Перевод:

Наталья Сорокина

Редактор:

Ольга Гаврикова

Комментарии, послесловие:

Константин Львов

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2025

Церковь Преображения Господня на вершине горы Афон

Здесь, в пышных долинах, изобилие пчел, смокв и олив. Прелюдия. Год в Англии

Письма из-за границы приходят днем. Каждый конверт сулит перерыв в монотонности дней; каждый по вскрытии являет лишь очередную грань обыкновенного мира. Но недавно стали приходить письма иного рода, странно надписанные, еще страннее внутри. «Мы наслышаны, – говорится в одном таком письме, – что вы благополучно возвратились на вашу славную родину и уже находитесь в кругу самых дорогих вам людей в добрейшем здравии. 〈…〉 P. S. Мы в этом году не испытывали холодов до сей поры». «Я горжусь тем, – написано в другом, – что всемилостивый Бог позволил нам снова вас увидеть. 〈…〉 Да убережет он вас от всякого зла во веки веков. Пришлите мне из Англии десять метров черной материи на пошив облачения». Незнакомые каракули обретают четкость, и в памяти предстают отправители этих писем, их товарищи, недели, проведенные в их обществе. Пока вся экскурсия в их неуловимый мир не становится определенной, как границы сна. Однако опыт, будучи личным, вписывается в более широкую ретроспективу. Цвет их пространства живет по контрасту с моим. Без этого измерения исчезает романтика.

Период, предшествовавший именно этому отъезду с земли, как это бывает, удобно укладывается в год. И это именно период: сентябрь застал мой отъезд с той широты, куда следующим августом мне предстояло вернуться. На пути домой мы отправлялись из Константинополя, по Черному морю румынским судном в Констанцу, оттуда в Бухарест, а дальше в Вену, где промышленная выставка, расположившись в трех зданиях, каждое больше Альберт-холла, полностью состояла из кастрюль[2]. Потом было несколько дней в Париже. И вот мы снова в Англии, в саду с итальянскими астрами, где желтеет орляк, а голубые столбы дыма наполняют воздух ароматом горящих листьев. Уже началась охота на лисят, обнаружив те неизвестные часы, когда крупные капли росы мерцают в дымчатом свете, а деревья и растения вдвойне живы. В конце концов середина ноября принесла с собой и верхний этаж в Лондоне[3], связанный, несмотря на близость Мэрилебон-роуд, с этим высшим жилищным снобизмом – телефонным узлом Мейфэр.

Дом, где теперь скрывались тело и душа, держала миссис Бёрн, ирландская католичка. На верхнем этаже раньше жил слабоумный старик, и на его стук и потоки бреда отвечал в том же духе из соседней комнаты неизлечимый отставной офицер. Однако как раз по моем возвращении в Англию безумец умер. А мне нужна была комната, так что я немедленно устроился на кровати, шесть лет сотрясавшейся от буйства умалишенного.

Прибывавшие другие жильцы оказывались не менее исключительными, чем покинувший нас старик. Наверху тихой, но неблагонадежной мышкой жила мисс Джимми. Внизу некая мадемуазель Перон, с бледным лицом и огненной шевелюрой, в те часы, что оставались от переживаний, мерила шагами прихожую, неплотно завернувшись в замызганный кретон. Ее шпиц был постоянным обитателем этого замасленного прохода, где воздух был густ от запахов еды с кухни и скопившейся пыли. На средний этаж, где помещалась и «гостиная», она привела в качестве жильца своего знакомого, атташе из посольства откуда-то с Балкан. Таким образом, на общей лестнице творилась вечная бытовая суматоха, смущавшая остальных арендаторов.

Снаружи установились туманы и стали собираться шарманщики. Сквозь первые о том, что у улицы есть противоположная сторона, сообщали только размытые желтые звезды отблесков электрических ламп. Вторых зачастую было двое, на одинаковом расстоянии друг от друга они примешивали надломные диссонансы к своей неизменной внутренней меланхолии. Через день приходил старик в котелке и с гармонью, чей репертуар, неизменный все эти девять месяцев, начинался с Хайленд-джиги, продолжался «Озерами Килларни» и «Британскими гренадерами» и завершался на «Боже, храни Короля». За исключением жирного завтрака, столоваться предполагалось в ближайшем приятном недорогом ресторане, куда, как я обнаружил, ходили люди, не желавшие быть увиденными. Так как я сам, неизбежно усталый и потрепанный, был в похожем расположении духа, раздражение было взаимным. Позднее клиентура раздулась до неудобоваримых размеров из-за несчастного случая с супругой одного из официантов: ее расчлененное тело нашли в багажнике. Она к тому времени уже бросила своего мужа; в этом я последовал ее примеру, ибо он упорно говорил лишь по-итальянски. Примечательно, что этот случай преобразил класс автомобилей в очереди у дверей заведения – от 400 фунтов до 800.

Рождество наметилось рано. Магазинчики вывесили мишуру и чулки; большие затейливые вертепы, некрасивые нарядные платья и базары в обитых ватой ларьках. За городом начались охотничьи балы. Будучи гостем на одном из них, я оказался за завтраком с человеком, которого ранее оскорбил в печати, приняв его за другого. Я объяснился, а затем, так как остальные гости предпочли остаться в постели до обеда, мы стали рассуждать об армии и Парламенте как альтернативных поприщах. Будучи солдатом, он утверждал, что первое дает более широкие возможности. Дома у нас было свое бурное торжество, сопровождаемое хлопотами со стороны жены хозяина, чьего официального покровительства не испросили. Местные своры собак, кроме любопытного прошлого тех, кто их контролирует, отличаются тем, что охотятся в стране, где доля жесткошерстных фокстерьеров больше, чем где-либо за пределами Новой Зеландии. Тем не менее это не спасает их от того, что на них сосредоточиваются те скрытые общественные чаяния и враждебность, что наполняют сельскую жизнь Англии искусственностью, сравнимой с лондонской и менее простительной. Кажется, немногие всё еще воспринимают дух сельской местности и составляющие ее неосознаваемые детали: как деревья и изгороди сливаются с вековым лесом в голубой дали; как свистит по ветру поезд; как бегут через поле тени облаков; всадники на гребне холма, где буковая роща и кочковатая доисторическая линия обороны стоят между ними и небом; борозды свежевспаханного поля проблескивают в свинцовых сумерках зимних закатов; повод скользит в промокших перчатках; и наконец этот неуловимый холодок надвигающейся ночи, общий для всех стран. Восприятие таких вещей и счастья, которое они приносят, угасает. Назавтра гремят скачки с препятствиями. Букмекеры и фиш-энд-чипс, душные шатры, пикники с шампанским, твидовая юбка и брюки-гольфы, трость с сиденьем и бокалы; высшее воодушевление на пронизывающем ветру. Лучше прогуляться стороной.

Снова в Лондон, там и Новый год. Его первые непримечательные месяцы неохотно стали позволять дням удлиняться. В сквере рядом чирикали птицы. Над газовой плитой стояла дюжина нарциссов. Непременно нужно было за город.

В былые годы в Ирландию я переправлялся из Холихеда, а теперь, повинуясь тяге к неизвестному и желанию сэкономить четыре шиллинга шесть пенсов, пустился в ночное путешествие до Фишгарда. Море было спокойно; поезд, ветхий и потусторонний, пуст. Медленно петляли мы вдоль побережья, чайки несчастливо кричали над осокой, а печальные торфяные холмы загадочно тянулись вдаль. Поля, неровные, поросшие дроком, казалось, зажаты между берегами. В окна холодно дул соленый ветер. Для человека, который вырвался из мутных глубин Лондона, эти детали казались навязчивыми. Наконец доехали до станции; добрались до места, приняли ванну, позавтракали.

Сияло солнце, и всевозможные рододендроны – огромные кустарники, одиночные кустики, конические широколистные гималайские деревья – полыхали разнообразными сочетаниями красного, белого и лилового. Клонились древовидные папоротники; алоэ держали над газоном наперевес свои серые орудия; бабочки предпринимали пробные вылеты. Дом, выстроенный из обработанного камня, сверкал, словно выложенный готическими иголками дикобраза, охваченный деревьями. Под ними сквозь мох с боем продирались ветреницы и фиалки. По берегам росли примулы; в просветах между зарослями ежевики цвела земляника. Солнце прогревало склон холма, вознося запахи земли и ее ростков. Ниже верхушки деревьев спускались к реке, которая вновь возникала на горизонте, где встречалась с морем. Здесь раскинулся город, можно было различить католический купол и протестантский шпиль, ближе к устью был мост со множеством арок, а у пирса на якоре стояли корабли. Иногда мы делали автомобильные выезды, но к таким достопримечательностям, как, например, песчаная коса или гора, где находили золото. У подножия последней шофер предупредил, что те, кто туда пошел, не возвращались. Весь день мы упорно шли, тащились с одной предполагаемой вершины на другую, более высокую, пока внизу под нами не открылся огромный участок земли, беспокойный и неровный, безлюдный и необработанный, где пять лет назад повстанцы убивали любого, кто приблизится. Вдали холмы снова поднимались к горам. Над ними бушевала буря. Цвет земли, мокрого вереска и мягкого бурого сырого торфа передавался небу. Бурый цвет присутствовал в тучах; бурели дымчатые золотистые лучи, пронизывавшие их; бурел бушующий ветер. Может, шофер был прав?

Оттуда, проведя день в щемящем сумраке Дублина, я отправился на запад. Первый дом раньше был аббатством, показывая это каждым краббом[4] своего экстерьера XVIII века. Второй был по меньшей мере замком. С задней стороны еще виднелись следы от пушечных ядер Кромвеля. Однако в XIX веке вернулись к более рыцарственным методам обороны. В каждой спальне заново прорезали бойницы для арбалетов, в каждом сводчатом проходе проделали отверстия, чтобы поливать незваных гостей кипящим маслом. Сад тоже был занятный, не только потому, что был очень романтичным, но и потому, что стал плодом возбужденной фантазии ранневикторианского инженера. Пруд, вместо того чтобы, как свойственно прудам, ютиться в низине, парил на приподнятой платформе. Один над другим струились два отдельных потока, сливаясь друг с другом и наверняка вызывая восторг у поэтов. Крошечный висячий мостик, старинный прототип Менайского и Клифтонского мостов, перекинулся через прозрачный ручей, резко обрывающийся вниз с пеной и ревом, подражая недавно открытой реке Замбези. В траве в обрамлении бамбука цвели нарциссы и мышиные гиацинты.

Теперь я вознамерился поехать на север Шотландии. Еще одна ценная часть короткого дня жизни была угроблена в столице Свободного государства[5]. В шесть часов я сел на пароход, неприкаянно стоявший в Лиффи. И после странного ужина, состоявшего из языка с соленьями цвета хаки, во время которого другие пассажиры пили чай, я мирно спал в уединении, пока стюард не разбудил меня объявлением о том, что мы приближаемся к берегам Клайда. Проникнуться воскресным Глазго может только тот, чей разум пережил его. Чтобы получить бокал пива, нужно было письменно подтвердить bona fides добросовестного путешественника[6] и заказать горячий омлет. Назавтра я поздно днем прибыл в Хайленд – на всего лишь одну поездку по Британским островам у меня ушло шестьдесят часов.

Цвет Шотландии был полной противоположностью Ирландии, мягкий серебристый свет превращал лиловые горы в темно-сливовые и делал темнее холодную зелень сосен и елей. На верху Кернгормс еще лежал снег. Над вереском вопили кроншнепы и куропатка кричала: «Го-бак, го-бак!»[7] На холмах из облаков то и дело выскакивали зайцы-беляки. Странным городским видением на высоте три тысячи футов возник обелиск из розового гранита, знаменующий коронацию короля Эдуарда. Иногда мы рыбачили: мучились по пояс в воде, каждый день собиравшей дань с таких же, как мы, вторженцев. Для тех, кто раньше не орудовал удочкой для ловли лосося на сильном ветру, это памятный опыт. Лишь когда я порвал уже третий костюм на спине, так как наживка больше нацеливалась на твид, чем на рыбу, я сдался и ушел в дом, проведя оставшиеся дни в смокинге.

Вновь я возвратился в Лондон – обнаружил, что благодаря добродушному рвению миссис Бёрн мою комнату перекрасили из унылого горчично-желтого в кричащий канареечный цвет. С приходом мая и наступлением лета обычный ход дней обрел новый вид. Около зеленной лавки по пути к ресторану в неглубоких ящиках замелькали анютины глазки и васильки. В лавки перекупщиков врывались солнечные лучи, вдыхая новую жизнь в мебель, недостаточно старую, чтобы считаться старинной. Брусчатка нагрелась; на витрины магазинов опустили маркизы; от проезжей части несло горячим дегтем и дымом выхлопа. А когда, после работы до половины восьмого, наставал час погони за легчайшими организованными удовольствиями, можно было с новым воодушевлением выпятить неприкрытую грудь затвердевшей рубашки навстречу всё еще светлому летнему вечеру. День, с помощью правительства, всё-таки смог победить[8]. Верхушки деревьев в сквере были покрыты бледно-зеленым оперением. На перилах и парадных дверях красовались лаконичные объявления декораторов. По городу катались огромные автомобили. Этот сезон единодушно и с вечным оптимизмом прессы считался самым блистательным со времен войны. Фотографировали дебютанток; отмечали их причуды, например, ручных ящериц, волосы на затылке. В провинциях утомленные матроны пристально разглядывали их талии. В Лондоне они казались растрепанными и нескладными, потерявшими дар речи или захваченными противоположной крайностью – болтовней.

Попытка анализировать эту столичную деятельность, это лакомство для газет, наверняка нарушит моральное авторское право слишком большого числа журналистов. Мне каждый последующий вечер представлялся отдельным помещением; ансамбль в бальном зале, граммофон на чердаке; каждый – тюрьма стереотипов; и все они определяются качеством фуршета. Испорченную ночь могло спасти одно лицо, одно очарование; оба они, вероятно, имели другие дела. Иной раз эти отделения начинали сообщаться друг с другом, и тогда вечеринка удавалась и становилась развлечением. Пожилые леди обнаруживали водку в содовой с лимонным соком, юные – мужчин, которые могли говорить о лисах только с ненавистью. Принцессы угощались бесплатной едой, а остальные могли почтить их лентами и звездами. Обрученные пришли вместе, хотя судья посадил их по отдельности. Такие случаи были редки. Но каждый неизменно внушал более сильную надежду на будущее. Под конец всего зияла яма радостей – ночной клуб. Раньше, в редкие часы, выхваченные у холодных лет учебы, какой экстаз наполнял эти храмы недозволенного пьянства. Теперь, когда ты скрючился над хребтом копченой селедки за восемнадцать шиллингов, глянец померк. И дальше тебе предстояло встретить утро, пунктуальным и разумным. Поистине, я на стороне закона. Зачем тогда его нарушать?

Каждые выходные, когда удавалось добраться до какого-нибудь сада, там выпрыгивали новые растения; какие-то высаживались, какие-то погибали; совершенно не было той обычной неуловимой смены. Из дома я привез ветки светло-зеленого бука, которые притягивали к крыше такси детские взоры, а потом наполнили комнату от пола до потолка свежестью летнего дождя. Потом появились рододендрон и азалия. Так дни становились длиннее, а потом снова стали сокращаться, пока не настал канун этого невычислимого момента – затмения[9].

Мое воображение было воспалено. Люди перешептывались о том, как на сушу и море со скоростью несколько триллионов миль в минуту набросится черная тень. Говорили, что такого зрелища англичане не видали два столетия и не увидят еще век. Мы должны рассказать об этом внукам. Вознамерившись рассказать своим, я позвонил по телефону хозяину автомобиля. В половине восьмого вечера мы выехали из Лондона на север.

Когда мы доехали до Стэмфорда, было уже десять часов. Остановившись в гостинице перекусить ветчиной, мы встретили нетрезвого представителя духовенства, который, проживая в гостинице, имел возможность в неурочное время добыть нам по порции виски на каждого. Кроме того, он угощал нас рассказами о своей юности; сообщил, к слову о своей ловкости в стрельбе из лука, что он был «лучшником в Кэймбридже в двадцать таком-то году»; весьма гордился тем, что в его-то приходе паб держала сестра ризничего, и ее уважение к Церкви позволяло вольности по отношению к закону – что было, по крайней мере, одним из преимуществ профессии нашего сотрапезника. Потом он еще решил отправиться вместе с нами наблюдать затмение; однако когда мы проехали половину Хай-стрит, он не удержался на подножке, где ехал. Развлеченные этим жизнерадостным порождением такого строгого поприща, мы двинулись в Донкастер. Там мы в предрассветные часы присоединились к остальной Англии.

Там будто немцы высадились на юге. Сквозь ночь от переднего до хвостового огня непрерывный поток машин лихорадочно стремился в сторону Оркнейских островов; дешевые автомобили, спортивные автомобили, лимузины; мотоциклы, велосипеды; все разновидности колесных средств, управляемые всеми видами человеческих существ, ослепительные фары и мигающие фитильки принеслись в погоне за этим астрономическим явлением. Вдоль дороги готовилась еда, спали, ставили палатки, переворачивались автомобили. Изможденные полисмены махали жезлами на углах. В йоркширских деревнях жители домов стояли у освещенных дверей; хозяева гостиниц зазывали на постой; владельцы гаражей благодарили Господа. С вершины холма было видно, что поток уходит назад миля за милей в темноту, как огромная змея из фонарей. Из страны антиподов просочился первый свет. Мы переехали из одного дня в другой. Потом в пустоте замерцали огни Ричмонда. Вместе со всем миром мы пошли дальше пешком.

В свете газовых фонарей мы вместе с толпой пришли к назначенному месту. Такую сцену мог наблюдать только Эпсом, причем днем. Закутанные шалями матроны продавали чай из опилок и сэндвичи, не влезавшие ни в один рот. Мальчишки дурачились. Дребезжали трещотки.

Лоточники громогласно предупреждали об угрозе короны[10] и расхваливали эффективность задымленной пленки для сохранения зрения. Мы тащились по холодной мокрой траве. У стены истерически чирикала стайка девушек; поодаль стояла вдова, в напряжении от нарастающей загадочности. Было светло. Откуда-то нас окликнул приятель, который выехал сюда на автомобиле с престарелой матерью еще вчера около вечернего чая и как раз только что прибыл. Становилось светлее. Мы ждали. Мы беседовали. Затем началась минута затмения. Полчаса прошло в безнадежной обыденности. Наконец запустился некий сценический эффект. Серией рывков стала изменяться видимость. Коровы носились туда-сюда потревоженными стадами. Толпа вздохнула, вскрикнула и затихла. Рывки стали быстрее; у женщин перехватило дыхание, у проповедников захватило дух. И внезапно округу накрыла темно-синяя вуаль, а потом медленно испарилась.

Торопясь уехать, мы позавтракали в Йорке, и, осоловелые, добрались до ближайшей берлоги и там пообедали. Там моего товарища сморило. Я возвратился поездом.

Настал июль. Вечеринки стали сумасбродными. По вечерам миссис Бёрн то и дело пыталась втягивать меня в какие-то новые вариации игры пиратского короля. Конца этому совершенно не предвиделось. Тем не менее нервы истрепались, банк проявлял нетерпеливость, и я решил сменять «рожки, которые ели свиньи»[11], на более надежный уют. Комнаты были пересданы. Я упаковал свои пожитки по коробкам и сундукам, чемоданам, ящикам, позаворачивал в брезент. И, загромоздив такси багажом на девятнадцать лишних шиллингов, распрощался с миссис Бёрн, которая не давала шпицу мадемуазель Перон выскочить на улицу. Прошло несколько тихих месяцев дома, среди сонных сладостных флоксов, месяцев настолько тихих, что они не были отмечены ни одним событием. И вот наступили дни последних приготовлений и закупок.

Ибо весь этот английский год, всё это множество разнообразных, но окрашенных нитью недовольства дней, сиял, словно звезда волхвам, освещенный солнцем лик горы. Было окончательно решено, что я должен вернуться; что я должен осуществить, хотя бы на время, свое собственное предприятие в мире скучных причинно-следственных связей. Образ этот в унынии сулил надежду. В самонадеянности – постижение. Теперь до него было рукой подать. Удовлетворение растягивалось беспредельно.

Солнце, впущенное в восемь часов, стукнуло в двери шкафчика с такой значительностью, что по жилам прошла дрожь, а под ложечкой образовался комок воздуха. Бахрома над кроватью, вторя ускоренному сердцебиению, заплясала. Ибо близился день отъезда; в другом смысле – день возвращения.

В тот день я поехал в Лондон, а на следующее утро встал и отправился по магазинам. Управляющий этой имперской институцией, «Фортнум-энд-Мейсон», на ходу слагал стихи о содержимом седельных сумок. Постепенно набрались шесть фунтовых жестянок с шоколадом, две с чатни, сифон в деревянном ящике, восседающий над блестящими ячейками оплетки, как курица на насесте, пилюли, туалетные принадлежности и канцелярия, в том числе чернила в жестяном флаконе, из которого изливаются эти волшебные слова. Однако изобрести химическое оружие против насекомых, которые с омерзительной терпеливостью поджидают в замшелых гостевых комнатах нечастых постояльцев, оказалось не под силу ни одному хитроумному аптекарю от W. 2 до E. C. 4[12]. Мне, правда, посчастливилось обладать каким-то отталкивающим физическим свойством, благодаря которому я не стоек к щекотке, но не подвергаюсь укусам.

В 10:51 в пятницу, 12 августа я уехал с вокзала Виктория с чемоданом, вещевым мешком, седельными сумками, шляпной коробкой (кроме панамы, там были еще полотенца и наволочки), ящиком с сифоном и с нарядным портфелем, где лежали малоизвестный Эдгар Уоллес и рекомендательные письма к иностранным сановникам всех мастей, от таможни до высшего духовенства. Только когда поезд тронулся, я обнаружил, что ни от одного из этих вместилищ у меня нет ключа. К счастью, плотник на пароме через Канал смог подобрать замену для всех, кроме ключа от чемодана. Тем временем неприятности растворялись, пока на страницах, наверное, величайшего мастера английской словесности раскрывались ужасающие деяния Гарри Алфорда, восемнадцатого герцога Челфордского[13]. Их разбавляли статьи из «Центральноевропейского обозрения» – издания, нового для моего журналистского аппетита, чье название торчало посреди либеральных «еженедельников» и консерваторских «ежеквартальников», как сочная клубничина посреди капустной грядки.

Канал был суров; однако пока я распаковывал багаж, напаивал плотника пивом и наслаждался восхитительным зрелищем, как самонадеянное человечество в беспомощном зеленом смятении стелется по сиденьям, переправа прошла незаметно. Неомраченное счастье вновь наступило при виде округлых вагонов Train Bleu[14]. Этому извивающемуся дворцу навеки должна принадлежать пальма первенства в области комфорта для путешествующих. Я устроился в синем, цвета ордена Подвязки, одноместном купе, и французский день пронесся мимо меня в восторге забытья. Наконец возник Париж, с кучкой белых яиц Сакре-Кёр, высоко поднятых на фоне медноцветных грозовых туч. Мы медленно ехали по ceinture[15] среди тех подробностей жизни в трущобах, что предстают, когда пересекаешь любой великий город по главной ветке: безнадежные фигуры в неподвижной удрученности смотрят через призму величественного поезда на свои неурядицы; по открытым балконам многоквартирных домов слоняются дети; бесполые залатанные одежки, обязательно что-то в шотландскую клетку, безучастно висят на веревках: здоровые растения и цветы доведены до жалкого состояния окружением; целая палитра человеческого несчастья, как кажется наблюдателю. На Лионском вокзале поезд увеличился вдвое, собрал пассажиров и отправился на юг.

Ужин был грандиозен. Сон убаюкал нас в облаках. Утро забрезжило в Авиньоне. А солнце встало над парикмахерским креслом в Марселе.

Оставалось отпереть всё еще застегнутый чемодан. На соседней улице громадных размеров мастер и его сварливая жена взялись изготовить ключ. По прошествии почти часа их терпение было истощено, и верхнюю защелку открутили от крышки дрелью. Теперь чемодан открыли, но чтобы снова его закрыть, нужен был ремень, на поиски которого мы с мастером, к безмолвному негодованию сварливой жены, вышли из лавки. Кажется, с изобретением застежки-молнии разумные инструменты сцепления вымерли. Мы торопливо шли по разным улицам, к моей идее взять такси мастер отнесся с презрением – он-то никогда этого не делал, – и поминутно останавливался, чтобы обратить мое внимание на группу обнаженных нимф, которых словно присосало к камням городского фонтана[16]. Выполнив задачу, я свалил свое тело и поклажу в крошечный автомобильчик и, возвестив телеграммой свое грядущее прибытие в Афины, отправился к докам.

«Патрис II» была тиха и пустынна. Мне показали каюту, а затем оставили исследовать ее темные закоулки. Было утро; стюардов на борту почти не было; с трудом удалось добиться от бара хотя бы пива с сэндвичем. Но день разгорался, и тишь рассеялась. Толпы на палубе махали толпам на берегу, где люди вплотную друг к другу стояли вдоль нескончаемых кирпичных складов. Две скрипачки и арфист взметывали диссонансы в горячий воздух. В десяти ярдах от них неопрятная пара выводила угасшие ритмы «Валенсии», полнившиеся воспоминаниями прошлого года, к которым я возвращался. Толстая женщина, чьи орехово-коричневые голые руки негармонично торчали из темно-лилового шелка, заплакала. Прогремел гонг, мы отошли от причала, пронизали огромную гавань, обогнули внешний пирс и отплыли на восток.

«Патрис II», белый пароход, обставленный мебельной фирмой «Уоринг энд Гиллоу», с санитарным оборудованием от «Шэнкс», – гордость пароходной компании, носящей то же имя, что и я[17]. Помещения первого класса могли похвастаться дамской гостиной, отделанной крашеным платаном и розовой парчой, комнатой отдыха из красного дерева, курительной комнатой и баром. Пассажиры были в основном греки, одетые по последнему писку моды, у каждого в запасе столько нарядов, чтобы не повториться ни на одной из шестнадцати трапез пути. Белые брюки и лиловые смокинги мелькали над разноцветной обувью; к каждой следующей рубашке полагался новый галстук; сверкали украшения; платья начинали липнуть; краснели губы; все то и дело переодевались с растущей жарой; а я, презренный, прохлаждался, болтаясь в одной и той же рубашке и паре брюк. Музыка не прекращалась. Два фортепиано и граммофон обслуживали «фокс-трротт» и «Шарльстун». А на носовой палубе пассажиры третьего класса с усиками и в черных пиджаках под струнными чарами отдавались более традиционному синкопированию. Греческий танец пронизан какой-то невыразимой стихийностью: вот крестьяне медленно движутся кругом на горизонте; вот вдохновенное соло в афинской винной лавке; вот под звуки аплодисментов pas-de-trois выбивает пыль около кафе на станции, ввергая в изумление огромный трансъевропейский экспресс; этот скорбный ритм вызвал из забытья множество сцен. А потом затрубил джаз и вновь принес с собой Запад.

Общество первого класса разбилось на группы. За столом справа от капитана сидела мадам Венизелос[18], покровительственно и утешно беседуя со всеми неприкаянными детьми, что топали в радиусе ее досягаемости. Ее развлекали с одной стороны, древний отпрыск афинского дома Меласа, морской капитан в отставке, обладатель великолепной внешности английского герцога сороковых, белобородый с усами[19]; по другую руку – сэр Фредерик Хэллидей, создатель перманентного затора на афинских улицах под названием «полиция Фредди»[20]. Вторая страта сосредоточилась вокруг нескольких молодых людей из греческого поселения в Париже, одетых в любой момент для какого угодно вида спорта. Вечером были танцы на верхней палубе, напоминавшей остроконечную крышу, покрытую патокой. Над головой южная луна висела огромным золотым фонарем, прикрепленным к мачте, струя романтику в души парочек и отбрасывая рябую дорожку света на море внизу.

Блюда подавались при температуре доменной печи, раздутой до самого бела колебаниями электрических нагнетателей. Все до одного на вкус отдавали свечным пламенем – это выдающаяся черта той ужасающей угрозы вкусовым рецепторам под названием «греческая еда» – правда, мне это скорее знакомо как запах кедрового шкафа для мальчика, вернувшегося домой из школы. Рядом со мной старший стюард учтиво посадил соотечественника, который спустя тридцать шесть часов непрерывного молчания начал разговор словами: «Обильно ли вы потеете?» У него самого, по его словам, пот ручьями тек со лба. А у кого-то испарина была даже на ладонях. Всю оставшуюся дорогу мы оживляли наш стол дискуссией о впитывающих свойствах соответствующего нижнего белья.

По расписанию корабль должен был прибыть в Пирей во вторник днем. И хотя из Марселя мы отплыли вовремя, лишь вечером того дня появился только западный берег Греции, его темные очертания. Постепенно из морской ряби мягко проступили горные ворота Коринфского залива – гигантский утес и изъеденный ветрами обелиск, у каждого розовато-серый лик, а в тени каждой расселины к востоку таилась сияющая лазурь. Мимо прошла трехмачтовая яхта. За кормой солнце прицепилось к темно-синему холму, как блестящий цветок из мишуры на рождественской елке. Последний отблеск скатился по волнам; потом осталось лишь свечение в небе, придавая глубины холмам и давая жизнь звезде в зеленой противоположной дали. Бармен Фемистоклис, звякая джином и вермутом, укоренял эмоцию в ощущениях. Сгущалась темнота. Прозвенел гонг к ужину, потом еще раз. Потом затих, оставив слушателей с тем ощущением беззаботности, которое может прийти только если долго пренебрегать расписанием приемов пищи на корабле.

Последний вечер на борту был посвящен тому, что наиболее спортивно одетые юные греки определили как jeux de société[21]. Началось с какой-то многоязычной игры в слова и системы проигрышей, требовавшей попросить руки дамы напротив, и вечер наконец разошелся в оргии пряток, которую прервали только в час ночи, когда подошли к Коринфскому каналу. С помощью небольшого буксира «Патрис» медленно скользнула в эту узкую щель, освещенную электричеством. По обе стороны поднимались скалистые стены с щелями, высотой равняясь с верхушкой самой высокой мачты. На пассажиров пыхало жаром, оставшимся после горячего дня. Однако когда мы добрались до середины и до моста, по которому я в прошлый раз ехал на автомобиле, чтобы впервые увидеть Эгейское море, новизна померкла; из толпы пассажиров на палубе еще до завершения прохода большая часть уснула.

Следующим утром Пирей представил сложную картину запутанной неразберихи, как всегда бывает в больших портах. Солнце еще не взошло, но на коричневых склонах и белых домах, окаймлявших гавань, уже лежало этакой пленкой пророческое мерцание. Я неспешно одевался, когда вломился Николя, бесцеремонный приспешник отсутствующего друга. Он был выбрит, в шляпе и вел за руку неподражаемо элегантного морского офицера – я благоговейно наблюдал, как тот подъехал к борту корабля на моторке. Уложив вещи и позавтракав, я в составе медлительной процессии прошел сквозь собравшихся пассажиров, с зубовным скрежетом предвкушающих, как будут час ждать медицинских и паспортных формальностей, затем спустился по трапу в лодку. Так возвысился приниженный и кроткий[22], на зависть тем, кто презирал его. Руки douanier[23] связало laissez-passer[24] от греческого министра в Лондоне[25]. И вот через несколько минут мы уже неслись со скоростью пятьдесят миль в час по проспекту Сингру, самой прекрасной дороге на свете, шириной с Уайтхолл, которая идет от одинаковых колонн храма Зевса в самих Афинах до моря, что в двух милях от него.

Мириады городских кварталов, Акрополь, примостившийся на своем небрежном пьедестале слева, закрученный, покрытый лесом пик Ликабета, главенствующий по центру, создавали в стремительно наступающей жаре дрожащий белый с кремовым мираж. Мы добрались до квартиры, которая должна была меня принять. В отсутствие владельца она, видимо, стала источником дополнительного дохода для Николя; и огромные количества бритвенных лезвий, крошек от кексов и марганцовки свидетельствовали о его деятельности жилищного агента. Босая старая женщина сомнительного вида как раз подготавливала спальню, и каждая складка ее объемистого тела тряслась негодованием. Однако я, ужаснувшись при виде замусоренной кухни, решил спросить совета у Леннокса Хау, еще одного друга, жившего в Афинах. Не прекращая плескаться в ванне, он предложил мне две комнаты в своей квартире, рассказав еще пару ужасающих историй о том, как Николя устраивал ночные вечеринки, нисколько не смущаясь предыдущих арендаторов. Вот туда, на улицу маленькой лисицы[26], я и перевез свою поклажу. А Николя, который, по его словам, прервал свой отдых на островах, чтобы встретить меня, получил возможность вернуться к отдыху, став на триста драхм богаче.

В квартире Хау, находившейся на цокольном этаже, было прохладно даже в последующие дни – в конце августа самого жаркого лета на памяти современников. Поначалу я развалился под струями вентилятора, не в состоянии пошевелиться до вечера. через увитый виноградом двор был проход к многочисленным другим хозяйствам, чья стирка и совместный быт оживляли картину. Еще на задах шарилась стая поджарых рыжеватых котов, денно и нощно носившихся через открытые двери и окна в страшной битве. Не обращая внимания на толченое стекло, мышьяк и переплетенные электрические провода, они устремлялись на кухню, где безжалостно сметали на пол тарелки, чашки и крышки от кастрюль в попытке добыть тот скудный провиант, который мы могли себе позволить. Их набеги были столь яростны, что каждую ночь мы тайком выносили самый разложившийся, а значит, самый притягательный для них мусор на соседнюю улицу. Помимо этих врагов были еще гигантские насекомые полтора дюйма длиной, облеченные рыжей броней, вылезавшие из всех щелей в штукатурке, превращая в тревожное ожидание любой момент, когда ты решил вздремнуть или принять ванну. В Duckworth[27] немедленно было отправлена телеграмма – общественность непременно привлечет работа с интригующим названием:

Однако, ввиду произошедших с тех пор менее занимательных, но более продолжительных событий, такую идею не приняли.

Почти весь 1926 год, между поездками в Турцию и посещением византийских памятников в Греции, Афины были моим домом. Там нужно было наносить визиты, скреплять знакомства, возобновлять дружеские связи. Персонал посольства Его Британского Величества сменился. Но Министр был в отъезде[28], и его мыши пустились в пляс. Каждый вечер мы собирались в Заппионе, этаком местном Гайд-парке, где население попроще ужинает и пьет под грохот оркестров среди деревьев и под разглагольствования профессиональных ораторов. Когда стрелка часов приближалась к утру, а усталые официанты составляли в штабеля металлические столики до завтра, судьба человечества всё еще ожидала нашего решения. Главной движущей силой спора был первый секретарь[29], мечущийся между рационалистическим цинизмом, свойственным его поколению, и инстинктивной надеждой. Одна из его реплик мне запомнилась: «Лишь перестав существовать, Бог и королевская власть получили подлинное почтение».

Главным утренним местом был Английский клуб, где благодаря сэндвичам с ветчиной, джин-физу и разнообразным газетам и журналам, начиная с «Пинк-ан», можно было оправиться от изнурительной стоярдовой прогулки. Так, в первый день я нанес визит генералу Франдзису, начальнику президентского военного хозяйства, и поблагодарил, будучи у него в долгу, за прием, оказанный мне в Пирее. Ему отвели жилье в старом дворце короля Константина – просторном доме, отделанном прохладным мрамором, обставленном ампирной мебелью, с обивками из богатого оригинального викторианского ситца. Затем я направился в министерство иностранных дел и встретился с Георгиосом Меласомь[30], бывшим атташе в Лондоне. До пяти часов мы обедали и пили мятный ликер в знак уважения к сентиментальному прошлому (хотя температура была сто пять градусов[31] в тени) и вникая в идеи венизелизма.

Ступени афинской светской жизни с трудом поддаются таким нетерпеливым восходителям, как я. В глазах английской колонии посольство – это Мекка. Однако из-за нынешней антисоциальной традиции британского министерства иностранных дел оно превратилось скорее в отдельную цель, чем в почтовую станцию на пути к более великим свершениям. В то время как с зимой приходит обыкновенный цикл вечеринок, из которых составляется Сезон и которых не могут избежать даже наши дипломаты, лето отмечено тем, что свет тяготеет к гольф-клубу. Именно к этому проволочному загону на побережье милях в пяти от города было бы привлечено внимание иностранного корреспондента Tatler, буде таковой существовал. Там он смог бы заснять турецкого представителя, этакого чернявого Фальстафа, когда тот игриво прохаживается среди Americaines, сыграв свой раунд на девять лунок; как графы из балтийских государств в моноклях приезжают на больших автомобилях; как эллинские космополиты игнорируют друг друга; и наконец, как Филлис, эта скала посреди зыбучих песков, сопровождает очередную принцессу или миллионера к плетеному креслу. В остальное время Филлис заставляет неимущих беженцев в сарае ткать искусное сукно, которое продает своим врагам. Сплетни циркулируют, раздуваются, достигают титанических масштабов. Скандалы старого мира от Осло до Тегерана отметаются и перевариваются, узы завязываются, браки распарываются, солнце переваливает за Эгину, а громадный серый хребет Гимета приобретает тот зловещий цвет петунии, который поэты столь часто неверно звали фиалковым.

Под гнетом невознагражденного гостеприимства я решил, совместно с Хау, устроить мастиху – такое развлечение характерно для Леванта, а недавно стало воспроизводиться в англосаксонском мире на коктейльных вечеринках. Задействовано было наше жилище; вместо подневольного труда служанки Августины трудились руки сочувствующих друзей. На наших столах выстроились критские и самосские вина, национальный аперитив узо, джин, виски и вермут; раздвижные двери были распахнуты; а наши улыбки растянулись на прием около тридцати гостей. Гвоздем вечеринки стал джин, который греческие дебютантки воспринимали как разбавитель, что возбуждало их хорошее настроение. Все пришли в половине седьмого и не уходили до четверти десятого, хотя в приглашениях мы намекали, что вечеринка завершится в восемь. Можно ли было рассчитывать на лучший комплимент?

С сожалением понимал я, что краткое мое пребывание в Афинах подходит к концу. Я в этом городе дома – в этом расчерченном на клетки современном городе, бранимом просвещенным путешественником. Там могу я укрыться от англосаксонского канона. Больше нет нужды быть джентльменом или добрым малым. Я становлюсь личностью среди личностей, перестаю быть членом тысячи команд. Могу оставаться англичанином, но не показывать этого. Мир потенциальных врагов сменился миром друзей. И так по всему Леванту. Но Афины, хотя я там три дня из семи болею, – это отдельный случай, это не меняющийся город пыли и политиков, он сам по себе, это крепость, выстоявшая тысячелетия на сломанной соломинке, там мало воды, неудобно, но это город личностей, куда еще не упала пелена Запада. На первый взгляд кажется, что это довольно-таки западный город, созданный во времена Оттона[32], короля из династии Виттельсбахов, правившего в тридцатые годы, когда королева Амалия восседала на готическом кресле в своем готическом поместье, придворные носили национальные костюмы, а герцогиня Пьяченцы[33] привила светские манеры семьям, возглавившим Революцию[34], и коммерсантам, получившим от нее выгоду. Политический обозреватель мог бы назвать этот город балканским, пронизанным интригой. И всё же что за счастливое мгновение, когда не успел прибыть из Англии, а уже встречаешь худощавого додеканезского предводителя Зервоса[35], с губ которого слетает бурная история его утренних приключений[36]. Здесь история вплетена не в годы, а в дни. Однако там, где другие народы тревожатся и бранятся, грек улыбается, воспаряя в своем презрении к прочему человечеству, столь глубоком, что даже таксист, получив ясные указания, отвезет несчастного пассажира не туда, ведь он уверен, что ему лучше знать. А на узких афинских улицах, где каждый порог и притолока сделаны из пентеликонского мрамора, а на любом карнизе акротерии, дошедшие в неизменном виде с дохристианских времен до самых ветхих лачуг XX века, где же тут Европа? Солнце еще не взошло, а уже ходят торговцы, издают «крики Афин» пронзительными полутонами людей, кто, как евреи, не принадлежат ни одному континенту:

– Фиги, свежие фиги!

– Кастрюли и сковородки!

– Покупаю старые сапоги-и-и!

– Стулья чиню!

– Красивая тесьма, по драхме за эль[37]!

– Лёд! Лё-о-д!

Каждое утро в восемь часов торговец привозил кусок льда. Он перегружал его в ларь и продолжал, почти про себя, свое воющее заклинание: «Лёд! Лё-од – Πάγος, ὁ Πάγος», словнно околдованый красотой своего зова.

Любопытно, что, хотя мы входим в систему образования, во многом основанную на греческой литературе, ни разу не делались попытки постичь греческую психологию. Профессиональные педагоги, сплотившись против здравомысленного наблюдения и науки антропологии в целом, утверждают, одним щелчком своих искусанных пальцев в чернильных пятнах, что современного грека с античным не связывает ни язык, ни тело, ни разум. Более того, хотя среднестатистический читатель классических текстов без труда может прочесть современную греческую газету, однако произношение, которому его учили, не только ни одному греку не понятно, но еще и отрицает саму поэзию звука, заявленную в греческой литературе. Однако англосаксонскому профессору не довольно этого намеренного мракобесия, нет, он, с тошнотворным присущим ему самодовольством станет даже уроженца обвинять в том, что тот произносит слова своего языка не так, как нужно. Он знает, если претендует на культурность, что курсивное письмо существует вот уже тысячу лет и даже больше, но всё равно заставляет своих несчастных учеников писать упражнения отдельными неуклюжими иероглифами, впустую тратя пять минут из отпущенных на это десяти. Джентльмен пишет вежливое письмо в The Times. А в ответ получает нудную презрительную отповедь: ректор Итона преподает греческий не для того, чтобы его ученики могли пользоваться гипотетическим преимуществом в виде чтения греческой прессы на народном языке. В сущности, изучение классики навсегда облечено в самый неудобный и отталкивающий облик, который только могло изобрести невежество XVI века. Так будет и дальше. Но на силу их царства всё же можно, и не без пользы, бросить пристальный взгляд.

Опираться на прошлое и черпать оттуда вдохновение могут себе позволить образованные люди, вовлеченные в современные обязанности. Большинство до сей поры обращало свои взоры на хаос «фотографии в камне» и полного афоризмов исследования природы бытия, именуемый Античностью. Однако мы, обладатели XX века, шагнули за эти духовные пределы. Мы идем рука об руку с наукой, балованным дитятей викторианского рационализма, которое теперь сбрасывает со счетов своего родителя. Снесены изгороди средиземноморского сада. Вместо него у нас земля. «Я – это…? Или не…?» – вопрошает второсортный философ, склонив голову к кочанам капусты. «Ты – что?» – прилетает ответ с другого конца земного шара. «Мы сейчас существуем с той душой, с тем духом, который покинул тебя, замшелый старик, за плату работающий орудием огромной стагнации». Но откуда мы? Если я задаюсь этим вопросом, значит, мне также нужно мое прошлое. И нахожу я его, сейчас и, вероятно, всегда, в конечном итоге в Леванте.

Когда в 330 году нашей эры, в год основания Константинополя, грекам досталась в пользование Римская империя, христианская религия в конце концов заставила их пуститься в погоню за Реальностью. Чтобы проанализировать связи между возникшей затем византийской цивилизацией и нашей, потребуется больше, чем этот последний абзац. Но если на последующих страницах она станет слишком назойливо выпирать, пусть это будет оправдано, учитывая личные пристрастия. Ведь в то время как классическая Греция продолжает окормлять полмира голосом букв и камней, один обломок, одно живое, четко выраженное сообщество из моего избранного прошлого благодаря невероятному стечению обстоятельств сохранилось до нынешних времен. Туда я и направляюсь, физически, по суше и воде, а не по страницам книг и коридорам музеев. Из Византийской империи, жизнь которой оставила свой отпечаток на Леванте, чьи монеты когда-то были в ходу от Лондона до Пекина, одна неприступная Святая гора Афон сохраняет и облик, и дух. Ученый и археолог ушли до и придут после. А у меня картина воспоминаний. А если отдельные пятна на ней окажутся обагрены утомительным энтузиазмом или залиты излишними отсылками к прошлому, пусть читатель вспомнит собственный школьный класс и обнаружит оправдание.

Еще раньше тем летом я, с помощью моего учителя греческого, умудрился написать письмо Вселенскому патриарху Константинопольскому[38], главе Православной церкви, которому я был представлен лично. Окутанное многовековыми формулировками, где я выступал как «Его Божественного Всесвятейшества верное дитя во Христе», это письмо было отправлено дипломатическим пакетом, из опасений перед излишне любопытной турецкой почтовой службой. Ответ пришел тем же способом и добрался до нашего посольства в Афинах раньше меня. Там было сказано следующее:

Василий, милостью Божией Архиепископ Константинополя – Нового Рима, и Вселенский патриарх.

За исключением последней фразы, написанной трясущейся рукой самого патриарха, и двух факсимильных логогрифов, письмо было напечатано по-гречески на пишущей машинке. В таком же духе было составлено письмо, адресованное Синоду.

Василий, милостью Божией Архиепископ Константинополя – Нового Рима, и Вселенский патриарх.

Душа самого, вероятно, незначительного участника Британского Содружества Наций упивалась этими эвлогиями. Более того, туча миновала. Ибо патриарх предоставлял практический предмет той экспедиции, на которую другой участник выделил время и деньги по моим заверениями в ее целесообразности. Более убедительной рекомендации к этим скрытным независимым монахам, чем эта, из самого сердца христианства, никакая человеческая настойчивость добыть бы не могла. Второе письмо было составлено Греческим министерством иностранных дел; а третье, для моих компаньонов, митрополитом Афинским. Такой пакет, разумеется, должен обосновать нашу ценность во всех деталях для монашеского мнения.

Кроме бумажек, были еще материальные удобства: банки с хорошим средством от блох; пять дюжин четвертных фотографических пластин, на шесть кадров каждая, для пейзажей; романы Элинор Глин в издании «Таухница»; и небольшой разговорничек, внешне напоминающий Библию, чтобы заткнуть пробелы в моих языковых познаниях. Наступила суббота. Чемодан, вещевой мешок, седельные сумки, ящик с сифоном и портфель засунуты в окно Пражского экспресса. И в половине седьмого мы отъехали от вокзала Ларисса. Моим соседом по купе оказался ожиревший грек, который взял с собой ужин в сумке и уже успел заполнить весь вагон парами порченного смолой вина[39]. Поэтому я был рад искать убежище в вагоне, где ехал американец по имени Мартин – в течение нашего краткого трехдневного знакомства я пытался безуспешно разубедить его в том, что искусство эпохи Перикла непогрешимо.

После ужина – этой пародии на еду – жирный грек, чье пойло теперь превратило купе в анатомический театр, водрузил свои округлые телеса на нижнюю полку, зарезервировать которую стоило мне накануне четверть часа риторических упражнений. Я предъявил билет; захватчик был вынужден взобраться по ковровым ступеням наверх; а проводник, спотыкаясь о седельные сумки в попытках поменять белье, так запутался в простынях, что стал похож на нововоскрешенного Лазаря. После такого я спал с особенным наслаждением.

Рассвет забрезжил над болотами и низменностями Македонии, где там и сям виднелись домики с красными крышами – поселения беженцев. До Салоники доехали в восемь. Оттуда отправлялся лондонский поезд. Мы с Мартином «пришпорили» карету, запряженную двумя лошадьми, и поехали в гавань, где нам со ступеней «Медитерранеан Палас отеля» замахали три силуэта. Давно назначенная встреча состоялась. И вот, качаясь на волнах приветствий, компания была вся в сборе.

Впереди, как какой-нибудь мифический обитатель морей, вполоборота с довольным видом стоящий на носу древнего галеона, был Дэвид, руки в боки, взгляд доброжелательный – его по-настоящему звали Дэвид, не путать с псевдонимом товарища по одному из прошлых приключений; с одной стороны от него Рейнекер[40], тщедушный и бледный, сдерживающий вечный поток недовольства; с другой стороны – Марк, в брюках-гольф, дуновение искусственного вереска в иссушенной земле. Вместе с Мартином, оглушив его болтовней, мы предались завтраку, пока портье просил назвать имена наших отцов, а носильщик, узнавший меня с прошлогоднего приезда, изливал свои благословения на «мистера Роберта».

Явилась яичница на металлических сковородках. Пока мы ели, Мартин изучал собравшихся; я последовал его примеру и прибег к такой же отстраненности. Вот сидит Рейнекер, в некоторой степени отдельно от нас: почти не англичанин, интеллектуал, изучающий искусство в этом аспекте; финансово независим; он проистекал из собственного большого дома в Кенсингтоне, заполненного редкой строго по порядку расставленной восточной керамикой. Прямая противоположность Дэвиду – тот был одним из столпов жизни во дни баталий в школе: курение в уборной, распитие пива в сени герани в соседнем пабе; рявкал в громкоговоритель на мелюзгу в лодках; переставлял довольно скудную коллекцию египетских статуэток в угловом шкафу; а потом в Оксфорде: усердный антрополог, закопался в книги, или с фырчаньем несся по городу на автомобиле, который словно сделали для перевозки бурской семьи в глуши; всегда трезв, даже в подпитии; теперь, на пороге своей археологической известности, выкапывает глиняные обломки в Кише и Константинополе; или дома, чинной цаплей нарезающий круги в Хейтропе; монумент знаний; монолит невозмутимости. Третий – Марк, еще одно везение школьных лет: легкомысленная натура, обузданная целеустремленностью; гордость Шотландии, любитель болот и всего шотландского; натуралист по происхождению, художник по выбору; по складу одиночка; при этом светоч в компаниях; внимателен к внешности; экономный, но не прижимистый; и, кроме поездки на Шпицберген и месяца, проведенного в château одной французской маркизы, где подавали салат с гусеницами, никуда не путешествовал. Для него после четырех дней в Восточном экспрессе Ближний восток оказался сюрпризом.

Закончив завтракать, мы с Марком пошли в святую Софию, самую красивую церковь города, посмотреть мозаику XIII века[41], где сидит в одиночестве в нише приглушенного золотого сияния Дева Мария в шоколадном одеянии. Однако мы оказались не одни. Огромная толпа собралась почтить тех, кто пал в войнах, в которых участвовала Греция с 1912 по 1922 год. Шла служба, и нас, ничего не понимающих, оттеснили в какое-то огороженное, устланное коврами пространство. Там мы простояли в тесной толпе час, пока митрополит, в головном уборе, на троне проводил службу, а штатский сановник произносил бесконечное поминовение.

Салоника, избавленная от солдат, город настолько любопытный, насколько может предложить Европа. После того как его увековечил святой Павел, в последующей его истории выдающимся событием стало переселение туда огромной группы евреев, которые вместе с морисками были вынуждены бежать из Испании в начале XVII века, что повлекло за собой крах индустрий в этой стране. И по сей день еврейские женщины, рыжие косы собраны в узел и перевязаны лентами, взметывают свои пышные зеленые юбки на подножки трамваев и автобусов; по сей день они выкрикивают ругательства, которые для современных испанцев звучат как для нас самые веселые пассажи из Шекспира: «Что ж это, матерь Божья, сэр кондуктор, полагаете, сие достойная награда за две драхмы? Боже ж ты мой, каков плут! Я тебе что же, курица, чтобы ощипывать?» и так далее. До сих пор евреи всех мастей заполняют улицы современных городов, от торговца из Уайтчепела, у которого котелок своей формой изысканно подчеркивает изгиб носа, до елизаветинского раввина, в меховой шапке, облаченного в пурпурный кафтан, отороченный высоким меховым воротником. С 1912 года, когда город снова перешел к грекам, он вернул себе какую-то часть своей важности в торговле, славы своего рынка по всему средневековому миру. Во время нашего там пребывания шла подготовка к возрождению этой институции. Городские власти занялись возведением портовых сооружений. И, разумеется, стройка добралась к колоннаде отеля одновременно с нами. У нас под окнами не переставая гремели тачки, смешивались между собой грохот, брань и звон лопат. Дул сильный ветер. И по всей гостинице каждый свободный дюйм был покрыт строительной пылью. Марк, дремавший в полдень под шум боевых сцен, мечтал оказаться сейчас в Хайленде.

Днем к нам пожаловал с визитом знакомый, живший в городе. Это ему я был обязан своим единственным представлением в салоникском обществе в прошлом году. Несмотря на полное отсутствие связи с Дальним Востоком, он в последнее время умудрился занять должность японского консула, и, когда повез нас осматривать Британское военное кладбище, Восходящее Солнце реяло над автомобилем, как знамя на турнире. Позднее мы посетили ужин на крыше гостиницы, где цыганский оркестр под страстным руководством древнего русского играл джаз.

В лихорадочном порыве беседы я спросил:

– Здесь до сих пор много евреев?

– Да, – ответили мне. – Например, я, а еще граф Морпурго на том конце стола.

Радостно начавшись таким вот образом, вечер перешел на более безопасную тему американских автомобилей. Затем наконец возникли пересечения между нашим столом и тем, за которым сидел губернатор Македонии месье Бубулис. Его превосходительство сопровождали две дамы: жена его брата мадам Кодзиас[42], проведшая свои самые впечатлительные годы в женской школе близ Уокинга и теперь питавшая невыносимую ненависть к Британии; и дама из Александрии, на пальцах которой пропорциональные фигуре бриллианты балансировали, как голубиные яйца. С нею мы пустились танцевать, а точнее, поочередно не давать друг другу споткнуться о желоба и водостоки. В полночь мы переместились за город, где трусили по вымощенным дорожкам: губернатор никогда не отходил ко сну раньше шести часов утра. На следующий день мы пили чай с мадам Кодзиас в Резиденции, где останавливался Георг I в тот свой приезд, когда был убит. Мы узнали, что в этом году она развелась.

На следующий день, пробужденный дорожно-ремонтным грохотом, я пробирался через потрепанные будки городка беженцев в гору в поисках древностей. Там я еще раньше углядел, сидя на плюшевом диване и скосив глаза, небольшое изображение Девы Марии, с нимбом, отделанным драгоценными камнями, которое с тех пор, воспроизведенное в Burlington Magazine, перешло во владение куратора Музея Виктории и Альберта с выгодой в 566,6 процента. Сейчас, кажется, можно мало чего там найти. В сопровождении нескладного левантинца, представившегося Айком, я напрасно проникал на кухню к туркам и в спальню армян на задах. Однако позднее тем же утром Дэвиду в том же сопровождении удалось с величайшей секретностью и за огромную цену купить практически доисторическое майоликовое блюдо, а также нечто, что представлялось единственными целыми изделиями византийского гончарного искусства в мире. Дэвид, откопавший множество осколков такой керамики на Константинопольском ипподроме, поставил себе цель стать единственным по ним авторитетом. Поэтому по возвращении в гостиницу он издал победный клич. Тем временем я, избавившись от большей части волос, приобрел пару сандалий, запас сигарет и консервный нож. После обеда и последовавшего за ним оцепенения мы объявили время выезда.

Затем был скандал с портье.

– Известно ли вам, – обратился он к Дэвиду, возмущаясь сваленной в холле кучей завернутых в газеты черепков, – что я знаком с вашим антикварным агентом уже два года и он мошенник?

– Известно ли вам, – ответил ему Дэвид, – что я знаком с вами два дня и вы мне очень противны?

– Благодарю.

Наконец багаж нагромоздили на тележку, и начался последний этап намеченного путешествия. Небо над головой было черно, у края дороги на прохладном ветру поплясывали корабли, крупные капли воды неспешно и некстати падали нам на панамы. Вдалеке на набережной выделялась знаменитая Белая башня, одноименным цветом на чернильном фоне; а над ней, от мрачного горизонта воды до цвета изюма вершин на материке, сверкала радуга. В конце концов всё и все успешно погрузились на борт. И в половине восьмого, в грозовом сиянии, что отбрасывало чудесные отсветы на окружающие холмы и на ставший теперь огромным город, увенчанный крепостью, мы отплыли из гавани, сидя на закоптелых бухтах канатов на корме «Навсикаи».

Стюард, беспокоясь о комфорте своих единственных пассажиров первого класса, перечисляя блюда на ужин, по-куриному махал руками, объясняя слово κοτόπουλο. Еще он с гордостью указал на сапсана, которого подстрелил в Кефалонии и который теперь стоял с расправленными крыльями на покрытом лишайником бревнышке, украшая центральный стол.

И вот, после того как мы целый год всё планировали и перепланировали, наступили последние часы. О том, что мы всё еще на земле, нам напомнила внезапная остановка двигателей «Навсикаи» – милостью удачно спокойных стихий мы час проторчали посреди моря. За последней бутылкой пива мы попрощались с этой последней соломинкой нашего мира. Мы поспали. А едва рассвело, в обрамлении холодного круга иллюминатора возникли темные очертания длинного пальца суши, испещренного еще более темными тенями ложбин и извилистых заливов. На его конце, уступчатым силуэтом на фоне холодно сияющего неба, из бледного серого моря высился огромный пик. Когда солнце огненным шаром поднялось над кромкой мира и согрело холодный свет, этот силуэт сменил цвет на дымчато-розовый. Там и тут у кромки воды или наверху среди лесов сверкали белые пятнышки монастырей. Святая гора! И мы здесь пилигримы.

«Навсикая» приближалась к берегу, и пик скрылся за высоким полукругом небольшой бухты. В самой ее глубине, почти невидимыми карликами среди поросших деревьями окрестностей, стояли несколько домиков. То был порт Дафни. К нам подошли две лодки – в одной из них греческий полицейский потребовал наши паспорта. Он намекнул, что сперва их нужно отвезти в Карею, столицу Горы, а мы должны подождать здесь внизу. Однако письмо из Министерства иностранных дел заставило его умолкнуть. Вся эта его назойливость была нововведением, ценой того, что греческое правительство ратифицировало автономию сообщества и его конституцию, самую старобытную в Европе. Наконец мы рывками, знакомыми мне лучше, чем остальным, а потому для меня более ощутимыми, вместе с багажом спустились по трапу и догребли до суши. В прошлом году нас приветствовал отец Бонифатий, доверенный начальник гавани от монастыря Ксиропотам, которому гавань и принадлежит. Ныне, однако, его сняли с этой должности.

Мы избавились от полицейского, и оставалось побыстрее переместиться в Карею – деревню-столицу в двух с половиной часах езды по другую сторону гребня. этот гребень, сорок миль в длину, самый северный из трех пальцев, которые искалеченной рукой вдаются в море с северо-восточного угла греческого побережья. Именно там мы должны были представить правительству Горы наши рекомендательные письма, чтобы взамен получить другие, без которых ни один монастырь не сможет оказать нам гостеприимство. Мы приглядели двух мулов, привязанных к дереву, чей хозяин, албанец в тарелкообразной соломенной шляпе, сообщил нам, что мы можем взять только одного. После нескончаемого спора выяснилось, что на самом деле никаких настоящих препятствий к тому, чтобы мы взяли обоих, нет. Их подвели к деревянному сарайчику около пристани и нагрузили.

Мы с Марком пошли впереди; он, охотник до мелких созданий, бросался на странных бабочек, тлю и навозных мух; я глазел на листья олив, поблескивавших, как канавки на копейных наконечниках, над морской синевой.

Мощно сияло солнце, а крупные белые камни, которыми вымощены все афонские дорожки, петляли по оливковым рощам и кленовым и каштановым лесам; по тенистым мостам через несуществующие реки; мимо одиноких святилищ и мраморных чаш, что ловят ледяные горные потоки к усладе путника; на каждом – крест или легенда о каком-нибудь святом. Через три четверти часа мы, запыхавшись, остановились у обнесенного колоннами входа в Ксиропотам – большой монастырь, куда пока еще не имели права войти. Тем не менее привратник, лукавый старик-монах, на нашу просьбу налить воды налил нам еще и узо.

– О! Как вкусно! – сказал я. – Гораздо лучше, чем в Салонике.

– Ха! Да в Салонике лимонад, а не узо.

Мы неохотно поплелись дальше; а когда поднялись на верх гребня, три тысячи футов высоты, среди сосен и елей, впервые увидели внизу, на засаженном садами плато, Карею, а в отдалении море. Когда мы через полчаса оказались на ее узких улочках, там царила оживленность, почти веселье. Магазины были открыты; в ресторанчиках толпились черные фигуры, в облачении и при бороде, жевали за деревянными столами. На улицах у разноцветных одеял, фруктов и овощей, потников и седельных сумок кучковались торгующиеся монахи в самых разных одеяниях, от нищенских обносков до soigné[43] шелковых облачений высокопоставленных стариков, обладающих властью в своих монастырях или в столице. Это был базарный день. И город выглядел совершенно не так, как обычно. В прошлый раз даже солнце едва светило, когда мы оказались на извилистых, увитых виноградом улицах, по которым ни разу не прокатилось ни одно колесо, лишь какая-нибудь мрачная медленно шествующая фигура то и дело распахивала глаза на стук копыт. Даже и теперь не было женских сплетен, детских игр и животных забав. Может, только кошка могла прокрасться или вдали курица в постыдном уединении приглушенно квохтала над свежеснесенным яйцом.

Багаж сгрузили на пол в единственном трактире, где несколько групп монахов, из сельской местности, сидели за обедом. Пока Марк и Рейнекер осматривали содержимое кастрюль на кухне – мясо настолько неаппетитного вида, что порадовался бы воинствующий вегетарианец, – мы с Дэвидом пошли знакомиться с губернатором, господином Лелисом, к которому у меня было письмо от генерала Франдзиса. Мы обнаружили маленького добродушного человека, сотрудника Министерства иностранных дел, который три месяца тому назад был отозван со специальной миссии в Париже и занимал теперь эту одинокую должность. Беседа была ему явно приятна, и мы обсуждали здоровье внешнего мира, судьбу Сакко и Ванцетти и угасающее владычество чарльстона. Лелис рассказал нам, что первый месяц ему здесь нравилось. Затем недостаток осмысленного общения стал действовать ему на нервы. Не так давно он хотел взойти на вершину, но не дошел, так как от высоты у него зазвенело в ушах и пошла носом кровь. Затем, чтобы мы испугались, он сочинил легенду о воображаемых пропастях, представив последнюю тысячу футов опасной глиссадой, где один неверный шаг означал смерть. Так как там и ярда не прокатишься, не зацепившись за уступчатые вертикальные скалы, его история меня не тронула.

Мы вернулись к обеду, который всё-таки спасла лишняя бутылка пива. А потом мы легли спать, расстелив пальто на балконе, увитом оранжевыми цветами, похожими на граммофонную трубу, откуда открывался вид на оливы и кипарисы. Внизу виднелось море, а вдалеке вершина, серая с белым над высшей точкой хребта, закручивала спиралью и отпускала восвояси каждое заблудшее облачко, что появлялось в чистом небе. Пока мы дремали, по нашим ногам прошла кошка, неся во рту чьи-то искореженные внутренности, – по тому, как аккуратно она их держала, было ясно ее намерение сохранить их для следующего раза; за ней по пятам следовал недоразвитый котенок. В четыре мы встали, добыли несколько писем на почте, где всё еще на всех ящиках красовались звезды и полумесяцы Османской империи, и отправились в полицейский участок. С самого начала озадаченный двойными фамилиями Марка и Дэвида, полицейский чуть не упал в обморок от напряжения, с которым выпытывал наши профессии. Я сообщил ему, что профессий мы не имеем. Я обычно так и делаю, потому что зачастую лучше не сообщать, что ты труженик пера. Вспомнилось, как в Смирне я полчаса задерживал полный корабль нетерпеливых пассажиров, потому что отказывался раскрыть, чем я полезен миру, чего требовали даже там. Мы с турком соревновались в спокойствии, и дошло до полного impasse[44]. Решение нашел лишь потерявший всякое терпение француз, который вырвался вперед и вскричал с ненавистью и презрением: «Rentier? Vous êtes rentier?»[45] На что я подтвердил, что дохода моих родителей хватает на хлеб с маслом и слугу, который его подает.

Похожая ситуация намечалась и теперь.

– У нас нет занятия, – сказал я. – Но напишите что вам угодно.

– Что?

– У нас нет занятия, но вы можете, если вам угодно, их выдумать.

– ?

– Электрики, маляры, шоферы такси, солдаты, банковские клерки, священнослужители, хозяева кафе, археологи… – предложил я на выбор.

– Вы все археологи?

– ВСЕ.

И он записал:

«Археолог.

Археолог.

Археолог.

Археолог».

Затянув потуже галстуки, мы подошли к зданию Синода. Для меня, ответственного перед Дэвидом за планируемую публикацию, это был критический момент. Местопребывание правительства находилось в двухэтажном доме с широкой крышей, оштукатуренном, малинового цвета, которое стояло меж двух двориков, среди клумб с мальвами и подсолнечниками. Дворики соединялись друг с другом проходом. Поднявшись по деревянной лестнице, я вручил наши письма одному из стражей Синода, который был одет в старинный национальный костюм: белые чулки, льняной килт в складку, вышитая куртка, расширенные книзу полотняные рукава и красная шапка, украшенная серебряными орлами Православной церкви и буквами Α. Ο., то есть Ἅγιον Ὄρος, что означает Святая гора. После недолгого ожидания нас провели в вытянутую комнату. Напротив двери, у стены, прорезанной тремя окнами, за столом сидел секретарь в черном облачении. А рядом с ним, на коричневом деревянном троне, Протэпитстат, избранный глава всего сообщества, – в этом году им был отец Даниил из Иверского монастыря, степенный, тихий, в очках. Вдоль стен стояли широкие турецкие диваны. Большинства членов Синода, представителей всех правящих монастырей, общим числом двадцать, не было, на местах некоторых из них высились горы писем. Когда мы сели, нам подали кофе и рахат-лукум, я поддерживал неловкий разговор с монахом, которого помнил, но не по имени. Наконец, в пылу вдохновения, я спросил, видели ли они портфолио профессора Милле[46]. Нет, посетовали они, хотя он пользовался их гостеприимством по нескольку месяцев подряд, ни один экземпляр до них не добрался. Я предположил, что он ждет, пока не будет закончена вся серия.

– Я принесу.

– Мы пойдем вместе, – сказал Протэпистат Даниил, поднимаясь. Он пошел впереди со своей палочкой с серебряным набалдашником в руке, за ним последовал синодальный страж, этакий Рип ван Винкль. Когда наша процессия шла по улицам, монахи, сидевшие на корточках возле своего товара, вскакивали на ноги. Вернувшись с тяжелым томом, мы пустили его по рукам, а секретарь отдал нам синодальную грамоту, которую написал на бумаге с напечатанными орлами византийских императоров. Я смиренно просил, чтобы наше желание фотографировать фрески, которое готов был удовлетворить Его Всесвятейшество патриарх, было бы упомянуто для убеждения отдельных монастырей. Секретарь сказал, что это уже сделано. Четыре члена Эпистасии, исполнительного комитета парламента, извлекли из футляров четыре части печати, заново созданной в 1912 году, когда, после 482 лет магометанского подчинения, Гора вернулась под христианскую власть. Секретарь прикрепил части печати к ручке, поставил оттиск на письме, позолотил и всё вместе сложил в конверт, который вручил нам. С поклонами и разнообразными благодарностями мы гуськом вышли.

Албанский погонщик мулов, как ему и было указано, ждал нас на улице, более того, ждал он целый час. Вопреки его ругательствам, мы снова отправились к губернатору. И он тоже, с парализующей неторопливостью, которая характеризует деятельность левантских клириков, написал нам циркулярное письмо. Погонщик мулов меж тем закричал снаружи: багаж был погружен. В очередной раз остановившись купить две седельные сумки в веселенькую полосочку, куда погрузили сифон и многочисленные разрозненные книжки, мы наконец вышли из города на тропу, спускавшуюся по направлению к морю. Через пять минут мы уже оказались около дома с балконом, окруженного огороженным садом, и подошли к нему под сень раскидистой древовидной мальвы, покрытой цветами, знакомыми по ее полевой разновидности.

Таков был конак Лавры: Лавра – монастырь, а конак на афонском наречии означает резиденцию монастырского представителя в управляющем органе. На этот раз представителем был отец Евлогий, в прошлом году отнесшийся ко мне с большой добротой. Я писал ему из Афин сообщить о своем приезде, и он к нему подготовил и губернатора, и Синод, а также отрядил двух мулов для встречи нас в Дафни. Узо, кофе, холодная вода и глико – недооцененное варенье из черешни, винограда или апельсинов, слишком жидкое, чтобы заслуживать названия джема, – были поданы на подносе, к недоумению остальных, не знакомых с ритуалом обслуживания. Однако поздравления от нашего гостеприимца с моими успехами в греческом языке прервал погонщик мулов, чье терпение уже было на исходе. Мы с сожалением распрощались, пообещав встретиться вновь. Мы все оседлали мулов и два часа ехали вниз среди деревьев и кустов. Над нами вершина, оставленная окружавшими ее облаками, вдавалась в небо, и с приближением вечера ее обнаженный скальный пик пылал сначала розовым золотом, а потом загорелся глубоким красным пурпуром. Наконец показался под нами у кромки моря Иверский монастырь, обратив свои желтые и шоколадные балконы к лесистым скалам, с которых мы спустились.

Когда мы добрались, внезапно стемнело. В суете разгрузки погонщик ненароком отдал Дэвиду семьдесят пять лишних драхм сдачи, которые мы без зазрения совести оставили себе, учитывая, сколько лишнего он с нас содрал. Тем временем меня позвали внутрь, так как прибыл белобородый эпитроп в шуршащем крепдешине и высокой цилиндрической шляпе – такие надевали все монахи на публике поверх завязанных узлом неостриженных волос – с ним я побеседовал на диванчике у окна. Комната, где мы оказались, освещалась висящей в центре лампой и была увешана странными, в трещинах, портретами иностранных царственных особ, в основном позднейших российских, но также, рядом с портретом кого-то в парике и треуголке, там были Кайзер и Эдуард VII. Наконец, посреди рассказа о том, как английский самолет во время войны приземлился на паркоподобную полосу травы между монастырем и морем, пригласили к ужину. Еда была хороша, а вино, как предупредил нас хозяин, ударит в голову, если выпить слишком много. Марк делал ему знаки, что вино уже ударило в голову мне, и в результате весь остаток вечера в мой бокал недоливали. Возвратившись в спальню, мы расстелили простыни и разложили подушки на двух железных кроватях и нескольких просторных диванах. День выдался утомительный. Всем нутром ощущая странность, мы впервые уснули на Святой горе под лягушачью болтовню и порханье подпалившихся опьяневших мотыльков.

Земля позади. Развалившиеся в гостевой комнате Иверона, мы лежим в иной плоскости существования, вернувшись в то загадочное, нематериальное regnum[47], от которого мышление отвязало себя с приходом Ренессанса. Этот мир взаправду физически населен телами, приписываемыми астигматизму Эль Греко; где призраки ушедших радиоволнами летают туда-сюда по лесам и мраморным лоханям – веснушчатые, счастливые призраки, что сидят на крестообразных указателях, прибитых к деревьям, выпархивают из пещер, стражи тщедушных утесов, они есть даже в человеческих пределах – в очень старых людях. Как вышло, что этот кусок жизни, господствовавший некогда над всем греческим побережьем, остается неизменным с самого основания, самое примечательное свидетельство эволюции Европы на лице европеизированного мира? Кто скажет, что этот разговор о теократии у самого нашего порога не есть некий антикварный вымысел, выросший из техники слов, а не фактов? Его преемственность, должно быть, можно доказать, как и независимое управление в настоящем. Даже скептика, чей тезис есть возвышение жизни, не устроит ни то ни другое, если его не сопроводить демонстрацией этих мистических эмоций, которые призывают плоть и ум проповедовать их собственное опровержение. Рискуя утомиться, пусть глаз всмотрится в этот промежуток. Прочее – штукатурка дня. А здесь бетон[48].

Уже в самую раннюю христианскую эпоху Гору за ее вид и надежность облюбовали отшельники. Сохранились легенды с тех времен, начиная с той, где Гору посетила сама Богородица. История начинается с IX века, с прибытия туда Петра Афонского, крепкого человека, которого, после пятидесяти лет битв с дикими зверями, из леса и разума, нашел охотник. Следующим был святой Евфимий Фессалоникийский, который, отрекшись от мира в возрасте восемнадцати лет (оставив дочь Евфросинию продолжать род), сперва передвигался на четвереньках и ел траву. Затем он удалился в келью, откуда его товарищ ушел из-за паразитов, а сам он затем сменил эту келью на место на столпе. Вскоре после этого его друг по имени Иоанн Колов основал монастырь в северной и примыкающей к материку части полуострова, получив хрисовул от императора Василия I Македонянина, который назначил его и его учреждение покровителями Горы и ее отшельников, словно против жителей соседнего города Эриссоса. Известно, что этот документ датируется раньше 881 года. Фрагмент его раньше находился в библиотеке монастыря Филофей, откуда, как предполагается, был перевезен в Ленинград. Его важность состоит в том, что это первое официальное признание права Божьих людей на владение землей.

И вот на этой самой почве возник диспут: какие святые люди? Отшельники или монахи? И этот диспут символизировал основную суть церковных проблем того времени. До той поры монашество требовало просто индивидуального ухода из мирской жизни и совершения той аскезы, на которую сподвигал дух. Общее правило жизни, установленное в IV веке святым Василием, в Западной Европе укрепилось благодаря уставам святого Бенедикта, а на востоке перестало использоваться, пав перед склонностью эллинов к частному самоутверждению. Однако в XIII веке Феодор Студит попытался снова ввести некую общую форму общежития среди многочисленных групп отшельников в рамках православной патриаршей юрисдикции. Между новым монастырем Иоана Колова и пустынниками с южной оконечности и самой вершины теперь возникло противоречие, которое символизировало эту более глубокую проблему с точки зрения собственности на землю. Вопрос решился в пользу отшельников во втором хрисовуле, дарованном императором Львом VI Философом, правившим с 886 по 912 год. О том, что в это время у них уже была центральная организация, говорит титул первого исихаста, который носил представитель, отправленный ими в Константинополь защищать их интересы. Впоследствии этот глава общины стал называться Прот, или Первый. Формальный преемник этой должности – нынешний Протэпистат. Так, хотя собственно монастырей на Горе еще не было, в середине Х века она оказалась законной собственностью святых людей. управлял ею представитель центральной власти в Карее. Там, в архивах Синода, до сих пор хранятся документы византийских императоров, которые потом придадут смысл статье 62 Берлинского трактата 1878 года[49].

Но в конце концов победила система монашеского порядка, как ее представлял себе Феодор. Благочестие братьев Льва и Никифора Фоков, видных деятелей Византийского двора, привлекло их к Горе, и по их замыслу их друг детства Афанасий должен был за их счет основать там общину. В 961 году Лев посетил Карею и выделил средства на расширение Протатона, который тогда, как и сейчас, был центральным храмом Афонского сообщества. Два года спустя Никифор стал императором. Афанасий, по расчетам которого выходило, что Никифор должен стать ему братом по вере, вознегодовал. Однако его уговорили заняться основанием общины, которую император не только обеспечивал материально, но и делал зависимой только лишь от императорской власти. Так было юридически закреплено семя автономного управления. По аналогии с предыдущим столетием немедленно возникло соперничество между Лаврой – так называлось учреждение Афанасия – и отшельниками, разбросанными по остальной части Горы. Этот вопрос разрешился в 972 году в Константинополе, где император Иоанн I Цимисхий, убийца и преемник Никифора, отдал его на суд одному монаху-студиту. В соответствии с идеалами студитов, установленными Феодором, было утверждено положение монастыря, и новый император увеличил финансирование. Одновременно с этим были утверждены полномочия Прота и собрание начальников пустынников, которые уже и так регулярно проводили заседания в Карее. Но с этим усилением Лавры главенство разрозненных групп келий было обречено. До кончины Афанасия в конце первого тысячелетия после Рождества Христова – по причине обрушения купола, который он помогал соорудить, – возникло еще три монастыря. Из тех двадцати, что сохранились до наших дней, восемь было образовано в XI веке; два в XII; один в XIII; четыре в XIV и один в XVI. Согласно типикону императора Константина IX Мономаха, изданному в 1046 году, келлии пустынников окончательно перешли в свое нынешнее состояние и стали подчиняться более крупным учреждениям. Отсюда термин «правящие» монастыри.

С этого момента и до взятия Константинополя в 1204 году крестоносцами историю Горы оживил лишь один инцидент. К концу XI века обнаружилось, что пастухи-влахи, которым разрешалось снабжать монахов молоком и шерстью, поставляли им вдобавок своих жен и дочерей. Последовал скандал; чтобы восстановить дисциплину, подделали подпись патриарха; половина монахов ушла из монастырей вместе с пастухами. Самые строгие отцы стали требовать устранить безбородых, а также женский элемент. А чтобы Гора совсем не опустела, император Алексей I Комнин, вопрошая, Ирод ли он, если должен умертвить детей, усмирил воодушевление реформаторов, грозясь отрезать им носы. Затем внезапно произошла трагедия, разрушившая сложную великолепную цивилизацию средневековых греков. При разделе империи, последовавшем за завоеванием крестоносцев, Афон пал и вместе с «Царством Фессалоники» отошел к Бонифацию Монферратскому. Бенедикт, папский легат в этом кратковременном государственном образовании, вверил его юрисдикции Епископа Севастийского, который построил себе на мысу замок в качестве базы для систематических грабежей. Но папа Иннокентий III, из уважения к представительствам императора Латинской империи Генриха Фландрского, вернул Горе древний статус: она зависит только от главы государства; свой эдикт он сопроводил афористичными комментариями о том, что земля Горы суха, но дух плодороден. Это положение сохранялось до того, как греки отбили Константинополь в 1261 году.

В последующем столетии были частично пересмотрены старые правила Афанасия, предписывавшие монахам общее имущество, и введены новые, согласно которым разрешалось частное. Разница между этими двумя укладами с тех пор стала известна как разница между киновией и идиоритмом. Основная суть последнего состоит в том, что насельники монастыря, в силу того, что кто-то из них богат, а кто-то беден, неизбежно лишаются устойчивого равенства. Однако о том, что богатство неизбежно дает больше возможностей умному человеку заниматься полезной деятельностью, в этом контексте нередко забывают. Для современников, в чьих глазах монашество не было создано для полезной деятельности, система идиоритма была оскорбительной. В 1394 году со стороны патриарха Никия исходил сильный протест против владения собственностью, содержания частных кухонь и длительных отлучек во внешний мир. В тот же период были упорядочены взносы от каждого монастыря на содержание управляющего органа в Карее и центральном храме Протатон. Тем не менее десятью годами позже новый уклад жизни был окончательно и категорически закреплен хрисовулой императора Мануила II Палеолога, этого энергичного монарха, который путешествовал по Западу и провел Рождество в Элтеме с Генрихом IV. В обмен на эту уступку император наградил себя прибылью от монастырских поместий. В 1430 году турки взяли Салонику; а монахи, второпях проявившие покорность, смогли удержать свою автономию. Через восемь лет представители Горы оказались на Ферраро-Флорентийском соборе и активно возражали против предлагаемого объединения греческой и латинской церквей. Константинополь пал в 1453 году. И с исчезновением византийских правителей Афон, как и прочий их несчастный мир, был передан во временное подчинение Вселенскому патриарху, который, в свою очередь, отвечал перед султаном за управление всеми греками в османских владениях. Таким образом, сообщество Афона сохранилось, и на его административную независимость не покушались до ноября 1912 года.

С XV по конец XVIII века можно мало что вспомнить. В 1574 году патриарх Иеремия пытался улучшить бедственное финансовое положение монастырей, пригласив Константинопольский торговый союз меховщиков контролировать их дела. Именно тогда было утверждено двадцать правящих монастырей. В XVII веке турецкий наместник, должность которого соответствовала французскому sous-préfet[50], появился у монастырских властей в качестве советника. В XVIII-м во всем греческом мире настало возрождение благополучия и словесности, приведшее к Революции. Этому предшествовал в 1783 году типикон патриарха Гавриила, определявший полномочия Эпистасии, исполнительного органа из четырех человек, вместо членов произвольного собрания. Но не прошло и четверти XIX века, как Гору постигли разрушительные беды, когда две тысячи монахов безуспешно восстали, сочувствуя своим соотечественникам на материке. По легенде, на вершине воссиял крест, такой же, как был явлен Константину полторы тысячи лет тому назад, со словами: «ἐν τούτῳ νίκα» – «сим победиши». Турки взыскали возмещение убытков в сокрушительных масштабах; в монастырях разместился гарнизон в три тысячи солдат; община сократилась настолько, что из бывших семи тысяч обитавших там монахов остался лишь один. Однако постепенно финансовое положение улучшилось. Правда, оно попало под удар в 1861 году, когда румынское правительство в отчаянных попытках вдохнуть жизнь в мертворожденное государство конфисковало земли афонских монастырей, дававшие доход сто двадцать тысяч фунтов в год. Это действие, хотя и юридически необоснованное, не было беспрецедентным: само греческое правительство применило похожую практику в 1834 году при графе Каподистрии. Но тогда настолько большая часть Греции была еще Турцией, что афонские монастыри пострадали сравнительно мало, так как их владения были в основном на севере. Затем, в 1878 году, Святая гора ступила на новый этап своей истории, когда впервые ее автономия была признана международным соглашением в Берлине.

Невзгоды, постигшие Афон впоследствии, и их окончательное и удовлетворительное разрешение так переплетены с политикой царской России в отношении Средиземноморья, что речь о них пойдет в Главе XI. После Великой войны[51], которая закончилась для Греции катастрофой, греческое правительство, столкнувшись с проблемой поддержки для полутора миллионов перемещенных беженцев, конфисковало всю земельную собственность в королевстве. Вместе с остальными собственниками, среди которых были британские подданные, пострадали и афонские монастыри. Но эта мера компенсировалась – в 1926-м греческое правительство пообещало выплатить разумное возмещение – правда, до сих пор не выплатило. Наконец в 1927 году в конституцию Горы, опирающуюся на девятивековую традицию, вошла ратификация греческого суверенитета. Следовательно, можно описать административный аппарат Горы как, вероятно, окончательно сложившийся.

Правила жизни, или, точнее, устав, который предписал в 969 году Афанасий и переняли образованные позднее учреждения на Горе, не был оригинальным: шестнадцать его положений полностью совпадали с теми, что сформулировал в начале IX века Феодор, настоятель Студийского монастыря святого Иоанна в Константинополе. Идеал Феодора окрасился и латинской идеей полезности. Под его эгидой, как полагают, было систематизировано курсивное письмо, заменившее унциал и имевшее пропорционально такое же влияние на распространение книг, как потом изобретение печати. Потому занятия каллиграфией и живописью были вменены афонским монахам с самого начала. Запрет на рабов, частную собственность, на роскошную одежду и изысканную еду, на кафе и дома терпимости был общим для обоих уставов. Два последних пункта указывают на огромный размер, до которого, даже в черте перенаселенного столичного города, могли в то время раздуться монашеские учреждения. В параграфах, касающихся рабства, нет ничего гуманистического. Слишком большое количество домашней прислуги осуждалось исключительно как роскошь.

Интересно также заметить, что уже во времена Феодора было предписано строгое исключение женского пола, которое сохраняется в XX веке и обеспечивает Горе больше всего известности. Феодор писал, а вслед за ним в менее поучительных терминах Афанасий: «Не иметь никакого животного женского пола в домашнем употреблении, ибо ты целиком отказался от женского пола, будь то дома или в поле, ибо никто из святых отцов не имел их, и природа в них нужды не имеет. Пусть тебя не везут лошади и мулы без необходимости, но ходи пешком, в подражание Христу. Но, если есть нужда, пусть животные твои будут жеребенком осла». Жесткие слова – навсегда обречь отцов и их друзей на мулов. Но как Феодор, так и после него Афанасий едва ли мог предвидеть, что эти слова с такой нелепой непоследовательностью будут применяться в поздневизантийском христианстве к ста двадцати квадратным милям плодородной земли. К середине XI века не устраивали уже и стада коров на Горе; главным образом на том основании, что Карея грозила превратиться в центр торговли. Поэтому ввели правило о том, что рынок будет только раз в неделю.

Традиция называет другой источник этого правила о женщинах. Говорят, императрице Пульхерии, когда она основала монастырь Ватопед, немедленно велела удалиться Богородица, возмутившись, в духе человекоподобных греческих божеств, этим посягательством на ее территорию. Есть сведения, что Стефан Душан, король сербский, взял с собой в паломничество на Афон свою королеву. Однако это исключающее женщин правило неукоснительно соблюдал турецкий наместник более поздних времен, чей гарем оставался неприкаянным в Константинополе, пока не закончились два года его службы. Первое в истории нарушение удалось совершить лишь англичанке, леди Стратфорд де Редклифф[52]. Как писал позднее сотрудник посольства в Константинополе, ей следовало быть осторожнее.

С приходом идиоритмической системы и частной собственности неподдельно мистический путь к Богу осложнился трудами и этическими нормами. Именно особножительные монастыри сделали вклад в интеллектуальное возрождение – основание школы и печатни, – ознаменовавшее собой XVIII век. Сегодня с точки зрения чистоты и порядка такие монастыри зачастую лучше содержатся и, когда им позволяют ресурсы, активнее других занимаются благотворительностью. Иверский монастырь, под чьей крышей был наш приют, до конца XIX века, когда отпала необходимость, содержал лечебницу для прокаженных. И именно этот монастырь в 1880 году подарил патриархату большое и ценное здание огромной греческой школы из красного кирпича, что возвышается над самым многолюдным кварталом Стамбула. На само здание пожертвовал 3636 фунтов другой афонский монастырь – Ватопед.

В XIV веке изменения проявились в том, что была упразднена должность настоятеля в пользу двух доверенных, известных как эпитропы, которым помогал совет старейшин. Даже в тех монастырях, где сохранялся общежительный уклад, полномочия настоятеля стали теперь ограничиваться похожим органом; хотя в духовных делах его власть была усилена. Эти условия по большей части существуют и сегодня. Должность настоятеля пожизненная. Советников в некоторых монастырях он выбирает себе сам, в других – отцы на общем заседании. В особножительных монастырях монахи делятся на два ранга, и старейшин выбирают только из высшего. Они часто держат у себя в кельях учеников, которых воспитывают, чтобы те пошли по их стопам после их смерти. Но в разных монастырях по-разному.

Однако заметно общежительные и особножительные монастыри отличаются друг от друга методами финансирования. В первых до конфискаций был обычай отправлять монахов в качестве надзирателей, обеспечивавших, чтобы прибыль от различных хозяйств и плантаций в собственности монастыря на материке добралась до места. Затем эти средства отправлялись в общую казну. Во вторых поместья ежегодно выставлялись на аукцион среди старейшин; и те, кто предложил наибольшую сумму, заплатив солидную часть в казну, могли зачастую, с помощью дешевого албанского труда, обеспечить себе стопроцентную прибыль, покрывающую расходы. Более молодые монахи и те, кто был низшего ранга, получают небольшую плату за свои услуги по содержанию монастыря, им дают вино, два фунта хлеба в день и иногда овощи. Одежду, книги и дополнительную еду они должны покупать сами. Ясно, что эта система, хоть и хороша в благополучных условиях, не приспособлена к коммунальному хозяйству. И в напряженные времена всегда получалось так, что многие особножительные монастыри были обязаны перестроиться в общежительные. Пример такого положения в настоящее время – монастырь Ставроникита, который, хотя в 1926 году официально объявил о своем предстоящем закрытии, вместо одной имеет пятнадцать кухонь и столько же относительно богатых старших монахов.

Щедрость греческого правительства тем не менее наделяет афонское сообщество привилегиями, которые в некоторой степени улучшают финансовое положение, совершенно не отчаянное, но неудовлетворительное по сравнению с благополучием довоенных лет. Монастыри свободны от налога на наследство. И весь ввоз и вывоз не облагаются таможенными пошлинами. Одних только их по подсчетам семьдесят миллионов драхм ежегодно – а это приблизительно 194 500 фунтов, – таможенные налоги на которые непременно лишают солидных сумм бюджет страны, где едва наберется семь миллионов населения. Монастыри сейчас живут за счет своих поместий на Горе плюс доходы с прошлых вложений. Вот две цифры для примера: в 1925 году было экспортировано 268 тонн орехов, вдобавок к вину, маслу, древесине и углю. И подсчитано, что одна только Лавра получает годовой доход в 2750 фунтов от своих лесов. Специальные лесопосадки считаются чрезмерными. В свете чего можно заметить, что один австрийский эксперт в ходе недавней инспекции выразил мнение, что облесение идет столь же успешно, как в любом другом месте Европы. Оценить общие годовые расходы каждого монастыря по отдельности трудно. Для Иверского монастыря они оценивались до войны между шестью и семью тысячами фунтов. Но сейчас, как с болью на следующее утро сообщил нам эпитроп, значительно меньше. Русский монастырь сейчас подсчитывает, что с шестьюстами населяющими его монахами годовой расход можно снизить самое меньшее до 13 700 фунтов.

Оставив в стороне несколько сложные установления, регулирующие связь более мелких общин – скитов и келлий – с правящими монастырями, осталось сказать несколько слов о центральном управлении в Карее, начала которого, как было показано, восходят ко временам до Афанасия. 10 мая 1924 года Священный Синод Горы после чрезвычайного заседания представил греческому министерству иностранных дел – важно, что именно этому органу, – окончательный вариант Афонской конституции в том виде, в каком он до них дошел. Теперь она была ратифицирована греческим государством и включена в текст Конституции Греции. Следующие наиболее важные пункты могут служить иллюстрацией к основам государственного управления в наше время:

Никто, кроме двадцати правящих монастырей, не может иметь собственность на Горе.

Увеличение числа или изменение статуса монастырей не разрешается.

Все, кто принимают монашеское служение на Горе, считаются греческими подданными.

Эти статьи касаются трех иностранных монастырей: русского, сербского и болгарского. Но весь их смысл будет понятен только по прочтении главы XI.

Правосудие осуществляется управлением монастырей, кроме уголовных дел, которые передаются в светские суды в Салонике.

Представитель государства Греции на Афоне должен соблюдать указания Священного Синода, если они не противоречат настоящей конституции.

Любое решение Синода, которое не противоречит конституции, обязательно для монастырей.

Управление имуществом монастырей поручается братии каждого отдельного монастыря.

Собственно правительство Горы, которое без перерыва функционирует дольше, чем любое другое в истории, подразделяется, как и другие, на законодательный орган, или Священный Синод, и исполнительный, или Священную Эпистасию. С последней мы уже знакомы.

Священный Синод состоит из двадцати членов: каждый монастырь отправляет 1 января представителя, который будет занимать эту должность двенадцать месяцев. Они располагаются каждый в своей конакии, которые содержат в Карее монастыри, одна из которых, как мы вспомним, была сценой нашего визита к Евлогию. Синод отвечает за безопасность в монастырях и поддержание порядка; имеет право допрашивать всех, кто прибывает на Гору; и изгонять тех, кого сочтет нежелательным. В случае преступного деяния светская власть не может вмешиваться без его согласия. Он должен санкционировать выборы и назначать на должность всех настоятелей и эпитропов. Наконец, его вмешательство в хозяйственные дела какого-либо монастыря, хотя и неотвратимо, если инициируется, разрешается лишь в самых исключительных случаях.

За исполнением решений Синода следит Эпистасия, ведущая свое существование с хрисовула Константина IX Мономаха, то есть с 1046 года. Ее организация завершилась в 1779 году, при патриархе Паисии. Двадцать правящих монастырей делятся на пять групп по четыре. Эти группы выбираются ежегодно, каждый монастырь внутри группы присылает уполномоченного, которого выбирают за «опыт, образование и ораторские способности». Кроме протэпистата, такой представитель может, если есть желание, представлять свой монастырь еще и в Синоде. Эти четверо владеют четырьмя четвертями составной печати общины, оттиск которой они должны ставить на всей корреспонденции Синода. Их председатель – протэпистат и главный монах сообщества, но может быть членом только главного монастыря из каждой группы. Они также исполняют нечто вроде обязанностей мэра: отвечают за чистоту и освещение улиц в Карее, занимаются общим здравоохранением, регулируют цены на продовольствие, запрещают открывать лавки во время всенощной, в воскресенье и во время официальных праздников, и строго надзирают за приготовлением скоромной пищи по средам, пятницам и другим постным дням. Они должны поддерживать должные приличия: не допускать песен, театральных постановок, шарманок, курения, непотребств и пьянства. И, как мы обнаружили впоследствии, обязанности эти вовсе не синекура. При необходимости Эпистасия действует посредством синодальной гвардии, а в крайних случаях прибегает к последнему средству – государственной полиции, – здесь есть небольшое подразделение под началом одного соскучившегося полицейского. В ведении последних находится крошечная тюрьма в Карее, время от времени населяемая благочестивыми контрабандистами.

На мысу около 5000 монахов. Эту цифру можно сравнить с доступными данными прошлых эпох. К 1489 году в одних только монастырях, не считая приписанных к ним келлий, было 2246 монахов. Это число в конце XVII века выросло примерно до 4000. После Революции осталось только 1450. В 1849 году было 3000; в 1903–3260; хотя общее монашеское население Горы, включая монахов, живших вне монастырей, к тому времени насчитывало 7432 человека. В 1913 году общее население внутри монастырей выросло до 3742; а считая живущих вне их упало до 6354. Сегодня, при общем числе в 5000, монахов стало меньше главным образом благодаря русским, которых после войны стало более чем на 1000 меньше. Разброс цифр для Лавры покажет невзгоды, с которыми столкнулся отдельный монастырь. Вначале, при Афанасии, монахов там было 80, и это число немедленно увеличилось до 120 при возникшей финансовой поддержке императора Иоанна I Цимисхия. В 1046 там было 700 человек; в 1489 году – 300; а в 1677 и 1678 годах разрыв между 600 и 450. В связи с Революцией число насельников уменьшилось до 60. В 1903 году увеличилось до 165. Теперь они вернулись приблизительно к первоначальному числу, около 100. Послушников на Гору принимают в целом от 100 до 150 в год, не считая 40 или 50 русских.

По этой статистике будет видно, что Гора никакой не нарост на политическом теле Европы, а организм, где жизнетворные побеги сильны так же, как когда их только посадили. И может возникнуть вопрос: а какого рода притягательностью обладает монастырь для человека XX века? Циник, материалист и тот, кто похваляется своим здравым смыслом, ответят: праздность и укрытие. И они даже не совсем неправы. Но их восприятие лишено остроты. Учреждения не могут процветать тысячу лет на одних лишь подобных идеалах.

В составе человека есть тело и есть разум; так же и с животными. И есть еще кое-что, чего у животных нет. Что – сущность всякого истинного удовлетворения – принимает форму поиска. В ком-то этот импульс пренебрежимо мал. А иным он диктует весь путь существования. Последних в целом два вида. Есть гуманисты, которые держатся за полноту жизни, и их вера прочно покоится на том, что мирская добродетель земли одобряет их желания. Для них их Абсолют неотделим от того союза физического и трансцендентного, который язык определяет как Красоту. Во-вторых, есть те, для кого никакая физическая интерпретация, ни один канал, кроме прямого, не может быть достаточным. Это религиозные люди, чья цель обретает форму в Боге. Грань между этими двумя типами размыта. Но они тем не менее представляют основные виды человеческого темперамента.

Ясно, что для первых, гуманистов, религия зачастую не будет значить ничего; и что ни при каких обстоятельствах она не вызовет у них те эмоции, которые возбуждает у вторых. Но трагедия современного обращения заключается в том, что для вторых, инстинктивно религиозных, стремящихся к Абсолюту за пределами земного, зачастую не существует религии, адекватной направлению их воображения. Так получается, что у тех и других – тех, кто вдохновлен землей, и вдохновленных небесами, – возникла не просто неприязнь к христианству, но активное отвращение. Родилось оно из того мнения, для гуманистов, что религия любого рода умаляет человека, отвращаяя его от самого себя; для религиозных – из лицемерных речений и вялых сказок, в которых, как сообщает им память, задавлены и растворены эмоции детства.

Чтобы приблизиться к психологическому пониманию этих забавных добрых людей, афонских монахов, необходимо отринуть, пусть лишь на время, зуд этих предрассудков. Пусть гуманист поймет, хоть он и атеист, что религиозные в конечном итоге ищут того же, что и он, только другими путями. И пусть религиозный, если он агностик, представит себе другое христианство, совершенно далекое от того, которое расширялось и искажалось в течение четырех столетий несродной ему логики; христианство, еще не сформованное латинским материализмом для удобства организации; не истерзанное гражданскими войнами, не изрытое подкопами сектантов и не балансирующее между государственными партиями, как булыжник на иголке; а единственная тропа исследования, не затуманенная сомнительной этикой и священным шантажом, к вечному Эльдорадо. Таким было победившее христианство и таким, на Святой горе, оно осталось.

Негибкий подход, страсть «единения с природой Бога» принимает, в своих самых ярких проявлениях, форму мистицизма. И на Афоне именно мистик оставил свой след, наделил сам воздух своими щедротами. Для него к чистому созерцанию прибавляется помощник, такой же, какого гуманисты находят в красоте: «Отказываясь обольщаться удовольствиями чувственного мира, он вместо них принимает наслаждение избегания боли и становится аскетом; такой тип сбивает с толку убежденного натуралиста, который, прибегая к презрению – этому излюбленному средству для сбитого с толку разума, – может лишь считать его больным»[53]. Для некоторых очевидна добродетель боли, божественность человеческого страдания, для других нет. Но можно указать аналогию в противоположной сфере; ведь мало кто станет отрицать, что величайшими художниками мира были именно те, кто ее испытал.

У мистика все чувства слиты в натиске непостижимого путешествия. Строки «Я слышал звучащие цветы и видел ноты, что сияли»[54], – литературное свидетельство прошлого (XVIII века) и, насколько было известно читателю, выжимка из направления современной науки. Именно с силами мистиков посетитель Афона сталкивается, возможно, поневоле. Только раз Гора в этом отношении привлекла внимание современников. В XIV веке исихасты, как они назывались, заявили, что узрели путем непрерывного созерцания свет Преображения. Свет явился им потому, что они сидели, склонив головы к пупку, чем заслужили презрение последующих поколений. В последовавшем за этим споре за них вступился Николай Кавасила, архиепископ Фессалоникийский, искренний литературный толкователь явлений, которые осмеивались и объяснение которых уже и так вызывало недоверие. И получилось так, что в храме Протатон в Карее сохранился портрет этого практически единственного мистика поздневизантийской Церкви, чье имя осталось в истории. В его лице, которое словно бы писал французский импрессионист, можно прочитать немую историю Горы за тысячу лет.

В последний день августа, выйдя из обыденности сна, мы с удивлением обнаружили, что граница между нами и привычным миром, вчера мифическая, вышла теперь в оглушившую нас реальность. Собравшись на берегу, мы стояли, балансируя на одном краю моря, а солнце напротив нас, на другом. Упоительный покой, нежнее жемчуга, расстилался по воде, нарушаемый черным силуэтом монаха, который ловил креветок, подобрав рясу выше колен. Позади, над широким полем, где, как в парке, были случайным образом разбросаны деревья, высился монастырь, там и сям усеянный маленькими освинцованными куполами и похожий на большой загородный дом. Пляж был каменистый и уходил в воду мучительно лениво. Казалось, если зайдешь, то уже никогда не выберешься. Мы качались на волнах в вертикальном положении, как позволяет Средиземное море, вытянувшись по стойке смирно и глядя на камни под водой, остерегаясь осьминогов и катрановых акул, о которых монахи рассказывают сказки, пытаясь отговорить посетителя от этих опрометчивых вылазок. Наконец мы вернулись, чтобы выпить кофе и совершить омовение – для последнего предназначалась угловая раковина в коридоре. Эпитроп, исполненный добродушной предупредительности, обеспечил нам лодку, чтобы добраться до Лавры. Пока ее готовили, у нас было полчаса на осмотр монастыря.

За такое короткое время мы увидели только здания. Хотя это третье по старшинству учреждение на Горе ведет историю примерно с 980 года, остался только один оригинальный храм, прочее – декоративная классическая подделка, в частности огромная башня, похожая на недоразвитый шпиль Кристофера Рена, на верхнем ярусе которой цветной циферблат, и к нему прилагается фигура в человеческий рост, отбивающая часы. В каждом углу просторного двора, мощенного плитами и поросшего травой, стояли одетые в розовые и желтые цветы олеандры и апельсиновые деревья, с которых каплями сыпались маленькие зеленые плоды. Монастырь, как показывает его название, Ἰβήρων, был основан грузинами, на деньги, пожертвованные Торникию императором Василием II Болгаробойцей в благодарность за помощь в подавлении восстания Варды Склира. Вторым настоятелем был племянник Торникия, Евфимий, который написал первый перевод Библии на грузинский язык. Эта рукопись, вместе с бесчисленными другими несравненно важными для грузинской истории документами, сохранялась до 1913 года, когда, согласно заметке в The Times от 13 сентября, греческие монахи на пике своего антиславянского пыла сожгли всё собрание. У нас не было времени проверить, так ли обстояло дело, а также осмотреть то, что могло остаться от сорока крестов, которые видел в 1677 году доктор Джон Ковел, «все изысканные, отделанные бриллиантами, жемчугами etc., иные весьма большой величины и ценности». Монастырь прежде был богат, получил в дар недвижимость в Москве от царя Алексея в 1654 году, чье здоровье было восстановлено благодаря иконе, специально подготовленной монахами для этой цели. Водрузили целую электростанцию, о существовании которой говорит оставшаяся арматура. Но работала ли она когда-либо, свидетельств нет.

Настал момент отъезда.

– Всё изменилось: у нас нет людей, – извинился эпитроп.

– Неважно, – сказал я. – Багаж мы сами можем донести.

Ощущая, что на такой жаре это очень даже важно, мы перенесли багаж к портику, где его привязали на спины мулов и повезли к арсеналу – так называются монастырские порты, укрепленные против пиратов. Нас ожидала лодка размером едва ли больше детского каноэ. После небольшой задержки привели другую на замену. Усилиями двух мужчин мы вырвались в море, подгоняемые концертом прощальных слов.

Вода была совершенно гладкой, солнце палило, один за другим показывались и исчезали из виду заливы и мысы, идущие вниз с самого хребта. Вся земля опушилась деревьями и кустами, густыми и нескончаемыми, не доходящими лишь немного до воды, подле которой обнажались серые и зеленые мраморные скалы с белыми прожилками, которые, в свою очередь, уходили в пучину, и каждая расселина их подводного мира высвечивалась солнцем, словно аквариум дуговой лампой. Пока мы плыли, на отдалении друг от друга показывались здания: монастыри Филофей и Каракал высились над водой; Милопотам на выдающейся в море скале, желанный приют изгнанных патриархов, где пустынники оправляются после тягот наказания; и, в глубине леса, одинокая башня амальфитанцев, воспоминание об итальянских пришлецах, которые искали торговли с востоком и в свободное время молились со всем остальным средневековым миром. Хребет медленно поднимался к вершине, самому Афону, с его неприступными обрывами, грозно нависающими, и островерхим пиком, который то и дело прятался в облаках и снова показывался. Время от времени гребцы в обмен на имбирное печенье и сигареты давали нам попить воды, остававшейся чудесно холодной в глиняной амфоре под сиденьем.

Прошло три часа, и настал час пополудни, когда мы обогнули южную оконечность полуострова и узрели арсенальную башню Лавры, высившуюся над гаванью, отгороженной искусственным похожим на замок волноломом. Монах, обитавший в пристроенном доме, сообщил нам, что его товарищи в монастыре наверху сейчас спят, но он позвонит им по телефону в три часа. Мы решили покамест пообедать своими запасами. Блюда, разложенные на чемодане, разделанные вороненым складным ножом, принадлежащим Дэвиду, были такие:

Pâté de saumon aux truffes

Galantine de poulet et de jambon

Biscuits petit beurre

Pâté de foie gras

Noisettes de gingembre

–

VINS

Eau de siphon à la maison[55],

последнюю мы взяли из крытого источника, поднявшись чуть вверх по горе. После этой неподражаемой трапезы последовала сиеста под сенью шелковицы, с которой едал плоды и я, и «Достопочтенный Роберт Кёрзон Мл.»[56] в сороковые годы. Под нами арсенальная башня, подойти к которой можно было только по шатким мосткам, сияла белизной на фоне темно-синего моря. Эту идиллию среди черных муравьев и самых разных сухих колючек нарушила весть о том, что телефон сломался. Поэтому мы с Дэвидом пошли наверх представить наши рекомендательные письма и выпросить мулов для перевозки багажа.

Лавра

Ко входу в монастырь вел огромный сводчатый портик со вставками витражей начала XIX века, укрывающий сахарную Панагию[57] того же времени. Пока мы говорили с привратником, появилась толпа юных монахов, среди которых архондарь[58], принимавший нас в прошлом году – человек, необычайно похожий и чертами, и выражением на известный бюст Перикла. Вслед за ними из-за угла, как старая ондатра, подкрался отец Никодим.

– Приветствую, отец мой. Как вы поживаете? – сказал я. – Вы помните меня?

Лавра

Он меня помнил; и, растянув свое сердитое, местами поросшее бледно-рыжими волосками лицо в улыбке, взял письма, которые для нас написали губернатор и Синод. Затем один из монахов повел нас через двор и наверх в большую комнату, где уже, по-видимому, кто-то жил. В ожидании кофе мы сели на балконе. В прошлом году благодаря моему имени и политической родословной одного из товарищей нам был оказан великолепный прием. В наше распоряжение был предоставлен синодикон, предназначенный для важных официальных лиц церкви, роскошно украшенный коврами, потирами и часами с куполами сверху. На балконе реял английский флаг на красном полотне[59]. Раздавался колокольный перезвон, когда я шел величавой походкой подле Никодима в облачении и ризе. Более того, тогда мне пожаловали бумагу, последний абзац которой заверял, что хотя «сегодня вы покидаете наш монастырь, вы оставили неизгладимую память в его истории. Мы, кому посчастливилось оказать вам прием, непрестанно будем молиться о том, чтобы Великий Кормчий Вселенной, Бог, укрепил ваши силы и продлил ваши годы на благо вашей нации». Вот на этих уверениях мы с Дэвидом планировали нашу затею. Теперь мы были на пороге трех самых важных циклов фресок на Горе. Что, если перед нами закроют двери?

День тянулся, и из гостевых комнат появились известный афинский профессор иконографии, небритый, без воротника, в черной бумазейной куртке; два немца в норфолкских пиджаках цвета хаки, чья одежда была примером их национального таланта противостоять телосложению; очень старый человек во фраке и вечернем воротнике, имевший отношение к Константинопольскому патриархату; и наконец монах, не святогорец, высокий и холеный, его пучку волос на затылке могла бы позавидовать самая изысканная всадница. Вслед за ними явились отец Прокопий, архондарь, монах с длинным лицом аскета, со скрипучим голосом ржавых ворот, одетый в выцветшую фиолетовую рясу с черными заплатками.

– Мы никак не можем, – сказал я, – жить в одной комнате со всеми этими людьми.

– Завтра, – чуть не со слезами ответил он, – вы будете одни. Они все уедут.

Затем мы с Дэвидом спустились в трапезную, чтобы дать ему представление о том, с чем предстоит работать. Из кладовой вышел монах, говоривший по-французски. Ему мы поверили наши упования на то, что нам разрешат фотографировать живопись.

– Вам нужно пойти обратиться к доктору, – ответил он. – К доктору Спиридону. Он всё сделает. Он может даже больше, чем эпитропы.

Доктора я помнил как самого выдающегося из наших гостеприимцев. Мы поспешили обратно в гостиницу, распаковали пакет со священными книгами, которые Дэвид купил в качестве потенциальных взяток в англо-католическом «Вулворте» на Оксфорд-хай-стрит; надписали иллюстрированное руководство «Архитектура соборов» Никодиму и еще одно «Англиканское облачение» – доктору и стремглав понеслись во двор, где обнаружили Никодима сидящим на скамье. Он принял дар с вежливым подозрением. К обиталищу доктора нужно было подняться на один пролет по внешней деревянной лестнице, поднимающейся рядом с клумбой кроваво-красных цветов табака. Мы застали его не в облачении, борода взъерошена, на плечи спадали жирные белые кудри, руки он сложил на тыквовидном пузе. Он сидел на полукрытом балконе, выступавшем из одной из внешних монастырских стен, высоко над оливковыми рощами и, кажется, морем. Вокруг него стояли круглые, крашенные в синий, жестяные тазы с цветами и кустами базилика, красными, желтыми и зелеными на фоне другого оттенка синего далекой воды. Его гостиную украшали фотографии выдающихся деятелей церкви и изредка образцы вышивки, к одной из которых были приколоты белые голубиные крылья. Монах ниже рангом подал персики, кофе и узо. Затем последовал следующий разговор:

– Приветствую, отец мой, как вы поживаете?

– Приветствую! Здравствуйте! Приятно видеть вас снова.

– Я очень рад снова быть на Святой горе.

– Здесь хорошо, не правда ли? – махнув рукой в сторону моря.

– Очень хорошо. Вы знаете, отец мой, что мы пишем книгу?

– Книгу?

– Да. Английская публика игнорирует самое существование византийского искусства. Мы им покажем.

– Вы им покажете?

– Мы пишем о фресках. Лучшие фрески мира находятся на горе Афон, а лучшие фрески на горе Афон – в святом монастыре Самой Великой Лавры. Мы хотим их фотографировать.

– А! Фотографировать! Те, что в трапезной?

– Да, но и те, что в храме.

– В храме?

– Те, что в храме, лучше. Мы хотим, чтобы Англия и весь мир заговорили о фресках Лавры. Те, что в трапезной, интересны, но не красивы. Мы приехали из самой Англии, чтобы фотографировать фрески в храме.

– Из самой Англии, – задумчиво повторил он.

– Скажите, отец мой, ожидать ли нам каких-либо трудностей?

– Я не знаю. Я спрошу эпитропов. Приходите завтра утром выпить со мной спозаранку кофе.

– Спозаранку? Во сколько?

– О, рано, когда солнце взойдет.

– Но в котором часу?

– В одиннадцать по византийскому времени.

– То есть в семь по франкскому?

– Да.

– Большое вам спасибо. Надеемся, утром будут новости. Доброй ночи, отец мой.

– Доброй ночи.

Продолжая пребывать в лихорадочной неопределенности, мы вернулись в гостиницу, когда уже темнело. Подали ужин; и с ним вся грубая отвратительность настоящей афонской еды обрушилась на непосвященных. Неужели наши вкусы изменились? Ведь в прошедшие столетия путешественники говорили об этих неизменных блюдах с упоением и одобрением. Такие заметки о своем опыте в Лавре в 1677 году оставил доктор Ковел: «…лучшее монашеское питание, каковое только можно получить, было дано, отменная рыба (несколькими способами), масло, салат, бобы, артишоки, свекла, сыр, лук, чеснок, маслины, икра, пироги с травою, Φακαίς, κτωπόδι[60], перец, соль и шафран во всем. Наконец варенье из мелких апельсинов, весьма изысканное, доброе вино (своего рода кларет) – мы всегда пили в изрядном количестве. 〈…〉 Не грек тот, что не может выпить двадцать-тридцать пузатых стаканов за один присест». Ни одно перо точнее не опишет запасы Горы в настоящее время. Хотя в слове κτωπόδι не всякий, вероятно, почуял жуткую угрозу осьминога. Белон[61], писавший веком ранее – в 1553 году, – подтверждает эти детали и добавляет еще одну, глубоко и неуклонно правдивую: «Ces Caloieeres (монахи) commencent tousiours leur repas par oignons avec des Aux»[62]. Мы подумываем, что даже Святая Дева во время своего смертного посещения начинала трапезу с hors d'œvre[63] из нарезанных лука с чесноком.

Даже когда мы были здесь с официальным визитом, еда в Лавре была мерзкая. Другие, усмехавшиеся в ответ на мои предостережения во время сравнительно нормального ужина в Ивероне, теперь бледнели при виде въевшейся грязи на скатерти и салфетках; ложки, ножи и вилки покрыты жиром; неизбежная hors d'œvre; фасолевый суп; эти неприличные овощи, напоминающие огромные обрезанные гвозди и полные зернышек со вкусом выдохшейся аптечной перечной мяты; и омлет из взбитого масла. Немцы рассказывали историю, которая продолжалась три четверти часа согласно турецким напольным часам в углу, прибывшими сюда в XVIII веке из Кройдона; Дэвид, который говорит по-немецки, от этого всё больше мрачнел, а Марк, который не говорит, издавал раскаты тупого бессмысленного смеха. Наконец мы ушли – двое в маленькую комнату, ключ от которой добыли у отца Прокопия; остальные – составить компанию немцам. Когда мы подошли к кроватям, там на полосатой обивке каменных матрасов резвились стаи красных насекомых. Фонтанчики крови – интересно, чьей – вырывались из них, когда мы давили их, как ягоды крыжовника. Мы вознамерились внести свой вклад в те очаровательные публикации, которые открывают потайные уголки природы и помощь Бога малышам. Новое поколение детей, вместо того чтобы смотреть на побережье моря, должно будет «бродить среди людоедов на Горе». Если какие-то из людоедов попрятались, наше афинское средство хорошо себя зарекомендовало.

На следующее утро мы, как договорились, отправились к доктору. Однако из-за перехода с нашего времени на то, которое каждый день меняется в соответствии с восходом солнца, мы опоздали, и доктор уже ушел на монастырское собрание, где, как мы надеялись, замолвил за нас слово. В одиннадцать мы пришли к нему снова и узнали, что ему удалось. Он провел нас в помещение совета, где эпитроп звонил в висящий снаружи колокол. Явился еще один монах, которому тот отдал распоряжения, переданные потом ризничему. Принесли ключ; открыли двери. Однако когда Дэвид, нагруженный треногой и пластинками, уже собирался войти, к дверям бросился мелкого роста очкастый фанатик и встал там, раскинув руки и грозя аппарату кулаком. Других монахов это впечатлило не так сильно, как нас, и они его прогнали. Так наконец наша цель была достигнута, и беспокойство развеялось.

В тот день остальные гости отбыли. Далее еще на пять дней две комнаты были только в нашем распоряжении. А также, после нескольких шуток и подаренных сигарет, в нашем распоряжении оказались отец Прокопий и его прислужник, отец Варфоломей. Еда стала другая; мы привезли сливочное масло вместо оливкового и настояли на том, чтобы его подавали горячим. «Кларет» тек рекой, в полуденную жару его разбавляли газировкой из сифона. Периодически приезжавшим и уезжавшим греческим гостям было запрещено нарушать наше уединение.

Облик и атмосфера в каждом отдельном монастыре заслуживает отдельного изучения, в зависимости от того, особножительный он или общежительный, от его традиций и от личных особенностей его старейшин, настоятеля или эпитропов. Однако у всех них есть определенные общие черты. И описать Лавру – значит описать их общий прототип.

Чтобы представить себе то, что было основано Афанасием, что стои́т и стояло все без малого тысячу лет: башни и склады, храм и часовни, трапезную, библиотеку, сокровищницу, гостиницу, фонтаны, святыни, деревья, клумбы и бесконечные ряды келий, как всё это сгруппировано в укрепленной ограде – вообразите громадный пик, поднимающийся на 6500 футов из воды; и на отроге, который он выставил, чтобы стабилизировать столкновение с этой другой стихией, покатое плато, само над пятисотфутовым обрывом к берегу, усаженное садами. Это и есть Афон. Посмотрите сверху: салатовые лозы роняют гроздья холодно-синих виноградин на красную землю; персики, фиги и грецкие орехи цветут у горного ручья, который запрудили так, что он образует резервуар для работы мельницы; и там возникает среди океана олив, утыканного темными остриями кипарисов, укрепленный городок. Подойдите ближе, к портику с четырьмя колоннами, где алые олеандры обрамляют вырастающую из склона веранду с широкой крышей, которая укрывает монахов по вечерам. Пройдите в двойные двери, обитые крашенными в синий железными пластинами. Поздоровайтесь с привратником в каморке, вокруг которого разложены всякие нужности: четки с кисточкой, черная монашеская обувь, формы для хлеба с выструганными церковными орлами и канадский лосось – на продажу. Сверните за угол по узкому склону. Проникните за внутреннюю стену через очередную обитую пластинами дверь. И тут – двор, узкий прямоугольник, примерно четыреста на сто пятьдесят футов.

В его торце белеет на фоне нависающего кустистого склона, вырастает из стены, сама как гора, цепляющая на себя все проплывающие облака, квадратная с зубцами башня императора Иоанна Цимисхия, к которой можно подойти через лабиринт деревянных лестниц и отшельнических балконов. Если смотреть сверху, открывается план зданий, заключенный меж длинных нерегулярных линий келий, отделанных каменными плитами, которые светятся серебром на солнце, загибаясь и уходя из виду. В центре стоит трапезная, крестообразная и от времени севшая на брюхо, ее покрытая лишайником крыша спускается почти до земли. Легенда гласит, что на этом месте был античный храм Минервы, о чем свидетельствуют несколько вытершихся и неподходящих капителей в крытой колоннаде. Внутри стены украшены жуткими сценами мученичества, а также несколькими более знакомыми эпизодами: Страшный суд, ад изрыгает потоки пламени; благостная Тайная вечеря в апсиде; и на противоположных концах трансепта дерево Иессеево и кончина святого Афанасия – эта с джоттовским достоинством и чувством. Из цветов преобладают оттенки красного и серого на темно-синем фоне, на всем темная дымка свечного нагара. Однако, так как монастырь особножительный, прошло много веков с тех пор, как монахи постоянно ели вместе за подковообразными мраморными плитами с желобами у края, стоящими двумя рядами на толстых приземистых основаниях и окруженными сиденьями из твердого камня с доской сверху. Потолок, отделанный расписными панелями, идет слегка дугой, его украшают разноцветные корзины с фруктами в классической турецкой манере.

Над входом восседает Дева Мария, суровая и строгая, в кубической формы ореоле серого цвета на генциановом фоне. Между ней и церковью напротив стоят два кипариса, гигантские кудрявые конусы, один посадил святой Афанасий, другой – его соратник Евфимий из Дафни. Они оба растут в каменном кольце, три фута высотой и фут шириной, выкрашенном в вездесущий греческий синий цвет, средний между пролеской и пастельным небом. В центре фиал, крутой освинцованный купол поддерживают стоящие кругом колонны с турецкими капителями, а внизу балюстрада с древними плитами с византийским рельефом. За исключением последнего, это сооружение, «творение рук Меркурия и Адзалиса», датируется 1635 годом; так же как и роспись внутри купола, которая, хотя и предположительно восстановлена, так как находится на открытом воздухе, всё же возносит символичный антинатурализм художника-монаха до баснословных высот. Тема росписи – Крещение Христа. От круговой композиции из группы ангелов в центре открываются золотые двери, откуда исходит геометричный язык пламени и несет голубку к голове Христа, погружаемого в реку Иордан. На круговом фризе, который продолжается и вокруг нижней части, стилизованные пунцовые кони скачут на фоне гор, то ярко-оранжевых, то темно-фиолетовых. Всё это становится вдвое ярче из-за сильных белых бликов.

Под куполом находится его raison d'être – фонтан в данном случае, – так как в каждом монастыре есть фиал того или иного вида – один из самых примечательных предметов на Горе. Из центра огромной монолитной чаши, около восьми футов в диаметре и глубочайше древней, поднимается бронзовая труба, на которой рядами расположены по кругу плюющиеся звери, увенчанная рогатым орлом с распростертыми крыльями. В целом характер этого водопровода, в котором всего двадцать восемь струй, сильно напоминает иранские и сарматские кованые металлические украшения, раскопанные на юге России и на Кавказе, лучшие изображения животных, которые только существуют. В самом деле традиции, воплощенные в афонских фонтанах, представляют необычайный интерес. Идея о лечении водой зародилась в IV веке; и, когда Юстиниан через двести лет перестраивал Святую Софию, рядом с ней устроили огромный фонтан, из которого население Константинополя брало воду для лечения болезней в канун Богоявления. Свидетельством живости этой традиции был знаменитый обряд благословения вод, совершавшийся в эту же дату при российском дворе. Позднее именно у таких фонтанов византийские императоры обыкновенно принимали соревнующиеся команды Ипподрома перед скачками. Деталь одного из них, на территории императорского дворца, имеет любопытное сходство с нашим фонтаном: «На карнизе, окружающем фиал, стояли петухи, козлы и бараны из бронзы, изрыгая воду на дно чаши»[64]. Фиал в Лавре выкрашен бледно-желтым. И словно чтобы дополнить это вавилонское столпотворение мотивов – турецких, византийских и иранских, – внизу сидели две древние мраморные собаки с такой улыбкой и выражением плосконосых лиц, которые можно описать только как раннекитайскую манеру.

За фиалом и двумя кипарисами стоит церковь, построенная святым Афанасием и позднее отремонтированная ценой его жизни. Из центра поднимается широкий приземистый барабан, по бокам от которого два дополнительных, каждый увенчан свинцовым, похожим на раковину куполом, с вычурными крестами. Здание выкрашено в цвет увядающей красной желтофиоли, купола подчеркнуты белым, так же как и выступающий каменный фундамент, который идет вдоль всего здания как уступ. Вход выполнен напротив фиала. Но старый нартекс (вестибюль), где раньше посетителю показывали келью и библиотеку самого Святого Афанасия, в 1814 году был разрушен, и на его месте возникла нынешняя оранжерея из витражного стекла. Она опирается на белое мраморное основание, на котором некий армянин кое-где вырезал мистические символы. С жуткими фресками внутри, она скрывает пару великолепных турецких барочных деревянных дверей, с глубокой резьбой, показывающей орлов Православной церкви, под которыми украшенный ими храм превращен в подобие пагоды с тремя башнями. Они раскрашены золотым, коричневым, горчичным, оранжевым и темно-синим на белом фоне. Это вход собственно в храм, где Дэвид встретил фанатика.

Внутри роспись, датированная 1535 годом, очень сдержанных цветов, занимает, как предписывали правила, каждый дюйм стен. Но общее впечатление портит высокий серого мрамора иконостас, украшенный золотом, который отделяет апсиду от наоса. Справа и слева две часовни. В первой, аккуратно выглядывая из-за четырех колонн из глубоко испещренного прожилками розового мрамора, гробница святого Афанасия Афонского, в современную эпоху обшитая серебром и обвешанная украшениями. Напротив нее часовня святого Николая с резной позолоченной деревянной преградой и фресками «руки самого никчемного Франко Кателано из Беотийских Фив», – так он подписался в 1560 году. Наос держится на четырех столбах, над двумя передними стоят портреты двух великих константинопольских императоров-солдат, которые были первыми благотворителями монастыря – Никифора II Фоки и Иоанна I Цимисхия – оба в коронах и императорских одеяниях: первый с длинными, льющимися на плечи волосами, любовник, боец, мистик, сама квинтэссенция таинственного византийского характера; второй держит в руках храм, на котором можно увидеть, как изначально выглядел нартекс, и наверху обиталище его ставшего святым архитектора. Портреты много раз перекрашивались, хотя, вероятно, с крайней аккуратностью, характерной для монахов-реставраторов, в изначальном варианте это были практически современные портреты. С этой точки зрения они представляют огромный интерес для историков.

Трудно, не изучая предмет достаточно долго, описать бесчисленные иконы, украшающие храмы и часовни афонских монастырей. Святая гора единственная в мире дает адекватное представление о великолепной технике и колорите, которых достигла эта незначительная провинция византийского Ренессанса. Из таких икон в лавре два великих изображения – Христа Пантократора и Богородицы по обе стороны серебряных врат иконостаса, их фигуры посеребрены такой тонкой филигранью, что создают скорее текстуру, а не рисунок, и отделаны вставками византийской эмали, которые сияют из глубины, как зимородки. Украшено так же, но меньше размером, изображение на спинке епископского престола – высокого деревянного возвышения с резьбой и позолотой, датируемого 1635 годом. Большинство, однако, без серебрения и позолоты. И именно они с точки зрения живописи наиболее интересны. Одно, за алтарем, примечательно латинским гербом, который будто бы приделан к кресту под ногами распятого Христа.

Наши комнаты располагались слева, около входа, а дальше шла крытая веранда первого этажа, в конце которой располагалась неизбежная мраморная лохань. Здание было старое, построено как помещение больницы в 1580 году. Но пять лет спустя – в пятницу 15 июля 1585 года – «было великое и ужаснейшее землетрясение, которое разрушило купол Лавры и свод больницы (теперь гостиницы). 〈…〉 Море так взволновалось, что вода из гавани вся хлынула к ее устью». Вероятно, с этими обстоятельствами связаны последующие перестройки.

Убранство было исключительно современного характера. Вдоль веранды шел цоколь, выкрашенный так, чтобы походить на черный и розовый мрамор, окаймленный порфиром. На потолке чередовались шоколадные и бледно-желтые доски, ряды которых прерывались ромбовидной панелью синего цвета с яркими желтыми звездами. Реализм усиливали нарисованные возле двери часы, чьи стрелки вечно показывали тринадцать минут двенадцатого. Внутри большое низкое помещение со стоящими буквой Г широкими диванами, на противоположной стене пять окон с видом на море до самого Фасоса, ближе ко входу оно разделено рядом из трех колонн, из которых вырастали сводчатые потолки, украшенные шелковично-красными и коричневыми бордюрами и арабесками. Колонны были смело выкрашены в серый и черный так, чтобы было похоже на мрамор, и вместо бронзы их обвивали бледно-желтые ленты, базы и капители выделялись фальшивым рельефом. По стенам висели несравненные гравюры греческой истории XIX века: Георгий I среди бархата и угрожающе нависших пальм; королева Ольга, скованная короной и корсететом; дарение конституции; поднятие флага Независимости. В середине два стола, накрытые бахромчатой тканью, стонали под вечным грузом потиров и того, что нужно было для нашего временного удобства.

Лавра

Привычки суетных мирских детей были бессильны против традиций половины христианской эпохи. И вот наши дни приняли характер монастырской размеренности, и в том, как у них всё расписано по часам, и в той степенности, с которой каждый из нас подходил к своему призванию. Утро обыкновенно первым начинал я, будучи малоспящим. В половине седьмого, надев для благоприличия зеленый шелковый халат, я подгребаю по веранде на кухню; там отцы Прокопий и Варфоломей восседают над огромной растопленной дровяной плитой, труба которой торчит из стены, как черный навес.

Лавра. Оформление потолка в гостевой комнате

– Доброе утро, отец Прокопий!

– Ах / ах, – двумя разными нотами отвечает он, – доброе утро. Хорошо ли вам спалось?

– Очень хорошо, спасибо. Можно мне кипятку?

– Кипятку?! Ах / ах. – И с неизменным изумлением он открывает кран покрывшегося сажей котла, который испускает тонкую кипящую струю в оловянную миску, сделанную вручную, с орнаментом из крестиков на кромке. Так на афонской кухне выглядит вся утварь: кастрюли, кувшины и тазы; и даже кружки у придорожных фонтанов. Менее вычурны сосуды керамические, грубо глазурованные, с редким орнаментом в виде больших цветных глаз. Они совсем современные, но ничем не отличаются от тех, что Дэвид недавно откопал на константинопольском Ипподроме. При этом, не зная контекста, с тем же успехом можно предположить, что их придумал Пикассо. Держа тарелку прихваткой, взятой из аккуратной стопки на полке, я возвращаюсь к раковине, которая выступает с балкона, обеспечивая прекрасный вид на двор. Кран, закрепленный на заднике из резного мрамора, выстреливает Ниагарой в солнечное сплетение. Я беру миску и бреюсь. А монахи внизу замедляют шаг, чтобы понаблюдать за этой любопытной процедурой.

Наконец мы все одеваемся и возвращаемся в кухню с коробкой имбирного печенья; в ответ на это отец Прокопий проводит нас к своему внутреннему кабинету, «комнате кладовщика». Когда напор наших нужд стал невыносим, он стал проявлять к нам глубокую привязанность, наподобие добродушной наседки – может быть, на вид она сурова и в ужасе от вылупившегося выводка неуправляемых утят, но непреклонна в своем намерении выполнить свой долг перед ними. Наконец он с хитрым прищуром настоящего кладовщика идет к шкафу. Берет с полки узо, дистиллят своего сердца.

– Ваше здоровье, отец! – Или, как это говорят буквально: – Ваша гигиена[65]!

– Ваше здоровье!

Затем появляется Варфоломей, приносит кофе; у него походка и борода как у Генриха VIII, речь быстрее и невнятней, чем у француза при железнодорожной аварии. После дискуссии о море и погоде и совещания по поводу обеда мы возвращаемся к своим занятиям.

Лавра. Варфоломей из Лавры с автором. Фото Дэвида Тэлбота Райса

Дэвиду в любом случае нужно с фотоаппаратом в храм. Смотритель, сперва в сомнениях, стал более благосклонен к тому, что мы снимали с крюков светильники и балансировали на подлокотниках сидений, после того как я исподтишка подсунул ему пачку сигарет, облачив ее в «овечью шкуру» коробочки с лекарством. Так получилось, что мы были там в субботу, когда храм убирают, готовясь к следующему дню. Уборку ризничий и его подопечные делали, рассыпав по полу мокрые опилки, чтобы они впитали грязь, а затем снова их сметая. Могли бы мы подождать четверть часа, пока не закончат? Дэвид, которому уже испортили настроение еда и отказ пустить его за иконостас сфотографировать Вознесение, отстранил их. Топая по опилкам, он прошел на участок пола, который уже подмели, поднимая за собой клубы прилипчивого чистящего средства. Но монахи, вместо того чтобы раздражаться, лишь веселились от такого забавного зрелища. Они кинулись к его ногам и пригвоздили его к месту до тех пор, пока не отчистили с него все пылинки, затем и у нас, и у них продолжилась работа. Поблизости всегда был монах, следивший, чтобы мы не украли бесценные предметы, хранящиеся в храме. Для этой роли вновь явился даже фанатик, очевидно сожалевший о своей выходке и проявлявший глубокий интерес к линзе фотоаппарата, пока мы стояли наготове, чтобы связать ему руки в случае нападения. По-видимому, на самом деле то, что мы получили разрешение фотографировать в храме, вызвало некоторую сенсацию, потому что я постоянно слышал обрывки разговоров во дворе, где к этому кощунственному делу приплеталось мое имя. Тем временем Марк и Рейнекер делали зарисовки; а я, когда не помогал Дэвиду, описывал цвет и форму тех изображений, которыми он на данный момент занимался. Обед был в 11:30 – поздний час для монахов, которые к этому времени любят уже спать, и снисхождение к нашей варварской несообразности. После обеда мы тоже спали до окончания службы в четыре часа. Дальше до темноты снова продолжали работать.

Лавра. Отец Дорофей Бенардос. «Я очень хочу прославиться». Рисунок Марка Огилви-Гранта

Наш друг доктор уехал по делам в Карею. Но частым гостем был его Елисей, отец Дорофей Бенардос, тщеславный двадцатилетний юнец, который теперь в одиночку завладел домиком и балконом доктора. Однажды он приехал, везя в дар четырехтомник об афонской конституции, и остался, два золотых передних зуба сияли как маяк у него из-под заросших губ, а от него самого исходил запах лежалого чеснока. В конце концов я, устав сочинять продолжение разговора, стал уговаривать Марка нарисовать его, и перевел эту идею. Отец немедленно стал похож на смущенную машинистку, которой сообщили, что она победила на конкурсе красоты.

– Господи помилуй! Мой портрет? Без наметки? У меня только старая шляпа. И мантии нет. Сможете одолжить? А, ну конечно нет. 〈…〉 Я позабыл. Нужно будет подписать, когда будет готово? Где я должен буду сидеть?

Пошуршав по комнате, он угомонился в виндзорском кресле, профилем к окну. Оправил рясу; подобрал ноги. Наконец снял шапочку, и на плечи хлынули черные курчавые волосы.

Ранее, тем же утром, когда я явился к доктору и обнаружил, что он уехал, Дорофей Бенардос изливал мне душу на балконе. Раньше, по его словам, он жил в Пирее, а на Горе уже четыре года. Но Афины он не забыл. А потом, как будто в доказательство, стал перечислять места развлечений в городе: Фалирон, Заппион, Кифисья, – как изгнанник в колониях может вздохнуть о прошедших денечках на выставках в «Эрлс-Корте» и на реке в Мейденхеде. На этой болезненной точке между нами повисла тишина.

Затем он повернулся ко мне и сказал:

– Ἐγώ εἰμι κοσμικός, – Я человек мира.

Через день или два он снова начал:

– Несколько лет назад здесь умер человек, у которого были английские медали. (Греки часто получали их на войне.)

– Медали? – переспросил я, не вполне понимая, что именно значит это слово.

– Да, медали, – повторил он, рисуя на груди воображаемые ленты. – Когда вы вернетесь в Англию, пришлете мне медалей?

– Прислать вам медалей? Но как и за что?

– Почему нет? Вы не можете пойти в министерство иностранных дел в Лондоне, и пусть они мне пришлют?

– Но за что? Вы же ничего не сделали.

– Не сделал, но сделаю. Я совершу великие дела. Я люблю Англию.

– Сначала нужно совершить. Кроме того, министерство иностранных дел не выдает медали.

– Министерство иностранных дел не выдает медали? А кто же выдает?

– Король.

– Вы были у короля?

– Нет.

– Я посещал наших королей трижды. – Пауза. – Но когда вы вернетесь, вы пришлете мне медали?

– Нет.

Молчание. Оба смотрим на море и тяжело дышим.

– Что мне сделать, чтобы прославиться? Я очень хочу прославиться.

Так пробегали дни. Но к вечеру, когда солнце преждевременно (из-за нависающего позади холма) садилось, характеры нашей группы, обостренные усталостью и ожиданием еды, приобретали выпуклость, сгладить которую мог лишь ошеломляющий пейзаж. Первую половину нашего пребывания морская ширь, куда выходили наши пять окон, была гладкая, и когда с запада поднималась ночь, обретала неземной покой, оттеняемый лишь течениями протяженностью в несколько акров. И однажды три пушистых облака, розовея от отраженного солнца позади нас, проплывали над Фасосом и отбросили три отчетливых отражения на сорок миль по морю к берегу внизу – необычайное зрелище, как будто это огромное пространство было зеркалом. Затем стремительно наступает темнота; зажигается одинокая висячая лампа; еще одну выпросили у отца Прокопия за вбитый в стену гвоздь. И вот мы одни.

Марк, в школьные наши годы писклявый хорист, сохранил, несмотря на то, что визг его сменился нечистым тенором, привычку с внезапностью корабельной сирены выдавать наименее интересные отрывки из Шуберта. Для Дэвида, припадочно музыкального, каждый такой раскат уходил дальше от замысла композитора, чем он мог вынести. В поисках возмездия он начинает издавать такие звуки, что зачастую случаются, если переесть редиски. И отец Прокопий, нетвердым шагом входящий в дверь, нередко оказывается оглушен состязанием в уличном пении и отзвуками вомитория. Затем следует трапеза, доля которой достается из седельных сумок: печенье, чатни и консервированные закуски, которые больше придают изысканности, чем насыщают. Во время трапезы возникает спор. Рейнекер обнаруживает доверие к рациональному мышлению, характеризующему военное поколение. Я, неспособный к логике, прибегаю к издевательствам. Дэвид, приняв два-три месяца нашего запланированного мероприятия за жизнь в соответствии с сознательно обоснованной причинностью, кидается на меня с обвинениями. Получив ответный удар, он решает на следующий день уехать в Англию. Потом, фыркая, идет в маленькую спальню проявлять фотопластины. Это занимает час. Марк, окосев от сонливости, ходит туда-сюда, пока не становится слышно, как пластины моют в раковине снаружи. Затем он через кучи битого стекла и мятой бумаги, бранясь, отправляется спать.

Так как работа в храме продвигалась удовлетворительно, мы назначили отъезд на понедельник. В субботу, в день, когда Дэвиду не повезло с опилками, мы с Марком решили занять это ненавистное послеполуденное время так, как положено, – прогуляться на чай к соседу. Соседом в этом случае был румынский скит Продром, или Предтечи, как зовется в Православной церкви Иоанн Креститель, что в часе ходьбы. Когда мы поднимались от монастыря, было чрезвычайно жарко, неровные белые булыжники этой совершенно типичной афонской дороги рвали наши ботинки и оставляли на ногах синяки. Спросив дорогу у проходящего мимо погонщика мулов, мы в конце концов свернули налево, снова к морю, куда нас привел прикрепленный к дереву крест с монограммой Спасителя и указанием мест, куда можно прийти по соединяющимся здесь тропинкам. У длинного корыта под сенью остролистов мы попили и умылись. Затем появился белый квадрат строений с высокой башней над воротами. Шла вечерняя служба. Но монах с широким плоским лицом, совершенно не похожим на греческое, кивком пригласил нас пройти в храм, где мы час поневоле слушали носовое балканское пение. Здание было построено в 1857 году, и там только один интересный предмет – чудотворная икона, написанная ангелами в 1860 году.

Когда служба завершилась, нас развлекал говорящий по-гречески монах, сморщенный и больной, сказавший, что у него астма и ему нужен врач. Мы упомянули доктора Спиридона. Но с ним он уже встречался. Потом мы заговорили о ските. Первые румыны пришли сюда в 1829 году. Сейчас их было около пятидесяти; это, отметил монах, очень мало, учитывая, что во времена турок почти все афонские монастыри снова стали обеспечиваться щедростью задунайских воевод и господ, единственных христианских князей, сохранивших старый византийский статус частичной независимости под османским владычеством. В самом деле, со времени Балканских войн существует недовольство Грецией, недавно обострившееся в официальном обмене нотами, согласно которым Румыния должна, в отличие от других балканских государств, присылать послушников в какой-либо из правящих монастырей. Здесь хотят, чтобы этот скит был повышен до такого статуса. Однако эту просьбу не могут удовлетворить ни церковные, ни светские власти.

Наш астматический друг упрашивал нас переночевать. Мы были бы рады. Комнаты выглядели чистыми, в той, где мы сидели, висела репродукция резни в Смирне в 1922 году, где мученики XX века изображены падающими в море с нимбами над шляпами-котелками. Но нас ждали остальные. И посетив монашеский ужин в трапезной – скит был общежительный, – мы отправились восвояси, опасаясь, что в Лавре закроют двери. «Окончание работы» во всех монастырях в двенадцать часов по византийскму времени – то есть между семью и восемью. Подгоняемые садящимся солнцем, мы ускорили шаг, то и дело врезаясь в кусты и спотыкаясь о камни, как два абердинца на юмористической открытке. Вернувшись, мы обнаружили, что Дэвид и Рейнекер завели дружбу с садовником. Они сами наелись до начальной стадии водянки и принесли нам с собой поднос с виноградом, фигами, персиками и даже дыней. Они намеревались искупаться, но, обнаружив на себе умащение в виде нечистот, сливаемых из арсенала, с отвращением ушли и на полпути наверх повстречали своего благодетеля. На следующий день мы все с ним пообщались – это был белобородый старик, и его милое загорелое лицо от контакта с землей было совершенно не таким, как нечеловеческие лики его братьев, что всегда витали в облаках.

Тем вечером поднялась буря, сверкали молнии, здание трещало, окна чуть не выдувало из рам. Воскресенье началось пасмурно, капал дождь. Казалось, будто damnosa hereditas[66] английского народа, этот английский шабаш, настиг нас и здесь. Угнетенные этим ощущением, мы инстинктивно переоделись в одежду получше. Снаружи завывал ветер, а по потемневшему синему морю катились белые барашки. После полудня мы пошли в храм и впервые наблюдали обряд оглашения; монах в складчатом одеянии обходил вокруг храма, отбивая дикий ритм семандроном, или билом, – это кусок твердого дерева длиной шесть футов, который носят на плече. Под этот ритм собирались монахи, второпях надевая мантии и головные уборы, как опаздывающие на молитву школьники. С ними мы и вошли; выстояли службу больше из вежливости, чем из религиозного чувства; и после службы прошли в дальний конец двора, где нам показали книги и сокровища. Они хранились в трех отдельных помещениях за железными дверями.

При осмотре рукописей мое воодушевление, побежденное невежеством, сникает. Однако библиотека Лавры не содержит ничего важного, хотя поздневизантийский herbarium, обильно иллюстрированный, оказался в определенном смысле занятным. Но в сокровищнице, которую открывают двумя ключами, хранящимися у разных людей, мы были все внимание. Мы испытали волнение, держа в руках хрисовул с золотой печатью и настоящей алой подписью «Андроника, преданного во Христе царя и императора римлян Палеолога», полностью сохранившийся. Множество книжных окладов, реликвариев, патриарших корон, дискосов, потиров и крестов было выставлено в шкафах со стеклянными дверцами – некоторые незначимого происхождения, некоторые доосманских времен. Но нас занимал лишь один предмет – Библия Никифора Фоки. Прославленная стола, которую якобы носил император, на самом деле едва ли раньше XVIII века. Но о подлинности этой книги и прилагающегося к ней ларца говорит императорский документ о дарении, датированный 970 годом, который до сих пор хранится в Карее.

Про ларец мы, к сожалению, не знали, и, полагаю, нет никакой информации о том, чтобы какой-либо посетитель видел его в течение нынешнего века. Есть, однако, его описание, и его можно цитировать, что это мировой шедевр, по сравнению с которым великая Библия, которую мы теперь, с разрешения Никодима, держали в собственных руках, была лишь на втором месте. Оклад, внутри которого фрагмент Креста длиною семь дюймов, из золоченого серебра, размером примерно фут на полтора, сверху открывается дверцами, как триптих. Дверцы инкрустированы огромными гладкими драгоценными камнями: бриллиантами, изумрудами и рубинами, а также жемчужинами, которые перемежаются эмалевыми изображениями святых. Их двенадцать рядов по восемь; две самые крупные жемчужины более полутора дюймов в поперечнике. Если не считать добычи, украденной в Константинополе во время Четвертого крестового похода, которая сейчас в сокровищнице Сан-Марко, такие предметы на Западе не известны. И даже они не могут сравниться ни возрастом, ни мастерством с теми, что предстали сейчас перед нами.

Переплет Библии Никифора Фоки, размером приблизительно двенадцать на девять дюймов, содержит современную рукопись Евангелия, в самом начале которой добавлены три или четыре страницы унциала, их, очевидно, можно датировать самое позднее VIII веком. Любопытно, что они не привлекли внимания тех первых путешественников, для которых всё в духе византийского искусства казалось «уродливым» или «безвкусным» и которые оставили эту книгу без упоминания. Сам металл того изысканного цвета, бледный, выцветший золотой, который золоченое серебро приобретает с возрастом. Вставки из каменьев, кроме упомянутых выше более ценных сортов, включают сердолик, аметист, гранат, лазурит и берилл. В углах четыре огромных кристалла, за которыми виднеются священные монограммы Христа и Богородицы. Под ногами Христа подушечка, с темно-серым орнаментом по белой эмали, похожим на тот, что виден на открытых страницах книги в Его левой руке. У Его плеч по обе стороны поясные изображения двух святых, более яркой эмалью. Нимб составлен из двух рядов серых жемчужинок.

Но помимо самой по себе красоты материалов и мастерства, настоящую эстетическую ценность представляет великолепная строгость самого рельефа. Ее трудно анализировать, это непревзойденное мастерство полускульптуры, которым владели средневековые греки, столь непохожее на глюкозные формулы их предков и настолько выше их. Очевидно, оно состоит в сочетании высшей чистоты рисунка с необычайной работой с поверхностями, и бесконечно малой угловатостью. В этой области византийский мастер отличается от своих коллег любой эпохи.

Мы долго разглядывали книгу. Казалось, будто держа в руках этот памятник сочетанию учености и сверхъестественности, питавшему столицу Восточной Европы, мы можем сами впитать в какой-то мере его дух. Наконец книгу вернули в шкаф, и мы, проходя через двор, где увидели Никодима на скамейке, поблагодарили его за монастырское гостеприимство и попросили мулов, чтобы продолжить наш путь. Злобность его лица развеялась в улыбках; он спросил нас о работе и кивком пригласил нас в дом совещаний, где был телефон и секретарь-монах, и где удар в колокол принес нам привычный поднос со средствами подкрепления. Забрав наши рекомендательные письма, мы повторили слова благодарности и вернулись к ужину.

Теперь нами овладела грусть, отцом Прокопием тоже. Дюжинами подавались аперитивы, за которыми последовал омлет, в который Варфоломей вложил всю душу. Вечер закончился бесполезными клятвами сразу уложить вещи, чтобы пораньше выехать. На улице продолжал завывать ветер, от каждого порыва мерцало пламя в лампах. Что за упования на грядущий день, когда всё зависит от погоды?

Никодим устроил нам отъезд на рассвете; и опасения, что мы можем не проснуться, были насильственно развеяны: в три часа утра началось пение на веранде в часовне, двери которой, как мы полагали ранее, вели в еще одну комнату для гостей. Раздражение от такого рода побудки теперь воспрепятствовало нашему подъему. И погонщик мулов, явившийся за багажом, застал нас еще в постели. Но громкость службы нарастала, каждая глотка растянулась на разрыв, и нам пришлось бриться, полуодетыми, едва ли в десяти ярдах от распахнутых дверей часовни. Тем временем погонщик стоял наготове и принимал все наши тринадцать мест багажа по мере готовности. Подарок в виде тысячи драхм, что в среднем по полкроны на человека за ночь, был всунут отцу Прокопию с формальным изречением о том, что это «в дар храму». Отец, впечатленный этой в сущности не очень большой суммой пожертвования, пошел к своему личному шкафу и налил нам бутылку своего личного узо, чтобы нам было теплее на следующие день и ночь. Теперь он, разрываемый раскаянием, вспоминал еду, которой нас кормил, и в покаянной литании перечислял ее ужасы, с чем мы могли только согласиться. Нам пришло в голову, что, если бы мы смогли внести наше пожертвование в начале нашего пребывания, а не под конец, всё могло бы быть по-другому. Но в этом очарование Горы: здесь нет различия между богатыми и бедными. Все одинаково просят гостеприимства, природу которого не может диктовать никакая внешняя власть. Именно это, будем надеяться, может сохранить это место и не сделать его туристическим маршрутом. Турист будет морщиться от трудностей языка, от тошнотворного питания, от обитателей постели, от неописуемых санитарных условий и от отсутствия колесного транспорта. Хотя жены его – самого большого источника страдания – на Афоне нет.

Погонщик пересчитывал чемоданы.

– Вам нужен еще мул, – сказал он, бледнея. – Подите спросите Никодима. Он внизу, в доме для совещаний.

– Пойдемте со мной.

Он пошел и высказал просьбу. Никодим ответил отказом. На что я, несколько раздраженный, ответил:

– Если святая обитель Великой Лавры не в состоянии или не желает предоставить нам необходимых мулов, нет ли здесь таких мулов, за которых мы могли бы заплатить?

Он был задет и извинился.

– Но мы желаем. Только они заняты, дрова везут.

Тем не менее он дал нам еще одного мула.

Через минуту, когда мы грузились, к нам подбежал молодой монах с редкой бородой и в изодранной мантии и пожал мне руку.

– Здравствуйте, кирие Вирон[67]!

– Неужели? Андреас?

Вот это повезло. Андреас, обитавший в подчиненной Лавре Керасии, примерно в двух тысячах пятистах футах над морем, куда мы и направлялись, сопровождал нас на вершину и в прошлом году. Не сопроводит ли он нас и теперь? Разумеется. С ним был друг, монах с кайзеровскими усами, из Григориата, который тоже меня узнал. Он тоже жил в Керасии. Они прибыли в правящий монастырь по делам и собрались тотчас отправиться назад с нами. Распрощавшись в последний раз с отцом Прокопием, мы поцокали через низкие укрепленные ворота.

Так как мулов было только пять, два из них с багажом, я пошел пешком впереди вместе с Андреасом, и мы обсуждали деревья, змей и птиц, которые по очереди перегораживали нам путь или убегали с тропы. Мирт, карликовые дубы, скальный остролист и разнообразные кусты, которые я не мог назвать, постепенно, по мере подъема, уступали место рощам из падуба, узловатого и тенистого, то и дело перемежавшегося дубами, которым мог бы позавидовать английский парк. Андреас рассказал, что он на Горе восемь лет, его сюда привез дядя. Нравится ему? – «Этси кетси» – так-сяк. Он уедет, когда устанет. Раньше он был приписан к английскому консульству. Консул прекрасный человек. Знаю ли я его?

Оказалось, знаю; и этот факт вызвал во мне вспоминание. Пока я был на Афоне, я обнаружил, что мне нужен новый паспорт, и я подал прошение в консульство, и паспорт по недосмотру выпустили, но не поставили штамп. В результате, когда я возвращался в Константинополь, откуда уехал двумя неделями позже, после поездки в Бурсу, я обнаружил, что нахожусь под угрозой ареста за приобретение британских документов незаконным путем. От этого затруднения меня должно было бы избавить британское консульство в Константинополе. Наш корабль до Констанцы, на который были завязаны железнодорожные билеты через Европу стоимостью шестьдесят фунтов, по расписанию отходил в одиннадцать часов. Персонал консульства приходил небольшими группками, опаздывая на полчаса или час, нужный нам человек пришел последним. Потом тот, у кого были ключи, отказался отдавать паспорта человеку наверху, у которого были печати. Мы тем временем, выходя из себя, носились, ругаясь, из подвала на чердак по самому высокому зданию Перы. Наконец человек наверху воспользовался телефоном, к которому подошел человек внизу, изрыгая проклятия. Человек наверху пожелал знать, кто хозяин сего кабинета. Если он не знает, то хотел бы знать почему… Хватит! Будьте любезны отправить эти паспорта наверх вдвое быстрее…

Так вот англичане, насквозь белые люди, приобретают черты окружающих их восточных людей. Но даже теперь наши злоключения не кончились. Прибыв к таможне, когда оставалась четверть часа до посадки на корабль и девять мест багажа, мы увидели трех сотрудников в стеклянных будках, и к каждой стояла очередь в двадцать человек, они штамповали паспорта с той лихорадящей медлительностью, которая роднит турецкий народ с часовой стрелкой. В отчаянии мы вытащили несколько горстей турецких фунтов и на четырех языках объявили, что их получит тот, кому удастся подсунуть наши паспорта под нос официального лица. Результат был волшебным; однако эффект на уже и так рассерженную толпу албанских ходжей, балканских матерей и английских мисс в макинтошах это оказало взрывной. Они все как один поднялись и стали трясти стеклянные будки над головами сотрудников, осыпая градом битого стекла их шеи, уши и огромные документы, над которыми ползали их руки. И что же – на этом безжалостно жестоком Востоке, что прячется в тени пьяного тирана, – что произошло? Ни один сотрудник даже взгляда не поднял, а тем более кончика пера, от бумаги, которой он был занят.

Тропа поднималась наверх к скальному проходу, вырубленному в гребне огромного утеса, что круто вздымался к собственной вершине, прежде чем оборваться в море, мы с Андреасом остановились. Отсюда мы могли смотреть вдоль обеих сторон треугольника, которым оканчивается мыс; назад на восток, где теперь уже исчезла из виду Лавра; и на запад вдоль ряда огромных сползающих белых скал, которые вот-вот обрушатся в море, где его синяя кайма обрамляла каждый мысок и впадину переливами павлиньего хвоста. Вокруг нас сильными порывами дул прохлаждающий ветер. Через десять минут нас догнали остальные. И еще через два часа ходу по тому, что описывали как просто карниз, мы прибыли в Керасию.

Два толстых старых монаха, беззубых седобородца, чьи мантии и шапочки позеленели от времени, бросились на балкончик, осияв приветствиями меня, которого помнили. И мы сели как прежде, под той же тыквой-горлянкой, свисавшей с той же тенистой лианы, и ели вкуснейшее глико из зеленых апельсинов. В этом году мы приехали на месяц позже, и виноград уже поспел; перед нами поставили целую миску, и на вкус он был, хотя никто и не поверит, как земляника. Моих товарищей очаровала эта приветливость. Но я, помня про счет в прошлый раз, ел нерешительно. Внешние общины не обязаны проявлять гостеприимство, в отличие от правящих монастырей. Поэтому наши отношения носили коммерческий характер.

Под нами отблескивали зеленые купола сложного строения – остатки российских попыток заселить полуостров, где сейчас живет всего десять человек, «да и те, – радостно сказали греческие монахи, – без еды». Еще дальше, под лесистой расселиной, усыпанной белыми скалами, растянулись синим полотном небо и море, прошитые линией горизонта. Насколько это высоко и как далеко спускаться, мы осознали только когда внизу прошел пароход не больше кораблика из булавок и спичек в детской ванне.

Теперь встал вопрос о мулах. Андреас сказал, что их много. Но когда мы прибыли, оказалось, что мулы келлии Святых Апостолов – так называлась келлия, куда мы прибыли, входившая в группу, – были на работах.

– Послушайте, – сказал я, – мы выходим через два часа. Если у вас есть четыре мула, мы их возьмем. Если нет, пойдем пешком. Но один мул нам нужен, чтобы нес одежду и еду. Найдите.

Выдав этот призыв ревом быка, мы прошли к обеду – то была отличная трапеза из консервированных hors d'œuvre и тушенки из куриных грудок. Красное вино в Керасии лучшее на Горе, очень крепкое, производится из винограда с земляничным вкусом. Большую часть продают в монастыри, одна только Лавра закупает двадцать тысяч окка, что соответствует 5680 галлонам, ежегодно. Производство как раз было в процессе, и земляной пол кухни был в пятнах красного вина, которое сочилось из чана в десять футов высотой. Нам подали чеснок, в виде тюльпанообразных головок, не вонючий и, судя по лицу дарителя, суливший райское блаженство деликатес. Так что мы его съели, к нашему будущему сожалению. После получасового сна на устланных коврами диванах в грязной вонючей комнате, украшенной, правда, очередными английскими часами XVIII века, мы встали и сказали, что уходим. Нет нужды говорить, что Андреас выбрал тот же самый час для поисков мула. Наша искусственная вспышка гнева заставила его друга побежать за ним следом. Вместе они вернулись, добившись успеха. Плащи, седельные сумки и портфель привязали, и мы в сопровождении двух монахов кавалькадой двинулись через сад в лес.

Был час дня, и солнце стояло в зените. Тропа круто змеилась вверх по горе, которая снизу казалась титанической белой стеной, достающей до неба, высокие деревья вдоль ее верхней кромки из-за расстояния казались крошечными и были похожи на неразличимые кустики.

Ноги у мула, как это свойственно афонским четвероногим, хорошо сцеплялись с поверхностью, и он поспевал впереди нас, пока мы всеми частями человеческого телосложения цеплялись за корни и булыжники. В прошлый раз я поднимался в темноте. Было прохладно. И невидимые препятствия казались незначительными после того как я предварил путь глотками керасийского вина. Но теперь, в зените дня, винные пары нас только замедляли. Тело, располнев от мнимой роскоши и ученого недеяния, изливало с позвоночника и лба холодные ручьи пота, испытывая сильный дискомфорт от непривычных усилий. Постепенно мы разделились: первыми шли мы с Дэвидом, затем Марк, за ним Рейнекер.

Мы поднимались, а деревья становились больше и устойчивее к непрерывным бурям; среди них стали попадаться хвойные; и, как в книге немецких сказок, следы углежогов – большие шалаши из ветвей и черные кучи в форме ульев, десять футов в верхней точке. Несмотря на солнце, стало прохладней. А когда мы вышли из зарослей деревьев, росших над обрывом на дальнем поросшем кустами скалистом склоне, растительность приобрела осенние черты: бурая; зреющие на незнакомых колючих деревьях плоды; и везде пятна гигантских осенних крокусов, лиловых и пятнистых. Позади и внизу огромные пики, до того высившиеся над нами, схлопнулись до двухмерного изображения. Горизонт был на середине небосклона; и поднимался вместе с нами.

Мы лезли более двух часов, за нами шли монахи и мул, и добрались до Панагии – храма с богадельней: приземистое серое здание, выраставшее из скалы, с незаметным горбом купола на покрытой каменной черепицей крыше. За порогом, видимо, склон вновь уходил вниз, потому что больше ничего не было видно. Но было удивительно, просто встав на краю, обнаружить кромку моря в пяти с половиной тысячах футов прямо под тобой. Дверь была растворена. Вбежав внутрь, я выкопал из шкафа высокий цилиндрический сосуд, привязанный веревкой, который, будучи спущенным в колодец в полу, дал нам столь необходимой воды, хотя и приправленной мусором и волосами. После пятиминутного отдыха мы с Дэвидом в сопровождении друга Андреаса начали одолевать оставшуюся тысячу футов.

«Высочайшая точка ее или пик, – писал о Горе в 1679 году сэр Пол Рико, – 〈…〉 так же шероховат, скалист и ужасен, как Кавказские горы; но несколько книзу покрыт деревьями, кустами и рощами…» Последние, за исключением оставшегося пояса мрачных щербатых сосен, мы теперь покидали. Затем и они остались позади. Лишь обнаженные – цвета слоновой кости – плечи Афона сияли незамутненной белизной на фоне отчетливо синего неба, со сверкающей сахарной фигуркой крохотного пчелиного улья храма Преображения Господня. Над нами орлы, с пятнистыми, как самолеты, нижними частями крыльев, кружили и парили, бездушно крича в холодную лазурь. Дичь выпорхнула у нас из-под ног. Крокусы, огромные и яркие, усеяли землю фиолетовыми группками, торчащими из трещин бесчисленных мраморных зубов.

Монах, молчаливо красуясь, как горный козел в креповой попоне, несся по вихляющему пунктиру тропинки. Мы с Дэвидом, ослабев от разреженного воздуха – «les aviateurs prennent leur précautions à deux mille mètres»[68], как заметил тогда губернатор – печально брели позади, запыхавшись так, как с нами не случалось с тех пор, как мы вместе играли в футбол. Я предложил передохнуть. Но Дэвид, глядя на монаха, который обогнал нас уже на два витка тропинки, сказал: «У меня в таких случаях взыгрывает гордость». И вот мы тащились по головокружительным целованным солнцем кускам мрамора, едва прикрытого тенью безлистной колючей растительности в расщелинах; а храм всё еще оставался за пределами упования и видимости. Ноги начали дрожать. Мы раздумывали, не стоит ли нам начать передвигаться на коленях. «Остановимся на минутку?» – предложил Дэвид. И, кликнув монаха, мы рухнули.

Так продолжалось промежутками по четверти часа; склоны под нами сделались головокружительными в своей громадности, казалось, что они сплошняком, без единой зацепки, куда можно наступить ногой, склоняются к павлинье-синей кромке моря; приливы пота внезапно схлынывали из-под шляп, затапливая шею и уши; солнце, ныряя за висящий выступ скалы, оставляло в тени внезапные удары ледяного воздуха; Панагия была едва видна, как серый нарост на скальном выступе – мы дошли до точки, откуда церковь и вершину было уже не видно. Еще десять минут, сказал монах. Пять. И вот, зажатые меж больших скал, устремленных вверх и источающих жидкое золото, встали перед нами ровная белая стена и маленький купол.

За ними – пустота.

В 1926 году мы совершили восхождение, чтобы понаблюдать, как предполагалось, рассвет. Андреас, разозленный ознобом от холодной лежанки в Панагии, бежал со всех ног. Было темно; и мы, воображая, что за каждым поворотом по обе руки от нас залегает пропасть безбожной глубины, неслись вместе с ним, изнывая от усилий, пока недвижный силуэт коз, стоявших группой, будто на Террасах Маппин[69], в скудном свете, который сочился теперь через черноту, говорили о том, что мы на вершине. Холод был ужасный. Андреас разломал часть мебели в храме, неразличимой в полусвете, и развел в углу строения костер, вокруг которого мы безутешно сгрудились. Это было совершенно не похоже на то, что проделал Ательстан Райли[70] в англо-католические восьмидесятые, который, оказавшись «в облаке, где очень холодно 〈…〉 зажег лампады иконостаса и пропел Magnificat»! Не следуя его примеру, мы остались снаружи и провели там час, а потом еще час, пока день медленно, неощутимо светал. Процитирую запись тогдашнего впечатления: «Облака были словно в смятении, они рвались и кружились, то обнажая, то закрывая манящий лик солнца позади них. В последней схватке великая чернота была разорвана. И полминуты под нами лежало целое море и остальные два пальца суши; лесистый Афон пушистой змеей извивался в сторону материка; Салоникский залив и горы Македонии; Греция; Европа; и все царства мира и слава их. Солнце сияло, и золотое утро будто бы проникало в мозг и растекалось по всему телу. Полминуты – и с порывом холодного ветра опустилась завеса. Мы подобрали свои палки и стали спускаться сквозь мертвенно-серую дымку, к завтраку в Панагии в тысяче футах вниз».

Разве не должен был я узреть такое чудо еще раз, оставшись, если нужно, навсегда, пока не рассеются облака? Остальные, со скепсисом отнесясь к потребовавшимся усилиям, уже накаркали дурной погоды. Но Бог был на нашей стороне; и тени дождя, закрывавшие всю южную оконечность полуострова последние сорок восемь часов, рассеялись уже когда мы шли наверх. Мы с Дэвидом зашли за угол церкви и ахнули, глядя на ту сторону Горы.

Поднявшись на милю с четвертью от планеты, мы могли, если бы пожелали, отщипнуть кусочек неба, забрать с собой горсть синевы. Ибо эта беспредельная широта была теперь реальностью, обладала интересной и неожиданной текстурой. У нее сузился охват. Всё у горизонта между небом и землей поднялось на три четверти поля зрения и потому обрело новый характер, как если бы лицо, которое ты видел только в профиль, повернулось к тебе прямо. К востоку, откуда мы взобрались, крошечные контуры обозначали Лемнос и побережье Малой Азии: равнины Трои, откуда эту нашу площадку видел Тозер, как она «поднимается от горизонта, словно огромный дух вод, когда остальной полуостров скрыт внизу». На севере вся береговая линия Фракии, Кавалы и Дедеагача загибалась к Дарданеллам, где в мягкой неопределенности парили остатки Турции. На западе, борясь за отчетливость вопреки мерно движущемуся солнцу два других пальца полуострова Халкидики, Лонгос и Кассандра, один над другим лежали в море; а над ними Олимп и очертания Греции. А далеко на юг еще одна непрочная форма обозначала Эвбею и ее спутник Скиатос, что в переводе с греческого означает «тень Афона». Дотуда по утрам доходит тень. Если бы мы наблюдали рассвет, а не дымчатый закат, мы бы еще увидели, как знает весь православный мир, Константинополь, великую столицу. Мы пригляделись; но плоский купол Святой Софии предстал лишь перед мысленным взором. Христос, несомненно, видел город – старый Византий. Ибо православный мир также знает, что именно туда привел Его дьявол.

Под храмом пространство сваливалось по позолоченным скалам к пикам внизу, на выступах которых висели забытые клочья облаков. Наконец бесконечно далеко начинался поросший деревьями хребет полуострова, змеясь по вертикальной панораме вверх; суша встречалась с водой в мысах и бухтах, и на их ликах теплый свет; к их бокам льнули бледные крошечные монастыри. Через сорок миль остается лишь тень в дымке, подчеркнутая серебряными светящимися бликами далекого моря; и простирается дальше в тень – материк.

Зажавшись в нишу в скале, я сидел и глазел, от арктического ветра сморщивалась одежда, немели руки, хотели бежать ноги. Подошли остальные, даже теперь их усилия едва ли были вознаграждены: Марк был занят какой-то горной травой, Рейнекер отпускал замечания о преимуществах романтического пейзажа. Постепенно холод, до сих пор порывистый, стал всеобъемлющим и сильным. В небе появилась темнота. Дэвид и Рейнекер первыми, за ними Марк, монахи и мулы развернулись и ушли. Я не мог.

Но пришлось. Бросив взгляд на храм, в этом варианте построенный патриархом Иоакимом III Великолепным во славу Божию, и на наши имена, которые мы написали карандашом в прошлом году в незаметном уголке на память о нашем первом паломничестве, чтобы у нас всё еще были силы вернуться – и которые, несмотря на опыт философов сэра Джона Мандевиля, там остались, – я тоже обратил лицо на восток. Я повернулся, чтобы уйти. Но стоял как вкопанный. Ибо там, на воде, почти видимо двигаясь, к холодному снижающемуся горизонту, лежал длинный вытянутый конус. Тень, которая «достигает Лемпни, коий оттуда 77 миль», медленно растворилась в настающей ночи. По павлиньей кромке моря поползла пленка. Окоченев от холода, я бросился вслед за остальными; и остановился с ними, чтобы стащить по оставшемуся склону куски потрепанных сосен для запасов на ночь.

Дойдя до Панагии, мы обнаружили, что Георгий, козопас, не вернулся. В прошлом году мы прибыли в полночь, и нам навстречу из дверей бросилась гигантская фигура с топором наперевес в сопровождении жарко рычащей своры собак. Но в ответ на вопрос, разбойник ли он, он успокоился. Мы повстречали его сегодня по пути в Керасию: этакий викинг с каштановыми усами и золотистыми проблесками в бурой бороде. У него была новая куртка. Прежде его наряд состоял из шерстяной одежды настолько рваной, что, если бы не липучесть его просвечивающего тела, она свалилась бы с него на пол, распавшись на тысячу лохмотьев.

– Что это? – поприветствовал он нас, заметив торчащее из моего кармана горлышко бутылки от отца Прокопия.

– Узо.

– Действительно.

И ни слова больше не говоря он вытащил бутылку, понюхал, сделал глоток и вернул ее на место. Он сказал, что, может, вернется, а может быть, и нет, и несколько волнуется, что без него наши нужды останутся неудовлетворены. Но это было не так.

Андреас с другом набрали сосновых веток – некоторые такие большие, что нам пришлось прийти им на помощь, – и развели огонь под сводом каменной трубы в торце верхней комнаты – верхней она была по расположению на горе. То был огромный огонь, он распространял вокруг свет, при котором можно было читать, и был так жарок, что к нему нельзя было подойти. Несмотря на трубу, комната наполнилась клубами дыма, который повисал под потолком восемнадцатидюймовым слоем. Запас веток занесли в нижнюю комнату; там же в колодце набрали воды; деревянные окна плотно приперли камнями, чтобы не пускать холод. И принялись за ужин.

Это длинное низкое помещение выглядело любопытно: пылающий огонь пускал тени в бесконечный танец; теперь он стих до красного мерцания; попадающие на свет очертания лиц, рук, плеч; потолок, скрытый за облаком, которое шевелится, сжимаясь от нового дыма; на полу два огромных настила, два фута высотой и двенадцать в ширину, между ними от двери до очага проход такой же ширины; всё сделано из толстых грубо отесанных досок, темных и истертых, те, что на настилах, лежат на очищенных от коры пеньках, отполированных возрастом. И мы расположились, как апостолы, на этих странных предметах мебели среди плащей и седельных сумок: Дэвид, широкий и спокойный, успешно открыл банку уилтширской ветчины; Марк беззаботно грызет трюфель; Рейнекер копается в печенье; я раздаю шоколад в качестве «пудинга». А поодаль в углу монахи, распустив по плечам волосы: Андреас накинул как плащ куртку цвета хаки с воротником и манжетами из истрепанного коричного бархата; его друг завернулся в плед с красной изнанкой и с леопардовыми пятнами на лицевой стороне. Всё это видно сквозь сгущающуюся дымку. Пелена дыма опускается ниже. А холод снаружи пронизывает те части тела, что дальше от огня.

Натянув еще одну пару брюк и джемпер, я выглянул на улицу. Луна, от которой была видна половина, проделала световую дорожку по морю до самого подножия Горы, ясно обозначив свою титаническую отдаленность. Сверху высилась вершина, цветом как вставленные в небо звезды, с мрачными черными деревьями, неудачно разбросанными у ее подножия. И из скромной хижины человека, которую можно различить лишь по одной горизонтальной линии крыши в этом вертикальном мире, внезапный поток искр, огненно-красный среди холодных светочей, будто из паровоза морозной ночью, вылетал из трубы и, пролетев над пропастью, терялся.

Ночь прошла если не в покое, то в тепле: как только угасал огонь, один из монахов вставал, возвращался с куском дерева и сваливал его на угли. Сон был хрупок. Мне повезло, что в портфеле была подушка; и, со зловещей иронией, наволочка, которая была туда ненароком положена в последний момент в порыве родительской заботы. Голова спокойно возлегла на этой пародии, осталось устроить тело. Лежать на голой доске в пальто, которое можно также подстелить под бок, если на него повернуться, само по себе не так уж невыносимо. Но когда в любом месте, где плоть, не важно чем закрытая, касается дерева, в атаку пускается армия голодных блох, тогда сон неизбежно будет прерывист.

С первыми утренними лучами мы встали и увидели, как солнце в пропасти внизу прокладывает себе путь над черными массами облаков, клубившихся у нас под ногами. Наши лица, и так ужасные на рассвете, теперь обезобразились еще больше от серого налета сажи. Монахам не терпелось отправиться в путь. Поев печенья, мы побросали вещи в сумки со слепой машинальностью, свойственной утру после беспокойной ночи, сложили наволочку и пошли вниз. По дороге я внезапно вспомнил, что моя мать, послушав мои рассказы, в ярости от того, что даже в ее бесполом возрасте ей всё равно нельзя попасть в этот последний оплот благопристойности, очень просила меня привезти ей какое-нибудь растение, «что-нибудь живое с Горы». Очевидно, на эту роль так и просились крокусы, зависть ботаников, которые растут на высоте, по суровости условий сопоставимой даже с английской зимой. Мы подобрали импровизированные лопаты – обломки мрамора – выдолбили с дюжину погребенных луковиц и сложили в коробку из-под печенья. После посадки в специальную клумбу они хотя бы выпустили весной листья. Но зацветут ли, узнаем осенью.

Когда мы добрались до Керасии, из грядки зеленой фасоли вылез отец Василий, ловкий монах с каштановой бородой, и искренность его приветствий примирила меня с воспоминанием о том, как прежде он стремился прогнать нас с порога, пока мы не заверили его в нашей финансовой состоятельности. Утро мы провели за написанием писем, раз уж Дэвид, собравшись устраивать свою свадьбу, разорился на то, чтобы отправить друга Андреаса за семь шиллингов шесть пенсов в почтовое отделение в Карею. Закончив, мы пообедали. В прошлом году, в ужасе от неопрятной кухни, мы брали лопату, прямо из земли выкапывали лук и картошку и сами их жарили. И вот теперь нам подали то же самое, но приготовленное руками отца Василия. «Английское блюдо, джентльмены». Еще был английский нож, который, как сообщил нам светловолосый четырнадцатилетний монашек, был с ними тридцать лет.

Керасия. Улица Керасии

В три часа на пять мулов, за которых с нас взял немерено денег маленький монах в белом свитере, погрузили багаж и нас. Мы расплатились по счету, и Василий не сказал ни слова, когда мы вычеркивали оттуда несуществующие пункты. Мы пустились в путь по таким обрывистым кручинам, что волосы вставали дыбом, а от воспоминаний до сих пор захватывает дух, какое мучительное беспокойство охватывало нас при виде того, как фотоаппарат и пластины скользят через вертикальные русла, и от каждого удара копытом в море, что в полумиле внизу, сыплются каскады глины. Мы слишком устали, чтобы идти пешком, и обрекли себя страдать, когда нас подбрасывало на переходах через эти извилистые выступы, и хотя за каждым поворотом открывались новые чудесные виды, деревянные седла впивались то в позвоночник, то в живот, в зависимости от того, вверх или вниз шла дорога, а три монаха – Василий, друг Андреаса и маленький, как яблочко, человечек в белом свитере – кричали друг другу, куда ехать, со странными вывертами нормальной интонации.

В какой-то момент попыток справиться с этой миниатюрной версией Хайберского прохода[71] мы с Дэвидом спешились, чтобы Дэвид изобразил живую картину, оперевшись, как пилигрим, на посох и устремив взгляд на море. Этот сложный красивый процесс занял какое-то время, в течение которого мулы, пришпоренные своими злыми хозяевами, ускорили шаг. Мы хотели их догнать, раз уж они обошлись нам в четыре шиллинга девять пенсов каждый, мы торопились и кричали, но без толку; пока наконец мы не заревели, раскрыв рты, отчего куски Горы стали сыпаться нам на голову, деревья оторвались от корней, а облака снялись со своих мест. Как египетские акробаты на пирамидах, мы грохотали с булыжника на булыжник, по дороге подхватив макинтош и пальто, свалившиеся со спин мулов. Они остановились. Я загремел: мы что, заплатили за мулов, чтобы идти пешком? Он что, вор? У него что, глаз нет, он не может уследить за плащами? В ответ на это Василий мягко улыбнулся сквозь каштановую бороду. На это я, как обреченный Мориарти над расселиной, насильно повел его назад к самому краю вечности и потянулся пальцами к его бороде, как будто мне очень хотелось по примеру турецкого солдата ощипать лохматого епископа. Конечно, сказал он, впредь он позаботится о наших вещах. Он просто не совсем понял. Тем временем Марк, незнакомый с левантинскими нравами, беспокойно пытался удержать меня за руки, чтобы я не совершил всамделишного убийства.

Мы добрались до скита святой Анны, где в прошлый раз спали на крыше церкви. Именно там хранится левая ступня бабушки Бога, «самая чудесная и благоухающая реликвия». А через два часа ходу нам стал виден монастырь Святого Павла. Никакой вид на Горе не может сравниться с тем, когда впервые видишь этот монастырь с дороги, ведущей в Керасию. Даже у Рейнекера вырвалось восхищение этой ошеломляющей красотой. Зажатые в углу умопомрачительных отвесных скал, его массивные фундаменты незаметно сходятся в квадратные группы келий, позади которых извивается зубчатая стена, опирающаяся на скалы сзади. Из нее вырастает квадратная стройная башня цвета розоватой мастики, как и все остальные камни здесь, и помогает завершить композицию пейзажа. Ибо она центральная точка всей сцены. Внизу идет русло реки, усыпанное левиафанами ледникового периода, сейчас пересохшее, но грозящее катаклизмами группе лодочных сараев у моря в двадцати минутах отсюда. А сверху, откуда происходит река, высится весь пик Афона, снежный и сияющий серым на синем фоне, темнеющий изрезанным откосом, спадающий к зданию и окружающим его кипарисам. Монахи облачились в мантии, сменили мягкие шапочки на твердые и затянули на себе ремни. Я дал им сигарет и тем самым заключил мир. Мы перешли через русло и приблизились к монастырю.

Монастырь Святого Павла

На скамейке у дорожки сидел толстый белобородый монах в тени тутового дерева. Когда мы подходили, он стал спускаться, чтобы поприветствовать.

– Откуда вы? – спросил он. – Французы, немцы или американцы?

– Мы англичане.

Потом он увидел багаж.

– Значит, вот как в Англии путешествуют, – заметил он. И провел нас в высокую гостевую комнату, пахнущую заброшенной детской. Здесь мы, с нетерпением сильнее обычного, ждали живительного подноса. Над дверью висела славная начала XVIII века икона Панагия, – где одеяние Богородицы было цвета роз с шоколадными тенями, – оправленная в светлую деревянную готическую раму с перекрестьями в углах, напоминающая картину Лэндсира из «детской». Пять окон напротив двери, задрапированные словно романтическая спальня в стиле Второй империи, впускали во всей красе закатное солнце. Снаружи балкон возносил нас над стройными зелеными конусами кипарисов, которые сами держались лишь на скальном уступе, удобряемые монашескими сточными водами, которые периодически сливались по деревянной трубе. С ветки на стену перепархивали голуби. Увлекшись созерцанием арсенальной башни на берегу, мы только по слоновьей поступи Дэвида заметили, что балкон грозит вот-вот отвалиться от стены.

В комнате ряд репродукций слишком типовых, чтобы заслуживать описания, рассказывали о великих происшествиях греческой истории. Там было несколько броненосцев, таких как «Авероф», названных в честь дарителей-миллионеров; мифическая матрона, в классическом шлеме, пускающая слезу у деревенского креста, увитого синими и белыми лентами, с надписью ΕΙΣ ΤΟΥΣ ΠΕΣΟΝΤΑΣ – ПАВШИМ – 1912, память о Первой Балканской войне; Колокотронис, тоже в классическом шлеме (специально сделанном в Англии и привезенном в Грецию Байроном), верхом, во главе своих клефтов, во время Войны за независимость; Канарис, адмирал, с роскошными усами; Герман, архиепископ Патр, поднимающий стяг восстания в 1821 году, в горном монастыре близ Калавриты; сцена у Королевского дворца, где воодушевленно гарцуют воины в льняных килтах, – низложенные Оттон и Амалия на виньетке в одном углу, а сменяющие их Георгий и Ольга[72] в другом; и великий патриарх Константинопольский, Иоаким III, подписанный как Le Grand Chef de la Nation[73], несмотря на то, что король уже восемьдесят лет правил в Афинах.

Архондарь отец Мефодий, молодой человек со слабым, расхлябанным телом и улыбкой на лице, наконец принес нам подкрепиться. Узо, которое гнали, по его словам, из фиг, было такое, что лишь поспешный глоток воды не дал ошпарить корень языка. Под внешним видом греческих напитков скрыто коварство. Одним июньским утром мне довелось быть с визитом у Его Блаженства Мелетия, бывшего патриарха Константинопольского, а тогда патриарха Александрийского[74]. Облик его не рассеивал естественной робости: огромные крученые серебристые усы спускались на бороду, которая была длиною до нагрудного креста; голос глубже человеческого; великанский рост, который только и спас его в 1923 году от рук турецкой толпы, когда он, хватаясь по очереди за балясины лестницы, спускался из патриархата, пока драгоман по телефону связывался с союзнической полицией. Принесли традиционное блюдо. Робко примостившись на краешке стула, я получил наперсток с оранжевым осадком, который, по-видимому, должен был означать, что в рюмке одна из тех безобидных липких жидкостей, что наливают в столовых для трезвенников. Я беспечно проглотил ее. И, к удивлению патриарха, вместо того чтобы, как он ожидал, обсуждать заковыристые политические проблемы, вскочил со стула и в слезах носился по комнате, пока не утихла агония от того, что, как я тогда полагал, станет моим последним глотком на земле.

Комнаты наши были чистые и просторные, там были шторы, нормальные кровати, изысканные золоченые зеркала, шкафы и даже щетки для одежды и расчески. После нашего недавнего опыта это был прямо-таки «Ритц». Марк, опьяненный внезапной роскошью, проявил мелочность домохозяйки относительно распределения больших и маленьких ящиков, подхода к зеркалу, занятия подоконника и близости плевательницы – похожего на жаровню сосуда с белым порошком и чем-то вроде ложки, которой предполагалось закапывать то, что туда попадало. Такие повсеместно можно встретить во всех достойным образом содержащихся гостиницах и храмах – что касается последних, там это добавляет поэтичности православной службе.

Потом мы решили искупаться.

– У вас только один час, – сказал суровый старик привратник. – Ворота закрываются строго в двенадцать. – Значит, в семь. – До моря двадцать минут. Быстро спустившись, мы плюхнулись в воду – на фоне абрикосовой полосы заката вырисовывались лодка и два монаха в высоких головных уборах, стоящие на веслах. Я поплыл к известному мне гроту и сел там на прохладные зеленые камни под водой, как будто внутри берилла. Одевшись, мы поняли, что час миновал, и пустились бегом. Но на подходе к монастырю нам преградило дорогу внезапное превращение тропы в реку: наверху открыли какой-то водосброс, чтобы смыть навоз от мулов, во множестве покрывавший их после дневной работы. Как пригородные кошки, мы кинулись на стены виноградника и успели ко всё еще открытой калитке – она обрамляла черную фигуру привратника с часами в руке. Но наш измученный вид вызвал у него улыбку снисхождения. Поднимаясь к себе в комнаты, выходившие в длинный отделанный каменными плитами коридор, мы встретили отца Мефодия, который обыскался нас, чтобы позвать на ужин.

Может быть, даже здесь, в начале нашего пребывания, гипотетическое существо – читатель – уже доведен до тошноты непрестанными отсылками к еде. Может быть, и так; но тем более простит он меня, когда, удовлетворившись нормальной трапезой, с теплом от портвейна на деснах, будет он листать эти скорбные страницы, полные гнилой рыбы и поганых овощей. Он не только простит; все фибры его душевного состояния будут сочувствовать нашим. И когда, без следа стеснения, мы увенчаем гастрономической короной и облачим в мантию самой миссис Битон[75] отца Мефодия, трепет проберет его до самого костного мозга. Как Кларендон Фолкленду[76], автор воздвигает этот обелиск просодии Мефодию из монастыря святого Павла.

Ужин начался с томатного супа с тучками макарон-звездочек; затем был картофель, обжаренный в паприковом соусе; жареный лук; печеный картофель; наконец сыр, виноград, персики и кофе.

На следующее утро мы проснулись рано, чтобы осмотреть реликвии, пока священник после утренней службы был еще на месте. Первым предметом был фрагмент Креста, в великолепной золотой филиграни с коралловыми вставками, датированной годом восшествия на престол королевы Виктории. Далее следовала частичка золота из даров волхвов, со значительным количеством мира, которое, по сообщению иезуита Браконье первого десятилетия XVIII века, было передано монастырю княжной Мако, дочерью сербского деспота Гики и женой султана Мехмеда Завоевателя[77]. Наконец там была икона Богородицы, почти неразличимая от времени, которая отказалась загораться, когда Феофил, иконоборческий император IX века, учинил сожжение ее сестер. И пришел ей срок прибыть в это святилище измученных изображений, на Святую гору. Правда, сделала ли она это по своей воле, прибыв по волнам, как они обыкновенно делают, или же ее привезла рука человеческая, мы не выяснили.

Каждый монастырь дышит собственной атмосферой. Даже в сороковые годы монастырь Святого Павла был примечателен своей чистотой. После беспорядка и грязи в Лавре его аккуратные переходы, где тень только время от времени нарушается полосой света из открытой двери или если небесный свет не закрывали занавеской, были данью общежительному укладу. Основные здания, хотя исключительно красивой группой стоящие в темном углу Горы, датируются не ранее чем 1902 годом, более старые тогда же были разрушены пожаром. Высокие и простые, внутри их до второго этажа поддерживают синие железные столбы, образуя своего рода крытую колоннаду. Церковь, украшенная изнутри серым в крапинку афонским мрамором, была построена в 1844 году на деньги Софрония Каллигаса, богатого жителя Константинополя[78]. Церковь большая, фресок в ней нет – учитывая дату постройки, к счастью. Снаружи она выполнена в непрерывающейся византийской традиции: с ребристыми свинцовыми куполами. Некоторые строения еще находились в процессе реконструкции. И процесс этот шел совершенно иначе, чем в прошлом году, что было заметно и в других аспектах. Тогда были сплошные жалобы: не было ни денег, ни рабочей силы; никто не знал, каков будет следующий шаг правительства. Теперь положение монастыря определено, и всё будет продолжаться по-старому.

Оставалось попросить разрешения фотографировать. Позади монастыря высится старая стена из охристо-розового камня, и на каждом ее узком зубце примостился странный кусок камня, похожий на клюющую птицу. И на этой стене сидит маленькая сводчатая часовенка Святого Георгия, едва ли двенадцать футов высотой и двадцать длиной, где в губительном беспорядке находятся лучшие фрески на Горе. Из-за своего расположения, прямо под вершиной, когда любая зимняя непогода обрушивается на ее крышу, она, как говорят монахи, не подлежит дальнейшему ремонту. А ведь роспись на потолке уже утрачена, сгнила от сырости. Остальные держатся некрепко, по штукатурке идут крупные трещины, и кажется, что она обвалится с очередным ударом грома. Неужели ничего не сделают для их спасения?

Пусть тот, кто до сих пор считает византийскую живопись религиозной деградацией, представит себе Джотто, не подслащенного натурализмом в итальянском стиле, каким уже был и сам Джотто, но написанного в сияющих цветах Эль Греко, – эти холодные оттенки синего и бордового, желтого с оливковыми тенями, эти чистые, ясные зеленые из морских глубин; горящие гневной гениальностью; геометричное письмо – в суровости сострадательное, в силе нежное. Именно эти работы, самый цвет Византийского ренессанса – не только связующее между европейским искусством и востоком, последнее истолкование Эль Греко, но сами по себе оторвавшиеся от истории, шедевры мира, – находятся под угрозой. Американцы тратят один миллион фунтов, чтобы превратить самый живописный квартал старых Афин в игровую площадку для кошек с колоннами, чтобы извлечь из-под земли очередную толпу этих неуклюжих каменных тел, из-за которых восприимчивые к искусству люди и так уже не могут войти в половину европейских музеев. А здесь из-за нехватки нескольких сотен фунтов, произведения живописи, исторически бросающие совершенно новый свет на происхождение европейской живописи со времен Ренессанса, а эстетически являющие ошеломительную и впечатляющую близость с целями современного искусства, обречены на гибель.

Мефодий уверил нас, что с фотографиями не возникнет трудностей. Часовня всегда открыта. Он проводит нас туда сам. И повел нас через ряд строений и лестниц, где каждый этаж во время наших последующих переходов наверх или вниз без сопровождения мы различали только по отсутствию или наличию там вблизи санузлов. Вообще оставшееся время в монастыре мы всё больше и больше в качестве исследовательского инструмента использовали нос.

Оставив Дэвида, я подошел к башне, воздвигнутой, если верить славянской надписи над дверью, в 1522 году и имеющей на Афоне такой же престиж, как в Оксфорде святая Магдалина[79]. У притолоки на входе висело гнездо шершней, обитатели которого выглядели мирно, но вылезли в таких количествах, что я поспешил зайти поскорее внутрь. С одного этажа на другой вело несколько крутых прямых лестничных пролетов, зажатых с одного конца между внешней и внутренней стеной. Раньше на этих этажах жили; но теперь комнаты были в опасном состоянии разрухи, полы скрипели и тряслись, как дом ужасов в балагане. Крыша представляла собой крутой четырехсторонний конус, куда я стал влезать, держась как можно дальше от зияющих отверстий водостоков в стене. Я изначально собирался залезть в бойницу и попробовать сделать фотографию сверху. Но карнизный камень так шатался, что мои нервы не выдержали. Я спустился и обнаружил, в 10:30, что обед на столе.

Пока мы спали после обеда, из Кареи прибыл друг Андреаса, привез письма и совершенно нечитаемую телеграмму для Дэвида, неподписанную, без всяких опознавательных знаков, откуда она могла прийти. Помимо прочего мне пришло утомительное письмо, пышущее негодованием, от друга, чье запланированное пребывание на маяке на острове Ланди стало невозможным, так как его родители узнали, из колонки со сплетнями, которую вела дочь министра по делам Индии, что, пока партия в силе, закон о продаже спиртных напитков в силу не вступит.

Пока мы читали, монах ждал от нас денег, сидя в своей нечистой драпировке на подушке Марка. Мы договорились, что он получит сто шестьдесят драхм, и половину этой суммы уже заплатили Василию в качестве гарантии. Теперь мы дали ему сто десять, таким образом добавив тридцать чаевых сверху.

– Но, – сказал он на это, – помните, что вы сказали.

Это предполагаемое высказывание было результатом происшествия накануне. По пути вниз с вершины мул, которого он вел, остановился попить из лохани, обязанной своим сооружением, согласно надписи, деятельности такого-то монаха благодаря συνδρομή.

– Что значит συνδρομή? – спросил я.

– Συνδρομή, – ответил он, – это когда кто-нибудь ходит от одного человека к другому с требованиями и получает деньги на какую-нибудь цель. Это ведь то, что вы будете делать среди своих друзей для меня, не так ли, чтобы я мог купить себе новую одежду? Как вы видите, эта вся рваная. Я здесь уже четыре года, и без новой одежды. Во время войны я сражался в Малой Азии, сбежал оттуда побережьем Бурсы в 1922 году.

На это заявление я ответил лишь:

– При том сколько людей там погибло, вам очень повезло.

Потом я набросился на него, обратив его внимание на то, что он уже получил больше, чем рассчитывал, и стал угрожать, что, если он не перестанет, я и это отберу. Приняв сигарет, он отступил.

Вечером прибыли еще двое гостей: грек, имевший какую-то профессию в Салонике, смысла которой мы не смогли понять; и высокий чех, со свежепобритой головой, чьи борода и усы были замечательно ровно подстрижены на одну седьмую дюйма.

– Ach! – взволнованно вскричал он, встретив иностранно выглядящего Рейнекера в коридоре. – Sind sie ein Deutscher?

– Nein, – был ответ. – Ich bin ein Engländer.

– Ach so? Von London?

– Ja.

– Sind sie auf lange hier?

– Zwei Wochen – die anderen sechs oder sieben.

– Also, haben Sie Bekannte hier? Was treiben Sie?

Studieren Sie?[80]

И так далее. Через пять минут мы с Дэвидом и Марком, еще не зная о его приезде, встретились с ним за столом. Рейнекер невнятно его представил, после чего мы, посмотрев на его прическу, начали разговор, собрав все свои знания немецкого.

– Ah, monsieur, pardon! – ответил он, осмотрительно помедлив. – Je ne parle pas l'allemand. Je suis Czecho-Slovaque[81].

Это внезапное решение освободило нас от неловкого с ним разговора. Ибо французским он владел настолько, что не говорил ничего, если только к нему не обратиться. Позднее, встретив его у раковины, я упрекнул его в том, что он не говорит по-немецки из патриотических соображений, на что он ответил, что никогда его не учил, и покраснел от вранья. Меня подмывало спросить, говорит ли он по-чешски так же плохо, как по-французски, но я сдержался.

На следующий день я встретил его в коридоре, как раз когда Мефодий звал нас обедать. Я непредумышленно перевел эти призывы, раз уж он не говорит по-гречески, на немецкий. На это он сухо поклонился.

Тем вечером во время ужина Мефодий развлекал нас историей базилика, сладостной травы; императрица Елена обнаружила, что это растеньице выросло из крови Христовой на месте креста, и привезла его с собой в Константинополь, и с тех самых пор он зеленеет на каждом подоконнике и балконе во всех греческих землях.

Наш сотрапезник из Салоники проявлял добродушное остроумие, сравнивая меня с Мангасом – неким мифическим греческим пройдохой, чем именно смешным, я в подробностях не помню. Пока трапеза продолжалась, его голос становился более громким, а рассуждения более догматичными. Это был типичный грек среднего класса, увлеченный политикой, религиозно верующий в греческое предназначение. Англофил, желающий быть полезным, безгранично самоуверенный, но, если только не распространяется на излюбленную тему, ненавязчивый. Во время разговора я принял одно слово за другое вне контекста, в котором он его употребил. Это дало ему новый простор.

– Каждое слово в греческом, – сказал он, – имеет десять значений, а для каждого значения есть десять слов. И вам нужно знать их все. Греческий – самый красивый язык. На нем написаны Библия и все священные книги.

– Евангелия, например, – вставил я, пытаясь казаться умным.

– Да, Матфей, Марк, Лука и Иоанн Богослов – они все писали на греческом. При этом не были греками. Но Святой Дух снизошел с языковым даром.

– А! Конечно, Святой Дух был греческий.

На это отец Мефодий, державший в руке блюдо с фаршированными помидорами, взорвался смешками; а гость, чьи разглагольствования испортили, зарычал, возражая и повторяя, что это не так. Я рассказываю об этом случае с гордостью: не так-то просто аккуратно сыграть с греком его же шутку.

Еще одной любопытной личностью в этом монастыре был отец Зиновий, маленький и иссохший, очень великовозрастный, говоривший по-английски жалостным визгливым голосом. Другие монахи его задевали, считая не вполне дееспособным, и, хотя милым, но утомительным. Он родился три четверти века тому назад в Кефалонии, когда Юнион Джек еще реял над Ионическими островами, и остался британским подданным. Свой путь в миру он начал кочегаром на пароходе компании Union Castle. Проработав там четырнадцать лет, он стал портовым грузчиком, работал в Грейвзенде и Гринхите. Он знал Лондон, водил какой-то моторный транспорт в Ньюкасле, побывал в Индии, Австралии и на юге Африки, где в том числе бывал в Кимберли и в Булавайо. Последние двадцать пять лет он наслаждался покоем на Афоне.

– Я люблю Англию, – сказал он нам. – Я молюсь за нее денно и нощно.

В конце концов выяснилось, что фотографировать, чем занимался Дэвид, было строго запрещено, из-за того, что в какой-то из прошлых разов настоятель был страшно недоволен, когда некоторые иконы храма были напечатаны в газете. Но так как он был в отъезде, нам ничто не мешало продолжить работу. Настоятель должен был вернуться назавтра в сопровождении губернатора. И стало ясно, что Мефодию так не терпится узнать дату нашего отъезда потому, что мы занимали лучшие комнаты, а он хотел убрать их и подготовить к приему более выдающегося гостя. Ему было так искренне неловко за это кажущееся негостеприимство, что он с трудом мог сформулировать свой вопрос. Не могли бы мы вернуться через три-четыре дня? В своем волнении он подал обед в половине десятого.

Но мы уже решили уезжать тем вечером. И, написав записку, которую он должен был передать губернатору, мы пожали Мефодию руку с глубокой благодарностью за эту комфортную передышку. Сюда мы приехали очень уставшими. Теперь, отдохнув, мы могли храбро идти навстречу новым препятствиям. Багаж грузили во дворе под руководством ключника. В последний раз пообещав вернуться, если не сейчас, то на следующий год, мы поцокали от ворот и вниз по дороге к морю.

Когда лодка гостя прыгает вверх-вниз по волнам усилиями какого-нибудь жизнерадостного восьмидесятилетнего старика, чья заостренная тень в сияющем на воде солнце напоминает шлем испанского кавалериста, видно, что мыс Афон состоит из мрамора. И отвесные скалы наверху, и камни под водой, испещренные желобками и стоящие словно столбы под невероятными углами, имеют белые прожилки, чьи небольшие завороты разрывают грандиозное сооружение этого волнолома. Мрамор и зеленый, и серый. И от каменной пристани арсенала святого Петра, где торец запал в устье крохотного укрытия, словно бы для того чтобы приманивать лобстеров, было видно, когда мы там плавали, как из «зарослей» склона наверху выдается тупоконечный зеленый мыс, до которого не более четверти часа. За ним береговая линия продолжалась непрерывно. Поэтому представьте наше изумление, когда мы обогнули этот угол, а перед нами материализовался огромный залив. А на его дальней стороне, оседлав плечи поросшего кустарником утеса, нависшего над морем на стофутовой высоте, – высокая стена и причудливо выступающие балконы Дионисиата.

Как приложение к английскому дому балкон вызывает оправданное недоверие. Архитектурные фантасмагории лондонских пригородов – Бельмонта, Бельвью и Беллависты – возникают перед мысленным взором, выпячивая свои площадки с перилами на манер крыш с мезонином и Рейнской башни; или, на более ранней стадии, когда архитектура была «свободна», как поэзия прошлого года, и эстафета вкуса была у Рёскина, они имели аркаду в духе венецианской готики, а небольшая колонна из торбейского мрамора со страстоцветом на капители прикрывала окно ванной. И пусть никакой пользе не будет позволено компенсировать эстетическую сомнительность. Во внутреннем и внешнем Лондоне, от изогнутых амбразур Мэйфера и оштукатуренных балюстрад Кенсингтона до последнего ряда современного Мордена, сидеть на балконе – это вульгарно. В Сити тот же канон. Какой беспечный адвокат посмел хоть раз понюхать утреннее солнце с башенок Королевского судного двора; какой незадачливый клерк решился выглянуть из ассирийских вороньих гнезд на Аделаида-хаус? И провинциальные города не менее щепетильны. За городом балкон – излишество. Солнце либо сияет, и тогда мы бросаемся в сад насладиться им. Либо нет, и тогда мы не выходим. Балкон, в сущности, остается лишь местом для самоубийств. Любой балкон – вечный памятник почтальону, встретившему свою смерть на Нортамберленд-авеню от столкновения с дамой, которая искала встречи со своим Творцом.

Но в южном климате всё иначе. И на Святой горе, а конкретнее в таких монастырях, как Дионисиат, где очень мало места, нет такой хозяйственной функции, которую не может выполнять балкон. Он раздут до размеров комнат и флигелей, с окнами и крышей, не становясь от этого менее балконом, выпирающим на тонких деревянных укосинах. Зачастую это привычный способ соединения одной части монастыря с другой. Он незаменим в хозяйственной деятельности: отходы беспрепятственно можно сбрасывать на скалы или в море внизу. А для каждого отдельного монаха балкон – прежде всего дом и крепость. Именно здесь он, если положение в монастыре позволяет ему занимать балкон, выращивает свои горшки с базиликом и цветы. Здесь сидит он летними вечерами, когда между ним и вечностью только море, – вон гладко прошла мимо шхуна, а вон пароход на горизонте стремится в сторону заката и мира. Здесь размышляет он о прошлом, о континентах, где побывал, о войнах, где сражался, о Греции и греческом мире, о Константинополе и оставленных берегах Малой Азии. Здесь ведет он разговоры со своими приспешниками о монастырских делах, выборах настоятеля, старейшин, или эпитропов. Здесь, если монастырь особножительный, он ест и пьет. Солнце, покачавшись на кромке моря, заходит. Небо охватывает зеленая бледность, которая заходит на оранжевое сияние, проглатывает черные очертания Лонгоса. Звезды освещают небо; восходящую луну; землю. Он отправляется в постель, чтобы в три часа уже встать на службу в храм, где золотые точки свечей отбрасывают лишь тени, а не свет. Медленно подползает бледный рассвет, проникая сквозь окна, придает форму колоннам, приглушает свет пламени. Δόξα πατρὶ καὶ υἱῷ καὶ ἁγίῳ πνεύματι καὶ νῦν καὶ ἀεὶ καὶ εἰς τοὺς αἰῶνας τῶν αἰώνων. ἀμήν – Слава Отцу и Сыну и Святому Духу и ныне и присно и во веки веков. И с песнью к Богу начинается день.

Наконец, балкон – неотъемлемая часть такого замечательного и исключительного явления, как афонская архитектура. Правда, хоть Дионисиат и чудесен, он еще не вершина.

Хотя монастырь расположен прямо над водой, подъем к нему занял четверть часа, дорога вела прямо к сердцу горы в противоположном направлении и только потом наконец поворачивала назад на уровне монастырских ворот. Дородный архондарь с косматой бородой, как у ассирийского царя, принял нас без воодушевления. И более мелкого ранга прислужник подал ожидаемый поднос, а мы глазели из окон на гавань и лодочные сараи прямо под нами, на черные конические кучи угля, желтые поленницы, сферические ярко-зеленые деревья и пунцовую черепицу крыш, и всё это было похоже на аэрофотосъемку. Не обращая внимания на наше занятие, архондарь намекнул, что посещение нами храма желательно. Нехотя мы спустились и простояли весь час, опершись на подлокотники церковных скамей, как на костыли, и сворачивая шеи, чтобы увидеть фрески, которые мы надеялись фотографировать.

Дионисиат. Балконы

Когда служба окончилась, монахи стали собираться перед дверью трапезной, окруженной низкой колоннадой и расписанной в XVI веке сценами Апокалипсиса. Между ними, седой и склоненный, опирался на свой посох настоятель, которому мы поклонились в знак приветствия. Однако монахи замахали руками, отстраняя нас. «К воротам, – сказали они, – к воротам». Но я, желая захватить кое-что из гостевой комнаты, пошел в том направлении, обогнул угол храма и снова наткнулся на команду: «К воротам, к воротам!» Мы и пошли к воротам, и сели там под виноградной лозой, беседуя с другими монахами и глядя, как мулы жуют сено в открытом стойле на террасе.

Дионисиат. Рисунок автора

За ужином, дразнившим своей недостаточностью, к нам присоединился отец Гавриил, которого отрядили нас занимать, – необычный типаж, с грустными карими глазами и каштановыми волосами. Голос у него был мягкий и задумчивый, малосклонный к изменениям тона, столь непохожий на голос обыкновенного грека, насколько только возможно. Сначала разговор продвигался медленно. Но случайное замечание привело нас к византийской истории, в которой он был знатоком. Узнав, что Дэвид не только «оксфордский профессор», но еще недавно проводил раскопки в Константинополе, он проникся к нам теплотой. Мы заговорили о фресках. Он выяснит этот вопрос утром. Затем он продолжил тему истории монастыря, второго по древности на Горе, основанного в 1375 году императором Алексеем Комниным Трапезундским.

– Императорский хрисовул до сих пор сохранился, – сказал он. – Хранится у настоятеля. Там изображены император, императрица и их дети.

Трапезундская империя, имеющая незначительную территорию и политически ничего не достигшая, занимает особое место в рассказе о том безграничном мире между Европой и Азией, откуда взял свою душу Запад. Она доводит историческую модель до конца. Падение Константинополя – самое роскошное и драматичное погребальное действо, которого когда-либо достиг какой бы то ни было народ, дабы воспламенять летописцев последующих поколений – отгремело. Но оборвется ли эпилог этим крещендо, этим ударом накала, осознаваемый даже исполнителями? Пока нет; отголоски слышатся еще восемь лет. До 1461 года они эхом раздаются по Черному морю из Трапезунда. Только тогда, когда армия Мехмеда выдвинулась против последнего христианского императора Востока и против последнего оплота греческой независимости, разверзается тишина.

Длина человеческой жизни редко превышает век. Та императорская диадема, которую Константин дополнил крестом, видела начало своего двенадцатого столетия. История не являет героизма, сравнимого с героизмом этой государственной махины. И те, для кого история, как музыка и другие искусства, дает прибежище в вечном поиске, досконально изучают вот эту последнюю стадию; так же как другие, вдохновленные характером отдельных людей, ищут в свидетельствах об их смерти обрывки последних слов. Но в случае с Трапезундом, помимо перечисления битв и придворных интриг, свидетельств сохранилось мало. Участники английского посольства к Тамерлану в конце XIV века стерли кожаные подошвы о мощеные улицы. А Виссарион, греческий кардинал, чей дом в Риме стал оплотом беженцев, оставил описание своих родных мест: храмы, библиотеки, дворцы и сады, кучкующиеся над морем. Но мозаичные портреты трапезундских правителей, продержавшиеся до середины XIX века, утрачены, а собрания греческих рукописей оскудели. Посему слова отца Гавриила воспалили нам ум. Когда мы сможем увидеть этот документ в эпилоге нашего приключенческого романа?

Увидеть? Эта сторона вопроса, по-видимому, от Гавриила ускользнула. Это будет затруднительно. Он сам, старейшина, никогда его не видел. Знаменитый профессор Милле, проведший в монастыре месяц, всё просил и просил; но и он никогда не видел его. Губернатор видел. Но он прибыл вместе с изгнанным архиепископом Трапезундским, которому было невозможно отказать. Также, как он рассказал нам потом, тот привез с собой деревянный цилиндр, на который можно было намотать свиток. До тех пор документ был сложен, что плохо сказалось на красках. Наше воодушевление было так явно, что Гавриил согласился попытаться добиться для нас разрешения утром.

Но не вышло. Волнуясь о том, чтобы не показаться слишком навязчивым, пока мы не закончили главное наше дело – фотографии, – я дождался последнего вечера и только тогда подал просительное письмо, которое написал на самом изящном доступном мне греческом, его почтенному святейшеству, настоятелю. Это произвело определенный эффект, но на тот момент недостаточный. После того как мне в храме показали икону императора Алексея III, списанную с хрисовула, я снова вернулся к этому вопросу в последний день. Казалось, надежда еще была. Гавриил вышел из храма, но всего через пять минут вернулся с вестями о том, что это невозможно.

– Почему? – спросил я.

– Настоятель прочел ваше письмо, – ответил Гавриил, – и он не возражает. Но двое других против.

– Что за двое других?

– Киновия управляется настоятелем и двумя эпитропами. Именно они решили, что вы не можете увидеть хрисовул. Почему, не знаю. Я сам его никогда не видел. И никто не видел. Но я вам вот что скажу – помимо настоятеля и эпитропов, есть еще синаксис – совет десяти. Я председатель того совета, что собирается по понедельникам. И, когда будет заседание, мы сможем отклонить решение двух эпитропов. Если вы возвратитесь через неделю или две, это будет нетрудно.

– Возвратимся, – сказал я. – Через две недели. Мы вам напишем.

Но прошло гораздо больше двух недель, прежде чем мы были готовы вернуться. И как мы узнали, когда собрались назад, Гавриила вызвали в поездку на материк.

Впрочем, если бы мы знали сущность документа, который испрашивали, возможно, мы бы не отказались от уговоров с такой легкостью. Мы бы, по крайней мере, вернулись в следующий понедельник. Ведь маловероятно, что мы снова посетим Гору с такими рекомендациями, какие привезли с собой в этот раз: от Вселенского патриарха, от греческого министерства иностранных дел и от архиепископа Афинского, и всё это изложено в нашем рекомендательном письме от Синода. Оказывается, эта хартия из Дионисиата – монастыря, известного полвека назад своей склонностью к скрытности – возможно, лучшая позднесредневековая рукопись в мире. Описание, сделанное Финлеем по описанию Фальмерайера, опубликовавшего текст без иллюстраций в Трудах Мюнхенской академии в 1843 году, оправдывает употребление прилагательного в самой превосходной степени.

Сам свиток «полтора фута шириной и пятнадцать футов длиной, с богатым бордюром из арабесок. Императорские титулы выделены заглавными буквами в три дюйма высотой, расписаны золотом и ультрамарином; слово Величество, каждый раз когда оно встречается в документе, всегда написано как императорская подпись, императорскими красными чернилами. 〈…〉 В начале, под поясной фигурой нашего Спасителя, Который простер руки в благословлении императорских особ», изображены «два портрета в полный рост императора Алексея и императрицы Феодоры, шестнадцать дюймов высотой». Любопытно, что дети, которых упоминал Гавриил, там не перечислены. Под портретами расположены «две золотые буллы, каждая размером с крону, с соответственными изображениями и титулами двух правителей». Буллы прикреплены золотыми скобками.

Это сокровище нам не удалось запечатлеть, и оно ждет смерти двух эпитропов, чтобы радовать взгляд будущих путешественников[82].

Атмосфера во время нашего пребывания в Дионисиате странным образом сочетала в себе гостеприимство и суровость, которая происходила от того, что здесь строже блюдут аскетические практики, чем обычно на Горе. На сигарету, зажженную во время работы в колоннаде трапезной, была сердито нахмурена бровь. В этом была определенная ирония: с тех пор как я окончил школу, где табак был обычным делом, я ни разу не курил до прибытия на Гору, когда обнаружил, что курение необходимо, чтобы заполнить провалы в социальных контактах. Но любая странность монашеского поведения с лихвой окупалась потрясающей необычайностью облика самого монастыря. Именно в нем разум монахов-реноваторов нашел свое самое фантастическое воплощение. Зажатый нависающими сверху холмами, четырехгранник из неприступных серых стен возносится к крыше из серой каменной черепицы. А внутри этих стен, занимая, по причине малого размера каменного пьедестала, почти весь двор, высится большой храм, от крыши до цоколя выкрашенный, будто почтовый ящик, в кричащий алый, вечно яркий, так как слой краски постоянно обновляют. Когда мы смотрели с нашего балкона на эти крапчатые красные стены едва ли в четырех футах от нас, обрамленные синим небом, эффект это производило такой, что Рейнекер потер глаза от боли и выразил мнение, что монахи, должно быть, дальтоники. Каждое утро нас ждал шок, когда мы, выходя не раздумывая из спальни, получали удар в сетчатку этими покрытыми свинцом алыми цилиндрами, гигантскими в своей близости. За углом, словно для пущего ошеломления, высилась остроконечная башня с балконом и часами, имевшая такой вид, будто ее построили в Нюрнберге и целиком оттуда привезли, приделав циферблат с турецкими цифрами.

Всё утро мы работали в трапезной. А спросив еще раз, когда мы сможем попасть в храм, мы обрушили поток подозрений на Дэвида как фотографа. Одного из несговорчивых эпитропов заставили прийти в наши комнаты в сопровождении отца Хризостома, который говорил по-немецки и был обладателем двух дипломов по философии в Лейпцигском университете. Держа в руке письмо, которое для нас написал месье Лелис и которое мы вместе с грамотой из Синода представили привратнику, эпитроп с помощью Хризостома спросил Дэвида:

– Откуда вы это взяли?

– Нам его дал губернатор.

– Вы просили его об этом?

– Нет.

– Почему он вам его дал?

– У нас было письмо к нему от его друга из Афин.

– О. – По-видимому, всё прояснилось.

Затем эпитроп обратился ко мне:

– Это вы посещали монастырь вместе с губернатором в прошлом году?

– Нет.

– Но вы приезжали в прошлом году?

– Да.

– В каком месяце?

– В августе.

– Хорошо. Храм будет открыт через час.

Дионисиат. Фреска с изображением Апокалипсиса

Радуясь, что нам удалось справиться с этой тревожащей демонстрацией неприязни к представителю мирской власти, мы решили впредь не показывать письмо от губернатора. Храм был очень высокий с фресками работы критянина венецианского происхождения по имени Зорзи[83]. Попытка последнего ввести позднеитальянскую изящность в строгую иконографию православной церкви была не то чтобы удачной. Потом остальные пошли купаться; а я, с расстроенным едой здоровьем, пошел на одинокую скалу в море и стал зарисовывать монастырь непосредственно снизу, глядя на балконы; стоит сказать, что не ожидая создать произведение искусства, а чтобы восстановить покой разума. Не успел я скрестить ноги на этом островочке, как подул Эол и захлестнул Посейдон. Капли дождя застучали по странице. Монастырь скрылся во тьме. Не поддаваясь капризам природы, я упорствовал до семи часов. Затем, чувствуя, что уж в этом монастыре ворота точно не откроют заблудшему, я поковылял наверх, а ночь, только было отступившая, опустилась вновь.

Дионисиат. Врата иконостаса

Была пятница, на которую архондарь взирал как на постный день – со злорадным удовольствием. Обед мы съесть не смогли. Ужин состоял из куска черного хлеба и ломтика баклажана. Даже вода перестала течь из кранов. Так что Дэвиду, чтобы помыть пластины, пришлось прибегнуть к пожарному гидранту этажом ниже. Пожарный насос в деревянной клетке был с одной стороны закреплен висячим замком; странная, похожая на небольшой газгольдер машина, приделанная к шасси римской колесницы.

Гавриил устроил так, что на следующее утро мы должны были посетить библиотеку. Там содержится одно из лучших собраний иллюминированных рукописей на Горе. Каталог большинства афонских библиотек на деньги Оксфордского университета составил Лампрос, который надеялся обнаружить утерянных классических авторов, но, к счастью для перегруженного мира, эта попытка не удалась. В каждой библиотеке есть печатный экземпляр каталога, так что интересующиеся, но незнающие, могут найти приблизительную датировку и другие подробности о любом отдельно взятом томе. Осознавая кощунство, с которым связано комментирование исторической, а не эстетической ценности произведения искусства, я всё же не мог не обратить внимания на необычайно подробные византийские детали, присутствующие на традиционных портретах евангелистов в экземпляре Евангелия. Каждый автор сидел за столом светлого дерева с темной вставкой, в стиле XVII века; у некоторых стояли книги на полках; у святого Луки там располагался ряд склянок, как те, что на аптекарской рекламе. На каждом столе была подставочка для чтения, на которой покоилась находящаяся в работе рукопись. А внизу было такое разнообразие канцелярских принадлежностей, что начинаешь невольно искать на изображении телефон: перья, ножи для бумаги, складные ножи, циркули и чернильницы с красными и синими чернилами были аккуратно разложены для удобства письма. Один из евангелистов сидел в огромном кресле-корзине с капюшоном, какие до сих пор можно найти в залах больших лондонских домов.

Еще одно Евангелие, благоговейно вынутое из ящика и положенное на специально для этого расстеленную парчовую ткань, было в окладе XVI века из румынского золоченого серебра, на котором сохранилось довольно много эмали, окружавшей головы мучеников и евангелистов по краю. Сложно найти более подходящую иллюстрацию культурного упадка, постигшего Балканы после падения Константинополя в 1453 году, чем сравнение этого Евангелия с Библией Никифора Фоки в Лавре. Библия та дышит великолепием, сдержанностью и изощренностью имперской столицы; Евангелие же это, хотя само по себе красивое, являет бедность композиции и фольклорную бессвязность мотивов, которые свидетельствуют лишь о столетнем отчуждении от источника своей цивилизации. Книга была передана в монастырь «воеводой Иоанном Мирчей и госпожой княжной и его дочерью Станой и его сыном Петром». Так гласит надпись между портретами членов семьи. Иоанн Мирча был валашским воеводой с 1541 по 1559 год. Металл, хотя не прямо-таки шершавый, имеет текстуру, которую можно описать разве что как «покрытую инеем».

Библиотекарь, отец Харалампос, затем попросил нас расписаться в гостевой книге. Мы испытали стыд, увидев свои прошлогодние подписи, которые поставили под легкомысленной заметкой о том, как прекрасен монастырский джем, нелепо смотревшейся среди стихов и восхвалений от весомых докторов из Мюнхена и Уппсалы. В этот раз мы исправились, засвидетельствовав курсивным греческим письмом доброту монастыря. Харалампос затем спустился вместе с нами в гостевую комнату, где Марк запечатлел на бумаге его облаченную в черный шелк и каракуль фигуру.

Архондарь теперь уже по-настоящему обеспокоился нашей неспособностью притрагиваться к его еде и, когда у меня от ее недостатка во время дневной работы закружилась голова, поспешил ко мне с подкрепляющими средствами. Позднее нас провели в храм осмотреть святыни. Зажгли большую свечу; на две табуретки положили доску и накрыли полотном; священник надел свое облачение. И с подобающими церемониями поставили перед вратами алтаря несравненный реликварий святого Нифона, чтобы мы его рассмотрели. Из всех произведений Северных Балкан, этой культурно ничейной земли между Восточной и Западной Европой, сей предмет, вероятно, самый необычайный и самый красивый. Нифон был преемником Геннадия, первого Вселенского патриарха после падения Константинополя. Но в какой-то неизвестный момент он, утомившись от общественной жизни, удалился инкогнито в монастырь преподобного Дионисия, где всю оставшуюся жизнь служил погонщиком мулов. Когда в 1515 году он умер, обнаружилось, кем он был. Тогда его кости, кроме головы и правой руки, которые теперь, как говорят, в Венгрии, были помещены в этот ларец, присланный из Валахии воеводой Нягое, чьим исповедником и крестным отцом был патриарх[84].

Посвятительная надпись, предположительно сделанная по случаю помещения останков патриарха в ларец, описывает его как «почитаемую и святую урну». Поэтому, если она уже существовала до того, как стала выполнять свою теперешнюю функцию, то несоответствие между ее высочайшим мастерством и топорным окладом книги, описанной выше, которая пришла из той же местности всего тридцать лет спустя, объяснимо. Два фута высотой, один фут одиннадцать дюймов длиной, фут шириной, он сделан в форме крестообразного храма, с пятью типично византийскими куполами, которые сверкают словно бы золотом, но на самом деле они, вероятно, из золоченого серебра. Со всех сторон здания под крышей тянется двойной фриз со святыми в технике эмали. Можно заметить, насколько ее качество и цвет хуже по сравнению с настоящей византийской. Но выдающаяся и ошеломляющая черта реликвария – это великолепная ажурная резьба, которая, вместе с многочисленными островерхими башенками, совершенно готическая. Это показывает, как, с разрушением Восточной империи, западные формы начинают проникать в те оплоты, откуда изначально возникла вся средневековая культура.

Священник также представил нашему любопытству клык святого Христофора. Святой Христофор, следует помнить, родился с собачьей мордой, которая превратилась в человеческое лицо, только когда он принял христианство. После этого его человеческая красота была такова, что он обратил в христианство сорок восемь человек, в том числе посланных соблазнить его куртизанок. Но с исторической точки зрения самым интересным был небольшой крест, на котором выгравированы следующие слова: «Освящен Еленой Палеологиной, княжной ромейской, женой правителя Мануила Палеолога, дочерью Драгаша, властителя Сербии». Эта надпись относится к Елене, матери императора Константина XI Драгаша, последнего из непрерывной череды правителей, 1123 года владевших Востоком, – того, кто пал в битве с турками на стенах Константинополя. Крест, ощущали мы, был чем-то вроде его персональной реликвии. Ведь, кроме сомнительной атрибуции меча в Константинопольском музее и каменного орла на месте его коронации в Мистре[85], таких предметов больше нет. Елена, чей отец взял свой титул от княжества в Македонии, опередила своего сына на три года, умерев 13 марта 1450 года.

Настояв на том, чтобы священник, которого мы задержали почти на час, принял от нас пожертвование на храм, и на том, чтобы Гавриил принял изящный томик о некоторых деталях англиканской церковной мысли, мы разыскали архондаря. Его так снедало раскаяние за его cuisine[86], что мы еле уговорили его принять наше пожертвование. Багаж на мулах отправили к морю. И мы отвязали лодочку, угрожающе тяжелую ввиду надвигавшегося шторма. Когда мы осторожно проплывали мимо утесов, нас настиг сильный смрад; опустив взгляды на дно лодки, мы поняли, что наши пальто с глухим стуком упали на то, что его издавало. Святой лодочник от этого открытия так зашелся весельем, что ему пришлось отпустить весла – опасное дело в таком бурном море. Затем ему пришлось снова их взять в руки, так как внезапно подошло еще одно судно и чуть нас не опрокинуло, когда мы маневрировали между мысом, вокруг которого оно шло, и зловещей черной скалой. Обитатели судна предупреждали нас длинным сигналом гудка, странные отголоски которого летели над серым морем и вверх по скалам.

Так мы добрались до Григориата.

Как и Дионисиат, Григориат стоит на скале над водой, но имеет более хозяйственный вид, менее зрелищный. Строения незатейливо сгрудились вокруг двух дворов: внешнего – большого и квадратного – построенного в начале XIX века, и внутреннего, где есть старая каменная звонница, украшенная двойными поясками изразцов, и непритязательный храм, выкрашенный бледно-желтым. Наше гостевое помещение имело флер классики – каждая дверь была увенчана разорванным фронтоном. Однако цветные трафаретные узоры на стенах и круглый стол, в приемной, как бы проколотый в центре колонной, идущей от пола потолка, выдавали более поздние вкусы. На столе, покрытом тканью с обильной бахромой, находились разнообразные альбомы и небольшой глобус.

Помощник архондаря, чье непомерно высокое византийское туловище заканчивалось лицом семнадцатилетней девушки, а из-под бороды выглядывал презрительный нос и ясные глаза, смотрел на нас с отвисшей челюстью и презрением, что заставило нас усомниться в его душевном здравии.

– Отец Стефан здесь? – спросил я.

В ответ он вышел из комнаты. Затем вернулся потребовать наши документы. Они повлекли за собой не отца Стефана, а отца Варлаама, шустрого монаха с властной походкой, короткой косматой бородой и завернутыми манжетами. Он заинтересовался нашей работой, был человеком большого ума, описавшим историю и ценности своего монастыря в иллюстрированной книге, которую нам показал, – она лежала на столе. Упомянули определенных профессоров-византинистов, на что он проявил безбожный сарказм, напоминающий больше Edinburgh Review, чем «простого монаха». В этом отражался тон монастыря в целом. Пусть те, кто думает оставить изящество беседы дома, поберегутся, когда прибудут сюда.

Было поздно. И с наступлением темноты тотчас объявили ужин. Нас пригласили, как я и ожидал, отужинать с настоятелем и старейшинами. Попытавшись придать некоторую изысканность внешнему облику, мы выстроились для благословления в маленькой трапезной, и тут появился отец Стефан.

В прошлом году, прибыв в Григориат с другой стороны, мы встречали настоятеля Кастамонита, который возвращался после службы в церкви Преображения на вершине. Торжественную трапезу подали в бо́льшем помещении, чем сейчас. Возносилось благодарение Богу, и просьбы о коктейлях мешались с повторением Кирие элейсон. Затем все расселись, гостей усадили так, чтобы люди из одной компании оказались как можно дальше друг от друга. На тот момент я не знал языка, кроме самых насущных для путешественника вещей, и поддерживать разговор казалось мне невозможным. Также и еда – холодный осьминог в залитом маслом салате – тоже вряд ли могла привлечь мое внимание. Единственной отдушиной был кувшинчик – по обычаю такой стоял у каждого сотрапезника. Охваченный винным духом, я взялся говорить:

– Мы каждый день купаемся, отец Стефан. Здесь есть акулы?

– Акулы? Во множестве.

– Вы их видели?

– Я? Нет, я их не видел. Но их здесь много.

– Но если вы их не видели, откуда вы знаете?

– Откуда я знаю? Они съели диакона двести пятьдесят лет назад. Акулу приманили на барашка, поймали, а диакон у нее внутри оказался.

Так как я давно позаботился о том, чтобы в случае естественной и засвидетельствованной смерти быть похороненным в макинтоше и служить удобрением в саду, меня ужаснула перспектива оставить мое бренное тело, даже не переваренное, в животе у рыбы. И я решил, в последовавшем задумчивом молчании, никогда больше не купаться. Тем не менее наутро мы снова плавали по заливу как обычно. Нас не остановили бы даже чудовища, клацающие зубами прямо у ступеней пристани. Для отказа окунуться в афонские воды, нужно нечто большее, чем вероятность умереть.

Отец Стефан был самым замечательным человеком, которого мы встретили. Его возраст выдавала короткая белоснежная борода. Но сам он был высок и прям, шел, дыша высокомерием, на волосок от чванства выигравшего дерби. Сухой и остроумный в разговоре, он интересовался современной политикой; исторически его взгляды основывались на широком приятии национальных темпераментов. В юности турки посадили его в тюрьму в Салонике за утверждение, что Вселенский патриарх есть глава всех греков. Интересны были его теории в отношении Ближнего Востока. С походом Наполеона в Египет, говорил он, весь Левант был офранцужен. А потом явился немецкий король Оттон со своими баварцами. Лишь недавно греки приняли английскую модель в качестве западного образца.

Наутро после банкета год назад отец Стефан пошел с нами в храм, помог сфотографировать икону и сам позировал. Мы пообещали прислать ему снимки. Но, так как ни один кадр не удался, не смогли. Теперь он, заняв свое место во главе стола, упрекал нас.

– Здравствуйте, кирие Вирон! Как вы поживаете? Ну? Вы так и не прислали мне прошлогодние фотографии.

– Я не забыл, отец Стефан. Но они не получились.

– Ха! Ха! – он не поверил.

– Это правда. Я тогда ничего не понимал в фотоаппаратах. Их засветило. В этом году пришлю вам много.

Он, видимо, в этом усомнился и сменил тему.

– Вижу, принц Уэльский[87] имеет успех в Канаде. И министр иностранных дел с ним.

– Нет, – сказал я, – Это премьер-министр.

– А, мистер Болдуин. А что люди нынче думают о Ллойде Джордже? А о социалистах, Макдоналде и Томасе[88]? В Англии ведь есть большевики, не правда ли? Вам в самом деле следует отрезать им головы. У нас здесь их нет. А если бы были, мы поступили бы с ними именно так.

Такая осведомленность в британской политике достаточно часто встречается на материке, где незнакомцы в поезде зачастую будут заставлять непричастного англичанина стыдиться вопросами о каком-нибудь мутном инциденте в начале карьеры мистера Клайнса[89]. Но не в монастырях.

Григориат

Григориат

Мы встречали монахов, которые если благожелательно спрашивали о нашей политической ситуации, словно о здоровье друга, очень хотели узнать, участвуем ли мы сейчас в какой-нибудь войне. Все как один с неуловимым обожанием говорили о Ллойде Джордже как «друге Греции» – великодушная формулировка, учитывая масштабы катастрофы, в которую ввергла их его политика. В то же время приведенные выше обрывки разговоров показывают, что применять избитые эпитеты, касающиеся невежества и глупости, ко всему афонскому сообществу, все равно что использовать их по отношению к самому себе. И это не только счастливое положение дел настоящего времени. Тозер отмечал, что в 1860-е годы монахов интересовало, «поправилось ли здоровье королевы; и они с готовностью, – продолжает он, – беседовали о Викторе Эммануиле и итальянском государстве, о войне в Америке и об Атлантическом телеграфе, о „Левиафане“ – так они называли „Грейт-Истерн“[90], – о Суэцком канале и подобных темах дня». Более того, всё это обсуждалось в одном из монастырей поменьше и победнее.

Совершив молитву, мы сели. Настоятель – во главе стола напротив отца Стефана. Слева от него я, потом Марк и Дэвид; справа эпитроп и отец Варлаам, между ними посадили священника с материка и мирского человека, полного и усатого. Подавал помощник архондаря, возвышаясь над столом и подняв глаза в вечном протесте. Свет давали две лампы, одна теплый и слабый, другая холодный и яркий, так что дальний конец комнаты был погружен в полнейшую черноту.

Трапеза проходила достаточно скованно. Настоятель, несмотря на человечность и доброжелательность, всё же был настоятелем. Каждое блюдо подавали ему первому, сопровождая поклоном. Каждые пять минут он обращался к собравшемуся обществу с каким-нибудь замечанием. После попытки завязать разговор голосом опытного raconteur[91] о том, что мы подымались на вершину, я счел, что лучше подождать, пока со мной заговорят. Мирской человек попробовал заполнить паузу. Но, так как он выучил английский в Соединенных Штатах, его волновала наша неспособность его понять.

– Вы произносите иначе, – сказал он.

– Да, верно.

– Я был как-то в Канаде. У приятеля моего был м-циклик. Годное место. Теперь бизнес здесь – у монахов лес скупаю. В Греции денег не сделаешь. – Он подернул плечами и резко опустил уголки рта, как делают греки, чтобы показать отвращение. Он был приятным примером типажа, состоящего из самого самолюбивого умонастроения и самых демократичных манер на свете, который представлял собой самое отвратительное достижение человечества.

Очень не хочется описывать в подробностях нашу еду, но невозможно обойти молчанием разложившуюся безымянную рыбу, с которой началась трапеза; последовавшую за ней треску, сначала сгнившую на солнце, а затем просоленную; макароны, умащенные соком козьих сосцов, свернувшимся до состояния пронзительной кислоты; арбуз, омерзительно розовый, как какой-то губчатый орган, вынутый из внутренностей налима; сопровождало всё это, как скрежещущий фагот в оркестре деревенских гобоев, густое смолистое вино со вкусом сосновых иголок, придававшее человеческому рту текстуру кошачьего языка. Настоятель всё подкладывал еду мне на тарелку. И остальные жадно ели. Тем не менее в конце трапезы мы были благодарны за это щедрое гостеприимство, так как оголодали в Дионисиате и нуждались в пище.

Потом мы пили кофе в гостевой комнате и просматривали цветной альбом с картинами на тему Войны за независимость, кисти тевтонского Делакруа – фон Хесса[92]. Монахи и священник ушли рано, так как был канун праздника святого Иоанна Предтечи, и должна была состояться агрипния – служба на всю ночь.

– Это наша работа, – сказал отец Стефан будто с горечью. – Доброй ночи вам!

Вернувшись в комнаты, мы обнаружили, что из гавани прибыл весь багаж, кроме моего чемодана. В беспокойных поисках я спустился в кухню. Архондарь будто бы удивился, но нашелся монах, который, после всевозможных увиливаний, признался, что чемодан из-за его веса заперли в лодочном сарае.

– Но он мне нужен.

Он покачал головой.

– Я не уйду, пока не получу его.

Монах ушел. Стояла полная луна. Обрамленная опорами балкона снаружи, она освещала поросшие оливами склоны Горы, и под каждым растворяющимся в темноте деревом лежала маленькая круглая тень. Внизу море омывало, плюясь серебром, изломанную черную линию скал. На первом плане царил нагроможденный силуэт из куполов и труб. А из неярко освещенного окна в глубинах где-то внизу доносилось пение – то мрачные меланхолии, то внезапные остановки, – «наша работа». Затем поднялись облака и забрали свет; море стало матовым, серебро испарилось; оливы слились с землей.

И прибыл чемодан.

Мы собирались провести в Григориате только одну ночь, так как там не было значительных фресок. Но и для меня, и для Дэвида было таким большим облегчением сделать перерыв в фотографировании, что мы согласились на настойчивые просьбы монахов остаться еще на одну. Трудности получения разрешений на наши труды уже описывались. Сама работа для оператора и заинтересованного зрителя была не менее тревожной. С нами всегда присутствовал монах. Иной раз он был самой суетливостью, и своим желанием приносить пользу на самом деле задерживал работу; порой это был рысеглазый религиозный деятель, охраняющий Господни сокровища от непосвященных; он перегораживал врата иконостаса, нахмуривался, когда мы передвигали священные светильники, лампы, канделябры и кресты со свечами, которые загораживали кадр; а то и закрывал храм по малейшему поводу; всё это совершалось им по вполне понятным мотивам, но и раздражало – прежде всего из-за ощущения, что на его месте мы, вероятно, вели бы себя так же.

Но даже если для нас делали всё что можно – подставляли лестницы, подводили к самому алтарю, – требующийся уровень ловкости в удержании равновесия, от которого волосы встают дыбом, всё равно лишал бы нас всякого спокойствия духа. Стремясь уверить Дэвида в важности фресок, которые, будучи отобранными мною, нравятся ему меньше остальных, я вхожу в храм. А он исчез. И только монах спит на хорах. Как вдруг священный храм сотрясает проклятье Гелиогабала – он: по-обезьяньи цепляется за верх иконостаса; балансирует на стремянке шириной четыре фута внизу и четыре дюйма наверху; тщетно пытается вкопать треногу в мраморную мозаику; сметает со своего пути Псалтирь и Библию; толкает локтями сокровенные святыни. Бам! Две пластинки летят на пол; цветофильтр разлетается на куски; или это был сам фотоаппарат, который сдувается, как воздушный шар, поскольку у треноги со временем остается всё меньше дерева – одна проволока.

Наконец первые полдюжины пластин использованы (или сломаны), и их нужно заменить. Для этого требуется темнота. Иногда под это приспосабливается удобный шкаф: Дэвид проделывает свои манипуляции там, зажав уши между колен, а мы, растопырив покрывало, чтобы прикрыть щели, развлекаемся приглушенными звуками, бумажными и человеческими. Когда раскрываются дверцы, в комнату врывается печной жар, и Дэвид идет переодеваться. Если шкафа не нашлось, нужно накрыть постельным бельем столик, чтобы получился домик, как тот, что оживляет детскую в дождливый день. Веселье почтенных отцов, когда этакая стриженая мускулистая Венера вышла из своей льняной пены около их ног, было оглушительным. Наконец Дэвид возвращается в храм и обнаруживает, что монах запечатлел на пластине посреди выдержки свой глаз, потому что посмотрел в объектив.

Освободив себя в одно воскресенье от этой тяжкой обязанности, мы лениво валялись в постелях. Затем солнце, обогнув угол залива, позвало нас к воде. Я подплыл прямо под монастырские окна и взбудоражил обитателей криком «Акулы!» – а вернувшись, выпросил себе на кухне кружку кипятку; и тут Рейнекер, с побелевшим лицом и губами, заплетающимися под напором слов, бросился ко мне и сообщил, что американский грек сказал, что завтрашним вечером лодки не будет, а будет сегодня, и он должен на нее попасть, потому что ему в четверг вечером нужно пересесть в Салонике и ехать в Мюнхен, поскольку должно быть в Париже к пятнадцатому числу, и всё было бы хорошо, если бы не его проклятый паспорт, который нам следовало бы выцарапать у того человека в Карее, о чем он знал с самого начала; и что теперь ему делать?

Оцепенев от этого потока, я накрыл кружку и подошел к отцу Стефану, стоявшему в торце балкона за окном нашей комнаты.

– Доброе утро, – сказал он. – Сколько стоили эти ваши часы? Хорошая вещь.

– Я не знаю. Это был подарок.

– От кого?

– От… – Я забыл слово «тетя». – Сестры моего отца. – Правда, на самом деле то была сестра моей матери. Сестры моего отца слишком сильно меня не любят, чтобы даже со мной разговаривать, не то что подарками меня радовать.

Рейнекер скрежетал зубами.

– Но скажите мне, – продолжал отец Стефан, – сколько стоили бы такие часы в Англии?

– Думаю, около одной тысячи пятисот драхм.

И, прежде чем он снова меня перебил, я рассказал ему о проблеме Рейнекера.

– Одна наша лодка отправляется в Дафни прямо сейчас, – сказал отец Стефан, указывая вниз на море. – Он должен успеть на нее.

Я перевел это. Рейнекер осатанело бросился собирать вещи, отец Стефан орал вниз, чтобы подождали, а я сочинял письма в полицию. Схватив их, он выбежал из здания, придушенно попрощавшись. В последний раз мы его увидели, когда он огибал скалу в крошечной скорлупке, которая, по необъяснимым причинам, была полна раскрытых зонтиков.

После обеда – холодного красного осьминога, на вкус нечто среднее между крольчатиной и вощеной тканью, – нашим долгом, по-видимому, было посетить службу. Это непрестанное хождение в церковь в жаркие послеполуденные часы – наименее приятная часть афонского жизненного уклада. Поначалу служба заинтересовывает: православный ритуал обладает безличной красотой, которой не хватает на Западе, где неизбежно мешает напыщенность священника или смиренность пастора. Инструментальная музыка запрещена; пение, сперва нечленораздельное для западного уха, подхватывается в разных частях храма по очереди. Главный момент – открытие врат иконостаса при возношении Святых даров, когда монахи снимают головной убор и перечисляется всё собрание и все иконы по отдельности. Афонские храмы, даже современные, не уродливы. Храмы, как тот, что в монастыре Святого Павла, не имеющий фресок и имеющий голые белые стены, наверное, представляют собой лучшее место для более древних икон, которые сейчас висят на стенах и столбах. Но большинство покрыто, причем целиком, как требует того традиция, сценами из жизни Богородицы и Ее сына, и каждый эпизод отделяется от другого узкими красно-белыми лентами. С XIV по XIX век, независимо от того, имеют они художественную ценность или нет, их функция неизменно декоративная.

Заключенные в узких сиденьях, боясь из соблюдения этикета полностью облокотиться на узкий выступ перевернутого сиденья; наполовину оцепеневшие от жары, благовоний и обеда, очевидцы неосознанно знакомятся с разными иконографическими циклами, преобладающими на Горе: вот бодрый осел в сцене Страстей Христовых в той арке; а вон волы склонились над младенцем Христом в той; в южной части трансепта – геометрические лучи Преображения Христа, искаженные загибом под свод в торце; а напротив, в северной части, Христос аккуратно ступает по надгробиям в чистилище; над входом Богородица, распростерлась в скованной бледности Успения, и Христос забирает к Себе ее душу в виде маленького ребенка; за крашеным деревянным распятием, которое венчает иконостас – с такой глубокой и миниатюрной резьбой, что напоминает гигантскую, увитую растениями стену, окаменевшую и превратившуюся в золото, – отблески Пятидесятницы и Вознесения; всё это отпечатывается в уме; а затем, при малейшей перемене в службе, внимание, до того действующее только в подсознании, внезапно просыпается. Тоскливо секунды складываются в минуты, а минуты в час. Наконец монахи, поцеловав избранные иконы или пав перед ними ниц, выходят из храма. А мы остаемся спросить, можно ли осмотреть святыни, пока священник – лишь немногие монахи бывают священниками – здесь и может нам их показать.

Здесь, в храме Григориата, наш интерес в основном вызывала живопись. Во-первых, это была голова святого Николая, фрагмент фрески из старого храма, сохраненный и превращенный в икону, негармонично заключенный в современный серебряный оклад. Это был хороший пример византийского формализма, где видно было только лицо; однако какова датировка, неизвестно, поскольку не сохранилось записей. Второе изображение – это Богородица XVII или начала XVIII века, написанная в натуральный размер, голова и плечи, в оригинальной резной золоченой раме, с подписью Панагия Галактотрофуса – Кормящая Молоком Всесвятая. Это, должно быть, одно из самых стоящих внимания произведений поздней греческой живописи в мире. Образ отходит от строгости ранней Византии, но тем не менее еще не тронут итальянским влиянием, постепенно пропитывающим те проблески культуры, которыми тогда могли похвалиться Балканы. Лицо, более круглое, с более мягкими тенями и более наполненное сочувствием, чем принято, тем не менее не потеряло той отвлеченности и оторванности, которые характеризовали византийское искусство в дни его славы, до завоевания крестоносцами и в Позднем Ренессансе при Палеологах. Головной покров и накидка из алого шелка с цветочным узором. Дитя сосет грушевидную грудь, темного, как и лицо, тона. И гравировкой на золоченом левкасном фоне изображен нимб, прерывающийся высоким расписным венцом.

Однако наше восхищение сменил ужас. Помимо серебряных рук древних мастеров, сверху на старый венец – после моего прошлого визита – приделали новый, из сияющего серебра, со стеклянными вставками. По крайней мере, в этом случае невозможно не пожалеть о том, что греческое правительство отказалось от полномочий запретить осквернение признанных произведений искусства этими металлическими обшивками. Однако история конкретно этой иконы, а также многих других, которые украшают храм, всё же заставляет относиться к греческим властям с некоторой долей симпатии. До 1916 года эти иконы составляли часть церковного убранства на ферме близ Салоники, принадлежащей монастырю. В том году монах, ответственный за поместье, вверил их, убежденный вероятностью вторжения, новооснованному Византийскому музею. И вплоть до 1921 года монастырь не мог вернуть их, пока наконец Варлаам не был отправлен в Афины, где его язык, несомненно, вызвал оцепенение у тех, на кого он его распустил. Предметы, в отношении которых начался и закончился этот инцидент, перечислялись в книге Варлаама, он подарил нам ее экземпляр вместе с хорошей репродукцией Панагии, на следующее утро в качестве прощального подарка.

Григориат. Панагия Галактотрофуса

Готовясь к отъезду в Дафни и планируя отправиться на почту на следующее утро, вечером мы писали письма, в том числе Вселенскому патриарху с благодарностью за рекомендации. То была безграмотная писанина, не идущая ни в какое сравнение с той цветистой прозой, которую я написал несколько месяцев назад с помощью наставника на желтом чердаке близ Мэрилебон-роуд.

За ужином отец Варлаам занимал нас один, снова обратившись к изначальному стремлению современной Греции ко всему французскому.

– Теперь мы следуем только за Англией!

За этим замечанием последовал ряд комплиментов, так смутивших меня своей искренностью, что я притворился, что их не понял.

– Я хотел бы быть английским подданным, – сказал он.

– Когда я состарюсь, – сказал я, – поменяемся с вами. Вы станете английским подданным, а я монахом на горе Афон.

– А почему не сейчас?

– Сначала надо дела доделать. – И продолжил: – Что вы думаете о новой конституции и новом руководстве?

– Увидим, как пойдет дело через несколько лет.

– В Карее всегда был турецкий каймакам[93], да?

– Да. Но ему нечем было заняться.

– А у этого есть?

– Нет, но он думает, что есть. В другой раз, кирие Вирон, когда вы получше будете знать греческий, мы с вами многое обсудим.

Без сил после вчерашнего ночного бдения в храме, отец Варлаам покинул нас сразу после ужина.

Мы расселись вокруг альбомов, и разговор перешел на национальные костюмы.

– Все знают, – сказали мы с Дэвидом, – что килт изобрел принц Альберт.

На этом Марк, озлобившись, тоже ушел.

Пожалуй, лишь тот, кто настолько стар или настолько юн, что его миновала последняя эпоха рационализма, способен определить человеческий путь как поиск реальности; как и утверждать теорию прогресса заявлениями, что зачатый в XX веке младенец ближе к этой цели, чем его предки, – гоминиды и двоякодышащие рыбы, – несмотря на прилагающийся сюда дохлый либерализм. На достижение этой реальности, зачастую, со свойственным просторечию искажением, называемой абстрактной, направлено всякое искреннее самовыражение. Таким образом, может показаться, что дальше всех в этом продвинулись религиозные люди. Но они занимают только тротуар, причем тот, по которому при имеющемся состоянии человеческого мышления, большинство шагать не желает. Гонка же идет по дороге, изнывающей от движения, – дороге, на которую каждая область человеческой деятельности укладывает полотно. Реальная движущая сила происходит не от единичных воспарений отдельных людей, а от ежедневного труда миллионов.

Этот факт признавали Средние века с властвовавшей над всем религией, когда стремились внедрить христианские установки в мельчайшие детали существования. Именно в степени их стараний заключается фундаментальное различие между Византией и современным ей латинским Западом. На Западе пути людские разделены. Люди либо стремились в монастырь, чтобы там сосредоточить каждую частичку своего существа на важности религии, либо, в пылу тех тяжелых дней, когда люди едва переживали сорокалетний возраст, они свободно могли оставить дело спасения этому огромному могучему полномочному – Римской церкви. На Востоке, напротив, такого механизма не было. Мир и Церковь были едины, скреплены в своих возможностях, двигались заодно. Мужчины и женщины вверяли себя Богу – подобно тому, как сегодня они регистрируются в гостинице. Мир был монастырем, и потому монашеские общины не были изолированы, но принадлежали миру. Это был великий эксперимент: помирить в человеческой жизни противоречащие цели духовного и материального благополучия для индивидуалиста – этого греческого индивидуалиста, который может быть лояльным, но не ведомым. И если тысячу лет – больше, чем продержалось любое европейское государственное образование что до, что после, – считать удачей, то эксперимент успешный. А когда их постиг провал, он произошел пред лицом обстоятельств, перед которыми центральная Европа тоже рассыпалась, как сгнившее дерево. Но психологическое различие никуда не делось. На средневековом Западе было два пути: можно было самому следовать по дороге либо доверится почтальону в виде Церкви. На Востоке каждый человек сам себе почтальон. А путь, не освещенный ни этикой, ни логикой, был сокрыт в тайне. В этом разделении и заключается понимание всего того, что оба этих мира создали.

Войдите в готический собор. Глаз возносится к небесам суровым напором, великолепным в своем умысле и устремлении, как и католическая иерархия, построившая собор. Но заверните в Святую Софию. Здесь нет идеи пути. Конструктивные линии и опоры невидимы. Лишенный теней, туманный интерьер, кажется, поднимается из земли, плывет, нависая над ней. Готика устремляется к небосводу. София его воссоздает.

Но не только в свои храмы духа поместила Византия элемент великого вдохновения. Когда готика обращается к утилитарности, она выходит невзрачной: посмотрите на Оксфорд и Кембридж. Византийских жилых домов сохранилось мало. Но на Святой горе можно изучать практически точные соответствия, по датировке и плану, английских университетских колледжей. Крепость сквозь века исчезнувшего духа, Афон достиг того, чего также ищут архитекторы нашего нового индустриального мира: наполнить утилитарное, стены, в которых делаются бытовые работы, чувством чего-то отличного от повседневности. Такова была и функция византийской религии. Но именно это, воскресенье и будни, стремилась отделить друг от друга Латинская церковь.

Анализируя архитектуру XX века, новую архитектуру, которая не одобряет то и дело повторяющиеся педантичные подражания, можно обозначить ее главенствующий мотив как «движение в массе». Этого не достигли ни готика, ни классика; первая, ставшая невзрачной, или выродившаяся, как в случае с Палатами Парламента, в безжизненный текстурный орнамент; вторая— совершенно застывшая. Сегодня новый дух можно наблюдать в таких разных зданиях, как новейшие небоскребы в Нью-Йорке, Ливерпульский собор, ратуша в Стокгольме и большая махина, известная под названием Аделаида-хаус, с северной стороны от Лондонского моста. К ним можно добавить Святую Софию, внешний вид которой, если смотреть бесстрастно и не учитывать не относящиеся к ней минареты, напоминает какую-нибудь современную немецкую лабораторию, которую ежедневная пресса характеризует как «последнее слово в революционной конструкции стального века». Что же тогда у них у всех общего? Каким образом достигается движение в массе? Секрет в непрерывно протяженной плоской перпендикулярной поверхности; в избегании карниза, архитрава или любого украшения, которое может нарушить протяженность стен; и в таком обращении с перпендикулярными линиями, что они визуально или на самом деле сходятся в одну точку.

Отсюда следует новизна зодчества XX века. Но тем не менее существуют две местности, где развился прецедентный архитектурный стиль и где похожая абстрактная мощь сообщена зданиям, которые не служат местами поклонения. Эти стили существуют, словно бы подтверждая другомирность современной динамики, в двух монашеских доминионах, всё еще существующих на земле: в византийском сообществе Афона; и на этом малоисследованном и малопонятом плато над Гималаями – в Тибете. Здесь в постсредневековую эпоху праведные люди в своем уединении воздвигли строения, с которыми можно сопоставить лишь Лондон и Нью-Йорк последнего десятилетия.

Но два эти монашеских государства похожи не только тем, что просто политически отделены от остального мира. То, что их здания по форме и цвету действительно похожи друг на друга, не просто совпадение. Пусть одно из них христианское, а другое буддистское, – очевидно, что созерцательная жизнь, не ограниченная западной доктриной оправдания трудом, способна на великий замысел, вне зависимости от религии, и великое исполнение, когда ее последователи обращаются к созданию материального. Только самый вдохновленный гений мог произвести два здания, которые – каждое само по себе – стоят выше всех других – монастырь Симонопетра на Афоне и Потала в Лхасе. И только такой же гений мог произвести здания настолько похожие. Далее, следует помнить, что эти плато и гора – не просто изолированные сообщества в несколько сотен человек, какие мы знаем на Западе, а каждое из них – мир внутри мира, способный на индивидуальное культурное развитие.

Насколько далеки друг от друга были раннехристианское и раннебуддийское монашество – этот вопрос удовлетворительно не решен. Нет сомнений, что в то время как буддистская теократия в Тибете обретала свою форму, несторианское христианство, распространившееся аж до Пекина, имело по соседству множество процветающих общин. Некоторое влияние, предположительно, уже учрежденная религия оказала на формулирование правил жизни для тех из соседней веры, кто пожелал отдать себя вечным таинствам.

Однако помимо исторической родственности этих двух систем, если таковая в самом деле существует, на формирование характера их приверженцев повлиял более важный общий фактор. Признанная психологическая связь ландшафта и искусства. В какой стране, кроме той, где есть Кент, мог появиться Рейнольдс? И насколько сильнее вечная панорама овладевает душой монаха, который что ни день ничего иного не созерцает? В этих управляемых Богом государствах великолепие земли бесподобно. В Тибете даже по фотографиям можно понять гигантский масштаб раскинувшейся земли – огромные долины протянулись глубже и дальше, чем когда-либо видано глазом, а горы вдали вздымаются размашистыми ярусами, один за другим. При этом любой, кто побывал в сени Святой Горы; кто смотрел на ее пик в шести тысячах футах над морем, белеющий на фоне синего летнего неба или примагничивающий к себе зимние бури; проходил по лесистым хребтам и проплывал мимо мраморных утесов; кто взирал на нечеткие фигуры на горизонте: Лемнос, Лонгос и Фасос, заливающиеся краской и бледнеющие в зависимости от времени суток; и кто пожил на виду у этого непреклонного моря, мягко переливающегося всеми цветами жемчуга, или серебристо-голубого, взъерошенного каким-нибудь шальным дуновением, или зеленой бирюзы, плюющейся белыми барашками в ясный ветреный воздух, а то и свинцово-серого, что обрушивается в свои же впадины волн, бьется о берег, монотонно заполняя уши, – для любого, кто испытал всё это сочетание рукотворной и созданной Богом индивидуальности, не может не усилиться толчок к неопределяемой, не поддающейся анализу эмоции.

Свойство «движения в массе» проявляется в той или иной степени в большинстве афонских монастырей, обычно с той стороны, обращенной к морю, где они выступают из отвесной глади скалы. Монастыри святого Павла и преподобного Дионисия мы видели. Есть другие. Но самый выдающийся – Симонопетра.

Путь из Григориата к арсеналу Симонопетры занял двадцать минут, и лодочник хвастался своим знанием Африки, где он вразнос торговал всем подряд, в том числе в Булавайо. Он рассказал, что кактус «колючая груша», который мы видели на берегу, по-гречески называется «франкской фигой» – так себе комплимент для другой стороны нашего континента. Добравшись, мы сошли на небольшой причал, где нас поприветствовал монах неизмеримого обхвата, который повел нас к себе в дом и накормил виноградом, сладким и упругим, как и он сам. Мы ели виноград на веранде, вокруг которой он рос, на подпорках, высившихся над водой, словно самоанская деревня в учебном кинофильме. Жара была лютая. Стремясь забыть о том, что нам предстоит подъем, мы сидели в неподвижной неге под лозой. А наш хозяин расспрашивал о тех, кто был со мной, когда мы с ним познакомились. Тут флотилия мулов процокала мимо двери, что виднелась на другом конце прохода. Монах крикнул им. И, не желая упустить эту возможность двинуться в путь, мы заслужили расположение погонщика с помощью сигарет и уселись верхом. Наш багаж остался внизу.

Чтобы описать здание, чья непохожесть на его собратьев в этом мире лишает метафору ее естественной функции, лучше прибегнуть не к словам, а к другим выразительным средствам. При этом в случае с этим зданием то, как оно меняет свой вид, неподвластно взору неподвижного наблюдателя. Фильм был бы кстати. К сожалению, это книга.

Если на гипотетических крыльях приближаться от южной оконечности Лонгоса, то с прояснением деталей высоко на гребне открывается плоская белая метка. Другие пятна, разбросанные вдоль берега, своими бесчисленными крышами и стенами знаменуют другие монастыри: Григориат, Россикон, Дохиар. Симонопетра вблизи, в отличие от них, состоит из трех высоких корпусов, высящихся на скале и белеющих на фоне склона, в его середине. Их белизна подчеркнута глубокой тенью, отбрасываемой на запад в утреннем свете и от стен, и от скалы. Далеко внизу, у кромки воды, башня и дом, белыми крапинками, обозначают монастырскую гавань.

Симонопетра

Кругом, загораживая вершину, обступают холмы, а также другие долины и монастыри, образуя мелкий залив. Отражения башни открывают новые грани ее благородства. Здание наверху тянется – теперь, когда мы под ним – к небу и своей тройной глыбой выстреливает ввысь, а каждый невероятный фасад усиливает красоту собственной перспективы по команде какого-то невидимого монтировщика декораций позади нависающего лазурного полотна. Внутреннюю сторону контура залива и раскинувшихся холмов бороздит лесистое ущелье вечной тени, которое отвесно устремляется вверх где-то на девятьсот футов. Пока из его утробы не выпрыгнет на свет постамент из неровного золотистого камня; а из него, подбирая к себе затененные, поросшие кустарником уступы, Симонопетра, монастырь, «Скала Симона».

Симонопетра

Тропинка, ведущая наверх от башни, вьется по одной стороне бухты, через еле держащиеся за скалы оливковые рощи. Поначалу здания не видно; затем, после поворота, оно появляется вновь, широкое, ошеломляющее. С каждым зигзагом дороги оно раздувается: открываются новые планы, появляются новые линии. Дело в том, что три корпуса, построенных один позади другого, повторяя силуэт скалы, стоят не под прямыми углами. Между средним и передним угол больше прямого, а между задним и средним меньше. Поэтому нет двух таких позиций, с которых здания выглядели бы одинаково. К верхушке строения, ничем не украшенные, кроме опоясывающих их полос деревянных балконов, сужаются. Или, точнее, их основания расходятся, у самого выпирающего оно покоится на гигантской подпоре, спускающейся по склону к террасированной площадке. А под ней, с извилистых грядок фасоли и помидоров, нервно нависающих друг над другом на высоте в пятнадцать футов, темные кипарисы тоже участвуют в торжестве линий, заставляя смотреть дальше и вверх, пока человеческий глаз, не привыкший к этим динамическим гармониям, не выскользнет из глазницы. С непрестанной переменой и неприятием силы тяготения эти три полосатых торса походят на группу футболистов в тот миг, когда мяч вот-вот полетит вниз. Так они и стоят вечно – окаменевшие в цвете, ноги скрыты в расселине, колени из золотого камня, белые льняные шорты и полосатые джерси.

А мяч не летит.

Мы спешились у длинного, тянущегося наверх туннеля, ведущего в монастырь. И, дойдя до двора, направились к гостевой части вдоль балкона, обнажающего широкие провалы в вечность меж скрипучих досок. Архондарь сказал, что обед будет готов через час. Дэвид прилег почитать. Мы с Марком вышли на жару.

Он пошел к дальнему концу делать зарисовки. Я, оглядевшись вокруг в поисках хорошей точки обзора, куда можно было бы ровно поставить фотоаппарат, приметил площадку на скале в сорока футах прямо над головой. Спускаясь к часовенке слева от тропинки, в крипте которой хранились на полках черепа ушедших отцов, эксгумированные через три года после кончины и аккуратно подписанные, я спрыгнул с грядки кабачков и, повернув за угол, дошел до канавы, которая должна была привести меня туда, куда я надеялся попасть. Подниматься поначалу было легко: я просто пробирался под корнями кустов. Но внезапно путь загнулся под прямым углом – не вправо или влево, а параллельно уклону. В перпендикулярном виде это была уже не канава, а труба. Солнце было в зените; колодец, в котором я был заключен, безвоздушен. Видно было только море в ожидании трупа, что с грохотом прибудет в его лоно. Ручей, высохший с мая, снова заструился, но был красным от разодранной плоти. Движение становилось слабее и слабее. Если бы не появилось вновь небо, я бы уже лишился чувств. Как ирокез, охотящийся за скальпом, я, измученный, добрался до вожделенного утеса и установил фотоаппарат. Узрите результат. И кровь жизни моей оплачьте[94].

Обед, несмотря на затянутое благословение, был очень кстати. Закончив, мы снова вышли, на этот раз в другую сторону, где монастырь соединяется с горой двухъярусным акведуком. Отсюда вид совершенно другой. С задней стороны монастыря скальный постамент завершается тремя верхними этажами – если бы стены основания с передней стороны имели окна, этажей было бы около двадцати. Видны купола храма внутри двора. И всё в целом овеяно фантазией, как если бы это был какой-нибудь рейнский замок на неприступной скале, но при этом надежно укрепленный сетью из камней, которая связывает его с горой позади. Под входом, напоминающим русские горки, виднелся затененный силуэт окованных железом дверей, ведущих в нутро скалы. В нас взыграло любопытство. Но зачем они, осталось загадкой. Вероятно, то был старый вход, действовавший до страшного пожара, который до сих пор вспоминают: оказавшиеся в западне монахи могли убежать от огня, только бросившись в пропасть. Это было в 1625 году. Зарисовка здания в более позднем варианте стала дополнением Роберта Кёрзона к его «Монастырям Леванта», опубликованным в 1849 году. Но, так как передний план рисунка полностью вымышленный, на точность изображения полагаться невозможно. Кёрзон изображает здание более причудливым, чем его можно увидеть сегодня, словно бы ветряную мельницу в масштабах Эйфелевой башни. Существующий сегодня ансамбль восходит к еще одному пожару, в 1893 году, приближая, таким образом, высшую точку византийской жилой архитектуры ко дню рождения XX века. Ведь монахи строили и проектировали его без всякой помощи.

Кто жил в Афинах и обедал, как это делают афиняне, в «Костисе», вспомнят очаровательную мадам Когевина. Ее муж, художник, – автор гравюры, на которой монастырь Симонопетра изображен под особым углом, круто устремляясь в небо. Этот ракурс я тоже думал увидеть. Осматривая местность в поисках точки, с которой это было бы возможно, я приметил небольшое коричневое пятнышко среди деревьев на дальней стороне ущелья. Подойти туда пришлось бы с обратной стороны. На мосту, которым продолжалась тропа, стояло несколько мулов, которые согнули задние ноги, с готовностью целясь мне в ребра. Однако, встревожась от незнакомых ругательств, которые получили в ответ на это поползновение, они передумали и галопом умчались в горы. Их хозяин, заслышав шум, появился на балконе и обрушил свой гнев и на них, и на меня.

По тропинке едва ли в фут шириной, усыпанной сухими скользкими листьями и туннелем тянущейся среди подлеска, растущего под таким углом, что приходилось идти в приседе, я добрался до коричневой проплешины. И мое упорство было вознаграждено. Высоко вверху огромная наклонная коробка, кремово-золотая, исполосованная затененным серебром дубовых подпорок и брусьев, устремлялась в ярко-бирюзовое небо. Она жила; подобно цветам мистиков, она пела; нечувствительная; неодолимая; необъяснимая.

Сидя на камне, я рисовал. Мой карандаш, склонный к романтике, в экстазе бегал по странице, доводя тон неба до грозовой ярости. Но остальные заждались. Подниматься, из-за того что мои сандалии проскальзывали каждые два шага, пришлось на руках. Жара была невыносимая; платок, который мог бы принести утешение, вырвала из кармана колючая растительность; а последние тернии добавились мне в венец, когда я, карабкаясь уже двадцать минут, столкнулся с неприступным утесом. По пути вниз я нашел другую тропу. Рот мой так пересох, что, когда я вошел в гостевую комнату, он отказался издавать звуки, и остальные стали опасаться за мой рассудок.

Попрощавшись с архондарем, мы стали спускаться к морю. Мне не повезло в школьные годы страдать от слабости лодыжек: это служило приятным и надежным отводом от обязательных занятий спортом, но подрывало надежды моих домашних, что я стану выигрывать кубки для обеденного стола – я ни разу и не выиграл. Средством от этого был массаж, который делали сестры Демпстер, дамы пугающе умные, которые приглашали меня порассуждать, является ли пейзаж, «изрисованный, – по их выражению, – спиралями», лучше, чем не изрисованный; или проанализировать композицию самого неясного портрета углем руки Сарджента, репродукцию которого создал и подарил им лорд Спенсер. Их дом и в самом деле был иллюстрированным Дебреттом[95], сравнимым разве что с портретами «Готского альманаха» на стенах кафе мадам Захер в Вене. После массажа лодыжки крепко перевязывали и с таким подкреплением они постепенно набирали новую силу. Утром нашего приезда в монастырь Симонопетра мышцы, долго молчавшие, угрожающе заныли. Отмотав из ситцевой сумки сколько-то бинта, выданного родителем, воображавшим опасности ледников и расселин, я выполнил процедуры, которые помнил. Но напрасно. И теперь, когда мы вышли из монастыря, едва мог идти. И мулов не было.

Так как немощь происходила, как и с обувью для бега, от того, что у моих сандалий не было каблуков, полегче становилось, только если передвигаться на цыпочках. Так я и пошел, прыгая с камня на камень, как подвыпившая балерина. Но на такой жаре прыжки эти были невыносимы. И, так как нога чувствовала себя комфортно в любом положении, кроме естественного, я повернулся и пошел спиной вперед. Физически это было идеально; но мысленное напряжение из-за крутых поворотов тропы я одолеть не смог. В конце концов я припал на руку к Дэвиду и тащился за ним, как тряпичная кукла. Мы дошли до берега и, несмотря на присутствие небольшой рыбы-меча, спрыгнули с пристани. Для усталых, зажарившихся, ноющих тел купание еще никогда не было так прекрасно. Глаза закрыты; качаемся на оставляемой бризом ряби, бултыхая по воде, чтобы впитать во всей полноте ее прохладу; барабанные перепонки вибрируют от ее дрожащего звона; мы лежали в трансе, почти уснув; а когда открывали глаза, перед нами представали широкие двери лодочного сарая, куда шли бревенчатые мостки; дом монаха, с балконом, в сени винограда; черная лощина; а наверху, сияя от солнца, огромное здание, западающее назад в небо, готовое вытолкнуть из-под себя фундамент к деревьям и раскрошить нас в воде у своего подножия.

Толстый монах открыл нам запасную комнату, чтобы мы привели себя в порядок, – помещение было солнечным и потому там хранилась связка сушащейся трески, в запахе которой, украшенной гирляндой мух, состоял секрет многих наших блюд. После часового пути на лодке, во время которого мы спали, мы прибыли в Дафни.

Там, пока лодочник ждал, мы поспешили на берег, воодушевленные тем, что вернулись в этот Сибарис роскоши[96]. Но пришли в подавленное состояние, обнаружив, что здесь не получим ни бокала пива, ни чистого носового платка. Коробку с фотопластинками и сумку для инструментов, где до того была еда и неиспользованная пленка, мы оставили в залог у хозяина лавки. Погрузив в седельные сумки дюжину банок сардин, мы снова распустили парус – на этот раз буквально, так как поднялся ветерок.

Солнце садилось, потаенным огнем поражая пурпурные холмы. А вода, словно из чувства противоречия, рассыпалась цветом бутылочного стекла. Шхуны, алые и оранжевые, стояли на якоре. Еще одна на всех парусах прошла мимо, с красным золотом на раздутом полотне. Затем ветер стих, и мы снова взялись за весла. Солнце село, сумерки сгущались, а потом над нами стали вырисовываться бараки русского монастыря Святого Пантелеймона.

Пристань была пуста, ночь надвигалась, а до монастырских ворот четверть мили. Оставив Марка, Дэвида, лодочника и черную кучу багажа на дальней стороне большой искусственной гавани, я отправился искать вход. На нас уставились грубые фигуры в сапогах, идущие вниз. У входа была группа людей, говоривших по-гречески. Один из них провел меня через утыканное деревьями пространство к крупному, отдельно стоящему корпусу. Здесь мы спустились в проход ниже уровня земли, выложенный каменными плитами, без конца. И оттуда, в ответ на призывы, выкрикнутые в глубь уходящих вниз ступеней, вышел архондарь.

Атмосфера была теперь в той же мере славянская, в какой прежде она была греческой. Тонкость, деликатность эллинизма уступила место чему-то более далекому, менее соразмерному. Мимо проходили плосколицые монголы и гигантские блондины, с их губ вместо привычных плавных звуков слетало «шк» и «кк». Фигуры в высоких складчатых сапогах, которые скрипели под рясами, шли неуверенно. Они либо слегка шатались, перебрасывая тело вперед на широко расставленных ногах, либо двигались очень медленно, словно с каждым шагом погружаясь всё глубже в трясину своей неподвижности. Архондарь относился ко второму типу, высокий, гнущийся, как тополь на ветру, с мягкими белыми усами, которые стекали от его ноздрей над раскидистой бородой. Глаза его бусинами смотрели в другую вселенную. Руки, свисавшие словно на проволоках, непрестанно двигались.

Наш багаж? На пристани? В этот час? Из лодки? В темноте? Герои Чехова, Тургенева, Достоевского! Весь диапазон их всех вместе взятой прокрастинации, нерешительности, сгубившей половину двух континентов, взялся бороться с моими просьбами. Мы спорили. И тут мимо прошла толпа юношей, моряков и скаутов, прибывших на экскурсию из Салоники, которые, сгрудившись вокруг, от насущной необходимости стали применять на практике полученные в классных комнатах знания английского. Мое владение греческим ни в коей мере не совершенно. Но когда мне в разговоре помогают люди, не знающие ни моего языка, ни языка собеседника, это доводит меня до состояния умственного расстройства, которое не позволяет исторгнуть изо рта не то что ни слова – ни звука. Уже было довольно темно. Сгибаясь от нарастающего шума, с устремленным в безвременье взглядом, монах сохранял отчаянное упрямство. Но кольцо ребят внезапно разомкнулось; и явились Марк, Дэвид и лодочник, неся первую партию багажа.

Столь огромная проблема решилась, атлантов груз временно спал с его плеч, архондарь просветлел, взор его вернулся на землю, и на вопрос о еде он подтвердил нашу надежду. Тем временем Дэвид, недавно обручившийся с очаровательной беженкой, от рассказов о бегстве которой у нас всех давно уже поседели корни волос, вспомнил ее язык.

– Мы очень голодны и устали, отец. Скоро ли будет обед?

Тусклое склоненное лицо осветилось экстазом.

– Он сейчас будет готов.

– Это хорошо. А где нам можно спать?

Мы получим всё лучшее, что было в его распоряжении, – комнаты и еду. Зазвенели ключи, распахнулись двери. И Дэвид, льстиво расставляя запинающиеся свои три дюжины слов в разном порядке, добыл нам три отдельные комнаты, большие и просторные, в каждой лампа для чтения с зеленым абажуром, на стенах разнообразные картины: олеографии с цветущим виноградом в окружении наполовину очищенных яблок; отвратительные сцены: волки скалят клыки на едущих в санях барышень, летают снежинки, луна застряла в елках; кучеры подстегивают лошадей по заду мушкетонами, и везде нескончаемые российские императорские особы: императрица Мария Александровна – шиньон и шея усыпаны жемчугом; Александр III, спасенный из взорванного поезда, в окружении маленьких дочек в ботиночках на пуговках на фоне сложившегося подвижного состава, казаки в развалинах ищут злодеев, Богородица и другие небесные существа кланяются в небе невидимой публике, благодарной за их своевременное вмешательство; и, наконец, последние жертвы трона, который с незапамятных времен сокрушал «рядовых людей», печальнолицая Александра Федоровна, сияющая даже сквозь грубые краски, и ее муж Николай II. Чехов, Тургенев, Достоевский: их персонажи формировали историю не меньше, чем романы. Россия вишневый сад.

Россикон. Русские гребцы

Спать мы отправились рано. Я слишком устал, чтобы уснуть. Элинор Глин – купидонов бедекер странника эдвардианской эпохи – закончилась. Я заставил себя задуть светильник и лежал без сна, в лодыжках пульсировало; белые лица и горные тропы монастыря Симонопетра выбивались из темноты; из коридора шум бойскаутов, желавших друг другу доброй ночи, как слабое эхо купальни; а за окнами море, накатывает и отступает с усилием, достаточным лишь для того, чтобы шептать в гальке предстоящих дней и ночей, неколебимое в овладевшем им покое.

Россикон. Отец Митрофан

Наутро, в ожидании праздного дня, мы спали допоздна. Было девять часов, и мы пили чай в пижамах, когда с толчком открытая дверь явила нам жизнерадостно кланяющуюся фигуру отца Митрофана, секретаря настоятеля.

В прошлом году мы прибыли в более приличное время и спали собственно в пределах монастыря. Ужин наш состоял по большей части из борща и чая. Но нехватка питательности компенсировалась духовно обществом отца Митрофана. Он бегло и остроумно говорил по-французски; старая матерчатая шапочка сплющилась, как перевернутый круглый пудинг, на одно ухо; тонкие пряди бороды спадали на живот, широкий, как его улыбка; щеки как дверные ручки; всё его искристое существо так и вызывало сомнение в его призвании. Но, несмотря на явную жизнерадостность, были и тучи.

– Мы получаем письма и газеты из России. Но оттуда нет посетителей, нет паломников. Мы не можем вернуться в свою страну. Везде финансовые трудности. Наша собственность в России конфискована. Так же, как и наши владения в Греции. По этому поводу мы обратились к лорду Кёрзону в 1923 году[97]. Но действия это не возымело.

Если бы Митрофан прочел, то, что наблюдательный политический обозреватель написал о русском монастыре после приезда на Гору в 1891 году, то не стал бы удивляться.

«Даже угощения, 〈…〉 которыми нас потчевали, не могли заставить нас не видеть характера всего учреждения; и, покидая его, я не мог перестать задаваться вопросом, не будет ли русский монастырь навсегда забыт в драме европейского государственного строительства». Как обычно, лорд Кёрзон был прав.

– Подумать только, – продолжал Митрофан, – чего только не произошло за последние десять лет. Знаете, Распутин был здесь в 1913 году.

– На него любопытно было посмотреть, правда?

– Напротив, это человек весьма заурядной внешности!

Он развлекал нас до десяти часов, затем поднялся и бодро выкатился из комнаты.

И вот он снова здесь. Соскочив с кровати, я представил Марка и Дэвида. Наговорив много всего, он удалился в вихре поклонов. А мы продолжили завтрак, когда вошел отец Валентин.

Более сильного контраста с предшественником нельзя было себе представить. Еще молод, лицо его навсегда остается в памяти того, кто его увидел. Восковое, слоновой кости, вылепленное с неземным совершенством, по-праксителевски прямой профиль с двумя изгибами; подбородок и щеки обрамлены шелковыми каштановыми завитками; на голове черная шапочка, сдвинутая набок с беззаботной памятью о прошлом. Нежный безупречный английский, мягкий и музыкальный, и вместе с тем лишенный всякой выразительности или изменения интонации. Вся его манера держаться была так переплетена с трагедией, что присутствие его было событием, явлением. Между ним и другими человеческими существами была стена; обыкновенная приятность общения была слишком мелкой. Манерами он был как слуга, личность же его была свойственна рожденному повелевать. Легкий ужас охватил меня во время этой второй встречи. Но мне показалось, что отец Валентин на второй год пребывания в монастыре на толику смирился со своей участью.

Он пришел, сказал он, чтобы показать нам монастырь. Мы обратили его внимание на наши пижамы. Так что он присел на скамейку снаружи. А мы, зная, что к его кресту гвоздей уже не добавить, быстро побрились.

Здания Россикона, под каковым названием известен Русский монастырь, огромные, современные и совершенно не гармонируют с окружающим пространством. Ряды окон один за другим высятся в глубине двора над храмом с его зелеными куполами, увенчанными золотыми шарами и проволочными крестами, отблескивающими кусочками витражного стекла. С одной стороны колокольня, где на нижних ярусах видны висящие гигантские колокола, выше человеческого роста. А за колокольней трапезная, больше Вестминстер-холла, украшенная фресками XIX века в духе Перуджино. Около входной террасы здания поменьше, увиты глицинией, по ним идут карнизами традиционные афонские балконы. Но снаружи открывается настоящий ужас. Один за другим многоэтажные корпуса, которые могли бы изуродовать даже трущобы Клайдсайда, с проржавевшими балконами, разбитыми окнами, тянутся вниз к морю, по шесть или семь этажей. Там гавань, образованная г-образным пирсом для швартовки пароходов, приютила две рыбацкие лодки. Над всем витает дух запустения – больше безобразный, чем романтический. Ибо в монастыре когда-то обитало около полутора тысяч монахов. Теперь шестьсот. Туда приезжали каждый год целые корабли паломников по пути в Иерусалим или обратно. Теперь не приезжает никто.

Есть надрыв, почти трагедия, в этом истощении, в этом остатке когда-то процветавшего сообщества, которое отгородили от страны и традиций, – последнего оплота старой России на Эгейском побережье. Есть там и история, в ходе которой судьба Святой горы, этого нетронутого святилища византинизма, шаталась, удерживая равновесие, как не колебалась со времен завоевания крестоносцами в XIII веке. В 1903 году было подсчитано, что общее число славянских монахов на Горе – русских, румын, болгар, сербов и грузин – уже насчитывало 4156, в то время как греков было 3276. Это перевес почти в тысячу человек. А еще раньше, в 1901 году, профессор Шарль Диль, опытный исследователь Ближнего Востока, осмелился сделать следующее пророчество[98]:

Эти прогнозы того времени, когда Россия была активным участником концерта Держав, а турецкий заместитель губернатора мечтал в Карее о своем гареме, не сбылись. И не сбудутся. Но вся позднейшая история Горы и в целом характер ее нынешнего положения в такой степени стали результатом русского Drang nach Süden[100] в Леванте, что это достойно отдельного внимания.

С XII века на Афоне постоянно существовал монастырь, приписанный, или фактически, или из любезности, русским. После многих бедствий численность его населения в начале XVIII века уменьшилась до четырех человек. Получив столетие спустя новое финансирование от греческой фанариотской семьи, он оказался населен, после периода заброшенности во время Революции, только греками. Но в 1834 году, глубоко погрязший в долгах, монастырь принял вступительные взносы от пятнадцати русских послушников, которые, желая войти в афонское общество, вполне понятно выбрали монастырь, который, согласно традиции, был приписан к их нации. За ними последовали и другие; все невероятные долги были ими полностью выплачены; также были возведены новые крупные здания, чтобы и впредь принимать соотечественников. В конце концов последние оказались в большинстве, и на этом основании стали заявлять свои права, во-первых, через день проводить службы на русском языке, а затем – самим избирать себе настоятеля. Второе требование привело к ожесточенным дискуссиям, в которых Священный Синод в Карее встал на сторону греков. Но над ним взял верх патриарх Иоаким II, который, в обмен на внушительные дары из Санкт-Петербурга, стал угрожать грекам адским пламенем, если они не выполнят желания русских.

Затем последовала Русско-турецкая война. Сан-Стефанский мир, заключенный в 1878 году за спиной у Держав, имел следующий пункт: «Афонские монахи русского происхождения сохранят свои имущества и прежние льготы и будут продолжать пользоваться 〈…〉 теми же правами и преимуществами, которые обеспечены за другими духовными учреждениями и монастырями Афонской горы». Таким образом, султан, светский правитель Горы, признал существование исключительно русских общин. Однако закрытие Черного моря вызвало у Держав подозрения, и всеобщую войну предотвратили только Берлинский конгресс и договор, заключенный в конце года. Пункт 62 гласит: «Иноки Афонской горы, из какой бы они ни были страны, сохраняют свои имущества и будут пользоваться без всяких исключений полным равенством прав и преимуществ». Гарантированный статус русских, с измененным фокусом, сохранялся. Но бесконечно более масштабным было ставшее результатом зависти Держав, выраженное в самом важном со времен Венского международного соглашения признание автономии всей Горы целиком. «Сохраняют свои [прежние] имущества». Этими расплывчатыми словами, ратифицирующими одной печатью разнородные прецеденты девяти столетий, было закреплено сохранение Афона как теократии, независимого политического организма на лице Европы.

Воодушевленные своей опорой на то, что понималось – а в русских руках и в самом деле стало – Эгейским правительством с иммунитетом от османского вмешательства, русские выкупили в аренду два скита и двадцать келлий, – то были отдельные общины, но, к счастью, неотъемлемая собственность правящих монастырей. Существующие здания были заменены новыми, которые уродуют Гору своими аляповатыми полувосточными куполами и зачастую вдвое или втрое увеличивались по сравнению с родительским монастырем. Так, в начале века из 548 монахов, приписанных к бедному греческому монастырю Пантократора, 435 были русские, по большей части обитатели скита Пророка Илии – это один из двух скитов, ими купленных. В каждом случае правила, ограничивающие увеличение этих подчиненных общин, обходились. И дело осложнялось тем, что монастыри победнее неизбежно хотели добыть сколько-нибудь денег, продав покинутые места поклонения.

Теперь русские, аргументируя своей численностью, хотели продвинуть эти раздутые придатки до статуса правящих монастырей и таким образом устроить так, чтобы иметь других представителей, тем самым увеличив свой скудный голос в Синоде в Карее. Таким образом они смогли бы получить большинство и решающий голос в Эгейском правительстве, целостность которого гарантировалась международным соглашением. Однако теперь на месте продажного патриарха Иоакима II был Иоаким III Великолепный, чьей целью было бороться с иностранной угрозой. Он не только сопротивлялся любым поползновениям русских, но занялся работой по сведению и пересмотру запутанной неписаной традиции Афонского закона. Из получившейся в результате конституции, которую мы рассматривали в главе III, особенно ясно выделяется одна статья. Любое добавление к двадцати правящим монастырям – из которых семнадцать греческих и три иностранных, которые уже существуют, – абсолютно и окончательно запрещено.

Но случились еще более значимые события. Через два года после того, как была опубликована первая версия нынешней конституции, разразилась Балканская война. Константин занял Салонику. А 2 ноября 1912 года, после перерыва в более чем четыре с половиной столетия, Святая гора освободилась от мусульманского рабства. Француз, приехавший в Карею представить свои документы к концу октября, оставил нам рассказ об этих несравненных днях[101]:

Покинув Синод, он идет к турецкому каймакаму, который говорит совершенно об обратном. «Посмотрите кругом, – говорит он. – Посмотрите на эти тысячи монахов; посетите их монастыри, расспросите их сами. На что им, в сущности, жаловаться? Разве мы тронули их уклад? Разве мы тревожили их собственность? Разве мы запрещали паломничество? Разве мы хоть на толику изменили их светскую конституцию? 〈…〉 Вечно Запад толкует о турецком фанатизме. Но какой народ, я вас спрашиваю, какой завоеватель относился бы к этим людям с большей человечностью, большей умеренностью, большей веротерпимостью? Под нашей властью они оставались такими же и даже более свободными, чем при византийских императорах. И 〈…〉 под нашим владычеством им не пришлось вынести и сотой части бедствий, которым вы подвергли своих монахов во Франции. 〈…〉 Они еще пожалеют о нас, месье».

Момент освобождения застает писателя в Лавре. Он «грубо разбужен неожиданными криками, взрывами и поспешным топотом. Во дворе толпы монахов носятся меж кипарисов 〈…〉 тащат лестницы, которые ставят к стенам. Многие уже наверху, стоят меж зубцов стены, словно в те дни, когда на горизонте можно было завидеть пиратов.

Рассказ продолжается долго: там говорится о прибытии солдат и торжественных обедах в их честь; о том, как всю Гору окутал далекий отзвук колоколов; о новостях про новые успехи со стороны балканских союзников; а затем о разногласиях, которые между ними возникли. На Афоне о них думали: «Повсюду 〈…〉 великое беспокойство уступило место радости. Колокола прекратили перезвон. 〈…〉 Что будет с Горой теперь, когда она свободна? Соединится ли она вновь с Грецией, как того требуют греческие монастыри? Или, по желаниям славян, останется независимой под контролем православных людей?»

Так, в ликовании и тревоге закончилось правление турок. Святая гора снова была под властью христиан. Но вопрос теперь был – каких?

6 февраля 1913 года в The Times сообщили, что российское Министерство иностранных дел потребовало, «чтобы Греция не заменяла предшествующую администрацию греческими властями». Оно предлагало взамен, чтобы Афон управлялся международной комиссией, состоящей из представителей всех православных государств – среди которых неизбежно наибольший вес имела бы Россия. Этой схеме противоречило заявление Австро-Венгрии о том, что она должна войти в комиссию, так как ей принадлежит Сербский православный патриархат в Карловице. Всё осложнялось еще и тем, что сами греки настаивали, голосом Мелетия Метаксархиса, нынешнего патриарха Александрийского, что Великобритания тоже должна быть представлена, как владеющая юрисдикцией над автокефальной Церковью Кипра. Соглашение, отрицающее все эти предложения, было достигнуто в Лондонском мирном договоре 1913 года, пятый пункт которого предоставляет «определить судьбу 〈…〉 полуострова Афон» пяти великим державам; как будто, учитывая все остальные пункты противоречия в этом крошечном предвоенном мире, он и так не был в их руках. Таким образом, проблемы умело избежали; кроме того, пугавшее всех русское владычество было предотвращено, по крайней мере временно.

Это было в мае. Предстояла Вторая балканская война. Тем временем интерес, который Россия продолжала проявлять к этому самому святому после Иерусалима, в пределах Восточной церкви, месту, был еще подстегнут ересью, которая грозила лишить русских их самых весомых аргументов за преобладание на Горе – имяславием. Монах по имени Антоний Булатович, бывший гусарский офицер, испытал религиозный экстаз, обнаружив, что, согласно авторитетному мнению многих отцов, «имя Бога, будучи частью Бога, само по себе божественно». Его радость передалась товарищам. А услышав, что архиепископ Антоний Волынский отверг это учение, которое уже проникло в их души, они обратились за оправданием к своим настоятелям и эпитропам. Те отказались их поддержать, и они избрали других. Но первые были против, и, как в монастырях, так и в скитах, русские монахи стали вступать в драки. Однако еретики, которых сначала осадили и лишили продовольствия, впоследствии одержали победу. А российское правительство, с одобрения Священного Синода в Москве, испросило у Константинопольского патриарха разрешения подавить нарушение догмы силой. Разрешение было дано. В июне 1913 года на Горе высадились войска.

Прибыл также специальный посланник Московского Синода, архиепископ Никон. Не объявляя о своем приезде, он высадился в Россиконе, поспешил в храм и произнес проповедь, которую монахи презрели, выйдя из храма в ее середине. В скит святого Андрея его не пустили вовсе.

К середине июля обстановка накалилась. Архиепископу, желавшему отслужить литургию, не дали ключи от монастырской ризницы. Военные выломали двери. Отцы, отойдя в леса, стали забрасывать их камнями. А они в ответ открыли огонь в темноте. Впоследствии 616 монахов-еретиков были депортированы, большинство отправились в добровольное изгнание на берега Желтого моря. Священный Синод в Москве официально подтвердил, что в беспорядках были ранены двадцать четыре человека, и дал любопытную информацию о том, откуда берутся на Горе русские монахи, утверждая, что «сорок из них с преступным прошлым отправлены в тюрьму в Одессе». Настоятель Россикона прислал благодарственную телеграмму царю, который в своем ответе пожелал монастырю «мира, процветания и благочестия». А греки, услышав залпы оружия, теперь считали, что русские не просто зазнаю́тся, но нарушают спокойствие и к тому же еще вера у них подозрительная. Мрачные слухи, отголоски тех времен, когда на корабли садились во время русско-японской войны монахи-резервисты, продолжали кружить по Ближнему Востоку. Здания были казармами, монахи – армией. Вооружение спрятано. А вновь преобразованные скиты и келлии занимали стратегические пункты Горы.

Прошел год. И тогда эти мелкие подвижки соединились в одну большую перемену. Предполагаемое расположение пяти великих Держав кануло в забытье. А Гора осталась как бы там ни было отождествляемой с Грецией. Четыре года спустя это сообщество благотворителей, которое должно было определить ее судьбу, сократилось до двух членов. И согласно одной статье Севрского мирного договора, который позднее, в 1923 году, был ратифицирован в Лозанне, был признан суверенитет Греческого государства, и давались следующие гарантии:

«La Grèce s'engage à reconnaitre et maintenir les droits traditionels et les libertés dont jouissent les communautés monastiques non grecques du Mont Athos d'après les dispositions de l'article 62 du Traité de Berlin du Juillet 13, 1878»[103], – той статьи 62 Берлинского договора, которая обращается к неуточненным прецедентам девяти столетий. Таким образом, гарантируется неприкосновенность иностранных монастырей. Но ввиду утверждений, которые настойчиво приводит английская пресса, о том, что греческое правительство решило закрыть Гору для новопосвященных греческой национальности и таким образом предположительно закрепить Гору за славянами, чье положение неуязвимо, изучающий политические странности может обратиться к статьям со 106 по 109 конституции Греции. Там с жесткой выразительностью, заключенной в краеугольный камень государства, автономия Горы и неотчуждаемость ее земли от двадцати правящих монастырей закреплены на все времена на таком прочном основании, какое только могут дать слова. И в ответ на предположение, что возвести румынский скит в ранг правящего монастыря будет актом дружбы со стороны греческого правительства, ответ был таков:

Греция не может изменить status quo горы Афон ни для своего собственного преимущества, ни для пользы любой другой державы. Ей препятствуют:

1. Закон обычая, идущий из глубины веков.

2. Ее обязательства по договору.

3. Ее собственное законодательство.

Положение устоялось. И будущие поколения, когда христианство уже уйдет в историю, возможно, всё равно будут наблюдать выжившего одиночку, незыблемого внутри политических барьеров. История парадоксальна. Автономия Горы сохранялась, пока остальная Европа отнимала у монахов последние следы мирской власти, благодаря бездеятельности неверного им правительства. На нее заставили обратить внимание гаранта международного права, и таким образом спасли от полного включения в греческое государство, благодаря притязаниям русских. А теперь она остается заповедником этой великолепной неземной красоты, которую когда-то по всем побережьям Леванта пронесла Византия.

О том, как близко было русское владычество и каким ненавистным оно могло казаться, напоминали нам фотографии Горы на стенах спальни: по большим дорогам едут экипажи, маршируют казаки, играют оркестры. Угроза миновала. Давайте вернемся, с прощением, к ее оставшимся утихомиренным устроителям.

В прошлом году, насытившись гремучим великолепием храма, мы с облегчением обратились к часовенке близ него и обнаружили там внутри старую греческую икону Успения Пресвятой Богородицы. Туда Валентин привел нас вновь и пообещал попросить для нас разрешения ее фотографировать. Затем мы поднялись в еще одну церковь, заключенную на одном из верхних этажей главного здания между келий; своего рода огромная комната, разделенная рядом колонн, и еще сильнее сверкающая позолотой и блеском XIX века, чем храм внизу. Выйдя из нее, мы встретили монаха шести с половиной футов ростом, с фигурой сержанта строевой подготовки, жестоким лицом с тугими губами, челюсть шире лба, в разные стороны торчат два серых аккуратных кончика бороды. У ног этого колосса Валентин пал на колени, пока не коснулся бородой пола. Затем попросил разрешения фотографировать икону. Заместитель настоятеля, каковым он оказался, исчез в какой-то комнате, где, как меркнувшую звезду, мы мельком увидели Митрофана. Он вернулся с согласием настоятеля.

К сожалению, праздник Успения прошел не так давно, и в раму иконы были вставлены по всему краю льняные цветочки яблони – симпатичное украшение само по себе, с подкрашенными бутонами, но катастрофически мешающее. Позвали ризничего часовни; достали молоток и щипцы; и всю конструкцию оторвали от постамента и вытащили из рамы. Изображение, датируемое XVII веком, отличалось насыщенностью и теплотой цвета, не похожей на большинство икон на Горе; где, учитывая, что она была из каштановой древесины, икона, похоже, и была написана. Отличала ее и непривычная гармония фигур. Однако, как и икона в Григориате, она была совершенно лишена современной ей итальянской легкости, но обладала чертами декоративного византийского формализма: небо в золотых сверкающих астерисках; Христос стоит в ореоле эллиптического сияния; и вместо тени – непременный обстоятельный свет.

Завершив осмотр, мы пообедали с Валентином в миниатюрной гостевой трапезной. В отчаянии от назойливого любопытства Марка, он соблаговолил сообщить нам кое-какую информацию. В этом монастыре, рассказал он, настоятель, хотя у него есть заместитель и совет старейшин, правит как автократ. По прибытии каждому монаху определяют какую-нибудь работу, сначала не соответствующую его способностям, в качестве проверки характера. Валентин, как мы уверились судя по его более довольному виду, занимался уже чем-то менее противным ему, чем раньше. Когда-нибудь, возможно, он станет настоятелем. И когда-нибудь мы вернемся и узнаем историю его жизни. В каком-то другом монастыре нам говорили, что он бежал из Крыма с армией Врангеля.

После обеда мы посетили монастырскую лавку, где на длинных прилавках были разложены беспорядочные наборы довоенных сувениров для паломников: иконы, Библии, ложки, открытки, четки и всевозможные священные олеографии. Мы нашли несколько блоков писчей бумаги, отсыревшей от возраста, где вместо адреса было изображение Горы, изумрудным конусом поднимающейся из моря, а все монастыри были изображены как немецкие деревеньки с красными крышами. Этими листами нам удалось в конце концов так ошеломить настойчивых кредиторов на родине, что многие, полагая, что мы лишились дома и рассудка, оставили свои попытки докричаться до нас на несколько месяцев.

В четыре часа мы поднялись в верхний храм на службу. Воздух был жаркий и сонный; пласты солнечного света лежали на полированном деревянном полу и сверкали в джунглях золотого убранства. Пение, полное трагических гармоний – неотличимых для западного уха, как те, что поет хор на Бэкингем-пэлес-роуд, – как ничто другое играло на эмоциях. В прошлом году впечатление было еще сильнее. Тогда мы поднимались в темноте. Мрак темной, освещенной свечами церкви, подчеркивался сероватыми промельками рассвета снаружи. Четверо мужчин пели. Без аккомпанемента, с неизмеримо грустной интонацией, казалось, это отголоски в изгнании памяти о жизни, что всегда была грустна, а теперь вовсе угасла.

Во время ужина, когда архондарь спустился на землю из сумерек своего воображения и радостно вздохнул на нашу просьбу о добавке супа, прибыл вчерашний лодочник с письмами, за которыми его отправляли. Несколько писем были адресованы не нам. Но, так как они гнили на почте бо́льшую часть века, их тоже на всякий случай отдали. Одно было надписано турецкой дамой. Какой страшный ключ к загадке прежних бедствий Горы оно в себе таило, мы могли только догадываться.

Есть что-то гротескное, почти пугающее, в сочетании писем, которые добираются до отдаленных мест. Сейчас обнаружилась реклама ночного клуба; счет за писчую бумагу, проштампованный адресом миссис Бёрн; телеграмма от друзей из Венеции, которую надлежало отправить в «Каир» вместо Кареи, с просьбой прислать ответ в «Вену»; приглашение на свадьбу в Вестминстерском соборе, куда был вложен билет для прохода «в закрытую часть»; и приглашение посетить банкет в честь годовщины Наваринского сражения, который пройдет в Лондоне, а вход будет стоить один фунт два шиллинга шесть пенсов с человека. На это я ответил, что рассчитываю отметить эту дату в одноименном заливе. Однако случилось так, что мы вместо этого оказались на Крите. Но на следующий день после годовщины мы вернулись в Афины и увидели, что улицы радостно переполнены толпами Кодрингтонов[104] в форме и с флагами; английская колония трепетала, потому что министр забыл венок Британского правительства; сам министр негодовал по поводу предстоящего ужина, который устраивал неаккуратный секретарь, где должны были расположиться все гости, кроме тех самых Кодрингтонов, для которых его давали; посольство поглотил шелест медалей, пришиваемых и отпарываемых от мундиров для каждого нового приема; успели выпустить несколько новых марок; а весь дипломатический корпус, пресса, интеллектуальные лидеры, финансовые магнаты, министерство иностранных дел, морское министерство, парламент – пытались отойти от действия непривычного празднования два вечера подряд. Греческое правительство выделило два корабля для сопровождения гостей; и с гостеприимством и широтой сердца, заслуживающей бессмертия в какой-нибудь Сокровищнице Золотых Дел, велело подавать все напитки бесплатно (за его счет).

«Уверяю вас, – оглушали меня потом старики, – я позволял себе не больше стакана кларета за ужином последние тридцать лет. Но эти морячки так щедры, от них не улизнуть. Недолго думая, я попробовал коктейль. И не стану отрицать, после пяти коктейлей я почувствовал себя весьма странно. И смог разве что доползти до бухты каната…»

Один наш друг, который был атташе в посольстве, купил перед выездом в этот поход игру «змеи и лестницы» и еще одну, где поле представляло собой ландшафт с ведьмами и белладонной. Уважаемый профессор богословия, величайший живущий представитель православного взгляда на филиокве, тоже там был. И, как нам рассказали, на него было жалко взирать, когда он, играя за Белоснежку, пересчитывал свои кубики и создаваемое им всю жизнь здание интеллектуального престижа рушилось при встрече с великаном-людоедом или когда он глотал ядовитые ягоды. Когда же он был вынужден вернуться в начало поля, он чувствовал себя так, будто весь восточный христианский мир отказался от патриарха в пользу папы. По нашему мнению, более пристойно было бы, если бы вместо питейных заведений и азарта эта дата была бы почтена в духе ПОМИНОВЕНИЯ. Но это только потому, что нас самих там не было.

Нам с Марком очень хотелось перед отъездом снова услышать пение, и нас позвали в четыре часа. Мы второпях оделись, и архондарь, взволнованно цокая языком, повел нас через освещаемый звездами двор; подле него мы потрусили в верхний храм. Все мы положили свои шляпы на пол. В ответ на это с каждой стороны нефа выскочили досточтимые отцы и поместили наши шляпы на сиденья. К сожалению, служба уже почти закончилась, и стало ясно, что спешка архондаря была вызвана чувством вины за то, что он не разбудил нас раньше. Когда через двадцать минут мы стали спускаться, он попытался исправить свою ошибку, затаскивая нас в еще одну дверь, за которой виднелся свечной свет. Мы отказались и пошли обратно спать.

Через пару часов прерывистого сна мы снова встали, на этот раз потому, что Дэвид, проспавший службу, забыв о своей хваленой любви к музыке, сейчас влетел в комнату аки бробдингнегская ласточка и заявил, что ему хотелось бы выехать пораньше. Пока мы в пижамах завтракали сардинами из Дафни, мы ощущали рокочущий гул, какой, дрожа, разносится по собору от шестидесятичетырехфутового органа. Гудение раздавалось и угасало, иногда надолго прерывалось и в конце концов разрешилось человечьим голосом. К тому моменту, как мы с Дэвидом подошли к раковине в коридоре побриться, гул унялся. Полуодетые, мы едва успели укрепить на гвозде зеркало, как прямо у нас под локтем снова раздался звук, похожий на похоронный марш, аранжированный для Шаляпина. В проеме двери стоял монах неописуемых пропорций, глаз было практически не видно за добротными щеками, борода запутанная, как прерафаэлитская ежевика; а с плеч спадала, ломаясь под углом на выступающем животе, зеленая с золотом парчовая епитрахиль. В одной руке он нес крест, в другой чашу со святой водой и пучок базилика. Заметив нас в тот момент, когда наши глаза углядели его, он мамонтовьей поступью двинулся на нас, напевая по ходу. Он окропил нам беззащитную грудь святой водой с помощью своей зеленой метелки. А потом, не обращая внимания на нашу голую кожу в мыле, он заключил каждого в неодолимые объятия, и весь его облик был украшен христианской любовью. Внезапный ужас от его нападения был смягчен изысканным зрелищем, когда намыленный съежившийся торс Дэвида поглотили складки его черного одеяния. Осведомившись о нашей национальности, батюшка пошел дальше, возвышая глас. В ходе последующих расспросов выяснилось, что в первый день каждого месяца в православных странах священник по традиции обходит монастырь или в определенных случаях деревню и благословляет келлии или дома и их обитателей. В тот день было четырнадцатое число у нас и первое по их календарю.

Наконец мы оделись, отдали Митрофану письма домой и вознаграждение, пожали ему руку, а сами устроились в лодке у пристани. Через полчаса мы причалили у пристани Ксенофонта, монастыря, стоящего практически у кромки воды, спрятанного от Россикона большой, четыре мили поперек, внутренней грядой, которой здесь зазубривается мыс.

Ксенофонт

Поскальзываясь на грубых булыжниках маленького пирса, ступала худая согбенная фигура, с серебряной козлиной бородой и подвижными глазами, пересеченными краешком пенсне. То был отец Дамаскин, отправлявший товары своего монастыря шхуной, которая отплыла, когда мы прибыли. Глядя на нас с любопытством, не без примеси презрения, он провел нас в гостиницу, русские лодочники пошли за нами с багажом. Подобно тому как после ночного путешествия в какую-нибудь дальнюю часть Великобритании ты к завтраку добираешься до дружеского дома, так здесь мы почувствовали какое-то смущение, вызванное нашим утренним приездом. Но оно немедленно развеялось приветливостью архондаря, низенького, неопрятного монаха в фартуке, немного говорившего по-немецки, который он выучил, будучи военнопленным. Пока мы сидели с кофейными чашками в руках, вошел настоятель архимандрит Акакий – его имя и статус мы узнали позднее из визитной карточки. Он был среднего роста, но при этом обладал весьма выдающейся внешностью, с высоким лбом и длинным орлиным носом, отличавшимся чистой белой кожей; под которым была мощная черная борода, кудрявая и шелковистая, в которой играла та исключительно очаровательная улыбка, которую, как правило, можно увидеть лишь у маленьких детей.

Ксенофонт

Именно эта отчетливо различная атмосфера, испускаемая каждым отдельным монастырем, более чем что-либо составляет очарование гостеприимства, которое оказывает посетителям Святая гора. Как будто в эпоху конного транспорта объезжаешь круг больших загородных домов, и каждый держат в согласии с вековыми традициями. Наши впечатления подтверждались не только нашим прошлогодним приездом, но и прежними давними путешественниками. Так, Лавра напоминает огромный раскинувшийся дворец, который достраивают поколение за поколением, неопрятный, но всё еще способный на великолепие; монастырь Святого Павла, по поводу чистоты которого ровно девяносто лет назад делал замечания Роберт Кёрзон, – георгианское поместье, где знают толк в бытовых удобствах; а Дионисиат – крепость какой-нибудь драконовской двоюродной бабки, набожной вдовы, где едят по часам и в гостиной запрещено курить. Там наш опыт более чем подтверждался. Райли говорит о «неучтивом приеме»; мы же не полностью разделяем эту точку зрения. Тозер, дважды посетивший монастырь в шестидесятые годы, в обоих случаях описывает монахов как «исключительно подозрительных и нежелающих показывать свои сокровища» – и эти фразы весьма применимы к их позиции по отношению к нашим письмам от правительства и к нашей просьбе увидеть Трапезундский хрисовул. Перебраться из Дионисиата в Григориат было всё равно что уехать от двоюродной бабки и приехать к ее племянницам и племянникам, отец Стефан – средоточие их шалостей. В монастыре Симонопетра мы не ночевали, а Россикон в эту классификацию не вписывается. А вот когда мы прибыли в Ксенофонт, очарование атмосферы подчеркивалось в невиданной доселе степени. Мы наконец добрались до того единственного дома, что есть в жизни у любого, – дома близкого друга и идеальной непринужденности.

С этой стороны от Дафни – то есть с северо-запада, так как мы двигались с юго-востока – облик мыса изменился, горный хребет сник, и по ландшафту разливался менее суровый дух. Пляжи, до того редкие, возобладали; скалы стали исключением. Отделенная от галечного пляжа террасами с огородом, устроенным с экономией и аккуратностью, которой славятся монахи-садовники, стоит нижняя стена Ксенофонта, неброского кремово-желтого цвета, поверх которой, как обычно, выпирают крашеные деревянные комнаты. Но с той стороны, откуда прибыли мы, зубчатые внешние стены тянутся по горе наверх, кипарисы и купола, почти тосканские в своей светотени, торчат изнутри. Около воды с той стороны стоит лодочный сарай, чьи огромные зарешеченные двери закрывают вход такой формы, что, кажется, он может внезапно оказаться вентиляционной шахтой для расписанных фресками и украшенных крестами вагонов афонского метро. Между этим строением и площадкой сада ко входу в монастырь поднимается дорожка под сенью глициний и олеандров – те загораются розовым на фоне синего моря, когда спускаешься. Внутри ворот путь петляет наверх меж стен величайшей древности, которые содержат в себе, по-видимому, несколько из очень немногих до сих пор сохранившихся византийских жилых строений за пределами Мистры. У них оригинальные окна – двойные арочные, с одной колонной посередине.

Во дворе, хотя и пустом в полуденную жару, царило настроение усердного фермерского хозяйства. Здесь в полной мере раскрывался идиллический образ совместной трудовой жизни, который процветает на Горе и который в большем масштабе в других местах пытается установить коммунизм. Коммунизм может по личным причинам вызывать отторжение, однако после посещения Афона легче понять его идеализм. Ведь на Востоке, в отличие от Запада, монастыри были в первую очередь не обителями учености, а образцами идеального общественного устройства. Западные авторы обыкновенно говорили об этом аспекте православного монашества, чтобы обличить невежество монахов. Тем не менее намек на более глубокое понимание можно найти в отрывке из Буондельмонти начала XV века, которым открывается эта книга. Также Белон, писавший в 1553 году, до того как западное монашество сполна получило от Реформации, обрисовывает афонское сообщество словами, которые и сейчас уместны:

– Извините нас, – сказал настоятель Акакий, когда мы спускались во двор осмотреть храм, – что не нашлось людей принести ваш багаж. Но все собирают виноград.

Вокруг были и другие свидетельства общего хозяйствования. У наших ног был разостлан чехол с сушащимися на солнце фигами, фиолетово-коричневыми и такими вкусными в своем жарком аромате, что монахи вскоре стали сомневаться, останется ли сколько-нибудь на зиму. За ними лежали еще кучи – тоже фиг либо грецких орехов, – на которые мы тоже стали зариться. На своего рода деревянном помосте, возведенном над пугающим прудом, который сочился под арками в самое сердце зданий, стояли ряды круглых оловянных подносов на подставках, и каждый был намазан пастой из толченых помидоров. Флотилии мулов, на каждом по паре конических емкостей с виноградом, цокали туда-сюда под деревянными галереями, которыми был покрыт целиком один из фасадов здания, как какой-нибудь старый лондонский кабак. Тут же одежда – ситцевое нижнее белье и носки из грубой белой шерсти – была развешена сушиться, практически сжариваться. По углам были сложены дрова – хворост там, поленья сям. К ним были прислонены оловянные подносы, которыми сейчас не пользовались. Позади кремового цвета храма в нише старой стены работал плотник, усыпая землю стружками. Потом мы с Марком пошли купаться. В тени подвязанной лозы посреди своих же плугов сидел серый вол, с обманчиво милой подмигивающей мордой и грозными рогами-вилами. А пока мы лежали в воде, на пляж явилось стадо длинношерстных пестро-коричневых поросят и стало пожирать кашу, которую им наваливал кашляющий пастух в черном одеянии. Поросята эти, особая принадлежность северных монастырей, как мы подумали, были потомством диких кабанов, обитающих в лесах на Горе. Сами мы их никогда не видели. Но время от времени в поездках нам встречались одинокие монахи с ружьями.

Утро только занималось, и Дэвиду не терпелось взяться за работу. Однако сперва настоятель должен показать нам сокровища нового храма, того, что мы уже приметили, большого традиционной планировки здания, построенного в начале XIX века. К счастью, там никогда не было фресок; и теперь оно являет холодный, почтенный интерьер, без украшений, за исключением нескольких икон, не больше двух квадратных футов каждая, которые образуют одно из лучших собраний Горы. Пытаться их описать бесполезно: даже самые широкие обобщения ничего не скажут тем, кто не знаком с этими произведениями живописи Православной церкви, с их строгим символизмом, необычайным мастерством композиции и великолепием цвета и света. Одна икона крупнее других – Панагия за алтарем, выделялась не только необычным изображением Богоматери и младенца в поцелуе, но и тем, как показана плоть и драпировка, – настолько дикарская в своем презрении к натуралистичности, что, выстави ее в Лондонском салоне, ее бы раскритиковали как высшее кощунство века машин. Тождественность ви́дения, свойственного художникам индустриальной эпохи и духовным, как ни объясняй, никогда не переставала меня ошеломлять.

В храме, помимо этих живописных икон, висели также два произведения искусства мирового значения. Это два мозаичных панно, примерно сорок на восемнадцать дюймов, с изображением святого Георгия и святого Димитрия, датируемые XI или XII веком. Нет ни одной полноценной работы по христианской мозаике – это одна из лакун в литературе по мировому искусству, которую предстоит заполнить. Именно по христианской мозаике: ведь для древних, несмотря на их искусность, мозаика всегда была не более чем невнятным средством архитектурного декора.

В первые десять столетий христианства средневековые греки были почти единственными хранителями этой культуры и искусства – того искусства, которое, изначально происходило из Константинополя, но постепенно укоренялось по всей Европе, и с появлением Джотто, своего непосредственного отпрыска, достигло совершенного расцвета в эпоху Раннего Ренессанса. Взлелеянное необходимостью поучать неграмотных, под влиянием Церкви оно уделяло больше внимания, чем до того, цветным изображениям на плоской поверхности. Это неуклюжее определение для нас подразумевает живопись. Но для тех, кто вращался внутри сферы того баснословного богатства, которое охраняла царица городов, живопись была дешевым и вторичным ремеслом. Мозаика же – под ней имелись в виду не мраморные кубики античности, а слой цветных стекол на золоте – была выразительным средством для состоятельных людей, которые правомерно считали, что она превосходит краску и по насыщенности цвета, и по общей текстуре. И потому было неудивительно, что мастерство инкрустации квадратиками в Леванте достигло уровня куда выше, чем представляют себе те, кто исследовал разве что полуримские равеннские фризы или итальянизированные подражания в соборе Сан-Марко. Изначальные шедевры этого забытого искусства находятся в Дафни близ Афин, в монастыре Святого Луки Стириота в Фокиде, а также в Карие в Константинополе. Но это всё настенные мозаики, а потому они подчинены требованиям архитектуры зданий, в которых находятся.

Для классификации мозаику, как живопись, можно разделить на три категории. Это настенные изображения, миниатюры и собственно картины. Для первой нужна одинаковая проработка по всей большой поверхности; для второй – соответствующее внимание к деталям; а для третьей, картины, – сочетание двух этих характеристик с отдельной промежуточной техникой. Таким образом, на портрете фон сплошной; лицо тонкой проработки, а драпировка должна образовывать переход от одного к другому. При этом живописный портрет отличается единством этих трех элементов: оно достигается отчасти текстурой краски, а отчасти отношением одного к другому, когда фон сообщает вес фигуре, а фигура лицу. То же и в мозаичной картине: более крупные фрагменты, которыми покрывают стены, используются для фона; миниатюрными, размером с зернышко малины, кусочками для переносного панно выкладывают руки, лицо и другие части композиции, которые нужно подчеркнуть; а глазурованные кубики среднего размера, около одной седьмой квадратного дюйма, берут для промежуточных участков.

Для большинства людей, даже тех, кто совершал паломничество по Ближнему Востоку, мозаика известна только как отделка стены. Признается и существование крошечных миниатюр, которые можно измерить только дюймами; к таким относится изображение святого Николая, поврежденное устрицей, когда оно находилось в море, мы его видели в прошлом году в монастыре Ставроникита. Но то, что попадает согласно предложенному выше определению в категорию мозаичных картин, практически не известно. В Афинах, в Византийском музее, есть Панагия, которую привезли туда беженцы из Малой Азии; правда, мало кто из гостей этого города считает нужным тратить время на то, чтобы рассмотреть несравненную тонкость цвета, играющего на лике и руках от кораллово-розового до оливково-зеленого, и игру кубиков – покрупнее и помельче. Это XIV век. И еще те две иконы в Ксенофонте.

Фигуры в полный рост стоят, повернувшись в три четверти, святой Георгий смотрит направо от зрителя, святой Димитрий – налево. Одеяние святого Георгия темно-шоколадное, с лазуритовой застежкой, перехлестывается с другим полотном глубокого кирпичного цвета – цвет из XVIII века; всё одеяние усыпано широкими золотыми стрелами, кругами, ромбами и сеткой. Одеяние святого Димитрия, с таким же орнаментом, темно-сапфировое, разбавлено бирюзовым; а в нижней части тот же темно-коричневый чередуется с вытертым суриком над обувью яркого фаянсового сине-голубого цвета. Но поистине чудесное мастерство достигается в проработке голов и рук. Крохотные цветные кусочки, расположенные строгими регулярными линиями, варьируются от теней глубочайшей сепии, через оливковую зелень, до алого, розового и, наконец, – на лике – до линий чистого белого, удивительно нанесенных по контуру носа и у углов глаз. Местами, не для того чтобы показать углубление, а чтобы передать тон кожи, вводятся ярко-голубые пятнышки. И всё это в пределах радиуса в три дюйма. Эта тонкость сообщается не только плоти. Ко лбу обоих святых обращена маленькая усеченная фигура Христа, и ее назидательная поза выражена с силой и точностью, точно противопоставленной тонкому смешению цветов в других частях изображений. Нимбы у святых выложены голубым, а фон золотым. Вокруг святого Димитрия бордюр – три отдельные линии из крупных красных, белых и голубых кубиков.

Из нового храма настоятель повел нас в старый. Это здание ближе к воротам, и при взгляде снизу представляет на ярком солнце необычайное зрелище: стены и купола ярко-желтые, отчеркнутые белым, сводящие звенящую синеву неба до бесцветной темноты. Внутри храм, выложенный opus Alexandrinum[105] XI века, необычайно мал, а потому заброшен; и следовательно, свободен от той массы украшений: венца, канделябров, подставок под свечи, сидений и аналоев – которые всегда загромождают церкви православного обряда. Наконец появилась возможность увидеть истинную эстетическую ценность одного из старейших афонских храмов, где ни один дюйм не остался без росписи. Бледное, сердитое освещение и безжалостный импрессионизм этих фресок необычайно усиливались за счет пустоты помещения. Более того, здесь получает окончательное подтверждение наш тезис о том, что Эль Греко был убежденнейшим византийским художником, который, избавившись от иконографических формул своей родной церкви, всю жизнь возвращался к ее духу, технике и цвету; и кто единственный из своей нации, а также из всех славян, русских, сербов, болгар и румын, на кого распространялось влияние византийского искусства, довел это искусство до логического совершения. Нигде нет связи вполовину, в четверть той силы, с этим великим художником всех времен и прямым предтечей современного искусства, как в этом маленьком храме, расписанном неизвестной рукой в 1544 году, через три года после рождения Эль Греко. Здесь видна вся неуклюжесть и грубость, которая неизбежна при отрыве от культурного плодородия столицы. Но смятенный дух художника докричался сквозь его ограниченность. Это не великая живопись, но тем не менее великая выразительность.

Отец Акакий усердствовал в помощи нам. Не чурался никаких трудов для нашего удобства. Дэвид начал искать фокус с помощью небольшой лесенки. Когда мы попросили лестницу побольше, к нашим услугам оказались лестницы, которые подошли бы стенам Вавилона – конечно, такие есть на любой хорошей ферме, благо настоятель лично руководил работами. Это дружелюбие не происходило от бедности, как это иногда бывает. Все здания хорошо содержались, монахов было немало, и они не были нищими, а настоятель по обычаю был облачен в шуршащее шелковое одеяние.

Афонские стремянки необычны. Та часть, на которой ступени заканчиваются, отходит не как у нас, такая же конструкция, только без ступеней, а один столб на крюке. Благодаря этой пирамидальной структуре, чем выше лестница, тем шире ее основание. Два таких сооружения – и весь пол этого маленького храма оказался занят. Поэтому каково же было удивление Дэвида, когда, выглянув из-за иконостаса, где он только что открыл затвор для двадцатиминутной выдержки, он обнаружил себя в плену начального бормотанья службы, которая совершалась посреди и вокруг лестниц. Это был тот же обряд, который сопровождал наш утренний туалет в тот же день: многочисленные старые монахи и работники подходили время от времени, чтобы их окропили святой водой с помощью пучка базилика.

– Не нужно, – сказал отец, проводивший обряд, – прерывать работу из-за нас.

Дэвид и не стал. Служба расцветилась симфонией бьющихся фотопластинок и бранного шипения. Мы с Марком тем временем сбежали к морю.

После обеда, поданного в маленькой трапезной за столом, накрытым зеленой клеенкой, с потиром и греческой картой Европы, прибыл отец Дамаскин за портретом. Миновало то время, когда Марк ожидал, что я буду для него договариваться об этих встречах. Он выучил наизусть фразу «Можно написать ваш икон, мой отец?». И персонажи картин, которых он выбирал, теперь врывались в наши комнаты без предупреждения. Дамаскин, с которым мы, напомню, познакомились на пристани, сам уселся на стул – у ног его мой чемодан, у плеча лампа с розовой глазурью, расписанная незабудками. Его осунувшееся лицо с клочками серебристой растительности, гнутое пенсне, слегка заломленная набок шапочка и напыщенная, почти безумная торжественность позволяли больше, чем портретное сходство. Через час он смотрел на результат. Он был без слов; и, отвергнув картину жестом, пошатываясь, в ярости вышел за дверь. Как всегда, пока мы с Дэвидом в поте лица трудились на благо возрождения истории европейской живописи, каковое целиком зависело от доброго расположения наших хозяев, Марку непременно надо было обесценить своим легкомысленным безнравственным искусством нашу работу такта, на которую мы тратили по нескольку дней, и конструирования предложений, оставляющего трещины в наших черепных костях… Мы отужинали барабулькой, вкусной, как форель, и баклажанами, обжаренными ломтиками. Дэвид принялся за проявку. Но в раковине перестала течь вода; и мы были вынуждены просидеть у фонтана во дворе чуть не до полуночи, глядя на звезды, подставляя лица бархатному холодному бризу и слушая далекое присутствие моря.

На следующий день после обеда нам пришло в голову подняться на гору и помочь сборщикам винограда. Но сначала я обязан был сделать кое-какие заметки о храме. Когда я с ними покончил, Дэвид, пыхтя на верхушке деревянной Эйфелевой башни, понял, что у него нет с собой цветового фильтра. Я пошел за ним. Но вернуться не успел: архондарь перегородил дверной проем нашим пополуденным кофе. Вслед за ним явился настоятель, осветив комнату своей улыбкой, с двумя вощеными полноцветными гардениями, которые напомнили мне, когда я сунул одну из них в петлицу, крикетные матчи на стадионе «Лордс», и превосходство над презренным большинством, у кого в петлицах всего лишь гвоздики.

– Эти цветы, – сказал настоятель, – очень трудно выращивать. Мы должны пойти повидать монаха, который мне их дал. У него небольшое деревце.

Я хотел было извиниться, сославшись на то, что нужен Дэвиду, когда в комнату вошел упомянутый монах, крупный и добродушный. Мы поблагодарили его, пожали ему руку и сказали, что в Англии такие цветы носят только на парадной одежде на свадьбу. Потом оба заметили портрет Дамаскина, куда Марк добавлял последние штрихи. Ох, подумал я, схватил цветофильтр и двинулся к выходу… как вдруг на своих ногах-лодках через порог въехал сам Дамаскин. Он снова посмотрел на рисунок и, уставившись в пространство, вышел вон из комнаты. На это настоятель и его друг с гардениями зашлись в припадке смеха, выхватили картину у Марка и, держа ее между собой, сели, трясясь. Шум привлек архондаря, тот привел других, и вскоре полмонастыря сгрудилось с хохотом над этим святотатственным подобием их ценимого, но, очевидно, не уважаемого брата. Я снова двинулся к двери.

На этот раз судьба воплотилась в престарелом профессоре, одетом в эдвардианский твид, который в тревоге остановился на краю этого непристойного веселья. Правда ли я мистер Байрон? Евлогий из Лавры сказал ему в Карее, что он найдет меня. Он не может остаться здесь на ночь, так как должен вернуться в Россикон. Но, может быть, мы встретимся позднее в Ватопеде.

– А вы, – спросил я, – знаете отца Адриана из Ватопеда?

– Адриана! Это мой лучший на свете друг!

– Передайте ему, – попросил я, – что мы прибудем тогда-то и тогда-то.

Профессор затем протиснулся к настоятелю, который, как мы были рады заметить, его чурался. Однако его приезд был хорош тем, что нам досталось по лишней рюмке узо.

И вот наконец я добрался до храма. Дэвид исчез.

Тогда мы, как изначально собирались, отправились наверх. Но прогулку портило зазнайство Марка в области естественной истории. При том что по поводу мельчайших мушек он пускался в восторженные речи, которые я чувствовал себя обязанным поддерживать, чтобы не ранить его чувства, у него была привычка, как только я замечал какую-нибудь бабочку, которую до того видели только в Патагонии, ускорив шаг, уходить в прямо противоположном направлении с видом напускной скуки. Эта противная зависть, еще и вместе с жарой, привела нас в конце концов не наверх, а на пляж, где мы обнаружили Дэвида, уже в воде. Купание мы оживили, изображая королеву Викторию – если она когда-нибудь купалась – как ее суровый бюст рассекает волны с тем особенным беспорядочным движением, с которым она наверняка бы это делала. Такое времяпрепровождение может показаться необычным, однако не противоестественным, с точки зрения благого Провидения, что перевоплотило монаршее лицо в облике автора[106]. Ее движения стали причиной некоторой ошеломленности профессора, который отплывал на маленькой лодке.

Теперь мы вернулись зарисовать настоятеля. Он взял длинный черный посох, черные четки и наметку из «настоятельской», отпер дверь личной комнаты, где на обоях были оттиски византийских орлов и чей вид напоминал спальню слуги. Там он облачился, и мы рисовали, пока не ушел свет. Когда я показал результат архондарю, сидя с ним на балконе с коктейлями, он стал утверждать, что посох слишком большой. Я с жаром начал защищаться; в конце концов мы уже трясли друг у друга перед носом кулаками. Я тогда сотворил на него карикатуру такую злобную, что он полностью опешил.

Ксенофонт. Железный корсет для умерщвления плоти

– Борода-то, борода – она же ужасна, – возопил он.

Утро занялось с приходом настоятеля с пучком душистого горошка, лилового и мясистого, который наполнил всю комнату своим запахом. В дальнейшем утро осложнилось падением губки и бритвенного помазка Марка в грядку с овощами. Ворота были заперты; но нашли садовника, и он, отыскав собственность Марка, одарил его исполинским лимоном длиной в три дюйма, сорванным с ближайшего дерева. Упаковав вещи, мы посетили библиотеку, где в пожаре погибли такие рукописи, как сохранившийся до тех пор Роберт Кёрзон. Единственным интересным томом там был «Проводник по побережью Великобритании», написанный в 1744 году «капитаном Гринвилом Коллинзом, гидрографом на ординарной службе Королевского Высочайшего Величества». На столе стоял ужасающего вида корсет, который мог покрыть плечи и идти вокруг груди и пояса, составленный из скрепленных железных пластин, каждая примерно по три дюйма длиной, дюйм шириной и четверть дюйма толщиной. Прежде это был инструмент умерщвления плоти. Здесь, из всех монастырей, он казался совершенно не к месту.

Наконец, искренне сожалея, мы распрощались, подарив настоятелю книгу о церковной вышивке. В ответ он показал нам официальные сокровища: еще иконы, и пузатый серебряный кувшин, подаренный несколько лет назад английским лордосом, который прибыл сюда на яхте. Мы вообразили себе, какое облегчение постигло лорда, что этот кувшин более не обитает на его обеденном столе. Настоятель затем встал на какие-то ступеньки, чтобы сфотографироваться; я встал на кучу бревен, чтобы сделать снимок. Бревна развалились, и я с грохотом, потрясшим весь двор, рухнул в устье валявшегося рядом котла.

Наш лодочник был уроженцем Гитиона. Когда он услышал о наших намерениях посетить храмы близлежащей Мистры, в нем взыграла патриотическая гордость, и он стал обрушивать на нас свое красноречие, пока лодка не закачалась. Мне также были неплохо знакомы прелести тех мест. А его слова направили мои мысли к обстоятельствам, что впервые привели меня в те края.

Первые свои дни в Афинах я провел в малюсенькой квартирке, в четыре раза меньше, чем та, где жил Леннокс Хау, откуда был, как и у Хау, выход в укрытый виноградом дворик. Маленькая, но полноценная ванна – то есть не просто лохань – располагалась в курятнике в дальнем конце двора. Здесь вода, которую еще не успели стащить соседи, грелась в ведьмином котле, подвешенном над огнем, откуда на незадачливое тело в ванне набрасывалось пламя. Прямо напротив, в пяти футах на другом конце двора, жила в жалкой оштукатуренной лачуге старушка, целыми днями сидевшая с вязанием на пороге. Несмотря на то, что даже дверь нашей ванной-курятника была заколочена досками, старушкино чувство приличия оскорблялось плеском внутри помещения. И как только у входа в нашу квартиру появлялся сигнальный халат, она тотчас опускала над своей дверью толстую белую кружевную штору и скрывалась внутри. Окон там не было, и наши омовения принуждали ее проводить всё утро в темноте.

Вдобавок к вызываемому таким образом ежедневному раскаянию наступила греческая Пасха. У квартирной хозяйки был барашек. У Арахны, древней вязальщицы, был барашек. У нас был барашек. И все они, не переставая, день и ночь блеяли из-за ужаса нависавшего над ними рока. Наш в Страстную пятницу вырвался на свободу. С проворством горного козла он впрыгнул в окно на моего гостеприимца и поскакал по комнатам, отталкиваясь от кроватей и тем самым обретая летучесть. Следующим вечером был канун Пасхи. Вместе со всем городом мы ожидали около собора; в полночь смотрели, как из освещенных дверей выходит митрополит и несет Благодатный огонь, что сошел на его свечу, когда начался день Пасхи; поднялись вместе с толпой навстречу ему; зажгли свои свечи, от стоявших рядом людей, как только смогли; и, бережно неся священное пламя, отправились к себе на пасхальный ужин. Он состоял из яиц, крашенных в красный и с эмблемой «Христос Воскресе», и барашка, который теперь целиком вращался на вертеле над кучей древесной золы. Компания была большая, в ней, помимо нас и Филлис, присутствовал и бывший полковник Колдстримской гвардии, его жена, брат и жена брата.

И вот, утомившись от накопившейся тяжести бытового и социального напряжения, мы в начале следующей недели отправились на юг.

Поезд до Триполицы, из-за того ошеломительного сочетания моря и гор, которое представляет собою Греция, преодолевает расстояние в восемьдесят миль по прямой за тринадцать часов. Есть десять минут пообедать в Коринфе макаронами с потрохами и горячим пивом. Коринф! Коринф: в ушах непрестанно шумят товарные поезда на разъездах, мрачные черные отвалы шлака на фоне фаянсовой синевы залива. Коринф – это греческий Рединг[107], а S.P.A.P.[108], ее железная дорога, – это Большая западная железная дорога Эллады. Кого Большая западная возила домой, в школу и университет, для того Рединг выделяется среди всех прочих мест и приржавел к сердцу. Сколько часов бесконечно, безнадежно я шагал по этим платформам, где дуновения Сибири и зенитный жар Эквадора бессовестно и безжалостно обрушиваются на исторгнутого из вагона пассажира. Я проглатывал шоколадки из автоматов, я курил их сигареты, я сморкался от их железнодорожной смазки. Каждый зал ожидания для меня там как дом, всякая официантка мать, любой носильщик брат. Рединг, мой Рединг! Пусть буду Бруком я твоим, и Теннисоном, и Ситуэллом! Исчезнет пусть печенье, рельсы пропадут, но верен я останусь тут. Вторая лишь по сравнению с Редингом, моя несравненная любовь, вторая телесно, но первая в душе, – Коринф.

В Коринфе также для меня не было недостатка в человеческой романтике. Июньским вечером, возвращаясь из монастыря Мега-Спилео, когда солнце садилось над горами за заливом, а фиолетовые конические соцветия буддлей покрывали медовыми поцелуями мои сапоги, когда я сидел на подножке вагона, у меня завязался разговор с мадемуазель Власто, которая прервала свое пребывание за городом, чтобы посетить своего афинского дантиста из-за зуба, причинявшего ей невыносимую боль. Вагона-ресторана не было. От жары можно было задохнуться. А пути было еще четыре часа. Когда мы остановились на станции в Коринфе, я протолкнулся через огромную толпу, которая в этих краях собирается смотреть на поезда, и принес ей бутылку лимонада. В вагонных сумерках я уловил блеск бархатно-карих глаз, услышал благодарный шепот. Но подробнее я не разглядел ничего, так как ее лицо было целиком закрыто накидками и перебинтовано из-за ее недомогания. Представьте себе мою досаду, когда спустя несколько дней она сообщила нашему общему знакомцу, что «нашла нового поклонника, юного англичанина». Вид этого невидимого лица до сих пор меня преследует.

Так шли мои мысли. И они дошли бы и до Гитиона, куда мы тогда направлялись с самого начала поездки; где темнолистные дубы поодиночке вырастают из распаханной красной земли; и где, как мы помним, родился наш лодочник; как вдруг этот святой человек спросил, в Англии ли находится Лондон и кто живет в Австралии. Резко вернувшись в настоящее, я попытался развеять его любопытство. Когда мы добрались до Дохиара, он донес наш багаж от берега и, усевшись в гостевой комнате, продолжал обращаться к нам с речами. Обед был на столе до того, как он уехал.

Комната, где мы сидели, оказалась самой симпатичной из тех, которые нам довелось занимать, и была, как и в Лавре, примером того, как схожи монашеские идеи декора и те, что продиктованы модой 1920-х годов. Стены были белые, перебиваясь только синими раздвижными дверями, обшитыми зелеными ромбами с красным контуром. Хотя все эти цвета по тону были сами по себе неяркими, их взаимное расположение давало такую насыщенность, что на них трудно было смотреть. По периметру комнаты шел изогнутый свод, около двух футов глубиной, отделанный мрамором в синюю точку оттенка горечавки и украшенный, в центре каждой стены, цветочным орнаментом того же синего цвета. На нем держался плоский потолок в центре, где круговой орнамент деревянной резьбы состоял из лучей в барочном стиле цвета раскаленного красного кирпича на зеленом фоне. Так как комната, в духе комнат Афона, была выстроена над нижним двором, окна шли вдоль всей длины двух стен. У третьей был открытый камин в каменной облицовке над приподнятым очагом. Сэр Джордж Боуэн, приезжавший на Гору в 1849 году в более холодную погоду, говорит о том, что огонь горел во всех комнатах. Сейчас, помимо Керасии, это был единственный камин, который мы видели. В других местах его заменяла высокая сине-белая печь, похожая на орган. Над каминной полкой «вырастали» два столбика, украшенные сплетением черного и лилового цвета, которые загибались, образуя миниатюрную барочную арку. Комнату построили в 1753 году, и Уолпол[109] в 1818 году описывал ее как «изящную». Даже до ее появления иезуит Браконье в начале XVIII века находил, что гостевые комнаты в Дохиаре самые удобные на Горе.

Снаружи этот монастырь тоже обладает особым, довольно душевным очарованием. Холмы здесь резко выступают от моря, а здания расположены на нескольких террасах. Почти весь главный двор занимает храм – самый большой на Афоне, датируемый 1568 годом. Его здание увенчано рядом высоких ребристых глав, выкрашенных матовым шоколадом. С самой высокой террасы, куда выходило крыльцо гостиницы, можно было почти дотронуться до их свинцовых, похожих на ракушки куполов.

Дохиар. Гостевая комната

В этом году мы прибыли на месяц позже, чем в прошлом. И завершавшее картину изобилие цветов оказалось меньше. Тогда я записал: «Сверху нависал свод из цветущей глицинии, на фоне ржавой штукатурки и серого камня зданий. В углу нежные светло-зеленые листья и алые цветы гранатовых деревьев ясно были видны на контрастном фоне более крупной и темной шелковицы», – а теперь вместо цветов были сами гранаты. «Позади виднелись розовато-серые олеандры. На низкой стене спереди, увешанной ядовито-фиолетово-синими раструбами ипомеи, стояли ряды ярко-зеленых „булавочниц“ – это растет базилик, сладостная трава. Вокруг храма тянутся каменные крыши, покрытые желтым лишайником, откуда, словно кегли, вырастают армии высоких белых труб. А подо всем лежит серебряная морская синева, где течения бегут от берега к дальним лесистым мысам. И наконец, вершина, пойманная солнцем над клоком облака, возвышала свой белый пик на фоне глубокого синего неба».

Дохиар. Дэвид и Марк с архондарем

Синесий, знакомый по прошлому году, больше не был архондарем. Его место занял румяный старый монах, у которого ватная борода росла под прямым углом к подбородку и завершалась на некотором расстоянии торчащим наверх в сторону носа завитком. У него мы во время обеда спросили о Франкфорте, которого давно ожидали увидеть.

– Франкфорт? – спросил он в ответ. – Что такое Франкфорт?

Потом мы купались. Но нахлынувшие звуки пения, донесшиеся до нас сверху, воззвали к нашей совести, и мы вернулись, как раз успевая увидеть окончание службы и посмотреть после нее реликвии. Первой из них была голова святой Пятницы, или, если перевести название предпоследнего дня с греческого (Параскева), святого Приготовления, – это дама, а не, как многие наверняка предположили, мальчик на побегушках у Робинзона Крузо. За ней последовала голова святого Дионисия Ареопагита: «ОТРУБЛЕННАЯ В АНГЛИИ!», – вскричал хранитель сокровищницы, внезапно разъярившись, как будто, по его мнению, вся наша нация до сих пор повинна в этом чернейшем кощунственном кровопролитии. Затем нам показали древний золотой крест, инкрустированный россыпью крохотных бриллиантов и изумрудов, подаренный монастырю одним из воевод Молдавии и Валахии. Однажды его попытался купить один путешественник. Нам дали понять, что он был представителем нации, которая, по-видимому, не удовлетворилась единственным злодеянием в виде казни святого Дионисия. Однако последним и самым ценным сокровищем оказался бесформенный кусок белого мрамора. Один юный монах нашел закопанные сокровища и сообщил об этом настоятелю, который велел двум другим помочь ему принести их в монастырь. Те, решив оставить сокровища себе, привязали этот кусок мрамора ему на шею и бросили его в море. Наутро юного монаха обнаружили в храме – его туда принесли архангелы Гавриил и Михаил. Он простил своих обидчиков, а камень, который должен был стать орудием его убийства, сохраняется. Эта довольно скучная и вполне вероятная история, к которой приплели архангелов, интересна тем, что не менее четырех с половиной столетий – и кто знает, насколько еще больше – посетителям монастыря показывают этот камень, рассказывая его историю. Об этом чуде повествует в 1489 году Паисий, игумен Хиландара, ровно теми словами, которыми увлекал нас теперь священник.

Сохранилось много ранних русских рассказов о Горе. И первый из них, пера Игнатия Смоленского, 1389 года, подтверждает тот факт, что афонское сообщество в сущности не изменило свою структуру. Прочие рассказы одинаково скучны. Таково, в самом деле, выдающееся свойство большинства рассказов о Горе, которые сохранились, исключения на нашем языке – Тозер, Кёрзон и доктор Ковел. Большинство, похоже, обращает внимание лишь на сбор статистики, обнаружение классических надписей и изучение рыбьих потрохов и внутренностей растений. В частности, сентенциозное морализаторство XIX века, хотя мы и научились воспринимать его с юмором, всё еще испускает тошнотворный запах, когда его применяют к тем, кому везение (правда, и дурной вкус) позволило жить в то время за пределами Британских островов. Так, например, в 1837 году пишет лейтенант Веббер-Смит: «Дохиар, небольшой монастырь с тридцатью калоерами[110]: ничего примечательного. Рядом с этим местом пещера знаменитого затворника, который жил здесь в келье пятьдесят лет вдали от всего человечества; причем его чувства, очевидно, не притуплены, ибо он проявлял заботу и внимательность к любимому розовому кусту, и, если такие чувства направить на благо ему подобных, это сделало бы его полезным членом общества». Но слова этого надутого морячка бледнеют перед теми, что пишет мистер Ательстан Райли, который пока еще с нами. Он, религиозный человек 1880-х годов, грозивших низвергнуть англиканскую церковь с комфортного заката устаревания к болезненному и презренному концу, – мистер Райли завещал потомкам следующее восхваление своих гостеприимцев: «〈…〉 тот бедный народ, кого отвергает и презирает весь мир, смиренные неграмотные монахи-крестьяне». Такое вот христианское понимание, которое вместе с тем заявляет о своих упованиях на объединение англиканской и православной церкви. Комментарии излишни. Разве что, в этом отвергающем и презирающем мире, часть которого, если не всё целое, представляет собою мистер Райли, христианство, сохраненное монахами, потеряно.

После реликвий мы стали осматривать храм, любуясь многочисленными плитами и притолоками с украшающей их поздневизантийской резьбой. Сообразуясь с масштабами храма, столбы там необычайно высокие и толстые, капители покрыты свежей позолотой. Фрески, работы того же Зорзи, что и в Дионисиате, перекрашены до неузнаваемости. Но они продолжают выполнять свою декоративную функцию, подчеркнутую размерами и светлотой помещения.

Когда мы после ужина сидели за вином, пришел Синесий. Он прослышал, что трое англичан спрашивали о Франкфорте, и понял, что один из них наверняка я.

– Видите ли, – сказал он, – я больше не архондарь. Я стал старейшиной.

И он зашуршал новым изысканным одеянием. Мы удивились, поняв, что, несмотря на его ум, ему едва ли больше тридцати.

– Здесь десять старейшин и три эпитропа, – продолжал он. Такое обыкновение; как бы ни управлялся монастырь, главных там по обычаю тринадцать, как в первом христианском объединении.

– И как дела на Горе?

– Лучше. Теперь политика правительства определена, наши дела пойдут лучше. Сколько населения в Лондоне? Семь миллионов; в самом деле? А в Нью-Йорке? А, два. Где ваши друзья, с которыми вы были в прошлом году? Вот Хамид. Франкфорта я найти не могу. Но утром вы его увидите. Хамид! Хамид! – Хамид, серо-желтый черепаховый кот, послушно прыгнул в распростертые руки Синесия и снова спрыгнул.

Утро началось с жизнерадостного настроения Марка. Читателю не обязательно об этом рассказывать. Оно омрачилось лишь тем, что снова пришел Синесий и просил нас к нему зайти. Я оправдался занятостью. Но, так как его дом находился на дальней стороне террасы, и все его окна смотрели прямо в наши, и так как он не переставал махать, я понял, что сосредоточиться будет невозможно. Открыв, как было указано, «красную дверь», мы с Марком вошли в небольшую квартирку, где гостиная была украшена сокровищами Синесия. Над диваном, где мы сидели, висели многочисленные репродукции и увеличенные фотографии: король Константин с семьей; Венизелос; Клемансо; Пластирас; помимо изобилия небольших фотокарточек. По его же словам, у него имелся и портрет Ллойда-Джорджа, но слишком большой и не помещался в комнате. На столе с оборчатой скатертью лежали кусочки золотистого кварца – частый, как мы заметили, признак афонской изысканности. Но от этих деталей нас отвлекло появление Франкфорта.

Франкфорт – это черно-белый кот, который, если его попросить, с неохотой кладет голову между лап и делает кувырок. Однако когда ему лень, он может просто перекатиться набок. Так он сегодня и сделал. Синесий продолжал настаивать, и в конце концов переворот был исполнен целиком. Затем, недовольный нашим одобрением, кот удостоил нас взгляда, полного невыразимой ненависти, – и умчался из комнаты.

Дохиар. Синесий и Клемансо

Теперь Синесий достал из шкафчика бренди в графине, глико из айвы, винограда и персиков, прибавив ко всему этому сигареты из ящика. Для нашего развлечения он дразнил белую голубку в плетеной клетке, наподобие тех, в которых у колдунов живет ворон. Наконец, поев и выпив, мы вышли на балкон. Открылся вид сиятельной красоты в ясном утреннем солнце. Под нами поблескивала неровная линия кровель, крытых черепицей из мерцающего серебристого камня, и рвались ввысь белые трубы. А вместо земли были только оливы, несчетные, как пузырьки в содовой, – и каждая в бликах. Они спускались к синему морю, по тону темнее, чем все деревья, кроме группы кипарисов у его кромки. На горизонте снова показывалась земля – Лонгос, средний из трех пальцев.

Дохиар

Синесий, недовольный тем, что мы сфотографировали его читающим книгу кверху ногами, попросил нас сделать такое же одолжение своему соседу, старому монаху. Мы были рады ему угодить, и нас провели в темную комнатушку, пропитанную невыносимым смрадом человеческого умирания. Опираясь на спинку, на диване сидел очень старый человек, беспомощный и неподвижный, в чьих глазах было лишь внемирское. Синесий сменил его шапочку на новую, потверже, и проревел ему в ухо, чтобы он не двигался. Пока не сработал затвор, мы с Марком сидели и трепетали, запретив зрению и обонянию запоминать отвратительные свидетельства крайней немощи, царившей в комнате. Вздрогнув, когда Дэвид из трапезной внизу стал громко звать на помощь, мы моментально убежали. Синесий сделал нам подарки на прощание – Марку топаз, «старый и византийский», мне деревянную чашу, с двумя деревянными кольцами и деревянной рукой, держащей фиолетовое деревянное яйцо. Мистического значения этих предметов я так и не узнал.

Дэвида мы застали не в духе. Он счел, что выбранные мной элементы росписи в трапезной смехотворны. Наше препирательство прервал монах, знавший десять слов по-американски и выбравший именно этот момент, чтобы спросить у Дэвида, как его зовут.

«Заткнисьчертподери», – был ответ, от которого монах оторопел, а мы с Марком сбежали к морю. По дороге мы прошли мимо старого эпитропа, стоявшего в бастионе из хвороста перед весами, на которых он отмерял бочки монастырского вина. Затем работники на плечах относили их для экспорта на шхуну, стоявшую на якоре за пристанью.

Обед – арахисовый суп и салат – был испорчен некоторым количеством тухлых шпрот. Озверев от вони, мы выкинули одну в камин, а другую в окно. Первую рыбину можно было вернуть на украшенное петрушкой сервировочное блюдо, что и было сделано, когда наш гнев поутих. Но вторая, к нашему замешательству, приземлилась на крышу храма и так и лежала там, бросая весьма укоризненный взор через открытые окна. К счастью, этот гипнотический взгляд никак не подействовал на архондаря.

После обеда за нами зашли, чтобы показать библиотеку. Было жарко. И Дэвид отказался идти. Но мы с Марком, тоже без всякой охоты, но проявив больше вежливости, были вознаграждены. Ибо мы обнаружили миниатюру, где византийский император сидит в императорской ложе Константинопольского ипподрома и наблюдает расчленение святого Иакова Персиянина, и Дэвид был страшно возмущен тем, что пропустил это, поскольку данное изображение могло оказаться ценным источником для константинопольских раскопок. Однако уже был назначен час отъезда. Пожав еще раз руку Синесию, мы доехали до пляжа и ехали еще час вдоль него, туда, откуда через залив виднелся арсенал Зографа.

В прошлый раз мы добирались до Дохиара с другой стороны мыса. И останавливались на обед в Кастамоните. Этот монастырь, один из четырех, расположенных прямо у моря, настолько лишен архитектурных особенностей, что это даже примечательно. Его суровые серые стены, поднимающиеся среди залитых солнцем зеленых платанов и каштанов, казалось, могут заключать в себе фермерский дом в Йоркшире. В отличие от окружавшего их пейзажа, обитатели, которые занимали нас там, были самыми добродушными и общительными стариками. Я думал, что мы зайдем к ним и в этот раз. Однако погонщик мулов сообщил нам, что дотуда лишний час времени. Поэтому было обидно впоследствии узнать, что они знали о моем приезде и были глубоко уязвлены тем, что я прошел у них практически мимо дверей и не заглянул.

Мое продвижение по дороге несколько замедлялось. Пони – такового рода было мое животное – имел настроение плестись позади. У меня свалился плащ, и не успел я с невероятным трудом снова забраться в седло – ведь греческие седла, закрепляемые только одной веревкой, имеют свойство соскальзывать животному под брюхо, если некому придержать с другой стороны, – как мне пришлось снова спешиться, чтобы подобрать очки, которые уронил проходивший мимо монах. Потом развалины башни потребовали фотографии. К этому времени пони окончательно вышел из себя, а остальные уехали на полмили вперед. От башни до арсенала – по бокам от него был ряд черных тополей, бамбуковая поросль и легкие рельсы, чтобы скатывать сверху древесину, – я шел пешком, впереди пони. Тропа привела меня к необычному строению в форме пчелиного улья, напоминавшему кентскую хмелесушильню. Желая сделать еще одну его фотографию, я пошел по пирсу в море. Пирс в середине проваливался, и так как я шел спиной вперед, то испугался, когда одной ногой вдруг угодил в водяной кратер. Однако в конце концов я добился приемлемой перспективы; тем временем пони, цинично наблюдавший всё это время, теперь развернулся и поскакал домой в Дохиар. Перемахнув через кратер, море и пляж я устремился за ним. Но чем быстрее я шел, тем быстрее была его рысь. Я пустился бегом. Он кантером. Я перепрыгивал с одной засаженной оливами террасы на другую, пытаясь срезать развороты тропы. Он пустился галопом. И когда он наконец скинул мой плащ, портфель и новый монастырский турецкий ковер на землю, я от него отстал.

Наступали сумерки. Было необычайно жарко. Я не знал дороги и был изможден после сего стипль-чеза. Нагруженный, как торговец коврами, я устало поковылял обратно к пирсу, где обнаружил монаха, который с ужасом смотрел на мое пунцовое лицо, и мы оба одновременно разразились дьявольским весельем.

– Сколько, – спросил я, – до монастыря?

– Час.

– Час? Что же мне делать? Я не пройду час. Я устал. Мне нужно всё это нести. Я не знаю дороги, и скоро стемнеет.

Он пожал плечами.

– Здесь есть телефон?

Ответ был отрицательным.

Взяв меня под руку, он на цыпочках пошел по мосткам, через пляж, к сараю позади арсенала. Внутри отсвечивал зад мула, уже оседланного. Он вывел животное, посадил меня, разместил мои пожитки на седле и яростным шлепком послал мула наверх по мощеной дороге. Как только копыта стукнули о камень, с берега раздался крик Голиафа. Я оглянулся и увидел, как какой-то человек, угрожающе подняв руки, движется на монаха. Рыцарское благородство звало меня назад. Но мул, чей дом был наверху, был лишен такого чувства. За поворотом эти двое скрылись у меня из виду.

Тем временем Дэвид спускался меня встретить. Он не заметил, что у меня другое животное. Этого не заметил и погонщик мулов, ответственный за моего пони, пока я ему не сказал. Беспокойства за пони он не испытывал. Однако его удивление от того, как мне удалось сотворить второе животное из гальки на пляже, было безграничным.

Пейзаж теперь был совершенно не похож на тот, что на южной оконечности полуострова. Привычные нам изрезанные холмы, наполовину заросшие кустарником, наполовину скалистые, испещренные оврагами, дикие из-за голых утесов, где все линии ведут к гребню, а гребень к пику, теперь сменились обширной местностью, густолесой, состоящей из огромных долин, таких глубоких, что, когда солнце клонилось к закату, весь низ лежал в тени. Дорога была широкая, мосты отстроены масштабные. Легкие листья платанов, стволы которых искорежены стремительными зимними потоками, контрастировали в руслах рек с более темными тонами всего остального. И опять, так же как и на вершине, в воздухе ощущалась осень. Листья наполовину облетели.

Зограф, монастырь «живописца», куда мы направлялись, с Х века был постоянно занят славянами и македонцами, а сейчас полностью болгарский. Некогда он был очень богатым, владел землями в Бессарабии, доходам с которых не препятствовало российское правительство, будучи не прочь укрепить на Горе славянский элемент. Отсюда хорошая дорога и широкие мосты, по которым мы проехали. Имеющиеся здания выстроены в XIX веке на огромном пространстве из незамысловатых прямоугольных камней, по четыре или пять этажей в высоту. По мере приближения казалось, что здесь какой-то громадный дворец XVIII века – помесь, если такое можно себе представить, Виндзора с Блэнимом[111]. Это впечатление подтверждала входная группа, где сень похожей на вход в вокзал галереи укрывала крупного, раздавшегося привратника, настолько ожиревшего, что он едва мог говорить и передвигаться. Когда наши письма были рассмотрены, нас проводили в гостиницу, где к комнатам вели коридоры шириной с магистральные дороги. Дэвида поселили отдельно, чтобы он мог проявлять фотографии, а мы с Марком оказались в помещении вроде столовой колледжа, где мы должны были и ужинать.

Два монаха – один эпитроп, второй по имени Иосиф – зашли к нам. У Иосифа были свои фотоаппараты, один из которых стереоскопический. Мы обсудили Лигу Наций: когда греческое правительство конфисковало имущество, болгары монастыря Зограф в рамках принятых соглашений подали апелляцию в Женеву. Им удалось не больше, чем страдальцам других национальностей. Однако Иосиф сказал, что надежда еще есть.

За ужином архондарь, пожилой мужчина, бывший османский подданный, сел рядом с нами, и они с Дэвидом завели беседу на турецком и русском – второй почти не отличается от болгарского. Среди этого вавилонского звукового варварства, которое время от времени прерывал Марк со своими школьными придыханиями в ставшем теперь обильным греческом – определенные артикли «хо» и «хэ» навсегда останутся с ним[112], – я был рад, что свободен от извечной необходимости вести разговор. Я очень устал и постепенно уснул над тарелкой холодных конских бобов в ледяной подливе. А на моих барабанных перепонках отстукивало эхо нескончаемой речи архондаря.

– У вас есть отец? А сестры? Может быть, вы женаты? Вы не пьете. Женщины в Англии пьют? А курят? Чем вы занимаетесь? Какая у вас работа? Как вас зовут? Не забудьте закрыть на ночь вон то окно. Подхватите ревматизм, если не закроете. – До того как мы его открыли в комнате пахло как в ящике с бумагами. – Что ж, вижу, что мальчуган (то есть я!) хочет спать. Ваше здоровье! Ваше здоровье! Ваше здоровье! – И он ушел, отвешивая поклоны направо и налево.

Зограф

Мы настолько выпали из последовательности дней и дат, которыми обыкновенно регулируется жизнь, что наступившее воскресенье нас удивило. Храм, построенный в 1801 году, куда несчастных нас привели в семь часов следующего утра, снаружи выразительно выкрашен в красные и белые полосы, а по бокам от него растут два гигантских кипариса, значительно старше всех имеющихся здесь построек. Служба, которая несколько отличалась от греческой, когда мы пришли, близилась к кульминации. И мы смущались, когда нас провели, на глазах у всех собравшихся, почтить знаменитые иконы святого Георгия. Одна из них нерукотворная. Другая сама приплыла по морю из Аравии. Прибыла она в Ватопед. Но другие монастыри, узнав об этом чуде, настояли на том, что ее нужно отпустить на спине мула отправиться туда, куда она пожелает. Так и было сделано. Мул направился в Зограф. Икона там и осталось. Наш архондарь, пав перед нею ниц и поцеловав ее, рассказывал нам эту историю, пока мы стояли стоймя как дураки посреди храма. Затем нас повели к хору, частью которого с нашей стороны управлял низенький монах, который, когда не пел, странно крякал в рыжую бороду.

Зограф

После службы мы отправились в меньший храм, такой же полосатый. Память о чудовищных гонениях, постигших Святую гору во времена завоевания крестоносцами, когда вся византийская Европа оказалась в руках франков, а в Салонике обосновался папский легат, в последние годы не только не угасла, а скорее усилилась. В одном углу двора стоит кенотаф XIX века, посвященный двадцати шести мученикам, «сожженным Папой Римским», – легенда об этом, полагают, возникла по мотивам конфликта между афонскими монахами и Михаилом VIII Палеологом, императором, который отбил Константинополь; и который, зная, что его народ сможет защитить его только с западной помощью, занялся примирением двух Церквей. Сопротивление этому проекту со стороны обитателей Афона было решительным. А так как болгарская церковь уже совершала раскольнические рывки, Зограф, вероятно, выбрали мишенью для императорского наказания. В память о последовавших отвратительных зверствах малый храм расписан фресками, на которых графически представлено прибытие папы собственной персоной; как он запер в башне двадцать шесть монахов и двух мирских; и зажженный им костер из зданий и людей. Для точности приписана дата кенотафа – 1873 год. Папой в то время был Пий IX, тот самый, что заметил англиканскому епископу Гибралтара и Южной Европы, что для него «честь пребывать в диоцезе вашего высокопреосвященства», печально думать, что он ни разу не видел портретов, которые столь пришлись бы по вкусу его чувству юмора.

Еда за обедом, хотя и обильная, была беспрецедентно противна. Марк, видя, что я не могу ее проглотить, спросил, отчего я не ем сыр.

– Потому что мне он не нравится.

– Но он же очень вкусный – точно такой же у нас в Шотландии, называется крауди.

Варвары всегда приводят такие доводы. Облицовка, которую они обрели в центрах мира, откалывается. Не дрогнув вспоминают они какую-нибудь мерзкую привычку своей родной твердыни. И, недовольные самой постыдностью разоблачения, непременно возводят ее в стандартную для всей вселенной. «Крауди!» Думающим людям всегда было очевидно, что какой-нибудь кошмарный обычай, какой-нибудь оргиастический обряд, который очернил бы и папуасских аборигенов, присутствовал в детстве тех мрачных племен, среди которых Альберт и Виктория, под видом «лорда и леди Черчилль»[113], казались Розитами Форбс[114] своего времени. И теперь это ясно. «Крауди!» Я обязан есть эти тухлые, вонючие сгустки, «потому что мы в Шотландии так делаем». В Шотландии? Да где эта Шотландия?

Позднее Иосиф пришел показать нам свои фотоаппараты и библиотеку. Там подборка английской литературы оказалась интересней нескольких ранних славянских рукописей на бумаге. Мы с завистью приметили: «Вторая любовь, или Красота и интеллект», 1851 год[115]; «Карманный путеводитель по Оксфорду», 1802 год; и «Poppleton: Conversation en anglais et français»[116], 1812 год.

Поскольку становилось поздно, мы после этого сразу же отбыли, приятно отдохнув в монастыре, где нечего было фотографировать.

Наши усилия по описанию – с помощью фотографий и другими способами – произведений афонских художников могут показаться странными тем, кто читал сообщения об их реставрации и о том, что они сравнительно новые. Изначально полагали, со слов монахов, что большинство датируется XI или XII веком. Когда же обнаружилось, что в основном они относятся к XV–XVII векам, это вызвало определенную реакцию среди великих умов – тех, кто любит древность лишь за возраст. Но тем не менее существуют и другие произведения византийского ренессанса, которые остались нетронутыми с того дня, как были написаны. Они находятся в Мистре. В Мистре мы и продолжили свое путешествие. А затем за психологическим вдохновением «критской школы» и ее светоча Эль Греко мы отправились также на Крит. Наше путешествие к самой южной точке греческого мира, рассказ о котором содержится в последующей интерлюдии, было дополнением к нашему долгому постою на севере Горы.

Те, для кого Афины – всего лишь город раскаленной пыли и палящего солнца, с трудом смогут вообразить себе, как мы выезжали в сторону Спарты в пять часов насквозь промокшего октябрьского утра. Поезд отъезжал, и знакомая местность переменилась; ослепительного мастикового цвета земля теперь была темная, красно-коричневая, почти ирландской мягкости; зелень деревьев и кустов стала более насыщенной; холмы и скалы холодно-серые; а в небе клубились облака, обезглавливая холмы и позволяя случайным фонарикам солнечных лучей искупать клочок пашни или усеянный оливами склон в бледном, но поразительном сиянии.

Прибыв после тринадцати изнурительных часов в Триполицу, причем я был измучен ознобом и жаром простуды с лихорадкой, мы взяли напрокат древнюю, но мощную «Ланчу». Этот автомобиль, целиком выкрашенный белым, напоминал призрачное ландо, спешащее сквозь дождь за каким-то невидимым Пегасом. Поездка то и дело прерывалась многочисленными просьбами подвезти и поделиться бензином. Наконец наше терпение иссякло; и я, желая умереть в постели, сообщил шоферу, что если он не то что остановится, а даже просто замедлится, то денег он не получит. После этого мы в мгновение ока въехали на горы, по которым взбиралась дорога. И почти уже в наступившей темноте нам открылся несравненный вид на долину Эврота, орошаемую рекой и ее притоками, с изобилием шелковиц, олив и кипарисов; по центру Спарта, белая и современная; за ней Мистра, неразличимо коричневая, всползает к замку на вершине конического холма; и высящаяся над нею сине-черная горная цепь Тайгета, холм за холмом, с плотными облаками на вершинах, от которых отрываются белые венцы и слетают вниз на уступы и долины. Затем стемнело. Дождь, захлестывая всё яростней, не позволял нам видеть свет фар через лобовое стекло. Но водитель, покорный нашему внушению, вдавив ногу в педаль газа, понесся с высоты четыре тысячи футов, что лежала перед нами. Я припомнил, что в прошлый раз всего двое из нас разделили автомобиль – Богом созданный для пятерых – с багажом и личностями еще одиннадцати человек. Те расположились так, что водителю пришлось доверить управление ручным – и единственным – тормозом нашему суждению, так как сам он не мог до него дотянуться. На этот раз мы, не чувствуя ничего кроме холода, подъехали к отелю «Панэлленион». Я снял себе смертное ложе; и уже стягивал с себя в последний раз одежду, как вдруг «Великое Призывание»[117] отменилось малым: объявили, что нас ожидают мэр и префект в Коммерческом клубе через площадь.

Пока мы были на Святой горе, нам прожужжали все уши рассказами о том, как вознегодовала вся Греция, в частности в окрестностях Спарты, из-за действий одного выдающегося профессора, который, вероятно, имел дерзость повредить фрески химикатами. Поэтому в Афинах я всеми силами старался удостовериться, что нас не будут подозревать в подобном преступлении. Но с благодарностью и удивлением мы узнали, что месье Заимис, премьер-министр[118], отправил телеграмму, оповестившую гражданские власти о нашем прибытии. Переводчик, выучивший английский язык в Судане, провел нас к ним. Сомневаюсь, что когда-нибудь разбитая телесная оболочка предпринимала столь тяжкие усилия. Но жизнь и радость восстановились благодаря бренди. Нас удостоили такого государственного пира, по сравнению с которым отведанные мною раньше яства в Гилдхолле были жалким перекусом[119]. Hors d'œuvre, пилаф, курица, свинина, gâteau, виноград и дыня следовали друг за другом гигантскими порциями; всё это то и дело запивалось тем самым смолистым вином, что создало греческой нации плохую репутацию с тех самых пор, как Лиутпранд, посол Оттона I в Константинополе, в Х веке впервые осыпал его хулами. Мэр, проявляя всю мощь своей сильной личности, заставлял нас пить. И мы пили. В конце концов престарелый префект пал под гастрономической батареей своего коллеги. Трапезу завершило мавродафни – разновидность марсалы, поданная в бокалах для шампанского. На следующий день внутренности Дэвида были настолько не в порядке, что он не мог есть. А префект пребывал в постели – переводчик неизменно называл его «перфектом» и, когда ему пришлось назвать место службы того префекта, отвечал «Перфект, мистер Байрон, находится в перфекции».

Мистра, расположенная в трех милях от Спарты, – единственный сохранившийся чисто византийский город. И дома его, носящие знаменитые царственные имена его владык: Ласкарис, Кантакузин и Палеолог – оставались необитаемыми вплоть до революции. Холм представляет собой крутой узкий конус, достигающий тысячи футов вверх от долины и ниспадающий с вершины, до сих пор укрепленной гигантскими стенами замка Виллардуэна[120], по крутому обрыву позади. Здесь огромные утесы из черного сланца поднимаются к нижним очертаниям Тайгета, усыпанного хвойными деревьями. Спереди спадает вниз разрушенный город, дом над домом, заключенный в массивные двойные стены; пересеченный улочками, где едва могут разойтись два мула; и панорамно показывающий центральные точки столицы: налево большая трехчастная оболочка дворца деспотов, на первом этаже всё еще виден многооконный пиршественный зал; и повсюду храмы, многие без крыши, главный из них – Митрополия внизу, к которой до сих пор приставлен священник и где ведутся службы. Здесь короновали Константина XI Драгаша, последнего из восьмидесяти восьми императоров Константинополя. Это место отмечено плитой с императорскими орлами.

В этих храмах вся разгадка полувосточного происхождения европейской живописи. Их важность невозможно преувеличивать. Возникает чувство отчаяния, когда видишь их – а ведь в нашу эпоху с менее важными памятниками других прошлых времен обращаются с расточительным и нелепым почтением, – без крыш или с дверями и окнами, позорными даже для ирландского свинарника. За единственным исключением они сгнивают от сырости, они покрыты слоем бугристой синей плесени, и хотя ее всё еще можно удалить, она проедает краску до штукатурки. То самое исключение – храм монастыря Пантанассы, у него в стенах и потолке трещины заделаны так грубо, что многие изображения, в остальном столь же прекрасные и тонкие по цвету, как их оставил живописец, едва ли можно разглядеть. А в наосе есть два слоя фресок на разных слоях штукатурки, оба представляют ценность, один хорошо бы снять и переместить. Для эксперта здесь работы на много лет. В конечном итоге нанять такого человека может быть выгодным вложением. Ведь должно же греческое правительство понять, что в мире, приобретшем склонность ценить в искусстве динамику, битые колонны и черно-оранжевые горшки не будут вечно привлекать богатого туриста. Но из-за беженцев страна измучена нехваткой денег. Нет ли учреждения, занятого сохранением памятников мировой культуры, которое справилось бы с вынужденным бездействием афинских византинистов? В первую очередь нужно отопление. Не могут ли пять влюбленных в искусство континентов позволить себе столько печей?

Каждый день мы добирались сюда из Спарты и возвращались. Каждый день мы ели курицу в «Марморе», кафе у подножия, где нужды нечастых посетителей обслуживали молодой человек и его пожилая мать; то была вкуснейшая курица, с жареной картошкой, салатом из помидоров, заедаемая потом крупным зеленым виноградом с дерева над нашим столом. Воду, холодную, со вкусом глубины, мы пили из старинного бассейна, куда стекает родник и которому заведение обязано своим названием. Любопытно и по-своему приятно было видеть, как к этому резному музейному экспонату подходят на водопой животные немногих оставшихся обитателей нижних домов.

Вторым нашим пунктом была Пантанасса, на полпути вверх на гору, где сестра Евсевия и ее кровная сестра, настоятельница, обращались с нами будто с собственными детьми. Они настойчиво предлагали нам кофе и узо каждый раз, когда мы заходили или выходили за фотоаппаратами и блокнотами; девица в черном ходила за нами по двору и задним террасам с этими гостеприимными подносиками. В конце концов как-то раз Дэвид решил не спускаться обедать в «Мармору», а остаться работать до вечера без еды. Сестра Евсевия этого не потерпела. Он устанавливал фотоаппарат в галерее храма, когда глаза его были внезапно ослеплены тончайшей симметрией двух яиц пашот в обрамлении ножа и вилки, солонки и перечницы на балюстраде. Радушие этой крошечной общины из семи женщин отличалось от того, что проявляли их коллеги-мужчины, но было не меньшим. Им было свойственно материнское удовольствие, каким обладают только женщины. Есть и некое мужество в их упорстве – они держатся за гору, которую все покинули, а они не уйдут. Они знают все развалины, все надписи, историю всех деспотов. И это их усилиям последующие поколения обязаны тем, что такие фрески до сих пор сохранились. Это были веселые пожилые дамы, привечавшие всех. Мужчины и девушки из долины использовали их ворота как место для рандеву. Правда, это могла быть временная мера – благодаря ватаге полицейских, служивших нам постоянным почетным караулом, которые, пока мы работали, располагались во дворе.

Как бы изолированно ни жили монахини, естественная красота их местности непременно укрепит и самую слабую душу. Для тех ландшафтных эпикурейцев, кому непременно нужна не только форма, но и цвет, для кого Центральная Европа – не более чем цветная фотография, а альпийские луга на закате можно сравнить разве что с асбестом в газовой плите, Левант не имеет равных. И во всем Леванте, будь то в Европе или Азии, в языческих краях или христианских, нет такого места, где божественная душа земли может так преисполнить сердце, задушить слезами глаза, такой гордости придать человеку, как долина Эврота. В прошлом году, как и в этом, мы приходили каждое утро из Спарты. И в конце каждого дня мы брели домой по пыльной дороге оливковыми рощами, желая крестьянам доброго вечера и доброй ночи. Никогда в жизни не исчезнет память об этих майских ночах; об окутывающем воздухе, темном и реальном, этом дышащем лобзании земли; о том, как птицы круглыми полными колокольчиками сыплются с деревьев, с красной прожилкой в серебряном изгибе; как пространство мерцает от раскатившихся ртутью звезд; как одна звезда цепляется за черную бровь Тайгета, а потом ее вдруг снимает словно бы чья-то рука; и наконец, о въедливых дискуссиях схоластов, что доносятся из-под моста: брекекекекс-коакс-коакс.

Теперь мы сидим в Пантанассе уже в дождливые октябрьские дни, пьем кофе в византийской галерее с белыми колоннами под башней с яйцом наверху. Под нами камни разрушенных домов, коричневые и серые, сливаются с холмом. Затем стены заканчиваются. И последние корни большой горы позади соскальзывают в долину, где насыщенно-красная земля утыкана серыми точками оливковых деревьев или расчерчена ярко-зелеными полосами виноградников. Надо всем висит запах недавнего дождя. На расстоянии детальность деревьев теряется в цветовых пятнах, а в их толще белой игрушкой прячется Спарта. Долина тянется во все стороны, а на востоке, когда мы смотрим на север, мягкий проблеск моря разлучает соперничающие горные гряды навсегда. Вдоль всей извивающейся реки плавает виридиановая дымка. Вдалеке поднимаются параллельные холмы, темно-сапфировые, высокие, равномерно разбросанные, насколько хватает глаз, по которым взбираются наверх черно-белые облака, а их тени пересекают равнину, как иностранные войска. Во всем кроется цвет света, огня земли, что горит в политой листве и мокрой пашне, захватывая даже звуки, рискнувшие пробежать по воздуху, – этот цвет знаком Греции и неведом другим землям; этот цвет греки поймали, но не в камне, а в живописи.

Оставив Мистру одним промозглым вечером, с сердцем, истерзанным прощанием Дэвида с городом, мы на мулах добрались до Трипи. На въезде в деревню стояли глава деревни, начальник полиции и другие важные люди, сгрудившиеся на скале под дождем в ожидании нашего прибытия. Они провели нас в трактир, где угостили напитками и заговорили на американском – языке, который мы изо всех сил старались вспомнить, так как по-английски они не понимали. На столе в нашей комнате стояла ваза с бархатцами. Но помимо этого роскоши было мало. Так как мы находились высоко на склоне горы, было невероятно холодно. Постели – соломенные тюфяки – имели тот же рельеф, что в их родных краях, и кишели голодными животными. Санитарное помещение нависало над свинарником и находилось в конце открытой галереи, по которой следовало красться с зажженной свечой и прикрывать ее от ревущей бури. Там обитал монстр Глэмиса[121] – свирепая крыса размером с лисицу, которая безумно металась туда-сюда, грозя босым ногам. Наутро в семь часов мы оседлали тех же мулов, и нас ждал тридцатимильный переход через перевал Лангада в Каламату.

Тропа сперва петляла так круто, что было удобнее идти пешком. Затем мы дошли до ущелья, где каменные стены с двух сторон устремлялись над нами в облака, серые и низкие, как море в ноябре. Здесь мы держались речного русла, петляли меж булыжников и платанов; и наконец холмы раздвинулись, и мы стали пробираться через посадки грецких орехов. Холод был лютый. Две хижины по пути уже были заколочены и оставлены на зиму. А на берегах цвели подснежники и крокусы, фиолетовые, желтые и белые. На верху перевала, где деревья словно специально расступились, чтобы открыть обзор, а земля коричневела сосновыми иголками, мы посмотрели вниз, где кряж тянулся за кряжем к бледно-голубому морю и самому южному побережью Европы. Оглянулись в ту сторону, откуда пришли: поросшие елями холмы круто спускались к темному входу в ущелье. А надо всем, даже над нами, высился распростертый массив Тайгета, три его плоские голые вершины проблескивали единственным солнечным пятном.

В горной деревне Лада мы с трудом пообедали: свиньи, собаки, кошки и мулы, не видевшие пищи с тех пор, как их отняли от материнских сосцов, так и совали морды в наши банки с сардинами. Мы ехали еще четыре часа, поднимаясь и спускаясь по серым материковым скалам, измазанным и исчерченным грязно-розовыми ссадинами. Потом мы стояли над заливом: порт с судами на якоре, чуть вглубь – город. Неземные цвета, прототип пейзажа у византийского художника, такого же неестественного, наполняли окрестности. Земля темно-кларетовая, а дорога, по которой мы теперь пустились галопом, более бледного тона. Скалы, джоттовских очертаний, как те, что в самых захватывающих моментах приключений святого Франциска, горели ржавой рыжиной. А растительность: алоэ, толстолистный бамбук и даже бананы – была не менее фантастической, чем у Ван Гога.

В пять мы прибыли в город, тронулись рысцой по трамвайной линии и поспешили смыть недельную грязь в общественной бане, где в билет за шиллинг входила мочалка. Вернувшись в гостиницу, где, как во всех греческих гостиницах за пределами Афин, чистые и должным образом устроенные комнаты обходятся в шиллинг и шесть пенсов за ночь, мы повстречали дряблого итальянца, который оказался агентом «Ллойд Триестино»[122].

– Отсюда на Крит? – сказал он. – Совершенно невозможно.

Невозможно. Об этом мы знали. Так как существует международное соглашение, которое запрещает пароходам одной страны перевозить пассажиров между портами другой. Но «Ллойды», один из которых, как мы знали, уже находится в гавани, – единственные суда, что ходят между южным побережьем Греции и соседним островом. Раз уж мы были в Спарте, нам не хотелось возвращаться в Афины; мы намеревались пройти Лангаду; и нам не терпелось провести единственную ночь с комфортом в австрийских традициях, которые компания до сих пор сохраняет. Неужели нельзя найти решение нашего вопроса? Не могли бы мы забронировать места третьего класса в Константинополь, первый иностранный порт назначения? Мистер Триандафилопопулос, начальник гавани, полагает, что нельзя. К счастью, телеграммы недорогие. И исколотив своей настойчивостью телеграфные провода в Афины, добавив шквалистое мастерство греческим языком на месте, мы всё же добыли себе места на борту. К досаде ллойдовского агента. Наутро судно бросило якорь в суровом море близ Канеи[123]. По прибытии нас ждали такие же сложности, как при отправлении. Губернатор острова был в постели. Но его разбудили и прочли ему наше письмо с представлением по телефону. Наконец мы были спасены. Хотя умственное напряжение и перспектива кататься туда-сюда по Средиземному морю на этом «Ллойде», без визы и денег, пока судно не сломается и не найдут наши кости, оставили нас без сил.

Представить здесь особый характер Крита, этого острова, который вплоть до начала XX века провел «семьсот лет в непрерывном восстании», едва ли возможно. Наш приезд был разведкой, прелюдией, вероятно, к грядущим исследованиям. Сначала мы остановились в столице, Канее. В зданиях этого города – краткое содержание всей истории Леванта. Через устье гавани, куда входит шлюпка, идет пирс, оканчивающийся турецким маяком – усеченным минаретом с тонкой вышивкой каменного орнамента. Подойдя поближе, с восточной стороны видишь самую раннюю на острове мечеть – небольшое здание с куполом, похожим на три четверти пончика, который поддерживают аркбутаны, вполне возможно позаимствованные из капеллы святого Георгия в Виндзоре. Посмотрите теперь на запад. Это же Венеция. Высокие, разных цветов дома кучкуются вдоль набережной, каждое черное окно отражается в освещенной солнцем воде, и если посмотреть поближе, то откроется, что здесь и была Венеция, что львы святого Марка до сих пор, побитые ветрами, эхом кричат со вспученных стен. Позади, когда поднимаешься от моря, то же чувство. Извилистые узкие улочки, дома такие высокие, что застят солнце, у них ренессансные портики, гербы венецианской знати, и даже барельефные портреты генералов Республики в шлемах с перьями. На одном таком доме была еще каменная феска более позднего жителя. А наверху, для полноты картины, карниз был увенчан рядом греческих акротериев. Сюда прилегает старый турецкий квартал, ныне средоточие торговли, где переулки с магазинами без витрин завалены западным импортом, рядом с традиционной одеждой и утварью острова.

Был октябрь. Погода прояснялась. И солнце золотым теплом осияло площади, высоких, идущих враскачку мужчин в сапогах с отворотами, позади которых огромным мешком волоклись черные турецкие штаны, в черных, вышитых крестом рубашках, поверх которых у кого-то еще были надеты вышитые плащи с капюшоном. На каждом углу в жаровнях готовились каштаны. На рынке высокими грудами лежали фрукты и дичь. Обедали мы обычно в недействующей мечети, где нас всегда приглашали выбрать себе на кухне куропатку. Это здание служило также театром; и, поскольку каждый вечер давались разные представления, там часто проходили репетиции. Наша трапеза сопровождалась мелодиями из оперетт вроде «Графини Марицы» и декламациями любовных историй, значившихся в плакатах как «ΣOKIN EPΩTIKA – ШОКИРУЮЩАЯ ЭРОТИКА», в исполнении небритых мужчин и неухоженных женщин, дико раскрашенных. Они, когда были не на сцене, отдыхали вокруг нас в креслах-корзинах, странно неуместных в сумрачном зеленом свете этого магометанского храма.

После обеда мы купались, а иногда ездили кататься с мадам Венизелос, она теперь вела не самое интересное существование в новом доме, который вместе с мужемпостроила в Халепе, пригороде Канеи. Он, к сожалению, был болен флебитом. Один раз мы побывали в Мурньес, где он родился, и видели его родной дом, впоследствии сожженный в ходе восстания, а теперь заросший вьюнами и ипомеей. Оттуда мы поехали в монастырь, где монахи показали нам венецианский документ о его основании, роскошно иллюминированный эмблемами Республики.

Но на Крит мы прибыли с определенной целью. Мы слышали, что про Белые горы говорят, будто они похожи на «беленый уголь». И мы вознамерились исследовать этот ландшафт, откуда критские художники, как делают все живописные школы, наверняка позаимствовали свой свет и колорит. Одним ранним утром мы выехали из города на автомобиле, взяв три седельные сумки с кое-какой одеждой и одной громадной колбасой, которой мы питались три дня.

Сфакия, куда мы направлялись, – самая дикая и недоступная область на острове, населенная в большой степени людьми вне закона. Это не бандиты, а просто люди, у которых разнятся взгляды с полицией на такие мелочи, как пропавшая овца. Белые горы, прибежище человеческого вампира, здесь внезапно и круто обрываются в море, глубокое, как посреди Тихого океана. Эти стены ада, безлиственные и иссушенные, где рябые контуры отражают косое утреннее солнце рядом странных отсветов, изломаны титаническими трещинами, бездонно-черными, до самого нахлеста воды, где их зловещую реальность подтверждает отражение. По одной такой стене, расколотой в доисторические времена какой-то вспышкой гнева, мы ехали на мулах; спали мы в ту ночь в полицейском участке на постелях полицейских; а весь следующий день гребли вдоль дьявольских бастионов моря, пока не добрались до церквушки, что словно всего лишь хлебная крошка торчала среди камней у берега и утесов наверху. Здесь остатки фресок говорили о примитивном искусстве, процветавшем в храмах Каппадокии. Где-то невдалеке от берега здесь выплескивается на поверхность пресный родник. Но мы не нашли его, хотя, плывя, нахлебались соленой воды так, что понизился уровень Средиземного моря.

Днем мы прибыли в Агия-Румели. Единственными жителями там были полицейские, встретившие нас радушно, в частности потому, что мы привезли корзину свежего хлеба, а их рацион в остальное время составлял единственную банку сардин и позеленевшую от плесени половину буханки, которая в сетке висела под потолком. Развалины турецкой крепости, усеянные следами пуль, занимали верхушку холма, на который мы забрались. Полицейские, безгранично взволнованные прибытием новых лиц, не могли оставить нас в покое. В качестве препятствия они сначала уничтожили тропу – стали скатывать булыжники, из которых она была сделана, на Марка, который был внизу; а потом, когда стемнело, запалили весь холм. С крепости мы могли любоваться на ущелье Самария внизу, где голубой дым поднимался от деревушки у входа, а безграничные стены тянулись к вершинам кряжа. Ту ночь мы спали устроившись на гальке – с волнами у ног, холодной луной над головой и устрашающим шепотом в воздухе. В четыре утра – в предсмертный час – мы проснулись. Между мертвенно-синим морем и полуосвещенными скалами казалось, будто холодный сердитый бриз несет на нас ангела смерти. Нарвав зеленых апельсинов и наполнив бутылку для воды жгучим островным красным вином, мы выдвинулись в путь до рассвета, в сопровождении четырех полицейских, их собаки и одного мула, которого им удалось найти, несмотря на тот факт, что «люди здесь нас не любят».

Когда рассвело, над нами стали вырисовываться ворота ущелья – огромные лики скалы, со шрамами диагональных пластов породы; так что, если переводить взгляд с одной стороны на другую, можно увидеть, как точно они бы сошлись, если бы второй катаклизм когда-либо залечил рану от первого. Далее была небольшая долина, на которую мы смотрели прошлой ночью, и деревня с низенькими коричневыми хижинами под сенью апельсинов и грецких орехов. Этот путь привел нас собственно к горлу ущелья, в милю длиной и в тысячу футов глубиной, с отвесными стенами, между которыми в некоторых местах не больше десяти ярдов. Зимой из-за воды со снежных вершин этот раскол непроходим. Сегодня объем воды уже увеличился настолько, что пришлось подкладывать камни.

Тропа всё время медленно поднималась. Наконец стены и очертания неба над ними расширились, и мы оказались у подножия новых пиков. Повсюду росли кипарисы какой угодно формы, кроме своей собственной, маскируясь под кедры и сосны. Те, что растут вокруг церкви святого Николая, где мы отдыхали, говорят, самые большие в мире. И, в отличие от гигантов поменьше, что на Афоне, дата посадки которых известна, казалось вполне возможным, что эти увидели свет раньше – как гласит легенда, в дохристианскую эпоху. Здесь мы повстречали караван мулов, и погонщики, к счастью, указали нам дорогу налево, в сторону от тропы, которая казалась главной. Раньше сюда не пытались ходить даже полицейские.

Ибо ущелье и долина заводили нас в самое сердце гор, в подножия Ксилоскалы. Мы поднялись на 2500 футов; оставалась еще 1500 до самого низкого перевала, через который мы могли вернуться на север острова. А тропа без компромиссов набрасывалась на отвесные уклоны зигзагами. Солнце жгло. Полицейские часто останавливались отдыхать. А остальные по очереди ждали мула. Поняв, что если я остановлюсь, то уже навсегда, я добрался до верха в одиночку. Обернувшись, я узрел пропорции, сравнимые только с Большим Каньоном. К западу высился похожий на губку утес, «подвижная» гора, которая вечно падает и где обитает редкий критский горный козел. Внизу лежала долина, с мягкой подушкой далеких деревьев, извиваясь у подножия гор, пока там, где начиналось ущелье, они не смыкались, образуя амфитеатр выше и глубже, чем может охватить глаз. По всем вершинам разливался солнечный свет, наполняя внутренность ущелья матовой теплой дымкой. У меня из-под ног упорхнула какая-то куропатка. А затем вдруг, словно подчеркивая величину, в круг неба влетел самолет – мурчащая блоха, над которой горы, казалось, потешались, пожимая плечами. В бухте Суда (Suda) стояли британские военные корабли.

Пять минут спустя я уже пропетлял наверх меж двух вершин, стоявших друг к другу близко, как края дорожной выемки, и вышел на травянистый участок в квадратную милю на плато Омалос. Я разговорился со старым крестьянином, более шести футов ростом, который спросил, шагая в высоких сапогах, с ружьем и собакой, какое расстояние между Англией и Францией. Он угостил меня гнилыми мелкими яблоками, которые оказались сладкими и на вкус как мушмула. По пути мы видели других крестьян, которые сеяли последние семена перед зимой; снега ждали со дня на день. Здесь высота как у Бен-Невис[124]. И вдруг из-за пологого холмика, с совершенно ясного неба, приплыло пушистое белое облако, которое степенно прошествовало через участок пашни, полностью скрыв от нас ее возделывателей.

Был полдень. Лишь к шести часам мы добрались до Лакки (Lakkoi), куда вела дорога и где мы отдохнули на террасе с едой и питьем. Вокруг нас болтало друг с другом местное мужское население, все укрывались от ветра белыми шерстяными капотами с заостренным колпаком, отчего создавалось впечатление, что мы на вечеринке у ведьм-призраков. Отсюда мы смогли позвонить по телефону и вызвать машину. Сидя у аппарата, я сказал полицейскому:

– Мы очень устали.

– Я тоже, – ответил он.

– Мы прошли сорок километров из Агия-Румели.

– А я ходил стрелять.

– Кого стрелять? – спросил я. – Диких козлов?

– Нет, плохих людей.

Мы ехали, если вспомнить момент нашего отступления, между Зографом и Хиландаром. Было далеко заполдень, и золотое сияние захлестывало перистую канареечную зелень пахучих сосен, росших вдоль тропы. Мы направлялись к той стороне мыса, куда изначально спустились в первый вечер, по пути из Кареи в Иверон. И когда мы добрались до высшей точки холмов, нам открылся вид на целый фиолетовый палец суши, плавающий в бледном море; четко вырезанные мысы расступались в разных оттенках, как ярусы театра; и всё вело взгляд к сиреневому завитку Афона в конце. Затем мы снова спустились к дубам и падубам. И свет обрел глубину.

Мулы из Зографа, невосприимчивые к палитре природы, не слушались. Тот, который нес багаж, не желая идти по левой полосе, протащил погонщика на животе в пыли, нанеся ущерб его рыжей бороде и национальному костюму. Поднявшись, тот встал посреди дороги и принялся поносить животное, как Гладстон, высказывающийся по поводу Дизраэли[125]. Отрезвленная праведным пылом этой риторики, кавалькада продолжила путь. И тут мул Дэвида, несравненный в своей непристойности, несколько раз пронзительно рыгнул. То, что любопытные свойства афонской еды воздействуют даже на низшие создания, было для нас внове. До сих пор мы наблюдали их действие только за столом и в храме. Стоит пожалеть о том, что в нашу вопрошающую эпоху пищеварительная память никогда не изучалась научно как исторический фактор. В арабском обществе отрыжка до сих пор считается комплиментом, которого хозяин после трапезы ожидает от гостя. А у грузин, как сообщает Бусбек[126], императорский посол в Константинополе в XVI веке, она была уважительным приветствием. Сен-Симон, когда был послом Франции в Испании, мог похвастать, пожалуй, классическим опытом взаимодействия с подобной традицией: прощаясь с инфантой, которую он вел под венец, он спросил ее, нет ли у нее посланий для родителей, на что она из-под балдахина ответила звуками, которые полностью развенчали миф о серьезности испанского двора[127]. А какие катастрофические потрясения могли быть вызваны подобными инцидентами, но остались не известными истории?

Поскольку надвигалась, а потом и опустилась темнота, нам пришлось торопиться. Сверкнул огонек. Но только еще через двадцать минут стены и башня монастыря зачернели над нами. Ворота были заперты. Лишь тишина была ответом на наши крики и стук. Наконец открылась калитка; и после долгих уговоров, которые мы поручили погонщику мулов, понимая, что сами неправы, нам позволили войти. Света не было. Только раздавались голоса откуда-то со звезд, куда на веревке поднимали наш багаж. Найдя в стене вход, мы пошли наугад. И наконец дошли до большой комнаты отдыха наверху исключительно высокого здания. Она была уютно меблирована: круглый стол, несколько дюжин виндзорских кресел, и две-три сотни гравюр с изображением героев славянской борьбы за независимость на Балканах. Ибо Хиландар – сербский монастырь.

В одном углу за стеклянной перегородкой была кладовка. Оттуда явился юный архондарь с напитками и закусками, поднос и приборы были из роскошно отделанного серебра. Всё было похоже на заботу со стороны умелого дворецкого; приятный сюрприз, учитывая, что смешной чех, которого мы встретили в монастыре святого Павла, запугал нас до дрожи в коленках рассказами о том, как в Хиландаре скверно и недружелюбно. Могут ли у Богемии с Сербией быть политические недоразумения? Наши знания о новых Балканах не позволяли нам сказать, граничат ли эти две страны. Однако есть вероятность, что его замечания вызваны правдивостью его собственного опыта; ведь это была не первая жалоба, которая до нас дошла.

За ужином, который, из-за позднего нашего прибытия, был не готов до десяти часов – мы не касались пищи одиннадцать с половиной часов, – к нам присоединился еще один гость, немец. Первым блюдом был вкуснейший суп, который, если избегать собственно тела той тухлой рыбы, из которой его выварили, на вкус был как заячий. В его отношении Дэвид разнуздал свою жадность, которая теперь обуяла всех нас. А мы с Марком, ужаленные яростью, навалили на него эпитетов, связанных с полнотой, и в конце концов, когда он выскребал супницу, сравнили его с Дианой Эфесской. Это немец, до тех пор недоумевавший из-за нашей суматохи, понял.

Хиландар

– Я понимаю, – встрял он, – вы говорите о женщинах. Хи-хи-хи, Ха-Ха-Ха, ХИ-ХИ-ХИ! ХА-ХА-ХА!

И он присоединился к нашему веселью с воодушевлением Бэббита[128].

Единственный из славянских и единственный из материковых монастырей, Хиландар сохранил древние здания, большинство из которых, если и не полностью средневековые – многие пострадали в пожаре 1722 года, – были реконструированы на тех же фундаментах, что и более старые. Дэвид, который не любит море и теперь был от него избавлен, здесь обрел счастье и возобновил – обстановка позволяла – образ жизни и манеру английского сельского джентльмена. После работы в церкви, которую прекратила вечерняя служба, следовала прогулка по окрестностям перед ужином. Дичь была в изобилии. А в здешних лесах, кроме дикого кабана, есть еще шакал и олень. В другой раз мы одолжим стаю английских гончих на лето и спустим их тут, поскольку здесь возможна и охота на кабанов с копьем и травля – эти прелести спорта, солнце которого никогда не закатится. Мы с нетерпением ждем, в сущности, того дня, когда Святая гора из случайного наваждения для художника и писателя превратится в подобие «Хайленд-Мелтона», курорта для английских спортсменов, которые регулярно получают разрешение на охоту от Синода и рады съездить на недельку-другую в Салонику – пообщаться с почтенными греческими старикашками, и чтобы никакие чертовы женщины вокруг не мельтешили.

Хиландар. Рисунок и фото автора

Здания Хиландара – отражение лесов, среди которых они стоят. Только здесь на Афоне можно найти ту мягкую гармонию погодного старения, которую мы на севере ценим пуще жемчуга и которая полностью противоположна византийскому эстетическому кодексу. Повсюду преобладает окраска и текстура омертвелой листвы, строения из мелкого красно-коричневого кирпича не покрыты ни штукатуркой, ни краской. Двор заключен в ромбовидный периметр высоких, стройных зданий, уклон земли такой, что тупые углы его расположены один ниже другого. В верхнем стоит башня, строение XII века величественной простоты, которое завершается сводчатой крышей вместо обычных зубцов. В южной части, на стенах основания, поднимается восьмиугольный дымоход старой кухни, точь-в-точь как сохранившиеся средневековые постройки того же назначения в Итоне и Гластонбери. Под ним течет ручей, где солнце, проходя сквозь листву нависающих деревьев, бросает еще больше пятнышек на волосатые спины одомашненных кабанов. Поодаль миниатюрный акведук – на котором словно военный головной убор торчит наглый маленький кипарис – проводит воду над пропастью в монастырь. Туда мы с Марком и направлялись, он в погоне за бабочкой-вилохвостом, я – за видом для зарисовки, когда предупреждающее журчание сточных вод на листьях платанов заставило нас вернуться. Вечером мы снова пошли гулять и нашли колонию черепах.

Внутри двора взгляд привлекают четыре кипариса, один огромной высоты, вокруг турецкого барочного фиала. За ними стоит храм XIII века, с богатым декором из кирпичных орнаментов и рельефных плит. В целом он по характеру скорее славянский, чем греческий, рельефы плоские и не отличаются тем мастерством композиции, которым славилась Византия; а орнамент, хотя сам по себе приятный, не согласуется с архитектурными линиями. Внутри фрески следуют «македонской» иконографии и, будучи начала XIV века, старше большинства фресок на Горе. Однако, после того как сто лет назад их подвергли безжалостной реставрации, их художественная ценность теперь незначительна. Тем не менее поразительно, что даже сейчас, под красками викторианской книги поздравительных открыток, старинный дух сохранился в силе композиции.

За алтарем примечательное изображение младенца Иисуса, лежащего на дискосе, с чашей рядом. Поскольку это неуклюжее доказательство пресуществления не снабжено надписью, можно предположить, что здесь зафиксирован опыт древнего монаха из Скетиды, который был не в состоянии принять эту новую доктрину IV века. Его товарищи молились за него, потом и он, и они вернулись к церкви. Немного времени спустя Палладий писал: «А когда хлеб положили на святой престол, он был явлен им троим лишь как дитя, и 〈…〉 ангел Господний спустился с небес с мечом и рассек дитя как жертву, и наполнил кровью его чашу. 〈…〉 И подошел взять от святых даров, дана была только старому человеку окровавленная плоть»[129]. Такая вот теофагия в самом мрачном изводе. Такое, несомненно, одобрил бы Григорий Нисский, автор идеи пресуществления, так как, по его мнению, «невозможно чему-либо стать внутри тела иначе, как вошедши во внутренности ядением и питьем. Поэтому необходимо возможным для естества способом принять в себя животворящую силу Духа»[130]. И вот довольно большая часть христиан с тех пор, по-видимому, так и думает. Здесь, однако, был невольный памятник первому протестанту. Потребовалась еще тысяча лет, чтобы затем преуспеть Уиклиффу и Лютеру. Но даже их наверняка удалось бы вернуть к вере подобными методами.

Пол в храме на столетие старше, чем остальное здание. Он был уложен в 1197 году и представляет собой великолепный образец opus Alexandrinum, мрамор разных цветов выложен вокруг крупных фигурных серовато-зеленых плит. Одновременно с полом был заложен и сам монастырь святыми Симеоном и Саввой. Первый в миру был Стефан Неманя, сербский князь. Его второй сын, Савва, которого призвали к вере тайные голоса, отправился инкогнито на Афон. За ним послали солдат. Но он, найдя приют в Россиконе, лишил себя волос и княжеских одежд и попросил, чтобы их возвратили вместо него. В результате князь Стефан последовал за ним, и они оба обосновались в Ватопеде. Но Стефан – или Симеон, как его теперь звали, – будучи зятем византийского императора Алексея III Ангела[131], добился разрешения основать независимый сербский монастырь. Эти эпизоды отражены на стенах трапезной, расписанных в 1621 году. В углу храма, за скамьей, под стеклом великолепная доска с изображением святого Симеона, возлежащего в монашеских одеждах. Черные складки подсвечены виноцветными гранями и строгими золотыми линиями. Подле его ног стоит группа монахов. Задний план образован рядом зданий, разных, как на городской улице, сгруппированных исключительно для живописных целей, как у Карпаччо. Есть надпись по-славянски и по-гречески; в обоих вариантах ясно, что изображение датируется 1780 годом. Это подтверждает отличная сохранность. Но нет в мире галереи, которая не завладела бы этой картиной с радостью, и в то же время, не будь этой надписи, любая галерея поместила бы ее к ранним итальянцам. Гробница святого Симеона, хотя тело его теперь в другом месте, находится у задней части церкви. Здесь растет знаменитая лоза, чей виноград дает молоко кормящим матерям. Когда он созревает, его складывают в пустой саркофаг сушиться, а затем вверяют нескольким сербским епископам для раздачи. Монахи очень его ценят.

Ризничий был странным маленьким созданием, с осунувшимся монгольским лицом и всего несколькими бородавчатыми волосками на подбородке. Он очень старался, чтобы мы в храме были как дома, и показывал нам святыни. Среди них единственным важным предметом была мозаичная картина с Богородицей размером двадцать один дюйм на четырнадцать. То была грубая работа, лишенная колористического таланта и техники, которую видно в других описанных выше произведениях.

– Вы из Лондона? – спросил ризничий, пока мы работали.

– Да.

– Это сколько от Иерусалима?

– Неделя пути.

– Я должен поехать в Иерусалим. Сколько может стоить доехать отсюда?

– Три фунта десять шиллингов, – ответил Дэвид, который транспортные условия Яффы знает как Пикадилли.

Мы тоже решили посетить Иерусалим, хотя возможность пока не представилась. Есть что-то щекочущее чувства в материализации городов, что преследовали тебя с детства. Град Перикла на первый взгляд достаточно занятный. Но глоток ночной жизни «града небесного» или тряска в автобусе по улице Иерихона наверняка приведет в сумасшедший восторг.

Марк тем временем делал зарисовки. Ему тоже достался неизбежный вопрос от проходящего мимо отца:

– Вы из Лондона?

– Да.

– Лондон, Лондон, ааах… – и с мечтательным взором и романтикой в голосе он прошептал: – Семь миллионов.

Приемы пищи, для наших теперь уже загрубевших ртов, были временем незамутненного удовольствия. Младший архондарь, который нас встретил и говорил только по-сербски, проявлял характер, который однажды приведет его к вершинам профессии. Всего через год пребывания на Горе он уже проводил свободное время сидя в углу на табуретке и тренируясь в распевках, что даст ему возможность петь в хоре. Волосы и борода у него были рыжие, и живо контрастировали с водянисто-пастельными голубыми глазами. Карандаш и краски Марка так подчеркнули эти особенности лица, что он воскликнул: «Неужели я таким стал всего за год?» – и умолял позволить ему позировать еще раз, прибавив себе солидности мантией и головным убором. Он был замечательно деятельным. Автоматически приходил наполнять этот мудреный сосуд, то есть сифон, и ставил его на стол перед каждой трапезой. Мы говорили, выбирая себе барабулек, что жизнь в Англии решительно перестанет быть выносимой без монаха-дворецкого, как вдруг наш аппетит был испорчен громогласным сморканьем, за которым последовало открытие окна и звук длительного сброса.

За обедом в тот раз с нами сидел фотограф из Салоники, родом, как он поспешил сообщить, из окрестностей Спарты, который работал над альбомом. В Леванте альбом сохранил свою значимость: ведь фотографии делают как раз для того, чтобы заполнить альбом, а не покупают альбом, чтобы в нем были фотографии. Архондарь, завершив свои процедуры, оставил окно открытым, и мы спросили, зная о чувствительности тех, кто живет в жарких странах, не хотел бы фотограф, чтобы мы его закрыли.

– Я? – переспросил он. – Мешает ли мне холод? Я девять лет провел в армии. Солдатам холод нипочем.

– Я капитан, – добавил он внезапно.

Марк понял слово «я», а почетное обозначение звания λοχαγός почему-то принял за слово «подвыпивший». И дальше последовала отвратительная сцена: он стал хлопать себя по носу и лбу перед оскорбленным офицером, сопровождая свои жесты заверениями в сочувствии и в том, что понимает его состояние, и одарил его радостным злорадным взглядом, когда передал ему кувшин. Этот несчастный не замедлил твердыми шагами продемонстрировать нам, что он, по крайней мере, может избавить себя от нашего общества.

Казалось, в то свободное время, которым мы располагали, что именно этот монастырь из всех должен поддаться моему неумелому, но настойчивому карандашу. Когда я отправился на холм, меня окликнул из верхнего окна старый монах и попросил потушить сигарету. Я потушил. И обнаружил, поднимаясь, что вся дальняя сторона холма представляла собой путаницу почерневших корней. Легко было представить, как опасен пожар для монастыря, который, как этот, стоит среди деревьев. Далее тропа закончилась. И я был вынужден на четвереньках карабкаться по вертикальному руслу ручья. Наверху, в окружении деревьев, было невозможно увидеть даже кусочек монастыря. Земляной склон был скользким из-за опавших листьев, а любой растительный побег, за который я хватался, втыкал мне в руки колючки. Наконец я дошел до прогала, получившегося из-за падения трех сосен. И там радостно просидел весь оставшийся день и вечер в компании общительной, но воинственной осы.

В наш последний вечер мы с Дэвидом сидели на ступенях гостиницы и обсуждали будущее и возможности пера. К широкой публике Дэвид выражал глубокое презрение. Его цель, сказал он, производить книги такой стоимости и эрудированности, что они должны публику отталкивать. Я, напротив, предполагал, что даже мнение современной публики, вероятно, лучший судья непреходящей ценности, чем те фальшивые клики, которые, пусть и вполне разумно с точки зрения собственного финансового благополучия, душат британский интеллект. Это привело нас к обсуждению романа, высшей цели. И мы сошлись на том, что если когда-либо можно написать великий роман, на одном уровне с Шекспиром, Веласкесом и Бетховеном, то это сейчас. Только сейчас научаемся мы вникать в безрассудный механизм человеческого ума. И сейчас впервые человек держит мир на ладони, куда его кладет механизированный транспорт. Художнику остается передать потомкам картину, где отражены не наречия и племена, страны и континенты, а глобус XX века. Ибо чем дольше существует возможность, тем менее ценной она будет. Западная цивилизация становится универсальной, раса – однородной. И прежде чем мы умрем, картина лишится половины своего разнообразия; как если бы балаганщик продал свою лодку-качели, кольца, толстую женщину и даже карусель с лошадками и потратил выручку на одну великолепную цепочную карусель. Вид шире, ощущения от катания острее. А потом – тоска.

Сам вечер прошел беспокойно. Обед был потревожен: Марк, вернувшись в комнату за чатни, увидел, как какой-то незнакомец рассматривает наш зубной порошок и тычет пальцами в бритвенный крем. Дэвид потом принялся проявлять снимки и, как обычно, оставил пластины в раковине под проточной водой. Я сидел за книгой в зале для отдыха, когда, внезапно, как призрак, очень старый монах убрал масляную лампу. Я выхватил ее у него из рук. Но он выглядел так жалко, что я ее вернул и сидел в темноте. К моей невыразимой ярости, он медленно протопал по коридору к раковине и закрыл кран. К счастью, к тому моменту вернулся Дэвид.

Снаружи дул сильнейший ветер. В два часа нас разбудил звук: окно Дэвида, впервые – с момента установки – открытое, разлетелось на осколки во дворе. После этого мы тоже не спали. Ворчанье и свист бури заглушал перезвон колоколов, удары создавали загадочные полувосточные созвучия, ритм то замедлялся, то ускорялся, а затем, усилившись новой нотой, похожей на удар гонга, достиг высшей точки, напоминавшей индустриальный балет Прокофьева «Стальной скок». Вместе с ветром и грохотом оконных створок в вышине этого симпатичного монастыря среди дерев звук этот наполнял силой трагедии пробуждающиеся в темноте эмоции.

Утром выяснилось, что расстояние до Ватопеда, куда мы вознамерились в тот день попасть, так велико, что нам нужно выйти в десять часов. В одиннадцать мы дошли до Эсфигмена – этот монастырь, когда море бурное, буквально захлестывается волнами. Здесь нас в той или иной степени ожидали, так как один из монахов был в Хиландаре во время нашего постоя и умолял нас выбрать для посещения именно сегодняшний день, поскольку он праздничный и будет рыба. Архондарь был обаятельнейшим отеческим стариком, который уговаривал нас остаться на ночь.

– В любом случае, – вскричал он, – вы ведь придете к обеду ровно через час, правда? Да, вы можете сейчас купаться… все спят (!).

Здания, хотя почти все полностью современные, образовывали симпатичную группу и были увиты огромным количеством ярких цветов, которых мы в других местах не видели. Доктор Ковел сообщает о купели, которую он видел в 1677 году, четырнадцать футов шириной, вытесанную из единого куска порфира. От этого великолепного предмета мы не обнаружили и следа. Главное сокровище здесь – кусок золотой ткани, когда-то принадлежавший Наполеону, который описывают либо как лоскут от его палатки времен похода на Москву, либо как кусок его коронационного одеяния. Второй вариант кажется более вероятным. Один источник сообщает, что этот лоскут украли пираты и передали в монастырь, другой – что его купил какой-то член венской общины. Из всех многочисленных и разнообразных предметов, почитаемых на Горе, этот, пожалуй, самый любопытный. Его выставляют на обозрение только в самые важные праздничные дни. К сожалению, настоятель спал, а так как ключ был у него и мы не смогли остаться на ночь, то лишились возможности идентифицировать лоскут.

Купание – первое с тех пор как мы вышли из Дохиара неделю назад – привело нас в экстаз. После обеда нас разместили на отдых в большой и величественно обставленной комнате. Увидев, что несколько кроватей свежезастелены, мы побоялись их тревожить и улеглись на диванах. На что архондарь, придя с питьевой водой, спросил, не думаем ли мы, что постели недостаточно чистые. «Слишком чистые, – ответили мы, – для нашей грязной одежды». В самом деле, из-за его доброты было жаль, что мы не можем остаться. Но если мулов нужно вернуть домой к темноте, уже пора было выдвигаться.

Мы ехали три часа. Теперь мы добрались до северо-восточного берега и двигались прямо по полуострову в нашем изначальном направлении. Вдали высилась вершина. А от нее к нам спускался волнами лес. Высоко над огромными утесами мы друг за другом пробирались через лесную пустошь. Наконец через залив стали виднеться толпящиеся здания Ватопеда – самого большого и богатого монастыря, где купола, башни, крыши и башенки взбираются на склон, закрытые от кромки воды стеной, как вымышленные города на старой карте, сжатые, чтобы выполнить требования картографа. Какой-то человек на пони проскакал галопом, как воин Делакруа, вверх и вниз по мощеной дороге, обогнав нас. Так мы ехали весь жаркий день, и то был последний переезд в нашем путешествии по Горе.

В Ватопед мы прибыли, как будто из горных городков в Рим, в Лондон из провинций, в Европу – или, может быть, в Америку – с других континентов. Не было больше непрестанных приветов и прощаний, цокот копыт и удары весел больше не отчеркивали по два-три дня; эхо нашей планеты больше не затихало в скалах, деревьях и самопевном море. Мы вступили в пышность и праздность, где никуда не делись напоминания о мире и эпохе, нас породившей, где мы снова связаны со смертными. Это бренность Афона. И радость жизни здесь воплощена дважды.

Гостиничный salon немедленно являет признаки перемен. Если не считать плиты, это обыкновенная комната. Обитые парчой кушетки стоят вдоль стен под приятными, иногда старинными эстампами. Над центральным столом висит грандиозная керосиновая лампа золоченой бронзы, к которой приделаны менее красивые абажуры белого стекла для электрического освещения. Пол устлан полосками толстого ковра синего цвета, как лента ордена Подвязки, на которых повторяется узор из короны, орлов Православной церкви и аббревиатура монастыря, ΙΜΒ, то есть «Ἱερὰ Μονὴ Βατοπαιδίου»[132]. Ковер изначально был соткан для приема царя, и говорят, что он берег августейшие ноги всю дорогу от моря до входа. Однажды гостеприимством монастыря воспользовался также принц Альфред, герцог Эдинбургский, хотя легенда гласит, что это был Эдуард, принц Уэльский[133]. У Ватопеда единственная, кроме Дафни, естественная гавань на Горе; и, до того как стало регулярным пароходное сообщение, путешественники нередко высаживались здесь. Все как один видели многочисленные пушки, с помощью которых защищали стены, а те, что у входа, даже закреплены. Правда, эти орудия убрали во время Революции. И по сей день можно видеть дверной молоточек, в который Богородица скукожила собачку турецкого офицера, которую тот взял сюда с собой, чтобы оспорить ее превосходство.

Допив напитки, заглотив глико и обнаружив, что мой преданный Адриан уехал в Салонику, мы спускаемся купаться. Сонно лежа на мелкой гальке протяженного, изогнутого пляжа, мы сначала осознаём, что солнце садится, а потом – что так оно еще не садилось ни разу. Закаты довольно часто бывают такими же уродливыми, как картины, их изображающие. Сегодня же само совершенство цвета, драгоценных камней, птичьих грудок, Пала д'Оро[134], пузырей кисти Холмана Ханта сводит на нет вердикт эстетики. С запада вытягиваются пылающие, рваные изгибы облаков, дикий, светящийся розовый на фоне неба с пламенем костра. На горизонте Фасос, лиловый; перед нами море, горячего красно-пурпурного цвета цинерарий, выплясывает польку корабль с позолоченным парусом. Рядом хребты мыса обретают цвет нестираемых чернил. А над ними, спадающее на холмы на востоке, синевато-зеленое небо, что сплетается со стеклянно-золотыми облаками. Синеватая зелень преломляется о цинерариевое море, ловя каждый из бесчисленных гребней волн, словно перебирает оборки нижней юбки. Розовый на западе темнеет, облака чернеют. Потом всё угасает, и являются звезды. А мы остаемся в ночи, буквально лишившись дара речи.

Когда мы возвращаемся в монастырь, электрический свет вовсю горит, и от зданий отражается рокот генератора. Нам, сидящим в верхней части наклонного двора, окно за окном открываются бесконечные строения города-крепости – и в реальном, и в метафорическом смысле, – одной из тех великих сложных институций, которыми Византия снабжала своих бедных, своих больных и своих верующих. Старый монах, проходя мимо, приносит нам из своей кельи тарелку винограда. Огни сверкают. Клац, клац – мотор генератора представляет эту сцену чувствам помимо зрения. За ужином он продолжает дрожать. Наконец в десять часов свет гаснет, шум становится мягче, а затем наступает определенно «добрая ночь». Следующим вечером обслуживающий его инженер напился и сломал ногу. Мы зажигали керосиновую лампу.

В первое утро мы, как обычно, отправили к монастырскому совету просьбу разрешить нам начать работу в церкви. Нам ответили, что, к сожалению, сегодня последний день сбора винограда. И что назавтра нам обязательно помогут, но вот сегодня ризничий и все его помощники нужны в полях. У архондаря, который передал нашу записку, было два помощника. Младший из них – мирской человек по имени Харалампос, с похожим на пудинг, но загадочным лицом.

– Не нравится мне «вовне», – сказал он. – Я служил в армии тринадцать лет. Я сражался вместе с англичанами при Дойране[135] и получил английскую медаль. Потом я, возможно, стану монахом.

Второй был отец Аристарх, совершенно другого склада: плотно сложенный молодой атлет с курчавой каштановой бородой. Он предложил мне, раз уж нас ждал досужий день, сходить с ним на виноградники.

Я прихватил сигареты. Он надел белую полотняную пляжную шляпу, а к нему присоединился друг в широкой соломенной, которая, прилаженная поверх собранных в тугой хвост каштановых волос до пояса и тесной рясы, сообщала ему вид викторианской школьницы, которые ходят парочками. У обоих было по корзинке и по маленькому серпу; я предположил, что мне тоже нужно взять себе, но мне, как почетному гостю, не позволили.

По пути наверх мы осмотрели пресс. Это был длинный каменный сарай, внутри темный, полный огромных чанов, двенадцати футов в диаметре, утопленных в пол. В них виноград, который привозят сюда на мулах, попадает под трехжалые шесты белых призраков, которые стоят у края и протыкают виноград. Затем ягоды топчут резиновыми сапогами, и бежит вино. Из жмыха – косточек и шкурок – гонят животворящее узо.

Продолжая путь наверх по тенистым тропам, мы заслышали, а потом и завидели жнецов. Именно слово «жнецы» им подходило. Если бы не ряды зеленых кустов, едва отличимых от черносмородиновых, то это мог бы быть августовский день на большой английской ферме. Толпа работников, в основном мальчиков, прибыла на подмогу с материка. Вместе с ними монахи – из-под любых разновидностей шляп торчат все оттенки бород – кричат и поют под стук о бочки у ожидающих погонщиков мулов. Мы сделали остановку у обеденного места. В пятнистой тени, отбрасываемой ведьминым кругом кипарисов, стояла огромная кастрюля, размером со столешницу, на пирамиде белых углей. Туда высокий седобородец, насколько позволяли его руки, быстро наваливал фасоль с чесноком. Вокруг отдыхали другие монахи. Я присел на лавку, а Аристарх тем временем исчез в каком-то каменном домике. Оттуда он торжественно вынес на тарелке узо и стакан воды.

– Напиток, сэр, – ровно этими словами сказал он. Затем он принялся рассказывать о своей жизни. Из этого и последующих разговоров получился рассказ о современном Леванте с неожиданной точки зрения практического человека.

Английский он выучил будучи моряком, в каковой роли он несколько недель пребывал в Кардиффе. Но в стране, где многие люди говорят по-американски, значение имели манеры, а не язык. Их он приобрел на яхте, принадлежащей английскому полковнику, проживающему в Константинополе.

– Доброе утро, сэр, – так он теперь приветствовал нас ежедневно, прикасаясь к своей священной черной шляпе. Он также знал, что ни один англичанин не может начать день без завтрака, и стол, полностью накрытый, с салфетками, ножами, вилками, ломтиками хлеба и тем самым драгоценным джемом был всегда готов приветствовать наши скромные консервированные сардинки. И даже если того требовало какое-либо раннее дело, он не позволял нам пропустить еду. Позже, когда мы вернулись с виноградников, нам случилось обнаружить, что Дэвид отправился в Карею за письмами.

– Что ж, сэр, – сказал отец Аристарх, – я, право, не знаю, как у мистера Райса решится вопрос обеда.

Манеры Аристарха были, без исключения, самым впечатляющим памятником британской цивилизации, что мне довелось повстречать.

Он родился на острове Самос и был одним из четырнадцати детей. Мать его, не удовлетворившись этим достижением, взяла приемным пятнадцатого, незаконнорожденного, которого нашла у порога церкви завернутым в одеяло. Сейчас все его сестры умерли. (Марк в этот момент радостно вклинился: «У меня тоже есть две сестры!») Осталось только пять братьев, один погиб на войне, под Анкарой. Из выживших один стал монахом в Дохиаре. Это он уговорил Аристарха последовать его нынешней стезе, когда всё остальное обернулось провалом. А оно обернулось. Во время войны его отец, когда-то богатый, обеднел. Далее, он женился во второй раз – на недоброй мачехе. Сам Аристарх скопил денег, которых хватило, чтобы открыть свою лавку в Константинополе. Потом, так как он был подлежащим обмену греком[136], у него всё конфисковали турки. Девушка, с которой он был помолвлен, его бросила. И он отправился воевать в Малой Азии. Там он потерял то немногое имущество – фотоаппарат и часы, – которое у него еще оставалось, и, наконец, – последняя жестокая напасть – записную книжку с адресами своих английских друзей. Лишенный дома, в долгах перед мачехой, потрясенный своим невезением, он разыскал брата. Но теперь, спустя два года на Горе, возродилась надежда.

– Я хочу выбраться отсюда, – говорил он.

Он планировал скопить семь тысяч драхм – около восемнадцати фунтов. Этого ему хватит на переезд через Атлантику. Сможет ли он найти работу в Англии? Я полагаю, нет. Сейчас он зарабатывал три тысячи драхм в год – две тысячи за работу помощником архондаря, одну тысячу за то, что смотрел за колоколами в звоннице и звонил в них. Ватопед, будучи особножительным монастырем, платит такое (не особенно большое) жалованье тем, чьим трудом обеспечивается жизнь монастыря.

– Мне не нравятся монахи, – продолжал он. – Они говорят, что у меня не должно быть пижамы и москитных сеток, потому что у настоящих монахов их нет. По утрам я умываюсь, но никогда не чувствую себя чистым из-за этой бороды. Я не хочу сам себе готовить и шить. Я хочу выбраться и найти для этих дел жену, чтобы у меня была семья. В Канаде я пойду в вечерние школы и научусь писать по-английски. Сейчас у меня это получается недостаточно хорошо. Я хочу получать два-три фунта в неделю, так я смогу раз в месяц ходить в кино.

– Если оставаться здесь, – добавил он, – то я хотел бы быть привратником. Тогда я мог бы торговать и немного зарабатывать.

Будка привратника в большинстве монастырей торгует предметами первой необходимости и некоторыми предметами мелкой роскоши. В Ватопеде мы купили там тянучек, а также банку гуталина того примечательного лилового оттенка, что в последнее время обожает тщательно одевающаяся élite английской молодежи.

Затем Аристарх поведал о своем посвящении в монахи. Целый год он провел в послушничестве, в обычной одежде, доказывая искренность своего призвания к религиозной жизни: помогал делать уборку в храме и принимался за любую подвернувшуюся работу. Наконец в окружении распевающих отцов он стал в сердце храма в рубашке и панталонах и принял свое облачение. В первый год он работал исключительно в храме и ненавидел его. Теперь даже обихаживать гостей казалось слишком трудным. Он имел в виду, что это слишком скучно, это не дает простора для его личных притязаний. Скоро, когда у него будет достаточно денег, он уйдет. Здесь, в Ватопеде, это очень легко. Всегда можно было получить разрешение на срок до шести месяцев поехать на материк по делам или повидаться с друзьями. И эти разрешения даже можно продлевать. В общежительных монастырях такое, конечно, невозможно. И если тебя выгонят, без имущества, ты пропал. С ним такого не произойдет. Дам ли я ему свой адрес, вдруг он когда-нибудь доберется до Англии?

Конечно, мир снова узнает об Аристархе.

Возвращаясь в монастырь, жуя из носового платка виноград, я медленно брел вверх по наклонному, мощенному плитами двору, воодушевленный безупречной насыщенностью цвета. Здесь, в пределах этого участка в четыре-пять акров, кажется, художественный вкус монашеских поколений расцвел сполна; как и эта прикрытая бухта и окружающие ее склоны рыжей возделанной земли. При этом, несмотря на непрерывное разнообразие архитектурного стиля и назначения, несмотря на девятивековую разницу между соседними строениями, никакая путаница и никакое намеренное различение эпохи и копии эпохи не нарушало гармонии. Лежащий в основе всего единый принцип цветовых отношений создавал гармонию – принцип психологически византийский, прямой предшественник того, что правит XX веком.

Из бесконечных часов, посвященных в былые школьные годы обязательным занятиям наукой, вспоминается, что, если кольцо из розовой бумаги положить на белый лист и посмотреть, белый постепенно станет зеленым. Так же, как и тот зеленый, цвета в современной живописи измышленные. Они ударяют по сетчатке благодаря не своим свойствам, а свойствам соседних цветов, которые их «подталкивают». Таким образом, используя самые тусклые тона, добиваются самых блестящих результатов. А когда, возможно, ненарочно, яркий тон яркого по своей природе цвета используется в сочетании с дополнительными тенями, результат может быть таким, что человеческий глаз невольно отпрянет, как от яркого света. Это нечто большее, чем просто «сырое» решение – такое прилагательное намекает на расстройство скорее желудка, чем зрительного нерва. Это результат намерения, нечто более глубокое, чем свойственный дикарям вкус к кричащим краскам. Намерение не только в том, чтобы поразить глаза, но и в том, чтобы оставить в мозгу образ, который не может угаснуть.

Этот метод работы с цветом – результат сознательной эксплуатации мыслительных процессов, которую практикуют в наше время. Недостаточно выразить то или иное убеждение целиком и полностью. Каждый этап его формирования и развития – подходящий материал для художника. Таким образом, использование основных, базовых цветов, становится аналогичным этому внимательному рассмотрению фундаментального мыслительного механизма. Вместо того чтобы смешивать краски с одним доминирующим оттенком и являть на холсте мягкую, готовую гармонию, современный художник стремится выявить элементы своей картины, создать гармонию, не один, а тысячу раз, постоянными скачками между глазом и взаимодействующими цветами. Такая система, такая вещь, как чистая плоская поверхность одного цвета, Тициану, если бы он ее увидел, наверняка показалась бы столь же неприличной, как «Улисс» Джеймса Джойса – автору этого эмоционального вымысла, «Гамлета».

Но до эпохи Тициана, до ренессансно-классической эры, особенно в Восточной Европе, откуда пришла вся средневековая культура, образ мышления был во многом схож с нашим. Преимущественно целью византийского искусства было представить не предмет, а эмоцию; и, далее, выразить ее с такой силой, чтобы идея неизгладимо отпечаталась в памяти зрителя. Все эмоции в те времена в конечном итоге направлялись в каналы религии. И византийский художник столь же настойчиво искал художественное выражение для мистических извивов своего интеллекта, как современный художник – для своего анализа. Выходит, что предметы и разнятся, а элементы, форма, линия и цвет остаются родственными. В контексте архитектуры афонские форма и линия уже обсуждались (ср. главу X). Если вспомнить, что Афон не только был византийским, но и остается таковым, цвета зданий добавляют еще один штрих к творческой близости между нами и средневековыми греками.

Я старался, рискуя повториться, обрисовать убранство разных монастырей, по мере того как наше путешествие по Горе их открывало. Декорации, кажется, менялись вместе с ландшафтом. Так, Лавра, древняя и побитая бурями, укрывает свой храм темно-красной желтофиолью, засохшей и умирающей, а над дверью трапезной восседает серо-голубая Богородица, суровая и строгая. Хиландар, теплый и мягкий, отражает окружающие его лесные листья. Дионисиат, серый и аскетичный на своем свисающем со скалы уступе, достигает кульминации своей фантазии в образе храма цвета красного почтового ящика. В голове у читателя возникает путаница – она возникает и у того, кто прибывает туда впервые, и ее можно распутать, ориентируясь на цвет. Ведь из всех этих бесчисленных стен эта не старая, а та вовсе новая, эта греческая, а та турецкая. Нет, каждая из них – ясная, гармоничная территория, каждая – единица в огромном цикле архитектурной сложности, каждая реагирует на соседнюю и вносит свой вклад в уничтожение той мягкой текстурной красоты, за которую мы, северяне, ценим проходящие столетия. Для монахов, эмоционально привязанных к будущему, нейтральное удовлетворение от эпохи ничего не значит. Зачастую самые старые здания, будучи самыми важными, сохраняют самую решительную новизну. А новые стареют. И всё в целом, вместо того чтобы, как наши оксфордские и кембриджские коллеги, оставаться беспорядочным набором сталкивающихся стилей, приведено к художественному единству только использованием традиционной штукатурки на зданиях, чья разница в возрасте может составлять тысячу лет.

Ватопед

Но именно в Ватопеде вся палитра цветов, похоже, сошлась в одном великолепном ensemble. Нигде так не роскошны тона, нигде так не ясен принцип их наложения. Не желая, чтобы подробности его композиции потерялись в памяти, переполненной великолепием целого, я нарисовал план. И по нему до сих пор могу представить себе живое величие сцены: мощный контраст белоснежной колокольни с воспаленного ржавого цвета церковью, гладкой, как шелковый бархат; северный ряд строений, светло-красных с серым, крыши в нарциссово-желтом лишайнике выпустили столбы высоких белых труб на фоне синей бухты внизу; высокие, изогнутые крыши келий у подножия холмов позади, образуют фон для изысканно-розовой часовни Пояса Пресвятой Богородицы около ворот, словно корабль на волне вздымаемой на заросших травой выложенных под уклоном плитах; повсюду неизбежный греческий синий, бледный пролесковый синий, которым покрыты ставни и подоконники, очерчивает белые здания и делает их холоднее, а здания клубничного цвета – жарче; надо всем солнце сверкает на свинцовых куполах и проблескивает по свинцовым ребрам на конических крышах башен. Этими свинцовыми крышами отличается византийское зодчество. Не обрываясь резко, но и не очерчивая нарочито верхушку, вертикальные линии мягко успокаиваются, а цвета совершенно не потревожены этим мягким серым, который медленно начинает светиться и угасает по мере того, как солнце движется по небесам.

На холме над монастырем лежит многооконная развалина, заросшая бузиной и дикими фигами, известная как «Афониас». Раньше здесь была школа, основанная в середине XVIII века, когда греческий мир испытывал возрождение благополучия и грамотности, которое предшествовало Революции. Главными подвижниками в этой попытке снабдить Гору тем, чего там быть не должно, то есть материальной raison d'être, были настоятель Мелетий из Ватопеда и патриарх Кирилл V. Директорствовать туда отправили известного ученого Евгения Вулгариса; предоставили кельи для ста семидесяти учащихся. Из Германии, Австрии и России, помимо Османской империи, ученики слетались туда обучаться в традиционном доме учености. Однако школа была частично под светским управлением; и программа сильно выходила за рамки средневековой церковности. Поэтому обучение стало вызывать неодобрение у монахов, которые осыпали моральный облик начальника такой клеветой, что он искал убежища в Крыму, куда был приглашен Екатериной Великой. Она, как и ее далекие предшественники из Киева и Новгорода, очень хотела привлечь на юг России греков и греческую культуру. Однако ее усилия были сведены на нет теми ее подданными, которые заморили голодом новых колонистов, заставив их бежать. Тем временем работу школы, этот краткий вскрик юности в оплоте бород и чудес, в итоге прекратили незамысловатым поджогом. С тех пор ее не трогали, и теперь она лежала передо мной, длинная и покинутая, пока я пробирался по послеполуденной жаре через оливы. Однако тщательный осмотр выявил, что ничего представляющего интерес там нет. Вернувшись по плоским верхам каменных стен, чтобы не идти по пыли, я обнаружил, что Дэвид только что возвратился из Кареи и хвастался, что отобедал там мясом с пивом. Аристарх усадил нас на балконе пить коктейль. Но не успели бокалы коснуться наших губ, как на нас набросился авангард социального водоворота, захлестнувший нас в наши последние десять дней на Горе.

Шляпы его мы углядели уже на диване, и они, как это свойственно шляпам, говорили об адских перспективах: одна – древнего фасона, в сопровождении плаща; другая – аккуратная французская, пропитанная бриллиантином. А вот и их хозяева: профессор Папастратос, знакомый нам по Ксенофонту, белоусый и дряхлый, занимавший одну тысячу плащей; и молодой мистер Ботзарис, афинский денди, обладатель знаменитого имени и бегло владеющий английским. С ними пришли эпитроп Козмас завораживающей округлой формы, который принес нам множество извинений за то, что нашу работу прервал сбор винограда. Все вместе мы сидели за напитками на балконе в темноте и курили сигареты, которые раздавал эпитроп. Мы с Дэвидом в углу обсуждали Оксфорд. Дэвид, чьи антропологические – правильнее было бы антропофагические – исследования обеспечили ему маленькую стипендию, принялся аки рыцарь защищать альма-матер, с которой его до сих пор связывала пуповина. Я, вступивший в свое время в первый семестр полным надежд и решимости, принялся задаваться вопросом, в какой степени более широкую культуру смогут охватить люди, полностью отдавшие свою жизнь изучению англосаксонской деревни; и как можно ожидать, что любой человек со среднестатистическим пониманием течения времени посвятит три ценных года заучиванию фактов, которые имеют так же мало отношения к истокам нашей нынешней цивилизации, как первый Брэдшоу[137]. Дэвид смиренно ответил, что для него лично обучение антропологии стало захватывающим. Затем мы перешли на нейтральную тему метафизики и сошлись во мнении по поводу тех наших знакомых, кто, как мы знали, искал основополагающий принцип жизни у великих мыслителей. Эти знакомые либо помешались умом, либо теперь преподавали мальчикам младше тринадцати лет родительный падеж стола. В ответ на насмешки Дэвида я признал, что окончить университет меня призывало чувство сыновнего долга. Но стал защищаться в том, что не завершил обучение и с жадностью потребовал назад двенадцать фунтов, которые мой колледж удержал для этой цели. Полагаю ли я, значит, что карьера в Оксфорде бесплодна? Нет; она должна быть у всякого нерожденного сына, но при условии, что он будет проявлять мыслительную активность, независимую от манерных софизмов своих наставников. Годы спустя, предвижу я, этот пассаж вытащат из небытия и перед таковым сыном закроются ворота.

Так как профессор и денди приехали ненадолго, на следующее утро для всех была назначена экскурсия по монастырю. Сначала мы собрались выпить кофе в гостиной Синодикона, помещения, где заседает совет, где в семь часов после утренней службы собираются монахи. Это здесь я, парализованный страхом, был формально представлен на Горе во второй день своего пребывания год и месяц назад. Комнаты были уютно и привычно обставлены, там веяло атмосферой веселья из XIX века. Мы, как обычно, сидели на балконе – греческого синего цвета ковка на фоне опаленно-клубничных стен, где в ящиках растут раструбы ипомеи и сухие фиолетовые бессмертники. Внизу в утреннем свете лежало море, словно жемчуг. Лишь было слышно, как подъемные краны двухмачтовой шхуны со скрежетом опускают мешки с зерном в шлюпку. Рядом с нами добавлял свет своего присутствия эпитроп Козмас. Папастратос и Ботзарис испускали информацию.

Наконец мы отправились. На спуске профессор поскользнулся и повредил руку. Ботзарис хвастался иконой, которую купил в русском ските Илии Пророка за 6 ½ пенсов. Отсутствие у нас воодушевления, когда он сказал, что это была копия, его обидело.

Сначала мы посетили трапезную, здание конца XVIII века, украшенное фресками, как библиотека Пикколомини в Сиене. К трапезной прилегала кладовая, заполненная старинными блюдами и кружками из серебреной меди. Пока остальные рассматривали старые гравюры, мы с Дэвидом улизнули в храм.

Здание, воздвигнутое, как и храм в Лавре, к концу Х века, обладает лучшим интерьером на Горе. Оно очень большое – настолько большое, что Дэвид пришел в ужас от масштаба предстоящей ему работы. А фрески, написанные мастером македонской школы в 1312 году, за исключением нимбов, букв и нескольких отдельных фигур, тронутых трещинами в штукатурке, не реставрировались. Всё пронизано необычайной красотой, каким-то холодным таинственным светом, лишенным теней и бытия, как тот, что плывет воскресным утром над лондонскими железнодорожными вокзалами и составляет величие Святой Софии. Разбросанные по высоким сводам и стенам, традиционные сцены жизни Христа даны в огромном масштабе. Наиболее выделяются Распятие, где тонко уравновешенная отрешенность Христа контрастирует с суровой скорбью смотрящих женщин; и вход в Иерусалим, где серый и голубой перебивается красными крышами города, а задний план наполовину занят деревом, – эта предтеча Ван Гога оживлена эмоциональностью происходящего.

Несколько дней провели мы в этом храме, наблюдая, как солнечные лучи медленно движутся по архитектурным и живописным деталям, заставляя их полностью раскрывать свою красоту, а потом оставляя их снова погрузиться в таинственный мир давно умерших красок, где глаз должен несколько минут сосредоточиваться, чтобы вытащить их из укрытия. Но то глаз, а насколько же больше времени нужно будет фотоаппарату? Невероятных размеров лестницы принесли нам из кучи в торце нартекса, которыми Аристарх, наш самоназначенный камердинер, задевал паникадило и подсвечники, заставляя их шататься, чтобы продемонстрировать свое отвращение к святому месту. Но даже хуже, чем эти приспособления, непреодолимую помеху представляли столбы солнечного света. Сколько-то их было необходимо, дабы осветить храм, но какой-нибудь один непременно искоса попадал на линзу. Мы почти отчаялись запечатлеть большое Распятие, когда Аристарх, неведомыми тропами устремившись к куполу, прибил гвоздями свою рясу поверх мешающего окошка. Затем, одолжив другие одежды, мы с ним пробежались с лестницами вокруг храма и завесили все окна этой креповой драпировкой. Но даже этого оказалось недостаточно; для последнего штриха на стенах цвета ржавчины возник мой зеленый халат.

Ватопед. Бронзовые двери

Пол, такой же, как в Хиландаре, судя по неровной поверхности, очевидно, еще старше, и, вероятно, современник фундамента храма. Выдающиеся по композиции крупные плиты узорного розового мрамора с темно-зелеными бордюрами, – сочетание, и по цвету, и по рисунку, очень напоминающее язык со шпинатом. Из него поднимаются четыре монолитные колонны серого гранита, главные опоры здания, капители и базы отделанные медью. В то время как храм в Лавре, единственный близкий к этому по величественности, изуродован перегородкой из современного серого мрамора, здесь всё убранство старое; иконостас деревянный, с тонкой позолоченной резьбой; настоятельский престол, 1619 года, похожей работы; а главные врата со вставками из слоновой кости – искусство это временами неприятно глазу из-за того, что́ привозят англо-индийские родственники, но здесь смотрится красиво. Эти двери были завершены в 1567 году, «работа Лаврентия и Иосифа». Во двор выходят другие двери, с древними рельефными бронзовыми пластинами, привезенными, как говорят, из Святой Софии в Салонике. И в храме, и в прилегающей к нему галерее есть разнообразные мозаики. Внутри это две пары мозаичных картин со сценой Благовещения – Ангел и Дева Мария смотрят друг на друга дважды в разных концах храма. Одна пара грубой работы и безусловно некрасива; вторая непримечательна. Однако в полукруглом тимпане над дверью, ведущей из внешнего во внутренний нартекс, есть очень красивая группа: Иисус на троне на Страшном суде между Девой Марией и Иоанном Крестителем. Судя и по технике, и по посвятительной надписи, она, очевидно, относится к XI веку.

Когда мы с удовольствием ходили по этому святилищу, к нам присоединились остальные, в том числе Марк. Вместе с ними пришел священник и хранитель святынь, высокий, образованный монах, которого мы встречали и в прошлом году и который сейчас писал книгу о храме и его достоянии. Что касается реликвариев и икон, которые он нам показал, то, чтобы написать о них подробно, нужно более специализированное исследование, чем то, на которое были способны мы. Ватопед всегда славился своими objets d'art[138]. Доктор Ковел оставил блистательный отчет о собрании в XVII веке, упомянув, в числе прочего, эпитафион – плат с изображением лежащего Христа, который несут во время крестного хода на Страстную пятницу, где жемчуга на 12 000 долларов – 3000 фунтов. Он, несомненно, стал трофеем во время Революции, когда исчезло также множество изделий из металла – либо попало в карманы турецких солдат, либо было переплавлено для нужды нации.

Прямо за алтарем висит самая почитаемая из всех икон – Панагия, и ее знаменитая свеча. Они были брошены в колодец во время арабских вторжений Х века, и, когда их достали снова, обнаружилось, что свеча продолжала гореть. С тех пор ее и хранили: восковой столбик, похожий на маленький росток; такой ее видел доктор Ковел в 1677 году и мы. Сама икона обрамлена одной за другой металлическими пластинами, тщательно выполненными в разные эпохи. Но по нижней части и по одной стороне идет ряд небольших рельефов, едва ли в два квадратных дюйма, из чистого золота, которые, несомненно, прекраснейшей византийской работы. Тщательность проработки, соблюдение текстурных различий, сила композиции почти волшебные для такого крошечного пространства, где любые мастера, кроме величайших, ограничили бы свои усилия достижением изящного орнамента и не более. Можно предположить, что я настаиваю на важности всей подлинно византийской работы до падения Константинополя, из-за собственной одержимости. Однако о ее значительности можно судить по двум последним приобретениям в этой области, сделанным Южным Кенсингтоном[139] и Британским музеем: пластинка из слоновой кости XI–XII веков, 8 ½ на 6 дюймов; и круглый реликварий с эмалью той же эпохи, 1 ¼ дюйма в диаметре; эти два предмета стоят 1200 фунтов каждый. Они прекрасны, но в сокровищницах Святой горы выделялись бы не сильно. Приблизительная аукционная стоимость многих предметов, описанных в этой книге, может исчисляться только тысячами и десятками тысяч фунтов.

Из шкафа на стене теперь достали, вероятно, самую знаменитую реликвию на всей Горе – часть Пояса Богородицы, подаренную монастырю в XIV веке сербским князем Лазарем I[140]. Этот чудотворный лоскут из верблюжьей шерсти – «Она сама его сделала, я думаю», – заметил один монах, – который традиционно возили и предположительно еще возят, если возникает такая необходимость, в пораженные чумой города Ближнего Востока; даже европейские писатели свидетельствуют о том, что он прекращает мор. Сейчас он хранится вместе со старинным сербским крестом, даром «Стефана и Лазаря», в который вделаны сердолики и четыре широких куска хрусталя.

В навесном шкафу со стеклянной витриной на полках выстроились другие сокровища. Там были три мозаичные картины, каждая высотой примерно восемь дюймов, с изображением Распятия, со святым Иоанном Златоустом и со святой Анной с Девой Марией. Последняя, хотя и созданная гораздо раньше XVI века, была даром царицы Анастасии, жены Ивана Грозного. Они были столь тонкой работы, что приходилось сильно приближаться и внимательно вглядываться, чтобы убедиться, что это мозаика. Рядом с ними стояли два рельефа примерно того же размера из стеатита, композитного мрамора, один со святым Георгием, другие со сценами из жизни Христа. И так, в сущности, можно было бы продолжать, описывая каждый угол храма; подробно рассказывая о живописных иконах; о посеребренной Панагии, привезенной, как говорят, из Софии Константинопольской; и о поясном образе Христа, благословляющего Петра и Павла, отделанном металлом и эмалью, даре деспота Андроника Палеолога, сына императора Мануила II, продавшего Салонику венецианцам в 1423 году. Но один предмет во всем собрании стоит особняком. Это чаша, переданная монастырю Мануилом Кантакузином, сыном императора, тезкой другого, деспотом Мистры с 1349 по 1380 год. Около десяти дюймов в высоту, она состоит из широкой емкости прозрачной, с золотыми крапинками яшмы, желтой, темно-зеленой и красной, на толстой восьмиугольной ножке золоченого серебра. Из утолщения в середине ножки вырастают по касательной два ритмически уменьшающихся дракона, которые затем, изгибаясь под острым углом, ложатся на металлическую каемку сосуда; крылья их сложены, головы покоятся на маленьких парах цепляющихся коготков. Основание тоже восьмиугольное. И на каждой грани отчеканена круглая монограмма дарителя:

Мανουήλ

Мануила

Δεσπότου

Деспота

Καντακουζηνοῦ

Кантакузина

Пαλαιολόγου

Палеолога

Последнее имя здесь потому, что бабка Мануила была Палеологиной. Я так много говорил об этой чаше, что Марк с Дэвидом не могли скрыть своей неприязни к ней.

Затем мы прошли в нартекс – посмотреть чудотворную икону Божьей Матери, из которой потекла кровь от удара разозленного дьякона. Он опоздал на ужин, и, когда ему отказали в его доле, он не мог больше сдерживать возмущение контролирующим его божеством. Убиваясь раскаянием после содеянного, он укрылся в темном углу напротив оскорбленной Богоматери, где и оставался до конца своей жизни – тридцать лет. Рука обидчика немедленно отсохла. И кости этой конечности до сих пор хранятся в ящике со стеклянной крышкой, поставленном у ног, иконы в вечном молении. Возраст их, по-видимому, весьма почтенный.

В полдень небеса осветились возвращением из Салоники Адриана. Маленького роста, в струящемся одеянии, с седовато-лисьей бородой, пухлым аккуратным пучком, с романтичными, проникновенными глазами и упругой походкой, свойственной обладателю хорошего достатка. Ибо в старые деньки до конфискаций Адриан сполна пользовался преимуществами системы, что позволяло ему, если он мог перебить цену других отцов, управлять хозяйством в монастырских поместьях на свое усмотрение. В прошлом году он был протэпистатом, и поток его приветствий удвоил наше удовольствие по прибытии. Он сидел с нами за обедом в трактире в Карее, держа свой посох с серебряным набалдашником, в сопровождении какого-то старого «Рип ван Винкля». Он водил нас по храмам и часовням; он следил за всяким нашим удобством. Теперь, в Ватопеде, он пришел к нам в salon. Какая встреча, какие эмоции! И мы сидели и долго беседовали, он вздымал руки над головой, шурша складками одеяния, когда хотел выразить неуверенность или досаду в своем мягком, заливистом голосе.

– Вам нужно приехать сюда зимой. Погода не такая жаркая, вода холоднее. Здесь в такое время великолепно. На моем судне из Салоники был священник из Плимута в Англии. Он католик, он прибудет сюда. – Мы поежились. – Он не говорит по-гречески ни слова.

– Что до новой конституции, – продолжал он, – она точно такая же, как старая, кроме того, что губернатор дает свое согласие по поводу официальных документов…

– Это… это мне? Это в высшей степени прекрасно. – И мы вручили ему иллюстрированный трактат по кампанологии.

Следующая наша встреча произошла в Синодиконе, где мы снова собрались перед посещением библиотеки. По поводу последней без знания предмета дать комментарий невозможно; хотя ясно было, что книжное собрание библиотеки Ватопеда превосходит любое другое на Горе. Исторически выдающихся там было два тома: маленький псалтирь, когда-то принадлежавший императору Константину IX Мономаху, 1042–1054, подписанный тем императорским красным цветом, который потомки решили называть пурпурным; и великое Евангелие, переписанное императором Иоанном VI Кантакузином, который удалился в Ватопед в 1355 году и принял имя Иоасаф, которым и подписал свой манускрипт: Ἰωάσαφ. Он ранее посещал монастырь в 1341 году, когда был еще Великим доместиком[141], и построил себе там дом. Полагают, судя по засвидетельствованной, но ныне утерянной надписи, что именно он построил прекрасный фиал с двумя колоннами, который до сих пор стоит возле храма.

Марк в тот день после обеда сидел во дворе, когда позади него голос внезапно сказал: «Подите выпейте грогу». Подняв голову, он увидел монаха восьмидесятипяти лет, который высунулся из окна. То был старый моряк, и когда Марк вошел, заверил его, что он «сварил это» сам. «Это» оказалось необычайно крепким – очередная дань британским методам. Великое событие в его жизни случилось, когда в его восемнадцать лет его корабль зашел в Портсмут. Идя по набережной, они с другом повстречали двух мальчишек в лодке, которых угостили рахат-лукумом. Мальчишки взамен дали им карточки, на которых обнаружилось, что это не кто иные, как «двое сыновей короля». Наверное, он имел в виду королевы.

На следующее утро настало воскресенье, и Адриан пришел рано позировать для портрета. Мы прозвали его «юной бабулей». Мы не знали, что губернатор и Евлогий уже между собой решили, что он «старая девчонка». Мы все четверо сидели, глядя на море в полнейшем удовлетворении, когда в гавань пропыхтел паровой катерок, принадлежащий, как нам сказали, одному торговцу из Кавалы. Стали сходить на берег фигуры. И в наш покой ворвались два грека средних лет, один очень старый, парализованный и небритый, а с ними перепуганный священник, упятнанный по́том и пахучий, у которого вечная щетина, похожая на взъерошенного воробья, закрывала нижнюю половину лица. Адриан пришел в ужас и, подобрав подолы, поспешил прочь. Аристарх был в ярости. Мы предложили освободить комнаты – будет легче, если мы уедем этим же вечером. Но было воскресенье, мулы отдыхали, и беспокоить их было нельзя. Позднее в тот же день прибыли еще люди по суше из Кареи, в том числе два немца, которые пользовались английским как общим языком, на котором могли общаться со своими греческими товарищами.

После обеда мы с Марком искали убежища у Адриана. Он занимал просторные апартаменты, к одной из комнат присоединялась небольшая оранжерея, какие бывают у кенсингтонских гостиных, выходящих на задний двор, где цвела гигантская магнолия и несколько гардений. Вдоль стен стояли полки с книгами; на покрытом бахромчатой тканью столе было несколько пресс-папье из золотого кварца; а на почетном месте висел огромный кусок плюша для сохранения вычесанных волос, на котором орнаментальными буквами было написано слово

означающее «Доброе утро». Монах-прислужник в другой комнате распаковывал примус, который Адриан купил в Салонике для собственных нужд. К нему прилагались наборы алюминиевых мисок, которые валялись по всей квартире.

Еще один монах принес нам привычные прохладительные напитки в золоченых чашках и золоченых стаканах. Бутылку узо поставили возле нас. Постепенно разговор ушел в глубины, куда мой греческий меня вряд ли бы донес.

– Это всё, – подытожил Адриан, – битва между армией Дьявола и воинством Бога, вместе с Христом и Святым Духом. Однажды Бог победит.

Таков был его «символ веры», который он выплакал овечьим голоском, скрывавшим, как я знал, прыть безобидного, но умелого волка. После мы заговорили об объединении православных и протестантских общин. В этом году было предложено, чтобы урегулировать положение белых русских и балканских церквей по отношению к Константинопольской патриархии, провести на Святой горе предварительные переговоры перед Вселенским собором; такой собор не проводился с 1438 года, с Флорентийского собора; и даже тогда представительство было недостаточным. Я представлял себе масштаб этого события и планировал посетить его в свите какого-нибудь дружественного прелата. Но пока шли приготовления, турецкое правительство внезапно объявило, что если Вселенский патриарх покинет Константинополь, чтобы председательствовать в таком собрании, ему не будет позволено вернуться. На этом, на данный момент, всё и кончилось. Адриан сказал, что, если этот собор всё-таки состоится в будущем, были предложения, чтобы он разделился на комиссии, каждая из которых будет заниматься разными сторонами конфликта и располагаться в разных монастырях. Но, как предположил я и с удовлетворенным пыхтеньем согласился он, Ватопед, вероятно, станет центром.

Ужин, последняя наша трапеза, был подан, учитывая количество людей, в гостевой трапезной. Было мясо, так как пятница миновала. Как можно было ожидать, еды во время нашего пребывания было в изобилии. Но мы не могли похвастаться таким же опытом, как у доктора Ковела, который писал о монастыре: «Нам дали лимпетов[142], они были втрое больше наших в Англии и желтые, все покрыты толстым желтым мохом, они их едят самих по себе или с маслом; и на вкус хорошо». Тем не менее нам повезло отведать πλυνυδόντι[143], вино вроде легкого портвейна, которое подают после трапезы, оно всё еще сохраняет свое византийское название «полоскание зубов».

С точки зрения беседы трапеза была мрачной. Священник во что бы то ни стало хотел показать себя светским человеком. Он хватал все кувшины, до которых мог дотянуться, и опустошал их. И у нас недолго оставались сомнения в его терпимости к еще более мерзким излишествам. Правда, их он, что свойственно католикам в Леванте, в основном старался приписать монахам, которые принимали его в гостях. Мы, напротив, с равным рвением пытались показать, что, хотя он и негодяй, наши интересы лежат в другой области. Получив отпор в атмосфере пуританского сборища, которое стало ответом на его остроумие, он прекратил. Но откровенничал до самого конца. Многое объяснилось, когда он сообщил нам, что был наставником в английской семинарии в Риме. Знавали мы таких…

В последний раз Харалампос принес к раковине нашу воду. В последний раз Аристарх накрыл нам завтрак. Мы вскрыли последний patê de saumon[144]; нарезали последний язык. И настояв, хотя священник из Плимута и его греческие товарищи уверяли, что в этом нет необходимости, на том, чтобы вручить архондарю подарок и внести несколько меньшую сумму для пополнения личного фонда Аристарха в семь тысяч драхм, мы поспешили попрощаться в Синодикон. Адриан и архондарь проводили нас до ворот, причем первый утверждал, что тяжесть лет и ревматизм никогда не позволят ему посетить Англию. После множества прощальных телодвижений мы отъехали, ощущая, что еще одно удовольствие жизни осталось позади.

Мы старались доехать до Кареи и успеть на утреннее заседание Священного Синода. Ехать было жарко и, для наших пресыщенных чувств, скучно. Через два часа мы были на подъезде к городу. Вдоль дороги тянулись увитые заборы. Шаткие ворота вели в сады и на участки. Повернув за угол, мы увидели купола в форме луковиц, зеленые с золотом, раздувшегося русского скита святого Андрея. Мы изначально собирались поехать в Кутлумуш, симпатичный монастырь, расположенный в четверти часах езды по полям и перелазам, который мы использовали в качестве дома в прошлом году. Его обитатели по большей части с Ионических островов. В монастырях есть система регионального набора, каждый выбирает себе область в Леванте. Это правило соблюдается настолько, что сегодня послушники, например, Симонопетры, куда в прежние времена попадали люди из окрестностей Смирны, где теперь нет греков, до сих пор берутся именно из этой части беженцев той области. В результате несколько кутлумушиотов постарше английские подданные; так как Ионические острова были под британским владычеством с эпохи Наполеоновских войн до восшествия на престол греческого короля Георгия I в 1862 году. Другие монахи их терпеть не могли; ведь, хотя проводилась достаточно популярная агитация в пользу объединения островов с Грецией, сами островитяне, в случае любой дискуссии, вечно ссылались на свои британские паспорта. Дело достигло высшей точки в середине века, когда расхождение мнений с монастырем Пантократора по поводу территориальной границы привело к тому, что настоятель Кутлумуша должен был держать ответ перед Священным Синодом. Тот, понимая, что провинился, скрылся за запертыми дверьми, которые выломала Синодальная гвардия, раздевшая его лично в поисках документов. Он и его старейшины затем были отстранены от должности. Но было отправлено прошение мистеру Уилкинсону, английскому советнику в Салониках, который убедил турецкого пашу этого города, чтобы тот поспособствовал их восстановлению. Еще сохранилась история о том, как завладеть монастырем пытались русские, призывая патриарха сместить англо-ионийского настоятеля в пользу русского ставленника. На это отреагировали похожими способами и поднятием Юнион Джека. Но это, вероятно, тот же инцидент, только в ином свете. Сегодня монастырь знаменит глупостью своего настоятеля и цветом храма – темно-малиновым, как пион. Там есть одна хорошая икона, итальянизированной островной школы, вероятно, привезенная в монастырь каким-то бывшим насельником.

Несмотря на эти прелести, по дороге на нас напало желание свободы. Нас вымотали церемонии и пристойное поведение, с ранним закрытием дверей, посещением служб и строгим расписанием трапез. Физически и умственно наша решимость угасала. Нас истощила нехватка еды, и наши ребра торчали, как у голодающих детей. И мы велели погонщику мулов поехать в трактир. Оттуда мы с Дэвидом поспешили к зданию Синода и обнаружили, что заседание уже закончилось. Наши попытки добиться от угрюмого охранника ответа, когда может быть открыт храм Протатон или часовня Продрома, с неодолимой решительностью были прерваны каким-то безумным монахом, который прицепился к нам и начал орать.

Вынужденные удовлетвориться заверениями в том, что Синод будет снова заседать в четыре, мы стали искать месье Лелиса, губернатора. Но он отбыл в Ксиропотам, «на пир». Нам тоже очень хотелось посетить такое мероприятие, и мы решили, если возможно, отправиться за ним, и пошли на почту, чтобы дозвониться до него по телефону. Но с почты мы позвонить не смогли; нужно пойти в конак Ксиропотама за углом. Случайно вклинившись в гнездо удивленных русских, мы наконец добрались до заветной двери.

– Позвонить отсюда по телефону? – сказал открывший ее. – Совершенно невозможно. Антипросоп (представитель монастыря в Синоде) в отъезде.

– Но говорю вам, мы знаем, что это возможно.

– Кто вам сказал?

– На почте.

– Но зачем вам телефон?

– Нам нужно поговорить с губернатором.

– С губернатором?

– Да. Мы его друзья.

– Но это невозможно. Антипросопа здесь нет.

И так, словно периодическая десятичная дробь, снова началось препирательство. В ходе его мы постепенно вынудили машущего руками старика подняться с нами по лестнице, где мы все остановились на площадке.

– Так, – сказали мы, как трио чикагских бандитов. – Где он?

Монах скрылся в спальне, откуда раздался звук, как в полдень внутри Биг-Бена.

– Здесь три англичанина, которые хотят поговорить с губернатором… ОН ИДЕТ. Возьмите!

Мы бросились к аппарату, ошеломленные успехом, стали бросать друг другу трубку. Разговор начался по-гречески, пока я не смог объяснить, кто мы такие, а затем продолжился по-французски. Месье Лелис был очарователен. Он с чувством расспросил нас о нашей работе, выразил надежду, что фотографии удовлетворительного качества, и, казалось, был в восторге от того, что мы собираемся к нему присоединиться. Не доставим ли мы неудобства монастырю, где уже полно гостей?

– Mon cher ami! Pour vous il y aura toujours de la place[145].

Мурлыча от такой эвфемии[146], мы с Марком сказали, что прибудем около шести. Только вдвоем? Да, вдвоем. Дэвиду, к сожалению, нужно остаться поработать.

Был уже полдень. На узких, увешанных лозами улочках, мощеных и криволинейных для лучшего водостока, не рыскали черные фигуры. Фасады магазинов, застекленные и нет, были тихи. Подавленные, мы потопали обратно в святилище плоти – трактир.

Хозяин, усатый, без воротника, в сопровождении двух юных помощников провел нас по деревянной лесенке и деревянному балкону на верхний этаж. Утомившись от общества друг друга, мы потребовали три отдельные комнаты, две поменьше по одному шиллингу три пенса за ночь, а та, что побольше, была нам навязана под предлогом того, чтобы она не досталась другим, нечистоплотным постояльцам, за два шиллинга шесть пенсов. Большая комната была убрана на турецкий манер, с зелеными гипсовыми рельефами. К ней примыкала ванная, со свинцовым полом и свисающей с потолка небольшой лейкой с носиком в виде перевернутой воронки, которая, если ее наполнить, проливала на жаждущую спину соблазнительную струю. Из окон был вид через полуостров прямо на вершину. Этот вид дает посетителю по прибытии в Карею первый намек на то, что его ждет. Прямо впереди поверхность огромного спуска, в милю шириной, уклоном спускается к морю, плотно покрытая разными оттенками зеленого – садами вперемешку с деревьями, оливами, кипарисами и черными тополями. Позади снова начинаются лес и кустарники, поднимающиеся друг за другом короткими ярусами, пока не остается только фантомный обелиск, белый и нематериальный, что вечно всплывает наверх в неизмеримую синеву.

Когда мы спустились, перед нами поставили обед, состоявший из макарон, мяса и зеленой фасоли. Мы сидели за одним из многочисленных грубых столов на лавке. Весь первый этаж занимала низкая комната, с одной стороны которой можно было выйти на улицу, а с другой – на что-то вроде деревянной сцены, увешанной цветущими вьюнами, где сквозь щели открывался вид на неаппетитных кур. Доев, мы потребовали винограда.

– Нету, – сказал хозяин трактира.

Как раз когда он это говорил, я приметил за открытой дверью джунгли из плотных фиолетовых гроздей в саду в десяти футах над улицей. Озверев от нескончаемых препятствий, я запрыгнул на столы, вскочил на стену прыжком серны и вернулся со словами «А вот и есть». И с тех пор виноград был. Пока мы его ели, пришел монах с телеграммой, которую переслал Адриан из Ватопеда. В ней, к нашему воодушевлению, сообщалось, что назавтра приедут Хау и Саймон.

Памятников фресковой живописи в Карее два. Более выдающийся – храм Протатон, наполовину базилика, наполовину греческий крест в плане, который содержит цикл фресок начала XIV века македонской школы. Здание было построено до основания первого монастыря в 963 году, когда Карея уже была центром отшельничества на Горе. Другой – часовня Иоанна Крестителя, или Продром, присоединенная к келлии Дионисия из Фурны, которую сейчас занимает монах из Кутлумуша по имени Мелетий. В прошлом году, к нашему разочарованию, Мелетий был в отъезде. И даже влиятельности Адриана оказалось недостаточно, чтобы договориться с барьером из замков и задвижек, которые он за собой оставил. Мы смогли войти только в увитый виноградом двор. Туда принесли лестницы. И мы, опасно балансируя на ступеньке среди лоз, заглядывали в окно, из которого едва ли стрелу можно было пустить, и увидели только, как потом подтвердилось, какие-то дополнения XVIII века к фрескам внутри. Теперь мы с Дэвидом снова отправились искать часовню. Улицы уже оживились. А на наш вопрос был ответ, что Мелетий снова в отъезде. Мы стиснули зубы.

Солнце сообщило нам, что пора посетить Синод. Войдя, мы уселись на диванах среди почтенных стариков и повели бессвязный разговор. Когда подали кофе, мы огласили наше желание фотографировать в Протатоне. Конечно. А что можно было бы сделать для Продрома? Мы могли бы оплатить новую дверь. Но это была частная собственность. И на этом тема была закрыта.

Сейчас, когда сидишь в уютной атмосфере английского загорода, с теплом от камина, когда южный ветер приносит в окна аромат примул, воспоминания о последних наших днях на Горе оказываются подернуты какой-то странной пленкой. Малейшее действие давалось с трудом; чтобы встать со стула, нужна была решимость; чтобы идти по улице – титаническое усилие. Мы в некотором смысле были не в себе: отчасти из-за некоторого нарушения ментального равновесия от контакта с неизвестными силами, что скапливались там веками, жаждая напасть на новичка и стороннего искателя приключений; отчасти из-за физической усталости. Трудность принятия решений была сильнее нас. Но еще сильнее маниакальная, иррациональная настойчивость, с которой мы выполняли однажды принятое решение. С тем слабым дыханием, что еще оставил нам Бог, мы поклялись, что ни тюрьма, ни смерть не остановят нас на пути к часовне. И мы вернулись в трактир искать совета.

Наш хозяин оживился. Выяснилось, что Мелетия не было всего день. И он, возможно, всё еще на Горе. Отправили посланца в Кутлумуш; еще одного к кутлумушскому арсеналу, в часе пути по берегу. Но они сообщили, что монастырская лодка отправилась в Кавалу вчера вечером. Пока мы обсуждали эту ситуацию, какой-то непонятный человек в сером твидовом костюме, проходя мимо и подслушав наш разговор, подбежал к нам и сказал, что Мелетий оставил ключ Николаидису. У нас заколотилось сердце. И продолжало стучать, пока оговаривалось посещение Дэвидом часовни завтрашним ранним утром. То был, конечно, только ключ от двора – мы прошли бы не дальше, чем в прошлый раз. Тем не менее половина нашего воодушевления оставалась. У нас хотя бы появился союзник.

Ранее мы купили в лавке по соседству сушеных фиг и теперь пили чай, когда топот копыт напомнил мне и Марку о нашем обещании быть в Ксиропотаме, до куда час и три четверти пути, до захода солнца. Запихнув в седельные сумки кое-что по мелочи на выходные, мы поехали через гряду в золотой вечер, и все каштаны над нами светились.

Ворота были открыты, а привратник ждал. Повсюду, и во дворе и снаружи, в полусвете склонились всех видов левантинцы: работники, стражи, полицейские, бродяги, отшельники, мальчики и старики, собравшиеся праздновать Воздвижение Креста – эту церемонию не следует путать с Обретением, но предположительно ее истоки – в посвящении храмов, построенных Константином в Иерусалиме в честь второго события. Здесь, в Ксиропотаме, находится самая большая на Афоне часть Креста, тринадцать дюймов длиной. Потому этот праздник имеет особое значение.

Среди циников есть расхожая острота: если собрать все soi-disant[147] деревянные фрагменты Святого Распятия, их хватит, чтобы построить город. Шутку эту, однако, подхватили любители статистики. Было подсчитано, что в кресте, который мог выдержать взрослого мужчину, должно быть не менее 10 860 кубических дюймов древесины. В 326 году по Рождестве Христовом Елена, мать Константина, сделала свое знаменитое открытие. И крест остался нетронутым в Иерусалиме. Но, к ярости христианского мира, в 615 году он был унесен оттуда персами и не был возвращен, пока тринадцать лет спустя Ираклий не захватил Ктесифон. Чтобы раз и навсегда исключить повторение такого несчастья, крест теперь разделили на девятнадцать частей, которые распределили на Ближнем Востоке, и Иерусалим сохранил четыре, а Константинополь получил три. В нападениях, которым пришлось подвергнуться Леванту со стороны как европейцев, так и азиатов в последующую тысячу лет, большая часть древа была утеряна. И из 10 860 кубических дюймов в середине прошлого века, когда граф Роа[148] исследовал подлинные реликварии, сохранилось не более 244-х – хватит не на город, но на чайницу. В Риме, Венеции, Брюсселе и Генте примерно по тридцать кубических дюймов, в Париже пятнадцать. Следовательно, на Святой горе, где в общей сложности почти пятьдесят четыре кубических дюйма, больше древесины настоящего креста, чем в любом другом месте мира. Скептик может усомниться в том, что дерево этих реликвий когда-либо касалось Тела Христова. Но нет вразумительных причин сомневаться в том, что это куски того креста, который нашла Елена и который она волей божественного провидения отличила от двух других.

Архондарь провел нас широким коридором, выложенным черными и белыми плитками, в чистую комнату с двуспальной кроватью. Туда за нами пришел погонщик мулов, наемный, который должен был на следующее утро спозаранку ехать в порт встречать новоприбывших и захватить ящик с фотографическими пластинками, которые мы оставили в лавке по пути из монастыря Симонопетра в Россикон. Чтобы не возникло путаницы, мы написали два письма: одно хозяину лавки, другое мистеру Χαοῦ (Хау). Затем нас проводили вниз, в ярко освещенную комнату, наполненную оживленной болтовней. А там собравшейся компании с серебряного подноса раздавал аперитив дорогой отец Бонифатий, которого мы давно не видели.

В прошлом году отец Бонифатий заправлял в Дафни, в порту, принадлежащем этому монастырю. Его предупредили о нашем приезде, и он приготовил завтрак для двух незнакомцев, которые тогда едва могли выговорить хотя бы слог из его языка. И это он, когда не пришел пароход, на котором мы должны были отплыть, спас нас от ночи в трактире, забрал к себе домой, уложил на чистое белье и скрашивал наш день – ведь теперь с нами был один человек, который мог говорить, – смешными историями о других монахах. Мы стали свидетелями интимных подробностей монашеской жизни; мы видели, как он моет лицо и бороду; мы стряпали не пойми что у него на кухне. Когда-то он занимал церковную должность в Иерусалиме. Но обстоятельства вынудили его в преклонном возрасте занять подчиненное положение в учреждении, на которое он смотрел критическим взором из внешнего мира. Он рассказывал нам, что в особножительных монастырях старейшины и эпитропы забирают все деньги, а монахи помоложе ходят без одежды и скатываются в воровство. Он говорил о том, как фаворитизм приводит к продвижению. И поливал презрением чрезмерное следование религиозным правилам.

– Жаль, – сказали тогда мы, – что у вас здесь нет храма, где служить литургию.

– Жаль? Вовсе нет. Бог пьянеет, когда на него слишком много людей орут.

Наконец, когда мы уезжали, он дал нам дыню, небольшой желтый фрукт. У дынь есть такой недостаток, что вкус у них замечательный, но ускользающий. Данный экземпляр обладал насыщенностью нектарина. Никогда с тех пор, как растут дыни, не приносила земля дыню, подобную той, которую нам выпало счастье есть.

Когда вошли мы, отец Бонифатий чуть не уронил поднос. Его шерстяная белая борода, свисавшая с круглых рубиновых щек, заплясала от восторга, когда он завалил нас стаканами. Кажется, мы едва поспели: мы немедленно попали на торжественный ужин, где сидели примерно с тридцатью монахами за одним длинным столом, ярко освещенным висячими лампами. Губернатор уехал в Дафни попрощаться с другом. Мы с Марком были одни в лесу высоких головных уборов и шуршащих ряс. Слева от нас во главе стола сидел свирепый эпитроп, у него подергивались от гнева стальные серые усы, когда он криком отдавал приказы Бонифатию, игравшему роль maître d'hôtel. Еда была выдающаяся. Hors d'œuvres из лука, помидоров и анчоусов, затем три блюда из соленой рыбы, последнее под прекрасным гвоздичным майонезом, в котором плавали сливы, как виноградины в sole véronique[149]. Трапеза продолжалась, и настроение эпитропа просветлело. Он вспомнил меня по прошлому году. Где это я выучил греческий? И почему не пью? Почему?

– Я пью.

– Не пьете.

– Пью.

– Но посмотрите на все остальные кувшины. Они пусты. А ваш даже наполовину не выпит. – И он наполнил мой стакан и практически вылил его мне в глотку.

– Хорошо, значит, я напьюсь.

– Напьетесь? И что? Вы должны пить.

Мы и пили, пока остальные рыгали от божественного переполнения, перемежая эти звуки похожим на копошение крыс в соломе полосканием десен вином.

Кофе, вместе с легким сладким вином вместо портвейна, подали в другой комнате, а затем настало время начаться знаменательной службе, которая должна была продлиться всю ночь. Нам бы хотелось пойти в храм или спать? Спать, подумали мы. И свирепый эпитроп со всей любезностью проводил нас к нам в комнату. Однако сон, по крайней мере ко мне, не шел. Через наши открытые окна и через открытые двери храма неслось не обычное отдаленное стенание, а огромные звуковые потоки, которые так воздействовали на дремлющее сознание Марка, что на каждый раскат он ворочался и отзывался рыком, который улетал дальше в ночь. Я был очень уставший и терпел до часу или двух пополуночи. Потом, поняв, что нелепо было бы лишиться и отдыха, и службы, я оделся, наощупь спустился вниз и прошел через освещенный звездами двор, полный черных силуэтов, молящихся, бродящих, спящих.

Храм не был мне незнаком. В наш прошлый приезд, полагая, что нам надо спешить вниз на пароход, который не пришел, мы поторопились в монастырь и попросили, если возможно, сразу же осмотреть святыни. Шла вечерняя служба. Но нас тем не менее быстро провели через заполненный людьми наос к иконостасу, где справлявший службу священник, в сто́ле и с кадилом, стал выуживать из шкафа реликвии в те промежутки времени, когда для проведения службы не требовался его голос. Одной из реликвий был знаменитый фрагмент креста, в украшенном и относительно современном ковчеге; еще одной – маленький, но очень древний реликварий со вставками из жемчужин неправильной формы и великолепных изумрудных кабошонов. Третьей – офитовый сосудик, известный как чаша Пульхерии. Офит, как и стеатит, – это композитный камень, зеленоватого оттенка, в то время как другой— желтоватый. Этот предмет, пользующийся репутацией нагревателя воды без посторонней помощи, вероятно, представляет собой лучший византийский рельеф по камню в мире. Другой подобный ему есть в Россиконе. Но помимо этих двух нигде нет ни одного, способного приблизиться к ним по возрасту или степени мастерства. Чаша из Ксиропотама, неглубокая миска не более чем шести дюймов в диаметре, с изображением Девы Марии с младенцем, стоящей между двух ангелов, окруженной бордюром с пятнадцатью ангелами в арках, а также внешним рядом павших ниц апостолов. Надпись на серебряной кромке говорит о том, что чаша эта была даром императрицы V века Пульхерии. Однако надпись была сделана не ранее XVIII века и относилась к необычайной серии подделок хрисовулов и каменных рельефов, с помощью которых пытались приписать истории монастыря темную древность. Среди предполагаемых основателей монастыря был император Роман I Лакапин[150], умерший до того, как возникли вообще какие бы то ни были монастыри. Тем не менее вероятно, что его спутали с императором Романом III Аргиром, который правил с 1028 по 1034 год, будучи мужем престарелой сирены, императрицы Зои. У этого Романа была сестра по имени Пульхерия. И, вероятно, поэтому чашу следует датировать XI веком, а не XII, как обычно предполагают.

Еще одним благотворителем монастыря был султан Селим II во второй половине XVI века, который перестроил монастырь и выделял на него деньги после посещения Горы. Случаи, когда последователи Пророка искали Бога через Христа, были довольно распространены. Бусбек немногим ранее сообщает, что турки порой не пускались в путешествие, пока греческая церковь не осеняла море своим традиционным благословением. А Теве[151], который посещал Афон примерно в то же время, повстречал монаха, сопровождавшего на гору Синай Баязета II и видевшего, как султан «secrettement faire son oraison en ce mont»[152]. Позднее он одарил монахов реликвиями и украшениями.

Когда я вошел в храм, нартекс был в полной темноте. Вплотную стоя плечом к плечу лицом на восток, пытаясь заглянуть через центральные двери, стояла плотная толпа отцов. Они были низшего ранга; и их запах жарких гвоздичных волос, гуталина, чеснока и нестираного белья был невыносим. Незамеченным, так как все они были в трансе, я просочился через них. И мои глаза достигли наоса, когда начался главный момент службы.

По контрасту с обычным приглушенным светом, всё здание было налито утонченным сиянием без теней, ярким, как театральная сцена, отличным от электричества, как дождевая вода от мела. Все бесчисленные канделябры, подсвечники, подставки со свечами, кресты со свечами, которые прежде казались разве что чрезмерными и мешающими, теперь заиграли. В этом венце, который был сам кольцом пламени, главная люстра парила в горе света. Под ней стояла табуретка в парчовой попоне. А на нее в этот миг внесли из-за иконостаса и поставили ковчег с крестом. С престола, позади которого я стоял, ступил епископ в полном красном облачении, которое складками спадало с его плеч и было закреплено на лодыжках. С его головы спускалась черная наметка – такая была у всех монахов. В руке был жезл, с навершием из двух змеиных голов слоновой кости. К нему присоединились два диакона в зеленых с золотом капах; и еще два в черном. Все, кроме епископа, несли свечи. И, образовав круг, они стали медленно идти вокруг реликвии, пока пение нарастало от мягкого аккомпанемента до натиска. Ритм распева и шагов, этот внутренний ритм, не зависящий от «времени», вывел зрителей из их человеческой оболочки. Голоса уже не звучали гнусаво. Снова и снова, сотню и тысячу раз, Кирие элейсон, в беспредельном умножении, сначала потаенное и приглушенное, взбиралось наверх с предчувствием неизбежного триумфа – чтобы замереть и начаться вновь:

– а фигуры всё шли и шли кругом. Я был поражен, как и монахи, этим проявлением православного почитания, столь же непохожим на обыкновенную службу, как проповедь деревенского викария на коронацию.

Когда всё закончилось, рассвет уже порхал по зданиям снаружи. Я глубоко вдохнул холодный, таинственный воздух. Погонщики мулов просыпались под деревьями и в монашеском летнем доме, круглом строении, похожем на помост для оркестра. Через море я взглянул на южную оконечность Лонгоса. Но парохода не было видно. И я вернулся побриться. Когда я закончил, губернатор, притворяясь, что меня не видит, внезапно пронесся мимо меня в одной рубашке. Мгновение спустя он вышел в брюках расспросить, как мы отдохнули ночью, и выразить сожаление, что он должен тотчас уезжать, так как в Карею прибыл болгарский chargé d'affaires[153]. Перед отъездом он посетил службу, которая сейчас шла в фиале рядом с храмом. Туда реликвию на руках отнесли два диакона в капах. А епископ, окуная пучок базилика в воду фонтана, благословлял всех, кто подставлял ему голову. Из-за необходимости одновременно с этим целовать святыню я воздержался.

К тому времени Марк уже был одет со своим обычным апломбом, хотя с собой были только седельные сумки. Мы наблюдали за службой и за толпой вокруг фиала, пока она не рассосалась. Потом пошли к воротам. Для нас, под горной цепью, солнце еще не взошло. Но там, куда оно добралось, на море, сверкал пароход, стремительно идущий в сторону Дафни.

Мы бросились в спальню, похватали полотенца и вприпрыжку и вопя полетели вниз, вместо того чтобы петлять по резким изгибам тропы, по пыльным колеям между оливами. Через четверть часа мы были внизу, перешли широкий мост и взлетели на следующий склон, запыхавшиеся; береговая линия изогнулась налево, и от портовой пристани нас отделяла бухта шириной пятьсот ярдов. В обход тропе это было полмили, а пароход уже почти причалил. Марк отставал и потерял терпение из-за этой бессмысленной суеты. Как рабыня на льдине[154], я загрохотал по булыжникам к воде; скинул на гальку одежду, и, заорав в последний раз, что у меня в карманах все оставшиеся у нас деньги, бросился в воду. Я привык помногу плавать только на досуге, поэтому пловец я не сильный. Но сейчас я, словно розовая торпеда, несся по поверхности всё еще не освещенной бухты, где отражение гор осознавалось моими напряженными глазами, когда они устремлялись к солнечному свету и белым гребням воды у носа парохода, которые переворачивались, словно земля под плугом. Две тихие шлюпки с силуэтами в высоких головных уборах проскользили поперек моего пути. Послышался грохот якоря. Я метнулся в сторону, не замеченный пассажирами, которые смотрели на приближающихся отцов. Обогнув нос, я вынырнул перед невидящим взором Хау и римским профилем Саймона, увенчанным шляпой по всем правилам. Заметят они в конце концов? Я погреб дальше. Другие пассажиры, женщины – разве они еще существуют? – прилипли взглядом к этому беспокойному неказистому Посейдону, которого выплюнули священные воды, откуда они ожидали только отшельников. Наконец началось: помахали, вскрикнули, забормотали, пустились в поток беседы. И те, кто листал страницы нашего первого приключения в Леванте, разделят радость воссоединения.

Изможденный, чуть не тонущий, я ухватился за фалинь, гребцы смотрели на меня неодобрительно. Это тянулось бесконечно; вода была холодная, а солнце так и не доходило. Пароход из отверстия в борту изрыгал на мою незащищенную персону гарь, нечистоты и капустные очистки. Наконец пассажиры пошли по трапу. И мы оттолкнулись, позволив кораблю цивилизации возвратиться в его мир. Гребцы вздымали весла. Я висел, тормозя их движение. Мы подошли к пристани. Там была толпа, а впереди Марк, аккуратно завернутый в полотенце для лица, вместе с погонщиком мулов, сжимающим в руке письмо, которое мы велели ему доставить. Мои ноги коснулись дна. Но как вылезать? Из чемодана вынули чем прикрыться – мне на плечи набросили твидовый плащ, последний писк 1922 года. Трясясь от холода, я босиком бежал за остальными через расступающиеся шеренги монахов и погонщиков мулов к трактиру, где мы сели под олеандрами, и по нам огнем потекло узо.

Новоприбывшие теперь сами захотели искупаться. Приладив их багаж на мула, которого привел наш человек, и удостоверившись, что мы вернули себе фотографические пластины из лавки, мы прошли с ними до того места, где лежала наша одежда, и снова поплыли, на этот раз к солнцу. Там мы сели и обсохли. Так что к восьми часам, когда, после сорокапятиминутного подъема, мы дошли до ворот монастыря, мы были в состоянии перспирации. Мы думали, что могут возникнуть трудности с допуском Саймона и Хау, пока они не представили в Карее свои рекомендательные письма. Но, так как день был праздничный, двери были открыты для всех. В нашей взъерошенной труппе Хау выглядел словно на скачках в моем твидовом пальто – у него всё, кроме простых рубашек, осталось на муле – и Бонифатий провел нас в монашескую гостиную, где собрали старейшин и наиболее значимых гостей на настоящее торжество, которое должно было сейчас начаться. Сначала мы сказали, что ни при каких обстоятельствах не можем остаться на обед. Но узнав, что он будет в половине десятого и что если мы уйдем раньше, то нанесем глубокую обиду, мы передумали. Атмосфера была веселая. Звонили колокола; солнечные лучи нападали на шторы; подходили гости и монахи; подавали напитки, накрывали столы. Комната, где мы сидели, была отделана необычайно разнообразно: качались кресла-качалки, столы стонали под весом альбомов, стены увешаны всеми правителями, когда-либо занимавшими престол, включая нашу дорогую Викторию в несравненном скверном настроении последних ее лет. Коктейли сменяли один другой. Мы объяснили Саймону ритуал их приема и одолжили ему галстук. Затем объявили начало трапезы. И мы узнали, что значит «Церковный Пир».

Столы были расставлены по всей комнате, прямоугольником, у которого нет одного торца. За ними сидело шестьдесят или семьдесят человек. В середине, во главе, восседал епископ, который проводил накануне ночью службу, чей диоцез в Малой Азии был уничтожен войной. Рядом с ним был Евлогий[155], самый симпатичный монах на Горе, со своей волнистой стальной бородой и крупно вылепленными орлиными чертами. До нас в Ватопеде доходили новости о том, что его только что назначили архиепископом Тираны и он тем самым станет Первосвятителем Албании – важный пост для сорокасемилетнего человека. Но он не уверен, хочет ли сменить идиллию афонского существования на суматоху этой неуклюжей политической фикции.

Трапеза началась с супа и продолжалась четырьмя подряд блюдами из осьминога. Был осьминог, приготовленный в дольках чеснока, и, вероятно, более нежный, сам по себе. Был осьминог с фасолью; и снова осьминог, только с горячей подливой. Потом были молоки, твердые и округлые, дюйм в диаметре и три в длину. Их подали с желтым майонезом из толченой икры. Их появление таило в себе происшествие: не зная об их упругости, я надавил на молоку ножом, и она перелетела через мой локоть на безупречный лоск рясы у отца, сидевшего рядом со мной. Он был рассержен. Но, когда я тер пятна салфеткой, пока они не исчезли, я искупал его в таких слезах раскаяния, что он снова успокоился. Подавали, под руководством Бонифатия, безупречно. А об изобилии вина и говорить нечего.

Кульминацией стали улитки. От девяти до дюжины на каждой тарелке, их подали с отколотыми верхушками. Поэтому вытягивать их надо было не как на Западе, из собственного отверстия ракушки, а искусно провернув вилку сверху. Бонифатий, всё крутившийся вокруг нас, и даже Евлогий со своего наблюдательного пункта были столь обеспокоены тем, чтобы мы оценили блюдо, что мы изо всех сил старались освоить правильное движение. И улитки были вкуснейшие. Тем временем пили мы так, будто было десять вечера, а не утра. И все вокруг тоже. Веселье возрастало. Мы смеялись, кричали и чокались друг с другом через столы. Затем, под руководством Евлогия и епископа, все в собравшейся компании взяли по пустой ракушке между большим и указательным пальцем и разом засвистели, как будто десять тысяч мальчишек-молочников соревнуются за награду.

За десертом – яблоками и виноградом – последовали кофе и легкое вино. Солнце было в небесной выси, когда мы, с сожалением распрощавшись с Бонифатием, свирепым эпитропом и всеми остальными, выехали в сторону Кареи. Саймон, незнакомый с деревянными креслами, которыми греки оснащают своих мулов, сидел с прямой спиной держа повод у колен, как подобает человеку, который охотится в Крейвен-Лодж и хочет, чтобы погонщик мулов об этом знал. Так, с новым достоинством, мы доехали до столицы.

У въезда на главную улицу Кареи погонщик мулов попросил нас спешиться. Настало палящее бабье лето, которое, пока прочие из тех, кто принимал участие в огромной ксиропотамской трапезе, спали, мы вынуждены были почувствовать на себе. Изможденный жарой и происходившим прошлой ночью, я отказался спускаться с мула. Последовало долгое препирательство, во время которого погонщик говорил, что мы с ним оба попадем в тюрьму, если я буду упрямиться дальше. Можно было заехать с другой стороны и кругом подъехать к трактиру, как мы сделали по пути из Ватопеда. Но никто никогда не двигался мимо Протатона с его священной иконой Богородицы иначе чем пешком. Поскольку я уже дважды проезжал там верхом на муле, я думал, что погонщик просто хотел нам досадить. Но, так как начинали открываться окна, а солнце касалось моих плеч, я уступил. Это было благоприятное решение, ибо, как мы узнали, он был прав, а мои прошлые погонщики проявляли преступную халатность, позволяя такие отступления от городских правил.

В трактире мы застали Дэвида. Он рассказал нам историю, от которой у нас заколотилось сердце.

Рано утром, как договаривались, пришел мальчишка с ключом. В часовню, сказал он, идти бесполезно, потому что это ключ только от двери во двор. Дэвид упорствовал. Вместе они заперлись внутри двора. Ко входу в келью нужно было подняться по деревянному лестничному пролету.

– Та дверь, – сказал мальчик, – заперта.

Дэвид, призвав на помощь несколько известных ему греческих слов, пустился в бессмысленный светский разговор, как ни в чем не бывало разбирая пальцами замок и незаметно поставив колено в положение рычага. Мальчик, успокоившись от этого напускного безразличия, стал проявлять почти сочувствие. И тут Дэвид, с непредвиденной быстротой, исчез внутри. Мальчик взвизгнул и пошел за ним. Перед ним оказалась еще одна дверь, с висячим замком. Схватив удачно лежавший рядом молоток, Дэвид, у которого на губах еще не обсохла кровь от первого замка, ударом сшиб скобу. Теперь он был у входа в часовню, закрытую обитыми железом дверьми, которые не дали бы Джеку Шеппарду[156] сбежать из Ньюгейта. Мальчик, встревожившись, что в борьбе с таким препятствием это чудовище повыломает и кирпичи, сбежал на улицу звать на помощь. Вторженца охватило нечестивое спокойствие и коварство отчаяния. Стремительными пальцами обшарив стены и пол, он нашел потрескавшийся ключ. И он подошел. Когда же возвратился мальчик, в сопровождении того самого Николаидиса, в часовне уже можно было видеть спокойного человека, по-деловому устанавливающего свое оборудование, с неторопливостью фотографа у себя в студии. Николаидис пожал плечами. Ибо на Востоке, хотя они и ожидают, что человек склонится перед судьбой, если судьбой становится Запад, то перед ним склоняются сами. На трезвую голову этот случай выглядит странно. Но стоит помнить, что мы больше не обладали нашими обычными возможностями.

Из трактира Дэвид, Марк и я пошли в соседний дом пить кофе с губернатором. Он занимал здание, изначально построенное для администрации «Афониаса» – сгоревшей школы близ Ватопеда. В прошлом году резиденция была пуста, и мы использовали ее как место для привала во время одно- или двухдневного пребывания в Карее. На верхнем этаже, где сейчас жил месье Лелис, была просторная площадка со стеклянной перегородкой в торце, за которой он сидел. По двум сторонам площадки были небольшие спальни. Лелис проявил большой интерес к рисункам Марка, оценил их юмор, рассмеялся, как и мы, увидев портрет Адриана, «La vieille fille»[157], и попросил нарисовать его портрет тоже. На данный момент он собирался уехать в Зограф вместе с болгарским chargé d'affaires. Но мы должны поужинать с ним завтра, а также посвятить вторую половину дня искусству.

Затем Дэвид повел нас смотреть оскверненную часовню. Мальчишка, тринадцатилетний карапуз, когда мы подошли, разорался на весь белый свет:

– Этот джентльмен вчера выломал все двери, это правда!

Заткнув драхмами его фальцет, мы вошли, и нам подарили утешение всецело замечательные фрески, не похожие ни на какие другие на Горе, имеющие огромное значение для понимания эволюции искусства в его связи со средневековым Западом. К сожалению, они пострадали от чрезмерного восстановления, а многие и вовсе были заменены более новыми. Это, а также явно сомнительная надпись заставили наших предшественников в исследовании искусства вычеркнуть их из поля зрения как неважный XVIII век.

Так как настал вечер, мы вернулись в трактир. Бессонная ночь, час в воде, пир и полуденная поездка верхом ввергли меня в бабушкину болезнь – мигрень. Белые волны, безнадежные и безжалостные, заволакивали глаза под молоточный стук тошнотворной головной боли. Я отправился в постель и лежал, думая о том, как легко и даже приятно было бы умереть в этой драматичной скверне: рваные запятнанные одежды разбросаны по голому полу; с потолка и стен осыпается штукатурка; подле кровати графин теплой мутной воды; и лишь блестящая свиная кожа чемодана напоминает мне об этих чопорных островках, что лежат к северо-западу от Голландии. Снизу, с улицы, доносился цокот мулов, гул голосов. Закат струился сквозь драные юбки на окнах на мои измученные глаза. Когда стемнело, Дэвид принес мне тарелку пилафа. Он так и остался на полу, и я увидел его слипшимся и посеревшим, когда наутро проснулся отдохнув, но еще трясясь.

Хау и Саймон, заснувшие еще накануне днем, должны были подняться рано, чтобы застать утреннее заседание Синода и получить циркулярные письма в отдельные монастыри, перед тем как отправиться в Ватопед. Дэвид и я пошли с ними, чтобы напомнить начальникам об их обещании – открыть сегодня утром Протатон для фотографирования. Синод был занят. Но вышел Даниил из Иверона, протоэпистатис, и сказал, что ризничего позвали, и он будет здесь через полчаса. Мы поблагодарили его и удалились. На что Дэвид, обыкновенно спокойный, как хэмпстедский пруд, рассвирепел. Полчаса! Полчаса – это полчаса! Они что, думают, будто ему делать больше на этом свете нечего, кроме как ждать там и сям по полчаса к их отвратительному удовольствию? Пускай откроют Протатон. После такого сам Всевышний лично его туда не затащит. И он, как циклон, двинулся по улице к дому Николаидиса, оставляя позади себя в воздухе шипящие слоги «Пол-ча-са», а я пошел за ним.

Когда мы пришли, ослепляющая ярость завладела, в свою очередь, Николаидисом. Это утро было одержимо каким-то дьяволом. Как ему отпустить мальчика помогать нам сегодня? Он что, зря здесь? Тут виноград, он должен работать. Дэвид с пеной у рта заскрежетал зубами, кожа на его лице натянулась, как у двухмесячного трупа.

– Виноград? – переспросил я. – Что ваш виноград, когда мы потратили 200 английских фунтов и проехали через всю Европу, чтобы фотографировать эти фрески? Мы вам наймем еще кого-нибудь, целого взрослого, он будет делать вдвое больше работы, чем мальчик.

– Не нужен мне взрослый. Только этот мальчик знает, где банки хранятся. – И он пустился в хозяйственные подробности, а мы тем временем умыкнули ребенка, пришедшего в восторг от обещания еще шести пенсов. Но едва Дэвид поднял затвор для первой экспозиции, как вернулся я, могущественнее Бога, чтобы забрать его в Протатон. Я повстречал человека из Синодальной гвардии, который вежливо сказал мне, что он открыт. Когда мы пришли, ризничий дал нам понять, что он находит свое задание совершенно досадным. Его внимания в течение дня требуют работа, еда и сон, сказал он нам. Переживая – так как наше с Дэвидом питание теперь сократилось до бренди с содовой, – что не удастся продолжить работу, я поспешно пробормотал что-то о подарках, которые мы обыкновенно делаем храмам, где фотографируем фрески. Его отношение теперь переменилось: ведь Протатон редко получает подарки от посетителей. Теперь вместо того чтобы в полусонном состоянии сидеть на местах для антипросопов, на каждом из которых медная табличка с названием соответствующего монастыря, он принес нам лестницы, помог поставить их за иконостасом и даже помог Дэвиду забраться на верх кивория. В полдень он был вынужден уйти домой, но обещал зайти за нами в трактир в два часа. Он так и сделал, на четверть часа раньше.

Так как была среда, первый постный день афонской недели, указом Эпистасии было запрещено продавать мясо. За этим и другими правилами этого органа исполнительной власти Синода строго следят. Во всех кафе в Карее и в Дафни висит прейскурант с печатью общины. И мы слышали о таком случае, когда кто-то из стражи строго велел кому-то ждавшему парохода прекратить невинную игру в пасьянс. С отвращением взглянув на пресные макароны, которые перед нами поставил трактирщик, Марк пошел в лавку и вернулся с дюжиной яиц, из которых с искусностью повара сам сделал болтунью. Вместе с белым пузыристым вином, гибридом сидра и имбирного пива, эта яичница составила обед, от которого нельзя было бы отказаться даже при острейшем несварении.

Осталось построить планы отъезда. Мы всё еще намеревались снова добраться до Дионисиата, в надежде, если Гавриилу удастся уговорить эпитропов, увидеть Трапезундский хрисовул. Доска с расписанием около пароходного агентства сообщила нам, что корабля до Салоники не будет до субботы. Мы поспешили на почту и застали там Дэвида, который думал, что пароход будет в пятницу, и, исходя из этого, рассылал телеграммы. Их мы отозвали. Наши планы поменялись еще раз, когда проходивший мимо монах в разговоре сообщил нам, что Гавриилу пришлось ехать в Кавалу. Без него возвращаться бесполезно. Но корабль был только в субботу, и мы решили на нем и уплыть.

Затем мы с Марком пошли к губернатору. Он расположился в углу дивана спиной к окнам, и яркий рисунок из складок шторы и крашеных ставней обрамлял не только его фигуру, но и вид на вершину позади. Так мы сидели и разговаривали, пока Марк возился с карандашом, а сам губернатор перебирал нанизанные на нитку с кисточкой сушеные апельсины, ссохшиеся до размера и твердости вишневых косточек и издававшие сладкий аромат.

Моей целью в ходе этого разговора было добиться от губернатора определения того, какова позиция греческой бюрократии по отношению к Святой Горе. Вопрос статуса решен. И финансовые трудности не так тяжелы, как казалось. Но в прошлом году существовали нескрываемые трения между монашескими и светскими властями. Они убывают или усугубляются? Может ли это представлять опасность, что, если греческая конституция, куда включена автономия Горы, в любой момент будет отменена одним из тех диктаторов, которых вечно прибивает к средиземноморским берегам, и правительство Кареи падет перед практическими требованиями современного государства?

Предыдущие главы имели целью представить Афон со всех точек зрения как сложный и живой памятник великой цивилизации, вклад в которую вносили и вносят природа и человек, история и религия, художник и архитектор. Ландшафт и вершина; здания, цветные и сочетающиеся между собой; живопись, предвестница XX века; рукописи VII-го; иконы, мозаики, реликварии и драгоценности; все они, связанные одно с другим, – наследие народа, превратности судьбы которого, с тех пор как он оказался под властью Римской империи в 330 году и стал нацией, возносили его к славе и роняли в глубины, неведомые ни одной другой стране в Европе. И за сохранение этого наследия греческое правительство ответственно перед греками и перед миром.

Тем не менее можно понять, к сожалению, существующую неприязнь между Афинами и Кареей. О ней нам в прошлом году поведали и там и там. И до сих пор есть признаки того, что она изжита не полностью. Естественная обида за конфискацию поместий уже не так выражена, кроме как в иностранных монастырях. Но была и другая болевая точка – движимое и имеющее несравненную ценность содержимое афонских сокровищниц и библиотек. Ни из одной страны мира, даже из Италии, не вывозили грабительски столько произведений искусства, сколько из Греции. И давно был принят закон, запрещающий вывозить из страны любые древности, классические или средневековые. Уже из-за деятельности таких путешественников, как Роберт Кёрзон и Успенский[158]– его собрание икон из греческих монастырей опубликовано, и советское правительство сохранило его невредимым, – Гора лишилась многих основных своих владений. Дело это в сущности не новое: Теве во второй половине XVI века сообщает, что все хорошие книги уже вывезены. Но до последнего времени монахи так легко разбрасывались своими сокровищами из-за недостатка культурного образования. Теперь всё иначе: можно сказать, что их понимание ценности возросло, а патриотическое сознание, дремавшее под гнетом османского правления, ныне бьется с силой разбуженного спящего. Если Трапезундский хрисовул или Библия Никифора Фоки исчезнет, это будет национальная катастрофа. Но сегодня такое невообразимо. В 1926 году монастырь Ставроникита объявил о намерении закрыться из-за недостатка средств. Но в том же году там и мысли не допускали о том, чтобы расстаться с псалтирью, написанной золотыми прописными буквами, и с иллюминированным Евангелием XIV века, стоимость которых – а я их видел – доходила бы до нескольких тысяч фунтов стерлингов.

С другой стороны, факт, о котором афинские власти имеют смутное представление, – что ценности продолжают эпизодически исчезать. В 1925 году древний литургический текст на пергаменном свитке, говорят, попал в руки одного салоникского ростовщика. А год спустя, насколько я лично знаю, один англо-американский коллекционер приобрел маленький, но прекрасно иллюминированный требник XI или XII века, заплатив за него 400 фунтов наличными; забавно по сравнению с двадцатью фунтами, которые в 1837 году в Ксенофонте выложил Роберт Кёрзон за великолепное Евангелие с автографом одного из многочисленных императоров по имени Алексей Комнин, которое теперь находится в Британском музее. Главное в этом скандале то, что эти 400 фунтов отправились не в монастырские сундуки, а в карман к одному монаху. Опять же, в 1926 году Британское посольство в Афинах передало предупреждение о том, что известная американская дилерская компания планирует коммерческий вход на Гору. Это, следует признать, не вызвало особого энтузиазма у заинтересованных лиц.

Поэтому ясно, что решение этой конкретной проблемы состоит в формировании официального каталога, где наконец будут зафиксированы все сокровища и их местонахождение. Однако монахи решительно против такого проекта и грозятся скорее спрятать или закопать всё, чем владеют, чем согласиться. Если это упрямство, то обоюдное. Ведь нельзя отрицать, что различные официальные греческие предложения, выдвигавшиеся время от времени, выражались бестактно. Бывший диктатор, генерал Пангалос[159], отчетливо выражал свое намерение превратить Гору в излюбленный источник денег для государственных людей – казино. В то время как афинские ученые мужи свободно обсуждали вопрос о том, как бы использовать полномочия Митрополита Афинского[160], чтобы принудительно конфисковать все произведения искусства на Афоне для Византийского музея, который на данный момент обладает лишь одним предметом первостепенной важности. Так как Афон духовно подчиняется только Вселенскому патриарху, законность такой процедуры оправдать невозможно. Маловероятно, чтобы любое из этих двух предложений когда-либо рассматривалось всерьез; и, конечно, не рассматривается сейчас; но объявление о них, вместе с некоторой наглостью в Афинах и некоторой обиженностью в Карее привели к значительному напряжению в отношениях.

Но с назначением месье Лелиса вторым занимающим эту новоучрежденную должность в эти бурные воды налилось масло подлинного такта и добросердечия.

– Я здесь только затем, – сказал он, – чтобы обеспечить соблюдение конституции, которую создали сами монахи и которую во всей ее полноте приняло греческое правительство. Таковы мои обязанности. В области финансов, неверно говорить, что правительство конфисковало монастырские хозяйства. Будет выплачена компенсация, и многие из них лишь взяты в аренду на десятилетний срок.

Он продолжал перечислять необычайные привилегии, которыми пользуются монахи: освобождение от воинской службы, от всех налогов, от наследственной пошлины, от таможенных пошлин на ввозимые и вывозимые товары.

– Но, – сказал я, цитируя источники, которые полагал достоверными, – разве некоторые монахи победнее не вынуждены добывать себе пропитание, покупая беспошлинно кофе и сахар, и потом сбывать их на материке по цене ниже, чем в магазинах? И разве не позорно, что некоторые монахи частным образом богатеют, пока их монастыри превращаются в руины, а их менее благополучные братья ходят в лохмотьях?

– Нет, нет, – ответил он, – монахи бедные люди, добрые и простые, они ведут искреннюю жизнь в вере. Их работа нелегка. И если есть исключения, я их не встречал. – Он и слышать не хотел о тех скандалах, которыми я его, как раздраженное должностное лицо, рассчитывал испытать. Эта позиция тем более была достойной, что он не скрывал нелюбви к своей должности.

– Скажите мне, – заговорил он, – есть ли на свете женщина? Удастся ли мне еще потанцевать? Доберусь ли я до Парижа, куда я был назначен – до того, как подобно моему предшественнику здесь – старику, любившему всё это, – внезапно умру?

Так, вместе с ушедшим светом и завершенным портретом, закончилась дискуссия. Губернатор был прав. Пусть афонскую общину судит большинство. Почти такими же словами писал о Горе в 1679 году сэр Пол Рико: «〈…〉 по большей части добрые хорошие люди, живущие набожно, весьма преданные призванию и делу умерщвления плоти. 〈…〉 Мы можем, без чрезмерной доверчивости или легковерия, заключить, что они не только настоящие нравственно хорошие люди, но также в чем-то тронуты духом Божьим». «Чрезмерная доверчивость»: всегда именно это – страх, что тебя одурачат, – заставляет наблюдателя искать зло в простоте.

Мы возвратились в трактир «одеться». Ибо мы должны были ужинать с господином Лелисом. В восемь часов мы явились. С лампой без абажура в руке он провел нас в отделенную часть этажа. Готовил и подавал отец Стефан, седой аскет, живший на Горе безвылазно с четырнадцати лет.

– On ne peut à peine y croire, – сообщил нам губернатор, – mais c' est la vérité: il est vierge. Il m'a demandé l' autre jour comment les femmes sont faites. Je lui ai dit que j' en amènerais une pourqu'il puisse voir.

«Ici,' s' écria-t-il, 'sur la terre sainte?»

«Oui, et de plus, je la mettrai dans votre chambre!»

Il faillit en mourir.[161]

Несмотря на такую неискушенность отца Стефана в мирских удовольствиях, он не был безразличен к нуждам цивилизованного пищеварения. За макаронами последовали рисоли с томатным соусом и салатом. Мы наелись до отвала и потом разговаривали за стеклянной перегородкой, играя с котами отца Стефана, Бижу и Коко. За окном выли шакалы в виноградниках и беспрестанно стрекотали сверчки.

Наутро я проснулся с воспаленным горлом и не мог ни открыть, ни закрыть рот.

– Это тиф, – сказал я себе. – В городе нет канализации. Я уезжаю из Кареи сегодня, даже если придется спать под кустом.

Пробежав по балкону, я излил свои намерения в уши Дэвиду. Он сказал, что тоже предпочел бы в последний раз побороться за жизнь. И даже Марк, до сей поры пышущий здоровьем, снизошел до уступки. На данный момент, однако, мы должны были явиться на завтрак с Евлогием в конаке Лавры, куда нас сопроводил губернатор, сказавший, что предполагаемый следующий архиепископ – его лучший друг на Горе. Евлогий говорит только по-гречески, но читает по-французски и по-немецки. Разговор зашел о византийской культуре и ее современных толкователях.

– Французы, – сказал он, – пропагандируют славян. Они всегда стараются атрибутировать лучшие произведения живописи и зодчества славянским художникам и архитекторам. – Что, отметил он, любопытно, так как славянская культура пошла прямо из Константинополя и обычно уступала ему.

Завтрак, поданный неопрятным юнцом по имени Николас, который надеялся стать монахом через три месяца и очень этим кичился, состоял из чая, галет, консервированного сливочного масла и джема. В середине его зазвонил телефон, и Евлогий и губернатор долго разговаривали со своими старыми друзьями из Лавры – Никодимом и доктором Спиридоном. В Керасии, а именно у Святых апостолов, где жили Андреас и Василий, сопровождавшие нас на вершину, произошел пожар. Но он был только в лесу, здания не сгорели.

Из конака Лавры мы пошли к переплетчику – прогулка по жаре по крутым деревянным дорожкам, пересеченным ручьями. Переплетчиком был отец Нифон, чьи впалые щеки, наморщенный лоб и глядящие в запредельность глаза мы сотню раз видели у святых на фресках в храмах. Он показал нам свою мастерскую, инструменты, разные виды кожи, немецкий и русский пресс. Всегда было чем заняться. Сейчас он работал над роскошным фотографическим факсимиле Codex Sinaiticus[162] для библиотеки Священного Синода. Затем мы сели есть виноград. Мне не терпелось вернуться, так как нужно было еще до отъезда переписать надписи в часовне Продрома. Но губернатор лишь повторял: «Уехать из Кареи сегодня? Глупости! Невозможно! Не уедете!»

В часовенке, когда я до туда добрался, стояла удушающая жара. Дэвид, проработав там с восьми часов, ушел в два. Я пробыл там до трех, когда он за мной вернулся, потому что трактирщик, в порядке возмещения за постную среду, приготовил нам курицу и отказывался ее подавать, пока мы не соберемся есть ее все вместе – горячей. Когда мы доели, нас охватила решимость. Мы уедем не только из столицы, но с Горы. Наша работа сделана. А на следующее утро должен был зайти корабль, идущий в Кавалу. Хотя он шел ровно в противоположном направлении от того, куда мы желали попасть, а именно в Турцию, он позволит нам, по крайней мере, избежать промышленной выставки в Салонике, а еще на автомобиле проехать часть Македонии. Мулы были заказаны, нестиранная одежда упакована, счет оплачен, юнцы получили чаевые. Подождав двадцать минут, пока губернатор закрылся с антипросопом Иверона, мы распрощались с ним, пообещав встретиться снова в других, более доступных столицах, куда занесет его дипломатическая стезя.

Мы намеревались переночевать в Ксиропотаме. Но мы настолько задержались с выездом, что почти стемнело, и ясно было, что двери уже закроют. Вернув на место запоры в часовне и оставив у Николаидиса компенсацию любого ущерба, который заметит Мелетий, мы выехали из города. Погонщик мулов, которого мы блистательно победили в споре, намеренно забыл взять для наших седел подстилки. Это упущение, во многом против его воли, он был вынужден исправить, пока мы ждали, а сумерки сгущались.

Грустя в этот последний вечер, даже с удовольствием предвкушая новые удобства и новое здоровье, я взбирался на хребет один. Показались звезды. Деревья вокруг меня стояли черными рядами. Наверху у Марка убежал мул. Седло, закрепленное единственной веревкой, съехало, и Марк рухнул в пыль. С этого момента он шел пешком, а я ехал верхом. Луна, обрезок растущего месяца, только усугубляла мрак. А животные, чьи хозяева гордятся и хвастаются тем, что они видят в темноте, оступались и поскальзывались на булыжниках с мучительной неуверенностью. Их владелец, угрюмый из-за позднего часа, невыгодной сделки и подстилок, шел впереди, оставив нас разбираться самостоятельно. С нашими телами уже ничего хуже бы не случилось. Но впереди криво шагал мул с багажом, несший хрупкие плоды – двести стеклянных пластинок – всех наших чаяний и усилий. Забыв о неверных шагах своего мула, я ехал, уперев взор в хвост другого. Если он останавливался пощипать траву, я тоже останавливался. Если он сходил с тропы, я возвращал его. В какой-то момент он с оглушительным грохотом рухнул в канаву выше собственного роста. Я сверху лихорадочно выманивал его туда, где канава заканчивалась. Тем временем Дэвид сидел ссутулившись и отчаявшись, не обращая внимания на катастрофы, которые грозили труду его жизни.

В Ксиропотаме, сверкающем огоньками прямоугольнике, погонщик, радуясь нашему незавидному положению, выразил уверенность, что нужно хотя бы попытаться войти. Но мы, чем выдержать еще раз разгрузку и погрузку, лучше бы спустились с этого Маттерхорна. Под аккомпанемент его ругательств мы двинулись вниз по самому крутому спуску на Горе. Дошли до моста, взошли на следующий холм и обогнули бухту. Вдруг, одним глазом продолжая приглядывать за багажом, я мельком увидел на обочине лежащее тело Дэвида – неподвижное, слишком поздно. Когда я спешился, чтобы забрать его для погребения на старом Котсуолдском кладбище, на мое прикосновение было отвечено испуганной судорогой, и тогда – опустим занавес. Наши мулы продолжили путь за своими товарищами. А мы, опираясь друг на друга, поковыляли вниз в гавань, как два гренадера.

Нижний этаж трактира, низкий и грязный, был заполнен неопределенными работниками и рыбаками. С трудом мы различили хозяина, небритого, с грубым лицом, в белой фуфайке без воротника. Мы спросили поесть. На что он ответил:

– Сейчас я ем, и пока буду есть.

Вспыхнув, мы схватили со стойки самую большую бутылку узо и ушли с нею в ночь. Хозяин был вынужден пойти за нами. Поесть мы хотим, да? Что ж, нет ни хлеба, ни рыбы, ни мяса, ни овощей, ни фруктов, ни вина. Как верна поговорка о том, что грек растолстеет на том, от чего осел околеет с голоду. Мы с Дэвидом уже больше не могли. Но тут возник Марк – как Флоренс Найтингейл[163]. В корзине он обнаружил две дюжины яиц. Снова развел огонь; потребовал перцу и соли, расставил тарелки, разложил ложки и вилки, и наконец мы сели ужинать. Пока мы ели, наш взгляд остановился на официальном обозначении трактира, написанном по трафарету и висевшем на видном месте на противоположной стене:

ΚΑΦΦΕΖΥΘΕΣΤΙΑΤΟΡΙΟΝ

καὶ

ΖΕΝΟΔΟΧΕΙΟΝ ΥΠΝΟΥ[164]

Наверху нас ждали две комнаты. Одна пустая; другую предстояло разделить с храпящим пахучим постояльцем. Мы перетащили от него свободную кровать в другую комнату. Я лег. И тяжело было думать о том, что кто-то когда бы то ни было лежал в такой кровати прежде. За час простыни оказались засыпаны трупами двадцати двух широких красных насекомых, каждое из которых добавило по плевку чужой крови к различным подношениям моих предшественников. Еще через час цифра выросла до шестидесяти трех. Тогда я наполовину высунул матрас в окно, где он застрял в виноградной лозе. Сон, который я уже полагал невозможным, наконец пришел, несмотря на щекотку. И я проснулся совершенно отдохнувшим. Очевидно, был толк в древней практике кровопускания. В свете дня общее число насекомых благодаря наметанному глазу Марка достигло девяносто пяти. Жалко, что не дошли до сотни.

Разложив звездой халаты, на рассвете мы искупались; позавтракали так же, как ужинали; в десять часов мы увидели пароход; через полчаса мы были на борту, вокруг шелестели дамские юбки, а приключения нашего багажа, пластинок и всего остального завершились.

Вместо того чтобы возвращаться мимо остальных пальцев Халкидики в Салонику, корабль идет вдоль берега, а затем огибает основание вершины и резко уходит в сторону побережья Фракии. Мы сидим на верхней палубе. Стюард в белой куртке приносит нам ледяные напитки на металлический столик. А перед нами разворачивается весь мыс: высоко наверху монастырь Симонопетра, утес и здание отбрасывают черную тень на расселину; низко над кромкой воды Григориат; Дионисиат, внезапно материализовавшийся из своей зеленой мраморной бухты; монастырь Святого Павла далеко позади на верхушке склона, и вершина поднимается ввысь от его башни; скит святой Анны, прилипший к скалам на углу; а затем угол. Корабль шатается. Поднимается ветерок. На палубу брызгает водой. Могучие утесы, фантастические горбы, сахарные головы и пирамиды выпрыгивают из волн, пока мы гарцуем по их гребням. Мы всё еще близко от берега. Скальные стены поднимаются и опускаются ниже уровня обзора. Деревья и кустарники робко приближаются сверху, а потом отступают перед глинистыми скатами. Внезапно поросшая лесом пропасть, темная и крутая, как труба, падает в воду. У ее подножия остров; на его верхушке, на высоте в 2000 футов, красная стена Святых апостолов. Оттуда мы когда-то смотрели вниз на палубу такого же проходящего корабля, как этот, – крошечную точку на павлиньей кромке, нереальную, загадочную в своей малости. Теперь мы маленькие, смертные без отличительных признаков в мире весомых вопросов. А над всем, заполняя небо, властвует вершина, массивная и тупоконечная при нашем взгляде снизу. Милю с четвертью она отделяется от воды утесом и лощиной, пока деревья не сходят на нет, и только белый мрамор взмывает вверх под музыку холодного утреннего солнца.

Ветер крепчает; волны становятся крупнее; борта нашего Левиафана делают крен на восток и катятся к северу. В дальнем углу белеет башня арсенала Лавры; и, за поворотом, сам монастырь Афанасия, низкий и разбросанный по верхнему плато. Вершина скрыта облаками. Мы выходим в открытое море. Это прощанье.

День переходит в вечер. И наступает покой, когда мы входим в полосу штиля у Фасоса. Нос судна смотрит на холмы: дымчато-пурпурные, а закатное солнце играет позолотой на пушистых грудях облаков. Видно Кавалу, белой кляксой; дома, церкви, минареты; трамваи, гостиницы. Есть некая скорбь в том, как ветер говорит с самой сутью жизни. Поверни на юг, говорит он, сдай назад, где тьма из воды выступает. Там, высоко на облачном берегу, парит фигура, треугольник в небе. То Святая гора Афон, пристанище веры, где остановились все годы.

Метрополия

Автор этой книги Роберт Байрон (1905–1941) был незаурядным человеком – искусствоведом, историком, путешественником, писателем и журналистом. Происходил он из небогатой семьи, учился в Оксфорде, но за многочисленные дисциплинарные нарушения был изгнан из университета, так что пробелы в образовании восполнял позже самостоятельно – чтением и путешествиями.

Мемуаристы описывают его умеренно упитанным, невысоким светловолосым человеком, с пронзительным сверлящим взглядом, лицом последних Бурбонов (хотя на маскарадах он достигал поразительного сходства с королевой Викторией), тихим низким голосом, – собеседникам порой казалось, что говорил не он, а его душа. Характер у него был неуживчивый. В 2003 году Джеймс Нокс выпустил фундаментальное жизнеописание Роберта Байрона, и в этих скромных заметках, разумеется, оно использовано.

В Грецию Байрон влюбился сразу и стал убежденным филэллином. Вот как описывал он финал своего путешествия в Элладу: «Мне хотелось заплакать, когда мы медленно выходили из гавани, и за мачтами и трубами показались коричневые холмы, домики белого Акрополя, Ликабетт, Гиметт и горы». Байрон восхищался византийской живописью, «горящей гневной гениальностью, строго геометричной по форме, сострадательной в своей суровости, нежной – в своей силе». Байрон искал и находил следы влияния византийского искусства в Персии и Афганистане, Италии и России; собственно, и предпринял свою поездку в Советский Союз он для того, чтобы своими глазами увидеть сохранившиеся шедевры древнерусской живописи[165].

Для лучшего понимания авторского контекста «Пристанища» желательно знать следующее. На Афоне Байрон был дважды – в 1926 и 1927 годах. В книге описывается второе его путешествие, но, конечно, Байрон вспоминал и первые свои впечатления. Например, с замечательным котом Франкфортом, умевшим делать сальто, писатель познакомился в 1926 году. Тогда Байрон со своими спутниками Джоном Стюартом Хэем и Брайаном Гиннессом за одиннадцать дней посетили четырнадцать афонских обителей, после чего будущий автор «Пристанища» утвердился во мнении, что Афон есть «единственный оплот византинизма».

Для второго путешествия на Афон Роберт Байрон заручился поддержкой издателей. Редактор Duckworth Press Томас Болстон предложил ему написать «беззаботный отчет» о путешествии в Грецию; Байрон получил аванс в семьдесят фунтов. Кроме того, литератор вступил в альянс с издательством Routledge & Sons, выпускавшим научные труды, для подготовки иллюстрированной книги о византийской христианской живописи. Не без трудностей, по протекции жены крупного греческого политика Э. Венизелоса, Константинопольский патриарх разрешил фотосъемку храмовых росписей. В путешествии 1927 года спутниками Байрона были незаурядные люди. Дэвид Тэлбот Райс (1903–1972) тогда был стипендиатом Крайст-Черча и уже участвовал в раскопках ипподрома Константинополя, а в дальнейшем стал блестящим археологом и автором монографий о византийской, средневековой европейской и древнерусской живописи. В результате своего путешествия Байрон и Райс подготовили для «Рутледж и сыновья» две книги. Байрон написал «Достижения Византии» (1929) – научную монографию, главы которой соответственно были посвящены последовательности династий, войн и религиозных потрясений; системе правления и управления; торговле, религии, культуре и обществу. Райс годом позже выпустил книгу «Рождение западной живописи: история цвета, формы и иконографии, иллюстрированная пейзажами Мистры и Афона, картинами Джотто и Дуччо, а также Эль Греко». Марк Огилви-Грант (1905–1969) находился на дипломатической службе, был натуралистом, способным «видеть распластанную в пятидесяти ярдах моль или синицу в ветвях лиственницы», впоследствии проявил героизм в Греческой кампании 1940–1941 годов, попал в плен, бежал, присоединился к греческим партизанам. Джеральд Рейтлингер (1900–1978) в период афонского путешествия редактировал искусствоведческий журнал, чуть позже участвовал в археологических экспедициях вместе с Тэлботом Райсом, позднее приобрел известность как историк искусства и Холокоста, коллекционер керамики и фарфора. С Байроном у них отношения не сложились, Рейтлингер вынужден был покинуть своих товарищей раньше завершения путешествия, в книге Байрон намеренно изменил его фамилию.

Искусствовед Рейтлингер сравнил спутников с живописными полотнами; Тэлбота Райса он уподобил императору Карлу Пятому кисти Кранаха, Марка Огилви-Гранта – рыбаку с портрета их современника Глина Филгота, а Роберта Байрона назвал «Бурей» Маньяско. В ответ Байрон сопоставил Рейтлингера с ведьмой работы известного иллюстратора мистических и символистских книг Сиднея Х. Сайма – ведьмой «с короткой стрижкой и полным пренебрежением к гигиене».

Если продолжать говорить о сопоставлениях, то куда более содержательным представляется байроновское сравнение Афона с Лхасой, греческих монастырей – с Поталой, резиденцией Далай-ламы. Байрон усматривал удивительное сходство во влиянии ландшафта и архитектуры на формирование темперамента монахов-жителей. При этом Байрон был далек от идеализации как устройства афонского самоуправления («обычно настоятелем выбирают самого недалекого и глупого человека, а четверо его собратьев потом управляют за него»), так и монашеской повседневности («едят в своих кельях мясо, а после притворяются в трапезной»). Временами Байрон ужасался небрежением монастырей к сохранности росписей. Так, фрески обители св. Павла, «цветок Возрождения», «частично сгнили от сырости, а на других зияли трещины».

Путешественники ответственно подошли к экспедиции: они везли седельные сумки, набитые банками с курицей в желе, шляпные коробки, коробку с сифоном и бенгальскими огнями, мешки с красками и мольбертами, чемодан с большой фотокамерой, две деревянные коробки с фотопластинками, – монахи бледнели при виде их багажа. Переводчиком с греческого был в основном Байрон, а с многочисленными русскими монахами Афона общение обеспечивал Тэлбот Райс, у которого была русская невеста Тамара Абельсон, на которой он вскоре женился.

Следует сказать, что русская община Афона в начале XX века была весьма многочисленна и влиятельна, она упорно боролась за сепаратность от афонского самоуправления, подстрекаемая русским правительством, в 1912 и 1913 годах дело дошло до вооруженного противостояния между греческими военными и русскими монахами. Байрон довольно подробно останавливается в книге на этом сюжете.

Результаты экспедиции были успешны, только один Байрон сделал около трехсот снимков. Вернулся он в Англию в конце октября 1927 года, а уже в феврале 1928 года вышло в свет «Пристанище». Работать над путевыми своими заметками Байрон начал еще на пароходе, по пути в Марсель, использовал тексты репортажей, отвергнутых Times. Нельзя сказать, что отношения между автором и издательством были безоблачными. Байрон был уверен: книга его предназначена для людей, совершенно не разбирающихся в ее предмете. Редактор Болстон был разочарован тем, что в рукописи «так много трудного материала». Особенно издательство Duckworth не одобряло вступительную главу книги – о двенадцати месяцах, проведенных Байроном перед экспедицией в Англии. Тем не менее, «Пристанище» получило хорошую критическую прессу. Одобрительно отзывались о книге придирчивые и компетентные читатели: выдающийся византинист Стивен Рансимен и незаурядный писатель и сверстник Байрона Энтони Пауэлл. Теперь оценить достоинства, а быть может, и недостатки книги Роберта Байрона о путешествии на Афон могут и русскоязычные читатели.

Константин Львов

Кристофоро Буондельмонти (ок. 1385 – ок. 1430) – флорентийский монах и ученый; с 1414 года путешествовал по Элладе с научными целями, составил, в частности, единственную карту Константинополя до османского завоевания; автор «Книги описания Архипелага» (1420), из нее Байрон и взял фрагмент об Афоне в качестве эпиграфа. – Здесь и далее под цифрами примечания редактора и автора послесловия, под астерисками – переводчика, если не указано иное.

* Вероятно, речь идет о выставке «Die Neuzeitliche Wohnung» (нем. «Жилье нового времени»), май – июль 1928 года.

* Арендованное жилье на верхнем этаже таунхауса.

* Крабб – элемент готического архитектурного декора в виде стилизованных листьев или цветов.

В качестве утешения путникам рекомендуют розовый восковой бюст королевы Виктории с волосами из пакли и стеклянными зубами, который выставлен на первом этаже Галереи искусств. – Примеч. авт.

* «Добрая совесть» (лат.). В начале XX века в Великобритании действовал запрет на продажу алкоголя всем, кроме путешественников. Последние должны были иметь подтверждение, что предыдущую ночь провели не менее чем в трех милях от места, где хотели выпить.

* Шотландская куропатка (Lagopus scotica, англ. red grouse) издает звуки, похожие на go back – «назад!».

* Вероятно, речь идет о переводе часов на летнее время (введен в Англии в 1916 году).

* Полное солнечное затмение можно было наблюдать в Йоркшире 29 июня 1927 года.

* Световое кольцо вокруг Солнца.

* Евангелие от Луки, 15:16.

* Почтовые индексы: W. – West London (Западный Лондон), E. C. – East Central (Восточно-центральный).

* Персонаж книги «Черный аббат» упомянутого выше Эдгара Уоллеса.

* «Синий поезд» (франц.) – под таким названием известен экспресс, курсировавший между Кале и Лазурным берегом Франции.

* Окружная (франц.).

Фонтан Данаид в верхней части главного проспекта города Ла Канебьер.

* Byron Steam Shipping Co Ltd.

* Супруга Э. К. Венизелоса, крупного политического деятеля Греции.

Константинос Мелас (1874–1953), морской офицер и политик; представитель высокопоставленного семейства Меласов. Его отец, купец Михаил Мелас был мэром Афин в 1894–1897 годах, брат Георгиос – личным секретарем короля Константина I, другой брат Павел – героем, павшим за воссоединение Македонии с Грецией в 1904 году, еще один брат Василий – генералом и президентом элитарного Афинского клуба, в 1925–1926 годах военным атташе в Лондоне.

* Греческая полиция городов была создана по образцу полиции Лондона, обучение происходило под руководством сэра Фредерика Хэллидея.

* Салонные игры (франц.).

* Ср. Евангелие от Матфея. 23:12: «Ибо, кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто принижает себя, тот возвысится».

* Таможенник (франц.).

* Пропуск, разрешение (франц.).

В 1918–1935 годах полномочным послом Греции в Соединенном Королевстве был Димитриос Какламанос (1872–1949), писатель и карьерный дипломат, член-корреспондент Афинской Академии.

* Байрон буквально переводит название улицы Алопекис.

* издательство, с которым работал Байрон.

В 1927 году посланником Британской короны в Афинах был сэр Перси Лорейн (1880–1962), карьерный дипломат, глава представительств Великобритании в Персии, Турции, Италии, верховный комиссар в Египте и Судане, член Тайного Совета.

Первым секретарем британского посольства был тогда Горацио Джеймс Сеймур (1885–1978), дипломат, позднее ставший главным секретарем министра иностранных дел (1932–1936) и полномочным послом в Китае (1942–1946).

Георгиос Мелас (1866–1931) был секретарем короля Константина, а после его отречения переведен на дипломатическую работу.

* По шкале Фаренгейта, около 40,5 по Цельсию.

Оттон Виттельсбах (1815–1867), король Греции в 1832–1862 годах, первый король независимой Греции, был свергнут.

Софи де Марбуа-Лебрен (1785–1854), известная общественная деятельница и меценатка эпохи борьбы Греции за независимость; она была дочерью генерального консула Франции в США и родилась в Пенсильвании; была замужем за старшим сыном Лебрена (бывшего консулом вместе с Бонапартом); поддерживала греческих повстанцев; жила в Греческом королевстве, где прославилась экстравагантным поведением.

* Греческая война за независимость (1821–1829).

Скевос Георгиос Зервос (1875–1966), известный ученый и хирург-трансплантолог, общественный деятель и меценат; смолоду он увлекался традиционным нырянием за губками, поэтому так называемая болезнь ныряльщиков носит его имя; после Первой мировой войны активно боролся за присоединение Додеканезских островов к Греции и стал почетным председателем Центрального комитета Додеканеза в 1948 году, когда острова, наконец, были переданы от Италии Греции.

Перед завтраком он ходил купаться; и обнаружил, зайдя в воду, что всё дно морское усыпано битым стеклом, которое оказалось там силами расчетливых врагов из итальянского посольства. – Примеч. авт.

* Мера длины, около ста тринадцати сантиметров.

Василий III (в миру – Василиос Георгиадис; 1846–1929), патриарх Константинопольский с 1925 года и до смерти; был доктором философии Мюнхенского университета; в его патриаршество был совершен послевоенный обмен греческого и турецкого населения, за исключением священнослужителей; под церковную юрисдикцию Константинопольского патриарха были переданы приходы на территории Греческого королевства, изменен Статут Афона.

* Греческое белое вино рецина производится из дешевого винограда, не обладающего ярким вкусом. Для усиления вкуса и для лучшей сохранности вина в него добавляют смолу, которая придает ему характерный привкус.

* Настоящее имя Джеральд Рейтлингер.

Роберт Байрон не стремится к академической точности в изложении дат, фактов, имен и названий. Немногое мы поправили прямо в тексте или в сносках, но прерывать текст бесконечными уточнениями, которые сами стали бы мишенью остроумия автора, узнай он о них, сочли излишним.

Екатерина Струмпули, жена Константиноса Кодзиаса (1892–1951), политика, литератора и спортсмена; он был министром греческого правительства, мэром Афин и едва не стал премьер-министром в 1941 году, дважды участвовал в Олимпийских играх.

* Ухоженный, холеный (франц.).

* Безвыходное положение, тупик (франц.).

* Рантье? Вы рантье? (франц.)

Габриэль Милле (1867–1953), выдающийся французский византинист; посещал Афон в 1894, 1898, 1918, 1919 и 1920 году; в 1927 году вышла его монументальная работа «Памятники Афона».

* Царство (лат.).

Современной библиографии по Афону нет. Наиболее доступна «Афон и его монастыри» (Athos and its Monasteries) Ф. У. Хэслака, составленная в 1912 году. – Примеч. авт.

* Международное соглашение, подписанное по итогам Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Упомянутая статья заканчивается так: «Иноки Афонской горы, из какой бы они ни были страны, сохраняют свои имущества и будут пользоваться без всяких исключений полным равенством прав и преимуществ».

* Супрефект.

* Первая мировая война.

Элиза Шарлотта Александер (1805–1882), вторая жена Стратфорда Каннинга, 1 виконта Стратфорд де Редклифф, крупного дипломата, посла Великобритании в Османской империи в 1825–1828 и 1842–1858 годах.

Evelyn Underhill: Mysticism. – Примеч. авт. Рус. пер.: Андерхилл Э. Мистицизм: опыт исследования духовного сознания человека. Киев: София, 2016.

* Луи-Клод де Сен-Мартен (1743–1803), французский философ, мистик; последователи его учения известны как мартинисты.

* Паштет из лосося с трюфелями / Галантин с курицей и ветчиной / Песочное печенье / Паштет из фуа-гра / Имбирное печенье | ВИНА / Вода газированная по-домашнему (франц.).

* Роберт Кёрзон, 14-й барон Зуш, именовавшийся «достопочтенным» (1810–1873) – английский дипломат, путешественник, покупавший древние библейские рукописи на Афоне в 1837 году.

Деву Марию. – Примеч. авт.

* Попечитель гостиницы для паломников; ответственный за размещение гостей.

* Флаг торгового флота Великобритании.

* Соответствует современным греческим словам φακές, χταπόδι – чечевица, осьминог.

Пьер Белон (1517–1564), французский натуралист; в 1547–1549 годах в составе посольства путешествовал по Османской империи; в 1553 году издал труд «Наблюдения об увиденном и запомнившемся в Греции, Азии, Иудее, Египте, Аравии и других землях».

* Эти монахи всегда начинают трапезу с лука с чесноком (франц.).

* Закуски (франц.).

J. Ebersolt: Le grand palais de Constantinople. – Примеч. авт.

* Ὑγίεια, или ὑγειά – здоровье, от этого же слова происходит и «гигиена».

* Проклятое наследство (лат.).

* Господин Байрон (греч.).

* Летчики принимают меры предосторожности на двух тысячах метров (франц.).

* Террасы Маппин – искусственные террасы, имитирующие природный ландшафт, возведенные в лондонском зоопарке в 1913 году для демонстрации животных.

Джон Ательстан Райли (1858–1945), английский антиквар и литератор, известен главным образом как автор англиканских переложений христианских гимнов.

Хайберский перевал или проход имел важное стратегическое значение во время всех трех англо-афганских войн, последняя из которых была в 1919 году.

Георг I Глюксбург (1845–1913; застрелен анархистом), король греков в 1863–1913 годах; его жена Ольга Константиновна (1851–1926), регентша в 1920 году, дочь великого князя, генерал-адмирала Константина Николаевича Романова.

* Великий вождь нации (франц.).

Эммануил Метаксакис (1871–1935), патриарх Эллады в 1918–1920 годах под именем Мелетий III, патриарх Константинопольский в 1921–1923-м под именем Мелетий IV (после поражения Греции в войне с Турцией удалился на Афон), затем патриарх Александрийский под именем Мелетий II в 1926–1935 годах.

* Английская писательница, ведущий автор книг по домоводству и кулинарии викторианской Англии.

Байрон имеет в виду похвалы, которые лорд-канцлер и главный советник Карла II Стюарта Эдвард Хайд, граф Кларендон (1609–1674) расточал в адрес Генри Кэри, виконта Фолкленда (1634–1663) за его позицию на парламентских дебатах по законопроекту «О возмещении ущерба и забвении». Фолкленд выступал за репрессалии в отношении цареубийц.

* Вероятно, Байрон или иезуит Браконье имеет в виду Марию Бранкович, супругу султана Мурада II, не имеющую отношения к семейству Гика.

Софроний Каллигас был уроженцем Кефалонии и игуменом монастыря.

* Колледж Магдалины.

* – Ах! Вы немец?

– Нет, я англичанин.

– Вот как! Из Лондона?

– Да.

– Надолго вы здесь?

– На две недели – остальные на шесть или семь.

– Так у вас есть здесь знакомые? Чем вы занимаетесь?

Учитесь? (нем.)

* Ах, месье, извините! Я не говорю по-немецки. Я чехословак (франц.).

Приводим цитату из этого ценного манускрипта: «Ибо императоры или выдающиеся правители построили монастыри на Афоне для своей вечной памяти: и поскольку император Трапезунда превосходит многих из них, то и ему следует добавить новое основание, чтобы вечно жить в памяти народа и наслаждаться нескончаемыми радостями души» (цит. по: Speake G. Mount Athos: Renewal in Paradise. Limni: Denise Harvey Publisher, 2014. P. 74–75).

Джованни Доменико Зорзи (ок. 1485–1558), итальянский живописец греческого происхождения, родом с Пелопоннесса, работал в Константинополе, где познакомился с венецианским послом Пьетро Дзено и переселился в Венецию; много путешествовал по Средиземноморью.

Патриарх Константинопольский Нифон II (в миру Николай; ум. 1508) был рукоположен в иеромонахи на Афоне; патриархом был трижды: 1486–1488, 1497–1498 и 1502 годы; в 1504 году удалился на Афон; после вторичного низложения по приглашению валашского господаря Раду IV управлял тамошней митрополией.

* Культурный и политический центр Византии, ныне Греция.

* Кухню, готовку (франц.).

Будущий король Эдуард VIII, взошедший на престол в 1936 году и вскоре отрекшийся, как раз по настоянию премьер-министра Болдуина, чтобы жениться на миссис Симпсон.

Джеймс Генри Томас (1874–1949), один из лидеров Лейбористской партии, занимал министерские посты, карьера его прервалась в кон. 1930-х годов после обвинения в коррупционном разглашении государственной тайны.

Джон Роберт Клайнс (1869–1949), сын рабочего, лидер Лейбористской партии в 1921–1922 годах, когда они увеличили представительство в Палате Общин с 52 до 142 мест после победы на всеобщих выборах, неоднократно занимал министерские посты.

* Самый крупный корабль, построенный до XX века. До спуска на воду в 1858 году носил название «Левиафан». «Грейт-Истерн» находился в эксплуатации с 1859 по 1889 год, сначала как пассажирский корабль, вскоре как кабелеукладчик (первый трансатлантический кабель в 1866 году); история корабля ознаменована многочисленными авариями, скандалами, судебными разбирательствами и широко освещалась прессой своего времени.

* Рассказчик (франц.).

* Петер фон Хесс (1792–1871), баварский исторический и батальный живописец, сопровождал короля Оттона в Грецию в 1833 году.

* Наместник.

* Вероятно, измененная цитата из стихотворения Джона Донна «Песня» («Song»).

Справочники английских аристократических семей, выпускаются с 1769 года.

Сибарис был одной из греческих колоний в Лукании (Южн. Италия) в 720–510 годах; в период процветания его население достигало трехсот тысяч человек; Геродот, Диодор, Афиней и другие историки приводили случаи богатой, расточительной и изнеженной жизни жителей города, что сделало слово «сибарит» нарицательным.

Второе обращение было передано в 1928 году в Лигу Наций, на что греческое правительство ответило уверенным обещанием компенсации. Обращение также содержало требоваие о возмещении ущерба в 285 626 фунтов 4 шиллинга, понесенного из-за размещения греческих войск и обеспечения как немецких, так и союзнических сил. – Примеч. авт.

En Méditerranée. – Примеч. авт. «Средиземноморье. Прогулки исторические и культурные» (Париж, 1901). – Примеч. ред.

* «Дом – мой; это вам следует покинуть его» (франц.). Видоизмененная цитата из «Тартюфа», акт IV, сцена 7.

* Стремления на юг (нем.).

Jerome et Jean Tharaud. La bataille à Scutari. – Примеч. авт.

Павлос Кундуриотис (1855–1935), греческий адмирал, успешно командовал флотом в Первую Балканскую войну; затем в разные годы занимал посты регента Королевства, президента Республики.

* Греция обязуется признавать и поддерживать традиционные права и свободы, которыми обладают негреческие монашеские общины горы Афон в соответствии с положениями статьи 62 Берлинского договора от 13 июля 1878 года (франц.).

Сэр Эдвард Кодрингтон (1770–1851), адмирал, командовал британской эскадрой в составе флота антиосманской коалиции в решающем Наваринском сражении 1827 года.

* Техника мозаики, обычно напольной, из осколков мрамора, чаще всего с геометричным рисунком.

* Сходство Роберта Байрона с королевой Викторией было предметом многочисленных шуток в кругу его друзей, известен эпизод, когда он нарядился ею на вечеринке.

* Транспортный хаб в Беркшире.

* Железная дорога Афин, Пирея и Пелопоннеса.

Гораций Уолпол (1717–1797), английский политик-виг, антиквар, писатель; один из сторонников Готического возрождения.

* Греческие монахи.

* Родовое поместье герцогов Мальборо в Вудстоке, одно из крупнейших в Британии.

* В классическом греческом произношении артикли женского и мужского рода имеют придыхание: ho, he. В современном варианте – «о» и «и».

* Псевдоним королевы Виктории и принца Альберта во время путешествия в Шотландию.

* Смелая английская путешественница и писательница.

Первое издание романа викторианской писательницы Фрэнсис Троллоп (1779–1863), матери Энтони Троллопа.

* «Попплтон. Англо-французский разговорник» (франц.). Дж. Х. Попплтон был автором лучших словарей и разговорников своего времени.

* Древнекитайская поэма «Да Чжао» (букв. Великое призывание), где речь идет об опасностях, подстерегающих душу, которая покинула тело.

Александрос Заимис (1855–1936) был главой правительства в 1926–1928 годах, затем занимал должность Президента Республики до 1935 года.

* Гилдхолл – здание в лондонском районе Сити, резиденция лорд-мэра.

Виллардуэны – участники Четвертого крестового похода, занимали высокие посты в Латинской империи, семейству принадлежали крупные наследные владения в Греции, они именовались князьями Ахайи.

* Глэмис – деревня и за́мок в Шотландии. Существует несколько версий легенды об обитающем там монстре – младенце-уроде, похороненном и замурованном в одной из комнат замка или жившем там взаперти.

* Судоходная компания.

* Ныне Ханья, в разные эпохи: Кидония, Кандия.

* Гора в Шотландском Хайленде, 1344 м, высшая точка Британских островов.

Бенджамин Дизраэли и Уильям Гладстон, известнейшие британские политики, принадлежали к разным партиям, соответственно, были консерватором и вигом.

Ожье Гислен де Бусбек (1522–1592), фламандский ученый и дипломат, был послом императора в Османской империи в 1556–1562 годах; его книга «Турецкие письма» была опубликована в 1581 годах.

Анекдот относится к 1721–1722 годам, когда состоялось посольство знаменитого мемуариста герцога Сен-Симона, связанное с заключением двух помолвок: юного французского короля с инфантой Марией Анной Викторией (1718–1781) и испанского инфанта Астурийского с дочерью герцога Орлеанского. Испанской инфанте было три года; спустя семь лет помолвка по политическим соображениям была расторгнута, позже Мария Анна Виктория стала португальской королевой.

* Персонаж одноименного сатирического романа Синклера Льюиса (1922); конформист.

Adeney W. F. The Greek and Eastern Churches. – Примеч. авт.

* Григорий Нисский. Большое огласительное слово. Глава 37 («Таинство причастия») / Творения святого Григория Нисского. М.: Тип. В. Готье, 1862.

* В действительности зятем императора Алексея III был муж его дочери Евдокии Стефан Первовенчанный, один из сыновей Стефана Немани.

* Святой монастырь Ватопед (греч.).

Упоминаются соответственно второй и старший сыновья королевы Виктории и принца-консорта Альберта.

Один из самых красивых дворцов на Большом канале Венеции; в 1927 году там была открыта музейная экспозиция, основанная последним владельцем – антикваром бароном Джорджо Франкетти.

Позиции болгарской армии близ Дойран войска Антанты штурмовали без особенного успеха в 1916–1918 годах.

* Греко-турецкая конвенция об обмене населения, 1923 год.

* Bradshaw's Guide – серия железнодорожных и пароходных расписаний и путеводителей по Великобритании и Ирландии, выходившая с 1839 по 1961 год.

* Произведениями искусства (франц.).

* В этом районе Лондона находится музей Виктории и Альберта.

Последний правитель независимой Сербии, погиб в битве при Косово в 1389 году.

* Главнокомандующий византийской армией.

* Лимпеты, или морские блюдечки – съедобные моллюски.

* Слово состоит из греческих «мыть» и «зуб».

** Паштет из лосося (франц.).

* Мой дорогой друг! Для вас всегда найдется место (франц.).

* Буквально «благословие», «похвала».

* Так называемые (франц.).

Граф Шарль Роа де Флери (1801–1875), архитектор, автор труда «Исследование реликвий Страстей Христовых» (1870).

* Морской язык «Вероника», припущенная рыба с виноградом; названа в честь одноименной комической оперы.

Роман Лакапин правил в 920–944 годах.

Андре Теве (1516–1590), монах-францисканец, путешественник; исследовал древности Эллады в 1549–1551 годах, выпустил сочинение «Космография Леванта» (1554); позднее более известен как описатель Нового Света.

* Втайне молился на этой горе (франц.).

* Поверенный в делах; дипломатическая должность (франц.).

* Вероятно, отсылка к сцене из романа «Хижина дяди Тома».

Евлогий (в миру Илиас Курилас; 1880–1961) действительно занял несколько лет спустя высокое положение в албанской православной церкви, став митрополитом Корчинским и др. (1937–1939).

* Джек Шеппард (1702–1724) – легендарный английский разбойник, четырежды бежавший из Ньюгейтской тюрьмы.

* «Старой девочки» (франц.).

Фёдор Иванович Успенский (1845–1928), русский византинист, академик; директор Русского археологического института в Коснтантинополе в 1894–1914 годы.

Теодорос Пангалос (1878–1952), генерал и политик; в 1925–1926 годах был военным диктатором и президентом; стремился к кардинальным реформам, в частности, регулированию длины юбок (не более чем на тридцать сантиметров от земли) и девальвации национальной валюты (предлагал просто разрезать купюры пополам); во время написания книги находился в заключении в крепости Иззеддин.

Архиепископом Афинским и всея Эллады в 1923–1938 годах был Хризостом I (в миру Хрисостомос Пападопулос; 1868–1938); при нем в 1928 году Священный Синод одобрил распространение административных прав греческой церкви на территории, присоединенные после Балканских войн, в том числе на Афон.

* Верится с трудом, но это чистая правда: он девственник. Как-то он у меня спросил, как устроены женщины. Я сказал, что приведу ему одну, чтобы он мог посмотреть сам. «Сюда, – воскликнул он, – на Святую землю?!»

«Да, и проведу ее прямо в вашу спальню!»

Он чуть не помер (франц.).

* Синайский кодекс (лат.).

* Известная британская сестра милосердия.

* КОФЕ-ПИВО-ЕДАЛЬНЯ и ГОСТИНИЦА ДЛЯ СНА

См.: Байрон Р. Сначала Россия, потом Тибет / пер. В. Соломахиной. М.: Ад Маргинем Пресс, 2024; там же основные биографические сведения о Байроне.