Любое использование текста и иллюстраций разрешено только с согласия издательства.

© Моркина Т., текст, 2025

© Буланова Л., обложка, 2025

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательский дом «Самокат», 2025

Я – король мира.

Такой, знаете, в длинной красной мантии, отороченной меховой штукой… Забыл, как называется. Со скипетром в одной руке и зеркальным шаром в другой. Или, может, не зеркальным, но каким-нибудь необычным. Магическим. И корона на голове. Тяжеленная! Уф.

Снял. Положил рядом. Зачем она вообще? Я же инкогнито. Удрал из дворца, сам по себе. «Куда вы, Ваше Величество? Упадёте, потеряетесь, заблудитесь…»

А я раз – и сбежал!

И сижу вот здесь. На своём любимом месте. Отсюда всё-всё видно. Внизу серое полотно автобана. Машины несутся как безумные. И куда несутся? Кто их знает.

Вдалеке жёлтое длинное здание – почтовый склад. А подо мной стена. И вправо, и влево – стена из камней. Серых таких, неровных, ноздреватых. Похожих на осколки метеорита. Их, эти осколки, заключили под стражу. Затолкали в железный каркас, в сетку – забор такой.

А на этом заборе – я. Сижу, ногами болтаю. Рюкзак скинул, ну его. В нём учебники, тетради, ручки. Скукота, в общем. Ничего интересного. Яблоко только вот. Проголодаюсь… то есть Его Величество проголодается и съест это яблоко. Вместе с черенком и семечками. А почему нет? Мне всё можно, я же король.

В-ву! Несутся машины. И куда? Опаздывают, что ли?

«Не так быстро!» – хочется крикнуть. Они проезжают мимо – я высоко.

– Куда-а вы? – всё-таки кричу во весь голос.

Но они, конечно, не слышат.

Меня вообще в последнее время никто не слышит. И не видит. И не знает, что я здесь сижу. Сбегаю с уроков – и сюда. Могу часами так сидеть.

А что? Главное – чтоб не дождь.

Даже не знаю, почему мне тут нравится. Наверное, потому что высоко. И можно воображать себя королём Земли. Смотреть на машины и думать о них. А не о себе.

Я так устал о себе думать.

Куда, например, мчится эта ярко-жёлтая маленькая машинка? На бабочку-лимонницу похожа. У нас такие в сад прилетают. А следом – чёрный блестящий жук. Даже слышно, как гудят его жёсткие крылья. Вжу-ух, пролетел!

Достаю телефон и фоткаю. Стену эту с камнями я уже сто раз снимал. И всё не так выходит. Получается просто стена. Просто камни. А они не просто. Они – заключённые. Рвутся на свободу.

Они – как я.

Я тоже заключённый. Рвусь наружу сквозь тело.

Но ни им, ни мне не вырваться. Шансов никаких. Вообще ноль.

И фоткой это как передать? Наше родство. Близость. И стремление вырваться.

…Уф, сколько я тут просидел, думая про машины и камни! Пора домой, уроки закончились. Хотя какая разница, дел-то никаких сегодня. И завтра никаких. Маме главное: таблетки выпил? Поел? В школе как? Нормуль?

Выпил. Поел. Нормуль.

Солнце припекает, жарко нереально. Или холодно. Что-то даже не пойму. Трясёт, короче. До дома бы дойти.

От этого места до нашей улицы – пятнадцать минут. Это если пешком. Или три тысячи пятнадцать шагов, я считал. Если на велосипеде – семь минут. И примерно пятьсот оборотов педалей. Только на велосипеде я давно уже не езжу. Забыл, как это. А ведь когда-то – о-го-го!

Осталась тысяча шестьсот шагов… Тысяча пятьсот девяносто девять…

У нашей улицы смешное название – улица Анемонов. Словно из ботанического журнала, его в школе задавали сделать. Типа, «посмотрите вокруг и нарисуйте растения, которые увидели». Я табличку с названием улицы увидел. Она вон какая! Не белая, а словно в морщинках вся. Сфотографировал её и в классе показал. Только учительница фрау Бок сказала, что фотографии на телефоне не считаются. А как по мне, очень даже считаются.

Семьсот ещё… Тяжело сегодня!

…Я впервые увидел его, когда придумал считать шаги.

Он рос один. Я даже удивился: у нас в саду их было много. А этот – совсем один, среди зелени. Но такой красный!

Мак. Он был изо всех сил красный! Когда ты совсем один и не такой, как всё вокруг, то и будешь – изо всех сил. Прошлой весной я его увидел и, конечно, сфоткал.

«Прошлой весной», – отозвались внутри слова. Моё нелюбимое время года. Три весны уже прошли с того марта. Я это тоже считаю. Как и шаги.

Триста шесть, триста пять…

Налево Сиреневая улица, за ней – Тополиный переулок. Скоро, скоро уже… Главное, чтобы мамы не было дома. А то всполошится. Складка эта на лбу между бровями, волосы, убранные в пучок. Не люблю, когда так. Люблю, когда они мягкими тёмными колечками спускаются на плечи. Когда я был маленьким, залезал на колени к маме, играл с этими колечками – наматывал их на палец. Мама смеялась, никогда не показывала, что ей больно. А ведь, наверное, было.

Теперь всё чаще – пучок на затылке. Серый и без весёлых колечек.

Мимо прошла женщина с палками для скандинавской ходьбы. Раз-два, раз-два. Посмотрела на меня странно.

Двести один…

– Привет!

Что ей надо? Я, вообще-то, домой тороплюсь. И рюкзак тяжёлый, поскорее бы скинуть.

– Помощь нужна?

Какая помощь? Что я, дед какой, что ли? Мне до дома двести шагов… это совсем ничего… уф… это ничего…

И тут я упал.

Я очнулся от грохота.

Как будто стучали по железному ведру. Пожалейте мои уши!

Хотя вру. Я приходил в себя и раньше, но там было совсем неинтересно. Меня пристегнули к сиденью машины. Рядом была мама, ужасно бледная, с этим пучком… Я сразу закрыл глаза.

А теперь ещё и ведро. Так гремела каталка, на которой меня везли.

Мы въехали куда-то, и наконец наступила тишина. А потом – у-у-у, будто взлетаем.

«Лифт», – догадался я.

– Доктор Пататбрюкнер там? – послышался мамин голос.

Пата-ата. Всё ясно, где я.

Доктора Пататбрюкнера я про себя называл «картошкой».

Ну а что?

Очень даже похож: глазки маленькие, неприметные, на лице – ничего выдающегося. Бывают лица – посмотришь и сразу заметишь нос, например. Или брови. А у Картошки взглядом зацепиться не за что. Лицо круглое, гладкое, увидишь – не запомнишь.

Лифт открылся, и каталка со мной на борту загромыхала по коридору.

А, мы в нижнем переходе!

Мимо мелькали синие халаты – это медицинский персонал. Изредка белые – это врачи. За моей спиной стучали шаги. Одни тяжёлые, основательные, наверное, медбрата. Рядом спешили другие – мелкие, дробные. Мамины.

Интересно, кто сегодня ассистирует? Хоть бы Горан, он из всех самый классный.

Большой, могучий, как дуб. Молчит, но подмигивает, мол, как оно, ничего? И я всегда в ответ подмигиваю: ничего, видишь, курортиться собираюсь. Это он меня однажды спросил:

– Что, школа надоела? Курортиться приехал?

Двери распахнулись, и меня вкатили в большую светлую комнату.

Всё это уже было. Переходы, шаги, огромные четырёхламповые светильники на потолке. Правда – кольнуло в груди, – в прошлый раз Ш-Н ещё был здесь. Сам всё делал. Я помню, как он вдруг вытянул губы в трубочку, хитро глянул на меня и… засвистел! Словно мы были не в клинике, а сидели в саду под ежевикой. Тогда так легко стало, что всё ушло: и боль, и страх.

Но сейчас его нет. А есть этот Картошка.

– Ну кто тут у нас? – послышался знакомый гнусавый голос.

Фу, не хочу.

Я закрыл глаза.

Очнулся уже в палате. Повернул голову – прямо на меня смотрело грязное окно. Ну почему здесь никогда не моют окна? За ними же горы! Сейчас в сумерках не видно, но они там – я знаю.

Я вообще всё здесь знаю. Прямо по коридору – игровая комната. Деревянный домик для малышей, большие кубики лего, полки с играми и книгами. Ничего особенного, в общем-то, но всё лучше, чем в палате.

По коридору направо комната медперсонала. Там же в углу – бутылки с водой. Я минералку не очень люблю, но, когда совсем скучно, можно слоняться по коридору туда-сюда и таскать эту минералку. Однажды набрал за день семь бутылок. От нечего делать. Потом, конечно, всё вернул. Зачем мне столько?

Ой… Что-то кольнуло в руке. А, это катетер поставили. Не люблю его.

Прислушался к себе. Хотелось пить. И больше ничего.

Распахнулась дверь, и вошла мама.

– Ну как ты? Как себя чувствуешь?

– Да нормально, мам. Не волнуйся!

– Доктор сказал…

– Картошка?

Мама смутилась.

– Ну да, доктор Пататбрюкнер…

Дверь снова открылась, и впорхнула Элена. Я ужасно обрадовался. Хоть что-то здесь не меняется! Элена – итальянка, руки у неё как чайки: так и летают, так и кружатся. Я пару раз просил разрешения сфоткать её руки, но всегда выходило нечётко. Элена постоянно говорит и смеётся – не остановить.

Вот и сейчас.

– Чао! Снова к нам? Ай-ай, я соскучилась! – Она подошла к кровати и глянула на монитор. – Давление измерим, и всё будет хорошо.

Приговаривая «браво», «ты молодец» и другую ерунду для малышни, она натянула мне манжету на плечо.

Я посмотрел на маму. Она улыбалась, но взгляд оставался серьёзным. И ещё я заметил мешки и тёмные круги под глазами. Плакала, наверное.

– Пить хочу, – приподнялся я.

Элена подала бутылку. Наконец-то!

Снова открылась дверь, и вошёл…

Как бы я хотел увидеть сейчас другого человека! Высокого, с чёрными волосами и крупным носом.

Но нет. Это был всего лишь Амичи, помощник врача.

Мама кинулась к нему.

Амичи в целом неплох. Конечно, не Ш-Н, но вообще Амичи молодец. Раньше приходил после смен, сидел, потирая уставшие глаза. Мне казалось, что он вообще не спал. Иногда появлялся ночью, проверял показатели на мониторе. Я не понимал, какой у него график.

Сейчас он только коротко кивнул мне, и они с мамой отошли в дальний конец комнаты. Элена вытянула шею в их сторону. И по тому, как менялось её лицо, я понял: дело плохо.

– Давление поднялось… – долетели до меня слова.

Элена мрачно встряхнула подушку, взяв её за два ушка, и яростно зашуршала, расправляя простыню.

– … Новый препарат… не все реагируют… прошу подумать… трансплантация…

Последнее слово я прочитал у Амичи по губам. Потому что Элена неловким движением опрокинула бутылку на столе.

Вода хлынула на пол.

Мама привезла из дома мой ночник. Дотронешься – красный свет. Ещё раз – фиолетовый. Можно продолжать, пока не выключится. Этот момент мне не нравился, и я снова стучал по лампе. Не хотел, чтобы выключалась.

Прямо как наша жизнь. Дотронешься – хорошее что-нибудь. Например, шоколадный йогурт на завтрак. Ещё раз – плохое. Домашку большую задали. Стучишь, стучишь… А потом – темнота. Для меня она наступит быстрее.

И я об этом знал.

Когда мама наконец ушла, я включил нежно-зелёный свет и взял телефон. Был только один человек, кому я мог сейчас написать.

«Хей, не спишь?»

Ответ пришёл мгновенно:

«Здорово, брат! Не-а».

Я поколебался немного, потом признался:

«Я вот в больнице. Катетер и все дела. Отдыхаю, в общем».

«Оу, поздравляю! Как там, нормально кормят? У нас был просто ужас».

Я усмехнулся. В этом весь Логан!

«Нормально».

Немного подумал и дописал:

«Давление поднимается. Мне светят новые таблетки».

Логан написал через десять минут:

«У меня тоже так было. Что за штука? Ремо?»

«Не знаю. Завтра скажут. А ремо – это что?»

«„Ремодулин“. Редкостная фигня. Внутривенно, жуть как больно менять. И каждые две недели. Не соглашайся, короче. Всё равно никакого толка».

Я откинулся на подушку.

Вот оно что. Никакого толка…

А в чём тогда толк? Что поможет?

Я вздохнул и стукнул по ночнику. Палату залил сиреневый свет. Такой нереальный, как в сказке. Я смотрел на лампу и думал.

Логан сейчас был единственным человеком в мире, кто меня понимал. Я нашёл его год назад, когда начал задавать вопросы. У нас в семье это так и называлось – «время неудобных вопросов». Помню, как у мамы изменилось лицо, когда я спросил, скоро ли умру. К отцу идти было бесполезно, поэтому я пошёл в интернет. И наткнулся на Логана.

Он начал свой блог несколько лет назад. Писал обо всём: обследования, катетеры, больницы, лекарства… Я глотал и глотал эти строчки, в основном по ночам. Многое было так знакомо! Логан был старше меня лет на пять, он многое испытал. Намного больше, чем я.

В итоге решил связаться с ним. Поначалу мы общались каждый день. Сообщения летали между городами, как птицы. Он жил на севере Германии, под Гамбургом, я – на юге, в Баварии.

«Чувак, не буду тебя типа подбадривать, – написал он в одном из первых сообщений. – Эта фигня не лечится. И никогда не вылечится. Мы за бортом, понимаешь? Этот корабль не для нас».

Я крепко запомнил это выражение и потом не раз повторял про себя. Хотя плавать, в общем-то, умел и любил. Но этот корабль – не для меня.

Телефон тренькнул.

«Сорри. Дело одно надо было доделать».

Я радостно застучал по кнопкам. Дописал ещё один вопрос. Подумал. Стёр. И отправил другое:

«У меня кровать жуть просто. Жёсткая, как спина осла с фермы».

Логан долго печатал ответ. Наконец пришла куча текста, щедро украшенная восклицательными знаками. Казалось, он просто ставил их где попало. А может, так оно и было. Логан, кажется, даже школу не окончил. Хотя ему было уже девятнадцать.

«Же-есть вообще! Ненавижу больнички, ненавижу эти кровати! Всё там ненавижу! И врачей в этих их дурацких халатах!! А между прочим, они обязаны нам лучшие условия создавать, ведь столько денег у города отжимают! Уроды!!!»

Телефон взорвался фейерверком сообщений. В нём колотилась ярость Логана.

Мне было всё равно, что там с деньгами и кто кому должен. Я просто хотел поговорить с человеком, который был в теме. Кто был отрезан от мира нормальных людей – с перспективой, что его лампа скоро выключится. Чик!

Логан много ругается, это правда. Но хорошо, что он есть. Без него я был бы совсем один. Я – и мрак.

А теперь надо собраться и…

Я рывком поднялся на кровати и ударил по лампе.

Свет потух.

Ночью мне приснился Ш-Н – таким, как в первый день нашей встречи.

Меня тогда привезли в эту же больницу с грязными окнами, и я ждал первой в жизни катетеризации сердца. Слово-то какое, брр! Будто спрут с длинными щупальцами. Ка-те-те-ри-за-ци-я! Напоминает «канализацию».

Я боялся тогда. Очень. Но никому не говорил, особенно маме. Вечером накануне процедуры я сидел на кровати и представлял, как спрут будет в меня забираться. Шевелить внутри длинными, скользкими щупальцами. От этого подмышки становились мокрыми. Вдруг открылась дверь и на пороге возникла большая фигура.

– Не спишь ещё? Я твой новый врач. Меня зовут Шурце-Найк.

– Э-э… А мне не сказали. Здравствуйте.

Он подошёл и присел на край кровати. Весь такой большой, черноволосый, с крупным носом и внимательными глазами. И какой-то очень спокойный.

– Хочу рассказать тебе, что будет завтра.

– Знаю, – быстро ответил я, – осмотр.

– Да, представь, что у тебя внутри река. – Врач сделал движение рукой, будто показывал течение воды. – И по этой реке мы пустим маленький кораблик. Разведчика с камерой. Он будет плыть и плыть, пока не доберётся до сердца. Там он всё сфотографирует, а мы эти снимки увидим на экране.

– Это больно? – Я не отрывал взгляда от руки.

– Ты будешь спать, мы дадим лекарство.

– А потом?

– Потом ты проснёшься. И всё.

– Точно всё?

– Страшно? – Он похлопал мою ногу под одеялом.

«Ну вот, – подумал я, – сейчас начнёт про мужество и прочую ерунду».

Но вместо этого Шурце-Найк сказал:

– А мне, думаешь, не страшно? Вот тебе сколько лет?

– Одиннадцать.

– А мне сорок девять. И страшно знаешь как? Это всё трусишка Шурце, – он погрозил кому-то пальцем, – Найк посмелее будет.

Я улыбнулся.

– А вам почему страшно?

– У меня тоже скоро операция. Вот здесь. – Он показал на живот.

– У вас?

– А что, думаешь, врачи не болеют?

– Ну… как-то не думал об этом. Но вы не бойтесь, всё будет хорошо! – Мне захотелось его подбодрить.

– Ладно. Если и ты не будешь. Вместе не будем, идёт?.. А у меня знаешь что есть? Сейчас.

Он вышел из палаты и быстро вернулся с листком бумаги.

– Смотри!

На одеяло упал рисунок. Какое-то морское животное с длинным бивнем-шпагой плыло среди льдов.

– Кто это?

– Нарвал. Северный единорог. Живёт во льдах. Нарвалов осталось очень мало. – Врач серьёзно посмотрел на меня. – Они занесены в Красную книгу.

– Нарвалам, наверное, тоже страшно. Раз их так мало.

– Ещё бы! Но они молодцы, держатся. И ты справишься. Ну, мне пора. Завтра утром в восемь за тобой придут.

– А можно, – я кивнул на рисунок, – во время операции он будет рядом?

Я впервые смог сказать слово «операция».

– Конечно, я прослежу. – Шурце-Найк улыбнулся и встал. – Спокойной ночи.

Когда закрылась дверь, я положил нарвала на тумбочку рядом с кроватью и крепко заснул.

Это было три года назад.

Там был прошлый я, ещё маленький. И был Ш-Н.

А здесь настоящий я вздохнул, полез в сумку и вытащил мятый пожелтевший листок. Края истрепались, рисунок почти стёрся. Он был со мной на всех осмотрах, везде, где мне было страшно. Его нарвал. Вряд ли, конечно, Ш-Н нарисовал его сам – рисунок был детский. Но очень хороший, чёткий и как будто живой.

Казалось, нарвал подмигивает мне: не бойся. Мы вместе.

Я положил его под подушку и сразу уснул.

Утро выдалось неплохое. Очень хорошее даже. Вот, например, привезли завтрак. А там – йогурт! Да не просто йогурт, а с шоколадными шариками! Настроение сразу – оп! Вверх, как столбик термометра.

Я встал и прижался носом к стеклу. Окно, как обычно, грязнющее. Но там, вдалеке, небо прояснилось и показались горы. Самые настоящие! Белые, будто посыпанные сахаром. И на душе стало так хорошо-хорошо. Словно в лотерею выиграл.

А потом случилось чудо.

Я уронил телефон за комод и полез доставать. Чуть кислородный шланг не оторвал – меня подключали на ночь, – но справился. Сел на кровать, отдышался и вижу: комод криво стоит. Может, что-то под ножку закатилось? Я снова к нему и давай двигать. Туда-сюда – всё равно криво. Тогда я легонько его тряхнул. Дверцы – крак! – и раскрылись.

А внутри! Книги, журналы! Штук сто, а может, и двести!

Я сел на пол и набросился на сокровища. Вот повезло! Из детской комнаты можно только одну-две книжки брать, а тут – всё мне одному!

Так, что тут у нас… Ну, это для малышей, ерунда всякая. Ага, детективы, уже интереснее.

Комиксы, тоже неплохо. Мини-энциклопедия морских животных. Стало любопытно, есть ли там нарвалы. Должны быть.

Я открыл книгу и стал листать… Касатки, акулы, ага! И вдруг мне на колени выскользнул рисунок.

С нарвалом!

Я замер, хлопая глазами. Как такое возможно? Рванул к кровати, вытащил свой из-под подушки.

Ничего не понимаю!

В книге был точно такой же рисунок. Просто брат-близнец. Два абсолютно одинаковых нарвала! Только мой был уже старый и потёртый. А этот поновее и даже будто веселее.

Откуда он?

Весь день я сравнивал рисунки. Они и вправду были одинаковыми, отличалась только бумага – степенью потрёпанности.

Я прищуривал один глаз, смотрел на своего нарвала. Потом на второго, найденного. Точно такой же. Только чуть-чуть потолще и будто слегка улыбается.

Вот ведь загадка! Я не спросил тогда Ш-Н, откуда у него рисунок. А теперь сильно жалел.

С утра дежурила Элена. Она меня чуть отвлекла. Элена вообще из всех самая весёлая.

Постель мне перестилает, нос двумя пальцами зажимает и гундосит:

– Фу-фу, кто это тут нафунякал? Это твои ноги?

А иногда что-нибудь как скажет по-итальянски – весело, но непонятно. Например, «тутто бене». Это значит «всё хорошо». А я думал, это имя-фамилия такие. Тутта Бене.

Но в этот раз Элена очень торопилась, быстро всучила лекарства и унеслась. Я даже рот открыть не успел.

После обеда от нечего делать я засел за книги. Брал одну книгу, рассматривал и бросал. Не знал, за какую взяться. Наконец добрался до энциклопедии морских животных. Открыл её, и вдруг… Как я вчера этого не увидел? На первой странице темнела надпись:

«Софии в день рождения. Желаем поскорее вернуться домой! Твои Анника, Элена, Горан и Эни».

Это же моя Элена! И Горана я знаю! Энн – филиппинка из другого отделения. Кто такая Анника, только непонятно. И что за София?

Спросить у Элены, срочно!

У меня даже ладони вспотели. Кажется, клубок начал разматываться. Так-так-так… Неизвестной Софии подарили книжку про морских животных. И в ней я нахожу рисунок с нарвалом. Второй такой же был у Ш-Н, и он отдал его мне. Ш-Н работал в этой больнице, значит, лечил и Софию.

Всё сходится!

Это София и нарисовала обоих нарвалов! Я даже по макушке себе хлопнул! И почему-то засмеялся.

Таким меня и застала мама: глупо смеющимся на кровати и с ворохом книг вокруг. Увидев моё лицо, она обрадовалась. Правда, тут же завела скучные разговоры и попыталась меня накормить. Есть не хотелось, мама грустно вздыхала. Наконец я с трудом проглотил «сосисочку» и залёг в кровать с энциклопедией.

– Папа тоже приедет. Завтра, – подсела ко мне мама.

– Ладно. – Я пожал плечами.

Мама теребила краешек простыни.

– Доктор Амичи сказал, что тебе назначили новое лекарство, «Уптрави». Кажется, оно хорошее. Завтра начнут.

– Ага, – уткнувшись в дельфинов, пробурчал я.

«Уптрави»? Ну и название! Звучит как «отрави»!

Мы помолчали.

– Принимать два раза в день, после еды…

Простыня под её рукой превратилась в мятый комок, будто её пожевал и выплюнул динозавр.

– Угу. – Я в десятый раз читал одну и ту же строку.

– Скучаешь по нему? – вдруг тихо спросила мама.

Я вздрогнул.

Ну зачем это сейчас? Внешне я так хорошо держался, полный контроль и всё такое…

Если б она знала, как тихо бывает в палате по вечерам, когда за грязным окном темно и не видно гор! Словно вместе с горами из жизни исчезало всё хорошее. Ш-Н всегда приходил по вечерам после дежурств. Присаживался на кровать, подмигивал, шутил. Мы часами болтали обо всём на свете. Мама не знала об этом. Да и никто, наверное, не знал.

Обо всём на свете мы болтали!

Про футбол, про нового канцлера, когда появится генетическое лекарство, про микробов и бактерии. Он знал кучу всего. Отвечал на любые вопросы, ни от чего не отказывался. И вёл себя… на равных, в общем. Как со взрослым. Не сюсюкал и не прятался, если чего-то не знал. Говорил честно:

– А вот этого, Леон, я тебе сказать не могу, извини. Поищем в интернете.

Он тут же доставал телефон, и мы начинали искать.

Ш-Н…

В носу защипало, и я быстро отвернулся.

Вот ещё! Не хватало маме увидеть. Расстроится.

Дверь стукнула, и в палату влетела Элена.

– Мам, – вскинулся я, – тебе уже пора. До завтра.

– Я напишу из дома. – Она послала воздушный поцелуй, десять по дороге к дверям и ещё один – из коридора.

Элена надела мне на руку манжету для измерения давления и уставилась в монитор.

Я всё ждал удобного момента, чтобы спросить про Софию. Но медсестра, как назло, была очень занята. Она сновала по палате, хватаясь то за одно, то за другое, словно многорукая богиня. Когда Элена направилась к дверям, я не выдержал и крикнул:

– Кто такая София?

– София? – замерла она.

– Смотри, в комоде я нашёл вот это!

Элена подошла и прочитала надпись.

– Ой, София забыла книжку! Жаль, она так любила всех этих морских гадов!

«Любила»? Я похолодел.

– Она… умерла?

– Нет, что ты! Но София была очень больна, очень. Её доставили на вертолёте. Ах, как она рисовала! – Элена всплеснула руками. – Каждый день! И всех знала, какой кит, какая акула…

В кармане у Элены зазвонил мобильный.

– Мне пора!

Она побежала к двери и бросила на ходу:

– Завтра дорасскажу!

– Подожди, где…

Я не успел договорить – её и след простыл. Блин.

Наступило то самое вечернее время. Я лёг на кровать и закрыл глаза. Интересно, София тоже лежала в этой палате? А может, остались ещё рисунки?

Я перерыл весь комод. Ничего.

Мама прислала сообщение. Пожелала спокойной ночи и пообещала завтра приехать «чуть свет».

Я посмотрел на часы – десять.

Как бы я хотел, чтобы сейчас открылась дверь и в проёме появился Ш-Н.

– Не спишь ещё, полуночник? – спросил бы он.

– Не-а, – радостно ответил бы я, откладывая телефон.

Он подсел бы ко мне и похлопал рукой по одеялу, как всегда делал.

Я однажды спросил, есть ли у него дети.

– Сорок два человека.

– Ка-ак? – удивился я.

Ш-Н рассмеялся – шутка удалась.

– Всё отделение мои дети.

Оказалось, своих у него не было.

– Как-то не довелось завести семью, – признался он. – Всё в больнице. Работа, работа…

А я был немножко рад этому. Иначе он торопился бы домой, а не сидел бы часами со мной.

Но, конечно, ничего не сказал тогда.

Пинь! – тренькнул телефон на тумбочке.

«Хей, как делища?»

Логан!

Ух, я даже подскочил на кровати!

«Всё ок. Завтра новое лекарство – „Уп-трави“».

Я специально написал так, через дефис, чтобы было смешнее.

Но Логан шутку не оценил.

«Фигня это всё. Все эти „Уптрави“ и другое барахло».

«А что не фигня?»

«А нету такой. Всё бесполезняк. Мы с тобой, брат, отработанный материал. Нам уже ничего не поможет».

«А как же развитие медицины, генная терапия и пр.?»

Я вспомнил, с каким жаром Ш-Н рассказывал об исследованиях, которые проводились в Лондоне.

«Не успеют при нашей жизни. Да и вообще. Кому это нужно – думать о таких, как мы? Они о здоровых-то позаботиться не могут. Вот приходила сегодня помощница по дому, чтоб её…»

И дальше длиннющий рассказ о том, в чём она провинилась.

Мне стало скучно. И как-то зябко, что ли. Я встал и прямо на пижаму натянул толстовку. Даже капюшон на голову надел.

Отработанный материал…

Неужели и правда нет никакого смысла? А если так, зачем всё это барахтанье? Может, лучше сразу – бах по лампе?

Я бросил взгляд в окно. Даже стёкла здесь не моют. Правильно, кому это нужно? Кому вообще нужен такой, как я?

Решено.

Не буду принимать никакие новые таблетки.

Что такое ЛГ, я узнал, когда мне стукнуло десять.

Я больше не мог заниматься футболом. Носиться на велике и бегать. Нет, конечно, всё случилось не сразу. Болезнь, как яд, копилась в моём теле годами. С рождения. Так объяснил мне потом Ш-Н.

– А был ли шанс, хоть малюсенький, что этого бы не случилось? – спросил я.

Он не знал. Да и вообще никто не знал, почему именно у меня эта ерунда – «лёгочная гипертензия». Когда с сосудами беда и в лёгочной артерии – той, что возле сердца, – повышается давление. Сильно повышается. И правая сторона сердца увеличивается. А потом может не выдержать. И всё. Бамс!

Я представлял себе это как взрыв. Чего-то ярко-красного. Банки с клубничным вареньем, например.

Ш-Н говорил, что на лекарствах можно жить годами. Годами глотать эти таблетки!

– У-у, – скривился я.

– Жить, – повторил Ш-Н.

Мы много говорили об этом в самом начале. Я узнал новые слова, которые не слышал раньше. «Сердечная недостаточность», например. Это как раз тот самый взрыв. Или «антагонисты кальция». Это одно из лекарств, что я принимал. Странно даже, я всегда думал, что «антагонист» – это кто-то плохой. Отрицательный персонаж. А тут получается, что отрицательным был как раз кальций. Это он сужал мои сосуды. И лекарственный антагонист с ним боролся.

Как всё перемешалось в жизни! Хорошее и плохое. Чёрное и белое. Об этом я думал утром, когда внезапно приехал отец.

Он сел на краешек стула, обвёл глазами палату, передёрнул плечами. Понимаю. Мне тоже здесь неохота курортиться.

– Ну ты как? – выдавил он из себя.

– Норм, – пожал я плечами.

Помолчали немного, а потом отец засобирался уходить.

– Понимаешь, вдруг они там без меня напортачат… Ну, в общем, я ещё зайду.

– Не вопрос. Заходи.

И он убежал, даже куртку забыл. Она лежала потом целый день на стуле, словно что-то чужое. Правда, здесь и так всё чужое, больничное. Но куртка эта – особенно.

В ночную смену пришла Элена, и я чуть не бросился ей на шею.

– Соскучился? – усмехнулась она, поправляя одеяло и глядя на показатели монитора.

– Слушай. – Волнуясь, я протянул ей два рисунка. – Это София нарисовала, да?

Элена взяла листы и медленно опустилась на кровать.

– Да… Откуда они у тебя?

– Один здесь нашёл, другой мне Ш-Н подарил.

– Ш-Н? – Она быстро посмотрела на меня.

– Да. Так кто такая София?

Элена вздохнула и отложила листы.

– Пациентка одна. Лежала здесь.

– В этой палате?

– Уже не припомню, много вас тут было, – фыркнула Элена и провела рукой по волосам. – Да-да, кажется, в этой… Её переводили несколько раз.

– А… что с ней было? – Я посмотрел на баллон с кислородом.

– Врачебная тайна, – подмигнула Элена. Потом наклонилась и прошептала: – Она ждала трансплантации сердца. До-олго ждала, целый год. И рисовала, рисовала… Все стены были увешаны.

Элена посмотрела на жёлтую стену напротив. Как будто и сейчас там можно было увидеть рисунки Софии.

– А тебе зачем? – прищурилась медсестра.

– Низачем, – буркнул я. – Хочу рисунок ей вернуть, вот и всё.

– А-а… Ну, если будешь хорошо себя вести, может, и достану тебе её телефон.

И Элена, не удержавшись, весело рассмеялась.

Я покраснел. Вот ещё! Я даже как-то не думал… и вообще. Что я ей скажу? Привет, у меня парочка твоих нарвалов? И что дальше? Глупость какая!

– Не, – замотал я головой, – не надо.

– Надо, надо. – Элена посерьёзнела. – Если хочется, значит, надо. Мне пора, а ты прими лекарства – и сладких снов.

Я плохо спал в ту ночь. Мне снились арктические льды и морские единороги с длинными, острыми, как шпаги, бивнями. Они выныривали из воды и смотрели на меня человеческими глазами. Карими и голубыми.

Наутро медсестра принесла новое лекарство. Ничего особенного, таблетка как таблетка. Розовая такая, маленькая и гладкая. Меня заставили её проглотить и надели манжету для измерения давления. Ну ладно, первую, так и быть, съем, а больше ни-ни. Смысла никакого.

После обеда я вдруг уснул. Сам не понял как. Просто вырубило в один миг.

Кажется, приходила мама. Потом ещё кто-то. Мне всё было до лампочки. Как будто из-за решения больше не лечиться силы в моём организме стали отключаться. Раз – отключение первой панели, два – запасной…

Когда я проснулся, увидел на тумбочке клочок бумаги. На нём номер, а рядом имя – Sofia. Я тут же схватил телефон и занёс этот номер в контакты.

А потом стал маяться. Ну что я ей напишу? Мы же незнакомы. Я вообще с девчонками как-то не особо. Не было повода. У них свои интересны, у меня свои. Были. Какие сейчас у меня интересы? Футбол, гитара и всё такое в прошлом.

О, подумал я, а вдруг она Ш-Н помнит? Раз у него оказался её рисунок! И вообще, можно про рисунки поговорить.

Воодушевлённый, я сел на кровать, открыл мессенджер и отправил сообщение в пустоту.

«Привет. Это Леон. Лежу в твоей палате. Нашёл рисунок нарвала, прикольный. А у меня такой же есть, Ш-Н подарил. Помнишь его?»

Я отбросил телефон подальше в ту же секунду, как закончил писать. Словно опасное ядовитое насекомое – скорпиона, например. Грудь ходила ходуном, будто я пробежал полумарафон. Или даже целый марафон. Ой-ой, надо поосторожнее, а то на мониторе всё видно. Сейчас как набегут: что с тобой, в чём дело?

Телефон молчал. Я осторожно подтянул его к себе и одним глазом глянул на сообщение. Доставлено, но не прочитано. С аватарки Софии на меня смотрел кит: весёлый, улыбающийся. Смешной.

– Ну же, отвечай! – попросил я кита.

Кит молчал до позднего вечера. Я нехотя съел ужин: большой ломоть чёрного хлеба с салями и сыром. Мама осталась довольна.

Нет ответа.

Я выпил кружку яблочного сока.

Тишина.

Поиграл в бродилку.

Молчание.

Наступило вечернее тихое время. Я лёг на кровать, положив руки под голову. Вот всегда так! Когда чего-нибудь сильно ждёшь – каникул, например, – время ползёт, будто улитка, объевшаяся травы. Смотришь на часы – стрелки как приклеенные. Но стоит только отвлечься, заняться чем-то интересным – вжух! Время понеслось!

Надо отвлечься и заняться интересным. Но все игры знакомые, тыщу раз играные.

Взгляд упал на тумбочку. О! Вода кончилась, схожу-ка за новой бутылкой. Я так обрадовался этой идее, будто не в коридор собирался выйти, а в открытый космос. Быстренько снял шланги, подтянул шорты и вышел в коридор.

Коридор у нас шикарный – оптимистичного зелёного цвета, будто джунгли. Попугаи со стёртыми крыльями летают. Безголовые жирафы вышагивают. И я с ними.

Пахло прокисшим молоком. Двери в некоторые палаты были закрыты. Я взял бутылку воды.

В сестринской никого не было, кроме Элены. Она тут же на меня набросилась:

– Зачем ты здесь? Почему без кислорода?

Я состряпал невинное лицо:

– Водички захотелось.

И показал ей бутылку.

– А ну быстро обратно! – шикнула Элена, а потом хитро улыбнулась. – Позвонил?

– Не-а, написал. – И я выскочил в коридор.

Но Элена не отставала.

– И что?

– Ничего. Доставлено, но не прочитано.

– Мам-ма мия! – всплеснула руками медсестра. – И ты, бедненький, теперь маешься! Всю воду выхлебал!

Я сердито засопел и рванул по коридору к своей палате.

– Стой! Смотри, вот она!

– Кто? – Я затормозил.

– София твоя.

Элена остановилась рядом с фотографиями на стене.

Столько раз здесь проходил, но никогда не обращал внимания на фото! Ну, то есть в самый первый раз поразглядывал, конечно, прочитал подписи – и всё.

Со стен улыбались врачи и дети, которых они спасли. В основном те, кому сделали операцию на сердце, это же кардиологическое отделение.

Палец Элены с серебристым колечком уткнулся в нижнее фото.

Я вгляделся.

С фотографии на меня смотрела темноволосая девочка примерно моего возраста. В руках она сжимала плюшевого мишку. На его груди краснело сердце.

Девчонка как девчонка, только… Я пригляделся. Она улыбалась, и на правой щеке виднелась ямочка. А на левой такой не было.

– Ну? – Элена ждала моей реакции.

– Э-э, – протянул я.

– Фото сделали перед выпиской, после трансплантации. Нравится?

– Э-э-э, – снова промычал я.

– Правильно, – вздохнула медсестра. – Самого главного глазами не увидишь.

– Чего?

– Это не мои слова, а Маленького принца.

– Какого ещё принца?

– Сказка такая есть, французская. Не читал?

– Не-а.

Я снова поглядел на снимок.

Из сестринской донёсся звонок. Элена погрозила мне пальцем и унеслась на вызов.

Я ещё постоял, пялясь на одинокую ямочку, и поплёлся к себе.

В палате послушно надел трубки, почувствовал, как в нос ударила свежая кислородная струя. И глазам своим не поверил, когда увидел на телефоне красную цифру «2» возле значка мессенджера.

Два новых сообщения.

Сначала я испугался. Так бывает, когда берёшь свой листок с контрольной.

Открутил крышку бутылки. Звякнув кружкой, налил воды и залпом выпил.

Уф. Ну…

«Привет, Леон! Здорово, что ты живёшь в моей комнате. Как тебе там? Конечно, я помню Ш-Н, мы все его очень любили. Нарвала тоже помню. Я вообще рисовать люблю. А ты чем занимаешься, что любишь? Расскажи о себе».

Э-э…

Как будто меня внутри пощекотали пушистой кисточкой.

Однажды мы с родителями были на море. На берегу валялись ветки и щепки. Волны растрепали их и превратили в кисточки. Пушистые, как беличьи хвостики. Помню, мама взяла одну такую и стала водить мне по щеке. А потом пощекотала шею. Как лесной зверёк хвостом.

Вот такое у меня было сейчас ощущение. Только не снаружи, а внутри.

Я подавил желание написать сразу. Не потому, что было уже поздно. Я просто не знал, как ответить.

Что я люблю? Чем занимаюсь?

Когда-то давно я столько всего любил! Футбол, друзей, мчаться на велике с горы, чтоб ветер хлестал по ушам. Но всё это осталось в прошлом. А в настоящем…

Я обвёл глазами палату. Тихонько жужжали и светились мониторы. На них горели цифры, до которых теперь сжалась моя жизнь. Грязное окно плотно обхватывали жалюзи цвета горохового супа. На тумбочке белел контейнер с лекарствами.

Что из этого я любил?

Ничего.

А главное – и самое неприятное, – что ничего из этого я не выбирал. И никогда не выбрал бы.

Я обхватил голову руками. О чём писать?

Переместился на кровать, продолжая размышлять над ответом. Снова глянул в окно.

Что я вообще делаю?

Какая-то незнакомая девчонка, и я затеял с ней переписку.

Взял телефон, помедлил. И одним махом выложил всю историю Логану.

Он написал не сразу, может, занят был. Я даже уснул, пока ждал ответа. И прочитал его сообщения уже утром.

«Привет, братан! Умираю с тебя! Написать девчонке – это ты молодец, силён. Только она после ТС сердца. Статистику смотрел? Она долго не протянет. Да и нам с тобой неизвестно, сколько осталось. А вообще ТС – это такая жуть! Иммунодепрессанты – будь здоров. Жизнь в пробирке, в общем. Но желаю успеха, ах-ха-ха!»

Я медленно опустился на кровать, положил телефон на тумбочку. И так же медленно отвернулся к стене.

И правда.

Чего я хочу? Зачем написал Софии? Хотел спросить, почему у неё ямочка только на одной щеке? Пф-ф. Глупость какая.

Вошла Элена. Увидев мой затылок, начала суетиться. Но, видя, что я не реагирую, предложила:

– Хочешь забрать энциклопедию? Передашь ей сам.

– Передам? – глухо отозвался я из подушек.

– А я разве не сказала? Она тоже в Мюнхене живёт.

Элена положила на стол утреннюю дозу лекарств и упорхнула, напевая что-то итальянское.

Хм. В Мюнхене. Энциклопедия.

До конца не понимая, что делаю, я вскочил с кровати, кинулся к комоду, вытащил оттуда книжку и сунул в рюкзак. Как будто мои руки действовали сами по себе.

К вечеру меня отпустили. Даже без дополнительного кислорода.

Дома всё было по-прежнему. Только пыли на гитаре прибавилось. Я никому не разрешал вытирать пыль с тех пор, как забросил музыкалку. Чёрный Фендер укоризненно смотрел из угла, но я был непреклонен.

Моя лампа на тумбочке. Кровать с голубым покрывалом. Стол и стул. И никого. Мама ушла, оставив еду на столе. Я начал играть на телефоне, но без интереса. В голову лезли совсем другие мысли. Я ничего не отправил Софии. Не мог придумать ответ.

Что же я люблю? Чем занимаюсь?

Я бездумно листал странички приложений. И когда перешёл в раздел «Фото» – там было больше десяти тысяч изображений, – вдруг понял, что написал бы. Ну, если бы решился ответить.

Что люблю фотографировать.

Я принялся листать снимки. Вот старинная дверь какого-то собора. Я нашёл его случайно – просто брёл по городу и наткнулся. Помню, дело было на закате. Свет так красиво падал на ручку двери в виде морды льва. Я ждал маму, ей нужно было в финуправление. Мне надоело сидеть в машине, вышел – и тут этот лев.

А вот небо. Но не простое, а с облаками. Они так по небу размазаны, будто кто-то мороженое ложкой зачерпнул, и от этого след такой. Ложечно-морожечный.

И тут я решился. Какая разница, писать или не писать? Буду думать, что эта София мне никогда больше не ответит. И всё!

Я открыл мессенджер.

«Извини за долгий ответ. Я всё думал, что же я люблю. Люблю фотографировать. Или даже не так. Люблю замечать необычное вокруг. Вот фото».

И прислал ей льва, зелёную башню с круглыми часами, облака и арку из центра Мюнхена.

Трясущимися руками отложил смартфон на столик. Он звякнул о стекло. Уф-ф.

И вздрогнул от звука пришедшего сообщения.

«Ух ты, какая красота! Мне очень нравится. Где ты сейчас?»

«Дома. Сегодня выписали».

«А что у тебя вокруг? Хочу увидеть твою комнату».

Хм-м… А у меня вокруг всё такое… ну, обычное. Обычный стол, обычная лампа… Я пригляделся: на столе трещинка в виде звезды. Самая настоящая звезда! Как я раньше не замечал? Я сфоткал её и отправил. Подошёл к окну, где книжный шкаф и зеркало. В нём отразилось моё бледное лицо и отросший каштановый вихор надо лбом. Поднял глаза на потолок – там пристроился паук. Не настоящий, нет, наклейка. Вообще-то, раньше на потолке были планеты, но потом я их снял и наклеил паука. Он казался таким мощным – мохнатые лапы в разные стороны. В общем, паук мне нравился. Сфотографировал и его.

Так я всё рассматривал и фоткал. Фоткал и рассматривал. Я будто впервые попал в свою комнату. Очнулся уже за полночь.

Ответ получил утром:

«Вот это да, сколько всего классного! И какой нестандартный взгляд! У тебя точно талант. Умеешь найти интересное в обычном».

Я покраснел, будто меня отругали за что-то. Хотя на самом деле похвалили. София увидела… как бы это сказать? Меня – просто человека.

За время болезни я привык, что мы вместе. Что я – это прежде всего лёгочная гипертензия. Я свыкся с ней, стал одним целым.

«Привет, я Леон, и у меня неизлечимая болезнь». Она превратилась в мой ярлык, свойство личности. А София, ничего не зная о ЛГ, увидела меня самого.

Это было необычно. И круто.

Просто космически!

Когда-то давно у меня были друзья.

Из школы, из футбольного клуба. Но потом, когда я стал всё больше времени проводить в больницах, они куда-то делись.

Помню, как после постановки диагноза ко мне пришёл Бен. Мы с ним учились в одном классе и типа дружили. Мне показалось, что он не сам пришёл, а родители сказали: сходи к Леону, он же болеет. Бен всё время ёрзал, испуганно поглядывая на стол, где лежали упаковки лекарств. Спросил, что у меня за болезнь и когда я вылечусь. Я попытался объяснить, но он, по-моему, ничего не понял. И ещё больше испугался, когда я сказал, что моя болезнь неизлечима. Бен спросил, заразна ли она. Я ответил, что нет – дело в генетической аномалии, с которой я родился. Ему повезло, он родился здоровым. Бена это как будто не очень успокоило. Поэтому он быстро ушёл, даже убежал. Правда, оставил компьютерную игру, она классной оказалась. Там надо было город строить и от врагов его защищать. Я потом долго в неё играл.

Остальные и не приходили. Друзья из футбольного клуба, понятное дело, тоже не появлялись. Какой мне теперь футбол.

А больше у меня особо никого и не было. Только Логан. А теперь вот – София.

Ой, чего это я? Мы ведь общаемся всего ничего, пару дней. Но она уже видела мою комнату, прислала свои рисунки. Я, правда, такой стиль не очень понимаю, но промолчал. Одна картина мне жуть как понравилась! Набросок карандашом – собор в Мюнхене, как она сказала. Надо бы его найти, что ли… На крепость похож, и двери такие кованые, мощные.

Мы разговаривали обо всём. О погоде (София не любит дождь, но обожает солнце); о фильмах (у неё любимый «1+1», французский, взрослый, я такой не смотрел); о книжках (я люблю «Гарри Поттера», она, как оказалось, тоже). Разговаривали о море, на котором оба были всего один раз. София спросила, что я больше всего люблю из морского. Я ответил: коряги. Ну правда! Моя мама, например, с ума сходила от ракушек. Как маленькая их собирала. А мне нравились корявые деревья, выброшенные на берег. Они неправильные – ни одной прямой линии, но это тоже красиво, правда?

«Правда», – согласилась София.

Она не всегда быстро отвечала, и я мучился. Наматывал круги по комнате.

Мама глядела на меня с подозрением: все эти дни я почти не выходил. Но я не рассказывал ей ничего – ещё растревожится.

Обычно мы переписывались днём. По вечерам, когда я смотрел на лампу, у меня было такое настроение… В смысле, не было желания общаться. Но однажды я взял и написал ей в десять вечера:

«Что делаешь?»

София сразу ответила:

«Мороженое ем».

Я удивился – мороженое ночью!

«Серьёзно? А какое?»

«Вишня с шоколадом. Хочешь, угощу?»

«Спрашиваешь! Это же моё любимое».

«А ты что делаешь?»

«Тебе пишу. А больше ничего».

И вдруг от неё прилетела фраза, из-за которой по спине пробежали мурашки:

«Грустно, да?»

Как она узнала? Я колебался несколько секунд, потом написал:

«Да… есть немного. Как ты поняла?»

«Мне тоже бывает грустно по вечерам. Когда солнце садится и птицы замолкают. У нас возле дома сад, там много птиц. Но когда грустно, я знаешь что делаю?»

София часто вот так спрашивала и будто ждала подтверждения. Интересно ли мне, хочу ли я узнать? Мне, конечно же, было интересно.

«Что делаешь?»

«Начинаю день перебирать. Думаю, что было хорошего-приятного. И что хорошего будет завтра. Вот у тебя что было сегодня?»

Я задумался.

Походил по комнате, потрогал вещи. Что хорошего? Приятного? Да ничего! Ну ничего плохого, в смысле.

Но тут же пришло сообщение.

«„Ничего“ отвечать нельзя, найди что-нибудь».

Лучшим из хорошего у меня были её сообщения. Ну и обед вкусный.

Написал:

«Спагетти болоньезе».

«Молодец! А ещё? Назови не меньше пяти пунктов».

Ого, пять пунктов ей! Ладно.

«Играл в телефоне, перешёл на новый уровень. Солнце за окном светило и ветер дул, занавеска так красиво колыхалась. А ещё твои сообщения».

Бли-ин… зачем я это написал??

«Ой, и у меня из хорошего твои сообщения!»

И она прислала три весёлых смайла.

Тут меня словно кто-то под руку подтолкнул. И я выдал:

«А хочешь встретиться? Я нашёл твою энциклопедию с морскими животными. Могу вернуть».

И зажмурился. Даже телефон под подушку спрятал.

А-а! Что я наделал? Дотронулся руками до лица – оно горело. Щёки. Уши. Всё!

Я вскочил, заметался по комнате и выбежал вон.

В коридоре столкнулся с мамой.

– Сынок, всё в порядке? Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – пожал я плечами и хотел проскользнуть мимо.

Но мама не отстала. Завела разговор о пользе свежего воздуха и бла-бла-бла.

Я переминался с ноги на ногу и думал, заметит ли она мои красные щёки.

– Ты какой-то странный, – вздохнула мама, разглядывая меня. – Если плохо себя чувствуешь…

– Да нормально всё! – Я крутанулся на месте и убежал обратно.

Осторожно поднял край подушки. Лежит. Поднял телефон за угол и нажал кнопку включения.

Есть.

Ух ты! Сообщение!

Я выключил свет – так захотелось – и ме-едленно провёл по экрану.

«Конечно. Сама об этом думала. Тебе удобно завтра? Погуляем по городу, покажу тебе свои любимые места. Ты… гулять можешь?»

Я сглотнул. Желудок сделал кувырок.

Вот так просто?

Э-э…

И прежде, чем я успел что-либо обдумать, к Софии уже летело сообщение:

«Завтра – конечно. Во сколько и где?»

Утро пришло, как обычно, неожиданно. Спишь себе, спишь, ни о чём не подозреваешь, сон какой-нибудь видишь. И вдруг бах – утро. Рольставни подняты, в окно врываются гомон и щебетанье птиц. Ты открываешь глаза и понимаешь – всё. День наступил.

– Сынок, таблетки не забыл? – заглянула ко мне мама.

– Не-а, – буркнул я.

После возвращения из больницы я принимал лекарства без неё. Точнее, не принимал: новые таблетки отправлялись прямиком в мусор. Я сделал свой выбор, и это никого не касается.

– Что-то ты бледный. Хочешь чего-нибудь? Я в булочную заскочу.

– Круассанов. С ванильным кремом.

Терпеть их не могу, зато мама любит.

Вчера перед сном мы договорились с Софией встретиться в парке. На Одеонсплац есть малолюдный скверик, с ротондой в центре. Хорошо, что мне пока в школу не надо – целую неделю дали «на восстановление».

Наконец и за отцом захлопнулась дверь. Я стал собираться.

И вот тут меня накрыло. Это что, я типа на свидание иду?.. В жизни не ходил ни на какие свидания! И не планирую. Мигом вспотели ладони, а в животе что-то противно пискнуло.

Э, нет. С таким настроем я даже из дома не смогу выйти. Надо думать по-другому: это просто встреча. Обычная дружеская встреча. Мне ведь надо отдать энциклопедию. И всё. Отдам и уйду. Сразу. Ну раз так совпало, что мы в одном городе.

Значит, и наряжаться нечего.

И всё же в этот день я смотрелся в зеркало дольше обычного. Даже взял у мамы немного геля для волос. Он был похож на ягодное желе и пах соответствующе. Главное, не переборщить, а то и сам буду ягодами пахнуть. Фу.

Натянул футболку-поло светло-голубого цвета. (Я вообще люблю синий и голубой, все оттенки.) Затем джинсы и кроссовки – они когда-то были белыми. А сейчас… Ну и ладно. Мне ведь только книжку отдать.

Ой, на электричку «С-бан» опаздываю! Я пулей вылетел из дома. И только сидя в поезде вспомнил, что книжку-то забыл!

Вот тупица!!

Специально положил её на столик в коридоре. И не взял!

За окном мелькали станции, а я сосредоточенно подбирал слова. О чём говорить с Софией?

Что я вообще о ней знаю?

София Майзе, четырнадцать лет, как и мне. Любит фильм «1+1» и брусничный пирог.

(Интересно, в кафе на Одеонсплац есть брусничные пироги? Никогда не пробовал). Ещё она любит рисовать. А что, классная тема для разговора! Я рисовать не очень, только фотографировать «всякую ерунду горазд». Это папины слова.

Ерунду… Может, София так же думает? Хотя я уже много фоток прислал, и ей вроде нравилось. А вдруг что-то другое не понравится? Я сам, например?

Я поглядел в оконное стекло. Отросший в больнице чуб стоял дыбом от геля. Ну вот. Что теперь с ним делать? Я ещё раз посмотрел в окно. Сузил глаза: вид суровый и мужественный. Потом откинул голову назад и снисходительно улыбнулся. Типа, всё путём, крошка!

Рядом раздался смех. Оказывается, пока я корчил рожи, у меня был зритель – девушка напротив. Я покраснел и уткнулся в экран телефона. Но мельком бросил взгляд на её щёки – вдруг это София? Нет, ямочки не было.

Вот наконец и Одеонсплац. Выйдя из вагона, я понял, что опаздываю. Отправил сообщение: «Буду через пару минут». Проверил – не доставлено.

Эскалатор медленно полз вверх. С рекламных щитов улыбались счастливые пациенты стоматологов, уверенные в себе адвокаты и смеющиеся дети. Из будки на выходе уютно пахнуло кофе. Что-то я уже проголодался от волнения. Но вперёд – время поджимало.

Я побежал по эскалатору. Перед глазами поплыли сиреневые круги. Наконец я выбрался на поверхность и остановился, тяжело дыша.

Вокруг цвела весна. Солнце не жарило, как в июле, а ласково пригревало, будто спросонок. У выхода на клумбе цвели нарциссы и маки. Из всех цветов я больше всего люблю маки. Они такие яркие… Один мак – уже красота. И больше ничего не надо. Было бы время, я бы обязательно сфоткал эти цветы. Но я бежал в сторону ротонды, где мы договорились встретиться с Софией. И думал: а ведь я тыщу лет не бегал по-настоящему. С того момента, как стало хуже и я бросил футбол. А сегодня, надо же, бегу!

Только сердце снова заныло. Ну вот тебе раз. Я радуюсь, а оно… Предательское сердце!

Впереди показались круглая крыша и колонны.

Я остановился, тяжело дыша и уперев руки в колени. Ещё не хватало, чтобы София видела меня таким жалким, запыхавшимся. Мы никогда не говорили о моей болезни. Точнее, я не объяснял, что значит «легочная гипертензия». А она не спрашивала. Может, не хотела знать или в интернете посмотрела – и на этом всё.

Восстановив дыхание, я медленно подошёл к ротонде и заглянул внутрь. Днём здесь обычно никого не было. А по вечерам собирались любители латиноамериканских танцев и устраивали вечеринки в стиле латино.

Внутри было почти пусто. Только какой-то мужчина надевал широкую чёрную юбку. На лавочке аккуратной стопкой были сложены вещи. Среди них я заметил маленькую шапочку, какую носят, кажется, евреи.

Фу-уф, не опоздал.

Я глянул на экран телефона. Моё сообщение всё ещё висело недоставленным. Странно, сколько можно ехать через центр? Или, может, она и не в центре вовсе? Просто выключила телефон и решила не отвечать?

Пять минут опоздания. В голову полезли нехорошие мысли.

Я заложил руки за спину и принялся наматывать круги. А сердце, разгорячённое бегом, всё не успокаивалось. Колотилось в горле: ту-дун, ту-дун, ту-дун… Точно старый чугунный поезд.

Я обошёл ротонду три раза. Потом вошёл внутрь, сел на лавку и стал наблюдать за мужчиной. Он переоделся и теперь кружился в танце. Глаза его были полузакрыты, а в ушах виднелись наушники. На полу стояла большая золотистая чаша с деревянной колотушкой.

Мужчина танцевал, вокруг цвёл май, а я ждал.

Прошло ещё пять минут.

Я отправил сообщение:

«На месте. Жду тебя».

Потом изменил часы на экране телефона с цифрового формата на аналоговый. И стал смотреть, как движется по циферблату секундная стрелка. Так-так-так…

Кажется, ещё ни разу в моей жизни время не тянулось так безумно медленно.

Я сидел и смотрел, как ползёт секундная стрелка. И слушал сердце: ба-бах, ба-бах. От волнения или от бега оно билось не в груди, а выше. В голове, что ли?

Моё сердце.

Я всегда его чувствовал. Точнее, не думал о нём, пока был маленьким. Но, когда появились симптомы болезни, стал ощущать его постоянно. Оно напоминало о себе по-разному: болью, покалыванием, сжатием.

Иногда я даже сочинял что-то типа стихов:

Тук-тук,

Тук-тук,

Кто там?

Сердце.

Заходи,

Проходи,

Постучим

Вместе…

Дальше не складывалось.

У Софии вот другая история. Я думал, каково это: жить со знанием, что в тебе бьётся сердце чужого человека? Ведь он, этот чужой, тоже когда-то был живым? Ел, смеялся, ездил в троллейбусе, ждал встречи с кем-то. И сердце так же стучало, как у меня. А потом раз – и человека не стало. Как дома после пожара, например. Но сердце нашло себе новый дом. В Софии.

Если дела пойдут совсем плохо, мне тоже придётся делать трансплантацию. Только не сердца, а лёгких. И тогда чьи-то чужие лёгкие найдут новый дом – меня.

Но лёгкие это совсем не романтично. А вот сердце… Интересно, передаёт ли оно чувства прошлого хозяина? Ну или, не знаю, способности. Вдруг София стала по-французски разговаривать? Или, может, примеры миллионные в уме решать?

Но спросить её я не мог. На часах было уже двадцать минут первого, а я всё ещё сидел в ротонде. Танцор собрал вещи, переоделся в мятые штаны и ушёл. Состряпал обычное такое лицо, будто это не он полчаса кружился в юбке. А вдруг у него тоже пересаженное сердце и оно ему приказало: надевай юбку и танцуй!

Голова, ты о чём вообще думаешь?.. Да обо всём, лишь бы не о главном: София не пришла. И не придёт. Я это теперь точно знаю.

Снаружи накрапывал дождь. Казалось, что тучи сгустились прямо над ротондой.

Есть ли смысл ждать дальше? Я встал и зашагал по кругу. Потом снова сел и достал телефон. Мои сообщения по-прежнему висели непрочитанными.

Взгляд упал на сегодняшнее число.

Сердце подскочило, словно баскетбольный мяч, и затрепыхалось в горле.

Восемнадцатое мая.

Восемнадцатое.

Мая.

Я выпрямился и посмотрел на небо. Серый скучный цвет. Как та одежда, в которую переоделся чёрный танцор.

Я снова перевёл взгляд на дату.

День, когда ушёл Ш-Н.

Мама говорила, что это день памяти. Но почему именно сегодня, если человека помнишь всегда? Скорее это день, который разделил мою жизнь на «до» и «после». До восемнадцатого мая я был не один.

Я вцепился в телефон обеими руками и смотрел на дату.

Ш-Н был классным. А ещё… За то время, что я провёл в больнице, он стал мне настоящим другом. Приходил, разговаривал, подбадривал. При этом не жалел, нет. Говорил, что всё обязательно будет хорошо. И я ему верил.

Он был единственным, кому я верил. Ещё он говорил, что я и болезнь не одно и то же. Что я продолжаю жить и смогу найти что-то любимое, кроме футбола. «Плавание, например», – предложил я. И он обрадовался. Ответил, что с плаванием у меня обязательно всё получится. И ведь получилось! Я пошёл в бассейн и поплыл на второй день.

Он относился ко мне не как к больному, которого нужно кормить с ложечки, пичкать лекарствами и утешать. Я не хотел быть таким. Я хотел быть как все. И если уж не футбол, так плавание. Или скалолазание. Или… не знаю что. Когда он узнал, что я играю на гитаре, сказал: «Ого!» И посмотрел с уважением. Я это «Ого!» запомнил. Это было такое «Ого!» – о-го-го какое «Ого!».

А потом Ш-Н не стало. Я тогда ещё даже не выписался. Помню, как он говорил, что это пустяковая операция. Надо просто подождать, и через неделю он вернётся.

Но не вернулся. Совсем. Никогда.

Мама случайно увидела некролог в интернете. Пара строчек о том, где Ш-Н работал, что сделал. И фотография. На ней он был чужим. Не моим Ш-Н.

И всё.

Тогда я впервые подумал, что это не я неправильный. Это вокруг всё как-то неправильно устроено. Потому что если б правильно, то он бы жил. Так ведь? А он – нет.

А ещё я остался один. Тогда-то и нашёл Логана.

Логан! Надо ему написать.

Стрелки поднялись наверх. Я вышел из ротонды и, еле передвигая ногами, побрёл к станции метро. Дождь лил всё сильнее, но я не замечал его. Сердце всё ещё билось в горле.

Я доковылял до станции, спустился на лифте под землю и повалился на первую попавшуюся скамейку. Руки с жадностью нащупали твёрдую поверхность – холодное железо.

Так, Логан.

Я вытащил смартфон и написал:

«Хей, братан. Как дела?»

На самом деле меня совсем не интересовало, как у него дела. Просто я хотел кому-то рассказать, что София не пришла и не отвечает на сообщения. И что сегодня день памяти Ш-Н.

Логан ответил почти сразу.

Мы начали перекидываться сообщениями, и я всё ему вывалил.

«Слушай, брат, ну-у… а чего ты хотел?»

Я впился глазами в экран. Ну всё. Сейчас он мне скажет то, что я и так знаю. Но боюсь признавать.

«Канеш, после ТС сердца живут лет десять. Но таки живут. А если повезёт, то и дольше. Кучу лекарств принимают. Не сахар, но какая-никакая жизнь. А у нас с тобой, брат, другое дело. Мы – ошибки. Ошибки природы, если хочешь. Наш код вышел плохо. Кривой чувак его писал. Может, поиздеваться решил. Так что не жди ничего, никаких милостей от жизни. Ошибку в коде не исправить, брат. И она это поняла, Синдерелла твоя. Потому и не пришла».

Я прочитал это сообщение раз десять, наверное. Поезда приходили и уходили, люди запрыгивали в них и уезжали. А я сидел и перечитывал. Сердце билось в голове. В ушах, в глазах, во рту.

Ошибка… У меня ошибка в коде. Я сам – ошибка.

Шаг. Второй.

Нужно собраться, впереди лестница. И пусть это всего лишь спуск, но как же тяжело…

Шаг, ещё шаг…

Зачем вообще эти шаги? Кому они нужны? Мне – нет. Мне вообще ничего здесь не нужно. Шаг, ой, качнуло-то как…

Сердце продолжало гулко отсчитывать удары в голове, гудя и звеня, как колокол.

Интересно, что чувствуешь, когда умираешь? Наверно, в моём случае это будет просто боль от нехватки кислорода. Или сердце разорвётся.

Когда я лежал в больнице, там была одна тётенька, тоже с лёгочной гипертензией. Взрослая уже, кажется, Зои её звали. А когда меня выписывали, Зои умерла. Мама мне об этом не рассказала, но я случайно услышал разговор медсестёр.

Интересно, как это будет у меня? И как скоро?

С огромным трудом я добрался до дома. К себе на второй этаж подняться не смог, повалился на диван в гостиной. Хорошо, что никого не было.

Так и буду лежать здесь, пока Мироздание меня не подберёт. Мироздание – слово Ш-Н. Он не верил в бога, а говорил «Вселенная» или «Мироздание». А ещё говорил: «Для чего-то мы здесь, Леон, для чего-то Мироздание дало нам этот шанс – пожить на прекрасной Земле…»

Ой, кольнуло в груди! Что, уже начинается?..

Нет, это я грудью на телефон надавил, который лежал в кармане. Вытащил его, включил…

А там было такое, от чего мир завертелся с бешеной скоростью. Я даже за диван ухватился, чтобы не улететь в космос. Прямиком в это самое Мироздание.

Там было сообщение.

От Софии.

Мне вдруг резко расхотелось куда-то исчезать. Захотелось сесть. Выпрямиться. И вообще, я вдруг понял, что с самого утра ничего не ел. Даже малюсенькой крошки во рту не было!

Я бросился на кухню и стал хлопать дверцами шкафов, искать пропитание. Как древний человек какой-то! Нашёл хлеб – чёрный, вкуснющий, с семечками. Мм! Отрезал огромный кривой ломоть и намазал таким слоем масла, что это было скорее масло с хлебом, а не наоборот.

Вернулся в комнату, снова взял телефон и, громко чавкая, прочитал сообщение вслух:

«Леон, прости, пожалуйста! Я так хотела с тобой встретиться, даже одежду с вечера приготовила! Но сегодня утром выяснилось, что у меня обследование, и очень рано. А телефон я забыла впопыхах. Ты меня ждал, да? Прости ещё раз, пожалуйста. Как я могу загладить вину?»

Я жевал своё масло с хлебом, смотрел на эти строчки, и в животе что-то булькало и бурчало. Кажется, от счастья. А может, живот просто был рад, что я наконец положил в него еды.

Я не знал, что ответить.

Кому верить? На одной чаше весов был Логан с его «ошибкой в коде», на другой – сообщение от Софии.

Я думал и жевал, жевал и думал. Сердце вроде успокоилось, спустилось обратно в грудную клетку. Клетку, хм. Смешно звучит. Сердце живёт в клетке. Как-то это… неправильно, что ли. Но моё сердце сегодня точно из клетки выбиралось.

Устав думать, я написал:

«Да, ждал. Ничего, всё ок».

Она тут же ответила:

«Ты сможешь приехать ещё раз? Только я всю неделю на обследования кататься буду. Может, на следующей?»

На следующей…

«Да, давай».

На следующей?! Это же целую вечность ждать!

На меня вдруг навалилась страшная усталость. Стало трудно жать на кнопки телефона. Будто сверху кто-то накинул тяжёлое ватное одеяло – и придавил.

Я убрал остатки еды и, пошатываясь, стал подниматься по лестнице.

Оу, вот это было реально нелегко!

Но я дошёл до комнаты. Повалился на кровать. И заснул, сжимая телефон в руке.

Как я ужасно устал за это утро!

Проснулся непонятно когда. В комнате плавал полумрак. Сложно было понять, сколько я проспал.

Оказалось, всего два часа.

На экране светилось новое сообщение. Я аж подскочил. София? Нет, это был Логан.

«Хей, как дела? Слушай, я тут подумал: если будут предлагать „Ремо“, не соглашайся. Еду сейчас из больнички, боль адская».

Ремо? А, это «Ремодулин», он рассказывал.

Я спросил, почему больно.

Ответ пришёл быстро:

«Это такая штука, которая ставится подкожно и впрыскивает лекарство. Само по себе норм, но место каждый раз воспаляется, достало уже. Короче, мрак».

Подкожно? И нужно менять место? Уй.

Я поёжился. Да я счастливчик, что все мои лекарства можно глотать! Спросил:

«А что с таблетками?»

«Не помогают уже».

«А „Уптрави“?»

«Тоже не вариант».

Я помедлил – и рассказал ему, что ответила София. Но Логан продолжал гнуть свою линию:

«Враньё. Просто она не знала, как выкрутиться. А потом повторится то же самое, вот увидишь».

Я откинулся на подушку. И долго лежал, уставившись в потолок.

Кому ещё я мог рассказать? Ш-Н, конечно, но его со мной не было. И вообще нигде на земле. Маме не стоило, она и так из-за всего переживает: вчера два часа мучила расспросами, почему я так мало ем.

Отцу? Ни за что. С тех пор как я бросил футбол, частенько ловил на себе его взгляд. Так смотрят на бездомных котят или щенков. Брезгливый такой взгляд. И жалостливый одновременно.

Я повернулся на бок.

Телефон снова тренькнул. Опять Логан?

Я включил экран.

Это была София.

«Как ты там?»

И я в который раз удивился, насколько она чувствует моё настроение. Будто волшебница какая-то, честное слово!

А ещё в сообщении была ссылка на музыку. Композитор Людовико Эйнауди, альбом Underwater. Я такого не знал. Но надел наушники и включил.

И вдруг всё стало хорошо. Музыка была такая ясная, лёгкая, словно золотистые закатные облака. Мягкие и воздушные. И сам я вдруг ощутил себя невесомым – держите, сейчас улечу!

Все проблемы остались позади. «Ремо», Логан, сердце… Я пробил головой потолок и полетел в небо. Парил там, пока музыка на кончилась.

«Спасибо», – написал я.

«Понравилось?»

Я не стал ломаться и честно ответил:

«Очень. То, что нужно сейчас».

Хотел ещё спросить, не фея ли она, но постеснялся. Это выглядело бы совсем глупо и по-детски.

Мысли о Софии прочно поселились во мне, будто нашли свой дом. Знаете, так бывает, когда очень сильно чего-то хочешь. Помню, как я хотел умные часы. Ну, такие, со всякими выкрутасами: фото, шагомер, звонки. Потом так же сильно хотел профессиональный футбольный мяч. Он мне даже снился: чёрно-белый, блестящий, упругий. Гитару сильно хотел.

А теперь вот ничего из вещей не хочется. Только увидеть Софию.

«Доброе утро», – писал я ей и присылал фотку какой-нибудь мелочи. Утренние розовые облака. Косой солнечный луч, упавший на подушку. Пылинку, танцующую в углу. Точнее, это для всех были мелочи. («Ой, пылища какая, пора убираться», – всплёскивала руками мама).

А София меня понимала. И восхищалась всем, что я присылал. Да-да, именно восхищалась.

«Ух ты! Это ты сам нашёл? Как здорово! Ещё!»

И я находил. И фоткал. И отправлял.

Мне нравилось её восхищение. Никто в мире со мной так не говорил!

А София – да.

Может, всё дело было в нашей «сонастроенности», как она однажды выразилась. Слово-то какое нашла! Она вообще была очень умная, эта София. Иногда могла на латыни что-нибудь написать. Или на французском. Я ни черта не понимал, но не боялся спрашивать. Она объясняла. Без этого вот: «Ты что-о, не знаешь?»

Всегда просто и понятно рассказывала.

Мы снова разговаривали о её картинах. Оказывается, у Софии скоро будет выставка!

Как у взрослой!

Она даже прислала ссылку на сайт с информацией и фотографиями нескольких картин. Я полез смотреть. Действительно, через неделю в Райтхалле – и написано, как проехать.

С ума сойти!

У меня с живописью вообще сложно. Деталь какую-нибудь сфотографировать – это пожалуйста. Понимаю. А все эти моне, ван гоги, кувшинки, чёрный квадрат – не понимаю, хоть тресни.

Хотя вот мы ходили с классом на экскурсию, там «Синий конь» Франца Марка висел – мне понравился. Потому что он как настоящий. Даже характер видно. Не бежит, не скачет, а задумался и голову опустил. Совсем как человек.

А у Софии всё по-другому. На одной картине был нарисован ярко-оранжевый круглоголовый малыш. Его с двух сторон поддерживали два ангела. На другой – такой же ангел летел над городом, а в окно на него смотрела девочка.

Я в ангелах не очень разбираюсь, если честно. Но Софии, конечно, ничего не сказал. Просто восхитился:

«Выставка! Ух ты!»

«Хочешь прийти?»

«Спрашиваешь! Конечно, хочу».

Это была чистая правда.

Потом она долго не отвечала. Может, целых два часа. Или даже больше.

Я весь измаялся, не знал, чем заняться. Даже рассердился на себя. Жил же я как-то раньше без неё? Гулял, ел, играл, читал. Все делал без неё. А теперь стал как будто зависимый. Что, реально не могу выжить пару часов без сообщений?

До того я на себя разозлился, просто жуть! Оделся, схватил куртку и вылетел за дверь. Ну это, конечно, громко сказано. Вылететь я при всем желании не смог бы. Скорее, вывалился.

И ещё написал Логану.

Он стал спрашивать, что и как.

Пока ехал на автобусе до метро, рассказал ему про выставку Софии.

«Трепыхание мотылька у огня», – ответил Логан.

«Как это?»

«Она думает, что сможет так всё удлинить. Отсрочить. Не получится. Все мы под колпаком. Дёргаться бесполезно».

Мне сразу стало душно, захотелось выскочить на ближайшей остановке.

Огляделся по сторонам. А куда, собственно, я еду? В центр?

Или…

Или куда глаза глядят. Хорошо, что от школы я пока освобождён, а дальше, как сказала мама, посмотрим. Правда, я должен сидеть дома рядом с кислородным баллоном. На случай, если вдруг станет плохо. Но я был уверен, что дома мне и будет плохо. Хотя усталость я чувствовал постоянно – и в автобус залез не без труда.

Сейчас самый главный вопрос – куда я еду?

И я поехал… просто куда-то. В центре сделал пересадку на незнакомую ветку. Куда вообще ни разу не ездил. Вышел на станции, название которой впервые услышал. И пошёл вперёд. Точнее, ноги меня понесли, а сам я мыслями витал далеко.

Почему Логан назвал картины Софии трепыханием мотылька? А то, что я вижу прикольные моменты и хочу сразу их щёлкнуть, – трепыхание? Логан не знал о моём увлечении. О нём вообще никто не знал, кроме Софии и родителей. А я не понимал, как описать его как следует. Ну, интересное что-то замечаю. Фоткаю. И всё.

Так я шёл весь в своих мыслях, бездумно поворачивая то направо, то налево. Иногда останавливался, чтобы перевести дух – стараясь не думать о том, что будет, если мне вдруг станет плохо посреди улицы.

И вдруг из-за деревьев в конце улицы на меня глянуло что-то большое.

Два полукруглых окна – как два глаза. И ещё два. Выступ стены из серого камня, местами более светлого, кое-где потемневшего.

И только подойдя ближе, я увидел собор полностью. Он показался мне очень красивым. Вообще этим словом красоту не опишешь, но других в тот момент у меня не было.

Посередине круглая башня, выпуклая такая. А вокруг луковки – маленькие, зелёные – тянутся вверх, к небу. Я ничего подобного раньше не видел.

Вру! Видел! На картине Софии! Эти самые луковки! И меня потянуло вперёд.

Я шёл, не глядя под ноги, один раз чуть в фонарный столб не врезался. Оп! Обошёл, не отрывая взгляда от этой громадины.

Собор был похож на круизный лайнер в море. На вековую сосну в парке. На динозавра в мире насекомых. Вот какой!

Наконец я увидел двери. Высокие, обитые кованым железом синего цвета. У меня даже мурашки по телу пробежали, когда я подумал, что можно зайти.

Но нет. Не решился.

Обошёл кругом. Слева змеилась обычная улочка, на ней стоял обычный дом. И я остро позавидовал жителям дома: какой-нибудь мальчишка или девчонка моего возраста каждый день бегает в школу или на спорт мимо этой громадины. И, может, даже не замечает её. Или ругается: вымахала тут!

Я заметил боковой вход. Дверь также была обита железом, но выглядела поскромнее.

Поднялся по ступенькам, потянул за ручку – тяжеленная!

Открыл. Помедлил – и проскользнул внутрь.

Я вообще церкви не очень понимаю. Это мама любит, хоть и говорит, что не верующая. Но обязательно заходит и свечки ставит – «на всякий случай, вдруг там кто-то есть».

Я думаю, что там никого нет. Был бы, он бы помог, так? И в Иисуса Христа я не верю. Точнее, верю, но по-своему. По-человечески. Что был такой человек хороший, много добра сделал, людей исцелял. Потом умер, и о нём придумали историю: сын Божий, чудеса творил и всё такое.

Внутри было пусто и тихо. С высокого сводчатого потолка на длинных шнурах спускались лампы. «Церковь Святого Бенно» – прочитал я на доске. Был, оказывается, такой святой, Бенно Мейсенский, жил в одиннадцатом веке. Покровитель рыболовов и ткачей. Часто изображался с рыбой и ключами. Потому что, по легенде, он приказал бросить ключи от собора в Эльбу, а какой-то человек нашёл их в рыбе и вернул. Я перечитал два раза, но не очень понял всё это – и пошёл вперёд, к алтарю.

Справа и слева от меня высились скульптуры святых в длинных одеждах. Посередине собора темнели лавки и всё остальное, что бывает в таких местах.

И никого. Я никогда не бывал в церкви один. Ну на экскурсии, понятно, с группой или с мамой, а тут – вообще один.

Почему-то хотелось ступать тише. И втянуть голову в плечи. Но я, наоборот, плечи расправил. Кого мне бояться? Все эти святые вокруг – неживые.

Я дошёл до алтаря, полюбовался на витражи и повернул налево. Из окна падал свет, фигура Девы Марии с младенцем была полностью освещена. И подставка для свечек тоже, не знаю, как она называется. Я сел перед ней на деревянную скамью и огляделся. Украшенные позолотой нижние арочные окна были глухие, без стёкол. Внизу на скамьях виднелись крючочки – наверное, для сумок. В конце каждой скамьи лежали книги. Скорее всего, для чтения молитв.

Молитв я никаких не знал, да и вообще – о чём можно просить бога? Если бы он был.

Разве только вылечиться?

Да.

Я бы хотел немного пожить здоровым. Чтобы снова в футбол играть и на велике ездить. И никаких лекарств. И чтобы папа смотрел на меня нормально. Не так, как сейчас, будто я раздавленное насекомое. А весело и с усмешкой. Как раньше, в общем.

Я порылся в карманах, поискал мелочь. Сейчас даже свечку поставлю, как мама. Сколько там? Я подошёл к подставке для свечек – нужно пятьдесят центов. У меня было только двадцать. Монетка громко звякнула о железное дно ящика. Я бросил в него ещё пару сухих листиков. Зачем богу деньги?

Я взял одну свечку из коричневого пластика: низенькую и широкую, наполненную желтоватым воском. Зажёг её от большой свечи, горевшей рядом, и поставил. Потом подумал и зажёг вторую. Пусть у Софии тоже всё будет хорошо и живёт она сто лет.

Я снова сел на скамейку. Слева стоял большой стенд, а на нём – вырезанные из бумаги барашки с фотографиями детей. Наверно, тех, кого крестили в этой церкви. Или кто сюда ходит. Я стал разглядывать этих барашков, и вдруг…

Так и подпрыгнул!

По церкви прокатился гул, будто наверху вздохнул кто-то большой и могучий.

Что это?

Гул затих. А потом началась музыка.

Вот я тупица! Это же орган!

Я слышал орган всего один раз, не помню уже, в какой церкви. Звучал он торжественно и мрачно, местами даже пугающе.

А сейчас… Музыка была такая светлая, лёгкая. Я представил себе воздушный шарик, поднимающийся в небо. Он летел всё выше и выше. Я закрыл глаза и вообразил, что этот шарик – я сам. Сидел и слушал. До-олго. Может, полчаса. Или даже целую вечность.

Совсем один. Точнее, не совсем – с музыкой.

А на выходе меня ждало кое-что фантастическое. Я решил обойти собор вокруг. Оказалось, что главный вход находился с обратной стороны. И возле него я увидел такое, что чуть не упал. В прямом смысле.

– Этого не бывает! – сказал я себе и потёр глаза.

Перед главным входом в церковь я увидел большого – почти с меня размером – нарвала.

Примерно такого, каким его рисовала София.

С длинным бивнем-шпагой и поднятым кверху хвостом.

Я подошёл и потрогал круглую спину. Поверхность, покрашенная серебристой краской, нагрелась на солнце. На конце бивня виднелся какой-то знак.

Что это?

И тут до меня дошло.

На самом деле это была рыба с ключом во рту – символ святого Бенно! На краешке ключа – вензель. Вот как всё просто.

Ну и что!

Для всех рыба, а для меня – нарвал. Личный! Остальные пусть думают, что это символ святого, а я знаю – он мой. И Ш-Н. И немножечко даже Софии.

Я вдруг почувствовал, что сейчас лопну. Всего этого было слишком много для меня одного. Ужасно хотелось поделиться.

И с кем?

Я сделал фото рыбы-нарвала, главных ворот и крылатых монстров на башнях. Задумался, кому отправить. Первым в контактах у меня значился Логан. Тут я остановился, даже головой помотал. Нашёл в списке другого человека – и отправил все фотографии одним махом.

«Смотри, какая красота. Правда?»

«Мне тоже нравятся такие места. В них чувствуешь что-то такое… особенное. Очень хорошее. А ещё они дают ответы на многие вопросы. Не пробовал?»

«Как это?»

«Просто задаёшь вопрос в этом месте. И ждёшь ответа».

«Какого ответа?»

«Любого знака от Вселенной. Чего угодно. Футболка с надписью, вывеска, реклама, кто-то мимо прошёл и что-то сказал… Люблю в это играть. И ты попробуй!»

Я всё ещё стоял возле нарвала. Точнее, рыбы с ключом. Но для меня это был нарвал.

Как она там написала… Задать вопрос?

Ну, попробую. Только как уместить всё, что у меня в голове, в один чёткий вопрос? В мозгах омлет какой-то! Так, надо сосредоточиться… Чего я не знаю?

И вдруг в голове вспыхнули буквы! Такие красные, словно неоновая реклама на магазине.

«Что мне делать?»

Именно этого я и не знал.

Что делать с этой странной жизнью, которую кто-то криворукий подарил мне. Зачем – тоже неизвестно. Но сначала – что делать.

Я стал ждать.

Солнце скрылось за тучами. Вокруг не было ни души. Собор серо-белой громадиной возвышался за спиной.

Прошло пять минут. Я медленно обошёл нарвала.

Ерунда какая-то. Ни надписей, ни футболок. И людей нет.

Прикоснулся рукой к серебристому хвосту – прощай, друг! – и побрёл к метро. Идти было легче, чем утром.

Я старательно вертел головой по сторонам. Вдруг ответ ждёт на вывеске? Но вокруг, как назло, ничего интересного не было. Сплошные рестораны: перуанская, индийская, мексиканская кухня. Парикмахерская «Мистер и миссис Стайл».

И вдруг почти у самого метро на меня кто-то налетел со спины. Чуть с ног не свалил!

– Бергман! – крикнули мне в самое ухо.

– Что?

Я растерянно оглянулся. Передо мной стояла высокая девчонка и близоруко щурилась.

– Бергман? – неуверенно протянула она. Вглядевшись, прикрыла рот ладошкой. Прыснула от смеха и, пробормотав извинения, скрылась в толпе.

В кармане завибрировало. Я вытащил телефон.

«Ну что, получил ответ?»

«Получил. Только очень странный».

«Как это?»

«Бергман».

«???»

«Или это был не ответ».

«Ну… Он хоть как-то отвечает на твой вопрос?»

«Вообще никак».

«А какой был вопрос, если не секрет?»

«:))) Что мне делать?»

«И ответ – Бергман?»

«Ага».

Я спустился в метро, сел в поезд и откинулся на сиденье. Что-то я стал быстро уставать. Наверное, потому, что не принимаю новое лекарство. Ну и ладно. Ведь даже Вселенная не хочет отвечать на мои вопросы.

Я уже доехал до дома, когда получил новое сообщение от Софии.

«А ты знаешь про Антона Бергмана?»

Я написал «нет» и открыл входную дверь.

«Поищи в интернете – удивишься».

Но поискать я не успел. Зашёл в квартиру и сразу понял: что-то не так. И этим «не так» была мамина сумка. Даже не сама сумка, а то, где она лежала…

Она валялась на полу. С расстёгнутой молнией, будто с открытым ртом. Оттуда выглядывали чёрная ручка зонтика и кошелёк из крокодиловой кожи.

Хм.

Мама не бросает сумки на пол. Это может сделать отец, а мама – никогда. Она аккуратная.

В воздухе запахло катастрофой.

– Мам?

Я скинул кроссовки и метнулся в комнату.

Она стояла у окна с бумажным носовым платком в руках.

– Что случилось?

Мама медленно обернулась и посмотрела на меня. Её глаза блестели от слёз.

– Иди сюда, – проговорила мама и притянула меня к себе. Волосы, рассыпанные по плечам, пощекотали мне шею.

– Надеюсь, ты аккуратно принимаешь лекарства?

О чёрт! Как она узнала?

Я отстранился и заглянул маме в глаза. Но в них была только тревога – и никакого укора.

– Помнишь близняшек? Альфию и Гулию? – Мама подняла руку с платком и промокнула глаза.

– Близняшек? – Я наморщил лоб.

– Когда мы первый раз лежали в больнице, еще в кардиоцентре, там была семья из Аахена. Гулия с давлением под восемьдесят. И мама лежала с ней, такая маленькая, беленькая.

Я не помнил никакой Гулии и тем более её мамы.

– Так вот. Гулии больше нет. Отправилась на радугу.

Повисшее молчание было оглушительным. Я медленно отошёл и рухнул на диван. Стоять больше не мог.

– Тебе плохо?

Мама мигом забыла о своих переживаниях и кинулась ко мне.

– Н-нет… просто…

– Вот я дурында, не стоило говорить!

Мама села рядом. Помолчала, покрутила платок и подняла на меня заплаканные глаза.

– Они не успели. Точнее, не стали.

– Что не стали?

– Ставить её в лист ожидания на трансплантацию.

– Почему?

– Не знаю. Возможно, потому, что в семье уже есть один инвалид. Папа – колясочник. И они не стали бороться. Понадеялись на чудо.

Я попытался собраться с мыслями.

– Не понимаю этого. – Мама готова была снова заплакать. – Как можно бездействовать? Ведь есть выход! Да, пусть трудный и не дающий гарантий, но есть! Знаешь, я бы никогда так с тобой не поступила!

– Ма-ам…

Это было невыносимо. Хотелось убежать куда глаза глядят.

– Ну серьёзно! – Она шмыгнула носом. – Добровольно сложить лапки… Как можно? Не понимаю…

Я чуть помолчал, потом осторожно спросил:

– Ты на связи с той мамой?

– Да, как только прочитала пост, сразу прислала ей соболезнование. Но она не ответила.

– А эта… вторая девочка?

– Альфия? Даже думать не хочу, каково ей. Они всегда были вместе. Так и стоит перед глазами фотография: близняшки спиной у окна, в одинаковых голубых платьях, как у принцесс…

Мама не договорила и прижала платок к глазам.

Хлопнула входная дверь.

Отец.

Я вздохнул с облегчением.

«А как ты вообще себе это представляешь?»

«Что? Смерть?»

«Ну да».

«Это просто другая форма».

«В каком смысле?»

«Я верю, что мы живём вечно. И только меняем обличья».

Ничего себе! Иногда, когда мы разговаривали с Софией – особенно по ночам, – у меня мурашки по телу бегали. Казалось, что я говорю не с девчонкой моего возраста, а с кем-то взрослым.

Надо же. Обличья!

«Сейчас я в обличье человека. А в следующей жизни буду кем-то другим. А ты что думаешь?»

«А я думаю, что смерть – это просто бах по лампе. И темнота».

«Наверное, немножко страшно так думать».

«Да».

Я не боялся ей такое сказать. И кажется, мог вообще всё-всё рассказать. Наверное, потому, что не видел её перед собой. Если бы увидел, постеснялся бы и промолчал.

«Ты думаешь иногда, почему это случилось с нами? Почему именно мы?»

«Конечно. Я много думала об этом. Правда, раньше. Сейчас уже не так часто».

«И что ты решила?»

«Мы же не знаем всего. А вдруг нам суждено что-то необычное?»

«В каком смысле?»

«Ну, как Нику Вуйчичу, например».

«Кто это?»

Вместо ответа она прислала название книги: «Жизнь без границ» Ника Вуйчича.

Я тут же нашёл её в поисковике.

С экрана на меня смотрел улыбающийся человек без рук и ног. Я прочитал аннотацию: «Австралийский писатель и меценат, мотивационный оратор, рождённый с синдромом тетраамелии – редким наследственным заболеванием, приводящим к отсутствию всех четырёх конечностей…» Этот Ник считал, что его миссия – помочь людям найти путь. Потому что сам он научился жить со своими особенностями. Хотя очень расстраивался из-за них в детстве. Теперь он вдохновлял людей на поиск смысла жизни – и на развитие способностей заодно.

Я сидел как оглушённый. У человека нет рук и ног, а он выступает, пишет книги и вдохновляет других!

В ту ночь я почти не спал. Проснулся утром поздно, все уже разошлись. Спустился завтракать. Жевал бутерброд и продолжал читать про Ника Вуйчича. И всё больше и больше удивлялся. Ведь он не какой-нибудь святой из Средневековья. Он наш, современный. Живой. Успешный. Книжки вон пишет. Семья у него, дети!

А я?

Вдруг стало жарко. Я кинулся открывать окна по всему дому. Внутрь влетел свежий ветер, хлынуло солнце, и я зажмурился.

Этого показалось мало. Я дёрнул на себя дверь в сад, но выходить не стал. Уселся на ступеньке, привалился плечом к косяку. И стал смотреть на зелёную траву, на сиреневые стрелки лаванды, на красные маки, которые после стольких лет стараний выросли у мамы.

Вот это всё, что меня окружает, – разноцветное, пахнущее солнцем и близким летом. Оно есть. И я есть. Да, какой-то не такой. Неправильный, с ошибкой. Но всё равно есть. Могу, например, дотянуться и потрогать лаванду. Даже шмеля могу поймать, если захочу. Я слышу, как поют дрозды, чувствую запахи. Вот дымком пахнуло: сосед собрался мясо жарить.

Я вижу всё это вокруг. А ещё могу сфотографировать, руки-то есть! И, например, показать Софии. Она увидит, порадуется вместе со мной. И скажет: ух ты, у вас целый сад!

Вот именно. Ух ты.

Тут мне стало даже как-то стыдно. Нику было намного труднее, чем мне. А я отказываюсь лечиться. И вообще – дела у меня нет. Цели нет. У Ника была цель, сто процентов. Он учился, университет окончил. Я бы тоже, наверно, смог, если бы захотел. Ну и ладно, ставил бы эту штуку подкожно, о которой Логан говорил. Но главное – учился бы. И чем-то интересным занимался.

«А как же близняшки?» – шепнул мне внутренний голос.

«Они отказались», – вскинулся я.

Не сами, конечно. Они маленькие, выбор сделали родители. Понадеялись на чудо, как сказала мама.

«А ты? Ты-то уже не маленький! И сам отказался?» – съехидничал тот же голос.

Я сердито дёрнул головой.

Отказался я или нет?

Вспомнился Логан:

«Всё бесполезно. Нам уже ничего не поможет».

От этого стало так тоскливо. Будто под воду нырнул и там остался. Без воздуха. Или застрял в душной комнате, без окон и дверей.

Я встал. Хватит думать! А то голова взорвётся. Вот так – бум! И всё.

Пошёл на кухню, стал делать чай. И салат. Такой, где много всего: помидоры, огурцы, тунец, лук. Закинул в салат всё, что нашёл в холодильнике. И смотрел будто со стороны, как я его делаю. Беру огурец – сам беру, сам режу. Решил – и делаю. Могу. И вообще много чего могу.

Мысли снова и снова возвращались к Нику Вуйчичу. Он решил и стал о-го-го. А я кто? Никто вообще. И собираюсь оставаться никем.

Вот так, добровольно?

Когда мама вернулась с работы, она очень удивилась салату. И обрадовалась. Ужин вышел таким… Как раньше, до моего диагноза. Папа шутил даже, мама смеялась.

…А ночью мне стало плохо.

Я проснулся от стука. Кто-то долбил в дверь моей спальни. Настойчиво так, нагло.

Ту-дух… Ту-дух.

Я поднял голову и прислушался. Звук шёл будто изнутри. Может, соседи? Родители?

Случилось что?

Ту-дух… Ту-дух…

Хотел встать – и не смог. Казалось, кто-то обмотал вокруг моей шеи ватное одеяло. А угол одеяла засунул в рот.

Да что вообще происходит?

Ту-дух… Ту-дух…

И вдруг я понял.

Это были не соседи. И не родители.

Это стучало моё сердце. Тяжело, через силу.

Так, только без паники. Что положено делать в таких случаях?

Сердце продолжало грохотать, мысли путались. Я дышал открытым ртом, как выброшенная на песок рыба. Рыба… А у неё во рту ключ.

Точно! Ключ, тьфу, кислород!

Вот я дубина!

Просто мне нужен дополнительный кислород. Вон и концентратор в углу. Надо только до него добраться. Но как? Если я даже пошевелиться не могу.

Телефон!

А, чёрт, оставил вчера на столе! Рядом нет.

Я представил, как начинаю задыхаться. Как ловлю ртом воздух. Как пытаюсь закричать. Но никто не слышит. Это вам не больница, где в сестринской все показатели на большом мониторе. А пациенту можно просто нажать красную кнопку тревоги…

Тук-тук,

Тук-тук,

Кто там?

Сердце.

Заходи,

Проходи,

Постучим

Вместе…

Что это у меня в голове? Неужели те стихи? От недостатка кислорода, видимо.

Разыгралось сердце,

Рассмеялось.

За воротами на воле

Разгулялось.

Я свесился с кровати вниз головой. Единственное, на что был сейчас способен. А в голове продолжали пульсировать слова:

Тук-тук

Тук-тук,

Кто там?

Беда.

Не пущу.

Закроюсь.

На засов.

Навсегда.

Тук-тук. Тук-тук.

Не пускаешь?

Ха!

Что-то кольнуло в груди.

Сердце с бедою повстречалось.

Сердце с бедою обвенчалось.

Тук-тук.

Тук.

…Тишина.

Глу-ха.

Навсегда.

Скрипнула дверь.

– Леон, что случилось? Я услышала какой-то стук…

Мама включила настольную лампу, увидела меня, висящего вниз головой с открытым ртом, и тихонько вскрикнула:

– Кислород!

Она подкатила синий чемоданчик на колесах, ловко вставила шланг и быстро надела мне на голову канюли.

Уф…

– Дыши… просто дыши… сейчас всё будет хорошо. Где датчик?

Я не мог говорить. Я просто вдыхал и выдыхал. И только это имело значение.

Люди даже не представляют, каким сладким может быть кислород!

Я дышал, казалось, всем телом. И чувствовал, что с каждым глотком в голове всё больше проясняется. Уходит шум. Утихает страх.

Вдох – выдох… Вдох – выдох…

Мама поставила датчик мне на ногу. Обычная синяя ленточка на липучке, а к ней приделан маленький аппаратик. Он передаёт данные в приложение на телефоне. Вот и всё.

– Вот и всё… Вот и всё… – Мама гладила меня по руке.

Утром мы поехали к доктору Картошке. Рентген, УЗИ сердца, кровь, анализы.

Я во всём этом не участвовал. Будто не меня кололи шприцем, надевали датчики, мазали гелем и просвечивали лучами. В голове крутились строчки, пришедшие ночью:

Сердце с бедою повстречалось.

Сердце с бедою обвенчалось.

Больше ничего во мне не было. Ни одной мысли. Как будто всё забрала, высосала эта сердечная ночь. Тупая боль в груди никак не отпускала. Каждый шаг давался с трудом, несмотря на баллон с кислородом, который я таскал за собой. Только вчера я читал про этого героя, Ника. И всё было так классно. И мысли были светлые. А сегодня… Снова палата с грязными окнами, врачи в белых халатах, шприцы и мониторы.

Вдруг я понял: хочу написать Софии.

Но что я мог бы сейчас написать? Жаловаться не хотелось. Она и не с таким, наверное, сталкивалась.

И я написал Логану.

«Обычное дело, – ответил он, – у меня раньше так часто бывало. Ночь не поспишь, кислородик, все дела. А ты как хотел? Болезнь не дремлет. Мы-то думаем: оглушили её таблеточками, залили растворчиком. А нет! Сидит она в нас и продолжает делать своё грязное дело».

И тут я впервые решился:

«А что дальше?»

«В смысле?» – не понял он.

«Ну, что будет с нами потом? С тобой и со мной? Обычные люди, даже инвалиды, универы оканчивают, по миру ездят, книжки пишут. А мы?»

Логан ответил моментально:

«А ничего не будет. Вот так и будешь висеть каждый день на кислородике. Или ещё на какой фигне. Ездить в больничку. Кровь свою порченую сдавать. Улыбаться ещё при этом, мол, спаси-ибо за вашу работу, дорогие доктора. Жа-аль, что не можете меня вылечить. Уроды, блин».

Я отбросил телефон.

А когда включил уже вечером, увидел сообщение от Софии.

«У тебя всё хорошо? Пропал куда-то и не пишешь».

«Всё в порядке», – соврал я.

От меня к концентратору тянулся шланг. И датчик, как браслет заключённого, плотно обхватывал ногу.

«Ой, а у меня новость! Выставка открылась!»

Я даже привстал.

«Правда? Твоя выставка? Поздравляю! Это так круто!»

«Самой не верится! Так долго её ждала! В Райтхалле. Если будешь рядом, заходи посмотреть. Я сама не смогу, к сожалению».

«Как не сможешь? Почему??»

«Мне пока нельзя в людные места. Опасно».

Я хлопнул себя по лбу. Она же на иммунодепрессантах. Вот я тупица, не сообразил.

«Конечно! Я поеду и всё тебе расскажу. И сфоткаю. Наверняка там куча народа!»

Куда? Куда я собрался? Что я несу вообще? Но пальцы перестали мне подчиняться.

«Ой, правда? И фотки? Я буду очень ждать! Умираю хочу посмотреть, что там и как. Есть ли люди и вообще».

«Ещё бы! Да вот прям завтра и поеду!»

«Правда? Здо́рово, тогда доброй ночи, буду ждать! Золотистых снов».

Она всегда желала мне чего-то необычного на ночь. То «сиреневых снов», то «волшебных». А сегодня вот – «золотистых». С ума сойти.

Я выключил телефон и уставился в пустоту.

Это что? Я только что пообещал съездить на выставку? Завтра?

Меня не отпустили домой – оставили на ночь в другой палате. Не той, где я лежал в прошлый раз. Окна снова оказались немытыми, зато тут были книги.

До Райтхалле сорок минут – пешком и на метро. Сорок туда, сорок обратно. Ну и там час, наверное, чтобы все пофоткать. Правда, я привязан к баллону, как собака к конуре. Но выходить в больничный сад, например, могу.

Выдержу ли я почти три часа без дополнительного «кислородика», как называл его Логан? Не хочу тащиться с баллоном в центр у всех на виду. Я хотел поехать сам, как обычный человек. Обычные люди ездят на выставки? Ездят. Болтается ли у них при этом кислородный баллон за спиной? Нет.

Так что сегодня буду обычным. Нормальным.

Взгляд упал на книжный шкаф.

Точно! Возьму книжку и буду отдыхать, если что. Типа читаю.

Я пробежался взглядом по корешкам на полке и наткнулся на «Маленького принца» Экзюпери. О, кажется, о нём говорила Элена, – решено!

Рюкзак, телефон, футболка, кроссовки. Хорошо, что сегодня дождя нет.

А теперь… оп!

И вот уже канюли лежат на кровати, а я гляжу на себя в зеркало. Постричься бы, волосы середину ушей закрывают. Но не до этого сейчас.

Вдох – выдох. Вроде всё норм.

Я обрадовался. Это как в открытый космос выйти без скафандра. А там, оказывается, и дышать можно!

Деньги есть, телефон – тоже.

Теперь нужно проскользнуть мимо сестринской. Утром уже был обход, в следующий раз придут в обед. Мама появится ближе к вечеру. Успею!

Я выглянул из палаты и тут же юркнул обратно. Несколько врачей во главе с Картошкой стояли в коридоре и о чём-то разговаривали. Так, обход ещё не закончен. Надеюсь, меня не видели.

Я подождал ещё немного. Потом снова вышел, дождался, когда врачи завернут за угол, и бросился к лифтам. К счастью, там никого не было.

Оказывается, убежать из больницы проще, чем казалось. Ничего опасного и героического. Какое разочарование!

На улице было тепло и солнечно. Я шёл и улыбался: как хорошо! Я еду на выставку, и не чью-нибудь, а Софии. На выставку знакомого художника! Друга даже.

На этом я споткнулся.

Друга?

Можно ли считать, что мы друзья, если общаемся только в мессенджере и никогда не виделись? Я ведь даже толком не знаю, как она сейчас выглядит.

С другой стороны, разве это важно для того, чтобы называться другом?

У меня в началке был друг Петер. Мы вместе ходили до школы и обратно. Пинали камешки по дороге. Считал ли я его своим другом? Тогда – конечно.

А мои одноклассники? Те, с кем ходил на футбол? Их тоже считал друзьями. Но где они сейчас?

А София?

Фр-р, мне на голову что-то слетело. Белое, маленькое. Я отмахнулся и продолжил думать. Вот про стихи я кому рассказал? Софии. Только ей. Это значит, что мы дружим?

Или вот на выставку я сейчас еду. Хотя должен был в палате сидеть. Режим нарушаю, кислород оставил. Ради кого бы я на такое пошёл? Ради друга – да?

Я опустил глаза и обомлел. Весь асфальт был усеян слетевшими с деревьев лепестками. Белыми, розовыми. Все, что цвело наверху, теперь оказалось под моими кроссовками. Ух ты!

Я вытащил телефон и стал фотографировать. А потом, даже не задумываясь, отослал. Понятно кому. «Смотри, какая красота!»

Она ответила почти сразу: «Ух ты! Надо тоже как-нибудь погулять!»

До метро я добрался без приключений. А там релакс – сиди себе, на людей смотри. Я вообще люблю украдкой кого-нибудь разглядывать. И гадать, кто этот человек. Вот парень стоит. С фиолетовыми волосами. Не такими, чтобы прям ух, яркими. А слегка сиреневыми. Просто оттенок. И носки у него смешные – синие, а на них жёлтые утята. Кря-кря.

А вот дедуля сидит. То ли спит, то ли нет. Такой весь спокойный. На лемура похож. Глаза закрыл – дед. Открыл – лемур.

А вот… Ой, это же моя остановка! Выбежал в закрывающиеся двери, сердце чуть не выскочило. Сразу закололо в груди. Ну, куда теперь? Я посмотрел на карту.

На выставках я, честно сказать, никогда не бывал. В кукольном театре да. В цирке, в музеях. А вот на выставках… Один раз мы были с классом в Ленбаххаусе, у нас, в Мюнхене. Там картины этих… как их… ну, Франца Марка и других. Я из всех только «Синего коня» и запомнил.

На выставках шуметь вроде нельзя? Так я и не собираюсь. Интересно, а снимать можно?

Выйдя из метро, я влился в пёструю толпу. Сколько здесь было людей! А солнца! А шума! Срочно захотелось сесть и достать книжку. Но садиться было некуда.

Толпа донесла меня до Райтхалле. И выплюнула в большой светлый холл. Днём посетителей было немного, и я обрадовался. Меньше народу, больше кислороду. А мне он сейчас необходим.

Девушка за стойкой приветливо улыбнулась. Сразу захотелось ей рассказать, что это выставка моей знакомой. Точнее, подруги. Но сдержался. Просто купил билет. Оказалось, снимать можно, и это бесплатно. Красота!

Надо было подняться на второй этаж на лифте. Ну вообще! Всё для меня!

Двери лифта открылись, и я пошёл по длинному, словно гусеница, коридору. Протянул билет смотрителю – и оказался в первом зале.

Людей и в самом деле было немного. Наверно, их больше вечером, днём же все по своим делам. А моё дело было в этом: сфотографировать картины Софии для Софии.

Хорошее дело. Мне нравилось.

Картин было много, целых три зала. В первом все были на тему ангелов. Крылья, облака, небо и крыши. Два ангела обнимают круглолицего младенца. Ангел и демон в одном лице.

Интересно, почему именно ангелы? Надо будет узнать. Тут я чуть не лопнул от гордости: могу спросить у самого художника!

Сделав несколько фото, я перешёл во второй зал. Здесь был Мюнхен. Я сразу его узнал. Но он был совсем не такой, каким его изображают на открытках для туристов. Знаете, там, площадь Мариенплац, старая Ратуша, два холмика Фрауэнкирхе, все дела.

Нет. Город казался знакомым и незнакомым одновременно. Потому что здесь были только детали. Вот какая-то дверь, очень красивая, арочная. Вот ручка от неё. Изящная, старинная. Вот окно с лепниной. Интересно, где София нашла это всё? Ведь надо было увидеть, заметить.

И тут меня осенило. Я ведь тоже их вижу! «Как ты замечаешь все эти мелочи?» – спрашивала София про мои фотографии.

Мелочи, а из них целый зал. И красиво как! Город представляется совсем другим. Будто раскрывает тайны и секреты, делится ими с тобой.

Мне стало жарко. То ли здесь действительно было душно, то ли я разгорячился от мысли, что тоже что-то могу.

Я сделал фотки и перешёл в следующий зал.

Здесь были морские создания. Рыбы, дельфины, скаты. Я обрадовался и стал искать его. Он должен быть! Касатки, морские коньки, даже один затонувший корабль… А в углу…

Нарвал.

Плывущий среди арктических льдов, бивнем взрезающий волны. И этот бивень, или рог, чуть светился.

Не знаю, сколько времени я провёл у картины. Меня переполняли мысли. Они бурлили, лезли наружу, будто закипевшая каша из кастрюли. Я всматривался в нарвала. Кажется, он тоже заметил меня и еле заметно покачал бивнем. Мол, привет, вот и ты, а я тебя ждал!

Мне вспомнился Ш-Н, его спокойная улыбка и большие руки с узловатыми венами.

Добрый внимательный взгляд, которого мне так не хватало. И я вдруг подумал, что хотел бы узнать, как сейчас выглядит София. Ведь я даже представить её как следует не могу. Только эту ямочку на правой щеке…

Думал я и о том, как одиноко нарвалу среди льдов. Но я-то здесь – и смотрю на него! А значит, он не совсем один.

А я сам? В последние три года я постоянно чувствовал себя одиноко. Но разве сейчас я один?

У меня есть этот нарвал.

И тот, который возле церкви Святого Бенно.

А ещё рисунок Ш-Н.

И я знаком с девчонкой, которая его нарисовала. И могу в любой момент ей раз – и написать! И прислать фотку этого нарвала. И сказать, какой он классный.

Вдруг меня прошиб пот. В прямом смысле: воротник поло стал влажным. Ведь жить можно хотя бы для этого. Чтобы написать человеку – у тебя отличная картина получилась! И ему будет приятно. А ты смотришь на эту картину и чувствуешь что-то. Хорошее что-то чувствуешь.

И… я ведь, наверное, тоже смог бы так. Фотографировал бы небо, которое я вижу каждый день. А потом устроил бы выставку.

– Что за ерунда. – Я как будто услышал голос Логана. – Кому нужно твоё небо?

– Мне, – ответил ему голос Софии. – Очень даже нужно.

Я потёр рукой вспотевший лоб. Как здесь всё-таки жарко!

В зал вошла большая компания мужчин и женщин. Я стал за ними наблюдать.

Перемещаясь от одной картины к другой, они остановились рядом со мной.

– Невероятно. Когда смотришь на всё это, мурашки по коже! – покачала головой женщина в белой блузке.

– А я вам сообщу ещё более невероятный факт, – повернулся к ней один из мужчин. – Художница – подросток! Кажется, ей четырнадцать или пятнадцать лет.

– Что? – удивился кто-то из компании.

– Да-да, – усмехнулся мужчина, довольный произведённым эффектом. – Она рисует с детства, и это первая её выставка. Талант!

– Не может быть! – ахали женщины.

А та, что в белой блузке, добавила:

– У нас в Бонне её бы с руками оторвали! Вы не знаете телефон этой художницы?

Мужчина покачал головой.

– Настоящий успех! – проговорила другая женщина, с зелёным шарфом на шее. – Обычно у таких всё на год вперёд расписано. Спросите внизу, у администратора.

– Хотите дам номер? – неожиданно для самого себя сказал я.

Повисла тишина, все взгляды обратились на меня, и я даже съёжился. Неприятно, когда тебя разглядывают столько людей.

– Это моя подруга, – пояснил я.

– Правда?

Женщина из Бонна приблизилась. Она ласково улыбнулась, и я перестал стесняться.

– Меня зовут Аня Бергман. Я работаю в картинной галерее. У тебя правда есть контакт этой девочки? Как тебя зовут?

– Да. – От волнения я выронил телефон, и он с глухим стуком упал на пол. – Извините. Я Леон Лёве, могу дать вам номер Софии.

– Спасибо, Леон, это было бы чудесно! – воскликнула женщина и приготовилась записывать.

Я продиктовал.

– Спасибо, ты мне очень помог! – Аня дружески похлопала меня по плечу. – Можешь гордиться знакомством с Софией и передать ей, что она очень талантлива!

И они ушли.

А я доковылял до диванчика и повалился на него. Уф! Вытер мокрый лоб. Сердце билось где-то в затылке.

Я ведь правильно поступил, что дал номер, не спросив разрешения? Эта Аня Бергман позвонит Софии и организует выставку. В Бонне. Классно же?

Бергман… Я вспомнил сумасшедшую девчонку, которая бросилась на меня возле собора. Она тоже кричала «Бергман».

Я расстегнул пуговицы воротника. Хорошо бы на воздух. Здесь так душно, хотя окно открыто. Попить бы. Почему я не взял воду?

Я встал и медленно пошёл к окну.

Сердце бешено колотилось.

«Успокойся, всё хорошо, ты всё сделал правильно», – уговаривал я себя.

Но сердце будто выросло до размеров зала и огромным мячом отскакивало от стен. В глазах начало темнеть.

Я посмотрел, сколько времени, и понял, что нахожусь на выставке больше двух часов. Плюс дорога почти час. Около трёх часов без дополнительного кислорода…

Ноги отяжелели, пол словно намазали клеем. Я с трудом отрывал подошвы.

Что происходит?

Вот уже и окно рядом. Скорее…

И вдруг в глазах резко выключился свет.

Бам по лампе со всего размаха!

Я слышал голоса. Но ничего не видел.

Низкий голос что-то неразборчиво спрашивал. Второй, тонкий и резкий, отвечал.

Где я вообще? Может, уже на радуге, с теми самыми ангелами, которых рисовала София?

Вдруг третий голос отчётливо проговорил:

– Звоните спасателям, мало ли что.

Спасателям? Бывают такие на небе?

Я пошевелил руками и ощутил боль в левом виске. Голоса дружно ахнули, один из них рассмеялся колокольчиком.

– Тутто бене, – сказал тот, что пониже.

Ой, да это же Элена из больницы. Но откуда она здесь?

Я открыл глаза. И ослеп от яркого солнечного света.

Вокруг меня суетились три незнакомые женщины. Длинный узкий балкон с ажурными решётками убегал вперёд. Ура, воздух!

– Всё хорошо? – спросила одна из женщин.

Когда она наклонилась, мелкие рыжие кудряшки её волос коснулись моей щеки.

Я попытался встать, но не смог.

– Хо… рошо, – выдавил я из себя. – Что случилось?

– Ты упал, – быстро проговорила другая женщина, седоволосая. – Но это ничего, авитаминоз, наверное. В подростковом возрасте такое бывает.

Авитаминоз? Ха.

– Как ты себя чувствуешь? – Третья женщина сунула мне в руки термос с чаем. – Попей!

Термос был девчачий, весь в пальмах и обезьянах. Я послушно отпил. Чуть сладковатый зелёный чай.

В голове немного прояснилось. Что же получается, я на глазах у всего честного народа устроил такое представление?

– Упал прямо в зале? – спросил я рыжую. Она писала что-то в телефоне.

– Си… Да.

– Всё-таки я беспокоюсь, – покачала головой третья, что дала мне термос. – Где твои родители? Позвони им.

Ну всё, пора идти. Если мама узнает, что я сбежал из больницы, да ещё без баллона, – распереживается до слёз.

– Всё окей. Спасибо. – Я попытался бодро улыбнуться.

– Посиди ещё здесь, – сказала седоволосая. – Подыши свежим воздухом, а там решим, что делать.

И женщины исчезли, словно майские феи. Как будто в воздухе растворились. Я голову повернул – а их уже нет. Только термос с пальмами остался.

Я сидел, пил чай и смотрел на улицу. Всю Кауфингерштрассе передо мной было видно как на ладони.

В голове – туман и пустота. Чуть болело в груди. Но в остальном я вполне нормально себя чувствовал. Точнее, я старался не думать о своём самочувствии. Ведь ещё обратно ехать.

Чтобы отвлечься, я стал разглядывать людей на улице. Всё-таки они здесь другие, не такие, как в пригороде. У нас всё больше мамы с колясками и пожилые «сеньоры». А тут!

Менеджеры в отглаженных костюмах, деловито спешащие с бумажными стаканчиками в руках. Модно одетые бабули с красными губами. Большие группы китайских туристов в солнцезащитных козырьках…

Особенно много народу у кафе «Ришар». Там очень вкусные булочки, я пробовал. И кофе, наверное, тоже вкусный. Все его берут. Ну, все взрослые. Я кофе как-то не очень.

Вдруг я заметил оранжевое пятно слева от кафе. Всмотрелся – пятно двигалось, а вокруг него всё как будто светилось. Что это?

Я прищурился и наконец разглядел.

У края тротуара сидела женщина в кресле-коляске. Её огненного цвета волосы стояли дыбом, и она улыбалась всем вокруг.

Да это Рыжая Хильда! Я читал про неё в интернете, даже вспомнил название статьи: «Секрет рыжего солнца». Там говорилось, что когда-то Хильда попала в аварию и лишилась ног. Она жила в центре и не могла усидеть дома – было слишком скучно. Каждый день Хильда приезжала на коляске к кафе. Ей нравилось смотреть на людей и улыбаться им. Каждому она говорила что-то хорошее или просто желала чудесного дня. Потом Хильда начала продавать журналы, и за первый месяц у неё купили больше, чем у остальных за год. Её даже приглашали на местное телевидение. А в день рождения Хильду лично поздравил сам мэр – я смотрел в новостях. Короче, она была городской знаменитостью, вроде памятника или древнего собора. Только живая и весёлая.

Сейчас я наконец её увидел. И стал наблюдать.

Хильда продавала журналы и, улыбаясь, всё время что-то говорила прохожим. Возле неё постоянно останавливались люди. Она кивала каждому, как доброму знакомому (а может, она и правда их знала?), и затевала разговор.

Вот к ней подбежал мальчик лет девяти и сунул что-то в руку. Хильда закивала радостно:

– Ух ты, сам нашёл? Красивая ракушка, спасибо, Фредерик. Ты уж постарайся сегодня на экзамене! И обязательно расскажи потом… И вам прекрасного дня, Виола, не забудьте полить гортензии вечером – они не любят жару…

Она продолжала болтать. А я всё сидел и смотрел на рыжую Хильдину голову и на колёса её кресла. Спицы в них были обмотаны разноцветными лентами, как будто Хильда собралась на праздник.

Нет, не так. Она и была праздником! Самым настоящим маленьким праздником, который придумала для себя и других. Ведь Хильда особенная – не в смысле, что ездит на инвалидной коляске. А потому, что нашла своё место в мире. И София особенная. Не из-за того, что в ней стучит чужое сердце. Просто она поняла, чем любит заниматься, – и раскрыла свой талант.

Я смотрел на Хильду и думал: а ведь все, наверное, могут найти что-то своё в жизни. Я вспомнил, как Ш-Н говорил про Мироздание, которое дало нам этот шанс – пожить на прекрасной Земле. А что, если у каждого здесь есть своё место? Может, тогда и для меня найдётся? Надо только отыскать, понять, где оно. У Хильды – возле кафе «Ришар», куда специально для неё провели пандус. У Софии в мастерской, где она рисует. У Логана…

Тут я задумался.

Логан почему-то представлялся мне только в больничной палате, с перекошенным от злости лицом. И больше никак. Возможно, потому, что он всё время только о своей болезни и говорил. Как будто сросся с нею – или даже ею стал.

Ну нет! Это неправильно, что место человека – в больнице! А ведь, по сути, так и было. Логан больницу ненавидел, но не мог из неё выбраться.

Мне стало ужасно жалко Логана. И захотелось помочь.

И тут я внезапно разозлился. Не на Логана, а на себя. Тоже мне, помогатель! А сам на выставке в обморок рухнул! Да кому я могу помочь, когда на ногах не держусь? Как я могу найти своё место, если дышу через раз – и отказываюсь лечиться?

Я встал и, пошатываясь, побрёл в зал. Ноги были деревянные, как у Пиноккио. Резко закололо в груди, в голове зашумело.

Я дёрнул балконную дверь на себя и… Пол бросился навстречу.

«Ты сильный!»

«Скажешь тоже… Сегодня два раза отключался».

«Всё равно. Поехал на выставку. Ради меня».

«Ой, а самое главное не рассказал! Я там кое-кому твой телефон дал».

«Кому?»

«Та-да-амм! Сотруднице картинной галереи в Бонне. Она такая: а вот бы нам подобную выставку. А тут я: да запросто!»

«О!.. У меня просто слов нет… Спасибо тебе огромное!»

«Не за что».

«Ты невероятный – тебе говорили? Только…»

«Что?»

«Глупый. Почему баллон с кислородом не взял?»

«Побоялся, вдруг не пустят или ещё что».

«Не пустят? Да ты что! Они обязаны! Как ты сейчас?»

«Норм. На ноги постави… В смысле, в больницу положили».

«Блин! Сочувствую. Ну а вообще, что врачи говорят? Почему это?»

«Отключки?»

«Ну да».

«Да не знаю. Я как-то не вникал».

«Как не вникал? А кто тогда должен? Это же ты! Твоя жизнь!»

«Да кому она нужна, такая жизнь…»

Я снова вспомнил Логана, который был уверен, что корабль жизни – не для нас. Может, он всё-таки прав? София как будто почувствовала мои сомнения.

«Тебе она нужна! Ходить на выставки, смотреть на нарвалов, фотографировать небо! Вдруг у тебя тоже потом выставка будет?»

«Думаешь, моё небо кому-нибудь нужно?»

«Я раньше тоже сомневалась. А оказалось, что нужно! Люди хотят смотреть. И фотки твои захотят. Я вот хочу, например. Они мне очень нравятся».

«Да ну…»

«А ещё вот – стихи! Вдруг ты ещё что-нибудь напишешь? Мне твой стих про сердце очень даже понравился!»

Я ничего не ответил, но было приятно. До щекотки приятно, что она так написала. Я только не знал, как это сказать. Лежал и перечитывал её сообщения много-много раз. Надо же! Люди захотят. И она вот хочет.

«Ты почитал про фонд Бергмана?»

«Кого??»

«Антона Бергмана».

«???»

Снова эта фамилия! Преследует меня.

«Это один человек, хороший. Он живёт в Швейцарии. Открыл фонд для больных лёгочной гипертензией».

Телефон чуть не выпал из рук. Сначала девчонка на улице, потом Аня Бергман из Бонна, а теперь Антон этот… И пока я сидел вцепившись в кровать и хрипло дышал, сообщения вспыхивали на экране, как звёзды.

«У Бергмана есть маленький сын. Когда он родился, оказалось, что нужно лечение… И отец стал искать по всему миру таких же детей, собрал вокруг себя целое сообщество, познакомился с врачами… Сейчас у них больше тридцати человек, и они молодцы. Изучают это дело и, кажется, скоро начнут тестировать лекарство. Поищи в интернете… Может, тебе поехать туда и поучаствовать?»

Бергман… Лекарство… Швейцария…

Я рассмеялся. На секунду, на малюсенькую долю секундочки я представил себе, что, как Ник Вуйчич, собираю стадионы, говорю что-то важное – и все меня слушают открыв рты. И фотографируют, и приглашают куда-то…

«Что думаешь?»

«Швейцария… Не-е, кто меня туда повезёт? У родителей работа».

«А ты спрашивал? Они же тебя любят и всё сделают!»

Я вспомнил взгляд отца, который смотрел на меня, словно я был шкафом или ещё чем-то неодушевлённым. И горько усмехнулся. Набрал в поисковике «фонд Антона Бергмана», сразу нашёл сайт и, прочитав название, вздрогнул. Сайт назывался «cureTBX4» – по-английски «вылечить TBX4».

Так назывался мой ген. Тот, который с ошибкой.

Я стою, руки в карманах. Не потому, что это какой-то жест, типа «не хочу разговаривать» и всё такое. Нет. Я в тысячный раз проверяю, всё ли на месте. Паспорт, посадочный талон. Пальцы нащупывают что-то маленькое и круглое. Лимонная конфетка! То, что нужно сейчас.

Я переминаюсь с ноги на ногу и поглядываю по сторонам. Ну когда же?

Смотрю на своё отражение в стеклянной витрине магазина. Вдруг у меня, не знаю, волосы как-то не так лежат? Хотя как они могут лежать, если они стоят – таким лохматым ежом? Сам с утра сделал.

Отец просматривает утренние новости. Внешне он спокоен, но я знаю – тоже волнуется. Нервно качает носком ботинка: вверх-вниз, вверх-вниз. Переживает он из-за мамы – как она будет одна?

– Уж я-то справлюсь, главное, вы не подведите! – говорила мама все эти дни. – Почаще пишите! И звоните! Вообще всё время пишите и звоните!

– Если так, то когда мы дела делать будем? – усмехался отец.

Удивительно, но родителей почти не пришлось уговаривать.

В основном всё сделала мама. Я просто пришёл с планшетом и ткнул пальцем в сайт Бергмана. И всё. Мама сразу загорелась. Дней пять шли переговоры с отцом – за закрытыми дверями. Я не подслушивал, о чём они говорили, но однажды до меня долетела мамина фраза:

– У тебя есть шанс всё исправить!

В итоге отец согласился поехать со мной в Швейцарию на полгода и работать удалённо. Маму из её стоматологии, конечно, никто бы не отпустил. Так что мы будем вдвоём. Или нет?

Я снова гляжу на часы.

Вокруг снуёт народ с чемоданами, сумками, тюками. Какой-то плечистый парень несёт огромный чехол к стойке негабаритного груза. Наверно, сёрфер, а в чехле у него доска. А вот группа пожилых туристов в широкополых шляпах и гавайских шортах. Сразу видно, что на море собрались.

Каникулы в баварских школах только через неделю, поэтому детей моего возраста не так много. Зато малышни достаточно – со смешными чемоданами на колёсиках. Чемоданы-львы и панды, жирафы и обезьяны.

Я снова глянул на экран телефона. Прошло всего две минуты. Почему так долго?

Кольнула неприятная мысль: а вдруг снова? Вспомнилась ротонда в центре Мюнхена, чувак, кружившийся в длинной юбке, и моё разочарование.

Я поправил рюкзак с баллоном. Впервые я лечу с кислородом – и второй раз на самолёте. Первый был в детстве, тогда, понятное дело, без баллона. А теперь с ним. Но это не очень важно сейчас. Главное – кто летит со мной.

Может, написать? Как дорога? Сколько осталось или что-то в таком духе?

Да ну.

Ерунда какая. Может, Логану… Я внутренне одёрнул себя.

С тех пор как я решил ехать, мы не общались. Точнее, я не общался. Просто прекратил писать, и всё. Когда я рассказал про Бергмана и Швейцарию, Логан так странно отреагировал… Взорвался просто, как мешок с мусором. И в разные стороны полетели объедки.

Я даже не ожидал. Просто хотел поделиться новостью, а он обозвал меня малышом.

И я перестал писать.

До вылета час. Отец поднимает голову и тоже смотрит на время. Звонит мама, слышно, как она говорит что-то без остановки. Отец морщится и вздыхает:

– Да, понял. Он такое не будет есть. И это не будет. Не переживай, голодным не останется.

Опять мама о еде тревожится. Может, и хорошо, что её с нами нет. Будет меньше переживать. Отдохнёт немного.

Всю неделю перед отлётом она почти не спала. Я слышал, потому что сам не спал. Сидел допоздна, не зажигая света. Читал про фонд на телефоне, пока глаза не закрывались сами собой. Слышал, как мама спускается в кухню, включает кофе-машину. А по утрам у неё под глазами лежали синие тени.

– Леон, ты какой-то бледный. Плохо спал? – спрашивала она меня.

– Нет, – бодро врал я, – отлично спал. А ты?

– И я лучше всех, – храбрилась мама.

Мы были как два шпиона, которые давным-давно вычислили друг друга, но не раскрывали карты. Мне кажется, она тоже знала, что я не спал. Потому что больше не задавала вопросов.

Кто задавал, так это София! С каким чемоданом я поеду. Что сказали в школе. Сколько лететь. И можно ли в самолёте рисовать.

Я старался отвечать подробно. С чёрным чемоданом. В школе пожелали всего наилучшего. Лететь полтора часа. Рисовать можно.

Меня не раздражали её вопросы. Ясное дело, человек волнуется – первый раз на самолёте полетит.

Да-да, София тоже собралась в Швейцарию! Когда она заявила об этом, я чуть с кровати не кувыркнулся. Прямо на пол.

«А что? Фонд недавно открыл реабилитационный центр, как раз для меня, – написала София. – Я сейчас учусь онлайн, какая разница, где жить. И вообще, никогда не была в Швейцарии. Ты, надеюсь, не против?»

Я?

Не против ли я?!

Я даже мечтать о таком не мог!

И в тот день сам задал ей не меньше сотни вопросов. А кто полетит с ней? А где она будет жить? А что… а как…

Я так радовался!

В последнее время София стала для меня кем-то вроде сестры. Или, не знаю… девушки? Об этом я боялся даже думать. Ведь мы ни разу не встречались вживую. Но, когда я видел на экране сообщение от неё, сердце взлетало, как воланчик от удара ракетки. Тиу – вверх!

С ней всегда было приятно разговаривать. Гораздо приятнее, чем с Логаном, например. После сообщений Логана мне хотелось лечь на кровать, скрестить руки и тихо умереть. Прямо сразу же.

А после слов Софии становилось легко и радостно. Будто я где-то в поле, бегаю и ловлю сачком стрекоз. Как в детстве. Хотелось сделать что-нибудь эдакое, смешное и дурацкое. Например, выйти на балкон, вдохнуть свежий воздух и запеть, как оперный певец. Или скинуть обувь и промчаться по двору босиком.

И вот теперь я здесь. Стою и жду, как дурак. А вдруг мне просто показалось? Но в мессенджере всё есть. Вся наша переписка и договорённости. Сегодня, в тринадцать тридцать, у выхода на посадку.

В кармане тренькает телефон. Наконец-то!

Но это не София, а Логан. Я внутренне напрягаюсь.

«Здорово, брат! Ну что, сегодня летишь?»

Ничего себе, Логан запомнил, когда я улетаю! А мне казалось, что он даже слышать не хотел про Швейцарию.

«Привет! Да, уже в аэропорту».

«Ты там это… Пиши, чего как. Не забывай. Не чужие всё-таки люди. Может, я к тебе в гости соберусь, ах-ха-ха!»

Я пялюсь в экран и не знаю, как реагировать. Логан собрался в Швейцарию? Решил вырваться из больничного колеса и что-то изменить в своей жизни?

Никак не могу сообразить, что ответить. И в этот момент сзади кто-то легонько трогает меня за плечо.

Я оборачиваюсь.

Голубая медицинская маска. На девочке чуть пониже меня, с каштановыми волнистыми волосами. Она держит за ручку маленький сиреневый чемодан, а позади стоит невысокая большеглазая женщина.

– Леон? – слышу я из-под маски.

Я глупо молчу и таращусь на девчонку. Оборачиваюсь к отцу – он вопросительно смотрит на меня.

Ещё бы, отец вообще не в курсе.

Я снова поворачиваюсь к девчонке. Она снимает маску. И я наконец вижу её.

Ту самую ямочку на правой щеке.