© Шанская А., текст, 2024

© Сафро Е., иллюстрации, оформление обложки, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2024

Я уже собиралась ложиться спать, когда телефон зазвонил Полиной. Полина – это девочка-подросток, дочь моей подруги.

– Знаете, – сказала Полина, – тут кот из окна выпал. Я только окончание падения увидела и не знаю, из какого окна. Но кот, кажется, сломался.

Кот забился под балкон и смотрел на нас испуганными огромными жёлтыми глазами. Был он серый, полосатый, на лбу его красовалась буква «М».

– Красивый, – сказала я, рассматривая длиннющий котовий хвост.

– Конечно, красивый, – сказал кот. – Я же, считай, наполовину бенгал.

В том, что коты (и кошки, и собаки, и даже хомячки) умеют разговаривать, нет ничего удивительного. Когда жизнь только появилась на нашей планете, все друг друга отлично понимали, потому что знали: Земля – общий дом. Но потом кто-то из людей решил, что человек – царь, а все остальные слуги. Те, кто стали думать по-царски, перестали понимать животных. А люди, уверенные в том, что все мы в этом прекрасном мире одинаково важны, отлично слышат даже кузнечиков.

Кот попытался привстать, но не смог: с задней лапой что-то было не так. Я вздохнула:

– Пойдём, что ли, ко мне?

Кот присмотрелся оценивающе и спросил:

– А где ты живёшь?

– В соседнем доме.

– Этаж?

– Шестой.

– Одна?

– Нет. Муж у меня. И дети. Паша и Варя.

– И всё?

– Ну, кошка ещё…

– Одна?

– Две… Кошка Бася – толстенькая и беленькая. Кошка Шнурок – чёрненькая и вечно спящая.

– И всё?

– Ну, собака ещё… Рони…

– Да у тебя там дурдом. Породистая хоть собака?

– Не-а…

Кот закатил глаза:

– Знаешь, я, наверное, хозяина подожду. Он скоро придёт за мной. Всё-таки я бенгал. Наполовину.

– Я думаю, он бы пришёл уже.

– Нет-нет, – сказал кот. – Он придёт. Он просто не знает, что коты не летают. Я и сам не знал до сегодняшнего дня. Он сейчас увидит, что меня нет, и придёт.

Я пожала плечами и оставила кота – ну, вдруг и правда придёт хозяин за ним.

Бывают же чудеса.

Ни свет ни заря я пошла к соседнему дому. В груди моей слабо теплилась надежда: вдруг действительно пришёл хозяин и забрал свою животинку непутёвую. Но под балконом, сжавшись в комочек, уменьшившись и совсем запечалившись, сидел кот.

– Не пришёл, представляешь? – прошептал он на вдохе и сморщил нос.

Я покачала головой:

– Пойдёшь со мной? У тебя ж явно что-то с лапой не то, давай к врачу съездим?

– Ну, разве что к врачу и обратно. А то хозяин придёт, а меня нет. Расстроится.

Я не стала спорить и подняла кота. Он вцепился своими красивыми большими лапами мне в кофту.

– Ну и пахнешь ты… – я поморщилась.

– Знаешь, если бы ты вылетела с седьмого этажа – и не так бы пахла.

– Наверное, – согласилась я, а про себя запо-

мнила: седьмой этаж.

– К какому врачу? – спросил вдруг кот.

– Так к ветеринару.

– У-у-у, – послышалось разочарование. – Я думал, к ортодонту, брекеты ставить – видишь, у меня тут клык кривой.

И кот показал мне свой клык.

– У хозяина стоят брекеты. Я тоже хочу.

Рентген оказался ужасным, как и заключение врача: лапа сломана в районе бедра, ещё и со смещением, ещё и с осколком.

– Вот так-то, кот. – Ветеринар показывал коту снимки и тыкал ручкой в перелом.

– Ты конкретно говори, айболит, сколько денег? – перебил ветеринара кот.

Ветеринар его понял. Все ветеринары понимают котов.

– Так тридцать тысяч.

– О нет, – сказала я и упала в обморок.

Когда я очнулась, кот сидел на столе и рассказывал ветеринару, какой у него богатый хозяин и как он всё оплатит, а эта девушка, что на полу лежит, просто…

– …просто водитель, – кот многозначительно поднял брови.

– В общем, чем скорее сделаем операцию – тем лучше, – сказал ветеринар. – Потом месяц реабилитации – и опять хороший кот.

– Я и так хороший.

– Но под балкон его больше нельзя.

Я кивнула и повезла кота к себе домой.

– Ну, кого ты ещё притащила? – спросила меня с порога Бася, увидев переноску.

– Вот: кот.

– Игрушка? – Бася присмотрелась.

– Сама ты игрушка, – мякнул тут же кот. – Впрочем, и правда, какая хорошенькая.

– Нет, Бася. Не игрушка, – сказала я.

– Живой, что ли? – уточнила Рони и принюхалась. – А чего от него так воняет?

– От тебя ещё и не так бы воняло, если бы упала с семнадцатого этажа, – огрызнулся кот.

– Ты же сказал, с седьмого. И вообще, кот, в твоём доме двенадцать этажей, – поправила я.

– Неважно.

– Относи его обратно, – сказала Шнурок.

– А я и не собираюсь здесь жить, – огрызнулся кот.

– Я не могу, – оправдывалась я. – У него лапа сломалась. Мы его починим и хозяина найдём.

– Не надо мне хозяина искать. У меня есть хозяин, – сказал кот. – И он за мной придёт. И у него квартира – покруче вашей будет! У него телевизор в каждой комнате и ручки на дверях золотые. А у вас одни книги.

– Чини его быстрее, – сказали мне хором животные и больше со мной в этот вечер не разговаривали.

Варя, Паша и муж Лёша отнеслись к коту ласковее.

– Ой, какой классный, – сказал Паша.

– Для тебя опасный! – отрезал кот.

– Какой-то он злой, – заметила Варя.

– Если бы ты с сорокового этажа упала…

– Кот, ну сколько можно…

Кот между тем смотрел на Лёшу.

– Ты муж?

– Муж.

– Чем занимаешься?

– Драматург.

Кот с уважением покачал головой.

– А мой хозяин менеджер.

Помолчали.

– Давайте напишем объявление, – предложила я. – Вдруг твой хозяин всё-таки приходил тебя искать.

– Что значит «всё-таки»? Конечно, приходил.

– Давайте, – поддержал Лёша. – Напишем: нашёлся кот в районе дома…

– Ты точно драматург? – кот прищурил глаза на Лёшу, потом зыркнул на меня. – Пиши!

Дорогой мой хозяин!

Вечером 20 июля я вышел погулять в окно. Если ты не заметил, я до сих пор не вернулся. Всю ночь я ждал тебя под балконом. Мне было очень страшно. Но ты не пришёл… Я тебя не сужу, хозяин. Наверняка у тебя были очень важные дела. Я немного поломался, но меня починили. Приходи за мной, мой мяу, забери меня, и будет нам счастье – ведь я знаю, что в душе ты тоже кот.

Ну и телефон свой не забудь оставить.

Я записала текст.

– Не починили же. Врём, получается, – сказала я.

– У тебя что, деньги есть меня чинить? Может, хозяин меня в более приличную клинику отвезёт. Знаешь, твой айболит у меня доверия не вызвал.

– Чини его быстрее, – сказали мне Варя и Паша и больше со мной в этот вечер не разговаривали.

Мы расклеили объявления по всему микрорайону.

Никто не позвонил.

Опубликовали информацию о коте в соцсетях, во всех возможных группах.

Никто не откликнулся.

Дополнительно мы наклеили пять объявлений в том подъезде, из окон квартиры которого выпал кот. Мы наклеили их в лифте, в подъезде, у почтовых ящиков и на седьмом этаже – на всякий случай.

Тишина.

– Кот, мне очень жаль, но тебя, похоже, всё-таки выбросили.

Кот отвернулся и целый день пролежал, спрятав нос в лапки.

Удивительные существа люди.

Жестоки они бывают до ужаса, до страха, до отчаянного возгласа «ну как же так?». Могут выбросить котёнка и щенка, могут пройти мимо маленькой жизни, могут привязать собаку к дереву и оставить так навсегда, даже могут осуждать тех, кто спасает. Странные это люди, непонятные. Они думают, что свободны, а сама их душа привязана к чему-то тёмному и злому.

Но есть и другие. Они ничего не говорят, ничего не спрашивают, не учат жить. Они просто берут и помогают. Чужим, незнакомым, неродным. Просто верят. Нужна помощь? – поможем.

И вот на таких, других, держится наш круглый земной шар.

Деньги на лечение кота удалось собрать за два дня. Хватит их с лихвой и на операцию, и на лекарства, и на корм во время реабилитации.

Сделали коту операцию. Теперь месяц он должен быть в «фонарике» и сидеть в клетке.

– Это чтобы он не разлизывал шов и не начал бегать и прыгать, – сказал врач. – Придётся потерпеть.

Кот кивнул.

– Ну и таблетки две недели, уколы неделю. Умеете делать уколы?

– Конечно, умею. Я хозяину делал. Бывшему… – буркнул кот.

Ветеринар кивнул с уважением и обратился ко мне:

– А вы?

– Умею.

– Ну и отлично. Ждём вас на осмотр дней через десять. Сложный месяц у вас впереди.

Первые дни кот лежал. Иногда мы подходили и трогали его: дышит ли?

Лапа его была туго перебинтована, так что не было возможности ни встать, ни даже сесть. Глаза котовьи иногда туманились, и он, забравшись совсем в угол, смотрел в стену.

– Ну, кот, – я наклонилась к клетке. – Ты же понимаешь, что так надо. Что иначе не поправишься. Там такой перелом был…

Кот вздохнул.

– Выбросьте меня… На помойку… Как тапочек…

– Это он из-за хозяина переживает, – подсказала Бася.

– Да это понятно, – я покачала головой.

– Да где тебе понять? Где? Тебя выбрасывали из окна? За тобой не приходили? Тебя вот так бросали? А ведь у нас с хозяином даже песня была своя.

– Какая?

– Ты да я, да мы с тобой…

Есть у меня подозрения, что его хозяин коша-

чий язык не понимал и оттого слов пронзительных не слышал, а слышал что-то среднее между воем и визгом.

– Прилично поёшь, – сказала добрая Рони.

Кот махнул лапой, но видно было, что приятно ему.

– Чего уж… Кому я теперь буду петь? Вот и вы меня выставите. Подлечите и тоже из окна выбросите.

– Да что ты, кот. Мы тебя оставить не можем, сам видишь, – я показала рукой на двух кошек, собаку, двух детей и мужа. – Но мы тебе найдём отличную новую семью.

– А давай, – вдруг сказал Лёша, – мы тебе уже сейчас имя новое дадим? Новое имя – новая жизнь.

Кот восхищённо взглянул на Лёшу.

– Да… Драматург! Уважаю. А давай!

Много-много имён мы перебрали: Мурзик («Слишком просто!»), Барсик («Слишком глупо!»), Шпротик («Я не рыба!»), Фёдор Михалыч («Что за фрукт?»), Матрос («Меня укачивает!»), Жульен («Вот это ничего!»), Фунтик («Хрю-хрю»), пока Варя не предложила:

– Ефим! В честь прадедушки, которого я никогда не знала.

– А что… – Кот покрутил имя в голове. – Мне нравится. Буду вам, детки, как дедушка.

Варя и Паша поморщились. Бася кивнула. Шнурок спала. Рони завиляла хвостом.

– Картина маслом, – сказал Лёша.

Ох, как ошибался врач, когда говорил, что месяц реабилитации будет сложным. Золотым он был, золотым.

Фима почти всё время проводил в клетке, выпускали его только, чтобы он сходил в туалет под общее умиление:

– Ох какой умница, какой чистоплотный котик.

Иногда Варя или Паша доносили Фиму до лотка и обратно, так было его жаль, хромоножку.

Ещё Фима выходил поесть.

– Конечно-конечно, я купила твой любимый – с тунцом, тебе ведь нужно поправляться, – говорила я, а Варя и Паша мягко, но безапелляционно отстраняли Басю, Шнурка и Рони: «Нет, вам нельзя». И те, милые наши, всё понимали.

А по вечерам мы брали Фиму к себе на диван и смотрели вместе кино. Кот, растянувшись, в блаженстве прикрывал глаза и лишь иногда картинно морщился. Мы сразу все напрягались:

– Что, Фимочка, болит?

– Чуть-чуть, – тихо шептал кот, и чувствовалось, что болит очень, но он терпит, прямо из последних сил терпит – ради нас.

Месяц пролетел незаметно и счастливо. И даже было немного грустно оттого, что вот совсем скоро реабилитация закончится и придётся с котом расставаться, как и решили.

На приёме ветеринар сказал:

– Отлично! Нога в прекрасном состоянии! Но в конце осени приезжайте снимать спицы. Вы же его пристроить хотели?

– Да… – протянула я.

– Ну, наверное, лучше всё-таки доведите до ума. А потом уже и отправляйте в мир.

Я вернулась домой с этой новостью. Как все обрадовались!

– В тесноте да не в обиде, – сказал Лёша.

– Конечно, надо довести до ума! – подтвердила Варя.

– Ура! Фима остаётся, – крикнул Паша.

– Ну пусть поживёт ещё у нас, – милостиво промолвила Бася.

– Фу… – фыркнула Шнура, она единственная так и осталась против Фимы.

– Остаёшься, друг! – подпрыгнула Рони.

В тот вечер я записала в дневнике: «Фима ещё хромает, но это может быть до полугода. Уже очень активный. Ласковый. Красивый просто ух. И умный котик. Хорошего мальчика мы спасли. Поживёт ещё у нас до извлечения спиц».

Мы торжественно открыли дверцу клетки и выпустили Фиму на волю. Фима вытек из своей вынужденной тюрьмы, как джинн из бутылки, и подмигнул нам.

Прошла неделя, как мы выпустили Фиму из клетки.

Сидели вечером в кухне: я, Лёша, Варя, Паша, Бася, Шнурок и Рони.

Фима спал в комнате. Мы старались не шуметь. Пусть спит.

– Сегодня он бегал по потолку часа два… – сказала Варя, смотря в одну точку.

– Три раза кусал мне ногу, четыре раза напал из-за угла, – добавил Паша.

– Он меня бесит, – мякнула Бася. – Он меня постоянно преследует.

– Он бьёт меня по морде, – пожаловалась Рони. – Ни за что! Просто подскакивает и бьёт.

– Так-так… Давайте сначала хорошее. – Я задумалась. – Фима чистоплотный, согласитесь?

– Да, конечно, – согласилась Варя. – Но только вот он так копает наполнитель, что у меня уши закладывает.

Да, увы, это так. Особенно он любит это делать ночью и когда мы садимся за стол.

– Он непривередливый в еде, – попыталась найти я ещё положительные стороны кота.

– Да-да, он жрёт мой корм и рычит на меня, – покачала мордой Рони.

– Мам, ты забыла, он вчера запрыгнул в холодильник и попытался вытащить курицу, – добавила Варя.

Это я помнила. Ещё он постоянно лезет на стол, сколько его ни гоняй.

– Ну, в принципе, когда он побегает, он выматывается, – сделала я последнюю попытку. – Он же бенгал. Наполовину.

– Угу, – Паша покачал головой. – Два часа побегал, раз десять стукнулся о стену – и вот минут двадцать можно поспать.

Я с тоской глянула на кухонный плетёный плафон. Эту неделю Фима запрыгивал на холодильник, притягивал лапой плафон и драл – вон прутья торчат.

Внимательно посмотрев на своих измотанных домашних, я спросила:

– Вопрос в том, как мы будем его пристраивать, когда вытащим спицы? Кто же возьмёт такого зверя?

Повисла тишина.

– Может быть, – предположил Лёша, – всё дело как раз в спицах? Такой побочный эффект.

Мы все задумались и ухватились за эту мысль, как за спасательный круг.

– А из чего спицы? – уточнил Паша.

– Он мне сказал – из золота, – сказала Бася.

– А мне сказал, что из платины. – Шнура открыла один глаз.

– А мне сказал – алмазные. И что стóят как два-

дцать таких собак, как я. – Рони вытерла лапой нос.

– Может быть, – продолжил Лёша (а надо сказать, что он единственный, кого кот не трогал), – когда вытащат спицы, он станет очень хорошим, доб-рым, ласковым котом и за ним выстроится очередь.

– Может…

– Может…

– Может…

– Может…

– А может, и нет, – отрезала мудрая Бася. – Стоит подождать. Делать-то нам всё равно нечего.

Впереди у нас три месяца ожидания… Вся осень.

Проконсультировалась с зоопсихологом по поводу поведения кота.

Зоопсихолог посоветовал пульверизатор и объяснил: вроде как кошкам и не нравится это («профилактика нежелательного поведения»), но если животное переволновалось («по стенам бегает и на люстре висит») и его чуток взбрызнуть, то оно потом начинает вылизываться и тем самым успокаивает само себя.

Купила пульверизатор. Вот это вещь! Когда Фима пытается драть обои, лампу, книги, детей, нервы, я беру пульверизатор.

Фима восклицает:

– Это нарушение кошачьих прав!!!

Но успокаивается сразу – иногда просто от самого́ вида.

Больше всего от Фимы достаётся Варе. Кота начинает выворачивать наизнанку, когда Варя садится за уроки. Он лезет печатать на ноуте, ложится на тетрадь так, что его не сдвинуть, грызёт ручку, отнимает карандаши, сбрасывает со стола резинки, точилки, линейки, плюётся, ругается, философствует.

– Да сдалась тебе эта учёба?

– Фима, отстань. – Варя толкает Фиму в бок.

– Вот я не учусь и не собираюсь даже этим глупым делом заниматься!

– Фима, отстань! – Варя пытается вытащить тетрадь из-под Фимы.

Тут же врывается Рони. Уши её колышутся на ветру, как чёрные плащи спасателя.

– Я помогу тебя, хозяюшка, которая делит со мной лежанку![1] – И тоже тыкает Фиму в бок.

Фима подлетает, но падает рядом. Рони опять тыкает его, на этот раз под хвост, Фима слетает на пол, тут же прыгает обратно, Рони скачет, ручки летят, тетрадка шелестит, Варя кипит и орёт:

– Да что такое! Вы мне мешаете, гады! – Нервы ребёнка сдают.

Рони в этот момент гонит кота из комнаты, но же возвращается, язык на боку, глаза блестят любовью:

– Мы не гады, хозяюшка. Он – кот, я – кошка!

(Рони воспитали Бася и Шнурок, поэтому Рони уверена, что она и сама кошка.)

– Да какая ты кошка!!! – орёт Фима и, залетая в комнату стрелой, снова бухается на стол.

В общем, пока их не выставишь из комнаты и не хлопнешь показательно дверью, тишина не наступает.

Пристаёт Фима и к Паше. Но, в основном, когда тот играет в лего.

– Что за фигулька? Что это? Дай посмотреть? Нет, не отдам. Дай-ка под диван затолкаю, и посмотрим, что будет.

– Фима! – Паша злится не на шутку.

Тут же врывается Рони. Уши её колышутся на ветру, как чёрные плащи спасателя.

– Я помогу тебе, о мой брат, который ростом примерно как я! – И начинает тыкать кота в бок, под хвост, в морду, а лего летит во все стороны. Фима счастлив – больше всего деталек попадает под диван.

Фима везде. Убираешь отходы кошачьей жизнедеятельности, кот тут как тут:

– Ой, что это ты делаешь? Ой, фу. Ой, дай посмотреть. Ой, фу… А тут чего не убрала? Ой, фу… Не завидую я тебе.

– Фима, уйди!

Тут же врывается Рони. Уши её колышутся на ветру, как чёрные плащи спасателя.

– Рони, нет! – успеваю я остановить собаченцию. – Мы просто разговариваем.

Купила Варе пульверизатор.

Купила Паше пульверизатор.

Сегодня Фимозный совершил важное открытие: он может быть частью колокола.

Как он это узнал? Засунул голову в графин с водой и, почувствовав себя язычком колокола, давай дубасить графином по стенам – звон стоял упоительный, пока не закончился благовестом: графин рухнул на пол.

Я прибежала на кухню – весь пол залит.

– Воды-то сколько, – сказал Фима. – Давай убирай, пока я лапки не замочил.

– Я вот сейчас тобой всё это и подотру, – рыкнула я.

– Но-но, – сказал Фима. – Поговори мне.

И залез под диван.

Фима оказался не просто котом, но и диагнозом. Причём заразным. Так, синички, которые до того всегда прилично клевали семечки из прозрачной кормушки и спасибо всегда говорили, вдруг тоже начали вести себя по-фимозному.

Сегодня я проснулась в шесть утра оттого, что эти пернатые били в пустую кормушку сапогами, а одна села на москитную сетку и трясла её с остервенением. «Семки! Семки! Семки!» – скандировали они.

Я поняла, что, если сейчас не насыплю им семечек, они вырвут стеклопакет вместе с моим мозгом.

Встала. Паша мирно спал. Из-под одеяла выглядывала любимая сыновья пяточка. Дальше лежал Фима. «Во дают гадины, да?» – кивнул он на синичек.

И… И цапнул Пашу за эту крошечную пяточку.

Купила ещё пульверизатор. Написала на нём: «Синички, не буяньте!» – и поставила на подоконник. Вдруг сработает?

Фиме сегодня передали из зоомагазина игрушку – мышку-малышку. Такой вот у нас зоомагазин: питомцам – подарки, детям – конфетки. Когда Фима почти буквально свалился нам на голову, его хозяева Марина и Виктор сразу передали конверт-помощь и клетку.

Почти в каждом углу этого небольшого зоомагазина живёт кто-нибудь прибившийся: хомячки, кролик, попугаи – волнистые, неразлучники и даже карелла Рио, который при виде покупателей начинает покачиваться из стороны в сторону. Паша любит, задрав голову, заявлять ему:

– Рио – хорошая птичка!

И Рио, покачавшись и нахохлившись, скороговоркой повторяет:

– Рррриохорррррооошаяптичка. Птичкаптичкаптичка…

Рони тут частенько передают колбаски, Басе и Шнуре – палочки-лакомства, а Фиме… Фиме решили передавать мышек.

Мышка была серая, крошечная, с длинным хвостиком. Фима сказал: «Мр-р-р-р…» – и лёг на спину. Он подбрасывал её, вертел в лапках, подкидывал, шлёпал, покусывал… Мышка порхала над котом, как невесомая серая бабочка – прекрасная и удивительная. Фима вытягивался в струнку и нежно гладил серую крошку одним коготком… Фима млел. Фима был влюблён.

Бася смотрела на это всё равнодушно, сидя у пустой миски. Иногда она переводила взгляд своих прекрасных, цвета молодого яблока глаз на меня и с укоризной посылала сигнал: я сейчас похудею, и ты будешь виновата.

Шнура спала.

И вот в кухню зашла Рони, весело помахивая хвостом.

– Что тут у на… – Рони не договорила, хвост упал, собака увидела млеющего Фиму, и из ноздрей повалил пар. Она сделала шаг к мышке.

– Рони, нельзя. Не отнимай, – сказала я.

– Да я только посмотреть. У меня недавно такая же потерялась. Вдруг это моя. – Рони смотрела на меня. В глазах её читалась зависть и ревность, а где-то на дне блестела рана, нанесённая несправедливостью.

И Рони снова двинулась.

– Рони, не отнимай.

На этот раз собаченция даже смотреть на меня не стала. Но когда я отвернулась, тут же схватила мышь, прожевала её, проглотила и отрыгнула. Возможно, всё было не так, но выглядело так.

Фима склонился над мокрым бесформенным серым комочком. Рони посмотрела на кота исподлобья: никакой жалости. Кот же тронул мышку лапой, и та даже не шелохнулась. Где же лёгкость? Где невесомость? Где серая бабочка?

Правда жизни: на каждого из нас найдётся своя Рони.

– Похороню её под холодильником, – сказал Фима.

Он подцепил мышку и ловким движением засунул в щель. Лёг. Подумал о чём-то и решил проверить: вдруг серая бабочка вернулась. Засунул лапу и вытащил приличный клок пыли.

– Фима, Варя только пропылесосила. Ты портишь картину идеальной чистоты, – сказала я.

Фима тут же засунул клок обратно и вытащил резинку для волос, которую я считала потерянной навечно. Он растянулся и попробовал подбросить резинку – но она не полетела, она шлёпнулась коту на морду.

Рони в блаженстве прикрыла глаза.

Фима с утра оцарапал Лёшу до крови. Что уж они не поделили – не знаю. Лёша говорит, что не пускал Фиму на холодильник и тот проявил агрессию. Фима говорит:

– Это драматург лез на холодильник, просил подсобить. Царапка была случайностью.

Крови много оказалось. Пришлось бинтовать. Фима в это время залез на холодильник (с фразой: «Ну наконец-то»), с холодильника на ящик прыг-нул, выбрал самую выразительную локацию над двумя датскими керамическими ангелами. Ангелы сразу встрепенулись и запели:

– Славься-славься! Славься-славься! Славься-славься, славься-славься, наш Фимозненький!

Фимозненький прошлой ночью разбудил Варю. Варя криком из-под одеяла разбудила меня. Я разбудила декабристов. Вместе с декабристами мы отправились бороться с крепостным правом и барскими замашками.

Было темно.

Петух ещё не пропел три раза.

Фима в образе демона грыз ноги моей дочери.

Завидев меня (и декабристов), он подскочил и вылетел в коридор.

Встрепенулась Шнура: «Покормишь?»

Бася сладко потянулась: «Покормишь?»

Я пошлёпала к мешку с кормом, на пороге кухни разлёгся Фима в изящной позе сторонника крепостничества. По-барски он шлёпнул мне лапой по щиколотке:

– Дэвушка, а дэвушка, и что это вы гуляете по ночам?

Потом вскочил и, заведя любимую песенку «тру-ля-ля, тру-ля-ля», рванул к кормушке.

Я вернулась в детскую, накрыла Варе ноги ещё одним покрывалом. Декабристы начали было: «А как же восстание…» – «Спать, все спать».

Уже засыпая, почувствовала, что нажравшийся кот бухнулся мне на ноги и начал лапой рыть себе путь к заветной пятке. «Ща подеру ей ноги, ща подеру», – тихонько урчал котяра. Я улыбнулась, ведь с появлением Фимы я сплю в резиновых сапогах.

Лёша спросил, почему у него до сих пор нет пульверизатора?

Купила ему пульверизатор.

Рони – ужасная попрошайка, но наивная и преданная. Любимое её занятие – сидеть под столом и с тоской, надеждой и глубочайшей симпатией смотреть мне в рот.

– Нет-нет, хозяюшка, это я тебя люблю, а не кусочек ароматного белого хлебушка с хрустящей корочкой и слегка подтаявшим маслицем, таким сливочным, таким желанным, что сейчас… вот да, ты уже съела. Какие у тебя красивые зубы, хозяюшка. Просто залюбоваться можно. Так и светятся.

Хорошая черта Рони – полная глухота к словам. Важна только интонация. Ласковым голосом я могу пенять ей:

– Хватит, жирдяюшка, хватит, ты посмотри, какая у тебя попа, дурища… Куда, куда, глупое ты животное…

А она так и будет преданно смотреть, виляя хвостом: «Ах, какие красивые у тебя зубы…» – да ещё и на ручки попытается забраться.

Попробуй-ка так с кошками. Бася млеет только от креветок. Шнура – от яичницы, и никакие попрёки не помогут. Она будет упорно сидеть рядом и интеллигентно класть лапу мне или Лёше на руку: «Позвольте отведать». Дашь ей кусочек, жадно набросится, превращаясь на доли секунды то ли в Чужого, то ли в Хищника, то ли в Росомаху, а потом снова включает сироту: «Отведать позвольте…»

О Фиме вообще что говорить… Он и на Фиму-то до сих пор не откликается. Как же его прежний хозяин называл – может, Брысь? Фима так и лезет на столы и пытается ухватить всё. Правда, тут в помощь нам Рони.

Вот сегодня отдала коту баночку из-под сметаны. Кот, не испытывая никакой благодарности, залез мордой в банку и начал там чавкать, но тут Рони – спокойно подошла, спокойно банку с морды сняла и спокойно понесла к себе на коврик. Фима было побежал за ней:

– Э! Это моё, жирная! – но на одном усе осталась капля сметаны, которая, видимо, кота напрягла. Он остановился и давай лизать-лизать-лизать языком морду, но язык, хоть и длинный, до капельки сметаны на усе не доставал.

– А лапой ты не пробовал? – спросила я.

Кот посмотрел на меня озадаченно. Поднял лапу, стёр сметану и слизал. Поднял брови, будто сделал великое открытие своим крошечным мозгом. К этому времени Рони уже вылизала всю сметану в банке:

– И кто теперь жирный?

Но Фима, похоже, про банку уже забыл. Он продолжал восхищённо смотреть на лапу.

Разборки! Фимозный и Бася делят мои ноги, как твикс. (И заодно душу.)

А началось всё безобидно: Фима решил спать у меня в ногах. Он пришёл, покрутился, примял себе лежанку и улёгся на уровне колен.

Это заметила Бася.

У Баси бывают приливы нежности, но спать она уходит обособленно, куда-нибудь, где её ночью не шмякнут пяткой. Но когда дело касается хозяйских ног – это вопрос принципа. В общем, позавчера Бася, пока Фима чистил зубы, легла между моих ног первая и растянулась во всю длину. Пришёл Фима. Посмотрел на это всё и сказал:

– Ну и ладно, я пойду вон чашки с полки по-

сбрасываю, что мне заняться, что ли, нечем.

Вчера повторилось то же самое: Бася успела лечь первая. Но тут уже Фимка не выдержал:

– Что я, тварь, что ли, дрожащая?

Он аккуратно Басю обогнул и всё равно лёг рядом со мной, но сбоку (на уровне сердца). Это уже вызов. Ноги ногами, но сердце!

«Я не я, когда дело касается моей мяу», – явственно подумала Бася, и даже сквозь одеяло чувствовалось напряжение кошачьего тела. Возможно, Бася посылала Фиме какие-то сигналы, но они не доходили до кота, поэтому через минуту Бася встала и, демонстративно громко топая по одеялу и моему животу (так, что все позвонки звякали), прошла мимо Фимыча. И плюхнулась рядом с моим ухом. Наверное, кошки думают, что там душа. А душа – это больше чем ноги и сердце, умноженные на Сатурн. Плюхнувшись, Бася заехала мне по носу лапой. Я не поняла, специально ли – но решила не выяснять. Пока.

Дальше как дело пошло: то ли Фима Басю за хвостик укусил, то ли Бася ему задней лапой в нос дала, но они вдруг оба подскочили.

– Ш-ш-ш-штакетник, – это Фимыч, значит.

– Ш-ш-ш-шыварнадзе, – это Бася отвечает.

– Ш-Ш-Ш-Ш, – ну, это уже я.

Бася тут же наступила мне на лицо, чтобы я не лезла, но тут терпению моему пришёл конец, и я их скинула.

Бася, чувствуя себя победительницей, ушла спать к Паше. Через полчаса довольный Фима вернулся ко мне и улёгся между ног. Под утро, досыпая последние сладкие пятнадцать минут, я пяткой задела Фимкину головёшку… Она характерно отозвалась гулким пустым звуком. Кот встал. Подошёл ко мне, шлёпнул лапой по носу:

– Чё лежишь? Вставай. Петух пропел.

– Не пропел.

– Мя-мя-мя-мя! Пропел.

За окном стучал дождь.

Все при деле.

Голуби спешно закрывают собрание и слетают с общего балкона, когда я спускаюсь в магазин.

Большой чёрный бездомный пёс трусит по городку в поисках еды и друзей.

Галки смеются, раздирая картонные кормушки детей на школьном дворе.

Одна ворона орёт на другую ворону.

Синички гложут сало, кем-то любовно привязанное к облепихе.

Бася спит. Шнура спит. Рони дремлет.

И только Фима страдает. Есть несколько ритуалов, священных для кота. Он ими и страдает.

Поколбаситься между дверью и стеной, пытаясь сорвать эспандеры, – дело утреннее.

– Зачем, Фима?

– Затем!

Выбежать в общий коридор при любом удобном случае – дело всего дня. Выскользнуть. Просочиться. Прорваться. Продавиться. Проскользнуть. Проползти. Прошмыгнуть. Сделать ноги. Подорваться. Сбежать. Делает кот это каждый раз так, как будто бежит от белых и кричит: «За царя!», от красных и восклицает: «За народ!», от бандитов и истерит: «Спасите-помогите», в кабинет к врачу – «Я только спросить!».

– Зачем, Фима?

– Затем!

Разлечься поперёк дороги и ловить ноги – дело вечернее.

– Дэвушка-дэвушка, можно с вами познакомиться?

– Фима! Зачем?

– Затем!

Все заняты делом. Хандрой, тревогами, пережи-ваниями. Заняты работой, учёбой. Заняты здоровь-ем. Заняты книгами, мыслями, молчанием. И только Фимозный… Только Фимозный занят страданием.

Паше в школе задали придумать хорошую примету. Очень интересное задание. Паша долго думал, взгляд его упал на Рони:

– Придумал. Если собака, глядя на тебя, открыла рот, значит, весь день у тебя будет удачным.

При этих словах Рони открыла «рот» ещё шире.

– Вожможно, даже што-то упажёт мне в пашть, – произнесла она утробно.

– Например, я туда плюну, – это, понятно, Фима.

Я в это время смотрела в окно. Рядом с детской площадкой на двух кучах рыжего песка, похожих на барханы, играли два огромных рыжих пса. Они забирались на гребни барханов, скатывались вниз, вставали на задние лапы, как кони на дыбы, широко разевали пасти и будто даже смеялись: «Хороша жизнь, Тузик, хороша!» – «Да не то слово, Полканушка! Давай сгоняем до ближайшей помойки?» И, неожиданно сорвавшись, они погнали куда-то – два огромных рыжих комка, как будто песочных. Увидеть песочных псов – хорошая примета.

Фиме подарили лежанку. Наши соседи, узнав о том, что мы подобрали кота и лечим его, решили, что бедному котику с тяжёлой судьбой нужна лежанка.

– Ох и хороша же. – Фима обнюхал лежанку, забрался, лег на спинку, показал всем пузико, вытянул одну ножку, вытянул другую ножку, лёг на бочок, лёг мордочкой вниз, кувыркнулся. – Наконец-то хоть кто-то додумался подарить. Может, к соседям и уйду жить.

– Они так обрадуются, – сказала я.

– А то! – зажмурился от счастья Фима.

Фиминой ошибкой стал поход в туалет. Пока он отлучился, Рони лежаночку основательно выхлопала от кошачьей шерсти и легла, прошептав себе под нос: «Маловата, но я растяну».

Фима, конечно, на это сразу:

– Шавка блохастая, брысь!

Рони, конечно:

– Фимозный – таракан навозный.

Ну, подрались немного. Ну, Рони победила. Фима с изрядно обслюнявленным боком залез на гладильную доску.

После Рони лежанку заняла Шнурилка. Она долго мяла подушку-подстилку, взбивала её, нюхала, морщилась, но в итоге улеглась. Фима попробовал было заикнуться:

– Э!

– Ш-ш-ш-ш-штоб тебя, ш-ш-шпингалетина, ш-ш-ш-ш-ш-ш. – Шнура очень Фиму не любит. Прямо на дух не переносит.

И Фима с изрядно помятой самооценкой опять лёг на гладильную доску.

После Шнуры лежаночку заняла Бася. Фима взглянул на это снисходительно:

– Тебе можно, булочка моя с корицей. – Бася царственно качнула головой. – Позволь, и я с тобой прилягу? Вот тут местечко есть, ты и не заметишь меня.

– Останешься без глаза, – тихо, ласково сказала Бася и растеклась в лежанке как слайм, даже комарик бы не поместился.

И Фима с поцарапанным сердцем снова лёг на гладильную доску.

Надо ли говорить, что и Паша в лежаночку прилёг (возможно, и Варя – но тут врать не буду, чего не видела, того не видела). Сегодня с утра Фима подошёл к подарку, понюхал его осторожно, глаза его наполнились слезами.

– Осквернили, – прошептал он и пошёл на кухню сказать что-нибудь неприятное Рони.

Сегодня в пять утра Фима сбросил с Пашиного стола часть графских развалин. А именно: две книги, сто-пятьсот деталек лего и пластилин.

Из описания рождается вопрос, как они до сих пор вообще на столе удерживались, но не суть… Потому как Фима способен сбросить что угодно и откуда угодно.

– Если бы ты, Фима, вместо аиста носил детей, в каком бы состоянии ты их приносил? – проворчала я на кота.

Кот оскорбился:

– В нормальном. Я всегда прекрасно выгляжу.

– А я не про твоё состояние.

Кот в недоумении посмотрел на меня.

– Ну, ты бы всех детей, которых нёс, раз сто бы брякнул, – объясняю я.

– Да тю! – Кот дёрнулся неожиданно на что-то невидимое, клацнул зубами разок. – Я вот упал с высоты, и ничего, нормальный.

Я набрала воздуха побольше, чтобы говорить медленно и спокойно:

– Ты как чумной бежишь каждый раз в туалет, когда там смывают воду, с криком: «Ниагара, Ниагара».

– И?

– Ты жрёшь коврики для занятий спортом, резиновые тапки, скотч. Даже вот лежанку свою…

– И?

– Носишься как угорелый, по стенам бегаешь, по потолку иногда…

– И?

– Ласкаешься нелепо. Вроде как подходишь: «О моё сердэнько» – и тут же жрёшь человека, как зомбак последний.

– И? И? Я не понимаю, к чему ты всё это?

– Вот представь, ты брякаешь младенцев, отдаёшь потом родителям – и вот кто из них вырастет…

– Скажи ещё, что ты своих не брякала.

– Не брякала.

– А чего они вон котомки с бассейном опять не разобрали?

– Варя разобрала.

– А мелкий не разобрал. С моими брякнутыми таких проблем бы не было. Мои бы брякнутые знали: попил водички – разобрал вещички, коврика поел – под покрывалом посопел, запрыгнул на потолок – можешь сходить по нужде в уголок.

– Я тебе схожу в уголок! – я сделала страшные глаза.

Но Фимозный махнул на меня лапой: «Что с тебя взять».

Второй день Фимозный скребёт ящик, в котором лежат документы на квартиру.

Скребёт неистово. Зачем?

Прописаться? Так это надо в паспортный стол.

Проверить, действительно ли мы хозяева? Так какая ему разница.

Продать квартиру? Ну не обнаглел ли?

– Фима, не обнаглел ли ты, товарищ? – шугаю его в очередной раз от ящика.

– Тамбовский волк тебе товарищ, – зыркает кот и убегает, чтобы через полчаса снова вернуться и скрести, скрести, скрести.

По утрам выходных дней Фима любит устраивать показательные парады на детских столах. Громко топая копытами и звеня шпорами, продирается он сквозь завалы канцелярии с завидным упорством и явной целью кого-нибудь разбудить.

– Фима! Тш-ш-ш, – шиплю я на кота.

Фимозный смотрит на меня оскорблённым генералом.

– Когда. У меня. Будут. Дети, – чеканит он каждое слово. – На столах у них будет идеальный порядок.

Я замечаю, что задняя лапа кота застряла между книгами и, если он дёрнет её резко, книги полетят на пол. Поэтому я молчу и жду. Кот, видимо, решает, что я прониклась.

– Потому что, – продолжает Фима, – я кот, а не тряпка.

Он освобождает мягко лапу, и книги – ура – не падают.

– Я, что ли, тряпка? – спрашиваю, впрочем, без особого интереса.

– Ну, ты же не кот! – замечает Фимозный и подталкивает синий карандаш. Тот катится, катится и останавливается на краю бездны. – Мои дети, – продолжает кот, – будут разбирать котомки с бассейном без напоминания…

Вот привязался к этим котомкам.

– О, – качаю я головой с уважением. – Они у тебя и в бассейн будут ходить?

– А что, мои дети хуже твоих, что ли? – Кот подтолкнул синий карандаш, и тот рухнул на пол, громыхнув на всю детскую.

Я подняла карандаш и решила, что хватит уже с этой наглой мордой церемониться, пора выносить из комнаты.

– А когда мои дети вырастут… когда вырастут… – кот явно потерял мысль.

– Займутся хирургией?

Но Фима не слышал. Фима увидел листок бумаги.

С недавнего времени Фима начал есть бумагу. Не спрашивайте меня зачем. Я не знаю. Он таскает бумагу со столов, забирается ко мне на полку и там, разгребая, отыскивает лакомый листочек.

И это не про подрать коробочку, туалетную бумагу, рулон полотенец и разбросать ошмётки. Это именно откусить, что-то выплюнуть, а что-то пожевать. Не думаю, что врач поможет. Только экзорцист… Который злых духов изгоняет…

Вот и сейчас лист бумаги отвлёк его. Он отодрал кусочек и начал смачно жевать.

– Фим, – позвала я кота. – Вот ты сейчас опять нажрёшься бумаги и будешь потом бегать и орать, потому что не сможешь сходить в туалет.

– Когда такое (тут Фима сглотнул) было?

– Да хоть вчера.

Кот и правда носился дольше обычного в безумном танце «ой, не пора ли сходить…».

Я забрала у кота листок. Кот обиделся:

– Когда мои дети вырастут, мы уедем из этого дома и откроем свой ресторан.

– Где будете подавать бумагу?

– Да! И на скидку не рассчитывай.

Может быть, имеет смысл отдать Фиму в футбольную секцию? А что – будущая звезда отечественного футбола кот Фимозий станет украшением любого клуба.

Быстр. Непредсказуем. Способен отгрызть противнику ноги.

Вчера, отрабатывая броски, скинул с полки Пашину поделку – пластилиновую корзину с пластилиновой клубникой. Попал мне в голову, за что был словесно поощрён.

Нога Фимина, которая была сломана, не разгибается и не сгибается, но это кота вообще не беспокоит. Врач сказал, что это психосоматика и переживать не о чем. Да мы и не переживаем, мы любуемся, потому что, садясь, Фима изящно вытягивает тощую ногу и становится похож на балеруна.

Бритое под операцию место почти заросло.

Когда Фима, такой вот весь неземной, смотрит в окно, и не понимаешь даже, что что-то не так. Может ли это прекрасное существо грызть чужие ноги по утрам… Или приближаться с явным намерением поговорить по душам, а у самого в глазах черти пляшут…

– А мне нравится Фима, – говорит тут Лёша (Лёша Фиму отдавать не хочет).

– И ты мне нравишься, драматург! – отвечает ему кот.

Я цитирую маму из «Простоквашино»:

– Выбирай: или кот, или я.

Лёша молчит. И я боюсь, что он думает: «Ну, я кота выбираю. Я с тобой давно знаком…»

Возможно, правда, всё дело в спицах. Вытащим их, и Фима вдруг станет добрым, ласковым и ручным.

В любом случае будущий хозяин Фимы получит эстетическое удовольствие: Фима очень красивый – почти как арабский скакун! – и, как всякая красота, требует и требует…

Стоит мне утром зайти в ванную и закрыть за собой дверь, как тут же Фима начинает эту самую дверь скрести снаружи. Неистово, с остервенением, с завидным упрямством.

Я нехотя пускаю кота, и он пружинистой походочкой, помахивая длинным тонким хвостиком, заходит, вскакивает на раковину и начинает нюхать зубную пасту, слегка прикрыв глаза.

– Я вообще-то здесь умываюсь, – говорю я.

– Ну и умывайся. Только дверь не закрывай.

Фима вытягивает ватную палочку из банки и начинает жевать.

– Вот пожалуюсь мужу, и он превратит тебя в крысу.

Я выдавливаю гель, отпихивая кота локтем, потому что он лезет с гигиенической проверкой буквально в душу.

– Не превратит. Он сказал, что я хороший. – Фима сбрасывает пожёванную палочку на пол и берётся за вторую. – Он сказал, что с тобой давно знаком…

«Как чувствовала», – подумала я.

Кот смотрит на меня и многозначительно поднимает брови: так-то, мол. Я понимаю, что больше задавать Лёше вопрос «я или кот» – не стоит.

А потом Фима идёт на велотренажёр и долго на нём занимается, приговаривая: «Неправильно вы велотренажёр используете. Вы его как вешалку для пакетов используете, а на нём надо хвост ловить». И ловит, ловит свой хвост, пока у Рони не сдают нервишки: она сбрасывает кота и ставит лапы на сиденье – «моё».

Что роняет Фима? Фима роняет всё: книги, фотографии в рамках, деревянного жирафа и его брата – жирафа из пластика, фигурки сов, ложки, вилки, салфетки, губки, градусник. Со столов летят ручки, карандаши, бумажки, рисунки, колпачки, папки, песочные часы, надежды. В чёрную дыру уносит резинки для волос – много, наверное уже тысяча. Падают при одном приближении картонные футболисты, ангелочки, солдатики, овцы, собака. Рушатся цивилизации.

Вчера Фима грохнул мою любимую вазу. Она слетела с подоконника и звонко рассыпалась по всей кухне льдинками разного размера. Фима, взвившись от радости до потолка, рванул из кухни. В сердцах я ругнулась:

– Фимозный-навозный!

– Наська-паська, – тут же парировал кот, прыгая сразу на четырёх ногах и брякая головой то об одну стену, то об другую. В черепушке весело звенел мозг размером с горошинку чёрного перца.

– Дурак! – добавила я, берясь за веник. Из этих осколков даже слово «вечность» не соберёшь.

Как-то я разбила трёхлитровую банку с мёдом. Мёд, правда, уже засахарился и был почти на дне. Но всё равно, всё равно, это так переживательно – ждать, что вот сейчас мама вернётся и надо рассказать, что случилось. И что, наверное, будут ругать (не ругали) и что банку обратно не склеить (что правда).

– Мымра! – крикнул Фима со стеллажа, решил, видимо, ответить за «дурака», а может, он не мне.

Вечером кот неожиданно пришёл с лаской. Корявенько, неумело, на длинных негнущихся ножках, Фима залез и упал мне на живот. Я погладила бестолкового и отчётливо услышала «мр-р».

– Мне показалось или ты заурчал? – удивилась я.

– Тебе показалось. Это я от скуки всхрапнул.

У Фимы с Пашей вышла перебранка.

Фима сидел на диване. Паша сел рядом и решил погладить кота. Фима дал Паше лапой по руке, мякнув:

– Я тебе, что ли, собака, чтобы меня гладить? – И для закрепления знаний ещё раз дал по руке.

После чего Фима дал Паше по уху, а Паша Фиму укусил. Или всё было наоборот.

Паша – чудесный наш мальчик. Он верит в справедливость.

– Всё! С меня хватит! Я собираю подписи на выселение Фимы!

Взял лист и пошёл собирать.

Первой подписалась Варя. Оно и понятно, ей достаётся от Фимозного чуть ли не больше всех. Она и уроки делает исключительно с пульверизатором.

Фима, прищурив глаза, смотрел, как Варя ставит подпись.

Потом подписались Бася и Шнура.

– Рони, подпишешься? – обратился к ней Паша.

– Не хочу быть последней собакой.

Ронину логику иногда очень сложно понять.

– Так-так, кто ещё подпишется? Пап?

Лёша тоже отказался.

– Так… О! Стакан. Стакан, подпишешься?

И, о чудо, стакан тоже подписался за выселение Фимы, что неудивительно – ведь Фима постоянно устраивает ему полёты.

Также подписи поставили Лёшина кружка, мягкий тигр, кораблик из коридора, все лего-фигурки.

– Ура! Мы собрали необходимое количество! – сообщил Паша, указал коту на дверь и громко произнёс: – У-хо-ди!

Фима растерялся. Переминаясь с лапки на лапку, он смотрел то на меня, то на Пашу, то на кораблик.

Дело зашло далеко.

– Паш, – я протянула ему телефон, – может, позвонишь бабушке? Посоветуешься?

Считаю, что право каждого ребёнка на любящую, понимающую и бесконечно балующую бабушку должно быть закреплено в Конституции. Паше с Варей крупно повезло. Обсудить школу, жизнь, родителей, наесться до отвала пиццей и мороженым, летним вечером сыграть на даче в карты – всё это бабушка.

Утро нашей бабушки начинается с кормления бездомных собак, ночующих в соседнем сквере, а уж потом только кофе… Если с кем и советоваться по поводу выселения кота, то с ней.

Паша набрал номер.

– Я собрал подписи за выселение Фимы! Как теперь его выгнать?.. Да, ноябрь… Да… Дождь, конечно… Но он меня укусил! …Я знаю, что он кот… Я знаю, что я человек… Погибнет… Под машину? Думаешь, никто не поможет? (Паша шмыг-нул носом. И ещё раз.) Думаешь, надо быть добрее, да? …Ладно… Ты права. Я сейчас этот список порву…

И порвал.

– Оставайся, Фима!

Кот выдохнул.

– Но обещай больше не кусаться! – Паша сурово посмотрел на бунтаря.

– Ничего обещать не могу, – быстро проговорил Фима и рванул в кухню к Лёше.

Лёша пил чай и читал книгу.

– Ты тут сидишь, а меня чуть не выгнали, – кот боднул мужа в ногу.

– Да это они шутят, – успокоил Лёша Фиму.

– Ничего себе шуточки. Открой-ка мне кран, водички хлебну, в горле пересохло.

Фима интересуется книгами. Это хорошо. Может, перевоспитается. Тем более что книг у нас много.

Спрятаны они надёжно в чудесном шкафу с секретными секциями. Не знаю, что конкретно манит Фиму, но стоит открыть книжный шкаф, как кот сразу начинает нервно бегать и нюхать корешки с видом «что бы почитать, что бы мне почитать».

Как правило, к нему присоединяется Рони. Но ей интереснее тыкать кота носом: в бок, в лоб, под хвост, «удар, удар, ещё удар, опять удар, и вот…»

И вот Рони приходится из комнаты выставлять, и она заглядывает виновато в щель:

– Выгони и его, хозяюшка. Почему только я?

Но Фима без Рони ведёт себя прилично, как кот учёный: трётся бочком о книги, иногда пытается протиснуться между ними.

– А библиотечка-то у вас так себе, – наконец выдаёт он. – Самого главного и нет.

– Библия вон там стоит, – сухо говорю я.

Фима смотрит на меня и вздыхает, «что с тебя взять».

– Я про «Мировую историю глазами кота Василия».

Я многозначительно киваю. Кот тоже многозначительно кивает, трётся носом об уголок и пытается куснуть обложку. Я шикаю.

– А как ещё я пойму, что мне почитать?

– Почитай Пушкина.

– Читал. Скучно и ложь. Где ты видела котов на цепи?

– Гоголь?

– Моголь! Он у нас вообще под запретом. Намалевал каких-то страшилищ из котов.

– О! Булгаков, «Мастер и Маргарита».

Фима проводит лапой по уху:

– Мастер – кот?

– Нет. Но там есть кот.

– Маргарита влюбляется в кота, и они, счастливые, вместе точат когти о дуб зелёный у Лукоморья?

– Нет.

– Тогда неинтересно.

И снова, как заведённый, начинает мелькать перед стеллажами: взад-вперёд, взад-вперёд. Видно, что зреет у него уже мечта вскарабкаться на самый верх. Потом он вдруг упирается в одну из обложек и начинает ржать:

– Роньк, а Роньк! Смотри, про нас с тобой книга: «Я и Оно»[2].

Ронька врывается в комнату и сразу подбрасывает Фимку на уровень третьей полки. Тот замирает в верхней точке.

– О! – орёт. – Ещё одна про нас. «Бог и мировое зло»[3]. Вот с этой и начну.

Через секунду и Ронька и Фимка выставлены с позором из комнаты. «Драный хвост, мировое зло», – слышится из коридора противный котовий голосок, и наивная Рони, бренча когтями по ламинату, гонит кота в детскую.

Фима вчера залез в коробку из-под чайника и был счастлив.

– И кто сегодня чайник? И кто сегодня чайник? – повторял он, жуя при этом картонную створку и сплёвывая тут же на пол кожурки.

– Да ты всегда чайник, – срезала его Варя.

Кот запомнил и с утра начал скакать Варе по столу, мешая делать уроки, доведя уравновешенного обычно ребёнка до злобного рыка: «Пошёл вон!!!»

Ушёл от Вари, прицепился к Рони:

– Песню тут узнал, Роньк. Слушай!

Ронька, наивная душа, рванула сразу за Фимозным, тот под кровать, а она под кровать не помещается, нервничает, постанывает, когтями скребёт. А кот дразнит: «У кота была собака…»

Уже даже Бася сжалилась над Рони.

– Я тоже песню знаю, – протянула она лениво и запела на мотив «Шаланды, полные кефали» (умнейшая кошка Бася, даже мне до неё далеко):

Фима осторожно выполз из-под кровати, где его уже ждала обиженная на дразнилку Рони: «Не было у кота собаки! Не было!» Но Фиме было не до того: махнув лапой («Погодь-ка, я гляну!»), он рванул к зеркалу.

Не обходилось и без осечек с моей стороны. Так, около семи утра услышала, что кто-то скребётся. Подумала: «Фима, да что ж такое…»

Ну кто ещё может так подличать?

Фима – профессиональный скребун. Лоток он скребёт так, что соседи снизу думают: «Фима, да что ж такое…» Он так скребёт пол под диваном, силясь вытащить ватную палочку, что палочке ничего не остаётся, как сдаться и выйти. Он так скребёт шкаф, что одежда скукоживается там от страха… В общем, услышала и, не выныривая окончательно из сна, прошипела:

– Сш-сш-ш! – что в переводе со змеиного означает: «Фима…» (дальше вы знаете).

Скрежет на мгновение остановился, а потом снова… Всё ещё не выныривая, но уже почти на поверхности пробуждения, хлопнула я ногой по матрасу – иногда это правда помогает, кот думает, что я встаю, и предпочитает ретироваться.

Но скрежет не прекратился.

Проснулась окончательно и начала искать рукой пульверизатор.

Встала. Взяла пульверизатор.

Встретилась взглядом с Фимой, который мирно лежал в ногах у Вари.

Тут я поняла, что это скребётся дворник своим веником по асфальту (чего не спится-то?).

Посмотрела извиняющимся взглядом на Фиму. В ответ получила кошачье подмигивание одним глазом: «Дворник, да что ж такое…»

Опять сегодня на Фиму зря подумала. Ночью проснулась от тыгыдымских скачек (судя по звукам, в кухне и коридоре). Ну точно Фима!

Встала сразу, даже не пыталась шикать и ногой бить по матрасу, обнаружила Фиму – всё так же в ногах у Вари.

«Дворник?» – мелькнула мысль.

Оказалось, решили тряхнуть стариной Шнура и Бася. Эти дамочки, графини Вишенки, которые с презрением и высокомерием относятся к Роне («Хомяк какой-то, переросток») и Фиме («Уйди, убогий»), устроили тыгыдымский забег в два часа ночи. Ну, этого я даже Басе простить не могу.

Поэтому да, пульверизатор.

Пульверизатор – это вообще вещь!

Возможно, я даже буду ходить с ним в социальные учреждения. А что? К злословию и брани – не отнесёшь, к рукоприкладству – не отнесёшь. А отрезвляет. В кошачьем случае – успокаивает.

Фимка заболел. Вдруг на лапе, которую оперировали и где спицы, появилась экзема. Врач посмотрел, сказал:

– Вернуть фонарик, мазать тем-то, главное – чтобы он не разлизывал. Через пять дней спицы надо снимать.

– Что я, дурак, что ли, разлизывать? – обиделся Фима и тут же лизнул это место.

Вернулись от врача уже поздно, и я ещё подумала: «Ну, хвала небесам, может, он не будет шататься в ночи».

Перед сном кот неожиданно запрыгнул ко мне и ткнулся носом в нос:

– Правда, что ли, на ночь оставишь фонарь? А как же я буду по стеллажу лазить?

Я попыталась проявить сочувствие, но, боюсь, в глазах моих читалось злорадное ликование.

Кот всё понял.

Часа в два я проснулась оттого, что кто-то пытается сдвинуть вагон с углём и ругается страшно. Это Фима смог залезть под Варину кровать (задом, что ли, пятился?), а вылезти не получалось (и на этом его мозг закончился).

Я нащупала свой пульверизатор сорок пятого калибра. Стоя на коленях перед Вариной кроватью, начала выкуривать кота, приговаривая: «Ну вылезай же, вылезай, сдался тебе этот вагон».

Проснулась Варя.

А надо сказать, что буквально накануне я Варе сказала, что если она не приберётся в своём шкафу, то оттуда вылезет привидение и утащит её. Поэтому ничего нет удивительного, что в Варином вопросе:

– Мама, что ты делаешь? – было столько ужаса. Она решила, что привидение начало с меня.

В этот момент я смогла поймать фонарь и вытянула за него Фиму.

Кот был с позором выдворен из комнаты.

Я легла спать. Но, полагаю, я нанесла сильный удар по котининой душе, потому что Фима стал ходить по коридору, брякая фонарём об пол – видимо, головёнка у него шаталась от тяжёлых дум: «Как же это я не смог выбраться из-под кровати». Слышались тяжёлые вздохи.

В общем, фонарь пришлось снять.

– Только попробуй меня разбудить в шесть утра, – сказала я Фиме.

– Обижаешь, мурло, – подмигнул мне Фима и поскакал на стеллаж.

И вот настал этот день! Сегодня мы вытащили спицы.

В полночь я везла Фиму домой из клиники, а он плакал, отходя от наркоза, жаловался на боль, на жизнь.

– За что? Ну за что?

– Ну ничего-ничего, – успокаивала я его. – Всё обойдётся.

Досталось ему, конечно, бедолаге.

На прощание врач сказал, что ему ещё недельку надо бы посидеть в клетке, раз он такой парень активный.

– Ой, да вообще не вопрос, – обрадовалась я.

Врач покосился на меня, но вникать не стал. Фима сейчас такой спокойный и смиренный, даже черти в глазах не пляшут.

Мы все смотрим, как кот снова лежит в клеточке, такой хороший, такой трогательный и такой ласковый, и думаем: а может, и правда это была побочная реакция на спицы…

Через неделю узнаем…

– Дело было не в спицах, – сказала я.

Мы сидели в кухне: я, Лёша, Варя, Паша, Бася, Шнурок и Рони.

Фима спал в комнате. Мы старались не шуметь.

– Мне кажется, – Варя осторожно оглянулась на дверь, – он стал ещё безумнее. Вы заметили, что он начал пить воду…

– …из унитаза, – продолжил Паша.

Да, мы все это заметили. Напьётся, а потом ходит икает.

– А ещё, – вдруг добавил Лёша, – когда открываешь дверь в туалет, он шмыгает туда первый, садится на унитаз и смотрит выжидающе.

– Денег, может, хочет заработать? – предположила я. – Плата за вход…

Мы помолчали.

– Как бы там ни было, – сказала я, – он согласен составить объявление о поиске хозяина.

– Да-да, – кивнула Бася. – Он сказал, что он достоин лучшего. Звал и меня с собой…

– Надеюсь, ты отказалась? – Шнурок открыла один глаз.

– Конечно! Я что, дура – уходить от самых лучших хозяев.

Мы все – я, Лёша, Варя и Паша – растеклись в благодарности.

– А ещё он сказал, хозяюшка, – Рони снизила голос, – что заберёт с собой столовое серебро. Ты бы перепрятала его.

– Так я его не прячу вроде, – изумилась я.

– Ну так спрячь. Или давай я где зарою, – предложила Рони.

Но я отказалась.

На завтра мы запланировали написать объявление о пристрое кота.

– Готова? – Фима сел на подоконник и закинул ногу на ногу. Кинул взгляд на свои длинные лапы. – Ох, чувствую себя как новенький! Можно и новую семью выбирать! Ты уж не обижайся, но вы на моём фоне совсем меркнете…

– Я готова, Фима. Жги!

– Пиши:

Привет, мир!

Я кот Фима. Прошу репост. Ищу семью для длительного совместного весёлого проживания: будем вместе скакать по ночам на стеллажи, устраивать тыгыдымы, царапаться, нападать из-за угла, лазить по столам, воровать еду, притворяться ласковыми и тут же кусаться, прыгать по ноутам, рыть наполнитель в туалете до кровавых мозолей и истерики соседей.

Уже заинтересовались?

Тогда чуть подробнее.

О себе:

– красив как бог, молод как весна (чуть больше года), безумен;

– ноги длинные, как у арабского скакуна, на лбу волшебная буква “М” («Миллион? Мир? Мордор?» – подумала я). Говорят, бабка моя была бенгалом (бабушка, найдись);

– не курю;

– не пью;

– кого попало в дом не вожу;

– какаю много (бонус садоводам), исключительно в лоток, писаю тоже в лоток;

– когти о мебель не точу (тех, кто точит, осуждаю);

– прекрасно лажу с другими кошками, собаками, коровами, лошадьми, крокодилами, обезьянами, особенно люблю птичек.

О взглядах на жизнь: первый мой хозяин был проклятым двоечником – не отличал котов от птиц. Летним днём он решил, что мне пора расправить крылья, – и выкинул меня в окно (а жил он высоко). Я летел-летел, а хозяин, наверное, смотрел-смотрел на меня в бинокль и удивлялся, чего это я не взлетаю. Так конечно, я же кот! Я хотел вернуться и сказать ему об этом, но, приземляясь, сломал бедренную кость со смещением и осколками. Ждал этого двоечника, ждал – но он так и не пришёл за мной. Наверное, он мечтал о птице (пожелаю ему стаю голубей на Новый год).

Подобрали меня добрые люди и всем миром насобирали на операцию (30 тысяч рублей, однако). Всё-таки люди бывают очень хорошими, когда не плохие. Меня прооперировали, подлечили. Живу сейчас у одних человеков, но у них две старые кошки (такие зануды), пушистая собака и двое кожаных детей – конечно, тесновато. Тесно мне, тесно им. Я-то могу потерпеть, но они вот нервные порой.

Кого ищу: семью без маленьких детей. В идеале 18+ (всё по-взрослому). Добрых, ласковых, чудесных, смиренных и трогательных. Трогаться так трогаться, правильно?

Найдитесь, мои дорогие мяу. Знаю, что вы есть.

Фима закончил.

– Написала? Дай-ка телефончик, я селфи сделаю. Отлично. Номер свой не забудь оставить.

– Да уж не забуду.

– И драматурга телефон ещё оставь. Хотя он, наверное, скажет, что номером ошиблись.

Разместили объявления во всех соцсетях. Никто не откликнулся.

Ни одного звонка.

Распечатали и расклеили объявление по микрорайону.

Ни одного звонка.

Дополнительно разместили объявление на сайтах купли-продажи.

Ни одного звонка.

– Признайся, – обратился ко мне Фима, запрыгнув на стол и сунув морду в мой кофе. – Ты всем отказываешь?

– Фим, понимаешь…

– Да не-е-е… Ну скажи: сколько было звонков по объявлению? Скажи честно. Я выдержу, даже если меньше тысячи.

– Фим…

– Что, меньше? Сколько? Пятьсот, что ли?

– Да не звонит никто.

В кухню зашла Рони. Накануне Фима и Рони крепко поссорились из-за мячика и до сих пор не помирились.

– А может быть, ты просто не хочешь со мной расставаться? – вдруг говорит Фима. – Люди звонят, просят прислать фотографию, а ты им фотографию этой шавки присылаешь.

Рони посмотрела на меня испуганными гла-

зами:

– Нет ведь, хозяюшка?

– Нет, конечно, Рони.

Рони выдохнула и тут же зло посмотрела на Фиму:

– А я слышала, что иногда звонят живодёры, забирают котиков и отвозят на крокодильи фермы.

Фима прищурился:

– Зачем?

Рони посмотрела на меня:

– Зачем, хозяюшка? Я слышала, да не очень поняла.

– Ну… ну… – начала я подбирать слова.

– Да в качестве корма для крокодилов, – отрезала Бася.

Фима сглотнул и спрыгнул со стола.

– Ты же установила себе на телефон программу «антиживодёр»?

– Конечно.

Нет звонков. Даже ни один живодёр не позвонил. А ведь меня предупреждали, что они могут звонить и умасливать: мол, отдайте котика сейчас или никогда.

Я даже и речь заготовила для живодёров.

Но никто-никто-никто…

– Всё-таки люди одноклеточные, – сказал мне Фима, когда мы вернулись от врача. Планово ездили, подтвердить, что всё хорошо.

– Я вообще-то, знаешь, тоже людь.

– Ты не людь, ты женщина-кошка.

– Ох и льстец же ты, Фимозятина, – улыбнулась я, но до чего приятно.

В общем, глазастый, с заштопанной лапой, с полным животиком корма, Фима лежит на диване. Фима уверен, что этот диван – его дом, эта кухня – его владения, наша квартира – его вселенная. Пусть и не отвечает всё перечисленное его высоким требованиям.

А я таю надежду, что где-то ещё есть женщина-кошка или мужчина-кот – и они самые многоклеточные, самые мегакрутые, самые потрясающие. Они спят по ночам на стеллажах и воруют сосиски из кастрюли, они такие беспардонные, что у соседей дух захватывает, – и они точно для Фимки.

Лапа так и не сгибается. Была надежда, что это спицы мешают. Но увы. То есть Фима ногу не сгибает, когда сидит. Ходит, прыгает – без проблем, согнул и прыгнул.

Врач опять подтвердил психосоматику. Может, было больно сначала, а теперь страшно.

– Фим, ты хоть бы обе лапы тогда не сгибал. Сидел бы как человек. Нас бы, может, в ток-шоу даже пригласили. Очередь бы выстроилась из желающих тебя взять. Мы б ещё повыбирали, – мечтаю я.

– Не хочу я быть человеком. Они мне не нравятся.

– Ты просто когда так с одной лапой сидишь, ты выглядишь… ну совсем нетоварно. Люди смотрят на твою фотографию и пугаются.

– Это ты нетоварно выглядишь! Хотя ты и не падала из окна.

Во хамло хвостатое, да?

Фима, похоже, понял, что перегнул.

– Больно мне. Как могу, так и сижу.

Ну что тут скажешь.

– А ты, когда падал, этажи не считал? Подъезд-то мы знаем, где твой бывший хозяин живёт, а вот этаж… На седьмом никто не признался…

– Ну ты даёшь… Я ж кот, а не математик. Да и что ты будешь делать с этими знаниями? Я теперь и сам не пойду жить обратно.

– Тоже верно, – вздохнула я. – Давай сфотографирую тебя и ещё раз текст продублирую. Всё, свободен.

И Фима тут же прыгнул на стеллаж, скинул оттуда игрушку, потом спикировал сам, очутился рядом с Рони и двинул ей по морде.

Вчера позвонили по поводу Фимы. Первый раз.

– Правда бесплатно отдаёте?

– Правда.

– Правда бенгал?

– Нет.

– А…

Рассказала историю кота, показала, что лапа пока не сгибается.

Сказали, что перезвонят.

Не перезвонили.

Нашли сегодня с детьми воробья. Попал, видимо, под ледяной дождь. Сидел посреди тротуара нахохлившись и уже почти ни на что не реагируя.

Спрятали в коробку, отнесли домой.

– Да вы очумели, что ли? – Бася посмотрела на нас как на больных. – У нас же Фима ещё не пристроен.

– Что там, что там, что там, что там? – прыгала Рони.

Фима прошёл мимо и вернулся:

– Святой хвостик! Я был о вас худшего мнения. Это мне?

Ну и всё время, пока пернатый отогревался в старом Пашином шарфике и чуток поел варёного яйца, Фима не мог поверить, что это не ему.

Шнурок так и не поняла, что у нас был во-

робей.

Потом пернатый улетел. Пусть переживёт эту зиму.

Отсутствие звонков бьёт по самолюбию Фимы, но он старается не показывать вида, от разговоров уходит, выпускает пар как умеет.

Перед сном он носится как в первый и в последний раз одновременно. Хвост его шлангообразный бьётся о стены, лапы смешно разбегаются: одна в кухне, другая в Магадане, третьей и четвёртой он играет в ладушки.

Решил, что он главный по «нельзя» в доме.

Нападает на Шнурка, когда та ест:

– Нельзя громко хрустеть кормом!

– Ш-ш-ш-шпулька! Ш-ш-шафка!!! Ш-ш-ш-штоб тебя! – ругается Шнурок.

Нападает на Басю:

– Нельзя спать клубочком на диване!

Бася открывает один глаз:

– Фима, иди к ветеринару.

Бежит в ванную. Там Варя.

– Нельзя стоять на коврике!

Хватает Варю за ногу. Грызёт. Получает за это. Вылетает. Подпрыгивает, ударяется в потолок, хихикает, припадает пузом к полу, ждёт жертву, прищуривает глаза: «Ага… мелкий кожаный идёт».

– Нельзя! Не знаю чего, но нельзя! – И Паша получает лапой то ли в живот, то ли в ухо.

– Фим, ну хватит уже, – говорю я коту, выходя из кухни и щёлкая выключателем.

– Нельзя щёлкать выключателем! – подпрыгивает котина и бьёт меня по руке.

Рони кусает за нос. Уже без всяких нельзя. Я смотрю на собачий милый чёрный блестящий нос и замечаю седину.

– Бедная Рони…

– Поседеешь тут с вашим Фимозным. Дай курочки? – жалуется собака.

Пошла посмотреть седину у себя. Пока нету.

Фима был пойман на воровстве…

…новогодних шаров!!!

Ничего святого для этого кота.

Украл уже три. Два из них отняла Рони и погрызла, продолжая доказывать, что Фимозному в этом доме ничего не принадлежит. Но третий шар котяра куда-то спрятал.

Я шла за Пашей в школу и думала, как ему рассказать… Маленькую серебряную ёлку он наряжает каждый год сам и ставит на подоконник. В прошлом году украсил мягкими игрушками, в этом – шарами и фигурками лего.

Недавно бедную ёлочку свалила Бася. Она так оголодала под утро, что решила всё-таки выбить окно и поймать синичку, но не рассчитала отдачу, рухнула на колючую, и та с паническим звяканьем полетела вниз. Собрали, пожалели, поставили на место. Басю покормили.

И вот опять ёлкино страдание…

Паша вышел из школы с подружкой Настей и обидой на подружку Еву. Шли и рассуждали о превратностях дружбы, потом Настя сказала, что сегодня у неё «аркадеон». Настя занимается музыкой, играет на аккордеоне. Но «аркадеон» – это же почти имя. Я никогда не поправляю. Мне кажется, что так намного удивительнее. И ещё я сразу вспоминаю маминого брата, дядю Аркадия. И это греет почти как шапка.

Но вот мы оказались дома, и пришлось открыть Фимкину подлость. Паша посопел, хмыкнул и, казалось, принял новость стоически. Но позже я слышала, как на кухне он проводил с котом беседу. «Один шар – сто рублей! Понял, Фима? Украдёшь все шары с ёлки, отправишься в тюрьму».

Фима засмеялся. А чего смешного-то? У кошек вообще своеобразное чувство юмора, я заметила. Вот Варя недавно спросила:

– Как думаете, что загадают кошки на Новый год?

– Стать хозяевами в доме, – серьёзно сказал Лёша.

Шнура, Бася и Фима уставились на нас пятью глазами (Фима один глаз закрыл лапой), начали ржать и так и ушли из кухни, пошатываясь от хохота.

Потом за ними вышла Рони. Она тоже смеялась, но беззвучно.

По возвращении домой Роньку всегда встречает Фима: «Драный хвост! Драный хвост!» И бесхитростная Рони, не слыша мои крики, что лапы ещё не мыты и что хвост у неё потрясающий («Не слушай ты его!»), бросается на разборки с котом.

А сегодня Фима с утра необычайно ласков. Трётся всё о ноги, ласкается, даже «мур-р-р» говорит. Подумала сначала, что это у него совесть проснулась или страх появился. Паша вчера, разрисовывая окно к Новому году, вместо ёлочек и снежинок нарисовал многоэтажку и стрелочку вниз рядом с каким-то комочком.

– Это бывший хозяин выбрасывает Фиму из окна, – объяснил он.

Полагаю, что история с ёлочкой всё-таки чуток травмировала детскую душу, и Паша решил коту напомнить о важном событии в котовьей жизни.

«Сработало», – подумала я. И, отвечая на ласку обычно сурового котика, решила его погладить. Наклонилась, и котина тут же цапнул меня за руку:

– Обманул, обманул! – и ржёт.

– Вот ты чего, – говорю. – Как вообще тебе после этого верить?

Подскочил ко мне снова, лапой брякнул по ноге:

– Осалил!

И поскакал, выгибаясь и корёжась. Вот плющит кота.

– Я в дурацкие игры не играю! – крикнула я ему вслед.

– Сама дурацкая! – крикнул мне кот уже откуда-то со стеллажа.

Вчера вечером позвонили и попросили разрешения подойти посмотреть котика.

– Да-да-да!!! – наверное, слишком радостно отреагировала я.

Договорились на первую половину дня, до 13.00.

– Фима, тебя придут смотреть! Прямо накануне Нового года – это так символично! Возможно, ты будешь Новый год встречать уже с новыми хозяевами!

И все притихли.

Утро разлилось грустным ожиданием.

Фима вышел к завтраку в Лёшином галстуке.

– Ты его где взял? – спросила я.

– Драматург мне дал.

– Ничего я не давал, – сказал Лёша.

– Можно? – Фима скукожился до размеров финика – отказать невозможно.

Лёша махнул рукой, попутно смахнув слезу, – он не хочет кота отдавать.

Шнурок открыла один глаз:

– Ты ещё здесь, что ли?

Рони ткнула Фиму в живот:

– Ну, это… скучать буду даже…

Фима, на удивление, не схохмил.

В общем, не пришёл никто. И даже на мои звонки не ответили. Может быть, я и правда слишком радостно отреагировала.

Позвонили по поводу Фимы.

– Я бы хотел забрать кота, но сейчас я во Владивостоке.

– Я не буду его отправлять почтой.

Посмеялись.

– Я живу рядом. Вернусь на следующей неделе. Меня зовут Стас. У меня у самого бенгал.

– Кот – не бенгал. Только наполовину.

– Да, я знаю, но очень красивый. Заберу – у меня и условия есть. Эти коты – они же вообще чуток сумасшедшие.

– Да, мы знаем.

– Я своему таких лазилок настроил. И качалки всякие, чтобы энергию выбрасывал. Летом вывожу к бабушке в деревню. Прививки делаю, корм премиум. Не отдавайте его, пожалуйста. Через два дня вернусь и позвоню вам.

Похоже, Фиме нашёлся достойный хозяин. Записала в контактах: «Стас-бенгал». Не стала коту пока говорить – пусть будет сюрприз.

Стас-бенгал не позвонил.

Написала сама Стасу-бенгалу: «Вы вернулись?» Ответа не получила.

Ответил Стас-бенгал: «Извините, пришлось задержаться. Возвращаюсь завтра. Позвоню».

Стас-бенгал не позвонил.

Вчера, в праздник Рождества, позвонила подруга и сказала, что тут люди Фимой интересуются.

– А конкретно: лазает ли он по столам?

– Ну… – протянула я.

Фима сладко спал на диване, я осторожно вышла в другую комнату.

– Как сказать…

Открыла я тут холодильник. Взяла молоко, налила в кружку, поворачиваюсь поставить молоко обратно, а в холодильнике Фима. Утку жрёт. Я его, конечно, турнула, утку из пасти выдрала.

Позже захожу на кухню – дверца шкафа хлопает. Это Фимозный залез на полку с хрусталём.

– Надули тебя, это какая-то фигня стеклянная, – орёт мне оттуда.

Когда готовлю, кота со стола снимаю раз десять, пока не закиплю:

– Фим, совсем не понимаешь, что ли?!

– Ой да ладно тебе. Будто я мешаю.

Поэтому я подумала-подумала и сказала:

– Скорее, он шляется по столам.

Но мой ответ не смутил, похоже. Потому что следом спросили:

– А мышей он сможет ловить в частном доме?

– Ну… – протянула я снова.

Тема мышей болезненная. Ни одной мышкой Фима не играл дольше минуты. На Новый год мы подарили ему красную-прекрасную (а как не подарить? вон как хорошо себя котик ведёт). Рони тут же отняла. Зажала между передними лапами и начала медленно, смачно грызть, поглядывая на кота (возможно, представляя на месте мыши Фимкину голову). Потом Рони эту мышь пожевала, проглотила, отрыгнула – и так раз пять:

– Ш Новым ходом, шантрапа!

У Фимозного аж подбородок от обиды задрож-ж-ж-жал.

Поэтому если уж с целью мышей ловить, то только с Рони отдавать. «А на это я пойтить не могу». Тем более что Рони единственная, кто кота воспитывает. Поэтому я сказала:

– Сомневаюсь…

На том разговор и закончился. Я отключила вызов. В дверях комнаты стоял Фима.

– Кто звонил? Гаспар? Мельхиор? Бальтазар?

– Ты, что ли, самый умный?

– Ну не ты же.

Икнул кот и давай жрать мои ноги в шерстяных носках. Почему-то эти носки его особенно притягивают.

Бася наша чудесная. Ей уже четырнадцатый. Лекарь наш, борец за справедливость, вечно голодный колобок. Болит у меня голова, она приходит жалеть: тыкается носом в лицо, лапкой гладит по щеке.

Простудилась я в начале года. Бася тут как тут: голову обняла, бочок погрела, ногу мне отлежала. И сразу легче стало.

Потом ноут сломался. Бася и на него легла. Ноуту не полегчало, но старалась котя, и на том спасибо.

Самый нежный голос – у Баси. Самые красивые глаза.

Любуюсь я Басей и думаю: за что нам, людям, такая радость в жизни.

На Фиму смотрю и думаю: за что нам, людям…

У кота фишка новая появилась: сообщать о намерении сходить в туалет. Он бегает по квартире с гортанным «мырр», начинает скрести книжные шкафы, не иначе как в поисках туалетной бумаги (ну не верю я, что Фима что-то планирует взять почитать). Потом он раз пять прыгает с комода на пол и обратно, восклицает: «Готов» – и бежит скрести соседский потолок.

Прошло два месяца, как мы пытаемся пристроить Фиму. Безрезультатно.

Было несколько сообщений. Но как только люди узнавали, что не чистый бенгал – общение заканчивалось.

То есть это как – от чистого можно что угодно стерпеть? Или что?

Позвонил Стас-бенгал. И это был очень странный разговор.

– Я бы хотел забрать кота, но сейчас я в Калининграде.

– Э-э-э…

– Я живу рядом. Вернусь на следующей неделе. Меня зовут Стас. У меня у самого бенгал…

Я положила трубку. Переименовала контакт из «Стас-бенгал» в «Странный Стас».

Приходили! Приходили люди смотреть Фиму!

Но вот беда – с детьми. А я ведь написала: не с детьми!

Ну и конечно, один дитя тут же и огрёб от кота за попытку потрогать усы.

Ушли, конечно. Обиделись даже.

Звонил какой-то странный человек. Спросил: можно ли кота в частный дом?

– Почему нет? – удивилась я.

– А на улице он сможет жить? – вдруг спросил человек.

– А вы его, что ли, на цепь хотите? – поинтересовалась я.

Посмеялся. Сказал, иногда уезжает и не в доме же кота оставлять:

– Он там всё обгадит.

Странные такие люди…

Написал Странный Стас: «Извините, пришлось задержаться на несколько дней. Никому не отдавайте кота. Завтра возвращаюсь. Позвоню».

Странный Стас не позвонил.

Наконец-то, наконец-то позвонил живодёр!

То есть, конечно, не факт – я их вживую не видела, но кто ещё может так звонить.

– Вы кота пристраиваете?

– Я.

– Могу подъехать через тридцать минут.

– А вы кто? Расскажите, пожалуйста, немного о себе.

– Вы пристраиваете или у нас тут бюро знакомств? Или забираю через тридцать минут, или дальше еду.

– Поезжайте дальше.

Трубку бросил. Крокодил.

Соседи у нас меняют батареи. Старые ещё не сняли, но новые стоят уже у стены в общем коридоре. Фимка теперь, выскакивая в коридор, бежит под эти батареи и прячется там:

– Ох, как жарит-то! Не то что твои!

Даже не пытаюсь на это ответить коту. Просто беру в охапку и несу домой. Кот смиряется, но зыркает на меня зло. Обычно. Но не сегодня.

Сегодня он ластится к ноге:

– Завтра вроде какой-то праздник. Подарок мне приготовила?

– Ты про День защитника Отечества? Ты-то к нему каким местом относишься?

– А таким! Я ж мужчина! Это то же самое, что защитник.

Иногда зло берёт на него.

– Знаешь, – говорю, – вот я вчера Пашу забирала с исторического кружка, и на него там папа какого-то другого ребёнка вдруг рявкнул. Я попросила так не делать, а он начал меня троллить в ответ. Так зло и звеняще. Вот этот папа – мужчина, но…

– Понял-понял, – махнул нетерпеливо лапой кот. – Не защитник, конечно. Какой-то Бенедикт Дурачков. А чего он вообще прицепился-то?

– Понимаешь, у Пашиной группы занятия уже закончились, они высыпали в раздевалку, шум, конечно, суета. А тут же за стенкой идет занятие у у сына этого дядьки. И они там вообще-то так орали, на их занятии! Но дядька решил, что это именно мы своими сборами мешаем его сыну заниматься…

Фима смотрел на меня явно озадаченный.

– Неприятненько было, да?

– Не то слово. Я даже не нашлась что ему ответить…

Фима посмотрел в окно. Мне показалось даже, что задремал.

– Жаль, меня с тобой не было, – сказал вдруг Фима. – Уж я бы этому Бенедикту зенки-то повыцарапал, штанёшки-то поразодрал, голени бледные пообкусывал, потом, глядишь, и ногу бы отгрыз и вставил бы эту ногу ему…

– Ш-ш-ш, – зашипела я. – Дети же дома.

– Эх, жаль не было меня с тобой.

Когти котовьи приятно поблёскивали, как булатные ножи.

– Ты ж мой рыцарь, – улыбнулась я.

– Защитник!

– Нет, рыцарь.

– То есть подарка завтра не будет?

– Не будет.

Кот опять посмотрел в окно.

– Ну и ладно. Всё равно бы за тебя постоял.

Через полчаса кот лежал в фикусе. Но я не стала его прогонять. Пусть лежит.

Позвонил Странный Стас.

– Я бы хотел забрать кота, но сейчас я в Челябинске.

Заблокировала Странного Стаса.

Завтра весна.

Прошло почти три месяца, как мы пытаемся пристроить Фиму. Может быть, стоит уже остановиться и смириться с тем, что этот кот наш?

– Хочешь остаться у нас навсегда? – спросила я Фиму.

– Тогда вам придётся сделать ремонт – цвет ваших обоев меня раздражает.

Весна-красавица пришла к нам с прекрасными новостями! Соседи моей двоюродной тёти, прекрасная пара – Татьяна и Михаил – прочитали Фимино объявление и…

– Мы просто влюбились в него! В кота, а не в объявление! Никому не отдавайте, мы его обязательно заберём – вот только спустимся со стеллажа!

С юмором люди, хорошо. Но есть одна загвоздка. Забрать они Фиму смогут только в конце мая. Раньше им не приехать – они в другом городе…

Мы сидели в кухне: я, Лёша, Варя, Паша, Бася, Шнурок и Рони.

– Новость прекрасная! – сказала я.

– Угу, – сказал Лёша.

Он единственный открыто против. Остальные вроде как и начинают иногда склоняться к любви, но после столкновений с Фимой – сразу передумывают.

– Аллилуйя! – сказала Шнурок. Она, наоборот, единственная так и не приняла Фиму ни под каким соусом.

Дверь в кухню в этот момент открылась, зашёл Фима:

– Ну привет, дурабашки! Я там наконец обои в коридоре ободрал. Можете переклеивать.

До последних чисел мая осталось 88 дней.

Есть ли хоть что-то, что может нас объединить?

Я ставлю на садоводство, конечно.

Вот хоть на днях: пришла в магазин за торфяными горшочками для перцев, а там уже знакомая по детской площадке ходит с мешком грунта.

– Нет-нет, – говорит она мне и мешком помахивает. – Слишком сушат торфяные горшочки, сделайте лучше сами горшочки из пакетов.

О дивный мир садоводов. Горшочки из пакетов! Гарри Поттер нервно ковыряет в носу волшебной палочкой.

– А как делать-то? – шёпотом спросила я.

– В интернете, всё в интернете, – в последний раз махнула пакетом с грунтом знакомая и растаяла.

За изготовлением горшочков и застал меня сегодня Фима.

– Почему у тебя нос грязный?

– Землю в горшочки утрамбовываю.

– Зачем землю утрамбовываешь?

– Перцы на балконе сею.

– А я твои перцы разрою.

– А я их плёнкой затяну сверху.

– Поливать будешь – снимешь плёнку.

– А я дверь на балкон за собой закрою.

– Выходить будешь, я в отнорочек прошмыгну. То есть в щелочку.

– А я лапки твои тощие бантиком завяжу, и весь вопрос.

Фима посмотрел на меня, язык показал и пошёл кувыркаться за велотренажёром.

Звонили Татьяна и Михаил по видеосвязи, показывали свою квартиру.

– Вот наша кухня! Вот это гостиная. Вот спальня. Извините, что не прибрано. А вот эту комнату мы Фиме отдадим.

После мы все – я, Лёша, Варя, Паша, Бася, Шнурок и Рони – сидели под впечатлением.

– Даже у меня нет своей комнаты, – прошептал Паша.

– Каждому по способностям! – подлил масла в огонь Фима, он не сидел, он лежал на подоконнике, изображая греческого бога.

Потом кот посмотрел внимательно на Лёшу:

– Хочешь, драматург, со мной поехать?

Лёша задумался. Задумался!

– Да нет… – с какой-то тоской в голосе ответил он. – Куда я…

После этого я неделю с Лёшей не разговаривала.

Такой декабрь чудесный на улице. Если бы это не был март, совсем было бы хорошо. Если бы не основательная замотанность зимой, вот-вот в сердце забрезжило бы ожидание Нового года.

Впрочем, подарочек я всё-таки сегодня утром получила. От Фимы. В унитазе. Он ночью подрал коврик для занятий йогой и ошмётки в унитаз утащил. Я их утром с немалым удивлением обнаружила и долго не могла понять, что за ерунда плавает. А Фима таким медовым голосочком: «С Новым, что ли, годом».

– Фим, гадёныш ты.

Звание это Фима заслужил, и даже не спорьте. Вчера я его застала за поеданием одного росточка перца. Было большое желание нафаршировать чем-нибудь кота, но он, видимо, и так понял, что жрать рассаду при мне не стоит, а может, ему просто не понравился перец. Убежал, подлец.

Я натянула перчатки и начала вылавливать ошмётки коврика.

– Ага, не тонут, да. Я пробовал уже. – Фимозный назойливой мухой тыкался под коленку. – Из чего только делают эти коврики.

Я зло молчала. Ну, невелика радость начинать так утро.

– Пусть и не Новый год, но я могу почитать тебе стихи, всё веселее, – предложил Фима.

– Ну, жги, – согласилась я.

– Вот уж веселуха так веселуха, – прервала я кота. – Спасибочки, утро-то стало ещё прекраснее.

Фимозный скромно потупился:

– Да не за что. Что бы ты делала без меня.

Я наконец выловила ошмётки коврика. Умылась (не из унитаза, я ж не Фима). Встала на весы. Обнаружила +900 и недолго думая добавила это к списку грехов Фимы.

На кого же я буду всё сваливать, когда он уедет?

Фима попросил купить ему чемодан.

– Зачем? – уточнила я.

– Ну ты чудна́я, – кот даже икнул. – А как я в новый дом поеду? Нищим, что ли? Без приданого?

– А у тебя приданое есть?

– А, что ли, нет?

– Мы тебя под балконом без приданого нашли.

– Ну вот не стыдно ли? Я вам столько хорошего сделал, а тут попрёки.

– Что ты сделал, например?

– Например, я научил вас смирению.

Иногда Фима умный кот.

Фима съел два огурца.

И покромсал перец.

Ночью Фима вскрыл комод.

Он сподобился выдвинуть нижний ящик, вытащил оттуда мой белый накрахмаленный подъюбник и изрядно на нём повалялся. Когда я это утром обнаружила, кот сидел рядом озадаченный.

– Что это вообще?

– Подъюбник для сарафана.

– А чего ты в нём не ходишь?

– Потому что сейчас не лето.

– А панталоны у тебя есть?

– Нет.

– Жаль…

Вместе с подъюбником Фимозный вытащил летние футболки, майки, шорты в оранжевый горошек… Всё это я складывала обратно, а Фимка толкался рядом, пытаясь залезть в ящик комода.

– А что такое лето?

– Лето – это когда коты из окон вылетают, – я вытащила хвостатого из ящика.

Фимозный ткнулся мне в руку, хотел было куснуть, но передумал:

– На меня намекаешь?

Я пошла в кухню заваривать утренний морс. Из морозилки достала контейнер с летними ягодами: малина, смородина красная и чёрная. Берёшь это всё, заливаешь тёплой водой, и уже и неважно почти, что там за окном.

– Вот, например, лето. – Я хочу показать коту на чашку, где плавают ягодки, где от малины

лёгкий алый след, где красная смородина, оттаяв, стала снова упругой и блестящей.

Оборачиваюсь. Кот стоит в ящике морозилки, которую я не закрыла. Стоит и глядит на меня с вызовом. И ждёт, что сейчас я затяну волынку: «Да куда же ты залез… Да отдай мою утку… Да убери свой хвост из масла…»

Но я спокойно смотрю на кота, в руках моих чашка с летом.

Фимка начинает переминаться с лапки на лапку, хвостик подрагивает, в глазах появляется сомнение. Он смотрит на меня уже зло и нетерпеливо.

Я делаю глоток и продолжаю на него глядеть, склонив голову набок.

– Да блин, – ругается кот, выпрыгивает из ящика и уходит, задев меня по ноге хвостом.

Я наполняюсь сладким непередаваемым чувством самодовольства от победы над котом. Делаю ещё один глоток. Раскусываю кислую ягодку смородины.

Лето – это когда Фиму заберут.

Звонили Татьяна и Михаил. Татьяна сказала Фиме, что у неё есть панталоны, и долго смеялась с Михаилом.

После Фима сказал, что придётся поработать с чувством юмора его новых хозяев.

Соседи наши меняют мебель. Новую мы не видели, но старая стоит пока в общем коридоре. Это: решётка для матраса, спинка двуспальной кровати, лакированная, блестящая, с узорами, ещё какие-то палки-рейки-досочки-фанерки.

Фима теперь, вытекая в коридор (а делает он это постоянно, хоть я уже и ногой перегораживаю ход, когда открываю дверь, и даже закрываю кота в шкафу – но коты, как известно, жидкость), пробегает мимо этой лакированной спинки, бросает взгляд на своё отражение и приговаривает: «Святой хвостик, красота-то какая». Потом забивается в самый дальний угол и кричит мне оттуда:

– Считаю, что надо забрать! Сама ты на такое не заработаешь. Блестит-то как!

Начинается процедура выкуривания кота.

Подключается Рони. Она подпрыгивает попеременно на передних, потом на задних лапах и напоминает взбесившуюся лошадку-качалку.

– Нюхай – ищи! Нюхай – ищи! – подбадривает она меня, вспоминая годы учёбы в собачьей школе.

Я бросаю на неё сердитый взгляд и продолжаю высматривать Фимозного. Он оказывается в самой узкой части мебельных баррикад (что ещё раз подтверждает, что коты – жидкость).

– Ату его, хозяюшка! Апорт! К ноге! Сидеть! Лежать! Фу! Выполняй команду, бестолочь! – Рони входит в раж, уже вытаскивая из памяти всё, что вытаскивается.

– Я тебе так никогда не говорила, Рони.

Собаченция прижимает уши. Я загоняю её домой и закрываю дверь.

Выкуривание провалилось. Следующий этап – переговоры.

Один раз я не заметила, что кот выскочил. И вернулась в квариру. Через десять минут в дверь постучала соседка. Фима с выражением диккенсовской сироты на морде сидел на её руках.

– Зачем вы выгнали котика? – спросила соседка.

Даже не представляю, что Фима успел ей напеть. Но в службу опеки соседка звонить не стала, потому что у этих соседей у самих рыльце в пушку. Однажды они забыли в общем коридоре Чипа. Чип – пёс, размером меньше Фимы, породы «пасть порву, моргалы выколю». Как-то я возвращаюсь домой, а Чип в истерике носится по общему коридору. Описался. Обкакался. Пока я выстукивала и вызванивала соседей, он с остервенением накинулся на мою ногу. В общем, для Чипа это была жуткая психотравма. Даже не представляю, сколько они потратили на психолога потом…

Итак, кот глубоко в мебели, и я начинаю переговоры.

– Фимка, выходи.

– Выйду, только если заберёшь домой эту красивую блестящую штуку.

– Зачем тебе? Тут и царапины есть.

– Скажи, что заберёшь!

– Я поговорю с соседями, – вру я без оглядки.

Фимозный лениво выходит:

– Ладно. Тогда пошли.

Сегодня днём мебель унесли. Фима выбежал и в панике заметался по пустому пространству.

– Обманула! Обманула! – и сам стрелой залетел в квартиру.

Фима весь день плакал из-за вывезенной мебели. Оказывается, он хотел забрать её с собой в новый дом как приданое.

Позвонили Татьяне и Михаилу. Они обещали Фиме найти такую же:

– Фимочка, мы найдём тебе мебель такую же, даже лучше, сынок!

И Татьяна послала Фиме воздушный поцелуй.

Фима ходил весь день, задрав морду и хвост. Вечером я слышала, как он говорит Рони:

– Тебя хоть раз хоть кто-то называл «сынок»?

Рони грустно покачала головой. Фима торжествовал:

– Значит, тебя никто и не любил!

Вот поганец…

Мы сегодня с Фимой мыли пол в общем коридоре. То есть Фима мыл, а я с интересом нюхала соседскую обувь, бросая комментарии: «это из змеи сапоги», «эти туфли из черепахи», «тут вот гвоздь торчит». Потом я чуть-чуть покувыркалась на коврике квартиры 14, полежала на коврике квартиры номер 15. И мы вернулись.

То есть я вернулась, а Фима остался. Случайно. Честное хозяйское.

(На всякий случай скажу, что из общего коридора коту деться некуда. Но даже если вдруг кто-то не закроет дверь в общий коридор, всё равно коту деться некуда – потому что дальше идут две двери на пожарную лестницу. Но даже если и там всё будет открыто, всё равно коту деться некуда – у нас очень тяжёлая дверь в подъезде. В общем, некуда коту деться.)

Я успела выпить чаю и с Варей поболтать, когда какой-то звук заставил выйти к двери. Звук – как будто кто-то стучался, но не костяшками пальцев, а крошечными копытами.

Перед дверью уже сидела Бася.

– Ерунда какая-то, – кивнула Бася, впрочем, без особых эмоций. – Может, не будем открывать?

Ну, тут я догадалась, что это Фимозный. Он скрёбся в дверь – с той стороны. То есть представляете, да? Этот котина, который нас ни во что не ставит, просит пустить его обратно.

Я очень долго смеялась. Эта ситуация сразу раскрасила день в незабудковый цвет.

Лёша же на это сказал:

– Любит нас…

Сердце моё чуток ёкнуло, но я выразила сомнение:

– Ну, не знаю. Может, он и к другим скрёбся, но его не пустили.

– Уверен, что скрёбся только домой. Дом, милый дом.

Лёша не хочет кота отдавать.

Кот как ни в чём не бывало шлялся по квартире. А я ходила и смеялась.

Кот шлялся, я смеялась.

Вот так я и пошла за Пашей в школу. Мы вместе смеялись с ним в подъезде, смеялись, выходя из лифта, смеялись, смеялись.

– Представляешь, он скрёбся, чтобы его пустили обратно! – гоготала я.

И тут взгляд мой упал на нашу входную дверь. Она снаружи деревянная. Так вот снизу, на уровне кота, упавшего нам на голову, были следы когтей – примерно такие следы медведи оставляют на деревьях в Чухломских лесах, когда метят территорию.

Сердце моё упало, и я медленно (я уже не смеялась) пошла смотреть на другие двери. Они тоже деревянные. И было великим, великим облегчением увидеть, что Фимозятина действительно скрёбся только домой.

Мы зашли с Пашей в квартиру. Фимка лежал на Вариной кровати и делал себе маникюр. Как раз вытаскивал из-под когтя деревянную щепку.

– Любишь нас, смотрю, – сказала я коту.

– Ага, – Фима кивнул. – Абажаю.

Задача. Было шесть огурцов, шесть перцев и кот Фима. Остался один огурец и один перец.

Вопрос: что будет сажать мама на грядки в мае?

– Да не расстраивайся ты, – сказал мне Фима, когда я чуть не плача смотрела на пожёванную рассаду. – Ты всё равно безрукая.

Ответ: мама закопает на грядке Фиму.

На Фимку злюсь. Укусил меня в лоб.

Пришёл ласкаться, у ног потёрся, на ручки забрался, в глаза смотрел преданно, уркнул пару раз, а потом лапами обхватил лицо и цапнул в лоб.

– Не гад ли ты, Фима? – Было больно, и хотелось из кота сделать коврик на стул. – Ты ж, типа, любовь демонстрировал.

– Я так понимаю любовь.

Дождь вчера начался после одиннадцати. Крупные капли бьют по металлическому карнизу, точно толпа металлических человечков скандирует: «Оле-оле-оле-оле».

Подкреплённый поддержкой за окном, в тёмную комнату пружинистой походкой заходит Фимозятина. Не лапы у него – хоккейные клюшки, не хвост, а шланг (не спрашивайте – я не знаю, зачем хоккеисту шланг), на голове шлем, на носу маска с изображением морды кота, презирающего мир спящих людей и храпящих собак.

– Оле-оле-оле-оле! – кричат металлические человечки за окном.

– Эй, вратарь, готовься к бо-о-ою, – фальцетом фальшиво выводит Фимозный и клюшкой стучит по льду.

– Шайбу! Шайбу! Шайбу! – отскакивает от карниза.

– Айн момэнт! – отвечает кот, поправляет маску, поправляет шланг и как понесётся по льду – стрелой, молнией, ветром вольным, по пути вытаскивая из-под кровати, из-под стеллажа, из-под столика на колёсиках с лего шайбу-колёсико, шайбу-бусинку, шайбу-колпачок, шайбу-бумажку. Комаром, мухой, бегемотом несётся Фимозятина, гремя шлемом, зубами и когтями, виртуозно перебрасывая шайбы, как жонглёр проклятый. Последняя шайба – пучок моих нервов: обход, обвод, захватил, ну-ну… Удар!

– Фима, пошёл вон из комнаты, совсем, что ли, офонарел!

Кот вылетает на скамейку запасных, чтобы отдышаться и попить водички. Впереди второй период. Половой тряпкой стерев с морды пот, сплюнув невидимый зуб в подражание Овечкину, дождавшись мерного собачьего храпа, Фимоз Харламов снова выходит на лёд.

– Ещё! Ещё! Ещё! – бьётся толпа за окном в весеннем экстазе.

– Эй, вратарь, готовься к бо-о-о-о-ою, – снова на тонкой ноте. Снова фальшиво. Но на этот раз без разогрева зрителей, котина сразу приступает к делу: шайба – деталька лего летит под кровать, а вот и шайба-фантик: подбросить, ещё раз, ещё, запихнуть под шкаф, растянуться на льду, лапой-клюшкой начать вытаскивать её.

Получить тапкой! Ай, обидно, как обидно. Фимо-

зятина снова отправляется на скамейку запасных. Не везёт хоккеисту, как не везёт!

За окном расстроены. Слышно, что очень: как будто даже горох начали в стекло бросать, а может, дробь. Потом успокоились, собрались и снова ровно:

– Фима! Фима! Фима!

Толком не отдохнув, лишь поправив шланг и маску, Фимозный выходит на третий период. Он заглядывает в дверь осторожно и с вызовом одновременно:

– Эй, вратарь, гото-о-о-о…

И тут же получает второй тапкой.

– За что?! – кричит он из коридора.

– Кот не играет в хоккей! – ору я вслед.

Зрители за окном умолкают. Дождь заканчивается.

Вчера утром я обнаружила, что у последнего огурца отгрызена голова и обе руки.

Фима своего участия даже скрывать не стал.

– Ну и зачем ты это сделал? – спросила я.

Фима перевернул свою лежанку, за которую они с Рони воюют, вверх дном и лёг сверху:

– Может, я врач…

– Не иначе как психиатр…

– Хирург.

Такое утро не предвещало хорошего дня. И точно, Паша вышел из школы с больным ухом. Сначала вроде оно было просто красным, и подумалось: «Наверное, вода попала в бассейне».

Мною было прописано попрыгать на одной ноге и подуть себе в нос.

Не помогло.

Когда Паша начал искать пятый угол в квартире, стало понятно, что нужен лор.

Поехали, получили диагноз отит и были приглашены через пять дней для какой-то процедуры.

На обратном пути у Паши уже начала подниматься температура и он всё никак не мог сесть так, чтобы не тянуло ноги.

Паша с температурой – это как будто у меня не сердце, а хамон, и ребёнок срезает ломтик за ломтиком «одной толщины, полупрозрачные, с равномерным распределением жира, того самого размера, который позволит почувствовать весь вкус деликатеса».

– Почему не едем?

– Светофор.

– Иди скажи, чтобы ехали!

– Не могу. Светофор.

– Проклятые!

– Угу.

– Куда мне засунуть ноги?

– Ты можешь снять обувь и согнуть ноги.

– Плохо. Почему не едем?

– И носки сними.

– Плохо всё равно. Почему не едем?

– Сядь по-турецки.

– Плохо. Когда поедем?

– Открой бардачок и положи ноги туда.

– Так лучше. Почему не едем? Проклятый светофор. Иди подерись.

– Не могу.

– Я умру?

Идеальный ломтик. Ум-м-м…

Когда доехали, было уже за 38.

Сегодня утром под 39. Ухо болит. Лечимся. Лежит Паша куклёнышем на кровати, дремлет, спит, щёки красные. Бедный зайчик. Фима запрыгнул проанализировать ситуацию, понюхал аккуратно.

– Сломался, что ли, мелкий?

– Заболел.

– Хочешь, я ему голову откушу и руки?

Я посмотрела на Фиму… ну примерно как на кактус. Фима расценил это как размышление, поэтому добавил:

– Бесплатно.

Может быть, воспользуюсь этой услугой вечером сама.

Пасха. Светлое Христово Воскресенье.

Пять утра.

Фима скачет по комнате. Наступает мне на голову.

– Меня прёт, меня прёт, потому что Новый год!

– Фим, сегодня не Новый год. Сегодня Пасха.

В голове моей (той, на которую Фима наступил своей тонколапкой, как ломом) просыпается боль и выпускает щупальца к правому виску и затылку.

– Что такое Пасха, мадам? – Кот стреляет глазками, уркает, скакать при этом не прекращает, наступает мне на живот.

– Ш! – говорю я. Это по-кошачьи. В переводе означает: «Пошёл отсюда вон, котяра невоспитанный, иначе я сделаю из тебя форшмак» (не путайте с «Щ!»).

Фима вылетает из комнаты, бросая на ходу: «Надо почитать», и бежит царапать книжный шкаф – он уверен, что в этом и заключается процесс чтения.

Я задрёмываю, стараясь не сдвигать голову с линии горизонта на подушке, и думаю, что так, возможно, она не разболится. В голове смесь из «Отче наш» и «Христос Воскресе из мёртвых…». Нарушает эту музыку скрежет. Фима вернулся и пытается что-то выскрести из-под кровати с остервенением невиданным. Так, пожалуй, только истину выскребают.

– Фима! – говорю я очень строго, но линию горизонта не нарушаю.

– Я пытаюсь протиснуть верблюда сквозь игольное ушко, – мякает кот, строя из себя кого-то, – кого, я точно не знаю.

– Я тебя самого сейчас протисну сквозь игольное ушко! Ш!

Но на этот раз «Ш!» не срабатывает и кот прыгает на мои ноги, запускает лапу под одеяло и ищет коготками пятку: «Где тут пятка, да где тут пятка…» Я отбрасываю кота. Он снова прыгает. Я снова отбрасываю. «…Он завыл, рванулся из последних сил…»

Но тут уж я встала. Фима тоже встал.

– Пойдём я тебя покормлю.

– Что такое Пасха?

Плетусь в кухню. Боль головная, как осьминог, опутывает голову. Я насыпаю корм, принимаю таблетку. Возвращаюсь в кровать. Теперь вся надежда на таблетку и сон. Щупальца ослабнут, осьминог отвалится.

И снова сон медленно возвращается…

– И снова здравствуйте! – Фима бухается на мои ноги, сытый, довольный, противный.

– Фима, ты ирод, – говорю я со смирением.

– Ирод Великий или Ирод Антипа, мадам?

Видимо, Фима полагает, что это остроумно.

– Ирод Фимозный.

– Что такое Пасха? – спрашивает снова Фима, но сон его сморил, и он заснул.

Уже нормальным утром я чувствую, что осьминог так и не отвалился до конца, болтается на правом виске. Паше не терпится биться яйцами: он выбирает синее и побеждает им сразу четыре яйца. Сам съедает два. Яйцо победителя ставит на подставку.

Куличик рассыпается. Скорлупки – мозаика. Свечи. Небо бледное. На деревьях пушок.

Пасха.

С вечера мальчик Паша с благоговеньем поставил синее яйцо победителя (четыре поверженных на счету) в гжелевскую подставку – в статного, высокого, гордого петушка. Паша предвкушал уже, как утром, перед школой, этим яйцом он разобьёт ещё как минимум три.

Но утром яйца не было. Да и сам петушок лежал на боку. Я было подумала, что Лёша убрал яйцо в холодильник. Но нет.

Я посмотрела под столом, под диваном. Наконец, обратилась к присутствующим:

– Где яйцо?

Рони лежала возле холодильника и смотрела в потолок. Фима сидел на пороге и зыркал на меня то ли с вызовом, то ли с насмешкой – его не разберёшь.

– В коридоре на коврике лежат какие-то скорлупки, – это хором сказали Бася и Шнура.

Действительно, синие скорлупки. Не очень много. Коврик этот – любимое место Рони.

– Ты съела? – я посмотрела на Рони суровым-

суровым взглядом.

– Не-не, это не я, хозяюшка, – захлёбываясь, начала оправдываться Рони. Уши её при этом были прижаты. – Ночью я услышала шум на кухне, хозяюшка. Я туда заглянула. И увидела… Увидела, как Фима пытается отгрызть голову петушку, но у него ничего не выходит.

– Меня прервали! – взъерошился кот.

Я остановила кота жестом «и до тебя очередь дойдёт» и кивнула Рони: «продолжай».

– Петушок покачнулся. Яичко выпало и покатилось. Оно катилось, катилось, и я поняла, что оно сейчас упадёт. Я стремительно подскочила к столу, как молния, как ветер, и поймала яичко в передние лапы.

– На задние, что ли, встала? – уточнила я. Рони быстро кивнула. – Ты же не умеешь «зайчика» делать.

«Зайчик» – это когда собака садится на задние лапки и, как столбик, стоит, а передние лапки у неё по-заячьи на груди сложены. В такой позе, думаю, яйцо поймать возможно.

Глаза Рони забегали по сторонам, но она продолжила, чуть менее уверенно:

– И я отнесла яйцо на коврик, чтобы его сберечь до утра и тебе отдать, хозяюшка.

– Прямо на задних лапах и несла?

Рони медленно кивнула и честно посмотрела мне в глаза – впрочем, недолго.

– Да сожрала она это яйцо! – заржал Фима. – Чего вы её слушаете?!

– Ты видел? – спросила я кота.

– Да это ж и петуху ясно, – кот посмотрел на меня как на дуру, но я уже привыкла к такому взгляду.

– Ты видел? – повторила я.

– Нет, – мякнул кот и сквозь зубы сплюнул на пол.

Рони то надувала щёки, то сдувала. На нижней губе синела скорлупка.

– Ронь, ну кто-то же съел яйцо.

– Я задремала. А когда проснулась, то вот, обнаружила скорлупки.

– И как ты думаешь, кто это мог быть?

Рони посмотрела на Басю. Бася молчала. Посмотрела на Шнуру. Шнура уже заснула. Фима, по-клоунски кривляясь, театрально шептал: «Скажи, что из него кто-то вылупился и исчез». Рони подняла брови («возможный вариант»), но всё же осторожно предположила:

– Я думаю, это соседи, хозяюшка.

– Да? – я не ожидала такого поворота. Фима лёг и схватился за живот.

– Ну да. – Рони уже нечего было терять. – А кто ещё? Они проникли к нам в дом ночью, пока я спала, и сожрали яйцо. А, даже припоминаю, слышала, как кто-то чавкал и приговаривал: «Ох, какое лакомство, лучше даже, чем кроличье ушко сушёное».

– А голос ты не узнала? Из четырнадцатой или из пятнадцатой квартиры соседи?

– Нет, к сожалению, – Рони виновато потупилась и наконец слизнула синюю скорлупку с губы.

– Ну, тогда я прямо сейчас пойду по соседям, – и я нагнулась, чтобы собрать остатки яйца – теперь это вещественные доказательства.

Рони напряглась, глаза её округлились, и в тот момент, когда я уже открывала дверь, она вдруг быстро проговорила:

– Это я, я… Это я съела, хозяюшка.

– Я ж сразу сказал!! Я что, в этом доме один умный? – торжествовал кот.

– По горшкам дежурный, – отрезала Бася.

И все мы с ней согласились.

Если бы я открывала магазин резинок для волос, я бы назвала его «Под холодильником». И выглядел он бы примерно как холодильник. И торговал бы в этом магазине слегка дёрганный, не всегда предсказуемый, но в целом обаятельный сэр Фимон.

Покупатель бы приходил в магазин «Под холодильником», например Варя, и говорил:

– Мне нужна резинка в бассейн, я опять не могу её найти. Куда они все пропадают?..

– Вы обратились по адресу, – вежливо отвечал бы сэр Фимон, глядя в глаза честнейшими пуговками.

Потом он бы бухался на пол, засовывал лапу под холодильник, дальше, ещё дальше, ещё дальше и… и не мог бы ничего подцепить… Фимон бы пыхтел, сначала вежливо и немного напряжённо улыбался Варе, которая уже бы посматривала на часы и вздыхала показательно. Наконец, вежливая улыбка кота сползала бы с его морды, уступая место раздражению, и в итоге он бы мякал:

– Какой же бестолочью надо быть, чтобы разбрасывать резинки где ни попадя!

В этот момент подскакивала бы прислужница в магазине – мадам Рониэлла – и с помощью своего чёрного длинного носа и немного зубов заталкивала бы сэра Фимона под холодильник почти полностью.

– Голубую или чёрную? – кричал бы кот из тёмных недр уже без тени вежливости в голосе.

– Чёрную, – отвечала бы Варя.

Фимон вылезал бы весь в пыли, крошках, злобе и раздражении, кидал бы небрежно к ногам Вари голубую резинку:

– Чёрные закончились.

Вешал бы табличку «АБЭТ» и шёл к миске пошатываясь. А мадам Рониэлла тыкала его в бок: «Отличная продажа!»

Фима полагает, что у него самый красивый хвост.

А я полагаю, что скоро зацветёт черёмуха.

Фима так полагает, потому что пихает свой длинный тонкий хвост под кран, в унитаз и Басе в нос – а хвосту хоть бы хны, он не отваливается.

А я так полагаю, потому что вчера обнаружила на черёмухе зелёные горошинки, и их тьма, и тьма, и тьма.

Фима заметил, что если скакать по дому конём и выделывать кувырки и сальто, то можно достать всех неимоверно до самых глубоких глубин, где хранится неприкосновенный запас терпения человеческого.

Я заметила, что и до дуба дошло: весна, и он разрешил листьям своим повылупляться – стоит теперь счастливый и щурится на солнце. Дышит.

Дышит мошка на москитной сетке, дышит синичка (вдыхает побольше воздуха, чтобы засвистеть протяжно и высоко), дышит жёлтый цветок, дышат фиолетовый и белый тоже, дышит девочка на самокате, дышит мальчик в чёрной кепке, над ними дышит белое облако.

Я тоже дышу. Целый день сегодня дышу запахом краски. Это обновляют заборы, бордюры, скамейки. Здорово, что обновляют. Я так рада. Я уже обдышалась этой обновленческой смеси настолько, что листья на деревьях начали казаться тоже фиолетовыми и оранжевыми, как скамейки. Значит, головной боли быть.

Фима тоже дышит и смотрит на меня внимательно. Кажется мне, что всё он понимает, хотя я стараюсь сидеть за рабочим местом ровненько, правда, моргаю часто… Ну, ещё уши хлопают иногда.

– Ты чего это? – спрашивает меня кот.

– Голова начинает болеть, – жалуюсь я.

– А мне вот знаешь что помогает? – И Фима клацает только ему видимую муху, чешет задней лапой челюсть и тоже частенько моргает. Мне кажется, что этот запах краски и на него повлиял.

– Ну не томи, – прошу я. За окном ветер гонит единорога. Тот брыкается, старается ветер пнуть, но ничего у него не выходит.

– Мыльной водички попить мне помогает, – говорит, наконец, Фима. – Ты оставляешь иногда в тазу.

Я закрываю окно. Пусть будет жарко, хоть подышу…

Но запах краски просочился уже повсюду, прилип к стеклу, на языке держится металлическим привкусом. Как будто и мозг мой обновили щедро…

В этом весеннем мире без свежего воздуха нам с Фимой чудится всякое.

– Смотри, гигантская красная стрекоза, – указывает Фима лапой в небо, где летит вертолёт.

– Да нет, – я мотаю головой, которая болит уже очень-очень сильно. – Это птеродактиль.

Может, и попью мыльной водички… Может, и попью…

Смотрю из окна, как соседи грузят в машину рассаду. Вроде холодно ещё… Но они грузят и грузят – ох, сколько рассады у них. А у меня вот только Фима – зато какой!

Упитанный! Почти как огурец.

Хрустящий, наверное, как перчик болгарский.

Помидоркой пахнет, гад.

– Из-за тебя у меня в этом году не будет урожая! – пеняю я коту.

– Зачем тебе урожай, когда есть я? – улыбается мне кот.

Звонили Татьяна и Михаил.

Фима спросил их, есть ли у них огород и выращивают ли они что-нибудь.

– А как же, – весело звенела Татьяна. – Такая рассада в этом году хорошая, залюбуешься.

«Стоит полюбоваться впрок, в следующем году такой не будет», – подумала я, но вслух ничего не сказала.

– Когда мы тебя заберём, сынок Фима, уже, наверное, первые огурчики будут. Любишь огурчики?

– Очень! – сказал Фима. – И как я уважаю таких людей, которые умеют и любят заниматься огородом.

Татьяна и Михаил растеклись по экрану в умилении.

Когда я отключила звонок, Фима сказал:

– Вот! Умеют же люди. И ни на кого не перекладывают вину за свои неудачи!

Давненько не брала я в руки эспандеры, подумала я сегодня и взяла в руки эспандеры. Ещё коврик достала зелёный. И где-то внутри себя откопала силу воли… Ну ладно, не силу – силёнку, силёнушку.

Паша тут же присоединился (мне нравится этот парень, он вообще за любой кипеж) и начал ногами растягивать мини-эспандеры – такие яркие, красивые, весенние. «Ничего, если я их порву?» – спросил Паша, пока я пыхтела над упражнением «лодочка».

«Красивая осанка, красивая осанка», – повторяла я про себя.

– Ничего, если я их порву, ничего, если я их порву? – повторял Паша.

Но эспандеры, как назло, не рвались, хотя Паша и сел уже почти на шпагат. Вопрос ребёнка стал напоминать рэп, я закрыла глаза, не выходя из «лодочки» несчастной.

Прошли годы, когда я, наконец, подумала: «Всё, опускаюсь» – и тюкнулась лицом в Фиму, который, как выяснилось, лёг мне под подбородок. Кот даже не возмутился. Глазами-пуговицами он уставился на меня:

– Чего это ты делаешь?

– К лету готовлюсь.

– А зачем?

– Чтобы в сарафанчики летние и платьица влезть.

– А-а-а, – протянул кот. – А я думал, чтобы в окно. В окно ты, кстати, не пролезешь.

Я встала в планочку и не стала ничего коту отвечать.

– Ну ладно, не обижайся, – сказал Фимозный. – У меня ж лето только с окном связано, с полётом, с ветром в усы, в уши, ворона мимо пролетает, засматривается, хвостик мой идеальный распушается…

– Фим, – я вышла из планочки. – Ты летел-то три секунды.

– Ничего, если я их порву? – снова спросил Паша.

– Давай я порву, – предложил Фима и вцепился зубами в эспандер.

Бася смотрела на всё это с высоты своего мнения о себе самой.

– Надо любить себя такой, какая ты есть, – сказала она мне. – Вот я никогда к лету не готовлюсь. Я сама лето.

Фима отпустил эспандер, тот щёлкнул.

– Конечно, моя конфетка, моя булочка с маслицем, рыбка моя вяленая, сладенькая…

– Фима, остановись, аж зубы свело… – это я.

– Нет, – сказала Бася, прикрыв лукаво глаза. – Пусть продолжает.

– Святой хвостик, светлотища-то какая! А ведь только 3.40, – сказал Фима мне на ухо сегодня ут-ром и пошёл выцарапывать что-то из-под тумбочки с Пашиным лего, приговаривая невнятное слово на букву «Ш».

– Пшёл отсюда! – рыкнула я, не поднимаясь. Кот выбежал за дверь. Но стоило мне закрыть глаза, снова прибежал. На этот раз можно было разобрать: «Ши… ши…»

– Пшёл! Отсюда! – пророкотала я и уже села. (Отчётливо услышала, как сосед снизу сонно спросил: «Куда?») Фима опять выбежал. Я осталась сидеть на тот случай, если кот снова сунется в комнату. И да – он сразу сунулся, увидел меня, показал мне язык и тут же высунулся обратно.

Легла, но заснуть не успела, потому что через несколько секунд Фимозятина уже снова что-то выскребал из-под тумбочки. Теперь я услышала:

– Шиномонтаж, шиномонтаж.

Я дёрнула сразу пятую передачу, кот – шестую. Догонять кота не стала, он уже был у канадской границы, рванула под тумбочку и обнаружила там резиновое колёсико. Пока я смотрела, нет ли там ещё чего, что может кота заинтересовать, тот как раз и вернулся.

– Мне скучно, – проныл из-за двери. – Все спят. Давай играть? Меняю лысые на шипованные!

И кот с энтузиазмом подскочил ко мне. Я спрятала колесо и легла спать. Молча.

Через минуту из-под кровати послышались стоны передвигаемого по стеклу пенопластового рояля.

– Грузчики, грузчики. Быстро, дорого, сердито. Заказы любой сложности, – Фима высунулся и игриво подмигнул мне.

Я кинула в него подушкой, потом топором. Всё затихло. Даже птицы замолчали.

Проснувшись, обнаружила кота на пороге входной двери с чемоданом.

– Меня тут не любят. Играть со мной никто не хочет. Я ухожу.

И когда я вернулась с Рони с прогулки, Фимозный выскользнул в дверь и тут же залез под соседскую стремянку.

– Лифт вообще-то в другой стороне, – сказала я коту и закрыла дверь.

(Если честно, Фима ещё ни разу не доходил до лифта. То есть доходил, но в лифт точно ни разу не заходил.)

Закрыла я дверь и смотрю в глазок. Что вижу: кот вылезает и идёт, понурившись, к двери, таща за собой чемоданчик. И вот тут самое главное выдержать паузу – не открыть раньше времени дверь этому блудному чудовищу. Сегодня я сплоховала. Пары секунд не дождалась, дверь открыла – Фима снова рванул к стремянке, чемодан раскрылся, оттуда полетели кальсоны, Лёшины галстуки и серебряные ложки.

– Ну и фиг с тобой. Что у меня, других забот, что ли, нет? – психанула я.

Захлопнула дверь и уже пошла на кухню, как услышала стук. Настоящий: тук-тук-тук. С бьющимся от волнения сердцем (кот стучаться умеет! теперь нас точно покажут по телевизору) открываю: Фима влетает в квартиру с хвостом в виде унитазного ёршика и прижатыми ушами, а соседка милым ласковым голосом провожает его:

– Я дверь открыла, а он лапкой: тук-тук, пустите.

– Это он из Турции вернулся, – хвастаюсь я и поднимаю выпавшую из чемодана ложечку.

Звонили Татьяна и Михаил. Сказали, что взяли билеты на 29 мая. Уже совсем скоро Фима поедет в новый дом.

– Мы поклеили новые обои в Фимину комнату, – сказал Михаил. И показал: светленькие такие и птички-птички-птички…

У Фимы только челюсть отпала – даже сказать ничего не смог.

– Завтра поеду на строительный рынок, хочу сделать всякие лазилки и прыгалки для тебя, Фима. Ты же у нас бенгал.

– Наполовину, – вставила я.

– Это неважно, – сухо отрезала Татьяна.

Фиму аж повело.

Когда разговор был окончен, Фима повернулся к Лёше:

– Слышал, драматург? На строительный рынок человек поедет! А я тут повисел на шкафу, дверцу оторвал, так ты до сих пор петли не поправил.

Вечером Лёша поправил петли.

Часов в пять Фима засунул лапу под одеяло, подцепил когтем пятку моей левой ноги и начал тянуть. Он старался и пыхтел с упорством злобного мелкого гнома, который в шахте киркой тащит алмаз из каменной стены. Ему не мешало даже то, что я периодически шипела, брыкалась и (о, удача!) попала ему в нос пару раз. Он продолжал тянуть за мою пятку, пока не вытянул левую ногу сантиметров на пять, не меньше.

– Ну вот, так-то оно получше будет! – заключил кот.

– Что именно? – Я спрятала ногу под одеяло и послала проклятие.

– Теперь у тебя будет такая походочка пикантная…

– На одну ногу я буду припадать, вторую подволакивать. Очень пикантно…

– Ум-м-м. – Я уверена, что Фима даже глаза закрыл от восторга. Но мне было лень открывать свои, чтобы смотреть. – В кошачьем мире такая походка ценится даже больше, чем сломанный хвост.

– Фима, дай поспать, а?

Я попыталась повернуться на бок. Даже попыталась сбросить кота с кровати, но по всему было понятно, что у Фимы приступ общения.

– А знаешь, что мне рассказал Гагарин во время моего полёта из окна прошлым летом?

Ну, тут уже только тапка… силы мои закончились.

Утром, к счастью, обе ноги были одинаковые.

– Фу, как скучно, – фыркнул кот.

Потом икнул и добавил: «И день у тебя будет скучный».

Но день был отличный, не знаю, чего Фима взъелся. У Вари новая причёска, Паша наконец дорос до верёвочного парка, пили какао-кофе в любимой кондитерской, и нас даже почти не замочило.

А главное… главное – мы сегодня спасли бражника. Его, видимо, сбило дождём, и он пытался оторвать крыло от асфальта, когда мы подъезжали к дому. Паша выскочил, поднял его, начал дуть на крылышко – помогал сушиться. Но бражник только послушно сидел и трепетал, как листик на ветру. Тогда Паша сначала отнёс его на балкон, потом минут через двадцать побежал проверять – мотылёк ещё сидел, – и Паша отнёс его к деревьям, там он – ура! – полетел.

– Как думаешь, бражник меня запомнит? – спросил трогательный наш Паша.

– Ага-ага, – влез Фима в разговор. – В гости позовёт и брагой напоит.

– Злой ты, Фима, кот.

– Сама ты фимакот.

Что-то громко рухнуло в квартире. Я подскочила в надежде, что, может, это мешок денег свалился с небес, но нет – это Фима, конечно.

Он полез на полку, где стоят кошачьи вкусняшки. Кошки за эти вкусняшки готовы продать хвосты. Что-то пошло не так у кота во время восхождения, поэтому он рухнул. Вкусняшки полетели следом.

Я застала Фимозного за попыткой вскрыть заветный пакетик. В лапе блестела отмычка.

Я уже давно перестала что-то объяснять Фимозятине по поводу совести и моральных ценностей. Забрав пакетик без особого сопротивления со стороны воришки, я плотно закрыла шкаф. И тут…

Тут я услышала, как громко и прекрасно поют птицы. Тот чудесный момент, когда уже свет, но ещё не солнце, не слышно ни одной проезжающей машины, и только щебет…

Я вернулась в постель, легла и стала слушать птиц, мне очень хотелось, чтобы эта музыка заполнила мой сон. Но, конечно, тут же началось: шкрон, шкрон, шкрон.

Это кот скрёб шкаф.

– Фима, ты мешаешь мне слушать птиц, – шикнула я.

– Кого?!

Фима навострил уши.

– Ты глухой? Послушай, как они поют божественно. И отойди уже от шкафа, ты всё равно ничего не получишь. Могу тапочку кинуть.

– А ты хоть понимаешь, что они поют?

– А ты понимаешь?

– Конечно. «О моё пёрышко, о моё пёрышко, о моё пёрышко, век бы смотреть…»

– А дальше?

– Всё. Они поют только одну строчку. Просто ударение меняют. То пЁрышко, то пёрЫшко, то пёрышкО.

– Ты-то откуда знаешь? – я разозлилась на кота. Не может быть, чтобы райское пение так переводилось.

Кот подошёл ко мне поближе. Сел в позу жалкого существа, изрядно побитого жизнью, даже уши немного свесил.

– Я выучил язык птиц, когда летел из окна почти год назад. Этот полёт оставил неизгладимый след в моей…

– Я не дам тебе вкусняшек! – отрезала я.

– Блин, – сказал Фимозный. И пошёл в туалет рыть наполнитель. Птиц я так и не послушала.

Позвонили Татьяна и Михаил. В слезах.

– Это ужас! – плакала Татьяна. – Оказывается, у Миши аллергия на кошачью шерсть. Мы столько лет жили и не знали.

– А как узнали? – я еле выдавила из себя вопрос.

– Вчера ходили в гости к друзьям. У них кот. Мише стало плохо, даже скорую вызвали.

Михаил сотрясался в рыданиях:

– Прости нас, Фима.

Фима наклонился к экрану:

– Татьяна, вы не рассматриваете пристрой Михаила?

Я послала Фиме взгляд: «Совсем уже?» – и попрощалась с рыдающими несостоявшимися лучшими хозяевами Фимы.

Решили мы больше не пытаться пристраивать кота. А смысл?

За это время он нам стал как родственник – такой странный и на своей волне. И большая правда в его словах: этот кот здорово учит смирению, и терпению, и молчанию иногда.

– Скоро год, как Фима у нас, – сказал Лёша на днях.

– Святой хвостик, как время-то летит, я и не заметил, – тут же отозвался Фима.

– Зато мы заметили, – прошипела Шнурилка, она и не планирует его принимать.

Печальная это на самом деле история: вылететь из окна многоэтажки вроде случайно, но оказаться выброшенным – нарочно.

Фима любит рассказывать эту историю каждый раз по-разному.

– Да… Помню, лечу я, лечу и сигналы подаю: «Хьюстон, у нас проблема!» А никто не реагирует. – Фимозный смахнул лапой что-то там у своего колесообразного глаза – пыль, наверное.

– Уитни?[5] – встрепенулась Рони. – Уитни Хьюстон твоя хозяйка?

Фима только закатил глаза, я махнула Рони: потом объясню.

– Я бы сейчас ему письмо написал… Хозяину моему. Написал бы: «Знаешь ли ты, бесхвостый кожаный башмак, какого кота ты выбросил!»

– Да… Интересно даже, – вставила я.

– Не перебивай меня. Я бы написал: «Не кот – котище! Всё-всё изменилось в моём новом доме. У девчонки глаз стал красиво дёргаться – загляденье. Мелкий подрос и по моему настоятельному совету был отправлен в школу. Драматург завёл себе золотую красотку и молодой мерседес…»

– Фим, совсем, да? – это я охнула.

– Нет у меня молодой красотки, – сказал Лёша. – Точнее, есть: это ты! – тут же исправился он, обращаясь ко мне (всё-таки умный у меня муж).

– Не перебивайте. Вы не знаете моего бывшего хозяина! Он от этого сразу кормом подавится.

– А что, Уитни Хьюстон – мужчина? – это Рони, понятно.

Фима театрально вздохнул: «Что с тебя взять». И продолжил:

– Дальше я бы выложил последний козырь: «А та, та, что подобрала меня, да пошлёт ей кошачий бог девять жизней, была удостоена высшей награды небес: у неё начали расти усы!»

– Фима! Не растут у меня усы!

– Совсем чуть-чуть, хозяюшка. – Рони положила морду мне на колени. – В темноте и не видно.

– А закончил бы я так: «Плачь и завидуй, башмак! Потому что если ты брякнешься из окна, тебя не то что в ветеринарку не отвезут – тебе даже стакан валерьянки никто не подаст, и клетку ты себе бесплатно не найдёшь для реабилитации, и фонарик на тебя не налезет!»

– Это сильно, – согласилась Бася. – Очень.

– И в конце бы я добавил: «И у кого теперь проблема, Хьюстон?»

– У Уитни проблема? – Рони встревоженно навострила уши.

– Пойдём, я тебе всё объясню, – и мы ушли с Рони, а Фима ещё долго рассказывал Басе, как летел и видел Млечный Путь.

Варя пустила Рони к себе на кровать, когда та была ещё крохой-щенком. Теперь Рони – маленькая лошадка и уверена, что Варина кровать – это её лежанка. – Здесь и далее примеч. авт.

Зигмунд Фрейд. «Я и Оно».

Николай Лосский. «Бог и мировое зло».

Стихотворение Георгия Иванова.

Фразу «Хьюстон, у нас проблема» произнёс командир американского космического корабля «Аполлон-13» Джеймс Лоуэлл в 1970 году во время экспедиции на Луну. На борту корабля взорвался кислородный баллон, ситуация была напряжённая. Лоуэлл срочно связался с руководством на Земле. За полётом следили из Космического центра имени Линдона Джонсона, который находится в городе Хьюстон, штат Техас. Поэтому командир и говорит: «Хьюстон, у нас проблема». К счастью, для астронавтов всё закончилось хорошо. Рони же думает, что Фима обращается к Уитни Хьюстон, популярной американской актрисе и певице. В 1992 году в фильме «Телохранитель» прозвучала песня «I Will Always Love You» в ее исполнении, которая до сих пор считается одной из лучших песен о любви.