Софья стояла под черным зонтом, не чувствуя холода апрельского ветра, который трепетал полы расстегнутого плаща. Гроб с телом отца медленно опускали в сырую землю. Рядом не было ни души — ни друзей, ни партнеров, ни родственников. Только наемные похоронные агенты да она, последняя Захарова.

«Крах империи Захаровых» — заголовки газет кричали об этом уже неделю. «Самоубийство или убийство?», «Миллиарды, ушедшие в песок», «Долги, которые шокируют». Софья отрешенно смотрела, как первая горсть земли с глухим стуком падает на полированную крышку гроба. Она не плакала. Слезы закончились еще в ту ночь, когда на породе их особняка появились первые кредиторы.

— Софья Викторовна.

Голос прозвучал прямо за ее спиной — низкий, уверенный, без единой ноты соболезнования. Она обернулась. Перед ней стоял мужчина. Высокий, в идеально сидящем черном пальто, под которым угадывался безупречный костюм. Его лицо было бы красивым, если бы не глаза — холодные, стального цвета, словно высеченные изо льда. Он смотрел на нее не как на человека, понесшего утрату, а как на проблему, которую предстоит решить.

Еще один из кредиторов отца? Не удосужился дождаться конца похорон?

— Меня зовут Артем Долгов, — представился он. Голос был ровным, без эмоций. — Я представляю интересы консорциума ваших кредиторов.

Софья молча кивнула. Она слышала это имя. «Долгов». Санитар с говорящей фамилией. Человек, которого нанимают, чтобы добить то, что еще держится на плаву. Ей говорили, что после его визитов компании исчезают с рынка, а их владельцы — из жизни.

— Процедура окончена, — он бросил взгляд на засыпаемую могилу. — Моя машина ждет. Вам необходимо проследовать со мной.

— Куда? — прошептала она, и собственный голос показался ей чужим.

— Мы обсудим детали в дороге. — Его рука в черной кожаной перчатке легла ей на локоть, направляя ее от могилы.

Она позволила себя вести. Что еще ей оставалось? Ее мир рухнул за одну неделю. От роскошной жизни не осталось ничего, кроме горстки долговых расписок и этого черного платья от кутюр, которое теперь казалось насмешкой.

Он усадил ее в салон представительского автомобиля. Сам сел рядом, отстегнул пальто и взял протянутый водителем тонкий планшет.

— Ваша ситуация, Софья Викторовна, незавидная, — начал он, включая устройство. — Совокупный долг вашего отца, перешедший на вас, составляет сумму с одиннадцатью нулями. У вас нет имущества, которое можно было бы обратить взыскание. Ваш личный счет заблокирован.

Она смотрела в окно, на проплывающие мимо мокрые деревья кладбища. Ей было всё равно. Уже всё равно.

— Однако, — его голос заставил ее невольно встрепенуться, — существует альтернатива банкротству и долговой яме. Ваш отец… задолго до своего ухода, подписал один любопытный документ. Страховку, если угодно.

Он повернул к ней планшет. На экране был сканированный документ с гербовой печатью. Заголовок гласил: «ДОГОВОР О ПЕРЕДАЧЕ ПРАВ СОБСТВЕННОСТИ И ОПЕКИ».

Софья медленно прочла первые строчки, и кровь застыла в ее жилах.

«В случае неисполнения или ненадлежащего исполнения обязательств по кредитным договорам, Захаров Виктор Иванович передает права опеки и полного распоряжения своей дочерью, Захаровой Софьей Викторовной, сроком на 365 (триста шестьдесят пять) дней, лицу, указанному кредитным консорциумом…»

— Это… это что? — ее голос дрогнул. Она посмотрела на Долгова, пытаясь найти в его глазах хоть намек на шутку. Но там была лишь пустота.

— Это юридически безупречный документ, — ответил он, произнося каждое слово с убийственной четкостью. — Подписанный вашим отцом и заверенный нотариусом. В обмен на списание семидесяти процентов долга, вы, Софья Викторовна, переходите под мою полную юрисдикцию. Вы становитесь моей собственностью. На год. За этот год вы отрабатываете оставшиеся тридцать процентов.

Он выдержал паузу, дав ей осознать весь ужас его слов.

— Ваши паспорта, права, банковские карты — все это теперь принадлежит мне. Ваша жизнь на следующие триста шестьдесят пять дней принадлежит мне. Вы будете жить там, где я скажу. Делать то, что я прикажу. Ваше тело, — его стальной взгляд скользнул по ее фигуре, заставив ее съежиться, — ваше время, ваши мысли — все это теперь мое. Вы — актив. А я умею извлекать из активов максимальную выгоду.

Софья не могла дышать. Это был сон. Кошмар. Ее отец… продал ее?

— Вы не можете… это невозможно в двадцать первом веке! Любой суд… — вырвалось у нее.

— Все возможно, — прервал ее, — если правильно составить договор. Вы можете отказаться. И тогда на вас повесят все долги. Вы проведете ближайшие лет сорок, пытаясь их выплатить, если, конечно, вас не убьют более нетерпеливые кредиторы. Или сдадут туда, где за вас будут хорошо платить, так быстрее выплатится долг. Или… — он вновь посмотрел на нее, и в его глазах вспыхнул холодный огонь, — вы подчинитесь. Прямо сейчас.

Автомобиль плавно остановился. Софья посмотрела в окно. Они были у входа в какой-то невзрачный офисный центр.

— Это офис моего юриста, — пояснил Долгов. — Здесь мы поставим дополнительные подписи. А затем я отвезу вас в ваш новый дом.

Он открыл дверь и вышел, не оглядываясь, будучи уверенным, что она последует за ним. Так хищник уверен в своей добыче.

Софья сидела, вцепившись пальцами в кожаную обивку сиденья. Весь ее внутренний мир, все ее «я» кричало от ужаса и унижения. Но внешне она была лишь бледной девушкой в черном платье.

Она сделала глубокий вдох. У нее не было выбора. Не было сил. Не было будущего. Принадлежать одному или из нее сделают игрушку для многих, это ведь он имел в виду? Возможно, раньше она бы рассмеялась ему в лицо. Но ей уже угрожали этим...

Медленно она вышла из машины. Долгов ждал ее под зонтом, держа в руках планшет с договором — ее приговором.

— Идемте, — сказал он.

И она пошла. Словно на эшафот.

Автомобиль мчался по ночному городу, превращая огни рекламных вывесок в разноцветные полосы. Софья сидела, прижавшись к дверце, стараясь занять как можно меньше места. Артем Долгов не обращал на нее ни малейшего внимания, уткнувшись в планшет и диктуя короткие распоряжения своему секретарю через гарнитуру.

«...отменить встречу с японцами, перенести на следующую неделю. Отчет по «СтройХолду» на моем столе к восьми утра. И, Анжела, найдите мне нового диетолога. Специализация — экстремальное снижение веса за короткий срок».

Софья невольно вздрогнула. Она и так была худой, астеничного телосложения, доставшегося от матери. Что он собирался с ней делать?

Он закончил звонок и убрал планшет. В салоне воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь шумом двигателя.

— Правила, — начал он, не глядя на нее. — Вы их запомните. Я не люблю повторять.

Он перечислил пункты, отбивая их подушечками пальцев по кожаному подлокотнику:

— Первое. Вы не покидаете пределов места вашего проживания без моего прямого разрешения.

— Второе. Вы выполняете все мои распоряжения немедленно и без обсуждений.

— Третье. Вам запрещены любые контакты с внешним миром: телефон, интернет, письма.

— Четвертое. Ваш режим дня, питание и внешний вид отныне контролирую я.

— Пятое. Вы не задаете лишних вопросов. Ваше мнение меня не интересует.

Он, наконец, повернул к ней голову.

— Нарушение любого из пунктов влечет за собой санкции. Вы поняли?

Софья молча кивнула, сжимая холодные пальцы. Горло сдавил ком.

— Со мной разговаривают, когда я задаю прямой вопрос, — его голос стал тише. — Вы поняли меня?

— Да, — прошептала она.

— «Да, Артем Викторович», — поправил он. — Вы будете обращаться ко мне уважительно. Всегда.

— Да, Артем Викторович, — повторила она, чувствуя, как жгучий стыд заливает ее щеки.

Водитель свернул с шумной трассы и помчался по тихой элитной набережной. Вскоре он остановился у подъезда современного небоскреба, отражавшего в своих стеклянных стенах огни города. Швейцар в ливрее почтительно распахнул дверь.

— Добро пожаловать домой, — произнес Долгов, выходя из машины.

Его дом. Ее тюрьма.

Они поднялись на лифте на самый верхний этаж. Лифт открылся прямо в прихожую пентхауса. Софья замерла на пороге. Это было самое бездушное место, которое она когда-либо видела. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на ночной мегаполис, как на картинку. Вся мебель в стиле минимализма из хрома и белого сафьяна. Ни одной лишней детали, ни одной безделушки. Словно здесь никто не жил.

— Снимите это, — Долгов кивнул на ее черный тонкий плащ.

— Что? — опешила она, распахнув на него свои ресницы. Он посмотрел в ее глаза, на секунду задержался в этом омуте голубых озер, а потом повторил:

— Снимите плащ.

Она послушно стянула плащ. Под ним было всего лишь тонкое шелковое черное платье — все, что осталось от ее прежнего гардероба.

Он медленно прошелся вокруг нее, изучающим взглядом оценщика.

— Худоба. Следы стресса на лице. Осанка — ужасная, — констатировал он, хотя она стояла прямо и прекрасно знала, что не сутулится, ее с детства приучили к этому. — Будем исправлять. Раздевайтесь.

Софья остолбенела.

— Я… что?

— Вы плохо слышите? — он остановился перед ней. — Я сказал, разденьтесь. Я должен оценить, что именно перешло в мою собственность. Мне не нужен брак. Если мне не понравится то, что я увижу, я откажусь от этого долга.

У нее перехватило дыхание. Она стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

— Либо вы делаете это сами, либо я попрошу охранника помочь вам, — его голос не оставлял сомнений в серьезности намерений. — Выбор за вами.

Слезы выступили на глазах, но она сжала зубы, не позволяя себе разреветься. Она чувствовала себя отвратно. Медленно, дрожащими руками, она расстегнула несколько пуговиц под горлом, потянула за молнию на боку платья. Шелк с шелестом соскользнул на пол, оставив ее в одном только нижнем белье — простом черном хлопковом бюстгальтере и трусиках. Белье она покупала в масс-маркете, все имущество, личные вещи было конфисковано, ей не оставили даже запасного белья. На фоне этой роскоши оно выглядело особенно убого.

Она стояла, скрестив руки на груди, пытаясь прикрыться, глядя в пол. Мороз по коже пробежал от его пристального взгляда.

— Руки по швам, — скомандовал он. — Я сказал хочу осмотреть свое вложение средств.

Задыхаясь от унижения, она опустила руки, чувствуя, как все ее тело пылает от стыда. Он снова обошел ее, его взгляд был холоден и лишен всякого намёка на вожделение. Он изучал ее как вещь.

— Недостаток мышечной массы. Дряблость кожи на внутренней стороне бедер. Целлюлит первой стадии, — он выносил вердикт, и каждое слово было ударом хлыста. — Волосы требуют лечения. Кожа — профессионального ухода.

Так всё унизительно. Волосы у нее отличные, она регулярно посещала мастера. Как и кожа. Она прекрасно это знала, а он… он намеренно опускал ее всё ниже и ниже.

Он остановился перед ней.

— Посмотрите на меня, — скомандовал он.

Она нехотя подняла на него глаза. В ее взгляде плескалась смесь страха, ненависти и полной безысходности.

— Хорошо, — неожиданно сказал он. — Огонек. Есть с чем работать. Одевайтесь.

Он повернулся и ушел вглубь пентхауса, оставив ее дрожащую посреди огромной гостиной. Она накинула платье, стараясь делать это как можно быстрее, ее пальцы не слушались.

Через минуту он вернулся с простым серым хлопковым халатом в руках.

— Ваша комната — вон там, вторая дверь справа — он кивнул на одну из дверей в коридоре. — Ванная внутри. С этого момента это — ваша униформа. Ваше платье завтра утилизируют.

Он бросил халат на ближайший диван.

— Ужин в восемь. Опоздание недопустимо. Теперь вы свободны. Не трогайте ничего, что вам не принадлежит.

С этими словами он развернулся и направился в свой кабинет, закрыв за собой дверь.

Софья осталась одна. Она подошла к панорамному окну. Город лежал у ее ног, огромный, живой, полный свободы, которой у нее больше не было. Она прикоснулась лбом к холодному стеклу.

Золотая клетка захлопнулась.

Позади послышались шаги.

Позади послышались шаги.

— Вам помочь найти комнату?

Соня обернулась, перед ней предстала яркая брюнетка, красивая, высокая, судя по строгой узкой обтянувшей бедра юбке и белой блузе, она и есть та Анжела. Секретарь.

У отца Сони тоже была такая секретарша. Он ее потрахивал и не стеснялся привозить в их дом.

Соня вновь окунулась в свои мысли, как потеряла отца, как осталась одна, как один за другим явились все его партнеры, которым он задолжал, резко переставшие быть друзьями отца.

Чего она только не натерпелась за эту неделю. Тело отца с трудом отдали в морге, чтобы похоронить.

— Спасибо, мне объяснили. — она вынырнула из мыслей и развернулась.

За спиной послышалась усмешка. Соня не хотела даже реагировать на это. Дошла до второй двери и открыла ее.

Соня стояла под ледяными струями душа, пытаясь смыть с себя запах кладбища и липкое ощущение унижения. Вода была ей почти врагом — она заставляла кожу гореть, будто смывала не грязь, а самый верхний слой ее личности. Она смотрела на идеальную никелированную фурнитуру, на дорогой гель для душа с запахом, который ей не нравился, и понимала, что даже здесь, в самой интимной зоне, ей ничего не принадлежало.

После душа она надела тот серый халат. Ткань была мягкой, не смотря на простой внешний вид, халат всё же был из дорогой ткани.

«С этого момента это — ваша униформа.»

Еще одно маленькое унижение, еще один способ стереть ее прежнее «я». Она посмотрела на себя в зеркало во весь рост. Бледное лицо, мокрые волосы. И этот мешковатый халат. Он был по размеру, просто крой такой.

Из глубины пентхауса донеслись приглушенные звуки — Артем говорил с Анжелой. Его голос заставлял ее инстинктивно съеживаться. Она вышла из ванной и осмотрела свою новую «комнату». Спальня была такой же, как и гостиная — минималистичная, с огромной кроватью с белым бельем, пустой гардеробной и тем же панорамным видом из окна. Ни одной картины, ни одной книги. Ничего, что могло бы отвлечь или утешить.

Ровно в восемь она услышала его шаги в коридоре. Дверь в ее комнату не была заперта, но он постучал — один раз, коротко и деловито, прежде чем войти.

— Вы готовы? — спросил он, окидывая ее взглядом. Он был все в том же черном костюме, лишь ослабив галстук. Его присутствие заполнило собой всю комнату.

— Да, Артем Викторович, — кивнула она, опуская глаза.

— Идемте.

Он повел ее в столовую. Она осмотрелась, но секретарши не заметила. Слава богу, хотя бы на ужине не будет унижаться еще и перед ней. Посередине стоял длинный стеклянный стол, накрытый на одну персону. С одной стороны лежала салфетка, стояли хрустальный бокал с водой и пустая тарелка. С другой стороны стола — ничего.

— Садитесь, — указал он на стул с пустой тарелкой.

Она послушно села. Он остался стоять.

Из кухни вышел немой, как показалось Софье, повар в белоснежной форме. Он поставил перед Артемом тарелку с идеально прожаренным стейком, овощами-гриль и небольшим соусником.

Затем повар поставил перед Софьей небольшую пиалу. В ней лежало несколько листьев салата айсберг, три ломтика огурца и половинка вареного яйца. Без заправки. Рядом поставили высокий стакан с мутно-зеленым смузи.

— Ваш ужин, — произнес Артем, делая первый надрез своего стейка. — И ваш рацион на ближайшую неделю. Две тысячи калорий в сутки. Белки, клетчатка, минимум углеводов. Никакого сахара, соли, кофеина, алкоголя.

Софья смотрела на свою пиалу, потом на его сочный, аппетитный стейк. У нее свело желудок от голода. Она не ела с самого утра.

— Приступайте, — скомандовал он, не глядя на нее.

Она взяла вилку. Листья салата хрустели безвкусно. Огурец был пресным. Она пыталась жевать медленно, растягивая это «удовольствие», под звуки его ножа и вилки, разрезающих мясо. Запах жареного мяса сводил ее с ума.

— Завтра в девять утра к вам придет диетолог, — сказал Артем, отпивая вина. — В десять — тренер. В одиннадцать — косметолог. Ваш день будет расписан по минутам. Свободного времени у вас не будет. Я не плачу за безделье.

Она молча кивнула, проглатывая кусок безвкусного несоленого яйца.

— Вам запрещено прикасаться к телефону, телевизору, компьютеру. В вашей комнате нет ручки и бумаги. Вы не будете вести дневник, — он говорил словно знал о ее этой слабости. Конечно, знал… Все ее личные вещи подчистую выгребли. Даже личный дневник. — Ваше общение ограничится мной и персоналом, который будет с вами работать.

Он доел стейк и отодвинул тарелку. Повар тут же убрал ее и принес маленькую чашку эспрессо. Аромат свежесваренного кофе ударил Софье в нос, заставив остро вспомнить все те утра, когда она пила его, стоя у окна своей светлой мастерской.

— Вы будете ложиться спать в десять вечера, если я не скажу иное, и вставать в шесть утра ежедневно, — продолжил он, помешивая крошечной ложкой сахар в своей чашке. — Сон — важная часть дисциплины.

Софья отпила свой зеленый смузи. Он был горьким и противным.

— Вы закончили? — спросил он, глядя на ее пустую пиалу.

— Да, Артем Викторович.

— Прекрасно. Теперь уберите за собой.

Она посмотрела на него непонимающе.

— Вы не умеете мыть посуду? — в его голосе прозвучала легкая насмешка. — Вам придется научиться. Моя собственность должна содержаться в чистоте и порядке. В том числе, и самостоятельно. Отнесите посуду на кухню и вымойте еев раковине.

Унижение, жгучее и острое, снова накатило на нее. Медленно, сжимая в пальцах холодную фарфоровую пиалу, она поднялась и понесла ее на кухню.

Кухня была такой же стерильной как и весь дом, вся из нержавеющей стали и черного матового стекла. Она нашла средство для мытья посуды и губку. Ее руки дрожали, когда она мыла свою посуду под теплой водой. Посудомоечная машина была, но видимо ей придется убирать за собой самой.

Когда она закончила и поставила чистую пиалу на сушку, он кивнул.

— Теперь вы можете быть свободны. До завтра.

Он развернулся и ушел. Она вернулась в свою комнату и подошла к окну. Ночь поглотила город, оставив лишь россыпи огней. Где-то там была ее прежняя жизнь. Свобода. Но она была так же далека, как и эти звезды.

Она легла на кровать и укрылась одеялом. Оно не пахло ничем. Ни домом, ни прошлым, ни ею самой. Думала, не сможет уснуть в таких условиях, но в сон провалилась быстро. И снился ей ее мучитель, который переворачивал страницу огромного календаря с цифрой «365»

Резкий, пронзительный звук ворвался в ее сон ранним утром. Софья села на кровати, дезориентированная. Где она? Темнота, чужая комната, жесткий матрас... Память вернулась к ней тяжелой свинцовой тяжестью. Небоскреб. Долгов. Рабство.

Звук повторился — это был дверной звонок, настойчивый и нетерпеливый. Она скомкала одеяло, инстинктивно прижимая его к груди, как щит. На электронном табло у изголовья кровати горели красные цифры: 05:59.

«Вставать в шесть утра». Он приказал.

Она с трудом заставила себя подняться. Ноги были ватными, голова тяжелой. Накинув халат, она вышла в коридор. Звонок доносился от входной двери.

— Откройте, — раздался из динамика голос Долгова. — Я вас жду.

Она потянулась к замку, но дверь не поддавалась. Панель с кнопками мигала красным. Соня растерянно смотрела на панель, пока не сообразила. что открывается она цифровой комбинацией, и естественно она ее не знала.

Словно прочитав ее мысли, раздался щелчок и массивная дверь плавно отъехала в сторону. На пороге стоял Долгов. В спортивном костюме он выглядел так бодро, будто только что вернулся с интенсивной тренировки, а не разбудил ее в такую рань.

— Вы опоздали на сорок семь секунд, — он говорил, глядя на нее, сверкая взглядом. — Это непозволительно. С сегодняшнего дня, услышав сигнал, у вас есть тридцать секунд, чтобы открыть эту дверь. Нарушение — лишение ужина. Понятно?

— Да, Артем Викторович, — прошептала она, все еще пытаясь стряхнуть оковы сна.

— Громче.

— Да, Артем Викторович!

— Хорошо. Надевайте это, — он бросил к ее ногам сверток. Она подняла под его взглядом, внутри оказался женский спортивный костюм — простой, серый, без каких-либо опознавательных знаков. — У вас две минуты, чтобы переодеться. Мы идем на пробежку.

Пробежку? В шесть утра. Никогда не любила утренние пробежки. Он ждал, а она спохватившись, метнулась в другую комнату, переодеться. Через минуту, дрожа нервного напряжения, она стояла перед ним. Он молча окинул ее взглядом с ног до головы, поправил капюшон на ее голове, его пальцы на мгновение коснулись ее шеи, заставив ее вздрогнуть.

— Не поднимайте на меня глаза если я не прикажу, — четко произнес он. — Идем.

Он повел ее к лифту, а оттуда — в подземный паркинг, где их уже ждал тот же водитель у темного внедорожника. Они проехали до ближайшего парка. Город только просыпался, и в сером предрассветном свете он казался безжизненным и чужим.

Соня думала, почему он обращается к ней на вы, чтобы показать еще большее унижение? Пренебрежение? Видимо так.

Пробежка стала для нее настоящей пыткой. Он задал жесткий темп, не обращая внимания на ее сбивающееся дыхание и горящие легкие. Она отставала, спотыкалась, но он не останавливался, лишь бросал через плечо ледяные фразы:

— Быстрее. Я не намерен тратить на вас больше времени, чем необходимо.

— Если упадете, будете ползти за мной на четвереньках.

Она бежала, стиснув зубы, чувствуя, как слезы смешиваются с потом на ее щеках. Ненависть к нему давала ей силы двигаться вперед.

Возвращались тем же путем, Соня еле ноги передвигала, расслабленно вытянула их в салоне, не обращая внимания на Долгова. Какой-то предел его приказов ведь должен быть?

Вернувшись в пентхаус, он указал ей на пол в прихожей.

— Снимите обувь. Пол должен оставаться идеально чистым.

Она послушно наклонилась, чтобы развязать шнурки. Наконец, она стянула кроссовки и поставила их аккуратно у стены.

— Хорошо, — произнес Долгов. — Теперь в душ. У вас пятнадцать минут.

Она побрела в свою комнату, чувствуя себя опустошенной и грязной. Под струями душа она снова пыталась смыть с себя позор, но ощущение его власти над ней въелось в кожу.

Ровно в восемь был завтрак. Несоленная овсянка, противный напиток из соевого молока, намешанного с чем-то, что она не разобрала. Соня проглотила всё, стараясь не смотреть на него, чувствуя на себе его взгляд. И запах… Запах свежих блинчиков с ее любимым кленовым сиропом.

В девять в дверь ее комнаты постучали. На пороге стояла худая, подтянутая женщина с планшетом в руках и безразличным выражением лица.

— София? Меня зовут Ирина, ваш диетолог. Раздевайтесь до белья. Начнем с замеров.

И снова осмотр. Холодная сантиметровая лента, щипки, оценивающие взгляды. Ирина заносила все данные в планшет, периодически цокая языком.

— Обмен веществ замедлен. Мышечная масса критически низкая. Жировая прослойка неравномерна. Будем исправлять, — заключила она, и ее вердикт был столь же безжалостен, как и у Долгова.

За ней пришел тренер — мужчина меньше всего напоминающего тренера. Он был похож на огромного бандита, который руками вскрывает сейфы больше, чем на тренера. Тренировка была не менее изматывающей, чем утренняя пробежка. Он заставлял ее делать упражнения до изнеможения, не обращая внимания на боль и слезы.

Косметолог, пришедшая в одиннадцать, оказалась единственным лучом света. Женщина лет пятидесяти. Она, не говоря лишних слов, обработала ссадины на ее ногах от неудобных кроссовок, нанесла на кожу успокаивающий крем.

— Держитесь, детка, — тихо прошептала она, когда закончила процедуру. — Все когда-нибудь кончается.

Эти слова стали для Софья маленьким талисманом, который она спрятала в самом сердце.

Весь день прошел по расписанию, составленному с тошнотворной педантичностью. Обед — такая же пиала с зеленью и стакан смузи. После обеда — час «свободного времени», которое она провела, глядя в окно. Потом изучение документов разоренной компании отца. Артем заставил ее читать отчеты о банкротстве, чтобы она «понимала цену ошибок».

К вечеру она была морально и физически разбита. Когда прозвучал звонок колокольчика к ужину, она с трудом заставила себя встать. Да, теперь повар звал ее с помощью колокольчика.

Сцена в столовой повторилась. Он ел свой стейк, она — свой безвкусный салат. Он диктовал новые правила, новые задачи на завтра. Она молча кивала.

Когда ужин закончился, он отпил кофе и посмотрел на нее.

— Сегодня вы повиновались лучше, — сказал он, рассматривая ее. — Уберите за собой.

Она молча понесла свою пиалу на кухню.

Вернувшись в комнату, Соня подошла к окну. На небе не было звезд — их скрыла плотная пелена городской засветки. Но она смотрела в ту точку, где знала, что они есть.

«Все когда-нибудь кончается», — повторила она про себя слова косметолога.

Осталось триста шестьдесят четыре дня…

И она со страхом ждала, когда он скажет ей платить по долгам отца. И как он заставит это сделать…

Неделя слилась в одно бесконечное, изматывающее полотнище из боли, унижений и безвкусной зелени. Каждое утро начиналось с резкого звонка и адской пробежки рядом с Артемом, чье дыхание оставалось ровным даже на самых крутых подъемах, в то время как ее легкие разрывались на части. Каждый день приносил новых «специалистов», которые тыкали в нее пальцами, щипали кожу, заносили в таблицы данные о ее теле, как о поголовье скота.

Диетолог, Ирина, оказалась самым стойким ее мучителем. Она появлялась не только для замеров, но и чтобы лично наблюдать за каждым ее приемом пищи. Однажды Софья, измученная голодом и отчаянием, попыталась быстро проглотить кусок вареной куриной грудки без соли. Ирина тут же выхватила у нее из рук вилку.

— Вы что, животное? — холодно процедила она. — Вы жуете каждый кусочек тридцать раз. Я считаю. Сейчас вы начинаете сначала.

И Софья под пристальным взглядом женщины пожила вилку рядом. Спасибо, сыта.

Это было пыткой, превратившей и без того отвратительную еду в нечто невообразимо унылое.

Тренер, Глеб, был проще. Он не разговаривал. Он просто заставлял делать. Еще двадцать. Еще. Если она останавливалась, он молча увеличивал количество подходов. Ее мышцы горели огнем, но она научилась не плакать при нем.

И только косметолог, Галина Сергеевна, оставалась островком тишины и редкой, невербальной человечности. Она массировала Софье затекшие плечи, когда та лежала под маской, и однажды, когда в комнате никого не было, сунула ей в руку маленькую карамельку.

— От сахара не поправишься, а нервы подлечит, — шепнула она и быстро убрала фантик, услышав шаги в коридоре.

Эта карамелька стала для Софьи тайным сокровищем, символом того, что не весь мир состоит из Долгова и его приспешников.

Самым жестоким испытанием стали «уроки». Артем выделил два часа вечером, после ужина, чтобы она изучала бизнес-кейсы, связанные с крахом компаний, похожих на империю ее отца. Он садился напротив в своем кабинете, работая за компьютером, и периодически задавал вопросы.

— Почему «Северсталь-Холдинг» обанкротился в 2018-м? — спрашивал он, не отрываясь от монитора.

— Неэффективное управление, переоценка активов... — начинала она заученный ответ.

— Конкретнее. Назовите три ключевые ошибки генерального директора.

Она лихорадочно перебирала в памяти прочитанное. Если отвечала неправильно или медлила, он откладывал дела и смотрел на нее ледяным взглядом, от которого кровь стыла в жилах.

— Ваша голова должна работать так же четко, как и ваше тело, Софья Викторовна. Вы — инвестиция. Я ожидаю отдачи.

Однажды вечером, когда она особенно тупила над схемой оттока капитала, он вдруг закрыл ноутбук.

— Достаточно. Встаньте.

Она послушно поднялась, сердце забилось тревожно. Что он придумал теперь?

— Пройдитесь по комнате. От окна к двери и обратно.

Она смотрела на него, не понимая.

— Вы плохо слышите?

Она заставила ноги двигаться.

— Стойте прямо! Плечи назад, подбородок выше. Вы не преступница на прогулке по тюремному двору. Вы… моя собственность. И вы должны выглядеть соответствующе. Идете.

Она попыталась выпрямиться, расправить плечи. Прошла еще раз.

— Снова. Медленнее. Думайте о каждом шаге. Ощущайте пол под ногами. Вы не деревянная кукла.

Это продолжалось минут двадцать. Он заставлял ее ходить, поправлял осанку, заставлял смотреть прямо перед собой, а не в пол.

— Вы привлекательная девушка, Софья, — сказал он неожиданно, когда она в очередной раз прошла мимо него. — Но вы себя таковой не чувствуете. И не показываете. Это надо исправлять. Ваша внешность — часть актива. Завтра к вам придет стилист.

На следующий день пришла стилист — язвительная, модная женщина по имени Мила. Она привезла с собой несколько сумок с одеждой и, окинув Софью критическим взглядом, фыркнула.

— Ну, с этим надо работать. Волосы, кожа, фигура… Ладно, начнем с примерки.

Она заставила Софью надеть десятки нарядов — строгие блузки с юбками-карандаш, платья-футляры, элегантные брючные костюмы. Все на размер меньше, чем нужно, «чтобы был стимул». Все в холодных, сдержанных тонах — черный, серый, темно-синий, белый.

— Красное вам нельзя, — отрезала Мила, видя, как Софья невольно тянется к платью цвета граната. — Слишком вызывающе. Вы должны выглядеть дорого, сдержанно и… послушно.

Последнее слово она произнесла с особой ядовитостью.

В конце «урока» стиля Артем появился на пороге гардеробной. Он молча осмотрел Софью в одном из выбранных Милой образов — серое платье до колен, простой покрой, никаких украшений.

— Прическа не та, — сказал он. — Уберите волосы. Лицо должно быть открыто.

Мила тут же собрала ее волосы в тугой, болезненный пучок на затылке. Софья почувствовала, как напряглась кожа на лбу и висках.

— Лак для ногтей уберите. Только бесцветное покрытие или французский маникюр. — Он подошел ближе, его взгляд скользнул по ее лицу, задержался на губах. — И никакой яркой помады. Только блеск или нейтральный оттенок. Вы не должны отвлекать на себя внимание. Вы — фон. Инструмент. Понятно?

— Да, Артем Викторович, — автоматически ответила она, глядя куда-то в пространство за его плечом.

Он кивнул, удовлетворенный, и вышел. Мила, собирая вещи, бросила на нее полный превосходства взгляд.

— Ну что, Золушка, бал-то еще не скоро. А туфельки, между прочим, у него уже есть.

Софья не отреагировала. Она смотрела на свое отражение в зеркале. На незнакомую женщину в строгом сером платье, с собранными волосами и пустым взглядом. Она почти не узнавала себя. И это, пожалуй, было самое страшное.

К концу недели распорядок стал ее второй натурой. Тело, измученное тренировками, начало меняться — появлялась легкая, едва заметная мускулатура, осанка стала лучше. Ум, натренированный постоянным изучением документов, стал острее и быстрее схватывать информацию.

В субботу утром не было пробежки. Вместо этого, после завтрака, Артем вызвал ее в кабинет.

— Садитесь, — он указал на стул перед своим массивным столом из черного дерева.

Она села, стараясь держать спину прямо, как учили.

— Завтра, — начал он, глядя на нее поверх сложенных рук, — мы едем на мероприятие. Благотворительный аукцион. Вы поедете со мной.

Софья почувствовала, как внутри все сжалось. Выход в свет. Перед людьми, которые знали ее отца. Которые знали, кем она была, и увидят, кем она стала.

— Вы будете рядом со мной. Молчать. Слушать. Смотреть. И выполнять мои просьбы незамедлительно. — Он откинулся на спинку кресла. — Это будет ваша первая проверка. Первое появление моего нового актива на публике. Я не потерплю ни единой вашей ошибки. Ни одного лишнего взгляда, жеста, слова. Вы — мое отражение. И если это отражение будет кривым, последствия для вас будут очень серьезными. Ясно?

Она кивнула, не в силах вымолвить слово.

— Ваше платье и все необходимое привезут завтра днем. До вечера вы готовитесь — повторяете имена основных участников, правила этикета. Анжела пришлет вам материалы. — Он встал, давая понять, что разговор окончен. — Вы свободны.

Она вышла из кабинета, и ее сразу же накрыла волна паники. Завтра. Она должна будет выйти в свет под руку с ним. Со своим тюремщиком. Перед всем своим старым миром.

Вернувшись в свою комнату, она подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Он переходит от унижений наедине к унижениям на публике. И остановить это она была не в силах. Но где-то в глубине, под слоями страха и покорности, тлела крошечная искра. Искра ненависти и жгучего, невыносимого стыда. Искра, которая с каждым днем разгоралась все сильнее.

В воскресенье весь пентхаус замер в предвкушении вечера. Даже обычно суетливая Анжела, приехавшая с папкой документов, вела себя с подчеркнутой, язвительной почтительностью.

— Вот список гостей, Софья Викторовна, — протянула она файл, едва скрывая усмешку в уголках губ. — Основные лица, их должности, кто с кем в ссоре, кто в интриге. Босс хочет, чтобы вы блеснули… ну, тем, чем можете. В общем, чтобы не опозорили.

Софья молча взяла папку. Она провела весь день, зарывшись в бумаги, зазубривая лица, имена, связи. Это напоминало подготовку к экзамену, от которого зависела не оценка, а ее физическое и, что страшнее, моральное выживание.

К пяти часам вечера в пентхаус ворвался вихрь в лице Милы-стилиста с целой командой: визажист, парикмахер, маникюрша. Их привезли в отдельном лимузине, как ценный груз.

— Ну, Золушка, превращаемся! — весело объявила Мила, расставляя по столам в гостиной чемоданы с инструментами. — Сегодня ваш дебют. Нельзя ударить в грязь лицом, а то принц рассердится.

Последние слова она произнесла с такой ядовитой сладостью, что Софью передернуло.

Ее отправили в душ, затем начался долгий, механический процесс преображения. Маникюрша выравнивала ей ногти, покрывая их прозрачным блестящим лаком. Визажист наносил тональную основу, тени, тушь — все в нейтральных, «естественных» тонах, как и приказывал Артем. На губах лишь блеск. Парикмахер укладывал ее все еще слегка влажные волосы в сложную, но сдержанную прическу, убирая каждую непокорную прядь.

— Не шевелитесь, душенька, а то все испортится, — ворчала парикмахер, закалывая очередную шпильку.

Софья сидела, как истукан, глядя в свое отражение в зеркале. Лицо постепенно превращалось в безупречную, холодную маску. Красивую, но безжизненную куклу, чуждую самой себе.

Наконец, Мила торжественно вынесла платье. Оно висело на бархатной вешалке, упакованное в прозрачный чехол. Это было платье-футляр из тяжелого темно-синего шелка, почти черного при определенном свете. Длина точно по колено. Рукава три четверти, вырез — скромный, треугольный у горла. Ни одного стразa, ни одной броши. Только безупречный крой, дорогая ткань и молния на спине.

— Наряд скромной, но дорогой содержанки, — с удовлетворением констатировала Мила, помогая ей облачиться. — Именно то, что надо. Ничего лишнего. Все внимание должно быть направлено на него.

Платье сидело идеально, подчеркивая новые линии ее тела — уже не худобы, а стройности, выточенной за недели тренировок. Оно было красиво, но тем не менее не переставало быть униформой ее унижения.

Когда она была почти готова, в гостиную вошел Артем.

Команда стилистов замерла, вытянувшись в почтительном, но любопытном молчании. Он был одет в смокинг, и это преображение было не менее поразительным. Спортивная мощь, скрытая под безупречной тканью, делала его очень харизматичным.

Он медленно обошел Софью, изучая каждый сантиметр. Его взгляд был таким же, как в первый день, — холодным, оценивающим.

— Волосы, — сказал он парикмахеру. — Чтобы ни одной выбившейся пряди.

Парикмахер засуетилась, больно затягивая шпильки.

— Губы, — он кивнул визажисту. — Блеск убрать. Матовое покрытие, едва розовое.

Визажист послушно стер блеск и нанес что-то новое. Губы стали сухими, чужими.

— Духи, — приказал Артем Миле. — Тот аромат, что я говорил.

Мила достала флакон без этикетки и брызнула в воздух перед Софьей. Запах был холодным, древесным. Совершенно не женский. Он напоминал аромат его парфюма.

— Хорошо, — наконец произнес Артем, когда аромат окутал ее. — Теперь вы готовы. Запомните: вы — мое продолжение. Вы не улыбаетесь без моей команды. Не смотрите ни на кого прямо. Отвечаете только на прямые вопросы, коротко и четко. Ваша задача — создавать нужное впечатление. Тихая, воспитанная, послушная. И моя. Любое отклонение от этого образа… — он не договорил, но угроза повисла в воздухе.

Он протянул ей руку. Не для поддержки, нет. Для того, чтобы надеть на ее запястье тонкий браслет из белого золота — простой, почти невесомый ободок, без замка.

— Это знак, — пояснил он. — Чтобы все понимали, что вы занята.

Они вышли.

Лифт, паркинг, темный лимузин.

Соня сидела, стараясь не смять платье, не испортить прическу. Он молчал.

Аукцион проходил в одном из старинных особняков, превращенном в музей. Лестница, устланная красной ковровой дорожкой, ослепительный свет софитов, щелчки фотокамер. Артем вышел первым, затем обернулся и подал ей руку, чтобы помочь выйти.

— Идем, — сказал он тихо.

Они вошли в зал. И сразу на них обрушилось внимание. Шепот, быстрые, оценивающие взгляды. «Это Долгов… А с ним… Боже, это же Захарова! Дочь… Что она с ним делает?»

Софья чувствовала, как ее щеки горят под слоем тонального крема. Она шла рядом с ним, опустив глаза, как и велел. Он вел ее сквозь толпу, здороваясь, обмениваясь парой слов с важными людьми. Представлял ее просто: «Софья Захарова». Без пояснений. И этого было достаточно. Все и так знали.

Она видела лица — бывших друзей отца, его партнеров, светских львиц. В их глазах читалось любопытство, жалость, презрение, плохо скрываемое удовольствие от ее падения. Одна пожилая дама, когда-то часто бывавшая у них в доме с мужем и восторгаюшаяся ее картинами, отвернулась, сделав вид, что не узнала ее.

Артем вел себя безупречно. Властно, уверенно, держа ее рядом как трофей. Он позволял ей брать бокал с водой, изредка наклонялся, чтобы сказать что-то на ухо — ничего значимого, просто для вида. Его дыхание обжигало ее кожу.

Во время самого аукциона они сидели в первом ряду. Он поднял табличку несколько раз, купив какую-то невзрачную картину и старинную брошь за суммы, от которых у нее замирало сердце. Каждый раз, прежде чем поднять табличку, он на секунду касался ее руки.

В перерыве к ним подошел мужчина лет пятидесяти. Она узнала его — Петровский, один из самых агрессивных кредиторов отца.

— Артем Викторович, рад видеть! — мужчина похлопал Долгова по плечу. — И с прекрасной спутницей. Софья Викторовна, вы просто прелесть. Как поживаете в новых… условиях?

В его голосе звучала неприкрытая похабность. Софья почувствовала, как ее тошнит.

— Софья чувствует себя прекрасно, — холодно парировал Артем, незаметно, но властно придвигая ее чуть ближе к себе. — Она ценит стабильность и порядок.

— Ах, порядок… Да, вы, Артем Викторович, знатный… упорядочиватель, — Петровский хихикнул, его взгляд скользнул по фигуре Софьи. — Ну, не буду мешать. Удачи на торгах.

Когда он отошел, Артем наклонился к ее уху. Его губы почти коснулись кожи.

— Видишь, какая ты ценная? — прошептал он так тихо, что услышала только она. — Даже у таких развалин, которые старше твоего отца, вызываешь большой интерес. И он не будет тобой просто любоваться, он мечтает обладать послушной куклой.

Её передернуло от мерзости, которую она представила. Его слова, его близость, этот весь блеск и ложь — все давило на нее неимоверной силой.

Аукцион был двойным. Она поняла это в конце. Не стоили эти предметы искусства на самом деле таких неприличных сумм. Продавалось что-то другое, что-то, о чем знают избранные, под видом этих лотов. И Долгов купил два лота. За баснословную сумму.

Последним испытанием стала фотосессия. Фотографы умоляли «господина Долгова с дамой» сделать несколько кадров у камина. Артем согласился. Он поставил ее перед собой, его руки легли ей на плечи — тяжело, властно. Вспышки ослепляли.

— Посмотрите на камеру, дорогая, — сказал он громко, для всех. И добавил тихо, чтобы слышала только она: — Улыбнись. Или я заставлю.

И она улыбнулась. Пусто, красиво, как манекен. Глаза остались мертвыми. Щелчок камеры запечатлел этот снимок: могущественный мужчина и его прекрасная кукла рядом.

Дорога назад прошла в абсолютной тишине. В пентхаусе он скомандовал: «Примите душ. Жду в кабинете через пятнадцать минут в одном халате».

Соня смыла с себя макияж, подсушила волосы и, надев ненавистный халат, пошла к нему.

Когда она вошла, он стоял у окна с бокалом виски.

— Подойдите.

Она подошла.

— Разденьтесь.

Это не было неожиданностью. После всего сегодняшнего это казалось логичным завершением. Софья слишком долго морально к этому готовилась и он сам, возможно, не понимая, оказал ей услугу в этом. Благодаря ему, она бездумно стянула халат, оставаясь своими мыслями далеко отсюда. Под ним ничего не было — ей не предоставляли белья.

Ей не было стыдно. Больше нет. Пусть смотрит. Пусть пользует, если захочет. Но от нее он не дождется эмоций.

Он долго смотрел на нее при свете одной настольной лампы. Потом подошел, взял ее подбородок и заставил посмотреть на себя.

— Сегодня ты была идеальна, — сказал он. Перестал обращаться на «вы». — Но внутри ты ненавидела каждую секунду. Я это видел. И это хорошо. Ненависть, вот что мне нужно от тебя. Ее можно использовать. Завтра мы начнем учиться ее направлять. А теперь… отблески вечера нужно стереть.

Коснулся ее губами, сначала за ухом, потом провел языком по скуле и поцеловал, грубо вторгаясь в ее губы. Через мгновение, перехватил ее за талию и прижал к себе, а сам наклонившись, болезненно смял губами сосок.

Она зажмурилась, укусив губу до крови, чтобы не издать ни звука. Он заметил это и провел пальцем по ее губам, размазав кровь.

— Тише, моя собственность, — прошептал он. — Ты не должна шуметь.

После он отпустил ее.

— Я не трахаю тех, кого хочу подарить. Иди к себе, — он отвернулся, а она сфокусировав взгляд, ненавистно смотрела на него.

Подарить? Ее?

В понедельник после утреннего душа и скудного завтрака из овсянки на воде, одного яблока к ней снова пожаловала целая команда. Мила-стилист с двумя помощницами, косметолог Галина Сергеевна и тот же парикмахер.

Ее обрабатывали три часа. Уход за кожей, сложный макияж, который должен был выглядеть как естественная красота. Волосы укладывали в идеальную, но строгую укладку — мягкие волны, собранные с одной стороны невидимой заколкой. Ни одной выбившейся пряди.

Платье привезли цвета темного графита — шелковый атлас, простой фасон-футляр с одним лишь акцентом: глубокий, но не вульгарный вырез на спине, подчеркивавший ее хрупкие лопатки. К платью полагались туфли на высоком каблуке и маленькая сумочка-клатч. Ни украшений, кроме того браслета из белого золота, ни часов. Как он и велел — сдержанно, дорого, нейтрально.

— Хорошая база, — сквозь зубы процедила Мила, поправляя складку на ее плече. — Есть над чем работать.

Софья не ответила. Она смотрела в зеркало и видела красивую, отстраненную незнакомку. Из нее снова сделали куклу. Идеальный «актив», как любил повторять Долгов.

Потом за ней приехал водитель. Соня так и не знала, куда ее снова собирали с такой тщательностью, пока они не подъехали к дорогому пафосному ресторану. Швейцар открыл перед ней дверь и она вошла. Там ее тут же перехватила одна из сотрудниц, яркая блондинка с бейджем на груди, на котором красовалось только имя: Изольда.

Почему-то не верилось, что это ее настоящее имя, Соне нужно было ухватиться за любую мысль, пусть даже если она будет о чужом имени.

Изольда провела ее боковым коридором в один из кабинетов. И не вошла следом.

Внутри стоял Артем. Он повернулся к ней и оценивающе скользнул по ее фигуре.

— Повернитесь.

Она сделала медленный оборот на каблуках, чувствуя, как он сканирует каждую деталь.

— Прическа. Распустите. Только не полностью. Соберите вот так. — Он показал жестом, обозначив мягкий узел низко на затылке. — Так вы будете выглядеть более доступно для восприятия.

Его слова были как пощечина. «Доступно». Как товар на полке.

Соня, закусив губу, немного ослабила укладку, так что несколько непослушных прядей мягко обрамляли ее лицо.

— Теперь лучше, — заключил Долгов. — Запомните: сегодня вы не Софья Захарова. Вы — моя сопровождающая. Безымянная. Вы улыбаетесь, когда я обращаюсь к вам. Отвечаете только если я задаю вам прямой вопрос. И говорите исключительно «да, Артем Викторович» или «нет, Артем Викторович». Любое отклонение будет иметь последствия. Понятно?

— Да, Артем Викторович.

— Отлично. Идем.

Артем привел ее в один из закрытых для спецобслуживания банкетных залов. У дверей их остановил мужчина в возрасте. Она не знала его, никогда не встречала, поэтому не знала, знаком ли он с ее отцом.

— Артем Викторович! Рад видеть. И с кем это вы нас сегодня порадовали? — его взгляд скользнул по Софье, задержавшись на вырезе платья.

— Моя спутница, — холодно ответил Долгов, даже не назвав ее имени. — Софья, это Михаил Борисович Кротов. Инвестор.

— Очень приятно, — прошептала Софья, опустив глаза, как и велели.

— Захарова? — Кротов прищурился. — Да-да, узнаю. Какая трансформация! Артем Викторович, вы, как всегда, волшебник. Из гусенка в… в изящного лебедя. — он похабно хмыкнул.

Артем лишь слегка скривил губы в подобие улыбки.

— Вы, как всегда, остроумны, Михаил Борисович. Простите, нас ждут.

Он увел ее прочь, его пальцы чуть сильнее сжали ее запястье. Она понимала — это и есть его месть. Показывать теперь ее вот так. Униженную. Безымянную. Подавленную.

За столом уже сидел человек, которого Софья тоже раньше не видела — спортивного телосложения, с насмешливыми карими глазами и непринужденной улыбкой. В отличие от Артема, он выглядел живым.

— А вот и наш скупердяй в смокинге! — весело воскликнул он, вставая. — И… ого. Это и есть тот самый «проект»? Неплохо, совсем неплохо.

— Софья, это Никита Игнатьев. Мой… партнер, — представил Артем, явно не желая произносить слово «друг». — Никита, не пугай спутницу.

— Пугаю? Я? — Никита взял ее руку и с преувеличенной галантностью поцеловал в воздухе над костяшками. — Очарован. Слушай, Артем, она же живая. И глаза… в них еще огонь есть. Ты не добил до конца Захаровых?

— Закрой рот, Никита, — спокойно ответил Долгов, усаживая Софью на стул напротив. — Или я напомню тебе о твоих долях в «Сибирь-Лес».

Никита засмеялся, но подчинился. В течение вечера он постоянно бросал на Софью заинтересованные взгляды, пытался подмигнуть, когда Артем отворачивался.

Вскоре за столом не осталось свободных мест. Кто-то был со спутницами, причем Соня отчетливо понимала, что это не жены и не невесты. Ели, говорили о делах, обсуждали какой-то общий проект.

Она не вникала в разговор, к ней никто не обращался, пока сидящий напротив Никита, вдруг не обратился к ней тихо:

— Ну что, Золушка, — тихо сказал Никита, наклоняясь к ней. — Как тебе это всё? Нравится быть живым трофеем на его стене?

Она не ответила, уставившись в свою бокал с водой, вино ей, конечно, не предложили, как другим девушкам.

— Он тебя сломает, знаешь ли, — продолжал Никита, уже без насмешки. — Он мастер по слому. Но гляжу я на тебя… в тебе есть стержень. Интересно, хватит ли его, чтобы переломить его?

В этот момент к ним повернулся Артем. Он ничего не сказал, но его взгляд, брошенный на Никиту, заставил того откинуться на спинку стула и поднять руки в мнимой обороне.

— Все, все, помалкиваю.

Вторая половина обеда стала адом. Дела обсудили, пошли неформальные разговоры, и кто-то ляпнул, вызывая смешки окружения:

— Артем Викторович, а «обслуживание» входит в стоимость актива?

— Входит, Иван Петрович. Но вам, боюсь, не по карману. Ваши активы в прошлом квартале просели на сорок процентов. Лучше о своих деньгах думайте.

Наступила неловкая тишина. Старик побагровел. Артем снова повернулся к Софье.

— Устали? — спросил он громко, на публику, с показной заботливостью, которой в его глазах не было и на грош.

— Нет, Артем Викторович, — автоматически ответила она.

— Отлично. Тогда пойдемте.

Он снова взял ее за запястье и повел через зал в сторону вип-кабинетов. И там в узком коридорчике она увидела его.

Андрея Семенова. Бывшего жениха. Того, кто клялся в любви и преданности, а потом одним из первых потребовал у отца возврата «займов», узнав о крахе.

Андрей стоял, разговаривая с какой-то блондинкой, и его взгляд встретился с ее. Он сначала не узнал, потом глаза его расширились от изумления, а потом в них вспыхнуло… наслаждение. Наслаждение от ее падения.

Артем, заметив это, замедлил шаг. Его пальцы на ее запястье стали почти болезненными.

— А, Семенов, — произнес он с легкой ядовитой учтивостью. — Кажется, вы знакомы с моей спутницей?

Андрей оправился и вытянул лицо в улыбку.

— Артем Викторович! Да, конечно, старое знакомство. Соня… как же ты… изменилась. — Его взгляд снова пробежал по ней сверху вниз, оценивающе. — Выглядишь… сексуальной. Тебе идет.

Она чувствовала, как горит изнутри. Стыд, ярость, беспомощность. Она хотела исчезнуть. Артем наблюдал за ней, за ее реакцией.

— Да, — холодно сказал он. — Соня научилась ценить то, что имеет. И понимать, чего стоит. Правда, Соня?

Он повернул ее лицо к себе, заставив посмотреть в его стальные глаза.

— Правда, Артем Викторович, — выдохнула она, и слова обожгли ей горло.

Андрей усмехнулся.

— Ну что ж, рад за тебя, Соня. Нашла себе… строгого наставника. — Он кивнул Долгову. — Удачного вечера.

Когда они отошли, Артем наклонился к ее уху. Его дыхание было теплым, а слова — острыми и холодными.

— Видишь? Вот оно, твое прошлое. Оно предало тебя, продало и теперь смеется над тобой. Запомни этот взгляд, Софья. Запомни навсегда.

Они уехали из ресторана раньше всех. Она надеялась, что он отправит ее с водителем, но нет. Уселся рядом на заднее сиденье, скомандовал ехать.

В лифте, поднимаясь в пентхаус, он молчал. Она стояла, прислонившись к стене, чувствуя, как платье, бывшее красивым нарядом, теперь будто пропитано ядом унижения.

В прихожей он остановился и повернулся к ней.

— На сегодня достаточно. Вы справились. Не блестяще, но терпимо. Ваша комната ждет вас.

Он развернулся и вышел.

Софья побрела в свою комнату, сорвала с себя платье. Упала на кровать и зарылась лицом в подушку, стараясь заглушить рыдания. Весь вечер, все взгляды, улыбка Андрея, холодное прикосновение Артема — все это кружилось в голове, разрывая ее на части.

Она проиграла этот раунд. С треском. Он показал ее миру как свою вещь, и мир с удовольствием на это купился.

«Запомни этот взгляд, Софья. Запомни навсегда».

Она запомнила. И она поклялась себе, что этот взгляд — и тот, что был в глазах Андрея, и тот, ледяной, в глазах Артема — она однажды вернет им сторицей.

В этот день она его больше не видела. Ни вечером. Ни за ужином.

Утро не принесло облегчения. Софья проснулась от привычного резкого звонка.

Артем, как ни в чем не бывало, ждал ее в прихожей. В спортивной форме, свежий, собранный, с тем же безразличием во взгляде. Он изучал ее опухшее от слез лицо, бледную кожу и ничего не сказал. Просто дал команду.

— Сегодня увеличим дистанцию на два километра. И поторопитесь.

Пробежка была еще более адской. Она бежала на автомате, ее разум был где-то далеко, перемалывая вчерашние события. Взгляды. Смешки. Рука Артема на ее запястье. Улыбка Андрея. Каждое воспоминание было как удар хлыста. Она споткнулась, едва не упала.

— Концентрация, Софья Викторовна! — его голос прозвучал рядом, заставляя ее вздрогнуть. — Вы не на прогулке. Ваши мысли должны быть здесь, со мной. Или вам нужен дополнительный стимул?

Она не ответила, лишь стиснула зубы и побежала быстрее, пытаясь убежать не от него, а от своих мыслей.

Вернувшись, он снова заставил ее себя ненавидеть.

— Наденьте комплект, который вам подготовили. И приходите на завтрак через двадцать минут.

Она вошла в комнату и уставилась на кровать, застыв на месте. На белоснежном покрывале лежало черное платье мини с молнией впереди и с прозрачным шлейфом, опускающимся с бедер. Туфли на высоком каблуке, тонкий клатч под платье. Бельё он категорически запретил ей носить, даже заикаться о нем не стоило, чтобы не злить еще пуще.

Она приняла душ после пробежки и надела на себя платье. Оно было ультракоротким, несмотря на шлейф, который вообще ничего не прикрывал. В таком платье наклонись и всё будет на обозрении окружающих. Даже присесть будет сложно. Выйдя из комнаты успела как раз перед тем, как услышала звонок колокольчика повара.

Как собаку Павлова дрессируют. Она сжала губы и пошла в сторону столовой.

Позавтракали как обычно. Он ничего не сказал про ее платье, выглядел всё также невозмутимо как и всегда.

— Сегодня вы поедете со мной.

Она напряглась. Снова встречи с партнерами?

— В офис. Хочу, чтобы были рядом.

— Мне… — она запнулась, опустила взгляд. — Накраситься?

— Нет. — Он несколько секунд рассматривал ее, а потом отвел взгляд.

Её отправили домой с тем же молчаливым водителем. Перед тем как посадить ее в машину, Анжела сунула ей в руки красную толстую папку.

— Изучи, тебе нужно побыстрее понять, дорогуша, что ты должна приносить боссу пользу. И не в постели, там занято, — она обвела пухлые губы языком.

Соня ничего не ответила, прижала к себе папку и села в машину.

Анжела тут же развернулась и покачивая бедрами поцокала на шпильках в здание.

В его доме она не могла сидеть на месте. Материалы, переданные Анжелой, лежали на столе в ее комнате — толстая папка с фотографиями, биографиями, сводкой правил поведения. Она схватила ее и принялась листать, пытаясь запомнить всё, что написано.

«Григорий Леонидович Полянский — председатель совета директоров «РосАгро». Женат, двое детей. Увлекается гольфом и коллекционированием старинных карт. Ключевой партнер по поставкам сельхозтехники…»

Слова сливались в одно пятно. Она встала и начала расхаживать по комнате, зажав папку в руках, бормоча себе под нос: «Полянский, гольф, карты…»

Внезапно дверь открылась. На пороге стоял Артем. Он наблюдал за ней несколько секунд, его лицо было непроницаемым.

— Вы выглядите как шизофреник на прогулке, — произнес он ровным тоном. — Такой вид недопустим. Прекратите эту бессмысленную ходьбу. Сядьте. И дышите глубже.

Она застыла, затем послушно рухнула на стул, папка выскользнула у нее из рук и с шумом рассыпалась по полу. Она ахнула и бросилась собирать листы, руки дрожали.

Он не стал помогать. Наблюдал как она опустилась на колени собирая листки. Когда она собрала все бумаги и снова села, пытаясь привести их в порядок, он подошел ближе.

— Дайте сюда, — приказал он.

Она отдала ему смятую папку. Он пролистал ее, затем выдернул несколько листов.

— Вам не нужно знать, чем увлекается жена Полянского. Вам нужно знать, почему его компания три года назад отказалась от совместного проекта с вашим отцом. И кто был инициатором разрыва. — Он бросил листы обратно ей на колени. — Учите не факты, а связи. Силуэты альянсов и конфликтов. Вы мне нужны на встречах не для светской беседы. Вы должны уловить нюанс, улыбку не к месту, слишком долгое рукопожатие. Поняли?

— Да… то есть… я должна шпионить? — вырвалось у нее.

Он усмехнулся.

— Вы должны быть полезной. Читайте между строк. Теперь продолжайте. И, Софья… — он наклонился так, что его лицо оказалось в сантиметрах от ее. Она замерла, почувствовав запах его одеколона. — Если вы ославите меня тем, что уроните что-нибудь, запнетесь или забудете чьё-то имя, я не стану кричать на вас при всех. Я просто увезу вас отсюда. А после… мы подробно обсудим вашу некомпетентность. Наедине. Детально.

Он выпрямился и вышел. Потом она услышала хлопок входной двери. Уехал.

Софья провела за изучением связей и конфликтов до позднего вечера, пока глаза не начали слипаться. Когда горничная принесла ужин (все та же зелень, но с добавлением крошечного кусочка лосося на пару — «углеводная загрузка перед событием», как язвительно пояснила та), Софья ела автоматически, мысленно прокручивая схемы: кто с кем в ссоре из-за слива акций, кто кому должен за поддержку на выборах в ТПП.

После ужина пришла Галина Сергеевна. Она сделала Софье расслабляющую маску для лица, осторожно массировала виски.

— Держитесь, девочка, — тихо сказала она, пока Софья лежала с закрытыми глазами. — Не смотрите им в глаза, если боитесь. Смотрите на точку между бровей. И дышите. Самое главное — дышать ровно. Они все трусы, они боятся друг друга больше, чем вы их.

Эти слова стали второй карамелькой, спрятанной в душе.

Утром Софья проснулась еще до звонка. Живот сводило от нервного спазма. Пробежка была отменена. Вместо этого после завтрака (овсянка на воде и ягоды) к ней вновь явилась уже знакомая команда: Мила, парикмахер, визажист и маникюрша.

Ее снова скрабили, шлифовали, укладывали. Волосы были уложены в сложную, но сдержанную прическу — мягкие волны, собранные сзади в элегантный низкий хвост, несколько прядей обрамляли лицо. Макияж был безупречным и почти незаметным — только подчеркнутые глаза и нейтральная помада, как и приказывал Артем. Ногти покрыли бесцветным лаком.

Мила принесла платье. Когда чехол сняли, Софья замерла.

На этот раз платье было белоснежное, из тяжелого, струящегося шелка. Фасон — предельно простой, но безупречно скроенный: длинные рукава, округлый вырез, пояс под грудью, юбка в пол, мягко ниспадающая складками. Ни страз, ни вышивки, ни сложных деталей. Оно было воплощением сдержанной, невероятно дорогой роскоши.

— Наряжайтесь, Золушка, карета ждет, — ухмыльнулась Мила, но в ее голосе слышалось неподдельное уважение к наряду.

Платье село на Софью идеально, как влитое. Оно не сковывало движений, но заставляло держать осанку.

Она вышла в гостиную. Артем уже ждал ее. Он был в классическом смокинге, и в этом наряде его холодная, хищная красота проявилась с новой силой. Он обернулся и… на долю секунды его взгляд, скользнув по ней, задержался.

— Хорошо, — произнес он, и это было высшей похвалой. — Не забывайте: спину прямо, взгляд опущен, но не в пол. На уровне груди собеседника. Руки спереди, левая поверх правой. Вы не говорите первая. Отвечаете коротко и только если вопрос адресован вам лично. По моему легкому касанию локтя — вы извиняетесь и отходите в сторону. Понятно?

— Да, Артем Викторович.

— Тогда поехали.

Лифт спустился в подземный гараж, где их ждал не привычный внедорожник, а длинный, черный лимузин. Артем помог ей сесть, сам сел напротив и достал телефон.

Они ехали молча. Софья смотрела в затемненное стекло, за которым проплывал город. Пока с ней возились, наступило время обеда. Куда на этот раз он ее везет?

Ее отражение в стекле — изящная, бледная незнакомка в сером платье — казалось призраком.

Он вдруг нарушил тишину, не поднимая глаз от телефона:

— И держите эмоции под контролем.

Она глянула на него, распахнув ресницы. Это он к чему?

Лимузин подъехал к закрытому зеленью особняку, где на внутренней парковке уже стояло с десяток не менее пафосных автомобилей.

Красная дорожка, швейцары в ливреях. Артем вышел первым, затем обернулся и протянул ей руку. Его ладонь была сухой и прохладной.

Она положила свою руку ему на предплечье, ощутив под тканью смокинга твердые мышцы. Тактильный контакт, вынужденный и такой публичный, обжег ее кожу.

— Дышите, — тихо сказал он, наклоняясь к ней, будто шепча что-то нежное на ухо. — И помните: одно неверное движение.

Они ступили на красную дорожку. Софья почувствовала, как десятки глаз устремились на них. Она инстинктивно прижалась к его руке, ища опоры.

Он не отстранился. Он повел ее вперед, спокойный, незыблемый.

А через четверть часа она поняла, почему он ей сказал держать эмоции под контролем.

Зал особняка был полон света, звона хрусталя и приглушенного гула голосов. Софья шла рядом с Артемом, ее рука все еще лежала на его предплечье. Она пыталась дышать, как учила Галина Сергеевна, но каждый вдох казался ей слишком громким. Каждый шаг в непривычно красивых, но неудобных туфлях отзывался болью в висках.

Знакомые лица стали материализовываться перед ней. Вот Григорий Полянский, крупный, с красноватым лицом, хлопает Долгова по плечу: «Артем, рад видеть! А это…» Его взгляд скользнул по Софье с плохо скрытым любопытством и снисходительной жалостью.

— Софья Захарова, — представил Артем. — Моя новая помощница.

Полянский кивнул, и взгляд его стал оценивающим, уже не жалеющим, а изучающим. «Помощница». С этого слова, произнесенного Долговым, с нее будто сдуло последний налет прошлого статуса. Она стала «Помощницей» Долгова. Это было одновременно и клеймом, и защитой.

— Очень приятно, — пробормотала она, опустив глаза, как и велел Артем. Полянский что-то говорил о новых тенденциях на рынке зерна, Артем кивал, вставлял короткие реплики. Софья стояла, пытаясь уловить тот самый «нюанс», о котором говорил Артем. Она видела, как Полянский слишком нервно теребил перстень на пальце, когда речь зашла о государственных субсидиях.

«Конфликт интересов», — пронеслось в ее голове.

Они двигались дальше. Люди подходили, обменивались несколькими фразами с Артемом, бросали на Софью быстрые, как уколы, взгляды — удивленные, насмешливые, сочувствующие. Она чувствовала себя экспонатом на выставке: «Бывшая принцесса, ныне — собственность санитара. Не кормить, не трогать».

Тут же они снова встретили Ирину Сухареву, владелицу галереи.

— Милая Софья, какая неожиданная встреча, — просипела она. — Я так сожалела, узнав о твоем… падении. Но вижу, ты нашла опору. — Она бросила многозначительный взгляд на спину Артема. — Хотя опора, надо сказать, весьма… скользкая. Берегись, деточка, на таких камнях легко разбиться.

Софья вспомнила правило — не говорить первой. Она лишь молча кивнула, надеясь, что дама отстанет.

— Твой отец, — продолжила Сухарева, понизив голос до змеиного шепота, — был человеком сложным. У него было много врагов. И некоторые из них… очень терпеливы. И очень богаты.

В этот момент легкое, но неоспоримое давление на ее локоть заставило Софью вздрогнуть. Артем вернулся. Он встал между ней и Сухаревой.

— Ирина Витальевна, вы, как всегда, очаровательны, — произнес он ледяным тоном. — Но, простите, мне нужно увести мою помощницу. Дела.

Он взял Софью за локоть и увел, не дав Сухареве вымолвить ни слова. Когда они отошли на безопасное расстояние, он наклонился к ее уху.

— Старая гиена. Она сама была должна твоему отцу полмиллиона долларов за неудачную аферу с поддельными картинами. Игнорируйте. Она пытается вас раскачать.

Его спокойствие было пугающим. Казалось, он знал все тайные долги и обиды этого зала.

А потом они прошли в закрытую залу, где на черных креслах с маленькими столиками перед ними сидели мужчины. Человек двадцать. А перед ними ярко освещенная софитами круглая сцена.

Долгов усадил ее и сам сел рядом, откупорил стоящую на столике бутылку с минеральной водой. Отпил из единственного бокала. Соня сидела, вжавшись в кресло. Не нравилось ей это место своей атмосферой.

А потом началось. На сцену вывели девушку в прозрачном платье, ничего не скрывающим. Соня зажмурилась, сделала глубокий вдох. Резко стало нечем дышать.

Начались активные торги, а мужчина со сцены, поворачивая девушку в разные стороны, четко подначивал публику.

«Девственница Дана», «Настоящая блондинка», «Знает пять языков», «Одна из лучших девочек Сюзанны» «Продана»…

Суммы звучали запредельные, Артем табличку не поднимал. Но с интересом разглядывал каждую.

Софья сидела неподвижно, сложив руки на коленях. Её пунцовые щеки и шею, казалось, видели все. Она чувствовала на себе тяжелые взгляды. И вдруг ее взгляд упал на знакомое лицо в третьем ряду. Один из самых близких друзей ее отца, почти дядя. Человек, который усаживал ее на колени в детстве и дарил огромных плюшевых медведей. Их взгляды встретились.

В глазах его она увидела не жалость, а животный, неприкрытый интерес. В этот момент что-то в Софье окончательно и бесповоротно сломалось. Долгов привел ее сюда, чтобы показать, что ее ждет та же участь.

Она почувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза. Быстро, пока никто не увидел, она смахнула ее кончиком пальца.

Артем, казалось, не обратил внимания. Он поднял табличку в этот момент.

«Пятьсот тысяч долларов, раз»…

Когда аукцион закончился и все начали расходиться, к ним подошел высокий, худощавый незнакомец.

— Артем, — кивнул он, игнорируя Софью полностью, как пустое место. — Интересный лот ты сегодня приобрел. Когда выставишь ее? Не хочешь поскорее слить, пока она еще чего-то стоит?

Воздух вокруг Артема словно застыл. Он медленно повернулся к Горскому, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный огонь, который Софья видела в машине в первый день.

— Михаил Ильич, — произнес Артем с убийственной вежливостью. — Вы всегда отличались тонким чувством юмора. Но советую быть осторожнее в оценках. Некоторые активы дорожают со временем. А некоторые… — он сделал паузу, давая словам висеть в воздухе, — обесцениваются настолько, что становятся не интересны даже в качестве мусора.

Тот побледнел. Он что-то пробормотал и быстро ретировался.

В лимузине по дороге домой царила гробовая тишина. Артем смотрел в окно, его профиль был резок и непроницаем. Софья сидела, сжимая руки так, что ногти впивались в ладони. Весь ужас вечера, все эти взгляды — все это давило на нее, угрожая раздавить.

Слава богу девушка с ними не поехала, наверное, ее привезут отдельно.

Когда они вошли в пентхаус, он снял смокинг, бросил его на кресло и повернулся к ней.

— Что вы вынесли из сегодняшнего? — спросил он.

Она смотрела на него, не в силах говорить. Ком стоял в горле.

— Говорите! — его голос прозвучал резко, заставив ее вздрогнуть.

— Они… все боятся, — выдохнула она. — Боятся друг друга. Боятся вас. И… презирают меня.

— Презирают слабость, — поправил он. — А вы сегодня показали им свою слабость.

Он подошел к ней вплотную.

— Теперь идите. Снимите это платье, примите душ. Завтра все начнется сначала.

Она пошла к своей комнате, но на пороге обернулась.

— Зачем? — спросила она, и голос ее сорвался. — Зачем вы взяли меня туда? Чтобы показать, какое я ничтожество?

Он посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом.

Не удостоил ответом, развернулся и ушел в свой кабинет.

Софья стояла одна в огромной, темной гостиной. Потом ушла в комнату. Стянула платье, сгребла его в охапку и швырнула в дальний угол. Потом скинула с ног туфли, разворошила сложную прическу, смыла с лица безупречный макияж.

Под ледяным душем она снова плакала.

Когда вышла из душа, завернулась в халат и подошла к окну. Город, как всегда, сверкал внизу. Теперь она видела изнанку этой красоты. Изнанку, полную трусости, лжи и гнили.

Прошло три дня с того унизительного аукциона. Артем не брал ее с собой на встречи. Он исчезал на рассвете и возвращался за полночь. Он словно отступил, дав ей прочувствовать вакуум после публичного падения.

Софья выполняла распорядок на автомате. Обязательная пробежка в одиночестве. Тренировки с Глебом. Бесконечные папки с документами. Но теперь она читала их иначе.

Утром Анжела, злорадствуя, сбросила ей на планшет сканы старых документов из архива Захаровых. То, что не попало под официальное банкротство. «Босс сказал, чтобы ты изучила глубже. Может, найдёшь, за что зацепиться», — стервозным голосом она отправила аудиосообщение. Софья слышала в ее голосе насмешку. «Зацепиться» было не за что. Но можно было понять — почему.

И вот она сидела, уставившись в экран. Расписки. Десятки расписок. Отец брал деньги в долг у частных лиц, под залог акций, имущества... и проигрывал. Но что-то было не так. Суммы были астрономические, сроки возврата — нереальные. А потом, почти сразу после подписания, появлялась отметка о погашении. Не его рукой. Чужим, размашистым почерком, который она где-то уже видела.

Ее сердце забилось чаще. Она листала дальше. Займы от одной и той же компании-прокладки, зарегистрированной на Кайманах. «ООО «Сильвер Феникс». Выкуп долга каждый раз осуществлялся через другую фирму, но в конечном итоге долги консолидировались... у холдинга Долгова.

Отец много проигрывал. Сам себя втягивал в долговую яму. Кто-то скупал его долги, превращая в финансового раба. И в какой-то момент этот кто-то решил забрать не деньги, а его дочь.

Она встала и начала ходить по комнате. В голове роились мысли одна хуже другой.

Внезапно дверь в ее комнату распахнулась. На пороге стоял он. Без пиджака, черная рубашка расстегнута на две пуговицы, волосы слегка растрепаны. А в глазах… полыхал гнев, который тлел до этого под слоем льда и сейчас прорывался наружу.

— Что вы тут вынюхиваете?

Она отпрянула от стола, инстинктивно прикрывая ладонью экран планшета. Молниеносным движением он пересек комнату, резко схватил планшет. Его глаза пробежали по открытым сканам. Лицо не дрогнуло, но в уголках губ заплясали желваки.

— Глубоко копаешь, Софья, — прошипел он. — Опасно глубоко. Кто дал тебе доступ к этим документам?

— Анжела прислала... по вашему приказу, — выдохнула она, чувствуя, как холодный страх сковывает ее.

Он швырнул планшет на кровать. Тот отскакивая, упал на пол.

— Ты что, надеешься найти оправдание для святого папочки? Найти виноватого, кроме него самого?

— Я... я просто хочу понять! — вырвалось у нее. — Почему вы скупали его долги? Зачем вам было нужно втягивать его в эту кабалу?

Он замер. А потом шагнул к ней, заставив отступить к стене.

— Ты хочешь знать почему? — он наклонился, и его дыхание обожгло ее лицо. — Потому что он был трусом. Потому что он брал в долг у всех подряд, чтобы заткнуть одну дыру, и проделывал десять новых. Потому что такие, как он, расползаются, как гниль, и заражают всех вокруг. А я — санитар. Я прихожу и выжигаю гниль. До тла.

— Но почему Я? — крикнула она, и слезы наконец вырвались наружу, горячие и яростные. — Какое я имею отношение к его долгам? Почему не добили его компанию, не отняли последнее, когда можно была, а забрали меня?

Он смотрел на ее слезы, и в его глазах что-то дрогнуло. Не жалость, нет. Что-то более темное, более голодное. Он медленно поднял руку и большим пальцем стер слезу, катящуюся по ее щеке. Прикосновение было грубым, почти болезненным.

— Потому что ты — самое ценное, что у него было, — прошептал он, и его голос вдруг потерял металлическую твердость, стал низким, срывающимся. — И самое беззащитное. И я забрал это. Чтобы он перевернулся в гробу. Чтобы он знал, что его ошибки падают не на него. Они падают на тебя.

Он говорил это, глядя ей прямо в глаза, и Софья видела в них не только холодную месть, но и какую-то свою, давнюю, незаживающую рану. Он ненавидел не только ее отца. Что-было еще, гораздо глубже.

Он все еще стоял слишком близко. Его тело излучало жар и напряжение. Взгляд упал на ее губы. И в этом взгляде, поверх злости, вспыхнуло что-то неуправляемое. Желание. Голое, первобытное, подавляемое все эти недели.

Он не выдержал.

Его рука вцепилась ей в затылок, пальцы вплелись в волосы, больно дернув голову назад. Он грубо поцеловал ее. Вырвалась ярость, давно копившаяся злоба и та самая запретная, дикая тяга, которую он так старательно в себе душил. Он впивался в ее губы, заставляя их раскрыться, подчиниться. Он сжимал ее так сильно, что ей казалось, сломаются ребра.

Софья застыла в шоке, потом попыталась вырваться, упереться ладонями в его грудь. Но он был сильнее. Гораздо сильнее. И потерял контроль.

Он оторвался, прерывисто дыша. Глаза горели в полумраке комнаты.

— Ты моя, — хрипло прошептал он, прижимаясь лбом к ее виску. — Моя собственность. И я устал ждать.

Его руки скользнули вниз, к поясу халата. Она забилась в настоящей, животной панике.

— Нет... — вырвался у нее стон. — Нет...

Ее голос, полный неподдельного ужаса, казалось, на секунду дошел до него. Он замер, его пальцы впились в ткань халата. Он тяжело дышал, глядя на ее перекошенное от страха лицо, на слезы, на губы, распухшие от его поцелуя.

И вдруг резко оттолкнул ее от себя, как обжегшись. Она едва удержалась на ногах, прислонившись к стене.

Он отвернулся, провел рукой по лицу, с силой растерал его, будто пытаясь стереть и свою слабость, и ее образ.

— Вон, — хрипло прорычал он, не глядя на нее. — Убирайся с глаз моих. Пока я не передумал.

Она не заставила себя ждать. Выскочила из комнаты, как ошпаренная, и бросилась в свою ванную, захлопнув дверь. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Губы горели, а в голове гудело.

Софья залезла в душевую кабину и стоя под холодной водой, пытаясь смыть с себя его прикосновения, его вкус, его гнев. И осознавала, что между ними не только долг и ненависть.

Новиночка литмоба от Миранды Шелтон

Следующий день начался как обычно. Пробежка, завтрак — все происходило в полнейшей тишине. Артем был безупречно собран, холоден и отстранен, как будто той ночной вспышки не было вовсе. Но Соня видела: напряжение в его челюсти, слишком резкие движения, взгляд, который упорно смотрел на ее губы.

Она же, напротив, чувствовала странную, почти истерическую ясность. Страх никуда не делся, он сидел глубоко внутри, холодным тяжелым камнем. Она изучала его, как когда-то изучала тени на холсте, пытаясь понять, где свет, а где ложь.

После пробежки он отправил ее в кабинет.

Она села за рабочий стол в его кабинете, тот самый, за которым он обычно работал. Перед ней был мощный моноблок с несколькими мониторами. Он стоял у окна, спиной к ней.

— Войди в систему. — Соня увидела листок с логином и паролем, созданным видимо для нее, так как это была дата ее рождения, а логин был в его стиле: «s.zakharova_asset».

«Asset».

Актив.

— Папка «Кейсы». — Продолжил он. — Начни с файла «Гамма-Хим». Я хочу чтобы ты изучила к пятнице всё досконально. Абсолютно всё.

Она погрузилась в цифры. «Гамма-Хим» была средней компанией, одним из многих винтиков в чужой игре. Но, копая глубже, она увидела знакомую схему: цепочку взаимных долгов, искусственно раздутых обязательств, сомнительные залоги. Это был почерк Долгова. Он разорял — он выстраивал ловушку так, чтобы жертва сама в нее вошла, уверенная, что это выход.

Она работала несколько часов, забыв о времени. В этих сухих колонках цифр, в этих юридических формулировках была своя жесткая поэзия разрушения. И она начинала ее понимать.

В какой-то момент он подошел и встал за ее спиной. Она почувствовала его присутствие, даже не видя — по изменению давления в воздухе, по легкому запаху его одеколона, смешанному теперь с запахом кофе. Он смотрел поверх ее плеча на экран.

— Ты пропустила связку через офшор на Кипре, — произнес он тихо. Его голос прозвучал прямо у ее уха, заставив ее вздрогнуть. — Компания «Марлин Трейд». Проверь учредителей.

Она кивнула, не оборачиваясь, пальцы замерли над клавиатурой. Она боялась пошевелиться, боялась, что любое движение нарушит этот хрупкий, натянутый мир.

— Почему ты это делаешь? — спросила она вдруг, не в силах сдержаться. Голос у нее был тихий, но четкий. — Зачем разбирать эти компании по косточкам? Чтобы потом их добить? Разве... разве нельзя просто работать и создавать что-то новое?

Он помолчал. Потом раздался короткий, беззвучный выдох, похожий на усмешку.

— Создавать новое... — повторил он. — Новое всегда вырастает на руинах старого, Софья. Мир устроен так. Одни рушатся, другие строят. Я просто ускоряю процесс. Убираю гнилое, чтобы на его месте могло вырасти что-то... жизнеспособное. Пусть и не мной.

— Это цинично.

— Это эффективно.

Он отошел, и она снова смогла дышать. Но вопрос повис в воздухе. И его ответ что-то прояснил. Он не садист, получающий удовольствие от страданий. Он... хирург. Хирург, который режет, не глядя на боль, потому что верит в необходимость ампутации. Эта мысль была еще страшнее.

Он так уверен в своей правоте…

Вечером Анжела привезла новые документы — на этот раз бумажные, в толстой картонной папке с грифом «Конфиденциально». Она бросила ее на стол перед Софьей с высокомерным видом.

— Босс сказал разобрать до утра. Особое внимание на приложения. Там, говорят, интересные автографы есть.

И снова эта ядовитая ухмылка.

Когда Артем ушел вместе с Анжелой, Соня открыла папку. Это были документы по одному из самых громких банкротств последних лет — сети элитных спа-отелей «Нефертити». Разбирала его, судя по всему, команда Долгова.

Она читала отчеты, аналитику, переписку. И среди стандартных приложений — выписок, договоров — наткнулась на несколько листов в конце, подшитых, казалось, случайно. Но ничего случайного в его папках никогда не было. И она стала рассматривать снимки. Это были... личные фотографии. Старые, потрепанные снимки.

На одном была молодая, очень красивая женщина с печальными глазами. Она стояла в саду, в светлом платье, и смотрела куда-то в сторону. В ее чертах было что-то неуловимо знакомое. Она никак не могла вспомнить, видела ли ее когда-нибудь. Возможно, в гораздо более старшем возрасте?

На другом снимке та же женщина, но уже с ребенком на руках. Мальчиком лет четырех-пяти. У мальчика были серьезные, не по-детски сосредоточенные глаза и темные, почти черные волосы. Губы, сжатые в тонкую, упрямую линию.

Софья перевернула фотографию. На обороте, выцветшими чернилами, было написано: «Тоня и Сережа. Дача. 1998».

Тоня. Антонина. Мать Артема. Она знала это имя из тех немногих обрывков, что просачивались сквозь его ледяную броню. И Сережа... Сергей. Брат?

Она лихорадочно перебирала другие бумаги. Нашла письмо, вернее, его копию. Небрежный, мужской почерк, полный отчаяния и злости. «Тоня, он не отдаст. Он сказал, что это его кровь, его наследник. Что я никто... Он все забрал... Прости...»

Письмо было адресовано Антонине Долговой. От кого? От мужа? От любовника? И кто этот «он», который «не отдаст»? Кто забрал все?

Руки у Софьи дрожали. Она понимала, что видит что-то личное, сокровенное, то, что Артем наверняка спрятал бы навсегда. Почему это здесь? Ошибка архивариуса? Или... намеренная утечка? От кого? От Анжелы, жаждущей навредить? Или от него самого — какой-то извращенный тест?

Она услышала шаги в коридоре. Быстрые, тяжелые. Он вернулся раньше, чем ожидалось.

Не думая, она сунула фотографии и письмо под стопку других документов, накрыла их чистым листом и прижала ладонью, делая вид, что углублена в изучение отчета.

Дверь открылась. Артем вошел. Он был бледен, глаза горели лихорадочным блеском. От него пахло не сигарами, а холодным потом и адреналином. Он сбросил пальто на пол, не глядя, и подошел к бару, налил виски. Выпил залпом.

— Всё, — произнес он в пространство, голос хриплый, сдавленный. — Контракт подписан. «Нефертити» больше нет.

Он говорил не ей. Он констатировал факт для самого себя. И в его голосе была пустота. Та самая пустота, которую она видела в его глазах в день похорон ее отца.

Он повернулся и увидел ее. Увидел ее прижатую к бумагам руку, ее слишком бледное лицо.

— Что? — коротко бросил он.

— Ничего. Работаю, — она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась жалкой и фальшивой.

Он прищурился, его взгляд стал подозрительным, острым. Он медленно подошел к столу.

— Что у тебя там?

— Делаю отчет по «Гамме», — солгала она. — Почти закончила.

Он не поверил. Он всегда чувствовал ложь. Он протянул руку, чтобы отодвинуть ее ладонь. В последний момент она не выдержала и сама убрала руку, обнажив чистый лист.

Он смотрел на этот лист, потом на ее лицо. В его глазах мелькнуло что-то — разочарование? Облегчение? Или понимание, что она что-то скрывает?

— Убирайся, — сказал он вдруг, отворачиваясь. — Я не хочу тебя видеть. Утром продолжишь.

Она не заставила себя ждать. Собрала бумаги, включая ту папку, под которой лежали фотографии, и почти бегом вылетела из кабинета. В своей комнате она заперла дверь, хоть и знала, что замок открывается и с другой стороны.

Потом вытащила фотографии. Смотрела на печальные глаза Антонины. На обрывок письма, полного боли.

И вдруг все сложилось в ужасную, отвратительную картину. Не просто месть за бизнес. Месть за сломанное детство. За мать, которую, возможно, довели до отчаяния. За отца, который «все забрал».

Она вспомнила ее. Эту женщину, даже почти того возраста, что и на фото. Она приезжала к ним, ее дядя собирался на ней жениться, а потом после его гибели она исчезла из их жизни. Как думала Соня.

И ужас сковал ее, она смотрела на фотографию, прижав кулак ко рту.

Долги ее отца, скупаемые Артемом. Его ледяная ненависть. Его стремление не просто разорить, а уничтожить, забрав самое ценное. Забрать своё.

Отец получил бизнес в своё полное управление. И его единственной наследницей была она. А настоящий наследник был отлучен вместе с матерью из семьи. Что же с ними стало? С этой женщиной и мальчиком?

Она медленно подняла голову и посмотрела в темное окно, где отражалось ее собственное бледное лицо.

Он прячет свою боль за броней цинизма. И у этой брони есть трещины, раз он показывает ей всё это. И она только что заглянула в одну из них.

Соня аккуратно положила фотографии обратно в папку.

Монетка, подброшенная в пустоте, замирает, не упав ни на одну сторону. Так и сознание Софьи зависло в невыносимой неопределенности. Она сидела в своей комнате, а старые фотографии лежали перед ней на столе. Печальные глаза Антонины. Серьезный взгляд маленького Сережи. Обрывок письма, полного отчаяния.

«Он все забрал...»

Отец забрал. Бизнес, статус, будущее. А потом, вероятно, выгнал женщину с ребенком, чтобы не делить наследство. Или... чтобы скрыть позор? Или чтобы не оставлять следов?

Она положила ладонь на снимок. Женщина с грустными глазами. Тетя Тоня. Она приезжала несколько раз, когда Соня была совсем маленькой. Привозила сладости. Потом она исчезла. Взрослые говорили: «Уехала. У нее своя жизнь». А дядя... дядя, брат отца, погиб в той самой аварии, после которой отец стал единственным наследником всего семейного состояния.

Теперь пазл складывался с леденящей душу четкостью. Сын изгнанной женщины вырос. Он взял фамилию матери — Долгов. И он вернулся. Не для денег. Для расплаты. Он методично разорял того, кто разрушил его жизнь, а потом забрал у него самое ценное — дочь. Чтобы она стала собственностью того, кого он выбросил на помойку.

Ненависть к Артему, такая жгучая и ясная, вдруг дала трещину. Ее место начала заполнять тяжелая, удушающая вина. Вина ее семьи. Дверь в комнату открылась неожиданно.

Она не успела спрятать фотографии. Только инстинктивно прикрыла их рукой.

На пороге стоял он. В простых черных тренировочных штанах и футболке, мокрой от пота на спине. Видимо, только что вернулся с какой-то поздней тренировки. Волосы были влажными, лицо — разгоряченным, но глаза... глаза были как всегда — ледяные озера, в которых тонуло всё.

Он заметил ее движение. Взгляд скользнул по ее руке, прижатой к столу, затем медленно поднялся к ее лицу.

— Что ты прячешь? — Его голос был низким, хриплым от напряжения.

— Ничего. Читала, — она попыталась отвести взгляд, но было поздно. Он уже шагнул в комнату.

— Встань. Отойди от стола.

Она замерла. Вина и жалость боролись в ней с инстинктом самосохранения. Она медленно поднялась, но не отошла, заслонив собой стол.

— Я сказал, отойди.

— Нет, — прошептала она. Это было первое открытое неповиновение за все эти недели.

В его глазах вспыхнуло что-то опасное. Он одним движением закрыл расстояние, схватил ее за предплечье и грубо отшвырнул в сторону. Она вскрикнула, споткнулась о ножку кровати и упала на колени.

Он не обратил на это внимания. Он наклонился над столом и увидел фотографии.

Всё его тело напряглось. Он замер, смотря на снимок женщины и ребенка. Дыхание его стало прерывистым, резким. Потом он медленно, будто в замедленной съемке, взял в руки тот самый обрывок письма. Прочитал. Костяшки его пальцев побелели.

Тишина в комнате стала физической, давящей. Софья, все еще сидя на полу, смотрела на его спину.

— Где ты это взяла? — спросил он, не оборачиваясь. Голос был настолько тихим, что она едва разобрала слова.

— В папке... которую Анжела принесла. С документами по «Нефертити».

Он резко обернулся. Его лицо было искажено такой ненавистью, что она инстинктивно отползла назад, ударившись спиной о тумбочку.

— Ты что, копалась в моих личных вещах? — каждое слово было как удар ножа. — Ты думаешь, это даст тебе власть надо мной? Ты думаешь, узнав, откуда растут ноги у моего к тебе отношения, ты сможешь манипулировать?

Она качнула головой, не в силах вымолвить слово.

— Это ничего не меняет! — крикнул он внезапно, и его голос прозвучал сдавленно, почти с надрывом. — Ничего! Ты все равно его дочь. Его плоть и кровь. И ты заплатишь за все. За каждый день, который она провела в нищете. За каждый взгляд, полный жалости. За ее слезы! Ты поняла?

Он говорил о матери. Его боль, годами спрессованная в лед, вдруг вырвалась наружу, обжигая всё вокруг.

— Я поняла, — тихо сказала она, поднимаясь с пола. Она стояла перед ним, хрупкая в своем сером халате, но уже не сгорбленная. — Я поняла, почему ты ненавидишь. И мне... мне жаль. Жаль ее. И тебя.

Эти слова подействовали на него, как пощечина. Он аж отшатнулся.

— Заткнись! — прошипел он. — Ты не имеешь права меня жалеть! Ты — часть этого! Ты — Захарова!

— Но я ничего не знала! — выкрикнула она в ответ, и в ее голосе впервые зазвучала не защита, а своя боль. — Я была ребенком! Мне было пять, когда тетя Тоня исчезла! Мне сказали, что она уехала! Я не виновата в том, что сделали наши отцы!

— «Наши отцы»? — он искаженно усмехнулся. — У нас нет общих отцов, принцесса. Твой — вор и подлец. Мой... — он запнулся, и в его глазах мелькнуло что-то, кроме ненависти. Глубокая, старая рана. — Мой был слаб. Он позволил всему этому случиться. А потом просто умер. Оставив нас одних.

Он снова посмотрел на фотографию, и его лицо на мгновение смягчилось, стало почти уязвимым. Это длилось долю секунды. Потом броня снова соскользнула на место, холодная и непроницаемая.

Он собрал фотографии и письмо, смял их в своем огромном кулаке.

— Это не должно было попасть тебе в руки. Ошибка. Которая больше не повторится.

— Артем, — рискнула она назвать его по имени без отчества. — Давай поговорим. Без... без всего этого. Я хочу понять.

Он посмотрел на нее так, будто она предложила ему отрезать себе руку.

— Говорить? С тобой? О чем? О том, как мой дядя, твой дорогой папочка, вышвырнул беременную жену своего брата на улицу, чтобы не делить наследство? О том, как мы жили в хрущобе, а она стирала белье богатым соседям, чтобы купить мне учебники? О том, как умер от недополученной медицинской помощи мой брат? И как она сгорела за считанные месяцы, так и не дождавшись справедливости? — Его голос снова набирал силу, становясь металлическим. — Ты хочешь это обсудить? Хочешь посочувствовать? Опоздала, Софья. На двадцать лет опоздала. Единственный язык, который понимают ваша семья — это язык силы. И потерь. Я забрал у него бизнес. А теперь заберу у него дочь. Всё.

— Но он мертв! — воскликнула она. — Он ничего не чувствует! Это между нами теперь! Только между нами!

Он замер. Ее слова, кажется, достигли какой-то цели. Он смотрел на нее, и в его взгляде шла борьба.

— Между нами ничего нет, — отрезал он, но уже без прежней убежденности. — Есть контракт. Есть собственность и владелец. Всё остальное — твои фантазии.

Он развернулся и пошел к двери, сжимая в руке комок бумаги — свидетельство своей боли.

— И забудь, что видела эти фотографии. Для твоего же блага.

Он вышел, хлопнув дверью.

Софья осталась одна. Колени подкосились, и она снова опустилась на пол, прислонившись к кровати. В голове гудело. Он подтвердил всё. Он — сын изгнанного дяди. Его месть — это не бизнес, это кровная вражда.

После его ухода она не плакала. Слезы казались теперь чем-то мелким, недостойным той бездны, что открылась между ними. Она была дочерью вора и подлеца. Он — сыном изгнанной и обманутой женщины. Они оба были пешками в игре мертвецов.

Но знание, вместо того чтобы парализовать, дало понять, он не всесилен. У его власти есть источник — боль. А боль можно понять. Можно... предугадать.

Распорядок не изменился. Утро всё так же начиналось с пробежки. Теперь он ее не подгонял. Ей самой становилось с каждым разом всё легче.

После завтрака он, не глядя, бросил:

— В кабинете на столе папка «Дельта-Констракшн». К вечеру будь готова рассказать, что вынесла из нее.

И ушел, хлопнув дверью.

Софья пошла в кабинет не сразу. Она допила свой смузи, все такой же противный, и медленно поднялась. В прихожей, у зеркала во весь рост, она невольно остановилась. Отражение… изменилось. Лицо стало резче, скулы выделились. Сама фигура по прежнему худа, но повысилась выносливость, стали крепче мышцы. Глаза… Взгляд больше не выглядел жалким, каким он был в первые дни в его доме.

В кабинете на массивном столе действительно лежала толстая папка. И рядом с ней — простой сотовый телефон, старой модели. Не его, конечно. Рядом записка, написанная его резким почерком: «Для связи с диетологом и тренером. Никаких других номеров. Входящие — только мои и служб. Без глупостей».

Конечно, она не собиралась названивать всем подряд. И… некому было. «Друзья» отвалились сразу как начались проблемы после смерти отца. До его похорон еще. Как хорошо показывает жизнь, кто есть кто.

Соня взяла телефон в руку. Холодный пластик стал первым за месяц кусочком связи с внешним миром, пусть и урезанной. Это была не уступка. Просто удобство для него. Он устал быть единственным каналом.

Включился легким касанием. Пустой список контактов. Только два номера: «Глеб» и «Ирина». И третий — без имени, просто цифры. Его номер.

Когда открыла папку и погрузилась в чтение, поняла, что вся информация знакома. Всё было тоже самое, что и с другими. Компания-середнячок, с большими амбициями и такими же большими долгами. Схема была уже знакома: накачка активами, скрытые обязательства, предстоящий крах. Пролистала все документы, отложила папку в сторону.

Кого он хочет из нее сделать? Бизнес-аналитика? Это смешно. За несколько месяцев она им не станет. И вообще не станет. Ей хотелось уехать в свою мастерскую, закрыться там и рисовать, рисовать…

Он одинок. Эта мысль пришла внезапно и застряла, как заноза. У него нет никого. Только боль прошлого и холодная месть в настоящем. Анжела? Инструмент для него как и все. Он выстроил вокруг себя пустыню. Ни на одном вечере, обеде или даже аукционе, она не видела его друзей. Настоящих друзей.

А у нее… Она усмехнулась. Можно подумать у нее они были.

Вечером он вернулся. От него пахло холодным воздухом и дорогим виски. Он прошел в кабинет, не обращая на нее внимания, снял пиджак и сел за свой стол, уткнувшись в монитор.

— Ты готова отчитаться? — бросил он, не глядя.

— Нет.

Ее собственный голос поразил ее — ровный, без тени страха.

Он кивнул, все так же не отрываясь от экрана. А потом резко вскинул взгляд. А она смотрела на него, не мигая.

— И что это значит, — медленно произнес он.

Снова просто «ты». Как будто барьер формальности, который он поставил изначально, начал рушиться.

— Я прочитала, — ответила она, поднимая подбородок. — Для меня там всё то же самое. И я не буду больше изучать крах разных компаний в угоду тебе.

Он откинулся в кресле, его лицо скрылось в тени от настольной лампы.

— Это легко. Все они очень жадные. И глупы в своей жадности. Они думали, что мир — это пирог, и каждый может откусить самый большой кусок, ни с кем не делясь. Даже с братом. Даже с… — он замолчал, сжав пальцы.

— С женой брата, — тихо договорила она.

Он резко встал, кресло отъехало с громким скрежетом.

— Хватит. Не касайся этого. Это не твое.

— Но это коснулось меня! — она тоже встала, впервые не испугавшись его порывистого движения. — Ты сделал это моим! Ты втянул меня в эту историю, в эту… эту свою вендетту! Я имею право знать, в чем меня обвиняют!

— Обвиняют? — он горько усмехнулся. — Тебя не обвиняют, Софья. Тебя используют. Как использовали ее. Ты — инструмент для достижения конца, который уже наступил. Твой отец мертв. Его империя — прах. Осталась только ты. Последний символ. И я его уничтожу.

— Уничтожишь меня? — ее голос дрогнул. — Превратив в… в такую же сломленную тень, как твоя мать? Разве это победа, Артем? Разве это сделает тебя счастливым?

Он обернулся. В его глазах полыхал такой огонь, что она отступила на шаг.

— Не смей сравнивать себя с ней! Никогда! Она была светом. Она была доброй. А ты… ты просто пешка. Дорогая, красивая глупая пешка. И твое предназначение — быть разменной пешкой.

Слова должны были ранить. Но они лишь подтвердили ее догадку. Он не хотел ее сломать физически. Он хотел уничтожить ее дух, ее «захаровскую» сущность. Чтобы от всего рода не осталось ничего, кроме горькой памяти.

— Я не пешка, — четко произнесла она. — Я твоя сестра… — И добавила вздрогнув от его колючего взгляда: — двоюродная.

Он пристально посмотрел на нее.

— Не переоценивай себя. — Процедил сквозь зубы. — Иди ужинать. И чтобы завтра к восьми утра отчиталась по компании.

Он снова повернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

Софья вышла. В столовой ее ждала та же зелень, и кусок белой рыбы. Прогресс. Она ела, не чувствуя вкуса, ее мысли были там, в кабинете, с человеком, который ненавидел ее.

Позже, уже в своей комнате, она взяла тот телефон. Зашла в меню. Никаких игр, никакого браузера. Только звонки и смс. Она открыла окно нового сообщения. Набрала его номер. И замерла.

Что она могла ему написать? «Мне жаль»? Он отвергнет. «Я ненавижу тебя»? Это уже не было полностью правдой. Правда была где-то посередине, в том темном, неудобном месте, где жалость смешивалась со страхом, а понимание — с отвращением к самой себе.

Она стерла номер. Положила телефон. И подошла к своему тайнику в нижнем ящике тумбы. Там лежала та самая карамелька от Галины Сергеевны. И еще один предмет — простой карандаш, который она утащила неделю назад из кухни, когда мыла посуду. И клочок бумаги от упаковки нового постельного белья. На обратной стороне он был глянцевым и белым. Не холст, но…

Она села на пол, прислонившись к кровати, и начала рисовать. Линии складывались в лицо. Суровое, с резким подбородком, напряженным ртом. И глаза. Глаза, в которых она пыталась уловить не лед, а ту боль, что пряталась за ним. Она рисовала его.

Она рисовала, пока пальцы не онемели, а за окном не начал сереть рассвет. Рисование всегда было для нее способом понять мир. И сейчас она пыталась понять его.

Утром, перед пробежкой, она спрятала рисунок под матрас. А когда вышла в прихожую, он уже ждал. Его взгляд скользнул по ее лицу, заметно осунувшемуся за ночь.

— Не спала? — спросил он без предисловий.

— Разбирала компанию, — сухо ответила она.

На его губах дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее усмешку.

— И что увидела?

— Страх. Глупость. Жадность. — Она повторила его слова. — И еще одиночество.

Он замер. Потом резко кивнул в сторону двери.

— Бежим. Сегодня добавим круг.

Он снова бежал так, будто хотел оставить позади не только ее, но и ее слова, и эту ночь.

Софья бежала следом, и в ритме ее шагов стучала новая, тревожная мысль. Если она — последний символ, который он должен уничтожить… то что будет с ним, когда он это сделает? Когда месть будет завершена? Останется ли что-нибудь, кроме пустоты?

Прошла еще неделя в каком-то странном перемирии. Артем стал еще более замкнутым. Он появлялся лишь для того, чтобы задать ей работу, бросить короткую реплику, проконтролировать. Но в его контроле не было прежней ядовитой агрессии. Была какая-то механическая отстраненность, будто он выполнял долг, смысл которого для себя самого уже утратил.

Софья «работала». Читала о компаниях, училась видеть «намерения» за цифрами. И чем лучше у нее получалось, тем больше она понимала масштаб его операции против отца. Отец был обречен за годы до своего финального падения. Это осознание было горьким, но… честным. Он не просто отнял у нее всё. Он доказал, что всё это держалось на песке.

Она по-прежнему рисовала по ночам. Спрятанный под половицей блокнот, удачно «позаимствованный» из шкафа с канцелярскими принадлежностями в кабинете, когда он отлучился, пополнялся набросками. Его профиль на фоне окна. Его рука, сжимающая бокал. Его взгляд, устремленный в никуда. Она ловила моменты, когда броня давала трещину, и сквозь нее проглядывала усталость. Или сомнение.

Однажды вечером он не пришел на ужин. Повар, нервно поглядывая на пустой стул, принес ей еду и быстро ретировался. Софья ела в одиночестве.

Она убрала за собой и уже направлялась в свою комнату, когда из кабинета донесся звук, сдавленное рычание, полное такой безнадежной ярости, что у нее по спине пробежали мурашки. Потом — глухой удар об стену.

Инстинкт велел бежать и спрятаться. Но что-то другое, новое, заставило ее замереть, а потом медленно подойти к двери кабинета. Она была приоткрыта.

Он стоял посреди комнаты, спиной к ней, согнувшись, опираясь кулаками о стол. Его плечи тяжело ходили вверх-вниз. На полу, у ножки стула, валялся разбитый планшет, экран погас, паутина трещин расходилась от центра. Рядом лежала смятая кипа бумаг.

Он не сразу заметил ее.

— Что случилось? — тихо спросила она, не переступая порог.

Он обернулся, посмотрел на нее, словно не узнавая. Потом его взгляд сфокусировался. Он молча указал на один из смятых листов на полу.

Осторожно, как подходя к раненому зверю, она вошла, подняла бумагу. Это было официальное извещение. Из детского дома, того, где она когда-то, в рамках светской благотворительности, проводила мастер-классы по ИЗО. Дом закрывали. Здание продавали под коммерческую застройку. Детей распределяли по другим переполненным учреждениям. Последняя строчка: «Благотворительный фонд Захаровых, являвшийся основным спонсором, прекратил существование в связи с банкротством учредителя».

Крах отца добрался и сюда. До самых беззащитных.

— Ты знала? — его голос был хриплым, чужим.

— Нет… я… я не думала, что это коснется их. Фонд вела мама, а после ее смерти… передали кому-то.

— А после ее смерти твой отец просто сливал туда деньги для галочки, да? Чтобы хорошо выглядеть? — он выпрямился, и в его позе снова появилась знакомая угроза, но на сей раз направленная не на нее, а на призрак ее отца. — А теперь эти дети… их вышвыривают, как щенков. Из-за его жадности. Из-за его ничтожества.

— Ты… ты был там? — догадалась она. — В этом доме?

Он отвернулся, снова уставившись в темное окно.

— Она… она туда ездила. Иногда брала меня. Она шила для них занавески, привозила книги. Говорила, что у всех должен быть шанс. Даже у тех, от кого отказались. — Он горько усмехнулся. — Ирония, да? Она помогала брошенным детям, пока сама была брошена вашей семьей.

Софья смотрела на извещение. Перед глазами вставали лица: маленькая девочка с огромным бантом, старательно выводяшая краской солнце; рыжий мальчишка, смеявшийся над своим кривым цветочным горшком. Ей было стыдно. Глубоко, до тошноты стыдно. Она рисовала с ними, раздавала конфеты, чувствуя себя благодетельницей. А потом после всего что случилось просто забыла о них. Потому что не могла позаботиться даже о себе, не то что о ком-то другом…

— Мы должны что-то сделать, — сказала она, и ее собственный голос прозвучал твердо.

Он обернулся, удивленно.

— «Мы»? Какое дело тебе до них? Твоя совесть чиста.

— Нет, — резко ответила она. — Не чиста. И не в совести дело. Просто… это неправильно. Ты же сам видишь. Это неправильно.

— Мир построен на неправильных вещах, Софья. Я лишь констатирую факты.

— Но ты можешь это изменить! — она сделала шаг вперед. — У тебя есть ресурсы. Ты можешь купить это здание, перевести деньги, что угодно!

— И зачем? — в его голосе снова зазвучала знакомая насмешка. — Чтобы продолжить благотворительный фарс твоего отца? Чтобы эти дети росли, веря, что мир справедлив? Это будет ложью. Горькой и бесполезной.

— Чтобы они просто могли спать под крышей! — выкрикнула она, и в голосе ее прорвалось отчаяние. — Чтобы у них было место! Ты же сам знаешь, каково это — остаться без всего! Или ты так ненавидишь моего отца, что готов ради этой ненависти стать таким же, как он? Равнодушным к тем, кто страдает?

Она не думала, что говорит. Слова вырывались сами, подпитанные месяцами молчания, страха и этой новой, гнетущей вины. Она ждала взрыва. Ждала, что он в ярости схватит ее, вышвырнет, накажет за дерзость.

Но он просто стоял и смотрел. Смотрел так, будто она только что ударила его. Он был сыном женщины, которая шила занавески для сирот. Он был мальчиком, которого выгнали из семьи. И он был человеком, который годами копил ненависть, чтобы стать антитезой всему, что сделали с ним и его матерью. Но в своем стремлении уничтожить Захаровых, не превращался ли он в того самого монстра — равнодушного и все сжигающего на своем пути?

Он молча развернулся, подошел к бару и налил виски. Выпил залпом. Поставил стакан со стуком.

— Убирайся, — сказал он тихо, но уже без прежней силы. — Оставь меня.

Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Она вышла, закрыв за собой дверь.

Всю ночь она не спала. Лежала и смотрела в потолок. Она думала о детях из приюта. О его матери. О нем. О той пропасти, в которую он смотрел каждый день.

Утром не было пробежки. Когда она вышла в гостиную, дом был пуст. На кухонном столе лежала записка.

«У повара новый список продуктов. Твой рацион меняется. Анжела пришлет новое расписание.»

Без подписи. Сухо. Но факт оставался фактом: он ушел, не увидев ее.

Она взяла записку в руки. «Рацион меняется». Интригующе. Что это могло значить? Неужели наконец-то закончится эта пытка зелеными смузи и вареной грудкой? Или, напротив, ужесточится, как наказание за вчерашнюю дерзость? Переведет ее на хлеб и воду?

В этот момент на экране телефона всплыло уведомление о новом письме. «Новое расписание и инструкции».

Софья открыла сообщение. Оно было составлено в безупречно-деловом, но пронизанном ядом тоне.

«Уважаемая Софья Викторовна,

По указанию А.В. Долгова направляю вам актуализированный распорядок дня и диетологический план, разработанный с учетом текущих показателей и поставленных задач. Пожалуйста, строго соблюдайте временные интервалы. Контроль исполнения остается за мной.

С уважением, А. Иванова.

Секретарь-референт А.В. Долгова.»

К сообщению были прикреплены два файла: «Расписание_SZ.xlsx» и «Диета_SZ_фаза2.pdf».

Соня сначала открыла диету. И глаза ее недоверчиво расширились.

«Фаза 2: Стабилизация и поддержание формы.

Цель: закрепить достигнутые результаты, повысить энергичность и когнитивные функции. Рацион становится более сбалансированным и калорийным (2500–2700 ккал/сут).»

Далее следовала таблица. Завтрак: омлет из двух яиц с зеленью и половинкой авокадо, цельнозерновой тост, чашка натурального кофе или капучино (тут Соня едва не подпрыгнула на месте). На обед предлагались запеченная рыба (лосось или форель) или куриное филе с киноа или булгуром, большой салат из свежих овощей с оливковым маслом. На ужин творожная запеканка или стейк из тунца с тушеными овощами. Появилось два перекуса: греческий йогурт с ягодами, горсть орехов, фрукт. И даже темный шоколад — 2 дольки в день.

Кофе! Шоколад! Авокадо! Мелочи, но для нее, изголодавшейся по нормальной еде и маленьким радостям, это было как манифест.

Потом она открыла расписание. Оно тоже изменилось. появилось полтора часа свободного времени между шестнадцатью и восемнадцатью часами после тренировки с Глебом. А также после девяти вечера.

Исчезли изматывающие пробежки с ним, теперь пробежки подразумевались самостоятельные. Появилось «свободное время». Появился… онлайн-курс по экономике.

Внизу расписания, также от руки, была приписка: «Отчет о прочитанном/пройденном курсе — раз в неделю, письменно. Качество анализа будет проверяться. Не расслабляться.»

Он по-прежнему был строг. Требователен. Он вкладывался в ее образование. В ее развитие. Зачем? Курсы были не бесплатными.

Софья отнесла повару распечатанную страницу с диетой, распечатала на принтере в кабинете по указанию Анжелы. Повар взглянул на список и едва заметно кивнул, в его взгляде мелькнуло одобрение.

Новый завтрак стал для нее маленьким откровением. Она сидела за столом одна, но это не имело значения. На белой тарелке лежал пышный, золотистый омлет с ярко-зеленым шпинатом и кусочками красного перца. Рядом — ломтик идеально подрумяненного цельнозернового хлеба и половинка авокадо, нарезанная аккуратными дольками. И — она не могла поверить своим глазам — небольшая чашка капучино с нежной молочной пенкой и рисунком в виде сердца.

Она вдыхала аромат кофе, закрывая глаза. Первый глоток был… божественным. Горечь, насыщенность, тепло. Она съела все, медленно, смакуя каждый кусочек. Тело, привыкшее к голоду и пресной пище, отозвалось волной благодарности и тепла. Это была не просто еда. Для нее это стало возвращением к чему-то человеческому.

После завтрака, ровно в восемь, она была в кабинете. На столе лежала новая папка — «Логистические цепочки «Сибирь-Лес». Она погрузилась в чтение о поставках, таможенных пошлинах, климатических рисках. Время пролетело незаметно.

В час дня повар пригласил на обед: запеченный лосось с хрустящей кожицей на подушке из киноа с овощами и зеленым салатом.

После обеда — следующий сюрприз. На планшете появился доступ в специальную, закрытую образовательную платформу. Логин и пароль были опять же привязаны к ее дате рождения. В ее «личном кабинете» был уже выбран и оплачен курс «Основы корпоративных финансов и управления рисками» от ведущего бизнес-университета. Софья запустила первую лекцию. Профессор с экрана говорил четко и увлекательно. Она делала заметки в том же блокноте, что использовала для анализа.

В три пришел Глеб. Тренировка тоже изменилась. Не было прежнего бездумного изматывания. Теперь четко работали над техникой, над укреплением конкретных групп мышц. Даже Глеб, казалось, получил новые инструкции.

Свободное время с четырех до шести… Она растерялась. Что делать? Она прошлась по пентхаусу, подошла к панорамным окнам. Потом вернулась в свою комнату и достала из-под половицы блокнот с рисунками. Она села у окна и просто смотрела на город, на редкие весенние лучи, пробивавшиеся сквозь тучи. Без спешки. Без страха, что ее застанут за «бездельем». Это было странно и непривычно.

Вечером, после ужина, творожной запеканки с вишней, которая таяла во рту, она вернулась в кабинет, чтобы дочитать документы в папке.

И вот наступил час, помеченный в расписании как «Свободное время».

Она вновь взяла в руки телефон. Уселась на диван, и стала листать ленту новостей. Вот оно. Ткнула в заголовок, чтобы открыть:

«Бизнес-ангел спасает детский дом. Таинственный инвестор выкупает здание под соципотечный проект».

В статье не было имени. Только туманные намёки на «структуры, близкие к холдингу Долгова». Условия — сохранение профиля учреждения, полное финансирование на пять лет вперед, ремонт.

Он сделал это. Несмотря на всё. Несмотря на свою ненависть, на свою философию «выжигания гнили». Он сделал это.

Софья еще раз перечитала короткую статью. Слова «таинственный инвестор» и «сохранение профиля» отзывались в ней тихим, почти невероятным облегчением. Он не просто кинул деньги, чтобы заткнуть дыру. Он дал гарантии. Это был поступок. Не расчет, не пиар — действие, идущее вразрез со всей его циничной философией.

И этой ночью она рисовала не его лицо. Вместо этого она начала рисовать эскиз. Здание. Старое, кирпичное, но прочное. С большими окнами. Во дворе — качели. На окнах — новые, яркие занавески. Это был не конкретный детский дом. Это был образ. Образ места, которое спасено. Она рисовала тщательно, с каким-то новым чувством — не бегства от реальности, а попытки ее осмыслить и зафиксировать.

Перед сном она взяла телефон. Открыла окно нового сообщения. Набрала его номер. Долго смотрела на пустой экран. Потом набрала два слова: «Спасибо за завтрак.»

Она не ждала ответа. И не получила его. Но, ложась спать, она чувствовала, что сегодняшний день провела не как пленница. А как человек, с которым заключили новое, еще не понятное соглашение. И главным условием этого соглашения, похоже, было ее собственное развитие. Куда это вело — она не знала. Но путь перестал напоминать дорогу к эшафоту.

Неделя по новому расписанию пролетела на удивление быстро. Она закончила первый модуль онлайн-курса, и её конспекты были настолько подробны и структурированы, что она сама себе удивлялась. Отчёт по «Сибирь-Лес» она всё же сдала. Он никак не прокомментировал.

Вечерние часы, которые она использовала для рисования, стали священными. Она купила через повара, который кажется, стал относиться к ней с симпатией, несколько листов хорошей акварельной бумаги и коробку красок. Теперь она рисовала не только в блокноте. На большом листе медленно рождался тот самый дом-приют, но уже в красках. Тёплые тона стен, ярко-синие ставни, зелень во дворе.

В пятницу пришло другое сообщение от Анжелы.

«Софья Викторовна. А.В. Долгов поручил передать, что завтра, в субботу, в 19:00 вас ожидает визит в оперный театр. Представление «Кармен». Дресс-код — вечернее платье. В 16:00 к вам приедет команда для подготовки. Будьте готовы. Водитель прибудет в 18:30.

P.S. Поздравляю с прогрессом. А.И.»

Оперный театр, культурное мероприятие. Публичное, светское, но лишённое того грязного, торгового подтекста. Это было… ново.

И ещё колкость Анжелы была очевидна, в ней сквозило и раздражение.

В субботу в четыре дня, как и было обещано, явилась Мила с командой. Видимо, ей тоже были даны чёткие инструкции. Она уже знала, куда готовить Софию.

— Вечернее, но не вычурное, — сказала Мила, разглядывая Софью. — Элегантное. С намёком на индивидуальность, но без вызова. Ты не дебютантка, но и не светская львица. М-да, сложная задача.

В итоге выбрали платье глубокого тёмного цвета спелой сливы, почти бордового в складках. Шелковый атлас, прямой крой, длинные рукава, высокий воротник сзади, но совершенно открытая спина, от лопаток до талии. Драматично, сдержанно и невероятно женственно. К платью — тончайшие чулки, туфли-лодочки на среднем, удобном каблуке и небольшая бархатная сумочка-клатч.

— Цвет рискованный, но на твоей бледной коже и с этими глазами — будет беспроигрышно, — заключила Мила, поправляя складку на плече. — Волосы уберем в гладкий низкий пучок. В макияже сделаем акцент на глаза, почти натуральный тон губ. Ты должна выглядеть так, будто родилась в этом платье и ходишь в театр каждую неделю. Спокойно и уверенно.

Когда она вышла в прихожую, то с удивлением обнаружила Артема, который ее ждал. Он был в смокинге, безупречном, как всегда. Его взгляд скользнул по ней, оценив. Никакой вспышки в глазах, никакого намёка на одобрение или неодобрение.

— Готова? — спросил он ровно.

— Да.

Дорога до театра прошла в почти полной тишине. Он просматривал что-то на телефоне, она смотрела в окно. Всё как всегда.

У парадного входа их уже ждали. Вспышки фотокамер, но не такие навязчивые, как на аукционе. Здесь была другая публика, более респектабельная, менее алчная. Артем здоровался с кем-то, кивал. Представлял её по-прежнему просто: «Софья Захарова».

Их ложа была в бельэтаже. Уединённая, с прекрасным видом на сцену. Он помог ей сесть, сам сел рядом. Между креслами было совсем небольшое расстояние.

Свет погас. Звучали первые аккорды увертюры. Софья давно не была в театре. Отец считал оперу скучной, они изредка ходили вместе на мюзиклы, на премьеры. Гулкая, мощная музыка, страстная и трагическая, обрушилась на неё, сливаясь с накопившимися внутри эмоциями. Она смотрела на сцену, но краем сознания чувствовала его рядом. Его неподвижность. Его внимание, направленное на неё, а не на спектакль.

В антракте они вышли в фойе. Подошёл знакомый лицом мужчина — один из тех, кто был на том первом, ужасном обеде. Его взгляд скользнул по Софье с неприкрытым интересом.

— Долгов! Как редко в наших краях. И с очаровательной… пополнение в коллекции? — он хихикнул.

Артем повернулся к нему медленно.

— Владимир Петрович, — голос был тихим, но таким, что вокруг, казалось, замерли несколько случайных разговоров. — Моя спутница — Софья Захарова. Я думаю, вы знакомы. А если нет, то теперь — познакомились. Коллекционирую я антиквариат и проблемы. Софья не относится ни к тому, ни к другому. Понятно?

Мужчина побледнел, заморгал.

— Конечно, конечно, Артем Викторович, я просто пошутил…

— Ваши шутки стоили вам контракта с «БалтЭнерго» в прошлом году, — парировал Артем, не повышая тона. — Советую быть осторожнее. Во всём. Приятного вечера.

Он взял Софью под локоть и повёл прочь, оставив мужчину в замешательстве.

— Спасибо, — тихо сказала она, когда отошли.

— Не за что, — отрезал он, но его пальцы чуть разжались, прикосновение стало менее жёстким. — Ты здесь не для того, чтобы терпеть их похабщину.

Они вернулись в ложу. Второе действие было ещё более эмоциональным. Когда Кармен пела свою предсмертную арию, полную вызова и обречённости, Софья почувствовала, как по её щеке скатывается слеза. Она не стала её вытирать. Пусть видит. Пусть знает, что она не бездушная кукла.

После финальных аккордов, когда зал взорвался овациями, он поднялся и помог ей встать. Его рука скользнула по её спине, по открытой коже. София от неожиданности вздрогнула и он тут же убрал руку.

По пути к выходу их остановила пожилая пара.

— Артем, дорогой! Какая неожиданная радость увидеть тебя здесь.

— Маргарита Сергеевна, — в его голосе прозвучала неподдельная, лёгкая теплота, которую Софья слышала впервые. Он наклонился, чтобы поцеловать женщине руку. — Вы, как всегда, сияете.

— Лесть, лесть, — она засмеялась и перевела взгляд на Софью. — И кто эта прелестная молодая особа?

Артем на секунду замялся.

— Это Софья. Софья, это Маргарита Сергеевна, старый друг семьи.

— Очень приятно, Софья, — женщина протянула ей руку с искренней улыбкой. — Вы просто очаровательны в этом платье. Артем, наконец-то ты появляешься в приличном обществе с такой приятной девушкой. Очень рада.

Они поговорили ещё минуту о спектакле. Маргарита Сергеевна говорила с Софьей легко, без подтекста, без оценки. Как с равной.

В машине по дороге домой он снова молчал.

Когда они поднялись в пентхаус, он снял смокинг, бросил его на спинку кресла и повернулся к ней.

— Ты хорошо себя вела, — сказал он просто.

— Маргарита Сергеевна… она знала твою мать? — рискнула спросить Софья.

Он замер. Потом медленно кивнул.

— Да. Они учились вместе. Она одна из немногих, кто не отвернулся. Помогала нам… после. — Он посмотрел на неё. — Она считает, что я слишком ожесточился.

— А ты? — спросила она, затаив дыхание.

Он не ответил прямо.

— Цвет платья тебе идёт, — произнёс он вместо ответа. И добавил, уже отворачиваясь и направляясь к своему кабинету: — Завтра выходной. Расписание соблюдай с понедельника. Иди спать.

Выходной. Это слово звучало так же чуждо и невероятно, как «свобода» месяц назад. Проснувшись без резкого звонка, Софья лежала, прислушиваясь к тишине пентхауса. Было странно. Тревожно почти. Что делать, когда распорядка нет?

Она долго принимала душ, надела один из новых, простых, но качественных комплектов для дома: мягкие брюки и футболку. Вышла на кухню. Повар, увидев её, кивнул и, не спрашивая, поставил перед ней чашку капучино и тарелку с воздушным круассаном и джемом.

— Артем Викторович уехал рано. Сказал, вернётся к вечеру, — сообщил он нейтральным тоном.

Значит, он оставил её одну. Просто… одну. Это было новым уровнем доверия. Или безразличия. Она не была уверена.

Выпив кофе, она вернулась в свою комнату и достала блокнот с рисунками. Листала страницы. Маленький Сережа. Суровый Артем. Эскиз спасённого приюта. И вчерашняя быстрая зарисовка: его профиль в полутьме ложи, освещённый отблеском со сцены. Она смотрела на эти изображения, пытаясь понять, что между ними общего. Боль? Одиночество? Упрямство?

Ей вдруг захотелось воздуха. Просто выйти поскорее глотнуть его, успокоиться. Она подошла к двери на террасу, которая вела из гостиной. Теперь ее оставляли не запертой.

Воздух, ещё прохладный, ударил ей в лицо. Терраса была огромной, пустой, заставленной лишь парой современных лежаков. Отсюда вид на город был ещё более головокружительным. Она подошла к парапету, оперлась на холодный камень и закрыла глаза, подставив лицо слабому солнцу.

Свобода. Она была здесь, в шаге от неё. Спуститься вниз, выйти на улицу, раствориться в толпе. Но куда? У неё не было денег, документов, друзей, которым можно было бы доверять. И было чувство долга перед чем-то невысказанным, что зародилось между ними в последние недели. Перед той правдой, которую они ещё не до конца раскопали.

Она простояла так долго, пока холод не пробрался под тонкую ткань футболки.

Весь день прошёл в странном, непривычном покое. Она дорисовала акварель с приютом. Перечитала свои конспекты. Просто смотрела кино на огромном телевизоре в гостиной. Прожила день почти нормального человека. И от этой нормальности было немного страшно.

Артем вернулся ближе к восьми. Он снял пальто, бросил его на стул и, увидев её в гостиной, лишь кивнул.

— Всё в порядке? — спросил он, его взгляд быстро оценил её, как будто проверяя, цела ли его «собственность».

— Да. Спасибо за… за день.

Он промычал что-то невнятное в ответ и направился к кабинету, но у двери остановился.

— Завтра. В десять. Будет важная встреча. Ты нужна.

— Поняла. С кем встреча?

Он на секунду задумался, как будто решая, сколько информации ей выдать.

— «Дельта-Констракшн». У них были дела с твоим отцом и он им сильно задолжал.

София сжалась. Снова будет использовать ее, дразня всех, кому должен ее отец?

— Я буду готова, — сказала она опустив взгляд в пол.

Он кивнул и скрылся в кабинете.

На следующее утро через час после завтрака за ней приехал водитель. Автомобиль остановился у респектабельного бизнес-центра, где располагался один из банков. Софья была в том самом сером платье-футляре, что выбирала Мила для офиса, с собранными волосами и минимумом макияжа.

В переговорной комнате за большим столом из красного дерева уже сидели пятеро мужчин. Трое из них явно банкиры, в дорогих костюмах, сидели вальяжно как хозяева положения. Двое других выглядели более нервно. Артем вошёл, заняв место во главе стола, Софья села сбоку от него на единственное свободное место.

Представители банка начали с пространных тирад о сложной ситуации, о необходимости реструктуризации долга, о своих рисках. Артем слушал, откинувшись в кресле, его лицо было непроницаемо. Потом он поднял руку, прерывая говорящего.

— Прежде чем говорить о реструктуризации, давайте обозначим реальную ценность актива.

Говорил о неэффективности логистики и завышенной стоимость закупа. Показывал графики, доказывал, что заключенные контракты являются схемой вывода средств. Софья сначала пыталась уловить суть, потом просто потеряла нить. Как много она еще не знает! А Долгов плавает в этой теме как рыба в воде. Да не просто рыба, акула, пожирающая всех остальных. Ей стало зябко и она поежилась.

Один из мужчин напротив нее вскочил.

— Что за чушь! Это проверенные партнёры!

— Проверенные кем? — холодно спросил Артем, даже не глядя на него. И тут же продолжи, усадив подскочившего обратно на стул одним лишь тяжелым взглядом.

Банкиры переглянулись. Она хорошо видела их реакцию, они боялись Долгова. Он перевел разговор о смене руководства, о жёстком аудите, о продаже непрофильных активов для скорейшего покрытия долгов. София только наблюдала, отмечая, что видимо так и рушат целые компании, сидя вот за таким столом.

Встреча длилась два часа. Когда она закончилась и банкиры, пожав Артему руку, вышли, в комнате остались только они двое и тот, что не выдержал давления Долгова.

— Долгов, ты играешь опасно. Не все схемы стоит вскрывать.

— Я не играю, — равнодушно ответил Артем, собирая бумаги. — Я чищу. Вы можете присоединиться к процессу и сохранить хоть что-то. Или пойти вместе с господином «Дельтой» ко дну, которую, я думаю, ждёт очень тщательная проверка налоговой. Выбор за вами.

Мужчина чертыхнулся и ретировался.

В лифте, спускаясь вниз, стояла тишина. Потом Артем сказал, глядя прямо перед собой:

— Они изменили условия в одностороннем порядке так, что твой отец был вынужден обратиться в банк «П.», чтобы покрыть задолженности, тем самым загоняя его в еще большую кабалу.

— Он не мог этого увидеть? — спросила она.

— Всё было чисто, никто не знает кто стоит за учредителем банка.

Артем повернул к ней голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на мрачное удовлетворение.

Мысль, что это мог быть Артем, мелькнула, но София отмахнулась от нее. Не мог он столько лет планировать разрушение отца, или мог? И планомерно к этому подводил из года в год.

В этот вечер, после ужина, состоящего из стейка из тунца с овощами-гриль, и долькой тёмного шоколада на десерт, он не сразу ушёл в кабинет. Он стоял у панорамного окна, глядя на ночной город, и казалось, что-то его беспокоило.

— Завтра, — сказал он, не оборачиваясь, — не будет ни встреч, ни тренировок. Ты свободна после завтрака. Мне нужно будет уехать. По личным делам.

Он сказал это так, что у неё похолодело внутри. «Личные дела». Разве у него есть личная жизнь? Она вспомнила его лицо после встречи с Маргаритой Сергеевной и вспомнила фотографию его матери.

— Это… это связано с твоей матерью? — тихо спросила она.

Он резко обернулся. В его глазах вспыхнуло предупреждение, но не гнев. Скорее боль.

— Не твоё дело, Софья.

— Прости, — она опустила глаза. — Просто… если тебе понадобится… я могу… я хотела бы понять.

Он молчал так долго, что она подумала, что он просто проигнорирует её. Но потом он сказал:

— Завтра годовщина её смерти. Я всегда езжу туда один.

И, не дав ей возможности что-либо сказать, он развернулся и быстро вышел из комнаты.

Следующий день казался самым странным днем за всё время её заточения. Полная тишина без звонков и распоряжений. Артем исчез, то ли уехал, то ли заперся в кабинете. Повар приготовил ей на поздний завтрак воздушные панкейки с кленовым сиропом и ягодами, которые она ела, растягивая удовольствие. Вкус детства, беззаботности, которая теперь казалась сном.

Она пыталась читать, взяла книгу по искусству Возрождения, которую заказала через повара, тот, кажется, превратился в её сообщника и покупал или приносил всё, что попросит. Но мысли разбегались. Воспоминания о вечере в театре, о взгляде Маргариты Сергеевны, о его фразе «цвет тебе идёт» — всё это кружилось в голове, создавая картину, которую она боялась рассмотреть целиком. Он меняет тактику. Или меняется сам? Или это просто более изощренный способ добиться того, чтобы она сломалась дав иллюзию свободы, чтобы падение с этой высоты было болезненнее?

Внезапно в голове всплыли слова Анжелы, сказанные ехидно, но точно: «интеллектуальные дивиденды». Он вкладывает в неё ресурсы, время, усилия. Он демонстрирует её в обществе. Зачем? Чтобы поднять цену? Чтобы затем шокирующе обрушить её с большей высоты?

В груди сжалось от страха. Нет. Она не позволит себе надеяться. Надежда — это слабость.

Чтобы отвлечься, она решила прибраться в комнате. Перебрала вещи в гардеробе, в котором каждую встречу и выход появлялись новые наряды. Потом пролистала блокнот с рисунками. Его профиль. Его рука. Дом-приют в акварели. Она закрыла блокнот и сунула его в ящик стола, подальше от глаз. Слишком личное и не хотелось, чтобы он нашел.

Софья вышла на кухню, чтобы попросить у повара средство для мытья стекол. Повар, Михаил Иванович, молча протянул ей бутылку и чистую салфетку из микрофибры.

Она тщательно проводила тряпкой по стеклу, стирая грань между собой и огромным, шумящим внизу городом. Свобода была там. Всего в слое стекла толщиной в сантиметр. И всё же она чувствовала себя в меньшей степени пленницей, чем месяц назад. Пленницей чего? Обстоятельств? Его воли? Или, что страшнее, своих собственных зарождающихся чувств, в которых уже невозможно было отделить ненависть от болезненного любопытства, а страх от притяжения?

Внезапно за спиной раздался звук сработавшего электронного замка на входной двери. Она обернулась, застыла с тряпкой в руке.

В прихожую вошёл Артем. Но не один. С ним был мальчик. Лет девяти-десяти, в джинсовом костюме, с большим, чуть потрёпанным рюкзаком за спиной. Мальчик любопытно смотрел по сторонам широко раскрытыми глазами.

Софья замерла, не зная, что делать. Исчезнуть в своей комнате? Подойти? Она продолжала стоять у окна.

Артем снял пальто и помог мальчику снять верхнюю одежду.

— Вот, — сказал он мальчику. — Это дом, где я живу. Большой, да? И пустой.

— Вау, — прошептал мальчик, не сводя глаз с панорамы города. — Тут как в кино.

— Да. И бассейн на крыше. Покажу потом.

Он положил руку мальчику на плечо и в этот момент его взгляд упал на Софью.

— Костя, это Софья. Софья, это Костя.

Мальчик робко улыбнулся. У него были светлые, почти белые ресницы и веснушки на носу.

— Здравствуйте.

— Привет, Костя, — Софья нашлась, улыбнувшись в ответ. Её сердце бешено колотилось. Кто это? Откуда? Почему он здесь?

— Мы будем здесь пару часов, — сказал Артем, уже обращаясь к ней. Его взгляд скользнул по тряпке в её руке. — Не помешаем?

— Нет… конечно нет. Я… пойду в свою комнату.

— Не надо, — он махнул рукой. — Костя, хочешь сок? Или какао?

— Какао! — сразу оживился мальчик.

Артем кивнул и направился на кухню, оставив их вдвоём в гостиной. Костя неловко переминался с ноги на ногу, потом подошёл поближе к окну, к Софье.

— Вы тут живёте? — спросил он шёпотом.

— Да… временно.

— Круто. А вы… вы жена дяди Артема?

Софья почувствовала, как кровь приливает к лицу.

— Нет. Я… я просто помогаю ему с работой.

— Он крутой. Он нам новую теплицу в приюте построил. И компьютеры привёз. И сказал, что если я буду хорошо учиться по математике, то поможет поступить в спецшколу.

Софью будто ошпарило. Приют. Тот самый. И этот мальчик… Он не просто анонимно перевёл деньги.

Артем вернулся с двумя кружками дымящегося какао. Одну протянул Косте, другую… неожиданно протянул ей.

— Михаил Иванович сварил на всех.

Она взяла кружку, пальцы слегка дрожали. Горячий сладкий запах ударил в нос, вызывая почти болезненные воспоминания о детстве, о безопасности, которой на самом деле не было.

— Спасибо.

Они сидели в гостиной, Артем в своём кресле, Костя, подобрав ноги, на огромном диване, а Софья, на краю другого. Мальчик болтал о школе, о новом учителе по информатике, о том, как они сажают в теплице помидоры «бычье сердце». Артем слушал, кивал, иногда задавал короткие, точные вопросы. Он был сосредоточен. Внимателен. Совершенно не похож на того человека, который несколько недель назад методично уничтожал её достоинство.

Софья молча пила какао и наблюдала. За этим зрелищем было невозможно не наблюдать. Это словно ниточка к той части его, которую он прятал за цинизмом. Часть, связанную с матерью, с несправедливостью, с желанием защитить тех, кто слаб. Он мстил её отцу, да. Но он же спасал приют. Помогал этому мальчику. Где грань между санитаром, выжигающим гниль, и… тем, кто пытается что-то построить на пепелище?

Через час он посмотрел на часы.

— Пора, Костя. Тебя назад отвезут. Помни, о чем мы с тобой договорились.

Мальчик немного помрачнел, но послушно встал.

— Спасибо, дядя Артем. И за какао, и за всё.

— Не за что.

Он помог ему надеть куртку, поправил капюшон. В дверях Костя обернулся и помахал Софье.

— Пока! Приходите к нам в гости! У нас теперь классная теплица!

Дверь закрылась. Они остались одни. Гостиная, наполненная минуту назад оживленным детским голосом, снова стала огромной и безмолвной. Артем стоял, глядя на закрытую дверь, его спина была напряжена.

— Это… мальчик из того приюта? — тихо спросила Софья.

— Да. — Он не обернулся. — У него способности к точным наукам. В обычной школе зароют. Нужны возможности.

— Ты ему эти возможности дашь?

Он наконец повернулся.

— Думаешь, я только разрушать способен? — В его голосе прозвучала горькая ирония.

Он подошёл к бару, налил себе минеральной воды, отпил.

— Ты сегодня мыла окна, — констатировал он, переведя разговор.

— Да. Хотелось… так.

— Иди отдыхай.

Понедельник начался без сюрпризов. Начался новый модуль. Она погрузилась с головой, и к вечеру чувствовала себя выжатой.

Во вторник вечером её вызвал Артем.

— Завтра важная встреча. В загородном клубе «Лесная гавань». С инвесторами из Азии. Формат неформальный, но всё решается там. Ты поедешь. Ты должна выглядеть… вдохновляюще. — Он произнёс это слово с лёгкой гримасой, будто оно было ему противно. — Вести себя спокойно. Уверенно. Говорить только если спросят напрямую, и только по делу. Но на сей раз… если речь зайдёт об искусстве, можешь поддержать разговор. Только без самодеятельности.

Подготовка была долгой и тщательной. Мила, получившая, видимо, чёткий бриф, собрала ей образ, который был шедевром сдержанного соблазна. Бледно-бежевые брюки из шёлка, свободного кроя, но идеально сидящие. Шелковая же блуза цвета шампанского, с открытыми плечами и сложным драпировкой на груди. Лаконичные туфли-лодочки. Волосы уложили в мягкие, естественные волны. Нанесли лёгкие тени, почти незаметный блеск на губах. Она выглядела дорого, умно, женственно и… доступно для восприятия ценителя.

Артем, одетый в безупречный тёмно-серый костюм без галстука, оценил её молчаливым взглядом.

Дорога до загородного клуба заняла больше часа. «Лесная гавань» оказалась роскошным, но уединённым местом в стиле шале, с террасами, нависающими над озером. Окружал клуб живописный хвойный бор.

В приватном коттедже их уже ждали трое мужчин. Двое из них европейцы, крепкие, но мало похожие на охрану. А вот третий японец — Танака. Он был ниже ростом, но его присутствие заполняло комнату. Он поднялся навстречу Артему, они обменялись лёгкими поклонами. Взгляд Танаки сразу же перешёл на Софью. И ему понравилось, что он увидел.

— Господин Долгов, — сказал Танака на безупречном, лишь с лёгким акцентом, английском. — Ваша репутация предшествует вам. И ваша… сопровождающая, очевидно, часть вашего безупречного вкуса.

— Господин Танака, — ответил Артем так же на английском. — Софья.

Другим он ее не представил, хотя и поздоровался тоже.

Разговор за обедом вращался вокруг цифр, трендов, рисков. Софья молчала, как и велели. Она видела, как Танака время от времени бросает на неё взгляд. Заинтересованный. Оценивающий.

После десерта разговор стал менее формальным. Перешли в зону отдыха с камином и панорамными окнами на озеро. Европейцы закурили сигары, говорили о гольфе. Танака подошёл к стене, где висела большая абстрактная картина в стиле умеренного экспрессионизма.

— Интересная работа, — сказал он. — Напоминает раннего Поллока, но с налётом европейской меланхолии. Вы не находите, мисс Софья?

Все взгляды обратились к ней. Артем, стоявший у камина с бокалом коньяка, не подал виду, но она почувствовала его внимание.

— Скорее, отсылка к лирической абстракции Никола де Сталя, — тихо ответила Софья. — Но с более агрессивным, почти архитектурным построением пространства. Это не меланхолия. Это попытка структурировать. Как, собственно, и бизнес, которым вы здесь занимаетесь.

Наступила секундная тишина. Потом Танака улыбнулся.

— Точно. Вы знаток. Господин Долгов, вы окружили себя не только красивыми, но и умными жемчужинами. Редкое сочетание.

Артем слегка наклонил голову.

— Софья — многогранный актив.

Разговор плавно вернулся к делам, но атмосфера изменилась. Танака стал смотреть на Софью с чуть большим интересом. Европейцы тоже переглядывались, бросая на нее взгляды.

Вечер шёл к концу. Основные договорённости были достигнуты. Танака, прощаясь, снова обратился к Софье, уже на русском, который знал, оказывается:

— Было приятно побеседовать с человеком, понимающим язык линий и цвета. Надеюсь, наши деловые линии также найдут общий цвет.

Она улыбнулась, кивнула, соблюдая все границы приличия.

Когда они сели в машину и тронулись, он наконец заговорил, глядя в тёмное стекло:

— Ты была безупречна. Его это впечатлило.

— Это было частью плана? — спросила она, не выдержав. — Чтобы я произвела впечатление на коллекционера?

Он медленно повернул к ней голову.

— Всё — часть плана, Софья. Ты это должна была понять.

— Какой план? — её голос задрожал от внезапно накатившей усталости и обиды. — Поднять мою «стоимость»? Чтобы выгоднее продать? Или чтобы самому использовать, как ключ к таким, как Танака?

Он не ответил. Просто смотрел на неё. Потом его рука внезапно, почти грубо, схватила её за подбородок, заставив смотреть на него.

— Ты думаешь, я бы стал «использовать» тебя как ключ, если бы у меня не было других ключей? — прошипел он. — У меня есть досье на Танаку, которое могло бы уничтожить его за сутки. Искусство — это просто… изящный ход. А ты… ты была идеальным инструментом в нужный момент. Вот и весь план.

Он отпустил её, откинулся на сиденье, закрыл глаза.

— Не придумывай сложностей там, где их нет. Ты выполнила задачу. Всё.

Он снова отгородился стеной. Но она видела. Видела, как его пальцы сжались в кулак на коленях. Видела, как напряжена его челюсть. Он лгал. Или, что вернее, говорил не всю правду. Её успех его не обрадовал. Он его… разозлил.

Остаток пути они ехали в молчании.

Дома он сразу прошёл в кабинет, хлопнув дверью. Софья скинула туфли, пошла в свою комнату. У зеркала она остановилась и долго смотрела на своё отражение: на идеальный макияж, на дорогую шёлковую блузу, на женщину, на которую сегодня в очередной раз подняли ценник.

И вдруг её охватила волна такого острого, физического отвращения к самой себе, что ей стало дурно. Она сорвала с себя блузу, растянув шёлк, с трудом отстегнула брюки. Она хотела смыть с себя этот вечер, этот успех, этот взгляд Танаки и этот холодный, оценивающий взгляд Артема.

Она стояла под ледяным душем и дрожала от осознания, что встраивается в его мир. И с каждым днём граница между ролью, которую она вынуждена играть, и её самой становится всё тоньше. Скоро она не сможет отличить, где заканчивается притворство и начинается она сама. А он… он наблюдал за этим. И что-то в этом процессе явно беспокоило и его.

На следующий день всё вернулось в колею. Точнее, в новую, накатанную колею Долгова. С утра снова пробежка. Ни слова о вечере. Ни намёка.

И именно это её добивало. Хуже насмешки и гнева это полное равнодушие к её внутреннему смятению.

Она попыталась уйти в учебу с головой, но пальцы плохо слушались, цифры расплывались. В голове стоял его голос.

После обеда пришла Анжела. Лично заявилась в жилище босса. Она вошла к Софье с привычной сладкой улыбкой.

— Приветствую. Босс просил передать. — Она положила на край стола конверт из плотной бумаги. — Приглашение. Благотворительный вернисаж в галерее «Арт-Навигатор» послезавтра. Вам нужно будет подготовить небольшой комментарий о современных тенденциях. Для прессы. — Анжела сделала паузу, наслаждаясь эффектом. — Видите, как вырос ваш функционал? Поздравляю.

Софья медленно взяла конверт. Глянцевая карточка, гербовая бумага. Её имя было напечатано рядом с именем Артема Долгова. «Господин Артем Долгов и госпожа Софья Захарова».

— Он хочет, чтобы вы принесли пользу, — сказала Анжела, видя, что Соня не собирается с ней это обсуждать. — Босс умеет извлекать выгоду из всего. Даже из… личных трагедий. — Она бросила многозначительный взгляд на Софью и развернулась, чтобы уйти. — Подготовьтесь. Ваше платье уже шьют. Я сама готовила фасон, будет сенсационным.

Когда дверь закрылась, Софья села.

Она больше не могла.

Вечером, когда он вернулся, она ждала его в гостиной, стоя у панорамного окна. И не обернулась, когда услышала его шаги.

— Ты не работаешь, — в голосе сквозило недовольство. Да он оставлял какие-то папки с новыми разрушенными компаниями, но София даже не взглянула на них за весь день.

— Нет.

— Что-то случилось?

— Да. — Она обернулась. На бледном лице горели одни глаза. — Я получила приглашение. На вернисаж.

Он кивнул, снимая часы, кладя их на столик.

— И?

— И я не поеду.

Он замер. Потом медленно поднял на неё взгляд.

— Объясни.

— Потому что это конец, Артем. Ты довёл свой эксперимент до логического завершения. Ты взял меня, сломал, выставил напоказ, и теперь хочешь представить публике как свой самый удачный проект. Как доказательство своей власти. Не только над деньгами, но и над людьми. Чтобы все увидели: даже дочь Захарова теперь танцует под твою дудку.

Он не перебивал. Стоял неподвижно, слушая.

— И я больше не буду танцевать. Я не хочу быть твоим «идеальным инструментом». Я не хочу быть лицом твоего цинизма. Ты можешь заставить меня физически прийти туда, притащить за волосы. Но ты не заставишь меня произнести ни слова. Я просто буду сидеть на полу, как красивая кукла, и все увидят, что внутри меня пустота. Ты ведь этого и добивался, правда? Полного уничтожения. Ну так вот оно. Бери. Но на вернисаж я не пойду играть в твою игру.

Она выдохнула.

— Ты ошибаешься, — наконец сказал он. — Цель никогда не была в уничтожении. Цель была в контроле.

— В чём разница?!

— Разница в том, — он сделал шаг вперёд, и она инстинктивно отступила к окну, — что уничтоженное мертво. А контролируемое живо. И приносит пользу. Ты приносишь пользу.

— Я не хочу приносить тебе пользу! — выкрикнула она. — Я не хочу быть частью твоего мира! Твоего больного, извращённого мира, где всё сделка, где всё актив, где даже помощь детям это просто способ потешить своё эго или залатать дыры в совести! Ты такой же, как мой отец! Только он был глупым и жадным, а ты умный и циничный! Но вы оба видите в людях вещи!

Её слова, казалось, достигли цели.

— Не смей сравнивать меня с ним, — прорычал он, делая ещё шаг. Они теперь стояли в сантиметрах друг от друга. — Я не бросал своих! Я не продавал!

— Но ты покупаешь чужих! — парировала она, не отступая, её собственный гнев подпитывал смелость. — Ты купил меня! И ты купил себе спокойствие, оплатив приют! И ты покупаешь лояльность таких, как Анжела, и уважение таких, как Танака! Ты всё покупаешь! Даже мою… — она запнулась, но было поздно.

— Твою что? — он впился в неё взглядом, его дыхание стало учащённым. — Договори. Даже твою что, Софья?

Она не отвечала, просто смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы.

— Даже твою покорность? Твою ненависть? Или что-то ещё? — его голос стал низким, проникновенным. Он приподнял руку, будто собираясь коснуться её лица, но не сделал этого. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня, когда я не вижу? Как рисуешь меня в своём блокноте? Ты думаешь, я не знаю, что ты изучаешь не только бизнес-кейсы, но и меня?

Она замерла. Он знал. Всегда знал.

— Это… это не…

— Не ври. Ты ужасно врёшь. — Он всё-таки коснулся её щеки, кончиками пальцев. Прикосновение было почти невесомым, но жгучим. — Ты встраиваешься в мой мир, Софья. Не потому что я заставляю. Потому что тебе интересно. Потому что ты начинаешь понимать правила. И потому что где-то в глубине ты видишь в этом шанс. Не на свободу. На что-то большее. На власть. На понимание. На… близость.

Он говорил тихо, но каждое слово било точно в цель. Он обнажал её тайные, тёмные мысли, которые она сама боялась признать.

— Я не хочу близости с тобой, — прошептала она.

— Не хочешь? — он усмехнулся, и в этой усмешке была горечь. — Тогда почему каждую ночь ты рисуешь мои глаза? Почему сегодня, когда я вошёл, ты стояла здесь, в этом халате, как в первый день, но смотрела на меня не как жертва, а как равная? Почему твой гнев сейчас — это не страх, а вызов? Ты уже не пленница, Софья.

— Я не поеду на вернисаж, — повторила она, но уже без прежней силы.

— Хорошо, — неожиданно сказал он. — Не поедешь.

Она удивлённо подняла на него глаза.

— Твоё участие было… тестом. — Он отвернулся, подошёл к бару, налил себе виски, но не пил, просто вертел бокал в руках. — Я хотел увидеть, как далеко ты зайдёшь. Как глубоко впустишь правила. Ты остановилась у черты. Самой важной. Ты отказалась публично продавать себя. Даже под соусом искусства. — Он посмотрел на неё через плечо. — Это хорошо. Значит, не всё потеряно.

«Не всё потеряно». Для кого? Для него? Для неё?

— Так какой был план, Артем? — спросила она, и голос её сорвался. — В конце концов? Что ты хотел сделать со мной? Просто рассказать, что ты мой двоюродный брат и наслаждаться местью? Или… или что-то ещё?

Он поставил бокал, не отпив. Повернулся к ней. Его лицо в полумраке было усталым и невероятно одиноким.

— План, — произнёс он медленно, — был простым. Сломать тебя. Как сломали её. Потом… я не знаю. Может, выбросить. Может, оставить как трофей. Но планы имеют свойство меняться. И… ты ошибаешься. Я тебе не брат. И даже не дальний родственник. Я тебе никто.

Она уставилась на него, не веря. Отчетливо же помнила его мать, младшего брата, его отца.

— Наши отцы…

— Ты не дочь Захарова. — процедил он. Она застыла, глядя в его глаза, не в силах задать вопрос. — Завтра я уезжаю на три дня. В Дубай. Закрывать сделку. Ты останешься здесь. Расписание у тебя прежнее. Но без вернисажа. Думай. Решай. Кем ты хочешь быть, когда я вернусь. Пленницей, которая так и не сдалась? Или… кем-то ещё.

Он развернулся и пошёл к своему кабинку. На пороге остановился.

— И, Софья… — он не оборачивался. — Не пытайся сбежать. Не потому что я найду. А потому что… сейчас это будет глупо. И для тебя. И для меня.

— Подожди! — она бросилась за ним, но он захлопнул перед ней дверь.

— Как не дочь… — прошептала в тишину. — Тогда как… почему?

Ты не дочь Захарова.

Слова впиваясь в сознание. Он сказал это так просто, словно совершенно не имело значения. А потом ушёл, оставив её одну в центре этой рушащейся вселенной.

Софья стояла забыла как дышать.

Не дочь.

Значит, её отец… не её отец? Всё, что она знала о себе, своё имя, свою историю, свою кровь, всё оказалось ложью? И он знал. Все это время знал!

Она медленно села на пол, обхватив колени. Сначала вырвался нервный смешок. А потом истерический и беззвучный смех начал душить ее. Какой изощрённый финал его мести! Не просто унизить. Не просто сломать. Лишить её самого дорого. Она даже не Захарова. Она никто. Ничейная.

Разум пытался сопротивляться, выискивая нестыковки. Но они тут же находили чудовищное объяснение. Отстранённость отца. Его ярость, когда она пошла против него и решила стать художницей.

А Артем… Он знал. И использовал это. Он мстил её отцу за изгнание матери. Мстил через нее, зная, что она даже не родная кровь этому человеку!

Она просидела так пока ноги не затекли, а за окнами не начало сереть. Он так и не вышел из кабинета.

А утром проснулась в своей кровати.

Когда вышла в гостиную, столкнулась с Артемом. Он уже собирался уходить. Скользнул взглядом по её лицу, осунувшемуся за ночь. Ничего не сказал. Никакой реакции.

— Кто я? — выдохнула она.

— Это не имеет значения сейчас.

— Имеет! — она крикнула, и эхо разнеслось по пустому пентхаусу. — Ты отнял у меня всё! Даже моё прошлое! Скажи мне правду!

Он вздохнул, поставил портфель.

— Правда сложна. И грязна. И сейчас у меня нет на неё времени. — Он посмотрел на часы. — Мой самолёт через три часа. Когда вернусь, мы поговорим.

— Скажи хоть что-нибудь! — вырвалось у неё.

Он замер, изучая её.

— Нет.

И ушел. Софья смотрела на дверь, пока из кухни не вышел повар.

— Завтрак…

— Я не буду. — Она повернулась к нему и, опустив голову, понуро поплелась в свою комнату.

Через четверть часа он постучался к ней в комнату и протянул телефон.

— Это вас.

Она недоуменно глянула на мужчину, а потом взяла гаджет в руки.

— Алло?

— София Захарова? — мужской голос. Низкий, бархатный, с лёгким, неуловимым акцентом. — Прошу прощения за беспокойство. Меня зовут Леонид Громов. Я… старый знакомый вашего отца. И, как мне кажется, человек, который может прояснить некоторые вопросы, терзающие вас сейчас.

Кровь отхлынула от её лица.

— Я… я не понимаю.

— Я предлагаю встречу, чтобы поговорить о вашем настоящем отце. О том, почему Артем Долгов так одержим вашей семьёй. И о том, как вам выбраться из этой клетки раз и навсегда.

Заманчивое предложение.

— Почему я должна вам верить?

— Я хочу вам помочь. И потому что я хочу его обезвредить. Встречаемся? Скажем, через два часа? Я пришлю адрес на этот номер. Приходите одна. Это важно.

Он завершил звонок. Через минуту пришло смс. Адрес кофейни в центре, достаточно людное место и казалось бы, безопасное.

Это была ловушка? Или спасательный круг? Артем сказал не доверять никому. Но Долгов сам был тюремщиком и лжецом.

Что же делать? Один держал её в клетке, прикрываясь знанием. Другой звал на свободу, предлагая знание в обмен на… на что? Не просто же так по доброте душевной ей хотят помочь?

Она вздохнула, поднялась и пошла переодеваться. Выбора у неё, по сути, не было. Сидеть и ждать возвращения Артема, сходя с ума от вопросов, она больше не могла.

На пороге она замерла. В первый раз за все эти недели она выходила одна, без его указки.

Софья вышла на улицу, щурясь от непривычно яркого дневного света и суеты. Свобода обрушилась на неё неожиданно и оглушающе. Каждый прохожий казался потенциальной угрозой или наблюдателем Долгова.

Она заставила себя дойти до кофейни. Осмотрелась. В дальнем углу, у стены, за столиком сидел мужчина. Он просто сидел и смотрел прямо на неё, и она сразу поняла, это он. Леонид Громов.

Лет под пятьдесяти, но выглядел отлично, седина у висков только украшала.

Софья медленно подошла.

— Госпожа Захарова. Благодарю, что пришли. — Его голос был таким же, как по телефону, бархатным, уверенным, с едва уловимым акцентом, который она не могла определить. Он встал, чтобы поприветствовать её, движение было плавным, полным врождённой галантности. — Прошу, садитесь. Что будете пить? У них отменный эспрессо и фирменный штрудель.

— Эспрессо, пожалуйста, — она села напротив него.

Он кивнул официантке, лёгким жестом заказав два эспрессо. Потом сложил руки на столе и снова посмотрел на неё.

— Вы выглядите… измотанной. И очень храброй.

— Это не имеет значения, — парировала она, удивляясь собственной смелости.

— И правда, — он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики.

— Вы сказали, что знали моего отца.

— Да. Мы были… партнёрами. В некотором роде. — Он сделал паузу, пока официантка ставила крошечные чашки. — Я знал и его брата, Сергея. И его несчастную жену, Антонину. Прекрасная женщина. Её судьба… меня всегда огорчала.

— Артем Долгов считает, что в её бедах виноват мой отец.

— Виктор был частью проблемы, — согласился Громов, отпивая кофе. — Но не единственной. И уж точно не главной. Семейные дела Захаровых всегда были грязным клубком. Виктору нужен был наследник. Елена, ваша… приёмная мать, увы, не могла ему его дать. А он был человеком амбициозным и не терпящим поражений. Появление на стороне… ребёнка, стало для него и даром, и проклятием.

Он говорил спокойно, будто пересказывал сюжет книги.

— Вы говорите обо мне.

— Да. Вы та самая «неудобная правда», которую Виктор пытался вписать в красивую легенду. Он любил вашу мать, Ингу, я в этом уверен. По-своему. Но его мир, его статус не позволяли признать балерину и внебрачного ребёнка. А тут ещё давление со стороны… других членов семьи, не заинтересованных в появлении нового наследника, пусть и сомнительного происхождения.

— Других членов семьи? — насторожилась Софья.

— Брат Сергей, — произнёс Громов, и в его глазах мелькнула тень. — Он был слаб. Находился под каблуком у своей властной, амбициозной супруги. Которая, кстати, приходится дальней родственницей моей покойной жене. Мир тесен, не правда ли? Эта дама… видела в Антонине, простой и доброй женщине, угрозу своему влиянию на Сергея и, как следствие, на семейные капиталы. Она и нашептала Сергею, что Антонина ему изменяет, что ребёнок не его. Подстроила доказательства. Сергей, будучи человеком недалёким и ревнивым, выгнал беременную женщину. Виктор же воспользовался ситуацией. Чтобы избавиться от «проблемы» с одной стороны и решить свою проблему с наследником с другой.

Софья слушала, и картина складывалась в ещё более чудовищную картинку. Не просто жадность одного брата. А сплетение интриг, ревности, предательства внутри одной семьи.

— При чём тут Артем? Он был ребёнком.

— Артем, — Громов отставил чашку, — рос с матерью, которую считали предательницей и шлюхой. В нищете. С чувством, что его лишили не только отца, но и законного места в мире. Он вырос, одержимый правдой. Но правда опасная штука. Она съедает человека изнутри. Он начал копать. Нашёл следы. И… вместо того чтобы искать справедливости, он начал искать мести. Самый лёгкий путь. Он решил вырезать род Захаровых из истории. Сжечь всё дотла. Включая вас. Потому что вы, в его глазах, символ лжи, на которой построена их империя. Плод греха и лицемерия.

Его слова ложились на подготовленную почву. Они объясняли ярость Артема, его цинизм. Но не объясняли… последних недель.

— Вы говорите, будто наблюдали за всем этим со стороны, — сказала Софья. — Кто вы такой на самом деле?

Леонид Громов улыбнулся.

— Я человек, который устал наблюдать. Я много лет вкладывал деньги в проекты Захаровых. Видел, как Виктор, движимый виной, пытается быть хорошим отцом для вас, но при этом топит себя в долгах и аферах. Видел, как Артем Долгов, движимый болью, превращается в монстра, который рубит с плеча, не разбирая, где гниль, а где живая ткань. Я люблю порядок. А здесь беспорядок. И этот беспорядок начинает угрожать… и моим интересам тоже.

— Так это о деньгах, — с горечью произнесла Софья.

— Всегда о деньгах, дорогая моя. И о власти, которая за ними стоит. Но иногда и о справедливости. — Он наклонился через стол, и его взгляд стал интенсивным. — Я могу вам помочь. Предоставить документы, которые полностью очистят ваше имя и докажут ваше право на часть наследства Захаровых не как дочери Виктора, а как его законно усыновлённого ребёнка и единственной оставшейся родственницы. Я могу обезвредить Артема. У меня есть информация, которая посадит его за финансовые махинации надолго. Или, как минимум, вынудит его убраться из страны.

Софья замерла. Законное право. Деньги. Свобода от него. Всё, о чём она могла мечтать. Цена?

— Что вы хотите взамен?

— Умница. Вижу, у Долгова кое-чему научилась. — Он откинулся на спинку стула. — Взамен я хочу, чтобы вы, получив свои активы, стали моим партнёром. Тихим, непубличным инвестором в мои проекты. У вас будет чистое имя, капитал.

— И каким образом очистится мое имя? Только потому что, Артема Долгова упечете в тюрьму?

— Не только… — в его взгляде не скрылась похоть, — в качестве моей жены.

Это было откровенно. И достаточно цинично. Подобраться к ее телу и наследству через брак.

— Почему я должна вам верить? Вы можете быть таким же, как он.

— Я не такой, как он, — его голос вдруг потерял бархатистость, стал стальным. — Долгов разрушает. Я строю. Он одержим прошлым. Я смотрю в будущее. Он видит в людях вещи. Я вижу в них потенциал. Выбор за вами, Софья. Остаться его любовницей. Или стать хозяйкой своей судьбы. С моей помощью.

Любовницей… Он был уверен, что Долгов принудил ее? София еле сдержалась, чтобы не начать защищать себя. Пусть думают, что хотят.

Он усмехнулся и вынул из внутреннего кармана пиджака тонкий конверт и положил его перед ней.

— Здесь ключи от безопасной квартиры. Переезжайте туда сегодня сразу после нашей встречи. Пока Долгов в отъезде вас не хватятся. В конверте также номер телефона моего юриста. Он начнёт оформлять документы. Вам нужно лишь дать согласие.

— А если он… если он найдёт меня? — тихо спросила она.

— Позвольте мне позаботиться о Долгове. У меня достаточно рычагов, чтобы он забыл дорогу не только к вам, но и, возможно, к этой стране. У него много грехов. И не все финансовые.

Он встал, оставив конверт на столе.

— Подумайте. Но недолго. Самолёт Долгова приземлится послезавтра утром. У вас есть сегодня и завтра. Моя машина ждёт на улице. Если решитесь, она отвезёт вас по адресу. Если нет… — он пожал плечами, — возвращайтесь в свою золотую клетку. И попробуйте выжить в ней дальше. Было приятно познакомиться, Софья. И… вы же знаете, что существует закрытый аукцион на вас?

Он кивнул ей и вышел из кофейни, не оглядываясь. Через окно она видела, как он садится в длинный, тёмный седан, который бесшумно отъехал от тротуара.

Что еще за закрытый аукцион на нее? Хочет ее запугать? Или этот аукцион реально существует?

Выбрать этого мужчину и не факт, что он окажется лучше Долгова, а то и хуже. Артему нужна месть, отомстить семье, а этому нужно ее тело.

Софья допила кофе и, засунув конверт в карман, вышла на улицу.

Машина, как и обещал Громов, стояла в метрах тридцати.

Софья остановилась. Посмотрела на небоскрёб вдали, где была её клетка, потом на машину, и сделала шаг прочь. Она пошла пешком, растворяясь в толпе. У неё было время до завтра, чтобы решить, чью игру она в итоге выберет.

Софья шла, не разбирая направления. Закрытый аукцион. Это был блеф. Должен был быть блеф. Но ледяное чувство в желудке подсказывало, что нет. Артем был способен на это. На тот самый аукцион, где продавали девушек, он привёл её не просто так. Это была демонстрация её возможного будущего. Угроза, висящая над ней с первого дня. И если Громов знал об этом… Значит, информация была в ходу. Значит, она действительно была лотом в какой-то тёмной игре, правила которой ей до конца не ясны.

Она свернула в первый попавшийся торговый центр, потерялась в толпе покупателей. Ей нужно было думать, а не просто идти. Автоматически она проверила, не следят ли за ней. В потоке людей выделить кого-то конкретного было невозможно, но ощущение пристального взгляда не покидало.

Она зашла в уборную, заперлась в кабинке, достала конверт Громова. Ключ от квартиры с адресом. Номер юриста. Никаких денег. Значит, «предоплата» — это просто крыша над головой. Очень условная свобода. Он хотел, чтобы она полностью зависела от его следующего шага.

Но эта квартира была сейчас единственным известным местом вне контроля Артема. Рискованно. Но и оставаться в пентхаусе, зная, что за ней, возможно, уже охотятся другие… было ещё рискованнее.

Софья вышла из торгового центра через другой выход, поймала случайное такси и назвала адрес из конверта. Район был хорошим, но не пафосным. Тихая улица, старый, но ухоженный кирпичный дом. Квартира на третьем этаже. Она открыла дверь ключом.

Небольшая двухкомнатная квартира-студия в стиле минимализма, почти как у Артема, но менее дорогая и более уютная. На кухонном столе лежал новый ноутбук, рядом коробка с базовыми продуктами и бутылка воды. И конверт.

Она вскрыла его. Внутри оказался новый паспорт на её имя, но с другой фотографией, загранпаспорт, ключи от сейфовой ячейки в банке и простой кнопочный телефон. В паспорте была не её настоящая дата рождения. И имя: Софья Викторовна Громова.

Её передернуло. Он был настолько уверен в своём праве на неё, что уже оформил документы. Жена. Тихая, непубличная партнёрша. Под новым именем. Это даже побегом не назвать. Просто пересадят из одной клетки в другую, возможно, более красивую, но с более откровенным замком.

Она включила ноутбук. Он загрузился без пароля. На рабочем столе была одна папка: «Для ознакомления». Внутри много сканов. Документы об её усыновлении. И… каталог. Электронный. С фотографиями. Девушек. Разных. Внизу каждой указан лот номер, имя и стартовая цена. Она листала с колотящимся сердцем. И нашла себя. Фотография была сделана на том самом аукционе, куда её возил Артем. Она стояла рядом с ним, в белом платье, с опущенными глазами. Лот 13. «Сирень». Стартовая цена — астрономическая. В графе «Статус» стояло: «Продажа отложена по требованию владельца лота».

Владелец лота. Артем.

Значит, Громов не лгал. Аукцион был. И Артем действительно выставлял её. «Отложена» — но не отменена. Значит, угроза никуда не делась.

Софья откинулась на спинку стула. Воздух в квартире стал невыносимым. У неё не было выбора. Точнее, он был между двумя формами рабства. У Громова брак, новое имя, безопасность от Артема. У Артема — что? Неопределённость. Боль. И этот аукцион, который мог возобновиться в любой момент.

Новый телефон на столе запищал. Пришло смс с незнакомого номера: «Удобно?».

Это был Громов. Он знал, что она здесь. Конечно, знал. Квартира наверняка была под наблюдением.

Она не ответила. Вместо этого открыла на ноутбуке браузер. Попыталась зайти в свои старые почтовые ящики — все пароли были сброшены. Попробовала найти какие-то новости о себе, о Захаровых — информация была старая, месячной давности. Её цифровой след, как и реальный, был стёрт.

Она встала, подошла к окну. Напротив, в машине у подъезда, сидел мужчина в кепке, читал газету. Возможно, охрана. Возможно, наблюдение.

Звонок на новый телефон заставил её вздрогнуть. Неизвестный номер. Она взяла трубку.

— Ну что, Софья Викторовна, освоились? — Голос Громова был спокоен.

— Вы следите за мной. — Она обвела взглядом потолок и стены и увидела камеры.

— Это забота. Пока вы не под защитой брачного контракта и моих юристов, вы уязвимы. Долгов может вернуться раньше. Или его… конкуренты могут проявить интерес. Аукцион, знаете ли, многих заинтересовал. Вы оказались очень востребованным лотом.

— Зачем вы мне всё это рассказываете? Чтобы напугать?

— Чтобы прояснить ситуацию. У вас нет времени на рефлексию. Нужно действовать. Мой юрист ждёт вашего звонка. Он подготовил документы на брак и заявление о признании ваших имущественных прав. Всё можно успеть до возвращения Долгова.

— А если я откажусь?

На той стороне повисла короткая пауза.

— Тогда я, к сожалению, не смогу гарантировать вашу безопасность. И не смогу помешать возобновлению торгов по лоту тринадцать. Вы будете предоставлены самой себе. А в вашем положении это… опасно.

Прямая угроза. Более откровенная, чем у Артема. Тот никогда не говорил «сделай это, или я тебя продам». Он просто водил её по краю, заставляя чувствовать угрозу. Громов же ставил условия чётко.

И что ему нужно, ведь у нее только долги и больше ничего.

— Мне нужно время, — сказала она.

— У вас оно есть до завтрашнего утра. В восемь я позвоню за ответом. Не выходите из квартиры.

Связь прервалась.

Софья опустила телефон. Ловушка захлопнулась. Громов был не лучше. Он был хуже. Он не скрывал, что покупает её, как вещь. Артем… Артем, по крайней мере, в последнее время, вёл себя иначе. Он отступил. Давал выбор. Пусть и странный, пусть и болезненный.

Она посмотрела на паспорт на имя Громовой. Потом на экран ноутбука, на свою фотографию в каталоге. Лот 13.

И вдруг её осенило. Почему статус «отложена»? Почему Артем, выставив её, не продал сразу, если цель окончательное унижение? Почему он водил её в театр, разрешал рисовать, менял рацион? Почему в его глазах в последнее время была не злоба, а усталость и борьба с самим собой?

Может быть, его план тоже изменился. Не в сторону милосердия. Нет. Но, возможно, в сторону чего-то более сложного. А Громов предлагал простой выход, который на деле был падением в другую бездну.

Она не могла принять решение сейчас. Ей нужна была информация. Настоящая. Не от Громова или Долгова.

Она открыла на ноутбуке мессенджер, который был установлен. Попробовала создать новый аккаунт. Получилось. Она набрала единственный номер, который помнила наизусть. Старый номер подруги из института, с которой давно не общалась. Шансов, что та ответит и не испугается, было мало. Но это была единственная ниточка во внешний мир.

Она отправила сообщение: «Аня, это Соня Захарова. Мне срочно нужна помощь. Можем поговорить?»

Ответа не было. Она и не ждала быстрого отклика.

Софья выключила ноутбук, легла на жесткий диван в гостиной и уставилась в потолок. Завтра в восемь утра Громов позвонит. Завтра же, возможно, вернется Артем. У неё была одна ночь, чтобы решить, станет ли она женой одного или вернется в плен к другому. Или чтобы найти третий путь, который пока казался лишь туманной возможностью где-то на грани отчаяния и злости.

Софья не спала. Всю ночь она ворочалась диване, прислушиваясь к звукам в незнакомой квартире и на улице. Мысли метались. Громов. Аукцион. Артем. Новый паспорт. Брачный контракт.

Она вставала, пила воду из бутылки, подходила к окну. Мужчина в машине напротив дремал, положив голову на руль.

За час до рассвета на новом телефоне пришло смс. Не от Громова. С незнакомого номера.

«Не доверяй Громову. Его люди в коридоре. В 7:00 будет пожарная сигнализация. Выходи через чёрный ход во дворе. Буду ждать на углу в сером фургоне. А.»

Артем. Он вернулся раньше. И он знал, где она. Как? Неважно. Важно было то, что он предлагал выход. Рискованный, непонятный, но выход.

Она проверила часы. Без десяти семь. Пятьдесят минут.

Софья быстро накинула верх, она не раздевалась перед камерами, спала в топе и брюках. Оставила на столе паспорт на имя Громовой. Но взяла ключ от сейфовой ячейки и кнопочный телефон. Подошла к входной двери, приложила ухо. Ничего. Заглянула в глазок и увидела лишь пустой коридор.

Она вернулась в комнату, прислонившись к стене. Доверять ли Артему? Его план мог быть такой же ловушкой. Но план Громова был точно ловушкой. Артем хотя бы не требовал немедленно выйти за него замуж.

Ровно в семь раздался оглушительный, пронзительный вой пожарной сигнализации прямо в квартире. Софья вздрогнула, заткнув уши. Через мгновение сигнализация завыла и в коридоре, по всему этажу.

Она подбежала к двери, снова глянула в глазок. В коридоре мелькали тени, послышались крики, беготня. Дверь в квартиру напротив распахнулась, выбежала испуганная женщина в халате.

Софья глубоко вдохнула, открыла дверь и выскользнула в коридор. Люди спешили к лестнице, толкаясь. Она присоединилась к потоку, не оглядываясь. На площадке между этажами она заметила того самого мужчину из машины, он пробивался против толпы, его взгляд метнулся в её сторону. Она опустила голову и побежала быстрее.

Внизу был хаос. Собирались жильцы, кто-то кричал, что это ложный вызов. Софья проскользнула вдоль стены к указателю «Запасной выход», толкнула железную дверь. Она вышла в узкий, грязный переулок, заваленный мусорными контейнерами.

На углу, как и было сказано, стоял невзрачный серый фургон с потускневшей краской. Боковая дверь приоткрылась.

Она подбежала, ее буквально втянули внутрь. Дверь захлопнулась, фургон резко тронулся с места. В полумраке салона она разглядела водителя, незнакомого мужчину в простой куртке. И Артема. Тот сидел на единственном складном сиденьи, одетый в чёрную водолазку и такие же чёрные джинсы. Он смотрел на неё, не говоря ни слова.

— Как ты… — начала она, переводя дыхание.

— Позже, — отрезал он. — Сейчас нужно исчезнуть. У Громова длинные руки.

Фургон нырнул в поток машин, делая резкие повороты. Артем достал из-под сиденья чёрную холщовую сумку и протянул ей.

— Переоденься. Там всё, что нужно.

Она заглянула внутрь. Простые джинсы, свитер, кроссовки, ветровка, бейсболка, большие солнцезащитные очки. И парик — короткий, тёмно-каштановый.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Его люди уже ищут блондинку в светлом свитере.

Софья отвернулась к стенке фургона и быстро переоделась, натянула парик, надела очки и кепку. Артем тем временем говорил что-то водителю вполголоса, коротко и отрывисто.

— Куда мы едем? — спросила она, когда закончила.

— Пока просто едем. Меняем машины. — Он посмотрел на её новый телефон в её руке. — Выбрось это. Сейчас.

Она колебалась.

— В нём может быть…

— В нём есть GPS. И микрофон, который включен удалённо. Выбрось.

Она открыла маленькое окошко в боковой двери и выкинула телефон на мостовую. Захлопнула окошко. В салоне снова стало тихо, только рёв двигателя.

— Ты вернулся раньше, — сказала она.

— Сделка сорвалась. Не в последнюю очередь благодаря стараниям Громова. Он не хотел, чтобы я вернулся. Вообще.

— Он говорил про аукцион. Это правда?

Артем замолчал. Сжал челюсть.

— Правда, — наконец выдохнул он. — Это был… запасной вариант. На тот случай, если ты не… — он не закончил. — Но я его заморозил. Потом закрыл.

— Почему?

— Потому что перестал понимать, что делаю. — Он посмотрел на неё прямо. — И перестал хотеть этого.

Они ехали ещё с полчаса, сменили фургон на старый седан, потом на такси. В конце концов, они оказались на окраине другого города, в районе старых промзон. Артем заплатил водителю, взял Софью за локоть и повёл её через пустырь к невзрачному четырёхэтажному зданию из жёлтого кирпича, бывшему общежитию, судя по виду.

Он провёл её через чёрный ход, вверх по грязной лестнице без освещения, на последний этаж. Открыл одну из множества одинаковых дверей ключом.

Внутри была одна комната. Убогая, но чистая. Раскладушка, стол, два стула, мини-холодильник, электрический чайник. На столе лежал ноутбук и несколько дешёвых телефонов в упаковке.

— Это безопасный дом, — сказал Артем, запирая дверь на все замки. — На несколько дней. Пока не решим, что делать дальше.

Софья скинула кепку и парик, стянула очки. Осмотрелась.

— А что делать дальше, Артем? Громов хочет на мне жениться. Ты говоришь, что аукцион закрыт. Но я до сих пор не знаю, кто я. И что ты от меня хочешь.

Он подошёл к столу, включил ноутбук.

— Громов всегда хотел заполучить активы Захаровых. Чистыми или грязными способами. Тебя он рассматривает как ключ к ним. И как приятный бонус. — Артем сел, его плечи были напряжены. — Ты не дочь Виктора Захарова. Но ты его законно удочерённый ребёнок. Это даёт тебе права. Оспоримые, но даёт. Громов хочет эти права контролировать через тебя. Я хочу… — он запнулся, провёл рукой по лицу. — Я хочу, чтобы ты сама решила, что с ними делать.

— Почему вдруг? Почему сейчас? Ты потратил месяцы, чтобы сломать меня!

— И преуспел, — горько усмехнулся он. — Я сломал ту Софью, которая была. Но из обломков выросла другая. Та, которая способна смотреть в лицо правде. Даже такой грязной. Та, которая отказалась играть по моим правилам. — Он поднял на неё взгляд. — Я ненавидел тебя за то, кем ты была — символом лжи моего дяди. Но я не могу ненавидеть тебя за то, кем ты стала. Потому что ты стала сильнее. И в чём-то… свободнее меня.

— И что теперь? — спросила она. — Мы будем прятаться здесь, пока Громов не найдёт нас?

— Нет. У меня есть информация на него. Но её нужно использовать правильно. И для этого… мне нужна твоя помощь.

Он повернул к ней экран ноутбука. На нём была открыта финансовая схема, связывающая компании Громова, офшоры и несколько имён из прошлого её отца.

— Громов стоял за многими долгами твоего отца. Он методично загонял его в угол. Не я. Он просто использовал мою месть в своих целях. А теперь он хочет получить всё. Включая тебя.

Софья подошла ближе, смотря на экран. Цифры, связи, транши. Всё это было теперь не просто абстракцией. Это была карта её собственного кошмара.

— Что мне нужно делать?

— Пока ничего. Отдыхать. Есть. — Он кивнул на холодильник. — Здесь еда. Потом мы поговорим. Я должен сделать несколько звонков.

Он взял один из новых телефонов, вышел в коридор, закрыв за собой дверь.

Софья осталась одна. Она подошла к единственному окну, затянутому грязной сеткой. Вид был на крыши соседних цехов и ржавые железнодорожные пути. Мир, предельно далёкий от стеклянного пентхауса.

Она была в безопасности. На время. С человеком, который ещё недавно был её тюремщиком. Против человека, который хотел стать её мужем.

У неё не было выбора. Вернее, он был, но оба варианта вели через тёмный лес, полный опасностей. Разница была в том, что теперь она должна понять, что делать.

Она открыла холодильник. Внутри лежали простые продукты: хлеб, сыр, йогурты, яблоки. Взяла яблоко, откусила.

За дверью слышался приглушённый голос Артема. Он о чём-то договаривался, что-то планировал. Их побег был только началом.

Софья села на край раскладушки. Устала, испугана и сбита с толку. Но внутри, под всем этим, тлела уверенность. Она пережила слишком много, чтобы сломаться сейчас. И впервые за долгое время она чувствовала не тупую покорность судьбе, а острое, живое желание бороться. За себя. За правду. Какой бы она ни была.

Дверь открылась. Артем вошёл, его лицо было сосредоточенным.

— Всё сложно. Но есть план. — Он посмотрел на неё. — Ты готова?

— Готова.

Он сел на стул напротив, поставил телефон на стол.

— Громов действует быстро. Он объявил тебя пропавшей. Через свои каналы в полиции. Он играет в обезумевшего жениха, чью невесту похитили.

— Значит, мы не можем никуда выйти.

— Не можем выйти так, чтобы нас не заметили. Но нам и не нужно. Информация — вот наше оружие. — Он открыл на ноутбуке папку с файлами. — Я много лет собирал всё, что мог, на Громова. Но он осторожен. Основные активы выведены на подставных лиц, в офшоры. Прямых доказательств его причастности к махинациям твоего отца мало. Они косвенные. Этого недостаточно для правоохранительных органов. Но достаточно для того, чтобы испортить ему репутацию среди его же круга. Если информация попадёт в нужные руки.

— И как мы это сделаем?

— Не «мы». Я. — Артем посмотрел на неё. — Ты останешься здесь. В безопасности. Я выйду на связь с одним человеком. Он работает в крупном финансовом издании. Если опубликовать часть схем, это создаст Громову серьёзные проблемы. Он будет вынужден отступить, чтобы тушить пожар.

— Это опасно для тебя.

— Риск есть.

Софья молча обдумывала его слова.

— Нет. Я не останусь здесь одна.

— Это не обсуждение.

— Это именно обсуждение! — она встала. — Ты снова решаешь за меня. Ты прячешь меня, как вещь. Я не хочу больше быть вещью, которую перекладывают из одного места в другое! Или мы действуем вместе, или я уйду сама.

— Что ты предлагаешь?

— Нужно потребовать встречи с ним.

— Встречи с кем?

— С Громовым. На наших условиях. Или мы обнародуем всё.

Артем уставился на неё, словно видя впервые.

— Это так не делается, София.

— Он придёт, если мы предложим ему сделку. Предложим обмен. Он отзывает заявление о розыске, отказывается от претензий на меня и моё наследство. Мы даём ему слово, что остальное уничтожим. И все расходятся.

— Так не…

— А мы предоставим ему доказательства, что у нас есть всё. Ты покажешь ему образцы. Он прагматик. Он пойдёт на сделку, если поймёт, что цена вопроса для него станет слишком высокой. Репутация, суды, внимание — всё, что он ненавидит.

Артем задумался. Он смотрел на экран, но явно оценивал её план.

— Риск огромен. Если он почует слабину или обман, он просто уничтожит тебя физически. У него есть такие люди.

— Значит, нам нужны гарантии. — Софья подошла к столу. — Ты говорил, что у тебя есть информация, которая может его посадить. Даже если она косвенная. Мы готовим два пакета. Один для него, с компроматом, который мы ему отдадим. Второй с реальными, неоспоримыми уликами. Его отправляем твоему журналисту с инструкцией опубликовать, если со мной что-то случится в ближайшие 72 часа.

— И когда ты научилась такому, ромашка? — Он глянул на нее, нахмурившись.

— Был хороший учитель, — поправила она.

Он снова взял телефон, начал набирать номер. Включил громкую связь.

— Я хочу поговорить о вашем клиенте, Леониде Громове. У меня есть информация, которая его заинтересует. Касательно лота номер тринадцать и некоторых финансовых схем. Предлагаю обмен.

На той стороне наступила тишина.

— Кто говорит?

— Он знает, кто. У вас есть два часа, чтобы передать Громову это сообщение. Я предлагаю встречу. Готов передать ему часть доказательств его незаконной деятельности. Взамен он отзывает все заявления, прекращает всякие претензии на Софью Захарову и её имущество. Если он согласен, я пришлю координаты места встречи. Если нет, через три часа информация уйдёт в редакции трёх крупных изданий. Я не торгуюсь.

Артем повесил. Вынул сим-карту из телефона, сломал её.

— Теперь ждём.

Ждать было тяжелее, чем действовать. Артем проверял оружие — пистолет, который он достал из тайника за холодильником. Софья смотрела на это, но не комментировала. Через час сорок минут с другого номера Долгов отправил смс с координатами.

Софья перестала выходить на балкон. Она закрыла шторы и большую часть дня проводила лёжа на диване, глядя в потолок. Телевизор работал фоном на французском канале, но она не слышала слов.

Она попробовала устроиться на работу. Прошла собеседование в маленькой сувенирной лавке. Хозяйка, пожилая женщина, спросила о её опыте. Софья сказала, что помогала в семейном бизнесе в России. Женщина кивнула и сказала, что перезвонит. Не перезвонила.

Одиночество стало физическим. Она начала разговаривать сама с собой. Сначала шёпотом, потом вслух. Обсуждала, что купить на ужин. Вспоминала детали из прошлого. Спрашивала себя, что бы сделал на её месте Артем. Этот вопрос возникал чаще других.

Однажды утром она проснулась оттого, что услышала в соседней квартире громкий мужской голос, отдающий приказы. Сердце её дико заколотилось, тело напряглось, готовясь к опасности. Это был просто сосед, ругавшийся с кем-то по телефону. Но её реакция была животной, мгновенной.

Софья открыла ноутбук, купленный уже здесь. Несколько дней собиралась с духом, а потом вбила в поиск его имя. Артем Долгов. Новости были скудными. Краткое упоминание о завершении сделки по поглощению какой-то компании. Сухой финансовый язык. Ничего личного. Ничего о ней.

Она закрыла ноутбук. Сидела в тишине, слушая, как тикают часы на кухне. Потом встала, оделась и вышла на улицу. Она шла без направления, пока не упёрлась в набережную. Было ветрено. Туристы фотографировались, дети смеялись. Она села на холодный парапет и смотрела на море.

Мысль пришла как неизбежное, давно назревшее решение. Она не может остаться здесь. Эта свобода не для неё. Вернее, не для той, кем она стала. Она либо сойдёт с ума в этой тихой, солнечной пустоте, либо должна что-то изменить. Вернуть себе контроль. Но для этого нужна почва под ногами. А почва у неё была только одна, та, что была пропитана болью, гневом и его присутствием.

Она вернулась в квартиру, села за стол и написала письмо.

«Артем.

Я не справляюсь. Ты был прав, здесь мне не место. Но и там, где я была раньше, мне тоже нет места.

Я возвращаюсь, чтобы понять, что делать дальше. Если ты не хочешь меня видеть, скажи. Мы не увидимся. Но я больше не могу быть здесь одна.

Софья».

Она отправила на его почту, которую знала наизусть. Шансов, что он ответит, было мало, но это казалось единственным, на что она была способна.

Ответ пришёл через три дня.

«Рейс AF2230. Завтра. Встречу. А.»

Никаких вопросов или объяснений. Просто факт.

Напряжение, что сковало её все эти недели, спало. Она начала впопыхах собираться.

Регистрация, паспортный контроль, посадка. Когда самолёт взлетел, она посмотрела в иллюминатор на удаляющееся лазурное побережье с щемящим облегчением.

В Шереметьево было холодно и пасмурно. Она прошла контроль, вышла в зал прилёта. И сразу увидела его. Он стоял в стороне от толпы, в чёрном пальто, руки в карманах. Он смотрел на неё, не двигаясь с места.

Остановилась в двух шагах. Они молча смотрели друг на друга.

— Я не знала, куда ещё идти, — тихо сказала она.

— Я знал, что ты вернёшься, — ответил он. — Просто не знал, когда.

— И что теперь?

— Поехали.

Он повернулся и пошёл к выходу. Она последовала за ним. Так же, как в тот первый день у кладбища. Но теперь она шла не потому, что у неё не было выбора. А потому, что это был единственный выбор, который она могла осознанно сделать.

Они ехали молча. Город сменился лесом, затем полями. Она не спрашивала, куда. Он не предлагал объяснений. Через полтора часа он свернул на узкую асфальтовую дорогу, потом на грунтовку. В конце её, за высоким забором с видеокамерами, стоял дом. Одноэтажный, из тёмного дерева и стекла, похожий на бункер или очень дорогой охотничий домик.

Он остановил машину у крыльца. Вышел, взял её сумку из багажника.

— Заходи, — сказал он и пошёл к двери.

Она вошла следом. Пространство было открытым: кухня-гостиная с панорамными окнами во лес, камин, несколько дверей. Всё было в минималистичном, почти спартанском стиле, но чувствовалось, что это не временное убежище. Это было место, где живут.

— Это мой дом, — сказал он, ставя её сумку на пол. — Голодна?

Она покачала головой.

— Устала.

Он кивнул, показал на одну из дверей.

— Твоя комната. Там есть всё. Ванная через коридор.

— Зачем ты согласился? — спросила она. — Зачем позволил мне вернуться?

— Потому что я тоже не справлялся.

— Что это значит?

— Это значит, что ты уехала, и я понял, что не знаю, что делать дальше. Всё, что я строил годами — месть, контроль, эта… система, всё рухнуло. Осталась пустота. Я пытался работать. Не выходило. Я приходил в тот пентхаус, и там было тихо.

Он повернулся к ней.

— Ты спрашивала, что теперь. Я не знаю. Но я знаю, что если ты уйдёшь снова, я не найду тебя. И не буду искать.

— Поэтому ты здесь. Потому что я позволил тебе вернуться для себя. Это не великодушие. Это слабость.

— Я не хочу быть твоей слабостью, — тихо сказала она.

— Ты уже ею стала.

Он подошёл к кухонному острову, налил в два стакана воды, протянул один ей.

— Здесь нет контрактов или расписаний. Есть только этот дом и лес вокруг. И мы вдвоем. Возможно, это ненадолго. Возможно, навсегда. Решай сейчас. Если останешься, правила будут простыми. Ты свободна входить и выходить. У тебя будут свои деньги на счёте. Ты не обязана отчитываться. Но если ты решишь уйти, уйди навсегда. Я не буду тебя останавливать. Но и искать не буду.

Софья молча выслушала его тираду, осторожно села на край дивана, опустив взгляд на свои руки.

— Завтра, — сказал он, садясь в кресло напротив, — нужно будет съездить в город. Купить продуктов. Одежду, если нужно. Всё, что необходимо.

— Хорошо.

— Я не знаю, как это работает. Как быть… просто рядом.

— Я тоже не знаю, — сказала она.