Рабочий день подходил к концу, охранник вдали гремел ключами, за тонкой стенкой остервенело гудел осипший фен, и клиентов у меня сегодня снова не было. Где-то уже совсем под вечер под моей пугающе алой вывеской задержалась парочка, и девушка предложила своему парню зайти, на что он четко и громко возразил:

– Совсем, что ли, с ума сошла? – и они ушли.

Все так, люди без бед с башкой ко мне не ходят. Я выбила пальцами непонятную дробь по крышке стола, поправила в настройках рекламы пару цифр и закрыла ноутбук. Без малейшего напряжения я отбила аренду проклятого салона на таргете за шесть рабочих дней и в который раз пришла к выводу, что нужно с салоном завязывать.

Несмотря на то, что мне нравится радовать людей, они, похоже, этому абсолютно не рады и денег платить мне не хотят.

Очередное обещание взглянуть правде в глаза, посмотреть на деньги, которые я могу потратить на себя любимую, и признать, что я прекрасно обойдусь заработками таргетолога, маркетолога и копирайтера. Время, которое я трачу на дорогу из дома до торгового центра, я оставлю на сон. И прекращу отдавать в соседнем салоне красоты несколько тысяч за укладку и эффектный маникюр, потому что мне достаточно «крабика» в волосах и регулярного гигиенического ухода за ногтями. Можно продать таинственные платья и отправиться на пару недель на Алтай, моей работе путешествие помехой не будет.

Я выдвинула ящик стола, нащупала «крабик» и скрутила надоевшие за день распущенные волосы, затем поднялась и пошла за ширму. Темно-синий шелк со светящимися в полутьме разводами призван был скрывать от клиентов прозаическую микроволновку, чайник и висящие на крючке джинсы и худи, ну и заодно скрывать меня, когда мне нужно было переодеться.

Пока я стаскивала шикарное платье в стиле «бохо» – а не продам его сейчас, этот стиль выйдет из моды, напомнила я себе – шаги в коридоре стали отчетливей и угасли прямо напротив моей двери. Я, путаясь в подоле, прокричала:

– Да-да, дядь Сереж, я тут!

Ширма была под потолок, охранника я не видела, но по тому, что он не уходил, я сообразила, что он ждет, пока я выползу и помогу ему с очередным капризным приложением на смартфоне. Охранник был веселым улыбчивым дядькой, позитивным и добрым, и его искренне любили все арендаторы, в отличие от его напарника, который только ходил и рявкал. Я, ловко прыгая, натянула джинсы, сунула ноги в кеды, голову – в худи и вышла из-за ширмы, продевая руки в рукава, но под вывеской топтался не дядя Сережа.

Когда классик писал «юноша бледный со взором горящим», он совершенно не то имел в виду. Поэзией тут даже не пахло.

– Вы ко мне? – холодно осведомилась я. Вид у парня был официальный, костюм и галстук, что намекало – он не клиент. Наверное, из налоговой.

– Вы Тереза? – спросил парень, щурясь и пытаясь меня рассмотреть. В коридоре тоже было полутемно, но у меня мрак был тем более антуражный. – То есть…

– Это смотря зачем вы пришли, – хмыкнула я. Настроение немного улучшилось, потому что налоговый инспектор не назвал бы меня по псевдониму. – Но садитесь, я сейчас свет включу.

Я шлепнулась в кресло, пошарила под столом и зажгла замаскированную в потолке лампу. Кабинет залил яркий свет, парень совсем заморочено захлопал глазами, я подождала, пока он проморгается и на ощупь найдет куда сесть.

– Анна, – поправился парень, усаживаясь и продолжая моргать. Для него резкое изменение освещения было болезненным, но я пока не давала понять, что что-то об этом знаю. – Я Вадим Ремезов, частный детектив.

Перед моими глазами появилось зеленоватое заламинированное удостоверение, и мне пришлось прищуриться и кое-как сличить две физиономии. Они были похожи, хотя на фото мой гость выглядел совсем бледно. Я откинулась на спинку кресла, поджала губы и снова выбила пальцами дробь, на этот раз по крышке ноутбука.

– Сожалею, но нет, – проворчала я. – За чем бы вы ни пришли, вы мимо.

– Почему? – искренне удивился Вадим.

– Ну, – я закусила губу, размышляя, быть ли с ним вежливой или как обычно. – Вы сами выбрали себе работу, где каждый имеет полное и законное право выставить вас вон. Я вас выставлять не собираюсь, но и сообщать какую-либо информацию о третьих лицах не намерена.

Вадим нахмурился, а я рассматривала его все с большим интересом. Таких, как он, я, пожалуй, не видела за всю свою жизнь, и меня занимало, как он справляется с обычными человеческими реакциями и насколько они ему удаются. Справляется отлично, непосвященный ничего не заметит.

– Вы юрист? – растерялся Вадим.

– Угу. Правда, отработала всего пару лет, это скучно. И сейчас зарабатываю больше.

– Как гадалка?

С этой деятельностью, бесспорно, пора завязывать, издеваются все кому не лень.

– Вообще нет. Как маркетолог, таргетолог и копирайтер, – безразлично парировала я. Любопытство мое все-таки победило, и, возможно, Вадим на это и рассчитывал. – Только не говорите, что пришли ко мне из-за кого-то из моих клиентов. Я не продаю зелья, амулеты и все, что подпадает под определение «товары». Только услуги.

– Таро?

Он неплохо освоил технику допроса, подумала я, но покачала головой.

– Таро, натальные карты, астрология, просто карты…

– Вы все это знаете?

– Я что, на дуру похожа? – кротко спросила я. – Хотите кофе? Не крутите головой, я не выну кофеварку из шляпы, у меня за ширмой все есть. Кто учит всю эту ерунду, да и каким образом, это же развлекалово, каждый изгаляется во что горазд, главное – понимать, что нужно клиенту… А иначе можно карьеристке нагадать семью и шестеро детей, ну или наоборот, не то чтобы она не заплатит, но человек отсюда должен уходить воодушевленным… А не разочарованным в жизни. Все это так, считайте, хобби, фантазия, творчество, но за деньги. Ноготочки, декупаж, таро.

Я, не переставая тараторить, засыпала кофе, поставила чашки, щелкнула кнопкой на кофеварке и тут же вернулась. Убедить себя, что моя вторая работа приносит удовлетворение хоть кому, кроме арендодателя, не получилось, и мне самой впору было бежать к гадалке в уверенности, что у нее-то точно наука. Ха-ха.

– Кстати говоря, я все равно никого из клиентов не помню. Так что попьем кофе и по домам, – я уселась в кресло и вытянула под столом ноги.

Кабинет погрузился в тишину. Я грустила, осознавая, что придется искать себе новое дело по душе. Вести блог? Уже пыталась, мне нечего людям рассказать. Фотографии? У меня совершенно нет чувства пространства и вкуса. Книжки писать? Господи боже, о чем, да и сколько времени на это все нужно?

– Я пришел к вам не из-за клиентов, – сказал Вадим, досадливо морщась, – не из-за ваших клиентов, я имею в виду. Я пришел к вам, потому что вы оборотень.

День окончательно перестал быть прекрасным, но виду я не подала, лишь прислушалась – что там у соседей и не ходит ли кто по коридору. Но девочки уже закрыли салон и хихикали, прибираясь, и коридор был пуст.

– Смешно, – согласилась я тоскливо. – В погонах?

– Я не знаю, где вы работали по специальности, – вернул мне шпильку Вадим, – может, были в погонах. Мне сказали, кто вы, что можете мне помочь.

– Кто сказал? Обычно женщин награждают другими эпитетами, ну там стерва, змея…

– Вы не сдаете своих клиентов, я – своих, – ответил Вадим неожиданно резко, чем сильно набрал себе баллы. Если бы он назвал мне тех трех человек, которые знали, кто я такая, и не то чтобы их можно было в самом деле назвать людьми… Если бы он назвал их, я бы точно указала ему на дверь. – Мне нужна помощь… человека, который может… больше, чем остальные. Кстати, я всегда считал, что у вас зеленые глаза.

– Это линзы, – я расслабилась, потому что мне тоже было чем крыть. – Наука сильно облегчила нам жизнь, неприятно, когда все на тебя пялятся. Допустим, я догадываюсь, кто вам обо мне сказал, но что бы ни случилось, почему вы не можете справиться сами, вы же эльф?

– Я полукровка, – Вадим оглянулся на дверь и понизил голос. – Даже так – моя мать эльф только наполовину.

– Жить сто пятьдесят лет тоже неплохо, – с завистью фыркнула я. – Хотя и проблематично, – я поднялась и все-таки закрыла дверь, заодно погасила вывеску. – Так зачем вы пришли, чего вам от меня надо?

Я не знала, где пределы возможностей эльфов, хотя они изначально были невелики. Долгожительство, лет двести-двести тридцать, иногда двести пятьдесят, соответственно, старели они намного медленнее, и Вадиму могло быть как двадцать пять, так и пятьдесят. Считалось, что эльфы способны к целительству и что именно они научили людей травничеству, но это было больше легендой, чем чем-то доказанным. Эльфы довольно долго обходились без сна и еды пропорционально потребностям обычного человека. Если человеку нужно спать каждые десять-двенадцать часов, то эльфы без труда бодрствовали часов тридцать.

Вадим покашлял. Кофеварка давно пропищала, и мне пришлось отлепиться от кресла, сходить за ширму и принести кофе. Вадим принял чашку с благодарным кивком, но пить не стал. Возможно, ждал, пока остынет, но это было свойственно и людям – обычно. Обжигаться и не чувствовать вкус, а только боль, имеет смысл, лишь когда у тебя эту еду кто-то грозится вырвать прямо изо рта.

– Вы слышали про особняк Березиных?

Я помотала головой.

– Заброшка, в середине прошлого века там был то ли санаторий, то ли пансионат, закрыли его в восьмидесятых. Здание выкупили, потом еще раз, теперь перекупили снова, хотят отреставрировать и сделать загородный отель.

Я посмотрела на чашку, хотела выбить пальцами дробь, но передумала. Слова моего визитера прозвучали как приятное техническое задание, и в нем было хоть какое-то творческое начало. От необходимости выдумывать тексты рекламных объявлений я уже начинала выть – опять же, это не имело никакого отношения к тому, кто я есть. Любой взвоет, когда ему принесут уникальный товар в ассортименте, а на резонный вопрос «вообще – что это?» пожмут плечами и посоветуют погуглить и придумать что-нибудь.

– Зачем я вам нужна? – перебила я. – Как оборотень, как гадалка? Если надо наполнить им сайт, я соглашусь. Могу разместить рекламу. Хотите, придумаю легенду этого места, будет круто?

– Мне предложили миллион, если я разберусь, что там происходит, – сказал Вадим. – Я обратился к вам, стало быть, ваши пятьдесят процентов, что справедливо. У здания нет предыстории, вообще никакой. Построили его в конце девятнадцатого века, хозяева удрали со всем барахлом в феврале семнадцатого года, в двадцатых годах был детский дом, в пятидесятых годах дом передали какому-то ведомству, оно не справилось – ни газа, ни отопления, это сейчас технологии позволяют и разместить солнечные батареи, и провести септик, и пробить скважину, плюс красивые заповедные места.

– Звучит очень оптимистично, – я почесала бровь. Это касалось пятисот тысяч, за эти деньги мне придется работать месяца два и довольно напряженно. «У здания нет предыстории» – я начинала уже понимать, к чему клонит Вадим. – И что там случилось?

– До нулевых не происходило ничего. Совсем ничего, если вы понимаете, о чем я. – Я кивнула. – По крайней мере, это я выяснил сразу, полазив по местным форумам, отзывам об экскурсиях и так далее. Посетителей туда пускали с нулевых и примерно до позапрошлого года, потом все обнесли забором, повесили таблички «опасно для жизни», так что нормальные гиды туда не суются, им неохота потом отвечать.

Помимо нормальных людей существуют и ненормальные.

– В парке видели призрака, – продолжал Вадим. – Даже фотографии есть, но, понятное дело, это блики, засветы и прочее.

Я опять кивнула. Ничто потустороннее не фиксируется, как бы людям того ни хотелось.

– На форумах тоже пишут про призрака, и гиды писали, пока экскурсии еще были легальными. «Если вам повезет» и все такое.

– Рекламный ход. Везло?

– Пара гидов не поскупилась на хорошего фотошопера. Старожилы, профили которых я посмотрел, где это было возможно – среди них попадались те, кто сам работал в этом санатории – смеялись и говорили, что это чушь. Умирали пенсионеры, кто-то тонул, но где не умирают и не тонут? Это тоже все можно проверить и поднять, я готов сказать об этом заказчику, но это бессмысленно.

Я многозначительно хмыкнула. Спрашивать, сколько Вадим уже занимается детективной работой, я не стала, но подход его был профессионален.

– Если кто-то призрака и видел, – поморщившись, добавил Вадим, – кто как я или вы… он молчит, разумеется.

Ну еще бы. Материалист не поверит, что существуют призраки, оборотни, эльфы, вампиры, что ему под нос ни сунь, а супранатуралист может крышей уехать и при меньших доказательствах.

– Новые владельцы раздобыли средства на восстановление особняка и наняли блогера, – проговорил Вадим, продолжая морщиться, словно тема была ему неприятна. – Я не знаю, кто этот парень… был. Скорее всего, обычный человек. Его задачей было сфотографировать объект, придумать легенду, в общем, все, что вы мне уже описали. Создать предысторию для сайта отеля. После первой вылазки он был в диком восторге, попросил еще два дня, ему дали, торопиться особенно некуда, пара дней ничего не решит, но он не вернулся.

Вадим тряхнул головой и, чтобы не быть голословным, полез в карман, вытащил телефон, открыл статью – и снова я оценила, что это была не публикация в прессе, а официальный сайт следственного комитета. Я быстро проглядела материал – Андрей Ломакин, индивидуальный предприниматель, фотограф, блогер, копирайтер – коллега! – пропал две недели назад, и тело его не нашли. Камера, которая висела на въезде, зафиксировала, как он вошел, ключи от ворот у него были, машина так и осталась стоять. Он зашел на огороженную территорию и исчез, прочесывание места поисковиками, полицией и сотрудниками МЧС не дало ничего.

– Даже если там есть призрак, – скептически сообщила я, возвращая Вадиму смартфон, – а в старых безлюдных зданиях их не бывает, за всю известную мне историю ни один призрак не причинил никому вреда. Не известно ни единого случая, чтобы призрак убил человека. Они могут досаждать, но не больше. Они могут годами висеть у человека за спиной и спать рядом с ним на постели, но никто ни о чем не догадается. Этот Ломакин сбежал от долгов или от алиментов.

– Мои заказчики подумали так же. Но тогда Ломакин нашел неподходящий объект, потому что здание обнесено забором – бетонными плитами – и колючей проволокой поверху. Особняк обветшал и небезопасен, мои заказчики это хорошо понимают, там… люди серьезные. Оттуда нет выхода, кроме как через ворота с камерой, которая ведет постоянную трансляцию на пульт вневедомственной охраны. Они, кстати, уже не один раз ловили и задерживали туристов, которые намеревались туда пролезть. Опять же: заказчику важно узнать, что с Ломакиным произошло на самом деле. Поэтому…

Я замотала головой и подняла руки, выставив их перед собой.

– Вы же должны понимать, – процедила я раздраженно, – что я не охотник за привидениями. Все, что я могу, это увидеть этого чертова призрака, если он есть. Как и вы. Вы же на это способны? – Вадим не ответил и не кивнул, но вздохнул, наверное, утвердительно. – Тем более я не могу сказать, куда делся Ломакин. Если вы рассчитывали на карты таро… Ну, мое вам почтение. Я могу скататься туда за ваш счет за полмиллиона, но что вам мое присутствие даст? Что вы, черт побери, будете писать в договоре?

Меня очень нервировали две вещи. Первая: Вадим не стал бы искать меня или кого-то еще, не прижми его это так крепко. Не последнюю роль тут играло имя его заказчика. И вторая: такие сделки заключаются на честном слове. Он был готов отдать полмиллиона мне просто так.

– Я ничего не смогу сделать. – Мне хотелось помочь, не обязательно из-за денег. – Если ваш заказчик знает, кто вы… ну, я смогу подтвердить, что призрак действительно существует. Я даже могу попытаться его убрать, но ни один способ по-настоящему не работает.

Вадим положил обе ладони на стол, и я подумала, что ему не стоит так делать. Пусть у него, как у полукровки, отличия от рук человека были не так сильны, а люди не наблюдательны. Тонкие пальцы, как у музыканта, и почти одинаковой длины.

– Я был в этом санатории еще до того, как начал искать кого-то вроде вас, – глухо ответил Вадим. – Я не совсем человек и по идее должен быть менее восприимчив к таким вещам, но больше я не сунусь туда без настоящего профи.

Вот это звучало уже интересно.

– С этого момента давайте-ка поподробнее.

На лестничной площадке мигал свет и ощутимо несло тухлятиной.

– Баб Лель? – позвала я негромко, чтобы услышать меня могла только она. – Ты опять здесь?

Я поднялась еще на две ступени и остановилась, вспоминая, видела я хлебное крошево под окнами или нет, или пакеты с мусором, повисшие на поникшем кустарнике. Если и видела, то так привыкла к этому зрелищу за двадцать с лишним лет, что несмотря ни на что не удивилась.

Лампочка перестала мигать, я скрипнула зубами и начала подниматься. Хотелось выпить чай, шлепнуться с книжкой и перестать думать. Рассказ Вадима произвел на меня впечатление, особенно если учесть, какую работу он проделал, чтобы отделить зерна от плевел, суть байки от необъяснимого, и это ни черта ему не помогло.

Наверху раздалось ленивое шарканье, кто-то этажом выше провернул ключ в замке, потоптался, а я ждала, что будет. За дверью, рядом с которой я стояла, жила ласковая и настырная кошка, никогда не покидавшая подъезд, но всегда готовая сунуть нос в чужую квартиру и повыпрашивать вкусненькое. Все жильцы кошку знали, привечали и баловали, а потом, подхватив под брюшко, возвращали хозяину – старичку-учителю, который, даже открывая дверь, не прерывал урок.

Кошка, которая гуляет сама по себе, не появлялась уже с месяц.

– Баба Леля, только попробуй, – прошипела я себе под нос. Соседка – шаги были женские – быстро шла по лестнице, и от миазмов ее туалетной воды, купленной, видимо, «на разлив», дохли даже мухи в полете.

– Аня? – вздрогнула она, рассмотрев меня под мигнувшей лампой. – Ты чего тут стоишь?

– Наушник искала, – соврала я.

За Катериной, привычно перебираясь со ступеньки на ступеньку и тихо ругаясь, ковыляла баба Леля. Сначала две тяжеленные сумки, набитые непонятно чем, затем одна нога, потом вторая. Баба Леля поворачивалась, снимала сумки, ставила их ниже – одну, другую, спускалась сама. Никто не знал, что старая карга таскает в этих сумках туда-сюда, но бабу Лелю в принципе старались обходить стороной. Удавалось не всегда – она подкарауливала жильцов и, корча немощную старуху, просила то сходить в магазин, то посмотреть, что написали в квитанциях. Старожилы пробегали мимо, не оборачиваясь, разовые съемщики попадались в бабкины сети, и больше их никто не видел… ха-ха, несмешная шутка, но в единственной в доме коммуналке никто не задерживался. Баба Леля и в лучшие свои годы могла достать даже мертвого.

Я зазевалась и засмотрелась, и Катерина вздрогнула, обернулась. Баба Леля, которой до столкновения с Катериной оставалась пара ступенек, злобно забормотала ей в лицо неразборчивое.

– Опять кто-то мусор кидает из окна, – поделилась Катерина, морщась от вони и смотря на меня сверху через перила. Я уловила смрад через ее ядовитый парфюм, и даже баба Леля закашлялась и заплевалась. – Я думала, это Лелька, а значит, жильцы? Новых я видела, вроде люди с виду приличные.

Я промолчала. Те «приличные жильцы», о которых она говорила, съехали еще на прошлой неделе, комнату сдали алкашу, которому сам черт был не брат. Алкаш не просыхал, я лишь надеялась, что он не забудет выключить газ. Кидать из окна ему было нечего, разве что водочные бутылки.

Бабе Леле надоело ждать, она сжала кривоватую палку, найденную на помойке сто лет назад, и начала медленно ее поднимать.

– Нет! – крикнула я резко, баба Леля повернулась ко мне и ощерилась провалом рта, а Катерина пожала плечами:

– Ну нет так нет, что ты кричишь, я же их не обвиняю, мало ли, – испуганно проговорила она и поспешила вниз, я посторонилась, пропуская ее, потом решительно направилась на свой этаж.

Лестница была пуста, и нестерпимо воняло гнилью.

Зато в моей квартире пахло лавандой. Я бросила рюкзак на пол, скинула кеды, перевернула ароматическую палочку напитавшимся концом вверх, и дух Прованса поплыл успокаивающим облачком, а я поплыла раздеваться и ставить чай.

Любовь к травам в любом их виде привила мне бабушка, даже так – кофе я пила либо с утра, либо на работе, а дома предпочитала расслабиться. Пока бурчал чайник, я разделась, кинув футболку и худи в стирку, а джинсы предусмотрительно отправила в шкаф и только после этого включила лавандовый ароматизатор в комнате – и это снова не имело никакого отношения к тому, кто я есть. Я и людей встречала немало, обожающих запахи в квартире, а вот с одеждой приходилось быть осторожной, не то чтобы меня смущало, когда кто-то начинал чихать – обычная вежливость к окружающим.

В открытую форточку врывались юная несмелая ночь, шум машин на магистрали и пение птиц. Когда-то давно в нашем районе водились соловьи, но исчезли, а мне нравилось просыпаться и засыпать под их сумасшедшие трели.

На площадке хлопнула дверь, спустя полминуты остервенело грохнуло окно, и сосед с пятого этажа обматерил весь подъезд. Претензии его были обоснованы, окна открывали и зимой, и летом, и жильцы отапливали улицу, а в квартирах, чьи окна выходили во двор, образовывался жуткий сквозняк.

Я знала, кто распахивает окна, которые уже не первый год с изумительным упорством заделывали намертво работники управляющей компании, но говорить об этом соседу не собиралась. Не потому, что у него не выдержат нервы, но, скорее всего, он вызовет психиатрическую бригаду, а мне проблемы ни к чему.

Вдыхая яркую смесь горных трав, я забралась с ногами в кресло на кухне и взяла с подоконника книгу, но с трудом осилила пару страниц. Мысли возвращались к особняку Березиных, исчезновению блогера Ломакина и тому, что в итоге привело Вадима ко мне, и я признала: единственный способ избавиться от тараканов в голове – удовлетворить свое любопытство.

Я принесла ноутбук, подождала, пока он очнется, проверила почту – сплошная рекламная чушь, а могла быть и ночная работа – и открыла поисковик. Я не собиралась перепроверять информацию за Вадимом, как детектив он даст мне сто очков вперед, нет резона тягаться, но я могла найти что-то, что он по незнанию пропустил.

Я ничего не слышала об особняке, но оказалось, я его видела, и не однажды. Первая же статья выдала десяток фильмов, снятых в этих локациях, и особняк и парк того стоили. Сначала это был свойственный середине двадцатого века бравурный пафос с флагами и пионерами, а в конце девяностых в бывшем санатории «Солнечный» снимали атмосферный детектив про великого несуществующего сыщика конца девятнадцатого века, и я, просмотрев кадры, подумала, что мне искренне жаль.

Такие места должны оставаться полуразрушенными, захваченными в плен корнями и ветками, мрачными, таинственными, погруженными в туманное серое марево. Природа отбирала у человека нечто ему ненужное, превращая посредственность в шедевр, да, делая его опасным, но просто не надо тянуться за последним в своей жизни селфи. Замри, наводя объектив на застывший фонтан, где мох приодел полуголых нимф и вдохнул в них немного жизни, и узри совершенство.

Но люди – нельзя надеяться на людей, а значит, совсем скоро ничего не останется от развалин, деревьев и диких мхов, и проворный застройщик отгрохает новодел – точно такой же, но надежный и удобный в эксплуатации. Через пару лет отдыхающие усеют парк, выровненный по линеечке, и работящий садовник будет собирать в аккуратные горки сухие листья, стричь траву и кустарники и втыкать на пустующие места красные и белые неприхотливые цветы.

Название фирмы, которая купила особняк, мне ничего не говорило, и я не полезла на сайт налоговой выяснять, кому принадлежит заброшенный санаторий. Я нашла фотографии, как территория выглядела теперь – Вадим не преувеличивал, новые владельцы не пожадничали и не поленились, восемь гектаров обнесли бетонными плитами, поверх пропустили колючую проволоку, и я подозревала, что и ток. Природа и тут насмехалась, запускала лохматые мшистые лапы, захватывала бетон и острый металл, а человеку оставалось облизываться. Социальные сети пестрели возмущениями разного рода, от утраченного шедевра до невозможности сделать свадебные фотосессии, гиды были единодушны и непреклонны: желающих лезть на закрытую территорию нет. Даже за деньги.

Может быть, рассеянно думала я, им предложили не так и много. Хотя Вадиму, как и Ломакину, собственники вручили ключ. Возможно, считали, что лицензия частного детектива дарует бессмертие.

История здания была неинтересной. Для своей уже стареющей супруги, сестры-старой девы и дряхлой тетки граф Березин выкупил склон горы и выстроил особняк, откуда все они и бежали в семнадцатом году, вовремя сообразив, что живым быть всяко лучше, чем мертвым. Авторитетные краеведческие источники уверяли, что граф погрузил на корабль все, включая мебель – в местном музее не было представлено ничего.

В двадцатых годах в особняке организовали приют для беспризорников, в годы войны и пару лет после был госпиталь, потом санаторий, а в начале восьмидесятых ведомство окончательно распрощалось с активом, сжирающим чересчур много средств. В особняк провели воду и электричество, но часть территории заливало с ноября по апрель, канализацию размывало, и ее приходилось переделывать каждые три-пять лет, а счета за электричество были сопоставимы с бюджетом небольшой латиноамериканской страны. Фонарные столбы снесли, водоснабжение перекрыли, и в девяностых живописный парк стал любимым местом отдыха горожан и обязательной локацией для свадеб. С развитием цивилизованного туризма жителей и невест вытеснили галдящие группы, и я, рассматривая фото, только хмыкнула: подобную толпу с фотокамерами я видела, пожалуй, в Венеции или Афинах.

Я не нашла ничего, что указывало хоть примерно на возможное появление призрака. Ничего, кроме пресловутого фотошопа. Но то, что видел Вадим и что его так напугало, без шуток…

Я прислушалась к звукам подъезда. Все соседи давно вернулись домой, рассосались пробки на эстакаде, птицы исполнили репертуар и распихались по гнездам, и какой-то нетрезвый мужик перестал вопить под окнами своей зазнобы. Теперь я слышала знакомые шаги, стук в дверные косяки, глухое ворчание.

С этим пора было в очередной раз кончать.

Я закрыла ноутбук, и пока выбиралась из кресла, шаги дошли до моей двери, кто-то тихо поскребся в обивку.

– Аня! Аня, ты дома? Открой!

– Старая стерва, – в сердцах проворчала я. – Достала.

Баба Леля разразилась ругательствами. Я широким шагом направилась обратно на кухню, ловя ее базарную брань. Пока я копалась в шкафу, на площадке открылась дверь, и я уже не стала медлить, схватила увесистую пачку, подбежала к двери и широко ее распахнула.

Катерина, щурясь, вглядывалась в мерцающий полумрак лестничной клетки.

– Ты чего? – недовольно спросила я, пряча пачку за спину. Баба Леля повернулась к Катерине, и я прекрасно различила могильный оскал.

– Баба Леля опять ходит, что ли? – неуверенно отозвалась Катерина. – Она бы уже помылась, воняет на весь подъезд.

Свет мигнул, Катерина, покачав головой, закрыла дверь, баба Леля обернулась ко мне, милый божий одуванчик, пустые беспамятные глаза ничего не выражали. Еще пара месяцев, и останутся одни глазницы, а запах тлена будет становиться сильнее и пропадет лет через пять.

Я вынула пачку из-за спины, начала демонстративно ее открывать, и если Катерина наблюдает за мной в глазок, сделает выводы.

Баба Леля умерла месяц назад, но достоверно знали об этом только тогдашняя жиличка, совладелец коммуналки, участковые врач и уполномоченный и я. Я удачно вернулась домой в момент, когда дверь квартиры была открыта и маячили белый халат и синяя форма. Остальные соседи были убеждены, что вздорная старуха отлежалась и по-прежнему шарится по подъезду. Ее никто не видел своими глазами, но – ее слышали.

– Анечка, а я вот что хотела, вот у меня телевизор не работает, – злобно, будто весь мир был ей должен, зашипела баба Леля, скаля остатки желтых пеньков. – Вот пойди посмотри, канал, который с кино.

Баба Леля была наглой, приставучей, неряшливой старухой, дважды чуть не отправившей весь подъезд к праотцам, и если при жизни я ее терпела, то сейчас терпение кончилось.

– Что ты все никак покоя себе не найдешь? – сквозь зубы сказала я. – Что ты все к людям лезешь?

Я щедро плеснула соль себе на ладонь. Моя бабушка регулярно гоняла от сарая всякую дрянь, она была сильным, опытным оборотнем из тех, кто кормился за счет колхозной скотины и кормил четверых детей, и мать говорила, что я переняла от нее то ли лучшую, то ли худшую черту – умение быстро решать задачи и не идти на компромисс.

– Пошла вон! – я размахнулась и швырнула пригоршню соли в нежить, баба Леля как раз неосторожно разинула смердящую тленом пасть, но я уже заскочила в квартиру и слушала затухающие хрипы. Завтра соседи увидят белую труху на полу и изобретут сотни теорий заговора. К черту.

Я была с Вадимом откровенна, как и он со мной. Избавиться от призрака невозможно, с ним можно научиться существовать. Ни один призрак не причинит вреда. Люди его не видят, но могут слышать – не голос, но шаги, стук, вздохи. Призрак уходит, когда уходят те, кто заставляет его думать, что он все еще жив.

В заброшенном здании, где охранников заменила равнодушная ко всему камера, призрака просто не может быть. И все же Вадим видел человека, который вбежал за девушкой в белом платье в распахнутую дверь старого особняка – и исчез. Как по волшебству. Был человек – и его не стало.

Быстрые ноги, весьма вероятно, спасли Вадиму жизнь.

– Погода мразь, – обронил Вадим, и я была вынуждена с ним согласиться.

Неладное мы почувствовали уже на подлете, когда заметили, что долго кружим вроде бы над одним и тем же местом. Заметил Вадим, хотя и сидел не у окна, и со знанием дела объяснил, что мы находимся в зоне ожидания, а это, как правило, значит – либо скопилась очередь на взлет или посадку, либо какое-то происшествие, либо погода устроила бунт.

Сели мы примерно через час, и бултыхало нас знатно. Пассажиры постанывали с перепугу, мужик за моим креслом громко, со вкусом причитал. Мы были чуть ли не единственные, кто сразу, взяв рюкзаки, направились к выходу, прочие ушатанной змеей потянулись к ленте выдачи багажа, и курортный город радостно приветствовал нас вспышками молний и ядреным грохотом.

Это была половина беды, к тому же мы не ушли на запасной аэродром – мы были просто счастливчиками. Печаль явилась в ливневых дождях, зарядивших без остановки на пару суток, и мы проторчали в отеле в обнимку с ноутбуками и чашками кофе. Я не сказала бы, что это было потерянное время, наоборот, мы смогли убедиться во многих предположениях, многие версии отмести и приступить к поискам пропавшего Ломакина абсолютно во всеоружии.

Активно работающие гиды, как мы и предполагали, убрали особняк Березина из всех программ, немногочисленные ссылки вели на старые экскурсии. Вадим с завидным упорством запрашивал гидов насчет особняка, сулил неплохие деньги, но ответы мы получали одинаковые и однозначные: нет, нет, нет. Никто не хотел наживать себе проблем.

Никто не погибал ни в заброшке, ни в парке, и ни одна легенда из тех, что гуляли по сети, не имела под собой оснований, хотя парочку крипипаст я отметила как очень перспективные с точки зрения воздействия на эмоции читателей. Понимая, что написана полная чушь, я все равно прониклась и даже оставила «гостевой» комментарий – мне нетрудно, автору приятно.

Исчезновение Ломакина не то что наделало шума, скорее породило еще парочку городских легенд, но в целом никто не заморачивался. Всегда, в каждой ветке обсуждений, находился голос разума, а то и не один, и веско заявлял, что ни топикстартеру, ни комментаторам никто из властей ничего не докладывал, все это домыслы и с большей вероятностью блогер Ломакин либо загорает где-нибудь на Мальдивах, забив на работу, либо зависает с девушкой, либо в больнице лежит. Мы добросовестно прочитали тему Ломакина на сайте поисковиков, но те не распространялись ни о чем, кроме скупого «найден» или «поиски остановлены» – как в нашем случае, так что в сети мы зашли в тупик и с чистой совестью отправились на место, едва погода решила передохнуть.

Мы жили в одном номере, но двухкомнатном: я бесцеремонно заняла двуспальную кровать, Вадим устроился на раскладном кресле. Образ сладкой парочки устраивал и отельеров, и нас, и наших заказчиков, хотя я была не уверена, что их мнение спрашивали. В местном прокате мы взяли знавший лучшие времена внедорожник и теперь припарковали его на той самой площадке, где Ломакин оставил свою машину. Кажется, даже на том же месте.

Я признала, что – да, локация живописная, и возмущение местных жителей наплывом чужаков я понимала. В столице туристы околачивались обычно там, куда жителям в голову не приходило соваться – Красная площадь, ГУМ и Большой театр, ну еще метро. В метро я готова была их терпеть, но если бы толпы с фотокамерами набежали в мой любимый уютный парк возле дома, я бы протестовала.

С другой стороны, в сезон здесь самое разумное – зарабатывать, а не толкаться среди оравы туристов там, где зарабатывают в это время другие. Особняк окружала свежая бетонная стена, но люди уже и на ней успели отметиться, и я разглядывала броские надписи: «Гена я тебя не навижу изменщик!», «Буржуи – дерьмо» и «Всегда свежие ягоды, доставка, круглосуточно, Василиса».

– Вот Василиса молодец, – похвалила я. – Не могу не одобрять такой подход к делу. Ну что, пойдем, пока ливень не начался?

Вадим гремел увесистой связкой. Ему выдали, по его словам, «ключ», но в реальности это были несколько здоровенных ключей и даже электронные карты, вероятно, не только от забора, но и от помещений. Я нашла взглядом камеры, улыбнулась, помахала рукой, а охрана, наверное, подумала, что мы отсюда тоже не вернемся. Вадим возился с замками – однако, и электронный ключ, и обычный. Наконец калитка лязгнула, Вадим кивнул мне, и я, шлепая по лужам, подошла к вратам тайны.

Поразила тишина. Закрылась за нами калитка, пискнул электронный замок, и мы оказались совершенно одни, отрезаны от мира, среди вековых деревьев, дорожек, заросших мхом, и запаха застоявшейся влаги, как на болоте.

– Здесь действительно что-то есть, – пробормотала я растерянно, когда мы прошли метров двести и я смогла убедиться, что не слышу ни птиц, ни звериную мелочь, которым тут благодать. – Нет живности, значит, есть призрак. Да не смотрите на меня так, я вас не разыгрываю, – добавила я с некоторой обидой. – Знаете старую примету – в новый дом пускают кошку?

Вадим кивнул. Смотрел он серьезно, и я почему-то подумала – нечасто я встречаю людей, которые не включают в таких разговорах скептика. К Вадиму не полностью применимо определение «человек», в этом все дело.

– Объяснений гуляет масса, но плевать, кого впустить – кота, собаку, хорька, да хоть крокодила, правда, пойди пойми, что у крокодила на морде написано… Животные видят призраков, ведут себя соответственно. Кстати, у многих потому питомцы и сбегают постоянно, – разглагольствовала я негромко, пытаясь разогнать жуть. Я не боялась, но чувство было иррациональное, неприятное, как паническая атака. – Жаль, что пока мы копались в интернете, не посмотрели, были ли в парке люди с животными.

– Это вы не посмотрели, – с преувеличенной скромностью сообщил Вадим, а я, чтобы не ощущать себя ничтожеством, напомнила себе, что он частный детектив и многим даст в розыске фору. – Тьма фотографий с животными, и чувствуют они себя совершенно нормально. А вот в чем вы правы – мне нужно еще раз поднять все эти форумы и фото и посмотреть, в каком году фотосессии и животными прекратились. Это легко, в курортных местах всегда тусят фотографы с разной дичью, так что по ним можно будет определить, когда появился призрак.

На лоб мне упала смачная капля, я с опаской взглянула на небо. На парк наползали тучи, но пока не выглядели так, словно собирались смыть нас с лица земли. Низкие, угрюмые, седые, они цепляли верхушки деревьев, и те пытались стряхнуть их с острых маковок. Где-то высоко болталась выцветшая тряпка, и меня она заинтересовала настолько, что я стащила бейсболку и рюкзак, вручила это все обалдевшему Вадиму и с бесшабашной ухмылкой объявила:

– Наверное, для этого вам и нужен был оборотень. Не теряйте присутствия духа, я не сорвусь, если только в меня не всадят пулю.

– Серебряную? – озабоченно пошутил Вадим, заботливо обнимая рюкзак.

– Чушь, любой хватит, – фыркнула я. – Но это не руководство к действию, а забота о вашем душевном здоровье.

Черт знает, как называлось это дерево, сосна – не сосна, елка – не елка, голый ствол и метрах в трех над землей редкие противные колкие ветки, но тряпка висела на нижних, я рассчитывала сильно не ободраться. Я подошла, обхватила ствол руками и ногами, мысленно простилась с любимыми джинсами и полезла наверх.

– Оборотни разве медведи? – поинтересовался Вадим, подходя ближе, я прекратила подъем и свесила к нему голову.

– Да… мы и сами не знаем, на кого больше похожи, – я бы пожала плечами, но поза была неудачная. – Жеводанский зверь, слышали? Вот по картинкам ближе всего, очень точно нарисовали, неудивительно, что люди шарахались. Нет, если вам интересно, что там было на самом деле, я вам, когда спущусь, расскажу, идет?

По стволу я влезла довольно легко, но потом пришлось схватиться за ветку и, перебирая руками, подлезть к тряпке, а затем на ветку сесть. Время тряпку не пощадило, и я поняла сразу, что это, но слезать без трофея было досадно, поэтому я распутала узел, сунула тряпку в карман, так же обстоятельно спустилась с дерева и с ехидной усмешкой протянула добычу Вадиму.

– К нашему делу она не имеет никакого отношения. Узнаете, что это такое?

– Пионерский галстук? – изумился Вадим и взял у меня из руки выцветший галстук своими безупречными музыкальными пальцами. – И вы за ним полезли? Я восхищен.

Я была польщена, но не подала виду. С одной стороны приятно, когда тебе делают комплимент, с другой – это совсем не твоя заслуга.

– Как он туда попал? – Вадим задрал голову, задумчиво оценил проделанный мной путь. Возможно, прикидывал, смог бы он так же. – Его оборотень подвесил? Даже если деревья в те времена были гораздо ниже, то все равно высоко.

– Откуда я знаю? Деревья были намного ниже, ну а мальчишки – они такие. – Я припомнила пару эпизодов из детства. Мне за них было стыдно до сих пор. – В школе я всех пацанов «на слабо» выводила. От родителей потом здорово попадало. У нас чувство равновесия не такое, как у людей, и тело сильнее, а смешно, что в фэнтези приписывают оборотням черт знает что, видимо, лазить по деревьям не романтично. А галстук, согласитесь, пережил столько лет…

Мы какое-то время разглядывали галстук, потом я выкинула его в ближайшую урну. Я заглянула туда – пустая, новые владельцы вычистили всю территорию.

Ломакина искали добросовестно и силами не десятка человек, но поиски проходили так аккуратно, что следы недавнего пребывания здесь кучи людей я находила, только задавшись такой целью: отпечатки ботинок, поломанные ветки, примятые мхи, впрочем, я ничего не знала о поисках, и, вероятно, никто никогда не ломился через лес, как слон через посудный рынок.

– Пионеры пионерами, – рассуждала я, и впереди уже виднелся особняк, светился между деревьями и кустами. – Обратили внимание, какая тут чистота? Сразу можно сказать, что людей не бывает, ни окурка, ни бумажки… – Я остановилась, вытащила телефон, сделала пару снимков: пейзаж был отчаянно прекрасен, удержаться не было сил, но таким слабостям я всегда потакала. – Вы мне так и не объяснили, что именно вас напугало. Вы видели, как кто-то вбежал в открытую дверь, и разве вы до этого никогда не видели призраков?

Вадим таращился на облака, не видя в них ничего для нас доброго, я же предпочитала не думать, что могу вернуться в отель мокрая как мышь, иначе можно дойти до того, что начнешь размышлять, что вообще живой не вернешься… Вопрос этот я задавала Вадиму уже не единожды, каждый раз он ловко соскакивал, но сейчас, перед тем, как мы окажемся перед особняком, я собиралась его дожать.

– Если я и сейчас уйду от ответа, вы ведь с меня не слезете, – ответил Вадим медленно и настолько неуверенно, что я могла бы решить – он лжет или недоговаривает. – Я не знаю. Бывает, что находит иррациональное чувство жути на ровном месте. В собственной ванной будто кто-то стоит за спиной, или висит над головой в темной спальне и набросится. Воображение? С чего?

Я пожала плечами, потому что слышала такое от людей и никогда не рассказывала, что фантазия может выглядеть сама по себе крайне мерзко, и их счастье, что они не в состоянии ее рассмотреть. Порождения, как их называла бабушка, нередко сочетали в себе несочетаемое, и было невозможно понять, чем оно было при жизни. В квартире у одноклассницы обитало отвратного вида нечто – то ли птица с телом обезьяны, то ли двухлапая обезьяна, покрытая перьями, небольшая, размером с ворону, она зависала на потолке и противно шипела. Крылья ее всегда были прижаты, шея вытянута; несколько раз, пока никто не видел, я пыталась от нее избавиться, но стоило наведаться в гости через пару дней, как эта дрянь встречала меня агрессивным шипением, словно проклинала.

Тварь бесила только меня, жильцы ее не замечали. Путями долгих расспросов я выяснила, что когда-то в квартире жил старенький голубятник, и даже голубятня его еще торчала во дворе развалившимся скелетом, но отчего в квартире поселился такой гибрид – черт знает. Я не подозревала мирного старичка в каких-то адских экспериментах.

– Прозвучит глупо, – продолжил Вадим после паузы, – но мне показалось, если я задержусь здесь хотя бы на секунду, мне конец.

Он ковырял носком ботинка землю, как провинившийся школьник, и я, сама того не ожидая, отзеркалила его жест.

– Не так глупо, как вы полагаете… Недавно в нашем подъезде скончалась вздорная бабка, так вот, до сих пор соседи считают ее живой, потому что не все знают о ее смерти. – Я подняла голову, встретилась с непонимающим взглядом Вадима и как можно спокойнее объяснила: – Свежий призрак производит много лишнего. Шума, запахов. Вы можете не отдавать себе отчет, как и обычный человек, но странность не в этом. Здесь нечего делать призракам, будь то девица в платье или же кто-то еще.

Нечего делать, но зверья нет, а это почти гарантия. Почти, потому что скотина привыкала от безысходности к такому соседству, хотя я знала парочку случаев, когда свиноматка в гневе разносила сарай. Коровы и козы были куда смиреннее и со временем переставали в присутствии призраков ошалело мычать и блеять, а вот куры кудахтали нервнее обычного и разом переставали нестись.

– Здесь же никто не умирал, – добавила я и в собственном голосе услышала отчаяние, – считайте, что мы это установили. Пойдем посмотрим. Да, а дверь. Вы говорили, что дверь в особняк была открыта, когда внутрь вбежал парень за девушкой. А теперь она закрыта?

Вадим кивнул, мы шли по тропинке молча, готовясь сами не понимая к чему, и вот особняк предстал перед нами во всей красе – несмотря на недоверчивость по отношению к «старине», при довольно твердой позиции «не все старинное есть ценное», я признала, что дом Березиных был если не памятником архитектуры, то действительно любопытным строением, и лучше бы ему было долгие годы медленно умирать именно таким – покинутым, таинственным и зловещим.

Ни фото, ни старая кинопленка не передавали, насколько он вписывался в природу. На самом деле наоборот: это природа в него вписалась, превратила в шедевр, живописно украсила сочными пятнами мха, пустила по стенам вьюнки и трещины. Время застыло, деревянные рамы покосились, но уцелели, стекла были местами выбиты – ливни, град, ветра и ветви деревьев их не пощадили, нижние этажи заколотили досками – и очень давно, когда закрыли санаторий, чтобы люди не совали носы и прочие не лишние части тела куда не надо. Никто не пытался выбить доски – как непохоже на людей! – и мхи с вьюнками надежней любых замков сковывали почерневшее дерево и растрескавшиеся кирпичи.

– Мебель делают из опилок, а доски и заборы – из дерева, – невпопад хохотнула я. – В какую дверь они забежали?

Вадим указал на единственную дверь – других вариантов и не имелось. Когда-то ее покрасили белой краской – в те времена, когда красили все, что могло быть окрашено в принципе, а сейчас о рвении руководства санатория говорили лишь скукожившиеся в крошечные свитки желтые ошметки. Я подошла ближе, рассмотрела крыльцо, саму дверь, повернулась, с недовольной миной покачала головой.

– Если вдруг увидите что-то за моей спиной, хоть кивните… Дверь открывается наружу, замка в ней нет, зачем тогда вы таскаете столько ключей? Вы здесь были не так давно, и это вы частный сыщик, не я, какие выводы?

Вадим не двигался, ближе не подходил, зрение у него было острое – меткость эльфов вымысел, хотя черт знает, может, никто не учил их стрелять из лука, но в среднем эльфы, как и оборотни, не теряли зоркость на протяжении всей жизни. Мне показалось, он досадует, но еще я не верила тому, что он не увидел этого раньше. Значит, просто мне не счел нужным сказать.

– Мох и растительность повреждены, я это вижу, – стараясь сохранить голос ровным, сказал Вадим. Мои полунамеки-претензии ему не нравились, и это было по-человечески понятно, меня бы тоже взбесил подобный наезд. – Дверь открывали, спасатели так точно, напрасно вы удивляетесь, вы же помните, что территорию прочесали вдоль и поперек не по одному разу. На чем вы пытаетесь меня подловить?

До этих слов ни на чем не пыталась.

Следы на крыльце оставила поисковая группа. Призраки, черт их побери, не могут распахивать двери. Версия небезынтересная и небесспорная: клюка, сумка, хоть сундуки с золотом – часть самого призрака, каким мы его помним или же представляем. Разные люди рядом с одним и тем же призраком в одно и то же время могут увидеть разное, возможно, Вадим видел то, что вообразил.

Ни подтвердить, ни опровергнуть мою гипотезу было некому.

Мы осторожно пробирались по стылому, пропахшему сыростью, солью и птичьим пометом зданию, сильнее всего опасаясь гнилых досок и плохо держащихся кирпичей. Не так давно здесь шастали люди – в заброшках легко понять, что кто-то наведывался, по еле заметным признакам. Потревоженный прах мертвого здания – материя тонкая, даже чересчур.

– Наверх поднимались спецы МЧС, – остановил меня Вадим у лестницы. – Мне кажется, стоит им доверять. Вы спрашивали про ключи, они в основном оттуда, от верхних комнат. Все кабинеты администрации закрыты, я интересовался почему – а просто потому что замки работают до сих пор и что бы не запереть. Мне отдали ту же связку, которая была у спасательной группы.

Перила с лестницы то ли сняли, то ли украли – кто разберет, заброшенные здания всегда страдают от человеческой алчности, и мне казалось, что разоренные дома помнят каждого, кто вырвал у них кусок плоти. Защищая себя, они скалились черными проемами окон на любого, кто приближался, но эта заброшка пока что присматривалась к нам.

– А лестницам доверять не стоит, – согласилась я, относительно удовлетворенная его ответом. Но лишь в части связки ключей. – Давайте расставим все точки над «i» – я не подозреваю вас ни в чем, но кое-что мне не нравится, и нам лучше выяснить все до того, как мы наделаем тьму ошибок. Вы уверены, что видели парня, который вбежал за девушкой в белом платье именно в эту дверь? Открытую дверь?

Мой вопрос звучал обидно, и я восприняла долгое молчание Вадима как немой упрек. На крыше скопилась влага и теперь просачивалась сквозь щели, здание словно дышало и само было как призрак. То ли живое, то ли нет. Потом померещилось, что стучат старые ходики, и я вздрогнула, но это какая-то птица далеко отсюда долбила, зараза.

– Я понимаю, насколько это…

– Странно, – подсказала я, рассчитывая, что зарождающийся конфликт мы таким образом уладим.

– Нет, – резко перебил Вадим. – Противоречиво. Пожалуй, – он опять помолчал, – именно эта дверь и была причиной того, что я так испугался.

– То, что должно быть таким, как мы привыкли, но вдруг оказалось не таким, пугает больше всего?

Я смотрела в пыльное стекло. Снаружи оно было грязнее, чем изнутри, об этом позаботилась цивилизация; я была убеждена, что если проведу пальцем по внешней стороне окна, то соберу всю таблицу Менделеева. Я отошла от лестницы, заглянула в дверной проем. Большое светлое помещение с высокими потолками, когда-то здесь была библиотека, а может быть, красный уголок, а какое назначение задумывал архитектор – кто знает.

Накрапывал дождик, и редкие капли оставляли на стекле четкую мелкую печать. В здании пахло забытым временем – его закрыли на сто замков, я потянула носом, и мне почудилось, что даже едкий больничный запах еще висит в законсервированном воздухе, и потягивает из кухни пресной пригорелой рисовой кашей.

Жаль, что скоро этой прекрасной тайне настанет бесславный конец. Жаль, что ничего нельзя с этим поделать.

– В детстве у меня был сосед по подъезду, – нехотя проговорил Вадим, смотря не на меня, а на остатки росписи на стене: пионер с горном дует в ухо пограничнику с медведем на поводке. – Добрый дядька, веселый… Он, даже когда напивался до скотского состояния, вреда никому не причинял. Не скандалил, не дрался, шел домой со стеклянными глазами и ложился спать. Но как же я его пьяного боялся – если видел, бежал подальше со всех ног. Не знаю почему, он так годами пил, никогда и ни у кого с ним не было никаких проблем, лет через пять после нашей первой встречи я уже мог бы сообразить, что ничего он мне не сделает.

Я размеренно кивала, понимая, о чем он. Прояснять это я не бралась, но эмоции были знакомы. Парализующая жуть, иррациональная настолько, что страшно больше от того, насколько она необъяснима. Вадим так и стоял на месте, я обходила по периметру небольшой зал и ничего, конечно же, не находила, как ни всматривалась. Ничего, кроме оброненной зажигалки. Я подняла ее, показала издалека Вадиму. На ней были изображены потертая елочка, символ года по восточному календарю и две последние цифры нынешнего года.

– Еще работает. Кто-то из спасателей выронил. Думаю, бесполезно, мы ходим около часа, призрак бы показался за это время, будь он здесь. Ему и так тоскливо, а толпа, которая искала Ломакина, проходила, наверное, сквозь него не один раз. Представляю, как он был разочарован…

Я сунула зажигалку в карман, Вадим указал кивком на выход, и я поплелась за ним.

– Если Ломакин жив, в каком случае он увидел бы призрака? – спросил Вадим.

– Если он такой же, как мы, – ответила я, не раздумывая. – Это напрашивается, это азбука, но есть и еще версии. Когда вы его видели, он был жив и бежал за девушкой – но это вам так казалось, на самом деле…

– Он просто вбежал в здание? И куда он потом делся?

Вадим резко остановился на пороге и обернулся. С улицы в затхлость дома врывался свежий воздух, но смрад умершего особняка так легко не сдавался, выталкивал свежесть обратно, а мне захотелось вытолкнуть Вадима, чтобы больше не дышать этой пылью времен.

– Возможно, – буркнула я. Ломакин исчез с порога – мне самой хотелось исчезнуть, кто бы объяснил почему. – Он мог не бежать за кем-то, а убегать от кого-то. От вас, если он вас заметил. Тогда объясняется открытая дверь. – И не объясняется ничего больше. – Тогда надо искать, как Ломакин мог покинуть территорию, потому что… господи, да выпустите меня из этого склепа! Потому что камеры, забор и колючая проволока, потому что я точно так же, как вы, доверяю работе полиции и МЧС. Они не могли пропустить ни труп, ни спрятавшегося человека. Я скажу больше: я думаю, что есть некий лаз и через него до сих пор проводят туристов.

Я быстрым легким шагом направилась по тропинке к бетонной ограде. Вадим вышагивал за мной, не спрашивал ни о чем, и я полагала, что он в своем деле достаточно профи, чтобы не проговаривать ему очевидное.

Мы не нашли в сети никаких предложений турфирм, но ни один гид никогда не признается, что водит туристов на закрытую территорию. Этот санаторий не первый и не единственный, где бродят сталкеры, камеры можно вычислить и постараться их обойти, а в социальных сетях куча групп, куда можно попасть только по приглашениям и только по ручательству надежных людей.

– Если мы обнаружим лаз, придется бросать все и отправляться в полицию, – с досадой вздохнул Вадим, и я безразлично дернула плечом – полиция так полиция. – Такая у меня с ними договоренность. Нас никто не обвинит в проникновении, мы здесь легально. Но им нужно будет еще раз обследовать все и убедиться, что либо труп Ломакина вытащили, либо он сам каким-то образом вылез. Это бесславно завершит нашу миссию, породит тьму вопросов к нам и скорее всего не отыщет Ломакина, но такова процедура.

Настала моя очередь остановиться и наградить его снисходительным взглядом. Вадим долго стоял и хлопал глазами, пока не вспомнил.

– Вы же тоже…

– Да-да, – ухмыльнулась я и сложила руки на груди. – Даже обидно, что у вас такая короткая память на мое высшее образование, вышло, что я получала его совсем уже зря. Будьте оптимистичнее, если мы найдем лаз, это будет уже кое-что, особенно если следом за лазом найдется труп и будут установлены причина и время смерти. Заодно можно будет рассказать дознавателю про ваш прошлый визит, умолчав, конечно, о призраках, но кто знает, вдруг вы и в самом деле застали сталкера. На нем же не написано, Ломакин он или нет. Не то чтобы полиции это жизненно важно, но, может, они захотят найти тех, кто регулярно ходит туда, куда их не приглашают.

Мы пошли дальше. Безлюдная территория казалась огромной, под сенью сосен было мрачно, того и гляди выскочит какая-то тварь и протянет к нам лапищи, и меня подмывало или громко разговаривать, или свистеть, или лупить по кустам первой попавшейся палкой – производить любой привычный мне шум, потому что тишина давила могильной плитой на мою крепкую в общем-то психику.

– Вы не знаете, какая птица тут ночами орет? «Уху-у, уху-у», – передразнила я. – Точно не сова, я проверяла. Специально искала вопли сов.

– Кольчатая горлица, – без запинки отозвался Вадим. – Ага, голубь. У нас в городе они хотя бы не такие крикливые.

Я кашлянула. Пожалуй, это была самая потрясающая информация за последние несколько лет и отгадка тайны, которая терзала меня годами, с тех пор как я впервые с родителями попала на юг, но разочарование было так велико, что лучше бы я и дальше маялась неизвестностью.

Вадиму мой удрученный вид понравился.

– Если Ломакин жив, я ему оторву голову, – сквозь зубы пообещала я. А я смогу, сил у меня хватит, и Вадим тревожно на меня покосился – я шучу или мне сам черт не брат, когда я злая. – Если он мертв, то вы видели сразу двух призраков, и тогда у нас вопросы к двери нараспашку и к трупу, который никто не нашел. А ведь труп должен подавать признаки своего существования, за две-то недели, но здесь не пахнет разложением. Давайте думать, где проход, почему его не обнаружили ни полиция, ни МЧС, ни поисковики, которые отлично натасканы на подобные вещи. Тут кругом бетонный забор, камеры, колючая проволока. А еще, если я верно помню то, что читала про санаторий, его затапливало, но пока мы идем, я не заметила ни единого болотца. Насколько хорошо вы разбираетесь в том, какие растения не переносят влагу?

Есть вещи, которые не принято спрашивать у людей, а есть вопросы, которые не принято задавать тем, кто людьми в полном смысле этого слова не является. Мне было безумно интересно, сколько Вадиму лет, и почему за всю свою долгую по человеческим меркам жизнь он не заинтересовался биологией, хотя про горлицу знал. Он был отличным детективом, в чем я уже успела убедиться, но в ботанике понимал ровно столько же, сколько я – в сопромате.

Мы обходили территорию и уверялись, что ни единая мышь не проскочит – никак. Мы искали и лаз в заборе, который могли упустить полицейские и спасатели, и заболоченные участки, но утешились только обнаруженными под толщей листвы ливневками. Пролезть в них могла крыса или даже некрупный кот, но мы не видели тут ни тех, ни других.

Безлюдье, беззверье.

Все камеры мы замечали – я специально высматривала, Вадим на мои выкрики беззлобно бурчал, что видел подробную карту и камеры охватывают всю территорию, «слепых зон» практически нет. Я все-таки технике настолько не доверяла, учитывая разросшуюся растительность.

– Ливневки очень старые, – Вадим присел и раскидывал листву наспех подобранной палкой. – Но с задачей справляются. Похоже, что когда отсюда съехал санаторий, их опять стало хватать.

– Опять?

Под ногами чавкало, сильно пахло прелью, даже гнилью, вода застаивалась и выходила из желобов, превращая палую листву и ветки в свою добычу. Я отошла и отерла кроссовки о траву.

– Да им больше века, – Вадим поднялся, отбросил палку и отряхнул руки. – Видите кирпичи? Первый хозяин этих мест обо всем позаботился. Здесь же были сплошные болота. Потом ливневки укрепили и забетонировали, – он постучал по краю кроссовком, я услышала характерный глухой звук. – Этим их сузили, но сейчас и такой ширины достаточно.

Небольшое подтопление – следствие недавних проливных дождей, через пару дней все подсохнет. Новым владельцам придется дренажную систему раскапывать и переделывать, чтобы не гулять по любезно оставленным предшественниками граблям, но это уже не моя головная боль.

– Куда эти желоба, интересно, ведут?

Мы потащились удовлетворять свой интерес и предсказуемо дошли до забора. Как раз до той части, которая уцелела с давних времен – конечно, сейчас с внешней стороны стояла бетонная плита, а прямо на ней среди завитков колючей проволоки красовалась и подмигивала нам красным глазком всевидящая камера, – но все равно от древних красных кирпичей веяло стариной.

Я помечтала – как будет здорово, если этот участок оставят как есть. Вьюны будто знали какую-то тайну и охотно делились ей – листья чуть шевелились, нашептывая, и удивительно умиротворяюще журчала вода. Слив проходил под старым забором, после его прокопали еще метра на три вперед, до ограды санатория, ныне на этом участке снесенной.

Я не выдержала, вытащила телефон и сделала несколько фотографий. Всегда хотелось поймать красоту, она так скоротечна, и пусть эти горы и это море переживет всех и вся, люди успеют везде приложить руку. Никто не сохранит эпоху на память, в остатках забора нет ничего, подлежащего государственной охране.

Вадим деликатно ушел из кадра, не стал мешать, я оценила его манеры. Ну или он был так же расстроен, как и я – мы в тупике, и никакого решения не находилось.

– Анна? – услышала я и выпрямилась, все же сфотографировав в макрорежиме красивый лист с застывшей капелькой воды. И словно в подтверждение моих слов о тщете всего сущего капля тут же стекла бесследно. – Анна, идите сюда.

Таким тоном обычно предупреждают о чем-то существенном. Я, поскальзываясь, обогнула забор, Вадим указывал на какие-то пожухлые тряпки.

– Вот это уже не похоже на след, оставленный взятыми «на слабо» пионерами, – подозрительно скупо заметил он. – А что это?

Больше всего «это» походило на сгнившее новогоднее украшение из тех, что вешают на двери домов. В нашей стране они не прижились, лично я полагала – они напоминают венки, кому хочется с порога превращать свой дом в ритуальное агентство.

– Венок? – пробормотала я, подходя ближе и рассматривая зеленые тряпичные ветки на кирпичной стене.

Их прикрепили намертво, на века, металлический штырь, вбитый между кирпичами, давно проржавел, но выполнял задачу безукоризненно. Переплетения мокрых тряпок, облезшая позолота, стертая надпись, поникшие, растрепанные неживые цветы.

– Это определенно венок. Траурный. – Я повернулась к Вадиму, осененная внезапной догадкой, но озвучить ее было непросто, и она могла оказаться таким же фальшивым следом, как и все прочие. – Знаете, что это такое? Кенотаф.

– Венки на обочинах дорог. Вадим, вы должны были не единожды такие видеть, – срывающимся от волнения голосом хрипела я, ощупывая находку. Хорошо, что на всей территории нет ничего живого, мало ли, кто мог свить тут гнездо. – И наверняка слышали про призраков, которые пугают водителей.

– Слышал и считал это чушью, люди не видят…

– Люди не видят, но придорожная пыль, морось, туман и свет фар формируют устойчивые контуры, – перебила я, перебирая выцветшие тряпичные листья и цветы и неприятно удивляясь проскочившему в тоне Вадима высокомерию. – То есть водителям не мерещится, так и есть. Скорбящие родственники, сами не зная, привязывают мертвых к месту их гибели, вместо того чтобы дать им спокойно уйти.

– И что хотят от водителей эти придорожные призраки?

– То же, что хочу сделать я. Я хочу снять венок и освободить призрака этого места. Прикрепили на совесть, но все равно непонятно: ни одного погибшего здесь мы не нашли. Вы не нашли, а ведь вы запрашивали полицейские сводки, ничего точнее не может быть.

Венок дополнительно прикрутили проволокой, она проржавела, но держала пластмассовую основу цепко, не оторвать. Или мне просто не нужно церемониться.

Вадим успел отпрыгнуть и негромко выругаться, плеснула под ногами вода, я оказалась вся перемазана, но продемонстрировала трофей с независимым и победоносным видом.

– Его можно сжечь и развеять пепел, но лучше отнести на могилу, и призрак покинет этот мир. Вопрос: чья это условная могила? Кто погиб так, что об этом никто не знает? Ни интернет… но черт с ним, с интернетом! – я, забывшись, взмахнула венком, и Вадим шарахнулся от меня снова. К его чести, на этот раз он промолчал. – Об этом не знает полиция. Значит, венок притащил кто-то в честь покойника вековой давности, но насколько возможно вытащить призрак спустя столько лет, либо… погодите, постойте.

Я застыла, держа венок на вытянутой руке. Вадим и так никуда не торопился, без всяких моих просьб, стоял, опустив руки, и мелкие капли щедро сыпались на нас с хмурых небес, а я даже не могла утереть лицо – руки были и заняты, и чертовски грязные.

– Кенотафы на дорогах не всегда вешают на месте непосредственной гибели, – произнесла я, чувствуя вину за акробатические трюки, которые заставила Вадима проделать, а потом не вытерпела и, извернувшись, почесала нос о рукав. – Но всегда вешают на месте аварии.

– Кто-то пострадал здесь, но умер в больнице? Поэтому в сводках не зафиксирована смерть на этой локации, – без разъяснений догадался Вадим, и я кивнула. Бесценно, что мы говорим на одном языке. – Все верно, если человек получил в общедоступном месте не криминальную травму, но скончался позже в стационаре или в машине скорой помощи, местом смерти запишут стационар. Осмотр если и был, то поверхностный, криминал не выявили, в возбуждении дела отказали, особенно если присутствовала куча свидетелей и тем более была видеозапись. А свидетели и видеозапись обязательно были, если это…

– Случилось на свадьбе, – закончила я.

От того, что мы напали на след, хотелось орать и прыгать на месте, но повод для радости был неуместный – чья-то преждевременная смерть.

– Вы видели девушку в белом платье. Я предлагаю попробовать отыскать ту, кто получила здесь несовместимую с жизнью травму. Думаю, что это произошло аккурат перед тем, как санаторий выкупили нынешние владельцы и закрыли проход на территорию. Два года назад? – и я критически оглядела венок, прикидывая его состояние. – Да, похоже. Если мы сделаем все оперативно, то уже вечером сможем вернуть бедняжке покой.

Невероятно гордая собой, я вручила Вадиму венок и, развернувшись, зашагала к выходу. Если нас видят на камерах, а нас видят, то придут в недоумение: нагулялись, залезли на дерево, обшарили все вокруг, оторвали грязный погребальный венок и тащат его собой, два идиота. Но мне заплатили в том числе и за то, чтобы я игнорировала насмешки людей, которых даже не знаю.

Нам должно было повезти хоть в чем-то еще, и едва мы дошли до машины, забросили венок в багажник и уселись, дождь ливанул стеной, скрыв все на свете. Я кое-как оттерла руки, лицо и куртку салфетками, завела двигатель, направила дефлекторы на враз запотевшие окна. Вадим достал телефон, я сидела, ожидая, пока поток теплого воздуха высушит лобовое стекло, и краем глаза косилась на экран.

Я видела, что Вадим открыл мессенджер, а не сайт, но угла зрения не хватало рассмотреть, что он пишет. Совесть меня вообще не глодала – в конце концов, мы делаем общее дело, и тайны между нами будут мешать, а не способствовать успеху. Подъедало нетерпение, но я могла только смириться и ждать.

Я хотела как можно скорее услышать звуки города. Шум дождя, шуршание шин, голоса и клаксоны. Заброшенный санаторий угнетал, и вроде бы я не должна так остро воспринимать потустороннее. Оно часть моей жизни, не то что у людей.

Потом я поняла, что дело в самой заброшке. Она хотела дожить свой век такой – всеми покинутой, пропахшей временем, теряющей кирпичную кладку. Она пыталась сказать нам, что не хочет пластической архитектуры. Стареть красиво здания умеют намного лучше людей.

Жаль, что я ничего не могла с этим поделать. Да что говорить, я даже с призраком сделать пока что ничего не могла.

Ехать было сложно, но я героически отказалась, чтобы Вадим сменил меня за рулем. Стеклоочистители гоняли потоки ливня по лобовому стеклу, а я удерживала капризный джип в колее и ловила себя на мысли, что только и жду, что пискнет мессенджер в телефоне и мы узнаем наконец, кто была эта самая девушка, погибшая у древней стены.

– Может быть, перекусим? – благоразумно предложил Вадим, когда мы спустились наконец в город и я начала наслаждаться долгожданным грохотом и привычной суетой. Люди бежали под разноцветными зонтиками, высоко задирая ноги, рекламные огни отражались в лужах, мерцали в дождливом мареве, и озябшие пальмы трясли намокшими листьями. – Это немного скрасит нам ожидание. Не то чтобы я отрицал, что я жду, что мне ответят, но еда нас отвлечет. Вы любите мясо?

– Мясо? – я картинно заломила бровь. – Я предпочитаю рыбу. Или птицу. А вы? Сторонник вегетарианской кухни?

Я поддела, потому что прекрасно видела – Вадим наваливает себе на шведском столе все мясное, что находит. Другое дело, что я не могла поручиться, сколько в его находках мяса, а сколько крахмала, и подозревала, что соотношение явно не в пользу говядины. Но сейчас я нацелилась на крутой рыбный ресторан, и плевать, что вид у нас – словно мы лазили по городской канализации.

Оборотни трескают мясо с кровью, а эльфы жуют одну траву. Легенды нагло врали, как и всегда. Все потому, что людям нужны какие-то шаблоны, но сложно упрекать в чем-то людей, когда мы сами попались в ловушку шаблонного мышления.

Мы съехали на побережье, и ливень остался в горах – непредсказуемый климат. Когда мы летели, за хребтом бушевала стихия, а мы наслаждались видами из окна, а стоило оказаться ближе к морю, как наше терпение начала испытывать гроза. Не удивлюсь, если сейчас солнце выглянет, а на горизонте возникнет смерч.

Почистив одежду и обувь, мы пришли к выводу, что нас уже не попросят с порога ресторана, и даже заняли столик с видом на море, недовольное чем-то, серое, тревожно шипящее. Мы успели сделать заказ у нерасторопного официанта, нам уже принесли огромную рыбную тарелку и теплый салат, а новостей все не поступало, и салат не лез мне в горло, а рыба так и вовсе вставала поперек.

Мы были слишком близко к разгадке, чтобы спокойно ждать. Хотя, конечно, это была лишь половина всех секретов заброшенного санатория. И даже близко мы не подобрались к тайне исчезновения Ломакина.

– Ломакин, – вздохнула я, гоняя по тарелке строптивый черри. – Его судьба яснее не стала. Допустим, мы поняли, кто эта девушка. Но куда делся блогер, кого вы видели и кто мог открыть в здании дверь?

– Вы знаете случаи, когда призраки вступают друг с другом в контакт? – огорошил меня Вадим, и я промахнулась мимо черри, зацепила сыр и тут же его съела, чтобы дать себе пару секунд на раздумья.

– В принципе… они могут бродить компанией, – не очень уверенно предположила я, – но доставать они будут скорее людей или не-людей, тут уж как выйдет, в отличие от живых, призраки – существа не социальные. Там, где люди подходят к похоронам безответственно, призраки сбиваются в кучи, например, в деревнях, где их постоянно выманивают обратно – то куском хлеба, то стопочкой, то любимую вещь на могилку принесут… Кстати, по поводу автомобильных кенотафов. Сам по себе венок с надписью призрака вряд ли привяжет, но к венку часто прилагается то, что так или иначе принадлежало погибшему. Руль машины, уцелевшая безделушка…

– Вы хотите сказать, что на венке еще что-то было, – кивнул Вадим, и его внезапный энтузиазм мне не понравился. Он готов был подорваться и немедленно куда-то бежать, а я считала, что нужна пауза. Нужна информация. – И это что-то нужно найти.

– Только давайте не здесь, мне кажется, нас и так пускать не хотели, – возразила я, и Вадим плюхнулся на стул обратно. – Если мы притащим сюда венок, нас выставят и даже доесть не дадут, и будут правы. Люди пришли наслаждаться едой, а тут мы со своими на редкость невеселыми трофеями. И потом, я осмотрела венок достаточно тщательно, но, разумеется, я могла что-то и упустить. Но если венок до нас отыскал Ломакин, если он это «что-то» взял с собой, даже просто сунул в карман, то у призрака был повод гонять его по периметру. Да, я знаю, что было наоборот, вы видели иную картину. Но наша невеста – это только часть разгадки, а если говорить о миллионе, то невеста вообще не волнует никого.

Если я могла испортить своему напарнику аппетит – я это сделала.

Вадим вдруг вздрогнул, и я не сразу поняла, с чего он так переменился в лице, но он выдавил улыбку, полез в карман, посмотрел на экран телефона и показал мне – уведомление о сообщении. Я прочитала лишь часть имени отправителя, но «Владислав полиц…» мне хватило.

У моего нетерпения окончательно разгулялся аппетит.

– Готовы? – хрипло и неуверенно рассмеялся Вадим. – Мне нервно.

– Мне тоже. Поэтому не тяните мне нервы еще сильней.

Вадим читал сообщение – довольно объемный текст, а я видела только его потрясенное лицо. Какие бы ни пришли новости, они ошеломляли.

Меня подмывало пнуть Вадима под столом ногой. Или рявкнуть на него, чтобы он перестал наконец издеваться. Но мне казалось, что он не нарочно тянет время, а просто в шоке или не знает, что сказать.

Ладно, подождем. Рыба вкусная.

– Ее зовут Лариса Скворцова. Но вы ошиблись, она не невеста.

Я удержала ногу от пинка.

– Она фотомодель. На этой локации почти перед самой продажей снимали рекламу для свадебного салона. Лариса, фотограф, представитель заказчика и ассистент.

Ломакин?

– Ломакин?

– Нет. Игорь Иванов какой-то. Известный, наверное, если его приглашали специально из Питера. Сначала никто эту стену не трогал и возле нее не фотографировался, она, возможно, без специального оборудования для фото слишком темна.

Вадим положил телефон потухшим экраном вниз. Все важное он запомнил, я гипнотизировала его тяжелым взглядом, но был бы с моих кривляний толк.

– Сессию уже почти закончили, заказчик потребовал «больше эффекта», Ларису подсадили на стену, она успешно позировала, пока не поскользнулась и не упала. Упала несерьезно, ее успели подхватить и продолжили съемку. Все установили во время предварительного следствия, тут не придраться, еще полчаса фотосессия продолжалась, хотя Лариса начала жаловаться на головокружение и головную боль. Все списали на девичий каприз, было довольно прохладно, а одета она была, как вы понимаете, в свадебное легкое платье.

Я забыла, что положила в рот кусок рыбы. Да что там, я даже забыла, как дышать.

– Но привезли Ларису уже в больницу – на обратном пути ей стало плохо, ее рвало, потом она потеряла сознание. Разрыв селезенки, внутреннее кровотечение. Спасти не смогли – возможно, даже врачебная ошибка или что-то подобное, но я не просил сообщать мне такие подробности. Если они нам нужны?..

Я налила воды из графина, залпом выпила, сухость в горле не ушла. Нелепая смерть – во всех отношениях. Потом я смекнула, что Вадим ждет ответа, и помотала головой.

– Не нужны, пусть это останется на их совести. Мне нужна только ее могила, сможете ее найти?

Я от Вадима хочу многого, как от супергероя. Но он и в самом деле супергерой.

– Можно считать, что загадку призрака мы решили, – объявила я и отодвинула тарелку, хотя, если честно, не наелась. – Досадно, что мы не подумали об этом раньше, но до того, как мы нашли кенотаф, мне в голову не могло прийти, что может держать призрака в месте, не связанном с ним абсолютно никак. У нас есть другие действующие лица этой истории – теперь ищем именно их. Нам обязательно нужно узнать, что было еще на венке и что мог забрать Ломакин.

– Нам нужно узнать, куда делся он сам, – резонно возразил Вадим и снова взялся за телефон, но отложил его, уставившись на меня с непонятной надеждой. – Это и есть наше задание и наш ускользающий миллион. Нет тела, нет никаких следов. Допустим, это призрак Ломакина вместе с Ларисой носится по санаторию, но тело его тогда где может быть?

– Не знаю, – честно призналась я. Миллион было жалко, но никто не в состоянии прыгнуть выше головы. – На сегодня я пас. Попробуем подумать об этом завтра.

– Анна, проснитесь. Да проснитесь же наконец.

Я помотала головой и зарылась под подушку. Все, что я хотела, – спать, спать, спать, желательно часов двадцать.

– Анна, мне нужна ваша помощь. Пожалуйста.

– Если вы мне скажете, где Ломакин, – пробормотала я и была уверена, что Вадим меня не услышит. Он же замер рядом с моей кроватью, и я вдруг поняла, что от него ничем, совершенно ничем не пахнет. Ни туалетной водой, ни средствами для стирки, ни потом – я сомневалась, что он успел принять душ после нашей вылазки, – ни, если он все-таки добрался до ванной комнаты, гелем.

Запахи и звуки меня раздражали не больше, чем обычных людей, но было странно осознавать, что есть некто, кого обнаружить невозможно в паре шагов. Я на секунду ощутила первобытную жуть и подумала, что так, должно быть, чувствуют себя люди, когда рядом призраки. Никого нет, но все же есть.

Я вытащила руку из-под одеяла и указала, как я считала, в сторону окна. Разговаривать не то что не хотелось – не было сил.

– Это и есть кольчатая горлица, Анна.

– Все-то вы знаете…

Я, страдальчески захныкав, стащила с помятой физиономии подушку и одеяло и уставилась на Вадима. Я не ошиблась, он действительно не ходил в душ – в волосах так и торчал мелкий листик, но Вадим переоделся. И еще ему наконец-то требовалось поспать.

– Вы что-то нашли, – уверенно заявила я и села на кровати. Сон с меня не то чтобы рукой сняло, но он посторонился. Вадим помялся, подтащил стул и тоже сел. – Вам бы вздремнуть.

Вадим замотал головой и убрал телефон в карман. Я прикрыла глаза и расслабилась – и тут же вздрогнула, понимая, что в неге я отключусь, а мы же напали на след. Вадим напал, но мое участие дальше необходимо, иначе бы он меня не будил.

– Я нашел, где похоронена Лариса Скворцова. Не смотрите так на меня, соцсети – скверное место, а туда по привычке несут все. Она жила в пригороде, и кладбище пригородное, это за аэропортом, ближе к границе. Поедем туда?

Я сидела и пялилась на Вадима. Мне было жаль несчастную девчонку, которую по незнанию заставили маяться, но и мой напарник должен был отдохнуть.

И я. Никому лучше не станет, если по пути на кладбище появится еще пара трупов.

– До завтра ждет? Вам необходимо поспать, вы выглядите ужасно. – Вадим смутился и провел ладонью по щекам, я подумала, что не видела у него и намека на щетину, вот повезло человеку, то есть эльфу. Я ходила на депиляцию чаще, чем кто бы то ни было, причем в три разных салона, чтобы не пугать своими зарослями мастеров. – Есть еще кое-что, хотя это «кое-что» может вам с точки зрения гуманизма не понравиться.

Поэтому нужно выверять каждый свой следующий шаг.

– Если Ломакин призрак, такой же «неправильно похороненный», и он таскается за призраком Ларисы, то когда мы отцепим ее от нашего мира, неизвестно, куда денется Ломакин. Они могут быть связаны, и даже скорее всего они связаны. Необходимо выяснить как.

Ларису жаль, но и Ломакин вроде бы не сотворил ничего, за что его стоило обрекать на муки вечные.

Вадим взъерошил волосы, подумал, пересел на мою кровать, и я даже не возражала. Наши симпатии не могли зайти дальше объятий, исключительно дружеских, и к чему тогда дурное кокетство.

– Не хочу обнадеживать зря, но мне кажется, я сообразил… – начал было Вадим конкретно заплетающимся языком. Я хотела уже на него рявкнуть и выгнать спать, но подумала, что наутро он может забыть о своей догадке, а потому лучше, чтобы он ее проговорил. – Сначала скажите, если Ломакин забрал у Ларисы какую-то вещь, но сам погиб в другом месте, он будет там, где находится Лариса?

– Все может быть. В любом случае влияние этой вещи на призрака будет сильнее, чем… Черт!

Я вскочила, забыв, что дрыхну в довольно фривольном топике и шортиках. Вадим ошалел, я же кинулась к своей куртке.

Я же не могла потерять то, что нашла? Или могла, я ведь не думала, что это может быть важно. А если то, что я нашла, важно, тогда, вероятно, мне стоит внимательней посмотреть по сторонам?

Трясущимися руками я шарила по карманам. Вадим опять достал телефон и светил в темноте экраном.

– Нашла.

Вадим смотрел на зажигалку с сомнением, но, может быть, он просто валился с ног, и на физиономии его была одна лишь усталость.

– Мы решили, что она принадлежит кому-то из спасателей, но если нет? – жалобно проговорила я в надежде, что Вадим меня поправит, если в моей логике пробел. В конце концов, он частный детектив, а не я.

– Ломакин не курил… – уверенно заявил Вадим. – Не удивляйтесь, полно фотографий его машины, пикников с туристами… больше, чем нужно для выводов. Если зажигалка принадлежит Ломакину и он призрак, а мы ее забрали, он притащился бы за ней сюда?

Я обвела взглядом комнату, разумеется, никого. Призракам смущение и такт не свойственны, особенно свежим, особенно тем, кто еще цепляется за этот мир. Как баба Леля.

– Не хотите проверить, не пришла ли за венком Лариса? – вздохнула я и положила зажигалку на стол. – Теоретически все должно работать именно так, но, видите ли, никто не проводил никаких исследований, все это – в прямом смысле бабкин опыт, передающийся из поколения в поколение. Приметы, не больше, и сколько факторов влияют на то, что в данном конкретном случае они не сработают? – Вадим слушал меня молча, и я не вытерпела: – Идите спать! Даже если Лариса бродит возле машины, таких, как мы, она не удивит, а прочие ее не увидят.

«Прочие ее не увидят», – думала я, заворачиваясь в одеяло и слушая, как Вадим плещется в ванной. Что в самом деле видел тогда Вадим, могли ли увидеть то же самое спасатели, если бы они могли лицезреть призраков, и что значило то, что Вадим видел?

Противное чувство, когда не можешь вспомнить хорошо известное слово на родном языке. Я точно так же не могла назвать то, что видел Вадим, знакомым мне словом. Чем больше я вспоминала его рассказ, тем упорней казалось, что я уже видела нечто подобное – то, чего в общем не может быть.

Или я подгоняла решение под подсмотренный ответ в конце учебника.

Горлица за окном не умолкала. Но теперь для меня уже не было больше тайны, кто кричит, и звуки были не мистические, а надоедливые и мешали и спать, и думать. Настолько, что я поднялась, натянула платье-футболку, вышла из номера, подошла к окну на лестнице и выглянула на улицу. Возле нашей машины не было никого, а на капоте стоящего рядом седана дрых гостиничный рыжий кот, который непременно свинтил бы, почуяв призрака.

Я посмотрела, как пальма нежно гладит листьями грустный фонарь, и вернулась в номер.

– Там никого нет, – многозначительно сказала я Вадиму, только что вышедшему из ванной. – Спокойной ночи.

Как бы мне хотелось наконец спокойно уснуть, но нет, я одним глазом посматривала на стол, куда бросила зажигалку, и очень надеялась увидеть призрак Ломакина. Тогда мы могли бы удостовериться, что он мертв, с другой стороны, я бы этого совсем не хотела.

Он мертв – но нет ни тела, ни каких-то его следов. Он жив, но снова нет никаких следов, а ведь живой оставляет их куда больше, чем мертвый.

Уснула я, когда уже стало светать, так ни до чего и не додумавшись, а проснулась, когда завтрак в отеле уже закончился. На часах было одиннадцать утра, палило солнце, и я полезла в рюкзак за бейсболкой. Ну, хоть не зря тащила ее с собой.

Вадим спал, я его тревожить не стала, прогулялась до уютного магазинчика, пообщалась с улыбчивым разговорчивым продавцом, купила на завтрак еды, посплетничала с девочкой на ресепшн о том, что происходит вокруг, и ничего про призрака не услышала. Кот с парковки заявился в лобби, разместил пушистую задницу прямо на стойке и слушал, но ничего не говорил. Вот какую бы я хотела суперспособность – понимать животных.

Я поднялась в номер, был первый час дня, и Вадим спал уже часов десять, а время поджимало. Нужно наведаться на кладбище, вернуть венок или, если нас с ним погонит к чертовой бабушке смотритель, хотя бы сжечь его. Стоило подождать и выяснить, придет ли призрак Ларисы на могилу, и если нет, то отправиться в санаторий и убедиться, что и оттуда она ушла.

Что очевидно непросто, поскольку она не показывалась нам в первый раз.

Если Ломакин в самом деле забрал с кенотафа нечто важное для нее, все придется начинать с самого начала.

– Что-то старое, что-то новое, что-то синее, что-то взятое взаймы, – негромко проговорила я и, секунду помедлив, осторожно потолкала Вадима в плечо. – Просыпайтесь, сэр, нас ждут великие дела.

Он не шевелился. Я толкнула сильнее с тем же результатом, похолодев, сдернула одеяло с его груди – нет, он дышал, но…

– Какого черта! – рявкнула я так, что могла бы разбудить всех покойников мира, но Вадим даже ухом не повел. – Так, ладно…

Это обратная сторона бодрствования в течение нескольких суток? Теперь он будет спать как сурок пару дней, ворчала я про себя, но растрачивать бесценный ресурс – время – не стала, сделала завтрак, радуясь, что могу съесть раза в три больше, чем обычно позволяла себе при посторонних, и села с планшетом на балкон. Пора посмотреть, как там реклама и заказы, и если все хорошо и не требует от меня сногсшибательной оперативности, то я могу поработать над нашим делом.

Балкон, точнее, лоджия, была по площади чуть ли не больше, чем комната в номере, и летом здесь было классно валяться на лежаках и загорать, не слушая ни грохот электричек, ни вопли зазывал и продавцов, ни крики отдыхающих на переполненном пляже. Солнце как раз добралось до отеля, беззастенчиво заглядывало мне в планшет, и я с удовольствием развернула лежак и подставила теплым лучам макушку.

Реклама работала как часы, пара заказчиков скинула на почту новые кейсы, и полчаса я потратила, чтобы заработать немного денег. А могла бы заработать полмиллиона, но это журавль в небе, а реклама и копирайтинг – та самая синица в руках, которую я холю и лелею. Я расставила все по местам, радостно прилепила к новому объявлению жутковатое порождение ИИ – ну, может, три руки пользователи и не заметят, уж больно поза и выражение лица у мужика хороши, – и с чистой совестью свернула приложение.

Что-то кольнуло меня в мозг – наверное, просто усталость.

В том, что я могла найти нечто, что упустил такой опытный сыскарь, как Вадим, я сомневалась. Я не умела читать между строк и выстраивать причинно-следственные связи, у меня не было знакомств в полиции, но я могла увидеть важное в том, что пропустил бы любой другой, даже Вадим. Просто я обращала внимание на другие вещи.

Был ли Ломакин оборотнем, вампиром или эльфом? Был ли он не-человеком, таким, как я и Вадим, иными словами, видел ли он призрак Ларисы или же нет? Могу ли я понять его суть по следам, что он неосмотрительно оставил в сети?

Я снова и снова листала блог, для меня скучноватый, хотя аудитория у Ломакина была, по моим меркам, огромная. Не вся «живая», но внушительная – почти пять тысяч фолловеров. Вадим еще раньше сказал, что стоит изучать комментарии пристальней, чем сами статьи, и пока я спала, страдал над потоком коллективного бессознательного. Теперь отсыпался Вадим, а я сменила его на посту.

Ломакин почти не комментировал свой контент – разве что в самом начале кидал подписчикам пару «спасибо», потом за него в благодарностях рассыпался некто под скромным ником «админ». Был ли это кто-то другой, или Ломакин сам заходил под админским аккаунтом, но ответов на комментарии не было с того дня, как Ломакин стал считаться пропавшим.

Ломакин писал про локации, аттракции, отели, пляжи, местные события, которые мало кому были, впрочем, интересны; собирал окрестные легенды, периодически посещал чужие экскурсии и выдавал на них пространные, не слишком занимательные отзывы. Можно было заметить, когда платил он, а когда ему самому платили, и мне с моим опытом копирайтера бросалось это в глаза. Я бы акценты ставила иначе, аудиторию брала шире, рассматривала совсем другие аспекты, но в целом, если не придираться, статьи неплохи. Особенно те, что не по заказу. Больше всего реакций собирали фотографии – я лишь завистливо скрипела зубами.

Потом я наткнулась на комментарий вроде бы несущественный и со вздохом положила планшет на стол. Солнце тотчас брызнуло на него лучами, я закрыла чехол: нечего подсматривать. Ломакин писал про новые аттракционы для детей и замечал, что его сыну они очень понравились. Для вящей убедительности он приложил фотографию счастливого малыша, и я вычеркнула Ломакина из перечня не-людей.

Охотники на ведьм время от времени объявляли охоту на рыжих, но они, как это было всей их эпохе свойственно, упрощали все до «потом разберемся». Ведьм не существует, а рыжими никогда не бывают ни эльфы, ни вампиры, ни оборотни. Эльфы-полукровки наследуют внешность от родителя не-человека, потому что генетика одинаково работает абсолютно для всех.

Рыжий малыш лет пяти счастливо смеялся в камеру, а за его спиной не слишком приветливо улыбалась фотографу рыжая красавица. Судя по выражению ее лица, Ломакин был «воскресным папой», к тому же не самым добросовестным.

Я потеряла всякий стыд, залезла в соцсеть и приняла на веру то, что там увидела, потому что больше ничего не оставалось. Ломакин был горазд крутить бурные краткосрочные романы, и пару раз его ткнули носом в факты и алименты, хотя в брак он ни с одной женщиной не вступал и в статусе красовалось гордое «вечно свободен». Я провела с Ломакиным еще часа три, пока наконец не услышала, что Вадим очнулся. Меня смело с балкона любопытством.

– Горазды вы спать, – выдохнула я с невозможным облегчением. Мало ли, к чему я себя не готовила, но я ведь и не исключала какой-то неблагоприятный исход. – Больше двенадцати часов. Это… плата за несколько суток на ногах, или есть иное объяснение?

– Мы иногда спим несколько дней подряд, – без всякого смущения отозвался Вадим, не отрывая голову от подушки.. – Может быть, это послужило основой легенды о вампирах?

– Ну вы же не спите в гробах, – проворчала я и шмякнулась в кресло, обняв планшет. – Впрочем, вампиры тоже. Хотя, если посмотреть на средневековые кровати, гробы удобнее. Интересно, кому из вампиров первому в голову пришло сменить полусидячую позу в компании нескольких вонючих слуг на уютный гроб с мягкой подушкой? Там завтрак, хотя сейчас скорее уже то ли поздний обед, то ли ранний ужин…

Вадим собирался быстро, в отличие от меня, и минут через десять уже присоединился ко мне на балконе. Я ждала, пока остынет кофе, и дочитывала легенду о старой башне. Как копирайт – замечательно, как что-то аховое – увы, но, как я могла догадываться, этот бред все местные гиды брали за основу, украшая своими уникальными подробностями и уверяя доверчивых экскурсантов, что вот у них-то сведения достоверные.

– Все локальные байки какие-то однообразные. Любовь, бега, трагедия. За зажигалкой никто не пришел, – невесело призналась я. – Это может значить, что Ломакин все еще жив, но как он покинул территорию санатория – черт его знает. Кстати, я выяснила, что у него есть рыжие дети – он точно не такой, как вы или я, он человек. Вы знали про детей?

Вадим кивнул. На него напал жор, и невозможность дискуссии с набитым ртом спасла его от неминуемой словесной расправы.

– И почему не сказали? – Вадим пожал плечами и заточил шмат докторской колбасы. – Лариса не появлялась.

Скорее всего, Ломакин действительно взял с кенотафа что-то важное, и это важное все еще там, в заброшенном санатории. Так это или же нет, нам все равно нужно отвезти на могилу венок – или сжечь его, иначе Ларису не отпустить.

Выехали мы спустя полчаса и всю дорогу молчали, лишь изредка перебрасываясь комментариями в адрес местных лихачей. Жизнь немыслимо хрупка, а посмертие еще более хрупкое, и вот сейчас у нас в багажнике предмет, который не давал покоя нелепо погибшей девчонке. Эту бы истину о жизни и смерти написать на всех рекламных щитах вместо натужно скалящихся физиономий, предлагающих автокредиты и комнаты на пару страстных часов.

Даты на надгробиях мне не нравились никогда, особенно когда я видела, что между ними прошло слишком мало времени.

Кладбище было безлюдным. Пара свежих захоронений – я бросила быстрый взгляд, убедившись, что их обитатели прожили почти девяносто лет, и тронула Вадима за плечо, заметив возле одной из могил прозрачный призрак. Мужчина лет сорока сидел на надгробной плите и гладил новенького игрушечного медведя.

– Вы куда? – окликнул меня Вадим, но я уже торопилась к могиле.

Заметив меня, мужчина поднялся. Я остановилась, рассмотрела его, сравнила с фотографией на надгробии. С даты его гибели прошло много лет, и все это время его что-то держало.

Призрак в таком состоянии с трудом остается в мире живых, и внятной речи от него не добиться. Он беспомощен, беззащитен, в капкане, в ловушке. Словно узник старинной крепости, он уже не надеется ни на что – ни на жизнь, ни на смерть, ни на плаху, ни на свободу.

– Я знаю, почему тебе нет покоя, – произнесла я, останавливаясь в метре от призрака. Вот оно – я уже вижу его таким, каким он запечатлен на фотографии, улыбающимся, полным жизни, еще пару секунд назад это было другое лицо – израненное, испуганное, предсмертное. – Кивни, если я права. Тебе приносят эти игрушки, так?

Призрак замер, потом кивнул. Глаза его были тусклыми, широко раскрытыми – призракам нет нужды моргать, но он прикрыл их, и мне почудилось, что он заплакал.

Конечно, нет, спустя столько лет я не увижу эмоции человека, которого не знала никогда. Но ему больно так же, как и живому, а я могу снять эту боль.

– Я найду твоих близких и попрошу их… просто помнить тебя. Без попыток вернуть. Ты был замечательным. Иначе тебя отпустили бы сразу – в том, чтобы быть человеком паршивым, есть свое преимущество.

Я услышала шаги – подошел Вадим, но призрак только чуть повернул в его сторону голову.

– Не волнуйся, я никого не напугаю, – пообещала я, заметив, что черты лица призрака слегка исказились. – Я знаю, что говорить и как убеждать. Тебя любили, по тебе очень скучают. И будут тебя любить, будут скучать, но не причинят тебе больше страданий. Я заберу игрушку и сожгу ее, и больше их не принесут. Так лучше?

Призрак кивнул, протянул руку к медведю, но передумал, покачал головой, зашел за надгробие и продолжал смотреть на нас. Губы его шевелились, но вслушиваться не было смысла. Он умер больше десяти лет назад – я сделала все, что могла для него сделать. Я пообещала его отпустить и точно знала, что исполню свое обещание.

– Он что-то хочет? – тихо спросил Вадим. Он видел призрака, но не боялся, и так и должно было быть.

Призраки не опасны. Они никогда никому не причиняют вреда. Я наклонилась, взяла медведя и ободряюще улыбнулась призраку. Все будет хорошо – теперь все будет хорошо, придется подождать еще немного.

– Возможно, но этого мы не узнаем. Скажи, – снова обратилась я к призраку, – с тобой на этом кладбище кто-нибудь говорил, кроме меня?

– Невыразимо жутко, – признался Вадим, когда мы шли к участку, на котором была похоронена Лариса. – Мне кажется, он смотрит нам вслед.

Так смотрит на уходящего доброго вестника приговоренный к смертной казни, получивший помилование. Невиновный приговоренный, и я навсегда уносила с собой его связь с миром живых. Возможно, призрак об этом жалел, но остановить меня не пытался.

– Естественно, смотрит. Я рассказывала, помните? Их надо отпускать.

– Но он ни с кем не говорил, – разочарованно помотал головой Вадим и перебросил пакет с венком в другую руку. – Кстати, я только что обратил внимание… или вспомнил, что на кладбищах никогда не видел животных и птиц.

– Он ни с кем не говорил, да, – подтвердила я.

Мной овладело нечто среднее между слабой панической атакой и дичайшей усталостью. Вадиму тоже было не по себе – мы оба представили себя на месте призрака. Никто не застрахован от того, чтобы скитаться, быть может, вечность. Никто не знает, как умрет и что его ждет после смерти. Но люди не в курсе и боятся других вещей.

– В таком огромном городе есть не-люди, – продолжала я, и в горле у меня пересохло до такой степени, что кашель подступал, и я с ним боролась. – Они воспринимают призраков как очевидное и не подходят к ним, что понятно. Туристы в Австралии кидаются к кенгуру, а для местных это привычные и надоедливые твари. Животные и птицы на кладбищах встречаются, и легко определить, есть ли среди смотрителей кладбища эльф, или оборотень, или вампир. Есть животные – есть не-люди, нет призраков. Это здесь, кладите венок.

Мы предусмотрительно заехали в строительный магазин и купили упаковочную пленку, чтобы не вызывать немых вопросов у людей. Сейчас Вадим шуршал полиэтиленом, а я сжимала в руке медвежонка и изучала скромный памятник – не привычный гранит, а полированный бетон или что-то подобное.

– Красивая какая. Жить бы и жить… Мы вернули то, что должно быть здесь, – сказала я, хотя знала, что призрака тут еще нет и, вероятно, он на своей могиле и не появится. – И мы обязательно найдем то, что тебя держит среди людей.

Венок смотрелся на ухоженной могиле чужеродно. Потрепанный, выцветший, он выглядел кощунственно, и Вадим будто прочитал мои мысли.

– Если его выкинут? – обеспокоенно спросил он. – Что тогда будет с призраком?

– Выкинут, – я скрипнула зубами. И людей ведь тоже можно понять. – Наверняка, а родные еще и кляузу накатают. Но времени достаточно, чтобы призрак Ларисы успокоился, если его не держит что-то еще, а его еще что-то держит, вот в чем проблема… Пошли, пока нас не поймали, потому что от венка тогда избавятся сразу, и нам придется лезть за ним в помойку, а потом сжигать, и что мы будем врать в полиции – впрочем, это ваша задача.

Рядом с могилой Ларисы на ровной площадке стояли два полупустых мусорных контейнера, и я отправила Вадима выбросить целлофан. Вернулся он оттуда с видом, словно обнаружил что-то сногсшибательное.

– Я найду контакты семьи этого Юрия, это несложно, – произнес он со странной задумчивостью, что меня насторожило. – Вы знаете, что делать, так?

– Я точно не собираюсь звонить им в дверь и читать лекции, – ухмыльнулась я, тоже напрягаясь на всякий случай. – Мой кузен умеет подсовывать в интернете нужным людям нужные статьи, еще бы им все верили. Вы почему от контейнера пришли с лицом, будто коллектора там встретили?

– А?.. Не от контейнера… Контейнер тут ни при чем, – отмахнулся Вадим и принялся потирать руки, счищая грязь. – Есть разница, как давно появился призрак? Год назад, два, пять, полвека назад?

Я стащила с плеча болтавшийся на одной лямке рюкзак, порылась там свободной рукой и протянула пачку влажных салфеток.

– Конечно, есть. Недавние призраки повторяют судьбу своего тела, если вы понимаете, о чем я. И это не самое приглядное зрелище. Когда тело… скелетизируется, – я вспомнила слово, очень кстати, – призрак приобретает облик, который имел при жизни. Если тело сжигают, подобных метаморфоз нет. При внезапной смерти, если призрак успел ее осознать, облик двойственный даже спустя много лет.

Какой мы увидим Ларису, которая тоже покинула этот мир преждевременно? Смирилась она с тем, что так рано ушла, или нет?

– Чем старше призрак, тем он призрачнее, – Вадим скомкал салфетки и обернулся через плечо на мусорный контейнер, но никуда не пошел. – Что тогда видел я? Разве призрак Ларисы спустя год с лишним не должен быть немного… мутным?

Я резко вскинулась и выставила вперед руки, отсекая дальнейшие вопросы. В моей правой руке был медвежонок, я посмотрела на него, и у меня окончательно предохранители выбило.

– Стоп, погодите, – рявкнула я, и от неожиданности Вадим вздрогнул. – Это невозможно. То есть нет ничего невозможного, но так не должно быть.

Я корчила дикие рожи – кусала губы, морщила нос и лоб, даже скалилась – единственное, за что мне в детстве здорово прилетало. Бабушка подводила меня к зеркалу, чтобы я убедилась: человек никогда не сможет оскалить зубы так, как оборотень. Мелкая и вредная я пожимала плечами – ничуть не страшно, смешно даже, и лишь в сознательном возрасте до меня дошло, что полвека назад меня за подобное могли бы просто забить батогами.

Вадим терпеливо ждал, пока я перестану кривляться и выдам что-то членораздельное. Я облажалась, и стоило как можно скорее пройти пять стадий принятия собственных косяков.

– Бабка, – сквозь зубы втянула воздух я и с отчаянием посмотрела на Вадима. – По моему подъезду шастает недавно умершая старуха. Свежая, я ее видела вот как вас, и если не знать, что она умерла, ее не отличить от живой. А призрак Ларисы? Ясный, четкий, как только что сформировавшийся. Да?

На месте Вадима я бы подобрала вон ту превосходную лопату и приласкала бы меня по голове, но Вадим сунул салфетки в карман, протянул мне руку, тоже забавно сморщился, вытер ладонь о джинсы и протянул руку снова. Я вложила в его ладонь свою, непроизвольно отметив, что не зная, кому какая рука принадлежит, любой спутает, где мужская, где женская.

– Вы постоянно переспрашиваете об этом, Анна, я давно уже понял – это разгадка всего. К сожалению, я по-прежнему мало чем могу вам помочь. Идем.

– Не можете или не хотите?

Вадим остановился. Кто меня тянул за язык?

– Простите, – я закусила губу чуть не до крови, – я на вас срываюсь. Это паршиво.

Издержки звериной натуры можно купировать воспитанием, но знатоки не рекомендуют. Можно выправить упражнениями небольшой сколиоз, но серьезные нарушения требуют не одной операции. С нами трудно, это факт. Да что говорить, с нами мало кто уживается кроме подобных нам.

– С волками жить – по волчьи выть. Эта поговорка про нас, а вовсе не метафора, – добавила я вместо пространных извинений. – Что вы так смотрите? Оборотням нередко подкидывали детей, особенно в деревнях. Сплетни, слухи, страшно, но видно же, у кого дети сытые, а у кого на ногах не держатся от голода. Так и росли – люди с оборотнями. Обычное дело.

– Вы делаете свою работу, и делаете отлично, – успокоил меня Вадим. Вышло неубедительно. – Я вряд ли смог бы найти кого-то более ответственного и знающего. Не то чтобы я много встречал оборотней, но вы прекрасно социализированы.

– Вот спасибо.

– Я захватил ключи от санатория, нужно проверить, там Лариса или ушла. Она ведь не обязательно явится на кладбище?

– Не обязательно, – вяло согласилась я. То, что Вадим не огрызнулся на меня в ответ, как это сделал бы любой нормальный оборотень, дезориентировало, а все потому, что я в последнее время редко иду на конфронтацию с кем бы то ни было. – Ее теперь здесь ничего не держит, но это если Ломакин не снял с кенотафа то, что туда за каким-то чертом приладили. Тогда Лариса останется, пока мы не принесем эту вещь на кладбище или не уничтожим ее. Все просто, если бы это все не осложняло. Почему Лариса стала настолько явной?

Вадим ответа не знал. Я не то чтобы знала – догадывалась, и мне это не нравилось, а потому делиться догадками я не торопилась. Мы дошли до машины, я положила медвежонка в багажник и долго оттиралась спиртовыми салфетками, не забывая поглядывать по сторонам, но призрак Юрия не появлялся. Как бы трудно ему ни пришлось, он справился, а на меня давило чувство долга, выполненного не до конца. Вадим тоже был бледнее обычного, даже радужка глаз потускнела, и я, скатывая использованные салфетки в подобие шара и прицеливаясь в неподалеку стоящую урну, зачем-то спросила:

– Сколько вам лет? Не по официальным документам. На самом деле.

– Семьдесят три.

Я обдумала услышанное, указала пальцем на карман, из которого торчали грязные салфетки, но Вадим мне их не отдал, выкинул сам. Сколько же в человеке положительных качеств – что может сделать сам, не делегирует другому.

– Весомо. Значит, вы несколько раз меняли… личность? Чем дальше, тем сложнее это делать, так?

Вадим улыбнулся краем губ и не ответил, но я и не ждала. Как юрист, я представляла, с какими трудностями сталкиваются не-люди в нашем слишком технологичном, все знающем мире, а как оборотень, сокрушалась, что кое-что не способна уловить ни одна камера.

Мы выехали с пустой парковки, и я обратила внимание, что Вадим включил правый поворотник, хотя нужно было налево.

– Я нашел адрес семьи Ларисы, – пояснил он негромко, поймав мой изумленный взгляд. – Не уверен, что ее родители будут с нами говорить, что они смогут с нами говорить, что они вообще что-то знают. Мне кажется, они не стали бы вешать венок на месте, где их дочь была еще жива. Но вдруг.

– Что-то взятое взаймы, – невпопад повторила я свою присказку. – Они могут знать, что Ларисе было дорого. Именно ей, никому больше. Даже для них это что-то не имело никакого значения.

Мы немного проехали по оживленной трассе, потолкались среди автобусов – ливень кончился, туристы наверстывали упущенное и отмечались во всех топовых местах, пока опять дожди не разогнали их по отелям и хостелам. На смотровых площадках были просто нереальные толпы, я подумала, что наверняка здесь не один призрак обитает, вон и венок висит – люди неосторожны и странным образом памятны. О чем должен говорить этот венок – напоминать об опасности или заставить кого-то подумать о вечном? Ни та цель не достигается, ни другая.

Вадим пропустил спешащий в город автобус и свернул налево, в живописную расщелину, и я прокляла все на свете – так мне хотелось жить, а в каком-то метре справа от меня зияла пропасть.

– Ненавижу серпантин, – взвыла я, закрывая глаза. – В самом деле, это гадость.

– Я тоже, но у меня нет выбора, – невесело фыркнул Вадим, и я приоткрыла один глаз и стала посматривать по обочинам в поисках кенотафов. Но ничего не попадалось, кроме рекламы имитации меда, порошкового вина и строительных материалов.

Навстречу нам трусил мужичок на осле, и я позавидовала обоим.

Вадим ехал по навигатору на мобильном, мы куда-то свернули, покачались на кочках с полкилометра, выбрались на грунтовку, снова пересчитали все колдобины, джип жаловался на судьбу и скрипел подвеской, а я косилась на экран с маршрутом, но не спрашивала, кой черт мы не поехали по нормальной дороге, если таковой можно назвать серпантин. Карта показывала экономию километров пятнадцать, но это по расстоянию, не по времени.

Вадим остановил машину на пустыре. Место живописное, но лысоватое, каменистое – очень подходящее место, я пристроила медвежонка на небольшом валуне и вытащила из кармана зажигалку. То ли ирония, то ли закономерность, что вещь, найденная на месте скитаний одного призрака, отпускала призрака другого.

– Сейчас кто-то мимо поедет и вмешается, – напророчила я. Но, разумеется, в наших действиях ничего противоправного не было. – Знаете, я делаю это не в первый раз, но всегда у меня чувство, что я беру на себя слишком много…

Полиэстер занялся, едко запахло химией, я поморщилась и отошла.

– А еще, чтобы вы знали, это, – я указала на объятого пламенем медвежонка, – помогает, лишь когда призрак устал и хочет уйти.

Призрак с кладбища проявился на короткий миг – в паре метров от нас, сперва почти невидимый, он на глазах становился четче и ярче, превратился совсем в человека – и пропал. Медвежонок скукожился, стал куском паленого пластика, и Вадим, получив от меня кивок в качестве молчаливого одобрения, залил его из бутылки с газировкой.

Мы закидали медвежонка камнями – вышло похоже на дольмен, и продолжили путешествие по колдобинам. Через четверть часа навигатор обрадовал, что мы на месте, и Вадим с видимым облегчением выключил звук.

Деревня оказалась большой, уютной и зажиточной. Аккуратные отремонтированные дома, буйная зелень, приличный асфальт, скотина на вольном выпасе, вездесущие откормленные куры и куча чистых машин у каждой калитки – мы с трудом нашли место для парковки. Я вляпалась в лужу, Вадим – в коровье дерьмо, но мы приняли это стоически.

– Я постараюсь не забыть, когда буду садиться за руль, – извиняющимся тоном сообщил он.

– Вы для начала еще в дом зайдете, – напомнила я. Нужная нам калитка была приоткрыта, но я все равно нажала звонок – никто не ответил, и мы прошли.

Женщина лет пятидесяти вышла на крыльцо, щурясь, уставилась на нас, и я растерялась – какое выражение лица приличествует ситуации. Улыбка неуместна, унылая рожа фальшива, а вот Вадим профессионально справился и первым подошел к женщине, слегка поклонился, продемонстрировал, что в руках у него ничего нет и угрозы он не несет.

– Добрый день, я Вадим Ремезов, частный детектив, – представился он сдержанно и в меру официально и лишь после этого показал удостоверение. – По этому адресу когда-то проживала Лариса Скворцова.

Женщина хмуро изучила зеленоватый пластик и перевела взгляд на меня.

– Меня зовут Анна, я фотограф, помощник, юрисконсульт и все такое, – быстро прояснила я.

– Ходят тут, – обозначила она свое отношение к навязчивым визитерам и оперлась спиной о дверь, явно не желая пропускать нас в дом. – Что вам Лариса? Она погибла. Несчастный случай.

– Она ваша дочь? – спросил Вадим, и я чуть не отвесила ему затрещину, но женщина кивнула. – Вы хорошо ее знали?

Мне казалось, что частный детектив должен работать изящнее, но, возможно, общение со свидетелями не было у Вадима на должном уровне. С другой стороны, не всякая мать ответит на такой вопрос равно прямо и правдиво.

– Так, – женщина неопределенно повела плечом. Она с облегчением выпнула бы нас прочь и закрыла за нами калитку – какая ей разница, частный детектив или настырный агент по продаже всего, что продается. – Как можно знать взрослую дочь? Мне не очень нравилось, что она работает моделью, но это лучше, чем скакать перед туристами на пляже с апреля по ноябрь. Она три курса отучилась на театральном, потом перевелась на экономический, но экономистов тоже пруд пруди. А в хороший отель попробуй еще устройся.

Я рассматривала участок перед домом. Крепкие плодовые деревья, качели, детский велосипедик, красный мяч, курица увлеченно роется в дерьме. Жизнь текла своим чередом, будто ничего не случилось, а я, похолодев, подумала – неужели у Ларисы остался ребенок?..

– Я задам вам немного странный вопрос, – тактично начал Вадим, даже не спросив, как зовут женщину. Конечно, он ее имя уже знал, но раз она не представилась, то не счел нужным акцентировать на этом внимание. – У Ларисы была любимая вещь? Скорее всего, совсем недорогая. Безделушка – брелок, украшение, заколка, что угодно?

Женщина удивленно посмотрела на меня, словно бы интересуясь, здоров ли мой «шеф» или крыша у него подтекает, потом помотала головой.

– Не знаю. У нее было много всего, как у каждой девушки, наверное.

Она опять осмотрела меня как через сканер. Я почесала под носом, проверяя, не отросли ли коварные волоски. Не отросли, но в наш век возвеличивания бодипозитива кого смутят чересчур мохнатые подмышки и четкие усики? Людей старшего поколения, и мне стоит помнить об этом.

Я понадеялась, что Вадим не станет спрашивать, что Лариса взяла с собой на последнюю съемку. Это был бы логичный вопрос, но бессердечный, и ответ на него не проливал ни на что свет. Не факт, что к кенотафу приделали что-то из этих вещей, не факт, что мы это отыщем.

– Я все ее вещи собрала и раздала нуждающимся. Остались фотографии, память… а что мне еще? Надо же, я уже могу об этом говорить… Были украшения, золото, серебро, немного, но были, я передала их Маше, младшей дочери. А вещи… Мария в отца, высокая, крупная, к тому же атлетка, это Лариска пошла в бабку, такая же изящная. А, медвежонка Манька забрала, – с улыбкой добавила женщина. – У них два одинаковых было, Маша привезла с каких-то сборов, после смерти Ларисы она и второго себе оставила. Лариса цепляла его на ключи от машины, а Манька обоих повесила на рюкзак… Так до сих пор они у нее и живут.

Медвежонка можно было исключить.

Опять медвежонок.

– А все я остальное раздала, – с нажимом повторила женщина и выпрямилась, взгляд снова стал не слишком довольным. – Вам ее вещи нужны? Что вы ищете-то?

Вадим открыл рот, и у меня в ушах зашумело, едва я представила, что он сейчас скажет осиротевшей матери совершенно не нужную ей правду, но я от безысходности думала о нем хуже, чем он заслужил.

– Без чего Лариса никогда не выходила из дома?

Женщина задумчиво поглаживала щеки тыльной стороной ладони, не торопясь отвечать. Я подвисла – без чего никогда не выходят из дома современные люди? Мобильник, ключи от квартиры и машины, пластиковая карточка, «права» и все документы, пауэрбанк, проездной?

– Без сумочки? – наконец неуверенно отозвалась женщина. – Она как-то купила хорошую… подделка, конечно, но смотрелась красиво.

Я сомневалась, что Ломакин обрадовался, увидев на кенотафе потасканную реплику.

– А что было в сумочке?

Я ошиблась – Вадим работал мастерски. Естественное любопытство, без давления, умеренно вежливо, допустимо настойчиво. Даже курица перестала копать дерьмо и заслушалась, хотя что бы она понимала своими птичьими мозгами.

– Как у всех? – пожала плечами женщина. Курица согласно икнула и поскакала к подружкам, громогласно вопя. – «Права», документы, ключи, телефон, карточки, косметичка… расческа, у Ларисы всегда были длинные волосы. Зонт еще, сами знаете, какая у нас погода. Вы ее в чем-то подозреваете?

– Ни в коем случае. Не подозреваем и даже не думаем. Я работаю по заказу одного адвоката, устанавливаю алиби его подзащитного. Большего я сообщить, разумеется, не могу, но чтобы вы не тревожились – у этого подозреваемого нашли вещь с именем «Лариса» и инициалами «ЛС», и вещь старую, поэтому пришлось побеспокоить даже вас.

Вряд ли женщина поняла что-то из его объяснений, но лицо ее просветлело, она устало махнула рукой.

– Точно это не моей дочери, она никогда не покупала ничего с именем. Маша как-то купила ей чашку, так и то Лариса пила из нее из любви к сестре… – Она встревоженно оглянулась на дверь за спиной, закрытую не наглухо, и, понизив голос, попросила: – Если у вас все, я пойду? Там Машкин сын спит…

– Да-да, конечно, – позволила я, а стоило бы подумать, не влезла ли поперед батьки в пекло, но нет, Вадим тоже кивнул. Мы скомкано распрощались и пошли к машине.

– Дерьмо, – напомнила я. – Да не смотрите так, вы в него наступили.

Хотя бы ребенок не остался сиротой.

– Точно.

Пока Вадим тщательно вытирал ноги о траву, я раздумывала, что дальше. Мы отправимся в санаторий, и призрак проявится – один или другой, или оба разом. При мысли о серпантине мне заранее становилось дурно, Вадима перспектива спуска к побережью не радовала тоже, мы сели в машину и молча ехали минут двадцать, и дорога была все неприятнее, а Вадим – все угрюмее.

Я к нему не лезла, не хотела отвлекать, но едва мы оказались на трассе – или, по крайней мере, хоть насколько-то вменяемой дороге, он первый нарушил молчание.

– Когда-то я ушел из милиции именно потому, что не мог… ну, вы понимаете.

Да, я бы тоже не смогла. Резать по незажившей ране, резать не однажды и не одного человека, а эмпатия к потерям у не-людей намного острее. Терзания вроде измен мы, как правило, игнорируем как малозначимые, сказываются долгие лета и неоднократная переоценка жизненных ценностей. А ограниченный круг близких связывает нас друг с другом намного сильнее, чем того хочется. Но это у оборотней, что у вампиров и эльфов, живущих намного дольше, я даже спрашивать не хочу.

– Долго проработали?

– Одиннадцать лет. Был уже «важняком».

У меня отпали вопросы, каким образом он получает новые документы. Другое дело, как долго это продлится при нынешней цифровизации.

– Вы здорово продрыхли, но если мы поедем в санаторий, успеем засветло. В темноте там нечего делать – это только в кино призраки светятся, а мы можем и не увидеть ничего.

– Что всегда будет лежать в косметичке?

Я подавилась воздухом. Сама я таскала косметичку лишь на работу и то потому, что иногда требовалось нагнать на клиента жути. Но так как клиенты чаще заходили по случаю, а по звонку – хорошо если раз в квартал, то я плюнула на косметику.

– Сложно сказать. Таблетки и, э-э… ну, средства женской гигиены. Салфетки, опять же, помада, пудра, да мало ли. Некоторые туфли и колготки с собой носят…

– Вы забыли очевидное, – укорил меня Вадим. – Но я не уверен, что правильно все сложил. Вы точно хотите в санаторий?..

Я вытаращилась на него исподлобья, но не обиженно, а с любопытством. Вадим покосился, от дороги отвлекаться не стал. Куда еще навострить лыжи, как не в санаторий, после того как мы сняли кенотаф?

– Я хочу проверить свою догадку, – Вадим был сосредоточен, но разбери: это из-за сложного участка пути или еще по какой причине. – Версию, предположение, называйте как угодно, но если я прав, это все объясняет. Все или почти все… Что вы забыли?

– Я?.. – оскорбленно окрысилась я.

– Что вы забыли перечислить в косметичке?

– Румяна? Тушь? Лариса этим всем, конечно, пользовалась, но она модель, а я… Зеркало? В косметичке было зеркало? Именно его прикрепили на кенотаф? Безделушка, дешевая, никому не нужная, но она была связана с погибшей – раз, два – зеркало легко можно заметить.

Однако Ломакину зеркало совсем ни к чему. Что ему в нем рассматривать?

– Лучше, если я окажусь либо победителем, либо побежденным, но не так, что мы оба воодушевимся тем, чего нет, – Вадим перехватил руль и ловко вписался в поворот прямо перед носом идущей навстречу машины, а у меня от его маневра сердце ушло в пятки. Водит умело, но так, будто у него в запасе пять жизней. Но у меня-то, черт побери, она одна!

– Ну, если вам так легче пережить разочарование, – зашипела я, еле сдерживаясь, чтобы не наорать на него, теперь уже из-за рискованного вождения. – Высадите меня поближе к цивилизации и дайте ключи. Мне ничего не грозит, вы же видели. Я умею обращаться с призраками, способна справиться с несколькими крепкими мужиками и легко забраться на дерево, в крайнем случае я могу обернуться. Попробую, давно не делала, но бабушка уверяла, что это как плавать, раз научился – не забудешь.

В легендах никогда не было правды, начиная с того, что в полнолуние оборотни сходили с ума и пожирали всех, кто попадался им на пути. Обращаться мы могли когда угодно, если умели, если этому учили с детства, а жрали – ну, в былые века почему бы и не полакомиться чьим-то теленком, когда обычному человеку мясо не по карману? Особенно в западноевропейских странах, где с животной пищей было намного сложнее, чем в Восточной Европе, так что, пожалуй, я неправа, корни легенд растут из зерна истины…

Вадим не возражал, а я едва не включила заднюю. Пока я буду бегать по заброшке, сама себя сожру от любопытства. Если на кенотафе было зеркало, какую оно сыграло роль?

Вадим притормозил на остановке, и с полчаса я там простояла, копаясь в телефоне и настраивая рекламу. Транспорт ходил часто, но мне не повезло, а потом меня мотало по салону, потому что не оказалось свободных сидячих мест. Я сделала пересадку, в городе забежала в первый попавшийся фастфуд, купила здоровенную куриную шаурму, слопала ее и вызвала такси.

Мы поднимались к санаторию, и водитель чувствовал себя не в своей тарелке, но хотя бы не скандалил и не грозился высадить меня вон.

– А вы из полиции, да? – осмелел он. – Я к тому, что тут сколько народу-то ездило в последнее время. МЧС, спасатели… Пропал кто-то вроде прямо на этой заброшке.

– А-а, нет, – соврала я, для убедительности поморщившись. – Я садовод, ландшафтный архитектор, меня растения интересуют, какие вырубить, какие оставить.

– Еще и вырубить не всякое разрешат, – со знанием дела заметил водитель, а я подумала – сейчас окажется, что он коллега для души, а таксует, потому что денег не хватает. – Не поздно вы? Может, подождать или вернуться за вами?

– Потом коллега подъедет, – улыбнулась я, тронутая такой заботой, пусть она и была продиктована исключительно желанием получить плату за проезд, минуя жадность агрегатора. – Я уже была там, спасибо.

– Ну, как знаете.

Таксист остановился перед воротами, и я трясущимися руками и с уверенным видом долго открывала проклятый замок. В итоге все удалось, я закрыла за собой ворота, посмотрела на бетонную ограду и огоньки камер.

Хорошо, что я осталась одна, плохо, что камеры на каждом шагу. Их как-то обвел вокруг пальца Ломакин, но если он все еще здесь, я его непременно найду.

Его не искали с поисковыми собаками. Их мало, их берегут, а территория закрытая и посторонних никого нет, стало быть, собаки – прихоть, а не необходимость. Но поисковые собаки могли учуять то же, что и я.

Если Ломакин здесь, я отыщу его. Где бы он ни был.

Это не больно. Страшно поначалу и требует отличной растяжки, но природа предусмотрела все, хотя мы – ее неудавшийся эксперимент.

Мы все – неудавшийся эксперимент. Все как у людей, но копни глубже, и выйдет не в нашу пользу.

Вопреки вековым байкам вампиры не обращали людей и не делали кладки мертворожденных. Да, они, как и мы, запросто могли лишить человека жизни, но страхи беспочвенны, если вспомнить, сколько людей за всю историю человечества поубивали себе подобных. Нас всегда боялись, не зная, кто мы, а мы не без причин опасались открывать о себе правду. Не поверят, прикончат не задумываясь, и лучше и дальше позволить считать нас вымыслом фантастов и сказочников.

От вампира рождался вампир, от оборотня – оборотень. Найти случаи браков вампиров или оборотней с человеком или с другим не-людем и рождения полукровок мне не удалось, хотя полуэльф – вон он, поехал проверять свои версии. Я тоже проверяю версии, но в своем стиле. Подальше от камер, хотя бы пока.

Обращаться можно в одежде, если приспичит и нужно вот прямо сейчас, но придется бегать в ошметках, а после обратного обращения уже ничего от одежды и не останется. У меня не было запасных вещей, и поэтому я залезла в кусты, беззвучно, но очень выразительно ругаясь, стащила с себя все и села на землю.

Никаких медитаций, никаких заклинаний, весь секрет в том, чтобы превратить скелет человека в скелет животного, и самый неприятный момент – когда встают на места внутренние органы и накрывают дикая тошнота и спазмы. Я выворачивала суставы, вслушиваясь в протестующий хруст, тянула в стороны руки и ноги, становящиеся лапами, раздраженно моргала, фокусируя зрение хищника. Сразу стали отчетливей запахи, и уже на этапе выдавливания из себя хвоста – хоть раз попытаться обратиться без него, интересно, что будет? – я уловила то, ради чего это все и затеяла.

Дернув пару раз хвостом и убедившись, что он достаточной длины, я высунула нос из кустов. Камера, которая на меня сейчас смотрит, заметит собаку. Страшную, правда, как вся моя жизнь, но, может, ее сурово потрепало.

На камеру я не пошла, развернулась и вышла с другой стороны, надеясь, что охрана не мечется и не поднимает всех по тревоге из-за теперь еще и моей пропажи. Найти они меня, конечно, найдут, но я буду вынуждена объяснять странности в моем поведении. С другой стороны, где еще бегать голышом, как не в охраняемой заброшке?

Лапы отвыкли от камней и земли, когти слишком длинные. Всматриваться в них никто бы не стал, а жаль, я бы позволила фото сделать, и пусть потом кто-то с пеной у рта доказывал на весь интернет, что это страхолюдное нечто, гибрид шакала, медведя и зверя с картины умалишенного средневекового художника, было со свежим маникюром. Поводя ушами, я трусила по дорожке на запах.

Мы с Вадимом уже проходили здесь. Не совсем по этому маршруту, но проходили, и ничего не учуяли.

Где может лежать тело так, чтобы его не смогли обнаружить? Там, где его никто не искал. Почему его там не искали? Потому что тела там не могло быть.

Призраки повторяют участь своих безжизненных тел, а затем, совершенно лишаясь связи с плотью, трансформируются в то, чем были когда-то. Баба Леля, как я рассчитывала, свалит из подъезда ко всем чертям прежде, чем вместо кошмара наяву я начну видеть ее такой, какой она была при жизни: неприятной, неопрятной, но все же похожей на человека. Но придется терпеть ее, пока дом не снесут и соседи не разъедутся по новым квартирам.

Призраки способны общаться, доносить мысль, досаждать, надоедать, но время идет, и в конце концов из всех возможностей остается лишь занудное присутствие, с которым только мириться.

Там, где давно не было ни одного человека, призрак не мог быть настолько отчетливым. Обреченный скитаться на месте собственной смерти, он должен истлеть. Что-то дало этому призраку новую жизнь, и я догадывалась, что это было.

Ни один призрак еще не убил ни одного человека – это следует помнить, чтобы не удрать обратно в кусты, поджав хвост.

Я добралась до здания, принюхиваясь, начала его обходить. Здесь все облазили, все обыскали, полагая, что Ломакин зайдет туда, куда физически мог попасть. Во все внутренние помещения, даже закрытые на ключ. Поисковики добросовестно осмотрели все, кроме, возможно, единственного неучтенного места.

Стоило ли мне туда пробираться? Наверное, нет, тем более с риском для жизни. Ломакин вот туда попал, но каким образом, и я пыталась среди множества запахов выявить не только запах мертвечины, но и след человека.

Коллектор. Прекрасно работающая до сих пор система отвода лишней воды. Вход в него был не из здания – иначе ту вонь, которая вела меня, учуяли бы если не спасатели, то мы с Вадимом, но в доме и вокруг него пахло прелью, влагой и временем.

Я осмотрелась и, не заметив камер, села и с наслаждением почесала правое ухо. Гибкость в облике зверя невероятная – в сравнении с человеком, и я в очередной раз дала себе слово почаще вспоминать, кто я есть, и не думать, что могу наткнуться на заблудившегося грибника.

Смогут ли оборотня обвинить в убийстве по неосторожности, если грибник не выдержит вида моей доброжелательной зубастой хари, или спишут все на несчастный случай?

Полицейские и спасатели потоптались знатно, времени вычленять след Ломакина из десятков других не было, я плюнула и пошла прямиком на смрад. Пару раз я чихнула, вонь стала сильнее, и я завертелась на месте, выискивая то, из-за чего мне грозило предстать перед кем-то, уполномоченным задавать мне вопросы, в чем мать родила.

Потом я села. Голова кружилась, я прижала уши и негромко завыла. Это было уже не человеческое, а звериное, но ему нужно было дать выход. Влага ушла не полностью, я сидела некоторым образом в луже, но лапы и брюхо у меня без того мокрые, так что переживу.

Ливневки забетонировали, сузив их пропускную способность. Здесь, наверху, потоки воды быстрее расправились с бетоном. Я встала и поскребла лапой решетку – вонь нестерпима, а изначальной ширины ливневки в этом месте достаточно для того, чтобы в ней застряло человеческое тело.

Встряхнувшись, я прогулялась вверх по ливневке. Мы проходили неподалеку, метрах в десяти, и не нашли ничего, и ничего не учуяли – неудивительно, это для оборотня запах резкий, а для людей вода размывает то, что осталось от бедняги Ломакина, и уносит, разносит по всей дренажной системе, растаскивает черт знает куда.

Непостижимым образом Ломакин попал в ливневку, а я предсказуемо уперлась носом в забор. Ни единой дыры ни в ограде, ни в решетке ливневки, наверху угрожающе щерится колючая проволока и мигает очередная камера… Черт. Я подумала, покрутилась и сделала то же, что сделал бы любой зверь, а потом закидала результат листьями – как сумела.

Потом я опять почесала ухо, больше для зрителей, если они есть, и побежала к кустам, где сложила одежду. Буду расторопна – успею снова стать человеком до того, как приедет охрана или полиция. Буду убедительна и покиваю, мол, бегал тут пес, куда делся, понятия не имею.

Мы нашли кенотаф, разгадали тайну смерти Ларисы, отыскали Ломакина. Миллион у нас в кармане, можно спокойно звонить, кому там Вадим звонил, извещать полицию, расслабиться и провести пару дней подальше отсюда.

Можно себя убедить, что дальше уже не наша забота. Ломакин уйдет, когда его тело сожгут или предадут земле, Лариса уйдет… или останется, но вряд ли кому-то еще причинит вред.

Можно не задаваться вопросом, как Ломакин оказался в коллекторе, почему он гнался за призраком и гнался ли, что он забрал с кенотафа.

Я не установлю это все достоверно, ведь так?

Я уловила бесшумное движение и застыла. Момент был поразительно неудачный – на самом виду, какая-то камера этот участок охватывает, о превращении здесь и сейчас можно забыть. Упущу возможность, и снова ничего не узнаю, а значит, не узнаю уже никогда.

Призрак Ларисы по идее безмолвен, но призрак Ломакина еще может со мной говорить. Стоит ли любопытство разоблачения?

Несмотря на острое звериное зрение, я не могла разглядеть, кто или что мелькает в зарослях. Я встряхнулась, с непривычки задев хвостом дерево, зашипела, разинув пасть, и бесшумно, как умеет только хищник, побежала в ту сторону, где мне показалось нечто.

Зайду в кусты, смогу обратиться, на это потребуется время, но как быть, если понадобится превращаться обратно в зверя? Вернуть себе облик человека проще, потому что он мне привычнее, а так недолго доиграться до того, что я выдохнусь, так и останусь лежать, и явившийся сюда патрульный меня просто пристрелит.

Парой прыжков я перемахнула поваленное старое дерево, вытянула шею и замерла. Звериные повадки давались проще, когда я занимала все еще человеческий разум мыслями. Светлое пятно мелькало впереди, раздваивалось, опять сливалось. Я запрыгала между деревьев, выскочила перед старым особняком, затормозила всеми лапами и шлепнулась на зад, зубы от досады клацнули. Под шерстью взмокла кожа – реакция, для зверя невозможная, но я наполовину все-таки человек.

Стена заброшки, крыльцо и открытая дверь, в которую забежала девушка в платье настолько ярком, что оно слепило глаза. Свадебное платье, какое было на Ларисе в день, ставший для нее последним. Неудивительно, что она сорвалась со стены – платье явно подогнано по фигуре булавками, и даже призрак подбирал несуразно длинную юбку.

Ломакин был вихрастым длинноногим парнем, и он бежал за призраком Ларисы – я не могла понять зачем. Сцена повторялась из раза в раз, не для зрителей, Вадим был случайным свидетелем, как и я. Ломакин влетел в открытую дверь, короткая вспышка, и он пропал в проеме, а меня мелко затрясло.

Спрятаться, скрыться и из укрытия следить за опасностью, которой зримо нигде нет. Кто-то наверху, кто-то позади, но если прижаться к стене – все как обычно и ничего не угрожает. Так бывает и у людей. Вадим был полуэльфом, он не задержался, не обернулся, рванул подальше, разумно не тратя времени на то, чтобы разобраться, отчего вся его натура вопит «беги!».

Ломакин вообще ничего не видел, и я не понимала, как Лариса смогла его убить. Призраки никому не причиняют вреда, но человек может не выдержать – есть ли в этом вина призрака? Естественно, нет.

Я развернулась в прыжке. Я была самкой оборотня, к тому же некрупной. Мне пришлось задрать голову, чтобы увидеть отчетливые, красивые и абсолютно нечеловеческие лица.

Я постаралась не думать о том, что будет, если меня засекут… Я не прощу, если из-за меня кто-то рехнется, впрочем, я беззастенчиво врала сама себе.

Мне бы самой не свихнуться, хотя в детстве я с завидным упорством и без малейшего страха боролась с тем, что предстало передо мной.

– Чего ты хочешь? – громко спросила я, выпрямляясь, и от резкого превращения тело ломило, словно по мне проехал асфальтовый каток. – Ты почти свободна. Еще немного, и я найду то, что не дает тебе уйти.

Не расхохотаться, не впасть в истерику – призрак не причинит вреда, но оскорбится, и поминай как звали. Нейросеть, как сон разума, рождает чудовищ, но передо мной не картинка на мониторе, одним движением пальца ее не удалить.

Порождение. Гибрид, неясный и злобный, и черт знает, каким образом и когда ворона и обезьяна слились в одно целое. Черт знает, почему Лариса и Ломакин стали таким гибридом. Что-то связало их, и вот результат, и отчего-то не очень стабильный.

Порождение расслаивалось – передо мной была девушка, чью фотографию я видела на кладбище. Она шевелила губами, но я различала только шипение и не умела читать по губам. Призрак развернулся и указал рукой в сторону, откуда я и пришла – туда, где застряло в ливневке тело Ломакина.

– Так, нет, я не полезу туда прямо сейчас, – отчеканила я, остервенело мотая головой. – Тебе придется подождать, пока сюда приедет полиция, вскроет решетку и вытащит тело. Тогда, я тебе обещаю, я заберу… зеркало. Да? Это было зеркало? Я заберу его и отвезу на твою могилу. Ты будешь свободна и сможешь уйти. Это жестоко – то, что с тобой сделали. Ты в этом не виновата.

Лицо призрака светлело, полные губы тронуло подобие робкой улыбки. Они всегда благодарны, если их отпустить.

Как отпустить бабу Лелю? Рассказать всему подъезду, что она умерла? Может, сработает?

– Как ты его убила? – спросила я. – Он ведь тебя не видел. Призраки никому не причиняют вреда, вас слишком много, люди умирали бы тысячами, если бы видели вас.

Мгновение, и черты лица призрака снова поплыли. Вадим ничего не успел разобрать, я же стояла на расстоянии вытянутой руки от порождения, призрака сразу двух умерших человек. Зрелище не для слабонервных и не для брезгливых в тот миг, когда призрак Ломакина в беззвучном вопле раздвигал бескровные, разбухшие от воды губы.

– Хватит! – прикрикнула я, замахиваясь. Ударить призрака невозможно, он бестелесен, он тень самого себя, но присущая при жизни реакция заставила его дернуться и стать снова Ларисой. – Я знаю, кто ты, я тебя вижу, да вы успели мне осточертеть. Ты же сильнее, выпусти свою жертву!

Или наоборот, сильнее не Лариса, ставшая невольной причиной смерти Ломакина, а сам Ломакин? Он бежал за Ларисой, бежал к себе самому, Лариса же пыталась от него отвязаться. Теперь порождение передо мной, бессовестно голой. Но мне не стыдно, я просто растеряна, что, если я неправильно задаю вопрос?

Я задаю его не тому призраку?

– Как ты погиб? Что здесь случилось?

Время течет осязаемо, сгущаются сумерки, к заброшенному санаторию спешат с мигалками полиция и пара медицинских бригад. Одна – обычная скорая, в другой сидят два крепких суровых санитара, и старенький психиатр, озабоченно качая головой, набирает в шприц галоперидол.

Да я уже слышу сирены. Да, я их слышу.

Я кинулась к зданию, взлетела на крыльцо, рассадив ногу об острый камень, рванула на себя дверь. Лариса смогла отцепиться от Ломакина и пролетела через меня, я развернулась и расставила руки. Свежий призрак еще не изучил, на что он способен, и Ломакин остановился. Я выдержала жуть, которая на меня смотрела. Ему это все нравится еще меньше, чем мне, а я получила важный ответ, я теперь знаю, что есть порождение.

С кем поделиться этим знанием? Возможно, пойму, как помочь. Кто-то уйдет, кто-то останется. Но это неточно.

– Твое тело освободят, и ты уйдешь, – выпалила я, глядя в то, что было когда-то веснушчатым лицом. – Как ты погиб?

Если призраков нельзя разделить, они так и продолжат гоняться друг за другом, доводя до исступления строителей, наводя непонятную панику на респектабельных постояльцев нового отеля и ужасая своей двойственностью не-людей, которые пусть изредка, но приедут сюда.

– Я хотел исчезнуть.

Голос призрака был глухим и еле слышным, а может, у меня от напряжения шумело в ушах.

– Ты ее видел?

– Я хотел исчезнуть на время. Это реклама.

Я как-нибудь в другой раз попробую разобраться, зачем, почему и как.

– Здесь что-то есть, – выдохнул Ломакин, и контуры его тела начали бледнеть и растекаться. – Оно меня не пускает. Оно не выпустило меня. Оно здесь. Оно меня не пускает. Оно за тобой, оно прямо у тебя за спиной.

– Забудь о ней, она не причинит тебе вреда. – Ха-ха, я именно так и думала всю свою жизнь. – Останься, не преследуй ее, и вы оба будете свободны. Как ты попал в ливневку?

Ломакин указал поверх моей головы. Может так статься, что он рехнулся в последние секунды своей жизни?

Я оглянулась, и девушка в белом платье прошла сквозь меня. Кусая с досады губы, я превращала тело в звериное, и призраки за моей спиной сливались в порождение. Между ними шла борьба – слух резал отчаянный ультразвук, еще немного, и у меня лопнут перепонки.

Дверь особняка осталась открытой. Это же я открыла ее – да, конечно, а прежде это было бездумное воображение: Лариса вбегала в открытую дверь, в проеме пропадал Ломакин. Разум шутит опасней, чем призраки и порождения, его причуды способны заманить человека разумного в уютную комнату с мягкими стенами. Наверное, такие до сих пор еще есть, а куда еще помещать нас, конченых психов.

Я летела, не чуя под собой земли, расшвыривая лапами палые листья, единственное животное здесь за несколько лет.

Так быстро я не бегала никогда и не обращалась в человека с такой скоростью. Руки ходили ходуном, ноги не слушались, перед глазами стоял туман, в ушах звенело, и мне было плевать, даже если Лариса с Ломакиным, сиамские призраки, притащились за мной и увлеченно смотрят, как задом наперед я напяливаю трусы. Зачем я трачу на это время, мне гигиена важнее, чем жизнь?

Почти ничего не помня и не соображая, я на четвереньках выбралась из кустов, огляделась и плашмя упала на землю. Я была мокрой и грязной, как бродяга со стажем. Ногтями я словно рыла землю. От меня воняло псиной и первобытным страхом – острые запахи будут преследовать меня еще пару часов, прежде чем оборотень окончательно уступит место человеку. Но я успела, и будет время послушать, что здесь творилось по версии примчавшихся полицейских.

Остатками звериного слуха я ловила шаги группы людей. От одного из них, насколько я помню, ничем не должно пахнуть.

– Анна! Анна! Э-гей! Анна!

Я обессиленно улыбнулась и закрыла глаза.

У врача скорой помощи кстати оказался в термосе горячий травяной чай, а у меня так же кстати не оказалось ни капли совести, и я пила этот чай, кутаясь в термоодеяло и обхватив металлическую крышку термоса озябшими, все еще черными от земли руками.

Совсем стемнело, но оперативная группа работала, а я сидела в машине, решая, куда пойти: к коллектору, откуда сейчас извлекали тело Ломакина, или чуть выше парковки, дальше в парк, где под светом прожектора тоже возились криминалисты.

Запах тлена таял, и, как ни странно, теперь мне казалось, что я вдыхаю чистейшую соль. Что было чушью – ветер дул с гор на море, и, несмотря на остатки озноба, мне было душно. А может, я зря пила чай.

Где был Вадим, я не знала, машина скорой стояла так, что я ворота санатория не видела и Вадима легко могла пропустить, вошел он или же вышел. Но, как известно, любопытство сгубило не одну легкомысленную кошку, и я отставила опустевшую крышку в сторону, стащила одеяло, поблагодарила увлеченного футбольным матчем водителя за гостеприимство и выбралась из машины.

– А вы куда? – окликнул меня молоденький полицейский.

– А я с Ремезовым, – отозвалась я, но трюк не сработал.

– Ну и что?

Полицейский был полон решимости не пустить меня на территорию, и я сдалась. Улучив момент, когда он отвернулся, я скрылась в кустах и отправилась выяснять, что откопали криминалисты.

Вадим и полицейские нашли меня сидящей на земле – у меня достало сил хотя бы усесться, но не хватило на все остальное. Я была мокрая, грязная, дрожащая и, вероятно, воняла, и прежде чем разрешила усадить себя в машину, истратила весь запас влажных салфеток – свой и чужой. Бригаде я сообщила, что у меня резко скакнуло давление.

После обращения давление подскакивает всегда, а после нескольких подряд, да еще настолько быстрых, я затруднялась спрогнозировать показания тонометра. Бледный доктор пару раз перепроверил результаты измерения, а я виновато думала, что обычный человек при давлении двести сорок на двести, наверное, и не выживет.

От немедленной госпитализации я отказалась, подсказала, что мне поможет привычный укол – беспроигрышно и проверено не один раз, и врач, всадив мне препарат и вручив одеяло и чай, воспользовался своим положением и ушел вместе с фельдшером помогать какой-то из групп. Не то чтобы их помощь могла действительно оказаться необходимой, скорее ими, как и прочими, двигал интерес. Как ни крути, история с пропажей Ломакина шуму наделала.

Криминалисты приехали не сразу, прошло достаточно времени, я успела и окончательно отойти, и согреться. Не сразу отыскали ливневку, потому что я блеяла и стучала зубами, а врач не позволял со мной разговаривать, пока не подействовал препарат. Место, куда сейчас направлялась я, искали еще дольше.

Зону осмотра успели огородить, негромко тарахтел современный генератор, прожектор ярко освещал участок под стеной санатория и кирпичный колодец. Ровесник особняка графа Березина и той самой стены, куда, на свою беду, согласилась забраться Лариса.

Крышка, которой колодец прикрыли, была, возможно, не настолько старой, но в этом климате дереву хватит пяти лет, чтобы из надежной преграды превратиться в капкан. Крышку словно разбили, и колодец ощетинился обломанными почерневшими досками.

Я встала возле ленты, стараясь не отсвечивать и никому не мешать, пока не погнали, но ко мне обернулся, а затем подошел молодой парень в штатском, и я тут же придала себе независимый и высокомерный вид и изо всех сил постаралась на него не пялиться.

– Вадима ищете? – спросил полицейский и почему-то взглянул на стену: – Он на территории, там интереснее, там достают тело из коллектора.

Я кивнула. Момент, когда я наконец объяснила Вадиму и кому-то еще – все остальные люди стали одинаково безликими, – где я нашла тело Ломакина, я помнила очень плохо. Назвала лишь ориентир – вдоль вон той ливневки наверх, и ненадолго отключилась. Быстро они отыскали тело или же нет, но ко мне с уточнениями не подходили.

– Как Ломакин очутился в коллекторе?

Полицейский, видя, что я упрямо продолжаю тормозить, вместо ответа поднял руку и непонятно прочертил ей в воздухе. Может, он посчитал, что пантомима будет доходчивей, но у меня от быстрых множественных превращений все еще мозги были в кашу, и я жалобно надула губы.

– Пытаемся выяснить, – усмехнувшись, пояснил полицейский. – Нам даже планы прислали, та ливневка напрямую связана только с этим колодцем. Вон ветка нависает над «колючкой», но сомнительно, что по ней полз кто-то. Она слишком тонкая, человека не выдержит.

Я проморгалась и оценила ветку. В голове все еще шумело, но думать мне внезапно понравилось.

– А он, наверное, по ней и не полз, – задумчиво сказала я, прикидывая, как бы я сама поступила. – Ломакин по ней шел, а держался за верхние ветки. Вон одна, вон вторая. Так он распределял вес.

В изумительно синих глазах полицейского загорелся неподдельный азарт.

– Вы эксперт по лазанью по деревьям?

Это он так флиртует со мной или что?

– Можно и так сказать. Любила я в детстве это дело, лазила лучше всех пацанов, – вздохнула я, а затем от того, что красавец-полицейский мне действовал на гормоны, выдала себя с головой: – Но Ломакин – парень не мелкий, так что он здорово рисковал. Кой леший ему это было нужно?

– А вы его видели?

– На фото, – как можно естественней пожала плечами я. Объяснение вышло удовлетворительным, ну или мне спокойней было так считать.

«Я хотел исчезнуть на время. Это реклама». Ломакин исчез навсегда, но эффект оказался все равно не настолько значительным, как он предполагал. Да, шум, но помогла бы ему вся эта суматоха, проверни он все так, как задумал?

Скорее да, чем нет. Он пошел на такой шаг, значит, рассчитывал, что затраты и удар по репутации окупятся в несколько раз. Такая уж сфера, чем больше крику вокруг твоей персоны, тем больше людей читают твой блог.

– Ломакин приехал сюда один раз, потом другой, а потом взял и… – я закусила губу. Идиот. Клинический идиот, и все равно многое непонятно. – Пробрался с территории наружу. По веткам, которые с трудом выдержали его вес, через колючую проволоку.

– А потом сорвался и отделался бы переломами, но вон, – полицейский указал на разбитый колодец, – не повезло. Потом скажут, сразу его утащило в коллектор или чуть позже, но ливни все это время шли сильные, самый сезон.

Он замолчал, а я догадалась, о чем он меня спросит. Я была не совсем вменяема, и в моих показаниях имелись противоречия. Я надеялась, что на них в итоге все наплюют.

– А как вы поняли, что Ломакин в коллекторе?

Вадиму я потом скажу всю правду, а откровенничать с полицейским мне не с руки.

– Где ему еще быть? Только там, где вода, иначе сюда подойти бы было нельзя от вони, – пробормотала я, почесывая ухо. Шито белыми нитками, но пока что я даже не свидетель, озадачило меня другое.

Баба Леля берет измором весь подъезд, Ломакин погиб три недели назад и стоял в полуметре от меня, но вонь шла не от него, а из коллектора и дыхание мне не перебивала. Это что-то да значит, или я находилась в сильном стрессе и смрад можно не брать в расчет?

Полицейский вздохнул и задрал голову к небу. Там ничего не было – что он хочет найти? Я на него залюбовалась, приятно глазу, черт побери, но потом перевела взгляд на криминалистов и объект их исследований.

Колодец, в который свалился Ломакин, был частью дренажной системы, хотя я не очень понимала, как это должно работать. Возможно, к нему вели несколько ливневок с самой вершины, а затем вода по широкому стоку выводилась дальше по сливам через территорию особняка. Какой-то практический смысл в нем, несомненно, был, возведен он на совесть, капитально.

– Главное, чтобы труп оказался не криминальный, – озвучил полицейский свое заветное желание.

Мне захотелось чем-нибудь отличиться, запомниться. Помочь следствию, поправила я себя, хотя то, что я собиралась сказать, нельзя было пришить ни к одному заключению или постановлению.

– Он блогер. Блогера кормит что? Верно, реклама. А лучшая реклама – слухи и сплетни. Частично Ломакин своего, конечно, добился, но если бы ему действительно удалось удрать и выжить, он бы какое-то время подогревал интерес публики. Может быть, направлял поиски, подбрасывал версии. Хотя бы с аккаунта «админа», а так…

«Как он мог проскочить мимо камер?» – хотела спросить я, но к нам подошел еще один полицейский, и у меня засосало под ложечкой.

– Влад, – вмешался этот парень в наш разговор, пока не обращая на меня внимания, – там ребята тело достали…

– И-и? – моментально напрягся Влад. Значит, тот самый – полицейский, который давал информацию Вадиму, и он ведет розыскное дело. – Не тяни.

– Не криминал, – отмахнулся полицейский, и на лице Влада растеклась довольная улыбка, что мне не слишком понравилось. Я циник, но недостаточно, чтобы испытывать облегчение от того, что труп Ломакина не криминальный. Труп ведь есть. – Он падал головой вниз прямо на эти гнилые доски, без шансов. Эксперт пока не для протокола, но сказал – умер сразу, от удара и перелома основания черепа. А, – и тут он повернулся ко мне, и я попалась. – Пока вы не ушли и вроде пришли в себя, вы точно тут никого и ничего не видели?

Этот настырный парень тряс меня с самого начала, благо я прикинулась бессильной тряпочкой. Да, конечно, меня заметили. Да, естественно, куда мне деваться, придется в глаза врать.

– У вас когда-нибудь давление двести сорок на двести было? – спросила я.

Полицейский помотал головой, но не отступился.

– Ну а собаку, собаку не видели? И не слышали ничего?

– Я в таком состоянии знаете что и кого могла видеть? – страдальчески скривилась я. Нужно больше правдоподобия. – И слышать разве что марш, такой, знаете, там-там-та-дам, там-та-дам, та-дам, та-дам, – пропела я, но веселее, чем следовало. – Если бы я с таким запредельным давлением ловила чьих-то собак, это меня бы сейчас паковали, а не Ломакина.

Полицейский сжал губы, покусал их, покрутил головой по сторонам. Я уже знала, какой вопрос я услышу следующим.

– А… женщину тоже не видели?

– Вовчик, ну ты совсем больной? – взвыл Влад и сам не подозревал, какую оказал мне услугу. – Да ломанул какой-то школьник сеть прикола ради, охрану попугать, какие тут могут быть голые бабы?

Все, что людям кажется невозможным, останется невозможным, а значит, я тоже могу немного разрядить обстановку.

– А, голышом здесь я бегала, – призналась я, сохраняя серьезный вид. – Это же не противозаконно.

Полицейские заулыбались, не догадываясь, что я взяла и обеспечила себе алиби. Мое невменяемое состояние зафиксировано врачом, а если кто-то решит копнуть и сличить меня настоящую и картинку с видеозаписи, так я не скрывала от следствия ничего.

– И собака тоже вы, – фыркнул Влад и тут же смутился. – Я не в смысле…

– А это была сука, – тревожно прервал его Вовчик. Я перестала хихикать и повинно кивнула.

– Собака тоже я.

– Смешно, – уныло согласился Вовчик и посмотрел на Влада: – Зеркало надо снять со стены, но уже завтра? «Стрела» нужна, без нее в темноте не подобраться, сами еще полетим на колючку или в тот же колодец, ну его ко всем чертям.

Зеркало?..

– Зеркало? – встрепенулась я. Зеркало, черт. Мне необходимо это зеркало. Без него все впустую, все напрасно, и оба призрака останутся здесь порождением. – Откуда его нужно снимать?

Влад повернулся к забору и прищурил один глаз. Вовчик тоже туда посмотрел, но с полным отсутствием энтузиазма. Может, он был единственным кандидатом на акробатические трюки, но я бы могла его спасти.

– Да вон, со стены. Ломакин его туда прикрепил, чтобы камера показывала все что угодно, только не его самого на дереве. Но вам я не позволю его снимать, вы не процессуальное лицо… То есть здесь не сериал, чтобы вы трогали и перемещали улики, – начал было раздраженно объяснять Влад, и я махнула рукой.

– Я в курсе, – с не меньшим раздражением проворчала я.

Настроение скакнуло до минусовой отметки, но, может, не все пропало. Если Ломакин пришел сюда с целью провернуть авантюру с исчезновением, он все продумал и всем запасся. Он не мог заранее знать, что найдет зеркало на кенотафе и в полсекунды родит гениальный план. Это возможно, но крайне вряд ли.

– Я могу пройти к Вадиму? – спросила я почти безнадежно. – На территорию?

– Да пожалуйста. Я скажу, чтобы вас пропустили.

Я же не стану делать ничего незаконного, ведь так? Я никуда не полезу, мне в голову не придет своевольничать и уничтожать улики на месте происшествия?

Зеркало, зеркало, думала я, шурша листьями. Я устала и еле переставляла ноги, озноб прошел, но все еще болело тело и почему-то место укола. Зеркало Ломакин должен был принести с собой. Он должен был подготовить место, где отсидеться, и снять заранее деньги, чтобы покупать продукты за наличку. Он должен был откуда-то руководить процессом, следить за событиями и вовремя выйти на сцену.

Полицейский у ворот на этот раз не сказал мне ни слова, и я пошла по темному парку, стараясь не сбиться с дорожки. Еще оставался эффект звериного зрения, и видела я лучше обычного. Мне навстречу шли два человека с носилками, и я посторонилась. Ломакин долго пробыл в коллекторе, если вода вымыла и унесла его какую-то вещь, то он тоже вернется?

А что если…

– Стойте! – крикнула я вслед санитарам. Они остановились, повернули ко мне головы. – Скажите, а тело осмотрели?

Полицейские ходят не в форме чаще всего, и это прекрасно. Санитары окинули меня хмурыми взглядами и решили, что я имею право на этот вопрос, раз так уверенно его задаю. Но мои полномочия им были до лампочки.

– Так не к нам, начальник, – дернул плечом санитар, стоявший ко мне ближе. – Вон там группа, они и осматривали. А нам сказано в морг, значит, в морг. В смысле – на экспертизу.

Они торопливо пошли дальше, я застыла столбом посреди дорожки. Если зеркало с кенотафа Ларисы еще на теле, то порождение отправится следом за санитарной машиной – это один вариант. Второй – призраки расцепятся самостоятельно, потому что Ломакина больше здесь ничего не держит, а Лариса останется до тех пор, пока зеркало не уничтожат как вещественное доказательство. Сколько пройдет времени – месяц, полгода, год? Третий вариант самый критический – зеркало смыло в коллектор, и будет оно тогда держать Ларису или нет?

Отпустит ли Лариса Ломакина, или наоборот, это он держит ее? Почему от недавно появившегося призрака, чье тело не кремировано, не несло смрадом?

Возле коллектора тоже тарахтел генератор и горел прожектор, не менее мощный, чем за оградой. Я издалека увидела и Вадима, и следственную группу, и знакомую девушку в белом платье. Вадим смотрел на нее, она – на Вадима, и я приближалась и жадно выискивала Ломакина где-то рядом, и в чертах Ларисы пыталась разглядеть порождение.

– О-о, ну вы молодец! – встретили меня восторженные возгласы. Если сейчас привяжутся, как я догадалась, скажу правду, все равно не поверят. Не до них. – Вы как, нормально?

Кивая, я подошла к пластиковой ленте. Дальше мне хода не было, а вот Лариса спокойно прошла к самой ливневке. Она подбирала платье, будто могла его запачкать, и осторожно ступала белыми туфельками по грязи. Ее отчетливый в свете прожектора, но все же призрачный силуэт оставался чистым.

Лариса здесь, и что-то взятое еще в коллекторе. Оно тяжелое, его не смогла унести вода. Оно было прикреплено к кенотафу. Оно так привлекло внимание Ломакина, что он не только заметил, но и счел нужным его забрать. Это, возможно, хорошо сохранилось. Если это не зеркало, что это может быть?

– Анна, вы как? – на ухо поинтересовался Вадим, я пожала плечами, а потом показала большой палец. – С зеркалом я оказался прав и не прав.

Я покосилась на него, недоверчиво скривив губы.

– Я предположил, что Ломакин снял с кенотафа зеркало, чтобы обмануть камеру. Так вот, он действительно использовал зеркало, и когда я смотрел записи с камер заказчика, обнаружил, что в одном месте изображение стало искаженным. Никого на записи не видно, но…

– Картинка идет зеркальная и пустая, – нетерпеливо прервала его я. – Да, знаю эти трюки, им триста лет в обед. Раз так, то и место крепления зеркала, и его размер Ломакин вычислил еще после первого визита.

– Автомобильное зеркало заднего вида. Помните, такие, панорамные? – Я нахмурилась, и Вадим сообразил, что я не могу помнить то, что было в ходу еще до моего, возможно, рождения. Интересно, он часто прокалывается? За время нашего общения, кажется, в первый раз. – Он великолепно все рассчитал, продумал крепеж, прикрепил зеркало, если бы сразу то место осмотрели как следует, то нашли отпечатки на земле. Ломакин, с учетом его роста, ставил что-то примерно на полметра в высоту, но у него и времени было много, и ходить под самым забором он мог, не попадая в поле зрения камеры. Потом точно так же все аккуратно убрал, что бы это ни было.

– Урна какая-нибудь, – предположила я. Или, может быть, даже две. Урны здесь были. Обломки камней. Да мало ли что, сейчас уже и не выяснить.

Белое платье подошло к нам совсем близко, и я вспомнила, что Вадим еще ничего не знает.

– Его нет, – одними губами произнесла я. – Ломакина здесь больше нет. По крайней мере, я его не вижу.

Потом, когда вокруг не будет столько ушей, я расскажу ему про порождение.

– Его тело унесли, и он ушел.

Он больше не преследует Ларису, но почему? Он жаловался, что Лариса его не пускает, а сама Лариса пыталась сбежать от него, и связано ли это с тем, что она напугала его до такой степени, что он сорвался, погиб и таким образом «освежил» ее призрачный вид? Когда призрак пролетает через тебя, приятного мало, а главное, непонятно, что это за чувство. Если Ломакина охватила паническая атака, когда он выбирался с территории санатория – что же, шансов благополучно спуститься у него не было никаких.

Вадим оглянулся по сторонам и с сомнением дернул плечом. Я его понимала, мое заявление, что Ломакин ушел, голословно. Но призрак Ларисы был спокоен и, как мне чудилось, слегка побледнел, но это могло так казаться из-за темноты и недостатка освещения.

– Вадим, они осмотрели тело? Нашли на нем что-нибудь?

Он помотал головой.

– Осмотрели, но ничего, что я мог бы с ходу идентифицировать как вещь с кенотафа, не обнаружили.

Лариса уже умоляюще заглядывала нам в глаза, и губы ее шевелились. Она отчаянно хотела нам что-то сказать, но у нее ничего не получалось.

– Где эта вещь? – спросила я, и полицейский, оказавшийся от меня слишком близко, посмотрел на меня, словно бы говоря – «а не рехнулась ли ты, барышня, тут командовать». – Где она? – повторила я. – Покажи.

Лариса развернулась и зашелестела юбкой – что все же творит воображение, поистине страшная штука, я слышала звук, хотя это и невозможно. Она прошла к развороченной ливневке и от бессилия принялась разевать рот в беззвучном крике и лупить что есть силы криминалистов по рукам ногой в белой туфельке, но они ничего не замечали. Один только мужчина в возрасте удивленно тряхнул головой и потер запястье, куда Лариса нанесла особенно сильный удар.

То, что снято с кенотафа, еще в коллекторе. Оно привязало Ломакина к Ларисе. Ее это пугало, а Ломакина притягивала к ней вещь, бывшая в тот момент на его безжизненном теле. Эта вещь выпала, когда тело извлекали, и порождение распалось, освобожденный Ломакин ушел.

Порождение зависит от того, что призраков в посмертии объединяет?

Я не выдержала, перелезла через ленту и, невзирая на предостерегающие крики, подошла к зияющему провалу.

– Там что-то есть, – уверенно заявила я. На меня уставились три пары глаз, и это те, кого я видела. – В ливневке что-то осталось. Вы можете это достать?

– Вы сериалов насмотрелись, девушка? – рыкнула на меня старшая группы. – Вообразили себя экстрасенсом? Думаете, там еще парочка трупов?

– Нет никаких экстрасенсов, – так же прямо огрызнулась я. – А в коллекторе что-то есть.

– И что это?

Резонный вопрос, на который я не могла ответить. Или могла?

– Что-то достаточно тяжелое, и оно на дне. Может, у него есть цепочка.

– Девушка, не мешайте работать! – окончательно потеряла терпение эксперт, но один из ее подчиненных уже почти улегся животом прямо на землю и сунул руку с фонариком в проем. – Песчихин, тебе делать нечего?

– Тут реально что-то есть, Инга Ильинична! – придушено воскликнул эксперт, и вся группа как по команде сгрудилась вокруг провала. – Сейчас я попробую… – Он протянул руку. – Дайте щипцы кто-нибудь.

Я сочла, что он использовал одним экспертам понятный сленг, но ему всучили самые настоящие каминные щипцы. Чем только не пользуются при осмотре места происшествия, успела подумать я, а Песчихин уже изловчился и осторожно начал подаваться назад. С добычей, что бы он там ни отыскал, пятиться ползком ему было неудобно, он даже негромко матерился, и его напарник и один из полицейских подскочили к нему и помогли встать.

Крепко зажатое щипцами, что-то тускло сверкало. Инга Ильинична, пока все остолбенело смотрели на находку, подошла и подставила под предмет пластиковый пакет.

– Похоже, лежало прямо на теле, – изрекла она, и я даже не стала размышлять, по каким признакам она сделала такое заключение. По поводу моей настойчивости она не сказала ничего.

– Интересно, откуда такая штука? От Березиных осталась? – спросил кто-то из полицейских.

Неужели на кенотаф прикрепили драгоценность, потерянную кем-то из графов Березиных? Сквозь целлофан я видела плохо, но мне казалось, что все-таки украшение было не таким старым, а эксперт направила на находку фонарик и изучала его со всех сторон.

– Тяжелое, – взвесив его на руке, сообщила Инга Ильинична. Я разглядела, что это кулон. – Выясним, что это и как оно здесь оказалось, – а следом мне достался такой многообещающий взгляд, что я осознала – придется выкручиваться.

Никем не увиденный призрак пытался выхватить из рук криминалиста пакет. Лариса была в панике, а я сама сейчас захлопнула крышку ее… шкатулки. Теперь ждать, пока улику не уничтожат. Вряд ли кулон был ценным, если его прикрепили на кенотаф, и дальнейшая судьба его известна.

– Думаете, драгоценная? – спросил Песчихин. Он чувствовал себя героем дня, и я взмолилась – я отдам тебе эти лавры, забирай!

– Реплика, – отмахнулась эксперт. – Обычная реплика, но хорошо сделанная. Может, даже ручная работа. Но драгметалл бы так не разъело, да и камни – видно же, что стекло.

– А Ермолин, помните, разбирался с кражей? – не унимался Песчихин. – Когда унесли часы из магазина, а они палеными оказались? Еще скандал был, что магазин торговал подделками по цене квартиры в городе?

Неужели Ломакин не понял, что венок на стене – это не часть уцелевшего декора, и решил, что безделушку потеряли, а кто-то спустя век нашел и повесил, не желая возможных проблем и обвинения в краже драгоценности?

Белый камень, похожий на опал, в металлической узорной оправе с россыпью… в лучшем случае – дешевых кристаллов, но скорее всего, стекла. Цепочка достаточно крупного плетения, чтобы ее было заметно на снимках. Я обернулась к Вадиму и перехватила его пристальный взгляд.

– Вы это видели раньше? – прошептала я, почти на нем повиснув. Он не придумал ничего лучше, как сперва кивнуть, а потом приобнять меня и шепнуть на ухо:

– Нет, но полагаю, что увижу в материалах дела. Уверен, что эта вещь была на Ларисе на последней съемке. Смотрите, ее платье просто требует, чтобы вырез декольте чем-то заполнили.

– Вы что, модельером были в одной из прошлых жизней? – ухмыльнулась я и отстранилась, но признала, что он прав.

Если Ломакин счел, что он нашел сокровище…

Он не изменил свой план, он его на ходу скорректировал. Прихватил украшение и этим подписал себе приговор. Ларисе был необходим наконец-то покой, а не перспектива скитаться вечно по городской свалке.

– Можно я еще раз вас удивлю? – громко спросила я. – Зеркало висит высоко, вы его без «стрелы» снять не можете, значит, Ломакин таскал сюда что-то со всей территории. Посмотрите у противоположной стены, там, где остатки старой ограды. Думаю, что часть кирпичей Ломакин приволок как раз оттуда.

Потом вернул все как было, пряча следы. Ну неужели все та же жадность фраера? Лариса, судя по тому, как она агрессивно накинулась на экспертов, Ломакина начала терзать уже у кенотафа. Ему становилось все жутче, его наверняка колотило от страха, но он не связал это чувство с найденной вещью и продолжал делать то, зачем пришел. Когда Лариса поняла, что кулон покидает территорию, когда ее начало увлекать за ним, она обезумела. А потом ополоумел и Ломакин.

Кулон исчез в кофре экспертов, и Лариса озлобленно кинулась раз, другой, попыталась схватить кофр, руки, но остановилась, выпрямилась и посмотрела на меня.

– Его же уничтожат, да? – спросила я Ингу Ильиничну в спину. – Как невостребованную улику. Или?..

– Какое «или», он почти на теле лежал, – не оборачиваясь, отозвалась она. Хоть бы не спрашивала, откуда я узнала про этот проклятый кулон. – Исследуем – и на утилизацию.

Я сложила ладони домиком, потом развернула их и дунула, будто сдувая прах. На меня смотрели, как на дуру, и даже Вадим озадаченно потер висок. Но я своего добилась: Лариса опустила плечи, понурила голову и пошла, подобрав платье, прочь.

Она удалялась, бледнела, потом расправила плечи и ускорила шаг. Еще секунда, и она скрылась за деревьями.

– Пойдем-ка и мы отсюда, – подергала я Вадима за рукав. – Всем до свидания, приятно было познакомиться…

Последнее слово, разумеется, не могло остаться за мной.

– Из города не уезжайте, вас вызовут, – предостерегла нас Инга Ильинична, и я, с готовностью покивав, поволокла Вадима к выходу.

– Думайте, думайте, что сказать, когда нас спросят про кулон. Меня спросят, – без остановки шпарила я. Вся на нервах, только сейчас я осознала, как меня колошматит, но, может, то были последствия моей беготни. – Поищем фотографии, расскажем про Ларису, что кулон был на ней, когда она получила смертельные травмы, а может, и в момент смерти, все равно Влад уже в курсе, что мы ее нашли.

– И про призраков тоже расскажем? – ехидно уточнил Вадим и попросил: – Да не тащите вы меня, как козла на веревке, я вроде и сам идти не отказываюсь!

Я ойкнула и выпустила его рукав.

– Сколько мы тут еще пробудем? Но главное мы установили, ведь так? Конечно, вашим заказчикам не понравится, что Ломакин пытался не только их прокатить, но еще и прикарманить что-то, как он считал, ценное. Но это пока рабочая версия, ни больше, ни меньше. Попробуйте навести полицейских на мысль, что кулон провисел здесь почти два года. Не знаю, как вы это сделаете, надеюсь, не так топорно, как я. А пока – в ресторан нас не пустят, давайте заедем в какой-нибудь магазин и на берегу моря отметим окончание дела? Хотя черт знает, какой у него конец…

Я прикусила язык. Впереди прыгал свет фонарика, а за ним угадывались два пятна, и, судя по уверенной походке, это были не сталкеры.

– Уезжаете? – понимающе кивнул Влад. Я узнала его по голосу – фонарик беспощадно светил мне в глаза. – Давайте, только из города не пропадайте. Проще ваши показания взять на месте, чем коллег просить, они же забьют.

Он дождался от Вадима кивка – я почему-то подумала, что я на их беседе буду лишней, а Вадиму влетит по первое число и за себя, и за того парня. То есть, проще говоря, за меня.

Вовчик догадался отвести от нас луч и теперь шарил им по окрестностям.

– Простите… Анна? – Влад сменил тон, и я поплыла. Так, самую малость. – Вы не будете возражать, если я…

– Буду, – ответила я резче, чем рассчитывала. – Я по делу свидетель, зачем вам проблемы? А мне зачем?

Как ни странно, он не обиделся.

– Тоже верно. Ну, удачи, завтра я позвоню.

Вовчик, молчавший все это время, вдруг подпрыгнул и так заорал, что я чуть не шлепнулась с места на землю. Вадим подскочил и развернулся, Влад не растерялся и выхватил пистолет – где только он у него был! – хотя ничего в темноте толком не видел, потому что луч фонарика зайцем скакал по кустам.

Тишина, какое-то шуршание и отдаленные голоса. Фонарик замер.

– Ты сдурел? – выдохнул Влад и сунул пистолет куда-то за спину. – Чего ты орешь? У тебя совсем на почве горфэнтези башню снесло? Еще раз увижу, что эту дурь на службе читаешь, полковнику доложу. Задрал ты меня со своей эзотерикой.

– Да все хорошо, – застенчиво оправдывался Вовчик. – Это куница. Или еще какой-то зверь. Я на нее луч навел, а она как шарахнется! Больная какая-то.

– Кто тут еще больной, – проворчал Влад. – Пошли, охотник за привидениями.

Я не выдержала. Меня от нервного напряжения накрыло так, что я хохотала, рискуя привлечь к себе внимание бригады скорой помощи, если они еще не уехали. Влад смотрел на меня как на психическую, и сквозь выступившие слезы я даже в свете фонарика Вовчика видела – он никогда еще не был так рад, что девушка ему отказала.

Знал бы ты, парень. Если бы ты только знал.

– Куница, – простонала я, повисая на верном плече Вадима. – Куница шарахается.

Лучший зверь во всем мире. Бесспорно.

Вовчик на всякий случай отошел от меня на пару шагов.

– Да все хорошо, – заверила я.

Все даже лучше, чем вы оба можете себе представить. У меня получилось, хотя… я даже не знаю как. Я успокоила обоих призраков, дала им то, что им было нужно, и разорвала порождение. А бесхозная территория таковой без призраков не бывает никогда. Вот и куницы уже занимают ее, пока конкуренты не спохватились.

Оба полицейских, кивнув на прощание, пошли к группе, я хотела вытереть выступившие на лице от смеха слезы и передумала. Грязная я, грязная вся одежда.

– Смотрите, какие звезды, – сказала я Вадиму, и он послушно посмотрел наверх. – Так близко, словно мы на самой высокой вершине мира.

Или на вершине блаженства, что одно и то же. Но я допускала, что Вадиму так не казалось.

Пока. А мне хватало идеального взаимопонимания и безоговорочной взаимной поддержки.

– Мир еще не сошел с ума, – снисходительно проговорила я, а Вадим так и стоял, задрав к небу голову. – И мы с вами тоже. Поехали, нас ждет пир на берегу и объяснение, которого вы так ждете. И миллион, как я могла про него забыть.

Миллион миллионом, и это здорово, но если ты нашел друга – нашел сокровище.