© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2025

Размышляя о минувших тысячелетиях и спрашивая себя, в какое время предпочел бы жить, я отвечаю: в наше. О, я знаю, бывали, бывали веселые времена. Та или иная эпоха имела свои преимущества. И возможно, в любое время люди жили счастливее, чем в наше. Но никогда прежде они не одевались так красиво, хорошо и практично.

Одна только мысль, что мне пришлось бы по утрам облачаться в тогу и целый день, целый божий день, не снимая, таскать на себе эту драпировку, могла бы довести меня до самоубийства. Я люблю ходить, ходить, ходить, а если вдруг захандрю, вскакиваю на ходу в трамвай. И хандры как не бывало. А римляне никогда не ходили. Они везде стояли столбом. Но когда я в купальне накидываю простыню и завязываю ее узлом, она через пять минут непременно куда-то съезжает. Такой вот я нервный непоседа.

Вы скажете, Возрождение. Очень хорошо. Но в XV веке мне пришлось бы наряжаться в шелк и бархат и выглядеть как ярмарочная обезьяна. Нет уж, увольте.

То ли дело мои шерстяные костюмы. Шерсть – исконная одежда человечества. Из нее был соткан плащ Вотана – Отца всего сущего. Театральные костюмеры красят его в красный или синий цвет, но то был шотландский плед. А ведь уже тогда встречались черные овцы, из чьей шерсти, смешанной с шерстью белых овец, изготовляли первые ткани цвета соли с перцем.

Это исконная, первобытная одежда. Какой путешественник не испытывал глубокого разочарования на далеких континентах, где он мечтал увидеть живописные наряды туземцев и обманулся в своих ожиданиях. Ведь оборванцы на берегах Тигра и в Чикаго, в Китае и в Капштадте одеты в такие же отрепья, как бродяги у него на родине. И нищий во времена Семирамиды носил ту же униформу, что и нынешний его коллега в захолустном Поземункеле.

Это исконная, первобытная одежда. Наши старые штаны могли бы прикрывать наготу люмпена в любое время, в любой точке земного шара, не внося ни малейшего экзотического оттенка в эпоху или пейзаж. Этот предмет одежды не современен. Он всегда был с нами, сопровождал нас тысячелетиями. Знатные господа прошлых эпох презирали его, глумились над ним самым дурацким и неэстетичным образом. Но для глаза оборванец всегда был и остается эстетически притягательным, а Людовик XIV – никогда. Для глаза, я сказал, но не для носа.

Это исконная, первобытная одежда. Ее никто не изобретал. Она даже не формировалась. Всегда была с нами, даже в эмбриональные времена человечества. Досталась нам от праматерей.

Это одеяние того, кто духовно богат. Одеяние того, кто самостоятелен. Одеяние человека, чья индивидуальность настолько сильна, что он уже не в состоянии выразить ее красками, перьями и изощренным покроем платья. Горе живописцу, который выражает свою индивидуальность, надевая бархатный сюртук. Такой художник признает свое бессилие.

Когда англичане захватили мировое господство, они освободились от подражаний обезьяньим нарядам, на которые их обрекли другие нации, и навязали земному шару исконную одежду. Народ Бэкона и Вильгельма Великого, народ Эйвонского лебедя тысячелетиями хранил верность твиду, старинной шерстяной ткани. И эта форма стала единой, стала униформой, в которой индивид может лучше всего скрыть свое богатство. Стала маской.

Это одежда англичан. Нет в мире другого народа, который может гордиться такими сильными индивидуальностями. Англия – страна, где сильная личность без имущества, бродяга с большой дороги, не изнывает в работном доме, но вызывает интерес и благожелательность окружающих. Где труд – не стыд и позор и тем более не честь и слава. Где каждый может чем-то заниматься или не заниматься. Где каждый волен идти по жизни своим путем. Бродяга с большой дороги – самое героическое проявление сильной индивидуальности. Иметь деньги и не работать, какой в этом героизм? Но тот, кто, не имея денег, идет по жизни безработным, – герой.

А немцы уперлись на своем. Пожалуй, Гёте был первым, кто сознательно одевался по-английски, и самая выразительная внешняя характеристика Вертера – его костюм, в котором мы нынче рисуем карикатурного Джона Буля. Но немец и сейчас упрямится. Его индивидуальность всё еще выражается в странном фасоне одежды, ухищрениях кроя, рискованных галстуках. В душе немцы все одинаковы. Каждый из них ходит нынче на «Тристана», выкуривает за день свои пять сигар, утром идет на скучную службу, в стандартной ситуации произносит стандартные фразы (спросите у проституток), на сон грядущий выпивает свою порцию пива, за полночь рассказывает анекдоты о коте Микоше, после чего укладывается под бок к жене. Зато он желает оригинально одеваться и презирает стандартность англичан.

А англичанин либо спивается, либо капли в рот не берет. Театр? Шекспир и тот для одного британца – смертный грех, для другого – единственный смысл существования. Один после близости с женщиной теряет всякий вкус к сексу, другой предается самым неслыханным порокам, так что маркиз де Сад отдыхает. И все одеты одинаково.

Англичанин покупает галстук: заверните мне какой-нибудь за такую-то цену на такой-то случай.

Немец покупает галстук. То есть еще не купил, но собирается. Он спрашивает каждого знакомого, где тот приобрел свой галстук. Он целыми днями бродит по переулку, от одной витрины к другой. В конце концов он берет с собой приятеля, чтобы тот помог ему сделать выбор. И потом гордится, что увеличил национальный денежный оборот на две марки.

За это время англичанин сшил бы пару туфель, написал стихотворение, выиграл целое состояние на бирже, осчастливил женщину (или сделал ее несчастной).

Пусть чандала, нищий из касты неприкасаемых, щеголяет штанами своего особого покроя. Королевский сын желает гулять по улицам инкогнито.

Недавно я поссорился с одним знакомым. Он одобряет то, что я пишу о прикладном искусстве. Но его возмущают мои высказывания насчет моды и умения одеваться. Дескать, я собираюсь обрядить в униформу весь свет. И что тогда будет с нашими великолепными национальными костюмами!

Тут его обуял поэтический восторг. Он вспомнил свое детство, вспомнил чудесные воскресные дни в Линце, вспомнил, как селяне в праздничных нарядах и уборах шествуют в церковь. Как это великолепно, как прекрасно, как живописно! А нынче? До чего мы дожили! Только старики еще держатся за старинный наряд! А молодые, обезьяны этакие, уже подражают горожанам. Нужно вновь привить народу любовь к старинному народному костюму. В этом, дескать, и состоит миссия журналиста, пишущего о культуре.

– Значит, вам нравится старинный наряд? – перебил его я.

– Конечно.

– И поэтому вы желаете, чтобы он сохранился на вечные времена?

– Желаю всей душой!

Тут я его и подловил.

– Вот видите, – сказал я ему, – какой вы дурной, эгоистичный человек. Целое сословие, большое великолепное сословие, сословие наших крестьян, должно, по-вашему, лишиться всех культурных благ. И ради чего? Ради того, чтобы вы, приехав в деревню, могли усладить свой взор их живописным убором. Почему же вы сами не разгуливаете в таком виде? Что, благодарите покорно? А от других людей требуете, чтобы они в угоду вам изображали пейзан на лоне природы, дабы не оскорблять ваш хмельной взор литератора. Да вы хоть раз поставьте себя на их место. Изобразите Ганса-дурачка для господина коммерции советника, желающего полюбоваться первозданными Альпами. У крестьянина есть более высокая миссия, чем изображать для дачников живописную массовку на фоне гор. Крестьянин не игрушка. И поговорке этой больше ста лет.

Мне тоже очень нравятся старинные наряды. Но это отнюдь не дает мне права требовать, чтобы мой соплеменник надевал их для моего удовольствия. Национальный наряд – одеяние, застывшее в определенной форме, оно более не развивается и всегда означает, что его носитель перестал изменять свое состояние. Национальный наряд – воплощение резиньяции. Он говорит: я сдаюсь, я больше не пытаюсь занять лучшую позицию в борьбе за существование, я отказываюсь развиваться. Когда крестьянин еще смело и весело боролся, когда был полон самых радужных надежд, он вовсе не жаждал носить тот самый наряд, в каком щеголял его дед. Средние века, эпоха крестьянских войн, Возрождение не знали упрямой приверженности к формам одежды. Различие в одежде между горожанином и крестьянином было обусловлено только различным образом жизни. Тогда горожане и крестьяне относились друг к другу так же, как нынче горожане и фермеры.

Но потом крестьянин утратил самостоятельность. Стал крепостным. И был обречен оставаться крепостным, и он, и его дети, внуки и правнуки. Чего ради он стал бы вносить изменения в свою одежду? Чтобы выделиться одеждой, подняться над своим окружением? Это было невозможно. Крестьянское сословие превратилось в касту, а крестьянина лишили всякой надежды ее покинуть. Все народы, разделенные на касты, имеют эту общую черту – упрямую, тысячелетнюю приверженность к национальному костюму.

Потом крестьянин обрел свободу. Но только внешнюю. В глубине души он всё еще ставит себя ниже горожанина. Для него горожане – это господа. Вековое крепостное рабство по-прежнему у него в крови.

Но вот приходит новое поколение. Оно объявляет войну национальному костюму. И в этой войне у него есть хорошая союзница – молотилка. Там, куда вторгается молотилка, приходит конец живописному старью. Оно отправляется туда, где ему место: в прокат маскарадных костюмов.

Бессердечные слова. Но их необходимо произнести, так как в Австрии из-за фальшивой сентиментальности даже учреждаются союзы с целью сохранить за крестьянином клеймо холопства. А нам куда нужнее союзы, действующие в обратном направлении. Ведь и мы, горожане, весьма далеки от одежды, которую носят великие культурные нации. Внешне мы выглядим вполне сносно, даже можем потягаться с другими народами. Если одеваться у лучшего венского портного, можно сойти за цивилизованного европейца на лондонской, нью-йоркской или пекинской улице. Но если сбросить верхнюю одежду и, не дай бог, остаться в нижнем белье, тут же выяснится, что европейское платье мы надеваем всего лишь как маскарадный костюм, а под ним всё еще носим национальный наряд.

Но или – или. Мы должны решиться. Или мы будем геройски отличаться от прочего человечества и носить национальный костюм. Или присоединимся к прочему человечеству и будем одеваться соответственно. А мы что делаем? Используя элементы одежды, доступные чужому взгляду, изображаем современного культурного человека. То есть втираем окружающим очки. Благородные люди так не поступают.

В том, что касается верхней одежды, нас отделяет от селянина целая пропасть, но наша нижняя одежда, наше белье ничем не отличается от того, что надевают в деревне. В Венгрии и сегодня носят такие же подштанники, какие испокон веку носил чикош, конный пастух в пуште; в Вене – точно такие, какие носит крестьянин в Нижней Австрии. Так что же в нашем белье так сильно отделяет нас от остальных культурных наций?

На самом деле мы минимум на полвека отстаем от Англии, где трикотажное белье одержало полную победу над полотняным. В верхней одежде в наш век не наблюдается великих преобразований. Тем заметнее они в нижней одежде. Сто лет назад всё еще были закутаны в полотно. Однако за последние сто лет англичане шаг за шагом отвоевывали для вязаного изделия его прежнюю территорию. Они продвигались вперед шаг за шагом, то есть от одной части тела к другой. Начиная с ног и поднимаясь всё выше. Сейчас нижняя половина тела целиком принадлежит трикотажу, но верхняя половина еще терпит неудобную полотняную рубашку, маскирующую трикотажную майку.

Англичане начали с ног. И мы сейчас стоим на этой позиции. Мы уже не носим портянки, уже надели чулки. Но по-прежнему носим холщовые подштанники, артикул, давно вымерший в Англии и Америке.

Когда человек с Балкан, из какого-нибудь Филиппополя[1], приезжает в Вену и приходит в магазин за привычными для него портянками, он слышит непостижимое сообщение:

– Портянок в продаже нет. Но их, наверное, можно сшить на заказ.

– И что же здесь носят?

– Носки.

– Носки? Но они же очень неудобны. И летом в них слишком жарко. А портянок, значит, уже не носят?

– Носят, глубокие старики. А молодые считают неудобными портянки.

И тогда добрый человек с Балкан скрепя сердце решает произвести опыт с носками. Тем самым поднимаясь на новую ступень человеческой культуры.

Филиппополь для Вены – всё равно что Вена для Нью-Йорка. Поэтому я попробовал купить в Нью-Йорке не портянки (меня бы просто не поняли), а холщовые подштанники. Пусть читатель еще раз прочтет приведенный выше диалог, заменяя «человека с Балкан» на «жителя Вены», а «портянки» на «холщовые подштанники». Именно так развивалась моя беседа с продавцом в Нью-Йорке. Я делюсь личным опытом. Историю с портянками я сочинил для того, чтобы меня правильно поняли в Вене.

Тот, кто находит, что изделия из ткани удобнее, чем трикотаж, пусть их и носит. Глупо навязывать человеку культурную форму, если она не соответствует его глубинной сути. Факт остается фактом: на высотах культуры полотно становится неудобным. Значит, нужно подождать, пока мы, австрийцы, тоже ощутим его неудобство. Занятие физическими упражнениями (мода на спорт также пришла из Англии) повлечет за собой неприязнь к полотняному белью. Крахмальная манишка, воротничок и манжеты мешают спорту. Мягкая манишка – предшественница отложного воротника. И обе детали имеют лишь одну цель – проложить дорогу трикотажной и фланелевой рубашке.

Впрочем, трикотажное белье таит в себе большую опасность. В сущности, оно предназначено только для тех, кто моется по собственной воле. А многие немцы рассматривают ношение трикотажного белья как охранную грамоту, освобождающую их от обязанности мыться. Ведь все изобретения, которые должны исключить стирку, идут из Германии. Из Германии пришло целлулоидное белье, фальшивый пластрон, галстук с пришивной манишкой из того же целлулоида. Из Германии происходит учение, согласно которому мытье не слишком полезно для здоровья и одну трикотажную рубашку можно носить годами – пока окружение не наложит на нее строгий запрет. Американец не представляет себе немца без ослепительно-белого, но фальшивого пластрона, доказательством чему служит карикатура на немца, растиражированная американскими комиксами. Немца узнают по краешку пластрона, выглядывающему из-под жилетки. Если верить американской карикатуре, фальшивый пластрон носит только человек второго сорта, бродяга с большой дороги, tramp.

Похоже, фальшивый пластрон не является символом ангельской чистоты. Тем неприятней, что эта деталь туалета, прискорбная для культурного состояния народа, фигурирует в том отделе Выставки, где представлены наши лучшие портные. Это сводит на нет всю приличную экспозицию.

Tailors and outfitters[2] – новый вид торговли. Оutfitter держит на складе все товары, имеющие отношение к мужскому костюму. Задача у него не из легких. Он гарантирует покупателю, что любая приобретенная вещь произведет благоприятное впечатление. От солидного модного магазина мы вправе требовать, чтобы там можно было покупать вслепую, не рискуя приобрести нечто безвкусное, то есть неблагопристойное. Оutfitter не имеет права идти на уступки широким массам. Первоклассный модный магазин не имеет права ссылаться на необходимость угождать чьему-то вкусу. Не имеет права ошибаться. Если он хоть раз ошибется, то в интересах своей клиентуры обязан снять с продажи соответствующий артикул. Задача действительно не из легких. Завоевать ведущую роль в модном бизнесе трудно, но еще труднее удержаться в этой роли. И всё-таки лишь ничтожная часть товаров изготовляется в ателье фирмы. Outfitter – по преимуществу торговец. К мастеру швейного ремесла он относится примерно так же, как коллекционер, директор картинной галереи к художнику. Коллекционер тоже должен выбрать лучшее из множества творений. Труд достаточно интеллектуальный, чтобы посвятить ему всю жизнь.

Приходится заявлять об этом вслух, раз меня засыпают анонимными посланиями, где обычно высказываются «подозрения», что некто, заслуживший мою похвалу, не производит свои товары. Даже если бы я считал это обстоятельство отягчающим, я бы не стал расследовать происхождение товаров. Я не детектив. Мне безразлично, где их изготовили. Главное, что коммерсант может доставить товар в данном исполнении. А есть ли у него свое ателье, или он отдает заказы на сторону, роли не играет. Я оцениваю объекты как таковые.

Превосходные товары представлены и в экспозиции производителей трикотажа. Однако напрасно искать здесь белое (единственно правильное) трикотажное белье. Как известно, и наши дамы носят сейчас белые, голубовато-белые чулки. Или в Вене только собираются их надеть?

Огорчительно, что на многочисленных экспозициях дамской моды встречается множество уже завязанных галстуков. Эти узлы примелькались даже на мужчинах. Галстук с готовым узлом или бабочкой спереди и на застежке сзади относится к категории бумажного белья и поддельных бриллиантов. Не говоря уже о галстуках, якобы дважды обмотанных вокруг шеи, пытающихся достичь этого прекрасного эффекта с помощью кусочка картона, обтянутого шелком, и каких-то «секретов фирмы». Наши провинциальные модники их обожают. А венские девушки и женщины используют подобные суррогаты, чтобы завязывать банты. Это означает, что знаменитый венский шик находится при последнем издыхании. Хотел бы я видеть в Вене магазин, владелец которого гордо отвечал бы каждому, кто ищет уже завязанный галстук:

– Готовый галстук? Нет! Таких не держим!

Быть хорошо одетым. Кто бы этого не хотел? Наш век устранил сословные требования к одежде, и теперь каждый имеет право наряжаться как король. Мерилом культуры государства может служить число граждан, пользующихся этим достижением свободы. В Англии и в Америке им пользуются все, на Балканах – только десять тысяч привилегированных. А в Австрии? Я не рискую ответить на этот вопрос.

Один американский философ как-то заметил: молодой человек богат, если имеет разум в голове и хороший костюм в шкафу. Такой человек знает, что делает. Он разбирается в людях. Что толку быть семи пядей во лбу, если ты дурно одет? Никто не заметит твоего ума и таланта. Поэтому англичане и американцы требуют от каждого, чтобы он был одет хорошо.

А немцам этого мало. Они тоже хотят одеваться красиво. Стоит англичанам надеть широкие брюки, как немцы немедленно начинают им доказывать, ссылаясь то ли на старика Фишера[3], то ли на золотое сечение, что широкие брюки неэстетичны и только узкие брюки могут претендовать на красоту. Немцы бушуют, бранятся и проклинают, а их брюки год от года становятся шире. Ах, мода такой тиран, негодуют немцы. Но что вдруг случилось? Произведена переоценка ценностей? Англичане снова надевают узкие брюки, и немцы выдвигают те же аргументы, но уже в защиту широких штанин. Понимай как хочешь.

Англичане потешаются над немцами, алчущими красоты. Венера Медицейская, Пантеон, картина Боттичелли, песня Бёрнса, да, это прекрасно! Но брюки? Пиджак с тремя или четырьмя пуговицами? Жилет с небольшим или глубоким вырезом? Не знаю. Меня пугают дискуссии о красоте подобных вещей. Я нервничаю, когда немцы, указывая на какую-нибудь деталь одежды, злорадно вопрошают: «Неужели это красиво?»

Немцы из хорошего общества идут в ногу с англичанами. Они довольны, когда хорошо одеты. На красоту они не претендуют. Великий поэт, великий художник, великий архитектор одеваются по-английски. Стихоплет, богомаз и бездарный архитектор делают из своего тела алтарь, на котором приносят жертвы красоте в виде бархатных воротников, эстетичных брючных материалов и галстуков в стиле модерн.

Что значит хорошо одеваться? Это значит одеваться правильно. Корректно! У меня такое чувство, словно я приоткрыл тайну, которая до сих пор окутывала нашу моду. Словами «прекрасно», «шикарно», «элегантно», «пикантно», «смело» мы как бы заклинаем моду, хотим угнаться за ней. Но дело-то вовсе не в этом. Дело в том, чтобы наша одежда меньше всего бросалась в глаза. Красный фрак на балу бросается в глаза. Следовательно, красный фрак в бальном зале старомоден. Цилиндр бросается в глаза на катке. Следовательно, на катке он старомоден. Всё броское в хорошем обществе считается вульгарным.

Но этот принцип осуществим не повсеместно. Пиджак, который останется незамеченным в Гайд-парке, непременно покажется броским в Пекине, в Занзибаре и на площади Святого Стефана в Вене. Именно потому, что он европейский. Как быть? Требовать от человека, стоящего на высоте культуры, чтобы он одевался в Пекине по-китайски, в Занзибаре по-африкански, а на площади Святого Стефана по-венски? Значит, принцип корректности имеет ограничение: чтобы быть одетым корректно, нельзя бросаться в глаза в центре культуры.

Центром западной культуры в наше время является Лондон. Вероятно, вам случалось во время прогулки забредать в такие места, где вы сильно выделялись на фоне окружения. Согласно принципу корректности, вам следовало бы от улицы к улице менять пиджаки. Но это нереально. Итак, перечислив все заданные условия, мы можем полностью сформулировать нашу теорему. Она гласит: ваша одежда современна, если, находясь в культурном центре и случайно очутившись в высшем обществе, вы привлекаете к себе как можно меньше внимания. Такова английская точка зрения, ее одобряет всякий благородно мыслящий человек, но она встречает активное неприятие в средних и низших слоях немецкого общества. Ни один народ не имеет в своем составе столько фатов. Фат – это человек, которому одежда служит лишь затем, чтобы выделиться на фоне окружения. Оправдывая свое шутовское поведение, немцы ссылаются то на этику, то на гигиену, то на эстетику. Эта традиция тянется от мастера Дифенбаха до профессора Йегера[4], от «современного» стихоплета до сынка венского домовладельца, она всех их духовно объединяет. И всё-таки они терпеть друг друга не могут. Ни один фат не признает себя фатом. Один фат потешается над другим, и под предлогом искоренения фатовства немцы всё больше ударяются в фатовство. Современный фат или фат по простоте душевной – всего лишь один вид широко разветвленного семейства.

И этих павлинов немцы подозревают в том, что они определяют мужскую моду. Слишком много чести для безобидных созданий. Из сказанного выше следует, что фат одевается отнюдь не современно. Это его бы не устроило. Он носит то, что считается модным в его окружении. Павлин – он и есть павлин.

Но разве «модно» и «современно» не одно и то же? Ни в коем случае. Вот потому-то франты в каждом городе различны. То, что импонирует им в пункте А, в пункте Б уже утратило свою прелесть. Тот, кто вызывает восхищение в Берлине, рискует быть осмеянным в Вене. Однако аристократы не заботятся о подобных мелочах, в высшем свете отдают предпочтение тем изменениям моды, которые средние классы меньше всего принимают к сведению. Аристократа уже не защищают сословные требования к платью, и ему не понравится, если завтра его обновку скопирует каждый кому не лень. Ведь тогда ему придется срочно подыскивать замену своему костюму. Чтобы избежать этой вечной погони за новыми материалами и покроями, нынче прибегают к самым изощренным средствам. Новая форма совершенствуется годами как секрет Полишинеля, пока секрет великих портных не выболтает, наконец, какой-нибудь модный журнал. Пройдет еще год-другой, пока о ней узнает каждый мужчина в стране. И только тогда дойдет очередь до фатов, которые ее растиражируют. Но за время долгого странствования первоначальная форма, успев очень сильно измениться, подчинится географическому положению.

Великих портных с мировым именем, способных одеть клиента, руководствуясь воистину благородными принципами, можно перечесть по пальцам. В Старом Свете есть города с миллионным населением, где нет ни одной такой фирмы. Даже в Берлине не было ни одного великого портного, пока там не открыл свой филиал венский мастер Э. Эбенштайн. До Эбенштайна берлинский двор бо́льшую часть своего гардероба заказывал в Лондоне у Пула. Зато у нас, в Вене, даже несколько таких мастеров. Этим мы обязаны тому счастливому обстоятельству, что наша знать – постоянный гость в drawing room[5] королевы. Аристократы часто выписывали одежду из Англии и таким образом перенесли в Вену хороший тон, подняв венский пошив на высоту, вызывающую зависть за границей. Пожалуй, можно утверждать, что на континенте лучше всех одеты десять тысяч представителей венского высшего света, так как великие фирмы повысили уровень и других портных.

Великие фирмы и их преемники имеют одну общую черту: страх публичности. Они всячески ограничивают круг своих заказчиков. Впрочем, не все они столь эксклюзивны, как некоторые лондонские дома моды, которые откроют вам дверь только по рекомендации Альберта Эдуарда, принца Уэльского. Но всякая внешняя роскошь им чужда. Руководству Выставки стоило большого труда уговорить некоторых лучших венских портных предоставить свои изделия для экспозиции. Следует признать, что мэтры весьма ловко выпутались из затруднительного положения: выставили только те объекты, которые не поддаются подражанию. Самым ловким оказался Эбенштайн. Он выставляет demidress (здесь его ошибочно называют смокингом) для тропиков (!), hunting vest (прусский дамский мундир для полковой патронессы) и coaching coat (ливрею для кучера) с гравированными перламутровыми пуговицами, из коих каждая – произведение искусства. Всё в одном экземпляре. А. Келлер экспонирует фрак-пальто с обязательными серыми панталонами, в котором можно спокойно отправляться в Англию, и превосходные мундиры. Недурно смотрится и norfolkjaquet[6]. Мастерская «Узель и сын» показывает свой козырь – униформы придворных и государственных служащих. По всей вероятности, они хороши, иначе фирма не смогла бы так долго занимать высокую строчку в этой табели о рангах. Франц Бубачек выставил спортивные костюмы императора. Его norfolkjaquet привлекает новизной и корректностью кроя. Г-н Бубачек проявил изрядное мужество, не убоявшись подражания и представив norfolkjaquet своей фирмы. То же можно сказать об ателье «Гольдман и Салач», чья специальность – униформы для яхтсменов. Богатую коллекцию униформ экспонирует и Йозеф Скалли, чья фирма славится своей аккуратностью. Эмерих Шёнбрунн являет собой как бы переходный случай. Некоторые экспонаты доказывают, что фирма умеет работать в благородном стиле, но заметно и что она склонна идти на уступки другим кругам.

Однако на этом мои безусловные похвалы заканчиваются. Коллективная экспозиция Товарищества венских портных их не заслуживает. Работая на заказ, приходится иногда закрывать глаза на безвкусицу, так как за нее часто отвечает клиент, настоявший на своих собственных желаниях. Но в данном случае мастера могли бы показать, что они стоят выше клиентуры, что готовы конкурировать с великими фирмами, если им дадут развернуться. Но большинство из них упустило эту возможность. Уже самый выбор материалов обнаруживает их некомпетентность. Из ткани коверкот они шьют длинные пальто, а из пальтовых тканей – короткие пальто-коверкоты. Для будничных костюмов сакко они используют твид norfolk, а сюртуки шьют из тонкого сукна.

С кроем дела обстоят не лучше. Весьма немногие стремятся работать в благородной манере, большинство потрафляет фатам. Чтобы те могли красоваться в двубортных жилетах, клетчатых костюмах и бархатных воротниках. Одна фирма даже позволяет себе голубые бархатные обшлага на пиджаке! Н-да, если это не выйдет из моды… Назову нескольких мастеров, которые слегка дистанцировались от этого шабаша ведьм. Антон Адам хорош, но слишком глубоко вырезает свои жилеты. Можно упомянуть также Алоиса Декера; Александр Дойч выставил одно удачное зимнее пальто; Йозеф Хуммель показал хороший ulster[7] и хороший norfolk; Р. Кроупа подпортил оторочкой свой в общем-то корректный сюртук; Эмануэль Куль смотрится пристойно; Леопольд Курцвайль, Иоганн Найдль и Венцель Слаби представили правильные сюртучные костюмы; Йозеф Розиваль экспонирует хороший фрак. Я бы охотно назвал еще одну фирму, которая с готовностью привезла свои изделия на Выставку. Но когда я попытался расправить складку на ее norfolkjaquet, которая затем и придумана, чтобы не стеснять свободного движения руки, это оказалось невозможным: складка была фальшивой.

Как делается мода? Кто делает моду? Очень трудно сказать.

Однако венская Гильдия модных шляпников играючи решает сложные проблемы. По крайней мере, в сфере головных уборов. Дело в том, что два раза в год Гильдия собирается за канцелярским столом и по итогу заседания диктует целому свету фасон той шляпы, какую надлежит носить в следующем сезоне. Целому свету, никак не меньше. Это вам не национальный костюм, в котором щеголяют наши водоносы, извозчики, сутенеры, фаты и прочие колоритные венские типы. О нет, ради них члены Гильдии модных шляпников не станут ломать головы. Шляпная мода предназначена исключительно для джентльменов, чья одежда, как известно, не имеет ничего общего с различными фольклорными увлечениями (разве что занятия спортом связаны с клочком родной земли). И так как джентльмены во всём мире одеваются одинаково, венская Гильдия модных шляпников задает тон для всех головных уборов западной культуры.

Кто бы мог подумать, что вопрос решается так просто! И теперь я с трепетом взираю на того почтенного мастера, который проголосовал за повторное повышение шелкового цилиндра и таким образом большинством в один голос провел это распоряжение в жизнь. Только он, он один вынудил всех фланеров от Парижа до Иокогамы, если они вообще причисляют себя к хорошему обществу, носить в следующем году еще более высокий шелковый цилиндр. Но что они понимают, эти фланеры от Парижа до Иокогамы! Что они знают о славном мастере из Одиннадцатого округа Вены! Возможно, они брюзжат о тирании моды. Или в лучшем случае обзывают моду капризным божеством! Где им догадаться, что их тиран, их божество – славный мастер из Одиннадцатого округа!

А вдруг бы что-то помешало этому человеку явиться на выборы шляпной моды? Вдруг бы у него случился насморк? Или бы грозная супруга не выпустила его из дома? Или бы он напрочь забыл о заседании? Страшно подумать, к каким ужасным последствиям это могло привести. Ведь тогда весь мир был бы обречен носить цилиндр с менее высокой тульей. Остается лишь надеяться, что члены Гильдии модных шляпников сознают свою колоссальную ответственность перед миром и ничто не помешает им дважды в год выносить свой вердикт.

Я так и слышу вопрос моих читателей:

– Значит, вы считаете, что парижские, лондонские, нью-йоркские, бомбейские шляпники следуют моде, установленной венскими мастерами?

– Увы и ах, – смущенно вздыхаю я. – К сожалению, эти дурные люди во главе с коварным Альбионом понятия не имеют о результатах венских выборов.

– Так что же? Эти выборы бессмысленны?

– Собственно говоря, да. Эти выборы – безобидная забава, настолько безобидная, что с тем же успехом ей могли бы предаваться шляпники Бухареста или Чикаго. Эти выборы не имеют касательства к фасону шляпы, какую наденет человек комильфо. Но именно в ней его во всём мире принимают за человека комильфо.

Впрочем, совсем уж безобидной игру в выборы все-таки не назовешь. Дело в том, что людей с аристократическим вкусом больше, чем принимают в расчет наши шляпники. И так как люди со вкусом не желают носить шляпы, изысканность коих заканчивается за пределами Австрии (а наши шляпники по решению Гильдии производят как раз такие), они вынуждены приобретать английские шляпы. И мы видим, что в Австрии спрос на английские шляпы (хотя при таком же качестве они вдвое дороже) с каждым годом увеличивается. Ровно настолько, насколько фасон Гильдии отличается от фасона, принятого в хорошем обществе. Это тем более печально, что благодаря нашему отличному фетру и низкой цене мы могли бы конкурировать с целым светом. Внедрение венской шляпы за границей постоянно терпит провал из-за некорректной формы и исполнения.

Наши лучшие торговые фирмы, имеющие клиентуру в аристократических кругах, приобрели самый негативный опыт с моделями Гильдии модных шляпников и быстро отказались повиноваться этой Гильдии. У Плесса или Хабига вы тоже ее форм не обнаружите. Эмансипация вскоре сказалась и на экспорте. Теперь шляпы Хабига встречаешь по всему земному шару, как в Нью-Йорке, так и в Рио-де-Жанейро. Но я не постигаю, почему придворный шляпник, который благодаря связям и взыскательной клиентуре может раздобыть корректную заграничную модель, должен торговать иными шляпами, нежели мастер в провинции.

Гильдии шляпников следовало бы не назначать модной шляпу, возникшую в воображении одного из ее членов, а всего лишь обнародовать фасон, который считается модным во всём мире, а именно в самых аристократических кругах. Это повысило бы экспорт и снизило импорт. В конце концов, что за беда, если бы каждый в самом маленьком провинциальном городке носил точно такую же элегантную шляпу, как и венский аристократ. Ведь времена сословных предписаний в одежде давно миновали. И значит, некоторые решения Гильдии наносят прямой ущерб нашей шляпной индустрии. В настоящее время цилиндр стал немного ниже, чем в предыдущем сезоне. А Гильдия решает грядущей зимой снова повысить цилиндр. И каков результат? Английские изготовители шелковых шляп уже теперь готовятся к чрезвычайно массовому экспорту на австрийский рынок. Потому что в следующем сезоне современный цилиндр купишь далеко не у каждого венского шляпника.

Деятельность Гильдии можно бы успешно развивать и в другом направлении. Австрийская суконная шляпа – наш народный головной убор – отправилась в кругосветное путешествие. Она уже прибыла в Англию. Принц Уэльский познакомился с ней на охоте в Австрии, по достоинству оценил и привез на родину. Там она покорила английский высший свет, очаровала и джентльменов, и леди. И наступил переломный момент, особенно для индустрии суконных тирольских шляп. Встал законный вопрос: кто должен делать тирольские шляпы для английского общества? Конечно, австрийцы, до тех пор, пока они будут изготавливать те модели, какие желает носить английская знать. Но для этого требуется бесконечная деликатность, хорошее знание высшего света, изощренность вкуса и чутье на моду. Брутальным решением большинства за канцелярским столом никаких фасонов этим кругам не навяжешь. Вероятно, крупный фабрикант это знает, но я полагаю, что в столь благоприятный момент к его знанию должен приобщиться и скромный мастер, предлагающий свое изделие. И ради него Гильдия модных шляпников (коль скоро она доросла до такой постановки вопроса) обязана взять дело в свои руки. Но, может статься, даже крупный фабрикант этого не знает. То-то будут смеяться англичане, когда унаследуют великое сокровище, которое тысячу лет бережно хранил скромный шляпник в альпийском краю.

Дело в том, что англичане ведут бизнес совсем не так, как австрийцы. Для каждого рынка изготавливаются соответствующие шляпы. Не стоит питать иллюзий: английская шляпа, купленная на венской площади, всего лишь компромисс между современной шляпой и шляпой, отвечающей вкусу нашей Гильдии. Даже для диких народов англичане производят предметы, пользующиеся наибольшим спросом именно у туземцев. С нами они обращаются как с дикарями. И они правы. Таким манером они продают нам очень много шляп. Они бы просто разорились на шляпе, которую носят в свете, то есть на современной шляпе. Они продают жителю Вены не ту шляпу, которая современна, а ту, которую считает модной житель Вены. А это большая разница.

Корректную, правильную шляпу они продают только в Лондоне. Когда мои лондонские шляпы сносились, я отправился на поиски correct shape[8]. И обнаружил, что продаваемые у нас, в Вене, английские шляпы не совпадают со шляпами в Лондоне. Я поручил одному шляпнику привезти мне из Англии шляпу того фасона, какой носят члены королевской семьи. И поставил условием гарантию лондонской фирмы. Цена роли не играла. Однако я остался с носом. Меня целый месяц кормили завтраками, но после того, как я просадил изрядную сумму на телеграммы, английская фирма прервала переговоры навсегда. А Гильдия модных шляпников без труда приобрела бы ее модели. Ведь венцам не к спеху. Сегодня мы с удовольствием купили бы шляпу, какую английское общество носило три года назад. Для нас она была бы суперсовременной, так как еще никому в Вене не бросилась бы в глаза. Чего и следует требовать от современной шляпы. Мода шествует медленно, медленнее, чем принято считать. Если вещь действительно современна, она удержится надолго. Но если о каком-то предмете туалета говорят, что уже в следующем сезоне он выйдет из моды, иными словами, что он произвел плохое впечатление, то можно утверждать, что он никогда и не был современным, а только притворялся таковым.

Когда осматриваешь экспозицию наших шляпников в Ротонде, сердце обливается кровью при мысли, что такая достойная индустрия больше не участвует в экспорте. Здесь не встретишь никакой безвкусицы (портрет нашего императора на подкладке не в счет), и даже самые скромные мастера, не уступая лучшим домам моды, в состоянии изготовлять шляпы превосходного качества. Их мастерство заслуживает самой высокой оценки, чего, увы, не скажешь о других отраслях швейного дела. А в шляпном деле каждый стремится превзойти других тщательностью исполнения. Известные рекламные трюки, привлекающие внимание зрителей экстравагантными фасонами, здесь вызывают только насмешку. И потому эта часть выставки в Ротонде задает благородный аристократичный тон. Товарищество шляпников объединяет в одной витрине двенадцать участников – великих и скромных мастеров, демонстрирующих превосходное качество работы. Наши фирмы – «Хабиг», «Бергер», «Ита» и «Скриван» – отличаются также разнообразием своих экспозиций. К сожалению, я больше не могу позволить себе судить о корректности формы, так как вот уже два года живу в Вене. Что касается элегантности отделки, тут я бы выдал приз шляпам «Иты».

А Гильдии шляпников я бы пожелал установить контакт с остальными культурными нациями. Создание австрийской национальной моды – фантом. Цепляясь за него, мы нанесем непоправимый вред нашей промышленности. Даже Китай начинает разрушать свою стену, и правильно делает. Нельзя допустить, чтобы из ложного местного патриотизма китайскую стену возвели вокруг нас.

Tempora mutantur, et nos mutamur in illis! Времена меняются, и мы меняемся с ними. Изменяются и наши стопы. Они становятся то меньше, то больше, то уже, то шире. И сапожник шьет обувь то большую, то маленькую, то с острым, то с тупым мыском.

Хотя дело это не такое простое. Форма нашей стопы не изменяется от сезона к сезону. Для этого нужны столетия или, по крайней мере, срок человеческой жизни. Ведь в мгновение ока из большой стопы не сделаешь маленькую. Портному творить намного легче. Подчеркнутая талия, заниженная талия, высокие плечи, покатые плечи – всё это можно изменить с помощью нового кроя, ваты и прочих подручных средств. А сапожник всякий раз должен строго учитывать форму стопы. Если он вздумает ввести в моду маленькие туфли, ему придется подождать, пока вымрет большеногое поколение.

В любую эпоху у разных людей форма стопы разная. Одни используют свои ноги чаще, у них и стопы больше; другие редко ходят пешком, их стопы меньше. Что прикажете делать сапожнику? На какую форму стопы он должен ориентироваться? Ведь и он, видимо, стремится шить современную обувь. Тоже хочет идти вперед и создавать изделия, пользующиеся как можно большим спросом.

Вот и поступает, как все прочие ремесленники. Ориентируется на стопы тех, кто в его время господствует в обществе. В Средние века это были рыцари, всадники, люди, которые ездили верхом. Их стопы были меньше, чем у пешего народа. Поэтому красивой считалась маленькая нога. Благодаря удлинению (острый мыс в виде клюва) усиливалось впечатление узости, чего и добивались сапожники. Но когда рыцарство пришло в упадок, наибольшее почтение стал вызывать горожанин-пешеход, и в моду вошла большая, широкая стопа медленно шествующего по городу богатого бюргера. В XVII и XVIII веках бурная придворная жизнь снова отменила моду на хождение пешком. Аристократы перемещались в носилках-паланкинах, и модная маленькая ножка (туфелька на высоком каблуке) правила бал в парке и в замке. Но не годилась для улицы.

Возрождение германской культуры реабилитировало верховую езду. Всякий, кто шел в ногу со временем, носил английские сапоги для верховой езды, даже не имея лошади. Эти сапоги были символом свободного человека, который наконец-то сбросил старомодные туфли с пряжками, вырвался из придворной залы на свежий воздух, расстался со скользким паркетом. Правда, нога оставалась маленькой, но высокий каблук исчез. Всаднику он без надобности. XIX столетие стремилось иметь ногу как можно меньше.

Но уже в XX столетии человеческая нога снова начала видоизменяться. Наши социальные условия таковы, что с каждым годом мы перемещаемся всё быстрее. Время – деньги, мы его экономим. Даже самые знатные аристократы, то есть люди, у которых полно времени, захвачены всеобщей гонкой и ускоряют темп. Нынче неторопливый пешеход движется с такой скоростью, с какой в XVIII веке бежал перед каретой посыльный. Шествовать так медленно, как в прежние времена, мы уже не можем. Для этого мы слишком нервозны. Еще в XVIII веке солдаты маршировали в темпе, который нынче показался бы нам утомительным стоянием то на одной, то на другой ноге. Увеличение скорости лучше всего иллюстрирует тот факт, что армия Фридриха Великого делала 70 шагов в минуту, а современная армия – 120. Наш строевой устав предписывает 115–117 шагов в минуту. Но такой темп нынче соблюдается с большим трудом, так как солдаты сами завышают скорость. Следовало бы учесть эту примету времени в новом издании устава (разумеется, не в ущерб боеготовности армии). Таким образом, можно вычислить, сколько шагов в минуту будут проходить через сто лет наши солдаты, а значит, и все люди, которые захотят быстрым маршем идти вперед.

Народы с более развитой культурой ходят быстрее, чем отстающие; американцы быстрее, чем итальянцы. Когда попадаешь в Нью-Йорк, всегда кажется, что где-то произошло несчастье. Да и венский житель из прошлого столетия, попав сегодня на Кернтнерштрассе, решил бы, что где-то что-то стряслось.

Итак, мы ходим быстрее. Иными словами, это означает, что большим пальцем ноги мы всё сильнее отталкиваемся от земли. И действительно, наш большой палец становится всё крепче и сильнее. Медленное гуляние привело к расширению стопы, а быстрая ходьба (через усиление большого пальца) приводит к удлинению стопы. Остальные пальцы, особенно мизинец, не успевают за этим развитием и прямо-таки скукоживаются от меньшего применения, следствием чего является очередное сужение стопы.

Всадника сменил пешеход. Пешеход – лишь усиление германского культурного принципа: двигаться вперед своими силами. Это и есть девиз XX века. Лошадь была переходом от носильщика к собственному Я. Но наше столетие ностальгирует о счастье верховой езды, когда был настоящий конский бум, когда запах конюшни был нашим самым аристократичным ароматом, скачки – нашим самым народным развлечением. Всадник был возлюбленным из народной песни. Всадник прощался навек, исчезал вдали, всадник погибал. Пеший прохожий в расчет не принимался. Весь свет одевался как всадник. И если мы решительно не желали отстать от моды, то надевали костюм всадника, фрак. У каждого студента была своя кобыла, улицы кишели всадниками.

Как всё изменилось! Всадник – человек равнины, плоского пейзажа. Это свободный английский эсквайр, который разводил лошадей и время от времени участвовал в охоте на лис, скача через изгороди. Но вот его сменил персонаж, который живет в горах, радостно покоряет вершины, рискует жизнью, надеется только на собственные силы, возвышается над уютом человеческих жилищ. Это горец, шотландец.

Всадник носит сапоги и длинные штаны в обтяжку, сужающиеся под коленом (бриджи). Пешеходу, жителю гор такие не нужны. И в Шотландии, и в Альпах горец носит башмаки со шнурками и чулки ниже колена, гольфы. Колени горца свободны. Поэтому шотландец надевает свою знаменитую юбку, а житель Альп – кожаные штаны, что в принципе одно и то же. Материалы на равнине и в горах тоже разные. Человек равнины носит гладкие ткани, человек гор – грубошерстное домотканое сукно (home spuns и лоден).

Человеку захотелось подняться в горы. Всего сто лет назад высокогорье внушало ужас, люди испытывали страх высоты, а в наше время они бегут с равнины в горы, чтобы собственной силой одолевать всё более высокие вершины. Альпинизм слывет нынче самой благородной страстью. Так неужели это аристократическое занятие (вспомним, что и в прошлом столетии верховая езда воспринималась как увлечение знати) останется недоступно всем, кто не живет в горах? Стали искать средство, стали искать приспособление, позволяющее и на равнине испытать азарт движения. И изобрели велосипед.

Велосипедист – это альпинист равнины. И одевается он так же, как горец. Ему не годятся высокие сапоги и длинные брюки. Он носит широкие штаны с манжетой под коленом, как фехтовальщик. Чулки велосипедист подворачивает. В Альпах и в Шотландии тоже подворачивают чулки, чтобы они не ерзали вверх-вниз во время движения.

Таким образом, колено под штанами достаточно свободно, чтобы беспрепятственно сгибать и вытягивать ногу. Замечу в скобках, что в Вене есть люди, которые не понимают значения манжет и засовывают чулки под манжеты. Они производят столь же комичное впечатление, как угрожающего вида бродяги, которые летом встречаются в Альпах. Велосипедист, как и горный житель, носит обувь на шнурках.

В следующем столетии будут носить шнурованную обувь, как в прошлом веке носили сапоги для верховой езды. Англичане сократили переходный период и уже сейчас носят обе формы. А мы тем временем изобрели ужасный гибрид: полусапожки-штиблеты. Вся невзрачность штиблет обнаружилась в тот момент, когда появились короткие штаны. Сразу было видно: без благопристойного прикрытия брюками носить штиблеты нельзя. Наши офицеры, чтобы прикрыть их, носили гамаши и справедливо обижались на ужесточение регламента, запретившего пехотинцам ношение гамаш. Но для нас штиблеты умерли, как умирает при дневном свете фрак. Прогуливая его по улице, мы только насмешим народ. В жару нужно надевать на него плащ или садиться в карету. Нынче, как и прежде, всякое платье, которое кажется смешным, обречено на гибель.

Благодаря занятиям пешими видами спорта ступня наших аристократов уже не так мала, как прежде. Она становится всё больше. Большие ступни англичан и англичанок уже не вызывают у нас ехидных насмешек. Мы тоже поднимаемся в горы, ездим на велосипедах и – страшно сказать – отрастили английские ступни. Но утешимся. Красота маленькой ступни, особенно мужской, постепенно увядает.

Недавно мне прислали из Америки описание Риго[9]. Один из его приятелей начинает так: «Я был знаком с этим цыганом». Далее следует собственно описание: «Из-под брюк выглядывала пара тошнотворно маленьких ног». Тошнотворно маленьких ног! Звучит убедительно. Из Америки к нам приходит новая мораль: тошнотворно маленькие ноги! Святой Клаурен[10], хорошо, что ты до этого не дожил! Ты, чьи аристократичные мужественные герои так мечтали иметь маленькие ножки, чтобы являться во сне ста тысячам немецких девиц. Tempora mutantur…

Следует упомянуть здесь и ботинки на пуговичках, каковые могут сойти разве что за бальные туфли. Обувь для безделья. Там, где уместна гладкая лакированная обувь, при парадном мундире, в Англии и в здешних аристократических полках носят лаковые сапоги с кожаными, начищенными ваксой голенищами (под брюками). Бальными туфлями могут считаться только лаковые бальные туфли (pumps). О венских сапожниках и венских пешеходах напишу в следующий раз.

Когда журнал напечатал отзыв некоего читателя на мою статью о Гильдии модных шляпников, нельзя было себе представить, какими последствиями чревата эта публикация. Но результаты очевидны. Заинтересованных лиц охватила страсть к опровержениям. Теперь каждый, кто имеет другое мнение, непременно желает его обнародовать. Опровержения так и сыплются со всех сторон. Так, г-н С. («Вот уже двадцать лет в обувной отрасли!», как он сам уверяет после восклицательного знака и подписи) просит позволения поместить сообщение всего в несколько строк. А дальше следует целая череда пассажей, начинающихся словами «Неверно, что…».

Возможно, читателям будет любопытно, о чем толкует г-н С. Приведем наугад несколько его тезисов. Нельзя, дословно заявляет г-н С., сравнивать альпинизм с ездой на велосипеде. Или: нельзя утверждать, что обувь на шнурках будет господствовать целое столетие. Другой господин, г-н Ш., тоже просит напечатать несколько строк, надеясь тем самым внести свой вклад в подъем нашей униженной австрийской обувной промышленности. Полемизируя с моим утверждением, что альпинизм, пешие прогулки и езда на велосипеде привели к моде на шнурованные ботинки, он пишет буквально следующее: «Давайте поищем другие причины. Я имею в виду прекрасное ремесло сапожника. Именно оно привело к распространению шнурованной обуви. Обувь на шнурках продвинули сапожники, разработав изящные модели. Вот где собака зарыта. Моду создает сапожник. Г-н Лоос поведал нам недавно историю о том, как творит моду Гильдия модных шляпников. Здесь происходит то же самое». Г-н Ш. попал пальцем в небо. Видимо, принял за чистую монету мои восторженные комплименты по адресу Гильдии.

Ну не печатать же всех, кто желает печататься. Комики поневоле всегда забавны, но наш журнал не юмористический. Письма читателей в защиту Гильдии модных шляпников даже усилили интерес к моим нападкам и во многом прояснили ситуацию. Они оказались убедительней моих аргументов, беспощадней моих упреков. Пожалуй, с выборами очередного фасона мужской шляпы покончено навсегда. Аргументы подействовали сильнее и беспощаднее, потому что прозвучали из своего лагеря. И публика с полным правом спросила: а как обстоит дело со вкусом в том лагере, который задает нам фасон шляпы? Никто никогда не отрицал, что есть люди, считающие модели Гильдии модных шляпников достаточно аристократичными. Но как они выглядят? Каков их вкус? Письмо г-на Кеслера выразило это со всей точностью. Вкус г-на Кеслера не коробит портрет его величества, оттиснутый на подкладке шляпы. При этом он ссылается на пример Буковины, где подобным же образом обращаются с портретами государственных мужей. Значит, теперь публике всё ясно. Нам Англия не указ! Нам указ Буковина! Увы, письма господ из обувной отрасли ничего не проясняют. В общем все они сводятся к тому, что мода на шнурованную обувь повредит австрийскому обувному делу, поскольку вытеснит штиблеты, каковые, как ни странно, считаются австрийской национальной обувью. Это обвинение, конечно, не выдерживает критики. Ибо туфли и сапоги, по какой системе их ни шей, всё равно снашиваются. Сапожнику это безразлично. Другое дело – резиновый фабрикант, который именно теперь должен ориентироваться на выпуск других изделий. Работать вопреки духу времени не может ни один человек, и миллионы тонн типографской краски не пробудят штиблеты к новой жизни.

Как раз этому учит нас сама Выставка. В витрине Товарищества обувщиков, где выставлены 192 пары обуви, мы насчитываем всего три пары дамских, три пары мужских и три пары армейских штиблет. Статистика выносит им беспощадный приговор. А через десять лет? Тогда мы, очевидно, не найдем и последних девяти пар.

После английских сапожников, вероятно, лучшую обувь в мире шьют наши мастера. Во многих европейских столицах можно найти немало превосходных обувных ателье, но в том, что касается пошива средней доброкачественной обуви, австрийцы превосходят любой другой народ. Это тем более удивительно, что мастерство наших сапожников оплачивается плохо. Публика постоянно снижает цены, а если ремесленник не хочет разориться, он возмещает убытки за счет себестоимости изделий. О, не думайте, что мастеру нравится плохо работать. Но вы вынуждаете его к этому. Он мечтает о лучших сортах кожи, о безупречной работе. И рад бы лишний день повозиться с той или иной парой обуви. Как неохотно он подгоняет своих подмастерьев, прекрасно понимая, что неизбежно проморгает какую-нибудь их оплошность. Но жизнь не знает пощады. Не доставляет ему этой радости. Он должен, должен, должен изготовить такие-то туфли за такую-то цену. И поэтому скрепя сердце решает уволить хороших, но медлительных помощников и сэкономить на сырье. И начинает прямо с крученой нити. А вы, кому доставляет особое удовольствие каждый раз выжимать из сапожника очередной гульден, вы, кто с легкостью тратит этот гульден на более дорогое место в театре, если ваши привычные места раскуплены, вы и есть злейшие враги нашего обувного ремесла. Манера торговаться, мелочиться, выгадывать каждый грош деморализует и производителя, и потребителя.

И, несмотря ни на что, обувь у нас хорошая. Наши обувщики – прилежные люди. В их изделиях присутствуют талант и индивидуальность. Неслучайно наш самый большой поэт и наш самый крупный философ были сапожниками. А сколько еще таких мастеров сидели и сидят на своих табуретах. Они чувствовали и мыслили, как Ганс Сакс и Якоб Бёме[11], пусть даже никогда ничего не писали. Быть может, немецкая нация потому и шьет такую прекрасную обувь, что каждый толковый, непохожий на других озорник слышал в детстве от родителей: «Если не будешь слушаться, отдам тебя в обучение сапожнику!» Иногда так и случалось.

Наши носители обуви не заслуживают таких похвал. В предыдущей статье мы утверждали, что сапожник должен ориентироваться на форму стопы правящего класса. И тогда его модель будет впору обладателю такой стопы. Но люди, не имеющие таких стоп, заказывают своему сапожнику ту же модель. Результатом оказывается искривленная стопа, которая встречается только у людей, не принадлежащих к правящему классу. А ответственность за это тщеславие возлагается только на сапожника. Низкая цена не позволяет изготовить для заказчика новую персональную колодку или хотя бы с помощью накладок приспособить старую. Поэтому нельзя добиться точной подгонки, от которой зависит равномерность снашивания. Эта точная подгонка колодки (возможно, одна из самых трудных проблем сапожного дела) определяется не только формой стопы, но по большей части походкой и привычками клиента.

Мастера, шьющие дорогую обувь, зарабатывают, к сожалению, меньше, чем те, кто готов производить дешевку. Сравним, например, сапожника, чья пара стоит восемнадцать гульденов, с тем, кто берет за пару шесть гульденов. Первый делает колодку на заказ (она стоит шесть гульденов, включая его собственную работу), поручает подмастерью сработать верх (платит ему за отличную работу три гульдена в день) и тратит еще три гульдена на материал для верха. Мастер, торгующий парой за шесть гульденов, берет старую колодку и применяет готовый фабричный верх стоимостью примерно два гульдена. Таким образом, в первом случае мастер вкладывает 66 процентов себестоимости в цену своей пары, а во втором – 33 процента. Но и для ухода за обувью делается слишком мало. Потребители жалеют денег на распялку и поэтому снашивают больше обуви, чем те, кто каждый вечер насаживает свою обувь на хорошую деревянную распялку.

Выставка показывает нам практичную обувь, изгнав из экспозиции «безнравственные» туфли. Но чтобы удалить с витрин туфли, не имеющие иного назначения, кроме как ласкать взор зрителя, пришлось объявить их безнравственными, и это печально. Сословие обувщиков поступило бы достойнее, если бы с самого начала отвергло эти туфли за их практическую непригодность. Ведь даже самый изобретательный халтурщик не заставит нас всерьез поверить, что вот эти его хваленые сапоги могли бы служить для обучения танцу на пуантах. Такое предположение обидело бы даже людей, ничего не понимающих в танцах. Ведь мы хотим видеть честную, добросовестную, качественную работу наших мастеров, а не их успехи в рекламном деле. Выставка – праздник труда, а не рекламы. Впрочем, стоп. Той же участи достойны три пары обуви, выполненные как уличные туфли на зеленых плюшевых подошвах (одна пара даже украшена золотым тиснением на манер старинных книжных переплетов).

Нам не о чем волноваться. Мы в Австрии вступаем в новый век в хорошей обуви. А хорошая обувь нам понадобится, потому что новый век будет маршировать. Американец Уолт Уитмен, величайший поэт, которого породили германцы со времен Гёте, провидел этот век.

Уитмен пророчествует:

Нет, старина Уолт Уитмен, мы не остановились. В нас еще течет кровь готовых к походу германцев. И мы внесем свою лепту и преобразим наш стоячий и сидячий мир в мир труда и марша.

Дамская мода! Ты – омерзительная глава культурной истории! Ты повествуешь о тайных страстях человечества. Когда листаешь твои страницы, душа трепещет при виде ужасных заблуждений и неслыханных пороков. Слышны стоны истерзанных детей, крики изнасилованных женщин, страшные вопли поднятых на дыбу мужчин, вой сожженных на костре. Слышен свист бичей и плывущий в воздухе запах горелой человечьей плоти. La bête humaine…[13]

Но нет, человек не животное. Дикий зверь любит, просто любит, как велит ему его природа. А человек насилует свою природу, и природа насилует в нем этот эрос. Мы – животные, которых запирают в стойла, лишают естественной пищи; скоты, которые должны любить по приказу. Мы – домашние животные.

Если бы человек остался животным, любовь входила бы в его сердце раз в год. Но с трудом сдерживаемая чувственность делает нас способными на любовь в любое время. Мы утратили весеннюю беззаботность. И наша чувственность не простая, а сложная, не естественная, а противоестественная.

Эта противоестественная чувственность разражается с новой силой каждое столетие, даже каждое десятилетие. Она висит в воздухе и заражает всё вокруг. То она распространяется, как чума, которую нельзя скрыть, то крадется по стране, как тайная эпидемия, и люди, которых она одолела, умело скрывают ее друг от друга. Бывает, что эти флагелланты бредут по свету, и тогда горящие костры становятся народным праздником. Бывает, что похоть снова прячется в самых тайных складках души. На как бы то ни было: маркиз де Сад, символ чувственности своего времени, чей дух изобрел самые грандиозные мучения, на какие способна наша фантазия, и милая, бледная девушка, которая с упоением давит блоху, – существа одной породы.

Благородное начало в женщине знает лишь одну страсть: утвердить себя рядом с большим, сильным мужчиной. В наши дни она может утолить эту страсть, только завоевав любовь мужчины. Любовь подчиняет ей мужчину. Но эта любовь неестественна. Иначе женщина приближалась бы к мужчине голой. Но голая женщина для мужчины непривлекательна. Она может распалить любовь мужчины, но не может ее удержать.

Вам, наверное, рассказывали, что фиговый листок женщине навязала стыдливость. Какое заблуждение! Чувство стыдливости, с трудом сконструированное рафинированной культурой, первобытному человеку было чуждо. Женщина наряжалась, чтобы стать загадкой для мужчины, чтобы пронзить его сердце страстным желанием разгадки.

Пробуждение любви – единственное оружие, которым владеет женщина в современной борьбе полов. Но любовь – дочь вожделения. И женщина надеется пробудить вожделение мужчины. Мужчина может покорить женщину благодаря той позиции, какую он завоевал в человеческом обществе. Его одушевляет стремление к благородству, знатности, аристократизму, что он и выражает своей одеждой. Любой цирюльник хотел бы выглядеть как граф, но граф никогда не захочет, чтобы его принимали за цирюльника. Законная жена, будь она хоть кокоткой, хоть княгиней, получает социальную метку мужа. Собственную позицию она полностью утрачивает.

Поэтому своей одеждой женщина бессознательно провоцирует чувственность, болезненную чувственность мужчины, ответственность за которую можно возложить только на культуру его времени.

Итак, изменение в мужской одежде вызывается тем, что широкие массы, взбираясь по социальной лестнице вверх, тем самым обесценивают первоначально аристократическую моду, и настоящим аристократам (или тем, кого толпа считает таковыми) приходится искать новую моду, чтобы отличаться от прочих. Перемены в женской одежде диктуются только переменой чувственности.

А чувственность видоизменяется постоянно. Определенные завихрения обычно скапливаются в одной эпохе, чтобы потом уступить место другим. Листать самый невинный модный журнал – всё равно что читать обвинительные приговоры по статьям 125–133[14] нашего Уголовного уложения. За примерами ходить недалеко. В конце семидесятых и начале восьмидесятых годов XIX века махровым цветом расцвела литература реалистических откровений: от описания пышных женских форм до сцен самобичевания. Достаточно вспомнить имена Захер-Мазоха, Катюля Мендеса и Армана Сильвестра. Вскоре полнота, зрелая женственность решительно вошла в моду, заявила о себе в женской моде. Те, кто не обладал пышными формами, должны были их подделывать: le cul de Paris, турнюр. Теперь наступила реакция. На службу моде призвана юность.

И в моду вошла девочка. Лакомым кусочком стала незрелость. «Девичья душа была разорвана на лепестки и литературно компостирована» (Петер Альтенберг). Пикантные сестрички Баррисон сплясали канкан в кабаре и в душе мужчины. И зрелая женщина приняла вызов и вступила в бой с порочным ребенком. Всё женственное исчезло из ее одежды: она отреклась от своих бедер; пышные формы, которыми она так недавно гордилась, стали ей неудобны; в лице благодаря прическе и большим рукавам появилось детское выражение. Но и эти времена миновали. Мне возразят, что как раз теперь с ужасающей скоростью множатся слушания судов присяжных по преступлениям против несовершеннолетних. Разумеется. И это – лучшее доказательство, что мода на девочку исчезает из высших кругов, чтобы ступить на дорогу, ведущую вниз. Ибо широкие массы не располагают средствами, чтобы вырваться из этой грязи.

Для нашего столетия характерна новая постоянная черта. Новизна влияет на нас сильнее, чем традиция. Весна только в нашем веке стала самым любимым сезоном. Живописцы прошлого никогда не писали набухших почек. Профессиональные красавицы при дворе французских королей достигали полного расцвета только на сороковом году жизни. Но сегодня даже для тех, кто считает себя совершенно здоровым (считает, говорю я), этот временной рубеж в развитии женщины сместился лет на двадцать. Поэтому женщина выбирает молодежные модели одежды. Вот доказательство: разложите перед женщиной ее фотографии за последние двадцать лет. И она воскликнет: «Боже, какой старой я выглядела двадцать лет назад!» И вы поневоле согласитесь. Самой молодой она выглядит на последнем фото.

Как я уже заметил выше, есть и параллельные течения. Самое важное, ведь ему еще не видно конца, и при этом самое влиятельное, ведь оно исходит из Англии, изобретено в утонченной Элладе: платоническая любовь. Согласно Платону, женщина – всего лишь добрый приятель мужчины. Эта тенденция также была принята в расчет и привела к созданию tailor made costume, женского костюма, сшитого мужским портным. Однако в том общественном слое, где ценится благородное происхождение женщины, в среде высшего дворянства, где знатная женщина распоряжается деньгами и диктует свою волю даже внукам, заметна эмансипация от господствующей дамской моды и почтительное отношение к истинному аристократизму.

Можно сколько угодно изумляться простоте аристократического вкуса. Но, что ни говори, мужскую моду задает тот мужчина, который занимает самое высокое социальное положение. А дамскую моду формирует та женщина, которая наиболее искусно пробуждает чувственность, – кокотка.

Женское платье отличается от мужской одежды предпочтением орнаментальных и красочных эффектов, а также длинной юбкой, которая полностью скрывает ноги женщины. Уже эти два момента показывают нам, что за последние столетия женщина сильно отстала в своем развитии. Культура прошлого не знала столь заметного различия в одежде свободного мужчины и свободной женщины. Ведь в прежние эпохи мужчина тоже носил цветную и богато украшенную долгополую одежду. В наше время грандиозное развитие культуры счастливым образом преодолело орнамент. Повторяю: чем древнее культура, тем мощнее выступает в ней орнамент. Орнамент – вот что необходимо преодолеть. Папуас и уголовник орнаментируют свою кожу. Индеец разрисовывает свое весло и лодку. Но велосипед и паровая машина обходятся без орнамента. Прогрессивная культура освобождает от орнамента предмет за предметом.

Мужчины, желающие подчеркнуть свою приверженность уходящей старине, еще и сегодня носят золото, рядятся в шелк и бархат: денежные магнаты и священнослужители. Мужчины, лишенные такого современного достижения, как самостоятельность, разодеты в золото, шелк и бархат: лакеи и министры. Даже монарх, нравится ему это или нет, в особых случаях облачается в пурпур и горностай – как первый слуга государства. И у солдата, затянутого в цветной и раззолоченный мундир, развивается чувство покорности.

Длинное, до лодыжек, одеяние – общий признак тех, кто не работает физически. Когда физический и ремесленный труд еще был несовместим со свободным, дворянским происхождением, господин носил долгополую одежду, а слуга – штаны. Еще и сегодня так обстоит дело в Китае: мандарин и кули. Так, наше духовенство носит сутану, тем самым подчеркивая, что его деятельность не направлена на заработок. Хотя мужчина из высших слоев общества завоевал право на свободный труд, по торжественным случаям он всё еще надевает верхнюю одежду до колен – сюртук.

Женщине из этих кругов пока не дозволено трудиться ради заработка. В тех слоях, где женщина добилась права на заработок, она тоже носит брюки. Вспомним бельгийских женщин, работающих на шахтах, женщин-пастухов в Альпах, женщин на креветочных промыслах Северного моря.

Мужчине тоже пришлось бороться за право носить брюки. Первым этапом была верховая езда – занятие, имеющее целью физическое развитие, но отнюдь не созидание материальных ценностей. Блестящему рыцарству XIII века, обожавшему верховую езду, мужчины обязаны одеждой, освободившей ноги ниже колен. В XVI веке езда верхом вышла из моды, но уже никто не смог отнять у мужчин этого достижения. Женщина добилась права на физические упражнения только 50 лет назад. Процесс был аналогичным: в XIII веке ношение платья до колен и штанов было дозволено всаднику, в XX веке того же права добились велосипедистки. И тем самым был сделан первый шаг к общественному одобрению женского труда.

Благородство женщины знает лишь одну страсть: утвердить себя рядом с большим сильным мужчиной. Сегодня эту страсть можно утолить, только добившись любви мужчины. Но мы стоим на пороге новой великой эпохи. Женщина завоюет равенство с мужчиной не провокацией его чувственности, но благодаря экономической независимости, которую заработает своим трудом. Женщина не будет расти и падать в цене в зависимости от вожделения мужчины. И тогда бархат и шелк, цветы и ленты, перья и краски окажутся бессильными. Они исчезнут.

Подойдем к вопросу с другой стороны. Спросим женщин, что они думают о короткой мужской стрижке. Вероятно, они ответят, что это касается только мужчин. В Цюрихе руководитель одной лечебницы уволил сиделку за короткую стрижку. Возможно ли, чтобы женщина, руководящая больницей, по той же причине уволила мужчину-санитара? Ведь мужские волосы длинные. Древние германцы связывали их в чуб, в Средние века мужчины распустили волосы по плечам и только в эпоху Ренессанса стали их стричь, по римскому обычаю. Современники Людовика XIV снова отпустили волосы до плеч, потом заплели в косы (я говорю только о мужчинах), а во время Французской революции в моду вернулись распущенные по плечам локоны а-ля Шиллер. Наполеон стригся коротко, как Цезарь. Сейчас такую прическу назвали бы «стрижкой под мальчика». И женщины тоже остригли волосы (почему бы и нет?) и назвали свою прическу «головкой Тита». Так почему же длинные волосы считаются женскими, а короткие – мужскими? Пусть над этим ломают свои пустые головы старые бабы среди мужиков.

Женщин хотят заставить носить длинные волосы: дескать, длинные волосы вызывают эротическое возбуждение, а женщины только для того и существуют, чтобы его вызывать. Какая наглость! Ни одна женщина не станет так бесстыдно возводить в моральное требование тайны своей эротической внутренней жизни! Женщины носят длинные штаны, мужчины носят юбки – у китайцев. На Западе наоборот. Но смешно связывать эти второстепенные частности с божественным миропорядком, с природой и моралью. Работающие женщины носят штаны или короткие юбки, как наши крестьянки и пастушки. Женщины, которым совсем нечего делать, могут с легкостью волочить за собой длинные подолы юбок. Но мужчина, желающий диктовать женскую моду, тем самым заявляет, что рассматривает женщину как сексуально подчиненную. Пусть бы лучше занялся собственной одеждой. А женщины со своей уж как-нибудь справятся.

Униформа означает «единая форма». Новому государству до́лжно не устранять этот символ старого государства, но, напротив, укреплять его и углублять. Это соответствует его социальной и социализирующей тенденции. Значит, армейский мундир должен быть не только сохранен, но и распространен еще шире.

Старое государство пыталось навязать военнослужащему неудобный мундир, вызывавший раздражение, то есть не отвечавший эстетическим потребностям гражданина, присягавшего служить отечеству с оружием в руках. Судя по карикатуре в журнале «Мушкет», ничего хорошего из этого не вышло. Два десятка офицеров в разномастных мундирах окружают майора, из уст коего вылетают слова: «Господа, господа, не забывайте, мы все в сюртуках, как у императора».

Когда современного человека заталкивают на двадцать, пятьдесят, сто лет назад, его нервы бунтуют. Люди, с детства привыкшие к шнурованной обуви, не смогут маршировать в прорезиненных полусапожках-штиблетах. Даже если шнурованная обувь приводит в ярость господина полковника. Заметим, что пристрастие командира к штиблетам, в которых потеют ноги, ничем не оправдано. Ни в каких инструкциях по экипировке эта «культура» даже не упоминается и уж тем более не предписывается уставом.

Однако многие допотопные, отсталые элементы одежды предписывались уставом, загромождая путь, по которому должно идти человечество. Старая монархия лишала своих подданных права на развитие, предоставленное соседним народам их государствами. И мы имели портянки вместо носков, поясные ремни вместо подтяжек и т. д. и т. п.

Униформу можно ввести только тогда, когда она соответствует не только уставу, но и ощущению и здравому смыслу человека, который должен ее носить. Речь идет о том, чтобы элементы одежды не заталкивали человечество назад, не замедляли темп его развития. Но так как, по милости старой монархии, среди нас живут и несовременные люди, формулировку следует уточнить: униформа должна соответствовать ощущению и здравому смыслу современного человека.

Поговорим о военном мундире. Англичане решили эту проблему, так как в их государстве проживает наибольший процент современных людей. И все государства Антанты и нейтральные государства последовали их примеру. Однако между офицерским и солдатским мундиром всё еще есть различие. Оно исчезнет, это вопрос времени. И всё решится в пользу офицерского мундира, так как он более современен.

Покрой френча вполне отвечает двум требованиям к элементу униформы: он практичен (то есть соответствует эстетической потребности) и стандартен (поскольку однозначно предписан уставом). Всякая отсебятина, фатовство, самостоятельные подгонки к слишком маленькому или слишком высокому росту полностью исключены.

Френч скроен, как всякий штатский сюртук, с отложным воротником (лацканами). Бедренная кость задает положение портупеи – кожаного ремня, зафиксированного двумя пуговицами, одной под ремнем, другой над ремнем. Между этой пуговицей и самой верхней, замыкающей, вшивается еще одна пуговица. Дело портного – согласовать обе нижние пуговицы как с расположением прочих пуговиц, так и с интервалом между ними. В качестве основы для портупеи по всей ширине кожаного ремня нашивается матерчатый пояс-подкладка.

Имеются четыре накладных кармана. Два верхних предназначены для записной книжки и носового платка, нижние – для всех предметов большего размера. Поэтому верхние (нагрудные) карманы делают как можно меньшими. Большие нагрудные карманы на мужском костюме казались бы некрасивыми и смешными. Зато тем больше боковые карманы. Как можно больше. Они начинаются уже у пояса и свисают настолько, насколько позволяет длина френча при накладных карманах. Нагрудные карманы простираются от верхней нагрудной пуговицы и заканчиваются на несколько сантиметров выше пояса.

Крой нагрудных и боковых карманов различается. И те и другие, как было сказано, накладные. Но у нагрудных имеется лишь одна полая складка посредине (как у норфолкской куртки), а боковые карманы скроены «гармошкой» таким образом, что в них можно носить большие пакеты. Шов на спине ниже пояса оформлен как шлица, разрез для удобства верховой езды.

Рубашка и галстук (узел) не скрыты под френчем. У меня есть предложение. Хорошо бы использовать галстуки, чтобы возродить наши старинные полковые цвета.

Воротник рубашки пришивной, как у наших крестьян, которые уже здесь проявляют больше культуры, чем горожане. Пришивной воротник обеспечивает достаточную чистоту нижней одежды. Без казарменных распоряжений.

21 июня 1919 года

Вопрос. Почему спортивные брюки называются никербокерами?

Ответ. То, что наш местный поэт и карикатурист называет госпожой Виндобоной, его коллега в Нью-Йорке называет папашей Никербокером. Папаша Никербокер – это персонификация Нью-Йорка. Старикан в треуголке и пышном алонжевом парике, туфлях с пряжками и просторных штанах до колен. Голландец, разводивший славную толстую луковицу тюльпана еще во времена оны, когда Нью-Йорк назывался Новым Амстердамом. Этого героя изобразил Вашингтон Ирвинг в своем юмористическом романе «История Нью-Йорка» и назвал его Дидрихом Никербокером. С тех пор широкие голландские штаны (голландцы еще и сегодня носят самые широкие брюки) называются никербокерами, или никерами. Но и потомки голландских переселенцев получили то же прозвище. Клуб никербокеров соответствует нашему жокей-клубу, разве что американский намного эксклюзивней. Теодор Рузвельт был никербокером.

9 августа 1919 года

Вопрос. Косая портупея и мишура на погонах.

Ответ. Мое выступление в последнем номере журнала против этих двух австрийских пережитков возмутило многих комментаторов. Итак, что я имею против мишуры. Во время войны я видел наших солдат с трофейной Stella d’Italia, пятиконечной звездой итальянских солдат. Я заметил, что тот же знак отличия нацепляют наши уличные мальчишки. И у меня возникло неприятное чувство, что австрийские офицерские звезды красуются теперь на итальянских шапках в Риме и Палермо. Если дома еще можно как-то выносить национальный позор, то за границей при мысли о нем краснеешь со стыда. Эта мысль невыносима. Что думают итальянцы о наших офицерах! Эти мишурные звезды, эти елочные украшения не станет носить даже акробатка в приличном варьете. Этой мишурой щеголяют в лучшем случае наездницы бродячего цирка, чья кибитка пугает придорожные деревни: «Дети! Снимайте с веревок белье, комедианты едут!» Неужто мужчина, нет, солдат, нет, тот, кто командует солдатами, называет себя офицером, должен надевать мундир с этакой мишурой? Носить эту мишуру – значит не иметь ни мужского, ни человеческого достоинства. Ей-богу, наши офицеры должны быть благодарны патрулям народных (хоть бы и незаконных) дружин за то, что больше не обязаны всю жизнь демонстрировать знак отличия, которого у других народов не стыдятся разве что pauvre saltimbanque, бродячие акробаты.

Теперь о косой портупее. Уже по ношению портупеи (кожаного ремня, на котором носят боевое оружие) можно заметить три культурных круга: немцы, австрийцы и прочие народы. Прочие народы, включая турок и болгар, носили портупею горизонтально, не косо. Ибо армия – это порядок, а косая портупея – это неряшество. Для порядка на боку мундира вшивались два крючка. Немцы, которые ценят порядок превыше всего, тоже использовали два крючка, каковые, однако же, не были похожи на крючки. Они притворялись пуговицами и пришивались на месте двух верхних пуговиц, и таким образом целых шесть штук пуговиц украшали полы мундира. Вот что значит имитация. Знай наших! Я имею в виду различие между честным крючком и таким, который не желает признавать себя крючком. Он выдает себя за нечто иное. Почему? Потому что так «красиво». Теперь вам понятно различие между турком, болгарином и т. д. – и немцем?

Австриец, однако, не пришивает крючок и не желает имитировать порядок с помощью фальшивой пуговицы. Он парень простой и носит портупею как придется. То есть косо. И при этом воображает, что он лихой и шикарный.

16 августа 1919 года

Вопрос. Смерть английских усов.

Ответ. Этот заголовок, облетевший на днях все газеты, должен, разумеется, звучать так: смерть английских усов в Англии. Ведь в Англии никто не знает, что такое английские усы, как они выглядят. Это знают только в Австрии и Германии. «Английские» усы начали свой путь в Вене, обошли весь свет и даже забрели в Англию. Да, верно, «простой» человек в Англии, чернорабочий, поденщик, navie, носил коротко подстриженные усики. Джентльмен никогда не стал бы носить усы щеточкой. Длинные усы джентльмена свисали над губами. Или он, как положено в армии по уставу, закручивал их фиксатуаром. Нафабривал. Но не добивался заранее заданной идеальной формы. Она казалась смешной, а короткие усики – вульгарными. Короткие усики пришли в Вену из английских конюшен. Я, конечно, не имею в виду жокеев. Жокеи по своему социальному статусу стоят много выше столь вульгарной моды. Я имею в виду конюха, человека, который поит лошадей и орудует скребницей.

Что ж, для жителя Вены англичанин – существо высшего порядка, даже если он конюх и всего лишь сгребает навоз. Хотя… Можно легко сойти за англичанина, если стричь усики покороче. Эта мода венского района Фройденау распространилась среди офицеров кавалерии прежде всего как протест против усов идеальной «уставной» формы, которые и у нас считались вульгарными.

И даже наши аристократы стали носить усы щеточкой и потому производить в Англии самое дурное впечатление. А вскоре и среди английских джентльменов нашлись смельчаки, последовавшие примеру австрийских аристократов. Но в первую очередь это произошло в других странах. В Англии пробить моду на усы navie было труднее всего, там у нее и сегодня маловато последователей.

Поэтому заметка в газете сообщает, конечно, о том, что усы в Англии исчезают, уступая место гладко выбритой физиономии. Как и в других странах. Через несколько лет усы будут носить всё больше официанты да лакеи. Во Франции они уже теперь завоевали это право.

23 августа 1919 года

Вопрос. Высокий цилиндр и достоинство.

Ответ. Уточним вопрос: как объяснить стремление всех наций, во все времена, на любой ступени культуры, зрительно приподнять естественную форму головы? Примерами могут служить головные уборы богов Древнего Египта (Амон, Мут, Нейт); украшенные шлемы ацтеков, греков и прочих; остроконечные средневековые колпаки; склеенные смолой прически темнокожих народов, короны, тиары и, наконец, цилиндр. И почему все эти вещи воспринимались как нечто благородное и достойное?

Собственно говоря, вопрос уже заключает в себе ответ. Это не вопрос, а очень верное наблюдение, сделанное давным-давно. Утрачивая классовую принадлежность, головной убор теряет и свое значение. Сегодня каждый может надеть цилиндр. Но не тиару.

Не следует забывать, что головной убор, как и герб, был прерогативой свободного человека, а раб должен был ходить с непокрытой головой. Но раз уж рабу было разрешено прикрывать голову от солнца и дождя, то при встрече на улице со свободным человеком ему надлежало снимать шляпу. Этот рабский обычай существует у нас еще и сегодня. Его больше не соблюдают только англичане и североамериканцы.

Мне возразят, что и в Англии, и в Соединенных Штатах в знак приветствия обнажают голову, впрочем, в Штатах только при встрече с дамами. Но в остальном западном мире значение этого жеста совершенно иное. У нас первым снимает шляпу тот, кто моложе или ниже рангом – совершенно так же, как в те времена, когда одни были свободными гражданами, а другие – рабами. В Англии и Штатах происходит ровно наоборот. У нас этот жест означает: я унижаюсь перед тобой. Там это значит: привет, ведь мы знакомы!

Вот почему это приветствие имеет прямо противоположный смысл здесь и там. У нас ожидается, что первым снимет шляпу младший по рангу, а старший оценит добровольное унижение своего собрата. А там старший (к вышестоящим причисляется весь женский пол, за исключением детей) может удостоить приветствием заведомую почтительность младшего.

В странах, давно имеющих демократические институции, высокая шляпа, возвышение своей особы, не имеет смысла. Если там еще носят цилиндры, то просто как пережиток минувших веков, вроде пуговицы на рукаве, которая давала всаднику возможность закатать рукав, когда он кормил и поил своего коня. Нынче она не имеет никакого смысла, и всё-таки портной снова и снова ее пришивает. Возможно, различный смысл приветствия чаще всего вводит нас в заблуждение. Если англичанин, садясь за уже занятый стол, не здоровается, мы считаем, что он высокомерен, что у него дурные манеры. Но поступи он так, он нарушил бы свой обычай. Нам трудно это втолковать.

Быть может, легче всего принять такое соображение. Англичанин первым подает руку младшему или низшему рангом. Но ведь и у нас, говорят, такое случается. Отсюда вывод: в Англии снять шляпу в знак приветствия – всё равно что протянуть руку.

20 сентября 1919 года

Вопрос. Кого бы я желал видеть на своих лекциях в качестве слушателей?

Ответ. Хороший вопрос, и я воспользуюсь им как поводом, чтобы пригласить на свои лекции всех господ из правительства и тех, кто хотел бы в него войти. А также политиков, педагогов и врачей.

4 октября 1919 года

Вопрос. Имеет ли новая мужская мода (короткий английский сюртук) какое-либо отношение к королю Англии?

Ответ. Всё, что мы носим на своем теле, имеет отношение к королю Англии. Или, лучше сказать, к английскому народу. Ибо английский король – зримый символ английского народного характера. Поэтому он не может сделать ничего, что противоречит этому характеру. Но я не знаю, что вы имеете в виду, говоря об английском коротком сюртуке. Быть может, короткое пальто-коверкот? Или сакко – будничный пиджак свободного покроя? Коверкот существует вот уже сто пятьдесят лет, он на два пальца длиннее, чем сакко. А сакко в настоящее время удлинился и имеет высокую талию.

Вопрос. Мои лекции.

Ответ. Да, это те самые лекции, два цикла: «Как мы стоим, ходим, сидим, лежим, спим, едим и пьем» и «Учимся жить в квартире». Но я советую приходить на лекции только тем, кто всё это уже умеет. Желательно видеть среди слушателей педагогов и медиков. Военным победителям без предварительной подготовки по этим предметам посещать мои лекции не рекомендую. Но своих детей пусть присылают. Хотя их родительский авторитет после этого будет навсегда подорван.

18 октября 1919 года

Вопрос. Полотняное нижнее белье?

Ответ. Вы критикуете мои лекции и приходите к выводу, что я говорил о вещах второстепенных. «Можно быть счастливым и в холщовых подштанниках», – пишете вы. Совершенно верно, если у вас нервы человека эпохи 1780–1860-х годов. Если же, к несчастью, у вас нервы нынешние, то есть современные, тогда уже нельзя. Вам этого не понять. Судя по вашим воззрениям, вы носите подштанники, а не трикотажные кальсоны, то есть нервы у вас несовременные. Но, возможно, вы меня поймете, если представите себе, что я читаю лекции сто двадцать лет тому назад. Рассуждаю об отсталых нациях и осуждаю армейское начальство, вынуждающее современных людей пудрить волосы и заплетать их в косу и разгуливать в гамашах застегнутых по всей длине выше колена. Ваш тогдашний единомышленник написал бы мне те же слова и пришел бы к тому же выводу: «Можно быть счастливым и с напудренной косой». Было можно, в 1750 году. А в 1800-м уже нельзя.

Пусть для художника равноценны все материалы, но они не в равной степени годятся для достижения всех его целей. Прочные и удобные в обработке материалы не всегда отвечают прямому назначению здания. Допустим, архитектор выполняет заказ на постройку теплого уютного дома. Тепло и уют создают ковры. И он решает постелить на пол ковер, а еще четыре ковра развесить на стенах. Но дом из ковров не построишь. И напольный, и настенные ковры требуют конструктивного каркаса, который будет удерживать их в правильном положении. Изобрести этот каркас – лишь вторая задача архитектора.

Таков правильный, логичный путь, по которому должна идти архитектура. Ведь и человечество научилось строить именно в этой последовательности. Вначале была одежда. Человек искал защиты от непогоды, защиты и тепла во время сна. Ему хотелось себя прикрыть, укрыть, накрыть. Крыша – древнейший строительный элемент. Первоначально ее изготовляли из шкур и тканей. Это значение можно угадать и сегодня. Чтобы крыша обеспечивала достаточную защиту для семьи, ее нужно было где-то поместить. Вскоре подоспели стены, чтобы служить боковой защитой. И в этом порядке развивалась мысль строителя – как в масштабе человечества, так и в голове индивида.

Некоторые архитекторы поступают по-другому. Их воображение рисует не помещения, но корпус каменных стен. Тогда жильем становится пространство внутри каменных стен. И уже потом для этого жилья подбирается тот вид одежды, то есть отделки, облицовки, который кажется архитектору подходящим. Это искусство следует эмпирическим путем.

Но истинный художник, истинный архитектор сначала прочувствует впечатление, какое желает произвести, а уж потом мысленно нарисует помещения, которые хочет создать. Он стремится вызвать у зрителя страх или ужас (как в темнице), благоговение (как в церкви), почтение к государственной власти (как в правительственном дворце), пиетет (надгробие), ощущение уюта (в жилом доме), веселость (в питейном заведении). Этот эффект достигается через материал и форму.

Каждый материал имеет свой собственный язык формы, и ни один материал не может претендовать на формы другого. Ибо формы образовались из практической пригодности и способа производства того или иного материала, они возникли с ним и благодаря ему. Ни один материал не допускает интервенции в круг своих форм. Того, кто нагло вторгается в этот круг, мир клеймит как фальсификатора. Но искусство не имеет ничего общего с фальсификацией, с ложью. Пусть его пути усеяны терниями, но они чисты.

Башню собора Святого Стефана можно отлить из цемента и поставить в другом месте, но тогда она не будет произведением искусства. А то, что касается башни собора Святого Стефана, касается и палаццо Питти. Но то, что справедливо для палаццо Питти, справедливо и для палаццо Фарнезе. И с этим шедевром архитектуры мы попадаем прямехонько в самый центр Вены, на Рингштрассе. Печальное время для искусства, печальное время для немногих артистов среди тогдашних архитекторов, вынужденных проституировать свое искусство в угоду черни. Лишь немногим удалось найти заказчиков, мысливших достаточно широко, чтобы предоставить художнику свободу творчества. Больше всех повезло, кажется, Шмидту. Да еще, пожалуй, Хансену. Если ему было худо, он утешался тем, что строил макеты из терракоты. Страшные мучения, вероятно, испытал бедный Ферстель, которого в последний момент вынудили заделать цементом целые фрагменты фасада университета. Остальные архитекторы той эпохи, за немногими исключениями, не страдали подобной сентиментальностью[16].

Что-то с тех пор изменилось? Вопрос риторический. Имитация и подделка по-прежнему царят в архитектуре. И ведут себя всё более нагло. В последние годы нашлись даже апологеты этого направления. Правда, один из них выступает анонимно (видно, это дело кажется ему не слишком чистым). Так что суррогатная архитектура больше не жмется где-то в сторонке. Теперь к фасаду с апломбом приколачивают накладную колонну, а под фронтоном развешивают ложные консоли – «для красоты». Что ж, флаг вам в руки, герольды имитации, изготовители шаблонных инкрустаций, окон в стиле «изуродуй свой дом», кубков из папье-маше, под старину! В Вене махрово цветет новая весна, почва удобрена!

Но разве жилое помещение, сплошь устланное коврами, не имитация? Ведь стены не строятся из ковров! Конечно, нет. Но настенные ковры хотят оставаться коврами и никогда ни цветом, ни узором не притворяются стенами. Они не скрывают своей задачи – служить облачением каменных стенных поверхностей. Они выполняют свою миссию по принципу облицовки.

Как сказано выше, облицовка старше, чем конструкция. Причины возникновения облицовки разнообразны и многочисленны. Иногда это защита от непогоды, как, например, масляная краска на дереве, железе и камне; иногда средство гигиены, как глазурованная керамика в туалете, закрывающая каменную поверхность стены; иногда способ эмоционального воздействия, как цветная раскраска статуй, оклеивание стен обоями или древесины шпоном. Принцип облицовки, впервые сформулированный Земпером[17], приложим и к природе. Человек облицован кожей, дерево – корой.

Из этого принципа облицовки я вывожу совершенно определенный закон, который называю законом облицовки. Не пугайтесь. Обычно считается, что законы кладут конец всякому развитию. И то сказать, старые мастера отлично обходились без законов. Разумеется. Там, где нет понятия кражи, бессмысленно вводить законы против воровства. Пока материалы, применяемые для облицовки, не фальсифицировались, не имитировались, никто не высасывал из пальца никаких законов. Теперь, похоже, для этого самое время.

Итак, закон гласит: запрещается имитировать основной материал облицовкой. Такая возможность должна быть исключена раз и навсегда. Применительно к частным случаям правило звучало бы так: дерево можно окрашивать в любой цвет, только не под дерево. Этот тезис очень рискованно высказывать в Вене, где организационный комитет Всемирной выставки решил расписать «под красное дерево» все деревянные элементы Ротонды. И это жульничество – единственный декор, который сразу бросается в глаза. Похоже, некоторые люди считают такой подход аристократичным. Железнодорожные и трамвайные вагоны, как и всё вагоностроение, происходят из Англии. Поэтому они – единственные деревянные объекты, открыто демонстрирующие свой чистый цвет. И я дерзаю утверждать, что такой трамвайный вагон, особенно электрифицированный, нравится мне в своем чистом цвете больше, чем если бы его (во вкусе организационного комитета) раскрасили «под красное дерево».

Но и в нашем народе дремлет, пусть глубоко запрятанное, чувство благородства. К примеру, Управление железных дорог сообразило, что коричневые вагоны третьего класса выглядят не так импозантно, как зеленые вагоны второго и первого класса.

Однажды я поспорил с приятелем-архитектором, что смогу наглядно продемонстрировать это бессознательное чувство наших соотечественников. В первом этаже доходного дома располагались две квартиры. Один квартиросъемщик за свой счет перекрасил первоначально коричневые оконные переплеты в белый цвет. Мы «поселили» в доме двух воображаемых персонажей, а потом стали задерживать идущих мимо прохожих и, указывая на окна, но не фиксируя внимание на цвете оконных переплетов, задавать им вопрос: в какой из двух квартир, по их мнению, живет г-н Плюнценгрубер, а в какой – князь Лихтенштейн? Все прохожие единодушно определяли окна с переплетами «под дерево» как жилье Плюнценгрубера. С тех пор мой приятель применяет в своих проектах только белую краску.

Конечно, жульничество с древесиной – изобретение нашего века. Средневековье окрашивало дерево преимущественно в ярко-красный цвет; Ренессанс – в голубой; барокко и рококо предпочитали белый цвет в интерьере, а снаружи – зеленый. По счастью, здравый смысл наших крестьян пока что уберегает их от имитации натуральных цветов древесины. Как же прелестно выглядят в деревне зеленые ворота и зеленый забор, зеленые жалюзи в сочетании с белой штукатуркой стен. Увы, в некоторых местах уже усвоили вкусы организационного комитета Всемирной выставки.

Мы еще помним, какое возмущение в лагере суррогатного ремесла вызвала первая партия мебели, покрытая масляной краской, доставленная в Вену из Англии. Но гнев честных ремесленников был направлен не на краску. Ведь и в Вене с тех пор, как стали применять мягкую древесину, покрывали мебель масляными красками. Но венцы имитировали твердую древесину, а англичане осмелились честно и откровенно выставить на всеобщее обозрение свои масляные краски. Именно это привело в ярость наших святош. Венские граждане закатывали глаза и делали вид, будто вообще никогда не применяли масляных красок. Эти господа, вероятно, полагали, что до сих пор их жульническую мебель и строительные подделки принимали за изделия из твердой древесины.

И мастера с подобными воззрениями представлены в экспозиции! Я не называю их имен, надеясь заслужить благодарность Товарищества маляров. В применении к штукатурам принцип облицовки должен гласить: на штукатурку можно наносить любой орнамент, но нельзя изображать кирпич-сырец.

Казалось бы, нет необходимости говорить о таких вещах, они разумеются сами собой. Но совсем недавно мое внимание привлекло строение с оштукатуренной стеной, разрисованной в красную клетку с белыми швами. И столь популярный у нас кухонный декор под тесаный камень тоже попадает под запрет. Нельзя подделывать все вообще материалы, служащие маскировке стен, то есть обои, клеенку, ткани и ковры, кирпич и плитку. Хотите знать, почему ноги наших балерин в трико так неэстетичны? Потому что трикотажное белье можно окрашивать в любой цвет, но не в телесный.

Облицовочный материал может иметь свой естественный цвет, если тот материал, который он «одевает», тоже естественного цвета. Так, я могу покрыть дегтем черное железо, могу отделать древесину другой древесиной (оклеить шпоном, инкрустировать и т. д.), но не должен при этом скрывать основной материал. Я могу покрыть металл другим металлом путем плавки или гальванизации. Но принцип облицовки запрещает имитировать краской тот материал, которому предназначена отделка. Поэтому пусть железо будет покрыто дегтем, масляной краской и гальванизированным слоем, но его нельзя красить в цвет бронзы, то есть в цвет другого металла.

В этой связи заслуживают упоминания керамическая плитка и плитка из искусственного камня, имитирующие иногда мозаичный пол, иногда персидские ковры. Разумеется, находятся люди, которые попадаются на этот обман. Те, кто фабрикует мозаичные подделки, видимо, знают свою публику.

И всё-таки, господа имитаторы и архитекторы-фальсификаторы, вы заблуждаетесь. Человеческая душа – нечто слишком высокое и благородное, чтобы ее смогли обмануть ваши хитрости и приемчики. Молитва бедной крестьянской девушки с большей силой вознесется к небесам в церкви, воздвигнутой из настоящего материала, нежели в гипсовых стенах, окрашенных под мрамор. Даже если она сотворит ее с той же истовостью. Но наше бренное тело, увы, в вашей власти. В его распоряжении всего пять чувств, чтобы отличить подлинное от поддельного. И там, куда человек не может проникнуть своими органами чувств, начинается ваша вотчина, ваше царство. Но повторюсь: вы заблуждаетесь. Нарисуйте на деревянном потолке, высоко-высоко, самые лучшие инкрустации – бедные глаза доверчиво примут их за настоящие. Но божественная душа не поверит вашим трюкам. В самых лучших инкрустациях, нарисованных «один к одному», она почует только масляную краску.

На юге и на севере, на западе и на востоке гремит хвала и слава немецкой домашней хозяйке. Она собственноручно вяжет чулки, подписывается на журнал «Садовая беседка», стирает пыль с мебели, ровно в час дня подает обед. Ведь уже с восьми утра она хлопочет на кухне: кипятит воду для говядины. Вероятно, еще раньше она успела отбить в муку яйца для превосходного яблочного штруделя. А все эти деликатесы, которыми она пичкает немецкого супруга, требуют времени.

Немецкие мужья с удовлетворением узнают, что французские, английские и американские жены не балуют своих благоверных. Да-да, особенно американки! Знаем мы эту породу! Целыми днями лежат в креслах-качалках и курят сигареты. А чем питаются их несчастные мужья? Вместо хорошей, мягкой, разваренной за пять часов говядины беднягам каждый день приходится глотать стейки! Говяжьи и телячьи стейки, бараньи ребрышки, отбивные котлеты и прочие мясные ошметки, их швыряют на решетку и поджаривают за пять минут!

Нет чтобы вязать чулки. Для этого американки слишком ленивы. Покупают готовые в магазине. И даже детям одежду не чинят. Если что порвется, тут же покупают обновку. И на рынок они не ходят. Всё заказывают на дом и за всё платят требуемую цену. Мотовки, каких свет не видывал! То ли дело наша домашняя хозяйка. Она готова целый день ездить по городу, чтобы купить фунт муки на два крейцера дешевле, чем в соседней лавке.

Я имел возможность лично убедиться, что все эти постыдные деяния американок действительно имеют место. Только вот деталь с креслом-качалкой и сигаретами не соответствует реальности. У американцев нет кресла-качалки в нашем понимании и в дамском обществе не принято курить сигареты. Там даже мужчина никогда не осмелится курить в присутствии дам.

Так что эта деталь слегка искажает в остальном достоверный портрет порочной американки. Но почему? Я долго размышлял над этим – и наконец догадался. Чем бы занялась истинно немецкая домашняя хозяйка (я имею в виду ту, которой мы так гордимся, а не ее испорченную сестру, которая уже потихоньку американизировалась) – чем бы занялась эта истинно немецкая, неподдельная, подлинная домашняя хозяйка, если бы не моталась по всему городу в погоне за самой дешевой покупкой, не вязала чулки, не кипятила с утра пораньше воду, не подписывалась на журнал «Садовая беседка»? Она была бы пожизненно приговорена к безделью. То есть обречена на бесцельное времяпрепровождение и курение сигарет.

Но американка отнюдь не бездельничает. Она умеет занять себя не только упомянутыми выше способами. Она пишет маслом и рисует. Подписывается на журнал «Студия». Учится смотреть во все глаза. У мужчины на это нет времени. Ему нужно думать о бизнесе. В точности как у нас. Но так как у нашей женщины тоже нет на это времени, все вопросы искусства ставят ее в тупик. А эти вопросы то и дело возникают в домашнем хозяйстве. Здесь нужно установить новую печь, там оклеить комнату свежими обоями, здесь обтянуть заново мебель, там купить подарок ко дню рождения тети. И приходится полагаться на вкус продавцов. Это ужасно, если дело касается обстановки комнаты или квартиры. Ужасно для супружеской четы, которая настолько тщеславна, что занимается этим сама. Что брать? Вон то? Или вот это? Неудивительно, что в конце концов супруги зовут на помощь обойщика и тот с радостью и легкостью, к обоюдному удовольствию, спасает положение, ведь у него уже есть готовая схема. А его заказчики никогда не учились вырабатывать собственный взгляд на вещи, они счастливы, когда полагаются на чужой вкус. Слепому всё равно, красными или зелеными обоями оклеена его комната.

А вот американка не слепа. Обучаясь рисунку, она стала чувствовать форму; обучаясь живописи, поняла, что такое цвет. Если ей нужно что-то купить, она не ломает себе голову. Она знает, что ей подходит, знает, в чем нуждается ее комната. Эта уверенность сказывается на интерьере ее жилища. Туда заказан вход обойщику. Там правит бал цвет! Если вы учитесь подбирать на палитре каждый естественный оттенок цвета, если вы искренне увлечены поиском и не используете для своих картин красок, уже найденных успешными живописцами, вам открывается новый мир, своя цветовая гамма. Мир предстает в новом блеске, и пусть те слабовидящие, у кого в голове вместо глазных яблок фотоаппараты, сколько угодно издеваются над синими деревьями и красными небесами зрячих. Зрячие ощущают голод на краски и могут с уверенностью его утолить, а слепые легко наживают себе при этом катар желудка. Потому что без уверенного чувства цвета нельзя иметь дело с красками: вам грозит опасность сделать выбор в пользу безвкусицы.

Над дилетантизмом изобразительных искусств издевались все кому не лень. Любительство считалось даже вредным для этих искусств. Какая близорукость! Неужели чья-то любительская игра на фортепиано повредила Бетховену или Вагнеру? Ну разве что ближайшему соседу любителя. Но изобразительное искусство не мешает даже соседу.

Участие женщины в устройстве интерьера можно только приветствовать, даже если она не занимается рисованием или живописью. Женщина чаще, чем мужчина, имеет дело с красками.

Из ее одежды изгнаны еще не все краски. Постоянно заботясь о своем наряде, она сохранила чувство цвета, совершенно чуждое мужчине в его бесцветном костюме. В том числе и обойщику. Ведь его не учат обращению с настоящими красками, он имеет дело с изменениями, которым эти краски подвергались в течение веков. Цвета тускнеют и загрязняются: зеленый становится оливковым, красный – бордовым. И в этом оливковом и бордовом обойном соусе мы плавали целое столетие.

Резюме: женщина в Австрии пытается привязать мужа к семье хорошей кухней, а американка и англичанка – уютным домом. Поэтому в этих странах у семейной жизни такие разные враги. Здесь – трактир, там – клуб.

Но со временем и у немецкого женатого мужчины формируются английские потребности. Он тоже хочет иметь уютный дом. Так что нашим домашним хозяйкам пора американизироваться. На помощь им приходит «Венская мода» – единственный журнал на немецком языке, целиком и полностью учитывающий современные веяния в прикладном искусстве, насколько это касается женского рукоделия. Единственный. В сотрудничестве с обойной фирмой «Людвиг Новотный» он совершил переворот в рукоделии.

Фирма «Людвиг Новотный» самым похвальным образом заявила о себе на Выставке. До сих пор женская ручная работа из-за ее неправильного применения считалась падчерицей нашего прикладного искусства (вспомним хотя бы традиционную парадную горницу, производившую впечатление музея вязки крючком). А фирма Новотного доказала, что и рукоделие может быть широко использовано в жилом помещении.

Дело в том, что Новотный представил целую комнату, страшно сказать, в английском стиле, почти сплошь декорированную рукоделием. Даже будучи выставочным экспонатом, эта комната производит впечатление удивительно теплого и уютного пространства. Сразу видно: здесь царит женщина. И это правильно. В семейном жилье всегда должно присутствовать нечто женственное. Но обойщик в этом не силен. Пытаясь имитировать женственность, он легко скатывается в стилистику кокотки. Любая женщина может сама придать своему жилищу буржуазную благопристойность.

С недавних пор женщин стали привлекать к изготовлению ковров ручной работы. В последние годы мы видели очень неудачные современные опыты. Еще на последней рождественской выставке один венский художник при виде современного ковра испугался так, словно ввязался в битву драконов. Сорок лет назад речь шла о схватке львов. Что ж, понятно: форма изменилась, дух сохранился. Моррис, великий реформатор прикладного искусства, попробовал заняться коврами. Но как он ни пытался внести в это ремесло что-то новое, ему всегда удавались только восточные ковры. Ибо восточный ковер – вершина текстильной облицовки пола. Без фигурных украшений, без назойливого орнамента, при отказе от всяческих дальних и ближних эффектов, но с применением всех красок – это покрытие par excellence. Такие современные опыты мы видели у Оренди с мафферсдорфской фабрики Гинцкея. Vivat sequens! Так держать!

Немецкий дом еще далек от великолепного английского идеала. Наш народ поет строевые, походные и любовные песни. До такой песни, как «Home, sweet home»[18], он еще не додумался. Мы вообще не можем перевести на немецкий такие слова, как homelike, homefeeling[19]. Мы их не знаем. Если дети и привязаны к семье, то уж никак не к четырем стенам. При переезде никто из членов семейства не загрустит. Напротив. Семейство обрадуется новой квартире, надеясь найти лучших соседей и более симпатичную консьержку. В том-то и дело. Никому не приходит в голову, что собственный обжитой дом, собственный сад избавил бы нас от всех неудобств и несуразностей. И всё же наше время решительно требует строить уютные частные дома. Хоть бы эта английская болезнь снизошла и на нас! Ибо в настоящее время только страстное желание иметь собственный кров служит стимулом для женитьбы. Нынче всё на свете – к услугам холостяка. Кроме семейного очага.

Вещь выходит из моды в тот момент, когда наше чувство подсказывает, что с этой вещью пора расстаться, иначе мы будем выглядеть смешно.

Есть разные фасоны цилиндра. Поставим рядом сто цилиндров. Я собираюсь на похороны. Примеряю разные модели и вижу, что большинство из них невозможны, комичны, а подходит только одна-единственная. Вон та, скажем, 1924 года.

Этот цилиндр для меня и моего времени – единственно возможная вещь.

Люди находят современным только то, что вообще в принципе возможно.

Цилиндр 1924 года – вполне возможен, и, если бы я мог его носить двадцать лет подряд, всё было бы превосходно. Но раз я вообще могу его носить, этот цилиндр имеет свое полное производственное и, если хотите, экономическое оправдание.

Нас окружают, в сущности, модные вещи, которые быстро выходят из моды.

Но если случится, что мой письменный стол через десять лет потеряет для меня эстетическую ценность, покажется мне невозможным и я его выброшу, придется покупать новый, а это материальный ущерб.

Меня вообще коробит страсть к всевозможным нововведениям. Только консервативный человек бережлив, а каждый новатор – мот.

Всё-таки человек, имеющий большой гардероб, весьма заботится о том, чтобы его одежда не выходила из моды.

Тот, у кого имеется всего один костюм, вовсе не бережлив и не консервативен. Напротив. Он постоянно носит свой костюм, очень быстро снашивает его и таким образом вынуждает портного постоянно изобретать новые модели.

Считать постоянные изменения моды весьма полезными, поскольку они обеспечивают работой многих изготовителей, – искаженный взгляд на вещи.

Нужно иметь много одежды, чтобы менять ее в соответствии с реальными потребностями. В дождь я надеваю прорезиненный плащ, весной ношу пальто, зимой – шерстяной костюм и тем самым сберегаю свой гардероб. Мода проходит так быстро потому, что наши вещи слишком быстро изнашиваются или надоедают. Но как только у нас появляются предметы, которые долго держатся и остаются красивыми, мода тут же останавливается. Красота измеряется временем. О железнодорожных рельсах мы судим не по тому, сколько поездов по ним может проехать, но только по их прочности. Они всегда будут хорошими, если будут хорошо, надежно служить.

Вообще, материя живет. И материя, материал, продукт – платье – нуждаются в определенном времени молекулярного покоя.

Вот почему я так высоко ценю большие платяные шкафы. Это правильный подход к одежде, ведь такой шкаф, между прочим, каждую минуту уверяет меня в моей независимости.

Изменять модель там, где невозможно никакое материальное улучшение, – величайшая бессмыслица.

Я могу изобрести нечто новое, когда у меня есть новая задача. Так, архитектор строит здание для турбин, эллинги для дирижаблей. Но стол, стул, платяной шкаф? Неужели мы должны изменять испытанные веками традиционные формы ради прихотей чьей-то фантазии? Никогда с этим не соглашусь.

Разница между XVIII и XIX веком и впрямь безмерна. Тогда девяносто пять процентов населения трудились для того, чтобы пять процентов могли носить парики и усыпанные драгоценностями платья и гордиться своим дворянским званием. Так велика была социальная безнравственность.

В наши дни рабочий и английский король, если судить с формальной точки зрения, в принципе носят одинаковую одежду. Президенты и монархи двадцатого столетия не испытывают ни малейшей потребности в маскараде с короной и горностаевой мантией.

В этом таится более глубокий смысл, чем может показаться на первый взгляд. Современный интеллигентный человек, общаясь с людьми, должен носить маску. Этой маской является определенная, общая для всех форма платья. Индивидуальные одеяния – удел умственно ограниченных субъектов, испытывающих потребность орать на весь свет, кто они такие и какие они особенные.

Точно так же обстоит дело с меблировкой. Причудливую мебель заказывают для того, чтобы сразу было видно: ее владелец не такой человек, как все прочие люди.

Да, платье бывает дорогим и дешевым. Цена зависит от свойств и качества материала и безупречности работы. Но и здесь есть границы. Некоторые чемпионы по легкой атлетике пробегают 100 ярдов за кратчайшее время. Есть человек, который прыгает выше всех людей в мире. И где-то живет великолепный портной, способный создать технически самые совершенные туалеты из лучшего материала. Возможно, он живет в Нью-Йорке, или в Лондоне, или в Париже, не знаю где.

Роскошь – крайне необходимая вещь. Качественная работа должна быть кем-то оплачена. Пусть индустрия роскоши служит лишь немногим, но для человечества она так же важна, как чемпионаты по бегу и прыжкам в высоту. Это значит, что хотя бы горстка самых способных ремесленников должна совершенствовать мастерство ценой максимальных усилий. Талантом и упорством. Являя пример оптимальной человеческой одаренности. Иначе всё и во всех областях будет деградировать. Портной английского короля благодаря своей безупречной работе служит вдохновляющим примером для всех английских портных. Без этих выдающихся людей мы не выйдем за пределы посредственности.

Всякий, кто стремится уменьшить срок годности предмета, бьет мимо цели. Мы должны продлевать срок годности всех предметов, которые производим. И это правильно.

У меня имеется материал плохого качества, я заказываю из него костюм, и он снашивается в три раза быстрее, чем хороший костюм. В три раза! Хороший костюм означает бережливость, плохой – пустую трату денег. Это большая, чрезвычайно важная экономическая проблема. Но когда вещи из лучшего материала, изготовленные лучшими мастерами, предметы так называемой ручной работы, через несколько лет выходят из моды из-за их своеобразных моделей – это расточительство.

Виртуозно владеть коклюшками, месяцами корпеть над кружевом, чтобы это кружево было разорвано в одну ночь, – дурное дело. Машина плетет кружева легко и намного дешевле.

Нужно стремиться и к улучшению качества, и к экономии. Я не знаю, кто бережливей: тот, кто пьет хорошее вино, или тот, кто в большом количестве поглощает скверное пойло.

Но вот что я скажу о психологии экономии. Покупая портсигар, я хочу любоваться материалом и работой, а у меня отбирают эту радость и подсовывают сомнительное удовольствие любоваться орнаментом. Это насилие. Мне нужен сам материал, целесообразно облагороженный. Кольцо – это кусок хорошего золота в форме ободка. Портсигар – это две плоские крышки из хорошего серебра, совершенно гладкого. Красивая, столь приятная на ощупь гладкость серебряной поверхности – ее лучшее украшение.

Но людям это не нравится. Они хотят что-нибудь посложней, поизысканней. Значит, у нас еще царят африканские нравы. Средневековье!

Ох уж эта мне усложненность и изысканность! Как может нравиться еда, которую старательно, с применением множества ухищрений готовили восемь дней? Из-за этой изысканности, сложности и чрезмерной тщательности угощение становится невкусным и безвкусным. Именно потому, что над ним работали целых восемь дней. Современный человек с трудом переносит такие выбросы энергии.

Как может радовать предмет, над которым трудились пять лет? Это феодальный садизм. Сегодня мы просто выше таких вещей. Напротив. Мы хотим экономить труд, щадить нашего ближнего и, прежде всего, сберегать материал. Честно признаюсь, что я прямо-таки патологически бережлив и хотел бы возглавить движение «За экономию!».

При виде укороченной доски мне жаль материала, потому что я мысленно приставляю к пустому месту недостающий кусок. И мне жаль этот кусок.

В Праге я наблюдал, как беспощадно кромсают благородный материал, вырезая из него вычурные, сложносочиненные безделушки. Это грех.

Каждое время экономно по-своему. XVIII век много тратил на еду и экономил на чистоте. Зловонный был век. Его запах до сих пор источает даже мебель.

Сегодня мы придаем большее значение чистоте.

Американские солдаты даже в окопах устраивали душ и туалет. Казалось бы, чем плохо? Но со всех сторон завопили: «И это солдаты?» Почему? Потому что у нас, в Европе, представление о хорошем солдате неразрывно связано с грязным солдатом.

Повторяю: каждый человек экономит по-разному и на разных вещах.

Я убежден, пролетарий – человек не слишком бережливый и тратит деньги намного легче, чем служащий. Если рабочему захочется выпить, он недолго думая осушит кружку пива. А служащий прикинет и так и эдак, прежде чем пропустит стакан. Но тот же служащий бездумно выбросит деньги на дурацкий декоративный галстук, а рабочий будет чуть ли не полдня обдумывать такую покупку.

Мы всё еще предпочитаем орнамент, а пора бы уже научиться ценить материал.

Мы вообще не ощущаем ценности материала. Некогда господа развлекались тем, что швыряли в окно золотые дукаты или растворяли в уксусе жемчужины, а потом выпивали раствор. Иногда жемчужины разрезали. Нынче никто не станет кощунствовать подобным образом.

И меньше всего мы сочувствуем материалу. Пренебрежение материалом особенно сказывается на столярном деле. Современные архитекторы устранили из архитектуры и столярного ремесла чувство материала.

Одному китайцу была поручена некая работа, и он отправился в лес, чтобы найти подходящее дерево. Искал долго, но всё-таки нашел и сказал: «Не найди я этого дерева, я бы не выполнил свою работу».

Вот что значит чувствовать материал.

Нужно вернуться к обожествлению материи. Материалы – это и впрямь мистические субстанции. Они достойны почтительного и глубокого изумления. Уже то, что они вообще созданы, – чудо.

Так неужели природный материал, совершенный и прекрасный сам по себе, нуждается в украшении орнаментом? «Улучшать» благородное красное дерево, протравливая его фиолетово-бежевой морилкой, – это ли не преступление?

Мне скажут, что жить в помещении, подобном обычной тюрьме, – жестокий приговор. Дескать, чем привлекательны скромность и простота, язык белой штукатурки и деревянных нар? Не знаю. Быть может, намного ужаснее другая тюрьма – супермодерный интерьер, созданный модным архитектором от ковров до занавесей, от пепельницы до часовой стрелки, от ящика для угля до перьевой ручки?

Десять лет тюрьмы такому дизайнеру!

Наши архитекторы, проектировщики мебели и декораторы считают главной своей задачей перещеголять. Именно перещеголять. Сапожник, который делает хорошие туфли, никогда не сможет превзойти эти свои хорошие туфли. И если я берегу обувь его работы, потому что у меня много обуви, она всегда останется современной. Слава богу, сапожники пока не стремятся переплюнуть один другого. А если, не дай бог, обувь начнут проектировать архитекторы, то сапожники станут обгонять друг друга каждые два года.

Я ношу свои туфли двадцать лет, и они не вышли из моды.

Мне вообще без надобности рисовать эскизы. Хорошую архитектуру, когда есть что строить, можно описать. Можно описать даже Парфенон.

Я против фотографирования интерьеров. На снимке может получиться нечто совершенно иное. Есть архитекторы, которые возводят свои сооружения не для того, чтобы в них хорошо жилось людям, а для того, чтобы они красиво выглядели на фото. Это так называемые эскизные проекты. Благодаря механическому сочетанию темных и светлых линий они лучше всего соответствуют механическому аппарату, то есть в данном случае камере-обскуре. Об обстановке моих интерьеров вообще нельзя судить по фотографиям и репродукциям. Я уверен, на фото они будут выглядеть невыразительно, убого.

Дело в том, что фотография дематериализует объект. А я именно хочу, чтобы люди в моих интерьерах чувствовали вокруг себя материал, чтобы он воздействовал на них, чтобы они ощущали замкнутость пространства, чувствовали материю, древесину, чтобы включилось их зрение и осязание, чтобы, удобно усевшись на стуле и физически, периферийной частью своего тела, осязая его поверхность, они воскликнули: вот где приятно сидеть! Допустим, я покажу человеку фотографию. Но разве можно доказать ему, глядящему на фотографию, как приятно сидеть на этом моем, пусть даже прекрасно сфотографированном, стуле?

Как видите, фотография ни о чем не говорит. Фотография рисует более или менее красивые картинки. Она уводит человека от самой главной сути вещей. Она дезориентирует. Фотография виновна в том, что люди покупают меблировку не для того, чтобы хорошо жить, но для того, чтобы она хорошо смотрелась. Фотография вводит в заблуждение. Я такой подход отвергаю. Мои интерьеры никогда не обманывали заказчиков. Но наши архитекторы сплошь и рядом воспитаны на этой мето́де обмана, их известность зиждется на прелестных рисунках и эффектных фотографиях. Они делают это сознательно, потому что знают: люди настолько беспомощны, что им достаточно красивой фотографической иллюзии, чтобы обитать в ней и даже ею гордиться. При этом клиенты так неискренни, что не признаются даже самим себе, что жить в этих рисунках и снимках неуютно и неудобно.

Народное искусство? Что это? Голые коленки? Деревенские наряды? Хороводы? И мы должны приезжать из города в деревню, сидеть на скамейках и любоваться на этот цирк? Какая нелепость! Разве это не столь же постыдно для нас, как и для сельских жителей? Разве это так уж необходимо нам, горожанам, и тем, кто живет в деревне? Нужно вообще снести все преграды между городом и деревней. Эта разница – нечто искусственное и притом смешное. Мы рассматриваем деревенских жителей как первобытных людей. В городе мы смеемся над ними. В деревне они смеются над нами.

Непонимание основополагающих жизненных функций, непонимание труда как высшего предназначения человека – это искусственный барьер, которого следует стыдиться. Каждый рабочий, делающий нечто полезное, выполняет свою миссию, где бы он ни жил, в Париже или в самой захолустной моравской деревне. Оба эти человека могут обладать своим важным качеством. Крестьянин из Моравии не обязательно полное ничтожество, а парижанин может оказаться никчемным бездельником, или наоборот. Вообще, то обстоятельство, что кто-то живет в определенном месте земного шара, делает ту или иную работу, само по себе не повышает его ценности для человечества. Только ограниченный житель Праги или Вены может вообразить, что представляет собой нечто более ценное, чем тот, кто живет и работает в Иглау или Лоте.

Я всегда с радостью уезжаю на некоторое время в Америку и в Англию. Английская невеста хотела бы увезти с собой всю родительскую мебель. У нас невесты и слышать не хотят, что финансово помогли бы родителям, если бы забрали себе хоть часть их мебели. Они мечтают о чем-то новом, модном, модерном. И даже заказывают «художественный проект» своей меблировки. А через четыре года они закажут новый «художественный проект», так как решат, что их мебель безнадежно устарела и в моде совсем новые проекты. Это ужасно! Это растрата энергии, труда, денег, это страшный ущерб для национальной экономики.

При этом английская мебель – вершина комфортности, а наша, изготовленная «по художественным проектам современных архитекторов», – пирамида нелепостей, измена материалу, смыслу и обработке. Это грех и преступление.

Английское клубное кресло – вещь абсолютно совершенная. В Англии и Америке много таких совершенных форм и в других видах мебели. Я полагаю, что каждый год во всём мире изготавливается одна-единственная хорошая форма, которой суждена долгая жизнь. Всё остальное через несколько лет исчезает, становится невыносимым, как старомодная дамская шляпа. Так называемое художественное ремесло сплошь и рядом создает безжизненные вещи. И художества эти могут существовать лишь потому, что их заранее заказали, заранее оплатили, потому что они вообще были когда-то изготовлены, потому что они стоят в квартире в одном-единственном комплекте, и люди должны, хочешь не хочешь, смиренно терпеть их, раз уж однажды по глупости позарились на нечто подобное.

Вот почему я не люблю, когда меня называют архитектором. Меня зовут просто Адольф Лоос.

Бережливость для венских жителей – нечто ужасное. Им непременно нужно постоянно переезжать, приобретать нечто новое, переставлять мебель, бегать от архитектора к архитектору. Этот хаос – знамение времени. И каждый, кто хоть немного способствует покою в нашей архитектуре, может ставить это себе в заслугу.

У нас нет архитектуры, у нас есть разодетые дома. Это всё равно что сказать: не подушка, а вышитая наволочка. То есть подушка, которая имеет орнаментальную форму, но чье назначение едва угадывается или вообще не угадывается под рукодельной наволочкой. Так прячется женское тело в рукодельном платье, сшитом «по художественному эскизу». Да, мы должны одеваться, но я не понимаю, зачем одевать дома?

Если бы Ринг строился не в семидесятые годы, а в наше время, мы имели бы сегодня полную архитектурную катастрофу. На мой взгляд, от архитектора требуется только одно: соблюдать приличия в своей постройке. Каждый раз, будучи в Брюнне[20] и глядя на Немецкий дом и чешскую Беседу[21], я тотчас, по характеру этих двух зданий, представлял себе, какая беда некогда случилась с Брюнном. Ведь это же ясно! Хотелось бы поместить репродукции этих двух картин где-то рядом друг с другом. Но после всего, что я недавно увидел в Праге, я пришел к выводу, что чешские архитекторы исповедуют стилистику Немецкого дома в Брюнне. Это дурной знак.

Миллиметром больше или меньше в поперечном сечении – меня это раздражает. Современный архитектор со всей своей подготовкой и воспитанием – человек небережливый. А уж от тех, кто занимается театральным оборудованием, тем более нельзя ожидать ничего разумного. У этих людей расточительное отношение к материалу вошло в привычку. Они становятся специалистами по бутафории, всякого рода иллюзиям и заумностям и совершенно утрачивают чувство соразмерности, потому что в театре иначе не бывает: здесь всё лишь на время, для видимости. Директора театров приглашали меня оформлять спектакли. Я отказывался. Это противно моей натуре. Для меня театральные декорации просто невыносимы. Это вообще не архитектура.

О современности модной вещи лучше всего судить по тому, вписывается ли она в соседство старых вещей. Уверяю вас, моя мебель вписалась бы в соседство европейской мебели всех столетий и всех стран и не менее удачно сочеталась бы с китайскими, японскими и индийскими предметами. Пусть кто-нибудь попытается сделать нечто подобное с творениями нашего «художественного ремесла»!

Первое место в комнате вообще занимает стул. Если мне нужно что-то обставить, я прежде всего проектирую стул, а уж от него перехожу ко всему прочему.

Я считаю грубой ошибкой, когда люди приобретают мебель из благородных пород дерева и дорогих материалов. Тогда им приходится постоянно следить, как бы чего не испортить. А ведь у нас испокон веков существуют материалы для настоящего жилья, и это не что иное, как свиная кожа, дуб, шерсть.

Нельзя обставить жилье раз и навсегда. Разве психическое и ментальное состояние человека остается неизменным?

Разве он останавливается на мертвой точке? Но если человек находится в постоянном движении и развитии, если его прежние потребности исчезают и возникают новые, если природа вообще и всё вокруг нас меняется, почему же то, что ближе всего к человеку – его жилье, – должно оставаться неизменным, мертвым, устроенным раз и навсегда? Нет. Смешно предписывать людям, где должна стоять та или иная вещь, расставлять им всё – от клозета до пепельницы.

Я, напротив, люблю, когда люди расставляют свою мебель, как им (не мне!) угодно. И это вполне естественно, и я это одобряю. Пусть они вносят в дом свои старые картины, свои сувениры, которые им так нравятся. И не важно, как отношусь к этим вещам я, хороши они или безвкусны. Для заказчика тот или иной предмет – часть его эмоциональной жизни, нечто родное и близкое. И поэтому я как архитектор обставляю жилье по-человечески, а не художественно-бесчеловечно. Вообще поразительно, сколько людей терпят тиранию так называемых архитекторов, декорирующих интерьеры!

В академиях нашим архитекторам внушают: «Прежде всё было прекрасно, а нынче всё никуда не годится». И мне это внушили. Понадобились годы, чтобы вытравить из себя это невозможное воспитание, перевоспитать себя и понять, что образцом для всех нас в определенном отношении может служить аристократ. Я имею в виду, что у аристократа есть вкус к материалу. То есть он ценит не лошадей вообще и даже не красивых лошадей, но чистокровных, пусть даже менее смирных. Что он покупает не любой чемодан, но чемодан из самого лучшего материала. Основательный такой чемодан, на века. И я пришел к выводу, что принцип, которого придерживаются некоторые (в остальном не слишком интеллектуально продвинутые) члены жокей-клуба, совершенно правилен. Эти аристократы обращают внимание только на материал и тщательную безупречную работу. Пройти этот путь было очень трудно. Почему? Потому что признать их правоту считалось постыдным. Впрочем, всё это на совести Рёскина[22]. Я его заклятый враг. В 1895 году, будучи в Америке, я впервые понял, что стул старинной венской фирмы «Тонет» – самый современный.

Предметы, которыми я обставляю интерьер, может изготовить любой столяр. Я не корчу из себя новатора. Мои вещи может сделать любой резчик по мрамору, любой специалист по тканям или промышленник, и ему не придется покорно просить меня об одолжении. Главное, чтобы он честно делал свою работу. Ничего в жизни я так не опасался, как производства новых форм.

Архитекторы для того и существуют, чтобы постигать глубину жизни, продумывать потребность до самых крайних последствий, помогать социально слабым гражданам обставлять как можно больше домашних хозяйств совершенными предметами быта. А вовсе не для того, чтобы изобретать новые формы.

Но людей, разделяющих этот взгляд, еще и сегодня в Европе так мало, что их можно пересчитать по пальцам одной руки.

Несколько лет назад я написал статью о том, как венцы едят в ресторанах. Ни одна газета не пожелала ее напечатать. Дескать, не могу же я требовать, чтобы газета потеряла всех своих подписчиков. Но гранки статьи я всё-таки получил. Там был такой пассаж: «В жизни венских ресторанов неприятно и то, что вы не имеете возможности досолить блюда. Нет ложечек для соли. Из-за этого ресторанная соль постепенно начинает принимать вкус и цвет всего меню». Я дал почитать это одному из читателей и только тогда узнал, как необходима ему моя газета. «Свинство, – сказал он. – Каждый лезет в соль своим ножом, а на нем остатки еды. Я всегда сначала оближу нож, а уж потом досаливаю».

Как видите, здесь наши мнения кардинально разошлись.

Так что честь и хвала солонке с отверстиями. Всё-таки странно, что в наши дни маленькие будничные вещи из дешевого материала могут принести больше радости, чем дорогие предметы. С другой стороны, отсутствие удобного столового ножа или исправной автоматической ручки, привычной для нашей ладони, может оказаться тяжелой утратой.

Теперь у меня есть вещица, доставляющая мне много радости. Это деревянный, покрытый белым лаком грибок – совершенно обычная, хоть и новомодная солонка, без которой я не могу обойтись. За любой трапезой она, готовая к услугам, красуется на столе. И я втайне мечтаю, чтобы блюда, как прежде, недосаливались. Тогда я смогу позвать на помощь свою маленькую служанку.

Это не прежняя большущая солонка, из которой приходилось набирать соль ножом, потому что, как правило, при ней не было крошечной ложечки. Это и не новая, уже, слава богу, привычная солонка с дырочками, из которых сыплется то слишком много, то слишком мало соли. Мой грибок – настоящий идеал солонки. Как сказано, он сделан из дерева, отбирающего у соли избыточную влагу. В такой солонке не образуется комочков. Пользуясь ею, вы не пересаливаете блюдо, так как можете нажать на кнопку, и солонка не только вытряхнет желаемое количество соли, но измельчит и перемелет уже высушенные комочки. И эта практичная, дарящая радость вещь стоит 1 шиллинг 60 центов.

Сборник эссе архитектора Адольфа Лооса – слепок давно развеявшихся представлений, которые теперь, увы, даже в мыслях звучат со словарной пометкой «устар.». Представлений о приличиях, о допустимом, об аристократизме, о вкусе, о вульгарности, об общепринятом, о ремесле, о хорошем обществе и прочих столь же древних понятиях. Эти тексты – свидетельство существования чрезвычайно устойчивых и целостных мировоззрений, тех самых, что казались совершенно незыблемыми в начале XX века и которые так стремительно рассыпались в безумии двух мировых войн и десятков революций разной степени кровавости.

В этот сборник входит примерно четверть эссе из собранных Лоосом в его двухтомнике 1931 года. Они колеблются между глобальными обобщениями и подробностями кроя или тонкостями отделки каблука, и в этом колебании – присущая архитектурному уму способность переключать регистры зрения между разными масштабами. Взыскательность Лооса к деталям предвосхищает его архитектурные работы: поначалу, занимаясь интерьерами и небольшими заказами, он стал известен как острый публицист, уже в 1900 году раскритиковав венский Сецессион, а скандальную славу архитектурного теоретика приобрел после своей лекции 1910 года «Орнамент и преступление», в которой приравнял использование архитектурного декора к преступлению против общественного блага. Его строения определили многие идеи архитектурного авангарда 1920-х, хотя формально он не создал школы и не оставил плеяды учеников. Однако под его влиянием оказались очень многие архитекторы и дизайнеры – и среди них не последнее место занимает философ Людвиг Виттгенштейн, спроектировавший (с помощью Пауля Энгельманна) и построивший в Вене в 1928 году дом для своей сестры.

Читая этот сборник эссе, не следует забывать, что они в большинстве своем были написаны по конкретным поводам и для периодической печати. Нет смысла пытаться найти в них проявления единой и непротиворечивой эстетической теории или хотя бы последовательных взглядов. Эту теорию гораздо проще извлечь из его сохранившихся (замечательных!) построек и интерьеров.

В эссе «Принцип облицовки» Лоос напрямую связывает одежду и архитектуру как два сходных выражения человеческой потребности отгородиться от окружающего мира, что позволяет ему подробно разбирать моду, костюм и крой с принципиальностью художественного критика. Иначе невозможно объяснить его дотошность в выяснении длин разных типов пиджаков, сортов шерсти, объемов карманов и прочих подробностей. Лоос, кажется, воспринимает мужской костюм, сформировавшийся к концу XIX века, как константу, непререкаемый идеал, с которым контрастирует мужская мода первой половины XIX века, нечто безобразное. Окажись он в костюме XVI века, ему и вовсе «пришлось бы <…> выглядеть как ярмарочная обезьяна» («Похвала современности»). Он явный прогрессист в своих убеждениях, но этот прогресс, как ему, очевидно, кажется, пришел к своему концу на рубеже веков. В самих эссе иногда даже можно проследить эволюцию его воззрений, или признание состоявшихся общественных перемен. Так, в возмутительно патриархальном на сегодняшний взгляд эссе «Дамская мода», написанном в 1898-м, последняя фраза, явно добавленная позже, в 1902-м, внезапно опровергает всё сказанное выше и задает новую рамку бытования женщин в современном обществе. Однако, несмотря на раскованный публицистический тон, в сущности, настроение Лооса – эсхатологическое.

Можно улучшить вкус венских портных, австрийских домохозяек и заказчиков, но это и будет венцом цивилизации. То же случится и с архитектурой, если, согласно его рецепту, из нее удалить все «излишества» – тогда цель развития искусства архитектуры будет достигнута. Что он и демонстрирует своими проектами, поражавшими современников отсутствием привычного декора и роскошью материалов отделки текучих интерьеров.

Он без колебаний указывает на определяющий современный стиль одежды (то есть венчающий историю костюма) источник: это английский королевский дом и в целом английская аристократия того времени. Этот авторитет не требует объяснений и доказательств. Это всемирный непререкаемый образец вкуса. И это занятный пример автоколонизации. Лоос с настойчивостью утверждает превосходство всего английского. Он не приводит никаких доводов и оснований для своей зачарованности английским вкусом, он просто знает, что это высшее, чего достигло человечество в области костюма. Американские домохозяйки, в свою очередь, должны служить примером хорошего вкуса австрийским (и, видимо, всем остальным). В австрийском образе жизни нет ничего привлекательного для Лооса, и он может только сокрушаться, как ничтожно почти всё, что производится местными мастерами, – и с точки зрения материала, и с точки зрения обработки, и с точки зрения формы – и как нелепы вкусы его сограждан.

В приложении к архитектурной форме эта зависимость от хорошего вкуса, однако, проявилась в неожиданном радикализме и смелости, которая требовалась и от него, и от его заказчиков. Построенные им здания обладают силой и очарованием, совершенно не зависящими от какого бы то ни было общепринятого в то время взгляда на вещи. Хотя в эссе «Мужская мода» Лоос высшей целью хорошего костюма называет незаметность, его здания исключительно заметны. В определенном смысле они стали основой представлений о роскоши, характерных для XX века, и проложили путь для успеха Корбюзье и Миса ван дер Роэ, да и многих их последователей до сегодняшнего дня.

Тексты, вошедшие в этот сборник, несмотря на свою почти оскорбительную прямоту и придирчивость к несущественным на первый взгляд мелочам, оказываются в основании современной визуальной культуры модернизма, с ее вниманием к детали, пристрастием к неприкрытой материальности, ясности формы и пространственной изощренности. А ответом на вопрос в названии становится бескомпромиссное «Потому!».

Ныне Пловдив. – Здесь и далее примеч. пер.

Ателье с готовой мужской одеждой, дословно «портные и продавцы готового платья» (англ.).

Фридрих Теодор Фишер, автор шеститомного труда «Эстетика, или Наука о прекрасном» (1846–1857).

Художник Карл Вильгельм Дифенбах, сторонник «естественного» образа жизни; врач Густав Йегер (Егер), автор работы о пользе шерстяного белья.

Гостиная (англ.).

Норфолкская куртка (англ.) – мужская однобортная куртка с двумя нагрудными карманами.

Ольстер, длинное свободное пальто (англ.).

Корректная форма (англ.).

Цыганский скрипач Янчи Риго, прославившийся женитьбой на дочери американского миллионера и давший свое имя популярному венгерскому десерту.

Немецкий писатель Генрих Клаурен, автор популярных сентиментальных новелл.

Писатель и драматург Ганс Сакс и философ-мистик Якоб Бёме были профессиональными сапожниками.

Пер. К. И. Чуковского.

«Натуралистический» роман Эмиля Золя «Человек-зверь» (1890).

Статьи о сексуальных преступлениях.

Ответы на вопросы читателей венской газеты Neuеs 8-Uhr Blatt.

Речь идет об эклектичной застройке Рингштрассе, созданной на месте старых городских стен Вены по указу Франца Иосифа I (1857), в частности о новом здании университета, построенном Генрихом фон Ферстелем в неоренессансном стиле с прямыми цитатами из римского палаццо Фарнезе.

Архитектор и теоретик искусства Готфрид Земпер считал, что внешний вид предмета обусловлен его функцией и материалом, из которого он изготовлен.

«Дом, милый дом» (англ.), популярная песня XIX века.

Домашний, чувство дома (англ.).

Ныне Брно.

Немецкий и чешский «культурные центры», построенные во второй половине XIX века в неоренессансном стиле.

Историк и теоретик искусства Джон Рёскин призывал к возрождению ремесел и ручного труда.