Все совпадения с настоящими событиями, людьми и локациями либо случайны, либо не несут в себе никакой реальной основы, являясь исключительно фантазией автора.

К концу девятнадцатого столетия Англия становится одной из самых промышленных стран в Европе. Повсюду гудят фабрики и заводы, пускающие в лондонское небо чёрные клубы дыма. Смог смешивается с туманом, и на восходе всё небо кажется багрово-зловещим.

Волны эмиграции заполоняют столицу, где уже в тысяча восемьсот девяностом проживает больше пяти миллионов человек, и каждый десятый из жителей промышленных зон умирает от туберкулёза. В маленьких комнатках лондонских трущоб ютятся по десять человек, лишённых элементарных удобств — питьевой воды и канализации. Процветает проституция. Беспризорники заполоняют грязные улицы в поисках лёгкой наживы и пропитания. В Ист-Энде, особенно бедном и густонаселённом районе Лондона, почти безнаказанно вершат своё уличное правосудие «Бессарабские тигры» и «Одесситы». На смену Джеку-прыгуну приходит другой Джек, которого нарекают Потрошителем. На фоне и без того криминальной обстановки его жестокие убийства кажутся особенно чудовищными. Несмотря на то, что с момента последней его жертвы минуло двадцать лет, Лондон продолжает сковывать страх, разливая по тёмным переулкам особенную атмосферу, которую смог бы почувствовать каждый, кто впервые оказался в логове этого индустриального монстра.

Начиналась новая эра, которая совсем скоро должна будет вылиться в мясорубку Первой мировой бойни.

Впрочем, вы, наверное, успели подумать, что читаете какую-то другую историю, а не ту, что началась когда-то в Перволучинске. Спешу вас успокоить — это всё ещё я, Алексей Лазов, и моя история продолжается. А какое отношение имеет ко мне Эмма Редвуд, вы узнаете чуть позже.

А прежде всего хочу рассказать вам о нашей последней встрече с Мариной. Помните, она зашла ко мне в гости как раз в тот момент, когда я думал, какую судьбу себе выбрать — обыкновенного человека или прерывателя? Догадаться теперь не трудно — если бы я выбрал первое, то вряд ли снова взялся бы за воспоминания.

В тот раз мы просидели с Мариной до самого утра, расспрашивая друг друга о том, что происходило с нами все последние годы. Разговор будто бы вращался вокруг главного, о чём мы упомянуть так и не решились: я был слишком подавлен необходимостью выбирать между Мариной и открывшейся перспективой, она же, в свою очередь, вела себя причудливо и чересчур осторожно, словно хотела сообщить о чём-то важном, но не могла. Нет, не о чувствах ко мне, которые и так были понятны и сквозили в каждом её взгляде и в каждом жесте. Что-то другое сдерживало её былую открытость и бесшабашность глубоко внутри. Я предположил, что так проявилась её взрослость в этой реальности, в которой ей удалось вырваться из Подков и достичь поставленные перед собой цели. Такой она мне нравилась ничуть не меньше. Даже какая-то загадка окутала её образ, которой не было ни в параллельной жизни, ни в юности её в здешнем прошлом.

На прощание, уже стоя на крыльце, мы всё же поцеловались — нежно, невесомо, точно встретились два ветерка и закружились в недолгом вихре. И она ушла, ни разу не обернувшись и не наметив для нас новой встречи. Лёгкий туман скрыл её фигуру, и я подумал, а не приснилось ли мне всё это — настолько призрачным показалась промелькнувшая незаметно ночь.

Слёзы наворачивались на глаза и безумно хотелось спать. Я так устал от постоянного напряжения и от необходимости взвешивать каждое из своих решений, медленно, день за днём двигаясь к обещанной встрече с Ильёй. Оставалось сделать последний шаг — сесть в «уазик» и поехать к указанному в объявлении месту. И этот шаг был для меня адски трудным. Будто неведомая сила, не желавшая этой встречи, собрала в кулак всю оставшуюся волю и обрушила её на меня, спутывая мои мысли, чувства и мышцы.

Я принял холодный душ, побрился, нагладил помятую форму, сел в машину и тронулся, аккуратно объезжая глубокие лужи, которые ещё вчера казались неодолимыми. «Уазик», пробуксовывая, фырча, воя и разбрызгивая вокруг себя слегка подсохшую грязь, упрямо продвигался вперёд.

— Давай, зверюга, — говорил я ему вслух, — не подведи.

И он не подвёл.

Однако будка, в которой в моих фантазиях должны были меня встретить, оказалась пуста. В ней, судя по всему, давно уже никто не дежурил. Целая ветка их ржавых рельсов с выдранными из-под них шпалами упиралась в тупик, ограждённый такой же прогнившей шпалой в метре над землёй. Сквозь разбитое, закопчённое окно было видно чумазую штору, колыхаемую начавшим поддувать ветерком.

Я зашёл внутрь в не прикрытый ничем проём. Осмотрелся. Старый, колченогий стол, застеленный потрескавшейся клеёнкой; помятая эмалированная кружка, горлышко которой заросло паутиной. На стене — плакат в каком-то революционном стиле, призывающий не ходить по железнодорожным путям. Обломки кирпичей и бетонной крошки на полу. В дальнем углу — непреложное доказательство запустения в виде засохших человеческих экскрементов, стеснительно укрытых обрывком пожелтевшей газеты. Я осмотрел даже потолок, выискивая хоть какой-нибудь намёк на присутствие потайного входа, откуда вот-вот должен появиться Илья. И только спустя минут пять смог осознать безнадёжную глупость своего положения. Как и Козырев, я отчего-то поверил в собственную исключительность и внушил себе, что объявление в газете адресовано именно мне. Да кто я такой? С чего бы вдруг кому-то делать из меня прерывателя? Ведь если рассудить здраво, то не особо много и пользы-то было от моего участия в «деле о японских часах». Просто цепь удачных совпадений, когда в критическую минуту рядом всегда кто-то оказывался, чтобы вытащить меня из безвыходной ситуации. Сам же я не проявил ни особенного ума, ни выдающегося геройства. Даже вон на зов Ракитова, догнавшего меня в лесу, вышел с поднятыми руками. Нет. Если кто и достоин быть прерывателем, то это Марина, которая в той реальности, где осталась наедине с «кровельщиком», потеряла из-за меня последний шанс вырваться из Подков.

В эту минуту я уже не сумел сдержать слёз. Я понимаю, что вам, наверное, неприятно об этом слышать, что моё смятение не найдёт отголоска в ваших требовательных умах. Но что было, то было, и я не собираюсь строить из себя отчаянного парня, сметающего на своём пути все сомнения. Ну что ж… Всё справедливо: Марина всё потеряла там, а я отказался от всего здесь. И подело́м. Слишком много о себе возомнил. По крайней мере, живы остались и Игорь, и моя мама. И одного этого мне показалось более чем достаточно.

Я стряхнул с себя тяжёлые чувства, сел в «уазик» и поехал обратно.

Уже ближе к Подковам я увидел человека, пытавшегося вызволить свою легковушку из колеи. На мужчине был рыбацкий плащ с капюшоном, полностью закрывавшим лицо, и резиновые сапоги по колено. Автомобиль его увяз задними колёсами конкретно, так что с первого взгляда было ясно, что без посторонней помощи он отсюда не выберется.

Разумеется, я не мог проехать мимо. Нужно было помочь человеку.

Я заглушил мотор, выпрыгнул из кабины и подошёл к бедолаге. Он словно бы меня и не замечал, увлечённый поиском способов своего спасения.

— Бог в помощь! — громко сказал я.

Человек на секунду замер. Потом снял с головы капюшон и обернулся.

И в тот же миг я остановился, не в силах сделать ни шага. Передо мной стоял никто иной как Илья!

— Лёшка, — улыбнувшись, сказал он. — Ну ты чего застыл? Не узнаёшь?

Я сглотнул. Во рту совсем пересохло, так что даже язык прилип к нёбу.

— Илья? — проскрипел я.

— Ну да. Собственной персоной. А ты, небось, возле будки шарахался? Прочитал объявление?

Я сделал над собой усилие и сумел сдвинуться с места. Ничего не ответив, я подошёл к Илье и с силой его обнял.

— Ох, силищи-то накопил, — промолвил он. — Вижу, времени зря не терял.

Я чуть ослабил хватку, и Илья осторожно выпутался из моих объятий.

— Я было подумал, что ошибся с объявлением, — будто оправдываясь за свои сомнения, сказал я. — А оно вон как.

— Да. Туда-то я и ехал. Но, как видишь, застрял в самый неподходящий момент. Не смотри, что полноприводная — после такого ливня не велико преимущество. Впрочем, другой дороги в Подковы нет, так что в любом случае мы пересеклись бы с тобой. Поможешь?

— Само собой, — радостно воскликнул я. — Только задом наперёд придётся тебе ехать до самого отделения.

— Да хоть тушкой, хоть чучелком, — махнул рукой Илья, — лишь бы в дом, чтобы поговорить.

— Доставлю в лучшем виде, — уверенно сказал я.

Подцепив «Хонду» Ильи на трос, я перекрестился и на медленных потянул её за собой. «Уазик» и с этой задачей справился на ура, за что я был готов тут же расцеловать его в приборную панель.

Благополучно добравшись до отделения, мы прошли в дом.

Я снял одежду, разогрел чайник и поставил на стол оставшиеся после визита Марины сладости.

— Что теперь? — сразу задал я вопрос Илье.

— Теперь нам надо в ЦУАБ, — сказал он.

— Это что?

— Центр по Устранению Артефактов из Будущего.

— Звучит устрашающе.

— А это ты ещё не видел сам центр и не знаешь подробностей своего первого задания.

— Что? — удивился я. — Сразу с корабля и на бал? Без подготовки?

— А что, по-твоему, было в лесу и потом в карьере? Разве этого недостаточно? Целая жизнь и ещё несколько десятилетий новой.

— Да, — согласился я. — Ты прав. Расскажешь о задании?

— Это позже, когда доберёмся до Центра. Сейчас тебе надо уладить другие нюансы.

— Например?

— Например, ты должен оформить отпуск. Думаю, недели две будет достаточно.

— Зачем?

— Затем, что нынешнюю роль участкового тебе придётся отыгрывать, как и прежде. Для всех родных и знакомых ты всё тот же Алексей Лазов, которого они всегда знали. Ты же это понимаешь?

— Понимаю. То есть задание на первый раз несложное? Управлюсь за две недели?

— В другой реальности время течёт иначе. Две недели здесь могут занять месяцы там. А иногда и годы. Или наоборот. Этот феномен до конца пока не изучен. Ты ведь помнишь Ракитова?

— Да как же его забыть-то…

— Так и не дожил до девяноста пятого года, когда должен был, по прежней версии, застрелиться на почте. И вообще, вернувшись в восемьдесят третий, сколько лет ещё прожил, прежде чем оказаться в своём воскресшем облике?

— Ну да. Довольно странное обстоятельство. Козырев говорит, что умер в девяносто втором от сердечного приступа. Значит, не спешил возвращаться. Или знал, что так или иначе успеет?

— Это вряд ли, — покачал головой Илья. — Может, решил всё-таки пожить ради семьи? Кто его знает… Однако факт остаётся фактом. И время играет совсем в непонятные нам игры. — На несколько секунд Илья замолчал, а потом снова вернулся к начатой теме: — И задание твоё, сразу скажу, не будет лёгкой прогулкой. Не думай, что тебе, как новичку, сделают какие-то преференции и поблажки. Я рекомендовал Лазова как потенциально ценного прерывателя. Да и с кадрами сейчас напряжно. Как и везде. И не только с кадрами… — Илья тяжело вздохнул.

— Что-то не так? — насторожился я.

— Обо всём сразу и не расскажешь. Увидишь уже на месте. Сам знаешь — лучше один раз увидеть…

— Только не надо включать Миронова. А то сейчас начнёшь сыпать цитатами.

Илья усмехнулся.

— От каждого носителя остаются какие-нибудь привычки. А Миронов мне, вообще-то, нравился. Не всегда удаётся попасть в приятного человека. Только одно было с ним тяжело — пьющий.

— Да… — Я тоже отчего-то вздохнул. — Так что же? Поку́шаем и начнём собираться? Только позвоню ещё начальству насчёт отпуска. Я же, как-никак, типа герой, вычислил беглого зэка, а отпуском так ни разу и не воспользовался.

— Согласен, — кивнул Илья. — Поесть надо. Как говорят французы, из двух бед выбирают обед.

И мы с Ильёй рассмеялись.

Девочки, уже успевшие понять, что им назначили новую воспитательницу, с осторожностью выглядывали кто из спальни, кто из столовой, кто из актового зала, стесняясь прямо встретиться на пути горделиво шествующей по мягкому ковру Эммы.

Она долго настраивалась, прежде чем начать это знакомство. Внутри неё созревал ком, становясь с каждой минутой всё больше и больше, пока наконец толчки от его пульсации не достигли голосовых связок и она громогласно, будто иерихонская труба, не возвестила о наступлении новой эры в жизни этого дома с дурацким названием «Киска».

— Так! — воскликнула она. — Выходим, мышки, из тёмных углов и через четыре минуты собираемся в актовом зале! Всем слышно? Кто не услышал, тому доктор будет прочищать уши!

Уверенная в убедительности своего воззвания, Эмма, начавшая наливаться, как яблоко, спелым румянцем, вошла в актовый зал и ловко запрыгнула на невысокую сцену, обрамлённую с двух сторон тяжёлыми тёмно-зелёными портьерами.

Девочки успели собраться за три минуты.

Вооружившись журналом с именами своих воспитанниц и красным карандашом, Эмма ещё раз пробежала глазами по нестройной толпе детей и тут же нахмурилась.

— А у нас здесь что, — сказала она, — митинг? Быстренько выстроились все в один ряд! И по росту. Вот ты, — Эмма указала на одну из девиц, самую высокую ростом, — как твоё имя?

— Джейн. Джейн Пэйл.

— Будешь возглавлять шеренгу, — продолжила женщина. — Встань первой. Кто следующая по росту, пусть встанет второй. И так далее.

Все девочки вмиг сделались бледными. И чем бледнее они выглядели, тем розовей становилась сама Эмма. Удовольствие сладкими волнами растекалось по её телу. В наступившей тишине, прерываемой только шуршанием платьев, было слышно, как тикают часы, намертво вмонтированные в полку фальшкамина, украшающего противоположную стену. Эмма посмотрела на них — 19:15. В восемь вечера по расписанию — ужин. Нужно было успеть со списком.

Когда дети выстроились в более-менее приемлемую шеренгу, Эмма снова раскрыла журнал.

— Элизабет Палмер, — начала она.

— Здесь, — отозвалась девочка лет десяти из середины ряда.

Эмма нарисовала рядом с её именем плюсик.

— Долорес Доул.

На этот раз все молчали.

— Долорес Доул, — чуть громче повторила Эмма.

— Отсутствует, — ответила ей наконец Джейн.

— Почему?

— Сбежала.

— Понятно. — Эмма нарисовала минус.

Минут за десять она прошлась по всем присутствующим.

Сбежавшей оказалась ещё одна девятилетняя девочка — Лили Кросс. И в актовом зале отсутствовала по какой-то причине десятилетняя воспитанница по имени Табби.

— Она у себя в спальне, мэм, — пояснила всё та же Джейн.

— И это почему же? — возмущённо произнесла Эмма.

— Болела. А теперь совсем не встаёт с кровати. И не ест.

— Что за ерунда? — Эмма громко захлопнула журнал. — Почему не в лазарете, а у себя в спальне?

— Не могу знать, мэм. Так решила предыдущая воспитательница.

— Вздор! Покажите мне её спальню.

Джейн, опустив глаза, направилась к выходу, чтобы сопроводить Эмму.

Комната снова наполнилась хором негромких голосов. Но Эмма уже не обращала на это внимания. Ей не терпелось сию же минуту привести в чувства злостную нарушительницу её планов. Она была уверена, что один лишь её вид поставит симулянтку на ноги и заставит съесть двойную порцию каши.

Табби действительно обнаружилась лежащей под одеялом в одной из спален.

Решительно подойдя к кровати, Эмма резким движением сбросила с неё одеяло, и её голос снова прогремел зловещим раскатом:

— Встать!

Но Табби никак на этот приказ не отреагировала. Это была совсем щуплая девочка. Она лежала на левом боку, спиной к Эмме, свернувшись калачиком. Её тонкие ножки торчали из-под сорочки, а русые волосы в беспорядке были разбросаны по подушке.

— Я к кому обращаюсь?! — снова крикнула Эмма. — Эй! — Она с силой затрясла девочку за плечо, так что заскрипела и затряслась вся кровать.

Однако Табби даже не шелохнулась.

На этот раз ледяная волна нехороших предчувствий остудила порыв Эммы. Она развернула девочку на спину.

— Господи! — в ужасе прошептала она.

Из-за её плеча робко выглядывала побледневшая Джейн.

— Она жива? — почти шёпотом спросила она.

Эмма наклонилась над лицом Табби и прислушалась. Девочка ещё дышала. Нащупав на её запястье едва заметный пульс, Эмма выпрямилась, обернулась к Джейн и уже увереннее сказала:

— Беги за доктором! С ней что-то не так.

Джейн бросилась прочь из спальни.

Возле дверного проёма стали собираться другие дети.

— Ступайте ужинать! — приказала им Эмма. — Здесь без вас разберутся. Слышите? А ну брысь!

Девочки кинулись врассыпную, оставив Эмму наедине с Табби.

— И что же с тобой такое? — вслух спросила Эмма саму себя и открыла прикроватную тумбочку.

В глаза сразу бросились два пузырька. Один был наполовину наполнен таблетками. Ими оказался аспирин. А вот другой был абсолютно пуст, а на этикетке значилось название снотворного, которое Эмма и сама временами употребляла. Если переборщить — довольно мощная штука.

К счастью, доктор из местного госпиталя с громким названием «Дом королевы Виктории» пришёл быстро.

Бегло осмотрев Табби и подтвердив предположения Эммы, он бережно взял девочку на руки и удалился.

«Не хватало ещё, — подумала женщина, — чтобы в первый же день случилась такая беда. Чёрт-те что здесь творится! Одни сбега́ют, другие пытаются покончить с собой».

Силясь взять себя в руки, Эмма вернулась в свою комнату и, порывшись в до конца так и не разобранном чемодане, достала маленькую бутылочку с бальзамом. Выпить ей было необходимо.

Она опустошила ёмкость двумя глотками и закусила мятным леденцом, чтобы скрыть запах алкоголя, если в коттедже вдруг объявится Сири.

Поразмышляв минут пять, она решила подробнее расспросить у Джейн, что из себя представляла эта сумасбродка Табби и почему вообще она отказывалась вставать с постели.

Джейн, уже успевшая вернуться из столовой, встретилась Эмме в коридоре.

— Надо поговорить, — сказала Эмма и показала жестом на актовый зал.

Подождав, когда зайдёт девочка, женщина прикрыла дверь и приступила к допросу.

— Расскажи, — начала она, — что здесь у вас творится. Во-первых, хотелось бы знать, почему убежали дети, а во-вторых, что могло стать причиной такого поступка Табби? Её кто-то обижал? Наверняка, как самая старшая, ты в курсе всей этой внутренней кухни. Можешь ничего не бояться. Говори как есть. Наш разговор не выйдет за пределы этой комнаты. Я тебе обещаю. Наверное, я показалась тебе злой. Может, оно так и есть. Не стану отрицать. Однако слово своё я держать умею.

Эмма замолчала и ожидающе посмотрела на Джейн.

— Пора становиться взрослой, — решила она добавить и попробовала улыбнуться, отчего лицо её свела неприятная судорога.

— Я ничего не знаю о сбежавших девочках, — замотала головой Джейн.

— Совсем ничего? Разве может такое быть?

Джейн пожала плечами:

— Они всегда держались особняком: Долли, Лили и Табби.

— Так Табби с ними дружила?

— Да.

— Их привезли в деревню всех вместе?

— Нет. По отдельности и в разное время. Но они очень быстро сдружились, будто были знакомы и до этого. А с другими девочками почти не общались.

— Это странно. Не находишь?

— Странно, — согласилась Джейн. — Перед тем, как Долли и Лили исчезли, Табби тяжело заболела. Воспаление лёгких. Лежала в «Королеве». Когда же вернулась, то с той же минуты совершенно замкнулась в себе. Перестала общаться. С тех пор мы так и не услышали от неё ни слова. Отказывалась есть, бродила ночами по коридорам. Прежняя воспитательница договорилась с доктором, чтобы тот выписал Табби снотворное. Она сама каждую ночь выдавала ей по таблетке. Табби перестала слоняться по ночам. Все подумали, что теперь спит. Но…

— Что?

— Получается, что она копила таблетки, чтобы выпить их за один раз. А оставшиеся после отъезда воспитательницы, наверное, выкрала из её спальни, пока та пустовала. Я думаю так.

— И никто ничего не заподозрил?

— Нет. — Джейн снова пожала плечами.

— Вас же в спальнях по нескольку человек. Неужели никто ничего не заметил?

— Другие девочки попросили, чтобы их не оставляли в одной спальне с Табби. Боялись, что та может причинить им какой-нибудь вред. Поэтому Табби всегда оставалась одна. После того как всё это случилось… Ну, с побегом… Миссис Элмсли планировала увезти Табби в Лондон, в какую-то особенную больницу. Сказала, что только тамошние доктора́ теперь ей смогут помочь. Это всё, что я знаю.

— Понятно, — вздохнула Эмма. — Хорошо, Джейн. Спасибо за откровенность. Можешь идти.

Чувствуя, как начинают угасать силы, Эмма вернулась к себе в комнату. Решив, что завтра выяснит в госпитале то, что не достаёт пока до полного понимания всей картины, она разделась, умылась, повесила на спинку стула гигиенический пояс и забралась под одеяло, уверенная в том, что девочки сами устроят себе отбой, тем более что Джейн, судя по всему, вполне можно было доверять.

Ещё вчера у Эммы должны были случиться критические дни, но, видимо, из-за долгого переезда и из-за нервов произошла задержка. Забеременеть она точно не могла, потому что на такую близость со своим брошенным женихом она пока не решалась. Да и не дай Бог!

«Тьфу, тьфу, тьфу», — мысленно сплюнула через левое плечо Эмма, повернулась на правый бок и закрыла глаза.

ЦУАБ располагался в пятистах километрах северо-западнее Подков, в бывшем текстильным городке под скромным названием Иваново.

Здание, к которому мы подъехали, принадлежало некогда Петру Афанасьевичу Зубкову, фабриканту и меценату. Теперь на двери парадного входа трёхэтажного, довольно обшарпанного особняка красовалась табличка «Санэпидстанция». Для посторонних посетителей таковым это здание и являлось. Мы же с Ильёй, спустившись в подвал, прошли по недлинному коридору, одна из дверей в котором отличалась от остальных, потому как за ней находился лифт, который мой протеже вызвал, вставив электронную карточку в специально предназначенный паз.

Не знаю, на сколько этажей мы плавно опустились вниз, но то, что при выходе открылось моим глазам, меня впечатлило. Депозитарий в Подковах бледнел в сравнении с технологиями, которыми пестрило это секретное подземелье.

Особенно поразила комната десять на десять, внутрь которой мы не заходили, а смотрели на неё из-за стекла с возвышения типа балкона. В ней находились прозрачные капсулы, в которых лежали люди, судя по всему, в неком анабиозе. Капсул было штук двадцать, однако заполнены они были едва ли на треть.

— Это что? — задал я вопрос Илье, хотя и сам мог бы уже догадаться о назначении этого помещения.

Илья был сосредоточен. Он с каменным лицом смотрел за стекло и хмурился, думая о чём-то своём. На мой вопрос он отреагировал не сразу.

— Что? А… Ну да. В одной из этих штук скоро предстоит оказаться и тебе. Между собой мы называем их хронокамерами, хотя их функция — просто поддерживать организм после его введения в состояние гипобиоза[5].

— Ясно, — кивнул я. — А почему так мало людей? Я полагал, что артефактов расплодилось столько, что не хватит и дивизии, чтобы всё исправить.

— Это не единственная контора. У нас в стране их три… Было три. Одну на днях упразднили.

— Даже так?

— Тут, Лёха, такие дела творятся, что многим сделалось не до артефактов.

— Мне положено об этом знать?

— Вообще, — грустно улыбнулся Илья, — нет, — он слегка хлопнул меня по плечу. — Через четыре часа нам с тобой нужно быть в Москве. Там ты уже начнёшь кое-о-чём догадываться. По дороге ещё поговорим о нашей работе, а пока пойдём. Нужно оформить все полагающиеся документы, подписать контракт, договор о неразглашении и всё такое.

Мы спустились с балкончика и стали ходить уже по самым обычным кабинетам, где нас встречали молчаливые люди с уставшими лицами. Какое-то напряжение чувствовалось повсюду.

В комнате, похожей на школьный медицинский кабинет, мне сделали прививку, обязательную, как сказали, для всех прерывателей.

В контракте я значился «наёмником». Меня этот факт несколько смутил, и я решил уточнить свой будущий статус у Ильи.

— Прерыватели, — сказал он, — делятся у нас на четыре категории: наёмники, делегаты, ангелы и поселенцы. Кстати, о поселенцах. Тебе необходимо запомнить одно имя. Готов?

Илья хитро на меня посмотрел.

— Ну… — промолвил я. — Не томи. Я весь во внимании.

— Герберт Уэллс, — с видом фокусника произнёс Илья.

— Писатель?

— Он самый. Если там, где тебе предстоит оказаться, что-то пойдёт не так, ты можешь обратиться к нему. Он поселенец. Человек, который добровольно согласился переместиться в другую личность до конца жизни. Их задача — оказывать всяческое содействие тем из прерывателей, у которых возникают проблемы.

— Ничего себе! — воскликнул я. — Значит, меня переселят в начало этого века?

— Да. В Лондон тысяча девятьсот шестого.

— Становится всё интересней.

— Это крайняя точка в прошлом, куда мы можем перемещаться. До этого момента был ещё Эдгар По[6]. Но там эксперимент немного не состоялся. Ранее этой даты никаких значимых артефактов не было. А от ра́хов так и вообще ни одного. Их первая попытка проникнуть в нашу реальность была в тысяча девятьсот восьмом. Тунгусский метеорит. Наверняка слышал о нём.

— И это тоже они?

— Они. В тот раз закончилось неудачей. Благодаря другому поселенцу — Николе Тесле. По крайней мере, это было одной из его задач.

— Слушай, — снова воскликнул я. — Кажется, меня начинает знобить от всех этих имён и открытий.

— Держи себя в руках. Интересного будет ещё вагон и маленькая тележка. Даже завидую немного тебе. Сам-то уже давно позабыл своё первое посвящение.

На всякий случай до самого нашего отъезда Илья никакой новой информацией со мной не делился, дав время на то, чтобы в моей голове хоть как-то уложилось всё услышанное и увиденное.

Только уже по дороге в Москву я решился задать ему свой следующий вопрос.

— Скажи, — спросил я, — а ты тоже наёмник или…

— По идее, я — делегат, — не дождавшись, когда я закончу фразу, ответил он. — Так сказать, специалист по переговорам с ра́хами и полукровками.

— Они выходят на контакт?

— Полукровки с удовольствием. С рахами чуть сложнее, но всё же некоторые ситуации требуют переговорных процессов. Контрабандисты и им не нужны. Да и некоторые люди из правительственных структур, случается, ведут двойную игру. Мы имеем кое-какие рычаги, чтобы нажать в нужное время и в нужном месте. И потом, похищения людей, мутилации…

— Мути… что?

— Мутилации. Может быть, слышал о том, как находят домашних животных с аккуратно вырезанными органами? С хирургической точностью. И, по всей видимости, очень жестоко, наживую.

— Нет, не слышал.

— В США и Канаде об этом больше информации. Но и нам приходится иногда вмешиваться — и напуганных людей успокоить, и ра́хам объяснить, что отсутствие у них эмпатии не означает, что с животными можно так поступать. В плане чувств ра́хи полные имбецилы. Да у них, в целом, и нет никакой нужды в долгосрочном союзе с людьми. Для них в перспективе мы уже вовсе не существуем. Сначала и полукровок, предавших свои изначальные цели, они выслеживали и устраняли. Но потом оставили их в покое. Не знаю точно, что послужило тому причиной. Наверное, посчитали, что эмоции в том новом мироустройстве, которое они планировали осуществить в нашем измерении, в некоторой степени им выгодны. Но это только мои предположения, не больше того.

— Но ты же подселялся к Миронову. Это ведь не твоя работа.

— Иногда приходится брать на себя миссию наёмника. Сам видел пустые хронокамеры. Нехватка кадров. Сейчас слишком обострились отношения с ФСБ. Там теперь свои интересы. Новая, как говорится, метла. Наш авторитет хоть и высок, но уже многие наступают на пятки и вставляют палки в колёса. Сам увидишь, когда до Москвы доберёмся. Тебе ещё один адрес нужно запомнить и одно кодовое слово. Ты как себя чувствуешь?

— Теперь лучше. Понемногу укладывается. Говори.

— Запоминай. Дом на Спейд-хаус. Это недалеко от Фолкстона. Найдёшь там Уэллса. Если, конечно, возникнет необходимость. Надеюсь, что нет. Кодовое слово: бермуды. Запомнишь?

— Спейд-хаус, — вслух повторил я. — Лопата дом. Лопата дом.

— Что?

— Это я типа по-русски, чтобы лучше запечатлелось.

Илья усмехнулся.

— А кто такие ангелы? — спросил я. — Звучит как-то уж очень романтично.

— Ангелы, как и поселенцы, оказывают наёмникам помощь, но как бы из тени, редко выдавая прерывателям своё присутствие. Следят, что называется, за правильным ходом миссии. И ещё… Бывает, что у прерывателя возникает желание что-нибудь изменить в прошлом, что-то значимое, чего менять ни в коем случае нельзя. Тогда ангелы, напротив, пытаются любыми способами прерывателю помешать. У каждого ангела непременно есть какой-нибудь дар, выдающаяся способность. Или же компаньон — если хочешь, фамильяр, как у средневековых ведьм.

— У меня тоже будет свой ангел?

— Не знаю. Это не мне решать. Возможно. Всё равно ты вряд ли его увидишь. И ещё, — добавил Илья, — насчёт таблеток. Это которые Миронов принимал, чтобы продлевать подселение. К счастью, это не чудо-пилюли. Иначе, сам понимаешь, в начале двадцатого века с этим было бы сложно. Простой аспирин. Тогда он уже продавался в любой аптеке. Как только окажешься в Лондоне, обязательно закупи с запасом. А если получится так, что таблеток не окажется под рукой, то заваривай ивовую кору. Она может на какое-то время восполнить в организме ацетилсалициловую кислоту.

— И в кого я должен буду подселиться?

— В начальника Скотланд-Ярда. Его имя Эдуард Хенри. Это позволит побыстрее закончить твоё дело. Бо́льших полномочий в Лондоне того времени трудно себе представить. Так что все козыри будут у тебя на руках.

— Только одного пока что не понимаю, — сказал я. — Ты говоришь, что в то время не было никаких артефактов. Так для чего же я там тогда нужен?

— Для поиска пропавших людей. Их нужно вернуть обратно в нашу реальность. Поэтому и Скотленд-Ярд. Поэтому и начальник.

— А как удаётся с такой точностью технически определить человека, в которого следует подселиться?

— Это уже не по моей части. Это к учёным. Мне только известно, что существуют некие эфемериды, в которых учтены живущие и ранее жившие на земле люди. Разумеется, насколько это возможно. Чем дальше в прошлое, тем меньше можно откопать в архивах достаточных сведений. Каждому подтверждённому человеку назначен свой номер и код. Головки на часах имеют очень тонкую настройку с миллиардами делений. Доступ к настройке возможен только под микроскопом, и этим умением обладает в каждом отделении только один человек. Мы называем его «настройщик». Редкая профессия. И мало кто из нас видел его в глаза. Тебе просто выдадут уже настроенные часы. Твоя задача — только надеть их на руку и запустить в нужное время.

— Не позабыв выстрелить себе в голову? — иронично заметил я.

— Ну отчего же так грубо. Это лишь в крайнем случае. В хронокамере ты умрёшь всего на пару секунд от газа. Это безболезненно. Кстати говоря, факт штучности настройщиков в связи с предстоящим делом смущает меня больше всего. Но это обсудим уже на месте.

Минут десять Илья молчал, сосредоточенно вглядываясь в дорогу и думая о чём-то своём. А потом вдруг спросил:

— А скажи, у тебя за последние годы не было никаких видений?

— Видений? В каком смысле?

— В прямом. Вот прямо посреди дня вдруг переклинивает и ты начинаешь видеть совсем не то, что в данный момент на самом деле тебя окружает.

Я с недоумением и любопытством посмотрел на Илью:

— Я, конечно, могу выпить, но не до такой же степени.

— Понятно, — коротко ответил Илья.

Меня его вопрос озадачил, и я задумался на мгновение.

— А что, — решил я всё-таки уточнить, — это как-то связано с тем, что я немножко не на своём месте?

— Почему не на своём? Это ты брось. Именно на своём ты сейчас и находишься.

— Ты же понимаешь, о чём я.

— Знаешь, — сказал Илья, — рядом с нами существуют не только другие временны́е линии, зависимые от нас и так или иначе имеющие с нами один корень. Есть и совсем другие миры, с другими законами и живущие не зависимо от нашей истории и реальности.

— А можно чуть попонятнее?

— Пространственно-временной континуум, связанный с нашей планетой, неоднороден и не исчерпывается биологическими формами жизни.

— Ты запутал меня ещё больше.

— Да неважно. Ты должен понимать лишь то, что существуют такие миры, в которых время течёт десятками параллельных потоков. А сознание живущих там людей (да, они тоже в большинстве своём люди, хотя во многом от нас отличные), так вот, их сознание способно свободно перемещаться из потока в поток — в прошлое, в будущее, в настоящее. Временны́е границы там похожи на наши границы между разными государствами. В отличие от тех людей, мы себе такого позволить не можем. Не позволяют физические законы. Наше сознание всегда привязано к одному потоку, вернее будет сказать, к одной физической оболочке. А чтобы стало возможным перемещение в соседний поток, потребуется применить технологии рахов и умереть во всех потоках, кроме какого-то одного. Эта непроницаемость границ времени в нашем мире оказалась одним из основных препятствий для этих тварей в завоевании и уничтожении нашей цивилизации. Для каждого из нас — и для тебя, и для меня — существует свой истинный, изначальный поток, в котором впервые проявилось наше сознание. Твой истинный поток здесь. В том прошлом, из которого я тебя вытащил, ты как раз-таки и находился не на своём месте.

— Как же всё это сложно, — сказал я. — Но при чём здесь видения, о которых ты спрашивал?

— Да не при чём. Забудь. Пока не время о них. Перевари хотя бы то, что услышал. С другой стороны, это даже неплохо. Нам с тобой нужно ещё многое успеть сделать, прежде чем ты поймёшь главное.

— А есть ещё и главное?

— Разумеется, — Илья повернул голову и с серьёзным видом на меня посмотрел.

Мне показалось, что не сто́ит продолжать данную тему. Тем более, у меня имелся к нему ещё один вопрос, который я всё никак не решался ему задать, ожидая подходящий момент. И я посчитал, что этот момент как раз-таки и настал.

— А ещё вопрос можно? — сказал я. — Он не совсем по предстоящему делу.

— Спрашивай, пока есть возможность. Потом шанса не будет.

— Про моего отца.

Я заметил, как Илья на мгновение напрягся. Он до сих пор ни словом не обмолвился о моём вмешательстве в события чужих судеб, но сейчас стало очевидно, что эта тема тоже не из тех, в которые ему хотелось сейчас вдаваться.

— Что ты хочешь знать?

— Можно ли его вернуть в нашу реальность?

— Теоретически можно. При первичном и особенно вторичном перехлёстах исчезающие люди, перемещаясь душой в другие временны́е линии, в нашей линии всё же частично остаются.

— Это как?

— Своего рода анабиоз. Остаются в эфирном виде прикованными к тому месту, где их застал перехлёст. Они могут пребывать в таком состоянии долгие годы, подпитываясь энергией из окружающего пространства.

— Что-то вроде призраков или привидений?

— Можешь считать и так. С годами зона их присутствия и некоторая осознанность действий расширяются, но не настолько, чтобы по уровню интеллекта достичь взрослого человека. Иногда случается, что образуют симбиоз с некоторыми животными. Но это редко. Если в той временно́й линии, куда они переместились всей полнотой своего существа, произойдёт похожий перехлёст, то, по мнению некоторых теоретиков, они могут вернуться обратно. В случае с твоим отцом необходим вторичный перехлёст. Сам понимаешь, шансы этого близки к абсолютному нулю.

Я больше ничего не ответил. В тот момент самым важным для меня было то, что возможность имелась, хотя бы и одна на сто миллионов.

Тем временем мы уже подъезжали к Москве.

Усадьба Александра Григорьевича Шмурова располагалась в заповедной зоне, в ста километрах от Москвы. Её окружали хвойные леса, а возвышенность, на которой она раскинула свои вычурные фасады, огибала довольно широкая в этом месте речка. Шмуров не был ни фабрикантом, ни тем более меценатом. Александр Григорьевич вполне удовлетворялся не слишком высокой должностью в каком-то министерстве и умением ловить жирную рыбку в мутной воде. Для этого чистую воду приходилось постоянно мутить, в чём он тоже весьма преуспел и за что его уважали вре́менные партнёры из тех, чей талант в «рыболовстве» оказался не столь велик.

На территории усадьбы в просторных загонах бегали самые настоящие страусы. Птицы являлись особой гордостью Шмурова, потому как он единственный во всей области был обладателем и торговцем страусиных яиц. Имелся в усадьбе и свой прудик с ручными карпами, иногда служившими и едой, и даже лабиринт из аккуратно подстриженных высоких кустов, в центре которого возвышалась скульптура Галатеи с фонтанчиком, вытекавшим из глаз рыдающего Пигмалиона. В общем, эклектика и безвкусица всей этой бессмысленной мишуры выдавали Шмурова с потрохами. Но это, разумеется, только для человека, не лишённого окончательно чувства вкуса. Для всех же сотоварищей новоявленного царя усадьбы картинка представлялась вполне себе в духе их понимания красоты.

Насколько я заметил, на Илью усадьба произвела точно такое же впечатление, как и на меня.

Немногочисленная охрана посмотрела наши документы, поинтересовалась нет ли у нас оружия и только после этого пропустила в главное здание — четырёхэтажный корпус с широкой лестницей при входе и с балюстрадами, увитыми чем-то вроде плюща.

Сам Шмуров так и не вышел нас встретить. Вместо него в суть предстоящего дела нас принялся вводить высокий мужчина лет сорока, в мешковатом свитере толстой вязки и с небритой дня три щетиной на усталом, плоском лице.

— Я Николай, — представился он. — Николай Валерьевич Данилов, если угодно. Расскажу что к чему. И покажу. Любые вопросы с вашей стороны — это ко мне.

— А Александр Григорьевич… — начал было Илья.

— Пока только моя компания, — перебил его Николай.

Илья молча кивнул.

— Итак, — Николай глубоко вздохнул, — с чего мне начать? Что вы вообще на данный момент знаете об этом деле?

— Можно сказать, ничего, — ответил Илья, — кроме того, что пропали дети. И насчёт договорённостей тоже в курсе.

— Ага. Ну и ладненько. — Николай поёжился и потёр ладони. Внутри здания действительно было прохладно и сыро, к тому же зловещая тишина и полумрак делали холод ещё более пронизывающим. Все втроём мы продолжали идти вдоль длинного коридора без единой двери по его сторонам.

— Среди пропавших детей, — продолжил мужчина, — сын Александра Григорьевича. Его тоже Александром зовут. Пять дней назад у него был день рожденья. Пятнадцать лет исполнилось. По такому случаю приехали в усадьбу его друзья. Пять человек. Три девочки и два мальчика. Им тоже всем уже по пятнадцать. Учатся в одной школе. Тут неподалёку она. Частная, разумеется. Закрытая. Главные события развернулись возле бассейна. Охранник, в тот вечер дежуривший на балконе, не заметил никаких странностей в поведении детей. Они поплавали, побесились, потом разместились каждый на своём лежаке. И вроде как успокоились. Прошло минут двадцать, прежде чем охрана среагировала на необычную тишину. Детей спасти не успели. Пять человек, включая Александра, умерли от передозировки героином. Выжил только один, Кирилл. Не знаю, может, в последний момент испугался, потому что не стал использовать предназначенный для него шприц. За ним приехали родители и увезли, потому что он был в самой настоящей истерике. Добиться от него каких-то осмысленных объяснений не удалось. Только не подумайте, что все эти детки — наркоманы. Ни в коем случае. Все дети считались очень одарёнными. Я подчёркиваю — ОЧЕНЬ. И с родителями своими были, как бы это помягче выразиться, не вполне согласны по многим вопросам. Я, если позволите, выражусь обтекаемо. Дети вовсе не собирались сводить счёты со своей жизнью. Нет-нет. Напротив, они хотели обрести свободу и такое счастье, каким понимали его сами. Вот. — Николай остановился возле единственной двери, которой заканчивался коридор, набрал на панели код и жестом пригласил нас войти.

За дверью оказалось помещение, похожее на то, которое я видел в ЦУАБе — комната с хронокамерами. Хронокамеры выглядели немного иначе, но это были именно они. Их было шесть. И во всех находились люди — пятеро детей и одна взрослая женщина.

— Перед тем, — продолжил Николай, — как вколоть смертельную дозу героина, они использовали хронокапсулы и часы.

— И откуда у вас всё это? — спросил Илья.

— Ваше начальство, как вы понимаете, в курсе, — промолвил Николай. — Такими технологиями обладают не только секретные службы. Было бы удивительно, если бы это не проникло через заборы. Деньги решают всё. Вам же, надеюсь, объяснили положение дел?

— Да-да, — сказал Илья. — Просто не перестаю удивляться. Иногда кажется, что мы в ЦУАБе гоняемся за собственной тенью.

— Сочувствую, — устало улыбнулся Николай. — Но такова реальность. Давайте исходить из неё.

— Но для чего, — решил вмешаться я, удивлённый увиденным больше, чем кто-либо, — для чего эти технологии Шмурову?

По лицу Николая пробежала судорога, отчего выражение его на секунду сделалось брезгливо-печальным.

— Забавы ради, — сказал он. — В прятки играют.

— Что? — снова не удержался я.

— Прятки. Этакий квест для тех, кто может это себе позволить. Собираются раз в месяц своей компанией, одного человека отправляют в какую-нибудь локацию в прошлом, а другие пятеро начинают его искать. Кто первым найдёт, тому и приз. Как, например, вот эта усадьба. Супруга Шмурова её выиграла однажды, Виктория Павловна.

Я молча покачал головой, не находя слов.

— А ведь могли бы, — добавил Николай, и лицо его впервые за нашу беседу оживилось, — могли бы принести человечеству пользу. Правда? Женщина, которую вы можете увидеть в одной из камер, это и есть супруга Александра Григорьевича. Виктория, — мужчина произнёс это имя певуче и сделал паузу. — Отважная женщина. Последние три месяца она тяжело болела. Рак. Четвёртая стадия. Когда сын её оказался в этой комнате, она первой вызвалась отправиться на поиски пропавших детей. Решила напоследок сделать что-то хорошее.

— А почему, — поинтересовался Илья, — своими силами не попробовали разыскать детей?

— Хронокамер, как вы заметили, только шесть. Достать дополнительные модули за короткий срок невозможно. Никто из родителей не отваживался в одиночку отправляться на девяноста лет в прошлое, в котором у них не было своих собственных поселенцев. Вызвалась только Вика. Простите… Виктория Павловна.

— Надо же… — усмехнулся Илья. — У них даже поселенцы свои?

— Ну да. Но они не так надёжны, как ваши, и, как выяснилось, предпочитают сами скрываться и пользоваться своим положением, а не оказывать помощь. Поступок Виктории Павловны предстал для наших докторов, следящих за хронокамерами, с неожиданной стороны. Наниты в её теле справились с раковыми клетками. Представляете? Никто до сих пор не додумался до такой простой вещи. А ведь это самый настоящий прорыв в области медицины! Если Виктория Павловна вернётся… Вернее, КОГДА вернётся, то она снова станет здоровой. Вот скажите, Илья, в вашем ЦУАБе только уничтожают артефакты или же пытаются использовать их во благо людей?

Илья промолчал, поскольку вопрос был, судя по всему, риторическим.

— То-то и оно, — продолжил говорить Николай. — Но давайте вернёмся к сути. Детишки, разумеется, видели, в какие квесты играют их родители. Другие на их месте обзавидовались бы и захотели заняться тем же. Но, как я говорил, эти дети другие. С помощью хронокапсул они решили просто сбежать от этой реальности и создать где-нибудь свою. Так я предполагаю. Все их часы были синхронизированы на Лондон тысяча девятьсот шестого года. Только странных персонажей выбрали они для своего подселения, в эфемеридах значится только одна девочка — Табби Уильямс. Знаем лишь, что она из очень бедной семьи, рано лишилась родителей, но благодаря случаю оказалась в Баркингсайде, в одном хорошем приюте для беспризорных девочек. Остальные, надо полагать, такие же оборванцы. Ну что бы они могли обустроить в лондонских трущобах тех лет? Этого я до сих пор не могу понять. Как по мне, так это весьма странный выбор. Если не сказать глупый.

— Но как они смогли воспользоваться часами? — спросил Илья. — Ведь наверняка такие вещи Александр Григорьевич хранил за семью печатями. Да и синхронизировать время мог только настройщик.

— Именно, — согласился Николай. — Положим, выкрасть из хранилища хронокапсулы и часы им каким-то образом удалось. Вполне допускаю. Но настроить их должным образом они никак не могли.

— А у Шмурова есть свой настройщик? — снова вклинился в разговор я.

— Разумеется.

— Вы разговаривали с ним?

— Не успели. Он умер на следующий же день после случившегося.

— Умер? Каким образом?

— Сердечный приступ. Сами понимаете, какие подозрения должны были возникнуть относительно его персоны. А он уже пожилой был, шестидесяти семи лет. Понимаю, что в голову всякое сразу лезет. Может, кто-то и помог ему умереть. Тем более если принять во внимание ещё один инцидент.

— Какой инцидент?

— Через два для после произошедшего выпал из окна десятого этажа больницы тот единственный мальчик, который остался жив.

— Это уже вряд ли может быть совпадением, — промолвил Илья.

— Вряд ли, — подтвердил Николай. — Но, с другой стороны, он мог сильно переживать по поводу того, что струсил в последний момент и не последовал за своими друзьями. Знаете, подростки очень впечатлительны в подобных вещах.

— Полагаю, — сказал я, — что и с ним никто не успел толком поговорить?

— Нет. Два дня он играл в молчанку. Родители уже тогда побоялись, что он может что-нибудь с собой сделать, и поместили в больницу. Под присмотром, конечно. Однако это не помогло.

— Понятно, — заключил Илья. — Вот, Лёша, — обратился он уже ко мне, — какое задание тебе предстоит. Если возникли вопросы, задавай прямо сейчас. — Он посмотрел на часы. — Через двадцать минут нам нужно выдвигаться обратно.

Вопросов у меня, конечно, накопилось немало. Но я был уверен, что Николай не станет мне на них отвечать. Во-первых, он явно был неравнодушен к супруге Шмурова. Это я заметил по выражению лица, когда он о ней говорил. Во-вторых, участие во всей этой истории настройщика не вызывало у меня никаких сомнений. И смерть его, само собой, случайностью не являлась. А это означало, что кто-то из взрослых заранее должен был знать о планах детей и всячески поспособствовать тому, чтобы всё у них прошло гладко. Как говорится, ищи кому выгодно. И кто же и, главное, почему хотел избавиться от детей? Или от какого-то конкретного ребёнка? А остальные просто запутывали картину. Обрекая их на прозябание в лондонской нищете, этот манипулятор не оставлял шансов на возвращение. Конечно, если бы они захотели вернуться, то просто перестали бы пить аспирин и через какое-то время оказались дома. Но тот, кто всё это спланировал, был уверен, что возвращаться они в любом случае не захотят. Вообще, сама мысль о спасительном бегстве в прошлое не казалась мне умной. А Николай настаивал на том, что дети были намного выше среднего по развитию. Эту спорную идею с бегством им кто-то должен был в головы вложить. И этот человек не из числа матерей или отцов, потому как их они слушать точно никогда бы не стали. Это был кто-то со стороны, умеющий убеждать и расставлять психологические ловушки. Очень опытный и имевший возможность постоянно общаться с детьми и при этом оставаться для непосвящённых в тени. Это мог быть кто-то из дальних родственников или учителей в школе, кто-то, может быть, общающийся исключительно через сеть. В данной ситуации круг весьма ограничен.

Вся эта цепочка догадок, выстроившаяся за время беседы, в конце концов заставила меня задать неожиданный для Ильи и для Николая вопрос.

— А вы, Николай, — спросил я, — не адвокат ли, случаем, Александра Григорьевича?

— Адвокат, — прищурившись, ответил тот. — И что из того?

— В таком случае вы должны знать, оставляла ли завещание Виктория Павловна после того, как услышала свой вердикт от врачей.

Николай задумался, подыскивая для ответа правильные слова.

— Не понимаю, — сказал он, — какое значение могло бы иметь её завещание. Во-первых, она ещё жива и, надеюсь, совсем скоро вернётся. При вашей помощи. А во-вторых, в любом случае я не мог бы выдать вам адвокатской тайны. Я надеюсь, ваше расследование не переступит границ и продолжит оставаться неофициальным?

— Разумеется, — вмешался Илья, слегка дотронувшись до моей спины. — На этот счёт можете не беспокоиться.

— Будут ещё вопросы? — с некоторым нетерпением в голосе произнёс Николай.

— Нет, — сказал я, поскольку, как и предполагал, мои вопросы всё равно останутся без ответов.

— В таком случае, — подытожил адвокат, — я провожу вас. Показывать больше нечего.

— А Александра Григорьевича мы так и не увидим? — спросил Илья.

— Сегодня он не в усадьбе. Дела, знаете ли, дела. Вызвали в министерство. Но я, если нужно, могу ему что-нибудь передать.

— Да нет. Ничего не нужно.

— Кстати, — встрепенулся Николай, — часы с руки одного из мальчиков я отправил со своими людьми в ЦУАБ. Пусть ваш настройщик всё хорошенько проверит, чтобы ни на кого из нас не падало лишних подозрений. Имена детей вот здесь, — адвокат протянул компакт-диск. — Со всеми о них данными: характер, особенные способности, странички из соцсетей. Надеюсь, это сможет как-то помочь.

Илья забрал диск.

Мы снова проследовали через коридор к выходу и через пять минут уже сидели в машине.

— Ну, — спросил он, когда мы тронулись в путь, — что скажешь по поводу всего этого?

— У тебя есть возможность пробить завещание по адвокатской базе? — поинтересовался я.

— Думаю, можно устроить. Но это дело не быстрое. Нам тоже нелегко обходить бюрократические препоны.

— Ты всё же сделай это непременно. Я почти уверен, что в завещании кроется главный мотив случившегося. Усадьба принадлежит Виктории. Не удивлюсь, если окажется, что в местные царьки вытащила Шмурова тоже жена.

Илья усмехнулся.

— Что? Я прав?

— Прав. До двадцати пяти числился офисным планктоном в министерском подвале. Но природа не обидела его внешностью, а подворотня научила хорошо чувствовать чужие слабости и в нужный момент проявлять наглость. Карьеру себе при помощи Виктории Павловны сделал с головокружительной быстротой.

— А сын ему родной?

— Родной.

— Обязательно пробей завещание, — повторил я. — И ещё поинтересуйся дальней роднёй и учителями в закрытой школе. Может быть, кто-то, как и настройщик, умер от сердечного приступа или выпал с десятого этажа.

— Да пробью, пробью. Только уже без тебя. Когда приедем, сразу отправишься в хронокамеру. Останется время только на то, чтобы посмотреть что на диске. Пригодится. А здесь без твоего участия разберёмся. Наша главная задача — вернуть детей. Вершить правосудие в данном случае — не наша прерогатива. У нас с усадьбой просто взаимовыгодная договорённость.

— И что за договорённость такая?

— Мы, — ответил Илья, — возвращаем детей, а усадьба возвращает нам артефакты и навсегда прекращает свои идиотские игры.

— А каналы поставок?

— Этого они не сдадут. Это только в своём маленьком пруду они щуки, а с поставками работают такие акулы, рядом с которыми они жалкие пескари.

— Значит, на этом всё? Или что-то ещё?

— Всё.

— А если бы дети не пропали, то так всё и продолжалось бы? Вы знали, что кто-то практикует эту игру в прятки?

— Конечно, знали. Но наши возможности не безграничны.

— Тогда в лесу, когда ты вынес Ракитову оставшиеся мозги, мне казалось, что возможности у тебя безграничны.

— Были возможности. До недавнего времени. А теперь всё быстро стало меняться. Я уже говорил об этом. Поэтому и нужны такие люди как ты. Но если ты в чём-то сомневаешься, то всегда есть место участкового в Подковах.

Это прозвучало обидно. Но, возможно, будь я сейчас на месте Ильи, то сказал бы именно такие слова. Меня никто не неволит. Это из шмуровского круга, наверное, нет дороги обратно, а из ЦУАБа, насколько я смог понять, всегда оставался выход. Я сам много лет только того и ждал, чтобы получить своё первое задание в качестве прерывателя. А теперь в кусты, потому что мир не так справедлив, как я полагал? Я что, не знал этого раньше? Наивно верил, что существует лига добра под названием ЦУАБ, которая исправит все ошибки, совершённые человечеством? Да нет же. Я уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что добро и зло сплелись на этой планете в такой клубок, распутывать который предстоит ещё не одному поколению.

Я снова почему-то вспомнил о Марине, ушедшей в туман в утро нашей последней встречи. Сердце моё обдало тёплой волной нежности и щепоткой боли. Боли оттого, что мне пришлось сделать выбор не в её пользу. Пути назад нет. На карту поставлено слишком много, чтобы в эту минуту заколебаться. Я прерыватель. И это последнее, о чём мне необходимо помнить.

— Не беспокойся, — сказал я. — Я не сожалею о своём выборе. И прибавь газу, а то мы плетёмся, как не доеные коровы.

— Вот это другой разговор, — воодушевился Илья и нажал на педаль.

До ЦУАБа мы долетели быстрее, чем до усадьбы Шмурова.

Пока я изучал досье детей, настройщик проверил часовой механизм, присланный Николаем, и сделал так, чтобы я оказался в начальнике Скотланд-ярда. На страницах соцсетей я не обнаружил никакой полезной для дела информации. Даже если бы она и имелась, то наверняка её почистили бы прежде, чем передать нам. Никого не интересовали причины произошедшего, всем нужно было просто вернуть детей. Да и список имён мне тоже ни о чём особенном не сказал:

1. Саша Шмуров;

2. Соня Забелина;

3. Таня Хиль;

4. Ангелина Проклова;

5. Данила Громов.

Жаль, что было известно лишь одно имя из тех, которые носят теперь пропавшие ребята, — Табби. Но я надеялся, что полномочия начальника Скотленд-ярда Эдуарда Хенри позволят быстро отыскать в ночлежках этих детей, если, конечно, их носителями, как и у Ангелины, оказались такие же сверстники в прошлом.

Вот и всё. Понятно только то, что все дети, действительно, были довольно продвинутыми в различных направлениях. Наверное, это как-то могло бы помочь справиться с теми трудностями, которые у них наверняка возникли к этому времени в Лондоне. Но до каких пор? Рано или поздно обстоятельства всё равно окажутся сильнее, тем более, если предположить, что они из золотой клетки сразу выпорхнули на помойное дно.

Когда я закончил с диском, меня отвели в медицинский отсек, где предварительно подготовили к предстоявшему гипобиозу, и уже в четыре утра я лёг в хронокамеру, отгоняя свои последние сомнения и страхи. Последним, что я увидел, было сосредоточенное лицо Ильи, взирающего на меня с балкончика за стеклом. Я ему подмигнул. Он кивнул в ответ, но так и продолжал оставаться серьёзным.

Мне дали знак, чтобы я привёл в действие механизм часов. Совсем скоро я начал чувствовать во всём теле холод. Потом картинка перед глазами стала сужаться, пока не превратилась в голубоватую точку, вздрогнувшую и рассыпавшуюся искрами в моей голове.

Я опять умер.

Пробуждение в чужом теле довольно сильно отличается от пробуждения в своём собственном, пусть даже и в другой временно́й линии. Описывать неоднозначность реальности при помощи аналогий с матрицей, как пытался делать Илья, было бы чересчур упрощённо. Как ни крути, но связь с физиологией здесь присутствовала, и все нейронные связи необходимо было, во-первых, взять под контроль физически, и во-вторых, перестроить их под мой собственный код, который каким-то образом транслировался нанитами во времени и в пространстве. Я, конечно, не был силён ни в физике, ни в химии, я просто чувствовал это каждой фиброй своего существа.

Если описать своё ощущение обычным человеческим языком, то его можно было бы назвать оцепенением. Знаете, иногда такое случается, когда что-то внезапно будит вас посреди ночи. Я лежал в постели под одеялом, и ни единая клеточка тела меня не слушалась. Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже моргнуть. Я тупо смотрел в потолок. Только на автомате продолжало биться моё сердце и ритмично работать лёгкие, вдыхая и выдыхая воздух. Периферийное зрение отчасти различало и окружение. Я понимал, что за стенами либо поздний вечер, либо раннее утро, потому что свет из окна, расположенного сзади, падал сквозь неплотные шторы на тёмно-синие обои прямо передо мной. Слева — громоздкий, покрытый тёмно-красным лаком шкаф; справа — дверь, в метре от которой стол с наваленными в беспорядке вещами. Возле кровати — тумбочка с керосиновой лампой и какая-то книга, заложенная жёлтой шёлковой лентой. И тут же стул с аккуратно развешенной и разложенной на нём одеждой, почему-то женской. Через пару минут я начал различать запахи: кисло-сладкий аромат духов, опять же принадлежавших явно женщине, и керосиновый шлейф от лампы. Где-то в районе окна стояло массивное кожаное кресло, часть которого я тоже мог видеть.

Про себя я посчитал всю эту обстановку весьма странной. Спальню Эдуарда Хенри я представлял немного иной. Особенно смущало присутствие всего женского и всяческое отсутствие мужского. Может быть, начальник Скотланд-ярда женат? И тогда в этом не было ничего странного. Однако кровать, на которой я лежал, была односпальной.

Пока все эти мысли блуждали в моём оглушённом сознании, ко мне постепенно начала возвращаться возможность чувствовать свои пальцы. Потом, будто моторчики, стали включаться один за другим предплечья, плечи, ступни, колени, пока минут через десять я не смог контролировать всё тело целиком. Я успокоился. Поначалу, честно сказать, я испугался, что застряну в таком парализованном состоянии на очень долгое время.

Впрочем, спокойствие моё продлилось недолго. Когда я посмотрел на свои руки, а потом, смахнув на пол одеяло, на ноги, то чуть было не закричал от ужаса. У меня было женское тело! С трудом поднявшись на ноги и спотыкаясь на каждом метре, я стал как чумной бродить по комнате в поисках зеркала. Оно отыскалось на внутренней стороне одной из створок шкафа. Кошмар! Последние мои сомнения и надежды на то, что это всего лишь мерещится, развеялись окончательно. Из зеркала на меня смотрела худая, бледная, с тонкими, холодными чертами лица женщина. Я не понимал, как такое могло случиться. Видимо, я попал в ту же самую ситуацию, в которой оказались пропавшие дети. Кто-то (кто?) перестроил мои часы (зачем?). Так, так, так… Необходимо было успокоиться и всё хорошенько обдумать.

Я подбежал к окну. Через улицу передо мной возвышалось здание церкви. Я вообще в Лондоне? И какой сейчас год? Нужно было срочно подключать к процессу истинную хозяйку этого тела. В прошлый раз конфликт двух Алексеев в Перволучинске довольно быстро приобрёл мирный характер. Но соседство с чужой личностью да ещё и противоположного пола выглядело совсем иначе. Алгоритм действий в таком случае Илья мне не описал.

Я пытался сосредоточиться, сначала усевшись в кресло, потом снова лёг в кровать и пролежал с закрытыми глазами минут пятнадцать, но ничего ровным счётом у меня внутри не менялось.

Вопрос в конце концов решился довольно забавным образом. Ну, забавным-то он стал видеться мне намного позже, тогда же я был готов умереть от обуявшего меня страха. Решив наконец попробовать переодеться, я снял ночную сорочку и увидел у себя на панталонах кровавое пятно. Нда… Очевидная причина этого пятна мне в голову тогда не пришла. В ту минуту мне представилось, что моё подселение прошло настолько криво, что оказались повреждены какие-то внутренние о́рганы. Я решил, что мне срочно нужно каким-то образом возвращаться назад и ложиться в хронокамеру с другой настройкой часов. Но сколько времени моё сознание пробудет ещё в плену у этого тела? Первые несколько дней после переноса оно точно никуда не денется, даже если не принимать аспирин. Инерция во время подселения слишком велика, кинетическая энергия постепенно преобразуется в потенциальную и какое-то время поддерживает устойчивое пребывание в чужом организме. Сколько? День? Два? Неделю? О таких нюансах мы с Ильёй переговорить не успели. Женщина во мне, наверное, угорала от смеха, видя мою полную беспомощность и слыша эти глупые мысли. Не знаю, что заставило её осмелиться и выйти из тени — жалость ко мне или злость оттого, что я стал свидетелем такого не comme il faut[7], — но она решительно принялась исправлять эту неловкую ситуацию, повела меня, как телёнка на поводке, сначала в ванную, потом снова в спальню, где заставила сменить нижнее бельё и надеть на себя гигиенический пояс. Закончила она своё всепоглощающее присутствие лишь тогда, когда одела на меня все положенные женскому гардеробу вещи. Перечислю вкратце: чулки, сорочка, нижняя юбка, длинный и очень неудобный корсет, ещё одна юбка, турнюр (странная штука, похожая на небольшую подушку, надевавшаяся на талию сзади), блузка и только тогда уже платье по роду деятельности и по погоде. В общем, это был какой-то кошмар, который мне, тем не менее, надлежало запомнить, чтобы в следующий раз справляться самостоятельно. От излишней лихости женщина даже притопнула ножкой, так что показалось, что сейчас мне придётся станцевать польку. Но нет. Посчитав свои цели достигнутыми, она снова вернула мне полномочия. Этого времени мне хватило на то, чтобы узнать наконец её имя — Эмма — и обозреть многие из её воспоминаний. Теперь я знал о ней всё самое существенное: и то, что прибыла она из Франции, и то, что за окном всё-таки Лондон, и то, что в «Деревне для девочек», где я оказался, тоже пропали дети. Табби! Это имя вспыхнуло в голове сразу же после Эммы. Я бросился к тумбочке. Достал из ящика журнал и пробежался глазами по списку воспитанниц, которые находились сейчас в «Киске». Минусом оказались отмечены Лили Кросс, Долорес Доул и Табби Уильямс. Табби находилась сейчас в «Доме королевы Виктории», и мне непременно нужно было с ней поговорить. Возможно, две пропавшие девочки и два мальчика из соседнего коттеджа как раз и были теми, кого мне следовало найти. Пятеро там, в будущем — и пятеро здесь, в деревне. Из слов Джейн я знал, что Табби только с этими девочками и дружила. Это могло быть и совпадением, но логика подсказывала, что для простого совпадения этого слишком много. Выходило, что спешить мне с перезагрузкой миссии ещё рановато. Ангелина Проклова (она же Табби) была в эту минуту совсем рядом, и она могла бы окончательно прояснить картину и даже вернуться домой первой из детей в самое ближайшее время.

Только сейчас я заметил на письменном столе, за наваленными коробками, часы. Времени было 6:20. В мои обязанности входило провести перекличку, сопроводить девочек на завтрак, а потом отправить на учёбу по классам. В 7:00 у них предполагался подъём. По крайней мере, такая цифра блуждала у меня в голове. Однако мне не терпелось навестить Табби и выпытать у неё всё, что она знала о своих сбежавших приятелях.

Я уже достаточно ясно понял, что представляла из себя Эмма. Это был сгусток желчи, гордыни и чистоплюйства. Ну да, ну да… Знал бы кто о её потаённых мыслях и о том, что рекомендации из «Эко́ль де Рош» были не первым документом, которые она подделывала ради карьеры. Только где-то глубоко-глубоко в закоулках её сердца теплился уголёк неосуществлённой любви. Этот уголёк она сама старательно затаптывала ногами, чтобы он наконец погас, но всё же у неё ещё оставался шанс сделаться другим человеком, поборов свою тёмную половину. Я чувствовал, как её сознание сканирует мои мысли и эмоции, пока не до конца понимая что я такое и почему взял её душу в плен. Наверное, будучи человеком религиозным, она полагала меня бесом. И всё же я надеялся, что, несмотря ни на что, мы с нею рано или поздно найдём компромисс, выгодный нам обоим.

Выйдя в коридор, я сразу же наткнулся на Джейн. Она как будто дежурила возле моей комнаты, не решаясь постучать в дверь.

— Джейн? — воскликнул я, чувствуя, с каким трудом мне удалось произнести её имя.

— Простите, мэм, — опустила она глаза. — Я встала пораньше, подумала, что, может быть, потребуется моя помощь.

Первые секунды мне было трудно осознать, на каком языке она говорит. Английский, будучи Алексеем, я знал неплохо, но вот на слух почти ничего не понимал, поскольку имел только практику обычного чтения. Пришлось снова подключать к процессу Эмму. В этот раз она вела себя скромно, видимо, осознав всю сложность своего положения.

— Ничего страшного, — сказал я. — Ты-то мне как раз и нужна.

«Что значит ничего страшного? — как бы воскликнула уже Эмма. — Не позволяй сесть им тебе на шею! Эти мягко стелют, но потом…»

«Брысь»! — огрызнулся про себя я, и Эмма тут же притихла, не закончив своей фразы.

— Мне нужно отлучиться, чтобы проведать, как чувствует себя Табби, — продолжил я. — Ты не могла бы сама собрать девочек и позаботиться о том, чтобы они позавтракали и не опоздали к урокам?

— Конечно, мэм, — улыбнулась отчего-то Джейн. — Я с радостью. Когда увидите Табби, передавайте ей от всех нас привет.

— Обязательно передам. И ещё кое-что….

— Да, мэм.

— Какое сегодня число?

— Двадцать восьмое мая, мэм.

— А год?

— Тысяча девятьсот восьмой.

Час от часу не легче! Я опоздал на два года! Да мне просто повезло, что Табби осталась в деревне, а детям не вздумалось убежать куда-нибудь раньше.

Теперь Джейн не только улыбалась, но готова была брызнуть смехом.

— Что такое? — поинтересовался я.

— Извините, мэм, но вы как-то странно сегодня говорите. Будто с акцентом.

— Да?

— Угу, — Джейн кивнула головой. — Но это уж как вам будет угодно. Ещё раз простите.

— Надеюсь, это пройдёт, — вполголоса промолвил я, адресуя фразу больше себе, нежели Джейн.

Девочка развернулась и почти бегом бросилась вдоль коридора в сторону спален.

«Дом королевы Виктории» служил в то время прежде всего распределителем, куда со всех сторон стекались лишившиеся родителей или надлежащей опеки дети. Здесь держали новобранцев на карантине, чтобы не допустить вспышки какой-нибудь инфекции. Вновь прибывшие воспитанницы и воспитанники были самых разных национальностей и с разными судьбами. Большинство из них некогда приехали в Англию с волнами эмиграции и, не сумев как-то зацепиться за более-менее сносное существование, силами волонтёров из деревни оказывались в итоге здесь. Сири Элмсли (по мужу Бернардо), следуя пожеланиям своего покойного супруга, старалась пристроить детей в приёмные семьи, поскольку, как бы хорошо ни было жить в деревне, но семья есть семья. Многие из детей уезжали отсюда даже в далёкую Австралию, где обретали свой настоящий дом.

Табби Уильямс успела придти в сознание, когда я отыскал её в одной из импровизированных палат. Ей промыли желудок и даже сделали переливание крови.

Увидев меня, она демонстративно повернулась спиной, давая понять, что разговаривать со мной не желает.

Времени на уговоры и долгие вступления у меня не было, поэтому я сразу начал с козырей, которыми теперь обладал.

— Ангелина, — сказал я.

Табби чуть вздрогнула, услышав своё настоящее имя, замерла на секунду, повернула голову и стала внимательно меня рассматривать.

— Кто вы? — наконец спросила она.

— Прерыватель, — ответил я. — Слышала о таких?

Ангелина попыталась приподняться в кровати, но ей это не удалось, и она снова легла на спину, уставившись в потолок.

— Зачем вы здесь?

— Чтобы помочь тебе и твоим друзьям.

— Как? Вы можете отвезти меня к ним?

— Для этого мне нужно знать, куда они направляются. Ты знаешь?

— Я… — лицо Ангелины сморщилось, видимо, от приступа боли. — Я с трудом могу удерживать себя в этом теле. У вас есть аспирин?

— Он не нужен тебе.

— Нужен, — справившись с болью, снова открыла глаза девочка. — Вы же знаете, что без него я долго не протяну. Мне перелили кровь, промыли желудок. В моём организме совсем не осталось ацетил… ацетилсалициловой кислоты. Как же вы сможете мне помочь, если совсем скоро меня здесь не станет?

— Ты вернёшься домой, — сказал я. — Сейчас ты лежишь в хронокамере в усадьбе Шмурова.

— В камере? Я там не умерла?

— Нет. И ты, и твои друзья находятся там. О вас заботятся.

— Значит… А Кирилл? Где Кирилл? Почему его не было вместе с нами?

— Кирилл не совершил перехода. Он остался в своём теле.

— Но почему? Что случилось?

Я не решился рассказать Ангелине о его дальнейшей судьбе.

— Я не знаю, — соврал я. — Когда вернёшься, сама обо всём узнаешь. Ангелина, соберись, пожалуйста, с мыслями. Постарайся вспомнить всё, что знаешь о побеге друзей. Куда они направляются?

Ангелина покачала головой и опять зажмурила глаза, чему-то сопротивляясь.

— Мама, — чуть слышно произнесла она. — Зачем я здесь? Позовите доктора, мэм. Я не понимаю, что происходит.

— Ангелина! — воскликнул я и тут же испугался, что сейчас на мой голос примчатся вездесущие сёстры. — Слышишь меня? — добавил чуть тише. — Не уходи. Борись. Ангелина!

— Да. Я здесь. Что мне нужно вспомнить?

— Куда пошли твои друзья? У них была какая-то цель?

— Цель? Ну да. Карта…

— Какая карта?

— В секретной комнате. Под камином.

— Я не понимаю тебя. В какой комнате?

— Стре́лки… Там нужно установить стре́лки. Два, шесть… Нет. Я не помню. Два, шесть…

— Что за стре́лки? Стре́лки на часах?

— Да. Камин… В актовом зале. Там вход. Через камин можно спуститься в ту комнату. Там карта. Маршрут.

Мне начинало казаться, что девочка просто бредит.

— Я заболела, — между тем продолжала она, — и не успела уйти с ними. Времени мало. Тридцатого июня что-то должно случиться. Вторичный перехлёст. Тогда мы сможем вернуться. Эдуард Михайлович так говорил.

— Какой Эдуард Михайлович? Что говорил?

— Учитель. Мы должны были изменить историю. Без войн. Без революции. Другой мир. Идеальное общество. Но всё пошло не так. Так не должно было случиться. Мы ошиблись телами.

— Ангелина, милая. Попробуй вспомнить что-то ещё. Ты начала́ называть цифры. Много их? Два, шесть. Что дальше? Вспомни. Ты — единственная ниточка, которая может вывести меня на след.

— Ниточка… — совсем тихо промолвила Ангелина. — Два, шесть…

Её лицо сделалось на секунду белее снега и будто окаменело. Потом она медленно открыла рот, и на весь госпиталь раздался её оглушительный крик.

От неожиданности я едва не упал, отшатнувшись на табуретке. И в ту же секунду перед глазами моими что-то сверкнуло, настолько ярко, что я секунд пять ничего не мог видеть. Потом точно туман начал рассеиваться, и я увидел очень странную картину: это был тёплый день, справа от меня море, а слева широкая полоса песчаного пляжа. Потом я стал слышать звуки: шелест волн, далёкие крики чаек и человеческие голоса́. Эти голоса были хорошо мне знакомы, но я никак не мог понять, кому именно они принадлежат. Я оглянулся — позади меня, заступая иногда по щиколотку в набегавшие волны, шли весёлые люди. Они смеялись, переговариваясь о чём-то. Их было четверо: двое мужчин и женщина с девочкой. Один из мужчин махал мне рукой и что-то говорил, но я не мог разобрать слов. Зато именно его я точно узнал. Это был Илья. Другой мужчина и женщина в этот момент оказались ко мне спиной, и я не видел их лиц. Но фигуры их мне тоже были знакомы. Я изо всех сил напряг память, перебирая своих приятелей и друзей, но, когда почти вспомнил, картинка вдруг погасла, и я снова обнаружил себя сидящим возле кровати Ангелины.

Ангелина не переставала кричать до тех пор, пока в палату не забежала сестра и не начала суетиться возле неё. Потом появились и другие дежурившие сёстры и постепенно оттеснили меня от кровати, так что мне пришлось выйти за границу отделённого матерчатым пологом отсека.

Стало ясно, что здесь я ничего нового уже не узнаю. Ангелины больше не было в этом теле. Успокаивало лишь то, что она теперь наверняка дома. Жаль только, что информации удалось получить не так много. Однако ухватиться было за что.

Возвращаясь обратно в «Киску», я пытался выстроить в голове логику своих дальнейших действий. Так… Теперь я знал, что дети, как и предполагалось, решили изменить мир, посчитав, что если устранить в какой-то из временны́х линий причины двух мировых войн и одной революции, то люди сумеют построить наконец-то справедливое общество. К тому же стало известно имя того, кто вдохновил их на эту заведомо провальную авантюру — некто Эдуард Михайлович, учитель. Значит, искать его следовало не среди родственников, а в закрытой школе. Ещё Ангелина упомянула о перехлёсте. Дети, поняв, что ничего из задуманного сделать им не удастся, решили вернуться домой. Они были уверены, что никто не станет сохранять их тела слишком долго в хронокамерах, поэтому единственным, или во всяком случае стопроцентным шансом на возвращение, посчитали попадание в зону перехлёста. Перехлёст в начале двадцатого века? Ну да. Илья говорил о Тунгусском метеорите. Неужели дети направлялись туда, в зону катастрофы? Наверняка они не были в курсе, что перехлёст имеет возвратный эффект только в том случае, если в этой реальности они оказались в результате такого же перехлёста. Это сработало бы с моим отцом, но никак не с ними. Загадочный Эдуард Михайлович знатно поизвращался над их мозгами, внушив ложные установки и убедив, что обычное возвращение после отмены аспирина станет их окончательной смертью. И ещё камин… Надо проверить. Стре́лки часов, установленные на нужных цифрах, открывали вход в подвал, где осталась карта с маршрутом. Если, конечно, Ангелина всё это не выдумала от первого и до последнего слова. Мало ли какие химеры может нарисовать ребёнку тающее сознание?! Но если это действительно так? Два, шесть… А дальше?

Что-нибудь придумаю прямо на месте, решил я. Это как с дверью в депозитарий. Обязательно обнаружится какая-нибудь подсказка.

И ещё меня продолжало смущать неожиданное видение. То ли это было вызвано криком девочки, который меня испугал до жути, то ли я до сих пор не до конца вжился в свою новую сущность. Или же всё это сразу вместе, во что было легко поверить.

Я ускорил шаг и совсем скоро уже стоял возле фальшкамина в актовом зале.

Снять с циферблата защитное стекло у меня получилось довольно быстро. Но далее вариантов действий имелось уже больше: может быть, два и шесть — это минутная и часовая стрелки одновременно, или какая-то одна из них последовательно. Но помимо известных мне со слов Ангелины цифр, их ряд наверняка продолжался. Я пробовал и так и сяк, надеясь услышать характерные щелчки потайного замочного механизма, но тишину не нарушало ничего, кроме детских голосов за стенами зала. Если бы цифр в коде было четыре, то ещё можно повозиться какое-то время, надеясь, что рано или поздно мне повезёт. Но если их, например, шесть? Нет. Бессмысленное занятие. Мне требовался ключ. Ведь дети не сами же соорудили замо́к и не сами построили целое помещение уровнем ниже. Это было бы невозможно ни физически, ни даже теоретически, учитывая всю сложность такой инженерной задачи. Выходит, что секретная комната существовала здесь и до них, а они каким-то образом отыскали способ в неё проникнуть. Ключ должен был где-то существовать. И, как в случае с дверью в депозитарий, он наверняка находится в пределах этого зала.

Я стал вглядываться в каждый метр помещения, пока глаза мои не наткнулись на фигуру Джейн, стоявшей в дверном проёме и с любопытством наблюдавшей за мной.

— Боже! — невольно воскликнул я. — Ты меня напугала. Что ты тут делаешь? Почему не на занятиях?

— Простите, мэм, — ответила она. — Я не хотела вас напугать. У нас мастер по швейному делу заболела, а замены ей не нашлось. Поэтому появилось окно. Да и к тому же скоро обед.

— Да? — Видимо, времени с моего визита к Ангелине прошло достаточно много, а я этого не заметил. — Я освобожусь минут через десять, — добавил я.

— Пытаетесь починить часы? — снова заговорила не собиравшаяся уходить Джейн.

— Что-то вроде того.

— Там сзади, — чуть тише добавила девочка, — написано слово. Возможно, это вам как-то поможет.

— О чём ты говоришь? Какое слово?

Джейн решительной походкой приблизилась к фальшкамину, заглянула за часы и показала взглядом на что-то, находившееся с другой стороны циферблата.

— Я иногда убираюсь в актовом зале. И заметила эту надпись. Пробовала её стереть. Но ни водой, ни мылом сделать это не получилось.

Я тоже заглянул в узкий промежуток между стеной и часами. Чёрной краской на тыльной стороне мраморного корпуса часов были аккуратно выведены три буквы: OUI.

Я посмотрел на Джейн. В её глазах блеснула хитринка.

— Уи, — на французский манер проговорил я написанное. — И что это значит?

— Если прочитать так, как вы, — сказала девочка ещё тише, — то, без сомнения, это означает «да».

— Это я понимаю. Но с какой стати здесь это написано?

Джейн пожала плечами.

— Если вы заинтересовались часами, то, наверное, вам известно о них что-то ещё, кроме того, что они никогда не показывают точное время.

— Так… — Мне весь этот двусмысленный диалог начал казаться странным. — А что известно тебе?

Джейн в уже привычной своей манере опустила глаза, но при этом на губах её словно застыла улыбка.

— Джейн, — я тоже перешёл на шёпот. — Мне это важно знать прямо сейчас.

— Это как-то связано с исчезнувшими детьми? — спросила она, снова подняв глаза.

— Возможно.

— Я часто видела их возле камина. Они, как и вы, всё время поправляли стрелки отстающих часов. А потом я обнаружила эту надпись и решила, что дело тут вовсе не в точном времени, а в чём-то совершенно другом.

— И?

— За пару дней до того, как девочки пропали, я видела, как они ночью спускались через этот камин куда-то вниз.

— И ты никому об этом не рассказала?

— Нет. Сначала я хотела поговорить с кем-нибудь из девочек, которые спускались в камин. Хотела, чтобы они тоже посвятили меня в свою тайну. Но не успела. А когда они исчезли, то побоялась упоминать об этом. Меня могли бы выселить из деревни за то, что не сообщила об этом вовремя.

— А почему не побоялась рассказать мне?

— Вы… Вы теперь совсем другая. Не такая как вчера. Я ещё утром это поняла. Вы тайный шпион? Вас прислали сюда, чтобы расследовать дело о наших девочках?

Глаза Джейн блестели от возбуждения и от той смелости, которую она сейчас себе позволяла. Господи! Да она перечитала шпионских романов. Но ведь почти угадала! В общем-то, я и правда явился сюда под личностью другого человека с целью найти детей. А из Джейн получился бы неплохой детектив.

— Да, — решил я поддержать её догадки. — Но только никому об этом ни слова. Иначе мне придётся… Ну, сама знаешь.

— Что? Убить меня?

Лицо девочки раскраснелось.

Я промолчал, посчитав, что это произведёт ещё бо́льший эффект.

— А моя информация поможет их отыскать? — спросила она, нисколько, к моему удивлению, не испугавшись.

— Думаю, да. Если сумею понять, что означают эти три буквы.

— Вы не беспокойтесь, мэм, — промолвила Джейн. — Я не расскажу никому. И я уверена, что вы сумеете найти девочек, и всё у них будет хорошо. А как Табби? Вы говорили с ней?

— Говорила. Она ничего не знает. Но, по крайней мере, пришла в себя.

— Наконец-то. Её снова вернут к нам в коттедж?

— Надеюсь. И пожалуйста, проследи, чтобы другие девочки её не доставали. О пропавших подружках она совсем ничего не знает.

— Хорошо, мэм. Можете на меня положиться.

— Спасибо.

Джейн, радостная и всё ещё румяная от наших с ней откровений, развернулась и выбежала из зала.

Эмме мой разговор с Джейн явно пришёлся не по душе. Такую вольность со стороны воспитанницы она бы в свой адрес не допустила. Возмущение её схлынуло лишь тогда, когда разговор зашёл об убийстве. Видимо, Эмма восприняла мои слова на полном серьёзе.

Я вернулся мыслями к прежней теме. Как я и надеялся, ключ всё-таки был, и даже ближе, чем я мог подумать. Однако это французское «да» только ещё больше запутывало ситуацию с цифрами. Очевидно, эти буквы каким-то образом следовало преобразовать в цифры. Но каким? Если учитывать их порядковый номер в алфавите, то получался бред. Всё же я попробовал хоть как-то преобразовать таким способом двузначные числа в однозначные («О» была пятнадцатой, поэтому я просто сложил «1» и «5», получив «6»), но это не сработало, поскольку ряд должен начинаться с цифры «2», а она, если сопоставить с алфавитом, обозначала букву «B». Нет. Тут всё было куда сложнее.

Я приладил стекло обратно к циферблату и вернулся к себе в комнату. Побродив минут десять из угла в угол, я решил временно отказаться от поиска способов проникновения в секретную комнату, а попробовать вместо этого другие пути. Например, очевидно, что для составления своего маршрута ребята должны были где-то раздобыть ту карту, которая, если верить Ангелине, находится за камином. Может быть, стащили её из кабинета географии. Но скорее всего, будучи воспитанными детьми (ведь прохиндей не станет спасать мир), они просто сходили в местную библиотеку и взяли на руки какой-нибудь атлас. Даже если быть уверенным, что их конечным пунктом значилась Подкаменная Тунгуска, то не факт, что им вообще удалось дотуда добраться. Мне нужен был их точный маршрут, чтобы идти след в след на случай, если они где-то застряли. Во-первых, Европа в это время была уже неспокойна: в преддверии Первой мировой Россия, Франция и Великобритания образовали «Антанту», противостоящую «Тройственному союзу» Германии, Австро-Венгрии и Италии. А при переезде в Россию миновать Германию, скорее всего, было бы невозможно, если не хотелось терять время. А им его терять явно не хотелось, потому что они собирались успеть в конечный пункт до тридцатого июня. Да и в самой России времена были более чем неспокойные: уже случилось «Кровавое воскресенье» и произошла первая революция; все вокруг были настороже, подозревая друг друга и видя в незнакомцах, а особенно в иностранцах, непременно шпионов. Путешествие не предвещало лёгкой прогулки. Тем более это всего лишь дети, и я был почти уверен, что они не смогут добраться даже до германской границы. И ещё… Ведь Подкаменная Тунгуска — это река, и река довольно протяжённая. Разумеется, я не помнил (если вообще когда-то знал), в каком именно месте должна случиться катастрофа с «метеоритом». В общем, мне нужен был конкретный маршрут.

Узнав, где находится местная библиотека, я уже к обеду был там.

У пожилой женщины, заведовавшей довольно большим книжным фондом, я поинтересовался, не брали ли дети из моего списка какие-нибудь книги. Она полистала свои записи и сообщила, что да, один из перечисленных мною, Ласло Батта, действительно взял на руки книгу, но до сих пор её не вернул. Правда, этой книгой оказалось совсем не то, на что я надеялся. Это был томик Льюиса Кэрролла «Сквозь зеркало, и Что там нашла Алиса»[8]. И зачем Ласло понадобился вдруг Кэрролл? Разумеется, Алиса с её кроличьей норой вполне добавляла мистической атмосферы во всё происходящее, и над этим можно было бы даже пофантазировать. Однако к реальному положению дел это не имело ни малейшего практического отношения. Никакими картами и атласами никто в последнее время не интересовался. Девочек, которых в деревне было подавляющее большинство, занимали совершенно другие вещи. Всё это означало только одно: мне всё-таки придётся ломать голову над ключом, в противном случае я отправлюсь в путешествие без какой-либо уверенности в том, что обнаружу ребят.

Узнать о содержании завещания Виктории Павловны было эффективнее, используя личные связи — так решил Илья, и в своём решении не ошибся. Уже на третий день после моего переселения он получил нужные свидетельства того, что всё движимое и недвижимое имущество, включая усадьбу, умирающая супруга Шмурова оставляла своему сыну. И это был стопроцентный мотив для Александра Григорьевича вывести из игры пятнадцатилетнего наследника. Власть и деньги оказались для него выше отцовских чувств. Впрочем, от людей, подобных ему, ожидать чего-то другого было бы довольно наивно.

Всю эту мышиную возню с имуществом Илья не собирался расследовать. В задачи ЦУАБа входило только вернуть детей и получить взамен этому все имеющиеся у тайного игорного клуба артефакты. Однако сам факт существования чьих-то коварных козней вокруг исчезновения детей не сулил последним ничего хорошего. Их необходимо было защитить, вывезти из усадьбы и разместить в доме Зубкова, где имелось достаточно свободных хронокамер. Всем этим делом уже заинтересовались люди из ФСБ, и рано или поздно они предъявят ЦУАБу претензии по поводу того, что те допустили существование таких клубов, где бесконтрольно используются предметы секретнейших технологий. Если даже Шмурову или его людям внутри усадьбы не удастся ещё больше осложнить операцию по спасению, то и чекисты могут добиться её прекращения и изъятия артефактов в свою пользу. ЦУАБ всё ещё имел кое-какой вес в этой борьбе за полный контроль, но у таких клубов по интересам, подобных шмуровскому, рычагов с каждым годом становилось всё меньше, а у ФСБ больше. И если Шмуров не был заинтересован в возвращении сына, то он с удовольствием сдаст при случае всех своих компаньонов с потрохами, заключив какую-нибудь сделку. В руководстве ЦУАБа продолжали происходить мало понятные перестановки: где-то усиливалась секретность и становились жёстче и формальнее правила операций, а где-то, напротив, всё было оставлено на произвол, по крайней мере, так могло показаться со стороны наёмникам и делегатам. На Илью пока что никто особо не давил. В рамках собственных предприятий он мог принимать любые решения, если те явно не противоречили уставу. Но всё могло измениться в любой момент, и Илье оставалось только надеяться, что этот момент наступит не завтра и даже не через месяц. Но подстраховаться каким-то образом было необходимо, и он это осознавал ясно. Дети в опасности. Без постоянного доступа к их хронокамерам ни за что нельзя было поручиться.

Узнав подробности завещания, Илья тут же послал запрос на эвакуацию детей из усадьбы в ивановское отделение ЦУАБ. Разрешение должен был одобрить генеральный секретарь ЦУАБа, а потом выписать ордер сам главный прокурор, которому, разумеется, объяснили всё это дело с обыденной стороны, никак не связанной с деятельностью секретных служб.

Пока Илья ожидал ответа, до него дошла новость о том, что в усадьбе пришла в себя (в прямом смысле слова) одна из девочек, Ангелина Проклова. Это была удача. Илья посчитал, что это моя заслуга и что я уже на верном пути. Это его сильно воодушевило.

Однако очередная его поездка к Шмурову преподнесла пару неприятных сюрпризов. Во-первых, девочку сразу, как только она очнулась, забрали родители и теперь прятали её где-то, никому не позволяя с ней говорить. Во-вторых, пропал и сам хозяин усадьбы, Шмуров. Сказали, что уехал в рабочую командировку, но в министерстве этой информации никто не мог подтвердить.

Узнав адрес семьи Прокловых, Илья договорился с отцом девочки о личной встрече. Пришлось немного припугнуть родителей, сказав, что если те откажут в аудиенции, то он приедет с вооружённым отрядом и перевернёт вверх дном всё их комфортабельное жилище. Герман Константинович, отец девочки, решил, что лучше будет, если всё-таки переговорить с глазу на глаз. В данном случае Илья, конечно же, преувеличил свои возможности, но угроза сработала, и потому действовать нужно было быстро, пока Прокловы не взбрыкнули.

Жили они, в отличие от Шмуровых, на Рублёвке, хотя и в довольно скромном по рублёвским меркам коттедже. Дочери вообще в доме не оказалось. Герман Константинович и впрямь полагал, что его дочь в опасности, и не столько со стороны организаций, подобных ЦУАБу, сколько со стороны своих коллег по клубу, прозорливо предполагая, что к бегству детей, учитывая то, как легко им удалось достать капсулы и часы, приложил руку кто-то из их внутреннего окружения.

Они с Ильёй устроились на открытой веранде. Герман Константинович мерными глотками опустошал бокал с каким-то напитком и чинно покуривал толстую сигару, которая без конца гасла. Он казался спокойным, но именно что казался, поскольку его движения и жесты выдавали встревоженность и тягостную заботу.

— Значит, — спросил Илья, — вы так и не позволите мне поговорить с Ангелиной?

— Это исключено, — замотал головой Проклов. — Поймите меня правильно. У меня есть причины опасаться не только за её жизнь, но и за её психическое здоровье. Вы прерыватель и должны знать, как все эти переселения влияют на человеческое сознание. Первые несколько часов Ангел вообще изъяснялась с нами исключительно на английском. Мы даже к обычному психологу обратиться не можем, потому что он непременно посоветует психиатра, если попытаться объяснить ему причины такого стресса. Моя девочка побывала в самом настоящем аду. А она всего лишь ребёнок.

— Да. Вполне понимаю. И всячески разделяю вашу обеспокоенность. Но от той информации, которую я могу получить, зависят жизни других четверых детей. Им не так, видимо, повезло. Они всё ещё там, в аду, как вы выразились. Неужели вас нисколько не заботят их жизни?

Герман Константинович тяжело вздохнул и снова прикурил потухшую сигару.

— Она мало что помнит, — сказал он.

— Можете рассказать то, что узнали? Это-то вряд ли повредит Ангелине.

— Хорошо, — мужчина сосредоточился, подбирая слова. — Все дети были в какой-то деревне для девочек. В Лондоне. Но сначала полтора года ютились по ночлежкам и чердакам, порознь, пока не встретились в той деревне, в приюте для беспризорных.

— Полтора года? — переспросил Илья.

— Ну да. Полтора года в трущобах, а потом полгода в самой деревне. С тысяча девятьсот шестого по тысяча девятьсот восьмой.

— Вы сказали «были», — заметил Илья. — Почему были? Сейчас они уже в другом месте?

— Ангелина заболела воспалением лёгких и не смогла уйти вместе с ними. Они просто сбежали оттуда. Без неё.

— Сбежали? Куда? Зачем?

— Видимо, хотели вернуться домой, пожалев о своём поступке. Назад, в наше время, в свои собственные тела́.

— И зачем для этого куда-то бежать? Достаточно перестать принимать аспирин.

— Этого я не знаю. Наверно, были уверены, что здесь их уже похоронили, поэтому искали альтернативный способ.

— Альтернативный? — Илья задумался. — Но… Это почти невозможно.

— Вторичный перехлёст? — первым спросил Проклов.

— Они вполне могли решить, — подтвердил Илья, — что перехлёст им поможет, если опасались умереть по-настоящему.

— Никаких подробностей Ангел не знает. Они не успели посвятить её в частности своего плана. Или она просто не помнит.

— А о нашем человеке она что-нибудь знает?

— О женщине? Да. Эмма, кажется. Именно она и подсказала дочке единственный выход.

— Женщина? — удивился Илья.

— Ну да. С ней всё в порядке. Ищет способы отыскать детей.

— Но… — Илья не мог поверить, что я тоже, как и дети, оказался перенесён не в то тело, которое планировалось изначально. — Она уверена, что это была не Виктория Павловна?

— Шмурова? Нет-нет. Это точно прерыватель. Зачем Вике им притворяться? За два года Ангелина ничего не слышала о Виктории Павловне.

Картина происходящего со мной и с детьми запутывалась для Ильи всё больше и больше. Сомнений у него не оставалось: я мало того, что попал не в тот год, так ещё и в тело какой-то непонятной Эммы. Илья решил проверить по возвращению в ЦУАБ часы на моей руке — наверняка они тоже оказались с изменёнными кем-то настройками.

— И ещё… — добавил вдруг Проклов в тот момент, когда Илья собирался уже завершить беседу. — Может, это как-то сможет помочь вашему делу…

— Что?

— Ангел призналась, что на всю эту авантюру их вдохновил Эдуард Михайлович, школьный психолог. Все они ходили в его кружок. И он постоянно рассказывал им о том, что было бы спасением для человечества, если бы кто-то смог подкорректировать из нашего времени некоторые моменты прошлого. Дети сами рассказали ему о хронокапсулах и о том, что такая возможность существует прямо сейчас. Он им поверил и даже разработал целый план по спасению этого мира. Вам следует поговорить с ним. Пока он ещё жив.

— В каком смысле?

Герман Константинович посмотрел так, что Илье и без слов стала понятна его последняя фраза. Дело было даже не в том, что этот безумный (как могло показаться) психолог был причастен к трагедии, а в том, что он знал теперь о существовании артефактов. Дни его были сочтены, и Илье действительно следовало поторопиться.

На этом Илья всё-таки попрощался, запрыгнул в автомобиль и снова понёсся в сторону усадьбы, недалеко от которой располагалась школа.

Но чем ближе он подъезжал к конечному пункту, тем яснее ему становилось, что Эдуард Михайлович, так же как и Шмуров, вряд ли теперь будет доступен для незваных гостей.

«Неужели они действовали сообща? — думал Илья. — По логике вещей получалось, что именно так. А что если Шмуров вообще к этому непричастен? Да, завещание — неоспоримый мотив. Но достаточно ли Шмуров умён, чтобы просчитывать на столько шагов вперёд и держать в руках одновременно столько ниточек, управляющих в нужный момент нужными людьми? Окрутить богатенькую авантюристку — не то же самое, что решить такую масштабную задачу. Ведь был же ещё настройщик. И, судя по всему, он до сих пор в деле, а иначе кто отправил Алексея не в ту точку? Остаётся лишь настройщик из ЦУАБа, других возможностей добраться до часов Лазова нет».

Вышло всё именно так, как и предполагал Илья — в школе сообщили, что Эдуард Михайлович Корзин уволился ещё неделю назад и дали адрес его фактической прописки. Обитал он в обычной хрущёвке в спальном районе Сокольников, куда сразу же и собирался направиться Илья.

— А можно посмотреть его дело? — спросил он у директрисы. — Или резюме. Должны же иметься какие-то на него документы?

— Непременно имеются, — ответила женщина, испуганная визитом гостя с корочками секретной службы. — Минутку.

Сама лично она порылась в бумагах отдела кадров, откуда принесла тощую папочку, в которой лежали всего три листа.

Посмотрев на первый из них, Илья чуть не подпрыгнул на месте.

— Какого хрена… — громко произнёс он.

Побледневшая директриса уставилась на него с выпученными глазами.

— Что? Что-то не так?

— Извините, — быстро взял себя в руки Илья. — Всё так. Просто не ожидал, что этого Корзина я очень хорошо знаю.

И это действительно было так, потому что с фотографии смотрел на Илью никто иной как Николай Козырев. Какого чёрта он делал в этой школе да ещё и под чужим именем? Какой из него психолог, если он был повёрнут только на одной теме — на проекте «Сетка» и на неистовом желании вступить в ряды прерывателей?! Что всё это значит? Зачем ему потребовалось пудрить мозги детям? Вопросы… вопросы… вопросы… И ни одного очевидного ответа.

— Можете сделать копию? — спросил Илья, взглянув на растерянную директрису.

— Да возьмите оригинал, — сказала та. — Копии у нас имеются.

— Спасибо, — рассеянно промолвил Илья и вышел из кабинета.

До Сокольников он добрался за полчаса. Дверь на звонок никто ему не открыл. Да он особо и не надеялся на такую удачу.

Пришлось импровизировать. Вскрыть замок оказалось делом несложным.

Илья осторожно прикрыл за собой дверь и замер в коридоре, достав из нагрудной кобуры пистолет.

Не было слышно ни звука. Только ударил в нос резкий запах спирта.

Илья сделал несколько шагов вперёд, прошёл в комнату, внимательно вглядываясь в каждый её уголок. Пусто.

Из общей комнаты в спальню вела другая дверь, плотно прикрытая.

Илья толкнул её ногой, продолжая держать пистолет в обеих руках. Запах спирта усилился.

Илья вошёл. И первым, что он увидел возле левой стены, был огромных размеров аквариум, в котором плавало, раскинув руки и упёршись лицом в стекло, тело мужчины. Дно аквариума и часть пола рядом с ним были усеяны маленькими рыбёшками.

— Господи… — прошептал Илья.

Нет. Это плавал не Козырев. Наверняка труп и был настоящим Эдуардом Михайловичем, личность которого присвоил себе Николай.

Сверху аквариум был плотно прикрыт крышкой, стыки которой старательно замазали чем-то вроде пластилина. Оттого запахи проникали сквозь неё лишь частично.

Илья убрал пистолет и вышел в общую комнату, пытаясь отыскать телефон. К счастью, телефон имелся и исправно работал.

Он дождался, пока приедут люди из МВД, вкратце объяснил им причину своего появления в этой квартире и сделал ещё один звонок, дав майору переговорить со своим начальством. После этого больше никаких вопросов к Илье у подъехавших следаков и криминалистов не было.

Вместе с майором Илья отправился в местное отделение, где его дожидался факс, в котором говорилось о том, что эвакуацию одобрили и скоро к усадьбе подъедут три специально оборудованные машины для транспортировки детей и группа спецназа на всякий случай.

Илья совершенно вымотался за сегодняшний день и совсем не был готов к каким-нибудь ещё осложнениям. Но, к счастью, эвакуация прошла успешно.

Вместе с оставшимися детьми Илья забрал и Викторию Павловну. Никто этому не препятствовал, даже Николай Валерьевич Данилов, собственной персоной присутствовавший на этом рейде. Судя по всему, он и сам начинал беспокоиться за безопасность Виктории, хотя виду, как обычно, старался не подавать.

На вопрос о том, не знаком ли он со школьным психологом, Данилов только матерно выругался, но ничего объяснять не стал, заметив, что своими руками задушил бы эту скотину, если бы она попалась сейчас ему на глаза.

На том операция «Эвакуация» и закончилась.

И только в Иванове Илье доложили ещё об одном происшествии, свидетелем которого он мог бы стать, задержись у Шмурова ещё хотя бы на час — в комнате с хронокамерами после их отъезда случилось короткое замыкание, и вся она выгорела дотла. Можно было предположить что угодно: что-нибудь они с группой повредили сами, когда перевозили детей, или же пожар был кем-то устроен намеренно. Илья, само собой, был абсолютно уверен во второй версии и даже суеверно перекрестился, благодаря Бога за то, что так вовремя они смогли вывезти детей из усадьбы.

Илья стоял на знакомом балкончике и сквозь стекло всматривался в суету, царившую в зале хронокамер. Теперь камер с людьми прибавилось. Инженерам и медикам осталось лишь подключить тела́ к системам жизнеобеспечения и настроить приборы.

Вся процедура заняла минут сорок, и Илья за это время не сдвинулся с места, дожидаясь, пока ему не доложат, что с детьми и Викторией Павловной всё в порядке.

Теперь создавалась иллюзия того, что наёмник Алексей Лазов сумел-таки отыскать детей, поскольку их первичные оболочки (а именно так правильно было бы называть то, что покоилось в хронокамерах) лежали рядышком справа и слева. Так распорядился Илья. Никакого практического смысла в этой манипуляции не было, но ум воспринимал такое соседство, как некий символ, обещающий непременно самый благоприятный исход дела. Размышляя об этом, Илья даже слегка улыбнулся.

В наблюдательную комнату вошёл Белин, главный инженер ивановского ЦУАБа.

Илья обернулся.

— Всё прошло штатно, — доложил вошедший. — Медики говорят, что гипобиоз в норме, никакой опасности нет.

Илья облегчённо вздохнул, поблагодарил Белина, хлопнув его по плечу, и вышел из наблюдательной. Предстояло ещё уладить формальности, связанные с эвакуацией и объяснить своё появление в квартире заспиртованного психолога.

Сам генеральный, по такому случаю приехавший посреди ночи в ЦУАБ, ожидал Илью в кабинете.

— Что там у тебя? — сходу набросился он, раздражённо перелистывая в беспорядке рассыпанные по столу бумаги. — Федералы уже на ушах стоят. Вынюхивают, что за дело у нас такое с министерскими. Зачем ты попёрся к этому Корзину?

Когда генеральный бывал в таком настроении, спорить с ним не имело смысла. Илья хорошо знал, что тому нужно всего лишь выпустить пар, чтобы придти в состояние взаимопонимания. Поэтому он просто молчал, ожидая, пока Михаил Иванович Власов не справится с приступом гнева и не перестанет задавать риторические вопросы.

— Ну, — минуты через две уже более спокойно проговорил генеральный, — ты садись давай. И рассказывай всё по порядку.

Илья сел и поведал от начала и до конца всю ту цепочку событий, которые закончились его поездкой в Сокольники.

— Нда… — промычал Власов, тыча шариковой ручкой в какой-то из документов. — Сейчас. — Он снял с телефонного аппарата трубку и набрал секретаря, тоже в срочном порядке вызванного в контору. — Лёнь, — крикнул шеф в микрофон, — доставьте Фаготу часы с руки Лазова. Да, того самого. Пусть проверит на предмет вмешательства в первоначальные настройки. Хотя, нет. Стоп! Сейчас я к вам Илюху пришлю. Он сам и доставит. Ага. Жди. Вот, — Власов обратился уже к Илье, — доверия уже нет ни к кому. Куда катится мир?! Сам отнесёшь часы настройщику. Не думаю, что наш старик ко всему этому как-то причастен. Но всё же… Будь начеку. Сам понимаешь. Действуй. Документы потом оформишь. Я их в этом бардаке скоро и не найду.

— А нести-то куда? — спросил Илья, потому как понятия не имел, где расположена мастерская настройщика по прозвищу Фагот.

— На нулевой, куда же ещё, — невозмутимо ответил Власов.

— А есть ещё нулевее? — продолжал удивляться на невозмутимость шефа Илья.

— Ах, ну да! — всплеснул тот руками. — Ты же не в курсе. Два-три-семь. В лифте нажми одновременно два-три-семь. Он там один на всём уровне, не ошибёшься.

— Понятно, — кивнул Илья, простился с шефом и направился к залу с хронокамерами.

Он оценил жест Власова. Илья до сих пор не был знаком ни с кем, кому выпадала честь лично разговаривать с настройщиком. Впрочем, его знакомые этот факт просто могли скрывать.

Секретарь уже ожидал Илью. Они поприветствовали друг друга.

Потом подошёл Белин, открыл мою камеру и аккуратно расстегнул часовой браслет на моём запястье.

Убрав механизм в небольшой металлический кейс, Илья направился к лифту.

Фагот оказался тощим, высоченным мужчиной (метра под два, не меньше), прямой как доска и с длинным носом, кончик которого был почему-то синим. Скорее ему подошло бы прозвище Буратино. И только когда тот заговорил, протягивая Илье лопатообразную ладонь для приветствия, Илья понял, почему именно Фагот — говорил мужчина громким, низким баритоном.

— Вот, — сказал Илья, передавая настройщику кейс. — Вам объяснили, чего нужно?

— Да, — кивнул Фагот. — И я уже предполагаю, что могло стать причиной этого казуса. Но давайте всё же удостоверимся. Вы присядьте пока. Это займёт минут десять.

Илья поискал глазами, куда сесть, но в маленькой каптёрке, заставленной сплошь и рядом всевозможной формы часами (настенными, настольными и ручными) не было ничего, кроме одной единственной табуретки, на которой расположился хозяин. И в этом Илья не нашёл ничего странного, поскольку гости к настройщику заходят не каждый день, если вообще заходят.

Не найдя для себя удобного пристанища, Илья сделал шаг к одной из полок, на которой красовались особенно интересные часы. Он прислушался, пытаясь выделить их звук из других, наполнявших гулким тиканьем тесное пространство.

— Только не вздумайте ничего трогать, — обернулся на него настройщик. — Это не просто ходики, а такие же механизмы с хронокапсулами.

Илья приподнял в удивлении брови.

— Неужели есть и такие? И какой в них практический смысл?

— А никакого, — пробормотал Фагот, разглядывая в микроскоп внутренности часов, снятых с моей руки. — Вон те, которыми вы изволили заинтересоваться, выстреливают дротиками, если к ним прикоснуться. Дротиками с хронокапсулами, само собой.

Илья инстинктивно отдёрнул голову подальше от полки.

Фагот усмехнулся.

— Да вы не переживайте. Сейчас в них дротики холостые. Кто же станет здесь хранить капсулы?

— Да, — промолвил Илья. — Я именно так и подумал.

— Но всё равно будет лучше, если вы станете держаться от полок подальше. Да, простите. Совсем забыл, что у меня только один стул.

— Да ничего. Я постою. Уже целые сутки на колёсах. Пусть задница отдохнёт.

— Это да. Это мне знакомо, как никому. Ну вот, собственно, моя догадка и подтвердилась.

Настройщик выпрямился и радостно посмотрел на гостя. При этом кончик его носа казался теперь золотисто-прозрачным.

— Давненько я не встречал такого, — продолжил он. — Весь фокус в том, что этот чудесный механизм имеет функцию отложенной настройки. Не знаю, зачем это понадобилось рахам, но они такую возможность предусмотрели. Это когда в определённый момент часы перестраивают программу независимо от воли носителя. Причём не важно, была ли до этого использована хронокапсула с другими настройками — отложенная настройка перепрограммировала организм на новый перенос. Балда я, балда! Надо было проверить, когда вашего наёмника отправляли в Лондон. У детей в часах, скорее всего, тоже была активирована отложенная настройка. Мой прокол, признаю́. Просто я лет двадцать с таким уже не сталкивался.

— И кто же мог воспользоваться этой функцией? — спросил Илья.

— Тот, у кого стаж настройщика не меньше, чем у меня. Я знал этого бедолагу, который умер от остановки сердца. Там, в усадьбе. Мы с ним учились когда-то у одного мастера. Им был полукровка. Отработал контракт и подался потом в писатели. Так что, насколько знаю, мы с Ветераном — так я его про себя называл — оставались единственными из тех, кто обучался непосредственно у полукровок. Теперь, стало быть, я остался один. И если это дело рук Ветерана, то я не удивлюсь. Настройщиком он был толковым.

— Но часы Лазову настраивали вы?

— Я.

— И до этого они хранились в ЦУАБе. Разве нет?

— Не могу знать.

— Было бы странно предполагать, что их привезли из усадьбы, — продолжал недоумевать Илья.

В этом его недоумении был свой резон. В других временны́х линиях любой артефакт утилизировался в аннуляторе сразу, как только удавалось его изъять. Организации типа ЦУАБа в других линиях не существовало (так было оговорено с целью недопущения лишних проблем, и всеми безоговорочно соблюдалось), но существовали так называемые «почтовые ящики», где производилось весьма специфическое оборудование (те же аннуляторы, электронные приборы и средства мало кому доступной связи). В той же единственной линии, в которой располагался ЦУАБ, изъятые артефакты следовало доставить в какой-то из филиалов, где в тот же день собиралась комиссия и под протокол уничтожала капсулы или часы. В редких случаях дозволялось уничтожать артефакт на месте, без сторонних свидетелей, если грозила опасность утратить над артефактом контроль. Это как раз и произошло много лет назад возле вагончика в песчаном карьере.

«Почему же сохранили часы, которые предоставили Лёхе, если допустить, что они из усадьбы? — думал Илья. — Для прерывателей существует отдельный склад со всеми необходимыми артефактами».

Разумеется, всё это выглядело более чем странно.

— То есть, — тем временем с какой-то злой досадой улыбнулся Фагот, — вы считаете, что это я подставил вашего человека?

— Я этого не говорил, — мотнул головой Илья.

Фагот вздохнул.

— Бросьте, — продолжил он. — Я бы и сам на вашем месте думал именно так. То, что я не увидел отложенной настройки, это, разумеется, моя вина. Теряю хватку. Столько лет уже не вылезаю из этой норы. Вы, вообще, верите в то, что наша работа имеет какой-то смысл?

Илья вопросительно посмотрел на настройщика.

— Мир за последние десять лет усложнился настолько, что в нём невозможно отыскать никакой правды. Вы реально полагаете, что сможете уничтожить все артефакты и прервать вмешательство во временны́е потоки?

— Не совсем понимаю, что вы этим хотите сказать.

— Хочу сказать, — уверенно произнёс Фагот, — что ни одно из правительств или крупных корпораций никогда не откажется от технологий рахов. Никогда! Когда мы уничтожаем одну капсулу, в это же время в мире появляется десять новых.

Илья промолчал, вполне допуская, что настройщик в чём-то и прав. Хотя ЦУАБ и являлся организацией международной, и два раза в год Илье приходилось ездить на ассамблеи, проходившие обычно в Праге, он не мог не заметить, что вопросы, обсуждавшиеся на совещаниях, никогда не касались деятельности правительств. Это было прерогативой секретных государственных служб, с которыми у ЦУАБа отношения всегда были более чем натянутые. Вера Ильи в конечное торжество ЦУАБа уже давно угасла под холодными ветрами реальности. Лишь где-то глубоко-глубоко продолжала тлеть почти не осознаваемая надежда на существование какого-то аргумента, который способен поставить точку в этой не объявленной войне с рахами. И к этому аргументу, казалось ему, причастен и он, и я. Именно по этой причине он сделал меня прерывателем, минуя стадию долгого обучения. Именно по этой причине уделял мне такое особенное внимание.

Чтобы не накалять страсти вокруг своих подозрений и прекратить эту бесполезную философию, Илья снова перевёл разговор на настройщика из усадьбы.

— А если предположить, — сказал он, — что к отложенной настройке причастен Ветеран, то что могло заставить его пойти на это?

— Ну, молодой человек… Причины-то тут завсегда простые: угроза его жизни или жизни его близких. Сейчас-то молодым настройщикам не положено иметь ни семьи, ни каких-то иных привязанностей. Нынче они как монахи-отшельники. А наше поколение, когда всё ещё только начиналось, имело и семью, и всякие слабости подобного рода. Так что ничего удивительного в том нет, что Ветеран ради безопасности близких мог пойти на такое. Причём наверняка знал, что сам-то после этого не жилец. Не дураком же был. Так-то.

Часы после возвращения от Фагота Илья вернул Власову, объяснив причины произошедшего. Михаил Иванович вздохнул облегчённо, сказав, что часы эти действительно принадлежали выпавшему из окна больницы Кириллу, и с удовольствием исключил вероятность диверсии внутри вверенного ему объекта.

Оформив все положенные документы и расписав в объяснительной свои последние приключения, Илья отправился в гостиницу, где для него забронировали номер, чтобы он смог наконец отдохнуть.

Однако уснуть ему так и не удалось. Рассветало теперь рано. Яркое солнце из-за тощих занавесок упрямо прорывалось в окно, отражаясь от всего, на что могло натолкнуться.

Стоило ему закрыть глаза, как тут же из темноты всплывало перед ним удивлённое лицо Корзина, прилипшее к аквариумному стеклу.

«Вот же бедолага, — подумал Илья. — Нет-нет. Нельзя сейчас расслабляться. Если Козырев провернул такую аферу со своими учениками и не погнушался даже убийством, то кто знает, что замышляет он вот в эту самую минуту!»

Илья выскочил из кровати, принял ледяной душ и спустился вниз на стоянку. Сел в свой автомобиль и поехал в сторону усадьбы. Нужно было ещё раз поговорить с адвокатом, если он, конечно, до сих пор в доме. Тот явно что-то знал о психологе — не зря же с такой злостью отозвался о псевдо-Корзине во время эвакуации.

Данилов действительно всё ещё находился на территории усадьбы. Однако разговора с ним у Ильи снова не получилось. Понятное дело, что это не тот человек, которого можно было бы взять на понт, сыпля надуманными угрозами. В это утро адвокат пребывал в самом настоящем бешенстве. Возможно, решил Илья, и до него уже успели доползти слухи об истории с аквариумом. Да и пожар в комнате с хронокамерами добавил много никому не нужных забот.

Сославшись на крайне срочное дело, Данилов проводил Илью до ворот и, сев в собственную машину, дал по газам, повернув в сторону шоссе.

Илья, несмотря на жуткую усталость, тоже запрыгнул в свою «Хонду» и рванул следом за адвокатом.

Он успел нагнать его при выезде на шоссе.

На календаре значилось воскресенье, и трасса уже с раннего утра была переполнена транспортом. Перестроившись в средний ряд, Илья держал Данилова в поле своего зрения до тех пор, пока тот не свернул на просёлочную дорогу.

Здесь прятаться было уже негде, и пришлось отпустить адвоката на приличное расстояние, на котором тот не смог бы заподозрить за собой слежки. Его красный «Ауди» изредка выныривал на поворотах из-за стены хвойного леса, и Илье приходилось ещё больше притормаживать, чтобы не смущать мчавшегося не весть куда Николая.

«Что же за дела у тебя такие в лесной глуши?» — задавался вопросом Илья.

Сердце ему подсказывало, что это как-то связано с другим Николаем, обозначившим себя на горизонте событий.

Минут через двадцать езды по ухабам и не просыхавшим в тени лужам адвокат наконец остановился, сдал немного назад и нырнул в лес между двумя низкими, кривыми соснами.

Добравшись до этого места, Илья увидел едва заметную тропу, уходящую в глубину чащи.

Он решил, что будет лучше оставить машину на повороте, а дальше пойти пешком. Не могло быть, чтобы таким образом адвокат решил срезать известный только ему путь. Может, всё-таки заметил, что кто-то его преследует? Хочет устроить засаду? Тогда тем более стоило идти пешком, внимательно оглядываясь по сторонам. И всё же более вероятным казалось то, что целью Данилова было что-то другое, что-то, скрытое в гуще этого леса. Тогда и в этом случае звук работающего мотора мог смутить адвоката.

Следуя вдоль колеи, оставленной в высокой траве «Ауди», Илья добрался до небольшой опушки, где и увидел припаркованный возле избушки автомобиль. Самого Данилова нигде не было видно.

Обогнув опушку, Илья приблизился к дому сзади. Бревенчатая изба вблизи предстала довольно справной: массивный сосновый кругляк, плотно проконопаченный мхом, по виду и запаху казался свежим. Справа на заднем дворе, огороженном двумя длинными жердинами, расположились четыре улья. Возле них суетились пчёлы.

Стараясь держаться подальше от ульев, Илья на корточках пробрался к окну и осторожно заглянул внутрь. Однако ничего рассмотреть он не смог, поскольку окна оказались плотно зашторенными.

Привычным движением достав пистолет, Илья подошёл к двери и тихонько толкнул её левой рукой. Дверь поддалась, даже не скрипнув.

И в этот момент послышались глухие звуки откуда-то из-под земли, будто кто-то крушил тяжёлым молотом мебель.

Илья отворил дверь, юркнул в тёмные сени и осмотрелся. Никого. Однако звуки сделались чуть громче и ближе, и к ним добавились ещё и истеричные вопли Данилова. Так мог кричать только человек, находившийся в отчаянной ярости.

Илья вошёл из сеней в комнату. И без того маленькая, она была разделена перегородкой на две части. Крики и звуки ломаемых предметов доносились из второй половины.

Илья перешагнул через порог разделяющего комнаты проёма и увидел, что в полу под окном открыта массивная крышка люка, снабжённая, судя по всему, сейфовым замком. Мужчина подошёл ближе и заглянул в провал, тускло мерцающий бледно-голубым светом. Вниз вела приставная деревянная лестница.

Внезапно появиться перед разгневанным Даниловым у Ильи не получилось бы, поэтому он решил начать диалог, оставаясь всё-таки наверху.

— Данилов! — громко прокричал он. — Николай Валерьевич!

Шум внизу прекратился. Только неестественно громко зажужжал то ли трансформатор, то ли ещё какой-то механизм в подвале.

— Это Илья, — решил представиться гость. — Мне всё же хотелось бы задать вам пару вопросов. Не возражаете?

— Какого чёрта, Илья?! — ответил наконец адвокат. — Чего ты за мной попёрся? Тебе это надо? Это же не в твоей компетенции. Я слышал, ты и так уже успел начудить.

— Ты имеешь в виду Корзина?

— Его са́мого. Ты правда хочешь знать, зачем я здесь? Ещё не поздно отказаться от этой затеи.

— Хочу. Я страшно любопытный, как ты успел заметить.

— Ну смотри, делегат. Как бы тебе в скором времени не оказаться в участковых. Любопытной Варваре сам знаешь что.

— Да-да. В курсе. Так я могу спуститься к тебе? Или сам всплывёшь? Как тебе удобнее?

— Да мне-то удобнее наверху. Но в любом случае тебе придётся спускаться, потому что всё это надо видеть. Прыгай ко мне.

— Только без фокусов, Николай. Стреляю я метко из любого положения.

— Я безоружен, — отозвался Данилов. — Есть только кувалда.

— Хорошо. Поверю на слово. Отойди как можно дальше от люка, чтобы я слышал.

— Ау! — крикнул через паузу адвокат. — Я уже впритык к стенке.

Голос, доносившийся снизу, ощутимо сместился метров на пять назад.

Илья медленно стал спускаться в подвал спиной к лестнице и с пистолетом, плотно прижатым к груди.

Картина, которая перед ним предстала, удивила и испугала даже больше, чем зрелище утопленного в аквариуме психолога. Почти всё свободное пространство подвала занимала хронокамера, такая же, как в усадьбе, и оборудование, необходимое для её работы. Правда, теперь она была вдребезги раскурочена адвокатом, который продолжал стоять с кувалдой в руке и на лице которого в этот момент застыла злобно-растерянная улыбка. Удивило, впрочем, не столько наличие здесь хронокамеры, сколько присутствие бездыханного человеческого тела, лежавшего на полу рядом с ней. Илья сразу узнал Козырева. Это был он. И судя по всему, до того как в доме появился Данилов, Козырев мирно покоился в хронокамере, пребывая душой в какой-то из иных временны́х линий.

Не найдя никакой информации по шифрам в местной библиотеке, я, сопроводив девочек в классы, отпросился на три часа в город, якобы за лекарством. Впрочем, аспирин и в самом деле был нужен, но, прежде чем зайти в аптеку, я прямиком направился к Спейд-хаус, где, как уверял Илья, должен был находиться Герберт Уэллс. Во-первых, следовало понять, по какой причине я оказался не в «правильном» теле, а во-вторых, автор фантастических романов мог знать о шифрах больше, чем простой участковый.

К счастью, едва я успел выйти за ворота деревни, меня поприветствовал Патрик, сидевший в своём белом «Роллс-Ройсе». Он поинтересовался, не по пути ли мне с ним, потому что он тоже собирался ехать в большой город. Однако, как я у него же и выяснил, Спейд-хаус находился недалеко от Фолкстона, и ехать до него даже на автомобиле пришлось бы часа полтора, не меньше. Патрик, заметив мой растерянный вид, махнул рукой и вызвался нарушить ради меня свои планы. Правда, только в один конец. Разумеется, мне пришлось согласиться, несмотря на то, что его чрезмерный ко мне интерес был теперь ещё более неуместен, если принять во внимание, что Эммой я был только снаружи.

Всю дорогу я старался быть деликатным, насколько это возможно. Патрик очень скоро остыл и как-то странно стал на меня смотреть, будто подозревая, что обознался.

Я вышел возле дома Уэллса, поблагодарил Патрика и постучал бронзовым молоточком в нужную мне дверь, рядом с которой красовалось кованое сердечко с хвостиком, превращавшим его в пики. Только теперь я понял, что «spade» означало в переводе не «лопату», как я старался запомнить, а именно «пики».

Через какое-то время дверь мне отворила молодая женщина, очень миловидная, но при этом, как мне показалось, печальная. Такое впечатление подчёркивало ещё и тёмное платье с высоким воротником. Я никогда раньше не видел на фотографиях вторую супругу Уэллса. Знал только, что звали её Эми. Интуитивно я решил, что это именно она.

— Миссис Уэллс? — как можно вежливее спросил я.

— Да. С кем имею честь?

— Меня зовут Эмма Редвуд. Я из «Деревни для девочек», которая в Баркингсайд. У меня дело к мистеру Уэллсу. Могу я его увидеть?

— Он вам назначил?

— Нет, мэм. Но дело чрезвычайно важное и отлагательств не терпит.

— При всём уважении… Герберт сейчас занят. И если…

— Извините, — перебил я. — Вы просто скажите ему «бермуды».

— Что, простите?

— Скажите одно слово: бермуды. Он обязательно поймёт и не откажет в аудиенции.

— Хорошо, — слегка нахмурилась Эми. — Так ему и передам. Подождите минутку.

Женщина прикрыла за собой дверь, так и не пустив меня за порог.

Однако спустя минуту в проёме появился сам Уэллс. Он был одновременно и обрадован, и встревожен. Его щёки на круглом, усатом лице зарделись, а глаза смотрели так, будто перед ним явился кто-то давно умерший.

— Вы… — пролепетал он. — Вот уж не ожидал. Проходите, проходите.

Я вошёл в коридор.

Уэллс ладонью показал направление и даже подтолкнул меня за локоть рукой, чтобы я двинулся в сторону его кабинета.

— Эми, дорогая, — громко произнёс он, — пожалуйста, пусть меня полчаса никто не тревожит. Слышишь? Никто. Только если снова придут бермуды. Кто его знает, — вполголоса добавил он уже для меня.

— Я поняла, — послышался голос его супруги из другой комнаты.

Наконец мы уединились в его кабинете.

— Много лет, — сказал Уэллс, — у меня уже не было визитёров с той стороны. Вы садитесь, мэм. Вот прямо здесь, возле камина. Как вы говорите, вас величать?

— Эмма, — по инерции проговорил я, но тут же поправил, — то есть, Алексей. Моё настоящее имя Алексей.

Уэллс округлил глаза. Брови выгнулись у него дугой.

— Вот так номер, — даже слегка присвистнул он. — А такого вообще никогда не бывало. Надо полагать, это куда сложнее, чем оказаться в теле своего пола?

— Это моё первое задание, — сказал я. — Так что сравнить пока не с чем. До этого приходилось бывать только в собственном в прошлом.

— Понятно. Ну-с, — Уэллс перешёл на русский. — Вы позволите? Давно не говорил на родном.

— Как вам будет удобно, — согласился я.

— Так что вас ко мне привело? Чем я могу помочь?

— Так вот это и привело, — я показал на свою грудь. — Не представляю, как такое могло случиться. Моим носителем должен был стать начальник Скотланд-Ярда. Однако проснулся вчера вот в этом теле. Вы можете это объяснить? Хотя бы что-то предположить.

Уэллс несколько раз погладил свои усы и задумался.

— Объяснение здесь может быть только одно, — сказал он. — Кто-то перестроил механизм на ваших часах.

— И у кого есть доступ к ним, кроме настройщика?

— В том-то и дело, что ни у кого. И стало быть, настройщик и подложил вам эту свинью. Боже! Как здорово! Подложил свинью! Простите. Это я не по поводу происшествия. Просто восхищает язык. Каково, а? Подложить свинью. У меня от этого звуко- и смыслосочетания настоящая эйфория. Так, так… А настройщик у вас надёжный?

— Мой куратор ничего не рассказывал о его нравственных качествах. Говорил только, что профессия специфическая, и никто настройщика никогда раньше не видел.

— Это да. В прошлом я тоже был настройщиком. Так что в курсе таких нюансов. Фигура значимая. Но, как и любой человек, способная на неблаговидный поступок. Так что сомнений нет — кто-то подкупил вашего настройщика, и тот сдвинул несколько шестерёнок. Вам повезло, что вы не пустились в панику и можете себя контролировать. А хотя бы в локацию вы попали правильную?

— Да. Только с опозданием на два года.

— Час от часу не легче. А цель визита?

Я как можно подробнее поведал Уэллсу о том, что случилось по ту сторону, а потом и по эту, включая историю о заболевшей девочке и о карте, запертой в секретном подвале.

— Что за секретный подвал? — спросил, с трудом переварив услышанное, мой собеседник.

— А это как раз моя вторая проблема, от разрешения которой зависит теперь жизнь детей. Я всю голову себе поломал, пытаясь решить одну маленькую загадку.

— Простите, ради бога, — усмехнулся Уэллс. — Давайте перейдём на английский. А то у меня когнитивный диссонанс, когда вы склоняете себя в мужском роде. Не могу пока абстрагироваться.

Мне сделалось неловко от слов собеседника. Сам-то я не обратил внимания на нюансы нашего русского диалога. Но, пожалуй, и правда это выглядело со стороны нелепо.

— Так вот, — продолжил я по-английски. — Дети два года уже находились в Лондоне до моего появления. Сумели каким-то образом разыскать друг друга и сделать так, чтобы их вместе разместили в двух соседних коттеджах. Потом они что-то там себе надумали и сделали ноги в неизвестном направлении. Знаю только, что конечным пунктом у них была Россия. Но для чего, так и не понимаю. В деревне осталась только одна девочка, её зовут Табби. Вы о ней уже знаете. Она мне и рассказала о существовании подземелья. От другой девочки, Джейн, мне стали известны и имена мальчиков из соседнего дома «Джойси» — Ласло Батта и Кайл Кили. Под нашим коттеджем, в котором сейчас живут мои воспитанницы, существует подвальное помещение, соединённое с соседним зданием. Там дети и собирались по ночам, когда планировали побег. Но как в этот подвал попасть, я пока что не понимаю. Табби лишь однажды успела побывать в том месте. Знает только, что вход находится в фальшкамине, а открывается, если произвести некие манипуляции со стрелками часов, вмонтированных в каминную полку. Существует подсказка: слово, написанное маркером на тыльной стороне часов. Oui.

— Oui? То есть это «да» по-французски?

— Похоже на то. Только эта бессмыслица не даёт никаких ответов. На циферблате — цифры и стрелки. Там нет букв. Если это «oui» содержит в себе какие-то цифры, то как понять какие именно?

Герберт задумался.

— Вполне допускаю, — сказал он после паузы, — что буквы могут означать цифры. Наверняка вы уже пробовали подставлять числовые значения очерёдности в алфавите?

— Да. Безрезультатно.

— Ага. В таком случае гадать мы можем сколько угодно. Не зная ключа, мы никогда не поймём, что кроется за этими тремя буквами. А знаете что? У меня есть много хороших друзей. Среди них имеются выдающиеся умы. Мы могли бы обратиться за помощью к ним.

— На это уйдёт слишком много времени, — сказал я. — Действовать требуется, не затягивая надолго.

— Да-да, разумеется. Эх. Вот был бы жив Роберт…

— Это кто?

На лице Уэллса образовалась задумчивая улыбка. Он скрестил пальцы рук и уставился в потолок.

— В детстве, знаете ли, я был сильно увлечён Стивенсоном. В наше время книги… Боже! Что я говорю? Скорее, теперь это только ваше время. Так вот, в то время «Остров сокровищ» достать было почти невозможно. Редкое издание. И в библиотеках всегда на руках, как и «Три мушкетёра» Дюма. И всё же родителям моим удавалось кое-что для меня достать. И я зачитывал эти книги, что называется, до дыр. А потом… — Уэллс усмехнулся. — Потом, оказавшись здесь, я всё мечтал о встрече со своим кумиром. И мне это в конце концов удалось. Поначалу Роберт принял меня довольно прохладно. Это было в тысяча восемьсот восемьдесят пятом. Мне тогда едва исполнилось девятнадцать. Молодой. В голове столько всякого сумасбродства. Тогда ещё с трудом умел совмещать в себе две разные личности. Абориген, если можно так выразиться, частенько протестовал, пытаясь вытеснить из себя поселенца. Впрочем, поселенцы по своей природе отличаются от прерывателей — им легче обрести гармонию с носителем. К тому же мне было легче и по той причине, что я был создан не для своего времени, а вот для этого, — он обвёл руками комнату. — Здесь я на своём месте. И всё же пришлось постараться, чтобы примирить две свои половинки. В конце концов, после нескольких встреч, Роберт ко мне смягчился, особенно когда я очень ярко описал ему, как могут бороться внутри человека две разные личности. Разумеется, я старался придать своему рассказу исключительно фантастическую подоплёку. Но поскольку всё это я пережил по-настоящему, то история моя Роберта впечатлила. И через год он написал «Доктора Джекила». Представляете? Когда я прочёл, то обзавидовался тому, как это у него получилось. Ну почему не я это написал? Эх… Впрочем, потом и я кое-что выдал. «Невидимку». И наверное, это даже больше раскрывало существо моего положения. Истинный я, тот, который явился из будущего, сделался в этой новой реальности невидимкой. Понимаете? Спрятался как бы внутри этого тела. Я ведь много о чём помнил. Знал, что Роберт в девяносто четвёртом умрёт на Самоа. При нашей последней встрече, как раз перед его отъездом, я жирно намекал ему на то, чтобы он отменил это своё решение. Советовал обследоваться у хорошего доктора. Но… В этой временно́й линии всё идёт по уже известному сценарию. Слишком масштабные события маячат на горизонте. И эту махину не свернуть, как бы мы ни старались. Наверное, можно что-то поправить по мелочам, но такие нюансы, полагаю, даже в истории не останутся. Вы позволите спросить у вас кое-о-чём?

Я, разумеется, с удовольствием беседовал бы с автором «Машины времени» многие вечера напролёт. Ведь мне представилась уникальная возможность в живую поговорить с Уэллсом! Но, во-первых, я слишком беспокоился о своей почти проваленной миссии, а во-вторых, мне с каждой минутой делалось почему-то хуже. Физически. Я подумал, что, может быть, это от нервов. Или опять эти чёртовы женские штучки, связанные с физиологическим циклом.

— Конечно, спрашивайте, — машинально сказал я, вытерев платком выступивший над губой пот.

— Наверное, мне этого знать не положено, — чуть наклонился ко мне сидевший на соседнем кресле Уэллс. — Но, как автору «Войны миров», позвольте кое-о-чём полюбопытствовать. Вы из какого года?

— Из тысяча девятьсот девяноста пятого, — сказал я.

— Вот как… — снова откинулся на спинку кресла Уэллс. — Я это время ещё не застал. Меня занесло сюда в восемьдесят третьем. Скажите, Советский Союз ещё существует?

— Нет.

— Я так и думал. Всё к этому и клонилось. И что там теперь происходит?

— Да ничего особенного. Все пытаются богатеть. Не гнушаются ради этой цели ничем.

— Да-да. Оно и понятно. Как же иначе. Это всегда именно так и заканчивается. Простите. Больше не буду донимать вас своими расспросами. Это единственное, о чём мне хотелось знать.

Между тем самочувствие моё сделалось совсем отвратительным. Временами я начинал как бы выпадать из этой чужой реальности. На мгновения во мне просыпалась Эмма и принималась непонимающе изучать окружающее пространство. Меня будто заваливало ватой, сквозь которую голос Герберта звучал всё тише и тише. Мне казалось, что Эмма готова была разразиться истерикой. Ощущение походило на рвотный позыв. Впрочем, этим в буквальном смысле слова всё и закончилось три минуты спустя.

— Господи! — воскликнул Герберт, сопроводив меня в туалет. — Что с вами? Вам дурно?

— Как видите, — сказал я, всё же сумев за шиворот вытащить свою личность наружу. — У вас есть аспирин?

— Аспирин? — удивился Уэллс. — Думаете, поможет? Сейчас посмотрю.

Он ушёл в кабинет, порылся в своей аптечке, но так и не нашёл ничего нужного.

— Аспирин, — уточнил я, — способствует удержанию меня внутри Эммы. Разве вам не известно об аспирине?

Уэллс задумался на мгновение. Потом всплеснул руками и воскликнул:

— Ну да! Конечно же! Я совсем позабыл об этом. Мне-то ведь он не нужен.

— Это как?

— Мне нечего удерживать. Меня, собственно, в вашем мире давно нет. Поселенцев не хранят в хронокамерах. Их тела́ погибают естественным образом три дня спустя после действия капсулы. Именно поэтому и нет дороги назад.

— Мне об этом не говорили, — удивлённо покачал я головой.

— Я сейчас спрошу у супруги. Минутку. У неё точно должно иметься. Недавно случился жар.

Уэллс вышел из кабинета и вернулся минуты через четыре, держа в руках три маленьких пакетика с порошком.

— Вот, — протянул он их мне. — Сейчас водички налью.

На всякий случай я принял сразу двойную дозу, а один пакетик спрятал у себя в радикюле. Напрасно я отложил поход в аптеку на потом. Не подозревал, что аспирин потребуется так скоро.

— Но подождите, — спохватился вдруг я. — Как же в таком случае вам удаётся удерживать свою личность в носителе? По логике вещей без аспирина вы должны были бы умереть, то есть по-настоящему умереть, как обычный человек.

— Да-да. Вы правы. Поселенцем может быть не каждый, кто согласится на добровольную ссылку. Вы думаете, меня так просто перевели бы из настройщиков? Настройщик на вес золота. Но, если пользоваться подобной аналогией, то поселенец — на вес пла́тины. Существуют люди — их очень немного, — которые имеют с носителем особую совместимость. Как правило, попадая в чужое тело, они рано или поздно начинают существовать в симбиозе. Не в первый день, разумеется, и даже не в первый год, а иногда, как это вышло с По, вообще случаются трагедии. Так что риски не шуточные. Но со мной всё прошло штатно, если можно так выразиться. Вы и об этом не знали?

— Нет, — помотал я головой.

— Удивительно. Видимо, у вас там события приобрели не свойственную моим воспоминаниям скорость. Но давайте всё же перейдём к вашему делу. Я полагаю, нам надо спешить? Совсем я заморочил вас своими историями.

— Да. У меня мало времени. Вы что-то хотите предложить?

— Именно. Из всех знакомых, о которых я упомянул, только один сейчас мог бы помочь. Давайте-ка мы с вами навестим сэра А́ртура?

— На ум приходит только один сэр с именем А́ртур, — предположил я, — и это… Дойл?

— Да.

— А он что, тоже поселенец?

— Нет-нет. Но кое-что о криптографии знает. Вы читали его «Пляшущих человечков»?

— Разумеется. Но там шифр довольно простой.

— И всё же нам сто́ит рискнуть. Сэр А́ртур наверняка много времени провёл над изучением способов шифрования, и он может знать ответ на этот вопрос. Правда, он недолюбливает меня. Но я надеюсь, что даме он не откажет, — иронично добавил Уэллс.

Я вздохнул, но подумал, что Герберт всё-таки прав — необходимо использовать любую возможность. Время сейчас играло не на моей стороне.

Кроуборо оказался неожиданно живописным городком, особенно если переместиться туда сразу из лондонских заводских кварталов или из-под чугунных конструкций Чаринг-Кросса. Даже деревня для девочек, в которой я провёл два дня, уступала по красоте этому месту. Окружённый лесами и парками, застеленный лоскутным ковром из шафрана, или крокуса, как любили называть этот цветок садоводы, город располагался на холмистой местности, зажатой со всех сторон лесами. В своё время, как утверждал Герберт, здесь вообще было райское место, тихое, благопристойное и немноголюдное. Селились здесь в основном шотландцы. Потом из Лондона протянули железнодорожную ветку, и жизнь сразу же забурлила: городок превратился в курортный, а любители крикета обустроили тут удобные для своей игры лужайки.

Усадьба Дойлов, которую сами она называли «Уинделшем», располагалась чуть в отдалении от основных туристических зон, на возвышенности, куда нам пришлось забираться довольно долго. Это было длинное двухэтажное здание с надстройками в виде отдельных мансард, с многочисленной прислугой внутри и с полем для игры всё в тот же крикет снаружи, так что за матчами можно было наблюдать прямо из окон.

Мой спутник остановился, поднял вверх указательный палец и прислушался.

— Вы слышите? — сказал он. — Слышите тишину? Эх. Какая прелесть. Особенно если вы писатель. — Герберт улыбнулся. — Давайте посмотрим на веранде. Погода прелестная, так что, если сэр Артур дома, то наверняка работает сейчас там, на свежем воздухе.

Мы обогнули здание и по неширокой аллее дошли до лёгкой деревянной постройки, внутри которой действительно оказался Дойл, склонённый над столом, где в беспорядке были разложены толстые книги и листы писчей бумаги.

— Считайте, — тихо проговорил Уэллс, — что нам повезло. Теперь было бы неплохо найти сэра Артура в хорошем расположении духа.

Дойл, несмотря на увлечённость работой, заметил нас издалека. Это было понятно, потому что, когда мы подошли ближе, он оказался внутренне готов к тому, чтобы принять незваных гостей, ничем не выдав ни малейшего своего раздражения.

«Рыцарский титул, — подумалось мне, — абы кому не дают».

Сэр Артур всем своим видом источал сдержанность и безупречное благородство. Когда он встал из-за стола, чтобы поприветствовать нас, то показался мне просто гигантом, хотя по фотографиям, которые мне случалось видеть в своём прошлом, этого я никогда не предполагал.

— Герберт, — пожал он руку Уэллсу, — мадам, — элегантно кивнул в мою сторону. — Вот уж не ожидал сегодня гостей. Полагал, что нынче весь интерес прикован к ярмарке и олимпиаде. Сам только пару часов назад прибыл с места событий.

— Надо думать, — предположил Герберт, — работаете корреспондентом?

— Так точно. Всяко лучше, чем вся эта волокита с Холмсом. Представите свою спутницу?

— Эмма Редвуд, — жестом показал в мою сторону Уэллс. — Приехала из Баркингсайд по очень важному для неё вопросу. А я позволил себе отрекомендовать для этого случая вас.

Сэр Артур снова кивнул, внимательно рассматривая меня, будто пытался узнать старого знакомого, которого едва помнил.

— И что за вопрос?

— Возможно, — ответил Герберт, — для вас он покажется пустяком. Но для мисс Редвуд, уверяю вас, это имеет значение.

— Надеюсь, это не связано ни с каким преступлением?

— Нет-нет. Скорее, с возможностью помочь попавшим в беду людям. А если точнее, детям.

Сэр Артур многозначительно приподнял брови.

— Что ж… В таком случае, не имею права отказать леди. Где вам будет удобнее говорить?

— Можем начать здесь, — сказал я, в очередной раз смущаясь тому, что со мной обращаются в такой непривычной манере. — А потом, если потребуется, переберёмся поближе к справочникам.

— Хорошо. Присаживайтесь и излагайте суть своего дела.

Помимо всех этих неприятных нюансов, связанных с моим полом, внутренне я не переставал трепетать. Ведь за столь короткое время я умудрился встретить двух любимых с детства писателей, увидеть как и где они живут, говорить с ними, слышать их голоса́. От волнения у меня даже пересохло в горле, что не ускользнуло от внимания сэра Артура и из-за чего он любезно предложил мне стакан воды. Воспользовавшись случаем, я запил оставшийся порошок аспирина, чтобы настоящей Эмме не вздумалось по какой-либо причине помешать предстоящему разговору. Пока что она вела себя подозрительно спокойно.

Сэр Артур внимательно выслушал мой рассказ, ни разу не перебив и не задав ни одного уточняющего вопроса. Разумеется, я не сказал ничего, так или иначе могущего намекнуть на моё явление из будущего, а когда я начинал подходить слишком близко к допустимой черте, Герберт тут же приходил мне на помощь. Сэра Артура это слегка бесило, и он в такие минуты неодобрительно стрелял глазами в Уэллса.

— Почему вы решили, — сказал он, когда я закончил рассказ, — что мне под силу разгадать этот ваш ребус? Уж не «Пляшущие ли человечки» натолкнули вас на такую идею? После того, как история эта появилась в печати, все стали считать, что я мастер решать такие головоломки.

Уэллс усмехнулся, вспомнив, что это было первым, о чём он вспомнил, когда решал, к кому обратиться.

— Так вы поможете? — растерянно спросил я.

— Постараюсь, мисс Редвуд, — успокоил меня Дойл. — Потому что кое-что мне сразу пришло на ум.

— И что же? — воодушевлённо спросил Уэллс.

— Квадрат Полибия. Есть такой метод кодирования. Довольно древний. В квадрат, к примеру, пять на пять ячеек, вписываются буквы алфавита, а слева и сверху этого квадрата строки и столбцы нумеруются по порядку. Впрочем, я сейчас для наглядности нарисую.

Сэр Артур взял наполовину исписанный лист бумаги и расчертил на нём квадрат с двадцатью пятью ячейками.

— Вот, скажем, — продолжил он, — буквы в квадрате идут в обычном порядке. Тогда ваше «OUI» в числовом выражении станет выглядеть так: 3-4-4-5-2-4. Согласитесь, это полнейший бред. Потому что вы знаете, что известная вам часть кода начинается с «два и шесть», да и повторяющиеся друг за другом четвёрки невозможно изобразить корректной перестановкой стрелки, если, конечно, код не предназначен для использования обеих стрелок часов. В любом случае, мы нигде не наблюдаем последовательности «два и шесть». Так что моя простая идея, к сожалению, не работает. Но… — и сэр Артур поднял вверх указательный палец. — Никто не мешает двигаться нам в этом направлении дальше. Квадрат Полибия лёг в основу другого изобретения, которое, в свою очередь, стало предтечей одной техники чтения, которой многие пользуются и до сих пор.

— Умеете вы заинтриговать, сэр Артур, — промолвил Уэллс.

— Для этого, — сказал Дойл, поднимаясь из-за стола, — нам следует переместиться в мой кабинет, чтобы я смог воспользоваться библиотекой. На память эту штуку я воспроизвести, пожалуй что, не смогу.

Кабинет сэра Артура располагался в доме на первом этаже.

По дороге туда мы успели познакомиться с его новой супругой, Джин, с которой поженились они год назад, после того как умерла от туберкулёза первая жена Дойла, Луиза, подарившая ему двух детей. Свою дочь, девятнадцатилетнюю Мэри, сэр Артур успел отправить в музыкальный колледж в Дрездене, поэтому познакомил только со своим шестнадцатилетним сыном Артуром Аллейном Кингсли.

Восторг мой от всех этих встреч делался всё сильнее. На несколько минут я даже позабыл о цели нашего с Уэллсом визита. Эх! Я бы остался здесь, наверное, на долгие месяцы, впитывая всю эту атмосферу творчества, любви и заботы. Но я ведь понимал, что не являюсь тем, кому вообще положено находиться в Кроуборо, да и к тому же я помнил, что совсем скоро, через несколько лет, вся эта идиллия будет разрушена чудовищем мировой бойни, которое унесёт жизни брата и двух племянников сэра Артура, а его сын, с которым мы беседовали десять минут назад, скончается в тысяча девятьсот восемнадцатом от «испанки». Утешало лишь мимолётное замечание мистера Уэллса о том, что в этой временно́й линии не всё складывается так, как мы знаем из своей реальности. Но пока что я видел и слышал то, о чём уже читал в учебниках по истории. Сэр Артур после тяжёлых утрат сделается ярым апологетом спиритических практик. А в тысяча девятьсот тридцатом умрёт от сердечного приступа вот в этом доме, стены которого сейчас дышат теплом и счастьем. Насколько всё это счастье зыбко, насколько неустойчиво то равновесие, которое казалось мне в этот момент прочным и неподвластным никаким ураганам истории и никаким выпадам злого рока.

Когда мы оказались наконец в кабинете, сэр Артур достал из книжного шкафа справочник и быстро отыскал в нём нужное место.

— Да! — воскликнул он. — На этот раз повезло. Смотрите.

Он развернул перед нами книгу и ткнул пальцем в похожий на квадрат Полибия рисунок. В его ячейки, шесть на шесть, также были вписаны буквы, но, помимо простых литер, там имелись и дифто́нги[9], свойственные французскому языку.

Я всмотрелся в картинку и быстро отыскал требуемый ответ.

В ячейке, соответствующей координатам 2–6, располагался как раз дифтонг «OU», а буква «I» разместилась в ячейке 1–2.

— Похоже, — сказал я, — это то, что мы ищем. А что это за кодировка?

— Ночная азбука Николя́ Барбье, — ответил сэр Артур. — Он изобрёл её, служа у Наполеона, когда потребовалось читать шифрованные донесения в ночное время, на ощупь, дабы не выдать в темноте своего месторасположения. Позже её усовершенствовал Брайль. Но изначально для незрячих и слабовидящих использовали именно эту ночную азбуку. На толстом листе бумаги накалывали шилом отверстия в два вертикальных ряда, по шесть отверстий в каждом ряду. Количество таких отметин в первом и втором рядах и означало координаты искомой буквы. К примеру, одна точка в первом ряду и одна во втором говорили о том, что искомая буква находится в ячейке «один-один» — и это буква «А». И так далее. Смотри́те на ячейку с координатами «два-шесть». Видите?

— Да-да, — подтвердил я. — «OU».

— А теперь, — продолжил он, — наша искомая вторая часть: «I».

— Один-два, — вслух резюмировал я.

— Вот вам и весь шифр: два-шесть-один-два. Мы, конечно, можем и ошибаться, но выглядит такая версия, согласитесь, довольно убедительно. Как вы считаете?

— Да, — воскликнул я. — Мне она кажется единственно верной. По крайней мере, на что-то другое времени, при всём желании, не остаётся. Попробую это. Примите мою бесконечную благодарность, сэр Артур. Не знаю, как бы мне пришлось действовать, не окажи вы мне эту бесценную помощь.

— Полноте, — махнул рукой Дойл. — Даже самому сделалось интересно. И всё же приятно хоть на минуту оказаться Шерлоком Холмсом. Эх, старина Холмс, — вздохнул он, — придётся мне с тобой нянчиться до самой моей смерти.

— Не знаю, — вставил зачем-то я, — будет ли вам приятно, но мне кажется, что ваш Холмс переживёт ещё не одно столетие, радуя своими приключениями людей.

— Вы полагаете? — чуть прищурившись, сказал Дойл.

— Даже более чем.

Сэр Артур ещё несколько секунд внимательно смотрел на что-то над моей головой, а потом на полном серьёзе добавил:

— А вам, мадам, приходилось когда-нибудь участвовать в спиритических сеансах?

— Да как вам сказать, — удивившись такому неожиданному вопросу, задумчиво произнёс я. — В каком-то смысле, наверное, приходилось. А почему вы об этом спросили?

— Есть в вас что-то такое, — сэр Артур сделался ещё серьёзнее, — чего я не могу до конца уловить.

— И что же?

— Такое впечатление, будто в вас умещаются сразу две личности. Только не подумайте, что я имею в виду какое-то душевное отклонение. Нет-нет. Ни в коем случае. Я такое частенько наблюдал раньше и в Герберте. Я вам когда-нибудь говорил об этом, дружище? — обратился он уже к Уэллсу.

— Не припомню такого, — покачал головой тот.

— Хм, — сэр Артур опустил глаза и потёр пальцами виски. — Это я, впрочем, так, к слову. Простите ещё раз за мою вольность. Я чем-то ещё могу вам помочь?

— Пожалуй, — сказал я, несколько напуганный прозрением сэра Артура, — этого достаточно. Теперь мне нужно непременно воспользоваться предложенным вами ключом. Пора вернуться в деревню.

— Что ж… — заключил Дойл, — рад был знакомству. В таком случае, говорю до свидания. И всяческих вам удач в вашем загадочном деле.

— Благодарю.

На том мы и распрощались.

Вечером после отбоя я уже стоял перед часами в актовом зале.

Джейн, которой пришлось подменять меня в течение целого дня, справилась со своей задачей отлично и, понимая это, теперь не отходила от меня ни на шаг, уверенная в том, что я просто обязан посвятить её в тайну злополучного шифра. Я, собственно, этому и не возражал. Существование секретного подземелья всё равно должно быть озвучено миссис Элмсли. И, кроме этого, Джейн предстояло оставаться старшей в «Киске» и дальше, пока я буду занят разъездами, гоняясь за тенями пропавших детей.

Я снял стекло с часов и попробовал манипулировать сначала минутной стрелкой. Замок не сработал. То же самое я повторил с короткой часовой — результат нулевой. Получалось, что нужно комбинировать обе стрелки, если найденный код всё-таки верен. С третьей попытки, когда я двигал сначала минутную, а потом часовую стрелки, вход в фальшкамине открылся.

Джейн аж взвизгнула от восторга. Да и моё сердце забилось чаще, предчувствуя, что совсем скоро я доберусь до вожделенной карты с маршрутом.

Вооружившись керосиновой лампой, я первый спустился через узкую шахту, уходившую вниз метра на четыре. Джейн последовала за мной.

Лестница закончилась коридором шириной метра полтора, на стенах которого бурыми пятнами расцвела плесень. Коридор совсем скоро завернул вправо и вывел в круглый, уже довольно просторный зал с массивным столом посередине и пятью табуретками, одна из которых лежала на боку со сломанной ножкой. Тусклое пламя лампы высветило ещё три двери, ведущие из зала, судя по направлению, в соседние коттеджи «Джойси» и «Синдал», а так же в церковь, которую я видел из своей спальни. Я попытался их открыть, но на дверях не нашлось даже ручки. На двери, через которую вошли мы, изнутри зала ручка тоже отсутствовала. Очевидно все двери, как и наша, были заперты на засов с противоположной стороны. А это означало, что и в других двух коттеджах, и в церкви тоже имелись потайные входы в коридор, и сбежавшие из «Джойси» мальчики знали об их существовании. Это лишний раз подтверждало, что все четверо детей действовали сообща.

На столе лежали погрызенные крысами обломки белого мела, пустые металлические кру́жки и та самая книга, которую не вернули в библиотеку — «Сквозь зеркало, и Что там нашла Алиса». Карта если и существовала, то была нарисована мелом на столе. Но теперь понять что-либо из нарисованного не имелось возможности — то ли дети стёрли рисунок, то ли от влажности и от крыс он сам по себе утратил изначальные очертания. Сколько ни всматривался я в едва сохранившиеся местами линии, ничего толком так и не смог разобрать. Понятными оказались лишь два слова, соединённые волнистой линией — Дувр и Кале.

Мы с Джейн ещё минут двадцать ходили по залу, пытаясь отыскать хоть какую-нибудь зацепку. Но ничего, кроме паутины, пыли и кирпичной крошки, мы не нашли.

— Ничего, — разочарованно промолвила Джейн.

— Только книга, — сказал я, взяв в руки небольшой томик, в котором не имелось даже закладок. — А ты читала Кэрролла?

— Нет. Я больше про пиратов люблю.

— Ну что ж… — вздохнул я. — Хотя бы вернём пропажу в библиотеку.

— Значит, всё зря?

— Ну почему же. Теперь понятно, что девочки и мальчики действовали единой группой. И начало маршрута тоже известно — «Дувр — Кале».

— Не густо, — заметила Джейн. — Теперь вы уедете?

— Да.

— От миссис Элмсли этого уже не получится скрыть.

— А я и не собираюсь. Поговорю с ней. Скажу, что вышла на след пропавших ребят. Если она не хочет привлекать к поискам Скотланд-Ярд, то будет вынуждена дать добро на мою поездку.

— А кто же останется нашей «мамой»? Опять наймут кого-то со стороны?

— А ты справилась бы с такой задачей?

— Я? Мэм, ну какая же из меня «мама»? Я сама едва старше других девочек.

— Но пока что у тебя хорошо получалось.

— Ох… Ну не знаю. Вообще, я, конечно, не против остаться старшей. Мне это даже нравится. Но что скажет миссис Элмсли? Вряд ли она позволит.

— Посмотрим, — заключил я. — А теперь пошли. Завтра рано вставать. И вопрос предстоит решить более чем серьёзный.

— А секретная комната пока останется тайной?

— Пока, думаю, да.

— Хорошо.

Прихватив с собой книгу, я направился к выходу.

Уже раздевшись и забравшись под одеяло, я снова взял в руки свою единственную находку и начал её листать. Всё равно мой ум находился в сильном перевозбуждении, чтобы в ближайшие два часа я смог спокойно уснуть. Ведь зачем-то дети брали с собой эту книгу. Ни одной картинки в тексте не было, а приключения Алисы все происходили в выдуманном мире, никак не пересекающемся с вокзалами и железнодорожными ветками в этой реальности. Для чего им понадобилась Алиса?

Данное издание оказалось снабжено пространным предисловием, страниц эдак на двадцать. Автор рассказывал о том, как родилась у Кэрролла идея этой истории, перечислял коротко вехи его творческой и бытовой биографии. Размеренное повествование настолько успело меня успокоить, что уже через полчаса я почувствовал, что можно гасить лампу и пытаться уснуть. И вдруг в глаза мне бросилось что-то совершенно неожиданное. Автор упомянул, что Льюис Кэрролл в тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году отправился вместе со своим другом Генри Лиддоном в путешествие из Британии в Россию. И даже были приведены выдержки из дневника, который Кэрролл вёл во время поездки. И хотя никакими рисунками сей факт не сопровождался, но в тексте нашлись все пункты на их маршруте от Лондона до Санкт-Петербурга. Со всеми необходимыми мне подробностями: вокзалы, вид транспорта, время в пути, отели, в которых останавливались друзья. Понятно, что и транспорт сорок лет спустя ходит уже быстрее, и цены на билеты совсем другие, но это уже не важно. Главное, что теперь стал очевиден сам маршрут, от которого дети вряд ли, по крайней мере, на первых порах, стали бы отклоняться. Ребята, читая «Алису», наткнулись именно на это предисловие и оттуда почерпнули всю необходимую для планируемой поездки информацию. Ну надо же! А я искал самую обычную карту.

Я ещё раз внимательно перечитал выдержки из дневника. Потом выскочил из постели, достал из ящика лист бумаги и стал чертить на нём описанный Кэрроллом маршрут: Лондон — Дувр — Кале — Брюссель — Кёльн — Берлин — Данциг — Кёнигсберг — Санкт-Петербург — Москва.

Закончив чертить, я посмотрел на часы — 2:24. Хотелось прямо сейчас броситься в кабинет миссис Элмсли и уже с утра отправиться на паром. Здесь мне уже нечего было искать. Теперь я должен с точностью повторить лежавший передо мною маршрут, вынюхивать, как собака, расспрашивать встречных и поперечных, не видели ли они на вокзалах группу беспризорных детей. Далеко ли они смогли уехать? Вряд ли. Где-нибудь их наверняка должны были задержать до выяснения личностей и целей этой безумной поездки. Ведь у них нет даже никаких документов. Или есть? Будучи сообразительными, не могли они отправиться, не подготовившись во всеоружии к предстоящим проблемам. Так… А что если ими кто-то руководил? Кто-то из взрослых. Кто-то, у кого имелась возможность оформить какие-то официальные документы. Но кто? И зачем? Доктор! Сири говорила о пропавшем в то же самое время докторе из «Дома королевы Виктории». Да, это вполне мог быть он. Тогда всё могло бы выглядеть куда более убедительней.

Я так и не смог уснуть. Утро застало меня всё в том же возбуждённом состоянии ума. Не в силах больше себя сдерживать, я бросился к миссис Элмсли, которая, к счастью, оказалась на месте.

Моя речь прозвучала довольно сумбурно, но доводы, которые я привёл в пользу своей миссии, произвели на Сири убедительное впечатление. Конечно, ей совсем не нравилось, что «Киска» снова окажется в подвешенном состоянии, без взрослой воспитательницы да ещё и с каким-то тайным подземельем, о котором она совсем успела забыть, хотя кое-что, как оказалось, ей было известно.

— Да как же это? — воскликнула она, когда я поведал историю о фальшкамине. — Мой покойный муж распорядился в своё время, чтобы были запечатаны все входы туда.

— А как этот зал, — спросил я, — вообще там оказался?

— Хотели установить какой-то современнейший генератор для англиканской церкви и трёх коттеджей. Экспериментальный. Что удивительно, идея провести в деревню электричество, принадлежала викарию. Он-то и занимался всеми техническими вопросами. Рабочие, которые привезли генератор, прибыли аж из Америки. Построили зал, провели проходы для коммуникаций.

— А почему не завершили работу?

— Что-то у них пошло не так. Я не вдавалась в подробности процесса, всем заведовали Томас и викарий. Томас распорядился замуровать выходы. Но почему-то вместо этого были сделаны секретные фальшкамины. Зачем бы это? И кому? Я обязательно поговорю с викарием. А сколько времени вам потребуется для этой поездки? — вернувшись к моей идее, сменила тему Сири.

— Трудно сказать. Минимум недели две.

— А сколько средств?

— Не было времени подумать об этом. У меня имеются кое-какие сбережения. Но ваша правда, мне, пожалуй, могло бы их хватить только на поездку в одну сторону.

— Ладно, — решительно заключила миссис Элмсли. — Я оформлю все полагающиеся на этот счёт документы. На пропавших детей в том числе. Наш бухгалтер сделает смету — посмотрим, сколько средств сможет выделить вам деревня. У меня будет только одно условие.

— И какое же?

— Вы станете извещать меня о каждом своём шаге. Телефонным звонком, если будет возможность, телеграммой. Письмом, наконец. Чтобы я всегда была в курсе всех событий. В случае серьёзных затруднений я вам, к сожалению, не смогу оказать своевременную помощь. Ни расстояния, ни складывающаяся политическая обстановка не позволят мне это сделать быстро. Ещё я постараюсь всё-таки достучаться до шефа полиции, чтобы он по своим каналам тоже мог как-то подстраховать ваше пребывание заграницей. Но это уже не точно. Я говорила, что в связи с олимпиадой и выставкой полиция и так стоит на ушах.

— Да, Сири. Я всё понимаю. И ещё у меня будет к вам одна просьба. Она касается Табби.

— Табби? Я слышала, что она пришла в себя. После вашего посещения снова начала говорить.

— Мне удалось найти правильный к ней подход, — сказал я. — Уверяю вас, теперь она станет прежним ребёнком. И мне не хотелось бы, чтобы вы отправляли её на обследование в Лондон, как собирались.

— А она как-то причастна к пропавшим детям?

— Не думаю, — соврал я. — Просто ей не посчастливилось оказаться в числе их друзей, и только. Её расстроило их бегство. Впечатлительная девочка. Но при этом очень добрая. Джейн сделает всё для того, чтобы её тепло приняли в «Киске».

— Хорошо, — сказала Сири. — Посмотрим. Если всё будет так, как вы говорите, то Табби останется, разумеется, с нами. Что-то ещё?

— Нет, мэм. Я и так слишком много у вас прошу. И ваши доверие и поддержка неоценимы.

Я был счастлив тем, как сложилась наша беседа.

Пока я собирал необходимые вещи в доме и загружал последними инструкциями голову взволнованной Джейн, Сири Элмсли выправила все необходимые мне документы и даже забронировала место на пароме, который отбывал из Дувра в час дня.

Данилов, успокоившись, отбросил кувалду и театрально поднял вверх руки.

— Сдаюсь, — сказал он. — Что тут ещё скажешь. Убери пистолет. И, если хочешь, поговорим.

— Зачем ты с ним так? — спросил Илья, показывая на Козырева.

— Да он уже двое суток как сдох. Аккумулятор держит только пять дней. Наверное, подстраховался на случай, если что-то пойдёт не так. Но… Судя по всему, всё пошло именно так, как он и предполагал.

— Сними с него часы, — приказал Илья, — и передай мне.

Николай отстегнул с руки Козырева браслет и бросил часы Илье, продолжавшему держать его на мушке.

— И что дальше? — спросил Николай.

— Дальше поднимемся наверх и ты мне всё объяснишь. Стой там, пока я не выберусь.

— Хорошо, хорошо.

Разговор у них заладился не сразу. Минут пять Данилов то смотрел волком, то снова начинал напирать на то, что Илья вмешивается не в своё дело. Но, как ни крути, дело уже приняло далеко не тот оборот, который изначально предполагался. Теперь слишком много лиц оказалось задействовано в бегстве детей, и каждое из них представляло для текущей операции опасность. Куда и зачем отправился Козырев? Какие ещё мотивы, помимо кажущегося благородства, заставили Викторию лечь в хронокамеру? Какую роль играл во всей этой драме сам Данилов? ЦУАБу все эти вопросы показались бы имеющими значение, поскольку ставили под угрозу весь план.

Когда Данилов наконец осознал этот новый расклад, то решил, что молчать уже не имеет смысла. Да и Илья, в общем-то, был ему симпатичен — не такой, как все эти цуабовские переговорщики и ищейки.

— Ладно, — сказал он. — В общем, как ты уже наверняка понял, любил я Викторию Павловну. Вику. Много лет любил, с того самого дня, как появился в доме у Шмуровых. Мне казалось, что она тоже проявляет ко мне интерес. Но, сам понимаешь, кто я и кто Шмуров. Мне не хотелось просто закулисной интрижки. Хотелось, чтобы всё было всерьёз. — Данилов посмотрел на Илью, но тот ничего не сказал.

— С Корзиным, — продолжил он, — Вика познакомилась в школе, где учился её сын, Александр. Шмуров никогда не интересовался его жизнью. Я сомневаюсь, что у него вообще имелись какие-то отцовские чувства. По своей сути он примитивный прожигатель жизни, ловец удовольствий. Даже не хищник, как многие из его окружения. Но в нём имеется какая-то лёгкость, я бы даже сказал, романтика. Этим, возможно, он и привлёк в своё время Викторию. Но когда она осознала всю мелкость его натуры, то было уже поздно что-то менять. Слишком многое теперь связывало с ним Вику — и сын, и знакомства в высоких кругах, и общее увлечение. Я имею в виду прятки. Она его терпела, как какой-нибудь кактус на подоконнике, к которому привык и с которым жалко расстаться.

— Николай, — перебил адвоката Илья, — давай ближе к сути, если можно, без лирики.

— Ну да. Корзин. Как я уже сказал, познакомилась с ним Вика в школе. Он показался ей умным, чутким, профессионалом в своей сфере. Многое знал о рахах, о прерывателях, о перемещении во времени. На этой теме они, в общем-то, и сошлись в конечном итоге. Я слишком поздно понял, что между ними происходит что-то серьёзное. Нет, ни о какой любви там речи не шло. Насколько я знаю, они никогда не были любовниками. Там совсем другое. Корзин от начала и до конца выдумал историю о своём прошлом. Дескать, был он когда-то женат. Имел дочь. И всё-то у них в семье было идеально — искренние чувства, взаимопонимание, мечты о счастливом будущем. Пока однажды все втроём они не попали в аварию. Выжил, по его словам, только он. Жена скончалась на месте, а дочка до сих пор находилась в коме, и шансов на то, что её удастся спасти, уже не осталось.

— Откуда ты узнал обо всём этом? — снова перебил адвоката Илья.

— Вика сама мне однажды рассказала. Много позже. После того, как поняла, что её просто-напросто развели, как девчонку. Он ведь её даже в больницу возил, вместе с ней сидел в палате рядом с девочкой, подключённой к аппарату искусственного поддержания жизни. Представляешь? После такого трудно в чём-либо усомниться. А в итоге всё свелось к тому, что Корзин попросил Вику достать для него часы и хронокапсулу. Именно они изначально были его единственной целью. Камеру он где-то уже сумел достать. Ту самую, которую ты видел в подвале. Уверял Вику, что хочет всё исправить в своём прошлом. Сделать так, чтобы этой аварии не произошло. И Вика достала ему всё необходимое. Даже свела его со своим настройщиком, который привёл часы в нужное Корзину состояние и научил ими пользоваться. Тогда-то настройщик и попал к нему в оборот. И в критической ситуации пригодился. Не знаю, как он смог на того надавить — ведь у него ни семьи, ни близких. Возможно, снова привёл в действие своё умение выкручивать людям наизнанку мозги. А потом просто избавился от него, как и от Кирилла, испугавшегося в последний момент последовать за своими друзьями. Однако совсем скоро Корзину захотелось большего. Если бы удовлетворился уже достигнутым, то никто так ничего бы и не заподозрил. Но власть и потенциальные перспективы — это же как наркотик. Да что такое часы и одна-единственная хронокапсула по сравнению с тем, чем он мог бы при удачном стечении обстоятельств завладеть? И Корзин начал второй акт своей пьесы. Признался Вике в любви. Сказал, что не знает как ему теперь быть — исправить прошлое или попытаться построить будущее здесь, разумеется, вместе с Викой. И был момент, когда она почти поддалась на его чары. Психологом он и правда оказался отменным. Такова уж его природа. То ли по глупости, то ли от самовнушения, но он явно заигрался. Просто-таки фанатично начал преследовать Вику. Понимал, что та не любит Шмурова и что занять его место он вполне может. Такой его натиск смутил Вику. Почти даже напугал, хотя она женщина и не из пугливых. Это происходило как раз в то время, когда она узнала о своей смертельной болезни. Быстро начала таять. Переписала завещание, понимая, что если усадьба достанется Шмурову, тот совсем забудет о существовании сына, и бедный мальчик останется ни с чем и к тому же ещё между легкомысленным отцом и Корзиным, который обязательно постарается добраться до раховских технологий уже через Александра. Корзин, поняв, что заигрался, слегка сбавил свои обороты, но от цели своей всё же не отказался. Решил теперь проявить якобы благородство. Правда, предварительно убедил Александра и его друзей в том, что они должны во что бы то ни стало спасти обречённый на гибель мир и отправиться в прошлое. Вику же потом уговорил последовать за ними, понимая, что хронокамера излечит её от рака. Ведь если она останется жива, то он ещё сможет побороться за свой приз.

— Почему же ты раньше не вмешался? — спросил Илья.

— Раньше? Во-первых, до сегодняшнего дня я не знал, что это вовсе не Корзин, а некто Козырев. И, к несчастью, отчасти поверил в то, что он действительно хочет спасти Вику. Я не догадывался о том, что пропавшие дети — его рук дело. Это стало ясно только тогда, когда раскрылась его личность. Когда настоящего Корзина ты нашёл плавающим в аквариуме.

— А о доме этом ты как узнал?

— Раньше этот упырь пару раз привозил сюда Вику. Видимо, убеждал её в серьёзности своих намерений, показывал хронокамеру. Я-то полагал, что у них просто интрижка. Как я мог вмешаться в то время? Кто я такой? Хоть Вика и догадывалась о моих к ней чувствах, но такого вмешательства в свою жизнь она бы мне не позволила. Вы ведь её совсем не знаете. У неё очень сложный характер. Потом от неё же я узнал, что между ней и Корзиным-Козыревым ничего серьёзного нет, что это была лишь помощь с её стороны. Мы, конечно, повздорили с ней тогда. Но когда она призналась в том, что жить ей осталось недолго, то мне было уже не до этих жалких разборок. А потом эта мысль о возможностях хронокамеры. Какое-то время я был даже благодарен Козыреву за его подсказку о возможности излечиться. Ведь никому такая простая мысль почему-то не приходила в голову. Врачи подтвердили — опухоль и метастазы уже через несколько дней после пребывания Вики в камере полностью рассосались.

— Тогда возникает другой вопрос, — сказал Илья. — Зачем Козыреву всё же понадобилось вернуться в прошлое? Почему он отказался от своего изначального плана?

— Не знаю, — тяжело вздохнул адвокат. — Может быть, отправился вслед за Викой.

— Дорогой в один конец?

— Да. Кажется почти невероятным. Чёрт его разберёт. Проверишь часы — тогда, может быть, что-то и прояснится. Козырев не дурак. Не стал бы он отправляться туда, откуда нет возможности возвратиться хотя бы в одну из параллельных временны́х линий. Здесь ему всё равно мало что оставалось, когда делом заинтересовался ЦУАБ. Вы бы всё равно конфисковали все артефакты. И Козырев это прекрасно должен был понимать. А зачем ему усадьба и Вика без всех этих технологий?

— Ладно, — промолвил Илья. — С этим мы ещё разберёмся.

— И что дальше?

— Дальше, как говорится, действовать будем мы.

— Что?

— Песня такая, — устало улыбнулся Илья. — Не бери в голову.

— А со мной-то что?

— А что с тобой? Разберись здесь. Ты натворил — твоя и забота. Похорони хоть, что ли, по-человечески.

— Может, — сказал Данилов, — этого пса можно ещё как-то реанимировать?

— После трёх дней нет. А с трупом никто из ЦУАБа возиться не станет. Сообщу Власову, что Козырева я сам обнаружил. Хотелось бы ещё связаться как-то со Шмуровым.

— А вот это вряд ли получится.

— Почему?

— Тот просто сдрейфил, когда узнал содержание завещания и понял, что все подозрения по поводу сбежавших детей лягут теперь на него. Козырев одним выстрелом убил сразу трёх зайцев: и Вику спас, и от Александра избавился, и Шмурова загнал в угол. И при такой-то удаче вдруг вздумал изменить план. Артефакты ведь дело-то наживное. Были бы лишь каналы поставок и достаточное количество денег.

— А с пожаром разобрались? Чьих рук дело?

— Наверняка Козырева. Только его уже неделю как здесь нет. Значит, действовал через кого-то из охраны. Отложенная, так сказать, зачистка, отменять которую он не стал. Пока разбираемся.

— Разбирайтесь. Но ничего, ради бога, не предпринимай сам. И так уже наворочено слишком много. Если будут какие-то мысли, свяжись со мной. Мне надо возвращаться в контору.

— Как думаешь, — спросил Данилов, когда Илья уже направился к выходу, — ваш человек справится с миссией?

— Справится, — уверенно произнёс Илья, хотя и понимал, что задача с каждым днём становится всё сложнее. — Только насчёт Виктории Павловны не могу ничего обещать. Ты ведь на самом деле об этом хотел спросить?

Данилов отвёл глаза и ничего не ответил.

В этот раз Илья не спешил возвращаться в ЦУАБ. Событий за последние дни произошло столько, что голова не справлялась, подыскивая для них по́лки. Всё только запутывалось, и казалось, что нет у этой гонки за артефактами ни конца, ни края.

Возле Владимира небо будто прорвало, и хлынул ливень, так что дворники не справлялись с потоками воды, стекающими по лобовому стеклу. Илья свернул на второстепенную, нашёл место, где позже удобно было бы развернуться, и притулил свою «Хонду» возле разлапистой ели.

В походном термосе оставался ещё тёплый кофе. Илья сделал пару глотков и попробовал сосредоточиться, чтобы хоть как-то расплести клубок скопившихся мыслей.

«Ведь совсем недавно, — подумал он, — Лёха встречался с Козыревым в Перволучинске. Выходило, что уже тогда он вёл свою двойную игру — и за себя, и за Корзина. То есть, надеясь, что объявление о стрелочнике могло предназначаться ему, он всё-таки страховался на случай, если это не так? Насколько же сильно ему хотелось оказаться в эпицентре событий, связанных так или иначе с перемещением во времени! Без сомнения, он знал слишком много для простого любителя уфологии. Из каких-то источников ему стало известно о странных играх, которые устраиваются в усадьбе Шмурова. Любыми способами проникнуть в этот игорный клуб — вот какую цель он мог ставить перед собой, устраиваясь под видом психолога в закрытую для простых смертных школу. Там-то и познакомился с Викторией Павловной. Когда супруга Шмурова заболела и переписала завещание, то действовать пришлось уже по наитию. Возникла необходимость подключить все имеющиеся ресурсы — и детей, и саму оказавшуюся на краю жизни женщину. Он получил так необходимые ему артефакты. Но куда же потом направился? Логично было бы предположить, что, обладая теперь всей нужной информацией, он мог переместиться в ту точку, где Виктория Павловна ещё не была знакома со Шмуровым. Точно зная, что в прерыватели его никто не пригласит, он мог сосредоточиться на одной единственной цели — стать полноценным участником этих игр в прятки, используя ежемесячные перемещения для каких-то известных только ему задач. Так где же его в эти минуты носит? В тысяча девятьсот семьдесят девятом? Примерно в это время Виктория Павловна и познакомилась со Шмуровым. Да. Этот ход был бы логичным. Как же примитивно устроены люди. Такие сложности нагромождают на пути к своим смешным целям. А что за этими целями? Обычный, почти детский каприз, желание быть не такими как все, отличаться, выделяться из серой массы, сосредоточить в своих руках все самые интересные игрушки. Просто в детстве это машинка, у которой открываются дверцы, а теперь — технологии, открывающие порталы в бесконечные закоулки мира. И цена уже не имеет значения. Деньги, человеческие судьбы и жизни, здравые смыслы… Теперь это просто статистика, кривые линии и циферки, за которыми на самом деле не кроется ничего, кроме бессмысленной пустоты. Рахи, по крайней мере, честны в своих целях. Они просто хотят обустроить обычную жизнь по своим правилам, по своим чётким сценариям, в которых для каждого имеется место сообразно его значимости для роя. Мы для них слишком глупые и чужие, непонятные со всем нашим нагромождением никому не нужных страстей. Мы — помеха, которую следует устранить. В их мире давно не происходит ни войн, ни социальных переворотов. Математически просчитанная гармония, в которой ценен лишь здравый смысл. Их логика — это логика выживания и выкорчёвывания вселенских сорняков, коими они нас и считают. Они поделились с человечеством технологиями, которые давно могли бы сделать из земли рай — исправить все исторические ошибки, искоренить все болезни, понять истинное устройство вселенной. А чем же занялось человечество? Играми в прятки и соревнованиями — у кого длиннее и толще. Нет. Даже если бы и не явились в наш мир рахи, то хомо сапиенс и сам справился бы с этой задачей — истреблением самого себя. Нужно просто подождать лет сто или, может быть, двести. А так они и сами рискуют подхватить этот вирус, который мы называем чувством. Полукровки тому доказательство. Сколько их уже среди нас? Никто точно не сосчитает».

Илья сделал последний глоток кофе, потёр ладонями онемевшее от напряжённых мыслей лицо и огляделся. Дождь начинал успокаиваться. Илья завёл мотор, развернулся и снова выехал на шоссе.

Прибыв в ЦУАБ, он первым делом передал часы Козырева на экспертизу. Потом рассказал о последних событиях Власову, ни словом не обмолвившись о Данилове. Снова заполнил кучу бумаг, блуждая по кабинетам.

Только часа через два всей этой бестолковой беготни его опять вызвал к себе шеф.

На этот раз причина оказалась серьёзной — Верховный Рах попросил контакта с Ильёй. Об этом сигнализировала большая красная лампа, находившаяся в комнате мониторинга, куда стекались все самые важные сведения, касающиеся работы ЦУАБа.

Вообще, такого рода контакты и являлись основной обязанностью Ильи. На то он и числился делегатом. Однако с Верховным Рахом «разговаривать» приходилось нечасто. А если быть точнее, то до этого дня всего только один раз. Тринадцать лет назад, в восемьдесят втором. Не всякий делегат удостаивался такой «чести». Чести, конечно же, в кавычках. И если первый раз Илья даже не успел понять, что происходило с ним во время аудиенции, то теперь, когда предстояло выйти на контакт во второй раз, он ясно осознавал, что его ожидает. Это как прыжок с парашютом. Всякий, прыгавший больше двух раз, знает, что второй — самый страшный из всех. Так же и здесь. Мозги после «беседы» с Великим спекаются не на шутку. Прошлая аудиенция продлилась четыре часа. За это время Илья похудел на целых пять килограмм, а потом сутки не вылезал из туалета, где его выворачивало наизнанку через все щели. Такова цена подобного рода встреч. С рахами, что помельче, всё проходило более-менее ровно. После контакта в памяти остаются только несколько пунктов, что требует или предлагает Великий Рах, а всё прочее, что продолжалось на протяжении долгих часов, из головы испарялось. Никто не мог поручиться за то, что делегат вернётся с аудиенции в относительно здравом рассудке. Попасть в число кандидатов мог один из десятка тысяч. Для этого необходимо было двадцать пять раз пройти тесты на детекторе лжи, чтобы не оставалось сомнений в честности претендента. И помимо этого, нужно было иметь стальные яйца и алмазные нервы. Информация, которую во время контакта получал делегат, оставалась где-то глубоко в подсознании, а потом порциями, год за годом выбиралась наружу, рисуя фантастические картины. Именно благодаря рахам, и особенно Великому, Илья обладал теми масштабами знаний о других измерениях, крохами которых поделился со мной ещё во время нашей первой поездки в усадьбу Шмурова. Такие вспыхивающие воспоминания полагалось заносить в специальный журнал, страницы которого потом анализировали специалисты разного толка, от психологов до инженеров и от военных до докторов исторических и философских наук. Постепенно выстраивалась некая картина реальности, и чуть позже, приведённую к удобоваримой форме, её вкладывали в умы на спецкафедрах начинающим наёмникам, ангелам и делегатам. По какой-то причине эту стадию обучения я пропустил, видимо, потому что попал в прерыватели не совсем обычным путём.

Комната, предназначенная для контактов, представляла собой круглое помещение диаметром метров десять или двенадцать. Если смотреть изнутри, то казалось, что у неё отсутствует потолок. А снаружи она выглядела, как мини-градирня, что можно увидеть на любой ТЭЦ. Внутри это помещение под завязку было напичкано малопонятного назначения аппаратурой: магнитными катушками, датчиками, обычными и инфракрасными камерами наблюдения. Делегата усаживали в специальное кресло, жёстко фиксируя ноги, помещённые в розовую жидкость, привязывали ремнями руки и голову. Потом кресло поднималось на довольно значительную высоту, полностью гас свет, и со всех сторон начинал надвигаться низкочастотный гул. При этом в вены на обеих руках через канюли поступал очень жгучий раствор соли.

Все эти манипуляции и проделали в очередной раз с Ильёй, когда он прибыл в комнату для контактов, в «ка́ку» (так называли её между собой знакомые делегаты).

Поначалу казалось, что каждая клеточка может в любую секунду лопнуть от вибрации. Потом, пару минут спустя, кожа начинала будто бы каменеть, утрачивая чувствительность, а в голове воцарялась всепоглощающая пустота. Где-то далеко-далеко на горизонте вспыхивала голубоватая точка, постепенно увеличиваясь и заполняя собой пространство. Рах, выходящий на контакт, мог предстать перед «видящим» в са́мом неожиданном облике. Много раз Илье приходилось общаться просто с людьми, больше походившими на говорящие манекены, иногда с огромными котами или орлами с золотой короной на голове. Один раз появился даже орангутан, всё время норовивший его обнять. И только Великий Рах всегда представал в образе сияющего дракона. Может быть, это и был его настоящий облик? Никто этого не мог знать.

Дракон явился по расписанию, секунда в секунду. Раскачивая мощным хвостом и время от времени расправляя огромные крылья, он сидел ещё минут пять (по крайней мере, так показалось Илье), прежде чем начать говорить.

Впрочем, говорить в прямом смысле этого слова ему и не приходилось. Слова сами рождались у Ильи в голове, чёткие и объёмные, словно предметы, которые можно было пощупать.

— Ты сделал то, о чём мы с тобой договаривались? — спросил Великий Рах.

И тут же в памяти Ильи всплыла вся их прошлая беседа, о которой он не помнил дневным сознанием в течение долгих лет. После прошлого разговора Илье надлежало разбросать по разным уголкам этой и других временны́х линий четырёх человек и ещё одно существо, ни имени, ни облика которого не знал даже сам Великий. Разбросать, чтобы они никогда не смогли собраться все вместе. Если бы в этот момент Илья мог испытывать обычные человеческие чувства, то он бы ужаснулся от подробностей своего воспоминания. Этими четверыми были те, кого он уже хорошо знал: я, мой отец, Марина и Ангелина Проклова. Про существо он тоже до сих пор ничего не знал. Сейчас одной только Ангелине удалось вернуться; Марина, насколько был в курсе Илья, после встречи со мной где-то совсем пропала; отец мой бродит привидением в лесах в районе озера в Глыбах; ну а я всё ещё рассекаю лондонские туманы в поисках пропавших детей и вернусь ли вообще обратно — это большой вопрос.

— Разыскал и разбросал четверых, — не в силах молчать или что-либо скрывать, мысленно ответил Илья.

— Пятого найди. И сделай как должен. Времени мало. Награда — жизнь. Помни.

— Помню, Великий.

После этого разговор уже утратил осязаемость. Великий Рах словно прокручивал в убыстренном режиме кучу инструкций, планов взаимодействия, чертежей и дополнительных разъяснений. После того, как очнётся, Илья будет помнить только это, напрочь позабыв то главное, ради чего Великий его позвал. Сейчас Илья это прекрасно осознавал и мог бы, наверное, ненавидеть себя за ту роль, которую ему приходится исполнять. Но в эти минуты он не мог ненавидеть, как не мог ни любить, ни сожалеть, ни каяться, ни возносить молитвы богам. Теперь он был настолько же рационален, что и любой из рахов — возможность жить казалась ему единственной целью, ради которой все средства являлись лишь инструментом.

Дракон снова стал превращаться в точку. К коже постепенно возвращалась чувствительность. Клеточные вибрации сделались настолько невыносимы, что Илья вовсе перестал что-либо осознавать. Тем, кто наблюдал его в мониторах, показалось, что в этот раз что-то пошло совсем не так. Мало того, что сеанс не кончался уже десять часов, так ещё из носа и из глаз Ильи начала сочиться кровь. Необходимо было прервать аудиенцию. В контактной комнате снова зажёгся свет и туда экстренно была послана спасательная бригада. Все приборы отключили, обмякшего и не подающего признаков жизни Илью освободили из кресла, положили на каталку и увезли прочь. На улице уже дожидалась карета скорой, тотчас умчавшаяся в цуабовский госпиталь, в котором предстояло вытаскивать с того света Илью.

Он так и не успел узнать ещё одну новость, которая пришла Власову от Фагота: часы Козырева были настроены вовсе не на тысяча девятьсот семьдесят девятый. Там значилась дата две тысячи двадцать седьмого года.

Сири оформила все необходимые документы и выделила деньги, которых хватило бы на дорогу до Москвы и обратно. Остальная сумма предполагалась быть внесённой мной. Полагаю, что мне компенсировали бы затраты, если бы я сумел вернуть детей обратно в деревню. Миссис Элмсли успех задуманной операции был совершенно не очевиден. Приди ей в голову проверить на достоверность рекомендацию Эммы, то меня и вовсе выдворили бы из приюта, если бы вообще не арестовали. Но Сири, судя по всему, больше волновали сейчас другие проблемы, которых наверняка имелось в достатке.

Я решил, что, прежде чем отправиться в Дувр, мне стоит избавиться от лишних вещей, под которыми я имел в виду все эти дурацкие юбки, корсеты и неудобные платья. Особенно же бесил турнюр. От него я отказался не раздумывая.

Вместе с увязавшейся за мной Джейн в обед я отправился в лондонский «Харрэдс», в это время самый большой универмаг в мире. Мне следовало тщательно подобрать подходящий для сибирского вояжа наряд.

Jupe-culotte[10] пока ещё не вошёл в моду, и из всего предлагаемого в универмаге мне приглянулось укороченное до лодыжек клетчатое платье с блузой. Оно имело лаконичный, простой крой, прямые линии, широкий лакированный пояс и не требовало поддёвок в виде дополнительных юбок. На ноги я присмотрел облегчённые боты на шнуровке, а на голову — шляпу-канотье с широкими полями. Лёгким движением руки Эмма Редвуд превратилась в эдакую Мэри Поппинс. Не хватало только зонтика, о котором я тут же вспомнил и добавил в свой гардероб.

Джейн была в неописуемом восторге. Но больше, разумеется, не от моих нарядов, а от казавшихся бесконечными прилавков, предлагающих публике товары на любой вкус. На эскалаторе, единственном во всей Британии, Джейн визжала, как ненормальная, пугая и без того напуганный этой самодвижущейся дорожкой народ. Кое-какой наряд пришлось прикупить и для неё — в знак признательности за ту помощь, которую она оказала мне в последние дни.

По дороге до Лондона и обратно с нами всё время был Питер со своим белым «Роллс-Ройсом». Он беспрестанно болтал, переходя с английского на французский, и отсыпа́л комплименты то мне, то Джейн, ещё более ошарашенной и видом роскошного автомобиля, и мужским вниманием к своей скромной персоне. Хорошо, что в этот раз я взял с собой девочку, иначе назойливый флирт Питера вывел бы меня из себя (да и Эмму, надо полагать, тоже).

Когда на часах было 19:00, я наконец-то зашёл в Дувре на паром и покинул британский берег, чтобы уже через час, переплыв Ла-Манш, оказаться в Кале. Правда, в этот час произошло со мной довольно странное происшествие, о котором следует рассказать подробнее.

Публика на пароме оказалась удивительно разношёрстной. Кто-то возвращался с выставки, впечатлённый увиденным; кто-то, напротив, разочарованный первыми днями олимпиады, увозил с собой безрадостные воспоминания; были и обыкновенные лавочники, путешественники, деловые люди разного сорта и просто обыватели, спешившие в гости к своим друзьям или близким на другой берег Ла-Манша. Кто-то был уже пьян, кто-то мучился от морской болезни, кто-то с опаской озирался по сторонам, беспокоясь за свой багаж. Подобные опасения были не так уж и беспочвенны, поскольку общество пассажиров представляло собой тот же социальный срез, что и в самой столице. Среди моих вещей был только один средних размеров чемодан, который мне помог сдать в багажное отделение Питер. В нём, помимо денег и документов, лежало старое платье Эммы на смену, две пары нижнего белья и Библия. Библия, разумеется, тоже принадлежала Эмме. Я взял её на тот случай, если бедной женщине придётся возвращаться в Лондон уже без моей компании. Была ещё одна вещь, которая, как окажется позже, сыграет очень важную роль. Когда перед отъездом я пришёл попрощаться с Табби, то она передала мне маленькую лоскутную куклу, оставленную Ангелине её подругой, когда она без сознания лежала в больнице. Теперь эта кукла была Табби ни к чему, и она попросила, чтобы я вернул сувенир назад. О своём багаже я нисколько не беспокоился. Чувствительностью к качке организм Эммы, как выяснилось, не страдал, и потому у меня нашлось время на то, чтобы осмотреться и прогуляться по палубе парома, похожего на огромный катамаран.

Неожиданно посреди всего этого хаоса на пути у меня возникла небольшая собака. Наверное, это был какой-то из подвидов терьера, в породах я особо не разбираюсь. Чёрная, с загнутыми вниз кончиками ушей собачонка. Мне показалось, что в этой суматохе она потерялась и теперь пытается отыскать своего хозяина. Я присел напротив неё и хотел было погладить, лепеча́, как обычно бывает в таких ситуациях, что-то на умилительно-детском. Однако собачка окинула меня таким серьёзным взглядом, что я тут же отдёрнул руку. И в ту же секунду случилось что-то необъяснимое: на мордочке у собаки внезапно оказались очки, круглые такие, с толстыми линзами, отчего и без того суровый её вид сделался по-профессорски строгим. Я несколько раз моргнул, решив, что это всего лишь мимолётное наваждение, навеянное качкой и царящим вокруг сумбуром. Но очки никуда не делись. И мало того, собака ещё приоткрыла пасть и совершенно чётко произнесла:

— И чего вылупилась? Собак не видела что ли?

От такого поворота, сами понимаете, меня и впрямь закачало. Тело моё самопроизвольно стало заваливаться назад. И за то короткое мгновение, что я падал, перед глазами снова вспыхнула картинка, похожая на ту, которую я видел в госпитале у постели Ангелины. Те же самые люди — женщина, девочка, мужчина и Илья — сидели в этот раз возле костра. В его отсветах я опять ясно смог различить только лицо Ильи, остальные же либо находились в тени, либо тускло мерцали, меняя очертания, точно в калейдоскопе. Я попытался рассмотреть их поближе, наклонился к костру, когда вдруг понял, что больше не могу управлять собственным телом, и оно неумолимо падает прямо в огонь. Я уже почувствовал, как языки костра обжигают мой нос и мои губы, когда сзади чьи-то уверенные руки подхватили меня, и женский голос прозвучал по-русски:

— Осторожней, мадам.

Я очнулся. Передо мной стояла всё та же собака, только уже без очков. Она виляла хвостом и, кажется, даже весело улыбалась. А голос принадлежал реальной женщине, которая успела предупредить моё падение на мокрую, в грязных разводах палубу.

Я окончательно пришёл в себя, встал, отряхнул с платья воображаемую пыль и оглянулся.

Моей спасительницей оказалась молодая дама невысокого роста, одетая в чёрное платье почти ученического фасона (в таких обычно я наблюдал гимназисток — в кино, разумеется). Красивая тёмно-русая коса овивала её голову, небольшим пучком спадая на шею; в руках она держала поводок и небольшой ридикюль такого же, как и одежда, чёрного цвета.

— Вас напугал мой дружок? — спросила она уже по-английски.

— Да нет, — ответил я. — Спасибо, что помогли не упасть. Было бы очень неловко. А это ваша собака?

— Да, — улыбнулась женщина. — Кутя. Имя такое — Кутя. Минут двадцать повсюду его ищу. Ну что, негодник, — обратилась она уже к псу, — иди сюда.

Кутя виновато опустил глаза и поджал хвост, смиренно позволяя одеть на себя поводок.

— Надеюсь, он вас не укусил? — снова задала мне вопрос дама.

— Ну нет. Что вы. Милый пёс. Просто, знаете ли, на секунду стало как-то нехорошо.

— Может, доктора?

— Нет-нет. Не беспокойтесь. Теперь я в норме. Такое случается при качке.

«Ну да, ну да, — подумал я про себя. — Качка здесь ни при чём».

Это видение не оставляло сомнений в том, что мои провалы в непонятную мне реальность не простая случайность. Не о них ли и спрашивал меня однажды Илья?

— Меня зовут Ольга, — представилась женщина.

— Ал… — начал было я, но тут же осёкся. — Эмма. Очень приятно.

— Вы и впрямь выглядите неважно, — всматриваясь в моё лицо, серьёзным тоном промолвила Ольга. — Давайте присядем. Я знаю один очень преуютненький уголок.

Этим «преуютненьким уголком» оказалась никем не занятая скамеечка на корме парома.

Мы присели. Ольга достала из ридикюля позолоченный портсигар и предложила мне папиросу.

— Нет, спасибо, — сказал я. — Не курю.

— А я никак не могу отказаться. Позволите?

Я машинально посмотрел на толпу людей, маячивших впереди. Точнее, это всполошилась внутри меня Эмма, которой подобная вольность со стороны дамы выглядела чересчур вызывающей, что, надо полагать, таковым и являлось. За всё моё недолгое пребывание в тысяча девятьсот восьмом я не встретил ни одной женщины с папиросой.

— Бросьте, — заметила моё движение Ольга. — Я уверена, им всем на нас наплевать. Да и времена нынче не те, чтобы осуждать женщин за мужские привычки. Вы не согласны?

— Отчего же, — пробормотал я, не найдя никаких по этому поводу мыслей.

Она закурила и выпустила перед собой струйку терпкого дыма.

Эта женщина начинала мне нравиться. С такой, подумалось мне, было бы не страшно пойти в разведку.

— У вас, — сказал я, — необычное имя. Ольга. Кажется, это русское?

— Восточнославянское, — уточнила женщина. — Но вы правы, сама я родом из России. Туда-то и направляюсь.

— Вот как?

— А вы до Кале или дальше?

— Вы не поверите, — воодушевлённо промолвил я, — но я тоже держу путь в Россию. Выходит, нам с вами по пути.

— Так это здорово, не находите? До Санкт-Петербурга?

— До Ачинска.

— Действительно, невероятно, — в свою очередь удивилась Ольга. — И я в Петербурге не задержусь. Еду до Томска.

— Кажется, это немного не доезжая до Ачинска?

— Верно. Я там преподаю в Мариинской гимназии. На каникулах ездила в Лондон по обмену опытом. Это просто судьба. Две одинокие женщины, пустившиеся в столь непростое путешествие, вдруг встречаются посередине Ла-Манша, чтобы продолжить свой путь вместе. И всё благодаря этому негоднику. — Ольга потрепала по голове своего пса, который с интересом прислушивался к нашему разговору.

— Предлагаете объединить наши усилия? — спросил я.

— Предлагаю. Если вы, конечно, не станете возражать.

Я, само собой, возражать и не собирался. Я был рад такой попутчице. Единственным, что меня смущало, была необходимость задерживаться на неопределённое время в каждом из городов на пути до Санкт-Петербурга, пытаясь отыскать хоть какие-нибудь доказательства того, что дети двигались по тому же маршруту.

Когда в Кале́ мы сели на поезд, идущий до Брюсселя, мне пришлось рассказать Ольге о сути моей поездки и о необходимости вынужденных задержек.

— Вот, значит как… — задумчиво сказала она. — Деревня для девочек, сбежавшие дети. А вы уверены, что они хотят вернуться обратно?

— Хотят. Только пока что этого не осознают. Впрочем, это было бы чрезвычайно трудно объяснить.

— И даже не попытаетесь? Возможно, я могла бы вам стать полезной, если бы знала немножко больше.

Я задумался. Такую женщину, пожалуй, и можно было посвятить в некоторые детали, связанные с перемещением в прошлое. В конце концов, все читали «Машину времени». И всё же я не решился, побоявшись, что она сочтёт меня сумасшедшим.

— Как бы вам сказать… — попробовал я зайти немного с другой стороны. — Этих детей один очень нехороший человек сбил с толку. Внушил им, что есть такая волшебная страна, в которой люди давно уже живут в гармонии и счастье. Он знал, что посылает их на верную смерть. На то у него были свои мотивы. Корыстные.

— Ну надо же, — всплеснула руками Ольга. — Бедные дети. Наверное, дефицит внимания. Такое бывает. Вы полагаете, что они смогли бы самостоятельно добраться до Ачинска? Как такое возможно?

— Нет. Им помогал взрослый. Я думаю, это мужчина. Он был доктором в деревенском госпитале и пропал в то же время, что и ребята.

— Да у вас тут целый детектив.

— Ваша правда. Но всё равно у меня нет уверенности, что они не застряли в каком-нибудь из промежуточных пунктов. Поэтому придётся наводить справки на каждом вокзале и обращаться в полицию. Может, кто-нибудь что-то и видел.

Ольга нахмурилась, думая о чём-то своём. Так она просидела с минуту. Потом снова заговорила:

— Знаете… Сейчас повсюду очень тревожные настроения. Назревает что-то ужасное. Газеты просто пестрят всякого рода страшилками. Революции, забастовки, политические конфликты… Шпиономания стала набирать обороты. Если станете проявлять излишнее любопытство, вас могут понять превратно. Особенно в Германии, поскольку вы англичанка.

— Вообще-то, — снова заговорила во мне Эмма, — я итальянка, но бо́льшую часть жизни провела во Франции. Так что…

— Тем более! — воскликнула Ольга. — Самая подходящая биография для шпионки. Не находите?

Я и впрямь задумался.

— Пожалуй, вы правы, — согласился я. — И как же мне, по-вашему, быть?

— А у меня есть идея! — подняла вверх указательный палец Ольга. — Мы можем поступить проще.

— Каким образом?

— На первый взгляд необычным. Но поверьте, он может оказаться самым действенным из возможных. У вас случайно не осталось какой-нибудь вещи от пропавших детей? Скажем, одежды. Да любой детали их гардероба.

— Одежды?… Н-нет. В чемодан их старая одежда не убралась бы. Впрочем… Есть одна вещь. Дурацкая безделушка. Но она принадлежала одной из девочек.

— Прекрасно! — воскликнула Ольга. — Главное, чтобы эта девочка хотя бы раз держала эту безделушку в своих руках.

— А как это может помочь?

Ольга молча показала жестом на своего пса, который тут же навострил ушки и проявил всяческую готовность исполнить любой приказ.

— Эта собака, — сказала она, растягивая слова, — имеет одну весьма невероятную способность.

Мне тут же вспомнились её очки и слова, которые она мне сказала. Я был почти уверен, что Ольга прямо так мне сейчас и скажет — дескать, моя собака умеет говорить на человеческом языке.

Однако спутница моя, к счастью, сказала не это.

— Кутя, — переходя на шёпот, промолвила она, — превосходный нюхач. Даже не превосходный, а, я бы сказала, невероятный. Не верите? Вот увидите. В Бланде́не, на бельгийской границе, будут досматривать наш багаж. Вы достаньте из чемодана куклу, а как только прибудем в Кёльн, мой друг вам тут же и продемонстрирует свой талант.

— А я не сильно вас задержу?

— Ерунда. Позвольте мне побыть немного вашим напарником. Ватсоном. — Ольга усмехнулась.

— Хорошо, — согласился я. — Это становится интересно.

В Кёльне действительно произошло настоящее чудо. Кутя, понюхав куклу и зависнув на полминуты, взял след. Причём вёл он себя не так, как это делают обычно ищейки, он просто уверенно вёл нас в известном только ему направлении, не опуская морду к земле и вообще не внюхиваясь в пространство. По следу его вело что-то совсем другое. Поначалу такое поведение пса вызвало у меня недоверие, но совсем скоро он остановился возле гостиницы «Дю Нор», давая понять, что дальше нам следует зайти внутрь.

И мы зашли. Швейцар тут же подхватил мой чемодан, на что я хотела ему возразить. Однако Ольга остановила меня жестом.

— Не спешите, — сказала она. — Дети здесь наверняка останавливались. Давайте и мы снимем номер до завтра.

— Зачем?

— Ну вы же не станете сходу расспрашивать у всех подряд, не помнят ли они ваших беглецов? Такая поспешность не даст никаких результатов, но подозрения может вызвать. Давайте снимем самый дорогой номер.

— Боже! — воскликнул я. — А это ещё для чего?

— Для того, чтобы у свидетелей быстрее развязались языки. И чаевых не жалейте. Насчёт денег можете не беспокоиться. Номер я оплачу.

— Но…

Однако я ничего не успел возразить. Уверенным движением руки Ольга тронула меня за плечо, а затем отошла к стойке администратора. Я услышал, как она заговорила с ним по-немецки. Немецкого я не знал.

Очень быстро нам оформили роскошные апартаменты, и носильщик сопроводил нас до самого номера. Пришлось раскошелиться и мне, что вызвало явное неудовольствие Эммы.

Когда мы остались одни, Ольга с разбегу прыгнула на широченную кровать с балдахином и раскинула по сторонам руки. Следом за ней запрыгнул, виляя хвостом, и её пёс.

— Вау! — выкрикнула она. — Да что ты так напряглась? Расслабься. Поверь мне, мы на верном пути.

— Да как-то не расслабляется, — негромко сказал я.

— Что?

— Не понимаю, — выразился я по-другому, — для чего все эти сложности.

— Да мы могли бы прямо сейчас продолжить путь до Берлина. Но ты же не поверишь, что Кутя ведёт по верному следу. Так ведь?

— Пожалуй, так. Не хотелось бы терять время. Что если они изменили маршрут? Или вообще до сих пор находятся в Кёльне.

— Вот и я о том. Подожди. Вечером я добуду нужную информацию. Ещё раз поговорю с администратором, пообщаюсь с метрдотелем. Наши лица и, главное, наши кошельки должны им к этому времени примелькаться.

— Откуда у преподавателя из Мариинской гимназии столько свободных денег?

— Какая же ты всё-таки подозрительная. — Ольга села в кровати и посмотрела на меня внимательно и в то же время игриво. — Если скажу, что в Лондон я ездила для оформления наследства, оставленного моей тётей, ты мне поверишь?

— Нет, — усмехнулся я.

— Вот!

Вечером Ольге действительно удалось достать необходимую мне информацию.

С радостным видом войдя в номер, она протянула мне листок бумаги, на котором чётким почерком были написаны пять имён: Долорес Доул, Кайл Кили, Лили Кросс, Ласло Батта и Джеймс Ламсли.

— Надеюсь, это именно те дети? — спросила Ольга.

— Да. А Джеймс Ламсли — тот доктор из «Дома королевы Виктории», который тоже исчез. Интересно… Документы детей оставались в деревне на момент моего отъезда. Выходит, им удалось каким-то образом достать поддельные. Но в них они сохранили свои настоящие имена. Это должно о чём-то говорить.

— И о чём же?

— Оставляли за собой хлебные крошки. Ну да, ну да.

«Очевидно, — подумал я уже про себя, — они полагали, будто тела детей после перехлёста останутся невредимы. И тогда им, настоящим Долли, Кайлу, Лили и Ласло придётся возвращаться назад в деревню. Либо самим, либо с помощью тех, кто, как они надеялись, отправится по их следу».

— С какой целью? — продолжала допытываться Ольга.

— Была надежда, — сказал я первое, что пришло в голову, — что, если их предприятие не удастся, то кто-нибудь сможет их разыскать по этому следу.

— Так что же за предприятие? — со странной улыбкой на лице никак не успокаивалась со своим любопытством Ольга.

Я просто пожал плечами.

— Метрдотель говорит, — сказала она, — что дети вели себя вполне естественно. Не было похоже на то, что они едут на край света не по своей воле. Этот Джеймс выдавал себя за их дядю. Дескать, показывал своим племянникам мир.

— Я и не сомневаюсь, что их никто не неволил. Просто… Как же гладко у нас с вами всё складывается. Я с трудом могу поверить в такую удачу.

— До сих пор продолжаете сомневаться? Accade quello che Dio vuole, — добавила Ольга по-итальянски. Это была пословица. В буквальном переводе — «происходит то, что угодно Богу». Похоже, что именно так всё и обстояло.

— Вы удовлетворены? — спросила Ольга, снимая с себя платье.

За окном уже потемнело. Время приближалось к полуночи, и нужно было впрямь подумать о сне.

— Я приму душ, — сказала она, — и спать. Устала неимоверно. Завтра с утра снова отправляемся в путь. И надеюсь, теперь нам не придётся задерживаться на остановках.

— Хорошо, — тихо промолвил я и облегчённо вздохнул.

Спать нам пришлось в одной кровати. Несмотря на дороговизну снятого номера, двух спален он всё же не предусматривал. По этому поводу ни Ольгой, ни мной не было высказано никаких возражений. Мне-то, собственно, и возражать было нечему. Только не подумайте, что я грезил о чём-то бо́льшем, чем просто сон. Нет. Я достаточно утомился, да и пуританский нрав Эммы всё равно не позволил бы мне насладиться близостью этой необычной и прекрасной женщины.

Ольга лежала, уткнувшись носом в моё плечо и смешно сопела, будто ребёнок. Между нами разместился Кутя, не сводивший с меня глаз. Может, он был не менее недоверчив к чужим людям, чем я. Мне всё время казалось, что сейчас он снова заговорит, как на пароме. Но он молчал.

Я медленно погружался в дрёму, когда вдруг всё в нашем номере исчезло, и вместо стен открылся со всех сторон бесконечный горизонт, над которым нависало низкое, в ярких звёздах небо. Потом мне почудился запах свежескошенной травы, и повсюду запорхали разноцветные бабочки, шелестя слегка светящимися во тьме крыльями. Наверное, подумалось мне, я уже сплю. Я снова обернулся на Ольгу. Она продолжала мирно сопеть. Странно. Неужели это происходило на самом деле? Я едва дышал от охватившего меня спокойствия, смешанного с восторгом. Мне не хотелось больше ни думать, ни сомневаться, ни гадать, что будет со мной завтра. Я стал частью происходящего. Почти такой же бабочкой в сонме других. И я порхал, порхал, порхал…

Когда я проснулся, Ольга была уже на ногах. Она игралась со своим псом.

В ту же секунду в дверь номера постучались, и молодой парень в красной ливрее торжественно ввёз тележку, заставленную блестящей посудой. Как оказалось, это был завтрак.

Я сходил умыться, оделся, и мы вместе молча позавтракали, планируя свои дальнейшие действия.

А дальше всё пошло, как по маслу. Данциг… Кёнигсберг… Санкт-Петербург… Москва…

Кутя не ошибался. Для пущей уверенности мы ещё раз остановились на ночь в московской гостинице, к которой нас привела собака. Служащие отеля оказались не такими разговорчивыми, как в Кёльне, но всё же значительная сумма, предложенная всё той же Ольгой, несколько растопила их молчаливый холод.

Повсюду в центральной России чувствовалась какая-то особая атмосфера. Люди, с которыми нам пришлось так или иначе общаться, казались настолько озабоченными и внутренне напряжёнными, что в конце концов, когда мы уже подъезжали к Томску, у меня совсем пропал былой оптимизм. Реформы, начавшиеся после революционных волнений, давали о себе знать. К тому же весной почти во всех центральных губерниях, включая Москву, произошло масштабное наводнение, последствия которого чувствовались до сих пор на каждом шагу.

Ольга как могла продолжала меня подбадривать. И я был безмерно ей благодарен. У меня даже закралась мысль о том, что она и есть тот ангел, о котором упоминал Илья. Однако в Томске она сошла, так и оставшись для меня полной загадкой. На прощание мы поцеловались и обменялись адреса́ми, по которым могли бы когда-нибудь друг друга найти. Я-то понимал, что её адрес вряд ли мне пригодится при любом раскладе. А уж Эмме он тем более не нужен — она была одиночкой и моего интереса к женскому обществу нисколько не разделяла.

Всю оставшуюся дорогу я только грустил и смотрел в окно, за которым бесконечной полосой тянулись однообразные пейзажи, от которых хоть и щемило сердце (всё же, как ни крути, это была привычная мне Россия), но которые только усугубляли тоску. На меня навалился настоящий британский сплин.

Одиннадцатого июня я наконец-то добрался до Ачинска. В России это было двадцать девятое мая (там всё ещё жили по юлианскому календарю[11]), ровно тот день, когда Эмма прибыла в Баркингсайд, в деревню для девочек.

По лондонским меркам Ачинск представлял из себя большое село, застроенное рядами крепких деревянных срубов. Их было более пятисот, что говорило о довольно большой заселённости и по российским масштабам давало право Ачинску называться не просто городом, но городом со статусом окружного. Отсюда по «Обь-Енисейскому каналу» отправлялись партии драгоценных металлов с енисейских приисков. Сюда же стекались при пересылке политические преступники со всех южных областей Российской империи. Помимо железнодорожного вокзала, от остальных похожих друг на друга построек отличались только четыре церкви, торговые лавки, гостиный двор и штук восемь заводов: кирпичные, кожевенные, пивоваренный и салотопённый. Были ещё двухэтажный кирпичный дом купца Михаила Круглихина, такой же двухэтажный — купца Григория Максимова, и через дорогу — его близнец, дом усадьбы Мокроусова. Разумеется, всех этих ачинских достопримечательностей я в первый день не увидел, занятый только двумя мыслями — о том, далеко ли отсюда дети, и о том, где можно передохнуть.

В гостином дворе я и остановился, чтобы освежить голову и подумать, что делать дальше. Всё моё тело ныло и умоляло о пощаде. Эх, да если бы оно было моим, я бы прямо с поезда бросился на поиски детей. Но поскольку оно принадлежало Эмме, а она, будучи хрупкой женщиной, не обладала особой выносливостью, то мне приходилось мириться с тем, что поиски я продолжу не раньше, чем завтрашним утром.

Приведя себя в снятом на двое суток номере в более-менее приличный вид, я спустился вниз пообедать, и под смурны́ми взглядами других постояльцев, среди которых не было ни одной женщины, едва запихал в себя небольшую порцию жареного гуся. Мой наряд явно вызывал любопытство, и я бы не сказал, что оно было здоровым. Однако жизненные силы мои находились на столь низком уровне, что я не придал особенного значения всем этим обстоятельствам, расплатился и вернулся в номер, где тут же, стянув с себя платье, и упал на кровать, через секунду забывшись глубоким сном.

И кто бы мог подумать, что совсем скоро события развернутся с такой умопомрачительной быстротой, что даже задним числом мне трудно поверить в то, что это случилось именно так.

Разбудил меня громкий шум в моём номере и гул мужских голосов.

Я открыл глаза и увидел удивительную картину: напротив моей кровати стояла группа людей, двое из которых были мужчинами в полицейской униформе, один уже знакомый мне администратор, и ещё женщина, по виду либо его жена, либо кто-то из коридорной обслуги. В руках женщина держала здоровенный канделябр с зажжёнными свечами и показывала на меня рукой.

— Попрошу вас встать, мадам, — громким, привыкшим приказывать голосом произнёс по-русски мужчина, судя по всему, начальник второго жандарма. — Фельдфебель Евдокимов. Вы понимаете по-русски?

В этот момент я не то что не понимал по-русски, я вообще ничего не мог сообразить.

Я вскочил, машинально поправляя съехавшую сорочку и медленно приходя в себя. Я быстро сообразил, что, если сейчас заговорю по-русски, то меня точно заподозрят в каком-нибудь шпионаже. Поэтому возмущаться я решил даже не на английском, а на французском.

— Да что вы себе позволяете, господа, — закричал я. — Как вы смели зайти такой толпой в комнату к одинокой женщине? И что вам вообще от меня нужно?

К моему удивлению, фельдфебель кое-как мог изъясняться на предложенном мной языке.

— Простите, мадемуазель. Но на стук вы не отвечали, и мы подумали, что в номере никого нет. Мы выйдем. У вас есть пять минут, чтобы одеться и предоставить нам свои документы.

— Какая неслыханная дерзость! — включилась в разговор уже Эмма. — Сейчас же выйдите вон!

Ночные гости переглянулись, но возражать больше не стали, тихо выйдя в коридор и прикрыв за собой дверь.

Пока я одевался, в моей голове успел пронестись калейдоскоп мыслей, одна невероятней другой. Кому-то в столовой я показался подозрительным и они вызвали околоточного? Или шлейф тянется уже из Европы по каким-нибудь полицейским каналам? Или… Нет-нет. Свою последнюю мысль я сразу отверг — наводчицей никак не могла быть Ольга. В любом случае что мне грозит? Сейчас покажу документы, объясню причину своего пребывания в Ачинске — и всё встанет на свои места.

Одевшись, я тут же кинулся к чемодану. Но тут меня ждал новый сюрприз — чемодан оказался открыт, и всё его содержимое перемешано в беспорядке. Вернувшись после ужина в номер, я от усталости был настолько невнимательным, что этого не заметил. В чемодане теперь не было ни документов, ни всех моих денег. И я понял, что застрял в Ачинске не на два дня, а намного дольше. Выяснение моей личности могло бы занять месяц.

Илья пришёл в сознание только спустя три дня. Врачи едва сумели его вытащить почти что с того света.

Память возвращалась к нему кусками, оставляя зияющие дыры, которые, как ему казалось, медленно заполнялись какими-то иллюзиями, совсем не похожими на реальность. Поначалу Илья всячески старался заменить их чем-то более похожим на правду, но совсем скоро сдался, не найдя ни одного подходящего пазла. Либо их нужно принимать такими, либо навсегда записать в разряд бреда. Подобное случалось и раньше после контакта с рахами. Однако в этот раз всё выглядело настолько выпукло и настолько вписывалось в скрытую логику неясных предчувствий, что, наверное, стоило бы пересмотреть эти остаточные воспоминания и хотя бы попытаться взглянуть на них как на вполне рациональные вещи.

Неужели он и в самом деле, сам о том не подозревая, слепо исполнял волю Великого Раха? Разлучил меня с Мариной, сделал так, чтобы отец мой навечно застрял на озере, почти свёл с ума Ангелину… Когда Илья спрашивал меня о видениях, то и сам полагал, что это какие-то остаточные явления от переселений. У него такие видения тоже были. Он не решался рассказывать о них никому, даже Власову, то ли боясь, что его на время отстранят от работы, то ли полагая, что за этим скрыто что-то сугубо личное, предназначенное только ему. Но, в отличие от меня, он проанализировал свои видения немного глубже, поняв то, на что не обратил внимания я. Поначалу все лица, которые он наблюдал, постоянно меняли свои очертания. Людей он видел столько же, сколько и я — четверых. И понимал, что очень хорошо их знает. Но лица менялись, словно примеряя на себя причудливые маски, в каждой из которых была одна узнаваемая черта, при этом недостаточная для очевидного узнавания. Мозг цеплялся за знакомое, и в конце концов происходило что-то, что психолог определил бы как парейдолия. Это когда человек в абстрактных предметах начинает вдруг видеть что-то привычное, в основном человеческое лицо или человеческую фигуру. Так Илья очень ясно смог распознать в этих видениях меня, а потом Марину. При этом он понял, что сработал этот психологический механизм, что на самом деле это было ложное узнавание. Впрочем, ложное только внешне. В сути же своей, какой бы маской ни прикрывались, это всё-таки были мы. Это стало для Ильи откровением. Он сделал вывод, что все, кого он в своих видениях наблюдал, когда-то были близки и занимались одним общим и очень важным делом, которое по каким-то причинам пришлось бросить. Каждый из нас переместился в различные временны́е линии и в разные личности, при этом стерев память о том, чем мы занимались, и о том, что мы вообще были знакомы друг с другом. Илья, судя по всему, первым из нас что-то вспомнил. Где-то, разумеется, глубоко внутри. Вспомнил и начал снова всех нас собирать вместе. Но в его собирание вмешался Великий Рах, сделав Илью своим слепым и немым орудием, которое не должно было допустить, чтобы мы по-настоящему узнали друг друга. Теперь, после последней аудиенции, Илья помнил все эти раховские инвольтации, все его нарративы. Помнил и ужасался, пытаясь снова выдать эти воспоминания за бред.

На все вопросы пришедшего к нему в палату Власова он отвечал рассеянно и невнятно. Генеральный настоял на том, чтобы после выписки Илья взял отпуск. И он был не против. Предстояло многое обдумать. И главное, необходимо было понять, как действовать дальше. Хорошо, что у рахов не имелось доступа к дневному человеческому сознанию. Они могли влиять через сны, могли манипулировать человеком через своих суккубов и инкубов, но днём они были слепы и глухи.

Илья настоял, чтобы его выписали уже на четвёртый день.

Вернувшись в гостиницу, он первым делом проверил автоответчик на телефоне. За время его отсутствия накопилось лишь три звонка: первый из звонивших молчал, вторым позвонил Данилов, не понятно каким образом узнавший этот номер, а третьим оказался его старый приятель Олег Дымов, предложивший встретиться в его доме возле У́водьского водохранилища. С Даниловым было бы, конечно, не лишним ещё раз поговорить о делах усадьбы, но звонок от Олега значил для Ильи куда бо́льше. С Дымовым они вместе обучались на делегатов. Были хорошими друзьями в то время, и ещё года три дружили после окончания курсов. Но однажды Олег пропал и, как выяснилось, оказался в рядах отдела ФСБ, тоже занимавшегося технологиями и артефактами рахов. Илья воспринял этот шаг Дымова как предательство. Подобное тогда стало встречаться довольно часто — то из ЦУАБа кого-то вербовали федералы, то от федералов кто-то перебегал в ЦУАБ. Тогда Илья был молод и слепо верил в то, что только ЦУАБ радеет за светлое будущее человечества. С Олегом они после этого не общались три года, пока тот первым не позвонил Илье. К тому времени Илья уже многое смог понять и переосмыслить. Не то чтобы он совсем разочаровался в ЦУАБе, нет. Просто видел, как и эту организацию начинает разъедать плесень, как вплетается она в паутину интриг и схем, не имеющих никакого отношения к её изначальным целям. Илья согласился на встречу, и после этого раз в год они с Олегом рыбачили на водохранилище, вспоминая прошлое и сетуя на настоящее. Правда, последний раз они виделись четыре года назад. Поэтому звонок бывшего друга Илья воспринял в этот раз с особенным интересом и ожиданием. Даже по телефону голос Олега звучал тревожно, и слышался в нём почти что приказ, а совсем не просьба.

Илья не стал долго раздумывать. Тут же сел в свою «Хонду» и выдвинулся на встречу.

За те годы, что они не виделись, Олег изменился. Постарел, сделался совершенно лыс и осип. Однако Илью встретил с какой-то особой, почти отеческой нежностью. Долго не мог подобрать слов, чтобы начать, судя по всему, важный для него разговор. Напихал в рюкзак кучу всяких вещей — снасти, закуску, папку с какими-то бумагами, металлический кейс — и, посмотрев внимательно на Илью, сказал:

— Тебе бы переодеться.

При этом он вынул почему-то из сейфа рыбацкий костюм и протянул Илье.

— Это обязательно? — спросил тот.

— Так будет удобней, — промолвил Олег, прижал к своим губам палец и показал на уши.

Илья понял его жест — Олег опасался, что их могут прослушивать. Микрофон мог оказаться где угодно, даже в одежде Ильи. Следовательно, предстоявший разговор и впрямь намечался серьёзный.

Своё молчание Олег прервал лишь тогда, когда они выехали на вёсельной лодке в тихую заводь, поросшую кувшинками, ряской и камышом.

Снарядив удочку и закинув её в окошко, свободное от растительности, Олег наконец сказал:

— Боялся, что не приедешь. Мне-то к тебе никак. Сам видишь, какие предосторожности приходится принимать.

— Так что случилось?

— Послезавтра случится. А пока что затишье перед бурей.

— И что именно?

— В ваш филиал нагрянут нежданные гости. Из наших.

— Это ещё зачем?

— Мутные дела, Илюха, у вас там творятся. Да ты, думаю, и сам уже начал догадываться. Так ведь?

Илья промолчал, продолжая с удивлением смотреть на Олега.

— Вы же по Шмурову сейчас работаете?

— Допустим.

— Да не бычься ты. Такая информация мне от тебя ни к чему. Это был риторический вопрос. Я помочь тебе хочу. Потому что уверен, что ты к этой мутной воде отношения не имеешь. Более честного человека, чем ты, я никогда не встречал. Ты хоть догадываешься, откуда шли Шмурову посылки с артефактами?

— Нет. По поставкам мне не давали никаких полномочий.

— Оно и понятно. Потому что ваш филиал и поставляет.

— Что?!

Олег помотал головой.

— Поставками заведует Власов, — коротко сообщил Олег.

Это прозвучало как гром средь ясного неба. Очевидно было, что к этому причастен Фагот и наверняка кто-то ещё из ЦУАБа, но чтобы сам Власов!

— А как иначе такое можно было бы провернуть? — снова задал риторический вопрос Олег. — Изъятые из нашей линии артефакты шли в филиал. Комиссия подписывала все необходимые акты и следила за тем, чтобы они были уничтожены в их присутствии. Но уничтожались муляжи. Знаешь, сейчас китайцы научились делать часы. Правда, хронокапсулы пока что не получаются. Но это дело времени. На чёрном рынке этих недочасов можно купить сколько душе угодно, и по умеренным ценам. Внешне не отличишь от настоящих, но работают через раз. Применяют использованные капсулы, в них ещё остаются свободные ячейки с нанитами. Часто это билет только в один конец. Впрочем, простым смертным вообще без разницы в кого и куда подселяться. Для них это всего лишь прикольный квест, если смогут вернуться. А если нет — то хуже, как они полагают, уже не будет. Такой дикий способ уйти от своих проблем. Продают и эфемериды, но бо́льшая часть данных в них неверна. Вот такие муляжи и уничтожались. А реальные артефакты шли в усадьбу и ещё в несколько мест.

— И много из наших? — спросил Илья, медленно приходя в себя от услышанного.

— Точно известны имена четверых. Но послезавтра будут арестованы все. До выяснения достаточных деталей и обстоятельств. В том числе и ты. Поэтому я тебя и позвал.

— И что ты мне предлагаешь? Ты же понимаешь, что если я спрячусь, то меня первого же и станут подозревать.

— Я и не предлагаю прятаться. Я предлагаю работу в моём отделе. Пока ещё есть такая возможность.

— В твоём отделе? Олег… Ты же знаешь, как я к этому отношусь.

— Знаю. Но надеюсь, что ты уже снял розовые очки, и твоя вера в непорочный ЦУАБ давно на мели.

— Нет, — замотал головой Илья. — Я так не могу. Да, ты прав. Я уже не тот. Но ведь и у вас не ходят в белых одеждах. Какой смысл менять одну чёрную дыру на другую?

— Без этой работы ты и дня не протянешь. Когда закончится следствие, и даже когда тебя оправдают, на тебе навсегда останется эта метка — ни один филиал не откроет для тебя свои двери. Да и из филиалов-то остался только один. И если это случится, то в наш отдел дороги уже не будет. И что ты станешь тогда делать?

— Больше нет никаких вариантов?

Олег нахмурился.

— Ты пойми, — сказал он, — Вы же как уборщики на слоновьей ферме. Слонов и навоза с каждым днём больше, а уборщиков не прибывает в нужном количестве. Технологии рахов нужны всем. Никто и никогда от них не откажется. Никто не позволит эти технологии обнулить. Правительства, корпорации, секретные службы, банды, да даже простые Пети и Васи… Что сделал твой Лазов, когда попал в нашу реальность? Изменил судьбы своего друга и мамы.

— Тебе и это известно?

— Разумеется. Ты полагаешь, что если какая-то из стран откажется от хронокапсул, то так же поступят и остальные? Всё зашло слишком далеко, Илья. Никто не допустит, чтобы в их президента вселилась другая личность и устроила в государстве переворот. Ты в курсе, что такие попытки уже были?

— Нет. Но это логично.

— Вот именно. Логично. Все важные чины в правительстве давно имеют защиту от подселений. Выглядит как вакцина. Защищает на девяноста девять процентов. До этого, когда возникало подозрение в подселении, человека сажали на карантин. Так называемый карантин. По факту — самая настоящая тюрьма. И не только в правительстве всё это происходит. Многие из известных актёров, если не все. Хозяева корпораций. Любая значимая персона, у которой есть деньги. На чёрном рынке эфемериды на известную личность стоят бешеных денег. Кто ж не хочет почувствовать себя Томом Крузом или Сталлоне? Если бы не изобрели вакцину, то всех знаменитостей давно бы порвали на части, и имя каждого из них было бы Легион. Весь мир уже превратился в «Титаник», а на горизонте маячит айсберг.

— Значит, обязательные вакцины для прерывателей… — начал было Илья.

— Да-да, — прервал его Олег. — О них я и говорю. Они защищают на пять лет. Потом нужно делать по-новой. Ну так что скажешь, Илья?

— Поверь мне, — сказал тот, — я бы, может, и согласился на твоё предложение. Но есть одно обстоятельство… Мне трудно было бы его объяснить. После очередного контакта с рахом я кое-что вспомнил. Кое-что невероятное. Возможно, это и бред. Я пока толком не разобрался. Но если ситуация требует быстрых решений, то я предпочту не совершать пока ничего лишнего. А дальше буду смотреть.

— Что ты вспомнил? — Было заметно, что Олег внутренне насторожился. — Попробуй мне объяснить. Это может быть важно и для меня.

И Илья рассказал Олегу всё, что вспомнил и о чём успел подумать за последние пару дней.

Когда он закончил, Олег даже как-то помолодел, весь выпрямился и сказал:

— Это меняет ситуацию.

После этого он достал из рюкзака папку с бумагами и металлический кейс.

— Вот, — протянул он, — возьми. Я почти не надеялся, что этот вариант может сработать. Готовился к долгому и мучительному разговору. Но, как видишь, всё-таки взял эти вещи в лодку.

— Что это?

— Купол.

— Мне это слово ни о чём не говорит.

— Пока что и не должно. Эти бумаги необходимо показать Лазову.

— Лёхе?

— Ну да. Ты знаешь другого Лазова? Теперь эти чертежи — твой путь к свету, который ты так искал. Ваш путь.

— Чей наш? Наш с Алексеем?

— По крайней мере. В кейсе находятся пять хронокапсул, пять часов и десять доз с вакциной.

— Я ничего не понимаю.

— Я знаю немногим больше твоего. Капсулы не обычные, у них другой оттенок, пусть это тебя не пугает. Ты всё поймёшь чуть позже. А пока просто возьми это и спрячься где-нибудь на время. Никуда не высовывайся. Когда вернётся Лазов, вы с ним должны встретиться. Когда он увидит бумаги, то, надеюсь, на место встанут все недостающие звенья.

Илья в недоумении продолжал смотреть то на Олега, то на непонятные чертежи.

И вдруг в одно мгновение его осенила шальная мысль.

— Ты… — промолвил он едва слышно. — Ты ангел?

Олег смущённо улыбнулся.

— Ты переоцениваешь меня, — сказал он. — Я такой же делегат, как и ты, только работаю в другой конторе, а в данный момент действую, исходя из наших с тобой личных интересов. Ты же знаешь, что делегатам ангелы не положены.

— Я просто не знаю, — сказал Илья, — что и думать. Таким я тебя никогда раньше не видел.

— Всё изменилось, — грустно промолвил Дымов. — И нам с тобой тоже пора меняться. Когда покажешь Лазову чертежи, сможешь понять больше. Только не спеши пока. Не лезь на рожон, не рискуй без надобности. На кону очень большая ставка. Если скажу, что от нас зависит судьба человечества, то вовсе не преувеличу.

После того, как я не смог объяснить отсутствие у меня документов, со мной больше не церемонились. Сопровождавшие меня стражи порядка до самого полицейского отделения молчали, крутя усами и многозначительно держась за рукоятки своих сабель. Со стороны наша процессия выглядела довольно забавно и больше походила на то, что хорошие знакомые провожают женщину на вокзал, потому как один из стражников тащил мой чемодан.

В участке меня ещё раз, уже под протокол, допросил моложавый урядник, переводчиком для которого был всё тот же фельдфебель. Ничего нового я им не рассказал, кроме того, что целью моей поездки в Ачинск являлся поиск пропавших из Баркингсайда детей. Однако именно эта новая деталь как-то особенно их возбудила. Пришлось во всех подробностях описать суть этой моей миссии, вплоть до имён и возраста пропавших. Стало очевидно, что о моих детях им много чего известно, и хотя бы это обстоятельство меня немного успокоило. По крайней мере, я был всё ещё на верном пути.

Допрос продолжался часа два и утомил не столько меня, сколько фельдфебеля, которому с каждой минутой становилось всё трудней и трудней переводить. То ли он куда-то спешил, то ли действительно ему осточертело торчать в участке, потому как на улице уже рассветало.

Передо мной как-то нехотя извинились за предстоящие неудобства и отвели в камеру с самой настоящей решёткой вместо двери. По дороге я успел заметить в соседней камере ещё одного арестанта. Это был мужчина лет сорока пяти, с изрядно помятой физиономией и довольно густой щетиной на круглом лице. Он сидел, с ногами забравшись на откидную скамью, и смотрел в пол, ни на что вокруг не обращая внимания.

Когда лязгнули запираемые засовы и стражник покинул помещение, оставив нас с соседом наедине, тот уже через минуту заговорил первым.

— Сволочи, — выругался он по-французски. — Слыханное ли дело, так обращаться с дамой. Простите, я слышал, как вы говорили по-французски. Вы француженка?

— Не совсем, — ответил я, хотя, честно говоря, никакого желания начинать беседу с этим мужчиной у меня не было.

— В таком случае, — продолжил он, — позвольте представиться. Джеймс Миллиган. К вашим услугам.

— Эмма Редвуд, — ответил я. — но, если вам действительно меня жаль, то было бы здорово сейчас помолчать. Мне необходимо подумать. Вы уж не обессудьте.

— Поверьте, — не унимался сосед, — для этого у вас будет много времени. Я здесь уже неделю, хотя документы мои в порядке.

— И что же вас сюда привело? — нехотя спросил я.

— То же, что и вас.

— В каком смысле?

— Дети. Я слышал, как вы называли их имена.

«Джеймс! — вспыхнуло у меня в голове. — Ну конечно же, Джеймс. Тот доктор из «Дома королевы Виктории»!»

— Так вы доктор из госпиталя? — озвучил я свою мысль.

— Именно.

— А где же в таком случае дети? С ними всё хорошо?

— Урядник тоже хотел получить ответ на этот вопрос. А поскольку не получил, то я и нахожусь до сих пор за этой решёткой. Для роли утки больше никого не нашлось?

— Что, простите?

Джеймс усмехнулся.

Я не сразу понял, что он имел в виду, когда упоминал утку. Когда же догадался, то подумал, что на его месте то же самое решил бы и я.

— Нет, — подойдя к стене, разделявшей наши камеры, тихо произнёс я. — Меня действительно так зовут, и я из коттеджа «Киска», работаю воспитательницей. Вам знакома девочка по имени Табби?

Несколько секунд Джеймс молчал. Потом так же тихо, как и я, промолвил:

— Знакомо. Я её лечил от пневмонии. Как она там сейчас?

— С ней всё в порядке.

— Её не упрятали в психушку?

— Нет. Она вернулась в общежитие. И теперь она прежняя Табби, — решил добавить я, сделав акцент на слове «прежняя». — Если вы, конечно, понимаете, о чём я.

Джеймс снова не проронил ни звука.

— Джеймс, — первым сказал я. — Вы понимаете?

— Что она вам сказала? — снова заговорил он.

— Ну… Я знаю о потайном входе в камине. И мне удалось разгадать маршрут, по которому двигались дети. И, как вы видите, я очень близко от намеченной цели. Разве «утка», как вы выразились, могла бы знать о таких подробностях?

— И зачем вы хотите найти детей? Чтобы вернуть обратно?

— Это зависит от того, насколько вы в курсе настоящего положения дел.

— Может быть, — мрачно промолвил Джеймс, — перестанете говорить загадками? Если Табби рассказала вам то же, что и мне, то вы наверняка должны были посчитать её сумасшедшей. Так зачем вам дети?

— Я не сомневаюсь в её рассудке. А дети затем, чтобы вернуть домой. Не в «Киску» и не в лондонские трущобы, а именно домой.

— Но как? Существует только один путь.

— Подкаменная Тунгуска? — спросил я.

— Вам и об этом известно?

Я вздохнул. Судя по разговору, этот доктор знал намного больше, чем я ожидал. Да и вообще, у меня начали закрадываться мысли, а доктор ли он на самом деле. Может быть, как и я, он тоже подселенец? Случайный. Или посланный кем-то ещё с той же целью, как у меня. Виктория Павловна? Ну нет. Та знала бы, что предстоящее событие на Тунгуске не освободит её сына, а, напротив, окончательно его погубит. Так кто же вы, мистер Джеймс? Тем более что с фамилией Миллиган. Ведь в деревне он значился как Джеймс Ламсли. Кажется, так.

Именно этот вопрос я и задал уже вслух своему таинственному соседу.

— Думаю, — ответил тот, — вам об этом лучше не знать.

— Хорошо, — сказал я. — Если вы поверили детям и решили сопровождать их до самой Сибири, то должны поверить и мне.

— В чём?

— В том, что я… Боже! Не думалось, что вслух это прозвучит так глупо. В том, что я из будущего, и в этом будущем моё имя не Эмма.

За ту неделю, что Джеймс просидел в клетке, его рассудок, надо полагать, слегка притупился, поскольку паузы его делались всё длиннее.

— Ваша очередь, Джеймс.

— И как же, — сказал он, — в этом будущем вас зовут?

— Алексей.

Было отчего-то понятно, что Джеймс слегка вздрогнул, хотя я этого и не видел.

— Вы мужчина? — спросил он.

— Да.

— И имя у вас, похоже, русское.

— Именно так.

— В таком случае, — совсем тихо произнёс Джеймс, перейдя на русский, — мы с вами можем оказаться соседями не только по камерам.

— Тсс! — зашипел я. — Давайте продолжать по-французски.

— Согласен. Что же занесло вас сюда на самом деле?

— Я прерыватель. Вам знакомо это понятие?

— Нет.

— Табби никогда не упоминала?

— Никогда. Я знаю только то, что она переселилась из тысяча девятьсот девяноста пятого, сбежав от пустоголовых, хотя и богатых, родителей. Сбежала, чтобы изменить мир. Ребёнок. Что тут ещё скажешь. Так вас послали родители?

— Не совсем. Но, согласитесь, ребят в любом случае необходимо вернуть домой.

— Разумеется. Насчёт светлого будущего — это они погорячились. Но если вы здесь, значит, есть какой-то иной выход, кроме перехлёста?

— Есть. В своей реальности они до сих пор живы. Лежат в хронокамерах. Вы знаете хотя бы о хронокамерах?

— В общих чертах да. Ребята полагали, что никто не станет, спустя три дня, заботиться о них там. Я убеждал их, что, какими бы плохими ни были их родители, они всё же постараются сохранять тела до последнего. Но они отчего-то были уверены в обратном.

— Да, вы были правы. Отчасти. Если бы в это дело не вмешались другие, то так бы, скорее всего, и вышло. Однако насчёт действия перехлёста они ошибаются. Их он просто убьёт, и они навечно останутся блуждать в виде призраков в этой тайге.

— Вот как? Вы в этом уверены?

— Да. Нисколько не сомневаюсь. Так где же сейчас дети?

— В надёжном месте. Аспирин у нас давно уже кончился. В последнее время дети пили отвар из коры ивы. О действии аспирина я узнал только от них. До этого никогда его не употреблял, но, как видите, продолжаю до сих пор пребывать в теле Джеймса. Они же рассказали мне и о вторичном перехлёсте.

— Значит, я правильно всё понимаю? Вы тоже оказались в чужом теле? Откуда вы? И как это случилось?

— Это долгая история.

— А мы куда-то торопимся? До утра нас точно никто не станет здесь беспокоить.

— Ну хорошо, — сказал Джеймс. — В этом теле я оказался в результате того самого перехлёста. Его вызывает взрыв какого-то модуля этих… рахов. Будь они неладны! После взрыва часть моего сознания осталась в моей родной временно́й линии. Не знаю, может, процентов десять или пятнадцать. Так эта часть и осталась там в виде того самого привидения, о котором вы упомянули. Остальное сознание переместилось в этого несчастного Джеймса.

Смутные предчувствия, пока ещё мало похожие на догадки, заставили моё сердце забиться чаще.

— А где это случилось? — спросил я.

— Что? Перехлёст?

— Да.

— В одном богом забытом местечке. Вряд ли его название вам о чём-нибудь скажет. Это в лесу. Возле безымянного озера. Должна была состояться сделка между мной и рахами. Но что-то пошло не так. И…

— Постойте! — воскликнул я. — И всё же как называлось то место?

— Глыбы.

И тут со мной произошло то, что и случается в таких ситуация с женщинами, подобными Эмме Редвуд, — я просто лишился чувств. Медленно съехал вдоль стены на пол, гулко ударившись головой о железные прутья.

И снова это видение… Только в этот раз более выпуклое и чёткое. Наконец-то я смог различить все лица, всех четверых людей, с которыми я теперь оказался в одной комнате. Все мы сидели в странного вида креслах, установленных вокруг блестящего цилиндра. Этот цилиндр был метра полтора высотой и в диаметре не меньше четырёх. На плоской площадке цилиндра ослепительно ярко сияла сфера, похожая на шаровую молнию. Именно от её сияния все лица теперь я мог различить детально. Все эти люди были мне до боли знакомы, как и Илья, сидевший от меня слева. Помимо него, это Марина, мой отец и Ангелина. Все мы молчали и были сосредоточены, уставившись на светящуюся сферу. Потом быстро начал нарастать шум, и всё моё тело будто пронзили тысячи тонких игл. И я услышал голос отца, который меня звал.

— Алексей! — громко говорил он. — Алексей!

И только тогда я очнулся, обнаружив себя лежавшим по-прежнему на каменном полу за решёткой.

— Алексей! — это продолжал окликать меня Джеймс, то есть, и теперь я знал это наверняка, мой пропавший отец.

— Отец, — ещё не до конца осознавая реальность, промолвил я.

— Что? — удивился Джеймс. — Что ты такое говоришь?

— Отец! — повторил я. — Это я, Алексей. Сын твой. И я тебя всё же нашёл.

В это время шум, начавшийся в моём видении, тоже как бы перешагнул границу и зазвучал за запертыми дверями «Стола личного задержания», как было написано на входе. И в этом гуле ярко выделялся знакомый мне женский голос, отдающий невообразимые в данной ситуации распоряжения.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — уже совсем рядом пробасил фельдфебель.

Зазвенела связка ключей, дверь отворилась, и в помещение ввалился Евдокимов, ведомый Ольгой в паре со своим псом. Лицо её разрумянилось от той страсти, с которой она раздавала приказы обескураженным и до чёртиков напуганным стражникам.

— Откройте сию же минуту, Евдокимов! — кричала она. — Да как вам только в голову такое пришло?! Ваше высочество, — обратилась она уже ко мне. — Не извольте беспокоиться. Эти недоумки за всё ответят. Ох, и сгною я тебя на каторге, фельдфебель!

— Вш… блг… дие, — только и мог, точно молитву, лепетать Евдокимов, трясущимися руками подбирая ключ к замку моей камеры. Лицо его было белее снега.

— И этого джентльмена тоже, — добавила Ольга, показывая на камеру моего отца.

— Сию же, вш… блг… дие. Виноват.

Я совершенно ничего не понимал, глядя на происходящее. А если учесть ещё и то, что пёс, встав на задние лапы, бегал по комнате со стеклянной банкой и складывал в неё разбега́вшихся из всех углов тараканов, то, сами понимаете, что я в этот момент мог думать обо всём этом.

Когда наши с отцом камеры были открыты, мы, молча повинуясь жестам Ольги, вышли вслед за ней из участка, под бессмысленными взглядами вытянувшихся в струну стражей и бессвязное бормотание сопроводившего нас до выхода Евдокимова с моим чемоданом в руке.

Однако неожиданные повороты продолжились и теперь. Когда отворилась последняя дверь, за которой должен был открыться предутренний Ачинск, вместо положенных сумерек меня на пару секунд ослепил яркий свет. Я зажмурил глаза и прикрыл рукой лицо, но когда смог снова взглянуть, то оказался совершенно не там, где предполагал. Передо мной предстала до боли знакомая местность. Я за мгновение понял, где я. Это была дорога, ведущая из песчаного карьера в Подковы. На небе теперь светили звёзды, вдали виднелся единственный фонарь, освещавший фасад почты. Но я уже не был Эммой. Я был тем самым подростком Лёшей, а рядом со мной, держась за руку, шла такая же юная Марина, какой я запомнил её в тот вечер, когда мы возвращались из вагончика. Странное чувство тревоги и одновременно спокойствия сковало мои мысли. Я пытался осознать происходящее, но как-то вяло, будто вовсе и не хотел ничего понимать. И всё же необходимость вернуть контроль над своей жизнью взяла верх.

— Так! — воскликнул наконец я. — Стоп!

Марина остановилась и насмешливо на меня посмотрела.

— Ничего не понимаю, — сказал я.

— Эх, Лёша, Лёша, — вздохнула моя внезапная спутница. — Очнись. Ку-ку.

— Я не сдвинусь с этого места, — с обидой произнёс я, — пока ты не объяснишь, что здесь творится.

Марина молча показала пальцем за мою спину.

Я оглянулся.

Позади меня стоял Кутя с ручкой от чемодана в одной лапе и с банкой, набитой тараканами, в другой. Самого чемодана при этом я не увидел. В отличие от Марины, он смотрел на меня хмуро и осуждающе.

— Ага, — промолвил я. — И по-твоему, это должно внести ясность? Я сплю? Меня уже нет в живых? У меня глюки? И где Ольга и мой отец?

— Нда… — протянула Марина. — Сиськи явно давят тебе на мозги. Мог бы ещё на пароме догадаться, кто такая Ольга.

— Так это… — я начал понемногу соображать. — Так это была ты? Но как? В тысяча девятьсот восьмом? А-а-а… Вот же я болван!

— Ну вот, — кивнула Марина. — Первый шаг к пониманию.

— Неужели… Неужели ты мой ангел?

— Подумать только, — развела руками Марина. — Представляешь, какая удача?

— Но как?

— Для этого мы и здесь. Помнишь этот вечер, когда мы возвращались с карьера?

— Разумеется, помню.

— А у́рахов, которые напугали меня возле вагончика?

— И их помню.

— Ты уехал. Настала осень. Холодная, с заморозками. Однажды я пошла сре́зать в огороде последнюю капусту. И обнаружила на грядке это вот существо, — Марина снова показала на Кутю. Мне почудилось, что тот улыбнулся.

— Бедненький, — продолжила Марина. — Он почти умирал. От холода и голода весь дрожал. Помедли я ещё хотя бы один день, то… Впрочем, всё обошлось. Я принесла его в дом. Отогрела. Пыталась кормить, но он только молоко пил, а от твёрдой пищи отказывался. И вообще странным каким-то выглядел. Я только на пятый день догадалась, что он не совсем собака. Потому что он начал слегка светиться. Понимаешь? Когда мы видели у́рахов в карьере, самка была беременна. Это их щенок. Сами они, судя по всему, уже погибли, а малыш остался и смог добраться до моего огорода. Или они принесли его и оставили в капусте. Не знаю. Внешне Кутя был почти что собакой, даже желудок отчасти сформировался. И страха, как его родители, он не внушал, не питался отрицательными эмоциями и чужой болью. Эволюционировал до какого-то нового вида.

— Невероятно, — только и смог промолвить я.

— Ага. Не то слово. Как выяснилось довольно скоро, эмоциями он всё же питался. Но исключительно положительными: любовь, радость, душевная гармония… Постоянно требовал внимания и ласки. От этого креп и набирал вес. Но и молоко очень любил. И обнаружилось в нём ещё одно свойство. Оно было как бы производным от того, что он впитывал. Если на входе были человеческие эмоции, то на выходе — немыслимые картинки, которые невозможно отличить от реальности. Это я поняла ещё тогда, когда моя мама совершенно не замечала присутствия в доме Кути. Я первое время, как дура, спорила с ней, думала, что у неё не всё в порядке с головой. А она точно то же думала обо мне. Представляешь? Просто умора. Хорошо, что я вовремя спохватилась, а то уже мама всерьёз подумывала о том, чтобы показать меня психиатру. Всё, что ты видел и что видишь сейчас, — это его проекции в твоей голове.

— Что значит всё? — испуганно произнёс я. — С какого места?

— С того самого, когда в твой номер посреди ночи пожаловали жандармы.

— Значит… Значит, не было никакого полицейского участка?

— Ага. И Евдокимова не было. Вернее, имеется такой в Ачинске, но о тебе пока что мало чего знает.

— А отец? Тоже иллюзия? Это жестоко с твоей стороны.

— Так-так, — возразила Марина. — Не спеши с выводами. Отец есть. Только, само собой, не в участке. И всё, что его копия тебе рассказала, правда. Так что если ты перестанешь стоять как истукан, то к утру мы доберёмся до нужного места, и ты сможешь его увидеть. Давай пошли уже, Лёша.

Марина взяла меня за руку и потянула вперёд. Я ей подчинился.

— А идти-то куда?

— В деревню староверов, — продолжая тянуть меня за собой, сказала Марина.

— Староверов? — удивился я и ещё раз посмотрел по сторонам. Перед глазами была всё та же дорога из карьера в Подковы. Теперь я, само собой, понимал, что на самом деле мы сейчас где-то в Ачинске, но всё же сомнения не желали покидать мою голову.

Минут через пять, не сказав за это время ни слова, мы свернули в поле и направились по едва заметной тропе в сторону безымянного озера, где когда-то исчез мой отец.

— Мы так и будем блуждать по ненастоящим дорогам? — спросил я, нарушив затянувшееся молчание.

— Тебе так будет спокойнее, — сказала Марина. — Поверь мне, настоящая дорога не столь интересна.

Позади нас, скрываясь в высокой траве, шуршал по влажной земле невидимым чемоданом Кутя.

Я вздохнул.

— Так что было дальше-то? — спросил я. — Ты поняла, что твой Кутя не так прост, и что случилось потом?

— Потом его у меня отобрали.

— Отобрали? Кто? Зачем?

— Через три месяца, перед самым Новым годом, явились какие-то люди и забрали у меня Кутю. На них не подействовали никакие иллюзии. Видимо, какое-то устройство подавляло внушение. Просто забрали, совсем ничего мне не объяснив.

— ФСБ? ЦУАБ?

Марина пожала плечами.

— Я не знаю. Поди их там разбери. Но уже в марте меня нашёл Илья. Привёз мне Кутю обратно. Бедняжка опять был слаб, почти как и тогда, в капусте. Илья сказал, что выжить он может только рядом со мной. Так уж сложилось. Вообще, если по большому счёту, то щенок являлся самым что ни на есть артефактом. А ты знаешь, что положено делать ЦУАБу с артефактами. Не знаю, что там произошло: то ли Илья смог уговорить начальство, то ли ценность способностей Кути оказалась выше инструкций, но его официально оформили как фамильяра, а меня, соответственно, сделали ангелом. У меня не было выбора — жизнь его зависела теперь только от моего решения. Фамильяры — существа чрезвычайно редкие. Происхождение их хоть и не вписывается ни в какие научные рамки, но одно я знаю наверняка — никто из фамильяров до сих пор не был порождением ра́хов. Два года я проходила положенные будущим ангелам курсы. Потом успела поработать с парочкой наёмников, прежде чем меня приставили наконец к тебе. Ты не представляешь, насколько я была удивлена этим обстоятельством. И настолько же рада. Лёша Лазов оказался прерывателем! А я его личный ангел!

— Значит, — спросил я, — во время нашей последней встречи ты уже обо всём знала?

— Знала.

— И ничего мне не сказала… Но ведь тогда у меня ещё не было уверенности, буду ли я прерывателем.

— Да перестань, — ударила меня по плечу Марина. — Всё ты уже решил. Может, и хотел себя обмануть, полагая, что у тебя есть выбор. Не было его, Лёша, не было. Да и если бы вдруг ты отказался от своей мечты ради меня, то я тебе рассказала бы о реальном положении дел.

— Но… — тихо промолвил я и почувствовал стыд.

— Боже, — усмехнулась Марина. — Вот давай только без этого. Ты же меня знаешь. Или полагаешь, что я обиделась на тебя?

— А разве нет?

— Нет. И давай об этом больше не будем.

— Долго ещё идти-то? — тут же сменил я тему.

— Долго.

— Расскажешь мне про отца?

— Да. Ты должен знать обо всём прежде, чем увидишь его. А история длинная.

Мы уже подходили к лесу, когда Марина начала свой рассказ о приключениях моего отца.

— Я не знаю, — сказала она, — другого такого человека, которому пришлось пережить то, что выпало на долю твоего отца. Я, конечно, не столь много и знаю обо всех этих фокусах, связанных с перемещением во времени. Но всё же сам посуди. Сначала он пережил вторичный перехлёст. Это само по себе для любого станет уже шоком. Исчезнуть из привычного мира и переместиться в конец прошлого века, в чужую культуру, в чужое тело… Прерыватель хотя бы приблизительно знает, что ему ожидать. Но твой отец ничего об этом не знал. Просто выполнял договорённость о передаче ему какого-то груза. И мало того, что проснулся он чёрт знает где и чёрт знает в ком — его новое тело оказалось ещё и… Какой кошмар!

— Что? — Я снова остановился, не совсем понимая, к чему относится последняя фраза Марины.

— Нам надо сделать привал, — сказала Марина. — Боюсь, что при дальнейшем разговоре тебе лучше сидеть.

Мы уже вошли в лес. Тропа, известная лишь Марине, сделалась ещё менее различимой. Тьма сгустилась настолько, что только свечение бредущего сзади нас Кути могло тускло озарять пятачок диаметром метра в три.

— Ты меня пугаешь, — сказал я.

— Я, как подумаю об этом, сама начинаю пугаться. Давай присядем вот здесь.

Мы расположились возле толстой сосны, источавшей смолистый запах. Воздух сделался тяжёлым и вязким. Ночь, пусть и не настоящая, выдалась душной и неестественно тихой.

Кутя протянул мне ручку от чемодана, вытряхнул тараканов из банки в траву и, опустившись на все четыре лапы, примостился рядом с Мариной. Видимо, ему потребовалась порция нежности, чтобы восстановить силы.

Глупо глядя на ручку, я не придумал ничего другого, как задать Марине совершенно глупый вопрос.

— А чемодан-то хоть цел? — спросил я.

— Ну ты чего? — тихо возмутилась Марина. — Конечно, цел. Не переживай. И документы на месте, и деньги.

— А это? — я потряс перед ней чемоданной ручкой.

В ту же секунду ручка сделалась тяжеленной, так что рука моя моментально ухнула вниз. Чемодан материализовался в целости и сохранности.

— Так лучше? — спросила Марина.

— Извини, — сказал я. — Никак не могу привыкнуть.

За то время, пока мы разбирались с чемоданом Эммы, я успел немного освоиться с мыслью о том, что сейчас мне предстоит услышать что-то совсем ужасное.

— Говори, — обречённо произнёс я.

— Ладно. В общем, отец твой… Боже! Отец твой попал в тело Джека Потрошителя.

Как бы я ни готовился к чему-то подобному, но всё равно оказался в итоге к этому не готов. Сотни мыслей, одна больнее другой, иголками стали пронзать моё и без того потрясённое существо. Я знал о Потрошителе всё. Знала о нём и Эмма, и я почувствовал, как её душа тоже вздрогнула от этих вестей, хотя до сего момента она ничем не выдавала своего присутствия.

— Я могу продолжать? — почти шёпотом спросила Марина.

— Да, — обречённо выдохнул я. — Только позволь сразу же уточнить, мой отец сейчас в здравом рассудке?

— В здравом, — уже чуть громче сказала Марина. — Даже более чем, — для бо́льшей убедительности добавила она.

Я вздохнул с облегчением и кивнул, дав понять, чтобы она продолжила свой рассказ.

— Ему повезло, — сказала Марина, — что он стал свидетелем только последнего из его преступлений. Но это была Мэри Келли. Если помнишь, это убийство было самым зверским из всех пяти, которые Потрошителю приписывают официально. Это произошло в ноябре тысяча восемьсот восемьдесят восьмого. Сам понимаешь, сколько лет твой отец уже находится в этой временно́й линии. Его подселение произошло утром того дня, когда Мэри была убита. Если бы он имел хотя бы минимальный опыт переселений, то смог бы предотвратить преступление, взяв контроль над сущностью самого Джека. Но ситуация у него сложилась трагичнее, чем можно себе представить. Во-первых, он целый день ничего не мог понять, а во-вторых, и это главное, помимо него, в теле Потрошителя присутствовала ещё одна посторонняя сущность.

— Это как? Ещё один подселенец?

— Нет. Тут другое. Не связанное с рахами. Ты что-нибудь слышал о селенитах?

— О ком?

— Селениты. Ещё более древняя цивилизация. Древнее рахов и изначально существовавшая на Луне.

— Первый раз слышу. А тебе-то откуда всё это известно? Ты меня удивляешь.

— Ну, — улыбнулась Марина, — ты и раньше любил полагать, что самый умный. Да ладно. Типа шучу. Я же, в отличие от тебя, проходила курсы. Нам много о чём рассказывали. В том числе и о селенитах. Илья, видимо, не обо всём успел тебя проинформировать.

— И кто они такие? — уязвлённый «типа шуткой» Марины, спросил я, стараясь не показать обиды.

— Они бывают разные. Как рахи, как полукровки, да как, собственно, и люди. Это нормально. У них тоже свои интересы в нашем мире. И с рахами у них своего рода союз. Временный, само собой, и довольно условный. И тем и другим необходимо четвёртое измерение, чтобы они могли полноценно проявить себя в нашем трёхмерном слое. Ранние технологии и созданные благодаря им полукровки — это только ступени, ведущие к главной цели — к созданию на Земле условий, при которых хотя бы фрагментарно можно было бы обустроить четырёхмерные зоны. Впрочем, это сейчас не важно. Важно то, что внутри Джека раньше твоего отца оказался очень плохой селенит, из тех, которые не помнят своего имени.

— Что это значит?

— Не знаю. Есть те, которые помнят, и те, которым вспомнить не удаётся. Селениты устроены так, что могут принимать форму любого живого объекта. Это похоже на подселение, но всё же не совсем оно. Но власти над тем, в чью форму они облачились, у них намного больше, чем у любого прерывателя. Или ангела. Вот этот селенит и творил все те ужасы, которые приписывают Потрошителю. Сам Джек пробовал с ним бороться, но безуспешно. Но когда появился третий, то он смог объединить усилия с твоим отцом. Не сразу. Шаг за шагом. Несколько лет на это ушло. В конечном итоге их союз привёл к тому, что селенит вынужден был покинуть тело Джека. Дело оставалось за малым — найти способ и твоему отцу вернуться домой. Кое-что, а вернее, самое существенное, удалось узнать от того самого селенита, поскольку тот никогда не скрывал ни своих намерений, ни своих мыслей. Так отец узнал о рахах, о перехлёстах и о единственной возможности вернуться в свою реальность, оказавшись в зоне действия подобного перехлёста. Ему стали известны и имена некоторых поселенцев, в том числе имя Николы Теслы. Твой отец не замедлил отправиться в Америку, чтобы встретиться с Теслой лично. И встреча эта состоялась. Подробностей их разговора я не знаю, твой отец многое из этого умолчал по каким-то причинам. Но идея отправиться к Подкаменной Тунгуске была подсказана ему Теслой. Вместе с рабочими, которые должны были установить генератор по проекту Николы в «Деревне для девочек», отец приехал в Баркингсайд. Генератор, насколько я знаю, так и не был установлен, но отец остался в «Доме королевы Виктории», получив должность врача. Джек был хорошим доктором, так что проблем с этим никаких не возникло. Потом он повстречался с Табби, узнал о других детях и об их плане. Решил, что за компанию добираться до Ачинска будет куда веселее, да и шанс сделать доброе дело совсем не был бы для него лишним. Через «Бессарабских тигров» подделал все необходимые документы, ну, а дальше ты уже сам знаешь.

— Бедный отец, — промолвил я больше для самого себя, нежели для Марины.

— Пора двигаться дальше, — сказала она.

— Да. Пошли.

Ещё минут двадцать мы пробирались по лесу молча. В моей голове никак не могло уместиться понимание той величины боли, которую пришлось изведать отцу. Джек Потрошитель… Селенит, не помнивший своего имени… Картина рисовалась чудовищная. Все мои неудобства, связанные с подселением в тело Эммы, сейчас казались мне просто смешными. И ещё подумалось мне, а так ли уж безупречна эта гипотеза с Тунгусским метеоритом? И что будет с телом самого́ Джека? Он, надо полагать, тоже натерпелся немало. Теоретически отец мог бы спасти себя, но как же дальнейшая судьба Джека? Он превратится в призрака? Или в соляной столб, как большинство рабочих, которых перехлёст застал на берегу озера? Это же непростое решение — спасти себя ценою чужой жизни.

— Слушай, — сказал я, с трудом волоча чемодан по густой траве, — а почему ты сказала, что мне нужно узнать историю отца от тебя, а не от него самого́?

— Потому что, — уверенно ответила Марина, — ты не обмолвишься с ним об этом ни словом.

— Это почему?

— А ты не понимаешь? Его психика работает сейчас на пределе. Я не знаю, какое впечатление произведёт на него встреча с сыном. Тем более в женском обличии. Ты можешь поручиться за то, что он воспримет это безболезненно?

— А нельзя воспользоваться иллюзией?

— Он в курсе о возможностях Кути, и всё равно не поверит в то, что это реальность. К тому же он знает, что сын его стал прерывателем и сейчас находится на очень важном задании.

— Ты ему рассказала?

— Да какая разница? Не надо лишний раз смущать и без того его хрупкое равновесие. Ему до цели осталось всего ничего. Как, к слову, и тебе. И мне. Всем нам было непросто.

— А ты уверена, что перехлёст сработает?

— Да с чего бы мне быть уверенной? Я не Илья. И не технарь. Я ничего об этом не знаю, кроме теоретических предположений. Но разве есть другой вариант? Все, кто рассказывал об этом, были уверены, что перехлёст работает именно так. Логичнее доверять им, а не своим страхам. Согласен?

— Трудно не согласиться.

— Трудно… — передразнила меня Марина и коротко усмехнулась.

Наконец мы вышли к озеру. Только теперь оно было не таким, каким я его помнил. Вдоль ближнего его берега, освещённого тусклой луной, расположилась вереница из чёрных срубов, некоторые окна которых выдавали признаки жизни.

— Что это? — спросил я.

— Пришли, — сказала Марина.

Она обернулась, и я снова увидел перед собой лицо Ольги. Машинально я осмотрел своё тело — да, я тоже сделался Эммой, а Кутя, семенивший за своей хозяйкой, превратился в обыкновенного пса.

— Скоро рассвет, — заговорила Ольга. — Я выбралась в город ночью, чтобы успеть вернуться к тому времени, когда все в деревне проснутся. Без иллюзий здесь нам не обойтись. Староверы — суровый люд. Ребят-то вместе с Джеком они приютили, когда тех стала разыскивать полиция, но при этом изъяли у них весь аспирин и хотели было уже изгонять бесов, так что я появилась здесь вовремя. Вернее, это заслуга Кути. Правда ведь, друг мой? — обратилась Ольга уже к собаке.

Пёс только вильнул хвостом. Он набирался сил, чтобы очаровать целую деревню суровых людей.

Увидеть отца оказалось для меня тяжелей, чем я думал. От излишней радости, которую я проявил при встрече, сдержало лишь то, что и он был в образе Джека, и я, собственно говоря, совсем не выглядел Алексеем. Я пытался представить наши объятия со стороны — и внутренне содрогался от отчаяния и смеха, которые каким-то образом могли совместиться в одно целое. Да и взгляд Ольги, когда мы вошли в дом, в котором оставалась вся разыскиваемая мной компания, не менее красноречиво предостерегал меня от лишних телодвижений.

Мальчики вместе с Джеймсом (так они его называли) жили в одной половине дома, а девочки отдельно в другой.

Наше знакомство вынуждено было протекать быстро, поскольку уже к обеду в деревню обещал прибыть проводник из местных эвенков, чтобы сопроводить до Подкаменной Тунгуски мужчину и детей. Недалеко от старообрядческой деревни располагалась торговая фактория под названием Ванава́ра, где жили эвенкийские охотники и, по случаю, хорошие проводники по известным только им местам. Они не проявляли излишнего любопытства, поэтому никто не опасался за то, что они выдадут властям укрывшихся в деревне детей. А в сыскную часть и в самом деле пришёл запрос относительно странных путешествующих детей. Этот шлейф, как и предполагала Ольга, тянулся ещё от Кёльна. Благодаря Джеку, им благополучно удалось скрыться от любопытных глаз надзирателей и летучих отрядов. А потом вовремя появилась и Ольга.

Сами дети выглядели болезненно. Они уже несколько дней держались только на отваре из коры ивы, их сознание начинало путаться, а организм давать всё более частые сбои. Ничего этого гостеприимные в присутствии Кути хозяева не замечали. Я не знаю, какими иллюзиями наградил их пёс — мне пришлось наблюдать самую обыкновенную реальность, в которой занимались своими привычными делами крепкие женщины и мужчины, бессмысленно улыбаясь всякий раз, когда замечали кого-нибудь из загостившихся чужаков.

Мне стоило некоторых усилий убедить детей в том, что им не следует идти вместе с Джеймсом, а достаточно лишь перестать пить ивовые отвары. Их выдающийся в обычном состоянии ум теперь плыл, и самым большим их желанием было только одно — вернуться наконец домой и забыть весь этот пережитый кошмар.

Дети, как и Табби в госпитале, знали всё самое существенное о прерывателях и потому просто решили довериться моей информации о том, что они до сих пор живы в своей временно́й линии и что родители с нетерпением ждут их возвращения (об отце Александра Шмурова и о судьбе упавшего из окна Кирилла я рассказать не решился).

То, что Джеку придётся теперь в одиночестве испытывать на себе действие перехлёста, поначалу его расстроило. Но он быстро рассудил, что так будет правильно, и на всякий случай поинтересовался у меня, сработает ли его идея с «метеоритом». Что я мог на это ответить? Я знал об этом не больше, чем он. Однако я ещё раз повторил для себя, что другого пути у отца не существует. Второй путь всё же имелся и был более очевиден — дождаться своей естественной смерти, оставаясь до конца Джеком, а дальше… Дальше, скорее всего, умереть по-человечески, как и все люди, освободив свою душу и здесь, и там, в лесах возле Подков.

— Это здорово, — говорил отец, — что вы так вовремя появились, Эмма. — Надо же, он называл меня Эммой, а сердце моё сжималось, как если бы он сказал «сынок». — Это здорово, — повторил он. — Ведь я теперь отвечаю не только за свою жизнь, но и за жизнь Джека. Он всё понимает. Но я никак не перестану чувствовать себя мерзавцем. Да-да. Ничего мне не говори, — видимо, отец обращался уже к Джеку. — Я тебя понял. И ты знаешь, что теперь я не отступлю. Вот, Эмма. Понимаете? Понимаете, какое это решение?

Я ничего не ответил, потому что моё «понимаю», произнеси я его вслух, прозвучало бы неуместно. Вместо этого я сказал:

— Вам необходимо идти в зону. Перехлёст непременно сработает надлежащим образом. Я не сомневаюсь, что всё закончится благополучно для всех. А когда окажетесь в Подковах, то идите сразу в участок и дождитесь своего сына.

Отец молча кивал, скрестив на коленях пальцы дрожавших рук и чуть покачиваясь всем телом.

Потом мы пообедали, дождались проводника и всей компанией пошли провожать отца.

Проводник-эвенк не задал нам ни одного вопроса. Его не удивило присутствие детей, не удивила наша английская речь и наши бледные как сама смерть лица. Не думаю, что это было дело чар Кути, поскольку тот остался в деревне, чтобы местным напоследок не пришло в голову всё же закончить свой обряд изгнания бесов.

Мы проводили отца до границы леса. В душе́ я порывался пойти с ним, чтобы хоть краешком глаза увидеть, что он исчезнет, а не превратится в стекло. Но разве это возможно? В этом случае я и сам рисковал сделаться привидением и полностью загубить не только свою миссию, но и будущую встречу с настоящим отцом. Теперь моей задачей было вернуть детей в Баркингсайд, проследив за тем, чтобы их переход прошёл безболезненно и без последствий для психики. Обычно те, чьё тело покидал подселенец, через какое-то время полностью забывают всё то, что переживали, находясь с ним в соседстве. Психологически это, разумеется, не так просто, как можно подумать. Поэтому мне надлежало быть рядом до самого возвращения в «Киску». А там уже и я мог бы заняться собственным возвращением.

Проводив Джека, мы вернулись в деревню и, не желая медлить ни минуты, засобирались в дорогу.

На всякий случай Ольга проследила за тем, чтобы мы благополучно сели в поезд. Впрочем, с настоящими документами нам, думаю, и не грозили долгие выяснения со стороны властей, если бы им вздумалось нас задержать. Наше прощание с Ольгой выглядело со стороны неоднозначно, однако мы с ней не удержались от горячего поцелуя, на который, к счастью, в суете на перроне никто и не обратил внимания. Мы снова не дали друг другу никаких обещаний. Это получилось само собой, как бы по умолчанию. Однако сердце моё ныло от новой разлуки и от непредсказуемости того, что ожидает меня в ЦУАБе. В тот момент я не задавался вопросами о том, позволят ли нам с Мариной встречаться в нашей обычной жизни. Илья ничего не рассказывал о взаимоотношениях наёмников и их личных ангелов, да и мог ли я тогда знать о том, что ангелом окажется моя вечно неуловимая и уходящая в туман Марина. Во всяком случае я постараюсь сделать всё возможное, чтобы встретиться с ней на «том берегу», как выразился однажды Миронов.

Без особенных приключений, если не брать во внимание всё более ухудшавшееся самочувствие ребят, мы добрались до Москвы. За время короткого пребывания в Ачинске и долгого переезда я успел обговорить с детьми все детали того, что заставило их принять решение о побеге в другую реальность. Они подтвердили слова Ангелины-Табби о психологе Корзине, однако в развёрнутом виде и с подробностями история выглядела куда страшнее. Страшнее в том смысле, что целой группе неглупых детей за какие-нибудь пару недель можно внушить такие безумные идеи, в которые здравому человеку невозможно было бы поверить и на долю процента. Недовольство настоящей реальностью — вот что стало центром кристаллизации того клубка из сформированных целей изменить мир, который нить за нитью наматывал в их сознании Эдуард Михайлович. Наверное, непростой тип, подумал я, и вывести его на чистую воду будет по возвращению не так легко. Разумеется, я не знал, что найти его в родной временно́й линии теперь невозможно ни мне, ни кому-либо другому, и тем более не мог знать о том, что Эдуардом Михайловичем являлся на самом деле Козырев.

Из Москвы по тому же маршруту, по которому следовали с Ольгой, мы вернулись в Лондон, а к вечеру были уже в «Деревне для девочек». Отчасти и я успел привязаться к этому месту, хотя провёл там и не так много времени. Это были отличные дни, порадовавшие меня встречами с мистером Уэллсом и с сэром Артуром, придавшие мне уверенности в своей новой профессии и обогатившие новым опытом.

Когда мы зашли на территорию «Деревни», дети уже ничего не помнили о своих подселенцах, а план, заставивший их сбежать из «Киски», казался им настолько безумным, что они искренне сожалели о своём вре́менном помешательстве (никак иначе они это объяснить ни себе, ни другим не могли).

Миссис Элмсли встретила нас хоть и хмуро, но быстро оттаяла, потому что была женщиной доброй и мудрой. Детей за их проступок она обещала не наказывать, меня же поблагодарила за проделанную работу и распорядилась о небольшой премии. Кроме того, она позволила мне пару дней отдохнуть перед тем, как приступить к своим прямым обязанностям воспитательницы.

Я не принимал аспирин в течение последних двух дней, так что и моё сознание начинало иногда путаться. Я уж не говорю о приступах тошноты, которые, впрочем, не были такими сильными, как в первые дни моего здесь пребывания. Я всё ждал появления на переднем плане разгневанной Эммы, но, к своему удивлению, обнаружил её спокойной. Судя по всему, она прекрасно осознавала и то, что происходило с ней всё последнее время, и то, что произойдёт вскоре. Пожалуй, посчитал я, она изменилась к лучшему. По крайней мере, дети её точно уже не раздражали, и питаться их отрицательными эмоциями, как делают это у́рахи, она, как мне виделось, отныне не собиралась. На эту мою мысль, вполне претендующую на комплимент, Эмма никак не отреагировала. Она вообще перестала вступать со мной в диалоги. Дай Бог, чтобы мои приключения стали уроком и для неё. Хорошим уроком. Впрочем, я при всём желании не смог бы проследить её дальнейшую судьбу, если, конечно… Если, конечно, эфемериды, имеющиеся у настройщиков, имеют не только географические и временны́е координаты, но хотя бы минимальную биографию персонажа.

Помимо радушного приёма в «Деревне», Эмму ожидало письмо от её жениха, Александра. Тот, весьма обеспокоенный её внезапным исчезновением, посчитал своим долгом её разыскать и предупредить о своём скором приезде. Ещё полмесяца назад это вызвало бы бурю негодований в душе Эммы, и Александр наверняка пожалел бы о своём решении оказаться незваным гостем. Но при вновь сложившихся обстоятельствах я понимал, что Эмма была рада, хотя и от самой себя эту радость старалась скрыть. Она перечитала письмо трижды, два раза погладила его ладошкой и один раз даже пыталась его понюхать, однако, вспомнив о моём присутствии, сдержала этот недостойный дамы порыв.

Моё сознание медленно превращалось в уголёк и уже на следующий день едва теплилось где-то на самом дне мисс Редвуд, едва улавливая покидаемую реальность. Я отчётливо понимал, что этой же ночью исчезну из чужого тела окончательно и проснусь в хронокамере «Санэпидстанции», встречаемый отцом, Ильёй, детьми и Мариной. Ну да, ну да. Вот до такой степени мой разум уже витал в придуманном сказочном мире. Я теперь не мог переживать и волноваться так, как если бы находился в полноте своего сознания. Мысли мои больше походили на слайды, неторопливо менявшиеся от одной картинки к другой. Вот я задаю Илье сотни накопившихся у меня вопросов, а он отвечает, расписывая по пунктам устройство Вселенной. А вот я в Подковах спешу на безымянное озеро, чтобы увидеть воскресшего из мёртвых отца. Какое же сегодня число? До заветной даты тридцатого июня ещё есть время. Сейчас отец, наверное, всё ещё бредёт с эвенком где-то в тайге. Все эти мысли-слайды я как бы фиксировал, ставил возле них галочки «важно» и тут же забывал, переключаясь на следующие. Часам к четырём утра эти слайды стали сменять друг друга совсем медленно, да и картинки сделались размытыми и лишёнными чётких смыслов. Я будто бы засыпа́л, слушая как бьётся сердце Эммы. Его биение было похоже на метроном опытного гипнотизёра. Совсем скоро мои образы превратились вовсе в бесформенные осколки, и я провалился в звенящую пустоту, в которой не было ни времени, ни границ.

Возвращение в собственное тело по первым ощущениям было похоже на то, что я испытывал при подселении к Эмме. Открыв глаза, первое время я ничего не чувствовал и ничего не понимал. И кроме того, я почти ничего не помнил из того, что происходило со мной в Англии, а потом в Ачинске. В голове будто мелькали обрывки тяжёлого сна, подробностей которого не хотелось воскрешать в памяти. Когда я наконец сообразил, что нахожусь в хронокамере всё в том же ЦУАБе, чувства начали ко мне возвращаться. Однако ни Илья, ни тем более Марина не встречали меня. Только минут через пять появилась фигура доктора в белом халате и с медицинской маской, скрывающей пол-лица. Увидев, что я очнулся, он засуетился, разглядывая показания мониторов, потом спешно исчез и вернулся с небольшим металлическим цилиндром в руке. Открыв стекло хронокамеры, он проверил реакцию моих зрачков на свет, потом прижал цилиндр одним концом к моей шее — раздался негромкий щелчок, и через секунду я отключился.

В следующий раз я пробудился уже в другом месте. Это была обычная больничная палата с тремя кроватями, две из которых оказались пусты. К этому времени все чувства успели ко мне вернуться, как и память о пережитом. Я попытался привстать, но голова закружилась, и мне снова пришлось лечь. Единственным медицинским прибором, подключённым к моему телу, была обычная с виду капельница. Кроме неё, имелась ещё кнопка вызова персонала. Я тут же на неё нажал, потому что слишком много вопросов мне хотелось задать. Где я? Сколько времени прошло с моего подселения и возвращения? Всё ли хорошо с детьми?

Через пару минут в палату вошла медсестра. Это была молодая девушка с чересчур серьёзным выражением лица.

— Где я? — тут же задал я первый из теснившихся в голове вопросов.

— Спокойно, — сказала она. — Вы в госпитале. Всё хорошо. Через пару часов вы окончательно придёте в норму. А пока постарайтесь не делать резких движений.

— В каком госпитале? Почему?

— В цуабовском, — пожала плечами сестра, — в каком же ещё. Стандартная процедура после возвращения. Организм должен избавиться от нанитов. Как вы себя чувствуете?

— Отвратительно, — в сердцах произнёс я. — С детьми всё хорошо?

— С детьми? — переспросила девушка. — Я не понимаю, о чём вы.

— С детьми из хронокамер. Если это стандартная процедура, то их тоже должны были к вам отправить. Так ведь?

— Я ничего об этом не знаю.

— Ну как же так-то? А кто знает?

— Боюсь, что никто.

— Ко мне кто-нибудь приходил?

— Нет. Простите, но вы ведь понимаете, что у нас не самый обычный госпиталь. Здесь не приняты посещения.

— Вы совсем не в курсе моей миссии?

— Нет. — Девушка посмотрела на планшет, который держала в руках. — Алексей, — прочитала она, — наёмник. Это всё, что мне известно про вас. Ну, и ещё результаты анализов, само собой.

— А есть кто-нибудь из начальства? Мне нужны ответы.

— Боюсь, что никто вам не скажет больше, чем я. Когда придёте в себя, сами и спро́сите у своего непосредственного начальства.

— Ерунда какая-то, — тихо промолвил я.

— Что?

— Да нет. Ничего. Значит, через пару часов я смогу уйти?

— Надеюсь. Кроме положенных процедур, вас здесь больше ничто не держит.

— Хорошо, — с облегчением выдохнул я.

Сестра постояла ещё немного, потом молча развернулась и покинула палату.

Не так я всё это себе представлял. Впрочем, было бы странно, если бы в госпитале знали подробности того, что происходило в ЦУАБе. Задача здешних врачей — поставить прерывателя на ноги или оказать экстренную помощь в случае, если с ним что-то случится в обычной жизни, помимо его работы. Значит, выяснять придётся в конторе. В любом случае мне пришлось бы сделать туда визит, так что, подумал я, два или три часа ничего не изменят. Только забыл спросить, какое сейчас число и какой вообще месяц. Параллельные временны́е потоки двух реальностей протекают неоднородно.

Я посмотрел в окно. Палата находилась на каком-то из верхних этажей, поэтому видны мне были только зелёные верхушки берёз и голубое небо без единого облачка. По крайней мере, лето ещё не кончилось, а значит, если и есть временной лаг, то он не особо велик. Это меня немного успокоило, и все последующие пару часов я провёл в борьбе с желанием снова уснуть.

Медсестра появилась снова. Всё с тем же серьёзным видом она извлекла из моей вены канюлю, записала что-то в листок на планшете и только тогда сказала:

— Попробуйте встать. Только аккуратно.

Я поднялся в кровати, развернулся и свесил ноги. Голова уже не кружилась, хотя движения давались с трудом. Но это, по всей видимости, из-за того, что я долгое время провёл в хронокамере.

— Нормально? — спросила сестра.

— Нормально. А какое сегодня число?

— Пятнадцатое августа.

Ну слава Богу, подумал я, время здесь хоть и опередило немного ход, но совсем не критично.

— Сможете идти?

Я встал и сделал несколько шагов. Ноги были ватными, но всё же передвигаться я вполне мог.

— Ну вот и славненько, — сказала девушка, первый раз улыбнувшись. — Всё прошло штатно. С чем вас и поздравляю. Вы пока тут расхаживайтесь, а я принесу вашу одежду. Потом можете позавтракать в нашей столовой. Желудку нужен толчок. Отнеситесь к этому с пониманием. А дальше уже делайте, что посчитаете нужным.

Я молча кивнул. Девушка снова вышла.

С одеждой она вернулась через десять минут. К этому времени силы окончательно вернулись ко мне. Со стороны мои движения хоть и выглядели, наверное, заторможенными, но всё же я смог и одеться, и позавтракать, и вызвать такси, которое доставило меня до «Санэпидстанции», опустошив при этом половину оставшейся в карманах налички.

Однако в конторе меня ожидал очередной сюрприз. Электронная карта, открывавшая лифт в подвале, имевшаяся и у меня, никак не хотела справляться со своей функцией. Раз десять я так и сяк пробовал вставить её в паз, но результат выходил один и тот же. Пришлось подняться на первый этаж и отыскать хоть кого-то из администрации станции. Самым главным в данный момент оказался взъерошенный молодой парень из лаборатории. Говорил он с каким-то дефектом, и из его ответов я смог расшифровать едва ли и половину. Впрочем, и этого было достаточно, чтобы понять, что нулевые этажи уже несколько дней как никто не использует. Многих, кто там работал, по словам старшего лаборанта, вывели в наручниках и увезли неизвестно куда без каких-либо объяснений. Никто объяснений и не требовал, поскольку об истинном назначении загадочных этажей никто из работников станции ничего не знал, про себя считая их пристанищем подпольных цеховиков.

Такой поворот совершенно выбил меня из колеи. Куда я должен был теперь обратиться? О существовании оставшегося теперь единственным филиала я знал только со слов Ильи, но ни его адреса, ни телефона не знал. Единственным вариантом оставалось теперь вернуться в Подковы и надеяться, что в отделении меня будет ждать либо Илья, либо отец, который обещал дождаться сына именно там. Или Марина. Как ангел, она, наверное, должна выручить меня в сложившейся ситуации. Глупая, конечно, мысль, потому как сейчас я не на задании, а Марина числилась в списках вовсе не нашего филиала.

То, что наш филиал прикрыли, меня почти не удивило. Все эти сбои в настройках часов случились не просто так, и очевидно, что к этому приложил руку и наш настройщик, и, возможно, кто-то из руководства. В честности Ильи я не сомневался, такая мысль мне даже в голову не могла придти.

Карманных денег оставалось как раз на дорогу до Перволучинска. Эти пятьсот километров я проехал в довольно комфортабельном автобусе, а вот в самом Перволучинске уже пришлось ловить попутку.

До Подков я добрался только утром следующего дня.

Я полагал, что сердце моё учащённо забьётся при виде ставших родными мест. Но оно отчего-то молчало. Я шёл по знакомой улице, пока что безлюдной в столь ранний час, и ощущал только бесконечную усталость и безотчётную тревогу. Всё складывалось настолько криво, что я опять начинал сомневаться в реальности происходящего. Может, и не было никакого ЦУАБа? И никакой новой встречи с Ильёй? Я, конечно, не алкоголик, но, может, я всё же тронулся умом и всё это время пролежал в психушке, где меня выводили из затянувшегося запоя? Мне нужно было хотя бы что-то, на что я мог сейчас опереться. Но не было ничего. Всё та же почта с поблекшей голубой вывеской над входом, всё тот же закрытый ещё магазин; дом Марины, пустующий и печальный; пёс Пират, узнавший меня и завилявший хвостом. Собака была первым существом, которому я искренне оказался рад. Я погладил Пирата по голове, и весь дальнейший путь до отделения мы проделали уже вместе. Внутри меня будто зажгли свет. Сердце зашевелилось, рассыпая фейерверк искр, взбудораживших наконец моё человеческое существо.

Мой «уазик» стоял на своём месте. Я и ему обрадовался, словно живому. Ну наконец-то. Наконец-то я поверил в то, что по-прежнему жив и по-прежнему с моим рассудком полный порядок.

Когда я отпирал дверь, в груди моей уже строчил пулемёт. Вот я сейчас войду — а там мой отец. Бродит из угла в угол, который день ожидая моего возвращения. И всё встанет на свои положенные места.

Однако за дверью оказалось так же безлюдно, как и на улице. Никто меня не ждал. Разумеется. Как бы отец смог открыть дверь? Судя по толстому слою пыли на всех предметах, я был первым, кто вошёл в комнату за долгое время.

Пират гавкнул и побежал в сторону почты по своим собачьим делам. Но в этот раз отчаяние не вернулось ко мне. Если гора не идёт к Магомету, подумал я… И выбежал из душной, давившей своими стенами комнаты на улицу. Запрыгнул в «уазик», повернул ключ зажигания. С пятой попытки машина всё-таки завелась — аккумулятор, который я совсем недавно сменил, держал хорошо.

На всех парах я помчался в сторону озера. Не знаю, на что я надеялся. Понятное дело, что отец, если и вернул себе прежнее тело, не стал бы прятаться по лесам. Зачем ему это? И всё же я должен был увидеть то место, где он однажды исчез, должен был хоть по каким-нибудь признакам понять, что перехлёст в Подкаменной Тунгуске сработал. По каким именно признакам, не имело сейчас значения. Я тупо был уверен, что таковые непременно найдутся.

И сколь безумной не выглядела моя идея, она оказалась верна.

Проезжая мимо старой, заброшенной голубятни, я увидел кружившихся над ней голубей. А из самой голубятни, прижав к железной сетке лицо, смотрел на меня дядя Гена. Я сразу его узнал.

Остановившись, я вышел из машины и снова посмотрел вверх.

— Лёшка? — крикнул дядя Гена. — Неуж ты?

— Я, дядя Ген.

— Где ж тебя носило-то три недели?

— А вы и время засекали?

— Ну так а как же. Тут ведь такое дело… Только с тобой и поделиться могу. Другие-то, сам знаешь, кем меня сразу сочтут.

— А что случилось-то, дядя Ген?

— Сейчас, погодь, — сказал тот и стал спускаться по хлипкой лестнице вниз.

Поравнявшись со мной, он протянул для приветствия руку.

— А сам нешто не видишь? — показал он рукой на продолжавших кружиться высоко в небе голубей.

— Вернулись? — предположил я.

— Так же внезапно, как и исчезли. Ты понимаешь? Как ни в чём не бывало.

— А давно?

— Три дня уж как, — причмокнул от осознания важности информации дядя Гена.

Не трудно было догадаться, что действие перехлёста в далёком тысяча девятьсот восьмом сработало, как все и предполагали. Странным показалось лишь то, что голуби не могли никак оказаться в зоне «тунгусского метеорита». Ну откуда им было бы знать, что нужно лететь в Сибирь? Возможно, тут же сделал я немыслимое допущение, что перехлёст в тот день тридцатого июня накрыл сразу всю землю. И если это так, то отец, даже если не успел добраться с проводником до нужной точки, всё равно должен вернуться в Подковы. Эта мысль настолько воодушевила меня, что я даже коротко рассмеялся.

— А чего ржёшь-то? — с подозрением посмотрел на меня дядя Гена.

— Да это я так. О своём. А больше ничего странного не замечали в последнее время?

— А например? — хитро прищурился дядя Гена.

— Например, — не удержался я от преувеличения, — мутантов с крючьями вместо пальцев или, вот допустим, собак светящихся?

— Ну ясно… — махнул рукой дядя Гена. — Тьфу ты. Я-то думал, хоть ты отнесёшься к этому событию серьёзно. А ты… Эх, Лёшка.

— Дядя Ген, — сделавшись серьёзным, тут же возразил я, — я же не в шутку спрашиваю. Смеялся я не над этим.

— Не в шутку? — всё ещё недоверчиво посмотрел на меня мужчина. — Не пойму я тебя, Лёша. Мутный ты какой-то в последнее время. Вот, вроде, иногда кажется, что знаешь больше, чем говоришь. А потом посмотришь — ан нет, ничегошеньки ты дальше носа своего, как и все, не видишь. Уж не обессудь, лейтенант. А я уж тебе прямо. Но ничего, окромя голубей, не было. Вот так. Ни собак, ни мутантов, ни подозрительных личностей в деревне. Я бы уж точно чего заметил, поскольку, как голуби-то вернулись, глаз не свожу с деревни.

— Марина в Подковы тоже не возвращалась?

— Марина? С чего бы ей? Не было.

— Понятно. Значит, только птицы?

— Птицы. А этого разве мало? Чем вот ты объяснишь такое событие? А?

— Событие, — сказал я, — и в самом деле загадочное. И ответов у меня, дядя Ген, для вас не имеется. Не знаю я, что происходит. У самого вопросов столько, что голова, гляди, вот-вот лопнет.

— Ладно, — заключил дядя Гена. — Полезу обратно. А ты куда собрался-то, если не секрет?

— На озеро.

— А что там?

— Да надеюсь, что ничего.

— Я оттуда и возвращаюсь. Рыбачил.

— Там всё спокойно?

— А то. Всё как и всегда. Ну поезжай, лейтенант. С богом.

Я сел в «уазик» и хотел было двинуться дальше, но через несколько секунд передумал. Ну что я, в самом деле, хочу там, на этом озере, найти? Ответ на свой главный вопрос я уже получил — перехлёст сработал. И нечего мне на озере делать. Если отец хочет меня найти, то обязательно и найдёт. А мне остаётся только ждать, никуда не отлучаясь далеко от отделения. За три дня много чего могло случиться. Отец мог отправиться, к примеру, в Перволучинск к маме. Он же ничего не знает о том, что у неё давно своя жизнь. Эх. Надо было его предупредить ещё в Ачинске. Впрочем, он же не идиот, не станет являться ни с того ни с сего и пугать её, прежде не разузнав, как она нынче живёт. То, что его похоронили в этой реальности, он знает, и этого вполне достаточно, чтобы не наворотить глупостей.

Я развернулся и поехал обратно к отделению.

В этот раз Пират встретил меня перед самым входом. Он сидел неподвижно, изредка поглядывая на бумажный пакет, стоявший возле двери в противоположном конце крыльца. Создавалось впечатление, будто он его охранял.

Я поднялся по ступенькам, медленно осознавая, что может этот пакет значить. И всё же мне не верилось, что моя догадка окажется в конце концов верной.

Однако я оказался в своих предположениях прав, потому что такой подарок под дверью мог оставить только один человек на всей этой планете — внутри пакета находился пластиковый контейнер с картошкой и двумя котлетами. Он был ещё тёплый. Я машинально огляделся по сторонам. Но ничто не нарушало утреннюю тишину улиц.

3 февраля 2024 г.

Частная школа-пансион в пригороде Парижа.

«Деревенский дом для девочек» — деревня на большом участке в Баркингсайде (в то время принадлежавшем графству Эссекс, ныне северо-восточная часть Большого Лондона), куда пристраивали бездомных девочек, а позже и мальчиков. Организовал её Томас Бернардо со своей женой Сири Элмсли. В 1900-ом году в деревне насчитывалось 1 000 жителей и 65 коттеджей, в которых обитали дети под присмотром воспитательницы («мамы»). Готовили их в основном к работе прислугой, но качество подготовки было столь велико, что они были нарасхват в великосветских домах и даже при дворе.

Боже мой! (фр.)

Вперёд, мэм! Нас ждут великие дела! (фр.)

Искусственный гипобиоз — замедление физиологического времени в организме млекопитающих и человека в результате внешнего воздействия, за счет чего происходит приостановка всех без исключения процессов жизнедеятельности, с возможностью их последующего восстановления до начального уровня.

Э́дгар А́ллан По (1809–1849) — американский писатель, создатель формы классического детектива и жанра психологической прозы. Обстоятельства, предшествовавшие смерти Эдгара По, как и непосредственная её причина, по сей день остаются невыясненными. Все медицинские записи и документы, включая свидетельство о смерти, были утеряны. Существует несколько различных теорий о причине смерти По, разной степени правдоподобности: от гипогликемии до сговора с целью убийства.

Не комильфо́ (фр.) — что-то не допустимое в приличном обществе; не как нужно, не как положено.

Детская книга Льюиса Кэрролла, написанная в 1871-ом году, в переводе на русский известная как «Алиса в Зазеркалье».

Дифто́нг — устойчивое сочетание двух букв, читаемое одинаково практически во всех случаях. При этом произношение букв не всегда совпадает с их раздельным чтением согласно алфавиту.

Jupe-culotte — модель брючного платья (юбка-брюки), впервые продемонстрированная в 1911 году в Париже домами моды Дреколь и Бешоф.

В Российской республике западноевропейский (григорианский) календарь ввели только 26 января 1918 года.