Крепость содрогнулась до основания. Вечно изменчивая и неподвижная, она замерла, ощетинившись разрушенными башнями и проломами в стенах, черные камни осыпались и таяли, обнажая таящиеся в них тела. Чужая сила легко и безболезненно прошивала ее насквозь, зелень мешалась с тенью и рассыпалась алой крошкой, не оставляя места для черно-белой мозаики.

Я еще жив. Сацрат сжал пальцы, собирая свободно текущую силу, она хлынула к нему, закручиваясь тяжелым потоком, зашелестела осколками зеркал в крови. Мозаика дрогнула, сегменты медленно, но с каждым тактом все ощутимее и неотвратимее заскользили, закручиваясь длинной спиралью.

Ты выбрал плохое время для боя, К’е'а’ода’йа’э. За крепостными стенами бушевал Перелом, и весь обретающий зыбкость мир откликался на призыв Зеркального Источника. Мозаика поднялась вихрем, захлестывая все новые и новые слои реальности, с корнем вырывая старые скрепы. Сацрат этого уже не ощущал — рядом с ним бешено билось Зеркало Денхерима, поднималось из осколков, жадно впитывая щедро даримую ему силу. Денхерим пил его жизнь и не собирался останавливаться на этом.

Сацрат чувствовал на такты обострившимся чутьем, как во все стороны прыснуло множество живых огоньков, но расходящаяся черно-белая спираль лишь смахнула их, затягивая в свое нутро и жадно перемалывая: ускользающие ленты теней, серо-зеленые цепи, кровавая пыль — мозаика вобрала в себя все, перемешивая, искажая и созидая заново черным зеркалом стен.

Горе усомнившимся в нашей верности. Крепость содрогнулась от фундамента до самых башен, разлетелась черно-белой зеркальной пылью, которая неподвижно зависла в воздухе, а потом завертелась, быстрее и быстрее, вылепляя из себя заново стены и башни — глухой зеркальный камень с тающей кромкой, с которого ветер небрежно смахнул россыпь пылинок. Замерший пульс отозвался медленной искаженной пульсацией.

Мир рушился. Обретшая сердце волна искажений развернулась, вбирая в себя все новые и новые очаги нестабильности, прошла рябью по болезненно застонавшим скрепам, вырывая их с корнями одну за другой, выкатилась к самому морю, безжалостно поднимая и перекручивая волны.

Скрепы падали — обратились в пыль острые башни, сотворенные из зеркального камня, а свернутое в тугой кокон пространство рвалось сквозь них, изливалось вовне и застывало в новой форме. Это было похоже на глоток разреженного воздуха на самой высоте, жадный, голодный и пытающийся урвать хотя бы крупинки такого необходимого. Рвались старые скрепы, смешивались и выпрямлялись согнутые в пружины нити, море отступало, обнажая кусочки новой суши, и нападало, погребая волнами такую надежную всего такт назад поверхность.

Мир менялся, и не было силы, способной остановить его.

Яшамайн прижалась спиной к зеркальной стене. Она чувствовала, как холодные колкие искры чужой энергии пронзают ее сущность, впиваются жадными крючьями и тянут в себя остатки живительной силы. Она позволяла Денхериму так думать. Осколки ее собственной силы обвивались вокруг, не противореча, лишь слегка направляя, закручивая энергию в тяжелые стылые кольца. Это не будет продолжаться долго. Совсем скоро сила истает, и Денхерим возьмет верх.

Глаза ее уже достаточно привыкли к окружающему пейзажу, чтобы различать нечто большее, чем болезненные вспышки цветов: контуры и силуэты, отголоски движений и опасные вспышки сгустков энергии. Яшамайн никогда в жизни не приходилось прятаться. Разве что в той ее части, которой не было. В которой не существовало ее-Яшамайн. Но именно та далекая память подсказала, что нужно сделать сейчас. Яшамайн проскользнула под первый слой камня, подтягивая поближе и крепче скручивая мешанину черно-белой мозаики. Иногда ей казалось, что по черным зеркалам пляшут зеленоватые искры. Но странное ощущение пропадало быстрей, чем на него удавалось обратить внимание.

Чернота обернулась узкими зеркальными копьями, ударила вниз, пригвождая к расплавленному камню серое, покрытое тусклым металлом тело. Яшамайн не ощущала своих преследователей — ни мгновения после того, как рухнули управляющие связи, но и они не могли различить ее. Когда Сотворящая запускала своих охотников, дейм еще звались цвехэн — ведомыми. Тогда они совсем иначе строили дороги. Откуда-то сверху в стену тут же ударили ярко-алые горячие лучи, выжигая камень, но Яшамайн там уже не было. Ее распадающаяся сущность ткалась по поземке, вертелась и собиралась в подобие живого существа, облекалась плотью и сталью. Виснера предусмотрела все, кроме того, что один раз ей уже вырвали сердце. Ужас пустоты был слишком силен, чтобы не отыскать решения, не вбить в состоявляющие ее сущность паутинки последовательность действий, необходимых для выживания. Яшамайн коснулась серой поверхности охотника, пригвожденного к камням зеркальными копьями, и выдернула из механических пальцев оружие. Пальцы уверенно сжались вокруг разогретого ствола, нащупывая спусковые сенсоры. Дейм давно не пользовались ничем подобным, но Яшамайн всегда была любопытна. В Облачном форте не осталось обойденных ее вниманием уголков. Импульс непривычно горячей энергии отозвался вибрацией в кончиках пальцев, рванулся вперед и вверх. Приклад дернулся, врезаясь в плечо, но легкая вспышка боли лишь потонула в мутном ощущении удовлетворения, когда второе металлическое тело врезалось в крепостную стену. Денхерим жадно распахнул объятия, впитывая еще одну холодную каплю энергии. Этот зверь никогда не будет сыт достаточно. Яшамайн с беззвучным ворчанием отбросила в сторону искореженный ее энергией плазмер. Старые вещи не слишком подходили для того, чтобы принимать чистую силу. Но у нее не было ни одного подходящего кристалла для них.

Неподвижность губительна. Покореженная паутина силы разворачивалась слишком медленно. Яшамайн слепо шарила вокруг, пытаясь отыскать хоть одну прореху в сети искажений, тропинку, по которой можно будет выскользнуть из все сильнее смыкающейся хватки Денхерима. Изувеченный Источник слишком охотно распахивал объятия неосторожным. Паутина разошлась клочьями, соскользнув по самой кромке вывернутого внутрь себя пространства. Тающий кончик задел тусклую сине-фиолетовую искру. Яшамайн осторожно скользнула вперед, следуя почти неслышному зову.

Снег скрыл кровь, практически замел утонувшее в ставшем жидким камне тело, оставляя на поверхности только руку, все еще сжимающую узкий длинный клинок из тех, чьи острые кончики легко ломаются, оставляя в ранах проклятия и холодные коготки тени. Излюбленное оружие Вельде. Но Яшамайн смотрела не глазами. Она видела разорванные и перемолотые клубки теней, между которыми еще тянулись тонкие нити связей, глубокие прорехи, доверху заполненные черным зеркальным стеклом, вывернутые наизнанку нити и суставы. Но отчетливее всего ощущала пульсацию — живую и отчаянно неумолимую. Это сердце все еще билось. Яшамайн не поверила, если бы кто-то сказал, что возможно выжить в эпицентре взорвавшегося Источника. Вокруг не было иных теней, кроме ее собственной, но стоило приблизиться, как она тут же изогнулась, впитываясь в один из пульсирующих клубков. Яшамайн отступила на полшага, обрывая начавшую формироваться связь. Вся оставшаяся сила принадлежала ей и никому другому.

Такт тек за тактом, а Яшамайн не двигалась с места. Новая еще толком не родившаяся часть ее сущности требовала уйти. Инстинкты остатками старых связей шептали остаться. Вероятно, ей следовало раньше прекратить называть себя Яшамайн.

Сила зыбкой волной плеснула вперед, скользя вокруг теневых клубков. Те на долю такта замерли, щетинясь колючими иглами, а потом разом раскрылись, реагируя на присутствие ашали и позволяя беспрепятственно проникнуть внутрь. Разум Яшамайн блуждал среди разрозненных осколков чужой сущности. Она последовательно касалась то одного, то другого, пытаясь нащупать хотя бы отголоски изначальной структуры, отыскать ненарушенные искажением Денхерима рамки и границы, которые можно будет напитать новой силой, а потом загнать вертящиеся вокруг обломки, возвращая целостность. Ее собственная сущность размывалась, лишенная опоры Источника Облачного форта, она то и дело норовила расплестись окончательно, смешиваясь с фрагментами чужой, до самых краев напитанной ледяной гудящей силой. Так петь Источник будет только манш’рин. И то — не каждому.

Яшамайн наконец поймала центральную нить, ту, что способна была удержать вновь формирующуюся сущность. Что может быть лучшим стержнем для манш’рин, как не его Источник? Сила Вельде ткалась невесомой паутинкой, ложилась слоями и вуалями, восстанавливая разорванные нити и затягивая прорехи. Источник щедро делился энергией — острыми колючками и длинными крючьями, которые Яшамайн едва успевала отцеплять от своей сущности, заворачивать остриями вовнутрь, превращая контур чужой личности во все более осязаемую и упорядоченную структуру. Клубки тени больше не содрогались в беспорядочных пульсациях. Ровный четкий ритм звенел в такт далекой восточной звезде. Все. Яшамайн резко свернула паутинки, выскальзывая из чужого сознания и тщательно следя, чтобы ни одна искорка не осталась внутри и ни одна колючка не выскользнула наружу. У не-ашали не могло быть алаю. Но даже Виснере не пришло бы в голову связать узами манш'рин.

— А’эхиэ’ма’эс’сар’рэ, — последняя нить — имя — заняла свое место. Доверчиво раскрытое сознание схлопнулось тяжелыми теневыми щитами, ускользнуло, растворяясь за многослойной пеленой, не оставляя на поверхности ничего, кроме призрачно-серого взгляда, прочесть который не легче, чем гладь Звездного озера. Яшамайн не шевелилась, лишь плотнее стянула собственную энергию, тщательно пряча ее жалкие остатки. Призрачная поземка на черном стекле.

Чужая сила мерно вилась вокруг, кружилась тягучим вихрем, надежно отгораживающим от жадного денхеримского взора. Защита, что Источник поднял сам, оберегая своего манш’рин, и которую тот перехватил с такой небрежностью, будто он сам и был Источник. Потрясающее сродство. Яшамайн едва ощущала отголоски — далекий звон, беззвучно распространяющийся во все стороны, выискивающий, изучающий, возвращающийся эхом и снова устремляющийся вдаль. Она ждала. Такты, бесконечно долгие такты, пока разум обуздывал инстинкты, раскрывал память, окончательно собирая сшитые на живую нитку осколки того, кто звался Ахисар Вельде.

— Я запомню тебя, Т’айзенс.

Т’айзенс. Безымянная. Оборванные нити отозвались тягучей болью, а пустота будто в одно мгновение расширилась, заполняя и разрывая последние отголоски старых связей. Ее имя исчезло вместе с силой Облачного форта, продолжать зваться им — все равно что приставлять оторванную голову к мертвой шее. Глупо было думать, что это останется незамеченным. Сила пошла рябью, размывая привычные контуры. Нет смысла придерживаться рамок.

— Ашали не берут плату, но я запомню.

Обязательства рождают узы. Если не придать им форму осознанно, они изберут ее сами.

— Твоя сила подчинится мне.

Холодные тени были дальше от нее, чем вся зеркальная гниль Денхерима, но, чтобы прорваться сквозь нее, они подойдут лучше всего. Особенно те, что подчинялись манш’рин Вельде.

— Трижды.

Тонкие жгуты тени ударили, смешиваясь с призрачными осколками ее силы и скрепляя обещание. Жизнь манш’рин стоила невероятно дорого.

— И первый раз — сейчас.

Мир вокруг неуловимо менялся и искажался, вихри теней таяли под напором изменчивых денхеримских зеркал. Чем дольше они оставались в этих землях — тем сложнее покинуть их. Чужая сила развернулась коконом, скрадывая привычную реальность и погружая в самое сердце холода — каверны между осколками мозаики, которыми так легко играли северяне. Все, даже сама реальность, отбрасывает тень, а там, где есть тень, всегда найдется способный пройти сквозь нее. Хотя с кавернами такой фокус удавался разве что Вельде.

Реальность ударила острыми камнями диаманского плато. За стенами смутное ощущение эха усилилось, но растворилось и размазалось. Кто-то заметал следы? Раэхнаарр отодвинул подальше прорастающие внутри сквозь серебро черные всполохи мозаик и закружил зеленоватую взвесь, похожую на серые клочья паутины, кутавшей силу Элехе. Близко.

Отдаляться от стен гарнизона в одиночестве — неосмотрительность. Но тяжелые серо-зеленые потоки тянули вперед, отзываясь на такое знакомое эхо. Сейчас. Чем бы ни окончился следующий шаг — здесь и сейчас он должен быть сделан. Поток распался на множество отдельных течений, мелких завихряющихся прядей, дразнящих сознание отголосками бесконечного числа несбывшихся отражений. Раэхнаарр отбросил их: он уловил цель самым краешком восприятия, и мир выцвел в краткое пространство удара.

Неправильность. Она хлестнула призрачными серебряными паутинками, расцвела смутным эхом стеклянного привкуса, причудливо мешающегося с черными зеркальными осколками.

— Кто ты? — всплеск энергии потек вперед, коснулся, пытаясь уловить резонанс чужой силы и разобраться в причудливо переливающихся отголосках. Поманившее Раэхнаарра эхо растворилось, вместо него разум оплели тончайшие облачные паутинки. Смятение не было правильным или хотя бы знакомым чувством, но он едва удержался, чтобы окончательно не укрыться за серо-зеленой завесой. Для ашали не существовало преград. Но ни один гайтари не спутал бы ашали с кем-то еще.

Они замерли друг напротив друга, а потом паутинки свернулись в практически неразличимый глазу комок, вспыхнули и растворились за узкой каверной пространства, еще не затянувшейся после последнего боя. Ее подвело эхо. Раэхнаарр подхватил отголосок такой знакомой силы, мгновенно оплетая его серым и зеленым, замыкая в петлю и возвращая к исходному. Каверна впереди растворилась, затянутая серым маревом. Смутное чувство неправильности растаяло, он азартно вцепился в кокон чужой силы, рассекая его и обнажая суть. Раэхнаарр не чувствовал знакомых стальных стен щитов или ответных безжалостных клинков чужой силы. Энергия не падала в пустоту, она лишь вливалась во что-то другое, изменяясь в самой своей сути и обращаясь в свою противоположность. И вот уже он отступал, отчаянно пытаясь вырвать плети чужой силы, протянувшиеся к самому сосредоточию. Вопреки собственной сути, инстинктивно желающей раскрыться навстречу касанию.

Поток внезапно размылся, почти распадаясь на отдельные пряди, яркий до того пульс померк. Паутинки рассыпались серым прахом сквозь пальцы. Восприятие больше ничего не застилало, и Раэхнаарр ясно ощущал слепо шарящие в пространстве обрывки потоков, неспособные ни зацепиться за что-то, ни даже свернуться внутрь себя, защищаясь от внешнего мира. Т’айзенс. Он никогда раньше не встречал отсеченных, но есть вещи, которые невозможно перепутать с чем-то иным. Что нужно совершить ашали, чтобы от нее отказался Облачный форт?

Мысль еще толком не успела родиться, а Раэхнаарр уже бережно собирал чужие отсеченные потоки, наполняя их каплями серо-зеленой энергии. Не более чем попытка наполнить водой разорванный в клочья сосуд, но он не собирался упускать шанс, который практически держал в руках. Никто не осмелится идти против воли арон. Но если не оставить другого выбора?

Серо-зеленый кокон укрыл почти потухшую сущность от посторонних глаз. Раэхнаарр Кэль подхватил легкое тело и скользнул обратно к Диаману. Я иду.

Ощущение реальности возвращалось медленно. Обрывки силы вились смутным туманом, но инстинктивно она лишь прятала их глубже, стараясь ничем не выдать, что уже способна чувствовать больше, чем камень, холод которого пробирался сквозь одежду. Очень плохо. Если энергии не хватает даже на это… Вместе с холодом накатывала вязко-гнилостная пульсация, скреблась черными осколками в крови. Денхерим? Снова? Могло ли все оказаться иллюзией? Но рвано-болезненная пульсация казалась слишком слабой в сравнении с перемалывающей силой Зеркального Источника, слишком… живой? И слишком пронизанной серо-зелеными всполохами другой силы. Две пульсации. Странно, что она не различила этого сразу.

— Ты здесь, — серое и зеленое закружилось, сдавило, лишая надежды на всякое сопротивление, и тут же отпрянуло, едва она попыталась вытащить из кокона хотя бы крупицу энергии. Урок усвоен.

— Зачем? — до Северного круга оставалось совсем немного, и меньше всего она боялась наткнуться на патруль. Гайтари обычно не приходило в голову лезть в дела ашали. Сознание снова накрыла гнилостная волна чужого безумия, тут же удержанная зелеными искрами. Она замерла, впитывая и вслушиваясь в переплетения чужой силы. Сущность Ахисара Вельде казалась разодранной в клочья, но ось Источника крепко удерживала ее фрагменты. Здесь же Источник сам разметал все до кровавой взвеси, а то, что осмелилось подняться из нее… Она ясно видела — серое и зеленое едва справлялось, удерживая вместе черные и белые мозаики. Они перемешивались, сплетались, и вот уже сквозь зелень пролегла первая черная трещина. Не то, что может заметить кто-то кроме ашали, но та, что раньше звалась Яшамайн, видела отчетливо. Одно безумие тянуло за собой другое, и совсем скоро бездна поглотит все. Глупо пытаться вырвать у Денхерим принадлежащее по праву.

— Ты видишь зачем.

Нужно быть далеко за гранью отчаяния, чтобы ввязаться во все это. Наверняка Облачный форт отказался. Если уж Коадай Кэль обрушил Источник Денхерим, кто осмелится стать по другую сторону доски? Она осторожно потянулась вперед, вскользь касаясь клубка чужих энергий. Плотная связка, которая не могла возникнуть сама по себе, но переплетенная настолько, что до сути уже и не добраться.

— Кто он тебе, Кэль? — сколько бы зелени и серебра ни кружилось вокруг, они не могли скрыть многоцветия Танцующего Источника. Только он давал настолько… чистый отзвук. Танцующий и Облачный форт, только сила Облаков казалась удивительно… выхолощенной, тогда как в завихрениях Танцующего ничего не стоило утонуть с головой.

— Ди’гайдар. Ты поможешь нам?

Ашали не может не отозваться на зов разлетающейся души. Так они были созданы. Но она больше не могла зваться ашали, а Облачный форт предпочел следовать воле тих’гэар. Не касаться и краем. Достаточно ли велико было ее собственное отчаяние? Камень все так же холодил пальцы, а пустоты внутри не становилось меньше. Совсем скоро в нее упадет последняя из оставшихся у нее искр.

— Ты дашь мне имя.

Она шла к Северному кругу именно за этим. Если путь завел совсем в другую сторону… Стоило ли менять конечную цель?

— Так будет.

Чужое облегчение легло теплым ветром, обнимающим плечи. Кажется, даже ее отчаяние не было настолько велико.

Пространство у крепостных стен выглядело растерзанным в клочья: огромные каверны, в которые сыпались камни, и тонкие зеленовато-серые мосты, протянутые над ними. Но крепость стояла, в очередной раз выдержав напор Глассиар. Впрочем, под этими стенами не было кого-то вроде Ледяной Феи Глассиар — иначе без помощи манш’рин Леконт они бы не устояли. Но и Тасайан Глассиар, и Эстебель Леконт находились слишком далеко, и эхо их сражений лишь самым краем задевало Чи. Коадай вслушивался в натужные пульсации сил, вычленяя из них переменчивые искры Танцующего Источника. Пусть его визит и был лишь обычным обходом пограничных крепостей, но он все же собирался взглянуть на свою кровь. Вот пальцы зацепили едва уловимую зеленовато-серую поземку, отозвавшуюся знакомой пульсацией, но стоило всмотреться глубже, как все заслонили холодно-острые росчерки черно-белой мозаики. Один такт — и противоположный край каверны потек, меняясь и стремительно перестраиваясь. Пространство стонало и дробилось, послушно изгибаясь новой тропой, а Коадай считал расстояния до Зеркального Источника и мог думать только об одном — насколько сильным манш’рин окажется Кацат Денхерим. Его восприятия вновь коснулась серо-зеленая поземка. Она едва касалась черно-белых граней, обвивалась змеей, игриво подхватывая полы белого плаща, скользила вперед, следуя выстроенной черно-белой тропой, а Коадай с еще более отчетливой ясностью понимал — когда Кацат Денхерим вздумает сменить меч манш’рин на знамя тих’гэар Исайн’Чол, не найдется ни одного Кэль, способного [желающего] противостоять ему.

Соглашаясь на эту авантюру, Коадай Кэль желал лишь привязать Денхерим к Кэль, но никак не мог предположить, что это Денхерим привяжет Кэль к себе.

Оставлять Диаман без кар’ан — неразумно. Раэхнаарр ощущал это с каждой звонко обрывающейся нитью, связывающей его с гарнизоном. Затишье не продлится долго, а посланная за стены разведка уже ни раз доложила: мир зыбок. Это ли не знак, что не пройдет и оборота Лотеа, как вокруг Диамана ляжет провал не меньший, чем у границ Чи?

Но арон зовет кровь и кровь не может не отозваться. Вступая под высокие своды Айз’к Со, Раэхнаарр позволил задержаться на поверхности только одной мысли — между Айз’к Со и Диаманом стало на один переход меньше. Теперь их было столько же, сколько до Денхерима. Серо-зеленая пелена надежно скрыла в глубине образ черно-белой мозаики и переплетающихся призрачных нитей. Диаман продержится пару оборотов Фир и без кар’ан, но что случится за это время внутри его стен?

Узкие коридоры Айз’к Со дробились и танцевали перед глазами, не оставляя шанса ни выбрать путь, ни даже отследить примерное направление. Раэхнаарр не мешал им: позволил зыбким потокам энергии течь через кровь и плоть, надежно пряча за пестрым многоцветьем все лишние мысли, успокаивать взбудораженные токи. Танцующему виднее, куда, как и когда его следует привести. Раэхнаарр не слишком задумывался, как с этим обстоит дело у других Источников, но Танцующий всегда делал то, что ему вздумается. Не самый сильный из Источников Исайн’Чол, но верткий настолько, что за все века не нашлось руки, способной обуздать его целиком. Лишь цепляться за кромки острых граней над самой бездной. Но все же общее направление оставалось неизменным — Танцующий вел его к самым вершинам Айз’к Со — острым шпилям, царапающим небеса. К пряному запаху крови и сухим росчеркам молний.

— О’даэ.

В любом уголке Исайн’Чол Коадай Кэль должен был зваться о’хаэ — владыкой, но корона всегда оставалась за стенами Айз’к Со. У собственного сердца знамя становилось клинком — ни больше, ни меньше.

— Ты не торопился, — фигура Коадая размывалась и терялась между высоких черных зубцов, растворялась в пении молний, но ощущение вращающихся кровавых клинков вокруг были слишком отчетливым. Коадай всегда был опаснее любого испробовавшего крови Эшсар. — Северный Круг пробудился?

— Нет, — любая весть давно обогнала бы Раэхнаарра, но голос Танцующего звучал слишком спокойно для сражающегося с другим Источником. Теперь его крыло доставало почти до самого Диамана, еще немного, и искры столкнуться с чернотой зеркал Денхерим.

— Он ждет. Касается, отслеживая новые границы. Но будет ли ждать достаточно долго? — кровяная взвесь закручивалась в спираль, тянулась, сплетаясь жесткими неподвижными узлами. Сеть, каждое колебание которой мгновенно отзовется эхом.

— Зачем? — он сам бы не стал выжидать. Каким бы зыбким и неустойчивым ни казался мир — не Северному кругу боятся пустот, а любые лишние крупицы устойчивости сыграют на другую сторону доски.

— Если только Фор’шар не лишился большего, чем Леконт и Евгэр, — Коадай говорил, но слова его звучали дымом по камню — слишком хорошее предположение, чтобы ему довериться. Вести с западных земель еще не достигли Диамана, но и того, что сила Элехе оставила гарнизон, отдалившись куда-то на северо-запад, достаточно, чтобы подозревать худшее. Ни один из ритмов не звучал так, как должен. Но все же именно север мог обрести преимущество.

— Чи, Диаман или Т’зих’зир? — все три гарнизона были ближайшими к границе Северного круга, и любой мог принять удар на себя.

— Т’зих’зир больше не касается края, — Коадай чуть шевельнул пальцами, и напитавшая воздух пыль закружилась, складываясь в тонкие линии и точки, — Чи почти коснулся Круга, за ним — Элехе. Должны быть там. Айз’к Со. Чуть ближе к Кругу — Диаман. За ним остался только Денхерим.

Раэхнаарр рассматривал карту, привыкая к новым границам и ощущениям — мир будто сузился и расширился одновременно, причудливо исказившись у самого края. И Диаман, и Чи — оба гарнизона казались отличной целью, но он… о, он бы непременно попробовал пройти под искажениями Денхерим. Если дорог Альяд для этого не хватит, у Глассиар достанет пустоты не заблудиться в них. Оставлять сейчас Диаман без кар’ан — безумие.

— Мое место не здесь, — инстинкт звал назад, к дразнящим восприятие уязвимостям и опасным кромкам намеченных ударов. Без силы Элехе у Диамана было мало шансов устоять перед Северным Кругом, но тем желаннее было попробовать. Удержаться на самом краю бездны.

— Если я еще могу доверять своей крови. — Тяжелое душное эхо они почувствовали одновременно. Коадай — сквозь раскалившийся зубец короны и мгновенно набухшую вокруг него дорожку черной крови. Раэхнаарр — через вывернувшее кости наизнанку эхо, потянувшее вдаль и почти мгновенно отсеченное волной призрачных искорок. — Гниль просачивается все дальше, но восток должен устоять.

Коадай не говорил больше ничего, но тонкие пылевые линии еще висели в воздухе. Трайд почти соприкоснулся с Денхерим, до Краэтт и Айз’к Со — не больше четырех переходов. Если позволить искажению распространиться дальше…

— Не так, — Раэхнаарр отступил к самому краю площадки, каждой каплей крови ощущая, что последует за его словами. Пока жива кровь Денхерим и связана настолько прочными клятвами — отсечь Источник невозможно. Но стоит ли одна кровь опасности для всех? Они оба знали ответ.

Высокая башня Чи зашаталась, пошла рябью и брызнула во все стороны осколками, осыпаясь невесомой пылью к носкам сапог. Коадай хлестнул наотмашь, рассекая лезвием короткой косы подобравшегося слишком близко ледяного призрака. Хорошо, что он своими глазами решил взглянуть на то, что происходит у Элехе. Прорыв у Чи оказался слишком быстрым и мощным, а Леконт — слишком занятыми происходящим у восточной границы. Трещали серо-зеленые скрепы, сдерживающие гарнизон. Коадай не пытался удерживать их или создавать заново: он прокладывал звенящую кровавой сталью дорогу к ясно ощутимому источнику искажения. Нет смысла рубить руки, если можно вырвать сердце.

Стены гарнизона расползались и рушились вокруг, но никто не пытался приблизиться: все рискнувшие уже украсили собой распустившийся за спиной Коадая веер кровавых лезвий, обратились звеньями стремительно удлиняющейся цепи. Близко. Рассыпающаяся осколками колкая метель разом придвинулась, заполняя пространство вокруг, беззвучно направляя и искажая каждый шаг. Так просто? Коадай улыбнулся и направил жадно взвывшую цепь вперед, туда, где слишком явственно ощущал живой пульс крови. Сердца ледяных призраков не бились, и его лезвия не желали ни грана того, что было ими. Кровая взвесь закружилась спиралями и острыми лентами, рассекая все, мешающее сделать еще один шаг. Коадай дернул цепь на себя, притягивая ближе пойманную ею добычу.

Звон донесся издалека. Раздвоил восприятие, позволяя видеть холодную призрачную пустоту, пронзенную метелью, и растекающийся холод тени, мир, выцветающий под голодной поступью Трайд. Диаман едва держал оборону. Коадай прочувствовал это через обозначенные тенью пустоты, редкие искры, к которым так жадно тянулась тень. Движение цепи замедлилось на долгий такт. Граница должна устоять. Остальное — вторично. В ладонь скользнуло идеально чистое лезвие косы. Коадай резко оборвал связь, снова распыляя вокруг поисковые звенья. Никому не удавалось ускользнуть из его хватки больше одного раза.

Тяжелое лезвие косы довершило разворот. Шаг. Каблук впечатался в энергетический кристалл, превращая его в крошево. Тело под ним конвульсионно дернулось и затихло. Пахло слишком горячим металлом и грозовыми разрядами.

— Не надоело? — Виснера не приближалась. Стояла у самой кромки низко гудящего щита, а вокруг нее танцевали несколько комков перекрученного металла, то и дело испускающие узкие раскаленные лучи. Коса проворно дернулась на звук, лезвие с шипением врезалось в щит. Винкорф Коэнт замер, склонив голову к плечу, и жадно вдохнул запах плавящегося металла. Стражи Виснеры выстроились правильным многоугольником, синхронно плюнули зарядами, заставив его отпрыгнуть в сторону.

— Мешают, — вокруг Винкорфа закружилась медная пыль. Она поднималась, танцевала, оседала на надоедливых игрушках Сотворящей, пока они не замолкли одна за другой. Вокруг пролилось достаточно крови, чтобы создать бурю. — В’’эе’л’’я’эее’миэр’рэ не хотел вас, — коса снова двинулась, намечая новый оборот.

— Но не нашел ничего лучше, — щит погас, погребенный пылью. Виснера щелкнула по замершему у самого ее носа лезвию косы. — Я скажу Стражам Крови, что ты не настроен говорить с ними. Но все же подумай о том, что Коэнт — это не только ты.

— Коэнт — это то, что я захочу, — сообщил Винкорф пустоте. Одно касание, и коса с тихим щелчком сложилась и вернулась в наспинное крепление. Но в чем-то Альсе’Схолах была права. Сотворящая и ее голоса оказывались правы много чаще, чем это нравилось Винкорфу.

— Я иду искать, — медная пыль взметнулась вокруг зыбким туманом, разлетелась, даря шепотки и отголоски. Его кровь не успела сбежать достаточно далеко. Но ее остаткам удалось неплохо спрятаться.

— Д’ёомерове, — Льетами стояла на ступенях Краэтт, и башня за ее спиной казалась выше и призрачней любой из восточных вершин. Он скользнул сквозь Льетами, расколовшись и собравшись сотней бело-черных мозаик, и коснулся помнящей еще драконов стены. Пальцы его легко погрузились в камень, который словно и не помнил, что значит быть камнем. Будто не стоял сотни раз под сотней пламеней, родившись только сегодня из света лун и капель поднимающейся над озером росы.

— Не только, — вокруг Льетами танцевали серебристые нити, а Краэтт кружилась вокруг них, пока стены не сомкнулись верхней площадкой центрального зала. Д’ёомерове знал каждый кусок сотканной мозаики, изменчивой настолько, что ничего не стоило выучить ее наизусть. Мозаика осыпалась разноцветной пылью, вращались круги и оси поворотного механизма, отсчитывая такты за тактами, а над ними все отчетливее проступал новый силуэт. Дракон возносящийся.

Мир звенит от силы манш’рин, и потому их поступь редко тревожит его. Будто древние драконы, они свивают кольца вокруг доверившихся им Сердец. У манш’рин хватает других рук и глаз, чтобы не упустить ни единого колебания мира.

Воздух Эшса пестрел солоноватым привкусом крови. Тяжелые волны накатывали на берег, сталкивались с песками, замирали в стеклянных гранях Застывшего Источника, расходились и возращались бессчетное количество оборотов. Пока в один такт между ними не пробежала все расширяющаяся трещина. Застывший схлопывал лепестки, втягивался сам в себя, и вокруг него один за другим лопались стеклянные стебли. Лиадара чувствовала каждый из них, будто выдираемый с костями и мясом из собственного тела. Когда все закончилось, венчик Застывшего едва охватывал острова. Вокруг Димо вертелись кости и цепи Евгэр, а весь Эшс застыл в абсолютной сухой тишине. Никогда Лиадаре не приходилось заставлять Застывший размыкать лепестки. И никогда путь до Эшса не был настолько длинен.

Лиадара шла через Эшс и чувствовала, как он отзывается привычной пульсацией: не такой сильной, местами изорванной, но песками вновь пахло так же сильно, как морем. Ящер тихо заворчал, прикрывая морду от соленых брызг, и Лиадара спешилась, подходя к самому краю пристани. Море окружало ее: песчаное, соленое, оно вращалось тяжелыми волнами, взмывало вверх и рассыпалось стеклянной пылью. Она стояла близко, но грань между стеклом и солью принадлежала Коэрве.

— У волн больше нет края, — Коэрве смотрел вдаль застывшей чернотой зрачков, лишь по самому ободу тронутых лунным светом. Кровь ее крови, в чьих жилах шелест стекла звучал отчетливей, чем в любом другом, звавшемся Эшсар. Но, когда Коэрве смотрел в море, Лиадара слышала только пенье бесконечных дорог. Эшсар редко делились кровью с другими арон, и еще реже те соглашались принимать ее: одной крупинки хватило, чтобы кровь Эшсар цвела даже сквозь серые кольца Элехе. Петли Альяд должны были раствориться в песках и стекле. Но волны бежали вперед и возвращались назад, а их пена стекала с пальцев Коэрве снежинками Обеграна Альяд. Лиадара помнила, как снежные петли исчезали в опорах Черных Башен и рассыпались едва коснувшись безмолвного полотна Завесы. Она не была ни стеклом, ни камнем — ничем из того, что может стать дорогой. Но Обегран видел иначе. Иногда Лиадара гадала, как одно Сердце могло петь заковавшему себя в Северный Круг Исилару и Обеграну, для которого клеткой оказался весь простор Исайн’Чол. Обеграну не хватило терпения Эшсар дождаться, пока у моря снова не будет края. Иногда Лиадаре казалось, что зов петель и дорог в крови Коэрве вот-вот окажется сильнее песка и стекла. Она слушала ускользающее пение волн и думала, что в мире без Завесы может быть смысл.

— Что принесли волны?

Коэрве сорвался к кораблям, едва утихло изменяющее мир эхо. Она не ждала его раньше, чем ветра Ато принесут корабли обратно. Но багровая Астар едва завершила второй в этом цикле оборот, а над Эшсом голос моря уже звучал отчетливее песков. Лиадара чувствовала снующие вокруг корабля Коэрве стеклянные искры, менявшие снасти и такелаж. Могли ли бури Кшар приблизиться к тем, что приносил Ато?

— Каким был мир до Завесы? — соленые брызги застывали росой на стеклянных лепестках, стекали по ним, расцвечивая привычную россыпь запахов новыми дразнящими ароматами: стальными, пряными, совсем незнакомыми. Они растворялись в крови, не вызывая отклика, но будто задевали что-то много глубже, тревожили толщи песка у корней Застывшего Сердца. У Эшсар не было тех, кто помнил так далеко. Эйтеа М’эсе’диэссеа видела мир уже укрытый Завесой, а айзарон Гоэр’агассе никогда не волновало то, что творится за пределами стеклянных лепестков Застывшего Сердца. Коэрве знал это, и его волны уже неслись вперед, тая в туманной дымке горизонта, но он все еще стоял здесь, на самой кромке между песком и морем. Застывшее стекло прорастало сквозь кровь, тянулось бесконечными стеблями и лепестками и билось, крепко сжатое в руках Лиадары.

— Хочешь спросить эйтеа Коэнт? — стеклянные цепи танцевали между пальцев, и Лиадара медленно выпускала их, звено за звеном, чтобы спустя такт натянуть до предела, вонзить в плоть и прорастить окровавленными шипами.

— Если будет воля манш’рин, — соль рассыпалась песком и стеклянными искрами, собиралась кристаллами шипов и растворялась между пальцев. Обороты и обороты назад кристаллы почти прорвали цепи. Но песок под толщей волн оставался песком, а Застывшее Сердце билось в руках Лиадары.

— Эйтеа Коэнт не пожелал говорить даже со Стражами Крови, — шипы сыпались песком, растворялись в пятнающих пристань пряных брызгах и прорастали тончайшими лепестками. Запах дразнил обоняние, сплетался с другим, и Лиадара медлила, ловя кончиками пальцев танцующую по лепесткам мысль. Тень померещившегося ощущения.

— Но с ним говорил Облачный Форт. И Облачный Форт стережет во Фла последнюю кровь Денхерима, — стеклянная бусина сорвалась с тонкого лепестка и рухнула в бушующие волны, сверкая искристым сплетением паутинок. Лиадара перебирала их, вновь ощущая, как стекло скребется по черным застывшим кромкам, и все отчетливее ощущала неправильность. Паутинка дробилась, переливалась и пела, но звучал ли в ней голос Облачного Форта?

Острые кристаллы осыпались крошкой, оставляя солоноватый привкус, и смешались с мерным рокотом волн. Сила, на мгновение сковавшая море раскаленным стеклом, уходила: не исчезала, но отдалялась, отделенная все расширяющейся полоской воды. Коэрве предпочитал мешать кровь с морем и как можно реже позволять ей вновь становиться стеклом и песчинками. Но иногда выбора не оставалось. Лиадара ненавидела, когда хоть что-то ускользало из ее рук. Но ее когти так часто пронзали пустоту, что с каждым разом их хватка усиливалась. Возможно, когда-нибудь она станет… нестерпимой. И исчезнет. Коэрве никогда не позволял этой мысли покидать море.

Он позволил волнам унести и другие мысли, но пальцы холодила хрупкая стеклянная бусина, и со дна одна за другой поднимались песчинки, прорастали сквозь кровь шипами и лезвиями, и Коэрве помнил. Ол’лээ’ге’гха’алатао’рэ. Такое имя он выбрал.

— Хо-о, у нас снова гости, — Фейрадхаан медленно выехала вперед, будто ненароком прикрыв осевшего в седле Кацата. Призрачные паутинки под мерное биение скрывающей их серо-зеленой завесы ловили мечущееся в черноте зеркал сознание. За двадцать один переход от них медленно и неохотно стихала грохочущая над Денхеримом буря.

Тень гостеприимна: она охотно распахивает объятия, расступается, увлекая на глубину, и мучительно медленно выпускает обратно, цепляется до последнего, отгрызая из сущности кусок за куском. И все же быть вырванным из тени — много, много хуже. Рихшиз не верил, что такое возможно. Он ждал, скрывшись в густоте обрушившейся башни на самой границе Исайн’Чол. Ждать, наблюдать. Что может быть естественнее для Вельде? Он цеплялся за камни и пучки жухлой травы, а пространство вокруг шаталось и рассыпалось, смешивая холод теней с мертвым воздухом, пылью пустоши и каменной взвесью того, что несколько тактов назад было башней. О’даэ не предупреждал о подобном, но мог ли он ждать танца денхеримских мозаик так далеко на западе? Денхерим меняют мир своим присутствием. Больше всего Рихшиз хотел оказаться как можно дальше от Денхерим. Но смерч закручивался совсем рядом, и он как никогда отчетливо ощущал касание шелестящих лезвий и тающих зеленоватых искр, отсчитывающих такты его существования. Сколько их осталось до разделяющей его и тени грани? Рихшиз расслабил пальцы, выпуская рефлекторно стянутые поближе теневые полотна. Взметнувшаяся его сила угасла, растворяясь среди травинок, он замер, приглушив малейшие колебания энергии.

— Даэ Денхерим, даэ Кэль, — третьего имени Рихшиз не знал, а нащупанный прежде чем мир перевернулся отпечаток тени дразнил смутно знакомым послевкусием, похожий на все сразу и ни на что одновременно. Так иногда ощущались айтари. Но их тени никогда не расходились когтями и хищными жалами.

— Даэ Вельд. В теневых тропах теперь настолько нет ясности? — в бесцветном голосе Кэль совсем не ощущалось силы, будто вся она была сосредоточена где-то еще, но Рихшиз отчетливо чувствовал скользящие по хребту призрачные коготки. Они стекали с серых лезвий, преломлялись в зеленых искрах и вонзались иглами, будто защитных оболочек не существовало.

— Ясности хватает, — перед глазами вновь клубились тени, в них вспыхивали, но тут же тонули образы. Рихшиз пытался думать только о черноте, но призрачные касания одно за другим срывали с них смутное эхо, обрывки воспоминаний текли вверх по когтям и лезвиям. Даже тени не были столь бесцеремонны. Будто его выбросили в тень с обнаженным сосредоточием.

— Взгляд манш’рин Вельд простерт так далеко. Что же он надеется различить за горизонтом? — призрачное касание разом обрело остроту, обоняния коснулся наполненный холодной вязкостью теней запах крови. На такт Рихшиз задохнулся в нем, пульс гулко ударил где-то в глубине, и все закончилось. Земля под пальцами больше не дрожала, а три всадника, сблизив ящеров так, что их тени слились в одну, пересекли то, что еще оборот назад было Завесой.

На такт мир выцвел и вновь налился жизнью. Ящеры оскалили короткие клыки и угрожающе зашипели, когда Рихшиз вышел из тени перед их мордами.

— У нас одна дорога. — Воля манш’рин будет исполнена. Скрыто или явно — не так уж важно. Время вытянулось серебряной цепью. Тени смешивались, сливались в одну и расходились, щетинились длинными иглами и разлетались мельчайшими клочками, пока не исчезли разом, вытянувшись длинной осью за спины ящеров. Призрачные паутинки слились с черно-белой мозаикой, освободившийся ящер шагнул вперед. Рихшиз не стал ждать, когда тот опустится на колени, просочился между тенями поводьев и устроился в подходящем скорее для айтари седле.

Месяц Ато, 529 г.п. Коадая, Мертвые земли (равнина Сиааля, руины Хэшфэля)

— Что чувствует отсеченный от Сердца т’айзенс? — серо-зеленые песчинки замерли, выкристаллизовались узором, который Фейрадхаан не могла прочесть. Не сейчас, когда ее паутинки едва шелестели за перламутровой твердостью связавшего ее кокона. Вынужденная слепота рождала воспоминания. Она молчала, перебирая их одно за другим, каждый отголосок разорванных нитей, снова, снова и снова.

— Маленькую смерть — за каждую нить, и смерть навсегда, когда рвется последняя. — Она могла не отвечать, спрятать пахнущее пустотой и кровью знание в глубине, куда не дотянется ни серое, ни зеленое. Но спрашивал Раэхнаарр, протянувший сквозь пустоту нити своего сердца, вложив в ладони все, что она смогла удержать, не оставляя себе ни крупинки. Она хотела знать, что за узор зелень соткала прямо сейчас.

— Ты здесь, — тихо напомнил Раэхнаарр, и мимолетная хватка серого и зеленого стала плотнее и настойчивее. Паутинки свернулись глубже. Зелень текла вокруг, не спеша проникать в глубину, но омывая шелестом и хрупкими песчинками ожидания. Узор не полон: фигурка не сделает хода, не увидев следующую клетку. Не узнав, что та хотя бы может существовать.

— Я была готова, — маленькая искра-бусинка скользнула по паутинкам и растворилась в зелени. Ни слово — едва уловимый образ, не достигший никого за пределами их смешанного воедино кокона. Меня отсекали дважды. Он должен был спросить давно, еще в самом начале задать вопрос: за что Облачный Форт отказался от ашали? Но Раэхнаарру Кэль будто не было до этого дела. Зелень только на мгновение стала тяжелее, окутала, проникая в самые кости, скользнула стальными цепями по жилам и позвоночнику и отступила, оставив лишь безусловное ощущение присутствия.

— Покажи мне.

Фейрадхаан повернулась. Открыла глаза, распахивая разом все три века, вглядываясь не жалким осколком зрения, похожим на то, каким пользовались обитатели мертвых земель, а самой сутью, спрятанной за паутинками, бесцеремонно минуя разом и зеленое и серое, касаясь таящейся под ними многоцветной сути. Ты понимаешь, о чем просишь? Что хочешь увидеть? Под серым и зеленым ткался обсидиан. Тяжелая черная стрела, уже узревшая цель и жаждущая только одного — шагнуть к ней. Остальное — пыль, оседающая на складках плаща. Фейрадхаан сняла перчатки — освободила палец за пальцем — сжала ладони, привыкая к ветру и холоду тянущейся вокруг пустоши, и коснулась, врезаясь когтями в скулы, лоб, бьющиеся на висках сосуды.

— Смотри. Это — маленькая смерть, — не сказала, впечатала тонким прикосновением паутинок, кончиками пальцев и когтей, по которым побежали струйки темной, сверкающей в глубине голубыми искрами Фаэн крови.

Раэхнаарр ждал. Предчувствовал пустоту, что таится за гранью зелени, присутствие которой ощущал, проваливаясь между витками троп Исилара или каверн Глассиар. Но это не было пустотой. В ту пустоту он падал, теряя опоры, сейчас же пустота родилась внутри. Взорвалась там, где всегда билось Сердце — далекое биение Танцующего. А теперь — исчезло. Не сразу, по одной тонкой нити стерлось из него, как будто никогда не существовало. Это ощутил Кацат? В тот миг, когда Черное Зеркало Денхерима рассыпалось осколками? Он не знал. В миг пустоты не знал ничего, не думал, не чувствовал, не существовал. Это не было болью — последним и самым весомым доказательством жизни. Это было небытием. Абсолютным. Совершенным. Немыслимым.

Мир возвращался толчками. Он чувствовал. Снова чувствовал в глубине себя мерцающие нити, тихий шелест зелени и шорох серых песчинок. Чувствовал мозаики: черно-белое вдруг стало ужасно близким, облеклось вокруг холодной белизной шелка и жесткой чернотой стали. Он дышал. Быстро, судорожно, по крупинкам вдыхал колючую зеркальную крошку и успокаивающий шелест эха, всегда жившего в глубине денхеримских зеркал. По лицу еще текла кровь: ее густой пряный запах, теперь смешанный с другим ароматом — еще гуще и тяжелее, но, одновременно, призрачно-невесомее — щекотал обоняние. Чувства не подчинялись, зелень и серое ускользали из пальцев, и поэтому Раэхнаарр открыл глаза. Фейрадхаан стояла в десяти шагах и держала на отлете руку, от плеча до кончиков пальцев иссеченную множеством зеркальных лезвий. Пространство между ними мерцало воздвигнутым мозаичным щитом.

— Ка’у'цин’ан’с'тэ, — тихо позвал он. С каждым вдохом движение песчинок становилось более осмысленным, покорным его воле, и Раэхнаарр ткал их между вздыбленными черными иглами и острыми белыми лезвиями. — Ка’ансце…

Зелень потекла вперед, вливаясь между сегментами щита, надавила, безмолвно требуя свернуть его, убрать лишнюю сейчас преграду. Одновременно серое текло вперед, бережно касаясь разорванных зеркалами паутинок, гася танцующую на них боль и скрепляя разошедшиеся ранами связи, вновь сшивая воедино едва не распавшееся на части хрупкое целое.

— Еще раз, — сила наконец-то перестала дрожать, рассыпалась вокруг привычными кольцами и переплетением цепей. Но сила Фейрадхаан не коснулась его: не потянулись вперед паутинки, продолжавшие ловить раскаленные капли крови, обвивать их вокруг прошивших руку трещин. Так делали южане. Никто лучше них не умел обращаться с кровью Раэхнаарр никогда не спрашивал Фейрадхаан, каким было ее имя до того, как он дал свое, песню какого Сердца она слышала в своих жилах, но сейчас был почти уверен: оно билось на юге. Не Фэльч — их раскаленный голод Раэхнаарр узнал бы в любом обличье. Медная пыль Коэт, терзающая разрушительность Ан’Ашар или стылый яд Эшсар? Что на самом деле он пригрел под ладонью?

— Тебе не хватило пустоты? — Фейрадхаан не двигалась, лишь плотнее закуталась в невесомую вязь нитей и бусин, не пересекая черты, отмеченной беззвучным воем зеркальных копий. Рядом щерилась недовольством черно-белая мозаика Кацата.

— Какую опору ты отыскала в ней? — Раэхнаарр был уверен: что-то должно быть там, за гранью этой ужасающей пустоты, иначе Фейрадхаан не стояла бы перед ним. Иначе не продержалась достаточно долго, чтобы говорить и заключать сделки. Но паутинки молчали.

— О’даэ К’е'а’ода’йа’э отсечет нас от Танцующего Сердца, как только мы пересечем линию Черных Башен. Если мертвые земли не убьют раньше, — Раэхнаарр знал: так будет. Ни один манш’рин не потерпит так много неповиновения от своей крови, а уж Коадай Кэль… На этот раз его не остановит ни гнев Стражей Крови, ни уязвимость всего арон. Он скорее заключит всю кровь Кэль в себя и Эльдерсет, чем хоть на волос ослабит цепи контроля. Позволит хоть кому-то думать, что он — не в воле Коадая Кэль. Говорить о таком вслух не следовало, но за эту нить держался не только он сам. И Фейрадхаан, и Кацат — им следовало знать, как непрочен мир под их ногами.

— Не ту, что можешь отыскать ты, — Фейрадхаан приблизилась, вновь вплетая паутинки в их общий контур. Мозаики на мгновение застыли, но тут же рассыпались переливчатыми искрами, сплетаясь с паутинками и залечивая оставленные раны. — Держись за него, — она кивнула на Кацата, сбрасывая с руки последний зеркальный осколок. — Вы — больше, чем ди’гайдар. Возможно, когда стихнет многоцветье, ты сможешь увидеть зеркала.

Невозможно. Зелень застыла. Стих шелест серо-зеленых песчинок. На один бесконечно долгий такт мир обернулся тишиной, взорвавшейся черно-белыми иглами. Задремавшая сила Кацата вздыбилась, ощерилась, готовая рвать, сметать, защищать в последнем гибельном рывке свое истекающее кровью искаженное нутро. Не подпустить, не позволить коснуться ни крупинки перемолотой сути. Не уступить ни одного зеркального осколка. Но зелень и не стремилась к этому: она будто свернулась внутрь, потянулась к струящимся между ними переплетенным нитям, безмолвно спрашивая: это действительно так? Там, за привычным многоцветьем Танцующего, и правда живет эхо зеркальных отражений? Их касание уже стало… настолько глубоким?

Паутинки не вмешивались. Они наблюдали, жадно ловя каждый отголосок, каждую рождающуюся сейчас искру осознания уже случившегося, вплетенного в общий узор отчаянными попытками удержать, любой ценой сохранить просыпающиеся сквозь пальцы песчинки. Ты и правда не ощутил, как раскрылся до самого сосредоточия и сжал в ладони чужое?

Зелень потекла вперед, коснулась жесткого сплетения черно-белой мозаики, медленно, звено за звеном раскрывающейся навстречу. Не яростью — глубинным недоумением, беззвучным шелестом искаженных осколков. Ты действительно шагнешь в пустоту, надеясь лишь на смутное эхо? Доверишься неверному танцу отражений в разломанных зеркалах? Серое растекалось и таяло, вплеталось в границы мозаик. Будто вокруг вновь были только бастионы Чи, а под ногами — коварные каверны Глассиар, в которые Раэхнаарр Кэль шагал в безусловной уверенности, что и в самой глубине бездны найдется фрагмент мозаики, достаточный, чтобы сделать еще один шаг. Завершить намеченный удар.

— Мы попробуем еще раз.

— Позже, — Фейрадхаан прикрыла глаза, соглашаясь. Когда нити перестанут дрожать в твоих пальцах.

Что-то изменилось. Рихшиз ощутил это, как только скользнул между густыми тенями двух привалившихся друг к другу колонн. Он уходил далеко: к самому торчащему плато и дальше, где не было уже ничего похожего на пустошь, а тонкие стебли травы тянулись вверх, разрастались вширь, обретая подобную камню твердость. Хорошее место. Сплошная сеть теней. Если бы в нем было хоть эхо подлинной жизни. В здешних тенях жизнь тоже едва теплилась, но даже этого отголоска хватало, чтобы уловить волнение. Он посмотрел на своих спутников, выбравших для отдыха и ожидания место в глубине руин. Никто не заметил бы перемен. Но Рихшиз наблюдал — с самого первого дня, как воля Ахисара Вельд вплелась в его кости — и сейчас ясно видел: баланс сил изменился. Фейрадхаан сидела на ладонь дальше, чем обычно, по другую сторону от Кацата, но неизменно оставаясь в поле его зрения. А Кацат… обычно неестественно прямая спина северного дае казалась сломанной. Он чуть изогнулся, привалившись к плечу Раэхнаарра, но черно-белые мозаики не спали, спрятанные под серо-зеленым и призрачными паутинками, они лежали поверх, будто окутывали непривычно дремлющую зелень.

Что здесь произошло? Рихшиз чувствовал всем любопытным сосредоточием, что мимо только что проскользнуло нечто важное, едва заметная деталь, меняющая весь расклад. Мог ли он отыскать ее? Рихшиз скользнул взглядом по густому переплетению сил, в которое теперь вновь осторожно, по крупинке, вплетались призрачные паутинки. Мог. Если станет частью этого странного клубка, раскроется до самого сосредоточия. Стоило ли его любопытство такого риска? Рихшиз знал ответ. Он беззвучно приблизился, роняя рядом исчерченный линиями и непонятными значками лист — карту того, что было этими землями раньше, и тех земель, что лежали за горным хребтом, который они видели на краю западного горизонта.

Они почувствовали это вместе: удар острой лезвийной кромки по сшитым общей силой скрепам. С неслышными, но отзывающимися болью в кончиках пальцев щелчками лопались призрачные паутинки, серо-зеленые песчинки испарились, разом потеряв силу и форму. Воздух сломался, исказился, на мгновение приближая бывшее далеким и разметав в стороны оказавшееся слишком близко. Целый такт реальность дрожала, скованная спазмом, сминаемая устремившейся на зов волей. А потом застыла мертвой неподвижностью, по которой рассыпались складки белого плаща Кацата. Раэхнаарр едва успел его подхватить. Угасающая голубая искра вспыхнула чуть ярче, когда вокруг нее сомкнулись серые цепи, заструилась вновь зелень и тонкие паутинки. Сила падала в бездонный колодец.

— Мы возвращаемся. Сейчас.

Серебряная искра гасла, смешиваясь с бегущей по серым плитам пылью.