Ощущения? Хреновые ощущения. Самое яркое — сводящая с ума головная боль. Тупая, нудная. И туман перед глазами. В общем-то, оно и понятно: такая травма плюс последствия общего наркоза. И тошнота. А ещё — то, что называют «вертолёт». Если когда-нибудь допивались до такого состояния, что у вас кровать качается, когда вы на неё улеглись, то поймёте.

Нет, я не алкаш. И алкоголь переношу отлично: за всю мою долгую жизнь всего раза три случались небольшие выпадения памяти. Но по молодости пару раз «ловил» и этот самый «вертолёт», который, как вы понимаете, запомнить можно только в том случае, когда ты именно в памяти. Кстати, и «лекарство» от него знаю. Правда, уже узнал о нём в те времена, когда уже почти перестал пить: с пары бокалов вина раз в полгода, которые я мог позволить себе в последние лет пятнадцать, до такого состоя уж точно не напьёшься. Лекарство? Говорят, надо просто опустить с кровати одну ногу и поставить её на пол. Как рукой снимает!

Мыслей в голове тоже ноль. Помню, после операции в больнице бывшего 4-го управления в Киеве, когда мне кололи наркотики, такая же ситуация была: лежу, всё соображаю, а в башке ни единой мысли. Целые сутки. Потом мысли появились.

Нет, я не напивался. Я в больнице, о чём говорит повязка на голове, белые стены и специфический больничный запах, который ни с чем не перепутаешь. Левая рука привязана к кровати, а в локтевом сгибе ощущается что-то постороннее. Капельница? Пытаюсь скосить глаза, чтобы не шевелить головой. Она, родимая! Значит, скоро явится медсестра, чтобы проверить, не пора ли перекрыть клапан, и увидит, что я после операции пришёл в сознание.

Именно после операции. Потому что там, на площади Белорусского вокзала, я очухался ещё до приезда «скорой». И хорошо помню, как санитары сначала переваливали мою тушку на носилки, потом грузили в новенький «Рафик», который под вопли сирены куда-то помчался. Потом меня бегом-бегом тащили в приёмный покой, перекладывали на каталку и в том же темпе везли в операционную с яркими лампами. Маска на морду, несколько вдохов и… И вот я в палате под капельницей, с затуманенными зрением и мозгами.

Там, на асфальте площади, я пытался пошевелить руками и ногами, несмотря на ужасную боль. Тогда получилось. А сейчас? В башке-то моей после этого доктора покопались. И, не дай бог, что-нибудь лишнее зацепили. Вот обидно-то будет! Хоть генерал мне и говорил, что всё должно завершиться благополучно: они, видите ли, всё просчитали, смоделировали и даже перестраховались на случай непредвиденных случайностей. Ага! Смоделировали, просчитали… Достаточно пары миллиметров, и всё пойдёт не так, как они считали и моделировали.

Нет, шевелятся пальцы рук, шевелятся пальцы ног. Глаза косятся и в одну сторону, и в другую, а уголки губ кривятся по моему желанию. Значит, предварительно будем считать, что никакого паралича не случилось. Попробовать бы ещё язык поставить на ребро, но для этого нужно чуть опустить челюсть. Значит, натянуть кожу на голове. А это больно. Ладно, потерплю, когда швы начнут срастаться.

Бедная Зинаида Корниловна! В прошлом году она возила наш класс в Волгоград, и мы показали, что вполне можем соблюдать дисциплину, не разбегаться, не теряться в незнакомом городе. Да и сложно ей не подчиняться: женщина она суровая, жёсткая, педагогического опыта ей не занимать. Вон, ещё у наших с Рамилькой отцов она была классной руководительницей. Ну, а поскольку наш класс в прошлом году себя «зарекомендовал», на нынешние весенние каникулы она отважилась свозить нас по куда более сложному маршруту. Москва, Минск, Брест, снова Москва. Москву, правда, нам толком посмотреть не удалось. После высадки из поезда на Казанском вокзале Береговая где-то «поймала» грузовое такси ГАЗ-51 с откидными лавками в кузове, обтянутом тентом, и на нём наша толпа в восемнадцать юных рыл переехала на Белорусский вокзал.

Экскурсия посвящена памяти о Великой Отечественной войне. Поэтому после того, как сдали вещи в камеру хранения, помчались в Александровский сад, к могиле Неизвестного Солдата и тумбам с названиями городов-героев. А потом — на экскурсию в Кремль. Времени у нас было немного, потому успели только побродить, попялиться на Царь-пушку с Царь-колоколом. Соборы и дворцы — только снаружи: в Грановитой палате «неприёмный день». А там уже и на поезд пора собираться. Шикарный, «Москва-Варшава»…

В Минске выгрузились под утро. Снова вещи в камеру хранения: ночёвка в столице Белорусской ССР у нас не запланирована, вечером опять в дорогу. Так что мрачное, серое утро встречаем на центральной площади города (больше сорока пяти лет прошло, название уже не помню), у экскурсионных касс. А когда Корниловна вернулась от открывшихся наконец-то касс, грузимся в «мягкий» автобус и долго-долго (в нашем подростковом представлении) катимся куда-то по шоссе, слушая рассказ экскурсовода. Заняться в дороге нечем, пялимся в окошки на серый весенний лес, низкие облака, время от времени начинающие сыпать мелким дождичком. Единственное развлечение — на выезде из Минска автобус обогнал трейлер-танковоз с незачехлённой боевой машиной.

Цель нашего автобусного путешествия — мемориальный комплекс в Хатыни. Впечатляет. Особенно — рассказ экскурсовода о том, как всё происходило. Правда, в соответствии с политикой партии, нам «дуют в уши» о том, что карательную операцию проводили немцы, а не шуцманшафт-батальон, сформированный из оуновцев, как было на самом деле. Искажают правду, «чтобы не испортить межнациональные отношения в советской стране».

Снова вечер, снова поезд, на этот раз более «простенький». Но на вокзале в пограничном Бресте с гигантским количеством подъездных путей мы высаживаемся среди ночи. Кемарим до утра в креслах зала ожиданий, а утром классная руководительница ведёт нас в какую-то спортивную школу, где нас размещают в восьмиместных «номерах». Здесь, вернувшись из Крепости, нам можно будет поспать, чтобы следующим утром выехать в Москву.

Часа за четыре, пока мы шастали по Крепости (сначала группой, с экскурсоводом, а потом маленькими компаниями или вообще поодиночке), где мы только не побывали! Некоторые даже умудрились сходить к советско-польской границе за Тереспольским укреплением. Но после этого было уже не до осмотра города: в «нашу» спортшколу и СПАТЬ!!!

По планам в Москве значилось посещение Мавзолея, потом ГУМа, а после этого — погрузка в поезд Москва-Челябинск. Вот только не «срослось» именно у меня. Как всё должно было случиться, я знаю только со слов генерала, готовившего меня к этому. Открываю глаза, а я лежу в луже на асфальте, вокруг меня суетятся какие-то люди, башка болит и кружится, по морде течёт кровь, одноклассники глядят на меня бешеными глазами, бледное-бледное лицо Береговой, явно пребывающей в предынфарктном состоянии. Извините, Зинаида Корниловна за такой «подарок». И вы, пацаны с девчонками, извините, что я обломал вам поход в «главный магазин страны».

— Очнулся? Как себя чувствуешь?

Медсестра «старая», ей чуть за тридцать.

— Я себя ещё не чувствую, — хриплю я пересохшим горлом.

В глазах женщины пробегает волна беспокойства.

— Что именно не чувствуешь? Руки? Ноги? Что-то ещё?

— Шучу я. И руки, и ноги и всё остальное чувствую. Себя ещё не чувствую. Туман в голове.

— Ты не пугай больше так, шутник! — с облегчением произносит она и, убедившись в том, что капельница ещё не опустела, уносится в коридор: видимо, сообщить, что чудом выживший после попадания пистолетной пули в голову юный пациент пришёл в себя.

Ага. Точно для этого, поскольку через пару минут палата заполняется народом. Пара врачей, пара медсестёр. Игла капельницы вынута, смоченная спиртом ватка приклеена лейкопластырем, доктор уже качает «грушей» манжету на правой руке, чтобы померить мне давление, а сестра поит меня с ложечки чем-то сладеньким. Похоже, раствором глюкозы. Очень вовремя! Горло действительно пересохло.

4

Как там в «Волшебнике из страны Оз»? «Дом, милый дом»! В середине «десятых» Зелёную Рощу снесут бульдозерами, и от бывшей солдатской казармы, где сейчас живёт наша семья, останутся только бетонные плиты пола. А я буду видеть посёлок во сне даже после шестидесяти лет. Приезжать туда, чтобы пожить пару деньков в обветшавших, но всё ещё жилых домах. Или в отстроенных заново. Зачастую — вовсе не в нашей квартире, когда-то, до ликвидации ракетной «точки», бывшей кабинетом командира части.

Оказалось, я совсем забыл обстановку квартиры! Раковину с краном, подведённым от батареи отопления, помню. Очаг со встроенной в его стенку духовкой помню. Дощатую перегородку, отделяющую «кухню» от нашей с братом «спальни», помню. Вид на волейбольную площадку под окном, сараи и одноэтажные четырёхквартирные дома помню. Стол с лавкой возле него, на которой мы с братцем сидели, когда ели, помню. Два кресла и репродукцию картины «Дети, убегающие от грозы» в массивной раме, висящую в комнате родителей, помню. И всё! Остальное выветрилось из памяти за четыре с половиной десятка лет. Цвет стен и пола, лампочки, марка чёрно-белого телевизора, вешалки для верхней одежды, посуда…

Не успел толком переодеться после дальней дороги, как примчалась бабушка. Маленькая-маленькая, если сравнивать с моими метр восемьдесят. Да ещё, кажется, уже с парой сантиметров сверх них. Через год, на военкоматской приписной комиссии мне намеряют 187 сантиметров, а в десятом — на сантиметр ниже, из-за чего однокласснику будут ржать: «наверное, ноги перед комиссией помыл». Маленькая, щупленькая, почти всегда повязанная платком: в это время в деревне «неприлично» ходить с непокрытой головой. Особенно — женщинам. Да и погода ещё отнюдь не летняя.

Опять слёзы… Старший внук попал в беду, и бабуля за меня переживала. Снова вопросы о самочувствии.

— Если не считать, что голова почти постоянно болит, то всё нормально.

Как мне обещал генерал, от постоянных головных болей я избавлюсь только через месяц-полтора.

— Придётся терпеть ради возможности прожить вторую жизнь.

Вот и терплю, если анальгина под рукой нет.

Деревенское хозяйство сидеть сиднем не позволят, поэтому отец, едва переоделся, помчался носить воду в баню: и мне, и ему надо отмыться после поезда и больнично-гостиничного бытия. Братцу, всю дорогу сидевшему рядом со мной (мама всё-таки ушла сидеть на капот двигателя автобуса, чтобы лучше видеть дорогу), тоже нашли какое-то занятие. Один я остался на растерзание мамы и её матери. Тоже терплю бесконечные вопросы, многие из которых идут даже не по второму, а по четвёртому-пятому кругу.

— Может, спать пойдёшь? — наконец-то замечает мамуля моё состояние. — Устал, наверное, с дороги.

— Устал. Но потерплю, иначе и баню просплю, и ночью спать не смогу. И так с этими больницами весь режим перекрутил.

Баня уже топится, и меня в неё, ещё не совсем прогревшуюся, провожает папа. Бдит, чтобы плохо не стало. Да я и сам понимаю, что пару месяцев никакого паренья до изнеможения мне не видать. Так, чтобы выскочить из бани, поваляться в сугробе и бежать назад, ощущая на плечах не холод от снега, а просто то, что что-то тяжёлое на них лежит. После такого хлещешь себя веником, а жара не чувствуешь. Очень хочется, но нельзя! Да и где вы, сугробы, в которых можно искупаться после парилки? Вторая половина апреля на дворе, если груды снега и сохранились, то в лесу в оврагах или на северных склонах горушек.

Спал мёртво! Видимо, сказались и усталость, и баня. Но когда подорвался в «отдельно стоящее здание, обозначенное на плане буквами Мэ и Жё», мама уже на ногах: вчера корову доила бабушка, чтобы мамуля могла встретить меня у поезда, а сегодня «праздник закончился», и ей нужно было бежать обихаживать Красулю самой. Пока надевал растоптанные башмаки без шнурков, используемые в качестве «дворовых тапочек», и накидывал на плечи куртку, из которой уже вырос, успела меня потрепать по голове: всё ещё переживает. А когда вернулся «с горки» (тот самый туалет стоит на пологой террасе метрах в семидесяти от казармы, и бежать к нему надо, помимо небольшой пологой лесенки, ещё и по тропинке в горочку), тут же со словами «в больнице же такого тебе не наливали» попробовала всучить мне кружку с ещё тёплым молоком. Пришлось отказаться: знает ведь, что я люблю холодненькое. Но парное полезнее, вот и пытается «поспособствовать скорейшему выздоровлению» первенца.

После плотного семейного завтрака (сельская жизнь подразумевает тяжёлый труд, вот и стараются родители с утра запастись калориями) помчался к Богдановой за домашним заданием. Ближе было бы, конечно, постучать в соседнюю с нашей дверь коридора, где живут Штерны, но Штирлиц — тот ещё раздолбай, в учёбе едва-едва тянущий на троечки, вполне мог чего-нибудь не записать.

Николай Петрович возится возле железного гаража с машиной. Ага, «великий директор», у которого даже «тачка» не лучшая в посёлке: пару лет назад купил Луаз. С высоты грядущих лет в голову приходит мысль: а ведь он — честный мужик, не ворует. Думаете, при дефиците в сельской местности телег и саней, которые производит наш завод, нельзя было бы часть продукции пускать «на лево», а денежки за неё класть в карман? В Союзе всего три завода, выпускающих конные сани и телеги, причём один из них находится аж где-то в Закарпатье. Но ведь не делает этого, живёт скромно, пользуется уважением народа, хоть его и «величают» за глаза Князем. Но это, скорее, за манеру держаться: мужик он грамотный, уверенный в себе, волевой.

Привычно ответил на вопросы о здоровье, и дядя Коля махнул рукой:

— Дома Ольга, иди…

«Хоромы’Богдановых — обыкновенная 'двушка» «хрущёвского» типа, только без санузла. С малипусенькой кухонкой и проходной комнатой. Да и все квартиры в четырёх четырёхквартирных домах такие же. Половина однокомнатных, половина двухкомнатных: это бывшие дома офицерского состава зенитно-ракетной «точки». Точнее, запасных позиций дивизиона. А много ли солдат нужно для охраны территории? Соответственно, и офицеров.

— Ты чего вчера до Райки докопался? — проворчала Ольга, когда я закончил переписывать в дневник расписание уроков на неделю и домашние задания.

— Я??? Докопался??? Да у меня просто настроение хорошее было, когда я вас обеих увидел! Уж нельзя и пошутить при встрече с симпатичными девчонками. Тем более, так давно вас не видел…

— Ну, а чего ты тогда начал её смущать? Втрескался, не втрескался…

— Оль, ну начнём с того, про «втрескался» она первая начала. А во-вторых, ты-то чего завелась? Ревнуешь, что ли?

Глаза Богдановой прищурились.

— А если в морду?

Девушка она пока вспыльчива, резкая. Это со временем её судьбинушка помнёт, и характер станет помягче. А в этом возрасте и впрямь может кулаком приложить, если её действительно достать.

Господи! А кого из нас судьба не помнёт? Ни одного одноклассника не знаю, у которого жизненный путь будет устлан ковровой дорожкой.

— Не, меня по морде бить нельзя, — захохотал я. — Помнишь, как Колобок с Чебурашкой побоксировать решили? Чебурашка говорит: «Чур, по ушам не бить», а Колобок добавляет: «По голове тоже». Морда — это голова, а она у меня с заплаткой.

— Как это? — отреагировав на детский анекдот усмешкой и, кажется, чуть «отмякнув», удивляется Ольга.

— Во-первых, пуля в черепушке дырку оставила, а во-вторых, когда пулю доставали, эту дырку расширили. И чтобы мои мозги не выпадали при физических воздействиях, прикрыли эту дырку титановой пластинкой на скобках. А если говорить про ревность, то для меня не секрет, что в твоих глазах я Штирлицу не конкурент.

Эти слова ей тоже не нравятся: пусть она и чуть старше меня, но пятнадцать лет — всё ещё тот возраст, когда «положено» скрывать чувства. Так что молчит Оля. «Держит морду» и молчит.

— Слушай, а ты не можешь на майские Райку к себе в гости позвать?

— Ну, ты, Карасик, точно в неё втрескался! — переходит она в контрнаступление.

— Втрескался, не втрескался, какая разница. Уж и позаигрывать ни с кем нельзя! Да и чего плохого в том, чтобы уделять внимание симпатичным девчонкам? А у нас в классе таких хватает: Райка, ты, Ленка Стафф, твоя сестричка Танька, Ирка…

— А ты очень сильно изменился. Какой-то очень взрослый стал после больницы…

Пришлось повторять афоризм из будущего про пулю и задницу…

6

— Пап, нам нужно будет переезжать в Атлян.

С «психовскими» делами мы расправились к середине дня. А поскольку время — ни туда, ни сюда, ни ему на работу не успеть вернуться, ни мне на уроки, гуляем по городу. А где самое лучшее место для прогулок? Правильно! Бульварная часть проспекта Автозаводцев. В восемьдесят четвёртом улицу расширят для того, чтобы по ней могли проезжать троллейбусы, чудесные тенистые тополя вырубят, а лавочки вдоль центральной дорожки бульвара снесут. Да, сейчас ещё не лето, смолистые почки на тополях только-только набухают, но сидеть тут всё равно приятно. В том числе — из-за запаха этих самых почек, почти не «разбавляемого» выхлопными газами главной магистрали города. Машин-то в Миассе пока не очень много.

— Это ещё зачем?

Отец с 1940 года жил в Урал-Даче, куда перебралась семья деда после того, как закончился срок заключения, полученный во врем раскулачивания. По сути дела, просто перевалила с северо-западного склона Главного Уральского хребта на юго-восточный. В общем, если не считать службы на флоте и полутора лет жизни в Миассе, всю жизнь прожил в горной тайге. А тут я предлагаю ему бросить нашу красотищу, чтобы перебраться в большой посёлок.

— Во-первых, обрати внимание на то, что творится в Зелёной Роще. Просто присмотрись: люди ведь потихоньку начали спиваться. Если бы не хозяйство, то всё происходило бы ещё быстрее. Им просто нечем заняться, вот и пьют. И чем дальше, тем больше пить будут. Вы-то с мамой не большие любители этого дела, поэтому вас уже начинают считать белыми воронами. Молодёжь вся уезжает в город. Учиться, работать на крупных предприятиях. Лет десять, и половина населения в посёлке уйдёт на пенсию. Во-вторых, мне через два года заканчивать школу, и тоже поступать. Только с Зелёной Рощи на учёбу в Миасс не наездишься.

— Уже решил, куда поступать?

— Я бы, конечно, в институт хотел, но ведь мама на дыбы встанет, в Челябинск меня не отпустит. Особенно — после случившегося. Вот я и подумал, что лучше будет в Электромеханический техникум на Машгородке. Его недавно открыли, распределение на военные предприятия. Плюс специальность — очень востребованная в ближайшие годы, электроника и радиотехника. А после него можно и в вечерний институт.

— Так может, тогда лучше к тому времени сразу в Миасс переезжать? — задумчиво пробормотал папаня.

— Нет, пап. Тут, понимаешь, какое дело? К тому времени, когда я начну учиться, техникуму станут выделять места в общежитии. Но только тем, у кого не миасская прописка. А по окончании, как молодому специалисту, мне в течение трёх лет могут дать квартиру. Но, опять же, если я не прописан в Миассе. Может, только однокомнатную, а может, если успею жениться, и ребёнок появится, даже двухкомнатную.

Врать родителям нехорошо. Вот только жениться я не собираюсь ни до получения квартиры, ни несколько лет после этого. Да и может так случиться, что к моменту «решения квартирного вопроса» я буду очень далеко от Миасса. Но кое какие «долги предыдущей жизни» отдать я просто обязан! Минимум — добиться того, чтобы мой отец не оказался вечером 9 апреля 1983 года на участке автодороги от миасской улицы Труда до посёлка Ильменского заповедника. И самое простое — сделать так, чтобы наша семья переехала не в тот посёлок, а в Атлян.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Интересовался, — пожал я плечами.

— Интересовался… И всё уже спланировал. Даже за нас. Не каждый взрослый так может.

Дык! Не каждый взрослый и будущее знает!

— Только где жить в этом Атляне?

— Так ведь и переезжать не завтра! Я думаю, надо купить какую-нибудь развалюху. Не очень далеко от центра, лучше — не на горе. Снести её ко всем чертям, а на её месте построить большой, хороший дом, чтобы вам с мамой и на пенсии с ним не маяться. С водой, с водяным отоплением, с гаражом, с тёплым туалетом и ванной. Пусть, как ты считаешь, в строительных делах у меня и руки из жопы растут, но ЧТО строить, я соображаю.

— Думаешь, легко дом построить? Вспомни, сколько мы с баней маялись. А дом даже по площади надо рубить раза в четыре больше! Денег-то сколько на это уйдёт!

В четыре раза… Щас! А шестьдесят-семьдесят квадратов вместо девяти или десяти, как наша баня, не хочешь?

— Тебе сколько на него надо? Десять? Пятнадцать? Двадцать тысяч? Сделаю я эти деньги, и нам самим пуп рвать не потребуется — людей наймём. И строить его надо не из брёвен, а из бруса. Это — почти как из кубиков лепить: концы брусков рубить «в лапу», а между ними только мох прокладывать, никакого желобка вырубать не нужно.

— «Сделает» он деньги! Умный какой!

— Четыре или пять лотерейных билетов на одну выигрышную комбинацию, и всё. Только потом придётся эту лавочку прикрыть, чтобы не привлекать к себе внимания. А пока до этого не дойдёт, в каждом розыгрыше я буду по три-четыре номера «угадывать». Чтобы люди привыкли, что мы удачливые. И после этого супер-выигрыша тоже пару лет придётся по мелочам баловаться. Я на два года вперёд все выигрышные номера каждого тиража знаю.

Ворчит. Не верит. Дошло и до моих строительных заявок.

— Туалет тёплый, ванна, водяное отопление… Губёнки раскатал!

Курить он бросит будущей зимой после того, как переболеет пневмонией. А пока нервно затягивается «Беломориной», выпуская при этом густые клубы сизого дыма. На удивление, мне, суперзаядлому курильщику, после трёх недель в больницах, курить совсем не хочется. Никотиновой ломки не испытывал, поскольку Мишка Карасёв до ранения не курил, а с психологической я справился в дни болезни.

— А ты забыл, как это у дяди Данила в Уфе сделано? Бак в печке, трубы по дому разведены. Скважину пробурил и поставил насос — вот тебе и вода в доме. Яму на задах огорода вырыл, щебня насыпал в неё, вот тебе и слив из отапливаемого туалета. Надо будет, и говновозку из колонии раз в год можно будет пригнать.

Есть такая буква. Сортиры в детской колонии обычные, типа «дырка в полу», и из выгребной ямы всё «богатство» периодически откачивается и куда-то вывозится.

— А корова? А покосы?

— Пап, ну я же сказал: это будет через два года. Лучше даже осенью, чтобы мы на Зелёной Рощи успели сена накосить. То есть, у нас на решение этого вопрос целых три года! И работу к этому времени можно будет найти, и всё остальное, вроде получения прав, решить. Я, кстати, к тому времени тоже постараюсь сдать на права.

Ещё одна болезненная тема. Из Зелёной Рощи до Миасса за тридцать пять вёрст не наездишься, чтобы обучиться в автошколе, а потом сдать экзамен. Вот и поддался мой батюшка на авантюру. У дедова двоюродного брата, живущего в соседнем районе, появилась возможность «организовывать» «левые» водительские удостоверения. Не бесплатно, разумеется. Но кто-то троюродного деда «слил», и он «загремел под фанфары». Получил, правда, всего год условно, но все выданные им «права» конфисковали, а их владельцев оштрафовали. В Атлян же, насколько я помню, время от времени приезжает выездная комиссия из ГАИ, и к десятому классу многие мои одноклассники уже спокойно рассекали на мотоциклах, имея на руках заветный документ.

— И не только на мотоцикл, но и на машину. Тебе, кстати, тоже надо будет их получить.

— А ты помнишь, что машину можно водить с восемнадцати?

— Помню. Но можно сдать в шестнадцать, а в правах сделают отметку, когда эта категория «откроется».

— Думаешь, это так просто — рулить на машине? Учиться и учиться надо! Думаешь, сможешь?

Эх, папуля! Ну, не могу я тебе рассказать, что в предыдущей жизни я за рулём «съездил до Луны и обратно». Если по километражу считать.

— Так ездил же уже. Сергей Колосов, когда я на его Урале с полуприцепом половину дороги от Урал-Дачи до Зелёной Рощи проехал за рулём, мне прямо сказал: «Шофёром будешь». Не веришь, так давай, когда дядя Ваня или Герасим в гости к деду приедут, попросим, чтобы проэкзаменовали.

В общем, выложил свои наполеоновские планы. Никакой конкретики в ответ не услышал, но на это я и не рассчитывал: слишком уж смело, пусть обдумает то, что я на его голову вывалил. И пусть привыкает к тому, что мыслю я уже вовсе не детскими категориями. Тезис об «изменении личности вследствие поражения мозговых тканей» — отличная штука!

8

Вчера вечером мы устроили посиделки на лавочке, а сегодня нам с Богдановой быть у гостьи экскурсоводами. Ольга бы, конечно и сама справилась с тем, чтобы провести её по посёлку (а что там показывать-то? Четыре дома, не считая казармы, магазин и полуподвальный склад) и даже по заводу. Но Оля заскочила ко мне часов в одиннадцать и потащила с собой.

У нас тут «коммунизм», никакие производственные помещения не закрываются. Хочешь, заходи, хочешь, выходи. Даже в воскресенье.

— Девочкам печенье, а мальчишкам дуракам толстой палкой по бокам.

Детская дразнилка — настолько детская, что не может не вызвать моего смеха.

— Фу-у! Какая ты грубая! И злая.

В общем, все посмеялись. А дальше пошло: посмотрите налево, там гора опилок, которую уже несколько лет нагребают бульдозером, посмотрите направо, там боксы для заводских машин. Труба — от кочегарки, отапливающей посёлок, вот вход в саму кочегарку, а за ней — двери «общественного» душа, куда вечером намылились девчонки: у Богдановых своей бани нет, поэтому моются либо в этой душевой, либо у кого-нибудь из соседей в их баньке. Правее — пилорама с прочими станками для работы с досками и брусом, прямо — деревообрабатывающий цех, к которому примостилась сушилка. Вот в цехе автоклавы, в них паром обрабатывают те детали, которые надо будет изогнуть: будущие полозья саней, сегменты тележных колёс. Это — сборочный цех. Вот тут собирают сани, вот тут — телеги. А этот ряд станков — хозяйство моей мамы, производящей окончательную сборку колёс. Вот этот станок-гигант сегментами-гидропрессами обжимает деревянную основу колеса, потом на неё надевают железную шину и снова обжимают. Дальше шину вместе с ободом сверлят, скрепляют болтами, после чего ещё одним прессом впрессовывают в ступицу чугунную втулку, и колесо готово.

Профориентация у нас начнётся только в десятом классе. Помню, возили на экскурсию на автозавод, мебельную фабрику, завод резинотехнических изделий (гусары, молчать! На нём производят галоши и войлочные сапоги с резиновой подошвой, а не то, что вы подумали!). Так что для Раи даже такое небольшое промышленное предприятие, как наш заводик — в диковинку.

— Я же говорила, что Мишка намного лучше расскажет, чем я, — объявили Богданова на обратном пути.

А я что? Я и не возражаю. Я же всё, что мне о заводе известно, в более старшем возрасте ещё и переосмыслил.

Скоро сажать картошку, поэтому заводской тракторист, во время Великой Отечественной бывший танкистом, дядя Паша Кирков, возится со своим ДТ-75. Завтра он, конечно, отдыхать будет, а вот второго мая, похоже, поедет пахать оба «коллективные» поля. Отец выбрал под картошку полянку рядом с нашим хлевом, стайкой, как говорят на Урале, поэтому с Кирковым будет договариваться отдельно. А поскольку форма у нашего огорода довольно замысловатая, часть его всё равно копать ручками. То есть, лопатами. Но я пока нахожусь на положении инвалида, и мне это не грозит. Пока не грозит. Недели через две можно будет увеличивать физические нагрузки, и снова здравствуйте, лопаты, мотыги-тяпки, вёдра с водой для бани и поливки грядок с огородной мелочью…

Посидели на лавочке, где вчера «зажигали», потом прогулялись к конюшне с единственной на посёлок лошадью Воронухой, служащей заводским «технологическим транспортом», сходили к Большому пруду. Большой он потому, что больше заросшего Маленького. Аж сотня метров в длину и метров тридцать в ширину! Холоднючий до ужаса, поскольку земляная плотина перегородила ручеёк со студёной родниковой водой. А южный берег пруда — очень крутой склон горы Любви, из-за которой солнце освещает пруд часа четыре в сутки.

Договорились, что по окрестностям поедем завтра: Штирлиц тоскливо ковыряет землю под окошками квартиры Штернов, и пока не закончит вскапывать грядки и клумбы, мать его ни на какие гульки не отпустит. А у девчонок сегодня ещё и банный день.

Полночи ворочался. Психовал перед очень важным для себя днём. Очень важным, поскольку именно с 1 мая начнётся второй этап операции, которую задумали мы с генералом. Это — контрольный срок для получения от него передачи. Поэтому, примчавшись в девять утра на Большой пруд и подбежав к огромному валуну змеевика, я с облегчением выдохнул: на месте!

Зелёная, в разводах, каменюка эта, объёмом чуть ли не в кубометр, открылась взору в тот день, когда дядя Паша Кирков своим бульдозером нагрёб плотину пруда. И с тех пор пролежала на месте полвека, так что уверенность в том, что передачка, выложенная на него, не затеряется, стопроцентная. Если у генерала всё в порядке. Лежит, лежит на камне замшевый мешочек с кожаным шнурком. И маячок, изготовленный из нержавейки в виде перстня, в мешочке прощупывается. Теперь повернуть верхнюю часть восьмигранного «девайса» на два деления от «нейтрали», чтобы прошёл сигнал «посылка получена», и можно вешать «гайтан» на шею. Потом придумаю, как эту драгоценность носить буду: на цепочке, или, как и положено, на пальце.

Ясное дело, на встречу с девчонками я явился в прекрасном настроении. Штирлиц уже умчался за мотоциклом, оставив Ольгу дожидаться на всё той же лавочке, а Муртазаева увязалась за мной в гараж. Пришлось покороче перецепить Умку, нашего пса уникальной породы — помесь таксы и немецкого овчара. Если это лежащее чудо спрятать за стенкой так, что будут видны голова и передние лапы, то возникнет полнейшая иллюзия того, что там лежит именно овчарка. А уж если он выйдет… В общем, при длинном теле у Умки между землёй и грудью помещается спичечный коробок. Но умный, зараза (за что кличку и получил), и злобный к чужим, когда сидит на цепи.

— Ого! У вас тут даже кровать стоит!

— Так я почти всё лето здесь, в гараже ночую. Дома среди ночи свет не включишь, чтобы почитать, а здесь я никому не мешаю. А когда ночью дождь идёт, он так приятно по крыше шуршит.

— Класс!

Вовка с Ольгой на красном «Восходе-2М» уже ждали нас, когда мы с Раей подъехали к лавочке на зелёном мотоцикле той же марки, только без буквы «М». Поездку договорились начать с ракетных позиций. Обвалованные места пуска зенитных ракет, на которых в конце июня созревает видимо-невидимо земляники, кольцевая дорога, подземный аппаратный бункер, который мы называли «бомбоубежищем». В нём тьма кромешная, без факела не пройдёшь, и Богданова, знающая наши «приколы», сразу предупредила:

— Тому, кто будет нас пугать, я по морде дам!

Но и без пугалок у Раи впечатлений было море: весь путь под землёй проделала, вцепившись в мой локоть. Не держала под руку, а именно вцепилась.

А я опять был экскурсоводом. Тут стояли стойки с аппаратурой, сюда загоняли машины-ракетовозы, вон там крутился один радиолокатор, а на горе Любви в камне вырублена площадка для другого, дальнего обнаружения. А ещё в 1960-е среди боеголовок ракет существовали заряды «спецбоеприпасов», маломощные, всего в пару килотонн, атомные бомбочки для борьбы с плотными формациями вражеских бомбардировщиков.

— И здесь они тоже были? — округлились глаза девушек, никогда о таком не слышавших.

— А кто его знает. Мне об этом не докладывали. И никогда не расскажут: всё, что связано с атомным оружием, засекречено до невозможности. Знаю только, что в принципе такие боеприпасы существовали.

Даже легенду рассказал про то, что под холмом, примыкающим к «бомбоубежищу», есть скрытые до сих пор законсервированные помещения. И про то, как мы года четыре назад поверили в байку о том, что возвращаются ракетчики, и полночи «караулили» их у костра. Пока нас не разогнали по домам рассерженные родители.

— Миш, свози Раю ещё куда-нибудь, мы же с Вовкой уже всё видели…

Так бы сразу и сказала: «нам потискаться хочется, а вы при этом будете лишними».

— Свожу, конечно. Ну, что? Поехали, сходим на гору Любви?

10

Я медленно умирал. Врачи в своих прогнозах «расщедрились» на год, от силы — полтора года, оставшиеся мне до того часа, когда последствия заражения экзотическим вирусом окончательно превратят мои нервные окончания в «хлопчатобумажные нити», не способные проводить импульсы от мозга. Что откажет первым — сердце, лёгкие, печень, почки — предсказать не могли даже они. На ногах уже передвигался с трудом, но руки и, главное, голова продолжали действовать нормально, так что обслуживать себя ещё мог. Даже ездить на машине получалось неплохо.

Жена? Дети? Её сгубил тот же вирус, как пишут в прессе, явно сконструированный в биолабораториях для бактериологической войны. Дети за тысячи километров, у них своя жизнь, отнюдь не такая уж блестящая, чтобы агонизирующему старику «падать им на хвост». Деньги? Кое-что упало в рамках наследства. На оставшиеся месяцы должно хватить с запасом, да ещё и «капает» за книжки, которые я написал и продолжал писать. Даже на ежегодное лечение в санатории сбережений пока достаточно.

Вот там-то, в санатории, я и повстречался с генералом. Он был старше меня на десять лет, но бодрый, подвижный, в отличие от меня. А самое главное — с необыкновенно живым умом. По какой военной стезе двигался Яков Фёдорович, до какого звания дослужился, он так и не рассказа. Попросту буркнул, когда речь зашла о роде занятий: «Генерал».

Жизнь я прожил очень насыщенную и интересную, генералами, как таковыми, меня не удивишь, а вот его интерес к моим книгам, преимущественно «попаданческим», очень даже удивил: всё-таки человек серьёзной профессии (Родину защищать) в серьёзном звании, ему моя «лёгкая» литература как-то… не по статусу. Ведь пишу я в них про то, как бы люди, оказавшиеся в прошлом, поменяли историю родной страны к лучшему.

— Вот именно, Михаил Викторович. Я, видите ли, сам задаюсь вопросом: а можно ли было избежать того, что случилось с нашей страной? Что нужно было изменить, чтобы этого избежать? Ну, или хотя бы уменьшить масштабы случившейся катастрофы. Кстати, а почему ты «забрасываешь» своих героев только в 1930−50-е годы, а не, например, во вторую половину семидесятых?

— Понимаете, Яков Фёдорович, я убеждён в том, что в семидесятые уже поздно было что-либо менять. Гружёный Белаз с названием «СССР»… Точнее, «советское общество», в то время имел уже настолько большую инерцию, что резко свернуть с уготованного ему пути, не рискуя привести к ещё большему краху, было просто невозможно. Выиграть время, чтобы притормозить перед стоящей на его пути скалой или попытаться превратить лобовое столкновение в касательное — да, можно было. Но это всё равно — разбитый радиатор, повреждённая кабина, пробитое переднее колесо и частично рассыпавшийся груз. Хотя в целом машина не будет списана в утиль, а после ремонта сможет выйти на маршрут.

— Я понял твой образ. Вот что значит писатель! Несколько фраз вместо долгих и нудных разглагольствований, и всё ясно. Но, как я понимаю, ты, если бы случилось чудо, и тебе представилась возможность вернуться в те годы, попытался бы… гм… притормозить или избежать лобового столкновения?

— Не в этом теле, — грустно вздохнул я.

— Понимаю, понимаю…

На сей оптимистической ноте в тот день наш разговор закончился, но имел продолжение в другой и в последующие. Генерал, как мне показалось, решил подвести меня к новому попаданческому циклу, поэтому задал вводную: мы с ним обсуждали, что бы я конкретно делал для изменения ситуации, оказавшись в собственном теле «где-то в 1977−78 году», но сохранив при этом нынешнее сознание. Господи, да что может сделать пацан 13–15 лет, живущий в затерянном среди тайги крошечном посёлке? Кто из взрослых, не говоря уже о государственных мужах, воспримет такого всерьёз?

— Ну, а если ты будешь иметь возможность доступа к информации и… некоторым современным техническим возможностям?

— Насколько масштабную?

— Если брать информацию, то практически беспредельную в рамках открытых источников. На нынешний момент открытых. Если говорить о материальных предметах, то массой, скажем, в пределах трёх тонн. Танк или реактивный истребитель не проходят, а те же носители информации, более лёгкая техника, электроника, медицинские препараты «пролетают со свистом». Портал может открываться для попаданца в обе стороны «по заказу», но при этом через себя ни единое биологическое существо родившееся в будущем, будь то люди или даже вирусы, не пропускает. Ну, или пропускает, но исключительно в виде стерильных трупов. Причём, возвращается он в прошлое в то же самое место буквально через секунду после «ухода», какое бы время он ни провёл в будущем.

Вирусы, учитывая моё нынешнее состояние, это хорошо! По крайней мере, вместе с «лутом» не заносится никакая неведомая хроноаборигенам зараза. При таких «королевских» роялях в кустах, обрисованных читателем (или уже соавтором?) можно и помечтать!

В общем, последующие три дня мы провели в режиме мозгового штурма. Я излагал идеи, а он мне оппонировал, «играл роль адвоката дьявола». Впрочем, иногда мы менялись ролями: раздалбывать завиральные (с моей колокольни) идеи Якова Фёдоровича приходилось мне. Всё-таки ligva latina non penis canina (латинский язык — не член собачий. — Авт.). В смысле — опыт журналиста-политаналитика не пропьёшь.

С генералом, уже завершившим курс лечения, мы попрощались очень тепло, обменялись номерами телефонов, и я клятвенно пообещал, что займусь проработкой сюжета параллельно с завершением той книги, которую дописываю сейчас. Причём, если додумаюсь до каких-то новых идей, обязательно обсужу их с ним.

А через неделю, когда пришла пора возвращаться домой и мне, он встретил меня на стоянке санатория.

— Игорёк, помоги Михаилу Викторовичу убрать сумку в багажник моей «Вольво», он со мной едет. Потом, когда закончим, тебя и домой отвезут.

Это уже в мой адрес.

— А с машиной моей как быть?

— Игорь отгонит под окна твоей квартиры. Отдай ему ключи: мы немного в другое место направляемся.

— А если его гаишники остановят? В страховке ведь он не записан.

— Как остановят, так и отпустят. Ещё и честь на прощание отдадут.

Понятно!

Когда я попытался заговорить о новых мыслях по сюжету, появившихся после отъезда Якова Фёдоровича из санатория, он сделал предостерегающий жест рукой. Не здесь и не сейчас. Так что болтали «по-стариковски» о лечении, о самочувствии, о персонале здравницы, о положении в стране: как это можно двум немолодым людям на завалинке, роль которой исполняло заднее сиденье джипа, не обсудить политическую обстановку? У нас в стране ведь наиболее «подкованные» политаналитики — это таксисты, парикмахеры и пенсионеры на лавочке.

Несмотря на изучение документов, а также проверку содержимого багажника, на КПП «закрытого территориального образования» ко мне вопросов не возникло, хотя, насколько мне известно, «за забор» пускают только тех, кто прошёл серьёзнейшую проверку «органов» и имеет веские основания для въезда. Очень веские.

Ещё один КПП, но уже на воротах отдельно стоящего здания, которое можно было бы назвать особняком, если бы в архитектуре не угадывался «казённый» стиль последней четверти ХХ века.

— Ну, понял теперь, что наш с тобой «мозговой штурм» был не совсем уж умозрительной «гимнастикой для ума»? — усмехнулся генерал, приглашая меня присесть к столу в небольшом кабинете второго этажа.

— Только после вашего вопроса, Яков Фёдорович. А до этого терялся в загадках, для чего я тут, «за забором», понадобился. Но раз вы мне чуть-чуть приоткрыли завесу, то можно вопрос? Вы что же, «пасли» меня перед тем, как задействовать?

— «Пасли»… Лексикон-то какой! Нет, Миша. Наша встреча была, можно сказать, случайной. Хотя, конечно, в наших отдалённых планах значился пункт о беседе с тобой. Аналитики аналитиками, а писатели-фантасты, как показало наше общение, тоже иногда неплохие мысли подкидывают.

12

Ну, как не устроить гостье «отходную»? Она ведь завтра с утра уедет с отчимом домой, в Атлян. Так что поныл родителям про то, что мы вечером посидим на крылечке бани и выстроенной нами с отцом в прошлом году пристройки-комнаты отдыха, послушаем магнитофон. В общем, добился разрешения. Ох, и нелегко умудрённому жизнью старику играть подростка!

— Всего несколько часов не виделись, а им уже опять посиделки надо устраивать! — всё-таки разбухтелась мама, кажется, просто «для порядка».

Ну, это для всех остальных несколько часов. Я же провёл в будущем полные трое суток «с хвостиком». Успел не только устно отчитаться перед генералом, но и многое из рассказанного потом оформить в виде бумажных отчётов. А ещё — побегать по медицинским кабинетам в Челябинске: травму мозга, полученную от пули, всё-таки надо лечить. И лучше это делать современными препаратами. Так что ноотропами я теперь обеспечен на полгода, и за это время, как мне пообещали, последствия ранения можно будет минимизировать. Полное исцеление осторожные эскулапы гарантировать не стали, но объявили, что их прогнозы «оптимистичные».

— Надень уж свою «драгоценность», если у тебя опять «свиданка», — сжалилась мамуля.

Ну, да, «Мою Прелесть».

Байка про подарок артиста-алкоголика в подростковой компании прокатила вообще без проблем, хоть и вызвала неожиданный вопрос:

— Артист? А как его фамилия?

— Понятия не имею. Олег и Олег. Они же, люди искусства, жутко боятся, чтобы информация об их нездоровых пристрастиях не стала достоянием гласности, вот он её и не называл. Театральный какой-то, потому что по телевизору и в кино я его не видел.

— Фигня какая-то, — оценил «гайку» Ринат.

Именно фигня. Её специально такой сделали, чтобы даже гипертрофированный клептоман не позарился. Но я всё равно постоянно таскать с собой «маячок» не собираюсь.

Крутили мой магнитофон, к которому нашлась катушка с записями танцевальной музыки. Солянка сборная из записанного с телевизора и с тех самых синих гибких пластинок. Качество записи — ещё то, но нам наплевать: что-то бренчит в динамике, певцы завывают, и ладно. Главное — хорошо сидим! Даже без выпивки, хотя Ринатка и предлагал «квакнуть». Но мне пока категорически нельзя, девчонки тоже не хотят нарываться: Муртазаевой в гостях понравилось, а если дойдёт до родителей, что она была «с запахом», то больше сюда не отпустят.

Катушка прокрутилась сначала в одну сторону, потом в другую. Ринат, расстроенный тем, что никто не захотел выпить, слинял задолго до этого. Следом потянулись братья Ванюшины, а Кольке «упала на хвост» Танюха: хоть сто метров, но пройти вместе с милым. После этого и Ольга, пошушукавшись с Штирлицем, попросила:

— Миш, проводишь минут через двадцать Раю до моего дома, а мы с Вовкой пока погуляем. Там и встретимся.

Утопали. А мы остались стоять плечом к плечу, опираясь на перила крылечка и молча пялясь в темноту.

Я выключил свет за спинами.

— Зачем?

— Да он зрение забивает, без него хоть что-то будет видно.

И правда: глаза быстро привыкли к темноте и стали различать кусты черёмухи за огородом, постройки и даже силуэт горы Любви.

— Тихо-то как.

— Ветер утих. Днём, даже если стоит тишина, верховой ветер постоянно шумит. Такое мощное монотонное шипение: ш-ш-ш-ш-ш, — изобразил я звук.

— Ой, что-то прохладно становится. Встань так же, как там, на горе.

Эх, не хотел я форсировать события, совсем не хотел. Не до этой интрижки мне пока, совсем другие заботы нарисовываются на горизонте, а тут мне навязывают эти уси-пуси, «а я правда тебе нравлюсь?». Детство это всё. Детство! Вот только придётся включаться в игру: нельзя ребёнка обижать.

Стоим, молчим дальше, холодные пальчики лежат поверх моих ладоней, висок прижат к моей щеке.

— О чём думаешь?

— О том, что идти уже надо: вон, Богданова со Штирлицем уже потянулись к ольгиному дому.

— Жаль… Я завтра утром уже уезжаю…

— Так послезавтра в школе увидимся.

— Это не то… У меня родители собрались переезжать с подсобного хозяйства на Буяновку…

Помню такое по предыдущей жизни.

— Я своих тоже уговариваю, чтобы они в Атлян переезжали.

— Правда? А куда?

— Ещё не знают. Надо же сначала их уговорить, потом дом найти, купить его…

— Уговаривай поскорее!

— Хорошо, солнышко, я постараюсь.

— Как ты меня назвал?

Блин, вырвалось неожиданно для себя. Теперь отмазываться придётся.

— Солнышко. Знаешь, я же после ранения стал сны необычные видеть. Про будущее. И ты мне в одном из них приснилась. Будто конец зимы, мы совершенно случайно встретились в Миассе на вокзале. Ты в светлой приталенной дублёнке, какой-то светлой меховой шапке. Волосы обесцвеченные и не в косе, как сейчас, а до плеч, вроде как каре. Солнце яркое-яркое, светит тебе со спины, и эти волосы — как золотое солнечное сияние вокруг головы. В общем, живое солнышко… Пойдём. Уже пора. Только магнитофон в домик заброшу.

Да, это была наша последняя встреча перед трагедией, и именно этот образ Раи впечатался в мою память на всю жизнь.

— А не украдут?

— А кому его красть? Если только медведям, а у них в берлоге электричества нет.

— Тут что, и медведи водятся?

— Пару лет назад двоюродный брат в малиннике одного встретил…

Ага. А через год в двухстах метрах от посёлка медведица задерёт корову и придёт её доедать с тремя медвежатами. Среди бела дня.

— Тут много кто водится. Зимой на огороде и заячьи следы, и лисьи, рябчики в снегу ночуют.

— Как это?

— Садятся на ветку и вниз головой пикируют в снег. Там им в морозы теплее. Идёшь — ровная полянка с какими-то ямками на ней. А ближе подходишь, они фырр, фырр, фырр из снега.

До казармы по темноте шли, держась за руки. Ну, типа, я так девчонку от медведей защищаю.

Ещё возвращаясь от квартиры Богдановой, я увидел, что в спальне родителей светится окошко. Не, ну слышно, что кое-где «празднование Первомая» всё ещё в разгаре, но мама с папой на этот раз решили воздержаться от выпивки. Беспокоятся за меня, гуляющего по посёлку? Так куда я с подводной лодки денусь?

— Зайди к нам, гулёна! — приоткрыла дверь в комнату мамуля, услышав, как я вхожу в квартиру.

Нет, как оказалось, не выговор за то, что допоздна шлялся. И не «накачка» о том, как следует вести себя с девочками.

— В общем так, Михаил. Мне на днях надо будет получить ту тысячу, которую ты выиграл. И ещё почти триста рублей по выигрышу во вчерашнем тираже, — объявил папа. — А поскольку в этом только твоя заслуга, мы с матерью решили, что с выигранных денег надо будет и тебе что-нибудь купить, кроме одежды. Ну, на развлечения всякие. Говори, что хочешь. На рублей сто можешь рассчитывать.

— Лучше бы вы всё-таки дом в Атляне присмотрели, — буркнул я. — Хотя… Через неделю снова рублей сто пятьдесят-двести «капнет», так что можно и потратить чуть-чуть.

— Уверенный ты такой! — фыркнула мама. — А если не выиграешь?

— Мам, я гарантирую. Через неделю надо будет только десятку или рублей двенадцать выиграть, потом трёшкой ограничиться, а дальше можно будет опять рублей триста получить.

— Гарантирует он!

— Ладно, Галина, — поморщился отец. — Посмотрим. Так ты придумал что-нибудь или нет?

— Первое — гитару. Лучше — самую простенькую: учиться всё равно на какой. Второе — радиолюбительский прибор. Ну, там, чтобы в нём вольтметр с амперметром был. Третье — всякую мелочь для пайки: паяльники, флюс, припой, материал на печатные платы. Хотя, я это сам выберу.

— А мой паяльник тебя чем не устраивает?

Папа, порой, залезал в телевизор, бывало, подпаивал плохие контакты и отвалившиеся провода.

— Твоим, уж извини, только кастрюли лудить! Слишком уж он мощный, все печатные дорожки после него отвалятся. Ну, и всё, наверное, на первое время. Появятся деньги — добавлю в «заявку».

А куда они денутся? Появятся, конечно! И «левая» аппаратура появится, которую я уже запас в будущем. И придётся мне эти денежки «воровать наоборот». В смысле — подкидывать в родительскую «кубышку», то, что они выделят на мои озвученные «хотелки»: тратить ведь кое-на-что не придётся ни копейки.

14

За школьным окошком распускающиеся листья берёзок, жёлтые головки отцветающей мать-и-мачехи, яркая зелень молодой травы. А я весь издёргался. Жду, не дождусь, когда закончатся уроки. Сегодня короткий, предпраздничный день, и дедов автобус заберёт нас домой сразу после окончания уроков. А значит, с нами поедет тётя Зоя Игонина, бессменный уралдачинский и зелёнорощинский почтальон. С набитой письмами и газетами «форменной» сумкой. Когда-то персонально для неё при заводе (он тогда ещё находился в Урал-Даче) держали лошадь. И среди моих первых детских воспоминаний — поездка с ней и родителями в санях в Атлян, чтобы оттуда уехать на автобусе в город. Но времена поменялись, теперь Игонина, когда пешком, а когда на попутном транспорте, мотается днём из Урал-Дачи в атлянское почтовое отделение. А в субботу или предпраздничные дни старается хотя бы на обратный путь попасть на наш автобус. Заодно и раздать ребятне корреспонденцию: хоть ей самой не бегать по домам и квартирам.

Интерес к почтальону у меня сегодня сугубо практический, и его я проявил сразу же, как только ворвался (с гитарой, разумеется!) в автобус.

— Тётя Зоя, а у нас кто-нибудь выписывает «Красную Звезду»? Сегодняшний номер можно посмотреть?

— Нет, Мишенька. Почему-то никто не выписывает.

Облом! Всем обломам облом! Придётся терпеть до окончания праздника.

Разных газет люди выписывают много. Обычно одну-две «взрослые» и какую-нибудь «детскую» или «подростковую». Среди последних выбор невелик. Это либо «Пионерская правда» для пионеров, либо «Комсомолка» или «Московский комсомолец» для комсомольцев. Кстати, для своих возрастных категорий читателей очень интересные газеты. Мне, насколько я помню, больше нравилась «Комсомольская правда», «МК» больше «заточен» под москвичей, а интересы столичной молодёжи несколько отличаются от интересов сельского паренька.

В разные годы родители выписывали разные «взрослые» газеты. «Известия», «Труд», «Советская Россия», региональные «Челябинский рабочий» и «Миасский рабочий». Последнюю — обязательно. В том числе, и из-за того, что в ней публиковалась программа телепередач, хотя газета для местного населения действительно была интересна. Как-то отец на пробу выписал «Правду», но оказалось, что из-за официоза в ней почти нечего читать, и он вернулся к излюбленным «Известиям». Признаком этакой «элитарности» считалось чтение «Литературной газеты».

А вот журналов все выписывали несколько. И больше всего ценился «Роман-газета», где печатались замечательные произведения современных авторов. Толстые «тетрадки» журнала никогда не выбрасывались и регулярно заимствовались соседями. Порой, возникала целая очередь на прочтение особо популярного произведения. Некоторые счастливчики (тираж был ограничен, и на подписку существовал небольшой дефицит) сшивали годовую подписку в толстенные «талмуды».

Нам в разные годы приходили «Наука и жизнь», «Техника молодёжи», «Вокруг света», «Человек и закон», «Юный техник». Теперь, с июля этого года, будет ещё и подписка на журнал «Радио» — я настоял сразу после возвращения из Москвы. В предыдущей жизни я увлёкся электроникой уже в техникуме, и ради этого журнала бегал в читальный зал городской библиотеки. Мама читает или «Работницу», или «Крестьянку», но чаще — именно первый.

Выписывают и читают люди многое, но, к сожалению, среди жителей двух посёлков так и не оказалось подписчиков на «Центральный печатный орган Министерства обороны СССР». А жаль.

9 мая — день особый. И не только для участников войны, среди которых мой дед. Большинство наших родителей либо помнят те годы, либо родились во время неё или же сразу по окончании. Моё поколение так и называют: «дети детей войны». Коснулась она буквально каждой семьи: если кто-то из ближайших родственников не воевал, то обязательно «ковал Победу в тылу». Как, например, бабушка, успевшая и на инструментальном заводе поработать, и в госпитале санитаркой, где, собственно, и встретилась с дедом, после тяжёлого ранения получившим инвалидность.

Вчера поздравить деда с праздником приехали мамины братья, Иван и Павел. На новеньком жёлтом «Москвиче-412» Ивана, который он купил (премировали «талоном» на машину за ударный труд во время уборочной компании прошлого года) несколько месяцев назад. А Павел «упал на хвост» брату: у него недавно родился сын, и, замаявшись с проблемами первых месяцев жизни наследника, он уломал супругу позволить ему отвлечься от них хотя бы на сутки. Папа с Павлом, третьим из пяти сыновей деда, особенно дружны, и дядя Паша с самого утра у нас. Похмеляться прибежал.

Да, Зелёная Роща празднует второй день. На этот раз даже мои родители приложились к выпивке, хоть мама пьёт не только очень редко, но и немного.

«Приняли на грудь» мужички всего ничего, но «легло на старые дрожжи», и телевизор смотря «весёленьким». Только дядя Иван трезв, как стёклышко: ему сегодня ещё машину до Миасса вести. Но, как бы навеселе ни были, в этот час просмотр телевизора — обязательное мероприятие. На экране парад на Красной площади!

Лицо маршала, принимающего парад, невозмутимо, и гадать, удалась ли наша с генералом авантюра, бессмысленно. Все мысли Устинова сейчас сосредоточены именно на том, чтобы парад прошёл успешно. Так что, займусь-ка я пока более приземлёнными вопросами личного характера.

Негромко, чтобы не отвлекать от зрелища других зрителей, спрашиваю:

— Дядь Вань, а ты на «Москвиче» в Челябинск иногда ездишь?

— Ну, было разок. А что?

— Да понимаешь, я тут увлёкся электроникой, а в Челябинске есть магазин «Самоделкин». Там недорого продают всякие радиозапчасти, наборы для самостоятельной сборки, неликвиды с небольшим браком: детали плохо припаяны или царапины какие. Вот, хотел, если будешь в Челябу ехать, увязаться с тобой.

— Знаешь, где этот магазин находится?

— Да в самом центре, кажется, на Российской, между вокзалом и проспектом Ленина. Номера дома не помню, но спрошу кого-нибудь на улице, у меня язык не отвалится.

— А когда тебе надо?

— Да мне не к спеху. Когда поедешь, тогда и поедешь. Лучше — если в самых последних числах мая или во второй половине июня: экзамены же у меня…

Этот вопрос решили: дядюшка пообещал заранее предупредить меня перед поездкой о времени и месте отъезда. Теперь ждём четверга.

А вечером, когда и гости уехали, и с уроками я покончил (в предыдущей жизни я урокам особого внимания не уделял, была бы четвёрка, и ладно, а теперь старался обновить знания по школьной программе, чтобы не провалиться на экзаменах и контрольных), меня ждал другой «экзамен».

— Ну, давай, «музыкант», показывай, какие у тебя успехи. А то вдруг мы деньги на гитару зря потратили?

Не зря. Я твёрдо решил, что гитару я освою. Не на уровне профессионального музыканта, но играть на ней и петь под неё буду. Задолбало в зрелом возрасте только сидеть и слушать, как другие поют, подыгрывая себе. Вон, даже младший брат, когда подрос, инструмент освоил, хоть с годами и забросил это дело. А я чем хуже? Слух-то у меня прекрасный.

— Да я пока только одну песню и разучил.

И довольно неплохо сбацал визбровскую «Милая моя».

— Ну, подучиться тебе ещё надо, — задумчиво произнёс отец. — Даже эту песню играть. Но ты, Мишка, меня всё равно удивил. Ты очень изменился после того ранения. Мы с матерью просто не узнаём тебя.

— Пап, ты же слышал, что врачи говорили: возможно изменение личности.

— Да слышал. Только я ожидал, что эти изменения будут в какую-нибудь худшую сторону. Ну, например, нервным ты станешь или слезливым, интерес к знаниям пропадёт. А всё получается очень даже ничего. Вон, даже зарядкой начал заниматься, чего мы от тебя никогда не ожидали.

— Скоро и бегать начну. Как раз к каникулам можно будет немного увеличить физические нагрузки. Не резко, постепенно. По крайней мере, когда дом в Атляне присмотрите, в возне с ним я приму живейшее участие.

— Дался тебе тот дом!

— Нужен он, пап, нужен!

16

Ну, Дмитрий Фёдорович! Подвёл ты наши ожидания, сильно подвёл! Не знаю, каким был ход мыслей маршала, но ответа на предложение сотрудничать не последовало.

На территории дачи Устинова в ночь на 2 мая должно было появиться затянутое термоусадочной плёнкой историческое исследование академического характера о войне в Афганистане. Дополненное коробкой с видеоплейером и тремя кассетами, подписанными «Гонки на катафалках», «Меченый» и «Беспалый», а также письмом к маршалу, в котором предлагалось наладить поступление сведений о том, что будет происходить в Советском Союзе в ближайшее время. А если министр решится влиять на ситуацию, то и информацию научно-технического оборонного характера. О согласии можно дать знать публикацией в «Красной Звезде» накануне 9 мая моей старой статьи о Герое Советского Союза Фрице Шмульке.

Солдат вермахта, антифашист, дезертировал в первые недели Великой Отечественной на территории Белоруссии, разыскал партизан и присоединился к отряду. Благодаря ему отряд провёл ряд успешных операций против оккупантов, про него писала советская газета, а боевые товарищи уважительно называли немца «Иваном Ивановичем». Но во время разведки в Минске Фрица выдал предатель, и он попал в лапы Гестапо. Фрицу Шмульке было посмертно присвоено звание Героя.

Статья небольшая, буквально на колонку, с качественно проработанными исходными материалами, полностью соответствующая советским идеологическим установкам, и решить вопрос о её публикации, не привлекая внимания, для маршала не составляло проблемы. Но, похоже, Дмитрий Фёдорович не поверил в подкинутое. Жаль! Придётся идти другим путём.

Радиолюбительская мелочь? Купил я её, купил. Сороковаттного паяльника не нашёл. Но как превратить его в такой, отлично знаю: просто разрезается один из проводов питания, а в разрыв вставляется диод. Всё! А, ну, ещё попрошу папу обточить под меньший диаметр кончик медного стержня, который я заточу напильником так, как требуется. Тонкого припоя в виде проволоки с «залитым» внутрь флюсом тоже в продаже нет. Ничего, обойдусь и «дубовым» оловянно-свинцовым стержнем, диаметром под сантиметр. И куском канифоли, величиной с полкулака. Поскольку деньги были, купил по пяток маломощных германиевых транзисторов серии МП. Приобрёл в «Юбилейном» и катушку миллиметрового эмалированного провода. А ещё в «Мелодии» нарвался на жуткий дефицит — высокочастотные динамики 2ГД-36! Упустить я такое не мог: всё равно пригодятся в какой-нибудь колоночке, которые я наверняка буду делать для друзей-товарищей или знакомых. Провод как раз использую для фильтров колонок. Вместе с проводами из трансформаторных обмоток сломанных телевизоров. Ну, и кило купороса прикупил в хозмаге. Для травления печатных плат.

В общем, возвращался в интернат шестичасовым автобусом жутко довольный поездкой.

В школе? А в школе свершилось невероятное. С точки зрения одноклассников. Райка с утра просто выгнала с соседнего со мной места за партой Рамильку Галиулина, того самого, с отцом которого учился и дружил мой отец.

Во-первых, даже до ранения я считался в классе человеком «не от мира сего»: стихи, какие-то заумные рассуждения, огромный (в сравнении со сверстниками) багаж знаний. Во-вторых, наши отношения с Муртазаевой не отличались взаимностью, хоть кто-то и замечал, что я ей симпатизирую. Она демонстрировала полное равнодушие к моей персоне: есть такой пацан в классе, Мишка Карасёв, ну, и ладно. А в-третьих, добровольно вместе садились только «признанные пары», вроде Штирлица с Богдановой. При этом такого «права» добивались пацаны. Если же инициатором такого «переселения» становилась девочка, то обязаны были продемонстрировать недовольство. А я… Я своим видом показал, что одобряю новое соседство. В общем, шокировали класс. И, как мне показалось, заинтриговали учителей: сплетня-то о том, что я провожал Муртазаеву из школы, уже пошла гулять…

Никаких просьб проводить до дома в пятницу не прозвучало: я же ещё накануне объявил, что после уроков еду в город. А суббота — вообще короткий день, нам ехать домой в середине дня. Просьб не было. Была переписка на листочке, который Рая изорвала в мелкие клочки, когда закончили «переговоры».

«Родители не ругались за то, что я их ужин съел?»

«Да ты что? Им тоже хватило».

«А как отреагировали на то, что я приходил?»

«Нормально. Даже рады были, что я тебя покормила. Ко мне же частенько подружки забегают».

Это точно. В «полуголодное и нищее советское время тотального дефицита», как его характеризуют ненавистники всего «коммунистического» (чаще всего, сами не жившие тогда), накормить ораву неожиданно свалившейся в гости детворы (да и взрослых тоже) не представляло проблемы ни для кого. В гости друг к другу все ходили регулярно, зачастую совершенно неожиданно. Гостям практически всегда были рады, на стол им всегда выставляли самое лучшее, что имелось в квартире или доме.

Генерал в пятницу, когда я сходил в будущее из пустой учебной комнаты интерната (ну, типа, я там репетирую после отбоя), воспринял отсутствие реакции со стороны Устинова довольно спокойно.

— Одно из двух: либо воспринял «подарок» как провокацию врагов или конкурентов в борьбе за власть, либо мы не нашли правильных слов, которые могли бы его заинтересовать. Так что, как ты и говоришь, будем работать в других направлениях. Готовься, в следующий визит отправишься в Москву лично.

А чего там готовиться? Инструкции все получу перед заброской.

Дома мне гордо демонстрировать отцу приобретения, к которым я присовокупил несколько пластин фольгированного стеклотекстолита (терпеть не могу гетинакс, дорожки от которого моментально отслаиваются, стоит их чуть перегреть, а без «выхода» на оборонные предприятия в 78-м году раздобыть стеклотекстолит — огромная удача) и кое-какие бэушные транзисторы из чудом сохранившихся моих доармейских запасов. Первой моей поделкой, я уже решил, будут колонки с названием «кубики Салтыкова». Но это уже после поездки в «Самоделкин», где я «куплю» давно приобретённый на «Авито» и тщательно отрегулированный магнитофон «Ростов-102 стерео». Почти 300 рублей на челябинские покупки я выцыганю у родителей после «обналичивания» билетов «Спортлото». На штампе «цена» магнитофона значится «705 рублей». Значит, «уценённым после гарантийного ремонта», как я уже решил, он будет «стоить» две сотни.

Мама привычно ворчит:

— Тратит деньги на всякую фигню! Вон, тебе уже ботинки маловаты становятся. Лучше бы их купил!

Ну, пусть поворчит. Работа у неё такая — на мужскую часть нашей семьи ворчать.

В понедельник с утра — новость от Раи.

— Родители с тобой хотят поговорить. Просили, чтобы ты со мной после уроков пришёл.

Вот так даже⁈ Похоже, допрыгался, Казанова новоявленный. Промоют тебе сегодня мозги по поводу того, что нехорошо в таком возрасте девчушкам голову засерать и за титьки их лапать. И попробуй докажи, что я этого не делал! Люди-то они взрослые, прекрасно знают, как такое происходит: пока губы в поцелуе слились, шаловливые мужские ручонки по груди шарят. Или ещё где.

На этот раз выпендриваться и нарочито привлекать к себе внимание не стали, довольно быстрым шагом потопали по короткой дороге. Остановились только на пару минут, пока я у речки рвал черёмуху на букет девушке. Жутко смутившейся от такого подарка и всем лицом зарывшейся в цветочные кисти, источающие одуренный запах.

Несмотря на мои опасения, родители Раи встретили меня очень благожелательно. И видели они меня раньше, и знали обо мне со слов дочери, поэтому знакомство было односторонним.

— Меня зовут Манифа, но можно называть и тётя Маша. А это Азат.

— А по отчеству как? Как-то неудобно вас без отчества называть пацану моего возраста.

— А ты выговоришь? — усмехнулся отчим.

— Попробую. Если не получится, буду просто «дядя Азат» обращаться.

— Зякиевич.

— Очень приятно, Азат Зякиевич и Манифа-апай.

Вот и «набрал очки» в глазах родителей подружки, если судить по их довольным улыбкам: мелочь, но людям приятно, когда не перевирают их имена, да ещё и к женщине обращаются по правилам, принятым у башкир.

За столом «тётя Маша» хлопотала, норовя подлить добавку или подложить кусочек, а отчим Раи степенно расспрашивал о моих приключениях в столице, о самочувствии, благодарил за то, что я «взял шефство» над падчерицей, когда она гостила на Зелёной Роще. И так — пока не допили чай. Как положено, «по-башкирски», с молоком.

— Ну, вот, теперь можно и о делах поговорить. Рая, пойди в комнате посиди.

Вот он, восточный менталитет! О делах — ни слова, пока гостя не напотчуют. И женщины за столом переговоров не должны присутствовать.

— Я слышал, Миша, что твои родители хотят дом в Атляне купить. А я вот этот продавать собираюсь: тесноват нам стал, вот и покупаем более просторным. Может, купят этот? Я дорого не возьму.

— Рая мне про ваш переезд тоже говорила. Извините, Азат Зякиевич, но задумка у родителей — купить совсем уж развалюху, которую не жалко будет снести, а на её месте построить новый, просторный дом. Ваш — очень добротный, хороший, его ломать будет жалко. А жить в нём нам будет ещё теснее, чем вам: у меня же ещё и младший брат есть. Вот если вы подскажете, какую халупу купить для родительской задумки, это будет здорово. Вы же наверняка, пока дом искали, узнавали, кто и что продаёт.

— Ну, хорошо. Пусть твой отец как-нибудь вечером подъедет ко мне, и мы с ним поговорим. Думаю, пока автобус за вами ездит, успеем переговорить. А нет, так я его на машине домой отвезу. Раз наши дети дружат, то и их родителям не грех подружиться.

Вот, значит, как! Значит, мы уже и для родителей Раи «дружим».

18

Как утром рассказал братец, папаня вернулся домой вечером часов в восемь, чуть-чуть «с запахом». Его привёз на четыреста восьмом «Москвиче» «какой-то дядька», с которым они очень дружески распрощались: улыбались, хлопали друг друга по плечам, смеялись. А когда Славку домой загнала мама, она была задумчивой, грустно улыбалась и время от времени вздыхала.

— А когда я спать лёг, слышал, что они с мамой что-то про тебя говорят; «Мишка уже совсем взрослый стал».

А перед уроками «отчитался» второй «агент». Вернее, «агентесса».

— Нашли подходящий вам домик. И отец твой моим родителям понравился. Особенно тем, что когда сын той бабки предложил выпить за то, чтобы покупка не сорвалась, он только рюмочку выпил, и больше не стал. Отчим говорит, что если отец выпивкой не увлекается, то и сын должен быть таким же.

Есть такое. К алкоголю я индифферентен. Сейчас мне вообще пить нежелательно, а в «первой жизни» никогда не испытывал потребности напиться. Алкоголь переносил хорошо, «уговорить» мог много, но исключительно за компанию, без цели «наклюкаться»: не особо любил состояние опьянения. С возрастом вообще стал испытывать к алкогольным напиткам лишь гастрономический интерес.

О, как события развиваются! Мне «смотрины» провели, со «сватом» родители «невесты» познакомились. Теперь что, официального сватовства ждать? Да нет! Те времена, когда родители за спиной «молодых» сговаривались, уже, вроде, прошли. Теперь на детей не давят тем, что они «уговорились», выбору детей не препятствуют. Но память-то у старшего поколения осталась о том, что когда-то такое было повсеместно.

Совпали с этим событием ещё два. Точнее, даже не события, а периода. Во-первых, у нас начались годовые контрольные, а во-вторых, похолодало. То самое время, о которой поётся в песне.

Я не поверила в примету давнюю:

Цветёт черёмуха к похолоданию.

Начало такого в нашей местности выпадает на период примерно с 13 по 19 мая. «В среднем» получается 15 мая, хотя год на год не приходится. Благо, хоть просто холодно стало, и снежинки лишь редко пролетали, а не навалили полуметровые сугробы, как случится в 1982 году! Поэтому папуля смог вечером приехать на мотоцикле, чтобы выплатить 500 рублей за халупу бабульки, умершей около года назад. Прорвался лесными дорожками, чтобы избежать возможных и очень нежелательных встреч с гаишниками, забрал из интерната меня: я тоже должен посмотреть место нашего будущего жилья.

Домишко — откровенно «не ахти». Два крошечных окошка «в улицу», одно, с кухонки, во двор, покосившиеся, подгнившие воротные столбы, трухлявые два нижних венца сруба, стропила крытой рубероидом крыши доживают последние годы, полы рассохлись и скрипят на все лады. Миниатюрная банька в огороде годна только на дрова. Надворные постройки — тоже. Сам огород, правда, довольно большой и не запущенный, бабулин наследник даже успел землю вспахать, но не засадить картошкой. По большому счёту, пару лет в домике можно прожить, ничего не трогая, но не больше. Потому и цена низкая: семь лет назад немногим больший дом в Миассе родители продали вдвое дороже. Но в Миассе, а не в Атляне. А папина сестра, тётя Шура, во второй раз овдовев, в прошлом году купила более просторные (хоть и тоже однокомнатные) и крепкие «хоромы» на Центральной за 700 рублей.

Квартирный вопрос уральцев ещё не испортил. Двухкомнатная квартира на четырёх человек считается «просторной», а трёхкомнатная — уже «огромной», «куркульской». Да что там далеко ходить? Вон, на Зелёной Роще даже многодетные семьи с тремя-четырьмя детьми жили в «двушках» бывших домов офицерского состава и «не жужжали». Изба, по сути, однокомнатная, «в два окна» (имеются в виду только выходящие на улицу) считалась «нормальным жильём», «в три окна» — уже хорошим, а пятистенок, в котором комнат могло быть три или даже четыре — вообще богатыми хоромами.

Строительство нового частного жилья в рабочих посёлках и промышленных городах сильно ограничили в хрущёвские времена, из-за бюрократических препонов это стало практически невозможно. Поэтому новые избы появляются только вместо уже стоящих развалюх. Я помню эту ситуацию, поэтому и предложил вариант с покупкой. По сути, даже не «объекта жилой недвижимости», а участка под ним.

«Купчую» и расписку о получении денег подписали в моём присутствии. Продавец был расстроен тем, что не удалось «обмыть» это дело: он «пьющий», а папа за рулём, ему ещё домой возвращаться. Теперь сделку надо зарегистрировать в сельсовете, в селе Сыростан, до которого от Атляна ещё с десяток километров. Опять отцу придётся отпрашиваться с работы. А потом впрягаться в организацию заготовки стройматериалов. Но для начала — посадить картошку на огороде у купленного домишки. Не из жадности, а чтобы пустующий огород не зарос травой. И заниматься этим, похоже, придётся нам с братом.

Фигня вопрос! Сажать картошку быстро и несложно. Один человек копает лопатой ряд ямок, второй бросает в эти «лунки» картофелины. При проходе следующего ряда «лунок» вынутой из них землёй засыпаются ямки предыдущего ряда. Вся сложность — выдержать равное расстояние между радами, чтобы они не выглядели, «как бык нассал». За пару часов можно будет управиться, был бы в наличии посадочный материал.

— Настаивал на доме? Вот теперь сам им и занимайся, — напутствовал меня папа, когда завёз в интернат.

Это не наказание, это испытание, экзамен на «взрослость». Без присмотра и помощи меня, разумеется, никто не оставит, но проявить себя «мужиком» я обязан. Хе-хе, экзамен. В шестьдесят-то с хвостищем лет…

Мой «роман» с Муртазаевой не остался без последствий и у одноклассников. Точнее, одноклассниц. Черникова, искусственная блондинка с красивыми серо-голубыми глазищами, вдруг решила «проявить внимание» к моей персоне. Весьма своеобразным способом. Подойдя ко мне в школьном коридоре, грустно вздохнула и томно произнесла:

— Совсем ты меня, Карасёв, разлюбил.

И ногтями — по запястью. Когти у неё твёрдые, как у кошки, из царапины сразу выступила кровь.

Глаз я на неё «в первой жизни» положил примерно через год, но никаких серьёзных отношений из этого не возникло. Жизнь сводила нас, разводила, но все эти десятилетия мы оставались «подружками». Почти. Сейчас она подходит к пику своей красоты. Огромные глаза, пухленькие губки, приятные овал лица и фигурка, волосы заплетены в две косички с непременными огромными бантами. Этакая Мальвина атлянского разлива.

Любовь? Признаюсь, в десятом классе вздыхал по ней, но после поступления в техникум остыл. А она, как выразилась Ирина уже в возрасте за пятьдесят, «я не знаю, что такое любовь. Что такое страсть — знаю. Но не что такое любовь».

— Сдурела, что ли⁈

— Ну, а чего ты на Райку внимание обращаешь, а на меня нет, — томно высказала она свою претензию. — Я ревную.

По подростковой логике это равнозначно всё тому же «Ваня, я ваша навеки». А поскольку Черникова объективно ярче Муртазаевой (о красоте можно спорить, а вот по яркости она в классе вне конкуренции, о чём прекрасно осведомлена), я просто обязан немедленно поменять объект внимания. Ага, щаззз! Мне секс, секс нужен, а не все эти ужимки и намёки на любофф. А у Ирки с сексом пока тоже никак, не доросла она ещё до него.

— Мог бы хоть разок и меня до дома проводить.

— Вот скооперируйтесь с Раей, я вас обеих сразу же и провожу: всё равно рядом живёте.

Чем мне нравилась эта оторва? Мало того, что флегма, ещё покруче меня, так она никогда не унывала, даже в самые тяжёлые для себя времена. Да, случалось, жаловалась на жизнь, но чтобы при этом впадать в уныние? Никогда!

А жизнь у девочки уже сейчас не самая безоблачная. Мать повторно вышла замуж, родила вторую дочку. У мужа в Миассе однокомнатная квартира, поэтому падчерицу сплавили в Атлян к бабушке, которая скоро умрёт. И Ирка останется предоставленной сама себе. Покуролесит, конечно. Как без этого в её возрасте? Но не скатится на дно.

— Идти вместе с ней даже ради того, чтобы ты меня проводил? Больно-то надо!

Ну, и ладненько. Мне головной боли меньше.

20

Последний звонок. Главные «герои» на нём, конечно, десятиклассники, но и нам достаётся часть их «славы». Нам и им бешено завидуют прочие школьники. Из-за того, что у нас школьные занятия уже закончились, а прочей «школоте» ходить в классы ещё несколько дней. И ей невдомёк, что никто не освобождал нас от консультаций и самих экзаменов, на которые мы будем приходить, когда она уже окажутся «на заслуженном отдыхе».

С родителями уже обговорено, что готовиться к экзаменам я буду в купленном домишке, в него уже завезён наш старый-старый, ещё бескомпрессорный холодильник, в который загружены продукты. «Экзамен по домоводству» маме я уже сдал, приготовив в воскресенье супчик, отварив макароны и пожарив гуляш к ним. Очень и очень удивив этим мамулю. В «предыдущей» жизни я готовил очень неплохо, так что труда изобразить что-нибудь съедобное «без изысков» мне не составляет. Но пока стараюсь не шокировать родителей сложными блюдами: где бы я мог такому научиться, если мама подпускает к плите только отца, бывшего корабельного кока. Стёкла и полы в домике помыты (спасибо мамуле, «убившей» на это половину прошлой субботы), старое постельное бельё, оставшееся о бабки, выброшено в остатки сарая, а вместо него завезено «нормальное». Как и старенький эмалированный чайник, немного посуды и древняя электроплитка с нихромовой открытой спиралью.

Автобус после 1 июня уже никого в школу возить не будет. На консультации и экзамены добираться своими силами. Так что я, чтобы сгонять домой и обратно, «забронировал» мопед. «Чапать» на нём долго, почти час, но всё же быстрее, чем пешком. К тому же, гаишники не докопаются за отсутствие номера и прав. Вот 31 мая и приеду на нём. А пока, после последнего звонка, я привёл в своё обиталище первого гостя. Вернее, гостью. Будете угадывать, какую?

Нет, никакого безумства с поцелуями до упада мы не устраивали. Не без них, конечно, но… умеренно. Просто показал девушке «убежище» и эскизы плана дома, который со временем вырастет на участке. А потом проводил до её уже нового места жительства.

— У нас, конечно, не так шикарно, как ты задумал, но тоже стало намного просторнее.

В дом меня не пустила, сославшись на то, что в нём ещё не прибрано. Только, оглянувшись по сторонам, чмокнула меня в щёчку и от калитки помахала рукой.

А вечером дед обрадовал меня весточкой от дяди Вани. Дедуля возил заводского бухгалтера, тётю Лизу Колодкину, в Чебаркуль, где находится «главная контора» леспромхоза, к которому «приписан» зеленорощинский завод, а на обратном пути заскочил в «Сельхозтехнику», где работают трое из его сыновей, чтобы договориться о запчастях для автобуса. В общем, в десять утра в субботу мне нужно быть возле дома Ивана в конце улицы Чернореченской в Старом Городе. Могу приехать и с вечера, чтобы, переночевав, выехать в Челябинск, а могу и явиться утром.

Поскрёб по дороге домой затылок и решил не менять планов. Завтра перегоню в Атлян мопед, повожусь на разборке сараев, позубрю геометрию (первый экзамен 1 июня именно по этому предмету), а с первым автобусом рвану в Миасс.

Выцыганил у родителей бешеные для школяра деньги, целых 300 рублей! Но примерно такую же сумму надо получить за выигрышные билеты двух тиражей «Спортлото», что я попрошу сделать в Челябинске дядю Ваню (опять же, отцу меньше «светиться» в киосках лотереи). Мама опять пыталась ворчать, но о том, что я потрачу примерно такую сумму «на развлечения» в качестве подарка за окончание восьмого класса, было условлено заранее. Тем более, эти деньги я сам и «заработал».

Ивана и его жену Шуру, улыбчивую миниатюрную брюнетку, сироту, удочерённую в детстве родной тёткой, я застал за завтраком, и как ни отказывался, был усажен за стол. «Порядок» такой — гостя надо накормить. Особенно — у гостеприимной Александры Ивановны, которая всегда меня очень уважала и благоволила мне. Потом погрузили в машину меня, их единственного сына Женьку, которого «забросили старикам», приёмным родителям тёти Шуры, живущим через улицу. И покатили на трассу.

М5 или, как её чаще в это время называют, «Пекинка» (якобы при строительстве магистраль должны были протянуть аж до Пекина), на всём протяжении двухполосная, постепенно расширять её до четырёх полос начнут значительно позже. Но уже в это время за скоростным режимом на дороге наблюдают с крошечного милицейского вертолёта «Ка», посадочная площадка для которого расположена у места пересечения шоссе с объездной дорогой вокруг Челябы. Пришлось изображать жуткий интерес к этой жёлто-голубой машинке, стоящей на бетонированной площадке.

Трафик на дороге не идёт ни в какое сравнение с двадцать первым веком. Бывает, минут пять не проезжает ни одной встречной машины. Покрытие пока не раздолбано, можно было бы гнать вовсю, если бы не регулярно попадающиеся «волны», на которых Москвич сильно раскачивает. Но Иван не торопится, экономя топливо и ресурс двигателя. Да и трансмиссия «четыреста двенадцатого» не самая долговечная. В общем, до нужного мне магазина добрались примерно без пятнадцати час.

Иван с Шурой тоже зашли ради любопытства, но, увидев, как я «торможу» у каждой витрины, договорились, что они укатят по своим делам и заберут меня часа через два (именно этого я и добивался). А когда вернулись, застали племянника сидящим с идиотски счастливым выражением моськи на крыльце магазина. Рядом — три картонных коробки, одна из которых выделяется габаритами.

— Ты чего такой довольный? — улыбнулся в ответ дядя.

— Дядь Вань, я классный магнитофон купил совсем дёшево! Представляешь, прямо перед закрытием на обед его на витрину выставили, и я его сразу купил. Всего 195 рублей после ремонта по гарантии! А новый он 705 стоит! Первого класса! Повезло так повезло!

Ну, да. Пришлось напрягаться, когда я на секунду (в этом времени) отлучался в будущее, чтобы перенести оттуда заранее упакованный аппарат. Напрягаться, в основном, чтобы никто не заметил моего исчезновения и последующего появления с ещё одной коробкой.

У Шуры челюсть упала от такой «дешёвой» покупки: её муж такие деньги только во время уборочной зарабатывает. Ну, чуть больше, конечно, но не в «обычные» месяцы.

С офигением родственники справились довольно быстро.

— А кроме магнитофона что купил?

— Да ерунду всякую: прибор измерительный, радиодетали, динамики для колонок, магнитофонную ленту, провода, хорошие наушники. Теперь точно колонки себе собрать смогу.

— Все деньги спустил? — смеётся дядя.

— Ну, почти…

Вся моя «добыча» в багажник не поместится: родственники уже побегали по магазинам, и там уже лежат коробки с обувью и тюки с одеждой. Но я и сам объявил, что позволю везти магнитофон не иначе, как в салоне. К тому же, их «объезд магазинов» не закончен, и нам ещё придётся помотаться по городу. Я заявил, что пока они будут ходить в магазины, останусь караулить машину.

— Если денег хватать не будет, тратьте то, что получили за билеты. Потом отдадите, — «расщедрился» я.

Как оказалось, не зря расщедрился. Что-то они там прикупили ценное, из-за чего оба выглядели довольными.

— Тебя в Зелёную Рощу везти?

— Не, дядь Вань. Я уже в Атлян выселился. Так зачем это к родителям везти, если потом перевозить в Атлян?

Заодно и «недвижимость», которую предстоит перестраивать до основания, посмотрели. И магнитофон, которые в этом году только-только начали выпускать в Ростове, заценили. Без прослушивания, разумеется: торопились забрать Женьку у дедушки с бабушкой. Мафон я сегодня сам погоняю: соскучился без любимой музыки, катушки с которой «заныканы» под кроватью. А завтра родителям что-нибудь из советской эстрады поставлю, чтобы удостоверились, что деньги я (якобы) потратил на весьма стоящую вещь. Жаль, полноценные колонки для этого по-быстрому не соорудить даже из уже запасённых динамиков: акустика — дело тонкое, в ней важны и дополнительные детали, и геометрические размеры, и внутренняя отделка «ящиков».

22

Рюкзаков у нас два. Один небольшой, «трёхдневный», а второй «недельный». Оба из прочной синтетики, но неброских расцветок, которые вполне подойдут под продукцию этого времени. Спальники такого же плана, «самодельные, позаимствованные на время у знакомых туристов». А вот с палаткой решил «не палиться», съездил в город и честно взял в пункте проката. «Классическую» брезентовую, четырёхместную. Тяжёлая, зараза! Всё сказано словом «брезентовая». К ней — два «раскладных» полипропиленовых коврика-«пенки», обшитых синтетической тканью (чтобы не было видно «артефактной» теплоизоляции). Плюс две «сидушки» из того же материала, тоже обшитые прочной синтетикой. Армейские котелки — аутентичные, как и фляжки под воду, армейского образца. Дрова на костёр буду заготавливать поварским тесаком для рубки мяса. Нам и его хватит. Пятилитровый алюминиевый бидон с крышкой (где же вы, лёгонькие пластиковые «полторашки» и баллоны? Сколько лет вас ещё ждать?) под питьевую воду пообещал Азат Зякиевич. Щель между его крышкой и корпусом для герметичности замажу оконной замазкой и туго притяну к «ушкам» рукоятки шпагатом.

— Спальный мешок должен лежать вдоль стенки рюкзака, прилегающей к спине, ровно, без складок, по всей высоте рюкзака. Если длина сложенного спальника получается больше, чем глубина рюкзака, снизу можно подогнуть на дно. Второй слой, обращённый к спине, коврик. «Подпопник» сразу надевается на поясницу: и греть будет, и если надо сесть, то его нужно будет только сдвинуть вниз. На дно рюкзака укладываются самые тяжёлые вещи. Например, крупы, соль, сахар, консервы. Но так, чтобы консервные банки не давили на спину. Потом запасная обувь, а на самый верх — одежда. Если есть угроза дождя, то спальник, одежда и особенно обувь должны быть в полиэтиленовом мешке, чтобы не промокли. Ложки, вилки, ножи должны быть уложены так, чтобы не испортили другие вещи. Ну, что? Пробуй надеть на себя. Нигде не давит?

Маленький рюкзак получился весом килограммов десять. Даже для щупленькой четырнадцатилетней девчушки — невеликая тяжесть, поскольку не руки оттягивает, а через широкие лямки распределяет вес на плечи. Мой из-за палатки тянет кило на семнадцать. Плюс будет бидон в руке. Нормально! Это я уже оценил вечером, когда мы окончательно закончили упаковку вещей. Чтобы с утра не возиться, а просто погрузить рюкзаки в багажник.

Пока ехали от путепровода через Транссиб до поворота на Ильменское озеро по старой брусчатке, Азат даже чуть забеспокоился.

— А чего это никто на ваш фестиваль не идёт?

— Так рано ведь, большинство народа работает, основная масса ближе к вечеру потянется. Сейчас только иногородние, выехавшие заранее, добираются.

Но потом увидел первых «чудиков» с рюкзаками, топающих, кто от автобусной остановки возле СТО, кто от вокзала по дамбе, подпирающей озеро, и успокоился.

Машин у народа ещё мало, никакого столпотворения «автотуристов» на дороге к Ильменской турбазе не наблюдается. А потому ГАИ движение не перекрывает, так что до нужной дорожки, ведущей в лес, добрались без проблем. Вещи выгрузили, и отчим Муртазаевой под предлогом того, чтобы я помог ему достать бидон с водой, отзывает меня на противоположную от падчерицы сторону машины. Но дело не в бидоне.

— Смотри мне! — негромко проворчал он и строго погрозил мне пальцем.

— Да не трону я её, Азат Зякиевич, — также в полголоса бормочу я. — Я же понимаю, что она ещё совсем ребёнок, рано ей.

— Хм… А ты сообразительный. Это хорошо, что понимаешь. В отличие от многих других пацанов, — потеплел голос, и он жмёт мне руку на прощание.

В моём-то «умственном» возрасте, да не понимать, что имеет в виду взрослый мужик, очень любящий приёмную дочку. Насколько помню, общих детей с Манифой у них так и не было, вот он и души не чает в приёмном ребёнке. А она, зараза такая, всё сильнее и беззастенчивей пользуется положением любимицы.

— О чём это вы там шушукались? — подозрительно смотрит на меня Райка.

— Да опять напоминал, в какое время и куда за нами подъедет, — не краснея, вру я.

«Наше» место пока свободно: не зря же я постарался добраться до фестивального лагеря пораньше. Пришли бы позже, могли бы и «облизнуться». И пришлось бы искать что-то менее удобное. А так — озеро в пяти метрах, площадка совершенно ровная, спуск к воде почти без выбитой волнами ступеньки, кустики, в которые нам придётся сбегать не раз, совсем рядом. Даже хворост для костра поблизости имеется. Хоть организаторы и завезли целую машину (а то и больше) дров, чтобы участники фестиваля не рубили лес, но хворостом разжигать костерок удобнее. И старое костровище есть. Так что первым делом, едва сбросили рюкзаки, я понёсся собирать хворост: кто раньше встал, того и тапки.

Установка палатки, при всей кажущейся простоте, тоже имеет свои тонкости. Одна из главнейших — добиться, чтобы под её дном не осталось твёрдых предметов. Так что, пока я таскаю хворост, девушка ползает на коленках и отбрасывает в сторону сосновые шишки, палочки, камешки. Потом приходит пора раскладывать на «чистое» место палаточное полотнище. «Парусиновый дом» взят из пункта проката, поэтому полностью укомплектован и стойками, и колышками, и верёвками растяжек. Не нужно извращаться, вырубая замену из подручных материалов.

Веселья процессу добавляет моя возня внутри палаточного «мешка», пока я ставлю дальнюю стойку. Хорошо понимаю Раю: мои телодвижения под брезентом действительно создают впечатление того, что я в нём запутался. Наконец, растяжками создана форма, закреплены углы, и я широким картинным жестом приглашаю подругу:

— Добро пожаловать, хозяюшка, в наше первое с тобой совместное жильё. Соглашайся хотя бы на рай в шалаше, если терем с дворцом кто-то занял, — напеваю я, вызвав у девушки румянец смущения.

От лёгких объятий и поцелуя она не уворачивается: нас тут никто не знает, и родителям или знакомым о столь «развратном» поведении не «настучат». И не знают, и почти никто не видит: даже те, кто уже добрался до лагеря, в основном, заняты такой же вознёй с биваками.

Но от «жилья» у нас пока только стены. Надо ещё и постель организовать, и кладовку, и гардеробный «отсек».

— Слушай, а откуда ты так хорошо умеешь заниматься с палатками, всё знаешь, как должно быть организовано?

— Я же тебе говорил про вторую жизнь, — засмеялся я.

— А расскажешь про неё?

— А ты не обидишься, если тебе в ней что-нибудь не понравится? — чмокаю я в носик девушку, лежащую рядом со мной на спальнике: мы опробуем нашу фестивальную «квартиру».

— В ней было что-то, что мне очень не понравится?

— Ну, например, целых три жены и десятка полтора других женщин.

— Ну, ты и бабник!

— Вот, вот! Десять раз подумай, прежде, чем с таким связываться!

— А дети?

— И дети были. А один сын уже сейчас есть, — продолжаю я поддразнивать Раю.

— У тебя⁇ Есть??? Сын???

— Ага. И ты его знаешь, он в нашей школе шестой класс закончил.

— Фу, дурак! Я уж думала, что ты серьёзно!

Есть такая буква, учится в школе такой парнишка по имени Вовка Старогородцев. Его к бабушке из Йошкар-Олы привезли родители. Кажется, у матери тоже второй брак, а пацан — оторви и выбрось. Бабуля старенькая, живёт где-то на задворках Атляна, и Вовку всё-таки взяли в интернат, чтобы был под присмотром. Ну, он по привычке и начал «отжигать». Да так, что «железная леди» Клара Францевна, заведующая, чуть ли не взвыла от такого «подарка». Вопрос встал об его отчислении и даже исключении из школы. И тут нашёлся я, начав «приручать» мальчишку. Не знаю, как так получилось, но уже через месяц пацан не отходил от меня ни на шаг. Может, ему просто не хватало отца, и я в какой-то мере его заместил. И все хулиганские выходки сошли на нет, Старогородцев даже в учёбе подтянулся. А на нашу парочку Клара Францевна стала реагировать фразой: «А вон и Карасёв со своим сынулей идут».

На наличие других женщин в «первой жизни», значит, тебе наплевать, а наличие «сына» в этой тебя шокировало?

24

— Миша, Мишенька, что с тобой?

А что со мной? Всё также стою посреди фестивального лагеря. Только рукой вцепился в сосёнку, а в глазах «звёздочки» летают. Рая легонько тормошит меня, а в мою сторону движется мужик из числа челябинцев. Надо же, как меня «накрыло» от волны эмоций после того, как я узнал о смерти Ельцина!

— Всё нормально уже. Похоже, слишком резко голову повернул.

Ага, мозги работают, если вру без запинки.

— Что с ним? — спрашивает Раю бородатый парень лет тридцати. — Я доктор, врач горно-спасательной службы. Может, помочь чем?

— Да нет, уже всё хорошо, — улыбаюсь я, окончательно избавляясь от мгновенно «прилетевшей» слабости. — То ли возрастное, то ли солнышком напекло.

Но доктор уже берёт мою руку и сдавливает пальцами запястье, пристально глядя в глаза.

— У тебя недавно травмы головы были?

Я недовольно морщусь, отводя глаза. Не хватало мне «славы» ещё и здесь.

— У него в марте пулю из головы вынимали, — «слила» меня перепуганная Рая.

— Пулю??? И как это ты умудрился её поймать?

— Случайно. Какие-то бандиты в Москве устроили перестрелку, а я оказался в ненужном месте в ненужное время, — коснулся я прикрытых волосами шрамов. — Удачно попала, как в Бурденко сказали, только кору головного мозга проломила. Может, всё-таки к сцене пойдём? Концерт ведь вот-вот начнётся.

— Ну, пульс у тебя нормальный, зрачки тоже, стоишь ты уже уверенно, — отпустил доктор мою руку. — У тебя после ранения уже такое случалось?

Я помотал головушкой.

— Только голова, бывает, чуть покруживается, когда сильно волноваться начинаю, — снова вру я.

— Значит, старайся волноваться поменьше, — улыбнулся доктор. — Хотя бы пока взрослеть не закончишь. Идите, соседи, мы сейчас тоже на поляну выдвигаться будем.

Муртазаева всю дорогу до склона горы заботливо поддерживает меня под руку.

— Как ты меня напугал! Шёл-шёл, а потом остановился, за дерево схватился и замер.

— Надолго замер?

— Да нет, секунды на две-три.

Да уж! Видно, не хилый был выброс гормонов от осознания того, что история теперь пойдёт по мене катастрофическому пути. Как там у «высоколобых» гормон счастья называется. Афедрон, что ли? Не, афедрон — это совсем, совсем другое! Я даже чуть в голос не заржал от такой мысленной ошибки. Вот было бы хохота, если бы я вслух кому-нибудь подобное заявил!

— Ты надо мной, что ли смеёшься? — обиженно потянула меня за руку подружка.

— Не смеюсь. Улыбаюсь из-за того, что мне приятно, что ты так за меня переживаешь.

Принародно целоваться в эти времена не принято, поэтому я просто глажу пальцы девушки, держащей меня под руку. А она прижимает голову к моему плечу.

Поляна уже заполнена людьми, и поближе к сцене найти свободное место уже непросто. Многие вольготно сидят на расстеленных покрывалах или одеялах, но я знаю, что они «караулят» местечко для целой компании. Хоть со сцены уже говорят организаторы, рассказывая о фестивале, формате выступлений, составе жюри, люди с рюкзаками продолжают тянуться с двух сторон, с той самой дорожки, по которой от «Москвича» пришли мы, и по тропинке, идущей через турбазу. И завтра будут целый день тянуться.

У Раи круглые от удивления глаза. Для деревенской девочки такое столпотворение — само по себе удивительно, а уж то, что люди добровольно, без всяких понуканий в собственные выходные тащатся куда-то за тридевять земель (география гостей фестиваля реально впечатляет), чтобы пожить в палатках и послушать, зачастую, далеко не профессионально исполняемую музыку, удивительно вдвойне. Для Раи. Но не для меня, видавшего карликов и покрупнее. В смысле — куда более многолюдные «Ильменки». «Золотая пора» фестиваля настанет в начале девяностых.

«Вступительный» концерт отсидели от начала и до конца.

— Понравилось? — спросил я подружку, пробираясь между костров и палаток (главная проблема при этом — не споткнуться о палаточные растяжки) к нашему биваку.

— У меня просто слов нет. Спасибо, что ты меня сюда привёз. Так классно было!

— Не торопись, — посмеиваюсь я. — Самое интересное сейчас только-только начинается.

— Темно же уже. Все, наверное, сейчас будут укладываться спать.

Как же! Загонишь их спать! Колобродить будут минимум до восхода солнца. Тем более, сейчас самые короткие в году ночи. Вон, в лагере наших челябинско-свердловских соседей вовсю пылает костер, звенят миски, слышен смех. Кто-то тихонько «терзает» струны гитары. Над сосновым лесом, раскинувшимся на пару километров, стелется дым костров, со всех сторон слышны голоса и звуки гитарной музыки.

Я быстренько разжёг костёр, разогрел на огне остатки каши и вскипятил половинку котелка воды. Пока Муртазаева доедала ещё сильнее пропитавшуюся вкусом тушёнки гречку, набодяжил в кружке «артефактного» растворимого кофе-порошка, принесённого в баночке из-под майонеза. Именно порошка, чтобы не палиться с гранулированным продуктом.

— Пей.

— Что это?

— Конский возбудитель. Напою тебя, воспользуюсь твоим невменяемым состоянием и грязно над тобой надругаюсь! Кофе это, растворимый кофе. Не знаю, в каких пропорциях тебе нравится, намешал на свой вкус.

— Мы же после него не уснём.

— Поверь мне, сегодня спать грешно. Лучше уж ты будешь выглядеть бодренькой, чем клевать носом.

Допили, и объявил, что посуду мыть некогда, я её сам утром помою.

— А теперь накинь курточку и пошли.

— Куда?

В отблесках костра удивлённо расширившиеся глаза девушки выглядят чёрными провалами.

— К соседнему костру, песни слушать.

— А так можно? Нас не прогонят?

— Не можно, а нужно.

Рая выглядела смущённо, когда я за руку подвёл к соседскому лагерю и, пожелав всем доброго вечера, попросил разрешения присоединиться к компании. Нас встретили одобрительными возгласами и тут же раздвинулись, освобождая место.

У соседей, как и везде, было весело, чему способствовали «жидкие стимуляторы», время от времени разливаемые в разнобойную тару. По чуть-чуть, чтобы растянуть процесс и поддерживать «тонус» в приличных рамках. Я выгляжу старше физического возраста, и свердловчанин Николай, плеснув в кружку, спросил:

— Девушке я не предлагаю, а ты будешь?

— Нельзя. Врачи после травмы категорически не рекомендуют.

Доктор, которого зовут Дмитрием, только удовлетворённо кивнул, наигрывая что-то на гитаре.

Мы постепенно, запомнили, как кого зовут, хоть взаимное представление и произошло сразу же. Но компания у костра очень нестабильная. Постоянно кто-то подходит, кто-то, увидев знакомых, отходит к другим кострам, возвращается от них с новыми людьми. Говор, шутки, затихающие только на время, когда кто-то начинает петь. Особо популярным песням дружно подпевают те, кто знает слова. Я, под одобрительные взгляды, тоже подвываю:

Фантастика, романтика

Наверно в этом виноваты.

Антарктика, Атлантика,

Зовут, зовут ребят с Арбата.

Свистит норд-ост,

Не видно звёзд,

Угрюмы небеса.

И всё ж, друзья, не поминайте лихом —

Поднимаю паруса!

В паузах слышно хоровое пение справа, слева, сзади. Только Ильменское озеро молчит. Нет, не молчит. После возгласа «ребята, последите, чтобы никто не подглядывал», и оттуда слышны женские повизгивания. «Танька, не выпендривайся, снимай купальник. Никто в такой темноте твоих прелестей не увидит». Понятно! Каких-то «русалок» понесло купаться голышом.

Как я понял, компания наших соседей — опытные туристы-«горники», альпинисты и горноспасатели. Поэтому среди песен нашлась и известная мне «Скалолазка» Высоцкого.

Я спросил тебя, «зачем идёте в горы вы?»

А ты к вершине шла, а ты рвалася в бой.

«Ведь Эльбрус из самолёта видно здорово».

Рассмеялась ты и взяла с собой.

И с тех пор ты стала близкая и ласковая,

Альпинистка моя, скалолазка моя.

Небо за ночь так и не потемнело окончательно. Светлый его кусок всю ночь медленно перемещался над Ильменским хребтом, ярко светились искры фонарей на железнодорожной станции, кое-где тускло мерцали окна домов станционного посёлка, а потом и вовсе всё небо начало светлеть.

Стала рассасываться и компания. Кто-то всё-таки «дошёл до нужной кондиции», кто-то устал от песенного марафона. Рая, несмотря на выпитый кофе, тоже приобрела сонный вид: что ни говори, а масса эмоций, даже положительных, утомляет. Поэтому, попрощавшись, я и повёл её в палатку.

И ведь не вырубилась, пока я бегал в кустики «по её следам», дождалась.

— Ну, и что тебе больше понравилось? Концерт или песни у костра?

— Всё понравилось. А ещё — прижаться к тебе, укрыться спальником и целоваться, целоваться, целоваться.

26

Концерт лауреатов мы слушали «в обнимку» с рюкзаками: иначе у нас просто не осталось бы времени на сборы вещей до часа, когда за нами приедет раин отчим.

— А откуда ты знал, что победит именно эта песня? — наклонилась к моему уху подружка, когда юный ещё Митяев спел «Изгиб гитары жёлтой».

— В другой жизни было именно так.

Всё ещё пребывающая под шквалом эмоций девушка не отреагировала ни на подозрительный взгляд на меня её отчима, ни на мою ответную фразу:

— Я своё обещание сдержал.

— Как отдохнули, молодёжь? — улыбнулся Азат.

— Ой, пап, так здорово, так здорово было!

Восхищённая Рая трещала без умолку половину дороги до Нижнего Атляна. И лишь потом начала понемногу клевать носом.

— Миш, я завтра вещи из рюкзака заберу. Ладно? Сегодня сил нет в нём копаться, — пробормотала она, когда пришла пора выгружать меня у моей избушки.

— Не завтра, а послезавтра.

— У тебя какие-то планы на завтра?

— Нет. Но завтра ты будешь целый день отсыпаться. И я тоже.

— Вот так отдохнули, что после этого вам нужно целый день спать! — расхохотался Азат Зякиевич.

Усталость действительно навалилась мгновенно, едва я занёс вещи в домик и, не раздеваясь, развалился поверх застеленной постели. Не успел прижать голову к подушке, как вырубился. А открыв глаза, несколько секунд не мог понять, где я нахожусь, почему так темно. Да ночь на дворе! Глубокая ночь. И мой ещё незакалённый организм отреагировал на усталость, едва я расслабился: физически-то мне всего четырнадцать лет. Даже после нескольких часов сна сил хватило лишь на то, чтобы выскочить во двор (очень уж настаивал на этом мочевой пузырь), потом раздеться и приготовить постель.

Почти все остатки дня я вяло ковырялся, отдирая последние доски от того, что когда-то называлось сараем. Похоже, отец приезжал в субботу и неплохо помог мне в этом деле. Заметно не только по сделанной работе, но и по обновившимся продуктам в холодильнике.

Если бы не поперечины между подгнившими столбиками, конструкция давно бы развалилась сама. Радует то, что фронт работ по планировке будущего фундамента вот-вот будет свободен. Потом, правда, начнётся пахота из категории «бери больше, кидай дальше, пока летит — отдыхай». Если та часть канавы под фундамент, что попадает на огород и место, где стояли сараи, будет копать несложно, земля там не утрамбованная, то бывший двор без ломика не одолеешь. Или всё-таки экскаватор нанять?

Нет, экскаватор потом. Сначала пробурить скважину на воду. Значит, задача отыскать передвижную буровую установку. Думай, голова. Думай, я тебе за это кепку куплю!

Кстати, про кепки. Ну, не принято в это время в сельской местности ходить без головных уборов, «простоволосыми», даже летом. Ни мужчинам, ни, тем более, женщинам. Только-только у молодёжи становится нормой прикрывать «тыковку» лишь в дождь или самую-самую жару (чтобы макушку не напекло). Кто попроще, носят кепки и фуражки самых разнообразных покроев и материалов. Граждане, претендующие на официоз, щеголяют в фетровых шляпах. Соломенные, как у Никиты Сергеевича, толком не прижились. В межсезонье начальство наряжается в пыжиковые «пирожки», напоминающие меховые пилотки. Ну, а зимой правит бал каракуль. Впрочем, и «тёплые» фуражки из каракуля встречаются, но это уже чистой воды пижонство. Мне бы на строительные работу обычную бейсболку, но не знают у нас пока такого фасона. Значит, для защиты от строительного мусора и солнца придётся довольствоваться какой-нибудь старенькой фуранькой.

Была мысль сунуться в будущее, чтобы доложить генералу о «сердечном приступе», сведшем в могилу Бориса, панимаишь, Николаевича. Но одним отчётом такой визит не закончится. Даже мне понятно, что придётся встречаться с Судоплатовым, люди которого явно приложили к этому событию свои руки. Вот только у меня после фестиваля — состояние полного нестояния. Не в буквальном смысле, а образно говоря. Потерпит время. Это для меня пройдёт день-два-три, а «машина времени» откроет мне портал именно в тот день и час, когда Якову Фёдоровичу будет удобно меня принять. Как соотносится течение времени в двух параллельных мирах, я не имею ни малейшего представления. Сначала приду в себя, решу насущные проблемы, среди которых поездка к родителям, а потом уж и спасть этот мир отправлюсь.

Так мне и дадут спасти этот мир! Гости нарисовались. Точнее, гостьи. Вдруг, как в сказке, скрипнула дверь. Вернее, перекошенная калитка. И в неё вплыла утиной походочкой Ирка Черникова в сопровождении подружки, Любки Ваулиной. С подружкой этой я всего пару раз пересекался «в прошлой жизни», помню только, что она на пару лет старше Ирины, где учится — без понятия, но года через полтора уедет какую-то станицу в Краснодарском крае. Не красавица. Девица самой обыкновенной внешности, привлекательна только свежестью молодости.

— А мы тут с Любой мимо проходили и решили тебя проведать. Ты ведь как со своей Раечкой с середины выпускного сбежал, так и пропал. Говорят, вы с ней на пару на какой-то фестиваль ездили.

Из этого мы никакого секрета не делали, даже звали ребят с собой. Вот только никто пожелал буквально через день после школьного вечера куда-то тащиться, да ещё и с палатками.

— Ездили.

— Ну, и как тебе?

— Что именно?

— Ну, и фестиваль, и Раечка. Ха-ха-ха-ха!

— Отлично! Я очень доволен.

— Ну, ещё бы! Представляешь, Любаня, две ночи с девчонкой в одной палатке. Хорошо, она, видно, его ублажила.

— Не знаю, хорошо или не хорошо, мне сравнивать не с кем: я же с тобой ещё не спал. Или тебе хочется, чтобы я сравнил? Так не вопрос: заходи в дом, раздевайся, ложись. Я сейчас руки помою и подойду. Люб, подождёшь на улице, пока я сравниваю? А то я в неволе не размножаюсь, стесняюсь чужого присутствия.

— Козёл!

Добился-таки своего, взбесил Черникову. А нефиг всякую херню про нас с Муртазаевой нести! Ей же я нафиг не нужен, её заело то, что я выбрал не её звездейшество, а «замухрышку». Ну, с точки зрения Ирки. Врагиню я себе, конечно, нажил, но переживу эту неприятность. Со временем нормализуем отношения, если больше нарываться не станет.

Уже за воротами, Ваулина напустилась на подружку (слух у меня хороший):

— Да что ты до него докопалась? Нормальный же пацан, мне понравился.

— Скотина он! Ну, так и… бу-бу-бу, — уже не расслышал я продолжения возмущённой тирады.

Меня эта подростковая дурь тоже выбесила, так что возню «на руинах» я резко ускорил, а значит, закончил довольно быстро. И побрёл в дом, «отдыхать после отдыха». Пришли бы девчата без выпендрёжа и «наезда», с удовольствием пригласил бы в гости, напоил бы чаем, рассказал про фестиваль. Может, музычку бы включил. Мне кипятку, заварки, сахара и печенек к чаю не жалко. На них и на конфеты в магазинах дефицита точно нет и никогда на моей памяти не было. Ну, за исключением сахарного дефицита конца 1980-х. Даже шоколадки продаются «без блата»: в гастрономах на не очень-то заполненных витринах стоят «башни» из сложенных спиралями шоколадных плиток, я в 2020-е даже забыл о таком явлении. Это позже в продаже появятся эрзацы из сои с названием «сладкая плитка», но и при этом настоящий шоколад можно будет купить свободно. Ассортимент сузится, «башни» с прилавков исчезнут, но всё равно сладкая детская радость не пропадёт полностью. Люди станут гоняться за «престижными» производителями — Бабаевская фабрика, «Красный Октябрь»…

В будущие времена диетологи будут орать о вреде советской пищи, возмущаться засильем в общепите блюд, а в продаже продуктов, содержащих «быстрые углеводы». Даже в санаториях, где трудящиеся должны укреплять здоровье, а не гробить его несбалансированным питанием. А ларчик просто открывается! Все эти стандарты питания формировались в 1930−40-е и даже в 1950-е годы, когда те же курортники поступали в здравницы натурально истощёнными. Не говоря уже о рабочих на заводах. Поэтому задача перед общепитом стояла — как можно скорее избавить их от этого истощения. Элементарно откормить! К сожалению, к тому времени, когда люди стали питаться обильнее, эти самые стандарты никто и не подумал поменять. Вот и развился «бич 21 века», ожирение…

Под эти «гастрономические» рассуждения я снова и уснул…

28

— Здравствуй, здравствуй, Миша. Ты же говорил, что появишься в конце месяца.

Мой визави, встреченный, как и в прошлый раз, у входа в гастроном, узнал меня с первого взгляда.

— Так ведь уже третья декада июня пошла, Павел Анатольевич. Значит, уже конец месяца. Давайте сумку, донесу её вам, если уж у нас возникла такая традиция.

— Только ничего в неё сегодня «незаметно» не подбрасывай, — показал Судоплатов здоровым глазом на голубенький «ушастый» Запорожец, стоящий у обочины.

— «Пасут» после Свердловска?

— Ну, давай, рассказывай, как сдал экзамены, — проигнорировал мой вопрос Павел Анатольевич.

— Нормально, без троек. Я теперь — аж цельный ученик девятого класса! — грустно съязвил я. — Ещё два года, и передо мной будут открыты все пути, доступные молодому строителю коммунизма!

Он наверняка помнит мою «оговорку» про сознание человека, живущего седьмой десяток лет, такое в его профессии забывать нельзя.

— Опасно иронизируешь. Ты ведь не профессионал, Миша.

Фраза прозвучала не как вопрос, а как утверждение. Да, собственно, такое скрыть невозможно. Оправдывает меня только то, что, по словам киношного Мюллера, действия непрофессионала невозможно просчитать заранее.

— Увы.

— Так что же у вас так плохо обстоит дело с кадрами, если в качестве агента засылают неподготовленных новичков?

— Не агента, Павел Анатольевич, а полноценного резидента-нелегала, — важно подымаю я вверх указательный палец, но Судоплатов не принимает мою игру.

— Тем более.

Приходится стать серьёзнее.

— Проблема не в подготовленных кадрах. Проблема в специфике возможности отправки сюда человека. Физически человек из моего времени может попасть сюда только в виде трупа. Выход лишь в «пересадке сознания» в его же молодое тело. А обучать меня премудростям агентурной работы уже не было времени: жить мне оставалось считанные месяцы. Причём, не исключено, что эти месяцы я жил бы на больничной койке, под капельницами и лишь изредка приходя в сознание. В общем, как это нередко бывало в годы вашей чекистской молодости: с мостков в омут, и выплывай, как умеешь. Выплывешь — со временем научишься всему. Утонешь — значит, судьба у тебя такая.

— Нерациональный, ущербный подход.

— Но, к сожалению, единственно возможный в данной ситуации.

— Тебя же спасает только то, что ты до сих пор не высовывался. А как только «засветишься», так спалишься сам и спалишь всех, кто с тобой связан. Это в тридцатые и даже в пятидесятые можно было «валять Ваньку» и, при хорошем болевом пороге некоторое время терпеть пытки. При нынешнем развитии фармакологии такое уже невозможно. И никто не посмотрит на то, что ты — по виду мальчишка. Возьмут в оборот, даже не поморщившись.

— Я знаю. Поэтому для меня и предусмотрена возможность экстренной эвакуации. Ещё до того, как за меня «возьмутся».

Как выглядит эта экстренная эвакуация, рассказывать не стоит, как меня напутствовал Яков Фёдорович. Даже такому человеку, как Судоплатов, который сам «на карандаше» у советской контрразведки. А может быть, и особенно такому.

— А дальше что? Заброска нового «резидента», его легализация, потерянное время?

— Ещё одно «увы». Эта реальность — одна из огромного множества параллельно существующих, происходящее в ней никак не влияет на то, что творится в нашей. И на происходящее в соседних. «Резидент из будущего» в каждой из них может быть один и только один. Другой появится только в другом параллельном потоке событий.

Человек-легенда, сам немало проработавший во вражеском окружении на нелегальном положении, только покачал головой.

— Сочувствую. Взвалили на новичка-одиночку какую-то явно серьёзную задачу. А какую, кстати?

— Ой, совершенно пустячную! — не удержался я от ёрничества. — Всего лишь предотвратить крах СССР. Ну, или минимизировать последствия этой катастрофы, если её всё-таки не удастся избежать.

— И ты согласился? — приподнялись вверх густые, почти брежневские брови.

— А у меня был выбор? Впрочем, был. Либо спокойно дожить отпущенные мне месяцы, либо оказаться в собственном юном теле, пусть и с серьёзным риском для жизни (таковы уж были условия легализации), и, если не справлюсь с задачей, кстати, полностью соответствующей моим убеждениям, просто прожить жизнь заново. Но уже зная очень многое из истории будущего. Какой выбор сделали бы вы на моём месте?

Пока мы плелись «нога за ногу», «Жопарик» переехал метров на двести вперёд нас и снова остановился. «Хвост», зараза, даже не скрывается.

— Меня, Миша, почти всегда «пасут», как ты выразился, — снова поменял тему Судоплатов. — Всё-таки носитель серьёзнейших государственных секретов, не имеющих сроков давности. Которые, как оказалось, в недалёком будущем станут доступны любому мальчишке.

Генерал, пока ещё так и не добившийся реабилитации, разочарованно вздохнул.

— Во-первых, далеко не любому, а во-вторых, далеко не все. Даже мне, когда готовили к встрече с вами, позволили ознакомиться лишь с маленькой частью вашего досье, всё ещё засекреченного. Без особых подробностей известны только самые громкие операции с вашим участием: «Утка», «Монастырь», «Березино», ликвидация лидеров украинских националистов, ОМСБОН.

— Вот потому я тебя и не могу пригласить к себе в гости, что без подробностей, которые, подчас, намного важнее самих фактов. Хотя мне было бы очень интересно поговорить с тобой.

Судоплатов опустился на уже знакомую скамейку и похлопал по ней ладонью, приглашая присесть рядом.

— А ещё ты не москвич, по одежде видно. И это, с одной стороны, хорошо, а с другой плохо. Хорошо, потому что сложно проследить, где ты живёшь, но в то же время, можно взять под наблюдение на вокзале, если решат проверить мои контакты с тобой.

— На то, чтобы я перестал быть интересен в качестве контакта с вами, Павел Анатольевич, тоже есть противоядие. Нужно сыграть на опережение. Завтра ведь вы наверняка будете на заседании какой-нибудь ветеранской организации. Вот и озвучьте «инициативу одного случайно встреченного юного ленинца». Ни для кого ведь не секрет, что участников войны с каждым годом становится всё меньше, многие уже не в состоянии выйти на праздничные мероприятия в честь Дня Победы или памятные в честь дня начала Войны. Вот и предложите ветеранам приносить на такие митинги и особенно шествия фотографии боевых друзей, которых нет с нами или они не могут прийти. Простые граждане могут принести фото погибших или уже умерших родственников.

— Интересно, — загорелись глаза чекиста.

— У нас именно этим, привлечением к увековечению памяти участников Великой Отечественной войны, удалось сплотить людей. Идея одного сибирского журналиста, названная «Бессмертный Полк», собирает миллионы людей во всём мире. Ведь даже сейчас отдельные уроды говорят, что если бы красноармейцы не сражались так геройски, то мы бы ездили на «Мерседесах» и пили баварское пиво. А ко времени, из которого я попал сюда, подобных тварей развелось многократно больше. Нельзя позволять распространяться такой погани! «Наверху», конечно, очень не любят инициативу «снизу», но против такой инициативы со стороны ветеранов никто даже и не пикнет. В этом году, конечно, уже поздно, но к 9 мая следующего года идея «выстрелит».

— «Бессмертный Полк». Хорошее название! А ведь ты прав. Прав во всём. Я тебя, Михаил, в этом поддержу без каких-либо оговорок.

— Я на авторство не претендую. Наоборот, по понятным причинам предпочитаю остаться неизвестным. Но если вы поможете запустить такое важное дело, это уже сработает на выполнение моей задачи.

— Вот завтра на встрече со «своими» я это и предложу.

Кажется, этот человек, перенёсший в жизни столько испытаний, «обрёл второе дыхание», единственный зрячий глаз светится живым интересом.

— Кстати, а почему у вас вдруг решили, что к Свердловску причастен именно я? — после пары минут размышлений задал неожиданный вопрос Павел Анатольевич.

Я только развёл руками.

— Мне сорока принесла на хвосте, что сердечный приступ у известного тебе лица случился после его встречи в штабе Уральского военного округа с каким-то гостем из Москвы. Что-то связанное с махинациями при строительстве здания обкома.

Кажется, я уже начинаю запутываться…

30

Перед тем, как ехать на Зелёную Рощу, зарулил-таки к Муртазаевым. Рая продолжала отвечать мне односложно. Даже на вопрос, пойдёт ли она в воскресенье на празднование Дня Молодёжи, пожала плечами:

— Не знаю.

— Дуется она чего-то на тебя, — успел мне шепнуть Азат. — Не обращай внимания. Отойдёт. Уже с утра выглядывала в окошко, не едешь ли ты.

Что ж, как будет петь через три года в мультике про собак-мушкетёров пёс-д’Артаньян голосом Николая Караченцова, «Меня не слышат, это минус, но и не гонят, это плюс».

Инициатива имеет своего инициатора. Раз захотел баню, то иди и таскай в неё воду. Обычно это десять-двенадцать ходок с вёдрами на ручеёк, текущий в сотне метров от бани. Сначала там была бочажинка, из которой воду приходилось зачерпывать, рискуя поднять муть. А потом отец соорудил небольшую запруду из камней, сквозь которую вывел трубу. Набирать воду стало намного удобнее: подставляй оцинкованное ведро под струю, постоянно льющуюся из трубы, и жди, когда тара наполнится. Наполнил? Вёдра на коромысло, и вперёд, заполнять двухсотлитровый бак под холодную воду и котёл литров на шестьдесят, встроенный в печку, сваренную из железного листа-«тройки».

Часть пути проходит по деревянному настилу-дорожке, построенному ещё солдатами. Путь от казармы до ракетных позиций преграждает болотце. Вот и пришлось им устраивать такой «тротуар», чтобы не хлюпать по воде. Особенно — весной, когда тающий снег пропитывает землю. Зато летом, когда она подсыхает, в этой двухсотметровой полосе буйной растительности, тянущейся примерно на километр, видимо-невидимо всевозможной вкуснятины. Малина, красная и чёрная смородина, черёмуха. Не садовые ягоды, а дикие, имеющие обалденный вкус и одуренный запах. Достаточно на часок выйти за окраину посёлка, и трёхлитровый бидончик ягоды полнёхонек, хоть варенье вари, хоть перетирай с сахаром и закатывай на зиму в банки. Лепота!

Деревянный тротуар, не подновлявшийся с середины 1960-х, сначала имел ширину метра полтора, доски были подогнаны друг к другу плотненько. Но без ухода стали подгнивать и они, и опоры-брёвна, на которых лежали. Настил постепенно перекосился, доски — кои сломались, а кои «исчезли»: зачем «выписывать» на заводе новые и платить за них денежку, хоть и небольшую, если вот они, вполне себе годные, валяются под ногами. Вот к концу 70-х и осталось от дорожки, где две, а где три доски. Полностью не обдирали, поскольку по этому же пути всем ходить на покосы, находящиеся за позициями, вот и оставляли «необходимый минимум». Но «гружёному» двумя вёдрами с водой по двум досточкам приходится шагать осторожно, чтобы не «навернуться».

В будущем я, естественно, пожаловался Якову Фёдоровичу на приступ головокружения, приключившийся со мной на Ильменке, и он снова загнал меня на компьютерную томографию. К счастью, ничего серьёзного. Как сказали «мозговеды», такое вполне могло случиться из-за восстановления повреждённых нейронных связей, происходящего под воздействием ноотропов. И даже позволили начинать укреплять сосуды физическими «и другими» нагрузками. Вот я и решил использовать для такого укрепления баньку.

Нет, до изнеможения, как хотелось, не парился. Но мылся уже не в едва тёплой парилке, а в разогревшейся до «рабочей» температуры. И даже чуток похлестался веником, плеснув ковшиком водичку на кварцевые булыжники в трубе-каменке. А закончив «помойку», с полчаса млел на крылечке, обдуваемый ветерком.

Млел, но прислушивался к состоянию мозгов, впервые после ранения испытавших столь резкий скачок артериального давления. Они, мозги, перестали постоянно болеть уже больше месяца назад. Не заболели и в этот раз.

А назавтра пришлось пачкаться снова. Точнее, пылиться, закидывая лопатами опилки в кузов «мэмэзухи». И, закончив погрузку, снова бежать в баню, чтобы обмыться.

Привёз дядюшка Гера и хорошую весть: Иван «охмурил» буровиков из геологоразведки, и вечером в пятницу те пригонят в Атлян «шишигу» с установкой, чтобы за выходные пробурить скважину. Сто двадцать — сто шестьдесят рублей, в зависимости от глубины скважины, очень недурной «калым» для них. Пользуются дефицитом бурильных установок, вот и заламывают цены. Хотя, конечно, трубы, вставляемые в «дырку в земле», тоже денег стоят…

«Сделал мне подгон» и дедуля. Ему три года назад на 9 мая, как фронтовику, подарили переносной радиоприёмник «Сокол-403». А он, пожалев, что старший внук, «упахиваясь на стройке», не имеет ни телевизора, ни радио. Вот и вручил мне аппарат, работающий на батарейке «Крона».

— Я его всё равно не слушаю.

За это ему — самое искреннее спасибо. Одичал я там, в моей халупе, от всех новостей отстал. Куплю батарейку (шнур питания дед где-то посеял), вывешу «транзистор» (именно так называют сейчас радиоприёмники на полупроводниковой элементной базе) в красивом кожаном чехле на какой-нибудь гвоздик, и веселее будет у меня работа идти.

Выехал я на мопеде заранее и налегке. «Передачку» с продуктами (трёхлитровка молока, литр домашней сметаны, перегнанной на сепараторе, домашний творог, кое-какая другая еда) и «доски» для больших колонок привезёт Герасим. Я же должен ему обеспечить место выгрузки опилок.

В общем, в четыре часа дня я уже был свободен. И почти готов отправляться на общепоселковые танцульки.

Вся культурная жизнь Нижнего Атляна в этом времени теплится на «пятаке», размерами примерно сто на сто метров, с двух сторон огороженным Г-образным забором колонии для несовершеннолетних. Юго-восточная граница «центра культуры» — промзона колонии, так называемая «Атлянская мебельная фабрика», производящая… снарядные ящики. Северо-восточная тоже представляет собой пятиметровый забор с колючей проволокой снаружи и по верху, за ней жилой сектор колонии. КПП — там, где сходятся эти перекладины буквы Г.

По краям открытого пространства перед КПП, служащего ещё и для разворота пригородного автобуса, если двигаться по часовой стрелке от проходной, находится двухэтажный бревенчатый детский сад, павильон автобусной остановки и поселковская столовая, работающая до четырёх часов дня. Ещё недавно в этой столовой продавалось на разлив бочковое пиво, напиток из которого выдавливался не баллоном с углекислотой, как это сейчас делается в пивбарах, а обыкновенным сжатым воздухом, который накачивается… автомобильным насосом. Захотел бокальчик пивка, покачай насос. «Архитектурный комплекс первой линии площади» завершает приземистое здание кинозала, совмещённого с библиотекой (клуб называется!). Надо сказать, довольно богатой библиотеки: на летние каникулы после девятого класса я в ней взял почитать только-только изданную в СССР книгу «Властелин колец».

Северо-западная часть «площади» огорожена невысоким заборчиком с проездом к гастроному, встроенному в первый этаж единственной в посёлке четырёхэтажки. За столовой, через тропинку от забора, стоит обелиск с фамилиями погибших в Великой Отечественной войне атлянцев. А левее памятника — «отрыжка 1950-х», круглая деревянная танцплощадка, куда чаще «исполняющая обязанности» сцены при проведении всевозможных митингов. Именно на этом «пятаке» и будут «праздновать День Советской Молодёжи», отмечаемый в последнее воскресенье июня.

Сценарий праздника — стандартный, не меняющийся уже многие годы: выступление официальных лиц с поздравлением, ответное слово комсомольцев, концерт духового оркестра сотрудников колонии, на чём официальная программа заканчивается. И начинаются танцы под магнитофон. Часов до десяти, чтобы не мешать людям отдыхать перед новой рабочей неделей. Дни сейчас длинные, самые долгие в году, темнеет уже после одиннадцати, так что разбрестись по домам все успеют ещё засветло.

Мы, вчерашние восьмиклассники, конечно, считаемся малолетками, танцевать на площадку нас, конечно, не пустят. Но послушать музыку и поглядеть на танцующих (тоже ведь развлечение в небогатой на них сельской местности) нам никто запретить не может. Вот и пойдём развлекаться.

32

Утром любуюсь в зеркало своими «негритянскими» губами. Красавчик! Деревенская «сенсация» «Карась с Барбосом (кличка Садыкова) из-за Райки подрались» уже наверняка будоражит «всю прогрессивную общественность» обоих Атлянов. И вовсе не из-за того, что я по пути домой повстречался с одноклассником Серёжкой Сырцовым, живущим на той же улице Миасской. Тому-то я на вопрос, что случилось, просто ответил, что сам разобрался с проблемой, не раскрывая, как звали «проблему». Насколько я знаю эту публику, сейчас о вчерашнем происшествии вовсю «звонят» садыковские «шестёрки». Ещё бы! Их кумир, считающийся одним из самых «авторитетных» золотовских хулиганов так огрёб от какого-то «ботана», что из-за «фонарей» и ободранной морды ему несколько дней противопоказано высовываться из дома.

С перевязанной кистью руки мне пока неудобно возиться с завалинкой. Засыпал я рваную рану стрептоцидом и растолчённой таблеткой антибиотика, чтобы никакая зараза в ней не завелась, но нагружать руку пока больновато. Поэтому решил «добить» маленькие колонки. Так что к вечеру, когда известие о драке дошло до Муртазаевой, я встречал подружку под звуки концерта «Wish You Were Here» группы Пинк Флойд. Ничего так звучат колоночки, для крошечного помещения достаточно и мощности, и качества.

Ещё бы она не примчалась? И беспокоится обо мне, и девичьему самолюбию льстит то, что драка случилась именно из-за неё. Вот только целоваться мне с ней сегодня… не климатит. Губы, зараза, болят. Так, послушали музычку, попили чай с печеньками, поболтали о том, о сём…

До четверга губы зажили, и я съездил на Зелёную Рощу, чтобы помыться в душе: с пятницы до воскресенья мне надо будет безвылазно сидеть дома, караулить буровиков, которые будут «сверлить» скважину. А после бани, утром в пятницу…

Светловолосой полноватой женщине было лет тридцать. Она смеялась, сотрясая полными белоснежными грудями с крупными, как горошины светло-коричневыми сосками. Солнечный свет падал на неё через окошко сзади, и мелкие черты лица в тени сложно было рассмотреть. Я развернул её спиной, и она опёрлась руками в подоконник. Пышные ягодицы, полные бёдра немного раздвинутых ног, между которыми поблёскивает влагой розовая, набухшая, чуть приоткрывшая края плоть. Пристраиваюсь сзади, чтобы войти в неё резко, максимально глубоко, поскольку сдерживаться уже нет сил. Пристраиваюсь и… просыпаюсь от судорожных сокращений в низу живота. Опять, блин, трусы стирать!

— Скажите, пациент, вас часто мучают эротические сновидения?

— Доктор, почему сразу «мучают»?

В юном физическом теле есть не только преимущества, трудностей тоже достаточно. Особенно — по утрам, когда подростковая эрекция норовит сопроводиться спонтанной эякуляцией, говоря научным языком. Человеку страну спасать нужно, сложнейшие загадки, задаваемые сильными мира сего, разгадывать, а тут с утренним стояком бороться приходится, голые бабы, которым никак не получается «вдуть», снятся…

Пока режу на салат собранные мамой в огороде редиску, зелёный лук и укроп (потом это перемешать с домашней сметаной, и получится пища богов!), слушаю радио. Кратенько выступает председатель одного из московских советов ветеранов. По «моей» теме выступает! Рассказывает об инициативе провести в следующий День Победы шествие с названием «Бессмертный Полк».

Ай, спасибо, Павел Анатольевич! Сдержал обещание товарищ Судоплатов.

Пока он осторожничал, вёл ни к чему не обязывающие разговоры с бывшими коллегами, кто-то так сильно напугал Бориса, «панимаишь», Николаевича, что тот ласты склеил. Кто именно — непонятно. Три видеокассеты с названиями «Гонки на катафалках», «Меченый» и «Трёхпалый» могли ведь и не дойти до Устинова, «исчезнуть» в сейфе начальника его охраны. Или попасть к кому-то из руководства КГБ. Но вряд ли к самому Андропову, если учесть, что Горбачёв именно его протеже. Может, оказались у начальника «девятки», 9-го управления, отвечающего за охрану первых лиц государства? Неизвестно.

— Павел Анатольевич, вы сможете «пристроить» важнейшую информацию о предателях, террористах, серийных преступниках, лицах, подрывающих советское общество?

— Миша, я опальный «прислужник кровавого тирана», лишённых звания и всех наград, мои возможности очень и очень ограничены. Да и, например, серийными преступниками занимается МВД, а не КГБ, ветераном которого я кое-как продолжаю числиться.

— Я знаю. Но информация действительно бесценная, она позволит избежать серьёзнейших ударов по престижу Союза, а также гибели сотен людей. Хотя бы подскажите, кому можно «слить» эти сведения, чтобы они не легли под сукно, ведь в них фигурируют такие лица, как генерал Калугин, посол в Канаде Яковлев, зять Косыгина Гвишиани. Я уж не говорю о любовнике Галины Брежневой Боряцу, который будет замешан в громкой краже бриллиантов.

Эмоции на лице Судоплатова не читаются совершенно, но, судя по молчанию, впечатление произвести удалось.

— Очень опасная информация.

— Боитесь?

— Не за себя, Миша. Я своё давно отбоялся. За тех людей, к кому она должна попасть. Скажи, какие у вас возможности по передачи этих сведений, помимо твоего «незаметного» подкидывания писем в мою авоську?

— Огромные. Например, соответствующее досье с копиями документов может появиться «неведомым образом» на столе нужного человека, если известен адрес места, где стоит этот стол. Вам ничего отправлять таким способом не стали лишь потому, что подозревали о прослушке в вашей квартире, нужно было поговорить с вами и предупредить вас о том, что это не провокация. Можно было бы выявить «жучков» в вашей квартире и испортить их либо временно заглушить, но это обязательно привлекло бы внимание. Вот и решили, что случайная встреча с каким-то подростком насторожит ваших «прикреплённых» куда меньше, чем необъяснимая порча казённого электронного оборудования.

— Да, посылка без следов её появления, с моей точки зрения, более привлекательна, чем передача из рук в руки. И расследование соответствующих специалистов, а не… радикальные меры.

— Мы тоже так считаем. Хотя, как крайний случай, существуют возможности и для радикальных мер.

Ещё как существуют! Пуля-то «моя» была выпущена отнюдь не рукой того уголовника, который участвовал в «разборке» на площади Белорусского вокзала. Яков Фёдорович признался в этом уже позже. И соответствующие «эксперименты» его конторой уже проводились в других ветвях реальности. Правда, не принесли ожидаемых результатов, вызвав лишь «закручивание гаек» и обострение некоторых проблем. Страну настолько запустили, что отстреливать уже нужно сотнями, а не создавать мучеников из единиц и растить новых народовольцев, вдохновлённых безнаказанным устранением «современных тиранов». Чаще всего, эти «новые народовольцы» как раз из тех, кто будет петь осанну горбачёвщине и ельцинщине, «святым девяностым».

Будут, будут лежать в нужном месте требуемые документы. А может быть, уже и лежат. Ксерокопий личных дел «фигурантов» Якову Фёдоровичу не жалко. Да и кратковременно открывшийся малоразмерный портал больших затрат электроэнергии не требует. Но пока мы замораживаем личные контакты с Судоплатовым. Минимум на несколько месяцев. И хоть сложно связать те документы с парнишкой, одетым в простенькие брючки, светлую рубашку с отложным воротничком и потоптанные ботинки, но Павел Анатольевич решил перестраховаться. Окунуться пока в работу по организации «Бессмертного Полка». И, как я услышал из радиопередачи, весьма успешно окунулся.

Тем не менее, вопрос о том, кто нам «подмогнул» избавиться от Ельцина, остаётся открытым. Именно от личности этого помощника и будут зависеть многие наши ходы в будущем. Одно дело — окружение Устинова, другое — люди из «девятки», и совсем уж третье — кто-то из заместителей Андропова. Думай, голова. Думай, фуражку тебе за это куплю!

34

Снова в Миасс. И снова забег по магазинам. На этот раз — в поисках того самого вибрационного погружного насоса типа «Малыш». На самом деле, подобные насосы выпускаются несколькими предприятиями и имеют различные названия, хотя конструктивно, а иногда и внешне, совершенно идентичны. Деньги есть, остались от моей челябинской аферы, подсунуть их все родителям я так и не успел. Я просто тороплюсь запустить в работу эту «систему водоснабжения»: у меня просто нет никакого желания каждый раз таскаться к колодцу за водой.

Не из лени, а поскольку мне и без того занятий хватает. Даже помимо работы на участке. Сразу после возвращения из больницы я взял за правило делать зарядку. Не лёгонькое размахивание ручками-ножками, а настоящая силовая разминка с упором на плечевой пояс, поясницу и ноги: отжимания, развороты, наклоны, приседания, махи ногами. Так, чтобы после этих упражнений мышцы немного ныли. Особенно меня волнуют мышцы в районе поясницы: с годами они мне очень понадобятся.

Я закончил четвёртый класс, когда отец получил производственную травму: сверлом сверлильного станка зацепило рабочую рукавицу и вывернуло большой палец. Как раз перед покосом. Если самую энергозатратную часть этого процесса (а заготовка сена на зиму — это именно процесс), косьбу, он вместе с мамой «вытянул» (я тогда только-только учился этому непростому занятию), то все прочие этапы пришлось «тянуть» мне. В том числе — переноску собранных копёшек сена к будущему стогу. И какими бы мелкими родители ни старались делать эти копны, носить их (делается это на специальных жердях-носилках непременно вдвоём) было очень, очень тяжело. Ноги заплетались от тяжести, уставал неимоверно, но терпел: больше заниматься этим некому. Похоже, именно тогда я и раздавил межпозвоночные хрящи, и с годами это «аукнулось» мне сначала остеохондрозом, а в итоге и сросшимися позвонками, защемившими нервы. А при такой ситуации именно мышцы вдоль позвоночника принимают на себя вес тела.

Зарядки мало. Нужно ещё и бегать. Поэтому в один из дней я «отловил» завхоза школы, Игоря Сауловича Вайснера. Этот тихий, скромный человек тоже попал в Атлян по распределению, из какого-то московского вуза. В качестве преподавателя математики. Учил детей математике он недолго, буквально пару лет. Предмет, говорят, знал отлично (я тогда учился в начальных классах, и у нас он уроков не вёл), но на лавры нового Макаренко не претендовал, и вскоре перешёл на должность завхоза.

Жил Саулыч, как его все называли, в небольшой комнатке отдельно стоящего домика автокласса. Не в самом классе, а в подсобке, переоборудованной под жильё, помещеньице без единого окошка. Всю жизнь прожил холостяком. Но была у него страсть: он бегал. В той комнатёшке у него висели фотографии, на которых молоденький Игорь стоит с кубками в руках в компании с товарищами. Значит, в институте или университете лёгкой атлетикой он занимался серьёзно. Не забросил это увлечение он и в Атляне: каждую субботу вечером он надевал кеды, футболку с шортами или более тёплую форму (в зависимости от времени года и погоды) и бежал. До Златоуста и обратно. А это, пардон, около двадцати километров, включая перевал через Главный Уральский хребет. Позже, когда стал сказываться возраст, он убегал в Златоуст в субботу, где-то ночевал в городе, а в воскресенье возвращался. До семидесятилетнего возраста! Пока однажды его в Златоусте не разбил инсульт. Говорят, Вайснера тогда разыскали родственники и увезли в Москву.

Нет, марафоны я по примеру Саулыча бегать не собирался. Я просто хотел получить от него рекомендации, как не «сгореть», пробегая регулярно хотя бы километра три. Мне этого достаточно.

Если возвращаться к моей загруженности, то я не забрасывал и занятия гитарой. Как я уже говорил, разрабатывал мелкую моторику, разучивал аккорды различных песен, «прогонял» их исполнение. И чувствовал прогресс в этом деле.

Ещё и электроника. Запчастей для пайки чего-нибудь серьёзного пока катастрофически не хватало, а «светить» артефакты из будущего рановато. Но в ближайших планах у меня предвидится частичное решение данной проблемы. Частичное, но оно позволит кое-что решить. Мне же ещё на первое время усилитель для больших колонок сооружать!

Посмотрев в хозяйственных отделах универмагов и специализированных хозмагах на рулоны со шлангами из ПВХ, я только вздохнул: мне этого шланга требуется метров пятьдесят. Я просто не доволоку такой рулончик вместе с насосом, весящим вместе с тридцатиметровым электрошнуром килограммов десять. А ещё надо чуть больше двадцати метров капронового шнура, чтобы подвесить насос в скважине. Придётся откладывать покупку шланга на потом.

Зато приобрёл самый настоящий советский дефицит — пять катушек № 18 магнитофонной ленты! По пятьсот сорок метров, как раз на сторону входит альбом какой-нибудь музыкальной группы. Теперь можно смело легализовать звукозаписи с флешек, запасённых ещё до переправки в 1978 год. Причём работу я тогда проделал огромную, скачивая и разделяя эти файлы по годам и даже месяцам (по месяцам не всегда, конечно) выпуска. Компактный проигрыватель флешек, распознающий все популярные «цифровые» форматы у меня заначен, так что поработаем «в домашней студии звукозаписи»!

Советская эпоха — это ещё и трудности в области общественного питания. Нет такого обилия кафе, забегаловок типа фастфуда, пиццерий. В городе два ресторана, один в центральной части города, при гостинице автозавода, расположенной в трёхэтажном здании «сталинского типа» на углу проспекта Автозаводцев и улицы Ферсмана, а второй в Машгородке, при девятиэтажной гостинице ракетного КБ машиностроения, носящей (как и «кабак») название «Нептун». Намёк на продукцию КБ, разрабатывающего межконтинентальные баллистические ракеты подводного базирования. Но — тсссс, это огромный секрет! Полишинеля.

Есть, опять же, на Машгородке, две кафешки. Одна в здании общежития, носящая имя «Русский чай» (или, по-простому, «Чайник»), и вечернее кафе в круглой пристройке к только-только построенному торговому центру. Заведение неоднократно меняло название, профиль, но неизменно оставалось для населения «Поганкой». За своеобразный вид: круглый застеклённый зал на втором этаже, более широкий, чем первый этаж с гардеробом, туалетами и прочими подсобными помещениями. Этакий грибок на ножке…

Столовых, включая ведомственные, немало, но их, чаще всего, «стесняются» размещать на центральных улицах. Зато едва ли не в любом гастрономе имеются кафетерии, где можно пожевать простенькие кондитерские изделия, какие-нибудь пирожки, выпить чая или вкуснейшего натурального сока из высоких конических стеклянных ёмкостей. Не считая кафетериев в отдельных помещениях. В один из них, мой любимый, называющийся «Минутка», я и наведался, добравшись в поисках насоса аж до Старого Города. Любимый из-за того, что в его ассортименте есть некоторые «изюминки», нравящиеся мне. Так что я, перекусив пироженками, с огромным удовольствием купил килограмм «Шахматного» кекса, изготовленного из светлых и тёмных, с добавлением какао, «брусков» бисквита. Так, что в разрезе кекс похож на шахматную доску. Будет, чем во время чаепития «баловаться».

Домой возвращался «восьмичасовым» автобусом. И, открыв калитку, очень удивился тому, что на кухне избушки горит свет, а на двери не висит замок. Папа явился по каким-то делам? Да нет, мотоцикла во дворе не видно.

На табуретке с потерянным видом сидела Рая.

— Что-то случилось?

— Я с мамой поругалась. И сегодня буду ночевать у тебя. Мне просто негде больше.

— Из-за чего поругалась-то?

— Кто-то пустил сплетню, что мы с тобой живём, как муж и жена, а она в это поверила. Такое мне устроила!

— Понятно. А ты решила поступить по принципу «если тебя незаслуженно обидели, то вернись и заслужи».

Не выдержала, прыснула. Это уже хорошо.

— В общем, давай с тобой чайку попьем со свежим кексиком — так проголодался уже, что кишка кишке бьёт по башке — и пойдём.

— Куда?

— Буду мирить тебя с мамой.

— Не пойду!

— Надо, солнышко, надо!

— И ты против меня⁈

— Я именно за тебя. Ты же своим побегом только укрепила её во мнении, что люди говорят правду про наши отношения. А потом ей ещё и расскажут, что ты ночевала именно у меня: тебя же наверняка видели, когда ты сюда заходила.

— И ты даже не хочешь, чтобы я у тебя осталась?

Ага. Не удалась лобовая атака, значит, решила зайти с фланга.

— Хочу, — честно признаюсь я со вздохом. — Очень хочу. Но сегодня этого делать нельзя.

На улице я взял Раю за руку. Мало того, что это просто приятно, так ещё и поймать успею, если подружка, всё ещё противящаяся тому, что я решил её отвести домой, взбрыкнёт. Но не успели мы отойти от ворот и пятидесяти шагов, как в улице показался знакомый «Москвичонок».

— Здорово, Мишка. Далеко собрались?

— Здравствуйте, Азат Зякиевич. Да вот, веду нашу беглянку с матерью мириться.

— А я тоже за ней. Расстроилась Манифа, послала искать. Ну, я так и подумал, что надо к тебе ехать. Только тебе сегодня не стоит ей на глаза показываться.

— Порвёт? — засмеялся я.

— Порвёт, не порвёт, а может сгоряча такого наговорить, что сама потом жалеть будет. Садись, Рая, поедем.

— Только вы уж, Азат Зякиевич, скажите Манифе-апай, что врут всё люди про нас. Всем самым дорогим для себя клянусь, что врут!

— Слово мужчины?

— Слово мужчины!

— Ладно, Миша. Мы в своей семье поговорим, уладим дело.

36

С Раей мы встречаемся попеременно. То она ко мне прибежит, то я к ней приду или приеду. Чаще, конечно, я: кавалер всё-таки (тут должен стоять смайлик, но в 78 году их не знают). Сегодня её очередь, поскольку я ещё вчера похвастался предстоящей рыбалкой и пообещал после неё сварить уху. И как бы я ни устал из-за раннего подъёма и времени, проведённого на солнышке, пришлось выполнять обещанное. Так что ужинали почти «по-семейному», вдвоём, степенно хлебая душистую ушицу из эмалированных мисок и закусывая её вкуснейшим «ноздреватым» советским хлебом. К сожалению, не «ленинским».

Нет к вождю мирового пролетариата этот хлеб, знаменитый в окрестностях Миасса, почти не имеет отношения. «Почти» — только потому что пекут его в посёлке, названном в честь Владимира Ильича. Точнее, не названном, а переименованном, поскольку до революции населённый пункт назывался Царевоалександровским прииском.

Всё начиналось в самые первые годы тысяча восьмисотых, когда геолог Евграф Мечников нашёл на речке Ташкутарганке, притоке реки Миасс, рассыпное золото. Не самое первое в России, поскольку под Екатеринбургом уже несколько десятилетий ни шатко, ни валко мыли драгоценный металл, но очень богатое. И появился на карте страны золотодобывающий прииск, получивший имя императора Александра I, в начале 1820-х побывавшего на нём и даже испытавшего старательское счастье. И именно там через два десятилетия после этого был найден самый крупный из ныне сохранившихся золотых самородков, двухпудовый «Золотой треугольник», до сих пор хранящийся в Алмазном фонде московского Кремля.

После Великого Октября носить имя царя стало «некошерно», и посёлок переименовали. Со временем прииски «выбрали», через посёлок прошёл нефтепровод, соединяющий Западную Сибирь с Татарстаном. Но с «золотых» времён в нём осталась пекарня, в которой пекли удивительно вкусный хлеб. Огромные, в полтора раза выше «хлебозаводских» буханок, «кирпичи». Жители окрестных посёлков и деревень, оказавшись в Ленинске, непременно 'затаривались местным хлебом. А с распространением личных автомобилей даже не жалели ресурса машин, чтобы специально скататься в посёлок за хлебом.

— Вкуснотища!

— Прибегай завтра, я ещё и карасей пожарю.

— Не могу, — грустно вздохнула подружка. — Не раньше четверга появлюсь.

По её смущённому виду сообразил, что дело вовсе не в каких-то домашних заботах. Ну, смущается она, очень смущается, когда «приходят те самые дни». Впрочем, с одной стороны меня это даже устраивает: двенадцатого, в среду, я обещал нагрянуть к Олежке Орешникову на день рождения.

С подарком мудрствовать лукаво не стал: нужно пользоваться тем ресурсом, которым богат. А конкретно — музыкой. Подумал и выбрал: запишу на катушку песни Высоцкого. Магнитофонов, воспроизводящих на скорости 19 сантиметров в секунду сейчас немного, а вот «девятая» скорость используется везде. И стереомагнитофоны пока не поголовно распространены. А поскольку подавляющее большинство уцелевших записей Владимира Семёновича записаны в моно-варианте, буду и я писать только на одну дорожку на скорости 9,53 см/сек. А что? Шесть часов пения любимого (и пока ещё живого) исполнителя на одной катушке, я считаю, просто королевский подарок парню! Гарантию даю, что через пару месяцев копии этой катушки разбегутся по Миассу в сотнях экземпляров. На всякий случай ещё и гитару прихватил.

В шесть вечера застал Олегатора (дружеское прозвище это такое) в его квартире в компании с какой-то девицей, старше его года на три. Как оказалось, двоюродная сестра, приехавшая в гости к уже известным мне дедушке и бабушке. И те отправили её помочь внуку с организацией дня рождения, поскольку родители Олежки укатили куда-то в санаторий. А ещё — бдеть за тем, чтобы во время празднования пятнадцатилетия «всё было в порядке». Дашу явно «не грело» времяпрепровождение с малолетками, но строгое распоряжение деда приходилось выполнять. Орешников же был в предвкушении вечеринки, на которой не будет «нудных предков».

Гости стянулись к восьми вечера. Ещё трое парней и четыре девчонки. Расселись, кто на диване, кто на стульях. Поздравили, вручили подарки. Фоном поставили мою подарочную катушку. С монофонической записью я не ошибся: у Олегатора был «поюзанный» «Маяк-202», не воспроизводящий стерео. Смеялись, попивали газировку. Не очень веселилась только Даша, которой было скучновато в компании недорослей. Потом разошлись, и Олег принёс винцо. Разлили, но я наотрез отказался.

— Совсем именинника не уважаешь, — попыталась подначить меня подружка приятеля, Люся.

— Уважаю. Только врачи сказали, что если буду пить, то либо свихнусь, либо вообще ласты склею.

— С чего это?

Пришлось сдвинуть волосы, прикрывающие послеоперационные швы на голове. А Олег поведал историю с моим ранением. Так что я оказался единственным трезвенником в компании.

Народ развеселился, душа потребовала танцев, а поскольку катушка с танцевальной подборкой нашлась, решили не отказывать душеньке в этой малости. Скакали до половины одиннадцатого, время от времени «добавляя» спиртное.

Все пары были, как я понял, сформированы заранее, мне пришлось уделять внимание кузине хозяина. Та под действием винца сначала приободрилась, а потом и вовсе стала вести себя также свободно, как и все остальные. Тем более, во время «медляков» «ездил ей по ушам», рассказывая анекдоты и приколы, шутил, нёс какую-то ничего не значащую чушь. В общем, растормошил студентку, закончившую первый курс.

— А с тобой интересно, — в конце концов объявила она.

Ещё бы. Я ведь рассуждаю по-взрослому, и даже юмор мой значительно отличается от обычных подростковых ужимок. Затем дело дошло до гитары. В основном, по требованию Дарьи, предупредившей, что соседи снизу могут устроить скандал.

— Да никто ничего не устроит, — пытался возражать Орешников. — Там старуха живёт, глухая, как пенёк.

Однако двоюродная сестра была непреклонна. Да и в её глазах горел огонёк любопытства: что же я такого исполню? Как что? «Милая моя» Визбора, «Лирическая» Высоцкого, «Изгиб гитары жёлтой» Митяева.

— А теперь — тссссс! — комично расширил я до предела глаза. — Я буду петь антисоветскую песню. Никто не проболтается?

В стране советской полудённой,

Среди степей и ковылей,

Семён Михайлович Будённый

Скакал на рыжей кобылЕ.

Ой, да на рыжей кобылЕ.

Он был во кожаной тужурке,

Он был во плисовых штанах,

Он пел народну песню «Мурка»,

Пел со слезою на глазах.

Ой, со слезою на глазах.

И вот, когда уж эта Мурка

Совсем убитая была,

Была мокра его тужурка,

Навзрыд рыдала кобылА.

Ой, да рыдала кобылА.

Когда же кончились патроны

И петь уж не хватало сил,

Ещё два белых эскадрона

Семён Михалыч порубил.

Ой, да Михалыч порубил.

Хохотали всей компанией до слёз.

— Кто? — пытаясь удержаться от новых приступов хохота, выдавила из себя Даша. — Кто сочинил эту прекрасную чушь?

— История умалчивает. Но, говорят, её первый куплет ещё в 1930-м году цитировал Маяковский.

Кто-то из пацанов тоже спел что-то из дворового репертуара. Моя соседка разошлась так, что мне пришлось постоянно подливать ей в рюмочку «Рябину на коньяке». Досидели так до полуночи, и ребята начали расходиться по домам. А поскольку мы с Олегом договорились, что я ночую с ним на диване в гостиной, то мне никуда идти не требовалось.

На выходе из «комнаты размышлений» Олежка поймал меня и озадачил просьбой:

— Слушай, ты не мог бы Дашку задержать в соседней комнате каким-нибудь разговором? Ну, хотя бы на полчасика. Мы тут с Люськой хотим это… Ну, ты понял.

Раз друг просит…

Просто шепнул девушке на ухо.

— Давай твоего брата с подружкой оставим вдвоём, пусть поцелуются без свидетелей.

Та хихикнула и поднялась со стула. А я захватил бутылку с остатками «Рябиновки». Так что мы довольно вольготно расположились у подоконника, продолжая трёп.

Напиток, как и всевозможные ликёры, обожаемые женщинами, оказался очень коварным. И в очередной раз подтвердил народную мудрость: пьяная женщина своей… В общем, своему телу — не хозяйка.

38

Устал ли я за этот бешеный месяц? Не то слово! Да, под конец покоса, когда нас опять задержал дождь, и выпал свободный день, пока подсыхает подмоченное сено, мы с папой съездил на рыбалку, на так называемую Новую плотину. Официально — это Верхнеиремельское водохранилище, из которого город Миасс снабжается водой. Водоохранная зона только вблизи самой плотины, при которой и находится водозабор. А в верховьях и даже середине водохранилища можно свободно рыбачить, и отец туда очень любит ездить, несмотря на то, что на мотоцикле добираться до места около часа: последние пять-семь километров из двух дюжин только с большой натяжкой можно назвать дорогой. Клюёт там неплохой чебак, попадается «зачётный» окунь (я ловил массой до трёхсот граммов). Вот заядлый рыбак и отвёл душу, которая ныла после моего хвастовства об удачной рыбалке на Песчаном.

Надолго задерживаться на Зелёной Роще не стал. Отмылся во «внеплановой» вторничной бане от сенной пыли, а в среду, 9 августа уже попылил на мопеде в Атлян. Мама только попеняла на прощанье:

— За это лето я тебя только во время покоса и повидала толком.

— Да не бери близко к сердцу, Галина. Ты же видишь: вырос уже парень, почти взрослым стал.

— Ты, Виктор, и то его больше в этом году видел.

Эта необычная манера родителей обращаться друг к другу (а иногда и к нам) по полным именам многих удивляла, но они так привыкли. Да и мы со Славкой тоже.

В халупе всё по-прежнему, всё нормально. Только Серёжка Сырцов по кличке «Дыркин» (тут кто-то выдумал логически-ассоциативную цепочку: Сырцов-Сыркин-Дыркин), живущий через несколько домов, поведал, что в мой домишко наведывались две подружки, Черникова и Ваулина. Спрашивали Серёгу, почему меня нет дома. Вот только их мне не хватало!

Рая обрадованно выскочила из дома, услышав треск моей «Верховины»: дома она или нет, я не знал, поэтому пешком не пошёл, чтобы зря не терять времени.

— Ты так загорел!

Ещё бы! Две недели под летним солнышком. К тому же, к моей чуть смугловатой коже загар «прилипает» мгновенно.

— Заходи скорее, я тебя чаем напою.

Правда, скорее всего, я понадобился не совсем для чаепития. Едва я перешагнул порог, как девушка повисла у меня на шее.

— Как я по тебе соскучилась!

От попытки перейти к поцелуям или посадить её на колени, ловко увернулась. Ну, да, опять я попал на «критические дни».

Нет, чайник она тут же включила, но пока он не закипел, сидела на соседней табуретке, прижав к столу мою ладошку своей, принимала приветы от Ольги Богдановой, её родителей и моих.

— Ольга сдала документы в Златоустовское медучилище, Вовка Штерн — в сороковую «шарагу».

— Ну, может быть, у них дальше всё нормально сложится, когда родители вмешиваться перестанут.

— Помнишь, я тебе про свои сны рассказывал? Так вот, в одном из снов я видел, что у Штирлица в семнадцать лет уже было две дочки. А у Ольги — два сына, но намного позже.

— Может, этот сон был не вещий? — расстроилась за подругу Муртазаева.

Пришлось лишь разводить руками: я-то точно знаю, что в другой моей жизни всё было именно так, как я только что сказал.

— А из атлянских нашего класса, — началось перечисление, кто куда поступил или поступает.

В общем, в девятый класс придёт лишь половина выпускников восьмого.

Засиделись за чаем, заболтались, пока Рая не всплеснула руками:

— Ой, обед надо греть, сейчас родители приедут!

— Может, мне уехать, чтобы им не мешать?

— Я тебе уеду! — пригрозила она кулачком.

Пришлось оставаться.

— О, и жених тут как тут! — здороваясь, подколол меня Азат, правда, смутилась от этого его падчерица.

Манифа тоже улыбалась, но немного виновато. Из-за чего виновато, все понимали, но делали вид, что ничего не было. Ну, и ладно. Проехали.

За обедом, во время которого усадили за стол и меня (просто семейная идиллия какая-то!), разговаривали про покос. Азат его уже тоже закончил. Преимущество работы в совхозном подсобном хозяйстве в том, что можно привлечь технику: траву скосить тракторной косилкой, сгрести тракторными же граблями, стога сложить стогомётом. Денежные затраты небольшие, поскольку для «своих» цены на использование техники очень, очень низкие, а трудозатраты снижаются на порядок.

— Я, гляжу, вы уже даже фундамент под дом залили. Судя по нему, большой дом получится. Только как-то странно: старый ещё не снесли, а новый уже строить начали.

Я рассказал про технологию, подсмотренную в будущем, удивив ею родителей Раи, на что та не преминула объявить:

— Я же говорила, что Мишка очень умный!

— Да знаем, знаем. Ты нам этим уже все уши прожужжала, — засмеялась её мать. — И про то, как он здорово на гитаре играет и поёт, и какие динамики к магнитофону хорошие собрал.

— Не динамики, а колонки! Ничего ты, мама, не понимаешь!

Манифа-апай только отмахнулась, а в разговор снова вступил отчим.

— Покос, значит, вы закончили. Теперь до начала учебного года отдыхать будешь?

— Да какой отдых, Азат Зякиевич? Покой нам только снится. Вон, старую баню надо закончить разбирать, дрова на зиму из всех этих гнилушек напилить и нарубить. Послезавтра, вон, собираюсь съездить в Карабаш. Там на специальную свалку при медеплавильном заводе привозят всякую неисправную аппаратуру, которую потом переплавляют. Если покопаться, то можно кучу радиодеталей набрать, из которых потом что-нибудь хорошее можно будет спаять.

— А меня с собой возьмёшь? — тут же попыталась «упасть на хвост» подружка.

— А тебе будет интересно копаться во всех этих печатных платах от телевизоров и радиоприёмников? Это же, вместе с дорогой, целый день: сначала до Миасса до ехать, потом из Миасса в Карабаш, там по территории завода ходить, а потом домой возвращаться.

— Ну, и что? С тобой всё интересно.

Ага. «С милым — хоть на край света».

— Если Манифа-апай и Азат Зякиевич отпустят, то я не против. Только смотри, не жалуйся, что устала, что тебе скучно.

— Посоветуемся, подумаем и решим, — строго объявил отчим.

Строго-то строго, а глаза смеются.

— Ладно, не буду тебя сегодня задерживать, а то вон у тебя сколько дел. Лучше сама завтра вечером забегу, чтобы договориться про Карабаш.

Пришлось ехать на Миасскую, где у меня действительно были дела. Да хотя бы пыль, накопившуюся за время моего отсутствия, смахнуть, пол протереть и что-нибудь горяченькое на ужин приготовить. А потом включить магнитофон, завалиться на кровать и просто побалдеть под музыку.

Пока наводил чистоту, включил радиоприёмник. У родителей уже привык новостям по телевизору, и сейчас не хотелось отставать от жизни. Пусть пока в динамике и слышен голос Лещенко. Но потом и двенадцатичасовых (по московскому времени) новостей дождался.

— Политбюро ЦК КПСС в связи с резким ухудшением здоровья освободило от должностей члена Политбюро и Председателя Совета Министров СССР товарища Косыгина согласно его заявлению. Также принято решение о назначении исполняющим обязанности главы советского правительства члена ЦК КПСС, первого заместителя Председателя Совета Министров товарища Тихонова, Николая Александровича. Товарищ Тихонов родился…

А это ещё что такое? Насколько я помню, при действительно не очень хорошем здоровье Алексей Николаевич «тянул лямку» до осени восьмидесятого года, когда повторный инфаркт окончательно уложил его на больничную койку. Но ему и до первого инфаркта ещё год работать. Правда, два года назад у него случился инсульт, и ведь работал он после него. Что-то явно меняется в «советском королевстве». Непонятно только, что именно. Не зря ведь эти кремлёвские перестановки англичане называют схваткой бульдогов под ковром, о которой узнают только по выброшенным наружу трупам.

Тихонов? Уважаю. Работяга, бессребреник, отдававший едва ли не все доходы на автобусы для детских домов и школ. Не накопивший никаких сбережений и после отмены советских персональных пенсий живший на обычную социальную. И охрана, оставленная как бывшему главе правительства, скидывалась, чтобы купить ему немного фруктов. А перед смертью в возрасте 90 лет Николай Александрович просил похоронить его за государственный счёт, поскольку просто не на что было это сделать, а детей они с супругой так и не завели.

40

Вернулись домой уже в восьмом часу вечера. Усталые, но довольные. Особенно я, удовлетворивший грех деталелюбительства. Ну, а подружка моя удовлетворила другой грех, чисто женский: если мужчине, чтобы он себя нормально чувствовал, нужно не менее двух часов за день помолчать, то женщине для того же нужно не менее двух часов за день поговорить. Наболтались мы вдоволь за время путешествия, а «положенные» мне два часа молчания я наверстал, оказавшись в «избушке».

Поутру — верхом на мопед и в Зелёную Рощу. Не только в бане мыться. Если мы закончили покос, то это вовсе не значит, что его закончил мой дед. Они живут вдвоём с бабушкой, поскольку их младший сын, Сашка, только в ноябре следующего года заканчивает службу в погранвойсках. Кстати, на той же самой заставе, где когда-то служил его брат Иван. Бабушка уже по состоянию здоровья к покосным делам не слишком пригодна, так что в выходные приезжают сыновья и помогают ветерану с заготовкой сена. В основном — косить и складывать стога, на самые тяжёлые в физическом плане «технологические операции». Ну, и наша семья, если нет более срочных дел, подключается: дедов покос граничит с нашим, подбежать проблем нет.

Половина скошенного сена у деда уже сложена в копны, осталось только сметать стога. Ну, и сгрести совсем небольшой кусочек косанины на заросшем мелколесьем склоне горы.

Помочь деду — святое дело. Они с бабушкой тоже постоянно чем-нибудь помогают, когда нужно нам. А этой зимой придётся просить дядюшек помочь в работе на пилораме: надо будет брус и доски для нового дома пилить.

Подкатил к дедовой квартире как раз к тому моменту, когда вся «бригада» грузилась в две машины — дедов «горбатый» Запорожец и герасимову «копейку». Самый старший из дядьёв купил её лет пять назад. Вынужденно. На плохой дороге размотало прицеп его «мэмэзухи», и прицеп ударил «Жигулёнок». Пассажиры легковушки пострадали незначительно, а машине досталось. Вот и пришлось скидываться всей роднёй, чтобы выплатить стоимость побитой легковушки. А дядя Гера после ремонта «обновки» стал владельцем серой ВАЗ-2101.

Работать большой толпой не только быстрее, но и веселее. Постоянно какие-то приколы. Пока дед с папой и Герасимом готовят место под будущий стог, мы с остальными дядюшками сгребаем оставшееся в валках сено.

— Мишка, давай рядками поменяемся, — лыбится Павел.

— Ха-ха-ха-ха, — грохочут все.

В прошлом году этот гад таким же предложением меня подставил. Мол, он почти уже закончил сгребать свой рядок, а я только начал, и он хочет облегчить работу племяннику. Оказалось, когда косили это место, он напоролся на гнездо «земляных» ос, построивших «дом» в какой-то норке. Рядок он по одному ему известным признакам запомнил. И я успел обнаружить опасность только в тот момент, когда из той норки взвился рой злющих «полосатых мух», одна из которых «долбанула» меня под глаз. В общем, с покоса я возвращался «Кутузовым», с полностью заплывшим правым глазом. Ерунда, дня за четыре отёк проходит. Но обидно.

— Нет, уж! Мне на своём рядке хорошо.

И снова дружный хохот…

После покоса все моются в бане. Дед себе её ставить не стал, они с бабушкой обычно «падают на хвост» к нам. А теперь ещё и четверо дядюшек. Так что воды носить надо много. Но и тут дело идёт быстро: не всё на мои плечи легло, дядья со вторым комплектом «вёдра-коромысло» тоже бегают, пока баня «доходит» до нужной температуры. Парятся они тоже отчаянно, и я не рискую «махать веником» с кем-то из них. До ранения нормально бы всё было, но теперь пока не рискую.

Как говорил Суворов, год не пей, два не пей, а после бани — последние штаны продай, но выпей. Тем более, повод есть: всё, полностью закончили покос. Теперь дело за малым — дождаться, когда ляжет снег, и по нему волоком вывезти стожки в посёлок. Трактором. Но это уже сделает дядя Паша Кирков. За угощение и совсем уж незначительное вознаграждение: бывший танкист-фронтовик человек безотказный и нежадный.

Вывоз сена — тоже событие «общественного значения». Николай Петрович Богданов для этого солярки не жалеет, а столы накрыты во всех квартирах тех, чьё сено в этот день вывозит Кирков. Распорядок таков: дядя Паша делает рейс, забегает «к столу», хлопает рюмашку, чем-то закусывает, и едет за следующим стогом. Алкоголь он переносит хорошо, я никогда не видел его валящимся с ног от опьянения. Но довелось видеть смешной случай: тракторист опрокидывает в рот рюмку водки, морщится, хватает стоящий рядом полнёхонький гранёный стакан, чтобы запить «горькую», и с каждым глотком его глаза становятся шире и шире. В такт глоткам. Оказалось, в стакане была не вода, как он думал, а куда более крепкий, чем водка, самогон. Но ведь не выплюнул, не остановился, пока не допил до донышка!

Народа много, и стол накрыт не в однокомнатной квартирке, а у нас, где места больше. Выпивки не много. Как говорится, «не пьянства ради, здоровья для». Ну, и «ради поговорить».

Разговор совершенно закономерно сворачивает на тему строительства дома в Атляне. Снова похвалы мне, помощнику, и долгие споры «как надо было» и «как надо бы». Отец показывает нарисованный мной план дома, мужики цокают языками: «по-богатому» задумано! Но правильно: «пацаны подрастут, жениться начнут, и первое время им где-то надо будет жить, хотя бы Славке». Я в их сознании — уже «отрезанный ломоть», которому место только в городе: «слишком уж умный» для деревенской жизни. Всё гадают, в какой именно институт я буду поступать, когда закончу школу. И очень удивлены, когда слышат от моих родителей, что я уже выбрал не институт, а техникум, готовящий кадры для ракетостроения. Но тоже одобряют: «ракетчики» получают высокие зарплаты, с выделением квартир у них неплохо, да и «не с мазутными руками ходить, а в белом халате». Правда, чуть расстроены: у них всех за плечами, максимум, восемь классов, и они лелеют мечту, чтобы «хоть один из всей семьи закончил институт».

Закончу, закончу. Но в своё время. Мне сначала нужно кое-какие «долги» предыдущей жизни закрыть и «ошибки молодости» исправить. А уж потом — вечерний институт, комсомольская работа…

Глядя на собравшуюся за столом компанию, тихонько подкатил к маме.

— Тесно будет. Ну, кто-то уйдёт ночевать к деду, а остальным придётся у нас на полу спать. Может, я тогда в Атлян уеду?

— Не пущу на ночь глядя! — отрезала она. — Я и так тебя видеть почти перестала.

Утром ещё больше «радует» папа.

— Совсем ты мопед запустил. Вон, тросики сцепления и газа возле «бобышек» разлохматились, скоро порвутся, первая передача плохо фиксируется. Оставляй мопед дома, пешочком к своей ненаглядной побегаешь, а я пока его подремонтирую. До Атляна тебя Герка подбросит.

С тросиками и первой передачей всё верно: я её переключатель, расположенный на руле, рукой придерживаю, когда приходится включать.

— А назад как?

— На автобусе. После аванса в субботу люди в город поедут: им тоже надо ребятишек к школе готовить, вот дед и повезёт их. За тобой заскочим по пути туда, а на обратном пути домой с нами уедешь.

О, господи! Как я не люблю эти «шопинги»! Особенно по советским магазинам, когда надо оббежать их несколько, чтобы купить нужную вещь. За лето я ещё вытянулся, нога тоже выросла. Немного изменилась фигура: «подсох» я. Из-за тяжёлой физической нагрузки, утренней зарядки и пробежек, питания от случая к случаю ушёл лишний жирок, окрепли многие мышцы. Так что неизбежно придётся заниматься подбором одежды и обуви перед школой. Но как я не люблю этот процесс! К тому же, одним мной дело не ограничится. Надо ведь и младшего брата одевать-обувать. То есть примерок будет раза в два больше.

Кстати, этот заразёнок тоже просится пожить со мной «в новом доме». А фигушки тебе! Некогда мне будет за тобой следить целую рабочую неделю. Так что, исподтишка показав братишке кулак, отбрехался тем, что в домике всего одна кровать, и ему негде будет спать.

42

Первое сентября. День знаний. Пятница, но интернат ещё толком не работает: а какой смысл, если завтра последний день учебной недели? Вот с понедельника всё и завертится в обычном режиме. Завтраком и обедом, нас, конечно, покормили, но дед сегодня забирает школяров в середине дня, а не вечером. Я же ещё в последний день августа объявил: останусь ночевать в «халупе». Ну, тяжко мне подниматься в половине шестого утра!

Мама, естественно, сделала далеко идущие выводы:

— Вот купили этот дом, так ты теперь вообще дома появляться перестанешь.

Не перестану. И даже ночевать в избушке буду не каждую ночь. Бегать, чтобы протопить очаг, в морозы придётся каждый день, а ночевать всё-таки постараюсь чаще в интернате. Забот меньше. Хотя бы с кормёжкой. К тому же, и за братцем присматривать надо.

В классе осталось семнадцать человек. Непривычно после оравы в три с половиной десятка голов. И классная руководительница, как и было обещано, поменялась: вместо окончательно ушедшей на пенсию Зинаиды Корниловны Береговой теперь нашей «классной мамой» стала Ирина Александровна Манаева. Всё точно так, как было в моей «первой жизни». Отличие лишь в том, что мы с Муртазаевой теперь почти всегда вместе, а её близкая дружба с Риммой Закирьяновой чуть ослабла из-за того, что на совместные девичьи дела остаётся меньше времени.

На удивление, в девятый класс пришли и те, кому лучше было бы податься в какое-нибудь техучилище, а не «тянуть лямку» в школе. Например, Андрюшка Бушмелёв, долговязый кучерявый раздолбай с очень слабым зрением, которого из десятого класса придётся «вытаскивать за уши». Или Сашка Шаврин, едва-едва вытягивающий учёбу на «троечки». Мой враг, о выбитый зуб которого я распорол руку, так никуда учиться, кстати, не пошёл: как говорится, членом груши околачивает. Ну, и докатится скоро до зоны по позорной статье.

Остальной состав учеников класса более или менее крепкий, большинство противоречий между ребятами (включая девчат), остались в прошлом. Новичков нет ни одного, самое позднее «прибавление» — Черникова, но и она с нами уже скоро как год. Из Урал-Дачи и Зелёной Рощи я в классе остался один, да и то «уже наполовину атлянский». Даже гостей-одноклассников у себя в избушке принимал. Не только Муртазаеву, но двух Сергеев — Сырцова и Назарова — Олега Резунова и увязавшихся следом за ними Черникову с неизменной Любкой Ваулиной.

У «Мальвины»-Ирины сейчас начались прогулки с Резуновым, но, насколько я помню, надолго это не затянется. А Любка… Пытается «склеить» меня, но как-то вяло, скорее, как не очень-то ей и необходимый «запасной вариант». Судя по её поведению, она не прочь бы закрутить с «первым парнем на деревне», красавчиком Олежкой, да вот с подругой не хочет ссориться. А я… Салабон я в её представлении, совершенно бесперспективный салабон.

Посидели большой (для размеров моего домишки) компанией, послушали музычку. Я «расщедрился» поставить катушку с новинкой, только-только вышедшим на Западе концертом «Бони М» «Полуночный полёт к Венере». На вопрос, откуда у меня такой свежачок, только загадочно улыбнулся и отделался фразой «места надо знать». «Полёт…» же зашёл «на ура», парни тут же «упали на хвост» с просьбами переписать: популярность германо-карибской группы в СССР в это время просто зашкаливает, а концерт действительно «забойный». Договорились провернуть дело в первую неделю сентября: посиделки-то состоялись 29-го, перед моим отъездом на Зелёную Рощу.

Черникова (на 99,9% уверен в том, что сплетню про наши «неплатонические» отношения с Муртазаевой запустила она) в присутствии Олега не рискнула нарываться на новый скандал и доставать меня комментариями о наших отношениях с «моей Раечкой». Даже не изображала наигранного удивления, почему это она отсутствует. Неужели додумалась до того, что стоит не углублять конфликт, а «переходить к политике разрядки международной напряжённости и мирного сосуществования»? Не помните такого газетного штампа времён Брежнева? А я помню! Настолько я стар. Я не просто стар, я Супер-Стар!

Эпоха Брежнева… Оболганная, осмеянная, обвешанная множеством мифов, имеющих мало общего с реальностью. Ведь судят о ней не жившие в то время именно по самым последним годам «царствования» Леонида Ильича, не учитывая контекста всей той бурной эпохи.

Я уже приводил цифры результатов деятельности Алексея Николаевича Косыгина на посту главы правительства за одно десятилетие. А ведь было ещё 12 лет после 1970 года, в течение которых ежегодно вводилось в строй около 300 крупных промышленных предприятий. Представьте себе: почти каждый день в стране открывался новый завод. Какой же это «застой»? Это именно бурное промышленное развитие. Почему же тогда эти годы называют «временем тотального дефицита»?

Да потому что слова, сказанные с трибуны «шамкающим бровеносцем», «неуклонно повышается благосостояние советского народа» не были пустым звуком. В моём семейном архиве есть фотографии 1960-х годов. Мальчики, одетые в драные футболки, пальтишки и штаны, их родители в кирзовых и резиновых сапогах, фуфайках, платочках и «армейских» шапках со снятыми звёздочками. Да и сам я помню уже конец шестидесятых: радиоприёмник или телевизор — одни на несколько семей. Смотреть новостной выпуск об очередном запуске космического корабля сбегались все соседи. Мотоцикл, даже самый простенький, не средство передвижения, а роскошь.

Потом настали семидесятые. Строительство «хрущёб» в городах не только не замедлилось, но и расширилось куда более комфортными и просторными «брежневками». Люди массово переезжали из тесных и старых частных домов (существовало ограничение на строительство новых в городах и рабочих посёлках) в квартиры. Массово переезжали. Телевизоры, пусть и чёрно-белые, могли себе позволить уже практически все, кто не пил запойно. Холодильники, некогда являвшиеся ещё одним предметом роскоши, стали обязательным атрибутом домашнего интерьера. И не «одноразовые», как в двадцать первом веке: купленная родителями «Юрюзань» без нареканий проработала четверть века и была отправлена «на пенсию» только из-за того, что уже рассохлись уплотнительные резинки на дверце. Пацан без мотоцикла или, на крайний случай, без мопеда, стал «лохом», а велосипеды в более раннем возрасте имелись буквально у каждого. Гляньте на динамику появления марок магнитофонов: с середины 1970-х наблюдается настоящий бум развития этой бытовой электроники. Сначала по количеству, а потом и по качеству моделей. Но этого всё равно не хватало, поскольку доходы росли быстрее, чем товарная масса.

Продовольственный дефицит? Да, был. Особенно на мясомолочную продукцию. И возник он не на пустом месте, а из-за массового оттока населения, особенно молодёжи, в города. Плюс изменения рациона питания: люди элементарно стали есть больше мяса и пресловутой колбасы. Натуральной, а не «из продуктов, содержащих соевый белок». Плюс неблагоприятные погодные условия. Например, в 1975 и 76 годах Поволжье, Урал, Западная Сибирь и Северный Казахстан пережили двухлетнюю засуху, из-за которой пришлось пустить под нож огромное количество скота.

Огромные деньги приходилось тратить на оборону. Именно приходилось, поскольку СССР ещё отставал от Штатов, постоянно угрожавших превентивным ядерным ударом, и по числу боеголовок, и по количеству их носителей. К сожалению, непозволительно много денег тратилось на «поддержку братских стран», на которых обрушивался золотой дождь за одно обещание пойти по социалистическому пути развития. Которое потом забывалось: обещать — ещё не значит жениться.

Но ведь реально люди в СССР при Брежневе стали жить лучше, стали жить веселей. Намного, на порядок лучше и веселей, чем при «кукурузнике». А личность «любителя орденов и поцелуев взасос»… Он ведь тоже человек со своими слабостями. Пусть и старый, но на тот момент, когда я «вернулся» в собственное тело, ещё вовсе не маразматик. По воспоминаниям знакомых с ним близко, не единожды порывавшийся уйти на покой. Но неправа Алла Пугачёва, «мелким политическим деятелем эпохи которой» в анекдоте называют Леонида Ильича, далеко не всё, кроме женитьбы по любви, могут советские «короли». Не отпустило партийное окружение, боящееся перемен. И получила страна в начале 1980-х во главе государства вместо бодрого некогда живчика-жизнелюба «руину», с трудом передвигающуюся без посторонней помощи. Эх, как бы избавиться от тех, кто «прессует» Ильича № 2 угрозами невозможности существования СССР без него в главной роли!

44

Концерт «Полёт к Венере» я пацанам, конечно, записал. Правда, у них монофонические кассетники, и мне пришлось спаять адаптер, чтобы не писать только один стереоканал или не закорачивать каналы. Ничего сложного, два резистора на разъёме, идущем ко входу кассетника. И три с половиной часа записи с учётом переворачивания кассет и дописки оставшейся на них ленты композициями с предыдущего альбома. Разумеется, бесплатно! Со своих брать деньги грешно, да и не принято пока наживаться на перезаписи с магнитофона на магнитофон. У меня же не студия звукозаписи.

Пока ограничился этим. Просто потому, что любимые мной «Алан Парсонс Проджект», «Пинк флойд» и «Спейс» просто не звучат на простеньких кассетных магнитофонах. Их нужно слушать либо в стереонаушниках, либо через неплохие колонки. В спокойной, уютной атмосфере. В общем, пробегая мимо дома Серёги Сырцова, я теперь регулярно слышу: «Ра-ра-распутИн, рашенс крэйзи лав мэчин».

Кстати, и Рая музыкой «загорелась».

— Миш, я попросила родителей подарить мне на день рождения магнитофон. Не такой дорогой, как у тебя, но тоже хороший. Не подскажешь, какой именно выбрать?

— Оптимальным, конечно, был бы «Маяк-203», такой же, как в школе. Можно ещё «Юпитер» второго класса или «Комету-212», но они чуть дороже. Конечно, стереозаписи на «Маяке» без усилителя и колонок не послушаешь, но усилитель я тебе сам могу спаять, а потом и колонки сделать. Или свои отдать.

— А ты на чём музыку будешь слушать?

— На других колонках. Больших. Заготовки для корпуса у меня есть, часть динамиков тоже уже купил.

Значит, придётся ускорить работу над постройкой усилка. А потом и «девяностообразные» колонки лепить. И повозиться с ними придётся, чтобы «всё было по-фэншую».

В отличие от подружки, я категорично заявил родителям: никаких подарков! Они ведь что-нибудь детское вручат, а нафига мне оно.

— Сам себе что-нибудь выберу и куплю. Вот это и будет вашим подарком.

А что? Деньги после заливки фундамента дома и «шопинга» остались. В том числе, и в моей личной заначке. Вот и подберу себе что-нибудь нужное для «народного творчества». Ну, или какой-нибудь аксессуар из одежды.

Пятнадцатого сентября, в пятницу, пришлось ехать домой: у отца сорокалетний юбилей. И хоть не принято праздновать сорокалетие, поздравить-то его нужно. А потом — полтора дня стоять раком на огороде, убирать картошку. Тоже одно из нелюбимейших моих занятий, но неизбежное, как победа социализма. Как поётся у Высоцкого, «картошку-то, наверно, все мы уважаем, когда с сольцой её размять». Вот и приходится, хочешь, не хочешь, ковыряться в земле, выкапывая её.

Бич картофельных посадок, колорадский жук, до Урала пока ещё не добрался. Но уже начал своё победное шествие с Кубани, куда его, по слухам, завезли после засухи 75–76 годов. Несколько лет осталось до того времени, когда эти зловредные полосатые жуки и их малиновые личинки превратятся в бич садоводов и огородников. А борьба с личинками получит остроумное название: «собирать малину».

Из-за уборки картошки баня перенесена на воскресенье: какой смысл мыться в субботу, если на следующий день будешь снова грязный, как чёрт. Картошку ведь нужно не только вынуть из земли и ссыпать в мешки. Потом надо эти мешки ещё опустить в погреб, «яму», как говорят в нашей местности. А пока этот мешок тащишь на плечах и принимаешь в «яме», пыль, мелкие кусочки земли, летят на голову и за шиворот. Так что субботние водные процедуры ограничены только лёгким споласкиванием в чуть тёплой бане, а уж в воскресенье — всё «по-взрослому», с тщательной помывкой, с веником. Даже у меня: пора уже понемногу возвращаться к нормальной жизни. Без фанатизма, но пора.

— А ты почему бельё и рубашки стирать не привозишь? — возмущается мама.

— А чего их туда-сюда возить? Сам стираю.

— Мылом и в тазике? Много ты настираешь! Хотя бы рубашки привози, чтобы воротнички не замызгал такой стиркой.

У нас «крутая» стиральная машина «Чайка-2М», с встроенной центрифугой для отжима белья. Ещё не автомат, которые появятся только во второй половине 1980-х, но уже не требуется тужиться, выкручивая постиранное. Знай только заливай воду, засыпай порошок и, когда закончил стирку, выноси вёдра с мутной водой на улицу: никакой канализации в квартирах Зелёной Рощи не существует. А в атлянском доме, когда его построим, будет!

Утром в понедельник, пока собираемся на школьный автобус, в стиле «бегом-бегом» принимаю от родителей поздравления с пятнадцатилетием. Славка тоже лезет целоваться: маленький он ещё, ластится, как котёнок.

— Домой сегодня приедешь?

— Не, мам. Я обещал ребятам, что вечером посидим, отметим.

— Смотри, не напивайтесь там!

— Мам, ну, ты даёшь! Какое мне напиваться? Даже пробовать не буду. Так, всяких сладостей куплю, чаю попьём, поболтаем.

— Да я не про тебя, а про других.

Ну, ну.

— А во вторник мы с отцом приедем, картошку выкопаем и в Атляне. Там и переночуем.

Отговаривать бесполезно. Только я всё равно брата притащу, чтобы родителям помочь. Упираться, конечно, будет, но надо!

Утренний автобус забит сонной, невесёлой ребятнёй. Ничего не поделаешь, жизнь наша, школярская, такая. До Песчаного озера он доехал, как обычно, а от него и до самого въезда в Атлян тащится еле-еле. Туман. Настолько густой, что уже в пяти метрах дороги не видно. Обычное осеннее явление на этом участке. Так что дед немного нервничает: ему ведь через эту «туманность Короедов», как мы сие окрестили, ещё назад ехать, может опоздать к началу рабочего дня на заводе.

Завтрак в интернате, все немного ожили. Можно и по классам расходиться.

У нас первым уроком литература. И на доске красуется надпись огромными буквами: «С днём рождения, Миша!!!». Украшенная нарисованным букетиком ромашек. По хитрющим глазам Муртазаевой догадываюсь, чьих рук дело. Значит, в следующий понедельник (заранее не поздравляют) придётся отвечать тем же. Да и вообще неплохо было бы завести в классе традицию таких поздравлений. Очень сплочённости коллектива способствует.

Манаева, пришедшая на урок, с улыбкой посмотрев на надпись (уж почерк каждого из нас она знает отлично), присоединяется к поздравлениям. Остальных, присоединившихся к «классной маме», я благодарю и приглашаю «забежать в гости часов в шесть». Придут однозначно не все, но толпу в семнадцать человек мне и рассадить негде будет.

И тут снова влезает Райка.

— Ирина Александровна, а можно, в честь дня рождения, Карасёв почитает нам свою книгу. Ну, хотя бы минут десять от времени урока ведь можно разрешить?

Вот предательница! Я же обещал дать почитать только ей.

— Миша, а ты что, книгу пишешь? — удивляется «литераторша».

— Пишет, пишет! Только стесняется об этом рассказывать.

«Было ли случайностью или преднамеренным шагом руководства Галактической Транспортной Корпорации назначение на должность капитана суперлайнера 'Король Артур» Артура Хайка, тридцатисемилетнего неулыбчивого блондина, водившего до этого уже двенадцать лет исследовательские корабли Корпорации к пограничным звёздным системам, но фактом является то, что за три рейса он превратился в настоящего лидера команды из тысячи двухсот человек, присвоивших ему кличку Король. И даже те, кто с юмором принимал в первом рейсе реплики «Король приказал», «Король недоволен», спустя полтора года совместной работы реагировали на подобные высказывания со рвением, достойным верноподданных любого монарха.

Четвёртый рейс «Короля Артура» под командованием Артура Хайка лежал через одну из курортных планет, где две трети из 5600 пассажиров собирались провести отпуск. Затем нужно было доставить запас редких присадок на крупный перерабатывающий комплекс, расположенный вдалеке от населённых планет, и забрать оттуда контейнеры с готовым энергоносителем. Для бурно развивающейся молодой планетной системы в верхних трюмах хранилось несколько заводов-автоматов по производству строительных конструкций, пластокерамики и выращиванию металлов с заданными свойствами. В этих же пунктах должны были сойти остальные пассажиры. Вместо них предполагалось забрать отработавших вахты специалистов, отпускников и командированных, и, наконец, на обратном пути захватить посвежевших, загоревших, поздоровевших курортников, оставленных перед грузовой частью полётной программы.

Состав пассажиров, отправившихся по делам, в принципе был стандартным: исследователи, инженеры, технологи, рабочие массовых специальностей. Курортники, несмотря на свою разношёрстность, тоже не представляли ничего особенного: большей частью бизнесмены с детьми, жёнами, любовницами или без оных. Сотни две проституток, четыре сотни преуспевающих крупных специалистов-гуманитариев разного возраста. С десяток художников, человек тридцать композиторов и музыкантов, одиннадцать писателей и два священника-миссионера, один кришнаит, а другой — христианин. Ну и, конечно же, сотни три искателей приключений всех мастей'…

Вместо десяти минут читал начало пролога до того момента, когда выяснилось, что звездолёт провалился на двадцать тысяч лет в прошлое, все двадцать минут. Но Манаева не перебивала, о чём-то размышляя.

— Извините, Ирина Александровна, увлёкся…

46

Явление в дом Муртазаевых было красивым! С букетиком из трёх красных гвоздичек (не выпендривайтесь, Иван Иванович, а слушайте свою любимую песню «Валенки». В смысле — не стройте из себя крутого мачо с миллионом алых роз, песня о котором выйдет только через четыре года, поскольку достать даже гвоздики в это время в Миассе — проблема проблем), завёрнутым в серую обёрточную бумагу. Ну, и с холщовой сумкой, в которой покоились мои «главные» подарки. Обёртку я снял во дворе, и Рая с Риммой ахнули, когда я переступил порог дома. Ну, а Азат крякнул:

— Умеешь ты удивить, Мишка!

Дык! Жизнь прожить и не научиться делать приятное женщинам — просто грешно.

Других парней в доме не наблюдалось. В восьмом классе Закирьянова дружила с одноклассником Вовкой Киселёвым, но от Раи я знал, что её родители парня недолюбливали. Вот и оказалась Римма на этих посиделках без «кавалера».

Поцелуя за цветы я удостоился. Скромного, в щёчку, в полном соответствии с моралью нынешних времён, хотя и при этом подружка покраснела, словно совершает что-то неприличное. Стесняется при родителях показаться «распутной».

Новенький магнитофон, стоящий на столе в комнате именинницы, блестел алюминиевыми панелями и хромом рукояток, пах свежим лаком и приковывал взгляды его обладательницы.

— Извини, что пока не смогу тебе подарить колонки, но слушать музыку в хорошем качестве ты сможешь уже сегодня. Коробка, конечно, смотрится, не очень красиво, но зато всё сделано своими руками.

Подключил магнитофон, заправил ленту с концертом «Волшебный полёт» «Спейс» и дописками из «Кислорода» Жана Мишеля Жарра. Объясняя, куда какие провода втыкать, присоединил усилитель. И, как волшебник кролика из шляпы, извлёк из сумки наушники.

— Ну, включай и слушай.

Восторженный девчоночий визг привлёк даже родителей, возившихся вокруг стола. И их хохот при виде радостно подпрыгивающей на месте дочки в наушниках на голове. После того, как они вернулись в «зал», подружка, оттащив меня в «мёртвую зону», недоступную взору «взрослых», поцеловала в губы. Не обращая внимания на Закирьянову.

Минут через пять, когда первый восторг прошёл, а Рая сняла наушники, её мать что-то сказала по-башкирски.

— Мама! Я же тебя просила, чтобы ты при Мише говорила по-русски!

— Я говорю, ты бы и нам включила свою музыку.

Показал, как это переключается, и дом наполнился негромким звуком «космической» тематики французов.

«Под сладкое» нам тоже налили по крошечной стопочке какого-то винца.

— Ну, давайте выпьем за здоровье именинницы! — поднял стопарик Азат.

— Папа, это уже было. Пусть Миша скажет.

— Тогда предлагаю — за сбычу её мечт, — решил я чуть-чуть похулиганить с филологией.

Прикоснулся к вину губами к винцу. Можно сказать, лизнул. Сладенькое, какое обычно нравится девчонкам. Хоть моя последняя жена и приучила меня к белому сухому вину.

— Да такое количество, как я налил, не должно повредить, — попытался спровоцировать меня Азат. — В настойках от кашля спирта больше.

— Не, Азат Зякиевич. А вдруг сопьюсь? Это ведь так и начинается: сначала понюхал пробку от кефира, а потом — пошло, поехало.

И снова хохот за столом. Сам он тоже не пил: ему ещё нас с Риммой по домам развозить.

— А если я тебя на слове про сбычу мечт поймаю? — хитро поглядела на меня Рая.

— Ну, смотря о какой мечте речь, — улыбнулся я в ответ, удостоившись за это выражения лица, не дающего никакого шанса отвертеться от того, что задумала эта хитрюля.

Но тему продолжать не стали. Доели сладкое, допили чай и… По домам. Завтра в школу, будь она неладна!

Нет, я откровенно, совершенно нагло кривлю душой, так отзываясь об учебном заведении, где учился в «первой жизни» и учусь сейчас. Среднюю школу № 35 посёлка Нижний Атлян я просто обожаю. И не только потому, что, когда я в ней учился, деревья были выше, девчонки красивее, а колбаса вкуснее. Атмосфера. Сама атмосфера школы.

В первый класс я пошёл, когда родители полтора года жили в Миассе. В восьмилетнюю школу № 14 в Старом Городе. Потом родители решили вернуться на Урал-Дачу.Я первоклашка, брату пошёл третий год. Мама и папа работают на Инструментальном заводе, производящем напильники. Нас одних оставлять без присмотра на целый день нельзя, поэтому вынуждены работать в разные смены. Видятся только в выходные, или когда один пришёл со смены во втором часу ночи, а другому в шесть утра вставать, чтобы убежать на завод. В общем, не понравилась городская пролетарская реальность, решили вернуться к более спокойной жизни. А я, закончив в городе первую четверть второго класса, окунулся в жизнь атлянской школы.

В «четырнадцатой», куда ходила ребятня практически всего правобережья городского пруда, застроенного домами частного сектора, классы переполнены, учёба идёт в две смены. «Тридцать пятая» намного меньше, она какая-то «камерная», уютная, «домашняя». Все друг друга знают, все у всех на виду. И при этом — довольно сильный преподавательский состав: я уже рассказывал о двух выпускниках московских университетов и упоминал о «Лариса Ивановна хочю», закончившей неизвестный мне институт иностранных языков. Кстати, уже смущающуюся под «масляными» взглядами красавчика Олежки. И отношения учителей к нам далеки от подчёркнутой официальщины: чаще всего, отеческие, благожелательные, в какой-то мере «семейные». Ведь большинство будущих учеников росло прямо у них на глазах, а закончив школу, селилось по соседству. И уже их дети готовились однажды прийти на уроки к тем же самым учителям. Как было, например, у нас с Рамилем.

Такую атмосферу задал бывший директор Алексей Иванович Шаврин, фронтовик, привёзший жену, ныне заведующую интернатом, из освобождённой Праги, а потом работавший военным советником в Монголии. Этот невысокий, плотно сбитый добряк, чем-то напоминающий героя Евгения Леонова из «Джентльменов удачи» (школьники и кличку ему дали соответствующую, «Доцент»), после достижения пенсионного возраста оставил директорский пост, но продолжает вести историю и обществоведение.

Проживший насыщенную событиями жизнь и повидавший в ней многое, Алексей Иванович — очень увлекающийся человек. «Моржует», даже зимой обливаясь на улице холодной водой, и обожает рассказывать истории из его жизни. Я грешен тем, что зачастую, идя на поводу у одноклассников, не готовых отвечать, провоцировал его каким-нибудь вопросом, не имеющим отношения к предмету, и он, увлёкшись рассказом, забывал про всё. Спохватившись при звонке об окончании урока, он, знающий нас, как облупленных, просто выставлял в журнале оценки, которых достоин каждый.

Скажете, единичная мелочь? Да, мелочь. Но отнюдь не единичная, и ярко подчёркивающая атмосферу МОЕЙ школы. А та же самая Зинаида Корниловна Береговая, тратившая личное время и, зачастую, личные деньги на то, чтобы дети из её класса увидели мир? Вы можете вспомнить, чтобы ваша классная руководительница приводила вас всем классом к себе домой? А я хорошо помню, как она, давно потерявшая из-за болезни мужа и не так давно расставшаяся с разъехавшимися по стране сыном и дочерью, привела нас в свой просторный дом, и мы, рассевшись, кто где может, читали вслух историю Успенского про мальчика дядю Фёдора, Шарика, Матроскина и их чудесный трактор «Тр-тр Митя».

Перед вами часто каялись учителя литературы за то, что они ради того, чтобы их ученики могли узнать о Маленьком Принце Экзюпери, вырывали из библиотечной книги листы с этой повестью? Только сейчас, с высоты прожитых лет, я осознаю, насколько молодыми, задорными, а иногда и… хулиганистыми были тогда наши учителя.

Я эту школу люблю. Люблю её уже вторую жизнь подряд. Другой разговор, мой ум человека, прожившего много-много лет, возмущается тем, что я вынужден столько времени тратить на то, чтобы повторно учить то, что было выучено давным-давно. Эх, если бы я только мог выбирать, на что следует потратить время, а что можно «похерить».

48

Наши отношения с девушкой развиваются ни шатко, ни валко. А куда их развивать? Дальше только секс, на который я ввёл табу: рано ей, рано! Да, хочется обоим. Особенно после того, как её грудь перестала быть для меня «терра инкогнита». Но дальше нечастых ласк с её прелестными выпуклостями — пока ни-ни! Даже гладить через трусики её «самое сокровенное» себе не позволяю: это занятие настолько захватывающее, что процесс может легко выйти из-под контроля. Со стороны обоих.

Подобные «шалости» мы позволяли себе, когда наведывались в мою халупу. Хоть я там и редко ночую, предпочитая интернат, но перед отъездом нужно было подготовить домик к зимнему сезону. Перво-наперво — законсервировать скважину, чтобы нынешней чрезвычайно суровой зимой не промёрзли шланги и не «прихватило» сам насос, опущенный в неё. Так что укутал устье трубы каким-то тряпьём, засыпал остатками опилок, закрыл куском полиэтилена, чтобы осенними дождями, а потом, весной, во время таяния снега, опилки не промочило талыми водами. Заклеил щели в рамах ленточками, вырезанными из газет, приколотил полоски войлока по периметру входной двери, чтобы сквозь щели не тянуло воздух с улицы.

В домик я наведывался, чаще всего, чтобы напилить и наколоть дров. «Сырья» достаточно: брёвна от разобранной бани, столбики и перекладины от бывших сараев, особо трухлявые доски. Так что топить очаг в холода будет чем. Мне ведь, чаще всего, не потребуется держать в избушке комфортную температуру, надо будет просто не допускать того, чтобы она промёрзла.

После таких «обнималок-обжималок» вспоминаю кузину Олежки Орешникова. Точнее, ночь, проведённую с ней. Она вскоре после того приключения уехала домой, но, как говорит Олегатор (заезжал я как-то к нему в гости), в письмах передаёт мне приветы.

— И чем же ты её в ту ночь так впечатлил? — посмеивается он.

То, чем мы оба занимались тогда с девицами, для находившихся в ту ночь в квартире не тайна, но брат и сестра заключили соглашение: молчать, как рыбы.

— Да, наверное, тем же, чем ты свою Люську. Всё ещё встречаешься с ней?

— А, — махнул рукой дружок. — Сегодня Люська, завтра какая-нибудь Дуська. Мало, что ли вокруг девчонок?

Понятно. Нет в тебе постоянства, друг мой.

Папа проводил меня на вокзал. На последний автобус до Атляна он успевает, переночует в избушке, а утром на работу. Скорый № 13 Челябинск-Москва стоит в Миассе две минуты, так что обнялись перед вагоном, и я быстренько вскарабкался по лесенке: высокие платформы появятся только на новом вокзале, а сейчас даже на первом пути, куда прибывает этот фирменный, с собственным именем «Южный Урал», низенький заасфальтированный перрон.

Плацкарт, верхняя полка. То, как и хотел: в дороге буду валяться, и никто не станет меня «гонять», чтобы присесть к столику. Тук-тук тук-тук, тук-тук тук-тук…

Две ночи и день в поезде. Читаю газеты, вяло разговариваю с соседями, которых очень удивляет то, что, по сути, пацан едет один в поезде так далеко. Не скрываю, что еду на медицинское обследование. Только молчу, куда именно и по какому поводу: слово «психиатрия» вызывает у обывателей негативную реакцию. А оно мне надо, чтобы на меня косились с подозрением?

Поезд приходит в столицу рано-рано утром, ещё до открытия метро. Но московские носильщики, таксисты и просто «бомбилы» уже на боевом посту. Правда, я со своей небольшой сумкой и юным возрастом не вызываю у них никакого интереса. И это хорошо: не приходится на каждом шагу открывать рот, говоря «не требуется». Так что спокойно прохожу сквозь их толпу в вокзал и, ориентируясь по указателям, двигаюсь на вокзальный телеграф.

Текст телеграммы лаконичен: «Доехал нормально». А что ещё нужно? Бросил сумку в автоматическую камеру хранения, сходил в туалет (в поезде его закрыли аж за час до прибытия), пошлялся по вокзалу. Мне торопиться некуда: приёмный покой открывается только в восемь утра. Ну, а в семь забрал шмотки и потопал ко входу в метро. Разменял «двадцачик» на пятаки, сбросил одну монетку в турникет. Ехать мне по прямой, от Комсомольской до Парка Культуры, а потом топать от выхода из метро по Кропоткинскому переулку метров семьсот.

Возня с документами и размещением затянулась часа на полтора, но морально я к этому был готов. И распорядок дня определили. В день приезда, 26 октября, предварительный осмотр. На утро пятницы — анализы, поскольку к сегодня к моменту моего размещения время приёма анализов истекло. Потом «пытки» разговорами со специалистами. В субботу и воскресенье гонять балду: выходные, а с понедельника «инструментальные исследования» и продолжение «пыток». И так — до второго ноября. Но поскольку я иногородний, а обратный билет у меня на третье, то выпишут утром третьего.

Сразу же определился с возможностью «погулять по городу» в выходные. Разрешили, но с условием, чтобы к девятнадцати нуль-нуль я непременно возвращался в палату.

Палата четырёхместная, заняты только три койки. Соседи — один военный, переживший тяжелейшую контузию. У него после этого проблемы со слухом, а другой — пожилой инсультник с перекошенным из-за паралича лицом и плохо действующей рукой. Где офицер получил контузию, молчит: военная тайна.

Последствия контузий бывают разные. Из вторых уст (реально из вторых, а не из…надцатых) по «первой жизни» знаю историю парня, у которого в Афганистане под ногами рванула граната. Помимо множественных осколочных ранений, он заработал ещё и контузию. Проявившуюся в виде не желающего опадать члена. Сестрички в госпитале сначала хихикали, а потом сообразили, что парень реально мучается от прилива крови к «окаянному отростку». Какая-то решила ему «помочь». Одна, вторая, третья… В общем, к моменту, когда последствие контузии «отпустило» (недели через полторы), довольны были все: и женский персонал, и сам солдатик, никогда в жизни, ни до того, ни после, не пробовавший столько «сладенького».

Соседи несказанно удивлены тем, что компанию им в палате составит столь юная личность. Но от них причину своего появления здесь смысла скрывать нет, так что удивление сменяется на понимание ситуации. Особенно у военного: чем чреваты пулевые ранения головы, он в курсе, а потому приклеивает мне прозвище «Счастливчик». По мне — хоть горшком назовите, только в печь не сажайте.

Ясное дело, через день слать телеграммы я не стал. Ограничился тем, что забежал в субботу на Центральный телеграф и «отстучал»: «Всё порядке. Прохожу обследование». Следующую — уже утром третьего ноября: «Результаты обследования отличные. Выезжаю домой. Пусть папа встретит вокзале». А как же! Я ведь в субботу прилично по Москве побегал, затарился необходимым мне, так что в одиночку тащиться с сумками от автобуса к атлянскому домику будет неудобно. Прикупил аутентичные низкочастотные динамики для больших колонок (в «моём» времени таких в нормальном состоянии уже практически не сыскать), приобрёл на Шалобловке у спекулянта кое-какие транзисторы. В дополнение к тем, что выбрал в магазине, около которого тот вертелся. Там же взял десяток катушек магнитофонной ленты. В ГУМе хапнул зимние ботинки и кеды для физкультуры (про мой размер ноги вы, надеюсь, помните). Ну, и подарками для родителей, брата, дедушки с бабушкой и подружки запасся.

Все покупки я утащил на вокзал и сдал в ручную камеру хранения. Именно в ручную, поскольку в «автомате» вещи хранятся не более трёх суток, а в помещении, расположенном в торце здания Казанского вокзала, при предъявлении обратного билета «продлённый» срок хранения восприняли без вопросов.

Лечащий врач меня порадовал:

— По всем показателям твоё психическое здоровье в полном порядке. Амнезия — это, конечно, неприятно, но тут мы поделать ничего не можем: нарушенные нейронные связи принудительной «починке» не подлежат, будем надеяться, что со временем сами восстановятся. Никаких психических отклонений мы не обнаружили. К нам можешь больше не приезжать. Для перестраховки мы, конечно, рекомендуем тебе ещё годик понаблюдаться у местного психиатра, но именно — для перестраховки. Для армейской службы ты, конечно, из-за инвалидности третьей группы не годен, но не по нашему профилю, а из-за повреждений черепа. Можно было бы тебя и сегодня выписать, но раз уж у тебя билет домой на завтра, то завтра утром и будешь свободен.

Вот так. Теперь у нас в семье два инвалида: дед-фронтовик и его старший внук. И оба из-за пулевых ранений в голову: деда на Калининском фронте подстрелил немецкий снайпер.

Ничего нового мне психиатр, в общем-то не сказал. Всё это я уже знал от его коллеги из будущего. Спасибо ноотропам из XXI века! Но теперь у меня есть БУМАГА С ПЕЧАТЬЮ, а это — огромнейшая сила.

50

Поезд вскарабкался на перевал, в окошках мелькнула выемка в скальных породах, над которой проложен мост «служебной» автодороги Миасс-Златоуст, и «покатился с горки». Утренние сумерки, но меня уже поднял проводник. Меня и соседа, едущего к нам в город на «ракетное» КБ. Меня он и расспрашивал, каким транспортом проехать к нему, когда узнал, что я из того же города, куда ему нужно. Очень просто ехать: автобус № 3 от вокзала до остановки «Кинотеатр Восток». Гостиница предприятия возле самой остановки.

— Только не пугайтесь, что не туда заехали, когда закончится промзона и начнётся лес: это правильно.

А то был, знаете ли, у меня прецедент. Приехал ко мне двоюродный брат из Уфы, и я повёз его к себе в общагу. И тут он мне вдруг заявляет:

— Куда ты меня завёз? Тут же лес вокруг!

Правда, через несколько минут успокоился, когда увидел многоэтажки Машгородка.

Миасс в этом плане — город своеобразный, очень чётко районированный. Начинался с самого южного района, Старого Города. Зимой 1941−42 годов в окрестности Миасса эвакуировали часть производственных мощностей московских заводов ЗИС и «Динамо», станки устанавливали на фундаменты планировавшегося до войны авиабомбового завода и в пустующее здание паровой мельницы. Естественно, авиабомбы собирались производить на площадке, очень удалённой от существовавшей на тот момент жилой застройки. И поблизости от УралЗИСа вырос «Новый Город», район с названием Автозавод, впоследствии ставший центральной частью Миасса. И призаводской посёлок Динамо. А в конце 1950-х ещё севернее развернулось строительство конструкторского бюро ракет подводного базирования и двух заводов «ракетной» отрасли. И жилого района для ракетостроителей. «Машиностроителей», как их называли из-за секретности. «Супер-Новый Город», Машгородок. Даже к началу второй четверти двадцать первого века существуют естественные, ландшафтные границы этих районов.

Пока же мы с соседом пялимся в вагонные окошки.

— Какая необычная гора, — восклицает он.

— Александровская сопка. Названа в честь Александра Первого, во время путешествия на Урал взбиравшегося на неё. По ней проходит граница Европы и Азии.

Через несколько минут он тычет пальцем в противоположное окошко.

— Там похожая гора.

— Да не похожая, а та же самая. Тут железная дорога так петляет, что она ещё минут десять то тут, то там мелькать будет, — смеюсь я. — Мы же с Уральского хребта спускаемся, вот дорогу и строили так, чтобы не было очень уж крутых спусков и подъёмов.

Полюбовались Александровской сопкой ещё несколько минут и пошли сдавать проводнику постельное бельё. А потом, когда на горке показались дома посёлка Динамо, таскать вещи в тамбур: поезд стоит две минуты, всё надо будет сделать очень быстро.

В Миассе уже выпал снег. Папа на перроне. Слава богу, мама за ним не увязалась, а то мне бы пришлось немедленно начинать подробнейший «отчёт» о пребывании в столице. А так — обнялись, дождались, пока «Южный Урал» укатит со второго пути в Челябинск и двинулись через рельсы к автовокзалу. Я показал командировочному подходящий на посадку Икарус-«гармошку» с тройкой на табличке маршрута, и мы с ним распрощались.

После тёплого вагона на открытой площадке автостанции прохладненько, но в Атлян ходят тёплые ЛАЗы, согреемся по дороге.

Отец, чтобы встретить меня, рано утром «отмахал» пять километров до Архангельского, в которое автобус ходит дважды в день, утром и вечером. Теперь же нам предстоит добираться из Атляна до Зелёной Рощи двадцать вёрст: ему завтра на работу, а школьный автобус из-за каникул не ходит, ночевать в нашей избушке смысла нет. К тому же, «мать от беспокойства с ума сойдёт, если мы сегодня не вернёмся». Так что в домишко решено забежать только для того, чтобы бросить «лишние» вещи (всё, кроме подарков) и протопить очаг: на улице уже несколько дней минусовая погода.

На упоминание о том, что неплохо было бы на минутку заскочить к Рае, он только махнул рукой.

— Успеете ещё повидаться со своей ненаглядной. Потерпит несколько дней.

Как же! О том, когда приходит мой поезд, она знает. И знает, в какое время приходит автобус из Миасса, отправляющийся с вокзала вскоре после этого. Так что, высадившись на конечной, наблюдаю неподалёку от остановки подружку.

— Ой, Мишка! Ты приехал? Здравствуйте, дядя Витя. А я тут погулять с девчонками вышла, и вдруг вижу — знакомые лица.

Врёт и не краснеет. Но ведь не объявлять парню: «я по тебе соскучилась и пришла встречать». Тем более, в присутствии его отца.

Ясное дело, несколько минут поболтали.

— Ты до конца каникул в Атляне появишься? Нет? Жаль.

И мне жаль. Я ведь тоже к этой девчушке уже привязался, хоть и сдерживаю себя от возникновения более серьёзных чувств. Был бы я один, сто процентов увязалась бы за мной. Но не при папе.

Пока я распихивал привезённое, а отец топил очаг, узнал новости. В общем, ничего особенного. Родители недовольны Славиком, умудрившимся закончить четверть с парой троек. Основную часть картошки, собранной с огорода при избушке, увезли на Зелёную Рощу, оставив в подполе несколько мешков на еду и в качестве рассады на следующую весну.

Выложил перед папой красную бархатную коробочку.

— Вместе подарим.

В коробочке золотое колечко для мамы.

— Сколько ей ещё ходить в выточенном тобой латунном?

Это так. Никакого золота у мамули не было до тех пор, пока «в первой жизни» я не женился и не купил ей с одной из получек золотые серёжки. Отец же ей пару лет назад собственноручно выточил из латуни колечко, которое мама надевала, как обручальное. У него же вообще никакого не было, даже того же обручального.

— Да откуда же у тебя деньги на это всё?

— Пап, сэкономил кое-на-чём. Я же на магнитофоне показал, что умею хитрые покупки делать. Знал, что мне в Москву ехать, вот и копил потихоньку. Не беспокойся, не украл. Всё честно либо скопил, либо заработал.

— Заработал… На чём?

— Ну, ты же видишь, что колонок к магнитофону нет. Продал перед поездкой, — соврал я.

— А говорил, что кому-то одолжил послушать.

— Так вы бы, если бы знали, что у меня деньги есть, мне бы финансирование урезали, — хитро щурюсь я, и по недовольному сопению понимаю, что угадал.

Недовольного — поскольку родители уверены: негоже подростка баловать большими «карманными» деньгами.

Пешком домой мы из школы бегали нередко. От скуки. Редко получался значительный выигрыш во времени в сравнении с тем, если бы дожидались вечернего рейса школьного автобуса. Всё потому, что мы, выйдя окольными дорожками на горку над озером Песчаным, обычно долго «голосовали», ловя попутку. Оттуда до поворота с трассы на дорогу к Урал-Даче всего-то два километра, двадцать минут ходьбы, но мы упорно, случалось, по часу тянули руки перед редкими в те годы машинами, едущими по М5.

Отец на такую фигню размениваться не стал, просто зашагал вперёд, предупредив:

— Вперёд не забегай. Не могу идти за кем-то сзади, сразу задыхаться начинаю. В детстве, когда с Урал-Дачи в школу ходили, я всегда впереди шёл, даже по глубокому снегу. Хоть трудно, но мне так было легче.

Тогда, в 1950-е, ещё не было никаких школьных автобусов, да и вообще машины ходили между посёлками очень и очень редко. Школьникам старших классов приходилось «снимать углы» в Атляне, и приходить домой только на единственный выходной. «Идёшь по этим сугробам, не только книжки с тетрадками тащишь, но и еду на неделю», — рассказывал папа. А потом, когда он закончил девятый класс, заболел дед, школу пришлось бросить и идти работать на завод: пенсия у бабушки, бывшей колхозницы, была крошечная. Да и у деда-ссыльнопереселенца, отмотавшего «десятку» после коллективизации, невеликая. Дочери от первых браков обоих разъехались, у старшего сына-фронтовика дочка, строительство дома, средний учится в военном училище. Вот и легла вся нагрузка по «прокорму» немолодых родителей на младшенького, родившегося, когда деду разрешили «выписать» в прилагерный посёлок семью.

С попутной машиной повезло уже в паре километров от Урал-Дачи. Кто-то решил добираться на ГАЗ-51 из Златоуста в Ленинск через Урал-Дачу, Зелёную Рощу и Архангельское. Так что мы запрыгнули в кузов и уже в три часа дня были дома. Закончилось моё путешествие в Москву и обратно…

Я вышел из своей квартиры XXI века прямо на лестничную площадку обычного дома сотрудников Института. И тут же позвонил в дверь. Спустя пару минут открыла уже не юная симпатичная женщина с приветливым выражением лица.

— Вы к кому, молодой человек?

— Извините, меня просили занести вот эти книжки Револию Михайловичу.

Я показываю обвязанную шпагатом стопку книг, часть из которых обёрнута газетами. Одет простенько, как обычно хожу по Зелёной Роще в зимнее время. Пальтишко, ботиночки, ушанка из искусственного меха, шарфик. Меня пропускают в прихожую обычной трёхкомнатной квартиры, и женщина, отступив пару шагов вглубь, поворачивается к маячащему в нескольких метрах сухощавому мужчине с заметной лысиной, окружённой «венчиком» седеющих волос, массивным носом и жёстким взглядом серо-голубых глаз.

— К тебе.

Женщина сворачивает за угол. Насколько я помню планировку таких квартир, на кухню.

— Здравствуйте, Револий Михайлович. Меня просили занести эти книги к вам, чтобы вы передали их Михаилу Андреевичу, — опускаю я стопку на пол. — А лично вам — вот это, по теме которой вы занимаетесь в последние месяцы.

Я протягиваю на открытой ладони правой руки серебристую небольшую коробочку. Но генерал-майор КГБ не спешит у меня её брать.

— Что это?

— Диктофон с записью послания вам. Вот, смотрите, здесь всё очень просто: треугольничек — воспроизведение, сдвоенные треугольнички — перемотка записи в ту или иную сторону, две вертикальные полоски — пауза. Квадратик — стоп, а красный кружок — запись. Вы легко разберётесь, вы уже сталкивались с подобными обозначениями.

— Стоп! Кто тебя просил это занести и передать?

Напряжение Суслова ощущается просто физически.

— Извините, товарищ генерал-майор, мне уже нужно идти. Честное слово, ни в диктофоне, ни в книгах нет ничего, что могло бы нанести вред тем людям, которые ими пользуются.

Я кладу коробочку на стопку книг и прикладываю ладонь левой руки к входной двери. Привычные ощущения лёгкого покалывания в теле, и я уже в будущем. Представляю, какие сейчас глаза у учёного-радиолокаторщика!

Мы с Яковом Фёдоровичем слушали происходящее в квартире Сусловых практически «в прямом эфире», хотя подобный фокус и сжирает ресурс некоторых деталей установки, создающей портал, как плавит кипяток, брошенный в него кубик льда для коктейлей.

— Что случилось? На тебе лица нет.

— Ты запомнила этого парня? Немедленно забудь и его, и его визит. Нет, поздно! Всё равно придётся об этом докладывать, и тебя придётся упоминать. Что же делать?

— Кстати, а где он сам? Я не слышала, чтобы открывалась дверь, хоть он и говорил, что ему пора уходить.

— Молчи, молчи! Что же делать? Ну, почему ты так задержалась с выходом в магазин? Это же такой уровень секретности, что тебе и не снилось! И теперь тебе придётся давать подписку ещё и об этом! Или это провокация? Да нет, никто не способен уйти так, как он ушёл.

— Как именно ушёл?

— Молчи и ничего не спрашивай! Умоляю!

— Хорошо. Молчу. Но может, ты прослушаешь запись на этом самом диктофоне, про которую он говорил? Или просмотришь книги. Без меня, если мне нельзя этого ни видеть, ни слышать.

— Это может быть опасно.

— Но он же сказал, что в них нет ничего, что может навредить пользующимся ими людям.

— Мало ли, что он сказал. Сначала надо всё проверить. Но это значит — привлекать дополнительных людей, что делать категорически нельзя. Немедленно одевайся и уходи из дома. Сама придумаешь, куда и к кому. Но сюда не возвращайся до тех пор, пока я тебе не сообщу, что можно вернуться. Или не позвонят по моему указанию. Весь праздник насмарку!

Чтобы не транжирить ресурс на ничего не значащие звуки и реплики бытового характера, прослушивание прекратили. Достаточно. И без того ясно, что Револий Михайлович в курсе нашего вмешательства в ту ветвь исторического развития. Мало того, именно он занимается технической частью «подарков», сделанных нами Устинову. И, кроме Дмитрия Фёдоровича, в тайну посвящены, скорее всего, только самые-самые приближённые к Брежневу люди. Неясно только, посвящён ли сам Леонид Ильич. Жаль, что у нас нет возможности отследить контакты Суслова-младшего. Если бы такая возможность существовала, ясен был бы и круг посвящённых. А значит, можно было бы строить какие-либо прогнозы.

54

— Ты выглядишь таким уставшим…

— Есть из-за чего.

Рассказал подружке о том, чем пришлось заниматься в выходные дни, и этим вызвал её удивление. Пилораму-то ей мы с Богдановой показали, когда она приезжала к Ольге в гости, но каково работать на ней, Муртазаева даже не представляла.

— Значит, не пойдёшь сегодня провожать меня из школы?

— Извини, солнышко, из всех желаний у меня сегодня — только добрести до избушки, упасть в ней на кровать и отлёживаться до вечера. Завтра провожу. Хорошо?

Нравится Рае, не нравится, а желания ходить до её дома и обратно не наблюдается совершенно. Надеюсь, поймёт.

Поняла. И не я её проводил на Буяновку, а она меня на Миасскую улицу. И даже, пока я растапливал печку, организовала мне какой-то лёгкий перекус из имеющихся в доме продуктов и консервов. Хлеб, правда, успел зачерстветь за выходные, но рисовая каша, сваренная на электроплитке, вполне себе удалась. Бахнули в неё банку тушёнки и вместе уселись за стол, вспоминая, как подобное блюдО уминали у костерка на фестивале.

— Здорово там было! А мы с тобой на следующий фестиваль поедем?

— Я собираюсь. И тебя, если ты не передумаешь или тебе ничто не помешает, возьму.

— Да что может помешать?

— Мало ли что. Те же самые женские проблемы, — не задумываясь, ляпнул я, чем вызвал смущение девушки.

Даже упоминание этого совершенно естественного состояния женского организма сейчас считается неприличным. А уж открыться, даже невольно, перед лицом противоположного пола о том, что начались месячные, сродни несмываемому позору. И взрослым парням о данном явлении известно в ТАКИХ диких версиях, что не знаешь, смеяться от этого или плакать. Если ещё известно. Откуда бы иначе в общежитиях, преимущественно студенческих, брались остолопы, на голубом глазу бежавшие по заданию более «продвинутых» товарищей к девушкам с просьбой отлить на донышко кастрюльки менструации.

— Извини, моя хорошая, не хотел тебя смутить, — положил я свою ладонь на её руку. — Но ты же знаешь, что я очень подкованный в самых разных вопросах. Включая этот.

— И тебе не противно со мной общаться, зная, что и у меня такое бывает?

— У всех женщин и девушек бывает. У кого-то, как у тебя, ровно через двадцать восемь дней, у кого-то на несколько дней чаще или реже. Стыдиться тут нечего. А поскольку от такого вам никуда не деться, воспринимаю это как… ну, плохую погоду, например.

— Даже знаешь, как часто у меня это случается???

Щёки Раи покрылись даже не румянцем, а стали пунцовыми. Пришлось с виноватым видом развести руками. Похоже, для неё это очень неожиданное открытие. Знать о таком допустимо мужу или, на крайний случай, любовнику, но никак не парню, который за тобой ухаживает. Девушка должна быть безупречна: если пИсать, то духами, а если пукать, то ароматом сирени.

— Какое позорище…

— Прекрати! Не позорище, а естественное явление. И я, как твой парень, просто обязан о таком знать, чтобы не допустить каких-либо проблем, могущих возникнуть из-за этого.

Встал, подошёл к Рае, прижал её голову к своей груди и погладил обесцвеченные волосы. Тему решил закрыть: пусть переваривает. Она девочка умная, поймёт, что я прав. Зато потом, когда будут приходить «те самые дни», не возникнет неловких моментов, вызываемых желанием скрыть этот факт.

Столь непритязательная ласка была воспринята с благодарностью, и Муртазаева убегала от меня в нормальном настроении. А я после её ухода действительно завалился на кровать. Одетым, поскольку домик всё ещё не прогрелся. Завалился, накрылся покрывалом и вырубился.

Плохо! Если сплю днём, то очень трудно заснуть вечером. В домишке мне, конечно, нашлось бы чем заняться и среди ночи, но всё равно пришлось идти в интернат. Не только из-за полдника и ужина. Главное — надо домашние задания на завтра сделать: в новой жизни я решительно завязал с раздолбайством в этом вопросе, и ещё ни разу не получил «пары» за несделанную «домашку». «Зубрилкой» не стал, просто выполнял, как умел, то, что задано, не больше.

Так и получилось. Вся спальня посапывает и похрапывает, а я пялюсь в потолок: сна — ни в одном глазу. Разозлился, плюнул, и пошёл просить разрешения у тёти Дуси засесть в учебной комнате слушать радио. А если точнее — то «голоса». И даже не русскоязычные, а вещающие на английском. Очень уж интересует, что врут враги в преддверии ноябрьского Пленума ЦК КПСС. Та самая стопка книжек, принесённая мной в квартиру Суслова-младшего, состояла, в основном, из работ по анализу ещё неизвестных в Советском Союзе разработок в области «непрямых действий», «мягкой силы» и «цветных революций». Ну, и критический разбор последствий горбачёвских и ельцинских реформ. А значит, просто не могут не вызвать реакции советского руководства. Вопрос в том, какой будет эта реакция.

Для граждан собственной страны все телодвижения в верхних эшелонах власти — тайна за семью печатью. И узнать о них хоть что-то можно лишь из иностранных источников. Да и то — в форме догадок и предположений, основанных на тех или иных не всегда достоверных и подробных фактах, ставших известных послам и шпионам. Но хоть что-то, а не абсолютная информационная пустота.

Англоязычные радиостанции «обсасывали» серию арестов советских разведчиков, чекистов, дипломатов и чиновников. Дикторы захлёбывающимися голосами вещали о «новом тридцать седьмом годе», о «начинающейся грандиозной чистке в советской разведке и контрразведке», о Брежневе, «не только носящем маршальские звёзды на погонах, но и примеривающим к пропахшему нафталином мундиру единственного советского генералиссимуса». А самое главное — предвещали «скорое падение всесильного главы КейДжиБи, потерявшего политический вес из-за совершённых им кадровых ошибок». На этом фоне почти мельком касались скандала с женой «возможного кандидата на пост секретаря ЦК по сельскому хозяйству», ведущей себя как барыня.

А кто у нас кандидат на пост секретаря по сельскому хозяйству? Он самый, мой тёзка, только Сергеевич. Кстати, его жену тоже зовут Рая, и родилась она в Башкирии. А уж о барских замашках Раисы Максимовны известно любому, знавшему подробности жизни этой парочки, барана да ярочки. Товарищи из Комитета партийного контроля решили зайти с этой стороны? А что? Тоже вариант.

Чуть не расхохотался, вспомнив, откуда эта фраза:

Голодный-голодный медведь выбрался из леса. Весна, ещё ничего не выросло, жрать нечего. Вдруг видит — у речки сидит рыбак. «А вот и еда! Вот только просто так, без повода сожрать этого рыбачка как-то неприлично. Спрошу-ка я его, какая рыба клюёт. Скажет, что мелкая, значит, сожру за браконьерство. Скажет, что крупная — за превышение квот добычи».

— Мужик, у тебя какая рыба клюёт, крупная или мелкая?

Рыбак, не оборачиваясь:

— Да пошёл ты на…

Медведь (задумчиво):

— А что? Тоже вариант…

В учебку заглядывает тётя Дуся.

— Всё ещё сидишь?

— Да днём подремал, дурак, теперь уснуть не могу. Не беспокойтесь, тёть Дусь, как захочу спать, так выключу радио и уйду.

Мне доверять можно, ни на какие «подвиги» меня не понесёт, и повариха об этом знает.

Да и не до «подвигов» мне сейчас. Как выражается моя мамуля, «ум нарасшарагу» от «подслушанного» по радио. Ну, о том, что предательство Олега Калугина является серьёзнейшим ударом по реноме Юрия Владимировича Андропова, я и без всяких «голосов» догадывался. Как и раскрытие прочих изменников. После подобного назначать его вторым секретарём ЦК было бы неверно с политической точки зрения: не справился с порученной работой, так какое ему теперь повышение в партийной иерархии?

С «лучшим немцем года», как через несколько лет должны были назвать «Горби», вопрос спорный. «Жена Цезаря», конечно, должна быть вне подозрений. Даже если этот «Цезарь» всего лишь ставропольского разлива, вполне могут замять скандал. Но могут и дать ход делу. Так что здесь — писями по воде виляно.

И всё-таки, всё любопытнее и любопытнее становится ждать, чем закончится Пленум, ставший ключевым для развития последующих событий. Интрига становится всё интереснее и интереснее.

56

Как же, «не заразился»! Уже в пятницу почувствовал, что меня «ломает», поэтому после школы попёрся в медпункт в Городке, где мне моментально поставили диагноз: ОРЗ, острое респираторное заболевание. Сейчас это «толерантно» переименовали из заболевания в «вирусную инфекцию», ОРВИ. Назначили лечение, продали необходимые лекарства и выписали справку для школы. После посещения фельдшерского пункта забежал в гастроном, чтобы закупиться продуктами на несколько дней, забросил еду в халупу, где затопил очаг, и наведался в интернат. Доложиться о своём «простудифилисе» и предупредить: я ухожу в домик, чтобы не заразить ещё кого-нибудь. Ну, и дать указание братцу, чтобы тот известил родителей о моей болячке.

— Пусть мама не переживает: и еда, и лекарства у меня есть, я всё купил. Буду отлёживаться в Атляне, чтобы на вас не чихать, а когда простуда пройдёт, сам приеду домой.

Наивный чукотский мальчик! Мамуля в субботу прилетела с самого утра, разбудив меня, отсыпающегося после переписывания книжки с тщательно «законспирированного» планшета в общую тетрадь. Мало того, что привезла в хозяйственной сумке кучу приготовленной еды, так ещё и насобирала таблеток из домашней аптечки. Практически тех же самых, которые уже купил я: парацетомол, анальгин, аспирин, цитрамон. Только в это время они продаются не в пластиковых блистерах, а в склеенных из бумаги, напоминающей по толщине и фактуре ватман, плоских коробочках. Ну, и засахаренной малины (она, в отличие от варенья, лучше сохраняет витамины), молока, масла и мёда (дед держит пару пчелиных семей, поэтому мёд практически «свой», бесплатный), чтобы греть горло «изнутри».

Прилетела, навела «свой» порядок, не устроив мне головомойку за бардак в доме только из-за того, что я «ихь бин больной» (вот же вдолбила нам в голову спряжения данного глагола Зинаида Корниловна: на седьмом десятке лет помнил все эти «ихь бин, ду бист, эр ист, зи зинд»). Просидела у меня до середины дня, убедившись, что температура не переваливает за отметку 38, а я дисциплинированно жру таблетки и пью горячее молоко. И только после этого, в середине дня, уехала домой на школьном автобусе.

— Не маялся бы дурью, а ехал тоже, — ворчала она напоследок. — Но ты же упёртый, всё тебе по-своему надо делать.

Это, мамочка, ты правильно заметила, поскольку за предыдущую жизнь я свои болячки и особенности собственного организма отлично изучил. И даже выработал собственные методы лечения некоторых из наиболее частых болезней. Например, от того же самого насморка, который «излечивается за неделю», научился избавляться за трое суток. Просто прогревая носовые пазухи горячими, только что сваренными куриными яйцами. А яйца я купил в поселковом гастрономе. Рекомендовать такое другим? Сложно сказать, будет ли такой же эффект: каждый организм индивидуален, у кого-то может сработать, а у кого-то и нет.

Вчера, по дороге в халупу, заскочил к Серёге Сырцову, попросил сегодня занести мне и Рае домашние задания. Так что и в классе, и она уже знают, что я тоже слёг с простудой. Как и многие школяры в эти ноябрьские дни. Сергей мои поручения выполнил, от программы мы теперь не отстанем.

Тяжко, конечно, простуда переносится: вы же знаете, что при температуре 37,2 любой мужчина пребывает в предсмертном состоянии. Шутка, конечно. Но по собственному опыту знаю, что именно 37 «с маленькими копейками» переносится куда хуже, чем 38 с лишним.

Заняться мне дома есть чем. Даже помимо переписывания книги и пайки усилителя, который я намерен использовать, пока не придёт пора после огромного выигрыша в «Спортлото» обзаводиться «Бригом». Надо читать книги по школьной программе литературы. Помнится, в «прошлой жизни» мне очень тяжело шло «Преступление и наказание» Достоевского. Вплоть до того, что дочитывал я это занудство в последнюю ночь перед итоговым сочинением. Теперь заставил себя не тянуть кота за все подробности, а сразу «выпить невкусное лекарство», чтобы необходимость прочесть шедевр столь почитаемого западными и отечественными интеллектуалами любителя душевных самокопаний не висела над душой. Даже «шлакоблок» «Войны и мира» (для характеристики «кирпич» габариты книжки великоваты) мне дался легче, читал я его с куда большим интересом.

В понедельник вечером — новый визит мамы. Слава богу, кратенький, пока школяры собираются к автобусу. Только проверить, как я лечусь, есть ли у меня, что перекусить, да и вообще, как состояния болезного. Нормальное состояние. Для простуженного. Насморк я яйцами практически вылечил, кашель стал намного слабее, температура пока держится, но до тридцати восьми, как это было вечером в субботу, уже не поднимается. Можно сказать, пошёл на выздоровление. И даже не «змеиным» (жиденьким) супчиком из круп и рыбной (в масле) консервы, а вполне себе полноценными щами в кастрюльке на плите очага её удивил.

— Ты что, и такое готовить умеешь?

Умею, мама, умею. И довольно неплохо. Причём, практически не пользуясь рецептами. Что называется, на интуиции. Когда-нибудь я тебя поражу мясом, тушёным на медленном огне, в каком-нибудь фруктовом соке. Любимейшая мной категория блюд из серии «поставил и забыл про него до момента полной готовности», простая в приготовлении и очень вкусная из-за «нестандартных» ингредиентов.

И очень хорошо, что быстро уехала: меня целый день потряхивает от интереса, что же происходит на открывшемся сегодня в Москве Пленуме ЦК КПСС. Радио «Маяк» молчит, как рыба об лёд, ограничиваясь лаконичной новостью о том, что Пленум таки начал свою работу. К тому же, это у нас шесть вечера, а в столице только четыре часа дня, заседание в полном разгаре. Только что за вопросы там обсуждаются? Меня ведь интересуют не абы какие, а именно кадровые, которые и определят путь развития СССР на пару будущих десятилетий.

Если в секретари ЦК пролезут Андропов и Горбачёв, то всё будет развиваться почти по тому же пути, как и в моей «первой» жизни. За исключением того, что наворотил любитель дирижировать оркестром в пьяном виде: его, слава аллаху, ещё в июне «Кондратий обнял». Ну, на пару-тройку лет продлится «эпоха Горбачёва». Но где гарантии, что вместо Ельцина не вылезет какой-нибудь ещё не менее отмороженный дурень, который решит поставить крест на Советском Союзе в угоду «нашим западным партнёрам»?

Говорите, что термин «наши западные партнёры» из совсем других времён? Я как бы в курсе. Только кто мешает мне, чисто для личного пользования, применить сарказм Владимира Владимировича в конце 1978 года?

Раз молчит «Маяк», значит, придётся пользоваться западными источниками информации. Дедов «Сокол», правда, с трудом ловит передачи из Европы (Америку поймать вообще невозможно). Но и Европа пока молчит, ограничиваясь упоминанием о том, что советские коммунисты в очередной раз собрались на партийный пленум, и гаданием на кофейной гуще.

«Прорвало» все эти «вражеские голоса» в восемь вечера по уральскому времени. Причём, почти все сразу. С известием и комментариями к нему, близкими к истерике «Советский престарелый лидер Леонид Брежнев подал в отставку с поста Генерального Секретаря партии большевиков. На этот пост вместо него на проходящем в Москве Пленуме советской коммунистической партии избран Владимир Щербицкий, до сего дня возглавлявший партийную организацию Украины, второй по численности населения республики СССР. Сам же Леонид Брежнев теперь будет занимать почётную должность председателя партии».

О-ФИ-ГЕТЬ!!!

Нет, я знал, что именно такую рокировку «дорогой Леонид Ильич» собирался устроить. Но только через четыре года. Собирался, но не успел: умер всего за двенадцать дней до пленума, на котором и должен был «провернуть» этот «финт ушами». Через четыре года, а не сейчас, в 1978 году! Неужели так сильно повлиял наш, в общем-то, довольно дозированный «впрыск» информации?