Жизнь богатых и знаменитых интересует людей с незапамятных времен. Золушка, которая до смерти хочет попасть на бал в королевский дворец, — отражение желаний многих поколений подданных, мечтавших хоть одним глазком взглянуть на шикарную, волшебную жизнь внутри дворца. Как одевается король? Что подают ему на обед? Кто из придворных дам мил его сердцу?

С распространением массового книгопечатания, а тем более массовой прессы, слухи и сплетни о жизни высшего общества стали достоянием миллионов людей. Интерес к ним не ослабевает по сегодняшний день. Достаточно посмотреть, с каким вниманием широкие народные массы во всех частях света следят за ссорой Меган Маркл и британского королевского семейства.

Возможно, именно по этой причине наука достаточно долго не занималась историей придворной жизни. Казалось, что эта сфера принадлежит издателям бульварных романов и авторам светской хроники, а не серьезным исследователям. Ситуация стала меняться на рубеже XIX и ХХ веков. История культуры и повседневности стала играть все большую роль, и придворная жизнь оказалась в фокусе внимания исследователей прошлого.

Одним из них был немецкий историк Макс фон Бён (1860–1932). Воспитанник кадетского училища, он затем решил отказаться от военной карьеры и занялся дальнейшим самообразованием. В отличие от многих других историков-любителей, Бён смог добиться признания как немецкой читающей публики, так и — пусть далеко не сразу — академических исследователей. Его восьмитомный труд «Мода», посвященный истории костюма, сегодня считается классическим. Бён опубликовал и множество других работ, посвященных в первую очередь различным аспектам истории культуры, искусства и быта Нового времени.

Среди этих работ есть и двухтомная история Германии XVIII века. В этом труде автор отошел от общепринятого классического описания «войн и королей». Свое основное внимание он уделил политическим структурам, экономике, социальным группам — и, конечно же, немецкой культуре того времени. Значительную часть первого тома занимает описание основных германских дворов того времени: императорского, прусского, саксонского, баварского... Эти главы из труда Бёна и вошли в состав настоящей книги.

Стремясь сделать свой труд интересным не только профессионалу, но и массовому читателю, Бён рассказывает о придворной жизни ярким, живым языком. Он рисует яркие портреты монархов того времени, передает слухи и сплетни, описывает блистательные церемонии, то и дело предоставляя слово очевидцам. Поэтому читать его книгу легко и увлекательно. Лишь в некоторых случаях потребовалось снабдить текст примечаниями, рассчитанными на современного читателя.

Николай Власов,

январь 2021

Прежде чем вступить в свои права, избранный курфюрстами император должен был пройти через определенные символические церемонии — иначе говоря, его следовало короновать. Как изящно высказался по этому поводу Гёте, «практически похороненная пергаментами, бумагами и книгами немецкая Империя должна была вновь ожить на мгновение». Коронация проходила во Франкфурте-на-Майне; в XVIII веке это случалось шесть раз. Весь церемониал миропомазания был глубоко средневековым и в изменившихся условиях представлял собой весьма примечательное зрелище. Тот же Гёте принимал участие в коронации Иосифа II и, хотя даже полвека спустя видел эти события в розовом свете, все же вынужден был признавать: «Кое-что выглядело древним, кое-что, напротив, наполовину или совершенно новым, и в итоге все оказывалось пестрым, не слишком впечатляющим и зачастую безвкусным».

Церемонии, претендовавшие на глубокую символичность, представали комичными в глазах людей другого, скептического века. С каждым годом этот диссонанс только возрастал. Риттер фон Ланг[1], присутствовавший в 1790 году на коронации Леопольда II, писал: «Лоскутное одеяло этой церемонии в точности отражало оцепеневшую и впавшую в детство душу самой Империи. Императорское облачение выглядело так, словно его купили на блошином рынке, императорская корона — будто ее выковал самый неуклюжий кузнец, украсив галькой и осколками стекла. Император постоянно вставал и садился, одевался и раздевался, его чем-то мазали и снова стирали, он падал ниц перед епископами — все эти церемонии напоминали ритуал, выполняемый нищенствующим монахом».

Старшему поколению происходящее казалось не столь жалким, как насмешливым детям Просвещения. Даже язвительный Пёльниц[2] относился к коронации весьма серьезно и с достоинством описывал, как Карл VI в 1711 году прибыл во Франкфурт в траурном одеянии в знак скорби по своему почившему брату и как на выходе из церкви меч Карла Великого, который держал новый император, случайно выпал из ножен, что было воспринято всеми присутствовавшими как чрезвычайно дурной знак.

Карл VI был последним представителем династии Габсбургов, коронованным во Франкфурте[3]; его преемником впервые за много веков стал Карл VII из династии Виттельсбахов. Коронация Карла VII считалась самой роскошной из всех состоявшихся в этом столетии. Юлиус Мозер писал: «Пышность избрания и коронации не знала себе равных. Сначала прибыл испанский посол граф Монтихо с такой роскошью, какой доселе никто не видел. Французский посланник постарался превзойти его. Прибытие архиепископа Майнцского также выглядело великолепно, но архиепископ Кёльнский, брат нового императора, превзошел их всех. Лакей архиепископа Трирского носил на своем платье 300 локтей серебряного шитья. Только бранденбургское посольство не стремилось блеснуть».

Однако в ходе самой коронации, по словам очевидца, «все были тихими и печальными». По всей видимости, это отражало настроение главного действующего лица. Баварский курфюрст был вынужден буквально бежать из своей столицы, и пока его короновали во Франкфурте, австрийцы оккупировали всю Баварию. Новый император вступил во Франкфурт с кортежем из 76 экипажей, с 464 всадниками и 800 пеших слуг. Но он совершенно не представлял себе, где теперь жить и как добывать себе средства к существованию. Кроме того, Карла VII мучили подагра и камни во внутренних органах — он едва мог ходить и нередко терял сознание. Свои чувства он доверил дневнику. 12 февраля, в день коронации, он писал: «Наступившее утро я встретил в постели. Телесные и душевные страдания жутко терзали меня. Друзья заклинали меня не откладывать церемонию, поскольку мои враги могут воспользоваться задержкой. Мне пришлось преодолеть телесную немощь и душевное возбуждение. Все согласны в том, что ни одна коронация не была более величественной и блистательной. Роскошь и расточительность, проявленные во всем, неописуемы. Я мог бы внушать себе, что нахожусь на вершине земного величия, но невольно думал о всемогущей руке Господа, который позволил мне вознестись столь высоко и в то же время напоминает о том, что мы лишь его творения».

Положение нового императора действительно было жалким, удовлетворение самых элементарных его потребностей зависело от щедрости союзников. Французский маршал Беллиль вынужден был на протяжении длительного времени содержать императора за свой личный счет. В итоге франкфуртские пекари и мясники отказались отпускать Карлу VII товары в кредит. Герцог Нуайи хвалится в своих мемуарах, что он один поддерживал императора финансово — в противном случае монарху пришлось бы умереть с голоду. Недоброжелатели Карла VII, естественно, знали о происходящем, и император вдобавок ко всему был вынужден сносить насмешку. Однажды ему прислали злобный пасквиль, и возмущенный монарх пообещал награду в тысячу дукатов за поимку автора; на следующий день он получил письмо с просьбой назвать место, где будет выдана обещанная сумма — автор готов лично явиться за своей наградой.

Судя по всему, и в своих покоях император не был особенно счастлив. Его супруга показывала графине Сольмс-Рёдельхайм целые пряди волос, которые Карл VII собственными руками вырвал у нее, и просила о заступничестве местные церковные власти. Баварский курфюрст, правда, недолго носил императорскую корону. «Несчастья не покинут меня прежде, чем я сам покину этот мир», — сказал он однажды. Так оно и случилось[4].

Избрание и коронация его преемника — Франца I из Лотарингской династии — были не столь блестящими, но куда более многообещающими. Его молодая и красивая супруга[5] не упустила случая последовать за своим мужем во Франкфурт, дорожные расходы были оплачены английскими субсидиями, и появление прекрасной энергичной дамы внесло свежую струю в замшелую церемонию. Как пишет Мозер[6], «коронация вызвала всплеск бурной и безотчетной радости. Мужчины подбрасывали в воздух шляпы и парики, женщины — чепцы и платки; многие потом не смогли их найти».

В 1764 году Иосиф II был избран и коронован римским королем под присмотром своего отца, что придавало церемонии особую торжественность. Князь Хевенхюллер[7] записал в своем дневнике: «Это было весьма волнующим: видеть императора, полного сил, с приятной и величественной наружностью, и римского короля, который выглядит необычайно хорошо; невозможно описать общее ликование народа при их появлении». Коронация также оказалась весьма пышной: по словам Гёте, люди под конец обращали внимание только на наряды, полностью расшитые золотом, поскольку все остальное уже казалось обыденным. И вновь общий интерес вызывал бранденбургский представитель — барон фон Плото, который одевался проще всех. Гёте писал: «Этот человек отличался скромностью в одежде, экипажах и ливреях своих слуг; со времен Семилетней войны его считали героем дипломатии. Все глаза были направлены на него, и, казалось, еще немного — и ему начнут аплодировать. Так велико было расположение толпы к его королю».

В дальнейшем столь волнующие сцены уже не повторялись. Коронации Леопольда II и Франца II вызвали куда менее восторженные отклики — то ли потому, что толпа стала более грубой, то ли потому, что приличная публика оказалась в меньшинстве. Риттер фон Ланг рассказывает нам, что императора едва не уронили, выхватив у него из-под ног красную материю, по которой он шел; на Оттокара Рейхарда[8] церемонии произвели «отталкивающее впечатление» из-за непочтительного и низменного поведения зрителей.

Еще до вступления на трон эрцгерцоги практически не соприкасались с простыми смертными; после коронации они и вовсе были отделены от остального мира. Когда Иосиф I принимал присягу нижнеавстрийских сословий, они приветствовали его словами: «Свет небесного князя завораживает своим величайшим, невиданным сиянием. Земля слишком мала для его трудов; верные и почтительные сословия полагают, что возможность припасть к ногам Вашего Величества возносит их на вершину счастья. Солнце живительного благоденствия сияет перед нашими глазами».

Традиционная политическая вражда между Габсбургами и Бурбонами оказывала большое влияние на стиль императорского двора. Здесь долго не приживались французские манеры; только вступление на престол Франца I прервало эту традицию. Последние Габсбурги — Иосиф I и Карл VI — ненавидели французов и ревниво придерживались испанского этикета. В рамках последнего император становился полубогом, но одновременно оказывался окруженным незримой стеной, за которой жил как узник. Барон Пёльниц писал: «Венский двор является благороднейшим из всех, однако церемонии и этикет здесь давят на человека как нигде более. Императору они давно наскучили, но он твердо держится за них». Монарху прислуживали на коленях. Члены семьи приветствовали его «испанским реверансом», то есть также падали на колени; сам же он в ответ довольствовался «французским реверансом», то есть кивком головы.

Даже курфюрсты были вынуждены следовать этому этикету; когда Август Сильный прибыл в Вену, ему пришлось, преклонив колено, подавать Леопольду I за столом воду для умывания и полотенце. При первой встрече саксонский курфюрст должен был пройти навстречу императору тридцать шагов, в то время как тот сделал всего десять. Никто не имел права сидеть за столом вместе с императором; чтобы оказать честь приезжим князьям, их отправляли за стол императрицы — то есть император отправлялся вместе с ними в покои своей супруги, где он был в определенном смысле ее гостем. Во время официальных выездов императрица сидела в экипаже позади императора. На приемах императорская чета стояла под балдахином, и к ним можно было приблизиться, лишь троекратно преклонив колени; перед троном следовало вновь преклонить колено и поцеловать супругам руки, после чего удалиться в обратном порядке, пятясь и преклоняя колени. Было нелегко вообще попасть ко двору; при Иосифе I даже посланники, если они не являлись обладателями графского титула, не могли входить в приемную, а посланники вольных городов — даже в самую дальнюю переднюю.

Четырежды в год император участвовал в публичной трапезе — по поводу трех крупнейших церковных праздников и в день святого Андрея. На этих трапезах был задействован весь придворный штат и сервировалось 48 блюд. Каждая тарелка, предназначенная для императора, 24 раза передавалась из рук в руки.

Аудиенции во время утреннего туалета короля, занимавшие центральное место в придворной жизни Версаля, не играли в Вене никакой роли; здесь присутствовали только те, кто действительно участвовал в церемонии облачения.

Требование «испанского реверанса» вызывало сильное неприятие у немецких князей и постоянно затрудняло общение императора с ними. В 1764 году даже бранденбургский посланник отказался приветствовать императора Франца на коленях. Поклоны, шаги навстречу, провожание после визита и другие подобные детали этикета считались весьма важными и доставляли немало головной боли задействованным лицам. Именно они составляют львиную долю содержимого дневника князя Хевенхюллера, который был верховным гофмейстером императрицы Марии Терезии.

Венский двор был верен своим особым костюмам. Еще при Карле VI никто не посмел бы войти во дворец в одежде французского покроя и белых шелковых чулках. Всем предписывалось носить так называемое «испанское пальто» из черного шелка или черной шерсти. Лишь во время пребывания в увеселительных дворцах Лаксенбург или Фаворит делались послабления: здесь разрешалось носить модную одежду и даже надевать парики с черными мешочками, запрещенные в Хофбурге[9]. Леопольд I перенял большой парикаллонж, однако лишь для себя одного; придворным носить подобное не разрешалось. Испанское траурное облачение выглядело особенно примечательно. Мозер, видевший в нем Карла VI, писал: «Император надел длинный коричневый парик без пудры, с его шляпы до щек свисала бахрома, тело его облачено в некое подобие женской юбки, спускавшейся до башмаков; все это вместе создавало весьма своеобразную фигуру».

Штат императорского двора включал в себя более двух тысяч человек. Они служили в шести высших придворных ведомствах: обер-гофмейстерском, обер-камергерском, обер-гофмаршальском, обер-конюшенном, охотничьем и сокольничем. Поскольку свой двор имелся у императрицы, эрцгерцогов и эрцгерцогинь, а также вдовствующих императриц, общее число придворных могло достигать 25 тысяч человек. К примеру, императору прислуживали 15 отроков из благородных семейств; при них состояли пять профессоров, два учителя танцев, учитель фехтования, восемь слуг, четыре повара, гофмейстер и прецептор[10]. При императорских конюшнях служило 400 человек, в эпоху Марии Терезии число лошадей достигало 2200. В 1732 году при венском дворе насчитывалось 226 камергеров, в год смерти Марии Терезии их число достигло полутора тысяч.

Придворным платили не слишком много. Напротив, им приходилось покупать свои должности за весьма внушительные суммы. Так, в 1711 году князь Шварценберг заплатил сто тысяч флоринов за должность обер-штальмейстера (верховного конюшего), которая приносила только четыре тысячи в год и право жить в Хофбурге. Звание камергера обходилось в 200 дукатов, но его владелец мог достаточно быстро возместить себе эту сумму. Когда Иосиф I был объявлен совершеннолетним, его воспитатель князь Зальм получил подарок в 100 тысяч флоринов, а после смерти императора его наследство было разделено между придворными. Как писал князь Хевенхюллер, «верховному гофмейстеру за серебро и все то, на что он может претендовать из наследства императора, дают 100 тысяч флоринов; верховный камергер получает все платья императора и все его серебро, а верховному конюшему принадлежат все экипажи и лошади в стойле».

Подобный двор поглощал чудовищные суммы. Мария Терезия едва укладывалась в шесть миллионов флоринов в год. Придворная кухня закупала одной только петрушки на четыре тысячи. Вдовствующей императрице Амалии на снотворное выделяли двенадцать кувшинов венгерского вина в день, каждой придворной даме — шесть кувшинов. Когда в 1748 году императорская чета с маленькой свитой на десять дней отправились в Моравию, эта увеселительная поездка обошлась в двести тысяч флоринов.

Однако толпы людей и горы золота отнюдь не делали пребывание при венском дворе более захватывающим. Кюхельбекер[11] писал в 1730 году из Вены: «Двор здесь ведет весьма размеренную жизнь: можно за год предсказать, какая церемония пройдет в определенный день». Чтобы читатель не слишком заблуждался насчет развлекательного характера этих церемоний, автор тут же прибавляет: «Двор весьма серьезен, об увеселениях слышно редко». Придворные церемонии бывали трех видов: обычные галадни, праздники Золотого руна и всевозможные молебны и процессии. В первую категорию попадали дни рождения и именины членов императорской семьи, где «каждый должен был появляться в пышных и великолепных одеждах и экипаже». «Повсюду золото и драгоценные камни, — писал Пёльниц. — В Карлов день императрица украшена таким количеством драгоценностей, что едва может вынести их на себе». В праздниках Золотого руна участвовали лишь рыцари соответствующего ордена; их справляли либо в придворной церкви, либо у босоногих монахов[12].

Молебны составляли львиную долю придворных развлечений. Набожность Габсбургов являлась притчей во языцех. Известно, что Леопольд I каждый день присутствовал на двух мессах и даже составленные генералами планы кампаний одобрял только после того, как советовался со своими духовниками. Эту набожность он передал по наследству сыновьям и внучкам. Герцог Ришелье в бытность свою французским посланником в Вене возмущенно писал в 1726 году кардиналу Полиньяку, что в пасхальные дни был вынужден выстоять в церкви сотни часов — «такое под силу только капуцину!». С изумлением, смешанным с некоторой пренебрежительностью, И. Х. Эдельман[13] примерно в это же время наблюдал за праздником Тела Христова в Вене. «Император, — писал он, — шел босиком и становился на колени в обычных местах, где есть алтари и установлена деревянная кафедра с доской для коленопреклонений. И он опускался не на положенную специально для него подушечку, а откладывал ее в сторону и под звуки величественной музыки передавал сопровождавшим его придворным музыкантам часть своих четок, свисавших у него до пят. Зерна же этих четок были размером с голову маленького ребенка. Любой, кто наблюдал столь великого монарха в таком виде, принужден был немало удивляться».

Дочь Карла VI была не менее набожной, нежели ее отец. Если внимательно прочесть дневники князя Хевенхюллера, создается впечатление, что двор Марии Терезии постоянно странствовал от монастыря к монастырю, от церкви к церкви, посещая могилы и фигуры святых, участвуя в мессах и вечернях, бдениях и сорокачасовых молениях. Если ей в дороге встречались Святые Дары, она немедленно выходила из экипажа, следовала за священником в церковь и лишь после полученного благословения продолжала свой путь. Только Иосиф II порвал с этой традицией: только вступив на престол в 1765 году, он сразу же сократил число религиозных церемоний вдвое.

Из двух последних Габсбургов Иосиф I и в физическом, и в интеллектуальном отношении превосходил своего брата Карла VI. Он унаследовал трон своего отца в 1705 году в возрасте 27 лет, на протяжении пятнадцати из которых он уже являлся римским королем. Иосиф I был красивым мужчиной с живым умом, необычным для представителей его династии. Венецианский посланник Руццини писал о нем как о молодом человеке среднего роста, с крепким пропорциональным телом, светлыми волосами, живыми сияющими глазами, широким носом и белоснежной кожей, румянцем на щеках. Итальянский дипломат особо подчеркивал то обстоятельство, что у Иосифа I не было знаменитой выпирающей нижней губы Габсбургов, которая так сильно уродовала его отца. О душевных качествах молодого монарха венецианец тоже отзывался весьма лестно.

Иосиф I мог говорить на семи современных языках и обладал весьма острым умом. Он недолюбливал французов и иезуитов. В 1699 году он женился на принцессе Амалии Брауншвейгской. Этот брак оказался в целом счастливым, однако супруга вынуждена была делить его любовь с другими дамами, в том числе графиней Палфи. Лизелотта[14] писала в 1705 году: «Нет никакого секрета в том, что царствующий император галантен до крайности; весь свет говорит об этом». Иосиф I принимал участие в Войне за испанское наследство и лично появился в 1702 году среди солдат, осаждавших Линдау. Впрочем, поскольку он привел с собой свиту из 400 придворных, это скорее помешало, чем помогло осадным работам. Как бы то ни было, французский генерал Мелак, командовавший обороной крепости, был достаточно вежлив для того, чтобы поприветствовать римского короля. Кроме того, француз попросил указать ему местонахождение королевской квартиры, чтобы она случайно не стала мишенью его пушек.

Иосиф I умер рано, не оправдав возлагавшихся на него надежд. Он заболел оспой весной 1711 года. Император отказался дать аудиенцию принцу Евгению, заявив, что полководец слишком нужен Австрии и нельзя подвергать его опасности заразиться. Иосиф I скончался в Вене 17 апреля. Его супруга Вильгельмина Амалия прожила еще много лет. В соответствии с испанским этикетом жизнь вдовствующей императрицы была исключительно безрадостной: она до конца своих дней не имела права снимать траур, посещать театр или появляться на балу. Единственным доступным ей светским развлечением была стрельба по мишеням. Леди Мэри Уортли Монтегю была приглашена на эту забаву. Императрица сидела на троне, установленном в конце аллеи сада, в котором проходило празднество. «Рядом с ней стояли строем юные дамы во главе с эрцгерцогинями. Все прически были украшены драгоценными камнями. На достойном удалении стояли в качестве мишеней три овальные картины, по которым они стреляли из легких ружей. Первый приз выдавала лично императрица — осыпанное бриллиантами кольцо с рубином в золотой табакерке. Вторым призом являлся маленький Купидон в бриллиантах. Следующим шел сервиз для чаепития из прекрасного фарфора». Возможно, в силу нехватки иных развлечений императрица ударилась в благочестие, к внешним формам которого она, перешедшая из иной веры, наверняка испытывала особую склонность. Поскольку внутри венских стен насчитывалось всего лишь восемнадцать монастырей, она за 700 тысяч флоринов построила у нижнего выхода из Бельведера монастырь салезианок, в который переселилась в 1722 году. В монастыре ее жизнь продолжала оставаться в рамках придворного церемониала. В 1739 году она отправилась в монастырь Мельк, где планировала встретиться с дочерью и зятем; ее свита составила 214 человек в 133 экипажах. В 1742 году она скончалась в своем монастыре и была там похоронена.

У императорской четы было две дочери. Йозефина вышла замуж в 1719 году за тогдашнего наследного принца Саксонии, который позднее стал польским королем под именем Августа III. Амалию выдали за наследного принца Карла Альберта Баварского — того самого будущего императора Карла VII, о котором уже шла речь выше. В соответствии с семейным пактом 1703 года они, будучи дочерьми Иосифа I, получили определенное преимущество в вопросе престолонаследия, однако Прагматическая санкция Карла VI лишила их в 1713 году каких-либо прав на габсбургские земли[15].

Карл VI, сменивший своего брата на австрийском престоле, был худощавым мужчиной среднего роста. Самыми запоминающимися чертами его лица являлись длинный нос и большие карие глаза с завораживающим взглядом. С младых ногтей его воспитывали с мыслью о том, что однажды он вступит на испанский трон. Возможно, поэтому в его манерах рано появилось нечто весьма серьезное и величественное, что заставляло очевидцев говорить о меланхоличности монарха. Но при более близком общении Карл становился естественным и любезным. Как рассказывает Мозер, поскольку во время аудиенций многие пугались его серьезного взгляда, он иногда предпочитал отворачиваться, пока собеседник не начинал говорить. По настоянию своих министров Карл VI во время аудиенций намеренно говорил неопределенно, и только Мозер хвалился тем, что однажды фразой на латыни смог побудить монарха к длинному и четкому ответу.

Император был достаточно образован для того, чтобы иметь научные интересы. Карл VI значительно обогатил придворную библиотеку и возвел для нее прекрасное новое здание. Он особенно любил музыку и тратил на придворный оркестр 20 тысяч флоринов в год. Дирижировал этим оркестром знаменитый Фукс, в его составе насчитывалось 36 вокалистов и 74 музыканта. Когда в 1723 году император короновался в Праге богемской короной, со всей Европы были собраны самые талантливые музыканты-виртуозы. Опера Фукса «Констанца и Фортецца» была поставлена под открытым небом, оркестр состоял из 200 человек, в представлении участвовала сотня певцов — и ни единой посредственности. Как писал Чарльз Берни, «история не знает более блистательной страсти к музыке». Поскольку Фукс серьезно страдал от подагры, император приказал нести его из Вены в Прагу в паланкине. Сам Карл VI был музыкально одаренным человеком, прекрасно играл по нотам, сочинял музыку и даже поставил собственную оперу: на представлении он лично играл в оркестре, а две его дочери танцевали. При этом все певцы, танцоры и музыканты являлись талантами первой величины, но зрителей было всего шесть: императрице и вдовствующей императрице было разрешено пригласить по два гостя.

В 1703 году эрцгерцог Карл со свитой из 164 человек в 47 экипажах, которые тянули 210 лошадей, отправился из Вены в Испанию[16]. Двигаться пришлось кружным путем через Англию. Полтора года он провел в Лиссабоне, после чего еще пять лет держался в Барселоне, которую англичане завоевали для него. Он даже смог на какое-то время обосноваться в Мадриде. Эрцгерцогу наверняка удалось бы утвердиться на испанском престоле, если бы не преждевременная смерть его брата, которая заставила союзников отказаться от поддержки Габсбургов[17]. В сентябре 1711 года Карл через Италию вернулся на родину.

Воспитание нового монарха в испанском стиле и его длительное пребывание в Испании оказали большое влияние на жизнь венского двора. Во время его долгого правления строгий этикет не был смягчен. Жизнь при венском дворе оставалась столь же размеренной, что и при мадридском в эпоху последнего Габсбурга. С октября по апрель император жил в Хофбурге, с апреля по июнь — в Лаксенбурге, с июля по октябрь — в Фаворите в пригороде Виден. Хофбург уже тогда имел «плохую репутацию»: комнаты маленькие и низкие, лестницы темные, убранство настолько скромное, что все, кто видел изнутри Версаль, поневоле удивлялись. Увеселительные дворцы также находились значительно ниже уровня, продиктованного развращенными вкусами того времени. Пёльниц писал: «Фаворит напоминает монастырь капуцинов, но Лаксенбург еще хуже».

Режим дня был упорядочен не менее строго, чем годичные циклы. Пёльниц, побывавший в Вене в 1719 году, рассказывает своему читателю о распорядке дня императора:

«Встав поутру, он приказывает одеть себя. Затем он читает несколько донесений, принимает одного из министров или присутствует на совете. Потом он отправляется к мессе, в обычные дни — в капеллу, в праздничные — в церковь. После мессы он возвращается в свои покои и проводит время до обеда в так называемом Ретиро. Обер-камергер докладывает императору, что все приготовлено, и тогда монарх вместе с императрицей в сопровождении всех ее дам отправляется к столу. Камергер или глава серебряной кладовой (обер-зильберкеммерер) подает монаршей чете воду для омовения рук, после чего они садятся в свои кресла. Мне показалось, что императорский стол накрыт без особого вкуса: посуда старая, тарелки расставлены несимметрично. У каждого из супругов свои особые блюда, в том числе очень маленькие, вмещавшие всего пять-шесть ложек супа. Как только император садится, камергер наливает питье, и супруги пьют за здоровье друг друга. После этого к ним приближаются главный гофмейстер, обер-камергер, главный конюший и капитан гвардии, чтобы принять приказания императора на вторую половину дня; то же самое делают придворные дамы и офицеры императрицы. Затем все отходят на задний план. Обед редко длится более часа. Императорская чета остается за столом, пока все не убрано, включая скатерть. Затем на стол стелют новую скатерть, глава серебряной кладовой подает императору посуду и кувшин для умывания. Полотенце монарху подает обер-камергер, императрице — одна из придворных дам. После этого каждый из супругов удаляется в свои покои.

Во второй половине дня императорская чета часто отправляется на охоту или на стрельбу по мишеням. Как только монарх возвращается из такой поездки, он дает аудиенции тем, кто попросил о такой милости через обер-камергера. Эти аудиенции проводятся без сложных церемоний. Камергер вводит посетителя; император с покрытой головой стоит возле своего стола, над ним балдахин, рядом с ним кресло. В начале и по окончании аудиенции гость должен, по обычаю, трижды преклонить колено. Аналогично проходят аудиенции у императрицы; одна из придворных дам стоит на почтительном расстоянии, так, чтобы ей не был слышен разговор, а обер-гофмейстер остается снаружи у дверей.

Эти аудиенции при венском дворе сопровождаются примечательными злоупотреблениями. На следующий же день слуги обер-камергера и главного гофмейстера требуют себе вознаграждение от получившего аудиенцию, причем существует даже фиксированный размер платы. Трабанты и швейцары также приходят поздравить с успехом и требуют чаевых.

После окончания аудиенций императрица отправляется в свои покои — в так называемую Зеркальную комнату. Здесь придворные дамы по очереди целуют ей руку, а потом все вместе садятся играть за стол без каких-либо условностей. Войти в комнату не имеет права никто, кроме императора, принцев крови, обер-камергера и главного гофмейстера.

В Вене существует и еще один обычай, отличающий ее от всех прочих европейских дворов. Не существует определенных дней для визитов; вместо этого дамы посылают к фрейлине императрицы, чтобы спросить, позволено ли им посетить высокую особу; затем они появляются в назначенный им час.

Перед ужином император приходит к императрице, и тогда игра прекращается. Императрица встает; дамы, не приглашенные на ужин, целуют ей руку и откланиваются. Ужин полностью повторяет обед, однако его сервируют в апартаментах императрицы. Стол освещают две свечи, которые очищают три или четыре раза; это делает одна из фрейлин. Перед тем как взять свечу, она низко кланяется тому из супругов, перед кем эта свеча стоит, после чего передает главе серебряной кладовой, который чистит свечу; после второго поклона свеча устанавливается на прежнее место. После окончания ужина императорской чете подается вода для умывания, обер-гофмейстерша или одна из придворных дам подает салфетку императору, а фрейлина с золотым ключом — императрице. Если в трапезе принимают участие эрцгерцогини, вода для умывания подается им в том же сосуде, что и императору, а салфетку им подает одна из фрейлин. Как только император встает из-за стола, две старшие эрцгерцогини подают ему шляпу, а императрице — веер и перчатки. В отсутствие эрцгерцогинь эту функцию выполняют одна из придворных дам и фрейлина с золотым ключом. Дамы, которые стоя наблюдали за ужином, целуют императрице руку, в то время как император идет из трапезной в Зеркальную комнату. Когда оба супруга приходят в эту комнату, их оставляют наедине».

Всякое развлечение имело свое время и свою форму. Леди Монтегю писала: «Все происходит с тяжеловесной серьезностью и строжайшим соблюдением формальностей. В комнате, где играет императрица, не может находиться ни один мужчина, кроме главного гофмейстера и императора. Последний может обращаться только к императрице и ни к какой иной даме». На маскарадах императрица могла танцевать только с императором.

Игра при дворе была не слишком азартной, поскольку играть на деньги не разрешалось. Император играл только в ломбер, зато любил бильярд. Во время карнавала главными развлечениями были «трактиры» и катания в санях. «Трактиром» называлась разновидность костюмированного бала, появившаяся в XVII веке; она давала на несколько часов большую свободу монархам, связанным в остальное время по рукам и ногам путами этикета. Императорская чета изображала хозяина и хозяйку трактира; дамы и кавалеры подходили к ним попарно в костюмах, предписанных каждой паре. Эти пары составлялись по жребию, и кавалер должен был оплатить своей даме изготовление костюма (цена часто доходила до трех тысяч флоринов).

По свидетельству Кейсслера[18], желающих участвовать в «трактире» было немного, поэтому императору приходилось принудительно назначать участников. Как писал Кюхельбекер, «все происходило весьма весело, и Его Величество в роли трактирщика показывал добрый пример своим подданным, с самого начала и до конца радостно танцуя и веселясь». За катаниями в санях император обычно только наблюдал со стороны, тем более что в большинстве случаев снег приходилось специально привозить в город. Снаряжение саней могло обойтись их владельцу в несколько тысяч гульденов, так что удовольствие оказывалось весьма дорогим. В день святого Якова во дворце Фаворит начиналась стрельба по мишеням, и по приказу императора специально изготавливались серебряные призы. Два первых призера должны были устраивать следующие стрельбы, стоимость которых обычно составляла около двух тысяч флоринов.

Главным развлечением Карла VI была охота. Именно на охоте в Богемии произошел в 1732 году несчастный случай, когда император случайно застрелил князя Шварценберга; похоже, от самого монарха это удалось сохранить в секрете. Охота, продолжавшаяся весь день, стоила три тысячи флоринов. Если приходилось уезжать на значительные расстояния и пользоваться почтовыми лошадьми, добавлялась еще тысяча.

Императрица Елизавета, урожденная принцесса Брауншвейг-Вольфенбюттельская, славилась своей красотой. Карл женился на ней в 1708 году. Невесту привезли в Барселону, и незадолго до первой встречи с женихом ее так сильно покусали москиты, что она стала совершенно непохожа на себя. Пришлось использовать сильнодействующие средства, чтобы удалить припухлости; это помогло, но былая красота уже никогда полностью не вернулась к императрице. И все же леди Монтегю в 1717 году была буквально очарована Елизаветой: «Ее лицо — самое прекрасное из всех, какие я видела. Прекрасной формы нос и лоб, прелестный рот. Когда она улыбается, ее красота и мягкость буквально завораживают. У нее очень пышные и красивые волосы пепельного цвета. А какова ее фигура! Нужно быть поэтом, чтобы отдать ей должное. Красота ее рук и плеч совершенна».

Однако императрице пришлось испытать на себе старую истину: даже величайшая красота бессильна перед напором времени. Пёльниц посетил Вену спустя несколько лет после Монтегю. По его словам, Елизавета располнела, а ее некогда прекрасное лицо уже слегка огрубело. Отношения между супругами были вполне дружественными, и этому совершенно не мешало наличие официальной фаворитки. В роли последней выступала принцесса Марианна Пиньятелли, испанка, которая вышла в 1709 году замуж за главного конюшего графа Альтхана и последовала за монархом в Вену. Карл сохранил привязанность к «испанке Альтхан» до конца жизни: их отношения были учтены в официальном этикете, монарх виделся со своей дамой сердца каждый день в определенный час.

Карл VI скончался от последствий несварения желудка в октябре 1740 года в возрасте 55 лет. Он не оставил наследника мужского пола. Его единственный сын погиб в результате глупости или злонамеренности придворных, настоявших на том, чтобы он был рано отлучен от груди. «Эрцгерцог Леопольд вынужден умереть от того, от чего не умер бы ни один крестьянский сын», — писала тогда в справедливом возмущении Лизелотта. Наследницей всех габсбургских земель стала старшая дочь императора — Мария Терезия.

Родившаяся 13 мая 1717 года Мария Терезия в 1736 году была выдана замуж за герцога Франца Лотарингского. Последнего великие державы вынудили отказаться от родного княжества[19] и променять его на великое герцогство Тосканское. Юная эрцгерцогиня унаследовала красоту своей матери. Высокого роста, стройная, грациозная, с безупречными руками и бюстом — граф Подевильс не уставал восторгаться ею в своих донесениях Фридриху II. Ее волосы были светлыми, глаза — светлосерыми, кожа лица — такой же свежей и нежной, как у ее матери. Знаменитую габсбургскую нижнюю губу она не унаследовала.

Однако сердца Мария Терезия покоряла в первую очередь благодаря своему характеру. Она была весьма любезна и полна жизни, говорила быстро и решительно. Вопреки всему придворному этикету она даже не думала отказываться от своей прирожденной веселой естественности. Уже в 1741 году после коронации в Пресбурге она во время пира просто сняла с себя тяжелую венгерскую корону и поставила рядом на стол. Природа наделила ее характером, который современники называли мужским. С упорством и выдержкой, никогда не теряя мужества, она всегда преследовала свою цель и никогда не сомневалась в правильности избранного пути. У нее был прирожденный дар общаться с людьми, очаровывать и захватывать их, внушать им веру в нее. Адам Вольф[20] писал: «Успех ее действий основывался по большей части на нравственном и духовном величии, на твердости ее характера, на ее благожелательном отношении к людям, а также на том, что она вершила правосудие в нужном месте и в нужное время».

То, что наследственные земли Габсбургов после смерти Карла VI не распались и не стали добычей протянувшихся к ним жадных рук, — исключительная заслуга молодой правительницы[21]. Мария Терезия не утратила мужества даже в ситуации, когда ей пришлось бороться с малодушием и безразличием своего собственного окружения. Жители Вены спокойно смирились с мыслью о том, что станут баварцами. В Линце сословия Передней Австрии присягнули баварскому курфюрсту, а богемцы провозгласили его своим королем. Но Мария Терезия не утратила веры в свое дело и могла внушать ее окружающим. Судьба Австрии зависела от нее, и она смогла справиться с этой ношей. Рожденная властвовать, она считала правление своим долгом, разительно отличаясь в этом отношении от большинства других коронованных особ того времени. Она читала все государственные документы с терпением, которое требовалось для того, чтобы одолеть тяжелый стиль деловых бумаг с их варварским смешением языков. Ее пометки на полях документов свидетельствуют о практичности и глубоком понимании государственных дел.

Жизнь венского двора получила с вступлением на престол Марии Терезии новый импульс. Уже в 1743 году князь Хевенхюллер писал: Мария Терезия «не отменяет свои выезды из-за непогоды, а противостоит трудностям с удивительной для женщины легкостью, превосходя в этом отношении многих мужчин». Тон при дворе задавала она сама; ее супруг находился на втором плане. Этому способствовало и примечательное правовое положение супружеской пары. На протяжении пяти лет — вплоть до 1745 года — Мария Терезия являлась королевой Венгрии и Богемии, а ее супруг — только великим герцогом Тосканы. Даже когда Франца избрали императором, в Вене он оставался лишь мужем своей жены.

К этому добавлялся, разумеется, и характер супругов. Франц I, несмотря на плохие манеры, был красивым мужчиной, и Мария Терезия вышла за него замуж по любви. Мягкий и добродушный, он по сравнению со своей женой выглядел практически бесхарактерным. Князь Хевенхюллер, проживший много лет рядом с императором и хорошо знавший его, после смерти Франца дал ему в своем дневнике примечательную характеристику. Он писал: «Все уважали и любили покойного господина за его честность, легкость в обращении и хозяйственность. Все придерживались лестного для него мнения, что без него сумятица была бы намного больше; и действительно, в первые годы правления именно ему удалось полностью удержать в руках налоговую систему. Но в то же время он был не слишком трудолюбив по своей природе, медлителен и нерешителен; не хватало ему и необходимой твердости для того, чтобы противостоять яростному темпераменту своей супруги». Император хорошо знал мир и людей, однако слишком любил комфорт для того, чтобы поставить свои знания на службу стране. Он довольствовался тем, что управлял издалека своим великим герцогством и участвовал в торговых спекуляциях. К концу жизни его личная касса составляла 159 миллионов флоринов, и его сын Иосиф употребил эти деньги на покрытие государственных долгов. В общении Франц I был вежливым, но сдержанным, почти робким с чужаками, в то время как с близкими ему людьми общался без соблюдения должной дистанции. Его воспитывали в Вене, но столь неудачно, что он не умел говорить без ошибок ни на французском, ни на немецком. Нехватку образования он, правда, восполнял естественным и веселым характером, гармонировавшим с характером его супруги. Он любил удовольствия и развлечения, и благодаря ему придворная жизнь стала несколько более свободной.

Император был поклонником прекрасных дам. Супруга ревновала его, приказывала следить за ним, их семейная жизнь не была свободна от бурь. И все же это не мешало императору заводить многочисленные романы. Его брат Франц Лотарингский, не снискавший особой славы в боях против Фридриха Великого, знакомил его с будущими пассиями. К его интимному кругу принадлежали графини Колоредо и Палфи и множество других дам, а в последние годы жизни он демонстрировал большое расположение к красивой, мягкой и веселой княгине Марии Вильгельмине Ауэршперг, урожденной графине Нейперг. Мария Терезия относилась к ней с большой ревностью. Но когда после смерти супруга императрица заметила, как все придворные старательно избегают общества княгини, оставив ее стоять в одиночестве, доброта все же взяла верх. Мария Терезия подошла к сопернице, протянула ей руку и сказала: «Княгиня, мы многое потеряли».

Карл VI предпочитал замок Фаворит, а его дочь сделала своей главной резиденцией Шёнбрунн. По ее приказу было завершено строительство дворца, начатого при Иосифе I, и она старалась находиться здесь как можно дольше. Ее свита роптала и стремилась как можно скорее вернуться в Вену. Шёнбрунн считали холодным и нездоровым местом, но именно эти качества делали дворец милым сердцу императрицы. Мария Терезия была полна энергии и могла находиться долго в замкнутом помещении, только если все окна были распахнуты настежь. Эту привычку не любили многие придворные, однако императрица делала уступку только князю Кауницу, который ненавидел открытые окна.

В Лаксенбурге двор тоже останавливался на некоторое время каждый год, потому что Франц I, большой любитель охоты, стрелял цапель в его окрестностях. Состав свиты, отправлявшейся туда вместе с императорской четой, определялся каждый раз заново. В него неизменно входили Траутсон, Хевенхюллер, Кински, Клари, Лихтенштейн и Траутмансдорф. Императрица исключала дам, особенно привлекавших внимание ее супруга. Из Лаксенбурга двор наносил визиты в близлежащие аристократические резиденции — графу Рудольфу Колоредо в Фезендорф, князю Лихтенштейну в Фельдшперг, графу Кёнигсэггу в Мария-Ланцерсдорф, княгине Траутсон в Гольдэгг, князю Батиану в Траутмансдорф, и эти визиты неизменно сопровождались шутками. Так, однажды император решил разыграть графа Сен-Жюльена: чтобы убедить его, что Мария Терезия находится среди гостей, он переодел никольсбургского священника в женскую одежду; сама императрица одолжила свое платье, и розыгрыш полностью удался. В другой раз двор из Лаксенбурга отправился в Маннерсдорф, чтобы осмотреть тамошнюю купальню. Как писал очевидец, «все участвовавшие дамы и кавалеры купались вместе», императрица лишь наблюдала за этим со стороны. В 1747 году супруги с маленькой свитой отправились в Баден, где Мария Терезия никогда не бывала ранее.

В Шёнбрунне многое из прежнего этикета была отменено. Как писал Хевенхюллер, «чтобы избежать споров, все садились вперемешку». Здесь установили новый механический стол, названный «столом союзов»; никто не прислуживал гостям, и поэтому они могли свободнее общаться друг с другом. Поскольку император имел склонность к меланхолии, он нуждался в постоянном общении с людьми и развлечениях. Однажды он пошел с несколькими спутниками пешком из Шёнбрунна в Хетцендорф и встретил по пути «процессию графа Сен-Жюльена, которого сопровождал переодетый в женское платье принц де Линь, а кухонная прислуга в белых камзолах и с поварешками наперевес играла роль охраны». В другой раз Франц I придумал для императрицы «примечательный сюрприз». Из Брюнна на аудиенцию прибыло двенадцать пар; все они были одеты очень хорошо и по последней моде, но в их облике присутствовало нечто странное и гротескное, что насторожило всех присутствующих. Потом выяснилось, что это переодетые крестьяне, которые весьма забавно пытались подражать господским манерам.

Зимой резиденцией императорской четы оставался Хофбург, не отличавшийся ни комфортом, ни блеском. По воскресеньям императрица появлялась в церкви и беседовала со всеми желающими. По вторникам и пятницам проходили приемы при дворе. По средам, субботам и воскресеньям императрицу можно было встретить у верховной гофмейстерши, однако туда имел доступ лишь узкий круг придворных.

Императрица любила танцевать и ездить верхом. Хевенхюллер писал: «С тех пор как Мария Терезия продемонстрировала страсть к верховой езде, остальные дамы стали ей подражать. Поначалу, когда на улице появлялась дама верхом на лошади, это выглядело так странно, что все уличные мальчишки бежали за ней. Но потом все привыкли, поскольку дам на лошадях стали встречать едва ли не чаще, чем мужчин». В большом манеже можно было наблюдать толпы катающихся по кругу дам — причем, как пишет наш источник, «все удивлялись, что все происходило в полном порядке и без каких-либо столкновений».

Пока императрица была молода, она танцевала при каждой возможности — не только во дворце, но и в общественным местах, которые имелись в тогдашней Вене — к примеру, в зале для игры в мяч или «Мельничной яме»[22]. Последняя была предназначена только для высшего дворянства, и чтобы попасть на бал, нужно было обладать родословной определенной длины, поэтому такие мероприятия насмешливо называли «балами предков». Во время придворных маскарадов только высшее дворянство имело право танцевать в масках, так называемое «полудворянство» не могло их носить. Императрица танцевала на этих балах в белом домино. В 1742 году она «из особой вежливости в отношении богемской нации» появилась на балу в одежде богемской крестьянки в сопровождении группы дам и господ в аналогичных костюмах. В 1753 году, чтобы остаться неузнанной, она надела черное домино и взяла с собой в качестве спутника глухонемого мальчика, который был ростом с эрцгерцога Иосифа.

В 1744 году при дворе был устроен маскарад, на котором появились 33 пары Арлекинов и Арлекинетт. Арлекинетты сидели в почти совершенно темной комнате; Арлекины тянули жребий и, заходя по очереди, должны были брать себе в спутницы первую попавшуюся. Мария Терезия досталась графу Шлику. После этого вся процессия отправилась в зал для игры в мяч, а оттуда — в «Мельничную яму».

При этом, как докладывал Подевильс в Берлин в 1747 году, императрица с удовольствием отменила бы всю галантность при дворе. «Она была столь строга, что при малейшей непочтительности требовала немедленно убрать маски и запереть их», — писал Хевенхюллер в 1748 году. Кажется весьма удивительным, что ее дети уже в весьма нежном возрасте принимали участие в придворных балах вместе со взрослыми — эрцгерцог Иосиф, к примеру, с семи лет. Наряду с этим у них были еще особые детские балы. На одном из них принцы и принцессы появились одетыми как шахматные фигуры, на другом — как музы и гении, на третьем — как цветы: эрцгерцогиня Мария Анна — как тюльпан, эрцгерцогиня Мария — как подсолнух. Граф Сен-Жюльен организовал детский праздник, на котором все появились в костюмах Пьеро и Пьеретт; самому старшему из присутствующих было не больше четырех лет от роду.

Большое место в жизни двора занимали азартные игры — именно они являлись главным развлечением. К примеру, императрица могла в санях отправиться в Шёнбрунн, играть там, а после вернуться назад. Летом выезжали на природу, ставили балдахины и палатки, после чего садились, играли и возвращались обратно. Короче говоря, жизнь без карт казалось невозможной. Играли в ломбер, ландскнехт, скопу, комету. Естественно, игра шла на деньги. Хевенхюллер жалуется на то, что при игре в фараона проиграл принцу Карлу Лотарингскому шесть тысяч дукатов. Но эта потеря считалась сравнительно небольшой; уже упомянутая выше княгиня Ауэршперг проиграла все свое приданое в размере 12 тысяч фунтов стерлингов в первую же зиму после свадьбы. Император в 1756 году проиграл в фараона 30 тысяч дукатов. Мария Терезия сама с удовольствием играла в азартные игры; в 1764 году из-за одной неудачной партии произошел даже дипломатический конфликт. Супруги английского и французского послов поспорили из-за своего ранга: каждая из них желала, чтобы императрица выдавала ей карты раньше, чем ее сопернице. В итоге императрице пришлось играть в фараона, при котором не нужно было раздавать карты, чтобы избежать дальнейшей эскалации.

Как и прежде, императрица лично устраивала свадьбы придворных дам. Последних одевали в бриллианты, которые они, правда, обязаны были вернуть после празднества. Жениху такая свадьба обходилась дорого — примерно в 20 тысяч флоринов. Императорская чета была настолько великодушна, что посетила золотую свадьбу камердинера Артнера, на которой герои торжества были окружены тремя десятками потомков. Император Франц особенно любил приезжать на свадьбы и своими шутками ставить жениха и невесту в неловкое положение. Как писал Хевенхюллер, «в остальном император не является любителем больших сборищ и предпочитает вместо них летом отправляться на охоту, а зимой играть в бильярд». Он ценил иные удовольствия, которым предавался в узком кругу: «Застолье дороже всего сердцу императора, он старается продлить по возможности время обеда, а когда тот заканчивается, еще по часу и более проводит, стоя в беседе, много говорит сам и рассказывает разные старинные истории».

Любовь к музыке досталась детям императорской четы в наследство от Марии Терезии. Судя по всему, имелись у них и способности. В 1759 году все принцы и принцессы устроили концерт. Эрцгерцог Фердинанд бил в литавры, эрцгерцогиня Антония пела французскую песню, остальные дети — итальянские арии, эрцгерцог Карл играл на скрипке, эрцгерцог Иосиф — на виолончели, эрцгерцогини Мария Анна и Мария — на пианино. В 1765 году при дворе была поставлена оперетта «Путаница на Парнасе», написанная Метастазио на музыку Глюка; на сцене играли исключительно принцы и принцессы. Эрцгерцог Леопольд играл на пианино и дирижировал оркестром, четыре эрцгерцогини играли на разных музыкальных инструментах, два эрцгерцога и две эрцгерцогини танцевали маленький балет, включенный в оперетту.

Мария Терезия не стала осуществлять большой проект графа Сильвы Таруки — вместо старого угловатого Хофбурга построить новый императорский дворец, который включал бы в свой ансамбль Бельведер и летний дворец князя Шварценберга. Все свои строительные амбиции она реализовала в Шёнбрунне. В то же время императрица не жалела денег на то, чтобы придать блеск своему двору. Свидетельство тому — массивный золотой сервиз, изготовленный по ее приказу; он весил четыре с половиной центнера и обошелся в полтора миллиона гульденов. Центральный элемент сервиза был высотой в пол-локтя, его украшали 68 фарфоровых цветов. Триста тысяч флоринов было истрачено на новые интерьеры замка в Пресбурге, поскольку Мария Терезия рассчитывала «тем самым побудить нацию легче и быстрее принять новые правила». Этой цели достичь не удалось, однако поданный императрицей пример роскоши подействовал на ее окружение.

Когда императрица посетила дворец графа Рудольфа Хотека и обедала у него, были поданы устрицы, крабы и рыба, доставленные гонцами из Триеста в специально изобретенных для этого случая ящиках со льдом. Широкой известностью пользовались праздники, которые принц Иосиф Фридрих Заксен-Хильдбургхаузенский устраивал в 1754 году в своем имении. Они включали в себя оперу, охоту, стрельбу по мишеням, бал, фейерверк и другие мероприятия, которые подробно описывал Диттерсдорф[23]. Императорская чета выпустила 600 голов пойманной ими дичи на волю и кружилась на водяной карусели. На пруду были установлены постаменты, к которым приковали разных зверей. Двух медведей одели в костюмы Панталоне, двух свиней — в костюмы Коломбин, двух больших козлов — Арлекинами. К этому добавили двух больших бульдогов. Зверей дразнили, окатывали водой и пугали. После этого постаменты открылись, и внутри них обнаружилось множество уток, гусей и лебедей, которые с гоготом и кряканьем выбирались наружу, в то время как другие звери рычали, хрюкали, стенали, лаяли и выли. Этот момент стал кульминацией всего представления. Императорской чете настолько понравилось происходящее, что Мария Терезия в следующем году выкупила имение и подарила его своему супругу.

Высокие должности при дворе и в правительстве оставались в руках старой знати. Но они требовали соответствующих расходов, которые привели многих к банкротству. Князь Хевенхюллер должен был отправиться в 1745 году во Франкфурт в качестве австрийского посланника на выборах императора. Чтобы достойно исполнить свою миссию, он пустил в ход все состояние своего отца. Несмотря на это, он уже в следующем году был вынужден одолжить императрице двадцать тысяч флоринов на содержание армии в Италии. Если во время визитов императорская чета чувствовала, что ее принимают недостаточно торжественно, супруги раздражались. Так, в 1755 году Мария Терезия и Франц навестили князя Кауница в его замке Аустерлиц; все чувствовали себя стесненно и скучали, поскольку князь не прилагал никаких усилий для того, чтобы развлечь гостей, а предавался своим чудачествам. Никто не имел права касаться блюд, стоявших перед ним; поев, он чистил зубы прямо за столом; его речь буквально шокировала своей грубостью. Как писал Хевенхюллер, «прискорбно, что столь острый ум не может превозмочь эти мелкие нелепости, которые кажутся с ним практически несовместимыми».

Придворный штат императрицы включал в себя 2400 человек и обходился в четыре с половиной миллиона гульденов в год. Ближе всего к Марии Терезии была графиня Фукс, урожденная графиня Молларт. Она в свое время являлась воспитательницей императрицы, и когда она умерла, Мария Терезия тяжело переживала эту потерю. Большое влияние приписывали фрейлинам и компаньонкам Марии Терезии — к примеру, Каролине фон Иеронимус, которая вышла замуж за советника Грейнера; ее дочь Каролина Пихлер в воспоминаниях приводит много сцен из придворной жизни своей матери. Йозефа фон Гуттенберг также была близка к государыне — говорили, что она умело использует набожность императрицы.

С 1737 по 1756 год Мария Терезия подарила своему супругу 16 детей. Многие из них стали править крупнейшими державами Европы, пусть порой и с печальным концом[24]. С 1755 года эрцгерцоги и эрцгерцогини получили титул «королевское высочество» (ранее к ним обращались «светлость»). Биографы императрицы хвалили ту ответственность, с которой она относилась к воспитанию своего многочисленного потомства. И все же следует признать, что некоторые дети, которым в будущем предстояло купаться в лучах внимания общественности, демонстрировали не лучшее воспитание — речь идет в первую очередь о Марии Антуанетте и королеве Каролине Неаполитанской. Несмотря на все усилия, Мария Антуанетта, ставшая в 15 лет супругой французского дофина, толком не понимала французского языка. Любимой дочерью императрицы была эрцгерцогиня Христина, которую в 1766 году выдали замуж за принца Альберта Саксонского. Мария Терезия передала в подарок новобрачным герцогство Тешен и отправила Альберта в качестве наместника в Брюссель. Герцог прожил намного дольше своей супруги, именно он стал основателем знаменитой Альбертины в Вене.

Сильным потрясением для всего двора стала неожиданная смерть императора Франца. Он скончался от удара 18 августа 1765 года в Инсбруке во время празднования свадьбы эрцгерцога Леопольда. Обезумев от боли, Мария Терезия сначала хотела оставить все дела и полностью удалиться от двора. Однако ее приближенным удалось в конечном счете отговорить императрицу от этой мысли: придворными двигал страх перед новым правителем. В итоге спустя некоторое время воля к жизни и жажда власти вновь взяли верх. Мария Терезия продолжала править своими наследственными землями. Ее старший сын император Иосиф II официально был провозглашен ее соправителем, но вся реальная власть осталась в руках государыни.

не снимала траур, и это объяснялось зовом сердца в той же мере, что и этикетом. Стены и мебель в ее покоях были задрапированы пепельно-серой тканью. Во всех придворных празднествах она участвовала отныне лишь в качестве зрительницы. Именно такой ее увидел англичанин Мур, который в семидесятые годы участвовал в маскараде в Шёнбрунне. Было роздано четыре тысячи билетов, все главные комнаты открыты. В трех залах первого этажа расставили столы с холодными закусками — дичью, ветчиной, конфетами, ананасами и прочими фруктами. Разливали старые вина и шампанское. Мур писал: «В конце большой трапезной на возвышении располагались кресла императрицы и нескольких дам. Танцующие носили белые шелковые маски с фиалковыми бантами и удивительным количеством бриллиантов. Императрица, окруженная своими детьми, была весела и очень довольна. Казалось, общая радость согревала и ее, и она принимала участие в веселье».

В годы после смерти императора монаршее семейство преследовали болезни, ряды эрцгерцогов и эрцгерцогинь постоянно редели. Оспа собирала свой страшный урожай; в 1767 году ею заболела даже сама императрица. Однако ее старая могучая воля к жизни победила недуг. Ее главным развлечением было разбрасывать из окна монеты, отчеканенные в честь ее выздоровления, и смотреть, как народ на улице бросается их собирать. Когда императрица узнала о том, что у ее сына Леопольда, великого герцога Тосканского, родился наследник, она бросилась из Хофбурга в театр и из императорской ложи прокричала в переполненный зал: «У Леопольда парень и прямо в день моей свадьбы, это весьма мило!»

В эти вдовьи годы усилилась ее набожность. Англичанин Вроксолл[25] сообщал, что она молится не менее пяти часов в день. Если посмотреть на расписание, которое Мария Терезия составила сама для себя, эта оценка представляется скорее заниженной, чем завышенной. Расписание гласило: «В обычный день встать в половину шестого, одеться, слушать мессу, духовное чтение до половины восьмого. С половины восьмого обсуждать дела с секретарями до девяти утра, с девяти до полудня аудиенции министров. В двенадцать часов няньки и другие дела. В час дня обед, до трех часов беседа или покой. В три часа чтение поминальной молитвы. С четырех до шести деловое чтение, письмо или аудиенции. В шесть часов вечера четки, затем до девяти писать, общаться, гулять, тихие развлечения, по воскресеньям аудиенции. Вечер с дамами». Столь откровенная набожность самого могущественного лица в государстве не могла не вызвать подражания. Как писал Фридрих Николаи[26], «во времена Марии Терезии было принято, что уважаемые люди слушали мессу в определенное время, в определенной церкви, в определенном месте по выходным и праздничным дням. Более того, они в определенные дни исповедовались определенному духовнику, ужинали в присутствии определенных людей, постились также в определенных местах в определенной компании. Все это делалось для того, чтобы в случае, если их обвинят в религиозной небрежности, они смогли бы при свидетелях доказать, что вели себя как истинные добрые католики. Если же доказать этого не удавалось, они попадали в немилость и теряли свой пост». Рост набожности приводил к уменьшению числа развлечений при дворе. В особенности юные эрцгерцогини, кажется, скучали сверх всякой меры; одна из них признавалась английскому посланнику, что ей жаль удалять опухоль на щеке — эта припухлость хоть немного развлекала ее в отсутствие других развлечений.

Мария Терезия с возрастом сильно располнела и страдала от водянки. Императрица скончалась 29 ноября 1780 года в возрасте 64 лет в окружении своей семьи. Похоронили ее в монастыре Капуцинов рядом с ее супругом. Венская чернь ликовала, увидев траурную процессию: введенный правительством алкогольный акциз сделал императрицу непопулярной. Она правила сорок лет и оставила свои владения сыну, который уже давно дожидался момента, когда получит свободу действий.

Иосиф II плохо выносил то бессилие, в котором так комфортно устроился его отец. Жажда деятельности у молодого императора была огромной, пространство для нее — весьма узким. Мать назначила его соправителем, но не подпускала к делам: все желание предоставить ему большее пространство для деятельности исчезло, когда она поняла, что Иосиф хочет смелых нововведений.

Это явствовало уже из его поведения по отношению ко двору. Он первым отменил все торжественные приемы, поездки в монастыри, посещение церквей и церемониальные аудиенции. Затем он значительно сократил расходы на двор: дамы, привыкшие выезжать в экипажах, запряженных шестеркой лошадей, вынуждены были отныне довольствоваться двумя. Число придворных император сократил вдвое, количество ведомств — с шести до четырех. Раньше поездки монархов обходились казне в огромные суммы; Иосиф II путешествовал инкогнито, под именем графа Фалькенштейна, и тратил не больше, чем частное лицо. Его личные расходы составляли полмиллиона в год, он не притрагивался к картам, мотивируя это тем, что князь может проиграть лишь деньги своих подданных. Граф Ганс фон Шлиц[27] писал: «Не было двора экономнее, чем императорский; он ограничивался некоторыми развлечениями в первой половине дня». Аудиенцию Иосиф II давал всем желающим. Ел он в разное время, всегда один, очень мало и очень просто; его день начинался в пять часов утра.

Старых придворных больше всего опечалила отмена испанского облачения. Как писал Хевенхюллер, «этот молодой господин искренне ненавидел все, что стесняло его, в том числе испанское пальто, поскольку такая одежда не позволяла заплетать волосы в косичку». В октябре 1766 года пальто было официально отменено. Императорский двор приобрел в результате совершенно другой вид. По примеру прусского короля Фридриха II император Иосиф II постоянно носил униформу. Раньше ношение униформ при дворе не допускалось, теперь же они стали править бал. Даже чиновники начали приходить на доклад в сапогах — раньше им предписывалось появляться в туфлях. Еще одно новшество заключалось в том, что Иосиф II обращался ко всем на «Вы», в то время как его мать даже высокопоставленных лиц называла не иначе как «он».

Императора считали красавцем. Он был выше среднего роста, гармонично сложен, с красивыми голубыми глазами, русыми волосами и открытым, мужественным лицом. Мур писал: «Он очень похож на королеву Франции: дружелюбный, общительный, искренний, он совершенно свободен от высокомерной сдержанности, характерной для многих высокопоставленных особ». Остроумный, не лезущий за словом в карман, он, возможно, не всегда вел себя естественно. По меньшей мере, баронесса Оберкирх, видевшая его в Париже, считала, что он постоянно позирует, «как если бы при нем был писатель, занятый изложением его достоинств».

При дворе Иосифа II не хватало женщин. Император был дважды вдовцом, причем ни один из его браков не стал счастливым. Его первой женой была Изабелла Пармская, которая умерла от оспы 27 ноября 1763 года после неполных трех лет совместной жизни. Иосиф II был безумно влюблен в нее, но оказался не в силах развеять тяжкую меланхолию, свойственную ее характеру. Он не мог смириться со смертью супруги, и его сестра Христина применила лекарство против его сердечной боли, которое можно назвать скорее суровым, чем нежным. Христина была близкой подругой покойной эрцгерцогини и передала своему брату письма усопшей; из них однозначно следовало, что та никогда не любила своего мужа. С этого момента Иосиф II стал холодно относиться к женщинам. «Он смотрит на них, как на статуи», — писала графиня Кауниц княгине Лори Лихтенштейн. Император абсолютно не хотел вступать в новый брак, но уступил настоятельным требованиям матери и обручился с принцессой Йозефой Баварской. «Она маленькая и толстая, с массой пятен и пузырьков на лице и уродливыми зубами во рту», — так описывал Иосиф II свою невесту после помолвки герцогу Пармскому. Для бедной молодой женщины этот брак превратился в настоящее мученичество. Мария Терезия уже при первой встрече с ней была неприятно поражена и не смогла скрыть этого от двора. Как писал Хевенхюллер в своем дневнике, «к сожалению, истинная правда, что облик ее очень неприятен». Реакция императрицы-матери предопределила судьбу принцессы при дворе. «Бедная молодая императрица — несчастнейшая из смертных, — писала княгиня Лихтенштейн 2 декабря 1765 года своей сестре Леопольдине Кауниц. — При дворе и в городе все ее терпеть не могут, она уродлива, но добра и грациозна». И если бы все ограничилось некрасивой внешностью! К несчастью, все ее тело было покрыто сыпью, и любая близость с ней вызывала у супруга отвращение.

Пренебрежение и холодное презрение, с которым Иосиф относился к жене, молодая женщина не могла победить даже покорностью, граничившей с раболепием. Император был настолько бестактен, что совершенно открыто демонстрировал свое пренебрежение к супруге. Каролина Пихлер[28] рассказывает, что он даже приказал разделить железной решеткой балкон, соединявший его покои с покоями жены, словно нуждался в защите от нее. Эрцгерцогиня Мария Христина писала: «Если бы я стала женой Иосифа и он так обращался бы со мной, я бы уже давно сбежала и повесилась на каком-нибудь дереве в Шёнбрунне». Мария Терезия была всегда холодна к невестке, и последняя после смерти императора Франца лишилась единственного человека, который хотя бы проявлял любезность по отношению к ней. В конце концов, она заболела оспой в особо тяжелой форме, и ее безрадостная жизнь оборвалась 28 мая 1767 года.

Иосиф больше не стал вступать в брак, и в дальнейшем его отношения с прекрасным полом развивались по двум совершенно отдельным направлениям. Как писал граф Шлиц, император безудержно предавался плотской страсти, и приобретенное венерическое заболевание, по всей видимости, ускорило его смерть. Объекты его страсти оставались скрытыми от глаз общества. Вторым направлением было общение с высокодуховными дамами — пятью княгинями, положение которых исключало любовную связь с ними. Это были сестры княгиня Мария Йозефа Клари и Мария Сидония Кински, урожденные графини Гогенцоллерн-Хехинген, сестры графиня Леопольдина Кауниц и княгиня Элеонора Лихтенштейн, урожденные принцессы Эттинген-Шпильберг, и, наконец, княгиня Леопольдина Лихтенштейн, урожденная графиня Штернберг. В отличие от Элеоноры, которую именовали «Карлин», ее в узком кругу звали «Францин». Все эти дамы были связаны между собой близкими родственными узами, вращались в одних кругах, принадлежали к числу высшего дворянства и даже жили поблизости друг от друга. Их кружок сформировался около 1768 года. Первоначально они встречались раз в неделю, позднее три-четыре раза по вечерам — с восьми до десяти часов. Это был маленький клуб, созданный случаем и взаимной склонностью; другие дамы были исключены, господа нежелательны. Только императору Иосифу, фельдмаршалу графу Ласи и верховному камергеру графу Розенбергу разрешалось присутствовать на этих встречах.

Именно здесь Иосиф II встречал женскую грацию, любезность и искренность и мог быть уверен в том, что его доверие не окажется обманутым. Насколько счастлив он был в этом избранном кругу, доказывает прощальное письмо, отправленное им в адрес «Францин» со смертного одра. Адрес гласил: «К пяти дамам, соединенным в общество, терпевшее меня». В письме говорилось: «Мой конец близится, и осталось еще немного времени для того, чтобы выразить Вам в этих строках всю мою признательность за доброту, расположение, дружбу и приятную свободу, которую Вы дарили мне на протяжении столь многих лет, проведенных в обществе друг друга. Я не сожалею ни об одном дне, ни один день не был лишним, и это удовольствие — общаться с Вами — единственное, чего я лишаюсь, покидая этот мир. Вспоминайте меня в Ваших молитвах. Я не могу выразить всю свою благодарность Провидению за его бесконечную милость, явленную в этом виде, и жду своего последнего часа отрешенно. Будьте счастливы. Мой почерк становится нечитаемым; он показывает мое состояние. Иосиф».

Редко бывает, что жизнь и труды человека, посвятившего лучшие силы благополучию своего государства, мечтавшего лишь о прогрессе и желавшего лишь добра, заканчивались столь печально, как это было в случае Иосифа II. Он собственными глазами увидел крушение своей системы и свое государство на краю гибели. В Вене говорили: «Хвала Господу, император болен; если он не помрет, мы пропадем». Такие настроения окружали ложе монарха, которому не исполнилось и пятидесяти лет. В лице Марии Терезии была похоронена целая эпоха; в лице Иосифа II — лишь трагикомический эпизод скороспелого Просвещения в Австрии.

Императорский двор мог быть первым в Германии, однако в блеске и пышности его в первой трети столетия превосходили дворы светских курфюрстов. Правители Саксонии, Бранденбурга и Баварии в гораздо большей степени следовали стандартам идеального двора крупного правителя, существовавшим в то время. Чистый прагматизм следующего поколения видел в роскоши Августа Сильного, Макса Эмануэля или Фридриха I лишь греховное расточительство. Но современники смотрели на этот вопрос совершенно иначе. Фон Бессер[29] в своих сочинениях подчеркивал, что великолепие необходимо князю, поскольку он является наместником Господа, Господь же являет свой блеск во всех своих творениях. Щедрость считалась добродетелью, пышный придворный праздник — великим свершением, дававшим право притязать на непреходящую славу у потомков.

В таком ключе действовали три названных выше правителя в течение всей своей жизни, искренне веря, что делают именно то, чего ждут от них подданные. Словно полубоги, они стояли выше всех смертных и даже выше законов, которым подчинялись остальные. Все, что могли предложить искусство и культура, служило лишь умножению блеска их правления и тем самым укреплению их власти. Чем больше был масштаб роскоши, которой окружал себя князь, тем более великим представал он в глазах современников. Никто не думал о том, что монарх может иметь и некие обязанности перед своим народом.

Фридрих II писал о своем деде: «Его двор был одним из самых роскошных в Европе; на его кухнях, в погребах и конюшнях была заметна скорее азиатская гордыня, нежели европейское достоинство». Однако он рассуждал с позиции, которая за полвека до него была совершенно чужда всем, в особенности же самому правителю. Версальский двор являлся образцом даже для тех князей, чья политика была откровенно антифранцузской. Они подражали версальскому этикету вплоть до случайных мелочей в убранстве комнат, чтобы столь же основательно удалиться от низкого и безыскусного, как это делал Король-солнце. Они проводили четкую границу между своей персоной и жизнью своих подданных, которую могли лишь смутно различить с небесной высоты своих тронов. Их профессия заключалась в том, чтобы представлять высшую ступень земной власти.

Двор повсеместно стал центром государственной жизни, именно здесь решались административные и политические вопросы, придворные и государственные должности сливались друг с другом, образуя основу княжеской власти. Тот, кто не вращался при дворе, не имел никакого авторитета. Тот, кто хотел сделать карьеру, должен был стремиться попасть ко двору — только там можно было получить все, что придавало блеск жизни: честь, славу, власть, деньги и удовольствия. Быстрее всего это осознало дворянство. Еще недавно упорно сопротивлявшееся княжескому авторитету, оно стремительно приспособилось к изменившимся условиям и заполнило дворы XVIII столетия. Оно научилось подчиняться и служить, чтобы достигать своей цели.

В теории князья были абсолютными правителями, в реальности — рабами церемониала, который сами же и создали, чтобы возвыситься над другими. Они стали самыми большими куклами в марионеточном театре этикета. Лучшим примером являлся в начале XVIII века бранденбургский курфюрст, отправившийся в 1701 году в Кёнигсберг, чтобы возложить себе на голову прусскую королевскую корону[30]. Фридрих I — именно так и он стал себя называть — не приумножил свою фактическую власть. Однако в глазах современников его авторитет значительно вырос. Возможно, им руководило лишь честолюбие, нежелание отставать от нидерландского дяди, который в 1689 году стал королем Англии, или от саксонского соседа, имевшего сомнительное счастье носить польскую корону. И все же коронация придала его династии статус, который пошел на пользу его внуку.

Фридрих I был человеком, для которого блистательная внешность стояла выше сути. Природа обошлась с ним, как злая мачеха: к слабому, несамостоятельному характеру она добавила столь же хилое тело. У первого прусского короля были высокие плечи и узкая грудь — большая проблема для человека, придававшего столь серьезное значение внешнему блеску. Еще будучи десятилетним мальчиком, он основал в Альт-Ландсберге, в доме своего воспитателя графа Шверина, орден, который любил в весьма торжественной обстановке вручать в деревенской церкви. Стоило ему принять бразды правления из рук отца, как он возжелал повысить свой ранг. Обращая внимание в первую очередь на мелочи, он сквозь пальцы смотрел на то, как жертвой придворной интриги стал способный Эберхард фон Данкельманн, на место которого пришли «три В» — графы Вартенберг, Вартенслебен и Виттгенштейн.

При прусском дворе, согласно табели о рангах 1712 года, насчитывался 141 класс придворных. Имелось 12 высших придворных ведомств, камергеры получали жалованье в тысячу талеров, 25 камер-юнкеров — по 800 талеров. На кухне были заняты 85 человек. Поездка в Кёнигсберг, куда двор отправился 17 декабря 1700 года, потребовала 300 экипажей и 30 тысяч лошадей. Все остальное было выдержано в том же стиле: в 1696 году одно только золотое и серебряное шитье на ливреях лакеев стоило 42 838 талеров. У Фридриха I имелось одиннадцать серебряных сервизов и три полных комплекта кухонной посуды, также из массивного серебра. Любовь короля к церемониям демонстрирует описание его распорядка дня, оставленное Пёльницем, посетившим прусский двор в 1709 году. Оно гласит:

«Раньше король вставал в три-четыре часа, теперь в пять-шесть часов. Стоит ему проснуться, как стоящий на часах камер-лакей зовет камердинеров, которые немедленно появляются и поднимают полог кровати и гардины на окнах. Последнее подает сигнал остальным слугам, что король проснулся. Дежурный камергер, камер-юнкер и офицеры, стоявшие на часах, входят с глубоким поклоном. После них появляются лейб-медики, которым король сообщает о том, хорошо ли он спал. Камер-лакеи приносят большой серебряный стол с кофе. Первый камердинер, стоявший на часах, подает кофе королю на золотой тарелке. Камер-лакеи разносят в это время кофе всем присутствующим. Последние должны выпить по две чашки, если не хотят навлечь на себя недовольство монарха. После кофе стол уносят, и король еще тридцать-сорок минут беседует с присутствующими. После этого он в знак приветствия поднимает свой головной убор, и все покидают помещение. Только камердинеры остаются, чтобы одеть короля.

Затем монарх отправляется в свой кабинет, где совершает утреннюю молитву. Она длится примерно час — за это время его кровать заправляют. После появляется первый министр (Вартенберг), докладывающий о делах; доклад продолжается примерно до десяти часов утра. Далее король отправляется в совет, где остается больше часа. Оттуда монарх возвращается в свой кабинет и приказывает накрывать на стол для обеда. Два барабанщика с балконов замка подают соответствующий сигнал. Когда стол накрыт, барабанная дробь звучит вторично. В это время король в сопровождении кронпринца и братьев, маркграфов, отправляется через Зал гвардии в апартаменты королевы, где его ждут все принцессы. Барабанщики и двадцать четыре трубача, построившихся в две шеренги на двух балконах напротив друг друга, дают сигнал, по которому начинают подавать блюда. Два королевских гвардейца и шесть швейцарских гвардейцев присутствуют в обеденном зале. Королевские гвардейцы занимают места позади королевской четы, швейцарцы с протазанами в руках — по обе стороны стола. Обер-камергер (Вартенберг) с жезлом в руке докладывает монарху, что стол накрыт. Король вступает в зал, за ним кронпринц с королевой, маркграфы с кронпринцессой и, наконец, маркграфини. На входе монарх отдает дежурным камергерам шляпу и трость, его супруга — перчатки и веер. Два камер-юнкера подают воду для умывания в большом сосуде и полотенца; ими пользуется только королевская чета.

После этого обер-маршал (Витгенштейн), стоявший в центре напротив короля, ударяет своим жезлом по столу и низко кланяется. Паж возле него повторяет поклон и произносит короткую застольную молитву. Затем король с королевой садятся в свои кресла, принцы и принцессы — на стулья со спинками. Стольник приближается к столу, пробует блюда и обслуживает королевское семейство в соответствии с рангом каждого из них. Когда король хочет пить, он заявляет об этом пажу, а тот — дежурному камер-юнкеру. Последний приносит вино и воду в двух кубках на золотой тарелке. Камергер пробует и то, и другое, после чего подает королевской чете. Король всегда пьет за здоровье королевы, а королева — за здоровье короля. После этого королевская чета отпускает придворных, кивая обер-маршалу. Остаются только те, кто прислуживает за столом. Прежде чем придворные покидают зал, к королю подходят премьер-министр (Вартенберг), который одновременно является главным конюшим (обершталмейстером), гран-мэтр гардероба (Камеке) и капитан королевской гвардии (Теттау). Они должны принять королевские приказы в случае, если Его Величество захотят прокатиться. Перед десертом снова зовут обер-маршала (или того, кто исполняет его должность). Когда король встает из-за стола, камергеры подают ему воду для полоскания рта, затем — королеве и принцам. В заключение король ведет королеву в ее апартаменты, ненадолго задерживается там и возвращается в свои покои, чтобы прерваться на полуденный сон.

При пробуждении короля в кабинет входят камергер и дежурный камер-юнкер. Иногда к монарху приходит королева, иногда — премьер-министр для обсуждения государственных дел. Летом король выезжает на природу, охотится или рыбачит. Ему особенно нравится конная охота. В шесть часов вечера он отправляется к королеве и остается у нее примерно на час; после этого он идет в курительную комнату. Здесь ему составляют компанию несколько придворных. Король никогда не ужинает, если не считать исключительных случаев. В курительной комнате играют в шахматы; после окончания партии король общается в доверительной обстановке с камергерами, камер-юнкерами и несколькими привилегированными придворными. По завершении беседы он отдает гран-мэтру приказы по поводу платья, которое хочет надеть на следующий день. После этого все уходят, и камердинеры отводят короля в постель. Только болезнь могла изменить этот распорядок дня, который соблюдался самым строгим образом».

У этого любителя праздников и церемоний было две жены, и обе ненавидели такой образ жизни — одна потому, что была слишком одаренной, вторая — по противоположной причине. Королева София Шарлотта, ганноверская принцесса, была красивой и умной женщиной, посетившей до замужества Францию и Италию и более всего обожавшая общение с философами. Она умела очаровать Лейбница и заслужила восхищенные слова английского вольнодумца Толанда, беседовавшего с ней в 1701 году. Он писал герцогу Сомерсетскому: «София Шарлотта есть прекраснейшая принцесса своей эпохи и не уступает ни одному человеку своим здравым рассудком, искусным красноречием и приятностью в общении и обращении. Достойны восхищения ее острый ум и основательное знание труднейших философских материй».

София Шарлотта владела английским, итальянским и французским, причем на последнем языке говорила так совершенно, что один французский собеседник усомнился в том, что немецкий для нее родной. Она не только любила музыку, но и была одаренной исполнительницей и лично аккомпанировала на пианино во время опер, которые ставились в ее увеселительном дворце. Даже ее любимое рукоделие получалось намного лучше среднего уровня, так что Лейбниц имел все основания называть ее «одной из самых совершенных принцесс в мире». Ее супруг был совершенно иным по своему характеру, но София Шарлотта умела уживаться с ним, поскольку была умна и уступала ему в мелочах, которым он придавал столь большое значение. И все же их семейная жизнь не обходилась без трений. Как говорил граф Подевильс Фридриху II, супруги относились друг к другу, как солнце и луна: одно светило восходило тогда, когда заходило другое, и король просыпался раньше, чем королева отправлялась спать.

Праздники, которые давал Фридрих I, были масштабными, торжественными и исключительно пышными. Праздники Софии Шарлотты — полными мысли и юмора. 31 мая 1700 года монарх отдавал свою дочь от первого брака замуж за наследного принца Гессен-Касселя; торжества включали в себя оперы, балеты, звериные бои, фейерверки и пиры. Весь двор получил по этому случаю новый облик. Принцесса Луиза Доротея носила платье из серебряной материи (дра д'аржан) со шлейфом длиной семь локтей, который весил целый центнер и был украшен бриллиантами, стоимость которых оценивалась в четыре миллиона талеров. На свадебном столе стояло 500 блюд с яствами. На второй день свадьбы, который в те времена отмечали особенно торжественно, стол спускался с потолка и при каждой перемене блюд опускался под пол.

Когда три северных короля — Фридрих Прусский, Фридрих Датский и Фридрих Польский — встретились в 1709 году в Потсдаме, в центре стола находился сосуд с водой диаметров 12 футов, полный живых рыб и раков; из него на тридцать футов вверх бил фонтан. Вокруг была сооружена аркада с восемью колоннами из зеркального стекла, которую венчал усаженный апельсиновыми деревьями золотой карниз.

Коронация в Кенигсберге стала для монарха желанной возможностью придумать масштабную церемонию, позаимствовав множество деталей у императорской коронации, проводившейся во Франкфурте-на-Майне. Король носил одеяние из красного бархата с золотым шитьем, каждая из бриллиантовых пуговиц стоила 300 дукатов. На королеве красовалось платье из золотой ткани с цветочным рисунком, все швы были украшены бриллиантами. Однако София Шарлотта была настолько равнодушна к происходящему, что, когда король возложил корону ей на голову, взяла понюшку табаку. Это нарушение этикета вызвало сильное недовольство у ее супруга. Королева прекрасно знала своего мужа. Когда перед смертью кто-то сказал ей, какую боль будет испытывать король, она ответила, что достаточным утешением ему станут пышные похороны. И в этом она оказалась совершенно права — Фридрих I похоронил свою супругу с огромной помпой.

Праздники, которые отмечались при дворе по инициативе Софии Шарлотты, были совершенно иными — что в Берлине, что в увеселительном дворце Лиценбург, построенном ею в 1695 году и переименованном в 1699 году в Шарлоттенбург. Толанд писал: «При ее дворе присутствуют две вещи, которые обычно плохо сочетаются друг с другом: ученые штудии и увеселения». София Шарлотта ставила в Шарлоттенбурге французские спектакли, итальянские оперы и балеты и сама активно участвовала в их подготовке. Особенно прославились маскарады, о которых говорили даже в Вене. Берлинские придворные поэты Иоганн фон Бессер и господин фон Каниц сочиняли стихи, которые потом «импровизировали» участники маскарадов. Роли распределялись по жребию; королева, наследный принц и другие принцы и принцессы принимали самое активное участие.

Бессер позднее опубликовал свои четверостишия, и читающий их сегодня, возможно, удивится множеству весьма недвусмысленных шуток, которые произносили высокопоставленные дамы. По ним мы можем судить о манерах того времени. В июле 1700 года в Шарлоттенбурге состоялся маскарад в облике «ярмарочного праздника». Его поэтическую часть вновь обеспечивал Бессер. Для придворного поэта это каждый раз было весьма прибыльным удовольствием. К примеру, Данкельманн вознаградил его за хвалебную оду 700 талерами, а Фридрих I пожаловал ему две тысячи талеров за оперу, сочиненную в 1708 году к третьей свадьбе короля. Существует подробное описание маскарада в Шарлоттенбурге 12 июля 1700 года; его источник — письмо Лейбница к вдове ганноверского монарха. В нем значится:

«Собравшиеся изображали деревенскую ярмарку, повсюду стояли лотки, в которых можно было бесплатно получить ветчину, колбасу, бычьи языки, вино, лимонад, чай, кофе, шоколад и другие подобные вещи. Маркграф Христиан Людвиг (брат курфюрста), господин фон Обдам (голландский посланник), господин дю Гамель и другие изображали торговцев. Господин фон Остен был рыночным зазывалой, в его распоряжении находились арлекины и канатоходцы, среди которых был и маркграф Альберт (брат курфюрста). Были и акробаты — если не ошибаюсь, граф Зольмс и господин фон Вассенер. Однако никто мог превзойти фокусника — наследного принца (будущего Фридриха Вильгельма I), который действительно освоил всевозможные фокусы.

Супруга курфюрста изображала докторшу, которая торговала в лавке волшебными напитками. Господин Дезалье прекрасно изображал зубного врача. На открытии доктор предстал во главе торжественной процессии верхом на "слоне", а его супругу несли в портшезе турки. Затем появились фокусник, акробаты и зубной врач, а когда свита доктора прошла, цыганки во главе с княгиней фон Гогенцоллерн сплясали свой танец. На празднике можно было видеть и астролога с телескопом в руках. Эту роль должен был играть я, но граф Витгенштейн любезно заменил меня. Курфюрсту, наблюдавшему за происходящим из ложи, он предсказал много хорошего. Главная цыганка — княгиня Гогенцоллерн — гадала по руке, используя прекрасные немецкие стихи господина Бессера. У одной из ее дам разболелись зубы, и зубной врач кузнечными щипцами вырвал один из них — он оказался длиной с руку, это был клык моржа. Доктор похвалил его искусство, указав собранию на то, сколь искусен должен быть человек, удаливший подобный зуб, не причинив при этом ни малейшей боли. Среди больных, требовавших лекарств, находились господа фон Алефельд и Флеминг, посланники Дании и Польши, а также наш господин фон Ильтен; все они были одеты крестьянами и пришли на ярмарку со спутницами. Графиня Лоттум изображала жену зубного врача и помогала ему приводить в порядок лекарства и инструменты.

Многие высказывали добрые пожелания в адрес курфюрста и супруги — господин фон Обдам на фламандском, Флеминг на добром померанском диалекте: "Виват Фридриху и Шарлотте, кто так не считает, тот каналья". В конце концов все напоминало вавилонское столпотворение, каждый говорил на своем языке, а господин фон Обдам, чтобы понравиться докторше, пел песню Амура. В конце появился господин фон Рейзевиц, изображавший городского врача и атаковавший рыночного зазывалу. Получилась очень веселая словесная баталия. Доктор с чудесными снадобьями демонстрировал бумаги, привилегии и аттестаты, выданные ему императором, королями и принцами; городской врач высмеял его, указывая на золотые медали, которые он и его жена носили на шее, и заявляя, что получил их благодаря своему искусству и что они говорят о его способностях больше, чем все бумаги на свете.

В конце концов из своей ложи пришел и курфюрст, одетый голландским матросом. Он купил товары в нескольких лавках. Все присутствующие — а это были исключительно придворные и дворяне — единодушно согласились с тем, что никакая опера за несколько тысяч талеров не доставила бы зрителям и актерам так много удовольствия».

При помощи кронпринца в июне 1702 года был организован еще один большой праздник, который в соответствии со склонностями организатора носил в значительной степени военный характер. Из Берлина вниз по Шпрее приплыл корсарский корабль; его команда высадилась, чтобы ограбить дворец, но кронпринц немедленно повел в бой своих гренадеров и отбросил пиратов. В заключение был устроен пир для «корсаров» и солдат. Свадьба кронпринца в 1706 году и третья свадьба короля в 1708 году вновь сопровождались пышными празднествами. По случаю свадьбы кронпринца в Берлине впервые давали оперу на немецком языке, либретто к ней написал Беньямин Нойкирх.

Третий брак короля оказался не слишком счастливым. Принцесса София Луиза Мекленбург-Шверинская придерживалась пиетистских воззрений, что значительно осложнило ее положение при дворе. Кроме того, она была воспитана в лютеранской вере, в то время как ее супруг был кальвинистом. При этом она ненавидела кальвинистов, и когда муж однажды спросил ее, как она будет говорить о нем после смерти, открыто заявила, что о «благословенном короле» и речи быть не может. Подобные сцены случались часто и вызывали всеобщее недовольство. Королева ненавидела комедии и карточную игру и напрямую запретила танцевать в своем присутствии; двор в результате стал значительно более безрадостным местом. Королевские приемы вызывали уныние. Поскольку София Луиза не могла совсем отказаться от общества, она начала посещать «табачную коллегию» своего супруга. Вообще-то дамы туда не допускались, и ее действия вызвали подозрения — особенно когда она, чтобы показать себя более общительной, сама начала курить. Во всех предпринятых ею неверных шагах ее поддерживала дама, приехавшая вместе с ней из Мекленбурга и не занимавшая никакой должности при берлинском дворе: Элеонора фон Гревениц, сестра знаменитой «гофмейстерши наследственных земель», оставившей столь глубокий след в истории Вюртемберга. Наконец Фридрих I оказался вынужден силой выдворить из страны подругу своей жены. Такие действия короля не улучшили душевного состояния королевы — она постепенно сходила с ума, ее пришлось изолировать и охранять. После смерти Фридриха I ее вернули в Мекленбург, где она скончалась 29 июля 1735 года. В Берлине известие о ее смерти не удостоили вниманием и даже не стали надевать траур.

Король Фридрих I был уверен, что для того, чтобы не отставать от версальского образца, ему нужна фаворитка. Пример, поданный Людовиком XIV, буквально вынуждал его коронованных собратьев к подражанию. Прусский король не был особенно любвеобилен, он отличался скорее прохладным темпераментом, но положение обязывало. Поскольку его жена была красива и умна, выбор монарха пал на самую заурядную персону — дочь трактирщика Катарину Рюккарт, которая была сначала выдана замуж за камердинера Бидекопа, а с 1689 года стала графиней Кольбе фон Вартенберг.

Отношения короля с этой официальной фавориткой ограничивались тем, что он ежедневно по часу в день гулял с ней в саду или в галерее дворца. Однако этого было вполне достаточно, чтобы обеспечить ей выдающееся положение при дворе. Катарина использовала его для личного обогащения и, кроме того, претендовала на то, чтобы ей оказывали всевозможные почести. Ее амбиции особенно выросли после смерти королевы Софии Шарлотты, которая умела блестяще справляться с необразованной и невоспитанной дамочкой. В 1708 году фаворитка смогла даже добиться того, чтобы в придворной табели о рангах встать выше всех незамужних принцесс и княгинь, не относившихся к царствующим домам. Это стало ее последним успехом. В 1710 году при дворе вспыхнула своего рода революция против «трех В», и Катарина стала ее жертвой вместе с супругом, графом Вартенбергом. Оба оказались вынуждены покинуть Берлин, однако все имущество им было позволено сохранить.

Последним большим спектаклем, который Фридрих I разыграл для своего двора, стали его похороны. Сын организовал для своего отца столь пышное и помпезное погребение, что тот сам не смог бы пожелать ничего лучшего. А затем эпоха роскоши и расточительности миновала.

Придворная жизнь эпохи Фридриха I была для маленькой страны слишком тяжким и потому в перспективе опасным грузом. Доходы и расходы уже давно не сходились друг с другом, причем в те времена из такой ситуации еще нельзя было выпутаться при помощи печатного станка. Поскольку казна в конце концов опустела, был приглашен алхимик, пообещавший создать золото. Как и все его собратья по ремеслу, он обладал неприятной особенностью: приносил не доход, а лишь убытки. Когда обещанные сокровища так и не обрели плоть, несчастному плуту жестоко отомстили: «графа Руджеро Гаэтани» 23 августа 1709 года повесили в Кюстрине, нарядив для смеха в одежды из позолоченной бумаги.

Фридрих Вильгельм I знал рецепт получения золота, который его отец так и не смог купить у набежавших шарлатанов — экономность, доходящая до скупости. В результате презренный металл, утекавший у Фридриха I меж пальцев, задерживался в руках его сына.

Весь блистательный, пышный, столь изящно организованный двор полетел вверх тормашками, а тысячи бездельников, которых он кормил, остались не у дел. Если представлять двор как сложную сцену, на которой каждому достается всего одна роль — подчеркивать достоинства главного героя, то выходит, что у второго прусского короля двора не было вовсе. Спектакль кончился, выставлять напоказ было нечего, поскольку первое лицо не делало тайны из своей привычки: быть тем, кем кажешься — хорошим хозяином, отцом семейства и командиром роты.

Отцы и дети часто сильно отличаются друг от друга. Однако более резкий контраст, чем в этом случае, сложно себе даже представить. Фридрих Вильгельм I был полной противоположностью своего отца: невысокий и приземистый, со склонностью к полноте. Его кровяное давление было столь сильным, что современникам казалось, что его вот-вот хватит удар. Насколько церемонным и обходительным был отец, настолько простым и прямым оказался сын; Фридрих I всегда оставался королем, Фридрих Вильгельм I вел себя как простой бюргер. Отец одевался по последней моде, в бархат и шелка, расшитые золотом; еще будучи наследным принцем, он украшал свои пуговицы бриллиантами. Сын постоянно носил униформу, при письме повязывал себе фартук и рукава, а огромный парик сменил на косичку. Отец старался окружить себя всей возможной пышностью, пустив в ход все искусства; сын жил в побеленных стенах, сидел на деревянных стульях и из соображений гигиены не терпел в своих комнатах ни гобеленов, ни мягкой обивки. Фридрих I был полон достоинства, к нему позволялось приблизиться, лишь преодолев тысячи препятствий, созданных этикетом. Фридрих Вильгельм I все время находился в пути со своей знаменитой кривой тростью, которую мог в любой момент пустить в ход — с одинаковой силой против собственных детей, министров или конюхов. Формей[31] писал: «Встретить короля было исключительно неприятно; следовало готовиться к вопросам, за которыми порой следовали весьма грубые замечания. Но если он уже заметил кого-то, и этот человек пытался скрыться, короля это злило так сильно, что он приказывал привести беглеца и обходился с ним самим грубым образом». В другом месте тот же автор продолжает: «На склоне своих дней он часто стоял у окна своего берлинского дворца, выходившего в сад, и наблюдал за прохожими; некоторых он приказывал позвать к нему. Вскоре об этом стало известно, и пространство перед окнами с тех пор словно вымерло».

Иностранные путешественники с удивлением отмечали, как просто и безыскусно было все происходившее вокруг Фридриха Вильгельма I. Профессор Фрейлингаузен из Галле в 1727 году остановился на восемь дней в Вустерхаузене. Его бесконечно изумляло, что король без долгих разговоров разрешил ему сидеть в своем присутствии и за столом беседовал с прислуживавшими ему лакеями. Даже самый маленький принц должен был прочесть молитву перед едой, кронпринц «исполнял роль стольника, при этом сохраняя полное молчание и не произнося ни слова».

Нарочитая простота и демонстративное пренебрежение этикетом были связаны, безусловно, в том числе с ненавистью монарха к французам. Он охотно подчеркивал, что лишен французских манер, потому что хочет жить и умереть немецким князем. «Кто меня держит за француза, тот каналья», — сказал он однажды в присутствии Зекендорфа, добавив: «Каждый раз плююсь, как увижу француза». Он любил задирать встречных французов и обычно спрашивал их, читали ли они Мольера; на утвердительный ответ король заявлял, что все они — комедианты. Но если собеседник сохранял присутствие духа, это выводило монарха из равновесия. Когда Фридрих Вильгельм I задал указанный вопрос Бособру, тот твердо посмотрел на него и ответил: «Да, Ваше Величество, "Скупого"!» Услышав это, король повернулся к нему спиной и сказал своему окружению: «Что ж, теперь я получил сдачи!»

Французом его невозможно было счесть уже по той причине, что он фанатично любил чистоту — примечательное и необычное явление в те дни. Его дочь Вильгельмина писала: «В мире не было более чистоплотного человека, он умывался раз двадцать в день». Фридрих Вильгельм I был чужд всем изящным формам досуга, воспитание при дворе матери никак не изменило его в этом отношении. Маркграфиня Вильгельмина Байрейтская писала: «Король считает музицирование тяжким преступлением, он полагает, что все должны думать только об одном: мужчины о войне, а женщины о доме. Науку, искусство и все прочие занятия он причислял к семи смертным грехам». Свое понимание развлечений Фридрих Вильгельм I продемонстрировал, еще будучи кронпринцем; однажды, направляясь с князем Леопольдом Ангальтским из Берлина в Потсдам, он в Целлендорфе наткнулся на стадо коров, рядом с которым мирно спал пастух. Оба господина спешились и отрезали коровам хвосты.

Комедии, балы и маскарады с 1715 года оказались под запретом. С 1727 года горожанам были даже запрещены стрелковые праздники, поощрявшие, по мнению короля, лишь безделье и бессмысленную расточительность. При дворе больше не было никаких праздников, аттракционов, развлекательных прогулок и балов-маскарадов. В 1728 году Фридрих Вильгельм I гостил в Дрездене у Августа Сильного, который устроил прусскому гостю блестящий прием; но король раздраженно писал своим доверенным лицам, что все эти забавы ему совершенно не по нраву. Кроме того, ему было жалко тех денег, которые саксонский курфюрст тратил на развлечения.

Если Фридрих Вильгельм I все-таки устраивал празднества, то они ограничивались скромной игрой в кегли или стрельбой по мишеням в районе нынешнего парка Сансуси. Призами победителям в соревнованиях были две серебряные пуговицы, 16 грошей и бутылка пива. Однако для того, чтобы жизнь в берлинской резиденции не замерла совсем, король разрешал актеру Карлу фон Экенбергу, прозванному «сильным человеком», устраивать ассамблеи, в которых должны были участвовать высшие должностные лица, генералы и министры. За вход каждый платил 30 талеров. Когда организатор ассамблей не смог покрыть расходы на их проведение, что грозило похоронить все начинание, король заставил участников мероприятий поочередно проводить их в своих собственных домах. Эти встречи берлинского хорошего общества проводились зимой с 5 до 9 часов вечера; хозяева обеспечивали иллюминацию, музыку, кофе, чай, шоколад и лимонад. Некоторое время имели место увеселительные поездки, в которых должны были принимать участие все владельцы экипажей под угрозой штрафа в 100 талеров.

Единственным, что по-настоящему радовало короля, была его «табачная коллегия» — вольные собрания людей, которые ему действительно нравились, по большей части офицеров. Они встречались вечером после заката и заседали примерно до 11 часов. Здесь подавали пиво и холодные закуски, каждый должен был курить или как минимум делать вид, что курит. Участники беседы могли не обращать внимания на монарха — напротив, король любил, когда они говорили совершенно открыто. Впрочем, это не исключало интриг.

Пёльниц писал: «Все условности запрещены, все сидят, король не требует знаков уважения, которые ему принято оказывать». Играли в карты — пикет, ломбер или триктрак. Читались газеты, а иногда компания потешалась над наиболее учеными членами «коллегии». Печальную славу на этом поприще приобрел Якоб Пауль фон Гундлинг. Он был настоящим ученым с заметными заслугами, профессором Рыцарской академии в Берлине. В 1713 году он стал референтом Фридриха Вильгельма I, и вскоре король стал пользоваться пьянством и неумеренным тщеславием ученого, чтобы потешаться над ним. Монарх осыпал своего референта титулами и должностями, которые были весомыми при других дворах, но в Берлине оказывались сугубо потешными. Эта недостойная игра достигла своего пика в 1718 году, когда Гундлинга назначили президентом Академии наук — и, таким образом, преемником самого Лейбница! В 1724 году ему пожаловали титул барона, «хотя он достоин и графского». В 1716 году несчастный попытался спастись бегством от грубых издевок короля и его приятелей, но был возвращен и вынужден до своей смерти в 1731 году играть роль придворного шута. Его заставляли носить одежду и парик, в которых он выглядел крайне нелепо и уже этим одним провоцировал в «табачной коллегии» тысячи грубых и плоских шуток в свой адрес. Главное развлечение заключалось в том, чтобы стравить Гундлинга с другим ученым, Фассманом, до такой степени, что они переходили от слов к делу и начинали драться на глазах у монарха. Когда Гундлинг умер, король приказал похоронить его не в гробу, а в винной бочке.

Фридрих Вильгельм I не мог яснее выразить свое пренебрежение к науке, когда приговаривал какого-нибудь профессора к роли шута. Он делал это довольно часто, и Мозер потерял свое место в университете Франкфурта-на-Одере, отказавшись диспутировать о глупости перед всем университетом с Моргенштерном[32], который стал преемником Гундлинга в «табачной коллегии».

Фридрих Вильгельм I прекрасно умел считать деньги. В 1717 году он дал указание своим чиновникам принимать за счет королевства русского царя, проезжавшего вместе со свитой по прусской территории от Везеля до Мемеля, но при этом потратить не более шести тысяч талеров. Однако, добавил монарх, всему свету следовало рассказывать, что русские обошлись ему в 30–40 тысяч талеров. Зекендорф рассказывает, что прусский король подарил князю Лихтенштейну — посланнику императора — обычную драгунскую саблю. Впрочем, на большие семейные праздники, к примеру, свадьбы многочисленных дочерей, Фридрих Вильгельм I мог серьезно потратиться, демонстрируя блеск, приличествующий его короне.

Именно благодаря своей экономности монарх смог снабдить берлинский дворец серебряными предметами в количестве, какого не было ни в одной другой княжеской резиденции того времени. Барон Пёльниц писал в 1729 году: «Берлинский дворец обставлен по-королевски. Ни в одном другом месте я не видел столь впечатляющего количества серебряных вещей: столы, столики, люстры и канделябры, канапе, кресла, зеркала и так далее». Фридрих Вильгельм I тратил на убранство огромные суммы, к примеру, только с 1730 по 1733 год он заплатил аугсбургским серебряных дел мастерам 615 719 талеров — и это не считая тех сумм, которые ушли обоим Либеркюнам в Берлине. На столовую посуду он потратил полтора миллиона талеров, во дворце были десятки массивных серебряных люстр на 24, 40, даже 72 свечи. Музыкальная галерея в Рыцарском зале, которую в 1739 году изготовил придворный ювелир Либеркюн, обошлась в 95 тысяч талеров. Серебряные бра были настолько тяжелыми, что для их переноски требовались четыре человека. 24 таких бра обошлись в восемь тысяч талеров каждое. В приемной королевы все предметы, вплоть до дровницы в камине, были из массивного золота; сюда входила и люстра на 12 свеч, а также шесть бра. Дочь короля оценивала стоимость его серебряной утвари в шесть миллионов талеров. Такие расходы вполне сочетались с экономностью короля, поскольку все эти предметы служили капиталом в те времена, когда выбор был лишь между тратами и накоплениями — возможности вкладывать деньги в ценные бумаги еще не существовало. Реальные же безвозвратные расходы оказались весьма невелики. Во время Второй Силезской войны Фридрих Великий приказал переплавить в звонкую монету часть отцовского серебра стоимостью полтора миллиона талеров. Из каждой марки серебра он получил 11 талеров и 7,5 грошей, в том время как его отец платил за нее в зависимости от размера предмета от 12,5 до 13 талеров.

Король был весьма плохого мнения о женском роде и с наибольшей охотой общался с солдатами. Поэтому его семейная жизнь была не слишком насыщенной. Маркграфиня Вильгельмина Байрейтская — неизменно преувеличивавшая, поскольку ее пером двигала ненависть к отцу — описывает типичный распорядок дня в Потсдаме в 1726 году:

«Мы вели самую печальную на свете жизнь. Утром, едва пробило семь часов, нас будили учения королевского полка прямо под нашими окнами, которые были вровень с землей. Стрельба не прекращалась все утро. В десять часов мы шли к матери и вместе с ней отправлялись в комнату рядом с королевскими покоями, где скучали всю первую половину дня. Наконец наступало время обеда. Он состоял из шести маленьких, скверно приготовленных блюд, которых должно было хватить на 24 человека; в результате большинство присутствующих должны были довольствоваться их ароматами. За столом не говорили ни о чем, кроме экономии и солдат. Королеву и нас считали недостойными того, чтобы открывать рот, и мы смиренно молчали и внимали здешней мудрости. Когда обед заканчивался, король садился на деревянный стул с наклонной спинкой, твердый, как козлы, и спал два часа. Однако до этого он обязательно говорил что-нибудь неприятное королеве или нам. Пока король спал, я работала; как только он просыпался и уходил, королева возвращалась в свою комнату, где я читала ей вслух. Потом король отправлялся в курительную комнату.

В восемь вечера был ужин, и король присутствовал за столом, из-за которого мы в большинстве случаев вставали голодными. Король редко возвращался из курительной комнаты раньше четырех часов утра; все это время мы должны были его ждать. Королева играла в карты, и мы с сестрой оставались одни».

В 1733 году маркграфиня уже была замужем и гостила в Потсдаме; она отмечала, что жизнь при дворе по-прежнему «шла размеренно, как по нотам, и все дни одинаковы». Скудость трапез, которую она рисует столь яркими красками, по-видимому, действительно имела место и сильно возмущала и оскорбляла королеву. При этом сам король с удовольствием ел много: в 1727 году он сидел с Фрейлингаузеном за столом целых два часа. Главное, чтобы угощение было не за его счет. Более того, король был настоящим гурманом и мог по вкусу определить, где была убита куропатка. Он обожал заявляться в гости к своим любимцам вроде генерала фон Грумбкова и лакомиться деликатесами. Если последние появлялись на его собственном столе — к примеру, когда королева подарила ему сотню устриц — то сам хозяин дома уничтожал львиную их долю. Из этой сотни король съел семьдесят, оставшиеся тридцать были разделены между семью гостями. Монарх считал, что одного омара хватит на 20–30 персон.

Любимыми блюдами Фридриха Вильгельма I были горох с салом, капуста с ветчиной и тому подобные «крепкие» яства. Учитывая их простоту, мы вполне можем поверить Зекендорфу, утверждавшему, что в 1738 году обед на 24 персоны в королевском дворце обошелся не более чем в 7 талеров. Придворных дам, пажей и лакеев кормили отдельно, и источники свидетельствуют, что питание всего двора обходилось в день в треть сотни талеров. Пили исключительно рейнское и венгерское вино; каждый гость получал бутылку рейнского в обычные дни и токайское по праздникам. Иногда спорили о том, не следует ли добавить «одного Массова» — так называли половину бутылки в честь полковника Массова, который считал грехом выпивать больше за один раз.

Впрочем, одной бутылкой и добавочным «Массовом» дело, похоже, частенько не ограничивалось. Фассман рассказывает, что генерал Стенхоуп выпил за королевским столом восемь бутылок токайского, не считая других вин, и по нему это совершенно не было заметно. Пить выше меры в те времена не считалось зазорным даже в лучшем обществе; Фридрих Вильгельм I и Август Сильный совместно основали общество «антитрезвых». Вообще говоря, король имел серьезные основания воздерживаться от спиртного: у него и без того случались припадки ярости, во время которых он просто терял контроль над собой. Главными жертвами этих припадков, помимо слуг, становились жена и дети — именно на них король в первую очередь изливал свою злобу. По словам Моргенштерна, отношение монарха к своей семье было «скорее верным и добросовестным, чем нежным и любящим».

Королева София Доротея была дочерью английского короля Георга I. Ей были присущи гордость и величие Вельфов. При дворе ее называли не иначе как «Олимпией» из-за манеры создавать вокруг себя возвышенную ауру. Во время правления своего мужа она не смогла играть ту роль, в которой охотно видела себя — первой дамы блистательного двора. Фридриха Вильгельма I это совершенно не волновало. Императорский посланник граф Шёнборн уже 2 мая 1713 года докладывал в Вену: «Королеву не слушают ни в чем, а порой в недружелюбных выражениях отсылают к ее шитью, однако в остальном демонстрируют любовь к ней». Избежать конфликтов оказалось невозможно, поскольку характеры и склонности супругов расходились в прямо противоположных направлениях. Королева была большой поклонницей французских обычаев, все письма супругу она писала исключительно на французском языке.

Трения усилились, когда София Доротея — интриганка по природе — начала тайные дипломатические переговоры со своим братом Георгом II о двойной женитьбе: прусского кронпринца на английской принцессе Амалии и принца Уэльского на принцессе Вильгельмине. Фридрих Вильгельм I долго колебался, но в конечном счете победила неприязнь к шурину, которого прусский король даже вызвал на дуэль. Обновление династического союза с Вельфами было ему не по душе. В течение долгих лет, когда за кулисами разыгрывалась эта драма, отношения между супругами были исключительно напряженными. Письма королевы доказывают, что она была несчастлива со своим мужем. Генерал фон Грумбков, любимец короля, даже рисковал сомневаться в супружеской верности королевы.

Своего пика конфликт достиг в 1730 году, который стал весьма болезненным для всех сторон. Оценка, которую дает Вильгельмина Байрейтская поведению своего отца применительно к данному времени, достаточно хорошо известна. Она могла бы показаться изрядным преувеличением, если бы описываемые ею факты не подтверждало свидетельство английского посланника при берлинском дворе Гая Диккенса. 19 января 1730 года он писал: «На прошлой неделе Его Величеству было угодно избить своего сына, кронпринца, столь жестоко, что тот решил бежать». 18 июля: «У короля вновь был один из его обычных припадков неприязни к кронпринцу, и он избил сына весьма немилосердным образом без всякой причины и повода».

После неудачной попытки наследника престола бежать из страны ярость короля не знала границ. Когда братья и сестры Фридриха бросились на колени перед отцом, он надавал пощечин принцу Вильгельму и избил тростью младших детей. Они убежали и спрятались под столом, а король гнался за ними с поднятой тростью, пока гофмейстерша графиня Камеке не преградила ему путь. «Убирайся с моей дороги, старая карга!» — рявкнул на нее монарх, однако она ответила: «Пусть черт поберет Вас, если Вы не оставите в покое моих детей!» — и выгнала короля из комнаты. Совершенно неприемлемо вел себя Фридрих Вильгельм I и в отношении принцессы Вильгельмины. 5 сентября 1730 года Диккенс докладывал в Лондон: «Четыре или пять дней назад король вошел в комнату своей дочери принцессы, обзывал ее множеством имен, которые я стыжусь повторить, сбил с ее головы украшение, схватил рукой за волосы, протащил по комнате и бил по голове, лицу и груди столь сильно, что она вынуждена с тех пор оставаться в постели. Весь дворец был в ужасе от криков и стонов, и часовые, не знавшие причины, взялись за оружие. Мне достоверно известно, что королеве пришлось не лучше».

Супруг, который не контролировал свои эмоции, сделал для своей жены практически невозможным исполнение обязанностей королевы — особенно если принять во внимание ту экономию, которую он ввел при дворе. Что толку было для Софии Доротеи в золотой и серебряной утвари, если ей не хватало всего остального. Немецкий путешественник фон Лён писал: «Летом королева по вечерам ездит в Монбижу. Пара плохих экипажей, запряженных шестью старыми клячами, и маленький арапчонок — вот и весь кортеж этой великой королевы».

В своем любимом Монбижу королева с удовольствием устраивала небольшие праздники, на которые не приглашала офицеров, входивших в окружение ее супруга. Однако король следил за происходящим и чинил помехи; его злило, когда его предписания в отношении экономного образа жизни не соблюдались. Лишь в отсутствие супруга королева могла устраивать приемы — по свидетельству Пёльница, они проходили каждый вечер с семи до десяти часов. В его присутствии приемы были возможны только в том случае, если приезжали иностранные гости. Посетители, к примеру, Фрейлингаузен, могли приходить к королеве на чай во второй половине дня.

Впрочем, и королева, в свою очередь, отчасти повинна в том, что ее брак оказался несчастливым, несмотря на рождение 14 детей. Своих подраставших сыновей и дочерей она бестактно вовлекала в интриги против отца. Оправданием здесь может служить лишь то, что она пыталась таким способом облегчить сильное давление на себя со стороны супруга. Графиня Фосс в своих воспоминаниях писала: «София Доротея никогда не блистала красотой, но вела себя величественно и благородно, была хорошо воспитана и образована, могла поддержать весьма приятную беседу с любым человеком. Она безумно любила пышность и общение, приглашала гостей каждый вечер и охотно сидела подолгу за столом». После смерти Фридриха Вильгельма I она смогла раскрыться с лучшей своей стороны, став объединяющей силой в семье. Достаточно прочесть, с какой болью ее невестки (королева Элизабет Христина, жены принцев Августа Вильгельма и Генриха) оплакивали ее смерть, чтобы убедиться в том, что София Доротея все-таки была неплохим человеком.

Об отношении Фридриха Вильгельма I к своему старшему сыну, будущему Фридриху Великому, написано так много, что мы можем с уверенностью предполагать у читателя знакомство с этим сюжетом[33]. Отец и сын были словно с разных планет. Талант правителя, присутствовавший у обоих, должен был свести их вместе, но однако его оттенки оказались настолько различными, что вызывали взаимное отторжение вместо притяжения. Сын разделял изящный вкус своей матери, и это заставляло отца раздражаться и ревновать. Фридрих Вильгельм I был слишком груб и эгоистичен для того, чтобы пытаться скрыть свое недовольство сыном. В конце концов, он открыто демонстрировал свою ненависть к наследнику престола, как о том говорится в процитированных выше письмах английского посланника.

Насколько серьезно король подходил к воспитанию старшего сына, свидетельствует специальный регламент, составленный, когда принцу исполнилось восемь лет и его воспитанием вместо женщин занялись мужчины. Этот регламент Фридрих Вильгельм I написал собственноручно. В нем, например, говорится:

«В воскресенье надлежит вставать в семь часов утра; надев обувь, он должен опуститься на колени у кровати и вознести короткую молитву Господу, причем сделать это громко, так, чтобы все присутствующие в комнате могли ее слышать. Когда он закончит молитву, надлежит быстро одеться и умыться, заплести и напудрить косу. С молитвой и одеванием должно быть покончено за четверть часа. В четверть восьмого он должен позавтракать, на что отводится семь минут. После должны прийти слуги и Дюхан[34], и он должен на коленях прочесть большую молитву, а духовник — читать ему главу из Библии или спеть славный гимн. Без четверти восемь все слуги уходят, а Дюхан читает с моим сыном Евангелие, кратко объясняет и наставляет его в истинном христианстве, а также повторяет места из Катехизиса. Это продолжается до девяти часов утра, потом мой сын должен спуститься ко мне, идти со мной в церковь и есть. Остаток дня он может заниматься своими делами. В половине десятого вечера он должен пожелать мне доброй ночи, затем идти в свою комнату, быстро раздеться, вымыть руки, вместе с Дюханом помолиться на коленях и спеть гимн, при этом все слуги снова должны быть рядом. После этого мой сын должен сразу отправиться в кровать и в половине одиннадцатого уже находиться в кровати.

В понедельник его будят в шесть часов, не дают лежать и снова уснуть, чтобы он немедленно встал, преклонил колени и прочел короткую молитву, как воскресным утром. Сделав это, он должен как можно скорее обуться, умыть руки и лицо, но без мыла, одеться, причесаться, заплести косу, но без пудры. Во время причесывания он должен одновременно позавтракать и выпить чай, так чтобы все было закончено к половине седьмого. После этого входят Дюхан и слуги, читается большая молитва и глава из Библии, поется гимн, как в воскресенье, и это продолжается до семи часов, после чего слуги вновь удаляются.

С семи до девяти часов Дюхан должен учить его истории; в девять часов приходит Нольтениус (придворный проповедник), который беседует с ним о христианстве до без четверти одиннадцать. После он должен быстро вымыть руки и лицо с мылом, одеться в белое, напудриться, надеть мундир и в 11 часов предстать перед королем. Здесь он остается до двух часов, после чего идет в свою комнату. Дюхан должен прийти к нему и до трех часов учить его по географической карте, объясняя силы и слабости всех европейских держав, а также величину, богатство и бедность городов. С трех до четырех часов следует учить его морали, с четырех до пяти Дюхан должен писать с ним немецкие письма и следить за тем, чтобы у него выработался хороший стиль. В пять часов он должен умыть руки и пойти к королю, выехать верхом, развлекаться на воздухе и делать что заблагорассудится, если это не противно Господу.

Вторник как понедельник, но в первой половине дня вместо Нольтениуса приходит Пенцендорф (учитель фехтования) с девяти до половины одиннадцатого, а во второй половине дня арифметика вместо письма.

Среда как понедельник, но с семи до половины десятого Дюхан должен обучать его только истории и укреплять его память, заставляя учить наизусть. В половине десятого он должен быстро одеться и пойти к королю. Остаток дня принадлежит ему.

В четверг первая половина дня как в среду, вторая половина дня как в понедельник, но вместо немецкого письма он должен учиться французскому письму и счету.

В пятницу первая половина дня как в среду, немецкое письмо и арифметика.

В субботу утром до половины одиннадцатого следует повторять историю, письмо и счет, которые он учил в течение недели, то же касается и морали. Следует испытать, продвинулся ли он в своих знаниях. При этом должны присутствовать генерал граф фон Финкельштейн и полковник фон Калькштейн. Если он продвинулся вперед, то вторая половина дня принадлежит ему, если же нет, то он должен с двух до шести часов повторять все, что забыл в прошлые дни.

При одевании и раздевании следует приучить его к тому, чтобы делать это так быстро, как только возможно для человека. Следите за тем, чтобы он делал это самостоятельно, чтобы он стал чистоплотным и достойного вида».

Эта инструкция была подписана королем, и в ней не хватало только одного: свободы, которую мальчику сильно ограничили и продолжали ограничивать по мере того, как он взрослел. Желание отца наставить наследника на путь истинный само по себе понятно, однако результатом стало недостойное и невыносимое насилие. Достаточно прочесть у Фрейлингаузена, как он должен был за обедом в Вустерхаузене устроить 15-летнему кронпринцу экзамен по поводу милости и жертв Христовых, причем в этот разговор вмешивались с цитатами из Библии присутствовавшие за обедом генералы Грумбков и Зекендорф. Очевидно, что принц должен был чувствовать себя несчастным и неудовлетворенным.

В мае 1725 года тринадцатилетний Фридрих переселился в Потсдам, где начал исполнять служебные обязанности капитана. Связанная с этим физическая нагрузка оказалась огромной, и граф Зекендорф писал в июне 1725 года Евгению Савойскому, что принц выглядит состарившимся и оцепеневшим, словно уже участвовал во множестве кампаний. Отец стремился систематически лишать сына всех интеллектуальных наслаждений, о которых был невысокого мнения. Граф Зекендорф писал Евгению Савойскому, что король запретил кронпринцу не только общение с образованными людьми, но и изучение интересовавших его предметов. Все свое внимание он должен был уделять, как отец, военному делу, а развлечения объявлялись ненужными.

Своим ограниченным умом Фридрих Вильгельм I не понимал, что такое воспитание может привести только к противоположному эффекту. Король был семейным тираном старой школы, полагавшим, что все должны подчиняться его воле. Жестокость, с которой он обращался с сыном, внушала последнему ненависть ко всему, что было дорого его отцу.

Справедливости ради следует сказать, что молодой Фридрих временами демонстрировал качества, которыми его отец по праву мог быть недоволен. Приняв во внимание некоторые замечания маркграфини Вильгельмины, мы можем понять те упреки, которыми король осыпал находящегося в Кюстрине кронпринца. «Если молодой человек делает куртуазные глупости, это можно извинить как ошибку юности, но намеренные подлости и другие гнусные поступки извинить нельзя», — писал Фридрих Вильгельм I присущим ему своеобразным слогом. Он имеет в виду определенные недостатки сына, которые стремился исправить, пусть и ложными средствами.

Хорошо известно, как эти ложные средства вынудили сына в конечном счете совершить жест отчаяния — во время поездки на Рейн в июле 1730 года попытаться бежать. Известна и та грубость, с которой король обрушился на жертв своего собственного варварства. Молодого Катте[35], которого военный суд приговорил к тюремному заключению, он приказал казнить. Бедную юную Доротею Риттер из Потсдама, которую невозможного было упрекнуть ни в чем, кроме совместного музицирования с кронпринцем, король велел плеткой прогнать через весь город и заточить в Шпандау. Все это были не всплески необузданной ярости, а проявления мелочной мстительности. Фридрих Вильгельм I знал, что его старший сын любит бытовой комфорт, и не позволял ему иметь в тюрьме в Кюстрине даже расческу, так что вскоре несчастный оказался во власти насекомых.

К счастью, Фридрих был слеплен из иного теста, нежели его отец — полубезумный берсерк. Годы в Кюстрине закалили его, очистив характер принца от некоторых недостатков. Из темницы он вышел, полный мужества и воли.

Последним унижением, которому отец подверг сына, была насильственная женитьба на нелюбимой Элизабет Христине Брауншвейгской — симпатичной, но по своему интеллектуальному развитию находившейся значительно ниже среднего уровня. Тем самым Фридрих Вильгельм I лишил своего наследника счастья в браке. Свадьбу сыграли 12 июня 1733 года в Зальцдалуме; за ней последовали семь лет в Рейнсберге, которые, возможно, стали для молодого Фридриха самыми счастливыми в жизни. Отец его больше не беспокоил, ограничивая разве что своей скупостью. Кронпринц однажды заявил английскому посланнику, что отец дает ему только 50 тысяч талеров в год, тридцать из которых уходили на его собственный полк, так что ему приходилось все время занимать деньги. Он брал кредиты у английского короля Георга II — смертельного врага своего отца. Кроме того, вместе со своей сестрой Вильгельминой он оказался вынужден принимать деньги от венского двора. Однако в остальном он мог вести себя как ему заблагорассудится.

В молодые годы Фридрих был красив. Если кто-то не доверяет портретам, написанным Кнобельсдорфом и Песне, пусть прислушается к барону Бильфельду[36], который познакомился с кронпринцем в Брауншвейге и писал о нем: «Он хорошо сложен, его выражение лица одухотворенное, его осанка благородна; ему вполне под силу считаться красивым мужчиной. Парижанин, возможно, прошелся бы по его прическе, однако его волосы красивого оттенка и вьются локонами от природы. Его большие синие глаза серьезны, приятны и дружелюбны».

В Рейнсберге рядом с кронпринцем, помимо жены и прислуги, собрались талантливые и умные люди — такие как Шазо, Йордан, Кнобельсдорф и Кайзерлинг. Были среди них и деятели искусств — художник Песне, музыканты Граун и Бенда. Свои дни Фридрих проводил в ученых штудиях: он писал «Анти-Макиавелли» и переписывался с Вольтером. Это были счастливые дни, и лишь вынужденные занятия со своим полком прерывали наслаждение.

Бильфельду было 22 года, когда он впервые посетил кронпринца в Рейнсберге; он оставил любопытную картину жизни при этом маленьком дворе. 30 октября 1739 года он писал: «Каждый думает, читает, рисует, пишет, играет на музыкальном инструменте, веселится или работает в своей комнате до обеда. Тогда все одеваются тщательно, но без роскоши и отправляются в обеденный зал. После окончания трапезы господа идут в комнату той дамы, до которой доходит очередь устраивать прием с кофе. Весь двор собирается у стола, здесь беседуют, шутят, играют; этот час становится самым приятным за весь день. Принц и принцесса пьют кофе в своей комнате. Вечера посвящены музыке. Концерт проходит в салоне принца; чтобы посетить его, требуется приглашение. Такое приглашение — знак особой милости. Принц обычно играет на флейте. Он владеет инструментом в совершенстве, его искусство и движения пальцев уникальны. Недавно у нас был прекраснейший бал. Я провожу здесь по-настоящему чарующие дни. Прекрасный стол, божественное вино, небесная музыка, прелестные прогулки в саду и лесах, катания на воде, волшебство искусств и наук, приятное общение — все сошлось воедино в этом дворце фей, чтобы украсить жизнь». Никогда больше в своей жизни Фридрих не проводил время так приятно, и Бильфельд доказывает, что кронпринцу были не чужды забавы юности.

«Примерно четырнадцать дней назад, — пишет он, — кронпринц был необычно весел за столом. Это передалось всей компании. Несколько бокалов шампанского заставили блистать наше остроумие. Принц счел, что небольшое опьянение идет нам на пользу, и заявил, что хочет начать вечером там же, где остановился за обедом. Вечером меня позвали на концерт. Принц приказал мне отправиться к принцессе, после чего, заявил он, мы будем пить, пока не прогорят свечи. Я счел это шуткой, зная, что он не любитель таких развлечений. Но когда я пришел к принцессе, она со смехом заверила меня в обратном и сказала, что сегодня я не уйду от своей судьбы. И действительно, не успели мы сесть за ужин, как принц начал произносить тосты один за другим, и мы должны были следовать за ним. Веселье усиливалось, и даже дамы приняли в нем участие. Все условности оказались отброшены; некоторые господа уходили в соседнюю комнату, чтобы подышать свежим воздухом; я был в их числе. Когда я выходил из залы, то чувствовал себя неплохо, но на воздухе словно погрузился в туман. Пока я отсутствовал, принцесса подменила стоявший передо мной бокал с водой на бокал с шампанским; я уже не разбирал, что я пью, и начал мешать вино с вином. Чтобы завершить дело, принц приказал посадить меня рядом с ним. Он говорил о своих планах на меня и заставлял опустошать бокал за бокалом. Впрочем, все были примерно в таком же состоянии, что и я; дамы слышали от нас массу нежных комплиментов. Наконец, кронпринцесса умышленно или случайно разбила бокал. Это стало поводом для всеобщего веселья и показалось нам достойным подражания. В мгновение ока бокалы полетели во все стороны — хрусталь, фарфор, вазы, зеркала, светильники, посуда разлетались на тысячи осколков. Среди этого буйства лишь принц смотрел на происходящее с веселым спокойствием. Но, когда бесчинство вышло из берегов, он ушел в свою комнату. Принцесса исчезла в тот же миг. Я, к несчастью, не смог найти слугу, который сжалился бы над моей беспомощностью. В итоге я добрался до большой лестницы и упал с нее, оставшись лежать без чувств на нижней ступеньке. Возможно, тут бы мне и пришел конец, если бы не старая служанка, ставшая моим ангелом-хранителем. Она случайно оказалась на месте и, приняв за большого дворцового пуделя, начала обзывать не слишком лестными словами и от души пнула ногой. Заметив, наконец, что я человек и, более того, молодой придворный, она смягчилась и кликнула подмогу. Прибежали мои слуги, отнесли меня в постель, привели врача, открыли мне кровь, перевязали раны и в конце концов привели в сознание. На следующее утро все говорили о трепанации, однако опасения оказались безосновательными. Мне всего лишь пришлось провести две недели в кровати, причем принц милостиво навещал меня каждый день и делал все возможное для моего выздоровления. На следующее утро после моего несчастного случая весь дворец был болен; не было видно ни принца, ни его спутников, и принцесса обедала одна. Я страдал от своих ушибов и имел более чем достаточно времени для моральных размышлений. В Рейнсберге еще долго будут вспоминать этот день, имеющий себе мало равных, поскольку принц, к счастью, не склонен к выпивке. Он приносит жертвы лишь Аполлону и музам, и, может быть, настанет день, когда он воздвигнет алтарь еще и богу войны».

Однако эта плеяда молодых людей, составлявшая компанию молодому кронпринцу в Рейнсберге в беседах и развлечениях, жестоко заблуждалась, если думала, что его восшествие на престол сулит им возвышение. Только после того, как Фридрих стал королем, выяснилось, какие планы зрели в Рейнсберге. Веселая легкость была лишь раковиной, скрывавшей полководца и государственного деятеля.

Фридрих II не пренебрегал своим двором, но последний не играл в его жизни той роли, которая соответствовала бы ожиданиям Бильфельда и других. В письме, направленном из Кюстрина генералу фон Грумбкову, любимцу его отца, кронпринц назвал берлинский двор потрепанным. Первое, что он сделал, придя к власти в 1740 году — постарался придать ему больше внешнего блеска. В 1741 году он приказал изготовить столовый сервиз из массивного золота. В 1764 году этот сервиз был дополнен и стал включать в себя около восьми десятков тарелок, блюд и других предметов стоимостью около 710 тысяч талеров. Его переплавили в 1809 году. Было увеличено число лакеев, их ливреи стали более пышными. На основные придворные должности, остававшиеся вакантными с момента смерти Фридриха I, вновь были назначены подходящие кандидаты. Отмененный отцом придворный церемониал Фридрих II восстанавливать не стал. Он не придавал мелочам этикета того значения, которым они обладали в глазах многих его высокопоставленных современников. Известно, что когда принцесса Лооц-Корсварем начала требовать от него обеспечить ей место перед другими придворными дамами, он отреагировал соломоновым решением: «Пусть самая глупая идет впереди».

Как минимум до начала Семилетней войны у короля сохранялась потребность в приятном обществе. Взяв Бреслау во время Первой Силезской войны, он немедленно приказал устраивать ассамблеи. Эти собрания проводились в доме Локателли, и король сам посещал их каждый вечер. За собранием следовал ужин, на который Фридрих II приглашал самых симпатичных и любезных дам. В мирное время король почти постоянно жил в Потсдаме. Время празднеств при дворе — тогда их называли «карнавалом» — официально начиналось, когда он переезжал из Потсдама в Берлин. Сначала это происходило в начале декабря, позднее — ближе к Рождеству. С этого момента для придворного общества начинался равномерный круговорот праздников, повторявшихся неделю за неделей. В один день прием устраивала царствующая королева, на следующий — королева-мать, дважды давали оперу, затем французский спектакль и бал-маскарад. Седьмой вечер оставался для ассамблей в благородных домах.

В этом расписании находилось место и для больших праздников, таких как бракосочетание принцессы Ульрики с наследником шведского престола или свадьба принца Августа Вильгельма, состоявшаяся 7 января 1742 года. Король поручил барону Бильфельду приветствовать новобрачных речью, в которую поэт по прямому приказу монарха должен был включить ряд скабрезных стишков. Барон Мудрах возложил на принцессу соломенный венок, который та тут же сорвала.

О том, какие развлечения бывали при берлинском дворе за пределами карнавальных недель, нам рассказывает письмо Бильфельда господину фон Мюнхаузену из Потсдама от 15 сентября 1747 года. Там говорится: «Мы провели два последних летних сезона по очереди в Сансуси, Шарлоттенбурге, Ораниенбурге и Рейнсберге. Королевы, принцы и принцессы принимали участие в этих поездках. Все было устроено самым удобным и приятным образом: повсюду пышные сады, балы, иллюминации, фейерверки и королевские пиры. Король всегда весел, он — источник наших радостей. В Рейнсберге мы поставили трагедию "Британник", я изображал Нерона, все другие роли исполняли принцы; принцесса Амалия великолепно играла Агриппину».

Исполнилось и желание Фридриха II привлечь к своему двору Вольтера. Столь высоко почитаемый им поэт жил с княжеской роскошью в чине камергера поблизости от короля в Берлине и Потсдаме. В его задачи входила помощь Фридриху II литературными советами; сам Вольтер говорил о том, что от него требовалось «стирать грязное белье короля» — под этим понималось редактирование стихов монарха. Если при дворе ставились пьесы Вольтера, такие как «Катилина» или «Заир», автор сам играл одну из ролей. Вольтер льстил королю и сочинял принцессам самые прекрасные стихотворные комплименты — и все же сумел быстро вызвать всеобщую неприязнь. Формей писал: «Зимние месяцы Вольтер провел в Берлинском замке, где к нему относились как к фавориту монарха. Принцы, маршалы, министры, посланники, господа высшего ранга искали у него аудиенции, и он отказывал им с презрительным высокомерием». Фридрих II назначил поэту годичное жалованье в 20 тысяч талеров, Вольтер жил на всем готовом, однако его алчность все еще не насытилась. К примеру, он продавал восковые свечи, которые ему поставляли, а все необходимое для освещения воровал из соседних комнат. Еще во Франции он спекулировал на поставках, предназначенных для сражавшейся в Италии армии, заработав на этом 800 тысяч франков. В Берлине он тоже делал гешефты — весьма прибыльные, но не слишком достойные. В одном из процессов, в который он оказался вовлечен в результате своих махинаций, сам Лессинг вынужден был служить ему переводчиком. Фридрих II вскоре стал с презрением относиться к личности человека, чьими произведениями он безгранично восхищался. Ведь помимо алчности, Вольтер демонстрировал и другие недостатки. Он строил козни против французов, которым покровительствовал король, — к примеру, против Мопертюи[37].

В конце концов дальнейшее пребывание Вольтера в Берлине стало невозможным, и в 1753 году он навсегда покинул прусскую столицу. Еще до этого здесь состоялся блистательный праздник, о котором нам повествует его непосредственный свидетель — Бильфельд, писавший о нем 5 сентября 1750 года своему шурину господину фон Штюфену:

«Вы хотите услышать от меня о знаменитой "карусели", состоявшейся в Берлине — увы, к моему собственному сожалению, я ничего не видел. Невозможно быть повсюду одновременно, слишком важные дела удерживали меня в Альтенбурге. Но я расскажу Вам то, что слышал об этом блистательном празднике, для которого так называемый сад увеселений был украшен с пышностью и вкусом.

У входа находилась трибуна для короля, королевского семейства и придворных; рядом на маленькой трибуне сидели судьи турнира и принцесса Амалия, раздававшая призы. С обеих сторон от трибуны возвели амфитеатр для зрителей, вся площадь была освещена тысячами фонарей всех цветов. Среди рыцарей находились принцы Вильгельм, Генрих и Фердинанд, а также маркграф Карл, и все участники были разделены на четыре группы: первая изображала римлян, вторая — карфагенян, третья — греков, четвертая — персов. За каждым предводителем следовали 16 рыцарей; перед ними шла масса слуг в костюмах названных наций и музыкальный хор. Говорят, что здесь никогда не видели подобной роскоши; принцы, рыцари и слуги сверкали серебром, золотом и драгоценными камнями.

Вся процессия собралась на Брайтенштрассе, перед королевскими конюшнями, и при свете факелов прошествовала перед дворцом к определенному ей месту. По условному сигналу рыцари во главе со своими предводителями начали борьбу за приз, пытаясь подцепить своими копьями кольца и головы турок. Судьями турнира были три маршала — Шверин, Калькштейн и Кейт — и государственный министр фон Арним. Именно они присуждали призы, которые вручала принцесса Амалия, ослепительно прекрасная в этот день. Как пишет мой информатор, она была одета в платье из серебряной ткани с бриллиантами, которое делало ее настолько привлекательной, что она казалась неземным созданием. Компанию ей составляли восемь придворных дам, также одетые в серебро. Вольтер был так очарован этим праздником, что прямо на месте сочинил прелестные стихи и преподнес их принцессе.

Сам король, продолжает мой корреспондент, счел этот спектакль столь прекрасным, что повелел повторить его на следующий день, чтобы посмотреть, как он будет выглядеть при свете солнца. Принцы и рыцари с удовольствием согласились, а публика не могла решить, когда же получилось лучше — ночью или днем».

В том году при берлинском дворе было целых две королевы — вдовствующая и правящая. Однако первой дамы здесь не было, поскольку король абсолютно охладел к своей супруге. Элизабет Христина была хорошенькой, но, по словам ее свекрови, «глупа как сноп соломы». В Рейнсберге это, судя по всему, не особенно волновало Фридриха. Но после вступления на престол прежняя семейная жизнь завершилась, и каждый из супругов пошел своим путем.

Король подарил жене Шёнхаузен, где она устроила свою летнюю резиденцию; однажды, в 1744 году, он даже посетил ее здесь. Больше он сюда не возвращался, а она никогда не была в Сансуси. Расставание не сопровождалось ни ссорами, ни бурными сценами; она просто не нравилась ему. Все отзывы из окружения королевы говорят о том, что ее характер оказался не слишком привлекательным. Графиня Фосс и граф Лендорф, жившие с ней на протяжении десятилетий, были полностью согласны в том, что она была вздорной, необычайно бестактной и глупой.

Принцесса Радзивилл пишет, вспоминая свою молодость: «Королева была очень красивой, даже в старости. Она была набожной и занималась благотворительностью. Ее ум был, однако, далеко не блестящим, она с трудом могла выразить свои мысли, так что общение с ней было не слишком приятным». Читая корреспонденцию ее родственников, рассказывающих о своих встречах с ней, постоянно натыкаешься на одни и те же слова: «ужасно», «убийственно», «невыносимо скучно». Лишь в порядке необычайного исключения супруга принца Генриха записала 3 января 1759 года в своем дневнике: «Королева была у меня, и мы не скучали». Ландграфиня Каролина Гессенская писала 18 мая 1773 года из Потсдама своей матери: она наконец научилась не засыпать, когда играет королева. Графиня Фосс называла вечера у королевы «ужаснейшими» для всех их участников — здесь царит чудовищная скука! В воспоминаниях вновь и вновь говорится: «Бедная королева была в ужасно плохом настроении и говорила совершенно безумные вещи».

Фридрих II был достаточно вежлив, чтобы оказывать своей супруге знаки внимания, на которые имеет право королева. Так, он курьерами посылал ей все новости с фронта. Однако всякие личные отношения между ними прекратились, и он не разговаривал с ней даже тогда, когда они встречались при дворе. В придворной жизни Элизабет Христина не играла никакой роли; приемы, которые она устраивала раз в неделю в Шёнхаузене или дважды в неделю в Монбижу, не привлекали практически ничьего внимания.

Весьма трогательно, что из всей семьи она стала единственной, кого глубоко опечалила смерть Фридриха II. Принцесса Луиза Радзивилл писала: «Она оплакивала короля так, словно он ее любил. Она гордилась его славой, гордилась тем, что была его супругой. Это восхищение после его смерти выросло настолько, что она надеялась убедить всех: на самом деле она была куда ближе к своему супругу, чем считалось. Никто не мог вспомнить, чтобы Фридрих II хоть раз заговорил со своей женой. Она писала ему и просила распоряжений, и он несколько раз в неделю выдавал их в письменном виде». Королева занялась переводом различных книг, в том числе песен Геллерта, на французский язык. В 1797 году она скончалась в Шёнхаузене, забытая двором и всем миром.

Вплоть до Семилетней войны короля окружали братья и сестры — в те времена еще молодые и жизнерадостные, охотно отдававшие дань развлечениям. Принц Август Вильгельм был женат на сестре королевы. Тибо пишет о нем в своих воспоминаниях: «Полнота ума, полнота талантов и при этом неотразимая любезность; сочетание этих редчайших качеств принц дополнял необычайной скромностью». Он страстно любил придворную даму Софию Марию фон Панневиц, но она отвергла его, несмотря на нежное взаимное чувство, и вышла за своего кузена Иоганна Эрнста фон Фосса. Принц Генрих в 1752 году женился на красивой и любезной принцессе Вильгельмине Гессенской, принц Фердинанд с 1755 года состоял в браке с маркграфиней Анной Шведтской.

О жизни принцев подробно рассказывают и Бильфельд, и граф Лендорф, которому принадлежат слова о «божественном трио королевских братьев». Граф Калькрейт писал в своих воспоминаниях о 1752 годе: «В Потсдаме тогда собралось самое блистательное общество». Принц Генрих, майор фон Блументаль и их товарищи подняли шестнадцатилетнего гвардейского лейтенанта Калькрейта в полночь с кровати, чтобы познакомиться с ним. «Принцу я понравился, и с тех пор он относился ко мне с величайшей милостью. В его доме я видел самое блистательное общество, которое предпочитали даже окружению короля. Я присутствовал на всех великолепных праздниках, которые устраивали принцы». Калькрейт рассказывает об «обезьяньем празднике», все участники которого оделись в серый бархат и изображали обезьян. Граф Лендорф описывает ужин, который давал в 1754 году принц Август Вильгельм: дамы пришли на него, переодетые кавалерами, а кавалеры — в женских платьях. Особенно забавно выглядел на этом маскараде граф Шафгоч, епископ Бреслау. Бильфельд в длинном письме из Берлина от 11 декабря 1753 года разъяснял своей сестре суть этих праздников, которые всегда проходили по определенной программе:

«В последнее время у нас было множество праздников, в которых я тоже принимал активное участие и подробное описание которых заняло бы целую книгу. Особенного упоминания заслуживает "остров удовольствий": каждый получил свою роль и четкие предписания по поводу костюма. Меня принц Вильгельм назначил Аполлоном и поручил обратиться со стихотворной речью к принцессе Дармштадтской. На широкой галерее принц устроил амфитеатр для зрителей, а в примыкающем зале организовал сцену, которая изображала остров, обрамленный арками из цветов. Окрестности острова полили водой. Действующие лица представляли частью богов, частью искусства и науки.

Каждый стремился проникнуться своей ролью. Принц Генрих появился в облике Орфея, вместе с ним в качестве Евтерпы — девица фон Мерьен; принц играл на лютне, его спутница пела. За ними следовала Поэзия, после ухода которой я в роли Аполлона обратился к принцессе с упомянутой маленькой речью. Затем были Живопись, Скульптура и Архитектура; принцессе они вручили рисунки и другие произведения искусства. После этого дамы и кавалеры разыграли акт из одной трагедии, другие представили комедию и завершилось все очень симпатичной пантомимой, исполненной пажами. Прежде чем приступить к трапезе, мы играли в карты за разными столами. В десять часов вечера гофмаршал пригласил нас на ужин на "острове увеселений". Каждый кавалер составил пару с дамой.

Мне выпала завидная партнерша — София фон Данкельманн, изображавшая Минерву. Войдя в зал, мы увидели стол посреди острова, казалось, окруженного водой. Арки были освещены, на столе стояли великолепные яства. Беседа была оживленной, каждый вошел в свою роль. Мы сидели за столом, пока не начался бал, который и стал завершением этого восхитительного праздника. На прощание принц Вильгельм сказал: "Господа и дамы, как жаль, что этот чудесный день уже завершился!" Никто не умеет устраивать развлечения с хорошим вкусом так, как этот принц.

Поскольку я не боюсь наскучить тебе, дорогая сестра, хочу еще рассказать, что недавно у принца Генриха в Рейнсберге представляли французский двор в юные годы Людовика XIV. Главное намерение принца заключалось в том, чтобы изящно преподнести наследственной принцессе Дармштадтской несколько старых китайских лакированных изделий. Ей была поручена роль Анны Австрийской, и сиамский посланник принес ей подарки, а молодому королю — столь любимые им сладости. Были привлечены все возможные тексты и гравюры для того, чтобы достоверно изобразить людей того времени и одеться по тогдашней моде. Придворная дама принцессы, девица фон Форкаде, — в самом нежном возрасте, по сути, еще ребенок — изображала короля Людовика. Принц Вильгельм в роли канцлера носил чудовищный парик и длинные черные, волочащиеся по земле одежды. Принц Генрих изображал кардинала Ришелье[38] в соответствующей накидке. Остальные придворные, сотня швейцарцев и слуги были одеты в точные костюмы прошлого столетия.

В праздник были вовлечены все, включая горничных. Прекрасная летняя ночь усилила очарование; мы отправились к колоннаде у озера. На одном конце ее был установлен королевский трон. Нам всем казалось, что мы перенеслись в самую блистательную эпоху французской истории. Были слышны возгласы: "Канцлер здесь! Появился кардинал! Королева-мать! Молодой король!" Все заняли предназначенные им места, Людовик сел на трон рядом со своей матерью. Мгновение спустя вдали на озере показались две барки с пестрыми вымпелами и сотнями огней. Они доставили сиамского посланника с подарками; я никогда не видел ничего более оригинального. Его одеяние, как и костюмы переводчика и свиты, было великолепным.

Стоило баркам причалить, как посланник спрыгнул на берег и со своими спутниками пошел к колоннаде, где его встретили первые лица двора, а церемониймейстер проводил к королю. Сиамец произнес речь на своем языке, переводчик перевел ее, после чего были вручены верительные грамоты и подарки. Принц Вильгельм в роли канцлера выступил с ответным словом, довольно долгим. Чтобы подразнить принца Генриха, он сказал буквально следующее: королева-мать принимает подарки как доказательство дружбы, а не из-за их ценности, ибо (я цитирую дословно): "Стул в уборной королевы, при всем уважении, покрыт более тонким лаком, чем все эти безделушки". Это вызвало всеобщий громкий смех. Господину посланнику продемонстрировали все прелести ярко освещенного дворца и сада; после этого все поужинали за маленькими столами.

Еще один сюрприз приготовила девица де Мерьен: незаметно покинув зал, она надела черное платье с огненно-красным поясом и причудливой мишурой. Несколько мгновений спустя французскому двору доложили, что прибыла шведская королева Христина в сопровождении Мональдески[39], чтобы нанести визит королю. Все поднялись, чтобы встретить ее. Де Мерьен продумала свою роль до мелочей и великолепно играла ее. После ужина состоялся бал, на котором танцевали соответствующие эпохе танцы.

Я никогда не закончу свой рассказ, дорогая сестра, если попытаюсь описать все, что устраивали принцы в подобном роде в последние года. Однажды они представили аутодафе в Гоа: мы с принцем Генрихом изображали ложно обвиненных и приговоренных к сожжению. На других празднествах действие разворачивалось в серале или на Олимпе, на Елисейских полях или в монастыре. Изображали похищение пастушки, разыгрывали сцены из "Дон Кихота", рыцари боролись за принцессу и так далее. Во всех случаях был налицо непревзойденный гений принцев, касающийся любой сферы — они велики на войне и любезны в узком кругу приближенных».

Конец этим радостям навсегда положило начало третьей Силезской войны[40]. Королева-мать и принц Август Вильгельм умерли, принц Фердинанд вернулся с войны хронически больным. Осиротевший дамский двор тихо жил в Магдебурге, ограниченный в своих движениях. Графиня Фосс, граф Лендорф и супруга принца Генриха называли эти годы «магдебургским заточением». Впрочем, в 1760 году граф Лендорф писал: «В блестящем обществе совершенно не чувствуются ужасы войны». И еще год спустя: «Многие дамы щеголяют в красивых новых платьях, хотя самые простые вещи выросли в цене в четыре раза». «Все умирают от голода и ограничивают себя во всем, и здесь идет страстная игра», — двор развлекался, насколько позволяла ситуация. Прусских кавалеров в этом кругу заменили пленные вражеские офицеры, отосланные в Магдебург. У супруги принца Генриха гости однажды накрасили себе веки, и «эта шутка дала нам много поводов для смеха», как писала она сама. У принцессы Амалии танцевали менуэт — кавалеры оделись дамами, дамы кавалерами. «Мы думали, что умрем со смеху», — говорилось в дневнике.

После Губертусбургского мира королевская семья вновь смогла вернуться в Берлин и окрестные замки. Но общество уже изменилось. Фридрих II стал, по словам Лендорфа, чужаком при собственном дворе; тяготы долгой войны состарили его, и повсюду, где он появлялся, король распространял вокруг себя холод. Он приглашал своих племянников и племянниц в Берлин и радовался их юности. В одном письме он сравнивал себя с каплуном, которому доверили молодых птенцов для воспитания и который смог в конце концов сам себя убедить в том, что это его собственные дети.

Однако действительно сердечных отношений со стареющим монархом не было ни у кого. Этому мешал уже самый стиль его общения с родственниками и шутки, которые он позволял себе по отношению к детям своего брата Фердинанда. К примеру, во время крещения принца Августа он после завершения церемонии взял купель и целиком вылил ее на голову маленькому принцу Луи Фердинанду.

Принцесса Луиза Радзивилл рассказывает о том, каким важным событием стало для нее первое приглашение к королю. Пятнадцатилетнюю девушку одели в особое платье, причесали, напудрили, украсили цветами и накрасили, «потому что король не любит бледные лица». Последующие события она описывает исключительно красочно. «Пока все общество ждало короля, королева облокотилась на комод — из-за больных ног она с трудом могла ходить. Король остановился у дверей, чтобы побеседовать с обер-гофмейстершей госпожой фон Канненберг. Он довольно громко осведомился о здоровье королевы и приказал просить ее садиться (она этого не сделала), после чего с поклоном прошел мимо своей супруги. Принцессу Пруссии он смерил строгим взглядом. Ему очень не нравились ее образ жизни, ее привычки и туалеты, он неоднократно делал ей упреки, а в последние годы жизни совершенно поссорился с ней. Принцесса со своей стороны сделала очень раздраженное лицо и что-то цедила сквозь зубы сама себе. Не обращая на нее внимания, Фридрих подошел к моей кузине Фридерике, обратился к ней весьма милостиво и похвалил ее. В заключение он побеседовал с принцессой Брауншвейгской, шутил с ней и спросил, позволит ли она следующему году пройти, не попросив его быть крестным. Она была замужем уже двадцать лет и оставалась бездетной. После всех этих разговоров король встал рядом с дверями в обеденную залу; королева, принцессы и остальные дамы прошли мимо него. Во время десерта Фридрих II по очереди пил за здоровье каждой из присутствовавших принцесс. Чтобы сообщить о своем тосте, он посылал к принцессе пажа; та поднималась и делала реверанс».

Как свидетельствует этот рассказ, даже в узком кругу королевской семьи все шло не слишком гладко. Что уж говорить об официальных церемониях, страдавших от экономности монарха. Состарившись, король последовал примеру своего отца и стал скаредным.

Лорд Мальмсбери, будучи посланником в Берлине, присутствовал в 1767 году на свадьбе князя Франца Дессауского с Луизой Бранденбург-Шведтской. Он с изумлением докладывал о скупости короля: «Все покои, кроме предназначенных для ужина и карточной игры, были освещены лишь одной-единственной свечой. Сам ужин был плох и без десерта, вина скверные и в небольшом количестве. Когда я после танца попросил вина и воды, мне ответили, что вино закончилось, но мне могут налить чаю. При этом стоит отметить, что праздник не был из числа публичных, куда допускают всех и где подобные ограничения извинительны. Нет, присутствовали только персоны определенного ранга, иностранные дипломаты и некоторые путешественники. Я сам видел, как король давал слугам указания по освещению бальной залы и говорил им, где и как зажигать огни. Пока это происходило, королева, королевская семья и все общество вынуждено было ждать в потемках, поскольку Его Величество запретил зажигать свечи, пока ужин не закончится. Никто не отваживается ничего предпринять по собственной инициативе. Во время всех придворных праздников король сам все решает, вплоть до числа и размера восковых свечей».

После войны вокруг монарха, буквально растворившегося в работе, с каждым годом оставалось все меньше людей. Фридрих II вставал в четыре часа утра летом и в пять часов зимой и работал за столом — один или с секретарями кабинета — вплоть до вахтпарада. Приняв его и выдав пароль, он в полдень садился за стол; в трапезе обычно участвовало от 12 до 14 персон. Около десяти часов вечера он уходил в свои покои, чтобы еще несколько часов читать или писать. Свой организм он приучил обходиться пятью часами сна.

Радостями, которые оставались с ним до последнего, были музыка и застолья. Он виртуозно играл на флейте, однако исполнял лишь концерты Кванца. Последний сочинил для короля около трехсот произведений, и монарх играл их одно за другим. Чарльз Берни присутствовал в 1772 году на концерте в Сансуси и отозвался от венценосном музыканте таким образом: «Король играл соло концерта для флейты с большой точностью. Его манера исполнения ясная и ровная, его пальцы искусны, его вкус безупречен. Я был очень обрадован и даже удивлен тем, как прекрасно он сыграл аллегро и как страстно выразился в адажио. В некоторых моментах он превзошел всех любителей и даже профессиональных флейтистов, которых я слышал. Его Величество сыграл один за другим три сложных и длинных концерта, все с одинаковым совершенством». В качестве иллюстрации можно привести концерт Менцеля для флейты, в котором этот великий композитор передал эпизоды жизни короля.

За столом Фридрих, как некогда уже в Рейнсберге, собирал весьма изысканное общество и остался верен этой привычке на протяжении всей своей жизни. Бильфельд писал 20 мая 1746 года из Потсдама: «Я часто трапезничаю с королем в узком кругу. Это большая честь, но еще больше то удовольствие, которое испытываешь, слушая короля и тех выдающихся людей, которые составляют ему компанию. Думаю, во всей Европе не сыскать столь интеллектуального общества. Фридрих полностью откладывает в сторону свою корону, он весел и любезен с теми, кто смеется и шутит, и мы, в свою очередь, откладываем в сторону то обличье, которое обычно надевают на себя придворные в присутствии повелителя. Сердца открываются, ничто не сковывает дух. Иногда король с удивлением слышит, что часы бьют два часа ночи — ему казалось, что прошел всего один час».

Земные радости богато накрытого стола Фридрих II тоже умел ценить. Он ел много, с аппетитом и вкусно. На его обеденном столе обычно стояло восемь блюд: четыре французской кухни, два итальянской и два приготовленных особо по вкусу короля. Он любил тяжелые, перченые, острые блюда: поленту, паштет из угря, «бомбу Сарданапала» (белая капуста с нарезанным салом, колбасками, чесноком и шафраном).

Любовь к трудноперевариваемым блюдам сохранилась у короля даже тогда, когда его здоровье уже не позволяло справляться с ними. «Фридрих II прожил бы дольше, если бы отказался от паштета из угря», — писал Мирабо, рассказывавший, что еще накануне смерти король съел омара. Нарушения диеты испортили немало крови врачам, которые лечили Фридриха II. Однако здесь им пришлось бороться с противником, который оказался сильнее их. Во время последней болезни монарха в Потсдам вызвали знаменитого врача фон Циммермана. Он спросил у адъютанта, каков аппетит короля. На это генерал граф Гёрц ответил: «Король сегодня, 30 июня, съел очень много супа — как обычно, очень крепкого и острого бульона. К супу он взял большую ложку тертого муската и имбиря. После этого он съел большой кусок "говядины по-русски" — то есть вымоченной в половине кварты крепкого алкоголя (изобретение полковника Пинто). К этому добавилось большое итальянское блюдо, состоящее наполовину из турецкой пшеницы и наполовину из пармезана; его поливают чесночным соусом и пекут в масле, пока не появится нежная корочка толщиной в палец. Это блюдо называли полентой — его привез в Сансуси лорд Маришаль, а король лично усовершенствовал рецепт. В конце концов король похвалил свой хороший аппетит — по его словам, этому способствовал рекомендованный мной львиный зев — и решил закончить трапезу полной тарелкой паштета из угря, такого острого и пряного, что казалось, он испечен в аду. Еще за столом он заснул и начал биться в конвульсиях». В другой раз король съел массу охлаждающих фруктов, в особенности дынь, и множество всяких сладостей. Повара были его самыми опасными врагами.

На королевскую кухню выделялось 12 тысяч талеров. Здесь насчитывалось 24 повара, которым руководили придворные кухмистеры Джоярд и Ноэль. Последний пользовался столь большим расположением короля, что Фридрих II в 1757 году взял его с собой в Бреслау. Каждое утро после завтрака королю представляли меню на день, и он выбирал обеденные блюда — как для себя, так и для придворных и слуг. Он был весьма точен и однажды написал своему камердинеру Фредерсдорфу: «Повара не должны воровать половину ингредиентов, иначе каждый день придется тратить на 11 талеров больше». Из питья король предпочитал другим напиткам бордо и мозельское, но соблюдал умеренность и хватал лишку разве что с крепким кофе, который очень любил.

Единственной уступкой, которую Фридрих II сделал своему возрасту, был отказ от вечерней трапезы, которая теперь устраивалась только в случае визита почетных гостей. Тогда вместо обычных восьми блюд готовилось до тридцати. Король очень любил свежие фрукты, и в его комнатах всегда стояли несколько тарелок с ними. В его теплицах фруктовым деревьям уделяли особое внимание, и уже в декабре он получал первые вишни — каждая обходилась в два талера.

В остальном потребности короля были столь скромными, что современники называли их спартанскими. Пюттер сообщает, что во время визита к герцогу Готскому монарх «привез с собой собственную, очень простую полевую кровать, состоявшую лишь из нескольких железных прутьев и небольшого количества белья. Его ночной костюм — камзол из зеленого бархата, покрытый испанским нюхательным табаком. Вместо ночного колпака он использовал дырявую салфетку. Кроме этого, у него была с собой лишь флейта и маленький запас ананасов».

Путешественники с удивлением видели, что весь гардероб короля состоит из двух синих камзолов с красными отворотами, подкладка одного из которых уже износилась. К этому добавлялись два желтых жилета, густо усыпанных испанским нюхательным табаком, и три пары желтых штанов. Для особых случаев имелся синий бархатный костюм, расшитый серебром; однако к тому моменту, когда его видели английские туристы, этому костюму уже исполнилось десять лет. При этом нужно вспомнить, что в то время господа тоже носили шелк, бархат и вышивку, пудрились и красились. Король же уже при жизни стал легендой — «старым Фрицем».

Англичанин Мур, посетивший прусский двор в семидесятые годы, оставил следующее описание короля: «Фридрих II не похож ни на один из своих портретов. Когда он беседует, его лицо становится удивительно одухотворенным. Он весьма сутул, его голова всегда наклонена в сторону. Его голос во время беседы — один из самых чистых и приятных, какие я когда-либо слышал. Его одежда практически не меняется: синий камзол с красными отворотами и подкладкой, желтый жилет и желтые штаны. Он постоянно носит сапоги со складками на лодыжках, которые уже скорее темно-коричневые, чем черные. Волосы он завивает в косичку, а по бокам сворачивает в букли. Эти букли весьма небрежно свернуты и плохо напудрены, видимо, парикмахер сильно торопился. Его шляпу сочли бы в Англии слишком большой — но она не больше тех, которые носят офицеры прусской кавалерии. Одно из больших боковых полей этой шляпы обычно повернуто вперед и находится над глазами, а передняя складка, напротив, смотрит вбок».

Единственной страстью, которую позволял себе Фридрих Великий, был нюхательный табак. Он пользовался им столь часто, что его одежда всегда носила на себе отпечаток этой привычки. Говорят, что когда он для встречи с императором Иосифом в Нейссе надел белую австрийскую униформу, уже час спустя она была полностью выпачкана табаком. Король также питал слабость к красивым табакеркам. Французский посланник Тибо пишет в своих воспоминаниях о двадцати годах, проведенных при берлинском дворе: «Я видел у него лишь один предмет роскоши — табакерку. Говорят, их у него было полторы тысячи, в том числе вещи удивительной красоты.

Нюхал он только испанский табак». Современник монарха Фридрих Николаи уменьшает чисто табакерок до 300 штук, однако оценивает их в 1,75 миллиона талеров. По его словам, некоторые стоили две и даже десять тысяч талеров. После смерти короля обнаружилось 120 табакерок, украшенных бриллиантами; семь самых дорогих, оцененных в 10 тысяч талеров каждая, Фридрих II лично распределил в своем завещании. Король испытывал примечательную слабость к силезскому хризопразу — непрозрачному камню грязнозеленого цвета, из которого он приказывал делать табакерки, украшая их великолепными бриллиантами. Фридрих II не только коллекционировал их, но и дарил по обычаю того времени. В 1762 году ювелиры Йордан изготовили для него золотую табакерку с его портретом в бриллиантах, стоившую шесть с половиной тысяч талеров. Если у короля было плохо с деньгами, он дарил табакерки из тонкого золота без камней и говорил: «Дружба повышает ценность».

Как позволяют судить рассказы принцессы Луизы Радзивилл, король в последние годы жизни поссорился со своей семьей. Лучше всего у него оказались отношения с сестрой Амалией, аббатиссой Кведлинбурга, жившей в Берлине. Придворные сплетни более позднего времени говорили о ее страстной любовной связи с Фридрихом фон дер Тренком. Мы уже не знаем, что здесь правда, а что выдумка; герой этого романа в своих воспоминаниях высказался с такой деликатностью, что у читателя остается выбор: верить или не верить слухам. Если Фридрих II устраивал в Потсдаме праздники, на которых предполагалось присутствие дамы, он звал не королеву, а принцессу Амалию. Последняя в преклонных годах внешне настолько напоминала своего брата, что маленький принц Луи Фердинанд в лицо назвал ее «старой ведьмой». Она пугала не только детей: взрослые тоже скорее боялись, чем ценили ее. Господин фон Кальтенборн называл ее «одной из самых ужасных женщин, каких только видел наш век». Графиня Фосс отзывалась о ней как о «злой фее, которая принесла нам много проблем и неприятностей».

С принцем Фердинандом отношения у монарха были прохладными, но корректными. Этот самый младший из братьев короля считался дурачком. Еще в 1756 году французский посланник писал о нем: «Его доброта объясняется лишь его весьма ограниченным умом». Он жил вместе с семьей во Фридрихсфельде под Берлином или во дворце ордена иоаннитов на площади Вильгельмсплатц, полностью под каблуком своей жены. Как утверждали злые языки, настоящим отцом всех его детей был граф Шметтау.

Хуже всего у Фридриха II были отношения с принцем Генрихом — возможно, потому, что братья оказались слишком похожи во многих отношениях. Принц Генрих был очень честолюбив и считал себя крупным полководцем и дипломатом. Он полагал, что король недооценивает его таланты, и все время страдал от необходимости оставаться в тени брата. Это еще больше испортило его характер, и без того не отличавшийся приятностью. Мирабо писал о нем: «Принц Генрих не может контролировать ни выражение своего лица, ни движения; он фальшив и все же не может лицемерить; у него есть ум и даже талант, но нет способности самостоятельно мыслить. Маленькие средства, маленькие идеи, маленькие страсти, мелочные взгляды — все мелко в душе этого человека, в то время как его ум способен на большое, но без всякой методичности. Высокомерный как парвеню, тщеславный как человек, не имеющий оснований притязать на восхищение других, он не умеет ни руководить, ни действовать под руководством других. Он служит прекрасным примером тому, как мелкий характер может убить большие интеллектуальные способности».

Двор Генриха располагался в Рейнсберге в красивом дворце, который король приказал построить для него в Берлине после Семилетней войны (сегодня там университет). В соответствии со склонностями принца, при его дворе погоду делали красивые юноши, такие как музыкант Мара, муж певицы Шмелинг. Вынудив брата, несмотря на его отвращение к противоположному полу[41], вступить в брак, Фридрих II обошелся с ним так же, как отец обошелся с ним самим. Генрих должен был жениться на гессенской принцессе; говорят, он предоставил своему адъютанту решать, какую из сестер выбрать.

Принцесса Вильгельмина Гессен-Кассельская была красивой, любезной и одаренной, король называл ее «самой очаровательной в мире», весь двор восхищался ею. Но что это могло дать ей, если ее супруг оставался холоден, как лед? Четырнадцать лет они кое-как прожили друг с другом, и неясно, почему они в конце концов развелись. Они расстались в 1766 году; она продолжала жить в правом крыле дворца, он в левом. Они не виделись, а если встреча была неизбежной — не общались друг с другом. Жребий принцессы был печален. Принцесса Амалия писала 31 мая 1769 года ландграфине Гессен-Дармштадтской: «Пока Генрих устраивает празднества, его жена не ест досыта, сидит одна и вместе с придворными дамами скучает до смерти». Бедняжка долго влачила такое существование, скончавшись лишь через шесть лет после своего мужа — 8 октября 1808 года.

Принц Генрих, который, как и его старший брат, вырос под влиянием французской культуры, сохранил любовь к ней до самой смерти. В последние годы XVIII века Рейнсберг стал прибежищем французских эмигрантов.

В этих условиях, по словам принцессы Луизы Радзивилл, смерти короля ждали как избавления. Даже появление в Берлинском дворце в июне 1786 года Белой дамы, которую видели королева и ее придворные, вызвало не столько страх, сколько надежду[42]. Принцесса Радзивилл писала: «На королевскую семью смерть Фридриха II не произвела большого впечатления. Фридрих Вильгельм II мог по праву считать ее концом своего долгого рабства».

Преемнику Фридриха Великого действительно на первых порах пришлось легче, чем можно было бы предположить. Его вступление на трон народ приветствовал с воодушевлением — хотя бы потому, что это наконец-то была перемена. Вся страна, от наследника престола до последнего привратника, слишком долго стенала под гнетом старого тирана из Сансуси, и его уход со сцены вызвал вздох облегчения — как минимум у тех, кто жил под его скипетром.

Фридрих Вильгельм II, сын принца Августа Вильгельма, был статным мужчиной, выглядевшим почти как Геркулес и, как это часто случается у людей с подобным телосложением, мягким и доброжелательным по своему характеру. Он любил веселье и покорял все сердца уже тем, что обращался к людям не «он», как все его предшественники, а на «Вы». До смерти Фридриха II наследник престола обязан был жить в Потсдаме, где старый король обращался с ним исключительно дурно. Дядя считал племянника ленивым, переменчивым и своенравным и, будучи в плохом настроении, называл его «отбросом семьи». Мирабо, суждения которого носят некоторый отпечаток неудачи его дипломатической миссии в Берлин, называл Фридриха Вильгельма II глупым: «У него ни ума, ни воли, он не способен к целенаправленным действиям, не трудолюбив, и героическая в нем в лучшем случае гордость, если не считать ее скорее мелкобуржуазным тщеславием. Вкус у него — как у свиньи Эпикура, он ни к чему не относится с ненавистью, да и с любовью тоже».

Как Фридрих Вильгельм I когда-то держал своего сына на голодном пайке, так и Фридрих II неизменно выделял наследнику столь мало денег, что тот все время испытывал финансовые затруднения и не вылезал из долгов. Иоганн Христиан фон Вёльнер искусно использовал неприязнь принца к королю, чтобы настроить его против всей правительственной системы Фридриха II. Этот разносторонне одаренный и энергичный человек познакомился с будущим королем, состоя в ордене розенкрейцеров, и с 1781 года находился с ним в постоянном общении. Он писал меморандумы, резко критиковавшие все внутриполитические меры и требовавшие полного отхода от фридриховского наследства. Именно по инициативе Вёльнера Фридрих Вильгельм II немедленно изменил финансовую систему, а также стал враждебно относиться к Просвещению, которое до этого воспринималось в Пруссии терпимо.

Контраст с прежними временами стал еще более ощутимым от того, что новый король не разделял любви своего дяди ко всему французскому и подчеркивал свое немецкое происхождение. В таких высказываниях легко узнавали влияние графа Герцберга. Во всем происходящем проявлялась не твердость нового правителя, а скорее откровенная слабость характера, неспособного противостоять сильной воле. У Фридриха II не было ни любимцев, ни фавориток. Его преемник окружил себя целым кольцом таковых, из которого уже не смог высвободиться.

Фридрих Вильгельм II — опять же, в противовес своему предшественнику — был таким поклонником прекрасного пола, что его можно назвать рабом чувственности. К несчастью, обе его жены плохо подходили ему. 14 июля 1765 года он женился на принцессе Элизабет Брауншвейгской, живой и веселой молодой женщине, подарившей ему единственную дочь — будущую герцогиню Йоркскую. Когда мальчика так и не удалось произвести на свет, циничный старый король, говорят, предложил принцессе попробовать с другим отцом; на эту роль был назначен барон Эдельсгейм. Правда это или нет, но образ жизни веселой юной дамы вызвал такое возмущение, что принцы Генрих и Фердинанд заявили, что не признают законными наследниками рожденных ею детей. Когда же ее застали в пикантном положении с парикмахером, развод стал неизбежным. Он последовал в 1769 году; принцессу отправили в Штеттин, где она умерла только в 1840 году.

Второй женой принца Фридриха Вильгельма стала принцесса Фридерика Гессен-Дармштадтская. Такое решение Фридрих II принял в первую очередь потому, что высоко ценил ее мать, «великую ландграфиню». Однако, похоже, дочь практически не унаследовала таланты своей матери. У нее не было ничего такого, что могло бы привлечь ее супруга. Мать снова и снова писала ей: «не чеши голову», «не ковыряй в носу», «чисти зубы», «причесывайся с самого утра», «надевай чистое белье», «будь чистоплотной до крайности». Но уже само это постоянное повторение материнских советов показывает, что они не шли впрок. И это было еще не все — принцессе недоставало такта. Своему супругу она устраивала сцены на глазах у всего двора, она рассорилась с остальными членами королевской семьи. Как писала принцесса Луиза Радзивилл, «она была лишена чувства порядка в своем расписании дня, своем туалете и всех своих привычках, так что принц в итоге решил не пытаться строить с ней планы совместного времяпрепровождения».

Поскольку Фридрих Вильгельм II не нашел желаемого у своих супруг, он компенсировал это иным путем — наследнику престола, даже испытывающему недостаток в деньгах, это несложно. В лице дочери трубача Вильгельмины Энке он встретил личность, которая, казалось, идеально дополняла его собственную. Он дал ей воспитание в Париже, выдал замуж за своего камердинера Рица и сохранил верность до последнего вздоха. Иностранцы говорили о ней как об образцовой вакханке. Она сумела стать совершенно необходимой для принца и будущего короля. Отношения укрепились, когда в 1778 году Вильгельмина подарила своему возлюбленному сына, впоследствии получившего титул графа фон Марк. Мальчик скончался в 1787 году, однако величественный памятник, сооруженный на его могиле Шадовом, не дает нашим современникам забыть о нем[43].

Впрочем, мадам Риц не смогла полностью завладеть сердцем короля. После вступления на престол Фридрих Вильгельм II воспылал страстью к фрейлине своей супруги — Юлии фон Фосс. Мирабо характеризовал ее как «весьма уродливую» и даже цвет лица предпочитал называть не светлым, а тусклым. Впрочем, он не отрицал красоту ее бюста. Принцесса Луиза Радзивилл, хвалившая Юлию за ее любезность и золотое сердце, вынуждена признать, что та была исключительно неуклюжей, не отличалась красотой, а ее рыжие волосы дополнялись красным носом. Фридрих Вильгельм II поначалу тоже счел ее безобразной, но затем его привлекла оригинальность ее характера. По-настоящему же разожгло чувства короля сопротивление, которое он встретил при первых попытках сближения.

Уже в 1786 году страсть монарха не была тайной ни для кого при дворе. Фрейлина фон Фосс оставалась неприступной — неизвестно, происходило ли это из-за полного отсутствия сердечной склонности, по причине набожности или на основании тонкого расчета. Однако ее семья активно обрабатывала ее, не желая терять преимуществ, сопряженных со статусом родственников фаворитки. Ей внушали, что она «должна пожертвовать собой во благо государства». В конце концов угрызения совести удалось успокоить благодаря «браку левой руки»[44]. Кальвинистское духовенство сослалось на прецедент Филиппа Великодушного[45] и разрешило королю двоеженство. От королевы откупились сотней тысяч талеров, и 7 мая 1787 года свадебная церемония состоялась. Юлия фон Фосс получила титул графини Ингенхайм и поселилась в Сансуси в покоях, которые еще совсем недавно занимал Фридрих Великий.

Однако графине не удалось свергнуть госпожу Риц, и даже смерть маленького графа фон Марк только сильнее привязала короля к ней. При дворе графиня Ингенхайм подвергалась постоянным нападкам со стороны камердинера Рица, и даже когда она в 1789 году скончалась, ходили слухи, что именно он отравил ее. После ее смерти началось настоящее соревнование за расположение короля. Поначалу казалось, что выигрывает девица фон Фирэк, однако затем победительницей оказалась графиня Дёнхоф. Она подарила королю нескольких детей, получивших титул графов фон Бранденбург. Но с Вильгельминой Риц она не смогла поделать ровным счетом ничего.

Не столь мягкая, как Юлия фон Фосс, графиня Дёнхоф вступила в ожесточенное соперничество с дочерью трубача и устраивала королю столь бурные сцены ревности, что в конце концов Вильгельмину пришлось удалить от двора. В 1795 году госпожа Риц отправилась в путешествие в Италию, и по этому поводу король наградил ее титулом графини Лихтенау. Ранее госпожа Риц не придавала значения титулам, однако в Италии она хотела посетить неаполитанский двор, и в этом благородном окружении ей был нужен соответствующий статус. Вернувшись, она устроила большой прием, на котором среди гостей присутствовал даже кронпринц. Именно она ухаживала за королем во время его последней болезни и закрыла усопшему глаза. После этого эпоха ее счастья завершилась. Полковник фон Цастров и майор фон Клейст арестовали ее. Министры граф Гаугвиц и фон дер Шуленбург-Кенерт, которым она покровительствовала, бросили ее в беде. Рассчитывать на справедливый суд не приходилось; три месяца ее держали взаперти в Мраморном дворце, а потом конфисковали все имущество. Поскольку ей так и не удалось предъявить никаких обвинений в преступных деяниях, ее в конце концов отослали в Глогау с пенсией в четыре тысячи талеров. Здесь она несколько лет спустя вышла замуж за актера и поэта Франца фон Гольбейна, который был намного моложе нее. Скончалась она в 1820 году в Берлине, забытая всеми.

Наряду с Вильгельминой Риц, огромную роль в окружении монарха играл генерал фон Бишофсвердер — его неизменный спутник. Красивый, статный мужчина, к тому же хорошо образованный, он смог увлечь короля той аурой таинственности, которую распространял вокруг себя. Розенкрейцер и алхимик, он поддерживал связь со всеми тайными обществами своего времени, у которых за мистериями и ритуалами скрывалось желание влиять на текущие события. Фридрих Вильгельм II отличался умственной ленью и не любил напрягаться; в его комнатах все лежало в беспорядке, и даже пажи легко могли прочесть важнейшие бумаги. Мирабо раздражался из-за того, что император ежедневно получал точные известия о происходящем при берлинском дворе: по словам французского наблюдателя, за сотню луидоров можно было узнать все государственные тайны тогдашней Пруссии.

Неприязнь Фридриха Вильгельма II к серьезным делам и недостаток образования у монарха позволяли его окружению легко эксплуатировать его склонность к сверхъестественному. Бишофсвердер принадлежал к небольшому кружку людей вокруг монарха, утверждавших, что могут поддерживать связь с миром духов. Загородный дом графини Лихтенау и павильон в парке Шарлоттенбурга использовались для спиритических сеансов, где королю демонстрировали видения и давали возможность пообщаться с тенями усопших близких. Фокусы, которые устраивали чревовещатели и ловкачи, были довольно примитивными, однако король принимал все за чистую монету и позволял подобным людям управлять собой.

Законная жена часто не видела Фридриха Вильгельма II неделями и месяцами. Своим привычкам она не изменила, и Мирабо однажды назвал ее самой неуклюжей королевой в Европе. Ущерб, нанесенный монархом ее достоинству, она так и не могла исправить. Фридрих Вильгельм II полностью отпустил бразды правления и не был способен поддерживать порядок даже в своем собственном доме. Административная система находилась в полном хаосе, и королева часто не получала даже самых необходимых вещей.

В первые годы после смерти Фридриха II жизнь при дворе стала блистательной, балы и маскарады следовали друг за другом. 7 августа 1789 года в берлинской опере состоялся большой праздник, в котором приняли участие все принцы и принцессы; сцена изображала Олимп. Свежим ветром стало появление при дворе двух мекленбургских принцесс. Принцесса Луиза вышла за кронпринца, Фридерика — за принца Луи. В душную атмосферу двора, находившегося под властью фаворитов и фавориток, они принесли элемент чистоты и достоинства, которого давно не хватало в Берлине. Кронпринцесса вскоре смогла покорить все сердца, и только с королевой у нее были трения, поскольку старая дама не сумела найти с молодостью общий язык. Когда обе мекленбургские принцессы в первый раз танцевали вальс, королева была возмущена этим «бесстыдством» и запретила своим дочерям подражать невесткам. В дальнейшем она демонстративно отворачивалась, видя этот танец.

«Саксонский двор — самый блистательный в Европе. Здесь можно найти размах, пышность и наслаждения». Это суждение принадлежит барону фон Пёльницу — одному из самых компетентных наблюдателей, знавшему все без исключения европейские дворы и поэтому имевшему возможность сравнивать. Особо выделяя Дрезден, он находился в полном согласии со своими современниками, которых точно так же ослеплял и восхищал саксонский двор эпохи Августа Сильного.

Август вступил на саксонский престол в 1694 году в возрасте 24 лет. С 1697 года он являлся также королем Польши. Его можно назвать последним монархом эпохи Ренессанса. Природа щедро одарила его и внешностью, и умом, и он мог бы стать великим государем, если бы страсть к наслаждениям не брала неизменно верх. Если бы Август Сильный мог собрать свою волю для достижения единой цели, его масштабные династические планы могли бы увенчаться успехом. Он собирался разделить Польшу с Петром Великим, стать абсолютным монархом в Речи Посполитой, добиться избрания своего сына римским королем и тем самым стать основателем императорской династии. Однако его время, силы и деньги тратились на роскошную придворную жизнь. Его честолюбие было безмерным, как и его жажда славы; его фантазия неизменно уносила его за пределы реальных целей к далеким горизонтам, которые оказывались недостижимыми, поскольку первый же шаг к ним сталкивался с непредвиденными и нежданными преградами. Он думал о покорении востока и терял из виду принадлежавшую ему Саксонию. Его личность представляла собой неравную смесь темперамента и воли: первого было слишком много, второй не хватало. Ему недоставало в первую очередь самообладания, с помощью которого он мог бы смирять собственные порывы.

При этом, однако, мы не должны упускать из виду, что в те времена блистательный двор с пышными праздниками и рыцарскими играми рассматривался сам по себе как нечто великое и возвышенное. Для этой сферы и этих задач Август Сильный оказался идеально подходящим монархом. Он был красив и статен, обладал всеми придворными навыками и довел их до совершенства в ходе многолетнего путешествия по Европе. Его «большое турне» пришлось на 1687–1689 годы. Он посетил Италию, Францию, Испанию и Португалию, поражая все дворы своей рыцарственностью. Его сила уже тогда была легендарной. Все с восхищением рассказывали о том, как во время боя быков он одним ударом отсек голову бушующему зверю. Каждый день он предоставлял новые доказательства своей силы, самым незначительным из которым было свертывание в трубку оловянной тарелки.

Этот Геркулес был к тому же одарен интеллектуально и отличался художественным вкусом. Он разрабатывал сложные программы праздников и рисовал эскизы дворцов, которые строились по его приказу. Едва вступив на престол, Август со свитой из 600 человек и 700 лошадей отправился в Вену, чтобы презентовать себя при императорском дворе. Вернувшись в Дрезден, он дал старт тому праздничному образу жизни, которым прославилась саксонская столица. Господин фон Лён писал в 1723 году: «Дрезден кажется волшебной страной, намного превосходящей все, о чем писали старые поэты. Здесь невозможно быть серьезным, увеселения и спектакли затягивают тебя. Король словно родился для того, чтобы развлекать людей. Все его увеселения таковы, что его подданные не страдают от них, а казна не истощается. Он поощряет искусства, науки, полезную деятельность и денежный оборот».

Праздники, которые устраивал Август Сильный, носили еще тот ренессансный характер, который был распространен в Италии веком или двумя веками раньше. Они начинались с прогулок по воде или на лошадях, за которыми следовали турниры, скачки или другие состязания. Потом шли спектакли или маскарады, а завершалось все праздничным пиром и балом.

Такие праздники состояли из разных элементов, и сегодня мы растянули бы их на несколько дней. Но при саксонском дворе развлечения безостановочно сменяли друг друга, внутренне связанные программой, придававшей им единый смысл. Одним из первых таких празднеств стал в 1697 году «парад наций», на котором Август Сильный изображал султана, окруженного сипахами и янычарами. Его егеря вели трех живых медведей и ручного тигра. На большой «карусели», устроенной в 1709 году с участием полутора тысяч дворян, король Дании представлял Европу, Август Сильный — Африку, герцог фон Вейссенфельс — Азию, принц фон Вейссенфельс — Америку. Первый приз на соревнованиях составлял 36 тысяч талеров. Здесь нужно вспомнить о том, что курфюрст только что потерпел серьезные дипломатические и военные поражения, враг совсем недавно покинул Саксонию, которую шведы ограбили самым жестоким образом. Праздник был организован по образцу знаменитых круговых гонок, устроенных молодым Людовиком XIV в Париже в 1662 году.

Точно так же и праздники Венеры, Дианы, Нептуна или планет были очень похожи на те, которые проводились в XVI–XVII веках при немецких и итальянских дворах; даже костюмы и огромные плюмажи всадников были теми же самыми. Лишь сцена оказалась иной — большие сады Дрездена, окрестные леса и Эльба. На празднике Сатурна в Плауэнской долине действовали два искусственных вулкана, изрыгавших сильный огонь. С величайшей пышностью праздновали в 1719 свадьбу наследного принца с эрцгерцогиней Йозефиной. 2 сентября невеста прибыла в Дрезден во главе процессии из сотни экипажей, запряженных шестью лошадьми каждый. Ее окружала толпа дворян, гонцов, гайдуков и пажей. На одеянии Августа Сильного на этом празднике сверкали драгоценные камни общей стоимостью около двух миллионов талеров. Празднование длилось месяц. В один из дней весь двор красовался в турецких костюмах с королем в роли султана. 24 мавра подавали присутствующим шербет, кофе и настоящие турецкие сладости. Танцевали турецкие танцы, а закончилось все фейерверком. 24 сентября состоялся так называемый «маскарад наций» в Цвингере при свете 60 тысяч свечей. Здесь можно было видеть французских и норвежских крестьян, итальянских комедиантов, горняков и другие примечательные костюмы.

Маскарады в Дрездене были любимы так же сильно, как и при многих других дворах того времени. Они проходили в главном зале дворца или во «французской деревне» в Пильнице, где Август Сильный построил три десятка домов для деятелей искусств. Здесь проводились майские праздники и праздники в день святого Иоганна, охоты-маскарады, праздники гномов и многое другое. Для балов и маскарадов часто использовалась и Старая площадь в Дрездене. Пёльниц писал: «Если король присутствует, то народ принимает участие практически во всех придворных развлечениях, поскольку большая часть праздников открыта для всех. На театральные постановки и маскарады может бесплатно прийти любой, кто хорошо одет. Жены бюргеров здесь не столь чопорны, как в других немецких городах, и любят изобразить благородных дам».

Иоганн Михаэль фон Лён рассказывает, что во время карнавала в Дрездене можно было выбирать любую маску, посещать дома, в которые тебя не приглашали, и чувствовать себя совершенно непринужденно. Это привлекало в Дрезден многочисленных посетителей. В 1709 году на карнавал прибыло 16 тысяч человек, в 1721 году за восемь недель Саксонию посетило 400 представителей высшего дворянства. В «увеселительном лагере» на Мюльберге в 1730 году присутствовало 50 герцогов, князей и принцев, 69 графов и 38 баронов. Готтшед[46] восторженно воспевал карнавал 1732 года в Дрездене. Большие деньги Август Сильный тратил на театр: помимо французских комедий, он ставил итальянские оперы и итальянский балет. Расходы на придворную капеллу составляли 28 тысяч талеров в год, капельмейстер Хассе получал жалованье в шесть тысяч талеров. Опера поглощала более 85 тысяч талеров в год, на постановку новых опер легко тратилось 40–50 тысяч талеров, знаменитый певец-кастрат Сенезино получал гонорар в семь тысяч талеров.

Конечно, при таком дворе прекрасному полу отводилась весьма значительная роль. Иначе и не могло быть там, где спектакли, маскарады, балы, празднества, соревнования, турниры, катания на коньках и охотничьи вылазки оказались в изобилии. Август Сильный был широко известен как поклонник прекрасных дам — и это почти единственное его качество, которое вошло в историю. Когда маркграфиня Байрейтская приписывает ему 354 внебрачных ребенка, она повторяет слух, отражавший любвеобильность монарха. В этой сфере Август Сильный демонстрировал ту выдержку и неутомимость, которых ему так не хватало в политической деятельности. Его жизнь проходила под знаком женщин, в которых он был страстно влюблен. Учитывая его характер и нравы той эпохи, неудивительно, что объект его страсти часто менялся.

Законная супруга играла при этом роль зрительницы. Она в такой степени оказалась в тени своего мужа, что ее имя практически не упоминается в рассказах свидетелей о саксонском дворе. Маркграфиня Эбергардина Байрейтская не разделяла ни взгляды, ни вкусы курфюрста. Он ни единого мгновения не колебался, когда потребовалось принять католическую веру, чтобы приобрести польскую корону. Она даже не думала о смене своей религии. Август был королем Польши, его супруга осталась женой саксонского курфюрста и ни разу в жизни не пересекла польскую границу. Набожная и занимавшаяся благотворительностью, она предпочитала тихую жизнь веселой суматохе двора. Примечательно, что если супруга курфюрста принимала участие в маскарадах, она одевалась весталкой. Скончалась она в 1727 году — так же незаметно, как жила.

Институт официально признанных метресс берет свое начало при дворе Людовика XIV. В Германии, однако, этот феномен был внове, и народ приписывал влияние фавориток своего рода чародейству. Когда умер Иоганн Георг IV, народное возмущение вынудило Августа Сильного сразу после вступления на престол начать процесс по поводу колдовства против генеральши фон Нейшюц, матери уже покойной на тот момент фаворитки старого курфюрста. Старуху подвергли пыткам как подстрекательницу дочери — графини Рохлиц — к безнравственному поведению. Поскольку дочь была уже вне досягаемости яростной и мстительной толпы, расплачиваться за ее аморальность пришлось матери.

Но потом общественное мнение неожиданно быстро смирилось с придворным нововведением. Юридический факультет университета Галле в лице трех знаменитых профессоров — Томазиуса, Гундлинга и Иоганна Петера фон Людевига — вынес официальное решение, гласившее: «Преступность внебрачных связей не должна распространяться на высоких князей и господ, ибо они не подчинены обычному частному праву, а на конкубину переходит часть блеска ее возлюбленного». Немецкие монархи охотно опирались на это решение. Фаворитки больше не рассматривались в привычном контексте позора и бесчестия, напротив, они начали пользоваться уважением как обладательницы высшей чести, какую только монарх может оказать даме. К примеру, Август Сильный без малейших сомнений предложил принцессе фон Гогенцоллерн стать его фавориткой.

Череда дам, которых саксонский курфюрст облагодетельствовал своей милостью, столь же необозрима, как у Дон Жуана: он просто любил всех женщин. Турецкие рабыни, графини и княгини, певицы, актрисы, танцовщицы, молодые женщины и девушки — все они радовали его глаз. Госпожа фон Гаугвиц, Мария Аврора фон Шпигель, графини Дёнхоф и Эстерле, княгиня Любомирская и другие воспламеняли его легко возбудимое сердце. Дольше всего купались в лучах его страсти графиня Аврора фон Кёнигсмарк, графиня Козель и графиня Орсельская.

С графиней фон Кёнигсмарк он познакомился в связи с катастрофой, случившейся с одним из ее братьев во дворце в Ганновере. Граф Христоф Кёнигсмарк вошел в здание, чтобы навестить принцессу, — по крайней мере, так думали — и с тех пор ни одна живая душа его не видела[47]. Сестра особенно рьяно искала брата и рассчитывала на поддержку саксонского курфюрста. Поддержка была оказана, но с неожиданными для красавицы последствиями. Брата она не нашла, зато у нее вскоре родился замечательный сын, под именем маршала Саксонского вошедший в историю французской армии. Когда ее прелесть начала увядать, Аврора удалилась в Кведлинбургский монастырь, аббатисой которого была.

При саксонском дворе ее заменила графиня Хойм, урожденная Брокдорф; Август Сильный выкупил ее у мужа за тысячу дукатов. Леди Мэри Уортли Монтегю рассказывает, что во время первого визита к этой даме король принес с собой кошель с сотней тысяч талеров и подкову. Кошель он положил к ее ногам, подкову переломил у нее на глазах, доказав таким образом свою страсть и силу — и она не смогла устоять. Из уважения к семье мужа она получила титул графини Козель. Красивая и честолюбивая, она смогла добиться от своего возлюбленного письменного обещания жениться на ней после смерти супруги. Однако именно это во многом ее и сгубило. Восемь лет наслаждалась она своим положением, но в 1712 году была свергнута. Август Сильный потребовал от нее вернуть бумагу, она упорно отказывалась и, когда эти требования стали слишком настойчивыми, решила бежать из страны. К несчастью, она поехала в Берлин, где не слишком галантный Фридрих Вильгельм I арестовал ее и вернул рассерженному возлюбленному. В 1716 году Август Сильный отправил ее в горную крепость Штольпен, где она оставалась до самой смерти. Скончалась она лишь в 1765 году в возрасте 85 лет, последние десятилетия своей жизни посвятив каббалистическим практикам.

Самой известной из всех фавориток короля была графиня Орсельская — его собственная дочь, которую родила от него французская танцовщица. Она любила одеваться мужчиной. В 1728 году, посещая вместе со своим излишне нежным отцом берлинский двор, она к большому удивлению королевы Софии Доротеи привезла с собой 42 одеяния, из которых половина была мужскими. Эта Цирцея сыграла свою роль и в жизни Фридриха Великого, первой любовью которого она, вероятно, стала. Они познакомились весной 1728 года во время визита Фридриха Вильгельма I с сыном в Дрезден. В результате прусский кронпринц заболел — и, возможно, именно поэтому стал неспособен произвести на свет наследника престола, которого от него ждали. В конце своей жизни графиня Орсельская уже носила титул герцогини фон Гольштейн-Бек.

Наряду с этими более или менее официальными фаворитками существовало множество дам, довольствовавшихся кратковременной милостью своего короля. Насколько высоко оценивалось их число, доказывает вышеприведенная легенда о 354 детях. Барон Пёльниц в своей «Галантной Саксонии» — бестселлере того времени — в соответствии с французскими образцами весьма подробно описал любовную жизнь саксонского султана.

Пространство придворной жизни никоим образом не ограничивалось Дрезденом, Варшавой, увеселительными и охотничьими замками. Лейпциг во время большой ярмарки превращался в место встречи всех, кто не любил скучать и обладал достаточной властью и средствами для приятного времяпрепровождения. Короли и князья иногда десятками собирались в городе на Плейссе для развлечения. Королева София Шарлотта однажды пригласила к себе во время ярмарки Августа Сильного и ради шутки посадила курфюрста за стол вместе с полудюжиной его действующих и бывших возлюбленных.

Не только в любви, но и в выпивке саксонский монарх был силен. В 1728 году он вместе с Фридрихом Вильгельмом I основал «Общество антитрезвых». Во время его заседаний с речами выступали саксонские придворные шуты — барон Шмидель, барон Кяу, Йозеф Фрёлих и другие.

Двор при Августе Сильном жил на широкую ногу. Насчитывалось 11 высших придворных должностей и 80 камер-юнкеров. Действовавший табель о придворных рангах включал в себя 90 различных классов. Первый польский король из саксонской династии умер 1 февраля 1733 года в Варшаве в результате излишнего рвения в служении Венере и Бахусу. Свои короны он оставил сыну, который весьма мало походил на него.

Фридриху Августу III в момент вступления на саксонский престол было уже 37 лет. Он не обладал ни пороками, ни достоинствами отца. Новый курфюрст был столь же ленив и флегматичен, сколь его отец — пылок и страстен. Август Сильный был сорвиголовой, его сын — лежебокой. Уже в юности вокруг него начал формироваться клубок всевозможных интриг; отец хотел сделать его католиком, мать и саксонские дворяне — сохранить в лоне лютеранской церкви. В 1712 году он был отправлен в путешествие, которое продлилось семь лет и завершилось переходом принца в католическую веру. Наградами за это стали рука дочери императора Иосифа I и виды на польскую корону.

В Саксонии в результате долгого отсутствия принца с его личностью стали связывать множество различных надежд. В 1718 году ходил слух, что Фридрих Август ездит инкогнито по своим наследственным землям, чтобы узнать истинное положение дел. Этот слух достиг ушей верховного фишмейстера[48] фон Гюнтера в Аугустусбурге — причем в тот самый момент, когда туда прибыл неизвестный юноша. Последний держался скромно, однако его внешний вид выдавал высокий статус. Фон Гюнтер намекнул юноше, что уважает его инкогнито, но узнает наследника престола. Фишмейстер устроил в честь гостя пышные праздники и, несмотря на все сопротивление юноши, оказывал ему всевозможные знаки внимания. Фон Гюнтер дарил дорогие одежды, драгоценности и деньги предполагаемому принцу, рассчитывая тем самым завоевать его расположение. Радость его оказалась недолгой — всего четыре недели. Весть о присутствии принца в Аугустусбурге достигла Дрездена, где прекрасно знали, что он находится в Париже. Ложного престолонаследника схватили, и выяснились интересные подробности: это оказалась юная девушка, дочь ткача из Волькенштейна, которая от скуки и желания приключений стала странствовать в мужских одеждах. Выяснилось, что она никогда не выдавала себя за принца — эту роль ей буквально навязал господин фон Гюнтер, а она лишь молчаливо согласилась. Ее было не в чем обвинить, тем не менее ее приговорили к пожизненному заключению в весьма мягких условиях, одновременно заставив верховного фишмейстера выдавать на ее содержание по талеру в день. «Принц Лизхен» скончалась лишь в 1748 году.

Август III был в 1734 году коронован польской короной в Кракове. После того как его конкурент Станислав Лещинский в 1735 году получил в качестве компенсации Лотарингию, у саксонского курфюрста не осталось соперников в борьбе за польский престол. Единственным, что ненавидел новый польско-саксонский монарх, были серьезные занятия, в первую очередь правительственные дела. Фридрих Великий раздраженно писал о том, как сложно было говорить с саксонцем о важных делах; если он узнавал, что сейчас начнется опера, удержать его было невозможно. Вся реальная власть на протяжении трех десятилетий находилась в руках графа Брюля, который ограничивал общение короля с другими министрами.

О Брюле говорили, что он держит монарха в плену. Этот всемогущий министр являлся наиболее совершенным типом государственного деятеля эпохи рококо в Германии. При всей своей поверхностности он был прекрасно образован, знаток искусства, грациозен и весьма любезен в обхождении, так что перед его манерами не могли устоять даже враги.

При этом Брюль был совершенно лишен совести, и его можно назвать маркизой Помпадур в мужском обличье. Король нуждался в деньгах, его министр нуждался в деньгах, и деньги добывались любым способом; в дело шли вклады и пенсии, а чиновники и армия лишались жалованья. Наконец, Брюль объединил в своих руках все высшие должность в Саксонии, и монарх уже не мог без него обходиться, хотя полная неспособность министра к дипломатии вскоре стала очевидной.

Двор жил все так же расточительно, как и при Августе Сильном. В тех сферах, к которым король питал особенную слабость, расходы даже выросли. Итальянская опера расцвела в Дрездене как нигде более в Европе, затмив даже венский двор. Сюда приглашали самых известных музыкантов, таких как Николо Порпора. Постановка опер Хассе обходилась каждый раз в сотню тысяч талеров. Охота была единственным развлечением, которая лишала ленивого и изнеженного короля его обычной инертности; ее проводили с большим размахом, несмотря на весь ущерб для подданных. Потомство Августа III оказалось весьма многочисленным. Три из шести его дочерей удачно вышли замуж: принцесса Мария Амалия стала королевой Испании, Мария Йозефина — супругой французского дофина, Мария Анна — женой баварского курфюрста. Если бы младшая дочь не была столь безобразной, ее бы выдали замуж за будущего императора Иосифа II. Отец давал за дочерями королевское приданое. Графиня Кастель видела в Сен-Пельтене будущую королеву, отправлявшуюся в Неаполь, и восхищалась ее одеянием: на голове, шее и в ушах принцессы сверкали драгоценности ценой минимум в 150 тысяч. Торжества в связи со свадьбами курпринца и двух принцесс в 1747 году продолжались три месяца и, по данным английского посланника, обошлись в полмиллиона талеров.

Этот дипломат — Чарльз Хенбери Уильямс — был посланником Георга II при саксонском дворе с 1747 по 1750 год и оставил описание, которое дает указанному двору прекрасную характеристику. 27 августа 1745 года он писал — вероятно, Уолполу:

«За то короткое время, в течение которого я нахожусь здесь, было бы трудно составить представление о любом другом дворе или описать его. Но тот двор, где я нахожусь сейчас, настолько прост для понимания, что даже мой невеликий ум за месяц может видеть его насквозь, словно я пробыл здесь десять лет.

Король испытывает безусловную и закоренелую неприязнь ко всем делам, известна его склонность к безделью и простым развлечениям — операм, спектаклям, маскарадам, турнирам, балам, охотам и стрельбам. Все это не дает ему самому и его княжеству играть в Европе ту роль, которую это курфюршество должно было бы играть и часто играло в действительности.

Я часто — много чаще, чем другие посланники — имел честь беседовать с королем. Должен признать, что он весьма вежлив и хорошо воспитан, его природные таланты нельзя назвать незначительными. Я не встречал при дворе никого, кто бы мог лучше говорить и правильнее судить о делах. Проблема в том, что политика не занимает его. Беседуя с ним, вскоре замечаешь, что он чувствует себя некомфортно, и тогда нужно перевести разговор на последнего застреленного им оленя, на последнюю оперу или на последнюю купленную им картину. Сразу замечаешь, как проясняется его лицо и он с удовольствием продолжает разговор. С этой темы его легко можно направить к любой другой, но при этом нужно следить за выражением его лица, которое всегда весьма красноречиво.

Когда король в Дрездене, его видят редко и в основном за столом. Он обедает всегда в компании, и его шуты громко шумят и ссорятся друг с другом во время всей трапезы, которая завершается около двух часов. Потом король удаляется в свои покои и одевается в шлафрок, в котором проводит остаток дня. В это время никто не может попасть к нему, кроме графа Брюля, патера Гуарини и придворного шута. Для монарха большая потеря, что его дочь вышла замуж за баварского курфюрста; она часто приходила к нему после обеда, и их заставали порой в весьма неприличных позах. Королева знала об этом и очень злилась. Она жаловалась своему духовнику, но добрый иезуит сказал ей, что раз уж ситуация сложилась так, то намного лучше, чтобы пристрастия короля оставались в рамках семьи, нежели выходили за ее пределы. Тогда фавориткой короля могла бы стать лютеранка, что могло бы нанести большой ущерб святой вере. Таким путем святому казуисту удалось успокоить разгневанную королеву.

Весь двор находится в нетерпеливом ожидании новой фаворитки, поскольку физические потребности Его Величества не позволяют ему ограничиваться королевой.

Король — страстный охотник, и подсчитано, что предназначенная для него дичь (на которую разрешено охотиться только ему) ежегодно наносит ущерб княжеству в размере 50 тысяч фунтов стерлингов. Я сам видел полсотни оленей, пасущихся на хлебном поле. Для ухода за дичью и лесами нанято более четырех тысяч человек.

Все расходы этого двора так же велики, как расходы на охоту. После этого вас не удивит, если я скажу, что долги курфюршества (накопленные с момента вступления на престол этого короля) составляют четыре миллиона фунтов; его кредит полностью разрушен. Однако король ничего не желает и знать об уменьшении затрат на двор. Он не имеет ни малейшего представления о состоянии своей страны — его все устраивает, и он надеется, что народ настроен так же. В действительности его не любят и не уважают. То, что он пренебрегает армией и поспешно бежал из Дрездена при приближении прусского короля, сильно повредило ему в глазах саксонцев, и исправить это он уже никогда не сможет.

Ее Величество королева очень набожна, однако ее благочестие не делает ее лучше. Она занимается только тем, что бесцельно тратит время и потом кается в этом. Ее безобразие не поддается описанию, равно как и ее злобный характер. Ее страстная ненависть к королеве-императрице и большая любовь ко всем врагам последней заставляют меня радоваться тому, что она не имеет при дворе ни малейшего внимания.

Она полна бессильной неприязни к графу Брюлю, который мстит ей, заставляя чувствовать свою власть. Она активно занимается последними мелочами: заботится о том, чтобы некий шут оказался в немилости или вновь в фаворе, о распределении ролей в опере или выходе на первый план той или иной танцовщицы. Даже в этой сфере она смотрит не на заслуги, а на то, насколько часто человек ходит к мессе. Она покровительствует итальянцам. Последние делятся при дворе на две партии. Во главе первой стоит патер Гуарини — основатель здешней итальянской колонии; во главе второй, более могущественной — Фаустина. Оба лидера попеременно доверяли мне свои жалобы друг на друга, пока я вконец не запутался. Королеву не любят, и вполне заслуженно, поскольку она никому не делает добра, за исключением принявших католическую веру, да и тем весьма скупо.

Перейду к курпринцу. Вы знаете, что он с рождения имеет проблемы с телом: его позвоночник так скрючен, что он не может стоять без поддержки двух человек. Слабость тела повредила и его разуму. Если он и обладал какими-то природным талантами, они давно угасли. Однако он вежлив, добродушен и мягок. Его воспитание было исключительно скверным — он вообще ничего не знает. Недавно он спросил за столом: даже если Англия — остров, нельзя ли попасть туда сухим путем? Из этого Вы можете сделать вывод обо всем остальном. Когда он идет — вернее, его тащат два человека — его колени почти касаются живота. Герцогиня Курляндская (наш хороший друг при этом дворе) рассказывала мне, что в вечер его свадьбы видела его в постели, где он лежал все в той же позе, так что не может себе представить, как могла успешно пройти брачная ночь. Только двор клянется, что брак реально совершился. Курпринц полностью предан своей молодой жене, и я хочу немного рассказать о ней, поскольку с ее разрешения имею счастье видеть ее очень часто.

Ее нельзя назвать хорошенькой или прекрасно сложенной. Однако у нее бесконечно приятный характер и благородные манеры. Она очень много говорит, и с ней интересно беседовать. По прибытии она надеялась стать преемницей супруги баварского курфюрста и в первый же вечер атаковала короля, но безуспешно. Ее готовность буквально оттолкнула монарха, и она по сегодняшний день еще не смогла вернуть потерянные тогда позиции. Все это я узнал от герцогини Курляндской. До приезда курпринцессы полагали, что она будет очень сильно вмешиваться в политику и действовать совершенно в интересах Франции. Сама она отрицает подобные намерения и заявляет, что против вмешательства женщин в политику. Но я рискну предсказать, что если курпринц переживет своего отца, она станет абсолютной правительницей княжества. Все, с кем она общается, относятся к ней хорошо и с восхищением, потому что ее манеры весьма приятны, в отличие от королевы.

У короля четыре младших сына и три незамужних дочери. О принцессах могу сказать только, что они юны и очень безобразны.

Принц Ксавье — следующий после кронпринца. Он всегда был любимцем королевы, которая всеми средствами пыталась убедить курпринца стать духовным лицом и освободить своему младшему брату путь к престолу. Выглядит он хорошо, и я верю в наличие у него природных талантов, но с воспитанием ему весьма не повезло. Ему 16 лет, и все его обучение до сих пор заключалось в физических упражнениях. Похоже, в этой стране считают, что принцу не нужны знания, если он умеет танцевать, фехтовать, скакать на лошади и стрелять по мишеням. Принц даже не обучен обычным хорошим манерам, и простейший этикет ему неизвестен. Недавно мы с французским посланником обедали у него, и все время, пока мы были за столом, он беседовал со стоявшими за его спиной пажами, причем на немецком. Монсеньор де Иссар был вне себя по этому поводу, я же испытывал лишь жалость к принцу. В заключение скажу: хорошо знающие его люди утверждают, что он гордый и злой. Всем известно, что он ненавидит своего старшего брата. Однако его гордость сильно уязвлена, а настроение упало после женитьбы курпринца — события, которое, как его убеждали, никогда не произойдет. Тем не менее, он льстит себе надеждой, что после смерти отца сможет унаследовать его польский трон.

Следующий по старшинству — принц Карл. Это симпатичный 13-летний мальчик. Внешне он производит хорошее впечатление и схватывает все новое на лету. Но поскольку он страдает от того же жалкого воспитания, что и его братья, невозможно предсказать, как он будет развиваться в дальнейшем. Я должен заметить, что недостаток способных людей в этой стране так велик, что среди четырех воспитателей принцев нет ни одного саксонца.

Теперь нужно сказать несколько слов о личности, которой король доверил всю заботу о стране, — графе Брюле. Он происходит из хорошей семьи, был пажом покойного короля и получил соответствующее воспитание. Его природные таланты не слишком велики, но однозначно больше, чем у любого другого из тех, с кем я общался при этом дворе. Покойный король назначил его на высокую должность, но до вершины власти он добрался только после падения господина Зульковского — его предшественника в качестве доверенного лица короля.

Зульковский попал в немилость, когда оставил короля, чтобы командовать кампаниями в Венгрии и на Рейне. Граф Брюль, извлекший выгоду из ошибки своего предшественника, полон решимости ни при каких обстоятельствах не повторять ее. Он всегда рядом с королем, обращает внимание на все, что говорит и делает монарх, несмотря на свою природную лень.

Его день проходит следующим образом: он встает еще до шести утра, после чего к нему приходит патер Гуарини, с которым они беседуют о делах и читают поступившую корреспонденцию. По своему усмотрению они отправляют информацию в тайный совет. Если в этот момент кто-то приходит к Брюлю, он готов немедленно отложить дела в сторону и беседовать о самых незначительных вещах. После он одевается — это занимает больше часа — и в девять часов предстает перед королем. Они остаются вместе, пока король в 11 часов не отправляется на мессу. Граф Брюль же идет к графине Мойенской, у которой остается до полудня. Оттуда он идет либо на обед к королю, либо домой — с некоторыми из самых низких и подлых придворных деятелей.

После обеда он раздевается и спит до пяти, когда к нему снова приходит патер Гуарини. В шесть он отправляется к королю и остается до семи. После этого граф проводит время в какой-нибудь кампании за азартной игрой с очень высокими ставками. Графиня Мойенская неизменно сопровождает его; она играет очень хорошо и выигрывает у графа значительные суммы. Около десяти он садится за ужин и в полночь отправляется в постель.

Поскольку все — начиная от высших государственных дел и заканчивая операми и охотами — доверено графу Брюлю, я предоставляю Вам судить о том, насколько хорошо он справляется со своими обязанностями, исходя из того времени, которое он на них тратит. Его расходы огромны. У него на службе три сотни гонцов и столько же лошадей. Его дом — свидетельство очень плохого вкуса и расточительства. У него не меньше десяти усадеб, которые он постоянно перестраивает, но никогда не посещает. Говорят — и я склонен этому верить — что он берет деньги за все, что приказывает король в Польше; там неоднократно раздавались весьма высокие должности.

Здесь каждый утверждает, что граф нечестен, но я сам еще не убедился в этом лично. Он охотно общается со мной и внимательно слушает все, что я говорю. Злобным человеком его назвать нельзя, он ни с кем не поступил жестоко на своей высокой должности. Он весьма тщеславен, и тот, кто хочет подружиться с ним, должен расточать необходимую лесть. Мое понимание обязанностей посланника таково, что я должен служить своему господину всей силой и способностями, и при этом установить как можно лучшие отношения с тем двором, к которому я отправлен. Исходя из этого я старался подружиться с польским королем и его министрами, поскольку может настать момент, когда мои хорошие отношения с этим двором могут понадобиться моему господину, английскому королю.

Граф Брюль вежлив, любезен и охотно идет навстречу собеседнику. После первых церемоний с ним можно общаться без всяких формальностей».

Комфортная жизнь Августа III была грубо прервана, когда внезапно началась война между Пруссией и коалицией великих держав, и Фридрих Великий победителем вошел в Дрезден. Король-курфюрст и Брюль бежали в Варшаву, где оказались в безопасности, поскольку Польша не воевала с Пруссией. Королева Йозефа, принцы и принцессы остались в Саксонии. В каком состоянии находился в тот момент саксонский двор, показывает требование королевы Фридриху II обеспечить ей и ее придворным содержание в размере 174 тысяч талеров в месяц. Королева осталась на своем посту и не раз вступала в ожесточенный спор с прусскими комендантами. В 1757 году она скончалась. Курпринц Фридрих Христиан продержался дольше. Курпринцесса Мария Антония писала 26 июня 1759 года из Дрездена графу Вакербарту: «Мы живем так хорошо, как позволяет наше печальное положение. Мы гуляем, музицируем и смеемся, ожидая любого повода для радости».

Когда тучи военной грозы вновь сгустились над саксонской столицей, двор курпринца в 1759 году направился в Прагу и разместился в дворце графа Чернина. Императорский двор, связанный с саксонской династией близкими родственными узами, собирался поставлять все необходимое, однако переговоры об этом затянулись. Двор тратил 400 талеров в день, в то время как граф Нетолинский не хотел давать на его содержание больше тысячи в неделю. В конце концов сошлись на десяти тысячах в месяц. Тем не менее курпринцесса в итоге оказалась вынуждена продать свои бриллианты в Рим за 53 тысячи талеров.

В конце долгой войны Август III вернулся из Польши; 30 апреля 1763 года он вступил в свою столицу, и прежняя жизнь возобновилась — без всякого внимания к тому, что страна опустошена как врагами, так и друзьями. С привычной помпой была поставлена опера Хассе «Сиро», в августе при дворе была поставлена опера «Талестрис», написанная курпринцессой, которая лично играла главную роль. Представление длилось четыре часа, и на нем могли присутствовать все придворные, начиная с камергеров. Конец всем развлечениям положила внезапная смерть короля, которого 5 октября за столом хватил удар. К счастью для себя, граф Брюль сошел в могилу через три недели после своего повелителя. Только благодаря этому он смог избежать судебного процесса.

Преемник Августа III — курфюрст Фридрих Христиан — был тем самым несчастным принцем, неспособным ходить или стоять. Он правил меньше трех месяцев и скончался уже 17 декабря 1742 года в возрасте 42 лет. Это стали сильнейшим ударом в первую очередь для его вдовы, которая вошла во вкус правления. Во время Семилетней войны она руководила в Саксонии камеральным департаментом, а после смерти тестя взяла на себя управление всей финансовой политикой. Даже регентства при малолетнем сыне ей добиться не удалось. Не успев насладиться властью, она вынуждена была вернуться к эстетическим удовольствиям.

Мария Антония Вальпургис являлась дочерью императора Карла VII и вышла за курпринца в 23-летнем возрасте. Она была не слишком симпатичной, маленькой, полной и рябой, но в качестве компенсации за внешние недостатки природа наградила ее интеллектуальными талантами. Принцесса умела говорить на латыни, французском, итальянском, английском, писала французские и итальянские стихи, сочиняла музыку, рисовала, пела и виртуозно играла на пианино. Чарльз Берни, слушавший ее в 1772 году в Нимфенбурге, писал: «Она поет в действительно прекрасном стиле, ее голос очень слабый, однако непринужденный, а звучание чистое». Будучи дочерью столь страстной охотницы, как императрица Амалия, она была прекрасной всадницей и умела стрелять из пистолета, ружья и арбалета. Ее перо не знало отдыха: она сочиняла пасторали, оратории и оперы, написала мемуары под называнием «Чувства раскаивающейся души». Настоящим талантом она обладала в эпистолярном жанре. Еще будучи невестой, она писала жениху трижды в день и получала от него ежедневно десять писем. Выйдя замуж, она переписывалась с 61 представителем княжеских домов, включая Фридриха Великого. От своего брата, баварского курфюрста Максимилиана Иосифа, она получила 1600 писем, которые дошли до наших дней. Переписка была единственным удовольствием, которое она могла спокойно позволить себе при саксонском дворе — ведь при Августе III и королеве Йозефине любое интеллектуальное дарование, поднявшееся выше среднего уровня, сразу вызывало подозрения. Курпринцесса воспитывала своих детей весьма либерально, и поэтому ее обвиняли в том, что она хочет сделать своего старшего сына протестантом. Эта клевета распространилась при всех родственных дворах, и курфюрст Баварии счел необходимым задать ей вопрос об ее истинных намерениях. При этом на деле она была столь набожна, что в Мюнхене часами участвовала в процессиях «Рабынь Святой Девы», посещая одну за другой семь церквей.

Жизнь при дворе курпринца была строго упорядочена. Воскресенье — церковь в первой и второй половине дня. Понедельник — утром прибытие итальянской почты, после обеда оперетта. Вторник — музыка или иные развлечения. Среда — в первой половине дня прибытие польской почты, во второй половине дня немецкая комедия. Четверг повторял вторник. Пятница — в первой половине дня прибытие почты из Империи, во второй половине дня оперетта. Суббота — утром прибытие польской и французской почты, после обеда церковь, вечером развлечения. Впрочем, самые невинные развлечения были связаны со сложностями. В 1749 году курпринцесса хотела поставить в Пильнице «Потерянного сына» Вольтера, однако королева по инициативе оберстгофмейстера запретила это. Перед тем, как танцевать в комнатах, следовало спросить разрешения короля. В 1750 году принцесса писала Брюлю: «Здешние новости — скука, еще раз скука, и все».

После того как она овдовела, ей был оставлен придворный штат из 161 персоны, однако всего 130 тысяч талеров в год на содержание. В результате возникли финансовые проблемы, и к 1776 году долги Марии Антонии достигли 700 тысяч талеров. Деловые операции, в которые она пустилась — пивоварение, производство и окрашивание тканей — провалились, равно как и ее попытки добыть золото. Недовольная финансовыми ограничениями и отстранением от власти, она прибегла к отчаянному средству, чтобы изменить свое положение. Согласно рассказу Мирабо, она решила отправить на рейхстаг в Регенсбурге свое доверенное лицо, маркиза д'Аджоло, чтобы громогласно объявить, что правящий курфюрст является сыном некого господина фон Фицтум, то есть не по праву занимает трон, который должен принадлежать ее второму сыну — принцу Карлу. Фридрих Великий якобы узнал об этом намерении и сообщил саксонскому правительству; маркиз был схвачен и приговорен к пожизненныму заключению в Кёнигштейне.

Правда это или нет, но Фридрих Август, прозванный Справедливым, сохранил престол. На троне он оставался дольше, чем кто-либо из его предков. Родившийся в 1750 году, он в 1763 году наследовал своему отцу, в 1768 году стал полновластным правителем и скончался только в 1827 году — последний курфюрст и первый король Саксонии. В его время двор был по-прежнему устроен на широкую ногу. В 1792 году здесь насчитывалось 150 камергеров и 97 камер-юнкеров, придворный штат обходился в 130 тысяч талеров в год, конюшня — в 136 тысяч, охотничьи экипажи — в 96 тысяч талеров. Общество при дворе было многочисленным и блистательным. Мур писал, что при одном немецком дворе не играют с такими высокими ставками, как в Дрездене. У курфюрста имелось много положительных качеств, среди которых в первую очередь следует назвать экономность и любовь к порядку; но он не решился порвать с системой, которая полностью изолировала на троне его деда. Фон Беренхорст[49] писал: «Среди своей страны курфюрст Фридрих Август сидит, словно в замке на скале, окруженном морем. Лишь немногие знакомы с ним, и он не знает почти никого». Фезе[50] рассказывает, что монарх стал рабом этикета, запрещавшего ему говорить с офицерами рангом ниже полковника — и в результате вообще не общался на протяжении многих месяцев с капитаном фон Монбе, добровольно последовавшим за ним в плен во Фридрихсфельде[51]. Пока Фридрих Август оставался на троне, ни одна буква этикета не была нарушена. Путешественники, посещавшие саксонский двор после 1816 года, с изумлением наблюдали театр марионеток в стиле рококо, протирали глаза и не знали, плакать им или смеяться.

В 1769 году курфюрст женился на принцессе Амалии Аугусте фон Пфальц-Цвайбрюкен, сестре будущего короля Баварии Максимилиана I. Репутация молодой правительницы вовсе не была безупречной. Мирабо называл ее исключительно дурно воспитанной и упрекал в том, что она давала супругу обоснованные поводы для ревности. Герцог фон Лауцун утверждал, что еле смог отбиться от ее авансов. Позднее супруга курфюрста стала страстной поклонницей Наполеона и после Лейпцигского сражения осыпала Меттерниха упреками: как союзные монархи осмелились выступить против французского императора, которые является орудием в руках Господа?!

На баварском престоле в начале XVIII века сидел князь, которого можно назвать копией Августа Сильного. Вместе с названным монархом курфюрст Макс Эмануэль воплотил в Германии идеал великого правителя, принятый в то время, когда все современники смотрели на версальский двор «короля-солнца» как на образец для подражания. Государство представлялось лишь трибуной для князя, главным проявлением власти — внешняя пышность и роскошь. Баварский курфюрст не только внешне соответствовал этому идеалу, но и обладал теми же природными качествами, что его саксонский современник. Макс Эмануэль был красив и статен, а также прекрасно владел всеми рыцарскими искусствами, хотя и не отличался столь могучей силой, как саксонский курфюрст. Его титул был для него слишком мал, и он стремился к королевской короне — а по мере возможности даже к императорской. Однако удача не улыбнулась ему на этом пути, корона неизменно оставалась призраком; в тот самый момент, когда он уже практически обеспечил своей династии трон испанской мировой империи, преждевременная смерть наследника престола заставила этот триумф рассеяться, подобно миражу. Отношение Макса Эмануэля к серьезным вопросам было таким же, как и у Августа Сильного. Принц Луи Баденский писал о нем: «Высочайшая храбрость в походе, величайшая слабость в делах».

Макс Эмануэль вступил на престол в 1679 году, когда ему исполнилось семнадцать лет. В 1685 году он женился на эрцгерцогине Марии Антонии — дочери императора Леопольда. При дворе началась блистательная эпоха. Маркиз де Виллер писал: «Всю зиму не знали конца развлечения, маскарады, оперы, комедии и санные прогулки». Все эти праздники курфюрст устраивал лично. Пёльниц рассказывает: «Он сам готовил все церемонии, и я думаю, мало кто понимал в этом лучше него. Везде царил утонченный вкус и порядок. Мне казалось, что я нахожусь на зачарованном острове».

Расточительство было неописуемым. В честь дочери императора курфюрст заказал сервиз из массивного золота из 90 тарелок, 60 мисок и массы прочих предметов. Вскоре его пришлось заложить — голландцы ссудили Максу Эмануэлю 800 тысяч флоринов, и только его сын в 1740 году смог покрыть этот долг. Наследственные земли были слишком малы для курфюрста; он добился своего назначения наместником в Австрийские Нидерланды, с 1692 года его резиденция находилась в Брюсселе[52]. Эта должность приносила ему 900 тысяч талеров в год, к тому же налоги на жителей Баварии были увеличены вдвое, так что курфюрст мог жить в свое удовольствие. «В Брюсселе, как в раю», — говорили баварцы, когда узнавали, какую жизнь ведет Макс Эмануэль.

После рождения наследника престола Йозефа Фердинанда супруга курфюрста скончалась в Вене в 1692 году. Два года спустя курфюрст вступил во второй брак с Терезой Кунигундой Собеской — дочерью знаменитого польского короля, спасшего Вену от турок. Новая супруга монарха была плохо воспитана, набожна, переменчива, самолюбива и очень ревнива — впрочем, для последнего у нее были все основания. На десятилетие, проведенное в Брюсселе, пришлось и сильнейшее разочарование в жизни Макса Эмануэля — смерть курпринца, только что объявленного наследником испанского престола. Проболев всего несколько дней, он внезапно скончался в 1699 году. Эта смерть была весьма выгодна венскому двору, поэтому Габсбургов стали подозревать в отравлении. Никаких доказательств тому представлено не было, и курфюрст сам никогда не верил в подобную версию.

В 1702 году он ушел со своего поста наместника и вернулся в Мюнхен, но лишь на короткое время. Началась Война за испанское наследство, и Макс Эмануэль вместе со своим братом, курфюрстом Кельнским, вступили в союз с Францией против императора. Для обоих это быстро закончилось необходимостью бежать из своих владений. Поражение французов при Гохштедте[53] вынудило курфюрста покинуть Мюнхен — как раз в год 25-летнего юбилея своего правления. В отношении обоих Виттельсбахов была объявлена имперская опала, и они оказались вынуждены спасаться во Франции. С 1709 года Макс Эмануэль находился в Компьене.

Единственным утешением для него оставалось то, что Людовик XIV продолжал официально относиться к нему по-прежнему как к правящему князю и ценному союзнику Франции. И все же постепенно Король-солнце оказался поглощен своими заботами и уже не мог поддерживать баварского курфюрста в должной мере. 19 января 1710 года Макс Эмануэль писал супруге: «Вчера мне уже в четвертый раз за время моего пребывания здесь сказали, что пекарь больше не хочет работать в долг и что мы завтра останемся без хлеба. Мои лошади часто не получают корма по два дня. Люди из моих конюшен приходят ко мне группами, чтобы сказать, что они вынуждены меня покинуть. Они выглядят как призраки, поскольку вынуждены питаться отвратительным ячменным хлебом, да и тот едят не досыта».

Однако, несмотря на все невзгоды, курфюрст не отказался от своих привычек. Фенелон писал о нем: «Это настоящий князь — то есть слабый и безнравственный». Свидетельства, которые сдержатся в письмах Лизелотты, еще менее лестны. Он остался мотом, бабником и мечтателем: вплоть до заключения мира курфюрст надеялся получить корону Сардинии или Сицилии. Для нас большая потеря, что мемуары, которые он начал писать, попали в руки врага и с тех пор бесследно исчезли, а восстанавливать их Макс Эмануэль не пожелал.

На протяжении десяти лет он находился вдали от своих наследственных земель. Только мирный договор восстановил его права и позволил вернуться в Мюнхен. Лизелотта писала родным: «Вы сильно заблуждаетесь, если считаете, что баварец рад оказаться в своих владениях: он каждый день сожалеет о той беззаботной жизни, которую вел ранее». Макс Эмануэль не умерил своих притязаний и не стал скромнее в быту. Пёльниц отмечал: «Жизнь при дворе требует огромных расходов, потому что каждый представитель династии питается и охотится в одиночку. Часто четыре сотни лошадей используются одновременно. Трижды в неделю при дворе проходят приемы — у супруги курфюрста или в оранжерее, а по воскресеньям и праздникам вечерние концерты и оперы».

С 1684 по 1700 год итальянец Зуккали построил большой увеселительный дворец в Шлейсхайме. Когда курфюрст вернулся из Франции, это здание показалось ему слишком старомодным, и он немедленно приказал начать строительство Нимфенбурга. За первые три года после возвращения он потратил на свою новую прихоть полмиллиона гульденов. К 1720 году на увеселительные дворцы оказалось истрачено 781 178 флоринов, не считая стоимости строительных материалов. Парк в Нимфенбурге разбили по образцу французских парков, с маленькими павильонами, задуманными как места для уединенных удовольствий. В 1716 году был построен «дворец-пагода», отделанный изнутри фарфоровой плиткой. В 1718 году завершилось строительство «купального дворца» с мраморным бассейном, который молва сделала местом роскошных оргий. В октябре 1722 года состоялась свадьба курпринца Карла Альберта с эрцгерцогиней Марией Амалией, по поводу которой был устроен целый ряд пышных торжеств. Пиры, оперы, пасторали, фейерверки сменялись загонной охотой у Шлейсхайма, водной охотой у Штарнберга, охотой у Фюрстенрида. Пьер де Бретань, духовник курфюрста, с полным на то основанием утверждал: «Нет сомнений в том, что мюнхенский двор является одним из самых блистательных в Европе; развлечения следуют друг за другом. Счастливая Бавария, недавно тебя опустошал гневный Марс, но будущее сулит тебе лишь счастье».

Но была ли страна, которую на протяжении десяти лет досуха выжимал немилосердный враг, действительно так счастлива этому блеску двора, как полагал француз? Как бы то ни было, ей пришлось покрывать долги в размере 30 миллионов гульденов, которые оставил после себя Макс Эмануэль, скончавшийся в 1726 году.

Пока курфюрст находился в изгнании, Тереза Кунигунда в феврале 1705 года также покинула страну, оставив ее целиком и полностью на милость австрийцев. Была масса доводов против этого необдуманного шага, однако правительница слишком скучала и потому отправилась в Венецию, где надеялась развлечься. Впрочем, в этой столице развлечений тогдашней Европы ей пришлось задержаться гораздо дольше, чем она того хотела; австрийцы не желали пропускать ее обратно, а кредиторы, которым ей было нечем заплатить, не хотели ее отпускать. Однако времени она не теряла. Развеяться ей помогли конфликты с матерью, вдовствующей королевой Польши, по различным вопросам этикета. Кроме того, она проводила много часов с иезуитским священником Шмаке и в результате родила сына, которого впоследствии взяла с собой в Мюнхен. Этот сын стал родоначальником знаменитого семейства баронов фон Аретин.

Законные дети курфюрста вынуждены были расплачиваться за ошибочную политику своего отца. Курфюрст находился в бегах, его супруга развлекалась в Венеции, а четырех старших принцев доставили в Клагенфурт, чтобы воспитать на австрийский манер. Вокруг этого «австрийского плена» юных принцев и жестокого обращения с ними сложили немало мифов. В реальности ни о каком жестоком обращении не было и речи. Им оказывались все почести, их двор насчитывал около ста человек, в их конюшне находились 72 лошади, раз в два месяца они получали новые одеяния, соответствующие их рангу. К примеру, четыре маскарадных костюма для бала обошлись в 500 флоринов. Самым серьезным ограничением стал запрет на переписку с родителями: принцам было запрещено даже говорить об отце и матери.

Если они и лишились в процессе некоторых развлечений, то смогли потом с лихвой наверстать упущенное. Макс Эмануэль очень любил своих детей и постарался щедро компенсировать им пережитое. Курпринц отправился вместе с братьями и свитой из 50 придворных в 1716–1717 годах в девятимесячное путешествие по Италии, обошедшееся в 25 486 флоринов. Здесь у Карла Альберта проявилась склонность к набожности, которая отличала его на протяжении всей жизни. Во всех итальянских городах она привлекала большое внимание, как писал духовник Франц Вальднер канцлеру Унертлю. Это стремление соблюдать ритуалы сохранилось у курпринца и в дальнейшем и влияло на политические решения даже тогда, когда он надел императорскую корону. Его дневник свидетельствует о том, что конфессиональные мотивы играли ключевую роль в его политике по отношению к прусскому королю Фридриху II. В 1736 году он пожертвовал монастырю в Альт-Эттинген серебряную статую своего первенца, которая весила ровно столько же, сколько восьмилетний мальчик. В 1737 году он с женой и братом Фердинандом поехал в паломничество в Лоретто.

В 1717–1718 годах баварские принцы отправились на театр военных действий в Венгрию — эта поездка обошлась Баварии в 434 377 флоринов. Особенную расточительность Макс Эмануэль проявил во время бракосочетания своего наследника с эрцгерцогиней Амалией, дочерью императора Иосифа I. Портрет, который курпринц отправил своей невесте, был усыпан бриллиантами стоимостью в четверить миллиона флоринов.

После вступления на престол Карл Альберт узнал, насколько серьезные долги оставил ему отец. Он немедленно начал экономить. Из 36 камердинеров своего отца новый курфюрст оставил лишь двенадцать, он продал половину из 1400 охотничьих лошадей. Но эта политика проводилась недолго, и вскоре мюнхенский двор вновь стал, по словам Пёльница, «самым утонченным и галантным». Ежедневно ставились французские комедии и проводились балы, три раза в неделю были концерты, которые публика посещала в масках, чтобы играть и танцевать после их окончания. 33 раза в году при дворе проводился большой гала-праздник — как писал Кейсслер, «большая проблема для тех, кто не хотел появляться много раз подряд в одном и том же костюме».

Как сам курфюрст, так и его супруга были страстными охотниками. Амалия отправлялась на охоту в зеленом мужском костюме и маленьком белом парике. Если она не хотела покидать дворец, то поднималась на галерею на крыше Амалиенбурга и стреляла отсюда по летящим фазанам. Охотничьи вылазки, маскарады и балы играли большую роль при дворе. В 1727 году в Фюрстенриде устроили «турнир с живыми зверями» — охотники со шпагами, копьями, луками или пистолетами на лошадях преследовали бегущих по узкому проходу оленей. В качестве призов выступали охотничий нож и зеленый шелковый шлафрок.

Во время бала-маскарада для дам, состоявшегося в увеселительном дворце 14 мая 1727 года, раздавались ценные призы: кусок масла (с золотыми столовыми приборами), кочан листового салата (с золотыми часами среди листьев), сумка с сыром (и золотой дощечкой для письма), десяток голубей (с золотым несессером) и так далее. Во время охоты на оленей, устроенной в 1734 году в Нимфенбурге, охотники надели маски Панталоне, Пьеро, трубочистов, евреев, докторов...

Карл Альберт предпочитал Нимфенбург другим увеселительным дворцам. В теплое время года его супруга три раза в неделю устраивала здесь большие приемы. К существующим парковым павильонам добавились еще два, причем весьма характерных. В 17251728 годах по проекту Эффнера была построена капелла святой Магдалины — искусственная руина, которую 4 апреля 1728 года освятил курфюрст Кельнский. Эта торжественная церемония завершилась попойкой, в ходе которой высокие гости разбили бокалы общей стоимостью 200 талеров. В 1734–1739 годах Кювиль построил Амалиенбург — сокровище архитектуры эпохи рококо. В декабре 1729 года большой пожар уничтожил «пышную комнату» мюнхенской резиденции. Это несчастье позволило курфюрсту восстановить ее в новом блеске, значительно превосходившем прежний. Одно только золотое шитье для знаменитого роскошного ложа обошлось в 800 тысяч флоринов.

В июне 1739 года Карл Альберт со всей своей семьей отправился в монастырь Мельк, чтобы встретиться со своей тещей, вдовствующей императрицей. В Вассербурге специально для этой поездки было построено 27 кораблей, супружескую чету сопровождали 216 придворных. В составе флотилии находились личный корабль курфюрста, корабль для трапез, корабль для дам, корабли для министров, кавалеров, священников, кухни и различных служб. Те из них, которые предназначались непосредственно для супружеской четы, были отделаны парчой и роскошными тканями, уставлены дорогой мебелью. Все корабельщики носили синюю униформу с белыми отворотами. Курфюрст взял с собой театр, который разместили в одном из залов монастыря; весь его реквизит, включая двенадцать светильников с массивной позолотой, был оставлен здесь на память. Четыре дамы и шесть кавалеров играли в постановке «Аталии», а курфюрст и его семья устроили небольшой концерт. Карл Альберт играл на флейте, его супруга пела, курпринц играл на скрипке, принцесса Тереза — на пианино, принцесса Мария — на арфе, принцесса Мария Антония пела сопрано.

Смерть императора Карла VI 20 октября 1740 года положила конец этой веренице удовольствий. Курфюрста поглотили волны большой политики. Он вступил в союз со всеми врагами Марии Терезии и предъявил права своей супруги на австрийское наследство. Казалось, быстрые успехи свидетельствовали о правильности этого шага. 2 октября 1742 года сословия Верхней Австрии присягнули ему в Линце, 7 декабря в Праге он был провозглашен королем Богемии. В Линце перед его троном появились представители старейших местных родов — графы Тюргейм, Куфштейн, Штаремберг. В Богемии его окружало местное дворянство — Коловрат, Кински, Врбна, Клари, Хотек, Вальдштейн, Штернберг, Кёнигсэкк.

Однако счастье оказалось недолгим. Мы уже рассказывали, что в тот момент, когда курфюрст надевал во Франкфурте императорскую корону, австрийцы вступили в Мюнхен. Карл VII был союзником французского короля, но он оказался в той же ситуации, что и его отец после сражения при Гохштедте. Ему приходилось радоваться уже тому, что ему оказывали все внешние почести, соответствующие императорскому достоинству. Он имел право собирать французских генералов на военный совет, но не мог даже надеяться на то, что они будут следовать его указаниям. Его положение было отчаянным, постыдным и безнадежным. Впрочем, широко распространенное обвинение в том, что он предал Империю, пообещав французам по Нимфенбургскому договору левый берег Рейна, не соответствует действительности. 23 октября 1744 года император вернулся в Мюнхен, однако уже 20 января следующего года в возрасте 48 лет сошел в могилу — усталый и сломленный человек.

По своему характеру Карл Альбрехт был мягким и добродушным. Дневник, который он вел во время Войны за австрийское наследство, демонстрирует, что император все время пытался найти оправдание действиям людей, которые вели его навстречу гибели. Но серьезные вызовы оказались не по плечу монарху, окруженному женщинами и священниками. Мозер писал: «Карл VII одарен от природы, но слишком привязан к женскому полу; эта страсть руководила им даже в тяжелейших обстоятельствах и в конечном счете портила все». Похожим образом высказывалась маркграфиня Вильгельмина Байрейтская: «Император заслуживал лучшей доли. Он был мягок, человечен, с легким характером и умел покорять сердца. О нем можно сказать, что он блистал бы на втором плане; выйдя на первый, он погрузился во тьму».

Императрица, его супруга, была столь же уродлива, как ее сестра, королева Польши, и вдобавок весьма неуклюжа. Она не умела говорить ни на немецком, ни на французском, и когда Вильгельмина Байрейтская с большими трудностями смогла нанести ей визит, обе дамы так и не смогли понять друг друга. Выросшая в Берлине маркграфиня назвала отвратительным «австрийский суржик», на котором говорила императрица. По ее словам, у Марии Амалии не было ни достоинства, ни такта, и встреча с ней оказалась разочаровывающей: «Мы могли понять только отдельные слова в беседе друг с другом». Императрица дожила до 1756 года; в последние годы она отказалась от радостей охоты и проводила время в молитвах. Внимание супруга ей приходилось делить с некоторыми другими дамами; ходили слухи, что Карл VII оставил после себя 40 внебрачных детей.

Преемником Карла Альберта стал его сын, родившийся в 1727 году. На престол он вступил под именем Максимилиана III Иосифа и вскоре примирился с австрийцами, заключив Фюссенский мир[54]. Новый курфюрст обладал всеми достоинствами и недостатками своего отца. Его воспитание было довольно своеобразным и оставило некую двойственность в его характере. Иезуит Даниэль Штадлер внушил ему набожность, а вюрцбургский профессор Иоганн Адам Икштадт, занимавшийся его обучением, познакомил юношу с идеями Просвещения. В результате молодой монарх был человеком неуверенным и колеблющимся: сегодня он поддерживал одну сторону, завтра — другую. Как докладывал в Вену австрийский посланник, Максимилиана III «постоянно запугивало и обманывало его окружение». В конечном счете, курфюрст оставил бразды правления своим министрам. Шлёцер опубликовал доклад из Мюнхена, в котором говорится, что курфюрст постоянно боится отравителей и в результате стал пугливым и робким: «Поэтому он не перечил ни одному министру, они могли делать что угодно, и так возник удручающий министерский режим». Только этим объясняется противоречивая политика правительства. В 1756 году тринадцатилетнюю девочку объявили ведьмой, обезглавили и сожгли, а тремя годами позже в Мюнхене была основана Академия наук.

Максимилиан III был полон лучших намерений. Узнав после смерти отца, что тот оставил ему в наследство 40 миллионов флоринов долга, молодой курфюрст всерьез раздумывал над тем, чтобы поступить на испанскую службу и тем самым избавить Баварию от расходов на содержание двора. Когда его сестра Мария Антония Вальпургис вышла замуж за саксонского курпринца, он попросил руки саксонской принцессы Марии Анны и под именем графа Ангельсберга сопровождал своего посланника графа Тёрринга, чтобы инкогнито познакомиться с будущей невестой. Пара поженилась, однако детей у них не было.

Жизнь при дворе велась уже не с тем размахом, что во времена Макса Эмануэля и Карла Альберта. Здесь наблюдалась «странная смесь из испанского этикета и немецкой медлительности, древней роскоши и бросающейся в глаза на ее фоне современной бедности». Эти слова принадлежат графу Фридриху Ульриху фон Линару, который посетил мюнхенский двор в 1762 году и был удивлен пустыми салонами и плохо одетыми придворными. Здесь много играли в карты, придворные дамы уже с утра начинали партию фараона.

26 июля граф Линар был на большом приеме в Нимфенбурге и видел там «много красивых, пышных, сделанных со вкусом платьев, но в то же время много старых костюмов, которые не ждешь встретить при дворе; ливреи выглядели плохо». Обед оказался обильным, но весьма посредственным по своему качеству. За ужином «все шло как у многих больших господ, все блюда были холодными, и невзирая на их изобилие, получается съесть очень мало». При дворе общались не на немецком, а на французском или итальянском — настолько плохо, что Линар искренне удивляется, когда герцогиня Клеменс беседует с ним на «изысканном французском». Он добавляет: «В свои рассуждения она включала моральные рефлексии, столь необычные для представительниц ее сословия, что внушали мне искреннее уважение». Придворных дам граф называет необщительными и весьма ревнивыми. Их отношения друг с другом были не слишком уважительными; австрийский посланник рассказывал, что молодые придворные дамы расчищали себе путь к столу, отталкивая старых обергофмейстерш.

Жизнь при дворе была не слишком привлекательной и разнообразной. Сестра курфюрста, Йозефа, будущая императрица, писала своей сестре, маркграфине Баденской: «О, эта безрадостная, монотонная придворная жизнь! В первой половине дня нужно одеться к столу, после обеда все расходятся, в семь часов вечера карточная игра в спальне супруги курфюрста. Она играет со своими обергофмейстершами, остальные дамы смотрят. К ужину появляется курфюрст, но остается всего на одну минутку; потом все идут в постель. Посуди сама, дорогая сестра, насколько весело нам жить в таких условиях». Лучшим развлечением для семьи курфюрста стала музыка — каждый из ее членов играл на каком-нибудь инструменте. Когда в 1772 году Чарльз Берни посетил баварский двор, в Нимфенбурге каждый вечер давались концерты. Английский путешественник присутствовал при том, как курфюрст играет на виолончели, и отмечал: «Он играет уверенно и очень умело, его вкусом и манерой исполнения можно восхищаться; редко встретишь дилетанта, который так прекрасно попадает в ноты».

Максимилиан III Иосиф стал жертвой низкой квалификации своего врача, доктора Зенфтля. Он заболел оспой — обычное дело для того времени. Но доктор не смог определить болезнь и, пытаясь разными способами исцелить своего пациента, заставил его в конце концов проглатывать освященные иконки Девы Марии. Когда и это не помогло, он расписался в своем бессилии. Максимилиан скончался 30 декабря 1777 года, став последним представителем старшей линии Виттельсбахов. Баварский престол достался линии Зульцбах и оказался объединен с престолом Пфальца.

В те годы, когда в Баварии правил Макс Эмануэль, Пфальц принадлежал курфюрсту Иоганну Вильгельму. Он старался придать своему двору не меньший блеск, чем у баварского родственника. Его резиденцией являлся в те годы Дюссельдорф, где курфюрст и проводил большую часть своего времени. Роскошь его двора привлекала всеобщее внимание, и Лизелотта писала в 1698 году: «Курпфальц должен брать в долг много денег, ведь здешний двор великолепен сверх всякой меры, о чем с восхищением писал королевский посланник». Иоганн Вильгельм потратил массу средств на строительство увеселительного дворца в Бенсберге, основал в Дюссельдорфе знаменитую картинную галерею, вошедшую впоследствии в состав Старой Пинакотеки в Мюнхене, и планировал возвести на берегу Рейна огромный дворец, который превзошел бы своими размерами и роскошью Версаль. Он пригласил в Дюссельдорф ван дер Верфа и щедро платил ему; за «Купающуюся Диану» он отсчитал художнику двадцать тысяч талеров — огромная сумма для того времени.

Господин фон Бленвиль, посетивший Дюссельдорф во время путешествия по Европе в 1705 году, писал: «Здесь в избытке оперы, комедии, концерты, балы и другие увеселения. Они привлекают массу аристократов из всех областей Германии. Двор многочисленный и пышный, супруга курфюрста (урожденная Медичи) предпочитает итальянцев всем другим. Здесь не происходит ничего такого, что не было бы величественным и роскошным. Если курфюрст совершает прогулку в экипаже, камергеры (по большей части графы и бароны) идут перед его каретой. Больше всего удивило меня то, как курфюрст унижает людей подобного ранга, заставляя их играть роль лакеев или сторожевых псов и бежать пешком по городу, на улицах которого по щиколотку погружаешься в грязь».

Одновременно при дворе царил такой беспорядок, что собственность курфюрста бесстыдно разворовывалась. Иногда едва удавалось достойно накрыть на стол — так безоглядно придворные грабили серебряную кладовую! Когда один старый чиновник пожаловался курфюрсту на происходящее, Иоганн Вильгельм ответил ему: «А ты тоже кради!» При этом монарх постоянно нуждался в деньгах, облагал подданных большими налогами, отменил пенсии членам правящей семьи — и все равно финансы находились в плачевном состоянии. Иоганн Вильгельм скончался в 1716 году; его похороны обошлись стране в четыре тысячи талеров.

На престол вступил брат покойного — курфюрст Карл Филипп. Он начал сокращать расходы, но этому мешал по-прежнему огромный придворный штат: 58 человек в ведомстве верховного гофмейстера, 80 камергеров и 22 камердинера, 180 слуг всех рангов в конюшенном ведомстве. Карл Филипп поселился в Гейдельберге, где в роли первой дамы выступала его дочь, выданная за пфальцграфа Зульцбахского. Пёльниц, побывавший в Гейдельберге в 1719 году, оставил нам яркое описание происходившего при дворе. Поскольку он пожелал увидеть знаменитый «большой сосуд», после обеда весь двор во главе с курфюрстом и в сопровождении трубачей отправился в путь, чтобы показать гостю эту достопримечательность. Курфюрст выпивает «большой сосуд» до дна в честь гостя, и это вынуждает барона ответить такой же любезностью. Он выпивает столько вина, сколько может, но не в состоянии осушить сосуд. Ему становится плохо, но стража не выпускает его наружу. Он прячется, но его находит паж и приводит к курфюрсту. Тот готовится вершить суд, однако Пёльниц заявляет, что монарх является заинтересованным лицом, и судейские полномочия передаются придворным дамам. Те выносят приговор: гость должен пить до потери сознания. В конечном счете так и происходит: Пёльница уносят, и впоследствии ему остается утешаться тем, что он далеко не первый, с кем сыграли подобную шутку.

Жажда удовольствий не мешала Карлу Филиппу демонстрировать набожность. Как пишет один из его биографов, он ежедневно бичевал себя. Кроме того, он притеснял своих подданных-кальвинистов. Это вызвало конфликт с городом Гейдельбергом, и в 1719 году курфюрст перенес свою резиденцию и все ведомства в Мангейм — чтобы в непокорном Гейдельберге, как выразился сам монарх, «улицы поросли травой». В новой резиденции он в 1720–1729 годах построил огромный дворец с полутора тысячами окон, ставший самым большим в Германии. Жителям Мангейма разрешалось определенным образом участвовать в придворной жизни: когда в гости к курфюрсту приезжал другой монарх, они должны были устраивать праздничную иллюминацию — и если она нравилась гостю, повторять ее за свой счет.

Карл Филипп был настроен профранцузски и гордился тем, что пригласил в гости в Мангейма и оказал все почести командующему французской армии, сражавшейся в Германии против императора. Его подданные в это самое время массово эмигрировали из-за голода и нужды. Скончался Карл Филипп 31 декабря 1742 года в возрасте 81 года. Он был последним представителем Пфальц-Нойбургской линии. Наследником стал сын его дочери Элизабет — Карл Теодор — являвшийся представителем Пфальц-Зульцбахской линии Виттельсбахов.

Новому курфюрсту исполнилось всего 18 лет. Красивый и изящный юноша с мягким, добродетельным характером и приятными манерами, он получил необычно хорошее для монархов того времени воспитание. Его интеллектуальные способности были выше средних, и он живо интересовался искусством, литературой, науками и музыкой. В отличие от многих других немецких князей он не любил «игру в солдатики» — можно сказать, ненавидел ее до такой степени, что в период его правления все деньги, которые должны были идти на содержание пфальцской армии, тратились на науки и искусства.

Само собой разумеется, что вступление на престол юного курфюрста вызвало большие надежды. Свое правление он начал с мер экономии, ограничив расходы на двор, ликвидировав многие высокие должности и церемонии. Это сделало его любимцем общества. И все же эти меры оказались разбегом, за которым не последовал прыжок. Курфюрст хотел хорошего и правильного, однако был слишком слаб для того, чтобы сломить энергичное сопротивление при дворе, и слишком любил удовольствия для того, чтобы ввести действительно серьезные ограничения.

Барон фон Штенгель в своих воспоминаниях так описывает манеру правления нового монарха: «Как известно, Карл Теодор в первые годы своего правления, в особенности после отставки первого министра маркиза д'Итре, полностью находился под влиянием супруги и своего духовника патера Зеедорфа. Ни один министр не решался поднять в своих докладах мельчайший вопрос, не согласовав его предварительно с этим своеобразным регентским советом. Важные документы направлялись в кабинет курфюрста, он запирал их в шкаф в своей спальне и оставлял ключ в замочной скважине. Рано утром супруга и духовник приходили к нему на завтрак, тогда он доставал бумаги из шкафа, они втроем совещались, и принятые решения сообщались министрам в качестве директив для их последующих докладов на государственных конференциях. Подобное длилось пару лет, но однажды патер Зеедорф подошел к шкафу и не нашел ключа; ни супруга курфюрста, ни духовник не решились задать вопрос, но с этого момента они знали, что монарху довольно их советов. Министра барона фон Вредена обвиняли в том, что именно он побудил курфюрста избавиться от этого регентства. Как бы то ни было, вскоре ему смогли отомстить. Когда в 1775 году курфюрст отправился в Дюссельдорф, маркиза д'Итре, наслаждавшегося отдыхом на своей родине, подговорили явиться к монарху и настаивать на отставке Вредена. Последняя действительно состоялась — Вредену вручили соответствующий рескрипт, когда курфюрст отправлялся на охоту, и приказали покинуть Дюссельдорф к тому моменту, как монарх вернется. В отчаянии Вреден обратился к патеру Зеедорфу, от которого услышал: "Ваше Превосходительство сами лишили меня возможности услужить Вам". Это был первый министр, от которого Карл Теодор избавился таким способом. Рассказывают, что, когда курфюрст подписывал приказ об отставке, он выбросил перо».

Двор был вновь поставлен на широкую ногу — по крайней мере, относительно реальных возможностей. В Пфальце насчитывалось тогда 300 тысяч жителей, причем каждый девятнадцатый нищенствовал. Общие государственные доходы оценивались в три с половиной миллиона гульденов. При этом гофмейстерское ведомство обходилось в 35 тысяч флоринов, обер-камергерское — в 38 тысяч, обер-гофмаршальское — в 32 тысячи, конюшенное — в 50 тысяч, лесничество — в 61 тысячу. В эти суммы включены только денежные выплаты, без учета того содержания, которое придворные получали в натуральном виде. Двор супруги курфюрста поглощал 31 тысячу флоринов, содержание парка в Швецингене — 40 тысяч, содержание замков — 60 тысяч, охота — 80 тысяч, лошади — 100 тысяч. Две сотни человек, составлявших пфальцский двор, были весьма хорошо обеспечены.

Примечательно, что аристократический двор курфюрста Пфальца в середине XVIII века установил систему оплаты, которая больше подошла бы пролетарской республике: кучер получал 300 флоринов в год, а профессор философии, обучавший пажей, — лишь 200 флоринов!

Барон фон Штенгель, впрочем, весьма положительно характеризует манеру общения курфюрста со своими подданными:

«Служить монарху было очень приятно. В свои лучшие годы, с крепким здоровьем, любимый своими подданными и уважаемый соседями, он правил прекрасной и наслаждавшейся длительным миром страной и всегда находился в отличном настроении. Он с величайшей любезностью общался с теми, кто окружал его. Я никогда не слышал, чтобы он отдавал указания в повелительном тоне. Он всегда спрашивал: "Не хочет ли он сделать для меня то-то и то-то?" На него можно было положиться. Он видел разногласия, распри и конфликты своих министров; он смотрел на них без всякого раздражения, хотя и не принимал в них никакого участия. Но он не терпел, когда они начинали ссориться в его присутствии, особенно если в запале переходили на личности.

Он был достаточно замкнутым и никому не доверял полностью; поэтому любое дело он поручал двум людям одновременно, причем задействованные персоны не знали об этом обстоятельстве. Приняв одно из двух предложенных решений, он поручал исполнение тому, кто отстаивал этот вариант, и при этом приказывал секретарю кабинета представить дело так, чтобы соответствующее лицо не догадалось, что в происходящее был посвящен еще кто-то. Бумаги, компрометирующие других людей, он тщательно хранил, пока они сохраняли актуальность, а потом лично сжигал в своем камине.

Приятности общения с ним способствовал строгий порядок, который он соблюдал как в делах, так и в незначительных мелочах. Он вставал ежедневно в одно и то же время, завтракал, работал, слушал мессу, давал аудиенции, обедал, шел на спектакль, выходил в свет и ложился в кровать день за днем в один и тот же час. Назначив конференцию, выезд или аудиенцию на определенное время, он появлялся точно в указанный час. В этом можно было быть уверенным, и никто не ждал подолгу в его приемной. Должно было произойти нечто чрезвычайное, чтобы он задержался на четверть часа. Но и опаздывать к нему даже на несколько минут было нельзя. Впрочем, все служившие ему уже привыкли к этому, и опоздания случались редко».

Опера и театр поддерживались в прекрасном состоянии. В их штате насчитывалось более ста человек, а на их содержание тратилось более 200 тысяч флоринов в год. Чарльз Берни присутствовал в Мангейме на представлении «Крестьянки в суде» Саччини, был восхищен происходящим и особенно количеством актеров, которые здесь предстали «в большем числе, чем я видел в Большой опере в Париже или в Лондоне». Несмотря на большую роль итальянской оперы и французского театра, природный немецкий элемент не был чужим при дворе. Мур видел за столом у курфюрста тирольского шута, чьи шутки неизменно встречал громкий смех.

Худшей стороной долгого правления Карла Теодора стала роль, которую стали играть при нем в Пфальце фаворитки. В 1742 году курфюрст женился на своей кузине Марии Элизабет. Она лишь двадцать лет спустя подарила ему сына, который умер при родах. Тяжелая беременность заставила супругу курфюрста полностью прекратить связь со своим мужем, поскольку она не желала вновь очутиться в таком же положении. В итоге она сама оказалась повинна в том, что праведно настроенный монарх был вынужден искать утешения на стороне. Он искал и находил это утешение главным образом у представительниц низших сословий: дочери ремесленников, танцовщицы и актрисы вполне отвечали его вкусам. Карл Теодор при этом оказался весьма нежным отцом, он дал детям своих возлюбленных прекрасное воспитание и щедро обеспечивал их. Дочь танцовщицы Вернель он сделал графиней Паркштейн, ее воспитанием занимался оберст-камергер барон фон Цедвиц. Она была практически глухонемой, но это не помешало ее свадьбе с князем Изенбургом. Детей актрисы Зейфарт воспитывал министр барон фон Оберндорф. Своего сына курфюрст сделал князем Бреценхайм, дочерей — графинями Хайдек. Выйдя замуж, одна из них стала графиней Хольнштейн, вторая — графиней Лейнинген, третья — графиней Вестерхольт.

Барон фон Штенгель рассказывает о том, что эти дамы стремились использовать свое влияние в первую очередь с целью получения доходов. В их будуарах открыто продавались должности чиновников и церковные приходы, а курфюрст сам приветствовал все, что могло послужить обогащению его детей. Некого Бабо, ливрейного лакея и брата кухарки, любовницы министра барона фон Оберндорфа, курфюрст сделал бароном и тайным советником. Именно этот деятель изобрел знаменитую дровяную монополию, согласно которой торговать лесом в Пфальце мог только князь Бреценхайм.

Карл Теодор правил в Пфальце уже 35 лет к тому моменту, как после смерти курфюрста Максимилиана III Иосифа ему достался еще и баварский престол. Он вступил в наследство неохотно, поскольку отныне по договору был обязан перенести свою резиденцию в Мюнхен. Этот переезд пришелся совершенно не по нраву Карлу Теодору, и хотя он все-таки выполнил все обязательства, но никогда не скрывал, что испытывает неприязнь к Баварии и баварцам, Мюнхену и мюнхенцам. Известно, что он вел переговоры с австрийцами об обмене или продаже баварского наследства, и эти интриги поставили Германию на грань кровопролитной войны[55]. Благодаря энергичному вмешательству герцогини Клементины Баварской и Фридриха Великого схема так и не была осуществлена, и Карл Теодор к своему неудовольствию оказался вынужден оставаться повелителем Баварии.

Курфюрст взял реванш, выжав из баварцев все, что только мог, в пользу своих незаконнорожденных отпрысков (законных детей у него не было). В остальном он предоставил делам идти своей чередой. Вехерлин писал: «Курфюрст находится в Мюнхене, в центре собственного двора, словно в окружении врагов, которые грабят страну; на это несчастье он взирает со спокойной отрешенностью». К недовольству баварцев, свиту Карла Теодора в Мюнхене составляли исключительно выходцы из Пфальца. Поскольку Верхний Пфальц и Нижняя Бавария, которые курфюрст с удовольствием передал бы Австрии в обмен на выплаты его детям, остались частью баварских владений, Карл Теодор постарался наилучшим образом использовать имущество распущенного в это время ордена иезуитов. Стоимость этого имущества оценивалась в 6 миллионов, и прежний курфюрст хотел пустить его на развитие школьного дела. Карл Теодор распорядился иначе и передал все основанной им баварской комменде Мальтийского ордена. Великим приором, разумеется, стал его сын, князь Карл фон Бреценхайм.

С возрастом Карл Теодор становился все более набожным. Бразды правления он передал в руки патера Франка и тайного советника фон Липперта. Первый был, по словам барона Штенгеля, «единственным дураком среди иезуитов, которого я знал». Именно он стал зачинщиком всех нападок на веротерпимость и Просвещение. Липперт являлся исполнителем этой политики. Вместе со своими единомышленниками они составили настоящий трибунал инквизиции, который тайно заседал в пресловутой «желтой комнате» мюнхенского дворца. Именно здесь отдавались приказы о преследовании и слежке.

Англичанин Уильям Врекселл, посетивший Мюнхен в 1778 году, рисует в целом благоприятный образ курфюрста: «Карл Теодор уже не молод, ему 54 года. Он отличается развитым умом и большими способностями, но лишен честолюбия и больше ценит наслаждения, чем стремится к величию своего дома и распространению своей власти. Он прилежно и внимательно занимается государственными делами. Свой досуг он делит между радостями желудка и литературой, принося жертвы попеременно то одной, то другой склонности. Он больше не ездит верхом и не охотится — от этих удовольствий ему пришлось отказаться 10–12 лет назад из-за головокружений. Однако с тем большим наслаждением он отдается радостям застолья. Подчиняясь определенному графику, он каждый день обедает в обществе примерно в час дня. Вечером он ужинает в узком кругу и отбрасывает в сторону все условности. Дамы оживляют общение, правила которого не слишком строги. Избранные курфюрстом дамы никогда не отличались утонченностью и деликатностью, скорее будет верно противоположное. Немногие из живущих ныне монархов — исключение здесь составляет Фридрих Великий — развивали свой ум более прилежно и успешно, чем Карл Теодор. Его начитанность исключительная, и те знания, которые он почерпнул из книг, дополняются личным опытом путешествий и прекрасным умением разбираться в людях. Он бывал в Италии и охотно читает творения поэтов и историков этой страны, старых и новых, причем в оригинале. Меня уверяли, что и английский он знает не хуже. Хотя он католик, но не ханжа и значительно возвышается над средним уровнем обычного князя».

Двор монарха соответствовал его двойной роли — курфюрста Баварии и Пфальца одновременно. В оберст-камергерском ведомстве насчитывалось 50 камергеров, 91 камердинер и 61 камер-лакей, в обер-гофмаршальском ведомстве — 25 виночерпиев, 46 стольников и 23 садовника, в обер-шталмейстерском —18 пажей, 22 трубача, 61 лакей и так далее. О физическом и духовном благополучии и развлечении господина заботились 52 придворных священника, 32 врача, 73 мастера искусств, три гнома, три поэта, три историографа, придворный астроном и так далее. Бюджет двора составлял при Карле Теодоре 729 822 гульдена в год. Ризбек писал: «Двор в Мюнхене окружен столь плотным, пестрым и пышным сообществом министров, советников, интендантов и офицеров, что через него практически невозможно пробиться. Движущие силы этой машины следует искать среди сутан и юбок. При прошлом правлении министр продавал должности, теперь их раздают за игорным столом — нужно проиграть большие суммы определенным дамам».

Круг фавориток курфюрста увеличился в Мюнхене за счет графини Тёрринг, баронессы фон Шенк и других дам; Карл Теодор любил разнообразие. Если он дарил свое внимание новой фаворитке, то, как писал циничный Мирабо, перенапрягался так сильно, что у него начинались нервные припадки, которые заставляли беспокоиться за его жизнь. В какой зависимости находился курфюрст от своих фавориток, показывает история, которую сообщает нам фон Ланг. Судья фон Беттшард был приговорен в округе Амберг к смерти из-за тяжких преступлений, но его спасла от казни баронесса фон Шенк, выйдя за него замуж. В результате он был назначен придворным судебным советником и мог бы сполна наслаждаться жизнью, если бы со временем не начал действовать на нервы молодой жене. Она попросила курфюрста все же привести приговор в исполнение, и поскольку он не мог отказать возлюбленной, Беттшарду предстояло лишиться головы. Лишь с большим трудом судье удалось вымолить замену смертной казни на пожизненное заключение. Лишь восемь лет спустя вступление на престол Максимилиана IV Иосифа позволило ему выйти на свободу.

В августе 1794 года Элизабет наконец скончалась, и уже спустя полгода скорбящий вдовец, которому исполнился 71 год, женился на эрцгерцогине Марии Леопольдине. Он все еще рассчитывал произвести на свет законного наследника, отомстив тем самым Цвайбрюккенской линии. Именно последняя заставила его сохранить за собой Баварию и должна была прийти к власти после его смерти. Однако мечте не суждено было исполниться. 16 февраля 1799 года во время карточной игры у Карла Теодора случился удар, и он умер, так и не оставив законного наследника.

Рассказывают, что только от его вдовы зависело, вступят ли Цвайбрюккенские в наследство. На момент смерти курфюрста она якобы была беременна, и если бы она заявила, что ребенок от Карла Теодора, именно это дитя унаследовало бы престол. Однако в доверительном разговоре с новым курфюрстом Максом Иосифом она якобы сообщила, что отцом ребенка является ее гофмаршал граф Арко. Говорили, что эта искренность вдовы тронула нового курфюрста, который впоследствии обращался с ней самым галантным образом. Мария Леопольдина вышла замуж за графа Арко и поселилась в Мюнхене в Герцог-Макс-Бурге. Она была очень богата, и, благодаря алчности, богатства ее все время прирастали. Праздники, которые она устраивала, были печально известны тем, что гости мерзли и голодали.

История внебрачного ребенка вновь оказалась в центре внимания после появления Каспара Хаузера. В крестьянском мальчике из Пфальца видели достойную сострадания жертву «убийства памяти» и искали любую возможность приписать его к какой-нибудь немецкой династии. И до сих пор некоторые люди считают бедного маленького мошенника, обманутого обманщика, наследником баварского престола.

Карл Генрих фон Ланг (1764–1835) — немецкий историк и публицист. Занимался преимущественно баварской историей. Кроме того, оставил пространные мемуары.

Карл Людвиг фон Пёльниц (1692–1775) — немецкий путешественник, писатель и искатель приключений. С 1730-х годов публиковал книги о своих путешествиях, а впоследствии и мемуары, достаточно широко известные в Европе того времени. Значительную часть жизни провел при прусском дворе.

С точки зрения Бёна, императоры, начиная с Франца I, уже относились к Лотарингской династии, которая и правила в Австрии до 1918 года. Это противоречит менее точной, но традиционной точке зрения, согласно которой на престоле в Вене оставались Габсбурги.

Карл VII умер 20 января 1745 года.

Имеется в виду Мария Терезия, дочь Карла VI.

Иоганн Якоб Мозер (1701–1785) — известный немецкий правовед, уроженец Вюртемберга, где и провел практически всю свою жизнь. Исключительно плодовитый писатель, автор сотен книг. Помимо юридических сочинений, оставил широко известные мемуары.

Князь Иоганн Иосиф фон Хевенхюллер-Меч (1706–1776) — представитель старого аристократического рода, многие его родственники отличились на службе монархам из династии Габсбургов. Иоганн Иосиф занимал высокие придворные должности и на протяжении 33 лет вел дневник, изданный в начале ХХ века.

Генрих Август Оттокар Рейхард (1751–1828) — немецкий писатель и библиотекарь, издатель одного из первых театральных журналов в Германии.

Хофбург — дворцовый комплекс Габсбургов в центре Вены.

Прецептор — наставник, заведовавший обучением юношей.

Иоганн Базилиус Кюхельбекер (1697–1757) — немецкий юрист и писатель.

Босоногие — монашеские сообщества различных орденов, не носящие обуви. Считаются высшей ступенью аскезы.

Иоганн Христиан Эдельман (1698–1767) — немецкий писатель, автор пиетистских трактатов. Считается одним из представителей раннего Просвещения в Германии.

Лизелоттой называли Элизабет Шарлотту Пфальцскую (1652–1722), супругу герцога Орлеанского, брата Людовика XIV. Ее обширная переписка стала известна уже в конце XVIII века и является важным источником по истории придворной жизни конца XVII — начала XVIII века.

В соответствии с Прагматической санкцией все владения Габсбургов передавались дочери Карла VI — Марии Терезии.

Речь идет о событиях Войны за испанское наследство 1701–1714 годов, начавшейся после смерти последнего представителя испанской ветви Габсбургов Карла II. Последний завещал свой трон Филиппу, внуку французского короля Людовика XIV. Такое усиление Франции было недопустимым с точки зрения других западноевропейских держав, сформировавших Большой альянс. Эрцгерцог Карл стал кандидатом союзников на испанский престол.

В связи с тем, что возникла угроза объединения в руках Карла австрийской и испанской корон, чего англичане и голландцы не хотели допускать.

Иоганн Георг Кейсслер (1693–1743) был домашним учителем в различных аристократических семьях, объехал вместе со своими воспитанниками многие страны и опубликовал впоследствии рассказы о своих путешествиях.

Это было частью соглашения, заключенного по результатам Войны за польское наследство: Лотарингия доставалась неудачливому претенденту на польский престол Станиславу Лещинскому.

Адам Вольф (1822–1883) — австрийский историк, специалист по истории XVIII века.

Более подробно об этих событиях можно прочесть в книге: Цвидинек Г. Мария Терезия. СПб.: Евразия, 2021.

«Мельничная яма» — склад муки возле рыночной площади, на месте которого в 1697 году был построен один из самых роскошных дворцов Вены. При этом за зданием сохранилось название его предшественника.

Иоганн Карл Диттер фон Диттерсдорф (1739–1799) — австрийский композитор, автор мемуаров, опубликованных вскоре после его смерти.

Имеется в виду, конечно, Мария Антуанетта, казненная в 1793 году в ходе Великой Французской революции.

Натаниэль Вроксолл (1751–1831) — британский политик и писатель. В 1770-е годы много путешествовал по Европе и опубликовал впоследствии описания своих путешествий.

Христоф Фридрих Николаи (1733–1811) — немецкий писатель и издатель, один из ведущих деятелей германского Просвещения. Среди его произведений есть ряд описаний путешествий автора по центральной Европе.

Граф Иоганн фон Шлиц (1737–1821) — немецкий государственный деятель, занимал различные придворные должности в германских княжествах, основную часть своей карьеры провел на прусской дипломатической службе. Автор писем и мемуаров, которые являются важными источниками по истории рассматриваемой эпохи.

Каролина Пихлер (1769–1843) — австрийская писательница и хозяйка известного в Вене литературного салона. Ее воспоминания в четырех томах были изданы посмертно.

По всей видимости, имеется в виду немецкий поэт Иоганн фон Бессер (1654–1729), среди прочего написавший книгу о придворных церемониях и историю коронации Фридриха I Гогенцоллерна.

История династии Гогенцоллернов в XVIII веке подробно изложена в книгах: Хинце О. Гогенцоллерны: начало. СПб.: Евразия, 2020; Хинце О. Гогенцоллерны: рождение великой державы. СПб.: Евразия, 2020.

Иоганн Генрих Самуэль Формей (1711–1797) — немецкий философ, историк и теолог эпохи Просвещения, выходец из семьи французских гугенотов-эмигрантов. Член прусской Академии наук, в которой на протяжении долгого времени играл ключевую роль. Автор множества сочинений на французском языке.

Саломон Якоб Моргенштерн (1708–1785) — преподаватель истории и географии, впоследствии ставший придворным шутом Фридриха Вильгельма I, а после его смерти находившийся на службе Фридриха II. Автор биографии Фридриха Вильгельма I, опубликованной уже после смерти автора.

Молодые годы Фридриха II описаны, к примеру, в книге: Ранке Л. Фридрих Великий. СПб.: Евразия,

Жак Дюхан де Жанден (1685–1746) — воспитатель кронпринца Фридриха.

Ганс Герман фон Катте (1704–1730) — друг молодого кронпринца Фридриха, способствовавший его побегу.

Якоб Фридрих фон Бильфельд (1717–1770) — немецкий писатель, масон, на протяжении пятнадцати лет находился на прусской государственной службе. Два тома его писем были опубликованы еще в XVIII веке.

Пьер Луи де Мопертюи (1698–1759) — французский математик и астроном. В 1745–1753 годах был главой физико-математического отделения прусской Академии наук.

Очевидная ошибка: Ришелье умер до вступления на престол Людовика XIV. Судя по всему, речь идет о кардинале Мазарини.

Джованни Ринальдо Мональдески (ск. 1657) — обер-шталмейстер шведской королевы Кристины.

Имеется в виду Семилетняя война 1756–1763 годов.

Автор книги упоминает о гомосексуальности принца Генриха, но очень аккуратно, тонкими намеками, затрагивает тему аналогичных склонностей самого Фридриха Великого.

Белая дама — «династический» призрак семейства Гогенцоллернов. По легенде, появляется, когда одному из представителей династии предстоит в скором времени скончаться. Согласно преданию, в XIV веке в Альбрехта Красивого из рода Гогенцоллернов, сына нюрнбергского бургграфа, влюбилась Кунигунда, вдова графа Орламюнде. Юноша сказал, что готов ответить взаимностью, но на пути к их общему счастью стоят два человека. Он имел в виду своих родителей, однако Кунигунда решила, что речь идет о ее маленьких детях от предыдущего брака, и умертвила обоих. После этого злодеяния Альбрехт якобы отвернулся от возлюбленной, которая весь остаток жизни замаливала свой грех, а после смерти стала появляться во дворцах Гогенцоллернов как вестница смерти. Первые свидетельства о появлении Белой дамы относятся к концу XV века, последние — к ХХ веку.

Сегодня он демонстрируется в Старой национальной галерее в Берлине.

Эвфемизм для обозначения двоеженства — второе обручальное кольцо носилось на левой руке.

Филипп I Великодушный (1504–1567) — ландграф Гессена, один из наиболее значимых немецких князей эпохи Реформации.

Иоганн Христоф Готтшед (1700–1766) — немецкий писатель, драматург и литературовед, деятель немецкого Просвещения. Большую часть жизни провел в Саксонии.

Граф Кёнигсмарк был любовником супруги ганноверского курпринца. Пара планировала совместный побег, однако их замысел был раскрыт. Именно с этим связано исчезновение графа; точные обстоятельства его смерти до сих пор неизвестны.

Фишмейстер — чиновник, заведующий рыбными угодьями.

Георг Генрих фон Беренхорст (1733–1814) — прусский военный деятель и теоретик. Его личные бумаги были опубликованы в середине XIX века.

Карл Эдуард Фезе (1802–1870) — немецкий историк и архивист, автор многочисленных трудов, в том числе по истории немецких дворов.

Как союзник Наполеона, саксонский король решением держав антифранцузской коалиции содержался в 1814–1815 годах в плену до принятия Венским конгрессом решения о его дальнейшей судьбе.

Автор допускает ошибку; Южные Нидерланды стали частью австрийских владений только после Войны за испанское наследство 1701–1714 годов. До этого они принадлежали Испании.

Гохштедтское (Бленхеймское) сражение состоялось 13 августа 1704 года.

22 апреля 1745 года.

Речь идет о Войне за баварское наследство 1778–1779 годов, которая, однако, осталась локальной по своим масштабам и не переросла в большой европейский конфликт. Поводом для войны стал проект обмена Баварии на Австрийские Нидерланды, что существенно усилило бы позиции Габсбургов в Германии. В связи с этим против осуществления проекта выступила Пруссия и еще ряд немецких княжеств.