© Шарапов В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Механик-водитель танка, не отрываясь от перископа, сипел:

– Адский мороз. Кто-нибудь, подышите, мои глаза примерзли. Ни черта не вижу. Метель.

– Мрак и туман, – пробормотал командир, открыл люк, вылез на верх танка, предварительно приказав замолчать.

– Молчу, – отрапортовал механик-водитель и тотчас замычал на мотив популярной сопливой песенки: – Молча ждать – кисло. Молча ждать – грустно… – И толкнул ногой радиста: – Инженер! Как, ты говоришь, называется это, что впереди?

Радист, фон Вельс – Александр Серж, по сути и образованию – инженер, ответил:

– Русские называют это гидроузлом. А конкретно это – водосброс.

Механик, баварец, попробовал выговорить:

– Опять этот ваш водо-…водосброс-… лина! – И сплюнул: – Водозбрызг!

Фон Вельс произнес по слогам, чисто, как на семинаре в Альбертине:

– Во-до-сброс, Кулемский гидроузел, – и продолжил по-русски: – Гидротехнические сооружения – в частности шлюзы, плотины, водосбросы – требуют особого контроля, с тем чтобы избежать подтопления, разрушения объектов и обеспечить безопасное шлюзование по всему маршруту…

Механик, забыв о том, что «примерз», дернулся, глянул с ужасом и недоверием. Впрочем, мужественно попытался повторить:

– Шу… шу-за-ва-ни… шль-ю-цовани! Химмельхеррготт. – Он щелкнул толстыми пальцами, снова толкнул: – Пруссачок, пива.

– Зачем? – спросил Александр.

– Рот прополоскать, от этих звуков. – Поразмыслив, решительно поправился: – Нет, водки! Русской. У тебя есть?

– Нет.

Командир сверху скомандовал:

– Отставить. Ждать сигнала.

Механик, оставив битву с русской фонетикой, переключился на критику немецкого командования:

– Сигнала, сигнала! Околеем тут до сигнала. Сейчас масло замерзнет – и встанем тут, как… Инженер, как это? Снежная могила?

Фон Вельс поправил по-русски:

– Су-гроб.

– Я и говорю. Зугроб. Снежная могила!

«Да сколько можно ждать этого сигнала? Еще немного без движения, под снегопадом и метелью – и будет в точности по его пророчеству».

Сзади остался этот чертов городишко с глупым названием. Куо-ли-маа. Лихо влетели в него, без боя, пронеслись по пустым улицам, да и какие это улицы – сплошные горы и овраги. И тотчас, без перехода, ухнули в низину. И на этом болоте встали, ожидая невесть какого сигнала. Зачем он? Ведь вот он, канал, а за ним почти тотчас, без перехода, нависает господствующая высота. Надо наступать, ведь где-то в тумане – говорят – таится какой-то русский бронепоезд, уже спешат на подмогу свирепые сибирские головорезы, которые не вязнут в снегу и питаются сырым мясом.

А ведь до Москвы – сорок пять километров, камнем добросить можно. «К Рождеству будем там, отогреемся. Как это по-русски: на печи, на полатях. Чтобы было тепло, как под маминой пуховой шалью». Нет! Как у камина в отчем замке в Канальхофе, Восточной Пруссии, – пусть не замок, а охотничий домик, зато уютный, пахнущий пихтой, с окнами на недостроенные шлюзы Мазурского канала. Александр с отцом приходили туда с чертежами, фон Вельс-старший строил воздушные замки, куда грандиознее родового: «Мы пустим воду! Она даст новую жизнь нашей земле!» Остались нетронутыми бетонные громадины, поросшие мхом и сорняком, немой укор мирным планам и мечтам. А работа фон Вельса – давать людям воду, жизнь. Но на войне больше нужны солдаты, чем гидротехники.

«Черт. Стоим. Пусто. Метель, дальше руки ничего не видно. Танк коченеет на морозе, люди коченеют в танке, стынет и масло, и кровь. Вот-вот – и точно зугроб. Отставить». Александр встряхнулся. Он уже размышлял, не ужаснуть ли мехвода фразой «Кругом вьюжные заносы сугробов», но сверху прозвучала наконец команда:

– Марш, марш!

– Ага, ща поехали, – отозвался механик вместо уставного «есть».

Танк с трудом и облегчением тронулся, лязгая подмерзшими траками, помчался по низине, снежной, гладкой, как простыня, – вперед, вперед! Пусть звенят поджилки от мороза, но танк, лихая консервная банка, несется, екая мотором как лошадь селезенкой и поднимая фонтаны грязного снега, то по обледеневшему болоту, то по заливным лугам. Видны сквозь метель какие-то бараки, вышки, постройки – вроде бы какой-то их концлагерь, что обстреливали вчера.

Впереди, где поднималась дамба и виднелся убогий варварский шлюз, треснуло. Странно тихими показались эти взрывы – один, второй, третий. Как если бы кто-то, свихнувшись, вздумал глушить рыбу в декабре.

Разве это может остановить танковую лавину? Но метель распахнулась как занавес – и все увидели: медленно, горбами накатывается навстречу, вздымается вода. Текла, лилась черная вода при минус тридцати, месиво из льда, грязи, обломков деревянных строений. Сначала казалось, что она надвигается еле-еле и сейчас иссякнет, даже не дойдя до них. Но она хлынула в низину, внезапно мощно ударила в борт машины. Танк развернуло как игрушечный, ледяное месиво хлестнуло по смотровым щелям. Ослепший мехвод сквернословил, плюясь, командир орал: «Назад! назад!», скрежетала коробка. Танк пытался дать задний ход, но гусеницы буксовали на нарастающей ледяной каше. Заливало машину – и вода с облегчением тотчас останавливалась и замирала.

Вот как чувствует себя белье в стиральной машине. Александр как дурак закрывался руками, боясь хлебнуть ледяной воды (или простыть?!), и… обязательно утонуть прямо… прямо в танке. Но его дернули за шкирку – не вверх, а в преисподнюю. Это механик, добрая душа, волок его через свой аварийный люк в днище.

Они выскочили на поверхность из ледяной воды, отплевывались, и слюна тотчас стыла, раздирая губы. По всему полю барахтались в гибельной жиже танки, из них выскакивали люди, корчась как горящие, мокрая одежда немедленно примерзала к броне, они рвались вперед и падали. Насколько можно было видеть сквозь метель – вмерзшие в землю танки, причудливые, торчащие где как. Кое-где, умирая, бесполезно взревывали двигатели – вой стоял на Кулемских болотах.

– Бежим, бежим, – мычал механик.

– К-куда? – У Александра коченели мышцы челюсти, гортань, но упрямый баварец то ли стонал, то ли сипел и тянул его за собой, и они-таки выбрались из залитой водой низины. Невольно обернулись и чуть не превратились в столпы: комбинезоны замерзали, сковывая движения.

Тут снова закружила метель, и вдруг стало ясно, что городок-то не пустой. Грязная волна шла на дома, из них выскакивали люди, все копошилось как муравейник. Александр видел, как какая-то баба поднимает над головой вопящего ребенка, потом волна накрыла обоих, схлынула – и никого не осталось. Из затопленных сараев выплывали куры, болтались и вмерзали в воду. Выла, захлебываясь, собака – наверное, на цепи, не могла освободиться.

– Потоп, – просипел Александр, – все, что имело дыхание духа жизни в ноздрях своих на суше, умерло, от человека до скота, и птиц[1]…

Механик вдруг захохотал, хрипло, будто каркая:

– И гады, инженер! Мы гады, мы выжившие лягушки! – Он тыкал пальцем туда, где среди льда корчились их товарищи, пока лед не сковывал их окончательно.

Почему-то наступила тишина, лишь издали доносился грохот боя, и за плотной завесой метели снова не было видно ни зги. Последняя истерика истощила механика, он прошел совсем немного, на прямых ногах, и так же, не сгибая колен, прямо, как бревно, рухнул в ноздреватый снег.

Александр, скрежеща комбинезоном, упал на колени, пытался его растормошить, поднять, волочь, но понял, что это бесполезно. Дальше он бежал уже один. Ну как бежал – ему казалось, что бежал, на самом деле еле переставлял ноги, сдирая кожу о заледеневшие штанины. А в голове металось комичное: «Да это просто Кранц[2]! В июне. Сейчас бы коньяку и под плед…» Мысли путались, ресницы слипались, он брел вслепую, и тут прямо из снега выросли двое. Они копошились с какими-то проводами у насыпи, протягивали, переругиваясь, чиркали спичками. Такие толстые, белые, одетые… «Как это называется? Ту-луп. По-лу-шу-бок. ШУБА».

Тепло!!! Добыть, любой ценой добыть! Терзать зубами, душить руками, сдирать одежду вместе со шкурой!

Он бросился на них – то есть потащился, сгибаясь по режущим ветром. Может, услышав звон льда, которым он оброс, русские обернулись, показали свои свиные хари, красные, распаренные – утрудились, вспотели! Один небрежно поднял автомат, Александр понял, что сейчас все кончится и не видать ему тулупа. С трудом задрав руки, он ревел и пер на них, рискуя нарваться на верную очередь, – но вдруг невесть откуда грянул выстрел, затем второй. Русский упал, упал и второй, и по спинам, по маскхалатам начали расплываться алые пятна.

Уже на четвереньках фон Вельс ринулся к ним, набросился, снимая тулуп с одного, одновременно выворачиваясь, выползая из собственного ледяного комбинезона-гроба, влезая в чужую теплую одежду.

Мертвецы остались на снегу, а Александр, стуча зубами, переоделся – и лишь потом понял, что палят уже по нему, что вокруг на снегу места живого не осталось, всё взлетали фонтаны снега – а ему хоть бы хны. Он, блаженно отходя в тепле, ощущал себя на небесах, где ни болезни, ни печали. Но автомат у одного мертвеца все-таки забрал, прикинул, откуда стрельба, – и шутя, не глядя, благодушно даже выпустил очередь.

Кто бы спросил его: зачем? Ведь наверняка это свой, раз лупил по русским. Да кто знает. Он просто стрелял в ответ, не целясь, наугад. И попал. Послышались стоны и хныканье, точно ныл подстреленный заяц. Александр заглянул за снежный навал – там корчился мордой вниз какой-то тощий человек, плакал, выл, кусал снег, оставляя кровяные следы. И ругался… по-русски?!

«Русский? Стрелял по своим?!»

И был он не один. За него цеплялась, тонко скулила какая-то укутанная баба, скорее девчонка, платок сбился, торчали смерзшиеся кудряшки, на руках – сверток. Вокруг раненого и бабы, спаявшись как комья в снежной крепости, торчали еще несколько сопляков – не поймешь, мальчишки ли, девчонки, – все в одинаковых разбухших тулупах, в мокрых застывших валенках. Тоже попали в воду, теперь замерзают, иные уже окоченели. Александр сгоряча крикнул:

– Вы кто?

Один из «снежков», мальчишка, глянул на него запорошенными снегом глазами, с видимым и огромным усилием поднялся, выпрямился, даже вытянулся во фрунт. И его хриплый шепот прозвучал как голос пастора за стеной в исповедальне, только в нем были и лед, и смертельная усталость:

– Не стреляйте, мой господин. Побойтесь Бога. Мы сами замерзнем.

И фон Вельс не сразу понял, что мальчишка тоже говорит по-немецки. Чисто, старомодно, с библейской правильностью. Он немец, этот мальчик?

С чего-то вдруг – наверное, от тепла, – его разобрала злость: он разорался, тотчас вспомнил все матерные слова, врезался в этот комок из полусдохших, смерзшихся тел, стал тормошить, заставляя шевелиться. И некоторые даже встали, и пытались поднимать других. Лишь курчавая отпихивалась, мыча:

– Фашист… убийца, – и не отдавала из рук сверток.

Оттуда, из глубины грязного мокрого тряпья, чуть слышно постанывали.

Александр оставил ее в покое, поднял какого-то мелкого, белого и уже твердого человечка, прижимая к себе. И они пошли невесть куда, и шли целую вечность, пока из-за метели не вывалились огромные, как белые медведи, фигуры, и была их тьма-тьмущая. Видать, дошли те самые, сибирские. Люто ругаясь, они скидывали с себя тулупы, закутывали в них детей, некоторые оживали, другие умирали. Один мужик, здоровый, лицо ярко-красное, глаза-щелки, похлопал по плечу:

– Оставь, браток.

Александр понял, о чем он говорит, но ребенка из рук не выпустил. Здоровый снова сказал:

– Амба ему.

Фон Вельс машинально переспросил:

– Was ist «amba»? – Но, по счастью, то ли ветер дул в другую сторону, то ли язык окаменел, сибиряк расслышал только последнее слово и подтвердил:

– Амба. Держись, папаша. Или кто ты им? – и, забрав тельце, протянул Александру флягу. – На вот, глотни.

Осовевший от водки и страха Вельс видел, что не достреленный им человек ожил, да еще как. Его перевязывали, а он бился в бабской истерике и орал:

– Свои! Своих же! Детей!

Наконец тот же краснорожий добряк ухватил его за глотку, насильно влил из фляжки и заставил проглотить. Тот хлебнул, но все выл невнятно:

– Воды, всем воды, все хлебнут!

Кто-то пожалел:

– Бедолага-то, господи. Во накатило-то.

Кучерявая льнула к идиоту. Всех троих – раненого, девчонку и ребенка на ее руках – укрыли одним тулупом. И все-таки Александр видел, как сумасшедший таращится, глядя в упор, глаза черные, одновременно жалобные и злые, как у подстреленной дворняги. И баба его смотрела так же, только глазки из-за щек у нее были еле видны.

Александр, чуть оскалившись, погрозил обоим пальцем. Ему-то что? Он не стрелял по своим. Он вообще ни в кого не хотел стрелять.

Тут что-то ткнулось под бок. Фон Вельс глянул – это был тот самый мальчишка, который говорил с ним по-немецки. Видно, что отогрелся, пришел в себя, переодели его в сухое – он и порозовел. Глаза светлые, острые, умные, смотрит исподлобья, рыжеватые брови домиком состроил. Кривит губы, вот-вот закричит: «Враг, хватайте!»

Мальчишка ничего не сказал. Александр распахнул чужой тулуп, прижал к себе чужого ребенка, принялись греться.

Все-таки бывают чудеса на белом свете, и материализм совершенно напрасно говорит другое.

Отпуску – быть!

Вера Вячеславовна, спустившись на минутку из-под облаков, – она витала там в той связи, что муж будет жить, пусть и без части внутренностей, – заявила:

– Оля, иди-ка в отпуск.

– Как же, а лагерь…

– Управимся без тебя, – заверила мама, растирая какие-то очередные травки.

Их ей по большому секрету от Маргариты Вильгельмовны поставляла Наталья Введенская. Маргарита никакой народной медицины не допускала. А Наталья – соседки не зря называли ее ведьмой – таскала Акимовой разные зверобои, календулы, сабельники, хвою, собранную строго с заветной сосны возле чертова дуба. Палыч из всего этого умильно взирал лишь на жидкую основу – спирт, – но жена была неумолима. Приходилось принимать не рюмками, а по капелькам.

Узнав, что и без нее есть кому выпасать молодняк, Ольга немедленно помчалась с новостью к Кольке. Пожарский возликовал – еще ж целая неделя от отпуска оставалась! – и поскакал к директору Ильичу. Директор в хорошем смысле огорошил:

– Обойдемся без твоей персоны недели две. Минимум.

– Да как же…

– Ты законный отдых потратил на ту же педагогическую деятельность, что и на работе, да еще такого контингента… в общем, за вакации[3] это никак не считается.

Порадовались, отправились к мужикам. Пельмень и Анчутка на новом месте еще не наработали на отпуск. Однако Виктор Робертович Эйхе, первым делом выйдя из больницы, вторым прогнал их с глаз долой. Как он выразился: очистить помещение, проветрить мозги и подумать над своим поведением. Ясное дело, они оказали некоторое содействие в поимке преступника, но все равно дураки и сообщники.

Пельмень рад был убраться, пока все не уляжется. Он огорчался лишь тому, что Эйхе наотрез отказался пополнять кассу ДПР его неправедно нажитыми деньгами и заставил их сдать следователю. Яшка же радовался тому, что снова все сошло ему с рук и что не прибили и в этот раз.

Итак, перед почти всей компанией расстилалось несколько дней блаженного ничегонеделания. Посовещались, решили потратить их на то, на что давно собирались: пройти походом вдоль канала Москва – Волга. Анчутка, любитель определенности и лентяй, требовал точности:

– Докуда пойдем?

Мнения разделились. Колька предполагал дойти максимум до Дмитрова и вернуться на поезде в Москву. Ольга веселыми ногами была готова переть до самой Волги. Пельменю пока было все равно, хотя он уже сбегал на Кузнецкий и накупил всех карт тех мест, которые нарыл. Приняли Соломоново решение: идем берегом, пока хватит сил и настроения, а если что – вернуться на поезде обратно.

Пельмень, который свои покупочки уже до дыр изучил, заметил:

– Только там не везде станции есть.

– Отыщем, – уверенно заявила Оля.

Во всем царили радость и свет. Вот только мама Аня Светку не отпускала. И ладно бы просто сказала, как все нормальные люди: нет, и все. Отпрашиваться пошли с Яшкой, и тетка Приходько такие обидные выражения употребила, что завяли и Анчуткины бывалые уши.

Смысл воплей сводился к следующему: если Светка-лахудра собирается мести юбками по дальним странам, ночуя в палатке с «мужиками», то пусть сразу собирает манатки и валит куда угодно и домой более не возвращается. Санька, улучив момент, дополнил:

– Оторву голову, – уточнив, что сначала сестрице, потом и Яшке.

Имело место самое поганое братско-материнское недоверие, а равно и необоснованные сомнения в моральном облике обоих – что Светки (у которой душа была алмаз), что Яшки (а вот это было справедливо – и все равно обидно).

Светка поныла, поплакала, робко попыталась «запретить» Анчутке уходить и была решительно послана. Некоторое время дулись друг на друга, но Светка отошла и смирилась. Даже попыталась изобразить, как она рада, что ребята наконец отдохнут, но лицемерить быстро устала. Теперь она выражала свое недовольство как бы между прочим, крутясь вокруг отпускников и пытаясь испортить им настроение пророчествами разной степени черноты.

– Не дадут вам спокойно по берегу идти! – каркала она, штопая прорез на брезенте.

– Это с чего вдруг? Мы ж не диверсанты какие, – рассеянно парировала Оля, пытаясь сообразить: так сколько в итоге брать тушенки да круп? Наэкономила она на небольшой лабаз. Пожарский, Рубцов и Канунников, пусть крепкие чудо-богатыри, унести всю батарею, выстроившуюся под ее кроватью, не смогут. Рук не хватит.

Светка злорадствовала:

– А вот стратегический объект! Там повсюду местная шпана с перьями да вохря с оружием.

– Мы сами шпана, – молодцевато напомнил Анчутка.

Он под суматоху сборов стащил и вскрыл одну банку сгущенки, теперь скромно занимался ею в уголке, предоставив другим возиться с вещами.

– А ВОХР только у шлюзов и прочих таких объектов, – добавил Колька, пересыпая крупу в мешки с завязками, – что нам там делать? Мы обходить будем.

– А все равно погонят вас, – сва́рилась Светка, – поскольку ходят всякие корабли с важными грузами и потом еще с важными людьми.

– Это какими еще? – поинтересовался Пельмень.

– С важными! – заявила девчонка, перекусывая нитку острыми беличьими зубами. – Я в газете читала: едут разные люди из других стран, любоваться восстановленным хозяйством. Так что будут вас гнать отовсюду, будьте покойны.

Ольга, морщась от ее стрекотания, пообещала, что прямо по берегу не пойдут, а чуть поодаль. Ее всё разбирали сомнения: одна банка тушенки в день на всех или на каждого? И что собрать в аптечку: только зеленки-бинты или на всякий случай что покрепче? У мамы за образа`ми (то есть в потаенном шкафчике) много общеукрепляющего от Натальи скопилось. Решила взять.

– Что ты переживаешь? – встрял Яшка, думая, что Гладкова переживает насчет харчей. – Не хватит – прикупим на месте.

– Каком месте? – тотчас подхватила Светка. – Нет там ничего в магазинах, ясно? Вы ж поодаль пойдете – там еще хуже! И людей нет, сплошные уголовники!

Колька спросил, увязывая еще мешочек:

– Это-то откуда ты взяла? – Сразу же разрешил: – Не отвечай, не надо. Тетка Анна поведала.

Светка показала язык:

– А вовсе и нет! – Но, будучи честной девчонкой, призналась: – Мама Аня говорила, да, но я не слушала. Говорила, что с войны еще шастают, если какие лагеря разорили, вот они и прячутся по лесам, урки, дезертиры да власовцы.

– Хорошо, не пойдем поодаль, – пообещал Пельмень, – пойдем по каналу, будем рыбу ловить.

Тут Светка вообще развеселилась, подняла палец:

– Ага! А там знаешь какие рыбины водятся! Рыбаков на дно пачками утаскивают.

– Иди ты, – не поверив, флегматично сказал Андрюха.

– А вот! Специально их запускали, чтобы если какая диверсия, ни один водолаз не подплыл. Хап – и все.

Пельмень подначил:

– Да ладно. Такие здоровущие?

– Да! – настаивала Приходько. – Туда, к каналу, если хотите знать, вообще лучше не соваться.

Андрюха решил задачу просто:

– Фигня. Надо покидать в канал какую-нибудь собаку. Так можно и сомов отвлечь, а самому подобраться. И вреди сколько требуется.

– Живую собаку?! – ужаснулась Светка.

Кровожадный Андрюха поддал жути:

– Можно уже дохлую, но лучше – живую! Она барахтается, орет, а сом – хап, и все.

– Живодер, – обозвала парня девчонка и собралась припечатать чем похлеще, но не решилась. С Андрюхой шутки плохи, может и высечь. Пельмень же, раскладывая на рогожке свои драгоценные снасти, заметил:

– Но так-то сом – это дело. Вкусный на углях.

Колька подтвердил:

– Или в ухе. В особенности если на костре.

Анчутка подхватил:

– Да-да-да, и чтобы с дымком! И чтобы дрова березовые! – Он сделал вид, что подбирает текущие слюни, отставил пустую уже консерву и опрокинулся на спину, задрав руки.

Вся его фигура выражала возмутительное предвкушение от похода и не отражала ни малейшей тоски от предстоящей разлуки с любимой. Светка возмутилась, вскочила, крикнула:

– И целуйся со своим сомом! – И вовсе убежала, бросив брезент недочиненным.

Яшка-мерзавец только проныл вслед:

– Ну Светка же. – Сам же с места ни на вот столько не сдвинулся.

Оля исследовала палатку, отброшенную вздорной подружкой. То есть это была не палатка, а огромный кусок брезента, собственность Пельменя. Оно и лучше, чем обычная палатка: скатать проще, а выстроить из него можно что угодно: от маленького шалашика до нескольких комнат.

Ольга любовно провела рукой по ткани, тяжелой, надежной. От брезента заманчиво пахло табаком, костром и чем-то неведомым, против чего совершенно невозможно устоять. В особенности если на дворе знойное лето, с плеч рухнула всякая обязанность нянчиться с чужими вздорными неслухами и с души – камень переживаний.

Уложили всё, если что-то забыли – значит, ненужное. Лично Колька трепетно уложил главное для себя, свой шедевр, самодельный нож рыбака (туриста, охотника) и черт знает еще кого. Сам его мастерил так, чтобы лезвие было строго короче финского, не придерешься, зато форма финская – идеальная «щучка». И заточил, как бритву, не по-шпански, с двух сторон, а как положено, с одной стороны, для дела, не для драки. Не удержался, сделал красивую рукоять, наборную, капролон и березовые пластины, проклеил эпоксидкой. Все получилось красиво, хотя без финтифлюшек.

Устали. Решили заваливаться спать, поскольку разговор был о том, чтобы выдвигаться на станцию к пяти утра. И тут выяснилось, что дружная компания туристов так и не решила основной вопрос с маршрутом. Тогда Колька решил за всех:

– На поезде выбираемся из Москвы, за городом идем по берегу.

Тут снова встряла Ольга – шагать до Волги – и разнылся Анчутка: не забираться в глушь, держаться «культуры» (под ней он разумел магазины). Пельмень, перечитывая на ночь карту, флегматично заметил:

– По мне, так хоть до ближайшего шлюза.

– Почему шлюза? – спросил Анчутка.

– Можно до плотины. Да один хрен, любая гидротехника сойдет.

– Зачем она тебе? – поинтересовалась Оля.

– Там глубины, – пояснил Андрей, которого Светкины басни про сомов задели за живое.

Колька хотел спать, потому взял слово и расставил все точки над «i»:

– Кончаем базар. Выезжаем из Москвы, выходим на Хлебниково, ну плюс-минус, и прем себе по берегу. Будут гонять – отойдем. Курс на Волгу, успеем дойти до конца отпуска – хорошо, не успеем – с ближайшей станции чешем на поезде обратно. Принято?

Принято.

– Провизии берем на пять дней, консервы, крупа, чай-сахар. И все! – Колька со значением глянул на Яшку, небольшого любителя безгрешных напитков. И лишь по дружбе дал слабину: – Остальное покупаем в лабазах.

Яшка начал выступать:

– Да нет там ничего, спички да керосин!

И тотчас был загнан за Можай уже Пельменем:

– Будешь жрать что есть.

– Ну и ничего не будет?!

– Значит, наловишь и будешь жрать что есть.

Колька спросил, какие будут вопросы, таковых не оказалось. Он еще раз спросил, уже Ольгу, но она, с трудом разлепляя веки, заявила:

– Все, все устраивает. Погулять, поспать. И разговаривать как можно меньше, сил на это нет.

Самовольный председатель подвел черту под разговором:

– Вот и порешили. Теперь немедленно на боковую.

Ольге уступили единственное спальное место – на диване, сами расположились на полу. Мужики не подумавши пустили Анчутку к окну и потому глубокой ночью проснулись от того, что он перелезал через них, отдавливая все, что попадалось под коленки и руки. Уже под утро навеселе приперся обратно, довольный, как сытый клоп, напевая под нос.

В итоге в четверть пятого его подняли с домкратом, сонного одели-обули, навьючили рюкзаком и уже на улице, для верности, окатили ледяной водой из-под колонки. Яшка был такой сонный, что даже не возмущался, лишь таращил счастливые глаза и дрых на ходу. Дотащили его до платформы, плюхнули на скамейку – он и захрапел. Пельмень ткнул его в бок:

– Все равно дрыхнешь, отсядь от окна.

Яшка попробовал путь бунта:

– Обойдешься, – был взят под микитки и отсажен насильно.

Андрюха уселся на отвоеванное место и принялся любоваться окрестностями. Он был домосед, носу из ДПР никуда не казал – незачем, в особенности после того, как окончательно расплевался с Тоськой. Поэтому теперь с интересом наблюдал, что делается в мире.

Там все было в порядке, как может быть только летом, если глядеть из умытого, прозрачного окна новенькой электрички, летящей с окраины столицы в центр. Вагон подпрыгивает на стыках, в низинах, под откосами путей висит с ночи туманная дымка – как легко вообразить, что несешься по речным волнам на быстрой моторке.

Серебрятся под летним солнцем аккуратные ряды насаженных молодых березок, за ними видны краны и новехонькие дома. Рано, но народу куча: кто усталый с работы, кто бодрый на работу. Смотреть приятно, в особенности когда тебе самому никуда не надо.

Убедившись, что всё в мире в порядочке, Пельмень соскучился и принялся доканывать Анчутку, который сложился крюком и клевал носом. Это породило у Андрюхи приятные рыбацкие ассоциации. Он гаркнул у Яшки под ухом:

– Граждане пассажиры!

Билет у Анчутки был, но рефлексы никуда не делись. Яшка не проснулся, но дернулся и попытался сбежать, усидел лишь, увидев, что это товарищ шутит. Пельмень, серьезный, как на собрании трудового коллектива, продолжал:

– Краткий курс о речных сомах в условиях социалистического хозяйства.

Яшка попытался отплеваться:

– Отвали!

Андрюха не унимался:

– Сом, товарищ Канунников, не то что какой-либо беспартийный карась. Это стратегически важный объект речного хозяйства! У него, товарищ Яков, много чему можно поучиться.

Работяги в соседнем ряду проснулись и заслушались.

– Во-первых, сом – мастер маскировки. Так зароется в ил, что все решат, что он давно сдох, а то и не было его никогда. Выдумки всё это и лишняя подозрительность.

Яшка безуспешно пытался втянуть голову в воротник, был извлечен за ухо.

– Во-вторых, сом обладает завидной выдержкой, может годами ждать нужного момента. И отличается воздержанием!

– Да ну? – спросили поблизости.

Андрей настаивал:

– Еще как. Может не жрать полгода! И все такое.

– Что такое? – поинтересовался кто-то.

– И это тоже, – подтвердил Пельмень, – и все равно бодр, ясноглаз и готов к свершениям. Что выгодно отличает его, рыбу, от несознательных обезьян.

– Чё ты прилип! – вякнул Яшка.

Андрюха взял его за шкирку и придал ему вертикальное положение:

– И, в-третьих, товарищи, сом разумно активен ночью, когда его добыча обычно дрыхнет. А днем дисциплинированно спит. Подчеркиваю: спит одно время суток, во время второго – не спит. В отличие от некоторых.

Яшка сделал вид, что ничего не слышит, не видит и прочее. Тут как раз кстати поезд резко замедлил ход, Анчутка не чебурахнулся только потому, что Андрюха ухватил его снова за шкирку. И провозгласил:

– Вот, товарищи, типично сомовье поведение – притворяться мирно дохлым, а потом ка-а-а-ак прыгнуть!

Многие поржали. Яшка, осознав, что надо смириться и замолчать, так и сделал. И у Пельменя вал вдохновения отхлынул, он достал набор каких-то крючочков, поводков, грузил и прочей мелочовки, принялся возиться с ним и любоваться на них.

Ольга, посмеявшись над «лекцией», снова увяла. Колька спросил:

– Не выспалась?

– Выспалась. Хотя вы храпели как трактора.

– Так привыкай, целую вечность слушать.

– Да уж придется. – Она привалилась к Пожарскому плечом, узким, прохладным. – Да выспалась, просто так успокоилась, что теперь и в сон клонит.

Колька приобнял ее, чмокнул в висок. Успокоилась, и есть с чего. Освободилась Оля от работы в сумасшедшем доме, сиречь лагере для фабричной детворы. Все делегации с фабрики уехали довольные, как индийские слоны, – мама утихомирилась. Палыч встал на ноги, послушно ест и пьет все снадобья, подносимые женой, вот только курить никак не бросит. В общественной и семейной жизни – полный лад, не грех и раскваситься.

– Так все здорово, что и желать нечего, и делать ничего не хочется.

Добрый Колька разрешил:

– Не делай. Гуляй, дыши воздухом, купайся, спи, ни о чем не думай.

– Так а готовить…

– Без тебя справимся.

– Я тебя за язык не тянула, – подчеркнула Оля и задремала.

С Трех вокзалов на трамвае добрались почти до самого Савеловского, взяли билеты до Хлебниково, доехали, вывалились на платформу – и отпуск начался.

Как замечательно было, пройдя светлым перелеском, очутиться на берегу канала, такого широченного – аж дух захватывает. Жизнь кипит: носятся катера, солидно отдуваясь, шествуют по волнам буксиры с огромными баржами, на которых перемещаются горы угля, песка, щебня – столько стройматериала, на город египетских пирамид хватит.

По берегу идет широкая нахоженная тропа, залитая солнцем, над головой парят белые огромные чайки, по волнам рукотворной реки прыгают яркие «зайцы». Буйно разрослись сосны и березы по берегам – получился лес как на картине. И не подумаешь, что совсем недавно тут были сплошные воронки и окопы.

Припекало, но от канала свежо, что не дает ни вскипеть, ни закиснуть.

В общем, самым замечательным образом компания шла до самого вечера, не испытывая ни капли усталости и как-то позабыв о том, что к ночлегу надо заранее готовиться.

Этот вопрос встал весьма остро, когда резко посвежело, волны стали серовато-медными и комары, предвкушающие скорую трапезу из человеческой крови, начали горланить песни. Тени деревьев ползли к ногам, и сама растительность, при свете дня такая светлая, приветливая, теперь как-то сдвигалась плечом к плечу. В точности как хмурые местные, которые не пускают ни пройти через хутор, ни устроиться на ночлег.

Но это все лирика, а правда жизни в том, что Ольга устала, сникла, еле передвигала ноги, а одну, похоже, вовсе натерла. Колька скомандовал:

– Всё, штык в землю. Давайте обустраиваться.

Как раз попалось подходящее место: углядели рядом с берегом поваленную ветром, но живую иву. Она такая толстая, разлапистая, на ней можно было расположить брезент и назначить все это сооружение палаткой.

Пельмень наметанным рыбацким глазом оценил и пологий спуск к воде, и близость к какой-то гидротехнической махине – вот они, глубины и логово самых Крупных Рыб.

Предоставив мужикам хлопоты по обустройству ночлега, Ольга сползла к воде, стащила матерчатые тапки и со стоном погрузила ноги в воду. Канал нагрелся за день, и даже камни были теплыми. При желании можно было прикрыть глаза и представить себя на неведомом крымском берегу. А что? Волны шумят, галька есть… комары вот только! Оля огрела одного по затылку, но тот только крякнул и улетел. Толстый такой, породистый рыжий бандит.

Мужики сначала пытались втроем обустроить палатку, но Яшка сдулся еще больше Ольги. Давали ему держать край – держал и не думал натягивать, поправлять, стоял как паинька, которому жизнь не мила. Прогнали ни к чему собирать хворост и вдвоем приструнили строптивый брезент. Колька, закатав рукава, уже собирался затягивать наметанные узлы, Пельмень собирался окончательно крепить натянутые края.

Но тут подошел мужик с ружьем на плече, симпатичный такой, круглолицый, улыбчивый. Видно, что общительный и любопытный: посмотрел-посмотрел и встал на якорь. Он ничего не говорил, просто стоял, смотрел, дымя козьей ногой. Ну а если кто-то смотрит под руку, то, само собой, ничегошеньки не ладится! И тут даже спокойный Пельмень, у которого в очередной раз колышек выпрыгнул из рук, потерял терпение и спросил, что гражданину надо. Мужик доброжелательно ответил, что ему-то ничего, и присовокупил:

– И вам тут делать нечего. Охраняемый объект. Сворачивайтесь.

Убедительно у него получилось, даже Андрюхе в голову не пришло возмутиться. Колька спросил:

– Десять минут есть?

– Хоть двадцать, – разрешил добрый мужик и даже отошел, чтобы не стоять над душой, правда, из вида их не выпускал.

Ольга подошла, ни слова не сказав, все поняла, а Анчутка, который вернулся с парой чахлых палочек, сварливо осведомился, какого такого-сякого палатка еще не готова, а то комары зажрали!

– То ли еще будет, – пообещал Пельмень, – собирай манатки.

– Чего вдруг?!

– Шевелись, – посоветовал Колька, – уходим.

Они быстро собрались, пошли дальше. Ольга крепилась, хотя мокрые пятки не шутя молили о пощаде. Пельмень горевал о потерянных глубинах и уцелевших рыбах. Анчутка делился с окружающей атмосферой и комарами мнением о том, насколько приятнее перемещаться на попутках и поездах, нежели на своих двоих.

Долго ли шли, коротко ли, ночь наступала на пятки, а подходящего места все не было. Уже было прямо-таки холодно, туман над водой стоял густой, как снег. Ребята держались, Ольга уже влезла в свитер. В тепле соображалось быстрее, поэтому подходящее место углядела она. Там, где русло делало незаметный для глаза изгиб, вода отступила, освободив песчаный мыс. Небольшой, зато прямо над ним нависала еще одна отменная старая ива, даже лучше прежней. Ветки у нее была длинные, до земли. И без брезента получался отличный шалаш, с брезентом будет еще лучше. Ольга даже в ладоши прихлопнула:

– Красота! Давайте тут остановимся.

Колька тотчас согласился, Пельмень, оценив местность, одобрил:

– Идет. Тебе под ивой будет тепло, а нам – рыбно. – И пообещал: – К утру уху сварганим.

Недоволен был только Яшка. Пиная ботинком песок и барски озираясь, он заявил:

– Фуфло место. Света нет.

– Тебе читать, что ли? – сонно и мирно спросила Оля.

– Света нет – значит, жилья поблизости нет.

– Жилье к чему тебе?

Яшка забормотал, завираясь то ли насчет молока, то ли сена, то ли хлебца. Оля зевнула:

– Не хнычь, все есть. Сухари.

Анчутка сварливо заявил, что не хочет, а потом и плюхнулся на песок, предоставляя другим обустраиваться. Надо бы ему выдать раза́, но времени тратить не хотелось. Снова Колька с Андрюхой натянули брезент, затащили спальники, Ольга, наскоро умывшись, от еды сонно отказалась и с облегчением уползла в палатку.

Мужики развели костер подымнее, хотели сперва приготовить макароны с тушенкой, но было лень. Поэтому, пользуясь тем, что главная по припасам не видит, просто вскрыли банку и выели ее с хлебом. Колька собирался завалиться спать, Пельмень, к этому виду развлечения равнодушный, расчехлил свой рыбацкий арсенал, Яшка же после пиршества так всех допек, что Колька шепотом разорался:

– Пошел отсюда!

Андрюха посоветовал:

– Скучно – иди в лабаз.

– Где тут?!

– Вон огни, туда и шагай.

Яшка тотчас стал мил, ухмыляясь, соврал:

– Я ненадолго. Ну как это тут, на природе… хорошо же! Я возьму немного денежек, того, на хлебушек?

Колька-казначей, чтобы отделаться, сунул ему рубль. Анчутка начал ныть, что мало.

– Много, – отрезал Пельмень, – и чтобы к утру на ногах был, иначе бросим.

Анчутка дежурно изобразил страх:

– Э, нет. Это не надо, не по-товарищески! – и канул в прохладную темень, только ветки захрустели.

Колька улез в палатку. Пельмень принялся рыбачить и поддерживать костерок. Поплавки тихо качались на воде, колыхая лунную дорожку. Чуть слышно шептались камыши. Как не бывало усталости от долгого дня и пути. Ночь, канал, удочка в руках – что еще надо человеку для счастья?

Но счастье счастьем, а усталость все-таки дала о себе знать, так что Пельмень хоть и бдил, но все-таки принялся клевать носом, а там и задремал. Однако спал он чутко, как положено рыбаку. И потому, когда Анчутка, попутав, принялся шарить по его карманам, Андрюха сцапал его за вороватую клешню и треснул по шее. Тот немедленно заныл:

– Ну че ты, ну?

– Одичал совсем?

Яшка заюлил:

– Андрюх, займи три рубля, а?

Пельмень потянул носом: от приятеля подозрительно сильно несло одеколоном и махрой:

– Прям ща. Зачем тебе?

– Да так… балалайку по дешевке нашел.

В самом деле, болтался у Яшки за спиной названный инструмент. Даже при невнятном костровом свете было заметно, что балалайка бывалая, повидавшая всевозможные виды.

– Спер ведь.

Яшка неискусно возмутился:

– Ничего я не… сама в руки пришла. Почти.

Андрей ответил по сути первого вопроса:

– Денег не дам.

– Как же я без денег? Что я делать буду?!

– Спать.

До Яшки как бы дошло, что и так можно было! Он сказал со значением:

– Ага, – и полез в палатку.

Пельмень, успокоившись и взбодрившись, снова впился глазами в поплавок, но тут Яшка вывалился из палатки – ловко, кувырком, не без посторонней помощи. Потому что если бы он сам выбрался, то вряд ли бы так браво ткнулся всей мордой в траву. Да и полог за ним задернулся без его участия.

Пельмень поднял брови. Уловив все понимающий взгляд друга, Анчутка сделал вид, что просто так валяется, и, бормоча:

– Душно там. Я уж тут уж, – поворочался и затих.

Палатка снова распахнулась, оттуда вылетела балалайка, да так ловко, что плюхнулась прямо на Яшку. Тот вякнул:

– Э! – любовно ее обнял и заснул.

Стихло все, но снова ненадолго. Из-за брезента вылез Колька, злющий, встрепанный, сонный. Проходя мимо валяющегося туловища, кровожадно потянул носом, с трудом удержался, чтобы не пнуть под ребра, и, подойдя к Андрюхе, плюхнулся рядом.

– Паскудник, весь сон спугнул.

– Че там?

– Сперва по рукам-ногам прошелся, потом чую: шарит в рюкзаке.

Пельмень благодушно сплюнул, уточнил:

– Крысятничал, подлюга? То-то он трешник клянчил.

– Глаз да глаз за этим енотом вороватым нужен. Вот так проснемся, а бюджета нет, разве вот, – Колька ткнул ногой в Яшку, – балалайка да телка безрогая.

– Почему телка? – подумав, спросил Андрей.

– А к чему ему балалайка? Вот к тому и телка.

– А.

Помолчали. Пельмень, достав крючок, пересадил наживку, плюнул, закинул снова. Сказал:

– Надо что-то решать. Не станешь же караулом вокруг него ходить, тоже спать надо.

– Ага, – мрачно поддакнул Колька, – а отвлечешься, он, подлец, налижется и всю кассу подтибрит. За милую душу.

Пельмень со знанием дела дополнил:

– Наутро только глазками хлопать будет да душевно каяться: «Я тут, ребят, все профукал, где – бог весть». – Он очень похоже изобразил Яшкин характерный козлетон: – «Че делать-то теперь?»

Колька, посмеявшись, спросил о том же. Пельмень поскреб сперва подбородок, потом затылок и поделился мудростью:

– Когда на него находило, я обычно деньги отбирал и почтой отсылал в город, в который следующим собирались.

– Зачем?

– Да просто все. Во-первых, уже в сторону не вильнет, не будет этого его: пройти мимо своей двери, вместо Киева махнуть в Тетюши и прочее. Во-вторых, и я спал спокойно, не зашивая деньги в портки.

Колька признал:

– Отменная идея. Давай обмозгуем. – И полез в палатку за Андрюхиной картой, мстительно отдавив Анчутке палец. Тот не проснулся, лишь промямлил что-то, убил зазевавшегося комара и перевалился на спину.

Мужики же прикинули по карте маршрут, подсчитали точки, в которых точно должны быть почтовые отделения, и распределили всю кассу поровну. Пельмень сказал:

– К открытию сюда схожу отправить. Иди баиньки, я этого посторожу.

Колька, зверски зевнув, спросил из вежливости:

– А ты что? Ноги таскать не станешь.

– Стану, стану, я, если на рыбалке, по нескольку суток могу не спать. – Но все-таки Андрюха решил подстраховаться и предупредил: – Так, если дашь подрыхнуть пару часов, то и довольно. Да, ножик свой оставь, рыбу почищу.

Колька полез обратно в палатку, Пельмень вернулся к удочке и к рассвету вытащил уже с пяток лещиков. К тому времени, как Колька снова соизволил выбраться на свет, Андрюха уже разворошил костер и запихал в угли потрошеную рыбу, припорошенную солью, перцем, обмазанную глиной, и наказал:

– Следи. Через полчасика переверни, что ли…

– Иди, иди, не дурак.

– Это хорошо. – Андрюха зевнул, потряс по-собачьи головой и уполз под брезент.

Колька, засекши время для рыбы, принялся полоскать ноги в воде. А Яшка все почивал сном праведника, даже выдувая немного пузыри носом и нежно прижимая к груди балалайку. Кстати, на следующий день она куда-то делась. Куда? И откуда вообще появился этот инструмент? Все осталось неведомым.

Пока Пельмень шел до почты, он решил изменить согласованный с Колькой план. Справедливо смекнув, что нет смысла сразу распихивать все деньги по маршруту – мало ли, вдруг придется его изменить, – он просто отправил всю кассу на свое имя в отделение поселка, который предстояло по карте миновать следующим.

Колька новшество одобрил. Яшка, который был помят и капризен, – не особо. Он что-то бормотал насчет «молочка» и «простоквашки», всем надоел. Яшку, с его похмельем, отправили в камыши умываться.

Привели себя в порядок, доели лещей – вкусные получились, белые, рассыпчатые, кости сами отпрыгивали, не надо было их выбирать. Свернув лагерь, отправились дальше по намеченному пути.

По мере отдаления от московского благоустройства места становились всё интереснее. Первыми пропали мощеные набережные, они сменились простыми грунтовками, разбитыми, в глубоких лужах, через которые приходилось натуральным образом переправляться. Натыкались на доты, иные укрепленные огневые точки, искусно скрытые по берегам. Там, где от канала шли отводы, образуя вместе с местными речками то озера, то болота, на мелководье там и сям торчали остовы машин, танков, а глазастый Яшка усмотрел в одном потаенном месте среди ив хвост «мессера», торчащий к небу.

Леса становились гуще, в них помимо земляники и черники можно было найти множество незасыпанных, незаросших воронок, окопы и землянки. В одной, просторной, сухой, как-то собирались устроиться, но Ольга уперлась рогом – нет, и все:

– Я там спать не стану, а вы как хотите.

Пельмень согласился:

– Права Оля. А ну как мины.

Этого добра, по счастью, пока не попадалось. Хотя Анчутка, который пошныривал по окрестностям, приволок вместе с ягодами годную противопехотную гранату. Пельмень потребовал:

– Выбрось.

Анчутка соврал, что выкинет.

И все равно Светкины карканья не сбывались. Удавалось шагать прямо по берегу. Только там, где канал раздваивался на рукава – один для подачи воды в Москву, второй – для кораблей, приходилось быть начеку.

Обязательно появлялись канальские стражи – кто построже, кто попроще, но все с винтовками и одинаковыми требованиями: идти подальше, подобру-поздорову. Иногда встречи были неожиданными, поскольку никак нельзя было эти развалины принять за гидротехнику. Пельмень как-то настоял на обустройстве лагеря у отменно глубокого омута. Но как только начали обустраиваться, откуда ни возьмись возник еще один канальский страж, с винтовкой и усами, достойными фотографирования для доски почета. И этот толстый тонким голосом возмутился:

– Снова вы?! Было же говорено!

Этого старого хрена никто из них ни до, ни после не видывал. Однако, чтобы не вступать в разговоры с ненормальным человеком с ружьем, они заверили, что уже уходят. По всему видать, и омут тоже оказался каким-то нужным сооружением, хотя был не похож.

Был еще более вопиющий случай: берег, по которому они шли, вдруг оторвался от большой земли и потащился куда-то по третьему пути, так что в итоге они оказались на узкой, метра два шириной, полосе земли прямо посреди канала. Впереди был тупик, а в тупике стояла сторожка в полоску – некоторые были наведены краской, некоторые образовались от выбитых досок. Из сторожки вышел такой шкаф, куда там Илье Муромцу. Ружье в его лапах казалось спичкой или древком от швабры. Дядька уставил дуло и сказал:

– Вы… вы…

Ольга быстро отрапортовала:

– Мы ничего. Уходим.

Сторож кивнул:

– Ага. Точно, – и завершил мысль: – Идите. И чтоб я вас больше не видел.

Ребята исполнили поворот «все вдруг», и лишь Анчутка, которому было скучно, вдруг спросил:

– А с чего это?

Но Муромец оказался не промах, тотчас нашелся:

– Потому что в мою смену ни-ни. – И ушел в сторожку, невесть как поместившись там весь.

За исключением нескольких таких казусов, удалось целых пять дней идти спокойно, ночуя неподалеку от берега. На шестой день Пельмень взбунтовался и заявил:

– Ну, граждане, хорош. Сколько можно шагать как верблюды.

– У нас поход, – напомнила Ольга, – или нет?

– Поход, – поддакнул Яшка, намыливая самому себе шею (грязь толще сантиметра никак не хотела отваливаться сама собой), – но можно было бы уже отдохнуть.

– А мы чем занимаемся? – поинтересовался Колька, вешая над огнем чайник.

– Я ничего, – невнятно и немедленно открестился Анчутка, но Пельмень настаивал:

– Давайте уже где-нибудь осядем хотя бы дня на два. Зачем я все это рыболовецкое барахло с собой пру?

Ольга хотела идти дальше, Пельмень с Анчуткой – осесть, Кольке было все равно, но от него явно ожидали какого-то решения. И потому Пожарский предложил: пройти до следующего пункта, куда на почту должны прийти деньги, и если там понравится, то встать лагерем. Ольга спросила, что за пункт, Пельмень почему-то обозвал ее кулемой. Гладкова удивилась, Колька спросил:

– А по шее?

Пельмень спокойно объяснил:

– Можно и по шее, но вообще-то не за что. Кулема. Поселок так называется, в который я следующую порцию денег отправил.

Анчутка, от которого скрывали эти финансовые операции, тотчас сообразил, для чего все это было сделано. Обиделся, хотя виду не показал.

До поселка с ругательным названием Кулема добрались к вечеру. На Андрюхиной карте это место было обозначено бодрой точкой с обозначением «рп»[4], но, кажется, просто дыра дырой. Да и дорога, которая должна идти по берегу канала, снова потащилась куда-то в сторону – с одной стороны канал, неумолимо удаляющийся, с другой – густые заросли ивняка, деревьев и водохранилище за ними, что ли? Но по карте оно должно было начаться куда позже. Ребята шли по навалу, то ли дамбе, то ли насыпи – не поймешь. Ольга ворчала:

– Уползем сейчас к черту на куличики.

Пельмень мстительно напомнил:

– Так гуляем же. – Но в сонных глазках снова возникло оживление, какое испытывает рыбак в предвкушении ловли жирных рыб.

Анчутка, который возлагал на Кулему надежды, приуныл: его от цивилизации будет отделять полоса глубокой воды, да еще вдали замаячил очередной постылый гидрообъект. Яшка аж сплюнул:

– Еще один чертов шлюз. Понатыкали.

– Да ну, дрянь какая-то, – успокоил Колька, – он небось и не работает.

В отличие от всех ранее виденных и уже поднадоевших шлюзов, этот отдельно взятый выглядел заброшенным: вокруг ни ограды, ни сторожей, вид у будки был необитаемым. Не было даже перехода между строениями шлюза на противоположных берегах.

– Дерьмо сооружение, – ворчал Яшка, – как они туда-сюда перебираются?

– Тебе-то что за дело? – спросил Андрюха, хотя про себя и сам удивлялся: как это обслуга работает, без прохода между строениями?

Колька предположил:

– Может, какой наплавной мостик тут.

А Ольга нашла плюсы:

– Зато охраны нет. И можно спокойно вернуться обратно на перекресток, – она махнула рукой назад, где вдалеке сходился берег канала и насыпь, по которой они шли, – вернулся и иди себе.

– Да ну еще, бегать, – пробормотал Анчутка, но видно было, что взял на заметку и в головенке уже терлась мысль: ага, мол, вариантик.

Итак, канал отошел в сторону, по левую руку. По правую точно началось водохранилище, отделенное от основного русла бесспорной теперь дамбой. На этой стороне не было опостылевших сторожек и вохрей не пахло.

Шлюз, правда, был виден, он оказался прямо напротив. Но это ерунда, сто́ит спуститься к воде, его и не видно. Водохранилище было очень большим и красиво вдавалось в лес.

Андрюха, окинув его взором, крякнул и облизнулся, почуяв глубины. Он любовался поочередно то водоемом справа, то каналом слева. И Оле понравились виды.

Стали располагаться. И что интересно, все ладилось. Они за время похода друг другу порядком надоели, а сейчас как-то получилось, что всех все устраивало. Натянули брезент, оборудовали кострище. Ольга, полазив по закромам, объявила, что провизии на сегодня хватит. Пельмень решительно заявил, что на почту сегодня не пойдет.

– Так она и закрыта, – напомнил Колька, – да и есть она там, почта-то?

Пельмень пожал плечами:

– Должна быть.

– А все равно поздно! – почему-то радостно подтвердил Яшка, и было неясно, чего это он такой развеселый. – Я того, на разведку сгоняю?

Колька предупредил:

– Денег не дадим.

Анчутка запальчиво заявил:

– Я и не прошу! Я ж по-хорошему! Чтобы, значит, завтра с утра по знакомой дороге идти, а вы… как эти самые!

Оля внезапно защитила Яшку:

– Коля, ну что? Человек отдыхает, как и ты. И денег не просит – что плохого?

Колька, поняв шифровку «Пусть чешет на все четыре стороны, далеко без копейки все равно не денется», спохватился, подобрел, согласился:

– А ну и правда, что нет.

Пельмень раскладывал на берегу снасти, придирчиво выбирая оптимальные, только сплюнул:

– Обратно ногами иди, не вздумай вплавь.

– Так далеко, – промямлил Анчутка.

– Тогда лучше сразу камень на шею и сигай, – предложил Андрюха, – башкой вниз.

– Чего так?

– Убьешься сразу, чтоб не мучиться самому и нас не будить.

– Типун те… – начал было Яшка, но Пельмень пояснил мысль:

– Тонуть начнешь – орать будешь, мне всю рыбу распугаешь, а Ольга не выспится.

– Не высплюсь, – подтвердила Гладкова.

– …и все в итоге огребут, – завершил Колька, – так что, Яшка, ножками.

Анчутка в считаные минуты собрался, откуда ни возьмись достав и белую рубаху, и приличные брюки, нацепил кепку – и как ветром его сдуло. Даже от своей порции макарон с тушенкой отказался.

Поели, уставшая Оля полезла в палатку спать. Андрюха расположился удить.

Колька пошел поразнюхать и шлюз осмотреть. Ставни закрыты, зеленые, заросшие бородами, вообще непохоже, что он работает. Тишина. Да и не это главное, а ощущение высоты, неподвижности и одновременно глубины.

Все уже виденные шлюзы – это была высота, вздыбленная вода, взлет бетонных стен, поднимающиеся из пучины корабли – короче, жизнь. Тут все было застывшее, вода в камере стояла тяжелая, мертвая, не отражала небо, а поглощала свет, и от этого глубина казалась бесконечной, до дна мира. Колька бросил камешек, и никакого звука не услышал.

– Ничего себе, – сказал он вслух и пошел восвояси.

Пельмень, с которым он поделился открытиями, покосился в сторону палатки и лишь потом поведал:

– А я тебе более того скажу: судя по карте, мы с вами вообще чуть не на площади этой самой Кулемы.

– Разве?

– А вот так. На вот, – Андрюха кивнул на карту, – сам глянь.

– Верю, – сказал было Пожарский, но все-таки посмотрел.

Ни пса не понятно, но вроде бы Андрюха был прав.

– Что, дрянь карта?

Пельмень заступился:

– Хорошая карта. Я ее с рук на Кузнецком мосту взял и отвалил жирно – потому как она двадцать пять, инженерная[5], к тому же от руки пометки по глубинам и кто где клюет.

– Ну да. – Колька повнимательнее присмотрелся.

Карта не просто подробная, но вся в рукописных пометках, которые показывали, что ее прежний хозяин был заядлый рыбак и обошел ногами все водоемы Московской области. Тут Пожарский кое-что увидел и хмыкнул:

– А ну-ка… – Он чиркнул спичкой, присмотрелся. – Пельмень, а Пельмень. Ты год-то видел?

Внизу мелким шрифтом было набрано: «Составитель О. Швейхгеймер, надзор: НКВД № 478/м, печать: Москва, типография № 14, масштаб 1: 25 000».

И главное: карта была довоенная, аж 1935 года.

– Фу ты, а я-то что только не передумал. – Колька по-новому, с интересом оглядел водоем. – Что там на дне-то?

– Ты, главное, не ори, – шикнул Андрюха, снова глянув на палатку, – а то твоя услышит, крик подымет до небес, потребует тотчас сниматься с якоря. Как с землянкой.

– Чего вдруг?

– И чего не ясно-то? Раз водохранилище, по одну сторону канала – полпоселка, по карте мы в его центре. Стало быть, вторые полпоселка вон там, – Пельмень указал рукой на уже потемневшую воду, – а то и что еще покруче.

Колька, паренек не особо тонкокожий, поежился, осмотрелся по-новому. Теперь казалось, что вода в водохранилище не просто темная, а прям чернильная. Солнце садилось, а его блики как бы скользили по поверхности, но не проникали в темную толщу.

Мороз прошел по хребту, но Колька, изображая равнодушие, поднял камень и зашвырнул его подальше от Андрюхиных поплавков. Круги разошлись медленно, нехотя, и снова, как у шлюза, звука будто и не было. На том месте что-то поднялось ближе к поверхности, бурое, толстое. Показалось.

– А я вот думаю – искупаться, что ли? – нарочито позевывая, сказал Колька, и Пельмень таким же манером отозвался:

– Не хочу купаться.

Было тихо, только поплескивала рыба, не особо спеша на Андрюхину удочку, и с той стороны канала доносились какие-то праздные звуки, обычные для конца рабочего дня: гармошка, свист и вроде бы уже ругань.

А тут было тихо, и на воде постепенно вспыхивали одна за другой звезды. И Кольке показалось, что вот, отражаются и звезды, и деревья, и тонкий, полусъеденный диск луны – а его самого нет. Он потряс головой, вытряхивая из мозгов глупый туман, и улез в палатку баиньки.

Андрюха остался караулить рыбу и ждать Яшку.

Было неспокойно. Способности приятеля встревать в неприятности он отлично знал. Анчуткино это «пойду осмотреться» может означать что угодно, а закончится наверняка дракой.

Шли часы, минуты, лещики пошли ловиться, было не до сна. Потом наступило затишье, поплавки застыли. Пельмень мало-помалу начал клевать носом и, чтобы сохранить бодрость, принялся обдумывать, как бы смастерить плот. Если уж удалось тут осесть, можно было бы сплавать туда-сюда, поразведать.

Разного рода мистика уже выветрилась из головы, и Андрюха соображал, что если тут под водой хаты, то наверняка можно наловить дерево, бревна там, доски. «Завтра можно поискать. Только чем крепить-то между собой плот?»

Не факт, что в кулемских лабазах есть гвозди – дефицит. Да и денег жалко, тратиться для временного судна неохота.

Пельмень вспомнил о веревке, ее был прихвачен из дома целый моток. «Куда его задевали? Есть или нет?» – решив немедленно выяснить этот вопрос, он полез в палатку, вытянул свой «сидор», чтобы не шуршать у спящих ребят над ухом.

И тут он услышал шум. Да еще такого рода, что немедленно и с удовлетворением подумал: «Началось».

Поскольку вопли, матерная ругань и свист доносились явно со стороны канала, то туда он и припустился, и веревку прихватил, поскольку веревка – вещь нужная в любой обстановке. Еще бы Колькин ножик. Но его искать надо, да, может, и рано. Или в самый раз?

На той стороне шлюза шел бой. Или просто гульбарий. Сразу и не поймешь. Пельмень услышал, как в воду плюхнулось нечто тяжелое, припустился со всех ног.

И вовремя! По ту сторону канала бесились, сквернословили и метались какие-то пацаны, человека три – мельтешили в темноте, было не видно, сколько точно, – но все в лоскуты пьяные. Внизу же, в камере, барахтался Анчутка, пуская пузыри белой рубашкой. Андрюха оценил беду и свое отношение к ней:

– Твою ж в бога душу! – быстро сделал петлю, набросил на чугунную бабищу, на втором, свободном конце навязал петлю бегущую, свистнул и крикнул: – Лови!

Анчутка отменный пловец, но он бултыхался давно, беспомощно скрежеща пальцами по бетону. Сумел, впрочем, нащупать какие-то железные скобы в стене, но они были склизкие, ржавые, торчали через одну и шатались – тьфу, а не лестница! В общем, он находился в полудохлом состоянии. Потому на радостях перестал грести, ухнул под воду, вынырнул пробкой и ухватился за брошенный конец. Прохрипел:

– Тяни! Ну тебя к лешему.

Пельмень принялся вытаскивать. Веревка вреза`лась в плечи, шла трудно, тощий Яшка в мокром виде был тяжел, как мешок с кирпичами. А те еще, с другого берега, орали:

– Эй, кудрявый, плыви топором!

– Рыбачок, брось лягушку, иди хряпнем!

– Кидай конец сюда, черт побери, сами вытянем!

И швырялись чем под руку попадалось. Мимо Пельменя и по нему прилетали кирпичи, палки, почему-то обглоданная кость – Андрюха удивился, – бутылки полная, пустая, целая, разбитая.

Кряхтя и крякая, Пельмень тянул, тянул. И наконец уцепилась за край одна разбитая Яшкина пятерня, потом вторая, сама его глупая голова появилась. Андрюха ухватил его под микитки, помог взобраться, потащил подальше от края, а тот лишь хрипел, хватался руками и сучил ногами. Вывеска у него была попорчена капитально, из носа кровило, один глаз смотрел в сторону, второй заплыл до полной невидимости. Пельмень спросил:

– Жив?

– Ы-ы-ы, – подтвердил Анчутка, едва сладив с опухшими губами.

– Так и шевелись! – рявкнул уставший Андрюха. – Подымись уже, тюфяк помойный, тащить тебя!

И кинул его на землю, но тотчас сжалился, поднял обратно, потащил, а Анчутка, томно повиснув у него на плечах, чирикал ботинками по пыли, даже не утруждаясь шагать, – и так до самого лагеря.

Пельмень, избавившись от бремени, ополоснулся и думал было вернуться к удочкам. Однако Анчутка сначала долго полоскался, отмывая побитую физию, потом, ругаясь, пытался застирать белую рубаху в том же озере, так что в итоге поднял тарарам, распугал рыбу и рубаху испортил.

– Красиво, – признал Андрюха, оценив серо-буро-малиновые разводы по всему гардеробу, – только теперь самое оно – выкрасить и выбросить. Не отскребешь уж. Как тебя угораздило-то?

Но Яшка вины в происшедшем не признавал:

– Ничего меня не… я ничего! Погулял, заскочил в райпо…

– То есть еще открыто было?

– Было закрыто, ага. Но я попросил. А ничего себе там блондинка, Аглаей зовут. Тетей.

– Тетей?

Анчутка стоял насмерть:

– А вот тетей. Ароматная, как роза. Прям цветок душистых прерий.

– Все Светке скажу.

– …и настойка у нее ох и вкусная. Правда, рыжий кум еще там был.

– Кум. Поздно вечером?

Яшка сокрушенно заметил:

– Вот такой полуночник. Пришлось валить.

– И кто ж кум, из тех, что на шлюзе?

– Не. Эти не касаются, эти потом вылезли.

– Натурально сами?

– В точности сами! На танцах. Только я вышел на пятак, дать жару, а тут эти дураки.

Андрюха оборвал:

– Сам дурак. Хорош на сегодня, без твоих соплей ясно.

– Че сразу?

– А то. Теперь из-за твоего кобеляжа придется срываться с хорошего места.

– Че это?

– То, что завтра придут разбираться – впервой, что ль? Гад ты.

– Ничего я не… – начал было Анчутка, но заткнулся, с глупым видом скребя подмышкой. – Ну так-то да… наверное, придется. Их там полпоселка.

– Кого?

– Да пацанвы, кого. Девчат пригожих нет, а козлов этих полно стадо. Так что да, наверное, припрутся.

Он повел нос в сторону чайника, с восторгом пьяницы сказал:

– О, чаек!

Пельмень, не сдержавшись, дал ему пинка – легкого, чтобы не свалился побитой головой в костер, и приказал:

– Юшку замо́й и спать. С утра Ольга устроит тебе танцы у озера.

С утра никто не пришел разбираться. И когда Ольга самым интеллигентным образом осуществляла водные процедуры и когда вылез Колька, зевая и почесываясь, вокруг никого посторонних еще не было. Гладкова поприветствовала и заметила:

– Плохая была идея – брать брезента только на одну палатку.

Колька напомнил:

– Так больше нет.

– Ну да. Только всю ночь Анчутка хлюпал носом и бормотал чушь.

– Не всю ночь, – поправил Пожарский, влезая в теплую с утра воду и жмурясь от удовольствия, – они вместе влезли около двух или трех часов.

Ольга, критически оглядывая закопченную сковороду, рассеянно удивилась:

– Что, и Пельмень гулял?

– Этого не знаю, – признал любимый человек, – но сначала по мне Яшка пролез, потом и Андрюха.

Ольга, вздохнув, принялась стряпать. Когда завтрак был готов, она отправила будить этих двух, не сразу успешно.

Колька, увидев попорченный Анчуткин внешний вид, уверился в том, что этот гулял точно. Что до второго, который Пельмень, то тут ожидаемо все было чисто. Правда, у Андрюхи руки и плечи были исполосованы жирными ссадинами, точно его сначала кто-то связал, а он полночи из пут выковыривался.

– Что? – проворчал Андрей и натянул рубаху.

Колька по-мужски не стал задавать вопросы, вернулся к костру, Оля спросила:

– Не идут?

Пожарский, приняв миску с яичницей, салом и такенным куском хлеба, ответил:

– Не.

– Пусть дрыхнут. Хлеба все равно на всех не хватит.

– Ничего, сходим сегодня с Пельменем на почту и хлеба притараним.

Поели, чаю выпили, и тут проснулся исполосованный Андрюха. И первым делом, еще до умывания, заявил:

– На почту сегодня сам зайду. Оль, будь другом, дай что-нибудь пожевать.

– Нет хлеба, – отозвалась Ольга.

Пельмень только и сказал:

– Ну так и хлеба куплю, а вы тут сидите, – после чего-то пожевал, ушел на мелководье, стянул рубаху, принялся принимать водные процедуры.

Ольга глянула и ужаснулась:

– Андрей! Это что такое?

– Чего?

– Тебя какая кошка драла, весь в полосах! Фу, пакость какая! Стой! – И полезла в палатку за медикаментами.

Пельмень ни зеленки, ни перекиси не жаловал. Он немедленно натянул рубаху, ботинки в зубы – и задал стрекача. Крикнул уже издалека:

– Я скоро!

Ольга, которая появилась на свет уже с целебным пузырьком – и, как на грех, с травками, не зеленкой, – увидела лишь легкое покачивание листвы и ощутила свист ветра.

– Сбежал, подлец? Ну и ну.

Но тут представился случай утолить медицинский зуд. Ибо на свет божий вылез Анчутка. И был он прекрасен. Выполз из палатки, потер морду – и тотчас одернул руки как от чужого лица. Оля, разглядев его, всплеснула руками, закатила глаза, не в силах перенести восхищения:

– Палитра! Какая палитра!

– Ничего не пол-литра, – проворчал Яшка, – всего-то пара рюмок настойки и пивка сверху, для запаха.

Колька, оторжавшись, пояснил:

– Краски, Оля говорит, красочные. Полный минор!

Красив был Анчутка, но в грустных тонах. Левый вспухший глаз был окружен кольцом цвета перезревшей малины, правый с любопытством выглядывал из-за синеватого бруствера-опухоли. Бордовый длинный нос съехал на сторону. Вспухла черная нижняя губа, верхняя – красная – развалилась.

– Че? – с подозрением спросил Яшка, достал общественное зеркало, по частям осмотрел свою новую внешность. Убедившись в том, что все зубы целы, он окончательно решил, что погулял хорошо и все было не зря.

Ольга же, перед тем как допустить Яшку к снеди, принялась заливать его боевые раны снадобьями, которые приготовила для сбежавшего Пельменя. Анчутка шипел, но терпел, к тому же добрая Оля не забывала дуть на царапины.

А Андрюха был уже далеко. Он обулся и привел себя в порядок на ходу и на люди вышел уже вполне приличным молодым человеком. Людей, правда, не особо-то было видно, и это было некстати. Пусть Андрюха заранее на карте отыскал почту на улице Овражной, доверия составителю Швейхгеймеру уже не было.

Где была эта Овражная: все еще на поверхности, а может, уже на дне? Сомнения мучали. К тому же другие видимые улицы начинались на таких странных номерах: например, не с первого дома, а прям с двадцать первого, и обрывались ни с того ни с сего, что поневоле поверишь в то, что от поселка отрубили половину.

Битый час Андрюха блуждал в поисках нужной улицы, удивляясь, что спросить было некого. Положим, взрослые могут быть на работе – только что за работа? Не видно ни полей, ни заводов, ничего. Мелкота имеет место, шмыгает под ногами. Сверстников не видно – может, после танцев отсыпаются. А где ж старики-старухи?

Между тем солнце разогрело улицы, туман развеялся, стало повеселее. Тут стало ясно, что от Кулемы со времен войны немного осталось, много развалин, домов заброшенных, но немало и жилых, пусть и наполовину. То есть половина домов уже кустами заросла, а вторая – выбеленная, на окнах – герани-занавески, под окнами – палисадники с цветами и картошкой. Огороды тоже были, и уже кое-где смородина алела. Повылезали коты, шныряли со значительным видом по своим делам, собаки дрыхли в будках, не интересуясь чужим человеком.

Пельмень уже решил пойти в райпо, познакомиться с Аглаей, – райпо-то всегда найдешь, нужно лишь выбрать самую натоптанную дорогу. Но тут случилось происшествие: из бурьяна, из развалин какого-то кирпичного дома, выползли мрачные персоны. Лет по тринадцать-четырнадцать, морды наглые, на темечках малокопеечки – в общем, весь фарш. Один, поздоровее, напружинил тощую грудку и двинулся наперерез:

– Кто такой?

Андрюха, дружелюбно глянув сверху вниз, ответил:

– А ты?

Дальше все было предсказуемо: «Ты кто такой», «Не попутал» и прочее в том же духе. Пельмень в долгие дискуссии решил не пускаться, ухватил (не без труда) за курносый носишко пацана. Мелкий орал, сопел и пытался драться, но до Андрюхи не доставал, руки коротки. Другие же аборигены, увидев такое дело, вступать в разговор не решались, они были не такие крупные. Пельмень, продолжая удерживать пятак негостеприимного хозяина, представился:

– Зовут меня Гад, Натан Натаныч.

– Кто-кто? – квакнул один, причем первое «ква» было басом, второе – фальцетом.

Андрюха охотно повторил:

– Гад. Натан Натаныч. Шпион разных разведок.

И, поскольку держать сопливого надоело, Пельмень аккуратно, но пребольно поднадавил так, чтобы тот заныл:

– Пусти, гад! Больно.

– Скажи: «Пожалуйста, дяденька».

Мелкий бандит подчинился, Пельмень отпустил, а мальчишка, потеряв равновесие, попытался плюхнуться на него.

– Давай без объятий, – предложил Андрюха и, заботливо осведомившись о самочувствии, спросил заодно: – Почта где у вас?

Самый маленький шпанюк, лет восьми, не в малокопеечке, а в бескрайней кепище, вдруг подскочил, ухватил Андрюхину освободившуюся руку, принялся горячо трясти и пищать:

– Так вы гость наш! Добро, добро пожаловать, ждем вас. – И от избытка гостеприимных чувств даже пару раз шлепнул по Андрюхе.

Пельмень заглянул под козырек, хмыкнул:

– Вижу, как ждете. Девка, что ль?

Та улыбнулась большим ртом:

– Ага!

Смешная. Кепка едва держалась на зарослях волос-пружинок, глазища черные – во! Андрюха спросил:

– Мелочь, почта где?

– Недалеко, сейчас совсем недалеко. – Она ухватила палку, принялась чертить на пыли: – Вот сюда сейчас пойдете – будет один овраг, через него хода нет, ручей внизу. Берите правее, тут в горочку, на третьем повороте сразу поверните направо и потом опять направо, мимо колонки вверх…

Она калякала да калякала, мелькнула мысль – не врет ли? Но на выходе получился годный план, и Андрюха даже что-то смекнул, спросил, указав:

– А так не короче?

Та затрясла кепкой:

– Не-е-е-е, дяденька! Если так пойти, то там еще овраг. – И пошла по второму кругу объяснять.

По всему выходило, что Кулема вся в оврагах, несмотря на то что сама в болоте. Интересно. Андрюха еще раз посмотрел на план, запомнил, сказал:

– Спасибо. – И, пожав игрушечную лапку, пошел, куда следовало из объяснений.

Перевоспитанные шпанюки махали вослед руками и кепками.

Увы, то ли кулемская система оврагов была сложнее, чем казалось, то ли Андрюха не все запомнил, а скорее – и то и другое, плюс богомерзкая малявка покривила душой. В общем, Овражная никак не появлялась.

Когда Пельмень в очередной раз преодолел очередную чертову балку с ручьем на дне, на него вынесло шалую козу с оборванной веревкой на шее. Глядя косыми глазами, животное некоторое время соображало, что это перед ним выросло. Из кустов кто-то тоненько вопил:

– Машка-Машка, у-у-у!

Андрюха исхитрился и, прежде чем коза сообразила делать ноги, ухватил ее за веревку. Она мемекала и пыталась ткнуть рогами, и тут как раз из трав, пыхтя, выбрался карапуз, весь в прыщах от крапивы, босой и в одних трусах.

Пельмень отдал ему веревку, тот сказал «спасибо», Андрюха спросил, где почта, тот пригласил идти за собой. Прошли минут через десять, вроде бы по тем же оврагам, где лазил Пельмень, но куда быстрее.

Улица и в самом деле была Овражная: дома стояли только по одной стороне, по другой отвесно уходил в тартарары очередной опостылевший обрыв. Почта – единственное кирпичное здание на жилой половине улицы – нарочно была отштукатурена толстым слоем, чтобы не развалилась. В то же время вывеска была чисто отмыта, лохматые цветы и ромашки цвели исправно под окнами, ручка на двери имелась.

Пельмень вошел. Внутри все было в порядке, чисто, прохладно, по-уставному пахло сургучом и чернилами. Ни пылинки на стойке, стопки бланков строго по линейке. В общем, благодать. Из общего ранжира выбивалась полненькая дамочка за стойкой – опять (Андрюха удивился) кучерявая как овца и над губой родинка. Подняла небольшие, но ужасно бойкие глазки, выдала очередью:

– Что у вас, гражданин?

– Перевод получить.

– Паспорт давайте.

Андрюха полез в карман, пошарил, полез в другой – пусто и пусто. В карманах штанов – тоже ничего. Он припомнил: да нет, паспорт брал, точно. Неужто выронил, когда одевался на ходу? Да вроде бы нет. После того как облачился окончательно, нарочно простукал по карману – была краснокожая, в точности. Пельмень бестолково шарил, а сам обливался холодным потом: ведь если потерять паспорт – это же что будет?! Не только метрики, но и вообще никаких других документов у него нет, только пропуск на работу, но он остался дома. Что ж будет-то?

Тут почтовая агентша перестала делать вид, что страшно занята и ее люди ждут – на почте кроме них двоих никого не было, – подняла глазки и, точно припоминая, переспросила:

– Рубцов?

– Да.

– Четверть часа назад вы деньги получили.

Пельмень обалдел:

– Я только что пришел!

Агентша немедленно ощетинилась:

– Не скандальте, гражданин. Предъявлен паспорт, ваша подпись стоит.

Пельмень быстро осмотрелся, ничего-никого лишнего не увидел, миролюбиво попросил:

– Может, покажете, где это я расписался?

– А вот. – Дамочка с готовностью вынула гроссбух, развернула к посетителю.

Пельмень, сокрушенно приговаривая:

– Ай, ничего не вижу, крот эдакий, это где, вы говорите? – все водил пальцем по строчкам, как бы пытаясь найти свою подпись. И, улучив момент, всей пятерней ухватился за волосы-проволоку, подтянул к себе, быстро, задушевно проговорил: – Кто деньги хапнул по моему паспорту?

Она попыталась крикнуть, Андрюха совсем легонько прижал ее носом к деревяшке стойки, пригрозил:

– Только попробуй. Нос в мозг вобью, если он есть, конечно. Ну!

– Прекратите… ай! Скажу, скажу, отпусти!

– Скажешь – отпущу. Быстро.

Агентша придушенно затараторила:

– Сенька Махалкин был, показал паспорт, Рубцов, Андрей, год рождения…

– Короче.

– Сказал: брат приехал, вечером треснули, наутро башка болит, поди, говорит, забери деньжат, ну и продолжим.

– Где его искать, Махалкина?

Та заискивающе попросила:

– Может, выпустите? Я план нарисую.

– Никаких планов! На словах, чтобы я понял. Имей в виду: не пойму – вернусь и шею сверну. Ну?

Она все прекрасно поняла, скороговоркой выдала:

– Прямо по улице, второй поворот, самая толстая, нахоженная тропинка. К райпо. Он там должен быть.

– Махалкин – он такой на морду курносый и в кепке?

– Да!

– И у его подружки на голове такое же? – уточнил Пельмень, легко дернув ее за волосы.

– Она не подружка! Она вообще ни при чем!

– Ага, как же. – Андрей не без труда выпростал пальцы из волос-проволоки, брезгливо отряхнул руку, растолковал: – Ты, зараза, по ворованному паспорту чужие деньги отдала. Так что только попробуй вякни в ментуру – я сам на тебя накатаю такой роман, зачитаешься. Усекла?

Она начала что-то куковать, но надо было торопиться, так что Пельмень только кулак показал и вышел. Освоился он в Кулеме, понял, куда идти, и в считаные минуты был уже у райпо. Вот оно что. Мелкая отправила его кругаля крутить, а ведь до почты было тогда рукой подать.

У магазина кое-кто был, но из мужиков никого, бабы и старичье. Немного народу, но и райпо невелико, так что очередь выходила хвостом на улицу. Пельмень замешкался, соображая, как поступить, – не приучен был лезть по головам старших в переполненные лабазы.

Но как раз вывалились оттуда вся эта шайка подсвинков – курчавая дрянь, курносый Махалкин и еще пара каких-то гадов. С уловом: у каждого в грязных лапах по сайке, у мелочи кудрявой – бутылка ситро и карманы топырятся, набитые каким-то добром. Пельмень отошел в сторону, чтобы сразу не заметили, и пошел за ними, потихоньку, не выпуская из виду, выжидая, когда никого вокруг не будет.

Вся шайка почесала к каналу, прошла мимо небольшой, местами гнилой пристани, потом еще дальше, где в канал обвалился добрый кусок берега. Куски бетона плюхнулись в воду, образовав что-то вроде мола и пляж – суровый, не для хлюпиков. Он весь топорщился острыми краями. Зато плиты были уже раскаленные, от них поднималось марево, так что тут было уютно.

Шпанюки, опустивши задницы на пару ровных камней, собирались попировать. Андрюха, притаившись в кустах, огляделся, убедился, что место непроходное – и уже спокойно выдвинулся. Он подошел ко всей компании, разминая пальцы, спросил:

– Ну?

Девчонка, сидевшая к нему лицом, открыла рот. Один из хомяков-вредителей, наворачивавших булки, попытался рвануть в сторону – Пельмень ухватил за шиворот, закрутил, уронил на камни. Он благоразумно притих и заскучал. Двое других налетели как шавки на медведя. Андрюха одного отпихнул – несильно, только чтоб остановить, но тот охнул, присел и пополз к приятелю.

Остался как раз борзый курносый Махалкин. Он отскочил, встал между Пельменем и девчонкой, отклячил тыл, как заправский урка, шикарно светанул ножиком. Андрей свистнул:

– Эй, овца.

– Сам овца, – огрызнулась та, – что?

– Паспорт и деньги на базу.

– Прям ща, – отозвалась девчонка и выдала неприличный звук.

– Как не стыдно, а еще гражданка. – Андрюха сделал еще шаг, и Сенька ринулся вперед, размахивая тощими ручонками.

Пельмень привычно ушел с линии атаки – мелкий на разгоне пролетел мимо, открыв путь к защищаемой зазнобе. Опомнился, ринулся снова – Андрей снова увернулся и снова ухватил дурачка за поросячью мордочку. Тот заорал, размахивая своим дурацким ножиком, пытался пинаться. Андрей чуть ослабил локоть, мелкий агрессор качнулся вперед, Пельмень перехватил его кисть и резко заломил. Нож звякнул о камни, девчонка дернулась к нему, Пельмень наступил на железку ногой, предупредил:

– Не балуй. Ксиву и бабки. Или ему ручку бантом завяжу.

Девчонка блохой прыгнула на камень, нависающий над водой, выдернула из-за пазухи паспорт:

– Пусти его! А то выброшу.

– Поплывешь доставать, – растолковал Пельмень и чуть надавил. Сенька заорал, сперва басом, потом пустил петуха.

Девчонка сдалась:

– Нате. – И пошла к нему, протягивая паспорт.

– Стой, – приказал Пельмень, – деньги туда же вложи. Восемьдесят рублей.

– Там полтинник всего был! – крикнула она и засмущалась.

Те двое, отлепившись от камней, повытаскивали из своих карманов деньги, Махалкина Андрей сам обыскал. За малой толикой все полсотни были на месте.

– Вот и ладненько, – одобрил Пельмень.

Махалкин, растирая ручонку, изрыгнул какую-то гадость, Пельмень пригрозил прополоскать рот с мылом. После чего милостиво позволил:

– Ша, мелочь. Что украли – жрите, не подавитесь. Еще раз попадетесь – пеняйте на себя.

Пельмень вернулся к райпо. На улице очередь рассосалась, дверь была плотно закрыта, на ней табличка: «Перерыв 15 минут». «Черт. Неужто раскупили всё?» Андрюха собрался идти обратно на берег канала, хотя бы булку отобрать у козлят, хлеба-то ни крошки!

Но для очистки совести все-таки дернул за ручку – а она возьми и отворись. Изнутри ахнули, завозились, но никто не лаялся, Андрюха и вошел. Глаза привыкли к тени после светлой улицы, но тотчас вновь ослепли, так хороша была эта «тетя» Аглая (ну а еще кто это мог быть?). Она вылетела из подсобки, поспешно запахнула халат, пахну´в жаром и розой, взбила прическу из пепельных волос:

– Вам что, гражданин? Не видите – перерыв!

Пельмень искренне повинился:

– Прощения прошу.

Он к дамскому полу устойчив до бетона, но тут исключительный случай. Лет двадцати, может, чуть больше, а такая вся налитая, яркая, глаза голубые, холодные – аж мороз по коже. Ноздри раздуваются – ох, прям белая тигра!

Она стащила с небес за пятку:

– Так что надо-то?

В подсобке зашуршали. Вышел мужик, встрепанный, в голубой форменной рубахе, ворот расстегнут. Нес перед собой ящик, который аккуратно поставил в угол, затем пожурил:

– Товарищ продавец, не торопите покупателя. Соблюдайте культуру торговли.

Она ядовитым тоном покаялась:

– Ах простите.

Человек снова ушел в подсобное помещение и тотчас вышел, снова с ящиком, но уже одетый в китель, на погонах – три старлейские звезды.

«Оп-па, вот и участковый», – понял Андрюха. Хвост по привычке поджался. Хотя не страшный он тут, приятный мужик, чем-то на Сорокина похож, только оба глаза целы и лоб такенный, видно, что в черепушке много всего шевелится. Пельмень потянулся было в карман за паспортом. Но милиционер ничего не требовал на проверку. Он отошел от прилавка и придирчиво изучал теперь то грустную запыленную деревянную лошадь, то деревянное пианино, то набор кубиков.

Аглая поторопила:

– Надумали?

Андрюха попросил хлебушка, чая, сахара, соли, если есть, то какой-нибудь консервы.

– Консервы вам. Где ж вы раньше были, гражданин?

– Решал различные оргвопросы, – внушительно наврал Пельмень и с удовлетворением увидел: дернулись вверх уголки пухлого розового ротика.

Он сказал с суровым восхищением:

– Окажите содействие, товарищ Аглая. Простите, не имею чести знать ваше отчество.

Она, чуть склонившись и поиграв плечами, заговорила по-иному:

– Откуда же вы меня вообще знаете? Я вас раньше не видела.

Пельмень, покосившись на участкового – тот был далеко, стоял отвернувшись, – тоже подался навстречу прекрасному, дернул бровями, скользнул глазами:

– Слухами земля полнится, вот мы и зашли полюбоваться. На выдающиеся достижения советской торговли.

Аглая тотчас поняла, о ком и о чем речь:

– Так это ваш друг такой, обходительный блондин. – И так волнительно вздохнула-заколыхалась, что у Пельменя голова поплыла. – Что и говорить! Сразу видно столичное воспитание, не то что местная необразованность. Вы передайте ему: настойку оставлю…

– Кх-м, – донеслось от игрушек.

Продавщица фыркнула, вышла из-за прилавка, возвела глаза горе́, как бы в раздумьях и сомнениях.

– Так, и консервы. Как бы все это вам обеспечить? Хлебушек-то есть, и сахар найдем, а вот консервы…

Участковый подсказал:

– Из-под прилавка, как всегда.

– Не практикуем, – колко возразила Аглая и добавила: – Но где-то были. За кастрюлями.

Она подтащила к полке с посудой стремянку и поплыла, как по облакам, вверх по лестнице. Андрюха отвернулся, чтобы не опозориться, – ох уж эти девки со своими подолами-ногами! Твердости хватило ненадолго. Как только Аглаин голосок ахнул сверху:

– Ай, упаду!

Пельмень тотчас поспешил на зов, ухватил стремянку, случайно мазнув взглядом по ножке. И мент, проворный на удивление, был уже тут и схватил за ручку, но не кастрюли. Кастрюля беспрепятственно грянулась оземь.

С порога тихо проскрипели:

– Это чего?

Пельмень машинально убрал руки, шагнул в сторону, мент почему-то сделал то же. Аглая тотчас восстановила равновесие, невозмутимо спустилась, прошла с товаром за прилавок.

– Вот, пожалуйста, что имеется.

Пельмень, делая вид, что выбирает – было бы из чего: лещ в томате, перловка со следами мяса, вечное гороховое пюре, Страшный суд переживет, – ощущал шкурой кумов прожигающий взгляд.

Ясное дело, что это тот самый кум-полуночник, кому другому быть. Интересно. Андрюхин ровесник, но ясно, что Аглаюшка с ним крутит. Если до человека никакого дела нет, так нос не задирают.

– Все возьму, – сообщил Пельмень.

Аглая улыбнулась:

– Вот это покупатель!

В упор не замечая кума – а ведь он был впритык, стоял, опершись о прилавок, – гадюка эта улыбнулась, вежливая и сладкая как мед, и интимно пригласила:

– Приходите завтра за солью. Для вас будет, – а к куму обратилась высокомерно: – В очередь встаньте.

Кум на хамство не ответил, он рассматривал Пельменя. Андрюха тоже смотрел – чего ж нет? Хотя удовольствия мало любоваться на такую дрянь. Ишь, щурь, тощий, вроде бы хлипкий, а широкий и руки длинные, сильные. Пловец? Или гребет. Хотя они тут все должны быть речники. Рыжий, короткие волосы торчат ежиными иглами, и ни на руках, ни на морде ни веснушки. Белый, как молоко.

Ну и главное – вылитый фриц. В точности. Гляделки эти, водянисто-голубые, с черными зрачками-точками, навыкате, но утоплены в глазницах как в двух глубоких ямах. Тонкогубый рот тоже провалился между крупным носом и подбородком, выставленным вперед. Так и представлялось, что оттуда начнет изрыгаться немецкая дрянная речь.

Пельмень расплатился, пошел к выходу, «фриц» ничего, не заступил дорогу. Хотя это и ясно, не при менте же разбираться. Дверь за Андрюхой с треском захлопнулась без малейшего его участия.

«Неспокойно у них тут», – думал Пельмень, шагая обратно к лагерю.

Рыжий остался стоять и молчать. Аглая мельком глянула в зеркало, чуть распахнула халат на груди, поправила прическу, бросила тихо через плечо:

– Ну? Надумал?

Парень ответил так, чтобы не было слышно у игрушек:

– Скажи, зачем тебе.

– Надо, раз спрашиваю.

– Тебе это не может быть надо. Курица велел узнать? Сом?

Она повела плечом:

– Я сама по себе, заруби на шнобеле.

Со стороны игрушек раздалась гнусавая трель, исполняемая на детской флейточке, участковый попросил:

– Макс, это не мне надо. Это надо всем. Мы сможем устранить уязвимость…

– Нет, – отрезал парень.

– Мы восстановим доброе имя отца.

– Отцу уже ничего не надо. – Парень резко развернулся, шагнул к выходу.

Участковый быстро дернул подбородком, Аглая откинула доску, выпрыгнула кошкой из-за своего бруствера, догнала, ухватила за руку:

– Что ты, дурачок? Ну сказала и сказала. Вот и обиделся.

Рыжий смотрел сверху вниз, для постороннего глаза – равнодушно, но опытная Аглая все видела: и дрогнувшие губы, и выражение в бесцветных глазах. Она без колебаний, по-хозяйски закинула красивые руки ему на плечи, потянулась. Участковый, глядя строго в сторону, обогнул целующихся, вышел, плотно прикрыл дверь. Прочитал табличку и, достав химический карандаш, хулигански зачирикал цифру «1».

Пельмень же по дороге к лагерю думал о том, что и за избиение младенцев на канале, и за то, что за кудри дуру на почте отодрал (хотя так ей и надо) обязательно намнут бока, и не только ему. Как пить дать – мелкие пожалуются старшим, а то и в милицию. И те и другие, как выяснилось, имеются. Хорошо, если просто участковый сделает внушение, вроде нормальный мужик. А ну как старшие придут разбираться – так должно быть, так заведено спокон веку, везде.

И вот Аглая еще. И кум.

Не, немедля сваливать надо из этих отличных мест, причем разумно было бы прямо сейчас.

Однако когда Андрюха вернулся в лагерь и осторожно завел разговор о том, что пора собираться, первой возмутилась Ольга:

– Свинство какое! Сам ныл, чтобы осесть, теперь передумал, а мы все тут планы меняй!

– Да я…

– Нет уж! Отдыхать – так отдыхать.

Колька ожидаемо поддержал:

– Уговорились на пару дней, давайте уж так.

Анчутка, кажись, был не в восторге от такой принципиальности. По его испорченной вывеске читалось, что он прекрасно понимает, почему Пельмень предлагает уходить, и лично он готов валить сейчас же. Но Яшка хронический штрафник, его голос мало что значит. Пельмень плюнул и лег спать.

Солнце раскочегарилось, пекло немилосердно – лежать да ничего не делать, но Ольга устроила постирушки. Как при таких условиях лениться? Поэтому Колька с Яшкой, прихватив топор, отправились вдоль берега. Анчутка робко надеялся, что ему позволят подрыхнуть еще где-то в прохладе, Колька думал набрать хвороста и чего-то основательного для плота.

Отошли довольно далеко, водохранилище стало заметно мельче, берега опускались всё ниже, всё гуще топорщились рогозом, ольхой и ивняком. Потом ребята увидели на мелководье торчащий топляк, какой бывает на болотах, только это были не погибшие деревья, а бревна и доски строений.

– Пошли посмотрим? – спросил Колька.

Яшка было забормотал:

– Гвоздей нахватаем.

Но он видел, как друг уже скидывает ботинки, и сам потащил обувку с ног и скинул портки, чтобы не замочить.

Вошли в воду, пошли по глинистому, скользкому дну. В самом деле, в воде стояли остатки деревянных построек, не сараев, не домов, скорее бараков или каких-то складов.

– Хорошие бревна, – заметил Колька, – которые не в воде. Смотри.

– Ну да, – подтвердил Яшка, – чего это их местные не растащили? Не нужно, что ли?

Начали раскатывать развалины, выбирая самые ровные, сухие бревна и доски. На одной оказалась жестянка, Колька поддел ее топором, она отошла. На ней были выбиты буквы – краска давно сошла, но надпись угадывалась легко:

Д. В. Д. № 4 им. Н. Крупской

пос. Кулема

– Это чего? – спросил Яшка.

– Кто ж его знает. В любом случае ну их всех. – Колька отшвырнул табличку, она, блеснув, плотвичкой ушла на дно. – Хватит, как считаешь?

– А то.

Они смастерили плот и уже на нем направились обратно, оставляя в покое затопленный мир, до которого никому никакого дела не было. Только Яшка, пока плыли, к чему-то сказал:

– Слыхал я про такую историю. Зимой сорок первого года наши устроили потоп, чтобы остановить фашистские танки.

– И чего?

– Ну… остановили. Только там дома еще были в низине, во-о-о-от…

Колька вспомнил карту, сказал «угу» и продолжил орудовать шестом, направляя плот обратно к лагерю. Иной раз мерещилось, что мелькают под водой темные силуэты – то ли огромные рыбы, то ли остовы построек, – но достаточно было сморгнуть, и все пропадало.

Ольга уже закончила с хозяйством, увидала их издалека и принялась раздеваться, намереваясь добраться вплавь. Колька свистнул, замахал рукой:

– Вода холодная!

Ему стало не по себе от того, что сейчас она поплывет над чем-то там торчащим со дна. Хотя тут уже было чистое водохранилище, шест едва доставал до дна, не натыкаясь ни на что. Ольга послушалась, осталась на берегу и, когда они доплыли, немедленно спросила:

– Ребята, а вам не кажется, что там под водой что-то есть?

– Само собой, – подтвердил Колька, делая беспечный вид, – что-то где-то обязательно есть. А ты что имеешь в виду?

– А вот мне кажется, что крыши, что ли, дома.

Он отшутился, толкнул Яшку в бок:

– Это Анчутка полную палатку своих кошмаров напустил, ты и насмотрелась.

– Точно, – поддакнул друг.

– Другим разом на порог его не пускать, – продолжил Колька.

– Тогда я на палатку влезу, – пообещал Яшка.

– Так провалится же, – сказала Оля.

– Так в этом и смысл, – объяснил Анчутка, – чтобы те, что в палатке, не шибко вредничали да задавались.

– А ты выдумщик, – то ли похвалила, то ли ужаснулась Гладкова. – Давай-ка теперь ты сторожи хозяйство. Колька, я тоже хочу на плоту… Куда поплывем?

– Вдоль леса, – сказал Пожарский.

– А вот где вы были…

– Ничего там интересного. Болото и болото.

– А доски ж откуда?

– Нашли. Ты плывешь или как?

Оставив Яшку на берегу, поплыли. Колька орудовал шестом, направляя плот, Ольга сидела, глядя на берега. Плыли медленно-премедленно, вокруг стояла летняя тишина, только птички поют. Колька, убаюканный колыханием воды, даже прикрыл один глаз. Ольга встрепенулась:

– Ты слышал?

Коля приоткрыл глаз:

– Нет, я думал.

– Потом подумаешь. Там кто-то есть.

Пожарский присмотрелся туда, куда она указывала: да, мелькнула тень среди деревьев, потом еще одна, поменьше. Люди, что ли? Но Колька вгляделся – и чуть не хрюкнул от восторга:

– Лось, Оля. Честное слово!

– Где?!

Лосиха вышла к берегу, большущая, с широченной грудью и такими длинными ногами, какие и нужны, чтобы явиться из сказки. За ней, осторожно ступая, шел теленок – маленький, но копия мамаши, и даже с намеком на рога. Лосиха остановилась у самой воды, повела башкой, раздула ноздри, глянула, набычившись, на плот. Глаза у нее были темные, глубокие, как колодцы.

Колька чуть дыша проговорил:

– Я думал, они ушли все. Я только до войны их видел.

– Точно, – подтвердила Оля, – говорили, всех выбило войной. А она вот и с маленьким.

Лосиха, опустив голову, принялась пить, лосенок, повторяя за ней, тоже пускал бурунчики в воду. Ребята восторженно переглянулись, всего-то на долю секунды, но когда снова посмотрели на берег, никого там и не было, только чуть покачивались листья.

– Красота, – пробормотал Колька.

Оля поддакнула:

– Ой, да. И как такая махина умудряется так скрываться, что и не найдешь.

Потом повернули назад, пообедали, помаялись отпускной беззаботной дурью, и вот уже день к вечеру клонится. Андрюха проснулся, выбрался, потягиваясь, походя выдал подзатыльник зазевавшемуся Яшке. Тот возмутился:

– Да за что?

– Для профилактики, – строго заявил приятель, – потому как с тебя все беды начались.

Ольга, нагулявшись, начала кукситься раньше времени. Даже еще не стемнело, как она отправилась на боковую. Тогда уж Пельмень пересказал мужикам все происшествия (исключая райпо и Аглаю), чтобы пояснить, с чего он предложил сматывать удочки. Анчутка начал ворчать в том смысле, что сам он, Андрюха, провокатор. А Колька возразил:

– По мне, так все правильно сделал. Урок им будет.

– Да, но с мелочью зря махался, – не унимался Яшка.

Пельмень съязвил:

– Ага. Надо было им и паспорт подарить, и денежки заодно. Ты сам лучше покайся, за что тебя утопить пытались?

– Как много я упустил, – пожалел Колька, – ну-ка, ну-ка?

– Ну чего сразу, – начал было Яшка, но потом все-таки рассказал свои вчерашние похождения. И заодно, раз уже новый слушатель интересовался, раскололся на подробностях: – Я вообще-то спокойный и воспитанный человек, если и буян, то с чувством меры…

– Да знаем мы, какой ты из себя, – вставил Пельмень.

– Я на мирную прогулку вышел, в народ. Слышу: аккордеончик, я и пошел посмотреть. Ничего, влился в компанию. Клуб у них фуфло, деревянный, внутри духота и по́том пахнет, потому что все крайне нервные. К одной подошел, сказал ей нечто красивое. Она засмеялась, я ее под ручку, она мне по морде. Я ободрился, пошел к другой, сказал то же, а она не засмеялась, говорит, дурак. Подвалил какой-то амбал-сороконожка, начал вопросы задавать, я ему интеллигентно: пошел вон.

– А он?

– А он и пошел. Пошли, грит, выйдем. Я и вышел, что мне? Поговорили: он мне – в нос, я ему – в ухо, он мне – в пузо, я ему – крюка под зубы. Так и драка вышла. Потом навалило еще, я и побежал. Бегу, голова кружится, луна, собаки лают. Я бегу и думаю: «Ну за что?»

– То есть ты ни при чем? – уточнил Колька.

Яшка аж ручки заломал:

– А при чем я? Ни с одной не успел ни до чего дойти. Ни с кем не танцевал. Ни с кем не поссорился, а они целого живого человека – и прям в воду, как сучку паршивую.

– А Аглая как же? – подал голос Андрюха.

Он стоял чуть поодаль, покуривая. От своих удочек он вроде бы отходил до ветру, но обратно почему-то не спешил, глядя куда-то в сторону.

– Тетенька ничего себе, – признался Яшка, – прямо скажу – огонь-тетенька. Только я ни-ни, просто полюбезничал, наливки хлопнул…

– Вечером, когда уж райпо закрыто, – дополнил Пельмень, но Яшка настаивал на своей безгрешности:

– И все! Ни с чего кум взъерепенился.

Колька заинтересовался:

– Что за кум за закрытыми дверями?

– Ну я знаю? Психический какой-то.

– Если психический, чего ж ходит среди людей?

– Вот и ходит.

Пожарский сделал вид, что задумался и заинтересовался:

– А какой он из себя? Таких в лицо знать надо. На что похож?

Анчутка замешкался, Пельмень ответил, глядя в сторону:

– На каланчу. Рыжий, шкура белая, шнобель – во, здоровый, клешни до колена. Морда как у фрица.

Яшка аж в ладоши хлопнул:

– Во, вылитый!

Пельмень вернулся к костру, достал палку, прикурил папиросу, кивнул через плечо:

– Вон он идет. С кумовьями.

Надвигалась компания, пять человек.

Колька, потянувшись, расправил плечи. Ох и славно. Как раз чего-то эдакого не хватало отдыху.

Пельмень пусть не писатель, не участковый, но суть ухватил: когда «кум» подошел к свету, Кольку аж покоробило – так похож он был на фрица. Конечно, не на тех, что на стройках, а так, мордой. Двигался барином, вяло-начальственно, будто бы неуверенно, но вот – указал пальцем, и свора послушно осталась поодаль, в тени.

Сам рыжий прошел по-хозяйски, без слов, присел у костра на корточки, уголь взял пальцами, прикурил, выпустил дым, бросил обратно. И остался сидеть – хотя Пельмень уже подобрался с одной стороны, Яшка встал за спиной, отрезая его от своих, Колька встал прямо перед ним.

Кум спросил:

– Кто такие?

Колька ответил:

– А ты?

Тот перекинул папиросу во рту:

– Швах. Местный. Туристы, вы воду мутите.

Голос у него был глухой, тихий, треснутый.

– Это кто мутит? – поинтересовался Пожарский.

– Этот тип, – он ткнул большим пальцем в сторону Пельменя, – детей бьет и беспокоит честных женщин.

– Я?! – удивился Андрей.

– Ты, – подтвердил кум, – равно как и этот… – Палец, узловатый, со сбитыми костяшками, уперся в Анчутку: – Кобелирует повсеместно да еще на танцах. Неуважение. А ведь вы тут в гостях. Стыдно, граждане.

Оттого, что морда у него была фашистская да еще и выговаривал как взрослый малолетним, кулаки зачесались люто. Но Колька терпел, соображая, как лучше поступить. Все-таки они не одни, в палатке Ольга. А как далеко тут помощь, та же ментура? И есть ли она вообще?

Вот черт, и вохри нет, когда она нужна. Поэтому Пожарский тянул время:

– Ты бы не нас, а шпану свою воспитывал.

– Что так?

– Что? – Колька сделал вид, что задумался, поскреб затылок и заметил: вот как рука его пошла вверх, Швах напрягся – самую малость, но, стало быть, был начеку. – За танцы не скажу, меня там не было. А так-то те малые, что под тобой ходят, они наши деньги скрысили. Это как, не стыдно – у гостей воровать?

С тонких губ слетело:

– Кто?

Пельмень вмешался:

– Дурака не валяй. Они к тебе с ябедой поскакали, Махалкин, кучерявая воровайка и еще какие-то?

– Было.

– Так не про все рассказали. Как паспорт стибрили, нарочно пустили по оврагам скакать, потом дура на почте чужие деньги по чужому паспорту выдала…

Швах прищурился сквозь дым, спросил негромко:

– А сам в райпо что?

Пельмень возразил:

– Ну это до дела не касается.

– Так кому стыдно-то должно быть? – закончил Колька.

Встрял и Анчутка:

– Вам! А еще приперлись, пятеро на троих!

Швах разогнулся как складная линейка, деловито обратился к Пожарскому:

– Ты тут центровой? Так пошли, один на один.

Колька так же деловито согласился:

– Пошли.

Но Анчутка закусился:

– Не пойдет он! Как же, один на один. У него там в кустах целая волчья стая.

Швах дернул рыжими бровями, переспросил:

– Волчья?

Яшка не уступал. Видать, хорошо ему всыпали, до сотрясения скудных мозгов:

– Волчья стая и есть, недобитки фашистские, они все сворой норовят.

– Недобитки? – уточнил рыжий, точно опасаясь ошибки.

– Фашистские! А ты фриц и есть, – заявил Яшка, – в точности…

У него целая речь была припасена, но не пригодилась. Он и ахнуть не успел – Швах без размаха врезал ему по зубам. Яшка кувырнулся. Колька рванул вперед – рыжий и его встретил таким славным прямым в челюсть, что в ушах поднялся звон. Налетели на него остальные, но Швах гаркнул:

– Стоять!

И двое остались в стороне, подвывая от нетерпения, а другие двое сцепились по-честному, один с Пельменем, другой – с Анчуткой.

Колька жаждал крови рыжего, Швах – Колькиной. Орудовал быстро, удары острые, подлые, четкие – ребра, пах, подбородок. Колька отражал, ловил, увертывался, но уже пропустил один, второй, и из рассеченной брови полило, закрывая глаз.

Пожарский пошел в атаку, сбил-таки его в партер, ну тут он царь и бог, а рыжий – как щенок в луже. И вот враг запаниковал, ага! Места для удара нет, он и забарахтался. Колька прижал его грудью, перехватил руку, уже закручивал рычаг локтя. Явно было больно, но рыжий ожесточенно и молча выворачивался. И несло от него не по́том, а дегтярным мылом и вроде бы… ландышами?!

Тьфу, пропасть. Колька чуть отвернул голову – и зря. Рыжий внезапно дернул как бы намертво зафиксированной головой, Колька ослабил захват – и Швах вывернулся, попытался вскочить, но быстро не получилось. Колька закрутил ему шею воротом рубахи – и тут он поплыл, цеплялся бестолково руками, губы синели, дергался, дыхание сбилось, слабел он.

Но опять – удар под ребра! Колька снова ослабил захват. «Ах ты падла скользкая», – нет-нет, не дать ему встать, любой ценой удержать, долго он не сдюжит. Земля, сопение, мат, кровь во рту. Вокруг тоже шел бой, но они не слышали, рвали друг друга, уже как выйдет.

Тут в какой-то момент, когда Пожарский уже окончательно побеждал, ему все-таки подло вломили по затылку. И, должно быть, Колька потерял сознание, хотя и ненадолго – когда опомнился, то лежал уже на спине, тупо глядя на звезды, и почему-то было тихо.

Колька повел глазами – ну и картина!

Костер плюется искрами в небо, с одной стороны – местные, встрепанные, кто-то уже кровью харкает, кто-то стонет, корчась на траве, Пельмень с Анчуткой, привалившись друг к другу, стоят. Стоит и Швах, подняв руки – не сдавался, а точно просил о чем-то.

И Ольга стоит. Босая, в широкой Колькиной рубахе, в трениках, которые едва держатся на острых бедрах, обнажая полоску прозрачной кожи. Руки вверх, а в них – граната. Держала она ее, обхватив пальцами ребристый корпус, а большой палец второй руки был продет в железное колечко чеки.

Ольга сказала:

– Пошли на… отсюда.

Никогда, ни до, ни после, никто не слышал, чтобы она материлась, но эти грязные слова слетели с ее губ как гром с очищающей молнией. Кто-то из темноты тявкнул:

– Фальшивка.

Гладкова бросила:

– Проверь. До трех считаю. Раз.

Швах тряхнул головой, придя в себя, повернулся к своим:

– Выполнять.

В свете костра Колька увидал его рожу и захлебнулся от давно позабытого гнева: рыжая тварь пялилась на Олю, да не так извиняюще, как все. Он смотрел с невыносимым восторгом, животным, как зырят на молнию, ураган, пожар – все, что чертовски прекрасно.

Местные растворились в темноте, а Швах все стоял, правда, уже уронив руки, – и Ольга спросила по-простому:

– Тебе особо повторить? Ну!

Швах встряхнулся, подошел к Кольке, протянул руку, помог подняться, и Пожарский услышал то, что было предназначено только ему:

– Ивняк напротив шлюза. Через час. Один. Держись в тени.

Колька, сплюнув красную слюну, отозвался:

– Буду.

Тот ушел.

Ольга, спрятав гранату, подняла ужасный крик. Досталось всем сразу и персонально. Они узнали про себя, что из всех наиглупейших глупцов они самые безмозглые. И если какая-то полоумная зараза считает, что после всей этой петрушки она, Оля, будет играть в сестру милосердия, тем более кого-то жалеть и убираться, то нет:

– Ждите-дожидайтесь! Сами насвинили – сами убирайтесь. И кровищу замывайте сами!

Она ткнула в Кольку, казалось бы, такого несчастного, нуждающегося в сочувствии любимой и в добром, деликатном уходе, но нет, ни капли милости:

– А ты! С тобой особый разговор с утра будет.

Колька смиренно кивал и ни словом не возражал. Вот и хорошо, если все с утра, потому как время идет, а опаздывать он не собирается. С грехом пополам они умудрились вернуть лагерю вид лагеря, не побоища. Пельмень, которому досталось меньше других, был доволен. Он только дал Яшке подзатыльник – легкий, дружеский, напомнив:

– Я тебе сказал гранату выбросить.

– Ну выбросил бы – сейчас бы не так красиво получилось, – резонно заметил Яшка.

Ему досталось поболее, к тому ж на старые раны. Он кряхтел, охал и изрыгал невнятные напоминания, о том, что он говорил и предупреждал.

Пельмень оборвал:

– Рот закрой, – и принялся заливать его перекисью, в отличие от Оли, и не думая дуть на царапины или как-то по-иному облегчать страдания.

Колька просто отмыл сопли, кровь, песок, на этом счел лечение оконченным, сидел, покуривая, чтобы скоротать ожидание. Андрей решил, что на сегодня хватит, завалился на боковую. Анчутка, покряхтев-поохав, тоже собрался заползти в палатку, спросил:

– Ты идешь, Никол?

– Иду, – не соврал Колька, – ща, докурю.

Улез Анчутка.

Пожарский некоторое время сидел, прислушиваясь – вроде бы все было тихо, все спали. Вынул нож, поколебался: «Нет. Он для дела, да и подло».

Аккуратно затушил костер, потом отошел – сперва к кустам, якобы по нужде, прислушался – никто не шебаршится, не лезет с вопросами «куда-зачем», потом отошел еще чуть подальше – все тихо. Потом уж, плюнув на все, помчался в условленное место.

Пусть драка после хорошей драки – это как догон после залива, но раз начал, то надо продолжать. Даже если уже не лезет.

Новолуние. Темно. Колька спешил, спотыкаясь о вылезающие корни, вспученные кочки, и каждый неловкий шаг отдавался там и сям: то в боку, то в колене, которое в бою неловко влетело в землю. Теперь распухло, горит и даже поскрипывает.

Отменная ночь. В такую ночь ходить бы да радоваться. В густом лесу за водохранилищем дрыхнет себе давешняя мамаша-лось со своим голенастым теленком, насмешничает ушастый филин, под ногами наверняка путаются ежи, фыркают, деловито ворчат, пробираясь сквозь густую траву. «И только людям не живется спокойно», – тут Колька эти бабские мысли изгнал. С позором. Не до философий. Интересно, будет ли рыжий один или сейчас Пожарский огребет от всего коллектива.

Колька не боялся, хотя ни малейшего желания тащиться на стрелу не было. Но и мыслей не ходить не возникло. Банда явно как змея – где голова, там ж… то есть все остальное. Таким образом, если Швах, как побожился, придет в ивняк на разговор, то в другом месте его не будет, стало быть, не будет и всего кагала. То есть ребята в лагере, и прежде всего Оля, будут в безопасности. Тут всплыла мыслишка, холодная, как снулая рыба: «А что, если подлец? Если сам бугай ландышный придет на берег, а своих отошлет к нам туда?» Свистнут подмогу со всего поселка, пойдут добивать.

Нутро обдало ледяным страхом, но Колька, не ощущая никакой уверенности, все-таки твердо решил: нет. Если человек лезет в бутылку только потому, что обозвали фрицем, – не может быть фуфлом окончательным.

Или может?

– Хорош, – сказал Колька вслух, скрипнул зубами, запнулся о невидимую щербину меж плит дамбы, вызверился: «Сопля ты зеленая! Всего-то на местечковый мордобой вызвали, не на амбразуру!»

А тут еще увидел Колька, что в будке, на шлюзе, горит свет. То есть функционирует гидрорухлядь, и даже охрана есть. Хороша охрана, со своим свободным графиком… да. Ну это все ерунда, а где же основной-то?

Ивняк, о котором сказал Швах, – вот он, густой стеной идет вдоль канала, и дальше за ним остатки ограды, бетонная дрянь да торчащие арматурины. А самого рыжего не видать. Колька шел, удивлялся и, лишь когда поравнялся с одним особо густым кустом, услышал тихое шипение:

– Я же сказал: в тени иди! Лезь сюда.

Колька остановился, уставился в сплошную темень и зелень:

– Куда лезть?

Сплошная стена расступилась, показалась рыжая голова:

– Шевелись, ты.

Колька, прикрыв глаза рукавом, нырнул в кусты и оказался на укромной поляне, типа Яшкиной «дачи», но посолиднее. Чисто, посреди – обустроенное, неоднократно используемое кострище. Два бревна лежали друг напротив друга, на одном сидел Швах. Теперь Колька видел, что не одному ему досталось. Кривясь, потирая то шею, то бок, враг прихлебывал из пузырька – из него-то и несло ландышами.

«Одеколон хлебает для бодрости?» – Колька выбил из пачки папиросу, чиркнул спичкой и, пользуясь случаем и дополнительным светом, огляделся.

Швах все правильно понял, оскалился улыбкой:

– Тут нет никого.

– Где ж все?

– Тебе кого надо? Я сказал: один.

Нога разнылась не по-детски, Колька плюнул, плюхнулся на бревно напротив. Посидели молча. Понимая, что пришла пора что-то делать, разом поднялись – и одновременно охнул Колька, разминая колено, и выругался Швах, потирая грудь.

Положение было дурацкое. Кто из двух инвалидов начнет?

Колька не желал, потому что первым не бил, да и не он стрелу назначил. Швах медлил неизвестно почему. Только ведь время шло, ночь перевалила за середину, и Пожарский, подавив зевок, спросил:

– Так и будем торчать как сливы?

– Какие сливы, где?

– В заднице. Раз нет настроения махаться, так я пошел?

– Струсил?

Колька зевнул наглее, в лицо:

– Не-а. Спать хочу.

Швах, задрав рыжие брови, смотрел на противника как на диковину, сказал сам себе:

– Славный такой. Наглый, как обезьяна. Вы чего вообще сюда притащились?

– А что, берег купленый?

– Нет, но гидрообъект.

– Вы ж тут ходите-сидите – чего другим нельзя?

– Нельзя.

Кольке надоело препираться, он весело подначил:

– Тут что, только для дойчей?

Ну, конечно, Швах ударил. Колька уклонился, ухватил его руку, от усталости шевелился медленно, враг вырвался. Драка завязалась, но так себе, без воодушевления, с перерывами на то, чтобы отойти и позорно угомонить отдышку.

Сил не было у обоих. Швах бил неточно, мято, вяло. Колька захваты делать и не пытался – понимал, что не удержит. Лишь раз получилось подсечь, но не дожал, и рыжий устоял, пусть и запрыгав на одной ноге. Ускакал, но, оступившись, сам повалился на землю, лежал на спине, грудь то надувалась как меха, то опадала чуть ли не до земли.

Колька спросил:

– Ты вообще здоров?

Тот просипел:

– Не твое дело.

– Прям ща, не мое. Сдохнешь, а мне отвечай. Давай руку. – И, поскольку Швах не думал подчиниться, Колька ухватил его за запястье и поднял.

– Отвали, – обрушился тот обратно на бревно, переводя дух.

Колька уселся на другое бревно, закурил, заметил уже по-свойски:

– А ведь вроде умный мужик. Если б у нас в районе гостей обули, мы бы сами за такое уши оборвали, а ты крышуешь. Что скажешь?

Заметно было, что Шваху есть что сказать, но воздуха не хватало. Колька одобрил:

– Молчишь – молчи. Только имей в виду, понты – они для здоровья вредные. Ты вон на ладан дышишь, а все в бутылку лезешь. И было бы за что, а то за фрица. Так – нет?

Снова на этом поганом слове Швах дернулся, но Колька только ладонь выставил:

– Ой, да остынь. Меня самого так облаивали.

– Те-бя? – протянул Швах. – За что?

– Батя мой в плену был. Почти что, – Колька скривил рот, – личный друг Гитлера.

– Вот оно что. И где он теперь?

– Инженер. Работает.

Швах вроде бы не поверил:

– Да ладно, отмылись, что ли?

– В смысле?

– Оправдали?

– Да, реабилитировали.

– И как же?

– Похлопотал наш начотдела.

– Мент? Пустой номер. Просить за расстрелянного, ха.

– Его не…

– Я не про твоего начотдела… да что там, один хрен. Каждый за свою шкуру дрожит.

– Наш милиционер за чужие, а вам что, не повезло?

Снова Швах помедлил, точно сомневаясь, но заступился за своего участкового:

– Участковый какой есть, другого нет. Если не уберетесь – познакомитесь.

– Уберемся, как соберемся. Мы ничего плохого не делаем.

– А тут вообще нечего делать – ни хорошего, ни плохого. Нечего тут шастать.

– Ну вы-то ходите, – начал было Колька и, не сдержавшись, прыснул: – Закруглили разговор. Слушай, у меня отпуск. Нет желания ни драться, ни убиваться. Если тебе перед твоими надо фасон выдержать, треснуться о бревно пару раз.

Швах насторожился, сказал:

– Тихо. – И, поднявшись, высунул нос наружу, на набережную.

Колька почему-то решил, что тот высматривает своих. Но нет, Швах не глядя махнул ему:

– Сюда. Выходишь первым, развернулся и чеши прочь от шлюза. В тени держись, понял?

– Зачем?

Рыжий повторил:

– Держись в тени. Тебе на каком языке повторить? – Он, уцепивши Кольку за предплечье как собака-овчарка челюстями, проговорил веско, медленно, разделяя слова: – Хотите из отпуска вернуться – уходите отсюда.

Колька скинул его руку:

– Уйдем, как захотим.

Швах спокойно сказал:

– А ты-то взрослый? Ведь ты не один, девчонка за тобой. Пусть с гранатой, но с одной, ото всех не отмахаетесь.

Колька, не ответив, выбрался наружу. Так свежо, так легко дышать и так просторно. Облаков на небе нет, небо развернуто чистое, темно-синее, как бархат, звезды в нем зияют прорехами, на востоке уже начинает розоветь. Канал ровной дорогой шел в бесконечность по обе стороны, красивый, таинственно мерцающий, бездонный. Берега вот видны, неширокая эта рукотворная река. И оттого становилось весело-жутко, хотелось нырнуть в воду и лихо, в несколько десятков гребков преодолеть эту бездну, сгонять на тот берег и обратно.

«А чего ж нет? Пожалуй, что и можно. Освежиться, заодно и мышцы успокоятся», – с этой мыслью Колька выискал место, где можно было бы спуститься к воде, где камни топорщились не так остро. Раздевшись и разувшись, он с разбега ухнул в воду. Колька не особо жирен, но грохот получился оглушительный, так и прокатился по каналу, аж до горизонта.

Медленно, лениво катили волжские воды на Москву. Пожарский сначала плыл не торопясь, наслаждаясь тем, что мышцы перестают ныть, но вскоре меж лопаток начало ломить и ноги начинало прихватывать. Холодная вода, прям ледяная.

Он прибавил ходу, но вскоре почуял, что утомился, решил передохнуть, перевернулся на спину и тут увидал интересное: оказывается, на шлюзе маячили люди. Двое или трое – не понять, потому как темные силуэты. Далеко, слов не слышно, но, видать, скандалят, машут руками, двигаются, как тени в театре, быстро, коряво, но бесшумно, то сливаясь друг с другом, то отпрыгивая, точно ожегшись. Бросились в глаза движения одного – резкие, угловатые, ныряющие, и казалось, что ног у него три. Но вот он взмахнул этой третьей «ногой», покосился, как бы теряя равновесие, падая. Раздался треск как от удара по дереву – раз, и одна из фигур вовсе исчезла, будто невидимый кукловод смахнул ее за ширму, за ненадобностью. Плеснуло точно рыба хвостом, уходя на глубину.

И вдруг – Колька не поверил ни глазам, ни ушам – в чреве шлюза застонало, заныло, заскрипели старые кости механизмов, вода вокруг пришла в движение.

Сначала это была просто рябь. Потом – упругая, набирающая силу тяга. Вода затягивалась внутрь гигантского рта, ринулась в нижний бьеф. Колька спохватился, перевернулся на живот, прибавил ходу, держа курс к берегу, – и тотчас понял: гребет хорошо, с амплитудой, только стоит на месте. Потом и вовсе понесло в другую сторону, к воротам. Течение это было не поверхностным – оно было глубинным, воронкообразным, затягивающим ко дну. Бороться бесполезно, каждое движение – бессмысленная трата последних сил.

И вдруг выстрел – и рядом с головой поднялся фонтан. Бац – второй! Плеснуло у плеча. Бац – третий! У ноги.

Мелькнула отчаянная мысль нырнуть. Но это конец: на глубине течение было еще сильнее, его немедленно засосет в водоворот. Колька пытался не паниковать, греб упорно, отчаянно, но сносило еще сильнее.

Перед глазами стояла картина, ясная, как кино: сейчас его протащит под острием нижних ворот – там, где многотонный стальной нож висит в сантиметрах от бетонного порога. Раздавит. А если пронесет дальше, в саму камеру, ту самую, которая бездонная, только потроха да мозги поплывут по воде.

Он запаниковал, втянул воздух, а с ним хлебнул ледяной жижи, мутной, воняющей солярой и ржавчиной. Забарахтался, инстинктивно пытаясь вынырнуть, но течение ухватило за ноги и потащило ко дну. Ледяная волна ударила в лицо, выбивая остатки воздуха из ноздрей и легких. Дыхание кончилось. Судорогой свело икру, боль неодолимая, парализующая. Колька уже не боролся, его просто крутило и тащило в глубину.

Над головой, приглушенно, сквозь толщу воды, снова грохнул выстрел.

«Конец», – мелькнула последняя ясная мысль.

И вдруг его выдрали из водоворота как репку из грядки, за волосы. Колька успел глотнуть воздуха, и в тот же миг вторая рука толкнула в ключицу. Его крутануло, перевернуло на спину, потащило, но это было к жизни, не к смерти – отдавая течению часть дистанции, выгадывая сантиметры в сторону берега. «Тонем, оба тонем», – точил мозг могильный червяк, но все-таки берег приближался. И вот уже выбрались на берег.

Все тело ныло: полежать бы, покорчиться на сухой, надежной земле, но Швах все волок и волок, прямо по острым камням, и отпустил лишь тогда, когда оба очутились в тени ивняка. Не отпустил он Кольку, а уронил и сам рухнул рядом. Валялись полудохлыми рыбами, судорожно глотая воздух. Колька не глядя протянул руку:

– Николай.

Швах таким же манером плюхнул сверху свою:

– Максим. Ты дурак, Николай?

– Да.

– Я ж сказал: валить по тени. Зачем в воду полез?

– Дурак потому что. И не знал, что шлюз работает.

– Работает.

– Да еще ночью.

– Ночью не должен. Но работает. Фух. – Швах отдышался, сел, охнул, схватился за плечо: – Твою ж… ты здоровый черт, зачем брыкался?

– Я не… – начал было Колька, но тут осознал, что да, был грех, и признался:

– Запаниковал.

– Запаниковал. Говорю же: уходи. Вот пристрелил бы он тебя…

– Кто это вообще?

– Мосин, сторож.

– Он что, больной?

– Больной.

Колька от удивления сел, сплюнул горькую слюну:

– Почему сторож на шлюзе больной?

– Некому больше. Говорят, у него семья в сорок первом замерзла, когда затопили…

– Я знаю.

– Тем более. Ему местные всё писали письма, как бы от жены…

– Он чего, почерка не знал?!

– Она неграмотная у него была. Ну а как вернулся с победой, так и повредился умом. Теперь палит по всему, что приближается к гидроузлу. Охраняет, чтобы снова не затопило.

– Ладно, пусть больной, – разрешил Колька, – патроны почему настоящие?

Швах открыл рот, запнулся, забормотал:

– Кто сказал – настоящие? Обычные это, соль и щетина, – и разозлился: – Да хоть и так – жахнет по голове, мало не покажется.

– Так-то да.

Швах сплюнул, освежая рот:

– Имей в виду, случись что – тебе хана, а ему ничего не будет. И тебя не найдут, разве что по кускам, причем в брюхе у сома.

– Что, есть сомы?

– Еще какие. Только изнутри не оценить. Сегодня же уходите.

Колька привычно перевел разговор на другое:

– Откуда сторож взялся? Не было его тут, вчера еще.

Швах психанул:

– Ты с головой не в ладах?! Тебе что за дело до его графика?! Твержу как попугай: некому больше работать!

– Так болтались там какие-то, на шлюзе.

– И что?!

– Запустили же, один не запустит…

– Умный, да? – помолчав, уточнил рыжий и снова завел: – Хотя бы отойдите от шлюза.

– Да ладно, ладно. – Тут Колька вспомнил о насущном: – Шмутки-то мои – что, тю-тю?

– Если близко к воде оставил, то да, смыло.

Одежды было не жалко, запасная есть, а вот ботинок нет. У Кольки были отменные походные ботинки, на резиновом ходу, с холщовым верхом, отцу какие-то шефные-подшефные подогнали. «Сплавать, что ли?» – но Швах, точно прочитав его мещанские мысли, поднял палец:

– Второй раз я тебя не вытяну.

– Ни-ни, – успокоил Колька, – я тебе и так по гроб жизни обязан. На тебя глядя, не скажешь, что так здоров плавать.

– Фарватеры знаю, – огрызнулся Швах, – вали уж. – И снова напомнил: – Уходите.

Колька махнул рукой и выбрался наружу. На этот раз он шел строго по тени, хотя пяткам было больно и страшно было напороться на гвоздь или что другое. То и дело начинало рвать, колени тряслись так, что укачивало.

И когда почти уже дошел до лагеря, навстречу ему вынесло Ольгу – бледную, волосы растрепанные, шевелятся вокруг головы как клубок гадюк. Она сначала налетела на него, чуть ли не с кулаками:

– Где ты был, негодяй?! – И прочее в том же духе, но, увидев, что имеет дело с полудохлым трупом без штанов и ботинок, немедленно успокоилась, помогла дойти и влезть в спальный мешок.

Все-таки хороший она парень, Гладкова. Только перед сном спросила:

– Кажется, стреляли, не слышал?

Колька сонно соврал:

– А это на болоте уток били.

Ольга еще поворочалась, поворчала:

– Уток, уток! До августа далеко, браконьеры хреновы.

Она угомонилась наконец, уснула.

Утро выдалось замечательным, но прошло незамеченным. После ночных упражнений все проспали. День тоже оказался ничего, мягкий, не такой жаркий, воздух над водохранилищем не стоял маревом, птицы распевали самым задорным, жизнеутверждающим образом.

А Колька выбрался из палатки еле-еле. Руки-ноги отваливаются, ребра ноют, и вроде бы ухо постреливает, должно быть, вода залилась. Ольга возилась у костра, стряпала обедо-завтрак, не оборачиваясь, бросила:

– Встал? Сейчас, еще минут десять.

– А некуда спешить.

Колька, сдерживаясь, чтобы не кряхтеть, пошел к воде, такой спокойной, освежился. В палатке сначала было прохладно, а под утро, когда все начали остывать, стало душно.

Следующим выполз на свет Пельмень, спросонья потянулся и тотчас охнул, схватившись за плечо. За ним выбрался Анчутка, который прикорнул у входа, потому все прошлись по нему как по придверному ковру. Выглядел он куда лучше, чем после своего одиночного приключения. Или же нынешняя драка, как клин клином, вышибла прошлую. По крайней мере, у него уже оба глаза смотрели, а губы меньше походили на пару подушек. Он даже без напоминаний пошел за хворостом.

Ольга накладывала гречку с тушенкой с такой решимостью, будто от этого зависела вся их дальнейшая биография. Колька с опаской освоил первую ложку, опасаясь, как бы не полезла обратно. Обошлось, так что последовала и вторая ложка, и третья. Пельмень тоже ел, вопреки обыкновению, не глотая удавом, а тщательно пережевывая – проверял, все ли зубы целы. Анчутка, вежливо сказав спасибо, накинулся на кашу, но она, нахалка, норовила вывалиться из половины неплотно закрывающегося рта.

Так они попитались некоторое время, ни о чем не разговаривая, лишь когда Ольга отлучилась за чаем и сгущенкой, Пельмень спросил:

– Куда ходил ночью?

– Домахивались.

– И как, кто кого? – поинтересовался Яшка.

– Победила дружба. – И Колька вкратце пересказал события, умолчав о тех, что были на шлюзе, о выстрелах тоже не сказал.

– Молодец фашист, – одобрил Пельмень.

Анчутка пробормотал:

– Строит из себя, придурок. Ну пригодился, и пусть, его счастье.

Андрюха-технарь дивился:

– Надо же, работает. Старый, ставни замшелые. И чего это они его ночью запускают?

– Ну а я знаю? – Колька пожал плечами и снова зашипел от боли.

– Так, а кто ж запускал-то, видел? – спросил Андрюха.

– Не видел, – соврал Пожарский.

– И, главное, зачем ночью. Готовятся к чему? Строительство, спешный ремонт, транспорт пропускать?

– Точно, – поддакнул Анчутка, – Светка болтала, какой-то пароход пойдет с делегацией, помните? Вот и проверяют.

– Ну да, ну да… Но раз рабочий объект, валить надо отсюда, – сказал Пельмень, – пойду гляну, куда тут.

Он слазил за картой в палатку, отсел в сторонке, закурил и исключил сам себя из общества.

Анчутка же, умяв свою порцию каши, повесил чайник на огонь и с нетерпением поджидал, когда прибудет сгущенка и Ольга.

– Очень я люблю этот вид консервы, – поведал он с кошачьим умилением. – И удобно брать с собой, и сохраняется куда как дольше, нежели обычное молоко…

Андрюха, который вроде бы занимался штудированием карты и не обращал ни на что внимание, подал голос в защиту истины:

– Дольше сохраняется, как же. У тебя-то? Да тебя с цистерной сгущенки оставь – через полчаса пусто будет.

Яшка демонстративно не ответил. Разумеется, обратив на это внимание общественности:

– Промолчать – признак не слабости, а силы.

Но для равновесия все-таки запустил в приятеля камешком, небольшим, чтобы не было повода надавать по сусалам.

Тут наконец Ольга появилась с банкой, протянула ее и открывашку. Яшка ухватил то и другое:

– Позволь мне, я умею, чтобы без острых краев. – И принялся орудовать инструментом куда менее ловко, чем говорил.

Пельмень, что-то уяснив в карте, ушел к каналу, вернулся задумчивый, снова ушел в штудии. Анчутка одолел банку – неаккуратно, весь край лохматился острыми заедами, как корона, – снова принялся донимать:

– Во-во, смотрите: в точности барсук. Что он там ищет – копается?

Колька, треснув его по рукам, протянул ложку Ольге, спросил:

– Ищет человек место поглубже, чего вяжешься?

Яшка охотно объяснил:

– Вяжусь я к тому, что от дряни бесчешуйной котелок сам будешь отскребать.

Ольга, аккуратно уничтожая сгущенку, уточнила:

– Что за дрянь?

– Ну там раки, сомы.

Колька, чуть поржав, призвал к порядку:

– Сомы вкусные, сволочи.

Анчутка всплеснул руками по-бабьи, сделал страшные глаза:

– Что ты, что ты! Разве можно так? На сома на берегу лаяться?

– Иначе что? – поинтересовалась Оля.

– А вот что. – Яшка поднялся, угрожающе скорчился, изображая условного старого хрыча: – Никогда, детки, никогда не ругайтесь при сомах! Было дело в старые времена: один мужик сеть распутывал, матом крыл, так наутро бабы пошли полоскать, глядь – лодка перевернута, а в ней сом сидит, ханку жрет да уловом закусывает. И на народ смотрит как кулак на раскулачку…

Пельмень подал голос:

– Во врет-то. – И снова стих.

– Вру? – вкрадчиво уточнил Анчутка.

– Врешь, – успокоила Ольга, – а если не врешь, то толком скажи: может сом человека сожрать?

– Нет, – лениво ответил Пельмень.

Анчутка коварно спросил:

– А если стая сомов?

– Не живут они стаями.

– Не живут, значит, ага-ага, – Яшка покивал, – ты это народу под Ростовом скажи, где Сомовья Яма.

– И что скажут? – подбодрила Гладкова, заваривая чай.

– Да там сомов больше, чем воды! Только их не ловят.

– Почему ж? – спросил Колька.

– Боятся! Если кто подплывет – слышит, как они шепчутся под водой друг с другом, насчет того, кто кого сожрал…

Колька заинтересовался:

– Они же хищники и здоровенные. Разве такие твари живут сообща?

– А чего? Они ж друг друга сожрать не могут – пасть мала, вот и живут себе. А если кто посторонний – хап, и нету. Только куски по воде плавают.

– Не жрут сомы людей, – уже утомленно повторил Пельмень.

Анчутка поднял палец:

– Если притопить и дать вылежаться, то это уже не человек, а падаль. Скажешь, не едят сомы падаль?

– Нашел тему для завтрака. – Оля протянула ему кружку. – Держи осторожно, а то сом выскочит, язык откусит, только слюни по воде.

– Шутим, да? – зловеще уточнил Анчутка. – А вот сама попробуй выйди ночью и кликни сома.

Гладкова успокоила:

– Тут уже знакомое дело. Гранату прихвачу, а там посмотрим, кто улепетывать станет.

Анчутка спохватился:

– Ох, а это ты хорошо сообразила, так вовремя выступила! Прям оторопь берет. Я бы на месте этого, – он ткнул Кольку в бок, – тебе бы в жизни не возражал! Так скажешь слово поперек – и голова с плеч.

– Будет уже болтать.

– А я вот хочу спросить, – не унимался Яшка, – неужто в самом деле кинула бы гранату? Зона поражения – метров двадцать.

– Отстань.

– Вот так взяла бы, дернула чеку и кинула?

Ольга призналась:

– Не-а.

– Не кинула бы?

– Не дернула бы. Не знаю, как дергать.

– Эва как. А как же тогда…

– Без дерганья бы кинула, – успокоила Гладкова, – не промахнулась бы по такой фашистской роже.

– В точности, – подтвердил Яшка, – фашист и есть. Носяра – во, хлебальник вперед – в точности как тот… ну, черт, унтер, что ли? В сорок втором, зимой… Андрюха, где тот был, помнишь?

– Отвали, – сказал Пельмень и пристыдил: – Мало ли кто с какой рожей родился. Ты тоже тот еще белобрысый янкель – никто ж тебе слова не говорит.

– Ты сказал. Только что.

– Ну и пусть.

Андрюха, возмутительным образом проигнорировав Яшкины обиды, подсел к костру, взял у Ольги кружку, поблагодарил, от сгущенки отказался.

– Нашел что? – спросил Колька.

– Да есть тут, поодаль.

– Вот, это славно, – порадовалась Оля, – а то я в этот ледяной канал не полезу. Сколько прошли, тут вода самая холодная, и с чего бы?

Андрюха запросто разрешил этот вопрос:

– Глубоко, вот и холодно. А там река, глубины ничего себе и наверняка крупняк гуляет, поскольку течение, и мелочь сама в рот лезет.

Оля заторопилась:

– Там, должно быть, красиво. Давайте, сворачиваемся.

– Да. – Андрюха, допив чай, поднялся.

Колька же все-таки решил уточнить:

– Андрюха, а ты уверен, что там река? Как же она, в канал впадает?

Пельмень равнодушно признался:

– Река нарисована, а куда она девается – не знаю. Нам, Никол, в любом случае уходить надо, от этого, – он большим пальцем ткнул за спину в сторону гидроузла, – да подальше. Кто его знает, что они тут творят. Техника старая, может, ее не ремонтировали вообще. Если тут что гавкнется, так мы мяукнуть не успеем – смоет как котят в унитаз.

– Да видели уж, – важно начал Анчутка, Колька толкнул его в бок, сделал вид, что усомнился:

– С чего взял?

– Глянь сюда, – Пельмень снова развернул карту, – отметки видишь?

Много было всякого накалякано, разобрать было непросто. Карта вся была испещрена какими-то письменами, которые вместе с повреждениями бумаги образовывали абракадабру, сравнимую с трещинами на асфальте. Пельмень же ориентировался свободно:

– Я сперва подумал, что это просто рыбные места, глубины обозначены. Потом сообразил: нет, не то. Это отметки на основных узлах, ну там, дамба, шлюз. И вот он, Кулемский. Циферку видишь?

Андрюха указал, Колька увидел значок – две волнистые линии и две «ступеньки», потом что-то вроде уравнения: «ВБ: +125.0 м (БС)», «НБ: +118.5 м (БС)», дальше был нарисован треугольник, знак «равно» и «6.5».

Пельмень пояснил:

– Это перепад воды между верхним и нижним бьефом шлюза.

– Шесть с половиной метров, ничего себе! – Колька вспомнил свой ночной заплыв, поежился: – Б-р-р. Ага. А что такое «БС»?

– Балтийская система.

– Почему Балтика?

Андрюха пожал плечами:

– Пес его знает. Составитель О. Швейхгеймер, надо думать, немец. Работал в СССР, значит, использовал нормальный ноль, то есть уровень Кронштадтского футштока.

Уловив Колькин благоговейный, полный священного ужаса взгляд, Пельмень поспешил утешить:

– Спокуха. Я не сам, я от Эйхе всякого нахватался. Он летал в тех краях.

– А, ну ладно. Так, а что плохого в таком перепаде?

– В перепаде-то как таковом ничего, если шлюз работает, даже лучше. Только вот если вот эта куча воды, – Пельмень кивнул на водохранилище, – прорвется к шлюзу, а он, старикан, не сдюжит, то потоп вниз по каналу пойдет нешуточный и быстрый. Так что рвать когти от этого барахла да поскорее. Отойдем.

– Согласен, – важно кивнул Анчутка, – мы тут с Колькой видели…

Пожарский прервал:

– Захлопнись и иди собираться.

– Я-то захлопнусь, – пообещал Анчутка, – а ты вот как идти собираешься? Копыта-то у тебя в кашу.

Трудно не согласиться. Многострадальные Колькины конечности, досталось им и в драке, походах по ночам среди кочек, камней и корней. В лежачем виде все было хорошо, а теперь ступни опухли, ходить босиком очень больно. И у Пельменя, и у Анчутки было по одной паре обуви, на смену ничего.

Ольга предложила:

– Сходим в поселок? Может, найдем какие опорки?

– Я сгоняю, – вызвался Пельмень, – мне как раз Аглая соли обещала.

Анчутка ревниво огрызнулся:

– А мне – здешней амброзии на пробу!

Колька решительно пресек разговоры:

– Никаких Аглай, никаких амброзий. Хватит. Сначала лагерь перенести, потом все остальное. Дойду.

В итоге обули Кольку в портянки по колено, то есть отобрали у Яшки лишнюю тельняшку, безжалостно ее разорвали и сотворили обмотки, закрепив шпагатом.

На час-другой должно хватить, а там видно будет.

Так долго идти не пришлось, добрались быстро. Перешли на ту сторону, где поселок, прошли берегом, потом, по Андрюхиному велению, взяли чуть в сторону и очутились на берегу хорошей красивой реки, которая упиралась в отвесную бетонную стену.

– О как, – удивился Пельмень, – дюкер.

– Что? – переспросил Анчутка.

– А вот, – Андрюха ткнул пальцем, – идет как по небу.

Все глянули и обалдели. Над бетонной стеной величаво, плавно, почти неслышно шел состав – буксир «Москвич», коренастый, черный с красной полосой, с трубой, из которой валил густой дым, толкал перед собой баржи – «Уголь-47» и «Уголь-48». Очень удачные имена: на обеих возлежал грудами блестящий антрацит.

Это все равно что шел себе по дороге, и вдруг оказалось, что небо под ногами, а земля – над головой. Люди взяли и сотворили так, что одну огромную, бездонную водную махину можно поднять над другой, и они мирно расходились, как самые обычные дороги. Суда с достоинством, как по парадной улице, проходили выше их голов, доказывая, что весь этот мир – и небо, и вода, и земля – готов подчиниться человеку, только руки приложить.

Колька, тряхнув головой, пробормотал:

– Ну моща.

Анчутка же, оклемавшись, начал каркать (ну иначе это был бы не Яшка):

– А вот если где-нибудь там в бетоне трещина. Ну совсем такая, маленькая, а все-таки. Вот она год от года будет расти, расширяться, размокать, а потом вдруг р-раз, и отвалится все.

– Что – «все»? – спросил Андрюха.

– Вот эта штука, – Яшка ткнул пальцем, – которая воду держит.

Колька попросил:

– Уймись, а? Делом займись.

– Каким?

– Хворост иди собирай.

Анчутка удалился трещать по кустам. Ольга снова подняла вопрос:

– Ребята, как все-таки с обувью быть?

– А никак, – отозвался Колька, – схожу в поселок и найду.

Она отрезала:

– Один не пойдешь.

Пельмень подтвердил:

– И не пойдет, и не дойдет. Сейчас размер твоей ноги на палочке отметим, я и один схожу.

Тут уже Колька возразил:

– И ты один не пойдешь.

– То есть все не пойдем? – переспросил Андрюха. – А как мы тебя дальше потащим? До следующего города не ближний свет.

– Вы берегом идите, я поплыву, – сострил Пожарский, не подумав, и осекся, поскольку упражняться в плавании на канале не было никакого желания.

Пельмень подтвердил невысказанное сомнение:

– Не доплывешь. Тут еще шлюз, ниже Кулемского.

Гладкова, любительница достопримечательностей, спросила:

– Что за шлюз? Такая же ветхая дрянь?

– Не-а, это будет самый красивый на канале. Кораблики, девчата каменные и прочее искусство. Я-то сам не видел, только в газете.

– А-а-а-а, помню, читала. Только его разве уже восстановили? Я как-то не уследила, думала, еще работают.

– Может, ты с мостом перепутала? Мост, который взорвали в сорок первом, еще восстанавливают, а шлюз уже открыли.

Оставив двух ценителей прекрасного делиться новостями, Колька прошелся по берегу реки. Удивительное место Пельмень нашел, очень удачное. Хочешь – уди рыбу в реке, хочешь – купайся, до шлюза теперь не донесет в любом случае. Далеко проклятый гидроузел.

Правда, и до Кулемы дольше, но это и к лучшему. Если потребуется что в поселке, то до него недалеко, а для приключений – далековато, на полпути станет неохота их искать. Колька взобрался по крутой насыпи, на «перекресток» канала и реки, чуть прошел, спустился к воде. Тут берег был обычный, земля, местами камыши, местами песок, потому Колька шел без опаски, хотелось проверить, какая она тут: такая же ледяная или терпимо. Вошел в воду – в самом деле куда теплее и дно приятнее. Стянув рубашку, принялся полоскать подмышки и тут увидел, что в камышах устроился на стоянку один из его замечательных ботинок.

«О как», – Колька подошел полюбопытствовать.

Ничего, бродяга, даже цел. Резина чуть потемнела, холст местами подернулся серым налетом ила, шнурок безмятежно дрейфовал на волнах. Может, тут где-то второй? Оба подсохнут и будут как новые – проверено. Колька углубился в камыши, но нашел совершенно другое.

Из воды торчало стоймя что-то вроде резиновой перчатки, которую любители наливок напяливают на огромные бутыли. Только «перчатка» была бледная, восковая, с голубыми прожилками.

Это была рука: пальцы скрючены в судороге, лишь указательный торчал поплавком.

Колька машинально обломал стебель камыша, зачем-то потыкал им находку с поганым интересом, точно дохлую кошку, сглотнул. Свежая. Изнутри на запястье видна наколка – вроде бы якорь. «Вроде бы», потому что рисунок был сильно искажен леской, врезавшейся в распухшее запястье. И что удивительно: свободный конец лески не плавал на поверхности. Она уходила в воду, точно кто-то оттуда, со дна, закинул наживку на свет, а теперь подергивал, привлекая внимание добычи. Показалось даже, что вокруг руки расходятся кругами пузырьки воздуха, как от дыхания, да еще так ритмично – раз-два, раз-два.

И тут еще ветер принес запах сладковато-гнилой, ударил в лицо – он-то исчез, подлый, а Колька не выдержал, резко отвернувшись, изрыгнул все, что было ранее поглощено. И поспешил вон из оскверненной воды.

Всплыли в памяти события ночи. Так, спокойно. Если один его ботинок, смытый по ту сторону шлюза, всплыл по эту сторону, еще не значит, что и рука оттуда же?

Только что ж, в канале полным-полно непарных рук? Да нет, куда проще представить, что в камышах дрейфует рука того, кому вчера повезло меньше, чем Кольке. Кого сбросили в воду эти, которые бесшумно скандалили на шлюзе, перед тем как заработали механизмы.

Колька соображал, пытаясь разобраться в кавардаке мыслей: «Может, это и есть сторож Мосин? Тогда кто стрелял? Их там на шлюзе было трое, один стрелял – значит, Мосин, второй огрел третьего «ногой». Костылем, скорее всего, он эдак покачнулся, потеряв опору. Хромой, значит… Что-то плюхнулось в воду, и б-р-р-р».

Он потряс головой, вытряхивая мысленный шум: «Ну а что, если это тут давно плавает? Может, просто рыбак, просто упал с лодки, сом стащил?»

Множество различных соображений, одно другого дурнее, надувалось и лопалось как пузыри на луже. Но здравый смысл настойчиво твердил, что нет, никакой это не рыбак и не плавает он тут давно. Не так выглядят давнишние человеческие останки, уж Кольке ли не знать. И если уж те, что на шлюзе, стреляли по посторонней, незнакомой голове далеко в воде, то почему бы не скинуть в воду того, кто рядом? Ничего не помешает.

«Паскудство у них тут творится в Кулеме. Хорошо, что ушли».

Это пусть в кино да книжках задорные пионеры лезут в любую щель, кидаясь на несправедливости как львы на антилопий навоз. Пожарский давно и отлично усвоил, что это такое: стать без вины виноватым, и что не надо лезть туда, где ничего не понимаешь. Да еще вдали от дома, где нет ни Сорокина, ни Акимова, ни коллектива, который может за него поручиться.

«Валить. Купить любые опорки, хоть лапти, поудить для Андрюхиного успокоения тут ночь и марш-марш к людям. Нормальным людям, не к упырям».

Колька продышался, убедился в том, что ничего наружу больше не лезет, и вернулся в лагерь. Там было все спокойно и хорошо. Яшка покуривал, глядя в небеса. Пельмень распутывал свою леску, которая вечно пыталась изобразить из себя вязание. Ольга отмокала в реке, дрейфовала впалым пузом кверху. Увидев Кольку, приняла вертикальное положение, свистнула:

– Айда сюда!

– Я уже. – Колька присел на корточки у кромки воды, машинально намывая исключительно чистые руки, и прекратил, лишь сообразив, что это ни к чему.

Ольга, взяв курс к берегу, спросила:

– Как там, тепло?

– Нормально.

Она приплыла, улеглась на дно на мелководье, теперь подставляла солнцу золотистую длинную спину:

– Так пошли на канал?

– Нет, – сказал Колька куда резче, чем надо.

Оля удивилась:

– Ты чего это? Почему?

– Незачем.

– Нет так нет, – Оля перевернулась на спину, закинула руки за голову, – и тут хорошо.

– Точно, – поддакнул Анчутка, – а если еще глоток того, что Аглая обещала…

Пельмень, не отрываясь от дела, сказал:

– Имей в виду, за ней участковый приударяет.

Яшка поперхнулся дымом:

– За ней?!

– Или она за ним, – добавил Андрей, – это не считая кума.

– Людно, – пробормотал Анчутка.

– То есть ты участкового видел? – спросил Колька.

Обстоятельный Пельмень пояснил:

– Я видел в здешнем райпо человека в ментовской форме с тремя звездами – значит, скорее всего, это местный участковый. Кому ж еще быть?

– Ну да. Слушайте, вы идите уже, а?

– Идем. Сейчас только мерку с тебя снимем. – Пельмень срезал пару палочек, замерили Кольке одну пятку, потом вторую, сделав на уровне больших пальцев зарубки. И ушел вместе с Яшкой.

Пожарский завалился на траву, прикрыл было глаза, но тотчас открыл – так и маячил под веками этот чертов «поплавок» с якорем. Оля, устроившись под мышкой, поцеловала его в угол рта:

– Ты чего-то какой-то не такой.

– Какой «такой»?

– Надутый, что ли. Старые раны болят?

Колька ответил, почти честно:

– Не-а, ничего не болит. Ноет и тянет, но не болит.

– Ну не хочешь – не говори. – Ольга перевернулась на спину, закрыв глаза, перевела тему: – Мне кажется, я наотдыхалась и наспалась на целый год вперед. Даже вроде бы стала плоская, как вобла.

– До этого далеко. А что наотдыхалась – так это ненадолго. Вернешься обратно – и через неделю устанешь. Тебе тотчас найдут заботу. А сейчас отдыхай, пока можно.

Ольга снова перевернулась на живот, глянула пытливо:

– А мне все-таки кажется, что что-то случилось и ты опять что-то недоговариваешь. У всех у вас какая-то болезнь, честное слово, как ни спросишь – все хорошо, прекрасная маркиза, а потом среди ночи подваливают какие-то… Зондеркоманда!

Колька, не сдержавшись, хохотнул, но решил заступиться:

– Это у него морда фашистская, сам он неплохой человек.

– Станет неплохой гостям морды бить. Да еще ни в чем не виноватым. – Ольга прищурилась: – Или виноватым?

Колька тотчас соскочил с темы:

– Я за Яшку не ручаюсь.

– Даже если он за кем-то ухаживал – все равно не повод морду бить. Да местные тоже хороши, Андрюха про деньги и почту рассказал – это же подсудное дело!

Колька на этом успокоился и решил заняться более приятными вещами. Ольга, смеясь, отбивалась, но без особого рвения. Долго ли, коротко ли, но, как всегда, в самый неподходящий момент вернулись Андрюха и Яшка.

И Ольга сразу насторожилась: и эти двое были какие-то «не такие». Правда, Пельмень первым делом протянул то, за чем ходили, – пару ношеных, но крепких сапог:

– Кирза, другого нет.

– Ничего и не надо. – Колька намотал портянки, влез в сапоги. – Прямо впору, спасибо. Это чего у них, в райпо запасы есть?

Сумрачный Пельмень сказал:

– Нет. Там не было. Участковый принес, сказал, с погибшего товарища. Даже денег не взял.

– Спасибо.

– И велел уходить, – закончил хмурый Анчутка.

– Велит – уйдем. Завтра же и уйдем.

Ольга заметила:

– Честное слово, у них других дел тут нет, как людей гонять? Мешаем мы кому, что ли? Вот я пойду завтра в поселковый совет комсомола…

– Не пойдешь, – отрезал Пельмень. Ольга вздернула брови, он спохватился, протянул котелок: – Олюнь, поставь, пожалуйста, чайку.

– Это котелок, – высокомерно поправила Гладкова, но посуду взяла и ушла к реке.

Колька выщелкнул из пачки папиросу:

– Спички есть? – И, склонившись над огнем, быстро спросил: – Что?

– Ничего, – ответил Пельмень.

– Не ври. Я ж вижу.

Анчутка не сдержался, затараторил шепотом:

– Черт, идем такие, буксир с баржей шлюз прошел – и такое всплыло! То рука, то нога, все бурлит! Куски по воде.

Колька, осознав, переспросил:

– Куски трупа в канале видели?

Пельмень, косясь в сторону Ольги, проговорил:

– Толкач баржу вел. Со щебнем. И из-под его винтов вот это все и выперло.

– Мясо-кровь, рука с леской, – просипел Яшка и добавил: – Идет.

Все захлопнули рты, Ольга в полном молчании вплыла на костровую поляну, почуяла неладное, уперла руки в боки:

– Слушайте, вы, хранители моих нервов! Можете по-людски сказать, что стряслось? На ваших мордах лиц нет!

Андрюха-кремень самым обычным голосом ответил:

– Чего стряслось? Ничего не стряслось. Я ж рассказал: участковый…

– Неинтересно, – оборвала Ольга. – Из-за участкового такие морды не корчат. Что случилось, я спрашиваю?

И она впилась взглядом в Анчутку, в самого неустойчивого по характеру. И он было затрясся, уже готовый вывалить то, о чем молчалось. Пельмень незаметно, но очень больно ткнул его в мягкое место, и Анчутка ойкнул.

Ольга заявила:

– В следующий раз придут вас месить – я в кустах отсижусь, так и знайте.

Распили чай в грозовом молчании. Потом Оля свирепо принялась наводить порядок, мстительно погнала Анчутку драить с песком кружки, котелки.

Пельмень, сохраняя на физиономии вид спокойный и чуть насмешливый и почти не шевеля губами, доложил:

– При участковом было тихо, а без него бабы трепались: последний шлюзовой механик пропал.

И это все, что удалось доложить, – вернулись эти двое. Причем Ольга сообщила:

– К нам еще одна делегация чешет.

– Наши шпанюки? – почти по-родственному уточнил Пельмень.

– Нет, – возразил Анчутка, – какая-то вязанка мелочи с халдеем.

– И не стыдно! – Оля пояснила, улыбаясь: – Ребята идут. С преподом. Наверное, кружок фотографов.

Бдительный Андрюха немедленно указал на непорядок:

– Что им тут делать? Режимный объект! Пусть валят отсюда.

– Ох, хоть ты не начинай! – горячо попросила Гладкова.

На поляну по очереди выбирались разнообразные личности. Первым выкатился кругляш, на голове солома – это оказалась шляпа, но видавшая такие виды, точно побывала в брюхе у лошади (и неоднократно). Не обращая внимания на посторонних, мальчишка важно отрапортовал кому-то за спиной:

– Отменный ракурс, – и навел на что-то какую-то фанерную рамку, всю обмотанную нитками.

Вынырнула девчонка, на которой сарафан болтался как мешковина на швабре, сказала:

– Добрый день, – но достала тетрадку и что-то в нее записала.

Появились двое из ларца, одинаковые с лица, одинаково же уткнувшись во что-то, что один держал в руках. Что-то плоское, поэтому со стороны не видно, но вертели они это со страстью юных ката́л.

Потом – Андрюха клацнул зубами – появилась черноглазая кудрявая негодяйка, та самая, что устроила ему утрату документа и внезапную ходку взад-назад по оврагам. Ох ты, какая приличная! В платье, проволока на голове стянута в две косички, да еще покрыто все платочком. Глянула на него, узнала, покраснела и отошла подальше.

Далее, как по яйцам ступая, вышла – Пельмень чуть не ахнул – овца с почты! К слову, теперь, когда обе дряни были перед глазами, стало ясно, что они очень похожи – то ли мамка с дочкой, то ли сестры. Только глаза у мелкой черные большие и она тощая, у старшей – маленькие светлые, и она пополнее.

Увидев знакомую личность, почтальонша очевидно испугалась, но решила держать лицо до конца: поджала губы и сделала вид, что впервые видит. Еще бы. Она тут не кто-нибудь, она облечена доверием, тащит большой кожаный кофр, в котором наверняка собраны все сокровища местных фотографов.

Последним на поляну вышел – тут Колька, у которого нервы были на взводе, клацнул зубами тоже – человек с костылем. Хотя двигался он так, что Пожарский успокоился. Еле-еле он шел, не так, как тот, на шлюзе. Да и сам он никак не тянул на загадочного злодея, видно, что очень нездоров и человек предобрый. Глаза, как у теленка, большие, взгляд мягкий, лицо бледно-желтое, на щеках – то есть коже, натянутой на скулах, – по два красных пятна. Он вышел на поляну, хотел поздороваться, но воздуха не хватило. Почтальонша захлопотала вокруг него, придерживая под руку, обмахивала платком первый попавшийся пень. Человек, пытаясь отдышаться, показывал знаками: оставь, мол. И все-таки сел, только после этого смог сказать:

– Добрый день, товарищи. Простите, не помешаем?

– Нет-нет, – успокоила Оля, поедая глазами кофр.

Готово дело, понял Колька, проснулся фотограф. Накатывало на нее фотопомешательство – нечасто, но если уж накатывало, то ах. В такие периоды дома разговоры велись только о всяких там выдержках-диафрагмах, а тощая денежная касса пионерской дружины тощала еще больше, потому как скупалось вообще все, что имело отношение к фотоделу, было нужно прямо сейчас или (теоретически) могло понадобиться в туманном будущем.

Итак, Оля видела только кофр, настоящего взрослого и наверняка умелого фотографа – и весь остальной мир померк. Учитель же продолжал извиняться:

– Мы в сторонке позанимаемся. Тут пейзажики и ничего лишнего.

Он поднялся и отвел своих в сторонку, там и начали занятие: учитель встал на якорь, за его плечами – кудрявая-старшая, подопечные образовали почтительный полукруг.

Он что-то объяснял, Оля, чуть не поскуливая от любопытства, делала вид, что ей в той стороне что-то нужно, и наконец подобралась достаточно близко, чтобы слышать. Кудрявая сначала посматривала с подозрением, но женским чутьем поняла природу этого накатывания, успокоилась.

– Нам с вами, товарищи светописцы, надо понимать, что вода живая, ее не удержать, как нам с вами хочется. Поэтому… что?

– Дамбу поставить? – предположил один из ребят.

– Запустить в трубу, – продолжил другой.

– Запрудить, – хором сказали одинаковые.

– Только красиво, – добавила девчонка-швабра, указав на дюкер.

Учитель вздохнул, но вроде бы одобрил:

– Канальские детки. Только если так останавливать, получится глупое фото для газеты, а нам нужно для вечности. Так что будем выбирать время и место. В полдень будет поздно и плоско, а сейчас очень хорошее солнце. Надежда Ивановна, пожалуйста, экспонометр.

Почтальонша вынула из кофра коробочку. Учитель принялся показывать, как пользоваться прибором, и, глянув в сторону Ольги, пригласил:

– Подходите поближе.

Гладкова обрадовалась и подошла. Все, про Олю можно было забыть.

Мужики, к фотоделу равнодушные, могли слышать лишь обрывки фраз, часть из которых была похожа были похожи на заклятья: «Если берете одну сотую, то получаются брызги, как застывшее стекло», «Пятидесятая – это уже легкая дымка на струях», «Поляризация – враг номер один, красиво, но все насмарку», «Не заваливать горизонт».

Колька вернулся к более важным вещам:

– Теперь быстро: что за механик? Почему последний? Как пропал?

Пельмень таким же телеграфным стилем поведал:

– Все не понял. Болтали бабы. На гидроузле штатов нет, оставались сторож и механик.

Анчутка вмешался:

– И этого механика сом утащил.

Колька хотел ему треснуть по загривку, Андрюха остановил:

– Так они и говорили: рыбак был механик, пошел на сома, и тот его утащил. – И, замявшись, все-таки добавил: – Как и других.

– Каких – других?!

– Никол, пересказываю что слышал.

– У них что, гидроузел вообще без начальства, одни рыбаки?!

Пельмень рассердился:

– Я тебе председатель исполкома? Почем мне знать?

– Ну ладно, ладно.

Анчутка резонно заметил:

– Не «ладно», а ты вопросов глупых не задавай. Задавай умные.

Колька прищурился:

– Какие, к примеру?

Пельмень тотчас предложил:

– Ну а хотя бы такой: почему если все про сома ерунда, на той руке, что мы видели, леска была?

Пожарский поперхнулся:

– Леска?

– Ну вот опять, – пожаловался Яшка, – леска, говорят тебе! Лес-ка!

Колька, помедлив, уточнил:

– А вот что люди говорили, механик, который пропал… ну он не моряк?

Андрей удивился:

– Моряк.

– Балтиец?

Пельмень вздернул брови:

– Что, знакомый?

– Нет.

– Ну балтиец, да.

– Тогда слушайте. – И Колька, стараясь ничего не упустить, заново пересказал ночное приключение на шлюзе – уже со стрельбой, человеком с тремя ногами, потом описал и свою находку в камышах.

Анчутка, укладывая все в голове, первым делом сказал: «Елки», потом кинул обиду:

– У нас под боком был псих с ружьем, а ты молчок. Спаси-и-ибо!

– Жри на здоровье, – огрызнулся Колька, – мы ушли в тот же день, забыл?

– Забыл, – с вызовом заявил Яшка.

Потом настала вторая часть осознания, Анчутка покосился на учителя с костылем:

– Что, думаешь, там, в канале, механик? И этот его костылем огрел?

Пельмень поскреб за ухом:

– Быть не может. На ладан же дышит.

В самом деле, учитель имел именно такой вид, что вот-вот кончится. Кудрявая с почты вынула пузырек, протянула – тот вроде бы отказался, но уступил, выпил из него. Анчутка машинально цыкнул зубом:

– Во, укрепляется. Так, а может, он с ночи отдышаться не может?

Андрюха заявил:

– В любом случае если две руки в леске, то какой сом? Сом ни при чем. Убили человека.

И на этой глубокой мысли Пельмень задумался. Анчутка, к этому виду занятий равнодушный, поторопил:

– Уходим? Что скажешь, Никол?

– Подзамучился я и говорить, а еще больше уходить, – заметил Колька. – Каждая дрянь на нас шикает, мы еще будем от каждого куста шарахаться. Тут даже шлюза не видать. Порыбачим ночь – и пойдем спокойно. Шваховских теперь нечего бояться.

– Кстати, вот этих надо. – Пельмень указал большим пальцем.

– Кого? – спросил Анчутка.

– А вот этих двух, кудрявых. Мелкая у меня ксиву подрезала, а старшая наши деньги по ней выдала.

– Уверен, что они? – уточнил Колька.

– Че? Кажись, заметные.

Кудрявая-старшая старательно на них не смотрела, младшая нервничала, аж патлы торчали антеннами. Она то и дело отвлекалась на Пельменя, стоило ему шевельнуться, вся скукоживалась и вертела головой, опасаясь, что он сейчас крикнет «Ага!», подскочит к доброму учителю и при всем народе начнет стыдить да вываливать тайны.

Андрюха нарочно кроил ей страшные морды и скалился. Теперь голова в пружинках крутилась как радиолокатор. Даже Оля обратила внимание на эту странность, проследила взглядом, выявила источник интереса и исподтишка погрозила: «Прекрати!»

Колька сказал:

– Хотите – пойдем прямо сейчас отсюда. Хотите – ночью порыбачим, а утром и двинем. Пельмень?

– Я за, само собой… Яшка, ты что скажешь?

Анчутка огрызнулся:

– Кому интересно! Что Гладкова скажет, то и…

Колька перебил:

– Что она скажет? Она ж всего не знает. Или предлагаешь ей все вывалить, про мясо-кровь и прочее?

– Э не-е-ет, – протянул Яшка, сообразив, к чему идет дело и кто будет все рассказывать.

И первым получит по шее он, потому что Гладкова от полуправды сатанеет.

В общем, Анчутка решительно открестился:

– Делайте что хотите. Мне есть чем заняться.

Между тем у фотографов наступил торжественный момент. Учитель приказал:

– Лиза, достань фотоаппарат.

Мелкая кудрявая подскочила к кофру, достала, с поклоном подала ему.

Кто-то обтирал руки о штаны, кто-то накручивал волосы на пальцы, кто-то обгрызал ногти. Даже Оля – и та подалась вперед, точно вот-вот потянет руку как отличница: можно мне, я умею. Хотя держала себя в рамочках, взрослая же девушка, комсомолка.

Учитель произнес громкие слова обычно, даже скучно:

– Ловим душу воды. Ловим, как она играет с солнцем. Ваша задача – разглядеть и навсегда запечатлеть это. Все это ваше – пока.

Он обвел рукой канал, дюкер и блики на волнах, точно предлагая это всем в безраздельное владение.

– Каждый сделает один кадр. Один кадр – одна история, – он улыбнулся, но криво, – для вечности.

Ребята истово закивали.

– Хорошо. – Учитель привычно расчехлил аппарат, протянул мальчишке с соломой на голове: – Александр.

Мелкий Александр принял фотоаппарат как солнечный зайчик или готовый лопнуть волшебный мыльный пузырь. Потом быстро, решительно подошел к кромке реки, но тут заколебался:

– Нет. Не знаю.

Учитель подошел, встал рядом:

– Опустись пониже. Видишь, как струится свет сквозь волну – вот он, ее характер. Поговори с ней. Или попробуй услышать ее.

Мальчишка приободрился, и прозвучал щелчок затвора.

– Очень хорошо. – Учитель бережно забрал фотоаппарат. – Настя, твоя очередь.

Девочка-шваброчка приняла аппарат как святыню, прижимая ее к груди и чуть прикрыв глаза.

Кто-то из ребят поторопил:

– Солнце уходит.

– Сейчас, – отозвалась Настя, – я сначала кадр представлю.

Учитель одобрил:

– Верно. Фотография рождается здесь, – он коснулся пальцем своего лба, – обрати, пожалуйста, внимание на блики вот тут, где река проходит под каналом.

Настя, глубоко вздохнув, чуть шевеля губами, будто действительно разговаривая с водой, нажала на спуск.

Потом каждый из кружковцев как-то по-своему «ловил» воду, и учитель для каждого находил какой-то особенный совет или просто пару слов: то не пугать ее (воду то есть) своей тенью, то лечь на травку и позволить земле утихомирить свои локти. Когда пришел черед снимать Лизе – а она была последней, – она особенно долго молча глядела на реку. И тогда учитель спросил:

– Боишься?

А та серьезно ответила:

– Не-а. Жду, когда она улыбнется.

И в этот момент легкая рябь прошла по воде точно улыбка. Щелчок. Все кружковские «отстрелялись», и тут учитель нежданно-негаданно повернулся к Оле:

– Ваша очередь. – Он кивнул Надежде Ивановне, та передала фотоаппарат, а учитель, вдруг приняв какое-то решение, остановил: – Погодите. Я вам сейчас дам другой инструмент. – Он лично влез в кофр, вынул продолговатый кожаный чехол, извлек оттуда длинный объектив, привычно вставил его вместо штатного. По полянке прокатился от зависти вздох.

Оля благоговейно приняла тяжеленький фотоаппарат: «Батюшки мои, ТАИР! Вот это да-а-а…» В видоискатель чудесного объектива увидела будущий кадр, чуть уменьшенное, но живое и какое-то очень красивое изображение. Повернув кольцо фокусировки, не без сожаления наблюдая, как исчезает таинственная раздвоенность в центре кадра, Оля прицелилась. Так хотелось ухватить все сразу: и удивительный водный «перекресток», и солнечный свет, которой почти уж в зените, и игру воды. Но все не помещалось. И учитель сказал вроде бы для всех, продолжая занятие, но Оля поняла, что специально для нее:

– Нельзя захватить, удержать на фото все сразу. Выбирайте важное, а остальное оставьте без внимания.

Непросто. Оля обычно снимала осязаемые сюжеты и вещи, линейки, мероприятия, выступления, а тут, где простор и народу в галстуках нет, непонятно, на чем сосредоточиться.

Она максимально повернула кольцо фокусировки – мир в видоискателе сузился, но зато будто прыгнул к ней. Мощная оптика приблизила шлюз так, будто до него было не больше ста метров. Ничего себе! А на нем люди. Мужчина и женщина, точнее парень и девчонка, оба яркие, как на картинке: она блондинка в платье с цветами, он рыжий… рыжий. «Это фриц этот, Швах. А это кто с ним?»

Разговор у них был, и, видать, серьезный: этот Швах то накатывал на девушку, а она отстранялась, то она льнула к нему – и назад. «Оригинально они тут ухаживают, как в магазинчик играют», – подивилась Оля. Девица то ручки сложит, то разведет, то пальчиком потычет, а парень злится и отворачивается. Кто кого тут обхаживает – совершенно неясно. Оле стало неловко, а Шваху надоело, он сплюнул и ушел.

Учитель напомнил:

– Стреляйте же, свет уходит.

Оля, переведя объектив на чайку, щелкнула затвором и отдала фотоаппарат учителю.

Все, солнце ушло, фотоаппарат скрылся в кофре, волшебства не стало. Александр, солидно откашлявшись, спросил:

– Сергей Валерьевич, можно искупаться?

Учитель, который без фотоаппарата обмяк и увял, позволил. Мелкие побежали к реке. Надежда Ивановна попыталась взять учителя под руку, отвести к пню, он отстранился:

– Оставь, пожалуйста. Дай дышать.

Она снова полезла с пузырьком, что-то зашептала, он уже откровенно, не стесняясь посторонней, рыкнул:

– Я сам знаю, что делать. Пойди последи за ними. – И она без звука тотчас подчинилась, отошла к детям.

Ольга хотела тоже уйти, но учитель вдруг спросил:

– А вы сюда зачем пришли?

«Полмира интересуется тем, что мы тут делаем», – подумала она, но ответила вежливо:

– У нас отпуск, мы организовали поход по красивым местам.

– Красивым, – повторил он как сплюнул. – Это красиво, по-вашему?

– Вы сами только что учили, что красиво, – напомнила Оля.

Он усмехнулся, потер лоб:

– Что же еще я им мог сказать, другое? То, что придет и их время и ими пожертвуют, а потом построят на их костях новую красоту?

– Что вы имеете в виду?

Он, не слушая, продолжал:

– Красоту, да. Дети плещутся в воде, со дна на них смотрят пустыми глазницами другие дети, уже позабытые. Имен их никто не помнит. Кораблики идут, белые, на них едят мороженое, а по берегам кости, кости… Неужели вы не видите, фотограф, проникающий в суть?

Могильной жутью пахнуло, жаркий день, казалось, заледенел, аж колени затряслись как от настоящего холода, и Оля не знала, что делать, – но тут, по счастью, рядом оказалась маленькая кудрявая Лиза, потянула учителя за штанину галифе:

– Пойдем. Мы уже всё.

Он провел по ее голове длинными, тощими, бескровными пальцами, ласково сказал:

– Иду, – и поковылял.

Ольга перевела дух. Он ушел, и стало куда попроще дышать, хотя все еще дрожали колени, в ушах отдавались дикие слова. Лиза сказала, смущенно глядя вниз:

– Он очень болеет.

– Давно? – спросила Оля, чтобы не молчать.

– Очень. В войну сильно простыл, и вот… – Она подняла телячьи глаза, твердо повторила за кем-то: – Случилось осложнение на центральную нервную систему. Только на лекарстве и держится. – После чего, не прощаясь, развернулась и припустилась туда, где толпились вокруг полумертвого человека живые ребята.

Оля, немного постояв, вернулась к своим, ни слова не говоря, залезла Кольке под мышку, он ее обнял и удивился: она дрожала как зимой. Все уже были в сборе, выстроились попарно, попрощались и пошли с поляны. Надежда Ивановна ждала, учитель ей сказал:

– Отойди.

Она кротко отозвалась:

– Хорошо, – но далеко не отошла, так, чтобы видеть и юных фотографов, которые были уже на опушке, и учителя.

Лиза стояла рядом с ней, уцепившись за руку.

Сергей Валерьевич, бледная образина с провалами вместо глаз, проговорил, улыбаясь ртом как у скелета:

– Молодые люди, вам следует покинуть территорию стратегического объекта.

Пельмень вежливо огрызнулся:

– Вы сейчас что фотографировали с ребятишками? Тот же самый объект.

Но тот легко парировал:

– Не беспокойтесь, я советовал ребятам ракурсы самые безопасные. Даже самый умный шпион ничего из них не выжмет. Как механик шлюза…

Анчутка заметно успокоился: что болтают эти бабы, вот же – живой механик и обе руки на месте. Он даже поддержал светскую беседу:

– А, так это вы механик?

– Я.

– А то в поселке говорили…

Колька встал ему на ногу кирзой, дурак замолчал. Андрюха откашлялся:

– Вы механик? И который же по счету?

– Хотя это не ваше дело, но единственный, – спокойно ответил учитель. – А вы, надо полагать, те самые москвичи, которые вчера у шлюза устроили драку?

Колька спросил:

– Кроме нас разве некому?

– Есть. Просто местные знают, что вчера нельзя было там шуметь.

– Нерест? – съязвил Пельмень.

– Да нет, смена Мосина.

– Кто такой Мосин? – спросила Оля, но ответа не было, учитель продолжил:

– Я как механик гидроузла и и. о. главного инженера. – И интеллигентно приподнял шляпу: – Курочкин, Сергей Валерьевич.

– Приятно, – признал Колька, но имени не назвал. Остальные тоже.

– Итак, как должностное лицо настоятельно прошу удалиться из охранной зоны.

– До шлюза не дострелить, – процедил Пельмень, – это не охранная зона.

– Охранная зона, молодой человек, определяется не дальностью полета пули, а приказом НКВД, – объяснил Курочкин, – я предупредил.

Сказал и поковылял к своим.

– Это он попрощался или пригрозил? – уточнила Оля с натянутой веселостью.

Очаровательный фототуман развеялся, теперь этот человек уже не выглядел добреньким волшебником, укротителем света. Сумасшедший дурак, к тому же злющий.

– Наверное, скомандовал, раз он главный тут, – пробормотал Анчутка.

Пельмень сплюнул:

– Пусть идет по адресу! Мы вне охранной зоны! Пусть приходят с участковым и выгоняют, а то командуют тут все кому не лень!

Оля поддакнула:

– И никаких знаков нет запрещающих, а канал для всех.

– Точно! А они делают понт, точно сами его копали. Я так считаю: порыбачим и завтра пойдем себе дальше! А то тут каждая жаба в пруду гидротехник, а мы прыгай с места на место.

Анчутка пробормотал что-то с возмущением, но невнятно. По нему читалось, что он не то что трусит, но опасается точно. Пусть и чуть-чуть, в меру. И будь он один, давно бы свалил.

Солнце припекало все больше, цикады-кузнечики вопили как ненормальные, мирно шуршал тростник, речная вода по чуть-чуть накатывала на песчаный берег – тронет босые пальцы и тотчас отхлынет, точно пугливый котенок.

Время путалось в жарком воздухе и вроде бы замирало, но это была неправда: отпуск неминуемо подходил к концу. Не было никакого желания куда-то собираться, паковаться, бежать. Да еще не по своей воле, а по указке непонятно кого.

На самом деле все хорошо, нет никакой необходимости метаться, именно тут, на этом самом месте, столько всего настоящего, спокойствия и свободы.

Само собой так получилось, что все дружно (исключая Анчутку, но он не в счет), без единого слова решили оставаться, как и собирались, до завтра. Яшка боялся, но его согревала мысль о том, что у него имеется колдовство в Аглаиной бутылке.

Пельмень, остыв и застыдившись своей злости, предложил:

– А что, если махнуть на ту сторону канала?

– Каким это образом? – спросила Оля. – Возвращаться через шлюз? Неохота.

– Вплавь – сразу нет, – предупредил Колька.

– Сделаем плот и сплавимся прям по дюкеру.

– По дю-керу?! – перепросила Гладкова.

– Ну да, а что? Он же как дорога под дорогой. Свяжем плот, сплавимся на ту сторону и спокойно себе поудим, без всяких этих умных. Никто и не увидит, ага?

– Так можно? – неуверенно спросила Оля.

Колька тоже с сомнением разглядывал дюкер: бетонная громадина так низко нависала над водой.

– Не бе, – утешил Пельмень, – я смотрел уже: лодка не пройдет, осадка большая, а плот пройдет. Течение там слабое, но нас протащит. И лежать надо будет, плашмя, чтобы не расшибить башку о свод.

– Тогда я с вами, – заявила Оля. – Яшка, а ты?

– Ага, как же, – съязвил он, – а палатку и прочее вот так и оставим. Тут бродят всякие разные.

Боялся ли Анчутка за общее добро, опасался ли лезть невесть куда – было неведомо, в любом случае замечание было справедливое, никто не возражал. Тем более что Яшка принял самое деятельное участие в постройке плота, хотя делал частые перерывы на то, чтобы отбежать «в кустики», булькал там и возвращался каждый раз все веселее, бодрее и молчаливее. То есть под нос себе мурчал, но рта не открывал.

И вот ближе к вечеру отчалили, погрузившись сами и погрузив рыболовный скарб. Плот получился хороший, нигде ничего не отваливалось, вода не пробиралась, и осадка была мала даже с полной загрузкой. Течение у входа в дюкер подхватило их легко и плавно. Все разом распластались на плоту. Когда перед ними открылся зев дюкера – низкий, темный, эдакая махина врезается в землю, утягивает под толщу воды, – тут и у Пельменя мороз пошел по хребту. Стало так резко холодно, что волосы на руках встали дыбом. Свет остался сзади, сменившись гулкой, давящей темнотой. Воздух стал спертым, пахнущим сыростью, ржавчиной и гнилой водой. Звуки изменились: тихое журчание сменилось навязчивым, упругим плеском, который гулко отдавался от сводов, находившихся буквально в сантиметре от их спин.

Они лежали, затаив дыхание. Плот влекло ровное, неспешное течение, перепад уровней в дюкере был небольшим.

– Жутко тут, – прошептала Оля, и ее шепот гулко разнесся по трубе, вернувшись к ним приглушенным эхом.

Казалось, они провалились в другой мир, где нет ни времени, ни пространства. А потом вдруг это ощущение сменилось нарастающим, все заполняющим гулом. Сначала далеко, а потом все ближе и ближе, пока бетонные стены не задрожали, передавая мощную вибрацию.

– Баржа идет по каналу, – крикнул Пельмень.

Стало еще страшней. Казалось, что громада судна сейчас обрушится на них, раздавив вместе с этим хлипким плотом. Гул стоял оглушительный, но длился он недолго. Впереди замаячил свет – неяркий, вечерний, но такой желанный. Течение мягко вынесло их из-под бетонных сводов в открытое пространство небольшой реки.

После давящей темноты дюкера даже сумерки показались ослепительно яркими. Воздух был свеж, а сзади, по каналу, под которым они только что проползли, почти бесшумно шел очередной буксир, толкая груженую баржу.

– На берег давай, – скомандовал Пельмень чрезмерно громко, но тотчас снизил голос и указал курс: – Там вон, пологий. Должна быть хорошая глубина.

Плот мягко скользнул на травянистый берег, вытащили его, привязали. Разложили костер от комаров, Пельмень, забрав свои снасти, с многозначительным видом удалился в сторону, на место, которое он выбрал заранее и с которого собирался задать перцу крупной рыбе, а ребят оставил одних. Колька, ясное дело, свой брат-рыбак, но ему предстоит утомительное шефство над Ольгой. Она тоже свой парень, но умеет только чистить и есть.

Ночь подкрадывалась, звезды всё ярче, костер с лапником пускает дым, отпугивая кровопийц и тьму. Тепло. Не так прет свежестью от канала, как с самого его берега.

Колька устроился рядом с Ольгой, достал жестянку с червем:

– Готова?

– Ну как сказать…

Пельмень из своего закута как-то услышал и Олю, и сомнение в ее голосе, прикрикнул:

– Нечего, нечего! Раз пришла на рыбалку – учись червя насаживать!

– Разберемся, – пообещал Колька и, покопавшись в банке, извлек смертника, принялся показывать: – Берешь аккуратно, чтобы не помять, а теперь р-р-раз! И он уже на месте. Оо-о-оль?

Гладкова разожмурилась:

– А?

– Червяка, говорю, бери.

– Что, прям оттуда?

– Оттуда.

– Хорошенькое дело.

Она заставила-таки себя повозиться в земле, вытянуть целую вязанку этих тварей, стряхнуть лишних – и теперь один червяк, извиваясь, казалось, с укором таращился прямо в душу. Колька снова начал, тоном учителя Курочкина:

– Ну вот, теперь аккуратно, чуть выше… ну это, головы, чтобы он не сбежал…

Коварный зверь как-то по-особенному энергично дернулся, Оля сказала «Ай», пальцы сами собой разжались, и червяк, шлепнувшись на траву, умчался в чащу, всхрапывая как дикий мустанг.

– Нет, Коля. Давай ты сам, а? Не могу.

– Сразу бы сказала, и нечего время было терять. – Колька сноровисто изготовил наживку из менее борзого червяка, протянул удочку: – Плевать сама будешь или мне?

– Справлюсь, – пообещала Оля. И не обманула.

Колька показал, как забрасывать, и отошел в сторону, чтобы не мешаться. Он уже успел натаскать плотвы и пару порядочных, граммов по триста, карасей, достойную рыбу. Пельмень сидел тихо, только характерная возня и плеск свидетельствовали о том, что у него тоже прет.

И тут Оля, которая как-то очень часто доставала, смачно плевала и забрасывала, подала голос:

– Коль, у меня что-то зацепилось.

– Вынь и перебрось, – посоветовал он. – У самого крупная поклевка.

Ольга собралась так и сделать, но леска не шла. Более того, чувствовался рывок, потом еще один, тут и поплавок дернулся. Неопытное сердце Оли барабанило в ушах, она с усилием подтягивала леску, ощущая, как растет сопротивление. Кто-то там, под водой, отчаянно боролся за свою жизнь. Оля, не выдержав, дернула – и из темной воды взмыла серебристая толстая тушка!

Гладкова, не выдержав, взвизгнула, Колька глянул и присвистнул:

– Ничего себе карась. Да еще крупный, на полкило, не меньше. Снимай его.

– А как, как?!

– Ну подпусти к себе, как на качелях, и снимай. А то давай я.

– Нет уж! – Ольга, гордая своей удачей, шикарно качнула удочкой, серебристая тушка порхнула к ней. Но как только она попыталась ухватить улов, он ловко дернулся, сорвался и пулей рванул в глубину, оставляя за собой лишь едва заметную рябь.

Пельмень подал голос из-за тростника:

– Ушел, что ль?

– Да! – чуть не плача, ответила Оля.

Андрюха флегматично одобрил:

– Ну и пес с ним. Все равно костлявые.

Колька, оставив удочки, подошел, наживил червяка на опустевший крючок и, ободряя девушку, чмокнул в макушку. Оля, вздохнув, забросила удочку. Правда, больше она ничего так и не поймала, а вскоре и вообще задремала. Покачивающийся поплавок притягивал глаз и усыплял, как маятник гипнотизера.

Растолкали Олю уже глубокой ночью. Она так и спала себе, строго вертикально, а от червяка не осталось и кусочка.

– А? Что?

– Все спокойно, – утешил Колька, показывая ведро, в котором было тесно, как в метро в час пик, – вот, наутро можно пожарить. Или засолить воблу и плотву. Соли навалом.

– Соли да, навалом.

Пельмень вышел из своей засады, весь бугристый от комариных укусов, глаза красные от табака и неморгания, зато обвешанный разного рода трофеями. Может, он и специально все развешивал? На плечах – с десяток крупных карасей, блестящих, упругих, словно броня, через грудь – леса с цепью серебристой плотвы.

– Во. – Оля искренне показала большой палец.

– Смотри, как бы плот не потонул на обратной дороге, – подтрунил Колька.

Пельмень то ли не понял, то ли сделал вид:

– Cамая тяжесть своим ходом пойдет. – И поманил с собой.

Они прошли в то место, где Андрюха священнодействовал, сокрытый от мира. Это была полянка под нависшей ивой. Тень, падая на воду, придавала ей вид таинственный, казалось, что дна на этом месте вовсе нет. Да и берег был такой-то ненадежный, точно ходил под ногами.

– Смелей, – ободрил Пельмень, – не потоните, я тут сколько простоял.

Когда подошли к кромке воды, он с самым небрежным видом чуть приподнял садок. Вода в нем, казалось, сгустилась, заходила плотными волнами, заблестела в рассеянном свете нарождающегося месяца. Она свивалась и развивалась, потом вывернулась и глянула настоящими живыми глазами.

И снова Ольга взвизгнула:

– Сом?!

– Молодой, – с отцовской гордостью уточнил Андрюха.

Ох и красив! Блестящая кожа без чешуи казалась бархатной, переливалась то глубокой зеленью, то почти что текучим шоколадом. Он не метался по садку, как плебейская рыбья мелочь, а высокомерно покачивался на воде, лишь изредка двигаясь, точно от сдерживаемого нетерпения.

– Ох, хорош, – выдохнул Колька.

Андрюха обратился к Ольге:

– Хочешь выпустить? Они красиво уходят.

Ольга молча кивнула. Пельмень распустил узлы, освободил длинную леску и, взяв рыбу обеими руками, под брюхо и у головы, осторожно вынул из садка.

– Не бойся.

Оля послушалась. Кожа сома была скользкой и прохладной, а глаза, большие и серьезные, смотрели так осмысленно, будто уже смирились с участью и прощались с жизнью.

– Пускай, – скомандовал Андрюха.

Оля опустила сома в воду, он неторопливо, точно раскланявшись, красиво ушел, как принц крови со скучного приема.

Некоторое время стояли молча, торжественно, потом Оля спросила:

– Это чтобы потом побольше поймать?

– Ну есть такое поверие, – признал Пельмень, человек, ни в чем отвлеченном, неосязаемом не замеченный, – а так… не знаю. Красиво же. И, встряхнувшись, добавил: – А! И так жрать есть что.

Потом они собирались в обратный путь. А Оля почему-то радовалась этому маленькому соминому счастью. Может, и недолгому, может, попадется кто-то менее добрый, чем Андрюха, зато сейчас скользит этот сомик, мотая себе на скользкий ус – не вестись на бесплатных червей, даже если их много.

Обратно плыть было уже не так страшно, уже не так пугал и вход дюкера, и запах казался менее опасным – не более чем как опустить лицо в колодец и вдохнуть. И плот снова вышел наружу, под сказочный шатер ночи, и она, ночь эта, казалась ужасно светлой, хотя луна только нарождалась.

Все было тихо, только костер почему-то не горел. Заснул, видать, Анчутка, не дождался.

Ребята выволокли плот на берег, принялись выкладывать груз на траву, и тут Оля ахнула:

– Народ! Это что тут…

Все бросились к палатке – к тому, что от нее осталось. Стойки из обтесанных жердей остались целы, но что было между ними! Брезент местами торчал горбами, а то провалился до самой земли. Вокруг все было истоптано до крайности, как если бы взвод плясал вокруг вприсядку. Вещевые мешки раздавлены, котелки смяты. Края ямы, которую выкопали под ледник, отпинали так, что они осыпались, да еще и нагадили внутрь, прямо на припасы. Пельмень вдруг взвизгнул не хуже Оли:

– Яшка! Яшка! – пополз под брезент, Колька зачем-то ухватил его за ногу:

– Стой, нет там никого. – Он не знал, есть там кто или нет (очень надеялся, что нет).

Оля почему-то сохранила хладнокровие. Разведя широко руки, точно усмиряя невидимую буйную компанию, она приговаривала:

– Тихо, тихо, тихо, – и все озиралась, шарила глазами, всматриваясь в темень вокруг поляны. И вдруг крикнула отчаянно громко: – Яша! Яша, где ты?!

И – о чудо! – откуда-то раздался еле слышный ответ:

– Тут я… топтали меня, били меня, ой, били…

Извиваясь как червяк, спасшийся от крючка, выполз из кустов Анчутка. Глаза остановились, лицо бледное-бледное, застывшее, неживое, прокушенные губы сочились кровью.

Оля бросилась к нему, кинулась на коленки и тут же одернула руки, испугавшись, что сейчас сделает что-то не то. Яшка перевернулся на спину и тоже застыл, скрюченными лапками к небу. Пельмень с ревом вырвался из-под брезента, кинулся, Оля остановила:

– Не надо. Погоди. Сейчас.

Смирив дыхание, придя в себя, она уже спокойно, как на занятиях по оказанию первой помощи, приступила. Она ужасно боялась, но еще больше боялась оставить его без помощи. «Так, тихо, тихо. Спокойно. Как там Маргарита учила? Примечай, как дышит. Как дышит… неглубоко, значит, боится вдохнуть, больно. Неужели ребро? Вот он, синяк… Не дергайся, родной, больше не буду».

Ох, как страшно. И все-таки удалось говорить спокойно и даже холодно:

– Так. Немедленно к врачу.

Колька крикнул:

– Где тут врач?!

– Если поселок, должен быть фельдшер, акушер, да кто угодно! – Она вспылила: – Ты дурак?! А если у него ребро пробило легкое? Или сердце?! Носилки, живо!

Ольга редко когда орала, но тут надо было. Эти двое, ребята сильные, бывалые, почему-то торчали как пни и только хлопали глазищами, вот-вот расплачутся. А времени нет, нет времени! Анчутка корчился, ему было больно.

Мужики опомнились. Колька вырвал из земли уцелевшие жерди, Пельмень раздобыл еще несколько, на перекладины. Колька откромсал от брезента полосы, ими укрепили жерди, остальными – уцелевший брезент, сложив его для прочности вдвое. С величайшей осторожностью подняли обмякшего Яшку, уложили на носилки, так же, чуть не дыша, подняли их и понесли. Оля, наспех покидав в вещмешок то, что подвернулось под руки, взвалила его на плечи. Колька попытался отобрать, вхолостую хватая свободной рукой:

– Дай сюда.

– Неси лучше! – приказала Оля.

Лишь когда уже пошли, она спохватилась, вернулась и выкинула весь улов в воду – кто жив, пусть плывет, кто сомлел, не дождавшись свободы, – ну тут ничего не поделаешь.

Им повезло: по дороге раскисший Пельмень пришел в себя и вспомнил, что видел у райпо указатель на фельдшерский пункт. Потом повезло еще раз – фельдшер была там, потому как сам ФАП таился во флигеле бывшего поместья, а само поместье хоронилось в парке с толстенными липами, дубами и прудами в самых неожиданных местах. Без фонарей. Ни черта бы они не нашли, если бы фельдшер не выглянула, подсветив фонарем:

– Рожаем?

Колька на нервах не сдержался:

– Пока нет.

Фельдшер, оглядев его, в долгу не осталась:

– А пора бы заняться. Заносите, первая дверь налево.

Внесли, это была смотровая. Медичка, с порога глянув и зачем-то потянув носом, скомандовала:

– На кушетку.

Оля робко начала:

– Аккуратно, обеспечив покой и без резких движений…

Фельдшер прервала, моя руки:

– Переваливайте – и все, а сами в коридор.

Казалось, они уйму времени проторчали под дверью, бегая туда-сюда по коридору. За дверьми происходило что-то страшное: то Анчутка бормотал, упрашивал и даже порой взвизгивал, то фельдшер отвечала голосом пугающим, басовитым, безжалостным:

– Не ври. Не больно и не холодно.

Она принялась звенеть какими-то штуками, похоже, кипятила шприцы. Яшка истошно заорал, Андрюха подскочил.

– Ладно тебе, – утешил Колька, хотя сам уколы не жаловал.

Из-за двери послышалось напутствие:

– Все. И не помирай без команды. – Вышла фельдшер, вытирая руки: – Вы его так отделали?

Оля возмутилась:

– Это наш друг!

Та глянула сверху вниз:

– Все они, дорогая моя, друзья. До первой юбки. Так что?

Колька честно сказал:

– Нет, не мы. Мы на рыбалку отошли, а как вернулись – вот…

– Где рыбачили?

Пельмень ответил, стуча зубами от нервов:

– У д-дюкера.

– А, это правильно, что не у шлюза, там Мосин.

После чего фельдшер, ни слова не сказав, прошла за свою конторку, достала сперва кусок сахару, потом пузырек, откупорила – по коридору пошел резкий запах, и где-то душераздирающе замяукали – и, накапав, бесцеремонно запихала все это снадобье Андрюхе в рот.

Тот прошамкал:

– Шпасибо, – и смолк, глотая сладкую слюну.

Фельдшер продолжала:

– Не вижу ничего серьезного. Сотрясения нет. Ушибы. Может, и трещина, но под большим вопросом.

– Но, может, рентген… – начала было Оля.

Фельдшер пообещала:

– Я тебя на смех поднимать не стану.

– Спасибо.

– А сама взрослая, должна понимать, где находишься. Тут не Москва, дорогая моя. Тут до города одна телега с лошадью, и только для почты, ну мотоцикл для райпо – если договоришься… Сядьте пока.

Она указала на скамейку вдоль стены. Ребята уселись, а медичка ушла за свой пост, накручивать телефон. Дождавшись ответа, забасила довольно мило:

– Александр Сергеевич?.. Да, я. Да, благодарю… Ха-ха. Как Максим?.. Так-с. А говорила я вам, зря вы в гомеопатию играете, ему в город надо, на обследование… Хорошо, хорошо, не буду больше… Александр Сергеевич, у нас тут человек с побоями… А, вы уже слышали?.. Да, он, москвич… Говорят – нет… Неизвестные, у дюкера… Согласна, странно… Доставлен друзьями. Ждем вас, мы все тут, в ФАПе… Ну вот, – это уже ребятам, – сейчас участковый подойдет, перескажете, как дело было, и свободны.

– Спасибо, – ответила за всех Оля, глянув в окно.

Там собирался нешуточный ливень. За волнениями прошло незамеченным то, что они порядком вымокли, плавая туда-обратно. Пока спасали Анчутку, было не до того, жарковато, а теперь уже зуб на зуб не попадал. Что, если уже сейчас придет участковый, а ведь они не успели обсохнуть, и что, придется убираться под дождь. А куда, среди ночи, без палатки? И что будет – ну это без хрустального шара ясно. Промокнут еще раз, наутро как минимум будут сопли, а Ольга наверняка свалится с воспалением легких.

Меньше всего прямо сейчас хотелось быть свободными.

Фельдшер, что-то написав в своих бумагах, встала и поманила за собой:

– Пойдемте.

Вся компания в похоронном настроении поплелась за ней, но, как выяснилось, не на выход. Она открыла дверь в комнату – обычное помещение, без решеток на окнах, зато там было четыре стула, один диван, стол, на котором стояла керосинка, на ней – чайник, стаканы под салфеткой, две банки. Пока ребята соображали, что к чему, фельдшер снова ушла и пришла, неся стопку одеял и еще что-то полосатое, как матрас.

– Рубахи. Переодевайтесь, одежду развесите на веревке, вот она. Сомнин будет с минуты на минуту.

Колька, откашлявшись, спросил:

– А кто это?

Фельдшер просветила:

– Наш участковый. Сомнин, Александр Сергеевич. Вы не знакомы?

– Должны? – спросила Оля.

– Ну а как же? По-хорошему, вы должны были тотчас прийти к нему и доложить о себе, ведь тут…

– …объект, ясно, – ворчливо и потому невежливо прервал Андрюха, – развалюха с воротами, полтора сторожа.

Фельдшер осмотрела его без удивления, скорее с интересом. Оля извинилась:

– Это он на нервах.

Колька добавил:

– За друга испугался.

– Тогда можно, – позволила медик, – а с Сомом вы сейчас познакомитесь.

Пельмень дернулся:

– Че-го?!

Фельдшер терпеливо повторила:

– Наш участковый, старший лейтенант Сомнин, Александр Сергеевич.

Она, откашлявшись, посоветовала:

– Кличку забудьте, а вот имя-отчество – запомните. Переодевайтесь пока и пейте чай.

Она ушла. Пока переодевались, по очереди отворачиваясь, Пельмень решил всех успокоить:

– Да знаю я этого… Сома. Нормальный мужик.

Оля спросила:

– Это откуда же?

– В райпо случайно пересеклись.

– У Аглаи? – чуть улыбаясь, уточнил Колька.

– Ну ты-то куда… – начал было Андрюха, тут в коридоре забормотали, одна дверь хлопнула, вторая, и в их дверь вошел тот самый участковый.

– Разрешите?

Колька от неожиданности разрешил.

– Спасибо, – сказал гость.

Уже без разрешения забрал себе один стул, уселся, снял фуражку, достал гребень, принялся причесываться, благо было что. Пожилой, за сорок, а волосы густые, без залысин, лицо тоже немолодое, хотя морщин мало, каждая глубокая, как местные овраги. Под глазами черно от недосыпа, щеки впалые, гладко выбриты. Не на сома он похож и даже не на мента, а на доброго доктора, вот-вот пропишет меду с малиной и на боковую отправит. Спокойный человек, более того, успокаивающий. И разговор шел доверительный, без нервов. Гестаповца он из себя не строил, на словах не ловил. Очевидно, что все, что ему надо: разобраться в недоразумении и разойтись. И он честно говорил, что этому мешает:

– Неувязочки. Ваш приятель говорит, что спал и ничего не слышал, не видел. Что очнулся, когда начали прыгать по палатке. Так?

– Нас там не было, – напомнил Колька, – мы не могли…

– Дело даже не в том, что вас там не было, – прервал Сомнин, – а в том, что характер повреждений абсолютно нетипичный.

– У вас часто на людях прыгают? – не сдержалась Оля, но участковый как-то с самого начала выключил ее из разговора и сейчас не ответил.

– Так что же, врет он? – спросил Пельмень.

– В райпо был разговор о том, что для вашего друга что-то припасено, – напомнил Сомнин так, как будто не выходил из чужой подсобки во внеуставном виде. – Так хотелось бы выяснить: получил ли друг обещанное?

– Я не знаю, – отрезал Андрюха, но покраснел.

– Жаль. А вы сами-то как очутились у дюкера?

Колька объяснил:

– Туристы мы, совершали поход из Москвы, шли по берегу, остановились порыбачить.

– Сразу там?

– Как же, нет. Сначала у дамбы, на водохранилище.

– Ах да, помню, были разговоры. Нехорошо, граждане. Объект.

– Так мы и ушли к дюкеру.

– Правильно, хотя тоже объект.

– Да мы всего-то порыбачить, на ночь, – проворчал Пельмень.

– Да, понимаю. Вот еще скользкий моментик: потерпевший утверждает, что нападавших было несколько. Вы же говорите, что не видели никого.

– Не видели, – терпеливо объяснил Колька, – когда мы вернулись, никого не было.

– Да-да, понимаю. Не все, но понимаю.

Вошла фельдшер, завершая кому-то данное распоряжение:

– …анальгину, компресс на повреждение. – Она повернулась к присутствующим: – Александр Сергеевич, закончили с пострадавшим?

– Да, спасибо.

– Перевожу в палату?

– Да, спасибо. В отдельную палату, пожалуйста.

– Тут других нет, пусто у нас.

Из коридора вздорным голосом крикнул Яшка:

– Я тут один не останусь!

Фельдшер вышла, далее послышался ее трубный рев и Яшкино блеянье: «Это твое дело, расписку дай и иди». – «Что за расписку?» – «Что в своей смерти никого винить не будешь. Так хоть до утра последим, вдруг задыхаться станешь или кровью харкать. Но нет – так нет». – «Нечестно!» – «А ну в койку!»

Сомнин встал, надел фуражку, оправил китель:

– На улице дождь, вам некуда деваться. Можно тут разместиться на ночь, а с утра хорошо бы…

– Уйти, – послушно закончила Оля.

– Именно. Туризм, товарищи, должен быть организованным. В следующий раз, пожалуйста, регистрируйте прибытие. Протокольчик на этот раз составлять не станем, ни на драку у шлюза, ни на это странное событие. И я вам советую, очень советую…

– Уйти? – спросил Колька, уже нагло.

Правда, участковый то ли не понял иронии, то ли пропустил мимо ушей:

– Все верно. Доброй ночи.

Ушел сам.

– А ведь умыл, – констатировал Пельмень.

– Ловко у них тут, – подтвердил Колька, – шито-крыто, ничего не было, а если что и было…

– Вы же виноваты, – завершила мысль Оля. – И никакой он не сом. На гадкую щуку похож.

Ребята еще поотпаивались горяченьким, завернувшись в кусачие и такие теплые одеяла, а потом разбрелись по «опочивальням» – Ольгу водворили на диван. Пельмень собрался было сдвигать стулья, но раскладушка оказалась настоящей походной кроватью, на которой пусть не отряд, но двое могли поместиться легко. Так Колька с Андрюхой и сделали.

Дождь за окном разошелся не на шутку, но под крышей ничего не страшно. Только по тому, как тяжело и дробно стучали капли по шиферу, можно было понять, что за бедствие. И по тому, как колотили в окно ветки, легко было представить, что за ветер там, снаружи.

Но беспокойная ночь не собиралась завершаться мирно. Вскоре Ольга, убаюканная всеми этими стуками, вдруг поняла, что дробь по стеклу выбивается не природного происхождения. Она поднялась на диване, глянула: так и есть. За окном маячило белое, как блин, лицо Анчутки, а сам он отчаянно барабанил по стеклу.

Ольга не без труда справилась с фрамугой, и Яшка ввалился в комнату, весьма бодро для больного. Был он в такой же полосатой рубахе, как и они, насквозь промокший, босой, ноги грязные. Стуча зубами, принялся сразу составлять стулья. Ольга шепотом возмутилась:

– С ума сошел! С ребрами на жестком! Иди на диван.

Яшка себя два раза просить не заставил, без тени сомнения завалился на диван и присвоил одеяло Ольги. Она таким же бесцеремонным образом стащила одно из одеял у обитателей раскладушки и устроилась на стульях.

Проснулась, правда, она все равно раньше остальных, сходила раздобыть воды, заодно выяснив, что Яшкина пропажа из палаты прошла незамеченной. Никто не бегал в поисках, все было тихо.

Гладкова заглянула в палату, где должен был быть Анчутка: там пусто, но беспорядок, окно отворилось и налилось дождевой воды на пол. Оля окно закрыла, раздобыла за дверью тряпку, быстро вытерла все безобразие, аккуратно застелила обе кровати. Не спалось Яшке спокойно или выбирал место помягче, но из четырех коек были встрепаны две.

Гладкова вернулась в их палату, там все еще спали без задних ног. Ну как тут смириться с тем, что за здорово живешь прожигаются драгоценные минуты отпуска! Анчутка больной, трогать было жалко, но эти-то.

Оля попробовала растолкать сначала Кольку, потом Андрюху – они лишь мычали и сдергивали одеяло друг с друга. Орать над ухом Пельменя, закаленного ночевками на вокзалах и в общагах, было бесполезно. Тогда Гладкова скомандовала в ухо Кольке:

– Подъем!

Тоже не подействовало. «Ну держитесь!» – Ольга мстительно сбила задние ножки раскладушки. Ее половина нырнула вниз, край уперся в пол, и оба лежебоки съехали как с горки.

– Это было свинство, – воспитанно заметил Андрюха, не открывая глаз.

Колька был проще:

– Что за… – Но потом увидел, что́ именно возлежит на диване, и задал вопрос, который его больше заинтересовал: – Ты что тут делаешь?

Пельмень усилил вопрос:

– …придурок?

Анчутка, который соизволил проснуться и даже сесть, первым делом сотворил страшные глаза:

– Мужики, не поверите!

– И я не поверю, – добавила Оля.

– Ты несчитова, – отмахнулся Анчутка. – Слушайте: поговорили с этим ментом, он все спрашивал, не принимал ли я чего…

– Чего? – поинтересовалась Оля.

– Ну этого! – Яшка щелкнул по шее. – Я ему: ну было немного, но я ж не мог сам на себе попрыгать! А он так хитренько: знаете ли, с самопального еще и не такое может.

Колька с Пельменем переглянулись. Яшка продолжал:

– В общем, неспокойно. Сплю я дальше, на улице дождь, и вроде как тянет от стекла сыростью. Думаю: чего набираться ревматизьма? Перелег на другую койку. Задрых. Только слышу вдруг – прям сырым в морду тянет и вроде как скрип. Окно скрипит, ясно?!

Андрюха, не сдержавшись, зевнул от души, Анчутка взбеленился:

– Да ты что… ты что?!

– Ничего я, – успокоил Андрюха, – набегался, не выспался. По твоей милости.

И, сняв с бечевки почти сухие шмотки, он открыл дверцу шкафа, целомудренно ею отгородился ото всех как ширмой, принялся переодеваться. Анчутка же продолжил, пуча зверски глаза:

– Я ж серьезно!

Колька, борясь с зевотой, успокоил:

– Я слушаю, я.

Яшка обидчивый, встрепанный, такой, как обычно с перепою, продолжал:

– Так вот, слышу – окно открылось, лезет кто-то в палату, а я глянуть боюсь – и все! И поджилки аж трясутся, распластался как камбала и молюсь. Случись что, я ж побитый весь, а вы вообще невесть где…

Анчутка говорил вдохновенно, с чистыми глазами, налитыми слезами, с трясущимися губами:

– Слышу только такое – кхек! Ну как дрова рубят, раз, другой. Я аж сомлел, не поймешь, на этом я свете или уж на том…

– Убили? – спросил из-за «ширмы» Пельмень.

Анчутка не снизошел до ответа ему, продолжил для более добрых друзей:

– Сомлел я, значит. А как опомнился, вылез из-под одеялки-то, а они раз в окно уже ушлепали.

– А топор с собой унесли? – спросила Ольга.

Яшка замялся, но нашелся, сказал уверенно, пусть невнятно:

– А топор того, в кровати торчал.

– В металлической? – уточнила Гладкова.

– Ну да. Что?

– Нет-нет, ничего.

Из-за «ширмы» подали голос:

– Видел ты их?

Анчутка окончательно вскипел:

– Я ж сказал: ушлепали уже! Не буду ничего рассказывать.

– Рассказывай, – успокоил Колька, стоя в очереди за «ширму», тоже уже с вещами.

– Да уж, излагай до конца, – поддержала Оля, – это за ними ты в окно полез?

– Нет! – обидчиво буркнул Яшка. – Я сначала пошел по коридору, а там дверь открыта и эти сидят, медичка с нянькой, чаи гоняют. Я бы не прошел незаметно, вот в окно и вылез…

Пельмень вышел, освободил место для Кольки, присел на диван, в точности добрый доктор, выслушивающий бредящего в жару пациента. Яшка продолжил в запале:

– И слышал еще, как вчера врачиха с тем ментом говорили… – Он осекся, замямлил, закончил округло: – Опознали куски-то, что выловили у дюкера…

Оля, потеряв терпение, крикнула:

– Какие куски?! У какого дюкера?!

Анчутка, опомнившись, пробормотал:

– Ну как же, те…

– Заткнись, – приказал Колька.

– Я спрашиваю: какого дюкера? Того самого? – чуть ли не шипя, переспросила Оля.

– А вот вниз по течению, после шлюза…

Пельмень спросил:

– Ну да, да. А голова-то?

– Какая голова?! Не было никакой головы!

– Я про твою голову, Яша.

– Нормально у меня голова!

– Ну ясно. – Стало понятно, что Гладкову отпустило. Она, собирая рубахи, сказала: – Коля, ты все? Дай Яшке переодеться.

– Сейчас.

Багровый Яшка крикнул:

– Шутки шутите? Смешно вам? Меня чуть не угробили – два раза! А вы зубы скалите?

Ольга, завершив складывать тряпье, ласково, прямо по-братско-сестрински взлохматила Яшкины кудри:

– Что ты, никто не смеется. Иди, переодевайся.

Анчутка, ворча и охая, побрел к «ширме». Колька изобразил ему приглашение:

– Милости просим.

И когда друг скрылся за хлипкой перегородкой, они устроили краткий военный совет. Ольга уточнила главный вопрос:

– Пил он?

– Видать, пил, – пробормотал Пельмень, – Аглаину амброзию. Вот змея.

Ольга заступилась за сестру по полу:

– Она ни при чем. В глотку ему не лили. Ну, товарищи, это уже…

– А вот и я, – провозгласил Анчутка, появляясь одетым. – Идем?

– Идем, идем. Иди-ка сюда, – поманил Пельмень, друг сразу увял и опасливо спросил:

– Че-го?!

– Иди сюда, говорят! – И, когда Яшка приблизился, Ольга приказала:

– Дыхни.

Анчутка послушался, но дыхнул не по-нормальному, а в себя – как обычно делают пьяницы, чтобы скрыть вчерашний выхлоп. Тонкий Ольгин нюх сигнализировал: есть спирт. Пельмень и Колька ждали диагноза, он последовал:

– Что и требовалось доказать. Пил.

– Скотина. – Андрюха дал ему подзатыльник, аккуратно, чтобы не повредить еще чего.

– Эй! – Яшка отступил на вторую линию обороны. – Ну пил, да, и что? Я ж не столько, чтобы такое творить!

Колька заметил:

– Кто ж тебя знает?

– Кто знает местное пойло? – рассудительно поправил Андрюха. – Аглая эта… та еще ведьма! Кто ее знает, что она туда подливает. Нажрутся – и ну чертей гонять.

– Каких чертей?! – взвизгнул Яшка.

– Не знаю, я не видел, – напомнил Пельмень, – наверное, рыжих, с рогами. Которые по палаткам прыгают, ребра ломают, а повреждений нет.

– Да не мог я… – повторил Анчутка, уже не так уверенно, скорее, жалко.

Ольга ласково сказала:

– Яшенька, я только что убиралась в твоей палате. Нет там никаких следов. Сам посуди: если б в самом деле кто рубил топором по железной койке – неужели ж никто б ничего не слышал? Ничего бы не осталось?

Яшка был повержен, барахтался на спине, был почти раздавлен, но все еще топорщил усики:

– Да почем вы знаете? Фельдшер что сказала…

– Как раз и сказала: странно, повреждений существенных нет, – прервал Колька, – и участковый…

В палату вошла фельдшер с огромным шприцом:

– Что за летучка? Самострел, иди-ка сюда.

– Чего сразу самострел, – заворчал Яшка.

– Сюда иди, я сказала. – И, когда Анчутка оказался на расстоянии вытянутой руки, медичка четко его развернула, приспустила штаны – он и пикнуть не успел, как процедура была окончена.

Поддерживая одежу, он стоял с видом идиота, раззявив рот, а медик выдавала напутствия:

– Понаблюдайте двадцать четыре часа. Покой, строгое воздержание, если заболит – забегите за аспиринкой, одну с собой дам. А теперь на выход, граждане. Тут не Дом колхозника.

– А может, сразу дадите, еще аспиринку-то? – попросил Яшка, потирая задницу.

– У меня лимит. Надо будет – придете, тут открыто круглые сутки.

Она ушла.

Ребята, покинув ФАП, устроили совещание. Легко сказать – надо будет, придете. Это же значит, что минимум сутки предписание Сомнина не получится выполнить. Колька разрешил неразрешимый вопрос:

– Ну и пошли на старое место.

– Пошли, – согласился Пельмень, – просто не будем на шлюз соваться, всего делов.

Ольга немедленно прицепилась:

– Чего это – не соваться? Почему?.. А, понимаю – Мосин?

Колька неискусно удивился:

– Что за Мосин?

– Тебе виднее. Наверное, который уток стреляет, августа не дождавшись.

Колька удержался, не дрогнул и твердым голосом заявил:

– При чем тут утки? Шлюз – режимный объект.

– Ах, режимный, – протянула она и собралась устроить свару, но Андрюха резонно напомнил:

– Товарищи, нам еще брезент штопать, надо пойти пожитки поискать. И этого вот, – он ткнул пальцем в Анчутку, – наблюдать. Оля, возьмешь на себя?

Она только отмахнулась.

Дождь закончился, снова солнце в небе и отпуск продолжается – ему-то все равно, идет себе. Тревожно было возвращаться на старое место у чертова шлюза, причем всем. Кольке, Пельменю и Анчутке – потому что они знали все, Оле – за компанию. Она человек умный, проницательный и понимает, когда кто-то где-то что-то крутит. К тому же постоянно упоминается некий Мосин, какой-то опасный человек на шлюзе. Абсолютно все знают, что плохо, когда Мосин на шлюзе, надо держаться подальше от них обоих. Это Оля уже поняла. Были соображения относительно того, почему Мосин – это плохо, и было бы желательно прояснить всё до конца. Но пока было не время да и неохота.

Хороший день складывался.

Они, как в первый беззаботный день в Кулеме, шли по солнечному берегу, вот он раздвоился, повел заботливо прочь от кулемского шлюза. Сам канал сверкал приветливо, вода в нем оказалась не обычной, угрюмой и серо-зеленой, а морской, похожей на малахит да бирюзу. Ветер шуршит в пустом – Колька влез и проверил – густом ивняке, птички щебечут, мелочь рыбья плещет.

В общем, полная безмятежность и нечего надумывать страсти-мордасти.

Да, и на шлюзе – никого. Будка на замке, окна задраены ставнями. Даже створы шлюза выглядят так, как будто давно вросли в дно и понятия не имеют, как это – открываться.

На старом берегу все как раньше. Кострище окопано и присыпано, на месте побоища распрямилась старая трава, наросла и новая. Анчутка, не теряя ни секунды, показушно плюхнулся на знакомую траву и растянулся хворать. Работать он не станет. Колька с Пельменем собрали дровишки для костра, самое удобное для сидения найденное бревнышко предложили Оле.

– Спасибо, – поблагодарила она, оценивая масштабы повреждений палатки.

При дневном свете и на спокойную голову все казалось не так уж страшно. Крупных повреждений, с рваными краями, по пальцам перечесть, остальное – мелочовка. Если бы не комары, можно было бы даже не зашивать, будет вентиляция.

«Глаза боятся – руки делают» – Оля достала нитку и иголку, принялась за починку, начав с самой маленькой дыры. Скоро в мире все перестало существовать, кроме возвращения к жизни этого куска брезента.

Пельмень, чуть полюбовавшись работой девушки, ткнул Кольку под ребра:

– Вот это уважаю. Другая бы бегала-кудахтала: ай-ой, на что ж сесть, куда ж спать, во что одеться. Фартануло тебе с ней.

Колька был согласен, хотя из любви к справедливости напомнил:

– Тоська не хуже.

Пельмень со знанием дела отрезал:

– Хуже. Пошли.

Они отправились к разоренному лагерю у дюкера. И по дороге Колька окончательно уверился в том, что никакого нападения не было. Больше похоже было на то, что Анчутка-подлец дернул настойки на клопах и впал в белую горячку. Колька помнил, как дома новый сосед, выпив лещевской самогонки, с непривычки полночи бегал вверх-вниз по лестницам, гоняя бесов кальсонами.

Каждая дура свое сует в зелье. И бог весть, что намешала неведомая Аглая, которую Пельмень обозвал ведьмой (а он в этом тонко разбирается).

Но раз так, то выходит, что и все остальное – ползанье, жалобы и прочее – притворство. Возможно? Возможно. Он врун, Яшка. И, как ни горько признавать: ворюга. Ведь с чего все началось? Не скрысятничал бы Яшка деньги – может, и не поперлись бы в эту Кулему.

Казалось, что Андрюха думал о том же. По крайней мере, кряхтел, курил, сплевывал, притоптывал на совершенно гладкой тропинке, ворча что-то о сбившейся портянке и негодяе Цукере, который плохо подбил каблук. Колька спросил:

– А ну как он сам?

Андрюха сплюнул, сказал: «Гм», – и все. Пожарский продолжал размышлять, споря тихо сам с собою:

– Но что ж он, совсем без мозгов?

Пельмень вторил:

– Гопака плясать на палатке? Самому себе ребра ломать?

Колька напомнил:

– Врачиха не сказала, что сломал.

– Он жаловался.

– А если врал?

Замолчали. Продолжать думать на эту тему никакого желания не было. А потом, как подошли к разоренному лагерю, другие дела нашлись.

Гнусь и грязь царили тут, после дождя было еще более гнусно и грязно. Кострище превратилось в бурое болото, спальные мешки – все в мокрых глиняных разводах. Отыскали котелки – один смят посередине, нарочно, другой немного. Чайник торчал, вбитый носиком в землю.

Нервы успокоились, страх за Яшку не застил глаза, и в самом деле трудно понять, что тут происходило. Был ли тут кто посторонний? Или все устроил один-единственный с мозгами набекрень?

Колька выковырял из земли вдавленный плоский пузырек, потянул носом у горлышка. Так и есть. Так пахло и от Яшки, когда он помогал строить плот тогда, когда на рыбалку собирались, а он то и дело в кусты бегал. Пожарский вздохнул, потащил один спальник, потом второй, Пельмень подобрал котелки, вынул из земли чайник, выцарапал оттуда же втоптанные ложки. Кружки тоже.

– Живем, – заметил Андрюха, увязывая добро, – вот только Ольгиной кружки нет, с подсолнухом.

Еще раз обыскали всю поляну – нет еще много чего. Полотенец, пары хороших фляг, остатков консервов, крупы. Зато Андрюха нашел свою драгоценную карту, грязную, затоптанную, но чудом уцелевшую. Все иное его мало интересовало, возмущал сам факт:

– Мародеры, Никол. Вот кабаны, а?

– Думаешь?

– А что думать – вижу. Я всего побросал тут с перепугу – коробку с грузилами, блесна-крючки. Нет нигде.

Колька все искал свой рыбацкий нож. В последний раз он им кромсал брезент и почему-то не сунул в голенище, как всегда, а впопыхах куда-то задевал. Жалко было до слез. Пельмень ругался, сворачивая мокрые спальники:

– Суки кулемские, болотные твари. Сколько по стране бродили, никогда не видел, чтобы только хозяин отлучился – и сразу мародеры налетели. Стрелять таких надо.

– Тс-с-с. – Колька поднял палец, Андрюха навострил уши.

А вот и они, соколики. Кто-то чесал через кусты, вообще не прячась, треща ветками и громко разговаривая.

Мужики не сговариваясь схоронились за зарослями. Вскоре на поляну вышли две рожи: подлый Махалкин, второй – из той же шайки. «Прошел урок даром», – понял Андрюха.

Перли они весело, как на работу, не таясь, деловито галдя и чуть не засучивая рукава. Было слышно: «Да чего бояться? Их вчера того…» – «Чего?» – «…все равно никого нет» и прочее. Вышли и принялись растаскивать чужие вещи, да так увлеклись, что не сразу увидели, как на поляне стало людно.

Колька и Андрюха вышли из зарослей и встали, покамест молча рассматривая гадов.

Первым опомнился Махалкин:

– Эта как?

– А так, – объяснил Колька и развил мысль: – Кто ж вас учил по чужим вещам шариться?

– Канальские крысы, – припечатал Пельмень, а потом спохватился, как бы осененный мыслью: – Слуша-а-айте. А это не вы нашего друга покалечили?

Те хором заорали:

– Да че сразу мы-то?!

– Ну да, разве больше некому. – Колька деловито выломал прут из ивняка, пару раз шлепнул по голенищу кирзача (получилось громко и устрашающе). – А ведь товарищ наш в больнице, к вечеру кончится…

Андрюха, тотчас сообразив, продолжил с угрозой:

– …и есть такое мнение, что это вы ему, сонному, переломали ребра и шею.

– Чокнулись! – вякнул второй, не Махалкин. – Это не мы!

– А пускай, – сказал Колька, – передадите кому надо.

Пельмень же обличал:

– Если не вы, откуда знаете, что тут вещи брошенные? Сорока принесла? Ну вот…

Махалкин, который только стоял, насупившись и сопя, просто развернулся и кинулся бежать. Приятель замешкался, потому Андрюха в броске ухватил его за тощую щиколотку и повалил. Что дальше – Колька не видел, побежал ловить Махалкина. Бежал он как лосенок, напролом и дорогу знал лучше, но, конечно, не сдюжил. Колька нагнал, подсек, Махалкин, не сбавляя ходу, шлепнулся на землю плашмя. Колька собирался навалять, но тот уж больно жалко скукожил морду, собрал в старушечий кулачок, залепетал:

– Ну, дяденька же, ну не мы это, не мы…

Но только Колька его выпустил, как тотчас подлец попытался заехать коленом в пах – едва получилось заблокировать удар. Колька увязал гада в узел, аккуратный, но тугой, так что гуттаперчевый мальчик заорал в голос. Ему с берега вторил его приятель, которого, судя по всему, порол Андрюха. Колька сжалился, прекратил экзекуцию, поднял негодяя с земли, приказал:

– Выворачивай карманы. Живо.

– За́раз, за́раз, – приговаривал Махалкин, выкладывая: Андрюхины блесны, несколько кусков сахару, пачку Колькиных папирос, Ольгину расческу, еще что-то. Потом сказал: – А это даже не помню, ваше – не ваше… Ох, растяпа. – Это потому, что вещица, похожая на зажигалку Яшки, вывалилась из кармана и затерялась в траве.

Махалкин сделал движение, как бы падая на коленки, чтобы найти, Колька машинально наклонился, но глаз не сводил – и очень правильно. Махалкин выхватил нож. Надо же так случиться – Колькин собственный.

Это уже наглость. Колька, моментом обезоружив негодяя, уложил его мордой в траву, закрутил ему за спину подлую ручонку так, что тот разорался.

– Я нож для дела делал, не для драки. Уймись, – приговаривал Колька, удерживая за тощую шейку и надавливая, а тот от злости аж землю зубами грыз. – Совсем без ремня одичали? Ни понятий, ни совести.

Проводя одной рукой воспитательную работу, Колька второй подобрал нож, бережно обтер, сунул за голенище. Поднявшись сам, поднял за шкирку Махалкина, потащил обратно к лагерю.

Там воспитательный процесс шел в творческом ключе: вытянувшись во фрунт и закатив глаза к небесам, второй негодник тонким голосом исполнял «С одесского кичмана», а Пельмень, сидя на бревне, слушал и отбивал такты ногой. Увидев Кольку и Махалкина, Андрюха сделал знак, певец послушно замолчал, Пельмень с видом заправского конферансье сказал:

– Рекомендую, ребенок складно поет. А у тебя?

– Сильно фальшивит. – Колька отпустил наконец руку, Махалкин плюхнулся на траву, потирая плечо. – А чего поет-то?

– Утверждает, что они ни при чем, – объяснил Пельмень, – просто пришли поворовать.

Колька язвительно, по-прокурорски поддакнул:

– Не они, ага. А кто же?

– Кто угодно, – бормотал Махалкин, – мы не одни тут. Во, шваховские.

– Не бреши, – приказал Колька.

Второй крикнул:

– Курица мог!

Пельмень поперхнулся дымом:

– Кто?

– Курочкин!

– Фотограф на костылях?! Не завирайся.

– Да он как хлебнет… – начал было мелкий, но наткнулся на взгляд Махалкина и осекся.

– Ой, да слыхали байки про живую воду, – успокоил Колька, – пес с вами. Ладно. Андрюха, тебе всё вернули? Грузила, блесны?

– Ну.

– Так вон отсюда.

Пельмень подтвердил:

– Валите с миром. И только попробуйте еще раз под ноги подвернуться.

Мальчишек как ветром сдуло. Парни продолжили собирать пожитки.

Когда собрали все, что удалось найти и отобрать у подлецов, ребята привели в порядок местность: осколки, бумаги, тряпки схоронили под выворотнем, окопали кострище. Поляна перестала походить на поле боя.

Пошли потихоньку обратно. Андрюха, отдуваясь, никак не мог уняться, ворчал:

– Окуни красноперые! Мародерствовать при живых хозяевах! Да мы и в войну таким не промышляли. И куда участковый смотрит? Драть некому.

Колька был согласен: «Между прочим, некому. Сколько мы тут, а из нормальных мужиков, которые в силе, – только участковый. Курочкин-то полудохлый».

Еще где-то был ненормальный Мосин, но его так никто и не видел, то есть он не в счет. К тому же по словам Шваха выходило, что он вроде бы старик.

Пельмень продолжал острые обличения:

– Сом-то хорош! На шлюзе стрельба, драки, руки-ноги по каналам всплывают, истоптанного волокут в ФАП – у нас бы все отделение стояло на ушах, а тут хоть бы хны!

– Наши тоже не всё успевают, – напомнил Колька, – а тут он вообще один.

Андрюха за родное отделение стоял насмерть:

– У нас упырей стольких нет и общественность подключается. А тут что?

– Слушай, мы тоже не правы. Так-то надо было прийти, отметиться.

– Мы – советские люди на советской земле! Нельзя просто поудить, искупаться и идти дальше?! В каждой дыре прописываться – дырам много чести!

– Угу, – сказал Колька, отдуваясь.

Ничего так, тяжеловато нести. Только что мародеров ругали за то, что растащили пожитки, а теперь выяснялось, что барахла осталось много. Вдвоем нести непросто, к тому же солнце раскочегарилось не на шутку. Потом еще Пельмень неудачно портянку накрутил, вкупе со сбившимся каблуком она выводила его из себя. Андрюха злился, ругался, наконец там, где вода подмыла берег и получился удобный песчаный пляж, Пельмень решительно скинул пожитки:

– Все, устал осел.

– Что-то ты быстро, – пошутил Колька, но свою поклажу спустил с не меньшим удовольствием. – Чего там?

– Ногу сбил. – Андрюха стащил обувку, размотал портянки, чтоб уж заодно опустить горящие ноги охладиться. – Смотри-ка, а ведь почти пришли. Жаль, лодки нет, срезали бы.

Они находились напротив того места, где был их лагерь. Вон там, за ивняком, чуть пройти – и уже свои.

С этого берега была видна сама дамба, бетонные плиты сверкали на солнце как новенькие и шлюз был виден как на ладони. На нем снова чем-то занимались. Двое. Солнце било в глаза, освещая фигуры на шлюзе сзади, но было видно отчетливо. У Кольки, само собой, засосало под ложечкой, а тут еще Андрюха, вглядевшись, хмыкнул:

– Гля, Никол. Зверинец на шлюзе, щипаный Курочкин. Смотри-ка, напрыгался по палаткам, а ведь как штык – на работе. А с ним кто? Кум, что ли?

Прав Андрюха. На шлюзе торчали Курочкин, мешок костей на костыле, и Швах. Причем один – и. о. главного по шлюзу, учитель, фотограф и черт знает еще кто, второй – просто шпана шпанская, а казалось, разговаривают на равных. Курочкин, держа что-то на планшете, указывал, Швах смотрел и головой качал, тыча куда-то. Иной раз они смотрели в одну сторону одновременно, потом, как приклеенные, поворачивали носы в другую. В точности как те, на шлюзе. Конечно, далеко, ни слова не слышно, зато видно отчетливо:

Швах набычился, упер глаза вниз – упрямится…

Курочкин смертельно устал, висит на костыле, голова качается, но все-таки не отступает, берется костлявой рукой за плечо парня – что-то втолковывает…

Швах вскидывает голову как конь – Курочкин одергивает руку, поднимает обе ладони – то ли сдается, то ли просит…

Швах скрестил руки на груди, выставил ногу – Курочкин тотчас отступает, наклоняет голову – переживает, сокрушается…

– Как это, игрушка, медведь с мужиком, – хмыкнул Андрюха, – туда-сюда. И чего это они делят?

– Или в угадайку играют, – отозвался Колька.

– Точно, – согласился Пельмень.

Курочкин куда-то укажет, Швах трясет головой, машет рукой – мимо, мол, – и снова механик говорит, а этот упрямится. Курочкин снова попытался то ли приобнять, то ли руку положить на плечо – Швах отпрянул и пошел прочь со шлюза, потирая грудь. Курочкин остался стоять, отдуваясь, – то ли повесил голову, то ли разглядывает что-то внизу.

Пельмень констатировал:

– Расплевались. Конец кина. – Чистые ноги вытер о траву, перемотал портянки, обулся и сообщил, что готов.

Не успели они пройти с десяток метров, по кустам протопали, прошелестело:

– Мимо шлюза не идите. Идите кругом.

– Это еще что там? – Колька, вглядевшись, позвал: – Выходи, как тебя? Лиза.

Вылезла Лизка, красная, запыхавшаяся, платок сбился на шею, белобрысые косы растрепались, подол, коленки в глине – видать, не раз пришлось на бегу кувырнуться. Пельмень, оглядев ее с головы до босых пяток, спросил:

– Ты нас бежишь спасать?

– Больно надо.

– А кого тогда? – поинтересовался Колька. – Нет, ну правда интересно.

– Не ваше дело, – отрезала девчонка. – Я говорю: у шлюза старшие вас собрались лупцевать.

Колька удивился:

– Швах?

И Лизка удивилась:

– Швах? Швах ни при чем, тут не только он один же.

– Не он тут у пацанов центровой? – уточнил Пельмень.

– Центровой тут Сом, что скажет – то и будет. – Лиза рассердилась: – Я говорю: порежут вас.

– За что?

– Пацанятам шеи намылили. Песни петь заставляли. Вещи отобрали.

– Вещи-то наши, – напомнил Колька.

– А они сказали, что их. Вы чужие, они свои. Я говорю – вы слышали. – Она, развернувшись, собралась дать деру, но Пельмень свистнул:

– Стой.

Лиза глянула через плечо:

– Зачем?

– Спросить хочу.

– Валяй.

– Кто ночью наш лагерь разорил?

– Не знаю. Все?

Колька поднял руку:

– Еще вопрос.

– Ну?

– Почему вы тут все озверелые? Пороть некому?

Лизка не разозлилась, не оскорбилась, ответила спокойно, даже с удивлением – неужто, мол, непонятно:

– Некому. Было шестеро, теперь только трое – Сом, Мосин и… Курочкин. – Тут она поспешно подчеркнула: – Но он ни при чем.

– Хороший Сергей Валерьевич? – чуть улыбнувшись, спросил Колька.

– Это мой отец, – заявила Лизка, справедливо подчеркнув, что папа – большая ценность и не у всех есть.

– Вот оно что. – Но все-таки Пельмень не верил: – На целый гидроузел с поселком всего трое мужиков.

– Так где ж взять, если нет. За войну все кончились. Это еще ничего, если б не Швах – пацаны давным-давно друг друга покрошили. Но и то против него… Так, ну все-все. Я говорю: порежут.

– Посмотрим, кто кого, – успокоил девчонку Пельмень.

Лиза пяткой притопнула:

– Тут не Москва вам! Сгинете – никто никогда не найдет и искать не станет! Много тут вас таких ходило…

Колька прервал:

– А между прочим, чего это ты за нас переживаешь?

Пельмень уточнил:

– Ты-то разве не с ними со всеми, не с Махалкиным?

– А вы дурак, Натан Натаныч, – признала Лиза, тут что-то вспомнила, вынула откуда-то узелок, сунула в руки Кольке и скрылась в кустах.

– Натан Натаныч?

Пельмень отмахнулся, размышляя.

Пожарский развернул сверток, внутри оказалась Олина кружка с подсолнухом.

Сообщения егозы никого не напугали, зато прояснили. Трудно представить, что под боком Москвы может быть такое, но вот, есть. Куча дефективных, которые держат себя хозяевами, и один-единственный участковый.

Прошли еще, Андрюха вдруг сказал:

– Никол, я, кажется, понял.

– Что?

– Ща. – Он бережно извлек из-за пазухи карту, разложил ее аккуратно, чтобы не порвалась мокрая бумага.

Колька посмотрел, куда указывал Андрюхин палец: «Дет. дом».

– А ведь точно, Андрюха. Мы его и видели, с Анчуткой, когда лес добыли для плота. Детский воспитательный дом Крупской.

– Вот так-так, – огорчился Пельмень, – и молчали.

– Да мы все много о чем молчим. Просто к слову не пришлось.

– Затопленный?

– Болото. Тогда все сходится, видать, все они оттуда?

– Как же их не эвакуировали в сорок первом.

– Может, не успели, немец быстро подошел.

– Или вода, – мрачно закончил Пельмень, и дальше шли молча.

Обходили чьи-то бывшие дворы, сараи, замшелые сады и прочее, в одном месте из земли выступал фундамент какого-то капитального здания, расположенный перпендикулярно к каналу, и обрывался прямо в него, как отрезанный. Вот в одном таком узком месте, где так называемая набережная совсем скукожилась, и вылезли эти четверо.

Двое – вроде знакомые по побоищу со Швахом, и еще двое – незнакомые, но вполне крепкие мерзавцы. Преградили путь, один, рябой с облупленным носом, пустил цевкой слюну в пыль:

– И че? Маленьких обижаем?

– Взрослых тоже, – утешил Колька, скинув с плеч лишнее, – которые по дорогам вдоль ходят, не поперек. А что Швах, не пришел сам?

– Плевать на Шваха, – заявил второй, в рваном тельнике, с зубами как у лошади. – Вы нашу пацанву у дюкера обидели. Огребли у шлюза, мало показалось?

Андрюха аккуратно сгрузил и свою ношу:

– Так и вам, гляжу, добавочки охота? Обеспечим.

Третий, который молчал и держался поодаль, докурил, стал подходить вразвалочку, точно на променаде. Колька вовремя уловил подлое движение, и Пельмень подал сигнал «Зекс!» до того, как его атаковали.

Началась свалка. Младшие визжали и лезли под ноги, старшие работали грубо и жестоко. Колька, получив пряжкой ремня по предплечью, огрызался, Пельмень, увертываясь от цепи, споткнулся о кинувшегося под ноги и проморгал удар. Звено треснуло его по затылку. Пельмень осел на колени, глаза закатились. Колька взбесился, отшвырнул одного, второго, ухватив за волосы, треснул о колено.

За спиной щелкнуло, Колька обернулся. Рябой стоял на ногах, в руках пижонски порхала «бабочка». Было красиво. Хромированная рукоять блестит, мечется клинок, со свистом выписывая восьмерки. Пару раз он даже попытался атаковать, и Колька отступил, восстанавливая дыхание, заманивая за собой, давая Андрюхе возможность подняться. А этот поселковый дурачок наступал и ухмылялся как злой клоун. В голове, уже звенящей, мелькнула мысль: «Ну что за цирк ишачий».

Колька выхватил свой нож. Первый выпад отбил, шагнул навстречу, заблокировал запястье с «бабочкой» и рукоятью своего ножа треснул нападавшего по челюсти. Тот ахнул, выронил ножик. Последний из шпанки прыгнул Кольке на спину, тот перекинул его через себя, уложил наземь и занес нож, обозначая удар в шею. Тот заверещал.

– Отставить.

Сказано было негромко, но оглушило.

Это был Курочкин, Кащей, краше в гроб кладут, но лицо такое, что Колька опустил нож, а потом, полминуты спустя – и взгляд. Курочкин распорядился:

– Вы четверо – за мной.

– Чего мы… – начал было один, и учитель прервал: – Вам силу некуда девать, пойдете уголь грузить.

– Они первые начали, – завел второй, но Курочкин не слушал:

– Шагом марш!

Они пошли, ворча, подтявкивая и грызясь между собой как щенки, которых шуганул взрослый пес.

Курочкин протянул руку:

– Отдайте.

Колька колебался. С одной стороны, можно встать в позу: вы не милиция, мы вам не сопляки, а это – вообще не финка. С другой – перед ним преподаватель, больной человек, к тому же… как это Лизка сказала? Он ни при чем.

Если в этой колонии сифилитиков и прокаженных есть хоть кто-то, кто «ни при чем», то его надо беречь, он редкое явление. Да и ножа пусть и жалко, но таких еще наделать можно. Колька, перехватив за лезвие, протянул нож Курочкину. Тот кивнул:

– За ним зайдите вечером ко мне. Нагорная, десять. – И поковылял туда же, куда ушли шпанюки.

Парни отмылись, привели себя в порядок, насколько это было возможно, чтобы не кидалось в глаза. Теперь можно было спокойно идти мимо шлюза – они и прошли, и, когда следовали по «своему» берегу, Пельмень заметил:

– А вот эти могли устроить погром. Не Яшка.

Колька признал:

– Эти могли. Зачем – бог весть, но могли. Борзые.

Пельмень усмехнулся:

– Прям волчья стая. Или свиная. Интересно, сколько их тут еще.

Колька поскреб ногтями подбородок:

– Да сколько б ни было. За Яшкой наблюдать еще, спальник подсушить. До города ведь не дойдем, а как ночевать в сыром?

– Точно. И Яшка станет из себя инвалида корчить. Сушимся.

В лагере их встретили: Ольга с почти что целым брезентом, вполне сносного вида Анчутка, разожженный костер. Было и на чем посидеть: Ольга заставила болящего-скорбящего пойти и наломать лапника. Принялись разбирать спасенное барахло – и выяснилось, что компания снова внезапно разбогатела, пусть и на свои же вещи. Снова были чайники-котелки, были спальники – сырые и грязные. Ольга радовалась своей кружке:

– Ну надо же, даже не помятая! И как ты ее хорошо отдраил, Коля!

В самом деле, кружка в походе стала порядком замызганной, а тут прямо сияла, как главное у кота. Расстаралась Лизка, а Колька пожалел, что даже спасибо девчонке не сказал.

«Спасибо и за кружку, и за предупреждение, если б не оно, застали врасплох, и еще не факт, как бы выкрутились». Но сейчас Колька решил, что лучше скромно сказать:

– Да ладно.

Спальники почистили и разложили на самом солнцепеке, выстроили из починенного брезента палатку.

Колька выправлял котелок на плоском гранитном камне. Проложив ветошку, чтобы случайно не пробить жесть, он постукивал гладким камешком, обкатанным водой, распрямляя вмятины, от краев к центру. Получалось хорошо, только в одном особо упрямом месте Пельмень подсказал:

– Лучше угольком подогрей, потом стучи, и бережнее. Паяльника нет, я б починил.

– И радуйся, что нет, – заметила Оля, – представь, если бы паяльник твой пропал, что бы ты сделал?

Пельмень не раздумывал:

– Спалил бы этот вертеп к чертям. Ну и сел бы.

– Тьфу-тьфу-тьфу, – сплюнул Анчутка, и за наглое суеверие был брошен на починку второго котелка.

– Умаялась. – Ольга, закончив со спальниками, завалилась на песок рядом с Колькой, наблюдая за его работой. Полюбовалась немного, потом как бы спохватилась:

– Так это, может, вы голодные? Мы консервами разжились.

– Откуда? Я ж сказал: никуда не уходи!

Ольга объяснила, невозмутимо вытаскивая банки:

– Ой, да ладно, чего с голоду пухнуть? Анчутка тут на хозяйстве охал, я в райпо сгоняла. Ой, да не морщись как дед старый! Соблюдала крайнюю осторожность. Кстати, очень хорошая Аглая… – И, не сдержавшись, схулиганила: – Пельмень, она тебе лично поклон передавала: говорит, чтобы заходил в любое время. Она теперь женщина свободная.

Пельмень крякнул. Анчутка ревниво спросил:

– А про меня как же?

Ольга показала ему язык:

– Тебе ее бывший кум привет передал. Кстати, Колька, кум – это как раз тот самый длинный Швах.

– Он что, там был? – спросил Колька.

– Я как вошла, они как раз разлаялись, – поведала Оля, – я ж тогда еще, на дюкере, видела, как они ругались.

– Как это видела, далеко же? – удивился Колька.

– Я через фотоаппарат, – объяснила Гладкова.

– Что, стояли на шлюзе и ссорились?

– Ну да, она что-то втолковывает, он отбрехивается.

Пельмень, сгребая угли для котелка, пробормотал:

– И чего они к нему все прицепились? То Курочкин, то эта… нагла́я.

Анчутка тотчас встрял:

– Что, тебе не надо? Так я пошел?

– Сидеть, – скомандовала Оля. – Запасные ребра наросли? – Потом снова вернулась к Кольке: – А между прочим, сегодня снова со Швахом ругались на шлюзе. Теперь Курочкин.

– Это-то как услышала?

Ольга охотно пояснила:

– А они в камеру влезли, оттуда эхо как из трубы. А я… ну подобралась и подслушала, чего, раз вопят – не тайна.

Колька возмутился:

– Я ж сказал: ни шагу туда!

Анчутка успокоил:

– Да мы вместе были-то… Вот они торчат такие в камере…

Пельмень вмешался:

– Как это – «торчат»? Плавали они там, что ли?

– Зачем плавали? Воду спустили и ходят себе.

Андрюха аж уши потер:

– Что значит – «спустили»?! Взяли так и спустили?

Анчутка разозлился:

– Нет, блин, выжрали! Сушняк со вчерашнего! Спустили, тебе говорят. И ходят.

– Ни фига не понял, – признал Пельмень, – порядочки у них.

И ушел переживать безобразие в сторону, начищать спасенный чайник. Анчутка продолжил рассказ:

– Вот, а они друг на друга орать начали. То есть рыжий орет: «Всё гоните – акт, комиссия!» А Курочкин ему в ответ, спокойненько: «Надо заактировать на комиссии…»

– Ничего себе, – пробормотал Колька, – прям так?

Ольга признала:

– Дословно не слышали, но про акт, комиссию было. Швах кричит: «Давай комиссию – покажу», а фотограф: «Я и сам могу, как и. о., предварительно для протокола…»

Анчутка перебил:

– Ну да, и рыжий такой: «Врете всё – значит, баста, не скажу». Курочкин: «Без тебя что-то там…» ну, надо думать, управимся без тебя.

Ольга одернула:

– Давай без фантазий. Тебя спрашивают, что слышал, – а ты уж напридумывал. Хотя… а знаешь, Колька, пожалуй, и так. Курочкин вроде бы сказал: «Да, без тебя справлюсь». А Швах его отругал, сдохнешь там, мол, в коллекторе.

– Прям так на «ты»? – уточнил Колька.

Яшка резонно заметил:

– Обычно, когда желают сдохнуть, «ты» говорят.

– А потом что?

– Мы обратно вернулись, чего там, полдня за ними шпионить? Нам работать во надо. – Анчутка с важным видом вернулся к котелку, но то ли резко, то ли неловко повернулся, согнулся и громко охнул.

Оля тотчас переполошилась:

– Что, что? Дышать трудно? Колет?

– Болит просто. Ой, да ничего, я сам. – И в самом деле, сам, без посторонней помощи Анчутка завалился отдыхать.

Колька подумал: «Да уж, с таким до города за ночь не дойти». И еще удивлялся. Дела, однако, чего это они все до Шваха докапываются – совершенно непонятно. Шпана и шпана. Где Швах – и где гидротехника?

Ближе к вечеру Яшка окончательно раскис, вроде даже температура поднялась. Ольга переполошилась, предложила отвести в фельдшерский пункт, но он наотрез отказался. Гладкова скормила ему аварийную аспиринку, налила общеукрепляющего из пузырька – не Аглаиного, конечно, прихваченного из дома, – Яшка пришел в себя и охал в палатке.

– Имей в виду, у тебя время до утра, – предупредил Андрюха, – завтра снимаемся.

Анчутка немедленно воспрял:

– Да я хоть щаз! – Но тотчас снова сдулся, попросил водички, попил и снова залег.

Ольга переживала:

– Как мы с ним с таким до города дойдем?

– Дойдет, он семижильный, – заявил бессердечный Пельмень. – Повесь ему «Жигулей» на палке перед носом – рванет трезвым скакуном.

– Резвым, – поправила Гладкова.

– А разница?

– Ну да…

Уговорились, что этой ночью будут дежурить по очереди. Оля – светлое время, потом Колька, потом до утра Андрей. Когда Гладкова отправилась мыть посуду, Пельмень спросил:

– Поменяемся?

– Зачем?

– Тебе ж к десяти к Курочкину.

– Не пойду.

Спустилась ночь, легла тишина, густая и бархатистая. Вода в водохранилище – слепое зеркало, в котором тонут звезды, только светлые кольца расходятся от Колькиного поплавка. Пельмень, выйдя до ветру и вернувшись, еще раз уточнил, зевнув во всю пасть:

– Точно не пойдешь?

– Нет.

– Не жаль ножа?

Колька прибил на щеке комара:

– Пусть себе на память оставят.

Пельмень влез в палатку, поворочался с боку на бок и стих.

Костер потрескивал, выпуская в небо искры, тепло, уютно. Колька начал дремать, но тут сонливость как рукой сняло. Со стороны шлюза раздались странные звуки: резкий, сухой, яростный скрежет, потом глухие удары, будто молотом по пустой цистерне. Сначала Колька подумал, что шлюз заработал, но понял: нет, это не работа, это прям насилие над металлом. Вдруг завизжало так, что он вскочил на ноги, а из палатки вылетел перепуганный Пельмень:

– Что?! Где?!

– Там. – Колька махнул рукой, как будто надо было уточнять.

Со стороны шлюза летели безумные звуки: что-то лопалось и понесся тяжелый, басистый рев. Огромная сила прорвалась за сдерживающую преграду. Ольга, не выдержав, на минуту зажала уши.

– Твою мать! Авария! – крикнул Пельмень, и сам себя заткнул: – Стоп-стоп. Сорвало что-то. Дамба цела… Затвор, что ли?

– Валим? – спросил Анчутка, белый, как молоко.

– Погоди, – остановил друга Колька, – вода вниз пойдет, не на нас.

Тут рявкнул еще выстрел. Ад ожил с новой силой: оглушительный, протяжный металлический скрежет, рев сменился на низкий звериный ровный рокот ничем не сдерживаемого потока.

Гладкова вдруг потребовала:

– Тихо!

Как она это услышала – неясно, но Ольга бледная, глаза плошками, прошептала:

– Кричат. Ей-богу, кричат.

Как так получилось, что от Олиного тихого голоса у всех обострился слух, и уже все услышали сквозь рокот человеческий крик, едва слышный, слабый, обрывающийся.

– Быть не может, – просипел Анчутка.

Колька бросил:

– Ольга, Яшка – тут, Андрюха, ходу.

А Пельмень уже, изрыгая мат, привычно искал впотьмах веревку.

Бежали со всех ног, спотыкаясь о камни и коренья, рокот нарастал, ничего, кроме этого, слышно не было. Вот шлюз. Ребята подбежали к краю камеры, в ее пасти бушевал водоворот. Сверху, из открытого верхнего водовода, с оглушительным ревом низвергался сплошной водопад, бил в дно камеры, где через зияющую дыру люка вода лилась вниз, в нижний бьеф, создавая гигантскую воронку.

В этой воронке, у самого ее края, две белые ладони цеплялись за ржавую скобу в бетоне. Они не шевелились, застыли как мертвые, под ними не было видно головы – тело уходило в кипящую пену. Пельмень крикнул:

– Твою ж мать. Его сейчас затянет!

Колька сунулся было, Пельмень ухватил его за шиворот:

– Дурак! Костей не соберешь!

Вода ревела, поднимаясь все выше. Тень в камере не билась, пальцы всё еще цеплялись, но было видно, как они разжимаются.

– Вяжи, – бросил Колька, скидывая рубаху, обматывая конец вокруг пояса.

– Скобы ржавые, скользкие, пропадешь, – бормотал Андрюха, а сам привычно навязал беседочный узел, петлю набросил на чугунную болванку.

– Не тяни, страхуй, – отрывисто приказал Колька, отчаянно труся. Но, прежде чем мозги приказали не дурить, полез в бездну.

Правда Андрюхина: скобы торчали из бетона через раз, некоторые расшатались, других просто не хватало – и тогда, когда нога не встречала ожидаемой опоры, сердце норовило ухнуть в кипящую воду впереди дрожащего тела.

«Тихо, тихо, спокойно. Пельмень удержит. Еще чуть-чуть, немного, ведь он был совсем рядом».

Пищало в голове бабье, сопливое: «Да все уж. Он соскользнул и ухнул себе и всплывет ближе к дюкеру. Ползи вверх», – но Колька лез вниз. Холод треснул первым – будто сотни ножей. Вода атаковала второй, била как кулак по многострадальным ребрам, спине, да еще и пытаясь оторвать от спасительных скоб, швырнуть в поток, и ослепляла.

И все-таки Колька видел, что рука цепляется за скобу, видел и то, что по одному, отмирая, соскальзывают пальцы. Он ухватился за руку, и стоило уцепиться, тотчас из-под мутной воды возникло и лицо – мертвенное, губы синие, глаза без зрачков, провал рта.

Колька зачем-то крикнул:

– Держись же!

И тут пальцы утопающего разжались. Колька держал, но запястье мокрое, скользкое, человек страшно тяжелый, а кисть тонкая, бескостная, вытягивалась, вот-вот порвется. Тело дернулось, его вынесло на гребень водяного вала, Колька взвыл:

– Тягай! – И уже обеими руками, бросив спасительные скобы, ухватил за ускользающую руку.

Наверху стонал и матерился Андрюха, веревка натянулась, но держала надежно. Пельмень, уперев ноги в чурку, по чуть-чуть отдавал веревку, спиной ощущая каждое движение друга там, внизу. Колька уже ухватился за скобы, цеплялся за них, хотя спасенный, который так сопротивлялся смерти в воде, теперь обвис мешком.

И все-таки долезли. Последний рывок – и Пельмень выволок утопавшего на бетон, уже Колька выбросился, сбив дыхание, обмяк, но тотчас собрался и принялся помогать тащить.

– Ж-жив? – спросил он, стуча зубами.

Андрюха что-то прорычал. Колька глянул и обмер. Это был Курочкин, и на его животе, пониже ребер, краснело отверстие, от которого на мокрой рубахе расползалось багровое пятно.

Казалось, что он умер. Но пальцы снова заскребли по бетону, глаза распахнулись, только глядели не как у людей – зрачки разъехались в разные стороны, лишь изредка сходясь на лице то одного, то другого.

– Сейчас кончится, – шепнул Андрюха.

– Некогда, – оборвал Колька. – Несем.

Пельмень, который был повыше, ухватил под плечи, Колька взялся за ноги, потащили. Трудно было идти еще и потому, что ясно было, что не донесут. Андрюха процедил, отдуваясь:

– Говори что-нибудь, слышишь?

– Что говорить? – бросил Колька через плечо.

– Не тебе я! Слышишь, как тебя… Курочкин! Сергей, твою мать, Валерьевич!

Зашевелились губы, распустился запавший рот, но неслышно.

– Говори, говори, – подбодрил Андрюха, – уже получается. Ну?

Курочкин открыл глаза, в углах грязные слезы, выдавил:

– Вода… пошла, все смоет. Не цвести на костях.

Замолчал, уронив голову. Андрюха поддакнул:

– Вода, ну да. Ты говори, говори.

Тащились и тащили, казалось, целую вечность. Пельмень видел, как у Курочкина запали глаза, изо рта сочится пена с кровью, пальцы как будто что-то ищут в складках мокрой грязной рубашки, слабо, не останавливаясь.

Они были уже на той стороне, где поселок, когда Курочкин внезапно заговорил. Голос был хриплым, прерывистым, на губах пузырилась красная пена, но в словах была страшная, лихорадочная ясность:

– Слышишь?.. Кричат… опять кричат! – Он замолк, прислушиваясь к голосам в голове, и его глаза смотрели внутрь черепа, в пустоту. – Лед сломался, бегите! Валенки… мокрые.

Замолк, задыхаясь, и потом снова заговорил, уже тише, с горьким, детским удивлением:

– Надя. Лизонька… как же?

Чуть погодя Пельмень окликнул:

– Никол, не торопись. Можно уж того… перекурить.

Колька все понял. Бережно, как еще живого, опустили Курочкина наземь. Пожарский потер ладони – кожа с них слезла клочьями, вместе с ржавчиной и выступившей сукровицей. Помыть бы, но к каналу идти не хотелось.

Пельмень достал подмокшие папиросы, закурили, с трудом, тряся пальцами, потом просто стояли, отвернувшись от трупа.

Колька вдруг подумал, не оглох ли, принялся вытряхивать воду – нет, все слышит: сверчок где-то стрекочет, ветер по ивам гуляет, а шума – того, гула потока, уже не было.

Пельмень тихо спросил:

– Слышишь?

Над этим новым, неестественным, покорным спокойствием царил один-единственный звук – ровный натужный гул в глубине шлюза, гудели насосы, откачивая воду. Шлюз вел себя как положено, точно будто не бесновался несколько минут назад.

– Как так-то, – пробормотал Андрюха, – это что, починили? Так быстро? Кто?

Пока они там копошились как черви в банке, попавшей в воду, кто-то быстро и спокойно остановил катастрофу. Хотя, значит, мог сделать это и раньше? На Кольку напало спокойствие безнадеги, и он вяло ответил:

– Плевать. Разберутся.

Тут зацокали по бетону подковки – со стороны шлюза шел Сомнин, и был он застегнут на все пуговицы, сухой, лишь на начищенных сапогах поблескивали капли воды. Подойдя, он одним взглядом все оценил, опустился у тела на колени, взял за запястье. Не для того, чтобы искать пульс – какой там пульс, – просто взял в последний раз еще теплую руку, подержал ее в своей, бережно уложил на грудь мертвеца.

Кольке казалось, что участковый что-то говорит, но без звука. Уж конечно не молится, а точно ведет последний разговор. Сомнин наклонился к самому лицу Курочкина, поцеловал белый мокрый лоб и лишь после этого провел ладонью по его лицу, смахнул с ресниц воду, закрыл ему глаза.

– Все, Сережа. Разошлись наши дороги, дальше сам.

Просто усталые слова усталого человека, но холод от них пошел страшнее, чем от воды. Откашлявшись, Пельмень было начал:

– Мы, гражданин участковый…

Но тут застучали уже каблучки, запрыгал по темени огонь, вылетела Надежда – встрепанная, в туфлях, притом в одной рубашке, лишь поверх наброшен платок.

– Где он, где? Слышите… – И осеклась, увидев тело.

Женщина отшвырнула лампу, керосинка покатилась и уткнулась в ворох какой-то неубранной пакли, колба лопнула, занялось пламя. Пельмень, обрадовавшись делу, кинулся тушить и затаптывать. Колька не мог, сил не было.

Надежда метнулась к телу, упала на колени, тормошила, целовала, выла беззвучно, потом точно прорвало, зарыдала в голос. Сомнин попробовал ее отстранить, но она взбесилась, лупила его наотмашь кулаками по лицу, по груди, срывались с губ хриплые ругательства, страшные слова:

– Фашист! Убийца!

Колька очнулся, но все еще как во сне дошел до канала, опустил лицо в воняющую маслом и топливом, но холодную воду, поболтал головой, выбивая жуть из мозгов. Набрав полный рот, вернулся обратно и тем, что было за щеками, брызнул Надежде в лицо. Она замерла на секунду, затем обмякла, осела, рыдания стали тихими.

– Спасибо, – тихо произнес Сомнин, вытирая платком кровь с лица. – Надюша, что уж, не вернешь.

Он обнял женщину, вроде бы сердечно, утешая, но держал так крепко, что она при всем желании не смогла бы освободиться. И продолжил говорить тихо, спокойно, без приказа, без угрозы:

– Завтра с первыми петухами приходите сюда. Сын на моторке подбросит в город.

Колька пробормотал:

– Как же вы тут один?

– Нас пока двое, – поправил Сомнин.

Пельмень, откашлявшись, спросил:

– Александр Сергеевич, а на шлюзе-то что? Как?

Сомнин продолжал удерживать Надежду как куклу, лишь белые пальцы скомкали ее платок, точно готовя кляп. Утешая, участковый доложил, обыденно-ровно:

– Предотвращена попытка диверсии. Виновник ликвидирован. Вы свободны.

Как они доплелись обратно – мокрые, опустошенные до самого дна, – бог весть. Ноги были чужими, ватными, не держали, головы гудели, в ушах звенела кровь и, казалось, вопили призраки – рев и гул воды, крики Надежды, мертвящий голос Сома. Почти дошли, и Андрюха вдруг остановился, качнулся, начал оседать на землю – Колька еле успел подхватить его под мышки, сам едва устояв.

– Что ты?

Пельмень судорожно, рывками глотал воздух, прижимая ладонь к груди:

– Сердце… колом… остановилось…

Колька попытался пошутить, но получилось лишь прохрипеть:

– Что ты. Бьется, я отсюда слышу. У Ольги капли.

Доползли, кажется, чуть не на четвереньках.

Как хорошо, что горел костер. Как хорошо, что он живой и не адский. Оля ни о чем не спрашивала, сама все поняла, быстро и без слов – достала сахару, накапала на него из пузырька, бережно вложила Андрюхе в рот. Он, давясь сладкими слюнями, бормотал слова благодарности. Их раздели как маленьких, обтерли, переодели, всунули в руки жестяные кружки с горьким чаем.

Колька сидел, окаменев, пялясь на огонь, пока Оля не погнала его спать. Андрюха, уткнувшись лицом в колени, тихо стонал – прогнала и его тоже.

– Оля, и ты иди, я подежурю до утра, – сказал Анчутка, подбросил в костер веток и сел напротив.

Быстро отходит человеческое сердце, особенно если с человеком уже столько всего стряслось. И он устал в отпуске, как после месяца работы в три смены у станка, и хочет лишь одного – вернуться целым домой, отоспаться, не вздрагивая, вдали от воды и в полной безопасности.

Оля очнулась первой, убедилась, что оба – и Колька, и Андрюха – на месте, живы. Она выбралась наружу и тихо рассмеялась – хоть что-то оставалось по-прежнему. Балбес, милый Анчутка, тот самый, который грозился дежурить до утра и всех разбудить, валялся у затухшего костра в отвале и бесчувствии, раскрыв рот и выставив кадык.

Конечно, Оля не сдержалась, окатила его водой, припасенной для чая, и крикнула в ухо:

– Полный вперед!

Анчутка вскочил на ноги раньше, чем открыл глаза, – так и выяснилось, что он не особый инвалид. Или же Натальины снадобья все-таки работают. Колька и Андрюха тоже на удивление были бодры и спокойны, шевелились без скрипов. Пельмень, оглядев себя и друзей, даже пошутил:

– Прям беженцы.

Похоже. И вещей поубавилось, и те, что остались, утратили залихватский туристский вид. Все спальники в разводах, на неровных боках котелков и чайника играет солнце, одежда у всех как с помойки. Лишь Оля походила на человека.

Зато идти было куда легче, чем в начале похода. Они и шли себе по берегу, подставляя лица солнцу, было тихо, спокойно, вода неповоротливая, тяжелая, шлепала о камни, как жаба брюхом. Как поверить, что вчера тут все кипело и бурлило? Во, вспомнил Колька – и тотчас все заболело. Ольга же, ничего не зная о вчерашнем, машинально взяла его за руку, сжала тонкими, но такими сильными пальчиками. «Фартануло с ней. Фартануло».

Пельмень, присмотревшись, присвистнул:

– Народ, мост.

В самом деле, у шлюза с берега на берег был переброшен самодельный, вполне годный мост из бочек. И, поскольку никто не останавливал, не ругался, по нему и перешли. Хотя поджилки тряслись: не бывало такого, чтоб ступить на эту проклятую землю и ничего бы не стряслось. Но на этот раз не стряслось. Ведь теперь главный тут – не безумный человек Курочкин, а надежный человек Сомнин.

– Милости просим валить отсюда, – усмехнулся Анчутка. – Где они его прятали, интересно?

Шлюз остался за спинами, на берегу никого не было. Пельмень, оглядываясь, спросил:

– Никол, тут?

Колька поскреб в затылке, пожал плечами:

– Вроде тут, да. Я как-то не приглядывался.

Берег как берег. Причальные тумбы, какой-то кусок ржавчины с грозной надписью: «…ать!» Что-то запрещают. Никаких лодок не было. Совершенно ничего не напоминало здесь о вчерашнем, даже чище стало, брошенная опаленная пакля куда-то исчезла. Колька предложил:

– Подождем. Вроде здесь сказано ждать.

Расположились на камнях. Анчутка пробормотал:

– Искупнуться бы.

Андрюху передернуло:

– Не накупался?

– Я лично укупался, – признался Колька, – мне бы домой.

– Мне бы тоже, – подтвердила Ольга.

Она еще что-то хотела прибавить, но тут услышали наконец треск мотора – негромкий, чуть перхающий, но мощный и как бы сдержанный. Интересно тут звук распространялся: не поймешь, откуда прилетал и куда девался. Из-за незаметного глазу изгиба канала неторопливо вышла плоскодонная лодка с навесным мотором. Тот, кто управлял, решил ускорить ее движение, а скорее – увидел публику и захотел выпендриться: взревел мотором (Пельмень аж крякнул от удовольствия) и, распустив водные усы под лодочным носом, шикарно подвалил к берегу.

Увидев, кто за рулем, Колька задрал брови, глянул на Андрюху, тот пробормотал:

– Сынок? Ну и ну.

Рулил лодкой Швах. Настоящий речник – тельник, брезентовые штаны, нахальный вид. И лодку он подвел ювелирно, чуть не к самым ногам, привычно накинул канат на причальную тумбу:

– Салют. Сваливаете наконец?

– Хотя бы и так, – подтвердил Колька, а Пельмень, любитель точности, попросил разъяснений:

– Тебе какое дело?

Швах сплюнул – не в воду, на камни, – но тотчас извинился, обращаясь к Ольге:

– Простите, гадкие привычки. – И уже совсем другим тоном ответил Пельменю: – Дело такое, что я не извозчик. Хочу знать, кого везти и куда.

Анчутка хохотнул:

– Ой, не могу. У участкового сын шпана. Ты потому такой борзый, что Сом твой батька?

Белые щеки полыхнули, но ответил Швах вежливо:

– Понятия не имею, о чем речь. Я другого биологического вида.

Ольга взяла слово:

– Грузиться будем или чушь пороть? – И сама потащила вещи к лодке.

Швах, опередив Кольку, отобрал у нее вещи, уложил, Оле протянул руку:

– Прошу.

– И без вас…

– Неинтересно. – Швах бесцеремонно ухватил ее за руку, подтянул к себе, усадил на скамью – сделал все быстро и с таким видом, точно помещал ватную бабу на чайник. После чего сам сел барином.

– Главное погрузили, а вы завершайте, – заявил он, после чего закурил и принялся со скучающим видом смотреть на воду. Только изредка постукивал пальцами по румпелю.

Быстро погрузились, просторная была лодка, все поместилось, всем осталось место еще и ноги вытянуть. Швах осмотрел, одобрил и уточнил:

– Все, что ли?

– Все, – заверил Пельмень.

– Поехали.

Мужики запрыгнули, мотор взревел, лодка прытко пошла вперед, разгоняясь, но со шлюза крикнули:

– Макс!

Швах попробовал не услышать, даже прибавил ходу, но когда мотор сбавил на мгновенье обороты, громыхнуло еще более оглушительно:

– Макс! – так что Швах уронил папиросу в воду.

– Там твой отец, – нервно заметила Оля.

– Он мне не отец, – огрызнулся рыжий, но заложил крутой вираж и направил лодку обратно.

Сомнин, в рабочем, вытирая руки ветошью, стоял в ожидании. Швах уже успокоился, вел лодку небрежно, но так было ровно до того, как подвел поближе. Сомнин поманил пальцем – опала великолепная шваховская осанка, голова, посаженная гордо, как у белой сволочи, опустилась. Участковый помог причалить, кивнул: отойдем, мол.

Швах поплелся за ним как щенок, поджимающий хвост перед старым волчарой, хотя тот даже не скалился – просто голову повернул и глянул. И, хотя они отошли в сторону и Швах стоял отвернувшись, прикрываясь спиной, было понятно, что Сомнин ему что-то приказывает или за что-то выговаривает. Слышно было, как участковый назвал его «сынок», он снова дернулся весь, как давеча в лодке, дернул головой, но промолчал. Сомнин, чуть повысив голос, сказал:

– …тотчас назад. – Потом самым естественным образом зацепил парня сгибом руки за шею, подтянул к себе, поцеловал в лоб, и Кольку передернуло.

Они вдвоем вернулись к лодке, участковый спросил:

– Все хорошо у вас?

– Да, – ответила за всех Оля. – А у вас?

– Нет, – честно ответил Сомнин, – но мы исправим. Доброго пути.

Некоторое время плыли молча, потом Колька спросил:

– На шлюзе ночью происшествие случилось.

– Неужто, – делано равнодушно отозвался Швах. – И что там?

– Твой отец сказал…

Рыжий оборвал:

– Мой отец расстрелян в тридцать седьмом.

Пельмень спросил, любуясь природой и как бы промежду прочим:

– О – Швейхгеймер, нет?

Швах вздрогнул так, что лодка вильнула.

– Откуда знаешь?

– Да уж не круглый дурак. – Пельмень достал карту, протянул: – Ваша?

Швах, умудряясь не отрываться от фарватера, глянул, губы дрогнули, попросил:

– Продай, а?

– А ты дурак, – признал Андрюха, сложив карту, положил Шваху на колени. Тот, не отрываясь от управления лодкой, завернул ее в платок, спрятал.

Колька, улучив момент, когда Максим не видел, показал Пельменю большой палец, тот лишь отмахнулся. Оля вполголоса спросила:

– Что за происшествие?

– Авария, – кратко доложил Колька, – но всё починят.

Швах вывел лодку ближе к середине канала, скорость не прибавлял, форсить уже не пытался. Мотор гудел равномерно, мощно, Пельмень прислушивался к нему с видом знатока. Анчутка снова задремал.

Лодка шла ровно, рассекая зеркальную гладь, в которой отражались белые кучевые облака. Солнце припекало, по берегам плыли зеленые стены ивняка, изредка уступая место песчаным пляжам-пятачкам. Колька потянулся как после тяжелого сна, глянул на Олю, она тоже заметно расслабилась, уже чуть улыбалась, щурясь на солнце.

И все-таки не сдавалась Кулема проклятая, свое не отпускала. С берега доносился, приближаясь, рев мощного мотора. Пельмень насторожился, Анчутка спросонья сказал: «А, че?» и завертел головой, Оля присмотрелась и присвистнула.

Летел мотоцикл с коляской, вороной, блестящий, а на нем, невесть как удерживая его, неслась Аглая. А еще кто это мог быть – белые волосы по ветру, платье в ярких цветах. Берег не для гонок, мотоцикл швыряло и подбрасывало, он норовил слететь с кривой дороги, но она выравнивала его и все прибавляла газу. Она не сигналила, не кричала, смотреть на нее было страшно. Швах и не смотрел: глядел строго вперед, выставив челюсть, только ноздри раздувались. Оля сказала:

– Она убьется. Максим, пожалуйста.

Что-то прозвучало в ее тихом, мягком голоске, что Швах без слова скинул скорость, направил лодку к берегу. К тому времени, как он спрыгнул в воду, спустил якорь, подоспел и мотоцикл. Аглая, точно смущаясь, затормозила в стороне, выпрыгнула из седла и ждала.

– Я на пять минут, – сказал Швах и пошел к ней.

Конечно, и мужики, и Ольга сначала отвернулись. Потом любопытный Анчутка все-таки глянул и от зависти цыкнул зубом: эти двое целовались так, точно душу друг из друга пытались вытянуть. Потом Швах ухватил ее на руки, оба скрылись из виду, только закачалась туда-сюда чахлая березка, поднимающаяся над густым ивняком.

Вернулся Швах не через пять минут, попозже, но довольный. Пряча в карман пузырек, он влез на свое место и зачем-то объяснил:

– Лекарство передала. Забыл принять.

– Сердце? – спросила Оля.

– Оно. В сорок первом мы все порядочно вымокли, мне по сердцу дало, Курочкину по мозгам.

– Погиб Курочкин, – сказал Колька зачем-то.

Оля ахнула, прикрыв рот ладонью. Швах только и сказал:

– Отмучился. Он у нас в детдоме работал. Все нас фотографировал. Хороший мужик. Нас не успели эвакуировать, так он с нами остался, а ведь надо было бежать, Надька и Лизка мала́я…

Ольга перебила:

– Это жена и дочка? Кучерявые.

– Дочка, да. Надька не жена, а по-другому, – поправил Максим, но поганого слова не сказал.

– Имени Крупской детдом? – спросил Анчутка.

Швах то ли осудил, то ли одобрил:

– Неплохо так вы обжились в наших местах. Да, Крупской. Номер четыре. Для детей заключенных.

– Сомнин тоже оттуда? – спросил Колька.

– Это тебя не касается, – вежливо отбрил Максим и дал такой отчаянно полный газ, что чуть головы не поотрывало.

Лодка летела вперед, вспарывая воду, куда там катерам. Канал сиял яркой дорогой к свободе от приключений. Приключения – они хороши, но в меру, и Кулема задрала всех. Даже Ольгу, старательно оберегаемую от лишних волнений. Только теперь за пять минут вскрылось почти все, о чем молчали. И Оля уже подбирала слова для серьезного разговора с Колькой – на классические темы недомолвок как одной из форм врак.

Но это потом, сейчас не хотелось ни ссориться, ни разбираться. Мирно все кругом. Вода у поверхности – почти янтарная от солнца, небо белесое от жары, только на горизонте клубились плотные облака. Наверное, будет вечером гроза. Но в городе, а то и в поезде это уже не страшно.

Берега по мере удаления от мрачного Кулемья становились всё глаже, меньше щетинились острыми камнями, стали мягкие, зеленые, плавно стекающие в воду. Ольга даже начала сожалеть: ну вот все же говорили идти дальше, вот прошли бы подальше – тут и красивее, и спокойнее. Да, принципиальность-то не всегда к добру. О том же думал и Колька, что читалось по выражению его лица.

Пельмень завел разговор:

– Здорово работает.

– Кто? – бросил Швах, но глаза скосил.

– Мотор, говорю, здорово работает.

– Разбираешься?

– Разбираюсь. Поршни расточил?

– Поршни? На поршни плюнь, – посоветовал Швах, – это у вас в пруду лягушек давить. Расточил цилиндры и поставил поршни с другой компрессионной высотой.

Пельмень присвистнул:

– Рисковенько. А заклинит?

– Заклинит – починим. Зато теперь с грузом хоть против течения гони – не задохнется.

– А карбюратор?

– Жиклеры на полмиллиметра шире… – Он изобразил, что спохватился: – Так, только ни-ни!

– Чего так?

Швах вдруг заорал, перекрывая звук мотора:

– Потише говори! Технадзор кругом!

Пельмень заржал, Максим похлопал по скамейке, Андрюха пересел, и завелся у них разговор на загадочном технарском языке и в полном понимании друг друга. Пяти минут не прошло, как Андрюха уже сам рулил, а Швах, зажав папиросу в зубах, поправлял «технику»:

– Не рви, не «казанка». Тут плавнее. – И прочее.

Анчутка ревниво проворчал:

– Рукодельники, мать вашу. А потом вся вода воняет как бабкин самогон.

И вроде бы чуть слышно сказал, но Пельмень, расслышав, едва заметно довернул руль, и бортовая волна окатила Анчутку с ног до головы. Ольга, взвизгнув, схватилась за борт, рассмеялась, Колька от неожиданности выругался.

Само собой получилось, что начали разговаривать не сквозь зубы, а вполне по-дружески. Пока Пельмень, отрешившись от всего земного-водного, блаженствовал у руля и лодка шла не торопясь, Швах как заправский экскурсовод-краевед указывал на разные достопримечательности. Было интересно. Потому что сам, своими глазами видишь только лишь обычную воду, землю, небо, железяки, торчащие у берега, да бетон. А Швах каждую такую штуку знал по имени, всю историю ее и даже местами ближайшее будущее. Он говорил:

– Вон бетон торчит, видите – это броня канала. Бомбили, а все равно устояла, только одна и поднялась.

– Мощь, – одобрил Колька. И по-новому, с уважением глянул на простую, позеленевшую от воды и водорослей плиту, вздыбившуюся у берега небольшим айсбергом.

– Бетон метр толщиной, арматура, – подтвердил Максим, – а вот столбы, где ржавые сваи, – это остатки рабочего моста. А тут паромная переправа была.

И прочее в том же духе. Оля поинтересовалась:

– А тот мост, который новый, что восстановили за год…

– За девять месяцев, – поправил Швах, – вот он, впереди. И кстати, отдай-ка руль.

Пельмень послушно уступил ему место. Максим опустился на скамью, снова вроде бы весь такой небрежный – расплывшийся, но было видно, что это рисовка. Понятно было, что за каждым вялым движением скрывается невидимое взаимодействие. Они с этой искусственной рекой очень хорошо друг друга понимали.

Вот и мост. Стальные фермы гордо сверкали алой краской на стыках, на опорах висел транспарант: «Восстановим досрочно».

Метров за пятьдесят до этого сооружения лодка сперва качнулась влево, потом вправо, пошла вроде бы боком, а все равно проследовала между опорами – идеально посередине и на хорошей скорости. Ребята невольно пригнулись, хотя мост был высоченный, под облака. Под его сводами было интересно и жутко. Два парня в спецовках, вися в люльках, красили, и один сделал вид, что собирается опрокинуть ведро:

– Швах, лови!

– За ветер держись, Пикассо! – крикнул тот.

Вышли из-под моста, перестало бить эхо по ушам, он снова передал руль Пельменю.

– На, практикуйся. Минут через тридцать будем на шлюзе, – пообещал Швах и вытер рукавом пот.

Все, исключая Андрюху-рулевого, повернулись и смотрели на мост. Его громадина, казалось, так легко парила над водой. Будто он сам по себе снова вырос из земли, и уже на готовенькое приспособили к нему транспарант. Даже целую картину: узкоглазый человек с автоматом на шее принимает от советского рабочего ящик на фоне флагов – один алый с серпом и молотом, другой – сине-красно-белый со звездой.

– Красиво? – спросил Максим, как будто сам построил.

– Очень, – серьезно отозвалась Оля, – такая громада и такой легкий.

– И ведь куда мощней прошлого. Пролеты вот, они лучше довоенных, и балки двутавровые, запас втрое больше расчетного, для доставки стратегических грузов. – И добавил небрежно: – Я видел, как его взрывали.

– Когда? – спросил Колька.

– В декабре сорок первого. Фрицы рвались к нему, тут ведь переправы для тяжелой техники нет, по льду нельзя было пройти.

– Тонкий был? – уточнил Анчутка.

– Эх, голова. Мороз под сорок был. Толстый лед, но воду спустили, он и вскрылся.

Оля поинтересовалась:

– Куда же ее спустили?

– А на Кулему и пустили, – спокойно пояснил Швах, – примерно на тот берег, где вы стояли тогда, в первый раз.

– А-а… ну там же не было никого? – осторожно уточнил Анчутка.

– Как не быть, были. И мы были, – ответил Максим и сменил тему: – Так, я вас до города подброшу.

– Да это необязательно, дойдем… – начала было Оля.

– Далеко идти, и вас гонять будут от берега.

Колька усмехнулся:

– Это у вас тут местное развлечение?

Максим пояснил как маленькому:

– Не в вас дело. Скоро пойдет посудина с какой-то иностранной делегацией, и ее будут охранять. Так что проще прямо до райцентра…

Он вдруг замолчал, на мгновение зажмурился, потряс головой, потер висок.

– Что с тобой? – спросила Оля.

– Ничего. По жаре… того. Бывает. – Швах уцепился за румпель и тотчас пришел в себя. – Сейчас будем проходить шлюз с каравеллами.

Ну про это можно было не говорить. Канал в этом месте прямой, как струна, и шлюз был виден издалека. Швах снизил скорость, лодка приблизилась к сооружению торжественно, точно на поклон.

Две ослепительно-белые башни, а на них – бронзовые каравеллы, и солнечное марево от раскаленного камня окутывало их, и они точно плыли навстречу по облакам. Не неслись, нет, а шли гордо, и развевались на острых мачтах узкие флаги, навеки пленившие ветер. Верхние галереи опоясывали чугунные якоря, точно удерживающие и легкие корабли, и махины шлюза, которые казались легкими, воздушными.

– Солнце удачно, – невнятно проговорил Швах, – смотрите, что сейчас будет.

Как по волшебству, над воротами будто соткался из паров воды и света радужный мост. И показалось, что оживают фигуры чудо-богатырей в нишах за колоннами: строители, речники, инженеры с чертежами, солдаты, девушки со снопами. Двигаются, вот-вот оторвутся от монолита и пойдут по облакам на небо.

Ворота с зубчатыми секциями, как в рыцарском замке, были неподвижны, к ним льнули беловатые пенные волны. В воде играли стайки мальков. И запах тут стоял не такой, как в кулемском шлюзе. Пахло свежей водой, краской, тянуло сладковатым дымом, как от паровоза.

Швах рассказывал, что башни были построены из особого бетона, как на Днепрогэсе, и были взорваны в декабре сорок первого.

– Но как выбили фашистов отсюда, уже в январе сорок второго начали восстанавливать. А корабли эти – по образцу «Санта Марии» Колумба.

Пельмень спрашивал что-то про механизмы, Швах отвечал, упоминая такие тонкости, как если бы сам лазал в них. Но внезапно вновь замялся, потер висок, пробормотал:

– Сейчас пройдем – и вот… – Он замолчал, то сжимая, то разжимая левую ладонь.

Ольга глянула на него и встревожилась: говорил он снова невнятно, был бледен, в особенности вокруг губ, и глаза казались странно неподвижными. Хотя ведь лодку он вел по-прежнему умело.

Максим достал пузырек Аглаи, со свистом втянув воздух сквозь зубы, опрокинул в горло содержимое. Снова потянуло ландышами. Анчутка чуть слышно проговорил:

– Ох, и зря ты это сделал.

Ольга одернула: молчи, мол. А тут подошли к другим судам. Стояли на очереди «Трудфронт», буксир с баржей песка, «Заря» – катер с группой каких-то ребят, и моторка технадзора, причем дядька в фуражке, глянув на шваховскую лодку, покачал головой, но скрипнул лишь:

– В хвост, кулема! – И Максим тотчас подчинился.

Дежурный в белоснежной рубашке, рабочих галифе подал флажком сигнал, и ворота поползли в стороны, лодка устремилась в бетонный колодец.

Ох, и жутко это было. В камере лодка Шваха помещалась между баржей и моторкой технадзора. Тот наверняка хотел еще что-то выразить, но было шумно. К тому же заревели механизмы, камера начала заполняться, и стало не до этого. Огромная баржа расскрипелась, раскачивалась туда-сюда, точно сварливая толстая тетка, которая расталкивает всех на лавке. Лодка колыхалась довольно сильно, Ольга ухватилась за борт, Колька успокаивал, хотя у самого поджилки подводило. Вода прибывала равномерно, как из-под крана. Стало куда холоднее, аж зубы стыли, воздух загустел и влажно обжигал легкие. Швах успокоил:

– Одиннадцать минут – и снова потеть станем.

И вот верхние ворота распахнулись как театральный занавес, залив камеру солнечным светом. С неба издевательски кричали чайки, насмешничая над всей этой людской возней. Буксир первым дал гудок и попер вперед, толкая баржу, катер, чинный, как училка на прогулке, последовал за ним, технадзор, погрозив кулаком, исчез до времени, как тень в полдень. Лодка покинула камеру последней, скромно, точно стесняясь.

Остался позади прекрасный шлюз, и снова расстилался сверкающей дорóгой канал. Швах вел лодку не слишком быстро, точно опасаясь чего-то, Пельмень осторожно попросил дать порулить, тот не разрешил:

– Тут это, железяки и дерево. Ну торчит.

– Торчит? – перепросил Анчутка.

– Из воды торчит, что непонятно? Не видел, как деревяшки торчат, очень интересно, – и, выпалив это все, он вновь заглох, точно увязнув в своих мыслях.

«Ох, не к добру это», – подумала Ольга и спросила:

– Может, чаю? – И протянула ему флягу.

Странный Швах, ни слова не сказав – и даже спасибо, – ухватил ее, принялся хлебать холодный чай, причем умудрялся одновременно смотреть вперед. В итоге чай попадал в рот только частично, заливая тельняшку. Закончив пить, Максим вытер пот, спохватился:

– С-спасибо. – Попробовал закрутить крышечку, уронил ее и зачем-то зло пнул.

– Ты чего? – спросил Колька, подбирая крышку и передавая Оле. – Болит что?

– Нет, – процедил тот сквозь зубы и стих, то ли обидевшись, то ли позабыв, что хотел сказать.

Так плыли довольно долго. По мере удаления от парадного шлюза и несмотря на то, что приближались к городу, берега становились неказистее. Из воды там и сям в самом деле торчали железяки, деревяшки. Приближались к месту, где из воды поднимались останки моста – черные ребра арматуры, бетонные гребни, позеленевшие сваи. Тут еще канал пошел на сужение, и потому вода как бы усиливала течение и небольшие водовороты крутились у остатков опор.

– Тут осторожно, – непонятно к кому обращаясь, начал бормотать Швах, сбросил газ, – тут надо правее…

Пельмень глянул недоуменно:

– Левее?

Ольга крикнула:

– Руль!

Но прежде чем ее кто-то понял, Швах вдруг резко поднялся, не выпуская румпель. Лодка резко вильнула в сторону и пошла на полной скорости прямо на одну из опор. Длинное тело Шваха завернулось точно штопор и вылетело за борт. Колька сиганул туда же, успев скинуть сапоги. Чуть замешкавшись, выпрыгнул и Анчутка. Их головы ужасно быстро удалялись, вот уже только черные точки маячили…

Пельмень ухватился за рукоятку, крикнул Ольге:

– Держись! – Хотя она и так цеплялась за что попало.

Оля видела, как летит навстречу бетонная махина и вот-вот лодка вмажется в нее носом, пойдут трещать доски, ну и всему конец. Разумеется, она не выдержала, зажмурилась – но ощутила, как лодка всхрапнула, встала на дыбы, дернувшись, заглох мотор. И суденышко тихо так, точно ласкаясь, подкралось по волне к бетону и шаловливо стало тыкаться в него, мерно постукивая.

Андрюха осторожно, по одному пальцу, отлип от румпеля, сказал:

– Твою в бога душу, – и тотчас извинился.

– Ничего, можно, – выдохнула Ольга, непроизвольно облизываясь. Губы, язык, нёбо, вся гортань, а может, и все, до самой последней кишочки, было сухое-пресухое, выжженное страхом. Только со лба пот катил градом. Пельмень спросил:

– Ты как поняла, что руль…

Оля проговорила – с трудом подбирая слова, тормозя не хуже Шваха:

– У него того… сердце прихватило.

– Хана фрицу, – констатировал Андрюха с горечью, – а наши-то где?

Далеко унес лодку мощный расточенный мотор, а где же сам мастер? И те, кто его кинулись спасать.

Остроглазая Ольга указала:

– Вон они.

Виднелась над водой, поочередно появляясь и исчезая, то Колькина темная голова, то белесая Яшкина.

– Поплыли, что ли? – зачем-то спросил Пельмень, потрогал стартер, но заводить его в отсутствие хозяина не решился. Весла лежали вдоль бортов, Андрюха устроился на лавке, взял весла и как мог быстро двинул вперед.

Потом, вспоминая, Колька сам не мог сообразить, зачем прыгнул. Он не думал ни о чем, просто само получилось – Швах ухнул в воду, он и сиганул… да, но сапоги-то драгоценные скинул? Значит, часть мозга думала – и о том, что сапог нигде не достать, и о том, что все равно в воде их придется утопить.

Мысли были, и они были последними. Потому что дальше Колька ушел в мутную жуть. Вода, которая на солнце казалась прозрачной, гостеприимной, стала холодной, непроглядной, страшной. Угас свет, превратился в жалкие желтоватые блики, которые метались и таяли в наступающей тьме.

Где ж он, неужто уже на дне?! А как далеко дно? В груди еще есть воздух, но тело уже требовало вдоха. Колька отчаянно греб, продираясь сквозь слепую муть – видимость нулевая. Он шарил руками перед собой – пальцы наткнулись на что-то скользкое, обросшее тиной. Железяка. Колька шарахнулся в сторону – и тотчас натолкнулся на другое ржавое ребро. Завал.

«Всплыть. Немедленно». Легкие сжались, горло дергалось, пытаясь сделать роковой вдох. Но прямо под ним, в зелено-коричневой мгле, вдруг мелькнуло и развалилось на дрожащие круги бледное в полоску. Тельняшка. Швах.

Колька рванул вниз, ухватился за короткие жесткие волосы – пальцы соскользнули, подцепил рукой под мышку – чуть не упустил. Тело ужасно тяжелое, безжизненным якорем тянет ко дну. Колька потерял ориентацию. Где верх? Пузыри воздуха, вырвавшиеся изо рта, метались в мути, не находя пути к свету.

Тут его самого схватили за волосы, дернули и потащили вверх. Эта боль вырвала из паралича. Яшка рискнул всем: нащупал ногами дно и, оттолкнувшись, рванул вверх вместе с двумя полуутопленниками. И Колька, обалдевший от нехватки воздуха, сделал самое нужное: подгреб ногами – и этот слабый толчок совпал с героическими Анчуткиными усилиями.

Выпрыгнули на поверхность. Судорожно, с хрипом и удушьем, дышали – правда, только двое.

Когда уши отошли от давления, полилась из них жижа, когда вернулось восприятие нормальной, не подводной жизни, они увидели, как приближается лодка. Пельмень греб как заведенный и чуть не пролетел мимо. Хорошо, Ольга крикнула:

– Вот они!

Сперва они с Пельменем попытались втащить всех в лодку, но вовремя спохватились – перевернутся. Гладкова сообразила:

– Яшка, плыви к тому борту, сможешь?

– Есть выбор? – пуская пузыри, огрызнулся тот.

Ольга кинула Пельменю его незаменимую веревку:

– Петлю.

Но он и так все сообразил, быстро навязал и, когда Оля и Колька сумели приподнять Шваха над водой, накинул веревку, протащил петлю под мышками и накрепко приторочил веревку к уключине. Колька сам уцепился за борт, и Пельмень повел лодку, обвешанную народом, к берегу. Ольга бросила:

– Погоди, сейчас помогу, – но Андрюха рыкнул:

– Держи этого. Снова нырнет.

И Оля так и осталась лежать грудью на борту, удерживая над водой шваховскую голову. Пельмень изо всех сил налегал на весла, лодка со скрипом и скрежетом ползла к берегу.

Анчутка висел на одном борту, на другом блаженствовал Колька: все дышал, дышал, не мог насытиться. Когда под ногами появилось дно, Пожарский бодро принялся подталкивать лодку. Пельмень вывалился за борт, отцепил утопленника, потащил на берег. Ольга выпрыгнула, поспешила за ними.

Швах лежал опавший, без дыхания, нижняя челюсть отвисла, вокруг губ – синева. Ольгу трясло от страха, в голове хороводило: «Что делать… делать! Я не смогу, я не знаю как…» Но как-то все ушло, а пришло спокойное, бесшабашное отчаянье: «А! Хуже не будет».

И она скомандовала:

– На живот переверните! Живо! Голова ниже груди…

Колька перевернул тяжелое тело, встав на колени, подтащил его, уложил животом себе на ноги.

– Дави, Коля. У меня сил не хватит.

Колька надавил на спину – и раз, и два! Из Шваха хлынула мутная вода, он сам издал клокочущий звук и затих. Ольга распорядилась:

– На спину! Запрокинь ему голову! – И бестрепетно полезла пальцами в раскрытый рот, вычищая его от какой-то дряни. Она глянула на Кольку – зрачки огромные, потому глаза черные-пречерные, – нервно вытерла губы: – Коля, давай растирай сердце, а я это… дышать буду.

– Где растирать? – растерянно спросил он.

Оля разорвала тельняшку на Швахе, схватила Колькины ладони, скрестила их, положила на запавшую грудину.

– Навались. Всем весом. Я дышу, ты дави.

Тряхнув головой, она зажала мокрый скользкий нос Шваха, прижалась губами к ледяным губам – казалось, сейчас вырвет, но это было минутное. Она ровно, сильно выдохнула ему в рот. Грудь Шваха приподнялась. Колька надавил, грудина подалась с пугающим хрустом. Ольга снова выдохнула, он снова надавил. Раз, и два, и три, они работали в такт: выдох – давящий толчок.

Яшка с Андреем сидели, привалившись друг к другу спинами. И вот изо рта Шваха хлынула канальская вода с желчью – он заклокотал, Ольга крикнула:

– Максим, дыши! Атме[6]!

И он подчинился, сделал первый самостоятельный, потом второй, жадный, вдох. Заметались под веками глаза, которым хотелось снова увидеть свет. Колька хрипло спросил:

– Теперь что?

Ольга в полуобмороке что-то бормотала, вместо нее ответил подползший Анчутка:

– Растираем его, сукина сына. Как в себя придет – я его сам убью.

Растирали, хлопали по щекам. Пельмень приволок из лодки спальники, запихали в один Шваха и, как ни сопротивлялся Колька, и его заставили влезть. Яшка отказался, он поковырялся в своих вещах, вернулся приободрившийся, прихлебывая на ходу из очередного пузыря (и откуда достает, гад?!). Сказал:

– Чайку хлебнул, – но делиться отказался.

В любом случае он без нытья набрал хворосту, разложил костер. Колька, поворочавшись, быстро заснул, а Шваху Ольга не давала спать. Она очень боялась, что если он уснет, то с концами. И поэтому, пристроившись между ними двумя, упакованными как колбасы, одновременно поглаживала по голове Кольку, который от этого урчал как довольный кот, и тормошила Шваха, задавая вопросы. Он же хотя и злился, но отвечал.

– Часто с тобой такое?

– Нет… Такое… в первый раз. Обычно выпьешь настойки, и а-а-а-а… – Видя, что после зевка он собирается отключиться, Ольга тотчас ухватила его за руку, точно проверяя пульс. – Да тут я, тут.

– Что за настойка, откуда?

– Ландыша настойка.

– Постой, у вас разве аптека есть?

– Нет аптеки.

– А кто ж тогда делает?

– Да какая разница?

Ольга дала ему по щеке, легко, символически. Швах нехотя ответил:

– Аглая делает.

– Она аптекарь?

– Да там просто все, что там делать.

– Смотря для чего, – зло заметила Гладкова, – если для здоровья, то сложно. Если отравить, то очень просто, стоит замутить покрепче.

– Что ты говоришь? – укорил Швах. – Она меня любит, ты же видишь.

– Тебя, ага, – проворчал Пельмень, – а Сом так, по хозяйству помочь.

– Прекрати, – прохрипел Максим.

Анчутка со знанием дела заявил:

– Отравить она тебя хотела.

– Не смей! – Швах задергался, пытаясь подняться.

– Ведьма и есть, – настаивал Яшка, на всякий случай отползая. – И, главное, за что?!

– Цыц, – шикнула Ольга, видя, что у Максима снова синева ползет вокруг рта. – Яша, оставь его. А ты не кипи, крышку сорвет. Ну все, все, ну что ты как маленький…

И гладила по голове, по жестким волосам. Швах перехватил ее руку, прижал к губам, но бормотал упрямо:

– Она не могла. Ее заставили. Они так всегда, то Курица, то Сом…

Оля, продолжая успокаивать, подала знак. Пельмень, поняв, что она хочет, влез в ее сумки, нашел пузырек, на котором четким почерком Введенской было выведено: «Сердце», вынул и кусок сахару. Спросил:

– Сколько капель, Оля?

– Лей, – разрешила она.

Щедро сдобренный кусок рафинада запихали Шваху в рот. Пришлось держать челюсть, чтобы слюна не текла. Оля не сдержалась, пожалела:

– Господи, бедный. Что им всем от него надо? Чего добиваются?

Видно было, что Швах не прочь объяснить, но сил нет.

– Ща. Попозже. Долго рассказывать… Оля, я хочу спать. Я очень устал. Совсем немного…

Оля хотела помешать, но Андрюха остановил:

– Пусть поспит, ничего.

В итоге на нервах сморило всех. И первым, как ни странно, очнулся Швах. Более того, весьма ловко выполз из спальника да еще и принялся будить остальных как ни в чем не бывало:

– Ребята, плывем. Мне еще обратно.

Ольга так и ахнула:

– Ты с ума сошел? Тебе в больницу надо!

– Ничего мне не надо. Сом там один.

Колька напомнил, потягиваясь:

– Там еще Мосин.

– Тем более. Давайте, ребята. Плывем.

– Сказочная у Натальи настойка, – отметил Анчутка, точно ставя галочку. – Вернемся, так обязательно проясню этот вопрос.

Швах ополоснулся в канале и, вытираясь остатками своей тельняшки, спросил:

– У вас на смену ничего нет? В таком виде технадзор меня точно сцапает.

Выделили ему Андрюхину майку. Влезая в нее, Швах потерял равновесие, пошатнулся, Колька, подстраховав, спросил:

– Как лодку-то поведешь?

– Порядок, шеф. – Швах указал на Пельменя: – Туда он доведет. Заодно и подучится, а то старания хоть отбавляй, – он чуть подмигнул, – а запуск надо нарабатывать. А то так и будешь на веслах потеть.

Пельмень протянул:

– Ну-у-у-у, знаешь. – Но глазки сузились, морда замаслилась, видно, что он доволен до последнего предела.

Погрузились обратно. Максим лично усадил Пельменя за руль, заставил несколько раз запустить двигатель. Потом, как учитель музыки, выставляющий руку, сидел рядом и бубнил. То и дело слышалось: «Город на востоке, а в камышах», «Не души мотор», «Глазами смотри, топляк же» и прочее. Андрюха хотя и скрипел зубами, но ни слова против не говорил, и через какое-то время Швах сам стих.

Пельмень освоился, сидел вольготно, а не как весло проглотив, и румпель не сжимал до синих пальцев. Швах начинал бормотать только по серьезным поводам. А возможно, лекарство отпустило, его снова тянуло от слабости в сон.

Ольга незаметно, но зорко следила за Швахом, легонько толкнула Кольку. Тот сам, убаюканный, очнулся:

– А? Угу, ща… – Подергал Анчутку, который тоже прикорнул: – Яшка, пересядь. – Уравновесив лодку таким образом, Колька устроился на лавку напротив Шваха, потормошил: – А?

– Ты вот про отца говорил, насчет реабилитации…

– Оставь ты.

– Не заедайся, а послушай. Моего батю оправдали начисто. Главное – документы собрать и правильно заявление составить. Поговорю с нашим капитаном, он в этом деле разбирается.

Швах вздохнул:

– Ты сперва сам-то домой вернись.

– И вернусь, чего ж нет-то?

Швах объяснил:

– С твоим батей все чисто – ну плен и плен, бывает. С моим-то не так. Дело инженерное, можно повернуть как угодно. Он гидроузел проектировал, при постройке вскрыл нарушения, отказался акты подписывать – так его же и обвинили, пришили саботаж, вредительство, срыв сроков. Понимаешь?

Колька вздохнул:

– Понимаю.

– Теперь нужны всякие там комиссии, строительные экспертизы, а кто заниматься будет? Кто в глухомань поедет смотреть? На шлюзе только Сом и Мосин. Курица толковал, что может устроить, да… врал наверняка.

Колька, глянув на Пельменя – тот сделал вид, что выборочно оглох, – вполголоса спросил:

– Вы из-за этого в камере шлюза ссорились?

– Ну раз знаешь, что спрашивать? – огрызнулся Швах, но тотчас извинился, продолжил: – Есть там на узле одно место, наиболее уязвимое. Так Курица толковал: скажи где, мы, мол, заактируем и прочее. Но я же вижу: он совершенно больной. Как забудется, все твердит про потоп, справедливость, смыть красоту на костях. Надька с ним измучилась.

– Было, я слышала, – зачем-то подтвердила Оля.

– Да. Ну и он просто решил аварию устроить, ставни нараспашку. Так нет? Его и пристрелили.

Колька хмуро спросил:

– Допустим, Курочкин больной дурак. Тогда умному Сому зачем это твое знание?

– Ну… он говорил: «Скажи где, укрепим без шума».

– А почему ты не сказал? – спросила Оля.

– Не о чем говорить, – отрезал Швах.

Оля обиделась, отвернулась. Отвернулся и Колька.

Он за этот чертов отпуск умотался больше, чем когда приходилось по три смены у станка стоять или дежурить по ночам в пионерлагере. Но там-то было ясно, для чего все это.

А тут чего лезть?

Он чужак, и Швах не друг. Если бы ему нужна была помощь, то и попросил бы, а не выпендривался. Так бы и сказал: «Помогите».

«Не сказал бы, – поправил себя Колька, – он не хочет впутывать нас в это дело».

Швах открытым текстом радировал: у-хо-ди-те. От него они впервые услышали это приказание, навязшее на ушах, и, как выясняется, обоснованное. Более того, единственно верное.

Так что?

А то, что если эти кулемские черти желают и дальше вариться в своем котле – ну и пусть. Их же дело – сторона. Вернуться домой, выспаться в собственных кроватях, переодеться и переобуться в свое, родное. И на свою работу, и плевать на всех.

«И первым делом: настегать как следует прутом по заднице Светке. Весь отпуск сглазила, гадюка».

Все правильно думалось. И все равно стыдно. И спина, повернутая к Шваху, горела, хотя Колька точно знал, что рыжий на него не смотрит.

Совесть заедает, потому что Колька струсил и сдался. Причем не врагу с пистолетом, а самому себе, Кольке-подлецу, который всегда ищет легкий путь, выгоду и побольше хлеба с маслом. Этот Колька-мерзавец сидит развалившись, довольный, как хряк.

Он сейчас, довольно похрюкивая, поедет домой на откорм, а этот полупокойник поведет свое суденышко на свою погибель.

Ведь ясно же, что не зря прилетела на метле эта ведьма! Неясно, кому это надо, чтобы в нужный момент у парня прихватило сердце, чтобы случилось такое естественное несчастьице. Ну потерял управление или, там, решил пофорсить на расточенном моторе – а тут приступ. И всей лодке хана, и Шваху, и им, свидетелям всех этих поганых событий. И все шито-крыто, как они там любят.

Зачем? Аглае-то, может, и незачем. Но есть кто-то, кто ее «постоянно заставлял». Таких двое – Курочкин и Сомнин. Одного нет. Остался Сомнин.

И это человек такого рода, что и не знаешь, что о нем думать. Уж Колька-то знает, что участковый – это тот, кто может написать что угодно, и все поверят. Чего уж, Сорокин неоднократно так делал. Но Сорокин – друг, отец родной. А Сомнин… похоже, что враг. И чего ради, для каких целей эта возня на отшибе, на занюханном этом гидроузле?

Все, тупик. Колька очнулся, глянул на Шваха: тот о чем-то спорил с Пельменем. Или даже Андрюха с ним. Вот кто вернется из этого отпуска довольным судоводителем. Пельмень лодку вел отменно – ни трясет, ни виляет. Только Швах придирался к чему-то, что видел только он, а Пельмень, который был доволен своими успехами, обижался:

– Опять не так? Все ж нормально.

– Я сказал – держи румпель.

– Я держу.

Швах смахнул Андрюхину ладонь с рукояти:

– У тебя лапа висит как носки на веревке. Держи, а не виси!

Андрюха обхватил пальцами, как было указано, проворчал в сторону:

– Заквачил, черт прилипчивый.

Швах взорвался:

– Пошел вон с руля.

– Да за что?!

Швах уже столкнул его в сторону. Молчал некоторое время, свирепо сопя, потом, остыв, угрюмо пояснил:

– За квач. Это не квач. Привыкнешь ладошки развешивать, потом расшибешься к чертовой матери. Вот пока пальцы будешь собирать – как раз и расшибешься.

Андрюха хлопал глазами, Оля деликатно влезла с объяснениями:

– Квач – это по-немецки чепуха.

– Я думал – салки, – хмуро объяснил Андрюха. – Я и сказал: замучил, мол…

Но Швах продолжал сурово вести лодку и не собирался проявлять милосердие. Пельмень смекал, что до городской пристани всего ничего, что его опыт судоводителя вот-вот накроется медным тазом. Андрюха имел вид бледный и такой несчастный, что Гладкова попросила:

– Прости его. Он раскаивается.

– Не каяться надо, а исправляться!

– Он исправился. Ты исправился?

– Да, – заверил Андрюха.

Швах сжалился:

– Ладно уж. – И пустил за руль, и Пельмень ухватился за румпель как пес за кость, рыжий даже улыбнулся, но тотчас изгнал неуместную мимику, пояснил строго: – На воде нет никаких мелочей. Взять Кулему. Болото, так?

Колька насторожил уши, поддакнул с шуткой:

– Ты сказал.

– Я-то сказал, а вы думаете, – отрезал Швах. – А вот если я скажу, что от этого болота зависит… да все. Пойдут ли вовремя по мосту вагоны в какую-нибудь Корею или шлюз красивый придется закрыть, по сути – прекратить все… понимаете? Все! Движение по каналу.

– Да ладно, – подначил Колька, – шутишь?

– А сам-то как думаешь?

Колька чуть не брякнул, что битый час уже думает – и все без толку. Швах кивнул:

– Вот именно. Перепад больше шести метров – это тебе не хвост собачий. А водохранилище – восемнадцать квадратных километров. Не заметили, нет?

– Как-то не охватили, – признался Колька.

Пельмень, любитель точности, внес поправочку:

– По карте меньше.

– Довоенная карта, – напомнил Швах, – без учета того, что подлили в сорок первом. И когда дамба прорвется…

– А что, должна? – тотчас спросила Оля.

– Должна, – «успокоил» он, – отец ее проектировал с расчетом на двадцать квадратов, при строительстве произошла… – Швах запнулся, но решил продолжить: – Уже не важно, чего тут. Материалы экономили, и на выходе получилось то, что получилось. Ерунда на песке да мусоре.

– Как же… – начал было Колька, Максим оборвал:

– Как-как. Этим самым кверху. По проекту положено было слой глины заложить и утрамбовать, начучастка решил: чего транспорт гонять, везти невесть откуда, если вон, под руками, груды песка и мусора. Навалили и бетоном сверху наляпали. Еще и не непрерывно. Ну и все.

Он окончательно перевел тему и вернулся к Пельменю, снова придираясь и выговаривая. Анчутка, не подумав, задал вопрос:

– Что ж твой отец? Инженер, а указать не мог?

– Указал, – отрезал Швах, – еще вопросы есть?

– Есть, – снова вмешалась Оля. – Тебе тогда сколько лет было, ты откуда все это знаешь?

– Лет мне хватало. Я с пеленок с отцом, на стройке рос. Мать умерла… Кто следующий?

Колька вызвался:

– Я. Если все так, как ты говоришь…

– Что, черт подери, ты имеешь в виду – «если»?

– Хорошо. Все так важно, до мелочей. Почему на гидроузле нет нормальной обслуги, не психов, не диверсантов?

– Кончилась нормальная, – ерничая, ответил Швах, – вышла вся. Главный инженер, заместитель, механик, сторожа – все вышли за последние полгода.

– Куда ж они делись? – спросила Оля.

– Сомы утащили.

Тут уже даже Пельмень дернулся (руль, правда, держал незыблемо):

– И ты туда же. Какие сомы?

– Речные. Все лишние всплыли, по очереди, с лесками на руках. – Швах щелкнул пальцами. – Хорош. Меняемся. Пристань близко.

Оля попросила:

– Погоди. Зачем ты возвращаешься?

– Как – зачем? Домой.

После всего сказанного и услышанного разговаривать стало не о чем.

Тут или какая-то неимоверная, дремучая глупость, или что-то другое. Швах знает такое, что делает его неудобным и опасным, и все равно собирается обратно. Зачем? Всплыть с леской на руках? Переговорить с названым отцом начистоту? Что это – глупость или геройство?

В любом случае Швах дал понять: это его дело.

Оставалось только попрощаться, и до этого момента становилось все меньше времени. Неподалеку уже была пристань, слышались гудки судов и поездов, дым стоял столбом. Максим заранее повел лодку к берегу.

– К главной пристани не повезу. Там технадзор. Он очень огорчается, когда видит меня на лодке, и через это ругается как босяк. А там женщины и дети.

Место было загляденье – высокий песчаный откос спускался к воде, у самой воды желтели кубышки, а над горкой нависала густая зелень. Швах объяснил:

– Это моя пристань, всегда тут освежаюсь. Если не накупались, можно тут, дарю. Ровное дно, песок. А железка – вот. Вдоль по путям идите, станция рядом. Если нужна почта, то квартала не будет.

Послышался четкий перестук колес по стыкам, солидный гудок – маневровый переставляли на станции. Ветер донес запах креозота, резкий, родной.

В молчании принялись выгружаться. Швах, помогая, пошатнулся и едва устоял на ногах, сглотнул и опустился на лавку.

– Ты болен, – проговорила Оля, – тебе в больницу надо.

– Мне надо отдохнуть от команд. – И для верности нахамил: – …Баб с гранатами.

Подействовало. Ольга вскипела, свирепо взвалила на плечи рюкзак:

– Мы идем?

И, не дожидаясь ответа, полезла вверх по откосу, цепляясь за траву и кусты.

– Ну и ладненько. – Швах указал рукой в другую сторону: – Вы лучше туда идите, там нормальная пологая тропка.

Колька попробовал еще раз:

– Айда с нами.

Рыжий заинтересовался:

– Куда с вами?

– Поедем с нами, – сказал уже Пельмень, – пойдем к нашим, они помогут.

– Убьют тебя, – брякнул Яшка, – а мы место тебе найдем, врач у нас хорошая. У нас тихо.

– С ума посходили, что ли? – ласково предположил Швах. – Если все разбегутся туда, где тише, кто тут останется? Валите уж. В добрый путь.

Они и пошли по указанному направлению. Там в самом деле была тропинка, хорошая, ровная, плавно ведущая вверх, чтобы не перетрудились ноги. Первым шел Анчутка, Пельмень – вторым, Колька – последним. Спина горела по-прежнему.

Поднялись к путям. Ольга была уже метрах в ста, шла решительно, чуть не чеканя шаг, но Колька сразу понял: плакала. Когда они ее нагнали и пошли рядом, глаза у нее были сухие, но красные. А что там, в этих глазах, – понять было сложно, она их прятала. Все прятали. Когда не хочешь смотреть друг на друга, выясняется, что вовсе не четыре части у света, а куда больше.

Они шли вдоль путей, по светлой прямой тропинке, натоптанной и одновременно зеленой, мягкой, пушистый подорожник, травка. Креозот креозотом, а все равно пахнет клевером, медом. Гудки гудками, а воздух звенит от стрекота кузнечиков, гудения шмелей. Как будто выпустили из душного мешка или отдернули пыльный занавес. Анчутка, закурив, размечтался:

– Первым делом, как приеду, – под душ. Горячий.

Пельмень тотчас спустил с небес на землю:

– В тазике помоешься.

– А пускай, – легко согласился Яшка, – зато в своем… А ты чем займешься?

– Я поем горячей картошки с селедкой, – ответил Андрюха, – сверху пару пива и на матрас… Никол, а ты?

Прежде чем Колька удержал язык, правда сама сказалась:

– Светке врежу.

Зло было сказано, даже чрезмерно. Потому что злость была удобная, так удачно отвлекала от другого черного чувства. Анчутка почему-то даже не возражал, лишь напомнил примиряюще:

– Да ладно, она-то тут при чем? Да и выбрались – это главное.

Кулемский морок развеялся. С каждым шагом становилось все легче, путь – светлее, решение – правильнее. Только Ольга шла молча, глядя строго вперед.

До станции оставалось всего ничего, тропинка делала плавный поворот, огибая небольшой куст шиповника и молодую березу. Выяснилось, что они оба охраняли обелиск – три прута, сваренные пирамидой, наверху звезда, под ней табличка с надписью серебрянкой: «Надя Елкина. 1924–1941».

Оля ощутила мертвую тишину, точно голову обернули ватой.

Надя Елкина. Как же, конечно. Лютый холод, газета на растопку, бездумное бегание глазами по строчкам, заметка в «Правде»: «Надя, дочь путейца». Под бомбежками она обеспечивала маневры, вручную переводила стрелки, и бронепоезд сорвал танковую атаку фашистов.

Одна Надя. Один человек. Девчонка, никому ничего не должная. Могла сбежать – а она все изменила.

Думать так было так же глупо, как и произносить громкие речи на совете отряда. Ольга проговорила, вторя своим мыслям:

– Глупо. Но еще более – подло.

Анчутка неожиданно вскипел:

– А не подло жить, когда кто-то где-то умирает?! Что делать? Вплавь за ним, Кулему спасать?!

– Это не наше дело, – угрюмо, но упрямо проворчал Пельмень. И да, не сдержался, отвел глаза.

Колька, ощущая себя взрослым, утомленным собственным умом, напомнил:

– Все, что рассказано, – это мнение одного человека. Чужого, обиженного и злого. Немца.

– И только поэтому не надо прислушиваться к его словам? – закончила Ольга. – Что ж, звучит резонно. Только я думаю, что отцу своему ты никогда не расскажешь про это.

– Что я не должен рассказать? – зло спросил Колька. – Я ничего не сделал.

– Вот именно. – И она замолчала.

Проследовали дальше, оскверняя своим видом действительность. Вышли к вокзалу – он тут был необычно нарядный, весь в цветах, здание сияет свежей побелкой, травка ровно подстрижена, и почему-то пасется на ней неуставная упитанная коза. Остановив местную жительницу с бидоном, выяснили, где почта, – как и правильно сказал Швах, было недалеко, полквартала пройти.

Но Ольга не успокоилась. Догнав аборигенку, она что-то у нее выспросила – причем та указала в другую сторону, не туда, где почта. Гладкова вернулась с таким решительным видом, с каким обычно начинала ссору. И распорядилась, как имеющая право командовать:

– Идите. Здесь встретимся.

– Вот это отменно, – не сдержался Анчутка.

– Ты куда? – спросил Колька, чисто для проформы. Он уже знал ответ.

– В милицию.

Подал голос Пельмень:

– Так. И что рассказать собираешься?

Ольга открыла рот – и закрыла.

– Вот-вот, – подхватил Анчутка, – ты ж ничегошеньки не знаешь.

– А вы?!

– Получается, что и мы не знаем, – признал Яшка, – и наверняка никто не знает всего.

Пельмень повторил:

– И потому снова вопрос: что скажешь в милиции?

– Мне нечего сказать в милиции, – признала Оля. И, прежде чем кто-то успел порадоваться тому, какая она понятливая, завершила мысль: – Говорить вы будете.

Анчутка встревожился:

– Это кто это говорить будет? О чем?

– Вам лучше знать о чем. В особенности вот этому, – она указала на Кольку, – который в любой ситуации бережет мои нервы. А потом на меня обрушивается такое, что хоть в петлю лезь.

Колька хотел было сказать, что не пойдет, что за новости? Вваливаться в незнакомое отделение, говорить… а, между прочим, что? Услышанные от Шваха историко-инженерные справки? Байки о пропавшей обслуге? Яшкины приключения, которые вообще непонятно, правда или результат белой горячки? Пельмень, прочитав его мысли, выдал вывод краткий и по делу:

– Это как самого себя отправить в психушку.

– Точно, – подхватил Яшка, – айда домой и тотчас к Николаичу. Он мигом сообразит.

Ольга процедила сквозь зубы:

– За каждым разом бегать к Николаичу, вываливать ему – пусть он расхлебывает? Очень красиво. По-взрослому. Только Швах не доживет, чтобы оценить…

Колька всем сердцем был на стороне Анчутки. И согласен с Ольгой: не доживет. Отсюда до дома – почти целый день, это если повезет с пересадками. Еще полдня на то, чтобы втолковать Сорокину, чтобы Николаич сообразил, что к чему, сообщил через свои тайные связи кому следует…

Швах будет в Кулеме часа через два – два с половиной. Ну, там, шлюз, наверняка отдых. Слаб он. В любом случае есть мнение, что уже вечеру Швах отправится кормить сомов, а к утру всплывет в камышах, скорее всего, по частям. И что потом будет на этой Кулеме с дряхлой дырявой дамбой, которая на соплях держит огромные кубометры воды, – неведомо.

Все это Колька мог бы сказать, чтобы снять с себя ответственность за принятое решение. Мог бы, но лишь промямлил:

– Ну, в общем… да.

Ольга, ни слова не говоря, развернулась и пошла в сторону отделения милиции. Колька шатнулся за ней, Анчутка ухватил за рукав:

– Не дури. Подожди здесь.

Пельмень пояснил мысль:

– Менты ее на смех поднимут. Скажут: иди домой, девочка, то да се. Засекай время: десяти минут не пройдет – она вернется.

Колька мозгами-то это понимал. А вот нутром понимал другое: если сейчас остаться стоять тут, то Ольга-то придет, но не вернется. Конец наступит. Прав и Анчутка, прав и Андрюха, но всего они не понимают и долго еще не смогут понять. Колька решился:

– Нет, не дело. Пойду. Плевать. – И, сбросив рюкзак, пошел за Ольгой.

Пусть полумера, пусть не геройская атака в лоб, не грудью на дот. Но хотя бы попытка не дезертировать.

Ольга не шутила, она не ждала, когда догонят, шла быстро, без оглядки. И, что самое обидное, – удивилась, когда он взял за руку. Она выдернула ее точно у чужого и даже сказала:

– А, ты?

– Я, – признал он, – я иду.

– Вижу, – холодно сказала она и снова замолчала.

Все это дело требовало каких-то слов, но подобрать их было невозможно. Наверное, только имя с фамилией могли все объяснить.

Надя Елкина.

Одна, которая все изменила. Если бы был еще кто-то, может, и работа пошла бы быстрее, и бронепоезд уничтожил бы больше танков. Но и ее одной хватило. Швах, пусть сто раз больной, наверное, сможет…

Колька сказал то, что думал на самом деле, кристально честно:

– Хотя бы попытаться.

Ольга крепко ухватилась за его руку, пожала. Не произнесла ни звука – за что ей большое спасибо. Сейчас каждое слово могло заставить бросить все и бежать без оглядки, позорно, по-заячьи, и черт с нею, с совестью и ее муками.

Отделение больше напоминало дружелюбное сельпо, керосиновую лавку или детский садик – симпатичный одноэтажный кирпичный домик, расползшийся как упитанная гусеница. Вдоль всего фасада под стрехами гнездились какие-то птахи, у каждого отдельного входа чья-то заботливая рука насажала бархатцев. Таблички с не меньшей заботой сообщали, что вот в этом подъезде располагается КПЗ, а тут – прием граждан по кражам лодок, а здесь и того круче: «Сдача оружия и бандитского элемента с 12:00 до 20:00, перерыв на обед с 14:00 до 14:35». У входа с табличкой «Дежурная часть» помимо цветов имел место буйный жасмин, в котором роились одуревшие от аромата шмели, а на двери была прикноплена бумажка, на которой образцово-каллиграфически было выведено: «Кто на опознание – в морг».

Так и ожидалось, что из дверей выйдет усатый старшина с хлебом-солью и предложит «приветственного» квасу. Но внутри было привычнее: прохладно, стены в два цвета – белый и ядовито-купоросный, запахи махорки и «шипра», длинные скамейки вдоль по коридору. На одной подремывала бабуля с корзиной пирогов, напротив торчал какой-то хмырь, весь в народившейся свежей щетине, сероватой рубахе, в узких брюках, на ушах малокопейка. Еще один, помятый гражданин в легком костюме и пенсне, ожесточенно вычищал грязь из-под ногтей сломанным чертежным пером.

Неясно было, чего ждут все эти люди. Но, поскольку никто не возмутился тем, что прут без очереди, ребята и подошли к дежурному. Он помещался за конторкой и невысоким стеклом, что-то писал, не глядя тыкая в чернильницу и иногда промахиваясь. Колька постучал по «прилавку», милиционер, не поднимая глаз, буркнул:

– Слушаю.

Вот и настала пора говорить, а что говорить – непонятно. Ладони тотчас взмокли, язык одеревенел, мысли заскакали как блохи. Но Колька, пусть и осипши, честно начал:

– Тут такое дело, товарищ сержант…

По счастью, дали отсрочку, зазвонил телефон.

– Момент. – Милиционер снял трубку. – Сержант Жуков, – доложил он. Из трубки доносился высокий, истеричный голос, сержант даже прикрывал микрофон ладонью. Слушал, сдвинув брови, задавая вопросы: – А он?.. А где?.. Уверена?.. Чей нож… – Последним прозвучало неуставное, но искреннее: – Довертелась хвостом? Довольна? Жди. – И дежурный, дав отбой, повторил: – Момент, присядьте пока. – И ушел по коридору.

Было слышно, как хлопнула дверь и чуть отошла обратно. Из кабинета басил голос сержанта, и слова стучали в ушах: «Аглайка звонила», «с отцом повздорил», «черти кулемские», и какой-то человек, видать, из руководства, проговорил: «Сергеич, вот ведь» и еще что-то.

Ольга схватила Колю за руку, быстро зашептала:

– Коля, это же не он?!

– Тихо, – приказал тот сквозь зубы. – Не он, он бы не успел. Туда-сюда, шлюз…

Он не договорил: дверь отворилась, вышел сержант, за ним капитан, продолжая разговор:

– Катер на браконьерах, пусть отправляются на машине.

– Через паром доберемся только к вечеру, – напомнил дежурный.

– А ему уже не к спеху. Как доберетесь.

«Сергеич. Убит Сомнин. Убит. Но кем? Швах не мог, он бы не успел», – и тут Колька услышал то, от чего обомлел окончательно.

Дежурный накручивал диск телефона, капитан подошел, напомнил:

– Жуков, скажи… чтобы на ноже руками не ляпали! Заметный, говоришь?

– Самопальный, под финку, наборная рукоять…

Все, больше Колька ничего не слышал. Он, ухватив Ольгу за руку, потащил к выходу. Выскочили из отделения, побежали обратно, к тропинке вдоль путей, к заповедному пляжу. Увидев их, улепетывающих, Анчутка свистнул, Пельмень что-то крикнул, но не было времени отвечать. Оставалась маленькая, крошечная, с песчинку надежда на то, что Швах все еще там.

Но они бежали так долго – как же далеко, неимоверно далеко до цели! Но вот уже песчаный откос, Колька прыгнул вниз, плюхнулся на задницу, покатился кубарем к воде.

Не было никого.

И на хорошем отдалении за кустами взревывал расточенный мощный двигатель, постепенно набирая обороты. Тогда Колька заорал так, как никогда в жизни, и Ольга взвыла как сирена. И тут еще подоспели Пельмень с Анчуткой и, толком не разобравшись, что случилось, принялись реветь белугами.

Но все напрасно. Лодка удалялась, и дисциплинированный дурацкий Швах смотрел прямо, не обращая внимания на посторонние вопли.

Анчутка рванул шнурок рюкзака, зашарил в нем, с рычанием разбрасывая ненужные вещи, выхватил искомое, пробежал по воде, свистнул так, что синицы с веток попадали, – и зашвырнул что-то вслед лодке. А потом тотчас плюхнулся плашмя в воду. Ольга опешила, Колька обалдел, Пельмень в два прыжка оказался на отмели, потащил Яшку за шкирку из-под воды, а тот отплевывался и отбивался. Было слышно:

– Очумел?! Сказано было – выкинуть!

– Я и выкинул! Какая разница…

И тут вода там, где утопла штука, вздулась белым бугром, что-то лопнуло на дне, грянуло громко и гулко. Неяркая вспышка блеснула зеленоватым светом, в воздух с тяжелым хлюпом поднялся столб воды, водорослей и донной грязи.

Тотчас со стороны города взвыла милицейская сирена, но ее почти заглушил яростный рев мотора, резко сменившийся на пронзительный визг реверса. Лодка примчалась, развернувшись на месте, подняв нервный веер брызг. Швах орал:

– Охренели?! Быстро в лодку! Сейчас весь город набежит. – И прочие непечатные подробности.

Загрузились мигом и дали деру.

– Где пожар, кто помер? – бросил Швах, отдышавшись от ора.

Ольга, кашлянув, сказала:

– Сомнин.

– Что – «Сомнин»?

– Убит, – бросил Колька.

– О как, – пробормотал Пельмень.

Анчутка машинально глянул на берег, точно прикидывая, не сбежать ли вплавь.

– Шутим? – скрипнул Швах, глянув на Кольку.

Тот одновременно пожал плечами и покачал головой.

– Как убит? Откуда узнали?

– В милиции слышали, – ответила Ольга, – звонила Аглая, сказала, что ты его убил.

– Моим ножом, – кривя губы, добавил Колька.

– Да вы с ума посходили? Да вы что… – начал было Швах, но Пельмень потребовал:

– Ты не очень-то. Никто и ничего.

– В точности, – поддержал Анчутка.

Швах скрипнул зубами:

– Менты что?

– Выехали, – ответил Колька.

– Выехали, ха. Парома будут ждать до вечера. Где вас высадить?

Ольга потребовала:

– Нигде. Хватит болтать.

Швах заложил такой вираж, что лодка легла на бок, а всех побросало к бортам. Мотор ревел, понеслись по каналу на бешеной скорости. Потом вдруг в том месте, где берег зарос особенно густо, сплошная глухая стена, Швах, почти не сбавляя хода, направил моторку прямо в чащу. От неожиданности заорали, но в зеленой стене открылся узкий, в ширину лодки, проход.

Лодка неслась по извилистому коридору из воды и зелени, ветки норовили выстегать глаза. Швах, сжалившись, чуть снизил скорость, лавируя между топляком, увертываясь от нависающих старых ив.

– Кулемка, – отрекомендовал Максим как старую знакомую, – казенный катер тут сядет, нам – царская дорога. Через реку прямо в канал.

– Что делать думаешь? – крикнул Колька, увертываясь от веток как от пуль.

– Не знаю! – гаркнул Швах.

– Швах! – крикнул Пельмень, отплевываясь от листьев. – Почему сразу тут не пошли, если быстрее!

– Так красоту показать!

– Ах ты… – начал было Анчутка, но получил веткой по физии и замолчал.

Ольга молчала, вцепившись в борт обеими руками и чуть ли не зубами.

Поездочка это была! Лодка летела, чирикая бортами о берега, обо все эти кусты, толстенные склонившиеся деревья, чудом огибая препятствия. Кулемка извивалась как червяк перед смертью, вода в ней была черная, как чай. И как это Шваху удавалось угадывать топляк, коряги растопыренные? И ведь лодка неслась почти на полной скорости: и там, где расходилось русло и было посвободнее, и там, где еле-еле помещалась меж берегов. И там, где солнце проглядывало, и там, где ветки сплетались в туннель и приходилось скрючиваться, сберегая головы. И там, где было глубоко – дна не видно, и там, где винт скрежетал обо что-то. Обо что – и думать не хотелось, и некогда было.

Швах молчал, стиснув зубы, лишь один раз крикнул:

– Держись! – И лодка снова легла на борт, огибая какой-то остов.

Все качнулись к противоположному борту, Анчутка получил по спине толстой веткой и взвыл.

– Новое что-то, – точно извиняясь, пояснил Швах и снова гнал лодку.

Наконец зеленая труба закончилась, расступилась, засверкала настоящая широкая вода. Швах поддал газу, и лодка вылетела на простор, пронеслась, задрав нос, поднимая пену.

– Головы! – скомандовал Швах, и все разом скрючились, пролетая под низким деревянным мостом.

Когда же разогнулись, стало ясно, что они уже снова на канале, и вот уже маячит перед ними развилка, дамба с одной стороны и шлюз – с другой.

Уже заметно стемнело, как и обещали тучи днем, собирался дождь, небо затянулось серо-черной пеленой, похолодало.

Максим, точно опомнившись, сбавил обороты, мотор кашлянул и заглох.

– Горючка кончилась. – Он, смяв майку, вытер мокрое лицо.

– Что теперь? – спросил Анчутка, почему-то шепотом. – Что делать будем?

– Тихо! – скомандовал Максим. – Слушайте.

Вновь где-то лилась вода, била о что-то, тугой струей о твердую преграду.

– Дамба, – лязгнул Швах. – С-сука.

На веслах подошли к дамбе и увидели картину: прямо в ее бетонный панцирь, невысоко от земли, уходил рукав брандспойта. Толстый, как удав, он весь дергался от напора воды, которая била под «шкуру», вымывая из-под бетона наваленный давным-давно всевозможный мусор.

И никого вокруг.

Швах подскочил к дурацкой конструкции, зашарил по бетону, повернулся – и вид у него был как у курицы, которую загнали в угол и вот-вот зарубят. Не своим голосом залепетал, со слезами, как баба:

– Как же… Ведь никто не знал, где это! Курица пытал, Сом тоже – как же… Значит, еще кто-то знает?

Колька спросил, с уважением к чужому и непонятному горю:

– Растолкуй, а?

– Да вот же. – Швах ткнул пальцем.

На серо-зеленом бетоне, с которого вода сбила грязь и налет, проступал отпечаток – маленькая ладошка с растопыренными пальцами.

– Ага, – Пельмень откашлялся, – и это что?

Швах вспыхнул, точно сто раз все объяснил, а его не понимают:

– Да точка же! Та самая, где подошва из мусора! С-суки! Воду пустили, все вымоет, бетон рухнет, а скажут – от времени…

Колька потряс головой, выстраивая мысли в ряд:

– Так это тут вместо глины песок?

Швах уже взял себя в руки, соображая, оценивал ситуацию:

– И мусор. Как раз отец ругался с начучастка, а я ляпнул в бетон, в самый этот холодный шов. Про эту отметку никто не должен был знать, но кто-то знает? – Он завертел головой: – Где эта падла?!

Ольга вмешалась:

– Может, пока воду выключим? – Она зачем-то указала на чугунную колонку, торчащую из земли.

Швах ухватился за маховик, и он поддался очень легко, с веселым скрежещущим скрипом, но шланг не опал, вода продолжала бить с прежней силой.

– Сорван, – скрипнул Максим, – главный вентиль на шлюзе.

– Так дернем, – предложил Колька.

Принялись дергать шланг, но тот был толстый, скользкий и, как оказалось, был глубоко утоплен под «шкуру» дамбы.

– Ну-ка разом. – Колька, спустив рукава, обернул ими мокрый брезент, то же сделал Пельмень.

Принялись тянуть. Ничего не получалось – руки все равно скользили.

– Отрезать чем? – подал голос Анчутка. – Или продырявить, все напор меньше?

Все захлопали по карманам, выяснилась удивительная вещь: столько рыбаков-туристов, и ни одного ножа. Швах, став снова как помешанный, все дергал и хрипел:

– Кухонный… в будке должен быть.

– Ты сдурел, – начал было Пельмень, но Ольга уже бежала туда, где соединялись два канала.

Колька крикнул:

– Стой! – Она была уже далеко, и он бросил Яшке: – Беги с ней! Перекройте или…

– Да понял!

– Там Мосин!

– Не бе. – И Анчутка припустился за Ольгой.

Теперь втроем пытались вытащить шланг, и вроде начинало получаться, но тут пошел дождь. Пока что легкий, но он, издеваясь, мочил брезент и делал его еще более скользким. Колька и Пельмень скинули рубашки, обмотали брандспойт, тянули сперва вразнобой, потом на «раз-два».

– Пошло, – процедил Пельмень, отплевываясь.

– Давайте, мужики, – зачем-то умолял Швах.

И – раз, и – два – идет помаленьку, пусть тряпичные петли то цепляют как надо, то, издеваясь, проскальзывают на сыром.

Тут началось. Со стороны шлюза раздался высокий, истеричный вопль:

– А ну руки вверх! Стоять столбом!

Швах, замахав руками, крикнул в ответ:

– Диверсия! Звони…

За полсекунды до выстрела Пельмень гаркнул:

– Ложись! – И сбил Кольку с ног.

Швах схватился за грудь, но остался стоять, даже сделал несколько шагов, рухнул и сполз вниз по склону, к воде.

– Это не соль, – зачем-то сказал Пельмень.

– Нет, – проговорил Колька.

– Мосин?

Колька кивнул, судорожно соображая: «Так, спокойно. Ребята слышали выстрел, они туда не пойдут… а куда пойдут? Ничего, Яшка сообразит».

– Яшка сообразит, – повторил Андрюха, – они услышат.

Мудрено было не услышать: тот, с той стороны, выкрикивал во всю глотку: «Врешь – не возьмешь!», «Я не Сом, шутить не стану!», «Отвалили разом» и прочее.

– Черт, совсем плохой, – проворчал Андрюха. – Это тот, что чокнулся после потопа?

– Вроде да, Швах говорил, – начал было Колька, но решил без объяснений – вода-то идет! И крикнул наугад: – Товарищ Мосин!

После паузы ответили:

– Что?

– Тут дамбу разрушают.

– Кто?!

– Неизвестно. Воду вырубите!

Тот снова разорался:

– Я тебе вырублю, поучи еще, щенок. – И прочее в том же духе.

Пельмень крикнул, надсаживаясь:

– Ты, пень старый, – далее длинная цветастая фраза на общепонятном, – ты ребенка убил! Сей секунд перекрой воду и тащи ж… сюда!

То ли на Мосина нашло озарение, то ли разум проснулся, только он высунул морду и по-стариковски забегал туда-сюда, охая и причитая, потом крикнул:

– А дамба-то – размоет, как Бог свят, размоет – снова все потонем! Это что там у вас, Максимка?!

– Он! – страшно завопил Колька.

– Ай, батюшки-святушки! Так, того, может, жив еще! Вы его сюда тащите! Сюда, сюда фельдшера вызовем! – И заорал в голос: – В будке! В будке проводок есть, звонили отсюда всегда! Айда сюда!

– Как?! – рявкнул Пельмень.

– А вот мостик вам толкну!

Колька собрался было встать, Пельмень удержал:

– Перестреляет же, сука.

– Не должен.

– Так он и боевыми палить не должен, – резонно возразил Андрюха.

Колебались оба, но все-таки решились – ведь у воды умирал хороший человек. Поднялись, держа руки горе´, – ничего не случилось. Спустились вниз – тоже тихо. Швах лежал ничком, плоский, измятый, как тряпка, выброшенные вперед руки – в воде.

– Берем, что ли, – зачем-то скомандовал Пельмень, хотя морда предательски дергалась.

Осторожно перевернули, стало еще поганее – с левой стороны груди зияла рана, от настоящей, без дураков, пули, кровь уже перестала из нее идти. Колька, прикоснувшись к шее, сказал:

– Дышит. Помчались.

Мост – тот самый, самодельный, на бочках, – был уже перекинут, и сторож Мосин ходил туда-сюда, переживая. Самое паскудное, что он никак не был похож на злодея: добрые глазки-буравчики, под ними мешочки, брови – филиньи, густые, нос прямой, длинный, под ним усы – большие, неопрятные, закрывающие верхнюю губу. Добродушный дед-фронтовик, выпивоха и матерщинник.

У Кольки отлегло от сердца, Пельмень, тоже заметно успокоившись, выдохнул. Мосин встретил их, принялся хлопотать:

– Ох ты ж, мать честная. Сироту, сироту убил… А я ведь папашу его знал, вместе ж трудились, я начучастка, он инженер. Ай-ай, что бы он сказал… да ничего уж не скажет: убили и закопали. И ведь ни за что. Что дамба дрянь, все ж знали.

– Так-таки и все, – не сдержался Пельмень.

– Ты вот знаешь, – заметил старик, – и я знаю, стало быть, и все. Ну гнали ж план. Слава Стране Советов, а внутри – мусор и песок.

– Воду закрутил? – спросил Колька.

– Воду-то я закрутил, закрутил…

– Может, хорош болтать? – предложил Андрюха.

Но старик продолжал ныть и причитать насчет тяжкого греха, угомонился через пять долгих минут, ткнул в Пельменя:

– Ты вот, здоровый, пошли, отнесем в сторожку, на мягкое. Там бинты, йод, все есть. А ты, умный, – это Кольке, – ты мост убери от греха подальше, как бы не снесло. Сомнин заругает.

– Умер он, – то ли напомнил Колька, то ли спросил.

Старик снова забормотал, то ли поддакивая, то ли сомневаясь:

– Преставился, да, так и есть. А может, и нет.

В этот момент хлынул настоящий ливень, Пельмень сгоряча ухватил Шваха под мышки, собираясь тащить в одиночку, и старик спохватился:

– Да-да, несем, сынок, несем. – И поднял вялые ноги.

Они двинулись к будке, Колька перевел дух – ну что, пока живы, и то хлеб.

Дождь поднимал на канале нешуточные волны, поэтому правильно старик сказал: закрепить мост надо, он и так уже отошел от берега метра на полтора, и канат, на котором он держался, натянулся, хоть музыку на нем играй. Колька уперся ногами в скользкую землю, ухватился за канат и пошел назад, выбирая слабину. Тянуло сильно, но получилось подтянуть конструкцию на полметра ближе. Колька обмотал канат вокруг сваи еще парой лишних петель, закрепив его. Теперь мосток сидел на привязи надежно.

Прислушался – кроме дождя, ничего и никого не слыхать. Куда это Оля с Яшкой запропали? Была мысль поорать, чтобы выяснить, где они, но решил: найдутся, и пошел к будке. Там уже зажгли лампу, наверняка уже Шваха перевязали, позвонили фельдшеру. А может, и в чайнике греть воду поставили. Холодно, зуб на зуб не попадает. Вспомнились менты из города: уйма времени прошла, уже бы пешком сюда добрались.

Скрипнув, отворилась дверь, высунулся старик с лампой, повел усами:

– Ты где там? Не растворился?

Колька успокоил:

– Не-а. Иду.

Он прошел в сторожку. В небольшой прихожей было темно, воздух внутри был густой и спертый, пропахший махоркой, влажной шерстью и железом. Зато тепло. Отпустило, и Колька понял, что замерз как цуцик. Что за день сегодня такой, а? Мосин снял со стены какой-то бушлат, встряхнул, развернул и протянул Кольке как заправский швейцар:

– Влезай, влезай, озяб небось. Сейчас чаю…

Колька, размякнув окончательно, сунул руки в рукава – и в следующий момент старикашка треснул его ребром ладони по шее. Колька закатил глаза и осел на пол, Мосин заботливо подхватил его и потащил по полу туда, где был люк в подвал. Глупый пруссак, вообразивший себя самым хитрым, его щенок, почитавший себя самым умным, их общая шлюха, полагавшая себя незаменимой, ужасно надоедливые скауты. Полна яма падали. Пусть отлежатся до утра.

Анчутка нагнал Олю, ухватил за рубашку.

– Что? – сгоряча бросила она.

– Там Мосин.

– Сторож? Тем лучше! Покажет, где воду перекрывать.

– Ружье у него.

– И что?

Яшка потерял терпение, вывалил скрываемое:

– Пуляет он по всему, что движется! Что неясно-то?

– Так это правда?

Как по заказу, послышались вопли, рявкнул выстрел. Яшка уронил Ольгу, сам грянулся на землю, зачем-то пояснил:

– Вот так как-то.

Ольга, зажав рот ладонью, смотрела на то, как падает Швах, как залегли Колька с Андрюхой.

– Яша, что это?

– Мосин, я ж говорю. Тс-с-с.

Они видели, как Колька и Пельмень тащат Шваха на другой берег и туда же ковыляет мерзкий старикашка. Ольга переполошилась:

– Куда их несет? С ума посходили! Бежим!

– Нет.

– Стоять и смотреть?!

– Идем, – успокоил он, – только тихо.

Они крались вдоль берега, камни были скользкие, уже стемнело, поэтому Яшка, который в сумерках видел не хуже, чем при свете, шел впереди, выбирая дорогу, а Ольга – за ним. Был виден свет в будке, но что творилось там, где вход, было непонятно. Но тихо, больше не орут и не стреляют.

Ольга даже начала надеяться на лучшее: «Значит, все разрешилось? Можно просто зайти, попросить о помощи, все хорошо…» Тут Анчутка остановился, подняв руку. Из кустов раздавался чуть слышный отчетливый странный звук: ровное, монотонное шипение. Иной раз на его фоне проскакивали короткие щелчки, потрескивания, подвывания.

Яшка осторожно раздвинул ветки, один прут потянул за собой какую-то проволоку, хвост которой уходил в амбразуру дота, едва выступавшего над землей. Из-под земли и доносились звуки. Анчутка, встав на коленки, просунул в дыру голову, извиваясь, проскользнул внутрь. Потом, высунувшись, доложил:

– Оля, тут такое. Ползи сюда.

– Время же.

– Да ну. Если не стреляют, не орут, значит, все в норме. Лезь.

Ольга повторила Анчуткин маневр, он помог пробраться, встать. Она отряхнулась, потянула носом – пахло сыростью и почему-то духами, розой. Яшка чиркнул спичкой – голые бетонные стены в черной плесени и бледном мхе, а на полу стоит чемодан, к которому шла проволока. Анчутка, по-хозяйски сматывая ее, заметил:

– Медяха. Андрюха обрадуется.

Ольга, открыв чемодан, открыла и рот – рация! Компактная, загадочная, матово-черная, с шайбочками, стрелками, тумблерами с рифлеными металлическими головками, возле которых были выбиты буквы.

– Посвети, – нетерпеливо приказала Оля.

Спичка погасла, и стало темно на самом интересном месте.

– Ух ты. Что за буковки?

– Английские.

Оля щелкнула тумблером, вторым, светящиеся глазки ламп замигали, шкалы приборов озарились зеленоватым светом. Из динамика, прерываемый треском и шипением, пробился голос:

– Readiness is number one. Initiate Protocol. Catfish, catfish, stay in the shadows. Over.[7]

– Цыц, шайтан! – Яшка выдернул из корпуса провод, рация стихла. – Толстый какой. Андрюхе паять не перепаять.

Он смотал провод, на конце которого оказалась небольшая болванка:

– О, еще подарочек. И провод длинный, и олова вон сколько! На два десятка грузил да еще припоя на год.

Оля дунула на спичку:

– Тихо!

Они притаились. Снаружи слышались скорые шаги. Яшка толкнул Ольгу к стене под амбразурой, сделал знак: садись и молчи. Шаги все ближе скрежещут по гравию и, странное дело, легкие, совершенно не старческие. Вот человек совсем близко, и свет ударил Яшке по глазам, Анчутка зажмурился, вскинул руки, плаксиво запричитал:

– Дяденька, нихт шиссен!

– Вылезай, гаденыш. Медленно.

Ольга дернулась было, но Яшка чуть оттолкнул ее ногой и закрыл собой амбразуру, не переставая гнать одно за другим слова, глупые, сопливые:

– Гражданин товарищ сторож, я ж не нарочно. Я ж рыбку удил, а тут дождь. Думал, влезу переждать, тут сухо ведь. Я ничегошеньки не видел, ничегошеньки не тронул, честное пионерское, просто погрелся!

Он жмурился и ныл, кожей ощущая, что его осматривают, прямо-таки ощупывают острые, не стариковские глаза.

– Один? – спросил Мосин.

– Одинешенек! – ныл Яшка. – Один я. Я вообще не с ними.

– С кем?

– А эти вот, рыжий, долговязый и дурак какой-то.

«Ну нахал, припомню тебе», – подумала Оля, а Анчутка продолжал причитать как старая бабка:

– Они там шуруют по своим делам, а я тут, я вообще случайно!

Мосин усмехнулся, звук получился короткий, сухой, как щелчок затвора.

– Почему ж ты тут, если случайно?

– Не знаю, не знаю, ничего не знаю! Я мимо шел!

– Разберемся на месте. Вылазь, сказано.

Ольга, не удержавшись, дернула Анчутку за штаны, тот, не дрогнув лицом, опустил руку и показал кулак. После этого подпрыгнул, подтянулся и полез наружу. Вот он уже там, на улице, с глазу на глаз c непонятным упырем с ружьем. Оля кожей ощущала: этот человек – самое страшное за весь их опасный отпуск.

Конечно, она не сдержалась, выглянула посмотреть. И Мосин, почуяв движение, тотчас резанул фонарем по отверстию – Оля едва успела нырнуть в спасительную черноту. И снова выглянула, увидела черную широкую спину, уходящую в сторону камеры шлюза. Яшкиной тощей спины видно не было. Оля выбралась и стала красться за ними по тени.

Анчутка боялся как никогда в жизни, а ведь и под бомбами побывал, и от карателей бегал, и ввязывался в такое, что заживо могли закопать. И он был один, никого рядом, кому можно довериться. Андрюха, Колька… Живы ли?

Спокойно. Надо отвести от Ольги этого гада, не до конца понятного, но очень похожего на кровопийцу.

Что будет с ним, Яшка понимал отлично: Мосин вел его убивать, они шли к краю камеры шлюза. Знакомое место. Анчутка бывал там и вынес ценное знание: по поверхности этой стены идут скобы – пусть через одну, пусть многие едва держатся, но если фартанет уцепиться… а чтобы повезло, надо взять себя в трясущиеся руки.

«Не дергайся», – уговаривал он себя. Получалось неважнецки, особенно когда Мосин, кривя рожу в ухмылке, вынул из кармана… кто бы сомневался… Моток лески. И протянул:

– На вот. Намотай на руку.

– Ага. А зачем?

– Мотай, мотай.

– Дяденька, да не надо. Я же не убегу.

– А тебе некуда бежать, – пояснил Мосин, – сам всплывешь, в свое время.

И, наблюдая, с какой готовностью парень накручивает леску на запястье, Мосин дружелюбно спросил:

– На кого ходил-то, на сома?

– Ну, как бы… как получится.

– Не про тебя рыбка. – Он повел стволом. – Закончил, что ли? Вставай на край.

Яшка встал. Вроде бы уже спокоен-сосредоточен, но снизу тьма и такой могильный холод, что нутро все заледенело.

– Последние желания? Покурить, водочки?

– Дядь…

– Ну, нет так нет.

Мосин вскинул ружье и выстрелил. Яшка рухнул в воду.

– Откуда вы такие прыткие, – сказал сторож и подошел к краю…

Ольга вскрикнула, зажала рот. Умом понимала, что Анчутка прыгнул до того, как рявкнул залп, но от ярости кровь вскипела, пелена застила глаза, и все, что Оля видела, – ненавистную спину человека, с глупым любопытством заглядывающего в яму, куда канул Яшка. И Оля без мысли, без плана рванула, руки вперед – толкнуть его, свалить туда же, уничтожить!

Но со стороны поселка послышались звуки мотора, выхлопа, фары осветили площадку как арену злого цирка. Крикнули:

– А ну руки! Стоять!

Мосин мгновенно преобразился, уронил винтовку в воду, вздернул руки, натянул на морду маску старика, страдающего слабоумием, забубнил, гугниво, проглатывая слюни:

– Граждане, да вы чего? Я что ж, я ничего, моя смена, охраняю, а они лезут и лезут. Я ж говорил товарищу Сомнину…

– Он что, жив? – спросил один милиционер.

– Не знаю я, не знаю!

Человек в штатском сказал:

– Заведующая райпо звонила, сообщила об убийстве, где она?

– Не знаю я. Я ж что думал – пропал товарищ Сомнин, я и подумал: опять сом утащил! Он тащит и тащит…

Человек, присмотревшись, спросил:

– Чего это у тебя там, пожарный шланг в землю воткнут?

Мосин блажил:

– А пожар тушу, пожар. Надо охлаждать нутро, а то устает…

Он нес ахинею, и Ольге казалось, что милиционеры уже опускают пистолеты, чуть ли не усмехаются.

Что ж, понятно. Полдня они пилили на вызов по ясному поводу – бытовое убийство из-за бабы и прочее, – а тут мокрый старик, бредящий о сомах, то ли мертвых, то ли живых, пожар под землей.

Ольга крикнула:

– Да не слушайте его! Он убийца! Он человека застрелил! Рация у него спрятана, в доте! Английская!

И осеклась, понимая, что в глазах милиционеров дураков стало двое. Хотя человек в штатском спросил:

– Дочка, обо что толкуешь? Где дот, какая рация?

– Там! – Она махнула поднятыми руками, опомнилась, опустила, указала направление. – Идите сами, увидите. Не верьте ему! Он все притворяется, он не псих, он дамбу подмывает! Там песок и мусор…

Ольга смешалась, но человек, вопреки опасениям, приказал:

– Покажи где. Дегтяренко, Хацкин – сходить, проверить.

Милиционер помоложе других, который держал Мосина на прицеле, вдруг крикнул:

– Сан Саныч! – И бросился к сторожу, но не успел.

Тот, по-прежнему держа руки вверх, успел цапнуть зубами ворот рубахи. После чего задрожал как в падучей, изо рта повалила пена. Он рухнул в камеру.

Яшка ударился о воду жестко, аж вышибло воздух из легких. Но он вынырнул у бетонной стены, нащупал холодное, обросшее слизью железо. Прохрипел:

– Порядок, шеф, – уцепившись, отдышался.

Наверху слышны были крики, выстрелы – наверное, наши подоспели. Ольгин высокий голос – жива-здорова, ну хорошо. И тут, как в замедленном кино, мимо него пролетело тело и ушло в воду. Немедленно – Яшка глазам не поверил – поднялась из глубины широкая темная кожистая спина огромной рыбы. Ленивый мощный взмах хвостом, всполох белой пены – и оба исчезли в глубине. Вода на секунду заалела, Яшка сморгнул, отдышался, нащупал следующую скобу, потом еще и еще.

Он теперь не какая-то тварь дрожащая, он тот, который всегда выходит сухим из воды. И Анчутка заорал, хрипло, как имеющий право:

– Эй! Я живой! Бросьте конец, я ж околею тут!

Пельмень, придерживая на голове пузырь со льдом, просипел:

– Ты, Яшка, не обижайся, Светку я выдеру.

– Я добавлю, – пообещал Колька, неловко повернулся и зашипел от боли.

Яшка, довольный жизнью, в сухой полосатой рубахе, выкинул в форточку чинарик.

– Светка тут абсолютно, совершенно то есть, ни при чем. Если бы не ваша непростительная недоверчивость к другу – ничего бы и не было.

– Так не пей и не крысятничай.

Колька, изловчившись, кинул в него тапкой, но снова охнул. В месте удара, несмотря на все йодные сетки и хороший укол обезболивающего, все опухло и пульсировало.

В палату вошла фельдшер, помятая, усталая, но прямая и хрустящая, как шапочка на седой голове.

– Н-ну? – пробасила она, подходя к Пельменю и постукивая о ладонь ложечкой. – Как наш царственный купол? У вас мощнейший череп.

Она осмотрела огромную опухоль у Андрюхи, проверила его зрачки.

– Тошнота?

– Нет.

– Пальцев сколько?

– Два.

– Жить будете. – Фельдшер перешла к Кольке. – У нас что с нашей шейкой лебединой?

Распахнув ворот рубахи, осмотрела и эту травму:

– Очень качественно, видно, что с любовью. На ночь еще новокаинчику вколем. Так, вроде бы все хорошо.

Она собралась уходить, Яшка обидчиво спросил:

– А я-то как же?

Фельдшер глянула через широкое плечо, улыбнулась:

– За вас я спокойна, вам море по колено.

– Я трезвый! – возмутился Анчутка.

– Это-то и удивительно, – подхватила медичка, – по пьяной лавчонке вы умудряетесь поломаться на ровном месте, по-трезвому – выплыть из шлюза. Задумайтесь вместе со своим зеленым змием.

В палату поскреблась Оля, ее фельдшер встретила сердечно:

– Заходи, заходи. Все намыла?

– Так точно, – доложила Гладкова, – все сияет. Коридоры чистые, ведра-тряпки убрала.

– Ну тогда заваливайся, вот как раз койка.

– Спасибо.

– Спокойной ночи. Или уж доброго утра.

Фельдшер почти выплыла из палаты, но Оля остановила:

– Погодите. А Максим?

– Ах, это. – Фельдшер медленно и сурово покачала головой: – Очень изношенный организм. Я не раз говорила: гомеопатия до добра не доведет.

Ольга хрустнула пальцами:

– Что вы говорите? Умер?!

– Ну как сказать… попытался. Прямо на операционном столе и попытался. Пулька-то в мышцу зашла, ерунда, а вот сердце дало осложнение на анестезию. Так, прекратить, – скомандовала она, – я договорилась, жить будет. Отправили в город, на клизмы-капельницы.

– Слава богу, – сказала Оля, – а как же…

– Пардон, я спать хочу, – отрезала фельдшер, – вы меня утомили. Чтобы до утра не двигаться, не чихать и не напоминать о своем существовании. Всем понятно или повторить на языке модерна?

И она выплыла из палаты.

– Ф-фу. – Пельмень скинул лед с головы, Ольга приказала:

– Положи обратно.

– Мерзну, блин. – Андрюха все кутался в кусачее одеяло и не мог согреться.

Все ж таки проваляться в ледяном подвале, на холодных же людях – после такого не скоро согреешься.

Когда удалось им доораться до власти, открыли подпол в сторожке и посветили – тут обнаружились и Аглая со свернутой шеей, и Сомнин с Колькиной финкой под ребром, и Швах без сознания, но лежал так, точно обнимал его как родного. Теперь двое – та, что пахла розами, и тот, кто думал, что можно играть на людях как на флейтах, – лежали в палате ФАПа, на одной кровати под одной простыней. Не нашлось для них ни свободных коек, ни лишнего белья. Тело Мосина – или как его по-правильному – пока не нашли.

С утра, когда фельдшер еще раз исследовала всю компанию и предписала очищать помещение, заглянул на огонек тот самый Сан Саныч в штатском, поздоровался со всеми за руку, заверил:

– Все исключительно отлично. Изначально вы были очень не правы. И зря расположились у гидротехнического сооружения. Никогда больше так не делайте, лады? Зато в итоге все разрешилось.

– Что разрешилось? – спросил Колька.

– Все, – успокоил Сан Саныч, – вы мне, конечно, попортили красивую операцию, но я не в обиде. Да.

Он вынул из кармана портсигар, протянул Яшке:

– Это тебе.

Анчутка охотно сцапал красивую вещь, хотя для порядка и посмущался:

– Мне-то за что?

– Полагается говорить: «Служу Советскому Союзу!» – заметил Сан Саныч. – Но можно и так.

– Вы извините, – деликатно начала Оля, – что вот это все значит? Почему «Служу Советскому Союзу»?

– Товарищ Гладкова, я вам всего не могу открыть.

– Это как водится, так все со мной поступают, – улыбнулась она, но без обычной злости по этому поводу.

Сан Саныч одобрил:

– И правильно. Ну а по сути – вот: вы сорвали операцию не только нам, но тем, кто имел задание спровоцировать аварию на гидроузле, как бы по естественным причинам. И так, чтобы видели эти, акулы пера с Запада.

– Это те, что на теплоходе идут? – уточнил Яшка.

– Они. Они подходят сейчас к Волге и, между нами, в полном разочаровании.

– Чем? – проворчал Колька. – Что не торчат, как дураки, посреди канала, ни туда, ни сюда?

– Ну как же, рапортовать-то не о чем. Такие бы заголовки были, ну, там, «прогнило все в Стране Советов», «колосс на мусорных ногах» и прочее.

Анчутка скривился, ну что твой критик:

– Что-то не очень.

– По их губернии сойдет, – заверил Сан Саныч, – ну и это не главное.

– Мост? – брякнул Пельмень.

– Он. Все рассчитано на регулируемый уровень воды, а не на гидроудар большой силы. Это же канал, контроль. Да, а тут волна – подмывает основания опор, грунт сложный, зыбкий, снесет леса, краны, понтоны с материалами. Всё в негодность… Это срыв сроков на многие месяцы, срыв поставок, прежде всего на восток.

Оля неуверенно поправила:

– Простите, на запад?

Сан Саныч сделал паузу, подбирая слова, подобрав, продолжил:

– Товарищ Гладкова, на запад идут вагоны для народов, обманутых Гитлером, с мирными грузами для восстановления хозяйства. А на восток направляются эшелоны грузов стратегических, для братских народов, противостоящих империализму…

Он улыбнулся:

– Да не в направлении дело. Нашим врагам все равно, с какой стороны бить, главное – попасть. В общем, вы просто устроили мордобой с местными, а на деле разворошили яму с сомами.

– Все-таки есть такое? – спросил Анчутка, гордо глядя на друзей.

– Есть. Под Ростовом-на-Дону.

– Как собаки, – вдруг сказал Пельмень.

– Какие собаки? – спросил Сан Саныч.

– Которых в воду можно кинуть. Для отвлекающего маневра.

– Ну если угодно. Да, что-то наподобие. – Он глянул на часы, снова всем пожал руки: – Выздоравливайте, товарищи. Всем спасибо.

Невесть сколько переписывались, собирались-собирались и наконец собрались. Была уже поздняя осень, прохладно, но еще красиво, не сошли красные листья с кленов. Колька в назначенное время покуривал на платформе.

Подошла электричка, народ разбежался, и Пожарский не сразу узнал Шваха. Мясца нарастил, одет как на картинке: суконный бушлат, нашивки, отглаженные брюки, кирза сверкает. Девчата оборачивались, женщины умилялись. Ведь он был не один, с ним была девчонка Лиза, прилично одетая: берет на кудряшках, хорошее пальто, платье, ботиночки. Не сними Максим фуражку, чтобы поскрести в затылке, не полыхнуло бы рыжим, небось и Колька прошел бы мимо, не узнав их обоих.

Швах тоже не сразу понял, что это за солидный товарищ преподаватель в сияющих ботинках. Поржали друг над другом, обнялись. Колька не сдержался, потрепал приятеля по отросшим волосам:

– Надо ж, мягкие.

– Так нет нужды ершиться, – усмехнулся Швах. – Лиза, собираешься здороваться или ремня?

Поздоровались и с Лизой, отправились в отделение. Девчонка сначала липла к ногам как собачонка, потом освоилась, пошла вперед, оглядывая новые места.

– Умерла Надежда, – объяснил Максим, – не вынесла.

– Понятно.

Швах, помолчав, заметил:

– Хорошая баба.

– У тебя все хорошие.

– А мне везет на хороших. Надежда завстоловкой в детдоме была, никто голодным не ходил. Они с Курицей нас не бросили. Во-о-о-т. Так и живем теперь с Курицей-младшей, ворчит на меня, носки штопает, хозяйничает, пока я на службе.

– Бог в помощь, – искренне пожелал Колька и принялся давать наставления по поводу Сорокина: – Зовут Николай Николаевич, звание – капитан. Мужик непростой, полуправду на дух не переносит, так что все ему рассказывай.

Швах уточнил:

– Прям все?

Пожарский твердо повторил:

– Все.

– А если он мне на работу накапает?

– Не накапает. Он не такой.

– Да все они до поры до времени… – Максим, сняв фуражку, снова поскреб затылок, признался: – Боязно. Начальство новое, обо мне ничего плохого не знает, отличник-ударник и все такое.

Колька усмехнулся:

– У вас столько лет людоеды-ударники роились, никто и не прочухал, а тут на́ тебе – боится.

– Так ведь то раньше. Теперь все по-другому. Вот приедете если…

– Чур меня.

– …не узнаете вообще. Полная модернизация, реконструкция и красота. Да, и между прочим, – Максим похлопал по груди, где карман, – у меня тут копия акта обследования по гидроузлу. Я объяснил, зачем мне, пошли навстречу, выдали. Все подтверждено, при строительстве допущено нарушение технологии. Весной работы начнем. Как думаешь, поможет бумага?

– Да вот пришли уже. Спросишь.

У дверей отделения Колька глянул на часы:

– Иди, тут побеседуешь сколько надо. Во, а потом подваливайте ко мне. Тут недалеко, Советская улица, дом шестнадцать. Там ремонт обуви в подвале, узнаешь. Спросишь, где Пожарского комната, скажут. Ключ под ковриком.

– А Лизка как же?

– Тут хорошая баба, присмотрит, – заверил Колька, спокойно так распорядившись временем инспектора по несовершеннолетним Катерины Сергеевны.

– Сам когда будешь?

– Ну, я… это… буду, – пообещал Колька.

Вошли. Катерина Сергеевна – золотая женщина с ангельским терпением. Несмотря на то что прорабатывала трудновоспитуемого и его родителя, который вольничал с ремнем, усадила Лизавету за стол, налила чаю, выдала дежурную куклу. Девчонка сначала удивилась, попыталась объяснить, что взрослая, но пять минут спустя уже нянчилась, напевая под нос.

– Порядочек, – констатировал Колька, повел дальше.

Поздоровались с Акимовым, с Санычем – тот то ли одобрил, то ли пожалел:

– Рыжий какой. – И подарил Шваху яблоко.

Сорокин, услышав, что кто-то пришел, выглянул из кабинета:

– Это вы гражданин Швейхгеймер?

Саныч чуть поперхнулся, но яблоко отбирать не стал. Швах признался:

– Так точно.

– Прошу в кабинет.

Разговор не клеился.

То есть Николай Николаевич выслушал все, что ему рассказывали, документ без особого интереса изучил. Доволен не был, был разочарован, о чем и сообщил прямо:

– Огорчаете, Максим Оттович. Так можно?

– Да, спасибо, – машинально разрешил Швах. – Простите, чем я вас огорчаю?

– Врете.

На белых, гладко выбритых щеках заалело, Максим по-прежнему вежливо спросил:

– Разве?

– Именно. И врете, и всей правды не говорите, что в принципе одно и то же.

Сорокин вынул из сейфа довольно толстую папку, развязал шнурки. Полно копий под фиолетовую копирку, оригиналов с грозными штампами, какие-то конверты, карты, чертежи.

– Я тут ознакомился немного, – пояснил капитан, – увлекательно. Вот, извольте видеть…

Он протянул Шваху потрепанную, всю в разводах, книжку, на обложке – орел, держащий в когтях венок со свастикой, надпись «Soldbuch»[8]. Максим, поколебавшись, все-таки взял, открыл. Увидев фото, побелел еще больше, но, продолжая ломать комедию, с улыбкой прочел:

– Фон Вельс[9]? Александр Серж. Забавно.

– Вы не знали, кто такой Сомнин?

– Нет.

– Сомневаюсь. Знали.

– Кто же?

Сорокин сердечно попросил:

– Не стройте из себя дурачка. Еще раз спрашиваю: вы знали, что Сомнин – немец?

Ох, как распрямился, как выставил челюсть, как высокомерно, чуть не брезгливо заявил Швах:

– Да.

– Фашист?

– Да.

– Убийца?

– При мне он выстрелил лишь раз и в порядке обороны.

– Диверсант?

– Я не…

Сорокин вынул еще одну бумагу, но не дал в руки, а просто показал, не доверяя:

– Доказано, что он готовил диверсию под руководством ложного Мосина.

Швах, соображая, спросил:

– Почему «ложного»?

Николай Николаевич прищурился: кажется, на этот раз ему не врут.

– То есть вы сами не всё знаете.

– Всего никто не знает.

Капитан замолчал, походил туда-сюда по кабинету, зорко контролируя. Он видел, как глядит парень на папку, аж дымится от лютого любопытства, а заодно и злости, отчаяния, обиды, что ли? Да, будет непросто. Сорокин вернулся к столу, равнодушно принялся собирать документы.

– Не считаю нужным продолжать разговор. По итогам изучения этих документов мне было непросто согласиться переговорить с вами. Я надеялся, что вы хотите добиться реабилитации своего отца.

– Я хочу.

– Нет. Вы выгораживаете оборотня и предателя.

Швейхгеймер процедил:

– Он предал рейх, не нашу страну.

– Мне неинтересна игра слов и понятий.

Швах резко встал, надел фуражку и даже каблуками, дурачок, щелкнул:

– Прошу прощения, гражданин капитан, я отнял у вас время. Разрешите идти?

Сорокин не глядя пожал плечами:

– Разрешаю.

Кипя, Максим вышел из кабинета. Хорошо, что успел отвернуться, не видел старый черт полные глаза слез, позорно трясущиеся губы.

Оборотень. Предатель. Фон Вельс. Чужой человек в чужом, но теплом тулупе, он мог развернуться и уйти, но согрел, лечил, растил… да, врал. Да, заставлял делать то, что нельзя. Да, лишил чести, самоуважения, Аглаи – да, тоже лишил. Только все равно…

Все уже разошлись, только сидел Колька, читал книгу.

Увидев Шваха, мигом все понял и, ни слова ни говоря, встал, развернул, втолкнул обратно в кабинет.

Сорокин, точно приняв поданный мяч, не глядя указал на стул:

– И снова здравствуйте. Продолжим. И для начала нашего нового разговора – вот.

Капитан вынул еще конверт, протянул Максиму. Тот открыл, достал фото, дрогнул, губы скривились. Парень попросил тихо, по-детски:

– Можно мне… оставить? У меня нет фото папы.

Сорокин молча кивнул, Максим спрятал фото на грудь.

– Теперь вот это. – Снова конверт, но из него показались две карточки. – Посмотрите и скажите, кого из этих людей вы знаете.

Фото человека в робе, худого, плохо выбритого, с широкой беззубой улыбкой, Швах отложил:

– Этого не знаю.

Над второй карточкой задумался. Хороший костюм, выбрит гладко, лицо красивое, вытянутое, нос продолговатый, над губой – аккуратные усики-ниточки. Странный человек, безразличный, высокомерный… опасный. Да, опасный. И чем-то все-таки знакомый. Вот глаза запавшие, пустые и умные одновременно, под ними тяжелые и такие знакомые мешки.

– Это Мосин? – неуверенно спросил Швах.

– Нет, вот Мосин, – капитан указал на первую карточку. – И этот Мосин хотя и скончался в тридцать втором в Дмитлаге, но почему-то по тридцать седьмой год значится начальником участка на строительстве канала Москва – Волга.

Максим потряс головой:

– Не может быть. У него была жена, она же должна была знать…

– Ты ее сам видел, жену, или говорят, что была?

– Я не видел, но говорят.

Сорокин мягко просветил:

– Это и называется легенда, Максим. – Он достал из папки еще листки, какие-то схемы, отпечатки. – Это, извини, не для твоих глаз. Я своими словами. Тело нашли, исследовали. Есть целый ряд признаков – материалы пломб, отсутствие прививки от оспы, красивый шов от аппендицита, – Сорокин криво улыбнулся, – по Мак-Берни. В общем, этот человек рожден не в Российской империи.

– А где же? – спросил Швах и смутился. Потом, глядя в пол, спросил: – И Сомнин знал об этом?

– Думаю, да.

– И… Аглая?

Тут Сорокин допустил небольшой прокол, не изобразив удивления, но равнодушие голосу успел придать:

– По некоторым свидетельствам, она не более чем радист.

– Зачем же ему это все?

– Мотивы не известны ни мне, ни кому бы то ни было. Возможно, ему предложили побег за границу, чтобы спокойно доживать на ферме с бассейном.

– А я как же?

– Ты-то? Тебя, скорее всего, в расход.

Швах, точно не слушая, произнес:

– Да. Он за полгода выучил английский и бредил «Гамлетом». Очень сердился, что я не способен, как он, цитировать его простынями. Как это там… – И произнес, вполне чисто: – You would play upon me, you would seem to know my stops.[10]

Сорокин вздохнул:

– Мальчик, как сердечник сердечнику, – избавляйся от мрака и тумана в голове. Нездоровое занятие.

– Хорошо, – вяло пообещал Швах.

– И вспомни о том, что твой настоящий отец пожертвовал жизнью, чтобы дать людям воду, а твой приемный отец сделал все, чтобы разрушить то, что сделал настоящий.

– Зато мы сделали все, чтобы этого не допустить.

– Снова тевтонский туман, – констатировал капитан, – достаточно. Отвечай прямо: что хочешь?

– Жить. Работать. Отца оправдать.

– Какого именно?

– Это плохая шутка, – с болью сказал Швах.

– Пока да, но кто знает? Я вижу, ты любишь оправдывать.

– Это плохо?

– Не знаю. Но мой опыт показывает: оправдать злодея – это стать злодеем. Тьфу ты. Философия – это заразно.

Николай Николаевич подал бумагу, пододвинул чернильницу. Швах взял перо, обмакнул в чернила, посмотрел вопросительно:

– С чего начать?

– Начни с того, кто ты и зачем пришел. А дальше сообразим.

Максим вывел на листе бисерно, не по-мальчишески аккуратно: «В Прокуратуру Союза ССР от моториста 2-го разряда Швейхгеймера Максима Оттовича… Мой отец, инженер-гидротехник Швейхгеймер Отто Вильгельмович, расстрелян по…»

Он остановился, глянул на Сорокина. Тот с каменным лицом выложил на стол лист пористой бумаги – краткое, сухое изложение конца одной жизни. Максим взял копию постановления особого совещания, с ненавистью и страхом, как дохлую змею. Прочел, сдержался, просто вписал в свое заявление реквизиты документа, вернул, сказал:

– Спасибо.

– Это надо будет приложить, – буднично сообщил Сорокин, – продолжаем.

«…прошу пересмотреть дело моего отца и реабилитировать его (посмертно). Обоснование: в ходе ликвидации аварии на Кулемском гидроузле, которое имело место… были обнаружены неоспоримые доказательства его невиновности, подтвержденные…»

– Впиши реквизиты акта, который у тебя.

– Хорошо.

«…вместо предусмотренной проектом глиняной подушки и монолитного бетонирования были использованы строительный мусор и песок, что привело к образованию полости и создало угрозу катастрофического разрушения сооружения при превышении проектной нагрузки…»

– Теперь с новой строки, – распорядился капитан.

«Данные нарушения являются прямым следствием действий, в которых моего отца ложно обвинили. Начальник строительного участка Кулемского гидроузла Мосин Борис Сергеевич, в попытке скрыть собственный саботаж и срыв правительственных сроков, систематически игнорировал технические требования…»

Максим поднял глаза:

– Мосин?

– Человек с этим именем дал основные показания против твоего отца. Допиши: «…и использовал акты, составленные моим отцом, для сокрытия собственных преступных методов работы. В дальнейшем Б. С. Мосин разоблачен как агент иностранной разведки, что подтверждается…»

Сорокин заколебался, решил так:

– Тут писать ничего не надо, обмозгуем, как лучше. Теперь сама суть просьбы: «Таким образом, моего отца, Швейхгеймера О. В., осудили за вредительство, которое на самом деле было совершено другими лицами. Прошу учесть данный факт при пересмотре дела».

Максим закончил. Чернила медленно сохли на листе. Сорокин взял бумагу, перечитал, велел:

– Подпись и дата.

Швах подчинился, потом спросил, ощущая легкость и пустоту:

– Это все?

– Нет, не все, – утешил Сорокин, – но это начало, и начало хорошее. Пожалуй, пусть тут отлежится до утра, завтра на свежую голову еще раз посмотрим.

Он убрал все документы в сейф, повернул ключ, спросил:

– Что за девчонка с тобой?

– Лиза, дочь Курочкина.

– Диверсанта?

– Он был больной.

– Опять? – строго уточнил Сорокин, но уже улыбаясь одним глазом.

Максим вздохнул.

– Вам есть где ночевать? Хотя о чем я? – Николай Николаевич кивнул на дверь: – Тезка небось все уши о дверь стер. Тогда до завтра.

Капитан протянул руку, Швах пожал.

Когда Максим пошел к выходу, снаружи протопали две пары ботинок. Что Лизка, что Колька были далеко от двери и как ни в чем не бывало глядели в окно, где ничего интересного не было. Осень, ветер гоняет по мостовой красные листья.

Пожарский повернулся с равнодушным видом:

– Закончили?

– Да. А ты к Оле так и не пошел?

– Все у меня уже, – сообщил Колька, улыбаясь.

– И Натан Натаныч? – уточнила Лизка.

– Само собой. Как узнали, что вы прибыли, тотчас набежали. Пошли, отметим первый шаг.

Изречение из Библии

 Кранц – курорт на Балтийском море, известный изменчивой погодой

 Вакация (устар.) – свободное от учения или службы время

Рабочий поселок

Масштаб 1: 25 000

Атме (нем. Atme!) – Дыши!

 Readiness is number one. Initiate Protocol. Catfish, catfish, stay in the shadows. Over (англ.). – «Готовность номер один. Начинаем протокол. Сом, сом, оставайся в тени. Конец»

Soldbuch (нем.) – «солдатская книжка»

Вельс (нем. Wels) – «сом»

«Вы собираетесь играть на мне. Вы приписываете себе знание моих клапанов» – цитата из трагедии Уильяма Шекспира «Гамлет», 3-й акт, 2-я сцена