И вот – школа горела. Момент кинематографический: страшно, красиво, немного злорадно. Так ей и надо? Но больше все-таки страшно. А с нами что теперь будет?

Амир выбежал из толпы, нашел меня, злобно спросил:

– Это тоже всё по твоему плану?!

Какой-то незнакомый мне парень пытался прорваться к школе, но его не пускали. Он плакал, хватался за голову и взывал к пожарным:

– Две с половиной тысячи… Полгода копил! Все мои сотки! Там, в буфете, за пятой батареей от входа… Достаньте, я вас умоляю!

Кажется, игры закончились.

Это были нулевые. Я учился в центре Москвы, в школе имени М. В. Ломоносова, неподалеку от станции «Таганская-кольцевая». Школа стояла в окружении генеральских домов и бункера времен холодной войны, из которого давно уже сделали то ли музей, то ли ресторан. Из окон с одной стороны виднелась высотка, а с другой можно было наблюдать, как по Москве-реке ходят речные трамваи.

Несмотря на центральность, школа не была элитной. Туда набирали учеников, не считаясь с семейным достатком и происхождением. Максимум, что про Ломоносовку говорили, – «приличная школа, куда ходят приличные дети приличных родителей».

И мы все ходили в одинаково приличной черно-белой одежде. На уроках делали страшно усердные лица, по крайней мере когда учитель вдруг отрывался от книги и начинал есть нас глазами. Мы притворялись, будто всё понимаем и принимаем, не бунтовали и не возражали, даже когда учитель впадал в очевидный маразм. Себе же дороже!

После уроков (всё еще поддерживая приличный вид) брели в гардероб, снимали форму и надевали нечто бесформенное: широкие штаны и рваные джинсы, футболки с принтами рок-групп, толстовки с капюшонами, лонгсливы с нарисованными татуировками, кеды со звездами, кроссовки с тремя полосками, мартинсы и слипоны в клетку. К рюкзакам цеплялись значки, ремни щелкали огромными бляхами, кепки поворачивались плоскими козырьками вбок, кошельки крепились на цепи. Сбившись в кучки, мы шли на свободу, чаще всего в направлении футбольной коробки.

На футбольной коробке все мешались со всеми, социальные страты стирались, а мы делались неотличимы от локальной шпаны, от кадетов и от гимназистов. Нас окликали лишь на подходе: «Идут ломоносовцы! Гешу чур к нам! То́лстого на ворота давай». И мы растворялись, бросали рюкзаки на грязный асфальт, переставали быть ломоносовцами. Всегда, сколько себя помню, на коробке в теплое время года днем после школы шел матч. Пыльный, потный, травмоопасный, по дворовым понятиям, без арбитра. Поставили тебе подножку или ты сам об себя споткнулся и расфигачил колено – это решали орел или решка, камень, ножницы или бумага. Неизменно, когда возникал спорный момент, все зрители матча вставали и с жаром скандировали «Фейр-плей-фейр-плей-фейр!», не всегда понимая, что это значит.

Несколько раз я отважно заступал на коробку, но меня останавливал дворовый подонок, короткостриженый тип в адидасовских шортах и вызывающе желтой футболке под номером десять, Пеле. Он смачно харкал, чуть-чуть не попадая мне на ботинок (предупредительный выстрел), и говорил:

– Рыжие – в запасных.

В этот момент неприятное что-то распространялось по телу, дыхание уходило в живот. Я сглатывал обиду и шел наблюдать на скамью запасных, точнее на лавочку за коробкой. Вмазать бы этому Пеле как следует и, стоя над ним, воинственно крикнуть: «Ну и кто теперь запасной?!» Но так только в кино.

Лист ожидания в команду был бесконечен. Когда высовывалась из окна мать То́лстого и призывала его домой, вперед вырывался Андрюха-кадет, после него на ворота шел Картавый Диман, за ним Чупраков-младший, того сменял Леха Косарь и так далее. Я был запасным запасных, в самом конце длинной очереди. Когда я наконец получал шанс, уже начинало смеркаться, коробка не освещалась, играть было беспонт. Однажды я перестал ходить на коробку.

Шел после школы сразу домой, и мать ставила передо мной тарелку со щами. Мы садились и смотрели по телику всякую дичь. Пока Катя Пушкарева терпела унижения на работе, а няня Вика бегала за продюсером Максом, мать задавала мне одни и те же вопросы: ну что, как там в школе, что нового на уроках, проходили ли уже то-то и то-то?

Я так же монотонно ей отвечал, что школа в совершенном порядке, на уроках все исключительно старое, а то-то и то-то по-прежнему ждет меня только в следующем, одиннадцатом классе, а я в десятый, ну, если ты вдруг забыла, только что перешел.

Никто из нас друг друга не слушал. Отец смотрел в соседней комнате футбол и тоже порой имитировал любопытство: ну, как там в школе…

Школа наша была с уклоном в историю, но, как и все нормальные дети, мы не осознавали себя внутри исторического процесса и в упор не замечали причинно-следственных связей. История – это прошлое. Мы – в настоящем.

Однажды к нам приезжали с телевидения, с первого или со второго канала; хотели показать всей стране, как учатся дети в исторической школе, в историческом центре. Всех спрашивали и меня почему-то спросили: «Мальчик! А вот что для тебя история?»

Я ответил, что история – это предмет, причем вполне конкретный предмет – учебник для учащихся десятого класса. Не знаю, как там у других, а у меня история была с улыбающимся Гагариным на обложке в его стандартном оранжевом комбинезоне и со шлемом на голове. Космонавт улыбался насмешливо, вместо некоторых зубов у него зияли пустые пространства, глаза были в синяках, а из шлема торчали рога. Напрасно библиотекари пытались обелить лик орденоносца – чернила стойко держались.

Кроме пакостей на обложке, предыдущий владелец (судя по карточке, некто Ердынцев О.) назло системе среднего образования любил подчеркивать все содержание красной ручкой, мял грубо страницы, тридцать седьмую прям-таки вырвал – не нравилась ему она. Кутузову на иллюстрации пририсовал массивный елдак, Екатерине Великой выделил груди. Вот такая история досталась мне при переходе в десятый – бывшая в употреблении. Мой ответ телевидению, естественно, никуда не включили, зато показали множество пафосных и велеречивых суждений моих одноклассников: «Кто не знает прошлого, тот обречен повторять ошибки!..»

Учителей по истории у нас была вереница, в моей памяти все их уроки слиплись в один. Педагоги менялись, соперничая за титул самого строгого и самого скучного, истязая нас тестами, контрольными и сомнительной пользы домашками вроде «объяснить нравственные причины победы СССР во Второй мировой», «сделать личные выводы из Гражданской войны», «подвести итог перестройки». Китайская пытка неконструктивностью, которую, впрочем, к десятому классу воспринимаешь как кашу на завтрак: не нравится, но положено.

Некоторые мои одноклассники с виду довольно старательно черпали из истории все имена, события, даты от Крещения и до штурма Белого дома. Коля Вихрев, к примеру, мог наизусть выучить три страницы чистого текста. За пару минут проглатывал какое-нибудь Смутное время, вставал на стул и декламировал голосом Дональда Дака или Жириновского. Класс сотрясался неистовым хохотом.

Громкие происшествия и скандалы школу Ломоносова миновали. Разве что год назад грянул взрыв в кабинете химии – что-то несовместимое с водой все-таки с ней смешали. Вот было шуму и дыму! Нас эвакуировали, химичку увезли в больницу с ожогом, а больше никто и не пострадал.

И в другой раз, накануне экзамена, поступил анонимный звонок о заложенной бомбе. Такое случалось нередко; из телевизора то и дело доносились тревожные голоса о террористических захватах и контроперациях, и это неизменно вызывало ажиотаж среди учеников, давало сюжеты для новых игр, подпитывало скучающую на задних партах фантазию. Поступил звонок и к нам в школу, всех эвакуировали снова во двор, выстроили рядами, пересчитали. Милиция быстро проверила здание, ничего не нашла.

– Дуйте обратно, – разочарованно скомандовал нам физрук, бывший тогда ответственным за координацию при ЧП. И мы разочарованно вернулись к урокам, вновь потонули в рутине.

Однажды двоечник Женя, главный разносчик модных явлений, принес откуда-то сотки. Гимназисты называли их фишками, дворовые – кэпсами; игра принимала много обличий, но у нас они назывались именно «сотки». Тонкие картонные кружки, почти как монеты, но немного крупнее. Где Женя их взял, никто и не вспомнит; нам потом казалось, что сотки были всегда.

Женя обрисовал регламент: вот у тебя одна и у меня одна, и, чтоб выиграть, нужно сложить обе в стопку между большим пальцем и указательным и ударить стопкой по плоскости. Сколько перевернулось соток – столько твои. Ставить можно сколько угодно, но, как правило, берется по две или по три с человека, так, чтоб всего получалось четыре-шесть в стопке. Бьем по очереди, на цу-е-фа, и еще, и еще, пока все твои не будут мои (или наоборот).

Жениных соток было немного, штук сорок, и они разошлись за полдня, рассеялись по тускло освещенным коридорам от первого до четвертого этажа, распределились от первого до одиннадцатого класса.

И вот уже на переменах не бегали, не шумели, только напряженные камень-ножницы-бумага и стк-стк-стк по углам. Руководство школы поначалу обрадовалось порядку и не ощутило подвоха. Пожилая директриса, обожавшая за что-то латынь, при виде игравших умиленно воскликнула:

– Homo ludens!

Сотки поначалу почти нигде не продавались, это был редкий товар даже у нас, в столице, но торговцы быстро почуяли спрос и дали свое предложение. Кружочки наводнили палатки и переходы, будки с мороженым, киоски с газетами, ларьки с пивом, кассы у супермаркетов. Они паковались в зип-локи, подкладывались в упаковки из-под читосов, обменивались на крышки от пепси-колы. Казались недорогими – штука за рубль, – больше за кусочек картона не дашь. Но дальше все стало сложнее.

Сотки начали делиться по качеству: на пластик и на картон. Картонные хуже отскакивали, издавали более глухой звук при ударе, нежели пластиковые – глянцевые, с принтами поярче. Те прыгали звонко, наглядно и высоко. Таким образом, при расчете и обмене пластик котировался за два картона.

Сотки выклянчивались у родителей или выслуживались у бабушек верностью и любовью. И те и другие радовались – ведь у их чад нашлось увлечение, не связанное с наркотиками и половыми контактами, куда доступнее, чем пейджеры и тамагочи. Взрослым казалось, они понимают, чем чада заняты и как их контролировать: вот приносят из школы пятерку – вот получают десяток своих этих самых. Пожалуйста, чем бы ни тешилось.

И наметился было разрыв – иные родители, деловитее и состоятельней прочих, имели меньше возможности проводить время с отпрысками и поэтому от капризов откупались охотней. «Я с тобой в кино сегодня, к сожалению, не успеваю, только не ной, вот тебе этих самых твоих в этот раз, да побольше. Каких хочешь? С Гарри Поттером? Пожалуйста! С человеками-пауками? Дело твое! С пауэр-чем-кем?.. На здоровье, купи себе сколько и чего душа просит, только отстань, и вырасти, я тебя умоляю, скорее, и стань бизнесменом, как дядя Коля». Такую речь легко было вообразить в каждом московском хозяйстве.

Но дети деловитых родителей приходили в школу с набитым туго карманом, а уходили ни с чем. На весах справедливости богатые оказывались не тяжелее, чем бедные. Фейр-плей.

Я был непопулярным членом школьного общества, да и в жизни меня ничто особенно не влекло. Холодность моя к вещам, занятиям и идеям не имела границ. У меня не водилось друзей, внимания женского мне не хотелось, книги не волновали фантазию. Компьютерные игры? Да ну… Только телевизор приковывал взгляд, и я залипал в нем, щелкая апатично между всевозможными рекламами жвачки, шоу «Кто хочет стать кем угодно», яркими клипами по MTV и вечерним кино на СТС.

Я не был хорош ни в одном из занятий, и после пробных походов в бассейны, на карате и в кружок шахмат родители подняли белый флаг – мол, делай что хочешь, только не заражай нас своим беспросветным унынием.

Не то чтоб прилежно, но и не из-под палки я вспахивал поля знаний. Что-то получалось, за что-то давались четверки и тройки. Оставалось два года до конца школьной рутины, и я был намерен тянуть до последнего лямку, ждать, пока жизнь предоставит сюжет и возможность.

И вот они, сотки. На перемене меня подтолкнули в центр круга, кажется, тот же двоечник Женя:

– На, попробуй, вот тебе для подъема. Если выиграешь, то вернешь, понял? Если нет, с тебя сникерс.

И я выиграл. И я выиграл снова. Я выигрывал, как выяснилось, всегда и везде – на подоконнике, на линолеуме в тусклом коридоре и на перилах между этажами, я везде давал жару задиристым старшакам и назойливой мелюзге. Не знаю как, просто суперспособность – и всё тут.

И хоть я мастерил из учебника физики самолетики, хоть мне непонятны были догмы аэродинамики и тяготения, но пальцы мои знали фокус, невыразимый в своей простоте. Когда я бил, мир замедлялся, я чувствовал силу удара, градус наклона. Я твердо знал, как всё перевернуть.

Помню, как шел домой с полным карманом картонных кружочков. Карман согревал мне все тело, сила впервые обрела для меня материальный характер.

Сотки становились целой культурой, захватывая азартных, алчных, коллекционирующих. Синхронно с развитием мании у поколения я сколачивал капитал, а вместе с тем ко мне приходили слава, одобрение и респект. «Пеле» больше не тормозил меня при попытке вступить на коробку. Однако оказалось, что футбол – затея потная и травмоопасная, я немного побегал и махнул на это рукой. Баловство! Тем более что центр внимания переместился на скамью запасных: там играли другие спортсмены, и их азарт был сильнее. Цу-е-фа, цу-е…

Тут же для меня открылся доступ к «Мужскому клубу», злачному месту за трансформаторной будкой. Для всех, кто там не был, включая меня, «Мужской клуб» представлялся местом во всех отношениях элитарным. Ходили слухи, что именно там делаются все дела, решаются все вопросы и выясняются все отношения. Леня Гаврин, скучающий интеллектуал и синефил, согласился провести меня туда за редкую сотку из ограниченной серии – с портретом Дэвида Линча.

– Пс-с-т, Рыжий, хочешь, я покажу тебе, насколько глубока нора кролика?

Я отсылки не понял, но согласился. В реальности «Мужской клуб» оказался убогим и обоссанным тупичком, куда старшеклассники ходили курить сладкие сигареты и мацать девчонок за грудь. В центре стояла заброшенная и изъеденная коррозией, некогда черная «Волга». Дежурившие на крыше «Волги» пацаны то и дело глазели по сторонам, не направляются ли в «Мужской клуб» менты. На капоте и на багажнике восседали с княжеской важностью одиннадцатиклассники. Они потягивали пиво со вкусом лайма, слушали последний альбом «Лимп Бизкит» из магнитолы, дебатировали на тему размеров груди одноклассниц.

– У Бабиной вот такущие! Пятый, не меньше.

– Да это пушап! Я в том году заглядывал в раздевалку – за лето так не могли…

– Чё ты гонишь!

На стене трансформаторной будки художник Н. Славин рисовал граффити-тег, который никто не мог расшифровать. Но было красиво.

Теперь капот с багажником освободили под сотки. Я приходил, видел и побеждал – все аплодировали, поднимали за меня «ягуары» с «отвертками» и допытывались: в чем твой секрет?

– Рыжий, колись. Как ты это делаешь?

Я хитро улыбался в ответ и молчал, потому что не знал, что ответить.

Как с сильным спортсменом, со мной уже побаивались иметь дело – не хотели играть. А что толку? И тогда я придумал стратегию: подсчитывать миг между отчаянием и надеждой соперника, поддаваться, тяжело и притворно вздыхать – черт, не везет сегодня! – но потом без пощады брать куш. Иногда под жадными взглядами зрителей я сливал целую партию, не получая реванша, уходил ни с чем, понимая: игру надо вести долгосрочно.

К ноябрю не один мой класс, а поголовно все мальчики школы били сотки во снах. Просыпаясь, бежали скорей на урок, на уроке стучали под партой ногой, отсчитывая до перемены минуты. «Сегодня мне повезет!» На горизонте виднелся коллективный невроз.

– Надо что-то срочно предпринимать, – говорили наиболее бдительные из родителей на школьном собрании. – Мы уже не можем узнать наших милых детей, они впадают в отмену, огрызаются, не пускают нас в комнату. Все, что им нужно, – эти грязные замусоленные плоды капитализма.

– Да ладно, пусть дети играют, – робко оппонировали им мягкие и либерально настроенные воспитатели. – Это же дети…

– Сегодня они играют в свои сотки, а завтра спускают всё в казино! – вскакивала чья-нибудь бабушка, потрясывая кулаком. Вдогонку она бросалась угрозами про «клинику для лудоманов» и «статью за тунеядство», чем заставляла вздрагивать учителей.

В конце концов бдительные перевесили мягких, и на школьном собрании договорились перестать спонсировать игры. Они почему-то считали, что это нас остановит.

Когда учишься в школе, время видится вечным, как камень. Оно лаконично заносится летописью в дневники, на страницах которых непрерывна баталия синих и красных чернил, расписаний, взысканий, подписей и глубокомысленных комментариев типа:

Если зачем-нибудь нужно остановить поток времени, плюнь на палец, выбери промежуток, зафиксированный дневником, и возвращайся – в сражение с математичкой за тройку или в номенклатурный слог препода по ОБЖ, негодующего о судьбе моего поколения.

В зеленых тетрадях, кипой пылящихся на антресоли, найдутся воспоминания от момента, как ты научился писать, до последней контрольной, нелепые зарисовки роботов на ИЗО, попытки оседлать уравнения, запрячь непослушный английский глагол, ласковые исправления молодой репетиторши с вырезом на облегающем платье. Время тянется прописью неизбежно, перемежаясь лишь красной строкой. Времени столько, что оно не поместится ни в Библиотеку имени Ленина, ни в Александрийский архив.

Итак, родители положили конец нашим поставкам, и большинство осталось при том, что имело. От этого котировки полезли вверх, обмен стимулировал рынок, как допинг стимулирует готового сдаться спортсмена. Подготовленную домашку стало возможно приобрести за сорок кружков, за шестьдесят – списывание на контрольной по алгебре, за восемьдесят – новый пенал и больше чем за тыщу – телефон-раскладушку.

В школе все продавалось, вплоть до места за партой рядом с самой красивой девчонкой из класса. Я занимался посредничеством в любых операциях, выступал третейским судьей в вопросах имущества и давал уроки по соточному мастерству. Я плавал в нахлынувшей славе, но мне было мало, мне хотелось сверхславы, признания.

Был такой парень в школе – Александров, классом старше меня. Мне он не понравился сразу, потому что был богатый, надменный и не умел говорить ни о чем другом, кроме как о себе. Наше знакомство произошло следующим образом. Он подошел, положил мне на плечо руку и проговорил:

– Привет, Рыжий. Много о тебе слышал. У меня на хате в субботу тусовка. Приходи, будут женщины и алкоголь. Представляешь, как тебе повезло?

Недолго подумав, я согласился – расширение популярности стоило того, чтобы терпеть александровскую надменность и всех его мажоров-дружков. Он использовал меня в своих кругах как фигурку в коллекции, а я использовал его как трамплин. Бывает, что играешь ты, говорили бандиты в «Бригаде», а бывает, что играют тебя.

И я стал ходить по тусовкам, знакомиться, чокаться, пригублять. Мои регалии приукрашали, за меня поднимались стаканы, наполненные дорогим вискарем из отцовского мини-бара. В основном все разбавляли вискарь соком и колой, и только один Александров кричал:

– Плебеи! Ничего вы не понимаете, – кидал в стакан четыре кубика льда и пил чистяком, стараясь при этом не морщиться.

В кулуарах александровских тус совершались крупные сделки. Меня спрашивали, могу ли я достать редкую технику, знаю ли я людей, подделывающих почерк завуча и директрисы. Я уже тогда обладал хорошей базой контактов среди игроков. Я подмигивал, как в кино, и полушепотом отвечал: любой каприз осуществим за определенные средства. Забавы ради со мной состязались и в сотках, но быстро уставали проигрывать, шли танцевать, блевать или валяться с девчонками в родительской спальне.

Я возвращался домой и предавался любимому отныне досугу: пересчету своего капитала. Движение в комнате уже затруднялось от нагромождения картонных коробок, наполненных игровой валютой; где-то среди них пряталась не убранная с Нового года елка.

Отец, возвращаясь с работы, заглядывал ко мне в комнату и раздражался:

– Сколько можно собирать этот бесполезный картон! Я, знаешь ли, тоже в свое время коллекционировал марки, монеты – но они все помещались в одном-двух альбомах. А это уже ни в какие!

Но, переговорив с матерью, понимал, что, по всей видимости, сотки – мой единственный шанс на социализацию, что у меня теперь много друзей и вообще. Что же делать, если сын вырастает Плюшкиным? Надо его принимать! Родители меня принимали и старались задавать всё меньше вопросов. Главное, чтобы человек вырос хороший.

Я был не единственным успешным примером. В школе с самых низов стал подниматься ушлый Григорий из параллели. Григорий ходил в одних брюках три года, получал пособие как член многодетной семьи и начал с того, что сбывал положенные ему бесплатно обеды другим малоимущим, но не имевшим льгот. Он также сдавал в субаренду геймбои и давал в долг под процент. За свой промысел он получил погоняло Купец, чего ничуть не стеснялся.

При сотках Купец перешел на пиратство: все в школе знали, где задешево приобрести паленый загрузочный диск «Контр-страйк», свежий альбом «Линкин Парк» или «Пиратов Карибского моря» задолго до выхода на DVD. Купец принимал и рубли, и валюту, и сотки. Кроме того, шаг за шагом он подминал под себя рынок домашних заданий и начал узурпировать списывание на контрольных. Я становился номером два, а мне не хотелось слезать с пьедестала. Григорий прекрасно знал, что теснит меня, и заходил на мою территорию бесцеремонно:

– Если вам что-то предлагает Рыжий, вы сразу идите ко мне, я достану вам то же со скидкой.

Это были перчатки в лицо, и дуэль неминуемо приближалась. Купца требовалось устранить с горизонта. Состязаться с ним на уровне рынка мне было не под силу: при меньших вложениях ему были подконтрольны большие зоны, он прощал многим долги, его уважали, а мне все чего-то недоставало. Коммерческой жилки?

Пока я думал над тем, что мешает мне преодолеть последний рубеж, оглядывал собственные недостатки, корил себя почем зря, решение прилетело само. Точнее, его принес Миша Пуля – знаменитый школьный свистун. Он умел насвистывать любые рингтоны, от «Бумера» и до Бетховена, за что срывал аплодисменты даже от учителей. Кличку «Пуля» он заработал тем, что держал рекорд по спринту, покрывая коридорный трек быстрее, чем говорили «на старт». Со своей скоростью и феноменальным слухом он знал все обо всех и охотно делился этим за сотки.

Купец обратился к нему, типа, вызнай, что там у Рыжего, откуда он так круто играет, какие у него есть каналы, где пятка у Ахиллеса. И Пуля собрал все, что смог. А про меня вообще-то было известно немного, поскольку никакого секрета у меня не было, я был обычный неинтересный подросток, и всё тут. Купец разочаровался и обделил Пулю гонораром, а тот, не будь дураком, пришел ко мне и все слил. Интуитивно я знал, что информация – самый верный союзник, и взял Пулю в долю.

– С этого дня ты больше не работаешь на Купца. С этого момента мы с тобою партнеры. И первое, что мы с тобой сделаем вместе, – уберем его с нашей доски.

Мне нравилось произносить речи, потому что по телевизору в нулевые все только их и произносили. Чем пафоснее, тем убедительней. Таково было время.

Пуля согласился на всё и выяснил, что у Купца, у Купчища, у Григория Михайловича был маленький недостаток, тихий был у него грешок. Он играл. В нашей школе, конечно, он бы не посмел – ведь не гадь там, где ешь, – зато в гимназии по соседству, откуда забирал своего младшего брата, – о, там уж давал себе волю. Да, Пуля донес, что Купец страшно хвастается среди гимназистов своим мастерством, а еще он азартен, как дьявол. Вот и план.

Всю неделю я распространял слухи, дескать, Купец неудачник и трус, он даже сотку между двух пальцев держать не умеет. Выждав момент, при всем классе я взял коммерсанта на понт, спровоцировал на поединок: да я уже на такой высоте, у меня этих соток столько, что ему и не приходило во снах… Разъяренный, Купец принял вызов. Я тихо сказал:

– Давай только так: кто проиграется, тот уходит совсем.

Купец согласился.

Игра началась на площадке за школой и длилась до темноты, вокруг нас собрался стадион, занимали места на подоконниках, вскарабкивались на заборы из рабицы, на баскетбольные кольца, транслировали шепотом результаты.

Я начал бодро, ради острастки выиграл несколько раз и почти сразу же покатился вниз, схватился за голову, неистово повышал, обещал плаксиво, что завтра, ей-богу, верну, «ну давай же, еще хоть разок!». Григорий пьянел от побед, взял, как он думал, всё, что только имелось.

– Ну что, Рыжий, кто теперь из нас неудачник?

Я бросился на колени, взмолился, схватил его за рукав:

– У меня еще есть, осталось чуточку дома, сейчас принесу.

Он снизошел, разрешил. Не помня себя, я сорвался, публика расступилась, глядя сочувственно вслед. Домчался обратно очередью из пулемета, поникший и потный, протиснулся, высыпал на асфальт кучку свежих, нераспечатанных, коллекционная редкость, личный резерв. Забирай, но сыграем еще. И кружки засверкали в жадных очах коммерсанта.

Цу-е-фа. Цу-е-фа. И по возвращении я больше ни одной ему не отдал, не выпускал из металлической хватки, покуда он сам уже не валялся в ногах, не умолял позволить занять у корешей, не ставил на кон золотую цепочку от крестика.

Все было кончено враз – я жестом дал знать, что больше с ним цацкаться не намерен, сгреб всё в рюкзак, цинично ссыпал в припасенные заранее пакеты и удалился под зрительский ропот. Все разошлись, и Григорий остался один на площадке. Его видели через пару дней в школе – бледно-пугливую тень. Но потом сообщили, что он заболел и не появится в наших стенах еще долгое время.

Я был единогласно признан непобедимым, и никто больше не осмеливался бросать мне перчатку – дуэль со мной приравнивалась к суициду.

С признанием тут же угас всеобщий интерес к играм, обмены забуксовали, торгов становилось больше, чем по факту продаж. Но очень кстати наш главный тренд-импортер двоечник Женя в конце четверти вдруг выбился в троечники. За что инертные родители по обещанию, данному ранее, одарили его стопкой бит. Тут началась совсем другая игра.

Би́ты – утолщенные пластмассовые гравированные кружки, некоторые даже светились в темноте. Биты модернизировали наш купле-продажный мирок. Битами надо было целиться в сотки, бить в надежде на поворот. Что важнее – биты являли собой более емкий носитель ценности, нежели сотки.

За обычные биты давали по двадцать «картонок», за красивые и светящиеся в темноте – когда как, но часто больше. Набухала почва конфликтов, ибо не было в природе единого критерия качества и красоты. Мой одноклассник Вася Васильев, известный на местной коробке как Толстый, а в школе как Василек, предложил тезис о том, что для постоянного оборота бит следует принять твердые номиналы. Василек был зануда и сын учителя географии, к нему относились настороженно и обращались только если списать, и потому тезис был изначально провальным.

Один я углядел в тезисе смысл, и, хоть мы с Васильком за все десять классов перемолвились, может быть, трижды, я взял его в дело. Задержавшись после уроков, мы замыслили сравнительную таблицу мер и весов, а уже на следующий день прибили ее к двери мужского туалета с обратной стороны, загородив фаллообразный символ и объявление о том, что Наташа Бабина – шлюха. Там же презентовали схему узкому кругу лиц во главе с Александровым. Он сказал:

– Да, все ясно-понятно, я одобряю. Действуем.

Было видно, что он ничего толком не понял, просто любил, когда за ним последнее слово.

В таблице сопоставлялись материал, изношенность, уникальность и серия – все прибавляло или отнимало вес биты.

Я пустил в ход чемпионскую славу и с помощью Александрова сделал таблицу законом, а Василек стал школьным банкиром. За каждую экспертизу он получал фиксированную комиссию в сотках, от которой нам с Пулей отходила справедливая часть.

Кроме того, мы ввели схему займов и централизованного обмена валюты. Теперь я купался в сотках и битах, а Василек собирал очереди, примеряясь и щурясь:

– Эта хорошая, пойдет за двести. А вот эта – дерьмо, повезет, если треху дадут. Давай-давай, тут тебе не блошиный рынок!

В конце дня Василек нес выручку в общую кассу.

Я был доволен Васильком как бухгалтером, но как человек он меня раздражал. Слишком уж много нытья и зависимости – нет бы самому стать предпринимателем, так ведь цепляется за других. Ему, конечно, со мной повезло. Впрочем, мы не обсуждали с ним никогда ничего, кроме соток и экономики, ограничивались поддержанием идеальной экономической схемы.

Но, как говорил Ганнибал из «Команды “А”», ничто идеальное не держится дольше недели. Василька нагрели. Он пришел ко мне заплаканный, с почернелым глазом и разбитой губой. Он сказал:

– Эти сволочи, я пытался, но их было двое! Богом клянусь, я держался как мог!

За ограблением стояли подонки из одиннадцатого «Б» класса. Те заставили несчастного выдать им наш тайник, сломив робкое сопротивление Василька грубой физической силой. «Моральные выродки», «дворники-карьеристы», «ученики категории Б», «эти сволочи» – точно не помню, как тех двоих звали, но от всех, включая учителей, им доставались такие вот прозвища.

Сволочей неоднократно ловили курящими в женском, от них спозаранку несло ароматом «Отвертки», они, конечно, играли, занимали, не отдавали и шли обирать до трусов младшаков. Опасаясь рецидива, младшаки брели к нам, мы прятали их накопления, как нам казалось, надежно, выдавая взамен векселя. Векселя заверялись печатью, украденной Васильком из учительской, и служили гарантией, что средства будут возвращены.

Случай налета был беспрецедентным, атака на моего банкира била моей репутации в нос. Налет требовал незамедлительного ответа, два ока за око, челюсть за зуб.

На следующий день на спортивной площадке группа футбольных фанатов выдавала лещей стоявшим на коленях сволочам, пока те по очереди извинялись перед Васильком. И вот как у меня это получилось.

Сначала я назначил налетчикам стрелку. Пуля свел меня с Гешей Архиповым из одиннадцатого. Это был зверь-человек, метр девяносто с чем-то, свирепый, с выпиравшей вперед нижней челюстью, бритый под ноль. Никто не мог соперничать с Гешей в футболе, любая тактика разрушалась о его выход – даже самые смелые разбегались, как от бешено мчащейся фуры, опасаясь за целостность своих костей.

За пределами поля он тоже славился жестоким нравом, бесплатно раздавал тумаки, выкручивал руки случайно попавшимся по дороге из школы знакомым. Особенно Геша любил слушать, как орут кошки, когда им наступаешь на хвост. Но кто без греха?

У него был свой небольшой отряд футбольных фанатов, веселых гопников из разных районов, гонявших за одну и ту же команду. Я бы ни за что не стал связываться с этими людьми, ведь они готовы были выйти из-под контроля в любой момент и обратить свои кулаки против меня. Но мышцы были нужны позарез, поэтому я решился на риск. Поборов страх, подошел к Геше на коробке:

– Геша, как сам? Я сразу к делу: тут два мудозвона распространяют в школе слухи, типа, ты, это самое, слишком модный для пацана. И значит – ну, понял – не только по телкам, а может, и вообще не по ним.

Геша действительно хоть и был порождением улицы, но все же следил за собой. Не так давно вышел фильм «Хулиганы», и всем российским фанатам стало ясно, что аутентичные британские законодатели стиля одеваются не абы как. На Геше всегда была роза-шарф, синяя адидасовская олимпийка и черные мартинсы. Был и парфюм, достаточно резкий, но все же. Короче, у пацана определенно был вкус, и свои называли его мягко – «франт».

– Да я-то, конечно, знаю, что ты нормальный мужик. Но эти нехорошие люди чешут и чешут про тебя за спиной. Я тебе этих человечков приведу, они мне тоже кое-чем насолили. Если все срастется, предлагаю пообщаться, есть маза…

Он нахмурился. Я увидел в его мертвых глазах шевеление мысли и недоверие. Тогда я поспешил добавить, что, если он поможет мне с расправой над сволочами, я достану ему любые шмотки оригинального качества – «Лонсдейл», «Фред Перри», чего душа пожелает. Геша спросил:

– «Станисланд» есть?

Я замер. Было стыдно признаться, что я про такую контору впервые слышу, а значит, это будет сильно сложнее. Александров согласился достать только «Лонсдейл» и «Фред Перри», максимум «Бёрберри», чисто по дружбе, у него отец из Англии тоннами шмотки привозит. Но «Станисланд»? Видя мое замешательство, Геша взял палку и начертил на грунте площадки четырехконечную звезду в круге.

– А-а, Stone Island. Достанем.

Мы договорились. Он привел в оговоренное время троих из своей дружины, чего хватило с избытком. Сволочи были схвачены и избиты. В конце, нагрев рубль над зажигалкой щипцами, Геша заклеймил каждого из налетчиков в плечо раскаленной монетой. Это было жестоко, согласен, но необходимо для предотвращения рецидивов. Мои цели не требовали извинений.

Экзекуция окупилась сторицей. Мы с Пулей и Васильком стали довлеющей над школой силой. Геша Франт получил свой «Станисланд», а я предложил ему долгосрочные перспективы. У нас впереди было еще много препятствий, поэтому нам его силовой ресурс был необходим, как быстрое течение рыбе, которая хочет успеть за косяком других рыб. Теперь перед нами заискивали, приносили из гардероба куртки, расступались в буфетных очередях. Наши дела строем шагали в гору.

Дома все тоже казалось опрятным: мать с отцом заставали меня за вычислениями, удивлялись. Неужели за алгебру взялся? Я не объяснял, а они боялись спугнуть мою долгожданную погруженность в новое нечто. Даже стали давать карманные деньги – на всякий случай.

Карманные тут же шли в укрепление общего блага.

Надо признаться, что поначалу сотки слыли сугубо мужской игрой, женская половина нас игнорировала или принимала за любителей настольных игр (тех исторически презирали). Дабы наладить баланс, я находил в каждом классе самую влиятельную пару подружек и подкупал их косметикой и бижутерией.

Сложнее всего оказалось подкупить звездных подружек Кристину Ли и Ангелину. У этих хорошо обеспеченных цац было все, и им не нужны были ни косметика, ни билеты на концерт группы «Звери». Это значит, что им было очень сложно предложить что-либо из земных благ.

Чтобы казаться неразрывным тандемом и для пущего пафоса они заканчивали фразы друг за другом. Из-за этого создавался мистический эффект, будто я говорю с двухголовым созданием.

– Если ты правда хочешь…

– Чтобы мы играли в твою глупую игру…

– Мальчик…

– Тебе нужно что-то нам предложить.

– Что-то действительно ценное.

– Чего у тебя, скорее всего, нет.

Я невозмутимо кивнул, достал телефон, набрал номер, дождался, пока пройдут гудки. Сказал:

– Алло. Ксения Анатольевна? Да. Помните, я вам рассказывал, тут две молодые девушки, ваши фанатки, очень хотели бы с вами пообщаться. Конечно, очень быстро. Передаю трубку.

И протянул телефон. Подружки изменились в лице. Сначала недоверчиво, потом, сдерживая визг, взяли трубку. «Не может быть! Мы столько всего у вас хотели спросить!»

Я отошел в сторонку. Коля Вихрев из моего класса воистину был одним из самых талантливых пародистов.

Скоро все прочие воображалы тоже подсели на сотки.

Если тебя впервые спрашивают, кем ты хочешь стать, когда вырастешь, то предполагается, что ты выдашь очаровательнейший пассаж, который тебе будут припоминать на семейных застольях, покуда не поседеешь. В нас всматриваются с мнимым любопытством, накладывают на силуэт собственного детства: похож, не похож? Дети, вдохновленные невоплощенными планами предков, лопочут: «Я хочу стать космонавтом, художником, я хочу стать поэтом». Все смеются. Да хоть аквалангистом, мы ж в шутку спросили, тебе всего пять, кого это волнует?

Второй раз вопрос задается лет через десять, когда дедлайн уже поджимает. С позиции уже кем-то якобы ставшиx, без притворного любопытства, скатываясь в откровенное беспокойство: «Кем же ты станешь, когда вырастешь, дорогой?»

Решай, выбирай, в мире так много всего, я в твоем возрасте, знаешь ли, принимал на разгрузку вагоны, параллельно поступал на физмат, я в твои годы сворачивал скалы – и посмотри, где я сейчас, определяйся, иначе ляжешь ярмом на родительские закорки, задумайся, тебе нас, в конце концов, еще содержать.

Предыдущий ответ уже ни на что не годен: «Так несерьезно, этим семью не прокормишь, эдак ты будешь вечной обузой». Тогда мы покорно отвечаем уныло: «Директором колбасного цеха, как папа, бизнесменом, как брат, как сестра, секретаршей в нефтеперерабатывающей корпорации, как любой представитель рода человеческого, черточкой в плане, деталькой в качающей кровь, перемалывающей мясо с костями машине».

Ответственность вводит в отчаяние, профессиональный вектор вихляет, а нас всё толкают, толкают: «Чтобы по окончании учебного года у меня на столе лежало решение, кто ты, раз и навсегда».

Я вначале лениво сопротивлялся вопросу, довольствовался тем, что представлял собой до десятого класса. Трансформация – враг комфорта, нет разницы между амбициозностью и пораженчеством, между бунтарством и конформизмом. Отвяньте.

Но тетради менялись, складывались на антресоли измаранные дневники. Вопрос заражал мои мысли, начинал зудеть изнутри. Тем же временем в силу вышеуказанных обстоятельств моя роль в обществе разрасталась гангреной, планирование входило в обыденность, успех стал единственной мотивацией жить.

И вот, как-то лениво листая «Историю Древнего мира», увидел портрет: мужественное лицо в белом мраморе, взгляд – который скульптура не передает, но легко вообразить, – испепелял! Сила, уверенность, власть. Надменность, сквозящая из трещин камня, желание заставлять себе повиноваться. И подпись: «Нерон Клавдий Цезарь Август Германик, император Рима».

В следующий раз, когда ко мне подкатили с вопросом, я неожиданно отвечал, что буду императором, прям как Нерон. Все смеялись.

Но в школе я взял себе этот псевдоним, я убедил своих соратников говорить обо мне только так. С Рыжим покончено, да здравствует Император! Они улыбались поначалу, но в конце концов соглашались. Главное – давай нам задачи, двигай нам дело, наращивай наше влияние, а там называйся как хочешь.

Политикой я не интересовался, мне она была безразлична. А в школе уже тогда бродили разные силы, движения, активизм был своего рода веянием времени. Находились такие, кто организовывал кружки и комитеты, кто собирал на ремонт и чинил водопроводы, кто делал из стенгазеты рупор общественных мнений. Мне это казалось мелочью и суетой, я был целиком поглощен теневой экономикой. Только она имела влияние. Как оказалось позже, я ошибался.

Не очень-то рьяно, но мы попытались зарегистрировать игры официально, в рамках внеклассной активности, даже профсоюза, но нам отказали, сославшись на азартный характер. Ну и пусть, нам же лучше, сказал я своим разочарованным соратникам, ведь то, что неофициально, то не облагается цензурой и общим надзором, а значит, свободней и выгодней.

Прошелестел слух, что намечаются выборы в школьные президенты. Александров, считавший себя тогда нашим патроном, сообщил мне, что он выдвигается и его неплохо бы поддержать, накупить голосов сотками, сделать вброс, а уж он-то в долгу не останется…

Я обсуждал это с Пулей, Васильком и Гешей, я пытался достать из них конструктивных решений, но у них не имелось личного мнения либо их мнение было сомнительно. Пуля говорил:

– Бьют – беги, дают – бери. В хозяйстве все пригодится.

– Мажорская рожа, западло с таким дело иметь, – рычал Геша.

– Политика – грязное дело, – ныл Василек.

К черту их. Я был единственным адекватным центром решений, пусть такая ответственность и сбивала с толку. Рассудив, что политик из Александрова никудышный и моих трат он не стоит, я решил продолжать игнорировать официоз и не привлекать лишнего интереса к себе. Я отказал Александрову и объявил всем подельникам: сотки останутся вне политики.

Наш бизнес тем временем рос непомерно, и это становилось проблемой, потому что чем ты крупнее, тем крупнее и твоя тень. Один из наших векселей попался на глаза биологичке. Биологичка узнала учительскую печать и включила тревогу. Географ, спокойный полноватый мужчина в вечном свитере цвета печали, взял перед директрисой вину на себя, а сам выпорол Василька. Сломленный Василек на следующий день объяснился со мной:

– Сам понимаешь, меня сделали козлом отпущения. Я бы, может, и хотел продолжать. Но отец совсем озверел, жизни мне и вам всем не даст, если хоть еще раз у меня сотки увидит. Проще будет мне выйти.

Я отпустил его с легким сердцем – в конце концов, с возу кобыла, нам же достанется больше. Мне он как человек никогда не импонировал, а тут еще много проблем: то налеты, то жалобы. Да и потом, я уже сам умел вести бухгалтерию, поэтому хлопнул его по плечу, получил все инструкции и отступные. Мы скрепили общие тайны рукопожатием и продолжили двигаться каждый своим.

Однако из-за дела с печатью сотки окончательно впали в немилость. Биологичка не отступала, хотела докопаться до сути. Она пошла к директрисе. Директриса, нервная пожилая женщина с фиолетовыми волосами, имевшая еще запасы пороха в арсенале, пришла моментально в ярость и, не разбираясь в деталях, объявила игру вне закона. Дежурные по коридорам пожимали плечами и проводили чистки, изъятия, задержания игроков и менял.

– Извини, брат, я выполняю приказ. Такая нынче политика.

Да, в школе политика прорастала уже сквозь стены, опутывала парты и выплескивалась из унитазов. Не замечать ее становилось сложнее, особенно людям вроде меня. Я снова пытался легализовать свою деятельность через регистрацию в перечне внеклассной активности – «Кружок игры в сотки», – но раз за разом получал статус «Отклонено». Маленькие бюрократы, заседавшие во всех кабинетах после уроков, строили из себя взрослых законотворцев и опять указывали мне на то, что сотки – это азарт.

– Ну если вы азартные, можете и не играть! – Я бил кулаком по столу бюрократов. – Вас же никто не заставляет, мы в свободной стране!

Бюрократы пожимали плечами и отодвигали заявку:

– Отклонено.

Я с раздражением замечал, что в школе появилась система важнее экономической. Мой рынок с трудом ехал дальше, законники тыкали палками мне в колесницу. Особенно над этим старались некие политически осознанные старшеклассники, называвшие себя «Комитет».

Я попросил Пулю навести справки. Во главе Комитета стояла новенькая с этого года, бойкая татарка Аляутдинова. Активистка, собравшая вокруг себя несколько таких же самоуверенных активисток, в каждой бочке затычек, всюду, где не надо, совавших свой нос.

Никто не любит тех, кто везде тянет руку, выслуживаясь перед педагогом, свято чтит дис-цип-лину, тут и там назначает себя старостой или дружинником, – им больше всех всегда нужно. А сами они не нужны никому.

Так думал я, но популярность Комитета росла, и вот Аляутдинова уже вела в президентской гонке, которую так надеялся выиграть Александров. А все-таки надо было его поддержать, но об этом я забеспокоился слишком поздно.

Аляутдинова победила, сделав ставку на лузеров, на непопулярных, на тех, чье место раньше я занимал. Серая масса оказалась влиятельней всех остальных по силе своего большинства.

Пуля рассказывал, что программа у нее была донельзя сладкой и либеральной: всем наобещала свобод, ни от кого ничего не потребовала. Ключевым пунктом была заманчивая отмена школьной черно-белой, всем осточертевшей формы. Всем гарантировалась свобода наряда. «Перемен!» – кричала предвыборная кампания.

Но, как это обычно бывает с политиками, после инаугурации Аляутдинова резко взяла курс на военную диктатуру. Какая школа, такие и перемены! Тут же стали завинчивать все крепежные элементы, не без участия яростной директрисы. Про отмену формы забыли, как про вчерашнюю новость.

Комитет распустили, а вместо него в актовом зале разбили штаб так называемой Комендатуры во главе с товарищем комендантом Аляутдиновой. Дежурные получили табельные жезлы и знаки отличия, полномочия для охоты за сотками и игроками. Нас стали ловить в туалетах, как крыс, нас стали шмонать, как заключенных на входе в барак. Нас били, допрашивали и унижали.

Мы были в панике и уходили в подполье – играли опасливо в раздевалках, за школой. Но от коменданта не укрылось и это. Мера за меру – она распорядилась проводить обыски прямо у дверей. Чистки и шмон ужесточались, а конфискат сжигали показательно вечером каждого дня в металлической бочке на школьном дворе. Кровавый закат горел в окнах, из которых мы грустно смотрели на дым и пепел наших усилий.

Конечно, находились лазейки. Среди нас были отважные коммерсанты, которые продолжали торговать и обменивать несмотря ни на что. Одним из мучеников режима был Сальный Валера – его отправляли драить полы по субботам и по воскресеньям, его дневник был давно уничтожен красными ручками, родители уже присматривали для него новую школу, а он не сдавался и был примером нам всем.

– Пацаны, если мы не прогнемся, то их жезлы однажды сломаются о наши спины! – кричал он, когда его под руки уводили солдаты Комендатуры.

Но толпа боялась, и цены взлетали от страха. Игроки сдавали позиции, плющились под ударами молота правосудия. Аляутдинова не брала пленных и не вела переговоров – мы проигрывали за боем бой. Когда пять из шести тайников были вскрыты и почти все из моих доверенных были отправлены в дистанционное плавание, то есть отстранены от уроков, когда следователи подбирались уже к самой верхушке моей пирамиды, готовы были взять меня и моих капитанов и выгнать из школы нас к чертовой бабушке, я пошел на крайнюю меру: решил обратиться к народу.

Я продырявил в своей старой шапке отверстия для глаз и натянул ее на лицо, чтобы сохранить анонимность. Заглянул осторожно в параллельный «Б» класс перед физрой. Кажется, время есть – физрук опоздает, поскольку всегда опаздывает на семь-восемь минут.

Все обернулись – что еще за террорист? Я взобрался на гору матов. Сказал: «Слушай, народ!» Поначалу дрожал голосом, говорил тихо, был не уверен в себе. Но по ходу выступления голос мой нарастал, как волна, – оказалось не так уж и сложно ораторствовать. Я говорил о свободе и врагах свободы, о грязных политиканах и об их полицаях, о простых гарантиях права, обещанных нам, и о вопиющем нарушении Устава школы, о равнодушии и о пробуждении учащихся масс.

Собравшиеся из «Б»-параллели слушали. Напряженно и недоверчиво, потому что не узнавали меня, не понимали сначала. Но что-то в них отзывалось, поэтому не перебивали. Кто-то кивал. И я продолжал, уже чуть более агрессивно:

– Слушай сюда! Кто здесь главнее: они или мы? Школа нам не тюрьма! Вставай, учащийся! Геть коменданта с дежурными!

В ответ полетели одиночные «геть», потом смелее и хором. Помогая своей речи всплесками жестов, я вопрошал неуверенных в себе: «Разве этого мы хотим?» В ответ мне голосило гражданское общество:

– Нет!

Я вопил:

– Вы позволите им?

И люди скандировали:

– Хрена с два!

Вбивая кулаком мысленные гвозди в воображаемый гроб наших врагов, я, как дирижер, довел толпу до исступления. Круши-ломай! Бастуй, не подчиняйся! Бей и беги!

«Б»-параллель считалась одной из самых влиятельных в школе, именно там учился хорошист Женя, который и заварил всю кашу с сотками. «Бэшники» исправно несли мое слово в массы, и вот школу окатила волна скрытых протестов. Классы с пятого по одиннадцатый отказались выполнять любые необязательные поручения, будь то принести мел или помыть тряпку, подготовить творческую программу на День космонавтики или записаться на экскурсию в музей Есенина. Стачку объявили хор и капустник, а в знак солидарности с революцией учащиеся надевали школьную форму навыворот, чем саботировали ежегодное фотографирование для альбома. Потолочные трубки ламп понаразбивали, стенгазету порвали в клочки, стенд разгромили. Казенное имущество страдало по всем фронтам.

Бюрократический механизм агонизировал и скрежетал. Но Комендатура только сильнее сжимала тиски. В школе объявили чрезвычайное положение. Из классов запретили выходить даже на перемене – только по уважительной причине и под конвоем дежурного.

Революция терпела фиаско. После школы я сидел на качелях детской площадки и набрасывал новую речь, пламенную, анонимную. Ко мне подошел смугловатый поц из «Б»-параллели. Он присел на соседние качели и, обращаясь будто бы не ко мне, проговорил:

– Мое почтение, Император.

Иногда мне в голову забредали неприятные тени. Тени говорили родительскими голосами: разве у тебя нет друзей? Разве ты настолько никому не нравишься? Разве ты не заслуживаешь ничьей симпатии?

Ведь правда, у каждого уважающего себя ломоносовца в школе обязательно был кореш. Если не в самой школе, то во дворе, если не во дворе, то из летнего лагеря, если не оттуда, то хотя бы из интернета. У меня не было никого, кому я бы мог доверять, кому мог бы рассказать, как я себя ощущаю в шуме событий.

Мои соратники? Строго рабочие отношения, ничего личного. Пуля казался мне слишком вороватым, он не вызывал доверия априори. Воспитанный дворовыми законами, он обладал двумя противоречивыми качествами: хитростью и хвастовством. Противоречия доходили порой до абсурда:

– Пуля, но ведь ты божился вчера перед всеми, что это не ты выбил мячом окно на четвертом. Зачем же ты хвалился этим сегодня?

– Большая разница, Император. В первый раз в классе был завуч, поэтому я свалил всё на Косого. Его и так все во всем подозревают. А когда завуча нет – почему не раскрыться? Ты прикинь, до четвертого долетело, с земли! Сила удара какая!

Я втолковывал ему базовые понятия о репутации, но каждый раз понимал, что Миша хитер достаточно, чтобы обводить всех вокруг пальца, но не настолько, чтобы не быть при этом самому обведенным. Несчастного Косого заставляли платить за окна, но при этом Пуле никогда не доверили бы и ничтожнейшей тайны.

Я держал его при себе, но старался не посвящать в тонкости, он был самый что ни на есть наемник, примкнувший к победителям. Было понятно, что, стоит кому-нибудь опередить нас, Пуля сдаст меня со всеми моими внутренностями конкуренту. Слава богу, конкурентов из коммерсантов у нас не было и не могло быть, потому что мы придумали саму систему. Конкурируйте на нижних уровнях сколько угодно, а мы будем верхушкой, распределительным органом.

С Гешей наши интересы были противоположны диаметрально. Он тусил исключительно со своей футбольной командой, орал националистические кричалки на стадионах, дрался в подворотнях, пил отвратительные алкококтейли, и на этом перечень его интересов кончался.

Я остерегался его животной жестокости, слабо поддающейся какому-либо контролю. Он держался в команде из-за того же, из-за чего ни один солдат не существует сам по себе: ему всегда нужно кому-нибудь присягать. Войны идут и заканчиваются, а насилие, старое, доброе, бескомпромиссное, будет всегда. Должен же кто-нибудь это насилие регулировать и направлять, нужен же кто-то, кто похвалит и отчитает? То-то же.

Наша дружба с Гешей была тем более невозможна из-за его скудных интеллектуальных способностей. Как-то мы встретились с ним на районе, завязался пустой разговор. Он сказал мне невзначай:

– Географ врет как собака! Я в интернете прочел, что Земля-то – плоская, как тарелка! Нет никаких доказательств обратному. Видел когда-нибудь, чтобы она загибалась? С биологичкой та же фигня – ну как человек мог произойти от грязной обезьяны? Ты сам в это веришь? Почему тогда сейчас обезьяны не превращаются в людей? Бред. Думают, мы дебилы.

Я изо всех сил скрывал от Геши свой скепсис и молча кивал.

Ни с кем я не мог себя чувствовать равным, все уступали мне, и от этого мне было глухо и гулко. Но так или иначе в моей обособленности был мой успех, я умел играть на чужих эмоциях, управлять трезво. Ничего личного, один сплошной бизнес.

И вот появился хитрец, знавший, что Земля не только круглая, но еще и продается в квадратах. Я сделал вид, что не понимаю его намеков, когда он ко мне подошел: мол, ты что-то попутал, какой я тебе Император. Он улыбнулся еще более хищно:

– Ну ладно-ладно. Нет причин пускать пыль, строить из себя дурачка. Я слышал твою речь перед физрой, это было хорошо, я был почти тронут. Я солидарен с подпольным движением, хотя сам не играю, но ограничения бьют и по моим делам тоже.

– И что это за дела?

– Вот видишь, Император, ты не знаешь, кто я и какие у меня дела, а я все про тебя знаю, и это проблема.

– Проблема для чего?

– Для нашего будущего сотрудничества.

Хитрец оказался школьным торговцем алкоголем и сигаретами. В принципе, он мог достать кое-что и покруче, о чем не следовало бы упоминать. Выгода была для него там, где существовали запреты. Он всегда действовал в одиночку, не соприкасаясь с заказчиками напрямую, составлял для доски объявлений зашифрованные послания, передавал через третьих лиц записки с координатами запрещенки, спрятанной в школьных стенах. Желающих подлить себе в чай спиртного оказывалось немало среди старшеклассников, поэтому, пока мы считали себя королями, его бизнес по-настоящему цвел.

Но с приходом Комендатуры настали голодные времена – принялись копать и под него, клиентура перепугалась, спрос стих под угрозами директрисы всех подвести под статью. Раньше он уворачивался от прожекторов, но как спрятаться от ослепительного света дня?

Я с трудом, но все же узнал через Пулю кое-что о человеке, который напрашивался к нам в союзники. Его звали Амир. Наиболее почитаемым фактом его биографии было то, что отец его отбывал срок в колонии не то за взятку, не то за растрату городского масштаба, – цифры назывались разные, но было ясно, что за пустяк десятку не влепят. Амира уважали, он был всегда хладнокровен и деловит.

Я обмозговал все риски и взвесил про и контра. Новый рынок и новый партнер в отчаянные времена были как ложка к тарелке. Мы заключили партнерство и составили общий план. Требовалось насытить моей идеологией не несколько классов, а всю школу, разъесть эту солдафонскую систему изнутри, как ржавчина разъедает старую «Волгу».

Амир завел моду на лозунги, ими теперь испещрялись стены туалетов и раздевалок: «Наша игра будет вечной», «Присоединяйся или сдавайся», «Ты с нами, или ты проиграл». Он задал движению агрессивный, по-настоящему сопротивленческий тон, предложил нам сделаться подпольной партией с намеком на манящую эксклюзивность, – но на самом деле распахнуть свои двери для многих.

Если раньше наша команда была только верхушкой, то Амир набрал нам опору. От кандидатов требовалось только две вещи: желание жить хорошо и доказательство верности. Хочешь вступить – докажи, возьми у всех на виду мелочь из блюдечка у буфетчицы. Подложи изуверу Сан Палычу таракана в портфель, выбей стекло в витрине со стенгазетой. Нам нужны дерзкие. Особо активно мы вербовали тех, кто околачивал груши в Комендатуре.

– Старый порядок не предлагает новых возможностей. Мы дадим вам связи и статус. Оставайтесь в дежурстве глазами, а сердцем служите нам.

Мы стали называть себя «Новый Порядок», но чаще еще секретней – «НП». Мы сделали тень привлекательней света. Через аппарат распространения слухов, придуманный Пулей и Амиром, мы портили имидж Комендатуры и лично Аляутдиновой так, что, рассказывая о ней, краснели даже самые закоренелые сплетницы.

Находились, конечно, отказники. Отличники и любимчики учителей, дорожившие чистотой дневника и опасавшиеся красной ручки, – те выполняли все поручения Аляутдиновой на ура и носили форму как надо. Очень скоро их ждали бойкоты и тёмные, мы окружали их в коридорах, мочили им форму в сортире, подкладывали жвачку в карманы.

Так мы стали кошмаром штрейкбрехеров и представителей власти. Школа исполнилась скрытой ненависти и показной лени, учителя заныли от подложенных на стулья кнопок, отличники не могли спать спокойно, а упертая директриса все не хотела идти на попятную, презентовала новые ограничения, продолжала аутодафе. В конце концов Аляутдинова не вынесла нашего натиска и подала в отставку. Тогда директриса взяла в свои руки меч правосудия и создала прецедент: дилер Артюхин по кличке Душка был выдворен из школы с занесением в личное дело. Изгнание Душки стало выстрелом по невооруженной толпе. Все были в шоке и разбежались в разные стороны.

Как раз в эти дни очень кстати из отпуска вышел завуч, фамилию которого я называть опасаюсь: он был хоть и учитель истории в младших классах, но до работы в школе имел отношение к органам. По слухам, за некую провинность перед начальством он принял педагогический сан и оказался у нас. Зато родственники его и поныне раскиданы по разным ведомствам, вы, скорее всего, слышали их фамилии, видели их отъевшиеся физиономии на ТВ.

Завуч быстро оценил обстановку, провел серию допросов и выяснил, кто стоит за сыр-бором. Он снял меня с алгебры и закрыл за мной дверь в свой кабинет.

– Так-так, молодой человек. Я все понимаю, конечно. Тоже был молодым, тоже ходил с головой в кипятке, тоже в свое время стремился властвовать и разделять. Добрый совет: не начинай войну, в которой не одержишь победы. Тебе бы с девками гулять, а не на физре чегеварить. К тому же твои родители, честные люди, расстроятся, узнав, что их стоеросовая опора вылетит из-за дисциплины. А может, ты захотел на учет? В детской комнате милиции есть понимающие люди…

Несколько раз в течение разговора будто бы невзначай клал руку на дисковый телефон, изучая реакцию. Но на моем лице покоилась прирожденная холодность, статика. Я был готов.

Когда цирк закончился, я объяснил, что в угрозах нет толка, – мы ведь тут все адекватные взрослые люди. К тому же если со мной что-либо произойдет, то контроль над школой будет безвозвратно потерян. Бунт усилится, забастовка протянется целую четверть. Наш ресурс, в отличие от учительского, неисчерпаем, а наши методы – вы видели только цветочки.

Что будет дальше? Повторятся звонки о заложенных бомбах? Посыплются обвинения в педофилии? Кто знает, сколько нервов потратит он, прежде чем выйти на пенсию? Какими будут его годы до тихой старости – спокойными или ревущими? Выбор за ним.

Мы еще поперекрикивались и постучали кулаками о стол. Потом завуч стих, он яростно думал. Я читал на его мрачной физиономии намерение достать ремень и продемонстрировать мне весну в Праге. Но блеф, как всегда, прокатил. Мы принялись торговаться.

Директрисе не обязательно знать – она пожилая нервная женщина, у нее слабое сердце и дурная привычка все запрещать. Завуч, говорил он о себе, – человек иного склада, можно даже сказать, либерал. Мы получим продленку. Гардероб? Исключено. Тогда спортзальные раздевалки и туалеты. Физрук – свой человек, с уборщицей договоримся. Через охрану на входе сотки пронести не удастся: охранник, вечно сонный престарелый Матвеич, безобидный, но внимательнейший мужик, верен одной директрисе. Лучше держать товар на складе буфета, буфетчица – свой человек. Ограничения на передвижения во время перемен снимут, а мы к школьному имуществу пальцем больше не прикоснемся.

К концу разговора завуч, стоя ко мне спиной, докуривал сигарету и озирал школьный двор. Этого разговора не было, он сказал. Действуйте тихо. Мы пожали друг другу руки. Завтра бунт кончится, игры возобновятся.

– И вот еще что, – обнаглел я вконец, – форму отменим. Представим это как начало оттепели. А мы вам что захотите, любое досье. Вы ведь это же хотели?

Продленка – воплощение хаоса и произвола. Учителя ненавидят, когда им выпадают дежурства после уроков. Можно договориться с одним классом, который тебя уже знает, но с кучкой бандитов из разных классов, плюющих на твой авторитет, – тут можно и не пытаться.

Формально на продленке должны были делать уроки или заниматься трудом, то есть лепить из пластилина, строгать скворечники, вырезать из цветной бумаги гирлянды или ваять, на худой конец, башни из лего.

Вместо этого изрезанные тетради, пластилин и желтые кубики летали по классу, у доски декламировали частушки:

Cтулья ломали о головы, доску испещряли глубокомысленными афоризмами. «Люби “Спартак” в себе, а не себя в “Спартаке”», «Не мы такие – жизнь такая». А иногда младшие просто катались по полу, пока старшие пили пиво, играли на деньги в буру, затевали турниры по армрестлингу или по плевкам в высоту. Угомонить маргиналов не представлялось возможным, и изможденные до смерти педагоги дремали на партах, прикрыв ладонями уши. Приходящие после работы родители тоже были не в силах возмущаться продленкой – они доставали из пекла своих и покидали неблагополучный квартал. Так было до нас.

Когда пришли мы, хаос исчез – наступила система. Буфетчица Залина принимала товар на склад и прятала сотки в коробках под глазированными сырками. Мы выделяли ей по дежурному на неделю, дежурные по факту выполняли за нее всю работу, так что Залина могла спокойно посвящать себя чтению «Тайной страсти» или «Невесты по ошибке». Ее такой расклад полностью удовлетворял.

Днем к кассе подходил курьер, спрашивая, свежие ли сегодня сырки, и в случае, если да, протягивал дежурному бумагу, на которой было написано, сколько и чего надобно выдать. Дежурный возвращался с подносом, уставленным чаем и стопками, прикрытыми полотенцем. Если дежурный отвечал «свежих нет», это значило, что за столовой могли наблюдать.

Товар распределялся по туалетам, у каждого из которых ждали свистуны, уведомлявшие о приближении учителей и дежурных, а у последней кабинки ждал дистрибьютор. Если клиент заходил за обменом, нужно было называть дистрибьютору код. Например: «Дай жвачку», – а дистрибьютор в ответ: «Тебе мятную или с клубникой?» Дни недели кодировались разным вкусом, порядок менялся.

По сигналу последнего за день звонка завхоз Антипов, пьющий мужчина средних лет в мутных и толстых, будто озерный лед, окулярах, отпирал нам актовый зал, расставлял парты и стулья, а сам шел в каморку, где поддавал, спорил сам с собой и смотрел по телевизору «Поле чудес».

Буфетный дежурный закатывал в актовый зал тележку с напитками, чипсами, сотками. Шторы задергивались, на магнитофоне приглушенно включали радио «Попса». Геша стеной стоял у дверей и впускал по паролю. Затевались игры, все были довольны. Я наблюдал весь процесс, сидя за столиком в темном углу, чтобы никто не видел, но ощущал мое покровительство. На всякий случай за моей спиной располагался черный ход. Чтобы вдруг если что.

Тем временем этажом ниже, в классе продленки, оставалось лишь четверо: безмятежно спавший учитель, Амир, подводивший дневные итоги, Миша Пуля, искавший в бинокль приближавшихся к школе родаков, и сменный бегун. По вызову бегуна игроки возвращались из зала и имитировали продуктивность. Родители слегка удивлялись малочисленности продленщиков и тишине, но в силу усталости не задавали вопросов.

Кассу закрывали, записывали имена и числа, сотки убирали в коробки. Так повторялось из недели в неделю. Рынок, развернувшийся в школе палатками и теневыми продажами, достиг апогея. Снова каждая вещь и услуга блистали ценой.

Торговля двигала общий прогресс и культуру: в Ломоносовке можно было найти последних моделей мобилы и MP3-плееры, игровые приставки, шмотки от Киры Пластининой. Все были рады, а те, кто не был, те просто еще не осознали.

Я, Амир, Геша, Пуля – мы, бенефициары прогресса с культурой, провозглашали: «Да здравствует “Новый Порядок”! Слава всем, кто способствует его поддержанию! Позор тем, кто препятствует играм!»

Между тем мы сближались с Амиром идейно. Я находил в нем товарища, столь же целеустремленного и грамотного в делах, как и я.

Тем паче что не требовалось больше делить территорию – он спокойно уступил мне императорский титул, довольствуясь статусом кардинала. На переменах мы сидели на подоконнике и наблюдали за кипишем ярмарки.

– Эти люди, – говорил Амир, – не смыслят ничего в экономике. Они радуются каждой приобретенной мелочи как подарку, не зная, что завтра всё проиграют.

– Но мы-то знаем, – отвечал я. – Будь к ним снисходителен. Они обеспечивают нас с ног до головы, они стараются изо всех сил.

– Как скажешь, брат, – улыбался Амир, – как скажешь.

И в этом слове «брат» было действительно что-то от старшего брата, которого у меня никогда не имелось. Потом мы обсуждали наше будущее и горячо спорили, кто больше преуспеет во внешкольной реальности – политики или бизнесмены. Сходились на том, что идеал человека – это беспощадный политик с руками как у бизнесмена. Или бизнесмен с такой хваткой, чтобы держать своими руками за горло политиков.

Как-то на перемене Амир спросил меня:

– Император, что делаешь после уроков? Мы с пацанами хотели в бильярд.

Я согласился.

Его пацаны были старше нас, все в кожанках и рваных джинсах, с серьезными лицами и меткими шутками, настоящие герои боевиков. Один успел отсидеть в детской исправительной за рэкет и покушение на убийство, а сейчас работал помощником районного депутата. Второй подростком бегал шестеркой в кузьминской ОПГ, а недавно начал карьеру в оборонной промышленности. Третий водил самый настоящий «Бумер», устраивал собачьи бои, совмещая это с подрядами на строительство детских площадок.

Вроде каждому не больше двадцати пяти, а уже важные люди. Я слушал про них раскрыв рот и завидовал. Они, как и Геша, начинали дворовыми криминалами, маргиналами, нерукопожатными среди приличных людей, но, в отличие от Геши, у них были амбиции – и это решало. Мы пили хорошее чешское пиво, курили дорогие сигареты (я – не взатяг, как сигары) и били по шарам в тускло освещенной бильярдной. В этом был стиль.

Чтобы не оставлять меня в стороне, Амир хвалил нашу агентурную сеть, привирал о моих подвигах, выделял мне ведущую роль в операциях. Пацаны, одобряя, кивали.

– Наш поц, – говорил устроитель собачьих боев.

– Далеко пойдет, – хриплым голосом добавлял опэгэшник.

– Да, я тоже в его возрасте суетился, – подкидывал отсидевший за рэкет.

Это был хороший вечер, и у нас было несколько таких, за покером, в шумном клубе для взрослых, на Амировой хате. Я смотрел и учился, я узнавал себя среди них, я находил себе место.

На следующей неделе завучу понадобилась помощь от нас. Я удивился, что это заняло у него столько времени, – мы тогда уже пользовались им как хотели. Я зашел без стука, а он без церемоний сказал:

– Надо, чтобы вы кое-что сделали. Дело личного характера, так что чем меньше народу вовлечено – ну, ты понял.

Один из учителей под него копает, собирается прибрать к рукам его место. Распускает слухи, порочащие его доброе имя. Завуч теряет свой политический вес, а в учительской шепчутся нехорошие люди. Я дал ему слово, что через день имена виновных будут известны, он может рассчитывать на «Новый Порядок».

И действительно, в определенный мной срок мы выдали ему биологичку, которая гадила нам еще до забастовки. Вечно язвительная и истеричная сорокалетняя дева, она как-то прознала, что якобы диссертация завуча – ненастоящая. Будто в Минобре у него, де, работает кум, а в диссовете – троюродная сестра. И биологичка болтала об этом коллегам, намекала ученикам.

– «Завуч сказал, завуч сказал», – передразнивала она на уроках. – А вы больше слушайте. Нет, я ничего не утверждаю, но вы уже сами не маленькие. Должны знать: не всё то профессор, что сидит в кабинете… Вернемся. Кто мне расскажет про фосфолипиды?

Мы предоставили завучу диктофонные записи, я изложил общие впечатления, догадки, слабые места. И попросил о расширении наших полномочий взамен. Завуч вообще не возражал, только торговался для виду.

Через день биологичка уже выходила из завучева кабинета в слезах. Говорили, уволилась по собственному, ну а что ей еще оставалось?

В школу через черный ход стали поступать алкоголь и сигареты, чтобы вечера в актовом зале шли веселее. Амир преподнес мне по этому поводу кожаную куртку, точь-в-точь как у его пацанов. Физрук, англичанка и учитель литературы стали понимающе относиться к прогулам названных мной лиц. Нужные люди начали получать нужные им оценки, у нас в руках появился классный журнал и ответы грядущих контрольных.

Разумеется, строго в порядке исключения, без перегибов и лишней огласки – мало-помалу учебный процесс делался нам подконтролен, и расписание гнулось под нас.

Неприятности постучались, когда Геша гнался по школе за шебутным пятиклассником, пытаясь стрясти с того долг. Погоня была, разумеется, шуточной. Никаких насильственных действий в публичном пространстве – так мы договаривались. Без крови, синяков и следов повреждений.

Геша уверял, что не тронул бы и волоска пятиклашки – больно надо! Согласно его версии, мелкий, сбегая с лестницы, споткнулся и сам сломал себе руку, одновременно выбив два зуба.

– Фейр-плей, – говорил, улыбаясь, Геша. – Чесслово!

Дело могло принять по-настоящему дурной оборот, если бы обстоятельства стали известны родителям или директрисе. Родители непременно захотели бы подключить к вопросу милицию, директриса снова начала бы жестить. Клиенты бы перепугались… Но будущее не предопределено, говорил Шварценеггер, садясь на мотоцикл и перезаряжая двустволку, – все еще можно исправить.

Требовалось закрыть вопрос до распространения пагубной информации. Мы навестили пострадавшего дома, были невероятно обходительны с матерью, преподнесли в дар торт и цветы. Сказали, что представляем неравнодушную часть нашего общества. Вручили конверт с суммой денег, собранной «всей школой» на наращивание новых зубов. Геша принес пострадавшему извинения и объяснил зазубренным текстом, что допустил ошибку и очень о том сожалеет.

Пятиклассник лежал на кровати, обмотанный гипсом, весь бледный и молчаливый, а под конец нашего визита прошепелявил (зубов действительно недоставало), что и не собирался ни в чем никого обвинять. Он прошто упал, шам упал.

Вот и славно. Я поблагодарил его и заверил: теперь он наш друг и по выздоровлении ни в чем нуждаться не будет. Уходя, положил на прикроватный столик увесистую стопку бит, подмигнул: компенсация за ущерб.

Но слишком поздно: цепная реакция оказалась запущена.

Как назло, сестрой пострадавшего была Агата, одна из активисток Аляутдиновой. Она ходила за Гешей по пятам, нарывалась на драку, требовала возмездия и подкупам не поддавалась. Она кричала на всю школу о преступлениях мафии. Пока мы пытались ее угомонить, в дело включилась и сама Аляутдинова. Эта выспрашивала все у якобы пострадавших от наших деяний и выходила на наших бывших приспешников. Ее заметили и у дома пятиклашки, и неподалеку от моих тайников. Ясно как пень: под нас копали, собирали компрометирующие материалы. Теперь, когда мы выбили реальную власть у Аляутдиновой из-под ног, она решила ударить исподтишка, выпустив про нас заметку в своей стенгазетенке. Если не удалось затоптать нас законными методами, значит, в ход пойдет пропаганда? Врешь, не поймаешь.

Итак, стенгазета. До этого года никто не воспринимал этот орган печати всерьез, ее содержание никогда не выходило за рамки грядущих и прошедших праздников, буфетных меню, поздравлений и некрологов, объявлений о поиске репетиторов и просьб передать в дар учебник. Стенгазета была давным-давно учреждена директрисой, та ею гордилась и выделила место на стенде – самое видное на всем этаже. На два пестрых ватмана, обновляемых еженедельно, наталкивался всяк входящий: не хочешь – увидишь. Место видное, да бесполезное – на дворе двадцать первый век, уже вовсю кипят споры на форумах, а вся правда написана в живых журналах, сообщения состоят из картинок, а в прошлом году даже запустили нашу, русскую социальную сеть, где каждый сам себе журналист. И кому при таких раскладах нужна стенгазета?

Но когда в школу пришла Аляутдинова, все вдруг закипело вокруг двух кусков ватмана. Стенгазету стали обновлять каждые две недели, потом раз в неделю, там появлялись весомые аргументы и нужные факты, раскрывались тайны и давались ценные рекомендации. Я не читал, я по-прежнему доверял внимание одному телевизору, но говорили, что стенгазета пережила возрождение.

Редакцию стенгазеты, помимо Аляутдиновой, возглавлял ботаниковатый очкарик Доронин по прозвищу Дошик, безответно влюбленный в свою компаньоншу. Дошик исполнял в стенгазете обязанности шеф-реда, то есть был правой рукой, основным исполнителем. Его, как и Аляутдинову, в наших кругах не любили за высокомерие и манеры педанта. Пуля наблюдал:

– Этот фраер носит с собой зубную щетку, чтоб чистить зубы после обеда, и туфли напомаживает гуталином. Слишком… – здесь он косился на Гешу, опасаясь, как бы не задеть больную тему «нормального, но в то же время стильного пацана». – …Слишком опрятный. Но проблема не в нем.

– Аляутдинова?

– Угу. Нерусская, в жопе заноза. Психичка. Есть еще стремная история из ее старой школы… Надо с ней чё-то решать, иначе она нас сдаст с потрохами.

Я собрал в подсобке буфета своих, чтобы решить вопрос с Аляутдиновой.

Геша, как всегда, предлагал прижать к стене этих задротов, устроить им тёмную, чтоб те раз и навсегда отвязались. Пуля убеждал обнести редакцию втихаря и анонимно – редакция находилась в каморке, где раньше хранились всякие швабры, а теперь кипели скандалы, интриги, расследования. Да, обнести каморку было бы очень удобно: ключи-то хранит нам подконтрольный Антипов. Но за школьное имущество непременно спросят с Антипова, а у того не останется вариантов, кроме как указать на нас.

Амир советовал надавить на редакцию административно, то есть при помощи завуча.

Я выслушал всех и решил по-своему. Да, расправы с налетчиками – это одно, но мутузить пятиклассников и девчонок – совершенно другое. Давление, заверил их я, ожесточит «журналистов», завуча привлекать ни к чему, а компрометирующие нас материалы с тем же успехом могут храниться в другом месте. Взломом только наделаем шуму, подставимся лишний раз. Так будем же дипломатичны.

Устроить засаду было несложно, поскольку Аляутдинова плохо скрывала слежку. Дело было в буфете. Мы закрыли все входы и выходы, выгнали всех, попросили буфетчицу вставить наушники. Я подошел и начал, глядя Аляутдиновой прямо в глаза:

– Очень приятно, Динара. Я слышал, ты хотела познакомиться с нами поближе – вот они мы, не стесняйся. Что ты хотела спросить? Ничего? Все уже ясно? Думаешь, если ты настучишь про нас, наша империя рухнет? Отнюдь, империи не падают от осознания своей имперскости. Бо́льшая часть школы у нас в кармане, остальные очевидно не против. Вот тебе вредный свет: не можешь взять верх – присоединяйся к нам сбоку. Это ограниченное предложение, его действие прекращается вечером. Можешь подумать…

Аляутдинова начала смеяться и смеялась очень долго, выставляя мое предложение шуткой. Она сказала:

– Ты всегда такой пафосный или только перед своими шестерками?

Мне это совсем не понравилось. Сказала бы: «Нет, спасибо». И всё. Теперь она давала повод реально себя ненавидеть, она позорила меня перед моими соратниками, ну зачем? Геша нетерпеливо сорвался:

– Слышь, узкоглазая…

Я остановил его жестом:

– Хорошо. Вот тебе альтернативный сценарий. Через месяц тебя и твоих одноклассников ждут вступительные экзамены. Я слышал, у тебя большие амбиции – журфак МГУ, верно?

По щелчку моих пальцев Амир вынул из рюкзака синий классный журнал. Журнал лег между нами на стол в раскрытом виде. Я поискал ее фамилию.

– Уверен, что с твоими оценками ты запросто сдашь экзамены и поступишь. И даже не вспомнишь через полгода про этот наш разговор, про своих одноклассников-лузеров и про эту школу. Наступит новая жизнь, слава, успех. Но давай предположим, что в последний момент в твой аттестат закрадется тройка по какому-нибудь пустяку – скажем, по географии, обществознанию или физре… Так бывает даже у отличников вдруг ни с того ни с сего.

Я с наслаждением отметил, что теперь ей стало совсем не до смеха. Продолжил:

– Ну или если даже не про оценки. Мы тоже знаем истории о тебе, из твоей старой школы. Был, помнится, случай в Санкт-Петербурге? Да-да. У Пули есть знакомый знакомого в пятьдесят восьмой, а там это не тайна. Большие учреждения не любят абитуриентов с плохой репутацией. Что тебе стоит посидеть тихо два месяца? А ведь у твоего друга Доронина тоже есть болевые точки, рекомендую подумать о нем. Короче говоря, это угроза, это компромат, это то, что я очень не люблю делать, но ты не захотела по-хорошему, так что извини. Пойдешь против нас – и не видать тебе дискотеки, выпускного, не видать поступления.

Аляутдинова сидела уже полностью красная и метала взгляды на меня, на классный журнал. Она показалась мне в этом загнанном состоянии донельзя привлекательной, я сочувственно улыбнулся: мол, да, такой вот расклад, таковы обстоятельства, но я это без зла, просто бизнес. Я ведь вообще-то не злой, я хотел бы со всеми дружить, но мир жестокий, циничный…

Улыбка моя не сработала. Я увидел, как она с радостью опрокинула бы на меня поднос с супом, облила бы меня кипятком из чайника, заколола бы пластмассовой вилкой. Затишье длилось минуту, потом она встала и выбежала из буфета.

Я заверил всех, что это хороший знак.

Но знак был плохой, и с утра в понедельник на двух застекленных ватманах красовались наши портреты в стиле криминальной хроники НТВ. Заголовок был выведен кричаще-красным: «Внимание: в школе орудует мафия». Наши злодеяния перечислялись по пунктам: черный рынок спиртного и сигарет, азартные игры, рэкет, коррупция. Упоминалась предполагаемая связь «мафии» с учительским составом, но, слава богу, имен и доказательств не приводилось.

Обвинение было серьезным и складным. В нем приводились цитаты не только упавшего пятиклассника, но и разоренного Купца, а также анонимного приспешника (в нем я с сожалением узнал Василька). В центре сюжета был я: излагалась история моего восхождения на вершину (как подчеркивалось, «мафиозной структуры»), подробности сговоров и моей личной жизни. Это была катастрофа. Вокруг стенгазеты толпились зеваки, напряженно вчитываясь в текст. Кто-то посмеивался, искоса глядя на меня:

– Император-то голый!

Амир схватился за голову, Геша хотел убивать, а Пуля наворачивал круги и предлагал немедля уничтожить улики, включая бухгалтерию и складские запасы. Люди вокруг продолжали смеяться, а я чувствовал, будто проваливаюсь в колодец, пол менялся с прямой на диагональ. Я пребывал в паническом трансе.

Кто-то крепко взял меня под руку сзади, в самом виноватом месте человеческого тела – под мышкой, пониже плеча. Так в кино полиция уводит бандитов, провозглашая: «Вы имеете право…» Я очнулся, за спиной стоял завуч. Он проскрипел мне на ухо:

– Живо в мой кабинет!

Я повиновался. Под вспышками взглядов он увел меня на второй, закрыл дверь, убедившись, что никто не следит, не прикладывает ухо к замку. Оказавшись внутри, я высвободился из его клещей, сел за стол и, опережая тираду, первым двинул в атаку:

– Как вы могли допустить? Стенгазета что, не проходит через вас до публикации?

– Я-а? – Завуч опешил от моей наглости. – Да мне на эту стенгазету!.. Мы с тобой договаривались, что ваша лавка работает, пока она работает тихо!

– Вам было все равно – и вот результат.

– Ты, наверное, забыл, с кем разговариваешь. Сопля на палке, Аль Капоне недоделанный. Надо было еще тогда тебя за уши отодрать! Больше никаких казино в актовом зале, услышал? Ты исключаешься, я умываю руки.

– Поздно умывать руки, когда вы увязли по локоть… – сказал я и добавил: – Сами знаете директрису, она первым же делом до вас доберется.

– Цыц! – Завуч резко успокоился и стал думать. – Так-так-так, так-так-так-так-так-так… Так. Знаешь чего? Еще не поздно, директриса приходит к десяти. Я к Антипову – он вешал этот срам, пусть он его и снимает, слепой алкоголик. А ты дуй к своим, чтоб нарисовали по-быстрому что-то взамен. Дальше каждый сам за себя, усек?

Усек. Нетрезвый завхоз расчистил зевак, и под легкий ропот компромат сняли. Завуч разогнал всех по классам. Мы отыскали школьного художника Н. Славина; в обмен на обещание достать ему лучшие инструменты и материалы он за пятнадцать минут испещрил ватманы карикатурами, пока наш должник и отличник по литературе Рудольф строчил вымышленные новости и объявления. Краски, кисточки, ножницы, скотч – вот и всё, что на самом деле требуется для журналистики.

Новую стенгазету присобачили аккурат к приходу директрисы. Та прошла мимо, улыбнувшись одному присутствию ватманов на стене, не заметив халтуры.

После второго урока Аляутдинова была вызвана на ковер – завуч вменил ей клевету, разжигание внутриклассной ненависти, охоту на ведьм, игры в политику и так далее. Ее с Дошиком действительно лишили выпускного и дискотеки, навсегда отстранили от стенгазеты, пообещав вызвать родителей и как следует замарать личное дело.

На их места мы водрузили более лояльных Рудольфа и Н. Славина. Те тут же ударились в креатив следующих номеров, восхваляющих школьный прогресс.

Мне показалось, что виновные наказаны в полной мере, и я не стал пускать в ход компромат, добивать ногами упавших на землю. Все-таки я не злой, нужно проявить снисходительность. «Спокойствие – это позиция силы», – так говорил Саша Белый.

И мы заторжествовали, как прежде, когда выдворенная редакция перестала мозолить нам глаз. Наш бизнес только окреп: все усекли, что меня крышуют на самом высоком из уровней. В полном неведении оставалась одна директриса, считавшая, что изжила игру еще в ходе восстаний. И хотя с завучем мы оборвали любые контакты, он, встречаясь взглядом со мной в коридоре, кивал, и я отвечал ему тем же.

Последний звонок прошел без единого инцидента. Никаких игр и торговли, тотальная тишина. Мы дали директрисе насладиться срежиссированным ею празднеством. Все происходило на спортплощадке, где еще недавно мы бились с Купцом, где еще более недавно горели бочки с картоном.

Рудик стенографировал речь директрисы, Н. Славин набрасывал силуэты собравшихся. Микрофон то и дело фонил. Директриса прокашлялась, начав с минора:

– Дорогие учащиеся школы имени Михаила Васильевича Ломоносова. Дорогие мои. Этот год был трудным для всех. Ушла из жизни Елена Давидовна, учительница москвоведения. Нас затопило. На нас давят какими-то общими стандартами, грозятся ввести ЕГЭ! Наконец, эти странные, не поддающиеся разумному объяснению события – беспорядки, игры, бог знает что – чуть было не пошатнули устои. Азарт, дети мои, до добра не доводит. Но мы собрались с духом, мы заглянули в свои сердца и вернулись на колею единственно верного блага – познания. Тут хочется выразить признательность завучу и его твердой руке (сдавленный смешок). Слава богу, в этом году без взрывов в кабинетах, и на том спасибо (неудачная шутка). Но произошло и много радостного, прекрасного, объединяющего (перечислялось радостное, прекрасное и объединяющее).

Был зачитан ровный и бесталанный стих Ломоносова: «Богиня, дщерь божеств, науки основавших, и приращенье их тебе в наследство давших». Покашливание. Слезливое послание к без пяти минут студентам. Большие надежды. Да не забудут они родную школу, где их в любой час примут с распростертыми. Всхлип, носовой платок, а ведь кто-то из них пойдет в учителя, и вот тогда – вот тогда. Бла-бла-бла.

Дали сигнал к вальсу. Пары одиннадцатиклассников отрепетированно закружились под звуки нестареющего вальса «Когда уйдем со школьного двора». А мы стояли в строгих костюмах под майским грибным, скованные одной линейкой: я, Амир, Геша, Пуля. Наши головы смирно опущены, на лицах самодовольные лыбы. Мы победили.

Впереди послесловие: школьная дискотека – праздник имени нашей четверки, где, мы решили, оттянемся на катушку. Директриса не собиралась присутствовать, так как не понимала и не принимала современной культуры, всех этих плясок и визгов, полуобнаженных костюмов. Варварство!

Пусть. Мы, в свою очередь, дали анонс: будет великая туса, кто не почтит нас присутствием, – лох.

За несколько дней до дискотеки на Амира вышел человек, представившийся Иннокентием. Это был худой одиннадцатиклассник, казалось, даже дома не снимавший пиджака с галстуком и расшаркивавшийся перед каждой собакой. Жалкое существо. Амир сначала и слушать его не хотел, но Иннокентий на бегу вываливал на него информацию.

– Против вас зреет заговор. На дискотеке…

Это тип оказался одноклассником Аляутдиновой, помогал ей готовиться, делал за нее все домашки. И чем она отплатила ему? Я так и не понял, чем отплатила, но суть в том, что Иннокентия кинули, не пригласили куда-то, забыли, как писатели забывают второстепенных персонажей посреди книг, а те так и остаются с оборванной линией жизни. Иннокентий был до тоскливого красноречив, но Амиру удалось выбить-таки из него конкретику: что, где и как. Напоследок Геша пнул Иннокентия под зад, кинув обидное «Спасибо, стукачок». Что ж, его правда.

Значит, Аляутдинова готовит новые козни. Мы думали, что ее отстранение от стенгазеты привело к краху всей оппозиции, но, думая так, мы тыкали пальцами в воздух. У них еще есть силы, их несколько отщепенцев, они планируют подрывную деятельность, детали пока неясны. Но Доронин с Аляутдиновой точно почтят нас присутствием и постараются все испоганить.

Очень некстати. Отменять дискотеку было бессмысленно, я уже договорился с Александровым о пышном банкете и представлении, распорядился организовать финальные торжества для своей инаугурации. Да, мысль о моем назначении на пост школьного президента следующего учебного года давно витала ласточкой над головами, мне твердили: пора бы выйти из тени, пора легализоваться, врасти корнем в землю.

С Александровым было договориться непросто. О, это был человек с выпирающим эго, он не хотел просто так отдавать свое место, даже зная, что выпускается. Он упрекал меня в том, что я однажды не поддержал его в предвыборной гонке – а теперь еще и напрашиваюсь? Но я уломал этого фанфарона.

– Ладно, знаешь чё? Я сделаю так, что твоей фамилией назовут актовый зал. Как тебе? Актовый зал Александрова. Александровский зал! Там будет висеть твой портрет, натурально. Как самого щедрого мецената школы, как выдающегося ученика и товарища, в конце концов, как первого президента нашего демократического заведения.

Формально Александров не был ни первым президентом (всю эту штуку с выборами придумала Аляутдинова), ни выдающимся учеником. Но я знал, и директриса знала, и все знали, сколько конвертов на ремонт, на поездки, на праздники клали на стол его предки. Школа могла бы спокойно носить их фамилию, их вклад был куда больше, чем Ломоносова.

Александров польстился, а я дорисовал перед ним блестящее будущее: Дипакадемия, МИД, и вот он приходит сюда спустя несколько лет, вокруг камеры, вот он ведет открытый урок по успеху, вдохновляет, срывает аплодисменты.

Мы ударили по рукам и договорились объявить все в конце дискотеки. Дискотека станет легендой, обставим все в декорациях Древнего Рима, понаразвесим электрических факелов, пусть девки напялят туники с сандалиями, парни нарядятся в тоги и сверху венки. И вино, само собой, будет литься ручьем – мы спрячем его в пакеты от сока, мы обеспечим веселье и пир.

Теперь над пиром нависала угроза. Аляутдинова и Доронин сидели по домам, достать их заранее не представлялось возможным. Что они задумали, в какой момент явятся? Может, это все вообще бред ревнивого стукача Иннокентия?

На всякий случай я решил выставить двойную охрану вокруг школы. Это были мои лучшие и надежнейшие люди, завербованные еще во времена Комендатуры. Мы нарядили их в доспехи императорской гвардии, мы расписали им строгие смены, чтобы каждый был бдителен на посту и в то же время успел потусить.

Но этого было мало, нужен был план про запас. И я придумал гениальное: чтобы расстроить потенциальную фронду, достаточно обезглавить верхушку. И здесь мало физического устранения, нет, это прямолинейно и неэффективно. Аляутдинову сразу запишут в жертвы режима, а моя репутация как будущего президента будет запятнана. Нет.

За этим игральным столом было кое-что посильнее палок и кулаков, и я держал в руках крапленые карты. Требовалось вызвать призрака из недавнего прошлого.

На дискотеку пришли все, даже больше, чем все, с подружками и бойфрендами. Народ прыгал в полном экстазе, и даже некоторые учителя прикладывались к фальшивому соку и пританцовывали в такт группе Queen.

Я бродил по темному коридору, мерцавшему огнями диско-шара и электрических факелов. Увидел во тьме Аляутдинову, замаскированную и неприметную, но узнаваемую для того, кто ее поджидал. И все-таки она симпатичная, к тому же никто раньше не оказывал мне такого дерзкого сопротивления, надо было отдать ей должное, она взобралась высоко. Из нас бы вышла отличная пара – два амбициозных героя, минус на минус. Я вдруг захотел все отменить.

Захотел пригласить ее на медленный танец, а во время танца шепнуть, что меня ничуть не смущает ее присутствие и со своей стороны я готов закопать томагавк этой распри. Готов был указать ей на расставленные мной капканы, простить стукачество и примириться, пока не поздно. Я знаю азарт противостояния, но также знаю, что враги часто находят общий язык в финальных сценах драматических фильмов. Мир и процветание, разве не этого мы все желали?

Но все пошло не так, как я представлял. Она с ходу начала вести себя непримиримо, нахамила мне, оттолкнула, издевательски что-то крикнула. О чем я думал? Конечно же, я ей неинтересен. Конечно, я недостоин симпатии.

Я с сожалением запустил механизм перехвата. Как все-таки мы все озлоблены, что ты с нами сделала, школа? Казарма о пяти днях в неделю, общество с тотальным контролем и без единого урока милосердия к ближнему. Будут потом удивляться: откуда, откуда в нас это все? Где корень злодейства – может быть, в детстве каждого из злодеев? В сотках, в азарте? В дефиците контроля? Нет – я отвечу. Взгляните на эти унылые стены, посмотрите под парты, обыщите тщательно гардероб и школьные туалеты. Здесь бродит дух ненависти.

Долго мне размышлять не удалось. Минуты через две медляк оборвался, вызвав недовольные «эй!». Я вопросительно взглянул в сторону диджея, но тот не смотрел на меня, а что-то говорил в микрофон, делал какое-то объявление. Вместо следующего трека из колонок донеслись голоса. Донеслись голоса, от которых внутри у меня поледенело. Мой голос и голос завуча звучали четко и узнаваемо: «Мы с тобой договаривались, что ваша лавка работает, пока она работает тихо… Сами знаете директрису, она первым же делом до вас доберется…»

Я дернулся к диджейскому столику, и завуч туда же. Но было поздно, и мы застыли, как два идиота, давя на паузу в зале, исполненном осуждения к нам. Куска диалога хватило, чтобы раскрыть содержание целой беседы. Беседа обнажала наш сговор, дискредитировала всю систему. Окаянный винамп тормозил.

Взгляды полетели камнями в наш огород, и я снова проваливался морально сквозь пол, но длилось это недолго. Раздался стон, и следом – глухое падение где-то в толпе. Начались тревожные копошения. Упавшей была директриса. Она лежала посреди танцпола, схватившись за сердце.

Бог знает, что она забыла на дискотеке, как ее занесло на «бесчинство» – наверное, Аляутдинова призвала ее, а может, директриса сама решила лишний раз убедиться, насколько все современное пусто, ничтожно и пошло. Несчастная старушка теперь все узнала и, почувствовав себя преданной в невиданных доселе масштабах, рухнула навзничь. Ее обступили, обмахивали полотенцем, кричали «Воды!». В этот момент новый трек наконец-то включился.

Но лучше не стало. Сначала казалось, что что-то горит, а потом совсем скоро откровенно повеяло гарью, и тут же заверещала истошно сигнализация. Дым окутывал помещение.

The roof, the roof is on fire – винамп продолжал проигрывать трек, пока дети в панике топтали холл, выныривали, докуривая, из туалетов, падали друг другу под ноги, we don’t need no water, let the motherfucker burn. «Пожар, пожар! Где, где? Что горит? Гардероб! А как же мой рюкзак? И мой, и мой, в нем же вся моя жизнь!»

Учителя выглядели беспомощными деревьями в бурю и не знали, за что хвататься.

Неожиданно для всех престарелый охранник Матвеич взял в свои руки бразды. Спустя годы вялых бесполезных дежурств он с готовностью полководца поднялся над толпами в молниях дискотеки. Скомандовал «Сми-ирно!» и стал раздавать директивы учителям: «Ты – школьников разбить по парам, вывести на улицу незамедлительно, ты – к гардеробу никого не пускать, вы двое – раненую за руки, за ноги, ты – вызвать пожарных и скорую, обежать этажи, ну, шевелись!» Учителя задвигались, вновь обретая цель.

Убедившись в том, что все организовано, Матвеич сорвал со стены пожарный баллон и шагнул в гардеробное пламя. Огонь к тому времени вполз на второй этаж и посягал на окна третьего, запах стоял инфернальный, таял линолеум.

Выбежав на безопасное расстояние во двор, ученики обернулись, стиснув дыхание. Выйдет Матвеич или сгорит? Минута за вечность, и после – из дыма вывалился почерневший от копоти полководец-охранник. Молвил:

– Без толку. Ждем специалистов.

Вытер мокрой тряпкой лицо, матюгнулся в усы, замкнул нас в шеренгу, окинул взглядом. Вроде там никого не осталось.

Тут уже подоспели пожарные, достали брандспойты, стали тушить. Мы смотрели, не отрываясь, в гипнозе, жадно, как горит Ломоносовка. Осознавая, что это, возможно, тот самый кинематографический миг, которого мы так ждали в тенистости будней, о котором мы будем рассказывать внукам. Больше такого с нами уже не случится.

Каникулы – это собачьи дни, считали древние римляне. Буквально dies caniculares. Древнеримские школьники выходили из классов, вытирая со лба длинными тогами пот, последний урок тягомотного года был позади. Они видели псов в тени базилик, театров и терм, псы валялись, высунув языки от жары, отдыхали и не парились ни о чем.

Отсюда и повелось – школа кончилась, город накрыла сковорода, будем теперь и мы свободны и безмятежны, как друзья человека, никто не посмеет нас в этот выделенный звездами промежуток вызвать к доске, испещрить замечаниями мятый папирус. Время тетрадей и дневников задвигается на антресоль, наступает не летописный период. Остается отсчитывать собачьи дни про себя до сентября всеобщей школьной повинности.

Выпускной то ли в наказание, то ли из предосторожности отменили, сообщила родителям классная руководительница. И больше ни слова. Я лег на дно и дни напролет не выпускал онемевшего телефона, заглядывал в дырку дверного глазка, думал, будто вот-вот меня призовут к ответу, оповестят, обвинят, предадут остракизму.

Не было. Сам же я не решался нарушать тишину и звонить приближенным – нас теперь точно прослушивают, ждут, когда мы споткнемся и сами себя с головой… Другие, очевидно, думали так же. Никто не звонил и не заходил вплоть до июля – только тогда я встретил на улице Женю-троечника, метящего в хорошисты. Он удивился, что я ни о чем не информирован, и рассказал последние вести.

– Директриса жива, все забыли про дискотеку и помнят пожар, в пожаре пока обвиняют Гешу.

– Гешу?!

– Да, но пока точного виновника не нашли, инфа не стопроц, а Геша сам по себе агрессивный типок, ты же знаешь. Якобы он пытался какой-то баллон пронести.

Да, скорее всего, он это и учинил, этот максимализм его напоминает. Главное, чтобы не выдал, собака.

– А что ему нас выдавать? – орал недовольный Амир по телефону. – Мы же пожара не устраивали, так? Мы вообще чисты. Я, по крайней мере. И вообще, лучше не звони мне сюда. Лично обсудим.

Амир говорил холодно и отстраненно, будто никакого отношения ко мне не имел, будто только меня спалили на дискотеке, будто это из-за меня всю дискотеку спалили. Но это ведь еще надо доказать, кто там что слышал. Твердых улик никто не имеет, обвинений не предъявлялось. Единственное, что пострадало, – моя репутация. Мне казалось, все еще можно исправить.

На Гешу, конечно, посыпались шишки, но физрук с завучем подсуетились, и криминала ему за баллон не вменили. Просто перевели на дистанционку, запретили на время приближаться к школе, но в футболистах оставили (физрук хлопотал, как за сына). Разговор, пропущенный через колонки дискотеки, остался забытым в пламени, учителей и учеников наши интриги больше не волновали. Директриса, выписавшись из больницы, решила забыть страшный сон и вышла на пенсию. С нас как с гуся вода.

Лето шло полным ходом, только вот моя компания на связь не выходила. Отвечали, когда я звонил, но неохотно, сами не перезванивали, морозились, сволочи. В июле Амир укатил в мототур на юга с пацанами и окончательно сгинул с радаров. Пулю сослали в подмосковный лагерь для неблагополучных подростков. Геша сидел под домашним арестом, Гешу мне видеть не особо хотелось. Меня же командировали к деду на дачу, где я под его пассивным надзором начал планировать новый сезон. Дни и ночи мои проходили за внеклассными «Государем», «Искусством войны», «Наукой побеждать», «Записками о Галльской войне». Я внимал опыту тех, кого раньше знал по одним лишь цитатам, а теперь не без удовольствия подмечал сходство наших идей и решений.

В августе родители вернули меня в пыльную и раскаленную Москву. Посадили за стол, не глядя в глаза. Сообщили о том, что разводятся. Я остаюсь с матерью, а отец не перестает меня любить и будет видеться со мной по выходным. Это жизнь. Я должен понимать, что моей вины в этом нет. Так сложилось.

Меня эта новость взбесила. Я сорвался на крик: мне до лампочки их проблемы, пусть катятся ко всем чертям, раз уж всё без меня решили. Моей вины, понимаете ли, в этом нет! Бешенство обуревало меня весь вечер, руки тряслись, глаза затуманило, я заперся в комнате и врубил телевизор на полную громкость.

На следующее утро остыл, вернулся в прежнюю холодность, снова к занятиям, снова планировать первые дни финального учебного года. Ничто больше не колебало, был только план, в котором ошибки прошлого были переработаны в опыт, любые потенциальные помехи учитывались как вариант. Я жил в предвосхищении литавр и фанфар, скорой своей коронации. Оркестр, туш.

В школу я вернулся последним, третьего сентября, из-за досадного гриппа, удерживавшего меня дома с температурой. После недели болезни я выкарабкался из ее плена нетерпеливо, еще слегка пошмыгивая носом, откашливаясь, но уже предвкушал триумф, стучал под партой ногой, приближал конец мучительно нудной алгебры. В мыслях один разговор – с приближенными. Дребезжащий звонок. Амир уже выпустился и поступил в финансовый вуз, и, когда я вспомнил об этом, мне стало тоскливо. Как я теперь буду с этими дилетантами? Впрочем, незаменимость – это иллюзия. Всех, кого надо, заменим.

На перемене ко мне подошел, а не подлетел, вопреки обыкновению, Миша Пуля. За неимением других собеседников, я посвятил его в свои мысли. Теперь мы с ним будем партнерами, 50/50, я все ему объясню, я понял секрет, теперь это место точно под нами, мы будем как короли. Подключим соседние школы, коробку, дворовых и гимназистов к игре. Москва, а там уж и вся Россия у нас под подошвой. Но Пуля не смотрел мне в глаза и молчал. В чем дело? Да говори же, ну!

Оказалось, что сотки прошли. Сгинули, стали неинтересны. Остатки наших ждали, смотрели, силились снова поджечь фитиль – тщетно. Всего одно лето, и полная девальвация, крах. Никто не принес ни одной, даже тормоза́ из седьмого «А», всегда с запозданием перенимавшие поветрия прошлого года, не возились с кружками. Что же теперь вместо них? Все остальное. ВКонтакте, сокс, йо-йо, эмо, новый альбом 50 cent’a, вампирская сага…

– Продолжать?

– Да чё ты мне затираешь!

– Смотри сам.

Я обежал туалеты и раздевалки, буфет, кладовые. Нигде не играли. Не было больше единой власти над всеми, все снова разбились на субкультуры и социальные страты. Общество снова было разобрано, как лего-конструктор.

Встреченный мною завуч сделал вид, что не замечает своего протеже. Я будто проснулся, открыл в неприятное утро глаза после сновидения, имевшего больше смысла, чем неприятное утро. Все встало на прежнюю ось, мы снова учились в самой обыкновенной Ломоносовской школе.

С тех пор минуло лет десять, и время разочаровало меня, как и многих, своей неспособностью двигаться вспять. Поначалу я был подавлен крушением собственной вертикали, но необходимость жить дальше несла по течению.

Я окончил школу бессобытийно, с четверками в аттестате, думать забыл об одноклассниках и о сотках, занял у родителей денег и приобрел военник, записался в шарагу, специализирующуюся на выдаче людям дипломов. В шараге училось уныло, и мне, не знавшему несвободы, свобода от пройденной школы и от неведомой армии показалась пресной, как каша на завтрак, невзрачной, убогой.

Я вытаскивал себя из кровати на пары, шел после пар в риелторскую контору. Я теперь работал риелтором, ездил показывать неинтересным мне людям дешевые убогие квартиры. Падал устало в матрас выходных, тянул мундштуки в кальянных вместе с мечтающими поскорее закрыть ипотеку коллегами, пил с однокурсниками, чьим основным интересом были забитые в этом сезоне голы, а временами клеил девчонок и немногих из них, но все-таки препровожал в свою дрянную однушку, снятую неподалеку от МКАДа.

Изредка навещал далеких от меня и друг от друга родителей. Иногда писал Амиру, мол, как ты, братан? Надо б словиться. Он говорил – да, обязательно надо, обязательно на следующей недельке, на этой все очень плотно с работой, да, нелегка депутатская доля, а еще и семья, два спиногрыза, а на третьем месте – качалка; бицуха сама себя не накачает. Но в следующем квартале так точно, а в этом, сам понимаешь…

Сам я все понимал. И жил дальше по-своему тихо, мещанисто, пересчитывая календари, как все люди, надеясь на крутой поворот. А судьба все не бросала мне мяч, не давала выйти на поле, ни малейшего реверанса не делала в мою сторону, не сообщала, как вновь сделаться кем-то заметным.

И потихоньку я сам перестал хотеть большего, мне вдруг хватило того, что в конторе мне постепенно поручали квартиры дороже и лучше, а комиссия моя росла. Клиенты мне доверяли, и я поворачивался к ним с улыбкой, делал понимающий вид, сетовал на начальство, потом махал рукой (а, к черту!), доставал из кармана заложенную в стоимость скидку – и продавал.

В один день приятного бабьего лета меня направили на показ роскошной вторички в районе моей старой школы. Вторичка выходила окнами ровно на ее здание, тот самый красный кирпич. Сентябрь, и наряженные в черно-белую форму дети сбивали с ног неторопливых прохожих. Куда бежите, неспокойные, с уроков за угол курить?

Я шел, настраиваясь на положительный исход сделки, повторял про себя детали. А что их повторять? Я этот район исходил, знаю каждую линию на его запыленной ладони, как на своей.

Клиентка, художница средних лет, болтливая, любопытная тетя Мотя, судя по всему не собирающаяся ничего покупать, обо всем расспросила и всюду по десять раз заглянула. Я вяло продемонстрировал спальню, ванную, кухню, толчок, вывел ее на балкон, оцените – великолепный вид: церковь, пивная, ТЦ. Район – блеск. А дорога? Совсем не шумит. «Таганская-кольцевая» в шаговой близости, инфраструктура – огонь! Магазин, фитнес-зал, короче, чего душа пожелает. Берем?

Художница восторгалась всем без исключений и избегала прямого ответа:

– Вы так хорошо тут все знаете. Наверное, выросли здесь?

И непроизвольно со дна моей памяти шквалом начали всплывать к поверхности события десятилетней давности. События обрастали портретами и параллелями, именами и эполетами из никому не нужных учебников. В голове все наслаивалось и звенело, осознавалось. Приятно и неприятно одновременно, фантастично, но в то же время так явственно. Да, это были лучшие годы, это были мои нулевые. Художница продолжала смотреть на меня вопросительно.

Рука захотела было вскинуться властным жестом, указывая на школу с балкона: «Я владел здесь всем, здесь находилась моя империя, из-за меня все горело!»

Рот открылся, чтобы поведать ей всю историю, все падения, взлеты, надежды и планы, но, одумавшись вовремя, я сухо ответил, что неподалеку учился.

Во двор влезала только одна пожарная машина, и в какой-то момент ей пришлось отъехать и потесниться, потому что приехала скорая. Водители обеих машин ругались, кричали, махали руками. Пожарные обыскивали этажи, хотя всех уже, кажется, эвакуировали. Несколько обезумевших младшеклашек пытались прорваться через оцепление – их не пускали. «Но ведь там все наши сотки!» Все равно не пускали.

Врачи скорой поднимали носилки с директрисой в машину.

Мы стояли и смотрели на пламя: Антон-варвар, Агата-гладиатор, Лера-оракул, Наташа-гетера и я. К нам подошел диджей и сказал:

– Динара, вы что, совсем?..

Я перешла в новую школу, чтобы закончить одиннадцатый класс.

Новая школа была как все школы, только с уклоном в историю и с портретом Ломоносова в фойе. Ломоносов не смотрел ни на входящих в фойе, ни в бумаги, разложенные перед ним, ни на глобус. Его круглое лицо было повернуто к окну так, будто он внезапно задумался: «А какая сегодня погода? Надевать ли шапку или в парике сойдет?»

Эта новая школа точно была элитной – во всяком случае, по сравнению с моей старой, которая находилась где-то между поликлиникой и рынком на задворках периферийного Марьина. Новая же располагалась в пяти минутах от кольцевой «Таганки». Вокруг лежал чистый и безопасный район. Внутри школы был свежий ремонт, стены были выкрашены в аккуратные цвета пастели, в туалетах не курили, в коридорах не били с размаху в нос. Полагалось носить какую-то форму… Это ли не признак элиты? Так я думала, но оказалось, что люди – люди везде.

После душного лета взаперти квартиры с матерью меня тянуло к знаниям, в общество, в мир. Но, прежде чем поступить в новую школу, требовалось пройти собеседование. В первых двух школах, куда мы ходили до этой, меня отклонили, где-то прямо сказав, где-то неловко намекнув, дескать, нам вы нравитесь, но состав наших учеников, как бы это… достаточно однородный. И еще ведь родители. Они всегда недовольны, если их дети учатся в одном классе с представителями… ммм… другой культуры, вероисповедания, национальности. Сами мы не против, но вы же понимаете, да?

Мы всё понимаем.

Ломоносовская школа была одним из последних шансов, о ней отзывались как о демократичной, хоть и говорили, что в прошлом году там кто-то кого-то взорвал, но это вроде не из религиозных соображений, так что.

Мы сидели в тесном безоконном кабинете втроем: я, моя мать и суетливая пожилая женщина с фиолетовыми волосами. Скорее всего, в кабинете были окна, но шкафы, обросшие папками и канцтоварами, настолько плотно обступали стол, что окон как бы и не было.

Директриса львом металась по тесному кабинету, то доставая из шкафа папку, то убирая в ящик стола синий журнал, то хватаясь за голову и отпуская, бормоча себе под нос: «Нет, слава богу, не сегодня, всё еще не сегодня». Между метаниями она обратилась к моей матери:

– Так, а чем же ваша дочь увлекается?

– Ее дочь, – сказала вместо матери я, – увлекается историей, философией, правом. Конечно же, литературой. Свое будущее она видит в журналистике – сначала стажеркой в небольшой городской газете, освещающей проблемы общества, потом корреспондентом. Не всё сразу, она это знает. Потом ведущим автором, а лет через восемь-десять – главным редактором. Ее основные положительные качества – целеустремленность и любознательность. И еще оригинальность мышления. Нет такой проблемы, из которой она не нашла бы эффектного выхода. Ее недостатки – продолжения ее достоинств: та же целеустремленность часто приводит к избытку ответственности, которую она на себя берет, жертвуя личными интересами, а любопытство – сами можете представить – часто заводит ее в сложные ситуации. Личный девиз: все достижимо, была бы воля…

– Я имела в виду свободное время. Чем вы занимаетесь в свободное время? Хобби?

Они хотят, чтобы мы были понятными и контролируемыми. Они хотят, чтобы мы укладывались в их представления о подростках. Для этого у нас непременно должны быть хобби.

В моем детстве не было особого разнообразия в играх. Я в глаза не видела куклы Барби, тетрисы, тамагочи, видеоприставки и радиоуправляемые машинки. Телевизор появился полтора года назад, и то не в комнате, а на кухне. Персональный компьютер? Очень смешно. Выход в интернет только с библиотечного IBM, который при включении издавал звук авиакатастрофы. Скорость интернета – отрицательная.

Когда все уже триста лет как перешли на формат CD-дисков (а некоторые на MP3), я все еще плотно сидела на аудиокассетах. Спасибо чудо-машине «Уолкмен» и оставшейся от блудного отца коллекции рока. Осенними вечерами я уходила в пешую одиссею по Марьину в сопровождении Doors, Smiths и Cure (The, The, The). В старой школе я выменяла у местного меломана несколько альбомов Public Enemy и Тупака. Тоже сойдет.

На свидания я ходила с Ницше, Платоном, Симоной де Бовуар и Томасом Мором. Было очень удобно, потому что все они жили в моем коридоре, в Великом Книжном Шкафу, как я его называла, потому что шкаф занимал большую часть коридора, от пола до потолка, и походил на Китайскую стену.

Потом – районный видеосалон «Блокбастер». Видеосалон, если вы вдруг не помните, – это кинотеатр для нищебродов, то есть место, где можно взять имеющуюся в наличии кассету и посмотреть ее на красном диване в тесной комнатке с телевизором и видаком. Мест в этом кинотеатре-для-нищебродов всего полтора. Но зато можно не подстраиваться под афишу, а смотреть, чего душа просит или что рекомендуют в журнале «Сеанс».

В «Блокбастер» можно было приходить и со своим, поэтому иногда я встречала в более изысканных видеопрокатах Джармуша, Линча, Кубрика и Скорсезе и вела их к себе на красный диван.

Тропические боевики и рождественские комедии вызывали во мне тошноту. Их смотрели все, и это значило, что, если я случайно увижу хотя бы отрывок «Крепкого орешка», заражусь и стану как все.

«Стать как все» – отличное название хоррора для подростков.

Мне хотелось быть многослойной и непонятной, как мужчины в русских романах, роковой и независимой, как итальянки в кино. Однажды я посмотрела фильм про мужественных американских журналистов 50-х годов, сражавшихся с маккартизмом и давлением государства на свободу слова и прессы. Назывался он «Доброй ночи и удачи», и я наверняка знала, что ни один из моих сверстников о нем даже не слышал, поэтому, во-первых, ура, а во-вторых, благодаря ему я окончательно убедилась, что быть умной или начитанной – недостаточно. Нужно еще непременно за что-то с кем-то бороться. Я решила для себя, что мне обязательно будет плохо и я буду страдать, но в конце концов добьюсь правды и стану…

– Динара?

– Да-да, извините. В свободное время я гуляю и смотрю телевизор.

Директриса не прикопалась, только замерла и сделала такое лицо, будто переводила мой ответ с иностранного.

– Ну а почему же вы ушли из предыдущей школы?

– Вы знаете, мы просто выросли друг из друга. Я благодарна своей старой школе за знания, опыт, друзей. Я действительно многому там научилась, но к концу десятого класса всем нам было ясно: мне нужно двигаться дальше.

Директриса снова замерла удивленно, очевидно пытаясь понять, издеваюсь ли я над ней. Я понадеялась, что директора разных школ не держат друг с другом постоянную связь.

Но директриса продолжила допрос в том же темпе, не реагируя ни на один мой ответ. Потом наконец уселась и притянула к себе документы, пробежалась по ним маленькими глазками, потом посмотрела поверх очков:

– С успеваемостью у вас, кажется, проблем нет.

Дальше очередью летели комплименты, которые обычно предшествуют отказу. В моем сочинении чувствуется независимость взглядов, уверенность, воля, бла-бла-бла-бла. Ну где же отказ? А сколько выигранных олимпиад, сколько городских интеллектуальных турниров. Умничка, да-да-да, это всё слышали, знаем. Грамоты, дипломы, медали, это все хорошо.

И вот долгожданное «но». Но – одиннадцатый класс уже укомплектован, он слажен, как часовой механизм. И потом, в нашей школе мы всем педсоставом e pluribus unum – из множества единое. Приветствуем общественную активность как внутри, так и вне класса. Нельзя жить в обществе и быть свободным от него.

– Энтузиазм. Знаете это слово?

– Конечно. Есть такое шоссе…

Директриса, как педагог советского производства, свято преклонялась перед коллективом, видела в нем высшую форму существования человека. «Вот, помню, в наше время», – часто повторяла она. А сейчас что? Век капитализма, цинизма, индивидуализма. Ох уж эти так называемые миллениалы. Каждый сам за себя. Всё ради личного блага. Нет, она этого решительно не приемлет.

Выдав тираду о непригодности моего поколения к жизни, директриса преспокойно вернулась к разгребанию рабочего пространства.

– Елизавета Валерьевна, – я дружелюбно, насколько могла, улыбнулась, – я солидарна со всем вышесказанным. Раньше жить было лучше. Жаль, я еще не родилась, не застала пионерию и комсомол… Да я ведь и сама за коллектив, сплоченность, дружбу народов! Concordia parvae res crescunt – согласие из малого делает великое – мой личный девиз. Не сомневаюсь, что смогу многое предложить вашему читательскому клубу и шахматному кружку.

– А нет у нас ни шахматного кружка, ни читательского клуба, – отрезала директриса. – У нас в последнее время вообще все плохо с активностями… Раньше были пионеры, юннаты… Современные дети совсем не проявляют энтузиазма.

– Может быть, я помогу им его проявить? У меня врожденные организаторские способности.

– А…

– Дайте мне две недели! Вот увидите, я – не индивидуалистка. Я стану душой коллектива.

Директриса замешкалась. Светодиодные лампы в кабинете нервно трещали. Мы сидели так минимум вечность.

– Две недели. Можете дать объявление в стенгазету. И еще: неплохо бы, если бы вы сделали саму стенгазету. Не забывайте про форму. Без нее в школу не пустят.

Формой оказалось банальное требование к учащимся белого верха и черного низа. То есть у мальчиков были черные брюки, у девочек черные юбки («не выше колена»). У мальчиков белые рубашки, у девочек белые блузки («без выреза»). Мальчикам дозволялись черные, синие или серые пиджаки. Девочкам – туфли, но такие, которые не оставляют черточек на полу. Пожалуй, всё. Надписи и принты исключались, мелкие украшения не приветствовались, но на деле на них никто внимания не обращал.

Первого сентября я шла в новую школу на штурм. «Душа компании, – повторяла я себе, – это ты. Сегодня ты очаруешь всех этих людей своим дружелюбием (или умрешь, пытаясь)».

Я напрягала щеки в улыбке. Я искала в толпе монохромных людей интеллектуальные лица. Я представляла, как мы вместе с другими интеллектуальными лицами образуем сплоченную команду и утираем недоверчивой директрисе нос. Да, так и будет.

Началось все с того, что меня никто из учителей не представил (наверно, забыли). Я просто стояла в ряду на линейке, как никому не нужный подкидыш. Все на меня глазели, но не знали, как относиться. Прикасаемая она или нет? Шептались.

После линейки я ринулась знакомиться к потенциальным друзьям: «Привет, я Динара! Мне кажется, нам есть о чем поговорить…» Здесь все обрывалось – мальчики просто смущенно отшатывались, а размалеванные тонкокожие девушки презрительно корчились, отворачивались и шептались, шептались, шептались.

Директриса явно преувеличила слаженность одиннадцатого «Б»: пока девочки кучковались у первых парт, мальчики обезьянами качались на стульях галерки. Ничего общего, кроме возраста, у этих людей между собой не имелось. Приходил учитель, и все расфасовывались по местам. Меня ждала одинокая парта в центре, в среднем ряду: ее не занимали, она безупречно простреливалась.

Я сразу попалась на глаза биологичке – женщине ядовитой и, видимо, не состоявшейся в личной жизни. Она решила провести мне боевое крещение.

– Ага, новенькая! Алетди… Алеутди… Аляу… Не могу произнести.

Часть класса заржала.

– Аляутдинова. Можно просто – Динара.

– Спасибо за разрешение. – Яд скопился в уголках биологической ухмылки. – А теперь расскажи нам, Алюдинова… – И она задала мне вопрос из экзаменационной программы. Я выдержала небольшую паузу, имитируя задумчивость, и ответила верно, но не слишком подробно. Биологичка хмыкнула, придралась. Я ответила более развернуто – вот, подавитесь.

Последние две недели я только и делала, что готовилась ко всем первым урокам, справедливо предполагая, что меня будут испытывать.

Биологичка отстала. Другие уроки этого дня прошли без инцидентов. Географ был пассивен и глуховат. Историк скучен, в том числе самому себе. Физичка речиста, англичанка – сонна. Так закончился остаток недели: физрук был туп, историк все так же скучен, химичка истерична, математик – деспот. На обществознании нас заставляли повторять хором мантру: «Общество – часть материального мира…»

Я исправно тянула руку и выполняла домашние задания. Разбуди меня ночью и крикни: «Атомная масса натрия?!» Не открывая глаз, я отрапортую: «Двадцать две целых и девяносто восемь сотых!» Словно от этой справки зависит судьба человечества. Но никто не будил.

День за днем учителя на меня – ноль внимания. На переменах мне оставалось смотреть в окно на унылый осенний двор школы с дурацким садиком и лужей пруда. Изредка меня кто-то задевал портфелем, наступал на ногу, не извиняясь. Один раз на меня чихнули. И всё. Вот тебе и душа коллектива.

Стоя перед пустой стенгазетой в проходе первого этажа, я прощалась с энтузиазмом. Честно говоря, это была даже не стенгазета, а пустая доска за стеклом, в углу которой одиноко крепилось меню на неделю в столовой. Пюре с котлетами, борщ, запеканка с повидлом.

Меню подчеркивало несостоятельность моего вливания в общество, тщетность моих потуг. Бойкот, и писать тут не о чем ни в стенгазету, ни в мемуары, ни во Францию другу по переписке (которого нет). До свидания, журфак. Прощай, независимая жизнь, карьера, Пулитцеровская премия, оревуар. Здравствуйте, дальние родственники со своим сватовством, добро пожаловать, укоряющий взгляд матери, вздохи, работа в маникюрном салоне, бонжур!

Посреди очередного урока истории накатило такое бессилие, что хоть скатывайся на пол, ложись и жди, пока дружный одиннадцатый «Б» сорвется и втопчет тебя в линолеум игом татаро-монголов.

Спасительный звонок. Как же энергозатратно быть невидимкой! Я зашла в туалет, заперлась в кабинке. Достала миниатюрный швейцарский ножичек – пять в одном. Одно лезвие острее других и чаще используется. Оттянула кожу подушечки пальца – здесь надрез незаметнее, особенно под маникюром. Это чтобы никаких лишних вопросов, обеспокоенных взглядов от матери: «Ну и что мне с тобой теперь делать?»

Вдох поглубже, кончик медленно в кожу, можно считать глубину: раз, два, три – и резкий рывок лезвия вбок, полоской, зажмуриться, сжать зубы… Выдох. Капелька крови из микропореза.

И тут же ватка, флакончик спирта – всё с собой. Я, может, и странная, но не сумасшедшая, сдохнуть в семнадцать от столбняка не входит в мои планы на вечер.

Снаружи раздался грохот двери, я аж подскочила.

– Шалава! Мразь! Щас мы тебе покажем, с-с-с…

Выскочив из кабинки, я застала сцену – две девушки модельной внешности зажали третью, блондинку, у раковин. Одна держала, другая выливала ей на голову черную жидкость из банки. Лицо блондинки было краснющим, она сопротивлялась, но волосы и лицо уже обтекала чернота, смешиваясь со слезами.

– Что происходит?

Они не ожидали, что тут кто-то есть. Одна из них крикнула:

– А ну свалила отсюда, косо… – но увидела у меня в руке нож.

Надо сказать, что я пребывала в аффекте, боль разогнала во мне кровь, а оскорбления развязали мне руки. Косо… что? У нас в старой школе за такие слова уже вызывали бы скорую. Я бросила нож от греха подальше, ровным шагом подступила к обидчицам, выбила из руки у одной банку, банка разбилась о кафель. Шагнула ей на ногу с такой силой, что та свернулась калачиком. Ее подружку схватила за горло и с силой прижала к стене. Вот так дела делаются.

Их жертва в этот момент высвободилась и забилась в угол (а могла б и помочь). Мне захотелось сказать что-нибудь красивое, как в кино, но в голову приходили только пустынные диалоги артхаусных фильмов. Надо было все-таки смотреть боевики. Я ничего не говорила, но моя готовность к насилию помогла оппоненткам собраться.

Одна из моделек бросила мне:

– Иди умойся, хачиха!

И обе исчезли.

Блондинка взглянула на меня так, как смотрят на редкого хищника, встреченного в зимнем лесу. Я помогла ей подняться и вытереться. Волосы было уже не спасти – в банке была перманентная и моментальная краска.

– Это все неправда, я с ним не спала!

Блондинку звали Наташа Бабина, она была моей одноклассницей (сейчас я вспомнила, что на первой биологии она сидела передо мной и тоже подхихикивала над моей фамилией). Она рассказала, что раньше приходилась подружкой этим двум, Ангелине и Кристине Ли. Вместе с ними ходила в частную музыкалку, играла по выходным с ними в теннис, каталась на лошадях, короче, втроем они всегда были не разлей водопад, цвет школы, «Ангелы Чарли».

И вот те на. Дело было на вписке у Александрова, молодого человека Ангелины. Его в школе и учителя, и учащиеся называют исключительно эпитетами – Самый Обаятельный Мальчик В Школе, Самый Успешный, Самый Спортивный, Самый-Самый. Ангелина тогда не смогла или они с ним поссорились и она его проигнорила – в любом случае, Александров был в тот вечер Самый Развязный и Самый Бухой, Наташа тоже была не против.

Вообще, конечно, между ними давно намечалось. Нет, разумеется, она ничего не планировала, это же парень лучшей подруги. Но флирт присутствовал, взгляды были. А тут просто момент совпал, он поссорился с девушкой, они оба пьяные, в комнате тусклый свет. Играет ее любимая песня «Все, что тебя касается», он ей шепчет: «Наташ, ты просто чума!» – и хватает за грудь. Все кружится, они начинают сосаться.

Но больше ничего, честно! Через буквально пару секунд дверь открывает Кристина Ли – и как заорет. Шок. Ангелине тут же про это отправили сообщение, случился скандал, Ангелина звонила, Александров долго ей по телефону затирал, что это Наташа на него набросилась, а сама Наташа в слезах убежала. Жуткий позор. Теперь ее точно исключат из частной музыкалки, больше не позовут в теннис и вообще жизнь кончена. Репутация казалась Наташе основой всего.

Сперва она безмерно раздражала меня своими ресницами, тоненьким голоском и манерой привставать на мысочки во время особо эмоциональных моментов своей же истории. Она показалась мне одной из тех недалеких девчонок, что очаровывают всех словами «Ой, правда?» и выходят замуж за каких-нибудь футболистов сразу после выпускного. Те все им прощают и потворствуют любым прихотям, а потом меняют на новых. Так им, по крайней мере, предсказано стереотипами, анекдотами, рекламой автомобилей, знаками зодиака и депутатами, и вообще из каждого утюга: «Ты тупая, но это не страшно. Главное – красота». И вот она уже действительно хлопает ресничищами, крутит локоны пальцем и тоненьким голосом говорит: «Ой, правда?» Самосбывающееся пророчество, вот она кто.

Но теперь ее идеальный портрет был испорчен черной перманентной краской, плотно осевшей на волосах. Я сказала: «Знаешь, тебе так даже лучше».

В порыве благодарности она рассказала, какие слухи ходят обо мне и кто конкретно их распространяет. Каким набором расизмов меня зовут за глаза, как коверкают мою фамилию (во всем прошу винить биологичку) и какие существуют версии моего происхождения. Приятного было мало.

Потом она запричитала над тем, что отныне с ней точно никто не будет общаться, кроме меня. («Нет, ты не подумай – ты супер, но мы просто пара неудачниц, нас прожуют и выплюнут в блюдечко».)

Я еле отвязалась от ее нытья, заверила, что мы никакая не пара, и ушла, обрабатывая услышанное о себе, думая, как это все напоминает мне старую школу. Да, Ломоносовка пусть и центральнее, и травоядней, однако шаг в сторону – и тебя уже мочат в сортире. Да, у всех форма, но она никого не спасает.

Близился мой дедлайн, шла вторая неделя. Первый урок четверга – алгебра. Я не понимаю, какому человеку пришло в голову ставить алгебру первым уроком. Восемь тридцать утра. На улице серость и мрак, в голове то же самое. А надо решать логарифмы под угрозой публичного унижения. Пусть еще после этого говорят, что школа – не институт насилия государства над личностью.

Математик Сан Палыч тоже пребывал в меланхоличном расположении духа – это проявлялось в том, что сегодня он никого не линчевал, а просто сидел за своим столом и пил чай. На доске были начертаны логарифмы. Их надо было решать.

Я в принципе понимала как. Я даже хорошо знала тему. Но, во-первых, столь холодным сентябрьским утром нельзя вообще ни в чем быть уверенной. А во-вторых, к черту все! Больше мне не хотелось бороться за место под солнцем. Все равно эти люди найдут повод выгнать меня отсюда взашей – не за успеваемость, так за поведение, не за поведение, так за внешность, не за внешность, так за отсутствие энтузиазма, а не за это – все равно докопаются. Я потеряла смысл карабкаться на отвесную стену.

Уныние и пораженчество – мой личный девиз.

На перемене меня чуть не сбила с ног Бабина. Она тащила за собой девочку неопределенной внешности. Если бы девочка не была одета в черно-белую форму, я бы засомневалась, человек передо мной или инопланетное нечто. Маленькое лицо наполовину закрывалось копной черных волос, под копной круглились очки с такими диоптриями, что их можно было принять за глаза персонажа мультфильма.

– Знакомьтесь, – сказала Наташа, – это Динара, а это – Лера из десятого «А».

– Очень приятно, – сказала я, отстранившись.

– Мне тоже не нравится, – тихо ответила девочка.

– Динара, у нас к тебе предложение. Поскольку мы теперь, то есть я теперь аутсайдер, нам нужно организовать союз. Союз отверженных. Иначе ты видела, что может произойти. Поодиночке нас раскидают. Лера – гений, вундеркинд и социопат. Как ты.

– Как я – гений?

– Слушай, – вмешалась инопланетная Лера, – я тут только потому, что Мисс Одиннадцатый «Б» обещала мне физическую неприкосновенность. Она сказала, что ты владеешь карате, и все такое. В последнее время у меня появилось много врагов среди одноклассников. Я подозреваю, что против меня готовится заговор. Конечно, эти лентяи давно посягают на мою интеллектуальную собственность, крадут домашние задания, списывают направо-налево. Но теперь мне стали поступать прямые угрозы.

Она сделала паузу, чтобы осмотреть меня своими мультяшными глазами.

Я сказала:

– Во-первых, никаким карате я не владею. Это просто смешно. Во-вторых, Наташа, уот зе фак?

– Но ведь ты помогла мне вчера! Я правда считаю, что это пойдет всем на пользу. Вместе мы не дадим себя и друг друга в обиду. А там кто знает? Это все перерастет в дружбу!

Лера добавила:

– Мисс здесь права: у одиночек меньше шансов выжить в дикой природе. Адаптируйся или умри.

Я постаралась засмеяться как можно более оскорбительно:

– Я нонконформистка. Адаптируйтесь сами.

Лера развернулась, собираясь уйти.

– Нет, подождите! – Наташа схватила нас за руки, как за канаты уходящих в разные стороны кораблей. – Вас что, не беспокоит, как к вам относятся? Это же… Базовая потребность человека! Вы хотите оставаться неудачницами?

Я сдержала легкий прилив раздражения и снизошла до еще одного объяснения (общаться с людьми так утомительно!):

– Если вас по какой-то причине выбрали мишенью, то тут ничего не поделаешь. Все, что вы будете делать, только ухудшит ваше положение. Объединяйтесь, не объединяйтесь. Общество всегда больше, сильнее и злее.

– А если нас станет больше? Если это мы станем обществом? Динара, ты куда?

Мне было не до подростковых интриг, меня ждал остаток недели и триумф собственного ничтожества.

Но тут меня остановил зияющий стенгазетный стенд. В голове наконец соединилось. Если мы станем обществом? Я развернулась обратно.

Никто не понял, к чему такая официозность, но я уже волокла Леру с Наташей к директрисе, попутно объясняя детали. Хотите союз – будет союз. Всем небольшим организациям нужен патронаж, верно?

– Патро… что? – переспросила Наташа.

– Покровительство. Скажем директрисе, что нас уже трое. Скажем, что мы хотим… Не знаю, организовать внеклассную активность. Что-нибудь популярное в вашей школе – киноклуб или реконструкцию Ренессанса, можете сами выбрать, мне это до одного места. Потом дадим анонс в стенгазете от лица школы. К нам присоединятся, нас станет больше. У вас появятся новые друзья, много друзей, вы сможете ходить с ними под ручку, и они будут вашей охраной. А меня не выгонят за индивидуализм. Собираемся после седьмого урока. Нам нужно помещение, небольшое.

– Подойдет класс английского! – обрадовалась Наташа.

– Как насчет самоуправления? – сказала Лера.

– Это как?

– Как книга жалоб и группа поддержки. К нам приходят, жалуются на учителей и школу, мы доносим это до вышестоящих органов, что-то меняем. Все счастливы.

– Это правда, – сказала Наташа, – в нашей школе действительно любят жаловаться.

– Окей. Главное кивайте, говорить буду я. Самоуправление, инициатива, внеклассная активность, запомнили?

– Самоуправление? – Директриса сложила руки в замок. – Допустим, школе нужны кружки и клубы по интересам. С этим я соглашусь. Но не ставите ли вы под сомнение авторитет педагогов?

– Напротив! Наш союз… Наша организация предполагает, что ученики будут адресовать свои проблемы и пожелания нам, вместо того чтобы накапливать недовольство. Мы станем фильтровать их запросы, потом предлагать вам и педсоставу конструктивные изменения. Если изменения произойдут, ученики поймут, что их голос услышан, и педагогический авторитет укрепится. Вы же хотите знать, что волнует современных людей? Держать руку на пульсе своих подопечных?

Директриса долго хмыкала и искала, с кем бы посоветоваться в своем кабинете. Наконец она обратила взгляд к висевшему над столом портрету великого советского педагога Макаренко. Между ними произошел внутренний диалог.

Нам дали кабинет английского с 16:30 до 17:00. Проектор не выделили, зато разрешили использовать доску и мел. Выйдя из директорской, мы обсудили детали. Все казалось достаточно просто – странно, почему никто раньше до этого не догадался. Понять, чем дышит общество, организовать посредничество между ним и властью. Раз плюнуть. Так работают все демократические институты. У Леры на лице были изображены все сомнения рода человеческого, но Наташа прыгала и плясала.

– Стойте, а как мы будем называться?

Мы призадумались. Наташа, в свойственной ей манере, подпрыгнула:

– Слушайте! Раз мы занимаем время, когда в буфете обычно раздают полдники, я предлагаю так и назваться – «Клуб “Полдник”».

– С отсылкой к фильму?

– К какому фильму?

– Ладно, забей. Пусть будет «Полдник».

У меня не было желания ни рассказывать ей про выдающийся фильм Джона Хьюза тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, ни спорить с вопиюще неподходящим названием. Мне все равно.

Наташа на следующий же день распечатала цветной плакат. На плакате была женщина в красной косынке. Женщина закатала по локоть рукав и демонстрировала твердый бицепс. «Мы можем!» – было написано на плакате. Мне это показалось бессодержательным, и при помощи Леры я написала:

«Клуб “Полдник”. Самоуправление и организация внеклассной активности принимает заявки от учеников. Первое заседание состоится во вторник, в 16:30, в кабинете английского на втором этаже».

Получилось длинновато, но женщина в красной косынке не возражала. Что ж, берегись, мировая общественность!

И хотя мне по-прежнему было все равно, что подумает обо мне эта мировая общественность, заснуть в тот день было сложно. Дурной мозг без остановки крутил сценарии первого публичного выступления. Облажаюсь я или нет? Перед глазами мелькали руки, лозунги, флаги. «Вы могли не слышать обо мне и не замечать меня раньше, но теперь вы будете считаться со мной». Нет, слишком угрожающе. «Друзья, товарищи, коллеги. Меня зовут Динара, и я надеюсь, мы хорошо проведем с вами время». Так начинают только юмористические передачи.

Утро важного дня было разбитым и заторможенным. Уроки грузились перед глазами лагающей веб-страницей, как на допотопном IBM в библиотеке. Глаза сделались тяжелее гирь. Русичка была монотонна. Биологичка медленно проворачивала механизмы эволюционного процесса, а они всё не проворачивались.

Математик Сан Палыч, главный демон школьного ада, крутил на вертеле моего одноклассника Гешу. Геша не умел отличить равнобедренный треугольник от равностороннего. За это Сан Палыч тыкал в него пальцем, называл имбецилом и уверял, что тот отлично впишется в коллектив колонии для малолетних.

Геша молча краснел, раздувал ноздри, накапливал что-то внутри. Это было единственным зрелищем дня – я даже немного включилась. Мне хотелось встать, как встают на суде адвокаты, и защитить безмолвного Гешу перед всем классом. Но я только-только начала укрепляться, затевать скандал было опасно. Пока можно было только мечтать о том, как однажды я освобожу всех униженных и оскорбленных.

Потом ОБЖ, занудный, как сельскохозяйственный рапорт. Я забежала в туалет и порезала швейцарским ножом подушечку мизинца. Ну да, ничего удивительного.

Первый раз тебя прокалывает родная мать, года в три, когда ты еще толком не успеваешь сообразить – за что? Традиция, дочка! Потом уже ближе к десяти бьешь себя по губам за слова, которые не стоило произносить за общим столом, бьешь сама, иначе старшие накажут и будет больнее. Потом в тринадцать щедро раздаешь самой себе пощечины за стыдные мысли, не смей даже думать такого про маминого ухажера. А в четырнадцать прикусываешь до крови язык, чтобы не послать всех так далеко, что потом не вернутся, до того часто кусаешь, что перестаешь чувствовать правую часть языка. Делаешь первую татуировку в пятнадцать – обычной иглой, потому что парню, который тебе нравится, жуть как хочется потренироваться на ком-нибудь, потому что он, видите ли, художник, и выходит расплывчато и уродливо, хорошо хоть мелко и над щиколоткой никто не увидит. Потом делаешь сама себе пирсинг пупка, так, безо всяких причин, просто хочется уже что-нибудь сделать с собой, а потом, по совокупности нервных причин, заводишь карманный ножичек и надеешься, что мама не найдет, потому что будут вопросы. Неужели существуют подростки, обожающие свое тело? Покажите их мне, я улечу вместе с ними в их родную галактику.

В старой школе у нас был товарищ, который носил с собой коробку мела и ел мел из-под парты при малейшем ощущении стресса. А другая девочка из моего бывшего класса славилась тем, что все время рвала на себе волосы. Бывало, перед тем как ее вызывали к доске, как схватится и вырвет целый клок! Это работало – учителя предпочитали ее не тревожить.

Так что, знаете ли, мое поведение вполне себе вариант нормы. В большинстве культур членовредительство – часть ритуала инициации. Люди радостно колют, режут и наносят увечья себе и другим, чтобы стать сильнее.

– Что, Аляутдинова?

– Я хотела ответить!

– Я не задавал никакого вопроса, – сказал обэжешник.

– Простите.

– …Пожары бывают следующих типов…

После обряда членовредительства я исполнилась бодрости и энтузиазма. Я была теперь в состоянии разжечь и потушить сотню пожаров. Ух я им!

И вот кабинет английского, шестнадцать тридцать. С небольшим опозданием подтянулись мои новоявленные коллеги по клубу. Мы расселись, как партийная верхушка, за тремя разными партами против пустой аудитории.

И все. Больше ни одного человека – пять минут, десять, полчаса, час. Как же так? Мы же дали анонс на самом проходном месте школы. Наташа ободряла: придут, непременно придут. Давайте пока обсудим программу? Кто мы? Что мы хотим?

А я все смотрела на дверь. Нет, подождите. Подождите, сейчас, подождите. Спустя час пять минут Лера вздохнула, буркнув под нос «никому это все не нужно, придется самой записываться на карате». И начала собираться.

Опять я паслась в тупике, не оправдала надежд, своих собственных и коллективных. Мне сделалось душно, я выбежала из класса, оттолкнув от себя дверь. Дверь ударила что-то мягкое и издала тихое «ой».

– Я страшно извиняюсь, – сказал распластавшийся за дверью молодой человек.

У молодого человека был столь педантичный вид, что иначе как молодым человеком его назвать было нельзя. Молодой человек не терял достоинства даже в опрокинутом виде, из позиции лежа он поздоровался со мной и с выбежавшими Наташей и Лерой. Если бы у него была шляпа, он бы слегка коснулся ее и поклонился.

Ну и позер! С детства мне не нравились белоручки, люди вроде этого, возомнили о себе бог знает что. Я прикрикнула:

– Ты что-то забыл?

– Простите, я не представился. Редактор стенгазеты, Антон Доронин.

Лера кашлянула в кулак:

– Кличка Дошик.

Молодой человек продолжал:

– Вы повесили на стенд объявление. Вот решил зайти на ваш «Полдник».

– А чего прячешься за дверью?

Тут молодой человек не нашелся и слегка покраснел. Наташа, привыкшая, по-видимому, во всем видеть знак, увидела знак в Доронине-Дошике и гордо продемонстрировала его нам – вот, первые люди в нашем клубе!

Но я уже растеряла энтузиазм: кворум не набран, собрание не состоится. Тем более, с этим пижоном каши не сваришь.

Дошик вмешался, сбивчиво объясняя, что крайне рад знакомству, что орган самоуправления давно уже в воздухе, что потенциал есть, людям важно, только нужно грамотно все продвигать. Заверил, что совместными с нашим клубом усилиями стенгазета может пережить возрождение. Только нужна реклама.

– Реклама – пещерное искусство XX века, как говорил Маклюэн.

Я перевела слова Дошика как «выслушайте меня, я интеллектуал, я читал какие-то книги и выписывал из них цитаты». Жалкая попытка, но предположим.

Мы вернулись в класс. Нужно явно увеличить масштаб. Пусть объявление займет целый ватман. Нет, два. Сообщение должно быть цепляющим, ясным. «Клуб “Завтрак”» – замечательный фильм, но в нашей школе его смотрели единицы, никто не поймет оммажа. Клуб – слишком широко и развлекательно, не дает эффекта серьезности, давайте «команда», нет, лучше «группа».

– Комитет, – твердо сказала я, давая понять, что решение окончательное.

Все согласились. Да, мне тоже нравится, здорово. Емко и просто.

А девиз – чего мы хотим, что мы делаем? Даем возможность объединяться в группы, формировать предложения, корректировать учебный процесс. А мы так можем? Ну ладно. «Объединяем и воплощаем…» Мечты? Нет, мечты несбыточны, давайте конкретнее. «Объединяйтесь, создавайте, меняйте». Креативно, а? Цепляет. И внизу мелко, по существу: «Здесь вы сможете рассказать в доверительной атмосфере своим соучащимся о том, что вас беспокоит в учебном процессе и школе, а также организовать свой кружок». Время, место.

Доронин оказался не только ходячим сборником афоризмов, но и мастером лозунга и письма. Хвалить его я не стала, а то зазнается.

– Завтра в кабинете ИЗО возьмем все расходники. Дальше – листовки. Разложим в гардеробе, – скомандовала я.

– И на обществознании раздадим, я в ладах с Арманом Борисычем, – включилась Лера.

– А еще – объявление на перемене, есть же громкоговоритель? Это если директриса одобрит.

– Одобрит, куда она денется. Мы это ей продадим, мы это продавим.

В окнах было уже темно, когда наш брейншторм остановил вошедший завхоз. Он завис над нами, как привидение, заставив всех вздрогнуть. Карман его сильно оттопыривала бутылка, а взгляд за толстенными окулярами был лишен бликов. Он проговорил:

– Деточки… Чего вы так поздно? А ну марш отсюда!

Толпа и шум, все говорили одновременно, смеялись, травили байки, спорили, играли в камни и ножницы, а потом разбивали стопки каких-то картонных кружочков. Кто-то высунулся в форточку и попытался так закурить, но почти сразу был осужден за палево и затащен обратно. Свободные стулья давно кончились – сидели на полу, на партах, друг на друге в духоте и смятении.

Человек пятьдесят или больше. Мы с Дорониным жались к доске, нас не было слышно, видно, и вообще все забыли, что мы существуем. А люди всё прибывали, всё оттесняли нас, и всё громче и яростнее становилось вокруг. Начиналась давка, на галерке толкались, правый угол стрелял из ручек бумажками в левый. Как теперь быть с этой толпой?

Я смотрела на Доронина в надежде, что у него есть хоть какой-нибудь план, но он, казалось, сам вот-вот рухнет в обморок. Попыталась выделить из толпы лица Наташи и Леры, но те, блин, куда-то умудрились свалить перед самым началом. Тоже мне коллеги! Собралась с силами, крикнула:

– Друзья! То-ва-ри-щи! Прошу успокоиться. Сейчас я сделаю объявле…

Мой голос потонул в гуле, я не слышала сама себя.

Но двери распахнулись, и раздалось пискляво-громкое «ТИШИНА!». Все в аудитории смолкли и зажали уши. Наташа тонкими ручками организовала пространство трибуны.

– Шаг назад, живо! Еще! Еще!

Вслед за ней шла Лера, размахивая огромным красным флагом в руках. На красном было написано белым: «КОМИТЕТ». У Леры был самый ровный почерк на всей планете. У Наташи был громкоговоритель.

Когда мы наконец были отделены от публики, Наташа взобралась на парту с ногами, повторив:

– ТИШИНА!

Тишина оглушила всех снова. Наташа подала мне руку и помогла взобраться на парту-трибуну. Я сказала:

– Друзья! Спасибо, что пришли. Меня зовут Динара, я из одиннадцатого «А». Я представляю Комитет самоуправления и внеклассной активности. Коротко – Комитет. Мы здесь, чтобы собрать ваши пожелания и постараться донести их до директрисы. Мы, как и вы, хотим перемен. Есть ли у кого сформулированный запрос?

Как только я сделала паузу, крики возобновились, все начали нечленораздельно галдеть и в чем-то нас обвинять. В исполнение снова был приведен тишинатор.

– Не все сразу! Поднимайте руки – я буду давать вам слово. Да, вот так. Мальчик с грязными волосами, говори!

– Это что за название такое – «комитет»? Вы что, из Совка?

Лера поднялась на парту-трибуну:

– Вообще-то комитет – это коллегиальный орган, не обязательно государственный и не обязательно советский.

Я добавила:

– Мы за демократию! Вот что важно.

Теперь мы втроем стояли на шаткой парте. Дошик снизу держал ее изо всех сил. В наш адрес по-прежнему неслись обвинения. Я снова перехватила инициативу:

– Так, следующий! Прыщавый, в галстуке!

– Раздайте всем сотки! По десять на руки!

– Чего раздать? Может, тебе денег еще? Реалистичнее, товарищи! Девочка с сомнительным макияжем, давайте послушаем девочку, наконец! Что бы ты поменяла?

– Не хочу вставать рано по субботам! Предлагаю упразднить первые уроки вообще. И по русскому у восьмого «Б» отмените домашку, это форменный беспредел!

Одобрительный шум. «Долой!»

– Спокойствие! Так, я повторюсь: мы рассматриваем только реалистичные и конструктивные предложения. Пожалуйста, все остряки и мечтатели, которые хотят отмены уроков, личный вертолет до дома и Макдоналдс в столовой – руки вниз.

Все опустили руки и зароптали. Несколько человек демонстративно покинули класс.

– А зачем ваш Комитет, если вы ничего не можете?

– Кто выкрикнул? Я тебя вижу, лопоухий! Мы можем всё, но обращать внимание будем пока на небольшие, важные и предметные запросы. Которые беспокоят не одного человека, а, скажем, целую группу или класс. Лера! Дай нам пример, что тебя беспокоит.

Лера с готовностью взяла слово:

– Меня зовут Лера… Я из десятого «А». Вообще-то много что меня беспокоит. Например, в женском туалете на втором этаже нет мыла уже вторую неделю. Никто не замечал? Ну, ничего удивительного. На всем третьем в кабинетах заклеены окна – это для чего? На дворе бабье лето, духота! А в гардеробе лампа мигает, как стробоскоп, у меня чуть эпилептический припадок не случился. А еще…

– Спасибо, Лера. Это отличный пример целой сферы запросов – бытовые проблемы. Кроме бытовых проблем, у многих из вас могут возникать потребности в досуге или социализации. Может, кто-то хочет обсуждать после уроков современную иностранную литературу? А то, насколько я поняла, учителя в этой школе делают вид, будто ее совсем не существует. Нет? Тогда – шахматный клуб? Модель ООН?

– Или чирлидер-группу, – вкинула Наташа, но я предпочла это проигнорировать.

Люди продолжали разочарованно покидать помещение. Остальных настигла глубокая задумчивость. Чего бы пожелать? Напряженная тишина. Наконец парень с длинными сальными волосами поднялся с места:

– Мы с пацанами по воскресеньям ходим в компьютерный клуб играть в «Контру». Но там подключение – дерьмо и графика полный отстой. Не говоря уже о том, что по сто рублей в час с человека. А в класс информатики недавно завезли восемь новеньких пентиумов.

– А с учителем информатики говорили?

– Еще бы! Старый пердун считает, что от игр мозги разжижаются. Но ты сказала, что вы можете всё, – вот и договоритесь.

Я переглянулась с другими членами Комитета. Лера и Дошик пожали плечами, мол, дело сомнительной важности и повышенной сложности. Наташа замотала головой отрицательно, пытаясь сказать, что ни в коем случае не надо за это браться, о чем вообще речь, мы себя закопаем. Я развернулась к парню с сальными волосами:

– Заявка принята! Сделаем.

Я, наверное, уже говорила, что в детстве у меня не было горы из игрушек. Конечно, какие-то игровые предметы были. Но попробуйте-ка выстроить полноценную игру из советского Деда Мороза, погремушки и кубика-рубика. Лишнее подчеркнуть.

Оставив попытки привести этих персонажей к общему знаменателю, я играла со всем, что попадалось под руку, наделяя жизнью и смыслом любую бытовую и канцелярскую мелочь.

Помню период карандашей – я нашла на антресоли целую коробку самых различных, некоторые с ластиками, другие без. Старые, новые, со сломанной судьбой и следами зубов, со значком производителя, выгравированном на боку, и без следов происхождения, круглые и граненые.

Еще лет в пять я выяснила, что карандаши можно разделить и объединить между собой миллионом способов, им легко присваивается пол, национальность, социальный статус, идеология, вера.

На поле высокого отцовского стола мои карандаши сходились в баталиях друг против друга, устраивали суды над отступниками и провозглашали классовый диктат. В Карандашии могло произойти что угодно, и в этом заключалась проблема: я сама до конца не осознавала границ собственных историй, возможностей этого мира.

Карандашное общество развивалось по невидимым принципам, мне оставалось только следовать им, принимать решения, которые карандаши приняли бы и без меня. Я придумала камень, который не могла сдвинуть с места. Нельзя было просто взять и освободить карандаша-революционера из тюрьмы, куда он попал по справедливому обвинению в заговоре. Да, он виноват в том, что хотел свергнуть карандаша-диктатора, но диктатора выбрали граждане Карандашии на честных демократических выборах. Они давно уже хотели порядка и жесткой руки. Они не осознавали, что это приведет к массовым репрессиям и цензуре.

Я могла бы устроить революционеру побег или подкупить начальника карандашной тюрьмы, но мне пришлось бы отвечать за последствия такого грубого вмешательства в историю вымышленных мной персонажей. Проще было оставить инициативу карандашам-диссидентам, соратникам революционера, в конце концов, гражданам, чья осознанность вот-вот должна была пробудиться.

Не помню, когда прекратились эти странные игры. Кажется, это произошло само собой, вместе с взрослением и вынужденной социализацией, походом в школу или открытием Великого Книжного Шкафа.

Наташа смотрела на меня обиженно, но ничего не говорила. Я знала, что она хочет сказать, я также знала, что она хочет от меня услышать. Но я действовала исходя из общих интересов, времени совещаться не было. Теперь-то чего? Мы взяли на себя ответственность, нужно идти до конца.

– Может, все-таки к директрисе?

– Станет она возиться с такой фигней! Самоорганизация, помните? Означает, что всё решаем сами. Иное будет воспринято как слабость и несамостоятельность. Давайте, у нас получится, мы репетировали!

Мы переглянулись еще раз и зашли в кабинет. Ни у кого из нас информатики не было, класс еще в прошлом году разделили на технарей и гуманитариев. Информатика была для первых. Чтобы попасть в эту касту, нужно было не только успевать в алгебре, геометрии, физике и химии. Нужно было нравиться профильным учителям, чтобы пройти по квоте.

Математик Сан Палыч в начале прошлого года пускал по рядам список фамилий. Ну вот, говорил он злорадно, вот и подошел момент истины. Вот зачем нужно было учить логарифмы и интегралы. Вот мы и поделимся на секретуток и отличниц, на будущих безработных (это он говорил, глядя на Гешу Архипова) и на квалифицированных инженеров. Пусть школа историческая, но мы-то знаем, что без математики никуда. Пожалуй, вы и не виноваты – на некоторых прям-таки отдохнула природа. Но все же стоило стараться, работать стоило. Черта подведена.

Я деления не застала, меня просто вписали в гуманитарии вместе с неопределившимися и отсутствовавшими девочками, в то время как сомневавшихся мальчиков и троечников по гуманитарным предметам неизменно запихивали в технари. Ну и хрен бы с ней, с информатикой, думала я.

Но теперь, оказавшись в прохладном помещении с тихо жужжащими системными блоками, вдруг захотелось быть ко всему этому причастной. Здесь царила атмосфера эксклюзивности, серьезности, высокопоставленности. Здесь мастерили гладкое будущее, пока вся остальная школа тонула в мусоре прошлого. Класс был пуст, в углу сидел полный усатый мужчина в квадратных очках. Увидев нас, он что-то поспешно сгреб и убрал со стола.

– Что такое? У меня сегодня уже убирали. Приходите завтра.

– Здравствуйте. Я Динара, это Наташа, это Лера, а это Антон. Мы – школьные активисты.

Информатик не понял. Как выяснилось, он понимал только то, что ему было нужно, а в остальных случаях делал вид, что ничегошеньки не понимает. Его звали Виктор Александрович, а за глаза сокращенно Вискас.

Мы окружили его и стали поочередно объяснять ситуацию с компьютерным клубом. Логика была железная, Доронин сколлажировал целую презентацию об индивидуальной и общественной пользе компьютерных игр.

Компьютерные игры развивают мелкую моторику, реакцию и стратегическое мышление. Они популяризируют сами информационные технологии. Сегодня играют, завтра – разрабатывают. Исследования всё подтверждают. Хочешь быть серьезным – играй (Аристотель). Дошик закончил доклад педантичным:

– Вы, Виктор Александрович, известны как человек прогрессивных взглядов. Вы все понимаете.

Все это время Вискас сосредоточенно пытался достать языком застрявший в зубах кусок мяса. Он остановил Дошика жестом. И тут из него полилось такое, что весь прогресс замер и откатился назад. Разложение мозга, бессмысленная трата электричества, провокация жестокости и насилия. Сегодня убивают на экране, завтра приносят в школу гранату.

Мне показалось, что ему совершенно не важно, полезны игры или вредны. Так за чем же дело? Видя безнадежность предприятия и настрой информатика, Наташа пожала плечами, засобиралась и тронула меня, мол, погнали отсюда. Лера с Антоном встали за ней. Я все еще смотрела в глаза информатику. Он хитро глядел в ответ, подбирая слова. Сказал:

– Вы хоть и новенькая, но уже, наверно, успели познакомиться с Залиной, нашей буфетчицей. Нет? Странно, я думал, вы из одной этой… Так вот, вы знаете, какой ажиотаж у нас во время обеда? Совершенно немыслимые очереди, давка, толкотня. Вы же не можете цивилизованно, с уважением к учителю. В общем. Мне нужен резерв на столик в углу. Я не хочу сидеть за общим, там постоянно кто-то кидается пищей.

– А что Залина?

– Залина говорит, что у нее не ресторан. Кто успел, тот и съел. Как потопаешь, так и полопаешь. Так вот, я слышу, у вас какой-то там аппарат, как вы говорите, самоорганизации? Вот и организуйте. Переубедите ее, может, у вас найдется с ней общий язык. Я со своей стороны подумаю про ваши игрушки.

Мы вышли. Наташа, как после просмотра отстойного фильма, выдохнула:

– Ну и свинья этот Вискас, да? Столик ему зарезервируй, ага, щас!

– Стой, – сказала я.

– Что – «стой»?

– Я считаю, мы запросто договоримся с буфетчицей.

– Ты с ума сошла? Ты слышала, как он тебя опускал?

– Нам нужно доказать, что мы можем решать проблемы, иначе нас никогда никто не признает. Да, информатик не сахар. Не все будут милыми и с лапками, Наташ.

– А я-то думала, что ты ноуконформистка.

– Во-первых, нонконформистка, и да, я ни от чего не отказываюсь. Но, во-вторых, надо разделять личное и политическое. В политике люди используют интересы других людей для достижения общего блага.

– Общего блага? Это лицемерие, Динара! Ли-це-ме-ри-е.

– Сама дура!

Так мы поссорились и разделились. Лере показалась ближе моя позиция, она сказала: «Без обид, Мисс, но я за продавливание вопроса, принципы меня не интересуют».

Дошик попытался принять нейтралитет, но в итоге склонился к соблюдению этики и ушел вместе с Наташей.

Слабаки.

Я пришла домой, сделав голодный вид, чтобы не расстраивать мать, немного поела и заперлась в комнате. Вставила в уолкмен Public Enemy – рэп помогал включить мозг и не слушать эмоции. На чьей ты стороне, на чьей ты стороне, на чьей, на чьей ты стороне?

«Надо учитывать интересы людей» – так мой отец говорил моей матери, имея в виду, очевидно, интересы себя. Я была еще маленькая и не понимала, из-за чего взрослые ссорятся, но эту фразу запомнила. А потом, сильно позже, расшифровала. Знать цель оппонента – половина победы. В браке, скорее всего, так же – супруги должны всё заранее друг про друга учесть и приготовиться к бархатному разводу. А лучше вообще не жениться.

Буфет – это запах. Каша с линолеумом, компот с супом, духи старшеклассниц, жвачка, сладкое, кислое, вареное. Всё вместе.

Столы сдвинуты кораблями из морского боя, в центре один пятипалубный, рядом два четырехпалубных, по бокам трех- и двух-, а на периферии раскиданы одиноко квадраты.

Я не очень любила есть в принципе, и голод преследовал меня крайне редко. Я еще не заходила сюда в часы пик. Лера, как обычно, выдала справку:

– В центре все популярные, с ними все хотят сидеть, поэтому столы так и сдвинули. Дальше сидят популярные из мелких. Маленькие гордости школы. Идем дальше. За дальним столиком главный меломан – Фолин, с ним еще всякие меломаны, обсуждают исключительно альтернативную музыку. Раньше у нас были рэперы против панков, те и другие против эмарей, эмари против готов, а готы… Фолин всех объединил, теперь они неформалы. Дальше геймеры, и еще дальше кольчужники, то есть эльфы с волшебниками, эти отдельно. И тех и других все считают за чмошников, но их достаточно много, поэтому они считают за чмошников всех остальных.

Я слушала и рисовала в голове социальные схемы, но вдруг передо мной возникла фигура с подносом в одной руке. Не справившись с управлением, я столкнулась с ней и чуть не упала. Девушка была на голову выше меня и имела столь крепкое телосложение, что я не сумела бы сбить ее даже с разбегу.

Поднос в руке этой дылды только слегка пошатнулся, чай едва выплеснулся на поднос. Я решила, что невелика потеря, и, не сочтя нужным извиниться, потопала дальше. Но крепкая рука схватила меня за рюкзак и швырнула на пол.

– Смотри, куда прешь…

Дылда развернулась и собиралась уйти, но я взяла с подноса стакан с водой и плеснула ей вслед. В мой адрес полился поток таких грязных ругательств, что первоклашки в буфете покраснели и засмеялись. Остальные притихли. Лера проинформировала:

– Это Дикая Агата из одиннадцатого «А». Агрессивный элемент, живет от предупреждения до отстранения от занятий. Держится тут за счет своего капитанства в волейбольной команде. Это ты зря, конечно. Теперь, по правилам столовой, придется обнажить шпаги…

Это я и без правил столовой поняла. Дикая отшвырнула свой поднос на стол и шла на меня бульдозером. Я поднялась, вспоминая старую школу, где драки были буднями, а будни – драками. Приняла оборонительную стойку или то, что казалось мне оборонительной стойкой. Сжала кулаки.

Едоки в буфете бросили хлебать суп и застучали ложками по столу и ногами по полу: «Махыч! Махыч! Махыч! Махыч!» – с нарастающим призывом. Хлеб уже есть, дайте зрелищ. Залезли на столы, чтобы лучше видеть.

Но наметившуюся бойню прервала хозяйка буфета, еще оглушительнее, чем едоки, звенящая половником по пустой кастрюле.

– А ну, а ну! Сели на места, доели молча и ушли! За пределами столовой хоть перевешайте друг друга, а мне здесь не надо. Живо!

Агата бычнула на меня и сказала что-то типа «еще увидимся», после чего исчезла из виду. Новый день, новый враг. Я отряхнулась и быстро пришла в себя. Не привыкать! Моя жизнь – это драка в буфете. Случайная, неловкая и агрессивная. Закончится, скорее всего, ничем.

Мы с Лерой вернулись к задуманному. За стойкой уже как ни в чем не бывало суетилась Залина.

– Только не говори при ней слово «буфет», иначе прибьет.

– А как правильно?

– Сто-ло-ва-я.

Залина оказалась деловой раздражительной женщиной. Она взглянула на нас исподлобья и сделала вид, что занята пересчетом рублей и что не видела меня только что в центре неслучившейся драки. Мы начали обсуждать с ней вопрос резерва для информатика. На мои пламенные речи о солидарности она ответила:

– Ну-ну.

Я надавила на жалость. Информатик уже, считайте, пожилой человек – нужно сделать исключение. У него расстройство желудка наверняка. Он хочет выносить еду из буф… столовой. Залина оборвала:

– Знаете, а я тоже много чего хочу, может быть.

Я тогда еще не знала, что именно таким тоном требуют взятку, и с непривычки подвисла. Лера приняла эстафету:

– И чего вы, например, хотите? Может быть, мы вам поможем?

– Например, уходить на пятнадцать минут раньше. Столовая закрывается ровно в пять. Мне нужно еще минут десять, чтобы все здесь за вами, свинками, убрать. Я опаздываю на автобус, который уходит в семнадцать пятнадцать. Я не люблю ждать следующий автобус.

– Но, простите, какое же мы, обычные ученицы, имеем к этому отношение?

Я уже понимала, конечно, какое.

Вопросы присутствия сотрудников школы решал заместитель директора, он же завуч. По фамилии его почему-то не называли, по полному имени-отчеству тоже, сохранились только инициалы – Б. Ч., да и то чаще предпочитали говорить просто «завуч» и не обращаться к нему напрямую.

Лера сказала, что о нем вообще ничего достоверного сказать нельзя, только слухи. О том, что он в молодости был охранником некоего члена политбюро. И у этого члена политбюро была жена… Или другая версия: Б. Ч. служил контрразведчиком в разгар холодной войны. Однажды он выследил американскую шпионку… И третья: работая в прослушке КГБ, влюбился в голос одной диссидентки… Все истории имели ярко романтический характер и заканчивались низвержением Б. Ч. до завуча, потому как дураку ясно: такой солидный человек в школе добровольно работать не станет. Солидный и уважаемый, говорила Лера. Он все поймет и рассудит, скорее всего.

Кабинет завуча базировался на четвертом в изолированном крыле рядом с актовым залом. Мы еще не дотронулись до двери, а по ту сторону уже прозвучало: «Войдите!»

Кабинет был как кабинет, вроде и немаленький, но места для маневров не шибко, по бокам плотные шкафы, в центре стол, два неудобных стула для посетителей и за столом кресло начальника. Начальник худой и высокий, действительно великоват для своего кабинета, и на лице его скука от необходимости возиться с нами со всеми.

Мы зашли, приняв, насколько это возможно, невинный вид. Так и так. Пожалели буфетчицу – мол, большая семья и муж, скорее всего, алкоголик, а пятнадцать минут – это что? Формальности.

– Да-да-да. Эту песню мы слышали. Расскажите-ка лучше про ваш комитетик, – сказал Б. Ч.

И мы запели еще слаще про гипотезу мелких деяний, про порядок и благоустройство, самостоятельность и взаимоподдержку, взаимоподдержке нужно учиться и учить окружающих, потому как будущее никого не ждет, будущее уже за нами, дышит в затылок. В идеале – объединить всех учеников и учителей, создать союз, преодолеть социальный барьер сообща.

Серое угловатое лицо скинуло с себя скуку, взгляд вслед за быстрыми мыслями стал выписывать хитрые траектории.

– Сообща, говорите? – Он развернулся в кресле к окну, как бы о нас позабыв. Мы сидели, ерзая на неудобных стульях, заложив под колени ладони. Пауза затянулась. Завуч довольно сплел кисти и, глядя в потолок, вполголоса сам себе доложил:

– Manus manum lavat.

Прозвучало как заклинание из «Гарри Поттера». Очевидно, фразеологизм на латыни, но в книге крылатых выражений его я не встречала.

– Вот что. Вы, девочки, правильно сделали, что обратились ко мне. И намерения у вас благие: эту отпустить, этому разрешить. Тем дать возможность. Я такое только приветствую.

– Значит, вы нам поможете?

– Разумеется. И в будущем обращайтесь напрямую ко мне, если у вас будут возникать запросы коллективного характера. Незачем беспокоить Елизавету Валерьевну.

– Вау! Большое спасибо! – воскликнула Лера.

– Подождите, – сказала я.

Лера уставилась на меня так, будто я хочу сорвать ей спектакль. Что теперь-то с тобою не так? Но я знала, что нет сыра бесплатнее, чем тот, который послужит экзекуции над грызуном.

– А в чем ваш интерес?

Завуч хмыкнул, натягивая улыбку на щеки, будто его подловили на том, на чем он хотел, чтобы его подловили. Видно было, что ему скучно строить из себя мать Терезу.

Завуч хотел всего-навсего держать руку на пульсе, чувствовать настроения учеников. Помните, некоторое время назад поступал звонок о заложенной бомбе? Волшебным образом он совпал с решающей контрольной по истории. Потом еще – взрыв в кабинете химии. Всё списали на случайность, однако сложно отрицать, что Светлана Михайловна много кому была не по душе. От нас требовалось быть глазами и ушами Б. Ч. внутри классов. То есть стучать, докладывать и доносить.

Лера ритмично кивала, да и я обратила внимание, что моя голова согласно склоняется под каждый его аргумент. Я видела намерения этого плотоядного монстра и одновременно понимала, что нам нужна эта сделка для укрепления связей, чтобы угодить буфетчице и информатику, чтобы завершить миссию, чтобы развивать Комитет, чтобы заслужить доверие директрисы, чтобы остаться в школе, чтобы нравиться всем, чтобы… Меня тянул вниз зыбучий песок из причин – так медленно, что не заметишь, но вот уж по щиколотку, по колено, по локоть. Manus manum… Manus как манускрипт, то есть рукопись. Рука – руку что? Lavat. Моет. И обе живут белы́.

Я бормотнула неловкое «спасибо, подумаем», схватила Леру и вытолкала из кабинета, пока были силы. Та сразу шипеть:

– Ты чего? Надо брать, пока предлагают! Такой шанс, ты же этого и хотела? Договорная основа, интересы, политика…

Все не так просто, все просто не так. Я пробормотала, что с этим мы связываться не будем.

– В чем твоя проблема, Динара? Давай уже определись, чего хочешь! – крикнула Лера и оставила меня посреди коридора.

У всех интересы. Чьи правильные? Мысли поплыли, фокус ослаб, захотелось спать – нет, исправить все, но на исправления не было сил. Мимо, как назло, проходила директриса, не более строгая, чем обычно, но в этот раз что-то ее дернуло добавить дровишек в огонь:

– Динара, я просто хочу напомнить, что вторая неделя вашего пребывания здесь прошла, а активности я так и не наблюдаю…

Я кивнула и, ни слова ей не ответив, побежала по лестнице вниз, ниже первого этажа, стараясь ничего больше не слышать и никого не встречать. Раздевалка спортзала. Ура, ни у кого сейчас нет физры. Пустое, пропахшее антиперспирантом помещение полуподвала. Глухой шум наверху – конец перемены. Достала булавку. Трясущимися пальцами вытащила ватку и бутылек спирта, прицелилась, увидела кровь. Дверь за спиной заскрипела.

– Привет.

В двери раздевалки стояла Наташа.

Наверное, стоит об этом отдельно: я не люблю слова «школьник» и «школьница». В них есть нечто назидательное, наказательное, сверхувнизное. Против «школы» я ничего не имею, красивое, с латинским корнем. Учителей почему-то не называют «школьниками», хотя они прикованы к этому существительному так же, как мы. Будто мы наШКОЛившие щенки. Возьмите слово «школьник» и повторите раз десять, чтобы оно стало звучать как набор неосмысленных звуков. И после этого выкиньте его из лексикона. Мы – учащиеся среднеобразовательных заведений. «Учащиеся» – как «трудящиеся», во имя действия, которым мы заняты.

Я находилась в дурацком положении, со всеми своими разложенными инструментами для жертвоприношения, красная, испуганная перед Наташей, которая из нашего конфликта вышла с полной победой. Мне показалось, что сейчас она будет торжествовать или хуже – жалеть меня. Я пошла в оборону.

– Ну чё, можешь смеяться. Тупая Динара влезла в бесконечную круговую поруку. Да ладно, Лера тебе уже сто пудов рассказала. Хреновый из меня парламентер. Можешь официально считать себя круче. Хотя знаешь что? Иди ты. Ты все равно не поймешь! Перед тобой все всегда открывают двери, все так и стелются, учителя трясутся, как бы Наташечке угодить. Родители небось тоже ни в чем не отказывают. Серебряная ложка во рту. Самая серьезная проблема, с которой ты сталкивалась, – что папочка не дает денег на новую сумку!

Глаза защипало. Хотелось мгновенно перестать существовать. Наташа молчала.

– Ты не представляешь, ты вообще не представляешь, каково это – быть мной, быть долбаной узкоглазой, невротичкой, шалавой…

– Динара, остановись!

– Ты думаешь что – вы мне нужны? Что мы друзья? Да я вас использовала, это директриса хотела, чтобы я там что-то организовывала, поняла? Вы для меня не важнее карандашей!

Наташа сделала шаг вперед. От неожиданности и окончательного бессилия я выронила булавку и зарыдала. Она обхватила меня руками. Мы сидели-сидели-сидели. Я рыдала-рыдала-рыдала. Наташа держала меня и мои рыдания крепко, а потом разжала, вытащила из сумки воду и заставила пить. Я выдохнула весь воздух из легких. Она сказала:

– Из-за чего ты себе делаешь больно? Что с тобой произошло?

– Это вариант нормы, я не сумасшедшая. У многих культур…

– Я никому не скажу. Клянусь.

Меня застали с поличным, загнали в эмоциональный тупик. Пришлось расколоться.

Дело было в середине десятого класса. Хотя, наверное, началось куда раньше. Все проблемы, как утверждают, из детства, а я говорю – это все старая школа. Старая школа разорвала меня на кусочки.

У меня не было друзей, я вплоть до осознанного возраста оставалась пассивным наблюдателем первобытного общества, в котором варилась. Одноклассники – обычная районная шпана, дальше двора не заходили, что с них взять? Футбольное фанатьё и гопота, дети ментов и автомехаников, продукт среды – не то чтобы я имела что-то против пролетариата. Когда у тебя отец с утра наливает, любит отвесить тебе подзатыльник, таскает мать за волосы, сам ты не особенно устремлен к нравственным идеалам, я это хорошо понимаю, хотя у меня у самой толком не было отца – он ушел, сославшись на свои интересы.

Ну, короче, я своих одноклассников понимала и не обвиняла: они такие, они – двор, все понятно.

Я не была исключением, я тоже была часть двора, просто тише, умнее. Мне повезло или не повезло, я до конца в мейнстрим не влилась, в какой-то момент полюбила читать, не считалась с понятиями, не выходила бухать за гаражи. Одноклассники чуяли, что я чуть-чуть – да другая, даже не внешне, а по содержанию. Что я не стану после школы тупить на коробке, не пойду на их вписки, не замучу́ с районным барыгой, спрячусь в эти свои скучные книги, задротские фильмы.

Сначала игнорили, потом, как собаки, приближались, обнюхивали, чуяли мою безобидность. Начали обзываться и лаять, а когда я стерпела и это, стали легонько кусать, так, задевать, будто бы невзначай, плечом в плечо: «Ой, извиняюсь», потом: «Смотри, куда прешь, узкоглазая», откровенно цеплять за одежду, дергать сережки: «Чё, недотрога? Ты по-русски вообще понимаешь?»

Так устроено первобытное общество: оно поглощает или выталкивает все инородное.

Один раз утопили рюкзак в туалете, вот было смеху. Это все постепенно переходило границы, я терпела, терпела и один раз не вытерпела, вмазала одному из этих ублюдков прям между ног. Самой страшно стало – вдруг я ему там чего повредила. Но ничего, покраснел, покорчился, плюнул в меня и убежал. После этого от меня отстали, начали обходить стороной, почуяли, что могу и втащить. Сработало, думала я, наконец-то.

Вдруг в десятом классе к нам поставили нового учителя по литературе. Только-только выпустился с филфака, молодой, симпатичный, весь из себя интеллектуал. Вадим Викторович. Уже понятно, к чему я? Мы начали очень много общаться с ним после уроков, он мне давал кучу книг, советовал фильмы, музыку, я была от него просто без ума. И он проявлял ко мне интерес, очень хвалил – а то ж, я чуть ли не единственная из класса вообще что-либо читала. Так хорошо мы общались, как будто взрослый со взрослым, но и без пошлости, ни разу «Динара, останься после уроков», нет, не подумай. Чисто платонические отношения. Может, чуть больше.

Мы виделись только в школе, общались только на переменах, только и говорили, что про Сартра и Бовуар, а еще про то, как круто знать пару фраз на латыни и так невзначай вставлять в разговор. Это тебе не английский и не французский, латынь в школе давать не будут, это для интеллектуалов, говорил Вадим Викторович. А еще надо обязательно все записывать, и я записывала, а он читал, одобрял и уговаривал поступать на журфак, на филфак или куда там поступают все тонкие девушки.

Сейчас я так говорю про него, но вообще я ему многим обязана, многим из того, что сейчас знаю. Так и общались: как очень внимательный учитель с безмерно старательной ученицей. А на зимние каникулы мы с классом поехали в Питер. Я в Питере не была до этого и сначала вообще не собиралась, но Вадим Викторович сказал, что знает там очень много всего, что у него там куча друзей и вообще мне, как будущей интеллектуалке, сам бог велел.

И мы поехали – я, Вадим Викторович, мой тупой класс и классручка, чтобы за нами приглядывать. Мы жили в гостинице, в номерах по четыре. Меня поселили к трем отвратительным девкам, но я их почти не видела, все вечера они проводили в компании пацанов, пили, играли на раздевание в карты или не знаю на что – мне до них не было дела. Днем музеи, скучнейшие экскурсии, Эрмитаж, Кунсткамера, музей Достоевского, зато вечером…

Мне кажется, это было лучшее время в моей жизни, когда одноклассников не было рядом, классручка ложилась спать, а мы с Вадимом Викторовичем тайком выскакивали из гостиницы и шли по ночному зимнему Питеру. Было очень холодно, но я не подавала виду, мне хотелось проводить с ним все время, все с ним обсудить.

Мы ходили по барам, потом он показывал меня своим друзьям или своих друзей мне, мы заглядывали на всякие богемные тусы, квартирники, пели, пили, курили, читали стихи, танцевали. Столько интересных людей я в жизни не видела: художники, поэты, музыканты, философы и журналисты – восторг, не поддающийся передаче словами.

Никто из его друзей даже не задумывался спросить, сколько мне лет, а может, задумывался, но был тактичен. И я как-то понемногу перестала смотреть на себя как на десятиклассницу. Один из художников всерьез спрашивал, кем я работаю, и очень так интеллигентно подкатывал, но Вадим Викторович быстро его осадил.

В последний день перед отъездом мы возвращались с одной из таких тусовок в гостиницу. Темное утро, и я слегка навеселе, спать совсем неохота, и он, потрепанный и пьяный, – смеемся над чем-то, на цыпочках мимо спящего охранника на ресепшене заходим в фойе, Вадим Викторович очень долго, слегка пошатываясь, смотрит мне в глаза и начинает, вдруг начинает меня целовать, и я начинаю целовать его, уже ничего вокруг не вижу, не понимаю, как мы оказываемся в номере, у него на кровати, очень темно, прямо в одежде, я шепчу – Вадим Викторович и задыхаюсь а он мне – Динара Динара давай на «ты» давай просто Вадим. Его руки уже у меня под кофтой, холодные, но такие приятные, царапает мне щеку щетиной, расстегивает лифчик, целует в шею ниже, а я вся таю, и тут…

Включается свет. Я как проснулась. Номер моментально заполняют мои одноклассники с ехидными рожами и, что хуже, позорней всего, среди них – пожилая классручка. Уставилась и заорала так, будто перед ней режут младенца. Просто сирена скорой помощи: «А-А-А-А-А-А-А-А-А-А». Я сама чуть не заорала.

Конечно, одноклассники всё про нас знали и видели. Конечно, они нас подстерегли, разбудили классручку, отвели ее в номер к Вадиму Викторовичу, выждав достаточно. Такая вот месть за инаковость, пранк, прикол, понимаешь?

Дальше полный кошмар, даже рассказывать не хочу. Всё свалили на меня, всё рассказали матери, было собрание, меня называли распутной, разгульной, Лолитой, как только не. Линчевали по полной. Выгнали из школы с позором. Полгода я была под домашним арестом – или на домашнем обучении, мы этого с матерью не проговорили.

Больше мы с Вадимом Викторовичем, ясное дело, не виделись. Но с тех пор у меня появилась эта привычка. Понимаю, что выглядит нездорово. Но помогает сосредоточиться, подавить стресс и дает выход агрессии. Вот такая история.

– А с ним что?

– С ним? Отчитали, перевели в младшие классы.

– Вот козел…

Я хотела заспорить, что Вадим Викторович как раз таки ни при чем, я сама виновата – я и мои одноклассники-недоноски, – но в этот момент в раздевалку вошли Дошик с Лерой, то ли радостные, то ли растерянные. В руках Дошик держал какие-то распечатки.

– Вот вы где!

– Потом договорим, – сказала Наташа. – Ты нашел?

– Да, все сходится. Посмотрите.

Бумагами оказалась копия школьного устава. В уставе было прописано мелким шрифтом: ученики имеют право пользоваться техническими средствами школы в установленные расписанием часы, а также (!) в дополнительное время, согласованное с руководством.

Читай: информатик юридически не может препятствовать играм.

Операция по передаче народу компьютерного хозяйства была спасена.

Мы уже сидели в классе с Наташей за одной партой – обсуждение комитетских дел и мое откровение сблизило нас. Я дорассказала ей свою историю из старой школы, эту и много других. И стала опасаться, что теперь мы подруги.

С Кристиной Ли и Ангелиной она по-прежнему не общалась. Те, судя по всему, забили на нас, только раздраженно поднимали бровь, слыша наши смешки с задней парты. Бесились, наверное, нам-то что?

Комитетских задач был завал. После прецедента с информатиком люди поняли, что мы не пускаем слова как мыльные пузыри, увидели – мы запускаем процессы. Конечно, Вискас остался недоволен таким раскладом и долго сопел, но директриса напомнила ему, что ни компьютеры, ни кабинет не являются его личной собственностью. Компы – учащимся. Ура – Комитету!

Заявки на создание кружков и организаций посыпались листьями. Внеклассная активность завертела всю школу. Причем абсолютно легально, без серых схем и кулуарных рукопожатий. Лера вынуждена была согласиться, что сделка с завучем поставила бы нас в крайне зависимое положение.

– Я, конечно, всегда права, но здесь ситуация спорная. Хорошо, что появилась альтернатива.

Мы выбили себе каморку, в которой в советские годы располагался красный уголок, а теперь стояли мебель, швабры и списанная техника. За один субботник мы вымели оттуда весь хлам, оставив три парты, три опорных пункта нашего Комитета:

• Председательский, за которым восседала я как лидер движения;

• Стратегический, где Наташа вела учет текущих дел и расписаний и рассчитывала эффективность;

• Приемный, который занимали Лера и Дошик, принимающие и сортирующие заявки.

На двери повесить табличку нам не разрешили, но все перемены напролет наша дверь была распахнута настежь. Каждый третий отныне желал реализовать свое право на распоряжение школьным имуществом и считал долгом основать собственное маленькое объединение.

Особенно волна сообществ захлестнула вчерашних аутсайдеров. Настольные игры для продолжающих. Коллоквиум комиксов и супергероики. Кооператив меча и магии. Общешкольный союз игры в сокс. Старшеклассники щедро несли знания младшеклассникам, строили мост поколений. Популярные девочки старались не отставать и брали шефство над дурнушками. Мастер-класс макияжа. Поп-звезды и как стать к ним ближе. Аксессуары современной школьницы – изыск или необходимость?

«Объединяйтесь и действуйте», – говорили мы, ставя печать «Одобрено». Печати «Отклонено» у нас попросту не имелось. Отвергнутым мы говорили «Временно не допускается» и прибавляли: «Давайте вас наберется хотя бы четверо, тогда и поговорим? Вы же вчера приходили с киноклубом мультсериалов, а сегодня у вас общество коллекционеров вкладышей из-под жвачки? Непоследовательно, товарищи заявители. Настоятельно просим доработать вашу заявку, прикрепить мотивационное письмо, не забыть подписи. Следующий!»

Списки одобренных несли директрисе вместе с нашими предложениями места и времени. Стенд для стенгазеты стал черной доской объявлений.

Мы заново объясняли директрисе смысл каждой организации и прибавляли, что у учащихся есть необходимость в коллективном досуге. На успеваемость и выполнение домашних заданий такой досуг влияет в худшем случае никак, в лучшем – положительно, а кабинеты… Зачем им простаивать? Сами видите, чем больше досуга у учеников в стенах школы, тем меньше прогуливают. По крайней мере вы знаете, что они не где-нибудь нюхают клей. На третий же наш визит директриса устало воздела свои мелкие, меньше глаз, очки к портрету Макаренко.

– Девочки! Мне кажется, вы уже достаточно взрослые. Времени на каждую из ваших затей у меня нет. Я вам доверяю, считайте, у вас все полномочия. И, Динара, я помню, вы с вашим Комитетом хотели заняться стенгазетой? Я вижу, что там объявления, но вы могли бы рассказывать о деятельности школы, трудовых успехах…

– Все будет, Елизавета Валерьевна! На следующей неделе вы увидите первый выпуск.

– Это отрадно слышать. Как сделаете, принесите мне.

– Спасибо, Елизавета Валерьевна, мы знаем, что ключи от стенда у завхоза. Как сделаем, так и повесим.

– Сначала мне.

Пожалуйста, сложно нам, что ли? В любом случае, рычаги внеклассной активности целиком оказались в нашем распоряжении, теперь только мы, только через нас, мы здесь командуем, ясно вам?

А стенгазета – это раз плюнуть. Зря я, что ли, читала «Новую журналистику», «Основы издательского дела», «Язык СМИ»? Тут все понятно: плоские и пирамидальные структуры, горизонтальные и вертикальные управления, главные, ответственные и выпускающие редакторы, их роли. Только с чего бы конкретно начать стенгазету… Как ее, собственно, делать?

Хорошо, что к моей теории прилагался Антон Доронин, родители которого верой и правдой служили в «Комсомольской правде» и продолжали на автомате дома обсуждать работу, доставляя сыну тонну информации о том, кто и как обжигает горшки.

Мы с Антоном засели в каморке расписывать формат, необходимый печатному органу, – современный, злободневный, не слишком занудный. Сидели до закрытия школы, планируя и расписывая листы, споря и доказывая необходимость и бесполезность той или иной рубрики. Когда мы вышли из каморки, Дошик замешкался и стал заламывать пальцы.

– Динара, скоро дедлайн. Мы много чего недообсудили. Если у тебя есть время…

Квартира Дошика была старая, интеллигентская и просторная – с высокими потолками и советской мебелью, издававшей характерный запах. Я всю жизнь провела в скудно обставленной панельке и такого добра отродясь не видала, поэтому, как ни старалась, не могла скрыть любопытства при виде раритетных фолиантов, импрессионистских репродукций, бронзовых статуэток, рок-пластинок, черного «Ундервуда». Глаза разбегались.

– Сделать тебе чай?

– А есть что покрепче?

Мне нравилось дразнить этого педанта, выращенного на учебниках по этике для маленьких джентльменов. Его явно смущало все вульгарное, уличное, прямолинейное. И главным образом я.

– Шучу! Давай черный.

Мы засели за планирование и не заметили, как прошел вечер.

В наших дискуссиях родилась ежедвухнедельная «Комитетская» – вестник школы имени Ломоносова. На основе журналов и газет, которые находились в нашем распоряжении, мы вывели основные постоянные рубрики:

«Классная будка» – мнения учеников об актуальных внешкольных событиях: мир, политика, общество;

«Атланты расправили плечи» – портретное интервью с сотрудниками школы и учителями;

«Не выходи из комнаты» – обзор свежих книг, рекомендации фильмов, музыкальных новинок и тому подобное;

«Надо поговорить» – тут мы дали Лере всласть покопаться в школьных проблемах и провести расследования бытовых косяков.

Когда с планированием материалов все было решено, мы перешли к поиску исполнителей. Конечно, у нас были ведущие корреспонденты Наташа и Лера, однако авторов и иллюстратора жестко недоставало. Здесь у Наташи нашлось два блестящих контакта.

Первый – отличник по литературе и русскому языку Рудик Гинзе из десятого «Б». До встречи с нами он сочинял непристойные анекдоты и распространял по школе анонимные памфлеты про учителей. В прошлом году завуч объявлял награду за имя крамольного автора. Слава богу, что не нашлось такого человека, который захотел бы сдать сатирика власти. Рудик был всеобщим любимцем.

Гинзе неутомимо строчил для нас памфлеты, ваял манифесты о свободе слова и приемлемости мата во время уроков. Но главным доводом идти в «Комитетскую» для него было разрешение вести авторскую рубрику «Анекдоты от Гинзе».

– Литература не знает мелкого жанра! – восклицал Рудик, когда его упрекали в том, что он растрачивает себя на сиюминутные пошлости.

Второй – художник Н. Славин, он так всем и представлялся, как будто хотел, чтобы современники запомнили его надменным и щепетильным. К месту и не к месту он говорил: «Я себя не на помойке нашел!» – а потом запахивал свой фиолетовый шарф и хлопал дверью.

Мне удалось уломать его работать с нами на том условии, что он будет полностью свободен: делай что хочешь, главное – с привязкой к статьям. Любые эксперименты. Ты твори, мы прикроем. Н. Славин сказал: «Ну допустим» – и разразился на следующий день кучей макетов, иллюстраций, вариантов шрифтов. Мы остались довольны.

В выходные я приезжала к Дошику и мы с энтузиазмом брались возделывать грядки печатного слова.

Неделя прошла в кипящем труде. Газетой занимались с утра перед уроками и во время уроков, ежедневно, отпрашивая корреспондентов и выторговывая у трудовика и училки по ИЗО расходные материалы в обмен на интервью. Газета была готова, отпечатана, склеена и принесена директрисе.

Директрисе понравилось все, а в частности интервью с охранником Матвеичем, немало повидавшим на своем веку, – Наташа смогла раскрыть его как скромного героя школы. Директриса посмеялась над н-славинскими карикатурами и остротами Гинзе. Не понравилось ей только расследование Леры под заголовком «Школа со всеми протекающими обстоятельствами».

В физкультурных раздевалках давали о себе знать сырость и протекающие потолки. Лера проникла в подсобные помещения и зафиксировала на фото источники течи, а также подняла реестр работ, на которые муниципалитет вроде как выделял школе средства. Текст уже был нами одобрен и сверстан.

Директриса вчитывалась, улыбка с ее лица исчезала, а возмущение, наоборот, наползало. Она начала тихо, а к концу своей речи почти что орала:

– Зачем показывать грязь? Я, знаете ли, прилагаю немало усилий, чтобы благоустроить наше учебное заведение. Для кого новый сад? Клумбы для кого я вот этими руками сажала? Почему вы решили фотографировать не их, а это?!

Школьный сад в самом деле был главным сентябрьским достижением и гордостью директрисы. К нему прилегали лужица пруда, пара булыжников, лилипутский забор и гном из фарфора. К сожалению, кроме самой директрисы, никому это не было нужно.

Я поспешила заметить, что настоящая журналистика всегда критикует работу внутренних социальных институтов. В том числе тех, которые спонсируют журналистику. Без критики нет прогресса! Однако директрису уже понесло:

– Какой тут прогресс? Ломать не строить! Ругаете собственную школу – как не стыдно? Школу, которая дает вам бесплатные знания! Кощунство!

И всё в таком духе. Было ясно, что переубедить директрису нет шансов, как и повесить газету с расследованием о водопроводе. Надо было срочно отступать, пока отношения с руководством не были испорчены наглухо. Я собрала в каморке чрезвычайный совет. Спросила Дошика, что он думает. Дошик страдальчески поднял лицо к потолку.

– Я не знаю… Нас ставят перед выбором между честью и существованием. Лично я предпочел бы честь. Но тогда стенгазета не выйдет совсем, а мы очень многим ее обещали, взяли обязательства на себя – это тоже дело чести. Придется жертвовать материалом.

Наташа сказала:

– Но ведь Лера старалась, совсем убирать – некрасиво. Давайте смягчим формулировки, откажемся от фотографий, уменьшим заголовок, не так много обвинений и – в уголок. Кому надо, тот прочитает. Директриса вряд ли будет вчитываться дважды…

Я захотела выслушать мнение автора статьи. Автор статьи сказала:

– Ты босс, ты решай.

Я не сомневалась в том, что если мы примем цензуру один раз, то она будет сохраняться, усиливаться и постепенно сведет на нет всю нашу самоорганизацию, парализует независимость – и вот мы уже хором тянем дифирамбы садовым гномам и лилипутским заборчикам. Черно-белые журналисты из 50-х годов на такое бы не пошли ни за какие коврижки.

С другой стороны, идти на прямое столкновение с директрисой – самоубийство. Даже если мы повесим стенгазету в таком виде, это ж будет наш первый и последний выпуск. Что делать?

Я взяла паузу на размышление и распустила собрание. Нужно было отвлечься, перевести дух.

Вечером мы с матерью сидели по обе стороны прямоугольного кухонного стола. Она – усталая, постаревшая копия меня в будущем. Или я – копия ее в настоящем?

Мысли возвращались к конфликту, он плотно засел в грудной клетке. Кто виноват? Конечно, упертая директриса, которая готова нас зарыть только из-за своего честолюбия. Какое ей дело?

Нет, это ведь я с чего-то взяла, что у нас в руках полная свобода действий. Я всех надоумила – значит, это я тупая? Зря я за все это взялась, но раз уж взялась, то надо идти до конца. Поставим газету, а если снимут, то мы этой королеве такую забастовку устроим…

Я злобно ковыряла остывшую гречку с тефтелями, мать смотрела мимо, в окно. У нас ничего общего, кроме генетики и территории этой квартиры. Ее жизнь – череда неправильных выборов. Один из этих выборов – я. А кем бы она могла быть без меня?

– Ты чего, не голодная?

– А?

Нас разделяло всего двадцать лет, но мы как будто говорили на разных наречиях, я в своем мире, она – где-то вдали, там, где нет всех этих школьных проблем, суеты, веселья, друзей…

– У тебя что-то в школе?

– Да нет, всё окей.

– На следующей неделе день рождения у дяди Анвара…

Помолчали. Я быстро доела, чтобы избежать лишних неловкостей, встала, чтобы идти к себе в комнату, и случайно уронила за собой стул. Падение разрушило кухонную тишину. Мать вдруг сказала:

– Динара, ты же знаешь, что это не всегда обязательно – быть одной и идти против всех? Конечно, ты знаешь, ты же у меня умная. Просто иногда не хватает терпения. Но это придет.

– Мам!

– Да, Динара?

Я глубоко вздохнула и выдохнула.

– Я постараюсь.

Мать кивнула. Мы по-прежнему находились в параллельных мирах, я была уверена, что она понятия не имеет о том, что со мной происходит и что я по этому поводу ощущаю. Но кое-какой контакт состоялся.

На выходных засела в районной библиотеке, чтобы проштудировать «Новейший справочник сантехника». Ну хорошо, попытаемся без кровопролитной борьбы. Смывные бачки… Краны… Водосливная арматура. Отопительное оборудование и отопительные приборы, котлы. Циркуляционные насосы типа ЦВЦ. Всё не то. Водопроводы. Общие сведения. Уже ближе. Основной характеристикой труб, а также арматуры соединительных частей и других элементов водопроводов является… Первостепенная задача труб – проведение жидкостей и иных веществ из точки А в точку Б.

Простая, на первый взгляд, задача: есть пункт А, в котором имеется вещество. И есть пункт Б, который нуждается в веществе. Но между ними находится такое количество препятствий, изгибов, неожиданных месторождений, чьих-либо собственностей, что прямо из А в Б трубу не проведешь. Нужны колени, арматуры соединительных частей и другое оборудование. Труба должна извиваться и соединяться с другими трубами, иметь прочные связи с ними, чтобы вместе образовывалась слаженная система…

Я проснулась от того, что уборщица мыла пол подо мной. У уборщицы было уставшее лицо. На вид не больше сорока лет. Привыкла никого не замечать вокруг, привыкла, что на нее никто не обращает внимания. Я следила за ее полуавтоматическими тщательными движениями. Она то натирала пол, то вдруг останавливалась и начинала поливать цветы, то замечала жвачку, прилепленную под столом, и доставала специальный скребок. То возвращалась к полу. Непредсказуемо и гармонично.

– Простите, – я осторожно к ней обратилась, – если бы вас в этой библиотеке поставили главной по книгам… И тут вы бы обнаружили, что течет труба. А директор библиотеки сказал бы: всё в порядке, ничего у нас не течет. Что бы вы сделали?

Уборщица внимательно посмотрела на меня усталыми глазами.

– Обратилась бы к сантехнику.

– Ну да, логично.

– Мы закрываемся через восемь минут, вы знаете?

– А что делать с директором библиотеки? Согласовывать с ней сантехника?

– Сантехник починит, потом и согласовывать можно. Постфактум.

Я удивилась последнему слову, и она тут же увидела, что я удивилась. Я покраснела. Ну да, а чего я ожидала – что все уборщицы двух слов связать не могут? Может, у нее два высших образования, но с ними никуда не берут. Всякое бывает. Идиотский стереотип. Постфактум.

– Пожалуйста, мне нужно доубирать.

– Конечно, извините. Спасибо вам! Вы помогли.

В понедельник я прилетела в школу и тут же поставила команде задачу: во что бы то ни стало найти мастера по ремонту среди своих. Инкогнито. Директриса хочет веселую картинку, и мы ей ее дадим. Сами починим гребаный водопровод. Сами напишем об этом статью. Если не мы, то никто. Соберем денег, возможно. Купим материалы. Главное – найти мастера.

Мы искали и не находили человека, который смог бы подсказать нам, неразумным, как же починить трубы в нашей процветающей школе, перебирали кандидатуры, обивали пороги, но все поголовно были заняты или просили невероятные суммы.

А стенгазета лежала в каморке мертвеющим грузом, портясь под тяжестью времени, как молоко, потому что, как и молоко, газеты нужны только свежими. И это, конечно, обидно – сколько труда, сколько нервов и времени тратит газетчик на то, чтобы выкопать важную информацию, выделить главное, оформить и зацепить взгляд ленивого читателя, чтобы тот смилостивился, прочитал и в секунду забыл, максимум один раз после этого вспомнил, ввернул в разговор: «Вы слыхали?..»

Мы даже вывесили объявление на стенгазетный стенд. «Требуется сантехник, или сын сантехника, или знакомый с сантехниками человек. Обращаться в Комитет».

И один раз нам даже почти повезло. Мастер был найден. У малявки Карины из пятого «Б» был дворовый ухажер Колька, потрепанный воробей, чей отец когда-то владел сантехническим делом. Мы запросили встречу, малявка Карина свела нас с бойфрендом Колькой, Колька затребовал взрослых журналов. С трудом уговорили на преступление Дошика, который стырил у отца коллекционный «Плейбой». Встреча состоялась.

Мы объяснили Колькиному отцу задачу, показали фотографии, сказали, что готовы скинуться, если надо. Дядька в алкоголичке хмурился и чесал щетинистую щеку, курил и в итоге сказал:

– Нет, ребятки, не по моей это части. Я уже лет пять как мебелью торгую. Да и времени у меня не вагон. Извиняйте.

Тупик. Снова тупик, а сколько таких будет еще в моей жизни усилий, приводящих к кирпичной стене? И это еще только начало, детская возня, а дальше, по заявлениям учителей, уже будут ягодки.

И мы возвращались в школу, чтобы разойтись по унылым урокам, вернуться к собственной беспомощности и ясной идее – за вас все придумано, сидите учитесь. А я шла в туалет и тыкала себе под ногтями швейцарским ножичком до крови, а потом наносила по новой на ногти черный лак, не заморачиваясь ацетоном, просто сверху, слой на слой – пусть криво, но вот такая я безразличная, ясно вам?

От полного отчаяния я решила обратиться к главному источнику информации в школе – сплетнице Кристине Ли. К той самой лучшей подружке Ангелины, парня которой Наташа якобы соблазнила. У меня в памяти еще была свежа наша встреча у раковин; звериная ненависть, сжатые скулы… Думаю, что и она это надолго запомнила. Запомнила, но никому не сказала, чем все закончилось, кто убежал с места драки с позором.

Так и сейчас – надо действовать жестко, чтобы она не сообразила, на чьей стороне перевес. Просто потребую информацию силой.

Мне сказали, что Кристина Ли после уроков обычно пасется в закрытом со всех сторон месте под названием «Мужской клуб».

Старшеклассники облюбовали тупичок за трансформаторной будкой и устроили там свою базу. Новых людей туда пускали весьма неохотно, особенно девушек, особенно активисток вроде меня.

Гадкое место. Будь у меня больше власти, я бы с радостью устроила рейд и разогнала «Мужской клуб» за такие порядки, но пока власти не было, а была только проблема с водопроводом. Дошик приободрил:

– Да брось. Даже в демократичной Германии есть бордельная улица, куда не пускают ни одной женщины.

– Что, даже Ангелу Меркель?

– Даже ее.

Мне требовался спутник из «Клуба», и им стал Н. Славин, который относился к этому месту как Микеланджело к Сикстинской капелле. Он занимался оформлением «Клуба», рисовал для него муралы, исписывал стены баллонами. Из гордости он согласился меня туда провести, а заодно прикрыть отступы, если разговор с Кристиной Ли пойдет не в ту сторону.

– Ты же в курсе про Кристину Ли? – уточнил Н. Славин уже на подходе.

– Что она та еще стерва? Конечно.

– Что ей мать за каждый лишний килограмм такую физподготовку устраивает, что она потом ходит синяки штукатурит. Красота или смерть. Художественная гимнастика с трех лет по пять раз в неделю – я бы на ее месте с катушек слетел. Но это так, между нами.

На плечи Кристины Ли было накинуто легонькое пальто цвета фиалки. Голову покрывал роскошный белый берет. Она курила ментоловый «Вог», сжимая сигарету дистрофичными пальцами без перчаток, а на дворе меж тем стоял тотальный дубак. Я вспомнила Наташины слова, что пуховики придумали люди без малейшего вкуса. На мои слова о том, что одежда нужна, чтобы в ней было удобно, Наташа всегда снисходительно улыбалась.

Рядом с Кристиной Ли паслись двое парней крепкого вида, видимо охранники «Мужского клуба». Они флиртовали с Кристиной наперегонки, соперничали за каждый взгляд суперзвезды нашей школы. Она сохраняла невозмутимый вид.

Завидев наше с Н. Славиным приближение, она широко распахнула ресничищи, но быстро вернула себе привычную холодность. Все-таки рядом защита.

– Аляутдинова! Приползла извиняться?

Я хотела ей двинуть с разбегу, но сдержалась и сказала сквозь зубы:

– У меня к тебе просьба.

– Не слышу, что?

Я сделала жест, чтобы парни сдриснули, но те остались стоять нахмуренными столбами.

– Драться не будем, обсудим партнерство. Пожалуйста…

Кристина Ли картинно вздохнула и отпустила «мальчиков» погулять на безопасное расстояние. Н. Славин был крайне недоволен тем, что я даже не оценила его мурал, «так какого хрена мы сюда притащились», и отошел вместе с ними. Мы с Кристиной Ли остались в «Мужском клубе» одни.

Я начала издалека. Про то, что не могу одобрить стычки двое на одного, это неправильно и вообще. Но это дело двух бывших подруг, Ангелины с Наташей, меня это не касается. Просто я оказалась в том месте в то время и не в том расположении духа. Такое бывает.

Кристина Ли внимательно слушала, иногда иронично приподнимала бровь, а я говорила дальше: мы учимся в одном месте. Нам волей-неволей придется сосуществовать, поэтому я предлагаю похерить все распри хотя бы на время. Мне нужна услуга, даже половина услуги, Кристине не придется и пальцем пошевелить. У нас в школе текут трубы. Ее связи, знакомства, контакты могут здесь пригодиться.

– А что мне с этого?

– Ничего. Я не хочу тебя покупать и не собираюсь кормить обещаниями. Однако у нас в стенгазете открыта вакансия колумниста. Автора колонки.

– Я знаю, кто такой колумнист, спасибо.

Дальше я запела про то, что мы в «Комитетской» ценим наблюдательность и осведомленность, стараемся давать женщинам голос, чтобы у каждой была площадка для высказывания, бла-бла-бла. Если Кристина хочет колонку – а я уверена, что ей есть о чем рассказать, – то мы окажемся друг другу полезными. Сплетни обретают правдоподобный вид, если приписывать «из анонимных источников стало известно».

– Ага! А если я откажусь помогать вам с вашими трубами?

– С нашими общими трубами. Все равно предложение попасть в стенгазету останется в силе.

– Окей. Я как раз хотела свой личный журнал. О звездах, о музыке и о стиле.

Я поморщилась и сказала, что отдельно от нашей газеты это вряд ли обретет такую уж популярность.

– О, еще как обретет. Я тебе гарантирую, что тираж в пятьдесят штук будет расходиться до второго урока.

– Допустим. И как мы назовем этот твой глянец?

– Мне тут недавно понравилась одна песня у Цоя, прямо заела. «Восьмиклассница-а-а». Знаешь такую?

Договорились на четырехстраничное приложение к «Комитетской». С нее содержание, печать и расходники, с нас последнее слово, верстка и виза от директрисы. «Восьмиклассница-а-а». А я думала, что это у нас проблемы с названиями.

Кристина Ли достала из сумочки пухлый блокнот, весь в блестках и звездочках. Добрососедство сработало. Страницы были маркированы по алфавиту. Вот оно – главное вместилище компромата.

– Кто вам нужен?

– Сантехник.

– Всего лишь? Набираешь в интернете «сантехник». Это бесплатно.

– Нет, нужен кто-нибудь из своих. Чужого в школу не пустят. Нужно, чтобы все было тихо.

– Тогда вам нужны завхоз Антипов и Валерий Астафьевич.

Валерием Астафьевичем звали трудовика в клетчатой рубашке и с седыми волосами по плечи. Этот человек, будто вышедший из «Твин Пикса», сидел среди стружек за смехотворно маленькой партой в кабинете труда. Он сказал, не отрываясь от лобзика:

– Это вообще-то дело завхоза. Не знаю, почему он этим не занимается сам, а перекладывает ответственность на детей. Впрочем, ничего удивительного.

– Но вы-то знаете, как нам помочь?

– Знаю. Но не помогу.

– Это почему?

– Это потому, дорогие мои друзья, что мне за это не доплачивают. И времени у меня нет, мне еще скворечники у первого «Б» проверять! Потом, у каждого своя сфера ответственности. Ведь если учителя по труду пойдут чинить трубы, завхозы станут образовывать детей, композиторы вместо сочинения сонат начнут проводить хирургические операции, хирурги пустятся в пляс, это же бардак! Из-за этого страна и развалилась. Да и материала у меня нет. Всё к завхозу.

Завхоз Антипов отвечал нам примерно то же, правда, в выражениях, в отличие от трудовика, не стеснялся. Мы вернулись к Кристине Ли за дополнительной информацией. Оказалось, у стариков был относительно свежий конфликт.

Раньше они были друзьями, собирались в конце трудового дня в подвале играть в шахматы, слушать радио «Ретро» и выпивать. Потом на трудовика повлияла жена, и он завязал с нездоровым образом жизни. Завхоз воспринял отказ от спиртного как личное оскорбление. «Интеллигентское подкаблучье!» – шипел он. Шахматные встречи на этом закончились.

Был только один человек, который мог бы разговаривать с ними на равных и попытаться разрешить этот конфликт. Но это была не лучшая новость.

– Вот дерьмо! Без вариантов? Ладно! Ты знаешь, где мне ее искать?

Дикая Агата после уроков по средам находилась у трудовика. Неужели между ней и пожилым учителем связь? Другого объяснения тому, что одиннадцатиклассница забыла в кабинете труда, у меня не находилось.

Дверь была полуоткрыта, оттуда доносился одобрительный голос Валерия Астафьевича. Я заглянула в щелочку и тут же отпрянула. Агата сидела с ножом и что-то строгала из дерева. Над ней нависал Валерий Астафьевич.

– Ага, правильно. Ну вот, а ты говоришь, руки кривые. Всё у тебя на месте.

Я отодвинулась от двери.

– Ну, пока. Спасибо. До завтра! – И Агата вышла из класса.

Она не сразу обратила на меня внимание – и еще стояла, разглядывала деревянную фигурку волка в своих руках. Я кашлянула. Агата вскрикнула от неожиданности и тут же стала краснеть.

Спалили с поличным. Я подошла к Дикой так, чтобы она видела мои руки, будто бы я могла быть вооружена и будто она была тем самым волком, который мог кинуться на меня из лесной чащи. Я заговорила спокойно, насколько могла:

– Тихо-тихо… У меня не было цели подглядывать. Я ничего не видела, а о том, что видела, никому не скажу. Прости, что вылила на тебя стакан тогда в буфете, это было зря. У меня к тебе просьба. Выслушаешь?

Агата сказала сквозь зубы:

– Если ты хоть кому-нибудь…

– Никому-никому. И кстати, я в этом ничего постыдного не вижу. Если бы я так умела, если бы я вообще что-либо умела, я бы этим гордилась. Дай глянуть.

Она замешкалась. Опасность быть растерзанной волком все еще была актуальной.

– Да на здоровье, смотри. Я и не стыжусь. Это же не какая-нибудь детская игрушка. Это амулет. Вот здесь будет цепочка. Это мой тотемный зверь, усекла?

Усекла. Чтобы больше не тратить времени, я рассказала о миссии. Трудовик уперт. Завхоз ленив. Оба в ссоре. А трубы текут.

Мне показалось, что она с радостью послала бы меня и дала еще пинка вдогонку. Но почему-то Агата сказала: «Короче…» – и объяснила свой план.

На следующий день я уговорила завхоза спуститься в подвал. Хотя бы взглянуть, дать независимую экспертизу. Ничего делать не надо. Там нас уже ждала Агата со своим любимым трудовиком. При виде трудовика Антипов разочарованно дернулся к выходу, но Агата властно остановила его:

– Спокойно, Иваныч. Сначала послушай.

Меня поражало, насколько фамильярно Агата ведет себя со взрослыми мужиками примерно в три раза старше. Но в этом заключалась ее суперсила.

Дикая заговорила: мол, так и сяк, надо школу спасать. Отбрасываем личные счеты. Что вы разобиделись друг на друга, как две первоклассницы? На вас вся надежда, на мастеров, на хозяйственников. Да ведь таких, как вы оба, таких больше не делают! Так что просим, очень вас просим, сделайте с этой течью что-нибудь. А потом, – тут она достала деревянную коробку и потрясла, – потом можете сыграть, как в старые добрые.

Взрослые мужики поддались примиряющей магии, усовестились, глаза их заблестели при виде шахмат. Мы подали им фонарики, и мастера закряхтели («да что это, в самом деле», «ну, раз детишки настаивают», «поглядим, а вот здесь все понятно, вишь чё, Иваныч?», «да, надо герметиком»).

За эту и следующую встречу трубы были залатаны, а трудовик с завхозом смеялись и жали друг другу руки. Мы торжественно сфотографировали рукопожатие на фоне результатов работы и включили в исправленную Лерой статью. До и после. «Ремонт силами внутренних кадров» встал в стенгазету недостающим звеном. Это был не хеппи-энд, но небольшая победа в череде наших бесконечных и изнурительных квестов.

Стенгазета имела успех как среди учащихся, так и у педсостава. Читающие толпились, подпрыгивали, поднимались на мысочки, жадно вчитываясь в каждый пассаж: «А вот тут – про меня, видали? А это я на карикатуре! Похож?» Директриса даже всплакнула (впрочем, ей для этого хватало малейшего повода) и выписала редакции благодарственную грамоту.

Стенгазета дала прецедент: забурлила свобода массовой информации. Не только Кристина Ли со своей «Восьмикласснице-е-ей», а еще и десяток других самиздателей были готовы едва ли не единолично сшивать, копировать и раздавать в коридорах всевозможные «Вестники» и «Курьеры», нишевые и специализированные журналы по подписке.

На переменах забегали: «Срочные новости! Стал известен список кандидатов, представленных на олимпиаду по истории!» Каждое крупное соревнование, будь то ежемесячный матч по волейболу или кубок школы, теперь непременно транслировалось по школьным динамикам двумя комментаторами из «Ломоносов-Спорта». Наиболее ушлые ученики осваивали веб-сайт школы, публикуя там краткие сводки новых указов и правил.

Любая подобная инициатива, по заповеди директрисы, требовала проверки и одобрения, а значит, была завязана на центральном исполнительном органе – Комитете. То есть на нас.

Посовещавшись со всеми, я пригласила Агату стать пятой в команде. Нам нужны были люди, особенно такие, особенно сейчас, когда от заявок некуда деться, а школа ежедневно подкидывает в нашу плавильню все новые и новые проблемы.

Агата долго решалась – ей не нравились Наташа и Дошик, а еще меньше нравилась Лера.

– Ты еще ладно, ты уличная. А эта мажорочка и эти засушенные ботаники – я им не доверяю.

Я билась об заклад, что мои люди – самые достойные представители школы. Мы дополняем друг друга, мы разные, так и должно быть в командах. И потом, если она не приживется, то всегда сможет уйти, что терять?

Тогда нас стало пятеро. А пятеро – это общество, без каких-либо оговорок.

Директриса долго сопротивлялась. Она уперто долбила нас Чеховым и Островским. Есть наше, а есть чужое. Есть классическое и проверенное, а есть голые пляски на сцене. Нам зарубежное и современное ни к чему.

Тогда с кресла вставал Дошик и пламенно апеллировал к советской интерпретации Шекспира, вел потайными тропами через Ибсена к Беккету, а оттуда триумфально скидывал на директрису занавес современных постановок. Нет, нам это к чему! Театр рискует, и в этом его красота! Удивлять, шокировать, ранить! Быть современным! «Театр есть искусство отражать!» (Станиславский.)

Мы готовы были аплодировать, а директриса нехотя согласилась. Под нашу ответственность и с цензурой – то есть никакого секса и обсценной лексики, – но все-таки мы протащили в качестве новогодней постановки пьесу «Киллер Джо» модного американского драматурга Трейси Леттса.

Спектакль инициировал и поставил режиссер из восьмого «А» по фамилии Гаврин, будущая надежда театра, как он сам себя называл. Гаврин был недоволен вычеркнутыми сценами, но мне удалось объяснить ему, что спектакль про драгдилеров и проституток нечасто случается в какой-либо школе, так что ему нужно скорее приступать к делу, а не торговаться, как на базарной площади. Гаврин прикусывал язык и собирал актеров на репетиции.

«Киллер Джо» прошел с помпой, мы с Гавриным не прогадали. Премьера имела успех как среди учащихся, так и у педсостава. Зал неистово аплодировал, просил выходить актеров на бис. Физрук пустил скупую мужскую слезу. Директриса рыдала ручьями.

Я стояла за кулисами рядом с Гавриным и уверяла, что все прошло без сучка без задоринки. Восьмиклассник мрачно кивал и делал замечения труппе: «Тут не хватило надрыва, тут переиграли, здесь лишняя реплика, а эти вообще текст забыли! В целом вышло сыровато, ну ничего, к следующему показу мы им такое шоу зафигачим!»

Наташа выбежала к нам со сцены сияя. На ней был костюм беременной проститутки из неблагополучной семьи с американского юга. По сюжету родной брат оставил ее в залог киллеру, чтобы тот убил их мать ради страховки.

Овации не прекращались, поэтому Наташа крикнула только: «Я придумала, я все придумала!» – и увлекла Гаврина за собой обратно на сцену.

Подошел Дошик, руководивший светом и декорациями, – он был одет в спецовку и в чем-то измазан. Появилась Лера с ручкой за ухом (она собиралась разнести Гаврина в следующем выпуске «Комитетской»). Со сцены вернулась Агата, игравшая киллера. Потом снова Наташа, которая что-то придумала. Ну что?

С завтрашнего дня каникулы. На Новый год Наташа уезжает с семьей в Сочи, но потом хочет проводить время только с нами. И у нее идея, чтобы каникулы были, ну, тематическими.

И какая же тема? Подростки. Типичные тупые подростки. Косплей. Притворимся, что мы как все, безумная и неотличимая друг от друга школота, ну. Тинейджеры, какими нас любят изображать пожилые кинорежиссеры. Как вам? Нравится, а? Я считаю, мы заслужили приличный отдых. Полгода ты нами командовала, а теперь, дорогая Ди, мы тебе покажем, как отдыхают подростки. Хочешь, назови это тимбилдингом Комитета. Корпоративом.

Лера, казалось, окончательно перегорела от бесконечной подготовки к урокам и экзаменам, в ней что-то сломалось, поэтому даже она голосовала за оголтелый досуг. Агата снисходительно улыбалась, но сдавалась под напором Наташиного энтузиазма:

– Это я не умею тусить? Да я вам покажу, как я не умею тусить!

Одна я отмахивалась: ну что еще за детская придурь? Мне почти восемнадцать. Какие еще подростковые темы, у нас все серьезно! Некогда отдыхать, надо строить планы на новый сезон. Однако меня в этот раз не стал слушать никто, решение было принято коллегиально четырьмя моими, как теперь выходило, друзьями. Тусить!

Каникулы прошли действительно максимально дурацки, инфантильно, бесполезно, контрпродуктивно. В понедельник в кино на «Бандиток».

– Этот боевик с полуголыми бабами? Ну уж нет!..

– Не с бабами, а с Пенелопой Крус и Сальмой Хайек! Они очень крутые. Я всегда хотела быть как Сальма Хайек. А ты, Ди, очень даже похожа на Пенелопу!

Во вторник на ВДНХ, на коньках под попсу.

– Слава богу, я не умею.

– Первый урок бесплатно!

А в среду в ТЦ – бегать по магазинам, все мерить и ничего не покупать.

– Ни за что, торговые центры – апофеоз капитализма!

– Шмапофеоз шмапитализма. Пора надеть на тебя что-то кроме монохрома и этих жутких порванных джинсов.

Четверг – банный день, то есть на горки в аквапарк! Пятница – другие горки, уже на ледянках.

– Ну это совсем ни в какие, вам что, пять?

– Не обсуждается! Будет весело!

А потом у Дошика предки свалили на дачу, хата оказалась свободна. Вписка.

– И что нам с этим предлагается делать? – спросила Лера.

Мы сидели на кухне Дошика впятером. На столе стоял пакет, а в пакете бутылка, а рядом лимон, батон и майонез. Идея с алкоголем принадлежала Агате, но, кажется, она сама уже была не уверена, что мы для этого созданы.

– Пить, потом закусывать. Я не понимаю, что в этом сложного?

– А потом что?

– А потом не знаю, весело.

– Это ведь та самая сцена, которую я буду пересказывать потом в группе анонимных алкоголиков, да?

– Лера, ты пересмотрела социальной рекламы. Девяносто девять процентов старшеклассников так или иначе бухают. Один процент – это не настоящие старшеклассники, это инопланетяне.

– Мое поведение изменится кардинальным образом? После сегодняшнего вечера я не смогу больше смотреть вам в глаза?

– Ладно, если никто не будет, я уберу. Можем чаю…

– Стой!

Лера схватилась за бутылку. Судя по ее лицу, она проводила в голове сложные математические операции. Стало слышно тиканье настенных часов.

– …Лив зем кидс элоун! Давайте все вместе! А-а-а! – Лера забралась на стол и задевала головой люстру. Ее очки-лупы валялись где-то на полу. Из музыкального центра фигачил Pink Floyd. Растрепанный Дошик изо всех сил держал хлипкий стол под Лерой, но подпевал:

– Уи донт нид ноу эдьюкейшн!

Я поймала себя на том, что слишком долго и слишком серьезно изучаю настенный ковер. Узоры переплетались и убегали, как только я пыталась на них сфокусироваться. У советских ковров очень высокая степень абстракции. Сложно сказать, например, лепесток это, или пика, или купол… Нет, купол вряд ли.

Наташа с нарисованными усами и в сомбреро состязалась с Агатой в армрестлинге на гладильной доске. Она хваталась за руку Агаты двумя руками и давила всем телом сверху, так что с ее стороны это был совсем не армрестлинг, а уже полноценная греко-римская борьба. Агата спокойно держала руку в стартовой позиции. Кажется, она единственная из нас всех была трезвой. Она возмущалась:

– Почему вас так разнесло? Это был даже не настоящий абсент! Всего шестьдесят градусов! Настоящий – это минимум семьдесят!

– Я тебя победю-у! Я тебя-а!

Еще через час нас подотпустило, и мы просто валялись на полу, глядя в люстру, голова к голове. Кто-то предложил играть в «Я никогда не», чтобы снова поднять градус веселья. Мы стали перебирать в голове отрицательные факты своей биографии. Так выяснилось, что Лера никогда в жизни не списывала, Наташа никогда не делала себе сама маникюр, Агата никогда не оставалась у себя дома одна (прелести жизни в многодетной семье), у меня никогда не было друзей (кажется, я действительно сказала об этом вслух), Дошик никогда не дрался ни с кем, хоть и был избиваем, Лера не была на концертах, Наташа не смотрела порнуху, Агата ничего не крала (удивительно), я никогда не писала стихов и так далее…

Потом горланили в караоке Катю Лель и Земфиру, а потом танцевали под «Дискотеку Аварию», а когда и у тех кончились хиты и знакомые песни, все впятером свалились на огромном диване и уснули под какой-то убаюкивающий фильм Дроздова о дикой природе.

Посреди ночи я проснулась все еще пьяная. Львы безмятежно лежали вповалку на желтой траве телевизора. Безумно хотелось воды. Я доползла до кухни, налила стакан из чайника.

Заметила, что на балконе стоит Дошик в легкой кофте под стремительным снегопадом, смотрит на город и думает непонятно о чем.

Он повернулся и позвал меня к себе жестом. Я нашарила в коридоре куртку – не уверена, что свою, – накинула сверху и вышла на балкон. Стоять было холодно и неловко. Видимо, так ощущаются романтические моменты. Вокруг было бело и свежо от снега, небо серело пеплом. Тихо, хоть и центр Москвы. Виден шпиль высотки на набережной. Антон посмотрел куда-то мне за спину. Сказал:

– Завтра все это растает…

Я потянулась к нему и поцеловала в губы. Он схватился за меня, как будто ждал этого движения очень давно. Не помню, сколько мы стояли так на балконе, целуясь, помню, задрожала от холода и он вроде как тоже. Мы вернулись в комнату, где легли на диван со всеми, обнявшись. И всё, даже никаких попыток залезть мне под кофту.

Проснулись около двенадцати дня. Яркий свет рвался сквозь шторы в гостиную, разреза́л ее пополам длинным тупоугольным треугольником (ах, геометрия!). Наташа подсуетилась и сделала завтрак – яичницу с замороженными овощами. Дошик включил DVD с фильмом «Клуб “Завтрак”». Стало ясно, что вписки – это самый лучший тимбилдинг в истории человечества.

Потом всем зазвонили родители, да и предки Дошика с часу на час должны были вернуться с дачи. Мы разошлись. Агата, Лера и Наташа жили в том же районе, Антон пошел провожать меня до метро.

– Ди, по поводу сегодняшней ночи…

Я напряглась. Сказать, что я была пьяная и ничего не помню? Это неправда. Обсуждать с ним отношения? К этому я была вообще не готова. Опустила голову, затягивая с ответом. Мы же друзья, у нас только все начало так выстраиваться… Вчера мне захотелось целоваться. Ну и что? Он, конечно, классный и все такое. Все такое? Блин, это сейчас так не вовремя. Мысли бежали и не оформлялись в слова. Стало пронзительно несуразно. Я сказала:

– Слушай, мне пора. Давай обсудим в школе? Спасибо за вписку, было круто… Пока!

И убежала в метро.

За зимние каникулы успеваешь забыть, каково это – семь уроков подряд шесть дней в неделю. Появляется даже какой-то интерес, каверзная мысль о том, что неплохо б мозгам немного размяться, может, в самом деле что-нибудь поучить? Образуется свежесть взгляда, небольшая тоска: как там моя геометрия? Будут таскать за волосы к доске или обрадуют новым подходом? А по истории мы весь двадцатый век следили за нашей страной, как за персонажем бразильского сериала. И перед Новым годом закончили на самом волнующем: Беловежское соглашение, распад СССР… Что же будет с этой Россией в следующих сериях?

Это каникулярное забвение, как я его называю, – на самом деле ловушка. С первым же уроком свежесть уходит. Вспоминаешь: ага, все такое же одинаковое, серое и безвыходное. Уроки-уроки-уроки. Перемены-перемены. Завтраки-обеды. Уроки-уроки. Нудно-нудно-нудно. Ничего хорошего с Россией не происходит.

Все это я уже знаю, а то, чего не знаю, – не необходимо, слишком специально, да и учителя не особенно тянутся меня этому научить. Они знают: Динара – гуманитарий. Массовик-затейник. Она у нас любит организовывать всякое. И умница. Мы с ней будем помягче, однако от домашних заданий и посещаемости никто не избавлен. Увы, но увы.

Химичка была речиста, физичка сонна, математик по-прежнему деспот, историк слегка глуховат: «А?» Физрук требовал невозможного – какие, к черту, канаты, я тут занимаюсь общественным благоустройством, а вы из меня обезьяну пытаетесь сделать. Я акселерат, вундер-девушка, да и вообще, мышцы уже больше никому не нужны, это атавизм, мы как общество…

На канат лезть все равно приходилось, как ни рационализируй, все упирается в норматив. Гребаная система! Регистрация новых кружков и решение мелких административных вопросов постепенно переставали приносить удовольствие. Хотелось реформировать все к чертовой бабушке.

Уже в конце первой недели я собрала очередное чрезвычайное заседание Комитета. Так и сказала: очень чрезвычайное. Есть новости, которые всё поменяют.

– Динара, что случилось?

– Ты что, уходишь из школы?

– Погоди… Ты же не…

– У тебя редкое смертельное заболевание?

– Нет! Нет и еще раз нет. Слушайте. Мы хорошо начали и многого достигли в Комитете за последние полгода. Все здорово, мы молодцы. Однако нет ли у вас ощущения, что мы топчемся на месте? Ну да, водопровод, спектакль, общешкольный чемпионат по плевкам в длину. Надо двигаться дальше, я так считаю. Ставить перед собой задачи поамбициозней.

– Что ты имеешь в виду?

Я развернула на столе ватман, и все склонились над ним. На ватмане были исписанные моим кривым почерком прямоугольники, кружки и соединяющие их стрелочки. Это был мой опус магнум, я работала над ним последние две недели денно и нощно. Члены моего Комитета старательно пытались понять, что происходит. Наконец Наташа сказала:

– Мне все очень нравится, но я ничего не понимаю.

Дошик с Агатой поддержали непонимание, однако похвалили мои успехи в черчении. Лера сказала:

– Чего тут не понимать? Это реформа школьного управления. Реформа школы. То, как мы могли бы рулить школой и менять в ней примерно всё наравне с директрисой. Только это утопия.

– Я тоже так думала.

И я достала еще один лист. Все прочитали внушительное: «Из Федерального закона “Об основных гарантиях прав ребенка в Российской Федерации…”»

– Как вы видите, мы легально можем отменить эту дурацкую форму! Мы можем ставить уроки в любом порядке. Почти абсолютная власть…

– Почти абсолютная власть, – прервал Дошик, – развращает почти абсолютно. Лорд Актон.

– Социализм в отдельно взятом образовательном учреждении, – прибавила Лера. – Хитро́.

– И чё, вот так просто? – спросила Агата.

– Нет, конечно. Для этого я и нарисовала схему. Нам нужно официально оформленное общественное объединение с президентом во главе. Комитет не подходит, мы пока всего лишь посредники между директрисой и учащимися. Учащиеся выберут президента…

– А им это надо? – спросили все хором меня.

– Конечно. Только они еще об этом не знают. Но бессознательно все хотят перемен. Лера, ты сама жаловалась, какую массу проблем, пускай бытовых, мы не можем решить, оставаясь игрушечным органом. Агат, а ты разве не хотела бы выглядеть в школе так, как ты выглядишь на улице? Быть собой? А это дурацкое разделение на гуманитариев и технарей? Мы наконец-то сможем быть теми, кем захотим!

– То есть я смогу наконец создать чирлидер-группу?

– Наташ, да, если ты хочешь посвятить свою жизнь потаканию мужской соревновательности и реконструировать образ легкодоступной девушки с американского пин-ап-плаката, и если тебе интересно изучать амплитуду взмахов помпонами, то, разумеется, ты будешь свободна делать то, что считаешь нужным.

– Ура!

Дошику я не стала предлагать ничего. Наедине мы так и не поговорили, мне казалось, все разрешится как-нибудь само собой. Но было неловко.

Наташа кивнула первой. Агата хмыкнула и последовала за ней, ей действительно никогда не нравилась форма. Дошик солидаризировался. Лера мешкала.

– В чем дело?

– Ни в чем. Не люблю быть последней. Только нам нужна партия. В твоей системе явно не хватает парламента или думы. А выборная система – ну кто так делает? Мы что, метим в непризнанные государства? Требуется система сдержек и противовесов. Дай мне свой план, я все скорректирую. От партии нужен будет кандидат. Я так понимаю, нас представляешь ты?

– Если никто не возражает.

Возражающих не нашлось.

Через две недели я вбежала в школу впопыхах, в проем двери еле влезли пакеты. В пакетах были раздаточные материалы – буклеты с моим фото и программой в семи пунктах. Дошик приложил немало усилий к тому, чтобы мои тезисы были понятны даже первоклашкам. Надо не забыть сказать ему спасибо. Сегодня был важный день, самый, наверное, важный. Интервью, встречи, дебаты. Надо столько всего не забыть.

Притормозила в фойе. Рядом с привычным портретом Ломоносова висел еще один, помельче, но более яркий. На нем был изображен парень, блондин в белой рубашке с уверенным взглядом. В той же, что и Ломоносов, позе. Надпись: «Аркадий Александров. Сила традиций, партия победы». Гребаный самый-популярный-и-влиятельный-мальчик-в-школе. Интересно, откуда он это спер? Партия победы, серьезно? Кто поведется на это?

Вообще, это даже смешно. Единственный, кто решил бросить мне вызов в президентской гонке, – сынок короля сумок. Отец у него владелец крупного кожгалантерейного предприятия. А еще, говорили, лет восемь назад Александров-старший был кошельком нескольких московских ОПГ. Надо будет как-нибудь аккуратно намекнуть на дебатах. Сила традиций. Мать Александрова – супермодель, ни грамма мозга… Репутация сыночка куплена щедрыми школьными взносами, подарками учителям, оплаченными школьными праздниками, экскурсионными выездами. Всё, чтобы отпрыск комфортно учился. Если день рождения – то обязательно с арендой всего ресторана, а потом афтерпати в арбатской квартире.

Я оглянулась – вокруг никого, можно было бы плюнуть в напечатанную рожу оппонента, порвать плакат, пририсовать на лбу член. Но я буду выше этого, я буду выше.

Из утешительного – последний выпуск «Комитетской», который курировал Дошик, был целиком посвящен кампании за меня. На стенде висел мой портрет.

Из-за угла выбежала Наташа, как обычно воздушная и подвижная.

– Наташа! Ты сделала значки? Срочно.

– Привет! Да-да-да-да. Сто штук. Вот пакет.

– А мне зачем? Пробегись, пожалуйста, по классам, раздай, пока не начались уроки.

– Хорошо! Побежала!

– Стой! Где остальные?

– В штабе. Только Дошика не удалось отпросить с литры.

– Не удалось или он не пытался? Вечно он со своей литрой…

– В любом случае он забежит на перемене и дальше уже будет с нами. Ну все, я побежала!

– Стой! Дай мне один.

Я прикрепила значок себе на рубашку. Дошик говорил, это называется мерчандайз. Синий цвет, лозунг «Партия перемен. Аляутдинову – в президенты». Очень здорово. Сама придумала. Блин, забыла поблагодарить Наташу за реализацию. Ну ладно, день длинный, еще все успею.

С этими выборами столько возни… Дела нагревались, как вода в чайнике, и я была готова засвистеть в любую минуту. И так уже две недели. Каждому нужно было жать руку, отчего рука уже онемела, улыбаться, многообещающе отвечать и вносить в список. И это я еще даже не стала президентом, а что будет дальше?

Во внешкольное время мы переносили предвыборный штаб в квартиру к Дошику, потому что он жил ближе всех. Стратегия, пиар, программа, анализ конкурентов… К счастью, организация самих выборов, по Лериному настоянию, легла не на нас, а на независимую организацию. В школе уже вовсю функционировал кружок политических исследований во главе с Вадимом Непомнящих. Вадим и его последователи отказались участвовать в выборах в качестве кандидатов – им было куда важнее оформление и выстраивание процессов вокруг мероприятия, беспристрастное наблюдение и независимая оценка. Редкие чудики, но нам это пришлось на руку – мы могли сосредоточиться на выдвижении в президенты меня.

Наступил решающий день. И до него не было момента, когда я бы не пожалела о том, что заварила всю эту кашу. Но надо было доводить до конца взятое на себя бремя, и тут хоть трава не расти, хоть потоп, хоть на голове кол.

Спустя час после раздачи значков мы сидели в штабе, Наташа оборудовала угол под гримерку для «приведения меня в божеский вид». Я страдала.

– Ты ж говорила – «естественность»! Наташ, я и без косметики выгляжу как робот, а с косметикой вообще не могу пошевелить ни одним мускулом лица. Разве быть естественной не значит быть собой?

– Ну скажи еще «внешность не главное»! Женщины придумали естественность, чтобы выглядеть еще привлекательней, не показывая, что они над этим работали. Можешь быть собой в остальные триста шестьдесят четыре дня. Но сегодня… Пожалуйста, перестань говорить и зажми поплотнее губы. Глаза открывать еще рано! Вот так! Последний штрих, точнее пшик, – Dior. Ну, что скажете?

Команда усиленно закивала. «Максимально естественно!» «Великолепно!» Мне было трудно дышать, но, когда мне в руки дали зеркало, наступил шок: на меня смотрела невероятно властная и безмерно располагающая к себе женщина в Наташином пиджаке.

Волосы лежали свободно и в то же время показывали силу характера. Глаза этой женщины приковывали внимание, невозможно было в них не смотреть. Когда губы женщины шевелились, хотелось слушать. Внешность этой женщины говорила: «Я решу все проблемы. Вы обязаны мне доверять». Я никогда еще не встречала эту женщину из зеркала и не знала, что тут сказать.

– Сойдет.

– Сойдет?! Динара, ты гонишь? Я над собой столько не парюсь, сколько над тобой сегодня.

– Наташа, ты золотце. Лера, что с расписанием?

– Встреча с профсоюзниками, потом интервью для «Восьмиклассниц-ы-ы». В четыре начало кандидатских дебатов. И еще… Будет трансляция.

– Какая… блин… трансляция?!

– Мне вчера поздно вечером звонили с муниципального телевидения…

– Черт, черт, черт! Почему ты сразу не предупредила?

– Я не хотела, чтобы ты нервничала.

– Ну вот теперь я по-настоящему нервничаю!

Прозвучал звонок на перемену. В штаб вбежал потный Дошик.

– Как у вас? Вау, Ди!

– Пожалуйста, ничего не говори. Как у нас дела?

– Всё тихо. Напоминаю, главная повестка дня – игры в сотки. Надо определиться, поддерживаем или запрещаем.

– Какая позиция у Александрова?

– Поддерживает.

– Значит, мы запрещаем.

– Динар, а что, если?..

Наташа вмешалась ни с того ни с сего.

– Что, если ты не будешь прям во всем ему возражать? Разве это обязательно – не соглашаться со своим оппонентом? Возьми веселое, отрицай бестолковое. Я вот была бы не против каких-нибудь игр… Людям иногда нужно выпускать пар.

– Конечно, ты была бы не против. Наташ, ты меня извини, конечно, но давай каждый будет заниматься своим делом. Поддерживать оппонента – это бред собачий. Александров – клоун с богатеньким папашей и такими же дружками. Я с этими людьми в одном поле не сяду, а ты предлагаешь мне соглашаться. Мне еще этих соток, по-твоему, не хватало? Я очень стараюсь не взорваться прямо сейчас… Лера, будь лапочкой, принеси мне воды. Кстати! Где Агата?

За дверью послышались угрожающие звуки. Кто-то один сопротивлялся, кто-то другой напирал. В проеме мы увидели сцену, предшествующую драке.

– Я сказала, никаких досрочных посещений! Дуйте обратно, приходите, когда назначено.

– Агат, Агат, остынь! Кристина Ли! Очень здорово, что вы тут! Но мы же вроде как на двенадцать тридцать?

Кристина Ли оскалилась:

– Вышло недопонимание. В двенадцать тридцать у меня маникюр. Поэтому было бы здорово сейчас… Ой, как у вас тут интересно!

Кристина Ли впустила себя в проем через недовольную Дикую. Я сделала глубокий вдох – понятно, что никакого недопонимания не было, просто решила застать нас врасплох. Но теперь было поздно отпираться, иначе она явно запишет мне в характеристики какую-нибудь дрянь.

– Почему бы и нет. Наши двери открыты.

В каморку за ней впорхнул fashion-фотограф Забелин. Он брезгливо осмотрел бардак, царивший в нашем предвыборном штабе, и моих бравых коллег. Мы кое-как уместились в центре каморки, расчистили пространство от парт, газетных заготовок и листовок. Дошик, Лера, Наташа и Агата вжались по углам.

Кристина посадила меня напротив, Забелин засуетился со светом. Я ощутила себя в ярком и теплом луче внимания. Заговорила как автомат, стараясь делать естественные паузы, будто задумываясь, но на самом деле чередуя выученные пассажи. Вскоре поняла, что мне неплохо дается и импровизация. Речь забила фонтаном.

– Да, спасибо. Спасибо, не стоит. Естественность придумали женщины, чтобы подчеркнуть свою якобы нечаянную привлекательность. Но мы-то знаем, не правда ли? Конечно, красота нужна, чтобы нас воспринимали всерьез, но гораздо важнее ощущение уверенности в себе, красота-для-себя, внешнее есть отражение внутренней силы. Пожалуй, в патриархальном мире нельзя оставаться серой мышкой, особенно если пытаешься что-то поменять… Это не значит, что мы играем по их правилам, нет.

– Конечно, я против того, чтобы женщин судили по внешности, но посыл в другом… Я сама была серой мышкой, это не внешность, а образ, навязанный обществом. И личный выбор – защищать свои права или нет. Меня? Угнетали, но я решила разомкнуть эту цепь. Ответная агрессия – не выход. Безопасность идет рука об руку со свободой.

– Да, я всегда ощущала отсутствие равных возможностей. Общество иерархично по своей сути… Да, я из небогатой семьи, но я вижу в этом достоинство, в отличие от моего оппонента… Любую власть нужно брать, ее никто не дает просто так. Даже власть над собой – ее взять труднее всего. Наверное, у меня получилось. Вокруг нас полно людей, которых мы игнорируем, чьи проблемы не замечаем. А потом они приходят в школу с оружием. Я не оправдываю, я просто хочу указать источник проблемы. Он глубже, чем агрессия в компьютерных играх, как многие верят.

– Мы не можем во всем полагаться на учителей, мы сами должны стать себе учителями. Традиционная школа – это авторитарное государство, в котором поощряется тупая пассивность. В моей школе, то есть в школе, где меня выберут президентом, будет царить демократия.

– Спасибо, это Dior. Дай подумать… Мы ошибаемся, когда говорим, что у женщин недостаточно ролевых моделей. История знает множество… Нет, я не считаю, что за каждым успешным мужчиной стоит женщина. Женщины и мужчины стоят отдельно. Женщины не более нравственны, чем мужчины, но менее испорчены властью. Слова не мои, а Глории Стайнем.

– Мы с моей командой единодушны, у нас нет разногласий. Нам безусловно нужен парламент с представителями всех классов. Мы не хотим прослыть банановой республикой, нужна легитимность.

Короче, все прошло идеально. Как только закончилось, я вздохнула почти что свободно и начала отчитывать Агату за то, что та агрессировала на Кристину Ли. Что за уличные замашки! Дружелюбие и открытость – таковы наши принципы. Надо уважать четвертую власть. Агата смотрела на меня исподлобья и поджимала скептически губы. Но ничего не говорила. Кажется, я донесла до нее свою мысль.

Собрание профсоюзов было скучным и обязывающим, люди просили, я обещала, обещала точно сделать, обещала, что это уже приводится в жизнь силами Комитета. Обещала рассмотреть, когда речь заходила о совсем абсурдных вещах, например о легализации соток. «Вы прекрасно знаете, что азартные игры запрещены в стенах школы. В любой форме. И потом, вам совсем делать нечего? Я обещаю подумать».

Потом была встреча с директрисой, которая видела во мне уже чуть ли не дочь – столь горяча и безгранична была ее поддержка. «Когда-нибудь она займет мое место». (Нет уж, спасибо.) «Вот бы все были как Аляутдинова». (Мы бы все умерли.) «Развитие гражданского самосознания в школе – то, к чему мы всегда стремились». (Никогда вы к этому не стремились, вранье.) Было противно. Я просто делала то, что считала нужным, я не нуждалась в чьей-то там лести.

Для кандидатских дебатов был выделен актовый зал. Там теперь не то что яблоку, там семечку упасть было негде. Люди обожают соревновательность. Хлебом их не корми, дай увидеть растерзание одного другим, дай им драки, пусть и в вербальной форме. Махыч! Один должен быть посрамлен и унижен, второй же пусть вознесется.

Я дам им махыч. Я собью улыбку с этой надменной александровской рожи, я заманю его в тупик и размажу по стенке. Я хочу, чтоб он плакал, чтобы он пожалел, что бросил мне вызов в моей же игре. Все будут аплодировать, когда я свергну этого принца.

Я шла сквозь толпу, и меня то и дело задерживали чьи-то руки. Вдруг я поняла, что руки тянутся ко мне, все смотрят на меня, говорят мое имя. У всех синие значки на рубашках. Девушки разных возрастов, совсем мелкие дети, подростки с прыщавыми лицами, которых я даже не узнавала. Поклонники? Последователи? Избиратели! Неожиданное, приятное чувство расплылось в груди, захотелось пожать каждой и каждому руку. Меня обступили. «Динара! Мы тебя любим!!!» Я начала растворяться. Девочка лет тринадцати с большими глазами потянулась ко мне:

– Можно ваш автограф?

«Ваш», ничего себе! Тут меня схватила крепкая рука и вынесла из толпы за кулисы. После света я оказалась в сырой темноте. Сзади прогремело:

– А ну разошлись! Ра-зо-шлись!

Дикая вытолкала налипших на меня фанатов и тоже зашла в темноту.

– Блин, Агата, ты чё творишь? Это же мои избиратели, с ними нельзя так!

– Да они бы тебя разорвали! Ты видела, сколько их?

– Знаешь чё, мне уже надоели твои эти замашки. Я двести раз говорила, как надо себя вести в цивилизованном обществе.

– Еще ты говорила, что тебе нужна физическая помощь.

– Угу, есть помощь, а есть насилие, и очень жаль, что ты путаешь одно с другим. Меня это прямо бесит.

Мы остановились. Агата толкнула меня пальцем, мягко, но ощутимо.

– А знаешь, что меня бесит? Ты с самого начала этой президентской гонки ведешь себя как надменная сука. Будто мы все – твой обслуживающий персонал, а я – твой личный телохранитель. Или это власть тебя портит, или ты просто всегда такой была. В любом случае досвидули.

Я ничего не поняла. К чему эти обидки сейчас? Да нет, она скоро вернется, обсудим. Тревожность усилилась. Сердце заходило тяжелым маятником по грудной клетке. Да что я не так сделала-то?

За кулисами послышался голос Вадима Непомнящих, проверяющего микрофон. Он быстро тоном Маслякова, перечисляющего спонсоров на КВН, проговорил: «Уважаемые зрители, рад вас приветствовать, давайте похлопаем собравшимся кандидатам, а также скажем спасибо кружку политических исследований и лично мне за организацию…» До начала дебатов оставались минуты. Появилась Лера, за ней прорвалась Наташа.

– Вы! Наконец-то. Наташ, как я выгляжу? Лера, милая, принеси водички, пожалуйста.

– Сама себе принеси водички.

– С чего такой тон?

– Динара, у меня за девять лет учебы всего две четверки – по физкультуре и по труду. Я выигрывала все олимпиады. Понимаешь, к чему я? Два ведущих вуза уже сейчас приглашают меня к себе без экзаменов. Мой айкью – сто пятьдесят шесть. У меня скорость чтения больше шестисот слов в минуту, я могу одновременно писать двумя руками, умножать в уме четырехзначные числа. Мне продолжать? Я спланировала за тебя всю будущую систему управления. И с какого-то хрена в нашей команде ты выделила мне место девочки на побегушках. Я только и слышу: «Лера, принеси, Лера, отнеси». Удивительное применение моих способностей. И это при всей твоей повестке с идеями равноправия. Так что да, мне сложно. Я всё.

Мы остались с Наташей стоять за кулисами. У меня уже тряслись коленки, становилось тяжело дышать, в ушах шумело. Где-то на сцене Вадим напомнил, что стартуем через две минуты. Наташа молчала. Очень некстати прибежал Дошик.

– Динара, можно тебя на минутку?

– Что случилось?

– Я хотел поговорить. С глазу на глаз. Наташ, извини, это личное.

– Наташ, останься. Дошик, я сейчас не могу, видишь, что происходит?! Лера и Агата нас кинули. Давай после?

– Это правда не займет много времени…

– Говори тогда здесь.

Дошик мялся, глядя на Наташу.

– Прошло три недели… Я устал делать вид, что между нами ничего не было. Ты все время откладываешь наш разговор. Можешь послать меня, но мне важно знать, как ты ко мне относишься.

Неожиданно заговорила Наташа. Наташа, моя подруга. Наташа, которая была со мной с самого старта, которая поддерживала меня в каждом моем начинании. Наташа говорила Дошику, но смотрела при этом на меня.

– Ты реально хочешь знать, как она к тебе относится? Прям не понимаешь? Ни-как. Все это время мы видели, что ты за ней бегаешь, все это время она делала вид, что не замечает. Все знают, что между вами что-то произошло, все знают, что это ничего не изменило. Она у нас кандидатка, глава Комитета, ведущая активистка, на ней вся ответственность мира… На нас ей плевать. Я не права?

Я отчаянно замотала головой, стараясь сохранять равновесие. Они все не правы. Сейчас не время. Зачем они так со мной?

– Нет? А помнишь, что ты обещала каждому из нас? Что ты обещала мне? «Наташа, мы обязательно займемся твоей группой чирлидеров, пусть это и не так важно в контексте…» Конечно, не важно. Ничего не важно, мы не важны. Идем, Антон. Оставим ее наедине с действительно важными вещами. Стоп. Пиджак мне верни.

Пока я снимала пиджак, раздался голос Непомнящих, предупреждающий о начале. Его голова показалась из-за занавеса.

– Динара, твой выход.

Я вышла на деревянных ногах на сцену. За одной из трибун уже стоял самодовольный Александров, кивками приветствовавший аудиторию. Актовый зал был полон лиц, полон шума, софитов. Я зажмурилась. Деревянной рукой достала из сумки мятые листочки с набросками Дошика. Справедливость, равные права, долой униформу… Все мешалось, было сложно читать. Ко мне подлетел режиссер – восьмиклассник Гаврин – и стал настраивать микрофон на моей стойке. Он шепнул:

– Привет. Старайся не отклоняться от микрофона. Говори прямо в центр. Вот сюда.

Он заканчивал тестировать звук. «Один-один-один-два, как слышно, как меня слышно, есть эхо?» Напоследок он повернулся ко мне и сказал:

– Давай соберись, подруга, а то на тебе лица нет. Ну? Улыбнись. Смотри, какая красивая. Удачи!

Непомнящих носился по сцене во фраке, разогревая толпу. Снизу его подозвал помощник. Вадим наклонился, хмурясь, кивая.

– Итак… Друзья, минутку, кажется, нам понадобится еще одна трибуна. В последний момент зарегистрирован третий кандидат, третий участник дебатов.

Я сделала самый глубокий вдох в своей жизни. Что еще-то?

– Имя нового участника президентской гонки… Наталья Бабина! Второй кандидат от Партии перемен. О, это будет нечто, я вам гарантирую, это будет…

Зал заревел, ударяя ладонями по всем доступным предметам. Топот, визг, ор достигли своего апогея. Махыч!

Двери покачивались на хлипких петлях. Царила пустота, по коридорам носилась тишина, такая нетипичная для перерыва между уроками в будний день. Пол коридора был исчерчен полосками от несменной обуви, но тех, кто оставляет следы, не было видно. Однако все учащиеся были здесь. Все до единого на своих местах.

По коридору перекати-полем летала изорванная в клочья «Комитетская», датируемая прошлым месяцем. Стекло стенда было разбито, в семиугольной дырке зиял мой улыбающийся портрет. Понятно, куда целились камнем. «Аляутдинову – в президенты».

Оглядываясь назад, я теперь могла с уверенностью сказать, что затея с выборами была бестолковой. Учащиеся не поняли и не приняли демократии с президентом, начались беспорядки, протесты… Нет, не доросли мы еще до президентов, поэтому своим указом я упразднила этот пафосный пост, ввела комендатуру и назначила комендантом себя – до более спокойных времен. А там видно будет.

Лампы, которые должны были имитировать теплый дневной свет, потрескивали и моргали, создавая настолько фальшивое ощущение радости, что становилось не по себе. Более того, часть ламп не работала вовсе, погасшие трубки торчали в панелях, как дырки в зубах. Возьмем на заметку, передадим в соответствующие инстанции. Я привычно достала блокнот.

Хорошо освещена была только часть коридора. На стенах были видны полустертые надписи маркером: Viva la anarquia, «Присоединяйся или сдавайся», «Наша игра будет вечной», «Комендант нам не команданте» и «Ди – значит диктатор».

Я остановилась у последней, достала из сумки металлическую губку для посуды и попыталась стереть. Кажется, уборщица была права – тут нужен уайт-спирит или ацетон, эти маркеры перманентны…

– Неприятно, а?

Я вздрогнула. Сзади стоял старший дежурный Егоров в той же черной форме и с красной повязкой, как у меня. Он поправил точно такой же деревянный жезл, перекинутый через плечо, и поприветствовал меня хлопком ладони по повязке. Жезл представлял собой древко метлы или швабры, которое для удобства ношения снабжалось ремнем. С недавнего времени нашей школе потребовалось очень много метел и швабр, хотя чистота оставалась на прежнем уровне.

Я лениво кивнула: «Вольно». Все равно уже подкрался не по уставу, дурак.

У Егорова было благородное лицо русского офицера. Разве что не хватало усов и дисциплины. Он оглядел меня сочувствующе, как будто хотел еще что-то сказать, однако смолчал. Знал, чем чревато заводить со мной задушевные разговоры. Никаких личных бесед во время дежурства – гласил один из пунктов Устава Комендатуры. Сама придумала.

Я спросила:

– На третьем все чисто?

– Чисто и гладко, как на Байкале. Последнее время вообще все чисто и гладко. Может быть, на следующий патруль я возьму с собой кого-нибудь из восьмого? Там много проверенных.

– В этом нет необходимости.

– Правда? А мне кажется, что президенту школы нет необходимости патрулировать школу самостоятельно. Можно же делегировать…

– Отставить! Обойдусь без полезных советов.

– Слушаюсь. Я просто…

– Ш!..

В дальнем конце коридора цокнуло. За цоком послышался сдавленный призыв быть тише. Мы с Егоровым переглянулись и синхронно двинулись в сторону предполагаемого места преступления. Наши шаги сделались мягче, подошвы максимально осторожно касались линолеума.

Кажется, это в кладовке. Но теперь замолкли, возможно, услышали. Егоров скинул с плеча жезл и принял боевую позицию. Я остановила его касанием, показала на лестницу – скорее всего, побегут туда. Он скрылся за лестницей, а я приготовилась штурмовать дверь. Показала пальцами: «Раз, два…»

Удар открывшейся двери свалил меня с ног. По мне пробежался какой-то коротышка и тут же юркнул вперед, в коридор. Шансов догнать его не было. Я поднялась и попыталась опознать его. Беглец обернулся – все его лицо закрывала вязаная шапка с помпоном и вырезами на месте глаз и рта.

Второй игрок, выскочивший из каморки, тоже был замаскирован, но, как я и предсказывала, ринулся к лестнице и споткнулся о выставленный Егоровым жезл. Егоров прижал жертву к полу ногой, посмотрел на меня:

– Ты живая?

– Да. Я почти схватила первого, но… Интересно, как они попали в кладовку?

– Голь на выдумки хитра.

Под балаклавой скрывался круглощекий пацан. Он старался улыбаться нагло, хотя было видно, что ему больно и страшно. Мы сковали ему руки велосипедным замком. В школе с недавнего времени появилось очень много замков, хотя не было ни одного велосипеда.

– Ага. Алексей Душка Артюхин, шестой «А» класс, – узнал Егоров.

– Ну и что вы мне сделаете, красноповязочники?

– Сам знаешь. Родителей в школу или драить полы по субботам.

– Отлично, выбираю родителей, как раз их неделю не видел, хоть на собрании встретимся.

– Тогда выбор очевиден. Что это тут у нас в карманах? Ого. Тридцать, сорок, пятьдесят… Неплохо, а?

– Комендатура поганая…

– Какой говорливый! Динар, может, отведем его в перевоспитательную? У меня батя опер, я знаю парочку неплохих приемов – без следов, синяков… Может, он нам и главарей сдаст, м?

– Нет. Они их сами не знают. Этот – пешка, ниже девятого класса в основу никого не берут.

– Ведем оформлять?

– Так точно.

Ведя перед собой преступника, мы поднялись в актовый зал. Он был заполнен людьми в черной форме с повязками, издалека неотличимыми от нас с Егоровым.

Не сразу, но я все-таки поняла, зачем вообще нужна спецодежда. Она разделяет – дает власть одним и забирает ее у других. Все оказалось так просто: мы стали носить только черное, чтобы отличать своих от чужих. Мы стали властью.

Люди в форме громко писали отчеты, громко матерились, громко хлебали кофе из буфетных стаканов, громко кидали телефонные трубки по окончании громких разговоров. На сцене актового зала происходил допрос свидетелей по делу о краже монет из блюдечка у Залины в буфете. С виду хаос, но я четко знала, где какие отделы и чем они заняты.

«КД» – отдел коридорной дисциплины (драки, отсутствие в классе без уважительных причин).

«ПУП» – отдел противодействия учебным преступлениям (списывания, кража ответов, фальсификация оценок и прочее).

«Н» – отдел нравов (курение и употребление алкоголя в стенах школы, несоблюдение школьной формы, а также подпольные игры).

«ОТ» – отдел особо тяжких (воровство, наркомания и убийства и т. п.).

Все были заняты, и только Авдотьев с Ишкой, патрульные из отдела «ПУП», резались в дурака, сидя на партах. Как только мы вошли, они спрятали колоду и вытянулись.

При виде меня все остальные тоже бросили свои дела и встали. Раздался приветственный стук жезлов о пол, так было положено. Стук образовывал все более и более четкий ритм – целый хор жезлов, его хорошо было слышно по всей школе. Пусть знают – я на посту.

Я оглядела зал хмуро, ощущая мощь собранной мною гвардии. Руку к повязке – воль-но! Стук прекратился, все вернулись к своим занятиям. Егоров повел Душку в комнату для допросов, которая располагалась в каморке актового зала.

Ко мне подошла Эльвира Энгельс, стройная, плечистая девушка на год младше меня. Черная форма сидела на ней идеально, дисциплина не поддавалась нареканиям, а показатели поимок били рекорды. Мне хотелось ставить ее в пример олухам вроде Ишки с Авдотьевым. Живая сила, никакой жалости. Но я боялась перехвалить ее и не позволяла себе ничего, кроме строгости. Так профессиональнее.

– Товарищ комендант, есть наводка по подпольному делу. Десятиклассники постепенно раскалываются, говорят, что главарь соток – некто Император, также известный как Рыжий. Мы пока точно не установили его личность, в школе пять человек подходят под описание. У нас также есть подозреваемые в подельничестве: Амир и Геша. С последним вы вроде знакомы.

– Да, есть у нас такой в классе. Часто фигурирует в рэкете и избиениях. О первом тоже наслышана.

– Нужны ордеры на обыски в старших классах. Одежда, рюкзаки.

– Сколько ордеров?

– Сложно сказать, лучше сразу на несколько классов.

– Так массово? Нет, директриса, конечно, за нас, но на это она не пойдет никогда. Нужны более точные сведения. Возьмите пока Гешу с Амиром, вечером встречусь с директрисой и договорюсь о необходимых разрешениях. Что-то еще?

– Нам бы табельное.

– Оно у вас есть.

– Древки от метел и швабр, велозамки – ну это никуда не годится! Над нами смеются, что мы дворницкая, а не комендатура. Совсем страх потеряли. Пенитенциарная система ни к черту: драить полы или вызвать родителей – ну этим уже никого не напугаешь. Детский сад!

– Отставить.

– Извиняюсь, товарищ комендант.

– А изъятие личных вещей? Телефоны, сотки. У вас есть рычаги давления, особые методы.

– Без толку. Телефоны мы все равно должны им вернуть в итоге, они это знают. К тому же на наших участились нападения. Ишке на той неделе поставили фингал какие-то неизвестные суки, как ему жезлом-то защищаться?

– Патрульные не должны нести пост в одиночку, Ишке уже был сделан выговор. К тому же жезл – отличное оружие, если уметь им пользоваться.

– Нужно что-то покрепче. Шокеры, перцовые баллоны, дубинки. Тем более против подпольщиков.

Эти молодые ястребы всегда хотят себе более длинные когти. Я отвела ее в сторону и сказала вполголоса:

– Энгельс, я бы с радостью вам хоть травматы с резиновыми пулями выписала. Но уровень угрозы не соответствует такой амуниции, поняла? Мы не на войне.

Рядом с нами образовалась фигура Федора Кочергина. У старшего следователя из отдела «Н» был идеальный слух и способность всплывать из ниоткуда. А еще манера вклиниваться в чужие разговоры, за что я его неоднократно отчитывала. Далеко пойдет, сволочь…

– Товарищ комендант.

– Кочергин.

– Я тут случайно подслушал. У нас с Энгельс были кое-какие соображения… Мы понимаем, что без прецедента нам не доверят более серьезных полномочий. Ну а что, если нам этот прецедент, так сказать, подтолкнуть?

У Кочергина были хитрые серые глаза. Как человек он был мне крайне неприятен, но как следователь – необходим. Сейчас я лишний раз задумалась об этой необходимости.

– То, что ты предлагаешь, – преступление против Устава, нарушение комендантской этики. Сейчас я сделаю вид, что не слышала этого. Но если еще хоть раз…

– Слушаюсь, товарищ комендант.

– Живо к работе! – Я бросила взгляд на часы. – Егоров!

Оперативник оторвался от допрашиваемого Артюхина и высунулся из-за кулис.

– Да, товарищ комендант?

– Сейчас у меня урок. На следующей перемене снова идешь со мной в патруль. Сорок пять минут на допрос и оформление, вытащи из него все, что можешь, и отпускай до субботы.

– Так точно!

С уроков почти все отпрашивались, для нас только профильные предметы стали обязательными. Я наконец была избавлена от физкультуры, ну еще бы, где это видано, чтоб комендант по канатам карабкалась! Но историю все-таки посещать приходилось.

Я зашагала в класс, искоса заглядывая в кабинеты с открытыми дверями. Во время уроков разрешалось проветривать. В проеме химической лаборатории мелькнуло знакомое лицо. Дошик. Интересно, вовлечен ли он в игры? Да нет, на него не похоже. Он тоже меня заметил, но отвернулся.

Вот и мой класс. Я зашла, кивнула учителю. Историк кивнул в ответ и начал урок. Он явно устал быть цербером класса и во время уроков, и на переменах. Но в наше неспокойное время по-другому нельзя – порядок должен присутствовать.

Я села на последнюю парту в углу, одна. Передо мной о чем-то шептались Наташа и Ангелина. Снова подружки? Ах, очень мило. Как только я опустилась на стул, обе притихли. Ангелина брезгливо отодвинулась от меня подальше, Наташа бросила на меня тоскливый взгляд и последовала ее примеру.

Кроме меня, в классе сидел еще один человек с красной повязкой – Семен. Мы неловко переглянулись. Конечно, и ему доставалось. Бойкоты, изоляция, все мы через это прошли. Гражданские нас на дух не переносят. Но пока хотя бы боятся.

Незадолго до конца уроков я сняла повязку, повесила табельный жезл на крючок в раздевалке, накинула куртку и вышла из школы. Стояла мерзкая серая весна, из тех, в которые всегда мерзнешь и потеешь одновременно. Снег вроде еще лежит, но собачьи какашки и бычки, накопившиеся под сугробами за зиму, уже под ногами.

Я зашла в ближайший хозмаг. За прилавком стоял молодой человек с едва пробивающимся на подбородке пушком.

– И зачем такой милой маленькой девушке бутылка бензина? Наверное, для ее милого маленького мопеда? – улыбнулся он, нелепо флиртуя.

Я хмуро отмолчалась. Он уже протянул мне бутылку, но делал вид, что сомневается, и не отдавал:

– Или милая девушка хочет что-то поджечь? В таком случае стоит ли мне ей это продавать?

Я злобно вырвала у него товар, кинула на прилавок мятую сотку и огляделась:

– Классное место работы! У тебя тут, наверное, потрясающий коллектив, карьерные перспективы, простор для творчества, да? Вот-вот повысят до старшего неудачника?

Молодой продавец прикусил язык. Я вышла и тут же стала ругать себя за несдержанность. Зачем я так? Что он мне, собственно, сделал? Надо держать себя в руках.

На входе в школу меня чуть не сбил шумящий поток детей. Они выбегали в свободу, долгожданную и куда более сладкую из-за ужесточений последнего времени. Поток старательно проходил мимо меня, никто не хотел даже случайно меня задеть.

В потоке шла Лера с ее фирменным брезгливым выражением лица. Я улыбнулась ей. Она сделала вид, что не замечает.

– Лера, привет!

– Здрасте.

– Как у тебя дела?

– Как сажа бела, Динара. Кто бы мог подумать, что, придя к власти, ты превратишься в Пол Пота. Мы тут строем ходим в столовую, пятнадцать минут на обед, пять на туалет, шаг вправо, шаг влево – дневник. Даже я завыла, понимаешь, насколько все плохо? Когда, кроме учебы, вообще ничего нельзя.

– Слушай, если где-нибудь и есть перегибы, то это из-за подполья. Мы вынуждены принимать меры для вашей же…

– Как интересно. Ну я пошла?

– Погоди, – я взяла ее за руку, и она агрессивно посмотрела в ответ.

– Я задержана, товарищ комендант?

– Нет…

– Тогда до свидания.

Лера вышла, в фойе остались только я и охранник. Я задумчиво шагала по коридору и в какой-то момент услышала голоса, доносившиеся из-под лестницы. Тихо спустилась. Один голос показался знакомым.

– Последнее предупреждение, Душка. В субботу я за тебя отмечусь. Свободен.

Я глянула под лестницу и замерла. Оперативник Егоров стоял в темноте с нашим сегодняшним беглецом. В руках он держал стопки с сотками. При виде меня Артюхин испуганно дернулся и побежал. Егоров остался на месте.

– Динара, слушай, это не то…

– Заткнись! Объясняться будешь завтра в Комендатуре.

– Послушай…

– Предатель!

– Остановись. Мы взрослые люди. Я извлекаю определенную выгоду, подыгрывая тебе и директрисе. Часть виновных действительно получает по заслугам. Что до остальных… Никто больше не верит в дисциплину и порядок. Только Энгельс, Кочергин и еще пара дятлов верны Комендатуре, но они-то совсем отлетевшие. Давай признаем…

– Кто еще? Назови имена!

– Имена? – Егоров усмехнулся. – Ты даже не представляешь, насколько широка эта сеть. А ведь есть еще учителя…

– Кто?!

– Даже если бы я назвал тебе всех (а я этого делать не буду), выдал бы списки – тогда что? Ты бы отправила всех поголовно на субботники? Вызвала бы всех родителей в школу? Нет, Динар. Твоя система так же хороша, как хороши дыры в ней. Я повторюсь, никто больше не верит…

Тут я дала ему пощечину, так сильно, как могла, – по лестнице даже прокатилось звонкое эхо удара. Егоров растер щеку и злобно посмотрел на меня.

– Знаешь, как говорят: «Ничего личного»? Так вот, здесь как раз наоборот – все личное. Никто больше не верит в тебя конкретно, Динара.

Я замахнулась на него еще раз, но в этот раз он поймал меня за запястье. Мы замерли, глядя друг другу в глаза. Потом он сорвал с предплечья свою красную повязку и вложил мне в руку.

– И ключи. Дубликаты моих ключей, – потребовала я.

Егоров неохотно залез в карман и извлек оттуда связку, точную копию моей. Падла, конечно, у него они были все это время. Вот откуда у подполья есть доступ. Скорее всего, дубликат не один…

Оперативник вдруг посмотрел на меня тем же жалостливым взглядом, что и утром. Напарник!

– Ну что ж…

– Пошел вон.

Я зашла в женский. В глазах все двоилось. Достала синий значок. «Партия перемен. Аляутдинову – в президенты». Хорошая, еще острая игла. Протерла спиртовой салфеткой. На, получай. Вой. Эмоции – прочь. Не место эмоциям.

С директрисой мы встретились уже на спортплощадке в школьном дворе. Она стояла лицом к жестяной бочке и смотрела вдаль. Ее темный силуэт в мохеровом пальто на фоне заката и снега выглядел как нельзя более драматично.

Сама она была невысокой, но пальто придавало ей статность, как шинель придает статности генералу перед полем уже случившейся битвы. Голова ее была задумчиво наклонена. Ей не хватало только трубки. Она вдруг заговорила, как будто почувствовав мое приближение. А может быть, она говорила сама с собой все это время?

– Сумасшедший дом. Это сумасшедший дом, это не школа… Но мы их еще научим, как себя вести. Мы научим…

И повернулась ко мне, щурясь заговорщически. Мне показалось, она сходит с ума. Я ничего не сказала, только достала из сумки набитый сотками пакет и высыпала его в бочку. Та уже была заполнена картоном на треть. Потом достала бутыль бензина и вылила в бочку, даже не вылила, а облила немного – так приправляют маслом салат.

– Много имен за сегодня? – спросила директриса.

– Одно… Артюхин, шестой «А». Внесли на субботу. Родители не придут.

– Артюхин, Артюхин… Помню. Светловолосый, краснощекий такой мальчуган. Был на олимпиаде по истории от нас в смешанной команде, в цирке. В том году решили проводить олимпиаду в никулинском цирке. Помню, было очень много людей, чуть ли не из Минобра. Я вся испереживалась. Столы с командами поставили прямо на арене. Еще этот запах животных – не знаю, такой смешанный запах фекалий и корма. Духота. Артюхин в бабочке красной сидел на арене, на меня все время озирался. Да… Проиграл – по глупости проиграл, от нервов. Плакал! Что же там был за вопрос?

Мы постояли еще так, молча вдыхая прохладу весны и запах бензина. Я достала спички. Не получилось, дул ветер, но со второго раза зажгла, кинула в бочку. Дно полыхнуло. Поднялось облако дыма с запахом горелого картона и пластика. Упрямо глядя в бочку широко раскрытыми глазами, директриса сказала:

– Кухаркины дети.

– Что?

– Циркуляр о кухаркиных детях. Тысяча восемьсот восемьдесят седьмой. Период контрреформ Александра III. Вот такой был вопрос. Кто подписал циркуляр о кухаркиных детях? Кто этим несчастным детям неблагородного происхождения ограничил путь к знаниям? Что это была за сволочь… Артюхин ответил: «Победоносцев, обер-прокурор Синода». И был отчасти прав, потому что Победоносцев это все инициировал. Но технически подписал циркуляр, конечно же, тогдашний минпрос – Делянов. Глупая ошибка. Обидно, очень обидно.

– Елизавета Валерьевна.

– Не беспокойся, Динара. Все будет хорошо, мы наведем порядок. Наведем твердой рукой, вернем все в норму, все будет хорошо, все наладится, они…

– Елизавета Валерьевна.

– Они одумаются…

– Елизавета Валерьевна! Примите отставку. Я – всё.

Директриса повернула ко мне усталое генеральское лицо.

Порыв ветра ударил сбоку, мне в глаз попал пепел, глаз защипало. Я зажмурилась и оказалась в объятиях мохерового пальто. Мы стояли так молча.

Все советы делятся на две группы: те, которые полезны, и те, которые «будь собой». «Будь собой» говорит тебе каждый, кому не лень остановиться и скормить тебе свою мудрость. Он-то уже, вероятно, глубоко познал себя и лишился любого притворства, он-то естественен и нагляден, как рентген плечевого сустава. Еще иногда говорят «просто будь собой» – ну, когда в тебе видят совсем уж кретина. Ведь что может быть проще? Ты же подросток, будь подростком, ёшкин каравай!

Ты и есть ты, вот и будь, расслабься, не мельтеши. Нет, не так. Будь не этой собой, а другой собой, которая нам больше нравится. Другой. Эта ты как-то слишком старается, а та, наоборот, недостаточно. Все же просто, как ты не понимаешь?

На удивление ситуация в школе быстро стабилизировалась, дня через три после моей отставки протест угас, даже стало обидно. Всеразрушающего хаоса и кровавой анархии не случилось.

Форму отменили, и черную, и черно-белую – директриса объявила об этом на родительском собрании и вывесила на стенде бывшей газеты листок.

Мы с директрисой избегали друг друга; кажется, она тоже осознала масштаб нашего помешательства и старалась больше ничего не изобретать. А может, на нее кто-то давил. Шли недели, где-то в разговорах шепотом и в скомканных записках зарождался новый порядок. Его так и называли – «Новый Порядок», коротко «НП», а тех, кто ему следовал, называли энпэшниками.

Президентский пост после перевыборов занял-таки мажор Александров, со значительным перевесом против еще нескольких подставных кандидатов. Самый-прекрасный-и-неотразимый-мальчик-в-школе появлялся на публичных мероприятиях и встречался с президентами других школ, жал руки, принимал цветы, улыбался и держал на руках первоклашек, а в остальном оставался весьма пассивной фигурой в школьной политике. Было ясно как день – кто-то дергает ниточки. Но после отставки ни сил, ни желания распутывать эти интриги у меня не оставалось. Я вернулась к привычному наблюдению общества. Можно иметь ровно столько власти, сколько поместится у тебя в двух руках. Всю остальную власть будет держать в своих руках кто-то другой.

Сотки официально оставались запрещены, они исчезли из открытого обихода – в них больше не играли на уроках и подоконниках, но я знала и все знали: игры продолжались.

Почти каждый день на переменах стали проводить ярмарки – это подавалось сверху как уроки практической экономики. На дворе были нулевые, бизнесмены считались новыми сверхлюдьми, и родители активно поощряли юных предпринимателей. Да, после школы обязательно нужно поступить в приличный вуз, освоить престижную профессию, это все само собой разумеется. Но коммерческая жилка должна присутствовать в каждом растущем организме. «Учись вертеться», – говорили взрослые и совали в портфели своих дочерей и сыновей свежую выпечку. Учись продавать, считать маржинальность, закладывать в цену логистику и рекламу. Когда-нибудь пригодится.

Одновременно был увеличен приток рублей в карманы учащихся. Однако система принимала рубли только на официальном уровне. Да, ты можешь купить пирожок с повидлом у третьеклашки, можешь свободно выбирать в буфете между компотом и киселем, но если хочешь что-то поинтереснее… Что угодно, на что хватит фантазии, – тут котируются только сотки. И рубли активно менялись на картонные кружки – по разным курсам, с разными комиссиями, у разных людей.

Я старалась не замечать «Нового Порядка» и сфокусировалась целиком на учебе. «Учеба – в отличие от всех этих игр, – реальная штука, это то, для чего мы тут на самом деле», – говорила я себе. Пора повзрослеть. Скоро экзамены, еще экзамены, снова экзамены, и на горизонте – взрослая жизнь. Учителя постепенно вырабатывали ко мне если не симпатию, то честное педагогическое отношение. Я спрашивала, когда не понимала, и мне отвечали.

Закрывать глаза на внеклассные увлечения моих сверстников одно время было нетрудно – некоторые предметы давались настолько туго, что мне приходилось сидеть над ними на переменах, дома, все свободное время, иногда до утра. Никаких репетиторов и подготовительных курсов при университетах мне не полагалось, все нужно было делать самой, чем я поначалу гордилась, но, боже мой, немного помощи бы не помешало! Учиться в выпускном классе – каторжная работа. Удивительно, как у меня раньше находилось время на что-то еще.

Солнце уже слепило и пригревало по-весеннему, но многие брали с собой в классы верхнюю одежду и носили ее на переменах, объясняя это тем, что отопление уже выключили и есть небольшой сквозняк. Учителя пожимали плечами – пар костей не ломит, пожалуйста. Я не сразу, но догадалась, что под верхней одеждой прячут товары, не допущенные до торговли на ярмарке: эротические журналы, мелкую электронику, сигареты.

Во вторник я пришла на первый урок в кабинет химии, слегка опоздав, – все уже расфасовались по партам. Попыталась занять свободное место на первом ряду, но Сальный Валера загородил мне дорогу своим рюкзаком.

Это был один из тех неприятных одноклассников с немытыми волосами, который беспрестанно шутил про пенисы и пердеж, сам же над этим хихикал и регулярно вторгался в чужое пространство. Валера считал себя профессиональным юмористом, он даже записывал шутки и отрабатывал их на подопытных нас.

Такого можно было осадить только ударом по роже, но я отошла от насилия. Учительницы еще не было в классе. Я спокойно спросила Сального, в чем дело, почему я не могу сесть.

– Пять соток! – улыбнулась наглая рожа.

– А в нос?

– Такой тариф для опоздавших. Не хочешь платить – иди на галерку. Там бесплатно. И у окна.

Оказалось, что от насилия отказаться не так-то уж просто. Я схватила Сального за горло и прижала к стене. Он захрипел.

В этот момент вошла химичка и вопросительно посмотрела на нас. Я отпустила Валеру и отошла на галерку.

Эта история была далеко не последней. Каждый день расширялся список платных услуг, раньше бывших в свободном доступе. Места за столиками в буфете занимали наиболее ушлые за пять минут до начала обеда, чтобы потом уступить их всего за три сотки. Крючки в гардеробе увешивались всяким хламом – заплати соточку, и тебе с радостью освободят твое место. Незаплеванные шкафчики в физкультурной раздевалке с неполоманными ключами – тоже фигня, две сотки.

В один момент я поняла, что сопротивление бесполезно, и выменяла сто рублей на кружки́. Моим менялой выступил тот самый Валера. Когда я подошла к нему с купюрой, он лыбился:

– Для тебя без комиссии, детка.

– Закрой рот.

– Ничего-ничего. Я не обижаюсь, я все понимаю. Кстати, сегодня вечером в актовом открытый стол. Если не хочешь больше переводить мамкины рубли, заглядывай – и, возможно, тебе улыбнется удача! Можем пойти вместе, как пара…

После общения с этим типом нужно было мыть с мылом лицо и руки. Столом, как я позже узнала, называли соточное казино. В одни вечера игры назначались для всех желающих, в другие, по всей видимости, только для своих. Своими были как раз энпэшники, воротилы и вышибалы. Даже у самого свободного рынка должна быть крепкая крыша.

Но я старалась не смотреть в эту сторону и продолжала учиться, потому что учеба – это то, ради чего строят школы, ради чего загоняют в школы детей, ради чего их удерживают там насильно по десять-одиннадцать лет, а потом выпускают как ни в чем не бывало. Я выбирала следовать самому простому течению. Однако это течение выносило меня на мель компромиссов.

Была пятница, гудела Большая ярмарка. Для нее посреди уроков даже выделили большую сорокапятиминутную перемену. Торговцы в куртках и пальто стояли в углах коридоров и между палатками. Стоило сфокусировать взгляд на одном из таких хитрецов, как он кивал на туалет или увлекал тебя в закуток.

Я увидела идущую по коридору Наташу. По бокам от нее шагали Ангелина и Кристина Ли, но именно Наташа теперь занимала центральную позицию. Я поняла, что за время моего политического отсутствия в элитах произошли перемены. Троица шагала медленно, как в фильме, нет, лучше – как в трейлере фильма. То, что раньше было школьной формой, теперь блистало и развевалось, сияло и эпатировало разноцветно. Гламур.

Стоящие в коридоре почтительно расступались перед Наташей и свитой. Можно было легко представить, что на голове у нее диадема, а поперек белой рубашки ленточка «Мисс Ломоносовка». Наташа остановила на мне взгляд (как мне показалось, довольно надменный) и тут же отвела его в сторону.

Засмотревшись, я едва не сбила мелюзгу, не старше третьего класса. Это был маленький продавец журналов в неопрятной одежде. Он тут же затряс пачкой свежей «Восьмиклассницы-ы-ы» и затараторил:

– Последние сплетни и новости, Александров устраивает закрытую вечеринку, у Бабиной новый роман, всего тридцать рублей или десять в обмене.

«Десять в обмене» значило «десять соток».

– А ну отвали!

– Здравствуйте, Динара, – откуда-то сбоку нарисовался Иннокентий, парень из моего класса. – Сегодня как обычно?

Иннокентий Артемьевич, мой новый партнер по учебе, представлял собой улучшенную версию Дошика: еще более учтивый и заточенный под математику. Мы занимались уже как пару недель совместной подготовкой к экзаменам. Бронировали переговорку (тесный кабинет английского на три парты) за восемь соток в час и погружались в учебный процесс. Иногда Иннокентий вставал у доски и играл для меня роль учителя, объясняя прописные математические истины. Я чувствовала, что мне начинают нравиться мои углубленность и усердие. Еще немного, чувствовала я, и у меня отрастут очки на носу, волосы станут безнадежно запущенными, я выйду замуж за Иннокентия и…

– Привет. Да, как обычно, в четыре.

– Excellent[1], у нас времени до семи. Надеюсь, успеем. Нас ждет увлекательный мир логарифмических, тригонометрических и показательных уравнений, уравнений смешанного типа…

У подоконника стоял Дошик (в оригинале) и разговаривал с двумя незнакомыми мне парнями. Говорили о чем-то оживленно, как будто спорили. Неужели ввязался в игру? Мы встретились взглядами, он осуждающе посмотрел на Иннокентия. Я отвернулась.

– …а также неравенства с переменным основанием.

– Да, замечательно. Обожаю неравенство. Ну давай, до встречи в четыре.

Деловой шум Большой ярмарки смолк, все прислушивались к конфликту, который агрессивными нотками расплескивался по коридору.

– Куда пошел? Я с тобой разговариваю!

Дикая Агата пыталась призвать к ответу Гешу, а тот шел, как будто не замечая ее, и спокойно жевал семечки, сплевывая шелуху в кулак. Тогда Агата взяла его за плечо и развернула к себе. Тот посмотрел на нее безразлично:

– Чего тебе?

Агата что-то ему сказала, но в этот момент ее обступило несколько старшеклассников грозного вида, и я ничего не расслышала. Должно быть, энпэшники. Агату моментально положили лицом в пол, она пыталась вырваться и не могла. От группы энпэшников отделился парень – даже, я бы сказала, мальчик – с волосами цвета красного дерева. У него были очень злые глаза. Мне так часто описывали его портрет, что я могла сделать фоторобот. Жалко, что во времена Комендатуры мне так и не удалось прижучить его. Рыжая сволочь. Он наклонился к скрученной Агате и что-то сказал ей на ухо. Потом сразу скрылся в толпе. Я подбежала к энпэшникам. Меня остановил другой известный мне фигурант.

– Отвалите от моей подруги, Амир.

– А вы точно подруги? Ну смотри, это она здесь кулаки распускает, не мы. И потом, зачем я с тобой вообще разговариваю? Ты же уже не комендант. И даже не президент.

Я оценила ситуацию: старшеклассников вокруг Геши было четверо. Двое держали Агату. Третьему дать в пах коленом и этому локтем в глаз… Все равно останется еще один. Я обернулась в поисках поддержки. Почему все тупо стоят и смотрят? Как бы сейчас пригодились Егоров и несколько крепких дежурных! Ах, да.

Сзади меня беспомощно стоял Иннокентий и мотал головой: «Динара, не суйтесь, это опасные люди». Мимо по коридору шел географ – при виде потенциальной драки он просто ускорил шаг и прошел мимо. Конфликт эскалировался.

Очень вовремя задребезжал звонок на урок. Старшаки отпустили Агату и кинули ее мне в руки, сами же растворились в толпе. Толпа постепенно тощала. Торговцы сортировались каждый по своему классу, накрывая скатертями прилавки и пристегивая коробки с наиболее ценными товарами велосипедными замками к батареям.

Агата подняла на меня покрасневшее лицо и гордо поправила футболку.

В чем, собственно, дело? Что ей потребовалось от энпэшников? Она посмотрела на меня холодно и недоверчиво, мешкая, говорить или не говорить. Буркнула «забей, это мое дело», шагнула в класс. Я остановила ее:

– Нет, расскажи. Пожалуйста. Я хочу помочь. Пожалуйста. Просто расскажи, а потом уже решим, прощать меня или не прощать.

Она рассказала. Ее брат – Федька из шестого «Б» – сломал руку. Якобы при падении с лестницы. В момент падения он был в компании энпэшников. Федька уже давно увлекался игрой, но почти не имел успеха, был все время кому-то должен, клянчил у родителей деньги на покупку новых и новых соток. Это точно «НП». А что ей сказал Император?

– Если сунусь к директрисе, то Федьке сломают вторую.

Шутки шутками, ярмарки ярмарками, но «Новый порядок» переходит границы. Накатило предчувствие животной угрозы, хотелось замереть и не двигаться. С Агатой мы разошлись не попрощавшись.

На химии я планировала выступить с докладом, который готовила всю неделю, но внутренний ступор не позволял сосредоточиться на реакциях и элементах. Я так и не подняла руку, просто задумчиво водила ручкой в тетради. «Аляутдинова, есть что сказать?» Нет, нет…

На перемене Большая ярмарка возобновилась, и школа опять потонула в какофонии зазывал и магнитофонов, в яркости вывесок и плакатов. Я продолжала пребывать в оцепенении и ходила по коридору. В толпе заметила девочку с очень знакомым лицом. Она помахала мне, и я подошла ближе. Откуда я ее знаю? Девочка была класса на два младше, но со своими пурпурными тенями, помадой и довольно вульгарной тушью выглядела мне ровесницей.

– Динара, ой, это ты! Как дела?

– Всё окей. А ты кто?

– Ну, мы не знакомы… Но я была за Партию перемен. Болела за тебя до последнего…

И тут я вспомнила маленькую девочку, которая перед президентскими дебатами протягивала мне свой блокнот: «Можно ваш автограф?» Это теперь казалось ностальгической фотографией из далекого прошлого. Я хотела сказать ей что-то приятное, но к нам подскочил Сальный. От его приторной улыбки хотелось блевать.

– Динара, ты что, тоже покупаешь? Я следующий!

– О чем ты, чмошник? – спросила я.

Он прищурился, и его улыбка стала еще более приторной. Я посмотрела на девочку. Та покраснела. Поцелуи за сотки. Легкая проституция. Я слышала об этом краем уха, но это казалось преувеличением.

Пол начал разъезжаться у меня под ногами. Как подкошенная, я ввалилась в ближайший туалет, кажется мужской. Легкие не справлялись с дыханием, я захлопнула за собой дверь кабинки и опустилась на закрытый унитаз. Трясущимися руками достала булавку. В глазах потемнело. На стене кабинки я заметила полустертый лозунг времен Комендатуры – «Наша игра будет вечной».

Глубокий вдох. Обширный, как море, выдох. И снова вдох. Мы же должны чему-то в итоге учиться. Иначе… Я убрала булавку, не уколовшись. Кулак сжался, дрожь отпустила руку. Хрена с два ваша игра будет вечной.

В коридоре я поймала мелкого продавца журналов. Ссыпала ему в ладонь остаток своих соток и попросила дать телефон – отправить несколько СМС. Я бы могла и сама, но мой старенький «Сони Эриксон» вырубался именно в те моменты, когда был нужнее всего. Уже когда мелкий продавец скрылся из виду, я вспомнила, что неплохо бы предупредить Иннокентия об отмене совместных занятий, а то я уже не в первый раз кидаю несчастного. Ничего, он поймет, как-нибудь заглажу перед ним вину в другой раз.

В четыре все собрались. Последней вошла Наташа. Стук ее каблуков доносился еще из коридора. С порога она сказала:

– Слышала, что ты перешла с клея на тяжелые наркотики.

– И стала скинхедом, – продолжила Лера.

– Интересно, – ответила я. – А у вас как дела?

Все пожали плечами. Конечно, «НП» формально убрал меня с доски, но машина слухов и сплетен продолжала крутить по школьному сарафану нелепицы.

– Я хочу вам кое-что сказать. Мне жаль. Простите меня. Мне действительно жаль, что я была надменной и эгоцентричной сукой, мне жаль, что использовала вас, не учитывала ваши интересы, орала на вас и так далее. Значит, с этим разобрались.

Мои судьи сидели за партой напротив и хмурились. Лера подняла руку:

– Если можно, поподробнее с того места, где «и так далее».

Я вздохнула и постаралась проговорить максимально быстро эту сентиментальную часть:

– Прости меня, Лера, что я пренебрегала твоим интеллектом и занижала твою роль в команде, я завидовала тебе, и мне было сложно смириться с тем, что кто-то может быть умнее меня, прости, Агата, я видела в тебе только мышцы и помыкала тобой, ты правда хорошая подруга и гениальный изобретатель, я не понимаю, как ты все это время меня терпела, Наташа, прости меня, что я все время задвигала тебя на задний план, ты ярче и харизматичнее меня, поэтому я боялась остаться в твоей тени, боялась уступить тебе лидерство, кстати, отличная речь на дебатах, я думаю, ты должна была стать президентом, не я.

Пока я снова набирала воздух в легкие, все сидели молча, переваривая и принимая.

– Антон. Я боялась, что, как только у нас состоится серьезный разговор, ты перестанешь со мной общаться. Я понимала, как ты ко мне относился, но не могла тебе ответить тем же. У меня есть проблемы с… э-э-э… Мужчинами. Но ты не обязан был этого знать. Мне жаль.

Мои судьи сидели молча. Наконец Лера встала:

– Считаю вину Динары Аляутдиновой временно искупленной! Встаньте все, кто за то, чтобы выслушать ее план.

Все встали. Суд был окончен.

Я поторопилась рассказать все, что знаю. За нападением на брата Агаты стоят те же люди, что крышуют рынок и организуют подпольные игры. Их много, их сеть широка. Школа превращается в огромный базар, разрушается все, над чем мы упорно работали в Комитете.

Дошик рассказал о том, что на него оказывали давление, заставляли писать сочинения по литературе за половину класса. Лера подтвердила, что отличников стали активнее эксплуатировать для подъема средней оценки по классу. В то же время вырос процент незаслуженных пятерок за письменные работы, хотя реальный уровень знаний, судя по устным ответам, каким был, таким и остался. Очевидно, что учителя географии, истории, обществознания и – абсолютно точно – физкультуры получают некие списки. Неподкупных учителей остались единицы, эта школа прогнила с головы до хвоста.

А у Наташи все было нормально. Она стала самой популярной девчонкой в школе, младшеклассницы по ее примеру красили прядь волос в черный цвет, никто ей не угрожал, и даже наоборот – энпэшники относились к ней с уважением и все время звали к себе.

– Наташ, мы рады за тебя, но…

– Ладно-ладно! Уж и похвастаться нельзя. Я с вами. Соскучилась по приключениям.

– Ура!

– Да здравствует Комитет!

– Да здравствуем мы!

– И что теперь делать?

Мы имели дело с глубоко интегрированной во все школьные процессы сетью, даже целой системой. Любые точечные атаки, жалобы директрисе, родителям, походы в милицию – обязательно обернулись бы против нас. И потом, где доказательства? Родительский комитет – это один большой конфликт интересов, потому что это родители разных учащихся, в том числе и энпэшников.

– Мы выберем другую дорогу, – сказала я.

– И что это за дорога?

– Для начала уйдем отсюда. Здесь любая поверхность обладает способностью к восприятию. Антон, у тебя сегодня свободно?

Спустя неделю после воссоединения мы, как и в прежние времена Комитета и стенгазеты, сидели допоздна у Дошика на квартире, зарывшись в горы бумажек и фотографий. Наши схемы демонстрировали внутреннее устройство «НП» и прилегавших к нему подсистем: обменников, торговцев, постовых, свистунов, сотрудников подпольного казино.

Мы готовили самую скандальную и подробную стенгазету за всю историю школы, нет, за всю историю всех стенгазет и всех школ. Резонанс должен был быть огромен – вплоть до интервенции общественного совета при районной администрации. Из проверенных источников мы знали, что часть информации была на виду, но бо́льшую и самую занимательную часть нужно было добывать в ходе анонимных интервью.

Основным фигурантом расследования был Рыжий, тот самый невзрачный парень, угрожавший Агате. Постепенно становилось ясно, что именно он стоит за первоначальной игровой структурой, опутавшей школу тысячей невидимых нитей. Он был единоличным руководителем и бенефициаром всех нелегальных мероприятий. Но к нему было не подкопаться, сам он уже давно не брал в руки соток и все операции, по-видимому, совершал через подельников – Амира, Гешу и Пулю.

Амир, заносчивый ублюдок, был сыном опального олигарха и, судя по всему, отвечал за рынок и финансовые операции, связанные с покупкой и обменом соток.

Геша Архипов, известный своими садистскими наклонностями, руководил силовыми ресурсами, часть из которых перетекла в «Новый порядок» прямиком из моей Комендатуры. Это давало мне повод ненавидеть их еще сильнее, ведь я потратила немало сил на подготовку боеспособных кадров, которые теперь потенциально могли выступить против меня.

Пуля был глазами и ушами школы, под его началом находились постовые, или свистуны. Про этого мелкого было известно мало что – он мастерски прятался и избегал нависающей над ним ответственности. В нашем деле все еще было предостаточно белых пятен.

– Я не понимаю одного, – размышлял вслух Антон, – как Рыжий и его банда влияют на оценки? Мы неделю наблюдали за всеми, никто из них и близко не подходил к журналу.

– Может, это делают сами учителя? По требованию «НП»? – предположила Наташа.

– Сомневаюсь. Представь, что ты учитель, тебе звонит какая-то малявка и говорит: завтра вы ставите мне и моим друзьям пятерки.

– Вот именно, – сказала Лера, – если ты учитель, то ты будешь делать только то, что тебе говорит твой начальник…

– Завуч! – закричала я. – Б. Ч. на их стороне!

– Ну вот, опять ты украла мое открытие. Только я хотела сказать «завуч – на их стороне».

– Извини. Ты права. Действительно, еще осенью этот тип почти уломал нас на похожую сделку.

– Значит, завуч – связующее звено между «НП» и учителями. Если мы докажем его причастность, если разложим директрисе и всей школе, как все устроено, игра развалится карточным домиком.

– С другой стороны, если нас раскусят раньше, то точно выгонят из школы. Б. Ч. не шутит ни с кем. Вспомните биологичку.

Мы долго ничего не говорили, шевелили мозгами, взвешивали и прикидывали каждый сам про себя.

Агата поднялась с места:

– Я знаю, что вы думаете. Осталось три недели до конца учебного года, и эти мрази в следующем году наверняка успокоятся и сами прикроют свои лавочки. А если не прикроют, то нам должно быть все равно, мы же выпустимся – ну, все, кроме Леры. Но. Для меня это дело принципа, плюс моему брату с этими сволочами доучиваться. Я буду продолжать. И я пойму, если кто-то откажется.

Мы все встали в знак солидарности с ней. Сомнения испарились. Лера сказала:

– Я рискую больше всех вас. Это вы выпускаетесь, а мне тут еще учиться, и потом, мне не наплевать на учебу. Без обид, Агата. Поэтому у меня одно требование: никаких секретов. Если за нами придут – а я считаю, что за нами придут, – мы должны быть абсолютно чисты. Я понимаю, что завуч выгонит кого захочет, но без формального предлога это будет сделать сложнее. Если на кого-то из нас могут найти любой, даже самый незначительный компромат, этот человек не может участвовать в деле, иначе он подставит всех нас. Говорите сейчас или молчите вечно.

Мне показалось, что Наташа смотрит на меня, но я не отреагировала.

– Никто? Замечательно.

Я оперлась на стол:

– Нельзя терять время. В следующие три дня собираем остатки информации о перемещениях фигурантов.

На этом и порешили. За последующие три дня наша папка с доказательствами выросла втрое. Мы выяснили, что буфетчица Залина списывает часть продуктов со склада специально для казино. Завхоз передает ключи от актового зала для игр в условленное время. Учителя получают от завуча прямые рекомендации – кого вытянуть по какому предмету. Завуч в свою очередь передает ответы контрольных энпэшникам. Купец согласился дать показания под своим именем, Василек согласился подтвердить все анонимно. У нас были десятки свидетельств, делавших картину яркой и полной. У нас были фотографии, тайно сделанные Наташиными поклонницами в казино.

В четверг я весь день ходила за Рыжим по пятам. Он был предельно осторожен, только несколько раз кивал своим парням в коридоре и подавал им тайные знаки, но на этом всё.

После уроков он направился в буфет, держа под мышкой какой-то сверток. Выждав несколько минут для отвода подозрений, я проскользнула за ним вслед. В буфете было человек десять – место людное и безопасное, – поэтому мне не стоило труда смешаться с толпой. Я заняла дальний столик с хорошим обзором.

Но как только я села, Рыжий громко свистнул при помощи пальцев. Все, кто находился в буфете, синхронно встали и покинули помещение. Я поняла, что это засада. Вместо всех вошли Амир, Геша и Пуля. Они окружили меня за столиком, придвинули стулья вплотную. Рыжий не спеша взял стул и сел напротив меня. Лицо его было спокойным, ни один мускул не двигался, в глазах шевелилось злорадство.

– Он всё знает. Все мои и ваши секреты, – сказала я, зайдя на следующий день в каморку.

Мои друзья повскакивали с мест. Лера сделала лицо человека, который был прав, но его никто не послушал, а уже слишком поздно:

– Подождите. Когда мы собирались у Антона в последний раз и я спрашивала, нет ли ни на кого…

– Ой, Лер, хватит! Ты правда считаешь, что ни у кого нет стыдной истории, которую мы не хотим рассказывать даже близким друзьям? Просто никто не хотел признаваться, а уж тем более выходить из дела! Это тебе не хвастаться во время алкогольной игры. У всех есть реально действительно очень-очень стыдные штуки.

– Ну лично я никогда не делала ничего предосудительного…

– Да? И ты тоже, Антон?

Так мы узнали, что Антон недавно вошел в топ интернет-приколов со своим детским видео в костюме медведя, родители Наташи недавно вступили в очень странную секту, а Агата съела дохлого воробья на спор, после чего, правда, стала вегетарианкой. Мы сыграли в эту игру еще раз, вываливая на стол самые стыдные факты, про которые кто-либо еще может узнать.

Потом все посмотрели на меня. Пришлось рассказать ту самую историю про Питер и мой неслучившийся секс с учителем по литературе.

Все попытались обнять меня в знак поддержки, но из-за того, что я сидела на диване, получилось скорее неловко. Наташа спросила:

– Значит, это конец? Нас всех сделают посмешищами?

– Нет. Я не знаю. Скорее всего. Я не прощу себе, если они придут и за вами. Мне сейчас кажется, они способны на всё. Антон, что скажешь?

– Это напоминает мне фильм «Доброй ночи и удачи», где Джордж Клуни и Роберт Дауни-младший – журналисты, которые противостоят целой системе. А система пытается нарыть на них грязь.

Я внутренне пискнула от восхищения. Все-таки один мой сверстник смотрел этот фильм.

– А мне это напоминает бестолковое позерство, Антон, – вмешалась Агата. – Чё делать-то будем? Всё псу под хвост?

Наташа пожала плечами:

– Может, и хрен с ним? Давайте расслабимся и побудем обычными школьниками? Забудем про политику и про интриги. Помните, как было зимой? Сходим на последнюю дискотеку, напьемся в туалете, будем танцевать медляки.

– Дискотека? – рассеянно спросила я, за всей этой подготовкой и расследованиями совсем забыв о том, что у окончания учебного года есть и веселая часть.

– Ну да. Александров устраивает супервечеринку с костюмами и диджеем. Что-то из Древней Греции или Рима вроде бы…

– Классический Александров… Стоп!

У меня родился новый план. Провокация. Отвлекающий маневр. Стенгазета по-прежнему выйдет в срок, под нашими с Дошиком именами. Сделаем ее еще скандальнее, намекнем на завуча в заголовке: связь мафии с руководством школы, знак вопроса, восклицательный знак. Как ответственная за стенгазету, я буду стоять рядом, и меня наверняка заметут, а когда меня заметут, я установлю диктофон. Завуч наверняка будет отчитывать Рыжего, так и поймаем их.

– Динара, – остановила меня Наташа, – ты опять пытаешься замкнуть всё на себе. Так не пойдет. Мы все будем в деле.

– Я буду стоять у стенгазеты с ней, – выступил Дошик. – Это будет правдоподобнее.

Я не стала спорить с этим пустым героизмом. Очень уж не хотелось снова быть в их глазах властной стервой.

Мы обыскали все шкафы родителей Дошика, но нашли только игрушечный диктофон канареечно-желтого цвета. Видимо, для игрушечных журналистов. Максимальное время записи этого диктофона составляло двадцать минут. После этого запись нужно было немедленно остановить, чтобы она тут же не стерлась.

Я расписала план, который, с точки зрения Леры, был скорее наполнен отчаянием, чем здравым смыслом.

Здесь возникла заминка. Мы уже разместили громоздкий ватман и собирались ставить стекло на место, как вдруг завхоз сделался подозрительным:

– Что-то давно от вас не было ничего, детки. Я уж думал, вы покончили с этой своей журналистикой.

Пытаясь заслонить собой содержание ватмана, Дошик бормотнул:

– Да так, были другие дела.

Но завхоз, обычно не интересовавшийся содержанием нашей газеты, напялил очки:

– Ну, посмотрим, что у вас такого в новом выпуске…

Слава богу, на подстраховке была громогласная Агата, которая, наблюдая за нами с другого конца коридора, заорала: «Потоп! В туалете потоп!»

Завхоз матюгнулся и побежал в направлении крика.

И тут все стало по-настоящему жутко. Завуч был мрачнее памятника, вид у него был такой, будто мы совершили серию кровавых убийств. Он не давал нам говорить, только метал в нас свои бронзовые обвинения.

– Вы понимаете, что происходит? Нет, вы хоть представляете, к каким последствиям приведет то, что вы начеркали в своей газетенке? Не знаю, кто подстрекает вас к этой клевете, где вы этому научились, но такие вещи совершенно непростительны в стенах нашего заведения…

Говоря это, он сверлил нас обоих глазами так, что у нас не получалось даже шевельнуться, не то что подлезть под его стол и остановить диктофонную запись. Гнев завуча приклеил нас к стульям. А драгоценное время шло, часы на столе показывали уже 8:26… Я оторвала взгляд от пола и сжала руку Дошика. Сейчас! Вскочила со стула, переводя внимание завуча на себя. Перебивая его, заорала:

– Вы не имеете права так разговаривать с нами! И вы не имеете права подвергать нас цензуре! Конституцией нам гарантирована полная свобода слова! Мы требуем независимой комиссии! Мы требуем!

Такая контратака имела эффект. Завуч густо покраснел и вылупился на меня. Как будто действительно поверил в какую-то там комиссию. Дошик тем временем дрожащей рукой залез под стол. Лишь бы успел, лишь бы!

Завуч быстро пришел в себя и снова взял инициативу. Он ударил по столу кулачищем так, что с него слетела звездообразная пепельница и подставка для ручек с гербом. На секунду в его глазах появилось желание взять со стола массивные настольные часы и разбить ими наши головы, но он вовремя одернул себя и сквозь зубы заверил, что никакой дискотеки с последним звонком нам не грозит, а об остальном мы еще поговорим.

Нас мгновенно сдуло из кабинета в коридор. Да, неприятно, но главное – запись сделана, и она сохранилась.

Дальше все шло по плану. «Новый Порядок» расслабился, оттого что виновные были найдены и наказаны. Речь даже не заходила о компромате – видимо, Рыжий решил, что мы получили сполна и остальное будет уже перегибом.

Я просидела дома неделю, сказавшись больной. Особенно притворяться и не приходилось: все дни вплоть до дискотеки нервы сдавали – уж больно растянутым вышло ожидание между первой и второй частями нашего плана.

Из школы звонков не раздавалось, но атмосфера в доме стояла и без того угнетающая. Я просто ходила кругами, повторяла вторую часть плана, а больше ничего толком делать и не могла. Может, зря я все это? А как же выпускные экзамены? Поступление? Блин. Я бы совсем скатилась в нервозную пропасть, если бы не поддержка друзей, навещавших меня в моей ссылке. Я знала, что, если все пойдет не по плану, они вытянут меня из любого болота.

Наступило время второй части плана. Позже мы несколько раз пытались разобраться, в каком месте все затрещало по швам, кто из нас чего не учел, кто где продолбался, но, в конце концов, это все не имело смысла. Все случилось так, как случилось.

Александров решил закатить вечеринку в стиле Древнего Рима, что, на мой взгляд, странновато, поскольку кинематографическая популярность «Гладиатора» с Расселом Кроу к тому моменту уже угасала, а до классического «Камо грядеши» пижон и его окружение вряд ли добрались. Возможно, дело было в новой девушке Александрова, Не-помню-как-ее-зовут. Наверняка она запоздало увидела по телику рекламу Pepsi, ну, вы помните, где Бритни, Бейонсе и Пинк стоят полураздетые на арене Колизея и скандируют We Will Rock You? И вот эта Не-помню-как-ее-зовут нашла предлог прийти в школу полураздетой, и теперь мы все вынуждены плясать под бессмертный хит группы Queen, или какие еще там древнеримские треки подобрал диджей Александрова.

Басы доносились за сотню шагов. За пятьдесят уже были слышны восторженные крики и подпевание. Значит, вечеринка в кондиции. Уи уилл уи уилл рак ю. Я раньше плохо знала английский и ошибочно полагала, что это переводится как «Мы вас закидаем камнями», потому что rock – это же «камень», логично? Мы обсуждали это с Вадимом Викторовичем, и он, стараясь скрыть снисхождение, поправлял:

– Ну что вы, Динара. Рок – не как камень, а как музыкальный жанр. Мы вас – как бы это вернее перевести? Раскачаем? Потрясем.

И сейчас эта песня звучала из моей школы, из моей второй, но уже по-настоящему моей школы. Звучала по-прежнему агрессивно, грозясь не то камнем по голове, не то потрясением. Мы вас, мы вас потрясем. Нет, мы вас!

Мы с Дошиком перелезли через забор. И сразу в кусты, потому что из школы как раз вышли двое вооруженных «НП»-преторианцев из личной охраны Императора. На поясах у них болтались бутафорские деревянные (но все еще небезопасные) мечи, на головах едва держались картонные шлемы с громоздкими красными щетками. Руки и ноги были закованы в хоккейную защиту, а голые торсы обтянуты кожаными ремнями. На спины были накинуты красные плащи. «НП»-преторианцы проследовали за угол и закурили.

Места в кустах оказалось критически мало. Я почувствовала нервное дыхание Дошика у себя над ухом.

– Ди.

– Тс!

– Слушай. Если у нас сегодня все получится…

– Давай без если?

– И все-таки. Если все получится, сходишь со мной на свидание? Просто свидание. Одно.

Я сделала глубокий вдох. Вечно он выбирает самые нервные моменты для своих разговоров.

– Окей. Обещаю. Но сейчас за дело.

Преторианцы докурили и вернулись в фойе. Мы прокрались через спортплощадку к черному ходу, который вел на склад буфета. Там должны были сидеть еще двое дежурных, но Агата с самого начала дискотеки втиралась к ним в доверие и спаивала их дешевым портвейном. Вечеринка уже подходила к концу, поэтому сейчас они должны были пьяно дремать в подсобке.

Дошик троекратно ударил в дверь. Оттуда раздался властный женский голос:

– Кто вы и куда вы идете?

– Идущие на смерть приветствуют тебя.

Отклик был верный, и дверь отперли. Агата предстала перед нами в крайне изобретательном костюме гладиатора. На голову был надет шлем из кастрюли и фехтовальной маски. Одну руку покрывал толстый рукав для дрессировки собак, а в другой были антикомариная сетка и трезубец садовых вил. Еще была кожаная юбка и белая простыня, так что в тусклом свете подвала она явилась нам самым что ни на есть идущим-на-смерть. Я присвистнула.

– На себя посмотрите. – Агата недовольно затащила нас внутрь.

Нас с Дошиком тоже было не узнать. На мне был банный халат грязно-синего цвета и таких размеров, что в нем поместились бы еще две меня. Сверху лицо закрывал капюшон, а снизу – дед-морозовская борода. На ногах были сандалии. Ах да, Наташа позаимствовала для меня у своих родителей крупный деревянный крест, который болтался теперь у меня на шее.

На Антоне же была огромная лохматая шуба, его лицо мы вымазали разноцветными красками, шевелюру привели в хаос, а вместо бороды приделали рыжий бабушкин парик. И даже в этом костюме чувствовалась педантичность, не дававшая спутать его с бездомным.

Дошик ответил сквозь бороду:

– Я хотел одеться Катуллом или Вергилием…

– А я уже говорила, что это не вечер любителей истории!

– И кто вы в итоге?

– Варвары. Или христиане, не важно. Главное – не спалиться. Давайте приступим.

Мы рассредоточились. Антон-варвар ушел наверх, чтобы занять наблюдательную позицию на четвертом. В любой момент в школу должна была прибыть инспекция из общественного совета, которую мы вызвали сюда, не называя наших имен. Агата-гладиатор пошла в обход через второй этаж, чтобы обезопасить мой маневр к диджейскому пульту.

Поплотнее закутавшись в халат, я вышла в коридор первого этажа.

Выборочно слепили огни диско-шара. Толпа шевелилась в темноте, неровно освещаемая электрическими факелами, приклеенными к стенам. На меня никто не обращал внимания – все взгляды были устремлены к танцевавшей в центре Наташе.

Она была гетерой, и у нее был самый роскошный и откровенный наряд на всем карнавале, смысла нет даже его описывать. На планерке мы долго спорили, проститутки ли гетеры или просто свободные женщины с артистическими наклонностями. Лера с Дошиком приводили исторические аргументы – де, в Греции одно, а в Риме – совсем другое. И поскольку карнавал древнеримский, то костюм Наташи может быть понят превратно. Но мы с Агатой настояли на том, что если женщина хочет одеваться как проститутка и утверждать, что она гетера, то это ее полное право. Всех, кто это право оспорит, мы будем бросать в ров со львами.

Я миновала фойе, в котором орудовала Лера. Она раньше всех вызвалась обеспечивать порядок прохода и вести списки вошедших. Теперь охране на входе приходилось считаться с ней, перед тем как впускать гостей внутрь. А она активно препятствовала тому, чтобы энпэшники протаскивали в школу своих подружек и проносили под их туниками бухло.

И еще на Лере был костюм оракула, по крайней мере, она на этом настаивала. Не знаю, каким Лера была бы оракулом в Риме, но здесь она наводила приличного шуму. Перед ней образовалась толпа из совершенно левых патрициев и патрицианок, переминающихся с ноги на ногу: ну чё там, пускают? Двое статных преторианцев их уже давно бы пустили, однако миниатюрная Лера, стоя между ними, визжала:

– Они не пройдут! – и тыкала в утвержденный директрисой указ о присутствии, точнее об отсутствии в школе лиц посторонних. И от этого визга преторианцы в фойе отступали на шаг назад. Но все-таки посторонние просачивались. Я шла дальше по коридору и встречала у себя на пути явно не принадлежащих к школе Спартаков, Венер, Нептунов, Астериксов и Обеликсов, Клеопатр и прочих персонажей, сбежавших из Древнего Рима в современную поп-культуру. Моей целью был диджейский пульт, к которому следовало подключить игрушечный диктофон.

Краем глаза я увидела нагромождение стульев и парт за диджейским пультом в дальнем конце коридора. Нагромождение почти достигало потолка. Верх его был накрыт пурпурным пледом, а основание усеяно искусственными цветами. Императорский трон пустовал. Диджея тоже не было за пультом. Идеальный момент.

Мне пришла СМС от Дошика: «ЧИСТО». Это значило, что комиссия пока не на подходе, значит, время все еще есть. Уткнувшись в телефон, я не заметила, как наступила кому-то на ногу.

Подняв глаза, я обнаружила перед собой мальчика со злыми глазами.

На нем не было никакого особенного костюма, он был одет так же, как было принято раньше в школе, – белый верх, черный низ. Теперь это выглядело скорее официозно и костюмированно, ведь если все вокруг одеты как клоуны, а ты один в белой рубашке, встает вопрос: кто из вас клоун?

Я вскинула руку в ироничном приветственном жесте:

– АВЕ, ЦЕЗАРЬ!

Он подошел ко мне и что-то хотел сказать мне на ухо, но я оттолкнула его. Он едва не упал, но тут же быстро приблизился, схватил меня за капюшон, а другой рукой сорвал с меня бороду. Затем посмотрел на меня со смесью злобы и грусти, а потом кивнул мне за спину:

– СМОТРИ, КОГО Я ПРИВЕЛ.

Я придумала еще пару острот, но любопытство побудило меня сначала развернуться. Шутки мигом исчезли. Передо мной стоял Вадим Викторович.

– ЗДРАВСТВУЙТЕ, ДИНАРА.

Заиграл медленный танец, и все вокруг тоже замедлилось. Я видела, как наиболее наглые парни медленно ловят за руки девушек и медленно начинают с ними кружиться. Я видела, как наиболее робкие или опоздавшие уныло и медленно отходят в сторонку.

Я увидела, как трое преторианцев во главе с Амиром медленно выталкивают Леру из гардероба, а та медленно упирается и что-то кричит. Я увидела, как Наташа медленно сходится с Александровым и танцует. Агаты в другом конце не было видно – Агаты, блин, не было видно…

На Вадима Викторовича я старалась не смотреть.

– ВЫ МЕНЯ НЕ УЗНАЁТЕ?

Я замотала головой – мне не хотелось открывать рот. На секунду забыла, как правильно отвечать на такое – «да, узнаю» или «нет, узнаю»?

Он взял меня за руку – прикосновение прошло током по всему телу. Я смотрела в сторону, чтобы не выдавать эмоций. В центре танцпола появился маленький разносчик газет (теперь он был в образе Купидона) – растрепанный от волнения и бега, крылья съехали с лопаток на бедра. Купидон закричал, перекрикивая медляк:

– МАХЫЧ! НА ЧЕТВЕРТОМ МАХЫЧ! ДОШИК ПРОТИВ ПУЛИ!

Часть унылых парней, стоявших у стенки, нашли повод покинуть место позора и ринулись на четвертый.

Диверсия. Диверсия на всех фронтах. Я почувствовала дыхание Вадима Викторовича у себя над ухом:

– ПОЙДЕМТЕ ОТСЮДА, ЗДЕСЬ ШУМНО.

На веревчатых ногах я поплелась за ним через фойе в гардероб. Меня толкали в плечи стремившиеся на танцпол и на махыч. Никто не обращал внимания на наши несоответствующие друг другу силуэты: комок тряпья в капюшоне с бородой и опрятный мужчина в джинсах – так это выглядело со стороны. В темноте и относительной тишине гардероба я немного очнулась. И сразу пошла в атаку:

– Что вы здесь делаете? Кто вас сюда пустил?

– Послушайте, я… Я не знал, что вы здесь будете. Это какое-то совпадение. Меня сюда пригласили.

– Как это?

– В качестве диджея.

– Что?!

Я наконец перестала оглядываться по сторонам и увидела лицо Вадима Викторовича. Явно наметились мешки под глазами. В бороде просвечивал седой волосок. Прошел всего год. Неужели это правда, что, чем ты взрослее становишься, тем быстрее стареешь?

– Да, вот так. Понимаете, в той нашей с вами школе у меня все-таки не срослось. Были конфликты с учителями, директором, даже не из-за того инцидента, а в целом. В общем, я решил уйти. Подумал, быстро найду что-нибудь еще. Но пока ничего не подвернулось. Недавно решил вспомнить увлечения юности.

Он улыбнулся неловко, натянуто.

Мы стояли в темном гардеробе и молчали. Вадим Викторович продолжил:

– На меня вышли какие-то ребята, предложили гонорар. В любом случае я очень рад вас здесь видеть. Вижу, у вас тут другая жизнь, очень интересно, как вы тут освоились. И костюм у вас… Вы, наверное, апостол Петр, я угадал? Я… Простите, что я не звонил и молчал на совете, все как-то неожиданно вышло, я, наверное, испугался последствий, да, наверное, я повел себя как трус. Точно, повел себя как трус. Но вы же понимаете, с моей позиции вступиться за вас тогда было бы двусмысленно…

Я вдруг ощутила в себе новую силу, где-то в груди, даже выпрямилась. Стало свободней дышать.

– Всё окей.

– Правда?

– Ага. Я это пережила. Вы правы, у меня теперь другая жизнь. Я вас ни в чем не виню.

– Я… Спасибо. Прямо камень с души.

– Еще одна вещь. Если вы действительно рады меня видеть или, не знаю, чувствуете какую-то ответственность, хотите посодействовать мне, у меня к вам просьба.

– Да-да, что угодно!

– Выключите сейчас свою музыку и поставьте запись с этого диктофона. Я сейчас не могу все объяснить, но это важно, для всех нас очень важно. Подставьте микрофон и включите. Там всего одна запись, короткая. Пожалуйста. И без вопросов.

Вадим Викторович долго смотрел на игрушечный диктофон, который я протягивала ему. Неужели и сейчас думал о последствиях?

– Динара, а это…

– Берите! Пожалуйста, просто сделайте, без лишних сомнений и терзаний. Доверьтесь мне. Вы сможете.

Преодолев что-то внутри, он кивнул и взял диктофон.

– Спасибо, Вадим Викторович.

И мы разошлись. Я была уже готова приступить к поискам своего отряда и спасению Дошика, как вдруг увидела в фойе еще одного человека, которого здесь и сейчас не должно было быть.

Вполне жизнерадостно директриса разглядывала патрициев и гладиаторов, вся прям-таки сияла, предвкушая, видимо, вливание в ряды молодежи. На лице у нее было написано: «Что, уже списали меня со счетов? Думали, старая бабка совсем не умеет веселиться? Сейчас я вам покажу!» Как не вовремя…

С лестничной клетки на меня вылетел и чуть не сбил с ног Дошик.

Тут же к нам подбежала запыхавшаяся Наташа на каблуках. Выглядела она по-прежнему обворожительно, но изможденно.

– Я все узнала через Александрова, фу-ух. Ну и сволочи! Пришлось его основательно растанцевать. У них все схвачено, у него и энпэшников сговор. Сегодня, уже сейчас, должна произойти передача президентских полномочий, фу-ух, от него к кому-бы-вы-думали? Официальная коронация! Надо их остановить. Где Агата с Лерой? Что у тебя с губой?

Теперь мы обратили внимание на то, что верхняя губа Дошика кровоточит. Варвар выглядел победоноснее всех Аполлонов и Цезарей.

– Я патрулировал коридоры, как вдруг на меня налетел этот малолетний зверюга, Миша, чтоб его, Пуля. А с ним еще двое энпэшников… Видимо, подстерегали меня.

– И что дальше?

– Кулак нам – совесть, а закон нам – меч, как говорил Шекспир…

Я закатила глаза, но не смогла сдержать улыбки. Позер!

И тут – тишина. Как будто включили в комнате яркий свет среди ночи. В воздухе недовольные «э-эй». Голос Вадима Викторовича в микрофон:

– Народ, прошу прощения, сейчас маленькое объявление по просьбам учащихся. Мне сказали, что это очень важно. Включаю!

И он включил. Он включил вполне узнаваемый разговор завуча с Рыжим, очень отчетливый и однозначный. Толпа стояла, оглядываясь в поисках объяснений. И слушала…

К пульту ринулись одновременно два человека, которым и принадлежали голоса на записи. И запись тут же сменилась на популярный трек.

Но все уже было ясно. Я стала искать глазами директрису. Подумала запоздало: не ударит ли по ней это слишком сильно? Может, не стоило действовать в лоб? Следовало все отменить? Как она теперь будет смотреть в глаза коллегам?

Недоумение сменилось суетой и толкотней, дребезжащей пожарной тревогой. Гарь ударила в ноздри, я почти ничего не замечала вокруг, различала только слова охранника Матвеича, дирижировавшего массами: экстренная эвакуация. Мы бежали в потоке через фойе, я наступила на полу собственного халата и упала ничком. Меня чуть было не затоптали, но Дошик подхватил меня под руки и вынес во двор.

Уже там мы встретились с Агатой и Лерой. У Агаты были краснющие глаза, будто она рыдала.

– Идиот Геша принес в школу перцовый баллончик. Лера пыталась его не пустить, он заломил ей руку, я вмешалась – и пфф…

– Агата спасла меня! – Лера, кажется, впервые в жизни говорила совсем без иронии.

– В фойе было полное месиво. Пока я пыталась собрать свои глаза с пола, Лера дралась как тигр.

– А почему, кстати, горит школа? – вдруг спросил Дошик.

На этот вопрос не смог ответить никто. Мы держались друг за друга, обратив наконец-то внимание на здание в огне. И стояли так в полной тревоге – за школу, за последствия наших подковерных интриг, за директрису и за наше будущее.

В начальной школе в моем классе был мальчик, который всем говорил, что станет президентом России. У него был приятель, уверенный в том, что займет пост его заместителя. Первого мальчика звали Дима Зыбкин, а второго Артем Не-помню-фамилии. Судя по тому, что я слышала, Дима работает старшим менеджером в «Евросети», зато Артем Не-помню-фамилии стал директором строительной фирмы. Выходит, оба врали? Или их время еще не пришло?

Я слышала, что во многих школах на последнем звонке каждый выпускник выходил к микрофону и говорил, кем он станет. Клятва в верности своим мечтам. Воображаю, что ни один выпускной класс не хочет быть среднестатистическим, обыкновенным. Наверное, приятно быть тем самым выпуском – состоящим из великих ученых, президентов, известных рэперов и архитекторов с мировым именем. Даже если сам ты не стал – то можно показать на досуге друзьям заголовок: глядите-ка, я с ним учился.

Перебирая сейчас в соцсетях фамилии всех своих бывших одноклассников из обеих школ, я осознаю: никто из них, включая меня, до сих пор никем великим не стал. В заголовках нет их имен, даже в криминальном контексте. Все эти люди, что называется, ноунеймы.

Может, оно и не нужно. Может, хорошо быть среднестатистическим человеком, без нездоровых амбиций?

Один раз я ходила на встречу выпускников, спустя девять лет после древнеримского карнавала. В голове крутился вопрос – интересно, сколько из моих одноклассников остались стоять на своем, придерживались данной себе и родителям клятвы. Даже мои прогнозы оказались завышенными: только один. Только один человек продолжал гнуть свою линию – им был Сальный Валера, который таки стал стендап-комиком.

На той же встрече мне рассказали, что Император работает обычным риелтором. Я только чуть-чуть улыбнулась. Срок давности вышел, злорадство иссякло. Ну живет себе человек, может, и счастлив, кто его знает?

Я вспомнила всю эту историю, закончившуюся поджогом. Тогда все казалось таким суперважным, вокруг нас крутилась планета, мы были историческими фигурами, а теперь все просто, обычно и по-человечески. Встреча выпускников подходила к концу. Я спросила:

– Слушайте, а что с Иннокентием?

– С которым вы алгебру перед экзаменом мучили? Да ладно, ты что, не в курсе?

– Не-а.

– Блин, Ди! Это же он поджег школу. А через год в общаге универа поджог устроил. Его взяли. Он и в том, и в другом признался. Да, чокнутый оказался. А выглядел вполне прилично так.

– Вполне прилично так… – повторила я и совсем скоро забыла об этом.

Что до моей команды, то мы с Наташей продолжили быть лучшими подругами и остаемся ими по сей день. Она поступила на дизайнера интерьеров, ушла с третьего курса и открыла свой бизнес: кофейню, в которой делают расклады Таро.

Агата бросила вредные привычки и взялась по-серьезному за спорт, однако после серии неудачных выступлений поняла, что батарейка садится. Теперь Дикая работает в частной школе детским арт-терапевтом. Как она говорит – та же должность трудовика, только с хорошей зарплатой. Мы иногда болтаем по телефону, и я все время обещаю ей, что если у меня будут дети, то первым делом отправлю их к ней.

Наташа и Агата изредка общаются с Лерой, они говорят, что та получила степень доктора математических наук и вышла замуж за известного физика. Мы с ней сильно поссорились почти сразу после школы, и я поняла, что это, наверное, не мой человек.

А с Дошиком мы поступили на один факультет журналистики, стали встречаться, пережили несколько сложных этапов как пара, жили вместе, даже готовились к свадьбе, но – не сложилось.

Раз в две недели я захожу в ту кофейню, где он работает над своими статьями, сажусь напротив и тоже работаю. Мне кажется, что так – по отдельности – мы немного счастливее, чем когда мы пытались быть вместе.

Каждый раз, когда я оказываюсь в районе старой школы, я не захожу в школу, а иду домой к директрисе – она давно на пенсии и занимается внуками. Мы сидим с ней на маленькой кухне и пьем мятный чай, вспоминаем, как оно было, и много смеемся. Эта женщина с фиолетовыми волосами кажется мне куда лучше, добрее и внимательней в жизни, чем в кабинете.

Не то чтобы это было важно, но я занимаюсь тем, что пишу сценарии для сериалов и фильмов. Я долго раскладывала перед собой пасьянсы карьеры, пытала себя работой в новостях и расследованиях, вычитывала книги бездарных писателей, переводила латинские ингредиенты лекарств, пыталась уйти в политический активизм. Не без помощи психотерапевта (да, в какой-то момент мне пришлось посмотреть в глаза всем неврозам) я поняла, что моей страстью всегда было выдумывание новых систем и форм конфронтации, манипуляция людьми или карандашами, драматизация всего окружающего. Чтобы не портить жизнь себе и другим, я решила применить свою страсть там, где все допустимо.

Нет, я не говорю, что у меня все прекрасно, я не пытаюсь сказать «делайте так, и все будет в шоколаде». У меня куча проблем – других, сложных, кажущихся мне теперь настоящими по сравнению с теми. Мы с терапевтом часто спорим, определяют ли меня мое прошлое, мой род деятельности и моя страсть. Ведь если не это, то что? Постепенно я прихожу к выводу, что лет в сорок мне может приспичить играть на барабанах, лепить горшки или выращивать авокадо на ферме – и это, по ходу, тоже будет Динара.

Сколько всего происходило и сколько еще со мной произойдет. Сколько раз я перевернусь, как глупая сотка, упав на стол противоположной стороной. Помню казенную формулировку из учебника обществознания, которую нас заставляли зубрить: «С развитием общественных отношений изменяется и сам человек: его образ жизни, взгляды, идеалы, нравственный облик, поведение».

Как по мне, ужасные новости: мне бы страшно хотелось еще при жизни стать окончательной, быть той же самой, какой я была в одиннадцатом классе, может, немного умнее. Но нет, я уже постепенно не та.

И это, конечно, тревожит, злит, давит – что в любой момент я могу снова себе изменить. Хорошо, что в моей жизни есть люди. Прекрасно, что они на меня не похожи.