Серия «Лучшая новая книжка»

Иллюстрации Екатерины Сафро

© Шанская А., текст, 2025

© Сафро Е., иллюстрации, оформление обложки, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2025

Летом 2022 года я нашла на улице кота. Этот бедолага выпал у кого-то из окна.

Я совру, если скажу, что сразу кинулась его спасать. Дома у меня уже жили две подобранные кошки, собака-дворняжка, тоже с улицы, двое чудесных детей и любимый муж.

На самом деле я подумала: «Хоть бы, хоть бы пришёл хозяин. Или хоть бы, хоть бы кто-то ещё ему помог. Не я».

Кот провёл в ожидании своего хозяина или кого-нибудь всю ночь. Но никто за ним не пришёл.

На следующее утро я вытащила его из-под балкона. Кот вцепился мне в кофту острыми когтями, и вы не представляете, как от него дурно пахло.

Ветеринар сделал рентген и сказал, что у кота серьёзный перелом лапы. Потом ветеринар назвал, сколько стоит вылечить кота, и я подумала: «Вот я влипла».

Первый мой пост о коте в соцсетях был просьбой о помощи. Никогда раньше я так не делала, но одной мне было не справиться.

Деньги на лечение удалось собрать за два дня. У меня пикал и пикал телефон: «Котику», «Пусть поправляется!», «На лечение». Когда говорят, что люди плохие и жестокие, – не верьте. Люди разные. И людей добрых, конечно, больше.

Коту сделали операцию.

Я писала в соцсетях много отчётов: куда были потрачены деньги, как чувствует себя животное. Потом сообщала, что кот уже почти поправился и как здорово будет, если кто-то захочет его забрать.

Но вскоре мы поняли, что испытание с лечением кота было всего лишь разминкой. Настоящим сюрпризом стал характер животины. Ночной скакун, профессиональный скребун наполнителя, любитель воды из унитаза, взломщик шкафов, поедатель бумаги и картона, хитрый воришка еды из холодильника. Ну кто вообще возьмёт такую зверюгу?

Никто и не взял.

А я продолжала писать о коте – для меня это уже был способ не сойти с ума, такая психотерапия.

Через год, с подсказки подруги, я сложила все записи, и получилась повесть «Кот прямо с неба» (название придумал муж), которую я отправила на литературный конкурс «Короткий список, или Саламандра».

И вот тут нужно открыть одну тайну. Я мечтала написать и издать свою книгу с 13 лет. Уже став журналистом, я писала рассказы и повести, рассылала их в издательства и на конкурсы. Никто не брал.

В 2023 году на литературный конкурс «Короткий список, или Саламандра» прислали более 400 текстов. Повесть о коте сначала вошла в топ-25, а потом её выбрало издательство, о котором я даже не могла помыслить, – «Самокат».

Наши мечты всегда исполняются. Иногда они исполняются вот так – сложно, не сразу, с проверкой на вшивость, со сложными эмоциями и даже лишениями. Наши мечты – это то, на что мы готовы ради этого прекрасного мира.

«У кота была собака» – вторая книга. В ней тоже есть кот, но он не главный герой. Только, пожалуйста, ему этого не говорите.

Восемь из десяти собак появляются из детской фразы: «Родители, я хочу собаку, ну пожалуйста-пожалуйста, буду выносить мусор сто лет, мыть посуду три тысячи лет, и ещё можете забрать мой телефон на два дня. Ну пожа-а-а-а-алуйста».

Остальные собаки возникают чудом. Две мои знакомые художницы независимо друг от друга рассказали:

– Однажды я нарисовала собаку. Просто из головы придумала. А потом в точности такая собака у меня появилась. Случайно.

И это доказательство того, что вселенная, конечно, слышит нас и видит.

– Я хочу собаку, – сказала однажды моя дочь Варя. Ей было шесть лет. И вообще-то на тот момент мы уже подарили ей братика Пашу.

Но Варя – девочка очень упрямая.

– Очень хочу собаку. Готова мыть посуду. Год. Нет: неделю. – Варя начала переговоры.

– У нас уже есть две кошки, – напомнила я.

Две кошки, да: Бася и Шнурок. Очаровательные. Обе подобраны на улице.

Басю мы с мужем Алексеем нашли под машиной. Мы тогда только поженились, и не было у нас ещё ни дочери, ни сыночка. Возвращались после работы домой и услышали, что под старой брошенной машиной во дворе пищит котька. Я основательно извазюкалась, пытаясь её вытащить, но справилась. Так мы получили пушистое блохастое чудо полутора месяцев. Лёша сказал:

– Ох, мы, конечно же, оставим её себе.

А через год родилась Варя.

Шнурка мы подобрали уже вместе с Варей. Была осень. Подходя к дому после прогулки, мы увидели, как чёрный комок перекатывается через дорогу.

– Ай-ай! – воскликнули мы обе и схватили ещё одно блохастое чудо полутора месяцев.

Лёша, вернувшись домой из театра (Лёша – драматург), сказал:

– Ох, мы, конечно же, оставим её себе.

А через год родился Паша.

Я не думаю, что появление кошек и рождение детей связаны. Но на всякий случай я предупредила, что больше кошек не буду подбирать. Лёша грустно покачал головой. Вообще, мне кажется, что кошек мой муж любит больше, чем меня. Иногда я ему это говорю.

– Да что ты, – успокаивает он, умильно улыбаясь. – Это не так.

В этот момент он обычно гладит кошку.

А потом Варя задала волшебный вопрос, и стало как-то сразу понятно, что собака будет.

– Но из приюта, – поставила я условие.

Так как мы никогда не были собачниками, не было у нас ни предпочтений в породах, ни знаний о них – то взять собаку из приюта показалось самым разумным.

Мы ездили в приюты, гуляли с волонтёрами и собачками. Приютские собаки чаще всего появляются из жестоких человеческих сердец и лишь иногда – просто из печальных историй. Эти собаки живут в вольерах и клетках месяцами, годами, всю жизнь. Многие уходят на радугу, так и не узнав, что же это такое – иметь своего человека.

Жизнь приютских собак скрашивают зооволонтёры и зоозащитники. Они приходят гулять, общаться, делают всё, чтобы найти того самого человека. Ведь должен же он где-то быть. Должен. Может быть, этот человек бродит по миру грустный и печальный, тоскует всё о чём-то, а сам просто не догадывается, что в приюте сидит собака и ждёт его – именно его.

Я до сих пор помню одну собачку – Васю. Чёрно-рыжую дворняжку с изящной вытянутой мордочкой. Вася очень нас испугалась. Шумный Паша, весёлая Варя… Вася шла рядом с волонтёром, прижимаясь к ноге, и всё оглядывалась – не обидим ли мы её и вообще, зачем припёрлись. Возможно, Вася нравилась нам, но мы ей точно не нравились. И это тоже нужно уметь принимать.

А потом случайно на глаза попалась запись зооволонтёра Ольги. Она писала, что около завода нашла небольшую собачку-маму с семерыми щенятами. Был январь. Ольга опубликовала фотографии и видео. Крошечная худая мама и её чёрные, рыжие, белые плюшевые колобочки на фоне забора. На снегу одноразовые контейнеры с кормом. Мама вертит хвостом в приливе собачьей благодарности за внимание. А колобки пищат и дурачатся. Собачье счастье.

Среди них мы и увидели нашу Рони. Через неделю она уже была у нас. Ещё одно блохастое чудо. И до сих пор у меня замирает сердце от мысли, что если бы мы её не забрали, то, возможно, она провела бы свою жизнь в приюте – в бесконечном ожидании своего человека.

Ольга, кстати, тогда нашла дом всем щенкам. И даже маме. А ведь Ольге никто не платит за это зарплату и орденов не выписывает, даже грамот. Зачем, кажется, ей это? Да просто сердце так стучит. Про мир оно стучит.

Первое время меня очень смущала одна вещь… Вот Басю или Шнурка гладишь – и они урчат. Рони гладишь – а она не урчит. Но потом я привыкла.

Бася и Шнурок сначала наблюдали за Рони с подоконника. Прижавшись друг к другу, приняв образ графинь Вишенок, они тихонько переговаривались:

– Ты не знаешь случайно, кого они притащили?

– Медведь, что ли?

– Мне кажется, хомяк…

Но постепенно и они привыкли к Рони и даже передали кой-какие свои привычки: вылизывать лапки, спать клубочком и смотреть подолгу в окно. И Бася по секрету сказала мне: «Хорошая недокошка».

Честно-честно. Бася сказала, и я её поняла.

Солнце – звезда. Земля – круглая. Небо – общее. Все – говорят. Говорят комары и мухи, мыши и лисы, собаки и кошки. Мир вообще многоголосый и многослойный. И стоит раз это осознать, как всё становится очень простым. А главное, уходит навсегда из сердца глупая мысль о том, что человек – царь природы. Не царь, а часть. Часть прекрасного мира. Одна часть – одинаково важная и одинаково равная всем остальным.

Роня быстро стала нашей – смешной, часто неуклюжей, с ушами конвертиками. Имя её мы коверкали на все лады: Рони-пеперони, Ронюха, Рониэлла Полкановна. Она выросла в интеллигентную, вежливую собаку.

С одной лишь особенностью – безумным страхом громких звуков.

Однажды Лёше приснился кошмар, и он закричал. Громко. Вот так:

– А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!

Я проснулась.

Дети проснулись.

Бася и Шнура проснулись, вздрогнули, но быстро пришли в себя и спросили:

– Покормишь?

А что же Рони? Рони со страху обкакалась.

– Рони, как же ты будешь наш дом защищать? От вора, например… – попеняла я собаке.

– Может, это мой секретный метод, – сказала собачуха, потупив глаза.

– И в чём же он заключается? – уточнила я.

Рони замялась. Видно было, что она пытается что-то придумать, что-то такое серьёзное, весомое.

– Вор задохнётся и упадёт? – подсказала Бася.

– Или поскользнётся и упадёт? – предложила Шнура.

– Да-да, – быстро закивала Рони. – Вор в любом случае упадёт.

Но больше всего на свете Рони боится фейерверков.

Темнота, громкие хлопки и запах пороха – всё это крепким узлом страха живёт в собачьем сердце. Что из этого первым запустит панику – непредсказуемо. Собачий нос различает до трёх миллионов запахов. Это я не унюхаю петарду, бахнувшую полчаса назад в соседнем дворе, а Рони – учует. Это для нас, людей, Новый год – праздник. Для Рони – мученье.

Она забирается под стол:

– Ой, как же страшно…

Под кровать:

– И тут страшно…

И даже в шкаф:

– Тут тоже ужасно страшно…

Дрожит, поскуливает.

– Зачем это всё? Зачем? Зачем? – шепчет Ронька себе под нос и не ждёт ответа. Я каждый раз пытаюсь её успокоить, глажу, вкусняшку предлагаю.

– Это у них такое соревнование: кто пробьёт небо. Пока никто не выиграл, – объясняет Рони кот Фима.

Ах да… Кот. Ещё же есть кот у нас. Фима. Он же Ефим. Он же Фимка, Фимозятина, Фима-гад, Фимозный-навозный, Фимыч, Фима-кот… Тот самый, что пару лет назад упал на нас прямо с неба. А точнее, вылетел из окна соседней многоэтажки. И оказался с характером вредным и неуправляемым. Зато научил нас… Чему? Смирению.

Фима хоть и появился в нашем доме последним, жизнь перестроил основательно, под себя.

Басю кот боготворит и называет «моя булочка с корицей». Бася Фимкино восхищение благосклонно принимает, но фамильярности не признаёт. Едва кот позволяет себе чуть больше – ушко ей лизнёт, хвостик понюхает, – Бася ему сразу, без предупреждения, даёт по усам.

С кошкой Шнуркой Фимка не ладит. Орут они друг на друга истошно. Вот как это бывает. Фима тихонечко подходит к Шнурке и спрашивает: «Не знаете ли, как пройти в библиотеку?» Шнурка от этого вопроса взвивается до потолка и выдаёт все слова на букву Ш: «Шпингалетина, штобтя, штакетник, штопор!» При этом она надувается, как шар, и гудит, как самолёт. Иногда бывает, что Фима и не спрашивает ничего, а просто проходит мимо, но Шнура всё равно орёт: «Он на меня подышал!»

Варю Фимка постоянно задирает. Но по-доброму. Разляжется на её тетрадях и начнёт рассуждать:

– Зачем тебе учиться? Смотри, какая ты красивая. Вот усы и хвост у тебя вырастут, и мы найдём тебе новый дом. Пристроим. У нас-то тут места маловато, сама понимаешь…

– Пошёл вон, Фимозятина! – рычит обычно Варя. И этот рык служит сигналом Рони – она тут же несётся спасать свою любимую лежаночную сестру (Рони спит с Варей на одной лежанке, то есть на одной кровати).

С Пашей у Фимки то мир, то война. В основном потому, что увлечения их схожи. Вот решит Паша, что сегодня он плотник, – и строгает весь день полено. Фимка тут же крутится: стружки под кровать загоняет, полено грызть пытается, валяется в опилках. И потом выдаёт:

– Я думаю, я – плотник.

– Нет, я, – отрезает Паша.

– Нет, я! У тебя и когтей-то нет.

– Нет, я!

– Я!

Обычно всё заканчивается дракой.

Высокие отношения у Фимозятины с Лёшей. Называет кот Лёшу уважительно – Драматург. Частенько по вечерам они сидят в кухне вдвоём и доверительно о чём-то беседуют. Но стоит мне зайти, замолкают.

Как-то утром, когда все ещё спали, а мы с котом уже проснулись, Фимка сказал:

– Я вчера у Драматурга спросил: хотел бы он жить сам по себе, в отдельной квартире, с тридцатью кошками?

Я молчала.

– И знаешь, что он ответил?

Я молчала. Кот разлёгся на подоконнике, потянулся.

– Он ничего не ответил.

От сердца у меня отлегло. Ну вот и хорошо.

– Да, – продолжил кот. – Он ничего не ответил, но вздохнул. Так тяжело вздохнул, так тяжело! Мне его даже жалко стало.

Ну я же говорю, кот – гад.

Примерно через год жизни в нашей квартире, которую Фима теперь считал своей, кот начал писать стихи. Прибежал ко мне ночью, разбудил, дал хвостом по лицу:

– Слушай!

Пару раз, пока кот читал, я начинала задрёмывать, но котище будил меня ударом лапы по носу. Дочитав, он скромно потупился:

– Ну как?

– Бред какой-то, – сказала я как на духу и заснула.

Наутро обнаружила, что лоток с кошачьим наполнителем перевёрнут.

Пристал кот со своим стихотворением и к Варе. Она даже слушать не стала. Паша послушал, сказал, что он пишет лучше.

– Докажи, – мякнул кот. Паша тут же:

– И вообще даже не складно ни разу!

Подрались.

Вечером я подслушала, как кот читал стихотворение Лёше.

– Молодец, – сказал Лёша. – Обэриуты так писали.

– Кто-кто? Обормоты?

– Нет, обэриуты, дорогой. Это такие поэты. Даниил Хармс, например. Стихотворение у него есть чудесное – про хорька.

И я услышала, как Лёша читает Фиме стихотворение про хорька. А ведь когда-то он мне его читал…

С Ронькой у Фимы отношения хозяйские. Фима уверен, что Рони – его собака. Несмотря на то что Ронька больше Фимы, он без раздумий даёт ей по морде, гоняет по квартире и учит жизни.

Фимка считает, что если кто и поможет Рони избавиться от страха громких звуков, так это он. Кот любит запрыгнуть на Рони, когда она спит – бу-га-га. Собака обычно вздрагивает, вскакивает и несётся за котом. Фимка же с замечанием «Смотрите-ка, уже не так резко вздрогнула!» мчит в сторону комода.

Остальные – Лёша, Варя, Паша, Бася, Шнура и я – просто сочувствуем Рони в её сильном страхе. И как можем поддерживаем.

А мало ли кто чего боится… Кто-то боится клоунов, кто-то пауков. Кто-то страшится полётов, а кто-то врачей. Ну вот что делать? Страх же не фантик какой-то – выбросил его в урну и избавился. Со страхом приходится работать – долго, нудно и не всегда эффективно.

Вот мы с Рони ходим в собачью школу. Там учительница самая лучшая – Настя. И ученики все из приличных семей: австралийская овчарка Злата, золотистый ретривер Берта, лабрадор Ричи, сиба-ину Чип.

У нас даже есть чат «Собачья школа», и в нём состоят:

Собачья учителка Настя;

Злата-Света;

Берта-Лена;

Ричи-Аля;

Чип-Женя.

Когда мы из школы возвращаемся, Фимка сразу Роньку экзаменует:

– Так-так, скажи-ка мне, что такое тетрафторэтанбутанаксон?

Ронька переминается с лапы на лапу, смотрит на меня вопросительно.

– Не смотри на неё! – Фимка бьёт собаку по носу. – Она в школе геометрию не учила!

Но собачья школа – это вам не алгебра с физикой. Это «сидеть», «ждать», «апорт», «нюхай-ищи», «лежать», «стоять». Это долгий-долгий, непрерывный процесс повторений и закреплений.

Научить собаку не бояться фейерверков можно, но стоит запастись терпением. Стратегия такая: хозяин остаётся рядом с собакой, а кто-то другой создаёт искусственный «бах» – лопает шарики или чем-то бренчит. Этот бах должен быть на определённом расстоянии. Собачья учителка Настя называет его «рабочим расстоянием»:

– Это когда собака уже слышит бах, но ещё может держать себя в лапах.

За каждый бах собака получает вкусняшку. Заканчиваются бахи – и вкусняшки заканчиваются. И вот уже собака начинает понимать: бах – это не страшно, это вкусно. Главное, чтобы хозяин был рядом.

Рабочее расстояние для каждой собаки своё. Смелые остаются спокойными и с двадцати-тридцати метров. Кому-то нужно, чтобы бахи были подальше – сто метров и даже пятьсот.

Так вот, у Рони мы рабочего расстояния найти не смогли. Она эти бахи даже на шоссе слышала, хотя МКАД от нас далеко. По этому предмету у Рони единственная двойка. Но зато собаченция научилась танцевать и кувыркаться.

Собачья учителка Настя говорит, что ещё можно дома работать. Например, неожиданно ронять кастрюли, хлопать в ладоши или просто кричать.

Я один день попрактиковала эти приёмы. Лёша попросил меня прекратить:

– А то я тоже начну бояться фейерверков.

Увы, за всё время посещения собачьей школы мы в лечении страха громких звуков почти не продвинулись. И, к сожалению, с каждым годом он становится только сильнее.

– Так бывает, – объясняет собачья учителка Настя. – В идеале всё это надо отрабатывать до года. Но собаки же не все одинаковые. Вот Рони импульсивная, нервная. Тут только симптомы снимать.

«Ща как жахнет» – так в нашей семье называется тяжёлое время с конца декабря до начала февраля.

Особенно тяжко в первые январские дни. Рони боится выходить на улицу. Даже утром. Прогулка сопровождается безостановочным анализом происходящего вокруг. Глазюки Рони выпучены, ушами прядёт, ступает осторожно.

– Что за звук?! Жахнет!

– Рони, это голуби. Видишь?

– А у них точно нет петард под крыльями, хозяюшка? Глянь-ка, а я пока тут постою.

– Рони, голубь за голубкой ухаживает, курлыкает. Очумел по такому морозу ухаживать. Какие петарды…

С великим трудом доходим до пешеходного перехода. Опять стоп.

– Что за звук?! Ща как жахнет!

– Рони, это мусоровозка. Вот мусор забирает.

– Поди, там одни петарды, хозяюшка?!

– Нет, что ты, там только мусор.

Доходим до заветной площадки. Со скоростью света Рони проделывает там свои дела. Я достаю пакет.

– Что за звук?! Жахнет! Чувствую, жахнет!

– Рони, это я пакет достала. Пакет шуршит!

– А у тебя там нет петард, хозяюшка?

– Рони, ну ты чего…

Бежим обратно к подъезду. Вроде и погулять бы ещё – да страшно, аж жуть. Стоим на крылечке, смотрим, как снег падает. Рони нюхает воздух, уши прижаты, лапы напряжены.

Идёт дворник.

– С добрым утром, – говорит мне.

– С добрым утром, – отвечаю я.

– Да какое там доброе утро!!! Наверно, полные карманы петард у тебя! Знаю я таких! Вон глаза горят безумием! С добрым утром! Иди давай быстрее!! А то сейчас портки-то порву!!!

Это у Рони сдали нервишки, и она неожиданно разразилась лаем на несчастного дворника.

Еле затаскиваю собаченцию в подъезд.

– Ну ты чего? – журю её.

– Да что ты, хозяюшка! Он же за петардой в карман полез! Если бы не я – он бы бросил её. Хвостом клянусь – бросил! Заслужила я курочку?

…А самое сложное – вечер. Рони забивается под диван, и всё – не достать её. Но не могут же люди круглые сутки бабахать. Поэтому я обычно жду полуночи и начинаю выманивать собаку.

– Рони, ну вылезай. Пойдём погуляем? До заборчика и обратно. Только пописаешь.

– Да я уже сплю, хозяюшка… Хр-р-р… Хр-р-р…

– Ронь, ну ведь нельзя так долго терпеть.

– Да всё в порядке, хозяюшка.

Тут и Фима подскакивает:

– Ронь, не дрейфь. Там не стреляют уже.

– Да как же? Слышишь – вон в Самаре бахнули.

Фима водит ушами:

– Это не в Самаре. Это в Челябинске.

Рони отворачивается.

– Ну хочешь, я с тобой пойду? – предлагает Фима. – Вместе до заборчика добежим. Меточки вместе поставим. Понюхаем всё.

Рони молчит. Я иду на кухню за ветчиной. Вообще у Рони свой корм, но в таких случаях ветчина – безотказное средство.

– Ронь, смотри, что есть.

Сую под нос собаке кусочек. Рони облизывается, тянется, но не достаёт. Вылезает чуток из-под дивана, опять не достаёт.

– Ну-ка, что тут у тебя… – Фима тоже нюхает. – О! Ветчина! Обожратушки. Дай-ка попробовать.

– Не давай ему, хозяюшка!

– О… Вкуснотища-то какая… Умереть не встать, Роньк… В жизни ничего вкуснее не жракал…

– Не давай ему! Моё! Лезу уже!! Лезу!!!

И Рони, скребя передними лапами по ламинату, боком изо всей силы тащит себя из-под дивана, но продвигается с трудом. Фима издевается:

– Ой… Ой… Вкусно-то как!!! Ой… Божественно!! Ой… Пища богов!! Пища фараонов!! Пища царей!!

– Моё!! Моё!! Не отдавай!!! А-а-а-а-а-а!!! Застряла!!! Хвостик мой застрял, хозяюшка!! Хвостик застрял!!!

– Не хвостик, а попка! – уточняет Фима, но оставляет ветчину в покое.

Приходится тянуть Рони, как репку. После этого она съедает один кусочек ветчины, ради второго – выходит к лифту, с третьим – из подъезда. Потом быстренько делает свои дела и бежит, поджав хвост, домой. Ну хоть так. Слава-слава ветчине!

Только к середине февраля страх начинает забываться и привычная родная улица снова становится интересной. Столб любимый фонарный – как доска объявлений. И тропинки родные, и кустики, и ограды.

В тот февральский вечер мы спокойно вышли с Рони около семи часов и побрели в сторону школьного двора, мимо школы, мимо магазина к парку. За парк не пойдём – поздно, да и там начинается частный сектор, который охраняют свои собаки. Как-то летом мы забрели туда и собрали сто миллионов гав. «Проваливайте, и больше чтоб мы вас здесь не видели!» – орали нам вслед из-за всех заборов, и кто-то даже умудрился выбежать.

В парке снег.

В парке фонари стоят в белых шапках и горят тёплым светом.

В парке дети бегают по площадке и то тут, то там встречаются Ричи, Альпа, Герда, Сэм… Рони уже не особо игручая, а вот раньше каждая встреча сопровождалась прыжками и повизгиваньем:

– Ох и рада же я тебе, Златушка!

– А уж я-то как тебе, Ронюшка!

И они принимались наматывать круги вокруг беседки, лишь на несколько минут останавливались. Языки розовые свешивались, дышали собаки тяжело, и казалось – ну всё, выдохлись. Но тут хвостатые снова подскакивали, замирали на мгновенье и срывались с места, как гоночные машинки, – вж-жих…

– Надо бы нам в школу вернуться. С октября не были, – сказала я Рони.

– Да… Я уже соскучилась по одноклассникам, – согласилась она.

Во второй половине февраля уже чуть-чуть пахнет весной. И Ронька, задрав голову вверх, раздувает ноздри. Кажется, и она чувствует это…

Как вдруг: ТРА-ТА-ТА-ТА! Бах! Бам!

Рони заметалась, заюлила, заскулила, начала рваться. Я вцепилась в поводок изо всех сил, дёрнула на себя – и вдруг металлическое звено на ошейнике распрямилось, и он со звоном упал на снег. Освободившаяся Рони, ничего не слыша, не видя, не понимая, не разбирая дороги, помчалась во весь опор по направлению к частному сектору.

– ТРА-ТА-ТА-ТА!!! Ха-ха-ха-ха!!!

Фейерверк продолжался, кто-то смеялся за моей спиной. Я бросилась за Рони, таща за собой поводок с металлическим ошейником. Я кричала: «Рони! Рони! Ко мне!» Но не слышала даже себя.

Фигурка собаки быстро удалялась. Вот уже на границе парка, вот уже прошмыгнула через дорогу, вот уже рванула по длинной улице – 10-й линии, – где не так много фонарей. И вот уже чёрную мою собаку съела темнота.

Всё.

В тот вечер мы искали Рони до полуночи. Весь Ронькин класс подключился. Чат «Собачья школа» то и дело пикал.

Злата-Света: 1, 2, 3 линии – нет.

Берта-Лена: У станции нет.

Ричи-Аля: Обошли микрорайон несколько раз. Куда она могла побежать…

Чип-Женя: Отправила мужа на машине. Несколько раз объехал всё. Нет.

Собачья учителка Настя: Заканчиваем. Сейчас она всё равно забилась. Завтра нужно много-много листовок.

Мы вернулись домой. Паша плакал. Варя молчала. Я села на диван и закрыла глаза. Лёша рассылал в чаты сообщение о пропавшей собаке. Шнура спала. Фима смотрел в окно. Бася моя любимая пришла потереться, поурчать: «Найдётся она, найдётся».

– Это виновата ты! – первое, что сказал мне Фима утром.

Ночь была тяжёлой. Я то и дело выныривала из сна и не сразу попадала в реальность. Чудилось мне, что вот она, Ронька, храпит у Вари в ногах. Ронька так смешно всегда храпит – как в дудочку дует: фьюи… фьюи… фьюи… Может даже и лаять начать – но тихо, откуда-то из далёкого своего сна.

– Драматург, это она виновата! – Фимка подбежал к Лёше и тыкнулся в ногу. Но Лёша ничего ему не ответил.

Я пошла одеваться. Надо было распечатать листовки, купить скотч. Паша проснулся со слезами, но сейчас уже тоже готовился к выходу:

– Мы её найдём!

– Конечно, найдём!

Собачья учителка Настя дала чёткие рекомендации по составлению листовки: в центре фото, крупное, желательно цветное. Сверху: «Убежала 18 февраля в 20:00 в районе парка». Ниже приметы: «Чёрно-белая дворняжка, уши конвертиками, грудка белая, лапки белые, на одной носочек, на другой – гольф. Очень пугливая».

– Кличку надо указывать? – уточнила я.

– Вам можно. Это породистым нежелательно – так мы облегчаем работу тем, кто захочет собачку дорогостоящую заполучить бесплатно. А вам можно указать. Два номера напиши: свой и Лёшин. Пообещай вознаграждение. И будь готова к тому, что будут звонить настырные мошенники.

Я всегда готова. У меня ж такой кот.

– Это виновата она! – Фима сидел возле Вари на кровати и заглядывал ей в глаза.

Я почти вышла, но обернулась:

– Почему я?

Фима смотрел на меня хмуро:

– Потому что все твои мысли в последнее время были заняты тараканами! Ты перестала ходить с собакой на занятия! Ты её к этой ситуации не подготовила!

– Знаешь что, кот… – начала было я.

– Пойдёмте, – сказал Лёша.

И мы ушли. Варя и Паша взяли на себя микрорайон вместе с парком. Я – частный сектор. Лёша – шоссе до станции. Одноклассники тоже разобрали листовки.

Потеплело. Снег падал крупными кусками ваты и засыпáл все следы. В другой бы день я, наверное, почувствовала счастье. Но не в этот… Я шла от столба к столбу и приматывала листовки. Каждого встречного я спрашивала:

– Вы не видели эту собаку? Сфотографируйте, пожалуйста, объявление. Вдруг вы увидите.

Кто-то фотографировал, кто-то отмахивался.

Улица 13-я линия упирается в улицу Граничную. По Граничной я дошла до парка возле улицы Чёрная дорога. Там никого не было. На берегу озера стояли беседки. В одну из них я села и вздохнула.

В чём-то Фимка прав…

Одним октябрьским утром кот неожиданно спросил меня:

– Зачем тебе ещё питомцы?

– Незачем. Ты что? – Я даже чаем поперхнулась. – Две кошки, кот и собака – куда ещё-то?

Фима посмотрел на меня внимательно. И я подумала, что он про летних насекомых, которые в этом году задержались как раз почти до октября. Осень была очень тёплая.

– Если ты про комаров и мух – то их, как видишь, уже несколько дней нет. Наконец-то…

Всё лето каждая новая муха, залетавшая к нам, Фимку и Басю (Шнурилка, я полагаю, и не замечала, что кто-то залетел) превращала в страшных хищников.

Фимка говорил: «Я тигррррр!» – и муркал на весь дом так, что обои отваливались. (Это Фима так потом объяснял, почему они отваливались, ещё добавлял: «Кто-то безрукий вам обои клеил».)

Бася говорила: «Я пантерррра!» – и прыгала так, что жир волнами шёл по бокам. Фимка заглядывался на это потрясающее зрелище и восклицал:

– За мной, моя булочка! Вдвоём мы одолеем это крылатое чудовище, что мешает спать бесхвостым! Сбережём их сон!

– Зови меня стройной Багирой! – отзывалась Бася и с разбегу шмякалась об окно, прилипала к стеклу на несколько секунд, как слайм, – потом сползала. Ворона на сосне, что напротив нашего дома, от этого зрелища неизменно давилась то костью, то хлебом.

Пока Бася-Багира приходила в себя, Фимка-Тигр как заведённый прыгал на задних лапах, напевая из «Короля Льва»[1]:

– A-weema-weh, A-weema-weh, A-weema-weh, A-weema-weh…

Ну и Бася – не гляди, что подняться не может, – затягивала:

– In the jungle, the mighty jungle the lion sleeps tonight…[2]

Но Лев не спал. Кто ж спит в субботу, когда ещё нет и шести часов утра? (Мухи почему-то к нам залетали исключительно по субботам.) Лев натягивал любимую гриву, брал двустволку, захватив с собой ещё болторез, разводной ключ и кувалду. Через три секунды муха, перед которой Фимка и Бася плясали полчаса, повержена.

– Вот так-то! – кивала я хвостатым. Ибо Лев – это я, конечно.

– Ты так рычишь, что даже мне страшно, – сонно реагировал Лёша.

И если в этот самый момент сосед у подъезда заводил двигатель своего старого автомобиля и тот призывно гудел, аки як, – ему не везло. Подходя к окну в образе льва и с трупом мухи на плече, я угрожающе зыркала на соседа. Тот вздрагивал, глушил двигатель, шептал что-то про «от греха подальше» и прятался под скамейку.

Но мухи – ничто по сравнению с комарами. Эти последние настолько мутировали, что даже самый эффективный фумигатор с самой эффективной жидкостью их этой тёплой осенью не брал.

Есть, правда, вероятность, что я бы не слышала комаров, если бы опять не парочка хвостатых.

Фима, завидев писклю на окне, начинал скакать:

– Поиграй со мной, комар!

Потом к нему присоединялась Бася, и они распределяли роли.

– Бася, давай я буду кот-паук, а ты кошка-пампушка?

Комар, кот и кошка начинаются с одной буквы К. Случайность? Полагаю, нет. Между ними много общего.

Доказываю.

И те, и другие кусаются, шатаются по ночам и каркают. Хотя нет, каркают байкеры за окном. Но всё же, всё же…

Комары после ночной смены висят на потолке, налитые кровушкой, сытые и довольные, свесив хоботы. Икают ещё, паразиты.

Коты и кошки после ночной смены, проскребя дыры в зеркале, в окне, в моём сердце, требуют жрать. И тоже икают, паразиты.

– Почему вы не едите комаров? – ворчала я.

Фима лениво смотрел на них, а те в сытой дрёме тяжело поднимали веки и смотрели на Фиму.

– А чего ты их сейчас не прибьёшь? Возьми да раздави. Проблем-то, – учил меня кот.

– Ага. И будет весь потолок в красных пятнах.

Я чесала шею, руку, ногу… Каждое утро я проверяла наличие чудо-турбо-забористой жидкости в фумигаторе – есть, и много.

– Один обман, – подливал масла в огонь Фимка. – Она ж вроде дорогая, да?

– Не то слово. Продавец в магазине сказала, слона свалит.

– Так то слона…

Я снова начинала чесаться.

– Не чешись, – советовал мне Фима. – Лизни и потерпи.

– И долго терпеть?

– До зимы. Там будешь ходить с длинными рукавами и чесаться хоть до костей.

Когда какой-нибудь комар срывался с потолка под тяжестью моей кровушки, я пыталась его словить хлопком в ладоши. И у меня почти никогда не получалось.

– Ты ещё и аплодируешь им! – ахал кот, а я безуспешно хлопала ещё и ещё.

– Да хватит уже! Так они у вас до весны останутся. А может, и навсегда, – ржал Фима.

– Как ты, – зло рыкала я.

– Ну да, – соглашался кот. – Как я.

К октябрю кот был на месте. Мух и комаров не было.

Но почему-то через день кот снова спросил:

– Зачем тебе ещё питомцы?

У меня что, дежавю?

– Фима, мы это уже обсуждали с тобой. Никого нет. Тебе, что ли, мошки мерещатся?

Кот смотрел на меня изучающе:

– А чего ты грустная?

Вот бывает же Фима иногда чутким. Дело в том, что ещё летом я отправила очередной свой текст на очередной литературный конкурс, и как раз в этот день с утра опубликовали список победителей. Меня в нем в очередной раз не было.

– А про что написала-то?

– Про кота…

– Ну ты даёшь тоже. Кому сейчас про котов читать интересно?

Я пожала плечами. Фимка со знанием дела сощурил глаза:

– Ты пиши о чём-то насущном… Но необычно. Вот возьми мою историю, как я из окна выпал, а вы меня подобрали. Но напиши её не обо мне, а… О долларе, например.

– Ага: «Однажды мне на голову упал доллар. И целую ночь пролежал под балконом, ждал хозяина…»

– Ну а что? Хорошо, не доллар. Напиши: биткоин. Или нефть пролилась. Или… Во что придумал!! Записывай! «Однажды мне на голову упал хоккеист!» Сюжет?

– Ещё какой…

– И целую ночь пролежал под балконом, а потом ты его в ветеринарку отвезла и пристроить пыталась. В клубы там разные… К Абрамовичу… Шайбу купила тренироваться. Вот тебе и драма, и детектив.

– Завтра сяду писать.

– Умничка. И отправь на конкурс снова.

Я пила чай. Фима начал задрёмывать.

– А может, Фим, я просто пишу плохо? – спросила я кота.

Фима приоткрыл один глаз и сонно пробормотал:

– Это даже к гадалке не ходи.

Я надула губы:

– А Варя и Паша говорят, что хорошо.

Кот заржал:

– Конечно, ты ж им тогда блинов не напечёшь в субботу. И вообще… без сладкого оставишь.

– Это правда… – Я совсем сникла.

– Последуй моему совету, – сонно прошептал Фимозятина. – Пиши про хоккеиста… А лучше… совсем не пиши…

– А что делать?

– Гладь котов, целуй кошек в носик и смотри на небо.

Прошёл день или два. И снова:

– Зачем тебе ещё питомцы?

Была суббота, блинчиковый день. И шутка уже давно перестала быть смешной.

– Нет, правда? – не отставал Фима.

Я поставила молоко в холодильник и повернулась к коту. Он сидел возле карты мира, которая занимает огромную часть кухонной стены. «Что не так с этим котом, и есть ли психиатры для котов…» – подумала я, но глаз мой поймал какую-то движущуюся точку на карте. Большую движущуюся точку. Я подалась вперёд. Присмотрелась. И:

– Ааааааааа!

Прибежали Лёша, Варя, Паша, Бася и Рони.

– Что такое? – спросили хором.

Я показала пальцем на карту. Африку пересекал таракан.

– Боже мой, таракан, – сказал Лёша.

– Это таракан? – Варя поморщилась.

– Точно. Таракан, – кивнул Паша.

– А чего орать-то? – удивилась Бася.

– Что тут случилось? – наконец и Шнура зашла.

– Так это, что ли, не питомец? – уточнил Фима.

– Ты с ума сошёл! – Взгляд мой не отрывался от таракана, он уже пересёк границу Казахстана. – Кто в своём уме заводит домой таракана?

– Ну не знаю… Он тут уже три дня болтается…

– Сколько-сколько? – переспросил Лёша.

– Бася, съешь его, пожалуйста, – обратилась я к кошке.

– Как можно! Он же живой.

От слова «съешь» встрепенулась Рони:

– Хозяюшка, а у меня сегодня курочка будет?

– Вот! Съешь его сначала! – я показала на таракана.

– Я же вегетарианка, – и Рони начала что-то рассматривать на потолке.

Я тоже посмотрела на потолок:

– Тогда я тебя с сегодняшнего дня буду салатом кормить.

Фима заржал. Таракан приближался к Северному полюсу. Вон уже мыс Челюскин показался.

– Мама, он сейчас убежит, – сказали Паша и Варя.

– Что делать? Что делать? – занервничала я.

Хлоп! Это Лёша прихлопнул таракана тапкой.

– Ах! – это хором воскликнули Бася, Шнура, Рони и отшатнулись. Рони даже хвост поджала.

– Не ожидал, Драматург, – сказал Фима, глядя на Лёшу. – Ты прямо Дон Корлеоне[3].

К вечеру животные простили Лёше расправу над тараканом. А может, просто забыли.

Но я-то, конечно, забыть уже ничего не могла. Все мои мысли были о таракане. Известно же правило: один таракан через два дня превращается в тысячу. Всю следующую неделю я тёрла и чистила кухню, придирчиво заглядывая в каждый угол и шкафчик. Вроде больше никто не ползал. И к концу октября я совсем успокоилась.

Настала очередная суббота. День был великолепным. Солнышко, хрусталь, и как будто листья последние на деревьях звенят. «Сейчас блинчики, а потом с Ронькой на занятия пойдём…»

– Радостный такой день, – улыбнулась я.

– Конечно, радостный, – сразу откликнулся Фима. – Таракан-то тот, которого Драматург прихлопнул, воскрес! Ох, как камень с души.

Я присмотрелась к коту – вроде не пьян.

– Да правду я говорю. Я его сегодня видел. Три раза даже.

– Где?

– Возле холодильника, у плиты и под столом. Одновременно. Наверное, это всё-таки был не один, а три таракана. Так что радости должно быть ещё больше.

Вот это и был тот день, после которого я тараканами стала заниматься больше, чем Рони.

…Всё вспомнилось сейчас так ясно. Неужели стоили эти пляски с тараканами собачьих занятий? Почему вдруг что-то совершенно неважное становится чуть ли не смыслом жизни?

По парку шёл человек, я подорвалась со скамейки:

– Извините! Извините! Вы не видели эту собаку? – и я протянула ему листовку.

– Убежала, что ли?

Я кивнула. Он снова посмотрел на листовку:

– Красивая. Бордер-колли?

– Дворняжка.

– Кому вообще нужны дворняжки…

И пошёл. Я посмотрела ему вслед и подумала: «Дурак».

Пикнул чат «Собачья школа».

Собачья учителка Настя: Как обстановка?

Я: В парке, где Чёрная дорога. Рони нет. Есть дядька. Он сказал, что дворняжки никому не нужны.

Ричи-Аля: Дурак.

Чип-Женя: Дурак.

Злата-Света: Дурак.

Берта-Лена: Совсем дурак.

Снег пошёл ещё сильнее. Поднялся ветер. Лёша и дети отзвонились, поникшие и расстроенные: ни следов, ни зацепок. Договорились идти домой, пообедать.

Обратно я решила пройти по улице Чёрная дорога и доклеить последние листовки. Снег залеплял скотч, и он никак не хотел держать бумагу. Я делала по пять-шесть оборотов вокруг столба.

– Потерялась? – услышала за спиной.

Женщина стояла вся в снегу, как снеговик.

– Вчера убежала, – шмыгнула я носом.

– Жалко как.

Она сфотографировала объявление и скрылась в снежном потоке.

Я побрела к дому. Снова пикнул телефон. Это была Катя, моя знакомая: «Пришли мне, пожалуйста, листовку. Распечатаю и развешу у нас по району». Я отправила.

Вспомнилось ещё, что, когда появились эти тараканы, именно Катя дала совет: «Есть такие чёрные ловушки, как шайбы, – вот купи их».

Я взяла Варю, взяла Рони – и мы пошли прогуливать занятия. Причина-то уважительная!

К нам тогда привязался самовыгульный пёс. Какой-то новый, наверное, из частного сектора сбежал. Большой, молодой, дурашливый.

Рони (мне иногда стыдно за неё) себя мнит, конечно, особой из высшего общества. «Я же в Москве родилась», – говорит она и качает головой, словно сама себе удивляется. Родилась-то, она, конечно, в Москве, но то, что первые месяцы жила с мамкой и шестью братьями-сёстрами под машиной рядом с заводом, – это как-то из её памяти стёрлось.

В общем, Рони самовыгульных и бродячих псов на дух не переносит. Начинает на них лаять истерично, посылать ко всем собачьим чертям. Это примерно так выглядит:

– Пошёл! Пошёл! Пошёл! Ща разорву! – рвётся изо всех сил. Потом быстренько ко мне поворачивается и спрашивает: «Крепко поводок держишь? Не сорвусь я?» И снова: – Пошёл! Пошёл!

После встреч с бездомышами Ронька долго-долго осматривает свой хвост, всю себя и всё спрашивает:

– Нет блохи на носу?

– Нет.

– Ты даже не взглянула, хозяюшка… Ну, посмотри. Я чувствую, блоха на носу.

Этот молодой и длинноногий, хоть и был почти в два раза выше Рони, тут же попал под раздачу:

– Пшёл вон! И блох своих прихвати! У меня в кармане спрей «Стоп, блоха»! Как пшикну!

Пёс оскорбился. Отошёл на пару метров и выдал нам такой лай, что все прохожие оглянулись.

– Вот это он нас обругал… – сказала я.

– Почему это сразу «обругал»? – возмутилась Варя.

– А что ты думаешь, он таким тоном нам говорил: ах, какие девчонки красивые! Доброго вам здоровьица! Погода славная, не правда ли?

Варя презрительно хмыкнула. Рони же рвалась изо всех сил:

– Пусти меня, хозяюшка, я порву его! Порву!

Я сказала волшебное слово «блохи», и Рони чуть-чуть успокоилась. Пёс оказался настырным. Он побежал за нами, стремительно сокращая дистанцию. Мы ускорились. Рони могла бы бежать быстрее, но мысль, что у неё на хвосте сидит блоха, её здорово напрягала. Пришлось остановиться и поднять резко руку, как будто собираюсь бросить камень. С псами-гуляками это срабатывает. Они, бедолаги, уже знают это движение и знают, что за ним следует. Собакен остановился, отбежал и снова выдал:

– Да мой прадедушка у твоего прадедушки хвост отгрыз!!!

– Пусти меня! Не важно, что блохи! Пусти, я его порву! Это вопрос чести!

Так мы и бежали до магазина. Рони бросало из крайности в крайность: то блоха, то пусти. Варя бежала следом, приговаривая: не отстаёт, не отстаёт. А я иногда останавливалась и поднимала руку. Со стороны мы, наверное, походили на бродячих артистов, и только баяна нам не хватало с песней: «Сколько я зарезал, сколько перерезал».

До магазина оставалось метров тридцать. Казалось, псина отстал, как вдруг он выскочил впереди, сократив дорогу (умный, собака), и воскликнул:

– Туточки я!

– Пёс смердячий! – рванулась Рони.

Но я снова вскинула руку (которая уже побаливала), и собакен шмыгнул за машину, бросив: «Дуры!»

В магазине выдохнули. Я купила заветные ловушки-шайбы, и мы пошли обратно. Парень нас тут же нагнал:

– А вы не знаете, где найти нофелет?

– На кладбище! – огрызнулась Рони.

– Прадедушку там своего найдёшь! – опять взвился пёс.

В общем, насилу мы до дому дошли.

В подъезде Рони сразу приосанилась, начала что-то себе под нос шептать. На пороге квартиры нас встретили кошки и Фима.

– Ой, что было, – сразу начала Рони. – Я сейчас хозяйку и мою лежаночную сестру от монстра спасла!

– Да иди ты! – Фима недоверчиво посмотрел на Рони.

– Мы гуляли, и вдруг – чудище! Да как прыгнет хозяйке на спину, да как вцепится, да как хвостом махнёт, да как заденет сестру мою лежаночную, да как упадёт она. Но я раз, да раз, да в глаз! Победила!

Фима засмеялся. Бася решила уточнить:

– А кто это был-то?

– Собака! – страшным шёпотом произнесла Рони.

Бася и Шнура посмотрели друг на друга недоумённо. Фима продолжал ржать.

– А ты-то кто? – осторожно спросила Бася.

– Так это… – Рони задумалась. – Недокошка. Вы же сами говорите, что мне до кошки совсем чуть-чуть осталось.

Фима от смеха начал икать. Бася покачала головой:

– Всё верно, всё верно. Молодец.

И Рони, счастливая, свернулась клубочком на коврике у двери.

Да… Кошкино воспитание даром не прошло. Стоит нам на улице встретиться с каким-нибудь котом, как Рони сразу машет хвостом и кричит:

– Привет, братишка!

Никаких собак (кроме одноклассников) Рони не любит. После бродячих под раздачу чаще всего попадают хвостатые девчонки. Однажды мы повстречались с юным русским чёрным терьером, девочкой. Вёл собаку мальчик лет десяти (она ему как раз была по пояс) и, как только заметил нас, скомандовал баском:

– Ирма, рядом.

Рони я тоже попридержала, расстояние между нами было метров семь.

Ирма посмотрела на Рони. Рони посмотрела на Ирму.

Обстановку они оценили сразу.

Рони еле заметно повела бровью: «Подь-ка сюда, что тебе шепну на ушко». И улыбнулась во всю пасть. Ирма тоже улыбнулась: «Что ты там сказала?»

И сделала шаг.

Мальчик упал, но поводок не выпустил и крякнул: «Ирма, стой».

Ирма не удостоила мальчика даже взглядом, сделала второй шаг – и мальчик поехал на пузе по дороге, цепляясь за поводок и уже хрипя: «Ирма-а-а, сто-о-ой».

Ирма, не прекращая вежливо улыбаться (впрочем, нас не обманешь), пёрла к нам, таща за собой мальчика, словно не мальчик это, а какая-то связка бренчащих банок. Без всякой надежды банки дребезжали: «И-и-и-и-рррр-ма». Метр. 50 сантиметров. 30 сантиметров. 10 сантиметров.

– Где хвост-то потеряла, курица?!!

– А у тебя уши-то чего заячьи?!!

– А что у тебя за мусор на поводке болтается?!!

– А ты чего за спину хозяйки спряталась?!!

И девчонки начали показывать зубы, сравнивая прикусы. Всё как в самом изысканном салоне высшего общества.

В это время груз на поводке снова превратился в мальчика, а потом в бурлака на Волге и потащил Ирму к дому. На снегу осталась лежать хозяйская гордость.

Дома Рони, конечно, начала:

– Ой, что было сейчас…

– Дай-ка угадаю, – опередил Фима. – За тобой собака погналась, но ты смогла убежать и забралась на сосну. С сосны тебе помогли спуститься вороны.

– Нет, – резко покачала головой Рони. – Нет… Я сама спустилась. Я же почти кошка.

…Где же ты, где же наша смешная недокошка, думала я, стоя в снегу. И посмотрела на деревья. Вдруг на одном из них каким-то чудом сидит Рони и ждёт, когда же мы её снимем.

Снегопад усиливался. Становилось темнее.

– Вы не видели эту собаку? – спросила я мужчину с коляской. Он шёл против ветра, щурился и скалился. В коляске мирно спал ребёнок.

Мужчина быстро глянул на листовку:

– Вроде на Третьей линии такая пробегала. Но с полчаса назад. Хвост ещё был поджат – шуганая…

Точно Рони. Я позвонила Лёше и рванула на 3-ю.

…Да. С тараканами я перегнула.

Уже через день эти чёрные ловушки-шайбы весело гонял по квартире Фима.

– Суперштуки! – воскликнул он. – Лёгкие, эргономичные. И что самое главное – тараканам вообще не нравятся.

– Ты-то откуда знаешь? – я остановила кота.

– Да знаю, и всё.

И кот со всего маху ударил по чёрному кругляшу.

В тот же день я купила спрей, какие-то гранулы и карандаш. Теперь каждый вечер я обрабатывала кухню. А каждое утро Фима качал головой:

– Ещё больше стало! Ты молодец!

– В смысле?

– А ты разве не разводишь их?

– С ума, что ли, сошёл? Я пытаюсь их вывести…

– Да ладно! А они-то и не в курсе.

Позже, перед сном, я зашла в кухню выпить воды и валерьянки. Или пустырника. На столе сидел таракан. Сидел и смотрел на меня. Не отрывая взгляда от таракана, я начала нащупывать рукой кухонное полотенце. Таракан неожиданно поднял лапку, повёл усами:

– Давай поговорим! Я пар-ла-мен…

Договорить он не успел. Я его прихлопнула. Потом хлопнула дверью. Потом вернулась и выпила воды с валерьянкой и пустырником. Мало того, что я с кошками разговариваю и с собакой. Ещё недоставало говорить с тараканами.

Когда я легла спать, пришёл Фима и прошептал:

– Правильно, правильно. У тебя своих тараканов в голове хватает. Вот с ними и говори.

И ушёл. Гад.

К концу второй недели тараканьей войны осенние занятия с Рони были заброшены совершенно. И вот уже ноябрь перевалил за середину. Чувствовалось, что напряжение Ронькино растёт с каждым днём: вернулся, вернулся новогодний страх «ща как жахнет».

Свою лепту внесло и изменение маршрута выхода на улицу. А всё потому, что у нас начался ремонт подъезда. Он ещё в августе начался, но к ноябрю дверь в подъезд закрыли, а в лифтах повесили душеспасительные объявления. В большом такое: «1-этаже ремонт идёт». И далее: «ВХОД ЗАПРЕШОН» (проверочное слово «корнишон», если вы не знаете).

Но, как мы все помним из «Винни-Пуха», «нельзя не уважать того, кто умеет писать слово „суббота“, даже если он пишет его неправильно». Ну а если речь идёт о том, кто делает ремонт, – то какая уже разница, как он пишет, только пусть доделает ремонт.

В маленьком лифте тоже повесили объявление. «Выхода с 1 этажа нет. Выход с 2 этажа». Представляете? С собакой выходить со второго этажа. Прыгать, что ли? Но всё оказалось проще: спускаешься в лифте до второго, а там через пожарный выход. Рони это, конечно, напрягло.

Дальше – хуже. Сосед встретился, с этого самого второго этажа. Вообще, он очень хороший. У него окно выходит на козырёк подъезда, и сосед кормит голубей. Голуби любят благодетеля всей душой. С раннего утра они садятся рядком на провода и ждут, возбуждённо курлыкая.

– Сейчас он окно откроет.

– Скорей бы уже.

– Так корки хочется белой.

– А мне чёрной.

– А мне с плесенью.

Наконец заветное окно открывается, и голуби устремляются к завтраку. Наверное, сосед устал от того, что все теперь через его этаж на улицу выходят. Может быть, кто-то даже и не через пожарный выход, а через окно в его квартире, не знаю. Поэтому, когда он нас с Рони увидел, он вдруг предложил:

– Давайте я вашу собаку укушу?

Ронька бедная задрожала, совсем лапки задние подгибаться начали, и глазки закатились. Я собаку за спину спрятала и спросила на всякий случай:

– А вы не бешеный?

Дядечка засмеялся почему-то и отвечать не стал. А чего смешного-то? Делай потом собаке сорок уколов в живот[4].

…И вот я добежала до 3-й линии – никаких собак там и в помине не было. Ни одной. Я попыталась было поговорить с алабаем, который заходился проклятиями в моей адрес за каменной стеной. Но почему-то чужие собаки и кошки меня не понимают. Мои понимают, а чужие – нет.

Брякнул чат «Собачья школа».

Чип-Женя: Написали, что на Третьей линии видели.

Я: Я на Третьей. Никого нет. Только снег. Дальше метра ничего не видно.

Собачья учителка Настя: Иди домой. В такой снег она забилась.

Да, они забиваются: под машины, за заборы, в канавы. Домашним потеряшкам так страшно, что не чувствуют они ни голода, ни холода – только бы укрыться, только бы не сталкиваться ни с кем, не видеть, не слышать.

И опять я думаю о том, помогла бы нам собачья школа или нет. Могла ли она предотвратить побег, если рабочее расстояние – на котором Рони не боялась бы бахов – равняется длине земного экватора…

К концу ноября, казалось, я перепробовала уже все существующие средства от тараканов. Задумчивая, я стояла в магазине, в очередной раз изучая ассортимент. И тут ко мне подошёл продавец и сказал, что всё, что я смотрю, – ерунда:

– Лучше бумажных домиков-липучек ничего и быть не может. Купите сразу десять! И расставьте! К ним даже слон прилипнет!

И ведь ничего у меня не щёлкнуло в мозгах! Зачем они мне вообще? Ведь было такое уже. Именно этот продавец мне жидкость от комаров продавал со словами «слона свалит». Что-то он недолюбливает слонов.

Я расставила эти липкие домики по кухне. И в первую пару суток я видела, что да, прилипают там тараканы и остаются. И пришло счастье ко мне в сердце.

Но в одно прекрасное утро меня разбудил странный звук.

Шлёп-шлёп-шлёп… Прыг.

Ко мне на кровать запрыгнул Фима. К лапе его прилипла одна из ловушек. А внутри ловушки болтались прилипшие таракашки. Я вскочила:

– Фима! Ты вообще, что ли!

– Сними с меня это! Ну пожалуйста!

Я сдёрнула с лапы кота липкую ловушку. Фу!

– Зачем ты вообще это сделал?

– Он так просил: освободи меня…

– Я тебя выгоню в следующий раз из дома! Вместе с ловушкой!

Не знаю, сколько я потратила сил и денег на эту тараканью войну, пока не поняла, что мне не выиграть. Набрав побольше воздуха в лёгкие, я пошла жаловаться в управляющую компанию.

Почти о каждом многоквартирном доме заботится своя управляющая компания. Она похожа на семейного доктора. Если «доктор» грамотный, то всё в многоквартирном доме работает как часы: свет светлый, вода мокрая, батареи зимой греют, а летом холодят, подъезды блестят, лифты ездят. К этому «доктору» можно обратиться с любой проблемой. Вот однажды у меня засорилась в кухне труба, и невозможно было помыть посуду. Я позвонила в нашу управляющую компанию: «Спасите-помогите, нам скоро будет не из чего есть». На помощь прислали дедушку, очень похожего на Антона Павловича Чехова (если бы Антон Павлович прожил более долгую жизнь). Не успела я ни тряпку подать, ни ведро предложить, дедушка Чехов раз – и сорвал сифон (сифон – это такая труба под раковиной, по которой вода стекает). Кухню сразу залило мутной жижей.

– Ну вот, заодно и приберётесь, – сказал мне дедушка.

И не успела я ничего ответить, как дедушка наклонился и рывком выломал цоколь – нижнюю досочку у кухонного гарнитура.

– Заодно и ремонт сделаем? – ужаснулась я.

Дедушка кивнул, что-то поколдовал и ушёл, даже не попрощавшись. Проблему-то он решил, но погром оставил страшный. Вот Антон Павлович точно бы так не поступил.

Больше я к нашей управляющей компании с такими вопросами не обращалась. Но, может быть, у них по части борьбы с тараканами дела лучше обстоят?

– У нас тараканы. Сделайте что-нибудь!

– Сочувствуем. Сделать ничего не можем. В квартирах не работаем.

– И что теперь?

– Познакомьтесь с соседями. Узнайте, кто только что переехал. Всего скорее, они и привезли. Мы даже знаем кто…

– Кто?

– Не скажем. Это тайна.

– Тогда я вам тараканов принесу.

– Всё равно не скажем. Тем более у нас и свои есть.

– Может, это вы нам их и подкинули?

– Нет. Мы своих никому не отдаём.

И со стены мне лапой помахал таракан в оранжевой рабочей жилетке.

Понурив голову, я пошла к выходу.

– Трубу в кухне можем прочистить, – ласково предложили мне вслед. – У нас и специалист есть.

– Ой, нет-нет, – и я ускорила шаг.

Домой вернулась грустная. Разговор получился бесполезный. Пересказала своим.

– На седьмой кто-то переехал, – вспомнила Варя.

– И что нам от этой информации? – вздохнул Лёша.

– Так ты можешь пойти и попросить их забрать своих питомцев, – влез Фима. – А, не-е-ет… Ты ведь уже стольких убила… До конца жизни будешь прощения просить.

И Фима, приосанившись, завёл:

– Всё-всё-всё! Хватит, – оборвала я кота. Он зло посмотрел на меня.

– Ты сам-то случайно не таракан? – уточнил у Фимы Паша.

– Ты сам-то случайно не таракан? – передразнил Пашу Фима.

Подрались.

– Единственный вариант – вызвать дезинфектора. Но для этого дня на три надо будет уехать, – предложила я.

– На дачу уедем, – спокойно сказал Лёша.

Когда решение принято – оно как-то и полегче сразу. Уже и проблема – не такая проблема. Порешили через неделю осуществить задуманное.

– И к занятиям вернёмся! – обрадовала я собаку.

– Да я бы и до весны подождала. – Ронька поджала уши и забралась под диван. Пару раз мы уже слышали петарды, когда выходили гулять.

Вечером перед отъездом, пробегая из туалета по тёмному коридору до комнаты, Паша ойкнул.

Не стоит, наверное, рассказывать, что в детстве сбегать в темноте в туалет – подвиг. Ведь со стен к тебе тянутся руки-плети склизких скелетов, ноги вот-вот опутают ядовитые растения, а горло уже сдавливает рука тысячелетней колдуньи – так сильно, что не до ойканья, добежать бы.

Но Паша ойкнул, а потом добавил:

– Меня Фима схватил за трусы.

– Неправда! – крикнул Фима из глубин коридора, где его, полагаю, в этот момент гладила тысячелетняя колдунья. – Я думал, это флаг!

– Какой ещё флаг? – удивилась я.

– Красный! – чавкнул чем-то кот. – Нам срочно нужен свой флаг.

Трусы у Паши и правда были красные, но по размеру для флага ну совсем не подходят.

– Кому это «нам»? Кот, признавайся, ты просто вреднича-а-а… ешь.

Это я выглянула в коридор. На меня смотрели сто пятьсот горящих глаз: два Фимины, остальные тараканьи.

Нащупав выключатель, я врубила свет. Легкий шелест – и кот опять один. Подмигнул мне:

– Карбюратор[5] просил передать тебе предложение.

– Спокойной ночи, – холодно сказала я и, не обращая внимания на бред кота, пошла собирать вещи. Фимка побежал следом:

– Я серьёзно. Карбюратор просил передать тебе предложение.

Этот кот… Я думаю, он, когда падал, сильно стукнулся головой, поэтому он иногда очень странный.

– Точно карбюратор? Может, генератор?

– Точно Карбюратор. Он главный. Он просил тебе передать, что бесполезно вызывать дезинфекторов.

– Дай-ка я уточню. Карбюратор – это кто?

– Главный в этом подъезде таракан.

– И ты, что ли, с ним разговаривал?

– Да я с ними с самого начала разговаривал. Даже стал крёстным для нескольких яиц.

– Я правильно понимаю: ты знаешь всех тараканов подъезда?

Кот кивнул. Потом почесал задней лапой ухо:

– Ну, не всех. Только вот: Карбюратор, Тряпка, Подгузник, Грязный Подгузник, Пенсия, Бутылочка, Смесь, Погоны, Ботокс[6], Звезда, Брюки, Носок, Бумажник, Уроки, Делай Уже́, Соль, Сахар, Отчёт, Пульт, Банка, Поганка, Лампа, Рассада, Горшок…

– Подожди-подожди… Это ты мне имена их перечисляешь?

– Ну да. У тараканов так принято. По имени таракана можно вычислить, в какой квартире он живёт. Но ты меня отвлекла. Карбюратор тебе просил передать, чтобы ты не вызывала дезинфекторов.

В кухню зашёл Лёша. Он слышал последнюю фразу кота.

– Почему мы не должны вызывать дезинфектора?

– Только деньги потеряете.

– Они вообще-то дают гарантию на год, – возразила я.

– Да это понятно. Просто тараканы и дезинфекторы давно работают вместе. Они деловые партнёры. Дезинфекторы придут. В костюмы ещё нарядятся – как на маскарад. Ну и просто тут посидят, лапши поедят. Тараканы действительно год не будут к вам заходить. А потом снова придут, чтобы вы снова вызвали дезинфекторов и денег им заплатили. Как сказал таракан Ботокс, это только раз начать – уже не отвяжешься.

– Так. Ладно. Что предлагает Карбюратор? – Даже не верится, что я это произнесла.

– Он предлагает ничего не делать. Все соседи живут с тараканами, и ничего.

– Все соседи говорят, что у них нет тараканов.

– Врут. Вот таракан Пенсия рассказывал, что они со своей хозяйкой даже в карты играют.

Я молчала. Фимка посмотрел на меня, потом на Лёшу:

– Ну ты-то, Драматург, ты же умный. Пьесу напишешь. У Чехова «Чайка», у тебя будет «Таракан». Ну или «Ромео и Таракан». Хотя нет. Лучше «Таракан и Ромео». Нет. Все варианты плохие. Пиши «Три таракана». «В Москву! В Москву!»

Лёша ничего Фиме не сказал.

Мне сказал:

– Утро вечера мудренее.

Я удивилась мужу. Это что же такое… На попятную, что ли, пошёл? Струсил?

– Конечно! – Зато приободрился кот. – Конечно! Иди поспи!

Кот остался на кухне, а мы вышли. В коридоре Лёша тихо на ухо сказал мне:

– Вызывай.

Я хитро улыбнулась.

На следующий день мы уехали и вернулись потом в наш чудесный дом, освобождённый от власти шестилапых.

Это было 16 декабря.

Почему же, почему после этого мы снова не пошли на занятия? Да всё просто: уже так часто трещали петарды, что Ронька не отходила дальше забора. Что уж там до площадки собачьей школы – до неё вообще нереально было дойти.

…Я доклеила последнюю листовку рядом с остановкой. Мягкие хлопья сменил колючий снег. Ветер задул с новой силой.

Паша, Варя и Лёша дома уже ждали меня.

– Мы же пойдём после обеда ещё искать? – сразу спросил Паша.

– Пойдём, – кивнула я. – Через час пойдём. Сейчас перекусим только.

Дома тяжело. Открываешь дверь и не можешь понять, почему никто не цокает по ламинату, не выбегает тебе навстречу, не ставит лапы на живот: где же ты так долго была? Дай-ка я тебя обнюхаю…

Ронька так виляла хвостом, что казалось – хвост ею виляет, мотает собачуху из стороны в сторону. А потом: раз – и на пол. Гладь моё пузико, гладь быстрее.

Молча быстро поели и пошли снова собираться. Когда я уже застёгивала куртку, кот снова вышел в прихожую:

– Это виновата ты!

– Уже говорил.

– Я вспомнил ещё. Надо было тренировать Рони не бояться громких звуков! Дома тренировать! А ты не тренировала! Только я тренировал!

И кот, громко топая лапами, ушёл. Я вздохнула. Паша, мой хороший, защитник мой, встрепенулся:

– Вообще-то, мама, мы тренировали! Помнишь мой будильник?

Да как не помнить.

Как раз в начале ноября Паша решил, что просыпаться в школу он будет по своему будильнику. Поставил его на 07:10. Трек подобрал хороший – натуральное «кукареку» на полной громкости.

И вот прекрасным утром понедельника «кукареку» сотрясло квартиру. Чем не профилактика громких звуков?

Я уже готовила завтрак – но всё равно подпрыгнула.

Бася упала со стула.

Рони прижала уши и забралась под диван.

Фима, который как раз в это время шёл пружинистой походочкой по коридору, резко припал брюхом к полу, уши прижал и давай зыркать по сторонам.

– Хвост меня задери, что это? – прошептал кот.

– Это петушок поёт, – сказала я.

– Он что, из ада поёт?

Рони немного отпустило, и она высунула нос из-под дивана.

– А что есть «петушок»? – уточнила она.

– Наггетсы знаешь?

Рони облизнулась, сглотнула, кивнула.

– Ну вот, сначала был петушок, потом наггетсы.

Рони задумалась:

– Он поэтому так орёт? Из него наггетсы делают?

– Ну вы даёте, – сказала я животным. – Вот моя бабушка с петухами вставала. В деревне живой петушок вместо будильника.

– Вставала и шла динозавров доить, – проворчала Бася, которая снова забралась на стул. – Знаем мы твои сказки.

На следующее утро раньше петуха проснулся Фима. Нашёл какую-то фигульку и давай гонять её по квартире из угла в угол. Я начала было молиться кошачьему богу, чтобы фигулька эта скорее куда-нибудь закатилась, но быстро оставила это бессмысленное занятие и встала.

Сразу всё затихло. Ни кота, ни фигульки. «Сообразил, котина», – подумала я. Легла и даже начала задрёмывать. Но мимо пронёсся Фима, промявкав: «На тренировочку…»

И снова понеслось.

И снова я встала.

Свет не включала, дабы всех родных не перебудить окончательно. В коридоре меня встретил Фимозятина:

– О! Ты проснулась! На воротах постоишь?

– Где она? – рыкнула я на кота.

– Кто?

– Фигулька, которую ты по всей квартире гоняешь.

– Не фигулька, а пупочка! Не гоняю, а тренируюсь!

– В общем, если ты эту фигульку…

– Пупочку!

– …пупочку не прекратишь гонять, я тебе…

Кот прищурился…

– Я тебя…

Кот ухмыльнулся. Нахал.

– Да стреножу тебя просто, и всё. Как коням передние ноги перевязывают, так и я тебе. Скотчем только.

– Ха! Знаешь, это современному хоккеисту вообще не мешает!

Я не стала слушать кота и пошла спать.

– Нет, ну правда! Они играют так, будто ноги связаны и рука ещё привязана… сзади…

Я уже ложилась, закрывая уши подушкой.

– И глаза ещё завязаны… Мурло? Ты слушаешь меня, мурло?

Я зашипела, и всё затихло. Тренировка закончилась. Я себя не льщу мыслью, что это мои угрозы помогли. Думаю, фигулька всё же куда-то закатилась.

Так что утро я встретила с недосыпом. А когда закипал чайник, наш двенадцатиэтажный дом сотряс Пашин будильник «кукареку».

Рони опять прижалась к полу и поползла под диван. Но уже не так быстро, как вчера.

В кухню вышел заспанный Фима, усы помяты, один глаз закрыт:

– Значит, адскому петуху ты орать разрешаешь… А мне с пупочкой тренироваться нельзя.

– Тебе до звезды хоккея всё равно далеко.

– Как и тебе до пупочки! – Фима повернулся, стукнул хвостом по холодильнику и вышел в глубочайшей обиде.

Так прошла неделя. Каждый раз петух загонял Рони под диван, но с каждым разом, мне казалось, это происходило медленнее.

Где-то под конец второй недели я опять проснулась раньше петуха. Пришла в кухню на ощупь. Открыв один глаз, хотела набрать воды в чайник и обнаружила в раковине Басю. Бася сидела, заняв всё пространство, пушистая, красивая, печальная.

– А чего ты в раковине сидишь? – спросила я, открывая второй глаз.

– Просто… – ответила Бася, потупив взгляд.

За моей спиной хрустел кормом Фима. Он сплюнул сухую горошинку, обтёр лапой пасть:

– Вот ты тёмная! Кланяйся!

«Сдурел окончательно», – подумала я.

– Чего это я буду кланяться?

– Ну ты мурло… Это ж наша традиция вековая! Ещё мой прадед рассказывал: когда он вот так в раковину садился, его человек – фараон Рамзес Второй – всегда ему кланялся. Один раз так усердствовал, что даже нос разбил о чугунную раковину.

Бася склонила голову чуть набок и посмотрела на меня выжидательно.

– Чего это я буду кошке кланяться, – буркнула я себе под нос. – Бася, дай я воды наберу, – и протянула чайник.

– Набирай, – ответила Бася, но с места не сдвинулась, а только обиженно отвернулась.

– Пожалуйста, – протянула я и… немного поклонилась. Так, чтобы Фима не видел.

– Ниже, ниже надо! У тебя остеохондроз, что ли? – увы, вякнул кот у меня за спиной.

– И так хорошо, – сказала Бася.

Посмотрела на меня ласково, добавила:

– Моя мяу…

И уступила место чайнику. Я слышала, как, цокая по ламинату, пришла в кухню Роня. И тут как по команде заорал «кукареку».

Я обернулась и увидела, что Ронька моя чудесная никуда не бежит. И даже уши не прижаты. Смотрит на меня сонными глазюками.

– Да ты ж моя умница, – погладила я собаку. – Дай-ка я тебя курочкой угощу.

А ещё же ложки были! Как профилактика!

Паша в ноябре заболел. У него была высокая температура и никаких других симптомов. Он горел в понедельник, горел во вторник, горел в среду. А в четверг температура стала нормальной, и Паша начал играть на ложках.

– Моё призвание – быть ложечником!

Изучил чуток, взял две чайные и давай наяривать. Ронька сразу под диван. Я тоже через час туда хотела забраться.

В пятницу лишь проснулся, опять ложки – и по плечу, и об коленку, – дринь-звяк-дзинь – раздаётся по квартире. Ронька уже не лезла под диван, но сидела ошалевая. Как и я.

– Мама-мама, слышишь, как здорово я играю? – радовался Паша.

Эх, развернись, душа! Закипайте, мозги!

Я полезла в интернет добывать талон к врачу за справкой в школу. Здоров же парень. И ни одного свободного талона на ближайшие две недели! Вариант только сидеть в живой очереди часа два, а то и три. Я уже решила, что Паша с ложками пойдёт, а я ведро возьму железное. Оттянемся. Но тут выскочил талончик – и врачи были спасены.

Не помогли нашей Рони ни будильник, ни ложки. Не закалили, не уменьшили страх. Не сберегли. А что бы помогло? Что бы принесло мир и покой в трепещущую собачью душу, полную страха в человеческом городе, заваленном снегом?

Продрогшие, промокшие, мы вернулись домой уже в темноте.

В чате «Собачья школа» одноклассники спросили:

Ричи-Аля: Тишина?

Я: Тишина.

Злата-Света: Рони, где же ты…

После ужина Лёша стал смотреть чаты – может, кто-то что-то написал, где-то видели. Но в такую погоду, видимо, все сидели дома.

– А что, если мы её не найдём? – шмыгнул носом Паша.

Я обняла его.

– А что, если мы её не найдём? – повторила Варя.

И её обняла.

На стол запрыгнул Фима:

– Я ещё вспомнил, почему ты виновата. Адресник… Он у Рони отвалился, а ты всё никак не могла ей его прикрепить.

И это была самая горькая правда. Это была та самая правда, которую я даже от Ронькиных одноклассников таила. Адресник слетел в начале февраля. Мы зашли в лифт, и я стала снимать ошейник. Как-то неловко потянула его, и адресник вдруг взял и отвалился. Тонкое колечко, на котором он держался на бордовом шнурке, погнулось. Шнурок остался на Рони. Главное, он ведь и сейчас на ней…

Вот он, этот адресник. У меня на ладони. Круглый металлический медальон, на нём выгравированы вигвамы, написано «РОНИ» и мой номер телефона. Специально заказывали. Вот она, эта страховка от потерь, эта важная вещь для любой домашней собаки. Адресник, который я так и не починила, не повесила обратно на место…

И тяжёлое чувство вины накрыло меня с головой.

Чат «Собачья школа».

Я: Она без адресника.

Собачья учителка Настя: Я знаю. Я вас видела два дня назад. Не переживай.

Я: Переживаю.

Собачья учителка Настя: Адресник важен. Но, к сожалению, не всегда гарантия.

Все пошли уже спать.

Я проверяла соцсети. Море просмотров, куча лайков, перепосты, комментарии.

В основном такие: «Найдись! Рони, найдись!»

И ниже вдруг: «Хозяева безответственные. Наверное, и адресника нет. И собаку удержать не могут».

И пятнадцать лайков под этим комментарием.

Я заплакала. В общем-то, от правды… И оттого, что где-то сейчас там моя собака. А я ничего не могу сделать…

Бася пришла ко мне и улеглась на колени. Фима спал на стуле.

– Да ты что, моя мяу?

Рассказала Басе про комментарий.

– Ох уж эти осуждающие… – вздохнула Бася.

– Так ведь это правда.

– Правда, – кивнула Бася. – Но и неправда. Даже у самых хороших хозяев убегают собаки. Всё вроде правильно – а беда всё равно случается. И почти всегда первыми приходят осуждающие.

– Откуда ты всё знаешь? – спросила я нашу кошку домашнюю.

– Так это же ещё со времён фараонов так повелось. – Потом Бася боднула меня в нос. – Всё наладится, моя мяу. Рони найдётся.

Утром дети в школу идти не хотели.

– Я пойду искать, – сказал Паша.

Поговорили-поговорили, и я всё-таки убедила пойти на уроки.

– А вдруг мы вернёмся, а Рони дома? – с надеждой спросила Варя.

– Пусть так будет. Будет же? – подхватил Паша.

Всё возможно.

– А без нас ты пойдёшь? – спросил Паша.

– Хочу доехать до станции. Вдруг она туда добежала. Ещё там поклею листовки.

Опять шёл снег. За окном уже ворчал трактор. Было очень серо. Но хотя бы не холодно.

Где она ночевала? Как она ночевала?

В 8:30 зазвонил телефон.

Это были мошенники. Собачья учителка Настя мне заранее рассказала, что схема почти всегда одинаковая: первым делом просят денег – на такси, чтобы привезти, на чистку салона автомобиля, потому что уже привезли, на просто так и для чего угодно. На это надо сначала требовать фото. И фото могут прислать – тёмное, размытое. (Скажут: «Она вертится-крутится, невозможно сфотографировать».) Тут самое сложное для хозяина – сохранять холодную голову. Особенно когда на просьбу прислать фото почётче начнутся манипуляции: да мы сейчас твою собаку в лес завезём и к дереву привяжем…

– Слушаю, – сказала я в трубку.

– Я нашёл вашу собаку. Вот держу. Закиньте по этому номеру две тысячи. Она у вас аж до Реутова добежала. На такси привезу.

– А можете фотографию скинуть?

– Вот вы странная хозяйка. У вас собака тут вся дрожит. Не могу. Я её держу одной рукой.

– Хорошо, – сказала я. – Ухо-то вы можете посмотреть? У неё номер чипа внутри правого уха.

– Правого?

– Да. Там должно быть семь цифр. Продиктуйте.

– Нет уж, сами диктуйте.

– Хорошо. Восемь, три, шесть, пять, ноль, ноль, восемь.

– Да, номер совпадает. Кидайте деньги.

Всё с ним ясно. В ухе у Рони никакого номера нет и быть не может…

Заблокировала контакт.

– Мне тоже вчера звонили, – сказал Лёша. – Но даже не могли описать, кого поймали. Я сбросил.

– И мне звонили, – сказал Фима, сидящий на подоконнике. – Я даже трубку брать не стал. Я просто их сразу проклял до седьмого колена.

– Фим…

– Что?! – взвился кот. – Ты, что ли, этих людей можешь как-то оправдать?

– Нет, не могу. Но проклинать никого нельзя…

Кот даже лапой топнул:

– Вот есть люди со светлыми душами…

– А есть с тёмными, да? Это ты хочешь сказать?

– Да. Есть с тёмными, есть со светлыми. А есть люди без души. У них там дыра внутри. Пусто, понимаешь? Ты им говоришь: любовь. А в ответ – пустота. Ты им говоришь: боль. А в ответ – пустота. Ты им говоришь: собака у меня потерялась. Любимая. Хорошая. Смешная. Глупая. А в ответ – пустота. И вот их… Вот их – можно проклинать.

Я кивнула. Не спорить же в самом деле с котом, тем более что всё это – моя вина…

– Я тут подумал, – сказал Фима. – Зря я на тебя вчера так. Ты не виновата.

Щёлкнула дверь – Лёша уехал на встречу. И я тоже стала собираться.

– Подожди. – Фимка жалобно, что совсем на него не похоже, смотрел на меня с подоконника. – Ты не виновата. Я вот не знаю… Но мне почему-то кажется, что виноват я…

Бася и Шнура встрепенулись и обе сели. Я тоже присела на стул:

– Ну что ж… Давай поговорим.

Бася, Шнура и я выжидательно смотрели на кота. Он что-то усиленно думал, аж усы подрагивали, но поймать свою мысль не мог.

– Наверное, я как-то не так с её страхами работал. Не знаю… Может, и не виноват?

– Конечно, виноват! – бросила Шнура. – Ни с какими страхами ты не работал. Ты её просто дразнил!

– Неправда! – сказал Фима, но не очень уверенно. – Я никогда никого не дразню. Я шучу. Я же шутник. Я прирождённый юморист! Всё, что я говорил Роньке, просто шуточки!

И кот, спрыгнув с подоконника, гордо задрав голову, собрался выйти из кухни.

– Подожди-ка, – остановила я его. – Давай обсудим твои «просто шуточки».

И кот нехотя запрыгнул обратно.

Каждый раз, когда Лёша с Рони собираются гулять, кот растягивается на пороге. В глазах кота насмешка и презрение: «Фиг встану, а будете перешагивать – укушу».

И так изо дня в день.

И ладно бы просто лежал.

– Фим, сдвинься, – просит его обычно Лёша.

Но кот даже не удостаивает его взглядом. Прищуривает глаза на Роньку:

– Ну что, на бойню тебя повели?

– Куда?

– На мясокомбинат. Колбасу из тебя сделают.

– Что ты врёшь? Я каждый день хожу гулять по нужде. В отличие от некоторых.

Фима лениво потягивается, ещё больше закрывая собой выход:

– Так это они твою бдительность усыпляют. Чтобы ты расслабилась. А потом раз – и на мясокомбинат. Часа не пройдёт, а ты уже колбаса.

– Ну что ты такое говоришь, Фима. Как тебе не стыдно. – Лёша пытается кота аккуратно сдвинуть ногой в сторону. Лёша вообще с Фимозятиной очень корректен.

– Правду говорить легко и приятно, – кот с вызовом смотрит на Лёшу.

Рони меж тем приседает, в глазах её тёмных и прекрасных появляется страх, она смотрит на Лёшу преданно и покорно:

– Нет же, хозяин? Не на бойню?

– Рони, ну в самом деле… Кого ты слушаешь.

– По статистике ежегодно каждый второй собачник делает из своей собаки колбасу к Новому году, а каждый третий…

Но тут уж я не даю Фимке договорить.

– Иди сюда, колбаса. – Я комкаю кота в клубочек и уношу в комнату. Лёша с трясущейся от страха Роней наконец выходят. Но возвращаются очень быстро – пяти минут не прошло.

– Только до забора и обратно в подъезд, – жалуется на собаченцию Лёша.

– Да мне не хотелось сегодня. – Псяка тупит глаза и бочком-бочком спешит под стол.

Выходит Фима:

– О, вернулась? В следующий раз точно на бойню…

Бойней он Роньку пугал всю осень, и в декабре, и в январе. И так собачуха боялась выходить, а тут ещё эта «колбаса-колбаса».

Сейчас Фима посмотрел на нас удивлённо:

– Да тю! Не придумывайте! Даже мышь – и та бы поняла, что это смешно!

– Не смешно, – покачала головой Бася.

– Совсем, – подтвердила Шнура.

– Фим, смешно – это когда у каждого на душе легко и радостно. А когда легко и радостно только у одного, а у другого страх – нет, не смешно.

Кот поморщился, поводил глазами, потом быстро заговорил:

– А может, я вообще даже и не шутил? Может, про мясокомбинат всё правда. Мне дедушка рассказывал… – начал было он.

– Фим, ты врёшь, – строго отрезала Бася.

– А про курицу тоже скажешь: «Просто шуточка»? – вспомнила Шнура.

Да. Рони + курочка = любовь. Больше всего на свете наша собака любит куриную грудку. Готова за неё голодать. Готова за неё хвост отдать. Готова разыгрывать представление: ляжет на пол и постанывает:

– Послушай, как бьётся моё сердце. – А перед ней при этом полная миска корма, который она отказывается есть. – Послушай, как бьётся моё сердце, и ты всё поймёшь…

Собака смотрит мне в глаза преданно и жалобно. И корм не ест. Не ест, такая-сякая.

– Ронь, да в чём дело…

Лежит сиротой. Смотрит в самую душу. И опять:

– Послушай, как бьётся моё сердце.

– Ладно, – сдаюсь я. – Давай послушаю.

Рони подставляет животик, лапки складывает зайчиком:

– Стучит?

– Ну стучит, – говорю. – Тук-тук.

– Не «тук-тук» оно стучит…

– А как?

– Ну… – мнётся Рони.

Мимо проходит Фимка, тоже прислушивается:

– «Ко-ко-ко» оно стучит! Курицу она хочет, а не твой корм. Ну и я б курятины поел.

После этих слов они оба вылетают из кухни под мои прощальные пояснения о том, что я думаю о «ко-ко-ко» в ритме сердца и о наглости.

– Вот ты ей насочинял про «ко-ко», и она поверила, – я напоминаю коту.

– Да у меня самого так сердце бьётся! Вот послушайте, если не верите! Послушайте! Ну? – и кот выпятил грудь.

Но никто не проявил желания послушать котовье сердце.

– Да ты и кроме «ко-ко» столько ей сочинял! Ты же сразу понял: что Роньке ни скажи, она всему поверит и повторять будет, – и я было поднялась, чтобы уходить. Но кот встрепенулся:

– Докажи!

Однажды я проснулась в 6:30 – Рони ноет у двери.

– Гулять??? Да ты шутишь? – спросила я собаку.

– Нет, я хочу по-большому, – ответила Рони и давай перебирать лапками по ламинату, бренчать когтями.

В общем, побежали. Быстро. И даже дальше забора, и ничего не страшно. Классическая иллюстрация того, как наше тело доминирует над эмоциями. И всё бы хорошо, да вот только, присев пару-тройку раз, Рони умудрилась уделать свои шикарные шерстяные панталоны, доставшиеся ей ещё от прапрапрабабки. Сильно уделать.

– Ох, – вздохнула я. Перспектива ясная: сейчас надо тащить собаку в ванну, отмывать, а потом отмывать ванну. И одновременно ещё детей надо в школу поднимать.

– Это не я, хозяюшка, – Рони повертела хвостом.

– В смысле – не ты?

– Это всё ретроградный Меркурий[7].

– Что-о-о? Это кто ж тебе мозги так запудрил…

– Ну звёзды, планеты сейчас неправильно стоят и ужас как на нас влияют! Ты, наверное, это и так знаешь, хозяюшка. В этом месяце, если что-то происходит неприятное, – это всё виноват ретроградный Меркурий.

– То есть можно что угодно творить?

– Да, – Рони кивнула и ещё больше извазюкала свои панталоны в чём-то очень противном.

– Заманчиво, – я посмотрела на здание школы. По дорожке почему-то брёл мальчик с рюкзаком. А до начала уроков час пятнадцать минут. – Бред какой-то.

Это я про мальчика сказала, но Рони не поняла:

– Почему бред? Меркурий в Козероге – уноси ноги. Меркурий в Весах – перхоть в волосах. Меркурий в Овне́ – штанишки в…

– Я поняла-поняла. Откуда ты этого набралась?

Мы уже бежали к подъезду. Физиологические потребности удовлетворены, и теперь – страхи, ваш выход. Рони скребла когтями по асфальту, за нами тянулся тяжёлый дух от всего, что повисло на собакиных штанах. Пара воробьёв упала в обморок.

В лифте Рони призналась:

– Это мне всё Фима рассказал. Про Меркурия.

– Кто бы сомневался.

– Кто сомневался?

– Это риторический вопрос, Рони.

Последнее замечание совсем сбило её с толку, она замолчала. Уже в ванной, покорившись своей мокрой судьбе, Рони осторожно спросила:

– А я как сказала: ретроградный Меркурий или риторический Меркурий? Я забыла.

…Фимка ржал, дослушав историю.

– Ну смешно же получилось! А помнишь, вы чипсы купили? На пачке было написано: «Лисички в сметане», а мелкий прочитал: «Лисички в смятении». Ронька меня потом всё спрашивала: «Наверно, эти чипсы несъедобные? Раз даже лисички от них в смятении!»

Но ни я, ни кошки не смеялись. Фимка тоже перестал:

– Что? Опять, что ли, не смешно?

– И что ты Роньке ответил про чипсы?

– Ну… Что ещё неизвестно, кто глупее, она или мелкий.

– Не смешно. – Бася выпустила коготки и снова спрятала. – Давайте все согласимся, что Рони, конечно, глупа и труслива…

Мы все согласились.

– Хорошо, что хоть кто-то это понимает! – фыркнул Фима.

– Но глупость – не повод смеяться над человеком. И над собакой. И уже тем более страхи – не повод. А ты, Фима, не только смеялся, ты натурально издевался. Вот хоть история с самокатом…

Чего только Фимка Рони не плёл, а та верила. Сочинял кот то про комету, которая прилетит и всех собак заберёт, то про бешеный трактор, загребающий вместе со снегом чёрных собак. Придумывал истории, что по четвергам микрорайон облучают вредной радиацией и собаки превращаются в столбы. По средам у него – нашествие гигантских блох, которые объедают шерсть на всех, кто попадётся по пути, особенно на чёрных. А по пятницам соревнования по метанию чёрных собак через реку.

Но отдельной и самой страшной для Рони стала история про самокатчика.

Ещё летом Рони начала в ужасе шарахаться от самокатов. Казалось, что от всех.

– Я и сама их боюсь, – сказала нам собачья учителка Настя. – Они так гоняют! Гуляйте там, где нет удобных для самокатов дорожек.

Легко сказать. Эти дорожки везде есть.

Но потом я стала замечать, что не на все самокаты Рони так реагирует, а только на электрические. А потом я поняла, что не на все электрические, а только на один конкретный. На большой чёрный, на котором ездил по нашему району огромных размеров мужчина, ростом метра два. И он так горделиво держался на этом самокате – как носовая фигура корабля. Он, видимо, жил в соседнем доме и поэтому часто мимо нашего подъезда проезжал. Да почти постоянно, когда мы с Рони выходили. Хотя мы и выходили в разное время.

– Как будто он нас караулит, – каждый раз жаловалась я Лёше. – Бедная Рони.

Фима мои жалобы слушал-слушал и в итоге выдал…

В одном микрорайоне жила собака. Красивая собака. Чёрная с белой грудкой и белыми лапками. Но самым потрясающим был у собаки хвост – шикарный, пушистый. Почти как у павлина.

Стоило собаке выйти на улицу, как все прохожие останавливались и ахали:

– Ай да хвост! Собака, просим вас, распушите его, распушите.

И собака распушала хвост, и все в великом волнении падали в обморок.

Слух о прекрасном хвосте чёрной собаки разлетелся по миру. В микрорайон повалили туристы. Они стояли у подъезда и ждали, когда же на прогулку выйдет чёрная собака с шикарным хвостом. Некоторые даже пытались заглянуть в окна. Но этаж был шестой, и они ничего не видели, хотя даже брали с собой батуты, чтобы повыше подпрыгивать.

Но увы, не только хорошие люди есть на земле. Приехал в тот микрорайон известный охотник за собачьими хвостами – Мужик на самокате. Он приехал из далёкой Мексики и ни на секунду не расставался со своим самокатом. Даже океан на нём пересёк.

И вот однажды, когда собака вышла на прогулку… А день, как назло, был пасмурный, и людей не было, то есть свидетелей. Мужик на самокате незаметно подкрался сзади… Он даже самокат себе на плечи поставил, чтобы не слышно было колёс… Подкрался, достал огромные ножницы и отстриг хвост!

Конец.

В этом месте Рони от ужаса отключилась.

После такой сказки гулять с собаченцией стало почти невыносимо. Вроде бы и лето – а как будто зима. Завидев мужика на самокате, Ронька припадала пузом к асфальту, превращалась в невиданных размеров чёрного жука и скребла к подъезду. А мужик, когда замечал это, диву давался.

Когда я рассказала всё это собачьей учителке Насте, она даже не нашлась что ответить. Ведь если со страхом перед фейерверком можно работать, то как тут?

Позже она написала в собачьем чате:

Собачья учителка Настя: Можно его пригласить у вас пожить.

Злата-Света: Ха-ха-ха.

Ричи-Аля: Ха-ха-ха.

Берта-Лена: Ха-ха-ха.

Чип-Женя: Или Рони отправить к нему.

Я: Нет, Рони не отдам.

В августе Рони уже так его боялась, что я её еле выводила на улицу. И после каждой прогулки, когда мы возвращались домой, Фимка притворялся заботливым котом.

– Что-то ты такая дёрганая? – участливо спрашивал он собаку каждый раз.

– Ой, Фим, ты не представляешь, что сейчас было… Еле ноги унесла…

– А что было-то?

– Ой, дай отдышусь. Еле ноги… уф-ф…

– Так что было-то?

– Ой… Обожди…

– Да ничего не было, – говорила я сердито.

– А… ну я так и подумал. – Фима уходил, возвращался, шептал: – Он всё равно твой хвост отрежет!

Наконец я озверела. Устала, оттого что каждое утро мы с собакой показывали шоу «Ты не пописала, или Чую мужика на самокате». Некоторые соседи специально стали рассаживаться у окон посмотреть.

Как это выглядело со стороны: безумная тётка тянет собаку, как козу, из подъезда с шипением: «Только пописать!» – «Да не хочу я!» – «Нет, ты пописаешь!» – «Давай я лучше в подъезде пописаю?» – «Нет, ты здесь пописаешь!» – «Да не писается!» – «Щас пописается!»

В общем, если вы увидите видео со мной на сайте «Осторожно: живодёры» (ну, знаете, это когда люди из окна всякие несправедливости снимают, но при этом не вмешиваются, ибо цель таких съёмок – чаще всего лайки, а не справедливость) – то поймите меня и простите.

Такое шоу всегда заканчивается моей победой, но удовольствия мне это не приносит. Поскольку ещё до выхода с меня сходит семь шкур.

Начинается всё с Вариной кровати, которая у Рони лежанка.

– Рони, пойдём.

– Я шплю… Хр-р-р.

– Рони, пойдём…

– Хр-р-р…

Я её стаскиваю с кровати, и она падает на пол (даже на лапы не пытается встать) и смотрит на меня:

– Ты меня уронила, мне теперь так больно, на сердце трещина…

– Рони! Трещина на сердце не помешает тебе погулять.

И, схватив собаку за передние лапы, я тащу её в общий коридор. Там, пока я обуваюсь, она садится на соседский коврик, отворачивается и замирает. Возможно, она думает, что если не будет двигаться, то сольётся с дверью, замаскируется. И никуда не идёт.

– Рони! – в этот момент я обычно теряю терпение.

– Ты обозналась, солдатка, – горько отвечает она мне.

И так каждый день.

Всё закончилось тем, что я купила успокоительные. Роньке и себе. Разные. Не помню, как назывались. Мои, наверное, «Лёгкая спокуха», а у неё «Полная спокуха».

Дала Рони таблетку днём, а вечером мы пошли гулять.

Рони вышла с абсолютно индифферентным выражением на морде: «что воля, что неволя». За первые десять минут прогулки не сделала ни одной метки.

– Ронь, ты чего это? Может, пометишь хоть что-то?

– Всё тлен, – ответила Рони и зевнула.

– Ну хоть пописай…

– Всё тлен и суета…

Где-то в районе парка она стала идти боком. Ну вот в прямом смысле. Нам показалось, что она сейчас завалится и уснёт. Но Рони пару разу зевнула и выровнялась.

И за всю прогулку ни разу не среагировала ни на одну собаку.

Не шуганулась ни от одного самоката.

Подозреваю, если бы проехал танк, это бы её тоже не заинтересовало.

Под конец прогулки я отчётливо услышала её бормотание:

– Мне уже этот мир абсолютно понятен, и я здесь ищу только одного: покоя, умиротворения и вот этой гармонии от слияния бесконечного с вечным…

«Что же это за таблетка-то такая», – подумала я и отложила для себя. Моя-то не сработала.

После прогулки весь вечер Рони лежала на полу и смотрела в себя. И это было невыносимо для всех. Даже Фимка напрягся.

– А всё ты со своей сказкой! – отругала я кота, но ему же как с гуся вода.

Наутро Фимка подошёл к Рони и сказал:

– Я ведь тебе не всю сказку рассказал. Во-первых, у собаки той уже на следующий день новый хвост вырос. А во-вторых, против мужика на самокате есть заклинание. Слушай и запоминай:

Запомнила?

Ронька кивнула. Но, конечно, ничего не запомнила. И когда мы встречали мужика на самокате, бормотала всякую чушь: «Блошки-макарошки, в печи лепёшки, у самоката рожки, у меня сапожки…» Но, как ни странно, это помогало. А тут и осень пришла. И все самокаты поставили в стойла.

Это я так думала. Я думала, вот и сказочке конец до весны. И действительно, какое-то время не встречали мы героя Фимкиной сказки.

Как вдруг…

Январь.

Конец января.

Примерно за месяц до того, как Рони убежала.

Снегу ужас сколько. Рони уже понемногу отпускало от фейерверков. Утром вообще было почти хорошо. И тут выходим мы… и кого встречаем?

Мужика на самокате. Прямо на самокате, да. По снегу. Напротив нашего подъезда.

Да он издевается?!

Рони сразу пузом в асфальт, обернулась чёрным жуком и потянула к подъезду, удлинив мою руку на пять сантиметров. И зашептала:

– Шошки-машошки, варёные картошки, в самокат бросаю, пюрешку мешаю. Сгинь-сгинь, любезный. Мужик, стань железный.

Мужик остановился (или забуксовал), посмотрел на нас и как заржёт. Ржали вороны, голуби, воробьи… И самокат ржал.

– Моя собака вас боится, – я не выдержала.

Ну а что ещё я могла сказать в защиту собаки? Что это такая порода – жук-терьер?..

Мужик очень удивился:

– Быть не может. Меня собаки любят.

Рони в этот момент уже перешла на хрип:

– Ножницы, он достаёт ножницы…

Вернулись домой. Я рассказала всё своим.

– Я думаю, у него заказ: он хочет продать Ронин шикарный чёрный хвост на чёрном рынке, – сказал Паша. Рони задрожала.

– Да нужен ему её драный хвост. Это ж я всё придумал! – махнул лапой Фима, внезапно признавшись.

– У Рони не драный хвост, – сказала я.

– Не драный. Шикарный, – подтвердила Варя, и Рони с любовью посмотрела на свою соседку по лежанке.

– Вообще не драный! – взъерошился Паша. – Это у тебя драный.

– Не драный у Фимы хвост, – вступился Лёша.

– Спасибо, Драматург, – Фима деловито кивнул.

Рони прилегла на пол, медленно помахивая этим самым хвостом. Потом помахивания остановила и посмотрела на Фиму с недоумением:

– Так это что же получается… Ты всё придумал?

Кот грыз коготь.

– Как же ты мог?! – не могла поверить Рони.

– Да, вот как ты мог? – напомнила я коту.

– Протестую! Это не шутка, не придумка, не фантазия. Это я собакину душу закалял!

– Сам придумал? – Шнура даже лапкой по столу хлопнула.

– Конечно, – признался кот с гордостью. – Вот у меня душа – твёрдая, как орех! А Ронька – нюня. Всех боится. Всего боится. Надо тренировать. Надо. Если смелой хочешь быть – закаляйся!

Я устало взглянула на кота:

– Фим, вот кто-то сразу рождается с душой как орех. А кто-то рождается с душой как цветок, но она всё равно потом становится как орех. А у кого-то всегда внутри бабочка. И когда ты эту бабочку закаляешь, ты ей только крылья ломаешь.

– Будто их без меня не сломают! – резонно мякнул кот.

– Сломают, конечно. Но почему-то лучше всех именно близкие крылья ломают. Хотя именно близкие-то и должны бы на них дуть и шептать: «Заживи-заживи, перестань болеть».

– А ты вместо того, чтобы остановиться, новую историю придумал! – сказала Бася.

Никак Фимку история про мужика на самокате не оставляла. Может, мы слишком часто обсуждали его. Ну не странно ли: зима, сугробы выше колена, дороги не чищены, а человек всё равно ездит на самокате.

– Я думаю, что мужик на самокате – шпион. Он же работает в управляющей компании, которая в доме через дорогу? – спросил Фима.

– Ну вроде, – кивнула я.

– Так он просто выясняет, вынесли мы ёлку или нет. Поэтому и таскается за нами!

Да… На дворе 25 января, а у нас всё ещё стояла живая ёлка.

И дело не в том, что мы ленивы там или, скажем, принципиальны. Или что она у нас до мая будет стоять, а потом мы её используем для приготовления шашлыков – нет-нет.

Виной всему – управляющая компания.

Обычно у нас ёлочка стоит до Крещения. Но тут Варя сказала:

– Ну чего мы её будем убирать? Вон даже на улице ёлка ещё стоит.

Красивая ёлка-маяк возле соседнего дома – подарок жителям от заботливых управленцев – по утрам радовала и радовала переливами огоньков.

«Наверное, скоро уберут, со дня на день», – подумала я и согласилась подождать.

Есть подозрение, что и в управляющей компании был похожий разговор. Например, какой-нибудь сантехник-электрик-дворник спросил:

– Когда дерево будем разбирать, начальник?

Директор, постучав золотым перстнем по золотому зубу, посмотрел через окно в бинокль и изрёк:

– Да вон у тех чудиков ёлка до сих пор стоит. Когда они будут убирать – тогда и мы. А ещё у них каша гречневая на обед. А у нас, кстати, что?

И вот это ёлочное стояние длилось весь январь.

Правда, в какой-то момент мы дали слабину – сняли шары, гирлянду, и ёлка, встрепенувшись с облегчением, расправила свои прекрасные ветки, потянулась, развернулась, вздохнула стройным стволом… И все иголки тут же осыпались на пол.

– Ой, – сказала голенькая ёлочка. – Это я погорячилась.

В эти дни перед прогулкой Фимка стал науськивать Роньку по новому поводу:

– На тебе ответственность! Вся надежда на тебя, Роньк!

– Это почему?

– Ты всем своим видом должна показывать, что нет у нас ёлки и не было никогда! Увидишь мужика на самокате – принимай вид независимый, гордый, дерзкий. Поняла?

Ронька неуверенно кивнула.

– Ну-ка, покажи свой независимый, гордый, дерзкий вид?

Ронька прижала уши и пошла под стол.

– Бестолочь, – сказал Фимка.

И вот к страху Ронькиному добавилось ещё и тяжёлое чувство ответственности.

28 января ёлка управляющей компании так и стояла вся в шарах и гирляндах.

– Да что ж такое, – в сердцах утром сказала я.

– Ждём, – сказала Варя.

– Ждём, – хитро улыбнулся директор управляющей компании.

По состоянию на 29 января их ёлка всё ещё стояла. И наша тоже. Хотя…

– Наша выглядит как-то жалко, – отметила Варя.

– Да так нечестно! – проворчал Паша. – У них-то искусственная ёлка.

Есть подозрение, что по ночам дружная команда управляющей компании вокруг своей ёлки водила хороводы. Они были уверены, что победят.

– Мы должны выиграть это стояние! Было же великое стояние на Угре…[8] – поддерживала Варя. Она вообще сдаваться не любит.

Я попросила Варю и Пашу убрать иголки. В итоге они, как опытные грумеры, ёлку ещё и повычесали. Потом поделили иголки пополам, как суслик и хомяк в мультике делили горох.

Паша из своих иголок сделал аттракцион «Тропа героя» и заставил меня по этой тропе пройти. Это было очень больно, но я справилась и получила в подарок шоколадного пингвина. Который, правда, уже был мне подарен раза два за какие-то ещё великие мамские подвиги. Варя из своих иголок составила слово «метеорит»…

Дальше дети решили не останавливаться (не пылесосить же, в самом деле), и Варя открыла «Аттракцион невиданной щедрости», а Паша – представление «Убожество-дрыгоножество» (описанию не поддаётся, всё ясно из названия). Мы же с Лёшей только смотрели на это и качали головами: ай да ёлкины дети.

30 января… Ёлка управляющей компании всё ещё стояла. А с нашей живой ёлочки все иголки уже облетели, и кое-где, как чистейшие слёзки, начали проступать капельки смолы. Эх, скорей бы май… Мы ощущали близкое поражение.

– Роньк, а Роньк! Я тут подумал. А ты давно мужика на самокате видела?

Мы с Роней переглянулись. Вообще-то давно.

– Так вот я что думаю… Люди из этой самой управляющей компании его в ёлку заточили!

У Рони открылась пасть. Оттуда вывалился колпачок от ручки. А говорила, что не видела колпачка.

– Как заточили? – спросила Рони кота.

– Ну как-как. С самокатом. Может, он им просто надоел и они не знали, как его уволить. Или он провалил задание – не выпытал у тебя, когда мы ёлку уберём. Вот они его в ёлку и засунули. Поэтому её и не убирают. Боятся мести.

– Да ну, – не поверила Рони.

– Подь сюда. Смотри! – И кот показал лапой на мигающую ёлку. – Видишь огоньки? Это не огоньки, это сигналы. Зелёный: «спа-», красный: «си-», синий: «те».

– Так жалко его, – вдруг прошептала добрая наша Рони.

Кот посмотрел на неё с выражением «вот дурёха».

На следующий день с утра Рони потянула меня к ёлке. Остановилась метров за тридцать, пометила сугроб и прошептала: «Мужик, ты там?» Но с такого расстояния, понятно, никто ей не ответил.

И вдруг! Видим мы: идёт служащий из управляющей компании и несёт большую стремянку на плече. «Ну, слава небесам, – подумала я. – Ёлку идёт разбирать». Ронька спряталась за меня, поскуливая: «Мужик, крепись, тебя сейчас вытащат».

Но служащий прошёл мимо.

Да что у них там вообще происходит?..

Второго февраля я сдалась. В основном потому, что Фима начал сочинять стихи. Вот такие:

А потом ещё выдал:

Наверное, иголок объелся. Поэтому второго февраля, как раз в День сурка, мы ёлочку вынесли. А третьего февраля свою ёлку убрала управляющая компания.

Так что, может, они и вправду за нами шпионили.

Не знаю, было ли сейчас стыдно коту за все его шутки-прибаутки. Честно – не думаю. Он молчал, пока Шнура и Бася вспоминали все его издевательства над собакой, даже ус на лапу накручивал, но потом всё-таки взъерошился:

– То есть Роньке можно меня обижать, а мне её – нет?

– Когда это она тебя обижала? – Шнура напряжённо виляла хвостом.

Я вообще не помню, чтобы Шнура так долго не спала. Видимо, много у кошки накопилось на сердце.

– Она… Она… Она всех моих мышек перегрызла. Я даже стихотворение написал об этом! Помните?

– Фим, – напомнила я. – Вообще-то мы эту проблему довольно быстро решили. Мы купили вам такое количество мышек, что хватило каждому.

– Да… Но душа-то болит, душа-то не забыла…

– Она ж у тебя орех, – возразила Бася. – Ты сам сказал.

Фимка насупился.

– Ты был к Рони всегда слишком суров. Помнишь, ты написал стихотворение:

– Хомяк! Я написал «хомяк»! – крикнул Фима.

– Всё равно это ужасно!

– Ты сейчас про рифму? – кот подался вперёд.

– Нет, я сейчас про смысл.

– Я же потом и другой написал:

– И вообще, – Фима посмотрел в окно, потом на меня, потом на Басю. – Когда я говорил, что виноват, я говорил не про все эти истории. Я имел в виду конкретную – про баян.

– А-а-а-а-а, – протянули вместе Шнура и Бася.

На баяне играю я.

Нет никаких сомнений, что баян – подарок богов. Они, боги, наверное, думали-думали и поняли, что это единственный способ усмирить человеческую гордыню. Начинаешь вроде играть… Вот хоть тему из «Крёстного отца» Рота[9]… И сразу сталкиваешься с первым усмирительным приёмом: пальцы не слушаются.

В игре на баяне очень важно, чтобы каждый палец вставал на свою кнопку – только в этом случае музыка будет музыкой, а не суетой.

Так вот мои пальцы поначалу как хотят, так и встают. Смотришь на них с удивлением, как на сосиски, и спрашиваешь: «Чего вам не хватает-то? Почему на ноту соль встаёт то третий, то четвёртый, а то и пятый палец?» Но повторяешь, повторяешь… и ура! А только ускоришь темп, как опять на соль лезет какая угодно сосиска, но не та, которая нужна…

После такого занятия по усмирению пальцев думаешь: «Как же я могу добиться дисциплины от детей, если я собственные пальцы дисциплинировать не могу…»

Но, к счастью, этот этап проходит.

Тут же, правда, наступает второй.

И пальцы все стоят на местах, и набираешь побольше воздуха в лёгкие, и начинаешь играть, и попутно думаешь: «О небеса, я играю на баяне, как богиня…» – вот в этот момент кто-то как будто даёт подзатыльник, и из головы вылетают все ноты. Начинаешь путаться.

– Ты должна думать только о нотах, – говорят мне боги, создавшие баян. – Никуда не улетай.

Но и этот этап тоже проходит. И вроде бы ты уже на вершине. И пальцы вышколены, и мозг не отключается, и вот он, кайф…

Но тут приходят дети. Варя с укулеле, Паша с губной гармошкой. Они начинают говорить мне, что мы группа. Они начинают говорить, что летом поедем на фестиваль. И вообще:

– Давай начинай!

– Та-да-да-да-да да-да-да-да да-да-да-а-а-а… – завожу я мотив из «Крёстного отца». И музыка уносит меня на Сицилию. Вот ветер морской играет подолом платья. Вот парят чайки. Вот зреют апельсины…

– За-чем Ге-ра-сим у-то-пил сво-ё Му-му!!! – вступает Варя громко, как Фрося Бурлакова на прослушивании[10].

А Паша берёт на гармошке верхние ноты.

Я слышу, как боги, создавшие баян, падают на небесах без чувств.

Шнура прячется, Бася ругается, Фима вообще ничего не понимает. И только Рони… Рони, которая боится фейерверков и самокатов, будильников и ложек, ложится у ног и слушает. Не спит, только хвостик иногда стучит по полу в такт. Рони любит, когда я играю на баяне.

Но как-то однажды после занятий я неплотно закрыла футляр.

– Хозяюшка, хозяюшка, – прибежала ко мне Рони. – Там Фима кнопку от твоей пиликалки-ветродуйки пытается оторвать.

Я побежала.

Застала кота, который, согнувшись, ковырял лапой в футляре сквозь щель.

– Ш! – сказала я.

– Ну что сразу «Ш»? Что сразу «Ш»? Я репетирую. Сыграю вам скоро настоящую музыку. – И завёл: – Выйду ночью в поле с кото-о-о-ом…

– С конём, – поправила я.

– В оригинале – с котом.

– Отлично. Ждём с нетерпением. – Я захлопнула крышку футляра и защёлкнула замки.

– Завидуешь, да? – Фима зыркнул на меня с осуждением. – Когда это настоящему музыканту мешал закрытый врагами футляр?

И кот, запрыгнув на крышку, начал лизать и кусать давно повреждённый кусочек обивки на футляре.

– Ш! – снова я.

– И это, что ли, нельзя?

– Нельзя.

– Мне в этом доме ничего нельзя! Гирлянду жевать нельзя, фикус рыть нельзя, лежать на столе в позе древнегреческого бога, пока вы обедаете, нельзя…

– Можешь на футляре полежать. Разрешаю.

– Вот спасибо! А и полежу! Настоящий музыкант (в отличие от тебя, естественно) способен на баяне даже через футляр играть.

И Фима отвернулся от меня. Я думала, он обиделся, но нет…

На звуки пения стали собираться домашние.

– Божественно, – откликнулась Бася.

Фима сначала блаженно улыбнулся, а потом прищурился на Роньку:

– Не ты ли, шавка, на меня настучала?

– Ужас, Фима, – сказала я. – Что за тюремные замашки? Кем вообще был твой первый хозяин?

– Кем бы он ни был – за базар он отвечал.

И снова зыркнул на Роньку. И, конечно, после этого взъелся на собаку. Проходу не давал. Стоило мне сесть играть, а Роньке в блаженном ожидании лечь рядом, Фимка тут же бежал и давал собаке то по уху, то по морде. Мстил, одним словом.

Кот пояснял:

– Вот я о чём. Виноват, что не давал Роньке слушать твоё пиликанье… Может, если бы она слушала спокойно музыку твою, она и на фейерверки спокойнее среагировала. Вот тут я был неправ, конечно. У каждого же свои вкусы. Кто-то и работу циркулярной пилы за музыку принимает…

И кот грустно-грустно понурил голову. Тут я даже не знала, что сказать этим двум кошкам и коту. К счастью, зазвонил телефон. Мужчина сказал, что видел похожую собаку на 7-й линии, она бежала в сторону Разинского шоссе.

Я рванула туда.

Снега местами по колено. Ноги мои вязли в нём, и уже порядочно забилось в сапоги, ручейки холодными дорожками стекали по щиколоткам.

Никого не было на 7-й линии. Если и пробегала Рони, снег спрятал все следы. Снег способен всё засыпать, всё укутать – кроме боли в душе.

А потом ещё позвонили. И уже другой мужчина сказал, что видел Рони в конце Цветочного переулка. Я рванула и туда. И опять безуспешно. За это время я, наверное, перезнакомилась со всем частным сектором.

Потом позвонил Паша. Он пришёл из школы.

– Скажи, что ты её нашла.

– Не нашла.

Заплакал.

Вернулась домой пообедать, поработать, погрустить. Фимка так и сидел на подоконнике. Бася и Шнура спали на кухонных стульях.

– Я в том виноват, что не ценил Рони, – вдруг сказал кот и прижался головёшкой своей к стеклу. – Помнишь, как она любила вставать на Варину кровать и смотреть в окно… Ты ещё всё время ругала её: куда лапами на подушку.

– Помню, конечно, – вздохнула я.

Трогательная наша собаченция любит понаблюдать за прохожими, но особенно – порычать на проходящих коллег. «Р-р-р-р… Да как ты смеешь ходить под моим окном!» Иногда и на лай переходит. Но чаще она просто молчит. Просто смотрит на мир за окном.

Фимка любит по этому поводу поиздеваться. Вскакивает, например, на стол, тыкает Роньку:

– Чё зыришь?

Ронька отрывает мечтательный взгляд и уже разевает пасть, чтобы рассказать коту о том, как прекрасен мир, как прекрасна жизнь, а если в животе курочка – больше ничего-ничего и не надо…

– Чё зыришь? В штаны напузыришь! – выдаёт Фимозятина и готовится к бою.

Но Рони смотрит на него недоумённо.

– Не поняла, что ли? В штаны! В штаны! Где у тебя штаны?

Рони оглянулась на свой хвост, помахала.

– Да нет у тебя штанов, бестолочь! У тебя только бабушкины панталоны!

Рони снова оглянулась… У собачухи нашей действительно смешные панталоны: шерсти много, хвост пушистый, и две тоненькие задние ножки торчат. Когда она спешит по делам, то сзади похожа на революционера в пушистых штанах галифе.

Но Рони-то этого не знает.

Фима продолжает ржать, но, замечая, что реакции нет, мрачнеет. Подчёркивает:

– У тебя нет штанов!

– Это я знаю. А что такое «напузыришь»?

Фима уже зло буравит глазами такую глупую-глупую собаку:

– Мне не о чем с тобой говорить.

Спрыгивает со стола и уходит, огорчённый, что драка не состоялась.

Рони же поворачивается к окну, взгляд её снова затуманивается. Как прекрасен этот мир, как прекрасен…

Как она? Где она? Найдись, моя хорошая, найдись.

Снег шёл снова целый день.

– Получается, Ронька – глупая. Трусливая очень. Доверчивая излишне. Но вот эта бабочка внутри помогает ей всё равно видеть всю красоту этого огромного мира. Просто видеть – без всяких выводов и мыслей, – выдал Фима и тяжело вздохнул. – А я…

Я даже не ожидала от него таких умозаключений.

– Но вот вопрос, – кота тут же бросило в другую крайность. – Если вы все видели, что я так неправ… Что же молчали?

– Я не молчала, – сказала я. – Но, возможно, стоило бы тебя почаще одёргивать.

– А вы, девчонки? – кот посмотрел на Басю и на Шнуру. Те открыли глаза.

– Иногда видишь что-нибудь ненормальное и уговариваешь себя, что это на самом деле нормальное. Просто очень хочется спать. – Шнура зевнула.

– Или думаешь: само всё как-нибудь пройдёт… – Бася поправила усы.

– Получается, и вы тоже виноваты…

На второй день нам звонили ещё несколько человек, которые «вроде её видели», – и мы срывались и бежали по линиям, по улицам, в парк… Мне казалось, мы гоняемся за призраком.

Мошенники звонили тоже. Фимка всех проклял. Я уже не спорила.

Чат «Собачья школа»:

Чип-Женя: Пешком прошла от станции до дома. Вообще ни одной собаки.

Собачья учителка Настя: Она где-то забилась, потому что снег. И перебежками передвигается. Много людей видели её.

Ричи-Аля: Этот снег… Может, кто-то приютил?

Я: Да там объявлений столько… Позвонили бы.

Берта-Лена: Я верю, что найдётся она.

Злата-Света: Пусть найдётся!

Пусть найдётся. Пожалуйста, пожалуйста, пусть найдётся.

Утром списались в собачьем чате.

Собачья учителка Настя: Тишина?

Я: Ещё три мошенника. И поздно женщина писала, что видела похожую у станции. Лёша ездил – опять призрак.

Собачья учителка Настя: Через час хочу до усадьбы дойти.

Ричи-Аля: Мы с тобой.

Берта-Лена: Я на работе. Держите в курсе.

Злата-Света: После учёбы обойду со Златой микрорайон.

Чип-Женя: Сегодня на смене. Пишите.

Я: Я по линиям до Чёрной дороги.

Паша и Варя в школе. Лёша уехал на работу – в театр. Снова идёт снег.

Я смотрю на пустую Ронину миску, и мне хочется скулить. Или выть.

Бася и Шнура спят. Фима смотрит в окно. Подлетает синичка – в такой-то снегопад. Голоду не прикажешь… Фима даже внимания не обратил.

Кормушку я вешала в октябре. Синички сразу разведали. Бася и Шнура быстро к ним привыкли и перестали обращать внимание, а Фиму плющило.

– Вот ты умная, – говорил он мне тогда, стоя на подоконнике и выглядывая птиц. – Как ты их ловить-то будешь? Окна закрыты.

– Я их не собираюсь ловить.

– А зачем кормухи повесила?

– Чтобы кормить.

– Вот ты дурёха. – И упал.

Головой потряс, снова запрыгнул, начал стекло скрести.

– Фим, – зову кота. – Там тройной стеклопакет. Бесполезно скрести.

– Это я их подзываю: летите сюда, вкусные тефтельки в кляре, летите сюда скорее!

Но синички, видя его, шарахаются.

– А вот знаешь, – Фима отвлекается, – можно кормушечку побольше повесить и голубей ловить.

– Я не буду готовить голубей.

– Да ты дослушай!

– Ну?

– Мы их не будем готовить. Мы будем их ловить, красить и на праздники людям поставлять. Для атмосферы. На свадьбы – белых, на похороны – чёрных, на Первомай – красных.

– А если они не согласятся?

– Тогда мы… – но Фима договорить не успел. Прилетела синичка, и он с криком «По ко́ням!» рванул к окну.

Но сейчас Фиме всё равно. Он, как и я, смотрит на бесконечный снег. С утра, на удивление, ни один мошенник не позвонил – видимо, закончились. Но и сообщений ни от кого не было. Чаты уже начали глохнуть. Новость в интернете живёт даже меньше, чем свежие бумажные газеты.

Я вышла обойти сначала микрорайон по периметру. Все помойки проверить. Хотя собачья учителка Настя и сказала, что на стрессе Ронька не будет есть. Ну вдруг… Потом доехала до станции. Поспрашивала водителей маршруток, продавцов. Тут часто прибиваются бездомные собаки.

Но Рони никто не видел.

Вернулась домой дождаться детей из школы, чтобы снова пойти вместе. Фима всё так же смотрел в окно, потом обернулся ко мне:

– Ты не виновата. Ты – хорошая хозяйка. У каждого мог расцепиться ошейник. Каждый мог потерять адресник. Да и собачий характер не предскажешь.

Я кивнула, хотя, конечно, не легче от этого.

– И я подумал… Я, в общем-то, тоже не виноват. Я такой, какой есть. И, я уверен, Рони знает, что я её лю… Ну… А самое главное – я больше шутить не буду. А если буду, вы мне сразу скажите кодовое слово.

– Какое кодовое слово?

– «Гагарин».

– Почему «Гагарин»?

– Я летал, и он летал… Он мой кумир!

– Договорились.

Бася и Шнура тоже кивнули. Фимка перебирал лапками, какая-то мысль всё равно не давала ему покоя.

– Если ты не виновата и я не виноват, то кто?

– Никто.

– Нет. Кто-то должен быть виноват. Те, кто запустил фейерверк, может? Что, они не видели, что ли, что рядом собака?

– Думаю, нет. Мне кажется, те, что запускают фейерверки рядом с домами, о животных вообще не думают.

– Вот тогда они и виноваты! Бестолочи!

– Фим…

– Может, сама Рони виновата? Мы вот с этой стороны нашу беду не рассматривали.

– Перестань, Фима. Нет смысла искать того, кто виноват.

– Нет! Когда знаешь, кто виноват, – знаешь, на кого злиться. А тут на кого злиться?

– Не злись.

– А что делать?

– Надейся.

– А если… – и Фима вздохнул тяжело-тяжело.

– А если – то просто помни: иногда никто не виноват.

– Я просто так хочу, чтобы она вернулась… – Фима лёг на подоконник клубочком и спрятал мордочку.

Зазвонил телефон.

– Собаку вашу нашёл. Деньги переведите – привезу.

– А фото можете выслать?

– Не могу. Нет у меня времени на фото. Деньги кидай, или я твою собаку выброшу…

Я сбросила. Номер заблокировала.

– Проклят, пустодушный! Быть тебе в пустоте до конца твоих дней и пустотой остаться, – пробормотал Фима, не поднимая головы.

Я закрыла глаза. Не пускать, не пускать в себя страшное, злое, чёрное… Не искать виноватых. Нащупать, почувствовать внутри себя какую-то светлую опору… Вспомнить что-то доброе, вечное и простое одновременно. Что-то про доступное каждому. Найти, найти в себе этот якорь.

Вспомнилось: этот бесконечный снег начался ещё в первых числах февраля.

Как-то утром я разлепила глаза от воя за окном. Подошла посмотреть – снега столько, что света белого не видно. Выла какая-то собака через дорогу, впрочем, возможно, это был дворник (из-за снегопада не разберёшь).

У нас один дворник на три дома. Чистит на совесть, но не успевает. Пока дойдёшь до последнего подъезда последнего дома, первый в первом уже снова завален. В чате попросили выйти помочь чистить снег, кто может.

Мы с Пашей пошли. Нам с Пашей, в принципе, по жизни делать особо нечего.

С нами вышли такие же бездельники: сосед со второго этажа и сосед с третьего. Гребём снег. Идёт ещё одна соседка, несёт горячий осетинский пирог с картошкой и сыром.

– Так, давайте по кусочку, – и ломает нам этот пирог.

Вкусный пирог. Как надо. У соседки на ресничке застряла узорная снежинка и щёки розовые. Прожевали. Поблагодарили. Гребём дальше.

Другая соседка выходит:

– У меня тут муж ездил к родственникам в Воронеж. Сок яблочный домашний. Очень хороший. Возьмите, пожалуйста, – и подаёт пластиковую бутылку сока.

Выпили и сока.

Гребём-гребём снег – навстречу нам дворник.

– Бог в помощь! – кричит.

– Мы у своего подъезда почистили, – говорю.

Он улыбается:

– Ой, спасибо, – и понятно, что для него это как осетинский пирог и как сок домашний разом. Потому что на смене он с четырёх утра.

Я улыбаюсь. Хорошо, когда тебе кто-то помогает просто так. Но когда ты сам просто так помогаешь – это тоже здорово.

– Тяжёлый день, – вздыхает дворник и снова начинает грести снег.

Хороший день был тогда. Добрый. Мы так устали, что спали без задних ног, а проснулась я оттого, что Ронька во сне гнала кого-то: лапки её скребли по полу, тявкала она тихо и смешно.

Найдись, пожалуйста, найдись, хорошая наша.

…Пришли дети. Наскоро поели. Ронины одноклассники написали в чате: не нашли, тишина. И снег. Снег и тишина. Пошли по линиям с Варей и Пашей. Пока брели до парка, не встретили ни одного человека. Пусто-пусто.

– Мама, так грустно, – говорит Варя.

Только на никогда не замерзающем прудике утки гребут к берегу, завидев потенциальных кормителей. Крякают, кряхтят. Паша начинает с ними беседу:

– Кр-кр-кр-кр. Рони не видели?

Они гурьбой к нему, потолковать, что к чему.

– Мам, вдруг они его укусят, – говорит Варя.

Потом сама же смеётся. Варя фантазёрка удивительная. И это с возрастом не проходит, к счастью.

– Конечно, у уток же такие зубы… Почти как у акул, – реагирую я.

И мы представляем, как зубастые утки наконец показывают свою истинную сущность.

А потом перестаём смеяться. Листовки наши, промокшие насквозь, висят на столбах. С них смотрит наша Рони.

– Мама, вдруг мы её никогда не найдём? Вдруг это всё? И мы оказались вот такими плохими хозяевами. Собаку потеряли.

– Вдруг её кто-то украл, себе забрал? – добавляет Паша.

Зазвонил телефон.

– Вы собачку не нашли ещё?

– Нет.

– Я охранник. На Третьей линии у нас тут прибилась. Со вчера.

– А вы можете фото прислать?

– Да у меня, по правде, телефон-то кнопочный…

– Мы сейчас придём. Минут двадцать нам до вас. Можете попридержать?

– Закрою в вагончике. Дом тринадцать.

И мы побежали. Вдруг снег перестал идти. И солнце откуда-то появилось. Мы месили белую кашу, вдыхая холод, выпуская пар. И Паша падал, и Варя тоже – и сердца стучали, бум-бум, и мысли были: только бы, только бы. Ну пожалуйста…

Тринадцатый дом оказался чем-то вроде маленького отеля, я и не знала, что здесь такое есть. Набрала номер охранника, он выглянул, приоткрыв калитку. В возрасте уже дяденька. Дедушка, скорее.

– Мы за собакой.

– Сейчас выведу.

И снова калитку закрыл. А мы ждали. Мы ждали. Ждали. И время текло так медленно… Оно остановилось.

А потом он вывел.

Рони.

Мы бросились к ней, а она как встала, так и стояла. Не завиляла хвостом, не улыбнулась даже. Я бухнулась на колени, обняла её, а она просто положила мне морду на плечо и вздохнула.

– Это точно ваша собака? – спросил дяденька.

– Точно! Мы её уже три дня ищем. – Я размазала слёзы по щекам, слёзы и сопли, чего уж стесняться.

Судорожно соображая, стала искать кошелёк, надо же отблагодарить.

– Да что вы! – охранник замахал на меня руками. – Уберите быстро. Как не стыдно! Родное существо нашлось. Неужели за это деньги платят?

И ушёл.

Я позвонила собачьей учительнице Насте, и она приехала за нами, забрала – у меня с собой ни поводка, ни ошейника.

Мы сели в машину. Варя взяла Рони на колени – большое наше чёрное, лохматое, родное существо.

– Да, Роньк, приключение у тебя, – сказала Настя. – Давай успокаивайся и на занятия приходи.

Ронька молчала.

– Она сейчас будет отсыпаться. А потом тяжеловато будет гулять. Готовьтесь. Но ничего. Всё наладится.

Мы ехали. Паша плакал и смеялся. Варя уткнулась носом в чёрную шерсть. Я звонила Лёше:

– Нашли!

– Нашли! – радостно повторил Лёша, и я услышала, как на фоне другие люди там, в театре, тоже подхватили: нашли-нашли-нашли…

И солнце разогнало облака, и снег переливался и, казалось, пел: нашли-нашли-нашли…

И собачья учителка Настя улыбалась, ведя машину, глядя на нас в зеркало: нашли.

Я сфотографировала Рони. Она так и сидела у Вари на коленях, положив голову ей на плечо. Закрыла глаза, казалось, спит. Я отправила фото в чат «Собачья школа», и он сразу отозвался:

Злата-Света: Ура!!!! Счастье!

Берта-Лена: Бедная наша девочка. Ура!

Ричи-Аля: Ну, нашлась путешественница!

Чип-Женя: Ронька, ура!

У порога нас встречал Фима. Он сначала присел, потом подпрыгнул, потом выдохнул:

– Так… Так… Рони… Проходи. Вот… сюда-сюда. Лежаночку тебе сейчас. Мамаша! Мамаша!

– Что ещё за мамаша? – откликнулась я.

– Не время препираться. Гони за мраморной говядиной. А потом весь вечер будешь на баяне играть.

– Фим…

– И не спорь! Так, Пашка, уйди с дороги. Дай Рони пройти. Расступились все, расступились.

– Фим…

– А?

– Ей надо полежать. Просто отлежаться в покое.

– Понял! Понял! Все рты закрыли. На баяне играть не будешь. Неделю.

– Месяц, – вставила Бася.

Паша рванул в комнату и почти сразу вернулся:

– Мама, давай сразу адресник повесим.

– Правильно-правильно, – Фима быстро закивал. – Она сейчас в таком состоянии, что и в квартире может потеряться.

Мы вернули адресник на шнурок. Рони легла на лежанку и заснула.

Она проспала остаток дня. Проспала ночь.

Я просыпалась, наверное, каждый час. Тревога последних дней ещё жила в сердце, и оно привычно щемило: где моя собака? Но потом я вспоминала, что собака дома. И несколько раз за ночь я подходила к ней, гладила. Утром пришлось разбудить в туалет. На улицу Рони идти не хотела, и я вынесла её на руках и занесла обратно.

Вернувшись, Рони снова легла спать.

– Она что, теперь всегда такая будет? – спросил Фима.

– Дай ей время.

Лишь на третий день Рони снова начала вилять нам хвостом – сперва несмело, а потом уже вовсю. Ну и курочка, конечно, помогла.

– Роньк, ну расскажи, как дело-то было? – приставал к собаке кот.

– Да не помню я… Всё было белым и белым…

– Может, курочка тебе освежит память?

Рони поднимает уши, задумывается:

– Грудка?

– Грудка.

– Ну… Может…

– Мамаша! Курицу вкуснейшую! Два раза!

Фима после того, как Рони нашлась, начал называть меня мамашей. Надоел с этим жутко.

Ничего Рони не смогла рассказать из своего трёхдневного путешествия. Только то, что всё было белым – и белого этого было так много, что, казалось ей, весь мир выцвел.

Через полторы недели только она, задремавшая было на Вариной кровати, вдруг вздрогнула:

– Вспомнила! Коня видела!

– Вау! – подскочил Фима. – Подробности есть?

Рони посмотрела в потолок:

– Помню, что белое сменилось чёрным. Стало очень тихо. Я спряталась за большими ящиками с мусором. И тут вдруг конь…

– Подробнее, Рони! Как он выглядел?

– Мордочка вытянута, серенький такой, и хвостик длинный, тонкий…

Бася нахмурилась и посмотрела на Рони. Фима начал ржать.

– А почему ты решила, что это конь? – уточнила я.

– Так я спросила: «Ты кто?»

– Подожди-подожди, – кот уже начал икать от смеха. – И он тебе ответил: «Конь в пальто»?

Рони кивнула.

– Обманули тебя, собака! Кони в пальто не ходят!

Рони посмотрела на меня, на Басю, на Фиму:

– А в чём они ходят?

– Они ходят в… – смеялся Фима… – Ходят в…

– Гагарин, – тихо сказала я.

– Гагарин, – повторила Бася.

– Рагагин, – спросонья прошептала Шнура.

– Кто-кто? Это был Гагарин в пальто? – переспросила Рони.

Фима встрепенулся. Даже лапкой пасть прикрыл. Потом подошёл к Рони:

– Я вот упал с сорок второго этажа. И провёл самую страшную ночь в своей жизни под балконом. Было холодно, жутко, темень непроглядная…

– Фим, была летняя ночь. Тёплая и одна из самых коротких в году, – напомнила я.

– Сейчас не об этом. В общем, Роньк, я тогда тоже коня видел. Такого же, как ты.

Рони поставила лапы на подоконник и посмотрела в окно.

– Может, это зебра была… – прошептала она тихо, и я заметила, что взгляд её привычно затуманился: как прекрасен этот мир, как прекрасен.

Наша Рони. Смешнулька, глупышка, доверчивое чудо. Вернулась полностью.

– А может, и жираф, – сказал Фима и тоже посмотрел в окно.

…Прошло ещё две недели, и снег, который, казалось, лёг навсегда, побурел, пожелтел, просел и исчез. Как будто и не было никогда.

Рони вернулась в школу.

Бася и Шнура ловили на балконе солнечные лучи. Фимка изо всех сил старался быть хорошим, добрым и понимающим. И пока у него это получалось. А когда не получалось, мы вспоминали Гагарина.

О наших трёх февральских днях без собаки напоминали разве что царапины на моём сердце.

– Я же тебе говорила, что всё будет хорошо, моя мяу, – сказала мне Бася. – Кошки никогда не ошибаются.

– И коты тоже никогда, – добавил Фима.

Наш сайт: https://samokatbook.ru/

ИЩИТЕ НАС В СОЦСЕТЯХ:

#samokatbook

Дорогой читатель, мы хотим сделать наши электронные книги ещё лучше!

Всего за 5 минут Вы можете помочь нам в этом, ответив на вопросы здесь.

1. «Король Лев» – мультфильм компании «Уолта Диснея», вышедший в 1994 году. В этом мультике есть всё: юный наследник-львёнок, отец-король, его коварный брат, дурашливые, но преданные друзья и незабываемая музыка. Песню The Lion Sleeps Tonight («Лев проспит до завтра») задолго до выхода мультфильма, в 1939 году, написал музыкант Соломон Линда. Соломон говорил, что на создание песни его вдохновили детские воспоминания о том, как он пас скот, защищая его от львов. Общее число кавер-версий (то есть новых исполнений) этой песни – 160! Она звучала на последнем дне рождения президента США Джона Кеннеди, американские астронавты слушали эту песню на мысе Канаверал. Новый виток популярности принёс ей мультфильм «Король Лев». Интересно, что сам Соломон почти ничего не заработал на этом хите. – Здесь и далее примеч. авт.

В джунглях, в диких джунглях лев спит сегодня вечером… Пер. с англ.

Дон Корлеоне вообще-то, конечно, бандюган. Он – главный герой романа Марио Пьюзо «Крёстный отец». И есть ещё одноимённый фильм, который снял Фрэнсис Форд Коппола. В фильме Дона Корлеоне играл американский актёр Марлон Брандо. Марлон видел своего героя похожим на бульдога. И поэтому на репетициях засовывал себе за щёки вату, а во время съёмок носил специальные протезы. А мне вот кажется, что бульдог всё-таки никогда бы не стал главарём мафии и всякие плохие поступки тоже не стал бы совершать. Это исключительно роль человека.

Тут я, конечно, шучу. Собакам сорок уколов в живот не делают. Но раньше, если человека кусало животное, либо дикое, либо точно заболевшее, человеку действительно делали сорок уколов в живот. Сейчас в такой же ситуации делают шесть прививок в плечо. А чтобы уберечь своих питомцев от страшной болезни бешенства, достаточно раз в год делать им вакцинацию – всего один укол.

Карбюратор – это такое устройство, в котором бензин соединяется с воздухом и получается горючая жидкость. А горючая жидкость необходима для работы двигателя. Раньше карбюраторы были почти во всех машинах. И сейчас они встречаются, только на старых. Скорее всего, таракан по имени Карбюратор жил у владельца такой старой машины.

Ботокс, а правильно ботулотоксин, – это лекарство, которое используют в косметологии, например, чтобы убрать морщины со лба или вокруг глаз. Действует оно не очень долго, поэтому, один раз начав, процедуру надо повторять и повторять. Ботокс, похоже, жил в квартире косметолога.

Каждый, наверное, слышал это выражение – «ретроградный Меркурий». С точки зрения науки, это вполне себе реальное астрономическое явление – когда нам, людям на Земле, кажется, что Меркурий вдруг начинает двигаться по своей орбите в обратном направлении. Но, конечно, это не так. Ни одна планета не меняет своего движения. Просто из-за того, что все они движутся с разной скоростью и порой обгоняют друг друга, возникает такая оптическая иллюзия. Кто решил, что такое движение Меркурия влияет на нашу жизнь, настроение и поступки, – я не знаю. Но знаю, что Земля вращается вокруг Солнца быстрее, чем Марс. Это значит, что она периодически Марс обгоняет. И тогда, я думаю, марсиане несчастные смотрят на небо и вздыхают: «Эх, началась ретроградная Земля. Вот почему нам так тоскливо».

Представьте себе 1480 год. Место – река Угра (сейчас она протекает по Смоленской и Калужской областям). На одном берегу стоят войска хана Золотой Орды. На другом – войска князя Московского Ивана Третьего. Стоят и смотрят друг на друга. День стоят, два стоят, неделю. Месяц. Сдали нервы у хана, и он свои войска увёл. А князь Московский стал победителем без единой жертвы. Победа эта была не просто победой – она означала конец монгольского ига, которое длилось почти 250 лет.

Опять «Крёстный отец»… Но это случайно. Тут важнее Нино Рота, итальянский композитор. Он действительно работал над музыкой к фильму «Крёстный отец». Но в этой мелодии ему было важно передать всю красоту Италии. Мне кажется, это удалось.

Фрося Бурлакова – это героиня фильма «Приходите завтра». По сюжету Фрося приезжает из далёкой деревни в Москву, чтобы стать певицей. Экзамены уже давно закончились. Но Фрося не сдаётся. Не потому, что она пробивная или наглая, наоборот: много в ней наивности, простоты, излишней доверчивости. А главное, что у неё есть, – голос. Фрося – талант. Для меня это фильм про то, что иногда наша дорога находит нас сама. Главное, никогда не прекращать верить в себя.