последний раз прокралась к той хижине и вновь посмотрела на себя в зеркале истины, дыра в моем сердце была почти закрыта.

Я увидела ее объявление в журнале «Возрождение» в день, когда впервые возвращалась с фестиваля Гластонбери. Пыталась справиться с похмельем после употребления волшебных грибов, и меня все еще не отпускали воспоминания. Поездка прошла неплохо, но говорящие почтовые ящики были слегка странными. Объявление гласило: «Путешествие в Избушку на курьих ножках. Трансформация и тела, и души – то, на чем мы специализируемся». Недавно я прошла какие-то курсы по шаманским путешествиям, но, честно говоря, не то чтобы они были хоть сколько-нибудь полезными. Один из наставников был родом из Перу (или что-то вроде этого), но я не смогла понять ни слова из того, что он говорил. Признаться, шла я исключительно ради того, чтобы найти свое тотемное животное, но, как вы уже поняли, попытки не увенчались успехом.

Объективно, мне нужен был отпуск. Я чувствовала тягу к приключениям, если можно было так выразиться. Работа тянула меня вниз, и мне действительно нужно было потратить какое-то время на саморазвитие. Уже два года я пыталась найти себя, и, если следующим шагом на Пути героини[2] были русские леса, значит, так тому и быть. Я чувствовала, что делала все правильно: переехала в город Тотнес, прочла все от Луизы Хей[3] до Дипака Чопры[4], подписалась на журнал Kindred Spirit. Увлеклась буддизмом и виккой[5], изучила технику регрессии прошлой жизни – в общем, немало перепробовала. Но почему-то у меня ничего не получалось. Секрет «Тайны»[6] (The Secret) не раскрывался. Не настраивались мы на один лад со Вселенной, понимаете?

Итак, неделя в тайге. Возможно, в начале октября там будет немного прохладно, но это будет приятной сменой обстановки относительно моих традиционных ежегодных йога-ретритов на острове Скирос. Я упаковала свои открытки с ангелами, переносной алтарь, новый экземпляр книги «The Power of Now. Сила настоящего»[7]. И отправилась в путь.

Это место выдавали человеческие черепа на столбах ограды. Должна сказать, это было не совсем то, что я ожидала. В каждом из них была зажжена свеча, глазницы светились, ухмыляясь в вечернем сумраке, будто полубезумная кучка фонариков из репы. Не совсем обычной репы. Явно требовалось пораскинуть мозгами. Если окажется, что это какая-то странная русская готесса, то это можно пережить… наверно. Потом до меня дошло, что столбы ограды на самом деле были костями. Ворота будто были сделаны из грудной клетки. Рука скелета выполняла функцию шпингалета, а замком были щелкающие зубы. Я про себя подумала: «Ой, да ладно! Что это за странный, суперарктический Диснейленд под Хэллоуин?» Но потом стало еще хуже: я увидела дом. Если его можно было так назвать. Он был больше похож на хижину сумасшедшей. Да, поначалу он казался обычным бревенчатым домиком, если бы не одно «но». Достаточно просто опустить взгляд вниз, чтобы понять: он стоит на паре гигантских куриных ног! Я не шучу! Курьи ножки!

«Что за…» – начала было я, но мои спутники только захихикали. Мы все встретились в аэропорту, чтобы поехать одной группой, ибо, очевидно, это место было «не по пути». Не по пути? Мы целых три часа ехали по лесу на видавшем виды микроавтобусе, водитель которого был похож на Игоря из старого фильма о Дракуле. И я в любую минуту ожидала, что из-за деревьев вылетят летучие мыши. Я была измотана, и, честно говоря, это выводило меня из себя. С остальными все было в порядке: они уже сказали мне, что бывали тут раньше. По крайней мере, четверо из них. Впервые тут были только я и ирландка по имени Дейрдре. И она оказалась одной из таких, кто все воспринимает, как должное, чем по-настоящему взбесила. Подобные ей люди стоят и глупо ухмыляются, пока Рим сгорает дотла, а варвары собираются у ворот, понимаете? И говорят: «А, да, конечно, мы с этим разберемся».

Так вот. Мы всей толпой вылезаем из микроавтобуса, нас немного шатает. Пытаемся заставить конечности снова двигаться на холоде, протираем глаза… и вдруг из дома доносятся леденящие кровь крики. Нет, я ничего не выдумываю! Как будто сирена, возвещающая о конце света. Я чуть не обмочилась: последний час мне до смерти хотелось в туалет, но старина Игорь был явно не из тех, кого можно было о чем-то попросить. Я снова взглянула на дом, и он задрожал. Он раскачивался из стороны в сторону на своих дурацких костлявых куриных ножках, подпрыгивая в такт собственным вскрикам. И тут я осознала еще одну странную вещь: не было видно ни окон, ни дверей, и я не представляла, как можно было попасть внутрь. При условии, что мы этого вообще захотим. Могу с уверенностью сказать, что совсем не на это я прямо сейчас рассчитывала. Если эта галиматья и дальше будет продолжаться, я вернусь в этот микроавтобус и помчу дальше вместе с Игорем. Свое тотемное животное найду в другой раз, в комфортной обстановке, большое спасибо. Желательно в Тотнесе.

Потом какая-то тощая корова по имени Кэрол из Хартлпула (да-да, из Хартлпула!) как ни в чем не бывало заявляет, что это прекратится только при произнесении правильных слов.

– Да, конечно, – говорю я ей со всем пониманием, закатывая глаза. – И КАКИЕ же это будут слова?

Но она в ответ просто качает головой, тоже закатывает глаза, а потом также просто заходит в ворота и начинает разговаривать с домом. Да-да. К этому времени я уже перестала искать здравый смысл. Начинаю сомневаться: а вдруг я все еще сижу в микроавтобусе, но мне снится жуткий кошмар, навеянный путешествиями? Даже если и так, то семинар по осознанным сновидениям, который я посетила на выходных в Файндхорне, оказался полностью бесполезным. Совершенно не представляю, как вернуть контроль над всем этим делом.

– Повернись к лесу задом, – говорит Кэрол дому, – а ко мне передом.

Разрази меня гром, дом действительно реагирует на это! Он медленно поворачивается к нам лицом. И вот наконец я вижу окна и дверь. Оказывается, они были на противоположной стороне, скрытой от нас. И как мы этого не поняли? Окна украшены нелепой резьбой в красных, синих и желтых тонах. Так украшают дома в какой-нибудь глупой старой сказке. По крайней мере, насколько я знаю, сама никогда сказками не увлекалась. В детстве не понимала их смысла – предпочитала читать о реальных вещах, понимаете? А то все эти глупости о прекрасных принцах, феях-крестных и злых старых ведьмах в лесу…

В общем, внезапно входная дверь с грохотом распахивается, и появляется она. Причина, по которой все мы здесь сегодня собрались.

– Приветствую, – говорит она, – я Баба-Яга. Но вы можете называть меня Ягусей.

Какой она была? Даже не знаю, с чего начать. Она была всем и ничем. Абсолютно нормальной и чрезмерно странной. Только что обычная пожилая леди хлопотала на кухне, заваривала чай. А сейчас она уже резко поворачивалась к нам лицом, и в комнате все внезапно замирало. Воздух начинал щекотать, и малейшее ощущение этой щекотки вызывало покалывание в пальцах рук и ног. Волосы больше всего на свете хотели встать дыбом. Сама по себе она была совсем крошечной, но тень, которую она отбрасывала, всегда была огромной. Забавно, если подумать: она отбрасывала тень, даже когда небо было затянуто тучами или когда вообще не было прямого источника света.

Когда она открыла нам дверь, я не могла разглядеть ничего, кроме силуэта. Все, что я могу вам сказать об этом силуэте, – это то, что он… изменился. Несколько секунд он напоминал очертания совершенно нормального человека, а затем начал мерцать и меняться. Готова была поклясться, что в дверях стоит медведь, а не маленькая старушка. Поэтому признаюсь, что все еще колебалась, а трое других послушников последовали за Кэрол в ворота, и теперь все они исчезли в доме. Мы с Дейрдре немного отстали, но, когда я повернулась к ней в поисках моральной поддержки, она лишь подмигнула мне.

– Конечно, с тобой все в порядке, – сказала она что-то непонятное (ирландское) в этом духе. – Держу пари, что первое, что она сделает, – это предложит нам что-то горяченькое и вкусненькое, и все будет в полном ажуре.

Мне потребовалось целых три дня, чтобы понять, что «горяченькое и вкусненькое» – это чашка чая. Действительно не знаю, почему она просто не могла назвать вещи своими именами.

Итак. Я немного огляделась по сторонам, пытаясь выиграть время. Игорь разгружал наши сумки: он бросил их на приличном расстоянии от ограды. Было что-то в его взгляде на дом, что ясно давало понять: ничто на свете не заставит его пройти через эти ворота. Он за весь путь не сказал нам ни слова, а выгрузив сумки, вернулся в автобус и поехал по трассе. Понятия не имею, что все это значило: он даже не попросил, чтобы ему заплатили. Поэтому, когда Дейрдре тоже направилась в дом, мне ничего не оставалось, как последовать за ней.

Входная дверь вела прямо в большую ярко-желтую кухню. Могу сказать наверняка: это была необычная кухня, и я тут же начала понимать, что во всем этом чертовом «опыте» не будет почти ничего обычного. Бо́льшую часть комнаты занимала исполинская печь во всю стену. Она была сложена из выкрашенного в белый цвет кирпича, бетона или чего-то похожего. В ней была духовка почти два метра в ширину (нет, я не преувеличиваю, честное слово!) и что-то вроде сиденья, встроенного в печь с одной стороны. На нем лежала большая подушка, а на ней восседал по-особенному неприятный на вид черный кот. Да, знаю: мне тоже очень хотелось в тот момент закатить глаза. Если бы не тот факт, что Кэрол и ее прихвостни уже бывали здесь раньше, я бы начала задумываться, а не издеваются ли над нами? Вдруг это подстава? Как бы то ни было, на другой стороне кухни стоял такой же огромный темный деревянный стол, вдоль стены – длинная скамья с высокой спинкой, а с двух других сторон – простые деревянные стулья. С третьей стороны стоял огромный деревянный стул с замысловатой резьбой, больше всего на свете напоминавший трон. Рядом был комод, заставленный ярко раскрашенной посудой, и гигантская керамическая раковина, в которой можно было принимать ванну. В комнате пахло горелой древесиной и свежеиспеченным хлебом. С налетом очень выдержанного сыра, возможно, уже с плесенью. Например, вонючего «Стилтона». Или гротескной «Горгонзолы».

А бабуся Ягуся стоит посреди комнаты, руки в боки, и оглядывает нас с ног до головы. Я отвечаю ей тем же. Она одета в какое-то нелепое ярко-красное длинное бархатное платье с вышитым фартуком поверх него, которое действительно надо тщательно постирать. Ужасная копна волос стального цвета собрана в лохматый пучок, и выглядит он так, словно в нем свила гнездо пара ворон. На ногах у нее ботинки Dr. Martens и пара вязаных носков в тонкую полоску, которые даже не претендуют на то, чтобы совпадать. Веселье в ее глазах никак не вязалось с необычной остротой ее зубов.

– Пр-р-рриветствую, ОТ ВСЕЙ ДУШИ рада вам, де-е-евочки! – говорит она с таким комично сильным русским акцентом, будто персонаж очень плохого голливудского фильма или тот забавный паренек из оригинального «Звездного пути»… как же его звали? Чехов!

Про себя думаю: да нет, не может этого быть!

– Вы все должны пойти и пр-р-ринести свои сумки. А потом мы чего-нибудь поедим!

Затем она совершенно неожиданно указывает прямо на меня и разражается слишком уж безумным хохотом. Полагаю, все мои мысли отражаются прямо у меня на лице. В мгновение ока она прекращает это представление, подмигивает мне и говорит, идеально подражая Дейрдре, которая даже рта не успела раскрыть:

– С чем-нибудь горяченьким и вкусненьким!

Так что да, у нас было все необходимое: отличный русский отвар из посеребренного самовара и блюдо из непонятных, но очень вкусных сладостей. Единственное, что меня беспокоило, – в меню было очень много мяса. В конце концов вы – это то, что вы едите, а мне никогда не нравилось есть мясо животных. Обычно в таких заведениях есть веганский вариант. Знаю, что тофу не все любят, но для самых ярых сторонников существует Quorn[8] с его выборкой заменителей мяса. Но да, вы правы. Может, в тайге негде делать Quorn.

В первый вечер она была немногословна, как и все остальные. Но очевидно, что «великолепная четверка» пребывала от нее в полном восторге. На нее смотрели как на богиню или кого-то в этом роде. По ощущениям, ее любимицей была девушка по имени Лиза. Сейчас она живет в Манчестере, но родом она, по ее словам, из России. И так получилось, что проживала она не очень далеко от дома Ягуси. Позже я узнала, что она была замужем за потомком какого-то русского аристократа. Не думала, что со времен Сталина у них такие еще остались. Может быть, они полезли со всех щелей после политики гласности. Понятия не имею. Двое других – ну вылитые Траляля и Труляля[9]. Пока одна молчала, другая не говорила, а потом они заговорили одновременно. Дебби и Дора из Шепердс-Буш. Я так и не научилась различать их.

Так или иначе, пока мы ели, я спросила о расписании и формате мероприятий на предстоящую неделю. Вопрос не казался мне необоснованным: просто хотела узнать, где находится комната для проведения мастер-класса и когда мы сможем остаться наедине с собой. Трапезы и все такое. Работает ли Wi-Fi, ведь мобильная связь тут не ловила, я уже проверила. Что ж… можно было подумать, что я спросила о том, можно ли ходить в туалет в углу кухни. Она подняла на меня свои седые стальные брови, сморщила свой большой, старый, крючковатый нос и ответила с псевдоаристократической усмешкой:

– Ты что, думаешь, что мы в детском саду, что ли? Может, ты хочешь, чтобы я тебя еще и одевала по утрам? Говорила тебе, когда ходить в туалет и чистить зубы?

«Великолепная четверка» загоготала, даже Дейрдре усмехнулась. Я покраснела, как свекла. Могу сказать, что будь я дома, в Тотнесе, то тут же бы вышла оттуда, напоследок кинув ей, чтобы она засунула всю ее трансформацию и этот курс себе в задницу. Но я совершенно точно больше не была в Тотнесе.

На самом деле, с этого момента все пошло под откос.

После того как мы выпили чаю, она объявила отбой и встала, чтобы показать нам наши комнаты. Вот он, старый добрый советский тоталитаризм. Судя по всему, демократия не входила в ее планы. Но на улице было темным-темно. Хоть я нигде не видела часов (рабочие наручные мы тоже не нашли), наверняка уже было довольно поздно. Она открыла одну из двух дверей, выходивших друг на друга с противоположных сторон кухни; другая, по ее словам, была «запретной». Это была ее половина дома, и зайди мы в любую из комнат дальше по коридору, скорее всего, перед нами бы разверзся пол и мы бы погибли очень неприятной смертью. Это случилось бы, если бы мы зашли в синюю дверь. Или она сказала «в красную»? Нет, если мы откроем красную дверь, упадет гильотина, которая быстро снесет нам головы с плеч. Я спросила, нужно ли нам ждать Шейкина Стивенса, будь он неладен, ведь кому, как не ему, рассказать нам, что произойдет, постучи мы в зеленую дверь[10]. Никто не посмеялся. Чудаки вы все, все до единого. Да, может быть, гости были слишком уж молодыми. Если поразмыслить, то старина Шейкин, по сути, уже творчески вымер в 90-х.

Итак, мы все медленно прошли через дверь. Это было можно. Клянусь, это место напоминало ТАРДИС[11]. В маленькой деревянной хижине, которую мы видели снаружи, ну никак не могло поместиться столько комнат. Но к этому моменту я была уже настолько измотана, что мне было все равно. Просто хотелось забраться в постель и проспать целую неделю. Мы делили комнаты: Кэрол – с Лизой, Траляля – с Труляля, и мы с Дейрдре. Наша была прямо в конце коридора. Там было две комнаты для удобств, и мы с Дейрдре заглянули туда и оценили их. В них пахло горячей сосной и березовыми листьями. По крайней мере, так сказала Дейрдре. Я бы не узнала березовый лист, даже если бы он был у меня под носом. Я была рада обнаружить наличие проточной воды здесь.

Спальня была довольно милой. Две односпальные кровати, встроенные в подобие альковов, с ярко-синими вышитыми занавесками. При желании можно было действительно отгородиться от всего мира. Затем бабушка Штази[12] сказала нам, что все огни погаснут через полчаса и до самого утра. «Приятных снов», – произнесла она с улыбкой, а я не могла отбросить мысль, что это звучит как угроза, учитывая, как она обнажает свои острые зубы. И, черт побери, свет действительно отключается через полчаса. И нет никакой возможности снова его включить. Должно быть, она отключила саму электрическую сеть.

Вы спросите, мол, ты имеешь в виду, что прямо там, посреди леса, была электросеть?

О, понимаю. Ну, тогда у нее наверняка где-то есть генератор. Я его не видела, но…

В общем. Вот так закончился первый день. Добро пожаловать в Россию и местный сумасшедший дом. Тем не менее спала я довольно хорошо. Хотя я не раз просыпалась ночью и всякий раз в этот момент слышала храп Дейрдре и мяуканье кота Носферату, который скребся в дверь.

Нет, кота не так звали. Наверняка он был Иваном или что-то в этом роде.

Впустила ли я его?

Ни в коем разе.

Что ж, если бы я во всех подробностях рассказала обо всем, что произошло на той неделе, мы бы и до завтра не закончили, а мне нужно этим днем на собрание команды попасть, иначе Спайк свернет мне шею. Поэтому лучше немного ускорюсь и перейду к самому важному.

За завтраком она нас не трогала. Поставила на стол огромную кастрюлю каши вместе с каким-то черным хлебом и медом. Кофе был слишком уж крепким, но, полагаю, попрошайкам выбирать не приходится. Когда я попросила у нее кофе без кофеина, она лишь бросила на меня свирепый взгляд. Поэтому в первое утро я просто пыталась понять, что тут вообще происходит, но «великолепная четверка» была не слишком разговорчива.

– Слушай, просто расслабься, и пусть это произойдет, – говорит Кэрол.

– Окей, но что именно должно произойти? – отвечаю я. – Я понятия не имею, что мы здесь должны делать. И вообще, что это за шаманка такая?

В смысле, у нее даже погремушки или барабана не было. Кэрол лишь снова покачала головой. Если бы она не следила за собой и своими движениями, ее голова давно бы уже отвалилась. Надменная корова.

Первый день. Мы просто идем в лес. По-видимому, грибы собирать. Ну и чертовщина! На мгновение у меня поднимается настроение (подумала, что грибы-то волшебные), но оказалось, что мы собираем белые грибы для чая. Рысью марш, группа крестьян! Мы были вооружены маленькими изящными корзиночками и до смешного большими ножами. Было странно, однако, идти в лес с поляны, где стоял ее дом. Каким-то образом он казался живым. Будто лес был огромной пастью, которая раскрывалась, чтобы съесть нас. Тропинок не было – нам оставалось лишь верить, что она знает, куда идет, и следить за тем, чтобы не отстать. Но все еще был слышен треск на отдалении, будто кто-то наступал или что-то наступало на сломанные ветки. В конце концов, я начала нервничать.

– Итак, – спросила я у Кэрол, – в этих лесах есть животные?

– Конечно, – ответила она. – Лоси, росомахи, дикие кабаны, медведь…

– Стой, подожди… медведь?

– Ага, бурый, – произнесла Кэрол не без удовлетворения.

– В этих лесах? – взвизгнула я. – Гребаные бурые медведи?

Оставляю в мыслях заметку БОЛЬШИМИ БУКВАМИ: проверить по возвращении свою туристическую страховку. Я хотела быть уверена, что она покроет все возможные растерз… травмы вследствие несчастных случаев. Трудно быть чересчур осторожным в тридевятом царстве, не так ли?

Итак, мы наконец-то нашли грибы: их ножки напоминали стволы деревьев. Теперь я поняла, зачем нам большие ножи, и начала собирать то, зачем мы, собственно, пришли. Но, признаюсь, меня все это очень раздражало.

– Когда мы приступим к настоящей работе? – шепчу я Лизе. – А не всякие там грибочки собирать?

– Дело не в том, чем мы занимаемся, – отвечает она, – а в том, что мы тут присутствуем. За ней нужно наблюдать. Смотреть, как она ведет себя в лесу, учиться у нее.

– Но чему учиться-то? – разочарованно спрашиваю я. – Я весь этот путь проделала не для курсов по сбору грибов!

– О чем ты только думаешь? – спрашивает она. – Ты вообще думать-то умеешь?

Потом Лиза встряхивает блестящими светлыми волосами и уходит, чтобы собрать что-нибудь на другом участке.

И чего это она? Кому устраивает эти представления, кто зритель-то?

Я старалась, честное слово. В конце концов, я заплатила немалые деньги, чтобы оказаться здесь. Нужно было усвоить какой-то урок из этого всего. Поэтому я наблюдала за Ягусей. Но все, что она, по ощущениям, делала, – это наблюдала за лесом. И разговаривала с кем-то. Довольно часто она разговаривала с воронами.

– Что она им говорит? – задаю я вопрос Дейрдре. – И какой в этом смысл?

– Вороны многое знают, – любезно отвечает она. – В Ирландии у нас есть богиня в обличье вороны, Морриган. Она очень свирепая, так что… Летает над полями сражений и обгладывает кости мертвецов. В этом духе.

– Зашибись, – бормочу я и ухожу, изображая, что меня тошнит. Боже. Иногда мне казалось, что Дейрдре немного… того, понимаете? Она всегда говорила о феях, их всяких там сказочных холмах, лесах, чертовых фортах, и это начинало, мягко говоря, бесить. Что ж, я тут же решила, что больше не приду на эти мероприятия, если со мной не будет кого-то вроде вас, чтобы я могла нормально поговорить с кем-то хотя бы наполовину адекватным.

Так или иначе, Ягуся в конце концов поворачивается к нам и снова заводит свою шарманку.

– Лес – это община. Сосна разговаривает с дубом, дуб – с березой. Береза шепчет что-то вороне, а та сообщает новость серой сове. Приходит олень и узнает у медведя, что к чему. А медведь все это услышал от грибов, чья сеть тянется к корням всего. Прислушайтесь! Слышите? Когда вы молчите, раскрываете уши и душу, слышите, как все вокруг с вами говорит? Как поет ручей и шепчет ветер?

Ну, подобную ахинею я могу и в сборнике стихов прочитать. Мне не нужно слышать это вживую от русской версии Эсмеральды Ветровоск[13] из стихов чертовой Мэри Оливер[14]. Она в любую минуту могла сорваться с места, как Мэри, и разразиться стихами о том, что земля не забывает о нас и с нежностью принимает. В реальности же шло бы оно все лесом, итак задницу себе отморозила. Я лишь хотела установить контакт со своим тотемным животным, а не поэтически словоблудить об умении белых грибов налаживать связи с общественностью. Не думаю же я, что именно в этом мое предназначение в этом конкретном обличье? Или думаю?

Господи, я просто перестала слушать на этом этапе. Смысл?

Но Ягуся явно почувствовала, что я не в настроении. Повернула ко мне свои черные глазки-бусинки и резко крикнула в мою сторону: «Берил!» Она прекрасно знала, что меня зовут Шерил, но всю неделю упорно называла меня Берил.

– Берил, в лесу много порталов. Как ты их найдешь, если не научишься видеть?

И я думаю (про себя, не вслух): если бы я научилась видеть портал, который перенес бы меня домой, в Тотнес, я бы в мгновение ока рванула из этого дурдома.

А вот что по-настоящему злило, так это то, что она заставляла нас работать по дому. Нет, я не разыгрываю вас! Я заплатила не за то, чтобы неделю работать прислугой, но эта бабуся явно была не из тех женщин, с которыми можно было спорить. Кэрол должна была вытирать пыль, а мне вручили метлу. Даже пылесоса у нее нет, черт бы ее.

Полагаю, она видит выражение моего лица, потому что начинает читать одну из своих нравоучительных лекций, старая карга.

– Труд делает человека человеком. Труд превращает неблагородный металл в золото. Научитесь трудиться, и вы пожнете плоды собственного становления.

Ага, конечно. Пожинать плоды того, что я стала пресловутой прислугой… да уж, чем бы я предпочла заняться? Ничего в голову не лезет!

– Я учу, как содержать собственный дом в порядке, – продолжает она, – как отделять зерна от плевел.

А пока мы носились, стирая пальцы до костей, она устроилась поудобнее на печи. Носферату наверняка отправился в одну из своих ежедневных экспедиций, кровушки попортить кому-нибудь. А Ягуся начинает нам рассказывать какую-то нелепую старую историю о какой-то принцессе, которой злая мачеха дала задание (или старая ведьма, поди уследи за всеми ними). Оно заключалось в том, чтобы разделить огромадную кучу смешанных зерен на кучки и отсортировать их по видам. Что, конечно, принцессе абсолютно не под силу, поэтому она проявила доброту к кучке голодных мышек или других животных, и они помогли ей с зернами… Все остальные начали клевать носом, но я просто закрыла уши и от злости начала напевать «Хей-хо». Помните ту самую песенку из мультфильма «Белоснежка и семь гномов»? Когда они возвращаются домой с работы или что-то в этом духе и, кажется, очень этому рады?

Ну, в общем.

Как только мы закончили с кухней, она вывела нас на улицу, и в задней части дома мы увидели огромное приспособление, напоминавшее ступу. То есть толстую чашу, в которой измельчают специи. Рядом с ней было нечто похожее на гигантский пест. Она заставляла нас полировать его каждый день, будто это какая-то дорогая винтажная машина или что-то в этом духе. По вечерам, после ужина мы устраивали сессии «вопросов бабушке Ягусе». Она садилась на свой большой резной деревянный трон в конце стола и говорила: «Итак, спрашивайте меня о чем угодно».

Ну, в первый вечер я не была уверена, каким образом это должно происходить. А вдруг все сразу одновременно начнут задавать вопросы? Какой порядок действий?

– Разве нет никакого жезла оратора? – спрашиваю я.

Она с минуту смотрит на меня, встает с трона, подходит к печи, поднимает крышку деревянной коробки подле нее и возвращается с чертовой костью. Честно! Костью! И протягивает ее мне с поклоном, будто преподносит мне дорогой подарок или что-то такое. «Очень хитро, мать твою за ногу», – подумала я и выхватила ее у нее из рук.

Полагаю, ей казалось, что это смешно. Во всяком случае, остальные точно так подумали. Ржали, как кони. Стервы. Да я бы не возражала, но на ней все еще было мясо.

Чья это кость? Не знаю. Довольно большая. Явно больше человеческой конечности. Наверняка кость козы. Или коровы. Или оленя? То есть…

Короче, быстро двигаемся дальше.

О чем мы ее спросили? Можете не сомневаться, что я не собиралась открывать рот, пока не услышу остальных. Урок усвоен, большое спасибо. Больше выпендриваться не буду, и так выставила себя полной дурой. Ну правда… А она просто сидела там, как какая-нибудь умалишенная тетушка в агонии, пока ее расспрашивали о личном. Безумие с большой буквы «Б». Как будто она была оракулом. Большую часть времени я не понимала, что она несет. Взять хотя бы первый вечер. Конечно же, Кэрол была первой. Оказалось, что она встречалась с каким-то парнем, который жил на другом конце страны, в Ланкастере, кажется, и он не захотел переезжать в Хартлпул ради нее (да ну на фиг!). И она бросила его, но из головы не смогла выбросить, поэтому ей теперь одиноко. И она спрашивает у Ягуси: стоит ли возвращать его или нужно двигаться дальше и найти более готового к серьезным отношениям человека?

И Ягуся отвечает:

– Собирает ли змея в пустыне сброшенную шкуру? Возможно, только что сброшенная шкура была хорошей, но оглядываться на нее нет смысла. Эта шкура теперь сухая и мертвая. А у вас уже растет новая. Молодая и тонкая кожа, которая еще не защищает плоть. Зацепитесь за что-нибудь – и пойдет кровь. Но эта новая кожа вырастет и будет лучше подходить изменившемуся телу. Научитесь ухаживать за своей новой кожей. Каждый день наблюдайте, чтобы увидеть, какой она становится.

Океееей… Далее подает голос Лиза:

– Баба-Яга, – говорит она сладким, приторно-русским голоском. – Каков мой путь и куда он меня сейчас ведет?

– Твой путь – это дорога, по которой ты идешь, – нараспев произносит Ягуся. – Научись правильно и хорошо по ней идти, и она приведет тебя туда, куда тебе нужно.

Какой вопрос, такой и ответ, честное слово. По крайней мере, это заставило меня улыбнуться. Это определенно поставило заносчивую маленькую принцессу на место.

Дебби (или Дора?) задала вопрос о своих снах. Кажется, ей постоянно снится один и тот же сон о том, что она заперта в пещере с огнедышащим драконом, и она хочет знать его значение. Думаю, она пересмотрела «Игру престолов», но у Бабы-Яги, как вы понимаете, другие мысли:

– Сам по себе сон – пещера, в которой хранится твоя душа. Дракон копит сокровища и хорошо защищает их от воров. Иногда даже слишком хорошо. Он прячет сокровище души от его законного владельца. Обратись к стражу своей пещеры. Что же является скрытым сокровищем? Что не дает тебе пройти?

Что ж, Дебби-Дора светится, будто лампочка у нее в голове загорелась, но, на мой взгляд, это не очень похоже на правильный анализ сновидений. Я читала Фрейда, так что кому знать, как не мне.

Дора (или Дебби?) хочет знать, как она закончит свой роман или какое-нибудь другое произведение. По ее словам, она уже на полпути к завершению, работает очень усердно и все идет очень хорошо. Однако все чаще она обнаруживает, что не может сосредоточиться на работе. Ее отвлекают самые разные вещи («Например, постоянно точить карандаши!» – говорит Траляля, и двое из ларца хихикают, как подростки), и поэтому она боится, что никогда ничего не допишет.

– Значит, – заявляет Ягуся, складывая руки на своем балахоне из синего флока, в котором можно и в концертный зал пойти, – тут дело вот в чем. Есть голодный лев, рыщущий по джунглям в поисках сытного обеда, который заполнит пустоту в его желудке. И есть крошечный ягненок, который больше всего на свете хочет полежать в тепле, пока растет. Затем лев видит ягненка. Съест ли он его? Может быть. И ягненок убегает. Вся энергия, которую он должен был потратить на рост, уходит на бегство. Поэтому найди место, куда лев не сможет добраться, и дай ягненку снова полежать на солнышке. Лев оставит ягненка в покое и поищет еду в другом месте. А ягненок будет спокойно расти. Однажды эти двое снова могут пересечься. Но лев будет сыт, а ягненок уже вырастет.

Эээ… ну да, ну да. Итак, есть, значит, лев, есть ягненок, и что именно потом происходит, Ягуся? Может быть, ты могла бы… разжевать… это самую малость для тех из нас, кто говорит на нормальном языке? Е-мое. Затем она поворачивается ко мне. Это неизбежно.

– Ну, Берил, – говорит она, – о чем ты сегодняшним вечером хотела бы спросить Бабу-Ягу?

Сказать честно? Да ни о чем я не хотела спрашивать эту треклятую Бабу-Ягу, но решила, что лучше показать желание. Меня внезапно осенило. Я старалась сдержать смех, но мне не терпелось увидеть выражение ее лица. И я спросила:

– О, Баба-Яга, скажи мне, пожалуйста, вот что: какой звук издает хлопок одной ладони?

Что ж, Лиза выглядит так, будто у нее глаза сейчас вылезут из орбит; Кэрол из Хартлпула буквально ахает от удивления, а Ягуся просто быстро взмахнула рукой в воздухе и мягко опустила ее на стол. Конечно, никакого звука не было слышно. Затем она посмотрела на меня и сказала:

– Слышала, дитя? (Дитя? Мне в следующем месяце полтинник стукнет! Нахалка!) Это был звук хлопка одной ладони. Если ты чего-то не понимаешь, если тебе что-то не по зубам и ты хочешь казаться мудрее, хлопни одной ладонью. И затем прибавь громкость в ушах.

Эм… что это вообще было-то? Не думаю, что она вообще поняла, что я стебалась.

Забавно, что я все это помню, правда? Хотя я решительно настраивалась не слушать. Конечно, все это было чушью собачьей, но было что-то в том, как она говорила: слова будто сами собой проникали в тебя, хотел ты того или нет. Словно она пустила стрелу тебе прямо в сердце, и от нее нельзя было просто избавиться. Да, как эльфшот. Вот оно! Будто в тебя выстрелил невидимый эльф невидимой стрелой. Честно говоря, эти стрелы вызывали такую боль, которая не проходила еще очень долго.

До сути мы начали добираться только в среду. Хорошо, что хоть так, ибо к этому времени я уже была на грани. Все это сбивало мне карты. В пятницу утром уже нужно будет возвращаться домой, а я еще ничему не научилась.

Она называла это танцем кожи. «Я научу тебя танцу кожи», – сказала она, когда мы закончили завтрак и убрали посуду в керамическую раковину размером с человека.

– Слава Богине за это, – шепчу я Дейрдре, – мы наконец соединимся с нашими тотемными животными.

– Ага, только я не думаю, что она именно это имеет в виду, – отвечает Дейрдре. – Скорее, это больше об… оборотничестве?..

Но что она знала? Она ведь даже еще не прошла курс введения в шаманство. Не знала, какой путь нужно пройти, ничего такого. Кроме того, оборотничество – лишь еще один термин, обозначающий связь с вашим тотемным животным. Все это знают. Можно подумать, Дейрдре верила, что она действительно собирается превратить нас в животных, или в какую-то подобную нелепицу! Да, феи точно до добра не доводят.

– Итак, – говорит Ягуся, – я встречусь с каждой из вас по очереди, и мы поговорим о животном, которое поселилось в вашем сердце. А потом… – в этот момент она смотрит прямо на меня и снова обнажает свои большие острые зубы, – мы увидим то, что увидим.

Это казалось странным, но в этом дурдоме странным было все. Она была не из тех, кто любит проводить занятия в кружке, это точно. Я могла бы научить ее управлять аудиторией. В любом случае нас всех отправили ждать снаружи, полировать ступу и снова этот чертов пест, пока она по очереди не позвала нас на кухню. Конечно, я была последней – это меня не очень-то удивило. Однако я поймала себя на том, что мне интересно, что там происходило с остальными: через парадную дверь больше никто из них не вышел. А эта дверь была единственной в доме.

У меня появилась причина для беспокойства: можете быть уверены, что я переживала. Это место всерьез начало раздражать меня. Иногда я не на шутку пугалась. Потому что… ну, не знаю я. Все это было… неестественным, что ли. А вам что-то из этого кажется естественным? Что ж, тогда продолжаем. Она жестом приглашает меня сесть, будто она сама царица Савская, а потом снова садится на свой трон и просто смотрит на меня. Да! И это все. Внимательно смотрит прямо на меня почти пять минут. А я не знала, куда себя деть. Спустя две минуты (по ощущениям – два часа) я открываю рот, чтобы спросить, что за чертовщина творится, но она поднимает руку. Самое странное – она словно обрывает мой голос. Ничего не могу сказать. Снова закрываю рот: а что я еще могу сделать? Подумываю о том, чтобы встать и пулей вылететь из комнаты. Но если благодаря этому я НАКОНЕЦ-ТО смогу соединиться со своим тотемным животным, нужно просто стиснуть зубы и посидеть смирно.

Еще три минуты. И после этого она очень медленно начинает улыбаться.

Сначала я чувствую улыбку в ногах: мои пятки начинают цокать. Глаза разбегаются сами собой, и я внезапно падаю вперед, приземляясь на четвереньки. Горизонтально, брюхом вниз, прижавшись животом к лесной земле.

Ощущаю покалывания в коже, будто все блохи тайги поселились в моем меху. Береста буквально ласкает меня: трусь и трусь о нее, пока зуд наконец не проходит. Я срываю корни, вылизываю лишайники, топчу лесную почву душистыми лапами. Гуляю по дикой местности. Внезапно люблю траву. Скоро наемся сочных ягод и ароматных растений. Ручей, сияющий под солнцем, призывает меня искупаться в нем. Я стройная и остроносая. Кружу мир в веселом танце. Быстрее света. Я сама свет. Свободная. Свободная от самой себя. Я сыта и вся внимание. Слышу, как все вокруг говорит одновременно.

Затем настораживаюсь: веточка хрустит. Тело кричит: «Осторожно!» Меняю окрас на коричневый, меняю облик. Обретаю новую форму.

Волк.

Серый.

Сердце кричит. Поджать хвост. Убежать.

Деревья дразнят меня, вода предостерегает, птицы спорят по поводу меня. Волк настигает меня. Поджарый, тяжело дышащий. Наверняка нападет сбоку.

Волк догоняет меня, уже бежит рядом со мной. Из красной пасти на меня попадает слюна, желтые глаза смеются надо мной. Он проскакивает передо мной и цепляется за мои лапы. Падаю на бок. Мне конец. И в этот момент я перестаю быть собой. Клыки обнажаются, рык овладевает мной. Я сбита с толку: копыт уже нет и я больше не лань. Я преображаюсь, у меня меняется язык. Я открываю рот и начинаю вопить.

Следующее, что я помню, – как я с глухим стуком приземляюсь обратно, на кухонный пол. А надо мной стоит Ягуся, которая материт меня на чистейшем русском. Будто в том, что меня чуть не съел волк, виновата только я.

Знаете, вот сейчас я вспоминаю об этом, и мне кажется, что в глазах того волка был огонек, напомнивший мне о Кэрол из Хартлпула. Клянусь.

В общем, на этом все закончилось. Я почти час бормотала. Потом легла в постель и не выходила (кроме одного раза в туалет). В пятницу утром настало время возвращаться в микроавтобус Игоря. Дейрдре, однако, была мила: почти не разговаривала, но принесла мне чашку чая и странную еду. Я не знала, что случилось с остальными, и знать не хотела. Но все они казались весьма счастливыми, когда настала пора уезжать. Они вертелись вокруг Ягуси с обожанием, подлизывались к ней, будто она им подарила королевские бриллианты. Что ж, я всего этого не делала. Ни слова ей не сказала. Меня очень взбесило то, что она даже не попрощалась со мной. Полностью проигнорировала меня. Ну… я просто покинула это место с высоко поднятой головой. Получила огромное удовольствие, пнув притаившегося Носферату на выходе из этих нелепых ворот.

Знаю, да. Обалдеть! Вы правы, стоило подать на нее в суд, чтобы она получила по самое первое число. Только представьте себе лицо адвоката, пытающегося отыскать ее в этом гремучем лесу! И даже если его попытки увенчались бы успехом, как думаете, во что бы она ЕГО превратила?

В акулу? Ха-ха-ха-ха! Очень смешно!

Однако в журнал «Возрождение» я все же написала. Пожаловалась на рекламу, сказав, что им вообще такое продвигать не стоит, позорище. Они ответили мне: они никогда ничего подобного и не размещали. Никогда. Никогда не слышали ни о доме из костей, ни о женщине, которую называют Бабой-Ягой, специализирующейся на оборотничестве. Конечно же, я пролистала старые выпуски, которые положила на полку для сохранности, и тоже ничего не нашла. Все чудесатее и чудесатее.

Да, я бы связалась с остальными. Но когда я предложила обменяться адресами электронной почты на обратном пути в аэропорт, никто не удосужился ответить. Вот так всегда. Я бы попыталась найти Дейрдре, но наверняка в городе Слайго есть еще пара-тройка других Дейрдре. Да и фамилии я ее не знала.

Ну да и черт с ним. Хватит с меня шаманства, спасибо большое. Чертова Баба-Яга на всю жизнь отбила желание. Вместо этого я пройду обучение на жрицу Авалона в Гластонбери. Там все будет намного более аутентично, не сомневаюсь. Руководит там женщина, которая тоже занимается йогой. Ее назначил ученик самого йога Кришнакла, или как там его. Она очень духовная. В статье, которую я прочитала на языческом портале Pantheos, она была одной из самых влиятельных людей 2018 года в духовной сфере. Да, с ней-то я смогу наконец выйти на новый уровень, прокачать свою духовность. Вот только пока у меня ее нет от слова совсем после всего пережитого. Уверена, что скоро появится.

Что ж, приятно было с вами поболтать. Надо будет обязательно как-нибудь это повторить. Вы случайно не собираетесь в субботу вечером в индейскую парную Мэттью из племени лакота? Ну Мэттью, вы знаете его. Расхаживает взад-вперед по главным улицам в твидовой шляпе и сюртуке. Длинная седая борода. Похож на Гэндальфа, но воображает себя скорее Арагорном. Да-да, это он.

Отлично! Да благословит нас присутствие Великого Духа!

Увидимся там. До встречи!

Намасте.

Ее история никаким образом не могла закончиться хорошо. По меркам тех времен, конечно. Я не имею в виду ничего плохого, вовсе нет. Я знала, что значит отличаться от других, как и она. Знала, что значит жить мечтами. А она была настоящей мечтательницей. Хотела слишком многого, даже не осознавая масштаба собственных желаний. Пока не нашла то, чего хотела. И тогда ей оставалось лишь одно.

Конечно, я могла предвидеть, что это произойдет. Я работала медсестрой в маленьком городе – наблюдать такие вещи входило в мою обязанность. Никто другой не возложил бы на себя такую ответственность. Никто тут не смотрел по сторонам, не присматривал за людьми. Наш городок находился так далеко от цивилизации, на отшибе. И я понимала эту девушку, как никто другой. Может, сейчас я и стара, и тело у меня медленно увядает, но когда-то я была молода и хороша собой, как она. Мое сердце так ярко горит в груди, что им можно было бы сжечь дотла целые города. Моя тоска так велика и глубока, что могла бы затопить весь мир.

Поэтому, молодые люди, устраивайтесь поудобнее, и я расскажу вам, что на самом деле произошло с той девушкой, чью историю вы так настойчиво пытаетесь раскопать. Ее еще никому не рассказывали полностью, поскольку только я знаю истину. Я поведаю вам, как все началось и как закончилось. Напомню, как обстояли дела в те времена, шестьдесят лет назад или около того. Тогда жизнь была другой, люди… да весь мир был другим. Возможно, по ходу пьесы я расскажу еще одну-две истории для вашего архива. Ведь события, происходившие на этом острове, подобны самой земле: переплетенные текстуры несущего нас сейчас Льюисианского гнейса[15], расплавленные, полосчатые, наложенные друг на друга. Метаморфическая порода, именно она стала основой этого острова. Ее породили крайне высокие температуры и давление. Разве могут при таких обстоятельствах наши истории быть не такими же метаморфическими?

Эту девушку впервые выдали именно книги. Я видела, что она каждый месяц доставала из старого разваливающегося библиотечного фургончика: мы обе неизменно первыми спешили к нему навстречу. Быстро ехали по дороге с разных концов городка. Она жила в последнем доме вдоль дороги, которая заканчивалась у западного мыса; я жила в последнем доме у пляжа Саутсайд. Мы обе жили на отшибе, и нам неуютно было находиться в гуще событий. Мы встречались у скрипучих боковых дверей еще до того, как водитель Иэн заканчивал открывать фургон, и она застенчиво кивала мне, после чего отводила взгляд. Я наблюдала за ней, пока она рассматривала на удивление богатый выбор на полках. Она вызывала у меня любопытство: девочки-подростки в нашей части света обычно не приходят в такой восторг от книг. Я видела, какие книги она брала с собой, и слышала, как она просила библиотекаря принести ей другое произведение того или иного автора. Именно книги впервые выдали ее. Народные сказки, истории любви, поэзия. Главным образом сказки. Андерсена, братьев Гримм, Перро – неважно: она прочла их все, и старые, и новые. Полагаю, что такие собиратели фольклора, как вы, знаете о них все. Ах, вы что, не увлекаетесь сказками? Что ж, в наше время мало кто действительно интересуется ими, в конце концов. Может, так действительно лучше живется. Что же до нас, любителей сказок, мы поглощаем книгу за книгой и создаем свои собственные миры по образу и подобию тех, в которых мы недавно побывали. Не мы выбираем сказки, а они нас; они случаются с нами в реальной жизни. Умеют распознавать свою добычу – мечтателей.

Но эту девушку не ждал прекрасный принц. На этом острове не было принцев, а красавцы в городке просто не появлялись. Трудно представить, что когда-то они тут были.

Тем летом ее семья отправила ту девушку пасти овец. Да-да, в те времена люди все еще паковали вещи и отправлялись на остров, на летние пастбища. Мы здесь придерживались старых традиций. Дольше, чем люди на материке. Обычно они проводили там почти три месяца, но во времена той девушки это продолжалось около шести недель. Из-за школ, видите ли: детям приходилось возвращаться на учебу. Ох, это прекрасное и радостное время, будто в отпуск отправились, понимаете? И это при том, что ни у кого из нас не было денег на настоящий отпуск. Поэтому таким наш отдых и был, так мы проводили свободное время. Сборы в горах… было в них что-то особенное. Тогда было не так много возможностей для бегства от цивилизации (не больше, чем сейчас), но мы все равно чувствовали, что убегаем от нее. Убегаем в поисках свободы от рутины на ферме, от удушающей тесноты крошечного городка, в котором все дома были видны словно на ладони.

Мы отправились на пастбища небольшой группой, состоящей в основном из женщин и хихикающих детей, сбежавших на время от молчаливого надзора мужчин. Иногда с нами ходили старики, которым не было необходимости оставаться в своем зимнем доме. Другие приезжали нерегулярно, когда нужно было выполнить физическую работу, скажем, крышу починить. И, конечно, во главе угла были животные: мы их брали с собой. Чаще всего это были коровы, хотя в последующие годы некоторые привозили овец. На фермах хорошую землю нужно было освобождать для урожая, чтобы заготавливать сено, выращивать репу. Вырастить траву, чтобы животные не оголодали зимой. Животным нужно было попасть на gearraidh (летние пастбища), и мы выдвинулись с ними. Чтобы присматривать за ними, конечно.

Мы шли туда, потому что так делали наши предки до нас: эти пастбища передавались из поколения в поколение, и мы сильно были привязаны к ним. Мы устроили замечательную небольшую процессию по главной дороге, прежде чем пересечь реку, пробираясь через мокрое низкорасположенное болото и поднимаясь на холмы, следуя старым каменным пирамидам: это был самый безопасный путь. Вдобавок до реки нас всегда сопровождали мужчины, помогая донести припасы. В рюкзаках мы несли одежду и посуду, а рядом с нами бежали собаки и лаяли так, словно тоже радовались долгожданному отпуску. Мы называли это Iomaich (переезд).

Не все оставались на все лето. Пожилые женщины и дети возвращались обратно спустя несколько дней, и в хижинах оставались лишь пара-тройка девушек. Около полутора месяцев они присматривали за пятьюдесятью-шестьюдесятью головами крупного рогатого скота и тем же количеством овец. Раз в неделю люди приезжали из своих деревень, чтобы забрать сыр и масло, приготовленные девочками, и передать девушкам все, что им может понадобиться в течение следующей недели. На этих сборищах (мы их называли ceilidh – вечеринка) рассказывали истории, пели песни. Молодые люди из деревни частенько присоединялись к нам и делились местными новостями. Многие романы начинались именно здесь, в горах, да и давно живущие в браке пары вспоминают об ухаживаниях на пастбищах. Знаете, кстати, старую песню о любви на летних пастбищах? В свое время ее записал Кеннет Маккеллар. Подходите ближе, я спою ее вам, хотя мой голос уже не тот, что раньше. Кажется, по-гэльски[16] не говорите, поэтому пусть будет так:

Да уж. Прекрасная старая песня, без сомнений. Все мы пели ее, когда вместе находились там, в горах.

Что ж, девочки прекрасно провели время в хижинах, играя в дочки-матери и обклеивая стены иллюстрациями из газет и журналов. Обычно они жили вместе, но та девушка предпочитала жить одна в поместье своей семьи. Никто из ее родных не приехал: брат уехал на заработки на материк, а мать, как обычно, болела. Ее бабушка и дедушка давно умерли, а отец покинул этот мир прошлой зимой. Их поместье называлось An Àirigh Fad Às («Далекое пастбище»): оно действительно находилось на краю наших угодий. Да, у него было название, как и у всех остальных имений: в те времена это имело значение. Названия были у всего, и все было нам знакомо. Каждое озеро, каждый холм, все большие скалы. Они привязывали нас к этой земле и к людям, жившим тут до нас. Тогда мы действительно знали эту землю и ее обитателей, ее истории и тайны. Знали, как что называется. И все лето мы ориентировались по этим названиям. В детстве мы могли точно сказать родителям, куда идем или где мы были. В каком озере мы видели прыгающую крупную форель, на каком холме собирали длинный тростник для плетения. Мы знали эту местность как свои пять пальцев, никогда бы там не заблудились. Но о болоте ходило множество поучительных историй. Мы знали, каких мест следует избегать: там вас может затянуть к самому центру земли, и потом ищи-свищи. По крайней мере, так говорили нам старейшины. Прежде всего, чтобы уберечь нас от зыбких болот. Но та девушка часто посещала такие места. Я видела, как она подходила настолько близко к их краю, насколько могла, к тому месту, где тусклая болотная трава уступала изумрудной зелени – тесно связанному с нечистой силой цвету. Она всегда была в одном шаге от верной гибели, но никогда не переступала эту черту.

Эта девушка любила болота, была создана для них. Они были у нее в крови. Она любила дикость, свободу. Уединение она тоже любила; в те дни среди фермеров это было большой редкостью. Ей всегда нравилось быть в одиночестве: всяко легче, чем шумные сплетни ее ровесниц и хвастовство деревенских парней. Они еще были мальчишками, а мужчина ей и вовсе не был нужен. Ей было семнадцать лет, и она прекрасно знала, что ее ждет впереди. Брак с мужчиной, который не будет знать, как ориентироваться на нежных картах женского тела и как проникнуть в самые глубокие закоулки женской души. Каждый год по ребенку, пока черные вороны в своих затхлых церквях не станут неодобрительно поглядывать на такую плодовитость и в конце концов разведут супругов по разные комнаты. Зимние дни, проведенные в грязи и навозе, чтобы скормить сено продрогшим животным; руки покраснеют от извести. Медленно прогрессирующий рак из-за раствора для купания овец. Работы бы для нее не было, то есть одним способом сбежать было меньше, плюс мы были слишком далеко от большого города, от Сторноуэя[17]. Кроме того, только она могла работать на семейной ферме и ухаживать за больной матерью. Времени на чтение бы не было, не у этой девушки. И на мечты. Больше не было бы.

Да, она знала, что закончит так же, как ее мать. Она видела, как та стояла с каменным лицом на похоронах мужа – таким женщинам не положено лить слезы. Хотя девушка все равно слышала ее плач в ночной тишине, пока никто не слышит, каждый раз, когда муж засыпал на застеленных ею простынях, перепачканных торфом. Но в основном она держалась стойко. Родила двоих детей, и еще одного вырезали из ее чрева на пятую годовщину их брака. Ей и без того было нелегко, но тогда ее муж стал еще более холодным. По воскресеньям в этом доме произносилось только слово Божье, когда она чистила его черный костюм и полировала его черные туфли для похода в церковь. Вскоре Библия вытеснила их свадебную фотографию с каминной полки. Пока он обращался к Всевышнему, она обращалась к полям. С воронами на ферме она управлялась точно так же, как и со своим мужем. Она доила корову ради овсянки, которой откармливала отъемышей; вытаскивала мертвых детенышей у выкатывающих глаза овцематок во время майского окота.

Таким женщинам было не положено читать стихи и верить в русалок. А их дочери, хоть и смотрели мечтательно вдаль, к свободным морским просторам, неизменно понимали: судьба неумолимо удержит их в родных краях, скованных узкими рамками традиций и обязательств.

Так или иначе, эту девушку отправили на пастбища вместе с коровами. И весьма хорошими, лучшими хайлендскими коровами. Блестящая коричневая шерсть, широкие заостренные белые рога. С такими лучше не связываться, когда они кормят теленка, но в остальное время они ведут себя тихо и спокойно. Время от времени им нравилось находиться в компании с людьми, и им по душе была эта девушка. Я слышала, как она пела им в полях. Старые жалобные песни о возлюбленных, украденных голодом и войной.

Да, дом этой семьи находился в прекрасном месте. Конечно, впоследствии старое каменное имение было заменено на новое деревянное строение с жестяной крышей, покрытой битумом. Оно было обставлено просто, как и другие дома: односпальная кровать, матрас из вереска и соломы, шаткий деревянный стол с облупившейся краской, пара простых стульев; на одном конце жилища был камин, в стенах – ниши для хранения вещей. Поначалу ей там действительно нравилось.

Там было по-настоящему красиво, но об этих скрытых ущельях рассказывали странные истории о пастбищах. Вы уже слышали историю о An Àirigh na h’Aon Oidhche (пастбище на одну ночь), на склонах холмов за Меалисвалом? Помню, как мой дядя Родди рассказывал ее мне. Это было километрах в трех от наших пастбищ, но достаточно близко, чтобы дрожать от страха всякий раз, слушая эту историю. В самую первую ночь, когда его построили, что-то там произошло, и с тех пор все обходили это место стороной. Руины стоят там и по сей день: они не изменились с того времени, как туда отправились самые храбрые из нас. Прямо за углом находится утес, который, как говорят, при сильном ветре издает громкие, неожиданные и пугающие звуки. Первую ночь там провела девушка из Мангерстада. Попробуйте представить себе, молодые люди, какими историями изобиловали эти дикие холмы: как воруют овец, о старухах-убийцах, об озорных феях, об озерах, кишащих темными тварями. Правда в том, что болота сами по себе являются огромным темным чудовищем. Ожоги – его вены, черный маслянистый торф – его тело. Горы – огромный морщинистый мозг. Порой по ночам на Кракавал опускается туман, и нетрудно представить, как это чудище вырастает прямо над вами. Открывает свою огромную пасть и проглатывает вас целиком.

Как бы то ни было, весьма вероятно, что девушка из Мангерстада свою первую ночь на новом пастбище провела не лучшим образом. Она была там совсем одна, в незнакомой обстановке, во власти странных ветров и множества пугающих звуков вокруг. Что бы там ни происходило, она наверняка провела ужасную ночь. Как только стало достаточно светло, она покинула пастбище и побежала домой. Когда же девушка наконец добралась до дома, чувствовала она себя просто ужасно, что-то бормотала о больших черных чудищах и была твердо убеждена, что никогда больше не переночует в этой хижине с духами и привидениями. По ощущениям, в правдивости ее истории никто не сомневался, поскольку до сих пор никто более не осмеливался заночевать на пастбище: все боялись, что черное чудовище вернется.

О да, легенд о привидениях хватало с избытком, можете не сомневаться. Но самой распространенной историей, предостережением, которое ежегодно повторяли девушкам перед отправкой в горы, было предание о водяном коне, эх-ушкье. Кажется, у каждого из нас был свой эх-ушкье, по одному на каждое пастбище. Иногда эх-ушкье являлся в образе Калех, старой женщины, появление которой предвещало смерть. Но обычно его видели в образе красивого молодого человека – дикого и опасного водяного принца. Наш эх-ушкье жил на дне глубокого темного озера в дальнем конце долины, напротив волшебного кургана. Конечно же, именно туда больше всего любила ходить эта девушка.

Думаете, что знаете эту историю, правда? Что она ничем не отличается от всех этих баек о водяных лошадях, которые вы когда-либо слышали по обе стороны этих островов? От самой северной точки острова Льюис до Бернерея? Думаете, что знаете.

Ничего вы на самом деле не знаете.

Итак, она отправилась на пастбище, и ее дикое сердце колотилось подобно птице, только что заключенной в клетку, которая знает, что это на всю жизнь.

Что оставалось делать такой девушке, как она? От матери она не получала никакого сочувствия. Единственный совет от матери к дочери звучал так: хватит читать стихи. Ведь можно захотеть слишком многое из того, чего мы не можем иметь. Да и смысла нет никакого, совсем. Вот что она сказала девушке. Нет смысла цепляться за мечты, которые не получится воплотить в жизнь. Ты застилаешь свою постель, а потом ложишься в нее. Это говорила мать своей дочери.

Прямо как в старых сказках. Хорошая, послушная девушка делает то, что велит ей мать, и получает свою награду. Но той девушке не нужна была эта кровать. Она хотела чего-то другого, чего-то большего. Да, именно большего. Вне всякого сомнения! Что могут знать такие люди с материка, как вы, о том, чего жаждет сердце островитянки? Мы люди чудны́е и не от мира сего. Что вы можете знать о нашей тяге к морю, к холмам? О жутком полумраке летних ночей в долине? Когда-то знавала я женщину, которая терпеть не могла эти бесконечные летние дни на острове. Говорила, что они сводят ее с ума. Но она была приезжей: в конце концов остров всех сводил с ума. Она говорила, мол, ты не видишь звезды целых четыре месяца. И это чистая правда. Однако и без звезд на этой земле достаточно тайн. Достаточно в лучах полуночного солнца, отражающегося в озере Лох-на-Мна, или в ветре, пронизывающем темные воды озера Водяной лошади.

У этой девушки была душа нараспашку. Она так и не научилась скрывать свое нежное сердце. Как и все мы. Но этот остров пожирает нежные сердца. Проглатывает их целиком.

Тем летом она работала, как и все остальные. Ходила за скотом по болоту, чтобы убедиться, что он не провалится в трясину и не утонет; приносила свежую воду из ручья, когда подходила ее очередь. Когда нужно, готовила вкусную овсянку и нежное сливочное масло. Но она не проводила много времени с остальными, зачастую уходила одна. Поскольку она была взрослой трудолюбивой девушкой, которую многие знали как мечтательницу, никто не обращал на это внимания. А потом не успели все мы оглянуться, как лето закончилось. Приближались вторые выходные августа, и мы все готовились к поездке на пастбища, чтобы запустить длительный процесс их закрытия на сезон и привезти девушек домой.

Но не успели мы тронуться в путь тем прекрасным теплым утром, как с холма в поселок сбежала та девушка. Ее лицо было мокрым от слез, длинные спутанные пряди рыжих волос обрамляли ее лицо. Ничего вразумительного она не могла произнести. Убежала к себе домой, заперлась и до следующего дня не выходила оттуда. В деревне ходили слухи о привидениях и чудовищах. О пастбище на одну ночь и черных чудищах, которые нападают по ночам. Но еще больше разговоров было об эх-ушкье, и слухи о нем распространялись по округу Уиг со скоростью лесного пожара.

Мужчины поднялись на холм одни, чтобы забрать других девушек обратно; по их словам, женщины должны были оставаться в городке в безопасности. Так вот оно что: последнее сборище на горе было испорчено. Видите ли, отъезд из пастбища всегда был событием грандиозным. Мы все вместе отправлялись туда собирать вещи, проводили ночь, распевая песни, танцуя и рассказывая истории, а на следующее утро возвращались со всеми припасами. Однако теперь мужчины решили перестраховаться. Если бы эх-ушкье снова вышел на охоту, что случалось хотя бы раз на памяти каждого поколения, то его добычей могла оказаться любая женщина. Поэтому мужчины в первую очередь отправились забирать девушек, а в понедельник планировали вернуться за остальными припасами. Сами знаете: в воскресенье работать нельзя, только не в день Господень. Это касается даже защиты от эх-ушкье. А в понедельник они взяли с собой оружие. Вооруженные мужчины отправились к озеру Водяной лошади, чтобы расправиться с чудищем раз и навсегда.

Она пришла ко мне в гости на следующий день. Та девушка. В тот момент в деревне было тихо, все спали после воскресной пирушки. Она поделилась всем со мной, доверилась мне. Почему именно мне? Ну, с другой стороны, кому еще? Вороны-кальвинисты в своих темных церквях явно бы никак не помогли. Прокляли бы ее навечно да, возможно, еще изгнали бы из нее злых духов. Проповедовали бы против нее со своих деревянных кафедр. Они бы сказали, что она сама навлекла на себя этот грех: привлекла внимание эх-ушкье. Почему он выбрал именно эту девушку, а не другую? Какой порок увидел в ней демон, что его в ней привлекло? Нет, логики в этом не было. Воронам не нужна была логика: достаточно было веры. Вера – это все. Вера и страх. В этих прекрасных мужчинах-христианах не было сострадания. Ни тогда, ни по сей день. Никогда не замечала в них сострадания. Ни разу. Но я была для нее священником в достаточной степени: я была ее исповедницей. Она рассказала мне, как все прошло. Всю историю.

Дело было так.

Когда он впервые пришел к ней, погода стояла чудесная. Небо было таким ясным и голубым, что смотреть на него было больно глазам. Казалось, это необъятное пространство могло вместить любую мечту. Она смотрела на воды озера, наблюдая, как четырехпятнистые стрекозы поглощают мошек. Улыбалась, когда моховые шмели пьянели от красного клевера и нартеция. Да, день воистину был замечательным. Вода медленно плескалась о плоские камни, расположенные у берега озера, поодаль раздавался крик золотистой ржанки, ветер шелестел в бесколенке и вереске.

Рассказывают, что однажды мужчина отправился порыбачить на этом озере. И стоило ему опустить руки в воду, как оттуда выпрыгнул серебристый голец. Рыба превратилась в девушку, самую прекрасную, которую он когда-либо видел. Лицо как луна, а глаза как звезды. Он отправился было за ней, да так и не вернулся: все пытался ее разыскать, но безуспешно. Поэтому скажите мне, молодые фольклористы с материка: что делает невыносимая жажда чего-то, когда сталкивается лицом к лицу с собственным отражением в темных сверкающих водах болотистого озера? Какие чудеса можно призвать с его глубин, если очень захотеть?

День был тихий и погожий. Она думала, что здесь никого нет, кроме нее.

И это было правдой. Пока он тоже не появился там.

Она наклонила лицо и взглянула на его темные, усыпанные водорослями волосы. Она знала с самого начала, кто перед ней. Посмотрела в его странные сине-зеленые глаза, нежно прикоснулась к покрытой странным пушком коже, обтягивавшей его тонкие кости. Тогда он ненадолго задержался, не сказав ей ни слова. Впоследствии она удивлялась про себя, что не почувствовала и малейшего дуновения страха.

Когда он пришел во второй раз, он опустился рядом с местом, где она сидела, и положил свою красивую голову ей на колени. Именно в тот момент она могла поступить так, как говорится во всех старых легендах: уйти, сбежать от него. Все знали, что должно было произойти. Можно было развязать передник, подложить под него плоский камень в том месте, где только что были ее бедра, оставить его крепко спящим и убежать.

В тот день она не убежала.

Вместо этого она сидела рядом с ним, пока он спал, расчесывая пальцами его спутанные волосы, гладя шелковистые, темные, заостренные уши.

Когда он пришел в третий раз, он положил голову ей на грудь, и она не оттолкнула его. Ее с неба окликнула стая диких гусей, серебристо-коричневая форель радостно выпрыгнула из темного сердца озера. Он протянул руки к ленте, связывавшей ее волосы, и развязал ее – она закрыла глаза и позволила ленте упасть.

Есть история о рождении этого острова. Вы знаете ее? Что ж, тогда добавляю ее в вашу коллекцию. Так уж получается, что эта история также касается эх-ушкье. В те дни еще не было Внешних Гебридских островов: во внешних морях был лишь кекур Стэк, и на нем стоял солидный замок. Поговаривают, что когда-то он был домом страшного великана. Ох, он был настоящим монстром – получеловеком-полузмеей, гордым обладателем девяти свирепых голов. Его любимым блюдом были молодые девушки. Чтобы удовлетворить свой аппетит, он совершал набеги на внутренние острова, похищая по девять девушек за раз (по одной на каждую огромную пасть). И нашелся юноша, помолвленный с одной из захваченных девушек, который решил, что мириться с подобным положением вещей совершенно невозможно, и отправился к высокогорному озеру, в котором жил эх-ушкье. Молодой человек хорошо знал коня: оказалось, оба любили порыбачить. В какой-то из дней он даже предупреждал водяного коня о надвигающейся опасности, когда деревенские мужчины отправились в путь с намерением поймать его. Это ведь был прекрасный, сильный конь, который хорошо бы мог поработать на них в поле. Тогда было известно, что можно поймать эх-ушкье, лишь надев на него уздечку: в этом случае он не сможет принять человеческий облик. Как бы то ни было, эх-ушкье был в долгу перед этим молодым человеком. Вот он и рассказал коню о своей потере и спросил, не отвезет ли тот его во внешние моря, чтобы найти злого великана. Эх-ушкье согласился. Итак, они отправились в путь вместе, и конь плыл с молодым человеком на спине до тех пор, пока великан не нашелся. Конь принял свой прекрасный человеческий облик, и вместе им удалось убить чудовище и освободить девять девушек.

Оставалась лишь одна крошечная проблемка. Как похоронить такое гигантское существо, даже несмотря на то, что они уменьшили его в размерах, отрубив восемь голов из девяти? Он был слишком велик, чтобы утонуть, поэтому они оставили его плавать во внешнем море, а молодой человек и его невеста поплыли обратно на остров Скай на спине эх-ушкье. Со временем море полностью забрало монстра. Его клевали и объедали подлетавшие морские птицы и подплывавшие рыбы. На него обрушились сильные ветры и волны, которые стерли и соскребли все до голых костей, превратившихся в итоге в скалы, холмы и утесы. Крайний север острова Льюис вырос из единственной оставшейся головы чудища, а подошвы его ног ныне стали утесами южной Бернеры. Восемь отрубленных голов стали внешними островами: говорят, что именно так появились Внешние Гебридские острова.

Но что я хотела сказать: именно эх-ушкье помог найти выход из затруднительного положения, и именно благодаря ему появились эти острова. Его истинная сущность резко контрастировала с ходившими на тот момент байками, в которых все существа выставлялись злыми и бесчестными. Конечно, та девушка знала эту историю. В ней она нашла местного героя, которого искала всю жизнь.

А сбежала она в тот день, когда он сделал ей предложение. Помимо руки и сердца он предложил отправиться с ним в самую глубь темных вод этого озера, спуститься в бездну мира. Он говорил, что мог бы изменить ее, превратить в такое же существо, каким был он сам. Она бы вечно жила с ним в подводной стране и, если бы захотела, иногда снова могла бы гулять по холмам в обличье красивой молодой девушки. Подобно тому, кем он представал перед ней тогда – красивым молодым мужчиной.

Это был выбор всей ее жизни и единственный реальный выбор, который бы ей когда-либо пришлось сделать. Девушка знала об этом наверняка. Разве это не очевидно сейчас? Но она этого не ожидала, поэтому и не знала, как поступить. Кто знает, каково жить в подводном мире? Жить жизнью эх-ушкье? Вспомнит ли она, кем была когда-то, или забудет навсегда, когда сама превратится? Как она могла выбрать, если не знала, что же на самом деле она выбирает? Да, она хотела чего-то большего, молилась об этом. Но теперь настало время действительно выбирать. И она испугалась.

И убежала. Оставила его там, на берегу озера. Его дикие глаза горели безумием, а руки так и остались протянутыми к ней. А она убежала домой, в деревню.

По одной из версий этой истории, девушка остается дома, в безопасности. Впоследствии она выйдет замуж за местного парня, и будут они жить долго и счастливо – по крайней мере, так хотелось бы думать жителям этого городка. Согласно второй версии, девушка остается дома, в безопасности, и впоследствии умрет от разбитого сердца. Однако существует и третья версия, в корне отличающаяся от двух других.

Что же ей тогда следовало сделать? Вернуться к своей душной, ничтожной жизни? Как это сделала я? Да-да, я. Я понимаю эту девушку, потому что сама была такой же. Ибо то же самое случилось и со мной.

Нет, в моем случае это был не эх-ушкье, а шелки[18]. Он вышел из залитого лунным светом моря, сильный и гладкий; с его тела на поющие пески падали листья морского папоротника. Да, в молодости у моря со мной кое-что произошло. Это море находится на краю света, в конце всего сущего. Там заканчивается дорога, не выдерживает сердце, иссякает сила духа… если этому поддаться. Я часто бывала на том берегу в детстве. Стояла прямо там, на потрепанных морем скалах, и искала Блаженные острова[19] на западе. В детстве я думала, что архипелаг Сент-Килда и был Бразилом, одним из этих островов. Вы знаете, как это бывает: даже в самые ясные дни он то появляется, то исчезает. Вот только что он был здесь, а моргнешь глазом – как не бывало. Я стояла на этих скалах, несмотря на сильные штормы, и всем сердцем желала волшебства. Мечтала, что однажды приплывет лодка и заберет меня прочь. Конечно же, управлять ей будет прекрасный принц, который увезет меня на свой волшебный остров на западе.

Вместо него меня унес человек-тюлень. Он медленно всплыл после прилива, его унесло к пляжу Мелиста. Меня, парализованную и зачарованную, понесло к нему: я завороженно наблюдала, как с него сползает шкура тюленя. Смотрела в его дикое, звериное лицо: в его темных круглых глазах мелькали морские коньки и морские звезды. Он взял меня за руку, и вместе мы поплыли под неожиданно засиявшими сентябрьскими звездами. Да, это были первые звезды, что я видела за четыре долгих месяца, – даже яркая белая полная луна не могла затмить их сияние и блеск. Мы занимались любовью на мелководье во время отлива, и он покинул меня, когда море покинуло сушу. Когда волны отступили и преодолели треть пути на остров Мелиста, даже больше.

Конечно, я знала все истории о шелки. Знала, что эти тюлени могут принимать человеческий облик лишь раз в месяц. Одна ночь в месяц, во время яркого полнолуния. Поэтому, когда в следующий раз полная луна осветила мелкий белый песок Мелисты, я была там и ждала его. Он приходил всегда: во время приливов и отливов, когда море было спокойным или когда штормило, все эти долгие, тяжелые годы. Так вот, молодые люди, как вы думаете, почему я осталась здесь? Красивая, незамужняя, одинокая женщина? Я осталась в этих красивых, но безрадостных, богом забытых краях ради него.

Если бы он мог сделать меня похожей на него, я бы в мгновение ока отправилась в море. Стала бы для него тюленем или шелки. Отважно бы боролась с синими людьми Минча вместе с ним, украла бы жемчуг русалок для него. Но шелки не обладают этим даром: он принадлежит эх-ушкье. Лишь у них есть способность к преображению не только себя, но и других.

Мой шелки был существом странным. На суше он тосковал по морю, в море тосковал по суше. Разве это не дано нам всем? Стремиться к тому, чего мы никогда не сможем достичь в полной мере? Иногда это и есть любовь: она может существовать, балансируя на кончике серебряной иголки, как ангел.

Я и влюбилась – бросилась в объятия моря. В море. Вы знаете старую историю Харриса о рыбе, которая упала в море? Рыбак из деревни Тарберт поймал настолько вкусную и красивую сельдь, что положил ее в нагрудный карман своей куртки, чтобы сохранить в тепле. Не лучшая идея в мире, да и рыба не то чтобы была «за». Еще бы, ее ведь из воды вытащили. Она не могла дышать. Однако, подобно любому животному, она хотела выжить, поэтому открывала рот и жадно глотала воздух. Наконец сельдь нашла способ получать необходимый кислород. Нужно было обойти жабры, открыть маленький круглый ротик и начать дышать.

Говорят, селедка была по-своему довольна. Мужчина любил ее и кормил, пел старые рыбацкие песенки в качестве колыбельных перед сном. Но однажды вечером он пошел в паб, куда порой захаживал по субботам. Именно в ту субботу был день рождения его друга, и рыбак немного перебрал. Возвращаясь домой по Пирс-роуд, он решил пойти и справить нужду в воду. И именно в момент, когда он расстегивал молнию на брюках, ему не повезло зацепиться ногой за камень и упасть. Селедка выпала из его нагрудного кармана, упала в море и утонула.

Эта девушка сидела на том самом месте, где сейчас находитесь вы. Обиженная словами, обиженная миром. Я ей сказала: «Пора стать хозяйкой своей жизни». Остров проглотит тебя и не подавится, если позволить. Да и не только остров, но и различные предписания, которые диктуют, как все должно быть. «Придумай собственную историю, – добавила я. – Собственный финал. Какую бы историю ты ни выбрала, это будет твой выбор, не их».

Ее тело так и не нашли – говорят, ее все-таки забрал эх-ушкье. Утопил или съел… кто может знать наверняка? И в известной степени они правы. Он забрал ее. Но чего они не могли понять тогда и точно не поймут сейчас (после того, как вы наконец запишете ее историю и выставите на всеобщее обозрение), так это того, что вернулась она к нему по собственной воле. Она добровольно погрузилась в эти глубокие темные воды. И стала эх-ушкье. Водяной лошадью.

Что вы говорите? В дверь стучат? Это наверняка он: я предполагала, что он может прийти сегодня. Полнолуние, и зимний день быстро переходит в сумерки. Идите, вам пора. Я достаточно наговорила в вашу блестящую машинку для одного дня. Можете впустить его, когда будете уходить. Он повесит свою шкуру тюленя на крючок за дверью, как и всегда. Сейчас она уже износилась, с темными и выцветшими заплатами, а на шее у него шрамы от битв, которые он выиграл и проиграл. Он сядет в ваше кресло. Вода будет стекать по его источающему пар телу прямо перед моим ярко пылающим камином. Мы некоторое время будем смотреть друг другу в глаза и улыбаться.

И последнее, пока вы не ушли. Если хотите быть уверенными в том, что случилось с этой девушкой, на закате или рассвете отправляйтесь на пастбища, найдите дорогу через зыбкое болото к скалистому берегу озера Водяной лошади. Если вам повезет и вы будете вести себя тихо, вы увидите их там пасущимися на ярко-зеленых пастбищах у реки Альт-на-Калех. Прекрасного, гладкого черного коня, сверкающего белыми зубами и высоко задравшего хвост. Его длинная грива спуталась с водорослями и мхом. А рядом с ним его верная подруга – гарцующая молодая кобыла с шерстью брусничного цвета и сияющими голубыми, как небо в ясный зимний день, глазами.

Эта земля, этот белоснежный остров. Можно ли уследить за искрящимися пылинками ледяного тумана в арктическом воздухе? Видно ли следы северного сияния на чистом, прозрачном полотне наших заледенелых скал? Эта красота настолько ослепительна, как лед на солнце, и безмятежна, что ваше сердце разбилось бы вдребезги, если бы вы подумали, что она навсегда уйдет из этого мира. Красота. Неудивительно, что вы пришли сюда, чтобы найти ее. Этот последний бастион льда, неподвижная точка пылающего мира. Я видела, как плачут айсберги, как тают огромные ледники. Снежная королева воскресила их.

Снежная королева. Думаю, вы слышали о ней. Полагаю, вы думаете, что знаете ее. «С ней лучше не связываться, она злая до мозга костей». Я тоже так думала. Верила людям, записывавшим наши разговоры, ведь они всегда знали лучше. Разве они не всегда в курсе всего происходящего? По крайней мере, они так утверждали. Людям всегда было, что сказать.

Снежная королева не говорит. Снежная королева любит тишину. Любит безмолвие снега и льда.

Снежная королева знает больше других. Только Снежная королева остается справедливой.

Снежная королева превратит ваше сердце в айсберг.

Через этот снег не пробраться другим путем, кроме прокладываемого нами. В этой стране чудес, где все белым-бело, наши следы быстро заметаются, чтобы никто больше не смог отыскать этот путь. Позвольте скрасить нашу дорогу занимательной историей. Итак, жили-были мальчик и девочка.

Я приехала к Снежной королеве еще в детстве. Последовала за мальчиком, думала, что смогу спасти его от нее. Я прислушивалась к солнечному свету, к ласточкам. У угрюмой реки удалось узнать не так и много, а у эгоцентричных садовых цветов – больше, чем было нужно. Я следовала за словоохотливой вороной и спала в постели дерзкой маленькой разбойницы. Внимала совету лесного голубя и ездила верхом на приветливом северном олене. Ела рыбу, приготовленную лапландской женщиной, прислушивалась к мудрости финна с далекого севера.

И наконец-то я добралась до залитого голубым светом дворца Снежной королевы. До ослепительно белых стен, покрытых снегом, до дверей и окон, защищенных от холода и пронизывающих ветров. Я нашла его там, околдованного и обманутого по собственной воле. Он размышлял у ее замерзшего озера, состоящего из кусочков головоломки – ледяных осколков ее разбитого Зеркала разума. Весь здравый смысл в мире был разбит, и лишь она могла собрать его воедино. Когда я пришла, ее там не было: ведь именно ей дано одаривать зимующий мир необходимым морозом. Именно Снежная королева должна сдерживать буйную плодовитость гниющих лимонных рощ и зной виноградников на юге. Я растопила светящийся в нем лед горячими грязными слезами, вернула хаос в ясные глаза своими жгучими поцелуями.

Я думала, что спасаю его. Не тут-то было.

Вы когда-нибудь видели, как белый медведь умирает от теплового удара? Снежная королева видела. Видели, как ледяные поля размягчаются и превращаются в болотистые озера? Как ледопады с треском обрушиваются на землю? Она вырывала лучи лунного света из своих волос, проливала свои бриллиантовые слезы в дымящиеся моря.

Белых медведей теперь больше нет: последний умер от гипертермии. Глаза поджарены, как яичница на завтрак. Кровь кипела под палящим небом.

Снежная королева превратит ваши артерии в ледники, а кровь в ваших венах – в лед.

Видите ли, мы украли ее секрет: мистические слова, сложившиеся для нас в серебристой глади ее зеркального озера. Украли ее тайны, которые она раскрыла бы ему, разгадай он загадку. И тогда он бы стал властелином всего мира.

Кажется, мы не были готовы к тому, чтобы править миром. Возвращаясь домой, мы держались за руки. Завывающие ветры утихали по нашему приказу. Солнце взмыло высоко в неожиданно ясном небе, не по сезону прорвавшись сквозь отяжелевшие от тающего снега облака. По идее, еще должна была быть зима, но почки на деревьях вокруг нас уже распускались в тепле лужиц, которые мы оставляли за собой.

Вы застали пылающий мир? Видели кадры засухи в тропиках, читали о наводнениях в пустыне? О торнадо, лесных пожарах, разрушительных землетрясениях, извержениях вулканов и багровых небесах? Застали, как затопило Сидней, как уходил под воду Нью-Йорк, наша мифическая новая земля со множеством башен, которую унесли волны? Слышали ли вы крики крабов-стригунов в пропитанных кислотой океанах? Видели, как кожа последнего белого медведя покрылась волдырями, пока он умирал?

Омерзительное зеркало дьявола треснуло по всей длине. То, что считалось красивым, было разбито, а то, что считалось добром, было злом. Снежная королева научила нас снова видеть. Она заморозила осколки в наших сердцах и сделала нас цельными.

Когда-то меня звали Гердой, а мальчика – Каем. Приглашаю пройти с нами к Снежной королеве. Вместе мы спасем мир. Снежная королева наведет порядок в мире. Превратит его в лед.

Мы вернулись в поисках Снежной королевы. Пришли в ее хрустальный дворец, чтобы попросить о помощи. Шли по выжженным горам и горящей тайге, через зловещие новые леса из рогов мертвых северных оленей и обгоревших скелетов бурых медведей. Она сидела на промокших остатках последнего ледника и осыпала миниатюрными сосульками мягкую снежную шерсть последнего белого медведя – уже мертвого, естественно. Тут я увидела, как она прекрасна: кожа цвета слоновой кости, гладкая, как бивень нарвала; зубы сверкали, как драгоценные жемчужины.

Мы подошли к ней, сели рядом и вытерли ее слишком теплые слезы. Тогда-то в нас и начал таять лед. Снежная королева взяла нас за руки, за сердце. Наше тепло окутал холод. Нашу мягкость сковало жесткостью. Кожа и хрупкие кости стали льдом. Сначала нам было холодно и от этого больно: лед буквально кусался. Но затем мы почувствовали огонь, который он дарит, когда терпишь его слишком долго. Я родилась в разгар лета. Волосы у меня были цвета полуденного солнца, а глаза – цвета васильков. Теперь синими у меня были только губы, а волосы стали серебристыми, как полярная луна в долгую тихую ночь. Когда люди будут нас искать, я обязательно им покажу белки своих глаз.

Снежная королева переделала меня по своему образу и подобию. Сделала меня прекрасной в своих глазах.

Пройдите с нами во дворец Снежной королевы! Сквозь снежинки, которые кружатся вокруг нас, как падающие перья. Ведь теперь мы снежные ангелы, ясное синее пламя, горящее в сердце твердеющего льда. Мы были обречены и прокляты, умирали, пока Снежная королева не забрала нас. Теперь мы вместе восстановили лед, который спасет нас и сохранит нашу целостность.

Мы поклонялись не тем богам. Слава Снежной королеве, даже ее тень священная. Смотрите! Видите ее? Она приближается. Видите, как корона окружает тень ее лица, синего изнутри, как у призрака, и красного, как кровь, по краям? Стая солнечных псов следует за ней по темнеющему небу; по ее приказу дикая охота[20] скачет галопом и зеленеет.

Осмельтесь прийти со своим пылающим факелом и сжигающим все на своем пути временем. Снежная королева превратит ваш труп в вечную мерзлоту.

Прислушайтесь. Слышите шаги ее ног, ступающих по хрупкому льду? Видите ли ее белоснежные руки, которые тянутся к нам сквозь метель? Слышите зарождающуюся песню этой наполненной радостью белеющей земли? Лед умеет петь, вы знали? Слушайте! Сейчас я спою вам ледяную песню Angelus.

Сначала будет больно, потом почувствуете онемение. Но Снежная королева вернет вас к жизни. Ледяные кристаллики подобно искрам будут слетать с кончиков ваших пальцев, вы будете танцевать с полярным сиянием под сверкающими кружащимися звездами. Снежная королева сотворит из вас созвездие. Исцелит вас. Войте на луну сколько хотите, но в конечном итоге Снежная королева превратит ваш череп в ледяную пещеру.

Я всегда мечтала о льде. А, вы тоже? Может быть, поэтому вы и здесь? Снежная королева притягивает вас к себе в ваших снах. Она собирает нас всех. Вместе мы изменим мир.

Когда лед растаял, мир сгорел. Снежная королева вновь принесла лед на эту землю. Высекла новые ледяные скалы и выдолбила новые ледяные пещеры, нарисовала розовым солнечным пигментом заснеженные вершины. Она воздвигла ледяные соборы с окнами из синего витражного стекла, где хранит лунный свет в кристальных коридорах.

Лед надвигается. Он всегда возвращается. Лед надвигается на всех вас. Он очистит мир. Снежная королева исказит свет, проникающий в ваши слепые от снега глаза. Снежная королева научит вас видеть по-настоящему.

Теперь вы понимаете? Можете осознать это? Лед – это новый ковчег. Вы знаете, что Снежная королева спрятала в комнатах с голубыми свечами под своими новорожденными ледниками? Это сокровищница всех сокровищ мира. Бородатые тюлени и усатые моржи, большой бурый медведь и песец. Там мирно спят орлы и вороны, северные олени и лоси. Они сейчас заморожены, отдыхают, но однажды вернутся. Когда мир перестанет гореть, когда острый, как меч, лед победит в битве с расколотыми людскими душами. Снежная королева распутывает клубок этого мира – в своих снах она снова будет его сматывать. Огромные киты будут петь песни в морских глубинах, пальцы духа Седны[21] вновь окрепнут, а на ее сморщенных костях появится зеленоватая мякоть. Шаманы снова придут расчесывать ее локоны из водорослей, а ее дрожащие моря будут кишеть косяками серебристой рыбы. Женщины снова выйдут замуж за белых медведей, а мужчины женятся на самках тюленей. Время не властно над льдом, Снежная королева будет держать его крепко.

Мир терпит крах, но Снежная королева не подведет. Не обманет его ожиданий. Она та еще плутовка, и ее сейчас не перехитрить. В конечном итоге лед поможет Снежной королеве обхитрить всех.

Снежная королева – олицетворение истинного севера. Лишь она сейчас истинна. Снежная королева спасет вас. Спасет мир. Спасет мир от вас.

Посмотрите! Видите ее? Ее тонкое платье усыпано снежинками, а глаза горят, будто полуночные звезды. Видите, как она манит? Как она манит вас?

А теперь идите к Снежной королеве. Священна даже ее тень.

Она превратит ваше сердце в айсберг.

Когда ты впервые увидел меня, там, у источника, я была прекрасна, как на картинке. Идеальная лесная фея. Ты уже тогда подумал, что я чудовище? Возможно, ты счел меня «Безжалостной красавицей»[22]: у меня были длинные волосы, легкая походка и дикий взгляд. Ты сплел мне венок из ландыша.

Ты вошел в мое царство теней как солнце; пронзил мое сердце лучами света своих голубых глаз. Сказал, что влюбился в меня с того момента, как увидел; и я пропала с тех пор, как увидела тебя. Ты сказал, что это – великий роман, большая любовь, та самая, о которой слагают легенды. Однажды о нас напишут, сказал ты. Споют песни, сложат стихи.

«Что ты такое?» – спросил ты, держа мою руку в своей у фонтана в моем золотом лесу. Что ты такое? Не кто. Теперь я понимаю, что должна была сказать тебе правду.

Моя мать так и не простила нас троих за то, что отец любил еще и нас. Он показывал свою любовь нам по очереди каждую субботнюю ночь, пока она была заперта в своей ванной комнате, одна. Он сказал, мол, не имеет значения, что мы все не совсем люди. Тогда я поняла, как много он повидал.

Мать оставила отца вовсе не из-за того, что он использовал нас, а потому, что застала его подглядывающим за ней в купальне.

Материнская любовь может быть сложной вещью.

Когда ты впервые сказал, что любишь меня, чем ты тогда меня считал? Люди не всегда такие, какими кажутся. Можем ли мы когда-либо надеяться проникнуть в тайную суть влюбленных? В каждом сердце есть комнаты, в которые не следует входить. Ослиные хвосты, тюленьи шкуры, поющие кости – у меня есть комната, где всего этого полно. Чьи обезглавленные тела ты прячешь в своей?

Чем, по-твоему, я являюсь сейчас, чем не являлась тогда?

Можешь ли ты честно сказать мне, что все еще любишь меня?

Как ты думаешь, что изменилось?

Мы терпеливо выжидали определенного момента после того, как она забрала нас. Время тянулось долго. Мне было пятнадцать, когда мы пришли за ним, наложили свои заклинания и заперли его навсегда. Мы позаботились о том, чтобы он больше никогда не предал женщину.

Или ребенка.

Ребенка.

Что она дала нам взамен?

1. Мелиор, заточенной навеки в армянский замок.

2. Палатину, заточенную в ту же крепость, куда мы упрятали нашего отца.

3. А я? Женщина-змея от талии и ниже по субботам? Тогда ко мне не мог подобраться ни один мужчина. Она сочла это уместной шуткой?

Трудно понять ее точку зрения, на самом деле.

Лето, когда мы поженились. Казалось, что оно длилось вечно. Это был год, когда настоящая зима так и не наступила. Игры, в которые мы играли в постели долгими жаркими ночами. Вопросы, с помощью которых мы узнавали правду и ложь друг о друге.

Ты спрашивал: что же это? Благодаря чему мое сердце всегда поет?

Я ответила: благодаря лисице, окутанной пламенем, танцующей в сердце зимнего леса. И заплакала.

Ты взял мое лицо в ладони и поцеловал меня. Сказал, что я ангел. Я была повержена и рассмеялась. Но ты не засмеялся в ответ.

То утро, когда ты назвал меня чудовищем. Что же тогда такое чудовище, по-твоему? Разве ты не находишь мой хвост красивым? Разве я, переливающаяся всеми цветами радуги, не прекрасна? Честно говоря, я люблю свой сильный хвост, его многослойную, зеленую и сияющую чешую. Она подобна пульсирующему сердцу живой земли. В этом хвосте есть мудрость, от которой я по своей воле не откажусь. Даже если бы могла.

Даже ради тебя.

И что же, отличаться от других – значит навсегда остаться чудовищем? Чем ты на самом деле рисковал, если сам признавался, что любишь особенных? И сколько еще всего ты мог бы получить взамен?

Я спросила, что бы ты сделал ради любви. Ты снова не ответил, лишь сказал, что тебе больше не нравятся эти словесные игры. Хорошо, ответила я, попробуем иначе. Что ты уже сделал?

Субботы. Это всегда происходило только по субботам. Только по этим дням.

Почему мы выбираем мужчин, которые подводят нас так же, как подводили наши отцы?

Я захоронила своего отца в горах. Как думаешь, что бы я сделала с тобой, будь я таким чудовищем, каким ты меня себе представляешь?

Это твой Бог заставляет тебя так со мной разговаривать? Кто заставляет тебя думать, что я зло? Он говорит тебе, что я змея в твоем Саду? Искусительница, воплощение греха?

Он?

Иногда мне кажется, что Он не любит женщин. А порой кажется, что Он вообще никого не любит.

Мне снились деревянные повозки и колющие булавки. Генералы, разыскивающие ведьм. Водоемы, в которые можно окунуться. Кресты, петли, костры. Снилось, что ты стоишь там и смотришь, как я горю. Я буду кричать, а ты не вытащишь меня из пламени.

В этой истории все пошло не совсем по плану. А где же «жили долго и счастливо»? Ты забыл сказку, в которой мы должны были оказаться?

Это не та сказка. Куда она делась?

Ты перекрестился, увидев меня.

Что это вообще такое – быть человеком? Ты умнее, лучше, правдивее? Красивее? Более цельный? Твое сердце сильнее бьется в груди, ты любишь правду и честь больше?

Что ты такое?

Не думаю, что даже ты знаешь.

Я разобью свое зеркало перед уходом. Тяжело видеть себя в глазах другого человека.

Прошлой ночью, когда мы лежали вместе, ты обнимал меня за талию и наши ноги сплелись в изножье кровати. Я считала твои седые волосы, пока ты спал.

Я уже тогда была чудовищем? Разве чудовище полюбило тень твоего дыхания, тень твоей тени, тень, от которой твои голубые глаза становятся темнее? Не поднесешь ли ты мне свечу, чтобы было видно чудовище, которое спит рядом с тобой? Прольешь ли горячий воск на мое плечо, будешь ли плакать, когда я расправлю свои драконьи крылья и полечу?

Рискнешь ли навлечь на себя гнев Венеры ради меня? А навлечь на себя гнев своего великого Бога? Ты же все равно придешь за мной?

Ведь придешь?

Мне снится мать. Она поджигает поленницу подо мной.

Сначала ты не был против. Смеялся над тем, как я весь день омывалась. Говорил, что мое отсутствие по субботам делает воскресенья только приятнее.

Тайны не просто так остаются тайнами. Лучше их не трогать.

Ну ладно, ты наконец задал этот вопрос, когда я надавила. Что ты не можешь простить?

Настала моя очередь молчать.

Что ты видишь сейчас, когда смотришь на меня? Мать своих детей, свою благодетельницу? Замок, который я построила для тебя, замки, возведенные мной для наших сыновей? Растущие и процветающие благодаря мне города? Ты боготворил меня, и я приносила богатство и плодородие твоим землям. Приносила смех в твой дом и любовь в твою постель.

Куда она девается, когда ты смотришь на меня сейчас? Женщина, которую ты любил и которая все это для тебя сделала? Ее кто-то спрятал? Похитил?

Она все еще здесь. Она никуда не уходила.

По субботам у нее появляется хвост, вот и все.

Ты задаешься вопросом: есть ли у меня душа? А у тебя она есть?

Кем бы я хотела стать, когда вырасту? На первом месте среди ответов на этот вопрос не было змеи. Могла бы стать феей-крестной, королевой фей. Могла бы задержаться у своего фонтана в дубраве. Или «Безжалостной красавицей».

Могла бы выйти замуж за мужчину, который любил бы меня такой, какая я есть.

Думала, что этим мужчиной был ты.

Послушай, матушка. Я приняла твое проклятие, оно внутри. Я стала твоим проклятием и ношу его с гордостью. Понимаю то, чего не понимаешь ты: даже в лучшие времена тело нестабильно. Мы цепляемся за неизменные формы на свой страх и риск. Как ты думаешь, что произойдет, когда мы умрем?

Меня всегда тянуло на глубину моего лесного колодца. Вода была моей стихией. Интересно, что ты считаешь своей? В воде у тебя нет другого выхода, остается только отпустить себя.

Иногда мне бывает трудно вытащить себя из этой ванны. Чтобы вернуться в твой мир, нужно уменьшить себя, ограничить. Кем бы я могла стать, если бы не ты? Что бы я могла сделать, если бы не делала столько всего для тебя?

Ты пил из моего колодца по своей воле, как он пил из колодца моей матери. Теперь уже нет смысла сожалеть и извиняться.

Я спросила тебя, что было худшим поступком твоей жизни. Ты даже в глаза мне не посмотрел.

Если бы у меня появился второй шанс, изменила бы я что-либо?

Знаешь, что заставляет меня каждый раз плакать? Выражение лица моего сына, когда его уводили. Назови что-то чудовищем – оно им и станет. Он не был чудовищем, пока твой народ не научил его этому. Пока они не посмеялись над его кабаньими клыками и не сотворили из него нечто другое. Они не могут простить того, что не является им подобными. Не могут простить самих себя. Не умеют прощать.

На головах моих внуков мягкий пух. Мне что, их тоже оставить?

Послушай, я сброшу еще одну кожу ради тебя. Еще одну. Только забери свои слова обратно. Слова. Забери их обратно.

У меня к тебе есть несколько последних вопросов. Чем бы ты рискнул перед лицом тирании? Отстаивал ли ты когда-нибудь свою позицию? У тебя хватило бы смелости встретиться с драконом лицом к лицу?

Тебе не погасить огонь во мне.

Я не могу остаться, сам знаешь. Не могу остаться сейчас. Сброшу эту последнюю кожу и уйду. Ты видел мои новорожденные крылышки? Видишь, как они сияют, тебе не кажется, что они тоже красивые? И я все еще чудовище для тебя? Я открою пасть и проглочу этот мир так же, как долгие годы глотала собственный хвост, лежа здесь. Пронесусь по небу, как молния, сорву с небес горящие звезды и устрою звездопад на твои замки.

Ты знаешь, я не останусь.

И не оглянусь. Не приду снова, как бы ты меня ни звал.

Я не оглянусь.

Ты умоляла своего отца не идти туда: боялась, что все может плохо кончиться. Но мужчины так любят свои войны. Он посмеялся, как обычно и поступают отцы: смеются над своими дочерями. Посмеялся и отправился воевать. Благодаря этой войне он стал Королем мира. По крайней мере, так его называли – самый могущественный король Европы. Учитывая, что за ним стояли все остальные короли, завоевать старую маленькую Ирландию было несложно.

Но у ирландских мужчин было то, чего не было у Дайре Донна, Короля мира. У них был Финн Маккул.

В молодости ты наверняка слышала истории о Финне. Молодость… ох, молодые годы. Даже его враги втайне восхищались им. Все, кроме твоего отца. Тот необъяснимо ненавидел его всем сердцем. Хотел быть как он, а кому бы этого не хотелось? У Финна было все. Свободная жизнь странствующего воина, успех на поле боя, слава. Дар мудрости от серебристого Лосося Мудрости. Девять священных деревьев вокруг Колодца Мудрости. Орехи с этих деревьев, которые ел Финн. Или это был Лосось? Да, точно, лосось ел орехи[24]. А Финн вкусил плоть старого мудрого Лосося. У него были храбрые спутники, прекрасные женщины. Именно эти самые женщины стали последней каплей для твоего отца. Сломали его. Или разбили ему сердце? Дайре причитал, мол, сбежать этому дерзкому юноше с женой Болькана, короля Франции, было не очень хорошо. Но похитить его прекрасную дочь было чересчур, даже для Финна. А вот вторгнуться в Ирландию, дабы отомстить Финну, было из ряда вон, даже для твоего отца. Твоего большого, бурого, импульсивного отца-медведя.

Но твой отец, Дайре Донн, был уверен в своей победе. Поэтому он взял тебя с собой на войну с Ирландией. Что ты на самом деле знала, маленькая избалованная принцесса? Ты думала, что это все-таки может обернуться приключением. Это стало последней каплей, и ты была молода. Сосредоточила все свои мысли на наряде, платьях, драгоценностях. Чтобы соответствовать статусу дочери нового короля Ирландии. Принцесса ведь должна быть одета подобающе, носить правильные украшения и красивые платья. Должна безмятежно стоять на палубе своего корабля и наблюдать, как ее отец прокладывает себе путь к славе. А потом прихорашиваться на его коронации. Ты росла в безопасности и была избалована. Твой отец рассмеялся и отправился на войну. С ним, конечно же, отправился король Франции Болькан, а также короли Греции, Испании и Норвегии. Пошли с ним и Лугман, повелитель саксов, и еще три короля из земель, где солнце встает на востоке. Ох, это был прекрасный флот с белыми парусами и мощными веслами. На каждом из кораблей было полно солдат со всех уголков Европы. Разве могли они проиграть?

Тебя зовут Миш. Будто все время куда-то летишь. Безумная Миш – с катушек слетишь. Теперь помнишь? Да, это про тебя.

Впереди маячили берега Ирландии, и надвигался сильный шторм. Он был готов обрушиться на ваш прекрасный флот. Твоему отцу следовало бы принять это как предзнаменование, но он лишь рассмеялся. Ветер бушевал, волны вздымались высоко над кораблями. Раскаты грома были настолько громкими, а молнии – такими яркими, что вы все испугались за свои жизни. Только ты задавалась вопросом: а не разгневались ли боги? Кто слышал смех русалок в бурлящих зеленых морях вокруг острова Скеллиг-Майкл? Военные корабли Европы там не получили теплый прием. Ни одному судну не удалось избежать гнева богов моря. Мачты переломились надвое, деревянные борта оторвались, обнажив хрупкие внутренности. Но твой отец стоял на носу корабля, высокий, непоколебимый. Мужчины Европы пережили этот шторм. Выдержали смех русалок. Тянули жребий за последнюю соломинку.

Итак, вы поплыли дальше, к деревне Вентри, разбушевавшаяся стихия успокаивалась. Когда вы приблизились к девятому валу, кроваво-красное солнце уже опускалось в море. Ну уж это точно было предзнаменованием. Однако это было так красиво, так спокойно. Пока военные корабли со всей Европы не приплыли сюда и не погрузили гавань в ужас.

С ужаса все и началось. Ужас. Ужас и смерть, смерть и ужас. Ты качаешь головой, да. Ты вспомнила. Это был их первый шаг. Ты помнишь этих благородных королей Европы. Помнишь, что они сделали с жителями Вентри. Прокрались в их крепости и сожгли их заживо. Королей и крестьян, женщин и детей, собак и лошадей, крупный рогатый скот и домашнюю птицу. Кожа поджаривалась и сходила, плоть под ней плавилась, как горячее сало. Не оставалось ничего, кроме опаленных костей.

Вот что делают мужчины. Вот что они делают на своих войнах. А спросишь их почему, и они рассмеются. Но при этом говорят, что безумна именно Миш.

Твой отец недооценил Финна. Как и многие другие. У Финна были высокопоставленные друзья. Друид рассказал ему, что произойдет, и Ирландия была готова. В ту ночь в Вентри дозорным был Коннкритир, сын Брана. Его разбудила музыка зверства. Треск щитов, лязг мечей. Удары копий и крики существ, охваченных пламенем. Это было послание для Финна.

Тебя той ночью тоже разбудили, вырвали из последнего беззаботного сна твоего детства. Подняли из твоей теплой постели из прекрасных мехов, спрятали в безопасном уголке крепкого корабля. Ты слышала крики, чувствовала запах горящих тел. Ликующие крики людей твоего отца. Ты выбежала на палубу и посмотрела в сторону берега. Тебе всегда говорили, что война – это хорошо. Твой отец это говорил. Но это не так. В ту ночь ты впервые осознала, что такое война на самом деле. Война и люди, которые ее вели.

Ты росла в безопасности, и тебя избаловали. Но та ночь все изменила.

Пришел Финн, и ирландцы дали отпор. Они сражались семнадцать дней. Что ни день, то трагедия. Оссиан, сын Финна, легко одолел Болькана из Франции – этот глупый маленький человечек бежал в горы. Юный сын короля Ульстера, храбрый и преданный своему делу, был убит вскоре после прибытия вместе со своим отрядом, состоявшим едва ли не из мальчишек. Но все они продолжали биться. Сражались они до конца. Войны, оказывается, вовсе не такие, какими их представляла Миш.

Сейчас твой отец уже не смеялся, но он побеждал в войне. Пока Финн не призвал фей. Сверкающие воительницы Туата де Дананн ворвались на поле боя. Не успели войска Дайре Донна оглянуться и что-либо предпринять, как битва была проиграна. Ключом к победе Финна была великая, сияющая королева воронов – прекрасная и ужасающая Морриган. Ее крылья раскинулись в небе во всю ширь, словно зловещая черная буря. Две ее безумные сестры метались и кричали: куда бы они ни летели, всюду сеяли панику и ужас. Больше не было никаких предзнаменований. Перед Дайре Донном и его людьми была сама смерть – они и не подозревали, что такие создания в принципе существуют; насмехались над историями об ирландских феях и наполненных музыкой сверкающих залах в полых холмах, которые, как говорилось, они населяли. «Сказки для детей», – говорили эти люди и смеялись. Ни на секунду не верили, что все это может быть взаправду. Лишь посмеивались и уходили на войну. Но им было не до смеха, когда был убит твой брат или дочь короля Греции, амазонка Огармах. Перед лицом неизбежного они не смеялись. Тогда твой отец, Миш, взбешенный и разъяренный тем, что ход битвы от него ускользает, по глупости отправился искать Финна.

Они приняли боевую стойку, и, говорят, битва была жестокой. Они обнажили гладкие, украшенные золотом мечи. Бой был поистине удивительный: оба продемонстрировали невиданное мастерство. По легендам, Финна нельзя было победить, а твой отец ни разу не был ранен в бою. Да, жестокая и интересная была битва. Медленно, но верно Финн одержал верх. Голова твоего отца была срублена. Смерть и ужас, ужас и смерть.

Так закончилась великая битва при Вентри.

Безумная Миш – с катушек слетишь, но не всякий, кто летит, что Миш видела, узрит.

Расскажешь ли ты историю об этом? Ты видела то, что видела, и это до сих пор тебя преследует. Когда на Мать-гору обрушивается буря, ее огромные черные тучи становятся похожи на крылья королевы воронов. Разлагающиеся трупы лежат грудой в открытом поле. В сжатых руках пучки травы, вырванные из земли во время агонии. Обезглавленные тела и обестеленные головы, до неузнаваемости распухшие и почерневшие. Отрубленные конечности, тошнотворный запах крови, вонь дерьма и вывалившихся кишок. Мечи отброшены, копья сломаны. Щиты расколоты надвое. Человек без половины тела все еще зовет на помощь. Прятаться негде, а небо давит, расплющивает их. Тяжесть этого неба, серого, свинцового. Оно опустилось, как грязно-серое одеяло, и они не смогли его удержать. Не получилось. Оно обрушилось на них, и они погибли.

Безумная Миш, безумная Миш. На войне нет славы, в битве нет чести. Есть лишь расколотая, пропитанная кровью земля, взрыхленная, отравленная ненавистью. Только окопы и массовое побоище. Реки захлебнулись от зловонных останков уникального человеческого безумия.

Но они говорят, что безумна именно Миш.

Так слушайте, да, внимательно слушайте историю безумной Миш. Она начинается на корабле и заканчивается на пляже, где была проиграна битва и король умер. Или же эта история начинается с обезглавленного тела?

Ты росла избалованной, в полной безопасности. Поэтому ты никогда не могла себе представить такое развитие событий. Ты плачешь, причитаешь, мечешься по полю, хватаешься за огромное количество последних соломинок. Перебираешь все части тел, переворачиваешь каждую отрубленную голову. Наконец находишь его изломанное и окровавленное тело на песке. Узнаешь его по рукам, украшенным драгоценностями. По огромным костяшкам пальцев, испещренным шрамами, сверкающими на рассвете, будто спутанные белые змеи. Король Мира потерял голову. Когда ты нашла ее, ты потеряла свою. Сейчас он не смеется. Говорят, что тогда ты пыталась пить его кровь в надежде высосать весь яд и вернуть жизнь, но у Дайре Донна ее просто не осталось. Ты зализывала его синяки, присасывалась к его ранам, пыталась обработать их и залечить. Но ничто уже нельзя сделать, чтобы воскресить этого мрачного человека. Ничто из того, что тебе под силу, не вернет его, Дайре Донна, к жизни.

Ты сжимаешь в объятиях тело своего отца, свирепо смотря на стервятников со всей Ирландии. Отказываешься отдать им на растерзание его почки, печень, кишки. Запрещаешь тронуть драгоценное сердце. Их слишком много, слишком, они не оставят его в покое. Ты кричишь, когда они расклевывают сочащуюся дыру на месте, где его голова когда-то соединялась с телом. Стервятники хохочут, клокочут, клюют, прокалывают – словом, не оставляют тебя в покое. Они обрушиваются на тебя, словно небо. Обрушиваются на тебя, и ты умираешь.

Безумная Миш, безумная Миш. Помнишь, как ты родилась? Царапина на лице, кровь, стекающая по твоим нежным белым щекам. Нежная, избалованная, ты теперь отнюдь не в безопасности. И никогда уже не будешь. Смотри: вороны отрывают куски от его плоти; и пусть твой крик смешается с содержимым желудка, выплескивающимся наружу от зловония. Запрокинь голову, ведь с длинных черных волос стекает запекшаяся кровь. Открой рот и кричи: огромные черные птицы вырывают пальцы из рук Дайре Донна, перебрасывают их друг другу через его труп, хохочут над его сверкающими кольцами. Разорви свое залитое кровью платье. Обнажи грудь навстречу ледяному ветру. Шок от этого разрывает твой разум. Оставь его там, на поле боя. Вместе с обрывками платья.

А дальше ты осознаешь, что находишься в воздухе. Поднимаешься над полем, рассекая этот смрад. Все выше и выше, запрокинув голову и руки, с криком бросаясь на разлетающихся ворон. Дрожишь, когда перья вырываются из твоих плеч, будто лезвия. Содрогаешься, когда руки становятся крыльями. Дрожишь и кричишь: Миш летит вверх. Прочь. Прочь в те горы, как птица.

Она улетает. Миш улетает прочь.

Ничего не осталось. Прочь.

Слемиш. Горы Миш. Вполне уместно, что эти горы были названы в твою честь. Они спасли тебя, укрыли от штормов, разразившихся в тот день. Гора стала тебе матерью, лес – отцом, а безумная Миш – их священным дитем. Споешь ли ты те песни, что пела гора, когда ты бродила по складкам ее зелено-коричневых юбок? Глубокий григорианский распев скалистых вершин, звенящий голос горных речушек в низинах. Шум ветра в кронах деревьев. Мать-гора указала тебе путь. Привела к реке, чьи сверкающие, бурлящие воды омыли тебя дочиста. Ни битвы, ни смерти, ни отца. Здесь было только «сейчас». И сейчас было хорошо.

Какими же длинными и красивыми были перья, которые ты отрастила для крыльев; твое обнаженное тело покрывал густой и блестящий мех (как же он блестел!). Тогда на тебя нашло настоящее безумие. Ты могла летать, бежать, как ветер! Спасалась бегством от своего горя, ярости, перепрыгивала с одного дерева на другое. Обгоняла оленей и зайцев. Оттачивала совершенство своих длинных когтей, крепких и острых. Как же хорошо быстро расправляться с существами, которых ты поймала, когда захотела есть. Медовая кровь струится по горлу, сладкие внутренности размазываются по твоему лицу. Жизнь была прекрасна, а смерть приходила только тогда, когда это было необходимо. Когда ей что-то давали взамен.

Ты только и делала, что ела. Однако они утверждали, что ты их терроризировала. Убивала животных, ела людей. Ни одно живое существо не было в безопасности.

Легенды, которые рассказывали о тебе, проникли в твои горы. Их придумывали, чтобы пугать детей. Смертью и ужасом, ужасом и смертью: поучительные истории Безумной Миш. Но ты никого не убивала. Не ела людей. Лишь брала то, что было нужно для выживания. Мужчины вынуждены были распространять такие байки: нельзя, чтобы их женщины сошли с ума, они должны быть на привязи у своих мужей. А что им, в сущности, нужно, женщинам? Хорошо их одевать, чтобы выглядели прекрасно. Драгоценности и платья. Никаких перьев и мехов.

А вот для Миш, ужасающей женщины-птицы, обитавшей на зеленых полях полуострова Дингл, нужны были только меха и перья. Ты умела рычать, могла укусить. Напугала ты их однозначно. Держала их на расстоянии от Матери-горы, от одной из Трех сестер-рек. Ты не хотела убивать: уже насмотрелась на их мерзкие кончины. Ты хотела, чтобы тебя оставили в покое. Была сыта по горло их цивилизацией. Войнами мужчин. Их голоса были для тебя ужасом: ты потеряла веру в слова. Поэтому доверяла ты лишь лисьему лаю в лесу и резкому крику серого журавля над сверкающим озером.

Королю ты тоже не понравилась. Особенно ему. Он не оценил, что у него украли горы и леса. Никакой больше охоты и рыбалки бедному королю и его свите. А ты была этому рада. Больше не будет убийств и увечий забавы ради. Слемиш был раем для диких животных, потому что жители графства Керри бежали. Но король потерял не только горы, но и свою гордость. Награду любому, кто поймает Безумную Миш! Землю и богатства храбрецу, который вернет тебя к цивилизации! Землю, а еще твою руку и сердце в придачу. Выгодная сделка – жениться на Безумной Миш! Но ты была дочерью Короля Мира, и когда-то тебя считали красавицей. И великодушный король спросил: кто же выступит вперед, чтобы спасти Безумную Миш от нее самой?

Спасти тебя от тебя самой. Будто ты была разделена на несколько частей и никогда не была целой и святой, более святой и более цельной, чем все они. Чем любой из них. Никто из них не мог тебя спасти, не спас бы и не хотел спасать по-настоящему. Но один за другим они шли в твои горы, эти храбрые и амбициозные молодые люди из Манстера. И ты отпугивала одного за другим. Царапала, рвала. Тебя не взять. Только не тебя. Живой не взять. Ты видела, что они делали с женщинами, эти прекрасные воины. Они их насиловали, сжигали на кострах. Видела ужас и смерть. И ты распугала их всех, одного за другим. Других отважных молодых людей, принявших бы вызов короля, больше не нашлось. Страх победил их жадность. Мать-гора снова погрузилась в тишину. Дикие животные выползли из своих нор и пещер: они спали в безопасности подле Безумной Миш.

А потом появился он. Твой Дав. Твоя любовь.

Тебе никогда не нужен был мужчина. Недостатка в человеческом обществе ты не испытывала. Тебе нужен был лишь стремительный ветер, поднимающий тебя на крыльях в тонком оперении, лишь поющие горы под тобой. Тебя называли дикой женщиной, абсолютно дикой, как зверь. Лишилась рассудка, бормотали они, поэтому никаких воспоминаний и мечтаний для Безумной Миш.

Но они у тебя есть. Ты помнишь о горах, мечтаешь о дремлющей земле. Одной из Трех сестер-рек снится журавль. Он летит высоко по ее извилистой нити, останавливается в ее бурлящем потоке. Гнездится в болоте рядом с ней. Танцует в горах, как Миш. Сестре Равнине снится конь. По ее лугам скачет дикий конь, стук копыт которого проникает глубоко в сердце. Бабушке Чаще снятся лисы и барсуки, укрывшиеся в темных глубинах души. Снятся ягоды и грибы, которые питают корни. Ты слышала, о чем шепчет долина по ночам. Неспешные разговоры камней и ворон. Небылицы, которые сорока рассказывает старому ясеню, под которым собирается свить гнездо. В этой земле плетутся ее сны, и Безумная Миш следует за ее нитями. Лосось и форель извиваются, благородные олени прокладывают тропинки по болотам. Эта земля хранит всех. Она затягивает их в свои сны, сама просачивается в подкорку их сознания, как кровь. На протяжении долгих веков существования этого мира она ждала, когда сны станут явью. Теперь этой земле снится Миш. Кто ты в ее сне? Конечно же, временный гость. Но она будет помнить о тебе, когда ты уйдешь. Будет помнить Миш, дикую женщину с полуострова Дингл, которая подобно возлюбленной бросилась в объятия этой земли с раскрытыми глазами, раскинув руки, головой вперед.

Если это безумие, то Миш оно явно по душе.

Но потом появился он. Твоя любовь, твой голубь. Хочешь ты того или нет, но ты проснулась. Он разбудил тебя. Еще только светало, но для него это было уже поздно. Дав Раш не был гордым воином: он был арфистом при дворе короля. Последним человеком, рискнувшим своей судьбой в зловещих горах Миш. Принявшим вызов, который никто больше не отваживался бросить. Люди короля насмехались над ним, их гневила его самонадеянность. Но король, у которого не было выбора, выслушал его и в итоге дал свое согласие. Дал ему золота и серебра, которые тот просил, подарил ему прекрасное платье, достойное принцессы. И отправил его в путь.

Дав Раш, Дав Раш. Слышишь, как ветер повторяет его имя? Он выдвинулся в путь со своей арфой и монетами, отправился в суровую пустошь Слемиш. Сердце твоей долины было красивым, а пещера у подножия поющей горы – уютной. В прозрачных ручьях густо рос водяной кресс, леса были пышными и густыми. Люди не срубали деревья. Здесь не было ни лисиц в капканах, ни старого мудрого лосося, которого насадили на гарпун ради забавы. Тут никаких следов войны, нет ни запаха людей, ни грязных лап цивилизации. И вот однажды визит этой местности нанес Дав Раш, сын Рагналла. Порог твоего мира переступила любовь.

Ты забыла музыку мужчин, их слова. Тебя интересовало лишь журчание ручьев, стекающих друг за другом с гор, и пение птиц, играющих в прятки на деревьях. Но эта греховная мелодия пробралась в твои леса. Он раздвигал перед тобой деревья, манил тебя. Ты слепо следовала за его притягательными звуками. Когда музыка закончилась, ты нашла арфу. Арфу в руках мужчины. Молодого, нежного, красивого мужчины. Он сидел обнаженным на простой коричневой мантии в окружении серебра и золота. Его красота. Безмятежность.

Но ты никогда не хотела мужчину, и сейчас он был тебе не нужен. Мужчины – это ужас и смерть. Тебя заворожила музыка. Она заманила тебя в засаду, ранила так, как не смог бы ни один из славных воинов Манстера. Эта музыка заглушила все песни гор, разбила четкий звон реки, словно она была стеклянной. Ты вздрогнула: тревожно зашелестела молодая ольха. По напряжению его бледного сильного тела ты поняла, что он знает о твоем присутствии. Музыка обнажила твою душу. Ты открыла рот, и из него вырвался стон. Слов не нашлось, их ты давным-давно оставила в чаще, ибо они скрывают дикую природу. И что сейчас для него, маленького человека, стоящего лицом к лицу с когтями Безумной Миш, значат слова? Но он продолжал играть, не делал пауз. Будто тебя там и не было. Но потом он все-таки остановился и открыл рот. И тихо запел.

Именно слова стали последней каплей. Самой последней. Они вернули тебя к действительности. Крики, мечи, тело твоего отца, плавающее в море крови. И ты вспомнила. Отрубленные головы, обезображенные тела. Ты закрыла лицо руками. Попятилась. Теперь у Безумной Миш не было свирепых когтей. Тебя растили нежной, и сначала ты была в безопасности. Лишь потом появились смерть и ужас.

Мужчина-голубь обернулся. Он увидел, как твое тело дрожит среди едва позеленевших деревьев. Ты расправила крылья, но перед самым взлетом взглянула на него. И потеряла себя. Потеряла все, чем ты была, поскольку к тебе вернулись слова. Слова, которые копились в груди, в чистых, пустых уголках твоего сердца. Они дали о себе знать, побудили вспомнить о них. Уже нельзя было удержать их внутри, и они раскрыли твой рот. Вырвались наружу. И они были произнесены.

– При дворе моего отца были такие штуки, – произнесла ты, указывая на его арфу.

– Правда? – ответил мужчина-голубь. Его речь была так же прекрасна, как и его песня. – Что ж, может, ты присядешь рядом и послушаешь немного?

Но ты все равно не поверила этим словам, ибо они скрывают дикую природу. Ты покачала головой и отступила в лес. Мужчина-голубь снова взялся за свою арфу. Ты заметила, что краем глаза он наблюдает за тобой. Потом ты заметила их. Груды серебра и золота подле него. Слова снова подступили к горлу, как комок. Запихнуть обратно ты их не смогла: они вновь вырвались наружу.

– При дворе моего отца, – прохрипели слова, – были и такие штуки.

Ты указала на его монеты. Монеты при дворе. Воспоминания о семье и доме. Гора отступила от тебя, лисы убежали в лес. В зарослях ежевики прятались черные дрозды, а старый журавль в отчаянии закричал в полуденное небо. Внезапно ты осознала, что тебе одиноко. Тоска обуяла тебя, она была сродни голоду. Ты все еще боялась, но сейчас было также что-то еще. Что-то. Ты чего-то жаждала. Подошла на шаг ближе, облизала губы, которые когда-то чувствовали вкус смерти и слез.

– Правда? – сказал он. – Тогда, может, ты присядешь и посмотришь на них, пока я буду играть?

Ты покачала головой и отступила на шаг. Прижала руки ко рту, чтобы остановить словесный поток. Мужчина-голубь повернулся к тебе лицом. Ты перевела взгляд с драгоценностей, рассыпанных по его мантии, на другое сокровище. Словно цветок, оно распускалось у него на коленях. Ты смотрела на него долго, пристально. Затем сделала шаг вперед.

– Что это? – продолжили слова. – При дворе моего отца не было ничего подобного.

– Это волшебный посох, – сказал он.

– И в чем заключается волшебство? – спросила ты, снова подходя ближе.

– Присядь рядом со мной, – ответил он, – и я покажу тебе в чем.

Ты подошла ближе. И еще ближе. Ему уже было достаточно протянуть руку, чтобы прикоснуться к тебе, если бы он захотел. Но что-то удерживало тебя от него. Это самое что-то знало, что поставлено на карту и что ждет впереди. Знало, какую любовь он подарит тебе. Знало, какую свободу он у тебя заберет. Ты не была уверена, что хочешь этого. И остановилась перед ним, отбросив все слова. Закрыла глаза и заглянула прямо ему в душу.

В доброй душе Дава Раша не было зла. Он не собирался причинить вреда ни лисе, ни черным дроздам, ни журавлю. И не собирался навредить Безумной Миш. И ты позволила ему взять себя за руку.

Он медленно усадил тебя рядом с собой.

– Ты же не причинишь мне боль своими когтями, правда?

Ты покачала головой, потрясенная прикосновениями кожи человека. Без перьев, без меха. Он сжал твою руку, потянулся к тебе, коснулся твоего лица. В свою очередь ты потянулась к нему, спрятав когти, чтобы не навредить. Осмотрела его на наличие ран: их не было. Голова была на плечах, и руки были на месте. В ярком, молодом теле арфиста Дава Раша не было смерти.

Когда он вошел в тебя, гора закричала. Когда закричала ты, небеса зарыдали. А когда все закончилось, ты сказала: «Еще».

Он привел ее в чувство, говорили они. Но что они знают о чувствах? О ветре, ласкающем пушистую грудь, о жарком солнце, возбуждающем место между обнаженных раскинутых ног? Эти ощущения тебе уже были знакомы. Тем не менее он был прекрасен. Сильный, твердый, волшебный посох Дава Раша.

Проснувшись, ты была ужасно голодна, как и твой новоиспеченный возлюбленный. Он полез в свою сумку и достал оттуда кусок хлеба. Половину он предложил тебе. Ты поднесла его к носу.

– Я помню это! – сказала ты.

– Да, – ответил он, – ты помнишь. Это хлеб.

Такой терпеливый у тебя голубь, твоя любовь. Но даже весь хлеб в мире не смог бы утолить голод Миш. Ты убежала от него, убежала в лес, на охоту. Нашла молодого самца оленя (самку ты бы не взяла) и быстро убила его красивыми длинными когтями. Поблагодарила его за подаренную жизнь, посадила на сильные плечи и отнесла обратно своему возлюбленному. Он не позволил бы тебе съесть его сырым, не позволил бы порвать его на части. Он развел костер, раскалил камни, положил их в земляную печь. Подождал, пока вода закипит. Освежевал оленя, разделал его и опустил в кипящую воду.

Пока работал, он тебе пел. Пел о любви к племени и земле. Впервые за много лет ты заплакала. Пока ты сидела у согревающего огня после того, как наелась досыта, ты пообещала, что сделаешь все, что он захочет. Если бы он только остался с тобой. Если бы только остался.

Все это нежный голубь сделал для тебя. Отвел тебя к земляной печи, натер твои суставы и кости жиром, помассировал, поскреб и разгладил твою кожу. Соорудил постель из листьев, мха и тростника с лесной подстилки. Под тебя он постелил оленью шкуру, а сверху накрыл своим плащом. Вы снова занялись любовью, и ты уснула.

Ты оставалась на поляне два месяца. Каждый день он говорил с тобой о мире, который ты оставила позади; каждый день вы занимались любовью на ложе из мха. Каждый день он нежно тер твою кожу. Соскабливал, стирал твою жизнь. С тебя медленно спадал мех. Он выдергивал твои перья, одно за другим. Дикая женщина постепенно покидала тебя. У Безумной Миш больше не было крыльев. Но ты хотела этого. Ты хотела его. Думала, этого будет достаточно.

Однажды он отрезал тебе когти. Ты еще не знала, что этот день будет последним. Затем он показал тебе прекрасное платье, которое взял с собой. Ты не хотела его брать, но, конечно же, он настоял и был прав.

– Ты будешь самой красивой женщиной во всей Ирландии, – сказал он. – И, кроме того, ты не можешь явиться ко двору короля голой.

Поэтому ты надела подаренное им платье. Снова облачилась в робы цивилизации. И когда он поднял свой маленький бокал, чтобы ты смогла увидеть, как он тебя преобразил, смотревшее на тебя в ответ лицо принадлежало замечательной девочке, которой ты когда-то была. Ты не знала, кем был этот ребенок. Не знала, кем она может стать. Знала лишь, что Безумная Миш мертва и теперь никто не будет оплакивать ее.

Говорили, что он сделал тебя цивилизованной, что приручил тебя. Мужчины любят рассказывать подобного рода истории такими словами. Но выйти замуж за Дава Раша тебя заставила не цивилизация. Ты вышла за него не из-за его золотых монет, не из-за того, как сладко звучала его арфа. Не из-за изящных глубоких движений его волшебного посоха. За Дава Раша, сына Рагналла, ты вышла замуж, потому что любила его.

Ты вернулась в мир с ним. Ради него. Ты сыграла роль, которую они от тебя требовали, да и требуют от всех женщин. Сыграла ты ее хорошо: сказать обратное не мог бы никто. Надела их прекрасные платья, украшенные драгоценностями, и ожерелье у тебя на шее похоже на золотой ошейник. Таков порядок вещей – ты научила себя не обращать на это внимания. Взяла слова и превратила их в стихи. Ты родила Даву Рашу трех замечательных сыновей, оплакивала их, зная, что когда-нибудь они уйдут на войну. И наконец-то ты родила ему дочь. Теперь о тебе говорили, что ты добилась успеха и с королевскими манерами. Королевскими? Что родилось, то родилось, а вот чтобы перенести потерю Слемиш, эти манеры не помогли. Даже во время главной радости всегда что-то теряется. Ты обрела свою любовь, потеряв ее. Но теперь твоей любовью был Дав Раш, твой мужчина-голубь. Он был твоей вечной любовью.

Однако в мире мужчин ничто не вечно. Они не смогли оставить тебя в покое. Война была в их сердцах, у них в крови. Великие воины королевского двора в глубине души находились в состоянии вечной войны с твоим Давом Рашем. Говорили, что по сравнению с ним они выглядят ничтожествами. Они завидовали его землям, красивой жене. Трем сильным сыновьям и дочери, которая уже соперничала со своей матерью в красоте. Поэтому они спланировали свою месть, и хорошо спланировали. Его убили, когда он однажды собирал налоги для короля.

Итак, его не стало, и ты ничего не могла сделать, чтобы вернуть его. Но они вернули тебе его тело: его соловьиное горло было перерезано. Ты плакала? Причитала? Пила его кровь и присасывалась к его ране? Летала по воздуху, как птица?

Нет. Ты же теперь была настолько цивилизованной, что просто тихо плакала. Ты похоронила его, а потом написала стихотворение в его честь. Они считали, что твоя элегия о хорошо прожитой жизни Дава Раша была такой цивилизованной. Тебя они считали такой же, причем даже последить за тобой не подумали. Ведь ты уже была настолько цивилизованной, что им и в голову прийти не могло, что ты можешь сделать.

Вот она, твоя самая последняя капля. Ты ее нашла, рассмеялась. И отправилась на войну.

Остаться? Нет, ты бы не осталась. В мире, которым владеют такие мужчины, – ни за что. Но теперь в этом мире на одного мужчину меньше. Ты убила его, пока он спал. Прекрасного воина, который хвастался, что убил твоего возлюбленного. Перерезала ему горло так глубоко, что голова слетела с шеи. И отправилась домой.

Итак, ты здесь. Дома. В своих горах, в дикой природе. В единственном месте, где ты когда-либо чувствовала покой и безопасность. В мире мужчин женщине утешения не найти. В этих холодных чертогах, суровых каменных церквях, где слышны отголоски приговоров их окаменелого Бога. Покой – это крик совы в ночном лесу. Покой – это массивная порода Матери-горы за твоей спиной. Нет женщине безопасности в мире мужчин. Но теперь и мужчинам нет безопасности в зеленых, пышных долинах Безумной Миш.

Слемиш снова защищены от мужчин, и олени в твоих лесах ведут себя смирно. Мужчины не будут грабить твою землю, добывать полезные ископаемые в горах, загрязнять твои воды. Ибо твои когти снова начали расти, а на твоих сильных, мускулистых плечах снова прорастают перья. Твои клыки заостряются, а в волосах появляются серебряные нити. Теперь ты, как старый журавль, танцуешь на краю своего полуночного болота. Кто теперь потанцует с тобой, Безумная Миш? С дикой седой ведьмой с гор? Приходите потанцевать с Миш, если осмелитесь. Ведь вы знаете тропинку, по который лисы проходят через лес, знаете, где старая журавлиха откладывает яйца. Вы слушали песню терновника в день зимнего солнцестояния и пили из колодца на краю света. Сейчас вы здесь, и вы останетесь тут надолго. Или навсегда? У вас нет историй о вечном. «Навсегда» – это слово, которое любят мужчины.

Значит, не совсем навсегда. Но, вероятно, достаточно надолго.

Безумная Миш, с катушек слетишь. Ну и кто теперь в пролете?

Изобель топнула ногой в нетерпении, наблюдая, как Кларенс настороженно посмотрел на Роба и решительно встал перед Хэтти, прикрыв ее собой.

– А, да. Э-э-э… послушай, Кларенс. Так не пойдет, приятель.

Роб улыбнулся петуху, явно рассчитывая расположить его к себе. Изобель вздохнула. Кларенс пристально наблюдал. Роб остановился на мгновение, откашлялся и почесал затылок, затем стряхнул деревянные стружки, осевшие у него на плечах, как чудовищные хлопья перхоти.

– Старик, ну давай, пожалуйста!

Кларенс не шелохнулся. Изобель заерзала.

– Дробленая кукуруза, – с надеждой начал Роб. – Картофельное пюре. Овсянка. Твои любимые блюда!

Одна лапа поднята, длинные пальцы растопырены, а затем медленно подогнуты внутрь. Кларенс повернул голову и посмотрел в сторону, будто его вовсе не беспокоил ход событий. Лишь полная концентрация, заметная по дрожащим перьям его хвоста, заставила Изобель усомниться в его позе, не выдававшей с виду его волнение.

– Роб, я действительно думаю…

– Изобель, пожалуйста. У нас с Кларенсом мужской разговор.

Изобель закатила глаза. Роб повернулся обратно к Кларенсу, который сделал шаг вперед и подозрительно зловеще приоткрыл клюв. Роб дернулся.

– Ой, да ладно… Кларенс, хватит уже. Ты же знаешь, что так дело не пойдет…

«Ой, да в конце концов…» – подумала было Изобель, наблюдая, как Роб неуверенно протягивает руку к гнездышку, где спокойно сидела Хэтти, по-видимому, совершенно не понимая, какой спектакль тут перед ней разворачивается. Доведенный до предела Кларенс ринулся в бой и вонзил клюв в тыльную сторону правой ладони Роба, тот аж взвизгнул. Кларенс закудахтал и захлопал крыльями. Хэтти еще сильнее прижалась к кладке яиц, которые она намеревалась высиживать. Ее взгляд был отсутствующим, мечтательным. Казалось, что такой взгляд появляется у всех особей женского пола всякий раз, когда они думают о детях.

Изобель вышла из себя. Она подошла и оттолкнула Роба в сторону. Почувствовав победу в вынужденном отступлении своего врага, Кларенс запрокинул голову и надулся, после чего горделиво закукарекал. Впрочем, этот звук быстро сменился на злобный клекот, когда Изобель схватила его за ножки, вынесла наружу и закрыла за собой дверь сарая.

– Извини, Хэтти, – сурово произнесла Изобель. – Эти яйца нужны для пирога. У нас нет времени на всю эту скукотищу, да и вообще, слишком рано еще для этого.

Она поджала губы и одним плавным движением вытащила Хэтти из гнезда и начала аккуратно складывать яйца в темную плетеную корзину. Затем Изобель повернулась, чтобы уйти, и чуть не налетела на Роба, сидевшего на куче опилок, покрытых навозом. Он интенсивно откашливался.

– Ой, я тебя УМОЛЯЮ, – сказала Изобель. – Соберись уже, Роб. Это всего лишь чертова курица.

Изобель спалось неспокойно. Ей снилось, что она пошла в кладовую за яйцами Хэтти на завтрак. Но когда она заглянула в корзину, то увидела, что из каждого яйца вылупилась точная копия ее самой. Будто каждое яйцо символизировало потенциальную дочь, которой у нее никогда не было, насмехалось над бесплодием ее собственных яйцеклеток, которым суждено было остаться неоплодотворенными. Крепко прижимая корзину к животу, она повернулась на выход из кладовой, но Роб преградил ей путь. Его опущенные плечи прекрасно дополняли мрачный взгляд. В его глазах читалось поражение.

Открывая дверь на кухню, Роб с надеждой принюхался, но никакого аромата с плиты не доносилось. Что ж, вздохнул он про себя, похоже, этим утром снова будут кукурузные хлопья. Разве она не знает, что сегодня Пасха? Вполне себе повод для пары порций рагу. Он бы с удовольствием приготовил завтрак и сам, но испугался, что этот жест может быть встречен критикой: Изобель в последнее время стала невероятно чувствительной.

Она сидела за столом, глядя на поле и на мрачно-серую гладь морского озера за ним. Она выглядела уставшей. Собственная беспомощность тяжелым бременем легла на плечи Роба. Он глубоко вздохнул и надел на лицо счастливую улыбку.

– Доброе утро, дорогая, – громыхнул он. Получилось даже громче, чем он хотел.

Изобель вздрогнула, потом повернулась и еле выдавила улыбку.

– Доброе утро.

– Счастливой Пасхи!

Она рассеянно моргнула.

– Пасха. Точно. Совсем забыла о ней.

Решительно-веселая улыбка Роба исчезла. Если бы они могли иметь детей, она бы не забыла. Нужно было бы покрасить яйца, закопать их и организовать квест по их поиску; эти воспоминания из его детства были такими яркими. Но ничего страшного: в этом году он взял дело в свои руки. В конце концов, необязательно иметь детей, чтобы радоваться Пасхе. По крайней мере, она бы наверняка посмеялась. Негромко, но вдохновенно он исполнил пасхальную песню и подошел к огромному дубовому комоду, из недр которого извлек завернутый и хорошо перевязанный яркими лентами сверток. Осторожно отнес его к столу и торжественно поставил перед ней. Она посмотрела на него в недоумении.

– Это тебе, – с гордостью сказал он.

Она сорвала оберточную бумагу без особого энтузиазма, с усилием сохраняя бодрость духа. Перед ней оказалось гигантское шоколадное яйцо, завернутое в золотистый пластик, украшенное красными бантами, розовыми и голубыми цветами из конфет и изображающее мягкого, пушистого, но определенно ухмыляющегося Пасхального кролика.

Изобель сдавленно вскрикнула и выбежала из комнаты.

Роб проводил ее взглядом, выражавшим крайнее недоумение.

Изобель остановилась в коридоре и обхватила голову руками, тяжело дыша. Она снова сделала это. Бедный Роб. Она знала, что он старается изо всех сил. И дело вовсе не в том, что она не любила его; еще как любила, всегда любила. С того момента, как впервые встретила его на той вечеринке после экзамена, куда она нагрянула в студенческие годы в Эдинбургском университете. Она только что с трудом вырвалась из безнадежных отношений, чувствовала себя совершенно разбитой и, вероятно, немного слетевшей с катушек. Он привлек ее внимание сразу же, олицетворяя столь необходимый оазис самодостаточности и спокойствия в комнате, полной крикливых олухов, каждый из которых старался перекричать (и перепить) остальных. Роб говорил негромко, был мягким, с доброй, хоть и рассеянной улыбкой, которая была бальзамом для ее разбитого сердца. В нем не было никакой агрессии. Особого энтузиазма тоже не было, но этого у нее хватало на них обоих. И он всегда казался достаточно счастливым, чтобы идти с ней бок о бок. Спустя десять лет их совместной жизни в городе умерла мать Изобель, и она настояла на возвращении на семейную ферму в Ассинте, чтобы заняться графическим дизайном на фрилансе. Как и всегда, он окунулся в это приключение с головой. Он узнал многое об овцах и ягнятах, научился чинить ограждения для скота. Он отказался от блестящей карьеры корпоративного юриста и теперь работал на полставки в захудалой адвокатской конторе в городе.

А в ответ на его благожелательность и поддержку она повела себя, как форменная стерва. Вовсе не нарочно, просто так получалось. Казалось, у нее больше не было возможности контролировать свои эмоции: ее выводила из себя любая мелочь. Но было трудно объяснить ему, да и вообще кому бы то ни было, насколько сильно ЕЙ хотелось иметь ребенка. Это можно было сравнить с физической болью в груди: желание было настолько сильным, что Изобель не знала, способна ли это пережить. Ни о чем другом она не могла думать. Знала, что Роб очень старался, чтобы все получилось, но все, что он делал, казалось, было невпопад. Тем временем вокруг нее потомство производилось только так: цыплята вылуплялись, ягнята вываливались из овец, и даже сарайная кошка произвела на свет выводок котят. Беременных женщин вокруг тоже было достаточно. В супермаркетах будущие мамы выставляли напоказ свои округлившиеся животы, и Изобель следовала за ними по отделу для новорожденных, как маньяк, бросая грустные взгляды на прокладки для кормящих мам и упаковки одноразовых подгузников.

Медленно и устало Изобель поднялась по лестнице. Остановилась на площадке, чтобы посмотреть в маленькое раздвижное окно и увидеть мрачное озеро темно-серого цвета. Вздохнула. Приняла ванну: обычно это успокаивало ее на какое-то время. Рядом с дверью ванной комнаты висела замызганная, но атмосферная старая картина, с которой на Изобель смотрела ее прабабушка, тоже Изобель. Так уж было заведено с незапамятных времен, или, по крайней мере, с начала XVIII века: в каждом поколении была Изобель. На портрете прабабушка Изобель баюкала на руках крупного золотистого зайца со странно сияющими небесно-голубыми глазами. Эта особенность всегда ее интересовала, и много лет назад она обнаружила, что зайцы со светло-золотистой шерстью и голубыми глазами действительно существуют, но только на острове у побережья Северной Ирландии, не здесь. Вольность художника, вне всяких сомнений: возможно, он был тосковавшим по дому ирландцем. Она задумчиво посмотрела на женщину на портрете: через пару десятков лет сама Изобель могла бы выглядеть так же. Крайне бледная кожа, выцветающие рыжие волосы, в которых виднелась обильная седина. В зеленовато-карих глазах прабабушки Изобель был заметен хитрый огонек, но ее крепко сжатые губы не складывались в улыбку. Она выглядела очень довольной собой, будто знала что-то, чего не знали вы. Изобель всегда находила это выражение лица особо раздражающим.

В детстве она с благоговейным трепетом слушала все старые семейные истории, в которых утверждалось, что прабабушка Изобель была ведьмой. Дескать, у нее действительно был волшебный заяц, и что чуднее, она и сама умела превращаться в него – достаточно было просто произнести намерение вслух. Ночью ее видели бегающей вместе с другими зайцами возле озера – она со своим питомцем всегда выделялись среди прочих золотистой шерстью и голубыми глазами. Ведьма или нет, но выдающейся знахаркой прабабушка точно была: говорили, что она могла излечить бесплодие, и все благодаря волшебному зайцу. Она срезала мех с его спины и делала из него амулет, который желающая забеременеть женщина должна была надеть на шею во время совокупления.

Изобель вздохнула. Эх, если бы все было так просто.

В полночь Изобель наконец оставила попытки уснуть. Она выскользнула из постели, дрожа от прохладного ночного воздуха. Роб пробормотал что-то сквозь сон, устраиваясь на теплом месте, которое она только что освободила. Она натянула свой махровый халат поверх фланелевой пижамы, подкралась к окну и отдернула занавеску. У нее перехватило дыхание. Небо над головой выгибалось дугой, будто куполообразный потолок, окрашенный в неуловимо меняющиеся оттенки темно-синего бархата, а полная луна сияла серебром на поверхности воды. Стояла тишина, воздух был совершенно неподвижен.

Внизу, на берегу, что-то шевельнулось. Мелькнул мех, блеск стеклянных глаз отразил лунный свет. Изобель подошла ближе к окну и выглянула наружу. Стройный, но удивительно крупный заяц с бледно-золотистой шерстью неподвижно сидел на усыпанном галькой берегу. Его маленький усатый носик был задран к небу, а длинные заостренные уши были прижаты к шее. Внезапно он резко повернул голову, и расстояние между ними сократилось до минимума. Изобель могла бы поклясться, что он ей подмигнул.

Она прокралась вниз по лестнице, в чулан для обуви, надела туфли и грязную вощеную куртку поверх халата. Сова в лесу проухала ночные предзнаменования отрешенному миру. А Изобель проскользнула через дверь, словно тень.

Роб проснулся от грохота сковородок на плите и с надеждой прокрался на кухню. Открыл дверь, и ему в ноздри сразу ударил запах жареного бекона. Изобель повернулась в его сторону: ее каштановые волосы были распущены и обрамляли лицо, и она лучезарно улыбалась ему.

– Яичницу с беконом, дорогой?

У него отвисла челюсть.

– Э-э-э… да. Яичница с беконом была бы как раз кстати. Спасибо, дорогая. Да.

Не веря своей удаче, Роб быстро опустился на стул за кухонным столом. Он протер глаза и зевнул: честно говоря, хорошо поспать ему не удалось. Ведь пришлось проснуться среди ночи и увидеть, что Изобель вновь отправилась на одну из своих полуночных прогулок по ферме, чем она в последнее время часто грешила, когда не могла заснуть. Он выбрался из постели и выглянул в окно, чтобы найти ее взглядом. Смех, да и только, но он мог поклясться, что видел пару бледно-золотистых зайцев, игравших в лунном свете у озера. Он вернулся в постель в уверенности, что находится в полудреме и видит сны, но всю оставшуюся ночь его будили странно реалистичные кошмары о монстрах, полузверях-полулюдях, явно хотевших заколдовать Изобель, потому что она позволила им всем переехать в их дом и поспать в их постели (на самом деле эти существа иногда были зверями, а иногда – людьми). Особо яркую роль в одном из этих снов сыграл Пасхальный кролик из вчерашнего гигантского шоколадного яйца. А еще…

Он в ошеломлении моргнул, когда Изобель в ритме вальса подлетела к нему с чашкой свежезаваренного кофе, от которого шел пар.

– Ты… должен сказать, этим утром ты выглядишь очень веселой.

– Да, дорогой. И правда, разве нет?

Роб беспомощно улыбнулся ей. Он действительно не понимал Изобель: ни сейчас, ни в тот день, когда они познакомились тринадцать лет назад, на вечеринке после выпускных экзаменов, на которой настояли его сожители. Она ворвалась в комнату в полночь, как сверкающая алая звезда, и он не мог отвести от нее глаз. Она откинула со лба его каштановые волосы, заглянула глубоко в его черные глаза и назвала его «одиноким и бледным бродягой». Тогда Роб понятия не имел, что она хотела этим сказать, хоть и подумал, что это могло быть связано с тем, что его слегка подташнивало после кучи бокалов ромового пунша Тони. Безусловно, это лишило его способности говорить внятно. Он был озадачен, но сражен. Даже тогда он подозревал, что разочарует Изобель в долгосрочной перспективе, но, если она уже вбила себе в голову идею, выбить ее оттуда могло лишь землетрясение. Поэтому через полгода они поженились, и все шло достаточно гладко, пока они не решили попробовать завести ребенка. Он вздохнул. Именно тогда все начало разваливаться. И, как он ни старался, похоже, улучшить ситуацию у него никоим образом не получалось. Он не мог оплодотворить ее яйцеклетки, а это было единственным, что ей было нужно. Сколько бы он ни пытался поговорить об этом, она наотрез отказывалась это обсуждать.

А теперь он спросонья озадаченно наблюдал, как она кружила по кухне, ставила перед ним огромную тарелку с яичницей с беконом, помидорами и грибами. На ее шее был какой-то странный новый амулет. Он на мгновение повис над тарелкой: нечто золотистое, но почему-то пушистое. Она быстро, хоть и плавно, вернулась к столу и загрузила хлеб в тостер. Она раскачивалась из стороны в сторону в веселом ритме песни Билла Уизерса Lovely Day, которая звучала по радио, предвещая хорошие новости. Словно зачарованный, Роб провожал ее взглядом. Он было поднес ко рту вилку с едой, но промахнулся, размазав яркий желток по всей челюсти.

Около шести часов Роб вошел в сарай с корзинкой в руке и, что-то насвистывая, прокрался к загону с птицами. Он не знал, куда подевалась Изобель, поэтому решил просто собрать яйца и уложить цыплят спать, чтобы избавить ее от этой работы. Хотелось сделать что-то приятное в обмен на замечательный завтрак, который она приготовила сегодня утром. Направляясь к насестам в задней части сарая, он с удивлением заметил, что клетка для несушек была устроена в углу, за небольшим сетчатым ограждением, чтобы другие куры (в том числе и Кларенс) не могли войти. Он наклонился и заглянул внутрь. Да, там была курица. Насколько он мог разглядеть в полумраке, это была Хэтти. Он приподнял бровь: очевидно, Изобель передумала. Сегодня она действительно была в лучшем расположении духа, почти как раньше. Он покраснел, вспомнив, чем занимался днем: да, вряд ли старинное атласное покрывало на их кровати когда-либо развидит это. Очень уж давно этого не было.

Роб подошел поближе, чтобы проверить содержимое контейнеров с едой и водой, и тут в насесте что-то привлекло его внимание. Он опустился на четвереньки и прищурился, вглядываясь в темноту, где неподвижно сидела Хэтти: из-под ее правого крыла выглядывало нечто, подозрительно похожее на крупное голубое яйцо. Действительно крупное голубое яйцо. Роб закрыл глаза и энергично замотал головой, но когда он снова их открыл, оно никуда не делось. Более того, яйцо (если оно действительно было яйцом) будто бы испускало слабое свечение. Он было приготовился бежать, но почувствовал странное покалывание в затылке. Повернул голову, чтобы посмотреть назад, немного при этом потерял равновесие. Над ним нависла Изобель. Со странным блеском в глазах.

Роб тихонько вскрикнул, после чего смущенно хихикнул.

– А… привет, дорогая. Ты меня напугала.

Она загадочно улыбнулась.

– Я… э-э-э… просто спустился вниз, чтобы собрать яйца.

Он нервно прокашлялся. Вроде бы не было поводов, чтобы нервничать. Что же с ним случилось?

– В итоге ты решила дать Хэтти высидеть яйца?

– Она была такой решительной, – пожала плечами Изобель, – поэтому грех было не позволить ей.

– Что ж, замечательно. Здорово для Хэтти. Но… – Он неуверенно умолк, оглянувшись на насест. – Кажется, здесь есть что-то довольно… необычное… яйцо внутри.

– Чепуха, Роб. О чем ты говоришь?

Ее улыбка стала шире.

– Честное слово. Я только что увидел его, мельком. Слишком крупное для куриного яйца. Просто огромное. И голубое.

– Голубое.

Изобель закатила глаза, и Роб почувствовал, что краснеет.

– Конечно, голубое! Хэтти – араукана[25], в конце-то концов. И ты прекрасно знаешь, что арауканы откладывают голубые яйца.

– Да, но ты видела его размеры? И оно светится!

Изобель в голос рассмеялась.

– Нет, правда, Иззи, я покажу тебе.

Он повернулся к выходу, но она вытянула руку и на удивление крепко сжала его плечо.

– Роб, дорогой. У тебя разыгралось воображение. И вообще, я думаю, будет лучше, если в будущем ты просто позволишь мне ухаживать за несушками. У тебя и так достаточно дел на ферме.

Она решительно забрала корзину из его рук.

– Почему бы тебе не вернуться в дом и не поставить чайник?

На мгновение Роб подумал, чтобы настоять на своем, но перед его глазами снова промелькнула картина того, что было днем, а затем и воспоминание об отменном завтраке. Он закрыл рот, который было начал открывать, и взглянул на часы.

– Поздновато уже для чая. Самое время выпить по бокалу вина перед едой, тебе не кажется?

Изобель снова загадочно улыбнулась.

– О, не думаю. Не думаю, что в ближайшее время вообще буду употреблять алкоголь.

Несколько недель спустя в поисках Изобель Роб заглянул в сарай. Она сидела на полу перед курятником, скрестив ноги, и напевала колыбельную. Ее руки покоились на нежной, едва заметной выпуклости собственного живота. С надеждой он тихо выскользнул.

Похоже, беременность изменила Изобель. Об этом с удовольствием размышлял Роб за традиционной яичницей с беконом одним воскресным утром в середине лета. Она стала мягче, менее нервной, ее лицо и глаза буквально светились, и она излучала удовлетворенность и легкость. Но было тут что-то еще… она по-прежнему занималась графическим дизайном: вместе с его коврижками за адвокатские будни эти занятия оплачивали счета. Но она немного успокоилась и внезапно вновь начала рисовать: не занималась этим много лет. Установила мольберт, разложила краски в спальне, давно предназначенной для их первого ребенка. Теперь там сильно пахло скипидаром, а сама спальня была заставлена яркими полотнами, нехарактерно контрастировавшими с изящными белыми стенами в античном стиле. Любопытно, но казалось, что на большинстве картин был изображен золотистый голубоглазый заяц.

Ранним утром двести семидесятого дня после пасхального воскресенья из огромного, сияющего голубого яйца наконец-то вылупился птенец. Изобель наблюдала за этим: оттуда выскочил идеально сложенный зайчонок с ярко-голубыми глазами и красивой золотистой шерсткой. Она открыла дверь курятника: Хэтти жалобно пискнула, когда зайчонок выбежал из сарая и помчался к озеру. На галечном берегу, окаймлявшем озеро, совершенно неподвижно сидел огромный заяц такого же окраса. Внезапно он резко повернул голову, и расстояние между ними сократилось до минимума. Изобель улыбнулась, когда он подмигнул.

Она ахнула и схватилась за живот. У нее отошли воды. Теплая жидкость просочилась сквозь соломинку на мягкую коричневую землю.

Ближе к вечеру родился ребенок.

Роб, потеряв дар речи, посмотрел на свою дочь. Она казалась такой хрупкой. Девочка с персиковой кожей и удивительно густой копной золотистых волос, покрывавших ее голову и опускавшихся на кончики больших, слегка заостренных ушей. Он потянулся к ее крошечному кулачку и улыбнулся, глядя в ее сияющие, небесно-голубые глаза.

ЭМЕР: Так вот ты какая, лживая шлюха, думающая украсть моего мужа. Прячешься за его спиной, как последняя трусиха. Выходи, Фанд. Сразись со мной, если осмелишься.

ФАНД: Успокойся, Эмер. Положи нож. И скажи своим пятидесяти друзьям, чтобы сделали то же самое. Убийство не решение наших разногласий.

ЭМЕР: Наших разногласий? Разногласий? Ты только этим словом можешь описать то, что натворила? Ты разрушила мою жизнь, вырвала мне сердце! Именно ты пролила первую кровь, не я. Но, по крайней мере, мой клинок честен, обмана в нем нет. Он создан для того, чтобы убивать. Как и мой муж. Убивать – его призвание, это Кухулин делает лучше всего. Возможно, в конце концов, он прав. Возможно, убийство – единственный язык, который понимают в этом безверном мире.

ФАНД: Ты не вернешь его, убив меня. Как ты думаешь, сможешь ли ты его вернуть, убив ту, что он любит?

ЭМЕР: Ту, что он любит? Он любит меня и всегда любил. Я его жена. Я спала рядом с этим мужчиной много лет и знаю его. Как знаю то, что ты воровка, да еще и шлюха. Запомни, Фанд: не стоит меня недооценивать. Я женщина, известная своими словами. Их правдивостью и силой.

ФАНД: Действительно. Он всегда говорит, что ты слишком много болтаешь.

ЭМЕР: Еще бы. Кухулин – грозный пес Ульстера. А за феей по пятам ходит, как слюнявый щенок.

ФАНД: Феей? Эмер, ты знаешь, что это не так. О тебе говорят не только то, что ты умеешь обращаться со словами, но и то, что ты мудрая. В этих твоих словах мудрости нет, как нет ее и в битве.

ЭМЕР: О, со словами обращаться я умею, не сомневайся. Именно меня из всех женщин Ульстера короновал хитрец Брикрен благодаря этому умению. Мой муж, негодяй, только что поднявшийся в смятении с твоей постели, выбрал меня благодаря этому умению. Я ответила ему загадкой на загадку, когда мы впервые сели за стол переговоров, чтобы решить, поженимся ли мы. Когда-то именно это ему было нужно: женщина, которая могла бы сравниться с ним во всех отношениях. Но с годами он стал более тщеславным, и слова других людей стали для него столь же значимыми, как и тявканье собак, пытающихся укусить его за пятки. Но тебе не отнять у меня голос, несмотря на всю магию из Потустороннего мира. Напротив, я заставлю тебя замолчать, перережу твою лживую глотку. Вы, жители полых холмов, только лжете да насмехаетесь. Хочу закрыть вам рты.

ФАНД: И все же твои слова его не убеждают сейчас. Видишь, как он хмурится, глядя на тебя?

ЭМЕР: Но он меня не остановит. Он может предать жену, но руку на нее он не поднимет. Это между мной и тобой, Фанд. Только между нами. Ты что, слишком труслива, чтобы сойтись со мной лицом к лицу? Как женщина с женщиной?

ФАНД: Я не буду сражаться с тобой так, Эмер: мои чары сильнее твоего ножа. Дело не в тебе, а в моей любви к нему. У меня нет желания причинять тебе вред.

ЭМЕР: Тем не менее ты уже его мне причинила. Жизнь мне сломала. Любовницы у него были и раньше, но он все еще оставался моим мужем. Сейчас же его охватила эта любовная лихорадка, чары, которые ты на него наложила… Он бросил меня ради тебя, опозорив меня перед всем нашим народом.

ФАНД: Тогда, быть может, тебе стоит обратить свой нож против него?

ЭМЕР: Может, и стоило бы, Фанд. Но почему-то мой клинок жаждет именно твоего лилейно-белого горла. Неужели между женщинами нет чести? Ты бы разрушила брак ради собственного удовольствия? Тебе что, нет дела до чужой боли?

ФАНД: То, что было между вами в прошлом, меня не касается. Я люблю его. Он любит меня. Видишь, даже сейчас он именно со мной рядом.

ЭМЕР: Любит тебя? Он не любит тебя. Он хочет тебя и все, мужчина ведь. Поэтому все новое играет для него яркими красками, а знакомое горчит. То, чего еще не было, превозносится, а то, что имеет, не хранит. Меня ему всегда было мало – ему всегда хотелось кого-то еще. Тебя ждет та же участь. Он думает, что любит тебя сейчас больше всех, мол, ты его последняя любовь, да еще и такая яркая. А в итоге он будет любить женщину, полюбившую его первой. Которая любила его все эти дни, во все времена, даже тогда, когда казалось, что любовь покинула эти края.

ФАНД: Горе той, кто отдает свою любовь мужчине, которому нет до нее никакого дела. Для такой женщины лучше быть отвергнутой, если ее не любят так же сильно, как любит она. Кухулин, возможно, устал от человеческой любви. От меня он не устанет.

ЭМЕР: О, я всего лишь смертная женщина, простая, без излишеств. И я знаю таких, как ты. Ты ловишь мужчин ради интереса, быстро заманиваешь их мечтами, усеянными серебряными блестками. И как он мог устоять перед тобой? Ты пришла к нему в обличье птицы.

ФАНД: И это правда, потому что я птица в той же степени, что и женщина.

ЭМЕР: Но он любил убивать птиц, ты никогда об этом не задумывалась? Случайно не помнишь тот день, когда вы познакомились? А этих морских птиц, которых он убивал для удовольствия своей любовницы? Возможно, ты видела это, пока кружила над озером с помощью своих шелковистых белых крыльев? Или это было до того, как ты случайно оказалась рядом? Тогда позволь рассказать тебе, как все произошло.

Как обычно, мы собрались отметить Самайн[26] на равнине Мюртемне; стая прекрасных белых морских птиц приземлилась на озеро неподалеку. Его любовница… кто из них был на этот раз? Энья? Дербфоргейл? Боюсь уже сбиться со счета. Так вот, она заявила, что хочет завести пару таких птиц. В мгновение ока каждая женщина в округе стала требовать собственных птиц. «По одной на каждое плечо!» – жеманно требовали девицы. И тогда он сбил их всех снарядами из своей пращи. Всех белокрылых свободолюбивых ангелов. При этом, конечно, он убил их: такого огромного потрясения их нежные тельца не выдерживали. Потом он спокойно передал по кругу мертвые тельца: они все еще были теплыми, но их сердца больше не трепетали в их прекрасных мягких грудках.

В конце концов для меня не осталось птички. Вот думаю об этом сейчас, и в этом есть определенная ирония. Хотя скажу, что сожалеть было не о чем: я никогда не лишала свободы тех, кто ею обладал. И не понимала склонности мужчин убивать ради забавы. Но Кухулин настаивал: он не хотел, чтобы было иначе. Я получила бы своих мертвых красавиц, хотела я этого или нет. Следующая пара, которая пролетела бы мимо, была бы моей.

А дальше ты знаешь. Мимо пролетели две белые морские птицы, соединенные золотой цепочкой. Я умоляла его не убивать их: эти птицы явно были необычными. Но Кухулин создан для убийств: если эта идея завладела им, его ничто не могло удержать. Поэтому он взял свою пращу и стал метать камни один за другим. Поначалу он промахивался, но затем произошло неизбежное: казалось, один из камней достиг цели. Но он пролетел сквозь крыло одной из птиц, после чего они возмущенно вскрикнули и улетели. Он попал в тебя, Фанд, а ты пролетала мимо со своей сестрой, Ли Бан. У тебя что, привычка влюбляться в тех, кто начинает свои ухаживания с попытки убийства? Такого мужчину ты хочешь?

ФАНД: А ты такого мужчину хочешь удержать?

ЭМЕР: Может, у него и есть недостатки, но он мой муж. Мой. Я поклялась ему. Отдала ему свою любовь и свою жизнь, а он, в свою очередь, отдал мне свою. Но, похоже, в словах жены больше чести, а в сердце жены больше верности. Я никогда не хотела никого, кроме него.

Ты удивляешься, что я так цепляюсь за того, в ком столько изъянов? Разве клятв недостаточно? Тогда подумай о годах, которые мы провели бок о бок, которые связали нас воедино. Я измеряла свои дни по его битвам, оценивала свою жизнь по каждому шраму на его теле. Ухаживала за ним, залечивала его раны. Храню его истории, а он хранит мои. Между мужчиной и женщиной появляется нечто большее, чем они сами. Некий новый организм, с сознанием, и без этого союза его никогда бы не было. Он умрет, если нас разлучат. А кем стану я, если он меня бросит? Смогу ли я кем-либо когда-нибудь стать? Я уже не так молода. Фанд, меня ждет одинокая старость, а все планировалось не так. Эта постель слишком велика для меня одной.

ФАНД: И эта постель бесплодна, Эмер. По крайней мере, я смогу подарить ему ребенка, которого у вас никогда не было.

ЭМЕР: Глубоко режешь, Фанд. И без ножа.

ФАНД: Мне… жаль. Я выше этого.

ЭМЕР: Действительно.

ФАНД: И все же ты выбрала именно этот момент, чтобы опустить оружие?

ЭМЕР: Я больше не могу мыслить ясно. Память – книга хитреца, она открывает свои страницы по желанию. И сейчас я кое-что вспоминаю… У нас когда-то был ребенок. Ты знала об этом? Он убил его. Он всегда убивает, в конце концов. Убил своего единственного сына. Мальчик был очень похож на него, такой же красивый и сильный, как его отец.

Нет, ты права: этот ребенок не был моим.

Все началось еще до того, как мы поженились, в первые дни нашей влюбленности. Мой отец был настроен решительно против нашей свадьбы. Говорил, что из этого ничего хорошего не выйдет. Он был прав, ведь в итоге Кухулин убил и его. Но я забегаю вперед – по одному убийству за раз. Мой отец отослал его прочь под предлогом проведения какого-то испытания. Он заявил, что Кухулин должен отправиться в Шотландию и там стать учеником могучей воительницы Скатах. Конечно, мой отец надеялся, что Скатах убьет Кухулина, но этому не суждено было сбыться. На самом деле Кухулин тренировался у Скатах, победил для нее ее соперницу, Аоифе, но сохранил ей жизнь при условии, что он овладеет ею и она родит ему сына. К тому моменту его любовницей уже была дочь Скатах, а некоторые говорили, что он также спал и с само́й легендарной наставницей. Даже в те времена он был не из тех мужчин, которые сдерживали себя. У Аоифе не было иного выбора, кроме как согласиться на надругательство над собой. Как он и планировал, она забеременела. А потом он вернулся домой и женился на мне.

И однажды в Ирландию приплыл ребенок Аоифе, потому что Кухулин попросил ее отправить ему сына, когда ему исполнится семь лет. Но он также наложил на мальчика три гейса[27], пока тот еще находился в утробе матери. Если он уже начал свой путь, то не должен поворачивать назад; не должен отказываться от испытаний и никогда никому не должен называть свое имя. Поэтому, когда Коналл Кернах спросил мальчика, когда он прибыл на побережье Дандолка, кто он такой, тот не смог ему ответить. Конечно же, Коналл бросил ему вызов, но мальчик сразился с ним и легко победил. Поражение от рук ребенка стало унижением для Коналла, поэтому к мальчику подошел Кухулин и задал ему тот же вопрос. Слушай внимательно, Фанд, и только попробуй мне сказать в конце истории, что твое сердце не разорвалось в клочья. Ребенок ответил: «Я не могу назвать тебе свое имя. Но если бы не действовал запрет, которому я вынужден подчиниться, то никому другому я бы не ответил скорее, чем тебе, потому что я люблю твое лицо».

Я люблю твое лицо. И что же сделал грозный пес Ульстера, Фанд? Сжалился ли он над семилетним мальчиком, который был связан гейсом, вынужденный никому не называть своего имени? Помнил ли он о гейсе, который наложил на собственного ребенка много лет назад, пока тот еще находился в утробе матери? Не помнил. Вместо этого он вызвал его на поединок. Семилетний мальчик, который фактически сказал человеку, что любит его, оказался лицом к лицу с величайшим воином Ирландии. Он называл это «честью». Уверяю тебя, от этого слова я устала настолько, что словами не передать. В их чести нет ничего от чести – это просто предлог, чтобы поребячиться, побить себя в грудь. Чтобы скучно не было. Да, всего лишь затеять драку с тем, на кого светит солнце, пока они сами находятся в плену у тени.

Но я отвлеклась. Я подбежала к Кухулину и предупредила, чтобы он не дрался. Сказала ему, что это его сын. Мне было понятно, что сын любит отца. Но Кухулин ответил, что женщинам не пристало вмешиваться в дела мужчин. Мол, даже если это мой сын, я скорее убью его, чем позволю обесчестить своих соотечественников. Так он и сделал. Они вступили в бой, и он убил собственного ребенка.

Я… ох, в душах мужчин есть жесткость. Вернее, жестокость, от которой плачут сами боги.

Что ж, он не мог произнести его имя сам, поэтому сделаю это за него. Мальчика звали Коннла. Его убили со злости и ни за что. И тогда я поймала себя на мысли, Фанд (хотя изо всех пыталась выбросить ее из головы): ведь мой славный герой точно так же может убить и нашего сына. Если нам когда-либо повезет, и он у нас появится. И я поняла, что не могу поверить в обратное. Что ж, возможно, правы были боги, не давшие мне ребенка. Ведь появись он на свет, Кухулин явно бы не стал принимать во внимание горе в моем сердце. Он не прислушался ко мне и тогда, когда вступал в схватку против Коннлы. Извращенное чувство чести поработило его.

Я… раньше обо всем этом не говорила. Не могу понять, почему сейчас обсуждаю это с тобой.

Я понимаю, что этот человек недостоин меня.

И сейчас понимаю (возможно, слишком поздно), что именно в тот момент он потерял меня.

ФАНД: И все равно ты сейчас сражаешься за него. Изо всех сил.

ЭМЕР: Думаю, что сражаюсь за свою гордость, а не за любовь. Правда в том, Фанд, что я устала от этого. От сражений, от кровопролития, от кодекса убийц, принятого воинами Ульстера с их бешеными устами. Честно говоря, очень устала от героев. Они не служат жизни.

А он не служит мне. Видишь, я пришла сюда с ножом в руках: инстинктивно я тоже хотела убивать. Я видела слишком много смертей, уже привыкла к ним. Меня заставило задуматься воспоминание о Коннле.

Я отказываюсь от сражения. И опускаю нож. Правда, ты любишь его больше. Забирай его. Он твой. Ну же, Фанд, разве не этого ты хотела?

ФАНД: Теперь моя очередь рассказать тебе историю. Твои слова всколыхнули в моей душе нечто, о чем я и не подозревала. Ты описываешь недостатки мужей – я расскажу о своем. Его зовут Мананнан Мак Лир. Мананнан, сын моря.

Я хотела обручиться с морем. Нарядилась для него в платье из белой пены, танцевала на берегу ему на радость. Он пришел ко мне во время прилива, гребни его волн вздымались по моим бедрам. В тот же момент я отдалась ему.

Думала, что смогу укротить его. Но он настолько же переменчив, как пена на водах, которыми он правит. Ты протягиваешь ему руку, а он в тот же момент растворяется прямо у тебя на глазах.

Тоска нас губит, а я тосковала по нему каждый день. Все эти годы я бросала на него тень, хотела, чтобы он принадлежал мне. Флиртовала с ним, дразнила его. Пикировала и касалась его волн кончиками крыльев. Он в долгу не оставался, манил меня. Благодаря нему у отливов был голос, и они пели мне песни о любви. Он прятал послания в раковинах, писал свое имя на камнях и костях, выбрасываемых им на берег.

Я влюбилась в море. Всегда ли мы тоскуем по стихии, которая нам не принадлежит? Всегда ли жаждем чего-то, чем сами никогда стать не сможем?

Закончиться хорошо это не могло. И не закончилось. В прошлом году он бросил меня, чтобы вернуться к своей женщине на полуострове Беара. Но он недолго пробыл с ней. Говорят, что она стоит на холмах Килкэтрин и смотрит на море, снова ждет его возвращения. Боюсь, долго придется ждать.

ЭМЕР: Говорят, что твой Потусторонний мир – это страна, наполненная красотой и радостью. Если это так, есть ли место страданиям даже в мире Живых?

ФАНД: Печаль вплетена в ткань каждого мира. Но, возможно, в основе моего лежит именно усталость. Я завидую скоротечности твоей земной жизни и страсти, которая заставляет тебя гореть так ярко.

ЭМЕР: Ярко? Если бы ты вскрыла эту грудную клетку и разорвала сковывающие ее кости, ты бы не увидела горящего в сердце огня.

Подойди сюда, посмотри. Я отложила свой нож. Говорят, что твой народ видит всю глубину и истинность вещей. Подойди ближе, Фанд, загляни в меня. Возьми свой каменный молоток и лупу: я научу тебя понимать ландшафт человеческого сердца.

Странная геология, не правда ли? Мешок, набитый камнями, плотно осевший на дне прошедших лет. Можешь ли ты постичь линии его разломов, различить слои его скорби? У каждого слоя есть свой камешек боли и своя скала предательства. Мне потребовалась бы целая вечность, чтобы назвать все, но давай посмотрим, что можно найти. Смотри: на дне гнейс, древнейшая порода из всех. Крупнозернистый камень дочери Скатах, еще один рядом с ним – Аоифе. Над ними слой гранита. Камень цвета шторма – тот день, когда он украл меня из дома, а в его глазах было пусто. Когда из-за него мой отец дрогнул и стремительно отправился навстречу собственной смерти. Двадцать четыре серебряных камешка рядом с ним – по одному за каждого из людей, кого он в тот день убил. Это были люди моего отца, с которыми я выросла. Люди, защищавшие меня всю мою жизнь.

Слой известняка сложен из измельченных раковин тех, кто тоже когда-то был жив. Самые бледные из камней, из костей мертвых моллюсков, – это сто пятьдесят женщин, которых он безжалостно убил в прошлом году. Они мучили его фаворитку, Дербфоргейл. Да, доводить ее до смерти было неправильно. Но полторы сотни убитых женщин, чтобы усмирить ярость воина? Дальше смотри: покрывало из кораллового гравия. Оно складывается в гору камушек за камушком, как стена из трупов, которую он «выстроил» из яркой армии королевы Мейв. Из-за него столько сыновей осталось без отцов, столько жен осталось без мужей. Когда эти убийства закончатся? И если я повязана с убийцей, их кровь и на моих руках тоже? Я боюсь этой крови на своих руках.

Поднимаемся немного выше, откалываем этот затвердевший слой – это вулкан на вершине. Смотри, это мое покрывало из лавообразного базальта, черного, как клюв Морриган, украшенное тысячей безделушек – каждая символизирует его любовниц, коих было слишком много, чтобы я помнила их имена. Бриллиант тут только один, в честь Коннлы. Самое тяжелое и блестящее бремя. А на самой верхушке – одинокая дикая морская жемчужина. Она твоя, Фанд. Такая же чистая и бледная, как твое прекрасное безжалостное лицо. Легчайшая ноша, но последнее унижение. Карта, из-за которой распался весь карточный домик.

Вот так вот, мой белокрылый враг. Мой мешок печалей, ноша из валунов. Тяжесть моего человеческого сердца. А что думает об этом твое сердце птицы?

ФАНД: Сердце птицы не мавзолей, в нем нет пирамид, воздвигнутых в память о постоянно растущем числе погибших. Сердце птицы создано для эффективности. Чтобы служить моим крыльям, а им служит ветер. То есть, Эмер, мое сердце любит ветер. Я связана с переменчивым воздухом, он бесследно скользит по моим перьям. Я не пытаюсь сдержать ветер и не боюсь бурь, которые он обрушивает на меня. Я приспосабливаюсь к нему и его порывам, он проходит сквозь меня и движется дальше. Меня не определяет погода, в которой я летаю: она приходит и уходит без следа. Но я не стану усугублять печаль твоего тяжелого сердца и заберу свою жемчужину обратно. Видишь? Все, ее нет. Он твой.

ЭМЕР: Я не думаю, что он мне нужен. Не думаю, что смогу. Не смогу снова жить с таким человеком. Я слишком ясно сейчас увидела, какой он есть на самом деле. Развидеть такое невозможно.

ФАНД: Эмер, час еще не пробил. Я все равно его потеряла. Видишь, как сейчас сияют его глаза, когда он смотрит на тебя? Будь я на его месте, я бы тоже всегда любила тебя без задней мысли. Ты пришла сюда: так поступил бы лучший воин, сражаясь за то единственное, что нельзя позволить себе потерять. У меня уже есть то, чего я заслуживаю, – ничто. Я причинила тебе зло и сильнейшую боль. И я сожалею.

ЭМЕР: И что ты сделаешь, если я сейчас заберу его и уйду?

ФАНД: Покину это место и вернусь домой. Какое-то время я буду оплакивать уход очередного возлюбленного, а затем поднимусь в небо и полечу. На запад, на Блаженные острова или на разноцветные равнины Потустороннего мира.

ЭМЕР: На что они похожи, эти твои Потусторонние острова?

ФАНД: По ту сторону волн – земли, которые не видел почти никто из смертных. Там по-прежнему есть море, неподвижное, как стекло. Будто зеркало, отражающее чистое, но переменчивое небо. На Авалоне, острове яблонь, воздух насыщен ароматом цветов и пчелами. На Тир-на-Ног, острове юных, где Ниам все еще оплакивает Оссиана, луна всегда полная, а звезды светят ярко весь день. У нас нет недостатка в сытной еде и питье, всегда играет музыка, все поют и танцуют. Эмер, это странное место, и его не стоит принимать как должное: в Потустороннем мире есть свои опасности. Но если ты искренна и твои слова правдивы, завесы, скрывающие людей от тебя, приоткроются. Ты увидишь многослойные миры такими, какие они есть.

ЭМЕР: У меня нет крыльев, и я чувствую, как сердце тянет меня вниз.

ФАНД: Тогда пойдем со мной, прекрасная королева, и оставь свой мешок с камнями здесь. Позволь мне взять тебя с собой на Остров Женщин. Мы вместе прогуляемся по его сияющим жемчужно-белым берегам. Возьмем прочные серебряные нити и соткем наш мир заново. Пойдем, Эмер! Ты пойдешь? Позволишь ли ты мне исцелить твое сердце от боли, причиненной мужчинами? Твоя стихия – земля, но сила ее притяжения тянет тебя вниз. Я научу тебя быть преданной воздуху, покажу, как отрастить крылья. Возьми меня за руку, я покажу.

Смотри. Примерно так.

Лети, Эмер! Поднимайся со мной в небо! Расправь свои новые крылья и лети!

ЭМЕР: Ты была права, когда говорила, что в сердце птицы нет тяжести, лишь яркая стремительность переменчивой жизни. Я была тенью на обращенном к небу облаке. Испытывала свои крылья, пролетая над самым темным ликом моря во время шторма. Ела серебряные яблоки Авалона, срывала неувядающие цветы с Равнины Блаженства, плавала в океане на краю света и смеялась над своими заботами в освещенных пламенем трапезных залах Тир-на-Ног.

Когда ты повернулась ко мне и протянула руку, между нами пролегли долгие века, проведенные тобой на этой Земле. Твоя уникальность, твои знания. Ты все видишь в истинном обличье. Как я могла стремиться к такому? Но в твоих глазах не было надменности, в твоих манерах не ощущалось покровительство. Ты привела меня сюда как равную и показала мне безопасность сестринства.

Я сейчас почти не думаю о своей прежней жизни, почти не думаю о Кухулине. В пророчествах говорилось, что он умрет молодым – возможно, это к лучшему. Ты говоришь, что здесь время течет по-другому: один год как сто в старом мире. Порой я задаюсь вопросом: что там произойдет в будущем? Возможно, однажды мы полетим туда вместе: интересно, что мы увидим? Прекратят ли люди свои битвы, сложат ли наконец свои мечи воины Ульстера? Воцарится ли мир в Ирландии и станут ли сердца людей наконец легкими, как у птиц?

Однако сейчас я довольна. Легкий бриз Земли Обетованной развеял мои заботы. И у меня есть ты, прекрасная Фанд. Ты всегда сияешь рядом со мной, как вечерняя звезда.

ФАНД: Когда я повернулась и протянула тебе, высокой и гордой, руку, ты стояла как благородная королева, коей ты и являешься. Но мрак одиночества окутывал тебя, как саван. Сначала я полюбила тебя, как и он, за твое красноречие, а потом – за твое геотектоническое сердце. Ты видела валун, а я – прочный фундамент, ты видела трещину, а я – роскошный каньон. В тебе пылала вулканическая лава, расплавленная сила земли. Я полюбила тебя тогда за твою честность и неподкупность, которые было не поколебать тяжестью бездонной печали, отягощающей человеческое сердце.

Я не оракул. Когда я заглядываю в будущее, перед моими глазами сгущается туман. Но думаю, тебя они запомнят так же, как Кухулина. Они будут воспевать единственную ревность Эмер и непостоянство ее врага – белокрылой феи. Да, однажды мы вместе вернемся туда и посмотрим, что о нас написали твои поэты. Посмотрим, правдивой ли окажется наша история в их изложении.

Но сейчас наступает ночь, моя Эмер. Скоро с Тир-на-Ног спустятся тени. Пойдем домой.

Я вижу тебя, Гвидион. Вижу, как надежно спрятался в своем каменном доме. Думаешь, что ты в безопасности, да? Спи, спи дальше. Пусть тебе снятся сны о магии, о золоте. Я вижу, что тебе снится, и буду преследовать тебя в твоих сновидениях. Теперь я сова, громко ухающее ночное существо. Когда-то давно ты упивался своей властью, и я не могла сказать, что нахожусь в полной безопасности. Тебе сейчас не лучше.

Ты уже знаешь, что я здесь? Я тебе снюсь, Гвидион?

Значит, приснюсь.

Ты знаешь, кто я? Я женщина, которую ты создал. Ты думал, что я твоя собственность. Наверняка думал, что я принадлежу тебе и телом, и душой, но душа в сделку не входила. Одно дело – сотворить девушку из цветов, но даже ты не сможешь снабдить ее душой. Не волнуйся, малыш, я наколдовала себе душу сама. И тоже из цветов: кажется, они сейчас в моде. Но моя душа состоит из ночных цветов. Вечерняя примула, луноцвет, мухоловка. Мухоловка, Гвидион, подумай об этом хорошо.

Цветочное личико, Блодьювед, мягкая, кроткая: ты думал, что сотворил именно такую женщину. Именно такая была тебе нужна, чтобы удовлетворять потребности власть имущих мужчин. О, какими же мужчинами были вы, мои творцы! Коварный чародей Гвидион и порочный король Мат – двое папаш из ларца, тоже мне. Но что хорошего может передаться от такого лживого человека, как ты? А от короля, который не может выжить, не забросив ноги на колени девственницы? Правда, дорогой мой, нарочно не придумаешь. Что ж, ты позаботился о том, чтобы Арианрод не оказалась на этом месте. Ты лишил ее девственности. Каким ты замечательным братом был для нее, Гвидион. Замечательный молодой человек просто.

Я восхищаюсь Арианрод. Всегда восхищалась. Она собралась после того, как ты взял ее силой. И сделала все по-своему, независимая и совсем одинокая в своей прекрасной башне у моря. Она не стала играть в твои игры и в конце концов перехитрила тебя. Потому что сыну, для которого ты меня создавал и которого она отказалась признать, совсем не было весело со мной. А другую женщину Ллеу в жены взять не смог, когда меня уже не было: проклятие его матери все еще действует.

Вот так, Гвидион, вот так. Тебе уже не одна, а целых две женщины бросили вызов. И обе, сестра и дочь, тебя победили. Скажи мне, каково это?

Я вижу, как ты дергаешься, Гвидион, вижу, как дрожат твои веки. Как ты вздрагиваешь во сне. Что тебе снится, старик? Снится, как все было раньше? Или в твоих снах уже начинаю появляться я?

Сейчас я понимаю, что для Ллеу началось все не очень хорошо. Знаешь, раньше мне было его жаль. Ты всегда винил Арианрод в его судьбе, но я узнала правду: все началось с тебя. Если ты затаскиваешь в постель собственную сестру против ее воли, добром это не кончится. Старина, ты не так уж умен, как о себе думаешь. Прости за каламбур, но у тебя все постоянно падает. И как ты себе представляешь ее любовь к этим детям? Бедняга Дилан, утонувший в море, и Ллеу, импотент во всех отношениях. Отличного муженька ты мне подобрал, Гвидион. Не жизнь, а малина.

Она рассказала мне все, мы стали хорошими подругами. Я прилетаю в ночную башню Арианрод, иногда сплю там в течение дня, я там в безопасности. Она устроила мне насест на стропилах своей крыши с серебряными колесами. Я там дремлю и вижу сны. Планирую свою месть. Мы с твоей сестрой знаем, как мстить, и знаем все о тебе. Мы видим тебя, Гвидион, видим насквозь.

Не только у тебя есть склонность к насилию, правда? У твоего младшего брата тоже? Об этом Арианрод мне тоже рассказала, как все начиналось. У Гилфайтви не было способностей, как у тебя, но все же ты позаботился о том, чтобы у него была женщина, которую он хотел. Девственница, державшая ступни самого Мата. Милая маленькая Гоэвин заслуживала лучшего. По крайней мере, у Мата хватило порядочности жениться на ней после того, как ты выгнал служанок из ее комнаты и спокойно наблюдал, как твой брат насиловал ее. В постели Мата, Гвидион! Неужели ты вообще не знаешь, что такое честь? Но ты все же понес наказание за это: Мат превратил вас обоих в животных и заставил спариваться друг с другом. Старина Мат оказался человеком с чувством юмора. Вы на год стали оленями, на другой – свиньями и волками в диком лесу на третий. Вам с Гилфайтви это понравилось, Гвидион? Приятно вам было? Ты чувствовал себя мужчиной?

Но никто не знает, о чем ты думал, предлагая Арианрод заменить Гоэвин. Арианрод, девственницу? Ты вообще в своем уме был? Решил сам себя обмануть, дабы забыть о своих преступлениях? Родившиеся дети стали для тебя сюрпризом. Изумленному королю ты сказал: «Я не знал. Вообще без понятия, что могло произойти». Что ж, Дилан с самого начала был безнадежным, он упал в море и утонул. Но ты решил стать щедрым благодетелем и взять на себя заботу о бедном Ллеу, которого все бросили? Таким прекрасным опекуном, желавшим только самого лучшего для своего воспитанника.

Знаешь, Ллеу не знал, что он твой сын. И по сей день не знает. Конечно, ты бы никогда не рассказал историю, которая могла бы выставить тебя в дурном свете, но правда никогда не была твоей сильной стороной. И Арианрод сгорала со стыда. Я слышала истории, которые ты рассказывал о ней, всю эту ложь. Лги дальше, Гвидион, обманывай. От правды не скроешься. Я и есть правда, маленький ты человек, и очень скоро ты поймешь, что от меня не скрыться. Ты назвал ее жестокосердной, бездушной. В лицо еще добавил, что она порочна. Интересно, и чего ты ожидал? Что она последует твоему примеру? Серьезно? Будет сохранять род, которому положил начало инцест? Изображать гордую мать, любящую бабушку, пока ты будешь оставаться в тени, годами строить козни и разорять все вокруг? Она не хотела наследников от рожденного в результате такого греха твоего сына. Твой род умрет вместе с Ллеу, Гвидион: это единственное, что сейчас доставляет ей удовольствие. Так почему же тогда она не прокляла его? Не причинила ему вреда, но не хотела, чтобы ему дали имя. Не хотела, что он был вооружен, и не хотела, чтобы он женился. Она заявила, что у Ллеу не будет жены: от такого позорища не может родиться еще один ребенок. По твоим стопам идет, старина, неплохая чародейка из твоей сестры получилась. Так вот, Ллеу. Проклятый. Не жениться ему на женщине из плоти и крови.

Но ты же не из тех, кто сдается? От тебя не дождешься. Тебя ведь не может перехитрить женщина. Ты, замечательный чародей в своей долгоиграющей кампании лжи, должен смеяться последним. Ты обманом заставил ее не только имя ему дать, но и оружие.

Более того, вопреки ей, ты наколдовал ему жену.

Видишь их, Гвидион? Я вижу. Каждый раз, когда я закрываю глаза. Двое мужчин стоят на поляне в лесу и творят женщину из цветов.

Она стряхивает пыльцу с волос и улыбается.

Ты думаешь, что создал меня с нуля, но у меня была жизнь до того, как ты изменил меня. Когда-нибудь задумывался об этом? В твоих силах никогда не было создавать жизнь – заклинаниями ты мог лишь видоизменить ее. Знаешь ли ты, кем я была до того, как ты сорвал меня и заставил оказаться в этом холодном и жестком мире мужчин? Гвидион, у меня были корни, и они уходили глубоко вниз, в плодородную теплую землю. Они были переплетены с корнями других и пробивались наружу. Я расцветала каждый год, празднично украшенная листьями и цветами на радость пчелам и бабочкам. Меня создали, чтобы раскрываться, и я охотно раскрылась твоему Ллеу. Пока он не научил меня закрываться.

Ты отобрал у меня жизнь и переделал меня в своих корыстных целях. Что, богом себя почувствовал, Гвидион? И сейчас себя чувствуешь?

Стареешь ты, человечишко, стареешь.

Ты сотворил меня. И посмел судить? Сотворил меня из таволги, ракитника и дуба. И что я, по-твоему, за цветок? С нежными лепестками и насыщенным ароматом? Или ты думал только о периодах цветения, когда лицо было обращено к солнцу, а голова красиво покачивалась на ветру? Ты назвал меня Блодьювед, Цветочным лицом. Красиво, не правда ли? Мило звучит ведь!

Но я скажу тебе, что я за цветок, Гвидион. Покажу тебе правду, лежащую в основе моей силы. Цветок может отравить человека или зверя, проглотить муху целиком. Поделюсь с тобой секретами цветов, из которых ты меня сотворил. А ты, в свою очередь, скажи мне, удивляет ли тебя то, чем я стала.

Мое сердце сделано из священного дерева, служащего вратами в другие миры, – дуба. Из древнего крепкого дуба-долгожителя. Сдаваться – это не про него. Он с легкостью противостоит вредителям, пытающимся повалить его. Ты сотворил меня из дерева королей и вложил в мое тело сердце королевы. Теперь понимаешь, насколько оно сильно, старина? Начинаешь осознавать свою ошибку?

Ракитник. Крепкий, с глубокими корнями. Знаешь, что говорят о ракитнике, Гвидион? Не к добру приносить его домой. Для Ллеу – точно не к добру. Может быть, он никогда не слышал старые поговорки. А может, никогда не думал, что они применимы ко мне.

Действительно думаешь, что поступил мудро, создав меня из цветков ракитника?

Но это ладно. Прекрасная, всеми любимая таволга: в чем же связанный с ней подвох? Нежное кружево ее лепестков, аромат слаще меда – никакая головная боль не устоит перед ним. Но с таволгой не так все просто: неужели ты не потрудился узнать об этом? Или знания о растениях – слишком мелко для такого великого чародея, как ты? Полагаю, в основном цветы – удел женщин. Тебе следовало подумать об этом до того, как ты сокрушил власть женщины. До того, как ты решил сотворить меня из цветов. Ибо таволга – опасное растение: если переборщить с ней, то мужчина может заснуть и потом уже больше не проснуться. Ты все еще крепко спишь, Гвидион? В объятиях благоухающей ночи, а прелестные белые лепестки таволги рассыпаются по небу, как звезды?

Ой, да хватит стонать во сне, человечишко, не собираюсь я тебя убивать. Зачем портить себе удовольствие?

Дуб, ракитник и таволга. Три прекрасных, сочетающихся друг с другом растения. По-твоему, что можно было бы сделать из них? Чем я в итоге стану, как ты думал? В конце концов ты сказал Мату, что я одичала. Думаю, ты забыл, что создал меня из диких трав. По замыслу, я сила природы.

Еще не боишься меня, Гвидион?

Забоишься.

Его имя означает «свет», но сам Ллеу был холодным и жестким. Не жестоким, но теплоты в нем все равно было мало. Отдам ему должное, правитель он справедливый, но при отсутствии страсти справедливым быть легко. Особенно, если тебе на все плевать. Возможно, кто-то и отмечал, что у него «умелые руки», но меня лично его пальцы никогда не возбуждали.

А я была создана, чтобы раскрываться, чтобы цвести. Чтобы отдавать, Гвидион, но что кто-нибудь из вас когда-либо отдал мне? Вместо этого ты отдал меня. Сотворил меня из цветов, чтобы отдать мужчине в рабство. Мужчине, который не мог любить меня, который даже в глаза мне не смотрел. Я никогда не была настоящей женщиной для Ллеу. Лишь куклой для его удовольствия.

Что ж, этому мужчине никогда не было хорошо со мной.

Посмел осудить меня? Я влюбилась в мужчину, чья улыбка была теплее солнца. Желала его, повернулась к нему лицом, раскрылась, как цветы, из которых меня сотворили. Ох, мне действительно повезло, что Ллеу в тот день ушел из дома. В день, когда лорд соседнего Пенллина обнаружил, что ему и его охотникам нужно укрытие. Я влюбилась в этого лорда сразу, как увидела. Гронву было все равно, из цветов я или плоти. Он не презирал меня, как Ллеу. Он пришел в мою постель, и тело мое запылало. Он пил мой нектар, как пчела.

Ты осудил меня, но какой выбор ты мне оставил? В моем мире ты ничего не значишь. В природе никто ничем не владеет, ибо обладание – корень всех ваших человеческих законов. Ты говоришь, что убить мужа – это грех, а разве не грех тогда убить жену? Я слабела, Гвидион, я умирала. Затем Гронв, как гром среди ясного неба, обрушился на меня и вернул к жизни. Ты не оставил мне выбора. Чтобы вернуть себе мою жизнь, Ллеу Ллау Гифес должен был умереть.

Думаешь, я колебалась хоть секунду? А ты когда-нибудь колебался из-за меня?

Несомненно, за грехи отцов приходится расплачиваться сыновьям.

Гронв был умен, хитер, как лиса. Но и вероломен, однако какого мужчину нельзя так назвать? Именно Гронв решил, как мы сделаем это, предопределил нашу судьбу. Он мне сказал: «Есть лишь один выход» – и, скажу тебе, он был прав. По легендам, Ллеу был непобедим, но у всех лучших легенд есть вариации. У всех лучших героев есть изъян. Поэтому Гронв все спланировал и продумал и затем дал мне задание выяснить, каким образом мой муж может умереть.

Только посмотри на него, Гвидион, на Ллеу: как он ходит гоголем по сцене, созданной мной для твоих снов. Видел ты когда-нибудь что-то более нелепое? Какой великий герой погибает! До сих пор не могу вспоминать об этом без смеха. Посмотри на деревянный котел на берегу реки: мы соорудили его по требованию Ллеу. И даже с соломенной крышей. Посмотрите только на этого уважаемого лорда, изо всех сил старающегося не свалиться. Одной ногой он на краю котла, а другой – на спине наглого дрожащего козла, готового к гону. Как же воняло от этого козла! Смотри, смотри на него, как Ллеу кривляется, пока машет мне рукой, и весело показывает единственный способ нанести ему смертельный удар. Какой сообразительный, а? Даже помылся в воде, которую мы для него согрели. Жаль тратить воду впустую, ну ладно. Но как же любезно с его стороны было показать нам в точности, как именно совершить невозможное – убить его? Ты бы не подумал, что он настолько туп, не так ли? Что он настолько наивен. Но аромат таволги искушает – он может вскружить голову любому мужчине.

А дальше вы знаете. Гронв, великий охотник, метает копье в неподвижную жертву… и промахивается. Предполагалось, что Ллеу умрет от копья, но оно лишь застряло у него в боку. И он улетел, улетел прочь. В лес, в облике орла.

В каждой истории есть место иронии, правда? Не задумывался о том, в чем она здесь? Ллеу-орел примостился… на вершине гигантского дуба! Да ладно тебе, Гвидион, даже намека на улыбку не будет? Ну ладно, чувство юмора никогда не было твоей сильной стороной, как же я могла забыть. Неважно. В итоге ты нашел его там с помощью своего старого друга, свиньи. Бедный-несчастный Ллеу, гниющий на верхушке дерева. Его кишащая личинками плоть стекает на землю и удобряет корни могучего дуба. Вкусное мясо для обычной свиньи, пусть полакомится плотью лорда. Ты прибыл точно по расписанию, дабы спасти своего сына. Только его ты в своей жизни спас и только его ты никогда не предавал. А любил ли ты тогда своего сына, Гвидион? Кого-нибудь вообще любил, в конце-то концов?

Ты посмел осудить меня, но почему ты решил, что я должна жить по твоим извращенным законам? Согласно которым защите за счет всего остального подлежит только честь мужчин?

И ты все равно меня осудил, Гвидион. Потом пришел за мной, и я сбежала. Ой, без обиняков признаю: сбежала. Мой вернувшийся с того света муж убил Гронва, поэтому бежать было, можно сказать, некуда. Тогда я боялась тебя и небезосновательно. Я сбежала со своими служанками, ты загнал нас в реку и смеялся, пока они тонули. В твоем мире мужчин нет жалости к женщинам. Ни к ним, ни ко мне.

Я все еще вижу это, Гвидион, у меня перед глазами наша схватка. А ты? Я вижу тебя, сурового отца, которого я ослушалась. Мне показалось, что тебе не понравилось, когда я тебя так назвала. Ты прорычал: «Ты не мое дитя». Но мы оба были твоими детьми, и Ллеу, и я, каждый по-своему. Один ребенок – последствие инцеста, а другой – творение из цветов. И ты все равно женил их друг на друге.

Да, я вижу тебя, слышу, чую твой запах и уверенность в собственной власти. С одной стороны – король, с другой – Бог, и Бог определенно на твоей стороне. Кажется, твой Бог всегда на стороне мужчин, поэтому на что надеяться деве из цветов?

Ты не оставил мне выбора и снова уничтожил меня. И какой же выбор я должна после этого предоставить тебе?

Сова. И ты решил, что проклинаешь меня! Превратил меня в сову. В молчаливую охотницу, безжалостную убийцу и могущественную ночную ведьму. Это же просто подарок, Гвидион: вроде меня проклинал, а получилось, что проклятие боком вышло тебе? Ты дал деве из цветов крылья. И даже больше: наделил ее даром тьмы.

«Ты никогда больше не увидишь солнечного света», – сказал ты, но неужели ты так и не постиг могущество ночи? «Из страха перед другими птицами, что будут ненавидеть тебя». Ни одна птица не может вселить страх в сердце совы. Ты воображал, что приговариваешь меня, а вместо этого освободил. Свобода. Иначе я бы этого слова никогда не узнала. Видишь ли, у рабыни не может быть свободы и собственного разума. Лишь пустая маленькая головка, полная цветов.

Видишь меня, Гвидион? Видишь меня сейчас, пока произносишь свое проклятие? Видишь, как в моих глазах вспыхивают искры, как сжимаются кулаки, цепляющиеся за жизнь любой ценой? «Не подчиняйтесь мужчинам», – шепчу я деревьям в тот момент, когда заклинание подействовало и я начала превращаться. «Отращивайте перья», – говорю я, чувствуя конвульсии, хруст костей и растяжение мышц. «Расправьте крылья. Ухните. Взмахните крыльями. Летите».

Бросайте вызов отцам, бегите от них, летите быстро, неистово и без оглядки.

Гвидион, ты уже проснулся. Я вижу, как ты дрожишь и протираешь глаза. Как зарождается твоя бессонница: ты скоро сам превратишься в сову. Потому что теперь ты наконец-то видишь меня. Видишь ведь? Да, впервые видишь меня настоящую. Видишь отпечатки моих крыльев на своих заиндевелых окнах, пока моя голова появляется из темноты. Узнаешь меня, старик? Знаком тебе этот пристальный взгляд? Я охотница, привидение, наблюдатель в темноте. Посмотри на меня, мой чудесный создатель. Тебя аж трясет в постели от ночных кошмаров. Ну и каково это, быть богом сейчас?

Не оставляй окно открытым, когда будешь ложиться спать завтра, Гвидион. Плотно закрой его на ночь. Я сова, хищник, при этом бесшумный. Даже не заметишь, как я появлюсь.

Ну и… сладких снов, папочка. Сладких снов.

Закрывая за собой красную входную дверь небольшого домика, старушка бормочет себе под нос: «В моей молодости океан был лесом, полным деревьев». У нее длинные седые волосы, сама она маленькая и сутулая и в последнее время что-то частенько бормочет себе под нос. Ее называют Калех, хотя на протяжении веков у нее было множество других имен. Бейра, Буи, Гаравог, Кэли Берри, Ведьма с Беара. А в ее молодости океан действительно был лесом, полным деревьев.

Только что наступил май. Солнце еще не взошло, а она уже чувствует себя неплохо: благодаря полнолунию ей достаточно света, чтобы видеть. Хотя ее зрение уже не так остро. Несмотря на это, глаза все такие же ярко-голубые, как и всегда. Голубые, как лазурит, как озеро Коннемара в ясный зимний день. Кое-что в этом мире не меняется, даже в старости. Хотя многое все равно претерпевает изменения. Да, как раз достаточно светло, чтобы она могла спуститься к озеру до восхода солнца, и собака, живущая у старого пастуха на северном побережье, залает, как обычно. А если лай будет слышно до того, как она доберется до озера, все будет кончено. И сегодня утром она немного опаздывает. Суставы уже не те, что раньше, а вчера вечером до отхода ко сну она забыла засыпать старую плиту торфом. Поэтому огонь погас, и одевалась она медленнее обычного, ибо, не переставая, дрожала от еще холодного весеннего воздуха.

Старость не радость, но не то чтобы это было для нее в новинку. Она и раньше достаточно часто старела. Каждые сто лет, если точнее, каждую продолжительную эпоху своего существования. Она считает свой возраст не по вращению Солнца, а по геологическим преобразованиям на этой постоянно меняющейся планете. И каждые сто лет, как раз в тот момент, когда она почувствует себя настолько безнадежной и немощной, что не может жить, наступает время, чтобы преобразиться, обновиться, снова стать молодой. Время спуститься и искупаться в озере. Оно наступает утром в Белтейн, до восхода солнца и до первого лая собаки. Иначе она умрет.

Старость не радость, а смерть? Она прожила так долго, что и представить себе не может, что это. Не имеет понятия, что смерть может повлечь для такого существа, как она. Честно говоря, она не до конца уверена, что вообще может умереть, хотя все чаще задается этим вопросом. А вдруг настанет облегчение. Сейчас все непросто. Такие дни и раньше бывали, но сейчас они почему-то ощущаются иначе. И сейчас они почему-то кажутся последними – раньше было не так. Она помнит Всемирный потоп так, словно это было вчера. И нет, потоп не был для нее чем-то из ряда вон. В те времена она была великаном, и воды океана были ей лишь по пояс, а не до колен, как обычно. Но сейчас она не только состарилась, но и уменьшилась. Она не уверена, что ей хватит выносливости переждать еще один Всемирный потоп. Ее сила иссякла, как и вера в людей, угасавшая на протяжении веков, – мало кто вспомнит ее имя. И еще меньше людей смогут правильно произнести его. Поэтому она задается вопросом: не пора ли ей прекратить свое продолжительное бдение? В любом случае что можно сделать сейчас, чтобы сдержать наплыв мужчин? По правде говоря, в такие дни она чувствует себя бессильной. Не в силах усмирить их все растущую жестокость, настоять на том, чтобы они сдерживались и сохраняли равновесие. Когда-то ей это удавалось.

Она осторожно спускается по каменистой тропинке в долину: если сейчас упадет и сломает ногу, ей конец. Она любит эту долину: это целый сад огромных камней, которые раскрывались и расцветали не один солнечный год, а на протяжении долгих геологических эпох Земли. Это камни, вырванные с корнем и вновь укоренившиеся во времени благодаря движению огромных ледников. И она является садовником этой Земли, садовником в этом саду камней. Она ухаживает за ними и может рассказать о них все. Она знает каждый из этих камней: это ее народ, ее дети, ее племя. У каждого из них свой, уникальный характер, и свою сущность камня они выражают по-особому. Она видела все эти продолжительные метаморфозы с камнями, как они рождались под давлением, вырывались из огня. Да, она оставалась недвижимой, хоть земля вокруг нее и двигалась долгие сотни лет. Видела, как вращались плиты, дрейфовали континенты, извергались вулканы и падали метеориты. Видела оледенение и опустынивание, как увядают и гибнут леса, как из их древних костей образуется торф. Бродила по ледниковым тропам, сидела на самых высоких вершинах и наблюдала, как одна за другой, вспыхнув напоследок, угасают миллионы звезд.

Но она боится, что голоса камней в эти дни затихнут, растворившись во все более продолжительном сне. Ибо кому поддерживать их бодрствование? Сидеть рядом с ними, разговаривать, отдыхать в их покрытых лишайником объятиях, как это делают влюбленные? Кто еще будет слушать их протяжные, медленные песни, понимать их язык? Точно не эти люди. Они даже не знают, что камни живы. И спят камни теперь неспокойно, их сны хрупкие и рваные. Сейчас она только так и может разбудить их, и то в одиночку ей уже не очень по силам. Да, сейчас в ее сердце поселилось бессилие. У нее нет сил укрепить фундамент этой земли и защитить ее от все учащающихся вторжений.

Она вздыхает. Эта земля, эта прекрасная, поющая земля. Тщательно нарисованная карта, скульптурное воплощение ее собственного сильного тела. Она не помнит свою мать, но при этом была матерью гор, мечтавшей, чтобы первые огненные эпохи на Земле не уничтожили их. Сейчас она ощущает их растущий гнев, мрачное отчаяние, настолько же мрачное, как ежедневно надвигающиеся на горы грозовые тучи. Она чувствует, как они шевелятся у основания, как отчаянно они хотят вырваться наружу. Сейчас у нее почти нет сил, чтобы как-либо их остановить.

Она заворачивает за угол, а там проходящее сквозь деревья мерцание, и зеркальная поверхность воды отражает угасающий свет звезд. И даже сами звезды уже не такие яркие, как раньше. Хотя здесь, на этих диких и малонаселенных холмах Коннемары, они настолько ослепительные, какими больше никогда не будут. На мгновение она останавливается, чтобы перевести дух, кивает Большой Медведице и незаметно подмигивает Плеядам. Милые сестренки. Она помнит ночное небо без них, ведь ходила по этой Земле задолго до их рождения.

Людям может показаться, что это озеро не особо и роскошно выглядит. Кроме того, в этом диком западном водном мире их хоть отбавляй. Но именно это – длинное, глубокое и яркое, а его воды были такими прозрачными, что в стародавние времена в них водилось множество змей с гладкой кожей. Тогда Калех была силой, с которой приходилось считаться; танцевала на горных вершинах и перепрыгивала через континенты. Тогда рядом с ней бежала стая диких волков, а от ее стада прекрасных оленей текло жирное молоко.

Но сейчас она постарела и сильно похудела. В ее переднике скопились мох и лишайники. В последний раз к этому озеру она спускалась сто лет назад, еще молодая, красивая и сильная. И теперь это время снова пришло. Время погрузиться в спокойные, безмятежные воды, преобразиться и снова облачиться в мантию жизни.

Однако сейчас она устала. Ее утомляет мысль о том, что придется все начинать сначала, эта ответственность, да и опять столько лет без отдыха. Она уже постарела, вымоталась, память ее ухудшилась. Споткнувшись на тропинке, она на мгновение улыбнулась: у нее и раньше бывали моменты чудесного забвения в таком возрасте. Самым ярким из них был момент, когда она сняла крышку с колодца, из которого поила свой скот, когда пасла его на зеленых холмах Беары. Именно тогда она вернулась на землю, где когда-то жила, чтобы поухаживать за ее камнями. Это место было лишь одним из многих, где она провела свою жизнь. Часть своих веков она прожила на востоке, часть – на севере, часть – за морем в Шотландии и совсем немного – на острове Мананнан. Во всех этих местах она оставила свои гигантские следы. Они навсегда увековечены в скалах, чтобы те, у кого есть глаза, могли их увидеть; ее собственный силуэт был вырезан на холмах и утесах с острыми выступами.

Вернемся к колодцу. Это был огромный старый колодец прямо на склоне холма, с которого открывался вид на остров Дурси. А еще он назывался островом Буи: так ее называли тогда в том месте. Вода в этом колодце текла свободно, и он был прикрыт большим каменным щитом. Приходя туда по утрам, она поднимала его и давала коровам напиться воды. И она прекрасно понимала, что он переполнится, если она забудет закрыть его этим огромным щитом до захода солнца, и тогда вода затопит весь мир, и грянет потоп. Однажды она присутствовала при нем, будучи старой и слабой, как сейчас. Тогда уже подходило время обновлять себя, а она присела рядом с колодцем и тут же почувствовала усталость, начав клевать носом. Однако что-то резко разбудило ее. Вода с ревом хлынула из колодца, и солнце только-только садилось. Она вскочила и опустила огромный каменный щит на колодец, чем спасла весь мир от второго потопа. Тем не менее в замечательном графстве Корк тогда появилось новое озеро. До переполнения колодца его не было.

Вспомнив это, она усмехается, и по долине проносится внезапный порыв ветра, обвивающий ее колени: он будто хочет рассмеяться вместе с ней. Она оглядывается, смотрит на горы и вздыхает. Да, она была матерью этих гор, она создала и не только их. Несла в своем фартуке огромные камни, позволяла им падать и приземляться там, где они хотели. Но сейчас в горах неспокойно, и о старом боге давно ничего не слышно. Местные думают, что он мертв, ведь в редких историях, которые о нем рассказывают, говорится, что его убил святой Патрик. Дескать, он сбросил его в его же темное горное озеро вместе с прекрасным белым быком. Говорят, что этот темный старый пройдоха ушел навсегда. Конечно же, все это вздор: этот маленький глупый человечек и мухи не обидел бы. Патрик был безнадежным занудой и бедокуром. Она не могла понять, почему его возвели на пьедестал.

Да, она была знакома с Патриком в свое время. Со всеми была знакома. Все они рано или поздно искали ее, бросали ей вызов, все до единого. Она слышала все истории о том, как они убили старую Калех. Говорят, что святой Катарин гнался за ней по скалам на Беаре после того, как она утащила у него Библию, пока он дремал на солнышке. Там даже есть резной камень, установленный властями. И на нем написано, что он убил ее за дерзость. И сразу за этой надписью расположена выветрившаяся скала: поговаривают, что именно в нее он и превратил Калех. Он стал бы выдающимся человеком, если бы у него был малейший шанс на это! Еще говорят, что в Дингле ее убил святой Брендан, а тут, в Коннахте, – святой Патрик. Про себя она ухмыляется: слухи о ее смерти с годами стали сильно преувеличены. Ну и где же сейчас все эти забавные маленькие человечки? Где они были все это время, пока она ухаживала за горами и скалами по всей гэльской земле? За последнее тысячелетие (а то и больше), по ее словам, она не встретила ни одного святого. А были времена, когда их было пруд пруди. Теперь они вымирают, как и все остальное вокруг.

Старуха качает головой: эти христиане в черных одеяниях так стараются стереть память о ней. Прямо как тот посланный ими забавный человечек, старый священник: она заставила его пересчитывать бычьи кости у себя на чердаке. Он посчитал себя умным, притворившись, что не знает, кто она такая. Оглядел ее с ног до головы своими суровыми черными глазами, после чего решил, что она слишком стара, чтобы представлять опасность. А затем спросил, сколько же ей лет на самом деле. Она ответила, мол, можешь добавлять к количеству моих лет по одному году за каждую кость, что найдешь на чердаке. Он считал их день и ночь, и они все не заканчивались. В итоге он бросил это дело и ушел. Его руки дрожали, когда он открывал дверь.

Теперь же единственные кости, о которых она заботится, – ее собственные. Они хрупки, как и все остальное в ней: четкие контуры ее лица, кожа, туго обтягивающая острые, как горный хребет, скулы, костлявые коленки, чрезмерно худые руки.

Эти руки держали королей.

Королей больше нет.

Да, у старой Калех были свои печали, и теперь они постепенно возвращаются к ней. Отлив воспоминаний сменяется приливом. Грусть захлестывает ее: это происходит всегда при приближении перерождения. Прямо как в те долгие холодные столетия, которые она провела у подножий скал, глядя на пустынное море и ожидая возвращения своего вероломного старика, так называемого мужа, Мананнана Мак Лира. Тот еще муженек, сбежал в итоге с какой-то светловолосой феей. Она ждала его, а он так и не вернулся. Какое-то время она думала, что не переживет этого разрыва. Их было и так немало на протяжении долгих, неумолимых тысячелетий. Даже слишком много, и они только накапливались. У нее было много королей, она была матерью племен. Но было в Мананнане что-то такое, что проникало прямо в сердце. Она была молода и прекрасна, когда впервые встретила его. Но он разлюбил ее, увидев, что она стареет.

Она останавливается на секунду, чтобы смахнуть слезу с лица, давно окаменевшего от прожитых лет. Черный дрозд садится ей на голову. Уже почти, совсем чуть-чуть осталось. Лишь пересечь еще одну небольшую рощицу. Больше нет обширных старых дубрав: огромные деревья с крепкой сердцевиной давным-давно срубили для постройки английских кораблей. Все, что осталось, – эта рощица, поросшая кустарниками. Но она довольно красива по-своему. Там есть береза, стройная серебристая повелительница лесов; любимый феями боярышник и плакучая ива. Еще стоят и держатся несколько ясеней. Рощица небольшая и прелестная, но ее сердце тоскует по бескрайним дубравам. Как и многое другое, они уничтожены. Из жадности или забавы ради.

Листья могучих ясеней только начинают распускаться: к очередному перерождению готовится и сама она. Все идет по кругу, снова и снова. Ничто на самом деле не умирает, и она это знает лучше, чем кто-либо другой. Она уже потеряла многое и многих из тех, кого она любила. Людей, их так называемых богов, животных, растения и деревья. Она видела, как рушатся горы, как возводятся бетонные плотины, останавливающие течение жизненной силы Земли по ее древним венам. Ее старые колени подогнулись от толчков, проносящихся по Земле от добычи газа и нефти. Она наблюдала и плакала, как цемент распространяется по живой земле, подобно раковой опухоли. Эти воспоминания не приносят ей ничего хорошего. Тем не менее отлив сменяется приливом. И даже ей не под силу сдержать его. В конце концов, нужно быть сильным перед лицом воспоминаний, и если этого не сделать, то можно лишиться рассудка. Может, она и садовник в саду камней, но она сама не камень. Она Калех, старейшая из старых, слишком много уже повидала. Иногда она думает, что сойти с ума не так уж плохо.

Она стискивает стертые зубы и качает уставшей головой. Наконец она замечает самую дальнюю опушку все еще темного леса. Еще несколько минут, и она будет дома, в безопасности. После леса останется пересечь пологий спуск, усеянный травой, и тогда она придет к нужной точке – длинному плоскому камню, аккуратно расположенному в воде, будто созданному, чтобы старуха смогла войти в озеро. Вода будет холодной, но чистой – она опустится в нее и произнесет нужные слова. И луч солнца в Белтейн поднимется над холмами как благословение, и она выйдет из воды переродившейся.

За свое долгое существование она делала это больше раз, чем может вспомнить. Далеко не всегда это шло по плану. Однажды пастух забыл запереть собаку на ночь и начал спускаться с холма, как ангел смерти, как раз в тот момент, когда она уже ступила одной ногой в озеро. В другой раз подвел утренний будильник, и она стремглав бросилась по тропинке в ночной рубашке. Когда она добралась до водоема, ноги у нее были ободранными и в крови. Нет, не всегда все шло по плану, но это обманчивое утро приготовило для нее нечто большее. Она чувствует запах еще до того, как видит его причину. Чувствует запах крови, как это часто было раньше. Затем она видит, откуда он исходит: на самой дальней опушке леса промелькнул огненно-рыжий мех.

Она закрывает глаза и чувствует, как начинают шевелиться ее губы – древний инстинкт, хоть и бесполезный. Ибо кому могут молиться боги, когда их покинула собственная храбрость? Кто будет рядом, чтобы услышать их в старости, когда им будет страшно? Кроме того, сейчас у нее нет времени, оно у нее стремительно заканчивается. Она снова открывает глаза и выпрямляет согнутую спину, насколько это возможно. Медленно пробирается через сломанные ветки и замшелые камни. У подножия старой, почти голой ивы она находит ли́са, уютно устроившегося между двумя узловатыми корнями, словно в объятиях старухи. Лис был мертв, а его хрупкую, покрытую шерстью лапу крепко сжал капкан.

У старухи перехватывает дыхание, и из старых каменных глаз по мягкой бурой шерсти полились слезы, будто лава из вулкана. Она прошептала: «Ох, лис. Прекрасный, храбрый лис». Но тот ее не слышал, ибо он больше никогда ничего не услышит. Ни гнусавый писк молодой куропатки оттого, что ночной ветер треплет ее перья; ни резкий визг хищной лисицы, зовущей из глубины леса. Это был старый лис, но красивый. В свое время он бы взял лисицу-другую, съел бы свою долю куропаток. Но сейчас его тонкую мордочку искажает боль, золотистые глаза плотно закрыты. У его задних лап, будто густая темная смола, образовалась лужа крови. Калех видела смерть многих созданий, от мала до велика, и всех их по-своему оплакивала. Она хоронила мертвых собак, создавала украшения на земле из костей мертвых овец. Но здесь и сейчас мертв лис, и кто может знать, что сможет в конечном итоге нас сломить, после стольких лет силы и непоколебимости? Она садится на траву у дерева, гладит мертвое тело лиса, ее дрожащая рука опускается на его искалеченную лапу. Слишком много крови, и от ее запаха у нее сводит желудок.

У нее нет времени задерживаться здесь, ей нужно идти дальше, к озеру. Но теперь ей кажется, будто сама суть времени утратила всякое значение; сердце ее отказывается подчиняться голосу разума, двигаться дальше. Ей невыносима мысль, что тело лиса придется оставить здесь, в холодном лесу, в одиночестве. И ей невыносимо видеть, как еще одно существо погибает так. На дорогах был убит барсук, на полях извергающие дым сельхозмашины скосили зайца. Она стара, она очень устала, и у нее болит сердце. Она не может жить в таком мире. Не может, и точка. Достаточно.

Теперь можно и отступить, думает она. Пора уже. Старухам тут не место. Они слишком много повидали, слишком сильно переживали и любили, но даже несмотря на тяжесть прожитых лет они все еще чувствуют, что могут любить так же сильно, как и раньше. Как это вообще возможно? Тут не место и для диких животных. Нет места лисам, прекрасным благородным оленям, все еще обитающим в горах. Ее смеющиеся волки давно ушли вместе с могущественными медведями. За ними же пошли и свирепые орлы, и стада диких свиней, бегавших с ней рядом по заснеженным холмам.

Ее голова опускается на ноющие плечи, и она поднимает руки, чтобы прикрыть мокрое лицо. Еще одну сотню лет такого она не выдержит. При ее последнем перерождении только закончилась Первая мировая война и появилась надежда. Кто бы мог подумать, что они на этом не остановятся? Кто бы мог подумать, что всего за сто лет они учинят столько резни? Что они смогут натворить за следующее столетие такими неумолимыми темпами?

Нет, она отступит. Она больше ничего не может здесь поделать. Ей не под силу сдержать безжалостный поток мужчин, она бессильна перед ними. Она не может защитить от них диких животных и укрепить скалу. С таким количеством ненависти удержать равновесие в этом мире она не в состоянии.

Калех опускается на землю и нежно кладет голову на стройную спину лиса. Она отступит и отправится дальше с лисом. Последует за его огненным духом в туман. А пока какое-то время полежит здесь, рядом с его телом: подождет, пока не залает старая собака на берегу озера. И тогда все будет кончено. Когда-то она была молодой и красивой, теперь же старая и усталая. Она и раньше старела и была уставшей, но умирать она так и не научилась. А для чего нужна старость, если не для того, чтобы научиться умирать? Она знает все, кроме этого. И планирует узнать об этом все.

Из ее уст вырывается слабый вздох, и такой же в ответ раздается от лежащего под ней лиса. Самый слабый вздох и едва заметное движение его груди. Калех вздрогнула и подняла голову. Неужели этот старый лис еще жив? Даже если и так, шансов у него нет: на траве у его лап слишком много крови. Повреждения слишком сильны, силы лиса иссякли. Что ж, тогда она посидит рядом с ним и позволит ему научить ее, каково это – умирать. И умрет вместе с ним, составит ему компанию в этом путешествии. Не будет никакого озера этим прекрасным майским утром. Вообще никогда больше не будет озера. Никакой очередной трансформации, никакого обновления…

«Обновление», – шепчет она себе под нос. Обновление. Она возвращается в сидячее положение. Ее лицо омрачено раздумьями. Если она возьмет с собой лиса в озеро, передастся ли ему способность к обновлению? Может ли она его еще спасти? Спасти еще одно яркое, сияющее создание из когтей этого богами забытого мира? Будет ли оно того стоить, спасение еще одного дикого зверя? Еще одного ослепительного красавца из полей? Готова ли она делать все это снова ради жизни одного прекрасного лиса? Сможет ли еще раз повернуть это безжалостное, бесконечное колесо?

На мгновение старуха закрывает глаза, затем вновь открывает их с судорожным вздохом. Она протягивает руку к капкану. У нее нет инструмента, чтобы разжать его мощные дуги; при ней лишь сила ее собственных, уже еле сгибающихся, стареющих рук. Эта Калех уже состарилась – тем не менее это все еще Калех. Ее по-прежнему насквозь пронизывает сила камня, а в ее угасающем сердце откликается его решимость. Она Калех, и перед лицом такой жестокости она не отступит. Она берет по стальной дуге в руку, собирает всю силу в них и начинает открывать капкан. Сжимает зубы, когда шипы капкана впиваются в мягкие подушечки пальцев, кровь стекает по ее рукам и скапливается во впадинах, образовавшихся на сгибах локтей. Она вскрикивает, когда капкан наконец разжимается. Руки падают на землю, а собственная кровь пропитывает ее и смешивается с кровью лиса.

С трудом, медленно, но она поднимается на ноги, готовясь к последнему усилию. Со скрипом, осторожно поднимает лиса с его окровавленного ложа из мха и веток. Медленно выходит из леса и идет по покрытой росой траве, держа его изувеченное тело в уставших руках. Этими руками она когда-то держала королей, а теперь держит лиса. Нужно ускориться, уже поздно. Скоро солнце протянет свои длинные руки над восточными холмами. Быстрее. Но стоит ей поднять взгляд от неровной земли и умоляюще обратить его к небу, она видит: уже слишком поздно.

Пес добрался до озера раньше нее. Опередил. Как и она, он уже стареет. Но он уверенно стоит на берегу, задрав хвост, оскалившись и медленно выгнув верхнюю губу, готовясь зарычать. Залает ли он? Конечно. Старуха закрывает глаза, признавая свое поражение, на глаза у нее снова наворачиваются слезы. Она опускает голову на грудь и шепчет лису: «Прости меня». Пес снова рычит и внезапно бросается к ней с открытой пастью. Он готов лаять. И вдруг пес замечает лиса. Мертвого лиса, которого она прижимает к себе, как младенца. Видит слезы и кровь на лице старухи, склоняет голову набок, затем тихо скулит и быстро опускает хвост.

Пес закрывает пасть, собираясь залаять. Он склоняет голову перед старой Калех и отходит в сторону.

Вода чистая, холодная. К тому времени, как она доходит до пояса, старуха начинает судорожно дрожать, но ли́са не отпускает. Шепчет: «Пусть он живет. Только он. Еще один прекрасный дикий зверь. Только он». И после этого погружается в воду. В светлую, чистую воду, вместе с лисом. Озеро принимает их обоих, плещется вокруг них, успокаивая и убаюкивая. Проникает сквозь кожу к старым костям, сквозь грудную клетку – в ее утомленное старое сердце, в ее клетки, смешиваясь с кровью в венах. Она поет знакомые слова, и тут вокруг запело все, все ожило. Все, что нужно делать, – это помнить. Долгие века расправляют свои крылья и улетают от нее прочь. Прилив ее воспоминаний сменяется отливом. Наконец она выходит из залитой солнцем воды. Ее тело снова молодо и сильно.

Ее уши снова открыты – теперь она может слышать всех. Все взывающие к ней новые голоса. Пожилая женщина с полей графства Оффали, рисующая ее портреты; девушка с побережья Керри, увековечивающая ее в стихах. Две сестры из-за океана, оставляющие цветы на ее троне в Лохкрю. Женщина средних лет за морем оставляет браслет на горе Ведьмы на Беаре. Ее уши снова открыты, и все вокруг кажется новым. Воды мира пробуждаются, и горы на западе напевают песни о любви. Может быть, еще не все потеряно. Не все, в конце-то концов.

Она стряхивает блестящие капли со своих волос, поскольку пора возвращаться домой: работа не ждет. Сначала она отправится на Перевал Птиц и достанет змею, брошенную Патриком в глубокие темные воды на его вершине. Выведет белого быка старого бога. Будет рычать в ухо этому мрачному пройдохе, пока он не проснется, и огонь в их древних сердцах снова вспыхнет в этом мире.

Она знает толк в камнях, она Калех. Непоколебимая, как скала. Древняя, как само время. Она переворачивает камни и покоряет скалы. Она мать миров. Она пройдет сквозь все преграды, возведенные жалкими людьми, чтобы удержать ее, и поставит их на колени, если понадобится. Соберет вместе тех, кто тоскует по ней, и покажет им, как правильно выполнять необходимую работу. Будет ухаживать за природой и дикими животными. Позаботится о душе земли. Она знает, что никаких гарантий не бывает, и знает это лучше, чем любое другое живое существо. Но, возможно, этого будет достаточно.

В воде у ее ног что-то шевелится. Калех смотрит вниз и смеется над промокшим лисенком. Он снова молод и силен. Его мягкая шерсть пылает, как огонь, в первых лучах Белтейнского солнца, а янтарные глаза полны жизни. Она шепчет: «Madra rua, madra rua beag». Маленький лисенок, маленький рыжий лисенок. Она выходит из воды, и лисенок семенит рядом. Радостный лай старого пса эхом разносится по долине.

Вокруг собрались холмы. Они отвечают ей тем же.

Эта история основана на старой хорватской народной сказке «Волчица», в которой солдат крадет шкуру женщины-волка. Она вынуждена выйти за него замуж и остаться с ним до тех пор, пока один из ее сыновей не найдет ее шкуру и не позволит ей наконец сбежать. История напоминает гэльские сказки о шелки – женщине-тюлене, чью шкуру украл рыбак, увидевший, как она в человеческом обличье танцует на пляже в полнолуние, а потом попадает в его ловушку. В старых версиях этих сказок муж, который крадет у женщины кожу или шкуру, а затем нарушает данное им изначально слово, отказываясь вернуть ее через семь лет, остается безнаказанным. Но я всегда предпочитаю истории, где есть последствия.

Рассказ был вдохновлен старыми народными сказками о волшебницах, которые появлялись из ниоткуда, стучались в дверь одинокого мужчины (обычно фермера) и предлагали себя в жены. До тех пор, пока муж-человек не нарушит четко установленные табу жены из волшебного народа, его поля будут плодоносить, а скот будет жить привольно. Меня также вдохновил старый ирландский миф о королеве Махе в городе Арме и старинная валлийская сказка о деве из озера Ллин-и-Фан-Фах в национальном парке Брекон-Биконс. Действие я перенесла на природу благодаря семи годам, проведенным на ферме на берегу озера Брум на северо-западе Шотландии. Я там жила, работала и наблюдала, как постепенно расширяется лососевая ферма, на которую выходил мой дом, и исчезают старые обычаи.

Я написала этот рассказ, думая о дорогой моему сердцу пожилой соседке, Эми Маккензи.

Не знаю ни одной народной сказки конкретно о женщинах, которые превращаются в морскую форель или наоборот. Однако эта история была частично вдохновлена первыми строфами стихотворения У. Б. Йейтса «Песня бродяги Ангуса»:

Но больше всего на эту историю меня вдохновили долгие годы, проведенные в диких и «радикальных» ландшафтах Внешних Гебридских островов (Шотландия), поселка Донегол и области Коннемара (Ирландия), а также последовавшее за этим превращение меня в страстного любителя болот и торфяников.

Иногда истории рождаются уже завершенными в душе́. Эта была одной из таких.

Хульдра в скандинавской традиции – это сверхъестественное лесное существо. С норвежского языка это слово переводится как «скрывать, прятать». Считается, что хульдра – одна из нескольких ра: надзирателей или хранителей определенного места. Хульдра – ра леса. О ней сложено множество разных легенд, но чаще всего они сходятся в том, что если смотреть на нее спереди, то это невероятно красивая обнаженная женщина с длинными волосами, а сзади она полая, как ствол старого дерева. В Норвегии ее могут изображать с хвостом коровы, а в Швеции – с хвостом лисы. В современной Исландии до сих пор существует множество историй о хульдрефолк (в переводе – скрытом народце). Говорят, что рабочие, строящие новые дороги, иногда обходят определенные валуны, которые являются жилищами хульдр. Во многих народных сказках хульдра заманивает мужчин в лес, чтобы совокупиться с ними, и вознаграждает тех, кто удовлетворяет ее, но сводит с ума или убивает тех, у кого не получается сделать это.

Эта история появилась на свет, хохоча и кудахча. Она не оставляла меня в покое, пока я ее не дописала. Такая вот она, Баба-Яга. И нельзя отказывать женщине, живущей в доме, вокруг которого ограда из человеческих костей и черепов! Баба-Яга – удивительно неоднозначный персонаж славянского фольклора: она может помочь или убить, и это зависит от вас. Это классическая могущественная древняя богиня-созидательница из мифов. Впоследствии ее упростили до злой старой ведьмы.

История была вдохновлена очаровательной русской народной сказкой «Василиса Прекрасная». Она ожила благодаря осознанию того, что каждый может отправиться в лес на поиски лесной старухи, но не каждый выйдет из ее дома с огнем, за которым пришел.

Я хотела бы отдать должное двум прекрасным работам, которые вдохновили меня на создание некоторых фрагментов этой истории: стихотворению Сьюзен Ричардсон «Белая лань» (The White Doe) из ее прекрасного сборника «Танец кожи» (Skindancing, Cinnamon Press, 2015) и замечательному произведению Таисии Китайской «Спроси у Бабы-Яги» (Ask Baba Yaga, Andrew McMeel Publishing, 2017). Это фэнтези, представляющее собой небольшую «колонку потусторонних советов» от ведьмы. Экземпляр этой книги всегда лежит на моем прикроватном столике.

К вашему сведению: как и Кэрол, я родилась в Хартлпуле. Приношу свои извинения, но в Тотнесе я никогда не была.

Посвящаю эту историю Мойе Макгинли, моей подружке-ведьме с веселым хохотом и горяченькими напитками. Да, мы точно сгорим вместе.

В классической шотландско-ирландской народной сказке об эх-ушкье (водяной лошади) рассказывается о молодой девушке, которая присматривает за скотом своей семьи на летнем пастбище у болота, и там она натыкается на красивого молодого человека и тут же влюбляется в него. Они сидят рядом, и он кладет голову ей на колени и засыпает. Только в этот момент она замечает у него в волосах водоросли и понимает, что он вылез из озера и является на самом деле эх-ушкье. На суше эти великолепные лошади способны принимать облик лихого молодого человека.

В большинстве оригинальных сказок девушка осторожно кладет камень ему под голову, чтобы водяной конь не узнал, что больше на ее коленях он не лежит. Затем она убегает обратно, в деревню, пока тот еще спит, тем самым она спасается от него. Потому что каждая молодая девушка знает: если у эх-ушкье появится шанс, то он обманом заставит ее поверить в то, что он человек, а затем украдет, унесет в подводную страну, чтобы она стала его женой. Существует и другой вариант: он заберет ее, чтобы съесть.

Мое переосмысление этой старой истории было частично вдохновлено прекрасным стихотворением Нуалы Ни Доналл «Эх-ушкье» (Each-Uisge) из ее сборника «Водяная лошадь» (The Water Horse, The Gallery Press, 1999). Также я многим обязана яркому описанию дизайнером Элис Стармор некоторых дней ее юности, которые она провела на летних каникулах на востоке острова Льюис, на Внешних Гебридских островах. Она рассказала мне о них, когда я жила там и писала научно-популярную книгу «Если бы женщины пустили корни» (If Women Rose Rooted). Также я благодарна Дэйву Робертсу за пару статей о местном фольклоре на веб-сайте Comann Eachdraidh Uig (www.ceuig.co.uk).

Эта история посвящается Холли Рингленд и ее большому старому сердцу шелки.

Длинную и сложную сказку о Снежной королеве, которую многие из нас читали в детстве, написал Ганс Христиан Андерсен. Ее главные герои, Кай и Герда, очень близко дружат, пока однажды осколок от проклятого зеркала, которое множит все злое и неприглядное на белом свете, не попадает Каю в глаз и не проникает в его сердце. Его детская теплота исчезает, и он начинает искать здравый смысл. И вот однажды Снежная королева похищает его и увозит в ледяной дворец на севере.

Герда отправляется на его поиски и по пути советуется со многими людьми и животными. Она в итоге добирается до дворца Снежной королевы, где застает Кая в одиночестве на ледяном озере, которое Снежная королева называет своим «Зеркалом разума», и пытается разгадать головоломку, оставленную ему хозяйкой замка. С точки зрения автора именно чистота сердца Герды в конечном счете превращает Кая обратно в мальчика, которым он когда-то был, и они вместе отправляются домой, чтобы жить долго и счастливо (предположительно).

В оригинальной сказке Снежная королева довольно неоднозначна, на самом-то деле. Хотя ей, кажется, не хватает теплоты (неудивительно), она определенно не предстает злой – лишь довольно одинокой. Да, она украла ребенка, но, в сущности, она по-своему добра к Каю. Тем не менее Снежная королева и вдохновленные ей персонажи появляются в других книгах и фильмах, например, Белая колдунья в цикле повестей К. С. Льюиса «Хроники Нарнии». Как правило, эти персонажи показаны злодеями. Мне это всегда казалось неправильным.

Этот рассказ основан на старом сказании о фее Мелюзине, распространенном во многих странах Центральной Европы, хотя, пожалуй, наиболее известно оно во Франции. Его самая популярная версия была записана между 1382 и 1394 годами Жаном из Арраса. Мелюзина проклята и каждую субботу ниже пояса превращается в змею. Это проклятие на нее наложила ее мать, фея Прессина. Ее оскорбила месть Мелюзины и ее сестер их отцу за нарушение клятвы, данной им Прессине, когда они были детьми (отец поклялся, что никогда не войдет в комнату матери, пока она рожает или купает своих детей). Прессина прокляла Мелюзину, несмотря на то что сама ушла от мужа из-за его предательства и выступала против него на протяжении всего детства своих дочерей.

Спустя долгие годы скитаний по миру Мелюзина выходит замуж за Раймондана из Пуату. Она запрещает ему видеть ее по субботам, которые проводит в одиночестве в своем змеином обличье, омываясь. Она родила ему нескольких сыновей: у первого был один красный и один зеленый глаз; у второго один глаз был расположен на лице выше, чем другой; у третьего были длинные когти и тело, полностью покрытое шерстью; у четвертого был бивень, как у дикого кабана, и он торчал из челюсти. Несмотря на внешнее несовершенство, все их сыновья вырастают выдающимися людьми: ученым, монахом и воином. Но один из сыновей, тот, что с кабаньим клыком, впоследствии сходит с ума. И, что для него нехарактерно, нападает на близлежащий монастырь, убивая более сотни монахов. Одним из убитых оказывается его собственный брат. Когда Раймондан узнает об этом, он погружается в глубокую печаль и начинает задумываться: а вдруг это наказание за тайну Мелюзины, поскольку он, как и ее отец, в конце концов нарушил ее табу. Она узнает, что он подглядывал за ней, после того как назвал ее чудовищем, и улетает, подобно дракону, издав скорбный крик, и оставляет Раймондана и их детей.

«Роман о Миш и Даве Раше» – средневековая история о Миш, дочери Дайре Донна, могущественного европейского правителя, намеревавшегося вторгнуться в Ирландию. Он высадился с огромной армией в Вентри (графство Керри), и началась ожесточенная битва, которая продолжалась год и один день. В конце концов Дайре был убит воином-героем Финном Маккулом, и это положило конец битве. После этого Миш спустилась на поле боя, чтобы найти своего отца, но нашла лишь его бездыханное тело. Она была подавлена и бросилась к нему, зализывая его кровавые раны и присасываясь к ним в попытках исцелить их. Осознав тщетность усилий, Миш овладело безумие, и она поднялась в воздух, как птица, и улетела в самое сердце гор Слиаб Миш, хребта на полуострове Дингл.

Много лет Миш жила в горах. За это время она отрастила густой мех и длинные перья, прикрывавшие ее обнаженную кожу. У нее выросли огромные острые когти, которыми она во время нападения разрывала на куски любое существо или человека на своем пути. Ее считали настолько опасной, что жители графства Керри из страха создали между собой и горами, где она жила, препятствие в виде пустыни, в которой не было ни людей, ни скота. Король тех краев Федельмид мак Кримтанн предложил награду любому, способному взять в плен Миш. Большинство из попытавшихся вернулись ранеными или и вовсе погибали. Впоследствии больше никто не принял вызов из страха перед Миш. Кроме благородного арфиста по имени Дав Раш. Он выманил Миш из укрытия, занялся с ней любовью и начал заботиться о ней. В конечном итоге он вернул ее к цивилизации и женился на ней. Когда его убили, она написала элегию в его честь, а затем осталась с их детьми. У себя я финал переиначила.

Я благодарю ученую из Гарварда Эдиту Леман за то, что она поделилась своими мыслями о стихотворениях ирландскоязычной поэтессы Бидди Дженкинсон о Миш. Похоже, что на момент написания книги только одно из них было переведено на английский язык.

Этот рассказ основан на популярной староевропейской легенде о ведьме, которая может превращаться в зайца, а также на народных преданиях Англии и Германии о Пасхальном кролике (который на самом деле был зайцем) и яйцах, которые он носил. Заяц и яйца Пасхального кролика издревле считаются символами плодовитости. Вынесенное в эпиграф признание Изобель Гоуди цитируется по «Второму признанию Изобель Гоуди» (Isobel Gowdie’s Second Confession) из трехтомника Роберта Питкерна «Древние уголовные процессы Шотландии» (Ancient Criminal Trials of Scotland, Эдинбург, 1833).

Рассказ основан на старинной ирландской сказке под названием «Болезнь Кухулина» (The Wasting Sickness of Cú Chulainn). Кухулин, герой и лучший воин Ульстера, какое-то время был женат на прекрасной Эмер, но он от природы не мог хранить ей верность. Однажды он со своими спутниками был на берегу озера, над которым пролетела пара прекрасных белоснежных морских птиц. Ими оказались Фанд, Потусторонняя жена Мананнана Мак Лира (по-видимому, он ее бросил), и ее сестра, Ли Бан. Чтобы преподнести их в дар любимой, Кухулин метает в них камни, один из которых попадает в перья Фанд. Обе птицы улетают. Позже Фанд и Ли Бан возвращаются в обличьях женщин и сталкиваются с ним на берегу озера. Они избивают его палками, пока он не обессиливает. После этого он целый год не может подняться с постели. В конце концов Кухулин полностью восстанавливается и соглашается отправиться на Потусторонний остров Фанд и помочь ей в битве с ее врагами. Затем они становятся любовниками.

Эмер узнает об этом и решает, что нового предательства она не вынесет. Она отправляется на остров Фанд с пятьюдесятью женщинами, чтобы напасть на пару и убить их ножами. Однако, встретив Фанд и увидев, насколько сильно она любит Кухулина, она решает отказаться от него. Тронутая великодушием Эмер и осознавшая, что именно Эмер – достойная Кухулина жена, Фанд решает, что она откажется от него и вернется к собственному мужу. Так воссоединяются Мананнан и Фанд, после чего Мак Лир взмахнул своей волшебной мантией из тумана между Фанд и Кухулином, чтобы они больше никогда не встретились. А Кухулин и Эмер впоследствии выпивают напиток забвения, приготовленный друидами Ульстера, чтобы стереть из своей памяти все эти события и снова жить в гармонии.

Как можно догадаться из моей истории, меня нельзя назвать поклонницей Кухулина. Мне доставило величайшее удовольствие представить финал, в котором Эмер навсегда освобождается от него.

Блодьювед (досл. с валлийского – «цветочное лицо») создана из цветов Матом, королем Гвинеда, и Гвидионом, коварным чародеем-смутьяном в четвертой из цикла валлийских повестей «Четыре ветви Мабиноги» (Pedair Cainc y Mabinogi). Ее создали, чтобы она стала женой Ллеу Ллау Гифеса, сына Арианрод (сестры Гвидиона), наложившей на него проклятие, из-за которого у него никогда не будет жены-человека. Однако Блодьювед влюбляется в Гронва Пебра, лорда Пенллина, и вступает с ним в сговор, чтобы убить Ллеу. Она обманом заставляет Ллеу рассказать о единственном способе (довольно странном), как того можно убить. Для этого ему нужно было одной ногой стоять на краю котла у реки, а другой – на спине козла. И так происходит, что она подстроила смерть Ллеу, сыграв на том, что ее нужно убедить в чрезвычайно низкой вероятности возникновения такого обстоятельства. Ллеу позволяет ей инсценировать его, чтобы проверить.

Как только он оказывается в нужном положении, Гронв метает в него копье. Метает точно, но Ллеу не погибает, а превращается в орла и улетает. Гвидион выслеживает его с помощью свиньи и находит в облике отвратительного, гниющего зверя, сидящего высоко на дубе. Он выманивает его оттуда и возвращает ему человеческий облик. Вместе с королем Матом Гвидион ухаживает за Ллеу, и тот исцеляется. Затем Ллеу бросает вызов Гронву и убивает его, а Гвидион находит Блодьювед, превращает ее в сову и проклинает: «…из-за позора, который ты навлекла на Ллеу Ллау Гифеса, ты больше не осмелишься показаться здесь при солнечном свете. Все птицы будут ненавидеть тебя. Если они тебя обнаружат, они инстинктивно будут тебя бить и клевать клевать. И ты не лишишься своего имени, отныне ты всегда будешь зваться Блодьювед. На нашем языке сейчас Блодьювед – это “сова”. И именно по этой причине птицы ненавидят сову. А сова по-прежнему называется Блодьювед» – цитата из «Мабиноги»[30].

В конце истории Ллеу становится королем Гвинеда.

Я не могла допустить, чтобы несправедливость Гвидиона восторжествовала. В какой-то из параллельных вселенных Блодьювед определенно отплатит ему той же монетой.

Я благодарна Донне Дейгл за то, что она позволила мне позаимствовать ее фразу «Ты посмел осудить меня?», взятую из стихотворения, написанного ею во время посещения одного из моих мастер-классов в Уэльсе.

В некоторых легендах гэльского фольклора рассказывается о Калех – древней старухе, создавшей Землю, у которой была способность каждые сто лет обновляться и перерождаться в красивую молодую девушку, искупавшись в особенном озере. Однако в некоторых местах (например, в Шотландии, на острове Малл) легенду рассказывают иначе: если она услышит собачий лай или пение птицы ранним утром до того, как доберется до озера, она не сможет обновиться и умрет. К сожалению, в этой версии соседский пастух забывает запереть свою собаку за ночь до обновления Калех. На рассвете пес начинает лаять, и она умирает.

В Ирландии и Шотландии существует множество историй о том, кто в итоге убивает Калех. Чаще всего она погибает от рук священника или другого христианского деятеля, например святого Патрика. Тема довольно распространенная: это следствие христианизации и последующих попыток ниспровергнуть или похоронить местные языческие традиции. Однако также существуют вариации (их не меньше), в которых Калех удается перехитрить священников. Наперекор им она продолжает жить в местном фольклоре и сегодня тоже переживает возрождение. В каком-то смысле.

Доктор Шерон Блэки – отмеченная наградами писательница и всемирно признанный педагог. Ее работы находятся на стыке психологии, мифологии и экологии. Ее первая книга из категории нон-фикшн, «Если бы женщины пустили корни» (If Women Rose Rooted), стала бестселлером экофеминистического толка в Великобритании и Северной Америке. Вторая книга, «Магическая жизнь» (The Enchanted Life), дает представление об искусстве предназначения и повседневной магии, возникающей благодаря укреплению нашей связи с миром природы. Эта работа переведена на несколько языков. «Сказочные женщины: Баба-Яга, Снежная королева и другие персонажи фольклора разных стран» – первый сборник рассказов доктора Блэки.

Шерон живет на небольшой ферме в Кембрийских горах среднего Уэльса со своим мужем и собаками.

www.sharonblackie.net

Традиционно выражаю огромную благодарность замечательным женщинам из издательства September Publishing, особенно его основательнице – моему любимому редактору Ханне Макдональд, которая с присущим ей мастерством и энтузиазмом работала вместе со мной над моей третьей книгой. С нетерпением жду новых возможностей! Также спасибо Шарлотте Коул, моему дорогому и самому деликатному выпускающему редактору, и моему агенту Кирсти Маклахлан за ее постоянную поддержку.

Подобное произведение (по крайней мере, для меня) – дело исключительно одинокое. Но, как всегда, хочу поблагодарить своего мужа Дэвида за то, что помогал мне справляться с трудностями при написании очередной книги и что находил все фрагменты, потерянные мной по пути. И что плакал во всех нужных местах. Спасибо четырем замечательным колли: Нелл, Фионну, Джесс и Луне – за то, что составляли мне компанию у камина, пока горело пламя моего воображения.

Я благодарна своей маме за то, что она никогда не говорила мне, что сказки бесполезны, и за то, что позволяла мне читать их столько, сколько моей душе было угодно. И спасибо землям из камня и моря: острову Льюис на Внешних Гебридских островах, области Коннемара здесь, на западе Ирландии. Ваши истории преобразили и вдохновили меня и, похоже, теперь никогда меня не отпустят.

Мою слабость к необычным сказкам, будь то оригиналы, пересказы или переосмысления, подпитывают волшебные рассказы Эммы Донохью, Сары Мейтланд, Антонии Сьюзен Байетт и, конечно же, неподражаемой Анджелы Картер.

Белтейн – один из главных кельтских праздников, традиционно отмечаемый 1 мая. Он знаменует собой наступление лета и выгон скота на открытые пастбища. – Здесь и далее в сносках будут примечания переводчика, если не указано иное.

Путь героя (мономиф) – архетипический сюжет, состоящий для героя повествования из следующих этапов: покинуть привычный мир, пройти испытания, встретить или не встретить союзников и/или врагов, достичь цели/потерпеть поражение, измениться внутренне и вернуться в привычный мир с новыми знаниями или способностями. Впервые был описан исследователем Джозефом Кэмпбеллом.

Луиза Хей (1926–2017) – американская писательница и мотивационный спикер, прославленная своими трудами в области самопомощи и личностного роста.

Дипак Чопра (р. 1946) – индийско-американский врач, автор и публичный спикер, известный своими работами в области альтернативной медицины и духовности.

Викка – неоязыческая религия, в центре которой – почитание природы. Стала популярной в середине XX века.

Имеется в виду книга Ронды Берн, выпущенная в 2006 году.

Толле, Экхарт. The Power of Now. Сила настоящего. М.: София Медиа, 2013.

Quorn – основанная в 1985 году британская торговая марка заменителей мяса с высоким содержанием белка и клетчатки. Продукция продается в 11 странах.

Персонажи книги «Алиса в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла.

Шейкин Стивенс (род. 1948) – британский певец, достигший пика популярности в 80-е годы, исполняя песни с поклоном рок-н-роллу. Green Door («Зеленая дверь») – один из главных его хитов, вышедший в 1981 году.

ТАРДИС – машина времени и космический корабль из сериала «Доктор Кто».

Штази – министерство государственной безопасности ГДР, отвечавшее за разведку, контрразведку и контроль за населением с 1950 по 1990 год. В данном контексте героиня намекает на сходство Ягуси с деятельностью данной организации.

Эсмеральда Ветровоск – непоколебимая ведьма с сильными магическими способностями, героиня цикла «Плоский мир» Терри Пратчетта.

Мэри Оливер (1935–2019) – американская поэтесса, лауреат Пулитцеровской премии 1984 года. В основном ее стихотворения были связаны с природой и взаимодействиями с ней.

Гнейс – метаморфическая горная порода серого или розовато-серого цвета, состоящая в основном из кварца и полевых шпатов.

Кельтский язык; в основном используется в северной части Шотландии и Ирландии.

Город в регионе Остров Льюис, на северо-западе Шотландии, с населением в 4800 человек на 2020 год.

Шелки (селки) – мифические существа из шотландского и ирландского фольклора, морские люди-тюлени. Считались изгнанными в море за проступки людьми.

Блаженные острова – мифическая священная область посреди океана, символ рая у разных народов.

Дикая охота – группа призрачных всадников-охотников со сворой собак в скандинавской мифологии.

Седна – дух в эскимосской и чукотской мифологии, хозяйка морских животных (в основном млекопитающих), управляет царством мертвых.

«Безжалостная красавица» – поэма английского поэта-романтика Джона Китса (1820) о высокой любви между рыцарем и таинственной красавицей. Впоследствии ее образ писали художники-прерафаэлиты (со второй половины XIX века).

В русских источниках также встречается написание этого имени как «Мис», однако, согласно фонетическим правилам древнеирландского языка, правильней транслитерировать имя именно так.

Речь идет о легенде из Фенийского цикла ирландской мифологии. Согласно ей, обыкновенный лосось съел девять лесных орехов, упавших в Колодец Мудрости, с девяти священных деревьев, окружавших колодец. После этого лосось получил все знания в мире, а тот, кто первым отведал бы его мясо, сам становился обладателем великих знаний. Поэт Финегас поймал этого лосося и велел своему ученику Финну приготовить его. В процессе готовки Финн обжег большой палец, когда капля горячего жира лосося попала на него. Чтобы унять боль, юноша сунул палец в рот. Этого было достаточно, чтобы вся мудрость мира, сосредоточенная в одной капле, перешла к Финну.

Араукана – декоративно-яичная порода кур из Южной Америки. Впервые упомянута в 20-е годы XVI века, к концу XIX века была завезена в Европу.

Самайн – кельтский праздник окончания уборки урожая, знаменующий окончание сельскохозяйственного года. Празднуется ночью с 31 октября на 1 ноября.

Гейс – разновидность табу в Ирландии. Считалось, что они назначались как противовес определенным дарам, чтобы высшие силы не были разгневаны. А если гейс нарушался, то нарушитель умирал на Самайн.

Майстер Экхарт (1260–1328) – немецкий монах и философ, известный своими мистическими учениями о внутреннем опыте Бога и единстве с Ним.

В переводе Б. Ривкина.

«Мабиноги» (или «Мабиногион») – цикл валлийских повестей, написанных примерно в XI–XIV веках. «Четыре ветви Мабиноги» – первые четыре повести цикла.