Впустую потратила время. Хотя, если честно, не совсем. Курс массажа, радоновые ванны, грязевые процедуры, кислородные коктейли и лёгкая диета пошли мне на пользу. Но всё равно основная цель поездки не достигнута. В полном разочаровании я собираю чемодан и, плюнув на путёвку, уезжаю на два дня раньше. Всё равно тут торчать бессмысленно. Сегодня, как назло, овуляция, а подходящего кандидата я за десять дней так и не встретила. И сомневаюсь, что к вечеру он появится.

Да, меня зовут Марина. Марина Цветаева — и нет, это не та самая. Просто Марина Цветаева из Иванова. Мне тридцать четыре года. Я не замужем и, честно говоря, процентов на девяносто никогда замуж не выйду. Но семья у меня будет. Я рожу себе дочку, и она станет моей семьёй. Потому что я — часть семьи моей мамы, а она — части своей, и так до предков. В нашей семье уж так повелось: рождаются одни девочки. Нет, это не чудо Святого Духа, а обычная жизнь. Мужики появляются, но рано или поздно куда-то исчезают. Мой отец, например, когда мне было два, уехал на заработки в Сургут — и там остался. Мама до сих пор “в браке”, но без мужа. Бабку дед бросил, когда мама ещё даже не родилась. У прабабки муж умер на войне. Дальше я в родословную не заглядывала, но бабушка Ирина Константиновна утверждает: «В нашей семье мужики не задерживаются».

И вот к тридцати пяти я решила обзавестись семьёй — ребёнком, а точнее дочкой. Гинеколог, конечно, торопит. Не то чтобы переживала за меня — я всего лишь одна из пятнадцати женщин в очереди на приём сегодня. Но взгляд её был многозначительным, когда она заполняла карточку. Как будто на мне, если я не рожу до тридцати шести, можно ставить крест.

Я, директор ткацкой фабрики, через полгода после того, как заняла эту должность, начала разрабатывать план, откуда в моей жизни появится моя доченька. Потому что я, как любая нормальная женщина, заслуживаю право быть мамой и испытывать все прелести роли родительства, даже если придётся пройти их самой.

Были ли в моей жизни мужчины? Конечно были. Но как-то недолго.

Первый мой парень появился ещё в студенческие годы — пожалуй, это был самый продолжительный роман в моей жизни. Он ухаживал за мной весь первый семестр второго курса: кино, кафе, выставки, совместные лекции, прогулки по парку, боулинг, каток… Казалось, романтика была повсюду. Но длилась она ровно до нашей первой близости. И всё. Как будто её и не было вовсе.

Я даже начала сомневаться в себе: что со мной не так? К слову, мне вообще не понравилось. Не потому что было больно — совсем нет. Просто удовольствия я не получила. Перерыв между парнями длился до пятого курса. Тогда меня отправили на практику в Ростов, и там случился роман с куратором. Казалось, я влюбилась. А на последней неделе узнала, что он так каждый год с новой практиканткой «играет в любовь». Но надо отдать ему должное: секс с ним мне нравился. Я даже думала, что фригидная, но оказалось, что просто процесс доставлял удовольствие, хоть оргазма я и не испытала.

После распределения я вернулась в родной город — Кинешму, где располагалась наша ткацкая фабрика. Под настойчивым сводничеством мамы и иногда бабушки у меня было пару неудачных свиданий — и всё. Честно говоря, я не совсем «формат». Нет, с лица я красивая: ровные черты, длинные волосы до пояса, которые я подкрашиваю в тёплый медно-каштановый цвет и подкручиваю локоны. Седых волос нет, с генетикой повезло. Просто с таким цветом ярче черты лица. А грудь и бёдра… тут природа явно была щедра ко мне.

Я иногда залипаю на себя в зеркале. Фигура нравится, хотя животик порой слегка выдаёт наши совместные с мамой и бабушкой «пирожковые праздники» или кофейные прогулки с подругой Олькой. Но пусть будет, жизнь неидеальна. И мужчины на такую фигуру падки не всегда — особенно молодые. Чаще проявляют интерес мужчины постарше, а мне это не интерессно.

Варианты, предлагаемые мамой и бабушкой, как-то не складывались. То слишком мелкие, то совсем неинтересные. И вот появился он — новый механик на фабрике. Высокий, красивый, умный, тридцать пять лет. Я влюбилась с первого взгляда. Весь месяц вызывала его к себе в цех, наблюдала, как он ремонтирует станки вместе со слесарем, и просто залипала на этом.

А потом случился шок: я увидела его в магазине с беременной женой. Такая красивая пара, и он так нежно с ней обращался… Все мои иллюзии рухнули. Женатые мужики для меня — табу.

Через полгода я написала заявление на увольнение, отработала месяц и уехала в Иваново — на ту самую фабрику, где теперь почти полгода исполняю обязанности директора.

Вообще с Иваново у меня связаны только хорошие воспоминания. Здесь я училась в политехническом, здесь живёт моя подруга Олька — по совместительству ещё и моя кума, я крестила её старшего сыночка. Здесь же за последние полгода я умудрилась сделать карьеру от мастера цеха до исполняющей обязанности директора.

Снимаю уютненькую квартирку в центре города, на свою зарплату ни от кого не завишу, и в целом жизнь моя складывается очень даже хорошо. Да, личной жизни у меня нет. Но если честно — я и не стремлюсь.

Если уж строить отношения, то так, чтобы мне с человеком было хорошо. Чтобы рядом было тепло, спокойно, надёжно. Чтобы не потому что «надо», «возраст», «часики тикают» или «а вдруг в старости не с кем поговорить». Нет. Для меня это не аргументы. Я смотрю на маму и бабушку и понимаю, что у женщины без мужчины вполне может быть нормальная, спокойная, интересная жизнь.

Если рядом будет человек, то такой, которого я люблю. И который любит меня. По-другому не надо.

Я со всей силы дёргаю дверцу купе — и замираю на месте. Взгляд мгновенно упирается в мужской торс, обнажённый, плотный, будто выточенный. На него медленно опускается футболка, и, подняв взгляд выше, я встречаюсь с тёмными, почти чёрными глазами — горячими, как угли. Он смотрит на меня недовольно, чуть сведя брови. На лице — немой вопрос: «И что, чёрт возьми, тебе нужно?»

И да, надо признать, на очень красивом лице.

Его взгляд скользит по мне, задерживаясь на груди, а потом возвращается к моему лицу. Бровь чуть приподнимается — он явно ждёт объяснений. И только тут я отмираю от лёгкого шока. Всё-таки не каждый день я вживую сталкиваюсь с таким… впечатляющим мужским телом.

Я протягиваю билет, пытаясь объяснить, почему ворвалась в его купе:

— Здравствуйте. У меня место здесь.

— Девушка, вы ошиблись, — раздражённо отвечает он. — У вас не может быть место в моём купе. Я выкупил все места. Посмотрите внимательнее.

В его глазах вспыхивают искорки, и он уже совершенно откровенно меня рассматривает. Я ставлю сумку в проход и обеими руками сжимаю билет, как новичок, впервые увидевший железнодорожный документ. Цифры упорно прыгают перед глазами, и я секунд двадцать пытаюсь найти номер места — хотя прекрасно знаю его и так. Семь. Моё любимое число.

— Сееемь… У меня место номер семь.

У незнакомца брови резко сходятся к переносицы.

Он протягивает руку — большую, сильную, с длинными пальцами, и я почему-то успеваю подумать, что такая кисть создана, чтобы обнимать и давать ощущение безопасности. Он быстро кидает взгляд на билет и берёт со столика айфон. Телефон в его ладони выглядит почти игрушечным.

Он быстро набирает кого-то, и буквально через секунду из динамика раздаётся панический голос:

— Виталик, ты решил сегодня все рекорды побить? Или у тебя цель — заставить меня тебя уволить?!

На том конце провода явно суета и попытки оправдаться.

— Я сказал — всё купе. Да, нет СВ, но хотя бы купе! В тридцать лет у тебя что, деменция началась? Ты перестал понимать простые задачи?

Мне становится искренне жалко этого Виталика, который там что-то судорожно лепечет. А мужчина напротив слушает, сведя брови, и всё так же методично сканирует меня взглядом сверху вниз, задерживаясь на груди.

Я чувствую нарастающий дискомфорт. Стою в коридоре с сумкой у ног, мужчина явно не в настроении, и ещё непонятно, где мне ехать ближайшие семь часов.

В этот момент пол под ногами чуть уходит — поезд трогается. “ В добрый путь” как говорится .

И тут в мою сторону быстро идёт проводница — лицо озабоченное, почти тревожное.

— Ой, простите, произошло какое-то недоразумение, — тихо сказала проводница. — Я уже вызвала начальника поезда. Сейчас он ищет, куда вас можно… временно разместить.

Я уставилась на неё. В смысле — меня разместить? Это моё место. Может, этого мужика надо куда-то разместить?

Но, скосив глаза на амбала, который, скрестив руки на груди, уже откровенно с любопытством наблюдал за мной, я поняла — ага. Куда его, родимого, денешь?

Проводница выглядела взволнованной. Я не люблю ставить людей в неудобное положение, поэтому слегка улыбнулась ей. Она облегчённо вздохнула, подняла мою сумку с пола и сказала:

— Давайте пройдём пока ко мне. Подождём, пока начальник поезда определится.

Я специально не смотрю в сторону купе — не хочу видеть победительную ухмылку на этом мужественно-красивом и одновременно нагло-самодовольном лице. Иду за проводницей.

Минут через десять (или меньше) приходит раскрасневшийся начальник поезда и начинает что-то сбивчиво объяснять. Суть его речи сводилась к тому, что:

— одновременно и совершенно исключительным образом — система провела два бронирования на одно и то же место.

Моё и… его.

Плюс, вишенка на торте: бронь на это место оказывается в тоже время ещё и отменяли. Короче, идеальный шторм.

И теперь, так как полностью свободного купе нет, он предлагает мне пройти в соседний вагон — но там плацкарт. Часть дороги я смогу там ехать, потом меня пересадят ещё куда-то, потому что то место тоже выкуплено с какой-то станции.

Короче говоря — тетрис уровня «ад».

Я слушала всё это, и у меня начинало закипать в груди. Ночь на дворе, кольца не хватает только в нос — и бегай по составу, как потерянная.

И тут в дверь раздаётся громкий стук. Демонстративный, чтобы уж точно мы все услышали.

Мы оборачиваемся — и в проёме вырисовывается он. «Собственник» купе. Перекрыв собой весь дверной проём.

Он смотрит исподлобья — только на меня. И говорит:

— Я тут подумал… Зачем красивой девушке прыгать по поезду полночи? Пусть занимает место, которое она купила. А я… потеснюсь.

Мы втроём офигели одинаково.

Проводница с начальником поезда сразу принялись рассыпаться в благодарностях, восторгаться «благородством», «пониманием» и прочими высокими материями.

Но он их явно не слушал. Он смотрел только на меня. В упор. И ждал.

А я что должна была сказать?

Перспектива полночи скакать по плацкарту меня не радовала. Но и перспектива провести семь часов в ночном купе с этим мужчиной… тоже пугала.

А потом меня пронзила мысль, от которой у меня по коже побежали мурашки:

Ночь. Пустое купе. Красивый, сильный, явно здоровый мужчина. Идеальный день моего цикла.

И главное — никаких встреч потом. Ни шансов, ни обязательств.

От этой мысли мне стало жарко. Очень жарко.

Он стоял, ждал. Проводница с начальником замолкли и тоже уставились на меня — как на судью, выносящую приговор.

— Конечно… буду вам благодарна, — только и смогла сказать я.

Этих слов хватило. Мужчина по-хозяйски переступил порог купе, легко подхватил мою сумку и вышел.

Ну а мне что оставалось? Правильно — только идти за ним.

Мою сумку он поставил на сиденье, а сам встал у входа в купе. Ну да, демонстрирует, что он джентльмен? Или что это вообще было?

Казалось бы, такая логичная вещь, как презерватив, должна быть у любого порядочного мужчины. А меня интересуют исключительно порядочные кандидаты. У Ильи не было с собой. Значит… он не настолько легкомысленный, чтобы планировать секс в поезде. Значит, для него это всё тоже стало неожиданностью.

И вот почему он не продолжал. У него просто не было защиты. А без защиты он, видимо, не начинает процесс.

Зато теперь, полностью «во всеоружии», он сияет как новогодняя ёлка.

Но для меня секс с презервативом — вообще не вариант. Он мне с ним не нужен. Я хочу переспать с ним не потому что он красивый, горячий и возбуждающий. Вернее… не только поэтому, но причина-то главная совсем другая: мне нужна его сперма.

И вот тут начинается самое весёлое. Может… ну это чисто теоретически… завязать презерватив узлом и утащить в сумку? Потом дома… Марина, ты что несёшь?

Я сразу представляю: прихожу такая к врачу, ставлю на стол презерватив и говорю:

Я сижу красная как рак и мысленно умоляю вселенную: «Пожалуйста, ну пусть сейчас зайдёт проводница, официантка… пусть кто-нибудь ошибётся купе… да хоть ревизор вломится — кто угодно!»

Но никто не заходит.

Илья ставит чашку на стол и наклоняется ко мне, облокачиваясь так близко, что я чувствую его запах. И вот тут мой мозг окончательно сдаёт позиции и сворачивает полномочия.

— Марина, — его голос низкий, чуть хриплый, — я не мальчишка, чтобы рваться к тому, чего женщина не хочет.

Угу. Мозг: «Хочешь». Тело: «ДА!!!»

— И если ты переживаешь из-за… латекса, — он на секунду замолкает, изучая моё лицо, — это решаемо. Легко.

Я моргаю. Ага. Легко. Вот прямо сейчас. Особенно когда мои мысли запутались как бельё, которое кто-то постирал в режиме «центрифуга-ад».

Надо выйти. Умыться. Подышать. Вернуть хотя бы видимость здравомыслия.

Он смотрит на меня, ждёт. Ждёт моего шага. Моей реакции. Маленького толчка.

А я не могу. Последние капли здравого смысла просто орут: «Ты что творишь? Ты вообще слышишь себя? Твой план был бредом! Результатом помутнения! Бог ты мой, Марина, ты увидела мужской торс и решила, что тебе срочно нужен ребёнок от него?!»

Я — нормальная. Взрослая. Здравомыслящая женщина.

И теперь уже точно знаю: алкоголь надо было ограничить.

Секунда молчания. Две. Три.

И эти последние капли адекватности просто срывают меня с места: «На воздух! Срочно! Подальше от него и его запаха, и его глаз, и его… всего!»

Вот только вселенная, похоже, решила сегодня сыграть против меня.

Поезд дёргается так резко, что я — после попытки резко встать — теряю равновесие и буквально падаю в его объятия. Он подхватывает меня мгновенно, будто ждал.

Серьёзно? Ну конечно. Российские железные дороги. Как всегда — вовремя.

Тепло его тела проходит по мне током — мягким, но до самых пальцев ног.

Илья крепко прижимает меня за талию к своей груди. И в этот момент земля под купе перестаёт существовать.

— Хвала Российской железной дороге, — тихо усмехается он мне в ухо. — Помогает в самые нужные моменты.

И в следующее мгновение он наклоняется и начинает целовать меня в это самое ушко — нежно, осторожно, будто проверяя, позволю ли я ему зайти дальше.

Я не могла нормально стоять. Всё тело будто размазалось, растеклось по клеточкам. Ноги подрагивали от последствий оргазма, который всё ещё перекатывался по мне, словно волна, лениво не желающая откатываться назад. Я опустила локти на столик, ища хоть какую-то опору.

Илья тут же отреагировал — сильнее прижал мои бёдра к себе.

Мы застыли так: я — обессиленная, распластанная на столике, он — как лев, удерживающий свою львицу, крепкими пальцами фиксирует мои бёдра, будто боится, что я куда-то сорвусь.

Я и не собиралась. Да и не могла бы — тело работало только в режиме «наслаждаться и вдыхать воздух по необходимости».

Девочки… не знаю, как у вас. Но у меня первый оргазм случился в тридцать четыре года. Со случайным мужиком. В поезде. И теперь вы, конечно, спросите: «Марина, а не жалеешь?»

Может, когда-нибудь и пожалею. Возможно. Но не сейчас — ни когда я распластаная на столике поезда, едва живая от удовольствия и только что узнавшая, что секс… настоящий секс… это вообще другое измерение.

Если раньше я думала, что «занималась сексом», то, пожалуй, теперь стоит честно признать: нет. То было какое-то недоразумение. И если бы я не осмелилась… хотя нет. Если бы не глюканутая РЖД, продавшая одно и то же место двум пассажирам, и если бы не эти внезапные судорожные дёргания поезда, я, может быть, так и умерла бы с убеждением, что оргазмы — это что-то из фантастики.

Блин, Марина… о чём ты думаешь?

Илья гладит меня по попке и из меня не выходит. И через густую туманную пелену в голове я осознаю: он кончил в меня.

Стоп.

Подождите.

Кажется, у меня вопрос. Да-да, вопрос века. Почему мужик, который собирался заниматься сексом в презервативе, кончил в меня? Не на попку. Не на спину. Не куда-нибудь ещё. А в меня? И теперь стоит… и не выходит.

Вот уж что я точно не планировала.

Я, скорее, рассчитывала, что он кончит снаружи, а я там… ну… пальчиком… незаметно… направлю куда надо. План «Б» так сказать. А тут бац — и всё выполнено за меня, без моей смекалки.

Но почему? Какого чёрта мужчина, занимающийся случайным сексом, кончает внутрь незнакомой женщины? Объяснения — ноль.

Ладно. Завтра. Завтра подумаешь. Сейчас — просто кайфуй, женщина.

Илья медленно проводит руками по моим бёдрам, вдоль спины, затем пропускает мои длинные волосы сквозь пальцы — и у меня по коже бежит такой рой мурашек, что я готова мурлыкать.

— Ты охуенная, Марина.

Ооо да. Его низкий, чуть хриплый голос пробирает не меньше, чем его пальцы. Я буквально дрожу от удовольствия.

И в следующее мгновение он приподнимает меня за живот, слегка выводя из себя, и, разворачивая, тянет к себе. И сразу — его жадный, горячий поцелуй. А мои губы… Господи. Они ещё не восстановились после прошлого раза. Кажутся огромными, пухлыми, болезненно-сладкими. Возможно, ботокс мне и правда не нужен — Илья справляется лучше любого косметолога.

Он обхватывает меня за талию, прижимает сильнее, и от этого движения я чувствую, как по ногам медленно стекает тёплая густая жидкость.

— Ой… кажется, она вытекает, — вырывается у меня.

Илья отрывается от моих губ и опускает взгляд вниз. Я следую за ним — и вижу, как в районе колен струйкой сползает белёсая тягучая… наша смесь.

— Ложись на кровать. Я сейчас вытру.

Я — как марионетка. Безвольная. Неработоспособная. Просто выполняю. Ложусь. Он достаёт с верхней полки сумку, вытаскивает пачку влажных салфеток.

Следующее его действие заставляет меня поймать тахикардию. Он поворачивается к двери… и щёлкает замок.

— Не хочу, чтобы тебя кто-нибудь видел, — произносит он, спокойно, уверенно.

И присев у моих ног, одной рукой бережно отводит мою ногу в сторону.

И вот тут я впадаю в шок во-первых: он сидит с салфеткой… и СМОТРИТ ТУДА. Без смущения. Без колебаний. Так, как будто это самое прекрасное зрелище его жизни.

Шок во-вторых накрывает сразу вслед: мы трахались при открытой двери.

ЧТО??? КАК ЭТО ВООБЩЕ????

Марина… ты… иногда ты даже саму себя поражаешь. Голые сиськи, трусы-полутрусики, мужик внутри тебя, а ты даже не подумала запереться?

Нет, ты не удивляешь меня. Ты меня ШОКИРУЕШЬ.

Окей. Завтра обдумаем. А сейчас…

Я перевожу взгляд на Илью. Он возбужден. Опять. Серьёзно? Сколько прошло? Пять минут? Десять? Но тот самый огонь в глазах — не перепутаешь.

Он меняет салфетку на новую механически, а взгляд… взгляд прикован к тому месту, куда он буквально недавно входил.

Он проводит салфеткой по моим губкам — и рука замирает. А затем…

Он бросает салфетку на пол, наклоняется, и его пальцы касаются меня. Сначала осторожно. Потом настойчивее. Он раздвигает мои ноющие, тяжёлые от возбуждения губки, и с меня вырывается тихий стон. Непроизвольно. Не подконтрольно.

Я не хотела показывать, как мне это нравится. Но моё тело рядом с этим мужчиной — это отдельная вселенная, которая живёт по своим законам.

Илья проводит пальцами глубже, то сжимая, то раздвигая мои губки — и я уже открыто стону, выгибаясь. Он улыбается. Такая самодовольная, хищная улыбка.

Потом он тянется к моей груди — к одной, ко второй. Сжимает их поочерёдно. Сильно. На грани сладкой боли. По телу бегут молнии. По мозгу — белый шум.

Я рефлекторно поднимаю бёдра навстречу. Он смотрит мне в глаза. Улыбается шире. И всё сильнее надавливает на клитор — так сильно, что у меня дыхание сбивается.

— Да… да… да… — только и выдыхаю я.

— Ещё, малышка? — его голос низкий, медовый. Но в нём издёвка.

Он издевается? Вот же гад. Приятный гад.

И в следующее мгновение он перестаёт давить. Легонечко… совсем легонечко касается клитора. Круговыми движениями. Медленными. Дразнящими. До потери рассудка.

— Ильяаа… — стону я, почти плача от желания.

— Что? — он наклоняется ближе, — Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Я не могу ответить. Я — натянутый до предела нерв. Я могу только стонать, хныкать, дышать ртом и приподнимать бёдра, умоляя его без слов.

Сквозь полуопущенные веки я замечаю, как он наклоняется. Куда? Что… что он собирается?..

Меня прошибает током — я резко свожу ноги.

— Эй… ты чего? Марина, расслабься.

Расслабиться? Когда он собирается МЕНЯ ТАМ целовать?! Я не могу. Я просто не могу.

— Марина, ты прекрасна, — тихо говорит он. — Ты везде совершенство.

Я мотаю головой, краснею, горю. Он понимает. Понимает, что я пока не готова.

И тогда — легко, будто я пушинка — он подхватывает меня под талию, и в одно мгновение усаживает на свои бёдра, лицом к нему.

Господи. Он реально Геракл. Я даже отреагировать не успеваю.

И без предупреждения, без намёка на мягкость, одним резким движением Илья поднял меня за бёдра — и я просто рухнула на его член, как будто меня насадили на ту самую точку моего сумасшествия. Воздух вышибло. Я ухватилась за его плечи так, что пальцы побелели, иначе точно бы потеряла равновесие — и себя заодно.

Он держал меня крепко и двигал так, будто задавал мне мир. Глубоко, уверенно, без пауз, без сомнений, будто давно изучил каждую мою реакцию. Я ощущала себя марионеткой — но, если честно, никогда ещё мне не хотелось быть марионеткой настолько сильно.

Я не скрывала ничего. Нет смысла. Мой стон жил сам по себе, срывался горячими рывками, как будто вырывался из самой глубины, откуда-то, куда раньше никто никогда даже не проникал. Я запрокинула голову, и на секунду мне показалось, что моё тело светится — настолько электрическим был каждый его толчок.

Эта его энергия… она просто накрыла меня, утопила, забрала кислород. Я не думала. Я не существовала отдельно от него. Стоило ему ускориться — и мой разум выключился, уступив место чему-то животному, чистому, честному, как голод.

Моя грудь начала ударяться о его торс в такт его движениям — так резко, что соски болезненно, сладко, увеличились и превратились в пики. Я не пыталась сдерживать стон, он рвался сам. Господи… неужели так бывает? Неужели люди могут чувствовать такое?

Он смотрел на меня так, будто видел меня изнутри. Его взгляд, горячий, не мигающий, был прикован к моей груди, к тому, как она вздрагивала при каждом движении. И вдруг его рука, до этого держащая меня за попку, скользнула вниз… туда, где мы соединялись. И началось это… это издевательство. Эта сладкая пытка, от которой моя душа готова была подписать контракт с дьяволом без чтения мелкого шрифта.

Он двигался сильнее, глубже, быстрее, а его пальцы вытворяли с моим клитором такое, что добавляли к этому какую-то непостижимую, точную, сводящую с ума ритмичность. И когда он надавил чуть сильнее, ровно в ту точку, которая стирает границы между жизнью и небом, я закричала так, что, кажется, весь вагон точно узнал, чем мы занимаемся.

Мне было плевать. Абсолютно. На ночь за окном, на соседей, на то, что я знаю этого мужчину меньше трёх часов. На всё.

Никогда в жизни меня не поднимали на такую высоту. Никогда.

Илья сделал ещё несколько резких, мощных движений — и вдруг издал звук, от которого по моей коже побежали мурашки. Это был не крик. Не стон. Это был рык. Тот самый, настоящий, как у льва, который только что взял свою львицу целиком, полностью, без остатка пометив её.

Я обмякла на его плече — как тряпичная кукла. Как будто меня выжали. А он обнял меня обеими руками и гладил мою спину… неуловимо, медленно, будто пытался нарисовать на мне свою подпись.

Я не знаю, сколько мы так сидели. Пять минут? Полчаса? Вечность?

Потом он осторожно отстранился, уложил меня на бок — так бережно, что я впервые за вечер вспомнила слово «нежность». Я наблюдала за ним, лишённая способности думать: просто глазами следила за каждым его движением.

Илья поднял столик — они, оказывается, поднимаются, — скинул два матраса с верхней полки, расправил их на полу, накрыл простынёй, надел наволочки на подушки. Делал всё уверенно, спокойно, будто это его поезд и это его женщина, и он сейчас делает ей место для сна.

Потом подошёл, наклонился и прошептал:

— У нас ещё часа четыре до Иваново. Тебе нужно отдохнуть.

И так мягко переложил меня на матрас, будто я была чем-то хрупким. Сам лёг рядом. Накрыл нас одним одеялом. Притянул меня за живот ближе к себе, к своей груди, и поцеловал в плечо.

Я выключилась моментально. Без мыслей. Без тревог. Как будто моё тело наконец поняло, что можно расслабиться — он рядом.

Ну что, читатель… на минутку заглянем в голову Ильи. Туда, где он делает вид, что всё контролирует, а на самом деле его накрывает не меньше, чем Марину.

Что я наделала? Дура. Полная дура. Марина, ты идиотка.

Я стою в тамбуре проводницы, держу в руках аккуратно сложенное постельное бельё, и ругаю себя так, что сама бы себе по губам дала. Секс в поезде. С незнакомым мужчиной. Это что вообще было? Чем я думала? Головой? Нет, голова у меня очевидно уехала раньше поезда.

Стоп. Ты разве не этого хотела, когда собиралась в санаторий?

Но теперь — стыд, стыд и ещё раз стыд. Такой, что хочется выйти на станции раньше и спрятаться под платформу.

Я вижу в проходе Илью. Он выглянул — ищет меня взглядом. И этот его взгляд… не понимаю. То ли волнуется, то ли что-то хочет сказать. А я будто к полу приросла, ноги как свинцовые гири. Собираю волю и иду к купе. Он не отходит, пропускает меня внутрь, закрывает дверь.

В купе уже всё убрано. Матрасы закинуты наверх, его небольшая сумка аккуратно стоит на нижней полке. Он сам переоделся — тёмная рубашка, брюки, пиджак. Он выглядит… слишком хорошо для моего состояния «я хочу провалиться под землю».

Он открыл окно настежь — правильно, после нас тут кто-то ещё будет ехать. И запах нашей страсти… ну да, пусть уходит вместе с моим остатком самообладания.

Меня пробирает лёгкий озноб — то ли от свежего воздуха, то ли от того, что эмоции во мне кипят как чайник. И в этот момент он снимает свой пиджак и набрасывает мне на плечи. Чуть-чуть сжимает пальцами — будто заранее знает, что я хочу отказаться.

— Спасибо, — выдыхаю я и сажусь на полку.

До Иваново минут десять. Не стоять же, как наказанная школьница.

Я смотрю в окно, а в отражении вижу его. Он смотрит на меня. Садится напротив. И продолжает смотреть. А я не могу повернуться к нему лицом — будто глаза с ним встретятся, и всё, я рассыплюсь в пыль.

— Марина, нам надо поговорить, — очень осторожно начинает он.

И в том, как он держит руки, как чуть подаётся вперёд, — всё говорит о том, что он нормальный, адекватный мужчина. А мне от этого только хуже. Стыд накрывает новой волной — щеки вспыхивают так, что их можно использовать как отопление.

— Марина, мы взрослые люди. То, что произошло, — нормально. Когда двое хотят друг друга, это естественно.

И тут меня накрывает злость. Ну почему он такой хороший? Ну почему он не скажет: «ну, было — и ладно, счастливо оставаться»? Нет же — говорит правильно, мягко. Понимающе. И мне от этого хочется рыдать.

— Я не хочу это обсуждать, — выдавливаю я. Голос жалобный. Противный. Даже сама бы себя за него придушила. — Пожалуйста. Давай не будем.

— Марина, — он смотрит прямо, спокойнее, чем я заслуживаю, — это нормально хотеть близости с мужчиной, который тебе понравился.

Господи, он разговаривает со мной так, будто мне семнадцать, а не тридцать четыре.

— Забудь, Илья. Просто забудь. И точка.

Он медлит секунду.

— Я не хочу ничего забывать. Ты мне нравишься. Очень. И, поверь, я не из тех, кто легко бросается в постель, когда увидел красивую девушку. Ты… особенная. Я понял это сразу. Марина, дай мне свой номер.

У меня всё зависает. В голове пустой белый экран, как будто память форматируют.

— Нет, Илья. Ты прав — мы взрослые. И должны вести себя как взрослые. Никакого продолжения быть не может. Точка.

Поезд начинает тормозить.

Я поднимаюсь, аккуратно, чтобы не рухнуть, как вечером. Он встаёт вслед. Протягиваю ему пиджак.

— Спасибо.

И сразу чувствую, как холодно без него. Без пиджака. И… без него.

Он смотрит на меня — как побитая собака. И я вдруг ловлю себя на мысли:

«Марина, может… может, всё-таки…»

Но проводница в коридое сообщает:

— Прибыли.

И всё рушится. Я хватаюсь за сумку, но не успеваю — Илья подбирает её быстрее. Молча.

Провёл меня до выхода. Поймал такси. Поставил сумку в багажник. Открыл дверь. Что-то сунул водителю. И всё это — молча.

У меня ком в горле. Я хочу… чего я хочу? Остаться? Побежать обратно? Провалиться сквозь землю?

Такси трогается. Я поворачиваюсь — и вижу его.

Стоит, руки в карманах, рядом его саквояж. Брови сведены. Смотрит прямо на меня. Не отводит взгляд.

И мне кажется, что сердце сжалось — и больше не хочет разжиматься.

Что со мной происходит?..

Я опускаю голову на спинку сиденья, и в груди что-то тянет, натягивается так болезненно, будто кто-то дергает за тонкую жилку, которую я даже не подозревала в себе. Город проплывает мимо — фонари, редкие машины, пустые перекрёстки… всё какое-то размазанное, невыразительное, будто я смотрю на него через мокрое стекло.

Хотя стекло сухое. Это внутри всё мокро.

Я закрываю глаза. Зря. Потому что сразу вижу его — Илью, стоящего на пустой платформе с этим своим саквояжем, как с чемоданом надежд, которые я только что пнула ногой. Он стоял так… ровно, спокойно, но глаза… Он смотрел так, будто надеялся — до последней секунды — что я передумаю.

— Всё нормально? — спрашивает таксист, бросив взгляд в зеркало.

— Да, — отвечаю. И голос у меня… ровный. Абсолютно. Никаких эмоций. Такой голос бывает у людей, которые идут сдавать кровь после бессонной ночи: чуть вежливый, чуть пустой.

Мне хочется рассмеяться. Илья говорил, что мы взрослые люди. А я — где? Где моя взрослость? В какой момент она решила спрыгнуть где-то между третьей и четвёртой станцией?

«Ты мне нравишься». Он сказал это так тихо, будто доверял мне что-то важное.

А я… Я испугалась.

Вот и всё объяснение.

Дома легче не становится. Я едва захлопываю дверь — и будто вся тяжесть, падает прямо мне на плечи. Даже дышать трудно.

Я сразу иду в душ. Не чтобы смыть пот — чтобы смыть мысли. Густо выдавливаю в ладонь свой любимый гель, ароматный, дорогой, густой — и начинаю растирать его по коже так яростно, будто хочу стереть с себя весь этот хаос. Пена быстро слетает, стекает по ногам густыми белыми дорожками. Я тру и тру. Кожа уже красная, пульсирует, но остановиться я не могу.

И тут понимаю — я плачу. Тихо, почти беззвучно, как будто внутри что-то прорвалось.

Отчего плачу? Сама не знаю. От злости на себя? От стыда? От страха? Или от того, что… мне так хорошо было? Настолько хорошо, что теперь внутри пустота звенит?

Я мою волосы раза три. Это абсурд, я знаю, но упрямо продолжаю — как будто смою им голову, мысли, воспоминания о его руках, о его взгляде… Но ничего не смывается. Тело всё помнит. Каждый сантиметр.

Вытираюсь и стою перед зеркалом — в халате, с полотенцем на голове. Смотрю в своё отражение. Готовлюсь увидеть там грязь, стыд, разочарование.

Но вместо этого… вижу женщину. Какую-то новую. Как будто изнутри кто-то включил свет. И я не могу понять — что это? Что за сияние? Из-за чего оно?

Развязываю пояс халата. Открываю себя до пояса. Замираю. Провожу пальцами по шее, по ключицам, ниже — к груди, к животу… И в груди поднимается странное чувство — не похоть, нет. Восхищение. Я собой восхищаюсь. Я нравлюсь себе.

Господи, когда это было в последний раз?

Я смотрю в зеркало и ловлю себя на мысли: да, у меня не модельная внешность. Но я теплая. Живая. Настоящая. И умелые руки мужчины могут разбудить во мне такие реакции, о которых я и не подозревала.

И вдруг мне становится… хорошо. Тихо так, по-женски. Как будто я не упала — а проснулась.

Назовёте меня падшей? Легкомысленной? Раньше я бы, может, так и подумала. Но сейчас — нет.

Пусть первый бросит в меня камень тот, кто никогда не нарушал правил. И кто эти правила вообще придумал?

Я просто открыла себя с ним. И прочувствовала. И это было красиво.

Я начинаю разбирать сумку. Кидаю вещи в стиралку. Десять дней санатория — всё перестирать надо. Беру в руки трусики. Те самые. И в нос сразу бьёт запах страсти — резкий, плотный, горьковатый. От его спермы.

Я кладу их в стиралку, но рука — сама — вытаскивает их обратно. Сижу на полу ванной, на холодной плитке, и держу их в руках. Смотрю на них, как будто эти кружевные тряпочки могут мне что-то объяснить. И вдыхаю… и вспоминаю, как он смотрел на меня в них.

Олька, спасибо, что заставила меня их купить!

И тут меня пробивает мысль, как электричеством: почему он кончал в меня? Не неопытный подросток. Не идиот. Адекватный, взрослый, очень собранный мужчина.

Он знает, чем это заканчивается. Он понимает последствия. И всё равно…

Сердце сжалось.

Значит… он не боится. Значит… он уверен.

Нет.

Единственное логичное объяснение стреляет прямо в голову: он не может иметь детей. По болезни. По диагнозу. По прошлому. По чему угодно.

И поэтому не боялся. Поэтому позволял себе. Поэтому…

Я резко вздыхаю. Вот от этой мысли — реально хочется плакать. Жалко... До боли жалко… Я уже представила какая замечательная от него получится девочка.

Я всё-таки бросаю трусики в стиралку, но запускать не решаюсь — соседи спят, всего пять утра.

Иду на кухню и ставлю чайник. Кофе крепкий. Может, встряхнёт. Но нет. Кофе не помогает.

Кофе остывает быстрее, чем я успеваю сделать хотя бы пару глотков. Я сижу на кухне, в тусклом свете лампы, обняв ладонями кружку, как будто тепло от неё может выжечь из меня всю путаницу. Но оно не выжигает. Оно только подчёркивает её.

Город за окном ещё спит, редкие машины проезжают, и каждый их звук напоминает стук вагонных колёс. И в каждом стуке — чуть слышный отклик того момента, от которого я убежала. Не от поезда. Не от Ильи. От себя.

Моя жизнь слишком давно шла по прямой. Без поворотов. Без встрясок. Без мужчин, которые смотрят так, что подкашиваются колени.

Может быть, я просто испугалась того, что могла бы захотеть большего, чем «было и прошло». А большего — хотеть страшно.

Я смотрю на часы.

Рабочий день начинается в девять, но сидеть дома до этого времени я просто не могу — меня разрывает на части. В семь утра запускаю стирку, чтобы хоть чем-то занять руки, иначе просто с ума сойду. Затем собираюсь: высушиваю волосы, аккуратно навиваю локоны, чтобы выглядело как будто “сама так проснулась”. Макияж — лёгкий, но выверенный.

Платье выбираю очень тщательно — как будто от него зависит весь сегодняшний день. Персиковое, без рукавов, с закрытым верхом и открытыми коленями. Женственное, мягкое, но со своим характером. Туфли на среднем каблуке — чтобы выглядело солидно, но не вызывать жалость у собственных ног.

Перед выходом задерживаюсь на секунду перед зеркалом в шкафу-купе. Смотрю на себя. На сияние в глазах, которое я всё ещё не могу до конца понять. И, я себе нравлюсь. Довольным лицом, будто маленькая победа над самой собой, выскальзываю на улицу ровно в восемь.

Жара уже чувствуется. Восемь утра — а воздух будто подогрели заранее. Ну и пусть. У меня есть кондиционер в машине, и я честно признаюсь самой себе — пешком сорок минут сегодня я бы просто не выдержала. Слишком нервничаю из-за незапланированного приезда одного из директоров холдинга в наш филиал. Лучше уж приехать раньше, пройтись по документам, собрать мысли в кучку, чем вариться в голове по дороге.

Олька звонила мне каждый день, пока я была в санатории. И, кроме анализа нашего “грандиозного плана” по зачатию, который, как мы обе понимаем, превратился в какое-то бурное, безумное фиаско — мы обсуждали и рабочие дела.

А там всё как обычно. Мой заместитель и по совместительству главный инженер — человек, который отдал фабрике всю жизнь и, если по-честному, вполне мог претендовать на моё кресло. Пять лет до пенсии, огромный опыт, а назначили меня — девчонку, которая пришла мастером цеха и за четыре года доехала до замдиректора. Конечно, ему это поперёк горла. И он это скрывать не пытается.

На каждом совещании — особенно на видеоконференциях с Москвой, с нашим директором по развитию, Денисом Дмитриевичем — он обязательно что-нибудь вбросит. Аккуратно. Вежливо. Но с таким особым наслаждением подчеркнув, как я “не до конца владею ситуацией”.

Но Денис Дмитриевич, кажется, относится ко мне… ну… тепло. Не так, чтобы неприлично — нет. Но достаточно, чтобы его реакции на выпады моего заместителя были однозначны: он их игнорировал. Или мягко гасил. Или переводил разговор в другое русло.

А когда приезжал к нам лично, представлял меня коллективу в качестве директора — вот тогда я почувствовала окончательно: да, я ему нравлюсь. Именно как человек, как руководитель, как женщина. В пределах приличий — но всё же нравлюсь.

Я паркуюсь у проходной, захожу в кабинет, включаю компьютер и пишу Ольке, что я уже на месте. Она отвечает: «Лечу». Её дети уже в деревне у свекрови — на свежем воздухе, на молоке и натуральных продуктах. Поэтому хотя бы с этим у неё сегодня спокойно.

Я ставлю воду на кофе. Нам нужен кофе. Много кофе. Есть что обсуждать. Открываю папку с документами на столе и медленно оседаю в своё кресло — как будто возвращаюсь туда, откуда и ушла. Рабочий настрой приходит сразу. И это хорошо. Так и должно быть.

Олька залетает в кабинет в половине девятого, как всегда — вихрем.

— Привет, родная!

Мы обнимаемся. Я улыбаюсь, она — сияет.

— Привет, — говорю я, но она уже отстраняется и смотрит на меня так, будто пытается прочитать инструкцию к моему состоянию.

— Марин… — её глаза округляются. — Да ты же изменилась! Однозначно! Ну-ка, признавайся, что я не знаю? Ты мне десять дней рассказывала, что там одни больные и пердуны… а сама вон какая.

Мне кажется, она даже перестала моргать.

— Какая? — свожу брови, делая вид, что не понимаю.

— В смысле какая? — она машет рукой на меня. — Ты светишься, мать! Све-тишь-ся. Такие мордочки просто так не бывают. Колись! Ты мне врала? Был кто-то? Был? Нормальный экземпляр попался?

— Оля, ну когда я тебе врала? — пытаюсь сохранить серьёзность.

— До этого — никогда, — она тоже пытается сохранить серьёзность, но не выдерживает. — Но всему бывает первый раз. Хотя… — вдруг прищуривается. — Постой. Ты бы голосом выдала. Значит… значит, ты встретила кого-то уже в поезде?

Вот она — точка невозврата. Хотела вечером, с вином и без свидетелей, но глядя на её глаза… понимаю, что она до вечера просто не доживёт.

— Да. В поезде. — вздыхаю. — Угадала. Но давай этот разговор на вечер отложим. А сейчас давай о работе…

— Марина! Да я же до вечера лопну! — она топает ногой. — Ну хоть вкратце! Кто он?

— Мы ехали в одном купе. Оля… вечером. Ну правда.

— Блин, мать… ну ты зануда. — Она закатывает глаза. — Ладно! Вкратце. Он какой? Телефонами обменялись? Куда ехал? Женат? Что за человек?!

— Мы не обменялись телефонами, — говорю сразу, чтобы не было ложной надежды. — Он ехал до Иваново, дальше в Москву. Не женат. Очень красивый, высокий, спортивный, из интеллигентной семьи. Такой… настоящий мужчина.

Олька выдыхает так, будто я призналась в выигрыше «лотереи жизни».

— Бли-и-ин, Марина… ну ты даёшь! — она даже садится на край стола. — Встретила классного мужика и упустила. Ну не нашла ты в санатории, но встретила в поезде! Ну слетала бы в Москву! Разочек! Два! Он бы тебе бебика заделал — и всё, отпустила бы его с Богом!

Я краснею уже до ушей. Как ей сказать, что «заделал» он меня вполне вероятно уже? И в «два разочка» уложился прекрасно.

Но точно не сейчас.

— Слушай… — она вдруг снова прищуривается. — А чего тогда ты так светишься? — Она буквально сканирует меня взглядом. — Марин? Подожди… Марина, ты хочешь сказать, что у вас что-то было? В смысле… было-было?

Я молчу. Она уже трясёт коленями от нетерпения.

— Было, — тихо говорю я. И тут же встаю — делать кофе. Её взгляд в спину прожигает меня насквозь.

— Ох ты… — Оля хватает воздух. — Какой молодец. Мол-о-дец! Так… подожди. Ну зная тебя… секс в поезде… Эээ… где? В туалете? На умывальнике? Хотя где ещё? Места-то там — с гулькин нос…

— Ты вообще нормальная? — кручу пальцем у виска и протягиваю ей кружку. — В купе всё было.

— В купе? — у неё округляются глаза. — Либо он сумасшедший, либо богатый! Он выкупил всё купе?!

— Да. И на этом — всё. — Поднимаю палец. — Ни слова больше до вечера. Оля. Прошу. Это… слишком личное, правда. Давай после работы, по дороге купим вина, поедем ко мне, и я тебе всё расскажу. Но сейчас — работа.

— Ладно, ладно, — она поднимает руки, сдаваясь. — Меня, конечно, прёт, но я дотерплю. Но один вопрос… — она наклоняется ближе. — У тебя был оргазм? Хотя нет, можешь не отвечать. Я и так вижу, что был.

Я краснею так, что уже сама хочу выключить свет.

И действительно — отвечать смысла нет. Она всё прочитала по мне без слов.

Оля вздохнула, поправила свой хвост, будто собиралась с мыслями, а я уже вернулась в рабочий тон.

— Так, Оль, мы договорились. Оставили тему до вечера. Сейчас лучше скажи, что тебе ещё “по секрету” нашептали из главного офиса. С чем он едет? Какое направление? Отчего не Денис Дмитриевич? И вообще — кто?

Оля хмыкнула, понизила голос так, будто стены умели слушать:

— Короче. Едет не директор. Едет генеральный. Светка сказала, что он вчера, совершенно спонтанно, звонил секретарю и попросил заказать билет до Иваново. Не знает, откуда он возвращается. Тут по пути… ну, ничего нет. Разве что завод в Нижнем… Может оттуда? Я не стала глубоко копать. Но Светка сказала одно: если едет — значит, плохо. Генеральный просто так никогда не приезжает.

В груди у меня что-то нехорошо кольнуло.

— И всё? — я приподняла бровь. — Она ещё что-то говорила? Может, что-то особенное? Какой он вообще человек? И зачем мы ему? Мы же с Денисом Дмитриевичем всё проговариваем. У него к нам нет претензий. Во всяком случае — серьёзных. Вроде как его всё устраивает.

Оля пожала плечами, но взгляд у неё был тревожный:

— Да кто его знает… Но Светка сказала, что он терпеть не может, когда его обманывают. Прямо так и сказала: если что-то утаивать — трындец. И попросила отзвониться, когда он уедет.

— На сколько он приезжает?

— Я поняла, что на один день. Может, реально по дороге?

— Не знаю… — я покачала головой. — Даже если по пути — человек занятый. Он не станет терять час на отклонение от маршрута. Нет, Оль. Он не просто так приезжает.

Я бросила взгляд на монитор: без пятнадцати девять. Время будто ускорилось.

— Так. Остальное потом. Пригласи ко мне главного инженера и начальников цехов через пять минут. Надо их кратко ввести в курс.

Оля мгновенно собралась: лицо деловое, спина ровная. Кивнула и вышла. А меня накрыло волной холодного предчувствия. Пальцы стали ледяными — как всегда, когда внутри прорисовывается возможная катастрофа. Сам генеральный…

Не успела я закончить мысль, как ровно через пять минут ко мне вошли все, кого я просила. Поздоровались. Я быстро, чётко ввела их в курс: причина визита мне неизвестна, но прошу, если он пойдёт по территории — максимальная корректность, профессионализм. Лоск мы не наведём за десять минут, но чтобы, по крайней мере, не хуже, чем обычно.

Все напряглись, это было видно: сжатые губы, короткие кивки, привычное «Будет сделано, шеф». И вышли.

Главный инженер задержался на секунду — только чтобы подарить мне свою тонкую, почти незаметную, но очень выразительную ухмылку. И где-то внутри меня шевельнулось неприятное: а не он ли причина?

Но подумать толком я не успела.

Ровно в девять-ноль-ноль по селектору раздался голос Оли — сухой, официозный, будто мы оба не знаем, что у неё в глазах страх:

— Марина Юрьевна, к вам Илья Владимирович Вяземский.

Время остановилось.

— Проси, — сказала я. Голос был ровнее, чем мои мысли.

Я поднялась с кресла. Дверь открылась. И когда ОН вошёл — земля ушла у меня из-под ног.

Я смотрю на него — и мозг просто отказывается принимать реальность. Моргаю раз, другой… Видение не исчезает.

Передо мной стоит Илья. Настоящий. Живой. Тот самый, от которого у меня вчера подкашивались колени и сводило дыхание. И он смотрит на меня точно так же — не моргая, как будто пытаясь сложить пазл, который никак не может быть настоящим.

Из ступора меня вытаскивает голос Оли, осторожно выглянувшей из-за его плеча в дверном проёме:

— Марина Юрьевна… чай? кофе?

Боже. Сейчас? Язык, кажется, намертво приклеился к нёбу. Но я, собрав волю в кулак, всё-таки его отдираю:

— Пока не надо, спасибо, Оля.

Она кивает так, словно поняла масштаб катастрофы, и тихо прикрывает дверь.

Илья тоже оживает. Но оживает он совсем не так, как хотелось бы.

— Так… говорите, к подруге приехали, Ма-ри-на Ю-рь-е-в-на?

Едва заметная издёвка, отчётливое ударение на каждом слоге отчества. Холодная, хищная ухмылка. Он делает это специально. Конечно. Как иначе.

Господи, ну куда уже хуже? Может, просто провалиться под стол? В окно? В вентиляцию? Нет, руководителям так нельзя. Чёрт.

Я натягиваю на лицо что-то, отдалённо напоминающее приветливую улыбку — получается плохо, но уже поздно.

— Илья Вла-дими-ро-вич, проходите, присаживайтесь, — максимально ровным, профессиональным тоном. Тоном, который вчера поздно вечером у меня бы сломался на первом же слове.

Он приближается, резко, почти раздражённо, отодвигает кресло, опускается в него, закидывая ногу на ногу. Движение деловое, но слишком уверенное. Слишком…

Я пытаюсь сообразить, как себя вести. Мозг выдаёт ноль рабочих вариантов. Пусто. Просто тишина и пульс где-то в горле.

Передо мной, в моём кабинете, сидит мужчина, который меньше двенадцати часов назад так меня трахал, что я думала — всё, улечу в космос, разорвусь на молекулы, растворюсь у него под руками. И теперь — сидит здесь. И он — ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ДИРЕКТОР.

Господи, ну за что? Что за грех? Когда я успела так провиниться? Нельзя было устроить наказание попроще? Не знаю… сломать руку? Разбить машину? Но нет, конечно. Надо было вот это.

Как ему в глаза смотреть? Как после всего вести рабочий разговор? Сделать вид, что мне всё равно? Да не поверит. Сделать вид, что это для меня вчерашний секс норма? Тем более не поверит. Косить под идиотку? Поздно.

Мои мысли носятся по голове галопом, сбивая друг друга, и в этот момент я замечаю, как он смотрит на меня. Не просто смотрит — скользит. Губы. Пауза. Грудь. Ещё длиннее пауза.

И тут меня прошибает: я ведь рефлекторно наклонилась вперёд — классическая дружелюбная поза руководителя. Только в моём исполнении она вышла… слишком дружелюбной.

Я резко выпрямляюсь и плюхаюсь в кресло. И, чтобы уравновесить позицию, позволяю себе короткий, демонстративно оценивающий взгляд.

Он сегодня в светлом костюме. Дорогом. Идеально сидящем на нём. Белоснежная рубашка, слегка расстёгнутая сверху. Запонки — чёрные камни, чёрт, как они называются?.. Вчера я разглядывала совсем другие его части. И эти две расстёгнутые пуговицы… Маленькая полоска кожи. И чёрные волосы на груди, ровно те, что вчера царапали мою грудь.

Я сглатываю. Ловлю себя на этом. И решаю, что пора, просто пора вернуть деловой тон, пока не стало неудобно настолько, что придётся вызывать скорую.

— Илья Владимирович, — стараюсь держать голос ровным, — ваш визит для нас неожиданность. Подскажите, какова его цель? Мы с Денисом Дмитриевичем всё обсуждаем, он доволен работой филиала.

Он на секунду сдвигает брови, чуть прищуривается — будто пытается разглядеть во мне что-то между строк. Я почти физически чувствую, как его взгляд изучает каждую микрореакцию на моём лице.

И вместо ответа по делу он выдаёт:

— Хочу пригласить вас, Ма-ри-на Ю-рь-е-в-на, на свидание.

У меня отвисает челюсть. Реально отвисает. Он, не моргнув, продолжает, как будто мы сидим не в моём кабинете, а в каком-нибудь лаунже:

— Обычно знакомство начинают с этого… а у нас с вами вышло немного наоборот. Хочу исправить созданное вчера… мм… впечатление. И пригласить вас на свидание.

— Илья Владимирович… — щеки вспыхивают так, что их, наверное, видно даже через тональный крем. — Как вы правильно сказали… наше знакомство считаю начавшимся сегодня. Здесь. С чистого листа. Вы — генеральный директор холдинга «ОргПромГрупп». Я — директор филиала. И точка. Всё, что было до этого, считаю… недоразумением. Случайностью. Которой не должно было быть. Если бы не совпадение — мы бы с вами никогда не встретились.

В его глазах вспыхивают смешинки. Он улыбается уголком рта — медленно, нагло. Ему смешно. Ему весело. Я краснею ещё сильнее.

— Думаю, Марина Ю-рь-е-в-на, — он делает особый акцент на каждом слоге, явно дразня, — что вы ошибаетесь. Наша встреча была куда меньше случайной, чем вам хочется верить. И сегодня, после инспекции фабрики, я бы стоял под вторым подъездом, четвертого дома на улице Профсоюзной — с букетом. И ждал бы, когда самая прекрасная девушка выйдет из терема.

У меня глаза расширяются так, будто сейчас выпадут. Он уже улыбается откровенно. Как будто наслаждается каждым моим «что за…?».

— Таксист? — выдыхаю. — Ты сунул деньги таксисту?

Я даже не замечаю, как перехожу на «ты».

— Умничка, — вот так просто. Будто отмечает верно решённый пример.

— А если бы я не вышла? А если бы…

Но меня обрывает резкая вибрация его телефона. Он бросает взгляд на экран, и его улыбка становится ещё шире.

Господи. Что ещё?

Он не спрашивает разрешения — просто включает громкую связь и кладёт телефон на стол.

— Да, Андрей. Говори.

— Я всё выяснил. Девушку зовут Цветаева Марина Юрьевна. Родилась 26.06.1990, город Кинешма. Проживает по адре—

Илья выключает громкую связь, глядя мне прямо в глаза. Спокойно. Даже немного лениво. Как будто это не мою биографию только что зачитывали вслух.

— Хорошо. Спасибо. Скинь всё на почту, посмотрю позже.

Он завершает звонок и переводит взгляд на меня. А у меня — новый уровень шока. Если до этого был максимум, то, видимо, я ошибалась.

— Марина Ю-рь-е-в-на, — спокойно говорит он, словно мы обсуждаем план продаж, — хорошо выглядите. Я бы не дал, что вы старше девяносто пятого.

Это что, комплимент? Или издёвка? Не уверена. Но сейчас не до эстетики.

— Да, — он легко, почти буднично продолжает, — ты была права. Я заплатил таксисту за адрес, куда он тебя повезёт. И параллельно попросил пробить девушку, которая выкупила билет в одном купе со мной. Так что, Марина, — он специально переходит на «ты», твёрдо, уверенно, как будто ставит на место, — мы бы увиделись вновь. Даже если бы ты не была директором. Уж в этом точно не сомневайся.

Он не давит. Он просто говорит, как есть — и этим давит в сто раз сильнее.

Я вижу его настрой. Вижу, что он не собирается прятать тему, делить «там» и «здесь», притворяться, будто ничего не было. Он не собирается играть по моим правилам. И я пока даже не знаю — это хорошо или плохо.

Пока я перевариваю всё это, он поднимается. Лицо становится серьёзным, без тени улыбки.

— А теперь, — произносит чётко, деловым тоном, — покажите мне производство, Марина Ю-рь-е-в-на.

Вот теперь он — генеральный. И мне это даёт шанс отдышаться.

Я вскакиваю. Ноги слегка подкашиваются, но я делаю вид, что так и задумано. По крайней мере, теперь у меня есть время, чтобы хоть как-то собрать мозги в кучку.

Илья

Когда она поднимается — медленно, как будто мир чуть качнулся под ногами, — у меня внутри всё сжимается. Первая реакция — подхватить. Прижать. Удержать. Но она делает вдох, выпрямляется, поправляет платье… и в одно мгновение превращается в леди-босса.

Марина. Мой маленький персик с характером стали.

Мы выходим из кабинета, и она идёт впереди, будто ведёт официальный тур по своим владениям. А я чуть сзади — и у меня появляется уникальная возможность рассматривать её так, как мне категорически нельзя.

Господи… ну почему это платье сидит на ней так? Оно вроде закрытое, приличное, «офисное». Но я — я же знаю, что под ним. Я знаю, как она сжималась на моём члене, как выгибалась, как стонала так, что хотелось вбиться в неё глубже, до конца, до последнего миллиметра.

Внутри она… мать вашу… идеальная. Такая сочная, горячая, тугая — что я до сих пор, вспоминая, ощущаю, как у меня подкашиваются ноги.

И вот теперь мне остаётся только глазами её трахать. Спасибо, жизнь, отличное чувство юмора у тебя. Особенно когда выясняется, что девушка из купе — директор одного из моих предприятий.

И не спрашивайте, почему я не знал. У нас филиалов — как грибов после дождя. Кому-то я уделяю внимание лично, но текстиль? Ну да, ни о чём. Да, Денис что-то там видел. Но я был занят заводом в Новосибирске. Не до платьев, пряжи и станков.

А сюда заехал только потому, что папа попросил. Да, мой заслуженный хирург, который умеет людей вытаскивать с того света. На рыбалке его приятель пожаловался на «молодую выскочку» в руководстве фабрики. Мол, вместо него поставили какую-то девчонку, которая ничего не понимает и мерцает ресницами перед руководством.

И вот я сижу дома, едим суп, и мои родители обсуждают это… словно меня нет за столом.

— Съездил бы в Иваново как папа просит, — говорит мама. — Там город невест.

— Да куда он поедет? — бурчит отец. — Этот бобылём и останется. Уже бы кто случайно залетел, может, внуки были!

Ну да. Отличный семейный вечер.

Но машина действительно сломалась. Новая. Которой «ничего быть не может». Работнички. Виталик уже отгрёб.

Поездом — значит поездом. И вот он я — в купе, куда судьба подсунула мне женщину, из-за которой теперь у меня в голове полный дурдом и очень чёткое понимание: вот она.

Она — та, которая создана не для одного раза. Она — та, которой я хочу задирать юбку на кухне, таскать на руках беременную, слышать, как она говорит «Илья, осторожнее, не могу так быстро».

А главное… раздражение на латекс. Вы не понимаете, какой это был подарок. Я-то бежал за защитой — думал, не даст без презерватива.

А вышло, что сама судьба сказала: «Илья, пользуйся моментом. Это твоя женщина».

И теперь этот персик идёт передо мной по фабрике, и я понимаю: да, она может быть директором, может строить меня взглядом, может говорить официозными фразами — но я уже видел, как она стонет моё имя, как дрожит, как цепляется за меня пальцами.

И я своё не упущу. Никогда.

Неважно — фабрика, должности, статусы. Неважно, как она сейчас делает вид, что хочет всё забыть.

Она уже моя. И это — единственная истина, которая для меня имеет значение.

Мы обходим всё производство за полтора часа. Я слушаю, смотрю, отмечаю про себя каждую мелочь, а она идёт рядом и отвечает так, будто всю жизнь только этим и занималась.

Спрашиваю про поставщиков — называет всех. Про этапы подготовки — раскладывает по пунктам. Про сам цикл — объясняет так, что даже я, видавший десятки подобных производств, понимаю: она держит всё под контролем.

Процент брака, где чаще «сыпется», что ломается, что жрёт больше всего энергии. Что нужно заменить срочно, что можно подождать до квартала. Сколько людей, какой возраст, какая текучка. И даже среднюю зарплату — не из бумажки, а сразу.

И чем дальше мы идём, тем сильнее во мне поднимается одно-единственное ощущение: она знает всё. Владеет фабрикой целиком — как оркестром.

И никакая она не пустышка, как этот папин рыбацкий дружок говорил. Он либо обижен, либо ревнует, либо просто не выдержал, что женщина умеет работать лучше.

Мы возвращаемся в её кабинет, и она спокойно, без суеты спрашивает:

— Какие документы вам подготовить?

— Два последних квартала и годовой отчёт, — говорю.

— Да знаю я, что вы работаете в должности шесть месяцев. Но мне и этого достаточно, чтобы понять, куда вы ведёте производство.

Она кивает, включает селектор, вызывает главбуха — уверенно, голос ровный, деловой. И только потом поворачивается ко мне:

— Может… пока ждёте, кофе? Как вы любите?

Вот тут она на секунду выдает себя. Не сильно — едва заметно. Но для меня этого хватает: взгляд уходит, щёки теплеют. Она сама поняла двоякость вопроса. Сама.

И меня так и подмывает сказать, что я больше люблю не кофе. И что мгновенно меня бодрит не кофе, а когда я оказываюсь внутри неё.

Но я сдерживаюсь. Не то место, не то время. Она и так на грани — пытается держать лицо директора, а из-под этого лица уже выглядывает женщина, моя женщина.

Ладно. Пусть немного придёт в себя. Пусть выровняется.

Всё остальное я ей покажу тогда, когда закрою за нами дверь дома.

— Крепкий, без сахара.

Она кивнула и по селектору попросила принести два кофе. И пока мы ждали, мы просто… сидели. И смотрели друг на друга.

Не разговаривали — воздуха и так было мало. Чем дольше молчание, тем заметнее её волнение. Грудь поднималась чаще, будто она невидимую тяжесть несла. А я уже не мог отвести взгляд. Понимал, что ей это совсем не помогает — наоборот, только усиливает напряжение, — но оторваться было нереально. Это как магнит, который сам выбирает, что удерживать.

Когда дверь всё-таки открылась и секретарь внесла кофе, Марина выдохнула так, будто её только что освободили. Поблагодарила — чересчур быстро, чересчур тихо.

Следом вошла бухгалтер, положила на стол отчёты. Марина снова коротко кивнула, та вышла.

Я ещё минут тридцать листаю документы. Пью кофе медленно, делая вид, что мне не интересно, как она реагирует на каждый шорох. Но изредка бросаю на неё взгляд. Иногда — да, не слишком украдкой.

А она сидит напротив и даже не пыталась скрыть, что следит за каждым моим движением.

Когда я закончил, сложил бумаги и посмотрел на неё прямо, без обходных манёвров.

— Поехали.

Она моргнула.

— Куда? — искреннее недоумение. Или попытка сделать вид, что она не понимает.

— Можно в ресторан, — спокойно говорю. — Если тебе удобнее обсуждать сложившуюся ситуацию при людях. Выбирай, где тебе комфортнее.

Она вспыхнула мгновенно. И по глазам было видно: она прекрасно поняла, что речь пойдёт далеко не о фабрике.

Она медленно встала, прошла к двери, и, не глядя на меня, бросила секретарю:

— Я буду через час.

Через час? Угу. Конечно.

Так и хотелось усмехнуться, но я сдержался.

Марина… если ты вернёшься сюда сегодня вообще — вот тогда я удивлюсь. У меня на твой счёт планы. Большие. И очень конкретные.

Мы выходим, и я… не чувствую земли под ногами. Вот правда — будто проваливается всё подо мной, как в лифте, когда едет резко вниз. Как я вообще иду? На автомате? На нервном импульсе? На чистом страхе? Я не знаю.

Спускаемся к парковке, и моя «ласточка» стоит на своём законном месте — обычная новенькая Лада. Ну как новенькая — пять лет уже. Подарок от мамы и бабушки. Они сложились на моё тридцатилетие. И я её люблю, честно. Но рядом с ним… боже, рядом с ним она выглядит как… как собака-дворняжка возле породистого кобеля.

У него-то наверняка… ну не ВАЗ точно. У генерального директора холдинга «ОргПромГрупп» не может быть машины дешевле квартиры.

Я разблокирую двери, автоматически готовясь открыть пассажирскую. Ну а что? Логично же — он гость, он старший, он… ну и вообще это МОЯ машина.

Но он делает то, чего я не ожидаю вообще.

Он подходит к ВОДИТЕЛЬСКОЙ двери. И протягивает руку — ладонь вверх. Чётко, уверенно, как будто я обязана понять всё без слов.

Он даже не моргает. Просто стоит, высокий, уверенный, в этом своём светло-бежевом дорогом костюме — и ждёт. Ладонь протянута, как приказ. Не просьба. Не предложение. Приказ.

И я… кладу ему ключи. Сама. Как будто у меня рука живёт отдельно от головы.

Он кивает едва заметно. Даже не спасибо — а что-то вроде удовлетворённого “так и должно быть”.

И обходит машину. Спокойно, лениво, будто мы так делаем каждый день — он ведёт, я еду пассажиром. Открывает мне дверь. Для меня.

И смотрит, пока я сажусь. Этот взгляд — я чувствую его кожей. Будто он прикасается. Будто руку кладёт на колено. На талию. Ниже. Господи, перестань думать о вчерашнем… о купе, о том, как он…

Я резко мотну головой и сажусь в свой чёртов Логан — ой, Ладу — стараясь выглядеть собранной. Получается так себе.

Он садится за руль. В мою машину. В МОЮ.

И заводит её так, будто она “Мерседес”. Ни единой гримасы. Ни малейшего “фу, что за ведро”.

И это, почему-то, задевает сильнее всего. Не то что он сел. А то, что ему НОРМАЛЬНО.

Заводит уверенно, легко, переключает скорости так, словно всю жизнь ездил на Ладах. И я начинаю таять. Ненавижу себя за это.

— Марина Юрьевна, пристегнитесь, — произносит он это своим низким, спокойным, чуть насмешливым голосом.

Я вздрагиваю. То ли от имени-отчества, то ли от этой его новой… заботы? директорской? мужской? Господи, что это вообще?

Щёлкаю ремень, и краем глаза ловлю его взгляд на моём движении. Он абсолютно не стесняется смотреть, куда хочет. Даже не прячет. Ему можно. Он уверен, что можно. И это… тоже задевает.

Когда мы выезжаем со стоянки, он кидает короткое:

— Куда едем?

— Я… думала… в ресторан? Если вы… ну… если вам так…

— Не ресторан. Мне надо поговорить с тобой без чужих глаз.

С тобой. Он опять перешёл на “ты”, будто это право ему принадлежит по умолчанию.

— Тогда… — я нервно глотаю, — у меня неподалёку есть тихий сквер. Там…

— Я знаю. — Он поворачивает туда, даже не спросив адрес.

Я открываю рот — и понимаю, что слова просто не рождаются. На лице, должно быть, застыл немой вопрос: ну что за самоуверенность у человека?

Он усмехается коротко, почти незаметно, даже не взглянув на меня.

— Марина… я немного запомнил дорогу, когда ехал сегодня на фабрику.

Сердце у меня проваливается куда-то под сиденье. Пальцы холодеют. Но одновременно — жарко. Очень.

Я не знаю, что он задумал. О чём собирается говорить. ЧТО собирается делать. Но знаю точно: пора всё расставить по местам. Если бы я знала, что всё вот так завернётся… я бы не то что в одно купе — я бы в один поезд с ним не села. И в один город бы не поехала.

Да, всё неправильно. Да, стыдно — особенно после того, что всплыло. Я вижу его взгляд — спокойный, уверенный, чуть изучающий, который он время от времени бросает на меня, ведя машину так легко, будто она создана специально для него. И я прекрасно понимаю, чего он хочет. Он хочет продолжения. Он слишком многое сделал, чтобы меня не упустить: и таксисту заплатил за адрес, и билет пробил.

Я ему понравилась. Вернее… секс со мной ему понравился.

Тут нечего придумывать и строить иллюзии.

И мне понравилось. Ещё как.

Настолько, что… будь он не генеральным директором, а просто незнакомцем с теми самыми руками, глазами и голосом — увидь я его под своим подъездом с букетом, я бы… да, я бы согласилась на продолжение. Да что там — с большой долей вероятности я бы повторила.

Да. Повторила.

Вы просто его не видели.

От одного вида его рук, сильных, уверенных, которые так легко держат руль и переключают передачу, у меня внизу живота всё сжимается в тугой, горячий узел. Можно сказать, я на первой стадии оргазма. Если у оргазма вообще есть стадии.

И между ног — да, именно там — становится влажно. Не буду юлить.

Вы можете подумать, что я… ну, сами понимаете… шлюха. Мне стыдно. Но я рассказываю вам честно, как есть. Не как «правильно», а как чувствую.

Поверьте, воспитана я строго. Я знаю, как должно быть. Но знать — одно. Чувствовать — совсем другое.

Пока он изучал отчёты, я сидела и думала. Думала. И снова думала.

А что тут можно придумать? Разве можно променять должность директора на случайный секс?

Вы скажете: «Нет». И будете правы.

Я тоже так считаю. Я шла к этой должности много лет. Сначала университет. Потом мастером. Потом начальником цеха. И шаг за шагом — до директора фабрики.

И что, теперь всё перечеркнуть ради того, чтобы он меня снова… Ну вы понимаете.

Нет. Нет. И ещё раз нет.

Он, конечно, потрясающий. Но даже это не стоит всех моих лет труда.

Вы спросите: «А почему ты решила, что он тебя перечеркнёт?» А как иначе? Он будет трахать меня, пока не надоест. А такой мужчина, как Илья… ну вы же понимаете, у него нет проблем с женским вниманием. Потом ему надоест. И что тогда?

Как я буду выглядеть в глазах коллег? Подчинённых? Да и в собственных глазах?

Как женщина, которую использовали и выбросили?

Да и кто знает, не ударит ли это по карьере? А может он вообще потом избегать будет, лишь бы не пересекаться.

Хотя… за восемь месяцев я ни разу и не видела генерального.

Вот скажете — как так? Как можно не знать руководство в лицо?

Можно. У нас холдинг разнопрофильный. И я, конечно, знала имя генерального — Илья Владимирович Вяземский. Но сколько раз я вбивала его в поисковик — ничего. Ни фотографий, ни соцсетей. Даже на сайте холдинга нет.

Работала я всегда с Денисом Дмитриевичем — он-то меня и представлял коллективу в качестве директора.

Тем не менее, за всей этой бурей мыслей я даже не заметила, как мы проехали сквер. И только когда знакомые дома начинают редеть, я вскидываюсь, цепляясь пальцами за край сиденья.

— Мы… мы же выехали из города. — Голос у меня дрожит. — Илья, куда мы…?

Он улыбается уголком губ. Хищно. Почти лениво. Как мужчина, который прекрасно знает, что делает, и ещё лучше — зачем.

— Я знаю, Марина, — тягуче произносит он. — В сквере слишком много людей. Нам там никто не даст нормально поговорить. А за городом — самое то.

У меня внутри всё падает, перекручивается, поднимается снова. Я молчу, потому что… что тут скажешь?

И только когда он через десять минут сворачивает с трассы на узкую лесную дорогу, меня накрывает настоящая паника. Тонкая, горячая, беспомощная.

Мы едем ещё минуты четыре. Пять. Каждая — как вечность. И когда машина плавно съезжает на утоптанную полянку и глушит мотор, я не дышу.

— Здесь нам точно никто не помешает, — спокойно говорит он.

Я поворачиваюсь к нему — и просто цепенею. Он смотрит прямо, уверенно, без единой тени сомнения. И его намерения читаются моментально.

— Ты… — начинаю, но он перебивает почти шёпотом, протягивая каждую букву:

— Просто ты так красиво кончаешь, Марина… Что в городском сквере ты бы стеснялась. А я не хочу, чтобы ты зажималась. Ма-ри-на.

У меня перехватывает дыхание. Спина прижимается к сиденью сама, без команды мозга.

И в следующую секунду он тянется ко мне. Решительно. Жадно.

Его губы накрывают мои, как будто он терпел это желание последние полгода. Поцелуй — слишком горячий, слишком уверенный, слишком… настоящий. Я в шоке. И, пока мозг пытается собрать хоть одну мысль, — я пропускаю его язык внутрь.

И всё. Меня накрывает волной.

Одна его рука одним движением отщёлкивает свой и мой ремни безопасности. Вторая скользит по колену — медленно, вверх, под платье. Кожа вспыхивает там, где проходят его пальцы, и от этой медленной, тягучей ласки у меня сгибаются пальцы ног.

А-а-а-а… Господи…

Но он целует так… так, что я уже не знаю, о чём прошу Бога — о спасении или о продолжении.

И когда его язык начинает нежно, уверенно, почти дразняще ласкать мой — мне приходит в голову абсолютно идиотская мысль:

А ведь точки над «i» можно расставить и… после секса.

Он отрывается от моих губ ровно на миллиметр, касается лбом моего лба, дышит тяжело, горячо. Его пальцы уже почти рядом, почти там, где я горю сильнее всего.

— Марина… — шепчет он так, будто это последнее слово на земле. — Ты меня хочешь?

У меня перехватывает воздух. Я ХОЧУ, слишком ХОЧУ.

Слишком.

И в ту секунду, когда я открываю рот, чтобы сказать хоть что-то — его ладонь делает ещё одно медленное движение вверх… и я не издаю ни звука. Потому что просто не могу.

Он смотрит на меня так внимательно, так близко, что кажется — видит каждую мою мысль. И в его глазах я читаю всё: желание, уверенность… и что-то ещё. То, что опаснее желания.

— Скажи, — шепчет он. — Хочешь?

И я понимаю, что если отвечу сейчас — пути назад уже не будет.

Я не то что сказать — я дышать не могу. Всё моё внимание, вся я — сосредоточена в одной точке, там, внизу живота. На его пальцах, которые уже почти коснулись кромки моих трусиков. И от этой близости… от этой медленной, мучительной секунды… всё внутри сжимается так, будто меня трогают не пальцами — током.

Я — оголённый нерв. Одно неверное движение — и я взорвусь. Не в переносном смысле. В самом прямом.

Илья смотрит мне прямо в глаза. Не мигая. Ждёт. Ждёт моего слова. Моего разрешения. Моего падения.

А я хочу его. Боже. Хочу до дрожи. До того, что пальцы на его запястье едва не сами тянутся, чтобы пододвинуть его руку ещё выше. Хочу его рот, его тяжёлый, уверенный вес, его силу… И даже мысль об этом заставляет меня выгибаться навстречу.

Но где-то… очень глубоко внутри… чуть слышно, но неумолимо, поднимается голос разума.

Не голос — крик.

Марина. Остановись. Ты слышишь? Остановись, дура. Сейчас. Пока не поздно.

И я собираю остатки воли — жалкие крохи, но свои. Закрываю глаза, потому что смотреть ему в лицо и врать себе и ему — я точно не выдержу. Кладу ладони на его запястье, обеими руками, крепко.

И шёпотом, который звучит громче любого крика, говорю:

— Нет… Я тебя не хочу.

Он сглатывает. Медленно. Слышимо. Так, будто это движение даётся ему тяжелее, чем должно.

А я… я всё так же сижу с закрытыми глазами, вцепившись в его запястье, как будто это единственное, что ещё удерживает меня от того, чтобы просто раствориться.

Сердце грохочет так громко, что я не понимаю — это моё или его. Пульс стучит в висках. Воздуха не хватает отчаянно.

— Врёшь, — произносит он тихо.

Слишком уверенно. Слишком спокойно. Будто знает обо мне всё, даже то, что я сама боюсь признать.

Его рука почти не двигается. Почти. Но этого маленького «почти» достаточно, чтобы меня будто размазало изнутри.

Средний палец отодвигает ткань трусиков, едва-едва, и от этого простого движения мир на секунду гаснет. Я забываю, кто я, где я, зачем вообще пытаюсь сопротивляться.

Там… я мокрая. Настолько, что чувствую это каждой клеточкой. Чувствую, как теку — и где-то в глубине разума понимаю, что это должно быть стыдно… Но остановить я уже ничего не могу.

Он опускает пальцы ниже, медленно, будто нарочно затягивает момент, собирает влагу и проводит вверх, распределяя её по губам. Потом снова вниз — и снова вверх, повторяя движение, от которого у меня дрожат колени.

Я распахиваю глаза — и сразу понимаю, что зря. От этого только хуже.

Он смотрит так, будто видит всё: каждый мой вздох, каждую дрожь кожи, каждую секунду моего едва удержанного «да».

Я пытаюсь сжать его запястье, но силы тают. Не потому что он сильнее — а потому что я сдаюсь. Внутри. Почти.

Он свободной рукой находит рычаг сиденья и опускает его до упора, как будто уже знает, что мне будет так удобнее.

Пальцы его второй руки снова скользят вниз — и поднимаются вверх, на этот раз мягко разводя губки, так что у меня перехватывает дыхание. Грудь вздымается рывками, я открываю рот, чтобы вдохнуть, иначе просто не смогу.

Он тоже дышит чаще. И я слышу его дыхание так близко, словно оно касается моей кожи.

Я собираюсь сказать «нет». Собираюсь. Правда.

Но он касается большим пальцем — ровно там, где я чувствую всё особенно остро, он касается клитора — и вместо «нет» из меня вырывается тихий, предательский звук. Не стон. Не вздох. Что-то между. И я прикусываю губу, пытаясь спрятать звук — от себя, от него.

Илья улыбается. Медленно. Опасно. Улыбкой человека, который только что получил подтверждение того, что он и так знал с первой секунды.

Платье задирается выше, но я даже не пытаюсь его опустить — мне уже не до этого.

Он на секунду убирает руку, и от внезапной пустоты из меня вырывается тихий звук недовольства. Такой, который я бы никогда не позволила себе сознательно.

— Так… — он склоняется ближе. — Значит, не хочешь?

В его голосе — издёвка. И уверенность. И что-то такое, от чего у меня дрожат бёдра.

Я не понимаю, как он делает это так быстро, но в следующие секунды чувствую, как резинка трусиков сползает по ногам вниз. Он снимает их уверенным, решительным движением, оставляя их на полу, и берёт мою левую ногу, укладывая её себе на бедро — и всё становится ещё откровеннее, ещё доступнее его глазам и руке, которая возвращается туда, где я уже давно горю.

И это его касание снова срывает с меня стон — тихий, но такой откровенный, что я сама его боюсь. Он скользит пальцами вниз, смешивая их с моей смазкой, и возвращается вверх раздвигая шире пальцами набухшие губки к касается большим пальцем клитора. Начинает выводить медленные, уверенные круги — такие, от которых у меня подкашиваются колени, хоть я и сижу-лежу.

А в следующее мгновение его указательный и средний палец входят в меня. И на секунду мне кажется, что я перестала дышать вовсе.

Вы видели его руку? Эти два пальца почти как две трети моей кисти. И каждый миллиметр этого движения ощущается внутри так отчётливо, будто время замедлилось.

Он начинает двигаться во мне сразу — уверенно, настойчиво, так, будто этот ритм был известен ему заранее. Чуть грубее, чем хотелось бы. Но ровно настолько, чтобы у меня оборвалась последняя ниточка контроля.

Я пытаюсь удержать хоть что-то — дыхание, мысль, звук — но тело живёт отдельной жизнью. Горячей. Дрожащей. Слишком жадной.

И вот я уже сама начинаю двигать бёдрами навстречу его руке, словно кто-то внутри меня толкает: ещё… ещё… ещё.

Стоны — уже некрасивые, непристойно честные — сами рвутся наружу.

Он меняется на глазах. Челюсть сжимается так, что видно, как ходят желваки. Взгляд становится тёмным, глубоким, почти хищным. И от этого по моей спине пробегает дрожь.

Он свободной рукой подхватывает меня под попу, приподнимает, направляет — не давит, нет — а будто помогает мне не сопротивляться. А я и не собиралась. Я следую. Сдаюсь. Проваливаюсь в него полностью, в этот ритм, который сильнее моего «надо»

Захожу в квартиру. Скидываю туфли. Кайф.

Босыми ногами по холодной плитке коридора — ну вы меня понимаете, женщины. Вот она, маленькая радость.

Прохожу в спальню и просто падаю на кровать. Поджимаю под себя ноги, руки — и сворачиваюсь в позу ребёнка в утробе. И лежу так… не знаю сколько. Пока настойчивый звонок телефона не вытаскивает меня из моего коматозного кокона.

Сколько прошло времени? Без понятия.

Мне кажется, я то ли дремала, то ли спала, то ли вообще где-то в астрале зависла. На яву — точно нет. Я даже попытаться не смогла собрать мысли в кучку, разложить всё по полочкам, как обычно делаю, когда принимаю решение.

Даже когда у меня три недели назад появилась “гениальная” идея залететь от незнакомого мужчины, я, после ухода Ольки, взяла лист, разделила пополам и расписала плюсы-минусы. И приняла решение, между прочим, “взвешенное”.

А сейчас? Сейчас — пустота. Каша. И одно большое «да что ж такое-то!»

Посмотрела на экран. 16:00.

Звонит Олька. Десять сообщений от неё в мессенджере.

Ну конечно. Что она могла подумать? Она же не знает про Илью ничего. Для неё я просто… уехала с генеральным директором.

Оля, если бы ты только знала, как ты мне сейчас нужна. Как хочется с кем-то поделиться. С кем-то, кто не упадёт в обморок и не вызовет экзорциста.

Звонок сбрасывается. Я не успела взять. Но через секунду она вызывает снова.

Она волнуется.

Слава Богу, есть кому обо мне беспокоиться.

— Да, — беру трубку.

— Марин, с тобой всё в порядке? — Олькин голос взволнованный, как у мамы, когда я в первый класс пошла.

— Да. Не волнуйся. Всё нормально.

— В смысле нормально? — она сразу взлетает на крик. — Тебя нет на рабочем месте уже четыре часа! Ты сказала “через час вернусь”! — затем голос резко становится подозрительно-тихим. — Ты одна?

— Да. Я дома.

— Ну мать, ты даёшь, — уже почти орёт. — Я тут как на иголках! Ты с таким лицом из кабинета вылетела, что я решила — всё, тебя увольнять собрались.

Пауза. Потом испуганным шёпотом:

— Марин… он тебя что, уволил? Почему ты дома в четыре часа дня?!

— Нет, не уволил. Пока… — отвечаю спокойно, тихо.

Даже слишком тихо. Я сама слышу, как ненормально звучит мой голос. Оля, наверное, на том конце уже крестится.

— Оль… приезжай. Сейчас. Пожалуйста.

— Ой, ты мне вообще не нравишься. Вылетаю! Сейчас девочкам в кадрах скажу, что меня директор отправила на почту, — слышу тихий смешок. — И тебя “отпрошУ”, скажу, что у тебя важное совещание и ты не появишься до конца дня.

— Окей. Жду.

— Лечу, родная! Потерпи! Скорая помощь психологической поддержки, собутыльник и жилетка уже выехали! — слышу щелчок замка, она закрывает приёмную. — Так… сколько анестезии брать? Одну? Две бутылочки?

Потом вспоминает:

— Ой, тебе же нельзя! Вдруг ты уже бебика носишь, — хихикает. — Тогда возьму тебе пироженки.

И связь обрывается.

А у меня от её слов в голове начинает стучать мысль, будто палочкой по барабану:

“А вдруг ты уже бебика носишь?”

А вдруг я действительно забеременела от Ильи? Это вообще было не логичное заключение, которое приходило мне в голову, когда я пыталась объяснить его… ну вот это вот «опрометчивое» решение кончить в меня. Но а вдруг я ошибаюсь? А вдруг он просто…

Нет. Нет-нет-нет. Всё, стоп. Меня сейчас разорвёт. Я уже не думаю — я варюcь. Варюсь в собственных мыслях, как пельмень, который забыла вытащить из кастрюли.

Приедет Олька — и там уже думать будем. Коллективно. С экспертным советом. Может, она что-то дельное подскажет… если, конечно, перестанет ржать и включит серьёзный режим.

И с этой мыслью я отправляюсь в ванную. У меня есть минут тридцать-сорок: пока она доберётся на своём «автобус-ноги-автобус», пока забежит в магазин, пока с кем-нибудь по дороге поругается… нормально, успею.

Под горячим душем наконец-то расслабляюсь. Снимаю платье, снимаю бельё… Замираю с трусиками в руках.

Блииин. Порвал. Он так торопливо их стягивал, что порвал кружево.

Вот скажите, за что? Я же девочка не мелкая, и бельё у меня всегда приличное. Никогда не сексуальное, иногда просто красивое, но обязательно кружево — мама ещё в школе приучила: ВСЕГДА покупай комплекты. ВСЕГДА. И выбирай такие, чтобы себе самой нравиться, а не чтобы «практично».

И вот я стою, смотрю на это кружево, на эту трагическую дыру сбоку, как будто у меня погибла боевая подруга. Понятно, зашить нельзя — выкидывать.

Ну ладно. У меня к каждому лифчику по две пары трусиков — стратегический запас. Прорвёмся.

Сполоснувшись (и вымыв голову второй раз, потому что вдруг стану умнее), завариваю чай — травный, бабушкин, из этих её бесконечных баночек: липа, чабрец, мята, всё как она любит всучивать. Сама бабушка уверена, что эти сборы лечат от всего: от ОРВИ до плохого настроения.

И вдруг — звонок в домофон. Ничего себе, метеор. Быстро.

Открываю, не спрашивая, и замок в двери тоже щёлкаю. Но когда раздаётся звонок уже в дверь — я в ступоре.

Не Оля. Оля никогда не звонит. Она просто заходит.

Кто это?

И сердце у меня начинает лупить так, будто стучит в дверь раньше меня. Абсолютно идиотская мысль: Илья вернулся.

С чего бы?? Он уехал. Он попрощался. Стоп, Марина, мать твою, включи мозги.

Подхожу к двери на ватных ногах и молюсь только об одном: чтобы не он.

Заглядываю в глазок. Фух. Не он.

Открываю дверь — передо мной молодой парень. Улыбается. И тут нагибается и с пола поднимает… это.

Корзину. Огромную. Нет, ОГРОМНУЮ — такую, что в руках тяжело держать.

— Цветаева Марина Юрьевна?

— Да… — выдыхаю я, как будто призналась в преступлении.

— Получите и распишитесь.

И уже шагает внутрь — потому что эту корзину иначе не донести. Я просто показываю на гостиную, не чувствуя лица.

— Молодой человек… а вы не ошиблись? Это точно мне?

— А вы же Цветаева Марина Юрьевна?

— Я…

Он даёт мне планшет, я расписываюсь автоматически, как робот на подработке.

— А от кого цветы?

— Не могу сказать… — парень пожимает плечами, но глаза хитро блестят. — Только одно могу — девочки три раза переделывали композицию. Я ещё на базу гонял за дополнительными цветами. Покупателю всё время казалось, что она «недостаточно нежная».

Он улыбается, кивает и уходит.

А моя квартира уже наполняется запахом роз, пионов, ранункулусов и гипсофилы — такой мягкой, пушистой, будто облака рассыпали по корзине.

И я стою. Держусь за дверной косяк. Смотрю на этот цветочный апофеоз.

И в голове стучит только одно: Илья…

Я подхожу к корзине и ищу записку. Её нет.

В следующую секунду из коридора раздаётся голос Ольки:

— Ничего себе ты меня ждёшь, дверь аж нараспашку! Видать, серьёзно тут у тебя назревает.

Но я не иду её встречать. Не двигаюсь. Впиваюсь взглядом в сообщение, только что пришедшее с неизвестно-известного номера:

«Да, это от меня».

Я даже не успеваю вдохнуть, как в гостиную влетают каблуки, пироженки, бутылка и Олька, которая тащит всё это одновременно и при этом комментирует:

— ОФИГЕТЬ… ОФИГЕТЬ… ОФИГЕТЬ, — повторяет она, подходя к корзине. — Да это не корзина, а мать её, ботанический сад! — и с наслаждением затягивается носом. — Ммм… дорогие цветы действительно пахнут иначе. Это что, Марин? Кто у нас Буратино с золотым ключиком? Она ж стоит как моя зарплата за… да ладно, за полгода! От кого?

Я стою, как окаменевшая, и даже не знаю, с чего начать.

— От него, — говорю тихо, будто она сама должна догадаться.

— От кого «от него»? — щурится Оля. — Марина, не мучай. Кто? Попутчик?

Я киваю. Горло сухое, как будто я песок глотаю.

— Марина… — она поднимает палец. — Ты там явно ТАКОЕ вытворяла, если мужик ТАКИЕ корзины присылает. Хотя подожди… — она хмурится. — Вы же телефонами не обменивались? Как он узнал, где ты живёшь? Марин… от кого цветы? Нормально скажи.

Ну правда — чего тянуть.

— От Ильи.

Её брови начинают съезжаться к переносице. Вижу, как в голове у неё раскручивается механизм понимания.

— В смысле… от Ильи? От нашего Ильи? От генерального?

Я снова киваю.

— Марина… либо я дура… либо лыжи не едут. Ты сразу сказала, что цветы от попутчика, а сейчас — что от генерального? — смотрит она, не моргая.

Я молчу.

— СТОП, — она поднимает ладони. — Подожди. Попутчик и генеральный — ОДИН человек?!

— Да.

— ОХ-РЕ-НЕТЬ.

Даже корзина, по-моему, дрогнула.

— Вот именно, — пробую улыбнуться. Не выходит.

Оля делает широкий жест, ищет глазами место для «гостинцев» и падает на диван так, будто диван обязан разделить с ней весь этот шок.

— Нет, мать… — она откидывается назад. — Это надо присесть. И желательно надолго. И желательно с алкоголем. Без вина тут разборки не будет.

Она указывает на корзину:

— Ты понимаешь, ЧТО это? Это не «привет». Не «удачи на работе». И даже не «извини, что был груб». Это прямое заявление. Даже не намёк — намёчище. Ты что ему сделала?!

— Да ничего.

— Ага. А он просто так тратит на тебя сумму, которую мой Сашка за месяц не зарабатывает. Конечно.

Я закрываю лицо руками.

— Оль…

Она мгновенно становится серьёзной.

— Ну? Рассказывай. Всё. С самого начала. Как ты вошла в купе…

И я рассказываю. Всё. Про то, как он сначала выставил меня, потом вернул. Про накрытую шикарную поляну. Про то, как он бегал за презервативами. Про свою легенду с латексом. Про то, как мы трахались — первый раз с открытой дверью, второй с закрытой.

Оля лишь швыряет комментарии:

— Вот молодец.

— Ого, два раза подряд!

— Секс-бомба ты моя!

— Не зря трусики с секретом купила…

Я рассказываю, как когда проснувшись избегала его взгляда, как он посадил меня в такси, как узнал мой адрес. Как сегодня появился в кабинете. И замолкаю.

— И что? Куда ездили?

Я краснею. Она ржёт:

— Ну, Илюша… ну молодец. Развести тебя три раза за двенадцать часов — это талант. Марин, ну как он?

— Это было… сильно.

— «Сильно»?! — глаза у неё вспыхивают. — Марин, это не оценка секса! Сильно — это, когда ветер в окно дует. А тут что было? Как Илюша по тебе проехал? Взрыв? Марина, У НЕГО ТАМ КАК? — кивает вниз паха.

Я швыряю в неё подушку.

— Оля!

— Всё-всё, молчу. Но ясно же, что всё у него там — на уровне, — руки подняла, но глаза блестят.

Я сажусь рядом.

— Это было… ярко. Я не думала, что так вообще бывает. И… да. Я каждый раз кончила.

Оля делает вдох, прижимает ладонь к груди, будто успокаивает сердце.

— Умница. Женщина должна испытывать оргазм. И мужчина у тебя — ух какой. Да ещё и романтичный, — она кивает на корзину. — Я бы на твоём месте уже гуглила: «как не умереть от счастья».

Но я не смеюсь. Мне тяжело. Оля это видит.

— Марин… ну что? Ты же дрожишь. Чего ты?

И что-то во мне рвётся.

— Оль… я боюсь.

— Кого? Его?

— Себя. И всего этого.

Она смягчается сразу.

— Ну давай, родная. Для этого я и примчалась.

Тянется к бутылке.

— Но если ты беременна — пить не будешь. Если нет — выпьем за то, что генеральный, возможно, по уши в тебя влюбился.

— Оль…

Она улыбается.

— Так. Мы с тобой дурёхи забыли главное. Как твоя хромосомка встретилась с его. Марин… — и смотрит так, что я краснею. — Ты хоть помогла его Х или Y попасть по адресу?

Я едва успеваю вдохнуть:

— Он… кончал в меня.

Оля делает паузу. Длинную. Думает.

— Марин… ну я не знаю. Сашка кончал в меня только когда мы решили заводить ребёнка. Может… он влюбился? Вот прям сразу?

— Да что ты… Олька. Я наоборот подумала, что может… у него не получается. Может, он бесплоден?

— И поэтому разбрасывается семенем где хочет? Блин… Марин. Я даже не думала об этом. ТАКОЙ мужик — и бесплоден? Хотя… ты логично рассуждаешь. Или… или он реально влюбился в тебя с первого взгляда.

— Оль, давай серьёзнее.

— Серьёзнее так серьёзнее. Тогда нужно пить. Доставай штопор.

На кухне я достаю бокалы. Оля открывает вино.

— Взяла кагор. Не люблю, но его даже детям в церкви дают, так что тебе — можно. Немножко.

Она наливает себе. Мне — грамм пятьдесят.

— Всё, мать. Это тебе на весь вечер. Губы смачивать, пока я буду пить за нас обеих.

Мы смеёмся. Мне впервые за день становится чуть легче.

Как же хорошо, что она у меня есть.

«Вот сучка. Не ответила». Телефон жгу ладонью всю дорогу до Москвы. Смотрю на экран — пусто. Ну да… это же Марина. Чего я ждал? А всё равно жду. Как придурок.

И ведь понимаю — влип. По самые яйца влип.

На выезде из Иваново увидел цветочный. Машину дёргаю к обочине. Залетаю внутрь и заказываю самую огромную корзину, какая только есть у них в наличии, чтобы она утонула в цветах. И прошу набить всем самым нежным, женским, мягким — под неё. Даже, мать его, фото на утверждение требую.

Когда я вообще ТАК заморачивался? Да никогда. Женщинам я обычно дарил дорогой букет — и всё, забыл. А тут вдруг важно, какие именно цветы, как они смотрятся, какого оттенка. Важна каждая мелочь.

А она — тишина. Как будто ей плевать.

Курьер отписал, что доставил. Я сразу пишу: «Да, это от меня». Она и сама бы догадалась, но мне важно было начать переписку. Хоть с чего-то зацепиться. Она же первой не напишет — пусть хотя бы мой номер будет. А там я уже подберусь. Сообщение за сообщением. Медленно, аккуратно… но подберусь.

Другого варианта с ней нет. Марина — вообще не про те схемы, по которым я жил с женщинами. На неё не работают ни напор, ни красивые ходы. И, чёрт, хорошо, что не работают. Потому что от неё я хочу не только тело.

Хотя тело — тоже, и ещё как хочу.

Ну ладно, Илья, скажи честно — чего ты ещё хочешь?

Я хочу, чтобы она засыпала у меня на груди. Хочу просыпаться, уткнувшись носом ей в шею. Хочу её рядом, постоянно. Хочу, чтобы мне хотелось её даже когда она просто идет мимо по квартире. Хочу держать её так близко, чтобы она знала — она моя.

И да, я хочу её. Тупо, грубо, по-мужски. Хочу стоять на коленях между её бёдер и вылизывать до тех пор, пока она не охрипнет. Хочу её вкус — сладкий, тёплый, живой. Сегодня я только успел попробовать… и понял, что всё, пропал. Она закрылась — ну и ладно. Время ещё будет.

Будет. Потому что Марина врёт себе. Она боится, прячется, делает вид, что ей «не надо». Но я видел, как она дышит, когда я к ней приближаюсь. Я видел, как дрогнули у неё пальцы, когда я к ней прикоснулся.

Ей нужно время? Я дам.

Но немного. Очень немного.

Потому что я не собираюсь позволять кому-то другому нюхать, трогать или пробовать то, что я хочу себе.

В шесть я уже в Москве. Душ. Ужин. Обычный ритуал.

Мама, как всегда, нагрузила водителя контейнерами. Будто я голодаю в столице. Будто не могу позволить себе любой ресторан. Но мама есть мама — и даже когда тебе тридцать восемь, успешный, при деньгах и возможностях, ты всё равно берёшь эти контейнеры. Так устроено.

Теперь стою на кухне, грею её котлеты и пюре в микроволновке. Выкладываю оливье. Смотрю на всё это — и впервые ловлю себя на ощущении… пустоты. Будто еда безвкусная. Хотя мамины котлеты как всегда лучше любых ресторанных. Будто дом слишком тихий и в нём не хватает… её не хватает.

За пятнадцать лет после развода я привык есть один или в ресторане — и ни разу не подумал, что одиночество за столом может давить. А сегодня давит.

Потому что в голове одна картинка: я прихожу домой после поездки, открываю дверь…

Казалось бы, после разговора с Олькой должно было стать легче. Ну правда — логика же была, аргументы звучали разумно, выводы… более-менее обнадёживающие. Но нет. Не стало легче.

Сомнений и непонимания стало ещё больше. Будто все дверцы в голове, которые я пыталась закрыть, наоборот — распахнулись настежь.

Олька, конечно, с каждым бокалом пьянела всё сильнее — кагор всё-таки креплёный, — но доводы она приводила абсолютно реальные. И я… я ведь соглашалась. Правда соглашалась. Она адекватная. Она меня любит. Она видит ситуацию со стороны.

И мне очень хотелось верить, что всё это — правильное. Что я не совершаю самую большую ошибку в своей жизни. Что я не впуталась в историю, в которой потом сама себя не узнаю.

Но как же стыдно.

Ну правда стыдно, что наше знакомство началось так. Не с ухаживаний. Не с долгих переписок. Не с встреч, где он бы внимательно слушал меня, а я — смеялась над чем-то, что он сказал. А с секса. С пошлого, внезапного, внезапно-слишком-хорошего секса с первым встречным.

Первым? Да уж. Так себе «первый встречный» — генеральный директор.

И сейчас, оглянувшись назад, моя идея «родить просто для себя» выглядит… ну… полной идиотией. Нет, ну правда. До чего же я могла додуматься…

Когда в десять за Олькой приехал Саша и взглянул на меня этим своим укоризненным взглядом — «ну почему моя жена в ноль, кто её опять довёл?» — я только виновато улыбнулась. Ну а что я могла сказать? Что моя подружка настолько впечатлилась моими проблемами, что в попытке доказать мне, что я дура, решила напиться до уровня «разливай по полу, я всё равно найду»?

Конечно, я промолчала.

Когда дверь за ними закрылась, тишина в квартире стала почти оглушающей. И вот тогда… Тогда ко мне подступило то самое: «А что теперь?»

Я собрала пустые бокалы, убрала тарелки, потянулась за телефоном — и увидела непрочитанное сообщение.

От незнакомого номера.

Нет… Известно-незнакомого.

Илья. Надо записать номер.

«Не понравились цветы?»

Сердце ухнуло вниз, как лифт без страховки.

И я — дура, взрослая дура — вместо того чтобы подумать, взвесить, промолчать… сразу написала: «Спасибо. Они прекрасны».

А он… Он ответил почти сразу.

«Это ты прекрасна, Марина».

Господи.

Меня реально переклинило. Я минуту сидела с телефоном в руках, смотрела на эти слова и ощущала, как внутри всё горячо, неловко и… опасно.

И пальцы сами написали: «Спасибо».

И отправили.

И теперь я хожу по квартире туда-сюда, как нервный дух, который не может найти, где ему зависнуть. Стыдно. Страшно. Волнительно. И… сладко?

Господи, что со мной вообще происходит…

Утром Олька появилась вовремя и свежа как огурчик, даже не скрывая довольной ухмылки. Не то что я, которая полночи ворочалась, считала овец, стены, трещины на потолке — всё, что угодно, лишь бы уснуть.

— Ничего себе, — протянула я. — Я-то думала, ты тут будешь страдать полдня и умолять меня поправить тебе здоровье хотя бы пятьюдесятью граммами.

— Активный, качественный секс решает все проблемы, — с мечтательной улыбкой сообщила она, проходя к моему столу. — А потом контрастный душ — и вуаля. Я снова готова оказывать тебе “психологическую” помощь.

— Если ты ещё раз окажешь мне такую “помощь”, как вчера, — буркнула я, — то Саша тебе просто запретит со мной общаться.

Олька засмеялась так громко, что я тут же зашикала. Серьёзно. В кабинете главного инженера, наверное, слышно. А дальше — сплетни, легенды, миф о том, что директор в рабочее время рассказывает секретарю анекдоты. Ни к чему мне такая слава.

— Да ладно тебе, — вытирая слезу, сказала она. — Сашка, когда услышал твою “проблему”, сначала вообще не понял, где там проблема.

Я почувствовала, как у меня вспотели волосы. Не кожа, не ладони — волосы. Чудесно.

— Ты что… ему всё рассказала?

— Ну прям всё-всё — нет, — фыркнула она. — Но я же должна была за завтраком как-то объяснить своё вчерашнее состояние нестояния! Я просто сказала, что у тебя случился секс с мужиком на первом же “свидании” и ты теперь переживаешь, что это неправильно.

Ну спасибо. Прямо заметно легче стало.

— И что Саша сказал? — выдавила я.

— Он раза три переспросил, уверена ли я, что я правильно поняла. Потому что он вообще не видит проблемы. Более того, — она покачала головой, — смотрел на меня так, будто бы это я перепила и сама не понимаю, что ты мне говорила.

— Оль… — я устало потерла виски. — Я думала полночи. И знаешь… может быть, и да.

— Что значит «может быть»? — округлила она глаза. — Тут вообще нет никакой проблемы. Марин, тебе же не семнадцать…

— Не перебивай, — отрезала я, чувствуя, как снова заливаюсь жаром. — Может быть, сам по себе секс — не катастрофа. — Я кашлянула, потому что слово «секс» застряло где-то в груди. — Но секс с генеральным… Оль, я вот вчера думала: окажись Илья под моим подъездом с цветами — я бы, наверное, реально решила продолжить общение.

— Хоро-о-ош, ой как хоро-о-ош… — протянула она, прикрыв глаза. — Ты когда произносишь его имя, у тебя глаза светиться начинают.

— Я сказала — не перебивай, — повторила я, но голос у меня дрогнул. — И потом… ещё неизвестно, забеременела я или нет.

— Мать, — вздохнула она, — ну через две недели поймём. Прилетел ли тебе самый дорогой в жизни подарочек от босса.

В этот момент в дверь постучали.

Олька моментально выпрямилась, схватила первую попавшуюся папку, нацепила на лицо вид профессиональной озабоченности и громко, почти деловито сказала:

— Да, Марина Юрьевна, сейчас подготовлю и принесу на утверждение.

Я чуть не расхохоталась.

Олька, конечно, талант. Её бы в театр.

День похож на день. Работа как работа — одно и то же: вопросы, ответы, задачи, отчёты, координация, бесконечные звонки. Но теперь в этом обычном распорядке есть одна странная, едва уловимая, но меняющая меня деталь. Как будто кто-то аккуратно переставил мебель внутри меня, и я всё время натыкаюсь на новые углы.

Это не связано с физикой. Хотя я, конечно, жду начала цикла. И понимаю: именно этот ответ — да или нет — даст мне какое-то направление. Позволит принять ситуацию, перестать болтаться между «можно» и «нельзя», между страхом и… тем, что я не хочу называть вслух.

Илья пишет каждый вечер.

Он не лезет с откровенными комплиментами, не давит, не навязывается — просто пишет. По-мужски коротко, но достаточно, чтобы я весь день потом помнила его слова.

Типичные вопросы: «Как прошёл день?», «Не устала?», «Успела поесть?», «Не перегружают тебя эти отчёты?», «Сегодня было что-то, что тебя порадовало?»

А иногда неожиданно тёплые, от которых у меня срывается дыхание: «Я думал о тебе весь день», «Сегодня увидел красные розы — подумал о тебе. Они выглядели такими же страстные, как и ты».

Но однажды он не написал в девять. И я… да, я накрутила себя.

Минуты тянулись как часы. Я ловила телефон взглядом, потом перестала, потом снова ловила, потом решила, что вообще глупо надеяться. И где-то к половине одиннадцатого, когда я уже убедила себя, что он проводит вечер в куда более приятной компании, чем переписка со мной…

Пришло сообщение: «Извини, только добрался домой. Был спаринг, давно не выбивался так из сил. Сейчас даже не ужинал. А ты как? Спишь уже?»

Я зависла. У меня внутри всё перевернулось.

Во-первых — облегчение. Злое, горячее, как у человека, который уже попрощался, а ему вдруг сказали: «Нет, всё в порядке». Во-вторых — тепло. Такое странное, почти детское чувство, что он думал обо мне даже после спаринга, усталый, голодный.

И да, признаться себе в этом финально оказалось проще, чем я думала: я жду его сообщений.

Честно. Как девчонка в семнадцать лет, которая впервые влюбилась и теперь следит за экраном телефона, будто от него зависит мироздание.

Он пишет обычно в девять. И мы переписываемся до десяти. А потом он желает мне спокойной ночи.

И я… Да, я засыпаю с улыбкой. Как идиотка. Но счастливая идиотка.

Первый день цикла — задержка. Второй — задержка. Третий — снова задержка.

Оля каждый день первым спрашивает единственное: «Ну?». А я… боюсь. Реально боюсь. Как будто от этих двух полосочек зависит не просто моя жизнь — а моя способность быть счастливой.

На четвёртый день я всё-таки делаю тест. Один. Второй. Третий.

У всех трёх — яркие, уверенные, наглые двойные полоски.

Я беременна.

Вот так, с первого… ну, или со второго раза. И я в шоке. Настоящем, физическом. Как будто меня окатило чем-то ледяным и горячим одновременно.

И я счастлива. Боже, я правда счастлива.

У меня будет моя доченька. Моя семья. Моё всё.

Теперь моя жизнь будет вертеться вокруг неё. И впервые за очень-очень долгое время это ощущается правильно.

Я не знаю, как у других. Говорят, когда долгожданная новость приходит — человека разрывает на части от желания делиться этим со всем миром. Но мне вот нет. Правда — нет.

Мне хочется, чтобы это была только моя новость. Только моя. Вернее… наш секрет. Мой и моей крошки.

Я лежу на кровати, руки сами ложатся на живот. Наверное, это самовнушение, но я чувствую внутри крохотную искру. Как будто там, где-то глубоко, уже бьётся новый смысл. Мой маленький, очень-очень важный секрет.

И самое странное — я думала, что ответ «беременна я или нет» даст мне понимание в отношении Ильи. Что станет ясно, что делать с ним. Как быть. Правильно ли всё это было…

Но нет. Ничего не стало понятнее.

Я точно знаю только одно: пока я не хочу ему говорить о ребёнке. И, может, вообще не скажу.

Ну зачем он нам? Чтобы появиться на какое-то время, покружить вокруг нас, как яркая комета, а потом исчезнуть? Чтобы я потом собирала себя по частям?

Нет. Лучше не надо. Лучше сразу строить жизнь на двоих: я и моя девочка.

Как же назвать тебя, крошка? Ни одно имя не ложится на сердце.

Ева — точно нет. А другого и не идёт в голову.

Ладно, у нас впереди ещё восемь месяцев. Мы придумаем.

Мы всё придумаем.

Олька, конечно, в восторге. Она хватает меня в объятия так резко, будто хочет выжать из меня всё волнение, всю тревогу, всё, что я носила в себе эти дни. А когда отстраняется — я вижу блеск в её глазах. Настоящий, тёплый.

Она рада за меня. Искренне. Как за себя.

— Марина, я так рада за тебя… за вас рада, — аж светится вся. — Наконец-то ты тоже не будешь высыпаться по ночам, а потом сидеть над уроками и орать в пустоту: «Как эту хрень вообще задали в третьем классе?»

Я фыркаю. Ну конечно. Без подколок — не Оля.

— А ты говорила: бесплоден, не может иметь детей, — она укоризненно щурится. — Ну как у ТАКОГО мужика могут быть с этим проблемы?

— Оль, — выдыхаю я, — тогда тем более непонятно, почему он… кончил в меня?

Она делает такое лицо, будто я сказала что-то настолько очевидное, что уже неловко.

— А может, у него план был — чтобы ты залетела?

— Оль, не неси глупости. Не может мужчина хотеть, чтобы первая встречная от него залетела.

— Почему не может? — она плечами пожимает. — А может, он влюбился в тебя с первого взгляда?

— Оль, ну я серьёзно. Какое влюбился? Что ты несёшь? Он — взрослый, серьёзный мужик. Ему же не восемнадцать.

— И что? — она закатывает глаза. — Ну что ты за зануда… Ладно, раз ты у нас логичная, объясни сама тогда. Как?

Я открываю рот… но ничего не приходит. Вообще ничего.

— Не знаю… — тихо признаюсь.

— Вот! — она сразу оживляется. — Не знаешь — так не отвергай единственно логичную теорию. Смотри: он тебя пробил ко всему утру? Пробил. Ты думаешь, кто-то будет так заморачиваться из-за женщины, с которой случился просто перепихон? А цветы? Какие он тебе подарил? Если бы ты не была важна — купил бы обычный букет тысяч за пять. А не эту… корзину на полмашины!

И вот тут мне становится нечем дышать. Потому что… в чём-то она права. Чёрт бы её побрал.

— Марин, — Оля сразу стала серьёзней, — а когда Илье говорить будешь? Ну смс-кой такую новость, наверное, не скидывают. Он не писал случайно, когда собирается приехать?

— А я не буду ему говорить.

— В смысле? — у Оли глаза расширяются так, будто я объявила о намерении уйти в лес и жить с белками.

— Ну… я не уверена пока, но… думаю, что может ему вообще и не знать про ребёнка.

Оля открывает рот. Закрывает. Открывает снова. Кажется, у неё реально зависла операционная система.

— Чего?? — выдыхает она наконец.

А я просто сижу и чувствую, как внутри одновременно растёт страх, облегчение… и отчаянная попытка защитить своё маленькое чудо. Мою тайну. Мою крошку.

— Марин, ты сейчас серьёзно? — голос у Оли дрожит. — Скажи, что ты пошутила. Марина, какие ещё дурные мысли в твоей голове?

— Оль, я… не знаю. Правда не знаю, — слова будто комьями. — Я думала, что как только узнаю точно — беременна или нет — сразу всё станет понятно, сложится. Что решение само придёт. А оно… не пришло. Понимаешь, я не могу. Не могу решить. Только… — я замолкаю. Я сама себе объяснить не могу, что со мной. Как ей объяснить?

— Марин, — Оля шепчет так, как будто боится меня спугнуть, — ты меня пугаешь. Реально. Ты всегда была здравомыслящей девкой. Куда это всё подевалось? Или это беременность так на мозги действует?

— Оль, это… трудно. Очень трудно объяснить, — я провожу рукой по животу. — Понимаешь… Илья, он же… он просто посторонний человек…

— Мать, стой. — Оля поднимает ладонь, останавливая мою панику, как светофор машину. — Тебя куда-то совсем не туда несёт. Прикинь: ВСЕ друг другу сначала посторонние. ВСЕ.

Она садится ближе, смотрит в глаза, будто пытается пробиться сквозь мой страх.

— Даже мы с Сашкой, когда только встретились, были двумя чужими. Родными люди становятся не от того, что подписали бумагу или что кто-то сказал «мы пара». Родными становятся, когда прожили вместе и хорошее, и плохое. Когда было и смешно, и тяжело. Когда выматывающе ругаешься, хочешь убить засранца, — она усмехается, вспоминая его тот самый загул после рождения младшего. Я помню этот период. Я была рядом. Я знаю, через что она прошла.

— Но сейчас… — она улыбается мягче, теплее, — сейчас я не понимаю, как жить без него. И не представляю рядом никакого другого мужчину. Марин, родным мужчина становится со временем. А чтобы начать — достаточно другого. Достаточно ярких эмоций. Влюблённости. Чтобы штырило от его голоса. Чтобы хотелось ему писать. Чтобы было чертовски хорошо с ним в сексе.

Она смотрит на меня многозначительно:

— А у тебя для начала — уже всё есть.

— Оль… ты не понимаешь… — я закрываю лицо руками. Как ей объяснить страх перед тем, что может уйти? Перед тем, что может не выбрать?

— Марин, — Оля наклоняется ближе, ловит мой взгляд, — я понимаю только одно: ты дурында. Добрая, умная, красивая дурында.

Она выставляет руку вперёд, как будто предлагает перемирие:

— Давай так. Ты пока сама в голове осознай факт, что у тебя с Ильёй будет ребёнок.

Я уже открываю рот, чтобы поправить: у меня, не у нас. Но она делает резкое «тише» жестом.

— Не перебивай. Марина, тебе волноваться нельзя уже. Ты главное — осознай. Прими. Не решение — факт.

Она встаёт, собирая со стола свою и мою чашки:

— А в субботу Сашка уезжает на рыбалку, и я приду к тебе на днюху. И мы с тобой по-честному, по-взрослому разберёмся с твоими тараканами. Ок?

Ну что мне остаётся?

— Приходи, конечно… — вздыхаю я. — Будем разбираться с моими тараканами.

Илья

Я планировал появиться у неё именно на день рождения. Хотел подождать. Дать ей время, чтобы привыкла к тому, что я есть в её жизни — не только как генеральный, не только как мужчина, с которым у неё случился слишком страстный секс. Но когда в последние дни её ответы стали какими-то холодными… я еле сдерживался, чтобы не приехать раньше.

Глупо, но факт: я хотел бросить все дела и среди недели примчаться в Иваново. Мой график расписан на месяц вперёд, я решаю вопросы, от которых зависят целые компании. А сейчас стою и думаю всё послать к чёрту и поехать к ней. Может, я слишком затянул? Может, надо было переходить к ухаживаниям раньше? Но я решил, что именно её день рождения — правильная точка.

И вот я сижу на очередном совещании, доклад идёт фоном, а сам думаю, что ей подарить. Хочу произвести впечатление. Хорошее. Небанальное. Я могу купить всё что угодно, но хочу что-то особенное. Какой подарок выбрать женщине, которую знаешь сутки, а потом только по переписке? Хотя, если честно, это не совсем так. Мне кажется, что я знаю о ней достаточно. Достаточно для чего? Для того, чтобы понимать: я никогда её не отпущу. Женщину можно узнать и без долгих разговоров — если очень захотеть.

Я хотел купить что-то простое, но значимое. Не давить. Не демонстрировать. Но понял, что не получится. Эта женщина вызывает во мне то, чего не вызывала ни одна: желание сделать ей хорошо.

Когда выбирал подарок, поймал себя на том, что впервые мне не всё равно, что подумает женщина, когда развяжет ленточку. Я хочу, чтобы она улыбнулась. Чтобы перестала бояться — меня и себя. Чтобы перестала думать, что я трахал её как очередную бабу.

Но последнюю неделю она будто бы избегает меня. Пишет коротко, сдержанно. Как будто вытягивает из себя каждый символ. Я чувствую расстояние. Оно растёт. И мне это категорически не нравится.

Поэтому сегодня я выехал в пять утра сам. Без водителя. Взял с собой заказанную в ресторане корзину для ланча, два пледа и шикарный букет. Те, что стояли у неё дома, наверняка уже завяли. Из подъезда как раз выходили люди, и мне даже не пришлось звонить в домофон.

И вот я стою у её двери, с букетом в руках, и понимаю, что… нервничаю.

Я понятия не имела, куда он меня везёт. Но когда машина свернула с просёлочной дороги и вынырнула из леса, я… потеряла дар речи.

Передо мной открывалась огромная поляна — ровная, солнечная, будто специально вычищенная для чуда. И на этой поляне стояли десятки аэростатов. Огромные, разноцветные, невероятные. Некоторые уже наполовину наполненные горячим воздухом, другие лежали на траве гигантскими яркими тканевыми зверями.

Я замерла. Мне будто пять лет, и я впервые увидела что-то сказочно нереальное.

— Господи… — только и смогла произнести я.

Илья уже вышел из машины, обошёл её и открыл мне дверцу, но я не могла отвести взгляд от этого зрелища.

Воздушные шары были всех цветов, рисунков и форм: классические полосатые, пёстрые как цирковые палатки, строгие однотонные в глубоких оттенках; один — в виде огромного яблока; другой — золотой, блестящий на солнце, как гигантская монета.

Люди ходят по поляне, как на большом празднике: семьи с детьми, парочки, группы друзей. Смех, щёлканье камер, запах свежей травы и горячего воздуха от горелок.

— Марина, — тихо говорит Илья. — Выйди. Посмотри поближе.

Я выхожу, и ветер тут же приносит лёгкий аромат нагретой ткани и пламени. Он становится позади меня, будто давая мне возможность рассматривать всё без спешки.

Каждый шар… живой. Настоящий. Огромный, дышащий, величественный.

— Как красиво… — шепчу я, даже не пытаясь скрыть восторг.

— Я рад, что тебе нравится, — слышу его голос — спокойный, тёплый.

Он оставляет меня любоваться, а сам уходит к организаторам. Я наблюдаю за ним: уверенный шаг, прямые плечи, ровная спина. Как будто это не он каждые выходные здесь проводит — настолько он гармонично всё делает.

Минут через пять я снова слышу его шаги и чувствую его до того, как он дотрагивается. Он подходит сзади и мягко кладёт ладонь мне на плечи — осторожно, почти невесомо, как будто спрашивая разрешения.

— Понравилось? — тихо, прямо над ухом.

У меня мурашки.

— Это… невероятно. Я такого никогда не видела.

— Хорошо, — он улыбается. — Тогда нам повезло. Через полчаса начинается стартовая волна. Я договорился — мы летим.

— Летим? Мы?.. — я даже разворачиваюсь к нему, не веря.

— На одном из них?

— На вот этом. — Он кивает в сторону.

И я вижу его. Шар, который кажется самым красивым на всей поляне.

Глубокий синий, как вечернее небо, с золотыми линиями, сходящимися к вершине. Красивая, ровная корзина, свежая плетёная и большая — явно рассчитанная на несколько человек.

Конечно, вместе с нами будет пилот — мужчина в яркой жилетке уже что-то проверяет у горелки. У больших шаров почти всегда: 1 пилот, 10–15 минут инструктажа,6–12 пассажиров максимум.

Но Илья успел сделать невозможное — он договорился так, чтобы в корзине были только мы и пилот.

Мы подходим к шару. Пилот — мужчина лет пятидесяти, загорелый, спокойный, уверенный — улыбается нам и протягивает руку.

— Добро пожаловать. Мы взлетаем в третьей группе. Перед стартом — краткий инструктаж, хорошо?

Мы киваем. Он рассказывает: куда становиться в корзине; как держаться при посадке; что нельзя хвататься за горелку; что в момент старта не нужно наклоняться через край; что смотреть вниз можно, но при ощущении легкого головокружения — лучше на горизонт.

Я слушаю внимательно, и вдруг меня пронзает мысль: я беременна. Маленький срок, всего ничего… но всё же.

Илья смотрит на меня и — будто читает мысли.

— Если тебе станет некомфортно, скажи сразу.

Пилот улыбается:

— Сегодня ветер спокойный, полёт будет ровный, без тряски. Просто не смотрите вниз, если что.

Я киваю. Чувствую себя нормально. Даже… вдохновлённо.

Мы забираемся внутрь по небольшим специальным ступенькам. Корзина мягко пружинит под ногами. Я сразу замечаю, как близко Илья — не прижимается, но его тепло ощущается почти кожей.

Горелка над головой ревёт, выбрасывая струю огня вверх — я вздрагиваю, но Илья касается моей поясницы, чуть успокаивая.

— Всё хорошо. Это нормально.

Один шар поднимается. Второй. Третий. Шестой…

Наш — седьмой.

В какой-то момент я понимаю, что земля медленно отодвигается. Очень медленно. Она не проваливается, не уходит вниз — просто становится дальше.

И вдруг — мы в воздухе.

Тихо. Нереально тихо.

Нет ветра. Потому что мы летим вместе с ним. Нет ощущения высоты. Только… свобода.

Поле становится узором. Деревья — мягким ковром. Волга — длинной блестящей лентой.

У меня перехватывает дыхание.

— Нормально? — спрашивает Илья и кладёт руку мне на спину, медленно, нежно.

— Да… — я не могу отвести взгляд. — Это… красиво… так красиво, что кажется… что я не в реальности.

Он слегка обнимает меня за талию — поддерживающе, спокойно, уверенно. И я чувствую, что именно рядом с ним мне не страшно ни капли.

Пилот показывает, как устроена горелка, как регулируется высота. Илье дают подержать рычаг — не управлять полноценно, конечно, но «дать огонь» — да. Он держит уверенно, и шар плавно поднимается ещё выше.

Я смотрю на него — и у меня внутри что-то тихо щёлкает. Становится понятным, почему бабушка желает «мужчину хорошего». Потому что когда рядом такой мужчина… в мире всё становится проще.

Полёт длится около сорока минут. Кажется — две минуты и вечность одновременно.

Когда мы начинаем снижаться, я впервые чувствую лёгкий холодок в животе. Илья замечает и тихо говорит:

— Не смотри вниз, — поворачивает меня лицом к себе и встревоженно смотрит на меня. — Смотри на меня. Хорошо?

Я вижу его уверенную подбадривающую улыбку. И мне легче.

Мы касаемся земли мягко. Корзину слегка покачивает, но Илья держит меня, и я стою уверенно.

Когда мы выходим на траву, я понимаю, что у меня колени немного дрожат. Не от страха… от эмоций.

— Ну? — спрашивает Илья. — Стоило того?

Я поднимаю на него глаза.

— Это был… лучший подарок в моей жизни.

Он смотрит на меня долго. Так, что у меня внутри будто снова отрывается земля.

— Тогда день только начался, Марина, — говорит он. — И я собираюсь сделать его ещё лучше.

Мы отъехали от фестиваля совсем недалеко — минут десять, не больше. Илья свернул на небольшой съезд к Волге, туда, где берег был мягким, зелёным и открывал такой красивый вид, что я на секунду просто замолчала. По небу всё ещё плыли аэростаты — далёкие, разноцветные, будто конфетти на голубом фоне.

Он заглушил двигатель, вышел первым и достал из багажника плед. Уверенно, почти привычно расстелил его на траве и кивнул мне:

— Прошу.

Корзина для ланча оказалась плетёной, как в романах или фильмах про красивые пикники. Я едва успела сесть, как он достал бутылку вина.

— Нет, — я покачала головой сразу, без раздумий.

— Даже чуть-чуть? — спросил он спокойно, без нажима.

— Даже каплю.

Теперь я в ответственности за свою девочку. И не наврежу ей даже символом алкоголя. Он кивнул, словно так и ожидал, и убрал бутылку обратно. Скорее всего решил, что я боюсь с ним пить из-за того что он меня напоил в поезде. Ну ладно. Пусть будет так.

Потом из корзины появилась упаковка сока.

— Какой ты любишь?

— Ананасовый.

— А я — берёзовый, — сказал он совершенно серьёзно. — Но у нас есть только апельсиновый.

Я подняла глаза. Он выглядел так, будто немного расстроен этим апельсиновым соком. И я решила подшутить:

— Ты шутишь? Как нет ананасового?

— Вообще нет. Ни капли.

Я уже давлюсь от смеха и закусываю губу, чтобы не рассмеяться в голос. Он считывает меня моментально. И мы смеёмся вместе.

Затем из корзины появляются: тарталетки, бутерброды, мясная, сырная и овощная нарезки, ягоды, фрукты.

— Удивительно, такая жара, а они выглядят абсолютно свежими, — искренне удивляюсь я.

— Я заказал корзину вчера, забирал утром. Попросил, чтобы положили охлаждающие блоки. Они до сих пор холодные.

Он показывает мне прямо-угольные пакеты, и действительно — холод пробивается сквозь ткань.

Илья безупречно внимателен — подаёт мне салфетку, придвигает тарелку ближе, спрашивает, удобно ли мне.

И при этом… не касался. Совсем. Но взгляд… Господи, от этого взгляда у меня кожа под футболкой начинала увлажняться.

Особенно в тот момент, когда я наклонилась за тарталеткой. Подняла голову — и поймала его взгляд. Он смотрел на меня так, будто забыл дышать. Вернее его взгляд был направлен в вырез моей футболки.

И тут же резко отвернулся, кашлянул, будто пытаясь вернуть себе самообладание. Я почувствовала, как у меня внутри всё дрогнуло от его горящего взгляда, которым он буквально минуту назад пожирал мою грудь.

Потом мы решили спуститься к воде. Спуск оказался крутым, земля сыпалась под ногами. Илья держал меня за руку — уверенно, так, что мне было спокойно.

Когда нога уехала, я даже испугаться не успела — он резко подтянул меня к себе, и через секунду я уже была у него на руках. Настоящая, крепкая, надёжная опора… и что-то такое внутри, от чего становится жарко и грудь начинает сладко ныть.

Он несёт меня наверх легко, будто я ничего не вешу, и аккуратно опускает на плед. А потом наклоняется. Не отводя своих глаз с моего лица. Не резко. Не требовательно. Он оставляет мне пространство отстраниться — и я знаю это.

И не могу, не хочу отстраняться.

Его губы коснулись моих едва-едва — пробуя. Затем чуть увереннее. Поцелуй стал глубже, теплее, горячее.

Голова кружится. Его язык вытворяет такое, что мне катастрофически не хватает воздуха. Я тянулась к нему сама — ближе, ближе…

Успокоившись, пишу Ольке, что я уже дома, свободна и жду её. В ответ прилетает её привычное: «Лечу!» И это, конечно, Оля во всей своей природной стихии: энергия уровня урагана, оптимизм — как у человека, который всю жизнь пьёт кофе вместо крови, и энтузиазм, будто мир — это бесконечный аттракцион.

Через сорок минут в дверь звонят так, словно ко мне приехала не подруга, а служба спасения в составе одного человека. Открываю — и сразу оказываюсь в её объятиях.

И, разумеется, она не просто обнимает — она толкает речь, как на вручении премии.

— Мариночка, дорогая, — начинает она тоном, от которого я моментально выпрямляюсь, — во-первых, хочу пожелать тебе в этом году выносить и родить здорового прекрасного малыша. Во-вторых — крепкого здоровья тебе самой. Это особенно важно, ты же понимаешь. И в-третьих… — она делает драматическую паузу, — выйти замуж за Илью.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то логичное и холодное вроде «Олечка, ты чудишь», но понимаю: так мы начнём вечер спором. И закрываю рот обратно.

— Спасибо, родная. Проходи.

Она проходит так, будто вступает в свои владения, и я только теперь замечаю за огромным букетом ромашек ещё и пакет. Копошится там, что-то шуршит — и вот в руках у неё появляется странная фигурка в индийско-буддийском стиле.

— Вот, держи. Это символ мудрой женщины, — торжественно объявляет она. — Пусть принесёт тебе ту самую мудрость, которую ты последние недели где-то растеряла. Или это Ильины поцелуи выбивают её у тебя из головы?

— Оль… ну ты как скажешь, — я смеюсь. — Она очень красивая. Спасибо, родная.

Она снова обнимает меня — крепко, тепло, всем своим сердцем. Не так, конечно, как Илья… но в её объятиях столько искренности и доброты, что у меня в груди щемит.

И я снова мысленно благодарю судьбу за то самое первое сентября в университете, когда она просто взяла и подсела ко мне на лекции — и осталась в моей жизни навсегда.

Наливаю Ольке вино — то самое, которое Илья покупал для меня на пикник и потом незаметно сунул в пакет с остальными продуктами. Себе наливаю ананасовый сок — тоже его заботливая инициатива.

— Ну давай, родная, — поднимает бокал Оля. — Сегодня всё исключительно за тебя.

Она делает глоток, берёт в руки бутылку и хмыкает, изучая этикетку:

— Отличное вино. Где брала? Сколько стоит?

Сглатываю комок в горле:

— Это Илья покупал. На пикник.

— Вот молодец, — довольно улыбается она. — Он мне нравится всё больше и больше. Ты как утром стала мне отвечать односложными предложениями, я сразу поняла, что он приехал. А раз его нет на празднике, значит, ты его выставила?

— Не выставила! — даже обижаюсь. — Он не напрашивался.

— Ну-ну, — протягивает она. — Ты, наверное, так на него смотрела, что он бедняга и побоялся попросить.

— Оль, ну ты же его совсем не знаешь. С чего такая радость и защита?

Она откидывается на спинку стула, делает вид, что глубоко задумалась:

— Марин, да мне достаточно того факта, что он за сутки три раза уломал тебя на секс и каждый раз довёл до оргазма. Это уже характеристика, извини меня, высшего качества. — Ой, Боже, — закатывает глаза она, — ну что ты опять краснеешь от слова «секс», как школьница? Марин, давай лучше рассказывай: как он тебя поздравил?

— Мы были на фестивале аэростатов под Плёсом, — говорю я, и внутри словно опять поднимается тот же тёплый восторг, что был в небе. Оля немедленно выпрямляется, как кошка, услышавшая слово «корм».

— Ух ты! А я и не слышала о таком.

— Я тоже. Оль, это было… это было так красиво. Их там столько! И все разные — цвета, формы… И люди такие счастливые, всё вокруг словно в празднике. И мы ещё летали на одном.

— Ух ты! Вдвоём?

— Нет, конечно, с пилотом.

— И как?

Я прикрываю глаза на секунду — настолько ясно всё вспоминается.

— Оль, это не передать словами. Это… это надо попробовать самой.

Она смотрит на меня пристально:

— Марин?

— Ммм?

— У тебя глаза горят. Прям как лампочки. И что потом? После полёта что-нибудь было?

— Оля… — с упрёком тяну я.

— Ну что? — нервно переминается она, едва сдерживая ухмылку. — Мне нужно знать!

— Потом был пикник. На берегу Волги.

— Иии?..

— И всё.

Она моргает.

— В смысле «и всё»? То есть после пикника ничего не было?

— Оль, ну ты как подросток, честное слово. Был поцелуй. И всё.

— Илья не претендовал на большее? — подозрительно щурится она.

Я чувствую, как раздражение поднимается откуда-то снизу, потому что… ну правда.

— Претендовал, — выдыхаю. — Но я не дала.

Оля закатывает руки к потолку.

— Во дура, сама отказалась! Бли-ин… понятно, почему мужик сбежал. Ну ты даёшь, Маринка…

Она качает головой так, будто я не отказалась от секса, а подписала документ о капитуляции.

— Марина, давай всё разложим по полочкам. Хорошо?

Я киваю. Давай. А что ещё остаётся? Наливаю Оле второй бокал, себе снова сок.

— Во-первых, Илья тебе нравится?

Ну конечно нравится. Но признавать это вслух… будто снимаю последнюю защиту, оставляю себя голой перед собственными чувствами. Но это же Оля. Если не ей — то кому?

— Нравится, — выдыхаю.

— Отлично! — довольно улыбается она. — Во-вторых: вы оба взрослые люди, которых тянет друг к другу. Ты же не станешь отрицать, что его тянет к тебе? Стал бы он четыре часа из Москвы нестись, чтобы просто поцеловать тебя и ехать обратно?

Я открываю рот, чтобы возразить… и закрываю. Потому что спорить тут тупо не о чем. Я только киваю.

— Прекрасно, — Оля загибает пальцы. — В-третьих: у вас будет ребёнок.

Это даже обсуждать не надо. Выпила свой глоток сока.

— И вот теперь скажи мне, — продолжает она, глядя прямо в душу. — Почему ты его отталкиваешь? Что с тобой, Марина? Какого чёрта ты делаешь вид, что тебе это всё не надо? При всех ответах «да» ты ведёшь себя как «нет».

Как ей объяснить то, что я сама объяснить себе не могу?..

— Понимаешь… — начинаю я неуверенно. — Ты же знаешь, что у нас в семье рождаются только девочки?

Она кивает.

— И мужчины у нас не задерживаются. Ни у мамы, ни у бабушки. Я тебе рассказывала.

Кивает второй раз.

— И вот я думаю… ну а зачем мне впускать в нашу с дочкой жизнь мужчину, который всё равно уйдёт?

Оля перестаёт моргать. Смотрит так, будто я только что сообщила, что собираюсь выйти замуж за камень.

— Марина, — говорит она медленно. — Ты хочешь сказать… что не хочешь начинать отношения, потому что уверена, что они обречены на провал?

— Да, — тихо признаю я. — Я… если сразу построю всё так, чтобы рассчитывать только на себя, — потом не будет больно.

Она хрюкает от возмущения.

— Марина, а ты прям на сто процентов уверена, что Илья тебя бросит?

Я киваю. Мне стыдно, но я киваю.

— Но с чего такая уверенность?!

Я развожу руками.

— Ну… понимаешь… это что-то вроде проклятья нашей семьи…

Оля ударяет ладонью по столу.

— Бля, Марина. Какое проклятье? Ты сейчас как дремучая тётка из деревни говоришь, честное слово.

Я клацаю губами, но молчу.

— Если ты реально веришь в эту хрень, — продолжает она, — то, мать, может, бороться надо с этим, а не с Ильёй? Ну не знаю… бабку тебе найти? Чтобы яичком над головой покатала, порчу сняла? Или травами подымила? Я лично во всё это не верю, но, как в писании сказано, «по вере вашей будет вам». Так что если ты загоняешься проклятьем — лечи проблему, а не саботируй свою судьбу.

Она делает глоток вина, смотрит на меня, как воспитательница — на ребёнка, который пытается лизнуть розетку.

— И самое главное, — уже тише добавляет она. — Ты не только про себя решаешь. Ты хочешь сделать так, чтобы у твоей дочери не было отца только потому, что боишься? Только потому, что у бабушки не сложилось?

Меня накрывает тишина. Настолько плотная, что слышно, как часы на стене щёлкают.

— Марин… — мягко говорит Оля. — Ты же умная. Ты сильная. Но ты сейчас ведёшь себя так, будто в тебя вселилась паническая атака моей тёти Нинки. Что ты делаешь? Зачем ты сама отрезаешь у себя возможность быть счастливой?

Я открываю рот — и понимаю, что ответа у меня нет.

Дальше Олька, к счастью, решает меня не давить. Всё-таки у меня сегодня праздник, и превращать его в психотерапию с элементами экзорцизма она тоже не собирается.

— Ладно, мать, — вздыхает она, отхлёбывая вино. — Я пробью эту тему у мамы в деревне. Может, она знает какую бабку, что эти твои «семейные проклятья» снимает. Или хотя бы посмеётся над нами и даст пирожков.

Я уже открываю рот, чтобы возмутиться, что мне никакая бабка не нужна, но Оля не даёт — переключается на рассказы про своих малых, которые сегодня в деревне решили, что червяки — это домашние питомцы, и пытались заселить их в Сашкин ботинок. Мы хохочем так, что у меня икота начинается.

Потом у нас по расписанию идёт обязательная программа: перемывание костей её свекрови («эта женщина создана для того, чтобы испытывать меня на прочность») и сестры мужа («у неё кислое лицо с рождения, я уверена»). Ну а потом плавно переходим к соседкам, которые тоже, как всегда, дали повод.

Так что вечер выдался… правильный. Лёгкий. Тёплый. Домашний. Такой, какой мне был нужен.

Ровно в восемь приезжает Сашка. Забирает мою подругу почти за руку — хотя он вообще-то должен был быть на рыбалке, но, похоже, опасается, что его драгоценная супруга снова будет не в совсем приличном состоянии, если оставить её ещё на полчаса.

Мы с Олей смеёмся, что он ревнует её ко мне. Она обнимае меня, как всегда, напоследок и говорит:

— Марин, ты не думай. Мы всё разрулим. Ты главное — не трусь.

Дверь за ней закрывается, и квартира будто сразу становится тише. Я убираю стол, ставлю посуду сохнуть, вытираю поверхности, как будто это поможет мне отвлечься.

Потом ложусь на кровать, обнимая телефон. Половина девятого.

Илья должен был уже добраться домой.

И тут меня словно накрывает волной: я волнуюсь.

Просто так, на ровном месте, волнуюсь, нормально ли он доехал. Жив? Не устал? Не уснул за рулём?

Писать? Не писать? Притвориться спокойной женщиной или быть собой — той, что переживает?

Через пятнадцать минут нервы сдаются. Я пишу.

Он отвечает почти сразу. Буквально через секунду. И у меня внутри всё размягчается, как тёплое масло.

Я спрашиваю, как дорога. Он отвечает: «Нормально. Уже дома. Как твой вечер?»

И мне так приятно от этих обычных, простых слов. Будто кто-то согревает меня изнутри.

И я вдруг думаю — а если бы он был рядом сейчас? Вот прямо сейчас. Когда за гостями закрылась дверь, и квартира наполнилась тишиной. Мы бы легли на кровать, в обнимку. Я бы положила голову ему на плечо. И была бы, кажется, самой счастливой на свете.

Может… Оля действительно права?

Может, я зря так боюсь…

Неделя. Ровно семь дней, как я её не видел. Месяц с нашего знакомства, кстати.

И вот я снова еду к ней. Как пацан, который ищет любой повод увидеть женщину. Дожился. Но она сама задала этот тон — значит, буду играть по её правилам. Хотя… какие у неё правила? Она сама в них путается.

И ещё: я устал сам себя разряжать в душе. Нет, правда. Я хочу. Она хочет. Вижу же, что хочет. Просто дурит голову себе и заодно мне. Ну ладно. В эту субботу я её расслаблю так, что она ещё сама будет просить добавки. И как дурак я уже точно не поеду вечером обратно в Москву — найду предлог и напрошусь на «постой» до утра.

Она ни словом за всё это время не сказала о беременности. Я читал: у них там циклы каждый месяц, и если менструация не начинается — значит беременна. И я… надеюсь. Вот сижу за рулём и надеюсь, что у нас получилось. Что зародилась новая жизнь.

Тогда всё будет проще. Вернее — быстрее. Потому что с Мариной просто не бывает.

Но она — ни намёка. Хотя на этой неделе мы перешли от переписки к разговорам. Простым, ни о чём. Немного о работе. И у меня созрел план, но начинать его собираюсь уже после выходных.

А как мне узнать насчёт беременности? Ну не спрошу же: «Марина, ты беременна?» Если беременна — так и будет. Узнаю рано или поздно. Если нет — тоже нормально. Значит, всё впереди.

И на этой мысли я неожиданно успокаиваюсь. Ху-гу. Любой расклад — вывезу.

Одно понимаю точно: тянуть нельзя. Все эти наши тонкие ниточки — звонки, сообщения — заржавеют скоро.

Поэтому я просто беру и приезжаю. Ровно через неделю. В тот же день, в то же время. Как будто у нас ритуал.

В этот раз из подъезда минут десять никто не выходит, и мне приходится нажимать домофон. Жаль, конечно. Не увижу её реакцию на своё появление.

Марина открывает дверь — и я успеваю поймать, как у неё на долю секунды меняются глаза: облегчение, что я приехал; и ещё что-то… тёплое, опасное, что она прячет почти сразу.

— Привет, — говорит ровно.

— Привет. Пойдём гулять. — Протягиваю ей букет.

Не спрашиваю ни «хочешь», ни «можешь» — ставлю перед фактом. Хватит этих танцев.

— В честь чего цветы? У меня ещё с прошлого букета половина живая.

— Так месяц же. Завтра вечером ровно месяц с момента нашего знакомства. Да и вообще… просто хочу дарить тебе цветы.

— Спасибо. Проходи, пожалуйста. Дай мне время собраться.

— Сколько угодно. Готов ждать хоть вечность, но не позже утра в понедельник. На работу всё-таки надо.

Намёк: я приехал на выходные.

Прохожу в квартиру. Уютно, светло, аккуратно. Марина ставит цветы в вазу, оборачивается — и уже улыбается. Совсем другое дело.

— Может, кофе? Ты завтракал?

Вау. Ради этого стоило встать в четыре утра — она проявляет заботу.

— Если ты приготовишь, выпью с удовольствием.

Она уходит на кухню, спрашивает оттуда:

— Во сколько ты выехал?

— В пять.

Заглядывает в гостиную:

— Может, лёгкий омлет с колбасой и помидорами?

Вау. Вот это мне нравится.

— Если честно, с огромным удовольствием.

Я спокойно сижу на диване… а потом вскакиваю. Ну уж нет. Сидеть, когда женщина готовит тебе завтрак — грех. Тем более она, скорее всего, сама тоже не ела.

Тихонечко прислоняюсь к дверному косяку и любуюсь. Нет… она просто создана для любви. Двигается так плавно, грациозно, будто каждое её движение — часть какого-то тихого, домашнего ритуала. Запах кофе уже прорезает воздух, смешиваясь с ароматом помидоров на сковороде. И всё внутри сжимается от мысли: я хочу вот так каждый день. Хочу, чтобы она готовила мне омлет, ворчала, что я слишком рано встал, чтобы я обнимал её за талию, пока она режет колбасу.

Марина чувствует взгляд, оборачивается — и улыбается чуть смущённо:

— Ты чего стоишь? Садись, сейчас всё будет.

Сейчас всё будет. Чёрт, да я готов на эти слова подписать совместную ипотеку.

Но я подхожу ближе. Молча. Встаю у неё за спиной, почти касаясь. Не прижимаясь — нет, ещё рано, она стесняется. Но я чувствую, как её дыхание меняется. Совсем чуть. И от этого еле слышного, едва видимого движения плеч у меня в груди что-то медленно разворачивается.

— Пахнет офигенно, — тихо говорю.

Она смеётся:

— Это просто омлет, Илья.

Просто омлет. Но его готовит она. Для меня. Пусть даже она сама тоже проголодалась — всё равно.

Я наклоняюсь так, чтобы губами почти коснуться её виска — не касаясь. И говорю:

— Марина… ты хоть представляешь, как на это смотреть?

Она замирает буквально на секунду, но быстро прячет реакцию в обычную свою ровность. Протягивает мне тарелки.

— Иди, накрывай на стол. Кофе уже готов.

Она тянется к холодильнику за сыром, а я делаю вид, что просто послушался. Но на самом деле — пытаюсь прийти в себя.

Потому что приехал сюда с одним простым намерением: снять с неё эту ненужную броню. Расслабить. Вернуть в ощущения, в тепло рядом со мной.

Я не тороплю её, не лезу с вопросами. Но я рядом. Плотнее, чем раньше. Теплее. Настойчивее. Но без давления.

Мы садимся завтракать. Она ставит передо мной тарелку, будто между нами нет километра недосказанности. И я ловлю её взгляд — быстрый, ускользающий, осторожный. О чём ты молчишь, Марина?

Хочет. Чёрт возьми, хочет меня.

Просто боится признаться хоть себе, хоть мне.

Я улыбаюсь краем губ — ровно настолько, чтобы она почувствовала спокойствие. И уверенность. Я умею ждать. Но не вечно, конечно.

Кофе горячий, омлет потрясающий. Она напротив — утренняя, домашняя, теплая — как будто это не суббота, а начало нашей общей жизни.

И я точно знаю: сегодня я её доведу. До мягкого, тихого «хочу», которое уже живёт у неё под кожей. До того момента, когда она перестанет цепляться за свои страхи. Когда сама потянется ко мне — взглядом, движением, дыханием.

А к ночи… Я найду способ остаться. Не навязываясь. Мягко, естественно, так, чтобы она сама почувствовала, как спокойно быть рядом со мной.

И если она беременна… Тем более хочу быть здесь. Сейчас. Рядом.

Марина, ты не представляешь, на что я готов ради тебя, — думаю я, пока она сдвигает пустую тарелку и что-то говорит про погоду.

Я смотрю на её губы — и понимаю, что умру, если не поцелую их прямо сейчас. Чуть наклоняюсь через стол — не вплотную, но достаточно, чтобы она почувствовала моё дыхание. Слова выходят низко, почти шёпотом:

— Марин… я скучал.

Она вздрагивает. Но не отстраняется. Пальцы на кружке сильнее сжимают ручку. Она прикусывает нижнюю губу и не сводит глаз с моих губ.

Я делаю вид, что не замечаю, как она сама ждёт. Пусть ждёт. Пусть тонет в этом ощущении.

Она сглатывает, поднимает взгляд мне в глаза. Открывает рот — будто хочет что-то сказать — и снова закрывает.

Смотрит так, будто ей одновременно страшно и до боли хочется.

И чтобы добить её «хочу-но-боюсь», я наклоняюсь ещё ближе. Медленно. Терпеливо. Не касаюсь. Замираю в нескольких миллиметрах от её губ.

Она застывает. Приоткрывает рот. Дышит слишком часто.

И я заканчиваю тихо, почти касаясь голосом её кожи:

— В следующий раз — поцелую. Если ты сама не сделаешь это раньше.

Потом резко выпрямляюсь, прохожу мимо, ставлю свою кружку в мойку.

— Ну что, допила? Пойдём?

Она опешила. Растерялась. И я вижу — зависла между желанием и пустотой, что оставила моя пауза.

Пусть варится. Пусть хочет. Пусть думает о моём «в следующий раз».

Я знаю, что делаю.

Он почти поцеловал меня. Почти. Я уже была готова — настолько, что в тот момент, когда его дыхание коснулось моей кожи, я реально почувствовала вкус его губ. Уже ощутила лёгкое покалывание от его щетины… И в последнюю секунду — всё. Он отстранился. Спокойно встал, будто ничего и не было.

Ну не гад ли он?

Он что-то говорит, но я слышу его будто из-под воды. Мозг никак не может отлепиться от того мгновения перед поцелуем — от того, что я уже шла ему навстречу. А потом до меня наконец доходит: это я, оказывается, должна буду его первой поцеловать? Ха. Да не дождётся. Придумал тоже.

Я, наверное, с минуту сижу в лёгком ступоре. Потом резко поднимаюсь, хватаю тарелки и мчу их мыть, чтобы занять руки. И голову. А затем — бегом в спальню собираться. Хорошо, хоть душ я приняла до его появления, а то сейчас бы вообще потеряла способность функционировать.

И вот я стою перед выдвинутым ящиком с нижним бельём и смотрю на него, как на экзаменационный билет. Как выбрать? Как жить? Почему я зависла, как компьютер 2007 года?

— Марина, ну включайся, — шепчу себе. — Любой светлый. Любой.

Но нет же. Мне вдруг кажется, что надеть абсолютно нечего. Что н ичего не подходит под сегодняшнее утро. То есть под «какой случай»? О чём вообще речь? Господи…

Ладно. Завтра пойду и куплю нормальное бельё. Хотя какое «нормальное» — ты беременна, Марина, фигура будет меняться ещё год минимум. Ну и ладно. Вот этот. Да. Точно этот. Погоду обещают жаркую, значит — должно быть максимально легко.

И я достаю тот самый комплект. Пикантный. Тонкое кружево. Тот, что был на мне в поезде. Стараюсь не думать о том, почему именно его выбрала. Ну правда, просто он удобный… и… ну да… «просто по погоде».

Одеваюсь в белое льняное платье до икр — свободного кроя, летящее, лёгкое. Волосы собираю в гульку, потому что летом мне так всегда легче дышится. Лёгкий макияж. Капля духов.

И вот я стою перед зеркалом — и тепло разливается по телу. Свидание. У меня свидание. Как давно я не произносила это слово даже про себя.

Выходя в гостиную, я автоматически улыбаюсь — и тут же замираю. Илья сидит на диване, запрокинув голову на спинку, крепко спит. В руках — пульт, а по телевизору какая-то передача про готовку. Я смотрю на часы — и мне становится стыдно.

Полтора часа. Я собиралась полтора часа. Мне казалось — минут двадцать.

Ну да. Ты только трусы выбирала минут двадцать, Марина. А ещё пять раз переплетала гульку и два раза переделывала макияж.

Илья наверняка устал. Он же встал в пять утра, потом четыре часа рулил. И всю неделю работал. Не просто работал — управлял целым холдингом.

Я аккуратно вытаскиваю из его руки пульт — он даже не сопротивляется. И смотрю на него. На это спокойное, расслабленное, до умиления красивое лицо во сне. И залипаю. По-настоящему.

И вдруг представляю: у моей девочки будет такой же разлёт бровей, такие же мягкие губки… А вот нос — пусть будет мой. Его всё-таки большеват.

Я протягиваю руку и осторожно глажу его по бороде. Она мягкая, тёплая.

И в тот же момент его рука резко, но не грубо, ловит мою. Он прижимает её к своей щеке, не открывая глаз, и тихо, почти сонно, произносит:

— Как приятно… не убирай… пожалуйста.

И я стою, согнувшись пополам возле дивана, не в силах пошевелиться. Он спит. Держит мою руку. И я — просто растворяюсь в этом моменте.

Затем он легко подхватывает меня, будто это самое естественное движение на свете, и одним уверенным жестом усаживает к себе на колени. Я в который раз удивляюсь — как у него получается так просто, так невесомо? А он всё так же сидит с закрытыми глазами, молча прижимая меня к себе: одной рукой — под коленями, второй — на пояснице.

Я кладу голову ему на грудь, обнимаю за плечи. И мы застываем так — тихо, спокойно, как будто весь мир на минуту перестал шуметь. Просто сидим, прижавшись друг к другу, с закрытыми глазами. И не хочется ничего. Совсем ничего. Только так — слушать его ровное, сильное сердце, чувствовать тепло его тела, его дыхание.

Я понимаю, что он проснулся окончательно, когда его губы мягко касаются моей макушки. Затем он начинает гладить мою спину — медленно, размеренно, будто успокаивает не меня, а себя.

— Может, никуда не пойдём? — робко предлагаю я. — Ты, наверное, устал. Может, просто… побудем дома?

— Марина, я отдыхаю, когда ты рядом. Просто от твоего присутствия. — Он открывает глаза. — Пойдём. Обязательно пойдём.

Он выпрямляется, и я поднимаю голову, встречаясь с ним взглядом. Его глаза сейчас кажутся такими близкими, родными до странного.

— Ты куда хочешь?

— Не знаю… сто лет нигде не была, — честно признаюсь.

Вспоминаю, что мои маршруты уже давно сводятся к «работа — магазин — кафе у офиса».

— Я читал, что ты училась в Иваново. Хотел, чтобы ты показала мне город. Но сегодня такую жару обещают… Давай лучше на озеро?

И тут меня прошивает мыслью — у меня нет нормального купальника. Только старый, древний, как расцветки обоев у бабушки.

Илья почти мгновенно ловит мой внутренний ступор — даже отвечать не успеваю.

— Можно не купаться, — спокойно говорит он. — Можно найти тенёк, устроить пикник. У воды легче переносится жара.

— Мне нравится. Я возьму плед, — хочу подорваться.

— Не нужно, у меня в машине ещё с прошлых выходных. Только давай заедем в торговый центр.

Я послушно киваю и остаюсь сидеть у него на коленях. Просто смотрю на него и… жду. Да, именно жду — жду, что он меня поцелует. Он смотрит на мои губы, не скрываясь. Его ладонь уже скользнула под подол платья, поглаживая мою коленку — и по телу побежали мурашки, сотни их. Дыхание становится другим. И у него, и у меня.

— Поцелуешь? — тихо спрашивает он.

А я бы и поцеловала… Но что это тогда будет значить? Куда нас занесёт?

Я медленно качаю головой.

— Уверена? — его голос — как шелк, тянущийся по коже.

И уголок его губ едва заметно поднимается. Его ладонь медленно, мучительно медленно поднимается выше по бедру.

Я замираю. Он провоцирует. Он играет. Он делает всё, чтобы я уступила. И всё же — я снова, также медленно, отрицательно качаю головой.

Слезть бы с его колен — так было бы логично. Но я не могу. Его взгляд держит меня так же крепко, как и его руки. Давит, манит, притягивает.

— А так? — шепчет он.

Его большой палец касается внутренней стороны бедра — почти у самой линии белья. И по мне разлетается новый, ещё более резкий разряд.

Я приоткрываю рот — иначе просто не хватает воздуха. Илья не торопится, не двигается дальше. Только смотрит, не мигая, будто читает каждую мою реакцию.

А потом я чувствую, как что-то твёрдое упирается мне в бок. Мой взгляд сам собой скользит вниз на его ширинку. Мне нравится то, что я вижу. Слишком нравится.

Я сглатываю. Господи… держи меня.

Поднимаю глаза к нему. Снова качаю головой — но теперь уже неуверенно, как будто сама себе противоречу.

— Ну нет, так нет, — спокойно говорит он.

И с этим он поднимает меня с колен так аккуратно, будто я хрустальная, и ставит на пол.

Опять? Он же сам хотел. Я видела — да что там, я чувствовала всем телом, ощущала бедром и прекрасно видела выросший холм в районе ширинки. Ну ладно, Илья. Ещё посмотрим, кто кого.

В магазине мы набираем какой-то абсурдный набор еды, будто собираемся кормить не двоих, а футбольную команду. Илья спрашивает про вино, проходя мимо стеллажей, но я отрицательно качаю головой.

И вот мы снова едем за город. Он куда-то меня везёт, а я даже не спрашиваю — куда. И дело не в том, что мне всё равно. Просто рядом с ним пропадает необходимость всё контролировать. Мне нравится сидеть на пассажирском сиденье и смотреть, как он ведёт авто — спокойно, уверенно, красиво.

Красиво так, как, наверное, он ведёт и в сексе… От этой внезапной, горячей мысли я краснею. А что? Мне кажется, я до сих пор чувствую его ладонь на внутренней стороне бедра.

Едем недолго — или это мне так кажется. Он сворачивает после указателя «Рубское озеро». Я слышала о нём, но сама никогда не бывала.

И когда дорожка выводит нас к воде, дыхание у меня срывается.

Озеро лежит среди густых деревьев, будто спрятанное в чаше из зелени. Вода — прозрачная, до странности чистая, с лёгкими солнечными бликами на мелкой ряби. Пахнет травой, нагретой хвойной смолой и чем-то совершенно летним — спокойствием, свободой. Воздух здесь другой: мягкий, влажный, прохладный. Тихий. И у меня от этой тишины внутри тоже всё становится тихо и широко. Как будто в груди кто-то открыл окно.

Илья ставит машину, достаёт плед и пакеты. А я не удерживаюсь — тянет к воде.

Снимаю босоножки, захожу в озеро. Вода тёплая, ласковая, как будто гладит ступни. Я наклоняюсь, зачерпываю ладонями прозрачную жидкость и смачиваю руки, шею, декольте. Сразу легче — сегодня всё-таки невыносимая жара.

— Если ты так продолжишь, — слышу за спиной, — дети в округе узнают, чем занимаются родители за закрытой дверью спальни.

Обернувшись, вижу Илью на самой кромке воды. Он смотрит на меня так, будто я — нечто опасное, желанное и слишком манящее.

И я понимаю, что со стороны мои движения и правда выглядели… чересчур эротично. Ну а что он думал? Только ему позволено доводить до дрожи и потом даже не поцеловать?

— Охладись, — говорю я и брызгаю в него водой.

Но, конечно, ни одна капля до него не долетает.

— Мазила, — усмехается он.

Разувается, закатывает брюки до колен и заходит в воду.

Всё. Мне конец. Сейчас он окатит меня так, что высохну только завтра.

Я смеясь убегаю от него по мелководью. Подол уже мокрый, но мне всё равно. Илья даёт фору, затем наклоняется и резко брызгает на меня большим веером воды — его ладонь легко зачерпывает её раза в три больше, чем моя.

Мы смеёмся, как дети. Вода летит на лицо, на платье, на волосы. И мне так хорошо. Легко. Свободно.

Но вдруг Илья резко останавливается. Оглядывается по сторонам — внимательно, резко. Что-то в нём меняется.

Я тоже смотрю вокруг. Метрах в сорока отдыхают несколько человек. Илья снова переводит взгляд на меня — и его лицо становится серьёзным, слишком серьёзным.

— Ладно. Довольно, — произносит он низко, почти строго, сглатывая. Его взгляд опускается мне на грудь.

Я следую за ним взглядом — и ойкаю. Верх платья полностью промок. А под ним — то самое кружевное бельё, тонкое, почти прозрачное, не скрывающее ничего. Ткань облепила грудь, и соски проступают так отчётливо, что я сама смущаюсь.

Прижимаю руки к груди и иду к машине.

Хорошо хоть взяла банное полотенце — вдруг захочу просто побродить по берегу.

Прижав грудь, оборачиваюсь полотенцем и подхожу к Илье.

— Тебе будет неудобно в мокром, — говорит он, глядя мне прямо в глаза. — Давай я подержу полотенце, а ты через голову снимешь платье.

Он видит мой возмущённый взгляд и добавляет:

— Обещаю не смотреть.

И улыбается. Так — хитро, тепло, опасно. Что хочется либо ударить его по этой улыбке, либо поцеловать. И непонятно, что именно сильнее.

Но он прав. Платье действительно прилипло и неприятно холодит.

Мы отходим чуть в сторону, за дерево, чтобы нас не было видно компании. Илья становится лицом ко мне, оборачивает вокруг меня полотенце и держит его крепко.

— Не смотри, — предупреждаю.

Он демонстративно запрокидывает голову к кроне дуба. Я быстро стягиваю мокрое платье, выхватываю концы полотенца из его рук и закручиваю его на груди.

Теперь я хотя бы не в мокрой ткани… Но полотенце едва прикрывает пятую точку.

И только сейчас до меня доходит, что под ним — тонкое кружевное бельё. Очень пикантные и не очень закрывающее трусики. Слишком.

Ну и дура же я. Нет бы надеть что-то нормальное.

Стараюсь присесть на пятки так, чтобы несчастное полотенце не задралось и не открыло лишнего. Глаза падают на финики. Никогда их не любила. Только в студенчестве пробовала — и всё, не моё. А теперь… будто жить без них не могу. Только их и ем.

Может, это моя девочка любит финики, а не я?

— Марина, — Илья смотрит с тем самым нежно-насмешливым прищуром, — мне, конечно, не жалко. Но у нас кроме фиников есть ещё кое-что много еды.

Я молча киваю и отправляю в рот ещё один.

— Твой любимый фрукт? — спрашивает он.

Я снова киваю, жуя.

— А я люблю яблоко.

Яблоко? Как-то… просто. И в то же время понимаю, что я о нём вообще ничего не знаю.

Прежде чем мозг успевает включить фильтр, язык выдаёт:

— А почему ты развёлся?

О Господи. Это я сказала? Вслух?!

Но Илья не моргает, не отводит взгляда. Его лицо остаётся спокойным, уверенным, даже немного задумчивым.

— Потому что там не было любви, — отвечает он так просто, будто произносит прогноз погоды.

Я замолкаю. Он не прячет правду. Не оправдывается. Не демонизирует.

Илья делает вдох и продолжает:

— Мы познакомились в университете. Учились на одном потоке. Лена… — он улыбается как человек, который вспоминает что-то далёкое, — она была самой красивой на курсе. Я, как и многие, видел в ней идеал. Символ успеха. Мне хотелось завоевать её — и у меня получилось.

Он на секунду опускает взгляд, будто собирая мысли.

— Мы поженились после второго курса. И… — он чуть пожимает плечами, — какое-то время мне казалось, что всё правильно. Что так и должно быть. Но спустя пару лет я понял: я не чувствую её. Знаешь… она никогда не была плохим человеком. Просто мы оба выбрали не друг друга, а картинку. Иллюзию. Она искала стабильности, статуса. Я — подтверждения своей силы, что ли… что могу добиться самой недоступной девушки потока.

Он проводит ладонью по волосам.

— Мы были вместе, но не были близки. Разные цели, разные ценности, разные темпы жизни. Мы не ругались, не устраивали сцен — просто… жили параллельно. И я поймал себя на том, что мы два года не разговаривали по-настоящему. Не виделись толком. Я в первой половине дня был в университете, а затем допоздна в работе, она — в своей жизни, и между нами не осталось даже ниточки.

Он смотрит прямо на меня — честно, открыто.

— Я не хотел лгать ей или себе. И не хотел прожить жизнь рядом с человеком, который никогда не станет мне родным. Мы спокойно поговорили. Поняли, что нам пора идти дальше — каждому своим путём.

Я смотрю на него и понимаю, что он не просто «развёлся». Он вырос. Смог признать ошибки. Смог уйти, не разрушив, а сохранив уважение.

И от этого он кажется ещё притягательнее.

Сегодня просто сумасшедшая жара. Та, от которой асфальт дрожит маревом, а воздух становится густым, как тёплый мёд. И я тысячу раз пожалела, что не взяла хоть какой-нибудь, даже самый старый купальник. Платье высыхает быстрее, чем я ожидала, и я сразу же переодеваюсь. Ко мне возвращается ощущение комфорта, как будто всё вокруг становится менее острым.

Илья уговаривает опять хотя бы намочить ноги — и я сдаюсь. Ох, ну кто бы устоял? Как приятно идти рядом с ним, держась за руки, и чувствовать, как кристально прозрачная вода перебегает между пальцами ног. Я иду — и будто проваливаюсь в другое состояние: тихое, расслабленное, спокойное.

Людей вокруг становится всё больше, и мы уже не можем говорить вполголоса, чтобы никто не услышал. Смеёмся глазами, переглядываемся и решаем возвращаться в город.

По дороге меня вырубает. Реально. То ли жара, то ли озеро, то ли свежий воздух… или всё вместе. А может, это потому что я беременна? Нет, физически я себя чувствую нормально. Просто… устала чуть раньше, чем обычно. Или это близость Ильи так на меня действует? Словно рядом с ним можно позволить себе слабость. Можно расслабиться. Можно быть не собранной.

Я понимаю, что мы приехали, только когда он мягко проводит пальцами по моему лицу — так нежно, будто не будит, а гладит сон.

— Ну что, пошли домой? Или ты хотел посмотреть город?

— Пошли домой. Ты устала.

— Я?.. — хочу возразить, но вздыхаю. — Это вода… или жара… Но ты прав. Пошли лучше домой.

В квартире хорошо. Кондиционер тихо гудит, прохлада обволакивает кожу — и становится легче дышать.

— Вечером пойдём, когда спадает жара. Вечером город ещё красивее.

Он кивает. Я тоже. Всё будто само собой.

— Я приму только душ, ладно?

— Конечно, — он улыбается одними глазами. — На стиралке возьми чистое полотенце.

Пока он в душе, я ставлю на плиту кастрюлю. Смешно… но я и правда вчера мясо замариновала. Ну да, ждала, конечно ждала его. Совсем немного. Просто… почувствовала, что стоит замариновать мясо. На всякий случай.

Стейки, макароны, овощи — ну жить же ему надо, он же мужчина. Мой организм после полкило фиников даже думать о еде не хочет.

Надо только узнать, как он любит мясо. Я люблю чуть розовое, сочное. А Илья?..

Дверь в ванную открывается.

— Что тебе помочь?

Он появился так быстро, что я даже не успела сделать вид, что я хозяйственная богиня.

— Разложи продукты в холодильник.

Он кивает, и вдруг мы выглядим… как обычная пара. Слишком обычная. Я готовлю, он раскладывает пакеты. Всё как у тех, кто давно уже привык друг к другу.

— Готово. Иди сама сполоснись. Я тут закончу. Что задумала?

— Макароны сварить, стейки обжарить, овощи порезать.

— Отличное меню, — он одобрительно приподнимает бровь. — Мне нравится. Иди мойся, Марина. Я сделаю.

Пауза.

— Как ты мясо любишь?

— Розовое внутри, но без крови.

— Хм. Как я. — уголок его губ поднимается вверх. — Ещё одна общая черта.

— А какая ещё? — спрашиваю осторожно.

Он улыбается. Опасно красиво. С заговорщицкой ноткой.

— Будешь хорошо себя вести — расскажу.

Нет, ну он реально издевается. И получает от этого удовольствие.

После душа накатывает такая лёгкость, будто с меня сняли не только жару, но и лишние мысли. Я меняю бельё на менее откровенное — и надо же было додуматься… Сверху надеваю любимый домашний комплект: мягкий топ и шортики. В нём я чувствую себя спокойно. Почти защищённо.

На кухне — идиллия. На столе аккуратно разложены макароны, мясо, овощная нарезка. Всё выглядит так аппетитно, что даже у меня начинает предательски сводить челюсти, хотя я была уверена, что не голодна.

И да, кажется, мясо мариновала я… но то, как он его обжарил, сделало его неожиданно нежным, сочным — совсем другим.

— Ты хорошо готовишь, — говорю я, прикрывая глаза на секунду. — Правда вкусно.

— Спасибо, — он улыбается. — Значит, договорились: субботние обеды — на мне.

— Только обеды? — поддеваю я, не удержавшись.

— Не справедливо, согласен, — его улыбка становится хитрой. — Тогда ещё кофе в постель по выходным. Как тебе?

Я сглатываю, но продолжаю игру.

— Только кофе?

— Не только, — спокойно отвечает он. — Кофе, поцелуи, ласки… и оргазм к кофе подойдёт?

Нет. Всё. Игра внезапно уходит слишком далеко. Мы говорим так, будто уже всё решено. Будто наши выходные расписаны наперёд. Будто между нами не пропасть из страхов и недосказанностей, а ровная дорога.

Я ищу ответ, который сбил бы его самодовольную улыбку. Любой. Но в голове — пусто. Потому что его предложение… пугающе заманчиво.

И тут, слава Богу, меня спасает телефон. Не мой.

Илья смотрит на экран.

— Извини. Мама. Надо ответить.

Он встаёт из-за стола, отходит к окну, но остаётся лицом ко мне. Мне вдруг становится неловко. Мы в одной кухне, между нами всего несколько метров — и я не могу не слышать его. Но стараюсь не смотреть. Накладываю себе ещё кусок мяса. Делаю вид, что полностью сосредоточена на еде.

— Да… здравствуй… Да, прости… Немного занят… Нет, конечно… Мам, ну не обижайся… Я этим как раз и занимаюсь…

Я не слышу её слов, но чувствую, как он смотрит на меня. И улыбается.

И вдруг:

— Да, в Иваново… Да, как раз пытаюсь обольстить… Да, передам… Всё, пока… Потом созвонимся… Да, будем вдвоём.

Я закашливаюсь. Реально. Он тут же оказывается рядом, мягко гладит по спине. Даже не стучит — именно гладит. У меня выступают слёзы.

В голове пульсирует одно: «Как раз пытаюсь обольстить…»

Он это сказал? Или мне послышалось? Может, от жары? Или от всего этого дня?

— Марин, всё хорошо? — он приседает рядом, разворачивает меня лицом к себе. Смотрит так внимательно, так по-настоящему обеспокоенно.

— Да… всё нормально. Просто…

— Что «просто»?

Как я могу это переспросить?

— Да нет… ничего. Мне просто показалось.

— Что тебе показалось? — в его глазах уже пляшут искры смеха.

— Ничего… не важно.

— Отчего же, — спокойно говорит он. — Я же должен знать, почему ты поперхнулась.

Я молчу.

— Мама приглашает нас на следующие выходные, — добавляет он, будто между делом.

— Нас? — голос предательски дрожит.

— Да. Нас.

Всё. Он точно издевается. Или решил меня добить.

— Марин, посмотри на меня.

Я не уверена, что смогу. Пальцы начинают подрагивать, будто от напряжения. Мне вдруг становится слишком много всего — слов, взглядов, смыслов.

Илья встаёт и выходит из кухни.

Куда?

Я в шоке, но вскакиваю и начинаю убирать со стола. Делаю это шумно, неуклюже — лишь бы занять руки. Лишь бы не думать.

Он возвращается. И теперь уже без улыбки смотрит на меня.

— Марина, — говорит спокойно, но в этом спокойствии чувствуется решимость. — Я хочу познакомить тебя с родителями. Поехали в следующую субботу в Кострому?

Родители. Слово падает между нами тяжёлым камнем.

Родители — это уже не просто свидание. Не прогулка. Не «посмотрим, как пойдёт». Это уровень, где всё становится настоящим. Где нет шуток и отступных путей.

Я сглатываю.

— И… как ты меня им представишь?

— Скажу, что ты моя девушка. — Он делает шаг ко мне. — Марин, ну чего ты?

А я не знаю. Меня вдруг накрывает странный, почти детский стыд. Я никогда не видела его маму, но уже отчётливо представляю её взгляд. Представляю вопрос: «А как вы познакомились?» И что я отвечу? «Да мы просто с вашим сыном переспали в купе поезда. Так, мимоходом. Вот и познакомились».

Жар моментально приливает к щекам.

— Марин, — он внимательно смотрит на меня. — Ты чего так напряглась?

— Илья, понимаешь… — я запинаюсь, подбирая слова. — Что я скажу твоей маме? Как я вообще буду выглядеть в её глазах, если скажу, что переспала с тобой через два часа после знакомства?

Он сначала замирает, а потом вдруг начинает смеяться. Тепло, по-настоящему. Притягивает меня к себе, обнимает крепко, уверенно.

— Марин, ну ты как скажешь… — он качает головой. — Нет, так маме говорить не надо.

Он чуть отстраняется, всё ещё улыбаясь.

— Хотя… ты знаешь, как она внуков ждёт? Если бы ты забеременела, ей было бы абсолютно всё равно — через два часа мы занялись сексом или через две минуты.

И вот тут он замолкает.

Отстраняется полностью и начинает смотреть на меня слишком внимательно. Испытывающе. Так, будто пытается заглянуть не в глаза — глубже. Прочитать то, что я так старательно прячу.

Секунда. Две. Мне кажется, если я сейчас не заговорю — он всё поймёт.

— Ладно, — говорю я быстрее, чем успеваю подумать. — Я подумаю насчёт выходных.

Он медленно кивает. Но взгляд его остаётся на мне — тяжёлый, внимательный, будто разговор на самом деле только начинается.

Илья

Не могу понять. Прошёл уже месяц после нашего секса. Если бы она была беременна — она бы знала. Я аккуратно намекаю, даю ей пространство сказать самой, а она будто не слышит. Игнорирует. Не беременна? Жаль. Или знает, но молчит?

Взгляд у неё странный. Иногда будто уходит от моего, иногда задерживается слишком долго. Может всё-таки?..

— Какое кино ты любишь? Или можем что-нибудь другое посмотреть?

— Комедии. Или исторические фильмы. А ты?

— А я… — на секунду зависаю. Что я вообще люблю? Боевики? Ну не вариант сейчас. — Комедию посмотрел бы.

— Отлично.

Она уходит в гостиную, включает телевизор. Солнце бьёт в экран, по нему бегают блики, и Марина задвигает шторы. Комната сразу погружается в мягкий полумрак. Спокойный. Домашний.

Когда она возвращается на диван и начинает щёлкать пультом в поисках фильма, я притягиваю её за талию ближе — так, чтобы бедро к бедру. Она ойкает от неожиданности, но не отстраняется. Я руку не убираю. Она делает вид, что не замечает, хотя по телу у неё тут же проходит волна — чувствую, как напрягается, как по коже бегут мурашки.

Когда она останавливается на каком-то фильме, поворачивается ко мне:

— Как тебе?

— Отлично.

Мне и правда всё равно, что там будет идти. Главное — она рядом.

Я забираю у неё пульт и откладываю в сторону. Затем устраиваюсь удобнее: спиной к подлокотнику, одну ногу подгибаю, подкладываю под спину подушку — и притягиваю Марину к себе. Спиной. Она оказывается у меня между ног, опирается спиной на мою грудь — и это ощущение выбивает воздух из лёгких. Так давно хотел просто прижать её к себе. Без слов.

Кладу руки ей на живот, плотнее притягивая. Она вздрагивает, но не убирает мои руки. Минуту просто слушаю, как она дышит. Часто. Волнуется.

Одной рукой удерживаю — не сильно, но достаточно, чтобы она чувствовала: я здесь. А второй скольжу под майку. Сначала по животу. Медленно. Затем выше — и обхватываю грудь. Так естественно, будто моя ладонь всегда была здесь.

Она снова вздрагивает. По её телу проходит та самая волна — горячая, живая. Я чувствую эту дрожь даже сквозь ткань футболки. И ловлю себя на мысли, что безумно хочется убрать всё лишнее между нами — чтобы кожа к коже, чтобы без преград.

Но я не спешу.

Продолжаю держать её так, как держат то, что дорого. Ладонь замирает на груди и Марина постепенно расслабляется. Откидывает голову мне на грудь. Начинаю слегка мять грудь. Прикрывает веки. Нравится… тебе нравится, моя хорошая. Конечно, нравится.

Я касаюсь губами её виска, затем шеи — осторожно, почти невесомо. И снова чувствую, как по ней пробегает волна мурашек. Она удивительно чувствительная. От каждого прикосновения будто звучит.

Отодвигаю края бюстгальтера и уже подушечками пальцев касаюсь сосков не через ткань. Стон-выдох. Такой тихий стон срывается с её губ, как музыка. Её дыхание становится глубже. Губы приоткрываются — не для слов, для ощущения. Я улыбаюсь про себя. Нет, милая. Не сейчас. Сама. Ты всё сделаешь сама. Ты первая меня поцелуешь.

Я начинаю ласку — медленную, размеренную, уверенную. Не перехожу границу, но подхожу к ней вплотную, оставляя её самой додумывать продолжение. Проверяю, где её пределы. Где она остановит меня. Сжимаю грудь сильнее. Остановит?

Нет, она не останавливает.

Она лишь сильнее прижимается ко мне. Как будто тело уже приняло решение. Соскучись… Месяц держала себя и меня заодно на голодном пайке.

Не прекращая ласкать соски, которые уже острые как пики, второй рукой, которой удерживал, ныряю под резинку шортиков. Медленно, словно крадусь. Жду что вот-вот сожмёт свои пальчики на моей руке.

Но, нет. Ничего себе. Ничего не происходит. Я уже чувствую кружево трусиков, а она не сопротивляется. Изголодалась. Сама изголодалась. Месяц мучила себя и меня заодно. Вот вредная девочка.

Я проскальзываю под ткань трусиков, не спеша, давая ей почувствовать каждое движение. Она напрягается, замирает — и тут же выдаёт себя тем, как подаётся навстречу моей ладони. Тёплая. Чувствительная. Готовая гораздо сильнее, чем хочет показать. Спускаюсь ниже и моих палец касается влага. Много влаги. Течёт. Сильно течёт. Я только начал её ласкать, а она уже настолько возбуждена. Вот вредная. Сама же изнемогала этот месяц. Спрашивается зачем?

Провожу вверх пальцами медленно, намеренно не торопясь, исследуя, дразня. Она выгибается в моих руках, дыхание становится рваным. Я чувствую, как она дрожит — вся, от плеч до бёдер. Месяц. Целый месяц она держала себя в руках. И вот теперь рассыпается.

Я скольжу выше, слегка касаюсь клитора, затем снова вниз, играя на грани. Не даю ей того, чего она ждёт. Специально. Пусть почувствует, как сильно ей это нужно. Как она сама хочет.

Марина стонет. Уже не прячет звук, уже не контролирует себя. Пальцы судорожно сжимаются, спина выгибается, она буквально ищет моей руки, пытается прижаться теснее. Пытается насадиться на пальцы. Хочет, чтобы я их ввёл. Но нет, ещё рано.

Когда я опять касаюсь её клитора, где она сверхчувствительная, она резко открывает глаза. Смотрит на меня — мутно, жадно, почти беззащитно. В этом взгляде всё: просьба, желание, признание.

Я снова отступаю.

Она хмурится, тихо, почти жалобно выдыхает, пытается сама направить мои пальцы. Нет. Не сейчас. Ещё рано. Сегодня ты должна захотеть не просто телом — собой.

Я продолжаю медленно сводить её с ума, чувствуя, как она теряет терпение, как срывается её дыхание, как тело перестаёт слушаться разум.

И в какой-то момент она не выдерживает. Поворачивает голову, тянется ко мне, к моим губам — с мольбой, с отчаянным желанием, уже не играя.

Сама.

— Илььья… — стонет, почти неслышно.

И именно сейчас раздаётся резкий звонок домофона.

Марина

Мне кажется, у меня сейчас случится инсульт. Я точно никого не жду.

Олька — единственная, кто мог бы заявиться без предупреждения, — уже вчера вечером укатила к матери в деревню. К детям. В субботний вечер она точно не сорвётся обратно в город. Значит, ошиблись. Просто ошиблись.

Но звонок повторяется.

Я мысленно насылаю на неизвестного все возможные кары небесные. Я была в шаге. В одном чёртовом шаге от оргазма — и вот это.

По-прежнему прижимаюсь спиной к груди Ильи, торопливо пытаясь привести себя в порядок: уложить грудь в лифчик, поправить трусики, восстановить дыхание. Неловко. Смешно. И совершенно бесполезно.

Пытаюсь встать.

Илья не пускает. Сжимает крепче, удерживает и хрипло шепчет мне в шею:

— Ты кого-то ждёшь?

— Нет… — голос не мой. — Наверное, ошиблись.

— Тогда не открывай. Позвонят и уйдут.

Мы замираем. Просто сидим, почти не двигаясь, тяжело дышим. Его дыхание касается моей шеи — и по телу снова прокатывается волна мурашек.

Когда звонок домофона обрывается, мы будто синхронно выдыхаем.

И я понимаю — до боли в губах хочу его поцеловать. Не продолжить. Начать. По-настоящему.

Поворачиваюсь к нему. Медленно. Провожу подушечками пальцев по его губам — тёплым, мягким. Он замирает. Не дышит. Смотрит на меня слишком внимательно, слишком серьёзно.

И в этот момент раздаётся звонок моего телефона.

Я вздрагиваю так, что чуть не подпрыгиваю.

Бабуля.

Серьёзно?

Вы что, все сговорились?

— Да… — отвечаю я.

— Ты где?

— В смысле где? Дома.

— Тогда почему не открываешь?

— Что не открываю?.. — я искренне не понимаю.

Голос у неё боевой, как всегда. И вдруг до меня доходит.

— Бабуль… это ты звонила в домофон?

— Ну.

— А ты… что здесь делаешь?

И в этот же момент домофон снова оживает.

Я смотрю на Илью. Его брови сведены, взгляд жёсткий, сосредоточенный. Он всё понял. И это ему очень не нравится.

— Ты откроешь или мы так и будем по телефону трепаться? — раздражённо.

— Да… да, конечно. Прости. Уже.

Я срываюсь с места и через секунду уже у двери.

Я нажимаю кнопку, и дверь в подъезде щёлкает слишком громко. Как будто ставит точку там, где ещё секунду назад было многоточие.

Стою, прислонившись лбом к холодной входной двери, и пытаюсь выровнять дыхание. Сердце колотится так, будто сейчас выскочит. Поправляю лифчик ещё раз — на автомате, одёргиваю шорты, приглаживаю волосы ладонями. Господи… как будто это вообще что-то решит.

Оборачиваюсь.

Илья вышел вслед за мной. Он стоит у двери гостинной, руки в карманах, плечи напряжены. Лицо… закрытое. Совсем не то, что минуту назад. Ни тени улыбки, ни той ленивой уверенности. Он смотрит на меня внимательно, оценивающе — как будто быстро, очень быстро перестраивается.

И мне вдруг становится стыдно. Глупо, нелогично, но стыдно. За то, что бабушка сейчас поднимется. За то, что мы были… вот так. За то, что я не успела. За всё сразу.

Звук открывающегося лифта. Потом шаги по коридору подъезда. Узнаю их сразу — уверенные, без спешки. Бабуля.

Я расправляю плечи и открываю дверь.

— Ну наконец-то, — говорит она вместо приветствия, проходя внутрь. — Я уж думала, ты оглохла.

И тут её взгляд скользит мимо меня. В гостиную. На Илью.

Пауза.

Та самая. Тягучая, неловкая, в которую успеваешь тысячу раз пожалеть обо всём и сразу.

— О, — говорит бабуля. — А у тебя гости.

Не вопрос. Констатация.

— Ба… — начинаю я, но она уже снимает обувь и проходит дальше, оглядывая квартиру с таким видом, будто была здесь вчера. Потом переводит взгляд на Илью. Внимательно. Пристально. С головы до ног.

Илья делает шаг вперёд. Спокойно. Собранно.

— Здравствуйте, — говорит он. — Илья.

Протягивает руку.

Бабуля смотрит на его руку. Потом на лицо. Потом берёт её — крепко, по-мужски.

— Очень приятно. Я бабушка Марины. Ирина Константиновна.

И улыбается. Но не мне. Ему.

Я уже закрыла дверь, когда бабушка, наконец оторвавшись от созерцания Ильи, спокойно выдаёт:

— Не закрывай, сейчас Виталик сумки поднимет.

— Какой Виталик? Какие сумки?.. — я медленно поворачиваюсь к ней, всё ещё не до конца понимая, в какой момент моя реальность свернула не туда.

— Ну я же тебе рассказывала, ты что, забыла? Виталик — внук Матвеевны.

Она смотрит на меня так, будто уверена: сейчас я напрягу память и всё вспомню. А я стою с тем же выражением лица и по-прежнему не понимаю, что вообще происходит.

Чтобы вы понимали: моей бабушке семьдесят. Она родила маму в семнадцать, мама меня — в восемнадцать, а я, как ни странно, в девятнадцать никого не родила. Бабуля у меня активная, бодрая, живая — но приехать в другой город, да ещё и не одна… Это что-то новенькое.

— Я как раз на даче была, — продолжает она, не замечая моего внутреннего коллапса. — Огурчики пошли, помидорки, перчик… думаю, дай съезжу к внучке. С гостинцами. Матвеевна любезно предложила — Виталик всё равно в Иваново собирался по делам. Ну я и подумала: заодно погощу у внученьки.

Погощу.

Слово медленно оседает где-то под рёбрами.

— А ты что, не рада меня видеть? — спрашивает она искренне, почти обиженно.

И мне тут же становится стыдно. За себя. За свою реакцию. За секунду замешательства. Она у меня — золото. Но… погостить? Это значит — не на пару часов?

В коридоре раздаются шаги. Тяжёлые. Уверенные. Судя по всему, это и есть тот самый Виталик с дарами бабулиного огорода.

Я открываю дверь — и зависаю.

Передо мной стоит ярчайший представитель породы «я живу в спортзале». Высокий, широкий, ухоженный. Улыбка — во все идеально ровные, ослепительно белые, почти бриллиантовые тридцать два.

— Привет, — бодро говорит он. — Куда дары огорода ставить?

Я уже открываю рот, чтобы хоть что-то сказать, как меня мягко, но отчётливо отодвигают в сторону.

Илья.

Он делает шаг вперёд, словно автоматически занимая место между мной и этим… Виталиком.

— Сюда, — коротко говорит он и указывает ладонью прямо на коврик у двери. — Спасибо за беспокойство. Дальше мы сами справимся.

Я впервые слышу в его голосе такие нотки. Холодные. Стальные. Без улыбки. И вдруг отчётливо понимаю: Илья может быть жёстким. Очень.

— Отлично, — Виталик ничуть не смущается, ставит пакеты прямо у двери. — Ирина Константиновна, как и договаривались: завтра после четырёх заеду за вами.

Завтра.

После четырёх.

Серьёзно?..

Илья сам закрывает дверь квартиры и, подхватив пакеты, уносит их на кухню — спокойно, без суеты, будто делает это здесь не в первый раз. Бабуля тем временем начинает свой негласный обход территории. Медленно проходит по квартире, задерживается то у одного букета, то у другого — у тех, что ещё живы, и у тех, что уже доживают последние дни. Смотрит внимательно, оценивающе.

И наконец выносит вердикт:

— Годится.

И со стороны может показаться, что это просто слово. Но я-то знаю: это не просто слово. Это уже решение. Итог того диалога, который она ведёт у себя в голове.

— Бабуль, ты всё-таки устала с дороги, — стараюсь перевести внимание. — Да и жара сегодня… Присядь, я сейчас что-нибудь приготовлю.

— Не надо, — отмахивается она. — Есть не хочу. В такую жару только пить и тянет. А вот от чая не откажусь. Да и у Виталика машина хорошая, совсем не жарко было.

Я иду на кухню. Илья уже разложил овощи по полкам холодильника — как-то естественно, без лишних движений, будто знает, где что лежит. Я ставлю чайник и, не говоря ни слова, обнимаю его за талию — коротко, извиняюще. Мне правда жаль, что всё так вышло.

Он прижимает меня к себе и спокойно, успокаивающе проводит ладонью по спине. Всё в порядке. Я понял. Не переживай.

С подносом возвращаемся в гостиную. Бабуля уже вовсю щёлкает пультом, целенаправленно выискивая свой любимый сериал.

— «Сваты» где-то тут должны быть…

Я улыбаюсь. Мне он тоже, если честно, нравится.

— Илья, — вдруг поворачивается она к нему, — а чем вы занимаетесь?

Ну всё. Началось.

Но Илья, к моему удивлению, ни капли не смущается. С лёгкой, уверенной улыбкой он спокойно и подробно отвечает на все вопросы, которые сыплются один за другим: сколько лет, какое образование, кто родители, откуда родом, был ли женат, почему развёлся, есть ли дети, где сейчас живёт.

А потом — главный вопрос.

— А какие у вас намерения относительно моей внучки?

Илья становится серьёзным. Настолько, что у меня внутри всё сжимается.

— Самые серьёзные, — говорит он твёрдо. — С вашей внучкой я хочу связать свою жизнь. На следующие выходные планирую познакомить её со своими родителями.

Я чувствую, как у меня начинают гореть щёки. Сердце вдруг ускоряется. Я ещё сама толком ничего не решила, а он уже говорит вслух такие вещи. Уверенно. Без сомнений.

— Это хорошо, — одобрительно кивает бабуля. — Раз намерения серьёзные, тогда через выходные приезжайте и к нам. Будете знакомиться с моей дочерью.

— Обязательно, — спокойно отвечает Илья. — Я как раз собирался это предложить.

Вот это поворот. Оказывается, я тут вообще не в курсе собственных планов на жизнь.

— А вы давно знакомы? — не унимается бабуля. — И как познакомились?

И вот тут я зависаю.

— В поезде, — тут же подхватывает Илья, заметив мою паузу. — Я возвращался от родителей, а Марина — из санатория.

— Из санатория? — тут же поворачивается она ко мне. — А чего это ты на поезде поехала? До Костромы же часа два на машине.

И что я должна сказать? Что билет был только такой, да ещё и на поезд, который, кажется, полстраны объезжает?

— Ну… — начинаю я, но Илья снова мягко перехватывает инициативу.

— Зато, если бы Марина поехала на машине, мы бы сейчас здесь не сидели, — говорит он. — Значит, так было нужно. Всевышний её направил.

Бабуля буквально расцветает. Она у меня женщина верующая: праздники, посты, молитвы — всё по-настоящему. Может, поэтому и выглядит так подтянуто. А может, потому что всю жизнь прожила без мужа — никто нервы не трепал. Хотя, конечно, в молодости ей их и так хватило…

Час, не меньше, мы проводим за разговорами.

— Ладно, — наконец говорит бабуля. — Я давно не была в Иваново. Может, покажешь мне город? Илья, а вы любите Иваново?

— Конечно, — отвечает он, не задумываясь. — Ведь здесь живёт Марина.

И с каждым его таким ответом бабуля улыбается всё шире.

Марина

Марина

Илья

Марина

Марина

Денис Дмитриевич как-то напряжённо провёл совещание. Может, мне и показалось, но он явно был не в себе. Обычно смотрит прямо, спокойно, уверенно, а сегодня — всё время куда-то в сторону, будто мыслями не здесь. Странно. Отчёт за второй квартал у нас хороший: не хуже первого, даже с небольшим плюсом. Повода для недовольства вроде бы нет. Но напряжение висело в воздухе, и я его чувствовала кожей.

Спросить напрямую «что случилось?» я, конечно, не могла.

А потом всё сложилось в одну точку.

Когда Олька принесла мне письмо с пометкой срочно и сказала, что до семнадцати ноль-ноль нужно подать список резервных сотрудников, мне стало плохо. В прямом смысле слова. Не тревожно. Не неприятно. А именно плохо.

В глазах потемнело, в ушах зашумело, будто кто-то резко выкрутил громкость. Я попыталась встать — и тут же села обратно. Сердце колотилось так, словно я бежала, хотя сидела за столом.

— Марин… ты чего? — голос Ольки будто доносился из-под воды.

Она уже держала меня за руку. Я чувствовала, как ладонь у неё влажная — испугалась. И прежде чем я успела сказать, что сейчас пройдёт, она, конечно, вызвала скорую.

Когда фельдшер измерил давление, он посмотрел на тонометр, потом на меня, потом снова на тонометр.

— Двести двадцать на сто шестьдесят.

Я даже не сразу осознала цифры.

— Так… — сказал он уже другим тоном. — Раньше такое было?

— Нет… — честно ответила я. — Я не гипертоник. У меня обычно… ну… сто сорок на сто.

Он коротко кивнул, будто отметил галочку в голове. Хотели ограничиться уколом, сбить давление и оставить под наблюдением, но тут Олька, бледная как полотно, выдала:

— Она беременна.

И всё сразу изменилось.

Меня уже не спрашивали — меня повезли. Быстро, без обсуждений. В приёмный покой.

Скорая ехала, сирена не выла, но внутри меня всё равно было ощущение, будто мир куда-то сдвинулся. Я лежала и смотрела в потолок машины, пытаясь понять, что происходит. Давление. Работа. Беременность. Замена. В голове — каша. Ни одной чёткой мысли.

В приёмном покое пахло лекарствами, чем-то металлическим и больничной стерильностью. Холодно. Светло. Чуждо.

Когда заполняли карту, я машинально следила за ручкой в руках медсестры.

— Семейное положение? — спросила она, не поднимая глаз.

— Не замужем.

В графе муж появился прочерк.

— Отец ребёнка?

Я на секунду зависла.

— Не… — начала и замолчала.

Она понимающе кивнула и поставила ещё один прочерк.

И почему-то именно в этот момент мне стало по-настоящему страшно. Не из-за давления. Не из-за больницы. А из-за этих двух аккуратных, чётких линий в моей карточке.

Затем меня определили в палату. Лечащий врач — невысокая женщина лет сорока — ещё раз внимательно осмотрела, померила давление, послушала сердце, что-то быстро сказала медсестре на своём, профессиональном.

И буквально через несколько секунд я уже чувствую, как в вену входит игла.

— Сейчас вас покапаем часа два, — сказала медсестра мягко, даже ободряюще. — Потом ещё раз померяем давление. Постарайтесь расслабиться.

Она улыбнулась и вышла, оставив меня под тихое кап-кап капельницы.

В палате я была не одна. На соседней койке — девушка с уже заметным, большим животиком. Тоже под капельницей. Она сидела, чуть откинувшись на подушки, и смотрела в окно так отстранённо, будто меня здесь вовсе не существовало.

Ни взгляда. Ни реакции.

Я почему-то не обиделась. Скорее даже поняла. И, последовав её примеру, тоже уставилась в окно.

Мир жил своей жизнью, пока я лежала с иглой в руке и думала, как так вышло.

Почему мне ищут замену?

Ведь ничего не предвещало. Да, я всего лишь исполняющая обязанности. Да, я надеялась перейти в статус постоянного директора. Мне нравилось руководить фабрикой. И, если быть честной, у меня это получалось. Коллектив принял. Показатели росли. Я вкладывалась по-настоящему.

Так с чего вдруг?

В голове всплывает разговор с Ильёй. Тогда, на моё день рождения. Мы лежали на берегу Волги после пикника, смотрели в небо, и он рассказывал о работе. О холдинге. О структуре.

Он тогда сказал, что хоть и генеральный директор, но не единственный руководитель. Что Денис Дмитриевич — сын крупнейшего акционера. И что у них там всё жёстко поделено: каждый отвечает за своё направление и старается не лезть в чужое. И что, как ни странно, в компании не приветствуют кумовство. Ни «кум-брат-сват», ни проталкивание своих. По его словам, это и есть признак зрелости бизнеса.

И тогда же — аккуратно, между строк — он дал понять: как бы он ко мне ни относился, на мою карьеру он влиять не может.

А какую карьеру?

Я ведь и не рвалась дальше директорского кресла. Пока. Да, я амбициозная. Но не безумная. У меня нет денег, нет связей. Только знания, опыт и усердие. Благодаря этому я и так многого добилась.

И что теперь? Денис Дмитриевич решил меня заменить?

И что мне делать?

К Илье обращаться… неудобно. Не хочу выглядеть женщиной, которая сразу тянет за ниточки. Хотя… может, ненавязчиво. Вечером. Когда он позвонит. Просто расспросить. Без просьб.

С другой стороны — у меня максимум полгода. Потом декрет. Есть ли смысл цепляться?

А если не цепляться — значит, остаться перед родами без работы. А это уже выплаты. Деньги. Подушка безопасности.

Но у меня же есть Илья.

А есть ли он у меня?

И кто я для него — на самом деле?

Капельница тихо капала. А внутри становилось всё тревожнее.

А вечером, несмотря на то что давление нормализовалось и врач даже сказала, что дня три меня всё-таки понаблюдают, я старалась держаться. Я радовалась главному — с малышкой всё в порядке. Остальное, по сути, ерунда. Должность. Работа. Ну подумаешь. Главное — мой ребёнок.

И Илья.

Почему-то именно здесь, в больнице, особенно остро хочется быть для кого-то нужной. Важной. Не просто сильной женщиной, которая со всем справится, а той, о ком думают. Кого ждут. Кому звонят просто потому, что не могут не позвонить.

Я решила ему не говорить, что в больнице. Тем более врач пообещала выписать меня до пятницы. Я подумала: вот вечером услышу его голос — и станет легче. Просто легче.

После работы Олька заехала ко мне, привезла всё необходимое. Посидела со мной минут тридцать, поболтала, обняла и умчалась домой.

А Илья вечером не набрал.

И даже не написал.

Я сама ему позвонила. И когда услышала сухое: «Абонент недоступен», внутри что-то неприятно сжалось. Сразу полезли в голову дурные мысли. Что могло случиться? Может, просто сел телефон?

За месяц наших ежедневных разговоров и переписок я, оказывается, привыкла к этому слишком сильно. Настолько, что без них начиналась настоящая ломка.

На следующий день телефон всё так же молчал.

Я попросила Ольку по своим каналам узнать, всё ли в порядке в московском офисе. Вечером она перезвонила и сказала, что Илья срочно улетел в Новосибирск.

Значит, занят. Значит, наберёт, когда будет возможность.

Я старалась в это верить.

Наступил вечер пятницы. Я уже была дома. Ждала Илью. Он обещал приехать на ночь, чтобы в субботу утром мы выехали в Кострому.

Он не приехал.

Ни в пятницу. Ни в субботу. Ни в воскресенье.

Что это значит?

Олька как могла меня успокаивала. Но что тут скажешь, если дозвониться до него я не могу, в офисе говорят, что с ним всё в порядке, а он сам мне не звонит.

Плюс — меня хотят убрать с должности.

Вывод напрашивался сам собой. Период, когда в моей жизни был мужчина, закончился.

И, если честно, он оказался самым коротким — если сравнивать с мамой и бабушкой.

А Олька ещё говорит, что я всё придумываю.

От судьбы ведь не уйдёшь.

Марина

А с другой стороны — чего я убиваюсь? Я же так и хотела. Тридцать пять, и у меня будет своя семья. Моя малышка. И никто нам не нужен.

Придумала сама себе любовь. Любовь?

Да, мне кажется, именно это я и сделала. Взрослая, самостоятельная женщина — и придумала себе любовь.

Придумала. Придумала. Придумала, — твержу себе, сидя в кабинете и глядя в одну точку.

Тогда почему так больно? Почему кажется, что воздуха не хватает?

И перед глазами всё время он. Илья.

Как я вообще могла подумать, что у нас что-то может получиться? Не может мужчина серьёзно воспринимать женщину, если она через два часа знакомства раздвигает перед ним ноги. Просто не может. Сколько себе ни ври — не может.

Мысли прерывает тихий стук в дверь.

Олька.

По её лицу всё понятно ещё до того, как она заходит. Столько сочувствия, что аж физически тяжело. Я понимаю — она сама в шоке от всей этой истории.

— Мариш… ты как?

Изображаю улыбку. Дежурную. Натянутую. А что я могу ей ответить?

— Нормально. Жива. Функционирую.

Она фыркает. Подходит ближе.

— Не ври мне. Ты сейчас выглядишь так, будто собираешься либо разреветься, либо кого-то убить. Причём второго — с удовольствием.

Молчу.

— Мариш… — она вздыхает. — Я тут дозвонилась до Виталика.

Я поднимаю на неё взгляд.

— Какого ещё Виталика?

— Ну Виталика, помощника Ильи. Ты сама мне про него рассказывала.

Я? Я сама про него, кажется, знаю только имя.

— Приятный такой, — продолжает Олька, — вежливый до тошноты. Но зараза — ни слова лишнего. Всё одно и то же: «Что передать? Что передать?» Я ему и так, и этак намекала, что у меня не рабочий вопрос, а личный. А он — ни в какую. Стена.

Она плюхается на стул.

— Единственное, что удалось выяснить — Ильи сейчас нет. А когда появится — начал воду лить. Типа график плотный, командировки, сами понимаете…

Она смотрит на меня внимательно.

— Марин… странно это всё. Очень странно. Я не верю, что мужик вот так — раз — и исчез без объяснений. Может, правда что-то случилось?

Во мне поднимается злость. Глухая. Тяжёлая.

— Оль, мы это уже обсуждали, — говорю ровно, слишком ровно. — Давай не будем додумывать за других. За человека лучше всего говорят его поступки.

Она морщится.

— Вот именно. Поступки, Марин. И до этого его поступки вообще ни разу не были похожи на «поматросил и бросил». Мужик так не ведёт себя, если ему просто развлечься надо.

— Оль…

— Нет, подожди, — перебивает она. — Я не пытаюсь тебя утешить. Я пытаюсь понять.

Марина

Я себя уже извела ожиданием. Ночь снова вышла рваной — спала плохо, просыпалась от собственных мыслей. Единственное утешение — жара немного спала, и физически мне сегодня чуть легче.

А вот морально — нет.

Что мне принесёт эта встреча с Денисом Дмитриевичем? Сегодня он официально объявит, что со мной не хотят продолжать работу? Или просто вежливо попрощаются, прикрывшись формулировками про «оптимизацию» и «стратегию»?

Я видела его всего один раз — тогда, когда он лично представлял меня в должности. И вот теперь — снова личная встреча. Символично.

Я решила для себя: буду спрашивать прямо. Без истерик. Без догадок. Пусть скажет в лицо причины расторжения контракта.

И ещё… Илья. Про него я тоже спрошу.

Хотя какие, к чёрту, отношения, Марина? Очнись. Интрижка. Красивая. Короткая. Болезненная.

Но всё равно. Если в моей карьере вдруг произошёл такой резкий поворот — я хочу понимать, с его ли это подачи.

В двенадцать Олька заглядывает в кабинет:

— Приехал.

Я только киваю.

Через минуту дверь открывается, и ко мне заходит высокий, подтянутый, улыбающийся молодой мужчина. Он явно младше меня — и всё равно от него веет уверенностью и лёгкостью.

И странное дело: всё напряжение, которое я таскала в себе последние дни, вдруг немного ослабевает. Не исчезает — нет. Но перестаёт резать так остро.

Может, дело в его открытой улыбке. Может, в том, как спокойно он смотрит.

— Марина Юрьевна, здравствуйте. Вы очаровательны, как всегда.

Он протягивает руку. Я подаю свою — и он неожиданно легко касается губами моей кисти.

Блин. Это приятно. И совсем не по-рабочему.

Но почему-то я ловлю себя на мысли: если бы всё было совсем плохо, он бы так не делал.

— Денис Дмитриевич, — отвечаю я ровно. — Рада видеть вас лично. Присаживайтесь. Чай? Кофе?

— Нет, спасибо.

Он не садится сразу. Смотрит на меня внимательно.

Я решаю не тянуть.

— Что привело вас к нам лично?

Он едва заметно хмурит брови. Не играет. Не уходит от ответа.

— Марина Юрьевна… — делает паузу. — Вы тоже присаживайтесь.

Я сажусь в кресло, чувствуя, как внутри всё собирается в тугой узел.

— Я перейду сразу к сути, — продолжает он. — Вы умная женщина. Думаю, вы уже догадываетесь…

Он глубоко вздыхает. Видно — разговор ему даётся нелегко.

— Марина… вы мне очень нравитесь. И как руководитель. И как женщина.

Вот. Значит, не показалось.

— Но, к сожалению, — он разводит руками, — не всё решаю я.

Секунда паузы.

— Вяземский… генеральный директор… попросил меня расторгнуть с вами контракт.

Я знала. Я догадывалась. Но когда это произносят вслух — внутри всё равно что-то обрывается.

Значит, всё-таки Илья. Решил оборвать все ниточки, которые могли с ним ассоциироваться.

Зачем? Мы ведь даже по работе не пересекались.

Денис Дмитриевич молчит. Смотрит на меня внимательно — почти сочувственно.

— Илья Владимирович как-то аргументировал своё решение? — спрашиваю я, удивляясь собственному спокойствию.

— В том-то и дело, что нет, — качает он головой. — Я приводил доводы. Говорил, что под вашим руководством предприятие работает стабильно. Что вы грамотный, сильный руководитель.

Он усмехается безрадостно.

— Он на всё это только улыбнулся. И сказал, что это его личная просьба.

Я поднимаю взгляд.

— Понимаете… — продолжает Денис Дмитриевич, — он никогда лично ни о чём меня не просил. Практически не вмешивался в мою работу, хотя формально он генеральный. Даже когда мы выкупали фабрику, он учёл мою просьбу не сносить её, а оставить функционировать.

Он делает паузу.

— И сейчас… я просто не могу ему отказать.

Ни аргументы. Ни цифры. Ни логика — здесь ни при чём.

Мне кажется, что внутри поднимается волна. Не сразу — сначала где-то в животе, потом выше, к груди, к горлу. Волна гнева.

Вот так вот просто? Взял — и выкинул меня? Вот так спокойно, без объяснений, растоптал мою карьеру?

— А где сейчас Илья Владимирович? — спрашиваю я, и сама слышу, как голос становится жёстче. — Почему он сам мне это не сказал?

Трус?

Денис Дмитриевич заметно меняется в лице. Не резко — но я это улавливаю. Он чуть смещается в кресле, меняет положение корпуса, словно вопрос оказался для него неудобным.

Значит, не показалось.

— На данный момент Илья Владимирович в Новосибирске, — отвечает он после короткой паузы. — Там у нас тоже есть объект.

Он будто собирается с мыслями.

— Марина Юрьевна… у меня к вам есть предложение.

Я поднимаю брови.

— Мне правда жаль, что всё так вышло, — продолжает он. — И я не хочу, чтобы вы остались ни с чем. Я хочу предложить вам другую работу.

Вот как. Кажется, вопрос у меня написан прямо на лице, потому что он слегка улыбается — почти по-доброму.

— У меня есть приятель, — говорит он. — Мы буквально вчера общались. Он как раз жаловался, как сложно сейчас найти грамотного управленца. У него кондитерская фабрика в Воронеже.

Воронеж. В голове автоматически прокручивается расстояние. Километров восемьсот… может, тысяча.

Далеко.

И вдруг ловлю себя на мысли: а почему бы и нет? Подальше отсюда. Подальше от Москвы. Подальше от него. От Ильи.

— Я понимаю, что специфика совсем другая, — добавляет Денис Дмитриевич. — Но для грамотного управленца, коим вы являетесь, разобраться в тонкостях производства — вопрос времени.

— И ваш приятель готов рассмотреть мою кандидатуру? — уточняю я. — Даже зная, что я ничего не понимаю в производстве конфет?

Он улыбается шире. И мне кажется — с облегчением.

— Марина Юрьевна, — почти тепло говорит он, — я уверен, что вы прекрасно разберётесь и в конфетах. И да — я с ним сегодня утром говорил. Он готов хоть завтра с вами встретиться.

Ничего себе. Так оперативно.

Я делаю паузу. Потом всё-таки задаю вопрос, который жжёт изнутри.

— А как скоро Илья Владимирович попросил освободить меня от занимаемой должности?

Улыбка исчезает с лица Дениса Дмитриевича.

— Он не уточнял точные сроки… — осторожно говорит он. — Но я так понял — в течение месяца.

Я киваю.

— Ну что ж, — говорю спокойно, удивляясь собственной собранности. — Передайте Илье Владимировичу, что я не буду тяготить его своей кандидатурой. С завтрашнего дня освобожу кабинет.

Делаю короткую паузу.

— И да. Я принимаю предложение вашего приятеля.

Он явно выдыхает.

И в этот момент я отчётливо понимаю: Денис Дмитриевич — действительно хороший человек. Он приехал лично. Он не спрятался за письмами и формулировками. Он нашёл мне выход, а не просто вышвырнул за дверь.

И это вызывает во мне искреннее уважение и благодарность.

Зачем тянуть то, что уже давно решено?

Марина

Разговор с будущим работодателем оказался на удивление коротким. Похоже, для него главным аргументом стали рекомендации Дениса Дмитриевича. Зарплату он предложил в полтора раза выше той, что я получала сейчас. Для него было важно одно — чтобы я как можно быстрее вышла на работу. И я согласилась.

Про беременность решила не говорить. Не потому, что собиралась обманывать — нет. Просто хочу сначала понять, потяну ли сама. Специфика у конфет совсем другая, а без толкового главного технолога разобраться будет сложно. Надо увидеть всё на месте. Если пойму, что не справляюсь — тогда и разговор будет честный. С собой.

Когда я сказала об этом Ольке, она… заплакала. По-настоящему. Со всхлипами. У этой вечно жизнерадостной женщины было такое лицо, будто у неё отбирают не подругу, а жизненно важный орган.

— Ты вообще понимаешь, что делаешь?! — всхлипывает она. — Ты просто берёшь и уезжаешь!

— Оль…

— Нет, подожди! — вытирает нос тыльной стороной ладони. — А ты думаешь, что наличие рядом одной-единственной нормальной подруги — это что? Это как стабильная психика без психолога! А теперь что? Мне к кому идти со своими драмами? В интернет?!

— Оль, ты так говоришь, будто я на необитаемый остров уплываю, — пытаюсь улыбнуться. — Связь никто не отменял.

— Какая связь, Марин? — фыркает она сквозь слёзы. — Созвоны — это не то. Это суррогат дружбы. Подмена.

Пауза.

— А ты? Ты как без меня будешь? Тебе сейчас поддержка нужна больше, чем когда-либо. Ты одна, в чужом городе, да ещё и в положении! Это вообще нормально?!

Я вздыхаю. Потому что с каждым её словом — согласна.

— Оль… — тихо. — Это всё равно лучше, чем остаться без работы вообще. Это максимум на полгода.

— Полгода! — вспыхивает она. — «Всего лишь»!

— Рожать я поеду в Кинешму. Домой. В декрет — тоже там.

Она смотрит на меня долго. Потом вдруг обнимает так крепко, что у меня перехватывает дыхание.

— Я тебя ненавижу, — бурчит она мне в плечо. — И люблю. И снова ненавижу.

Я улыбаюсь сквозь ком в горле.

Мы с Олькой дружим со студенчества. Потом были расстояния, редкие приезды, созвоны — всё не то. А когда я пять лет назад переехала сюда работать, наша дружба словно переродилась. Мы стали ближе. По-настоящему. Радости и проблемы друг друга воспринимали как свои.

Конечно, мне будет её не хватать.

Квартира оплачена до конца месяца. Собственника я предупредила — в понедельник съеду. Сегодня поеду в Кинешму, поговорю с мамой и бабушкой. Завтра вернусь — и за выходные соберу вещи.

За пять лет их накопилось прилично. Хорошо хоть мебель и техника — хозяйские. А своё… своё придётся паковать долго. На это уйдут выходные. И ещё один вечер — обязательно. С Олькой. С чаем. Со слезами. И с пониманием, что дальше — новая жизнь.

Я приезжаю в родной город днём — и дома только бабушка. Мама ещё на работе. Что удивительно бабуля не на даче. Не в грядках. Значит, день особенный. Или чувствовала.

— Марин, ты чего? — удивляется она, едва я переступаю порог. — Среди недели? Случилось что?

— Случилось, — сразу отвечаю. — Но не плохое. Бабуль, не волнуйся.

Поздно. Она уже волнуется. На автопилоте присаживается на маленький диванчик в коридоре и прижимает ладонь к груди.

— Что случилось? — голос сразу ниже. Тише.

— Бабуль, ну перестань. Я же сказала — всё хорошо. Давай не в коридоре. Или ты меня даже в квартиру не пустишь?

Она спохватывается, отмахивается от собственных страхов.

— Проходи, проходи… Но не томи. Что случилось, Марина?

Я обнимаю её за плечи и мягко подталкиваю в комнату. Садимся рядом на диван — так, как сидели тысячу раз раньше. Только сейчас расстояние между нами кажется слишком маленьким.

— Бабуль… — начинаю я и на секунду замолкаю. — Я меняю работу. И переезжаю. В Воронеж.

— В Воронеж? — она морщит лоб. — Ты серьёзно? А почему не на Северный полюс сразу? Это же… — задумывается, — километров под тысячу.

Пауза.

— А что, там тоже текстильная фабрика?

— Бабуль, почему сразу текстиль? — слабо улыбаюсь. — Нет. Я еду руководителем на конфетную фабрику.

— Конфетную? — она смотрит на меня так, будто я сказала, что улетаю на Марс. — Марина, где ткань, а где шоколад? Почему не кирпичный завод сразу?

Прищуривается.

— Проблемы у тебя на работе?

Проницательная. Всегда была такой.

— Нет, — чувствую, как предательски теплеют щёки. — Там зарплата в полтора раза больше.

— Погоди… — бабушка вдруг выпрямляется. — А Илья? Он что, разрешает тебе уехать так далеко? Он же собирался на выходных приехать, знакомиться с матерью.

И сразу, без паузы:

— Вы ведь к его родителям ездили?

Слишком много вопросов. Слишком быстро. Я опускаю глаза — не выдерживаю её взгляда.

— Бабуль… мы расстались с Ильёй.

— Как расстались? Уже? — в голосе неподдельное удивление. — Мне казалось, он серьёзно настроен.

— Ну… так получилось.

— Марин, у вас что, было?

Я на секунду теряюсь. Странный вопрос от бабушки, но… всё равно ведь надо сказать.

— Было.

— Вот! — вздыхает она тяжело. — Я же тебе говорила. Вечно вы спешите, молодёжь. Всё быстрее, быстрее…

— Бабуль… — голос дрожит. — Я беременна.

Она замирает.

— Уже? — потом резко. — Погоди. Ты от Ильи беременна?

— Бабуль! — поднимаю глаза. — Ну как ты такое вообще можешь подумать. Конечно, от Ильи.

Дальше — слёзы. Её. Мои. Чай, который давно остыл. Я успокаиваю её, она — меня. В конце концов бабушка выдыхает:

— Ну что ж… Не самый худший вариант, конечно. Ребёнок — это жизнь. А мужчина… мужчины приходят и уходят.

Вечером приходит мама. Тут уже я почти не говорю — больше слушаю. Вопросы, тревога, попытки быть сильной. И снова — чай. И снова — слова поддержки.

Поздно ночью я оказываюсь в своей старой комнате. В той самой, где когда-то мечтала. Где верила.

Лежу и не могу уснуть.

Вспоминается детство. Дом без отца. Мечты о великой, чистой любви. О принце, который обязательно придёт. И мы будем счастливы. По-настоящему.

Принц внезапно появился. И так же внезапно исчез.

Слёзы катятся сами. Я отворачиваюсь к стене, прижимаю ладонь к животу. И проваливаюсь в сон.

Мне снится Илья.

Он улыбается. И мне снова кажется, что всё ещё может быть хорошо.

Но когда я просыпаюсь, реальность снова давит. Тяжело. Глухо. Никакого Ильи рядом. Никакой сказки.

Утром мы с мамой и бабушкой долго обнимаемся. Слишком долго — так, будто каждая из нас понимает, что впереди неизвестность. Я обещаю звонить. Часто. И возвращаюсь в Иваново.

Дальше всё происходит быстро и безжалостно. Коробки. Пакеты. Чемоданы. Они растут, будто сами собой, и в какой-то момент я понимаю, что моя машинка просто не вместит всю мою жизнь за последние пять лет.

Придётся часть оставить у Ольки. Заберу потом. Когда-нибудь.

Я смотрю маршрут: 800 километров. Тяжело, конечно. Но я решаю ехать сама. В моём положении рассчитывать можно только на себя. Значит — поеду. Значит — справлюсь.

Надо быть сильной. И я буду.

Но всё равно каждый час наворачиваются слёзы. Наверное, гормоны. Наверное.

Я вытираю лицо, делаю глубокий вдох. Надо собраться — через час придёт Олька. С ней ещё успеем наплакаться.

Звонок в домофон раздаётся неожиданно. Я подхожу, нажимаю кнопку, открываю дверь…

И в этот момент мне кажется, что земля уходит из-под ног.

Илья

Я не собирался лететь в Новосибирск. Вообще.

Для меня этот объект был закрыт. Рабочий кейс, доведённый до конца: завод выкуплен, активы разобраны, оборудование частично перепродано, земля — под застройку. Всё по стандартной схеме. Без сюрпризов. Без эмоций. Чисто.

Утром в понедельник мне позвонил Дима Ярцев.

— Илья, — сказал он без приветствий, — у нас проблемы.

Фраза из тех, после которых не задают уточняющих вопросов. Просто откладывают всё остальное и слушают дальше.

С Ярцевым меня свела Москва, когда я только начинал. Тогда мне было двадцать пять, ему — столько, сколько мне сейчас. Он был старше, опытнее, жёстче. И — главное — с ресурсом. Деньги, связи, понимание того, как устроен этот мир за пределами презентаций и отчётов.

Первый завод мы покупали на его финансирование. Можно сказать прямо: если бы не Дима, моего бизнеса в нынешнем виде не существовало бы. Он был не просто инвестором. Он был человеком, который знал, с кем можно договариваться, а с кем — лучше не спорить.

Ярцев был вхож в разные круги. От чиновников до людей, про которых не пишут в деловых изданиях. И умел держать баланс. Я не знаю, что именно он тогда во мне увидел — хватку, холодную голову или просто удачное совпадение. Но он сделал ставку. И она сыграла.

Именно поэтому сам факт его звонка насторожил.

Дима уже лет пять как жил в Швейцарии. Из бизнеса он формально вышел, оставшись акционером и серым кардиналом. Он не лез в операционку. И если уж он звонил лично — значит, ситуация выходила за рамки обычных рисков.

Проблемы были не по документам. По документам всё было идеально.

В этом я разбираюсь. Там, где речь идёт о крупных активах, я всегда контролирую всё лично. Юристы, аудиторы, проверки — всё проходилось не один раз. К этому заводу я тоже подходил сам. От и до.

Подкопаться было не к чему.

А значит, проблема была не в бумагах.

Новосибирск — город жёсткий. Там не любят, когда «московские» заходят тихо, быстро и с прибылью. Особенно если речь идёт о земле в хорошей локации.

Сначала пошли мелочи. Проверки. Пожарные. Экологи. Санэпидемстанция — привет из девяностых. Всё вроде бы в рамках, но слишком уж по расписанию. Одна за другой.

Потом начались «случайные» разговоры. С охраной. С начальником смены. Намёки. Вопросы без вопросов.

А потом управляющий на месте пропал с радаров почти на сутки.

Вернулся — бледный. Сдержанный. Слишком вежливый.

— Илья Владимирович, — сказал он по видеосвязи, — мне настоятельно рекомендуют пересмотреть планы по застройке земли.

Я сразу понял: это уже не административка.

Дима пытался решать всё из Швейцарии. Но такие вещи на расстоянии не решаются. Он не мог прилететь — для него цена возвращения в Россию была слишком высокой. Мы оба это понимали.

Поэтому ехать пришлось мне.

Наехало не государство. Не конкуренты. Те, с кем не судятся.

У завода оказалось «прошлое». Старые доли. Старые договорённости. Старые люди, которые считали эту территорию своей. И им было плевать, что сейчас всё оформлено юридически чисто.

Странно было другое — почему всё всплыло только сейчас, спустя полгода после сделки.

Ответ оказался прост: они ждали.

Я вылетел в тот же понедельник.

Разговор был короткий. Без криков. Без угроз.

— Либо вы отдаёте объект нам.

— Либо он вам будет не нужен. Вообще ничего не будет нужно.

Это не звучало как ультиматум. Это звучало как констатация факта.

Марине я писать не стал.

Сначала — потому что был уверен: разберусь за день-два. Потом — потому что стало ясно: не надо.

Когда такие люди начинают интересоваться твоими контактами, лучше, чтобы рядом не было никого лишнего. Особенно тех, через кого на тебя можно надавить.

Особенно той, которая стала для меня всем.

О наших отношениях никто не знал. Я не афишировал. Знали только родители. Да и то — без деталей. Кроме имени, о Марине никто ничего не знал.

Личный телефон я просто отключил и оставил в Москве. С собой взял только рабочий. В офисе дал чёткое указание: говорить, что у меня срочные вопросы в Новосибирске. Без подробностей. Всю информацию — только через Виталика.

Ему я так и сказал:

— Ничего лишнего. Никому.

Перед вылетом я зашёл к Денису. Денис — внебрачный сын Ярцева, курировал ткацкую фабрику в Иваново. Не знаю зачем, но тогда ему была нужна именно она. И я позволил завод не распродавать.

Я попросил его подыскать замену Марине.

Он возмутился. Спорил. Доказывал, что она сильный руководитель.

Да что мне доказывать. Я и так это знал.

Директоров можно найти сколько угодно. А любимая женщина у меня — одна.

Я хотел, чтобы она была рядом. Не урывками. Не на выходных. Постоянно.

План был простой: к выходным я возвращаюсь, закрываю вопрос в Новосибирске, знакомлю Марину с родителями, потом еду к её матери — и делаю ей предложение. Забираю её в Москву. Без компромиссов. Без расстояний.

Я даже представить не мог, что всё пойдёт совсем иначе.

В Новосибирске меня встретили вежливо. Даже слишком. Никаких подвалов, мешков на голове и показательных сцен. Просто разговоры. Просто давление. Просто ощущение, что за тобой внимательно смотрят — сколько ты готов прогнуться.

Мне предложили выкупить завод по цене ниже рынка. Очень ниже. Я отказался.

После этого мне недвусмысленно дали понять: это только начало. И что они не «бандиты», а люди, с которыми не спорят. И если я буду упрямиться, то ни завод, ни бизнес, ни спокойная жизнь мне больше не понадобятся.

Через три дня удалось выйти на нужного человека. Не главного — но приближённого.

Через пять — договориться о компромиссе.

Я уступил часть. Не землю — оборудование. Старые линии, которые всё равно планировал распродать.

Они хотели показать, что могут. Я показал, что умею договариваться, но не ломаться.

На этом этапе мне дали понять, что разговор не окончен.

Я ошибался, что так просто всё решилось.

Это не было похищением. Это было… ограничение свободы в рамках «договорённостей».

Ни угроз вслух. Ни насилия. Только чёткое понимание: ты здесь до тех пор, пока не станешь сговорчивым.

На десятые сутки ко мне привели человека Димы. Он был из той же иерархии, говорил спокойно и без эмоций. И очень ясно дал понять, что по их понятиям завод принадлежит «братве» уже давно. А всё, что мне сейчас предлагают, — это максимально цивилизованный вариант.

— Если откажешься, — сказал он, — завод всё равно заберут. Только тебе тогда уже будет всё равно.

Я думал. Трое суток думал.

С одной стороны — прогнуться сейчас и зафиксировать поражение. С другой — деньги можно заработать всегда. А жизнь и здоровье — одни.

И ещё была Марина. Женщина, с которой я планировал жить. Ради которой я вообще хотел всё это строить. Жить в постоянном страхе за неё я не собирался.

Ещё через два дня я согласился.

Мы договорились отдать завод — точнее, то, что от него осталось — за сумму, близкую к той, за которую мы его выкупили. Вероятно, Дима всё это время тоже давил по своим каналам, потому что на этот вариант они в итоге пошли.

Я вылетел из Новосибирска живым. И с пониманием, что ещё больше хочу жить. Жить с любимой женщиной и не ждать больше ни одного дня.

Марина

Мне мерещится?

Илья.

Собственной персоной. Стоит в дверях и улыбается — так, будто между нами не было этих двух недель тишины, больницы, увольнения, ночей без сна. Будто он просто вышел за хлебом и вот вернулся.

— Привет. Это тебе, — говорит он и протягивает букет.

Нежные пионовидные розы — молочные, с чуть розовым краем, ещё прохладные, с тонким, почти сливочным запахом. Те самые, от которых невозможно отмахнуться. «Извинительные», и какие-то… интимные.

Нет. Не мерещится.

В реальность меня возвращает касание его тёплой руки. Пальцы случайно задевают мои — и по коже, от ладони до самого сердца, будто проходит разряд.

Он. Реальный. Стоит передо мной и улыбается.

Ущипните меня.

Так, Марина. Ты сильная. Ты сможешь.

Меня накрывает сразу двумя волнами. Первая — злость. Глухая, тяжёлая, почти звериная. Вторая — он. Его взгляд. Его запах. Его близость.

И сердце предательски начинает биться так, будто хочет вырваться из груди. В утроенной скорости. Вопреки здравому смыслу.

Я смотрю на него — и на секунду кажется, что кроме него никого и ничего больше не существует. Ни коробок, ни чемоданов, ни моей новой жизни, которую я так старательно собиралась строить без него.

— Спасибо, — выдавливаю я из себя.

И всё. Больше слов нет.

Внутри всё сжалось в тугой узел. Кажется, ещё немного — и моё бедное сердце просто не выдержит этого накала.

Мы так и стоим на пороге. Молчим. Смотрим друг на друга.

Он разглядывает меня жадно, внимательно, будто пытается впитать каждую черту. Как будто я — не женщина, а воздух, который ему необходим.

— Мы так и будем стоять на пороге или ты всё-таки пустишь меня внутрь? — тихо говорит он. И уголок его губ едва заметно приподнимается.

— Ко мне сейчас должны прийти гости, — отвечаю я. Обида, наконец, находит выход. Пусть знает: он здесь лишний.

— И? — он чуть склоняет голову, будто действительно не понимает. — Если ты намекаешь, что при посторонних будет неудобно объясняться, я подожду. Когда они уйдут.

И прежде чем я успеваю что-то сказать, он сжимает меня за предплечья. Не грубо — уверенно. Чуть разворачивает в сторону комнаты и проходит в квартиру.

Я всё ещё прихожу в себя от его наглости, когда слышу, как за спиной мягко закрывается дверь.

Он подходит вплотную.

Слишком близко.

— Марина… — тихо. — Я соскучился.

Его ладонь ложится на мою щёку. Большая, тёплая. Такая знакомая. И ещё мгновение — и его губы коснутся моих.

— А я нет, — собираю остатки сил.

Лёгким движением отталкиваю его и прохожу в комнату.

Так. Надо поставить цветы. Надо чем-то занять руки. Надо дышать.

Его появление слишком резкое. Слишком неожиданное. Я не готова. Совсем. Я не знаю, как себя вести, что говорить, как сохранить достоинство и — самое сложное — не разрыдаться прямо перед ним.

Кладу букет на стол и иду в ванную наполнить вазу водой.

Благо, ваза не моя — арендодателей. Есть куда поставить цветы. Жаль будет их выбрасывать.

Господи, Марина, какие цветы? Соберись.

Я смотрю на своё отражение. Бледное лицо. Расширенные зрачки. Дрожащие пальцы.

Что он сказал? «Соскучился».

Что мне ответить? Спросить прямо, почему он не сказал мне в лицо, что я должна освободить кресло? Почему всё — через Дениса Дмитриевича?

Нет. Не буду.

Я не покажу, что мне больно. Я не покажу, что меня это задело.

Буду молчать.

Пусть говорит он.

Я просто выслушаю. С каменным лицом. С достоинством. И выставлю его из квартиры. Из своей жизни.

Да. Именно так.

Господи, дай мне сил.

Почему так дрожат пальцы?

Вдох. Выдох.

Пошла.

Он стоит у окна и рассматривает мои коробки. Молча. Долго. Я нарочно не смотрю на него — подхожу к столу, ставлю цветы в вазу, выпрямляюсь и только потом оборачиваюсь.

Он переживает? Или мне просто хочется в это верить?

Улыбается — но как-то неуверенно, будто эта улыбка ему самому не по размеру. Руки в карманах. Плечи напряжены. Нет, не фантазии. Он нервничает.

Я молчу. Не собираюсь облегчать ему задачу. Пусть выкручивается сам.

— Куда собралась?

Нахал. Сам меня уволил — и теперь спрашивает, как ни в чём не бывало.

— В сложившейся ситуации тебя не касаются мои перемещения, — голос звучит ровно, даже холодно. Я горжусь собой. — Илья, давай ближе к делу. Зачем ты приехал?

Он чуть приподнимает бровь. Замечает тон. Ему не нравится. А другого, дорогой, ты и не заслужил.

— Марина, я должен объясниться, — он делает шаг ко мне.

Я выставляю руку вперёд.

— Стой.

Он замирает.

— Послушай… Я виноват. Я знаю. Моё молчание две недели выглядит странно. Особенно в свете наших… отношений.

— Каких отношений? — слова вырываются резче, чем я планировала. — Илья, не было никаких отношений. Мы просто трахались.

Тишина. Густая. Тяжёлая.

Я сама не знаю, зачем сказала именно так. Но внутри у меня именно это и болит: для него всё было именно так.

— Марин, ну зачем ты… — он качает головой. — Ты же прекрасно знаешь, что это был не только секс.

Он делает вдох.

— Я знаю, что ты злишься. И ты имеешь на это право. Я правда думал, что решу всё за пару дней. Не ожидал, что всё так затянется.

Я молчу. Пусть говорит. Его слова сейчас ничего не меняют — поступки говорят громче.

— Марина, я не мог тебе позвонить.

Я усмехаюсь. Слабо.

— Правда? — спрашиваю сухо.

— Правда. Я не мог подвергать тебя опасности.

Ну конечно. С другими — мог. А меня — заблокировал.

— Марина, если бы у нас был только секс, как ты говоришь, я бы сейчас здесь не стоял. Я приехал за тобой.

Я поднимаю голову.

— Приехал за мной? — голос звучит чужим. — Илья, ты вообще слышишь себя? Мне неинтересно, зачем ты так говоришь.

И всё же продолжаю — потому что слишком много накопилось:

— Хорошо. Не мог или не хотел — это твоё дело. Но я не вещь. Я не позволю с собой так обращаться. Сегодня тебе удобно — ты здесь. Завтра неудобно — ты исчезаешь и блокируешь меня в телефоне. Я не позволю с собой…

Голос дрогнул. Чёрт.

— Марина, прости, пожалуйста… — он идёт ко мне, несмотря на мой жест «стоять».

Я отступаю, но он уже слишком близко. Слишком.

— Я не вносил тебя в чёрный список. Я оставил личный телефон в Москве. Я говорю правду.

Он говорит тихо, но жёстко.

— В Новосибирске были люди связанные с криминалом. И если бы они узнали о тебе — ты стала бы рычагом давления. Я не мог так рисковать.

Он смотрит прямо мне в глаза.

— Марин, ты слишком дорога мне.

Господи. Только бы не разреветься.

Он так близко, что я чувствую тепло, исходящее от него. Его запах. Его дыхание. И когда он кладёт руки мне на плечи и притягивает к себе, одна-единственная слезинка всё-таки срывается и скатывается по щеке.

Илья наклоняется и целует её.

— Не плачь, пожалуйста… — шепчет он, упираясь лбом в мой. — Я не могу без тебя. Слышишь? Не могу.

Он отстраняется совсем чуть-чуть.

Я смотрю на него сквозь влажные ресницы — и понимаю: я сдалась. Просто так. От одного его прикосновения.

Сердце бьётся так, будто сейчас разорвётся.

— Марина, я люблю тебя.

Я замираю.

— Ты…?

По моему лицу он всё понимает.

— Да. Ты не ослышалась. Я люблю тебя.

И в следующую секунду он отпускает меня — и опускается на одно колено.

В его руке — открытая коробочка с кольцом.

— Марина, выходи за меня замуж. Я хотел сделать предложение после знакомства с родителями. Но я больше не хочу тянуть. Мне важно, чтобы ты знала: я серьёзен. Сейчас.

Мир слегка плывёт.

Это не сон? Он правда только что признался мне в любви? И сделал предложение?

— Марина? — он всё ещё на колене. Брови сведены. Он волнуется. По-настоящему. — Ты выйдешь за меня замуж?

Мне кажется, у меня отнялся язык. Вот так вот — раз, и всё. Я переполнена эмоциями до краёв, до звона в ушах, до дрожи в пальцах — и не могу выдавить из себя ни слова. Просто стою, слёзы катятся по щекам, а я киваю головой, как болванчик.

Илья слегка, криво улыбается. Не самодовольно — растерянно и счастливо одновременно. Берёт мою руку. Осторожно. Почти благоговейно. Надевает на палец кольцо.

И как он угадал с размером?

Свет ловит грань — и огромный бриллиант вспыхивает так, что на секунду ослепляет. А может, это просто у меня всё плывёт перед глазами.

Илья поднимается с колена и притягивает меня к себе.

— Всё, — тихо говорит он, почти в губы. — Теперь ты моя. Навсегда.

И впивается в мои губы.

Жадно. Голодно. Собственнически.

А я?.. Я могу только подчиниться.

Я тону. Просто тону в этом поцелуе — в его напоре, в его силе, в том, как он держит меня, будто больше никогда не отпустит. Мир исчезает. Нет ни комнаты, ни коробок, ни обид. Есть только Илья. Его руки. Его губы.

Он целует долго. Его жадность постепенно сменяется нежностью — такой, от которой перехватывает дыхание. У меня кружится голова, ноги становятся ватными, и я точно знаю: если бы не его крепкие руки, я бы просто упала. Прямо здесь. Прямо у его ног.

Кажется, проходит вечность.

Илья отрывается от моих губ и всматривается в моё лицо. Внимательно. Тревожно. Будто боится спугнуть.

— Марин… — он касается моего подбородка. — Ты согласна? Скажи это вслух.

— Согласна… — мой голос едва слышен. — Да, Илья. Я выйду за тебя замуж.

Он не даёт мне договорить — снова целует. Глубже. Горячее. Так, будто в этом поцелуе — всё, что он не сказал за эти две недели.

Мне так много нужно у него спросить. Так много сказать. Но не сейчас.

Сейчас я хочу только одного — чтобы он целовал. И целовал. И не останавливался.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, Илья подхватывает меня на руки — легко, будто я совсем ничего не вешу — и несёт в спальню.

— Всё, — говорит он низко, уверенно. — Теперь ты всегда рядом со мной будешь. Вещи собрала — молодец. Сегодня же забираю тебя.

И именно эта фраза, странным образом, отрезвляет.

Я упираюсь ладонями ему в грудь, отнимая его лицо от своей шеи, по которой он уже успел пройтись горячими поцелуями.

— Илья… нам надо поговорить.

— Конечно, родная, — он улыбается, но в его взгляде уже совсем не разговор. — Только чуть позже. Марин, я так соскучился… Я всё это время помнил твой запах. Мне просто нужно почувствовать тебя. Совсем немного.

Его ладони скользят по моей коже, и тело мгновенно отзывается — предательски, остро. По позвоночнику пробегает дрожь, дыхание сбивается, будто он нажал какую-то тайную кнопку, известную только ему.

— Нет, — я с трудом заставляю себя говорить. — Сейчас.

Я глубоко вдыхаю.

— Зачем ты решил меня уволить?

Он замирает. Всего на миг. Но я чувствую это — как паузу между ударами сердца.

— Марина, — говорит он уже тише, — я не говорил тебя увольнять.

Его взгляд задерживается на моей груди, слишком откровенно, слишком жадно, и мне приходится сжать пальцы, чтобы не поддаться этому теплу, разливающемуся внутри.

— Я просил Дениса… — продолжает он, — начать искать тебе замену. Не потому что хотел от тебя избавиться. А потому что хотел тебя забрать.

Я перехватываю его руку.

— Илья. Договорим.

Он выдыхает, проводит ладонью по волосам — жест нервный, нетерпеливый.

— Я давно решил сделать тебе предложение. Ещё тогда, в поезде. Просто хотел сделать всё правильно. Познакомиться с твоей мамой. Не торопиться внешне… — он усмехается. — Хотя для себя я уже давно всё решил.

Он опять приближается, и я чувствую его тепло всей кожей — так остро, что колени предательски подгибаются.

— Я не хочу видеть тебя урывками, Марин. Мне мало выходных. Мало звонков. Мало всего. Я хочу, чтобы ты была рядом каждый день. Просыпаться с тобой. Засыпать с тобой. Просто жить.

Его губы касаются моей кожи — осторожно, почти спрашивая разрешения. Тело снова отвечает раньше разума. Я закрываю глаза.

Я уже почти не слышу слов. Они важны. Очень. Но не сейчас. Сейчас я чувствую — как каждое его прикосновение разливается внутри теплом, как отзывается каждая клетка, как исчезает сопротивление.

Я раньше думала, что близость — это не главное. Что можно без этого. Но именно сейчас понимаю: я хочу его полностью. И телом, и сердцем.

И именно в этот момент — как назло — резкий звук прорезает воздух.

Звонок домофона.

Я вздрагиваю и резко открываю глаза.

Господи… Я совсем забыла.

Оля.

Марина

Нажимаю кнопку домофона и, пока жду, что Олька поднимется, мельком смотрю в зеркало в прихожей. М-да. Вид у меня… соответствующий. Щёки пылают, губы припухшие, волосы взлохмачены. Пытаюсь пригладить их ладонями — бесполезно. Только хуже. Сердце всё ещё колотится, тело ощущает руки Ильи слишком явно.

Дверь распахивается — и в квартиру буквально врывается Олька.

— Ну наконец-то! Я уже думала, ты там уснула! — она трясёт передо мной пакетом. — Ты чего так долго открывала?

Я даже рот открыть не успеваю.

— Ой… — она прищуривается. — Ты что, спала? Чего такая лохматая? И красная чего? Марин, у тебя температура, что ли?

— Оль… — начинаю я, но она уже тянется ко мне.

— Стоять, — прикладывает ладонь к моему лбу. — В твоём положении болеть вообще нельзя! Ты хоть понимаешь, что у тебя там человек растёт?

— Оль, да подожди ты…

— Так, — убирает руку. — Лоб вроде холодный. Уже хорошо.

И тут же снова суёт мне пакет.

— Вот. Нашему бебику фрукты. Яблоки, груши. А тебе — ананасовый сок. Ты же его любишь.

Она проходит в коридор, не переставая говорить.

— А себе я, между прочим, кагор взяла. Не смотри так. Тебе нельзя — значит, всё мне. Кто-то же должен страдать.

— Оль… — я почти умоляюще.

— Сашку предупредила, что буду поздно, но в пределах разумного, — продолжает она, разуваясь. — Тебе завтра восемьсот километров ехать! В твоём положении! Ты вообще понимаешь, что ты ненормальная?

Я делаю шаг назад. Сердце уходит в пятки.

И тут Олька замолкает.

Резко. Не по-Олькиному.

Я вижу, как у неё медленно округляются глаза. Пакет с фруктами опускается вниз.

— …Марина… — тянет она. — А …?

Блин.

Очень медленно оборачиваюсь.

Илья стоит в дверях комнаты. Спокойный. Собранный. И слишком красивый для этой ситуации.

— Привет, — говорит он ровно.

Тишина.

— Так, — Олька переводит взгляд с него на меня и обратно. — Я правильно понимаю…?

Мне хочется умереть. Или провалиться. Или просто исчезнуть.

— Оль… — выдыхаю я.

— Подожди, — она поднимает палец. — Только не говори, что я сейчас лишняя, — она кивает на Илью.

— Марин… — пауза. — Ты ничего не хочешь мне сказать?

Я закрываю глаза. Не потому что не хочу отвечать — потому что внутри слишком много всего сразу.

— Так говорите, Оля, что «бебику фрукты» принесли? — голос Ильи звучит спокойно, почти ровно, но он смотрит не на неё. Он смотрит на меня. Так, что мне хочется провалиться. Нет. Ещё глубже.

— Оля, вы проходите, располагайтесь, — продолжает он. — А мы с Мариной сейчас кое-что проясним.

Он подходит ближе и совершенно естественным, почти собственническим жестом берёт меня за локоть. Не грубо. Уверенно. Так, будто мы давно уже мы. Проводит в спальню и закрывает дверь.

Тишина.

— Ну что, любимая… — его взгляд скользит по моему лицу, задерживается, а потом медленно опускается ниже. К животу. — Ничего не забыла мне рассказать?

Я молчу. Не потому что не хочу. Потому что не знаю, как.

— Ну? — тихо. — Чего молчишь?

Я делаю вдох. Потом ещё один. Слова застревают где-то между грудью и горлом.

— Илья… я… я… — голос предательски дрожит. — Я беременна.

Он замирает. На долю секунды.

А потом улыбается.

Подходит ближе. Кладёт ладонь мне на живот — осторожно, будто боится спугнуть. И от этого простого жеста по мне разливается такое тепло, что перехватывает дыхание.

— Марин… — тихо. — Почему сразу не сказала? Почему я должен был узнать о том, что у нас будет ребёнок, не от тебя?

Он прав. Такую новость должна сообщать мать. А не её подруга в прихожей.

— Я хотела… честно хотела… — слова путаются, сбиваются. — Просто не знала как. Думала — потом… после знакомства… А потом ты исчез… а теперь всё сразу… я не успела…

Я говорю, и сама понимаю, как беспомощно это звучит. Вроде взрослая женщина. А сейчас — будто растерявшаяся девчонка.

— Подожди, — он хмурится. — То есть ты знала давно?

Я киваю.

— И… это с первого раза? Тогда? В купе?

Я сглатываю.

— Да…

— Значит… уже около двух месяцев?

— Да…

Он вдруг притягивает меня к себе. Крепко. Так, что у меня внутри всё сжимается.

— Тебе повезло, что ты беременна, — выдыхает он мне в волосы. — Иначе я бы тебя сейчас же положил на колено и отшлёпал, чтобы и сесть не могла.

Я фыркаю сквозь ком в горле, но он продолжает, уже мягче:

— Два месяца, Марин. Два месяца… А я только сейчас узнаю. Не делай так больше никогда. Я хочу быть рядом. С самого начала. Я бы тебя сразу забрал, носил бы на руках. А ты… всё сама. Работа, дорога, магазин…

— Илья… — тихо. — Я беременна, а не больная. Женщины и без мужской поддержки справляются…

Он резко отстраняется. Смотрит прямо в глаза. Челюсть напряжена так, что я это почти физически ощущаю.

— Стой. То есть если бы я сегодня не приехал… ты бы просто собрала вещи и уехала? Даже не сказав, что я стану отцом?

Сердце ухает куда-то вниз. Он понял. Всё понял.

— Я думала… — слова даются с трудом. — Что не нужна… что для тебя…

Голос ломается. Слеза срывается и катится по щеке.

Илья меняется мгновенно.

— Марин… — тревожно. — Не плачь. Пожалуйста.

Он снова притягивает меня, целует лицо — лоб, щёки, виски.

— Прости. Я грубо сказал. Прости. Только не плачь, родная. Тебе нельзя…

И именно в этот момент меня будто прорывает.

Слёзы льются сами. Без причины. От напряжения. От страха. От облегчения. От того, что всё слишком важно.

Он садится на кровать, усаживает меня к себе на колени, прижимает голову к груди. Гладит. Медленно. Успокаивающе. Как маленькую.

Я всхлипываю, потом затихаю. Дышу его запахом. Чувствую, как он покачивает меня из стороны в сторону.

Кажется… Кажется, я нашла его слабое место.

Он испугался моих слёз.

Мы сидим так долго. Очень долго. Пока тишину не нарушает робкий стук в дверь.

Блин.

Олька всё ещё там.

Марина

Мне до жути стыдно перед Олькой. Рядом с Ильёй я словно теряю чувство реальности. Мир сужается до его взгляда, до его рук, до этого ощущения — я дома. Вот и сейчас смотрю в его глаза и тону, без шансов выплыть.

Но нет. Стоп. Соберись, Марина. Там за дверью — взволнованная подруга. И её явно не устроит версия «мы тут немного… отвлеклись».

— Идём, — бросаю я громко в сторону закрытой двери, всё ещё буквально приклеенная к Илье.

Тянусь, чмокаю его в лоб — нежно, почти бессознательно — и только потом заставляю себя отлепиться.

Олька стоит, сложив руки на груди, попой упершись в подоконник. Вся её поза — один сплошной укор. Вид такой, будто сейчас будет не разговор, а допрос с пристрастием.

Я решаю не тянуть.

— Будешь моей подружкой на свадьбе.

Выпаливаю — и всё. Олька замирает.

Губы вытягиваются в немом «чего?!», взгляд сначала скачет на моё лицо, потом резко — на руку. На кольцо. Бриллиант ловит свет и, подчеркивая серьезность моих слов, сверкает.

Но это же Олька. Две секунды — и она уже пришла в себя.

— Может, я тебя ещё за него не отдам, — кивает она в сторону Ильи. — Тоже мне, жених нашёлся. Я тут, между прочим, почти поседела за эти две недели, пока он пропадал! И отдавать подругу непонятно кому я не собираюсь.

И стреляет в Илью таким взглядом, что, будь он чуть менее уверенным мужчиной, уже бы искал путь к отступлению.

Её вообще не смущает, что он выше её раза в два и шире раза в три. Мелкая комплекция никогда не мешала Ольке чувствовать себя грозой района. Во взгляде читается одно: «Да я тебя порву».

— Оль… — начинаю я, но Илья опережает.

Он примирительно поднимает руки вверх — мол, сдаюсь — и даже улыбается.

— Всё верно, — спокойно говорит он. — Не пойми кому действительно нельзя её отдавать. Предлагаю для начала познакомиться с претендентом на руку и сердце поближе.

И, к моему полному шоку, он отлепляется от меня, подходит к Ольке и… приобнимает её за плечи. Легко, ненавязчиво. И мягко подталкивает в сторону кухни.

— Ну не пропадать же кагору, — продолжает он как ни в чём не бывало. — Хотя могу предложить и что-нибудь покрепче. Разговор, я так понимаю, будет серьёзный — значит, и аргументы нужны соответствующие.

Достаёт телефон, быстро кому-то набирает.

— Купил? Отлично. Поднимай.

И уже нам, как хозяин положения:

— Девочки, мой водитель сейчас принесёт ужин.

Поворачивается к Ольке, протягивает руку:

— Да, Ольга, я не представился. Илья. Хотя уверен — заочно вы меня знаете во всех подробностях, — подмигивает… мне.

Я мысленно стону.

Олька вдруг резко теряет весь свой боевой настрой. Руку пожимает. Улыбается. Улыбается! Как будто перед ней не «опасный жених подруги», а старый знакомый, с которым приятно посидеть.

В этот момент раздаётся звонок в домофон. Илья оставляет нас на кухне и выходит.

— Марин! — тут же шепчет Олька, вцепляясь в меня взглядом. — Ты обязана мне всё рассказать. Где он был? Что вообще произошло? Почему он тебя уволил? Когда свадьба? И как же Воронеж?!

На последнем вопросе Илья возвращается. В руках — большая плетёная корзина, как будто он собрался не ужинать, а на пикник.

Он начинает доставать оттуда пакеты. Один. Второй. Третий. Ощущение, что он выкладывает на стол половину гастромаркета.

— Да, Марина, — спокойно произносит он, — я тоже хотел бы узнать, о каком Воронеже идёт речь. Это туда ты собралась со всеми этими коробками? — кивает в сторону комнаты. — Решила рвануть от меня подальше… вместе с моим ребёнком?

У меня внутри всё холодеет.

Но тут его тон резко меняется. Из наигранно строгого — в подчёркнуто деловой. Он переводит взгляд на Ольку.

— Ольга, — говорит он серьёзно, — а вы куда смотрели? Как вы позволили своей беременной подруге так поступить? Вы же, судя по всему, очень умная и грамотная девушка.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

Лиса. Это он не зря. Олька всегда таяла, когда кто-то подчёркивал её ум.

И вот она уже расправляет плечи. Вот она уже кивает с видом человека, которому доверили важную миссию.

Всё. Приплыли.

Теперь я точно во всём крайняя.

Сидели мы часа два. Не меньше. Разговоры текли легко, кагор сменился коньяком, смех — воспоминаниями, а напряжение, накопившееся за эти недели, медленно, но верно отпускало.

В итоге Олька всё-таки набрала Сашку — и тот приехал за ней. Уже в прихожей она обнималась с Ильёй так, словно они не пару часов назад познакомились, а вместе в детский сад ходили. И это он ей лучший друг, а вовсе не я.

— Береги её, — строго сказала она ему, ткнув пальцем ему в грудь.

— Даже не сомневайся, — спокойно ответил Илья.

Я только закатила глаза.

Когда дверь за ней закрылась, квартира вдруг стала слишком тихой. И слишком маленькой для того напряжения, которое снова повисло в воздухе.

Илья набрал водителя.

— Сегодня не возвращаемся, — коротко сказал он. — Остановись в гостинице.

Пауза.

— Завтра будь у подъезда в семь… — он бросил на меня загадочный взгляд и усмехнулся. — Нет. В девять.

Отключился и уже мне, негромко:

— Марин, я так изголодался, что в семь мы точно никуда не выедем. Ты, я смотрю, собралась, — кивает в сторону коробок. — Это отлично.

Он притягивает меня к себе — просто, естественно, будто это самое логичное движение в мире — и целует прямо в коридоре.

И я снова не могу устоять. Никогда не могла.

Его губы нужны мне, как воздух. Как подтверждение, что я не одна. Как обещание защиты и уверенности в завтрашнем дне.

Они мягкие. Тёплые. С лёгким привкусом коньяка — того самого, который они с Олькой распивали, — но при этом с его собственным ароматом. Ароматом Ильи. Моего мужчины. Моего любимого.

Он целует глубже, языком лаская мой, и я растворяюсь. Руки уже живут своей жизнью — скользят по спине, талии, тянут платье вверх. И если честно… я совсем не против.

Но всё-таки нахожу в себе силы.

Я осторожно, но настойчиво разрываю поцелуй.

— Илья… нам надо поговорить.

Он смотрит на меня затуманенным взглядом, в котором горит живое, тёплое пламя. Кажется, мои слова доходят до него с трудом.

— Поговорим, — хрипло отвечает он. — Обязательно поговорим.

И снова тянется ко мне.

Я улыбаюсь — виновато, немного смущённо — и упираюсь ладонями ему в грудь.

— Подожди… — выдыхаю. — Я хотела обсудить Воронеж. Москву. Мою работу. Нас. Нашу жизнь…

Он прикладывает палец к моим губам, мягко, но уверенно.

— Марина, — говорит тихо. — Конечно, всё обсудим. Завтра. Утром. Всё решим. Обещаю.

Он склоняется ближе, почти касаясь лбом моего лба.

— Девочка моя… я правда так хочу тебя. Я еле сдержался при твоей подруге, когда ты потянулась за чашками, и платье задралось и проступило кружево… Марин, — усмехается, — ну посмотри на меня.

Я опускаю взгляд на его вздыбленную молнию и понимаю, что разговоры сегодня точно подождут.

И, кажется, эта ночь — тоже будет очень долгой.

Илья осторожно похватывает и несёт на кровать. Нависает надо мной и смотрит на мой живот. Легонько проводит по нему рукой и ладонь задерживается на животе — тёплая, бережная. В этом прикосновении столько нежности, что у меня перехватывает дыхание.

Он смотрит так, будто видит меня впервые. Будто я — чудо.

— Какая ты… — выдыхает он, и это звучит почти благоговейно.

Он снова налетает на мои губы. Я тянусь к нему, провожу пальчиками по его щеке, бороде, спускаюсь к шее и впиваюсь пальцами в коротко стриженные волосы на затылке. Чувствую увесистое кольцо и тепло от его тяжести.

Господи, как хорошо.

Его поцелуи медленные, глубокие, лишающие опоры. Я теряюсь в них, растворяюсь, забываю обо всём. Есть только он. Его запах. Его тепло. Я выгибаюсь, прося продолжения… стараясь теснее соприкоснуться с ним…

Илья тотчас же стягивает с меня трусики. И смотрит мне между ног. Его буквально начинает потряхивать от желания. Я знаю, я там вся мокрая. Я чувствую как влага стекает по ягодицам. Я ведь хочу его не меньше.

В его взгляде, который он не отводил от моей промежности, отразилось столько огня. И вот он рванул ремень. Стянул с себя брюки вместе с боксерами. Член словно пружина устремился вверх. Стянул рубашку через голову.

Геракл, мой...

Опустился на локти и шире развёл мои бёдра. Сквозь приопущенные веки вижу, что он сжимает челюсти, контролируя себя. Провёл членом по губкам, смазав моими соками и стал медленно погружаться.

Господи, как в первый раз. Он не спешит. И эта его медлительность сводит с ума. И когда он заполняет полностью, я опять ловлю удивление. Словно забыла какой он большой и не понимаю, что так меня распирает изнутри. Илья замирает и всматривается в моё лицо.

— Всё хорошо? Не больно? Я постараюсь не тревожить нашего малыша.

Я отрицательно мотаю головой и он начинает двигаться. Медленно. Почти нежно. Словно осторожничает. И от этого так невыносимо. Я вижу, чувствую что он сдерживается, контролирует каждое свое движение.

Он бережен — непривычно бережен. И от этого внутри всё сжимается ещё сильнее. Я цепляюсь за него, прошу без слов, и он слышит. Всегда слышит.

И постепенно темп становится более жадным, требовательным. Его яички хлестают меня по ягодицам с влажным звуком.

Одной рукой он болезненно-сладко сжимает грудь. Всматривается с вопросом в лицо. Видит моё молчаливое согласие. А как ещё может быть с ним. Я глохну от своих стонов. И он зарывается лицом мне в шею и ускоряется.

Господи, я сейчас взлечу.

Илья что-то спрашивает, всматривается в моё лицо в ожидании ответа. Но темп не снижает. И я не слышу. Ничего не слышу кроме этого ошеломляющего распирания внутри. И всё… дальше только звёзды.

Я просыпаюсь от щекотки на моём животе. Это Илья его целует и щекочет кожу бородой.

Теперь я точно знаю, что значит фраза “трахаются, как кролики”. Я на себе это испытала.

Кажется, каждый сантиметр моего тела чувствует прикосновение его губ, его ладоней, его языка.

Илья взял меня ещё раз. И ещё. Ночью. На рассвете.

Мир растворился. Осталось только чувство — глубокое, тёплое, настоящее.

Марина

Это было похоже на сон. Я словно на автопилоте доехала до Москвы, не до конца осознавая, как именно километры остались позади. Почти всю дорогу я смотрела на Илью. Он то говорил по телефону — коротко, точно, без лишних слов, — то работал в планшете, пролистывая документы уверенными движениями пальцев. Иногда делал пометки стилусом, иногда просто смотрел, нахмурившись, как будто собирал в голове целую картину из разрозненных деталей.

Я пыталась вникнуть в его разговоры, но быстро поняла — пока для меня это другой язык. Чужой. Большие цифры, сроки, решения, от которых зависит не один человек. И в этом всём — он. Спокойный. Собранный. Надёжный.

Утром, за завтраком, Илья вдруг сказал, будто между прочим, но я уловила в этом заботу:

— Я понимаю, что тебе будет тяжело просто сидеть дома.

Он посмотрел на меня внимательно, будто проверяя, не возражу ли.

— Я хочу, чтобы ты работала. В нашей компании. Какую именно должность — подумаем. Главное, чтобы тебе было интересно и чтобы ты чувствовала, что… в общем ну нравилось тебе.

Я тогда только кивнула, потому что слова застряли где-то внутри. Я правда не хотела растворяться в быту. Не потому что он плох — наоборот. А потому что я — это не только дом и кухня. И он это увидел. Принял. Поддержал. Он чувствовал меня так хорошо, что это даже пугало.

Переезд в другой город. Жизнь с мужчиной. Семья. Ребёнок. Всё это уже было слишком большим, слишком новым. Иногда мне казалось, что я просто не справлюсь. Но Илья… Он утром сжал мои пальцы над столом — крепко, уверенно — и этого хватило, чтобы внутри стало спокойнее. Будто он сказал: я рядом, мы вместе — без слов.

А ещё впереди была свадьба. Дата. Он попросил не тянуть — не позже месяца. Беременность скоро станет заметной, и он не хотел откладывать. Всё остальное он отдал мне на откуп.

— Первая и единственная, — сказал он тогда. — Значит, такая, как ты захочешь.

Хочешь большую и пышную — будет. Хочешь камерную и тихую — тоже будет.

Илья настаивал только на одном — чтобы я выбрала лучший медицинский центр и врача. Для меня. Для нашего ребёнка. Каждый раз, говоря о малыше, он обязательно касался моего живота — будто не мог иначе. Сегодня утром спросил, делала ли я УЗИ и знаю ли пол.

— Уверена, что будет дочь, — сказала я.

Он улыбнулся странно. Тепло. Как-то особенно.

В дороге он периодически отрывался от дел и смотрел на меня — вопросительно. Всё ли в порядке. Не устала ли. Через час пути попросил водителя остановиться.

— Выйди, пройдись немного.

И сам отложил планшет.

Мы стояли на обочине в какой-то маленькой деревушке и рассматривали старый дом с резными ставнями — такими, каких уже почти не осталось. Простые вещи. Тишина. Воздух.

Потом снова в путь. Потом я сама попросила остановиться у придорожного кафе — и в тот момент искренне удивилась: как я вообще собиралась ехать эти восемьсот километров одна?

Наверное, когда тебе не на кого рассчитывать, приходится быть сильной.

И вот — Москва.

Я смотрела в окно и не могла отвести взгляд. Она была другой. Огромной. Шумной. Быстрой. Стекло и свет, движение, масштаб. Здесь всё казалось больше — дома, дороги, люди, сама жизнь. Меня это одновременно пугало и завораживало.

Словно я попала в совершенно другую реальность. И теперь мне предстояло научиться в ней жить.

Квартира Ильи встретила меня тишиной и светом.

Не показной роскошью — а спокойной, уверенной. Просторная, высокая, с большими окнами во всю стену. За ними — вечерняя Москва: огни, движение, жизнь, которая не останавливается ни на секунду. Я будто оказалась внутри дорогого фильма, где всё на своих местах.

— Проходи, — сказал Илья, снимая пиджак и небрежно вешая его на спинку стула. — Чувствуй себя как дома. И будь дома. Это теперь наш дом. Мой и твой. И нашего малыша.

Как дома. От этих слов внутри что-то дрогнуло.

Я медленно прошла вглубь квартиры. Свет включался сам — мягкий, тёплый, ненавязчивый. Никаких лишних деталей, но при этом всё было… живым. Книги. Картины. Плед, небрежно брошенный на диван. Чашка на столе, будто он пил кофе и просто вышел на минуту.

— Хочешь чай? Или ужинать поедем? Или нет, лучше заказу ужин домой, — спросил он из кухни.

— Чай… — ответила я и вдруг поняла, что устала так, как будто прожила несколько жизней за один день.

Илья подошёл, взял меня за руку и усадил на диван.

— Сиди. Отдыхай. Сегодня надо отойти от дороги. Завтра всё распакуем.

Я наблюдала, как он движется по кухне — спокойно, уверенно, будто здесь всё подчинено ему. И это почему-то успокаивало. Не давило. Наоборот — давало ощущение защищённости.

Когда он протянул мне чашку, я обхватила её ладонями. Тепло сразу разлилось внутри.

— Ну вот, — сказал он, присаживаясь рядом. — Через полчаса доставят ужин, а пока чай. У меня откуда то рамашка была. Беременным полезно, я читал. Как ты себя чувствуешь?

Я подняла на него глаза.

— Страшно немного, — призналась честно.

Он улыбнулся — мягко, без тени иронии — и обнял меня, притянув к себе.

— Это нормально. Мне тоже когда-то было страшно. Просто теперь ты не одна. И я всегда рядом.

Я прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо. Его запах родной — окончательно выбил почву из-под ног. В хорошем смысле. Рука Ильи легла мне на спину, медленно, успокаивающе. Потом — на живот. Бережно. Почти благоговейно.

— Усталa? — тихо спросил он.

— Очень.

— Тогда сегодня — только ужин и сон.

Он поцеловал меня — неторопливо, глубоко, будто закрепляя обещание. В этом поцелуе не было спешки. Только тепло, принятие и чувство, что всё самое сложное — уже позади.

Утро в квартире Ильи наступило тихо.

Я проснулась не сразу — какое-то время просто лежала, прислушиваясь. За окном гудел город: далёкий шум машин, редкие сигналы, жизнь, которая уже давно началась без меня. Свет пробивался сквозь плотные шторы, мягкий, не режущий глаза.

Я в Москве. Я здесь живу.

От этой мысли внутри сжалось и тут же отпустило.

Ильи рядом не было. Постель была аккуратно застелена с его стороны, подушка чуть примята — значит, встал недавно. Я медленно поднялась, накинула его рубашку и пошла осматриваться уже не как гостья, а как… женщина, которая здесь останется.

Коробки стояли вдоль стены. Мои. Я открыла одну из них — и будто заглянула в прошлую жизнь. Свитера, привычные мелочи, рамка с фотографией, старая кружка, которую почему-то всегда брала с собой при переездах. Поставила её на полку на кухне — неловко, неуверенно, но оставила.

Потом ещё одну вещь. Ещё.

В шкафу освободилось место. Я аккуратно развесила одежду, отодвинув дорогие рубашки Ильи, стараясь не нарушить его порядок. В ванной поставила свою косметичку рядом с его бритвенными принадлежностями — и на секунду замерла. Так просто. А ощущение — будто шаг огромный.

Телефон завибрировал.

— Ну? — без приветствия выдохнула Олька. — Ты жива? Ты в Москве? Ты вообще понимаешь, что произошло?

Я улыбнулась.

— Жива. В Москве. Понимаю… частично.

— И как оно? — в голосе слышалась искренняя тревога. — Страшно?

— Немного. Но… хорошо.

— Ну всё, — хмыкнула она. — Значит, потеряла я тебя как подругу. Теперь ты у нас столичная дама.

— Оль, — рассмеялась я, — я в рубашке Ильи и сижу среди коробок. Какая дама?

— Самая настоящая, — уверенно сказала она. — Просто новая версия тебя.

Мы ещё немного поболтали — о пустяках, о дороге, о её делах. О том, что созвонимся позже, потому что я вдруг поняла — мне важно сохранить это ощущение утра.

Когда я отключилась, телефон тут же снова ожил. Илья.

— Ты проснулась? — голос спокойный, собранный.

— Да.

— Я звонил уже раз пять.

— Видела, — виновато улыбнулась я, хотя он меня не видел. — Разбирала вещи.

— Хорошо. Не спеши. Я сегодня загружен, но в час смогу вырваться на обед. Подойдёт?

— Да, конечно.

— Тогда я заеду. И… — пауза. — Доброе утро, любимая.

Эта фраза согрела сильнее любого кофе.

День пролетел незаметно. Я нашла свадебного организатора — молодую, уверенную девушку, с которой мы быстро поймали волну. Мы договорились встретиться завтра. И от осознания, что свадьба — это уже не абстракция, а конкретные шаги, сердце стучало быстрее.

К вечеру я решила приготовить ужин. Просто. Без изысков. Хотелось сделать что-то своё. На кухне оказалось всё — до мелочей. Я поймала себя на мысли, что улыбаюсь, помешивая соус, будто делаю это здесь уже давно.

Илья пришёл усталый, но довольный.

— Пахнет домом, — сказал он, снимая пиджак и целуя меня.

За ужином он внимательно смотрел на меня.

— Нашла клинику? — спросил между делом.

Я покачала головой.

— Пока нет. Их слишком много… я растерялась.

Он кивнул, взял телефон.

— Я скину тебе одну. Мне её рекомендовали. Посмотри, не торопясь.

Телефон тут же пискнул входящим сообщением.

Я подняла на него глаза.

— Спасибо.

— Нам важно, чтобы тебе было спокойно, — просто ответил он.

Я поняла: это не просто переезд. Это — начало.

Илья

Я всегда считал себя человеком рациональным. Цифры, сроки, договорённости — всё должно быть понятно и под контролем. Даже эмоции. Особенно эмоции.

Но когда мы зашли в кабинет УЗИ, я вдруг понял — ни черта здесь не контролирую.

Марина лежала на кушетке, чуть напряжённая, с этой своей привычкой сжимать пальцы, когда волнуется. Я взял её за руку сразу — даже не думая, просто потому что так было правильно. Её ладонь была тёплой, немного влажной.

— Всё будет хорошо, — сказал я больше себе, чем ей.

Врач что-то говорила, настраивала аппарат, экран загорелся — сначала просто серые пятна, линии, движение. Я пытался понять, разглядеть, уловить логику картинки, но вдруг врач произнесла:

— Вот сердцебиение.

И в этот момент что-то внутри меня… поехало.

Это был не абстрактный «ребёнок». Не слово, не мысль, не ответственность в будущем времени. Это было сейчас. Маленькое, живое. Моё. Наше.

Я смотрел на монитор и чувствовал, как подступают слёзы. Настоящие, взрослые, совершенно неуместные для мужчины, который привык держать лицо. Я сглотнул, напряг челюсть, глубже вдохнул. Нет. Не сейчас. Не при посторонних. Но рука сама сжала пальцы Марины сильнее.

— Всё хорошо? — тихо спросила она.

Я кивнул. Говорить не смог бы.

— Плод развивается согласно сроку, — продолжала врач. — Сердцебиение отличное. Размеры в норме.

Я вдруг понял, что улыбаюсь. Как дурачок. Так, как не улыбался уже давно.

— Пол хотите узнать? — буднично спросила врач.

Я машинально посмотрел на Марину. Она была уверена, что будет дочь. Я это знал. Она им еня пыталась убедить в этом. Видел по её лицу, по тому, как она уже разговаривала с этим ребёнком — мягко, нежно. Ей хотелось девочку. А мне? Мне хотелось ребёнка. Здорового ребёнка от Марины.

— Да, — сказала она.

Врач повернула монитор чуть иначе.

— У вас будет мальчик.

Я не сразу понял, что Марина замерла. Не испугалась — нет. Скорее… удивилась. Словно внутри неё что-то щёлкнуло и потребовало перестройки.

Я увидел, как она моргнула, как дрогнули губы.

— Сын, — тихо повторил я.

И это слово вдруг стало весомым. Настоящим.

После УЗИ нас проводили к врачу, которая ставила Марину на учёт. Молодая, спокойная, внимательная. Та самая редкая категория специалистов, которым сразу хочется доверять.

— Что беспокоило в первом триместре? — уточнила она, заполняя карту.

Марина неуверенно глянула на меня, а затем кивнула. Сама себе кивнула.

— Лежала пять дней в больнице… с давлением… в Иваново.

Я резко поднял голову.

— Пять дней? — переспросил я, уже не скрывая тона, — когда?

Врач тоже посмотрела на Марину внимательнее.

— Из-за чего был скачок давления? Были причины?

Марина замялась. Я почувствовал это ещё до слов.

— Мне сказали, что со мной разрывают трудовые отношения… — сказала она тихо. — Нервный срыв, видимо.

Я медленно выдохнул.

Вот тут внутри поднялась злость. Холодная, расчётливая. На себя, на неё, на Дениса — на ситуацию. Как я позволил беременной любимой женщине довести себя до больничной койки.

Врач сделала пометку.

— Значит, будем особенно внимательно следить. Дома есть тонометр? — Марина отрицательно покачала головой. — Значит надо приобрести. Назначим стандартный пакет анализов: кровь, моча, гормоны, скрининг. Давление — под контроль. Стресс исключить.

Я усмехнулся краем губ.

— Это я беру на себя.

Врач посмотрела на меня с одобрением.

— Вот и правильно.

Когда мы вышли из кабинета, Марина всё ещё была немного задумчива.

— Ты расстроилась? — спросил я прямо.

Она покачала головой.

— Нет… просто не ожидала.

Я остановился, развернул её к себе.

— Сын — это хорошо, Марин. Очень хорошо. Но главное — что он есть. И он наш.

Она улыбнулась. Понимаю, ей надо осознать. Привыкнуть к новой мысли.

Я снова взял её за руку — теперь особенно нежно. Ведь Марина — моя жизнь. И я за неё отвечаю.

Марина

Прошло два месяца с момента нашего переезда в Москву. Два месяца — как один длинный, насыщенный вдох, в котором было всё: тревога, восторг, усталость, новые люди, новые стены и ощущение, что назад дороги уже нет.

Илья хотел быстрее. Очень хотел. Но мы не успели — со свадебным организатором, с площадкой, с платьем. А я не могла иначе. Всё-таки это моя первая… и, я верю, единственная свадьба. Я хотела быть на ней собой. Такой, какой чувствую себя изнутри, а не просто «красивой невестой».

Платье я шила на заказ. По эскизу девушки, которую мне порекомендовал Денис Дмитриевич. Забавно, но, кажется, он сам был ею очарован. Упорно, почти трогательно добивался её внимания. Она — современный дизайнер-модельер, живая, дерзкая, с огнём в глазах. Денис как-то сказал мне между делом, что давно передумал дробить фабрику в Иваново. Хочет модернизировать производство. И как только добьётся расположения Карины — подарит фабрику ей. Чтобы она наполнила рынок своей одеждой. Я тогда только улыбнулась. И подумала, что мужчины, когда влюбляются, становятся удивительно щедрыми — не только на поступки, но и на мечты.

Мы продолжили работать вместе. Получился хороший тандем. Настолько хороший, что я иногда ловила на себе взгляды Ильи — с едва заметной, почти мальчишеской ревностью. Он что… ревнует? Меня это искренне смешило.

Я на пятом месяце. Маленький бегемотик — так я себя называю, глядя в зеркало. Платье подгоняли ещё раз — за неделю до свадьбы. Тело менялось быстро, словно жило по собственному расписанию.

А сегодня — особенный день. Сегодня я официально стану Вяземской. Моя красивая девичья фамилия останется в прошлом — как часть меня, но уже прожитая.

Сегодня я познакомлюсь с родителями и родственниками Ильи. Мы так и не успели за эти два месяца съездить в Кострому. И мне почему-то кажется, что Илья специально тянул. После того как узнал, что я лежала неделю на сохранении, он стал особенно осторожным. Бережным. Иногда даже чрезмерно.

Теперь в нашем доме нет новостей. Только лёгкие фильмы, спокойная музыка, что-то светлое. Мой душевный настрой для него — на первом месте.

Кажется, Денису Дмитриевичу тоже досталось «по первое число». Если наши обсуждения затягиваются больше чем на час, Илья обязательно вмешивается: перерыв, чай, отдых, а потом уже возвращаемся к делам. Но мне нравится работать. Очень. Я чувствую себя нужной. Включённой. Живой.

Когда я увидела Карину, сразу поняла: Денис тяготеет к женщинам с формами. Это почему-то несказанно меня порадовало. Потому что в свой первый визит в офис я чуть не впала в отчаяние.

Кругом — модели. Стройные, глянцевые, с силиконовыми грудями, накачанными губами, ресницами до бровей. Обтягивающие платья, каблуки, уверенные походки. А я… На их фоне я чувствовала себя простушкой.

Но то, как Илья смотрел на меня. Как вёл — бережно, спокойно, уверенно. Перечёркивало всё. Загоняло в дальний угол ту глупую, липкую ревность.

А потом я познакомилась с его помощником — Виталиком. Молодой, лет тридцати, накачанный, симпатичный, но главное — живой. Человечный. В его взгляде не было ни оценивающей липкости, ни скрытой насмешки. И мне вдруг стало спокойно.

И где-то через неделю меня накрыла простая мысль. Я поняла, почему Илья обратил на меня внимание.

Я выделялась.

Да, все эти столичные девушки были красивыми, ухоженными, стильными. Но ни одна из них не светилась душой. Они были словно отштампованы на одном заводе — одинаковые стандарты, одинаковые реакции, одинаковые улыбки.

А я была другой.

И, кажется, именно это стало моим самым главным украшением.

— Марина, пора, — тихо говорит Денис Дмитриевич, подходя ко мне и протягивая руку.

И именно он ведёт меня к моему мужу. Так сложилось — в моём роду нет мужчин. А Денис Дмитриевич сегодня у нас свидетель. С Олькой — естественно. И как-то очень правильно, что именно он сейчас рядом со мной. Спокойный, уверенный, надёжный.

Свадьба у нас небольшая. С моей стороны — Олька с семьёй, мама и бабушка. Со стороны Ильи — родители, пара тёток, дядя, их дети с семьями. И Денис Дмитриевич с Кариной. Немного людей, но каждый — не случайный. Каждый — по-настоящему важный.

Выездная церемония проходит на открытой площадке. Уже октябрь, но... Белая дорожка устлана лепестками пионов, по краям — лёгкие арки с живыми цветами, зеленью и белыми лентами, которые шевелятся от тёплого ветра. В воздухе пахнет цветами, свежей травой и чем-то сладким — кажется, ванилью. Где-то негромко играет живая музыка — скрипка и фортепиано. Так тихо и красиво, что хочется идти медленно, чтобы запомнить каждый шаг.

Мама плачет. Бабушка тоже. Олька держится, но я вижу, как блестят её глаза.

Марина

Пять лет пролетели как один день. Насыщенный день. Теперь я мама двоих мальчишек — четырёх и трёх лет. Да, у нас погодки. Лёша и Женя. Не успела я родить первенца, как Илья через три месяца сделал мне младшенького. И откуда только у него силы берутся?

Я, честно говоря, первые два года просто выживала. Правда. Вторая беременность далась мне тяжелее первой. То ли организм не успел восстановиться после родов, то ли нагрузка была слишком высокой — Лёшка оказался очень капризным. То ли все новорождённые такие. Хотя нет. Женька был совсем другим с первых дней. Колики — да, были, но не такие острые и не такие продолжительные. Зубки полезли быстрее, температура спадала легче. Да и внешне они разные.

Лёша — вылитый Илья на детских фотографиях. А Женька… он смешанный. Процентов тридцать моего, ну может сорок, но не больше. И темперамент у них абсолютно разный. Но люблю я их одинаково. И Илья любит одинаково.

Он с ними строг. Иногда мне кажется — слишком. О чём я ему периодически говорю после того, как уложу детей спать. А он отвечает:

— Марин, я мужиков ращу, а не цветочки. Вот родишь мне дочь — и буду с ней как с принцессой. А пацанам нужна твёрдая рука. Ты и так даёшь им много ласки, вот они тобой и манипулируют.

Это правда. Я и сама не думала, что буду такой мамой. Моё сердце сжимается каждый раз, когда кто-то из них спотыкается и падает. Я тут же мчусь — поднять, обнять, пожалеть, вытереть крокодильи слёзы. Правда, всё это — когда Илья не видит.

С ними он другой. Он учит их искать опору внутри себя. Каждый раз объясняет, что не важно, сколько раз ты упал — важно, сколько раз поднялся. Что боль от любого падения всегда проходит. Я смотрю и понимаю: он на физическом уровне воспитывает в них силу духа.

Но всё же… когда он не видит, я — самая настоящая мама-квочка. Ношусь с ними, как с цыплятами.

И вот опять он про дочь. Нет. После такого стремительного второго зачатия и тяжёлой беременности Илья проявил стойкость — вот уже три года не изливается в меня. Пока только уговаривает. Но я-то его знаю. Это «пока». Он просто даёт мне иллюзию выбора.

Я давно восстановилась после родов. Но сейчас третья беременность для меня — это окончательно повязнуть в быту. А я не знаю. Честно — не знаю. И, по правде говоря, не понимаю, куда за пять лет делись все мои амбиции насчёт карьеры. Мне стало неважно. Реально неважно.

Всё моё внимание — семье. И я счастлива. Очень.

Дети подросли, стало легче. Я освоилась в Москве. Не могу сказать, что полюбила — её темп всё ещё слишком высокий для меня. Но я в него и не окуналась. Всё было выстроено так, чтобы мне было максимально комфортно.

Илья перестал ходить на тренировки. Я уговаривала — говорила, что справлюсь. Но он ни в какую. После офиса сразу домой — ко мне, к детям. Мы переехали в загородный дом, у нас есть небольшой спортзал. Там Илья каждое утро занимается. Всё-таки мой Геракл любит, когда я смотрю на него с восхищением. Ему нравится блеск в моих глазах.

А я так и не полюбила спорт. Но купила себе коврик. И уже полгода, когда водитель отвозит ребят в садик, занимаюсь йогой по видео. Без тренера. И мне нравится результат.

Я похудела. Правда похудела. Двое маленьких детей, даже при наличии помощницы, дают о себе знать. Грудь, кормившая детей, никуда не делась, бёдра стали на размер шире. Но живот ушёл полностью. Я скинула пятнадцать килограммов от веса до первой беременности. И мне нравится. Особенно то, с каким обожанием Илья каждый раз смотрит на меня.

А вот третий ребёнок… Я правда не знаю. Реально не знаю, что делать.

Ладно. Решение придёт само собой. Я уже давно доверяю судьбе. Она подскажет.

А пока мы собираемся в Кострому. Свёкры в отпуске и очень просили привезти внуков на это время. Хотя я уверена — столько они не выдержат. Всё-таки возраст. А дети у нас очень шустрые. Это уже второй раз, когда мы оставляем их у родителей Ильи.

Полгода назад мы ездили в Иваново на три дня. Олька родила третьего пацана и попросила Илью быть крёстным. Тогда мы и оставляли наших парней в Костроме. И всё-таки даже три дня дались им с трудом. Свекровь старалась не показывать усталость, но я видела. Ребята у нас очень активные. А вы думаете, почему я так похудела?

На месяц? Нет, конечно. Мы с Ильёй решили — недельку. Ну, максимум две. Илья загадочно подмигнул и сказал, что берёт на работе двухнедельный отдых. Я спросила, может, мы тоже останемся в Костроме, но он только улыбнулся и ответил, что нет. У него, мол, есть очень важная миссия. И родители будут мешать.

И вот мы, наобнимавшись и нацеловавшись со всеми, отъезжаем от дома родителей. Я, конечно, не могу сдержать слёз расставания, но стараюсь, чтобы дети не заметили.

Машина трогается… но вместо трассы Илья сворачивает на парковку железнодорожного вокзала. Он останавливается, и я вопросительно смотрю на него.

— Ты чего? Что мы тут делаем?

— Пока ничего, — отвечает он загадочно, обходя машину и помогая мне выйти.

На мой вопрос он так и не отвечает. Достаёт из багажника дорожную сумку. И только потом, обернувшись, протягивает мне четыре билета.

— Будем делать дочку, — улыбается во все тридцать два. — Пошли, быстрее. Через десять минут поезд отправляется.

Я в шоке.

— Илья… какой поезд? Мы что, не поедем на машине?

— Марин, посмотри внимательнее на билеты.

Я смотрю. И не понимаю, что с ними не так.

— Это наш поезд. Наш вагон. И наше купе, — говорит он тихо. — Вспомним, как всё начиналось.

И в этот момент мне становится так тепло и спокойно, что я просто улыбаюсь и крепче сжимаю билеты в руках.

Кажется, судьба уже всё решила за нас.