В салоне огромного «Боинга», разрезающего ночное небо на высоте десяти тысяч метров над чернильной бездной Тихого океана, царила та особенная, убаюкивающая атмосфера дальнего перелета, когда монотонный, низкий гул турбин превращается в успокаивающий белый шум, а специфический запах разогретого самолетного кофе причудливо смешивается с ароматом дорогого парфюма стюардесс. Большинство пассажиров уже погрузилось в сон, накрывшись тонкими флисовыми пледами, но пятеро мужчин, занимавших центральные места в бизнес-классе, выделялись на этом сонном фоне странным, почти лихорадочным оживлением. Это была разношерстная международная компания, объединенная одной всепоглощающей, фанатичной страстью — военной историей. Курс лайнера лежал в Калифорнию, на «Living History» — самый масштабный фестиваль реконструкции десятилетия, где каждому из них предстояло на три дня исчезнуть из сытой современности и прожить их в шкуре солдата своей страны эпохи Великой войны.

Джон Макклейн, бывший полицейский из Оклахомы, человек-гора с широкой, ослепительно белой американской улыбкой, хлопнул по плечу своего соседа, едва не опрокинув пластиковый стаканчик с томатным соком на откидной столик.

— Витя, ты все-таки маньяк. В хорошем смысле этого слова, но абсолютный, законченный маньяк, — пробасил он, выразительно кивая на огромный, туго набитый прорезиненный мешок, что покоился в ногах у Виктора Волкова, занимая все свободное пространство и мешая вытянуть ноги. — Тащить с собой полный комплект советской морской пехоты образца сорок первого года? В ручной клади? Как таможня вообще пропустила этот арсенал через сканеры, учитывая нынешнюю паранойю безопасности?

Виктор лишь усмехнулся уголками губ, любовно поглаживая шершавый бок гермомешка, который, повинуясь профессиональной привычке держать все ценное при себе, не был сдан в багаж. Внутри лежала его гордость, результат годов поиска и трат — идеально подобранная, аутентичная до последней пуговицы и шва форма, и, конечно, макет винтовки СВТ-40.

Первое чувство, пробившееся сквозь плотную, ватную пелену небытия, было вкусом соли. Едкая, концентрированная горечь забила носоглотку Виктора, обожгла легкие и заставила глаза слезиться. Мир перевернулся. Исчез уютный салон бизнес-класса, растворился аромат кофе, стих гул турбин. Остался только оглушающий рев воды и всепоглощающая, плотная, как мазут, тьма. Тело крутило в гигантской стиральной машине, дезориентируя в пространстве. Ледяные пальцы течения рвали одежду, но температура воды… Она оказалась странной. Не обжигающе ледяной, какой должна быть в северной части Тихого океана или на высоте падения, а просто прохладной, почти теплой, словно в осеннем бассейне. Этот температурный диссонанс был первым сигналом неправильности происходящего, но мозг, занятый борьбой за выживание, отбросил его.

Дыхание Виктор задержал инстинктивно, еще в момент падения, на рефлексах, выработанных годами тренировок, но кислород в легких стремительно заканчивался, сгорая в топке паники. В висках стучали тяжелые молоты, требуя вдоха, который стал бы смертельным. В полной темноте под водой ориентация в пространстве исчезает за секунды. Можно плыть ко дну, искренне веря, что спасаешься, пока давление не раздавит грудную клетку. Рука, хаотично мечущаяся в воде, наткнулась на что-то твердое, гладкое, прорезиненное. Гермомешок! Стодвадцатилитровый «драйбэг» фирмы «Splav», который Виктор в самолете держал в ногах. Он был плотно скручен, внутри оставалось много воздуха, и теперь он работал как огромный спасательный буй, неудержимо стремящийся к поверхности. Окоченевшие пальцы Волкова вцепились в лямку мертвой хваткой. Мешок рвануло вверх, увлекая за собой человека, словно поплавок, выдергивая из смертельных объятий глубины.

Голова пробила пленку воды. Жадный, со всхлипом, вдох наполнил легкие воздухом. Воздух был влажным, насыщенным йодом и запахом гниющих водорослей, но, к удивлению Виктора, не морозным. Вокруг бушевало море. Но это был не океан с его длинной, тяжелой, маслянистой волной-зыбью. Здесь была злая, короткая, рваная волна, бьющая по лицу частыми, резкими пощечинами, заливающая глаза пеной. Вода была терпимой, градусов восемнадцать-двадцать — вполне комфортно для купания, если бы не шторм и не ночь.

— Джон! Клаус! — крик Виктора, тут же унесенный порывом ветра, остался без ответа.

Бег по ночной степи не имел ничего общего с утренней оздоровительной пробежкой. Это была изматывающая, звериная борьба с пространством, где каждый шаг вырывался у земли с боем, а легкие горели от нехватки кислорода. Хваленые современные ботинки с мембраной Gore-Tex и анатомической стелькой, конечно, спасали ступни от кровавых мозолей. Мокрая шерсть напиталась влагой, стала тяжелой, жесткой и натирала шею грубым воротником до крови. Ночной ветер, сухой и пронзительный, характерный для причерноморской осени, безжалостно выдувал остатки тепла из разгоряченного тела, заставляя зубы выбивать дробь, а пальцы коченеть на цевье винтовки.

Позади, со стороны берега, доносился лай, который то затихал, пропадая в складках пересеченной местности, то вспыхивал с новой силой, разносимый порывами ветра. Это были не злобные, низкие, уверенные голоса служебных овчарок, от которых кровь стынет в жилах. Это был беспорядочный, визгливый, истеричный брех разномастной деревенской своры. Румыны, видимо, не имели полноценных кинологических расчетов в этом секторе и пустили по следу местных дворняг, натасканных на охрану курятников, а не на поиск диверсанта. Но даже трусливая дворняга, обладающая нюхом и голосом, могла привести вооруженный патруль точно к цели, превратив беглеца в легкую добычу.

Путь пролегал по дну неглубокой балки, прорезавшей степь извилистым шрамом, скрытым от посторонних глаз. Склоны оврага густо поросли жестким, колючим кустарником — держи-деревом и терновником, чьи шипы были острыми как иглы. В темноте переплетенные ветки казались бесконечными рядами ржавой колючей проволоки. Они хлестали по лицу, оставляя горящие царапины, цеплялись за одежду, рвали штанины, словно сама природа, вставшая на сторону врага, пыталась удержать беглеца, не дать ему уйти. В памяти Виктора невольно всплыла карта Одесской области, внимательно изученная перед поездкой на фестиваль. Вывод был неутешительным: если точка приземления находится восточнее Одессы, в районе Григорьевки или Чабанки, то это глубокий тыл румынской 4-й армии. Линия фронта проходит значительно западнее, ближе к Аджалыкскому лиману. Чтобы выйти к своим, нужно двигаться на юго-запад, к морю, или пытаться просочиться через линию фронта у перешейков лиманов. Но там, скорее всего, сплошные минные поля, пулеметные гнезда и секреты, пройти через которые незамеченным практически невозможно.

Спасение от преследующих собак нашлось неожиданно — дно балки оказалось покрыто толстым слоем вязкой, соленой грязи. Лиманная грязь, считавшаяся целебной в мирное время, сейчас стала единственным стратегическим союзником. Она обладала резким, удушливым сероводородным запахом, который надежно перебивал человеческий дух и сбивал со следа даже самых чутких псов. Полкилометра изнурительного марша по чавкающей жиже, погружаясь по щиколотку в холодное, скользкое месиво, закончились выходом на каменистый уступ, где грязь подсохла и превратилась в твердую корку. Лай стих окончательно, растворившись в ночной тишине. Собаки потеряли след, и погоня осталась позади.

Тело рухнуло под раскидистый куст дикой маслины, даря долгожданную передышку. Сердце колотилось о ребра так сильно, что пульс отдавался в ушах глухими, ритмичными ударами. Пришло время перевести дух, восстановить сбившееся дыхание и трезво оценить обстановку. Небо над головой было усыпано мириадами звезд — ярких, южных, по-осеннему холодных и колючих. Созвездие Большой Медведицы, опрокинув свой ковш, четко указывало на Север, служа единственным надежным ориентиром в этой чужой ночи. А зарево… Зловещее багровое зарево стояло на юго-западе, там, где должна быть Одесса. Небо в той стороне то и дело озарялось оранжевыми и желтыми вспышками, беззвучными на таком расстоянии. Спустя несколько секунд долетал глухой, ворчащий гул, похожий на раскаты грома перед надвигающейся грозой. Это работала артиллерия. Враг бил по городу непрерывно, методично перемалывая жилые кварталы и укрепления защитников, не давая им ни минуты покоя.

Необходима была полная инвентаризация имеющихся ресурсов. В руках Виктора — тяжелая трофейная винтовка, австрийский «Манлихер» образца 1895 года, основное оружие румынской пехоты. Система была знакомой по историческим справочникам: затвор прямого действия, открывающийся рывком назад и закрывающийся толчком вперед. Это обеспечивало высокую скорострельность, за что винтовку прозвали «пулеметом среди винтовок» в Первую мировую, но имело существенный минус: открытое окно ствольной коробки, куда легко набивалась пыль и грязь. Пришлось оторвать кусок подкладки бушлата и тщательно, с маниакальной педантичностью, протереть затвор и пазы от налипшего песка — малейшая песчинка могла привести к клину в самый неподходящий момент. В магазине обнаружилась полная пачка на пять патронов калибра 8×50R. Пули тупоконечные, тяжелые, старого образца — попадание такой пули наносит страшные рваные раны, дробит кости в крошево, оставляя выходное отверстие размером с кулак. Еще четыре картонных пачки нашлись в кожаных подсумках убитого солдата. Итого двадцать пять выстрелов. Это ничтожно мало для современной войны, где боекомплект измеряется сотнями патронов, поэтому придется беречь каждый, стреляя только наверняка.

Граната — немецкая М-24, знаменитая «колотушка» на длинной деревянной ручке. Румыны, как верные вассалы Рейха, часто использовали качественное немецкое снаряжение. Это была удача: «колотушка» — вещь надежная, ее можно метать далеко благодаря рычагу ручки. Главное, чтобы терочный запал не отсырел. Проверка нижней крышки показала, что шнурок с фарфоровым шариком на месте и сухой.

Однако самый острый вопрос касался воды. Во рту пересохло так, что язык казался наждачной бумагой, намертво прилипшей к нёбу. Губы потрескались и кровоточили при любой попытке облизнуть их. Морской воды было проглочено немало во время жесткого «приводнения», и теперь жажда мучила втройне, вызывая легкую тошноту и головокружение. Обезвоживание в степи — враг не менее опасный, чем вражеский патруль, способный убить медленно и мучительно. Нужно было идти, пока темно, потому что днем в голой степи, лишенной лесополос и глубоких оврагов, одинокую фигуру засекут за километр. Степь пахла полынью, чабрецом и вековой пылью. Этот запах был древним, неизменным, не меняющимся столетиями; так пахло здесь и при скифах, и при казаках, и будет пахнуть после этой войны.

Через час изматывающей ходьбы впереди, в предрассветной серой мгле, начали проступать неясные силуэты. Это были тополя — высокие, пирамидальные деревья, выстроившиеся в ряд, как скорбные часовые, охраняющие покой. А за ними белели стены хат под соломенными крышами. Хутор выглядел совершенно вымершим. Ни огонька в окнах, ни лая собак, ни мычания скотины — только скрип открытой ставни, раскачиваемой ветром, нарушал мертвую тишину. Зловещее место, откуда ушла жизнь, но там могла быть вода, ради которой стоило рискнуть. Приближение к крайней хате было предельно осторожным, крадучись вдоль полуразвалившегося плетня, стараясь не производить ни звука. Забор местами был повален, во дворе валялось перевернутое корыто, а в пыли виднелись четкие, свежие следы протекторов мотоциклетных шин. Здесь уже были гости, и гости незваные.

У старого колодца-журавля, чья длинная жердь торчала в небо как виселица, стояла одинокая фигура. Женщина крутила ворот, с трудом поднимая тяжелое ведро, и ржавая цепь предательски скрипела на всю округу, выдавая присутствие человека. Это был огромный риск: она могла закричать, позвать солдат, ударить в рельс, подняв тревогу. Но без воды смерть наступит раньше, чем от пули. Фигура в грязном бушлате бесшумно отделилась от тени забора и шагнула вперед.

Солнце, поднявшись в зенит, превратило выжженную сентябрьскую степь в раскаленную сковороду. Воздух дрожал над полынью, искажая очертания горизонта маревом, похожим на жидкое, расплавленное стекло. Жажда, ненадолго утоленная на хуторе ледяной водой из колодца, вернулась с удвоенной, злой силой, от которой язык прилипал к нёбу, а губы трескались до крови, лопаясь при каждой попытке сглотнуть вязкую слюну. Каждый вдох горячего, пыльного воздуха обжигал легкие.

Бег трусцой помогал держать темп и не сбивать дыхание, загоняя усталость вглубь тела. Ритм «вдох-вдох — шаг, выдох-выдох — шаг», вбитый на марафонах и горных тренировках в прошлой жизни, работал безотказно, как швейцарские часы. Но здесь не спортивная трасса с пунктами питания. Здесь на плечах висели килограммы смертоносного железа: тяжелый трофейный MP-40, кожаные подсумки, набитые снаряженными магазинами, бинокль, болтающийся на шее и бьющий по груди при каждом резком движении. И рана. Она начала дергать. Пульсирующая, тупая, горячая боль в левом плече отдавала в шею, словно кто-то невидимый дергал за натянутую струну внутри мышц. Повязка пропиталась кровью, потемнела и подсохла, превратившись в жесткую, царапающую корку, под которой пульсировало воспаление. Мысль о сепсисе холодила затылок. В сорок первом году антибиотиков на фронте нет. Пенициллин — пока лишь лабораторная экзотика где-то в Британии. Надежда только на собственный иммунитет и солдатскую удачу.

Небольшая ложбина, поросшая жестким, колючим кустарником, стала местом для короткого привала. Нужно было осмотреть плечо и перевести дух. Фляжка, снятая с убитого мотоциклиста, была отвинчена дрожащими руками. Резкий, сивушный запах дешевого шнапса ударил в нос, выбивая слезы. Спирт — лучшее лекарство и дезинфектор в полевых условиях. Глоток обжег горло огнем, но мгновенно прояснил голову, отогнав ватную усталость и страх. Бинт был размотан. Зрелище так себе: пуля прошла по касательной, вырвав клок мяса, края раны черные, запекшиеся, но глубокого проникновения нет, кость цела.

Зубы стиснуты до скрипа. Шнапс плеснут прямо на открытое, пульсирующее мясо. Сдавленный хрип вырвался из горла, глаза полезли на лоб, брызнули невольные слезы. Боль была ослепляющей, белой, заполняющей всё сознание, вытесняя мысли. Минута раскачивания из стороны в сторону, баюкая раненую руку, как ребенка. Дезинфекция проведена. Плечо снова замотано, узел затянут зубами. Боль — это сигнал жизни. Если болит — значит, нервные окончания живы, значит, организм борется.

Впереди, километрах в двух, блестела широкая полоса воды, отражая высокое небо. Лиман. Скорее всего, Куяльницкий или Аджалыкский — точнее без карты сказать было сложно. За ним — наши. Линия фронта. Спасение и опасность одновременно.

Передвижение пошло ползком. Вставать в полный рост на открытой местности было самоубийством — любой наблюдатель с биноклем, любой пулеметчик на той стороне засечет одинокую фигуру за километры. Метров через триста характер местности изменился. Земля перед полосой прибрежных камышей была странно взрыта. Свежие кочки, неестественно ровные бугорки, выделяющиеся на фоне сухой травы. Минное поле. Взгляд, напряженный до рези, выхватил характерный бугорок, присыпанный пожухлой растительностью, и блеск тонкой, как паутинка, стальной нити против солнца. Растяжка. Работа хаотичная, не немецкая. Немцы ставят аккуратно, по формулярам, создавая сплошные зоны поражения. Здесь минировали в спешке, при отходе, хаотично разбрасывая смерть, лишь бы задержать врага хоть на час. ПОМЗ-2. Противопехотная осколочная мина заграждения. Чугунная ребристая «рубашка» на деревянном колышке, проволока от чеки. Смерть в радиусе пятнадцати метров. Идти здесь — безумие. Обходить — потеря драгоценного времени, которого нет. Танки и тяжелая артиллерия идут быстрее пешехода.

Шомпол от брошенного кем-то карабина стал щупом, продолжением руки. Тело прижалось к земле, нос уткнулся в пыль, вдыхая запах сухой полыни. Сантиметр за сантиметром. Шомпол втыкался в землю под острым углом, чтобы нащупать корпус мины или растяжку, но не нажать на взрыватель нажимного действия. Пот заливал глаза, щипал ссадины на лице, но вытирать его было некогда. Вот она. Тонкая стальная проволока в жесткой траве, натянутая на уровне щиколотки. Стебли аккуратно раздвинуты. Колышек, зеленая ребристая граната. Усик чеки чуть отогнут, готовый выскочить от малейшего натяжения. Одно неловкое движение — и конец. Английская булавка с изнанки воротника — старая привычка, ставшая спасением. Она вошла в отверстие чеки, блокируя ударник. Усики разогнуты. Растяжка снята с колышка. Запал МД-2 выкручен и отброшен в сторону. В кармане оказался тяжелый ребристый чугунный корпус Ф-1. Знаменитая «лимонка», надежнее немецкой «колотушки». Трофей, добытый на минном поле.

Берег лимана встретил зловонием гниющих водорослей, йода и тучами мошкары, которая лезла в глаза и нос. Вода была мутной, серо-зеленой, неподвижной, как масло. Вплавь нельзя — оружие и рана намокнут, соль разъест мясо. Пришлось искать брод. Ил засасывал ноги по колено, черная жирная грязь пахла сероводородом и смертью. Автомат пришлось держать над головой на вытянутых руках, балансируя на скользком, неровном дне. Вода дошла до пояса, холодя низ живота и проникая под одежду.

В густых камышах что-то темнело. Лодка? Надежда на переправу вспыхнула и тут же погасла. При ближайшем рассмотрении это оказались тела. Трое в черных, раздувшихся от воды бушлатах. Они лежали лицами вниз, покачиваясь на мелкой волне, словно спали. Вода вокруг была темной, густой от крови. Краснофлотцы. Разведгруппа, наткнувшаяся на засаду при попытке перехода. Расстреляны в воде, не успев сделать и выстрела. Ближайший был перевернут. Молодой парень, совсем мальчишка, лицо белое, обескровленное, глаза широко открыты и смотрят в небо. Бескозырка плавала рядом, зацепившись лентой за камыш. Золотые буквы на черной ленте: «Черноморский флот». Собственная бескозырка была «лысой», без лент. Мокрая, тяжелая бескозырка убитого парня заняла ее место. Она села плотно, закрывая уши от ветра. Молчаливое обещание мести было дано этому парню и его товарищам. Документы искать было бессмысленно — вода уничтожила бумагу, да и фото в книжке все равно другое.

Другой берег встретил крутым глинистым склоном, на который пришлось карабкаться, цепляясь пальцами за корни травы. Сил почти не оставалось, ноги дрожали от перенапряжения, мышцы горели огнем. Грязь стекала ручьями с одежды, засыхая серой коркой на ветру. На верху, на гребне холма, были видны линии окопов. Пустые? Или затаившиеся?

— Стой! Кто идет?!

Полевой лазарет располагался в глубокой, извилистой балке, врытой в землю так основательно, что даже близкие разрывы немецких мин отдавали здесь лишь глухим дрожанием дощатого настила под ногами. Воздух был тяжелым, густым, хоть ножом режь. Пахло карболкой, йодом, нестираными бинтами, махоркой и тем сладковатым, тошнотворным запахом, который ни с чем не спутать — запахом гниющей плоти и запекшейся крови.

— Терпи, казак, — бормотал пожилой военврач с усталыми, красными от бессонницы глазами, орудуя металлическим пинцетом в левом плече. — Атаманом будешь. Хотя с такой дыркой в плече танцевать тебе пока не светит.

Виктор шипел сквозь стиснутые зубы, вцепившись здоровой правой рукой в край грубо сколоченного операционного стола так, что побелели костяшки. Обезболивающего не было. Вернее, оно было, но его берегли для ампутаций и полостных операций. «Наркоз для бедных» — глоток разбавленного спирта — лишь слегка притупил чувства.

— Удивительно, — проговорил врач, накладывая швы грубой, суровой ниткой. Игла протыкала кожу с неприятным хрустом. — Рана рваная, грязная, ты с ней по болотам ползал, в грязи валялся. А воспаления почти нет. Ткани чистые, розовые, как у младенца. На тебе заживает как на собаке, парень. Другой бы уже в жару валялся с сепсисом.

— Генетика хорошая, доктор. И в детстве кашей кормили хорошо.

На самом деле, это была не только генетика. Это было питание двадцать первого века, полное витаминов и микроэлементов, которыми был насыщен организм Виктора. Это были прививки, о которых в сорок первом году даже не слышали. Иммунитет, закаленный современной медициной, работал как танк Т-90 против мопеда, перемалывая инфекцию на подступах. Но объяснять это старому доктору, который валился с ног от усталости, было бы безумием.

Когда перевязка закончилась и Виктору дали глотнуть мутной, теплой воды из жестяной кружки, он огляделся. Землянка была забита под завязку. Раненые лежали на нарах в три яруса, некоторые — прямо на земляном полу, на охапках соломы. Стоны, бред, молитвы, матерщина сливались в единый гул. В углу лежал парень без ног, совсем мальчишка, который просил у санитарки закурить. Рядом — матрос с полностью замотанной головой, где была лишь щель для рта, пытался петь «Раскинулось море широко», но сбивался на булькающий хрип. Это была цена того прорыва, который удалось остановить. И это была лишь малая часть той кровавой жатвы, которую собирала война каждый день.

— Держись!

Крик Виктора сорвался с пересохших губ одновременно с резким рывком тела. Его ноги, обутые в тяжелые ботинки, с силой оттолкнулись от покатой, влажной от ночной росы жестяной кровли, швыряя корпус в спасительную тень массивной кирпичной трубы. Пули цокнули по черепице ровно в том месте, где секундой назад находилась голова главстаршины.

Пф-ф-ф! Пф-ф-ф! Звук был мерзким — тихое, злобное шипение, похожее на плевок рассерженной кобры. Глушители. В общем, нарастающем грохоте начавшейся бомбежки, под аккомпанемент надсадного лая зенитной артиллерии и далекого воя падающих бомб, эти сухие хлопки были почти неразличимы для постороннего уха. Но здесь, на крыше, в вакууме схватки, каждый такой звук звучал как удар молота по натянутым нервам. Били прицельно, экономно, без суеты, характерной для новичков.

Спина Виктора вжалась в холодный, шершавый кирпич трубы. Легкие горели огнем, требуя кислорода, а левое плечо пульсировало тупой, ноющей болью, напоминающей о недавнем ранении на хуторе. Пальцы привычно скользнули по магазину «Вальтера», проверяя боезапас. Пусто. Затвор встал на задержку, обнажив масленый металл патронника. Последние патроны ушли на то, чтобы прижать врага к парапету и дать возможность отползти раненому Сиротину. Арсенал исчерпан. В наличии только нож — переточенный трофейный штык, висящий на поясе, пустая граната-колотушка, годная разве что как увесистая дубинка, и холодная, расчетливая злость загнанного в угол зверя.

Противников двое. Профессионалы из Абвера или полка «Бранденбург» — обычная пехота так не работает, не двигается по крышам с кошачьей грацией. Сквозь шум ветра донеслись короткие, отрывистые команды на немецком. Они расходились веером, обтекая укрытие с двух сторон, беря жертву в классические клещи. Высунуться влево — пуля, вправо — то же самое. Математика смерти.

Сиротин лежал в трех метрах, за скатом крыши, в глубокой тени слухового окна. Живой — оттуда доносилось хриплое, натужное дыхание, перебиваемое сдавленными стонами, но в этом бою старшина больше не помощник. Его ППШ валялся рядом бесполезным куском штампованного железа в ослабевших руках.

— Russe, gib auf! (Русский, сдавайся!) — голос прозвучал совсем рядом, слева, с отчетливой издевательской ноткой. — Du hast keine Chance! (У тебя нет шансов!)

Они считали, что загнали крысу в тупик. Рассчитывали, что жертва будет сидеть, парализованная страхом, и ждать контрольного выстрела. Им было невдомек, что крыса, которой некуда бежать, прыгает на горло. И уж тем более они не могли знать, что их противник прошел школу войны двадцать первого века, где городской бой в трех плоскостях возведен в ранг науки.

Взгляд Виктора метнулся вверх. Над трубой нависал ржавый жестяной козырек — защита дымохода от дождя. До острого края — полтора метра. Слева хрустнул гравий. Первый диверсант пошел на сближение, надеясь застать врасплох ударом с фланга. Ждать было нельзя. Вместо того чтобы принять бой на горизонтали, тело сработало на вертикаль. Прыжок, пальцы здоровой правой руки впились в острый, режущий край козырька. Рывок на одних жилах, игнорируя ослепляющую вспышку боли в простреленном плече, — и выход в упор. Секунда — и позиция на плоской площадке трубы занята. Паркур. Элемент «Wall run» с выходом силой. В сорок первом году так не двигались. Уставы учили ползать по-пластунски и ходить в штыковую атаку цепью, а не скакать по стенам, используя инерцию и рычаги.

Немец, вынырнувший из-за угла с пистолетом наготове, выстрелил в пустоту. Он искал цель на уровне глаз, а смерть пришла сверху. Удар был сокрушительным. Тяжелые ботинки с рифленой подошвой «Vibram» впечатались в плечи диверсанта с силой падающего с пятого этажа мешка с цементом. Немца сбило с ног, вышибив воздух из легких, и оба тела, сплетенные в клубок, покатились кубарем по наклонной крыше, сдирая кожу о шершавые стыки жести. Пистолет вылетел из руки врага при ударе о кровлю. Его пальцы метнулись к поясу, пытаясь выхватить нож, но реакция подвела. В партере шансов у него не оставалось. Инерция падения и гравитация сыграли свою роль. Короткий, жесткий удар лбом в переносицу — влажный хруст хряща, горячие брызги крови в лицо Виктора. И тут же — рубящий удар ребром ладони по кадыку. Гортань хрустнула. Немец захрипел, глаза вылезли из орбит, тело обмякло, став тряпичной куклой. Крыша под ногами кончилась.

Скольжение к бездне прервал отчаянный рывок. Пальцы успели уцепиться за край ржавого водосточного желоба. Железо заскрежетало, прогнулось под весом тела, но выдержало, впиваясь в ладонь. Мертвый немец сорвался вниз. Его падение сопровождалось коротким криком, который тут же потонул в грохоте близкого разрыва авиабомбы где-то в порту. Глухой, влажный удар о брусчатку двора поставил жирную точку в его биографии.

Один готов. Подтянуться, перевалиться через карниз обратно на крышу стоило титанических усилий. Мышцы дрожали от перенапряжения, сердце колотилось где-то в горле, перекрывая шум боя, перед глазами плясали красные круги. Но расслабляться было рано.

Второй — командир группы — оказался хитрее и опытнее. Он не бросился спасать напарника, не стал палить наугад в темноту, выдавая себя. Он ждал. Силуэт врага четко вырисовывался на фоне багрового зарева пожара, разгоравшегося над портовыми складами. Он стоял у слухового окна, метрах в десяти, держа сектор под прицелом. Длинный ствол пистолета с глушителем смотрел немигающим глазом прямо в центр груди Виктора. Оружия дальнего боя нет. Пистолет первого улетел в бездну. Свой пуст. Под рукой оказалась старая, тяжелая глиняная черепица, которой была крыта соседняя часть ската. Пальцы сомкнулись на шершавой глине.

Бросок. Черепица ударила в жестяной лист в метре от немца, громко звякнув. Звук отвлек его внимание на долю секунды. Рефлекс сработал безукоризненно — ствол дернулся в сторону шума. Этого мгновения хватило. Рывок вперед. Десять метров по скользкой, наклонной крыше. Спринт, ценой в жизнь. Выстрел прозвучал, когда дистанция сократилась до минимума. Пуля обожгла левый бок, рванув сукно бушлата, но прошла по касательной, лишь оцарапав кожу. Удар плечом в корпус. Тело немца впечаталось спиной в деревянную раму слухового окна. Стекло брызнуло осколками, трухлявое дерево хрустнуло, и клубок тел влетел внутрь чердака, подняв облако вековой пыли, паутины и голубиного пуха.

Пистолет вылетел из руки противника, заскользив по доскам куда-то в темноту. Возня на полу, сбитая старая мебель, треск ломающихся стульев. Немец оказался жилистым, сильным зверем. От него пахло дорогим табаком и хорошим одеколоном — запах сытой Европы, пришедшей убивать. Он вырвался, оттолкнув Виктора ногой, и вскочил в боевую стойку. В его руке тускло блеснул кинжал. Длинный, узкий эсэсовский клинок с черной рукояткой.

— Komm her, Schwein! (Иди сюда, свинья!) — прошипел он.

В полумраке чердака, освещаемом лишь сполохами зениток через дыру в крыше, его глаза светились фанатичным блеском. В ответ в руке Виктора лег трофейный штык — укороченный, переточенный под обратный хват. Ножевой бой — это не красивое киношное фехтование с звоном стали. Это грязная, быстрая математика смерти, где любое уравнение решается за секунду.

Выпад немца — классический, прямой, нацеленный в сердце. Уход в сторону скручиванием корпуса. Лезвие рассекло бушлат на груди, холодя кожу. Близко. Слишком близко. Еще выпад. Быстрый, техничный. Немецкая школа фехтования. Но он учился по уставу. А его противник прошел школу улиц и спецназа будущего, где понятие «честь» заменено понятием «эффективность». Нога намеренно скользнула по голубиному помёту. Падение на одно колено, имитация ошибки, открытие зоны поражения. Враг клюнул. Он бросился добивать сверху, уже торжествуя победу. Левая рука сгребла с пола горсть пыли, щепок и сухого помета. Резкий бросок в лицо. Немец зарычал, отшатнулся, мотая головой, пытаясь протереть запорошенные глаза. Прыжок снизу вверх, тело распрямилось как сжатая пружина. Нож вошел под ребра, снизу вверх, обходя костяную защиту грудной клетки. Прямо в печень. Лезвие провернулось, скрежеща о кость.

Немец замер. Его руки судорожно вцепились в плечи убийцы, сжали их мертвой хваткой, а затем ослабли. Кинжал со звоном упал на пол. Губы Виктора приблизились к его уху:

Сентябрь в причерноморской степи выдался безжалостным. Солнце, висящее в выцветшем, белесом небе, превратило сектор Дальник в раскаленную жаровню, где воздух дрожал над брустверами, искажая перспективу. Пыль была везде: она скрипела на зубах, забивалась в поры, превращала ресницы в тяжелые серые щетки и оседала в легких цементным налетом. Но не пыль и даже не методичные, по-немецки пунктуальные минометные обстрелы, начинавшиеся ровно в восемь утра, были главным врагом. Главным врагом была жажда.

Водокачка в Беляевке давно находилась в руках немцев. Городской водопровод перекрыт. Воду на позиции привозили в пробитых осколками цистернах по ночам, под огнем артиллерии, и её катастрофически не хватало. Жидкость была теплой, пахла ржавчиной, хлоркой и тиной, но за глоток этой жижи люди были готовы убивать. Выдавали по фляжке на день. На всё: пить, промыть раны, охладить кожух пулемета. О гигиене забыли на второй день. Пулеметы охлаждали собственной мочой — старый, проверенный еще в Империалистическую способ. А пить… пить хотелось всегда, до темноты в глазах и спазмов в желудке.

На дне траншеи, в единственном клочке тени, лежало разобранное тело трофейного MP-40. Руки Виктора механически протирали затвор промасленной ветошью, пока уши фиксировали стоны молодого бойца Петьки. Дизентерия — бич окопной жизни, косила ряды не хуже снайперов. Парень лежал на шинели, лицо его приобрело землисто-зеленый оттенок, губы потрескались и кровоточили.

Ночь 22 сентября 1941 года выдалась на редкость паршивой. Море, обычно ласковое у берегов Одессы, сегодня напоминало кипящий котел с гудроном — черное, вязкое и злое. Крейсер «Красный Крым», флагман десантного отряда, с трудом резал волны форштевнем, оставляя за собой широкий пенный след, который мгновенно растворялся в непроглядной тьме. Ветер свистел в леерах и антеннах, пробирая до костей даже сквозь плотное сукно бушлатов. Триста человек первого эшелона десанта стояли на палубе, сбившись в плотные группы, словно стая пингвинов на отколовшейся льдине, пытаясь сохранить хоть каплю тепла.

Взвод Виктора из двадцати двух бойцов, прошедших двухнедельную школу выживания в окопах Дальника, жался к надстройке правого борта. Лица были серыми от напряжения и холода, глаза блестели лихорадочным блеском.

— Проверяй снаряжение! — команда прозвучала жестко, перекрывая рев ветра и шум машин. — Оружие на грудь, чтобы не намочить! Ножи проверить! Пробковые жилеты подтянуть!

Васька, молодой веснушчатый пацан, которого удалось вытащить из-под обстрела в первый день на передовой, трясся мелкой, неконтролируемой дрожью. Его зубы выбивали дробь, слышную даже сквозь грохот волн.

— Старшина, а если баркас перевернет? — спросил он, глядя расширенными от ужаса глазами на бушующее море. — Вода же ледяная… Сразу ко дну пойдем.

— Значит, поплывешь, — ответ Виктора был коротким и безапелляционным. — Ты же морпех, Вася. Вода — твоя стихия. А замерзнуть не успеешь — на берегу жарко будет, обещаю.

Динамики громкой связи ожили, прохрипев искаженным голосом: «Первый эшелон, на погрузку!». Корабли замедлили ход, встав на рейде Григорьевки. Берег был темен и молчалив, сливаясь с ночным небом в единую черную стену, за которой притаилась смерть. Пока молчалив.

Спуск шлюпок и баркасов шел в режиме полной светомаскировки. Никаких огней, ни одной зажженной спички или сигареты. Только натужный скрежет лебедок, глухие удары деревянных бортов о стальные волны и отборный, виртуозный флотский мат боцманов, пытающихся удержать хрупкие суденышки у борта крейсера. Прыжок в вельбот напоминал аттракцион самоубийц. Суденышко швыряло вверх-вниз на два метра, скользкие банки били по ногам.

— Отваливай! — заорал рулевой, едва последний боец упал на дно лодки.

Моторы взревели, выплевывая сизый дым, и армада мелких суденышек устремилась к невидимой черте прибоя, разрезая волны.

Берег проснулся внезапно, словно кто-то невидимый щелкнул гигантским выключателем. В небо с шипением взвились десятки осветительных ракет на парашютах. Ночь мгновенно превратилась в ослепительный, мертвенно-белый день, где каждая волна отбрасывала резкую черную тень. Десант оказался как на ладони — маленькие, беззащитные скорлупки посреди сияющего моря.

— Огонь! — донеслось с берега, перекрывая шум прибоя.

Возвращение с григорьевского плацдарма напоминало пробуждение после тяжелого, лихорадочного бреда. Эйфория победы, гнавшая людей в атаку сквозь ледяную воду и пулеметный огонь, выветрилась вместе с адреналином, оставив после себя лишь свинцовую, придавливающую к земле усталость и ноющую пустоту внутри. Грузовики, вывозившие десантников обратно в тыл, шли медленно, переваливаясь на ухабах разбитой прифронтовой дороги, поднимая тучи серой, всепроникающей пыли. В кузове царила тишина. Никто не пел песен, не травил баек, не хвастался трофеями. Люди спали, привалившись друг к другу плечами, сидя на полу, испачканном маслом и засохшей кровью. Их лица, покрытые коркой копоти и грязи, напоминали маски античного хора трагедии — застывшие, отрешенные, постаревшие за одну ночь на десяток лет.

Взвод, поредевший на треть, вернулся в старые окопы сектора Дальник. Знакомые блиндажи встретили сыростью и запахом нестираных портянок, который теперь казался запахом дома. Оружие требовало чистки, тела — отдыха, а души — хоть какого-то объяснения тому, что будет дальше. Победа под Григорьевкой была тактической, блестящей, дерзкой, но где-то на периферии сознания, на краю восприятия, уже сгущались тучи стратегической катастрофы. Знание будущего давило на Виктора тяжелее, чем трофейный автомат на шее. История неумолима: немцы уже ломали оборону на Перекопе, открывая ворота в Крым, и судьба Одессы, несмотря на героизм её защитников, была предрешена в высоких кабинетах Ставки. Но здесь, в окопе, об этом пока не знали. Или боялись знать.

Процесс чистки оружия превратился в медитацию. Руки механически разбирали затвор MP-40, протирали детали промасленной ветошью, удаляя песок и нагар, пока мысли блуждали далеко. Трофейный «Шмайссер» стал продолжением тела, надежным инструментом, который не подведет. Рядом Сиротин, кряхтя и морщась от боли в перевязанном бедре, набивал диск своего ППШ.

— Слыхал, Волков? — тихо проговорил он, не поднимая головы. — Говорят, в городе театры работают. В Оперном сегодня «Наталка Полтавка». Представляешь? Мы тут в земле гнием, кишки на штыки наматываем, а там — музыка, бархат, люстры хрустальные…

В его голосе не было зависти, скорее удивление перед сюрреализмом происходящего. Война и мир существовали параллельно, разделенные всего десятком километров.

— Это хорошо, старшина. Значит, город жив. Значит, не зря мы там, на берегу, кровь проливали. Если музыка играет — значит, страх еще не победил.

— Может и так… — Сиротин защелкнул диск. — Капитан тебя искал. Вестовой прибегал, пока ты кемарил. Сказал, как очнешься — в город дуй. В штаб. И увольнительную на сутки выписал.

В руке старшины белел листок бумаги с печатью. Увольнительная. Билет в другую жизнь на двадцать четыре часа.

Поездка в город на попутной «полуторке» напоминала путешествие во времени. Чем дальше оставалась передовая с её лунными пейзажами воронок и запахом разложения, тем больше красок появлялось вокруг. Сначала исчезли свежие воронки, потом появились целые заборы, а затем и целые дома, увитые виноградом, который уже начал краснеть от осени.

Спуск по Потемкинской лестнице в ночной темноте напоминал погружение в чрево огромного, затаившегося зверя. Гранитные ступени, стертые миллионами подошв за сто лет, сливались в единую серую ленту, уходящую в мазутную черноту порта. Город наверху остался позади, за спиной, а здесь, внизу, у самой кромки воды, воздух был иным — густым, липким, пропитанным запахами гниющих водорослей, йода, угольной пыли и тревожного ожидания.

Порт не спал, но его бодрствование было скрытным, нервным, похожим на дыхание человека, прячущегося в шкафу. Гигантские краны замерли, как железные цапли, вытянув стрелы в небо. Буксиры тихо пыхтели у пирсов, стараясь не выдавать себя лишним шумом и дымом. Единственными источниками света были тусклые, засиженные мухами лампочки дежурного освещения на контрольно-пропускных пунктах, закрытые жестяными колпаками, да редкие, кинжальные лучи карманных фонариков патрулей, разрезающие тьму.

Виктор подошел к шлагбауму Военной гавани. Часовой, молодой парень в бескозырке, сдвинутой на затылок, и с винтовкой, которая казалась слишком большой для его щуплой фигуры, преградил путь штыком.

Вход в одесские катакомбы, выбранный для операции, находился не в живописной Нерубайской балке, куда в будущем будут водить толпы туристов, а в грязном, заваленном строительным мусором подвале полуразрушенного доходного дома на Молдаванке. Это была так называемая «дикая» штольня — узкая, осыпающаяся, пахнущая вековой плесенью, крысиным пометом и сырой известкой. Вход в этот подземный мир знали только старые контрабандисты, пережившие не одну власть, и те, кому нужно было исчезнуть с лица земли быстро и навсегда. Группа, собранная капитаном Ковальчуком, состояла из двенадцати человек. Виктор Волков, все еще ощущающий холод морской воды на коже, хромающий, но упрямый Сиротин с неизменным ППШ на шее, и десяток бойцов истребительного батальона НКВД — крепких, молчаливых парней в ватниках, вооруженных автоматами и гранатами, готовых лезть хоть к черту в пасть. Проводником шел старый еврей дядя Яша, бывший биндюжник, знавший хитросплетения подземелий как свои пять мозолистых пальцев.

— Сюда, сынки, — шептал он, освещая путь тусклым, дрожащим светом керосиновой лампы. — Только ноги не ломайте. Тут пол коварный, камень ракушечник, он сыпучий, а под ним пустоты бывают. И тише, ради бога, тише. Камень звук несет далеко, как по проводам.

Спуск был крутым и скользким. Воздух становился все холоднее и суше, теряя запахи города. Стены, изрезанные следами пил камнерезов столетней давности, сжимались, нависали, давя на психику ощущением каменного мешка. Температура здесь круглый год держалась на отметке +14 градусов. Идеально для хранения вина… и трупов, которые не разлагаются месяцами.

Виктор шел вторым, сразу за проводником, держа наготове трофейный «Вальтер» с глушителем. Он чувствовал себя кротом, забравшимся в чужую, опасную нору. Одесские катакомбы — это не просто подвал. Это город под городом. Лабиринт длиной в две с половиной тысячи километров, запутанный, многоуровневый хаос, где можно спрятать целую дивизию, и никто не найдет её следов.

— Дядя Яша, — шепнул он проводнику, когда они прошли очередной поворот. — Мы ищем выход к морю. Старую штольню контрабандистов в районе Аркадии или Ланжерона. Там, где обрыв.

— Знаю такую, — кивнул старик, не оборачиваясь. — «Галерея Грека». Но туда давно никто не ходил. Там завал был еще в гражданскую, когда красные с белыми в прятки играли. Говорят, проклятое место.

Начало октября 1941 года в Одессе выдалось непривычно теплым, мягким, словно природа, устыдившись человеческого безумия, пыталась подарить людям последние крохи тепла перед долгой зимой. Листва на платанах, украшающих приморские бульвары, только начала подергиваться благородной позолотой, а море по утрам дышало тихим, ласковым спокойствием, лениво перекатывая гальку. Но это спокойствие было обманчивым, как мертвый штиль перед разрушительным ураганом. В городе висело напряжение, густое, осязаемое, которое можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла. Слухи, шепотки, тревожные взгляды, обрывки разговоров в очередях за водой — всё сливалось в одно короткое, страшное слово, передаваемое из уст в уста: «Уходим».

Виктор сидел в блиндаже на передовой, при свете коптилки перебирая стопку солдатских писем-треугольников, которые нужно было передать полковому почтальону с уходящей машиной. Бумага была дешевой, серой, шершавой. Карандашные строки, написанные торопливым почерком в перерывах между обстрелами, жгли пальцы. Бойцы писали домой — матерям, женам, невестам. Старались бодриться, шутить, обещали вернуться с победой, рассказывали, как бьют фрицев и румын. Писали в города, которые уже были под немцами — в Киев, Минск, Смоленск, и в те, что еще держались. Виктор знал страшную правду: большинство этих писем никогда не дойдет до адресатов. Полевая почта работала с перебоями, эшелоны бомбили, а многие из тех, кому предназначались эти строки любви и надежды, уже были в эвакуации, в оккупации или в братских могилах. Но эти треугольники были нужны самим солдатам. Это была ниточка, связывающая их с жизнью, с тем миром, где не стреляют.

Тяжелая дверь блиндажа скрипнула, впуская полоску света и облако пыли. По ступенькам спустился командир полка полковник Осипов. Он снял фуражку, бросил её на стол, вытер потный лоб грязным платком. Лицо полковника было серым, землистым, глубокие морщины прорезали лоб, глаза ввалились от хронического недосыпа. Он выглядел как человек, который не спал неделю и несет на плечах тяжесть всего мира.

— Волков, собери командиров рот и взводов. Срочно. Через двадцать минут у меня.

— Случилось что, товарищ полковник? Немцы прорвали фланг?

— Хуже, — Осипов достал из потертого планшета пакет с сургучными печатями «Секретно». — Пришла директива. Ставка Верховного Главнокомандования. № 002454.

Виктор похолодел. Память реконструктора и знатока истории услужливо подкинула расшифровку этого номера. 30 сентября 1941 года. Приказ об эвакуации Одесского оборонительного района. Точка невозврата.

— Сдаем? — спросил он тихо, чувствуя, как ком подступает к горлу.

— Оставляем, — жестко поправил полковник, и в его голосе зазвенела сталь, скрывающая боль. — Оставляем, чтобы спасти армию. Немцы прорвались в Крым. Перекоп пал. Манштейн вошел на полуостров. Если мы останемся здесь, в Одессе, нас отрежут, блокируют с моря и суши, задушат голодом и уничтожат. А Севастополь, главная база флота, останется без защиты. Мы нужны там, Волков. Там сейчас решается судьба войны на юге. Если падет Севастополь — Черное море станет немецким озером.

Собрание командиров проходило в тягостном, давящем молчании. В тесном блиндаже собрались люди, прошедшие ад двухмесячной обороны. Офицеры, которые зубами вгрызались в каждую пядь одесской земли, которые хоронили своих товарищей, которые привыкли стоять насмерть. Они слушали приказ, опустив головы, сжимая кулаки так, что белели костяшки. Никто не возмущался вслух, дисциплина в Приморской армии была железной, но в воздухе висело глухое, тяжелое несогласие, почти физически ощутимое сопротивление.

— Как же так, товарищ полковник? — не выдержал молодой лейтенант, командир 3-й роты, с перевязанной головой. Голос его дрожал от обиды. — Мы же их били! Под Григорьевкой, под Дальником, на 412-й батарее! Мы их остановили! Они кровью умылись! А теперь — бежать? Бросать город, людей, заводы? Бросать тех, кто нам патроны точил? Как мы им в глаза смотреть будем?

Осипов ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула керосиновая лампа.

— Отставить панику и разговорчики! Это не бегство! Это маневр! Сложный, тяжелый стратегический отход. Мы уходим непобежденными. Слышите? Непобежденными! Мы сковали здесь целую 4-ю румынскую армию, мы перемололи их лучшие дивизии, выбили у них зубы. Мы дали стране время, оттянули силы от Москвы и Ростова. Свою задачу Одесса выполнила. Теперь наша задача — сохранить боеспособные части. Уйти так, чтобы враг этого не заметил. Чтобы он проснулся утром, пошел в атаку и ударил в пустоту.

Задача была поставлена четко, по-военному сухо, без лишних эмоций, но от этого не становилось легче. Предстояло организовать скрытный отвод войск с передовой, находящейся в непосредственном соприкосновении с противником. Основные силы — пехота, артиллерия, тылы — должны грузиться на корабли по ночам, соблюдая строжайшую светомаскировку и тишину. А на передовой должны оставаться группы прикрытия — арьергардные отряды смертников, создающие видимость активной, плотной обороны. Они должны стрелять за троих, жечь костры, пускать ракеты, чтобы румыны и немцы верили, что Иван все еще здесь и готов драться.

— Волков, — полковник задержал Виктора, когда остальные офицеры, мрачные и подавленные, потянулись к выходу. — Твой взвод остается. Вы — прикрытие. Сводный отряд особого назначения. Уйдете последними, в ночь на 16 октября.

— Я понял, товарищ полковник.

К середине октября ночи на передовой стали по-настоящему холодными, предвещая скорую зиму. Стылый, пронзительный ветер, прилетающий с соленых лиманов, пах гниющими водорослями, йодом и близкой бедой, пробирая до костей даже сквозь плотное, но уже изрядно потрепанное сукно бушлата. Однако холод был наименьшей из бед, с которыми столкнулись защитники Одессы. Куда страшнее была тишина, которая с каждой ночью становилась все глубже, плотнее и зловещее на позициях сектора Дальник. Раньше, всего неделю назад, здесь кипела жизнь, превратившая степь в муравейник: скрипели колеса полевых кухонь, развозящих перловую кашу, перекликались часовые, слышался отборный мат телефонистов, тянущих бесконечные километры кабеля под обстрелом. Теперь траншеи опустели, превратившись в шрамы на теле земли. Ушли артиллеристы, увозя пушки на конной тяге, ушли пехотные полки, маршируя к порту под покровом ночи, ушли санитары с последними ранеными. Осталась лишь горстка людей — сводный отряд прикрытия, арьергард, чья задача была играть в войну, когда сама война уже паковала чемоданы в порту.

Виктор шел по ходу сообщения, проверяя посты. Под сапогами хлюпала жидкая, жирная грязь, перемешанная с стреляными гильзами, обрывками бинтов и втоптанными в глину листовками. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустых, осиротевших коридорах обороны. На участке фронта, который раньше держала полнокровная рота — сто двадцать штыков, усиленных пулеметами, — теперь сидело трое бойцов. Они, как заведенные, перебегали от амбразуры к амбразуре, таская за собой пулеметы, меняли ленты, запускали в небо осветительные ракеты, создавая иллюзию бурной деятельности и плотного огня.

— Как обстановка, орел? — спросил Виктор у молодого матроса, вчерашнего школьника, который старательно, с высунутым от усердия языком, набивал соломой старую, пробитую осколками шинель, надетую на деревянную крестовину.

— Тихо, товарищ главстаршина. Фрицы молчат, как рыбы. Видать, поверили нашему концерту. Боятся сунуться.

— Хорошо, если так. Но расслабляться нельзя. Сегодня ночью они могут послать разведку, проверить, не ушли ли мы. Если поймут, что нас тут полтора землекопа и три калеки — пиши пропало. Раскатают гусеницами и не заметят.

План «Маскарад», разработанный в штабе Приморской армии и творчески доработанный Виктором на месте с учетом знаний из будущего, работал на пределе человеческих и технических возможностей. Немцы были осторожны, наученные горьким опытом. Они помнили григорьевский десант, помнили внезапные контратаки «черных бушлатов» и боялись ловушек. Но их терпение, как и их снаряды, не могло быть вечным.

Группа двигалась колонной по одному, прижимаясь к шершавым стенам домов, сливаясь с тенью. Оружие наготове, пальцы на спусковых крючках, предохранители сняты. Нервы были натянуты, как струны на гитаре, готовые лопнуть от малейшего прикосновения. Каждый шорох, каждый скрип ржавой петли ставни, каждый стук катящегося камня казался шагом врага, засадой, выстрелом в спину.

В районе Молдаванки, проходя мимо старых кирпичных пакгаузов с выбитыми стеклами, Виктор резко поднял руку, сжатую в кулак. Знак «Стоп». Вся цепочка замерла, растворившись в темноте.

Из-за угла, из подворотни, доносились звуки. Глухие удары, звон разбитого стекла, скрип тележки и приглушенные, злые голоса.

— Немцы? — шепнул молодой боец, самый младший во взводе, судорожно передергивая затвор винтовки.

Немецкая мотомеханизированная колонна выкатилась на Таможенную площадь нагло, уверенно, с той особой хозяйской небрежностью, которая присуща победителям, входящим в поверженный город. Впереди, хищно рыча мощным мотором, полз легкий разведывательный бронеавтомобиль 222. Его характерная угловатая башня с сетчатой крышей медленно поворачивалась, а длинный ствол 20-миллиметровой автоматической пушки поводил из стороны в сторону, выискивая цели. За броневиком, словно стая гончих псов, следовали три тяжелых мотоцикла BMW R75 с колясками, набитые пехотой в полевой форме.

Они не ждали серьезного сопротивления. Разведка донесла, что русские ушли, что окопы пусты, а город брошен к ногам вермахта, как перезрелый плод. Они ехали брать порт, чтобы отрезать путь к отступлению последним транспортам.

Виктор наблюдал за ними из-за угла старого, полуразрушенного кирпичного пакгауза, сжимая в потной ладони ребристый корпус гранаты Ф-1. Сердце билось ровно, адреналин обострил чувства до предела. Расстояние — сорок метров. Идеальная дистанция для броска.

— Сиротин, — шепнул он, не оборачиваясь. — Броневик — мой. Мотоциклисты — твои и Рината. Работаем по команде. Сначала гранаты, потом добиваем. Понял?

— Понял, командир, — отозвался старшина, щелкнув предохранителем ППШ. — Ждем.

Виктор выждал, пока броневик поравняется с грудой строительного мусора на обочине, которая могла послужить ориентиром. Секунды тянулись вязко, как патока.

Тральщик «Щит» шел полным ходом, зарываясь носом в тяжелую, свинцовую волну Черного моря. Мерная вибрация дизелей передавалась через палубу, странным образом убаюкивая измученных людей. На корме, под брезентовыми навесами, лежали раненые. Среди них был и Сиротин. Корабельный врач, осмотрев его, сказал, что пуля прошла навылет, не задев жизненно важных органов, но потеря крови критическая. Старшина спал тяжелым, медикаментозным сном, но даже во сне его рука судорожно сжимала край носилок.

Виктор сидел на кнехте, привалившись спиной к теплой металлической надстройке. Боль в пробитой спине после укола морфия притупилась, превратившись в далекое, ноющее эхо. Взгляд был прикован к горизонту, где таял берег. Одесса превратилась в тонкую огненную линию. Пылали портовые склады, горели нефтяные резервуары на Пересыпи, выбрасывая в небо жирные столбы черного дыма, которые смешивались с низкими тучами. Глухие удары взрывов — работа саперов, уничтожающих то, что не удалось вывезти, — звучали как прощальный салют. Город умирал, чтобы воскреснуть, но смотреть на это было физически больно.

Усталость навалилась внезапно, словно кто-то невидимый дернул рубильник, отключая сознание. Веки налились свинцом. Шум моря, стоны раненых, лязг металла и команды боцмана — все это отступило, растворилось в вязком сером тумане. Виктор провалился в сон. Но это был не обычный сон солдата — короткий, рваный и тревожный. Это было видение. Странное, яркое, пугающе реалистичное, словно его сознание подключилось к другим частотам.

Он снова оказался в самолете. В том самом салоне «Боинга», за секунду до катастрофы. Но теперь он не сидел в кресле. Он парил под потолком, невидимый и невесомый наблюдатель. Мир вокруг замер, пошел трещинами, а затем рассыпался на четыре осколка, каждый из которых показывал свою картину в реальном времени. Октябрь 1941 года.

Осколок первый. Дождь.

Сырая, промозглая балтийская осень. Низкое серое небо, моросящий дождь, превращающий мир в акварель. По широкой гравийной аллее захваченного дворца — Петергоф или Гатчина — шел человек. На нем была идеально выглаженная, сухая полевая форма, поверх которой накинут прорезиненный плащ. Сапоги блестели, несмотря на грязь вокруг.

Это был Клаус. Он шел уверенно, по-хозяйски, мимо разбитых статуй и заколоченных окон дворца. В руках он держал кожаный тубус. Клаус остановился, достал чертеж и развернул его, не обращая внимания на капли дождя, падающие на бумагу. Это была схема реконструкции укреплений и… план восстановления дворца?

К нему подбежал адъютант, держа зонт. Клаус небрежно отмахнулся. Он смотрел на горизонт, туда, где в тумане угадывались шпили Ленинграда. На его лице не было злобы завоевателя. Только холодный, инженерный расчет. Он не собирался штурмовать город в лоб. Он планировал задушить его, превратить в идеальный механизм блокады.

Осколок второй. Духота.

Зеленый ад. Влажные, душные тропические джунгли Филиппинских островов. Воздух здесь был густым, как сироп, наполненным криками птиц и звоном насекомых. Сквозь густые заросли, прорубая тропу, шел огромный детина. На нем была промокшая от пота майка оливкового цвета, армейские штаны и тяжелые ботинки. На шее болтались жетоны.

Это был Джон. США еще не вступили в войну официально, но здесь, в колониях, напряжение уже висело в воздухе. Это был учебный патруль, но Джон работал всерьез. В его руке сверкало длинное мачете. С каждым ударом он сносил толстые лианы, расчищая путь для своего отделения.

— Move it, ladies! (Шевелитесь, леди!) — рявкнул он через плечо, смахивая пот со лба. — Если вы здесь сдохнете от жары, что вы будете делать, когда придут японцы?

Он остановился, прислушиваясь к джунглям. Его рука легла на приклад «Томпсона». Джон еще не воевал, но его инстинкты уже проснулись. Он чувствовал, что большая охота скоро начнется.

Осколок третий. Высота.

Холодное, пронзительно-синее небо над Ла-Маншем. Рев мотора «Rolls-Royce Merlin», от которого вибрировала каждая клетка тела. В тесной кабине истребителя «Спитфайр», на высоте пяти тысяч метров, сидел пилот в кожаном шлеме и кислородной маске.

Это был Артур. Он слегка наклонил машину, глядя вниз. Под его крылом, в разрывах облаков, плыла группа тяжелых бомбардировщиков. Они шли плотным строем на восток, в сторону оккупированной Франции.