Корректор Регина Данкова

Литературный редактор Регина Данкова

Художественный редактор Влада Мяконькина

Ведущий редактор Ася Кравченко

Главный редактор Ирина Балахонова

В соответствии с Федеральным законом № 436 от 29 декабря 2010 года маркируется знаком 12+

Любое использование текста и иллюстраций допускается только с письменного согласия Издательского дома «Самокат».

© Щербак Полина, текст, 2025

© Тетюшев Андрей, обложка, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2025

Приглушённый свист, тихий гул, костяной стук музыки ветра. Покинутые здания для воздуха – флейта Пана. Мелодия города тает на жаре, теряет звуки и в конце сползает, измождённая, на пыльную дорогу еле живой нотой до. Белые камни, оловянная почва. Остальные оттенки украло у города солнце. Пыль и щебень под ногами, крыши шепчут травой – «А-а-айда».

Я отвечаю крышам:

– Я – Айда, я иду.

Я иду неделю или тысячу лет, я не могу остановиться. Встану – и усну вместе с этим застывшим городом.

Дома-руины – зубы старика-дракона. Иди, Айда, иди. На городской площади – чёрная рука иссохшего дерева, под ним – фонтан. Притихший, оставленный, мраморный, спящий.

А-а-айда-а-а…

Туча. Длинная, глухая, жадная туча. Туча отбирает у земли солнце, а у меня – силы дышать, силы двигаться. Оседает темнота, сочится страх. Он оплетает вязкими нитями мои ноги. Я понимаю – она там. За моей спиной. Низкий рык ползёт по пыльной дороге, и мне хочется закричать, но выходит только болотное бульканье. Папа, пожалуйста. Не оставляй меня сейчас.

Я оборачиваюсь, ноги – камень. Чёрная-чёрная волчица, розовая-розовая пасть. Капает слюна, кусок кожи свисает шматком с правой лапы.

Папа, говори, не молчи. Папа…

Волчица скалится, волчица готовится к прыжку. Небо – кусок мокрого бетона.

Я закрываю глаза, но вдруг слышу чудовищный гул, вой ужаса, и я открываю глаза и бросаюсь к волчице, а она проваливается под землю, перебирает лапами и скулит, но я держу, я держу тебя, толкай, я тебя держу!

– Спаси. Она нужна тебе.

Его голос. Он опускается с высоты и рассыпается на тысячи песчинок, заполняет щели в брусчатке и огромный провал посреди площади, наполняет мои лёгкие. Он здесь, Айда, всё хорошо, ты не одна. Я лечу в глубокую тёплую пропасть, лечу, чтобы проснуться. Чёрная земля не съест чёрную волчицу, я всё сделаю, сделаю правильно. Всё будет хорошо, Айда, всё будет хорошо. Папа всегда рядом.

Жмурюсь от солнечного света и с усилием толкаю решётку. До того, как всё началось, здесь висели замок и табличка «Опасно! Вход в катакомбы запрещён!». Потом иду мимо бывшего супермаркета к служебному выходу из больницы. Можно не бояться – Пожирающий ушёл из этой части города быстро, до того, как мы впервые выбрались из убежища. Дядя Дор говорит, что он больше сюда не придёт.

– Наелся, – говорит дядя Дор. Правым глазом он смотрит на меня и улыбается, а левым косит в противоположную сторону.

Дядя Дор – странный. Он говорит: «Пожирающий с нами играет», или «Пожирающему там нравится», или «Пожирающий устал». Как будто это животное, а не огонь. Или даже человек. Бред, конечно. Но! Он единственный чувствует, где появится огонь. То есть по очагам много кто может определить. Очаги остаются после того, как уходит Пожирающий. Обычно на камнях или бетоне – они подсвечивают белым или розоватым. И могут вспыхнуть в любой момент через день, неделю. Даже через месяц. Но дядя Дор смотрит не по очагам, он знает, куда пойдёт огонь. Говорит, например, завтра не ходите в центр, будет гореть вышка. А вышка уже месяц как погасла, и огонь от неё ушёл на несколько домов. Выходим – горит. Пожирающий повернул обратно. Вот как он это делает? Откуда знает, когда огонь вернётся?

Он и маме сказал:

– Не нравится мне мост, Ирма. Гореть скоро будет. Не ходите там.

Но они всё равно пошли, хотя мама и говорила с Тэном. Говорила про мост, но он не поверил. Тэн не верит в глупости.

Отсюда мне видно чёрный дым от моста. От дыма небо – как через грязное окно автобуса.

По привычке надела смоченную водой маску из марли. Тэн заставляет их носить. Говорит – может быть дым. Тэн у нас в убежище за главного. Потому что работал пожарным, пока всё не началось. Сейчас за него Кодо, но все знают, что это ненадолго. Что Тэн и все, кто пошёл с ним, вернутся. И мама тоже.

Поднимаюсь по лестнице, на пятый этаж. Под ногами хрустят осколки стекла. Приходится идти медленно и осторожно. Правая нога почти зажила, но одно резкое движение – и всё по новой. Ожоги от Пожирающего долго заживают. Пузыри-то лопаются быстро, а вот корка сходит медленно и кровоточит. Потом под ней появляется розовая, как куриное филе, кожа.

Да, глупо тогда получилось. Видно же было, что камень начал краснеть и нагреваться. Но я тогда ещё не умела их отличать, очаги. Я тогда в первый раз пошла на «вылазку». Сначала ходили только взрослые, а потом нас тоже стали брать. Не мелких, конечно. Тэн сказал – «от тринадцати». А вот в катакомбы нельзя после того, как обвалился ход в западную часть города.

Так что, если кто-то узнает, что я дошла по катакомбам аж до больницы, мне здорово прилетит. Но я всё равно хожу каждый день. Потому что, когда я здесь, я чувствую, что мама жива. Что они просто не смогли вернуться по мосту и остались в той части города, в том убежище. Там тоже большое убежище и людей почти как у нас. Ну, может, чуть меньше, человек триста. Мама, и Тэн, и все, кто пошёл в тот день, они точно там.

А я пока буду приходить сюда, на наше с мамой место. Вспоминать хорошее и как бы… ну… Вроде как давать ей силы. Чтобы вернуться. Бред, конечно. Но я всё равно верю. Да, пропадают люди. Те, кто идёт искать выход из города, или те, кто тушит. Но Тэн – опытный, и прошла-то всего неделя. Вот у моей подруги Ланы отец вернулся вообще через десять дней. Он отстал на вылазке, а потом Пожирающий перегородил путь, но её отец искал проход всё это время. И вернулся.

Так, теперь три проёма направо. Сейчас будет операционная. Над обугленным столом – чёрная от копоти лампа. Дальше мимо палат детского отделения. Обломки железных кроватей похожи на гору рыбьих костей.

Вот наконец и оно, наше с мамой место. Мамина ординаторская. В нижней части больницы горело сильнее, а здесь – так. Даже диван остался. Когда я была маленькой, я спала тут на маминых дежурствах.

Но моим любимым местом всегда был подоконник. Мне нравилось смотреть на больничный сквер и считать собак. Если насчитывала больше пяти, мама давала шоколадку или конфету. Пациенты маму любили, так что у неё постоянно было вкусненькое.

Потом я, конечно, перестала ходить с мамой, лет с десяти. Сама оставалась дома или ночевала у Ланы на втором этаже. Мама у неё почему-то всегда жалела меня. Из-за того, что папа с нами не живёт. Как будто так прям он нужен. Будь у нас папа, мы бы, может, и не проснулись, когда пришёл Пожирающий. Мама бы не работала в две смены, спали бы себе спокойно. Но тогда мама как раз вернулась с дежурства. И разбудили Лану и её родителей, и все успели в убежище. В отличие от большинства.

Я сажусь на подоконник и смотрю на чёрный мёртвый город. Знаете, я как-то думала – по чему я скучаю больше всего? Ну, оттуда. Из старой жизни. Вот, например, по еде. По фруктам, свежей выпечке. У нас, правда, тоже есть галеты и консервированные персики. Но это вообще не то. И ещё по запахам. По настоящим запахам, не таким, как сейчас в убежище или катакомбах – земли, гари, влаги, пота. Нет, я скучаю по «живым» запахам. Вот, например, по запаху яблок или кофе. Просто обожаю запах кофе. Или по запаху бургеров на фудкорте.

Но больше всего я скучаю по зелёному цвету. Город – чёрный, убежище – серое, катакомбы – коричневые. Жизнь в трёх цветах. Хотя нет, есть ещё красный. Цвет крови. Цвет Пожирающего.

После той ночи он навсегда со мной. Мама трясла меня, кричала: «Нола! Нола! Нола!» – а я никак не могла проснуться и понять, что происходит. И тут я увидела его. В окне. Кровавый цвет, застилающий небо. Я застыла от ужаса, а мама всё кричала: «Нола! Вставай!» – но я не могла оторвать взгляд от кровавого неба. И тогда мама ударила меня по щеке. И я наконец очнулась.

Я кинулась к шкафу, но мама закричала: «Бросай всё! Бежим!» – и мы рванули из квартиры, я только успела схватить свой рюкзак со стула. Мы с секцией по альпинизму собирались в дневной поход на следующий день.

В коридоре уже кричали люди, и я побежала к лифту, но мама схватила меня за руку и потащила мимо, к лестнице. Кто-то долбил из лифта и звал: «Помогите!»

– Кричи! – приказала мама. – Буди людей!

И я стала орать во весь голос. Мы с мамой неслись по лестнице и кричали: «Пожар!» А на третьем я поняла – Лана!

– Лана! – крикнула я маме, но мама замотала головой:

– Бежим!

Я дёрнулась в сторону и всё равно побежала к их двери. Подъезд уже начал заполняться дымом.

Я молотила как ненормальная в дверь, пока не открыла перепуганная мама Ланы, и я заорала:

– Огонь! Бежим!

Она кивнула и бросилась в квартиру, а моя мама со всей силы дёрнула меня к выходу, так, что потом две недели сходил синяк от её пальцев.

На улице было не пойми что – испуганные люди, машины, дым. И красное зарево Пожирающего до небес в той стороне, где были лаборатории. Мы бежали к убежищу, и по дороге нас чуть не сбила машина, которая мчалась к выезду из города.

У входа в убежище люди толкались в панике. Я притормозила, чтобы достать забившегося под машину кота, но в этот момент меня резко пихнули в бок, и я чуть не упала, а когда поднялась, кот уже исчез, и очень высокий мужчина подхватил меня за плечи и потянул в убежище. Я увидела маму, она сопротивлялась потоку людей, затягивавших внутрь, и звала:

– Нола! Нола!

Тот высокий мужчина крикнул:

– Она здесь!

Потом я узнала, что его зовут Корт и он был лучшим поваром в нашем городе. Кровать Корта – на втором ярусе через четыре от моей.

В ту ночь в нашем убежище спаслись триста сорок три человека. Когда мы смогли выйти наружу через двадцать семь дней, то узнали, что в западном убежище тоже спаслись люди. Мы пришли к ним по катакомбам. Этим катакомбам уже лет пятьсот или больше. Дядя Дор говорит, что там раньше жили отшельники. Они уходили под землю и замуровывались в комнаты, а другие люди приносили им еду. Мне кажется, дураки были эти отшельники, вот кто. Каждый день из тех двадцати семи я мечтала выйти наружу.

Через неделю проход в западное убежище обвалился. Но Тэн говорит, что в городе есть ещё два убежища. Одно большое и старое, а второе совсем новое. Его ещё не успели запустить, но там есть всё, чтобы выжить. Проходов к ним нет, потому что катакомбы не везде. А вот Пожирающий почти везде.

Отсюда, из окна, это хорошо видно. Там, где были лаборатории, горит до сих пор. Центр горит. Склады горят. И главное – горит пятиметровый забор с колючей проволокой вокруг города. Забор делали для безопасности. Въезд в Этру – по пропускам. Чтобы ни один из них не мог узнать, какие разработки ведутся в наших лабораториях. Потому что Пожирающий – самое новое, самое мощное оружие против них. А теперь он запер нас здесь, как в ловушке.

Небо розовеет, пора возвращаться. Не вернусь вовремя – прощай прогулки «на воле».

Звук раздаётся так внезапно, что я впечатываюсь в подоконник. Оборачиваюсь, и страх комком падает в кишечник. Там, в дверном проёме! Там кто-то есть! Тень. Девочка в чёрном. Ниже меня ростом. Худющая. Глаза огромные, страшного голубого цвета. Смотрит насквозь. Сердце долбится в грудную клетку. Вспомни, вспомни, что делать! Чем испугать призрака? Молитва! Читать молитву! Но я не знаю ни одной!

Вдруг призрак двигается. Делает шаг назад. Наступает на ножку сломанного стула, тихо вскрикивает, покачивается, с трудом удерживает равновесие. В глазах – страх. Подождите… Голубые глаза! Ярко-голубые глаза! Я вглядываюсь – из-под чёрной банданы торчит прядь волос, серая из-за сажи. И теперь я понимаю. Голубые глаза, белые как снег волосы, бледная кожа. Белая! Белая в Этре!

Страх сменяется злостью, и она видит это, пятится.

– Эй ты!

Она разворачивается и бросается в коридор.

– Эй! Стой!

Я спрыгиваю с подоконника, и нога отдаёт неприятной болью, натягивается новая тонкая кожица на ожоге. Чёрт! Смотрю – не лопнула. Бегу за Белой.

В коридоре её нет. Прислушиваюсь. Где же ты? Тихо. Притаилась, как крыса. Ничего, ничего. Я знаю каждый уголок этого здания. Я найду тебя.

– Эй! Я тебя не трону!

Молчит. Не верит. Умненькая крыска.

Наклоняюсь к полу и присматриваюсь. Ага. Крыска оставила следы. Я наступаю как можно аккуратнее, обхожу обломки. И куда это мы побежали? В бывшую процедурную. Вот где ты прячешься. Я крадусь к двери. Заломаю её и притащу в убежище. Не отобьётся, в ней килограмм сорок, не больше. Откуда она вообще здесь взялась?

Я знаю, что другого выхода из процедурки нет, и становлюсь в проёме.

– Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать…

Молчит. Три шкафа, перевёрнутая кушетка, гора грязных полуобгорелых тряпок. Прячься не прячься…

Начну с большого шкафа, в другой она не влезет. Я делаю шаг, и тут Белая выскакивает из-за маленького! Ах ты, крыса! Она прыгает через кровать к выходу, но не тут-то было! Я в последний момент хватаю её за футболку и валю на пол. Это легко – она почти ничего не весит. Какая-то железяка упирается в место ожога, и я морщусь от боли. Белая дёргается, но я не отпускаю, я так сильно сжимаю её одежду, что она не вырвется. Трещит футболка, и я дёргаю снова, придавливаю всем своим весом. Её худое грязное лицо прямо передо мной – маленький вздёрнутый нос, тонкие губы. И эти глаза! Она пытается что-то сказать, но я придавила её горло, так что она просто хрипит и смотрит на меня в отчаянии. Я придавливаю сильнее.

– Страшно тебе, крыса?

Она хватает меня руками, вся извивается, но я гораздо сильнее, у неё нет шансов.

– Это из-за вас всё случилось! Вы всё устроили! Вы!

Скоро потеряет сознание. Но пусть сначала помучается. Это всё из-за неё! Из-за неё нет со мной мамы! Из-за неё нет моей старой жизни! Из-за таких, как она!

У Белой почти не осталось сил. Я слегка ослабляю хватку, чтобы не прикончить её случайно. Такого подарка она не дождётся! Пусть Тэн решает, что мы с ней сделаем.

Я переношу вес на бедро, и это моя ошибка. Она вдруг дёргается и с неожиданной силой пинает меня ногой в место ожога. Боль такая, что темнеет перед глазами и я на несколько секунд теряю ориентацию в пространстве. Я не вижу, что она делает, слышу только, как что-то упало, потом она дёргает меня и хватает мой рюкзак. У меня едва хватает сил, чтобы приподнять руку. Я слышу, как она убегает. С моим рюкзаком! Боль, боль, пульсирующая боль. Всё тело в испарине, слабость такая, что не могу перевернуться. Я стискиваю зубы и утыкаюсь лицом в пол, ору. Не знаю, от чего больше – от боли или от злости.

Когда я наконец встаю, Белой, конечно, нигде нет. Подворачиваю штанину – она вся намокла от крови.

В коридоре нахожу свой рюкзак. Всё на месте, кроме протеинового батончика. А я ведь берегла его на особый случай. Это был батончик для похода, который так и не состоялся. С собой у меня всегда антисептик. Лью на ногу. Чёрт! Чёрт! Чёрт! Как щиплет! Наконец, через несколько минут, становится легче.

Прихрамывая, спускаюсь вниз, обратно мимо бывшего супермаркета. Толкаю решётку, дальше пятнадцать ступенек вниз в темноте, на ощупь. На седьмой ступеньке натыкаюсь на что-то большое и твёрдое. Щупаю руками. Похоже на железный мусорный бак. Откуда он здесь? Он не может быть здесь! Пытаюсь обойти, но бак перегородил проход. Тащу на себя – застрял намертво. Накатывает паника. Что происходит? Мне нужно обратно! Дёргаю бак со всей силы, толкаю вперёд, но он только долбится о стены, вверх-вниз на пару сантиметров. Ну же, давай! Бак остаётся на месте, а я сажусь на ступеньку и закрываю лицо руками. Как я теперь найду убежище? Никто не знает, что я здесь.

Это может быть только Белая. Но как? Откуда она знает? Она что, следила за мной? А что, если она это специально всё подстроила? Бред! Жаль, что я её не придушила в больнице.

Из оцепенения меня выводит шорох. Она? Вслушиваюсь. Шумит ветер. Так, надо взять себя в руки. Скоро совсем стемнеет, нужно найти, где переночевать, не спать же на бетонных ступеньках.

Я выхожу наружу и оглядываюсь. Кругом чёрные закопчённые здания, скелеты легковых машин. Сколько они горели? Неделю? Месяц? Некоторые у нас в убежище говорят, что Пожирающий может гореть на одном месте до полугода. Он должен был сжечь их. Это для них его придумали. Для их бетона, металла, дерева, асфальта. Для их зданий и техники. Для их людей.

У нас в убежище есть мужчина, его зовут Тейго. Он работал охранником в лабораториях. Он говорит, что туда невозможно было пробраться. Что в ту ночь проводили какие-то испытания. Получается, что Пожирающий как бы вышел из-под контроля. Но у нас никто в это не верит. Странно ведь – Пожирающий как по волшебству сразу перекинулся на склады с пеной? Пеной, которая, единственная, может его потушить. Не сработали тревожные сирены. Дядя Дор, конечно, говорит, что Пожирающий «знал», что надо делать. А я вот что думаю – белые это устроили! Не знаю как, но они пробрались в Этру. Хотели уничтожить нас, но не знали, что Пожирающего так просто не остановить. Надеюсь, что он быстро перебрался через границу. Что они все там сгорели. И та крыса – последняя выжившая. Но и она получит своё.

Я решаю идти в больницу. На этот раз поднимаюсь на седьмой этаж – он пострадал от огня меньше всего. В одной из палат даже нахожу несколько пыльных матрасов. Почти целые. Стаскиваю их в угол, делаю «гнездо». Ночью прохладно. Желудок напоминает, что я давно пропустила ужин. На дне сумки завалялись две маленькие круглые галеты. Негусто. И ещё жутко хочется пить. Обыскиваю шкафчики, пока совсем не стемнело. Там в основном мусор. Что не сгорело, собрали наши. Они уже были здесь, искали лекарства. И похоронили тех, кто не смог уйти. Точнее, то, что от них осталось. Первые две недели на поверхности много хоронили. Теперь уже меньше.

В ординаторской я нахожу ящик с замком. Приходится над ним потрудиться. Луплю со всей силы дужкой от кровати. Грохот стоит такой, что слышно, наверно, на несколько кварталов. Наконец мне удаётся расшатать дверцу. Я подсовываю дужку в образовавшуюся щель. Ну давай, ещё немного. Щель становится шире, и мне удаётся сдёрнуть дверцу с петель.

Внутри почти ничего нет. Зачем вообще было закрывать? Нахожу упаковку стерильного бинта, два блистера каких-то таблеток и несколько упаковок с ампулами физраствора. Отламываю стеклянные верхушки ампул и жадно всасываю солоноватую жидкость. Этого мне хватит на какое-то время.

Возвращаюсь в «гнездо», но долго не могу уснуть. Постоянно мерещатся какие-то звуки. Думаю о Белой. Что ей здесь нужно? Болит нога. Лью антисептик, жду, оборачиваю бинтом. Становится лучше, и я проваливаюсь в отвратительный, липкий сон. Мне снится, как я брожу по больнице и ничего не происходит. Я что-то ищу, но не могу найти и выйти тоже не могу. И так круг за кругом.

Наконец я просыпаюсь. Ещё темно. И холодно. Явно слышен какой-то звук. Шаги? Шёпот? Дождь. Подхожу к окну – зябко. Дождь идёт с равномерным спокойным стуком. Ставлю на подоконник погнутую больничную утку. Жду, пока наберётся немного, ополаскиваю, снова набираю и пью. Вода холодная, сладковатая. Вдали колышутся красно-багровые языки Пожирающего. Ему обычная вода нипочём. Интересно, далеко он ушёл? Может, мы последние выжившие на планете. Иначе бы нас давно спасли. А может, мы просто никому не нужны.

Ложусь в «гнездо», поглубже, под матрасы. Сразу становится тепло. Чувствую, как накатывает приятный глубокий сон. Завтра будет непростой день.

Просыпаюсь поздно, солнце уже слепит вовсю. Время, наверно, к обеду. Пью дождевую воду из утки, обрабатываю ногу. Рана немного успокоилась за ночь. Желудок скулит.

Итак, что мы имеем. Да в общем-то, только один вариант и имеем. Нужно найти другой вход в катакомбы. Пытаться вычислить – бесполезно, это же не городские улицы и проспекты. Ходы рыли чокнутые фанатики, у которых напрочь отсутствовала логика. Так что вход может быть через сто метров, а может – за несколько километров.

Правда, есть у меня одна идея. Ещё до того, как я обожгла ногу, старшие брали нас с Ланой на вылазку. И там было здание суда – оно наполовину погасло, а наполовину горело. Это очень страшно. Не знаю даже, как объяснить. Как будто стоишь перед открытой клеткой с диким животным. Но главное не это. Главное – там рядом был вход в катакомбы. И я точно помню, как кто-то сказал – этот ход примыкает к самому большому тоннелю. А по самому большому тоннелю можно пройти к нашему убежищу. Короче, то здание, я примерно помню, в какой оно стороне, – рядом с телевышкой. Это мой единственный шанс.

Я на всякий случай ещё раз пробую спуститься через свой вход, как будто за ночь могло произойти чудо. На обратном пути наступаю на что-то шуршащее. Упаковка от моего протеинового батончика. Что подтверждает – крыса была здесь. Что ты задумала, хитрая крыска?

Сворачиваю на ближайшую улицу, кажется, я здесь была когда-то. Ну да, точно. Здесь был зоомагазин. Объёмная вывеска с золотой рыбкой. Вывеска на удивление почти не пострадала. Вокруг всё чёрное, обгорелое, а она такая же жёлтая. Её огонь как будто и не тронул. Дядя Дор бы сказал – «Пожирающий так захотел».

– Вот почему, – говорит он, – некоторые здания он сжигает до основания, а некоторые – едва облизнёт? Или во всей квартире всё изнутри сожжёт, а в одной комнате оставит?

Я и сама это заметила на вылазках. Но мне кажется, это случайности. Ну или там материалы более горючие где-то. А то, что дядя Дор чувствует, где появится огонь… Бывают же люди не от мира сего. Я сначала думала, что дядя Дор после той ночи поехал крышей, но мама сказала, что он давно такой. Что он раньше на заводе работал, а потом поссорился с дочерью. И дочь уехала, и даже не оставила адреса. А у дяди Дора больше никого нет. Вот он и свихнулся слегка от одиночества, ушёл с завода, стал делать кукол на заказ. Куклы странные: с тонкими ногами и руками, длинными тёмными волосами и ресницами. Я это знаю, потому что он у мамы в больнице лежал и подарил ей одну. Она стояла у нас на столике в прихожей. А кукол всех зовут Изольдами, как его дочь. Так что дядя Дор всякого наговорить может.

Решаю заглянуть в зоомагазин – вдруг там хотя бы кошачий корм остался. Я пробовала один раз, есть можно. Но внутри хаос и всё сгоревшее. Клетки, где сидели животные, открыты, и от этого я чувствую облегчение.

Солнце жарит, воздух после дождя влажный и неприятно тёплый. Дальше направо, на перекрёстке. Здесь асфальт весь как будто в мелких волнах. Тоже горел. На обочине то, что осталось от автобуса. Расплавленные шины стекли на асфальт, как лужицы мороженого.

По-хорошему бы ускориться, но уже хочется есть, да и найду ли я ход сегодня? Смотрю по сторонам – где бы добыть еды? Примерно через километр мне везёт. Я замечаю продуктовый магазинчик на углу дома. Внутри, конечно, всё перевёрнуто. Витрины разбиты, всё в саже. Но сам магазин горел мало. Ищу на полках, шарю по полу – ничего. Дверь в подсобку кто-то запер, по ней прошёлся Пожирающий («облизнул», как сказал бы дядя Дор). Она чёрная, с пузырями пластика. Толкаю плечом – дверь хрустит, но остаётся на месте. Не уверена, что мне хватит сил. Зато рядом стоит холодильник. Он высокий, и если его правильно толкнуть… Я подсовываю под его днище какую-то длинную железяку. Получается рычаг. Так, ещё немного. Тяжёлый, зараза! Удаётся приподнять его…

Холодильник медленно наклоняется, зависает на секунду, а потом с грохотом падает на дверь. Дверь сбивает с верхних петель, но она остаётся висеть, на ней под наклоном – холодильник. Я с трудом пролезаю в образовавшуюся щель.

В подсобке тоже бардак, но здесь чище. Здесь не горело, но еды нет. Видимо, собрали сами хозяева. Я начинаю шарить в брошенных коробках, ящиках. Засовываю руку под стеллаж и нащупываю что-то металлическое. Банка консервов! Отряхиваю этикетку. Рис с цыплёнком! Вот это удача! Я открываю банку ножом (мамин подарок на прошлый день рождения, тоже был в моём рюкзаке) и за пару минут проглатываю содержимое. По-хорошему бы погреть, конечно. Цыплёнок оказывается вкусным, очень вкусным. Я на всякий случай ещё раз осматриваю подсобку. В одном углу нахожу две твёрдые, как деревяшки, вафли. Лучше, чем ничего.

Выглядываю в проём окна – может, проще вылезти здесь? Не получится, высоковато. А это что? На другой стороне улицы какое-то движение. Я прижимаюсь к стене, вглядываюсь. Худая фигура в тёмной бандане. Прячется за углом, высматривает. Интересно… Значит, крыса шла за мной всё это время. Что ей надо? Придётся выяснить. Я прикидываю – пробраться к ней сейчас незаметно вряд ли получится. Увидит – убежит, и с моей ногой я её вряд ли догоню. Значит, надо заманить её, но только куда? Соображу по ходу. Сейчас надо вернуться на видное место, чтобы крыса ничего не заподозрила.

Я продолжаю двигаться по улице, но теперь все мои мысли только о Белой. Надо признать – она хороша. Лишь изредка я замечаю её тень, когда вроде как сажусь поправить кроссовку или окидываю взглядом округу. Но даже когда я её не вижу, я чувствую – она рядом, она идёт следом.

Через полчаса я наталкиваюсь на препятствие. Посреди асфальта – дыра в несколько метров. Как огромный чёрный рот. Если прикинуть, то это примерно… Это похоже на центральный тоннель катакомб!

Я вглядываюсь в место обвала. Там, внизу, скопилась дождевая вода. Значит, упало вечером или ночью. Может, даже до того, как крыса перегородила мой вход металлическим баком. От этой мысли мне становится немного легче. Может, я бы и не смогла пройти обычным путём. Я осторожно сажусь на корточки у края (нога тут же напоминает о себе тупой болью). С обеих сторон свисают лохмотья асфальта, рыбьей головой торчит из провала металлическая морда легковушки. Вряд ли получится спуститься здесь. Не факт, что смогу откопать проход в тоннель. Я решаю не рисковать. Тем более что идти осталось недолго.

Телевизионная вышка уже близко. А вместе с ней и Пожирающий. Отсюда видно, что город окружён стеной – здания в красном огне, а вверх поднимается чёрный дым. Он не такой густой, как от обычного огня. Пожирающий уничтожает медленно. Как будто обволакивает огненной плёнкой и выпивает всю жизнь.

Я оглядываю провал в асфальте, а сама краем глаза наблюдаю за Белой. Ну, где же ты? Ага. Наконец. Еле уловимое движение. Крыска спряталась среди гаражей. Если спугнуть её, заставить войти внутрь… Я поднимаю с земли два куска бетона. Небольшие, как раз ложатся в ладонь. Потом делаю несколько шагов в сторону гаражей, и Белая тут же ныряет внутрь. Хорошо, очень хорошо. Послушная крыска.

Я делаю вид, что пытаюсь рассмотреть дорогу впереди, и незаметно достаю из рюкзака рогатку. Охотничья. Нашла на одной из вылазок, дядя Дор помог починить. Рогатка не выглядит опасно, но дядя Дор сказал, что может даже оленя свалить. Мы с Ланой тренировались стрелять по пустым консервным банкам. Если бы крыса видела, какие вмятины оставляют камни, она бы забрала её вместе с протеиновым батончиком.

Подхожу к тротуару – крысе меня отсюда не видно, она забилась внутрь, – а потом тихо, в два прыжка (потерпи, нога!) оказываюсь у входа. Ещё прыжок.

Крыса не ожидала. Крыса ошиблась. Крыса в ловушке.

– Привет, крыса, – говорю я.

Я натягиваю тяжи и целюсь ей в голову. Один выстрел – и всё. Она такая замученная, что камень почти наверняка прибьёт её. Смогу ли я убить человека? Смотрю на крысу. Я её ненавижу. Я её презираю. Я натягиваю тяжи до максимума.

– Нет, пожалуйста! – Крыса смотрит на меня испуганными голубыми глазами. – Нола, нет!

Она застаёт меня врасплох, я ослабляю натяжение. Белая быстрым движением смотрит на дверь, и я тут же возвращаю рогатку в прежнее положение.

– Нола, пожалуйста.

Нет уж, ты меня не проведёшь.

– Откуда ты знаешь моё имя?

– Я должна тебе рассказать…

Я повторяю, снова целясь ей в голову:

– Откуда. Ты. Знаешь. Моё. Имя.

Она сглатывает.

– Ты разговариваешь во сне.

Я пристально смотрю на неё. Не похоже, что врёт. Я и вправду разговариваю во сне, мне уже сто раз говорили. Это значит, она была ночью в больнице. Это значит, она могла в любой момент…

– Нола…

– Не смей произносить моё имя своим мерзким ртом. – Я чувствую, как ненависть накатывает новой волной. – Зачем ты скинула бак?

– Мне нужна была твоя помощь, – тихо отвечает Белая.

Что она только что сказала?!

– Я знала, что проход осыплется, – добавляет она и тут же начинает говорить быстро-быстро, скороговоркой: – Мне нужна еда, немного еды. И пройти на ту сторону реки. Я спасла тебя. Тебя бы завалило. Пожалуйста. Помоги, и я исчезну. Я же спасла тебя. Пожалуйста.

Это уже какой-то бред, я перестаю что-либо понимать. Смотрю на Белую. На рогатку. Рогатка возвращает меня в реальность. Нельзя дать крысе запудрить мне мозг.

– Ты не могла знать, что тоннель обвалится.

– Я в городе уже три недели. Я видела снаружи, что он проседает.

– Ты не могла знать, когда именно он провалится.

– Я видела снаружи, – гнёт своё Белая. – Я пошла, чтобы тебя предупредить.

Я вдруг понимаю – она просто чокнутая. Эти блестящие глаза, чёрные круги под глазами. Только чокнутая могла продержаться в мёртвом городе три недели. Она как будто догадывается, о чём я думаю, и говорит:

– Мы с папой искали проход через город. Мы разделились, и две недели назад он не вернулся.

Значит, ещё есть взрослый. Нужно быть осторожнее.

– Нет прохода через город, – отвечаю я. – Город в кольце огня.

– Есть, – отвечает Белая. – В один мы зашли. А второй – в районе Заречья.

– Откуда ты знаешь?

– Папа вычислил.

– Бред. Наши бы его нашли.

– Он узкий. Папа вычислил. У него были документы. Он был… журналист.

Мы обе замолкаем. И я вдруг понимаю – я упустила момент, чтобы выстрелить. Могла три минуты назад, пока она не назвала меня по имени. Пока я ей не ответила. А теперь не смогу.

– Покажи, где вы зашли, – говорю я.

– Там опять горит.

– С какой стороны?

– Со стороны границы.

– Значит, к вам тоже пришёл огонь?

– Через три дня.

Они не смогли остановить Пожирающего. От этой мысли мне становится легче.

– Что сгорело?

– Всё.

– А убежища?

– Тоже есть.

– Но ты здесь.

– Папа сказал, что мы сможем выйти туда, где нет огня.

– Он ошибся.

Итак, что мы имеем. Взрослого можно во внимание не брать. Думаю, он давно мёртв. Крыса, по всей видимости, слегка тронулась умом, но она может быть полезна нашим. Вдруг она правда что-то знает.

– Сейчас мы пойдём к телевышке, – говорю я. – Ты идёшь впереди и не оборачиваешься, если не хочешь, чтобы я проломила тебе башку. Там мы спустимся и по катакомбам дойдём до моего убежища. Наши решат, что с тобой делать.

– Нола…

– Я тебя предупредила! – Я целюсь и делаю шаг вперёд.

– Прости. – Она съёживается и добавляет после паузы: – Мы не спустимся у вышки, там огонь.

Я усмехаюсь:

– Так я тебе и поверила. Давай топай вперёд.

Белая послушно выходит из гаража, шмыгает по пути носом. Джинсы на ней грязные, снизу истёрлись до бахромы. На шее синеют следы от вчерашней драки. За спиной большой чёрный рюкзак.

– Что в рюкзаке?

– Вещи.

– Покажи.

Она поворачивается и идёт ко мне.

– Да на месте ты стой, куда пошла? Там открой, выложи на дорогу.

Белая кивает и расстёгивает рюкзак. Достаёт две бутылки с водой, грязный старый плед, металлическую миску, ложку, кружку, пакетик с рисом, складной нож.

– Нож отдай.

Она молча толкает его по земле в мою сторону, и я убираю нож к себе в рюкзак.

– Что в другом кармане?

Две пары носков и трусов, серых и застиранных, носовой платок, какие-то таблетки, растянутый шерстяной свитер, порванный атлас дорог, спички.

– Серьёзно? Спички? Тебе здесь огня мало?

Пожимает плечами и снова шмыгает носом, вытирает нос рукой. Фу.

– Возьми платок, – морщусь я. – Что за таблетки? Покажи.

Не хватало ещё, чтобы она подсыпала мне эту гадость в еду. Она кидает блистер. Обычные обезболивающие.

– Дальше доставай.

Фонарик, мыло, зубная паста и потрёпанная зубная щётка. А по ней и не скажешь, что пользуется. Свёрнутый кусок полиэтилена, расчёска, тканевый мешочек.

– Что внутри?

Нехотя открывает. Внутри браслет из розовых полупрозрачных бусин.

– Красивая штучка, – говорю я.

Белая сжимает браслет в ладони, делает шаг назад. Смотрит на меня как дикое животное. Нет, она точно чокнутая.

– Да не нужна мне твоя безделушка.

Она складывает все вещи обратно, и мы отправляемся в сторону вышки. По пути я думаю о том, как поступят с Белой. Раньше бы мне объявили благодарность. Проявила бдительность, поймала врага на нашей территории. Её бы, наверно, допрашивали. Может, обменяли на кого-то из своих. Может, в тюрьму. Так было бы в другом мире. А в нашем… В любом случае допросят. Слишком странно это. То, что она говорит. А дальше… Это уже не мои проблемы. Решат что-нибудь.

Пожирающий ещё далеко, но я чувствую, как моё тело наливается страхом. Он заполняет грудную клетку, сдавливает органы. Стекает в ступни, ноги становятся тяжёлые, как будто чужие. Сердце пытается согнать это оцепенение, колотится со всей силы, гонит, гонит по телу кровь. Но кровь тоже наполнена страхом. Он накатывает после той ночи, стоит мне приблизиться к огню. Ничего не могу с собой поделать.

Я пытаюсь думать о проходе. Скоро я спущусь вниз, вернусь в наше убежище. Увижу Лану, всех остальных. Отмоюсь от копоти, лягу на свой ярус – я сплю на третьем, над Ланой. Может, к этому времени уже вернётся мама.

– А зачем ты ходила в больницу?

Белая. Ну вот. Я только отвлеклась на свои мысли, а крыса всё испортила.

– Не твоё дело.

– Прости, что забрала твой батончик.

– Не прощу. Молча иди.

– Хорошо.

Начинается историческая часть города. Мы подходим к бывшему зданию книжного магазина. Старинный угловой дом, он даже сейчас красивый. Хотя сильно горел. Он как будто кричит проёмом из арочного окна в три этажа. Дядя Дор говорит, что там были витражи. Мы осматривали этот дом на одной из вылазок. Думали, найдём что. Ничего там внутри не осталось.

– Налево сворачивай, – говорю я Белой.

Мы проходим вдоль чёрной стены, почти везде над окнами сохранилась лепнина. Завитушки, листья. Лица какие-то. Жутковато они выглядят. Ещё один поворот…

Я останавливаюсь. Вот он, нужный дом. На нём танцуют языки Пожирающего. Нежные, полупрозрачные. Свежие. Я опускаю рогатку. Нужный дом. И он горит. Я вижу бетонную выпуклость с решёткой, закрывающей вход в катакомбы. И я не могу туда попасть. Это был мой единственный шанс.

– Куда теперь?

Я поднимаю глаза на Белую, я и забыла про неё. Она подошла близко, но у меня нет сил, чтобы поднять на неё рогатку. Единственное, чего мне действительно хочется, так это заплакать.

– Надо найти место для ночлега подальше отсюда, – говорит Белая и вытирает нос платком.

Я молчу.

– Ты не пройдёшь. Он долго будет гореть. Мы найдём другой проход.

Мы. Смешно. Мы с Белой – дружная команда.

– Давай вернёмся, – говорит Белая.

– Знаешь что, – отвечаю я, – вали отсюда. Я разрешаю. Иди, пока я добрая. Без тебя разберусь.

– Мы можем помочь друг другу.

– Я не собираюсь тебе помогать.

– То место, куда мне нужно… там убежище, а рядом вход в катакомбы.

– Так тебе и поверила.

– Это правда. Вдвоём у нас больше шансов. А потом я уйду.

Внезапно я понимаю, что крыса права. Вдвоём у нас больше шансов. А вдруг она действительно приведёт меня к катакомбам? А я заставлю её пойти к нашим.

– Ладно, – отвечаю я.

Нам ничего не остаётся, как вернуться обратно. Белая идёт рядом, но слишком близко не подходит. Снова мимо книжного. Закопчённые лица-барельефы как будто смеются надо мной. До вчерашнего дня мне казалось, что у меня ничего не осталось после того, как пришёл Пожирающий. Сейчас я думаю о том, сколько у меня, оказывается, было.

Мы возвращаемся назад на пару кварталов, туда, где безопасно. Белая предлагает заночевать в трёхэтажном жилом доме. Я назло ей отвечаю нет, и мы останавливаемся в таком же жилом доме, только напротив.

Здесь Пожирающий прошёлся вскользь, как будто торопился. Я выбираю маленькую комнату с одним окном, чтобы меньше дуло. Межкомнатная дверь светло-коричневая, а по центру один над другим два чёрных горелых круга, и дальше к полу спускается треугольник. Похоже на женщину в платье.

– На девушку в платье похоже, – кивает на дверь Белая.

– На пятно горелое похоже.

В углу – то, что осталось от раскладного диванчика, у окна стол. На него рухнула полка. Дверцы потемневшего от копоти шкафа открыты, на полу – груда тряпья, вся в пыли. Огонь не тронул. В самом низу торчит кусок бледно-розового фатина в пайетках. У меня тоже когда-то было платье принцессы.

– Давай вместе завернёмся в мой плед, – говорит Белая.

– В смысле – вместе?

– Ну, – Белая как будто даже улыбается, – чтобы ты не замёрзла.

Теперь моя очередь улыбнуться.

– Ты не поняла. Я сплю в твоём пледе.

– О! – Белая хлопает глазами.

– Не согласна? – Я натягиваю рогатку.

Она делает шаг назад и молча машет головой.

Мы обходим дом в поисках еды. Пусто. Видимо, наши уже побывали здесь. Я говорю Белой доставать свой рис.

– Лучше оставить, – отвечает она. – Неизвестно же…

– Хорошо, я могу съесть его без тебя.

Я развожу огонь и варю рис в ковшике, который нахожу на бывшей кухне. Делю пополам – кто знает, крыса может мне пригодиться. Нельзя, чтобы она померла с голоду. Вдруг отец и вправду рассказал ей что-то полезное. Рис получается отвратительным на вкус – без соли, недоваренный, с привкусом гари. Но желудок с радостью принимает первую горячую пищу за последние полтора дня.

– Так что там с проходом? – спрашиваю я.

– Вот, – Белая тянется к рюкзаку, торопливо шарит внутри, достаёт мятый листок.

– Издеваешься? Это что за каракули?

– Там внизу – убежище, а рядом – вход в катакомбы. Это всё, что я запомнила. Из того, что сказал папа.

– Дом с часами – это всё, что ты смогла запомнить?

– Ну…

– Ты тупица. На месте твоего отца я бы тоже тебя кинула.

– Не говори так, – отвечает она и смотрит исподлобья.

От её взгляда мне становится не по себе. Я перевожу тему:

– Ты хоть что-то конкретное запомнила? Название улицы, номер дома? Хотя бы район?

Белая зажмуривает глаза, поджимает губы. Со всей силы сжимает свои костлявые пальцы.

– Там рядом кукольный театр! – вдруг вскрикивает она.

– У нас в городе нет кукольного театра.

– Нет – есть!

Счастья полные штаны. Как дать бы разок!

– У нас нет кукольного театра, – повторяю я устало.

Но Белая не сдаётся:

– Это такое невысокое здание с башенками. Раньше оно было голубым. Там большие окна на первом этаже, и там стоят куклы. Принцесса с зонтиком. – Она опять зажмуривается. – Какой-то мальчик с клеткой, а в клетке птица. Три одинаковые девочки с золотыми волосами до пола.

В голове всплывает воспоминание. Мама ведёт меня за руку, на маме розовое платье. Пахнет сладкой ватой. Когда я была маленькой, мама приводила меня туда на день рождения, и я сама выбирала подарок. Потом я узнала, что маме приходилось копить несколько месяцев, чтобы мне это позволить.

– Это не кукольный театр, – говорю я. – Это магазин игрушек.

– Наверно, – радуется Белая. – Может, магазин. Такой красивый!

Значит, надо на левый берег.

– Чего радуешься? – говорю я Белой. – До него ещё дойти.

– Мы обязательно дойдём.

– Не говори про нас «мы».

Я ложусь на остатках дивана, Белая – на полу. Она так смотрит на меня, когда я беру её плед, как будто на что-то надеется. Опять шмыгает носом, хочет показать, какая она вся больная. Я демонстративно заворачиваюсь и закрываю глаза, делаю вид, что сплю. Держу наготове рогатку на всякий случай, мало ли что она задумала. А Белая всё чем-то шуршит, копошится.

– Ты ляжешь когда-нибудь, нет? – не выдерживаю я.

Затихает на секунду.

– Я сейчас.

Открываю глаза – она завернула все эти старые тряпки в свой полиэтилен и сделала на полу типа матраса.

– Прохладно, – говорит она и смотрит с надеждой на плед.

– Кофту надень, – отвечаю я.

Белая наконец укладывается, перестаёт шуршать. Я закрываю глаза, но сон не идёт. Я сильнее Белой, у меня есть рогатка и её нож. Она говорит, что я нужна ей, чтобы выйти из города, но мало ли что у крысы на уме?

Я открываю глаза. Белая не спит, она шепчет что-то, отвернувшись к стене.

– Эй! – говорю я. – Иди в соседнюю комнату.

Белая поворачивается ко мне и смотрит с удивлением.

– Давай-давай, поживее, – говорю я.

Белая послушно собирает тряпки и выходит. Я закрываю за ней дверь и подпираю её частью упавшей полки. Так-то лучше. Можно наконец и поспать.

В поле сухо и знойно. Трава пожухла, цветы все одного тоскливо-жёлтого цвета. Даже небо как будто выгорело и висит над полем высохшей апельсиновой коркой. И снова этот страшный водоворот. Я уже видела его во сне, перед тем как пришёл Пожирающий. На этот раз водоворот ближе. Вода в нём чёрная, густая, как нефть, и она затягивает мой взгляд, зовёт меня: «А-айда-а». Там, внутри, чудовища со склизкими холодными языками. Чудища хотят есть, они всегда голодны. Ноги у меня – сырая глина, и я не могу заставить их сделать шаг назад. Отступить, спастись, уйти, не слушать баюкающие голоса.

– А-айд-а-а.

Я повторяю себе:

– Я Айда, я иду.

Нет права остановиться.

Но голоса всё громче, и они зовут ласково, обещают сон-колыбельную и вечерние истории на даче, папин смех, треск нашего камина. Я не могу больше противиться, я делаю шаг.

Папина ладонь хватает за запястье так резко, что я вскрикиваю и отшатываюсь назад. Скидываю с себя чары, оглядываюсь вокруг. Чудовища злобно шипят. Мёртвая земля, мёртвый воздух. Ничего здесь нет, кроме смерти.

– Это не твой путь, Айда.

Я отворачиваюсь от водоворота. Надо идти.

Белая что-то крикнула во сне. Я проснулась рано и так и не уснула. Поднимаю её, чтобы тоже жизнь сказкой не казалась.

Я нагреваю воду, выпиваем по стакану кипятка. Желудок обиженно урчит – понимает, что обманули. А мои сейчас едят рисовую кашу, может даже с тушёнкой. Я однажды слышала, как Тэн сказал:

– Еды месяца на три. Надо найти выход из города.

У нас в убежище есть совсем немного пены для тушения Пожирающего, шесть защитных костюмов. Но пены хватит на проход в несколько метров, а костюмы выдерживают прямой контакт с Пожирающим минут пять от силы. Наши пока не нашли место в городе, где мы бы все вышли. А если выйдем – куда пойдём? А вдруг сгорел весь мир и идти больше некуда?

Крыса с утра выглядит помято и вообще не соображает.

– Не знаю, пройдём мы дальше или нет, – говорю я.

– А?

– Бе.

– Прости. Голова болит.

– Говорю – не знаю, пройдём ли. Там, скорее всего, горит.

– Хорошо.

– Что хорошего-то?

Дура.

Я обрабатываю ногу. Она выглядит намного лучше.

– У меня есть обезболивающее, – предлагает Белая.

– Обойдусь.

До вчерашнего книжного доходим быстро, теперь сообразить, куда дальше. Я прикидываю, что нам правее. Я надеюсь, что нам туда, потому что там уже не горит. Мы идём часа два, мимо чёрных обугленных зданий. У некоторых домов обвалилась одна или две стены. Видно перекрытия внутри, то, что осталось от несущих конструкций. Как кукольный домик – одна сторона открыта для игры. У Ланы был такой домик в детстве.

Хочется есть, но искать здесь бесполезно. Всё выжгло. Я кошусь на крысу – чего это она сегодня? Всю дорогу молчит, голову опустила.

– Вчера тебя не заткнуть было, – говорю я.

– А?

Поднимает голову – глаза красные. Говорит в нос.

– Ничего, – отмахиваюсь я.

Белая спрашивает:

– Может, отдохнём немного?

Я и сама устала топать.

– Нет, ещё пройдём, – отвечаю я.

Через квартал я объявляю привал. Белая сразу же ложится на какое-то обугленное бревно, закрывает глаза.

– Ты тут не расслабляйся сильно, – говорю ей.

Она молча кивает.

Я пытаюсь сообразить, где мы сейчас находимся. Прохожу вперёд и в сторону метров двести, вглядываюсь в дома. Вдруг поверх обломков и обугленных досок нахожу металлическую табличку с адресом. От краски, понятное дело, ничего не осталось. Я веду пальцем по выпуклым буквам. Ц-в-е-т-о… Цветочная. М-да. Ирония. Но зато я теперь знаю, что мы почти пришли. Потому что название этой улицы я хорошо помню – мне оно в детстве казалось таким сказочным. Цветочная. Здесь и правда было много цветов, такие длинные клумбы вдоль дороги с узорами из бархатцев.

– Вставай, пошли, – говорю Белой.

Она не шевелится.

– Эй!

– А?

Подскакивает. Спала, что ли?

– Нашла время спать.

Молчит, трёт глаза.

– Маску смочи водой и надень, – говорю ей. – Гарью пахнет сильно. Пожирающий близко.

И действительно минут через десять впереди начинают плясать красные языки пламени. Горят дома, горят деревья, кусты, асфальт. Я стараюсь дышать медленнее и глубже, чтобы продышать свой страх. В маске это плохо получается. Мы останавливаемся метрах в пятидесяти от стены огня. Здесь не пройти. Вот и всё.

– Смотри, – после сна Белая выглядит посвежее, – вон там.

Она показывает на здание в стороне. Горит только его часть. Мы подходим ближе – так и есть, больше половины свободно. И вдруг… Сквозь глазницы окон я, кажется, вижу нужный нам дом! Да, это точно он! Даже часы сохранились. И он не в огне! Каких-то пятьсот метров отделяют нас от убежища и входа в катакомбы!

– Пробежим быстро, – предлагает Белая.

– Подожди.

Всё не так просто. Стены. Этот цвет. Благодаря своему ожогу я навсегда его запомню.

– Видишь? Там, – я показываю на кирпичи. – Это новые очаги. Они скоро загорятся.

– Когда?

– В любой момент.

– Тогда пойдём быстрее, – говорит Белая.

Я медлю. Я помню, как это было. Внезапное пламя, острая боль. Лана оказалась рядом, свалила меня, стянула штаны. Огонь не успел перейти на кожу, иначе бы я не отделалась поверхностным ожогом.

Но с другой стороны, другого шанса может вообще не быть. Мы просто умрём с голоду здесь.

– Держись подальше от белёсых частей, – говорю я. – Иди быстро, но не беги. Смотри под ноги. Спасать не буду.

Подходим к входу. Я вижу, как белеют очаги, чувствую дыхание Пожирающего поблизости. Не паникуй, Нола. Только не паникуй.

Мы внутри. Длинный коридор, проход завален железными останками. Мебели? Некогда смотреть. Похоже, здесь были офисы. Скорее к окну. Белая спотыкается обо что-то, ойкает. Я не оборачиваюсь. То тут, то там замечаю очаги Пожирающего. На кирпичах, на мебели, на останках стульев. Они еле заметно подсвечивают то белым, то розоватым. Как будто мерно посапывают во сне. К окну. Быстрее. Я ускоряюсь, поднывает нога. На автомате перелезаю через остатки компьютерного стула. Белая торопится, нагоняет. Окно. Я дошла. Смотрю вниз. Арматура. Железные зубы арматуры прямо под окном. Высокий первый этаж. Каковы шансы спрыгнуть и не покалечиться?

– Не получится, да? – Белая у меня за спиной.

– Не знаю, – говорю я. – Давай в соседнюю комнату.

Белая ныряет в проход первая, я за ней. Она резко останавливается, я втыкаюсь ей в спину, почти сбиваю её с ног.

– Ой, – говорит она.

– Ты совсем…

Теперь я тоже вижу, на что она смотрит. Тишина. Страшная тишина. А в голове только одно слово – мама! мама! мама!

Наконец я заставляю себя сделать шаг вперёд. Самый страшный, самый тяжёлый шаг в моей жизни. Они сидят, все трое. На них красная защитная форма, оранжевые шлемы. Из-за защитных стёкол на меня смотрят жёлтые высушенные лица, тёмные глазницы. Я протягиваю руку.

– Не трогай! – вскрикивает Белая.

Под шлемами не видно, кто они – мужчины или женщины. Надо только снять шлемы. Всего-то снять шлемы.

Мама. Пожалуйста. Только не мама.

И тут я замечаю их обувь. Массивные коричневые сапоги. Каждый размера сорок четвёртого или больше. Это мужчины! Я чувствую, как воздух возвращается в мои лёгкие.

– Это мужчины! – я почти кричу от радости.

Белая косится на меня.

Я начинаю соображать – ну конечно, видно же, что они тут давно.

– Пойдём, – говорю я.

Сворачиваем в проход, туда, где должно быть окно. И останавливаемся перед дырой. Пола нет. Вот оно, окно, я его вижу. Но к нему не подойти. Огромный кусок пола провалился вниз. По краям железяки торчат, как нитки.

– Попробуем притащить какую-нибудь доску, – говорю я.

Белая кивает. Она уходит вперёд, отводит взгляд от погибших.

– Нола, – вдруг выдыхает она и замирает.

– Я тебе говорила…

И я замолкаю. Он оранжевый, он такой опасно нежный. Пожирающий. Очаги всё-таки загорелись. Языки пламени у окна, языки в проходе. Нам не вернуться обратно. Пожирающий поймал нас в ловушку. Заманил нас. Дядя Дор прав: он живой, он всё понимает. Он не отпустит нас обратно. Мы останемся здесь, сгорим. Или задохнёмся и высохнем, как эти трое.

– Там есть шкаф, – говорит Белая. – Давай закроем проход.

Как будто это многое изменит. Но я всё-таки иду за Белой, мы вместе толкаем тяжеленный шкаф. Упираемся спинами и ногами, кривимся от натуги. Всё-таки дотаскиваем его, загораживаем дверной проём.

Я сажусь на краю провалившегося пола, смотрю вниз, в подвал. Можно спрыгнуть. Если повезёт, ничего не сломаю. Если повезёт ещё раз, из этого подвала есть выход.

Белая ходит по комнате, что-то шепчет, как вчера, в том доме. Молится, что ли? Потом шуршит. Шаг, два, три, садится рядом.

– Вот, держи, – Белая протягивает воду.

Воды осталось мало.

– Слушай, а кого ты… ну, – Белая кидает на меня боязливый взгляд, – кого ты боялась увидеть?

Она кивает в сторону погибших.

– Никого, с чего ты взяла вообще?

– Ты просто так посмотрела…

Мне сейчас только разговоров по душам не хватает.

– А как я должна была смотреть? Как на подарок с ленточкой?

Мы обе молча разглядываем подвал.

– Знаешь, я всегда думала, что мёртвые – это страшно, – первой нарушает тишину Белая. – Я даже сказки такие не могла слушать.

Значит, всё-таки разговоры по душам. Ну, валяй.

– А на самом деле – они как будто куклы. То есть… Ты понимаешь, что это человек, которого ты знаешь. Но он на самом деле… как будто не он. Понимаешь?

Лучше согласиться. Глаза блестят, кисти туда-сюда. Хоть бы в подвал не свалилась. Хотя тогда и проверим – можно ли туда спуститься.

– И прощание… это как будто не по-настоящему. Как будто со стороны смотришь, и всё… Когда папу…

И тут она замолкает. Резко. Слишком резко. Если бы не так резко, я бы, может, не обратила внимание. Всё равно её толком не слушала. Но эта пауза…

– Что ты сказала? – тихо спрашиваю я.

– То есть я хотела сказать…

Пальцы дёргаются, глаза бегают. Крыса нервничает. А я же с самого начала знала. Я знала, что она врёт. И теперь я чувствую – по её реакции, – что она врёт о чём-то важном. И теперь она мне всё расскажет. Теперь-то я ей не спущу.

– Ты говорила, что твой отец потерялся две недели назад, – я продолжаю так же тихо и смотрю на неё в упор.

Крыса отклоняется назад. Она очень-очень-очень боится.

– Нет-нет, то есть да… Так и есть…

– Если ты мне не скажешь правду, – говорю я, – я скину тебя вниз. Это будет очень мучительно, я постараюсь.

Крыса машет головой. Маленькая испуганная крыса.

– Папа умер два месяца назад, – выдавливает она.

– В смысле? И как ты тогда…

И тут до меня доходит главное.

– Подожди.

Она сглатывает.

– В смысле – два месяца назад?

– Он болел.

– Что? Да мне плевать вообще! Ты знаешь, о чём я! Тогда ещё ничего не началось. Ты не можешь знать про вход в катакомбы.

Я даже сейчас не ору на неё. Мне просто хочется, чтобы она наконец ответила что-то нормальное. Чтобы всё снова стало логичным и понятным.

– Я знаю, честно! – вскрикивает Белая. – Но не из документов. Это вообще не важно, откуда я знаю. Но это правда. Пожалуйста, верь мне!

Поверить ей. Взять и поверить. Почему я вообще здесь? За что?

– Говори.

Белая отводит глаза, смотрит себе на пальцы. Потом отвечает:

– Папа говорит, куда идти.

Я даже не переспрашиваю. Просто молча смотрю на неё.

– Иногда во сне, – продолжает она. – Иногда так. Слышу в голове его голос.

– С тобой разговаривает мёртвый отец?

Она наконец поднимает на меня взгляд, смотрит с надеждой, как ребёнок. А я… Я даже не контролирую этот смех. Он вырывается из меня какими-то жутковатыми клочками и болезненно сдавливает диафрагму, как будто хочет выдавить из лёгких весь воздух. Я смеюсь, и это звучит жутко, я сама это слышу, но не могу остановиться.

– Нет, я серьёзно, – лопочет Белая. – Поверь мне, я говорю правду.

А я ржу дальше, а потом смех внезапно заканчивается.

– Да, – говорю я. – Не так я себе это представляла.

– Ты о чём? – спрашивает Белая.

– Свою смерть.

– Мы выберемся! Мы пойдём к морю! Там люди!

– Папа сказал?

Я даже не пытаюсь сдерживать усмешку.

– Да, – серьёзно отвечает она.

– И как мы это сделаем?

– Я пока не знаю.

– Ммм. Понятно. Так поспи, скажет.

– Да, наверно.

Я смотрю на её профиль – она действительно похожа на крысу.

– Ты на крысу похожа.

– Что? – хмурится Белая.

– Ничего. Надо было сразу прибить тебя.

Она смотрит на меня в упор, слегка наклонив голову набок. Как будто видит в первый раз или как будто я какое-то странное животное.

– За что ты меня ненавидишь? – спрашивает она.

– За что? Ты серьёзно? Ты завалила мой проход и притащила меня на верную смерть! Всего-то!

– Нет, – Белая сжимает губы. – Ещё тогда, раньше. В больнице. Когда ты только увидела меня.

– За что? – повторяю я. – Из-за таких, как ты, всё началось! Всё сгорело из-за таких, как ты!

Она смотрит на меня исподлобья.

– Вы придумали Пожирающего.

– Чтобы уберечься от твоих людей! – Я со всей силы тыкаю её в грудь, хочу проткнуть ей грудную клетку. – Чтобы уберечь себя! Чтобы вы не придумали его первыми!

– Вы придумали Пожирающего, – тупо повторяет Белая. – А он сбежал.

– Из-за вас! – кричу я и встаю на ноги, отхожу к стене, бью её кулаком.

Белая опускает голову.

– И он всех сжёг.

– Только не тебя, – отвечаю я. – А жаль.

Она устало смотрит на меня, потом трёт ладонями сначала глаза, потом виски.

– Зато тебя он давно сжёг изнутри, – вдруг говорит она.

Тоже встаёт и медленно уходит в другую комнату. Я остаюсь здесь, смотрю на чёрную дыру пола, на свет в окне. Там, совсем близко, была моя последняя надежда вернуться в свой мир. Теперь у меня совсем ничего не осталось.

Стволы деревьев, желтоватые и длинные, – лапы кур-великанов. В воздухе дрожит тишина-пузырь, даже птицы молчат. Три дерева стоят на поляне, три высохших друга-дерева. По земле – туман, а в тумане – трава, а в траве – мои ступни, им легко и мокро. Я фотографирую глазами оттенки леса – малахитовый, луковый, пихтовый, военная форма, ромашковый чай, лягушка в грязи, молодая капуста, мамино концертное платье, огуречный, двухдневный синяк, укропный, мох на солнце.

Перед деревьями на поляне стоит выцветшая пыльная сумка. Сумка хочет, чтобы я подошла к ней, и я подхожу. Моё тело движется сквозь тишину, а ступни – по мокрой траве. В сумке змея. Очень красивая змея – гладкая, длинная, тонкая, цвета капучино. Она свернулась пожарным шлангом и спит свои змеиные сны.

– Здравствуй, змея, – я касаюсь её мягкой холодной кожи, и змея просыпается и закручивается кольцами на моём запястье, переползает на плечи, на спину, ползёт по траве. Змея ползёт и ползёт и, наверно, никогда не закончится.

Я чувствую, что папа рядом.

– Просыпайся, Айда, – говорит папа. – Надо спешить.

– Эй! – Кто-то тормошит меня за плечо, но мне так не хочется просыпаться. – Проснись.

Разлепляю глаза. Где я? Передо мной стоит на коленях Белая, лицо загадочное – будто собралась раздавать подарки. Будто и не было вчерашнего разговора. Стена у меня за спиной тёплая. Значит, Пожирающий подобрался ближе.

– Я знаю, – говорит она, – как нам выбраться.

– По радио передали?

– Какому радио?

– «Приветы с того света».

Белая хмурится, но продолжает:

– Папа сказал… В общем, у одного из… них… было это.

Она протягивает свёрнутую змеёй верёвку. Сон снимает как рукой. Верёвка тонкая, огнеупорная. Такие самые прочные, могут выдержать троих взрослых.

– Спустимся в подвал, – говорю я.

Я надёжно закрепляю верёвку за шкаф, проверяю. Держится крепко.

– Ты первая, – командую Белой.

Лучше пусть пойдёт вперёд, потому что… мало ли что. Но тут выясняется, что она вообще не умеет лазить. Всё самой… На секции по альпинизму мы много тренировались. Тренер говорила, что, возможно, отправит меня на городские соревнования осенью. Интересно, у меня были бы шансы?

Спускаюсь в подвал меньше чем за минуту, с трудом балансирую на обломках. Жду, пока глаза привыкнут к полутьме. Ага, вот там должен быть выход. Иду осторожно, выверяю каждый шаг. Наступаю на что-то, раздаётся хруст. Что-то белое. Чёрт! Я делаю шаг назад и чуть не падаю. Кошка.

Наконец вот она, дверь. Дёргаю. Заперто. Отклоняюсь назад и наваливаюсь плечом. Намертво. Бесполезно. В этой части подвала тепло, слышится тихий гул. Там, наверху, Пожирающий разошёлся в полную мощь.

Обратный путь занимает больше времени (если бы Белая подтянула меня, а не таращилась, было бы легче). Заползаю наверх. Поднывает нога.

– Передай там, чтобы проверяли информацию, – говорю я.

– Почему?

– Подвал заперт.

– Не может быть!

– Ну давай, спустись сама, проверь.

Мы сидим какое-то время молча.

– Вода осталась? – спрашиваю я.

Белая качает головой.

– А у них? – я киваю в сторону погибших.

Снова качает головой.

– Ох, – мысль приходит внезапно. – Я знаю!

– Где вода?

– Как нам выйти отсюда.

Наверно, с таким восторгом смотрят младшие братья-сёстры на старших. Или собаки на хозяев. В общем, Белая аж засветилась:

– Я же говорила!

Да-да, это всё твой папочка, конечно.

Я подхожу к мёртвым и делаю глубокий вдох. Аккуратно, вот так. Снимаю с крайнего защитный шлем. С коричневого высохшего лица на меня смотрят тёмные глазницы. Волосы каштановые и длинные, почти до плеч.

– Прости, – я шепчу так, чтобы Белая не услышала.

Хотя она бы и не услышала. Белая стоит позади меня и смотрит полными ужаса глазами. Бледнее, чем обычно, вот-вот грохнется в обморок. От её страха мне становится как-то легче.

Я осторожно кладу мумию на спину, расстёгиваю куртку, комбинезон. Только бы не сломать ничего… Хорошо, что одежда кажется гигантской по сравнению с высохшим телом. Вот так. Мумия остаётся лежать на полу, маленькая, беззащитная. Я думаю о маме, но тут же отгоняю глупые мысли. Теперь второй…

– Давай ты, – говорю я Белой, хотя прекрасно понимаю, что она ни на шаг не приблизится. – Ты же говорила, что мёртвые нестрашные.

Она мотает головой, и я подхожу ко второму. Я бы ей и не дала на самом деле. Не хочу, чтобы она прикасалась. Я так же аккуратно снимаю защиту. Интересно, это из наших? Из наших не вернулось четырнадцать человек. Их имена царапают на большой железной доске в проходе. Скоро там появится моё. Всё-таки надеюсь, что это не наши. Как будто это имеет значение.

Когда с защитой покончено, я осматриваю комнату и решаю, что лучше всего подойдёт один из углов.

– Помоги убрать мусор, – говорю я.

– Зачем? – спрашивает Белая.

– Для красоты.

Я начинаю очищать площадку от хлама и обломков, Белая наконец присоединяется ко мне.

– Зачем костюмы? – шепчет она.

Это выглядит забавно. Как будто те трое могут нас подслушать.

– Огонь в соседней комнате ещё свежий, – отвечаю я и откатываю в сторону огромный цветочный горшок с иссохшей землёй; из земли торчит ссохшийся ствол – пальма? – Он ещё не успел набрать температуру, ещё долго не наберёт. Мы наденем костюмы и спустимся по верёвке вниз. Костюмы уже пострадали от огня, так что…

– Подожди, – перебивает Белая. – Мы что, наденем эти костюмы?

– Нет, конечно. У тебя ведь есть парочка других.

– Но… – Белая выглядит так, будто сейчас заплачет.

– Не хочешь, оставайся здесь.

Больно надо слушать её нытьё.

– Так вот, – продолжаю я. – Я не знаю, в каком состоянии костюмы, но они должны выдержать пару минут контакта с огнём.

Белая опять таращится на меня.

– Знаешь что, – тут уж меня прорвало, – мне вообще плевать, что с тобой будет! Хочешь – сиди здесь, помирай от голода! Я тебя уговаривать не собираюсь! Или у папы своего спрашивай – как тебе вылезти! Чтобы не надевать одежду этих, второсортных!

Белая вся сжимается. Я откидываю оставшийся мусор. Со всей силы, подальше, вот так-то, побыстрее закончить!

– Я не это имела в виду, – говорит Белая еле слышно. – Я никого не считаю… Я просто боюсь.

Я не отвечаю, осматриваю комнату. Чем бы накрыть? Ничего подходящего нет. Придётся хламом.

– А это зачем? – так же тихо спрашивает Белая.

– Помоги, – говорю я вместо ответа. Звук получается громкий и резкий, как шлепок. – Их нужно похоронить.

Шкаф, которым мы загородили проход вчера, слишком тяжёлый, и мы корчимся минут пятнадцать, чтобы его отодвинуть. Без еды сил всё меньше. Наконец получается узкий проход. Оттуда в комнату сразу врывается жар. Пожирающий уже облюбовал стены, кое-где перекинулся на пол. Но в целом всё ещё не критично.

Мы надеваем костюмы. Они огромные. И они принадлежат другим людям. Я мысленно прошу их не сердиться, что мы взяли костюмы. Белая шепчет что-то без остановки.

Я ещё раз проговариваю вслух: проходим к окну, я закрепляю верёвку за остатки решётки, спускаю Белую, потом иду сама, главное – не задерживаться там, где огонь, не паниковать, не совершать резких движений. У нас будет пара минут. Белая кивает, из-под шлема видны только её испуганные голубые глаза.

– Я всё поняла, – говорит она.

Но я говорю это не для неё. Я пытаюсь словами заглушить свой страх.

– Давай, – я не узнаю свой голос.

Мы выходим. В костюмах идти трудно. Обходим очаги Пожирающего, языки пламени провожают нас, колышутся, как змеи. Я с трудом справляюсь с дыханием. Окно. Пытаюсь завязать верёвку там, где нет огня. Пальцы в защитных перчатках не слушаются. Не получается. Ничего не получается! Так, спокойно, Нола, возьми себя в руки. Вдох. Выдох. Вдох. Пробую ещё раз. Так, один оборот, продеть. Хорошо. Получилось. Я киваю Белой – давай. Она медлит, машет головой.

– Давай! – ору я, и Белая медленно подходит к окну. – Держись! – командую я.

Она хватается за верёвку и проходит через огонь. Я упираюсь со всей силы и спускаю её. В конце не выдерживаю – выпускаю из рук. Ничего страшного, она должна была быть где-то у земли. Теперь моя очередь. Давай, Нола, давай. Я делаю шаг, хватаюсь поудобнее, ещё шаг. Я прямо в пламени Пожирающего. Ещё шаг…

Что? Что такое? Я не могу перешагнуть. Что такое? Что-то держит. Куртка зацепилась за прут решётки! Чёрт. Давай отцепляйся! Я дёргаюсь. Крепко. Не пускает. Пытаюсь извернуться. Не получается! Не получается в костюме! Ещё, дёргаю ещё! Чёрт! Ну, давай! Давай! Жар! Я чувствую жар! Костюм нагревается! Боже, боже! Ну, давай! Чёрт! Давай! Ну!

Крик. Звук. Меня раскачивает. Что происходит? Белая! Она орёт что-то, она пытается взобраться. Качает верёвку.

– Не качай! – ору я, и мой крик выводит меня из оцепенения.

Надо действовать! Быстрее! Один шанс!

Я одной рукой держусь за верёвку, а другой пытаюсь дёрнуть липучку. Руки не слушаются! Перчатки! Не получается схватиться! Я вижу, как прямо мне в лицо тянутся тонкие красные пальцы Пожирающего.

Я кричу:

– Уйди! Уйди!

Наконец хватаюсь за край липучки, дёргаю со всей силы, подаюсь всем телом в сторону, перехватываю руку. Всё происходит мгновенно. Я выпадаю из куртки и скатываюсь по верёвке, чувствую вслед горячее дыхание Пожирающего.

Падаю на земле, валюсь на Белую. Я на земле! Я внизу! Скидываю шлем, скидываю штаны. Одежда мёртвых людей!

– Я не мёртвая, не мёртвая!

Я пинаю одежду, захлёбываюсь в крике.

– Я не мёртвая!

– Нола, – Белая касается моего плеча, и я откидываю её руку. – Ты жива.

– Я не мёртвая, – шепчу я.

Не знаю, сколько так проходит времени. Дыхание восстанавливается, и я смотрю на окно, где горит моя куртка. Куртка, в которой могла гореть я.

– Ты зачем качала верёвку? – спрашиваю я.

– Я пыталась залезть.

– Зачем?

– За тобой.

– И что бы ты сделала? Ты же не умеешь лазить. Ты бы сгорела вместе со мной, и всё.

– Я… я как-то не подумала об этом.

– Ну и дура.

Белая закусывает губу.

– Надо идти, – говорю я.

До здания метров сто, но вокруг огонь. Мы находим узкий проход по газону. Трава давно сгорела, а почву огонь не любит. Я потеряла свою маску, и мне трудно дышать от дыма. Я иду впереди, Белая за мной. Быстрее, быстрее, к спасительному зданию. Я стараюсь не замечать, что меньше чем в метре от нас горят деревья, горят кусты. Быстрее. Вот оно! Теперь найти вход в убежище. Идём по периметру. А что, если входа нет? Если Белая просто чокнутая?

– Смотри! – кричит Белая.

Она тычет в железную дверь на замке. Там нет знака. Это не убежище.

– Нет, это оно, – говорит Белая.

Я нахожу обломок кирпича и с трудом сбиваю замок. Дёргаю дверь, и она стонет на всю округу. Дальше – ступени и темнота. Я делаю неуверенный шаг вниз.

Наконец упираюсь во что-то и с облегчением нащупываю круглый вентиль.

– Помоги, – говорю я. – Крути влево.

С трудом нам удаётся его провернуть, и тяжёлая гермодверь отворяется с удивлённым скрипом. Темнота. Внезапно в глаза бьёт свет – Белая достала из рюкзака фонарик.

– Дай сюда! – Я отбираю фонарик. – Ты раньше не додумалась достать?

Мы проходим через тамбур-шлюз в помещение для укрываемых. Воздух здесь тяжёлый и густой. Я высвечиваю фонариком пустые ряды двухъярусных железных нар. Ни скомканных одеял, ни игрушек, ни обуви на полу. Кровати стоят ровными рядами, как солдаты. Мы свои сдвинули, чтобы один угол получился свободным, там поставили палатку из кусков ткани для мелких. А здесь – ничего, что бы напоминало об обитателях, ни одной личной вещи. И от этого мне становится не по себе.

– Почему нет вещей? – Белая как будто читает мои мысли.

– Наверно, это убежище не успели запустить, – отвечаю я. Я помню, что Тэн говорил – должны были открыть ещё убежища, но не успели. А ещё я вдруг думаю – хорошо, что я здесь не одна.

За дверью справа оказывается санитарный пост, дальше – кладовая. И она заполнена от пола до потолка! Луч фонарика высвечивает коробки с хлебцами, я стаскиваю одну на пол, разрываю, потрошу одну упаковку и съедаю, почти не разжёвывая. Хлебцы проваливаются в желудок неприятным сухим комом. Белая шуршит тоже, но я не дожидаюсь её и иду дальше.

Рыба, гречка с мясом, кукуруза, горох, тушёнка… Полные ящики консервов! Ого, даже сгущённое молоко! Галеты, сахар, сухое молоко, чай, повидло… Можно устроить настоящий пир! В этот момент фонарик начинает мигать и гаснет.

– Чёрт! – Я трясу фонарик, и, к моему облегчению, он снова загорается.

Мы идём дальше. Вот он, знак электрощитовой! На стене – баки аварийного запаса топлива, улитка вентиляции. А вот и генератор. И вдруг понимаю – я не имею ни малейшего понятия о том, как его запускать. Я пробую рубильники и кнопки, но всё без толку.

К счастью, мы быстро находим мощные лампы в кладовой. Достаю две. На полках лежат какие-то тюки, похоже на одежду. Как же хочется помыться и переодеться! Но сначала – найти воду!

Мы снова выходим в основное помещение, но теперь, с лампой, я чувствую себя гораздо спокойнее. И убежище как будто понимает это и принимает меня как полноправную хозяйку. Ёмкости с водой стоят за следующей дверью. Я накачиваю воду в ведро и тут же начинаю жадно пить. Она холодная и сладковатая, невероятно вкусная! Проливаю на себя, конечно, но это уже не важно. Потом я протягиваю ведро Белой, но она сначала чуть не роняет его, и тогда я помогаю ей поднять ведро. Как вообще она выживала одна?

Я наливаю ещё ведро воды, и мы возвращаемся обратно. В кладовой я нахожу пустое ведро поменьше, газовую горелку.

– Пришло время обеда, – говорю я Белой, но она едва улыбается.

Такое ощущение, что она держалась, чтобы добраться сюда, а теперь вот-вот упадёт. Её даже покачивает.

Я пристраиваю горелку с ведром у стены, а пока вода нагревается, медленно прохожу вдоль рядов. Останавливаюсь на гречневой каше с цыплёнком, ополаскиваю банки и ставлю их в воду. Ещё выбираю галеты, яблочное повидло и чай. Идеально. Нахожу ложки и кружки. Белая сидит всё это время на полу, смотрит в одну точку.

– Не поможешь? – спрашиваю я.

– А?

М-да, толку от неё сейчас. Я достаю банки из горячей воды, бросаю туда чай. Усаживаюсь на пол рядом с Белой.

О, боги! Это восхитительно! Горячий цыплёнок с гречкой! Это восторг! Я быстро уминаю порцию и наливаю себе кружку чая. Повидло. Прекрасное повидло! Я тебя обожаю, повидло! Моё тело медленно наполняется счастьем. Галеты прекрасны. Чай прекрасен. Я живая! Я снова в безопасности! От тёплой еды начинает клонить в сон, но я одёргиваю себя.

– Надо помыться, – говорю я.

Белая опять не слышит. Это начинает подбешивать.

– Эй, алё!

Она вздрагивает и смотрит на меня с удивлением. Банка в её руках почти полная, она съела пару ложек.

– Ты помирать здесь собралась? – не выдерживаю я. – Будешь так есть, долго не протянешь.

– Не лезет, – говорит Белая.

– Ну и дура.

Я снова обхожу стеллажи в поисках чистой одежды. Естественно, здесь не гардеробная на любой вкус и цвет. Но мне везёт. Теперь у меня есть две пары плотных рабочих брюк, две хлопковые бежевые футболки, чистые носки, трусы. Мужские трусы. Ну, выбирать не приходится. Всё это, конечно, огромное, будет висеть мешком (Белая так вообще утонет), но попробую что-нибудь придумать. Зато чистое.

Я набираю ещё воды, отношу в санитарно-бытовой отсек, ставлю подогреваться. Хочется смыть с себя события последних трёх дней. Когда я возвращаюсь в общую комнату, Белая уже спит на кровати прямо в одежде. Ну как так можно вообще? Ладно хоть обувь сняла. Я подхожу и трясу её за плечо.

– Эй, ты мыться пойдёшь? Я тебе воду отдельно греть не буду.

– Холодно, – бормочет сквозь сон Белая и сворачивается в комок.

Да, здесь действительно прохладней, чем снаружи. Не то что было в нашем убежище – как в переполненном автобусе.

Короче, я забиваю на Белую, пусть себе спит грязная. Возвращаюсь к воде, скидываю одежду на пол и намыливаюсь мылом. Потом отдельно мою в ведре голову. Ура! Я – новый человек!

Интересно, сколько времени сейчас? Наверно, часов шесть вечера.

Убежище оказывается меньше, чем наше. Аккуратное, выкрашенное в светло-бежевый цвет. Всё здесь идеально новое, покрытое тонким слоем пыли. Открываю дверь на санитарный пост и задерживаюсь на несколько минут в проходе.

…Светло-жёлтые стены. Мама в белом халате, перчатках. «Нола, подай бинты». Я бросаюсь к напольной тумбочке, хватаю бинты, чуть не роняю. Мужчина с грязно-рыжими волосами стонет на операционном столе, нога вся в крови. «Потерпи, потерпи», – бормочет мама. В свете операционного светильника ещё сильнее заметны тёмные круги под глазами. У мелких вспышка ротавируса, ещё и трое раненых с вылазок за два дня. Я тоже устала, но стараюсь не показывать. Хочу побыть с ней подольше. Завтра у них большая вылазка, их не будет несколько дней. Последнее моё воспоминание о маме.

Надо будет найти вход в катакомбы поблизости, чтобы вернуться к своим.

А пока я возвращаюсь обратно, готовлю себе суп с макаронами и тушёнкой, открываю банку сгущёнки и съедаю её целиком. Белая так и спит, бормочет что-то во сне. Я расстилаю постель, снимаю одежду.

Несмотря на усталость, уснуть не получается. Я думаю о маме. Я вновь чувствую себя пятилетней – когда меня положили в больницу с бронхитом, а маму не отпустили со смены, и я засыпала вот так, одна, в тишине, в чужой чистой постели. Наконец начинаю медленно и осторожно проваливаться в сон, но резкий шум выкидывает меня обратно. Я приподнимаюсь и кручу головой в темноте, пытаюсь понять, где я и что здесь делаю. Кто-то бормочет.

Включаю фонарь. Белая. Совсем с ума сошла. Я втыкаю ноги в кроссовки и топаю к её кровати, дёргаю её за плечо:

– Ты тут не одна вообще-то.

Белая в ответ смеётся, не открывая глаз. И я вдруг понимаю, что с ней что-то не так. Быстрым движением касаюсь лба – да она горячущая! Под сорок, не меньше.

– Эй! – Я трясу её за плечо, и она приоткрывает глаза, смотрит на меня, не узнавая, и тут же снова засыпает.

Вот чёрт! Заставляю себя притронуться к её рукам и ступням – ледяные! Это называется «белая лихорадка», и это плохо, очень плохо! Надо сосредоточиться. Я ведь столько раз помогала маме.

Итак. В первую очередь я ставлю греть воду. Теперь надо найти градусник и жаропонижающие в санитарном пункте. Я открываю один за другим ящички, вскрываю новые картонные упаковки. Всё не то. Роняю несколько блистеров на пол и оставляю их там валяться. Ну где же ты? Вот! Парацетамол! Градусника нет, ладно, чёрт с ним. Хватаю таблетки, бегу обратно. Вода как раз нагрелась, и я заливаю её в бутылки из рюкзака Белой. Одну сую ей под ноги, вторую в руки. Нужно нормализовать кровообращение. Потом наливаю кружку тёплой воды.

– Эй! – Я пытаюсь растолкать её, но она только лыбится во сне.

Давай же!

– Эй!

Не реагирует. Чёрт. Как тебя звать-то?

Я несколько раз ударяю её по щекам и поднимаю в сидячее положение. Белая наконец приходит в себя и смотрит кругом испуганными глазами.

– Пей! – Я сую ей таблетку и воду.

Она тормозит сначала, но потом всё-таки проглатывает таблетку, делает несколько глотков воды.

– Ещё пей! – приказываю я.

– Не хочу, – хнычет Белая.

– Пей, а то силой волью! – Я пихаю кружку, вода проливается ей на футболку.

Белая делает ещё два глотка и вырубается.

Трогаю лоб. Вся горит! Проверяю ладони и ступни. Чёрт! Температура начнёт падать, когда согреются ладони и ступни. Я знаю, что надо делать – растереть их, а затем быстро сжимать и разжимать в ладонях. Знаю, но не могу заставить себя притронуться к ней. Я смотрю, как она бормочет во сне, и вспоминаю, как мама рассказывала про тот жуткий случай с ребёнком, когда от температуры начались судороги.

– Ты пришёл, – улыбается Белая.

У меня нет выбора. Если она умрёт, я останусь тут одна. А она может помочь мне. У меня нет выбора.

Я обкладываю её ступни бутылками с двух сторон – нет уж, к ногам я не прикоснусь, – а затем начинаю растирать её пальцы и ладони. Они напоминают мне размороженные куриные крылышки. Я думаю о маме, о Лане, чтобы не остановиться. Потом я начинаю напевать одну знакомую песенку, и это наконец меня отвлекает. Когда пальцы Белой становятся чуть тёплыми, я сую ей горячую бутылку и после долго мою руки с мылом в санитарно-бытовом отсеке.

Когда я возвращаюсь, Белая всё ещё очень горячая, но хотя бы равномерно. Она провалилась в глубокий сон, дышит ртом, губы пересохли. Одежда сухая, значит, не пропотела. Это не очень хорошо. Надо пить.

Я опять поднимаю её, трясу, заставляю выпить несколько глотков воды. Жду какое-то время, чтобы удостовериться – температура немного спала. Дохожу до своей кровати, падаю и тут же засыпаю.

Это наша дача. Деревянная веранда, выкрашенная папой калитка. Мама шумит на кухне. Я вижу одновременно калитку, камни на дорожке и маленькую кухню с лакированным круглым столом. Как будто часть стены прозрачная, как будто отрезали наискосок. Я не слышу запаха, но я знаю, что мама жарит сырники. Плотные, кремовые – я так люблю макать их в варенье. Мама готовит только по выходным или на даче, а жаль. У неё получается вкуснее, чем у Найды, которая приходит по вторникам, четвергам и пятницам. Папа рядом с мамой, и сегодня он мне ничего не скажет, потому что он тоже хочет побыть с ней рядом. Он очень, очень по ней скучает.

Я сижу на первой ступеньке веранды и смотрю, как колышутся на ветру листья. Тёмные и вытянутые, как рыбы в пруду. Листья-рыбы. Я вижу одновременно и наш пруд тоже. И ещё я вижу Иво, я точно знаю, что он появится сейчас. Его ещё нет на веранде, но я уже ощущаю его присутствие.

– Ты пришёл, – говорю я.

Радость наполняет мою грудную клетку и остаётся там золотистой трепещущей птицей.

Иво медленно наклоняется ко мне и касается губами шеи за ухом. Я хочу всегда, всегда помнить этот момент! Во сне я могу растянуть его на сколько угодно. Всё-всё вокруг впитывает это ощущение, всё вокруг, и эти листья, и небо, и каменная дорожка. Всё вокруг – моя кожа.

– Айда.

Мамин голос.

Я хочу остаться здесь. Я хочу остаться здесь навсегда.

Утром (или уже день?) у Белой снова жар. Я начинаю всё по новой – руки, бутылки, парацетамол, вливаю в неё тёплую воду, почти целую кружку. Возвращаюсь на санитарный пост, осматриваю ящики ещё раз и нахожу градусник.

Пока градусник измеряет температуру, зажёвываю несколько галет с чаем. Ох ты ж… Сорок и семь! Даю Белой парацетамол, заставляю пить. Она даже не может сидеть, приходится держать одной рукой. Плохо дело.

Я нагреваю ещё воды. Снимаю с Белой бандану, кладу на лоб холодный бинт, протираю шею. Волосы у неё собраны в косу. Длинная. До лопаток, наверно. Под банданой волосы чистые, молочного цвета. С близкого расстояния видно, что одна прядь немного отличается по цвету. Седая.

Потом я стягиваю с неё футболку, джинсы, оставляю только трусы и лифчик. Кости торчат, обтянутые белёсой кожей. Она не реагирует на меня. Как куриная тушка на прилавке супермаркета. Смачиваю прохладной водой простыню, укрываю. Как только нагревается, опять смачиваю. Раз пятнадцать, не меньше.

– Это для того, чтобы вернуться к своим, – повторяю я себе. – Она поможет выбраться к своим.

Когда прихожу после завтрака, температура падает до тридцати семи и пяти, и Белая наконец покрывается испариной. Снова вливаю в неё воды. Теперь можно спокойно сесть и подумать. Белая сказала, что вход в катакомбы где-то рядом с убежищем. Остаётся надеяться, что он не горит.

До конца дня я ещё раз обследую кладовую, прикидываю, что лучше взять с собой, когда двинусь искать своих. Возможно, придётся выйти на поверхность и идти по городу. Нужно взять необходимое.

– Нола…

Господи, я аж подпрыгиваю! Белая как привидение – бледная, тощая, волосы торчат во все стороны. Еле на ногах стоит.

– Ты куда собралась? – получается испуганно.

– В туалет.

– Пошли.

Веду её в туалет. Потом обратно. У склада она собирается свернуть.

– Есть охота.

– Иди ты уже. Я принесу.

– Спасибо, – Белая говорит еле слышно.

– Мне надо выйти к своим. Ты мне нужна.

– Всё равно, – шелестит Белая.

Я приношу сладкий чай, подогреваю остатки вчерашнего супа. Белая съедает немного. Глаза у неё мутные, похоже, снова поднимается температура. Она ложится обратно в постель.

– Эй, – я вдруг вспоминаю.

Белая открывает глаза.

– Как тебя зовут-то?

– Меня? Айда.

– Понятно.

Температура окончательно упала только сегодня, но Белая всё ещё похожа на призрак. Она пробовала надеть на себя чистую форму, получилось нечто. Ей можно завернуться целиком в одну штанину, а футболка как платье. В итоге я набрала Белой воды, чтобы она постирала свою одежду. Себе я тоже постирала и высушила, сложила в рюкзак. Большой такой, болотного цвета, нашла в кладовой. Собираю вещи в дорогу, в мои планы не входит торчать тут вечно. Еда, горелка, вода. Решила так – если Белая не оклемается через два дня, двинусь без неё.

Пока Белая валялась с температурой, я всё-таки вышла наружу и нашла вход в катакомбы. Он оказался в десяти метрах от нашего здания. Я успела обследовать два тоннеля, и вот что мы имеем.

Самый большой, центральный, увёл меня примерно на километр в сторону реки, спускался ступенями вглубь, но в конце оказался под водой. Думаю, это его продолжение затоплено с нашей стороны.

Второй оказался длиннее и ýже и повёл меня в противоположную сторону, но ближе к выходу стало ясно, что здесь ловить нечего. Тёплые стены и потолок. Там, наверху, горит во всю силу.

Сегодня я двигаюсь по третьему. Здесь чуть выше моего роста. Привычный запах влажного песка, метров через двести становится труднее дышать. В тоннелях, в отличие от убежищ, нет вентиляции. Главное – не паниковать, воздуха хватит. Это я уже проходила. Я оставляю на стенах звёздочки белым мелком, и время от времени мне встречаются другие отметины – крестики, красные кружочки. Интересно, кто ходил здесь в последний раз?

Минут через тридцать выхожу к большой нише со скамьёй. Сажусь передохнуть – когда мало кислорода, быстрее устаёшь. Сколько ещё будет длиться этот тоннель? Вечность? Стены ниши впитали в себя запах копоти. Наверно, здесь прятались во время какой-то старой войны. А может, мальчишки жгли костёр, поджаривали хлеб. Мама рассказывала, что в её детстве входы в катакомбы не были закрыты решётками снаружи. Они с друзьями привязывали нитку у входа и шли вглубь. А однажды друг решил пошутить и оборвал мамину нитку, и мама потерялась. Искали почти сутки. С тех пор мама не любит закрытые пространства. Я вспоминаю про отшельников, которые замуровывались в катакомбах, чтобы молиться. Я вот чего не понимаю – почему не молиться в лесу или у озера? И ведь эти люди до сих пор здесь, получается. Тьфу, нашла о чём думать. Я на всякий случай освещаю нишу фонарём, как будто он может отогнать призраков. Фонарь высвечивает что-то на стене у лавки. Животное. Кто-то выцарапал то ли корову, то ли лошадь. Рисунок старый, почти незаметный. Скорее всего, ребёнок. Может, этому рисунку уже триста лет или даже больше? Уже нет того мира, а рисунок всё ещё есть.

Так, что-то меня понесло на раздумья. Надо идти дальше. Ещё ведь обратный путь. Кто знает, сколько мне придётся пройти?

Но через пять минут я получаю ответ на свой вопрос – нисколько. Вход перекрыт, заложен кирпичами. Мама рассказывала, что после того случая с ней ходы перекрывали, чтобы не лазили дети. Я прощупываю кладку, стучу по ней в разных местах. Делали для галочки, но просто так не свалишь, конечно.

Когда я возвращаюсь обратно, Белая уже ждёт меня.

– Я сварила макароны с тушёнкой, – говорит она.

Мы едим макароны, я рассказываю Белой про тоннель.

– Он выведет нас за кольцо огня, – радуется она.

– Мне не надо за кольцо огня, – говорю я. – Мне надо к своим.

– Может, там есть проход к твоим.

– Я на это надеюсь.

Я смотрю на Белую. Как она подносит ложку ко рту, двигает своими руками-спичками.

– Откуда ты знаешь, что спасёшься, если выйдешь к морю? Может, весь мир сгорел? Может, вот здесь единственное место, где можно спастись?

– Папа сказал, что надо к морю, – отвечает она.

– А если ты просто сходишь с ума и тебе мерещатся голоса в голове?

– Пока мои голоса не ошибались.

– Тебе просто везло, – не отступаю я.

– Может, ещё повезёт, – пожимает она плечами. – Мне всё равно некуда идти.

А её мать? А родственники? Но я не спрашиваю. Мне, по сути, какая разница?

Я отыскиваю в кладовой ножи, и мы идём к кирпичной стене. Белая доходит еле живая и лежит потом минут десять на лавке. Да уж, помощи от неё не дождёшься. Придётся всё самой. Я прикидываю, что, если убрать два кирпича в ширину и пять в высоту, можно будет протиснуться. Начинаю выскребать цемент по нужному контуру. Цемент старый и положен абы как, но всё равно выходит медленнее, чем я рассчитывала. Подходит Белая.

– По очереди будем, – говорю я ей.

Пока я отдыхаю, Белая берёт нож, но он оставляет под её рукой только еле заметные царапины. Через десять минут Белая просто медленно поднимает и опускает нож, тычет им в кладку с глухим стуком.

– Давай сюда, – я отбираю нож.

Когда мы возвращаемся обратно, я иду мыться и греть еду, а Белая заваливается на кровать и сразу засыпает.

На второй день я додумалась использовать нож как зубило. Я втыкаю его в шов между кирпичами и стучу по ручке обломком камня, который нашла на улице. Дело движется быстрее. Мы работаем третий день. Дышать трудно, и приходится выходить наружу примерно каждый час. От Белой толку мало. Зато она начала есть и много пьёт.

После того, как я процарапала цемент насквозь сверху, стало проще. Во-первых, оттуда пошёл свежий воздух. Во-вторых, сквозь щели я вижу яркое солнце. Надо бы доделать всё по периметру, но я решаю попробовать.

– Отойди, – говорю я Белой.

Я сажусь и упираюсь ногами в кладку, толкаю со всей силы. Не получается. Тогда пробую ударить левой ногой. Правой я пока не решаюсь, рана только затянулась.

– Тебе помочь? – спрашивает Белая.

Я смотрю на худющую Белую.

– Смешно, – отвечаю я.

– Ну да, – и она улыбается.

Я делаю ещё несколько толчков, и тут кусок стены неожиданно поддаётся, и я теряю опору. Я заваливаюсь на бок, в глаза мне бьёт резкий свет. Потом я убираю выпавшие кирпичи в сторону, и мы по очереди проползаем вперёд, туда, где ослепительно светит солнце. Снаружи полдень. Мы стоим на небольшом холме. Впереди поля, бесконечные сгоревшие поля. Я поднимаюсь на вершину холма – позади нас город. Он окружён красно-бордовым кольцом Пожирающего как крепостной стеной. Белая была права – мы вышли из города. Я вышла… А все мои…

– Мы можем попробовать другой проход, – говорит Белая.

Я смотрю, как колышется на ветру высокое кровавое пламя. И наконец говорю вслух то, что знаю с момента, когда мы вошли в это убежище:

– Нет прохода в ту часть города. Он затоплен. А другой наши бы давно нашли.

– И что теперь? – спрашивает Белая.

– Что-что, – отвечаю я. – Пойдём к морю. Надо собрать вещи и еду.

Мы выдвигаемся на следующий день. Собираем лёгкую еду, воду, спальные мешки, спиртовые таблетки, несколько банок тушёнки, кое-какие вещи. Я беру у Белой из рюкзака атлас дорог.

– Нам туда, – говорю я. – Не знаю сколько. Долго. Ты там спроси у своих. Может, сократить можно.

– Я попробую, – отвечает Белая всерьёз.

Солнце яркое, тёплое, а под ногами с тихим хрустом рассыпается в пепел сгоревшая трава. Когда мы доходим до ведущего из города тракта, идти становится легче. Мы движемся так часа три или четыре, пока Белая окончательно не выбивается из сил. Без неё я бы могла идти без передышки до вечера.

После отдыха мы снова отправляемся в путь. Теперь нам всё чаще попадаются на пути сгоревшие машины. Людей внутри не видно, значит, бросали, когда кончался бензин, и шли дальше пешком. Куда они шли? Автомобили, рекламные щиты не выгорели насквозь, здесь Пожирающий прошёлся поверху, как будто торопился догнать тех, кто надеялся спастись. Один раз нам встречается небольшое придорожное кафе. На остатках вывески можно прочесть название – «Как дома». Потом поля и перелески вдоль дороги сменяются рядами чёрных кольев до горизонта. Мы с мамой несколько раз выбирались в лес на пикник, это было у озера.

– Как думаешь, что стало с животными? – спрашивает Белая.

– Сгорели, – отвечаю я.

– Кто-то мог спастись.

– Чтобы умереть с голоду.

– Но птицы наверняка спаслись, – не сдаётся Белая. – Чайки питаются рыбой.

– Ага. Живут счастливо в далёкой чаячьей стране.

К вечеру ноги гудят, а Белая вообще ложится на бревно и сразу засыпает. Я тормошу её, чтобы помогла с костром и ужином. Рядом течёт речка, я набираю воды для супа и мою ноги.

После ужина я долго лежу и смотрю в небо. Оно очень синее.

– Я видела город, в котором сгорело всё, – говорит Белая. – Это был очень большой город. Там был старый район из деревянных домов. Остались одни печки.

– Лучше покажи мне город, в котором не сгорело хоть что-то, – отвечаю я.

На следующий день мы встаём рано, завтракаем. Интересно, хватит ли нам еды, чтобы дойти до моря? Мы по несколько часов идём, потом отдыхаем. И так уже четыре дня. Мы в основном молчим, с Белой легко молчать. Иногда я даже забываю, что она рядом. Но бывает, Белая начинает меня расспрашивать про мою старую жизнь. Я не хочу болтать с ней, отвечаю, лишь бы отстала. Но от неё так просто не отделаешься, она постоянно придумывает новые вопросы. Например:

– И тебе не страшно было залезать высоко на скалодроме? (Конечно, страшно, но я в этом ей не признаюсь.)

Или:

– А двоюродные братья или сёстры у тебя есть? (Есть, но мы не виделись с детства.)

Или:

– А какой у тебя был любимый предмет в школе? (Физкультура и основы военной подготовки.)

Машины нам теперь встречаются через каждые пятьсот метров – это те, у которых было больше бензина. Мы даже натыкаемся на автобус, он перевернулся посреди трассы. Я пытаюсь не замечать в нём несколько чёрных контуров, похожих на пассажиров. Ещё вдалеке виднеются дым и красное пламя. Из-за него ночью как будто светит солевая лампа.

Сегодня вечером на горизонте показываются тёмные многоэтажки. Судя по карте, это небольшой городок. Пожирающего не видно.

– Заночуем там, – говорю я. – Утром поищем еды.

Мы устраиваемся в одном из домов, он мало пострадал, даже стёкла много где сохранились. В глубине кухонного гарнитура на первом этаже я нахожу макароны, две банки горошка. Развожу костёр прямо в бывшей гостиной, грею воду. Белая разгребает угол под спальные мешки.

– Принеси пару досок для огня, – говорю я.

Она уходит в соседнюю комнату, и оттуда вдруг раздаётся странный звук. Как будто ударяют ложкой о стеклянную вазу. Потом опять. Я иду на звук.

Белая сидит на табурете перед грязным фортепиано.

– Смотри, оно целое! – говорит она так, будто нашла недельный запас еды. – Только расстроенное.

– И что нам с ним делать?

– Хочешь, сыграю? Я, правда, не очень хорошо умею.

Она опускает пальцы на клавиши и выталкивает из пианино какую-то грустную мелодию. Звук идёт как будто из глубины колодца. Несколько раз Белая сбивается и начинает заново. Эта странная мелодия наполняет каждую клетку моего тела и будит уснувшие воспоминания. Мы с мамой в парке. Двор школы в мае – там цветут яблони. Мы с Ланой качаемся на качелях на детской площадке, а мамашки косятся на нас. Стэл. Он учился в параллельном классе, и мы однажды столкнулись с ним в коридоре, он сказал: «Привет, Нола». Ещё наш двор… Мне кажется, это самая красивая мелодия, которую я слышала в жизни.

– Могу сыграть что-нибудь весёлое, – говорит Белая.

– Не мучай инструмент.

– Слышала бы ты, как играет моя мама.

– Твоя мама?

– Мама – пианистка. Она весь мир объездила, – говорит Белая. – Она и сейчас где-то.

– Твоя мама жива?

Белая смотрит на меня так, будто я сказала, что Земля плоская.

– Ну да. Она уехала на гастроли, когда всё началось.

– Но ты же не знаешь, что там. Может, весь мир сгорел.

– Нет, – говорит Белая. – Не сгорел. Я знаю. Она жива. Папа знает.

От этих слов у меня перехватывает дыхание. Её папа знает, что творится там, в их мире? Или это касается только их семьи?

– Пойдём есть? – спрашивает Белая.

Ветер ломится в разбитое окно в соседней комнате. Пахнет пылью. Белая наливает горячую воду в кружки, отпивает из своей.

– Будет гроза, – говорит она.

Я не отвечаю. У меня в голове звучат её слова.

«Она жива. Папа знает».

– Как ты слышишь отца? – спрашиваю я.

Она замирает с кружкой и смотрит на меня с удивлением.

– Обычно во сне. Иногда – в реальности.

– В смысле… Как именно?

Я надеюсь, что она не начнёт сейчас трепаться. Типа это разговор двух подружек.

– Как по телефону? – спрашиваю я.

– Нет. Как будто… Как будто это мне мысль пришла в голову. Но на самом деле я знаю, что это не я сама подумала.

– Ясно.

– А ещё он как будто рядом. Я чувствую, что он рядом. Как будто он светится, что ли… Но не в прямом смысле. Не знаю, как объяснить.

– Понятно.

Я допиваю воду. Спросить или не спросить? Первые тяжёлые капли впечатываются в окно. Спросить или не спросить?

– И ты можешь спросить у отца что-нибудь?

Белая кивает.

– Могу. Но он не всегда отвечает.

– И про других людей можешь?

– Наверно, – пожимает плечами Белая. – Я не пробовала. А что?

Хочу ли я знать? А что, если…

– Ничего, – отвечаю я. – Просто. Пить ещё будешь?

– Нет, спасибо.

– Тогда пошли спать.

Я лежу и слушаю, как завывает ветер в пустом доме. Почему я не спросила? Я ведь знаю, что с ней всё хорошо, что она вернулась в убежище. Почему тогда я не спросила?

В голове у меня звучит мелодия расстроенного фортепиано. Я думаю о маме.

Я уже была здесь в какой-то жизни. Круглые коридоры из мелких серых камней, как будто змею вывернули наизнанку. Из стен торчат бронзовые руки с факелами. Пахнет вечерним озером.

Коридоры множатся, пересекаются и снова расходятся каменной грибницей. Я иду вечность и чувствую на себе тяжесть камня, тяжесть земли.

– Есть здесь кто? – кричу я.

Коридоры отвечают мне:

– Кто, кто, кто, кто…

Мне становится страшно. Я ускоряю шаг, бегу по каменной темнице.

– Я хочу домой!

– Мой, мой, мой, мой…

Я падаю и ударяюсь лицом об пол. Тёплая кровь медузой расплывается в холодной воде.

– Пожалуйста, – шепчу я.

Вдруг я чувствую рядом чьё-то дыхание. Поднимаю голову и вижу перед собой пса. Тёмно-бурого, лохматого, грязного, любопытного. Он наклоняется ко мне и обнюхивает мокрым носом, слизывает кровь.

– Ты друг? – спрашиваю я.

Пёс машет хвостом и отбегает в сторону, потом смотрит на меня, гавкает. Мы с псом идём по одинаковым бесконечным проходам. Через несколько десятков поворотов я начинаю различать лёгкое движение воздуха и едва уловимый запах молодой крапивы.

Я просыпаюсь оттого, что мне что-то мешает. Или кто-то. Я сквозь сон чувствую, как на меня кто-то смотрит.

– Привет, спящая красавица.

Он сидит в паре метров от меня и ухмыляется. Я вскрикиваю и пытаюсь выпрыгнуть из мешка, но только запутываюсь и падаю на бок. Он смеётся.

– Помочь?

– Уйди! – кричу я, наконец высвобождаю руки и дёргаю мешок вниз.

Белая открывает глаза и сонно бормочет:

– Что случилось?

Я бросаюсь к сумке, чтобы достать рогатку и нож.

– Их там нет, – отвечает он.

– Ах ты!

Он улыбается.

– О, – говорит Белая парню и, не торопясь, вылезает из спального мешка. – Привет.

– Твоя подружка дикая какая-то.

– Это я дикая? – кричу я.

– Она просто испугалась, – отвечает Белая. – Я – Айда.

– Рэй.

Они оба смотрят на меня.

– Что здесь вообще происходит? – говорю я. – Ты кто такой?

– Рэй. – Парень пожимает плечами. – А вы откуда пришли?

– Из Этры, – отвечает Белая.

– Из Этры? – удивляется парень. – Неблизко. Там ещё горит?

Белая кивает.

– От нас огонь недавно ушёл.

– Я вам не мешаю? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает Рэй. – Пойдёмте завтракать, я вас уже больше часа жду.

Он уходит на кухню, и Белая за ним. Я стою с минуту на месте. Никто меня не зовёт, и я иду следом.

Рэй в два счёта разводит костёр и ставит греть воду.

– Будете? – спрашивает он и открывает рюкзак.

Я пялюсь на веточки мяты у него на ладони.

– Откуда у тебя?

– Скажу, если назовёшь своё имя, – щурится он.

– Нола, – говорю я неохотно.

– Нола, – повторяет он, словно оценивает.

– Мята, – передразниваю я. – Откуда она?

А Рэй улыбается, как будто я сказала что-то приятное. Он выше меня почти на голову и шире в плечах, но какой-то худой, долговязый. Лохматые коричневые волосы наполовину закрывают уши.

– Не скажу, – говорит он.

– Ты обещал!

– Но покажу, – улыбается Рэй. – Наберись терпения, Нола. Разве можно быть такой нетерпеливой, Нола? Ты где, в лесу росла, Нола?

Мне жутко хочется его ударить.

– Ты знала, что мы его встретим? – спрашиваю я Белую.

Она кивает. Мне становится неприятно.

– Могла бы и предупредить.

Рэй заваривает мятный чай, готовит в эмалированном ковшике овсяную кашу.

– Как думаешь, она перестанет смотреть волком, если дам ей вкусняшку? – спрашивает Рэй у Белой.

– Она просто тебе не доверяет, – отвечает Белая, уплетая кашу. – Вкусно.

Я смотрю на Рэя так, чтобы он понял – он для меня никто и мне его шуточки до одного места. А он лезет в большой спортивный рюкзак и достаёт оттуда пластиковую баночку.

– Угощайся, – говорит он и протягивает баночку Белой.

– Ой, ничего себе! – радуется Белая.

Она достаёт из баночки мясистую ягоду клубники.

– Клубника? – вырывается у меня.

– Будешь, Нола? – он хитро улыбается.

– Обойдусь.

– Не будь такой злюкой, Нола. Она очень вкусная. Очень, очень вкусная.

– Она правда вкусная, – встревает Белая.

Как будто я без неё не знаю.

– Про клубнику тоже ничего не скажешь? – спрашиваю я.

Он качает головой и ставит баночку рядом со мной. Пахнет невероятно.

– А я ведь старался, принёс к вашему приходу, – говорит Рэй.

– Откуда ты знал про нас?

– Вчера увидел на дороге. Нечасто у нас бывают гости.

– У нас?

Он прижимает палец к губам. Губы у него яркие, тёмные, как у куклы.

– Не будь такой торопыгой, Нола. Ты скоро всё узнаешь.

– Спасибо, – говорит Белая.

– Пожалуйста, Айда.

А потом поворачивается ко мне и поднимает указательный палец:

– Учись, Нола! Так ведут себя приличные девушки, – и с этими словами быстрым движением съедает мою ягоду.

После завтрака Рэй говорит, чтобы мы шли за ним. Белая отвечает «хорошо» и идёт в комнату, чтобы свернуть спальник и взять рюкзак. Быстренько же они спелись.

– И много вас там? – спрашиваю я, хотя уже и не жду, что он ответит нормально. Просто не нравится тишина.

– Двое. Я и дед.

– А остальные?

– Городок небольшой, здесь нет убежищ. Все, кто успел, ушли сразу.

– А вы почему не ушли?

– Дед не пошёл, я остался с ним.

Рэй просит осмотреть вместе с ним несколько домов, говорит искать еду, посуду, одежду, лекарства. Но эти дома прилично горели, здесь мало что сохранилось. В итоге Рэй подбирает ковш и чайник.

Дальше мы идём по плиточному тротуару. Тротуар сухой, гроза всё-таки прошла мимо. По обе стороны от дороги торчат чёрные культи деревьев. Одно из них, огромное, толстое, упало прямо поперёк дорожки. Наверно, это была старая липа или дуб. Рэй залезает первым, подаёт руку Белой и помогает ей перелезть. Не дожидаюсь, пока он поможет мне, я перелезаю сама.

– А я и не собирался, – усмехается Рэй. – Ты вон какая, сама справишься.

В смысле – «вон какая»? Какая?

Я дожидаюсь, пока Рэй уходит немного вперёд, и шепчу Белой:

– Ты что, доверяешь ему?

– Ну да, – удивляется она.

– Это ты в своём сне увидела?

– Не только. Видно же по глазам и по лицу.

– Да ты психолог.

– Я?

– Нет, блин, я. Доверяешь первому встречному.

– Второму, – говорит Белая.

– Что? А. Ну да.

– А кому ещё доверять? – добавляет она.

Рэй поворачивается в пол-оборота и спрашивает:

– Меня обсуждаете?

– Ага, надейся, – отвечаю я.

Он вдруг сворачивает в переулок, и я вижу, что за домами поблёскивает серо-серебристая вода. Я останавливаюсь и спрашиваю громко:

– Куда ты нас ведёшь? Там впереди нет дороги.

– Нола, а ты всегда такая упрямая? – Рэй тоже останавливается и смотрит на меня.

Белая слегка кивает, и они переглядываются так… Как будто они уже сто лет знакомы. Как будто давно знают какой-то секрет и только мне о нём не рассказали.

– Ты портишь всю интригу, Нола, – продолжает Рэй. – Потерпи ещё немного.

И, не дожидаясь ответа, разворачивается и идёт дальше. Мы проходим по улице – раньше здесь были старинные каменные дома с квадратными окнами и деревянными ставнями. Ставни почти все сгорели. Отсюда уже хорошо видно широкую реку. Мы спускаемся к воде по каменной лестнице. У воды привязана бледно-голубая лодка.

– Ничего себе! – говорит Белая.

Рэй довольно улыбается.

– Нам туда, – он показывает на тёмную точку на реке. – Там мы живём.

– Вы живёте на острове? – спрашиваю я.

– Не против погостить? – отвечает вопросом Рэй.

– Нам надо идти.

– Они могут знать, как добраться быстрее, – возражает Белая. – И у нас почти не осталось еды.

– Ладно, – нехотя говорю я.

– Спасибо, что соизволили согласиться, – Рэй снимает воображаемую шляпу.

Мне хочется развернуться и уйти. Но Белая права, так что я заставляю себя промолчать и сесть в лодку.

– Мы начинаем наш круиз, – громко объявляет Рэй.

Он отвязывает лодку и отталкивается от каменных ступеней. Потом ловко подхватывает вёсла.

– Вы там вдвоём с дедом? – спрашиваю я. – А где остальные?

– Я же говорил – небольшой городок, – отвечает Рэй, ритмично налегая на вёсла. – Убежищ нет. Все, кто мог…

– Я не об этом. Где твои родственники? Родители?

– А твои?

– Ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос?

– А ты как думаешь?

Белая хмурится.

– Так где они? – снова спрашиваю я.

– Они были в Каите, когда всё началось. Я вообще из Каиты. К деду приезжаю только на каникулы. Думаю, мама с папой смогли уйти по морю, в Каите большой порт.

– А почему они тогда не вернулись за тобой?

– Нола, – подаёт голос Белая.

Я и сама не знаю, зачем говорю всё это. Мне и хочется и не хочется сделать ему больно. Чуть больше – хочется. Чтобы хоть на секунду стереть эту улыбочку с его лица.

– Не обращай внимания, Айда, – отвечает Рэй. – Нола просто втюрилась в меня по уши.

– В тебя? Вот ещё!

– Видела? – он поворачивается к Белой. – А она покраснела!

– Зачем вы так, – говорит Белая.

Я отворачиваюсь от Рэя. Он рассказывает Белой про город, про остров. Там на острове – музей, и его дед – смотритель. Они были там, когда всё началось, так что им повезло. Я смотрю на тёмную густую воду. Дна не видно. Чуть в стороне – стайка подросших мальков.

– Может, хочешь искупаться, Айда? – спрашивает Рэй.

– Я не умею плавать, – отвечает Белая.

Я опускаю ладонь в воду, и она оставляет за собой симметричный треугольник волн, а мальки испуганно шарахаются в стороны, как только приближается лодка. «Закрой пока глаза и не открывай», – говорит Рэй Белой так, будто они старые друзья и он приготовил ей сюрприз. А небо сегодня мутное, как будто в дымке. Вдалеке, на другом конце реки, вьётся чёрный дым Пожирающего.

– Открывай! – говорит Рэй.

– Ого! – раздаётся возглас Белой.

– Нравится, да?

Я-то сижу спиной, не вижу, что там происходит.

– Нола, смотри, – Белая дёргает меня за руку.

– Не дёр…

Я поворачиваюсь, чтобы стряхнуть её руку, и замолкаю на полуслове. Потому что передо мной – остров, а на острове… Остров утопает в зелени. К серо-голубому небу тянутся высокие пушистые сосны и старые тёмные дубы с толстыми стволами.

– Нравится, Нола? – спрашивает Рэй.

Рэй высаживает нас на потемневшем деревянном пирсе, а сам вытаскивает лодку на песчаный пляж. Я прохожу немного по тропе и присаживаюсь на корточки, опускаю руки в прохладную зелёную траву. Я чувствую её свежий запах и запах земли, а ещё слишком сладкий и въедливый – каких-то цветов. Я слышу голоса Белой и Рэя и только поэтому сдерживаю себя, говорю себе – надо встать, потом, это всё потом. Не сейчас, не при них.

– Как красиво! – говорит Белая и припечатывается к стволу сосны. Она обнимает ствол и всхлипывает.

Рэй молча стоит на тропинке и ждёт.

– Пойдём уже, – говорю я Белой.

Мы идём по широкой тропе, а кругом поют птицы. Как будто и не было всего. Как будто на улице – обычный летний день, только начались каникулы…

– Рэй! – вдруг раздаётся из кустов чей-то голос.

Голос громкий, сильный и немного хриплый. К нам навстречу выходит пожилой мужчина в вылинявшей клетчатой рубашке и джинсах, обрезанных под шорты. Плечи у него худые и сутулые, как будто он постоянно соревнуется в перетягивании каната.

– Матушка родная, – выдыхает мужчина и бросается к нам. Он по очереди заключает нас в объятия. – Откуда вы? Как вы? Да что уж, скорее в дом, потом всё! Я, кстати, Роберт, так и зовите меня – дедушка Роберт. Голодные, наверно, да? Устали? Мы сейчас, быстро, сейчас!

– Да мы ели, – отвечаю я, но мужчина, прихрамывая, уже ведёт нас за собой. Сбоку от тропы я замечаю небольшой огород, на одной из грядок растёт клубника.

– Они из Этры, – говорит Рэй.

– Из Этры? – Дедушка Рэя высоко поднимает седые лохматые брови. – Далеко… И как там… Есть кто… остался?

– В убежищах, – отвечаю я.

– Это хорошо, это хорошо, – отвечает дедушка. – А вот тут мы живём.

Посреди леса на возвышенности стоит очень странный дом. Кажется, что его смастерил из конструктора детсадовец – одна стена выше другой, крыша несимметричная. А главное – в нём почти нет стен, он как будто весь состоит из огромных окон от пола до потолка.

– Как из фантастического фильма, – говорит Белая.

– Это летний дом известного художника Гиро Лауро, – отвечает дедушка Рэя и распрямляется прямо на глазах. – Построен в прошлом веке по проекту самого художника, который хотел сбежать от суеты города…

– Дед, – перебивает его Рэй. – Может, потом проведёшь экскурсию?

– Точно, точно, – вспоминает дедушка Роберт и зовёт нас за собой в дом.

Мы поднимаемся по лестнице и оказываемся в просторном холле. Вместо вешалок по две стороны от двери висят здоровые оленьи рога. С потолка свешиваются два светильника, состоящие из кучи разноцветных стеклянных капель. Я вдруг думаю – это не может быть по-настоящему. Наверно, это сон. Или я надышалась дыма и умираю где-то в горящем доме. Может, мы с Белой так и не выбрались из того здания.

– Так, сейчас организую обед, – суетится дедушка Роберт.

– Дед, – говорит Рэй. – Им бы переодеться, помыться.

Я чувствую, как краснею, и хочу провалиться под землю.

– Точно! – дедушка Роберт хлопает себя по лбу. – Сейчас, сейчас. Ну-ка, Рэй, достань там в шкафу какую-нибудь одежду. У нас только это, душ летний. Но вода уже нагрелась.

Пока Рэй ищет одежду, дедушка Роберт усаживает нас в комнате с высоким потолком. Везде на стенах – картины. Они странные какие-то. Точнее… Вроде ничего такого. Лес, озеро, море, город. Но как будто хотели сфотографировать с телефона, но не настроили резкость.

– Это ведь та самая картина? «Последний закат»? – спрашивает Белая.

– Да! – дедушка Рэя меняется в лице. – Ты знаешь эту картину!

На большом полотне, куда смотрит Белая, изображено размытое красное пятно на размытом голубом фоне.

– Моя мама любит живопись. Мы видели эту картину на выставке.

– О! – ещё больше оживляется дедушка Роберт. – На самом деле вы видели другую картину! Потому что их две! Это картины-близнецы. Гиро нарисовал сначала одну картину, но понял, что выбрал не тот оттенок. Что в закате должно быть больше рубиново-красного. И тогда он написал ещё одну. Это она. Это – настоящий «Последний закат».

– А почему – последний? – спрашиваю я.

– Гиро был серьёзно болен, – отвечает дедушка Роберт. – Это его последняя картина. И лучшая, как он считал.

– Как будто город горит под Пожирающим.

– Я тоже об этом много раз думал. Будто он что-то знал.

Огромные окна комнаты выходят на балкон. Дедушка Роберт ловит мой взгляд и машет рукой, зовёт меня туда за собой. Балкон достаточно большой, а внизу – обрыв метров на пять и река.

– Он любил писать здесь.

– Дед, – раздаётся у меня за спиной голос Рэя. – Хватит пытать гостей.

Он протягивает нам по чистой футболке и шортам.

– Что нашёл, – говорит он.

Я моюсь первая. Как это прекрасно – просто помыться! Не чувствовать запах гари, отмыться от сажи. А одеться в чистую одежду… Мне достались красная футболка с баскетбольным мячом и спортивные шорты. Футболка мне великовата.

Мне не хочется возвращаться в дом одной, и я сажусь на камень и жду Белую. Солнце пятнами падает на траву сквозь деревья, ветер пахнет водой. На травинку рядом со мной садится ярко-жёлтая бабочка.

– А тебе идёт быть чистой. – От неожиданности я вздрагиваю. Рэй стоит на тропе. – Моя любимая футболка, кстати.

– Это честь для меня.

– А ты чего такая колючая? А, Нола?

– Родилась такая.

– Не. Это ты на меня взъелась. С подругой-то нормально общаешься.

– Мы не подруги.

– Да? Поссорились? Бывает. Мы с лучшим другом дрались даже несколько раз. По-настоящему. Не знаю, ушёл он из Каиты или нет. Надеюсь, что ушёл. Хочешь, прогуляемся?

– Ну…

Вообще-то я не против пройтись по острову. Ну и что, что с Рэем. В конце концов, он действительно не сделал мне ничего плохого. Да, бесит его манера общаться. Но в целом-то он даже… ну… не урод какой-то. Вроде адекватный.

– Что с ногой? – спрашивает Рэй.

В шортах хорошо виден заживающий ожог.

– Обожглась.

– Пожирающий, да? – лицо Рэя становится серьёзным.

– Случайно вышло…

– Опа-па, – перебивает меня Рэй и восхищённо смотрит назад.

А там – Белая. Она подвязала большую чёрную футболку на талии, а длинные белые волосы локонами падают ей на плечи.

– А тебя и не узнать, – говорит Рэй.

– Ага, – улыбается Белая.

Стоят, смотрят друг на друга. Я первой нарушаю молчание:

– Может, пойдём уже, а?

– Да, дедушка ждёт, – отвечает Белая.

– А как же прогулка, Нола? – Я уже прошла вперёд на несколько метров, так что фраза Рэя прилетает мне в спину.

– Обойдусь, – отвечаю я.

На ужин – рыбный суп с сухарями, чай, клубничное варенье. Кухня в этом странном доме вполне обычная, только стол большой и резной, весь в каких-то узорах.

– Вы уж простите, – дедушка Роберт виновато изгибает лохматые брови. – У нас особо ничего нет. Кое-что из запасов, да. И своё, из сада да из озера. Рыбачим тут с Рэем.

– Вы здесь давно живёте? – спрашивает Белая.

– Давно, как на пенсию ушёл, – отвечает дедушка Роберт. – Раньше-то в музее работал. А потом – здесь. Смотрю за домом, экскурсии встречаю. С мая по октябрь в основном, потом погода подводит. Когда дожди, река неспокойная. Характерная она, да. Вот так и живу тут. Раньше раз в неделю катер приплывал. Продукты привозил, и вообще. А теперь… Я всё надеюсь – выжил ли там кто. Рэй ходит иногда, проверяет. Никого нет. Но теперь есть вы!

Дедушка Роберт широко улыбается, глядя на Белую и только потом, ненадолго, на меня.

– Ну, вы ешьте, ешьте, не отвлекайтесь на старика.

Белая расспрашивает дедушку Роберта про остров, про дом, и он так увлекается, что, кажется, и не замечает, что мы с Рэем ещё в комнате. Я бы и не против уйти, но не знаю куда. Я поворачиваюсь к Рэю – может, он догадается по моему виду? Но Рэй в этот момент смотрит на Белую. Да уж, кто бы мог подумать. Белая – прямо душа компании.

Наконец я говорю:

– Спасибо за вкусный обед.

– Пожалуйста, пожалуйста, – на секунду поворачивается ко мне дедушка Роберт, а потом снова возвращается к рассказу о том, как тот художник сначала распрыскивал краски по холсту, а потом смешивал их, пока не добивался «живого» оттенка.

Тогда я буравлю взглядом Белую – ты ещё помнишь о моём существовании? Но Белая вся – внимание, слушает про художника. Тут я встаю из-за стола и выхожу через приоткрытую стеклянную дверь в сад. Прогуляться после еды, почему бы и нет.

В саду растёт несколько яблонь и, кажется, абрикос. Ещё стоит лавочка с видом на реку и город. Наверно, здесь любили фоткаться туристы. Я слышу шаги и вижу Рэя, который спускается ко мне.

– Спасти от одиночества? – щурится он.

– Тебе и там неплохо.

Он слегка наклоняет голову и смотрит на меня с улыбкой.

– Пойдём, покажу тебе остров.

Мы идём по протоптанной дорожке у края воды.

– Как так получилось? – спрашивает он.

– Что именно? Что я всё-таки пошла с тобой?

– Кусачая какая, – он улыбается всё той же противной хитрой улыбкой. – Я про вас с Айдой. Думаешь, я не заметил по её волосам? Как вы сошлись?

– А тебя, смотрю, не смущает, что она из тех, – говорю я вместо ответа.

– Честно? Плевать, – он пожимает плечами. – Каита дальше от границы, у нас не так, как у вас. И вообще. Слишком мало живых, чтобы делить на правильных и неправильных.

– Надо было выжить, – отвечаю я после паузы. – Вот и сошлись.

Мне не хочется рассказывать ему все подробности. Я взвешиваю, сказать ли ему про наши планы. Решаю, что можно в общих чертах.

– И ещё она знает, как выйти к людям.

– Да? – от удивления Рэй даже останавливается.

– Примерно. Надо идти к морю.

– Очень чёткий план, – на лицо Рэя, ставшее на мгновение серьёзным, возвращается усмешка.

– У неё отец работал в правительстве, – вру я. – И он ей рассказал. В общем, она знает.

– А. Понятно.

Мы некоторое время идём молча. Рэй смотрит под ноги и задумчиво кусает нижнюю губу.

– И что, прям точная информация?

– Пока не подводила.

По нему видно, о чём он думает – для него это шанс найти родителей, друзей. Через некоторое время Рэй говорит:

– А нам с дедом и тут неплохо. Если кто-то выжил, нас рано или поздно найдут.

А потом добавляет (с улыбочкой, конечно):

– Хотела, чтобы я с тобой пошёл?

– Вот ещё.

Остров оказывается не очень большим – мы обходим его практически целиком минут за сорок. Лес прогрелся за день, и сейчас воздух тёплый, золотистый, пропитанный запахами травы и цветов.

– Искупаемся? – спрашивает Рэй.

Мы как раз подошли к деревянному пирсу.

– У меня купальника нет.

– Да ладно, я отвернусь.

И, не дожидаясь ответа, выходит на пирс, стягивает с себя футболку и шорты. От неожиданности я застываю. Смотрю на его загорелую голую спину – худую, но всю в мышцах, с красным родимым пятном на лопатке. Рэй внезапно поворачивается ко мне:

– Я вообще-то скромный, ты меня смущаешь, когда так пялишься.

И я, как дура, опускаю глаза в землю. А он смеётся! Вот нахал!

– Знаешь что? – злюсь я и, быстро оказавшись рядом, ударяю его кулаком в грудь. – Ты не имеешь права! Вести себя так!

Я снова ударяю его в грудь, а он пытается поймать мои руки и ржёт. И это злит меня ещё больше!

– Ты вообще! Знаешь – кто!

– Кто? – он аж сгибается пополам от смеха.

Внезапно он делает шаг в сторону и обхватывает меня за плечи, а потом начинает спиной тащить к краю пирса.

– Отпусти! – ору я, но поздно.

Он падает боком и утягивает меня, и вот я уже ныряю в речную воду целиком. Я выныриваю и пытаюсь отдышаться. Я в шоке от внезапно холодной воды и от того, что сделал Рэй. Мою злость как рукой сняло. Я чувствую себя первоклашкой, над чьей ошибкой только что смеялся весь класс.

– Ты, – выдыхаю я и разворачиваюсь к берегу. – Ты дебил. Чокнутый.

– Нола! – Рэй меняется в лице. – Подожди! Да стой ты!

Он пытается схватить меня за плечо, но я его отдёргиваю.

– Стой! – Рэй становится на пути.

– Отойди!

– Нола, подожди, пожалуйста. Прости. Я не хотел тебя обидеть.

– Ага. Не хотел. Да тебе вообще всё равно!

– Мне не всё равно. Нола, – он осторожно, едва прикасаясь пальцами, берёт меня за плечи, – посмотри на меня.

Я не смотрю.

– Прости, правда.

– Проехали, – отвечаю я, всё так же не глядя на него.

– Прощаешь?

– Подумаю.

Мы идём к дому, и я оставляю за собой тонкие полоски воды, которые тут же смешиваются с пылью. Рэй пытался впихнуть мне свою сухую одежду, но я не согласилась, так что сейчас он идёт виноватый и притихший, и, честно говоря, так гораздо лучше.

Белая и дедушка Роберт перебрались на лавочку у дома.

– Нола! – подпрыгивает Белая. – Что случилось?

– Упала, – отвечаю я.

– Надо переодеться.

– Я сейчас всё принесу, – говорит Рэй и быстро уходит в дом.

Он приносит мне белую футболку и серые шорты, а мокрую одежду выжимает и развешивает на улице.

Потом нам показывают весь дом. Кроме большой комнаты с «закатом», там есть ещё одна, поменьше, тоже вся в картинах (там ещё стоит диванчик в форме ладони), а наверху – три маленькие. В одной круглый год живёт дедушка Роберт, рядом комната Рэя. Третью отдали нам. Дедушка Роберт говорит, что здесь обычно ночевали гости художника. В комнате двухъярусная кровать, столик, кресло и несколько картин, конечно же.

Рэй ведёт себя как паинька, подливает мне чай, спрашивает, не холодно ли. Только к концу вечера снова пару раз включает свои подколы. Когда темнеет, дедушка Роберт разжигает камин в большой комнате. Становится странно, красиво и как будто не по-настоящему. Отблески огня пляшут на «Последнем закате», и он выглядит как город в ту первую ночь, когда мы с мамой бежали к убежищу. Я снова думаю о маме. Она давно должна была вернуться и сейчас, наверно, с ума сходит оттого, что я пропала. Интересно, а меня искали? А может, в этот раз нашим удалось выбраться из города, и они пошли… куда? Может, уже прибыла помощь? А потом… потом мой взгляд падает на Рэя. Он сидит передо мной на полу и не видит, что я смотрю на него. А я вдруг вспоминаю тот момент на реке. То прикосновение. Господи, нашла о чём думать! И я пытаюсь выгнать эти мысли из головы. Но они никуда не уходят.

Я ложусь на второй ярус кровати, так же, как спала в моём убежище, и смотрю в потолок. Мне очень хочется поговорить, но я молчу, хотя слышу, что Белая тоже не спит. Ещё недавно мы болтали так с Ланой. А теперь я на много километров от Этры. Я перебираю в голове, с чего бы начать, но тут Белая первая подаёт голос:

– Хорошо тут, да?

– Да. Тут хорошо.

Пауза.

– Ты вроде сдружилась с этим дедушкой Робертом?

– Он такой добрый. И так интересно рассказывает. Мой папа ведь искусствовед.

– Ну и семейка у вас.

– Это да. – Я слышу, что она улыбается. – Они с мамой на благотворительном концерте познакомились. Так что я тоже люблю картины. И музыку тоже люблю.

– Понятно.

– А твой папа?

– Что – мой папа?

– Он…

– Я не знаю.

– А.

– Они с мамой не общаются. Он приезжал один раз, когда мне было лет семь, и всё. Я его толком и не помню.

– Прости.

– За что?

Снова пауза.

– Мне кажется, ты нравишься Рэю, – говорит Белая.

– Бред.

– Он на тебя так смотрит.

– Ты-то прям эксперт.

– Ну, у меня есть парень.

– У тебя?

Я даже приподнимаюсь на кровати.

– Его зовут Иво. Мы встречались недолго в лагере. Зимой. И летом договорились поехать. Ну, тогда. Когда ещё не началось.

Я пытаюсь представить Белую с парнем. И тут вспоминаю, как она распустила волосы сегодня, подвязала футболку. И как на неё посмотрел Рэй.

– Ясно, – говорю я. – Ладно, давай спать.

– Нола, – зовёт Белая.

– Ммм?

– Мы ведь всё равно дойдём до моря? Найдём других?

– Не знаю.

– Надо дойти.

– Посмотрим.

– Я говорила с дедушкой Робертом. Он сказал подождать хотя бы до конца лета, пока созреет урожай. У них сейчас мало еды, им нечего дать нам с собой.

– Нам ещё недели две идти. Нужна еда.

– Да, – отвечает Белая. – Нола?

– Ммм?

– А если по реке?

– Так будет быстрее. Но у нас нет лодки.

– А если…

– У них одна. Рэй говорил.

– Понятно. Ну ладно. Доброй ночи.

– Доброй ночи, – отвечаю я после паузы.

Дойдём ли мы до моря? Или безопаснее остаться здесь? Я мечтаю знать – как правильно поступить? Но я не знаю.

На этот раз водоворот так близко, что его зловоние проедает изнутри мои лёгкие. Небо затянули тучи чёрного паучьего цвета.

– А-айда-а, – шипят чудовища.

– Нет! – кричу я.

Я вцепляюсь руками в густую траву. Не иди, не смотри, не слушай!

– А-айда-а…

И я начинаю петь. Я не знаю, что значат эти слова, они приходят ко мне сами из глубины памяти. И рядом возникает прабабушка – маленькая, сморщенная и высохшая, как курага, с молодыми голубыми глазами. Прабабушка укачивала меня когда-то перед сном, и сейчас её голос снова звучит рядом:

– О чём поётся в этой песне? – спрашиваю я без слов.

Прабабушка улыбается глазами – «ты помнишь» – и смотрит куда-то за горизонт, куда-то сквозь тучи. Она последняя у нас в семье понимала древний язык.

Мы поём вместе, и звуки оседают на траве и на земле, как оседают хлопья первого снега, и воздух становится чистым и звенящим, и внутри наступает покой.

Я открываю глаза от внезапного хруста, и всё внутри у меня леденеет. У водоворота – волчица с раненой лапой, она опускается, чтобы глотнуть чёрной воды.

– Стой! – кричу я, но слишком поздно.

Короткий испуганный взвизг, чёрный плен. Голова на поверхности, лапы, голова. Шипят чудовища.

– Нет!

Чёрная вода-нефть, больше ничего. Сон раскалывается от моего крика. Я выпадаю в прохладное утро.

Два дня после нашего приезда на остров. В моей жизни очень много рыбы. Я помогаю Рэю ставить сети и потом доставать рыбу, чистить её, просаливать, подвешивать на улице под специальным навесом.

– Рыба полезна для мозга, – ухмыляется Рэй.

– Незаметно, – отвечаю я.

Он ведёт себя вроде как и в первый день, но что-то изменилось после нашего «купания» в реке. И я не могу понять что. По ощущениям – это как разговаривать на расстоянии нескольких метров.

Но по-настоящему меня удивляет поведение Белой. Она целыми днями пропадает на огороде или ходит по пятам за дедушкой Робертом, и мне начинает казаться, что она меня избегает. Я ставлю эксперимент – подкарауливаю её на кухне, пока дедушка Роберт выходит за мелиссой для чая.

– О, привет, – говорю я. – Не поможешь мне с рыбой?

– Я? Нет, – отвечает она, пряча глаза. – Я обещала помочь дедушке Роберту.

Белая выскальзывает в коридор, а через минуту в дверь из сада заходит дедушка Роберт с пучком мелиссы.

– А куда Айда делась? Мы же собирались чай пить.

А сегодня утром она вдруг протягивает мне свой браслет из розовых каменных бусин.

– Это тебе. За то, что вылечила меня тогда в убежище. Папин подарок.

– Ты на солнце перегрелась? Не нужен мне твой браслет. Оставь себе.

– Пожалуйста, – просит она.

– Не страдай ерундой.

Я иду умываться, а когда возвращаюсь в комнату, Белой уже нет. А браслет лежит у меня на кровати. Я засовываю его в карман и иду её искать. С чего она вдруг решила, что мне нужен её браслет? Но она куда-то смылась. Это ведь надо ещё постараться – спрятаться на небольшом острове.

В общем, я забиваю на Белую и снова иду помогать Рэю. Мне кажется, я вся пропиталась рыбным запахом. Наверно, это лучше, чем запах гари. В рыбном больше жизни.

– Будем снимать сети? – спрашиваю я.

– Позже, – отвечает Рэй. – Давай сначала наловим на обед.

Он протягивает мне старую пластиковую удочку.

– Я тут прикармливаю рыбу. На прошлой неделе вот такого сома поймал.

Он ставит руки почти на метр, и я не могу сдержать улыбку.

– Не веришь? – вскидывается он.

Я еле сдерживаюсь от смешка, и его это, похоже, по-настоящему цепляет.

– Вот сейчас посмотрим, – говорит Рэй. Он закидывает удочку, потом поворачивается ко мне: – Так и будешь стоять? Рыба сама к твоим ногам не прыгнет.

– Я ни разу не рыбачила, – нехотя признаюсь я, и теперь очередь Рэя посмеиваться надо мной.

– Какая ты неопытная, – говорит он и приподнимает правую бровь.

Чёрт, я чувствую, как краснею. Чёрт, чёрт, чёрт!

– Давай сюда удочку.

Рэй становится у меня за спиной так близко, что я ощущаю спиной его тепло. Я ничего не могу поделать со своим дыханием – как будто кто-то тарабанит в грудную клетку.

– Вот тут возьми, – он показывает пальцем.

Я берусь за удочку. Рэй вздыхает:

– Да не тут. Дай покажу.

И он придвигается вплотную, сдвигает мою ладонь и накрывает её сверху. А потом вдруг замирает и молчит. И я молчу. И я чувствую лопатками, как кто-то тоже долбится ему в грудь. И мы стоим так, наверное, вечность. И я наконец делаю глубокий вдох и выдыхаю. И прижимаюсь к Рэю спиной, а он прижимается ко мне. Он опускает голову и утыкается носом в мои волосы, а левой рукой притягивает меня за живот и укрывает собой. И мы молчим дальше. В лесу поют птицы. А мы просто стоим на берегу реки, на краю прекрасного зелёного мира.

Вдруг раздаётся громкий всплеск. Удочка Рэя дёргается вперёд и – раз! – оказывается в воде.

– Ах ты ж! – кричит Рэй и бросается в реку.

Он подныривает и успевает схватить удочку, но кто-то с той стороны точно не намерен сдаваться. Леска натягивается до предела, удочка изгибается почти пополам.

– Чтоб тебя, – сквозь зубы давит Рэй, но удочку не отпускает. Он тянет медленно, выигрывает сантиметр за сантиметром. – Ну, давай.

Наконец в воде показывается что-то тёмное. Рэй всё тянет и тянет, пока уродливая рыбина с овальной пастью не оказывается на берегу.

– Видела, а? – улыбается он. – А ты не верила! Смотри, какая зверюга.

Рыба и вправду большая, не метр, конечно, но размером с кошку, это точно.

– На тебя похожа, – говорит он и смотрит на меня прищурившись.

Мне впервые не хочется его долбануть как следует.

– Надо её в дом отнести, – говорит Рэй. Рыбина прыгает по траве, на её тёмную кожу налипают сухие травинки. – Подожди здесь, я быстро.

– Ладно.

Рэй ловко подхватывает рыбу и поворачивается в сторону дома. Я засовываю руку в карман, как будто могу спрятать там ощущение от его руки, не дать ему раствориться в воздухе. И нащупываю что-то холодное. Браслет.

– Рэй! – окликаю я.

– Да, Нола? – отвечает он с улыбкой.

– Ты случайно не видел Бе… Айду?

– Она про лодку спрашивала.

Он смотрит на меня так…

– Айда хотела там порыбачить.

И он уходит, а я провожаю его спину. Я пытаюсь сохранить это ощущение – когда он был рядом. Но что-то ускользнуло. Браслет. Браслет у меня в руке, он всё портит. И лодка. Зачем Белой рыбачить? С чего бы это?

Можно забить на Белую и остаться здесь. Делать нечего – бегать за ней по острову. Но я всё-таки разворачиваюсь и иду к песчаному пляжу. Мне наплевать на Белую. Мне просто нужно избавиться от этого чувства – оно липнет ко мне, как мерзкая водоросль. Я только удостоверюсь, что всё нормально, вот и всё. С чего я вообще дёргаюсь? Но незаметно для себя я перехожу на медленный бег и под конец уже несусь на полной скорости. Не знаю, что на меня нашло. Хотя нет, знаю. Только бы ошибиться! Это не из-за Белой. Из-за лодки. Единственная лодка. Единственная связь с «землёй». Белая, она ведь не совсем дура? Она ведь не умеет плавать! Что-то там ей нашептали? Что она придумала?

Я вылетаю из-за поворота, дыхание сбилось. Сейчас увижу её. Отдам дурацкий браслет. Сейчас… Чёрт! Чёрт, чёрт, чёрт! Дура! Нет лодки! Уплыла! Дура! И вдруг… Там! Лодка! Недалеко. Пытается грести. Бьёт вёслами.

– Эй! – кричу я. – Стой!

Нет времени думать. До лодки метров сорок. Если плыть на спине… Скидываю кроссовки, и в воду! Как холодно! На спину, сразу на спину. Получается быстро. Тут же понимаю – в одежде тяжелее. Но нет времени. Я переворачиваюсь. Лодка уже близко!

– Нола! – кричит Белая.

В глазах ужас. Она не гребёт, но лодку несёт течением. Как будто под водой работает гигантский фен. Я отклонилась, пока плыла на спине. И сейчас мне надо левее. Я гребу в сторону, изо всех сил, но течение меня не пускает. Одежда такая тяжёлая. Лодка близко. Нет сил. Ещё немного. Давай, Нола. Белая кричит. Немного. Ещё. Резкая боль. Нога. Под воду. Выныриваю. Нога каменная. Судорога. Так близко. Тянет весло. Чуть-чуть. Тянись, Нола! Весло падает. Господи! Тянет второе весло! Ну же, чуть-чуть! Нет сил. Не дотянусь!

– Айда!

Прыгает в воду. Рукой за край. Весло. Хватаюсь. Ползи, Нола, ползи. Весло падает. Рукой. За борт. Нет сил. Толкает. Рывок. Толкает. Внутри. Внутри! Айда! Где Айда? Подтягивается. Падает.

– Нола, ты как? Нола!

Нет сил.

– Судорога? Нога?

Гнёт стопу. Вперёд. Назад. Вперёд. Отпускает. Судорога отпускает. Растирает ладонями.

– Сейчас, сейчас, будет легче.

Айда права. Становится легче.

– Ты как? – Айда повисла над самым моим лицом.

Я киваю. Она выдыхает.

– Зачем ты поплыла? Ты же могла утонуть!

– А зачем ты ушла одна? – выдавливаю я. – Зачем вылезла за борт? Ты не умеешь плавать!

– Я видела, как… не важно, – говорит она. – Всё будет хорошо.

Я киваю.

Лодка слишком далеко. Мы потеряли оба весла. Нас несёт течением. Мои вещи остались там, еды нет. Да, всё будет хорошо. Конечно, всё будет хорошо.

Я наконец нахожу в себе силы стянуть мокрую одежду. Когда я снимаю шорты, на дно лодки падает что-то твёрдое. Нащупываю рукой каменный браслет и молча протягиваю его Айде.

Она качает головой:

– Это подарок. Теперь он твой.

Айда всё-таки взяла немного еды. Сушёную рыбу, пять маленьких морковок, стакан клубники. Сколько мы протянем? Река становится шире, течение – сильнее. Наверно, я могла бы доплыть до берега, будь у меня больше еды. И если бы не нога. Когда я залезала в лодку, я содрала корку на ожоге. Нога ноет. Похоже, попало что-то из воды.

Ночью мы спим вместе в спальном мешке, днём прячемся под ним от солнца. Айда рассказывает про разные выставки, куда они ездили с отцом, про города. Мы с мамой никогда не выезжали дальше пригорода Этры. Айда, оказывается, объездила полмира. Её рассказы отвлекают от постоянного голода и ноющей боли в ноге.

А ещё мы поём. Есть несколько песен, которые мы обе знаем наизусть. Айда поёт лучше, чем я. От этого пения ненадолго становится легче. Иногда Айда поёт сама на их древнем языке. Песне она научилась от прабабушки, и слова в ней похожи на случайный набор звуков. Энда мааа, эи мааа, дарийя… ну и дальше в таком духе. Не знаю почему, но слова звучат будто из глубины земли, из глубины времени. Как будто отражаются от сводов огромной пещеры.

– О чём эта песня? – спрашиваю я.

– Я не помню точный перевод, прабабушка давно умерла. Мне лет пять было. Но смысл такой – один человек замерзал в степи и вдруг увидел горящее дерево, в которое ударила молния. Он разрезал свою грудную клетку и вставил внутрь горящую ветку. И это ветка согревала его, пока он искал дорогу домой. А потом он пришёл к людям. И все стали раздувать его пламя. Оно разгоралось всё сильнее, а потом разгорелось слишком сильно, и огонь сжёг его сердце.

– Супер, – говорю я. – Супер тупо.

– Почему?

– А нельзя было просто погреться у костра и сделать потом факел?

С каждым днём сил всё меньше, уже не хочется петь. Болит нога. Большую часть времени мы просто лежим на дне лодки. Интересно, что подумал Рэй? Он искал меня? Мне даже кажется, что я слышу его голос вдалеке. И голос мамы. Айда постоянно что-то шепчет. Наверно, говорит с отцом. Сколько мы плывём? Неделю? Месяц? Много лет?

Когда я открываю в очередной раз глаза, небо висит над нами серыми клочьями. Лодку болтает в воде, река почти чёрная.

– Если лодку перевернёт, – говорю я, – постарайся ухватиться за борт.

– Мы не утонем, – говорит Айда, но я вижу, что она боится. – Папа бы сказал.

– Просто постарайся ухватиться, – повторяю я.

Дождь начинается в мгновение и бьёт по косой. Мы прижимаемся друг к другу и укрываемся спальным мешком, но это бесполезно, от воды не спастись. Она везде – за бортом, в лодке, в воздухе, в каждом квадратном миллиметре одежды. Дождь льёт так плотно, что трудно дышать. Айда что-то кричит, я не слышу. Ревёт ветер. Меня охватывает ужас – я захлебнусь дождём! Айда вжимается в моё плечо. Её длинные волосы прилипли к спине, и я заставляю себя думать только о её волосах. Смотри на волосы, просто смотри на волосы. Мне в голову приходят слова из песни, которую она пела, и я повторяю их по кругу, раз за разом. Энда ма, эи ма. Медленно страх отступает. Приходит странный молчаливый покой. Я закрываю глаза.

– Нола, – взволнованный голос Айды.

Не хочу возвращаться.

– Нола, проснись, – Айда трясёт меня за плечо. – Нола!

Я нехотя открываю глаза. Дождь закончился, небо бледно-серое. Лодка не движется.

– Нола, смотри!

Я с трудом поднимаю твёрдое уставшее тело и… У меня перехватывает дыхание.

Море.

Огромное голубое море.

Бескрайнее. Невероятное. Такое красивое, что я на несколько секунд забываю вообще обо всём. Мелкие волны с белыми барашками накатывают на песчаный пляж. Воздух влажный, и немного пахнет рыбой. В месте, где впадает река, на воде буро-рыжая заплатка.

– Нола, мы добрались! – У Айды в глазах слёзы. – Мы добрались!

Мы добрались… Верила ли я в это по-настоящему?

Мы идём по песку. Там, дальше, виднеется чёрный сгоревший город. Пожирающего не видно, но вдалеке поднимается дымок. Значит, не ушёл. Берег огорожен защитой из бетонных шипов.

– Порт? – спрашивает Айда.

– Похоже.

Я пытаюсь вспомнить карту. Река, порт…

– Мне кажется, это Каита, – говорю я, и последнее слово колет меня как иголкой.

Здесь когда-то жил Рэй.

– Нам нужна еда, – говорю я.

Мы идём к городу, и при каждом шаге я чувствую тупую изводящую боль в ноге. В обгоревших кафешках и небольшом супермаркете пусто, все припасы сгорели. Мы проходим дальше – там начинается жилой квартал.

– Смотри! – Айда показывает на обгоревший знак убежища.

Точно! Как я об этом не подумала! Каита – большой город, здесь должно быть несколько убежищ! Здесь могут быть выжившие! Мы спешим туда. Нас ждёт разочарование. Вход перегорожен стволом огромного упавшего дерева. Айда подлезает под деревом, пытается открыть дверь. Потом стучит.

– Никого, – говорит она.

Идём дальше.

– Ты сказала, что мы найдём помощь, – говорю я. – На море. Надо только дойти до моря.

Айда кивает.

– Да, папа так сказал.

– А если здесь никого нет? Если нет помощи?

– Почему? – удивляется Айда.

– Действительно. Нет причин сомневаться.

– Всё будет хорошо, Нола.

Мы доходим до здания, похожего на гипермаркет. Горел он сильно, тут нечего ловить. Вдруг я замечаю рядом грузовик. Ему тоже досталось, но так, сверху. Он похож на те, что привозят продукты. Мы с трудом открываем дверь, и я подсаживаю Айду. Слышу изнутри её разочарованный вздох.

– Что там?

– Напитки, – отвечает Айда. – Бутылки оплавились, когда горел кузов.

Вторая неудача за последние полчаса. День обещает быть отличным.

– Хотя подожди, – говорит Айда.

Я слышу, как она пробирается вглубь, потом что-то падает, и она ойкает.

– Ты там как?

– Нормально, – доносится её голос из глубины. – Я, кажется, что-то нашла.

Через несколько минут Айда вылезает и подаёт мне пять металлических банок.

– Там большая часть банок взорвалась, – говорит она.

Мы вскрываем банку ножом, и – о, чудо! Это тушёнка!

– Стой! – Айда хватает мою кисть. – По маленькому кусочку! Жирная! Плохо будет!

Я откидываю её руку.

– Нола, поверь! Позже съедим ещё.

– Можно я сама решу?

Съедаю больше половины. Как прекрасно есть! Не проходит и минуты, как меня выворачивает прямо у грузовика. Ощущение, что вместе с желудком.

– Она просто очень жирная, – говорит Айда, как будто оправдывается.

Она ещё раз осматривает машину, но в итоге находит только четыре уцелевшие банки. Нам всё-таки, похоже, придётся залезть в гипермаркет – нужен чайник или котелок. Айда, конечно, не додумалась взять.

Пытаюсь вспомнить, где тут секция «Всё для дома». Около маминой работы был такой же гипермаркет – это была самая крупная сеть в стране. Вспоминаю, что справа, сбоку. Я захожу через окно, осторожно ступая на осколки, обхожу стеллаж. Вдруг оступаюсь и чуть не падаю, хватаюсь одной рукой за полку. Раздаётся скрежет, а потом я, как в замедленной съёмке, вижу падающий стеллаж и следом – какую-то балку. Прибегает Айда, она всё повторяет: «Нола, ты в порядке, Нола?»

– Норм, – отвечаю я.

Балка обрушилась в полуметре от меня.

– Пойдём-ка отсюда, – говорю я.

В итоге находим в одном из киосков в порту несколько металлических прямоугольных контейнеров. Из таких обычно набирают мороженое для рожков.

– Мне всегда нравилось шоколадное, – говорю я.

– А мне – фисташка, – отвечает Айда.

Мы разводим костёр на берегу моря и вываливаем в воду банку тушёнки. На этот раз всё проходит отлично, я чувствую, как по телу расходятся волны приятного расслабляющего тепла. Если бы не нога, было бы вообще прекрасно. Я выпиваю обезболивающее из рюкзака Айды. Осталось ещё две таблетки.

– Может, нам подумать над планом? – спрашиваю я. – Например, обойти город. Осмотреть убежища.

Айда качает головой и улыбается.

– Не нужно.

– Ну, тогда ложись быстрее и узнавай там всё.

– Хорошо.

Мы залезаем в спальный мешок. Теперь он кажется мне тесным, надо подумать над другим вариантом. А может, другого варианта и не потребуется. Может быть, скоро нас спасут.

Темнота.

Я просыпаюсь рано. Небо сегодня мутное, как будто в пыли. Напоминает картины того художника с острова, и я сразу вспоминаю Рэя. Так, ладно, сейчас надо думать о другом. Ведь если спасёмся мы, то спасётся и Рэй.

Айда уже не спит, она сидит на берегу и смотрит на волны.

– Ну что? – спрашиваю я и плюхаюсь рядом. Действие обезболивающего заканчивается, и нога отдаёт неприятным гулом.

– Что? – повторяет Айда, глядя куда-то вдаль.

– Что – что? – злюсь я. – Куда нам идти? Что тебе сказали?

– Я не знаю.

– В смысле – ты не знаешь?

Меня начинает здорово подбешивать этот тупой разговор. А ещё меня напрягает Айда. Её странный взгляд.

– Я не знаю, что нам делать, – отвечает она.

Ну, хватит с меня! Ты хоть посмотри в мою сторону! Я как следует толкаю её в плечо. Она поворачивается на меня удивлённо, как будто только заметила моё присутствие.

– Айда, – говорю я чётко и громко, глядя ей в глаза. – Что сказал тебе отец?

– Ничего, – шепчет она, и по её щекам вдруг катятся слёзы. – Ничего.

– Эй! – Её слёзы мгновенно выбивают меня из колеи. – Ты чего расклеилась? Ну поспишь ещё, тоже мне трагедия.

Она качает головой.

– Он ушёл. Его нет, Нола. Папа ушёл.

– Ну… понятно, что ушёл, в жизни всякое бывает…

– Совсем, – снова шепчет она. – Его нет. Больше нет рядом. Я его чувствовала. Всегда. Но теперь его нет.

Она закрывает глаза и продолжает беззвучно плакать. Я сижу рядом и смотрю в песок. Честно говоря, я вообще не представляю, что теперь делать. Поворачиваюсь на Айду – она опустила голову на колени и вздрагивает от рыданий, но всё так же молча. Это невыносимо. Лучше бы кричала и истерила.

Я грею еду – от этого сейчас точно больше пользы. Съедаю свою половину «супа» и иду искупнуться. Когда возвращаюсь, Айда сидит, опустив голову, на поверхности «супа» плавают кляксы застывшего жира.

– Ты бы поела, – говорю я.

– Не хочу, – отвечает она, не поднимая головы.

Я решаю пока наведаться в город и поискать больницу или убежище. Мне надо срочно что-то делать с ногой. Это покраснение вокруг, это очень нехорошо. Нужно обработать рану, а в идеале – найти антибиотики. И обезболивающие заканчиваются.

Как назло, на пути не встречается ничего похожего. Дорогие дома, отели, сквер с мраморным фонтаном. Всё чёрное и безжизненное. Я думаю об Айде. Что будет теперь с нами, если её отец действительно ушёл? Логичнее всего вернуться на остров или в Этру. Ага, вернуться. Ха-ха. Без еды. С больной ногой. С Айдой, которая не видит ничего вокруг.

И вообще – она меня пугает. Что я буду делать, если Айда не захочет бороться дальше? Пожалуй, не стоит оставлять её надолго одну, мало ли что взбредёт ей в голову.

Я поворачиваю на бывшем перекрёстке и иду к берегу по параллельной улице. Наверно, это был богатый квартал – по обе стороны двухэтажные коттеджи с кирпичными заборами. Перед одним из домов – сгоревший кабриолет. Его хозяин по-любому уплыл отсюда на собственной яхте.

Я застаю Айду в той же позе на берегу, еда не тронута.

– Я обошла ближайший квартал и не нашла убежище, – докладываю я. – Значит, должно быть в другой стороне. Я надеюсь, что там будут антибиотики.

Айда кивает.

– Ты вообще слышала, что я сказала?

– А? – она наконец фокусирует на мне взгляд. Глаза у неё опухшие.

– Убежище, говорю! В той стороне должно быть убежище! Мне нужны антибиотики!

– Да, – кивает она. – Убежище.

– Да очнись ты уже! – не выдерживаю я.

Мне хочется ударить её. Ударить от своего бессилия. Она смотрит сквозь меня своими голубыми глазами.

– Никогда, Нола. Знаешь, что на самом деле значит «никогда»?

– Я знаю, что такое «сейчас». Ты не можешь просто сидеть здесь!

– Он ушёл, Нола.

– И ты долго так не протянешь! Хочешь поскорее встретиться с отцом? Валяй!

Она смотрит на меня удивлённо, как будто видит в первый раз. На секунду мне кажется, что в её взгляде мелькает что-то знакомое от прежней Айды. Но потом она просто пожимает плечами и снова разворачивается к морю.

Чтоб тебя! Я со всей силы пинаю песок, и он взмывает вверх жёлтым пыльным фонтаном. Ну и сиди тут, а я сдаваться не собираюсь. Я подогреваю последнюю банку тушёнки. Сначала думаю – половину, но потом всё-таки грею и для Айды.

– Хоть что-то поешь, – говорю я и оставляю рядом с ней контейнер.

В спину раздаётся тихое «спасибо».

Я планирую обойти ещё один квартал до вечера, но тело быстро подводит. Накатывает такая усталость, что уже на середине обратного пути я начинаю сомневаться – смогу ли я вообще дойти до берега? Наконец показывается порт, я собираю волю в кулак, тащусь к пляжу. И тут у меня внутри всё замирает. Айды нет. На месте, где она сидела, стоит оставленный мною металлический контейнер, но Айды нет. Меня бросает в жар. Я забываю про усталость и боль в ноге и мчусь к морю. Она не могла! Она бы так не поступила со мной!

– Айда!

Шумят в ответ волны.

– Айда! Айда!!!

Небо на горизонте затянуто серым.

– Айда!

Волны бьют о песок, я подбегаю к кромке воды, вглядываюсь в воду. Айда, ты не могла! Вдруг вижу что-то на поверхности воды, что-то чёрное. Чёрная футболка…

– Айда!!!

Скидываю обувь, бросаюсь в воду, поскальзываюсь, ухожу под воду с головой. Выныриваю и тут же получаю волной в лицо. Фыркаю, смотрю по сторонам. Где, где, где? Там! Я плыву так быстро, как могу. Волны тормозят меня, не пускают вперёд, и я теряю драгоценные секунды. Наконец близко… Ещё… На воде качается чёрный обломок катера.

Я из последних сил выползаю на песок. Я очень устала. Я просто хочу домой, в нашу с мамой маленькую квартиру. Туда, где ничего не случилось. Где плетётся по стене дикий виноград. Нет. На самом деле я ничего не хочу. Я ничего больше не хочу. Всё. С меня хватит. С меня хватит. Я закрываю глаза.

Не могу понять, какое сейчас время суток. Темнеет? Или, наоборот, светлеет? Горит костёр. Я в спальнике. Пытаюсь встать, но чувствую такую слабость, что ложусь обратно. Ноет каждая клеточка тела. И ещё ужасно хочется пить. Вдруг вижу рядом с собой кружку с водой. Хватаю и выпиваю залпом. Подкруживает. На лбу испарина. От смены положения нога отдаёт плохой глубокой болью.

Я засыпаю, и, когда снова открываю глаза, ярко светит солнце. Жарко. Расстёгиваю спальник. Кажется, поднимается температура. Вылезаю из спальника, заставляю себя сесть. Нога выглядит плохо, в месте, где содрана корка, гноится.

Замечаю рядом с собой открытую банку рыбных консервов и сухари. Аппетита нет, но я заставляю себя съесть несколько сухарей. Снова ложусь спать, и, когда просыпаюсь, свет солнца мягкий. Значит, уже вечер. По-прежнему нет сил. Но нога болит чуть меньше.

Слышу тихие шаги за спиной, а потом кто-то осторожно гладит меня по голове.

– Ты не спишь?

Не знаю почему, но я не отвечаю.

– Нола?

Айда садится рядом на песок и продолжает гладить меня по волосам.

– Я обработала тебе ногу днём, надо обработать ещё.

– Хорошо.

– Я нашла убежище. Ты была права, оно в другом квартале. Но оно заброшенное, люди ушли. Там было немного еды и антисептик. Но не было антибиотиков. Но знаешь что? – Айда садится передо мной на колени. – Ты не переживай, хорошо? Я найду другие убежища, они должны быть тут. И там точно будут лекарства. Ты не бойся, ладно? Хорошо, Нола?

Она смотрит на меня с мольбой, и я слегка улыбаюсь.

– Ты меня очень испугала вчера. Но мы со всем справимся, обязательно.

– Да.

– А теперь поешь немного. Я сделала рыбный бульон.

Я киваю, а Айда добавляет после паузы:

– Прости меня.

– Ничего.

– Не только за это. Точнее… Я ведь не сказала тебе кое-что. Перед тем, как папа ушёл… Помнишь наш разговор в доме с пианино? Ты спрашивала, можно ли узнать о других людях?

Я физически чувствую, как время остановилось. Замерло и повисло надо мной. Готовое раздавить своей тяжестью, как только я услышу страшные слова.

– Он не видел её там, – говорит Айда. – Не видел там твою маму.

– Это…

– То есть я не знаю точно, – перебивает она. – Но наверно… Надо было сказать…

– Спасибо, – говорю я. – Спасибо. Спасибо, Айда.

Айда подогревает мне рыбный бульон, и я выпиваю полкружки. Потом она обрабатывает мне ногу. Она старается заполнить словами каждую секунду и пытается выглядеть очень бодрой.

После дневного сна я долго не могу уснуть ночью. Просто лежу и смотрю на море и звёзды. Айда тоже ворочается.

– Я видела Пожирающего, – вдруг говорит она. – Он уходит из города.

Утром я просыпаюсь совсем разбитой. Держится температура. Айда оставляет рядом со спальником кружку с водой и закидывает рюкзак на плечи.

– Я ещё раз схожу в убежище. Снова поищу лекарства. Приготовлю нам место, надо перенести тебя туда.

– Не уходи, – вырывается у меня. – Не оставляй меня.

К горлу подкатывает ком.

– Я быстро, – отвечает она и уходит.

А у меня опять море, небо, море. Я вдруг чётко понимаю, что останусь здесь навсегда. Последнее, что я увижу, будет море. Слёзы катятся сами собой, и после мне становится немного легче. Я задрёмываю, а когда просыпаюсь, слышу шаги Айды по песку.

– Как дела? – спрашиваю я, не поворачиваясь.

Шаги замирают, но Айда молчит. Тогда я приподнимаюсь на локтях.

Передо мной стоит мужчина. На нём джинсовые шорты и футболка, а из-под кепки торчат кудрявые рыжие волосы. Мы таращимся друг на друга. Вдруг мужчину как будто снимают с паузы, он бросается ко мне и становится рядом на колени, а потом начинает что-то очень быстро говорить на незнакомом языке. Мужчина взволнован и пытается что-то объяснить жестами, но я не понимаю ни слова. И тут я слышу в его речи «Каита».

– Каита, – повторяет он и машет рукой на сгоревший город, а потом смотрит на меня.

– Нет, – я качаю головой. – Этра. Этра.

Мужчина волнуется ещё больше и показывает мне жестом – жди, жди, а потом срывается с места и бежит, буксуя, по песку и что-то кричит.

Я слишком поздно понимаю, что он уходит. Я пытаюсь выбраться из спальника и кричу «стой!», но мужчина уже скрылся из виду.

– Стой! – снова кричу я.

Тишина.

И тут он возвращается, а за ним – молодая женщина с длинными тёмными волосами. При виде меня она ускоряется и бежит, поскальзываясь, по песку.

– Ты меня понимаешь? – спрашивает она, приземлившись рядом. – Понимаешь?

У неё красивые глаза и чёрные ресницы.

– Да, – отвечаю я.

– Ты из Этры?

– Да.

– Значит, там есть люди, в Этре? Есть выжившие?

– Есть. Несколько сотен. Может, больше.

– О господи, – шепчет женщина и начинает плакать. – О господи.

Потом она быстро смахивает слёзы и спрашивает:

– Может быть, ты видела мужчину? Пожилого. Он косит на правый глаз.

Куклы дяди Дора! Куклы с длинными волосами и ресницами!

– Вы Изольда! – доходит до меня. – Вы дочь дяди Дора!

– Он жив? – шепчет она.

Я киваю. Изольда закрывает лицо руками, плачет и одновременно смеётся. Мужчина спрашивает её о чём-то, и она отвечает на его языке, и он тоже смеётся и обнимает её. Потом она резко вытирает слёзы:

– О господи, прости. Ты, наверно… Сейчас. Тебе нужна помощь. Ты… У тебя больной вид. Тебе нужен врач. Срочно. У нас на корабле есть врач. Ты можешь идти?

Я пытаюсь встать, но она усаживает меня обратно.

– Сиди здесь, не двигайся. Сейчас.

Она говорит что-то мужчине, и он обходит меня и помогает мне встать, поддерживая под плечо.

– Подождите, – говорю я. – Нельзя уходить. Там Айда. Она ушла искать лекарства. Надо дождаться Айду.

– Это твоя подруга?

Я киваю.

– Не волнуйся, – говорит Изольда. – Я дождусь. Тобо пока отведёт тебя. Тебе нужно к врачу.

Тобо показывает на порт, где у чёрного обгоревшего причала стоит большая белая яхта.

– Стойте, – снова говорю я, и Тобо останавливается и вопросительно смотрит сначала на меня, потом на Изольду. – Там, откуда вы, – я поворачиваюсь к ней, – там много сгорело?

Она поджимает губы, но тут же добавляет:

– Но огонь остановили. Пожирающего смогли остановить.

– Хорошо, – отвечаю я.

– Будут ещё корабли. Мы – первые. Мы боялись, что никто не выжил.

– Хорошо, – повторяю я.

Тобо ведёт меня к яхте, а нам навстречу уже спешат четверо человек. Трое темноволосые, а у четвёртого мужчины белые как снег волосы. Белый подхватывает меня на руки и бережно несёт к судну.

Я кладу голову на грудь незнакомца, которая пахнет стиральным порошком, и смотрю на море. Море сегодня ярко-голубое и солнечное. Вдруг я замечаю вдали белую точку. Когда точка увеличивается, я понимаю, что это чайка. Настоящая живая чайка. Чайка летит над морем, потом зависает на одном месте как будто приклеенная. А потом пикирует вниз и взлетает из воды уже с рыбой в клюве. Я провожаю её взглядом до тех пор, пока меня не заносят на яхту.

Внутри ещё люди, они окружают нас, говорят все сразу. Изольда отгоняет людей, меня заносят в чистую светлую каюту. Потом я слышу, что люди что-то возбуждённо кричат, различаю в этом гомоне слова на нашем языке:

– Девочка! Там девочка!

Значит, Айда вернулась из города и её встретил Тобо. Наверняка её уже ведут на яхту. Я закрываю глаза и наконец выдыхаю. Всё будет хорошо, Нола. Теперь всё будет хорошо.

Флорентин Флауэрс – сын добропорядочных родителей родом из Норфолка. Среди недостатков его – лишь пылкое воображение и тяга к приключениям, которые, к несчастью, и сгубили его. Он мог бы быть нотариусом, а стал жертвой пиратов – отчаянных смельчаков, что любят свободу, звон монет и… книги. Капитан корабля, пленником которого оказался Флорентин, ценит хорошую историю больше, чем бутылку рома. И теперь, чтобы выжить среди морских разбойников, Флорентину придётся воссоздать затопленную библиотеку капитана Блади Б. Иными словами, написать для этого головореза заново великие шедевры литературы.

Во время пандемии писательница Ирина Лукьянова поделилась в социальной сети, что пишет фантастический рассказ о школе и любви. Фантастика в детской литературе – жанр редкий: идею подхватили другие авторы, пишущие для детей.

Сборник фантастических рассказов «Школа Шрёдингера» – о том, какими лет через сто или двести будут школа, уроки, походы, как космические полеты и технологии изменят наш быт, и будут ли в школе будущего доставать двойные листочки, забывать головы дома и терять их от любви.

Рассказы известных современных авторов детской литературы: Дины Сабитовой, Нины Дашевской, Андрея Жвалевского, Евгении Пастернак, Аси Кравченко и других.

Роме Турбину четырнадцать лет. Всё обострено, мир проходит проверку на фальшь и проваливает её. Родители, от которых не дождаться понимания. Друг, с которым все сложно. Учителя, устраивающие шум из ничего. И она, незнакомка из троллейбуса в эльфийской шапке и с сумкой с надписью «Я не Пушкин». Новый текст Евы Немеш написан ритмизованной прозой – возможно, лучшая форма для того, чтобы достучаться до 14-летних сенсоров, которым важно услышать: ты не один, и ты справишься.

Ева Немеш – трехкратный лауреат премии «Книгуру», лауреат премии «Книга года» (2023). Ритоман в стихах «Сенсор» – лауреат Национальной премии в области детской и подростковой литературы (2024).

Мирей два года подряд выигрывает в своём лицее титул королевы-страхолюдины – «Золотой Колбасы». А на третий год получает лишь бронзу – приятное поражение! Кто же победительницы? Это Хакима и Астрид – Серебряная и Золотая Колбасы соответственно. Но выясняется, что их объединяет нечто большее, чем лишний вес, – нечто такое, ради чего нужно непременно оказаться в Париже в День взятия Бастилии, ворваться на приём в Елисейский дворец и… Но обо всём по порядку!

Дорогу Королевишнам!

Клементина Бове, знакомая российскому читателю романом в стихах «Ужель та самая Татьяна?», написала дюжину книг и стала лауреатом десятка премий. «Королевишны #3колбаски» – шедевр юмора с кислинкой. Из тех книг, от которых вырастают крылья.

Серия Картина мира

«Кодзики» – один из основных памятников древнеяпонской литературы. Героический эпос, историческая хроника и мифологический свод – не просто документ времени, а свидетельство его величия.

Первый свиток «Кодзики» рассказывает о рождении богов, сотворении мира и начале Древней Японии. Мир этот еще совсем юный, а боги, что населяют его, живут отчаянно и без оглядки. Они радуются и скорбят, влюбляются и ненавидят, мстят и прощают, развязывают войны и заключают перемирия. Они так похожи на людей.

И потому, наверное, им веришь.

Серия Картина мира

«Махабхарата» – великий древнеиндийский эпос, по объему превосходящий «Илиаду» и «Одиссею». Настолько огромный, что к нему страшно подступиться, настолько масштабный, что его невозможно не заметить. Героическая поэма, мифологический свод, философский трактат и манифест – текст, в котором есть «всё на свете», источник сюжетов и источник вдохновения.

Памятник, что был возведен тысячелетия назад, и ни одно слово в котором до сих пор не поблекло.

История, старая как мир, а быть может, и старше него. А быть может, и мудрее…

Наш сайт: https://samokatbook.ru/

ИЩИТЕ НАС В СОЦСЕТЯХ:

#samokatbook

Дорогой читатель, мы хотим сделать наши электронные книги ещё лучше!

Всего за 5 минут Вы можете помочь нам в этом, ответив на вопросы здесь.