Закат угасал над красно-бурой каменистой равниной. Вершины плоских скалистых гряд еще багровели в лучах невидимого солнца, а в широких долинах уже густел фиолетовый сумрак. Цепи холмов тянулись к пустынному горизонту и исчезали в туманной оранжевой мгле. Небо темнело, мгла разрасталась, заволакивая далекие холмогорья, безжизненные голые долины, зубцы приземистых скал, похожих на проржавевшие развалины.

Стало темно и в большом кабинете Главного астронома. Лишь овал широкого окна светился тусклым красноватым пятном да на сферическом своде потолка тысячами застывших искр блестела звездная карта.

Ассистент, не отрываясь, глядел в окно на темнеющую каменистую пустыню.

— Ночью снова придет ураган, — сказал он. — И опять не смогу продолжать наблюдения… Момент наиболее благоприятен… Мауна так близка к нам… Эти поразительные ночные блики по краям ее континентов… Они стали светлее, учитель… Чем больше думаю о них…

Главный астроном, неслышно ступая, приблизился из темноты. Откинув складки плаща, коснулся тонкими пальцами холодного стекла. Не глядя на ассистента, процитировал поэта эпохи Древних царств:

— «Мудрец, познающий законы беспредельного мира, будь бесстрастен, как высший из судей, холоден, как ночной сумрак плоскогорий Эны, нетороплив, как время… И когда в закатный час обе вечерние звезды блеснут одинаково ярко, перечеркни дневные мысли и еще раз начни сначала».

Он указал на две зеленоватые звезды, которые зажглись в потемневшем небе над бледнеющей каймой зари.

— Вон она — Мауна! — прошептал ассистент. — Моя Мауна — далекая, прекрасная, полная тайн… Самая прекрасная и самая таинственная из планет Системы…

— «Бесстрастен, как высший из судей, холоден, как ночной сумрак», — повторил Главный астроном, и в его голосе прозвучало осуждение. — Ученый не должен увлекаться, ассистент Од. Древний поэт не ради рифмы упомянул о двух вечерних звездах Эны… Вот рядом с Мауной блестит ее ближайшая соседка — Вея. Разве она менее интересна? Разве ее тайны разгаданы?

— Главная разгадана, учитель. На Вее нет и не может быть разумной жизни. Вея слишком близка к Солнцу. Под непроницаемой пеленой ее облаков — хаос бурь, огненные вихри вулканических взрывов, превращенные в пар океаны. Может быть, там уже зародились живые клетки, но разум, прекрасный всемогущий разум, появится через сотни миллионов лет. А Мауна…

— О, — прервал Главный астроном, — что-то новое… Твоя скромность делает тебе честь, ассистент Од! Ты предсказываешь законы развития на сотни миллионов лет вперед.

— Простите, учитель! Мне не следовало говорить о Вее, ведь ее изучает астроном Тор… Но Мауна…

— Твоя Мауна так же лишена разумной жизни, жизни вообще, как и Вея, — резко возразил Главный астроном. — Можно фантазировать о смене температур на поверхности Мауны, о том, что белые пятна — это тучи, а зеленоватые пространства — моря, заполненные жидкой водой; можно бездоказательно твердить, что в ее атмосфере, состоящей преимущественно из азота, кислорода больше, чем на Эне; можно рассказывать сказки о скоплениях льда близ ее полюсов, но нельзя забывать главного… Главного, ассистент Од!.. Мауна почти в два раза ближе к Солнцу, чем Эна. Ультрафиолетовое излучение там во много раз сильнее. Живые клетки были бы разрушены… Ты забываешь о границе жизни. Она проходит близ орбиты Эры. За этой границей — зона смерти. Мауна безжизненна! В ее атмосфере, насыщенной парами и электричеством, убийственно горячее солнце пылает над мертвыми пустынями, и реки, если они существуют, несут мертвые воды в безжизненные моря.

— Я полон уважения к вашим словам, учитель, но… Разве история Эны не свидетельствует о том, как удивительно вынослива жизнь? Уже несколько тысячелетий жители Эны находятся под воздействием излучений гораздо более сильных… Без них мы даже не могли бы…

— Молчи!.. Ты забываешь, что наши лучевые поля созданы искусственно. Их регулировали веками, приучая все живое к новым условиям. Разумеется, это был опасный эксперимент, но иного выхода у нас не было… Кроме того, в новые условия попали высокоорганизованные организмы; они более гибки, легче приспособились к изменениям… А на Мауне жесткие природные излучения постоянно обрушивают всю чудовищную мощь своих импульсов на поверхность планеты. В минувшие эпохи, когда Солнце пылало ярче, интенсивность жесткого излучения была еще более сильной… Живая плазма, даже если она и возникала при каких-то природных реакциях, должна была гибнуть в момент зарождения. Нет, дорогой мой, Мауна и Вея одинаково безжизненны; безжизненны, как и все остальные планеты Системы, за исключением… Эны… Да, теперь… за исключением Эны…

— Теперь, учитель?.. Как странно прозвучало ваше теперь? А раньше?..

— Раньше?.. Нет-нет, я, вероятно, оговорился, ассистент Од. Я думал только об… одной Эне…

— Об одной… Эне!.. Много раз вы повторяли доводы о границе жизни в Системе. Разумеется я должен верить, как верят все… почти все. Но что-то восстает во мне… Не дает примириться. Неужели наша Эна — единственный оазис разумной жизни, жизни вообще в целой Системе?

— Жизнь — редчайшее явление материи. Разумная жизнь — редчайшее в редчайшем. Эна — исключение. Вся история ее цивилизации — трехсотвековая история народов Эны — подтверждает это. За тридцать тысяч лет ни один межпланетный, ни один межзвездный корабль не опустился на поверхность нашей планеты. А каждый путешественник, проникший в Систему, понял бы, что Эна населена разумными существами. Геометрически правильный узор больших плантаций виден с громадного расстояния. В хорошие телескопы его, наверное, можно разглядеть даже с Мауны и Веи…

— Но узор плантаций обитаемой зоны существует лишь восемь тысяч лет, учитель…

— Я не забыл об этом, — голос Главного астронома снова стал резким. — А вот ты забываешь, что и в минувшие эпохи на Эне было немало знаков высокой цивилизации. Эти знаки должны были привлечь внимание космических путешественников… И никого… Величайшие ученые древности думали о пришельцах с иных планет. Искали их следы. Сохранилось описание лика Эны, составленное до первой термоядерной войны, — пятнадцать тысяч лет назад. Тогда на Эне существовали моря, стояли руины циклопических городов эпохи Древних царств, остатки каких-то еще более древних сооружений… Но среди них не было следов пришельцев. А космодромы сохранялись бы десятки тысячелетий. Нет, не триста веков нашей цивилизации, а пятьдесят-шестьдесят тысяч лет — вот время, за которое можно поручиться. И если за шестьдесят веков ни один космический корабль не приблизится к такой планете, как Эна, значит…

Бесшумно отворилась дверь в глубине кабинета. Полоса неяркого света легла на плиты пола, осветив их причудливый узор. Высокая фигура, закутанная в длинный белый плащ, появилась в дверях и остановилась, словно в нерешительности.

— Мы здесь, Ия, — сказал Главный астроном. — Тебя прислал Председатель?

— Да, учитель. Он хочет говорить с вами. Экраны волновой связи включат через пять минут. Он обратится сразу ко всем членам Совета.

— Иду, Ия… А ты, — Главный астроном повернулся к ассистенту, — ты все-таки будешь сегодня дежурить у большого телескопа?

— Не знаю, учитель. Ночью придет ураган…

— Да, — сказала Ия. — Ураган уже начался в западной пустыне. Через час он будет здесь. Лучше идем слушать музыку, Од.

— Я так ждал эту ночь…

— Од рожден фантазером, — усмехнулся Главный астроном. — Он все еще мечтает доказать, что на Мауне есть жизнь, даже разумная жизнь, Ия. Я не в силах разубедить его. Попробуй ты, девочка…

Главный астроном шагнул в светлый прямоугольник двери и исчез.

— Идем, Од, — тихо сказала Ия. — Идем, потому что ты уже ничего не успеешь доказать… Они… Они хотят повторить Великий Опыт… И выбор сделан — это Мауна…

Главный астроном задумчиво покачал головой:

— Не все члены Совета думают, как мы с вами.

— За Совет я ручаюсь, — голос Председателя был тверд и холоден. — Но молодежь…

— Молодежь! Если бы на Эне была молодежь…

— Я имею в виду таких, как ассистент Од…

— Од родился семьдесят лет назад.

— Я и в мои девятьсот сорок лет не считаю себя стариком!

— Если бы понятие старости исчерпывалось суммой лет… — сказал Главный астроном. — Жители Эны слишком дорого заплатили за свое бессмертие.

— До полного бессмертия нам еще далеко, — резко возразил Председатель. — Удалось лишь продлить жизнь…

— Тем более. Но две-три тысячи лет — практически бессмертие…

— Те, кто заседают в Кругу Жизни и Смерти так не думают.

— Еще бы! Некоторым из них перевалило далеко за две тысячи. Думают ли они? Могут ли они вообще думать или окаменели заживо?..

— Это говорит Главный астроном Эны, — в голосе Председателя прозвучало удивление. — Дорогой Ит, так, кажется, тебя называли тысячу лет назад, позволь спросить: что с тобой? Наши предки сами выбрали то, что мы зовем бессмертием. Смерть или бессмертие — другого пути не было. Если бы не удалось продлить жизнь немногих, Эна давно была бы мертва. И пески уже засыпали бы руины великой цивилизации.

— Все это не более чем отсрочка. Нас осталось слишком мало — «бессмертных»… Добившись бессмертия единиц, мы окончательно потеряли бессмертие народа и обречены на исчезновение.

— Ты теряешь ценное чувство объективности, Главный астроном Эны. Рождаемость начала падать задолго до опытов продления жизни. Вспомни…

— Кто не помнит… Три термоядерных войны, лучевое заражение вод, воздуха и почвы. Гибель всего живого… Уцелели лишь немногие растения и горстка энов. Здесь все отравлено… И на Эне, и на ее спутниках. Ия последняя, рожденная на Эне.

— Да. Это правда. Ия была последней. С тех пор минуло… пятьдесят лет.

— Вот главное, Председатель, а не опыты дальнейшего продления жизни. Последняя дочь Эны рождена полвека назад. За полвека ни одного рождения. А сколько «бессмертных» умерло — это тайна Круга Жизни и Смерти, не так ли? Выход остался один… Если он еще существует.

— Нет, старый Ит. То, что ты предлагал, — не выход… Нас слишком мало. Мы не имеем права рисковать даже немногими. Надо действовать наверняка. Второй Опыт сейчас необходим… И не только затем, чтобы искать пути продления жизни давно живущих. Нет, Ит, дело обстоит гораздо серьезнее… В ближайший год положение Мауны наиболее благоприятно…

— Не Опыт, а межпланетная экспедиция, Председатель. Нашлись бы смельчаки… И хватило бы для нее энергии, если прекратить…

— Молчи! Это страшно, что ты хочешь сказать. Подумай об ответственности перед Кругом Жизни и Смерти.

— Подумай и ты, Председатель, о… заколдованном круге, из которого нет выхода…

Главный астроном умолк. Председатель тоже молчал, устремив взгляд на серебристые экраны.

«Через минуту они осветятся — и надо говорить. Члены Совета ждут…» Председатель вдруг ощутил усталость и пустоту.

«Что сказать, если даже старый Ит…»

Из-под густых седых бровей он бросил быстрый взгляд на Главного астронома. Их глаза встретились…

— Ты не поддержишь меня, Ит? — тихо спросил Председатель.

Главный астроном печально покачал головой.

— Поддержу. У меня тоже нет… другого выхода. Ни у кого из нас нет выхода. Мы сами создали свой заколдованный круг.

Ия и Од поднялись по винтовой лестнице в башню большого телескопа. Огромный слабо освещенный зал был пуст. Сплетения металлических рам поддерживали гигантскую трубу — самый зоркий глаз Эны, постоянно нацеленный в дали космоса.

Од подошел к пульту управления, бросил взгляд на приборы.

— Остается двадцать минут до начала моих наблюдений, но…

— Ты ничего не успеешь сделать, — повторила Ия.

Од взял девушку за руку.

— Говори, — попросил он.

Ия пугливо оглянулась.

— Здесь нет никого, — успокоил Од. — Сегодня ночью дежурю только я.

— Выйдем на наружный балкон, — предложила Ия.

— Солнце зашло два часа назад. Холод уже очень силен.

— Выйдем, Од…

Не выпуская руки Ии, Од провел девушку между ажурными сплетениями матово поблескивающего металла к маленькой двери в стене зала. Нажал кнопку. Дверь бесшумно скользнула в сторону. Из открывшегося коридора пахнуло холодом. В небольшой нише у входа висели длинные красные плащи с коническими капюшонами.

Од взял один из них, набросил на плечи Ии. Поднял высокий капюшон. Эластичная ткань капюшона спереди была совершенно прозрачна и не скрывала лица.

Закутавшись в другой плащ, Од шагнул в коридор. Ия последовала за ним. Коридор плавно изгибался. Несколько шагов — и они очутились перед второй дверью. Од повернул рычаг в стене, и дверь отодвинулась. Открылась чернота неба, пронизанная колючими искрами звезд. В лицо ударил леденящий вихрь.

Взявшись за руки, пригибаясь при порывах ветра, Од и Ия добрались до каменной балюстрады, опоясывающей широкую террасу. Под ногами скрипел песок, занесенный ураганом снизу, из пустыни. У подножия башни ярко светились окна массивных зданий обсерватории. Временами их свет мутнел в струях песка и пыли, которые гнал ураган. На западе звезды уже исчезали в непроглядной пылевой завесе.

— В неудачном месте построили обсерваторию, — шепнула Ия, приблизив свой капюшон к самому лицу Ода.

Ассистент отрицательно качнул головой:

— Раньше здесь не было таких бурь. Воздух днем и ночью был чист и прозрачен. Климат Эны ухудшается год от года.

— Почему, Од?

— Наши предки лишили Эну ее океанов. Теперь мы бессильны перед наступлением песков. Дыхание пустынь в этих порывах урагана, голос смерти в его свисте. Мы — последнее поколение умирающей планеты…

— Но мы овладели бессмертием.

— А зачем оно, если мы не способны продолжить жизнь, не способны дать новых поколений. Для кого наш труд? Для самих себя?.. Предки, дав нам бессмертие, отняли будущее.

— Страшно, что ты говоришь, Од. Но должен же быть выход… Наши ученые знают так много…

— Увы, Ия, они знают бесконечно мало. Они знают только страшный опыт своей многовековой истории. А что такое Эна и ее цивилизация в бездне вселенной? Учитель считает, что мы одиноки в космосе, что разум неповторим. За ним опыт трехсот веков. Но наши триста веков — ничтожные секунды бесконечного времени вселенной. Посмотри, сколько миров вокруг. У этих далеких солнц есть планеты. Неужели они безжизненны? Нет, Ия, не могу поверить в наше одиночество… И если мы не одиноки, в этом величайшая сила жизни. Может быть, в этом спасение древней цивилизации Эны…

Вот ты сказала, что наши ученые знают много. Допустим, это правда. Однако знать недостаточно. Надо еще и уметь: уметь дерзать, уметь добиваться поставленной цели, уметь доказать силу знания. Но, опасаясь за свою бессмертную жизнь, жители Эны давно перестали дерзать, они страшатся риска. Мы до сих пор остаемся пленниками Эны. Наши предки построили огромные искусственные спутники, целые планеты, а мы — продолжатели их дел — не осмеливаемся проникнуть дальше орбит этих спутников.

Посмотри, там светит зеленая Мауна — наша ближайшая соседка в Системе. Что мы знаем о ней? О, с какой радостью я отдал бы бессмертие за возможность межпланетного полета. Я был бы счастлив отдать жизнь ради доказательств жизни на других планетах.

— Молчи, Од, это страшное кощунство. Ничего нет ценнее жизни. Если тебя услышат…

— Я готов повторить перед Кругом Жизни и Смерти…

— Молчи! Мне страшно… за тебя. Не надо об этом. Слушай… Мне кажется, ты не совсем прав. Они ищут выход. Поэтому и хотят повторить Опыт…

— Решение уже принято?

— Нет. Сначала будет обсуждение на Совете. Председатель приехал к твоему учителю. Он ищет поддержки. Отсюда они обратятся по каналам волновой связи к членам Совета и объявят о заседании. Рекомендацию Совета утвердит Круг Жизни и Смерти.

— А когда намечено провести Опыт?

— Это держат в секрете, но… мне кажется, я слышала… Они торопятся. В ближайшие месяцы положение Мауны наиболее благоприятно.

— Но какое у нас право для Опыта? Какое право, Ия… А если на Мауне есть жизнь? Если ее населяют разумные существа? Мы же ничего не знаем…

— Ты увлекаешься, Од. С равным основанием можно предполагать жизнь и на Вее… и на Орте с его удивительным кольцом…

— Ия, ты когда-нибудь смотрела на Мауну в большой телескоп Эны?

— Никогда…

— Тогда идем. Наступает мое время наблюдений. У нас еще есть несколько минут, прежде чем песчаная туча скроет Мауну…

Заседание Высшего Совета Эны продолжалось уже несколько часов. Десятки ораторов сменили друг друга на высокой трибуне, вознесенной над огромным амфитеатром.

Ассистент Од сидел рядом с Ией в одной из боковых лож; он тихо сказал:

— Этот старинный зал помнит далекие времена, когда на заседаниях Совета бывал полон, а сейчас…

Од кивнул на пустые ряды колоссального амфитеатра. Всего несколько сот энов находилось под прозрачным параболическим куполом древнего здания.

— Сейчас все население Эны поместилось бы здесь, — грустно шепнула Ия.

— И еще осталось бы немало свободных мест…

Осветился широкий голубой экран над столом президиума. Председатель встал, поднял руку.

— Будет говорить высокочтимый учитель Хор. Он не мог прибыть на заседание. К членам Совета и приглашенным он обращается из города Уединения…

Шелест пробежал по рядам присутствующих.

Сзади зашумели. На балконе высокий меднолицый человек с бритой головой протестующе взмахнул рукой и крикнул:

— Неправильно, Председатель. Члены Совета должны выступать лично тут, в этом зале! Иначе все голоса мертвецов Эны…

Его крик потонул в общем гуле.

— Это Шу — математик и философ, — сказал Од в ответ на вопросительный взгляд Ии. — Он член Совета, но он тоже против…

Председатель покачал головой, протянул руку, требуя тишины. Гул постепенно затихал.

— Мне тяжело и больно слышать твой упрек, Шу, — резким звенящим голосом бросил Председатель. — Чему ты веришь, если перестал доверять Высшему Совету? И какой пример даешь молодежи!.. Я мог бы проголосовать вопрос о доверии. И ты был бы посрамлен. Но не сделаю этого. Я напомню всем старинный закон Эны. Каждый член Круга Жизни и Смерти имеет право один раз выступить на Совете, не присутствуя лично в этом зале. Знайте все, высокочтимый учитель Хор — член Круга Жизни и Смерти. На этот раз он воспользуется своим правом. Слушайте все! Будет говорить член Круга Жизни и Смерти — высокочтимый учитель Хор.

Огромный зал замер в напряженной тишине. Все взгляды обратились к голубому экрану. Од почувствовал, что пальцы Ии сжали его руку.

Экран постепенно светлел, становился глубоким и прозрачным. Потом он исчез. В возникшей пустоте появилась белая фигура. Она приближалась, заполняя провал экрана.

Что-то похожее на вздох пронеслось над залом.

На месте экрана в глубоком кресле полулежал древний старик. Его голова — обтянутый коричневой кожей череп — бессильно опустилась на грудь, высохшие руки беспомощно раскинулись на складках белого плаща. Казалось, старик спал.

В тишине негромко прозвучал голос Председателя:

— Учитель Хор, Совет слушает тебя…

Старик медленно поднял голову. Приоткрыл тяжелые складки век. Тусклый взгляд его глаз был неподвижен. Лицо, изрытое темными морщинами, казалось окаменевшим. Он беззвучно пожевал тонкими фиолетовыми губами и снова закрыл глаза.

Потом, не поднимая век, глухо заговорил:

— Бессмертные дети Эны, я слышал все, что вы говорили сегодня. Правы те, кто видят выход в повторении Великого Опыта. Мы имеем на него право; мы — единственные хозяева Системы и, быть может, единственные дети Разума этой галактики. У нас хватит сил осуществить Второй Опыт… Уже через год каскады радиоактивных метеоритов обрушатся на поверхность Эны, неся нам залог дальнейшего бессмертия. Они не страшны подземным городам, а если пострадают наземные сооружения, мы легко восстановим их после того, как метеоритные потоки пойдут на убыль. Вы слышали расчеты. В течение ста двадцати лет после осуществления Опыта дважды в год Эна будет проходить через облака радиоактивной пыли. Метеориты принесут новые запасы радиоактивных веществ, которых должно хватить на сорок-пятьдесят тысяч лет. За этот срок ученые найдут иной рецепт бессмертия, чем непрерывное радиоактивное облучение…

Короткий прерывистый смешок прозвучал в глубине огромного зала.

— Ты напрасно смеешься, Шу, — не поднимая век, продолжал старый Хор. — Напрасно смеешься над моими словами. Я гораздо старше тебя и все-таки верю, что доживу до того момента, когда цена бессмертия будет иной, чем сейчас. А сейчас, бессмертные дети Эны, у нас нет иного выхода. Круг Жизни и Смерти поручил мне открыть вам одну тайну… Запасы металла, который дает нам бессмертие, на исходе. Месторождения нашей планеты выработаны. Метеоритные потоки ослабели. Спорить не о чем. Единственный выход — Второй Великий Опыт. Единственный объект Второго Опыта — ближайшая к нам планета Мауна… Я кончил…

Давно исчезла сгорбленная фигура старого Хора, давно погас широкий голубой экран, а в огромном зале еще царила глубокая тишина. Пораженные словами Хора, члены Совета и гости молчали. Никто не переговаривался с соседями, никто не просил слова.

Потом на балконе встал со своего места математик и философ Шу.

— Я имею вопросы к Совету и к тебе, Председатель, — громко произнес он. — Почему никто из нас — членов Совета — до этой минуты не знал, что положение так серьезно? Почему от нас все скрывают? И еще вопрос: слабость, апатия, потеря интереса к жизни, на которые последнее время жалуются многие эны, не результат ли это падения мощности реакторов бессмертия?

— На первый вопрос я не могу дать ответа, коллега Шу, — медленно сказал Председатель. — Так решил Круг Жизни и Смерти. Обратись лично к членам Круга… если ты знаешь их…

— Если бы мы знали их, — скривился Шу, — впрочем, теперь-то я знаю, что старый Хор — один из членов Круга, но, право, я не уверен…

Шу умолк, испытующе глядя на Председателя, потом добавил:

— Ты еще не ответил на последний вопрос…

— Я не ответил бы и на твой последний вопрос, Шу, ибо все, что связано с работой реакторов бессмертия, является тайной Круга Жизни и Смерти. И ты превосходно знаешь об этом. Но Круг приказал мне дополнить сообщение высокочтимого учителя Хора. Дело в том, что для поддержания индексов бессмертия на постоянном уровне мощность реакторов должна систематически увеличиваться… Постепенное уменьшение запасов радиоактивного горючего заставило Круг Жизни и Смерти последние несколько лет сохранять мощность реакторов постоянной. Возможно, что некоторые эны уже почувствовали…

Шум в зале заставил Председателя умолкнуть. Послышались возмущенные возгласы. Многие из присутствующих поднимали руки, требуя слова.

— Кончайте глупую комедию! — громко кричал со своего места Шу.

— Мы хотим знать…

— Позор!..

— Конституция Совета и Круга должна быть пересмотрена!..

— Уже столетия мы лишены правдивой информации.

— Слова, слова!..

— Слово имеет член Совета, Главный астроном Эны, — объявил Председатель.

— Он-то как раз не просил слова, — насмешливо крикнул Шу.

В зале зашикали. Главный астроном уже поднимался на высокую трибуну.

Опершись руками о резную балюстраду, он дождался, пока стало тихо. Потом заговорил, глядя поверх голов присутствующих:

— Уважаемые члены Совета, гости, все жители Эны, вопрос слишком важен, чтобы его можно было решить не обсуждая. Совет хотел знать мнение большинства энов и, уже взвесив его, раскрыть то, что до сегодняшнего дня было известно немногим. Некоторые из присутствующих высказались за повторение Опыта еще до того, как узнали все. Те, кто был против, имели время одуматься, сопоставить весомость возражений с серьезностью ситуации… Я… высказываюсь за повторение Великого Опыта и предлагаю поставить вопрос на голосование. И еще я предлагаю, чтобы в голосовании участвовали не только члены Совета, но и все присутствующие здесь. Я напомню, что, когда решался вопрос о Первом Великом Опыте — о судьбе планеты Фои, — решение принималось на всеобщем референдуме. Тогда все жители Эны сказали свое «да»…

— И многие из них поплатились за это своей бесценной жизнью, — крикнул Шу.

— Верно, коллега Шу, — повысил голос Главный астроном. — Первый Великий Опыт повлек за собой жертвы на нашей планете. Но, во-первых, ученые Эны еще не умели в те времена точно рассчитать необходимую силу поражающего удара; во-вторых, орбита Фои проходила гораздо ближе к нашей планете, чем орбита Мауны, и, в-третьих, часть населения в ту эпоху жила в городах, расположенных на поверхности Эны. При всем несовершенстве Первого Опыта он дал горючее для реакторов бессмертия почти на две тысячи лет. Я могу подтвердить цифры, которые назвал высокочтимый учитель Хор. Превращение Мауны в радиоактивное пылевое облако обеспечит нас необходимой энергией на сорок-пятьдесят тысяч лет…

— И конечно, можете подтвердить, что Мауна также безжизненна, как и Фоя?! — снова крикнул Шу.

Главный астроном испытующе глянул на математика, потом отвел глаза и, уже сходя с трибуны, негромко сказал:

— Я могу подтвердить, что Фоя и Мауна — планеты одного типа, со сходным строением и… близкими условиями на их поверхности.

— Кто возражает против общего голосования? — спросил Председатель.

Ответом было молчание. Ассистент Од хотел встать, но Ия удержала его.

— Есть ли желающие выступить еще? — снова послышался голос Председателя.

— Есть, — негромко, но внятно произнес Од.

Все взгляды обратились на его ложу.

— Од, — умоляюще прошептала Ия.

Но ассистент Од уже стремительно шел к трибуне.

— Простите за дерзость, высокочтимые члены Высшего Совета Эны, глубокоуважаемые учителя и наставники, — взволнованно начал Од, взбежав на трибуну. — Вероятно, мне не следовало выступать здесь… И я не дерзнул бы, если бы не роковое решение, которое все готовы принять. Прошу выслушать меня, прежде чем вы нажмете клавиши голосования. Некоторые из присутствующих знают, что я уже тридцать лет изучаю Мауну…

— И теперь боишься лишиться объекта исследований! — насмешливо крикнули из зала.

— Не прерывайте, — загудел на балконе бас Шу. — Ассистенту Оду есть что сказать…

— …уже тридцать лет изучаю Мауну, — повторил Од, — с того времени, как на нее был запущен термоядерный зонд. Вы знаете, что взрыв произошел в атмосфере Мауны при отсутствии облаков в области большого темного пятна в северном полушарии. Результаты взрыва тогда ни у кого не вызвали сомнений. Напомню их. Темная окраска эпицентра взрыва вначале не изменилась. Это дало основание некоторым ученым утверждать, что взрыв произошел слишком высоко и зона высоких температур не достигла поверхности планеты.

Мой высокочтимый учитель — Главный астроном Эны, — производивший расчеты траектории термоядерного зонда, предположил, что большое темное пятно Мауны — это выходы скальных пород, на которых эффект взрыва никак не отразился… Через некоторое время облака покрыли место взрыва, и, когда они разошлись, эпицентр представлял собой отчетливый белый овал. Такой же белый, как полярные области Мауны. В течение нескольких лет пятно на месте взрыва вызывало ожесточенные споры. Одни его видели, другие нет. Сопоставив моменты наблюдений, удалось доказать, что эпицентр взрыва был виден лишь тогда, когда в северном полушарии Мауны наступала зима и граница северной полярной шапки смещалась далеко к югу.

— Короче, — закричали из зала, — Это известно!..

— Говори о главном, Од, — снова послышался голос Шу.

— Главное в том, что через несколько лет после зондирования пятно в эпицентре взрыва постепенно исчезло и больше никто его не видел, ни в зимние, ни в летние периоды Мауны.

Од замолчал.

— Ну и что же? — раздалось несколько голосов.

— А то, — медленно произнес Од, — что все эти явления могут быть объяснены только однозначно. Большое темное пятно в северном полушарии Мауны — огромный массив растительности. Это не травы и не кустарники Эны, а что-то более крупное. В слоях минувших геологических эпох Эны тоже известны остатки таких растений-гигантов, более высоких, чем многоэтажные здания. Кроны этих гигантских растений сохраняются и в зимние периоды. Атмосфера Мауны очень подвижна. Ветра сдувают иней или снег с этих растений, а почва не просвечивает сквозь густые кроны. Поэтому большое темное пятно всегда остается темным, хотя его структура зимой несколько иная, чем летом. Взрыв уничтожил и крупные растения и снег на поверхности Мауны. Поэтому эпицентр взрыва вначале был темным и не отличался от окружающих пространств, занятых растительностью. После выпадения атмосферных осадков, инея или снега, эпицентр взрыва, лишенный растительности, стал белым. Мы его увидели. По этой же причине его всегда видели в зимние периоды северного полушария. Летом цвет грунта, покрытого быстро восстановившейся мелкой растительностью, был неотличим от цвета окружающих пространств. С течением лет восстановилась и крупная растительность в эпицентре. Место взрыва стало невидимым.

— Все было бы очень стройно, если бы не одно «но», — вкрадчиво заметил Председатель. — Это «но» — спектр большого темного пятна Мауны. Спектр коренным образом противоречит твоей гипотезе, Од.

— А почему цвет растительности должен быть обязательно красным, как у нас на Эне? — возразил Од. — Почему не предположить, что растения Мауны, возникшие в густой атмосфере, богатой парами воды, в условиях большей близости к Солнцу, обладают иной окраской?

— Какой?

Од замялся:

— Ну, например… синей, голубой, даже зеленой…

— В этом твоя слабость, ассистент Од, — сказал Председатель. — Чтобы доказать одно маловероятное предположение, ты вынужден прибегать к еще менее вероятным. Такой растительности мы не знаем ни сейчас, ни в прошлом Эны. Молодость в какой-то степени извиняет тебя… Однако здесь, в этом зале, нельзя выступать с непродуманными фантазиями. Запомни сегодняшний день, ассистент Од.

Од опустил голову. В зале насмешливо улыбались.

— Ты кончил? — спросил, помолчав, Председатель. Од отрицательно покачал головой.

Председатель пожал плечами и укоризненно взглянул на Старшего астронома, сидевшего рядом за столом президиума.

— Может быть, достаточно? — процедил, почти не разжимая тонких губ, Старший астроном.

— Может быть, — как эхо повторил Од. — Может быть, потому что не знаю, как пробить броню вашей убежденности в однажды установленных истинах. И еще одно… Нас осталось так мало. Круг изучаемого бесконечен. Каждым исследованием может заниматься только один из нас. Все мы чудовищно одиноки в своих интересах и знаниях. Спорить, как равный с равными…

— Ассистент Од! — строго перебил Председатель.

— Обсуждать открытий не с кем, — словно не слыша, продолжал Од. — Раньше результаты исследований «размножали на копировальных машинах, рассылали во многие библиотеки. Сейчас все остается в рукописях. В мои рукописи целые десятилетия не заглядывал никто… И вот что теперь получилось… Я убежден, что на Мауне есть жизнь, которую вы готовы уничтожить. А как убедить вас? Не хватит ночи, чтобы рассказать… о том… что знаю…

— Скажи о главном, самом главном, Од! — крикнул Шу. — Расскажи им о ночных бликах на Мауне… А потом я напомню им кое о чем. Какой злой дух минувших эпох подсказал тебе начать с термоядерного зонда? Слишком многие из сидящих здесь опозорились с этим зондом, в том числе и твой учитель. И ты не придумал ничего лучше, как напомнить им…

Возгласы возмущения заглушили слова Шу. На толстых губах математика появилась уничтожающая усмешка. Он скрестил руки на широкой груди и умолк.

— Я лишаю слова ассистента Ода, — объявил Председатель.

— Не имеешь права! — закричал, сложив руки рупором, Шу. — Меня, вероятно, уже можешь, а его еще нет, если, конечно, он хочет продолжать…

Зал загудел с новой силой.

Председатель, пошептавшись с соседями, встал. Прошло несколько минут, прежде чем в зале стало относительно тихо.

— Президиум дает ассистенту Оду три минуты, чтобы закончить… гм… выступление… Президиум лишает члена Высшего Совета математика Шу права голоса до начала голосования. Включаю часы оставшегося времени.

Послышалось негромкое щелканье метронома.

Од поднял голову:

— Благодарю, высокочтимый Председатель. Три минуты, чтобы рассказать о работах тридцати лет… Я воспользуюсь лишь двумя, третья нужна для другого. Слушайте. Вот итоги исследования Мауны. Кому они не покажутся чрезмерно фантастичными, может найти все подробности в моем архиве. Главный вывод: имеются признаки, свидетельствующие, что Мауна населена разумными существами с высоким уровнем культуры. Я не знаю, как они переносят убийственное ультрафиолетовое излучение Солнца, но… приспособились же наши организмы к радиоактивному излучению. Мы даже не могли бы существовать без него…

Вы все знаете о вспышках в атмосфере Мауны. Там наблюдаются искры грозовых электрических разрядов. Ряд световых явлений связан с извержениями вулканов, возникают какие-то пока непонятные свечения в атмосфере вблизи полюсов… Я назвал их «медленными грозами». Однако, кроме всего этого, большой телескоп Эны позволил установить, а фотопленки запечатлели, постоянные ночные блики в одних и тех же точках планеты. Многие блики располагаются по краям территорий, которые мы называем континентами Мауны. Эти блики видны только на ночной стороне планеты и, по-моему, не могут быть ничем, кроме… отблесков больших наземных городов. Интенсивность бликов за последнее десятилетие увеличилась. Вероятно, города жителей Мауны растут.

В отдельных точках удалось фиксировать мгновенные вспышки огромной яркости. Источник вспышек — термоядерные взрывы. Эти взрывы не могут быть природными. Они искусственные… Сначала мне пришла в голову мысль о термоядерной войне, которую ведут друг с другом жители Мауны, подобно тому как некогда воевали наши предки. Однако местоположение термоядерных вспышек скорее говорит о другом. Это испытательные взрывы. Они пока производятся на очень больших расстояниях от ближайших «городов». Наконец…

— Осталась одна минута, ассистент Од, — раздельно произнес Председатель.

— Кончаю. Обращаюсь с просьбой к присутствующим здесь: отложите голосование. В ангарах Большого спутника еще сохраняются межпланетные корабли, построенные тогда, когда жители Эны не были… бессмертными. Я готов лететь один на Мауну и привезу оттуда доказательства разумной жизни. Поймите, установление связей с жителями иных планет — единственный путь к бессмертию культуры энов и… самого нашего народа. Разрушение других планет — только отсрочка, бессмертные жители моей родной планеты…

— Все! — сказал Председатель.

С высоко поднятой головой Од сошел с трибуны.

— Вот когда нужно было выступать учителю Хору, — шепнул Главный астроном. — Мы ошиблись, Председатель. Од оказался сильнее, чем мы думали.

— И в этом виноват только ты. Ведь он твой ассистент, — бросил Председатель, вставая.

— Есть ли еще желающие выступить? — произнес он традиционную формулу, обязательную перед началом голосования.

Зал нерешительно гудел.

— Нет? — повторил Председатель. — Тогда…

Однако несколько голосов прервали его.

«Придется продолжать прения, — устало подумал Председатель. — Глупцы!»

К трибуне уже ковылял кругленький, маленький старичок — философ и лингвист Эг, знаток ста пятидесяти мертвых языков Эны, один из старейших членов Совета.

— Задачу нам задал молодой человек, этот, ну, как его, — начал Эг и закашлялся. — Да-с… Теперь, пожалуйста, решай. С Фоей было просто. Хорошо помню… Это, как его… референдум. Проголосовали: девятьсот девяносто девять из тысячи «за»… Подготовили транспланетный корабль с аннигилиновым зарядом. Запускали, не соврать бы, с космодрома, что был в Черной пустыне. Запустили прямо в сторону Фои… Это была ошибка, да-с. Через месяц… Трах… На небе новая звезда размером с маленькую луну. Правда, погасла быстро… А через полгода началось. Пришлось перебираться в подземные города… Кошмар… Я тогда юнцом был, а помню хорошо… Самый крупный метеорит упал на руины Заки-оба. Был в древности такой город… Да-с… Жителей там, чтобы не соврать, числилось до пяти миллионов. Досталось ему во время Второй термоядерной войны, а окончательно сожгли в Третью. Но руины кое-какие стояли. Одно время думали превратить в музей. А после падения метеорита получилась воронка площадью примерно в четыре Заки-оба… И метеорит вдобавок почти пустой оказался — осколок внешней оболочки Фои. Радиоактивных элементов меньше, чем воды на экваторе. Даже не стали разрабатывать…

Позвольте, а о чем я, собственно, хотел сказать?.. Повторение Великого Опыта? Ну как же, помню, помню… Мауна? Но я позволю себе задать один вопрос. Только один, высокочтимые члены Совета. А почему, собственно, Мауна? Почему? Почему, скажем, не Вея, не Орт, не еще там что-нибудь… Молодым людям, конечно, свойственны заблуждения… Ну, а вдруг этот юноша не совсем ошибается? Даже если на четверть он прав, и то надо подумать… Да-с… Я-то, конечно, во все эти бредни не верю, — вдруг закричал старичок, — не верю, но от голосования воздержался бы… Да-с!..

— Что за жаргон, — шепнула Ия.

— Он владеет сотнями мертвых языков и разучился говорить на единственном живом, — тоже шепотом ответил Од.

— Какой же выход вы предлагаете, учитель Эг? — покусывая губы, спросил Председатель.

— А никакого, да-с! — снова крикнул старичок. — Думайте…

И он начал спускаться с высокой трибуны, озабоченно поглядывая себе под ноги и придерживаясь обеими руками за блестящие металлопластовые перила.

Прения разгорелись с новой силой. В потоке насмешек и обвинений, адресованных ассистенту Оду, прозвучало несколько голосов, требующих изменить объект Великого Опыта. Называли Вею и даже Мео — ближайшую к Солнцу самую маленькую планету Системы.

— Ты должен выступить еще раз, — сказал Председатель, наклоняясь к самому уху Главного астронома. — Ты производил расчеты. Объясни им, что уничтожение Веи не даст и десятой доли того, что рассчитываем получить от Мауны. Скажи, наконец, что ассистент Од фантазер и глупец…

— Ты требуешь от меня слишком многого, Председатель, — покачал головой Главный астроном. — Я обещал тебе поддержку и выступил на Совете… Но я не могу выступать еще раз… Вспомни Канон Высшего Совета… И потом, я не хотел бы разделить судьбу астронома Уота. Имя его предано проклятию и забвению, а сам он… Ты должен знать это…

— Клянусь, не знаю. И не понимаю, какое отношение…

Главный астроном проницательно глянул в настороженные глаза Председателя.

— Не понимаешь? И никогда не слышал о метеорите Заки-оба, о котором здесь так некстати напомнил старый Эг?

— О метеорите что-то припоминаю. Это было давно…

— Но сейчас это так близко нам… Астроном Уот много лет изучал Фою. Уот утверждал, что она лишена атмосферы, воды, жизни. Он твердил, что Фоя самый подходящий объект для Великого Опыта… Произвел все расчеты… Перед референдумом он публично…

— Да-да… Его выступление принесло успех референдуму. А потом, когда метеоритные потоки начали разрушать города Эны, Уота поставили перед Кругом Жизни и Смерти. Разумеется, несправедливость. Но ведь это случилось две тысячи лет назад…

— Круг Жизни и Смерти судил астронома Уота не за разрушительные метеоритные потоки, Председатель. Здесь не место для… этих воспоминаний. Очередной оратор кончает. И никто не просит слова. Тебе надо вести заседание…

Последний из выступавших умолк и сошел с трибуны. Желающих говорить больше не было. Зал напряженно ждал.

Председатель обменялся взглядами с членами президиума и, чуть заметно покивав головой, поднялся на трибуну.

— Высокочтимые члены Совета и гости, — медленно начал он, — уже поздно. Все утомлены, многие дезориентированы и колеблются. Президиум полагает, что сейчас не время принимать столь важное решение. Голосования сегодня не будет. Результаты обсуждения рассмотрит Круг Жизни и Смерти. Круг назначит новое заседание либо примет на себя тяжесть окончательного решения, Учитывая, конечно, все высказанные здесь доводы. Заседание закрывается.

Сквозь шорох шагов явственно донесся громкий, отрывистый смех Шу.

Ассистент Од, сидя в своей лаборатории, задумчиво перебирал большие фотографии Мауны. Он знал на память все их детали, все до мельчайших черточек и чуть заметных пятен, просвечивающих сквозь голубовато-зеленую атмосферу планеты. Вот самый большой из ее океанов, простирающийся от одной полярной шапки до другой, вот второй — поменьше, два треугольных континента между ними. Огромный, причудливо изрезанный материковый массив с неясными разноцветными пятнами… Закрыв глаза, Од мысленно представил себе зеленоватые моря с яркими скалистыми берегами, невиданные заросли фантастических голубых растений, города, словно сотканные из прозрачного металла, толпы удивительных существ, веселых и оживленных, чем-то напоминающих энов и не похожих на них. Вот здесь, и здесь, и там находятся их города, огромные города, свет которых проникает даже сквозь космические дали. Обитатели Мауны живут, грустят и радуются, трудятся и отдыхают, грезят о будущем, и никто из них, ни один не подозревает о страшной, неотвратимой опасности, угрожающей всем от мала до велика, всем без исключения, всей их планете… Правда, решение, кажется, еще не принято, но Круг Жизни и Смерти может и не объявить его. Ия вчера уехала вместе с Председателем. Она всегда сопровождает Председателя в поездках. Говорят, что Ия его дочь, но даже она сама не уверена в этом. На Эне почти никто не знает своих родителей. Все — дети всех… Этот закон был принят еще за тысячу лет до рождения Ода.

Бессмертные эны!.. И вот — цена их бессмертия!.. Если развитие жизни во вселенной идет по одному пути, может, даже и лучше, что жители Мауны погибнут сейчас, чем доживут до «эры бессмертия»?..

Од сжимает руками голову.

«Вздор, разумеется, вздор. Эны сами виноваты во всем. Три термоядерных войны… Если бы не войны, все пошло бы иначе. Можно было сохранить моря, жить на поверхности Эны. Пустыни не разрослись бы с такой быстротой, атмосфера не лишилась бы большей части кислорода. А сами эны… Как не похожи они на своих далеких предков, живших тысячелетия назад, — сильных, веселых, красивых, настойчивых и смелых. Теперь они кажутся нам великанами, а в действительности это мы измельчали, стали уродцами, карликами… Сохранились, как шлак после чудовищных термоядерных шквалов, как новый вид плесени, покрывшей необрабатываемые участки больших плантаций… Сохранились для бессмертия!»

Двери лаборатории бесшумно раздвинулись. На пороге стоял Шу.

— Ты здесь один, Од? — математик огляделся. — Мне надо поговорить с тобой.

— Я уезжаю, — тихо сказал Од.

— Знаю, — кивнул Шу. — Потому и пришел. Когда ты едешь?

— Ракета отправляется на малый спутник раз в полгода. Старт через три дня.

— Изгнание?

— Так решил Главный астроном. Год я должен буду провести на малом спутнике, наблюдая интенсивность метеорных потоков.

— Теперь это очень важно… Метеорные потоки! Кому это сейчас нужно, скажи, пожалуйста?..

— Эти наблюдения ведутся систематически. На малом спутнике работает автоматическая внешняя обсерватория. Там сейчас находится астроном Тор. Я сменю его.

— Ты будешь там совсем один?

— Вероятно. Если не считать автоматов…

— Это хорошо. Там тебе никто не помешает наблюдать Мауну.

— Увы, там нет большого телескопа.

— Но там нет и запыленной атмосферы Эны. Одно другого стоит. Я тебе дам усиливающее устройство к обычному телескопу.

— Зачем?

— Это потом… А сейчас едем со мной.

— Куда?

— Далеко… В метеоритный кратер Заки-оба.

Од удивленно поднял голову:

— Зачем?

— Там узнаешь. Ты бывал в нем?

— Очень давно, когда учился.

— Тебя возили туда? — удивился Шу.

— Нет, я был один. В юности я много ездил и бродил по поверхности Эны.

— В юности, — недобро усмехнулся Шу. — А сейчас какую пору своей бессмертной жизни ты переживаешь, глубокочтимый ассистент Од?

— Никогда не задумывался над этим, учитель Шу.

— И напрасно… Так едешь со мной?

— Если вы этого хотите.

— Не терплю пустословия. Идем!

— Когда мы вернемся?

— Когда ты захочешь.

— Но…

— Никаких «но». Мы не воспользуемся подземными трассами. Я прилетел на вибролете. Он стоит на посадочном круге обсерватории.

Они вышли из лаборатории, в кабине лифта стремительно вознеслись в первый подземный этаж. По узкой винтовой лестнице поднялись в наземный павильон. За прозрачными стенами павильона все тонуло в мутной красноватой мгле. Сквозь завесу стремительно увлекаемой ураганом пыли чуть просвечивало маленькое багровое Солнце.

— Ничего, — сказал Шу. — Здесь близко. Добежим.

В низком прозрачном коридоре двери бесшумно раскрывались и снова задвигались за спиной. В наружных секциях под ногами заскрипел песок. Раздвинулась последняя дверь — и в лицо ударил пыльный вихрь. Шу пригнулся и побежал, Од последовал за ним. Ветер зло и упруго бил в лицо. Под ногами текли коричневые струи песка, похожие на быстрых, извивающихся змей.

Синеватое полушарие вибролета выросло неожиданно в разрыве между двумя облаками крутящейся пыли. Корпус аппарата покоился на восьми невысоких коленчатых ногах-амортизаторах, глубоко ушедших в песок.

Шу и Од пробрались между амортизаторами под плоское дно вибролета. Люк открылся. Из входного тамбура опустилась легкая площадка. Еще поворот рычага, площадка поднялась. Автоматически включился аппарат продувки тамбура. Пыль с лица и одежды исчезла, воздух стал прозрачным. Од облегченно вздохнул, шагнув вслед за математиком в центральную кабину вибролета.

Шу опустился в кресло перед пультом управления, указал Оду место возле себя. Аппарат дрогнул и быстро пошел вверх. Дно кабины стало прозрачным; Од увидел под ногами сферические крыши башен обсерватории. Они стремительно проваливались вниз, то появляясь, то снова исчезая в тучах красноватой пыли. Быстро светлело, солнце светило все ярче. Зона урагана осталась где-то внизу. Вибролет перестал подниматься и полетел на юго-восток.

Скорость не ощущалась. Казалось, аппарат висит неподвижно под синевато-фиолетовым куполом неба, а внизу плывут на северо-запад красноватые равнины, местами задернутые клубящейся коричневой завесой песка и пыли.

Пустыня сменилась плоской буроватой низменностью — дном давно исчезнувшего моря. Пересекли полосу больших плантаций, заброшенных тысячелетия назад. Пыльная мгла внизу исчезла.

Шу снизил вибролет и еще увеличил скорость. Плоская равнина, словно огромная красноватая река, текла навстречу и исчезала где-то далеко в туманном мареве западного горизонта.

Летели молча. Шу откинулся в кресле и прикрыл массивной волосатой рукой глаза. Лишь изредка он бросал быстрый взгляд на контрольные приборы.

Од внимательно глядел на плывущие под ногами равнины. Он не был в этих краях много лет. Впрочем, тут мало что изменилось. Вот разве полосы брошенных плантаций разрослись гуще и, наверно, стали совсем непроходимыми.

Од представил себе бесформенные красноватые наросты, покрытые броней игл. Лишь эти растения уцелели в отравленной атмосфере планеты. В течение тысячелетий эны вырабатывали из их мясистых стеблей все продукты питания. Было время, когда полосы тщательно обработанных больших плантаций паутиной геометрически правильной сети опутывали экваториальную область планеты. Но с уменьшением числа жителей все большие участки плантаций забрасывались и дичали. Однако и предоставленные самим себе уродливые растения не погибли. Они разрослись непроходимыми чащами, переплели бесформенные тела, скрестили чудовищные шипы и тысячекилометровыми стенами протянулись по пустынной поверхности планеты. Они противостоят натиску ураганов, кочующие пески отступают перед ними. Когда-нибудь они, наверно, покроют сплошным красноватым наростом всю поверхность планеты — дно исчезнувших морей и плоские континенты, развалины древних городов, русла пересохших рек, остатки наземных трасс, посадочные площадки, руины обсерваторий. И под этой живой корой в глубоких подземельях планеты, словно термиты, будут доживать отведенное им время бессмертные эны…

Од вздрогнул, стиснул зубы.

Шу внимательно глянул на него, усмехнулся и кивнул на лежащие позади скафандры:

— Одевайся. Мы у цели. Вот Заки-оба.

На краю скалистого плоского красногорья, словно прочерченная гигантским циркулем, лежала воронка. Ее обрамлял невысокий вал.

Далекий горизонт плавно наклонился, низкое оранжевое солнце заглянуло сквозь прозрачный пол кабины. Воронка на краю плато начала расти и разворачиваться. Вибролет шел на посадку.

— Возьмем с собой рефлекторы и лучевые пистолеты, — предупредил Шу, выключая гравитационный генератор вибролета.

Корпус аппарата чуть заметно колыхнулся на коленчатых ногах-амортизаторах и замер.

Од молча пристегнул к поясу скафандра конический футляр с лучевым пистолетом, повесил на грудь рефлектор и вопросительно взглянул на математика.

— Ты здесь был пятьдесят лет тому назад, ассистент Од, — усмехнулся Шу. — За это время новый вид плесени начисто сожрал целый пояс больших плантаций в западном полушарии… В этих необитаемых местах тоже могло кое-что измениться. Особенно за последние недели…

— Что вы имеете в виду, учитель Шу?

— Что имею в виду? Гм… посмотрим. Может быть, и ничего важного.

— Учитель Шу, объясните, наконец, зачем…

— Привез тебя сюда, так? Чтобы поискать доказательств твоей гипотезы.

— Моей гипотезы?

— Ну да. Гипотезы обитаемости иных миров. Насколько понимаю, ты утверждаешь, что не только на Эне существует жизнь.

— Я говорил о Мауне, учитель Шу.

— Это одно и то же. Ты твердишь, что не только на Эне могла возникнуть жизнь, более того — разумная жизнь… А наш общий друг — Главный астроном — утверждает, что Эна — единственная колыбель жизни, если не во всей вселенной, то, по крайней мере, в Галактике.

— Не понимаю.

— Жаль… Может быть, поймешь позже. Идем.

Выйдя из вибролета, Шу долго осматривался, заглядывал в окуляр рельефной микрокарты, которую захватил с собой.

Ассистент Од с любопытством глядел вокруг. Плоское дно гигантской воронки было покрыто красным песком. Местами из-под песка торчали куски шлака, ребра оплавленных каменных глыб, похожие на брызги пятна окисленного металла. Вдали, замыкая со всех сторон горизонт, тянулся зубчатый внешний вал метеоритного кратера. Трудно было вообразить, что в былые времена где-то тут располагался огромный город и еще сейчас на глубине, вероятно, сохранились остатки подземных сооружений.

— Найти будет нелегко, — сказал наконец Шу. — Все засыпал проклятый песок.

— Что вы хотите искать, учитель Шу? — поинтересовался Од.

— Самую большую из метеоритных глыб. Она где-то в центре кратера. На карте хорошо видно… Вот, смотри. А в действительности один песок вокруг.

— На этой карте кратер показан более глубоким, — заметил Од.

— Еще бы, карта составлена около двух тысяч лет назад, когда разведывались метеоритные глыбы. С тех пор ураганы немало потрудились, засыпая воронку.

— Я, кажется, помню, где была центральная глыба, — сказал Од. — По-моему, это чуть восточнее, за той песчаной грядой. Идемте.

— Да, это, конечно, она, — заметил Шу, когда после долгого блуждания среди плоских гряд рыхлого песка, покрытого ветровой рябью, Од подвел его к невысоким зеленовато-серым скалам. — Сразу видно, не наши породы.

— В центре находился вход в шахту, — припоминал Од. — Там была предупреждающая надпись, и я не посмел…

— Вот-вот, — обрадовался Шу, — он-то нам и нужен, этот вход. Показывай.

Солнце уже коснулось далекого гребня кольцевого рала кратера, когда Од разыскал среди лабиринта оплавленных зеленоватых скал воронкообразное устье наклонной шахты. В глубине шахты царил непроглядный мрак. Шу включил рефлектор, но яркий луч, осветив отполированные стены и ступеньки узкой крутой лестницы, потерялся в бескрайней тьме.

— Да, очень глубокая, — сказал Шу, словно отвечая на чей-то вопрос. — Это должно быть там…

Од указал на остатки надписи, вырезанной лучевым метателем прямо в скале, возле входа в шахту.

«Опасность обвалов. Вход категорически запрещен кому бы то ни было в любых целях. В случае нарушения …»

Дальше надпись не читалась.

— Эго должно быть там, — повторил Шу. — Это очень важно… Не боишься?

Од посмотрел вокруг. Солнце почти исчезло за кольцевым хребтом. Быстро темнело. Вдали из-за красно-фиолетовых песчаных гряд и зеленоватых скал чуть виднелась вершина блестящей полусферы вибролета.

— Ночь наступает. Может, отложить до завтра? — Од вопросительно взглянул на математика.

— Там внизу все равно темно, — нахмурился Шу. — Если сигнализация еще работает, нам могут помешать. Надо торопиться.

— Сигнализация?

— Да, была раньше. Давно… На случай, если бы кто-то отважился спуститься. Но думаю, что она вышла из строя. Многие сети связи и сигнализации не действуют уже сотни лет. Надеюсь, эта также…

— Учитель Шу…

— Идем, идем. Там все станет ясно. — Шу решительно шагнул к отверстию шахты.

Они долго спускались по разбитым ступеням крутой каменной лестницы. Высокий, иссеченный трещинами свод матово поблескивал в лучах рефлекторов. Позади, далеко вверху, глаз едва различал чуть заметное красноватое свечение вечернего неба. Потом шахта изменила направление, и светлое пятно входа исчезло. Мрак, пронизываемый лишь дрожащими лучами рефлекторов, плотно окружил Ода и Шу. Ствол шахты начал ветвиться. В стенах появились отверстия, ведущие в целый лабиринт боковых ходов. Некоторые ходы были горизонтальны, другие круто уходили вниз, третьи вели наверх.

Шу уверенно продвигался вперед. Он свернул в один боковой ход, потом в другой; потом они долго шли чуть наклонным коридором. Од совершенно потерял ориентировку и слепо следовал за математиком. Два или три раза Шу останавливался, заглядывал в окуляр микрокарты и снова шел дальше. Бросив взгляд на счетчик времени, Од сообразил, что спуск продолжается уже более часа.

«Мы углубились километра на полтора, — думал он, — Огромная глыба. Пожалуй, самая крупная из известных метеоритов. Разумеется, это была чудовищная катастрофа — падение такого обломка Фои».

— Оно должно быть где-то здесь, — сказал вдруг Шу. — Внимательно осматривай стены, ассистент Од. Оно может быть только здесь…

— Обвал, — объявил Од. — Впереди обвал. Пути нет.

Шу раздраженно пробормотал что-то.

— Эта часть метеоритной глыбы, кажется, состоит из осадочных формаций, — продолжал Од. — Видна отчетливая слоистость. Породы непрочные. Получился обвал…

Шу осветил рефлектором нагромождение угловатых глыб, преградивших путь.

— Обвал совсем свежий, — заметил он. — Недавний…

— Вероятно, не старше нескольких лет, — согласился Од.

— Или дней, — возразил математик. — Это искусственный обвал, ассистент Од. Взгляни на трещины. Нас опередили…

— Опередили? Кто и в чем?

— Кто, можно лишь догадываться, а вот в чем… Гм… посмотрим, какова глубина завала.

Шу вынул из кармана скафандра маленький лучевой зонд и, отойдя на несколько шагов от нагромождения камней, направил на них антенну излучателя. Стрелки прибора заколебались и замерли неподвижно.

Шу быстро прикинул в уме результат.

— Ну разумеется, — зло усмехнулся он. — Завалено до самого конца. Этот тоннель кончался тупиком. Точная работа… Без роботов тут ничего не сделаем. Надо возвращаться.

Од вопросительно глянул в глаза математика.

Шу пожал плечами:

— Я хотел показать тебе кое-что интересное, Од. Не получилось. Извини!

— Что здесь было?

— Одна из тайн… Круга Жизни и Смерти. Ты не ошибся, ассистент Од. Это действительно осадочные породы. Кусок самой внешней оболочки планеты Фои. Планеты, уничтоженной для того, чтобы сохранить бессмертие энов. Она ведь была необитаема и безжизненна, эта Фоя, взорванная нами два тысячелетия назад. Необитаема и безжизненна, не так ли? Это было установлено самой точной наукой — астрономией, хо-ха!.. И знаменитый астроном Уот подтвердил это. Архивы Уота были потом уничтожены, а может, их просто хорошо припрятали. Но кое-что сохранилось. Я вспомнил, благодаря этому древнему олуху — учителю Эгу… Вчера мне удалось разыскать один очень старый и очень секретный документ. В свое время он послужил главной причиной осуждения Уота. Когда разведывали метеорит Заки-оба, тоннель, в котором мы сейчас находимся, вскрыл во внешней оболочке Фои останки существа, чрезвычайно похожего на нас — энов, останки одного из разумных обитателей уничтоженной нами «необитаемой» планеты… Хо-ха…

Од молча следовал за астрономом Тором по бесконечным переходам, заброшенным лабораториям и пустынным залам малого спутника Эны. Тор показывал немногие действующие приборы, автоматические самопишущие установки, регистраторы метеоритной пыли, фотографирующие устройства внешней обсерватории, размещенной на давно покинутом спутнике. Астроном Тор торопился вернуться на Эну. Ракета отправлялась через несколько часов.

— Год провести здесь, конечно, нелегко, — говорил Тор. — Сказывается расстояние до Эны, до ее генераторов бессмертия… Я чувствую себя очень усталым и, кажется, за один год постарел на много лет. Генераторы прочно привязывают нас к Эне. Достаточно отдалиться хотя бы на время — и прощай бессмертие. Тебе, впрочем, это не так страшно, ассистент Од. Ты очень молод, легко выдержишь. А в моем возрасте… Склады продовольствия внизу. Для жилья выберешь любую кабину. Их тут десять тысяч. Я жил в самом низу. Безопаснее на случай метеоритов; особенно после того, как осуществят Великий Опыт. Аварийная ракета в центральном ангаре. Но ею разрешается пользоваться лишь в случае прямого попадания крупного метеорита и разрушения обсерватории. Кстати, утверждено ли решение о Великом Опыте?

— Не знаю, — тихо сказал Од. — Голосования на Совете так и не было. А что решил Круг Жизни и Смерти…

— Разумеется, Круг должен решить это сам, — веско заявил Тор. — И он решит; это вопрос его компетенции. Обсуждение на Совете — пустая болтовня. Великий Опыт необходим, необходим нам всем. Лишь глупцы и чудаки могут колебаться.

— Но если Мауна обитаема, — возразил Од.

— Вздор… И, в конце концов, дело даже не в этом. Речь идет о большем — о нашем бессмертии. Не так ли, ассистент Од?

Од не ответил.

— Кстати, — продолжал Тор, — чуть не забыл… В поле локаторов несколько недель назад попал какой-то странный предмет. Вероятно, крупный метеорит, хотя размер и форму определить еще нельзя. Он пока далеко, но идет на сближение с Эной. Я не успел произвести точного расчета траектории. Если это осколок Фои — они иногда еще пересекают орбиту Эны, — надо сообщить наводящим станциям, чтобы попробовали перехватить. Может, он содержит радиоактивные вещества? Ты займись им, ассистент Од. Теперь важен каждый крупный метеорит. Вопрос только, попадет ли он в радиус действия наводящих станций… Сейчас он движется в секторе В-В-181. Ты понял меня?

Од молча кивнул.

— Раньше на этом заброшенном спутнике не было постоянных наблюдателей, — снова заговорил астроном Тор, когда осмотр приборов был закончен. — Я сидел тут год, чтобы выверить и отрегулировать автоматические приборы. Эта работа выполнена, и, откровенно говоря, у тебя, ассистент Од, будет не много дела. Автоматы превосходно справляются сами. Можно подумать, что на Эне появился избыток астрономов и Совет решил снова сделать обитаемыми спутники. Или тебя послали потому, что Мауна скоро превратится в метеоритное облако и Главный астроном еще не нашел тебе достойного дела? Как, ассистент Од?

— Не знаю…

— Однако ты не очень разговорчив… Не грусти; год пройдет — и ты возвратишься. А может, после Великого Опыта тут станет «горячо» и тебе придется убраться раньше… Метеоритные потоки Мауны могут так издырявить оба спутника, и Большой и этот, что сделают их окончательно негодными для использования. Наши далекие предки действовали с размахом, но не очень задумывались о будущем. Создали в космосе чудовищные конструкции, а мы теперь не знаем, как их использовать.

— Наши далекие предки не рассчитывали, что потомки предпочтут остаться пленниками Эны, — возразил Од; его начала раздражать самоуверенная болтовня астронома Тора.

— «Предпочтут остаться пленниками», — усмехнулся Тор. — Прав Главный астроном. Любишь ты громкие фразы, ассистент Од. Просто удивительно, как ты не понимаешь наиболее важного. Иногда мне начинает казаться, что некоторые из наших бессмертных морально не доросли до бессмертия. И не заслуживают его… Вот ты, например…

— Я не добивался его, — резко перебил Од.

— Разумеется. Оно теперь дается каждому, рожденному на Эне. Каждому, ассистент Од. Раньше существовал отбор: право на бессмертие приобретали достойнейшие. Теперь все… Исторический закон прогресса…

— Или закон убывающей рождаемости, которая стремится к нулю, а может, и достигла нуля?

— Фи, ассистент Од. Отвратителен этот твой критицизм. Во всем ты видишь отрицательное. Даже высочайшую гуманность готов истолковать с дурной стороны… Прекратим этот спор… Лучше расскажи последние новости. Здесь так скверно работают каналы лучевой связи, что мне почти ничего не известно…

— Какие новости могут быть на Эне? Каждый занят своим делом — и все.

— Никто не умер?

— Не знаю. Ведь это держат в тайне.

— Ну, любая тайна рано или поздно перестает быть тайной, а кое о чем можно догадаться.

— Не слышал… Впрочем, на последнем заседании Высшего Совета по каналу лучевой связи выступил отсутствовавший в зале высокочтимый учитель Хор. Перед выступлением Председатель объявил, что учитель Хор — Член Круга Жизни и Смерти. Кажется…

— Все ясно, ассистент Од! А ты говоришь, нет новостей. Значит, эта древняя мумия дожила-таки до предела бессмертия. Интересно, сколько ему могло быть лет? А?

— Не знаю.

— Верно, не меньше трех тысяч. Да, я уже не раз слышал, что три тысячи — это пока предел. Три тысячи… Ну, ничего, когда мы доживем до такого возраста, надеюсь, он перестанет быть пределом. Недаром больше половины жителей Эны работают над проблемой расширения границ бессмертия.

— Откуда вы знаете все это, астроном Тор?

— А не надо быть наивным глупцом, мой милый. Вздор, что у нас нет информации. Есть! Надо только уметь ее достать. Вот так… А в отношении старого Хора можешь не сомневаться. Состав Круга Жизни и Смерти — величайшая тайна. Тут почти все каналы информации бессильны. Известными становятся только имена членов Круга, которые умерли или должны умереть.

Старого Хора уже больше не существует. Это так же верно, как и то, что я через несколько часов буду на Эне.

— Хор был великим ученым.

— Был… две тысячи лет назад. Признаться, я думал, он уже давно умер. А он, вот как… Разумеется, последние столетия пользы от него было, как от мумии.

— Простите меня, астроном Тор, но можно ли так говорить о великом учителе Хоре?!

— Святая наивность! Здесь никто не услышит. Система тайной сигнализации и связи на спутниках никогда не закладывалась. Ее изобрели, когда спутники были уже покинуты. Здесь можно говорить что угодно, когда угодно, о ком угодно. Конечно, с глазу на глаз.

— Астроном Тор, а вы никогда не думали, что рано или поздно доживете до того же предела, до которого дожил учитель Хор? Я имею в виду не его бессмертные открытия, а… состояние… живой мумии, как вы сказали.

— Гм… А об этом не надо думать, ассистент Од. Есть вещи, о которых не надо думать. И потом, за тысячи лет нашей практически бессмертной жизни границы бессмертия обязательно отодвинутся, обязательно, ассистент Од… Разве вы думаете иначе? Скажите?

Од молчал.

— Скажите же, — настаивал Тор. — Не бойтесь. Никто не узнает, а мне интересно ваше мнение… Вы не глупы и, значит, не могли не думать об этом.

— Я не боюсь говорить о том, что думаю, — сухо сказал Од. — Даже там, на Эне… Поэтому я сейчас здесь. Но теперь мне не хотелось бы продолжать разговор на эту тему… с вами, астроном Тор. Не обижайтесь… Мы слишком разные и все равно не поймем друг друга. Позвольте, лучше я помогу вам собраться. Время истекает.

— А у меня уже все собрано, — обиженно произнес астроном Тор. — Давно собрано… Ты чудак. Тебе надо было родиться раньше, гораздо раньше, ассистент Од!

Главный астроном провел половину ночи у большого телескопа. Только с рассветом, когда зеленая Мауна поблекла в солнечных лучах, он оторвался от окуляра оптической трубы и выключил автоматические регистрирующие устройства.

Ночь выдалась тихая. Атмосфера Эны была на редкость прозрачна. Разноцветные пятна на поверхности Мауны различались отчетливо. Кажется, на этот раз он видел и ночные блики, которые Од называет отблесками городов. Интересно, что покажут фотографии?..

Главный астроном откинулся в кресле. Опустил подбородок на сплетенные тонкие пальцы. Думал…

«Конечно, Од — увлекающийся фантазер. Но он превосходный наблюдатель. Его карты Мауны поразительно точны. С веками придет рассудительность — и из Ода выйдет талантливый астроном. С веками… Но как уберечь его? Если бы Ия согласилась… Она была дружна с Одом…»

Главный астроном встал и принялся ходить по огромному залу.

«Ия обещала приехать. Скоро она должна быть здесь. Председатель и почти все члены Высшего Совета сейчас на космодроме Черной пустыни. Может быть, отсутствие Ии пройдет незамеченным. Если бы она согласилась… Ракета отправится на малый спутник сегодня. Сколько времени Од там один? Астроном Тор возвратился полгода назад. Ну конечно… Уже более полугода минуло со дня того заседания… Эх, Од, Од…»

Осветился экран внутренней связи. Монотонный, похожий на жужжание голос робота-наблюдателя информировал:

— На площадке обсерватории совершил посадку вибролет. Пилот хочет видеть Главного астронома.

— Хорошо, — сказал Главный астроном. — Передать: жду в инструментальном зале большого телескопа.

— Понял, — прозвучал голос робота-наблюдателя.

Главный астроном переключил экран. На матовой поверхности появились контуры приземистых зданий обсерватории. По засыпанной красноватым песком дорожке в развевающемся белом плаще с откинутым капюшоном бежала Ия.

— Хорошо, — повторил Главный астроном и выключил экран.

Ракета уже дважды обогнула малый спутник. Од отчетливо видел на фоне звезд сигнальные огни и светящийся хвост плазмы, извергаемой дюзами.

«Скорей бы…» Од кусает губы от нетерпения. Он полетит, несмотря на все запреты. Он должен знать, что происходит сейчас на Эне. Неужели эти безумцы решились? И это теперь, когда получены бесспорные доказательства…

Стоя на поблескивающих металлических плитах посадочной площадки, Од вглядывается в черноту звездного неба.

Высоко над головой слабо мерцают перекрещивающиеся полосы пунктиров — противометеоритная сеть. Она создает защитное гравитационное поле — и рои метеоритов огибают малый спутник. В зените темные полосы сети вдруг ярко вспыхивают и затем исчезают. Сеть раскрылась, чтобы принять корабль. Вот и он сам. Плазменный двигатель уже выключен. Голубоватый, заостренный с концов цилиндр вертикально снижается к посадочной площадке, выставив растопыренные коленчатые ноги.

Легкое сотрясение поверхности спутника. Ноги ракеты коснулись плит посадочной площадки… Сейчас откроется люк — и роботы начнут выгрузку. Люк открывается. В нем вырастает высокая фигура в белом скафандре.

Од слышит в разговорном диске своего шлема знакомый голос.

— Ия? Ия здесь?..

И он бежит к огромному корпусу ракеты.

Ночь. Холодные вихри гонят песчаную пыль, пронзительно свистят и завывают среди черных изуродованных скал. Низко над горизонтом, словно тусклый красноватый фонарь, светит большой спутник. Звезд почти не видно сквозь пыльную мглу.

Исполинский конус космического корабля нацелен ввысь. Шесть гигантских ног-амортизаторов поддерживают кольцо стартовой ракеты. Она должна поднять и вынести за пределы атмосферы коническое тело корабля — чудовищного снаряда, несущего в себе смерть для целой планеты. Высоко над поверхностью Эны включатся двигатели космического корабля. Струи плазмы сожгут стартовую ракету, и освобожденный снаряд устремится прочь от Солнца, к окраинам планетной системы. Там, в пустоте космического пространства, он опишет гигантскую петлю и, разогнавшись до субсветовой скорости, пойдет навстречу обреченной Мауне.

Но пока корабль неподвижен. Момент старта еще не наступил. Пусто вокруг. Лишь пыльные вихри кружат между ногами-стабилизаторами да красноватыми точками горят во тьме круглые неподвижные глаза роботов, охраняющих космодром.

* * *

Вибролет совершил посадку в непроглядной тьме. Од и Ия молча выбрались наружу и торопливо пошли на север к космодрому. Полушарие вибролета сразу же растаяло во мраке.

Ия откинула шлем скафандра, и Од последовал ее примеру. Ледяной воздух обжег воспаленные лица. Дышать стало трудно, но они не замедлили шагов. Вокруг лежала самая большая из пустынь Эны — загадочно притаившаяся, безмолвная, враждебная. Лишь вихри заводят вдали свою извечную песнь да песок поскрипывает под ногами…

В зените чернь неба искрится россыпью звезд. Ближе к горизонту звезды словно пригасают. Их свет почти не доходит сквозь пыльную мглу, взметенную ураганами. Грань пустыни и неба неуловима во мраке. Лишь на востоке, у самого горизонта, тьма чуть багровеет. Скоро взойдет большой спутник.

Справа и слева появилось что-то более черное, чем окружающий мрак.

— Скалы… Сейчас начнется спуск в котловину. Мы на месте, Од.

— Ты останешься здесь. Я спущусь один. Если я…

— Нет, Од. Один не найдешь… И потом, там роботы…

— Ия!

— Нет, Од, я с тобой.

— Ты понимаешь?..

— Конечно. Но один ты погибнешь наверняка, а так есть какой-то ничтожный шанс. Быть может, удастся осуществить то, что задумал…

— Идем! До старта еще более пяти часов.

— Да. Если только они…

— Что, Ия?

— Нет, так… ничего… Идем быстрей.

Лабиринт темных скал, потом пологий спуск, снова скалы.

Багровый глаз большого спутника выглянул из-за горизонта. Невдалеке, в центре плоской котловины, Од увидел темную громаду космического корабля.

Приглядевшись, Од вздыхает с облегчением:

— Это «Красный вихрь». Он хранился на большом спутнике. Я был не один раз на этом корабле. Хорошо знаю расположение внутренних помещений. Когда-то его строили для полета на Вею…

— Внутри многое переделано, Од.

— Главное должно сохраниться. Входы в стабилизаторах стартовой ракеты?

— Да. Но надо попытаться проникнуть через ближайший к нам стабилизатор. Он не попадает в поле зрения центрального экрана. Если на посту управления кто-то уже есть…

— Я успею. Достаточно лишь отключить реле времени. Тогда вся контрольная система перегорит при нажатии стартовой кнопки. Исправления потребуют нескольких недель. Придется снова рассчитывать траекторию. За это время противники Великого Опыта успеют объединиться…

— Тише, Од! Подожди минуту…

Ия направила на ракету объектив «ночного глаза». На зеленоватом экране прибора появились четкие контуры стабилизаторов корабля.

— Возле каждого стабилизатора — робот охраны, — шепнула девушка. — Кажется, это те, что были тут раньше… В ячейках их памяти должен запечатлеться мой образ. Сделаем так: я подойду прямо к роботу. Он попытается схватить меня, и это должно отвлечь его внимание. Ты в это время проникнешь внутрь стабилизатора и поднимешься в аппаратную корабля. Если робот, узнав, отпустит меня, я останусь ждать тебя и потом дам приказ роботу пропустить нас. Если он схватит меня и поднимет тревогу, постараюсь устроить возможно больший переполох. Внимание всех роботов переключится на меня. В этот момент тебе необходимо незаметно выбраться с корабля. Спеши прямо к вибролету и улетай, не дожидаясь моего возвращения. Вот тебе «ночной глаз» и лучевой пистолет — на случай, если кто-нибудь из роботов будет преследовать…

— А ты, Ия?

— Если меня схватят и потащат на пост управления, объясню, что заблудилась, возвращаясь на космодром.

— Может быть, лучше подождать момента ухода роботов?

— Останется слишком мало времени, Од. И может случиться, что роботов… вообще не уберут перед стартом…

— Тогда…

— Подползем ближе, и каждый попытается выполнить свою часть… нашего безумного плана …

В темноте они бесшумно двинулись вперед. Потом поползли. Од не отрывал взгляда от экрана «ночного глаза». Гигантский корпус корабля был уже совсем близко. Он закрывал половину неба.

— Робот забеспокоился, — чуть слышно шепнул Од. — Крутит головой. Вероятно, обнаружил нас.

— Иду… Будь внимателен, Од. Тебе придется пройти через камеры сгорания стартовой ракеты. Не задерживайся там… Ну, пусть все будет хорошо…

Ия опустила на лицо прозрачное забрало шлема, поднялась и быстро пошла навстречу роботу. Красные точки глаз стального стража вспыхнули ярче. Робот присел на кольчатых ногах, расставил лапы-клешни и двинулся в сторону Ии. Не дойдя до робота несколько шагов, Ия резко повернулась и побежала в темноту прочь от корабля. С неожиданной легкостью робот вприпрыжку последовал за ней.

Од вскочил и бросился к стабилизатору. Входное отверстие плотно закрыто. Од пытается ощупью найти рычаг или клавишу. Их нет.

«Что же делать? Как проникнуть внутрь? Убегают бесценные минуты…»

За стабилизатором на противоположной стороне стартовой площадки слышно какое-то движение, звонкая поступь металлических ног… Роботы?

Темная фигура появилась совсем близко. Од поднимает лучевой пистолет… Но это Ия.

— Что случилось, Од? — слышит он ее голос в разговорном диске шлема.

— Не могу открыть люка! — в отчаянии кричит Од.

— Я забыла сказать… — Ия наклоняется, шарит внизу в песке. Стальная плита бесшумно уходит в сторону.

— Спеши, Од, я буду ждать здесь. Спеши. Робот, который преследовал меня, вдруг повернулся и побежал куда-то. Похоже, что они получили приказ покинуть посты. Поторопись, Од.

Од исчезает в овальном отверстии люка.

Ия ждет, прислонившись к отполированной поверхности стабилизатора.

Проходит минута, две, три… Од, без сомнения, уже миновал камеры сгорания. Еще недолго — и все кончится.

— Скорей, Од, скорей, — молит Ия, сжимая пальцы. Может быть, эта безумная затея удастся. Мауна будет спасена, и они с Одом останутся живы. — Скорее, мой Од!

Нет… Не удалось…

Яркий свет заливает стартовую площадку. Их заметили.

«Неужели конец всему?..»

Ия метнулась в тень стабилизатора. Сейчас ее не видно с поста управления…

Но прятаться нельзя. Если поднялась тревога, старт может быть дан каждую секунду. А там внутри Од. Он еще ничего не знает…

«Надо отвлечь на себя их внимание, — думает Ия. — Может быть, меня узнают, и тогда Председатель не нажмет стартовую кнопку. Может быть, я отвлеку их, и Оду удастся незаметно скрыться…»

Не раздумывая больше, Ия выбегает на ярко освещенную площадку, прямо под стартовые воронки ракеты.

* * *

В подземном зале, глубоко укрытом на окраине космодрома, перед экранами управления — Председатель Совета, Главный астроном, Главный кибернетик и еще несколько энов. Они молча сидят в глубоких креслах, поставленных полукругом перед центральным экраном. На экране темные контуры космического корабля. Время от времени Председатель бросает взгляд на светящиеся указатели пульта управления.

Один из энов нарушает молчание:

— Правильно, что в официальном сообщении названо более позднее время старта. К утру могут начаться волнения… Но будет уже поздно. Сколько осталось?

— Час двенадцать минут, — отвечает кто-то.

— Старт можно произвести в любой момент, — скрипучим голосом замечает Главный кибернетик. — Не так ли, отец астрономии?

Главный астроном молча кивает.

— Надо сначала убрать роботов охраны, — говорит Председатель. — Полчаса им будет достаточно, чтобы укрыться.

— Пусть горят, — скрипит Главный кибернетик. — То, что улетит, стоит дороже.

— У нас осталось не так много роботов, — возражает Председатель. — К чему бессмысленное расточительство? Мы сейчас лишены возможности производить новых.

— Убрать роботов — значит оставить на какое-то время корабль без защиты, — продолжает брюзжать кибернетик. — Нет гарантии, что на нашей планете не найдется фанатика… Слышали вчера реакцию на чрезвычайное сообщение о Великом Опыте? Многие, о, многие возражали, и весьма резко. Вспоминали ассистента Ода… Кругу Жизни и Смерти стоит призадуматься. А тут, — старик указал на экран, — поставлено на карту все. Аннигилина на Эне больше не осталось. Между прочим, отец астрономии, если промахнемся, повторить Великий Опыт уже не сможем. Это, конечно, тайна Круга Жизни и Смерти, но здесь все свои… Если промахнемся, реакторы бессмертия через несколько лет придется остановить… Понимаете, что это означает?

— Промахнуться не можем, — резко говорит Председатель. — Все рассчитано предельно точно. Проверено много раз. В полете возможна корректура траектории. Мы поставили на карту все, но действуем наверняка. Приборы абсолютно надежны.

— Не нравится мне только последний «прибор», погруженный вчера, — ворчит кибернетик. — Зачем? Кому это надо?

— Довольно, — предупреждает Председатель. — Даже в этом кругу — ни слова. Этой темы не касаться, бессмертные эны.

— Не касаться, так не касаться… Но все равно абсурд!

— Сколько осталось?

— Час семь минут…

— Зачем тянуть? Какое значение имеет час?

— Это один из точно рассчитанных моментов взлета. Если он будет выдержан, корректура в пути вообще не потребуется.

— Можно позднее ввести поправки.

— Куда вы спешите?..

Главный астроном рассеянно слушает обрывки фраз. Мысли его далеко.

«Почему Ия не возвратилась? А может быть, ее куда-то послал Председатель? Вчера он не вспоминал о ней… И малый спутник молчит. Од не ответил на вызовы. Неужели он совершил ошибку, послав Ию на спутник? Нет-нет!.. Чрезвычайное сообщение было передано восемь часов назад. За это время Од успел бы вернуться. Страшно подумать, что произошло бы… Ия любит его… Может быть, они просто захотели провести несколько дней вдвоем там, вдалеке от Эны. Если бы было так… Как тихо… и как невыносимо медленно тянется время».

— Пора убирать роботов, — это сказал Председатель.

Вокруг зашевелились. Председатель склонился над клавишами пульта.

На экране началось движение. Массивные металлические тела на высоких кольчатых ногах с длинными лапами-клешнями появились из темноты. Они, словно в нерешительности, затоптались на освещенной инфракрасными излучателями площадке между гигантскими ногами-стабилизаторами космического корабля. Конические головы роботов были украшены высокими зубчатыми гребнями. Маленькие глазки горели словно раскаленные угли.

— Восемь, девять, — считал кибернетик. — Должен быть еще один… И это называется программированием! Они едва реагируют на сигналы.

— Устаревшие модели…

Роботы построились парами и маршировали на месте, готовясь уйти.

— Надо включить полный свет, — проворчал кибернетик, — и осмотреть всю площадку.

— Вот последний, — тихо сказал Председатель.

Из темноты появился еще один металлический страж и неторопливо заковылял к остальным.

— Теперь все. Скомандуйте им «бегом», Председатель!

— Все команды даны.

— Однако они не торопятся их выполнять.

— Не кажется ли вам, что они чем-то встревожены?

— Вздор! Это наши нервы напряжены. Впрочем, скоро конец… Осталось сорок минут.

Маршируя парами, роботы медленно покидали стартовую площадку. Опоздавший робот ковылял в последней шеренге. Он крутил конической головой; красноватые точки глаз ярко вспыхивали и пригасали. Казалось, что робот подмигивает наблюдающим за ним энам.

— Это он от смущения, что опоздал, — усмехнулся кто-то за спиной Главного астронома.

— Не нравится мне этот робот, — раздельно произнес Главный кибернетик.

— Прикажите проверить его и размонтировать, если понадобится, — сказал Председатель, не отрывая взгляда от центрального экрана. — Роботы — ваше дело… Через двадцать минут они все будут в укрытии, тогда…

— Поверьте, я не хуже вас знаю, что мне делать, — огрызнулся кибернетик. — А этот робот мне не нравится, повторяю… И не следовало снимать их с постов до старта. Поставили на карту все, а хотим сэкономить на десятке старых роботов…

— Успокойтесь, вокруг пустыня. И, кроме того, бессмертные эны уже давно не способны на риск. Они могут возмущаться, кричать, но рисковать своей бесценной жизнью…

— Сколько роботов было в охране? — быстро перебил один из энов.

— Ровно десять. Те, что ушли…

— А тогда кто же там остался?

— Где?

— Да вот там. Посмотрите на боковой экран…

Главный астроном, сидевший против бокового экрана, поднял глаза и… сразу все понял. Еще не успев отдать себе отчета, что теперь делать, он инстинктивно встал, закрыв собой экран.

— Где, где? — спрашивали вокруг.

— Да вот тут, на малом… Отец астрономии, посторонитесь, вы все заслонили.

— Сейчас, сфокусирую, — спокойно сказал Главный астроном и выключил экран. Две маленькие фигурки в скафандрах, копошившиеся возле одного из стабилизаторов космического корабля, исчезли.

— Регулируйте свои телескопы! — кричал Главный кибернетик. — А тут позвольте нам…

— Я тоже умею обходиться с этим, — медленно проговорил Главный астроном. — Сейчас… А что вы, собственно, увидели? Кажется, там ничего не было…

«Безумцы, безумцы, — в отчаянии думал он, перебирая клавиши пульта, — безумцы, что вы натворили. Зачем вам это?»

— Смотрите, тот робот возвращается! — крикнул кто-то.

Все взгляды снова обратились на центральный экран.

Подпрыгивая на полусогнутых ногах, робот выбежал на стартовую площадку и остановился, словно в нерешительности. Он настороженно вертел конической головой. Красные глазки горели, как раскаленные угли. Руки-клешни были растопырены.

— Полный свет, быстро! — крикнул Главный кибернетик.

Ярко полыхнули экраны. Потоки зеленоватого света залили стартовую площадку. Перекрещивающиеся черные тени стабилизаторов легли на гладкую поверхность металлопласта. Ослепленный робот поспешно отступил к краю площадки.

— Ну и программирование, позор! — прошипел Главный кибернетик. — Света испугался.

Главный астроном мысленно поблагодарил незадачливого робота за несколько секунд отсрочки.

— Что было на малом экране? — тревожно спросил Председатель.

Все молчали.

— Мне показалось… — начал один из энов.

— Именно «показалось», — перебил Главный астроном. — Что там могло быть? Хотя, впрочем, может быть, этот бродячий робот…

Главный астроном включил боковой экран. Неторопливо фокусировал. В глубине экрана постепенно всплывал конический корпус корабля. Только корпус и тени ног-стабилизаторов на металлопласте. Возле стабилизатора никого не было.

Астроном медленно опустился в кресло. Ему казалось, что он задыхается. Кибернетик уставился на экран, потом смерил Главного астронома долгим испытующим взглядом, но ничего не сказал. Только пожевал тонкими синими губами и отвернулся к центральному экрану.

Главный астроном бросил быстрый взгляд на боковой экран.

Яркий свет и тени… Может быть, ему показалось?..

— Ничего не видно, — вздохнул его сосед. — Как со стартом, Председатель?

— Двадцать пять минут…

— Девять роботов уже подходят к укрытию. А этого заблудившегося все равно придется сжечь. Он не успеет уйти. Интересно, что заставило его вернуться?..

— У него что-то не в порядке с настройкой, — сказал Главный астроном. — Попробуйте включить звуковой сигнал, предупреждающий о старте.

— А это зачем? — подозрительно спросил кибернетик. — Кого вы хотите предупредить?

— Вашего робота. Звуковой сигнал должен подействовать на его реле самозащиты. Может быть, он еще успеет скрыться.

— Вас так тревожит судьба этого робота?

Главный астроном устало пожал плечами.

— Звукового сигнала не будет, — объявил Председатель. — Осталось двадцать минут.

Все умолкли.

— Девятнадцать…

— Восемнадцать…

— А где же робот?

— Он должен быть сейчас на площадке прямо под дюзами стартовой ракеты. Он только что направился туда.

— Семнадцать минут…

Поле зрения центрального экрана снова переместилось. Теперь на экране был виден весь корабль, от массивных ног-стабилизаторов до конической вершины. В ярком свете блестели металлопластовые плиты стартовой площадки, на которые опирались стабилизаторы. Дальше все тонуло во мраке.

— Вот робот. Не ушел…

— А-а!.. Смотрите, там еще кто-то…

Главный астроном принудил себя бросить взгляд на экран.

«Ну конечно…» В глазах потемнело, пол начать уплывать из-под ног.

«Неужели умираю?» — подумал без страха. Он уже ничего не видел. Только слышал голоса вокруг. И они звучали, как удары огромного гонга.

— Так ведь это эн…

— Эн в скафандре!

— Что это значит?

— Почему он здесь?

— Ну вот его-то я и видел! — торжествующе кричит кто-то. — Только мне показалось, что их было двое…

— Что же делать?..

— Может, это кто-нибудь из контрольных наблюдателей?..

— Кто бы ни был, он не смел появиться здесь.

— Смотрите, робот пытается схватить его. Вот почему он вернулся…

— Молодец робот!

— Как машет руками эн! Похоже, он хочет привлечь наше внимание. И робот отступает перед ним… Робот узнал его… Это кто-то из допущенных к тайне! Может быть, удастся спасти его?..

— Поздно, — звучит голос Председателя, — Кто бы он ни был, он — преступник. Сейчас он погибнет. Даю старт!..

Последним усилием воли Главный астроном размыкает веки и глядит не мигая на центральный экран.

* * *

Од стремительно бежит вверх по винтовой лестнице. Вот и похожая на огромную полутемную пещеру камера сгорания стартовой ракеты. Зияют черными провалами огромные отверстия, подводящие горючую смесь.

Од чувствует невольную дрожь.

В момент старта температура в этой темной пещере достигает ста тысяч градусов и ее массивные жароустойчивые стены начнут испаряться.

«Вперед! Скорее вперед!»

Узкий проход, ведущий из стартовой ракеты в космический корабль. Длинная винтовая лестница. Вверх, быстрее вверх! Здесь, за толстыми металлопластовыми стенами, находятся фотонные двигатели космического корабля. Выше все кабины заняты грузом аннигилина. Тысячи тонн аннигилина на одном корабле.

Наконец — центральный коридор верхней части корабля. Тут должны были находиться кабины космонавтов. Сейчас здесь тоже сложен аннигилин. Некоторые кабины остались пустыми. Вот и аппаратная. В ней все, как было: экраны, контрольные приборы, главный пульт. Ярко горят глазки́ сигнальных ламп. Вот автопилот, соединенный с мощным приемником лучевой связи и реле времени.

Од протягивает руку к выключающему устройству, но, прежде чем пальцы успевают коснуться длинной изогнутой рукояти, невероятной силы удар сотрясает тело корабля. Неодолимая стремительная сила бросает Ода на эластичный пол кабины, вдавливает в этот пол, расплющивая скафандр, лишая дыхания.

«Красный вихрь» стартовал, — проносится последний всплеск мысли в мозгу Ода…

* * *

Главный астроном, не мигая, глядит на центральный экран. Все вокруг приобретает необычайную резкость и замедляет ритм движения, потом останавливается. Главный астроном чувствует, что сейчас разорвутся последние нити, связывающие его с окружающим миром. Он уже погружается в поток иного времени. Этот поток навсегда увлечет его прочь из мира и времени Эны… Туда, где нет ни света, ни форм, ни мыслей, ни самого времени, лишь неощущаемая бесконечность небытия. Ему не жаль, что он уходит… Бессмертно лишь мертвое. Смерть — свойство живого. Он жил… И, словно последняя искра умирающих желаний, вспыхивает мысль:

«Успеет ли Од? Удалось ли ему?..»

Остановившиеся глаза, не мигая, глядят на экран. Экран светлеет, белеет, загорается ослепляющим пламенем термоядерной реакции. Чудовищные струи раскаленной плазмы ударяют в стартовую площадку. Плавится камень и огромные металлопластовые плиты. Вихрь серебристого пепла взметнулся на месте робота. Взметнулся и исчез без следа. Ярче огненной плазмы вспыхнул скафандр эна. Вспыхнул и испарился. Призрак прекрасной женской фигуры среди бушующего пламени был последним образом, который унес с собой Главный астроном Эны из покидаемого им мира. И мысль: «Успел ли?..»

* * *

Вспышка в момент старта ослепила всех, кто находился в убежище. Когда эны раскрыли глаза, на месте стартовой площадки бушевал огненный кратер, а ночное небо с померкшими звездами было перечеркнуто ярким бело-голубым хвостом, оставленным улетающей ракетой.

— Лети, лети, — пробормотал, потирая руки, Главный кибернетик. — Счастливой тебе дороги, вестник бессмертия… Председатель, а не ассистент ли Од расстался с бессмертием там, под дюзами ракеты, в момент старта? Как вы думаете? И кто мог быть вторым?

Председатель молчал. Он тоже думал, кто мог быть вторым… Он был так погружен в свои мысли, что даже не сразу понял, о чем шепчутся окружающие.

А они, глядя на неподвижное тело Главного астронома, шептали:

— Умер… умер во время старта… Как же так, бессмертные эны?

Тело кажется невыносимо тяжелым. Каждое движение причиняет тупую пульсирующую боль. Легкие, сдавливаемые ускорением, не могут зачерпнуть воздуха. Еще не успев прийти в себя, Од чувствует, что задыхается. Он срывает шлем скафандра, пытается чуть приподнять налитую свинцом голову. На пульте управления мигают разноцветные глазки́ сигналов. Од хочет понять, о чем они сообщают. Если бы удалось добраться до пульта! Расстояние в несколько шагов при таком ускорении совершенно неодолимо…

«Они отправили корабль раньше назначенного срока. Обманули… Боялись… Ия погибла…» Он один в этом гробу, начиненном смертью. Все впустую, если теперь он не сможет добраться до пульта управления… Он должен, должен сделать последние несколько шагов…

С необычайной отчетливостью Од вдруг понимает, что ради этих последних шагов своего пути он жил и боролся. Эти несколько шагов — самые важные в жизни. Любой ценой он должен совершить их, чтобы не умерла жизнь на прекрасной, загадочной, далекой планете. В память Ии, он не может их не сделать… Закрыв глаза и стиснув зубы от невыносимой боли, Од пытается ползти. Проходят минуты, часы, может быть, дни времени Эны, а он все ползет, преодолевая коротенький путь. Сознание покидает его и снова возвращается… «Красный вихрь» продолжает мчаться вперед. Ускорение не уменьшается. Какую часть пути уже совершил корабль? Пальцы Ода скребут эластичную обивку пола… Какую часть своего пути совершил Од? Пространство и время давно исчезли. Они растворились в боли и цветных вспышках на пульте…

И потом, в какой-то момент исчезнувшего времени, — последний бросок в несуществующем пространстве тесной кабины. Тело, чудовищно утяжеленное ускорением, падает на клавиши пульта. Негнущиеся пальцы неощущаемой руки отключают автопилота. Нити лучевой связи, протянутые к далекой Эне, рвутся. «Красный вихрь» стал неуправляемым…

И какое облегчение при мысли, что теперь можно умереть…

— В потоке радиоизлучения эти сигналы были очень отчетливы, — взволнованно говорил ассистент. — Последний повторен трижды. Это не природное радиоизлучение.

— А что же, по-вашему? — вежливо улыбнулся астроном.

— Сигналы разумных существ.

— С иной планеты?

— Или с космического корабля, пролетевшего невдалеке от нашей. Источник сигналов смещался с большой угловой скоростью.

— Почему же ваши космические гости не удостоили нас визитом?

— Кто может знать, с какой целью они пролетали!

— Ну и фантазер же вы, дорогой мой. Передайте все эти данные электронно-счетным машинам. Пусть подвергнут всестороннему анализу.

— Анализ должны прежде всего произвести мы.

— Вы, кажется, его уже произвели, и он… выглядит несколько неожиданно. Я больше полагаюсь на машины, дорогой коллега… И никогда не позволяйте чувствам опережать рассудок. Это скверная черта для будущего ученого. Мы с вами прекрасно знаем, что условия на остальных планетах Системы не таковы, чтобы там можно было предполагать наличие жизни, тем более — высокоорганизованной разумной жизни.

— Мы еще не побывали там, профессор…

— Разумеется. И потому в своих суждениях должны оставаться на позициях науки, логики, смысла. Если пожелаете, мы еще вернемся к этой теме после получения результатов машинного анализа ваших сигналов. И, пожалуйста, никаких сенсационных интервью журналистам! За последние годы «космические утки» приняли угрожающие размеры. Нельзя опошлять науку.

За стенами радиообсерватории текла обычная жизнь… Трехмиллиардное население планеты, разбросанное по пяти континентам и тысячам островов, жило своими большими и малыми успехами и неудачами, надеждами, планами, свершениями. Его бесчисленные представители трудились и отдыхали, спали и бодрствовали, любили и ненавидели, готовились начать жизнь или проститься с ней… Они не сомневались в незыблемости своей колыбели. Их волновали другие вопросы: война и мир, болезни и голод, труды завтрашнего дня, проблемы будущего года. За ними была долгая история веков и поколений, а перед ними — неизведанные пути будущего. Какой путь изберут жители Мауны и куда он приведет их? Каждый путь имеет свое начало, свои повороты и… свой конец. Бесконечны лишь пространство, время и жизнь. И бесконечен разум, если это разум гуманистов — тружеников и творцов.

— Пока не совсем понятно, что происходит с экспериментальными ракетами, — сказал профессор Таджибаев. — Как только скорость приближается к субсветовой, — теряем информацию. Экраны умолкают…

Он указал на матовые прямоугольники экранов.

— Ваши ракеты перестают существовать, коллега, — усмехнулся старый академик Кранц. — Перестают существовать как физические тела. При достижении критической скорости их масса превращается в энергию.

— Стоит ли возобновлять старый спор, — мягко возразил Таджибаев. — Все варианты расчетов показывают, что масса ракеты должна сохранять устойчивость не только при субсветовых, но и при сверхсветовых скоростях. Поэтому мы и строим фотонные ускорители, способные сообщать кораблю скорость, превышающую скорость света… Достигают ли наши ракеты такой скорости — другой вопрос. Экраны пока молчат. Но разве в последние годы не удалось доказать, что скорость света — совсем не такая постоянная величина, как, например, считалось в двадцатом столетии? Когда Высший Совет даст наконец согласие на отправку фотонной ракеты с людьми…

— Именно это я и считаю авантюрой! Экспериментальные фотонные ракеты с автоматами обошлись человечеству дороже хорошо оснащенной звездной экспедиции. Труд миллионов людей, колоссальные количества энергии израсходованы впустую. Мы не знаем судьбы исчезнувших ракет и, вероятно, никогда не узнаем. И вот теперь, еще ровно ничего не доказав, вы готовы рисковать жизнью людей… Вы фантазер, коллега, одержимый фантазер… На следующем заседании Совета я буду голосовать за прекращение экспериментов с фотонными ракетами.

— А я — настаивать на их продолжении, — тихо сказал Таджибаев.

* * *

Профессор возвратился с заседания Совета академии ночью. Сквозь прозрачный купол Главного пульта управления Юрий увидел, как вспыхнули в долине зеленые сигнальные огни ракетодрома. Потом серебристая сигара стратоплана скользнула на фоне зубчатого, покрытого снегом хребта вниз, навстречу разноцветной россыпи огней далекого поселка.

Юрий взглянул на матовые контрольные экраны. Они молчали. Глазки́ сигнальных ламп не светились. Стрелки приборов замерли на нулевых отсчетах. С тех пор как была потеряна связь с последней экспериментальной ракетой, гигантская обсерватория замерла в напряженном ожидании.

Огромные радиотелескопы, установленные на высочайшей вершине Зеравшанского хребта — ледяной пирамиде Чимтарге, день и ночь нацелены в бескрайние дали космоса — туда, где исчезли ракеты. Вся приемная аппаратура настроена так, чтобы ловить и расшифровывать только сигналы фотонных ракет. Сложнейшая система фильтров задерживает любые посторонние излучения, начиная от земных радиопередач и кончая потоками частиц, которые непрерывно шлет космос. Поэтому молчат экраны и не шелохнутся стрелки. От исчезнувших ракет нет известий.

Конечно, если бы там были люди, они могли бы что-то предпринять. Но там — автоматы. Совершеннейшие автоматы, которые когда-либо создавались земными кибернетиками. Автоматы выполняют заданную программу. А каждая программа предусматривает конечное число операций. Перед непредусмотренной случайностью автоматы бессильны…

Юрий набросил легкую меховую куртку и через узкую дверь вышел на круглую террасу, окаймляющую прозрачный купол Главного пульта. Ночной воздух высокогорья был неподвижен и обжигающе холоден. Искрящаяся россыпь звезд казалась удивительно близкой. Юрий отыскал глазами большой крест Лебедя. Туда, к планетам голубой звезды 61 Лебедя, двадцать пять лет назад улетела Вторая звездная экспедиция. Астронавты стартовали с Земли в год рождения Юрия. Корабли Второй звездной были рассчитаны на обычное ядерное горючее, каким пользуются ракеты в пределах Солнечной системы. И сами межзвездные корабли мало отличались от межпланетных. Они были лишь гораздо больше по размерам и обеспечивали максимум удобств поколениям людей, которым предстояло смениться во время полета. Лишь правнуки астронавтов Второй звездной возвратятся на Землю. Связь с кораблями экспедиции давно утрачена, но это никого не тревожит. Так и должно было случиться. Двадцать пять лет назад радиоаппаратура еще не была столь совершенна, как теперь…

За последнюю четверть века созданы новые ракеты. На них уже можно осуществить путешествие к ближайшим звездным мирам одному поколению людей. И, вероятно, Третья звездная экспедиция, отправка которой запланирована через десять лет, возвратится на Землю раньше Второй.

«Годы, годы, — думает Юрий. — Даже и теперь на это нужен целый век человеческий. Конечно, Таджибаев прав… Путь в Большой космос должен быть иным… Задачу решат не межпланетные «тихоходы», а фотонные корабли, пожирающие пространство на субсветовых и световых скоростях. Только они сохранят человеку бесценное время и откроют пути в галактические дали… Время! Оно продолжает оставаться загадочным, как в древности… Загадочным и пока всесильным…

Если бы эксперимент с фотонными ракетами удался!.. Неужели скорость света — непреодолимый барьер, как считает академик Кранц, и дальше ничего нет?.. Таджибаев не мог ошибиться!.. Ведь абсолютных пределов в природе не существует… Они противоречат самой сути бесконечного развития… Значит… Значит, скорость света — только один из многих порогов. Рано или поздно человечество должно перешагнуть его… Двести лет назад у людей были хлопоты даже с преодолением звукового барьера скорости…

Что же все-таки решил Совет?.. А если на этот раз Кранц одержал победу?.. Он, конечно, великий ученый и человек — Артур Кранц. Первая и Вторая звездные — его детища. Им он посвятил себя без остатка, отдал всю энергию, весь свой огромный талант исследователя и конструктора космических кораблей. Отдал, зная, что ему не суждено узнать о результатах. Он очень стар и болен и, как все старики, немного консервативен. Прежде он не верил в успех опытов Таджибаева, но и не выступал против них. А теперь стал яростным противником. Он опасается, что продолжение экспериментов с фотонными ракетами задержит отправление Третьей звездной. Он уже возражал против старта их последней ракеты, но тогда Таджибаеву удалось убедить Совет…»

Три года Юрий работает в этих горах вместе с Таджибаевым. Неужели время истрачено впустую? Первая ракета должна была возвратиться два года назад. Она не вернулась. Послали вторую. Она тоже исчезла бесследно. И теперь третья… Может быть, дело в относительности времени? Может быть, Альберт Эйнштейн все-таки был прав?.. В двадцатом веке его теория господствовала в физике… Но потом, когда удалось понять физическую сущность гравитационного поля, многое в представлениях Эйнштейна было пересмотрено. Межпланетные полеты также не подтвердили зависимости времени от скорости движения. Однако она может существовать для субсветовых скоростей… Тогда стала бы понятной потеря связи с ракетами… Несоизмеримость времени! Для Земли фотонные ракеты уже мчатся сквозь космическое пространство будущего. Находясь на Земле, учесть несоизмеримость времени невозможно. Человек должен сам совершить путешествие на такой ракете. Когда он возвратится, станет известной поправка на время. Но год путешествия на фотонной ракете может оказаться равным и двум земным годам и тысяче лет.

«А это значит… Это значит, что наши ракеты могут вернуться гораздо позднее, чем мы их ожидаем, — думает Юрий, — например, когда никого из нас уже не будет в живых… И если лететь на такой ракете…»

Юрий смотрит вниз на блестящие петли автомагистрали. Они пустынны. Профессор задержался внизу в поселке. Пожалуй, это хорошо. Если бы их постигла неудача, Таджибаев приехал бы прямо в обсерваторию.

Полной грудью Юрий вдыхает морозный воздух и улыбается. Бросает взгляд на часы. Скоро одиннадцать… Значит, в Москве восемь. В восемь вечера по московскому времени он каждый день разговаривает по видеофону с Лю.

Лю — дочка Таджибаева. Собственно, ее зовут Леона, но для Юрия она просто Лю, его самый близкий друг и товарищ. Они любят друг друга. Раньше их называли бы «мужем» и «женой». Раньше было много ненужных слов и странных условностей…

Через год Лю окончит Академию кибернетики. Тогда они смогут подолгу жить и работать вместе. Лю мечтает расшифровать с помощью электронных машин таинственную письменность атлантов — древнейшего из культурных народов Земли. А может быть, если опыты Таджибаева окончатся успешно, Юрий и Лю станут участниками «Первой звездной F» — первой экспедиции землян на фотонном космическом корабле. Они станут пионерами Большого космоса — первыми исследователями планет далеких солнц. И, кто знает, не там ли, на одной из неведомых планет, Лю сможет разгадать великую загадку атлантов, таинственных пришельцев из космоса, много тысячелетий назад обосновавшихся на Земле и передавших землянам частицу своих знаний…

Юрий возвращается в башню Главного пульта управления. Матовые экраны молчат, стрелки не изменили своего положения. Ленты самопишущих приборов неподвижны. Он сбегает по винтовой лестнице на несколько этажей вниз. Открывает дверь в свою лабораторию. Садится перед экраном видеофона. Сейчас этот экран тоже молчит, но стоит нажать кнопку… Юрий нажимает кнопку, и экран оживает. Стремительно сменяют друг друга десятки цветных кадров, слышны обрывки фраз, смех, музыка. Осторожно вращая рукояти настройки, Юрий отыскивает ту единственную волну, которая свяжет его с Леоной… Вот…

На экране возникает знакомая комнатка. Здесь, на двадцать шестом этаже огромного дома в юго-западном районе старой Москвы, живет Лю. Видна спинка низкого кресла, часть кремовой стены, окно. За окном белые корпуса Академии кибернетики. Лучи заходящего солнца отражаются на блестящих полусферах башен.

«Однако где же Лю? В комнате ее нет. Странно, что она опаздывает. Она точна и аккуратна, как каждый кибернетик».

Проходит три, пять, десять минут. Юрий продолжает сидеть перед немым экраном. Яркий прямоугольник окна в комнате Лю постепенно темнеет. В Москве заходит солнце…

Что помешало ей прийти? Юрий немного встревожен. Может, не ждать, а вызвать еще раз ночью? Он уверен, что так будет благоразумнее, и тем не менее не отходит от видеофона… И вдруг на экране что-то меняется. Юрий еще не видит Лю, но уже знает, что она появилась в комнате.

На какой-то миг изображение тускнеет, но Юрий не дает ему исчезнуть. Вот оно снова становится резким. Лю глядит с экрана. Рыжие пушистые волосы, темные брови, чуть раскосые блестящие глаза. В глубине зрачков притаилась смущенная улыбка. Губы приоткрыты. Леона чем-то взволнована, а может быть, просто торопилась…

Некоторое время они молча смотрят друг на друга. Юрий щурится — там, в Москве, лучи заходящего солнца упали на экран.

Лю первая нарушает молчание:

— Прости, что опоздала… Но я не виновата. Это Кранц… Зато я теперь знаю, когда приеду… Ровно через две недели. Пятого июня вечером встречай меня в Захматабаде. Ты доволен?

Он отрицательно трясет головой:

— Нет, это долго! Я приеду за тобой в Москву.

— Отец разрешит?

— Он уже обещал.

— А потом?

— Завтра все станет ясно. Может быть, освобожусь на месяц-полтора и поедем путешествовать. Куда-нибудь в Полинезию…

— Ой, постарайся освободиться, Юр. Дело в том, что я… — Она опустила глаза. — Я не буду стажироваться в вашей обсерватории. Во всяком случае этот ближайший год. Академик Кранц предложил мне пройти практику в кибернетической лаборатории его института в Алма-Ате.

— Кранц?

— Я просто не ожидала. И, разумеется, не могла отказаться. Декан сказал, что это большая честь для дипломантки академии… В начале августа я уже должна начать работу в Алма-Ате.

— Когда ты видела Кранца?

— Только что. Поэтому и опоздала. Два часа назад Кранц возвратился из Ташкента.

— Понимаю. Больше он ничего не говорил?

— Нет, а что?

— Так…

— Ты расстроен?

— Не знаю. Это очень неожиданно.

— Но ты понимаешь, что отказываться было глупо.

— Конечно… Впрочем, не понимаю, почему Кранц заинтересовался твоими атлантами.

— И я еще не понимаю. Но в его алма-атинской лаборатории самые совершенные электронные машины. Это как раз то, что мне надо. Ну, не хмурься, Юр. Мы будем почти рядом. Из Алма-Аты к вам полчаса полета…

— Да-да… Если хребет не закрыт облаками…

Послышался легкий треск. На соседнем малом экране появилось лицо профессора Таджибаева.

— Прости, Лю! Вернулся твой отец и вызывает к пульту управления. Я дежурю сегодня.

— Тогда торопись. Но ты еще не сказал: у вас ничего нового?

Он отвел глаза в сторону:

— Пожалуй, ничего.

— Ты говоришь так, словно не очень уверен.

— Нет-нет! Пока ничего.

— А ваши экраны?

— Молчат по-прежнему. Спокойной ночи, маленькая Лю! И пусть время ускорит свой бег.

— Пусть время ускорит свой бег. На две недели… А потом пусть замедлит, Юр…

* * *

Таджибаев испытующе глядит на своего помощника.

— Ничего нового, профессор. Экраны молчат.

— Свяжись с нашим космодромом в Центральных Каракумах, дорогой. Узнай, в каком состоянии монтаж четвертой фотонной.

— Я разговаривал с ними вечером. Послезавтра начнут монтаж главного ускорителя.

— Пусть не начинают.

— Не начинать?! Значит…

— Ничего не значит. Корпус необходимо подвергнуть еще раз термической обработке. Десятикратной… С максимальной достижимой температурой и давлением.

— Терранит может не выдержать, профессор.

— Если не выдержит, в ближайшие годы старта не будет. А если выдержит, — в четвертой фотонной полетят люди.

— Когда?

— Ровно через год.

— Даже если ни одна из ранее отправленных фотонных ракет еще не возвратится?

— Даже и в этом случае, дорогой!

— Значит, победа?

— Совет дал согласие на… последнюю пробу. Если она окажется удачной, Третья звездная, вероятно, будет отправлена на фотонных ракетах. Если неудачной, — опыты с фотонными ракетами придется прекратить, — по крайней мере, до отправления Третьей звездной…

— Неужели на Земле так плохо с энергией?

— В ближайшие годы ожидать увеличения энергетических ассигнований на межзвездные полеты не приходится. Мы существовали за счет энергии, отпускаемой Кранцу. С приближением срока отлета Третьей звездной этот источник для нас закроют. Значит, надо либо форсировать работы и доказать, что эпоха ракет, приводимых в движение самыми быстрыми частицами вселенной — фотонами, уже наступила, либо признать поражение и отступить — временно отступить, открыв дорогу усовершенствованным звездолетам старой конструкции. При таком размахе работ излишков энергии на Земле в ближайшие десятилетия не будет. «Проблема номер один» — сейчас улучшение климата планеты… Она поглощает две трети всей энергии земных станций. А в ближайшие годы начнутся огромные работы по уничтожению льдов Антарктиды…

Кстати, я сегодня узнал, что и наш экспериментальный космодром в Каракумах доживает свой век. По Плану Великих Преобразований решено превратить Каракумы во внутреннее море. Представляешь, дорогой, через пять-шесть лет все работы там должны быть прекращены, люди переселены — и начнется подготовка к общему погружению Каракумской плиты. Геофизики рассчитывают опустить ее почти на километр. Хотят уплотнить подкоровое вещество мантии. Тогда в Каракумах возникнет внутреннее море с глубинами шестьсот-восемьсот метров. Это Каракумское море, вместе с целой системой подобных внутренних морей, должно изменить климат Центральной Азии.

Вот так, мой мальчик. В первую очередь надо сделать уютной родную планету. «Проблема номер два» — межпланетные связи, освоение планет нашей Солнечной системы. Конечно, очень важное дело!.. А наши фотонные ракеты — часть, только часть «проблемы номер три» — разведки межзвездных трасс. Так обстоит дело с энергетикой нашей эпохи. Неплохо обстоит, но и не так хорошо, как нам с тобой хотелось бы…

* * *

В курортном поселке на атолле Таэнга радио и видеофоны включались один раз в сутки по вечерам и только на полчаса. Уэми — главный врач курорта — полинезиец по происхождению — хотел создать у отдыхающих иллюзию отрешенности от стремительного бега жизни на шести континентах Земли. Он был убежден, что для полноценного отдыха необходимы и достаточны лишь тень пальмовой рощи, коралловый песок пляжа и голубые воды внутренней лагуны атолла.

На Таэнга все было организовано так, чтобы жизнь казалась простой и примитивной, как столетия назад. Маленькие домики с микроклиматизаторами и душевыми кабинами напоминали тростниковые хижины, крытые пальмовыми листьями. Правда, и тростник, и пальмовые листья, и яркие плетеные циновки на полу имитировались сочетаниями разноцветных пластмасс… Изысканные блюда, с точно подсчитанным количеством калорий, изготовляемые сверкающими автоматами в подземной электронной кухне, подавались к столу на тарелках, напоминающих плоские перламутровые раковины.

Световые рекламы настойчиво рекомендовали обитателям курортного поселка не носить ничего, кроме купальников таэнга — самой простой, элегантной и гигиенической одежды, изобретенной аборигенами Полинезии еще в эпоху людоедства. Возле кафе, баров, спортивных и танцевальных площадок висели строгие предупреждения: «Вход разрешен только в купальниках таэнга». Единственным видом транспорта, допущенным на острове, были старинные велосипеды без моторов и легкие пластмассовые яхты, корпуса которых напоминали полинезийские пироги. Даже к соседнему острову, где находился ракетодром, отдыхающих увозили на медлительных белых электроходах, в других местах давным-давно отправленных в музеи.

Правда, местные шутники утверждали, что в подземном ангаре Таэнга хранится стремительный атомоход на подводных крыльях, покрывающий расстояние до соседнего острова за час с небольшим. Но этому мало кто верил…

С давних времен известно, что даже вполне почтенные люди, попадая на курорт, порой превращаются в беззастенчивых болтунов. Одни острят по каждому поводу, другие бранят все вокруг, третьи надо всем издеваются… А потом все требуют книгу отзывов и исписывают целые страницы в память о своем пребывании.

Механик с Марса, человек солидный и крупный ученый, оставил в книге отзывов на Таэнга запись в стихах. Старинным ямбом он объявлял, что с радостью возвращается на Марс и без малейшего сожаления покидает «райский остров Таэнга», где даже воздух и белый песок лагуны — ненастоящие…

Юрий и Леона листали книгу отзывов, дожидаясь вечерней радиопередачи.

— Признаюсь, у меня отпала охота писать что-либо сюда, — сказал Юрий. — Эта книга тоже какая-то «ненастоящая», как и весь курорт. Когда-то давно существовало понятие «бюрократия». Форма его с годами менялась, но сущность оставалась одна и та же. Она заключалась в доведении всего до абсурда… Здесь на Таэнга до абсурда доведено стремление заставить человека отдыхать. Я понимаю этого товарища с Марса. Его довели до того, что он заговорил стихами. Я тоже скоро начну писать стихи о тарелочках-раковинах, о цветах с нейтральными запахами. Бедные цветы! Их запахи стерильны. Из них искусственно изъято все, что может подействовать на человека возбуждающе или, наоборот, навеять грусть. Я устал дожидаться получасовой радиопередачи, как награды за хорошее поведение, устал от всевидящих электронных глаз с их вкрадчивыми советами: «не пора ли вам выйти из воды», «не пора ли вам уйти в тень», «не следует ли вам полежать на солнце»…

— Это все делается с самыми лучшими намерениями, Юр, — улыбнулась Леона.

— Вот это самое страшное, дорогая! И ты посмотри, что написал наш общий друг доктор Уэми в ответ на жалобу марсианина.

«Стихи хороши, но:

1) на Таэнга риф, пляжи, океан, пальмы, воздух и солнечный свет являются абсолютно натуральными;

2) искусственная климатизация на пляжах не применяется;

3) бабочки, цикады и птицы, в основном, натуральные (большинство видов завезено из Австралии). Автору стихов рекомендовать успокоительные ванны и электронную климатизацию палаты, исключающую появление снов».

Каково! Все-таки хорошо, что мы послезавтра уезжаем. А может быть, он и нас лишил снов, Лю…

— Нет. Вчера я видела во сне тебя… Но, пожалуй, мы все-таки напрасно выбрали этот ультрасовременный курорт. Ты не привык так отдыхать…

— А ты, Лю?

— Я не жалею об этих трех неделях. Здесь нет радио и газет и слишком много синтетиков, но зато здесь каждое утро нас встречал простор океана, и ласковое солнце, и легкие облака. И, засыпая, мы слушали звон цикад…

— Австралийских!

— Земных, Юр. Наших земных цикад, а не каких-нибудь чудовищ марсианской пустыни.

— Тебе нравится здесь?

— Не знаю… Но я так люблю океан… Пожалуй, океаны — самое прекрасное, что есть на Земле. Странно, правда? Мои предки были кочевниками пустынь, а я больше всего люблю океан.

— У тебя от твоих предков остались только глаза.

— И взгляд на природу, Юр… Опыт и история всех минувших поколений живут где-то глубоко внутри нас. Поэтому мы все такие разные. И это хорошо, не так ли?

— Разумеется… Не понимаю, однако, почему молчит видеофон.

— Ты уже весь там, на вашем космодроме в Каракумах, — с легким упреком сказала Леона, — или в Чимтаргинской обсерватории. Я не должна была так надолго отрывать тебя от твоей работы. Тебе уже скучно со мной…

— Прием из числа запрещенных. Разве мы не обещали друг другу…

— Разумеется… Прости! Это так… Голос минувших поколений… Я понимаю, тебе трудно теперь высидеть здесь после того, как сообщили, что терранитовый корпус вашей ракеты выдержал испытания. Вопрос о старте должен быть решен со дня на день… И может быть, как раз сегодня…

Вспыхнул экран видеофона. Появилось знакомое лицо диктора. Юрий поспешно придвинул кресло ближе к экрану.

В радиопередачи Центральной тихоокеанской станции, обслуживающей огромный курортный район экваториальной области Тихого океана, включались только известия особой важности. Чрезвычайное сообщение Высшего Совета Народов было передано после краткого отчета о ходе строительства Великого термоядерного кольца Антарктиды — крупнейшей силовой установки, когда-либо возводимой инженерами Земли и предназначенной для уничтожения ледяного панциря Южного континента.

«Успешные испытания терранита, —

торжественно читал диктор, —

позволили внести изменения в планы исследований Большого космоса. Летом будущего года впервые в истории космической навигации с Земли будет отправлена фотонная ракета с людьми. Высший Совет Народов постановил…»

— Ну вот и все, — сказал Юрий. — Вот, решили…

Он глубоко вздохнул и, дождавшись конца передачи, тихо добавил:

— Все-таки кое-что изменилось в мире за время нашего пребывания здесь… В официальных сообщениях тема звездных перелетов перекочевала с третьего на второе место. Работа твоего отца, Лю, становится проблемой номер два…

Леона, полулежа в плетеной качалке, молча глядела на темнеющий океан. Ее покрытое загаром тело казалось бронзовым в лучах заходящего солнца.

— А тебя могут пригласить для участия в экспедиции? — вдруг спросила она, и ее голос показался Юрию странно изменившимся и далеким.

Он ответил не сразу. Следил за полетом большого яркого мотылька. Мотылек приблизился и начал совершать стремительные круги вокруг ионного светильника, вспыхнувшего под тростниковым навесом.

— Кандидатов будет очень много, — сказал наконец Юрий. — И, разумеется, строжайший отбор… У каждого, кто захотел бы, шансы попасть в экспедицию невелики.

— А сколько человек могут полететь в вашей ракете?

— Лететь могло бы много. Но в первый полет едва ли пошлют больше трех-четырех. Обязанности остальных астронавтов будут выполнять автоматы.

— Ты лучше других знаешь новую систему ракет. И у тебя есть свидетельство пилота-космонавта. — Она сделала долгую паузу. — У тебя много преимуществ перед другими, Юр…

Он молчал.

— А ты хотел бы лететь?

— Вместе с тобой — да.

Она засмеялась.

— Триста лет назад это, кажется, называлось галантностью. Смешное слово, правда? В нем есть что-то искусственное, как в этом курорте… Нет, серьезно, ты хотел бы лететь?

— Вместе с тобой — да, — повторил он и закусил губы.

Она удивленно посмотрела на него:

— Но меня не возьмут… Даже в случае твоей настоятельной рекомендации. И потом, скажи, ты действительно считаешь полет на фотонной ракете настолько безопасным, что… — Она не кончила.

— Безопасность — понятие относительное, Лю, — он старательно подбирал слова. — Первый полет всегда остается… первым полетом… Всего предусмотреть нельзя… Но я думаю… мне кажется… для нас с тобой было бы безопаснее… нет — не то слово, было бы… лучше, понимаешь, лучше лететь вместе, чем одному лететь, а другому остаться…

— Не понимаю, — сказала она, заглядывая ему в глаза. — Ты считаешь, что ваши три ракеты, с которыми потеряна связь, они… вернутся?

— Я думаю, что они вернутся, — твердо сказал он.

— Папа тоже так думает… Но тогда объясни, почему они не вернулись в назначенный срок? Космическая навигация не допускает опозданий. Значит, расчеты были неточны, а в таком случае…

— Расчеты были точны. Однако в них не учтено возможное «несоответствие времени». Мы еще твердо не знаем, существует ли оно и как учесть его… Многое станет ясным по возвращении одной из фотонных ракет… Конечно, если «несоответствие времени» влияет на курс, ракета может затеряться в космосе. Автоматы в этом случае окажутся бессильны: введение поправки на время не предусмотрено их программой… Но если в ракете будет находиться человек, он сможет, даже не зная величины «несоответствия времени», ввести необходимые исправления в курс и рано или поздно найдет путь к Земле. Вот почему в четвертой фотонной должны лететь люди…

— А это «несоответствие времени» может быть велико?

— Не знаю… Никто этого не знает… Впрочем, если оно существует, то, вероятно, зависит от скорости ракеты.

— Оно имеет практическое значение?

— Если бы не имело, вероятно, наши ракеты уже возвратились бы.

— Увы. Все эго гипотезы… Но ты не ответил на мой вопрос об участии в экспедиции — только твоем участии, Юр.

Он колебался:

— Ты задала трудный вопрос, дорогая… Разумеется, я хотел бы лететь. Но… Если бы ты попросила остаться, — может быть, я не стал бы настаивать на полете.

Она испытующе глянула на него и чуть отодвинулась.

— Но второго такого случая не представится. Вернее, второй полет будет обычным полетом по проторенному пути… Ты мог бы отказаться от единственного шанса?.. От участия в великом свершении… Ради меня?

— Тебя это удивляет?

Она рассмеялась:

— Нет-нет, я слишком хорошо знаю тебя. Иначе могла бы поверить… Значит, у тебя действительно нет шансов. Поэтому так легко из двух возможных ты выбираешь меня, хитрец…

Он сокрушенно покачал головой:

— Ты ловко уличила меня. Но скажи, а ты хотела бы лететь?

— Нет… И знаешь почему? Потому, что меня все равно не возьмут.

— Это верно… В составе первого экипажа будут только мужчины. Но если бы, если бы ты могла лететь?..

— Не знаю, не думала об этом, — она замолчала, отвернулась. — Не знаю… На Земле так много прекрасного и столько надо сделать… Не каждому дано прокладывать пути… в неведомое. А я так люблю нашу милую Землю. Всю ее… Этот океан и наши снежные горы, дни и ночи и рассветы над морем. И этих цикад, ты слышишь… А там, — она вздрогнула, — мрак, и холод, и пустота. Вечная пустота и тишина. Мне кажется, я не могла бы жить без синего неба над головой… Понимаешь, это трудно выразить словами. Наверно, я уж очень земная, — она улыбнулась и смущенно опустила глаза.

— Полет на фотонном корабле не означает разлуку с Землей навсегда, — тихо сказал Юрий. — Скорость этого корабля даст возможность исследователям Большого космоса снова вернуться на Землю. А участники Первой звездной, вспомни, ведь они принесли себя в жертву. Улетая, знали, что не увидят Земли…

— Я не могла бы так, Юр… Мне страшно подумать о разлуке с Землей даже на несколько лет. Я преклоняюсь перед работниками внеземных станций… И совсем не потому, что их жизнь полна опасностей, которых уже нет на Земле. Они нашли в себе силы расстаться с Землей надолго. По-моему, это высший героизм… А я на такое, кажется, не способна.

— Когда-то я спросил тебя, Лю, почему ты выбрала письменность атлантов. Тогда ты ответила шуткой. Дело конечно не в том, что они были пришельцами из космоса. Проблема атлантов и твоя любовь к Земле — как это совместить?

Она протестующе замахала руками:

— Я не шутила, Юр. Меня действительно больше всего интересует, почему они выбрали именно Землю. Наверно, они посетили множество миров, а выбрали Землю… Почему? Если удастся прочитать первые тексты, может быть, мы поймем…

— Когда-нибудь ты обязательно прочитаешь их.

— Не знаю. Это очень трудно. Ведь это символы неземного языка. Даже в эпоху поздней Атлантиды, о которой писал Платон, их, вероятно, уже никто не понимал. Но я буду стараться, очень стараться, Юр. И может быть, помощь академика Кранца…

— А я часто думаю, почему же все-таки он — старейший звездолетчик Земли — заинтересовался твоими атлантами?

— Пожалуй, он просто хочет испытать совершенство своих новых электронных машин. Проблемой ранней письменности атлантов уже несколько лет почти не занимаются. Кибернетика оказалась бессильной. Кранц сконструировал новые, более совершенные устройства для расчетов межзвездных трасс. Сейчас он проверяет их на решении всяких головоломных задач. Мои атланты для него — одна из таких задач, не больше…

— А может, он хочет узнать, на каких кораблях прилетели на Землю предки атлантов. Если они пришельцы с планет иного солнца, у них, скорее всего, были фотонные корабли.

— Но, Юр! Ведь Кранц… не очень верит в успех опытов отца. Он считает фотонные ракеты слишком дорогими и… не очень надежными.

— К сожалению, не он один. И многие еще… Мне иногда кажется, что и ты тоже.

— Я слишком мало знаю, чтобы судить…

— Пока мы все мало знаем. Но существует еще внутренняя убежденность. В тебе ее нет. Что ж, может быть, ты окажешься права. Будущее покажет.

Она запротестовала:

— Нет, нет, я не хочу этого… И я, конечно, не права, Юр. Я — маленькое слабое существо, недостойное своего великого отца и такого друга, как ты. Во мне нет ни твердости, ни внутренней убежденности. И я презираю себя за это. И, верно, поэтому требую от других так много… Я не знаю, кто прав — Кранц или мой отец. Я даже не уверена, нужны ли сейчас звездные экспедиции вообще. Но, мне кажется, я потеряла бы уважение к человеку, который мог принять участие в звездной экспедиции и сам отказался бы… Странно, да?

Юрий встал, чтобы освободить мотылька, который зацепился за предохранительную сетку светильника.

— Ну лети, лети, — тихо сказал он. — Здесь тебе грозит гибель…

Мотылек выскользнул из рук и исчез в темноте.

— Он все равно вернется, — шепнула Леона.

— Теперь не вернется, — возразил Юрий и выключил светильник.

Надвинулась чернота тропической ночи. Мир исчез. Остались только звезды и мерный шум океана. И их двое на берегу… Он обнял ее, и они пошли к своей хижине. Они шли и молчали. Он знал, что она думает о Земле и звездных экспедициях… А еще он знал, что у них остался только год… один год…

* * *

Экраны продолжали молчать. Теперь Юрий редко дежурил у главного пульта радиообсерватории. Большую часть времени он вместе с профессором Таджибаевым проводил в Каракумах на ракетодроме, где сотни инженеров готовили к старту фотонную ракету.

Леона работала у Кранца. Однако каждую неделю она прилетала или на радиообсерваторию, приютившуюся у подножия Чимтарги, или в пустыню на ракетодром. Иногда она проводила с Юрием два-три дня, потом снова возвращалась к своим электронным машинам в алма-атинском институте, который возглавлял академик Кранц. Об участии в экспедиции на фотонной ракете Леона и Юрий больше не говорили…

В начале весны монтаж силовых агрегатов ракеты был закончен. Оставалась отделка кабин космонавтов, погрузка приборов и снаряжения.

Теперь Юрий и Таджибаев могли возвратиться на радиообсерваторию. Предстояло провести зондирование трасс отправленных фотонных ракет. Разрешение Высшего Совета было получено давно, но Таджибаев откладывал зондирование, все еще рассчитывая на возвращение одной из ракет.

— Если хоть одна из них находится вблизи орбиты Плутона, то есть уже произвела основное торможение, мы ее обязательно обнаружим, дорого́й, — говорил Таджибаев Юрию, когда они шагали по бетонной дорожке к стратоплану. — А если в пределах Солнечной системы наших ракет еще нет, они все равно уже не достигнут Земли перед стартом четвертой фотонной.

— Вы допускаете, что какая-то ракета возвращается и даже вошла в пределы Солнечной системы? — удивленно спросил Юрий. — Почему же тогда молчат экраны?

— Экраны, экраны, — пробормотал Таджибаев. — Если бы мы знали, какую роль во всем этом играет парадокс времени. Я пробовал разные варианты расчетов… По одному из них получается, что при значительном несоответствии времени ракета достигнет Солнечной системы раньше, чем излучаемые ею сигналы. Это похоже на абсурд, дорого́й, но если рассматривать время как энергию… Такие идеи развивает теперь Кранц… Впрочем, не будем гадать и подождем результатов зондирования.

— Решено, что оно состоится послезавтра?

— Да. Все крупнейшие радиостанции Земли уже получили необходимые указания. Общий поток радиоизлучения будет сконцентрирован Центральной станцией Луны и оттуда направлен в космос. В течение суток земные радиостанции четырежды прервут свои передачи на 30 минут, чтобы включиться в зондирование. Сигнал включения будет передаваться из нашей обсерватории. А затем будем ждать отраженных волн. Они могут поступить в течение недели. И если нужные нам отражения не поступят…

Таджибаев сделал паузу.

— Придется лететь так, — закончил Юрий.

— Ты прав, мой мальчик. Придется лететь… не зная, что сталось с нашими тремя ракетами…

Они уже подошли к стратоплану, когда из серебристого ангара выбежал инженер-радист и, размахивая руками, побежал по направлению к ним.

— Что-то случилось, — заметил Юрий.

— Задержите отлет, — крикнул на бегу инженер. — Вас, профессор, вызывают к видеофону. С вами хочет говорить президент Всемирной академии наук.

Таджибаев направился к ангару. Юрий присел на нагретый солнцем бетон взлетной дорожки и стал ждать.

Профессор возвратился через несколько минут. Его движения были спокойны, даже чуть медлительны, но именно по этой медлительности Юрий понял, что Таджибаев взволнован и расстроен.

— Мне придется сейчас же лететь в Москву и затем, вероятно, в Рузвельт, — сказал он Юрию. — Если не вернусь до вечера завтрашнего дня, радиозондирование предстоит провести тебе. Отменить его уже нельзя. Подробная инструкция, сигналы и все остальное у меня на столе в обсерватории. Здесь есть реактивный самолет, бери и лети в Захматабад. Оттуда доберешься до обсерватории машиной.

— Что-нибудь случилось? — спросил Юрий.

— Ничего особенного, но президент сообщил, что Совет академии возражает против моего участия в экспедиции. Полетит молодежь. Завтра в Рузвельте тайным голосованием будут избраны участники экспедиции из числа успешно прошедших все конкурсы. Я должен присутствовать на выборах.

— Понимаю, — сказал Юрий и тихо добавил: — Я сделаю все, что необходимо.

— Не сомневаюсь, но будь внимателен. Радиозондирование таких масштабов — чрезвычайно ответственная и очень дорогая операция. Да ты знаешь… И еще одно, Юр… Ты не изменил… своего решения?

— Нет.

— Если я должен буду остаться, твои шансы возрастают. Ты — мой ближайший помощник. Я буду настаивать на твоем участии в экспедиции. Думаю, что Совет примет во внимание мою просьбу.

— Благодарю, ата.

— Благодарность совершенно излишня. Я поступаю так не ради тебя, а для успеха дела… И, откровенно говоря, как человек я предпочел, чтобы ты остался… Со мной и с Лю. Ты еще не говорил ей?

— Нет

— Надо было сказать.

— Зачем? Пока все не решилось. Если решится, она поймет…

— Конечно, но от этого ей не будет легче. Это не обычная разлука на месяц, на год. Мы не знаем, что такое время. При современном уровне представлений о нем нельзя гарантировать вашего возвращения на Землю… при жизни нынешнего поколения. А может быть хуже. Вы возвратитесь молодыми, а на Земле за время вашего отсутствия пройдут шестьдесят-семьдесят лет и твоя Лю станет старухой. Да ты знаешь обо всем этом.

— Знаю! Но не верю.

— И я не хотел бы верить, мои мальчик. Надеюсь мы еще встретимся.

— Вы говорите так, точно вопрос о моем участии уже решен.

— Вероятно, так и будет, если ты не изменишь своего решения.

— Не изменю.

— Якши, дорогой. Помни о зондировании!

Профессор поднялся в кабину стратоплана. Металлическая дверь бесшумно задвинулась. Через минуту серебристая стрела, скользнув по бетонной полосе, круто взвилась в небо и исчезла в фиолетово-синей мгле.

Юрий медленно направился в сторону ангара. Итак, его мечта близка к осуществлению. Странно, сейчас он не испытывал радости при этой мысли.

* * *

— Всем радиостанциям Земли и Луны прекратить передачи. Включение в зондирование через пять минут. Настраивайте антенны на Луну-главную. Увеличить мощности до предела!

С пульта управления Чимтаргинской радиообсерватории Юрий в четвертый раз передает сигнал радиостанциям планеты. Это последний этап большого зондирования космоса.

«Удастся ли оно? — думает Юрий, глядя, как отклоняются стрелки приборов. — На зондирование такого масштаба решаются редко. Последний раз оно проводилось после отлета Второй звездной и дало превосходные результаты. Положение кораблей экспедиции было точно установлено, хотя они уже давно находились вне радиуса действия обычной радиосвязи. Но сейчас речь идет о фотонных ракетах, летящих в условиях какого-то своего времени, может быть отличающегося от времени Земли. Они летят где-то в невообразимой дали почти со скоростью света, как и радиоволны».

Юрий смотрит на глазок электронного счетчика времени. Вот он вспыхнул зеленым светом, оранжевым, красным. Радиозондирование началось. На полчаса погасли телевизоры и видеофоны на континентах Земли, перестали работать радиомаяки ракетодромов и космодромов, выключили свои передатчики и легли в дрейф на круговых орбитах спешащие к Земле космические корабли, задержаны старты стратопланов и внутриконтинентальных ракетных самолетов, выключены мощные радиобуры, с помощью которых геофизики исследуют состояние земных недр. Вся планета словно затаила дыхание, пока ее передающие радиостанции шлют сигнал в космические дали.

Уже три раза объединенная мощность всех земных станций посылала поток направленного радиоизлучения в космос. Мощные импульсы радиоизлучения мчатся теперь со скоростью триста тысяч километров в секунду в направлении звезды 70 Змееносца навстречу фотонным ракетам. Встретят ли они земные корабли в бесконечных пространствах космоса? И, отразившись от них, вернутся ли к Земле, чтобы оживить молчащие до сих пор экраны? Или ничто не встретится на пути радиоволн, и спустя десятки лет радиосигналы Земли достигнут планетной системы Змееносца? Впрочем, для огромного расстояния, отделяющего Землю от планет 70 Змееносца, поток радиоизлучения слишком слаб. Он затухнет где-нибудь на середине пути. Радиосвязь, на которую ученые возлагали столько надежд в конце двадцатого и в начале двадцать первого веков, еще не сдала экзамена в Большом космосе. Она обеспечивает контакты центров цивилизации в пределах одной планетной системы, но бессильна на межзвездных трассах.

Космос обитаем — земляне давно знали это, но установить связи с жителями иных миров не могли. Оставалась надежда на звездные экспедиции и особенно на фотонные ракетные звездолеты.

Юрий переводит взгляд на приемные экраны. Матовые прямоугольники безмолвствуют. За стеклянным куполом Главного пульта управления медленно кружатся снежинки. Они исчезают, не успев коснуться прозрачной поверхности. Снег не может покрыть купола. Отсюда всегда должны быть видны огромные антенны радиотелескопов на ледяной вершине Чимтарги. Впрочем, сейчас вершина задернута облаками.

«Голосование, конечно, уже закончено, — думает Юрий. — Если бы не космическое зондирование, радиостанции сообщили бы имена участников экспедиции. Вероятно, сообщат сегодня вечером. А может быть, завтра. Кто полетит?..»

Что-то мелькнуло в просвете облаков. Стратоплан, сделав полукруг над обсерваторией, стремительно идет на посадку в долину. Что за безумец прилетел сюда в такую погоду при выключенных радиомаяках? Сумеет ли благополучно приземлиться? Бетонная полоса ракетодрома очень коротка. Юрий встревоженно глядит вниз в долину. Но стратоплана уже не видно, он исчез в облаках за отрогом хребта. Надо бы связаться с ракетодромом, узнать, как прошла посадка и кто прилетел, но сейчас нельзя отходить от приборов…

Снизу по винтовой лестнице поднимается лаборант.

— Как дела? — спрашивает Юрий.

— Все великолепно. Эфир воет, как взбесившийся океан. Этот импульс будет наиболее мощным.

— Сколько еще осталось?

— Двенадцать минут.

«Еще двенадцать минут — и великое зондирование будет окончено. Жизнь возвратится в нормальную колею… Если оно окажется удачным, это станет обшей победой всех людей Земли».

Слышен негромкий щелчок, и на пульте вспыхивает зеленая лампочка.

Пять минут… Юрий проверяет интенсивность суммированного радиоизлучения, которое высылает сейчас в космос радиостанция Луна-главная. Оно значительно выше расчетного. Радиоинженеры Земли выжали из земных станций все, что они могут дать.

Пройдут десятки лет. Людям будущего это великое зондирование покажется детской игрой. Они научатся поддерживать радиосвязь с отдаленнейшими мирами космоса и со стремительными звездолетами, мчащимися сквозь пространство и время. Возможности радио станут безграничными. Но сейчас люди Земли не в состоянии совершить больше того, что они только что совершили. Раздается серия звонков, красные глазки́ электронных машин гаснут. Радиостанции Земли выключаются из направленного канала излучения. Великое зондирование окончено. Теперь остается ждать результатов…

Юрий откидывается на спинку кресла и сразу же слышит быстрые шаги. Кто-то бежит по винтовой лестнице. Он оглядывается. Это Леона. На ней серый, отороченный мехом комбинезон пилота. В руках шлем с выпуклыми стеклами очков. Рыжеватые волосы растрепались, в глазах смятение и тревога.

Юрий вскакивает:

— Ты? Это твой стратоплан? Как ты могла?.. Без маяков!..

Она касается рукой его губ:

— Потом, Юр… Ты уже знаешь?

— О чем?

— Радио Рузвельта передало чрезвычайное сообщение… о составе экспедиции…

— Да?

— Полетят четверо… Названо твое имя.

— Да…

— Ты не удивлен. Ты знал?

— Нет.

— Но ждал этого?

— Да.

— Но почему…

— Прости, Лю. Все зависело от результатов голосования. Я не хотел раньше времени… Ты не сердишься?

— Нет… Рада… за тебя, Юр. Очень… И… поздравляю. Я часто думала об этом… с того вечера на Таэнга. И боялась…

— Что меня не возьмут?

— Именно… — голос ее прерывается. Глаза полны слез.

Юрий осторожно обнимает ее:

— Ну-ну, успокойся. Я никогда не видел тебя такой.

— И не увидишь больше, — шепчет она, дрожа. — Это… пустяк… Посадка… трудная… Взлетная дорожка покрыта снегом…

— Успокойся. Все будет хорошо.

— Конечно. Все должно быть хорошо. Я твердо верю… До чего я глупа… до чего глупа…

— Не могу согласиться, — улыбается Юрий. — Кстати, и Кранц, видимо, придерживается моего мнения…

— А старт когда?

— В середине июня.

— Значит, еще два месяца… Так мало…

Вспыхивает экран внутреннего видеофона. Кто-то зовет Юрия в центральную аппаратную. Несколько раз повторяет одну и ту же фразу. Наконец Юрий понял — вызывают к большому видеофону из Рузвельта. Юрий усаживает Леону в кресло перед главным пультом управления.

— Подожди здесь. Я сейчас…

Леона сидит неподвижно, устремив широко раскрытые глаза на матовые прямоугольники экранов. Окна, нацеленные в невообразимые дали космоса, кажутся непроницаемыми.

— Ну и что теперь делать, что? — спрашивает Леона, не отрывая взгляда от экранов.

Экраны молчат… Припав головой к холодному пульту, Леона беззвучно плачет.

* * *

Наступил день старта. Юрий и Леона приехали на космодром к рассвету. По бетонной дорожке, кое-где уже засыпанной песком, они добрались до корабля.

Шесть ног-стабилизаторов, напоминающих исполинские колонны, поднимались с бетонных площадок к огромному кольцу, опоясывающему нижнюю, цилиндрическую часть корпуса ракеты. На обращенной вниз стороне кольца чернели раструбы воронок. Через несколько часов из них вырвутся ослепительно сияющие струи превращенного в энергию вещества.

Ажурная конструкция лифта, прислоненная к корпусу звездолета, казалась нитью паутины, зацепившейся за ствол векового дуба. Нить вела на высоту ста метров над землей к верхней — веретенообразной части космического корабля, в которой помещались кабины астронавтов.

Восток постепенно светлел. Багровым заревом разгоралась заря, окрашивая облака и гребни барханов.

— Ну вот и все, — сказал Юрий и вздохнул.

Леона покачала головой:

— Нет, еще целых шесть часов.

Они долго стояли рядом, держась за руки, и смотрели на звездолет.

— Какой колосс, — прошептала Леона. — Возле него мы как песчинки…

— Но это мы и построили его, — возразил Юрий. — Мы, люди, своим разумом и своим трудом. Знаешь, он кажется мне почти живым. Это самая совершенная машина, когда-либо созданная на Земле. Что́ по сравнению с ним наши первые фотонные ракеты!..

— Помню, когда запускали их, ты говорил то же самое.

— Конечно. Ничто не стоит на месте. Тогда они были самыми лучшими.

— И исчезли… бесследно.

— Не исчезли. Это ничего, что зондирование не дало результатов. Значит, ракеты еще слишком далеко. Но они вернутся из своего удивительного путешествия. Вот увидишь. Может быть, не все, но вернутся. Не забывай, там были только автоматы.

— Солнце встает, — шепнула Леона. — Побежим посмотрим.

Держась за руки, они побежали по бетонной дорожке к песчаным холмам, окружающим космодром. Поднялись на гребень высокого бархана. На востоке розовые облака таяли на глазах в светлеющем перламутровом небе. Линия горизонта становилась все четче. Потом из-за нее выстрелили золотисто-оранжевые лучи и пронзили прозрачную рябь облаков. И сразу налетел прохладный ветер, зашелестел пучками сухой травы, принес едва уловимый горьковатый запах пустыни. Край золотого диска сверкнул у самого горизонта, и однообразная плоская поверхность песков расцвела красками, стала рельефной и четкой. Красноватые и желтые гребни барханов, озаренные первыми лучами солнца, протянулись к далекому бледно-голубому небосклону. Фиолетовые и синеватые тени легли во впадинах. Пустыня просыпалась. Над Каракумами всходило солнце.

— Как хорошо, — вырвалось у Леоны.

— Конечно. Ведь это Земля … Наша Земля!

* * *

Проводы были краткими. К девяти часам утра у приземистых зданий космопорта, расположенных в глубокой котловине в десяти километрах у ракетодрома, собрались провожающие — небольшая группа инженеров и ученых, представители Академии наук, родственники астронавтов. Корреспонденты телевидения и радио установили микрофоны и экраны видеофонов.

Проводы и старт ракеты транслировались всеми крупнейшими радиотелевизионными станциями Земли. Сотни миллионов людей в Азии и Африке, Америке и Австралии прервали труд, сон и отдых и прильнули к экранам видеофонов. На крупнейшей среднеазиатской радиотелестанции на Памире и на станции Луна-главная все готово для ретрансляции отчета о великом событии колониям землян на Венере и Марсе.

С кратким напутствием к астронавтам обратился один из старейших людей на Земле — почтенный Бо Цинь, заместитель Главы Высшего Совета Народов, известный философ и поэт.

Он говорил о давней мечте освобожденного человечества — установить связи с разумными существами иных миров. О тех преградах, которые поставлены пространством и временем на путях к объединению разума. Говорил об отважных пионерах Большого космоса, навсегда покинувших родную Землю в составе первых звездных экспедиций.

— Они еще живут где-то там в безмерных далях галактики, — говорил старец, — а мы уже поставили им памятники как умершим героям. Лишь наши внуки будут встречать на Земле их внуков, если счастье и успех сопутствуют экспедициям. Сегодня мы провожаем в далекий и трудный путь еще четырех посланцев земного человечества. Мы поручили им донести факел разума, зажженный на Земле десятки тысяч лет назад, к неведомым планетам далеких солнц. Пусть счастье и удача сопутствует вам, сыны Земли. Наши мысли всегда будут с вами. Мы будем ждать вашего возвращения. Гением и трудом людей Земли создан ваш чудо-корабль. Он может летать быстрее мысли. Перед его скоростью отступят пространство и время и откроют вам доступ к заветной цели. Мы будем ждать! Я стар, но верю, что смогу приветствовать вас в счастливую минуту вашего возвращения на Землю.

Он говорил еще о чем-то негромким, но внятным голосом.

Леона не слушала… Она стояла рядом с Юрием, крепко держа его за руку, и считала удары крови в висках. Шестьдесят… Значит, прошла еще минута. Еще минутой меньше… Как стремительно бежит сейчас время… Ей казалось, что она поняла наконец, в чем относительность времени — безжалостного и неумолимого времени, неведомые законы которого еще не поняты людьми. Человек сам своим разумом, своими мыслями и ощущениями ускоряет и замедляет время. Нужна лишь большая сила воли, и можно научиться управлять временем. Сила воли!.. Но где взять ее в такие минуты?

Леона подняла голову и прислушалась. Теперь говорил академик Кранц. Его голос звучал резко и властно:

— Успех вашего полета определит пути и цели новой большой звездной экспедиции, которую мы сейчас готовим. Помните, вы только разведчики, авангард. Что бы вы ни встретили, вы не имеете права увлекаться. Ваша задача — установить пригодность фотонных кораблей для далеких космических полетов. Ваш звездолет может совершить посадку на чужой планете, но помните, что у вас мало времени. Ограничьтесь облетом, фотографированием. Если на планете обитают разумные существа, дайте им знать о себе по радио, сбросьте вымпелы и малые ракеты с автоматами и ложитесь на обратный курс. Мы рассчитываем, что ваш полет продлится десять лет. Десять земных лет. Однако условия и обстановка полета могут внести свои коррективы…

Юрий почувствовал, как дрогнули пальцы Леоны. Он быстро взглянул на нее. Откинув назад голову, она слушала Кранца. Губы были плотно сжаты. Покрытое загаром лицо казалось выточенным из камня. Только выбившаяся из-под шапочки прядь волос трепетала от порывов ветра.

Еще несколько человек сменились на высоком постаменте. Потом все задвигались и заговорили сразу.

Юрий обнял Леону.

— Уже? — спросила она, словно пробуждаясь ото сна.

Юрий что-то шепчет ей, но она различает лишь самые последние слова:

— …и пусть время ускорит свой бег.

— И пусть время ускорит свой бег, — как эхо, повторяет Леона.

Юрий целует ее. Потом обнимает Таджибаева, пожимает руки окружающим. На несколько секунд он исчезает в толпе, но вот Леона снова видит его в окне вездехода. В вездеходе их пятеро — четверо астронавтов и шофер. Шофер — единственный, кому дано право проводить их до самого звездолета. Это знаменитый математик — резервный участник экспедиции. Он полетел бы в случае, если бы один из астронавтов не смог принять участия в экспедиции. Теперь он остается на Земле. Он проводит их до космического корабля и возвратится. А они…

Вездеход трогается.

— До скорой встречи… Я буду ждать! Ждать… — кричит Леона, но ее крик тонет в разноголосом хоре пожеланий.

Уже давно исчез вездеход, осела поднятая им пыль, а Леона все еще не может оторвать взгляда от далекого поворота бетонной дороги.

Кто-то касается плеча Леоны. Это отец.

— Идем, — говорит он, — надо спуститься в убежище. Старт через пятнадцать минут.

Леона послушно спускается по бесконечным наклонным коридорам. Она считает ступени. Двести… двести пятьдесят… триста, — значит, еще пять минут. Она пытается сообразить, сколько же осталось, и не может.

Наконец спуск окончен. В низкой комнате подземного убежища несколько десятков человек. На стенах пульты управления, ряды указателей, кнопок, лампочек. В центре большой экран. У экрана Кранц и Бо Цинь.

Отец подходит к экрану и нажимает клавиши пульта. Экран освещается. Леона видит звездолет. Паутины лифта уже нет. Прямоугольное отверстие в верхней части ракеты исчезло.

— Они уже внутри, — слышит Леона, — осталось пять минут…

«Пять минут, — думает она, — это еще триста ступенек вниз…»

Раздаются отрывистые фразы команд. На боковом экране появляется чье-то лицо. Это капитан корабля. Он в полетном комбинезоне, но еще без шлема. Он докладывает о готовности. Кто-то встал за спиной капитана. Изображение нерезко, и Леона не может понять, кто это.

Команды превращаются в серии цифр.

Потом слышен голос отца:

— Приготовьтесь…

Оба на экране надевают шлемы.

В последний момент Леона поняла: за плечами капитана был Юрий. Она поднимает руки над головой и машет ему. Машет изо всех сил…

— Старт!

Малый экран вдруг гаснет, а большой вспыхивает ослепительным пламенем. Леона зажмуривает глаза. Вздрагивают стены убежища. Издалека доносятся раскаты тяжелого грохота.

— Ну, в добрый час, — произносит кто-то старинную формулу счастливого пути.

Леона смотрит на экран. Там, где стоял звездолет, клубится песчаный смерч. Поле зрения смещается, земля уходит вниз, и Леона видит в фиолетово-голубом небе стремительно уносящийся корабль. Оставляя сияющий хвост, яркий как солнце, звездолет превращается в едва заметную точку и исчезает. Хвост остается висеть в небе, он постепенно гаснет и превращается в белую облачную полосу.

* * *

Пока звездолет находился в радиусе телерадиосвязи, Леона жила на Чимтаргинской обсерватории. Она работала дежурным наблюдателем большого радиотелескопа. Дважды она видела Юрия на экране Главного пульта управления и даже могла обменяться с ним несколькими фразами. Но с каждым новым сеансом видимость все ухудшалась. Наконец изображения на экранах исчезли совсем. Это произошло, когда звездолет достиг орбиты Нептуна. Расстояние, которое межпланетные корабли проходили за три, три с половиной месяца, фотонный гигант проделал за две недели. А главные ускорители ракеты еще бездействовали. Их должны были включить лишь тогда, когда корабль достигнет орбиты Вотана — последней из планет Солнечной системы, открытой всего несколько десятков лет назад.

Таджибаев считал, что до момента включения главных ускорителей мощная радиостанция звездолета сможет поддерживать связь с Землей непосредственно или через радиообсерваторию, недавно выстроенную на Плутоне. После того как будут включены фотонные ускорители, скорость корабля увеличится до субсветовой. Тогда указателями положения звездолета останутся только мощные энергетические импульсы, высылаемые раз в сутки в направлении Земли. Если удастся поймать эти импульсы радиотелескопами Чимтаргинской обсерватории, возникнет возможность определить несоответствие земного времени и времени звездолета.

Семь суток корабль будет двигаться с субсветовой скоростью и семь раз в течение этого времени сигнализирует Земле свое положение кратковременными, но необычайно мощными энергетическими разрядами. Эти семь сигналов, если они достигнут Земли, подтвердят или опровергнут идею относительности времени, выдвинутую более двухсот лет назад.

Этих семи сигналов Леона ждала как приговора. Если время в звездолете сильно замедлится, рушатся последние надежды. Тогда десять лет на звездолете могут оказаться равными земным векам. Астронавты вернутся постаревшими на десять лет, а на Земле их будут встречать правнуки. Иногда Леона думала, что было бы лучше, если бы эти семь сигналов вообще не достигли Земли. Можно было бы жить надеждой…

Впрочем, даже если несоответствие во времени при субсветовой скорости окажется небольшим, неизвестно, что произойдет, когда звездолет еще увеличит скорость. После того как световой порог будет перейден, всякую связь с Землей корабль потеряет. Но это будет еще не так скоро. Сейчас звездолет приближается к орбите Плутона, его положение точно известно, несоответствия во времени нет, и раз в сутки серией радиосигналов условного кода капитан сообщает, что все в порядке, что они слышат передачи Земли и Марса, ведут наблюдения, шлют привет землянам.

Под прозрачным куполом Главного пульта управления обсерватории день и ночь шла напряженная работа. Кроме Леоны, здесь трудились еще несколько наблюдателей и лаборантов. Каждый дежурил три часа в сутки. Гигантские антенны сверхчувствительных радиотелескопов медленно поворачивались на ледяном гребне Чимтарги. Их движения управлялись сложнейшей системой электронных машин. Учитывая собственное вращение Земли, движение ее по орбите, смещение всей Солнечной системы в пространстве и еще сотни разнообразных поправок, умные машины все время нацеливали антенны в ту точку небесного свода, где находился удаляющийся от Земли звездолет. Как только эта точка опускалась за линию горизонта, в действие вступали радиотелескопы обсерватории Амбарцумян, недавно построенной в Андах и названной в честь одного из выдающихся астрономов двадцатого столетия.

Ежедневно радиостанция Луна-главная и центральная станция Марса передают на звездолет длинные колонны цифр, которые облегчат работу астронавтов, когда корабль окончательно потеряет связь с планетами своего солнца.

Профессор Таджибаев доволен. Автоматы хороши, но только тогда, когда возле них находятся люди. Анализируя разнообразные данные, поступающие теперь со звездолета, он гораздо лучше понимает те сигналы, которые в свое время были переданы автоматическими устройствами первых фотонных ракет. И он еще более утверждается в мысли, что ракеты не погибли, что рано или поздно они возвратятся к Земле.

Однажды он сказал об этом Леоне, дежурившей у экранов Главного пульта управления.

— Значит, действительно все дело в относительности времени? — тихо спросила Леона.

— Почти наверное так.

Молодая женщина тяжело вздохнула.

В начале августа звездолет пересек орбиту Плутона. По расчетам Таджибаева через восемь-десять дней капитан должен будет включить главные ускорители. Наступала наиболее ответственная фаза наблюдений. Таджибаев уже не покидал обсерваторию и все дольше просиживал сам у контрольных экранов. Его возбуждение передалось другим сотрудникам. Многие теперь не уезжали в свободные часы вниз, в поселок, а оставались на обсерватории и даже спали в кабинетах дежурных наблюдателей.

Момент включения главных ускорителей был отчетливо уловлен радиотелескопами, а затем контрольная аппаратура замолкла. Теперь Таджибаев проводил дни и ночи на пульте управления. Спал он не более двух-трех часов в сутки.

Все эти дни Леона не находила себе места. В свободные от дежурства часы она бесцельно бродила по огромному зданию радиообсерватории или подолгу смотрела на сверкающую в лучах солнца ледяную вершину Чимтарги, на которой медленно поворачивались сетчатые чаши гигантских антенн. Но даже Леоне бодрствование отца возле молчавших экранов казалось непонятным.

«Неужели он больше доверяет себе, своей интуиции, чем точнейшей электронной аппаратуре? Десятки самопишущих приборов и магнитных лент запишут каждый шорох экранов, каждый уловленный сигнал, пусть даже самый слабый».

На четвертые сутки бессменной вахты отца Леона сказала ему об этом.

Таджибаев поднял покрасневшие усталые глаза. Скользнул по лицу дочери отсутствующим взглядом. Сказал чуть раздраженно:

— Да-да, конечно… Но ты ошибаешься. Моя вахта необходима… Лишь проведя сам все наблюдения, буду уверен, что сделано все… все, что сейчас в силах человеческих… Да… А вот тебе советую уехать. Твое присутствие теперь не обязательно. Возвращайся в Алма-Ату… Ты забросила работу…

— Но, отец, я хотела бы знать…

— Что?

— Результат…

— Это граничит с наивностью, Леона. Мы не знаем даже, сколько времени потребуют наблюдения. А потом еще обработка, сложнейшая обработка, которая продлится не один месяц. И чем меньше сигналов примем, тем сложнее будут расчеты. И никаких предварительных гипотез… Сообщу лишь окончательные выводы. И для тебя не сделаю исключения, дочка… Надеюсь, понимаешь почему…

— Но, отец…

— Что еще?

— Я бы хотела помочь… тебе и всем.

Таджибаев махнул рукой и отвернулся.

* * *

На другой день Леона возвратилась в Алма-Ату. Академик Кранц встретил ее своей обычной колючей усмешкой.

— Ну-с, что думаем делать?

— Работать.

— Гм… Так-так… Ну, а что там слышно? Что Таджибаев? Хоть один сигнал принял?

— Вероятно, нет, а впрочем, не знаю.

— Так, так!.. Даже тебе ни слова. Молодец! Раньше таких называли фанатиками… Пожалуй, он добьется…

— Чего добьется? — не поняла Леона.

— Того, что только фотонные корабли будут летать в Большом космосе. Принесет в жертву десять, двадцать экспедиций, но своего добьется.

— Принесет в жертву?

— Это я в переносном смысле, девочка. Не обращай внимания на сварливого деда… Великие перемены не обходятся без жертв… А фотонная ракета — величайший перелом в истории техники. Мне вот казалось, что время еще не пришло… Слишком многого не знаем. Но, быть может, твой отец опередил время или… я стал отставать… Интересно, интересно…

— Что мне надо делать? — спросила Леона.

— А что бы тебе хотелось?

Она закусила губы, пытаясь собрать разбегающиеся мысли:

— Не знаю… Может быть, взяться за более поздние тексты? С ранними не получается… А поздние — сопоставить с древнегреческими, с шумерскими. А еще я думала о ранних иероглифических текстах. Но не знаю, как лучше все программировать… Новые машины… — Она сбилась и умолкла.

— Ты о чем это? — поднял взъерошенные седые брови Кранц.

— О письменности атлантов. Моя работа… Но, быть может, вы хотите, чтобы я занялась сейчас чем-то другим? Говорите, что мне надо делать?

— Тебе? — Кранц устремил на нее проницательный взгляд, перед которым она опустила глаза. — Тебе? — повторил он, покачивая головой и глядя на похудевшее лицо Леоны и тонкие морщинки в углах губ. — Да-да, конечно, я скажу. Сейчас… Тебе необходимо сделать следующее: поезжай в старую Вену, потом в Париж, потом в Лос-Анжелос, в Джакарту, потом… в Каир. Постарайся забыть на время о космосе и фотонных кораблях, выкинь из своей рыжей головки все черные мысли, слушай шум моря и старинную музыку. И обязательно проведи ночь у пирамид. Подумай там о вечности и безграничности мира. Потом…

— Но я не хочу… — тихо начала Леона.

— А я не спрашиваю, хочешь ты или нет, — птичье лицо Кранца вдруг стало багровым. — Я не спрашиваю, я велю… Понятно?

— Вы гоните меня?..

— Гоню? — старик откинулся на спинку кресла и вдруг тихо рассмеялся. — Глупая девочка! Просто я не могу сейчас заниматься… твоей стажировкой… Занят… Твоя поездка… нужна и мне… для нашей работы… В Вене ты должна будешь покопаться в старых архивах, поговорить с этим… ну… забыл его имя. Потом в Париже… Впрочем, ты получишь подробную инструкцию. Сюда вернешься, — Кранц умолк и устремил вопросительный взгляд на сверкающие снега Заилийского Алатау. — Сюда вернешься через… полгода. Ровно через полгода. Тогда продолжим работу… Письменность атлантов! Да-да… Это очень важно. Сейчас особенно важно. И обязательно посмотри старые тексты — самые старые, открытые недавно в подземельях пирамиды Джосера. Джосер… Впрочем, поговорим, когда возвратишься…

* * *

Леона не раз с благодарностью вспоминала старого академика. Поездка позволила уйти от самой себя, немного забыться… Леона не торопилась. Нарочно выбирала самые медлительные виды транспорта, еще сохраняемые кое-где в Европе. Из Вены в Париж ехала по старинной железной дороге.

Это путешествие заняло много часов. Постукивая, мчалась вереница вагончиков, увлекаемая смешным тупоносым электровозом. Плыла за окном зеленая долина Дуная, сменяли друг друга маленькие старинные городки-музеи. Над разноцветной мозаикой крыш в синее небо были устремлены каменные стрелы древних башен. А рядом — легкие, прозрачные конструкции отелей, словно сотканные из воздуха, стекла и металла. Потом поезд нырнул в Альпы. Мелькали ребристые скалы, тоннели, колеса стучали на мостах, переброшенных через глубокие ущелья. В просветах долин белели близкие снега, синевато сверкали льды.

Высунувшись в окно и подставив лицо прохладному ветру, Леона снова и снова думала о ракете, которая летит где-то там, бесконечно далеко в черной пустоте. Эту гнетущую пустоту Леона ощущала совсем рядом — вокруг и в себе самой — и от этого горько становилось во рту и неуловимая тень бежала за поездом.

«Время, время, — думала Леона, — удивительное и загадочное время, медленное и стремительное здесь на родной Земле, но такое незнакомое и угрожающее в далях космоса… Что ты таишь, время? Догадывается ли он, что сейчас думаю о нем?.. Сейчас… Что такое сейчас? Земное «сейчас» для них может быть уже далеким прошлым. Что, если нас разделяют века? Тогда для них все это, весь этот зеленый мир и люди там в горах и сама я давно мертвы. И ничего этого уже нет…»

Стремительно надвинулся мрак тоннеля. Леоне вдруг стало очень страшно, показалось, что не хватает воздуха, что она задохнется в душной тьме. Она откинулась в угол дивана, закрыла лицо руками.

А поезд уже вырвался из тоннеля к зеленым горбатым холмам, и впереди засверкали голубые зеркала тихих озер…

В Париже Леона провела несколько недель. Выполнив поручения Кранца, она стала работать в музее, где хранились остатки таинственной культуры атлантов, обнаруженные первыми экспедициями, проникшими на дно Атлантического океана. В тихих залах Леона часами вглядывалась в загадочные письмена, которые сохранились на металле и камне. Удивительная вязь знаков не была похожа ни на один из древнейших алфавитов Земли. Что они такое? Символы, может быть связанные с понятиями, недоступными земному разуму… Что скрывают? Как заставить их заговорить земным языком?

Еще задолго до объединения землян академии многих стран установили медали и премии для ученых, которым удастся расшифровать письменность атлантов. Эти премии и медали никому не были присуждены. Письмена атлантов продолжали оставаться одной из величайших загадок истории Земли.

О древней культуре Атлантиды было известно уже немало. Эта культура достигла необычайной высоты: атланты знали строение атома и геологию, астрономию и медицину, они воспитывали талантливых инженеров и гениальных зодчих. Однако расцвет техники и культуры находился в необъяснимом противоречии с низким уровнем общественного развития, с примитивностью философии, изощренной жестокостью меньшинства по отношению к большинству. Существовала гипотеза, что первые атланты прибыли на Землю из иной солнечной системы. Они создали могущественную колонию, но, лишенные связей с родиной, замкнувшиеся в своих кастах, постепенно утратили возможности дальнейшего развития; наука их окостенела, стала метафизикой, превратилась в магию и легенды и в конце концов погибла вместе с последними жрецами во время грандиозной тектонической катастрофы. Лишь отблески огромных знаний атлантов унаследовали древнейшие народы Земли, с которыми на протяжении тысячелетий соприкасалось государство атлантов.

Однако все это оставалось гипотезой. Были и другие гипотезы. Чтобы подтвердить или опровергнуть их, надо расшифровать письменность атлантов. Кранц сказал, что это очень важно. Именно сейчас. Почему? Может быть, там скрыта загадка времени? Ведь они могли прийти на Землю из какого-то иного времени…

Бродя вечерами по тихим бульварам и горбатым уличкам старого Парижа, Леона думала, что поставила перед собой неразрешимые задачи. Сколько ученых отступили… Не дерзость ли начинать все сначала? И тайна времени… Просто невыносима эта неизвестность. Последний раз, когда она вызвала Чимтаргинскую радиообсерваторию, отец отказался подойти к видеофону. Кто-то передал ей, что профессор занят, и экран погас. Лучше любая правда, чем вот так…

Леона избегала шумных магистралей нового города с их движущимися тротуарами, потоками стремительных машин, воздушными поездами, проносящимися как тени над головой. Она поселилась в старинном доме с медлительным лифтом и древними каминами, в которых по вечерам горел настоящий каменный уголь. Дом стоял на берегу Сены, невдалеке от квартала, занятого Археологическим музеем атлантического сектора.

В фондах музея Леона познакомилась с маленькой пожилой женщиной-археологом, которую звали Тея. У Теи были совершенно белые волосы, блестящие, молодые глаза, приветливое смуглое лицо без единой морщинки. Она родилась на юго-востоке Азии, но всю жизнь прожила в Париже. Тея помогла Леоне найти нужные материалы, много рассказывала об Атлантиде. Она своими глазами видела развалины городов во время подводных экспедиций.

— Вам, мой друг, надо обязательно встретиться со старым Рутом, — говорила Тея. — Он живет недалеко от Каира и, вероятно, еще работает в Каирском музее. В молодости он пытался расшифровать письмена атлантов … У него тоже были интересные мысли о сопоставимости некоторых знаков атлантов с ранними египетскими иероглифами. Правда, ключа он не нашел. Но его мысли могут помочь вам.

— Я буду в Каире через месяц, — сказала Леона.

— Предупрежу его о вашем приезде, — обещала Тея.

Как-то вечером, возвращаясь вместе с Леоной из музея, Тея тихо спросила:

— Почему вы всегда молчите? Кажется, я догадываюсь о том, что с вами случилось. Надо ли так замыкаться в себе?..

— Вы что-нибудь знаете обо мне? — удивилась Леона,

— Немного… Я ведь тоже пережила подобное. Правда, очень давно, очень…

— Вы, Тея?

— Да… Слышали про Ива Русина?

— Конечно. Он — участник Второй звездной.

— Это был мой… друг. Самый близкий друг, Леона.

— Почему вы не полетели с ним?

— У меня была слишком земная профессия, девочка… Конечно, Ив мог отказаться. Но мы решили, что он не сделает этого… Мы оба так решили… Впрочем, все это было ужасно давно… Да, в молодости все кажется иным. Трудно решить, что главное. Но вы, разве вы не могли лететь с вашим другом?

— Нет, брали только мужчин. И потом, мне самой казалось, что я не гожусь. Я слишком любила Землю.

— Вы говорите — любила. А теперь?

— Не знаю. Это трудно объяснить словами.

— У вас все впереди… Вы так молоды, Леона. Вы еще будете очень счастливы.

— А вы нашли свое счастье?..

— Теперь нашла…

— Нашли?

— В моей работе и… ожидании.

— Понимаю… Вероятно, у меня это… тоже будет, но потом… А пока я еще не могу найти себя…

— Нельзя замыкаться. Ни в коем случае нельзя замыкаться!.. Вам надо окунуться в самую гущу жизни. А вы избегаете людей…

— Не избегаю, но и не ищу.

— Надо искать. Друзья повсюду. С ними станет легче.

— Не знаю. Я хочу все понять сама. И сама решить… Кое-что уже поняла; знаю, что ошибалась. Но теперь об этом поздно говорить… Время не догонишь.

— А может быть, его не надо догонять?

— Кто знает…

— Ваш отец скоро будет знать…

Они долго стояли над тихо струящейся, сонной рекой. Говорили о прошлом и будущем. А над ними темнели громады старых зданий и в далеком небе искрились вечные звезды…

Через несколько дней ранним солнечным утром Тея проводила Леону на западный ракетодром. Последнее дружеское рукопожатие — и вот стремительный стратоплан уже мчится на громадной высоте над поверхностью планеты. Внизу голубоватая мгла Атлантического океана. Наверху яркие звезды. Стратоплан обгоняет солнце, и оно снова садится в оранжево-голубой заре на востоке. Над Американским побережьем стратоплан нырнул в черноту ночи, той самой ночи, которую Леона провела в Париже.

— Догоняем вчерашний день, — смеется кто-то за спиной.

«Это как возвращение в прошлое, — думает Леона. — В то наше прошлое, перед стартом. Но ведь это невозможно…»

Вчерашнего дня они не догнали. Глубокой ночью стратоплан приземлился на центральном ракетодроме Сан-Франциско.

Неделя в Лос-Анжелосе — и следующий прыжок через просторы Тихого океана в Джакарту. Леоне очень хотелось снова побывать на Таэнге в ненастоящем царстве доброго доктора Уэми. Она мечтала о встрече с недавним прошлым и… страшилась ее. В конце концов боязнь затосковать еще сильнее победила. Леона осталась в Джакарте — столице островного мира, ставшей в последние десятилетия крупнейшим городом Юго-Восточной Азии.

Из Джакарты Леона попыталась связаться с отцом. В видеофонном зале пришлось ждать около часа. В открытые окна была видна бело-зеленая панорама удивительного южного города, горбатые кряжи далеких гор, голубая гладь моря, окаймленная золотыми пляжами. Снизу, с тенистых улиц, доносилась мелодичная, спокойная музыка.

«Как все спокойно, — думала Леона. — Когда так спокойно вокруг, время течет невыносимо медленно».

Наконец экран видеофона вспыхнул для Леоны. Она узнала лицо одного из ассистентов отца. Торопливо, срывающимся голосом начала спрашивать. Выслушав, юноша устало улыбнулся.

— Профессор передает привет. Нет, подойти к видеофону он не сможет. Вообще все видеофоны обсерватории сейчас выключены. Для вас центральный пост видеосвязи в Захматабаде сделал исключение. Да, несколько сигналов ракеты принято…

Леоне показалось, что она ослышалась. Ей стало вдруг очень душно, она с трудом перевела дыхание, еще не веря, повторила вопрос.

— Да-да, несколько сигналов принято, — кивнул собеседник. — Ракета продолжает полет на субсветовых скоростях. Несоответствие во времени? Оно, конечно, есть. Оценить его еще трудно. Профессор думает, что пока оно невелико…

Больше Леона не могла слушать. Она прижала к губам тонкие пальцы и послала далекому собеседнику самый благодарный поцелуй, который когда-либо передавали волны видеосвязи. Странная пелена подернула резкие контуры экрана. Леона едва разглядела, как юноша на экране поднял руку, прощаясь с ней.

Потом Леона стремительно бежала вниз по бесконечным белым лестницам, на которых стояли высокие вазоны с букетами пурпурных роз. Ее обгоняли мчащиеся вниз лифты, лифты неслись навстречу ей, а она все бежала, плача и смеясь, что-то говорила незнакомым людям, которые поспешно уступали ей дорогу и понимающе улыбались, встретив взглядом ее залитые слезами, счастливые глаза…

И потом была горячая тропическая ночь, полная музыки, людей и песен. Леона пила вместе со всеми прохладное местное вино, пела удивительные песни, которые она впервые услышала в эту ночь, и танцевала на освещенной луной площадке под неподвижными кронами широколистных пальм.

* * *

Каир. Старинный, насчитывающий не одну сотню лет Институт египтологии. Вереницы гулких залов. В прозрачных витринах ряды золотых саркофагов, резные троны, папирусы, мумии, совершеннейшие памятники из песчаника и диорита, созданные руками неизвестных скульпторов древности. С террасы на крыше главного здания видны желтоватые громады пирамид, вздымающиеся над бескрайней зеленой равниной. Десятилетия назад зелень пришла на место песков. Пустыня отступила далеко на запад и восток от Нильской долины и продолжает отступать. Голубые озера родились в скалистых котловинах Нубии. Их блестящие глазки видны далеко на востоке среди зелени полей, исчерченных тонкой сетью каналов.

Полированная плита из красного песчаника. На плите простая надпись: «Рут Синг — археолог» — и две даты.

«Он отдал всю жизнь египтологии, — думает Леона, — и завоевал право покоиться здесь возле пирамид, на древнем кладбище древних владык этой страны».

Старый Рут прожил очень долгую жизнь. Он умер за рабочим столом в один из тех летних дней, когда Тея и Леона говорили о нем в Париже. Теперь Леона работает в его архиве, знакомится с его ранними рукописями, слушает его голос, записанный на магнитной ленте. Какая жалость, что она не успела встретиться с ним. Не успела задать ему своих вопросов… Каждый вечер Леона приносит цветы на могилу старого археолога.

Кранц посоветовал провести ночь у подножия пирамид, подумать о вечности и безграничности мира. Что ж — послушная ученица, она выполнит и этот совет. Если бы здесь была еще Тея. Но Тея далеко. А старый Рут заснул навсегда.

Медленно опускается на туманный горизонт горячее оранжевое солнце. Вспыхивают огни над блестящими лентами дорог, протянувшихся к Каиру. В Нильскую долину приходит ночь.

Леона присела на шероховатую теплую плиту известняка. За спиной — темная громада пирамиды, вдали — искристая россыпь огней Каира, у ног — могила археолога Рута. Ветер приносит пряный запах цветов, влажную прохладу нильских вод. Млечный Путь раскинулся над головой. В нем большой крест Лебедя.

«Едва различимый светлый пунктик в россыпи звезд — это, вероятно, 61 Лебедя — огромное солнце, подобное нашему, — думает Леона. — К нему сквозь пустоту космического пространства уже много лет стремятся ракеты Второй звездной. Теперь их догоняет, а быть может, уже и обогнал фотонный корабль Юра. Где ты теперь, Юр?.. Вспоминаешь ли сейчас Землю и… меня? Сейчас?.. На Земле скоро минет год. А сколько дней отмерил таинственный счетчик времени на твоем корабле, Юр?! Что же ты такое, время? Люди постигли безграничность и многие тайны пространства, а время продолжает задавать свою вечную загадку. Не может же так быть всегда. Человек силен и настойчив… Сколько раз, здесь, у подножия пирамид, он поднимал глаза к звездам и хотел понять, как устроен мир. Сам придумывал вопросы и искал ответ. И находил… Вот и она… Жизнь поставила перед ней трудные вопросы… Главное, не ошибиться… А она уже ошиблась… Или то была не ошибка? Ведь полет людей на фотонной ракете когда-то должен был состояться. И время обязательно разлучило бы кого-то… Что такое чувства человека перед бесконечностью звездного мира?»

Ветер дохнул прохладой в разгоряченное лицо. Леона поднялась с шероховатого камня, поправила растрепавшиеся волосы.

— Кажется, я пытаюсь обмануть себя, — прошептала она, сжимая пальцы. — Что мне эта безграничность большого мира, если мой внутренний мир опустел… Я люблю тебя, Юр, — крикнула она далеким звездам, сложив рупором маленькие руки. — Слышишь ли? Люблю!.. На всю жизнь! До такой же плиты, как эта у моих ног! И не хочу ждать, как Тея. Не хочу! Я не уступлю нашу любовь времени. Нет… Нет… Нет!

Не оглянувшись на темные громады пирамид, она быстро пошла навстречу ветру и сияющим огням дорог.

* * *

Прошел еще год. Леона кончила академию и всерьез занялась расшифровкой письменности атлантов. Она работала в лабораториях академии, ездила в Париж, в институт Кранца в Алма-Ате. Все это время она ни разу не встречалась с отцом. Он почти не покидал нагорной обсерватории, вел наблюдения, производил бесконечные расчеты. Во Всемирной академии наук стало известно, что профессор Таджибаев скоро представит доклад о результатах наблюдений за полетом фотонной ракеты с людьми.

Разговаривая с отцом по видеофону, Леона спрашивала о здоровье, рассказывала о работе, о поездках, но ни разу не задала того единственного вопроса, который постоянно готов был сорваться с ее губ. И профессор Таджибаев не упоминал о судьбе фотонного корабля. Он молчал, иногда про себя удивлялся выдержке дочери, а иногда думал:

«Уже успокоилась. Время все стирает. Что ж, может, и к лучшему…»

Они говорили об атлантах, о Кранце, об удивительном знаке загадочной письменности, похожем на иероглиф «время».

— Но в письменности атлантов этот знак означал что-то другое, — уверяла Леона. — Позднее в измененном виде он сопровождал имена и титулы царей Атлантиды. Был символом могущества? Время — могущество… Тут есть какая-то нить. Но она так тонка, отец. На каждом шагу рвется.

— Кранц еще интересуется твоей работой?

— Постоянно. Он ищет в ней ответа на какой-то свой вопрос. Понимаешь, он уверен, что атланты были пришельцами из иной системы.

— Все-таки странный он человек. Гениальный и очень странный.

— А ты, отец, не веришь, что атланты — пришельцы?

— Меня это просто не интересует. Все это было так давно… Если даже ты разгадаешь их письменность, это едва ли поможет нам всем в трудах сегодняшнего дня. Я не хочу сказать, что твоя работа бесполезна… Заговорят на мертвом языке еще несколько черепков. Прочтем еще страницу минувшего. Их, конечно, надо прочитать, эти страницы, но…

— Я поняла, отец. И все-таки буду продолжать.

«Настойчива, да… В этом похожа на меня», — думал Таджибаев, когда Леона, задумчиво улыбаясь, желала ему с экрана «доброй ночи».

Так они разговаривали много раз и говорили обо всем на свете, кроме лишь одного…

Но когда слухи о докладе Таджибаева подтвердились и доклад был включен в план заседаний Совета академии, Леона не выдержала. Она вызвала радиообсерваторию, прервала отца на полуслове и, опустив глаза, задала свой вопрос.

Таджибаев долго молчал. А она не поднимала глаз и ждала. Ее лицо казалось совсем спокойным, лишь чуть дрожали длинные ресницы и высоко поднималась и опадала грудь.

Когда отец заговорил, она вздохнула, но так и не подняла глаз.

— Ты давно вправе задать этот вопрос, Леона, — тихо сказал Таджибаев. — Может быть, мне не следовало ждать его, но мне казалось… Видишь ли, к сожалению, мой ответ в значительной степени будет представлять собой гипотезы. Мы приняли только часть сигналов звездолета. Последний был очень слабым. Теперь вычисления почти окончены. Я сделал, что мог. Через неделю сообщу тебе окончательные результаты. Вернее, несколько возможных вариантов. Несоответствие во времени существует… Но задача будет иметь три или четыре решения… Свести всё к одному решению я… не сумел… А три решения, ты понимаешь, сохраняют неопределенность… Вот если бы возвратилась одна из экспериментальных ракет… Но о них по-прежнему ничего не известно… Большое зондирование космоса, которое проводил Юр, не дало результатов, однако в ближайшее время мы думаем повторить… Может быть, тогда…

Впервые в жизни Леона выключила видеофон, не пожелав отцу доброй ночи. Она не хотела, чтобы он видел ее в эти минуты…

А на другой день радио и видеофоны всей планеты передали экстренное сообщение.

С исследовательского межпланетного корабля «Заря», совершающего полет в секторе Е-7-17 за пределами орбиты Плутона, на радиостанцию Луна-главная поступила радиограмма следующего содержания:

«Локальным зондированием, произведенным в соответствии с программой исследований в направлении 70 Эридана, установлено космическое тело, приближающееся с субсветовой скоростью. Тело оказалось источником радиосигналов, часть которых удалось расшифровать. При пересечении орбиты Плутона тело начало торможение, и в настоящий момент скорость его уменьшилась до двух тысяч километров в секунду. Характер расшифрованных радиосигналов и торможения позволяют считать, что возвращается одна из фотонных ракет, отправленных с Земли в направлении 70 Эридана. Иду параллельным курсом. Жду указаний».

Экстренное заседание Совета Всемирной академии началось через час после передачи сообщения. Академик Кранц опоздал к началу заседания на полчаса. Проходя в зал Совета, он увидел Леону, которая только что прилетела из Парижа.

— А он молодец, этот Таджибаев, — на ходу объявил Кранц Леоне, скривив морщинистое лицо не то в улыбку, не то в гримасу. — Пожалуй, все его ракеты возвратятся. Все до одной, девочка…

Заседание Совета продолжалось два часа. Решение состояло из двух пунктов. Первый пункт гласил:

«Используя наводящие станции Марса, вблизи которого должна пройти фотонная ракета, посадить ее на один из ракетодромов в северном полушарии этой планеты».

Вторым пунктом Совет единогласно рекомендовал конгрессу академии принять профессора Мухтара Таджибаева в действительные члены Всемирной академии наук.

Еще через час специальной скоростной межпланетной ракетой Таджибаев улетел на Марс. Перед отлетом Леона так и не смогла поговорить с отцом.

* * *

Радио и видеофоны непрерывно передавали известия с Марса.

«Фотонная ракета-2 — теперь она была точно опознана — пересекла орбиту Юпитера и, эскортируемая «Зарей» и еще двумя исследовательскими межпланетными кораблями, идет на сближение с Марсом. Академик Таджибаев прибыл на Марс. Для посадки фотонной ракеты выбран ракетодром Скиапарелли в Пустыне призраков. Наводящие станции Марса начали работу. Фотонная ракета, продолжая торможение, приближается к Марсу. Посадка ожидается на третьи земные сутки. Академик Таджибаев отказывается давать интервью до осмотра аппаратуры ракеты. Фотонные корабли открывают землянам надежный путь к иным солнечным системам. Монтаж ракет Четвертой звездной приостановлен. Следующая звездная экспедиция покинет одну из планет Солнечной системы на фотонных космических кораблях конструкции академика Таджибаева. Специалисты считают, что большую, хорошо оснащенную звездную экспедицию можно отправить через пять-семь лет. Возвращения первой фотонной ракеты с людьми, отправленной два года назад, можно ожидать через шестьдесят-семьдесят земных лет. Для астронавтов продолжительность их полета не превысит десяти-двенадцати лет…»

Леона бросилась к разговорному видеофону. Вызвала институт в Алма-Ате. Ей ответили, что Кранц чувствует себя плохо, подойти к экрану не может.

Через три часа Леона была в Алма-Ате. Атомобиль за несколько минут домчал ее с ракетодрома к старинному коттеджу у подножия гор, в котором жил Кранц. В полутемном прохладном холле никого не было, и Леона пробежала наверх, в рабочий кабинет Кранца. Старик лежал на широком топчане, выдвинутом из стены. Две незнакомые женщины — пожилая и молодая — в белых одеждах стояли возле него. На шорох приоткрываемой двери одна из них обернулась и сделала Леоне предостерегающий знак пальцем. Леона послушно отступила, бесшумно закрыла дверь.

Однако молодая женщина тотчас же вышла в коридор и пригласила Леону войти:

— Он видел вас и хочет говорить. Но не волнуйте его. Он очень слаб.

Кранц жестом пригласил Леону присесть на край топчана. Тихо разделяя слова длинными паузами, заговорил:

— Рад, что ты приехала, девочка… Молчи — знаю, почему ты здесь. Хотел сам позвать тебя… Расчет, переданный в полдень, сделал я. Твой отец по возвращении назовет более точные цифры, но порядок их не изменится.

— Значит…

— Нет, еще ничего не значит. Время — трудный и упорный противник, но оно отступит перед нами. Как твоя работа? По-прежнему ничего?..

— Ничего…

— Ты испробовала варианты, которые мы обсуждали?

— Все. Мне кажется, машины… бессильны. Даже ваши машины.

— Так. Это хорошо. Пойми, это хорошо, Леона. Это еще одно доказательство, что письменность неземная. Машины опираются на логику нашего земного мышления. А там логика мышления была иной, совершенно иной. Отстаивай это в диссертации. И ищи других путей.

— Но задача может остаться нерешенной.

— Пока да… Возможно, мы еще не доросли до решения такой задачи. Ее решат потом… Мы только разведчики.

— Что же делать мне?

— Да-да, конечно. Прости меня, забыл… Сейчас это самое главное… Шестьдесят лет, Леона… Понимаешь, я еще не закончил одну работу; может быть, уже не успею закончить… Она посвящена проблеме времени… Возвращение ракеты твоего отца подтверждает мои предположения, превращает их в уверенность. Время — тоже один из видов энергии. И овладение им откроет перед людьми небывалые возможности. Превращая время в другие формы энергии, мы разорвем оковы тяготения, пространства, межзвездных расстояний. Это еще почти невозможно понять, девочка. Наш ум не подготовлен. Но это свершится. Я думаю, я почти уверен, твои пришельцы владели тайной времени. Может быть, даже энергия времени была движущей силой их кораблей. Иначе как бы они долетели? Вот почему так важна разгадка их письменности… Фотонные корабли твоего отца — лишь этап в овладении космосом. Им на смену придут совершенно иные — звездолеты времени. Понимаешь, само несоответствие времени люди станут превращать в энергию кораблей будущего. Тогда… — Кранц откинулся на подушки, тяжело дыша.

— Молчите, — шепнула Леона. — Спасибо вам за это ви́дение. О, это будет как свершившаяся сказка. Победа над временем… Но мне придется и тут отступить, как перед письменностью атлантов.

Кранц протестующе шевельнул рукой:

— Не к этому зову тебя. Ты не смеешь так говорить. Ты, моя любимая ученица… Продолжай работу… Звездолеты времени — это далекое будущее. Даже вы можете не дожить. Продолжай свою работу, Леона А время… Есть еще один выход. Простой… Совсем простой… Ты знаешь его?

— Конечно… Но меня могут не взять.

— Должны! Добивайся. Это ты можешь. Будешь добиваться?

— Конечно… Если бы меня взяли…

— Это будет зависеть только от тебя. Помни, следующая звездная полетит по моим планам, на фотонных кораблях, созданных твоим отцом.

— Но я…

— Все знаю… Обещай сделать, что в твоих силах, чтобы участвовать… Обещай это.

— Обещаю, учитель!

— Хорошо. А теперь иди. Или нет… Поцелуй меня… на прощанье.

Леона коснулась губами сухого, холодного лба старика. Чуть слышно ступая, вышла из кабинета.

Вечером видеофоны Земли сообщили печальную весть: на сто двадцать восьмом году жизни умер великий ученый Артур Кранц.

* * *

Центральным пунктом программы ежегодного конгресса Всемирной академии наук было выступление академика Таджибаева, недавно возвратившегося с Марса.

Тысячи крупнейших ученых Земли как один человек поднялись со своих мест, когда в огромный белоколонный зал больших заседаний вошел Таджибаев в сопровождении президента академии. Представители всех отраслей знания стоя приветствовали человека, открывшего новую эру в истории изучения пространства и времени. Выступление Таджибаева транслировалось всеми станциями Солнечной системы.

Леона вместе с десятками тысяч молодых ученых и студентов слушала его на площади перед Дворцом конгрессов.

Таджибаев говорил лаконично, короткими, словно отрезанными фразами. Казалось, он лишь отвечал на вопросы, заданные миллиардами слушателей.

— Да, величайший ученый двадцатого века Альберт Эйнштейн был прав. Время зависит от скорости движения. Фотонная ракета-2 возвратилась в соответствии с заданной программой и в предусмотренное программой время. Но время в ракете текло иначе, чем на Земле. Поэтому девять месяцев и семнадцать суток полета, зафиксированные атомными счетчиками ракеты, соответствуют пяти с половиной земным годам. Астронавты, если бы они находились в ракете, постарели бы всего на девять месяцев и семнадцать дней, а их друзья на Земле — почти на шесть лет… Да, четвертая фотонная ракета с первыми астронавтами продолжает полет. Если пилоты не внесут изменений в программу, их возвращения можно ожидать по земному календарю через пятьдесят восемь лет и семь-восемь месяцев. Но по сравнению с моментом старта они возвратятся постаревшими всего на десять-одиннадцать лет. Да, я уверен, они возвратятся здоровыми, бодрыми и… молодыми… Нет, перед фотонной ракетой-2 не ставилась задача достичь планет иной солнечной системы. Это была лишь глубокая разведка Большого космоса. Фотонная ракета-1 тоже должна вернуться. Учитывая ее программу и скорость, можно ждать возвращения через 4-5 лет, как раз к моменту отправления новой звездной экспедиции…

Заключительную часть выступления Таджибаев посвятил памяти Артура Кранца, гениальные открытия которого сделали возможным полет фотонных кораблей и заложили основы для создания еще более совершенных и быстрых звездных кораблей будущего.

Дальше Леона почти не слушала. Она вспоминала… Последние недели на Таэнге, день старта четвертой фотонной, бесконечный спуск в подземелья ракетодрома и последний взгляд Юра с экрана видеофона… Знает ли Юр о несоответствии времени? Догадывается ли о ее решении? Они должны победить время! И ее работа над древней письменностью теперь тоже становится вызовом времени.

Если до отлета новой звездной не удастся расшифровать письменности здесь, на Земле, она будет искать разгадку таинственных знаков на планетах иных солнц.

* * *

Прошло пять лет. Древние знаки продолжали молчать.

Когда Леона сказала отцу, что хочет принять участие в звездной экспедиции, академик Таджибаев удивленно поднял брови:

— Конкурс будет серьезный, дочка. И ты, конечно, понимаешь, что я не стану…

— Я все знаю, отец, — поспешно прервала она. — Я пойду на конкурс, как и все. Но я буду бороться за свое право лететь.

— Это гораздо сложнее, чем ты думаешь… Подожди несколько лет, закончи работу над письменностью атлантов. Даже отрицательное решение проблемы позволит тебе защитить первую докторскую диссертацию. Тогда…

Леона закрыла ему рот ладонью.

— Я хочу лететь с этой экспедицией. Именно с этой! Кроме того, я недавно защитила первую докторскую, как раз с отрицательным решением проблемы. Ты был очень занят в те дни, а потом… забыла сказать… И, между прочим, теперь многие у вас в академии склоняются к тому, что письменность атлантов создавалась не на Земле…

Таджибаев откинулся в кресле. Смущенно потер лысину. Действительно, он слишком ушел в работу. После смерти Кранца возглавил институт. Все время строго распределено между работой в Алма-Ате, ракетодромом, на котором монтируются звездолеты новой экспедиции, и нагорной радиообсерваторией. Он вспоминал о дочери лишь тогда, когда видел ее или разговаривал с ее изображением на экране.

— Прости, Леона. Я действительно слишком мало думаю о тебе. Что поделаешь, главное — работа… Поздравляю с докторатом, дочка. Но откуда у тебя появилась эта мысль? Неужели не жаль расстаться с Землей, с твоей работой, друзьями?..

Он хотел сказать «и со мной», но не решился.

— Ты не понимаешь, отец?

Он внимательно посмотрел в глаза Леоны:

— Не понимаю.

— Академик Кранц пять лет назад понял… — Это было жестоко — сказать ему так, но пусть он поймет и не ставит ей преград.

— При чем тут Кранц?

— Он тоже считал, что я должна лететь.

Таджибаев чуть заметно пожал плечами:

— Если бы Артур Кранц был жив…

— Не то, отец… Я буду добиваться участия в экспедиции, как все… Пойми, как все… И только одному тебе сказала о Кранце. Чтобы ты понял. Постарайся понять меня, отец… Тогда нам легче будет расстаться.

— Наша разлука может оказаться разлукой навсегда, дочка. Я не мечтаю прожить столько, сколько прожил Кранц.

— Ты проживешь еще дольше, отец. С каждым десятилетием люди будут жить дольше. Я уверена, мы еще встретимся все вместе — ты, я, Юр…

* * *

Конкурс предстоял серьезный. Но, странно, Леона почти не волновалась. Она была убеждена, что полетит. В составе экспедиции девять инженеров-кибернетиков. Она будет одним из них. Если бы у нее спросили, откуда эта уверенность, она не смогла бы объяснить… Мысленно она уже прощалась с Землей. Думала о том, что долго не увидит этого удивительного неба, горячего и ласкового солнца, ярких цветов, и океана, и старых городов, по тихим улицам которых так любила бродить в вечерние часы. Эти думы были с ней постоянно, но теперь они не причиняли боли. Только овевали все покровом тихой задумчивой грусти. И уже не пугали годы, которые предстоит провести в тесном пространстве звездолета. Там с ней будут воспоминания о Земле. Все, что ее окружает сейчас, сохранится в памяти, будет при ней всегда, как величайшее из сокровищ, которыми когда-либо владел человек. О возвращении Леона сейчас не думала. Это слишком далеко; оно, конечно, наступит, как наступает солнечный восход после долгой трудной ночи. Но ночь еще только начинается. Ее надо пережить.

Вступительные испытания и первые два тура конкурса Леона прошла успешно. Третий тур должен был состояться во Всемирной академии в Москве. Здесь голосование было открытым и одним из членов конкурсной комиссии был отец.

Когда наступила очередь Леоны, академик Таджибаев поднялся и хотел покинуть зал заседаний. Председательствующий остановил его.

— Эта кандидатура, вероятно, не потребует голосования, — сказал председательствующий. — Я не сомневаюсь, что доктор Леона Таджибаева получила бы необходимое число баллов, чтобы участвовать в экспедиции. Но, выполняя предсмертную волю Артура Кранца, выраженную им в завещании, прошу утвердить кандидатуру Леоны Таджибаевой вне конкурса. Вот соответствующий пункт завещания Артура Кранца.

Председательствующий нажал кнопку на небольшом пульте, и в тишине зала послышался хрипловатый резкий голос умершего академика.

— Я, Артур Кранц, уходя из жизни, прошу включить мою ученицу Леону Таджибаеву в состав участников четвертой звездной экспедиции, если она захочет принять в ней участие и в соответствии с ее научными квалификациями.

Голос Кранца умолк. В зале по-прежнему было тихо.

— Есть ли возражения? — спросил председательствующий. — Нет… Значит, решено. Доктор Леона Таджибаева летит…

* * *

Ранним весенним утром огромные звездолеты экспедиции один за другим оторвались от гобийского космодрома и исчезли в безбрежных далях земного неба.

Прильнув к окуляру оптического прибора, Леона смотрит на окруженную голубым сиянием Землю, с которой расстается на семь долгих лет: семь лет, в течение которых на Земле минет полвека.

— Начат мой путь, — шепчет Леона. — Путь к тебе, Юр. Наконец-то я разорвала паутину времени! Это не измена Земле. Мы все обязательно вернемся. Вернемся, какие бы преграды и опасности ни встали на нашем пути. И если даже мы не встретим братьев по разуму среди звездных миров, все равно наш полет не будет бесполезным. Мы бросили вызов времени. Юр, Кранц, отец, мы все… Слышишь, время? Тебе придется отступить, ведь за нами вся сила Земли, ее прошлое и ее будущее. Я верю в нашу встречу, Юр, здесь на Земле. Верю…

* * *

А у приземистых зданий гобийского космодрома стоит академик Таджибаев. Давно разъехались провожающие, а он все стоит, устремив неподвижный взгляд в пустое знойное небо. Академику Таджибаеву теперь некуда торопиться. Экспедиция улетела. И он остался один. Совсем один. Может, это и хорошо?.. Последние годы он был так занят… Ему надо собраться с мыслями, подумать о многом… Теперь времени для этого более чем достаточно. Ведь они возвратятся через пятьдесят лет… Полвека! Если он доживет, ему будет…

Таджибаев резко встряхивает головой. Хорошо, что впереди такая масса дел. Экраны на главном пульте обсерватории скоро снова умолкнут. А когда молчат экраны, решать и действовать должны люди… За работу!.. Через три года полетит следующая экспедиция…

Сознание возвращалось медленно. Сначала возникло ощущение тишины и мрака. Потом я почувствовал свое тело. Где я и что со мной? Собственно, кто я? И потом, почему я не знаю, кто я? Вероятно, был болен или ранен?.. А может — автомобильная катастрофа? Почему ничего не вижу? Неужели ослеп?.. Решаюсь шевельнуться, и это удается удивительно легко. Подношу руку к голове и ощущаю выпуклое стекло шлема. На мне шлем? Когда-то уже было такое…

В памяти всплывает вереница серебристых самолетов. Бетон взлетной полосы. Суровое лицо с синеватым шрамом на щеке — командир нашей эскадрильи… Я облегченно вздыхаю. Теперь знаю, кто я. Я — военный летчик морской авиации Штатов Джон Смит. Вечером мы вылетели бомбить отступающие колонны фашистов. Меня сбили возле Руана по нашу сторону фронта. Надо лежать и ждать, пока разыщут. Ночь скоро пройдет…

Некоторое время лежу спокойно. Потом вспоминаю о стрелке-радисте. Что с парнем? Жив ли? Пытаюсь окликнуть его в шлемофон, но не слышу даже звука собственного голоса. Провод оборван? Шарю в темноте…

Нет, это не тесная кабина самолета. Вокруг пустота. Пальцы натыкаются на эластичную гладкую поверхность пола, нащупывают какие-то осколки, обрывки проводов… Потом это — шероховатый кусок пористого камня. Не вижу его, но хорошо знаю, что это базальт со дна Тихого океана. Он находился в герметически закрытом футляре из прозрачного аллофана. Я часто глядел на темный пористый камень и думал… О чем я думал? Никак не могу вспомнить, и снова возвращается беспокойство…

Кажется, Джона Смита не интересовали базальты, когда он был летчиком морской авиации. Был?..

А почему «был»? Значит, я уже не летчик? Мысли снова начинают путаться. Может быть, это сон? В госпитале после ранения меня часто одолевали кошмары. Стоп, теперь твердо знаю, что я не на фронте. Фронт — это было давно…

Удивительно знакомый голос! Я уверен, что слышал его совсем недавно… Голос и кусок базальта… Базальт держу в руке. Странно, что камень без футляра. Неужели аллофановый футляр разбился? Невозможно. Он был чертовски прочен, этот аллофан.

Опять в моих ушах звучит тот же голос. О чьей безопасности идет речь? О моей, Джона Смита? Однако со мной что-то случилось. Надо постараться понять, что именно.

Пытаюсь привстать, поворачиваю голову. Слава создателю, слева отчетливо видна неяркая красноватая точка. Свет! Первый свет во тьме. Что это — глазок прибора или далекая звезда? И какое расстояние разделяет нас: метр, десятки километров или световые годы? Не все ли равно. Я вижу… Теперь у меня есть цель. Поползу туда.

Осторожно приподнимаюсь. Каким удивительно легким кажется тело! Делаю несколько движений. Под локтями и коленями хрустят осколки. Откуда столько осколков? Осторожно отгребаю их со своего пути. Пальцы натыкаются на что-то… Неужели я не один в этой тьме?! Рука инстинктивно отдергивается.

«Смелее, Джон Смит! Ведь ты уже вспомнил, что был летчиком морской авиации. Смелее, и ты вспомнишь все остальное».

Я снова вытягиваю руку: маленький узкий каблук, согнутое колено, эластичная ткань скафандра, тонкие пальцы обнаженной руки. Они холодны, как металл.

Трясущимися руками поворачиваю неподвижное тело. Пытаюсь найти крепления шлема. Но шлема нет. Руки натыкаются на пряди длинных волос.

«Кэтрин?.. Кэтрин Милс здесь?!»

И тогда вспоминаю все…

Генерал Першинг раздраженно постучал кончиками лакированных ногтей по стеклу широкого стола.

— Профессор Джеферсон? Гм… Ну хорошо. Передайте, что я… с удовольствием… побеседую с ним… Да-да, у себя в кабинете.

Генерал сосредоточенно потер полные розовые щеки и отложил телефонную трубку.

Дверь кабинета распахнулась.

— Уважаемый генерал, — срывающимся голосом начал еще с порога профессор Джеферсон. — Я просто не верю ушам, я…

— Доброе утро, дорогой профессор, — перебил Першинг, встречая гостя на середине своего огромного кабинета. — Рад вас видеть…

Он поймал маленькие мягкие руки профессора и принялся трясти их, не отрывая пристального взгляда от его худого горбоносого лица и взъерошенных седых бровей.

— Да-да, и я тоже, генерал, — продолжал профессор, торопливо избавляясь от цепких рукопожатий Першинга. — Однако…

Держа профессора под руку, генерал провел его к столу.

— Прошу садиться… Разрешите узнать, как ваше здоровье?

— Не о нем пойдет речь, генерал. Но, если угодно, могло быть лучше, гораздо лучше, если бы не странные новости…

— Новости?..

— Разумеется. Разве старт «Атланта-2» не отложен?

Генерал чуть заметно поморщился, словно почувствовал прыщик на конце языка.

— Гм… Видите ли, профессор, не совсем так…

— Нет? Значит, меня… обманули.

— Вам что-то передали… не совсем точно…

— Очень рад… Когда он стартует?

— Стартует? Какой старт вы имеете в виду, дорогой профессор?

— На Луну! На Луну, черт побери! В кратер Арзахель, где, как вам хорошо известно, уже три недели находится «Атлант-1», от которого нет известий. Да что вы на меня так глядите, словно сами только что упали с Луны?

Генерал Першинг нервно откашлялся:

— Разве специальный помощник министра доктор Эндрью Паап вам не объяснил…

— А я не стал его слушать; парадом, извините, командуете вы, генерал.

— Ну… не совсем. Решает сенатская комиссия. Я только советник и дисциплинированный солдат.

— Генерал Першинг, дорогой мой, это можете объяснять журналистам. Я-то знаю, как обстоит дело.

— При чем здесь журналисты, профессор. Полет «Атланта» сохранен в тайне, и не далее, как вчера, сенатская комиссия подтвердила особую секретность операции.

— Зачем? Со дня на день и так все станет известно.

— О-о! — в бархатистом голосе генерала прозвучало осуждение. — О-о! Не разделяю вашего взгляда, профессор.

— Так что случилось, в конце концов? Вы получили известия от экипажа «Атланта»?

— Увы, не получили, и убежден, что уже никогда не получим… С «Атлантом-1» произошла авария. А что такое авария первого космического корабля на планете, лишенной атмосферы, вы, конечно, представляете, профессор.

— Это одно из многих предположений, мы уже обсуждали его. Может быть другое — отказало радио. Могут быть иные варианты. В конце концов и при аварии кто-то мог уцелеть…

— Вы неисправимый оптимист, дорогой профессор!

— Не шутите, генерал. На «Атланте» трое ученых, трое американцев, черт побери. Им необходимо оказать помощь. Планы предусматривали…

— Не всякий план удается реализовать… «Атлант» тоже не смог выполнить намеченного плана. Обстоятельства, дорогой профессор… Они-то и заставляют нас поступать несколько иначе.

— Объясните, наконец, что произошло?

— Это тайна, но вам могу кое-что сказать. Два дня назад мы получили точные сведения, что русские в конце апреля планируют облет Луны…

— Превосходно…

— Позволю себе не разделить вашего мнения. По нашим данным, русские собирались осуществить высадку на Луну в середине этого года. Как вам известно, мы рассчитывали их опередить. В этом основная цель операции «Атланта». Американский флаг должен взвиться на Луне первым. В нашем распоряжении было два космических корабля класса «Земля — Луна». Третий — усовершенствованная модель — будет готов только через год. Я имею достоверные сведения, что конструкция советских ракет уже позволяет им совершить посадку на Луну и обратный взлет. Однако русские не торопятся с высадкой. По только что полученным сведениям, они перенесли ее на середину будущего года. Хотят действовать наверняка. Но в случае необходимости они могут совершить посадку на Луну хоть сейчас. Могут… Вы меня поняли?..

— Разумеется! Неплохо… Хотите, чтобы спасательную экспедицию организовали русские? А тем временем еще раз подвергнуть проверке механизмы «Атланта-2»… Чтобы тоже действовать наверняка. Об этом стоит подумать, генерал…

Першинг покраснел и беспокойно зашевелился в кресле:

— Вы несколько поторопились с выводами, профессор. Разумеется, я не имел в виду ничего подобного. И меньше всего хотел бы втянуть в это дело русских. Если «Атлант» разбился и девятьсот девяносто девять шансов из тысячи, что это так, а русские сядут в кратере Арзахель удачно… Вы представляете? Подумайте о результатах… О политическом резонансе…

— Не вижу ничего зазорного, генерал. Новое не обходится без жертв… А Шервуд и его спутники, живы они или погибли, — уже герои…

— Разумеется. И когда-нибудь соорудим им памятник. Но я предпочитал бы иметь дело с живыми героями, профессор. Героями, которые возвращаются и докладывают, что американский флаг водружен на Луне. «Атлант-2» — последний шанс этого года. Мы не можем рисковать ради… э-э… любви к ближнему, профессор. После неудачи «Атланта-1» многое надо проверить. Подполковник Кросби полетит, но полетит… немного позднее… Так, чтобы успеть опередить высадку русских… Скажем, через полгода… Как видите, полет «Атланта-2» перенесен ради успеха операции… Это тяжело, но это вызвано высшей необходимостью. Этого требует престиж страны. Вы поняли меня, профессор?..

Ошеломленный Джеферсон молчал.

Генерал в течение нескольких минут внимательно наблюдал за окаменевшим лицом собеседника.

— Надеюсь, поняли, — резюмировал Першинг, вставая. — Я тоже хорошо понимаю вас, — продолжал он, кладя руку на плечо Джеферсона, — Джон Смит — ваш ученик… Однако новое не обходится без жертв, это вы превосходно сказали.

— Но как же они, — прошептал старый ученый, не делая попытки подняться и еще ниже опуская голову, — как же они все: Шервуд, и Кэтрин Милс, и Джон?..

Генерал чуть заметно покачал головой, медленно обошел вокруг стола, опустился в кресло, взял сигару.

Джеферсон сжал голову тонкими жилистыми руками и сидел не шевелясь.

Генерал прикурил от лучей статуи Свободы — серебряной зажигалки, стоявшей у него на столе, — потом сказал:

— Ведь они знали, на что идут. И мы с вами знали, профессор. Полет «Атланта-1» — это разведка. Разведка боем. И она показала, что операцию надо подготовить лучше. Вот мы и подготовим… Послать сейчас «Атланта-2» на Луну — авантюра.

— Значит, и полет «Атланта-1» был авантюрой, — прошептал Джеферсон не поднимая головы.

— Разумеется, мы рисковали… В вопросах престижа риск неизбежен. Нас оправдывает то, что мы не знали планов русских. Если бы была уверенность, что они ограничатся лишь облетом…

Джеферсон тряхнул головой и вскочил с кресла,

Опершись руками о край стола, он наклонился к самому лицу генерала и закричал:

— Это обман, отвратительный обман, и никакими фразами, слышите, Першинг, никакими фразами его не оправдать. Мы обманули их: Шервуда и других. И обманываем теперь свою страну и весь мир, сохраняя в тайне то, что случилось. Это надо прекратить, сейчас же, немедленно…

Генерал поспешно отодвинулся. Брезгливо поглядывая на профессора, достал тонкий батистовый платок; вытер рукав кителя, на который попали брызги слюны.

Джеферсон продолжал кричать об обмане, героизме, долге, о том, что наука принесена в жертву политике…

Генерал не слушал. Он смотрел в искривленное злобой и болью лицо старого ученого и думал о том, что все это — тоже фразы… Два месяца назад Джеферсон сам настаивал на ускорении старта первой ракеты. А теперь… До чего трудно работать с этими неврастениками из Консультативного совета. Ни один не хочет понять, что в конце концов все они лишь технические исполнители тех больших и важных планов, которые рождаются здесь, в Управлении космонавтики… Однако довольно, надо «приземлить» милейшего профессора.

— Все это, вероятно, в какой-то степени справедливо, — тихо сказал генерал, когда Джеферсон на мгновение остановился, чтобы перевести дыхание. — Но поймите, решение уже принято и нам с вами остается только как можно лучше выполнить его. Я был уверен, что господин Паап объяснил вам положение… Сегодня утром президент утвердил рекомендации сенатской комиссии…

— Я сейчас же еду к президенту, я… — перебил профессор.

— Повторяю, утвердил рекомендации, — чуть повысил голос Першинг. — Операция «Атлант» будет сохранена в тайне. Пока… Русские не должны узнать или догадаться, что на Луне лежат обломки нашего «Атланта». Если слухи просочатся и это ускорит действия русских, — последствия будут самые плачевные… Для всех нас, дорогой профессор. И, разумеется, в случае любой газетной шумихи последует официальное опровержение… Это вполне естественно… Давайте кончим на этом наш малоприятный разговор. Право, жизнь складывается не из одних неприятностей… Вот, например, вчера я слышал, что ваша кандидатура как будто выдвинута в Национальную академию. Прошу принять мои сердечные поздравления, ведь ваше избрание гарантировано…

— Оставьте, Першинг… — начал Джеферсон, но осекся и, схватившись рукой за грудь, тяжело опустился в кресло.

Генерал поспешно позвонил.

— Воды и доктора, быстрее, — сказал он выросшему на пороге адъютанту. — Профессору плохо.

— Ничего не надо, — пробормотал старый ученый, поднимаясь. — Ничего… Я поеду… к президенту…

— Может быть, сначала к врачу, — уговаривал Першинг, под руку провожая профессора до дверей кабинета. — Видите, как вредно вам волноваться… Вы не бережете себя… Всего хорошего. И, пожалуйста, не забудьте о нашем разговоре… Проводите, адъютант.

Когда дверь бесшумно закрылась за профессором, генерал вздохнул, вытер платком влажный лоб и медленно возвратился к столу. Присев на подлокотник кресла, в котором только что сидел Джеферсон, генерал потянулся к телефону.

— Соедините меня с канцелярией президента, — сказал он телефонистке. — А впрочем, нет, не надо…

«Сейчас он, конечно, поехал домой, этот шумный старый болтун Джеферсон, — думал Першинг, откладывая трубку. — А дома он станет взвешивать… Колебаться… Ведь ему не терпится стать академиком. Что ж, может, и будет… Может…»

8 мая, 6 ч. утра

Только что возвратился из маршрута: двадцать три часа провел за пределами «Атланта» в почти абсолютной пустоте лунной атмосферы. Я не оговорился. Она есть, эта атмосфера, но она разрежена настолько, что приборы с Земли ее не улавливают. В ее составе углекислота и немного паров воды, водород, метан и еще какие-то газы, состава которых пока не смог определить. Наружный скафандр выдержал испытание. Это один из немногих по-настоящему хорошо сделанных предметов снаряжения нашей экспедиции. Правда, он несколько громоздок (я с трудом выбрался в нем через выходной люк), но надежен, и на Луне его вес не превышает веса взрослого человека в земных условиях.

Я начал записи с похвалы скафандру; лишь благодаря ему смог увидеть и узнать все то, что увидел и узнал в часы первого маршрута.

Времени остается мало. Необходимо торопиться, тем более, что «Атлант» уже не является надежным убежищем. Я имею в виду не воздух, запасы которого в мое отсутствие сильно сократились, а совсем, совсем другое…

Выбравшись вчера наружу, я начал с осмотра площадки, на которой лежит «Атлант»…

Джон Смит, дружище, на Луне тебе повезло дважды. Провидение, вопреки здравому смыслу, не только сохранило тебе жизнь в момент катастрофы, оно каким-то чудом удержало позавчера останки «Атланта» там, где они покоятся сейчас. Благодаря этому ты получил возможность увидеть лунный мир…

«Атлант», вернее, его носовая часть, где находятся кабины, лежит на самом краю пропасти. Во время последнего лунотрясения корпус ракеты был сброшен сюда с плато, на котором Шервуд пытался совершить посадку. Перескакивая, словно пустой бочонок, с уступа на уступ, «Атлант» летел и катился не менее полутора миль. Вмятины в корпусе — следы этой Голгофы. Где-то на середине пути корпус корабля переломился. Ступень ракеты, которая должна была возвратить «Атланта» к Земле, оторвалась и пошла своим путем. Я не нашел ее следов. Вероятно, она уже там — в той пропасти, где рано или поздно найдет могилу «Атлант».

Что это за пропасть? Поперечник ее около мили. Глубину не смог определить. Лучи Солнца не проникают внутрь, там все тонет в кромешной тьме. Сноп света моего рефлектора бессилен пробить ее. Стены пропасти гладки и отвесны. Снизу вместе со струями газов поднимается отчетливый поток тепла: если долго всматриваться в глубину, можно разглядеть едва различимые багровые отсветы. Вероятно, это кратер гигантского вулкана и внизу на огромной глубине пульсирует еще не остывшая лава. «Атлант» зацепился за выступ скалы на краю кратера. При следующем лунотрясении небольшого толчка будет достаточно, чтобы сбросить останки корабля вниз… Тогда исчезнут последние следы нашей высадки на Луне…

Правда, остается еще американский флаг, который Першинг приказал поднять над местом прилунения… Но, во-первых, не могу вспомнить, куда его засунул, а во-вторых, долго ли он провисит тут, в этом краю вулканов и лунотрясений…

Если «Атланту» суждено исчезнуть в недрах Луны, попробую сохранить хоть тело Кэтрин, бортовой журнал и кое-что из уцелевшего оборудования. Невдалеке в уступе плато есть глубокие пещеры. Извилистые ходы, проложенные струями вулканических газов, уходят на неведомые глубины. В пещерах температура гораздо выше, чем на поверхности планеты, и давление газов составляет около одной сотой земного. С глубиной давление увеличивается. Я перенесу в одну из пещер все, что удастся, а также оставшиеся баллоны с кислородом, немного продовольствия. Отмечу вход надписью. А когда в моем распоряжении останется кислорода всего на одни сутки, я уйду по этим ходам в глубину пещер. Буду идти вперед, пока хватит сил и кислорода…

Но все это произойдет еще не так скоро, если, конечно, планов не изменит следующий сейсмический толчок… Я очень устал во время маршрута, а на отдых сейчас нет времени. За работу… Записи продолжу завтра.

9 мая (вечер)

Последние часы, которые провожу на борту «Атланта». Пришлось много раз открывать и закрывать выходной люк. Давление воздуха внутри корабля сильно упало. Сейчас оно почти такое, как на вершине Эвереста. Двигаться без кислородной маски трудно.

Тело Кэтрин вчера перенес в пещеру. Там же поместил запасной скафандр, кое-какие приборы, сейсмограммы, баллоны с кислородом, немного пищи и воды в термосах. Температура в этой части пещеры минус сорок по Цельсию. Все-таки не то, что в тени на поверхности. В обрыве плато у входа в пещеру высек несколько слов: Земля… «Атлант», наши имена и дату прилунения… Флага так и не нашел. И уже не остается времени специально искать его…

Удивительны эти лавы внутренних вулканов в кратере Арзахель! Они очень прочны и вязки… Все пространство, которое удалось осмотреть, сложено ими. По составу они немного напоминают кимберлиты и перидотиты породы очень глубоких слоев Земли. Если большинство здешних вулканов похожи на вулканы кратера Арзахель, получается, что строение лунной поверхности соответствует строению глубоких зон нашей родной планеты. Содрав с Земли ее наружные слои — кору и часть мантии, — вероятно, удалось бы увидеть то, что можно наблюдать в лунных цирках.

Мой учитель профессор Джеферсон заблуждался, когда утверждал, что мы встретим базальты. В кратере Арзахель я не видел ни одной породы, похожей на земную.

А какой тут простор для геолога… Все обнажено, все видно. Чудовищные наслоения зеленоватых лав и пласты вулканических пеплов, огромные трещины с рудными жилами. Сокровища лежат прямо на поверхности. В трех милях от «Атланта» в стенах древнего полузасыпанного кратера я видел гнезда чистой платины. Немного дальше в обрыве — огромное грибообразное тело какого-то неизвестного мне розового минерала с металлическим блеском. Я уже проверил: в этом минерале много кобальта. Мелкие кристаллы алмазов попадаются на каждом шагу. В трещинах, из которых выделяются газы, блестят и переливаются в солнечных лучах удивительные минералы. Они образуют сростки разноцветных кристаллов самых причудливых форм и оттенков. Большинство минералов мне не известны.

Во время первого маршрута я сначала пробовал отбивать образцы. Потом бросил. Бесполезно… Несколько наудачу отколотых образцов не дадут представления… Да и зачем мне они? Участники будущих экспедиций изучат все шаг за шагом. А я, первый разведчик, смогу оставить в наследство будущим исследователям лишь несколько отрывочных записей…

Месяца мало, чтобы описать то, что я видел за последние дни. А кислорода осталось на четыре-пять земных суток. Не хватит даже до захода солнца… Но, конечно, не жалею, что сократил свое время, вырвавшись из стен «Атланта». О нет! Минувшие два дня и то, что еще впереди, стоят целой жизни… Я не позволяю себе думать сейчас о Земле. Оставлю это на самые последние минуты…

Теперь уже не верю в спасение. Четыре земных дня — все, что осталось. А может быть, пять… Удивительно, как сбивчивы мысли. Вероятно, от недостатка кислорода… Надо бы поспать немного: не спал трое суток.

Надеюсь, сегодня толчков еще не будет… Я уже заметил, лунотрясения происходят чаще в начале и в конце лунного дня.

«Атланту» просто не повезло. Кратер Арзахель встретил его дневным лунотрясением в самый момент прилунения. Сильнейшие толчки подбросили корабль вверх, когда его стабилизаторы коснулись поверхности планеты. Можно ли было предполагать такое совпадение? Посадка без предварительных облетов и тщательного исследования с круговых орбит была безумной авантюрой, генерал. Ее цена — наши три жизни…

10 мая (утро)

Ночлег над пропастью. Хотелось сберечь кислород в баллонах скафандров, поэтому провел ночь в «Атланте». Впрочем, в моем положении риск почти ничего не означает. Ухожу… Бортовой журнал оставлю в пещере возле тела Кэтрин. Может быть, за эти часы не произойдет лунотрясения? Тогда вернусь сюда еще раз — сделать записи и немного отдохнуть без скафандра. Ну, а если в мое отсутствие лунотрясение будет, — прощай, наш «Атлант». Прощай, дружище Шервуд, ты стал неотъемлемой частью «Атланта», и я равно бессилен помочь вам обоим.

12 мая по земному времени (вечер)

Лунотрясение захватило меня у подножия внешнего кольцевого хребта. Первый удар был не очень сильным. Часть хребта беззвучно осела, распалась на огромные глыбы и рухнула вниз в долину; поднялись клубы серебристой пыли. Завеса пыли начала разрастаться, скрывая уступы плато, черные щели трещин, зубцы скал. Я ускорил шаги, но новый толчок бросил меня на камни. Второй обвал произошел совсем близко. Резкие колебания почвы не давали подняться. Надвинулась туча пыли, скрыла скалы и звезды. Только солнечный диск едва просвечивал сквозь густую мглу.

Ориентируясь на солнце, я попытался выбраться обратно на плато, но не узнавал мест, по которым только что прошел. Глубокая расселина перегородила путь. Пришлось долго идти вдоль нее. Вероятно, я отклонился в сторону. Когда удалось выбраться из пылевого облака, я оказался на плоской каменистой равнине, иссеченной глубокими трещинами. Странные скалы окружали равнину. Они были словно окаменевший лес, изуродованный ураганами. Вдали блестели на солнце высокие, острые пики.

Я начал соображать, в какую сторону идти, чтобы возвратиться к «Атланту». Впрочем, я почти не сомневался, что неизбежное уже произошло… Прикинув путь по солнечному компасу, двинулся вперед, как вдруг…

Сначала я принял их за струи газов, которые во многих местах вырывались из трещин скал. Потом мелькнула мысль, что сплю и вижу сон… Однако я не спал, и это не могло быть галлюцинацией… Зеленоватые полупрозрачные грозди, похожие на связки детских шаров, поднялись из недалекой расщелины и плавно поплыли ко мне. Они плыли как воздушные шары или мыльные пузыри, чуть колеблемые легким дуновением ветра. Но ветра не было и не могло быть. Неподвижная пустота разряженной до предела лунной атмосферы простиралась вокруг.

Одна связка зеленых шаров плыла прямо навстречу, другие отклонились в стороны, словно намеревались окружить меня.

Еще не уверенный, живо ли то, что парит в пустоте, я невольно подумал об оружии… В списке экспедиционного снаряжения его не было… «Атлант» летел к мертвой планете…

Кажется, я не испугался, но дрожь пробежала по телу… Гроздь медленно приближалась. Когда расстояние сократилось до нескольких метров, ее движение замедлилось. Теперь я мог хорошо рассмотреть ее. Вблизи она напоминала кисть гигантских виноградин, каждая размером с большой арбуз. Зеленые полупрозрачные виноградины, круглые и удлиненные, плотно прилегали друг к другу и, казалось, чуть пульсировали. Внутри них вспыхивали и гасли неяркие флуоресцирующие искры; а может быть, это солнечные лучи отражались от блестящей эластичной поверхности виноградин.

Я сделал шаг навстречу, и зеленая гроздь застыла на месте, словно изучая меня. Без сомнения, отдельные «виноградины» пульсировали, темнели и снова светлели, раздувались и опадали, словно гроздь дышала в пустоте. Я оглянулся. Остальные грозди медленно приближались сзади.

Неужели я привлек их внимание? И что это — минеральная форма жизни, рожденной вулканическим теплом, или нечто, чего мой земной разум понять не в состоянии?.. Я взмахнул рукой, и этот жест словно потревожил ближайшую гроздь. Она дрогнула, начала пульсировать сильнее, потом поднялась вверх и медленно поплыла прочь. Я последовал за ней. Она поднялась еще выше, но не ускорила движения. Казалось, существовал какой-то невидимый барьер, дальше которого наше сближение было невозможным.

Остальные грозди тоже не пытались сократить расстояние, разделявшее нас. Они парили в пустоте не отдаляясь, но и не приближаясь. Изменив направление, я двинулся в сторону другой грозди. Я шел и шел по каменистой равнине, но, кажется, не приблизился ни на шаг. Либо колония зеленых шаров удалялась так плавно, что движение было незаметно, либо… либо все это было галлюцинацией?..

Потом произошло самое поразительное. Две грозди сблизились. Фиолетовое пламя сверкнуло между ними, и одна гроздь исчезла, словно поглощенная другой. Уцелевшая гроздь раздулась, потемнела, потом стала ярко-оранжевой и, раскачиваясь как маятник, быстро поплыла прочь. Вскоре она скрылась в лабиринте исковерканных скал.

Последняя гроздь продолжала висеть неподвижно. Я направился было к ней, но и она шевельнулась, начала быстро пульсировать и вдруг нырнула в ближайшую расщелину. Когда я добрался до расщелины, гроздь была уже далеко внизу. В темноте она светилась неярким розовато-перламутровым светом. Свет постепенно мерк, — верно, она уходила все ниже и ниже. Наконец он погас совсем.

Лишь спустя много часов мне удалось добраться до площадки, на которой лежал «Атлант». По пути я заглядывал во все более широкие расщелины. Из некоторых поднимались клубы паров, шли потоки тепла, но повсюду царил непроглядный мрак. Зеленых гроздьев ни над поверхностью, ни в глубине расщелин видно не было.

Занятый мыслями о поразительном и загадочном явлении, я, кажется, даже не очень удивился, заметив вдали серебристый корпус «Атланта». Корабль лежал на прежнем месте. Значит, лунотрясение в этой части кратера было не особенно сильным.

Теперь пишу все это, сидя в своей кабине. Воздух внутри корабля очень разрежен. Стрелка прибора воздухообмена уже перешла красную черту. Но если не делать резких движений, можно обходиться без маски. Ночь проведу здесь. Этим сохраню еще немного кислорода в баллонах скафандров. Конец приближается, но, странно, я почти не думаю о нем… И уже ничего не жду. Только прилет Кросби мог бы… Впрочем, нет, не надо об этом…

Загадочные грозди… Что это может быть?.. Неужели жизнь? Разгадка скрыта на глубине… Завтра, захватив последние литры кислорода, пойду туда. Дышать трудно… Эх, Першинг, Першинг…

13 мая (утро)

Это была трудная ночь. Засыпал и просыпался от удушья… Глотнув кислорода, снова засыпал на несколько минут. Недостаток воздуха еще раз спас жизнь. Вернее, оттянул конец. Если бы спал крепко, не услышал бы первых толчков. Почувствовав толчки, встал, одел скафандр и решил выйти посмотреть, что происходит снаружи.

Было три часа утра по нью-йоркскому времени. Странно защемило сердце. Я не торопился, но был уверен, что покидаю «Атлант» навсегда. Уже в скафандре прошел в центральный салон, взял бортовой журнал. Оглядевшись в последний раз, увидел на столе кусок земного базальта. Опустил его в карман скафандра. Снова дрогнул корпус корабля. Толчки продолжались. Я прошел в выходной тамбур, плотно закрыл за собой внутреннюю дверь. Вышел наружу.

В черном небе пылало фиолетово-белое мохнатое Солнце, а над зубцами далекого хребта висел огромный тонкий серп, зеленоватый посредине, окаймленный нежной голубой оторочкой. Над кратером Арзахель, над останками «Атланта» рождалась Земля…

Я протянул к ней руки и почувствовал, что плачу. Слезы бежали из глаз под стеклом шлема, и я не мог отереть их.

Невыразимая боль стиснула грудь, и в то же время я был счастлив — счастлив, что вижу Землю. Что увидел ее еще раз… Я не мог оторвать от нее взгляда. Под прозрачной пеленой атмосферы в разрывах облачных масс угадывал знакомые очертания земных континентов. Белое пятно Антарктиды, темные просторы океанов, зеленоватый выступ Южной Африки. Америка была во тьме. День еще не пришел туда…

Сколько я так стоял, не знаю. Я смотрел на Землю и вспоминал… давно минувшие годы и недавние месяцы, вспоминал детство и войну, погибших друзей и подготовку к полету. Вспоминал уголки, в которых довелось побывать, и города, на которые пришлось сбрасывать бомбы. Кажется, вся жизнь прошла передо мной за эти минуты… Скалы вздрагивали от сейсмических толчков, а я стоял и смотрел на свою Землю. И не мог насмотреться…

Последний толчок был наиболее сильным. Я едва удержался на ногах. Обернулся к «Атланту» и… громко вскрикнул… Площадка за моей спиной была пуста. «Атланта» не было. Я подбежал к краю пропасти. Долго вглядывался вниз. Чернота внизу временами чуть багровела. Где-то там далеко сейчас плавился корпус «Атланта»…

13 мая. 9 часов вечера по часам Кэтрин

Я еще жив. Как странно!.. Кэтрин и Шервуд давно умерли. Наш «Атлант» исчез навсегда. А я живу… Пишу эти строки, сидя у входа в пещеру. Ярко светит солнце. Палящий жар лучей ощущаю сквозь теплоизолирующие оболочки скафандра. Над зубцами хребта висит голубовато-зеленый серп Земли. Вокруг россыпь звезд.

Люди, вы глядите сейчас на небо, на серебристый диск, взошедший над темными вершинами елей. Неужели никто из вас не догадывается, что оттуда, с далекой Луны, из каменистой пустыни устремлен на Землю человеческий взгляд? Неужели они все скрыли от вас? Бессмысленная несправедливость…

Сегодняшний поход был неудачным. Я попытался проникнуть в глубину пещер по одному из ходов. Вскоре ход сузился настолько, что дальнейшее движение стало невозможным. Мой скафандр слишком велик. Исследовал второй ход. Тоже неудача — уже вблизи от центральной пещеры он превратился в вертикальную шахту. Вероятно, не удастся проникнуть глубоко в эти пещеры в тяжелом скафандре. Впрочем, мое время истекает. Кислорода осталось на сутки с небольшим.

14 мая. Утро

Вчера остановились мои часы. Теперь, чтобы узнать время, я подхожу к камню, на котором лежит Кэтрин. Ее руки сложены на груди. Часы на левой руке еще идут. Я мог бы снять их, но для этого надо открыть прозрачный футляр, в котором заключено тело. Не хочу больше тревожить ее…

Кислорода должно хватить до вечера, а если не двигаться, то до утра. Но я уже решил. Ухожу… Вчера, закончив записи (теперь, в скафандре, это занимает много времени), я исследовал еще один проход, ведущий на глубину. Он широк и не крут. Кажется, по нему можно проникнуть далеко. Температура и давление газов в нем с глубиной заметно возрастают… Беру с собой весь оставшийся кислород… Бортовой журнал «Атланта» оставлю возле тела Кэтрин. Здесь же хотел оставить и кусок земного базальта. Но не нашел его. Вероятно, выронил вчера у входа в пещеру.

Зачем иду? Ведь я приближаю свой конец. Если не двигаться, кислорода хватит на несколько часов дольше. Несколько часов!.. Сейчас мне начинает казаться, что несколько часов отсрочки — это уже много. И все-таки пойду. Я не кролик, отупело ждущий конца. До последних минут хочу видеть и узнавать новое, хочу встретить свой конец в поиске. И еще… Впрочем — безумная мысль, не стоит о ней упоминать.

Так пусто вокруг. Лишь камни и скалы, расщелины и вулканические пары. Кросби не прилетел… Знаю, ты прилетишь, дружище, но позже. Может быть, найдешь эту пещеру. Захватишь на Землю память о нас. Скажи там, на Земле, что мы все остались людьми. Прощай.

Я уже кончил записи, но должен дополнить их. Тогда те зеленые грозди все-таки не были галлюцинацией. Только что одна из них появилась в глубине пещер. Она выплыла из прохода, по которому собираюсь идти. Она светится в темноте, пульсирует и словно зовет… Я не знаю, что она такое, но иду…

Джон Смит

Красная стрела лунолета медленно двигалась над кольцевыми хребтами. В просторной кабине сидели трое: двое мужчин и девушка-пилот. Мужчины были в эластичных голубых скафандрах с откинутыми прозрачными шлемами, девушка — в обычном комбинезоне пилота-космонавта.

— Только что пересекли границу исследованной территории, — сказал старший из мужчин, внимательно вглядываясь в лабиринт хребтов за окном лунолета. — В прошлом месяце мы были у подножия того двуглавого пика. Готовься, Иван.

— А где Арзахель? — поинтересовался Иван, осторожно натягивая прозрачный колпак шлема.

— Кратер Арзахель под нами, — сказала девушка. — Где вас высадить, Лен Юрьевич?

— Минуту… Можно на площадке возле центрального жерла… Сумеете, Вильда?

Вместо ответа девушка усмехнулась, чуть заметно пожала плечами.

Лунолет скользнул вниз.

— Осторожно, Вильда, — говорил Лен, проверяя крепления шлема. — Это один из самых сейсмичных районов Луны. Не касайтесь грунта. Повисните в метре над площадкой. Очень хорошо. Пошли, Иван.

— Вернусь за вами через пять часов, — сказала девушка. — Буду здесь в двадцать один тридцать по московскому.

— А сейчас куда? — спросил Иван, вылезая из глубокого кресла.

— Лечу за группой профессора Пала. Надо их доставить на главную базу.

— Далеко!.. Успеешь вернуться?

— Конечно.

— Иначе опоздаем к ужину.

— Иван уже беспокоится об ужине, — усмехнулся Лен, отодвигая дверь выходного тамбура. — Счастливого полета, девочка!

Иван спрыгнул на каменистый грунт первым. Помог спуститься своему спутнику.

Они отбежали на несколько метров от парящей машины, и Лен поднял руку. Вильда помахала в ответ. Красная стрела дрогнула и стремительно рванулась вверх.

Иван с любопытством оглядывал каменистое плато, залитое слепящим бело-фиолетовым светом. Черные тени скал были совсем короткими. Солнце стояло в зените.

Лен выдвинул на своем шлеме антенну дальнего приема.

— Профессор Петров вызывает главную базу. Слышите меня? Мы высадились у центрального жерла и начинаем маршрут. Все в порядке! За работу, Иван!

Маршрут начался как обычно. Профессор осматривал скалы, диктовал наблюдения в шлемофон, соединенный с миниатюрным магнитофоном. Магнитофон вместе с другими приборами помещался в ранце за спиной.

Иван искровым молотком на длинной рукояти откалывал плитчатые образцы горных пород, брал пробы газов, специальными счетчиками мерил напряженность физических полей.

Пройдя несколько километров, остановились передохнуть.

— Доволен, что попал сюда? — спросил профессор, испытующе всматриваясь в лицо Ивана сквозь прозрачное стекло шлема.

— Интересно, конечно. Но, в общем, то же, что и в других цирках. Лавы, лавы… Одни лавы.

— Чудак! Это районы сплошных вулканов. На Земле нечто подобное можно было наблюдать только в Сибири — и то лишь в триасовое время… Кроме того, лавы кратера Арзахель более глубинного происхождения, чем в других лунных цирках. Корни этого вулкана уходят на громадную глубину…

— Я люблю более детальные исследования, — заметил Иван. — На Земле учили иначе… А это, простите, Лен Юрьевич, смахивает на верхоглядство. Прилетели, посмотрели, а через несколько часов улетим с кучей образцов. Завтра — другой цирк. И тэ дэ и тэ пэ. А тут нога человеческая не ступала…

— Все в свое время, дорогой мой! — усмехнулся профессор. — Когда-то и на Земле так начинали. Сначала надо выбрать места для детальных исследований. И, кстати, нога человеческая тут ступала… Лет восемьдесят назад здесь побывала одна из первых американских экспедиций.

— В институте об этом ничего не говорили… И что они сообщают?

— В официальном отчете — общие фразы. Впрочем, они пробыли здесь недолго. Сейсмичность быстро заставила их перебраться на другое место.

— А не они ли первыми распространили слух об этих таинственных зеленых шарах?

— Возможно… Участники первых планетных экспедиций столкнулись с массой непонятных явлений. Кое-что удалось потом выяснить, многое оказалось основанным на недоразумениях…

— Но зеленые шары… — запротестовал Иван.

— Да, зеленые шары пока продолжают оставаться загадкой. Дело в том, что никто никогда не наблюдал их вблизи. Вероятно, именно потому некоторые исследователи ставят под сомнение их существование.

Иван махнул рукой:

— Исследуем Луну столько лет, и как все же мало ее знаем.

— Не удивительно. Речь идет о целой планете, а исследовательских баз здесь пока меньше, чем было в Антарктиде в середине прошлого столетия.

Иван скептически покачивал головой, ковыряя рукояткой искрового молотка в неглубокой расщелине.

— На исследовательских базах развлекаются теорией, — вполголоса заметил он, когда профессор умолк. — Вместо того чтобы искать руду, ищут доказательства разных гипотез. Вот, например, вы, Лен Юрьевич. О платиновой жиле продиктовали три фразы, а об отличии арзахельских лав от земных — целую ленту. Почему?

Профессор улыбнулся:

— С платиной все ясно. Сюда надо прислать разведочный отряд. А арзахельские лавы — это вероятный источник платины. Изучив их, поймем, где искать новые месторождения. Платина такая же, как и на Земле, а вот лавы совсем другие…

— Вы считаете, что тут не может быть горных пород земного типа?

— Убежден в этом!

— Но разве, например, вот эта порода не похожа на земную лаву? — заметил Иван, протягивая профессору темный пористый кусок. — По-моему, похожа…

— Откуда это? — быстро спросил Лен, поднося образец к стеклу шлема. — Откуда это у тебя?

— Только что выковырял из той трещины.

— Ковырни еще и отбей образцы от скалы.

На конце искрового молотка вспыхнули звездочки разрядов, поднялись тонкие струйки пыли.

Несколько минут Иван сосредоточенно копался в расщелине.

— Больше нет, — растерянно протянул он наконец. — Вокруг обычная арзахельская лава. Черный кусок был один. Какой-то обломок. Не понимаю, откуда он попал сюда.

— Осмотри скалы вокруг, — приказал профессор.

— Вблизи ничего похожего нет, — сообщил через некоторое время Иван. — Может, его забросило взрывом издалека?

— Я не удивлюсь, если окажется, что его забросило с Земли, — задумчиво сказал Лен. — Это похоже на… Впрочем, надо внимательно обыскать окрестности. Разойдемся на полчаса. Ты осмотри обрывы к северу, а я еще раз исследую края жерла. Странная, весьма странная находка…

«Еще бы не странная, раз не влезает в гипотезу», — подумал ухмыляясь Иван и зашагал к обрывам.

Ровно через полчаса он возвратился. Профессор уже сидел на старом месте и внимательно разглядывал кусок черной пористой породы.

— Ничего похожего, — коротко доложил Иван.

— У меня тоже, — кивнул Лен. — Только этот один кусок. Убежден, что он не отсюда.

— Может, американцы завезли, — с невинным видом предположил Иван.

— Я готов поверить даже в это Даже в это, Иван. Настолько эта порода не лунная. Это типичный земной базальт.

— А может, его забросило извержением с Земли?

— Ты хочешь сказать, что он метеоритного происхождения? Не похоже… И посмотри сюда, на эту чуть закругленную поверхность с бороздками. Ну конечно! Как я сразу не догадался. Ведь это обломок керна[1] из буровой скважины.

— Так скважины теперь никто не бурит…

— Разумеется. Это керн из скважины, пробуренной в прошлом столетии на Земле.

— Значит, я правильно сказал, — обрадовался Иван. — Его завезла и потеряла здесь американская экспедиция. Принимаете мою гипотезу, Лен Юрьевич?

— В определенной мере — да… Но только в определенной мере. Кое-что остается неясным. Американская экспедиция «Альбатрос» высаживалась здесь в 1982 году. Это была… пятая высадка людей Земли на Луне. Верно я говорю? Ты перед отъездом сюда на практику должен был сдавать историю исследования планет?

— Я получил по истории исследования десять баллов, — гордо сказал Иван. — Больше никто не получил такой высокой оценки.

— Тогда помогай. Я сдавал планетоведение двадцать лет назад.

— Пожалуйста… Первые две высадки — советские космические корабли «Восток-12» и «Мир». Даты и тэ дэ известны каждому школьнику. Третья — неудачная высадка американского корабля «Атлант» — кратер Птолемей. Экспедиция погибла. Четвертая — она же первая успешная американская экспедиция — высадка в цирке Птолемея. Они нашли там разбитый корабль предыдущей экспедиции — «Атлант». Только тогда на Земле и узнали о гибели этой экспедиции. 1982 год — американская экспедиция «Альбатрос». Постройка американской базы в цирке Клеомед.

— «Альбатрос» сначала совершил посадку в кратере Арзахель, — поправил Лен, — и уже позднее перелетел в цирк Клеомед, где была построена первая американская научная станция.

— Эта первая американская станция была по счету третьей лунной, — продолжал Иван. — Первые две — наши «Москва» и «Искатель». Шестая лунная экспедиция…

— Стоп, — сказал Лен, — ты честно заработал свои десять баллов. Но список лунных экспедиций не объяснит нам, как попал в кратер Арзахель этот кусок земного базальта. Тем более, что после экспедиции «Альбатроса» никто в кратере Арзахель не высаживался.

— Значит, «Альбатрос»… — начал Иван.

— Мало вероятно. Если мне не изменяет память, в составе экспедиции «Альбатроса» не было геологов.

— Значит…

— Значит, необходимо провести детальные исследования…

Лен выдвинул антенну дальнего приема.

— Внимание! Профессор Петров вызывает главную базу. Главная база, вы слышите меня? Два лунолета с резервными поисковыми отрядами прошу немедленно направить в кратер Арзахель. Интересная находка! Необходимо провести дополнительные исследования. Да, сейчас же. Пусть захватят двух универсальных роботов для горных работ. Поняли меня? Превосходно. Я с практикантом Иваном Лобовым жду лунолеты у центрального жерла.

Опустив антенну, Лен еще раз глянул на кусок базальта, который держал в руках.

— Похоже на то, — сказал он Ивану, — что мы с тобой сегодня не успеем к ужину.

* * *

Через несколько дней радиостанция главной базы передала на Землю следующее сообщение:

«Исследовательская группа, возглавляемая профессором Петровым, обнаружила в кратере Арзахель следы неизвестной американской экспедиции. Найден бортовой журнал и предметы экспедиционного снаряжения. Экспедиция была отправлена с Земли в шестидесятых годах двадцатого века — в эпоху ожесточенного соперничества великих держав в освоении космоса. По-видимому, это была одна из первых экспедиций землян к Луне. Она окончилась трагически, и правительство США сохранило в тайне и саму экспедицию и судьбу ее участников. По мнению научного руководителя американской лунной базы, прибывшего к месту находки, никто из американских исследователей, работающих в настоящее время на Луне, не слышал о лунных экспедициях, предшествовавших экспедиции «Атлант», которую возглавлял полковник Кросби. Напомним, что об экспедиции полковника Кросби человечество узнало лишь после гибели этой экспедиции. Очевидно, под криптонимом «Атлант» с Земли были отправлены две экспедиции, причем экспедиция полковника Кросби была второй по счету. Обе они являлись секретными, но судьба второго «Атланта» обнаружилась. Скандал, разыгравшийся в связи с этим разоблачением, в свое время стал причиной отставки американского правительства. Тогда же, под давлением общественного мнения, Организация Объединенных Наций приняла известное постановление об увековечении памяти землян, отдавших жизнь в борьбе за покорение космоса.

Пройдет немало времени, прежде чем удастся восстановить весь текст бортового журнала, пролежавшего в одной из лунных пещер более ста лет. Прочитанные страницы позволяют предполагать, что найдены следы экспедиции, которую следует называть «Атлант-1». В судьбе ее участников многое остается загадочным. Едва ли не самым загадочным является исчезновение тела участницы экспедиции — Кэтрин, погибшей в момент неудачного прилунения. Судя по записям на последних страницах бортового журнала, тело Кэтрин, помещенное в прозрачный пластмассовый гроб, было оставлено в той пещере, где найден журнал и экспедиционное снаряжение. Однако пещера оказалась пустой. Тело исчезло. Не найдено и тело единственного уцелевшего при посадке участника экспедиции — геолога Джона Смита. Именно ему, проведшему на Луне в полном одиночестве несколько месяцев, принадлежат записи в бортовом журнале. Поиски продолжаются…»