Первый вдох самый тяжелый, будто пакет из синтетики на голове: вдыхаешь, вдыхаешь, а нечто незримое, тонкое не дает вздохнуть свободно, заграждает путь воздуху. Паника и тревога враз заполнили рассудок, заставив повторять попытку снова и снова, пока наконец-то не прорвало преграду. Кислород ворвался в легкие, заполняя их и обжигая болью. Яркой, нестерпимой, острой, но такой оживляющей. Выдох принес неимоверное облегчение, блаженство, больше ничего не хотелось, но вновь нарастающая боль заставила сделать новый вдох, чтобы обновить блаженный миг.

Вдох – выдох, вдох – выдох… я дышу… я… а кто – я? Какая тяжесть… будто плитой придавило все тело… плитой. Точно, плитой, бетонной. Ася… Аленка… Батя… Ба-а-атя-а-а?!

Взрывнику казалось, что он кричит во все горло, но с губ бледного мальчишки сорвался лишь слабый стон.

– Сынок? – прозвучал дрожащий женский голос на гране слышимости, эхом прозвучал, словно из бочки. – Сыночек! – и грудь придавило еще сильнее, что-то мягкое, теплое и вздрагивающее.

Запах, такой знакомый, родной… мама… Мама? Откуда мама? Какая мама?

Мысли все смешались в одну кашу, выдавая картинки знакомых и незнакомых людей, короткие кадры, связанные с этой женщиной, которую подсознание упорно считало родной матерью, и с той, казалось бы, уже напрочь забытой жизнью.

Мгновенно в голове подростка промчался яркий калейдоскоп живейших воспоминаний из обоих миров…

Он, Котов Артемий, одиннадцати лет от роду, сирота, детдомовец, волею судьбы попавший в совершенно иной мир, где выживают лишь сильнейшие и счастливчики, где жизнь человека ни стоит и ломаного гроша. В тот раз ему повезло, он умудрился выжить в жуткой мясорубке, обзавелся семьей, друзьями и новым именем Взрывник, получил опыт выживания в одиночку и сражения с мутантами. Люди, принявшие его в свою семью, обучали мальчика военному ремеслу, потому как без этих навыков и знаний было не выжить в суровых условиях нового мира. Но судьбе показалось мало тех испытаний, через которые пришлось пройти мальчишке, и она решила еще немного поиграться с ним, убив его там и воскресив тут. Воскресив, неизвестно где «тут», даже в другом теле, в теле умершего минуту назад двойника.

«Нет, я точно не знаю ее, – думал мальчик, копошась в своих воспоминаниях, – но чувствую, что люблю эту женщину всем сердцем. Остаточная память занятого тела? Да, скорее всего. Тем более, меня предупреждали, что такое возможно», – вспомнил он наставления ученых перед переносом души.

– Уйди, дура! – раздался грубый мужской бас и снова так знакомый.

Память тела услужливо показала зверообразного бородатого верзилу со смутно знакомым лицом.

– Воздуху, воздуху дай ему! Отлипни!

И тут же тяжесть практически исчезла. Дышать стало легче, легкие болели заметно меньше. Привыкли, почти.

В нос ударил запах перегара и пота. Губ коснулось что-то твердое, холодное: – «Сталь? Лезвие ножа? Да, похоже, и запах характерный…»

– Дышит, – дрогнул бас. – Точно, дышит, – повторил он уже более уверенно. – Кхе-х! Мое семя не сломить! Ну, что ты встала, как вкопанная, воды подай быстрее!

Торопливые шаги удалились, послышались возня и грохот посуды, что-то упало, разбилось, плеснуло водой, и, поспешно шлепая явно босыми ногами, шаги вернулись обратно. Широкая ладонь бережно приподняла голову, и сухих губ мальчишки коснулся край посудины, по горлу потекла прохладная, живительная влага.

О, как же хорошо… Вода… какая же она вкусная…

Попытался открыть глаза.

«Нет, пока не могу, сил не хватает, очень тяжело… устал… как же хочется спать…»

Засыпая, на остатках сознания Взрывник услышал грохот и всплеск, но он уже не видел, как в комнату вошла девочка лет двенадцати и, выронив деревянный таз с водой и лоскутом ткани для обмывания тела, заскулила на одной ноте, зажимая рот обеими ладошками. В спину ей ткнулась вторая, такая же на вид, девочка, шедшая следом с опущенной головой и сложенным саваном в руках. Вытаращив из-за плеча сестры большие синие глазищи, она, не веря тому, что видит, наблюдала, как отец поит умершего брата, а мать, комкая руками передник, стоит рядом, покачиваясь и обливаясь слезами, с глуповатой улыбкой на лице.

Инала сидела на полу у лежанки спящего сына, поджав под себя истоптанные за ее нелегкую деревенскую жизнь босые ноги, по привычке прикрыв их краем серой самотканой юбки. Голова была настолько тяжела, что все время клонилась вбок, и так хотелось уложить ее хоть как, хоть куда-нибудь, лишь бы на чуток сомкнуть свинцовые веки, уже третьи сутки не знавшие отдыха. Сон так и окутывал крыльями, тянул в мягкий омут, но женщина держала теплую руку своего воскресшего чада и боялась уснуть. Она опасалась, что, задремав, вдруг проснется и обнаружит своего мальчика холодным, безжизненным телом. Нет, она не допустит этого вновь, и если воскрешение – лишь чудесный сон, то она будет охранять его, пока хватит сил. Уже двое суток, как он спит, изредка просыпаясь, в бреду произнося странные слова и незнакомые имена, и снова засыпая. В эти краткие моменты она успевала влить в него немного теплого бульона, сменить подстилки и напоить ключевой водой из Священного источника. Все хозяйство она переложила на хрупкие плечи своих юных дочерей, которым и двенадцати-то еще нет, но они умницы, справляются и даже уговаривали мать лечь отдохнуть, обещая глаз с Калина не спускать. Но где там, разве она могла такое себе позволить.

Когда сердце ее мальчика перестало биться, Инала не хотела этому верить, принять и отпустить эту утрату, как завещали предки. Она медленно умирала вместе с ним, день за днем, час за часом, видя, как болезнь пожирает его, и корила себя и мужа за бессилие, молилась Богам, обещала им все, что они пожелают, лишь бы вернули ей сына, и Боги ее услышали. Они вернули Калина к жизни, но что захотят взамен? Эта мысль мелькнула лишь однажды и ушла, на данный момент она волновала женщину не очень сильно, так, лишь неприятным червячком копошилась на задворках души. Но как бы ни храбрилась женщина, сон все равно победил ее, и уже через несколько мгновений она сама не заметила, как мирно спала, прислонившись щекой к ладошке сына.

Открыв глаза, мальчик уже достаточно четко увидел дощатый потолок, балку. А на ней, зацепившись хвостом, вниз головой висел маленький дымчатый зверек и, не моргая, глядел большими овальными глазюками на пробудившегося.

Взрывник улыбнулся.

– Привет, мохнатый, – прошептал он сухими губами.

Зверек дернул ухом и склонил голову чуть вбок, все так же таращась на мальчика, и вдруг, расправив кожистые, перепончатые крылья, широко зевнул, показывая довольно большие острые зубки. Он чем-то напоминал летучую мышь и кота, словно скрестили двух животных и добавили еще что-то незнакомое, ранее невиданное.

– Сынок, сыночек, – тут же проснулась Инала и принялась ощупывать лоб и щеки больного. – Как ты, милый? Водички принести? – засуетилась, захлопотала, даже не поняв, что мгновение назад она крепко спала.

Напившись, Взрывник попытался немного приподняться. Мать правильно поняла потуги сына и, приподняв подушку, уложила его повыше.

Взору мальчишки открылись новые детали. Да, он совсем не помнил и этот дом, и это семейство. Это теперь было не так важно. Главное: он может дышать, он жив! Смутные обрывки мыслей, связанные с переносом чего-то в хитрой лаборатории, в которой столько всего было накручено… Да, он помнил и Дока, и маму Асю, и сестренку… Как они? Что их ожидает?

«Вот это меня занесло… – подумал мальчик, разглядывая примитивную, самодельную обстановку без намека на лакокрасочные покрытия. – Кажется, я попал в прошлое», – расстроился он и, решив разобраться с этим чуть позже, так как голова и без того раскалывалась от боли, принялся ощупывать себя: все ли части тела на месте.

– Болит что-то, сыночек? – тут же обеспокоилась мать мальчика. – Ну, не молчи, говори: где болит, что?

Будучи сообразительным ребенком, Взрывник прекрасно понимал, что женщина принимает его за своего сына, но разубеждать ее в этом так и не решился, да и то, что он оказался именно сыном, а не дочкой, порядком обрадовало. Мало ли, какие накладки могли произойти во время переноса, вроде как в параллельный мир отправляли, а очутился вон где. Во, дела…

Теперь нужно узнать собственное имя и куда это его занесло. Память бывшего хозяина тела упорно молчала, не желая отвечать на такие простые вопросы.

– Кто я? – хрипло произнес мальчик. – Как меня зовут?

Женщина схватилась руками за лицо и тихонько ойкнула, но быстро собралась, присела на край лежанки, взяв ребенка за тонкую кисть, тихо произнесла с улыбкой:

– Калин. Тебя зовут Калин, сынок, а я – твоя мама, – слезы, навернувшись на глаза, дорожкой побежали вниз по лицу, оставляя мокрые следы на щеках. Крупная теплая капля упала на руку Взрывника.

Мальчику стало безумно жаль эту женщину, захотелось ее успокоить, но он не знал, как.

– Я помню тебя, мама, не плачь. Себя забыл, немножко, ну, может, еще чего-то забыл, не знаю, но тебя я помню, не плачь.

Инала улыбалась сквозь слезы. Она плакала и улыбалась, и казалось, что волны счастья, исходившие от нее, освещали комнату ярче ста свечек.

Неожиданно и резко распахнулась дверь, и в помещение широким, быстрым шагом ворвался косматый рыжий мужик, похожий на медведя-шатуна.

– Что? Что с ним? – проревел обеспокоенный отец и, увидев почти сидящего сына, расплывшись в улыбке, застыл на месте.

– Фух! – громко выдохнул он. – Слава Богам! Я, дурак, плохое подумал. А ты чего ревешь, людей пугаешь? – обратился он к супруге. – Во, дура! – и рассмеялся, да так громко, что даже с потолка что-то посыпалось.

Взрывник глянул вверх.

Не, это не от смеха счастливого главы семейства – просто перепуганный зверек, улепетывая стремительно, мимоходом скинул мусор с потолочной балки.

«Кого же он мне напоминает? – подумал мальчик, разглядывая мужчину… – Базиль! Точно, Базиль!»

Сердце свалилось в желудок глыбой льда, распустив холодные щупальца по всему телу. Даже волоски на руках встали дыбом. Этот человек выглядит точь-в-точь как тот бандит, который выставил его на арену биться с кровожадными мутантами. Хорошо, что хоть нож дал, и на том спасибо. Тогда мальчику пришлось впервые убить человека-мутанта, чтобы выжить. От всплывшей картинки вмиг стало плохо. Лицо побелело, и тело все пробил озноб.

– Ты чего это? – ринулся к больному отец. – Снова плохо? Инала, окно открой.

Взрывник, вжавшись в подушку всем тощим тельцем, таращился на того, кто называл его сыном, и не верил ни своим глазам, ни своим ушам.

– Безумие… – прошептал он еле слышно. – Как? Не может такого быть…

– Чего? – не расслышав, спросил взволнованный мужчина, поправляя подушки.

Тихо подойдя сзади, Инала приобняла мужа.

– Юр, наш мальчик, кажется, потерял память, – она постаралась сказать это как можно тише, на ухо супругу, но Взрывник все равно услышал.

– Калин, ты помнишь своего отца? – спросила Инала, ласково глядя на испуганного ребенка.

Тот отрицательно мотнул головой.

Широкая тяжелая ладонь коснулась взъерошенных волос мальчишки.

– Ни-че, главное – жив, а память вернется. Инала, шла бы ты спать, на тебе лица нету. Я подежурю.

– Но… – она собралась было возразить мужу.

– Иди, говорю.

Напоив сына теплым молоком, уставшая женщина ушла отдыхать, а Юр взял деревянную заготовку, уселся на лавку напротив кушетки с засыпающим мальчиком и принялся стругать ее здоровенным, кривым ножом, точно таким же, какой был у Базиля.

Разбудил его спор громким шепотом. Скосив в сторону глаза, Взрывник увидел двух одинаковых на лицо девчонок.

– А я говорю: не вспомнит он тебя.

– Дура ты, Доня. Если он меня не вспомнит, то как же тебя узнает, а?

– А спорим?

– Не буду. Отстань. Мать сказала, что это Боги у него память отняли в обмен на жизнь. Надо ему все сызнова рассказывать и знакомить со всеми, как пришлого.

– Умная ты у нас сильно, Анятка. Картофлю вон лучше чисть, а не болтай.

– Проснется, да поглядим.

Взрывник усмехнулся.

«Ну, Боги так Боги, все проще будет тут торчать, – думал он, озабоченно разглядывая тощую, цыплячью кисть, кожа на которой просвечивалась, обтягивая каждую косточку. – Мда, Калин… че ж ты хлипкий-то такой мне достался?»

В прошлой жизни Взрывника гоняли по полигону, не жалея, и мальчишка выглядел вполне прокачанно для своего возраста.

«Ну, ничего, были бы кости, а мышцу нагоним и мясо нарастим. Сил вот только чуть наберусь и займусь я тобой, Калин», – чуть улыбнулся, радуясь новому телу, новой жизни… почти забытым ощущениям.

Стараясь изо всех сил, Взрывник полностью сел, сам, без подушек, свесив ноги с лежанки. В голове зашумело, белые круги поплыли в глазах, и сильно захотелось пить…

– Ой! – взвизгнула одна из сестренок. – Да что ж ты!

Всплеск воды, грохот табурета, и тут же тело его подхватили в четыре руки, ойкая и приговаривая, что он бестолочь, и вставать нельзя, и мамка заругает. Его снова уложили в постель.

– Пить, – прохрипел он слипшимся горлом.

Калин сидел на деревянном крылечке, греясь под лучами вечернего солнца. Две недели прошло с тех пор, как он очнулся, а тумана все нет. Воняющего химией, того самого, который предшествует переносу в его прошлый мир. Неужели там стряслась беда? Не мог отец обмануть, он обещал вернуть его, перебросив обратно. Видимо, что-то с аппаратурой случилось; нужно просто подождать, папа найдет способ забрать его назад, домой…

– Эй, Калин! Ты жив, придурок?! – насмешливый звонкий голос раздался из-за частокола, и над заостренными деревянными пиками показалась вихрастая голова белобрысого мальчишки.

Взрывник всматривался в веснушчатое лицо голубоглазого паренька, но память Калина молчала. Кто он? Вот, черт!

Тот, долго не раздумывая и не дожидаясь приглашения, перемахнул через двухметровую изгородь и, отряхнув широкие штаны, подвязанные куском веревки, уверенно направился к крыльцу.

– У-у-у-у, ну ты и страшный стал, как в тех сказах про черные времена, – приветственно хлопнув Взрывника по плечу, мальчишка плюхнул свой зад рядом, на ту же ступеньку, и, опершись сомкнутыми в замок руками на свои колени, уставился взглядом себе под ноги. Вздохнул. – Я… я думал, все…

Уголки губ медленно расползлись в улыбке, и тут же повеселев, белобрысый добавил:

– Но ты живуч, как глот.

– Г-л-о-т? – медленно проговаривая каждую букву, переспросил Взрывник.

– Ну, да, эти бесовские выкормыши пустошей. Ты чего, Калин?

Взрывник виновато пожал плечами и приложил руку к своей голове:

– Не помню. Я теперь много чего не помню.

– Как это? Ага, еще скажи, что и меня не помнишь, – не поверив, усмехнулся паренек.

Взрывник еще раз внимательно всмотрелся в черты лица и, не дождавшись никаких былых воспоминаний, отрицательно покачал головой.

– Во-о-о, трепло! Ага, бреши да не забрехивай!

– Ничего он не брешет, – раздался из недр дома голос одной из сестер. – Он себя-то не помнит, не то, что тебя, – Анята вышла на порог и строго посмотрела на мальчишек.

– Как это?

– А вот так. Боги отняли память в обмен на жизнь, – объяснила девочка с серьезным видом.

– Ого… Так ты чего, с Богами виделся, что ли? И как они? Вправду такие, как нарисованы в Храме?

– Не знаю, я не помню.

– Митек, топал бы ты со двора, пока мамка не пришла, а? Ему покой нужен, а ты с вопросами своими лезешь, болезный он еще, слабый, не донимай.

– А то ты лекарка будто. Ишь, важная какая. Ладно, и вправду пойду. Меня, ва-аще-то, батька за смолой к Буру заслал, а я тута рассиживаюсь. Ну, ты это, выздоравливай давай, – и тихонько шепнул: – Я тебе Богов покажу потом, на Священном камне Предков, глядишь, и вспомнишь чего, – и хитро так подмигнул.

– Иди, иди, подговорщик, – деловито проворчала сестрица, напустив на себя взрослости. – Вот вечно он тебя во всякую всячину втягивает. Не любит его мать, говорит, что он бедовый и дурной, а ты вечно с ним таскаешься, как малек с Мурайкой нашей, и всегда по шеям потом получаешь.

Взрывник непонимающе посмотрел на девочку, та наигранно тяжко вздохнула со словами:

– Ну, что ж с тобой, болезным-то, поделать.

Анята уселась рядом на ступеньку.

– Мурайка, – начала она просвещать братца, – это домашняя животина, плаксунья, она же нава, потому как голову затуманить может, и глаза у нее печальные, но ты не обольщайся, морду ее не тронь, иначе руку отъест, и моргнуть не успеешь. Не любят они, когда им морду трогаешь. А вон, гляди, тетка Арна свою плаксунью гонит, значит, скоро и мамка придет с нашей дурой.

Взрывник вытянул шею, но роста, все равно, не хватило, и тогда он, держась за перила, поднялся на слабые, еще непослушные ноги.

Переселиться в новое тело – полбеды, попробуй еще научись им управлять: все происходит, как у младенца, с самого начала. Ходить мальчика учили всей семьей.

По узкой улочке шествовала… корова. Почти корова. Уши длинные, как у спаниеля, широкие, рога здоровенные, острые, угрожающе направлены вперед, морда гораздо шире коровьей и плоская у носа, как крокодилья с торчащими вперед нижними клыками, видать, в пасти не поместились, а глаза большие, овальные, на полморды и такие несчастные, что так и захотелось пожалеть, погладить бедное животное именно по морде, даже несмотря на зубки, потому как эта единственная часть тела была покрыта шерстью, а не шипами и костяными наростами. Хвост у «коровы» извивался, как змея, и на конце виднелся шип с зазубриной. Удар таким оружием гарантированно нанизывал жертву без шансов вырваться. Зад, как у бегемота, брюхо знатное, а вот копыта вроде как и не изменились, но с такого расстояния видно плохо. Как доить этот бронированный «молокоход», мальчик даже и представить побоялся.

Вскоре на улице появилась еще одна и еще. Животные шли спокойно, мерно покачивая широкими боками, а рядом их сопровождали женщины с корзинами, висящими на ремнях, как рюкзак, только на груди. Время от времени погонщицы брали из корзин и кидали им какие-то овощи. «Коровы» ловили подачки, как собаки, на лету, не сбавляя шага, пережевывали с отрешенным, несчастным видом.

– Чего это они им кидают такое?

– Морковку.

– А зачем?

– А как иначе их в стойла загонишь? Да и молоко чтоб не горчило, тоже полезно. Морковка-то, она дикой не бывает, только в огородах, а огороды – за забором. Плаксуньи, знаешь, как любят ее. Они-то и приручились, наверное, только из-за морковки этой, да картофли с семянником. Люди им вкусные овощи и крышу от непогоды, дождь плаксуньи не любят, а особо грозы боятся. В стойле им хорошо, спокойно, да и зимой не так голодают, сено жрут да зерно, а не одно мясо, как дикие. А людям за эту заботу они молоко дают, иные и добычей делятся, это уже как приучишь, да и от характера навки зависит.

– Подожди, как это – мясо жрут? Какой добычей? – опешил Взрывник от таких новостей.

– Своей, естественно, какой еще. Или ты думаешь, что люди за них еще и охотиться будут? – усмехнулась девочка. – Ну, уж нет, это они пусть сами делают.

– Они что, хищники?

– Хищники? – теперь уже удивилась сестренка, смешно вытянув лицо. – Кто это?

– Ну, те, кто мясо едят – плотоядные, хищники. А те, кто траву да овощи, те – травоядные. Коровы – они травоядные, а ты говоришь, что они мясо едят. Значит, эти коровы, ну, то есть, плаксуньи, хищники.

Глаза сестры стали серьезны, она поднялась, убрала прядь волос со лба брата и приложилась губами, проверяя температуру.

– Не, жара нет, – хмыкнула озабочено, – может, в постель уже пойдешь? Устал ты. А вообще, Калин, не знаю, где ты таких странных слов набрался, но, чтобы знал: все живое должно питаться всем подряд, чтобы выжить. И травой, и мясом, а иначе как? Иначе – никак. Поешь одной травы хоть один лунный оборот и с голоду ослабеешь. А если ты слаб, значит, ты – доступная, легкая добыча для всех остальных.

– Получается, что все животные, как и люди – всеядны? Это что же выходит, что даже коза может схряпать на обед кролика и закусить ромашками?

– Калин, ты так странно говоришь, что мне аж не по себе делается, словно ты – это и не ты вовсе. Даже дед наш такого никогда не рассказывал, а он знает поболее многих, и научиться, кроме как от него, у нас-то и не от кого больше. Ты, наверное, просто бредишь, утомился, видать. А ну, пойдем, я тебе отвару сейчас дам, и ляжешь отдыхать, пока не свалился.

– Вот же идиот! – обругал сам себя Взрывник за излишнюю болтливость.

От постельного режима спасло своевременное возвращение матери с их «коровой» Мурайкой. Мать задержалась у калитки, продолжая разговор с соседкой, а животное, все еще жуя, вошло во двор и вдруг остановилось, уставилось своими печальными глазами на мальчика, даже жевать перестало, длинные уши мелко завибрировали, хвост заработал маятником.

– Мам, чего это она?! – воскликнула испуганно девочка. – Мама! – Завопила она уже совсем громко, когда рогатое существо стало подходить к крыльцу, гипнотизируя мальчишку своими глазищами.

Взрывник стоял неподвижно и смотрел в бездонные, словно космос, омуты… зараз увидел Дока, Аленку, Аби, Лешего и почему-то Базиля, который с жуткой тоской смотрит на фотокарточку с изображением маленького Артемки из детского дома. Взрывник больше не ощущал отрицательных эмоций к этому человеку, он смутно начал вспоминать, где еще его видел, и вспомнил, как много лет назад очень похожий дядька практически каждый день наблюдал за ним из-за забора во время прогулок детишек. Он замечал его так часто, что даже привык, и когда дядька перестал появляться, малышу сильно взгрустнулось. В душе он надеялся, что этот человек приходит не просто так, что он выбирает себе сына и, кажется, выбрал его, Артемку. А может, это даже настоящий папа, его, родной… Но эти мысли он старался гнать подальше, от них становилось очень больно в груди и грустно до слез. Сердце наполнилось такой тоской по близким, что слезы так и навернулись на глаза, потекли двумя ручейками. Большой, горячий и очень шершавый язык тихонько коснулся мокрой щеки подростка, и стало спокойно на душе, хорошо, как дома. Когда наважденье спало, он увидел, как обезумевшая от страха мать несется на «буренку», замахнувшись невесть откуда взявшейся увесистой палкой, а сестренка стоит рядом столбиком с широко распахнутыми от ужаса глазами и только хлопает ртом в беззвучном крике. Видимо, голос пропал на нервной почве. С виду неповоротливое и медлительное животное неожиданно резво бросилось к сараю, заскочив внутрь в несколько прыжков, и там замерло, непонятно как захлопнув за собой дверь.

– Сынок! Сыночек! Анята, деточка! – подлетела встревоженная мать. – Целы? Во, дура! Что это она?! Вот и сиди там, гадина! Чтобы глаза мои тебя не видели! Вернется Юр – пустит тебя на мясо! – Крикнула она в сторону сарая, потрясая черенком от лопаты. И где только взять успела?

– Мам, не ругай ее, она хорошая, – Взрывник утирал слезы кулаком и рукавом рубахи. – Она ничего плохого не хотела, мы просто познакомились, – подумав чуть, добавил, – заново.

– Сынок, так она же приманивала тебя, как на охоте. Они же добычу так ловят: навь напускают и жрут потом. Скажу отцу, и впрямь пусть прибьет скотину. Ничего, малька у соседки возьмем, потом и воспитаем. Еще не хватало, чтобы она на детей нападала. Ох, говорила я Юру, зря он взрослую с воли притащил, нет им доверия. Во, дура рогатая!

– Да не нападала она, мама, – возразил Калин, уже входя в дом следом за сестрой, защищая животное. – Она просто меня не узнала после болезни, вот и подошла посмотреть. Она меня пожалела. Не говори отцу, не надо на мясо.

Мать остановилась, недоверчиво посмотрела на сына.

– Сынок, ты уверен в том, что говоришь?

– Да. Я хорошо ее понял. Это ментальное общение, мы с Умником… – и тут же прикусил себе язык. – «Вот же болван!»

– С каким таким Умником? – тут же навострила уши сестренка.

– Да с Митьком, – Взрывник принялся отпираться. – Это я его так называю иногда, умником.

– Снова этот прохвост тут был? – женщина моментально переключилась на новую тему. – Вот же вылупень бесовский! – бурчала, но совсем не зло, а скорее по-доброму. – Ладно, придет отец, разберемся, что с этой дурой делать. Пожалела она его, как же. Какое, ты там сказал, общение?

– А? – закосил он под дурачка. – Не помню уже, мам.

– Ай, ладно, отец вечером воротится, поговорим, – махнула она рукой и принялась хлопотать на кухне.

Анята тоже что-то там колдовала у печи. Взрывник расстроился, присел на лавку, местами отполированную до блеска. Сразу видно, где обычно сидели. Стол так же сколочен из досок и затерт почти до глянца. Глиняная и деревянная посуда, видавшая виды самодельная мебель, говорившая своим видом, что служит людям далеко не первый десяток лет. Пол глиняный, застланный самоткаными ковриками, которые близняшки вытряхивали каждое утро, наводя порядок в трех небольших комнатках.

По местным меркам семья Калина жила довольно зажиточно, и дом их считался чуть ли не особняком. Хоромы, почти равные барским. Многие жилища ограничивались одной единственной комнатой, служившей и кухней, и спальней, и топилась по-черному. Никаких печей, простой очаг. Дом этот строил еще пра-прадед и искусство печной кладки унес с собой в могилу. Сын его на тот момент был слишком мал для постижения этой науки, а подобных редких специалистов на всю округу так больше и не нашлось. Кому успел он тогда построить печи, у тех они и были, если сохранились. И дома раньше почему-то строили на несколько комнат. Теперь же подобной блажью люди давно уже не страдают. Обо всем этом ему рассказывала Анята, пока поила отварами и помогала улечься в постель, но сон совсем не шел. В голове крутились всплывшие воспоминания из далекого детства и невольное общение с животным. Отец с Доней вернулись поздно, но семейный совет все же состоялся.

Взрывник все еще играл в гляделки с ушастым зверьком, свисавшим с потолочной балки прямо над его кроватью, когда услышал разговор взрослых.

– Давайте, ужинать скорее садитесь, голодные, небось, в дороге-то весь день. Ну, как, сдали? – суетилась мать возле стола.

– Сдали, сдали, да с лихвой вышло, как и говорил. Полей-ка на руки, доча.

Звуки, доносившиеся с кухни, отчетливо рисовали картину, как отец мыл руки и умывался, довольно фыркая. Вот скрипнула лавка под тяжестью хозяина дома, разлилась похлебка по плошкам, и застучали ложки. Пару минут все молчали. Ели.

Инала, не дождавшись окончания ужина, начала волнующий ее разговор:

– Юр, ты знаешь, у нас, кажется, с Мурайкой проблемы. Говорила я тебе: не надо взрослую, давай малька возьмем, ручного уже. Знаешь, чего она сегодня вытворила? На детей кинулась, представляешь?

Стук ложек прекратился.

– Нет-нет, все в порядке, просто напугала всех. Хотя, нет, Калина она ничуть не испугала, наоборот, он защищает навку. Ты представляешь, он сказал, что у них с Мурайкой какое-то там лейное общение было.

– Ментальное! – крикнула из своей комнаты Анята, поправляя мать.

– Во, блаженная, – зашипела на нее Инала, – чего орешь, Калина разбудишь.

– Я и не спал еще.

– В таком случае, оба сюда, – скомандовал отец. – Ну, чего стряслось у вас тут, рассказывайте, а то мать мне тут сказы сказывает, что ты к Кардиналам захотел.

Мальчику стоило огромного труда уговорить обеспокоенную мать не убивать «корову». Он бы и не смог, если бы не отец. Инала уперлась, что животное опасно, и все тут. Юр вел себя довольно странно. Как только услышал от жены про якобы общение сына и нави, не произнес больше ни слова, только слушал жену и дочь и наблюдал, как мальчик защищает Мурайку.

– Юр, почему ты молчишь? Скажи же ему, наконец, что нельзя с живностью-то разговаривать, не бывает такого, и в доме такую плаксунью держать опасно. Признаю, погорячилась я, что на мясо зарубить предложила, привыкли к ней за три года, конечно, но и оставлять… а вдруг чего, а? Юр? Давай ее в лесу оставим? Жила же она раньше дикой, пусть и дальше живет сама по себе, как прежде.

Но супруг словно и не слышал слов жены, он мял свой подбородок, задумчиво глядя на сына.

– Пойдем-ка со мной, – сказал он Взрывнику и поднялся с лавки, направился к выходу из дома. Вся семья гуськом двинулась следом.

Дверь в сарае оказалась нараспашку, а Мурайки и след простыл.

– Сбежала, скотина! – Всплеснула руками женщина. – Вот же я, растяпа, прикрыть надо было.

Юр посмотрел на жену и усмехнулся.

– Будет она ждать, как же, – повернувшись к овину, он крикнул: – Ну, выходи, выходи, не бойся!

Из-за угла выглянула зубастая морда, рога и один глаз.

– Тут стойте, – приказал он женской половине семейства, да таким тоном, что ослушаться те и не подумали, ухватил сына за рукав рубахи, повел к овину.

Жена сзади только тихо пискнула:

– Калина-то зачем?

Отец и сын зашли за угол строения, скрывшись от любопытных глаз. Мурайка стояла, понурив голову, и косилась одним глазом на людей.

– Ну-ну, успокойся, Мурачка, – Юр вытянул вперед раскрытую ладонь, и Мурайка ткнулась в нее мокрым пупырчатым коричневым носом. Тут же завибрировала ушами.

Юр стоял сначала расслабленный, как в трансе, даже заулыбался, но вскоре лицо стало удивленным, а потом и гримаса страха исказила его, демонстрируя, что видит этот человек что-то очень нехорошее. Вскоре черты лица смягчились, разгладились, Юр явно успокоился. Открыл глаза и посмотрел на Калина. Серьезно так посмотрел.

– Ты… – прохрипел он севшим голосом.

Горло пересохло, слиплось, Юр попытался сглотнуть, но не вышло. Лунный свет на миг пробился сквозь облака, и Взрывник заметил, как у отца дрожат руки и на лбу выступили крупные капли пота. Внутри все похолодело.

– Ты – не Калин, – все же выдавил из себя Юр и дрожащей рукой взял мальчика за подбородок, пристально всматриваясь в его глаза.

Ни свет ни заря мальчика разбудила сестра:

– Калин, батя сказал поднять тебя. Одевайся, к Люту поедете.

– Кто это?

– Дед наш. Собирайся скорее, отец не в духе чего-то, смурной ходит, рычит, как бы ни прилетело зазря.

Мальчишка поспешно натянул штаны, лежавшие рядом на табурете, рубаху и был готов. Вышел в общую комнату. Отец молча посмотрел на него и вышел во двор. Мать переминалась с ноги на ногу и нервно теребила край передника. Ей явно хотелось что-то сделать или сказать, но она не решалась, с трудом себя сдерживала.

– Иди, сынок, иди, – прошептала Инала и закусила губу.

Взрывник поспешил вслед за Юром.

– Мам, а че теперь будет? – услышал он голос сестры, уже сбегая вниз по ступенькам. В душе кольнуло холодком.

Юр шагал широко и быстро, так быстро, что мальчишке пришлось бежать трусцой, иначе было не поспеть. Бежал долго, казалось, что целую вечность. Дыхание сбилось, и силы стали стремительно покидать тощее, не привыкшее к таким нагрузкам тельце Калина. В боку закололо, язык прилип к небу, пот катил градом, заливая глаза. Взрывник бежал за мужчиной уже на одном упрямстве, спотыкаясь практически на каждом шаге.

Вдруг Юр остановился и резко развернулся лицом к ребенку. Увидев это, остановился и Взрывник, уже хрипя, как загнанная лошадь. Зрение поплыло, мерцая белесыми всполохами на темнеющем фоне. Не в силах стоять, он согнулся, упершись руками в колени и вдыхая носом, попытался выдыхать как можно медленнее через рот, восстанавливая сердечный ритм и дыхание – его так учили, когда гоняли на полигоне. Звон в ушах, белые круги в глазах – все потихоньку прошло. Утерев рукавом пот с лица, мальчик, наконец, поднял голову, огляделся: они стояли в лесу.

Куча нехороших мыслей вихрем пронеслась в голове. Взрывник вопросительно посмотрел на хмурого мужчину.

– Что, отдышался? Силен, молодец. Калин давно бы пощады запросил и рухнул бы, даже до края деревни не добежав, а ты вон скока отмахал, и ни звука. Ну, рассказывай, кто ты такой и где мой сын.

Отпираться, притворяясь и дальше тем, кем не являлся, Взрывник не захотел, смысла не видел. Интуиция подсказывала мальчику, что с этим Юром не все так просто, и нужно говорить правду, иначе…

Взрывник долго рассказывал историю своей короткой, но столь бурной и полной опасных моментов жизни. Рассказал он и про двойников, и про параллельные миры, про переносы, про вонючий туман и монстров. Еще про Дока, который его усыновил, и про остальных ребят-бойцов, ставших ему семьей, ну и про свою смерть, естественно, и сам процесс переселения в тело их сына, который скончался буквально за несколько часов до этого.

Юр рассеянно огляделся, осел на ствол поваленного старого дерева. Впился руками в косматую голову.

– Мой мальчик… умер, – произнес он хрипло и после надолго замолчал.

Взрывник тоже молчал. Присел рядом на корявый ствол.

– Я не виноват, что так вышло… – спустя длительное время произнес мальчик, – тело было свободным, ваш сын его покинул. Но в нем осталось немного памяти и чувства к родным… Если от этого легче вам с…

– Не смей! Ни в коем случае не смей говорить ей правду!

– Но…

– Не губи мне семью, не надо, пожалуйста. Пусть они будут счастливы, хотя бы до твоего этого переноса.

– Ну, как бы я тут с вами и после него останусь, вообще-то, – пожал плечами мальчишка. – Дело в том, что они делают копию, а оригинал остается на месте, ну, или наоборот, я толком не знаю этой их системы.

Еще полчаса Взрывник объяснял и без того ошарашенному человеку, что такое копия и клонирование.

– Ну, тогда, может, ты уже там, в этом твоем Стиксе?

– Нет. Когда происходит перенос, всегда вокруг вонючий туман, а его пока не было.

– Так вот почему ты в тот раз рванул на улицу и так внюхивался. А мы-то подумали, что головой ты после болезни трохи повредился… – Юр глянул на ребенка, прищурив глаз, и с грустью усмехнулся.

– Ага, но то обычный был, простой туман. К сожалению. Юр, а что тебе Мурайка показала, как ты понял, что я не Калин?

– Себя увидел, тебя, глотов и жутких огромных монстров. Много чего увидел из того мира. Что успела она в твоей голове подглядеть, то и мне показала.

– Но я не понимаю, как это она делает?

– Кхым… вообще-то, об этом никто не знает и знать не должен. В нашем мире, Ка… – мужчина осекся на полуслове, так и не договорив имя сына, поправился быстро, – Взрывник, тоже есть свои монстры-мутанты, и люди их очень боятся. Таким, как я… и ты… не место среди людей. Мы – мутанты. Пусть не корявые внешностью, но все же не такие, как все. Боги зачем-то даровали нам способности, из-за которых первый же встречный, если не попытается убить, то точно расскажет в Храме, и тогда на нас откроют охоту. Плаксунья же, она залезает человеку, да и не только человеку, в голову и будоражит память, заставляет видеть даже давно забытые моменты из жизни. Если она охотится, то жертва видит что-то очень хорошее, приятное и наслаждается зрелищем, пока ее не сожрут, а если она знакомится, то тогда вытягивает из твоей памяти все подряд. Плаксуньи, они вообще очень любопытные животные и очень умны, почти как человек.

– Так это же телепатия! – воскликнул Взрывник, аж подпрыгнув на месте.

– Тс-с! Не ори. Всех людей даже с малейшим отклонением от нормальности сдают Кардиналам, и это в лучшем случае, если не убьют при поимке. А что те делают с несчастными, никому неизвестно, но от них еще никто не возвращался. Если станет известно про эту телепатию, быть беде. Даже своим близким нельзя говорить.

– Мама не знает? – спросил мальчик, даже не заметив, что вновь назвал матерью ту, к которой он вроде как не имеет никакого отношения.

А вот Юр заметил, но не поправил.

– Я жутко боялся, что мои дети унаследуют эту способность, и как в воду глядел. Плаксуньи чувствуют тех, кто не прост, вот она и подошла к тебе, заметила что-то, но, порывшись в твоей голове, признала за своего. Калина эта способность, переданная мной по наследству, или твоя личная, принесенная каким-то образом с собой, я не знаю, но раньше мой сын такое делать не умел.

– А если бы не признала?

– Ну, тогда бы случилась беда.

– Брр… – зябко передернул мальчик плечами.

Юр внимательно рассматривал ребенка.

– Но почему она меня признала, как? Я же чужой для вас.

– Сам не знаю. Видимо, не совсем и чужой, раз признала. Думаю, она не зря мне двойника показывала и тебя, маленького совсем, на бумаге и в этом твоем доме для сирот. Неспроста это, неспроста. Мыслей много у меня… Знаешь, все же пойдем к Люту, может, он и сможет разобраться во всем этом.

– Ты же сказал, что нельзя никому говорить.

– Моему отцу можно, он знает про все. Проклятье-то семейное.

– Это не проклятье, Юр. Это – генетика. Видимо, просто мутация передается в роду от отца к сыну, вот и все.

– Ох, молчи лучше. Не доведи Боги, твои слова чудные кто посторонний услышит.

– В лесу?

– Да, хоть бы и в лесу. Ляпнешь подобное на людях, и что потом?

Взрывник сидел почти час на пороге, в дом его не пускали. Юр разговаривал со своим отцом наедине, о чем, догадаться было несложно.

Сначала Взрывник очень волновался, но к тому времени, как во второй раз отсидел на жесткой ступеньке пятую точку, волнение переросло в сонливость, и появление в дверях вмиг постаревшего Юра моментально выдернуло его из расслабленной дремы. Тряхнув головой, Взрывник скинул остатки сна и увидел, что это вовсе не Юр, а более мощная его версия: лохматый, седой, с хитрыми глазами дед. Высокий, косая сажень в плечах и, в общем, устрашающий вид, но вид этот не пугал, даже наоборот, располагал к себе. За этой мудрой, седой мощью хотелось спрятаться, как за каменной стеной. Последнюю каплю в чашу расположения к деду добавлял округлый живот, отсутствующий у Юра, со скрещенными на нем мозолистыми, огромными ладонями. Этому человеку хотелось верить и не просто верить, а даже доверять свою жизнь. И что-то в его образе, совсем неуловимое, выдавало в нем очень умного и по-житейски мудрого человека.

– Ну, чего застыл, заходи что ли, а то расселся тут, словно не родной. Выспался? – усмехнувшись, поинтересовался дед, пропуская мальчика вперед.

Взрывник растерялся.

– Ну, заходи, заходи, внучек, будем знакомиться, – Лют закрыл двери и задвинул засов. – Ну-ка, глянь-ка на меня…

Взрывник поднял голову и уставился в бездонные глаза, которые утягивали сознание, словно в глубокий омут, подавляя волю…

Очнулся он уже в сидячем положении, опираясь спиной на стену, и, еще не открывая глаз, услышал:

– Верно говорю тебе, Юр, это кровь от крови, он нашего рода. В том мире тебе сын он, значит, выходит, что это и есть наш Калин, только чуточку другой. А ты глянь, хитрец, подслушивает, – усмехнулся Лют и, поднявшись, пошел к кадке с водой. – На-ка, попей, полегчает. Болит голова?

– Болит, – буркнул мальчик в ответ и взял ковш из рук деда. – Что это было? Что вы со мной сделали?

– Ну, ты уж извиняй, но мне надо было немного покопаться у тебя в голове. Не нервничай, с тобой все в порядке, а головная боль скоро пройдет.

Взрывник потер виски.

– Ну и как, нашли чего интересного?

– Нашли, Калин, нашли. Я всегда подозревал, что наш мир не сложен, и Боги любят пошутить, но и представить себе не мог, что они создали несколько миров и людей в них одинаковых, а вот с условиями жизни разными.

Не считая телепатического воздействия в самом начале, знакомство с дедом прошло нормально. За день плотного общения он вполне понравился Взрывнику, и даже какие-то чувства настоящего внука шевельнулись на задворках подсознания, тем более, как выяснилось, он действительно им не чужой.

– Вот такие вот, внучек, пироги у нас, так что не свезло тебе с семейством, порченый род, с изъяном. Как ты там назвал это – генетическая мутация рода? Эх, жаль, обучить тебя уже не успею, да и расспросить о многом охота, особенно о смерти. Но ничего, Юр многое умеет, сам справится. Ты мне вот чего скажи, как там, на Том свете, чего ты видел?

– Ты так говоришь, дед, словно завтра помирать собрался.

– Ну, надеюсь, не завтра, но вскоре – да. Дела у нас скверные, и отвечать за упущение надо. Так что рассказывай, внучек, все рассказывай.

При этих словах Юр насупил брови и, звучно вздохнув, опустил голову, уткнувшись тяжелым взглядом в пол. Взрывник понял, что дела действительно плохи, что быть беде.

– Дед, может, возможно что-то придумать и избежать смерти? Зачем принимать ее так покорно, не понимаю? За жизнь бороться надо до последнего вздоха.

– Верно ты мыслишь, мальчик, но не в этот раз. Бывают ситуации, где приходится идти добровольно на смерть, осознанно, ради чего-то более важного, нежели твоя собственная жизнь. Видишь ли, ты многого теперь не помнишь, и то, что твой дед – Глава старейшин, тоже, видимо, позабыл, так же, как и законы наши. Многое тебе разъяснять придется, чтобы понял и принял ты новые правила этой жизни, этого мира, – Лют медленно прошелся по комнате тяжелой поступью, ссутулившись и заложив руки за спину. Размышлял.

– Скоро у нас будет большой праздник, – продолжил он, собравшись с мыслями. – Завершен сбор урожая, собран общий налог, подросло новое поколение. Все – год закончен. Надобно поблагодарить его, проводить с почестями и принять новый. В первый день Нового года все мальчики и девочки, достигшие тринадцати годов, проходят обряд инициации и вступают во взрослую жизнь. Ты обязательно должен присутствовать, видеть это, потому как правил не помнишь, а их знать надобно. Хотел бы я принять твою инициацию, но, не будем о грустном. Ты нашего роду, а значит, не посрамишь отца. Это важно. Тот, кто сумел пройти обряд, более не считается мальчиком – мужчина он отныне. А провалившему – позор большой. Мой внук не должен род Котовых позорить. Наш род настолько древний, что уходит корнями в Темные времена и аж оттуда несет свое название. Мало ныне сыщется таких.

Юр при этих словах гордо приосанился и, положив ладонь на ножны с ножом, бережно и как-то благоговейно их погладил. Это не укрылось от цепкого взора старика. В глазах блеснула искорка счастья, одобрения.

– Мужчина, Калин, – продолжил он поучать внука, – не живет с родителями, если в семье есть еще дети, и родители способны прокормить себя и внести свою долю в общину. Каждому повзрослевшему новому мужчине наш князь выделяет место для сева и постройки своего дома. А коли сеять не хочешь, так охотой промышляй, рыбалкой или любым другим ремеслом, которому обучен. Налог сдать можно чем угодно, главное – сдать. Дом строить молодежи помогают, но основную работу все же делает новый хозяин. Дом и то, что в доме: стол, лавки, кровать, очаг – мужчина делает своими руками, и только после этого он вправе привести себе жену. Ну, а там и люльку плести можно, – усмехнулся старик по-молодецки, – детки, это, хех… и оглянуться не успеешь, а уже пищат.

– Так что, я могу в тринадцать лет жениться? – опешил мальчуган.

– Хех, скорый какой он у нас, глянь только, – улыбаясь, Лют посмотрел на своего бородатого сына. – Ну, ежели ты сумеешь все сделать до четырнадцатой своей весны, то да – получится, что в тринадцать женился.

– А жена? Как жену выбирать? Сколько лет ей должно быть? Я не хочу на старой жениться.

Мужчины ухнули, враз покатившись от приступа хохота. Молодой гоготал словно конь, а старый смеялся, как простывший ворон, хрипло каркая и ойкая.

Калину стало не по себе, мальчик покраснел и, потупив взор, принялся старательно выковыривать грязь из трещины на углу лавки.

– Ну, ладно, ладно, будя хохотать, – Сквозь смех и слезы сказал дед. – Девочки, они ведь тоже проходят подобный обряд, но морока там у них своя, бабья: показать, чему обучена, может ли быт вести самостоятельно, да созрела ли. Ну, обычно в тринадцать-четырнадцать лет почти все проходят, редко кто дольше сидит. Засватать можно в тот же год, но пока жилья своего не отстроишь и не обставишь, жениться ни-ни. Коли любит – будет ждать, а нет – так за другого пойдет, кто шустрее или старше.

– И что, сразу вот так и замуж?

– Ну, одним прямо не терпится, да и женихи уже поджидают с новым хозяйством, сватают-то многих тут же, по окончании испытаний. Другие же сидят с родителями долго еще. Девок из дому не гонят – когда захотела, тогда замуж и пошла.

Мальчик задумался.

– Дед, я вот чего понять не могу, если мужчина каждый сам себе дом строит, то почему тогда мы в родовом живем, а ты – вообще отдельно где-то?

– Пытливый ум – похвально… Потому, Калин, что пришлось мне пост принять Главы старейшин, а оно, как водится, обязательства свои тянет определенные. Жить Главе надлежит в центре поселения, у площади, где люди на общий Совет собираются. А дом свой я сыну отдал, потому как родовой он, и нечего чужакам там селиться. Вот свое строение Юр князю вернул, а тот привез новую семью да там поселил.

– О, как… понятно. Деда, а чего со школами? Митек сказал, что школы тут есть. После женитьбы учиться не надо уже, все?

– Ты что, школы боишься? Да не может того быть, чтобы ты неучем был. Видно же – умен, – но в глаза мальчишке все же заглянул и, удовлетворившись увиденным, довольно сам себе угукнул.

– Ниче я не боюсь, просто спрашиваю. Просто не люблю я школы, – Калин шмыгнул носом, опустив в пол глаза.

– Спрашивает он, угу… Надо, милый, надо. У меня и взрослые ходят, а не то, что сопляки вроде тебя. Князь наш очень мудрый человек, даже не глядя на то, что молод, не зря он ввел грамоту и обучение истории в нашем регионе. Другим наукам тоже учим и неспроста, потому как образованный человек – умный человек. А это значит, что наши люди будут на голову выше и на шаг впереди других, и он это прекрасно понимает, вот и повелел в своем княжестве обучать всех подряд.

– Подожди, не понял, а школы что, только у нас?

– Ну да. И то сравнительно недавно ввели это занятие. Вот как молодой князь из столицы вернулся на место отца своего помершего, так и повелел людей обучать наукам разным. Говорят, что он в Пустоши ездит, знания древних там ищет. Рисковый человек, жаль будет, если погибнет, не оставив наследника.

– Вот же фартануло… – буркнул себе под нос Взрывник, горько усмехнувшись. – А кто же учит-то, если все безграмотны?

Дед, чуть подавшись вперед, внимательно посмотрел на мальчика, с прищуром так, изучающе, словно пытался разглядеть внутри чего-то, ранее неведомое.

– Молодец, – кивнул он одобрительно, – хорошо голова твоя работает. Каждый седьмой день приезжает человек от князя, он грамоте всех и учит, иногда и сам князь сзывает к себе особо смышленых и рассказывает им интересные вещи, которым они потом обучают односельчан. А вот остальному всему служитель Храма учит, я да другие старейшины и люди мастеровые, несущие в себе знания предков, тоже наукой делятся, дабы не затерялись знания в веках, как прежде. Эх… нынешнего князя да в те бы времена… Мой прадед такие вещи делать умел, а мне лишь крохи тех знаний достались. Да вот нож этот в наследство, – указал взглядом на перевязь отца.

Потом почему-то испуганно оглянулся на входные двери, встал, прошел медленно по комнате, прислушиваясь, заглянул в окно, за дверь. Вернулся, сел на свое место и, посмотрев на мальчишку просто убийственным взглядом, тихо, вполголоса сказал:

– Ляпнешь кому о том, что сейчас скажу, и весь род погубишь. Понял?

Взрывник кивнул, при этом громко сглотнув.

– Нож этот не простой, это – артефакт древний, а артефакты мы обязаны сдавать в Храм, те же, в свою очередь, передают Кардиналам. Люди они или нет, доподлинно неизвестно, но то, что с Богами общаются, как я с тобой, это точно. Оружие сие неприметное, на вид обычное – нож да и нож, потому и не всполошился никто доселе, не отобрали. Так вот, оружие это подарил нашему предку знатный воин. Были такие в древности, не знаю, как звались, затерялись они в веках. В одном сражении наш пращур спас жизнь этому воину, и тот в знак благодарности подарил свое оружие, сказав, что отец его – колдун умелый, и клинок этот не прост, вязь на лезвии заговорена. Убил врага этим ножом, и душа вражья навечно в рабстве у него, и питает вечно силой и знаниями того, кто ножиком владеет. Сколько кровушки сталь его испила, мне неведомо, но, думаю, много, особенно во времена Хаоса. Одно скажу: сила от него такая исходит, что простого человека делает совсем не простым. Кровь как почует, словно оживает в руке, и не ты им, а он тобой управляет, отражая неожиданные удары, защищает от смерти. Живуч хозяин клинка глотам на зависть, хотя эти твари самыми живучими считаются, но и плату за защиту отдавать надо кровью. Я, Калин, мутант старый, – усмехнулся Дед, – опытный и умею видеть в чужих головах не только то, что было, но иногда и то, что будет. Было время, когда этот клинок передали мне; пришло время, когда я его отдал твоему отцу; теперь же я увидел твое будущее, посоветовался с сыном, и мы решили, что пришла пора отдать его тебе. По возрасту рано, слишком рано, но мой внутренний голос говорит, что так надо. Отцу твоему сон вчера приснился, как в незнакомом месте при большом скоплении галдящего народа ты выходишь на арену сражаться с глотами. В прошлом тебе уже приходилось убивать и не только монстров, – старик тяжело вздохнул, но заметив, как при его словах с лица мальчишки схлынула вся кровь и на лбу заблестели бусины холодного пота, а губы паренек закусил чуть ли не до крови, ободряюще похлопал внука по плечу. – Ты сильный. Справишься.

Тяжелой тучей под крышей повисло угнетающее молчание.

– Мда… не к добру все это, ох, не к добру, – продолжил дед после размышлений. – Да еще и очередной недоим приключился… Сын, я хочу, чтобы ты занял мое место. Когда придет мытарь, я назову твое имя.

– Нет, – буркнул Юр, не поднимая глаз на Люта. – Нет, отец. Я не стану этого делать.

– Успокойся. Это уже свершилось, и чуда не произойдет. Я доживаю последние дни и хочу быть спокоен, что этими баранами есть кому править.

– Но, отец…

– Не нокай. Я сказал свое слово, сын. Просто мне не повезло, слишком много народилось у нас мальчиков. Три года кряду больше двух десятков молодняка в каждой деревне, а на Озерске в том годе аж двадцать семь человек было за раз. Жениться всем охота, женилки-то, небось, чешутся, вот и строят, стругают, а до сева и добычи дела нет, где же тут свою норму в общину сдать? Да и непривычны еще, из-под батькиного крыла токо. Охо-хо… Но, ничего, эти-то уже почти оперились, а год-другой, так и вовсе на крыло встанут. Так что, сынок, ты долго жить будешь, если сам дров не наломаешь от дурной головы. Но Котовы скудоумием не страдают, – и подмигнув внуку, он улыбнулся. – Справится твой батька, не боись.

– Не смогу я, Бать. Пойми.

– Сможешь! Не перечь мне!

Поглядев на недоумевающее лицо мальчишки, дед пояснил:

– Староста, трижды не сдавший имперский налог, обязан покинуть свой пост… через казнь. Казнь приводит в исполнение тот, на кого староста перекладывает свой пост. Вот так-то, внучек… Пять человек в обмен на полтыщи.

В душе у Взрывника словно что-то вырвали, словно кус мяса из тела. Он готов был уже заплакать.

– Но… но, как же так? Так ведь неправильно, так нельзя! – хоть и старался сдержаться, но слеза выступила, и мальчишка быстро смахнул ее рукавом, при этом шмыгнув носом.

– За все надо платить, запомни. И всему есть своя цена.

Снова повисла тяжелая тишина. Лют, облокотившись о стол, задумчиво уставился в стену.

– Дед, почему размен пять на полтыщи? Не понимаю.

– Во-от, а ты в школу ходить не хочешь, жениться спешишь, – Лют усмехнулся, слегка похлопывая себя по животу. – У нас княжество Варламское, рода Варламовых, что тоже древние, как и мы, но богатые. Так вот, в княжестве пять деревень с населением довольно большим. В каждом – по двадцать отроков, в среднем сколько получается?

– Сотня, – даже не задумываясь, выпалил пацан. Седые брови деда взлетели вверх, напомнив снежные вершины гор.

– Так, а теперь на три это увеличь, что получается?

– Триста.

– А теперь представь, что все эти триста по деревням переженились и дети у них, да хоть, по одному.

Взрывник чуть задумался и выдал:

– Девятьсот человек получается, деда, это, если в среднем брать, потому как у кого-то двое, или даже трое уже за три года, а у кого-то ни одного еще.

– Ага, правильно мыслишь. Вот, Юр, гляди, как счет вести надо. Даже я так лихо не умею.

– А ты сказал пятьсот, ну, то есть, полтыщи.

– Угу… Полтыщи… Потому как не все еще переженились. Вот то на то и выходит, что за три года у нас полтыщи новых семей в княжестве.

– Богато живет князь. Что же он выручить не может и недоим перекрыть? – возмутился Взрывник.

– Чем он будет его перекрывать, если все пять деревень с недосдачей третий год?

– Ну, сбережения там какие, деньги, ценности. Не нищий же он, в конце концов, должны же быть запасы на черный день?

– Ну, не знаю, Калин, может, и перекроет. Человек он умный, считать умеет получше меня, думаю, понимает причину и выгоду в происходящем. Авось и минует нас смерть, как знать.

– Может, не ждать чуда, а сходить, поговорить с ним?

– С кем? – усмехнулся дед. – С князем-то? Да нема его уже как третий месяц, видать, снова по Пустошам лазает, артефакты долбаные ищет.

– Понятно. Археолог чертов, – разочарованно буркнул мальчик.

– Как ты сказал? Кто?

– Ученые это такие, которые ищут и изучают всякие древности.

– Кхм, значит, охотники Пустошей – это археологи чертовы?

– Да нет, деда, – звонко рассмеялся мальчишка, – просто археологи. Второе слово – это я так, со зла добавил.

– Сквернословим, значит? – сощурил дед глаза, глядя на внука, и лучики морщинок залегли еще глубже.

– Ну, это не сильно плохое слово…

– Ну-ну, ты мне еще расскажи, кто такие черти.

– Ну, мало ли, а вдруг вы тут не знаете, кто это.

Дед рассмеялся, даже угрюмо сидевший Юр немного улыбнулся, но в глазах его грусть так и осталась.

– Ну, что, сынок, давай обряд проведем? Уж очень хочется еще раз на это чудо посмотреть.

Юр степенно поднялся с табурета, подошел к отцу, поклонился в пояс, выпрямившись, глянул на сына. Тот лихо соскочил со своего места и повторил церемонию, поклонившись деду, а потом и отцу. Великого ума тут не нужно, чтобы понять, чего от него требуется. Юр вынул кривой широкий нож с затейливой, непонятной вязью на лезвии, и чиркнул им себе по левой ладони.

– Запомни, сын, эти слова – отдаю добровольно, – и, взяв окровавленной левой рукой рукоять, полоснул лезвием по левой же ладони сына, вложил ему в руку измазанный клинок. – Теперь он твой. Владей.

Струйка крови побежала по лезвию, и вязь полыхнула огненным свечением, заворожив своей красотой. Калин обомлел, а старшие мужи уже видели эту картину и с благоговением наблюдали вновь. Дед любовался, наслаждаясь зрелищем. Несколько мгновений, и все исчезло, словно и не было ничего. Мальчик аккуратно провел пальцем по надписи, погладил сталь клинка.

– Теперь ты – мой, – тихо сказал он ножу. – Ты голоден, я чувствую. Отец, почему ты его не кормил?

Мужчины серьезно переглянулись.

– Сынок, я не воин, живем мы мирно, а просто так убивать нельзя. Мне нечем было его кормить.

– А охота? Охота – тоже ведь хорошо. Он так давно не пил крови, что даже сивучу облезлому будет рад.

– Ну, так тому и быть, как домой вернемся, укажу тебе сивуча – лови и корми свой нож.

– А поймаешь ли? – с хитринкой в глазах спросил дед.

– Поймаю!

После судьбоносной беседы прошел почти месяц. Лют старался как можно больше времени провести с семьей. Боги даровали ему двух сыновей, но вскоре после рождения второго болезнь забрала младенца и еще неокрепшую после родов жену. Он женился во второй раз и в третий, но Боги упорно оставляли его вдовцом. Больше испытывать судьбу и рисковать чужими жизнями он не захотел – так и остался сам, с единственным сыном. Но вскоре мальчик вырос, женился, появились внуки – не радость ли? Известие о смерти Калина, конечно, же печалило, но внук вроде как и не умер. Вся эта история с переносом души не укладывалась в голове, Лют не спал ночами, все думал, прокручивал увиденное и услышанное, анализировал. А мальчишка ему нравился: бойкий, смышленый, целеустремленный. Как хотелось узнать его получше, но уверенность в том, что времени почти не осталось, в душе сидела крепко, и то видение на арене с глотами говорило, что вскоре все изменится – жизнь даст здоровенную трещину. Знать бы еще, откуда ждать беду. Все эти мысли кружили и кружили, не давая старику покоя. Да, нынешний Калин кардинально разнился с прежним, благо все вопросы невестки и соседей насчет странного поведения ребенка списали на последствия болезни, Дар Богов и лечебные процедуры. Мало того, что постоянно сыпал странными, неизвестными словечками, так еще и каждое утро начинал с обливания водой из колодца, зачем-то размахивал руками, ногами, приседал и бегал вокруг дома, потом вновь обливался ледяной водой и только после этого шел завтракать. Но все бы ничего, если бы вскоре к нему не присоединился и Юр. Теперь они занимались этой дуростью вдвоем, что не осталось незамеченным соседями. Люди посмеивались уже в открытую. Юр повсюду ходил с сыном, даже на охоту взял с собой, не посмотрев на негодование супруги. Опасное это занятие – охота. Детям там не место, только после инициации, и то не в первый год. Но они-то не знали, что Даром морочить голову обладала не только их Мурайка, но и сам хозяин, да и мальчишка далеко не промах. Юр рассказал, как паренек ходит по лесу и метко швыряет нож в добычу – Лют не поверил своим ушам. Решили мальца отвести к Степану, обучить стрельбе из лука, глядишь, и пригодится, раз у него такие склонности к подобным наукам.

В счете малец оказался разумнее самого княжьего человека и чуть не поплатился за это, но сообразил, вовремя опомнился и умело вывернулся, списав все на случайность. Впредь мальчонка притворялся глупцом, хотя в письменности он действительно ничего не понимал, даже того, что знал прежде, позабыл. Буквы учил заново, но писал красиво, умело. Нет, писать-то он умел лихо, но когда Лют увидел эти письмена, то чуть не помер раньше времени от изумления и страха за жизнь внука. Мальчик писал на языке Древних, и дед строго-настрого запретил кому-либо показывать эти знания.

В ту ночь, когда, как обычно, мучила бессонница и лезли разные мысли, Лют прозрел: если малец знает письменность Древних, может, и еще какие-то давно позабытые в этом мире знания известны ребенку? Еле дотерпел до рассвета, так хотелось ворваться в дом сына и, разбудив мальчонку, засыпать вопросами, и старик не ошибся – ребенок действительно знал многое. Но, к сожалению, в этом мире большинство его знаний были бесполезны. Сотворить такое реально не представлялось возможным. Его рассказы про тамошний быт больше походили на байки шутников-сказочников, нежели на правду. Ну, как может человек летать средь звезд? Это же немыслимо, там ведь Боги живут. Что же получается, вот так просто можно было слетать в гости к Богам? Понятно тогда, почему те Боги наказали наглецов, уничтожив все их творения, и почему после Черных времен все знания Древних стали под запретом, вплоть до смерти – люди боялись повтора напасти. Эх, сколько полезных знаний утеряно из-за этого страха…

– Вставай, лежебока, сивучи проорали давно, а ты все спишь и спишь. Вставай, Калин, мне скучно. Батя затемно еще ушел куда-то, Анята с матерью, я на хозяйстве, а ты валяешься. Кстати, а чего это ты не с отцом сегодня, че валяешься-то? Ну, вставай же, ленивец!

Доня ловко бросила в дремавшего брата свою подушку.

– Дела у них там с дедом какие-то, не взяли меня сегодня. Дай поспать, зануда, в кои-то веки дома остался, совести нет у тебя, хуже сивуча горланишь, – пробурчал сонный, недовольный мальчишка и, скинув с себя брошенную подушку, перевернулся на другой бок, натягивая одеяло до самой головы.

– Прятаться, значит, ага, ну, ща я тебе…

Взрывник выглянул из-под одеяла в приоткрытую щель и состроил сестре рожу. Вновь затем спрятался. Девочка обиженно засопела.

«Ну, не отцепится же», – подумал мальчик и сладко зевнул, развернулся, потянувшись, и почувствовал, как зудят все мышцы – нарастают.

Болеть от ежедневных занятий мышцы уже неделю как перестали. Открыл глаз. Слегка курносая, злая и обиженная мордаха Дони с двумя рыжими косичками, закрученными по бокам в нечто, напоминающее сдобную выпечку, насторожилась.

В желудке заурчало.

– Вот, тебя не разбуди, так голодом заморишься. Я ему каши сготовила, а он обзываться. Нормальные люди скоро обедать пойдут, а ты завтрак еще в глаза не видал. А как же твои занятия лечебные перед едой, ась? Че, не будешь сегодня вокруг дома бегать? Обедать пора давно, а ты завтрак в глаза даже не видал, – повторила с нажимом, – поднимайся сейчас же, кому говорю!

– Нет, сегодня я – лентяй, с утра уж точно.

Тут же полетела вторая подушка, видимо, Аняткина.

– Все, встаю, не рычи, – и мальчик нехотя вылез из мягкой, теплой постели. Сел, почесался, зевнул и посмотрел вверх на потолочные балки – там было пусто.

Неспеша натянул штаны и пошлепал босыми ногами по прохладному полу в общую комнату, служившую кухней, столовой и, видимо, гостиной, уселся за обеденный стол, на котором уже стояла миска с кашей, испуская аппетитный мясной аромат. Втянул носом воздух и зажмурился от предвкушения вкусной пищи.

Из спальни за спиной раздалось шутливым тоном:

– Спасибо, Доничка, какая ты заботливая сестричка!

– Спасибо, Доничка, ты – самая лучшая на свете! – смеясь, ответил Взрывник, уже примериваясь, с какой бы стороны почерпнуть горячую еду.

Над головой сразу зашебуршало.

«Ага, явился, обжора», – подумал мальчик и потянулся за угощением для друга, уже свисающего вниз головой, зацепившись хвостом за перекладину.

– Мрук-мрук, – прозвучало тоненько, но с хрипотцой, – мрук.

Когда он «мрукал» вот так, два раза подряд, то получалось очень похоже на лай.

– О, привет, мохнатый! Че, есть хочешь? Ну, лови, – приветливо ответил Взрывник, подкидывая вверх кусочек лепешки.

Зверек ловко поймал угощение передними лапками, проворно запихал весь кус в пасть, напомнив довольно упитанного хомяка, и торопливо заработал челюстями.

Смешного, необычного зверька мальчик подкармливает уже не в первый раз. И тот, улучив момент одиночества мальчишки, тут же дает о себе знать. Анята рассказала, что это тоже животина вроде как домашняя, но не ручная. Часто селится на крышах, любит тепло и ворует еду, но люди особо их не гоняют: где живет мрякул домашний, он же баюн или крысоед, там не водятся грызуны, а они – вредители похлеще довольно скромных, крылатых зверьков. Ну, стянул лепешку или кусок мяса, а не бросай на ночь не прибранным – хозяйке наука. Взрывник решил приручить зверька и начал на ночь оставлять кусочки еды около своей кровати. В итоге, спустя неделю Мрякул уже сам просил новую порцию лакомства, но шел он на контакт, только когда Взрывник был один.

Пока мальчик болел, находился в родительской спальне, подальше от суеты и шума, так как комнату детей перегородили на две части плетеной полкой для вещей. В дальнем углу Взрывник и расположился после выздоровления, видимо, то была часть Калина, всю остальную площадь небольшой комнатки занимали девочки. Пусть и номинальная, но собственность, а это уже хорошо, и мрякул по ночам даже спускался к Взрывнику на кровать, позволяя себя гладить.

– Как же тебя назвать, живчик? – мальчик легонько чесал зверька пальцем за ухом, как кота.

Мрякул издавал очень схожие вибрирующие звуки, вольготно растянувшись на всю подушку.

– Может, Мурзиком? Знаешь, твоих очень далеких предков часто так называли, а еще Барсиками.

Мрякул отвернулся от Взрывника, подставляя второе ухо.

– Не? Не нравится? Ну, ладно, а как насчет имени Брут? Был такой дядька, хотя нет, не стоит, история гласит, что оказался Брут предателем.

Зверек тихонько чихнул и проворно взметнулся по деревянной стене вверх, на балки.

– Хех, ну, бегай пока без имени.

Семья Взрывнику попалась добрая, заботливая, хотя, строгости, конечно, хватало, но без нее в нормальных семьях нельзя – никакого порядка иначе не видать.

Пока Калин болел, спрос с него был невелик: спал да ел, гулял по двору под присмотром одной из сестер. Девочки оставались в няньках посменно, за калитку больному выходить не разрешалось. Он и не горел особым желанием воочию столкнуться с реальностью нового мира. Информации хватало с избытком и в закрытом пространстве, а ослабленному организму лишние нервные потрясения ни к чему. Доня с Аняткой просвещали его усердно, рассказывая иногда такие вещи, которые просто не укладывались в голове. Митек также не забывал больного и регулярно лазал через изгородь, навещая товарища. Так что и от него информации шло с избытком, только успевай переваривать.

Год на дворе стоял две тысячи четыреста восемьдесят второй от Второго сотворения мира.

– От Второго сотворения мира, – тихо повторил ошарашенный новостью Взрывник, – как это, от второго? – спросил он у Митька.

– Э-э-э… – полез тот пятерней в свои вихры чесать затылок. – Ну, это… когда наступили темные времена и мир пал прахом, прежний отсчет кончился, потому как люди сказали: «И настал конец света, и поплатились мы за грехи наши, за непокорность…» – забубнил он явно заученный текст. – Знаешь, Калин, давай лучше к деду твоему сходим, он тебе все и расскажет, как предки завещали. А я… Ну, это, ты же знаешь, плохо слушаю его рассказы. Короче говоря, когда-то давно был другой мир, и наши предки жили все богачами, и даже умели летать по небу и многие другие штуки умели делать, в том числе и страшное оружие. И вот две богатые империи поссорились и стали воевать друг с другом, убив очень много людей. Боги сильно разгневались из-за того, что дали людям все, сделав их себе подобными, а они повели себя, как глупые, жадные животные, которым вечно всего мало. Разгневались Боги и наслали кары небесные на все человечество, сотворив Конец света. Разрушили они все жилища, отняли у людей все их способности и загнали оставшихся в живых жить под землю, как демонов – в ад. Говорят, что глоты как раз из них и получились. Но не всех людей Боги так сильно покарали. Тех, кто жил скромно, праведно, отдаленно от огромных городов, они оставили в живых, правда, наслали множество испытаний в виде разных болезней. Люди рождались страшные и уродливые, и многие убивали свое потомство, чтобы не переродился род человеческий в монстров из Преисподней. Но большинство матерей не хотели убивать своих детей, пусть те и выглядели иначе, и молили они Богов о спасении. Тогда Боги и послали слуг своих, Кардиналов. Они приходили и забирали кривых детей. С тех пор много времени прошло, но и сейчас, бывает, что родятся проклятые, и тогда их отдают в дар Богам.

– Убивают?

– Нет, ты что! В каждом крупном святилище есть человек, служка Кардиналов, а бывает и сразу несколько, если святилище крупное. Детей отдают им, а они уже относят их в город Богов. Артефакты, кстати, найденные людьми, тоже им отдают. Грешно это, вещи Древних у себя держать, Боги покарают. В храме об этом на каждом уроке говорят. Надоели, зануды.

Взрывник в недоумении приподнял брови:

– В город Богов, значит, детей и найденные артефакты?

– Угу. Там Кардиналы и живут. Говорят, что им Боги даруют чудеса и способности разные, как и раньше, как Древним когда-то, и только им позволено пользоваться магией. Но я не верю. Разное болтают, даже такое, что они мертвых воскрешать могут и вынимать болезнь из нутра, не убив при этом, а наоборот, вылечивают, а еще мысли читать могут и повелевать животными и даже людьми, – мальчишка воровато оглянулся, словно боясь, что кто-то его услышит, и, махнув рукой, добавил. – Ай, чепуха все это, Калин, не бывает такого! Не верь, это для детей малых россказни да пугалки, чтоб слушались да были покорны, а иначе придут Кардиналы и заберут. А совсем неслухов глотами пугают. Лют говорит, что если бы люди не отдавали порченое потомство Богам, то все бы в глотов превратились, потому что те не почитают Высших, Правителя Светлейшего и не чтут Империю, Богов не признают и власти их. Живут, как животные, в своих норах под землей в проклятых пустошах, уродливые, тупые пожиратели человечины. Тьфу! – передернувшись всем телом, он брезгливо плюнул на пыльную землю.

Взрывник задумался. Получается, что он попал совсем не в прошлое, как предположил изначально, а в далекое будущее, где, судя по рассказам, случилась Третья Мировая и наступил Великий Писец на всей Земле. Как цепная реакция раненной планеты – изменение климата, затем полная деградация человечества и новая попытка развития на остатках былого величия и знаний. Спустя века погибший мир выполз из пепла и, встав на карачки, наплодил новых существ, подобных этой корове-мутанту. А люди, жившие в мегаполисах, таких, как Москва, Нью-Йорк, Лондон и Токио, спасшиеся во время бомбежки в метро и других подземных укрытиях, со временем превратились в мутантов-каннибалов, скатившись к самому низу интеллекта. Сохранили человеческий род люди из глубинок, дальних деревень, отшельники-староверы и те, кто сумел уйти как можно дальше от зараженных земель. Спустя века язык тоже мутировал и стал помесью привычных для мальчика слов с режущими ухо старыми и совершенно незнакомыми новыми звуковыми образованиями.

– М-мда… – Взрывник потер вспотевший лоб и рассеянно окинул взглядом двор.

Добротный бревенчатый дом, два сарая, овин-сеновал, колодец в дальнем углу и вытоптанный пятак посреди всего этого, и это – зажиточные люди по местным меркам… Мрак. Спустя две тысячи лет в этой Вселенной даже электричество не придумали, хотя, какое, к черту, электричество, они позабыли все те знания, которые несли в себе их цивилизованные предки.

Товарищ беспардонно прервал полет размышлений младого аналитика.

– Тебя долго еще дома-то держать будут? Праздник скоро, ярмарка будет, гулянья. Отпустят родители-то тебя?

– Отпустят. Я уже нормально себя чувствую, так что сходим с тобой, поглядим на эти гулянья.

Одна из сестренок наводила порядок во дворе, пока мальчики беседовали, как обычно сидя на ступеньках.

– Шел бы ты уже домой, Митек, – остановилась она у крыльца с охапкой соломы. – Скоро мамка вертается, и всем влетит за то, что ты снова тут ошиваешься, да батька твой, наверно, давно потерял сына-лентяя.

– Заботливая сестрица у тебя, Калин, вот если бы яд с языка не капал так густо, то цены бы ей не было.

– А ты будто свататься собрался, прицениваешься. Что дела тебе до языка моего? Как хочу, так и капаю.

– А может, и собрался. Гляди не прикуси, а то так и отравишься, придется мне на Доньке жениться, а она еще хуже тебя будет.

– Тоже мне, женишок сыскался. Мал ты к нам с Доней свататься. Тебе еще три года до обряда, а мы уже в следующем пройдем, – насмешливо фыркнула девочка и показала язык претенденту.

Щеки мальчика покраснели то ли от злости, то ли от смущения, или даже от всего вместе взятого. Он опустил голову и посмотрел на Анятку исподлобья, засопел носом.

– Иди, иди, женишок, даже каплименту нормально сказать не умеешь.

– Больно мне надо еще комплименту тебе говорить, – надулся совсем уже разобиженный мальчишка. – Ладно, бывайте, – махнул он Калину на прощанье и ловко сиганул через забор.

– Вот чего ему, как человеку, в калитку не ходится, а? Скачет, словно сивуч, по изгородям.

– Кто это – сивуч? – Взрывник впервые тогда услышал это незнакомое, новое для него слово.

– Так вон же, – усмехнувшись, Анята показала на одного из десятка копошащихся во дворе чешуйчатых мини-птеродактилей, которые явно вышли из мутировавших кур.

Полноценно летать, как птицы, эти «птеродактили» так и не научились, но скакали через двухметровые заборы очень лихо, точно, как Митек. Взрывник хихикнул. Анята, поглядев, на брата тоже захихикала.

– Правда, похоже, да? – и, не сдержавшись, захохотала во весь голос, заливисто и чисто.

Взрывник тоже рассмеялся. Давно, ох, как давно он так не веселился.

Утро началось еще до рассвета. Мальчика подняли, искупали, причесали и одели во все нарядное, яркое, с вышивкой, и даже сапоги напялить заставили, хотя до этого за все время он даже захудалых тапок не видал. Думал, что обуви у людей тут не предусмотрено вовсе. Есть обувь, у всех есть: и у отца высокие кожаные сапожищи, и у матери с сестрами закрытые туфли с нашитыми сверху побрякушками. Дополнительно – разноцветные ленты в волосах, бусы, браслеты.

– Ну, ничего себе, – разглядывал мальчик свое преобразившееся семейство. – Мы, никак, на праздник идем?

Отец дочищал и без того блестящий сапог.

– Урожай собрали, общину сдали, сегодня сход старейшин с дальних селений Совет держать будет и главному старосте отчет давать. День важный, сынок, не до гуляний мне. А ты погуляй, погляди, считай, в первый раз все увидишь уже, да денег на сладости не жалей. На, вот, держи, – и, сняв с пояса маленький мешочек, отсыпал всем троим по пять невзрачных, кривеньких монеток.

– Юр, – укоризненно покачала головой Инала, – не много ли раздаешь?

– Не много. Заслужили. Пусть вдоволь нагуляются.

– Ох, и балуешь ты их, Юр. Анята, спину выпрями. Доня, опять растрепалась, а ну косу поправь, – потом перевела взгляд на сына, обсмотрев с ног до головы, но промолчала, видимо, все в норме оказалось.

Взрывник сел на лавку уже прилизанный, одетый и переваривал услышанную информацию. Бесцеремонно сдвинув его в сторону, рядом плюхнулась Анята.

– Чего ты мрачный такой? Да не грусти, это дела для взрослых, для мужчин, а бабы и дети на Сход не ходють.

Доня добавила:

– Мы на ярмарку пойдем. Сегодня будет большой торг. Карусель, сладости, украшения всякие, ленты красивые. Ух, и накатаемся!

Анята заявила:

– А я все деньги тратить не стану, цацек у меня и без того хватает. Отложу половину, только на карусель пойду и погляжу, чего пришлые привезли.

– Ага, поглядит она, конечно, а главное – там Бадуг будет, важный, как сивуч брачующийся, – хихикнула вторая сестрица. – Хотя, почему, как? – хитро зыркнув на уже злющую Аняту, пискнула и проворно спряталась за широкой спиной отца.

– А ну, не баловать мне! – рявкнул тот. – Раз готовы, на выход, – скомандовал глава семейства и, поправив перевязь с новым, недавно купленным тесаком, размерами не уступающим прежнему, посмотрел на все еще хлопочущую супругу.

– Какая же ты красивая у меня, – тихо промурлыкал он в бороду и, обняв за талию, нежно погладил живот, поцеловал в губы.

– Ах, бесстыдник, – шепнула Инала, бросив застенчивый взгляд на детей.

Доня покосилась на живот матери и захихикала.

– Кажется, у нас скоро будет еще один братик, – веско заявила рядом сидящая Анята, – или сестра.

– Две! Девочки в нашей семье по двое родятся, – не заставила себя долго ждать и Доня, вставив свое мнение.

Глянув с укором на дочек, Инала покачала головой:

– Болтушки.

Мужчины на площади толпились и гомонили, что-то орали, махали руками, но Калин наблюдал за этим из соседнего проулка, и о чем шел спор, так и не расслышал. На карусели с сестрами он не пошел, в торговые ряды с матерью – тоже. Сказал, что Митька найти должен – договорились, и направился к дому деда.

Его, как еще не прошедшего инициацию, на совет, естественно, не допустили.

– Детям тут не место! – рыкнул один из «взрослых», у которого даже щетина на лице еще не успела пробиться.

Прослонявшись с четверть часа вокруг да около и толком так ничего и не поняв, подросток расстроился. Митька он тоже не нашел, хотя тот и обещал ждать у колодца.

«На ярмарку, что ли, пойти», – думал он, все же пытаясь хоть что-то разглядеть из-за спин столпившихся, как вдруг резкая боль в плече заставила грубо выругаться и по отработанной еще в той жизни науке уйти в перекат из опасной зоны.

Что произошло, Взрывник понял спустя миг после того, как увидел троицу ухмыляющихся подростков, подбрасывающих в ладонях камни. Изображая из себя крутых наглецов, просмешники, которые хорошо запомнили субтильного пацаненка еще с праздника Посевной, в ухмылке скалили зубы. Компания молодых обормотов во главе с Бадугом решила оторваться по прежнему сценарию…

– Ба! Кого мы видим! – театрально раскинув в римском приветствии руки, вперед шагнул белобрысый подросток с наглым и очень неприятным выражением лица. – Да никак наш несостоявшийся покойничек объявился! Ну, здравствуй, сродственничек.

В мозгу пролетели картинки, связанные с этим упыренышем, который вместе со своей шайкой уже не раз донимал Калина, и подсознание завопило тревогу, подсказывая, что нужно бежать, потому как сейчас его будут бить.

– Глянь, Бадуг, да этот пришибленный у батьки ножик стянул, – развязно вытолкнул сквозь зубы «помощничек» главбанды.

– Это он мне подарочек принес, как будущему мужу своей сестрицы, да, Калин? Ты же для меня его у батьки украл? Ну-ка, давай сюда мой подарочек скорее.

– А если он отцу расскажет? – забеспокоился третий, самый упитанный, чем-то похожий на мопса.

– Ну, про паука же не рассказал? – парировал наглый главарь. – Хотя, с пауком, конечно, перебор вышел, признаю. Но кто же знал, что ты так загнешься от его укуса. Меня Желтоспин тоже кусал, и ничего, жив, ток полихорадило немного, а ты, видать, хлюпик совсем, что чуть не сдох.

До Взрывника стало доходить, по чьей вине умер мальчишка Калин, и кто принес столько горя и переживаний этой семье. Семье, к которой за два месяца с небольшим он успел проникнуться сыновними чувствами. Выходит, именно этот Бадуг брачуется перед сестрой того, кого он вместе со своей шайкой тупых выродков нечаянно убил. Злость начала бурлить в душе мальчишки, разогревая кровь и подкачивая в нее адреналин.

– А если бы я умер, то что тогда? – выдавил он сквозь зубы.

– Ой, ну, подумаешь, неудачная шутка. Не умер же, – нагло заявил подросток и смачно плюнул Калину под ноги, у самого носа начищенного новенького сапога.

Вот только теперь перед ними стоял не совсем Калин, не тот деревенский, видимо, изрядно затравленный мальчуган, а человек, которому уже приходилось убивать, защищая свою жизнь, пусть и юный, но боец, прошедший азы боевой подготовки.

– Ну, че стоишь, бегом, сказал, я жду! Подобру отдавай, иначе сам знаешь, что хуже будет, – оскалившись, захихикал предводитель гнусным шакалом, и стайка поддакнула в тон вожаку. – А батьке скажешь: «Потерял».

– Ага, потерял, – хихикал, подхрюкивая «мопс».

Взрывник сделал испуганное лицо, при этом стараясь не заржать от осознания, в какое печальное положение попали эти деревенские, необученные увальни, привыкшие шугать мелких и слабых. И впрямь, шакалье. Очень захотелось их наказать.

– Много чести, – слегка склонив голову вбок, явно издеваясь, заявил вроде как напуганный мальчишка, ростом едва дотягивающий до уха самому низкому из троицы. Изобразил вяло трясущуюся руку.

Бадуг приоткрыл рот, удивленно хлопнул ресницами раз, другой.

– Сам иди, – продолжил Взрывник тем же тоном. – Возьми, если сможешь, женишок.

И все же, не удержавшись, оскалился улыбкой довольной акулы, увидевшей серфингиста – вот тебе и еда на блюдечке, с салфеточкой в придачу.

– Бей его, ребяты! – крикнул Бадуг, неожиданно для себя дав петуха.

Первым ринулся стриженный под горшок, самый высокий и плечистый, с туповатой рожей. Подойдя к Калину, он взял его за грудки и как бы нехотя потянул на себя. Калин немного напрягся, чуть выставив вперед левую ногу. Бугаю пришлось приложить больше усилий, чтобы притянуть к себе мальчишку, и не заметно для себя сделать шаг навстречу правой ногой, тем самым подставляя ее. Калин тут же ступил навстречу, подсекая опорную ногу. Бугай отшатнулся, зацепился и полетел спиной вперед, увлекая за собой захваченную жертву, которая в полете со всего маху еще и бычка врезала.

«Ух, не рассчитал, – подумал в это мгновение Взрывник. – Аж искры из глаз посыпались».

Мельком взглянув на разбитую харю противника, он незаметно подхватил с земли камешек. Калин уже стоял на ногах, а здоровый детина в пыли валялся, потеряв сознание. Его друзья, опешив, хлопали глазами. Со стороны все выглядело как нелепая случайность. Взрывник резко сократил дистанцию, и «мопс» почувствовал, что его колокольчики звонят похоронную мелодию в районе горла. Еще больше выпучив глаза, несчастный схватился за пах, тоненько заскулил, кулем оседая на землю.

– Нож тебе еще нужен? – усмехнувшись, спросил Взрывник, стоя уже в метре от растерянного Бадуга. – Ну, лови, – он подкинул при этих словах вверх подобранный камень.

Бадуг задрал голову, наблюдая за полетом предмета, а когда опустил ее, почувствовал острие холодной стали у себя на лбу, прямо промеж бровей. Собрав глаза в кучу и подняв их вверх, Бадуг громко сглотнул.

– Ну, что, дать? – участливо поинтересовался Взрывник и слегка нажал на рукоять. Острый кончик впился в кожу.

– Хочешь, я из тебя Гарри Поттера сделаю? – усмехнулся мальчишка и заметил, как маленькая капелька крови покатилась по лезвию, исчезая на глазах. Впиталась.

Раньше, на охоте, кровь животных так не впитывалась. Нож загудел и завибрировал в руке Взрывника, прося еще и еще.

Снова сглотнув, Бадуг заорал и кинулся бежать, постоянно озираясь по сторонам безумным от ужаса взглядом.

– Охренеть, – пробормотал Взрывник, разглядывая подарок главы семейства. – Так вот какой ты, Северный олень… и правда живой.

Когда брат явился к каруселям на ярмарке без своего закадычного дружка, Анята шутливо поинтересовалась:

– Каким таким чудом, младшенький, ты умудрился потерять свою тень?

Но Калин на шутку отреагировал странно, ответив, что тени исчезают в полдень. Аняту такой ответ поверг в растерянность, но отставать девчонка вовсе не собиралась: странно это очень, чтобы Калин да без Митька гулял в праздник такой, один. Хоть она и третировала вечно этого оборванца, но в душе всегда жалела прыгуна.

Митьку, в отличие от товарища, не очень повезло с семьей, а вернее, очень не повезло. Мать его вновь ходила с животом, в одиннадцатый уже раз, практически каждый год у паренька появлялись то брат, то сестра, он же был четвертым по счету. Двое старших уже ушли из отчего дома, Федун тоже скоро уйдет на вольные хлеба, инициация у него в этом году, а вот старшая сестрица замуж не пошла, так и осталась сидеть с родителями. Нет, она вовсе не придирчива в выборе мужа, просто никто не позвал в новый дом. Скорее всего, подобное ожидало и остальных девочек: семья-то слишком бедная, приданного нет вовсе.

От постоянного шума, детского плача, криков и ругани Митек частенько сбегал и отсиживался у них дома, бывало даже, в овине пару раз ночевал, секретно, без родительского дозвола. А в это лето и вовсе стал неведомо куда исчезать из деревни, а с ним и Калин заодно. Ох, сколько Анятке стоило трудов и уговоров хоть немного разузнать, где же это они носятся. Оказалось, что совершенно случайно ребята нашли годную прятанку, в которой, по словам Калина, и жить можно сносно. Они себе там оборудовали тайное укрытие, но сестру, прознавшую о прятанке, брать с собой Калин отказался наотрез. Надувшись ненадолго, Анятка продолжала прикрывать от родителей брата и исчезновение из дома старых вещей, которые мальчишки перетянули в свой секретный домик. Хитрый братец тягал товарищу и еду, когда тот отсиживался там по несколько дней.

Митек – мальчишка неплохой, но мечтательный, любил задуматься, грезил приключениями да всякими геройствами и небылицами, о которых сказочники рассказывают на торгу. Бывало, словно засыпал на ходу с открытыми глазами, потому слыл растяпой, неумехой да лентяем, и влетало ему гораздо чаще, чем остальным, причем влетало от всех: и от старших сестры с братьями, и от матери с отцом.

Вот только Взрывник всего этого не знал, и когда товарищ не пришел к колодцу в день ярмарки, и вообще нигде не появился в тот день, обеспокоилась именно Анята, а не он, сказав, что такое гулянье этот прохвост пропустить добровольно ну никак не мог. Явно дело нечистое, что-то стряслось. Потому, позабыв про гулянья, брат и сестра отправились к Митьку домой.

Покосившийся забор, низенькая почерневшая хата с маленьким окошком у самой земли, двускатная крыша, крытая непонятно чем – Мурайкин сарай выглядел и то краше. Посреди неубранного двора сидели трое чумазых ребятишек, увлеченно ковыряя землю руками да палочками, четвертый же ползал неподалеку, подбирая мусор и засовывая в рот. Такая заброшенность озадачила приятеля, но не сестрицу. Взрывник ошарашенно встал у калитки, но быстро сообразил, получив толчок в спину…

– Нарьянка! – позвала Анята малую девчушку в драном коротеньком платьице, – Митька кликни-ка!

– А нема его. Как убег еще с утла, так и не являлся. Мало Алдына ему всыпала, больсе надо было. Вот явится, батька ему всю скулу спустит, будя знать, как бегать по ялмалкам, когда сталшая дома казала с нами сидеть.

Анята хотела было еще что-то спросить у мелкой, но ко двору, важно шагая, то и дело подтягивая одной рукой сползающие штаны далеко не его размера, уже приближался мальчишка постарше, ранее оголтело бегавший с другими детьми по пыльной улице. Они пинали скрученное в подобие шара старое тряпье.

– Дарова, – протянул постреленок руку Калину, состроив очень «взрослое» выражение лица, посмотрел на Аняту, коротко кивнув. – Че, поди Митька ищите? – попытался цикнуть сквозь зубы, но сконфуженно утер рукавом с подбородка повисшую слюну. Лицо мальчугана, сплошь покрытое слоем пыли и грязных разводов, украсилось еще одним атрибутом отрочества. – А нема его. Я, ваще-то, думал, он с тобой на ярмарке гуляет. Че, потерялися?

– Нет… – имени сорванца Взрывник не знал, поэтому на миг запнулся, – не видал я его сегодня, потому и пришел узнать, чего случилось-то, почему не явился, как мы уговаривались.

– Та он с Ардынкой с утра разругался. Отец наказал одному из них с нами остаться, а сам с Федуном ушел, обряд же у него вскорости, вот к старосте повел, на смотр. Ардынка же вслед засобиралася, как только батька с глаз долой скрылся, прихорашиваться начала, а Митек втихаря ушмыгнуть хотел. Не вышло. Сестрица его за патлы оттрепала и наказала за нами глядеть, ну, он ей и сказал, что толку с нее в доме больше будет, потому как ее, дуру голожопую, ни один жених замуж не возьмет. Ой, че было потом! Страсти-мордасти…

– Мало она ему дала, – вмешалась малявка. – Вот велнется батька…

– А ну, брысь отседа! Че лезешь, когда старшие говорят, вот я тебе ща! – потянулся шкет обдирать прутик с рядом растущего кустарника.

Малая скривила брату рожицу, показав язык, но замолчала и отошла чуть дальше, на пару шагов лишь, опасливо поглядывая на процесс, как с сорванной лозины обдираются лишние веточки и листики. К чему бы?

– Да, отец коды вернется, влетит Митьку, – постреленок между делом продолжал разговор «взрослых». – Ардынка полдня ревела да на нас орала, теперь вот такого она батьке наговорит. Хотя, можа и не наговорит. Тут пойди разбери, чего она ревела, то ли оттого, что Митяя в кровь отколотила, и кабы я водой с ковша в рожу ейну не плесканул, то и пришибла б вусмерть совсем. А можа, и оттого, что Митек ей правду сказал злую, да на гулянье дура пойти не смогла из-за мелких.

– Вот и пусть лассказет, а не она, так я лассказу! – снова в разговор встряла мелкая.

Анятка заметно разозлилась:

– Да, что ж ты злыдня такая? Маленькая, а злости в тебе больше, чем росту.

Малявка насупилась, опустила голову. Обиженно запыхтела.

– Да старшая ей ленту обещалась подарить, если она за Гегой присмотрит, вот дуреха и таскается с ним сегодня весь день, а на Митька злая, потому как боится, что Ардынка в плохом настроении про подарок передумает.

– А где же мать ваша? – задала девочка вопрос, мучивший и Взрывника по ходу всего разговора.

– Да к бабке поехала, рожать ей скоро. У прошлый раз чуть не померла, вот отец ее и отвез заранее, так что теперь, пока не выродит, не вернетси.

Анята тяжело вздохнула, вновь окинув неряшливый двор хозяйским взглядом.

– Мда… Ну, а куда убег-то Митек, знаешь?

– Да откуда. Вот кабы брали меня с собой погулять, можа, и знал бы.

– Ладно, пойдем, так поищем, сами, – Анята потянула брата за рукав.

Выйдя за калитку, пошли снова в сторону площади, разыскивая потеряшку.

– Ну, вспомни, Калин, ты мне говорил, что у вас есть место тайное, где Митек от своих отсиживается. Только меня брать не схотел к нему. Ты сказал, что это великая тайна. Помнишь? Я тогда еще еды тебе собрала для него. Че, не помнишь, да?

Грустный, он отрицательно покачал головой.

– Эх… Вот где теперь искать, а? – горестно вдохнула Анята, в который раз окинув улицу взглядом.

Сегодня на улице очень мало попадалось спешащих по своим делам селян, все были на празднике – у въезда в деревню, где располагался большой торг. Там, да на самой площади и настроили каруселей. А остальные улицы деревни словно вымерли – теплый ветерок, гоняющий пыль на дороге, хрипло брешущий старый дворовый пес да сивучи на заборах, выжидающие очередное мимо пролетающее насекомое.

Взрывник плелся рядом с сестрой, угрюмо глядя себе под ноги, и думал-думал. Напрягал мозг изо всех сил, аж до ломоты в висках, пытаясь вспомнить хоть немного, хоть крохотные детали из жизни подлинного Калина.

Но вот в одном глазу потемнело, промелькнули стремительно всполохи, вызывая калейдоскоп виртуальных эпизодов из обрывков памяти того Калина… Замелькали слайды: Лес… Поваленный сушняк… Овраг, довольно большой, внизу речушка. Темные стены и отблески огня на них, корявые рисунки, выхваченные быстрыми бликами, тряпье на полу, костер. Митек смеется, что-то рассказывает, размашисто жестикулируя руками.

– Пещера… – сказал паренек тихо, задумчиво.

– Чего? – спросила Анята, не расслышав.

– Пещера, говорю, костер… Он в пещере!

– В какой такой пещере? Нема у нас пещер тута.

– А овраг-то в лесу есть, с речкой там, на дне самом?

– Есть, кажись…

– Вот там и пещера есть.

– Да нет там никаких пещер, путаешь ты, верно.

Калин описал увиденный пейзаж, и Анята признала это место. Они в прошлом году там дрова собирали на продажу, все четверо, он с Митьком и они с Доней. А в этом году не пошли – отец запретил, потому как река в половодье ого-го каких дел натворила, и опасно стало в той стороне.

Анята остановилась с видом сивиллы, познавшей все таинства этого мира.

– Да… а после посевной вы и стали из деревни пропадать шустро. Точно! – изрекла она, восстановив в памяти уже забытое, и уставилась на брата.

До дому шли очень быстрым шагом, иногда переходя на бег. В поход собрались второпях. Анята положила два больших, уже вареных яйца сивучей. До страусиных по размеру не дотягивали, но были близки к тому. Форма яйцевидная, но хаотично искривленная, скорлупа – гораздо прочнее, потолще, в мелкую, разнокалиберную пупырышку, цветом серо-желтые. В мешок отправились несколько лепешек, бутыль с молоком и картофля из печи, а также и сырой немного. Картошка за две тысячи лет ни видом, ни вкусом так и не поменялась, оставаясь прежней бульбой.

– А это тебе зачем? – смотрела девочка в удивлении, как брат притянул моток веревки из сарая и ворох старых тряпок, затем принялся драть их на лоскуты.

– Надо, – буркнул он серьезно. – Мази лечебные есть какие? Вонючка та, которой мы с отцом руки мазали, где?

– В леднике в крынке стоит. А зачем тебе?

– Думаю, может пригодиться. Малой что сказал, не забыла? Что сестра их Митяя аж до крови отходила, а, значит, раны у него. Замазать не помешает. Попадет зараза в кровь, и кирдык. Ну, че встала, тащи мазь скорее, а то не успеем, и масла прихвати.

Девчонка развернулась и стремглав бросилась из дома во двор.

Ледник – штука хорошая, наподобие штатного холодильника, исправно ту же роль и исполнял. Выкапывали в земле погреб, зимой выкладывали полки и пол льдом – ледяными блоками, поставленными друг на друга и пересыпанными тонким слоем опилок. Если пользоваться по уму, не хлопая лишний раз дверьми туда-сюда, и лето не сильно жаркое, то отрицательная температура в такой морозильной камере держалась практически до следующей зимы. В этой комнате хранили мясо, рыбу и другие скоропортящиеся продукты.

Торбу в поход дети собрали быстро, но задержались из-за спора.

Взрывник не хотел втягивать в эту заведомо наказуемую затею сестру, а та прицепилась, как лист банный, и все тут. Помозговали. А действительно, как он найдет дорогу до оврага, если даже понятия не имеет, в какую сторону от деревни нужно идти. Вытянув уголек из печки, мальчик сдвинул в сторону крынку с молоком и принялся карябать прямо на столешнице:

«Ушли к оврагу спасать Митька», – подумав немного, дописал: – «Дрова там собирали в прошлом году».

– Ох, это еще зачем? – воскликнула Анята, увидев записку родителям. – Батька же запретил ходить туда, опасно, говорил.

– Вот потому и пишу. Увидит – пойдет следом. А вдруг с нами случится чего, или с Митьком? Ты думаешь, мы сможем сами его до деревни дотянуть?

– Ох, и влетит же нам. Ладно, пошли скорее, а то погляди, солнце уже где.

Исполинские деревья тянули свои кроны к небу, откидывая мрачные тени на густой подлесок. Чем дальше продвигались в лес, тем больше они походили на сказочных чудовищ. Тихий шелест листвы и хвои разбавлялся назойливым жужжанием мошкары. Кожа от, казалось, тысячи укусов нещадно зудела. Через поле идти тогда было куда веселее – ветром, нет-нет, да и сдувало летучих кровососов.

Спустя час в пути Анята стала все чаще останавливаться и осматриваться.

– Ух, как тут поменялось все. Вот если бы не то дерево со сломанной вершиной, то и не признала бы, точно, – указала она на здоровенную ель, макушку которой будто срезали ножом. – Да, точно, во-он там и собирали, а там вон – овраг. Идем.

Следующая часть пути заняла втрое больше времени и стоила больших затрат энергии по сравнению с прежней. Прошли они около километра по жуткому бурелому, когда, выйдя к оврагу, заметили, что солнца-то уже и не видно совсем – почти село.

Анята устроилась на скалистом выступе, неровным треугольником торчащем из земли, и, болезненно скривившись, рассматривала ободранные руки и ноги, красоты пейзажа ее мало волновали, сейчас девочку заботило другое – будущие шрамы на гладкой коже.

Подобные скальные глыбы различной величины и формы торчали то тут, то там вперемешку с обычными круглыми камнями и корневой системой вывернутых вековых исполинов. И что самое странное, плоские, с довольно ровной поверхностью каменные пласты под разными углами выглядывали и из внутренних склонов оврага.

V-образный разрыв земной коры, в ширину около сорока и глубиной примерно пятнадцать-двадцать метров, выглядел, словно гигантская рана, разорвавшая плоть планеты. На самом дне большого разлома мирно вихлял светлый, тоненький ручеек, беззаботно журча между камнями и обломками минералов…

Какой же силы должен был быть поток, чтобы натворить такое?

По обоим берегам на границе леса валялись поваленные, уже сухие деревья, изломанные бушевавшей стихией весеннего паводка, сильно усложняя дальнейший маршрут вдоль этого разрыва. Надо спускаться вниз, к речушке – иного выхода мальчик не придумал.

Взобравшись на широченный вывороченный комель, паренек с опаской поглядел вниз и сделал первый шаг вдоль по стволу в сторону обрыва.

– Там лесного мусора гораздо меньше. Интересно, сколько же мы по этому бурелому лазали? – прозвучали мысли Взрывника вслух. – Как бы туда спуститься и шею себе не свернуть?

Над обрывом огляделся, внимательно выискивая наиболее пологий, безопасный спуск, и, ничего не найдя поблизости, развернулся к сестре… От неожиданности подросток замер… За ее спиной стоял карликовый саблезубый тигр. Нет, то был не котенок, у котят таких клыков не бывает, но ростом зверь не удался, видимо, вся биоэнергия пошла на его зубы. Звереныш, размером не выше колена взрослого человека, уже взобрался на ближайший камень и явно готовился к смертоносному прыжку на двуногого. Тело мальчишки сработало рефлекторно, вмиг вспоминая выучку Взрывника. Зверь прыгнул, и в то же мгновенье подросток удивился алмазному росчерку узорного лезвия. Невероятно! Булатный защитник сработал: острие летящего клинка жадно впилось в глаз хищника. Анята даже ничего не поняла и только испуганно вскрикнула, когда об ее спину ударилось уже мертвое животное, сбивая девчушку наземь с полутораметровой высоты. Распластавшись вниз головой, Анята очень быстро сориентировалась, проворно отползая подальше от неведомой опасности, перебирая руками и ногами, но вскоре уперлась спиной в валяющееся дерево и замерла, уставившись широко распахнутыми от ужаса глазами на свисающую лапу. По камню побежал тоненький ручеек крови, собираясь в лужицу.

– Живая?! Не ранена?! – Калин подлетел к сестре, быстро ее развернул и осмотрел спину. На рубахе алело несколько пятен крови. Задрал ткань. – Блин! Потерпи, я ща! – отпустил и кинулся к походному мешку.

К удивлению Взрывника Анята так и сидела молча, с задранной на спине рубахой и просто смотрела перед собой в землю, прижимая ушибленные ладони. Даже когда мальчик обработал, как оказалось, неглубокие царапины, Анята и не пискнула.

– Все, готово, даже перевязка не нужна, – заключил он по окончании процедуры, опуская на место одежду. – До свадьбы заживет, вот, а ты в сарафане собралась в лес идти, видишь теперь, как хорошо, что переоделась. Сверкала бы сейчас задом голым, – попытался он вывести девочку из ступора, инстинктивно сообразив, что с ней не все ладно. – Ну, что, посидишь тут или со мной пойдешь зверя смотреть?

И тут ее прорвало…

Истерика началась незаметно, с тонкого скулежа, но очень быстро переросла в рев со всхлипываниями. Калин задумчиво почесал макушку, глядя на этот концерт, и не нашел, что сказать или сделать, поглядел по сторонам, словно ища кого-то, кто бы мог помочь, в итоге просто развернулся и пошел смотреть свой трофей, оставив девочку в одиночестве. Ну, почти в одиночестве. Теперь Взрывник втройне приглядывал за сестрой и за округой, ругая себя последними словами за то, что расслабился и прошляпил зверя.

Нож засел крепко, пришлось упереть ногу в голову звереныша, наступив на нее и тянуть двумя руками изо всех сил. Еле вынул. Осмотрел свой трофей, недотигра. Хвост короткий, шерсть густая, и по ней рассыпаны продолговатые пятнышки, а не полосы, как оказалось. Кисточки на ушах.

– Ха! Да это же обычная рысь, только зубищи себе отрастила знатные, – пришел он к выводу после внимательного визуального изучения. – Ну, ничего себе. Мда. Не-е, крылатые котомыши мне нравятся больше, чем вы, – слегка пнул труп ногой и посмотрел на Аняту.

Та сидела уже молча и очень внимательно смотрела на своего младшего, субтильного братика, которого вечно опекала и даже с мальчишками старшими разборки учиняла, чтобы те не обижали слабого Калина.

– Успокоилась? Ну, и хорошо. Тебя колотит от нервов, воды попей да идти надо. Домой засветло мы уже не поспеем, а потому нужно искать скорее это место в пещере или какое-то другое, для ночлега, а то, гляжу, тут не очень-то и безопасно.

Анята долго шла молча, тайком рассматривая Калина, такого вроде бы родного, но в то же время и чужого. Что-то в брате изменилось после болезни, сделало его не таким, как прежде. Теперь уже не возникало мыслей, что его снова поколотят, и что она опять найдет младшенького рыдающим в сарае или за овином. Нет, теперь самой хотелось спрятаться за его узкой, но необъяснимо сильной спиной. Надо же, убил мягколапого хокби ножом. Кому скажи – не поверят.

«Сама бы не поверила ни за что», – размышляла Анята, поглядывая на пятнистый труп коварного звереныша.

Калин спросил, можно ли есть их и, получив ответ – «Да», твердо решил забрать убитого зверя.

– Нечего мясом раскидываться, – заявил он на то, что зверь тяжел, и тащить его неудобно.

Брат и сестра шли уставшие. У Аняты израненные ноги, руки и особенно спина, жутко болели, на брате же не было и царапины. Как он так умудряется, для нее оставалось загадкой. Неужели отец обучил за столь короткое время?

Неожиданно Калин прервал ее размышления.

– О! Гляди, вон там, кажется, спуск. Пойдем, посмотрим.

– Можно, я тут посижу? – глаза Аняты были очень жалобны, а вид жутко уставший.

– Нет, – твердо заявил Калин, – насиделась уже сама, достаточно.

Девочка обреченно вздохнула в голос и, вновь подхватив мягколапа за задние конечности, поплелась вслед за братом.

С трудом перебравшись через очередную валежину с корявыми, царапучими ветками, дети оказались на довольно свободном, пологом пятаке.

– Посиди-ка тут, пока я осмотрюсь, – раскомандовался младший, – и по сторонам гляди внимательно, если что – ори.

Анята недовольно сощурила глаза, но Калин не обратил на этот, обычно срабатывающий, взгляд ни малейшего внимания, просто ушел быстро вниз, к спуску.

«И походка у него стала странной, мягкой, плавной, как у зверя, – вновь принялась она за размышления, – раньше такой не замечала. А как глядит-то по сторонам… Во, присел, разглядывает чего-то в траве. Нюхает пальцы. Зачем? Вот, дурень, еще бы лизнул. Снова головой вертит, зыркает по сторонам… точно, прям, что тот хокби. Еще и кулак мне показал. А че это он? В кусты зачем-то полез, приспичило, видать», – тут Анюта тихонько хихикнула.

– Бу! – неожиданно раздалось по правую руку от девочки.

Анята взвизгнула, подпрыгнув на месте, и шарахнулась в сторону, вновь оцарапав теперь уже руку.

– Калин! Вылупень ты бесовский! Ах, я тебе, – и подобрав обломок ветки, со злостью кинула его в брата.

Но мальчишка не хохотал от того, что удалось так удачно напугать сестрицу. Напротив, был очень серьезен и, ловко увернувшись от летящей деревяшки, приближался быстрым шагом.

– Я тебе чего сказал, когда уходил?! Ты почему по сторонам не глядела? А если обратно зверь какой или человек плохой, чего тогда?

Весь Анятин запал поквитаться с обидчиком тут же опал, так и не обрушившись на шутника. До нее дошло, что Калин прав, и она действительно крупно опростоволосилась. Девочке стало стыдно.

– Идем, не дуйся. Просто нельзя быть такой беспечной. Тут же опасно, – он примирительно кивнул, слегка наметив улыбку, подхватил хокби под лапы и ожидающе глянул на сестру.

Девочка нехотя сползла с насиженного места и, прихрамывая, последовала за командиром похода, подняв свою часть ноши. Теперь она больше не хотела командовать, а почему – и сама понять не могла.

– Темнеет уже, – пролепетала она в спину Калину.

– Не сцы, лягуха, болото рядом.

– Чего?

– Следы, говорю, нашел. Был он тут, правильно мы пришли. Ща спустимся, и я внизу погляжу, в какую сторону нам идти. Так, давай эту тушу скинем, а сами аккуратно по насыпи сползем. – Калин уже примеривался, как удобнее сбросить зверюгу, а девочка хлопала ресницами, пытаясь увязать только что услышанное со своим загадочным братцем.

Тушка саблезубого кота глухо шлепнулась на камни, а мальчик уселся на попу и съехал по осыпающемуся спуску, как с горки, притормаживая пятками сапог.

– Ну, чего ты, не бойся, тут не сильно высоко.

Но сестра топталась на месте, не решаясь съехать вниз.

– Ну, долго тебя еще ждать или ты хочешь стать чьим-нибудь ужином?

– Обувку жалко, – пискнула она сверху.

– Да чтоб тебя… – буркнул мальчишка и уселся стягивать с себя сапоги. – На, надень, – кинул он ей один, а следом и второй, – а свои сюда бросай. И быстрее давай, я не сова, в темноте не вижу.

Девочка торопливо сменила обувь и почти так же скатилась на дно оврага. Уселась снова переобуваться. Взяв свою туфлю, она чуть не заплакала, но закусив нижнюю губу, все же, надела.

– Че, туфли так жалко?

– Обувку, что ли? Да, жалко, конечно, красивые были, и мамка ругать будет, но я не из-за того, просто ноги растерла, болят сильно. Может, я лучше босиком пойду? – но поглядев на острые камешки, молча скривившись, обула и вторую.

– Я тоже растер, в кровь. Потерпи, думаю, тут рядом уже.

– С чего ты так решил?

– А вон, гляди, пятна бурые видишь? Это кровь… Митек-то босый, вот и побился, а тут еще добавил.

– Ну, он как бы привычный, у него обувки никогда не было. Даже зимой.

– Как же зимой босиком?

– В обмотках.

– Че это такое?

– Забыл? Тряпье на ноги наматываешь и дощечку или коры кусок, да веревочкой привязываешь, это и будут тебе обмотки.

Калин крепко выругался.

– Не сквернословь, Боги того не любят.

– Ладно, пошли, а то я и есть уже хочу.

– Я тоже. А тут холоднее, чем наверху, – зябко поежилась сестра, передернув плечами. – Вон, гляди, еще пятно.

– Угу, вижу…

Подобрали зверя и гуськом двинулись по следам Митька. То, что это точно Митек, ребята убедились, найдя полный отпечаток маленькой ноги.

Темнело стремительно, а дети все шли. На сколько километров тянулся их путь, неизвестно, никто его не измерял.

– Гранд-каньон какой-то, а не овраг, – бурчал раздосадованный мальчишка себе под нос.

– Калин, я устала, не могу больше, и мне холодно очень. Давай хоть гада этого бросим, а? Нет больше сил моих его тянуть.

– Смотри! – Калин указал на мерцающий слабый огонек, отблески которого метрах в пяти над головой метались по камням.

– Ой! Что это?

– Надеюсь, что отблеск от костра в пещере.

Калин свистнул в два пальца. Тишина. Он повторил еще дважды и только примерился для четвертой попытки, как слабый свист в ответ раздался сверху.

– Точно он! – радостно воскликнула Анята. – Митек! Мить, это мы!

– Тщ-щ! – зашипел на нее брат. – Не ори ты так громко, звери услышать могут.

– Ой! – с опаской девочка осмотрелась, вглядываясь в кромешную темноту. – Но как нам взобраться туда? – спросила она уже шепотом. – Высоко же.

Наверху зашебуршало, и нечто гибкое полетело вниз. Негромко шлепнулось о стену.

– О, веревка. Отлично. Вот по ней и залезем, – подергал командир висящий конец, проверяя на прочность. Перевел взгляд на неуверенно мнущуюся девочку.

– Не залезешь? – правильно понял он ее замешательство.

Анята отрицательно мотнула головой, перетаптываясь и подпрыгивая на месте в попытке хоть немного согреться. Она дышала на озябшие ладошки, растирая их, постоянно шмыгая носом. Постукивающие зубы при этом лязгали еще сильнее.

Мальчишку тоже давно уже колотило от холода, но не так сильно – ежедневные утренние водные процедуры у колодца все же оказались полезными.

По нашим названиям месяцев, сейчас на дворе стоял сентябрь, но с учетом уральской местности, а примерно туда Взрывник и попал, и изменений климата, днем на улице было довольно жарко, но с заходом солнца резко холодало. В лесу и в светлое время суток дети не особо спарились, а ночью в овраге и вовсе окоченели. Над речушкой клубился легкий туман, изо рта ребят шел пар.

– Высоко, а я рук вовсе не чую, и ноги болят сильно, да колено, что ушибла, когда с камня свалилась. Не смогу.

Калин задумчиво посмотрел на сестру.

– Знаю один способ, но… В общем, помочиться надо на руки и в ляжках погреть, быстро отойдут. Веревкой я тебя обвяжу, той, что из дома взяли, и поднимусь туда. Как скажу, лезь следом, а я подстрахую. Но, руки согреть надо, иначе не влезешь.

– Не смешно, Калин.

– Я и не смеялся. Хочешь тут остаться?

– Ты что, серьезно?

– Еще как. Если не можешь, давай я, ток ты глаза зажмурь и не подглядывай.

– Нет уж, спасибо, я как-нибудь сама справлюсь. Отвернись.

Анята подошла впритык к стене, поглядела вверх, не видно ли ее оттуда Митьку, и, потянув за шнурок, играющий роль резинки и завязанный обычным бантиком в два уха, присела на корточки.

– Ты точно не пошутил? – еще раз переспросила она Калина. Но услышав, как зажурчал повернутый к ней спиной брат, приступила к отогреву рук.

– Ой, как же холодно, – засунула она все еще ледяные ладошки себе между ног. – Не поворачивайся, я еще не все.

Тем временем уже и Калин начал прыгать на месте, махать руками, приседать и кланяться. Руки, и в самом деле, быстро отогревались, вновь обретая чувствительность. Пальцы начали слушаться.

– Кажется, все, согрелись, – сообщила она брату о своей готовности к подъему.

– Так, видишь узлы…

– Да знаю я, как подниматься, сколько раз лазали на деревья по таким веревкам, просто руки сильно замерзли.

– Тогда тут постой, я быстро.

Он дыхнул пару раз на руки, растер их, разгоняя кровь, и, уверенно вцепившись в веревку, пошел прямо по стене.

Именно пошел, быстро перебирая ногами и руками. Девочка уже устала удивляться новым способностям Калина, она просто хотела тепла, поесть и спать. Все остальное было пока неважно.

Митяя обнаружили в очень плачевном состоянии. Бедняге стоило геройских трудов доползти до выхода из пещеры, чтобы скинуть другу веревку. Поэтому Калину пришлось еще раз спускаться вниз, чтобы обвязать окоченевшую тушу животного и, поднявшись обратно, затянуть ее наверх, но до этого ее пришлось тянуть к воде и вынимать потроха, чтобы мясо не испортилось. Это следовало сделать еще раньше, но мальчик не думал, что их путь настолько затянется. Кое-как, но вдвоем с Аняткой справились. Дров в пещере оказалось – кот наплакал, догорали последние, и Калин с ужасом представил, как ему вновь предстоит спускаться вниз, в кромешную тьму, наполненную жуткими звуками леса и эхом, разносящимися по «каньону». Но горящий огонь детям был очень нужен, и пока мышцы окончательно не отказались работать от усталости и холода, мальчик пошел вниз в третий раз. Анята затягивала на площадку очередную небольшую вязанку дров, когда Калин влез обратно и распластался ковриком прямо на пороге.

– Все, я трупик, – буркнул он еле слышно и, раскинув в стороны руки, пролежал так пару минут. Он бы так и уснул, если бы не пинки и уговоры с угрозами заботливой сестры.

Обмазав все раны вонючей, но лечебной мазью, трое ребят полулежали у огня дожевывая небогатый ужин.

– Отец утром придет и заберет нас отсюда, – сообщил Калин с набитым ртом.

Митек перестал жевать и с укором уставился одним глазом на друга.

– Ладно еще, Анятку притянул, ее хоть можно уговорить не рассказывать никому, а батька твой… он же моему все скажет, и что тогда? Не пойду никуда. Я тут жить буду. А нет, так вообще уйду, куда глаза глядят.

– Не дури. Видел бы ты себя… – чуть не сказал «в зеркале», но вовремя прикусил язык. – У тебя глаз заплыл полностью, а второй еле видит, морда вон синяя вся, и ухо одно больше другого, да красивое такое, фиолетовое.

– Очень смешно.

– Больно надо. Ты губу свою не видишь, потому что фингалы мешают, а то таким вареником ток сметану в самый раз черпать из общей плошки.

Митек, смутившись, украдкой глянул на Аняту, но та уже давно спала. Так и уснула на боку, с недоеденной картофлей в руке.

– Зачем ты ее с собой взял? Глянь, как изранилась вся.

– Да я и не хотел брать, но только места этого не помню, а она, как оказалось, знала про овраг.

– Получается, ты рассказал ей про нашу прятанку?

– Нет, она умная, сама догадалась, что ходим куда-то. Подумав, поняла, где примерно находится это место. Вот и пошли вместе.

– А че без батьки сразу?

– Нема их было, но я записку на столе оставил. Прочтет и придет. В ночь – навряд ли, а поутру – так точно.

– А как же он нас найдет?

– Так же, как и мы – по следам.

Митек удивленно посмотрел на товарища.

– Ага, ты еще похвастай, что следы читать умеешь.

– Умею. Но на твои ума много не надо: ты всю дорогу кровищей заляпал.

– Странный ты стал, Калин, прежде не был таким. Хм… – он скосил глаз на труп мягколапа. – Права наша бабка, ты точно с Богами видался. Кстати, вон там и они. Пойди, глянь, можа, вспомнишь чего, или они напомнют.

Калин посмотрел в указанном направлении и только сейчас обратил внимание на саму пещеру. Странная она, слишком ровные стены для пещеры, как покосившийся короб с обгрызенным углом и сдавленной крышкой в той, дальней стороне.

Калин широко зевнул и протер лицо ладонью.

– Посмотрю, чуток вот только полежу… – снова зевнул, удобнее устраиваясь у костра в позе эмбриона, – и… по-смотрю…

Утро

Взрывник проснулся от того, что кто-то тихонько дернул его за пояс раз, другой. Приоткрыв один глаз, увидел косматый силуэт на светлом фоне. Сердце сжалось, дыхание замерло. Мозг взбодрился, моментально вывалив сразу несколько вариантов действий и тут же – вероятных последствий. В то же мгновенье мальчишка подсек стоящего ударом ноги и, перекатившись в сторону, вскочил в стойку, уже готовый биться, зажимая в руке оголенный клинок. Сердце колотилось о грудную клетку.

Противник вскрикнул голосом его сестры и, неуклюже взмахнув руками, шлепнулся в давно потухший костер. Заныл тонким, девчачьим голосом.

Ошарашенный таким пробуждением, Взрывник, как только понял, чего натворил, бросился к жертве несчастного случая.

– Прости! Прости меня, пожалуйста! Я не хотел. Спросонья померещилось просто. Прости, Анятка, – вытянув из костровища плачущую сестру, мальчик принялся усердно ее оттирать от угольной сажи, размазывая еще больше черноту по лицу, приглаживая растрепанные волосы, ненароком пачкая и их. – Ты сейчас похожа на Кузьму из мультика. Прости меня, Анята, я нечаянно.

– Нема у нас деревни такой в княжестве, и не выдумывай, – громко шмыгнув носом, всхлипнула Анята и утерла лицо краем старой отцовской рубахи, которую вытянула из ночной подстилки брата.

Натянули барахла они сюда изрядно, и все из их сарая. Ох, и влетит же Калину, когда отец все это увидит. Девочка обиженно посмотрела на младшенького.

– Ну, я правда не хотел, прости меня. Сон дурной приснился, а тут ты меня дергаешь, вот и стукнул. Больно? – поинтересовался он участливо с крайне виноватым видом.

– Как ты так ловко научился? Где?

– Лют научил, – тут же соврал Калин, даже не моргнув глазом. Врать за последние месяцы ему приходилось часто.

– Брешешь. Чего тогда он нам не показывал этой науки?

– А того, что не женское это занятие – бой. И еще, эта наука секретная, передается от отца к сыну. Не для чужих, и не для девок.

– У, как… Я и не слыхала даже о таком. А меня научишь? Я – никому, сам знаешь. Хочешь, пред Богами поклянусь. Научи, а. И ножик ты метко кидаешь. Я тоже так хочу.

– Ладно, научу, только это – секрет, и никому ни слова.

– А меня научишь? – спросил Митек, до этого вроде как спавший.

– И тебя научу. Но только ты же тикать собрался, куда глаза глядят. Забыл?

– Один глаз, – весело добавила Анята. – Второй-то пока не глядит…

– Смейтесь, смейтесь. О-ох, весь бок отлежал, – застонал несчастный Митек, поднимаясь со своей лежанки из тряпья и тонких веток.

– Ну, ты простишь меня за то, что стукнул, Анятка?

– Ай, да куда мне деваться, прощу, конечно. Вот только мясо ты теперь сам нарезай, а я, так уж и быть, сготовлю. Ну, где тут у вас посуда, показывайте, пока я добрая.

Пока Анята исследовала аскетичное жилище мальчишек в поисках нужных ей вещей, заодно попутно наводя хоть какое-то подобие порядка, Митек разжег огонь.

Выпотрошил зверя Калин плохо – уставший да в темноте на ощупь, но лучше так, чем вовсе никак. Мясо к утру совсем бы испортилось.

Пока он возился с хокби, Анята запалила костер и поставила крынку с водой. Так велел ей брат. Зачем, не понятно, но перечить не стала.

– Калин, а воды тут больше нету, зря ты эту греешь. Что пить потом будем?

– Будет, что пить, не боись, – ответил малец, орудуя подаренным тесаком, почти как заправский мясник.

Разделывать недавно бегающий обед ему уже приходилось, и не раз, как в этой новой жизни с отцом Юром, так и в той, прошлой, с отцом Доком и наставниками.

Одно только мальчику мешало – болели руки, натертые неоднократным лазаньем по веревке вчера ночью – это тебе не в том мире регенерация, где такая мелочь, как мозоли, заживают буквально на глазах. Тут ничего подобного не происходило, и царапины воспалялись, если их вовремя не обработать, и раны болели и заживали неделями, а не за пару дней, как в Стиксе. Мальчик часто вспоминал эту способность своего организма и крайне сожалел о ее утрате, особенно сегодня, когда предстояло столько дел, а руки и ноги горят огнем и дергают острой болью. Анята тоже вчера содрала на ладошках всю кожу, пока тянула веревку, и теперь шипела змеей каждый раз, как ненароком задевала поврежденные участки.

Закончив с мясом, Калин обтер руки о тряпку и деловито осмотрел раны сестры и Митька. Колено Аняты посинело и заметно распухло, некоторые ссадины и царапины слегка воспалились, особенно сильно те, которые нанес хокби в своем последнем прыжке. С Митьком же дела обстояли еще хуже. Калин заметил в ногах товарища несколько заноз, довольно серьезных. Мелкие порезы были практически неразличимы под слоем грязи и запекшейся крови. Фиолетовые синяки на плече и во множестве на спине и лице – следы сражения с Ардынкой, особо Калина не беспокоили, сами пройдут, а вот ноги… Митек не мог на них подняться, и даже по нужде пришлось передвигаться на четвереньках и писать вниз, стоя на коленях у самого края.

– Если тебе серьезнее приспичит, тогда труба дело, – покачал угрюмо головой Калин, глядя на мучения товарища.

Митек шикнул в ответ, скривив устрашающе-грозную рожу, и украдкой глянул на порядочно отвернувшуюся Аняту.

– Вода начала закипать, – сообщила она из недр укрытия.

– Хорошо, – ответил ей Калин, – помоги Митьку раны промыть, как следует, а я мясо сейчас вниз спущу, в ручье промою и воды еще наберу. Сможешь поднять?

Та растеряно посмотрела на свои руки и неопределенно пожала плечами.

– Я смогу, – заявил Митек, косясь на девочку. – Ты меня только подстрахуешь, Анятка, а я подыму, угу?

– Угу, – кивнула та в ответ, и явное облегчение отразилось на чумазом, но, все равно, симпатичном личике.

Калин достал из походного мешка рулон ткани, заготовленной еще дома и, намазав свои ладони и ладони сестры лечебной мазью, обмотал их на боксерский манер. Такую обмотку показал ему Чинук, один из наставников, преподававших боевое искусство в прошлом мире.

Солнце только проснулось и еще не показалось даже сквозь кроны деревьев, не говоря уже о низине в расщелине земной коры. Молочный туман клубился кучевыми облаками, поднимаясь от воды, и стелился тонкой дымкой, расползаясь по каменистому берегу.

Мальчишка зябко поежился. Заходить в воду вовсе не хотелось, но достаточно глубокого места для промывки мяса у берега не нашлось. Калин решился чуть пройти вдоль воды, поискать. Над головой громко, словно ружейный выстрел, треснула старая ветка. Хрипло каркнул крупный ворон и, совершив круг почета над головой юного человека, уселся на горизонтально торчащий из высокого, крутого берега штырь. Снова громко каркнул, переступая с лапы на лапу и выворачивая шею, с любопытством воззрился на двуногого. Птица с живым интересом разглядывала утреннего гостя.

Подойдя ближе, Калин убедился: да, это действительно металлический, ржавый штырь, кусок строительной арматуры, и выходил этот кусок не иначе, как из скола самой натуральной бетонной плиты, край которой слегка виднелся снаружи.

Сделав в уме зарубку, Калин переключил свое внимание на первоначальный интерес и пошел дальше в поисках удобного места. Ворон каркнул вслед. Мальчишка остановился и, немного поразмыслив, посмотрел на птицу, вытянул нож и, отрезав шмат мяса, кинул вверх. Угощение, крутанувшись в воздухе, ударилось о штырь и звучно шмякнулось на камень. Испугавшись, ворон подпрыгнул, коротко взмахнув крыльями, но сообразив, что опасности нет, уселся на прежнее место. Вывернул голову, покосился вниз.

Калин усмехнулся:

– Ешь, пернатый, это завтрак бесплатный.

Подхватил мешок с мясом и пошел дальше, пытаясь хоть что-то разглядеть в белесом тумане. Ноги скользили на мокрых камнях. Впереди показался размытый корявый силуэт, довольно массивный…

Калин замер, во все глаза всматриваясь вдаль. Нож он уже крепко сжимал в руке – как достал, и сам не заметил. Время тянулось, словно смола, корявый силуэт стоял неподвижно, мальчик не шевелился.

– КР-РА! – раздался над головой голос недавнего знакомца.

Ворон пролетел так низко, что обдал воздушным потоком от взмаха крыла, уселся прямо на голову неведомому существу, так напугавшему ребенка. Несмотря на наглую птицу, силуэт все так же был неподвижен, укрываясь в тумане.

– Ладно, – буркнул Калин и, собрав всю смелость в кулак, сделал шаг вперед, тихо, как учили.

Мальчик приближался метр за метром, видимость прояснялась.

– Чтоб тебя! – выдохнул он с облегчением, когда наконец-то удалось разглядеть монстра.

Обломок от дерева исполинских размеров, здоровенный фрагмент ствола, сплошь покрытый густым и бархатистым мхом, застрял между двух валунов в наклонном положении. Толстенные кривые ветви по бокам издалека, действительно, походили на руки мутанта-переростка.

По спине пробежал озноб, и мальчишка нервно захихикал, оседая на влажный, холодный камень. Напряжение спало. В этом месте ручей промыл довольно глубокую ямку. Мелкие водовороты, периодически появляющиеся на поверхности темной воды, предупреждали о коварности тихой заводи.

Можно было еще поискать, но его ждали, а он прошел уже прилично. Время поджимало, вода в крынке давно закипела и остыла, а ему еще нужно ободрать так кстати попавшийся мох и наломать тоненьких, свежих веточек для чая. По пути сюда как раз встречались подходящие.

Калин приступил к работе. Птица внимательно наблюдала за процессом. Мальчик тоже иногда поглядывал на ворона и даже начал с ним беседу, предложив помочь, ну, хотя бы в сборе мха, что ли. Он, конечно же, шутил, всерьез не рассчитывая на то, что птица хоть чуточку понимает человеческую речь. Но каково было его удивление, когда ворон стукнул пару раз довольно грозным клювом, отколупнул мшистый край и потянул с конкретной целью – отодрать его от дерева. Пара минут возни, и на камни рядом с мешком упал первый пласт мха. В две руки и в один клюв работа шла споро.

– Ну, дружище, ты прям, гений рода пернатого. И откуда ж ты такой умный взялся-то? Может, ты еще и говорить умеешь? Не? Молчишь… эх, ну, ладно.

Мох пришлось складывать в импровизированный мешок, сделанный из собственной рубахи, а раздеваться жуть как не хотелось. Надрали разного: и сухого, и зеленого. Мох – это не только мягкая подстилка для ночлега, удобная подушка, но еще и природный антисептик, кровопретворяющее средство и перевязочный материал. Кроме того, в нем можно готовить, так что много его не бывает.

Уложив всю ношу в мешок, Калин достал кус мяса и оставил на соседнем валуне.

– Держи, пернатый, это тебе. Спасибо, дружище, и за общение, и за помощь тоже спасибо.

Ворон, спикировав с ветки, приземлился рядом с едой, деловито поставил на нее лапу, клюнул.

– Ну, ты, это, прилетай, если хочешь, мы там, в пещере пока живем. Ладно, пока, птичка. Надеюсь, еще свидимся.

Отец не явился ни к обеду, как рассчитывали дети, ни к закату. На следующий день за ними также никто не пришел.

– Чего делать будем? Еще пара дней, и у нас мясо закончится. Все, есть нечего, – убитым голосом заявила Анята.

– Как же нечего, а рыба?

– Рыба? И как ты ее ловить собрался, голыми руками? Или ты с собой и снасти прихватил?

– А давай тебе волосы обрежем и скрутку сделаем, – хихикая, предложил Митек. – Гля, какие они у тебя длиннющие, как раз то, что надо.

– Себе обрежь язык лучше.

– Анятка, торжественно клянусь любить тебя и лысую до самой смерти. Брат твой свидетелем пусть будет этой клятвы.

– Вот не погляжу я на немочь твою да как врежу сейчас, на всю жизнь запомнишь.

– Эх, да было б там, чем запоминать, всю голову уже и без тебя давно отбили.

Анята сокрушенно выдохнула, подкатив глазки. Митек довольно захихикал.

– Калин, – переключился он на товарища, – ты вот лучше нам расскажи, вспомнил ли чего про Богов-то?

– В смысле?

– Ну, там которые, – махнул он головой в сторону дальней стены. – Или ты не глядел?

– Вот черт, да я позабыл про то совсем, замотался, блин.

– Вот чудно ты говоришь, все привыкнуть не могу. Замотался он, – прыснул смехом Митек. – Ну, тогда назад разматывайся да пойди, погляди.

– И я хочу! – тут же заявила Анята, готовая прямо сейчас стартануть с места.

Калин посмотрел на друга, ища помощи, но тот лишь неопределенно-растерянно пожал плечами.

– Куда же я без тебя. Пошли, лист ты мой банный, – обреченно сказал он своей сестрице, медленно поднимаясь с места.

После того, как Взрывник обнаружил на берегу кусок бетонного перекрытия с торчащей арматуриной, вернувшись в пещеру, обратил внимание на стены, пол, потолок их укрытия, и закрались к нему в душу очень сильные подозрения, что это вовсе и не пещера. Потом бытовые дела вновь утянули мальчишку, отвлекли от размышлений и изучения жилища. Ребята ведь и одной сотой не знали из того, чему был обучен их странный с недавних пор друг и брат, и все тяготы дикой жизни легли на плечи Калина, а к вечеру ослабленный организм, вымотанный непривычными для этого тела нагрузками, просто отключился. Ни мыслей, ни снов…

В дальнем конце пещеры чернел неровным треугольником маленький лаз.

– Туда? – спросил Калин товарища.

– Ну да. Осторожно ток, голову не зашибите. И это, возьми чем посветить.

Подпалив свечу, Калин поднес ее к отверстию внизу стены, явно разрытому до размеров, в которое мог пролезть некрупный подросток.

Пламя даже не колыхнулось, значит, сквозняка нет. Глухо.

– Ну, идем, али что? – подпихнув брата в плечо, поинтересовалась Анятка, сгорая от любопытства и азарта.

Калин выдохнул и полез первым. Ему почему-то очень не хотелось залазить в черное, неизвестное Ничто. Нахлынувшее чувство тревоги заставило сердце колотиться в районе горла. Пару раз сглотнул. Вроде, полегчало. Протиснувшись в «кроличью нору», дети оказались… в пещере Аладдина. Свеча горела уверенно, и метров семь, а то и все десять открылись взору.

Множество вертикальных и горизонтальных тумб расположились рядами по комнате, не имеющей ни единого окна – ровные, глухие стены с массивной на вид, единственной дверью. Возле стен – до самого потолка стеллажи-каркасы, в одном из углов охапка странных копий. Калин неуверенно шагнул вперед, обернулся к сестре. Первое, что бросилось ему в глаза – вовсе не вытянутое, с приоткрытым ртом, лицо Аняты. Он увидел дверной проем. Самый натуральный дверной проем, заваленный бетонным крошевом, и лишь в самом низу – ниша, образованная благодаря куску бетонной плиты, косо стоящей под углом, примерно, градусов тридцать. Она-то и держала всю гору строительного мусора, не давая полностью законсервировать помещение. Стоило представить, как оно все осядет вниз, и по позвоночнику неприятно пробежались холодные насекомые. За этой бывшей дверью когда-то располагалось подсобное помещение музейного подвала, которую мальчики и приняли за пещеру. То, что это именно музей, Взрывник догадался по хранящимся экспонатам, многие из них находились в стеклянных, наглухо закрытых аквариумах – тех самых кубах и гробах. Подойдя к одному из них с уже очищенной поверхностью, видимо, в прошлый раз почистили, мальчик обнаружил бюст Сталина, в другом – Дзержинского, уменьшенные до человеческого роста, а некоторые и того меньше, статуи: «Серп и Молот» – рабочий и колхозница, «Баба с веслом» – девушка с веслом, «Защитник отечества с младенцем на руках» – воин-освободитель, «Пионер-горнист» – пацан с трубой, «Чебурашка и Гена», Олимпийский Мишка и многие другие из старинной эпохи СССР. Были там экспонаты и из других исторических эпох и территорий. Взрывник нашел там представителей Древнего Рима, Египта и Эллады. Статуи, чеканки, женские украшения, вазы, амфоры и другая бытовая утварь, представляющая музейную ценность – это, скорее всего, были копии-новоделы для проведения экскурсий, хотя, как знать, мир-то другой, из параллельных. Были и картины в рамах, но время их не пощадило; металлы, гипс, фарфор, янтарь, стекло и мрамор – все же материалы намного прочнее древесины и тканей. Даже некоторые виды пластика уцелели – спасибо герметично запечатанному помещению, иначе не простояли бы столько времени и они – окислились бы, рассыпались в прах, истлели…

Он медленно бродил среди этого наследия прошлого, заглядывая то в один аквариум, то в другой, совсем позабыв про сестру. И лишь только взяв в руки один из экспонатов – миниатюру куклы Чебурашки, выполненную в керамике – услышал испуганное:

– «АХ!!!».

Сестра стояла бледнее мела, схватившись ладошками за щеки, и таращилась во все глаза.

– Поставь… на место… скорее, – выдохнула она еле слышно.

Калин приподнял одну бровь и искоса посмотрел на сестру.

– Чего?

– Поставь сейчас же, – зашипела она, – не гневи Богов. Не смей руками трогать! Ты в своем уме?! – и, упав, на колени запричитала: – О, Ахамми, прости моего брата безумного! Пощади, не гневайся. Не со зла он, а от неразумности своей. Памяти лишен волей одного из вас. Будь милостив ты к роду нашему! О, Ахамми, не наказывай безумца, тебя умоляю!

Лицо Калина перекосило от недоумения и несерьезности происходящего, очень захотелось заржать, но мальчик благоразумно сдерживал себя, силясь все же понять, что сейчас происходит. Он тихонько вернул ушастую статуэтку туда, где взял и даже сделал шаг в сторону, от греха подальше.

– Круто… – подумал мальчик, наблюдая за сестрой, усердно вымаливающей прощение за нечаянное беспокойство и оскорбление, нанесенное прикосновением руками не посвященного и не принявшего сан священнослужителя к изваянию Божества.

Брови его как взлетели к затылку, так там и остались… Что-либо уточнять и расспрашивать Калин не решился. Из молебна сестры и так было все более, чем понятно. А еще нашлось объяснение, почему из этой сокровищницы любознательные мальчишки до сих пор ничего не растащили.

– Нельзя трогать руками то, что принадлежит Богам. Это дозволено только имеющим сан священника или самим Кардиналам и их прислужникам.

Отбив лбом несчитанное количество поклонов, Анята ухватила нерадивого братца за рукав и потянула к лазу, пятясь задом вперед и продолжая приносить свои извинения за беспокойства и за то, что посмели вторгнуться в Хранилище с их изображениями.

Взгляд Калина упал на статую мальчика с широко расставленными ногами и зажимающего трубу с подвешенным к ней знаменем.

«Вот! Вот кого он мне напоминал – Зарю! Младший брат Бога Солнца! – завопило в мозгу у Взрывника. – „Горнист!“».

Да, это был именно он. Только нынешнее поколение, а может даже, скорее всего, позапрошлое, изображало его немного иначе, чуток коряво, смазано, выполняя статуи из камня, глины или дерева.

После ядерной войны природа еще долго отчищала планету от различного шлака, в том числе, и человеческого. Люди выживали разрозненно. Разбившись на маленькие колонии, они долгие годы жили практически в полной изоляции, не имея возможности надолго покидать укрытие. Человеку по природе своей надо во что-то верить. Вера укрепляет дух, помогает выжить и дает надежду в тяжелых ситуациях. Прошло время, и воздух на планете стал более чистым, прекратились смертоносные дожди, вихри, землетрясения и другие природные катаклизмы, люди начали изучать теперь уже новый для них мир и находили другие подобные поселения, но со своим жизненным укладом и своей верой. Вновь начались завоевания. К сожалению, всегда найдется несколько алчущих большей власти людей, которые, прикрываясь благими намерениями и криками про нехватку ресурсов, сподвигнут часть мирного населения на нужные им действия. Более сильная колония подминала под себя другую, насаждая там свои правила и свою веру, но и прежняя оставалась средь людей. В итоге получалось смешение.

Прошли века. Возникла Империя, которой подчинялась обширная территория Земли. Образовался общий язык и общая вера, но в каждом регионе со своим «наречием». Имена Главных Богов, общепринятых в Империи, были одинаковы во всех, даже самых отдаленных частях ее владений, но вот Младших… это уже осталось у каждого свое. Так вышло, что люди этого региона приняли найденные и чудом сохранившиеся статуи далекого прошлого за изображения Богов. Судя по тому, что видел мальчик в Храме, статуи были различными, и каждой предписывалась своя роль в покровительстве. Фигурки, изображающие не людей, относились к покровителям леса и дома – Домовым и Лесовикам. Статуэтка «Рыбак и золотая рыбка» – Покровитель рыбаков, Мужчина с мечом – один из Младших Братьев Бога войны.

Про Богов Взрывнику рассказывал Лют, а вот обо всем остальном он догадался сам, размышляя полночи о найденной «пещере Аладдина» и реакции сестры и друга. Митек, когда услышал, что Калин осмелился взять в руки статуэтку Домового, чуть не поколотил товарища и тоже принялся на коленях просить прощения за нечаянное оскорбление и не наказывать больного на голову Калина. В тот вечер часть и без того скудных запасов еды была отнесена в древнее Хранилище. Взрывник молча сидел в дальнем углу, держась за голову. Он думал о том, какой же бред несут бурным потоком Анятка и Митек. В ту ночь мальчику долго не спалось.

– Митек, а чего мы в Храме обо всем этом не рассказали? – спросил поутру Калин у еще сонного товарища.

– А? Что? – уселся тот, покачиваясь и растирая глаза.

– Про пещеру ту, про статуи почему мы старшим не рассказали, спрашиваю?

– Ты – дурак? Ты знаешь, что тогда с нами сделают?

– Что?

– Ничего хорошего. А главное, мы лишимся нашего секретного места. Нет уж. Лежали они там от второго Сотворения мира, так пусть еще чуточку полежат. Главное, их не оскорблять неправедными действиями, ну и дары мы им можем приносить, а взрослым говорить об этом не обязательно, – и глянул на Анятку.

Та, соглашаясь, так активно закивала, что в шее ее очень громко хрустнуло.

– Это будет нашей тайной, – шепотом сказала Анята. – А давайте клятву принесем, на крови.

Митек эту идею поддержал горячо, а вот Калин скептически, но отказываться не стал.

Полдня думали над обрядом. Пока Анята и Митек размышляли над грандиозностью речи, и что да как надо делать, Калин тихонько мастерил странную приспособу из шнурка, гибких веточек и мяса. Собрав конструкцию, молча спустился вниз к реке и, дойдя до коряги-мутанта, установил рыбью ловушку.

– Ну вот, ловись, рыбка, большая и маленькая, – произнес он, поднимаясь с камня и отряхивая штаны от мелкого крошева.

– Ворон, ты тут? – позвал Калин вчерашнего знакомого. – Ну, каркни же, птичка!

Прислушался: умиротворяющее журчание воды, заливистые трели лесных птиц, похрустывание старых, высохших ветвей, шелест листвы и никакого намека на присутствие ворона.

– Не? Не хочешь? Ну, ладно, улетел, значит.

Отсутствие птицы мальчика немного расстроило. Всю дорогу он высматривал ворона и, дойдя до коряги, все же надеялся его тут повстречать.

Огляделся. Куски плит торчали повсюду, нашлось даже несколько глыб от кирпичных стен. Да, теперь Взрывник различал их отчетливо. Анята рассказала, что, когда они с Доней были еще младенцами, гневались Боги, и так их гнев был велик, что сотрясалась земля. После тех событий появилась новая река с крутыми берегами. К концу лета река обмелела до нынешнего ручейка, а весной снова наполнялась, и лишь два раза на ее памяти вода выходила в лес и творила бесчинства, круша все на своем пути. После таких наводнений люди часто находили различные предметы из прошлого – земля выплевывала их из своих недр, как застрявший кусок из горла. Все найденное нужно относить в Храм, оставлять себе нельзя. Люди их региона иногда находили старинные предметы, но кары Господней никто не испытывал. Одни утверждали, что тут народ набожный и найденного не утаивает, а другие – что князь их договор заключил с самими Кардиналами и даже сына своего единственного отдал им в услужение, и до самой смерти ему теперь надлежит странствовать по Великой Пустоши в поисках артефактов, обогащая Орден. За это Боги хранят его и его народ. В других же местах, чаще всего, обиженные сокрытием найденного, Боги лишали радости быть родителем. Но иногда такого настигала страшная кара: кожа покрывалась струпьями и язвами, сыпались волосы, по нужде ходили кровью – человек гнил заживо, некоторые превращались в глотов, бросались на всех и каждого с целью сожрать. Те, кто пытался помочь несчастному, зачастую тоже были наказаны той же болезнью. Увидев подобного больного, надо было тут же бежать в Храм и докладывать священнику. После чего приходили служители Ордена, обыскивали дом. Они обязательно находили сокрытое. Всех больных забирали с собой, опаивали деревню святой водой, а землю засыпали священным порошком и строго-настрого запрещали приближаться к проклятому участку.

Распад ядерных частиц обычно происходит в течение пары сотен лет, хотя Радий держится до полутора тысяч, но кто знает, каким ядерным оружие пользовались в этом мире, и сколько времени потребуется для полного разложения составляющих элементов заряда их боеголовок.

Взрывник не знал о сроках распада, но о том, что дело тут вовсе не в карах господних, догадался, однако это не остановило мальчика от любопытства, и он твердо решил вернуться сюда в гордом одиночестве для более детального исследования музейного склада.

– «Раз в этих землях не случалось „проклятых“, значит, тут чисто, не дошла сюда радиация в таких крупных масштабах», – подумал Взрывник, в предвкушении мысленно потирая ладони. Очень хотелось найти что-нибудь полезное.

Пройдя еще немного вдоль ручья, мальчик решил вернуться. Нависшие над лесом свинцовые тучи обещали скорый дождь, к тому же он продрог до костей, а вновь слечь в постель с очередным заболеванием не входило в его планы. Беспокоило то, что до сих пор их не нашел отец, и эти тучи… Если река начнет подниматься, то они окажутся в ловушке. А если уровень поднимется выше пяти метров? Тогда они покойники. Эта мысль неожиданно ужалила паренька, и он стремглав бросился к «пещере». Словно в подтверждение догадки, вдали пророкотал раскат грома.

– Калин, но у Митька ноги еще до конца не зажили, – возразила Анята на предложение немедленно возвращаться самим и больше не ждать взрослых.

– Сапоги мои наденет. Все, не спорь, собирайтесь.

– Но Калин? Под ливень? Мы же простынем!

Митек, хромая на обе ноги, подошел ко входу и, простояв там пару минут, развернулся с очень встревоженным выражением лица.

– Вода, она стала мутной, и, кажется, прибавилась.

Анята замерла на месте, хлопнув пару раз ресницами. Видимо, в ее голове происходил стремительный мыслительный процесс. Вдруг ойкнув, она сорвалась с места и кинулась торопливо собирать походный мешок. Калин подошел к товарищу и, посмотрев вниз, почесал затылок.

Дождя еще не было, а вода уже начала прибывать. В стороне гор мелькнул всполох молнии, и спустя мгновение эхом раскатисто прозвучал гром.

– Семь, – тихо сказал Калин.

– Чего семь?

– Секунд. Увидел молнию и считаешь, пока гром не бабахнет. Если в следующий раз больше насчитаешь, значит, гроза уходит, а если меньше…

– Ага, понял, понял, – перебил его Митек, и тут снова сверкнуло.

– Пять! – заявил он и посмотрел озабоченно на небо.

Тучи сгущались, подул ветер. До дна расщелины он не доставал, но колышущиеся кроны деревьев явственно об этом сообщали. Калин снял сапоги и сунул их в руки друга.

– Надевай, – сказал он и пошел собираться.

Спустились по веревке быстро, только Анята немного задержалась, руки еще болели. Закинув за плечи походные мешки, дети двинулись к месту подъема из этого оврага, который вот-вот превратится в бушующую реку.

– Три! – сообщил Митек после очередного всполоха.

– Чего это вы считаете? – заинтересовалась и Анятка.

Митек с видом бывалого знатока объяснил новую науку девочке.

Та, глянув на ребят, хмыкнула:

– И откуда вы, такие вумные, набираетесь только.

До осыпавшегося берега с наиболее низкой точкой дети добрались, когда дождик уже моросил вовсю. Ручейки хоть и не бежали по склону, но земля уже достаточно промокла.

Калин озадачено посмотрел, отер рукавом лицо и, звучно шмыгнув носом, изрек:

– Кажется, мы влипли.

Анятка топталась рядом.

– Что, думаешь, не поднимемся?

– Не-а… слишком скользко. Надо возвращаться.

– Или еще один поискать, – предложила Анята.

Калин покосился на бурлящую муть реки:

– Можем не успеть.

Митек сидел на камне, вытянув ноги и скривившись от боли, слегка покачиваясь, тер колени.

– Я смогу, – вдруг заявил он твердо. И сомнений не возникло – сможет.

Митек очень серьезно посмотрел на Аняту.

– Калин давно знает, ну, может, и забыл сейчас, но он видел уже и молчал, всегда молчал, потому как не предатель. Если об этом узнается, то туго придется всей моей семье, а меня… – мальчик судорожно выдохнул. – Возможно, ты больше никогда не захочешь со мной общаться, но только никому не расскажи о том, что сейчас увидишь.

Он бросил еще один взгляд на девочку, такой печальный, словно прощался с ней навсегда, и, подойдя к обвалу, сиганул вверх с места, как кузнечик, вынул веревку из своего мешка и сбросил друзьям. Анятка стояла каменным изваянием с распахнутым ртом…

– «Мутант, – подумал Калин, – еще один», – усмехнулся он своим мыслям и пихнул сестру в плечо.

– Проснись и пой, шевелись скорее, пока нас тут не затопило. Ну, же. Потом удивляться будешь, лезь быстро вверх.

Девочка, повинуясь приказу, ухватилась за веревку и поползла вверх, скользя ногами по мокрой склизкой земле. Следом забрался и Калин.

– А я-то все думал и гадал, как это мы с тобой умудрились впервые в пещеру влезть, да веревку там зацепить. Там же метров пять от земли. А оно, вон в чем секрет, – хохотнув, Калин стукнул угрюмого товарища по промокшей спине.

– Я так и думал, что ты забыл, – пробурчал Митек и снова скосил глаза на ошарашенную Анятку.

– Дай ей время…

Митек коротко кивнул и быстро зашагал вперед по уже давно знакомой, не раз пройденной тропе.

Первые полчаса крупные капли, летевшие с неба, монотонно разбивались о листья, превращаясь в каскады сверкающих брызг – смотрелось красиво. Теперь же вода лилась сплошным потоком, и не была ливню преградой густая листва чащобы. Нижние ветви гнулись к земле от водяного напора, сильного и шумного, словно водопад, а верхние мотало и гнуло мощными порывами ветра, испытывая на прочность сцепление со стволом. Исполинские гиганты скрипели и трещали, оглушая окрестности своим стоном, почва двигалась, колеблясь в такт, как живая. С нежданным наступлением темноты картина не поменялась, но появился один плюс – всего этого кошмара не было видно.

– Мне страшно, Калин, а вдруг оно вывернется?

– Не боись, Анятка, мы – удачливые, – проорал ей в ответ Митек. – Не зря же я его нашел.

Когда-то величественная секвойя уже пострадала от попадания молнии, и ее широченный ствол расщепило надвое. В ту же, а возможно, и в другую непогоду соседнее дерево свалилось аккурат в готовую рогатину. Деревья, хоть, и увечные, но жить не перестали – так и росли в обнимку, тянулись к солнцу, как могли, а внизу, под широкими ветвями исполинов получился своеобразный природный шалаш.

Митек как-то раз сбился с пути, когда шел к реке, вот тогда он и нашел это место, облазил его, исследовав да припоминая к нему дорогу – мало ли, когда пригодится. Вот и пригодилось. Когда Калин сказал, что такую грозу лучше переждать в лесу и желательно построить укрытие, чтобы не промокнуть и не заболеть, Митька вспомнил про свой шалаш, найденный не так давно, и повел туда друзей.

Калин действительно стал очень странный. Когда пришли к обещанному сюрпризу, и радостный Митек поспешил вперед, чтобы занырнуть под ветви «домика» с уже заготовленной восторженной фразой «Гляньте, как тут здорово!», его вдруг резко ухватили за шкирку и грубо отдернули назад, прижав к шершавому древесному стволу.

– Сдурел? – зашипел на него Калин. – Куда ты ломишься, как лось? Жить надоело?

Ошарашенный мальчишка таращился на товарища и не знал, что тому нужно ответить, растерялся, и почему-то стало так обидно, аж до слез.

Анята тоже хороша: не заступилась, а стояла за спиной брата, молчала, только настороженно зыркала по сторонам.

– Ты знаешь, кто там сидит? – задал странный вопрос Калин.

Откуда же Митек мог знать, кто там сидит, если он пришел сюда только что, вместе со всеми. И тут до него дошло:

– А, действительно, там что, кто-то есть?

И отрицательно помотав головой, шепотом спросил:

– Кто?

– Конь в пальто, – грубо ответил Калин и отпустил друга. – Тут стойте и хоть палки возьмите, мало ли. И это, если вдруг чего, бейте прямо в морду, желательно по носу. Нос почти у всех зверей – одна из самых болючих точек.

Пока растерянный Митек, раскрыв рот, хлопал ресницами, Анятка уже подобрала пару удобных, увесистых палок, одну из которых сунула Митьку в руки. А Калин, пригнувшись, с ножом в руке еле слышно, переставным шагом обошел вокруг укрытия и только после этого решился подкрасться ближе и заглянуть внутрь.

– Чисто! – прозвучало из-под раскидистых лап упавшего дерева, и оттуда же показалась взъерошенная голова Калина. – Можете подойти, тут нет никого, – сообщил он своей команде и вновь скрылся с глаз.

– Не обижайся, Митек, просто, в таких местах очень любит селиться дикий зверь. Ты мог погибнуть, понимаешь.

Митек дулся очень сильно.

– А по-человечьи сразу сказать нельзя было об этом? Обязательно так: за шкиряк и головой об ель?

– Ну, прости, случайно вышло, сам не ожидал, что так резко дерну. Но и ты молодец – «сюрприз-сюрприз»… Заранее сказать надо было, тогда и я бы предупредил, а то привел и ломишься вперед, как лось. А если там Хокби или еще кто похуже лежку себе облюбовал, не подумал? Что потом родным твоим говорить? «Извините, я не успел» или «простите, ваш сын хотел сюрприз нам показать, но его вдруг зверь сожрал»?

Митек, уткнувшись подбородком в колени, угрюмо ковырял палочкой природную подстилку.

– Ну, и хорошо… Знаешь, а они только рады будут. Избавились, наконец, от урода. Они все ненавидят меня за то, что я такой…

Тут он засопел, обхватив голову руками, и спрятал лицо. Слышно было, как мальчик борется с нахлынувшими слезами и старательно пытается унять жгучую обиду, которая неожиданно нашла выход и желала быть услышанной.

Если бы не Анята, ох, сколько бы он сейчас рассказал другу: какие обидные слова ему говорили старшие братья и сестра, а какой разговор он однажды нечаянно подслушал ночью. Оказывается, все эти годы его родители сомневаются, а правильно ли поступили, оставив проклятого в доме? Может, из-за этого их Боги и наказывают вечными неудачами да такой нищетой? Они хотели дара, а люди посмели скрыть младенца и не отнести его в Храм, как полагалось. Но еще не поздно ведь исправить, загладить старые грехи? Отец был против. Но и его «НЕТ!» звучало с сомнением и неуверенностью в своем решении. Он всего лишь предложил повременить в надежде, что все выпрямится, и в этом году урожай соберут хороший, и сын пройдет обряд. Вот и выходит, что урожай снова с недоимом, а кто виноват? Митька виноват. Федун обряд провалит – опять Митька виноват, сивучи не снеслись, или Гейга в штаны нагадил – тоже Митька виноват. Он хотел дождаться своей инициации и спросить дозволения у графа пойти с ним в Великие Пустоши. Он будет таскать походные вещи, выполнять все приказы, а еще он очень быстро бегает и высоко прыгает – граф должен оценить эти достоинства и применить их по уму в своих путешествиях. Он, наверно, не захочет терять такого полезного, верного слугу и ни за что не сдаст его Кардиналам.

Мальчик непроизвольно шмыгнул носом и судорожно выдохнул, унимая беззвучно текущие слезы. Ему вновь привиделось, как он бравой походкой шагает по Мертвой земле…

– Ты – не урод, – вдруг подала голос Анята. – Не надо так говорить.

– Мне виднее, – пробурчал Митек себе в колени. – Уйду я, сам уйду. Если Федун обряд не пройдет, то мне тикать надо, а если сдаст, то после своего я и уйду, потому что делать тут мне нечего.

– Глупости ты говоришь, Митька. Как это – нечего. Всем, значит, дело находится, а как ему – так нет? И тебе найдется.

– Ага, и жена в придачу, – горько усмехнулся мальчуган, украдкой обтерев нос рукавом. – Нет, Анятка, никто за меня замуж не пойдет, потому что я – урод, и места мне здесь нету.

Анята сорвала вблизи торчащую веточку и медленно, листок за листком, начала ее оголять, сосредоточенно пялясь в одну точку.

Тут в разговор вмешался Калин.

– Он прав, Анята, даже если тайна и будет храниться, то жениться он все равно не сможет. Жена колени его увидит – и все, пишите письма мелким почерком.

– Но я же знаю… – вновь встряла Анятка.

– И что с того? – парировал Митек. – Будто ты замуж за меня пойдешь, ага, трижды…

– А, может, и пойду!

– У-у… – Калин вытянул лицо, переводя округлившиеся глаза с друга на сестру и обратно, и прикинулся мебелью.

Повисла неловкая тишина. Трели птиц раздавались по всему лесу.

– Кажется, дождик кончился, – Калин ляпнул первое, что пришло на ум, и полез на выход.

Ни единого лучика солнца, серое небо проглядывало высоко в кронах уставших деревьев, вдали все еще отчетливо слышалась грозовая канонада. Внезапно наступившая ночь покинула лес, уступив смену сумраку. Перезвон капели разносился по всей округе, соперничая с пением птиц.

– Ну, что, домой? – высунулась рядом растрепанная голова Анятки с застрявшей сухой веточкой в волосах и каплями воды на лице. – Я ночь тут сидеть не хочу.

– А я лучше тут останусь. Вода схлынет – вернусь в пещеру, а вы идите, вас небось отец обыскался уже. Ох, и влетит же вам из-за меня, е-мое.

Анята задумчиво потерла попу, не заметив своего движения, на что Калин заулыбался во все чумазое лицо.

– Ладно, дурилка картонная, идем домой. Там и разберемся, а в обиду мы тебя не дадим. Если вдруг чего, то сбежим вместе, одного тебя не пущу – пропадешь, а меня отец поймет.

– И я с вами, – смело заявила Анята. – А Донька пусть с родителями остается да малого нянчит.

– Какого малого? – опешил Митек.

Так, всю дорогу до самой деревни дети шли и болтали, строили грандиозные планы на свое совместное будущее, весело смеялись, подшучивая друг над другом.

– Идут! Идут! – закричал пострел лет восьми, сидевший на крайнем заборе, и лихо скатившись по подпорной балке, с такими же криками бросился вглубь деревни.

– Ох, и попадет нам, – озвучила свои мысли Анята, наблюдая, как со всех сторон выходят на улицу соседи.

Многие крестились, словно увидали покойников, любопытные детишки выглядывали из-за околицы и шушукались меж собой.

Идти по деревенской улице, подвергаясь столь странному всеобщему вниманию, ребятам было крайне неуютно, они не понимали, что происходит и отчего у соседей такое поведение, а все неизвестное, как правило, пугает. Дойдя до забора Митька, дети остановились. Мальчик топтался на месте, не решаясь войти. Он не в первый раз сбегал из дома и по нескольку дней не появлялся, но такого внимания со всей деревни никогда не было, а тут…

– Ну, это, пойду я, что ли, – мялся парнишка у калитки, взявшись за ручку.

– Может, к нам сначала? – предложил Калин. – Не пришибли бы тебя твои, а?

Не успел Митек ответить, как распахнулась калитка, и на улицу выскочил тот самый «взрослый» шкет.

– Живой! – кинулся он на шею брату и, крепко вцепившись в нее, разревелся.

– Да живой, живой я, че мне сделается-то. Уймись, Мишка.

– А бабка Взора сказала, шо померли вы, – всхлипывая, сквозь слезы ответил постреленок. – Вот же ведунья проклятая… – еще раз всхлипнув, громко шмыгнул носом, – ты домой не ходи, Мить, ты к Котовым сразу иди. Батька там…

Странная реакция соседей на встречу и общение братьев сильно напрягла Калина, вплоть до того, что он, вроде как невзначай, положил руку на рукоять ножа. Они явно собирались кинуться на защиту Мишки, но, похоже, страх их останавливал, и пока ничего ужасного с ребенком не происходило, видимо, решили понаблюдать, повременив с защитой. Калин спинным мозгом ощущал всю напряженность ситуации и видел: одно резкое движение, и быть беде.

На дорогу вышли мужики с вилами и лопатами, угрюмо взирая на троицу и мелкого Мишку.

Все вместе под любопытными, настороженными взглядами соседей так и пошли к Котовым. Малой увязался следом. Людей на улице собралось уже изрядно.

– Ох, и устроит Лют Взоре, – шепнула Анятка мальчишкам. – Все, допророчилась старая. Дед ей этого не простит.

То, что недавно объявленные покойниками всем составом вернулись в родные пенаты, естественно, знала и последняя блоха, не то, что собака, и на удивление деревенских жителей, да и самих «покойничков», так горячо любящие родители и ближайшая родня совсем не спешили, не бежали навстречу своим чадам. Даже мать Калина и Аняты не вышла за калитку встретить своих любимых деток. Только Мурайка выглянула из своего сарая, когда дети вошли во двор.

Калин на миг прикрыл глаза и отослал «корове» картинку, как он ее гладит по носу. Посмотрел на входные двери.

– Ну, что, идем, – сказал он и твердо шагнул на ступеньку крыльца.

Во главе стола сидел хмурый Лют, по правую руку от него – Юр, по левую – Сава, отец Митьки. А мать Калина и Аняты стояла рядом с мужем. От нетерпения и нервного напряжения скомкав свой передник у самой груди, она глядела на детей глазами, полными любви и слез, закусив нижнюю губу, но кинуться и обнять не смела. Видимо, запретили.

Калин стоял впереди всех, закрыв собой от родительского гнева сестру и друга.

Первым не выдержал Сава – дернулся в порыве подняться с лавки, но широкая ладонь Люта легла на его запястье, сжала. Глаза же деда сверлили Калина, и был в них не гнев, не злость, а скорее, гордость с долей недоверия.

– Уберег? – тихо спросил дед.

Мальчик молча кивнул, играя со старшим родственником в гляделки.

– Привел?

Снова кивнул.

– Ну… чего стоите? Садитесь, ужинать будем.

Подростки сели на лавки, а малый остался в дверях, неуютно стало ему до жути, но как поступить, он не знал.

Лют добродушно улыбнулся, глядя на постреленка.

– Сходи-ка, Мишаня, сивучам водицы налей да за двором приглянь, чтобы зеваки лишние в окна не лезли. Только вперед бревнышком двери подопри, понял?

Малый бойко кивнул и шустро шмыгнул на двор.

– Доча, ты б детей накормила, что ли. Голодные, небось, с дороги-то, – продолжил Лют тем же добродушным тоном, но глаз своих с подростков не сводил, особенно часто и внимательно смотрел на Калина, а руки Савы он тоже не отпустил, сжимал так же, если не сильнее.

Инала, ахнув, захлопотала с посудой, откуда-то у печи появилась Доня, принялась споро помогать, не приближаясь к столу. Юр переводил взгляд с сына на дочь молча, но шквал эмоций на лице мужчины говорил громче голоса.

Плошки с горячей похлебкой совсем не аппетитно дымили перед детьми, испуская резкий, дурманящий запах. Те сидели неподвижно, взирая то на странное варево, то на старших, уже больше с любопытством, нежели со страхом быть наказанными. Такой еды они ранее никогда не видели и не ожидали.

– Ешьте, ешьте, – предложил с нажимом в голосе Лют, внимательно следя за каждым движением детей.

Сава и Юр заметно напряглись, а Доня, вцепившись в мать и замерев, глядела во все глазища, со страхом чего-то ожидая, так же, как и сама Инала.

Дети переглянулись, медленно взяли со стола ложки, по куску лепешек и нерешительно приступили к трапезе, косясь на взрослых, но после пробы варева их жуть как перекосило, аппетит пропал окончательно.

Вкус оказался под стать запаху, кислый, с горьким послевкусием.

Доня тонко затянула на одной ноте, как собачка, еще сильнее вцепившись в мать.

– Цыц! – рявкнул дед, не поворачиваясь в ту сторону и пуще прежнего сверля глазами троих едоков.

Дети кривились, но глядя на реакцию родителей, продолжали есть, инстинктивно понимая, что если не станут, то случится что-то очень плохое. Кривились, давились, но доели все до дна.

– Спасибо, мама, – сказал Калин, первым окончив ужин.

– Спасибо, – закончил Митек.

– Спасибо, мама, – еле выдавила из себя Анята, с трудом проглотив последнюю ложку варева.

Губы деда разъехались в улыбке, Юр облегченно выдохнул, блеснув слезой. Лют, наконец, отпустил Саву.

– Сынок! Сыночек! – заголосила Инала. – Родненький! – бросилась она к детям. – Анята, милая моя, кровиночка, – причитала женщина, ощупывая, приглаживая, обцеловывая обоих своих детей и даже Митька за компанию.

Доня смеялась, умываясь слезами, и только Сава как-то странно посмотрел на своего сына и поднялся с лавки.

– Сиди пока, – остановил его Лют, – мы говорить еще будем. Ну, все, хорош, хорош тут сырость разводить, Инала. Давай-ка, доча, накрывай на стол нормально, по-человечески, да выпить нам чего поставь, сегодня можно.

– Угу, – кивнул счастливый Юр, трепля сына по макушке, – даже нужно дюже…

Берегиня Лудунь лунная. Если ты не человек, а дух дурной, призрак или какая другая нечисть в человеческом обличье, то варево из этой травы есть ни за что не станешь, потому как по поверью – это верный яд для любой нечисти, похлеще святой воды будет. Пучки этой травы клали под каждым порогом, но особо сильную нежить это могло и не остановить, а вот похлебка… Вот все и ждали – съедят дети это варево или нет. Ждали не просто так, а готовые к отражению атаки со стороны демонов, до смерти их или своей.

Так объяснил Лют детям, когда Калин спросил, чем это таким веселеньким их накормили, и не грозит ли это бессонной ночью в нужнике. Правда насчет нужника дед ответил вскользь, двояко отшутившись.

– Отец, я оставил на столе записку о том, куда и почему мы ушли. Я ждал, что ты отправишься вслед. Почему не пришел?

Юр покосился на Аняту.

– А молоко кто оставил на столе?

– Ой, – взвилась девчонка, – я, видать, позабыла убрать второпях. Что, скисло?

– Нет, доча, не скисло. Не успело. Мрякулу спасибо скажи и за молоко, и за записку вашу. Перевернул он кувшин да лапами своими истоптал все. Как ты, сынок, говоришь – «и все, пишите письма мелким почерком?». Вот только «… ушли в» и осталось. Мы с дедом и Савой три дня по лесам шастали, да соседи помогали – кликали, искали вас, а на четвертый, на рассвете, пришла Взора да сказала, что видение ей было ночью, как погибли вы.

Рассказывала она про людей черных со змеями в руках да на чудищах страшных верхом, что детей они наших покрали и в рабство вечное увезли. Видела она скорбь и слезы, и реки крови. Картины эти ей сумбурно мерещились, а вас четко видала, а главное – Калина. Говорит, что вышел Бог Мести из крови пролитой и слез скорбных и вселился в тело твое. Загорелись глаза алым, и письмена древние на коже стали проступать, кровоточить, словно резал их кто невидимый, и каждый шаг оставлял след кровавый в траве. Ушел ты сам за черными людьми, но сказал, что обязательно вернешься и не один. Лют ей на то ответил, что грибов ести меньше надо да дурман-травой хату не окуривать. Мы собрались вновь на поиски идти, да такая непогода страшная разразилась, что остались в хате пережидать, а Взора все твердила, что это Боги на деда твоего прогневались за оскорбление их оракула и за недоверие к словам пророчицы. На силу выпроводили ее восвояси. Гроза ушла, и мы вновь собрались на поиски, да тут Лют присел на лавку и сказал, что нам идти уже никуда не надо. Лицом он сделался каменный и приказал лудунь варить да в подпол напихать изрядно. Вот и подумали мы, что это не вы вернулись, а нежить в вашем обличье. Потому проверку и учинили.

С того вечера минуло уже недели две, но так много значимых событий случилось, что и не в каждый год столько наберется. Народ, узнав, что с детьми все в порядке, и что это вовсе не нежить, успокоился. А вот бабка Взора сильно осерчала на Люта и всю его родню – клиенты-то к ней ходить перестали с тех пор, потому как прослыла она обманщицей и старухой, выжившей из здравого разума. Дочь ее, Марта, форменной змеей шипела на Иналу везде, где встречала, и всячески оскорбляла детей ее, подзуживая подружек, и пыталась пускать разные сплетни у центрального колодца.

Лют и Юр поговорили с Савой, о чем, подростки, конечно же, не знали. Разговор тот состоялся строго в мужском кругу без лишних ушей, но отношение к мальчишке изменилось заметно. Ему даже новые штаны купили и башмаки на осень, чего ранее в его жизни еще не случалось. А еще произошло чудо: засватали Ардынку. Буквально на третий день после сватовства молодые отгуляли скромную свадьбу, и новоиспеченная супруга наконец-то покинула родительский дом. Откуда Сава взял денег на свадьбу и приданое дочери, никто не догадывался, подумали – накопил. Никто, кроме Калина. Сам же Калин сгорал от нетерпения и любопытства, ожидая удобного момента, чтобы в одиночку сходить в «пещеру». Он уговорил Митька рассказать Люту про найденные сокровища Древних, объяснив, что после весеннего паводка все эти вещи погибнут, и надо их достать оттуда раньше, чем поднимется вода. Но прежде хотел поорудовать там сам, без свидетелей, поэтому с признанием просил друга повременить, сославшись на то, что, возможно, еще разок захочется сгонять в пещеру, пока есть время. Митек, естественно, согласился.

Близился День великого обряда взросления.

Десятник Крам

Командир группы совсем недавно получил повышение, встав во главе десятка особого назначения Имперской гвардии. Семь лет обучения, начиная с щенков, дались ему тоннами пота и крови, и кровь та по большей части была не его. Мальчик из знатной семьи был наделен многими полезными чертами: прирожденный убийца, талантлив и схватывал все на лету, умен, попал в детский корпус по собственному желанию, до тринадцати лет обучался дома самыми лучшими учителями. После выпуска военной Академии взлетел по карьерной лестнице без помощи знатной родни, оставляя за собой сотни трупов; все задания выполнены на отлично. За три года на воинском поприще из рядового в десятники личной тысячи охраны Императора – это немыслимо, но как показал Крам, вполне стало реальным.

После повышения новоиспеченный командир получил очередное задание. На самой границе завелась шайка, которая грабила Имперские обозы. Прозвучал строгий приказ:

«Найти и уничтожить грабителей, а на обратном пути заодно забрать налог в приграничном княжестве, с хозяином которого это уже оговорено».

Крам злился: почему он, элитный воин, должен собирать какой-то налог. Уже давно следовало приучить этих заплывших жиром князей самим отвозить все, куда положено по закону. Вечно они прикрываются отговорками: то разбойники шалят на дорогах, то везти некому, то ограбили. Наглецы!

Нет, как вернусь, обязательно схожу в Святилище и передам в дар Богам десятую часть платы за этот поход. Неужели я чем-то обидел их, разозлил нечаянно?

Он просто негодовал:

«Всегда милостивы к своему любимчику и неожиданно наказали таким изощренным способом, обязав нудным, ничтожным заданием, словно он мытарь какой-то, юнец на побегушках или простой гвардеец. Отряд специального назначения личной Имперской гвардии – и так унизить!»

Злость буквально перекатывалась по всему телу, как магма в недрах земли, ища выход наружу.

В то время сам князь находился в отъезде, потому Крам, остановившись в имении виновника всех этих неудобств, предоставил управляющему разрешительную бумагу и вольготно устроился со своими людьми, ожидая сбор обоза с податью. Ужинал Крам отдельно от гвардейцев, в главной зале, бойцы же – в людской, выгнав оттуда всех холопов.

В приоткрытую дверь в самый разгар трапезы тихонько постучали.

– Господин командир, – в щели показался могучий крючковатый нос, а потом и сам хозяин «шнобеля».

Крам в который раз за сегодняшний вечер удивился, как этого тощего, сухого старика не разворачивает по ветру, подобно флюгеру, и не тянет к земле столь огромная часть тела. Зычный командирский голос также не соответствовал внешнему виду управляющего. Еще Крам обратил внимание на его глаза: взгляд цепкий, такой, что заметит даже, насколько поутру поправился вчерашний назойливый комар.

– Тут, понимаете ли, такое дело… – старик слегка замялся и ссутулился.

Крам с раздражением глянул на управляющего, и тот сгорбился еще сильнее, опустив голову, но зыркать по комнате не перестал:

– У нас недоим, господин, третий год к ряду.

– И чего ты хочешь от меня? – голос Крама был холоден и звучал опасно.

– Ничего, господин, простите, я просто обязан донести это до вашего сведения и вот, – хитрый старик положил на изукрашенный красивой резьбой низенький столик несколько исписанных листов грубой, серой бумаги, – документы, тут все указано. Разрешите послать гонцов по деревням для сбора людей?

Императором был издан такой закон, в котором прописано, что, ежели в один год была недостача, то во второй накладывался десятипроцентный штраф на основной долг. Ежели и в третий год «неурожай», то старейшин казнили, а в погашение долга забирали девочек от двенадцати до пятнадцати лет. Казнить же провинившихся старейшин предстояло новым, в тот же день выбранным из населения.

Десятник промокнул салфеткой губы и с неудовольствием придвинул к себе исписанные ровным мелким почерком листы, бегло прошелся взглядом по строкам.

– Хм… а это уже интересно, – подумал он. – Кажется, Боги услышали его обещание о десятине в дар Храму и милостиво решили устроить своему любимчику небольшое развлечение.

Десятник гвардейцев бросил старому туину:

– Отсылай. На смотр я сам поеду, а то насуете всяких корявых, знаю я вас, – заявил он скривившему недовольную гримасу управляющему, уже предвкушая сценарий завтрашнего дня.

Главная приграничная площадь, если ее можно так назвать, имела унылый, скорбный вид, и, глядя на нее глазами столичного жителя, десятник преисполнялся непонятной брезгливостью к местным жителям и к их быту. Про каменные дороги и мостовые тут, похоже, и не слышали никогда. Убогие прилавки в покосившихся одноэтажных строениях, которые являлись, как он понял (о, Боги) торговыми лавками, больше напоминали свинарники, и то, как в них можно было найти что-то приличное, так и оставалось загадкой. В центре площади размещался колодец с множеством желобов, расходившихся в стороны от него наподобие солнечных лучей, размером каждый из них по двенадцать шагов и глубиной – в локоть. Эта деталь крестьянской смекалки его заинтересовала, и, чуть поразмыслив, он нашел ответ на вопрос, для чего все это нужно. Оказывается, эти желоба позволяли напоить одновременно несколько вьючных животных, не создавая очереди, и более того, имели еще уйму практических применений: стирка, мойка, и банально могли заменить в знойный день фонтан. Подойдя к ним и устроившись в непосредственной близости от открытой колодезной воды, вполне можно отдохнуть и освежиться. Оставив заметку себе в голове, как можно больше узнать про это, десятник «вернулся на землю» и перешел к решению государственных дел.

Заложив за спину руки с зажатой в одной из них искусно сделанной нагайкой, Крам медленно шел вдоль неровного строя, хлюпающего носами и местами подвывающего.

– Эта, – остановившись напротив высокой, стройной и белокурой девушки годов четырнадцати, указал на несчастную скрученным хлыстом и так же неспеша двинулся дальше. За спиной раздались жалобные стенанья, грубый окрик его солдата и резкий звук хлыста, ударившего вхолостую оземь.

– Голову подыми, – велел командир, пытаясь рассмотреть очередную жертву закланья.

Низенькая, возраст непонятен, на вид ей можно дать как десять, так и тринадцать лет, но довольно миловидная. Медленно подняв голову, она уставилась исподлобья на человека, решающего ее дальнейшую, судьбу сухими, злыми глазами, полными ненависти и желания вцепиться в горло.

– Хм… – Крам задумался, прокручивая в уме: – «Интересная штучка. Взять? Ломать придется. Будет ли с нее толк после этого? Не возьму – вспоминать буду… Может, себе оставить на забаву, как дикую зверушку?» – и, все-таки, решив, кивнул девчонке в сторону своих бойцов: – Сама пойдешь, или тащить волоком?

Та только сжала крепче губы, фыркнула, расправила плечи и, вскинув голову, гордой походкой пошла в указанную сторону. В толпе заплакала женщина. Крам ухмыльнулся. Настроение у него заметно улучшилось, процесс отбора пошел веселее.

– Это что? – указал он на предпоследнюю девчушку в рваном, грязном сарафане, явно намеренно истоптанном в дорожной пыли.

Та усердно размазывала слезы и сопли по зареванному лицу со следами грязи и сажи.

– Почему в таком виде? Умыть!

По толпе прошел тихий ропот о том, что какая-то Марта умышленно измарала свою дочь перед смотром. Тут же подлетевший боец ухватил ребенка за плечо и потащил за собой к колодцу, неподалеку от которого и разворачивалось все действо. Долго не церемонясь, служивый взял за растрепанные волосы и обмакнул девчушку головой в ведро, затем грубо протер ее лицо своей ладонью, растирая грязь, и молча притащил всхлипывающее создание обратно.

Командир отряда недовольно кривил губы, осматривая незаурядной внешности дрожащую девочку.

– Раз твоя мать такая умная, то будешь на кухне у печей работать, на большее ты непригодна. Пошла! Бегом!

Девочка заревела в голос, озираясь на односельчан, и тут же, распихивая впереди стоящих людей, как ледокол, из толпы вылетела дородная баба. Упав лицом в ноги командира, она, причитая, слезно взмолилась пощадить ее дитя.

– Богами тебя заклинаю, не тронь мою деточку! Муж погиб, она одна у меня осталася! Да что ж, девок-то краше нее нет разве? Да вон, у Котовых хоть, их аж две, да красавицы обе, лицом одинаковы! А он на смотр-то своих не выставил, видать, потому как старостой сделался, а нам куда ж до него-то, простым-то!

Народ зашумел:

– Малы на смотр те девки! – заорали из толпы.

– Чего ты, дура, мелешь! Рот закрой!

– Да заберите ее кто-нить!

– Где ж малы?! Где ж! На три денечка-то всего от моей младшие! Ах, что ж я ее, дура проклятущая, позже-то не родила, хоть на денечек-то-о-О-О!!!

Крам развернулся к старосте. Юр стоял, скрепя зубами от злости, явно желая свернуть шею языкастой, истеричной соседушке. Командир отряда, сверля старосту недобрым взглядом, неспеша подошел ближе, постукивая рукоятью скрученной плетки о свою ладонь.

– Правду она говорит?

– Правду, – пробасил Юр, нависая горой над довольно худощавым парнем, почти вдвое моложе. – Вот только по закону все, им двенадцати не исполнилось, три дня еще как не будет. Не положено им на смотр по возрасту.

– Пока доедем – будет, – веско заявил командир, совершенно не смутившись ростом и шириной плеч оппонента. – Девки где твои?

– Не по закону то! – повысив и без того громкий бас, медведем рыкнул Юр.

Глаза парня сузились, бледные, тонкие губы превратились в две белесые нити.

– Кто ты такой, чтобы МНЕ-Е на закон указывать, деревенщина?! – и без замаха, но как-то хитро, исподнизу ударил здоровенного мужика рукоятью плети в лицо.

Послышался хруст, глаза закатились, и староста, не издав ни звука, кулем завалился на землю, брызнув кровью из разбитого носа.

– Папочка! – пронзительно раздалось из-за спин собравшихся.

Командир коротко кивнул в ту сторону, и четверо бойцов ринулись за добычей, как хищники, стремглав исполняя приказ вожака.

– А-а-а!!! Пусти!

– Пусти! Не-е-ет!

– Да что же вы творите! Да будьте вы прокляты!

В окружении людей еще продолжала кричать, плакать и сыпать проклятья мать, удерживаемая односельчанами, а перед Крамом уже стояли бойцы, зажав болевым хватом двух упирающихся, растрепанных девчонок.

– Папочка! – пискнула одна из них на грани плача.

Обе с ужасом взирали заплаканными синими глазами на отца, распластанного на пыльной земле, и лужицу крови у его головы.

Командир довольно оскалился, поигрывая хлыстом. Близняшки всегда пользовались спросом в высшем свете, а такие прелестные – и подавно. Император будет очень доволен. Крам уже не сомневался, что Светлейший пожелает оставить их у себя. Эта парочка стоила всех мучений нудного похода. Хорошая награда и недельный отпуск гарантированы. Да, Боги любят его, они мудры, а он посмел усомниться в их мудрости. Нет, не десятую, пятую часть от оклада он отнесет в Храм.

– Уводи, – Крам сухо отдал приказ и вдруг сделал рукой неимоверно быстрое движение. Раскрыл ладонь – на ней лежал маленький камешек.

Лицо Крама не выражало ничего, оно было неподвижно, как маска.

– Кто? – спросил он холодно и не громко.

Среди людей пошел волнительный ропот. Крам терпеливо ждал.

Матерно выругался один из местных, люди зашевелились, оборачиваясь и пытаясь разглядеть, что же там происходит, и расступились…

Среднего возраста мужик стоял, зажимая рот брыкающемуся мальчишке, пытаясь того удержать. Паренек колотил всеми конечностями, пытаясь при этом еще и укусить. Заметив, что он привлек всеобщее внимание, затравленно озираясь, мужик испуганно уставился на десятника. Тот стоял в свободной позе, заложив руки за спину, и с интересом наблюдал за происходящим.

Мужик нехотя выпустил из захвата мальчишку и сделал шаг назад, пацан же наоборот рванул вперед, едва ощутив свободу, и чуть не врезался в Крама. Остановился. Взъерошенный, как весенний воробей, в ободранных обносках, он утерся рукавом, облизнул разбитую губу и уставился на десятника.

– Я. Это я камень кинул, господин, – без капли страха заявил оборвыш.

– Что же такой маленький? Не нашлось крупнее?

– Какой попался. Я не вреда ради, а чтобы заметили меня.

– Что же ты не вышел?

– Ага, так меня и пустили. Даже крикнуть не успел – спеленали, гады, и отцу сдали.

– Ты хотел за кого-то из них просить? – кивнул командир в сторону отобранных девочек.

– Хотел, но только ты же не отдашь, поэтому прошу за себя, – и мельком глянув на притихших близняшек, выпалил: – С вами хочу. Заберите меня с собой.

– О мальчиках указа нет, а на девицу ты не очень-то похож, рабов в столице и так хватает. Ответь, зачем я должен брать тебя?

– Я хочу служить Императору, как вы!

– Как мы? – усмехнулся Крам кривым подобием улыбки. – Отборный экзамен ты не пройдешь, нет шансов. Максимум, на что можешь сгодиться – на учебное пособие, на мясо.

Окинув мальчишку презрительным взглядом, Крам собрался уходить, но мальчик был упрям.

– Тогда слугой возьмите.

Крам развернулся к своему «коню».

– Тогда на мясо! Я согласен! – буквально крикнул в спину назойливый оборванец.

– Ступай в повозку, – даже не поворачиваясь, ответил десятник, зацепился взглядом за мокрую девочку, которая, все еще всхлипывая, так и висела на руке у бойца. – И эту тоже в обоз.

– Да как же! Да я же… Пощади деточку мою-у-у-у-у! – залилась слезами баба, ползая по сухой и пыльной земле, царапая в кровь свое лицо и выдирая растрепавшиеся волосы из головы.

– А эту казнить за обман, – бросил он уже на ходу, но вдруг остановился и с гаденькой ухмылкой на губах добавил: – Хотя нет, оставь, они сами ее накажут.

И одарив бабу презренным, насмешливым взглядом, лихо запрыгнул на спину жуткому животному, заменяющему в этом мире боевых коней.

Когда-то, видимо, они ими и были, но теперь это – страшные твари, больше похожие на Гончих смерти из Преисподней, нежели на прежних грациозных животных. Черные, как смоль, аж лоснятся шкурой, ушей нет, только дыры, как у рептилий, морда стала гораздо длинней и шире, украшенная набором острых треугольных зубов, передние копыта раздвоились, вытянулись, превратившись в когти, сбоку торчал третий отросток, дополняя уже полноценную лапу, которая вполне способна хватать. Задние ноги так и остались прежними с копытами, но обзавелись острой, зазубренной шпорой. Смотрелись «коники» жутко и название носили под стать внешности – Ночные Мары.

Позади раздался душераздирающий крик и тут же смолк после щелчка плетью. На этот раз «Черный змей» – так назвали эти плети, которые имели изукрашенную костяную рукоять и семь змеящихся, металлизированных жил – нашел свою цель. Удар был точный, профессиональный, жертва тут же потеряла сознание.

Обоз с несчастными девочками, которым волей злого рока выпало стать платой за недоим, медленно удалялся в сторону княжеского дома, сопровождаемый цепными псами Крама и плачущими родителями, бегущими следом не в силах расстаться со своими чадами. Дети, вцепившись руками в прутья клетки для перевоза рабов, жалобно смотрели, как их отцы и матери, глотая дорожную пыль, падая, сбивая колени, пытались растянуть миг расставания хотя бы на малость…

– Поднажми! – приказал Крам и припустил вперед отряда с головной тройкой.

Скорость обоза увеличилась, и вскоре бегущие люди выбились из сил и отстали, исчезая из поля зрения заплаканных детей…

А тем временем на площади откачивали новоиспеченного старосту.

Открыв осоловелые глаза, Юр сипло произнес:

– Калин. Где Калин?

На обряд взросления девочки надевали белые рубахи с узорчатой вышивкой красного цвета по рукавам и такого же цвета, как и вышивка, сарафаны, алые и белые ленты в волосы. Белый цвет символизировал невинность, а алый – распустившийся цветок женского начала.

Еще до обряда в течение года, как только началась первая менструация, девушка вместе с матерью или другой ближайшей родственницей шла к местной знахарке, и та уже являлась свидетелем созревания и включала отроковицу в список инициируемых на этот год. И пусть тебе хоть все семнадцать, но, если не ходила к знахарке на осмотр в Красный день, то не видать тебе обряда – ни за что не допустят. Подкупать врачевательницу люди не смели, потому как клятва давалась перед Богами, а разве можно обмануть Бога и не быть наказанной за это?

Обряд начинался с клятвы верности Богам, потом комиссии Старейшин предоставлялись на обозрение и пробу хлеб и другие блюда, приготовленные лично испытуемой. Строгой комиссией оценивались и различные рукоделья, после чего девочка отвечала на ряд вопросов о домоводстве и, если комиссию все устраивало, то она отходила в сторонку и ждала финального обряда, который не разделялся на девочек и мальчиков и проводился совместно.

Ребятам же доставалось испытание куда серьезнее. Так же, как и у девочек, обряд начинался с того, что испытуемый зачитывал наизусть трактат из Святого писания – клятву верности Богам.

С самых древних времен считалось, что путь мужчины усеян опасностями и сложностями. Для того, чтобы он был подготовлен и смог их преодолеть, проводился обряд инициации, как правило, включающий в себя испытания на силу, мужество и борьбу со страхом. Только после этого юные мужчины становятся взрослыми с точки зрения религии и общества и могут сами нести ответственность за свои поступки, до этого же вся ответственность лежит на их родителях. Смелость испытывали прыжком с высоты. Юноша, привязанный за ноги веревкой, должен был сигануть вниз с многометрового обрыва. Веревка та – не просто веревка, и вообще, то была вовсе не веревка, а лоза из семейства дальнего родича плюща. Растение обладало неимоверной прочностью и эластичностью. Второе же испытание проверяло мальчика на силу, выдержку и целеустремленность, несмотря на боль. На тонкой, но прочной веревке крепился тяжелый груз, и испытуемый обязан протянуть, а лучше пронести, не касаясь этим грузом земли, расстояние не в один десяток метров, при этом веревка больно впивалась в ладони так, что резала их в кровь.

Те, кто уже прошел все испытания, с нетерпением дожидались остальных. Последним испытанием был обряд – Очищение огнем. Разводился здоровенный костер, и каждый участник с разбегу перепрыгивал через него. Подбегали к костру еще дети, а приземлялись за ним уже зрелые, полноправные члены общины. Каждый такой прыжок сопровождался яростным боем церемониальных барабанов и возгласами радости. Тут же, с пылу, с жару многие ребята повязывали выбранной девочке синюю ленту чуть выше локтя – сватали. У большинства это было уже давно обговорено, но для некоторых являлось сюрпризом, и не всегда приятным. Ленты девчатам повязывали не только свежеиспеченные мужчины, но и те, кто уже давно вступил во взрослую жизнь и дожидался, когда, наконец-то, подрастет его избранница.

Митек очень сильно переживал, что его старший брат не сдаст экзамен на страх, потому как тот до жути не переносил высоты и даже по деревьям не лазал. Поднявшись однажды с отцом латать крышу, он не смог спуститься самостоятельно вниз, так и застрял там, пока его насильно не стянули. В итоге над ним очень долго смеялась вся деревня. Односельчане частенько подшучивали над Федуном, что ходить тому в мальчишках до третьего Сотворения мира.

Федун оттараторил заученное Святое писание, своеобразную клятву Богам служить им верой и правдой, и, обмахнувшись знамением, на непослушных ногах направился к обрыву. Лица на нем не было вовсе – белая, застывшая маска. Казалось, что вся кровь исчезла, испарилась из этого человека. Чем ближе он подходил к краю, тем чаще вихляли ноги, подгибаясь в коленях. Видно было, с каким трудом давался ему каждый шаг.

Сава взирал на сына, зажав кулаки и шепча сухими губами молитву-прошение Богам дать отпрыску смелости и сохранить жизнь.

Не дойдя до точки прыжка каких-то три метра, Федун застыл на месте.

«Закрой глаза и слушай мир вокруг себя», – вспомнил он то, что говорил ему пришибленный на голову дружок его младшего, не менее придурковатого братца.

Федун не переносил обоих, получая ответку от них, но почему-то перед обрядом Калин пришел на вечерние посиделки и начал рассказывать, как он избавился от страха высоты, и именно эти слова сейчас вплыли в памяти, заполняя собой все сознание… В голове звучал голос мальчика:

«Закрой глаза и слушай ветер, пение птиц, слейся с миром, который вокруг тебя, почувствуй его… Вдохни медленно и глубоко, успокаивая свое сердце, и ощути силу внутри себя…»

Проведя несколько таких глубоких вдохов, Федун действительно ощутил странный прилив бодрости и твердости духа. Сердце перестало трепыхаться подбитой птицей, а ноги вопреки ожиданиям, сделав шаг вперед, не подогнулись, позорно уронив тело оземь.

Шаг, еще шаг. Все, вот она, та самая вытоптанная многими поколениями лысая, глянцевая площадка скального утеса. Служитель Храма обвязал его ноги лозой и, не проронив ни слова, отошел в сторону, оставив подростка наедине со своими страхами и перед выбором – сделать шаг вперед, в бездну и во взрослую жизнь, или назад, в отчий дом, снова под отцовское крыло, неся позор на всю семью.

Федун вновь закрыл глаза…

– Прыгнул! Неужто прыгнул?! – не поверил увиденному отец, ошалело глядя, как быстро разматывается сложенная кольцами веревка.

Лиана размоталась, натянулась и подпрыгнула назад, отправив новое тело в полет. Почти все испытуемые орали, как оглашенные, но Федун не проронил ни звука. Люди переполошились, подумали даже, что у парня не выдержало от страха сердце, и он помер… Стравив веревку вниз, тихонько опустили висящее тело на камни. Спустя небольшой промежуток времени оно зашевелило руками, неуверенно ощупывая почву вокруг себя.

– Жив… – выдохнул отец и, подбросив в воздух сорванную с чьей-то головы шапку, прыгая и подскакивая, словно молодой архар, заорал во всю глотку: – Жи-и-ив! Мой сын жив!!

Распутал свои ноги Федун самостоятельно, сам же и вернулся к людям – так было положено по законам ритуала.

Тянуть тяжелый груз за тонкий шнурок парню показалось далеко не так уж и сложно по сравнению с первым испытанием. Работать ему приходилось много и с очень раннего детства, помогая отцу в поле, да и кругом по хозяйству, так что ладони у мальчика не были нежными, и силой Боги его не обделили, правда, на уме немного все же сэкономили.

– Сила есть – ума не надо, – любил он повторять как-то раз услышанное изречение Люта.

Отерев слегка кровоточащие руки о траву, Федун нащупал в своем кармане скользкую шелковую ленту. Дорогущую. Ох, и попотеть ему пришлось в этом году, собирая деньги на это сокровище. Даже у Котовых девок таких лент не водилось, а он своей Марьяне купил. Украдкой глянул на чернобровую раскосую девицу с не по годам пышной грудью и сильнее сжал в кулаке свое сокровище.

«Как ей идет алый», – подумал он, любуясь девочкой, которая вроде как щебетала с подругами, а то нет-нет да бросала коротенькие взгляды в его сторону.

«Голубой, наверно, тоже к лицу будет», – любовался он девочкой со стороны.

Служители Храма разжигали ритуальный костер…

Вечером, как и полагалось, были массовые гулянья, огромный общий стол и жертвы Богам, самостоятельно принесенные новыми членами общества, сделанные или добытые своими руками. Мужики пили спиртное, пили и бабы, но не все на радостях. Не у всякого мальчика хватило духу, терпения и смелости пройти обряд от начала до конца, нашлись и те, кто провалил свою инициацию с треском и позором для себя и всей своей родни, и родичи их теперь заливали зельем свое горе, с завистью поглядывая на счастливчиков.

Пир горой, вино, а точнее, брага рекой, песни и пляски до рассвета – спать нынче никого не гнали, даже малых, но многие сомлели, кто где. Радости досталось даже наивным сивучам. Какой-то умник намочил выпечку в алкоголе и накормил «птеродактилей». Зачем, спрашивается? А просто так, ради смеха. Бесперая почти птица ходила по деревне, пошатываясь, путаясь в собственных лапах, и тщетно силилась вспорхнуть на забор – то перелет, то недолет со смачным «приветом» об некрашеные доски.

Народ хохотал, подкидывая несчастным еще угощенья. В конце концов, они даже крякать перестали, а один из мужиков резонно заметил, что яиц нам не видать теперь целую неделю.

Послышался звук струнного инструмента и заунывное пение. Сивучи стали уже неинтересны, хохмачи отправились слушать барда.

– Ты, прелестная девица, мое сердце ты пленила, ночью лунною украдкой я принес тебе цветы. Но ты норов показала, затворившись в хате отчей, и меня отвергла ты. О-ой, да течет моя слеза-а-а, О-ой, да разверзнется гроза-а-а-а-а…

Уши заворачивались в трубочку от такого пения, но люди бодро аплодировали. Балладу исполнял молодой русый паренек, удачливый участник сегодняшнего обряда инициации.

Сияющий от счастья Федун сидел рядом с поющим товарищем и буквально поедал взглядом свою избранницу. Та сидела за столом рядом с родителями, бросая застенчивые взгляды на жениха, иногда оглаживая яркую, голубую ленту, повязанную на руку. Оба ее предка были мрачнее тучи, но молодых это ничуть не волновало. Теперь все зависит только от Федуна – к весне он должен построить дом и вспахать выделенный участок земли самостоятельно. А потом ему еще надо отловить плаксунью-малька, потому как на покупку животины денег у него нет. Плаксунья в хозяйстве очень необходима: и пахать на ней, и охотиться с ней, если приучить, конечно, ну, и молочные продукты в доме постоянно. Самцов плаксуньи никто не держал, уж больно опасны они, норов слишком крут, и самки «огуливались», самостоятельно выходя на природу, с дикими. Для этой цели животное уходило из любимого сарая в лес на несколько дней, иногда и неделями пропадала, бывало, что и вовсе не возвращалась – значит, погибла или нашла место, где ей лучше. Можно, конечно, наняться в помощники и подкопить деньжат, как он поступил, чтобы собрать средства на покупку ленты, но когда в таком случае заготавливать материал для постройки жилья? Отец научил многому, да и двум старшим братьям Федун помогал, так что опыта у него уже изрядно набралось – справится, не переживал, вот только сил бы хватило да времени. Не поспеет за этот год – Марьяна осерчает…

Размышляя над грядущими трудностями взрослой жизни, Федун наткнулся взглядом на своего братца с его дружком. Как всегда вместе, будто приклеенные друг к другу. Парню было немного завидно – у него такого верного друга никогда не водилось.

– Че, малой, нравится? – обратился он к Калину, указав на потомка семиструнной гитары.

Настроение у Федуна сегодня было просто великолепное, хотелось сделать чего-то доброе, хорошее, да и Марьяна наблюдала, и гонять малых на ее глазах парнишка не захотел, подумав, что ей такое поведение придется не по нраву. Наоборот, хотелось козырнуть перед девицей, показать, каким он может быть хорошим.

– Ага, прикольная гитара, – ответил Калин.

– Это тембал, придурок, – добродушно хохотнул Федун. – Где ты такие чудные слова только берешь постоянно? Гитара… хм, вот смешное словечко. Хош подержать? – спросил он, широко улыбаясь, и тут же покосился в сторону невесты – видит ли?

– Яр, – пихнул он локтем певца, который уже закончил свою руладу и задумчиво перебирал струны, размышляя, чего бы еще такого исполнить.

Столпившиеся вокруг слушатели просили наперебой то «Очи голубые», то «Трава-трава», но певец погряз в своих раздумьях.

– Че? – очнулся он, наконец, от очередного тычка Федуна. – Ты че пихаешься? Ошалел?

– Тембал, говорю, дай, да не боись, ща верну, – и, выдрав, считай, силой из рук товарища инструмент, снова глянув на девочку, протянул его Калину.

Митек стоял с отвисшей челюстью.

«Это, точно, мой брат? – думал он, наблюдая за совершенно не характерным поведением старшого. – И впрямь, Боги всемогущи, и обряд из мальчишек мужчин делает».

Калин, взяв в руки «гитару», пальцами легонько провел по струнам, прислушался, неопределенно хмыкнул и чуть подкрутил костяные колки на грифе.

– Э-э-э! Не тронь! – тут же взвился бард, обеспокоившись, что пацаненок сломает его любимый, дорогостоящий инструмент.

Но Калин и не собирался отдавать назад, а увлеченно, со знанием дела принялся крутить колки и «трынькать».

– Звук плохой. Подожди, я настрою, – и снова коснувшись струн, прислушался. – О, так получше будет.

Яр удивленно покосился на Федуна, мол, малой серьезно разбирается в музыке? И теперь уже с любопытством уставился на Калина, внимательно наблюдая за дальнейшими его действиями.

– Че, можа, и сбацаешь нам чего? – вполне серьезно поинтересовался бард.

Настроив инструмент, мальчик наиграл мелодичный мотивчик, тихонько мурлыкая слова себе под нос.

– Чего ты там мямлишь? – крикнул один из слушателей. – Взялся петь – пой или верни тембал Яру!

– Да, давай, малой, сбацай нам чего-нить такого, чтобы душа развернулась.

– Ага, давай «Ясны очи, темны ночи!».

– Не-е-е, лучше, геройскую! – крикнул кто-то из-за стола.

Калин начал уверенно перебирать струны и запел одну из своих любимых песен – «Прекрасное далеко».

Галдеж за столом плавно прекратился, люди развернулись на звук новой для них песни и звонкий мальчишеский, не слышанный ими ранее голос.

– Это кто? Калин? – зашептался народ, таращась на парнишку.

– Гля, чего внук Лютов выдает-то. Ничего себе, певун.

– Красиво-то как… – прошептала одна из женщин. – Точно, ангел небесный…

– А слова-то, слова-то какие, – ответила ей соседка по лавке.

– Давай еще чего-нить, малой, – загалдели взрослые мужи, когда песнь закончилась.

Мальчик задумался, чего бы такого исполнить, чтобы без «чудных слов» было, понятное местному населению, да чтобы текст песни помнился до конца, а то кусочков-то он знал много, а вот чтобы полностью… Припомнив ночные посиделки у костра со своими наставниками, Калин спел односельчанам: «Я свободен» из репертуара Кипелова, «Невесту полоза» из фильма «Он – дракон». Очень ему этот фильм понравился, и даже песнь заучил наизусть – пел ее уже не раз. Потом вспомнил «Небо славян» и несколько потешных частушек. Почти охрип и хотел уже отдать тембал обратно Яру, но люд заволновался, начали упрашивать спеть еще, ну хоть одну. Мальчик с надеждой в глазах посмотрел на деда.

– Спой, внучек, уважь старших. Крайнюю…

Обреченно вздохнув, Калин попросил попить. Пока пил, пытался вспомнить еще чего-нибудь такого, подходящего, негромкого, потому как голосовые связки уже ныли, в горле першило, и громко орать он просто был уже не в силах, да и хотелось закончить свой концерт эффектно, и не придумал он ничего лучшего, чем исполнить самую любимую песнь Лешего. Из той, прошлой жизни. Перенастроив инструмент на нужный лад, мальчик запел:

Песнь закончилась, и Калин услышал, какой бывает гробовая тишина, даже сивучи больше не трепыхались: обожравшись алкогольного корма, они или сдохли, или спали – кто их там разберет, валяются себе в пыли, молчат.

Лют медленно поднялся со своего почетного места, подошел к внуку, погладил по голове, приглаживая торчащие в разные стороны непослушные вихры, вынул из рук внука инструмент, вернул хозяину.

– Идем, внучек. Идем за стол… заслужил.

Утро было тяжелым. Голова хоть и не болела, но пить хотелось ужасно. Брага – не водка, но Калин не помнил, как встал из-за стола, как попал домой. Наверное, отец или дед отнесли на руках да уложили в постель. Видимо, так оно и было, потому что лежал он в своей кровати, заботливо разутый и укрытый.

– Что, алкаш, проснулся? – услышал он насмешливый голос Дони.

– Фу-у, ну от тебя и разит, прям как от батьки, – посмеивалась сестрица, протягивая несчастному ковш с темной, пенящийся жидкостью. – Пей, пей, хвороба, это квас с травками лечебными. Батька его всегда после этого дела требует.

Выпив действительно животворящий напиток, Калин поинтересовался – где все? Чего это такая тишина в хате?

– Как где? – удивилась Доня. – А после гулянья раскордаш сам собою уберется, что ли, по-твоему? Порядки в деревне наводят, естественно, столы с лавками разбирают, посуду да заборы починяют соседям.

– Заборы? А заборы-то зачем?

– А кто знает, зачем это вы с Митьком на самоходке кататься удумали средь ночи. Ты все орал про какой-то трехколесный велик-переросток да про ралли париш даскар.

– Париж – Дакар, – на автомате поправил ее брат.

– Угу, да хоть омут зеленый, – буркнула Доня. – Затянули его на гору, с которой мы зимой катаемся, да как дали оттудова вниз – самоходка на кочку наскочила да так шибко высоко подпрыгнула, аки птица по воздуху, а вы орете радостно, руками машете. Мы с мамкой да Аняткой думали – все, поубиваетесь! Ан нет, грохнулись оземь да дальше покатились и прямо деду Богдану в забор – трах! Доски в дребезги, телегу дедову в дребезги, а сами валяетесь у евойной навки в сарае и хохочете, как полоумные, а сарай-то нечищенный, а вам смешно. Даже навка его на вас, как на идиотов, посмотрела, и вид у ней такой был, что умела бы она говорить по-человечьи, Боги мне в свидетели, срамно бы выругалась на вас, это уж точно. И как живы остались, чудо просто. Бабы за головы да причитают, а мужики-то смеются да хвалят вас. И ладно, если бы на этом все и закончилось, так нет, они и свои самоходы повыгоняли, и давай лихачить по дороге, кто быстрее да ловчее.

Калин сел на кровати, болезненно морщась, потер ушибленное место чуть ниже спины.

– Ой, чего-то я не припомню никаких телег, – сказал он, явно пытаясь восстановить в памяти вчерашний вечер, и вид у него при этом был довольно виноватый.

– А ты во дворе поди глянь, – с укором посмотрела она на братца и вышла из комнаты, прихватив с собой пустую посудину. И из общей комнаты прокричала: – Ты подымайся давай, поешь да иди помогать, не отлынивай, алкаш несчастный! Да матери скажи, что воды я уже натаскала и у Мурайки прибралась, корму на вечер ей ща запарю да вертаюсь!

Загремела печной заслонкой, и послышались звуки кресала – огонь разжигала. Над головой зашебуршало.

– О, привет, ушастый. Что, тоже будешь меня ругать за вчерашнее? Не? Ну, иди сюда, пузо почешу.

Мрякул расправил крылья и плавно опустился на кровать, проворно вскарабкался на плечо мальчишки, ткнулся мокрым носом в шею, щекотно фыркнул в ухо, запрыгнул на голову, потоптался, кружась на месте, вспорхнув, приземлился, вернее сказать, «прикроватился» и принялся усердно тереть мордочку лапками, то и дело фыркая.

– Да, кот, от меня сегодня воняет хуже, чем от скунса, согласен. Иду мыться.

Нехотя поднялся на ноги и, слегка прихрамывая, поплелся к колодцу. Обливаться сейчас уже довольно холодно – лето-то закончилось, но сегодня эта процедура была просто необходима.

Выйдя на крыльцо, Калин увидел остов той самой несчастной самоходки, кучкой изломанных деталей покоящейся прямо посреди двора. Хоть и неисправная, но все же очертания действительно трехколесного велосипеда в ней отчетливо угадывались. Ранее как-то не доводилось видеть местный, самоходный транспорт. В обычные телеги запрягали все тех же навок, но были еще и самоходные, раза в два меньше обычных, но с вместительным багажником, с удобной лавкой на два человека. Они водились не в каждом дворе и обычно использовались для поездок в соседние деревни. Большие, широкие колеса обеспечивали почти вездесущую проходимость, а малые габариты позволяли протиснуться между деревьев в лесу, если те не совсем тесно росли, конечно, и не было густого подлеска да кустарника. Вместо покрышек на деревянных дисках красовалась все та же резиновая лоза, местная родственница плюща, намотанная в несколько слоев и залитая скрепляющим веществом янтарного цвета.

– Че, любуешься? От-то, теперь новую деду покупать придется, эту отец уже не починит, все, отъездилась, – усмехнулась, выглядывая из-за спины брата Доня. – Ироды, что еще сказать, – заключила она деловито и, размахивая пустым ведром, вприпрыжку поскакала к овину.

Почесав ноющий затылок и обнаружив там внушительную шишку, Калин снова вздохнул, еще раз окидывая взглядом результат вчерашних гуляний, сплюнул с досады и направился к колодцу.

В третий день после праздника ни свет ни заря на порог их дома явился Сава и спросил у отца взять на время самоходку. Он собирался отправиться к матери в Озерск: проведать жену, разузнать, не родила ли, да сообщить родне гордую весть о том, что Федун теперь мужчина, ну и узнать у сестры, прошел ли такой же обряд ее сын. Разница в возрасте у их детей ведь всего несколько дней. А так как Ардынка, выйдя замуж, сменила не только хату, но и деревню, а Федун едет с отцом, то за старшего в доме теперь остается Митек, и на попечении его шесть младших братьев и сестер-погодок. Сава очень нервничал и хотел побыстрее добраться туда и вернуться обратно, поэтому и пришел просить транспорт. Своего-то подобного отродясь не было: не по карману его семейству подобная роскошь. Отец, естественно, дал свою самоходку, которая, в отличие от дедовой, почти не пострадала в ночных гонках, а мать заверила соседа, что пошлет дочерей в помощь Митьку да и сама к вечеру наведается с проверкой, посмотрит, все ли у детей в порядке, накормлены ли, да и вообще, для успокоения души своей – все же, не совсем они ей чужие, соседи, как-никак.

Не успел Сава выехать со двора, как явился помощник Люта и позвал отца. Сказал, что явился человек от князя, и дело дюже важное, просил поторопиться. Вот и выходило, что Митяю сегодня, да и завтра, не до гулек с закадычным дружком, мать вся в хлопотах домашних, потому как девочек дома не будет, а отец, несмотря на выходной день, ушел на важный Совет, и даже погода с утра обещала быть теплой, солнечной. Ну, вот и как не воспользоваться таким подарком судьбы и не сгонять по-быстрому в «пещеру»? Калин сказал отцу, что хочет ненадолго сходить в лес для отточки охотничьих навыков, которые получил от их лучшего охотника Степана, к которому его уже давно пристроил Лют в ученики. Отец уже в дверях дал на то разрешение и быстрым шагом устремился вслед посыльному.

– Посидел бы ты дома, сынок, – вздохнула Инала, закрывая за мужем двери. – Вот, неймется тебе, шальному, все по чащобам этим рыскать. Ладно, еще со Степкой когда, али с батькой, но одному… А вдруг, зверь какой, а?

– Мам, ну, что ты переживаешь, не боись, я же обучен, умею себя в лесу вести, а коли зверь какой встретится, так это же хорошо.

– Чего же тут хорошего?

– Ну, как чего? – усмехнулся мальчишка, натягивая уже второй сапог. – Свежатина к ужину будет, а коли с шерстью мягкой, так воротник тебе к зиме!

– Ой, дурень-то, дурень! – всплеснула Инала руками. – Да не дай Боги, мягколапа тебе встретить, ты даже не представляешь, как этот зверь коварен и опасен! Знаешь, что, прежде чем в лес идти, зайди в Храм и поставь лучину зажженную у ног покровителя вашего. Да вот, – она полезла в сундук и достала пару цветных платочков. В маленький насыпала соль со специями (больших денег в деревне она стоит, и купить можно только на великом торгу или в городе), а в платок побольше она положила краюху хлеба, также от души посоленную, пустую плошку и глиняную бутыль с молоком. – А это – лесовичку в подарок, ток молока в плошку налить не забудь, понял?

– Понял, мам, спасибо, – он сложил подарки в походную суму вместе со своим обедом. – Ты у меня сама лучшая, – чмокнул он мать в щеку и был таков.

Инала, стоя на крыльце, прижала к груди висевший на шее родовой оберег и зашептала охранную молитву в спину сына.

Калин не придал значения тому, что на площади несмотря на столь ранний час уже собралось изрядно народу. Также он не видел, как с восточной стороны уже после обеда над дорогой в деревню поднялся столб пыли от копыт отряда десятника Крама, потому что в это время он уже вовсю орудовал в подвальном хранилище бывшего музея, увлеченно ковыряясь в древних экспонатах. А вот Сава, который почти доехал до Озерска, почуял неладное и, не раздумывая, рванул назад.

Вернулся Калин затемно и был сильно удивлен и не на шутку встревожен вечерней, нездоровой суетой в родной деревне. Некоторые калитки стояли нараспашку, горели факелы во дворах, то и дело из хат слышались женские рыдания и стенанья. Люди то тут, то там толпились кучками, тихо переговариваясь, и, завидев мальчика, подозрительно замолкали, провожая его очень странными взглядами. Домой он уже не шел, а бежал, даже летел на всех парах и, уже подбегая к своему забору, увидел толпу людей, скорбно опустивших головы при его появлении. Сердце сдавило с такой неистовой силой, что аж в глазах потемнело. Калитка и двери в хату были открыты нараспашку, кругом факелы, люди в застывших позах.

Дед лежал на обеденном столе, накрытый белой скатертью с черными птицами и ликами Богов. На лавке, у изголовья покойника, сгорбившись, сидел позеленевший и вмиг постаревший Юр, с обвязанной головой и расплывшимися темно-фиолетовыми синяками под обоими глазами.

– Отец, что случилось?

– Вот так все и было, – тяжело вздохнув, закончил свой рассказ о минувших событиях Юр и в упор посмотрел на Калина. В глазах читался вопрос: осуждает или нет?

Мальчик сидел, молча опустив голову, а по щекам его текли слезы, капая у ног крупными кляксами на потемневшие от времени половые доски.

– Мама где? – еле выдавил он сквозь слезы.

Юр посмотрел на дверной проем, ведущий в родительскую спальню.

– Спит она, – тяжело вздохнул. – Бабы там, соседки, хлопотали над ней, настойками успокоительными да отварами всякими отпаивали. Не дайте Боги, опростается раньше срока… еще и это дитя потеряем.

Калин так и сидел недвижимой куклой, ничего не видя вокруг, только слушал отца, корил себя и лихорадочно размышлял над тем, как все исправить.

– Я… верну… их, – борясь со спазмами, давившими горло, просипел Калин. – Верну. Клянусь, отец…

Юр молча опустил свои тяжелые, широкие ладони на мелко дрожащие, такие хрупкие плечи сына.

Лучины над телом покойника догорали. Служитель храма, не переставая бубнить молитву, периодически заглядывая в здоровенную книгу, недобро зыркнул на своего служку. Тот встрепенулся, словно ото сна, и поспешно сменил в светце лучины. Монотонный басовитый голос чтеца заполнял собою все пространство помещения, будто туман, такой густой, что его, казалось, можно было потрогать.

Люта похоронили на следующий день, подпалив погребальный костер на закате. Собралась вся деревня. На похороны главы пяти Старейшин приехал Княжеский управляющий. После ритуальной церемонии он подошел к Юру.

– Здрав будь, многие лета тебе, – приветствовал он нового главного Старейшину, виновато опустив глаза в землю.

– И тебе не хворать, Стривор, – нехотя, сквозь зубы прорычал Юр, наградив старика испепеляющим взглядом.

– Не мог я… – проблеял тот, прекрасно понимая, в чем его винят, а главное, он и сам себя чувствовал виноватым.

Не только Юр, все селяне недобро косились на управляющего, и в их взглядах явственно читалось желание поднять его тщедушное тело на вилы, разорвать на куски и скормить скотине. Стривор нехотя поежился от привидевшейся картины. В горле запершило, захотелось пить. Старик прокашлялся.

– Не мог я скрыть от имперского десятника недоим, не имел права по закону.

Юр горой навис над управляющим, играя желваками.

– По закону? – прорычал он пуще прежнего, до хруста сжав кулаки. – Значит, это законно – забирать детей, не достигших уговоренного возраста? Троих! Ты слышишь меня, троих увезли! – Возвышался он над стариком, как разгневанный Тор над врагами своими. – Я – деревенщина, чту законы Империи, а они, представители этого закона, клали на него с горы высокой в собственную выгоду! О каком законе ты мне теперь говоришь?! Зачем явился на тризну?!

Старик отступил на два шага назад от разгневанного Старшего селений.

– Роду вашему уважение выказать да с тобой поговорить хотел, новый Старший. Согласен, нарушили они закон нашего светлейшего Императора, и о том я доложу князю в обязательности, как только он вернется, и о бесчинствах сиих в подробностях поведаю ему. Я очень надеюсь на то, что не спустит князь этого просто так, все же лично с Императором знаком, и накажет Светлейший псов своих за превышение власти. Боги мне в свидетели, от всей души того желаю. И еще я хотел спросить, чем могу хоть немного утешить скорбь вашу? Может, средства на что-то выделить?

Юр недобро усмехнулся и угрожающе оскалился:

– На недоим нужно было средства выделять, чтобы беды этой не случилось, а теперь засунь упомянутые средства себе знаешь, куда?

Сделал шаг вперед, но вовремя остановился, нервно повел плечом, борясь с желанием придушить этого человека, отвернулся от греха подальше, и отошел в сторону, все так же сжимая кулаки и громко сопя, как бык.

К нему подошел Калин.

– Батя, пусть вольную мне даст или что там делается, чтобы со счетов человека списать. Не хочу, чтобы у вас проблемы были после моего ухода.

Юр зажмурился на миг, скрипнул зубами – решение это давалось непросто, с болью на сердце, и, не поворачиваясь, заговорил со Стривором:

– Ты слышал, о чем мой сын попросил? Выпиши ему вольную, Стривор.

Глаза старика удивленно округлились, он стоял и переводил взгляд свой то на мальчишку, то на его отца.

– Ну… а… э… – замялся управляющий. Подобное никак не входило в его планы – потерять еще одного человека. Да князь точно с него шкуру спустит по приезде. – Зачем это еще? Куда это он собрался уходить? Нет, не пущу!

Юр стоял все так же спиной к старику и говорил не громко, но слышно, потихоньку набирая обороты:

– Хочешь помочь, так помоги! – пробасил он. – А если нет, так на эту тему и говорить тогда не о чем больше до приезда князя. И еще. С семьей Савы разберись: у него сына забрали, которому двенадцати лет отроду не исполнилось, – не спеша развернулся к Стривору и уперся в несчастного тяжелым взглядом, – так же, как и моим дочерям.

Но старик недаром занимал свое место, и сломить такой характер было сложно.

– Крут ты, Юр. Да, род твой древний, фамильный, понимаю, что по крови ты выше меня, но управляющий тут пока что я, и ты мне не указ. Как сам решу, так и будет. Не дави басом своим, – ответил он не менее властным и командирским голосом, одарив Юра сердитым взглядом человека, знающего себе цену.

Юр выдержал «обратку» и, усмехнувшись ядовито, продолжил:

– За язык тебя не тянули, сам с помощью вызвался. Тебе сказали, в чем она надобна, так помогай, а нет – так на нет и суда нет. Князь вертается, тогда все и порешает: и как обиду загладить, и как дело уладить. Да и ему виднее, чего ты мог сделать для сохранения его народа, а чего – нет.

Управляющий заметно побледнел. Сухо закашлял в кулак.

– Водички бы, – выдавил он хрипло, – чего-то в горле пересохло.

Девочка лет семи, видимо, подосланная родителем, поднесла Стривору деревянный резной ковш с колодезной водой. Дед благодарно кивнул, принимая посудину, и жадно приложился к краю, капая себе на рубаху.

– Угу, испей, испей водицы, – недобро улыбнулся Юр, – полезно. Не дай Боги, помрешь раньше времени, кто потом перед князем ответ держать станет за тебя.

Услышав такие речи, Стривор подавился, надсадно закашлялся, обливаясь еще больше и утираясь рукавом. Еле отдышался.

Юр продолжал буравить старика тяжелым взглядом.

– Ох, и шутки у тебя, Юр, – вернул ковш, обтер ладонью лицо, стряхнув лишние капли в сторону. – Недобрые шутки, злые.

– Я и не шутил. Ну, так что, будет от тебя обещанная помощь, али как?

Управляющий тяжко, в голос, вздохнул, покачал головой.

– Куда же мне деться-то, коли обещал. Я слов на ветер не бросаю. Так и быть, отпишу мальчишку. И Саве уплачу за горе. Все или еще чего есть?

– Все, – буркнул Юр, взирая на еще дымящееся погребальное костровище, тяжело выдохнул в бороду.

Народу вокруг столпилось много, но никто не смел подать голоса, внимательно слушая разговор главы Старейшин и управляющего, проникаясь к первому уважением и не так уже сильно ненавидя второго. Селяне сгорали от любопытства – куда это собрался Калин и сколько заплатят Саве за «горе» – нелюбимого сына-лентяя, от которого те и рады были избавиться. Мыслей у людей хватало, как светлых, так и алчных, завистливых. Стривор уехал, за поминальный стол не сев, а люди поели, попили и, отгуляв тризну, разбрелись по домам. У каждого были дела, хозяйство ожидало… несмотря ни на что, жизнь продолжалась…

Стривор, как и обещал, убрал мальчика из списка. Буквально, на второй же день, к вечеру, от него прикатил на самоходке посыльный и привез вольную на ребенка и кошель монет Саве.

На эту сумму можно было нанять помощников, снести старую хату и выстроить новую, просторную, да еще и на сарай просторный, да на вторую навку хватило бы. Но он одел и обул на зиму жену и всех оставшихся шестерых детей. Седьмому, новорожденному, приобрел мягкой ткани на пеленки, поэтому о сарае и второй навке пришлось позабыть, но строительство новой хаты начал – нанял людей. Старшие сыновья помогали и отцу, и брату, а вот соседи косились с завистью и осуждением. Бывало, и поговаривали, что Сава попросту продал мальчишку, чтобы вылезти из нищеты. Будто бы он виделся с десятником в дороге до того, как тот въехал в деревню, для этого и мотался на Котовой самоходке ни свет ни заря.

Калин давно был готов отправиться в путь. Отец не хотел его отпускать, хотя и наотрез не отказывал. Все же и у него тлела в душе надежда, что этот новый сын неспроста пришел в тело его умершего мальчика, и Боги далеко не глупы: кому знать будущее, как не им, Великим. Но отеческое сердце ни в какую не хотело расставаться с оставшимся единственным ребенком – отрадой израненной души. Да и жена как перенесет еще одну утрату? Не станет ли ей еще хуже? Не повредится ли рассудком? Вот он и тянул время, не отпускал сына в дорогу, хотя тот и сам все видел и не менее отца боялся за здоровье матери и не рожденного младенца, потому и сидел дома.

Уже первый, тонкий лед сковал лужи, а Инала все лежала с того самого дня. Она даже в последний путь свекра провожать не вышла.

В день похорон, застав бледную женщину в дверях, знахарка Веда сказала ей:

– Лют простит твое отсутствие, а вот потерю внука – нет, – и снова уложила в постель.

Время шло. Народ шептался, косясь на Калина, поговаривали про Бога Мести и про пророчество Взоры, которое все же сбылось, правда не там и не так, как они ожидали изначально. К всеобщему удивлению Взора вновь перешагнула порог дома старосты и, упав на колени, молила о прощении за поступок своей дочери. Марта же все это время даже во двор не выходила – боялась, а может, и совесть мучила, кто знает. Юр не стал ее трогать и людям запретил, но она все равно не показывалась, затворившись в темной хате, и, если бы не старая мать, то верно померла бы с голоду.

Тогда же бабка сказала, что вновь ей было видение: узрела она воина странного да страшного, и были у того воина такие же письмена кровавые на коже, потому как и в него дух вошел, как в Калина ранее. Но утухли те письмена уже давно, а воин сам укрылся от людей в месте потаенном, непроходимом. В болотах он живет, и Калин должен обязательно идти к нему в болота те…

Услышав эти речи, Инала, из последних сил приподнявшись на локтях, слабым, надрывным, но яростным голосом начала высказывать старухе все, что накипело:

– Ах же ты, гадина старая, под корень род извести захотела! Карга трухлявая, да я тебя сейчас сама в эти топи сведу и притоплю там к бесам глотовым. Вон! Пошла вон из дома моего, проклятая! И твоего духу, дурью обкуренного, чтобы рядом с сыном моим не было!

Знахарка Веда, которая на удачу оказалась в этот час у пациентки, кинулась к разнервничавшейся женщине с отваром в крынке.

– Тише, ты тише, полоумная, успокойся. Дитя побереги! Пей сейчас же! – сунула она отвар Инале под нос. – Пей, говорю!

Старуха вжала голову в плечи, сгорбилась еще больше и шмыгнула в двери, пока цела и дело не дошло до членовредительства. Юр вышел вслед за ней.

– Постой, – негромко окликнул он незваную гостью. – Расскажи мне все, что ты видела, подробно. И впредь, если чего еще привидится тебе, к жене моей не ходи, мне лично рассказывай, без свидетелей.

Бабка насторожено покосилась на мужчину.

– Ты веришь мне, Юр? Веришь? Я видела его в болотах, – зашептала хриплая старуха скрипучим голосом, постоянно оглядываясь по сторонам. – Он единственный, кто способен помочь сохранить мальчишке жизнь и дать сил для задуманного. Твой сын не прост, и воин тот не прост, у них есть таинственно схожее… Они должны встретиться. Так хотят Боги. Они меня послали указать Калину путь его.

– И ты знаешь, где этот воин?

– Известно мне только то, что живет он в непроходимых болотах, но Боги покажут путь, когда придет время. Они покажут дорогу, покажут… – бабка закачалась, кажется, войдя в транс. – Я сама пойду с твоим мальчиком, – шептала она с закрытыми глазами. – Я отведу, отведу его домой…

Юр уже услышал все, что было нужно, а на плохо слышимое бормотание внимания не обратил. Слегка тряхнув бабку за плечо, возвратил ее на землю обетованную и, вглядевшись в ее открывшиеся глаза, убедился – уже вернулась.

– Я верю тебе, Взора, но сына с тобой не пущу, – сказал он, глядя в лицо ведуньи.

Взора нахмурилась.

– Ты претишь Богам, Юр, – проскрипела бабка, потирая сухонький костлявый кулачок ладонью и разминая пальцы.

– Нет, Взора, не права ты. Кто я такой, чтобы им претить. Калин увидится с этим воином, раз того желают Боги, но только я пойду вместе с сыном.

– Да будет так, – проскрипела старая женщина и, почтенно кивнув на прощанье, поковыляла к калитке, переваливаясь, как утка, с ноги на ногу.

Когда уснула Инала и ушла врачевательница, Юр усадил сына за стол, пересказал все то, что узнал сегодня от Взоры, и еще раз вспомнил прошлое ее пророчество.

Мальчик сидел, задумчиво глядя в одну точку и не замечая того, как крутит на столе пустой глиняный стакан.

Он не разделял религиозных страхов отца, потому что не верил в Богов, особенно после того, как узнал их в лица, найдя статуэтки и многое другое в ящиках музейного склада. Он даже прихватил оттуда несколько полезных вещей, но как рассказать об этом отцу и объяснить, что те, кого они считают младшими Богами, вовсе ими не являются? Как? Это знание убьет в отце веру. Великую веру в силу, в чудо, в защиту. Ведь все происходящее вокруг можно объяснить наукой? Или нет? Тогда как же разобраться с предсказаниями этой противной старухи? Кто и зачем в таком случае посылает ей странные видения? Боги? Какие Боги тогда?

Мальчик застонал, взялся за голову. Мысли терзали его разум и душу.

Юр молча наблюдал за сыном. Не мешал.

В мире происходит много необъяснимых вещей, и все, что невозможно объяснить наукой, сваливают на высшие силы и, чем народ темнее в знаниях, тем больше он приписывает Богам, тем самым интуитивно защищая себя. Все эти запреты под страхом кары небесной и геенны огненной в итоге хранят людей от множества страшных ошибок и жутких поступков. Если у человека не было бы страха, что его покарают в любом случае, и как не прячь дурное – Боги всевидящи, то в мире было бы гораздо больше зла. В таком случае, получается, что нет никаких Богов, и люди придумали себе запреты и кары для сдерживания. Но, в таком случае, кто тогда творит чудеса? А призраки и колдовство откуда? Как это объяснить? В колдовство Калин тоже не верил, до недавнего времени, пока не стал обладателем семейного клинка.

Рука мальчика сама собой потянулась к ножу, крепко сжала рукоять, почувствовав мягкие толчки пульсирующего тепла.

«Идти с полоумной бабкой-наркоманкой к чертям на задворки ради сомнительной встречи с возможно и не существующим воином-отшельником, рискуя своей жизнью и жизнью отца?» – ум заходил за разум, голова начала болеть, мальчику просто хотелось взвыть и забиться в темный угол от всего и от всех, но ему нужно принять какое-то решение – отец ждал ответа.

Размышления прервал голос матери, неожиданно поднявшейся с постели.

– Чего вы тут сидите, полуношники? – Инала вышла из спальни, слегка пошатываясь, растрепанная, в длинной ночной рубашке. Глаза ее, воспаленные от слез, все никак в норму не приходили потому, что плакала женщина ежедневно, почти постоянно. – Идите спать, – сказала она слабым, дрожащим голосом, растеряно блуждая взглядом по комнате, – Калину столько дел ведь на завтра, да и тебе не меньше.

Юр подхватил жену под локоть, усадил на лавку, налил в стакан молока.

– На, испей. Теплое.

Она ничего не выражающим взглядом посмотрела на места, где обычно сидели девочки, и слезы вновь двумя дорожками потекли по щекам.

– Мам, меня Стривор в ученики берет, – вдруг ни с того ни с сего соврал Калин. – Я должен уехать, ты не против?

– Что? Что ты, сказал, сынок? – посмотрела она растерянным взглядом на сына, медленно повернула голову в сторону мужа. Говорила она медленно, будто вспоминала каждое слово. – Ты это слышал, Юр? Как это, к Стривору? Чему он нашего мальчика научить сможет?

Юр с болью в сердце смотрел на еще недавно прекрасную супругу. Теперь же перед ним сидела, казалось, чужая, бледная, изможденная женщина, на вид гораздо старше, чем его Инала. Красные глаза и черные круги под ними, лицо осунулось, глубоко залегли морщины, волосы спутанные, и только сейчас Юр заметил, что почти седые, а на белесых щеках блестели две мокрые дорожки от не просыхающих слез.

Он опустил взгляд в стол и принялся врать, чего ранее не делал никогда:

– Пусть поедет, не держи его, Инала, не всем же в нашем роду быть деревенщинами. Выучится и станет наш Калин важным человеком. Уж, слава Богам, род наш позволяет даже в столице на обучение поступить, не то, что у ключника безродного. Денег у нас на такую учебу нет и связей тоже, а вот фамилия есть, и этого не отнять. Приглянется наш сын князю, глядишь, и поможет в люди выбиться.

Инала, насмешливо вскинув бровь, криво улыбнулась одним уголком иссохших губ.

– Неужто ты сына нашего в бояре пророчишь? – прошелестела она севшим до шепота голосом.

Слова супруги почему-то так задели Юра, что вдруг, неожиданно даже для себя самого, он слегка вспылил:

– Не быть ему боярином, – басовито пробурчал он, не поднимая глаз на жену, – и даже счетоводом не быть, коли ты его от юбки своей не отпустишь. Есть таланты у ребенка, есть и люди, что помочь могут, а ты держи его дома, пусть сидит, охотой промышляет, это у него тоже неплохо выходит.

Калин сидел, уткнувшись подбородком в грудь и положив руки на колени, скрупулезно вычищал грязь из-под одного ногтя другим, до боли закусив нижнюю губу.

Инала посидела молча пару минут, потом тихо поднялась с лавки и нетвердым шагом ушла в спальню. Стакан с молоком так и остался стоять на столе не тронутым.

Юр прокашлялся и изрек:

– Ну, вот и поговорили. Права мать – завтра вставать рано, работы много, иди, укладывайся спать. А этот вопрос мы позже порешаем. Не боись. Уж коли ты решился, я уговорю ее.

Калин еще долго не мог уснуть, все лежал и слушал тяжелые, мрачные шаги отца, который бродил под окнами во дворе, нарезая очередной круг. Отец медленно вышагивал под перекличку звезд уже не один час и все думал, думал, думал… Бывало, и вслух рассуждал, а еще говорил с Мурайкой, что Калин тоже слышал, вернее сказать, видел, нечаянно поймав ментальную волну, как в радиоэфире. Вот и не спалось мальчишке, а рассвет все близился, скоро вставать…

Юр все разложил уже по полочкам: и кому за женой приглядеть в его отсутствие, пока он с сыном по болотам бродить будет, а это неделя, наверное, никак не меньше. И на кого хозяйство оставить – тоже придумал. Не мог он придумать лишь одного: на чьи плечи переложить свой пост Старейшины на время похода. И еще одна мысль сильно терзала его душу – а правильно ли он поступит, если отпустит сына в столицу за девочками? Не сгинет ли там его мальчик вместе со всеми? Вернется ли? Нет, навряд ли он исполнит задуманное и вернет сестер и друга, да и сам, верно, погибнет. Каким бы непростым он ни был, обученным и умелым, но как ни крути, Калин всего лишь ребенок – мальчишка одиннадцати лет от роду, и переть против имперской системы у него никаких сил не хватит. Выходит, что как ни крути, а силенок-то маловато у подростка для задумки этой. Ему бы подрасти, подучиться искусствам боевым… но что он может дать сыну? Чему научит, если сам наукам военным не обучен. Деревенщина…

Сильно задел его тот недомерок в черных кожаных одеждах, с плетью в руках. Лет-то пареньку едва ли двадцать наберется, да весу в три раза меньше, чем у него самого, а как врезал… Вырубил с одного тычка… а мог бы и убить с неменьшей легкостью. Вот бы Калина к такому в ученики отдать на годик-другой, но где сыскать подобного человека? Может, и права Взора, надо сходить в эти болота… первое же ее пророчество сбылось, глядишь, и тут правду сказывает, а не бред после дурман травы несет. Тут еще и Мурайка маслица в огонь подлила, показав в виртуале картинку – в позапрошлом году она видела, как человек на самой границе у болот охотился на грюма, мутанта-медведя. Нормальные люди этого зверя десятыми тропами обходят и, лишь завидев след, в ужасе бегут подальше от тех мест, а он в одиночку и завалил. Мда… Возможно, вполне возможно, это и есть тот самый воин, о котором Взора сказывает.

Юр уселся на ступеньку, крутя в пальцах вынутую из шерсти на Мурайкиной морде сухую травинку, размышлял:

«Ну, ничего, времени пару дней еще есть, погоды днем пока стоят вполне себе терпимые по холоду – ночевать в лесу можно, вот только, жену уговорю да, наверно, схожу в Храм и попрошу Сергия подменить меня по долгу службы, ну и жертву Богам перед дорогой дальней принесу…»

– Ну, вот и хорошо, ну, вот и порешали, – бубнил он себе в бороду чуть слышно. – Ну, что, Мурочка, сама походишь пока до лесу и обратно? Молодца. А доиться Марьянке дашься? Ну, умница ты моя, ну иди, иди – поглажу.

Животное, сделав к Юру пару шагов, опустило рогатую голову, подставляя морду, и довольно зажмурило свои овальные глазища.

– Ты тут присматривай за всеми, – говорил Юр навке, нежно проводя кончиками пальцев по волоскам над носом. – Иналу мне береги.

Мурайка отослала Юру ответ, как она с палкой в зубах скачет перед Иналой и виляет от счастья своим мощным тазом, мотая хвостом в разные стороны и распугивая несчастных сивучей.

Юр рассмеялся.

– Нет, Мурачка, ты лучше собаки. Давай, милая, я тебе водички подыму из колодца, испей да поди, погуляй. Глянь, светло уже, и солнышко скоро подымится, а я Калина сейчас разбужу да схожу-ка к Сергию, побеседую с ним трохи, глядишь, и придет еще какая мысля путная в голову мою дурную. Ох, батька, батька, что же ты так рано меня одного-то оставил…

От воспоминаний о казни у Юра так сильно защемило сердце, что потемнело в глазах. Он застонал, прижав ладонью грудь, лицо исказила гримаса боли, как физической, так и моральной, и которая из них терзала яростней – не разобрать. Очень хотелось закричать во все горло, но с губ сорвался лишь глухой стон. Юр кулем завалился набок.

Мурайка ткнула притихшего человека мордой в лицо, лизнув один раз, и бросилась к окну, ведущему в комнату детей. Высадив его мордой, хрипло заорала:

– Му-у-у-у-у!

Калин взлетел с кровати, как ошпаренный, и ничего не соображая, первым делом схватил нож, но получив от навки визуальную картинку, кинулся на улицу. У дверей он столкнулся с перепуганной матерью – Инала тоже проснулась от шума и поспешила узнать, в чем дело, только она на всех парах неслась в детскую и чуть не сшибла сына.

Что знал Калин о сердечных приступах? Да практически ничего кроме того, что человеку нужно немедленно дать свободный доступ к дыханию – убрать все то, что мешает, и напоить таблетками, предназначенными специально для этого. Но нужных лекарств у него нет, зато они должны быть у Веды. Перевернув отца на спину, мальчик оголил грудь, приложил ухо – сердце бьется, но прерывисто и с нарушением ритма. Бросился в хату за водой, спотыкаясь об половики… Попытался напоить отца, немного удалось. Кинулся обратно в помещение, снося по пути неудачно попавшийся под ноги табурет, в полумраке нащупал разделочную доску и, вынув из печи уголек, едва различая, написал:

«Юру плохо с сердцем! Срочно! Помоги!».

Перевернув попутно еще какую-то посуду, сломя голову вылетел во двор и заорал во всю глотку:

– Мурка! К Веде! Бегом!! – сунул доску в пасть навке и ломанулся открывать ей калитку.

Больше мальчик не знал, что делать, и бессильно взирал на распластанного отца, постоянно поглядывая в сторону улицы – время тянулось смолой…

Инала как встала столбам с распахнутыми в ужасе глазами, так в растерянности и стояла, сжимая свое лицо ладонями и бормоча одно и то же:

– Силы небесные, мамочки, Юрочка, что с тобой? Что с тобой…

Калин стянул с себя рубаху и принялся ею размахивать над лицом отца, нагоняя свежего воздуха, периодически смачивая его губы водой. Просто так, без действий он не мог сидеть и ждать.

Веда явилась босая, в ночной сорочке с накинутым поверх пуховым платком, но с корзиной со снадобьями, а следом прибежала и растрепанная, запыхавшаяся Марьянка, приемная дочка врачевательницы.

Своих детей Боги им с мужем не дали, а когда случился мор в округе, они взяли себе на воспитание сиротку. Прошло с тех пор много лет, девочке недавно исполнилось четырнадцать, и в этом году она прошла обряд взросления. Даже жених нашелся ей, и Веда сильно переживала, что с семьи он с неудачной, что лучше бы и не находился такой вовсе, но Марьяна уже взрослая, и родители не в праве запретить дочери идти замуж за этого голодранца. Хотя засватал он девочку как Императрицу – шелком. Вся деревня в тот вечер диву далась, а подружки дочкины слюной от зависти изошли, иные и ядом подавились. Дочь же, хоть и внешностью от местных сильно отличалась, но характером была послушна, работящая, а главное, что больше всего Веде нравилось, тяга у ребенка была к врачеванию, и получалось у нее это дело очень хорошо. Вот и в этот раз она не осталась досыпать в теплой постели, а побежала на помощь к человеку вместе с матерью.

Юра отпоили микстурами и кое-как затащили в хату. На кровать мужчину поднять не смогли: больно тяжел он оказался для двоих подростков и женщин, одна из которых сама еле на ногах стояла, и тяжести поднимать в ее-то положении вообще категорически запрещалось. Потому волокли мужчину трое, а Инала только настелила на полу одеял – туда его и уложили.

Юр ненадолго пришел в сознание, окинул всех блуждающим мутным взглядом и уснул.

– Это действие лекарства, – поспешила втолковать обеспокоившейся родне лекарка. – Он спать теперь где-то до обеда будет, а потом я ему других снадобий дам. Ничего, скоро поправится, не переживайте. Вовремя вы меня позвали, а главное, как верно болезнь-то подметили. Не знай я, чего случилось, могла бы не то взять, а бегать туда-сюда – это время, а время в этом случае ох как дорого. Мурайка-то ваша меня саму чуть к праотцам не отправила, напугав до полусмерти. Калитку вынесла напрочь, окно сломала да как взревет своим голосищем на всю хату. Ох, и переполоху натворила. А мужу теперь на сегодня задачка будет – починить разруху, – усмехнулась женщина. – Ну, ничего, пущай, а то калитка давно уже скрипела, а ему все некогда да некогда, заодно и окно сменит на новое.

– Ага, а я Феденьку кликну, пущай батьке поможет, заодно, глядишь, и сдружатся, – добавила Марьяна, тихонько хихикнув. – Навка ваша такая умная, удивительно просто. Наша дура ни в жизнь бы не сообразила, куда бежать и чего нести, а эта доску из пасти маме прямо в руки дала и топталась на месте, мычала и головой указывала в сторону вашего дома. Даже отец, не читая записки, понял, что у вас беда и надо к вам срочно поспешать. Вот бы и наша такая была, но где там, своенравная, да еще и куснуть может. Выдрессировал бы ты ее, как и свою, Калин. Смогешь?

Мальчик не успел ничего ответить, потому что в этот момент в хату вошел невысокого роста коренастый мужичок с аккуратно стриженой бородкой и длинными волосами, стянутыми кожаным ремешком на лбу.

– Здоровья у хату, – поздоровался вошедший.

Марьяна тут же подскочила к мужчине.

– Ой, папа. Да мы управились уже, вовремя успели. Видишь, спит дядька Юр.

– Вижу, хорошо управились, что человек у вас на полу валяется. Дюже хорошо, – и посмотрев на свою жену, спросил у нее: – На койку покласть али так надобно?

– Да можно и переложить, давай, подсоблю тебе, – поднялась Веда с лавки и принялась помогать мужу.

Калин тоже кинулся на помощь, но его отослали быстренько подготовить постель, что он с усердием и исполнил.

Отец проспал до вечера. Веда приходила несколько раз, поила обоих родителей настоями из трав – каждому от своего заболевания, и, в очередной раз объяснив мальчишке врачебные предписания, вновь уходила. Пару раз забегала и Марьяна глянуть, все ли в порядке и не нужна ли Калину какая помощь: поесть сготовить, больных накормить, но мальчик справлялся со всеми делами самостоятельно. Чему-чему, а кашеварить в своей жизни он научился уже давно, тем более, сейчас мама подсказывала, чего да как надо делать, а почистить, нарезать и сунуть в печь – это он и сам мог.

Вечером Инала лично кормила мужа с ложки и вообще, как только слег супруг, она заметно взбодрилась, взяла себя в руки и даже перестала без конца лить слезы. Калин не давал ей особо перетруждаться, но женщина прямо-таки рвалась в бой. День пролетел незаметно, так же минул и третий, и шестой… Оба родителя шли на поправку, а на седьмой день явилась бабка Взора.

С юга и востока высились скалистые горы, с западной стороны – тайга, а посреди этих скал и лесов раскинулась огромная территория непроходимых туманных болот; туда-то путники и направлялись.

Первый день по лесу идти было привычно вполне – места-то знакомые, но дальше суточного перехода Калин ни с отцом, ни со Степаном не ходил, а вот старая ковыляла неторопливо, но целеустремленно по давно известной тропе. К вечеру второго дня путешественники вышли к одинокому скалистому камню, сплошь поросшему ярко-зеленым и голубым мхом с крохотными белыми и желтыми цветочками. Заприметив издалека это растение, бабка алчно оскалилась, причмокнув почти беззубым ртом, слюну, видимо, подбирая, и заметно прибавила ходу, радостно кряхтя и покрякивая при каждом шаге. Интуиция подсказывала мальчику, что мох этот совсем не простой, не зря же старая так припустила к нему, чуть ли не вприпрыжку. Не секрет, что бабка славилась на всю округу любительницей галлюциногенов, потому Калин предположил, что «паслась» старушка на подобном камне не впервые.

– Ты, дитятко, передохни пока, мне тут травок лечебных трохи подсобрать надобно. Аккурат в цветение попали, вот удача-то какая, – бормотала она, проворно работая костлявыми, кривыми пальцами, а лицо при этом прямо-таки светилось от радости. – Ты посиди пока, подыши вволю, я тут быстро управлюсь.

Калин одарил старушку взглядом бывалого скептика, криво ухмыльнувшись, и побрел прогуляться вокруг этого куска скалы.

С восточной стороны у каменюки он обнаружил следы небольших копыт, ведущие к кустарнику с красными, на вид сочными, ягодами.

– Что, хрюшка, ягодку кушать сюда ходишь? – вслух подумал Калин и ближе подошел к кустарнику, чтобы рассмотреть его внимательнее и самому поживиться так удачно найденным десертом.

Под ногой громко хрустнула веточка. В кустах хрюкнуло, и полуметровый живой снаряд, визжа, торпедой ломанулся в сторону леса, чуть не сбив мальчишку с ног. Калин еле успел в один прыжок отскочить в сторону. Нервно выдохнул, смахивая тыльной стороной ладони мгновенно выступившую холодную испарину со лба, и тут подлетела не на шутку перепуганная бабка.

– Ты чего наделал-то, злыдня!? Зачем ты сюда полез, ирод проклятый!? Ох! Что ж делать-то теперя? – причитала старая, с ужасом озираясь вокруг. – Ай-я-яй! Ох, бяда, бяда…

Калин быстро сообразил, что это была явно не взрослая особь представителей кабаньего рода, и сейчас это нечаянно напуганное дите позовет маму или папу, а может, и все семейство – хрюшки-то существа стайные.

«Блин, бежать по лесу, да еще и с хромоногой старухой, бессмысленно», – подумал Калин, потому трусцой припустил вокруг обросшего камня, выискивая более удобное место для подъема наверх.

Влезли с грехом пополам.

Сам-то он быстро вскарабкался, а вот бабку еле затянул. Взора кряхтела, скрипела, охала и нецензурно бранилась. Мальчик в своей насыщенной опасными приключениями жизни слышал многое, но так лихо отпускать матерные эпитеты даже бывалым рейдерам не удавалось. Калин старательно тянул бабульку за клюку все выше и выше, мало ли какая прыгучесть и рост у этих кабанчиков вдруг определятся, а сам прилежно наматывал на ус услышанное. В жизни все может пригодиться, и даже такая вербальная наука полезна, если применить ее по уму.

Родитель пожаловал, не утрудив обидчиков родного чада долгими ожиданиями, оповестив свое приближение громким треском ломающихся веток и валежин. Заслышав стремительное приближение зверя, бабка охнула, с проворством макаки вскарабкалась выше Калина, на самый дальний выступ и, несмотря на остроту ребер, вцепилась в него мертвой хваткой всеми конечностями, задрав предварительно длинную юбку выше колен, чтобы не мешалась при движениях.

Посмотрев на бабульку с восхищением, Калин эпично изрек:

– Взора, теперь я буду называть тебя Джек Воробей! – и, усмехнувшись, добавил: – Нет, капитан Джек Воробей! – сам же и рассмеялся своей шутке.

Бабка открыла уже рот, чтобы в ответ выдать очередную словесную загогулину, как из глубины леса стремглав вылетело нечто страшно массивное и очень сердитое.

О том, что это представитель «отряда свинорылых», говорила лишь морда и характерное для этих животных усердное хрюканье, как, впрочем, и гон.

Трехметровая в длину туша, упакованная в шкуру с иглами, возвышалась над землей метра на полтора. Морду, всю в шипастых наростах, украшал бурый пятак не меньше блюдца размером, из пасти торчали загнутые вверх резцы длиной с руку Калина. Желтые свирепые зенки и костяной гребень по позвонкам зверя дополняли жуткую картину.

С налипшими на шкуре обломками веток и листьями хищник яростно уставился маленькими, злыми глазками на людей и, злобно хрюкнув, бросился к камню.

Эволюция сделала этих животных гораздо опаснее и сильнее прежних, но, к счастью, не умнее. Кабан с разгону треснулся лбом о камень и, забуксовав задними копытами, попытался сдвинуть препятствие с места, а после он принялся бегать вокруг, грозно хрюкая и подрывая землю у подножия скалистой глыбы. Калин наблюдал сверху эти скачки спокойно, чувствуя себя в безопасности, чего нельзя было сказать о Взоре. У старой женщины, видимо, истощились силы, и она отчаянно цеплялась руками, сдирая кожу в кровь, скребла ногами в попытке удержаться, но, все равно, съезжала вниз. На землю и на голову беснующегося зверя посыпались мелкие камешки. Кабан зашевелился еще активнее и, найдя самый пологий край глыбы, попытался вскарабкаться к вожделенной еде.

Вот теперь и Калин занервничал и от души позавидовал Взоре: она-то находилась на полметра выше, чем он. А кабанчик уперто подбирался все ближе и ближе, в раскорячку скользя копытами по голому камню, он все же находил опору и, помогая себе бивнями, покорял очередной отрезок «Эвереста».

Невнятное бурчание Взоры с каждым новым рывком животного становилось все громче и набирало скорость произношения. Теперь Калин отчетливо слышал молитву-скороговорку о спасении и защите от страшного вепря.

«Молитвы Богам – это, конечно, здорово, но надо и что-то делать, ну, хоть что-нибудь», – думал мальчик, уже изрядно нервничая, и, ободрав с камня пласт мха, в бессильном отчаянии швырнул его в животное.

Боги помогли или удачная случайность, но так совпало, что мох ляпнулся на глаз вепрю именно в тот момент, когда тот в очередной раз рванул свое тело вверх, и инстинктивно мотнув головой, зверь врезался бивнем в камень, оступился и… повис.

Визг мгновенно раздался такой пронзительный, что заглушил даже бабкины мольбы. Бивень застрял в расщелине, и кабан, неистово колотя всеми конечностями, надсадно оглушал округу воплями боли и паники, дрыгаясь и пытаясь нащупать опору.

Вдруг глухо хрустнуло, и вепрь как с горки скатился вниз. Грохнувшись задом о землю, перевернулся на спину и закружил волчком, визжа еще громче и богато орошая зеленую траву бурыми брызгами. Кусок его бивня остался торчать в скале, а из места слома под самым пятаком, фонтаном хлестала кровь. Секач кувыркался и оглушительно визжал от боли, а бабка уже во все горло верещала свою молитву. От такой какофонии у мальчика уши свело в трубочку. Совсем скоро хрипели и сипели оба: и бабка, и кабан. Первая – от усталости, а второй от кровопотери. Успокоился первым, а затем и упокоился кабан. Старуха же, перейдя на сиплый шепот заядлого спившегося бомжа, благодарила Богов за спасение и обещала им богатые жертвоприношения, как только доберется до Храма. Дождавшись, когда жестокая агония прекратится, Калин лихо съехал вниз уже с ножом наизготовку, а Взора, упершись в выступы ногами и спиной, попыталась вынуть бивень, дергая его и раскачивая в расщелине.

Калин обошел вокруг бездыханного тела на почтительном расстоянии, подобрал бабкин посох, оброненный в панике, и пару раз тыкнул им в вепря. Реакции ноль – животное сдохло.

Еще раз глянув на бабку, усердно дергающую клык из камня, Калин негромко сказал:

– И сдался он тебе. Да брось, не видишь, что намертво засел.

– Эдакий ты вумный, – заскрипела Взора охрипшим голосом. – «Брось!» Нормальные люди таким сокровищем не разбрасываются. Неужто не знаешь, какова цена ему на торге? Вепрятина сама по себе вообще крайне редкая добыча, и мясо это довольно дорого, зубы и шкура еще дороже, а бивни так и вовсе золотой монете равные! Убить этого зверя очень сложно потому, что кожа прочная да игольчатая. При ударе от них все отскакивает, что от застывшего варева из прыгучей лозы, но есть слабое место у вепря – бивни. Они крепче шкуры, но, если удастся обломить, то зверь изойдет кровью и очень быстро издохнет, потому что жила жизни у них именно в бивнях запрятана, а шкуру ты можешь попортить ему не раз и не два, но не убить, а лишь разозлить еще больше.

Сокровище свое Взора все же выдернула из камня и с охами, ахами и матерной бранью спустилась на землю.

Второй зуб она тоже попыталась сломить: и клюкой своей с размаху колотила, и даже прыгала, взобравшись на бивень с ногами и держась за плечи Калина. Тщетно. Прочная кость поддаваться и не собиралась, а люди потратили свое время впустую. Тогда, раздосадованная, она велела бросить тушу и поскорее убраться подальше, пока не пожаловали на шум родственнички или кто-нибудь еще страшнее. Но Калин просто не смог уйти с пустыми руками, особенно, после бабкиного просвещения о ценности их добычи – жаба не дала. Под заковыристые выражения и угрозы старухи он наскоро расчленил хрюшку и, закрутив в широкие листья, впихнул самые хорошие куски мяса в свой мешок, срезал пару широких полос игольчатой шкуры, а остальное оставил на поживу лесным жителям.

Нагруженный, как ишак, Калин двинулся в путь.

Очень жалко было покидать это место, довольно удобное для ночлега, но оставаться тут действительно стало опасно. Сумерки опускались на лес, близилась ночь, а более или менее годного ночлега им не попадалось. В итоге Калин просто остановился и твердо заявил своей неутомимой спутнице, что идти дальше он не намерен.

– Все, ночуем тут, – сказал он бабке, удивившейся такой наглости ребенка. – Если хочешь идти дальше, иди, а мне дров еще собрать нужно и поесть сготовить. Еще полчаса ходу, и фига с два чего видно станет, а я тебе не сова в потемках лазать и голодным, да без огня ночевать не намерен. Все, привал.

Он скинул тяжелый мешок на землю и устало опустился рядом, растирая натруженные плечи.

Старуха бурчала, но вернулась, сбросила на землю свою походную суму и полезла за бурдюком с водой. Напившись вдоволь, Взора удобно умостилась под деревом, достала курительную трубку, мешочек с травами для курения и, задымив, оперлась спиной о ствол, блаженно зажмурилась, скрываясь в клубах дыма. И вообще, создавалось такое впечатление, что верхняя ее часть попала под перезагрузку, окутавшись сизым туманом, а нижняя подергивалась, скорее всего, от усталости, но Калина передернуло от подобного, навеяв дурные воспоминания о прошлой жизни.

– Тьфу ты, наркоманка старая, – плюнув в сторону, буркнул мальчик себе под нос и отправился собирать сушняк.

Когда гуляешь в дикой, незнакомой местности, всегда нужно следить за тем, что находится под ногами, ведь существует огромный риск угодить в болотную трясину.

До этого почти ровная, пружинистая почва сначала сменилась на небольшую холмистость и частые, но неглубокие овраги, теперь вот попался этот остроугольный каменюка размером с Мурайкин сарай, и зеленая трава все чаще и чаще пробивалась, иногда, словно ковер, стелясь под ногами. Местами слегка пожелтевшая, местами и вовсе уже сухая, но трава. В их лесу ни подобных скальных глыб, ни островков травы не водилось – очень толстый слой прелой листвы и хвои, но мало-мало солнца. Здесь же деревья были не такие величественные и густые. Чем дальше они продвигались к намеченной цели, тем больше лес мельчал и редел, и когда впервые под ногой влажно чавкнуло, растительность в округе виднелась уже и вовсе скромная, тонкая и какая-то кривая. А горный хребет, видневшийся вдалеке, сильно сужался и уже вполне граничил с лесом. Камней встречалось все больше, как очень огромных, метров по пять-семь в высоту, так и острых, мелких прямо под ногами.

Весь третий день шли по скальному плато и заночевали в расщелине между нагромождениями нескольких громадных глыб. Холод до костей пробирал такой, что по ночам не согревал и костер. Усугубляла настроение еще и старая ведунья со своими видениями после очередного приема взвара из мшистых беленьких и желтеньких цветочков. Калин, в очередной раз поев так удачно доставшейся вепрятины, укладывался на отдых, а Взора, обкурившись и напившись отвара, устраивала дикие танцы и пляски вкруг костра, общаясь с Богами. Но Калину казалось, что она просто пьяная, и ее собеседники известны только ей одной. Очень похоже отплясывал их сторож в детском доме два раза в месяц: в день аванса и в день получки. Мальчик повернулся спиной к своей беснующейся спутнице и попытался уснуть. Ежедневные изнурительные переходы отнимали много сил, и если еще и не спать, то путешествие грозило окончиться летально. Невнимательный, рассеянный, ослабленный путник – это легкая добыча для несчастного случая или зверя. Калину об этом постоянно талдычил Леший – запомнилось. Насильно отключив свое сознание, мальчишка погрузился в липкий полудрем-полубред с калейдоскопом лиц родных и знакомых людей, кровавыми сценами, мутантами и каруселями с детских площадок. Видения всех трех миров перепутались, слепились и перемешались, перетекая из приятных воспоминаний в жуткие и обратно…

Вот он видит, как играет в карты с Умником на щелбаны и нещадно проигрывает. Каждый раз мутант щелкает его по лбу так сильно, что голова отрывается и улетает в кусты, откуда ее без устали притаскивал Борзя и водружал на место. После очередного щелбана, когда вновь отлетела голова все в ту же сторону, из кустов Борзя не появился, а послышалось аппетитное чавканье. Торчащий из-под веток зад мутанта радостно вилял тазом…

Калин почувствовал, как его спину обдало вдруг холодом, и в ужасе открыл глаза, невидяще уставившись в ночную мглу. Костер давно потух, в расщелине царили мрак и холод. Сон мгновенно ушел, но чавканье осталось.

В полуметре от него явно кто-то кого-то ел, и это уже точно был не сон.

Калин затаил дыхание и тихонько потянул из ножен свой кукри, прислушиваясь и ловя каждый звук. Справа от него всхрапнула бабка, чмокнув беззубым ртом, неразборчиво пробурчав, завозилась, закряхтела, переворачиваясь на другой бок.

«Ага, старуха жива и спит, – подумал Калин, – значит, жрут не ее и не она…»

Едок замер, но стоило вернуться тишине, как звуки поглощения пищи тоже вернулись с удвоенной силой. Вдруг недовольно мрукнув, ночной гость с шипением отскочил в сторону.

Все сразу поняв, Калин сделал дурацкую физиономию и тихонько позвал:

– Крыси, крыси… тьфу, блин! Кыси, кыси…

В ответ тоненько прозвучало знакомое и такое родное:

– Мрук-мрук!

Прошелестев крыльями, на грудь мальчика опустилась пушистая зверюшка, сильно пахнущая сырой вепрятиной.

– Ты бы хоть зубы почистил, – улыбнулся Калин, почесывая Мрякула за лопухами-«локаторами».

Зверек счастливо заурчал и принялся топтаться на месте, выписывая круги, прямо как настоящий кот, и каждый раз то тыкаясь своим мокрым носом в лицо мальчика, то задевая его хвостом.

– Пфу-у! – выплюнул Калин хвост, нечаянно попавший ему в рот. – Да не мне, себе почисть, ворюга ненасытный.

Ссадив с себя мрякула, Калин нащупал в кармане кресало и вновь разжег костер.

– Ну, и что ты мне тут натворил? – наигранно сердясь, произнес мальчик, глядя на вытянутое из мешка мясо и сверток вепрячей шкуры с торчащими иглами.

– Ах, вот на кого ты шипел, – усмехнулся мальчишка. – Вот так тебе и надо, нечего по сумкам лазать. Где укололся? А ну, иди, посмотрю.

Не дожидаясь, когда мрякул подойдет, Калин подхватил животное под округлое, тугое пузо и, поднеся ближе к огню, внимательно осмотрел: у носа и под глазом шерсть темнела от выступившей крови.

– Ничего страшного, царапины. Затянутся быстро, – размышлял он вслух. – Вот не будешь больше свой нос совать, куда не попадя. И вообще, чего ты тут делаешь? Ты же должен быть дома.

В ответ мальчик ощутил чувство сильной тоски и беспокойства, а после – азарт погони и радость встречи.

– Ну, ты засранец, котяра. Надо было дома сидеть. Вот что я теперь с тобой делать буду, а? Ну ладно, раз прилетел, тогда сторожи лагерь и мясо, а я спать лягу.

Утро началось с бабкиных визгов и яростного шипения мрякула: зверек, растопырив крылья и выгнув спину коромыслом, мало того, что шипел, так еще и клацал острыми зубами в попытке испугать противника, и, судя по всему, ему это удавалось. Взора, вереща, размахивала увесистой лесиной, взятой из заготовленного на ночь хвороста, в тщетной попытке если и не пришибить тварь этакую на месте, то хотя бы отпугнуть. Зверь, стоя боком к женщине, но не сводя с нее глаз, лишь нервно подергивал хвостом, всем видом своим показывая презрение к тому, что происходит.

– Полундра, – шепотом произнес Калин, – ко мне, Полкан!

Мрякул резко сложил крылья на спине, юркнул к ногам мальчика и, развернувшись носом к перепуганной старухе, снова зашипел, показывая свой кусательный набор.

– Ничего себе, отозвался! Ну, и быть тебе Полкашей, – улыбнулся мальчик, радуясь, что наконец-то удалось дать мрякулу достойную кличку.

Старушка, приходя в себя и успокаиваясь, подала голос:

– Откуда эта тварь тут взялась? Выкинь ее сейчас же! Выкинь, кому говорю!

Мальчик сел, потянулся и, сладко зевнув, ответил:

– Угу, уже, ток шнурки вот ща поглажу. Не бойся, бабка, не тронет он тебя, это мой мрякул. Из дома прилетел. Ты лучше скажи, сколько нам еще топать? Четвертый день в пути уже. Сколько еще? Может, нет вовсе никакого воина, и лучше вернуться домой?

Старушка с опаской поглядывала на Полкана, который уселся между мешком с мясом и мальчиком, внимательно следил за каждым движением Взоры и, стоило ей только потянутся к еде, тут же вновь встал в боевую позу. Калин хихикнул и, погладив мрякула, сказал бабке, что теперь у припасов есть сторож, и без его разрешения ни один кусочек не пропадет.

Бабка шутки не поняла и вполне серьезно осерчала.

– Ты мне тут еще покомандуй, сопля зеленая! – злобно проскрипела она в ответ, палкой подтягивая к себе мешок с едой. – От-то тебя я еще спрашивать должна, когда мне есть и сколько. А ну, убери его сейчас же отседа, иначе как возьму лозину да как угощу обоих, али посохом вот этим по горбу оглажу, – ворчала она, угрожающе тряся своей палкой в воздухе.

Калин обиженно фыркнул, подхватил мрякула на руки и вышел из укрытия. Бабка все еще продолжала сердито ворчать в спину ребенка бранные слова и угрозы.

Полазав немного по скалистым глыбам, мальчик не нашел ничего достойного внимания или съестного и в конце концов, вернулся к месту стоянки, уселся у входа в расщелину и, опершись спиной о камень, грустно разглядывал унылый пейзаж. Полкаша давно уже вывернулся из рук и улетел по своим мрякулиным делам. А из временного жилища аппетитно потянуло запахами готовящейся еды. Желудок свело от голода, рот наполнился слюной.

– Ну, иди, иди, охальник, не серчаю я более, – раздалось из недр пещеры. – Похлебка стынет. Ток ты зверя своего там оставь, уж больно злобный он у тебя.

Дважды уговаривать мальчика не пришлось. Ноги сами внесли его растущий и очень голодный организм в созданное природой помещение и усадили у ароматно парящей миски.

Подчерпнув в очередной раз густой бульон, заправленный толченой крупой, похожей на привычную по детскому дому сечку, мальчишка дул на ложку и, обжигая губы и язык, нетерпеливо совал ее в рот. Еда исчезала просто на глазах, несмотря на то, что была еще довольно горячей. Бабулька ела медленно и, поглядывая на ребенка, украдкой улыбалась.

– Ты, дитятко, не серчай на старую, я сгоряча за лозину-то взялась. Но вот за мрякулом своим следи, шибко вороваты они. А куды, кстати, этот супостат ушастый подевалси?

Калин с набитым ртом просто пожал плечами – мол, понятия не имею.

– Мы сейчас поедим и отправимся в путь, если зверюга твоя к тому времени не вернется, то пусть не обижается, что похлебки ей не досталось.

Проглотив горячую еду, Калин спросил:

– Долго идти нам еще, Взора? Что там тебе Боги говорят? И говорят ли вообще хоть чего-то?

– Говорят, говорят… – старуха застыла на месте и уставилась в пространство перед собой, не моргая. Вдруг сиплым, загробным голосом прошелестела: – Обретшего вторую жизнь в теле чужом Кардиналы отметят короной. Багряный закат Нового мира откроет дорогу домой…

Калин поперхнулся до слез.

– Чего? – спросил он, наконец, откашлявшись и все еще хватая ртом воздух, кое-как совладав со своим голосом. – О чем это ты?

Бабка встрепенулась, будто ото сна, и удивленно посмотрела на мальчика. Именно сейчас его пробрало понимание того, что он стал свидетелем мистического пророчества Взоры, вещающей голосом одного из Богов. По спине побежали мурашки, и волоски на руках стали дыбом. Есть расхотелось вмиг.

– Ох-хо-хо-о, – старчески заохав, бабка поднялась на ноги, растирая поясницу. – Что-то мне в спину вступило. Не в том я уже возрасте так долго по лесам гулять. Ох, не в том. Так о чем ты там спрашивал, не расслышала я?

Еще полдня пути, и скалистый ландшафт резко сменился на реденькую лесостепь, а под ногами все чаще и чаще начало хлюпать. Отчетливо потянуло болотными испарениями.

Отыскав на возвышенности сухую площадку для ночлега, да еще и родник неподалеку, Калин уже привычно принялся готовить лагерь. Старая пророчица стояла на краю холма лицом к закату и раскинувшемуся болотному простору, проворно перебирала сухонькими пальцами разноцветные бусины своих четок, раскачивалась, как кривая береза на ветру, монотонно и невнятно бормотала себе под нос молитву. Окончив, она немного помолчала, вглядываясь вдаль, вздохнула в голос и, не поворачиваясь лицом к ребенку, который уже давно все устроил и разводил огонь, заговорила:

– Ну, вот и все, Калин. Дальше мне ходу нет, Боги не дозволяют.

Мальчик удивленно посмотрел на горбатую спину Взоры, позабыв о своем деле.

– Что, все, нагулялись? Домой идем? – спросил он не без доли иронии в голосе.

– Нет, милый, это я иду домой, а твой путь вон туда, – указала она дрожащей рукой, сплошь покрытой пигментными пятнами и морщинами, на багряный полудиск заходящего солнца. – Думала я до конца с тобой пройти, но Боги мне велят возвращаться в деревню. Беда идет, предупредить Веду надобно. Коли не поспею, много народу поляжет. Потому далее тебе самому идти придется. И к зверю своему ты прислушивайся, неспроста его к тебе Боги приладили, явно в помощники.

– Плохие шутки у тебя, Взора. Завела меня в болото и теперь одного тут бросить собираешься. И как мне этого воина искать прикажешь? Эй! Воин! Ау! – не на шутку разозлился и даже обиделся мальчишка.

– Не переживай, найдешь. Только будь осторожен и помни все, что я тебе о болотах рассказывала.

Этот вечер выдался на удивление мирный, без уже привычных споров, ругани и подколок друг друга. Дружно сготовили ужин, дружно ели, говорили. Взора еще раз повторила Калину правила поведения в болотистой местности и «технику безопасности»:

– Если ты наперед знаешь, что тебе придется пробираться через непроходимые места, то обзаведись слегой – это палка такая, крепкая и длинная на пол тела выше тебя, можно и еще длиннее. Палка та – твое спасение и твой проводник. Передвигаясь по болоту, всегда прежде ощупывай ею путь, а только после делай шаг, иначе рискуешь ухнуть в глубину или попасть в трясину. Болото опасно всегда, запомни это, мальчик мой, и никогда не доверяй глазам своим – обманет болото, затянет, засосет. Особенно оно опасно по осени и по весне, когда нечисть вся со сна али перед сном – больно злобная она в это время, пакостная. Самое хорошее для путника время – зима, когда все спят, а кто не спит, того лед не пущает. Но и он не везде прочен, а в некоторых местах так и вовсе не берется за берег. Поговаривают, что там сам Император болотный живет. Досталась тебе на дорогу самая дурная пора – середина осени, потому не зевай. Старайся идти по кочкам, но и их ощупывай, прежде чем ступить – обманом могут оказаться. Ну, а коли, все же, оступишься, то старайся упасть на поверхность плашмя, раскинувшись, как лист, и не вздумай барахтаться – затянет ко дну тут же. Палку держи посередине, и тогда при падении, возможно, она тебе опорой послужит или дотянуться ею да зацепиться сумеешь. Для того с сучками слега хороша.

Взора долго рассказывала Калину про хитрости хождения по болоту и про то, что и кого он там может повстречать, и как следует себя вести при этих встречах. Мальчик после сытного ужина сидел, осоловело глядя на огонь, а после очередного зевка во весь рот прилег, свернувшись калачиком и слушая монотонный бубнеж старухи, заснул…

И вновь Калина разбудили яростное шипение Полкаши и звуки возни за спиной.

Не открывая глаз, мальчик улыбнулся, обрадовавшись от всей души тому, что Взора все же осталась, но тихая, молчаливая борьба с мрякулом показалась Калину странной: не характерно подобное поведение для старой любительницы крепкого словца. Желудок свело от дурного предчувствия.

«С кем это он там воюет?» – дубиной стукнула по голове тревожная мысль, и, развернувшись, Калин увидел картину отчаянной битвы.

Его Полкаша храбро сражался со здоровенной черной птицей за съестные припасы. Пернатый ворюга, схватив когтистой лапой за одну лямку походного мешка, тянул его к себе, при этом отбивался крыльями и клацал клювом, стараясь побольнее тюкнуть шипящего мрякула, который за другую лямку тянул мешок с мясом в свою сторону и точно так же лупил птичку своими крылами, уворачиваясь от грозного оружия, пытаясь укусить в ответ.

«Надо прекращать это единоборство», – подумал Калин, подобрав с земли камень, и, замахнувшись на птицу, заорал:

– Кы-ыш-ш-ш!!

В самый последний момент его что-то остановило от броска. Складывалось такое впечатление, что птицу эту он знает. Ворон, заметив подоспевшую упрямому мрякулу подмогу в виде опасного человека с камнем в руке, отпустил свою добычу и, вспорхнув на ветвь, обиженно каркнул.

Калин внимательно посмотрел на птицу, то же самое делал и ворон, выворачивая свою шею то в одну сторону, косясь правым глазом на мальчика, то в другую – разглядывая его уже левым глазом.

– Кр-ра-а! – раскинув черные крылья с сине-фиолетовым отливом, переступил он с лапы на лапу. – Кр-ра-а! – хлопнув своими крылами пару раз, деловито сложил их за спину и почистил клюв об ветку, на которой сидел.

Мрякул, взобравшись лапами на мешок, встал на задние, как суслик, и, оскалившись, зашипел на птицу, тоже грозно хлопая своими кожистыми крылами.

– Тихо, Полкаша, тихо, – усмехнувшись, сказал Калин и уже с улыбкой, хитро щурясь, посмотрел на ворона. – Кажется, я этого любителя мяса знаю. Ну-ка, дай-ка мне кусочек, – и, вынув из ножен свой кукри, отмахнул кус вепрятины размером со свою ладонь и подбросил вверх, в сторону птицы.

Шмат мяса смачно плюхнулся на ветку, повис.

– Кр-ра-а! – ворон хлопнул крыльями и, покосившись на подарок пару секунд, подобрался к нему поближе, недоверчиво клюнул.

Мясо, уже не первой свежести, птичке пришлось по вкусу. Прижав его к ветке лапой, ворон отрывал кусочки, заглатывая их с завидной скоростью. Мрякул, глядя на такое расточительство, незамедлительно напомнил о себе.

– Мрук-мрук! – уже стоял он на всех четырех лапах и, вопросительно глядя на мальчика, подцепив одним когтем край мешка, тянул его на себя, тем самым раскрывая доступ к еде.

– И тебя ща покормлю, и себя тоже не мешало бы, – разговаривал мальчик с животным, уже отрезав тому кус, и раздувая еще тлеющие угли в очаге.

Мрякул с аппетитом уплетал свой завтрак, периодически поглядывая на занятого тем же делом ворона, и глухо порыкивал.

Пламя весело разгоралось, согревая подвешенный походный котелок, в котором уже аппетитно булькало, а мальчик сидел рядом и утирал рукавом со щек холодные слезы.

Разобравшись с утренними скандалистами, Калин заметил прислоненный к дереву бабкин посох и неожиданно для самого себя очень обрадовался, что старая все же никуда не ушла. А на стоянке ее нет – ну, мало ли, может, карга по нужде ухромала или грибы опять какие собирает. Радостный он быстренько настругал картофли, кинул жменю сушеных трав, крупы и мяса, приправил все это солью с перцем, заботливо положенными отцом в походный мешок при сборе в дорогу, и принялся собирать спальное место. И тут он понял, что «спальника-то» Взоры нет. И мешка ее нет. Кинулся проверять вещи, и только сейчас обратил внимание на то, что и продукты тоже ополовинились. А клюка стоит…

– Ушла-таки, старая, – опустошенно пробормотал мальчик, поняв, что остался совершенно один черт его знает где, на краю туманных болот, от которых сейчас поднималась легкая белесая дымка. Он, медленно и бездумно присев на голую землю, уставился на огонь. Потекли непроизвольно слезы…

Так мальчик просидел до тех пор, пока из котелка не потянуло горелым. Есть не хотелось, но он понимал, что надо, потому как силы нужны, а попирать навыки в этом жутком месте Калин совершенно не собирался.

– Ну, что, Полкаша, и тебе не нравится мой суп? Ну, извиняй, зверюга, чего-то я расслабился, прошляпил наш с тобой завтрак. Хотя, тебе-то грех жаловаться, вы-то с пернатым уже поели.

При упоминании птицы мрякул бросил презрительный взгляд в сторону сидящего на той же ветке ворона и, тихонько мрякнув, демонстративно обтерся мордой и боком об руку человека, выпрашивая ласку и получив ее незамедлительно.

Калин грустно улыбался, почесывая мышекота, и тешил себя мыслями, что он все же не один, у него есть Полкаша.

– Что, зверюга, нравится? Давай пузо почешу, да собираться пора, глянь, как солнышко уже вылезло, скоро совсем подымется, а мы тут с тобой все мух ловим…

– Кр-ра-а! – громко раздалось в спину уже в третий раз подряд. – Крра! Крра! – снова повторилось.

– Да чего ты разорался так? Что тебе нужно-то?

Птица полдня сопровождала путников, перелетая с ветки на ветку и дожидаясь, пока Калин с мрякулом дойдут до него. Ворон странным образом угадывал выбранный мальчиком маршрут. Сейчас же он не полетел вперед, как обычно, а оставшись позади, яростно каркал во всю глотку.

– Стой, Полкаша. Кажется, наш пернатый друг не хочет, чтобы мы шли в этом направлении, глянь, как разорался. Ну-ка, давай проверим, прав ли я.

Вернувшись к беспокойно скачущей на голой ветке птице, Калин, почесав затылок, спросил:

– Ну и? Вот, я вернулся. Что дальше?

Ворон вспорхнул и, отлетев вправо от выбранного мальчиком маршрута, уселся на корягу и призывно каркнул.

– Видал, Полкаша, кажется, я прав. Не по нраву птичке та дорога оказалась. Ну, ему, наверное, видней сверху, а может, он просто живет тут и знает, где опасно, а где – нет. Что, пойдем за нашим проводником? – хохотнув, спросил он у мрякула, который уже вовсю вылизывал морду и лапы, умостившись на сухом пятаке темной почвы. – Зря чистишься, Полкан. Нам еще часа два топать до привала, измажешься еще и не так…

Калин никогда вживую не видел всполохов северного сияния и, заприметив в вечернем небе нечто подобное, залюбовался. Разноцветные волны мягко перетекали одна в другую, играя радужными разводами, закручивались в спираль и снова выворачивались в замысловатые узоры. Мрякул, до этого спокойно лежавший на коленях мальчика, согревая продрогшего ребенка своим телом, приподнял голову и принялся водить из стороны в сторону своими богатыми «локаторами» и принюхиваться, всем своим видом показывая, что он обеспокоен и нервничает.

– Кр-р-а! Кр-р-а! – разорался и пернатый спутник, вспорхнув с ветки, где он до этого самозабвенно чистил перья, сделал два круга над стоянкой и улетел в неведомые болотные просторы.

Мрякул чихнул, мотнув головой, и потер лапой нос, снова чихнул. Прижал уши к сложенным на спине крыльям и жалобно посмотрел на Калина.

– Мрук.

– Уф… что-то мне все это не нравится, – задумчиво произнес Калин, уже с опаской поглядывая на блистательное небо.

– Кра-а! Кра-а! – пронзительно раздалось над головой мальчишки вдруг.

– Хм, а мы с Полканом думали, что ты слинял.

– Крр-а! – птица, заложив еще один круг, полетела в восточном направлении. – Кра-а! – призывно раздалось издалека.

Проведя в компании с вороном чуть больше двух суток, мальчик настроил волну понимания, как с мрякулом и Мурайкой. Мыслеобразами, как с «буренкой», перекидываться не получалось, но чувства Полкаши и ворона он воспринимал отлично. Вот сейчас птица его звала за собой и сильно нервничала. Мальчик торопливо засовывал все вещи в мешок – судя по всему, ночевать они будут точно не здесь. Поведение обоих друзей мальчишку сильно насторожило. Мрякул заполошно метался по островку, хлопая крыльями от нетерпения, намереваясь не бежать, как он передвигался почти всю дорогу, а лететь, и лететь отсюда немедленно. Закинув мешок за плечи, Калин побежал, прихватив и бабкин посох. Старуха специально оставила его мальчику, в подарок, и подарок такой дорогого стоил: до Калина это дошло, лишь когда он, оступившись, по пояс ушел в топь. Не будь в руках этого посоха – на том бы его путь и закончился. Очень удобная, многофункциональная и удивительно легкая палка оказалась чрезвычайно крепкой и прямо-таки незаменимой в заковыристой дороге.

«И как же теперь бедная Взора доковыляет до деревни без своей чудо клюки?» – подумал мальчик, когда уже на привале после несчастного случая и счастливого спасения анализировал произошедшее.

Бежать с тяжелым мешком, больно бьющим острым краем котелка и другими походными принадлежностями в поясницу, по ребрам и по позвоночнику, да еще и держать посох не в одной руке, на манер копья, как удобнее всего, а горизонтально, строго посередине прижав его обеими руками к груди, было крайне нелегко. Под ногами болотистая почва почти каждый раз проминалась и чавкала, выпуская черную воду, но, все же, удерживала бегущего мальчишку. Ощущение было таким, что наступаешь на очень мягкий, упругий ковер, лежащий в широченной луже. Идти по такой «живой» почве невероятно тяжело – мышцы напрягаются вдвойне, а еще очень страшно: вдруг «ковер» прорвется и… Вода-то ледяная-ледяная – Калин уже узнал это на собственном опыте. Да.

– Кра-а-а! – ворон, потерявшийся из виду, возвращался назад.

Мрякул, поначалу пролетев чуть вперед, приземлился и, дождавшись Калина, предпочел бежать снова рядом, а не лететь. Слишком быстро он летал, стремительно закладывая очень крутые виражи и смену траектории, в точности так, как летучие мыши. И даже не в меру отъев себе бока на домашних харчах, он продолжал успешно маневрировать в воздухе.

Мальчик перешел на шаг. Что бы ни произошло, но бежать он больше был не в силах. Казалось, сам черт подымись сейчас из трясины, Калина бы даже это не заставило превозмочь усталость и прибавить скорость. Идти тоже скоро сил не останется – Калин часто останавливался, чтобы перевести дыхание. Ноги гудели, икры горели огнем. Вдруг неожиданно за спиной ярко полыхнуло и загрохотало так, будто на пьяной пирушке один из Богов упал с лавки и потянул за собой со стола скатерть со всем убранством и закусью.

От такого грохота мальчишка враз присел, вжав голову в плечи, прикрывшись руками, а мрякул взвизгнул, как та девица, завидевшая мышь, и, споткнувшись, закувыркался вперед футбольным мячом.

И откуда взялось второе дыхание? Калин припустил вперед, обгоняя прихрамывающего Полкашу. В спину жестко били порывы ветра, с каждым разом набирая силу. Заметив боковым зрением, что котомышь снова закувыркался, мальчик подхватил его под брюхо и поддал скорости. Маячившее на горизонте пятно увеличилось, стали отчетливо видны очертания удивительного для этих мест большого, сухого дерева, вырванного из земли вместе с корневищем и надломленного с одной стороны. Оно лежало, темнея полой сердцевиной, и походило на огромную, зубастую пасть чудовища. Получив от бушующей природы очередной увесистый пинок, Калин буквально рыбкой влетел в разлом и чуть насмерть не придавил мрякула, ударившись о стенку. Немного придя в себя, осмотрелся, насколько позволяло зрение в полумраке.

– Не знаю, чей дом мы заняли, Полкаша, но, надеюсь, хозяин не вернется, пока у него гости кашеварят. А где птица?

– Мрук?

Калин отчетливо чувствовал ментальный страх и даже панику, исходившие от невидимой птицы. Пришлось снова вылезать из укрытия.

С трудом выбравшись из этого логова, на четвереньках, вплотную прижавшись к стволу, мальчик шустро пополз вдоль комля, чтобы осмотреться и с другой стороны. Были у него подозрения, что птицу просто унесло шквальными порывами.

Так оно и оказалось. Ворон давно мог бы укрыться от непогоды, но его беспокоило, что человек собьется с верного пути, и он уже два раза возвращался, показывая перелетами дорогу. В итоге не поспел совсем малость. Уже держал курс на посадку, когда его вдруг подхватил резкий порыв ветра и, пронеся над вожделенным укрытием, потянул прочь. Насилу развернувшись против ветра, он старательно замахал крыльями, стремясь вперед, к поваленному дереву, но оно стремительно уменьшалось. Тогда, заложив крутой вираж, ворон опустился на землю и, поплотнее сложив крылья, прижав к телу, чтобы не парусило, вприпрыжку двинулся пешком, нагибая голову и уберегая глаза от летевшего навстречу мусора. Над головой гремело и сверкало. Неподалеку молния ударила в одиноко стоявшую высокую сушину, великая дрожь прокатилась по почве, отдалась в лапы. Сухое дерево ярко вспыхнуло свечой, и тут хлынул дождь. Плотный ливень, как из ведра. Спасительное укрытие было близко, но намокшие перья отяжелели, а все силы ушли на полет и борьбу со стихией, вода давила к земле. Идти дальше под водяным потоком с неба и против ветра возможности уже не было, и ворон лег, но продолжал двигаться к цели, переползая по «ковру».

Кое-как перебравшись на другую сторону, Калин, сильно беспокоясь о судьбе птицы, внимательно осмотрелся. Ворон, раскинув крылья, в буквальном смысле полз, с трудом перетаскивая вперед то одно крыло, то другое, подтягивая по сантиметру свое тело. Ветер завывал и ревел оглушительно, грозя начисто вымести землю ото всего, что плохо держалось. Ничего подобного Калин никогда не видел, и то, что прежде он считал ураганом, теперь же, по сравнению с этим природным безумием, ему показалось просто легкой непогодой. Летевший по воздуху мусор: вырванные с корнем чахлые деревца, обломанные ветки – кувыркаясь, летел на восток, иногда больно попадая и в мальчика. Одна коряга чуть не прибила ворона, упав, практически, на него. Калин, одной рукой держась за ветвь, другой торопливо сдернул с пояса «хитрый ремень». По сути, это была практически бельевая веревка длиной метров пять с крюками на концах, но достаточно прочная для того, чтобы выдержать усилие в шестьдесят килограмм. Это проверено лично мальчиком при тестировании совсем недавно. Он плел ее вместе с Лютом…

После того, как Арман, друг его приемного отца и член их отряда из той, прошлой жизни, был загнан мутантом в ловушку на карнизе многоэтажки и едва там не погиб, не имея возможности выбраться без посторонней помощи, Леший, командир отряда, придумал и обязал всех ребят своей команды постоянно носить эти пояса. Многим вот такая веревка спасла жизнь, и даже не раз. Вот и сейчас, накинув один конец себе на пояс, а другой – закрепив на толстой ветке, Калин натянул рукава вязаного свитера на ладони, чтобы не порезать их, и отправился спасать друга. Огромных усилий стоило стравить себя по ветру, а уж против ветра, да еще и с вороном за пазухой, постоянно уворачиваясь и защищаясь от летящего природного шлака, хватая ртом воздух вместе с грязной болотной водой, приправленной тиной, и вовсе сравнимо с подвигом Геракла. Было не понять, то дождь летит или болотная жижа. Наверное, все вместе. Еле живой Калин вполз в логово. Руки, на которые он опирался, сильно дрожали, сильнее, чем все остальное тело. Мальчик тихонько прилег набок, поджал ноги и попытался дыханием отогреть хотя бы ладони. Колотить начало еще сильнее. Его трясло так, что казалось, он подпрыгивал, отрываясь от земли. Птица, засунутая под свитер, пошевелилась, но так там и осталась по неизвестной причине. Калин же достать ворона не мог чисто физически – руки не слушались совершенно. Так они и лежали, мокрые, продрогшие и еле живые.

А ветер все выл, радуясь неестественно частым и мощным раскатам грома. Земля то и дело вздрагивала, словно от ударов плетью. Чужаки оказались тут лишними…

Пробудившись ото сна, Калин почувствовал тепло на своих груди и спине. И запах. Очень неприятный такой запах, тошнотворный. Полумрак, узкое пространство, ощупал руками стены и потолок, не поднимаясь, с места – «шершавое все, где это я?»

– Полкан?

– Мрук-мрук, – радостно послышалось из-за спины, в самое ухо мальчика.

Под свитером тут же активно зашевелилась птица, царапая острыми коготками живот.

– Жив, разбойник! – тут же все вспомнив, обрадовался мальчишка, доставая «помятую» птицу из-под своей уже высохшей одежды.

– О! Вот и имя тебе хорошее: Разбой, Разя. А что, был у меня друг один, мутант, правда, но это неважно, главное, он другом был замечательным и даже человеком, человечнее некоторых, но не будем о плохом. Как тебе имя, нравится?

Ворон никак не отреагировал на слова мальчика, только едва «обретя свободу», распушил перья, принимая форму шарика и встрепенувшись несколько раз, принялся приводить их в порядок, усердно работая клювом.

Выглянув наружу, Калин тут же вернулся назад.

– Как гласит народная примета, если на улице птицы летают жопами вперед, значит, там – сильный ветер. Так что, ребята, погода сегодня нелетная, зимуем тут.

– Мрук, – котомышь уже сидел на мешке с едой и многозначительно глядел на мальчика.

Погода его, вроде как, и вовсе не волновала – желудок сейчас был важнее каких-то там полетов и разных кульбитов.

– Что, ушастый, оголодал? Ну, давай посмотрим, чего у нас там можно без огня пожевать, хотя, вам с Разей сырое даже вкуснее.

Мрякул покосился на птицу, занятую личной гигиеной, но промолчал, ни рычания, ни шипения не произведя.

Калин усмехнулся.

– Ну, вот, так, глядишь, и подружитесь. Разбойник – не еда, Разбойник – друг, – и вновь вспомнив свою прошлую жизнь и рассказы Дока у костра, слегка загрустил.

Комок сдавил горло, и мальчик достал бурдюк с водой. Колыхнул.

– Хм, меньше половины, это плохо, будем экономить. С припасами тоже у нас более, чем скромно, так что придется обойтись легким перекусом и надеяться, что этот кошмар не продлится слишком долго, иначе… – Калин тяжело, совсем не по-детски вздохнул. – Все будет хорошо, – грустно улыбнувшись, он подмигнул мрякулу. – Не переживай.

Мрякул кусал мальчика за нос, за ухо, тянул за рубаху, тихонько мрукая, и всячески пытался не только разбудить, но и поднять ребенка. Непогода все еще продолжала бушевать, и было неясно: утро уже или все еще глубокая ночь. Полумрак то и дело озарялся вспышками частых молний, яростные порывы ветра швырялись проливным дождем, капли которого иногда летели строго горизонтально и даже исподнизу вверх. И показалось, где-то очень далеко, на пределе слышимости прорезался еще один звук, и от него кровь, теряя градус, густела, медленно превращаясь в лед. У Калина зашевелились на затылке волосы…

Поваленному дереву удалось в расцвете достичь своих размеров благодаря тому, что находилось оно на возвышенности, открытой со всех сторон. Бугром торчащий остров не вписывался в общий болотный ландшафт и казался чужеродным в этом безбрежном месте. Когда-то очень давно, более двух тысяч лет назад, на месте этих болот стоял город, не мегаполис, но обычный, с населением не более трехсот тысяч человек. Располагались в нем и небоскребы, правда, не богато, раз-два и обчелся. Город однажды полностью затопило, со временем воды зацвели, загустели, на века зафиксировав здания и все остальные предметы в своих объятиях, а все, что осталось торчать над тихой водной поверхностью, постепенно обросло дикоросами, затянулось и превратилось вот в такие острова. Этот теперь сильнее других возвышался над всеми, ранее встреченными Калином в пути, да и вообще во всей округе, демонстрируя величественность своего положения. Наслоений почвы и площади острова вполне хватило для того, чтобы взрастить такой огромный дуб. Но время берет свое, и ничто в этом мире не живет вечно, упал вот и он, но дал жизнь молодой поросли. Возможно, одному из этих деревьев повезет, и оно достигнет таких же исполинских размеров или даже больших.

Мальчик вылез из укрытия, устроенного в дупле огромного дуба, и огляделся. Тревога давила душу, но бежать отсюда пока не было ни малейшей возможности: вода, кругом одна вода простиралась, насколько хватало обзора, скрывая под собой всю шаткую почву…

– Блин, сейчас бы батькина лодка ох как пригодилась, – говорил он себе под нос, напряженно всматриваясь в даль, обложенную клубящейся неизвестностью.

Неведомое существо снова взревело. Теперь не оставалось уже никаких сомнений – рядом кто-то есть, и этот кто-то довольно крупный.

Звучно сглотнув ком в горле, мальчик прошептал как бы заклинание:

– Надеюсь, ты не умеешь плавать, зверюга.

Когда-то давно они назывались лосями. Эволюция изменила в них не так уж и много, оставив вполне узнаваемыми. Самую большую метаморфозу претерпели морда, пасть и грудь зверя, ставшая клинообразной, как таран. Попутно приобретя всеядность, животное теперь было оснащено измененными зубами и сознанием, копыта стали другой формы, еще более удобной для передвижения в топких болотах, рога поменяли конфигурацию, сделались гораздо опаснее, став грозным оружием, а вот рост некогда крупного украшения лесов уменьшился. Теперь животное весило не более ста килограммов и ростом дотягивало едва ли до двух метров. Самки-лосихи были и того мельче, но зато обзавелись крутыми рогами и нравом.

Молодого неопытного самца-двухлетку непогода застала в самом неподходящем месте – в коварных болотах. Был бы зверь старше, знал бы, что, завидев накануне кровавый закат, необходимо срочно искать укрытие, но лосенок еще слишком молод, чтобы обращать внимание на багровые всполохи в вечернем небе, и теперь несся со всех ног к спасительной суше. Кода ветер усилился настолько, что уже не было сил сопротивляться, животное залегло на первом попавшемся островке, так и не добравшись до «материка», но воды вокруг стремительно поднимались. Маленький кусочек суши быстро затопило. Не оставив зверю выбора, природа заставила его среди ночи отправиться вплавь в поисках надежного, безопасного места. Непогода разбушевалась не на шутку, плыть было сложно, мешал злой ураганный ветер, силы стремительно истощались, и голодное брюхо, не видевшее уже третий день ничего, кроме сухой травы, тому способствовало. Лось барахтался всеми копытами, все чаще и чаще ныряя с головой, хлебая при этом вонючую жижу. Сил совсем не осталось, и, почуяв верную смерть, он взревел. Мимо проплывала внушительных размеров коряга. Животное тут же постаралось на нее влезть. После нескольких безрезультатных попыток сообразив, что это невозможно, лосенок, зацепившись кое-как копытами, повис, полностью отдавшись на волю судьбы. Канонады над огромным болотом бушевали одна громче другой – Боги, верно, устроили местный рок-фестиваль со светомузыкой и огненным шоу в сопровождении немыслимых децибел драйва. Молнии били в затопленное, безбрежное болото, поднимали в воздух столбы воды с торфом, вздымая их как при форменном взрыве. Какое-то время в месте попадания огненной стрелы вода еще бурлила, выпуская клубы пара. Оказаться живности в этот момент даже рядом означало если не погибнуть от мощного разряда, то свариться заживо.

Молодой лось снова взревел, но его зычный, оперный голос казался ничтожно тихим и даже жалким по сравнению с природной какофонией звуков. При очередной вспышке разряда он заметил вдали темное очертание явно спасительной суши. Не раздумывая, лось оттолкнулся от верной коряги и активно заработал копытами, продвигаясь в сторону острова.

Что подтолкнуло Калина выйти под порывистый ветер с проливным дождем? Дурные предчувствия? Ноющая тревога, тихонько грызущая душу? Или поведение друзей? Вероятно, все вместе, иначе он ни за что бы не полез снова мокнуть и ловить лбом незнакомый летящий предмет. А молнии-то как били? По их острову за трое суток уже раз пять шарахнуло, и слава Богам, что все – мимо старого дуба, но однажды почти попало. Под стрелу подвернулось промокшее молодое деревце, которое не захотело заниматься ярким пламенем.

Прикрывая голову и лицо руками, сильно щурясь, Калин, отслеживая каждую вспышку молнии, настороженно осматривал окрестности. Тревога не давала покоя, давила на душу еще сильнее, чем час назад.

«Может, зря я себя накручиваю, а живность нервничает, глядя на меня, чувствуют же все?» – подумал Калин, не заметив снова ничего опасного сверх того, что уже давно творилось вокруг.

«Идиот, только зря вымок. Вот сушись теперь, придурок», – ругал себя мысленно мальчишка, уже подходя к разлому дубового ствола, как вдруг периферическим зрением заметил нечто быстро летящее в его сторону.

«Ветвистое, здоровенное бревно?» – мелькнула стремительная мысль в голове, а тело на рефлексах уже уходило от столкновения. Отпрыгнув в сторону, еще в полете Калин почувствовал сильный удар, и ногу обожгла жуткая боль. Приземлившись, он уже знал, что точечного столкновения с летящим предметом избежать не удалось – он ранен.

Во тьме сквозь звуки непогоды мальчик отчетливо расслышал мощный топот и хриплое, надрывное дыхание.

Здоровенное, ветвистое бревно, грозно фыркнуло и встало в угрожающую позу, роя копытом почву. Ветви опустились к земле, и мальчик понял, что сейчас его атакуют, насадив на эти штуки, как шашлык на шампуры. Нож уже в руке. Но куда бить? В кого? Тело напавшего животного во тьме не разглядеть, а молнии, как назло, взяли кратковременную передышку. Видимо, пиротехника у Богов закончилась, перезаряжают небесные трубы с петардами. Темная вода, приправленная болотным мусором, порциями больно лупила по лицу, но мальчишка сейчас не обращал на это внимания, все его тело превратилось в один сплошной комок напряженных нервов, готовое выстрелить собой, как из пращи. Неведомое существо устремилось в атаку, норовя поддеть жертву своими рогами, оно неслось вперед, пыхтя паровозом с низко опущенной головой. Всего три прыжка их отделяло друг от друга. Три лосиных прыжка. Раз… два… и на третий, зайдя рогами исподнизу, лось резко махнул головой вверх и в сторону, поддевая свою добычу, но вместо того, чтобы ощутить, как его рога с хрустом привычно входят в плоть, он почувствовал дикую боль в брюшине.

Как мальчишка умудрился поднырнуть под острыми рогами зверя, вонзить в брюхо лезвие, он и сам ни за что бы не ответил – сработал инстинкт выживания и вбитая выучка. Видимо, жить хотелось очень-очень, и иногда, чтобы не быть съеденным, нужно самому прыгнуть в пасть и сразить противника изнутри, если получится, конечно. Он слышал подобные рассказы от своих наставников, говорят, что однажды один рейдер таким образом убил матерого мутанта, переродившегося из крокодила в жуткое чудовище. Возможно, потом скажут, что какой-то полутораметровый лось – это вам не крокодил-переросток, но эти люди явно не знают, что даже медведи стараются обходить лося стороной, опасаясь его гнева. А если учесть, что это травоядное стало универсальным хищником, то и Ниагарский крокодил, возможно, задумается, а стоит ли будить лихо?

Не видя тела противника, но помня по собственному опыту, что оно вполне может оказаться бронированным, Калин предположил, что наименее защищенной частью должно быть брюхо. Клинок, почуяв близкую добычу, страстно желая крови, хотя бы такой, очнулся ото сна, ведя руку хозяина.

Калин, скользя спиной по мокрой земле, вонзил клинок в пролетающее над ним тело, а инерция зверского прыжка доделала начатое – горячие внутренности плюхнулись на мальчишку, закрывая доступ к воздуху, а лось, еще не сообразив, что уже мертв, но ощутив боль, яростно взбрыкнул, что-то пиная, копыта дрогнули разом, и он оступился. Зверь стоял на коленях, уперев рога в землю, и пьяно шатался, неловко переступая задними копытами, которые наступали на собственные внутренности и разъезжались в стороны. Животное хрипло мычало, до последнего мгновенья не желая умирать, оно пыталось еще поднять голову, но, сделав пару приставных шагов в сторону, завалилось, захрипело. Из пасти на землю струйкой потекла кровь…

Боги словно ожидали эту жертву, сразу прекратив бурю. Ветер стих, моросил лишь легкий дождик, смывая с лица распластанного ребенка темную кровь и мерзкую жижу. Бурая лужа расползалась вокруг двух тел – мальчика и лося…

Очнулся Калин от заливистого щебета птиц и припекающего полуденного солнца. Губы слиплись коркой, сильно хотелось пить, но стоило шевельнуться, как нестерпимая боль обожгла все тело. Мальчик мучительно застонал сквозь зубы, из уголка глаза выкатилась крупная слезинка и побежала вниз, к уху, оставляя влажный след на залитом кровью лице. Мокрый нос мрякула тут же ткнулся в щеку мальчишки, и кожа на лице ощутила прикосновение шершавого языка. Животное вылизывало лицо ребенка, тихонько поскуливая и мурча, как трактор.

«Полкаша… – подумал мальчик, не открывая глаз. – Привет, дружище», – но сказать что-либо сил не хватало, да и боль терзала все тело просто невыносимая.

Калин проговорил в своих мыслях: – «Лучше бы я не просыпался. Пить…»

Мрякул прекратил вылизывать ребенка, удрал неизвестно куда. Но спустя пару минут он вернулся, глухо, словно с закрытым ртом, мрукая и натужно пыхтя. Калин все же рискнул открыть глаза, опасаясь, что даже от этого движения стоигольная боль снова ужалит.

Оказывается, сообразительный зверек притащил баклажку с остатками воды и сейчас, прижав ее лапами к земле, зубами пытался вынуть пробку. Губы мальчика чуть дернулись в улыбке. От радости предвкушения глотка воды в иссохшем горле душа возликовала.

Мрякул принес воду, вынул из сосуда пробку, но напоить мальчика он не смог. Калину все же пришлось шевелиться самому, и эти намеченные движения едва не стоили ему потери сознания.

Извечная плата: чтобы что-то получить, нужно чем-то расплатиться. Ничто не бывает само по себе… Сегодня вот боль в обмен на единственный глоток воды…

Жажда чуть притупилась, боль – тоже. Мальчик лежал на спине, раскинув руки и ноги в разные стороны, и смотрел в чистое небо. И только сейчас, заметив пролетевшую мимо мелкую пичугу, мальчик вспомнил про ворона, но нигде поблизости птицы он не ощутил.

«Улетел, наверно, – подумалось ему, – жаль… Надеюсь, еще увидимся. Вот только боль чуть уймется, и надо глянуть, что там с этим, который напал на меня. Черт, кто же это был? Я убил его? Ну, если я до сих пор жив, значит, он мертв. А может, ранен, как и я, и тоже ждет, когда станет полегче, чтобы добраться до меня для дальнейшей разборки?» – эти страшные мысли заставили мальчишку, сжав зубы, шевелиться.

Нужно было срочно убедиться в том, что дикий враг действительно сражен и безопасность гарантирована, а иначе, он сильно рискует совсем скоро стать мертвым и съеденным. При мыслях о еде желудок тут же свело, напомнив о том, что поесть совсем бы не помешало.

Калин подтянул руки и ноги, кое-как перевернулся на живот. Он ругал себя последними словами, вспомнив весь бабкин репертуар присказок, он мысленно орал на себя за немощь, за трусость перед приступом боли, за то, что он не может ее превозмочь, эту заклятую боль. Заставлял, несмотря на помутневшее сознание, шевелиться раз за разом, сантиметр за сантиметром двигать руками, пока не достиг цели. А нужно-то было всего лишь развернуться корпусом и посмотреть чуть левее.

Когда это ему удалось, наконец, Калин увидел рогатое животное с широкими копытами, не такое уж и огромное, как показалось ночью. Над тушей кружила мошкара, а по вывалившимся внутренностям скакали маленькие птички, усердно ковыряясь в них лапками, клювиками и иногда конфликтуя между собой за оторванный кусочек.

Подумав: «Мясо надо разделать, пропадет же, блин», Калин потянулся к ножу.

– Хм, – вздернул брови мальчишка, заметив, что нож лежит в траве абсолютно чистый, а вокруг него пятак в несколько дециметров диаметром тоже без следа крови, хотя, дальше ею было изрядно забрызгано. Дождь смыл большую ее часть, но далеко не все, и такая явная разница сильно бросалась в глаза.

Калин, полулежа, разглядывал черно-фиолетовые синяки на своем торсе. На бедре красовался точно такого же отлива отпечаток копыта. Вещи, пропитанные кровью, пришлось снять, сменные штаны и рубаха имелись в походном комплекте, но надевать их мальчик не торопился, нужно было закончить осмотр, оценить серьезность ранений и принять срочные меры.

– Сапоги жалко, – негромко шипя, говорил он с мрякулом, стягивая вместе края разорванной кожи на голени, – зашить бы. Блин, лишь бы не воспалилось. Подай мох, Мрякул.

Зверек в один прыжок с места подскочил к походному мешку и подтянул его ближе к мальчику.

– Угу, спасибо, друг, – поблагодарил Калин своего помощника и, вынув требуемое снадобье, продолжил врачевать себя.

Да, левый сапог пришел в негодность, но он уберег ногу от более серьезного повреждения. Лось задел сапог лишь вскользь, разорвав все голенище до пятки, и только слегка поранил плоть. Главное, сухожилия и мышцы остались целыми, а кожа с мясом затянутся – не беда.

«Стянуть бы еще ребра», – думал он, осматриваясь в поисках чего-нибудь подходящего, но так ничего и не нашел. Небольшой рулон ткани, взятый из дома в качестве бинта, мальчик использовал на перевязку ноги. А ребра ныли сильно, особенно при вдохе, отдавали острой болью в боку. Правое бедро, на которое пришелся самый мощный удар копыта, дергало пульсирующей болью, почернело, опухло сильно, и было очень горячим. Оно-то и беспокоило мальчика больше всего. Разбитая губа, царапина от щеки до уха были маленьким бонусом, не стоившим даже внимания. Очень повезло, что лосенок не треснул копытом по голове – хоть без сотрясения мозга обошлось и на том спасибо.

На островке прошло четыре дня.

Несмотря на серьезные ранения, из туши лося удалось вырезать достаточно мяса и даже подкоптить его, чтобы продлить срок хранения. Воду Калин брал из болота, кипятил, процеживал через самодельный фильтр и только после этого пил. Фильтр его научили делать в прошлой жизни. Если нет для процеживания подходящей посуды, то можно просто взять кусок ткани, примерно, двадцать на двадцать сантиметров, на него уложить слоями обычный древесный уголь из костра, песок, мох, снова уголь, песок и мох, собираешь края ткани на горлышке емкости с грязной водой таким образом, чтобы это горлышко упиралось в верхний слой мха. Привязываешь бечевкой «слоеный пирог» к посудине. Получается емкость, перевернутая вниз горлышком, а внизу – мешочек с фильтром, вода проходит сквозь слои и капает уже очищенная. Можно держать все это в руках и ждать, пока вода профильтруется, но лучше придумать, как подвесить эту конструкцию где-либо, потому что процесс довольно долгий и нудный.

Калин придумал способ. Теперь он больше не испытывал нехватки ни в питьевой воде, ни в еде. Проблема была совсем в другом: рваная рана на ноге воспалилась, и мальчика начало лихорадить. К обеду пятого дня Калин впал в беспамятство от очень высокого жара во всем организме. Он лежал на подстилке внутри старого дуба, и лицо его, сплошь покрытое испариной, искажалось от кошмарных видений в подсознании и грызущей боли в бедре, а с сухих губ срывались сбивчивые, не всегда понятные слова. Мрякул чувствовал, что другу очень плохо, суетился, но ничем не мог помочь. Единственное, что было в его силах, это сторожить еду. Этим он и занимался, лежа на краю разлома ствола так, чтобы быть поближе к Калину, но и запас мяса не упускать из виду. От пронырливых наглых пичуг еду закрыли ветками с листвой, но вдруг на их временную территорию пожалует кто-то крупнее этих шустрых птичек, и тогда он, Полкан, вступит в бой, защищая еду, а главное, своего любимого двунога.

– Кр-ра-а!

Кряжистый рослый мужик, похожий на скалу, подплывал к берегу острова на суденышке. Лицо его, хоть и грубое, словно вырезанное из красного дерева затупившейся стамеской, да к тому же еще и пьяным подростком, не выражало ничего, кроме решительности и внутренней неиссякаемой силы. Руки, сжимавшие единственное весло, которое одновременно служило и правилом, и средством для гребли, были покрыты узлами мышц: крепкие даже на вид, они переплетались между собой в замысловатый узор, и становилось понятным, что природа при всей своей фантазии сама сотворить такое не способна – это результат долгих тренировок и накачки. Все кругом чувствовало эту недюжинную силу и покорно отступало под ее натиском. Казалось, даже сверчки стали петь на полтона ниже, а трава под его ногами становилась мягче и сама укладывалась в удобный ковер и даже стряхивала с себя росу, чтобы, не дай Боги, не промочить этих ног и не позволить им поскользнуться. Только Полкан остался верен себе: он не собирался ни уступать, ни, тем более, бежать. Мрякул встретил гостя яростным шипением, всем своим видом показывая, что он будет стоять на защите до последнего мига, но поведение ворона изменило его боевой настрой.

– Кр-ра! – ворон вспорхнул с ветви и привычно уселся на плечо мужчины, потоптался немного там и, слетев, приземлился прямо у входа в логово. – Крра! Крра! Крра! – разорался он, прыгая рядом со входом и поторапливая человека.

Тот неспешно пришвартовался к острову и вытянул плоскодонку на берег.

– Да иду, иду уже. Не ори ты так, – пробасил путник, быстро шагая наверх пригорка.

Мрякул юркнул в логово и, выгнув спину, встал у изголовья мальчика.

– Да что тут у вас? – согнувшись вдвое, чуть ли не на карачках мужчина пролез в недра старого дуба.

Из сумрака догорающего вечера оказавшимся во тьме дупла глазам требовалось время для привыкания, чтобы хоть что-то разглядеть, но этого не понадобилось, гостю достаточно было и слуха – судя по стонам и бормотанию, там лежал больной человек. Подросток.

– Не шипи, зверь, не со злом я. Помочь хочу, – буркнул человек мрякулу и аккуратно вынул из укрытия тело мальчика наружу.

Закат давно прошел, и ночь постепенно подбиралась с восточной стороны, зажигая в высоком небе звезды. Пришедший на лодке человек прижал тощее тело к своей груди, с сосредоточенным видом ощупал позвоночник, бережно положил мальчика на траву, задрал рубаху, осмотрел набухшие раны, негодующе качая головой и цокая языком. Принюхался, глянул на перевязанную ногу, развернув грязные бинты.

– Ох, же-е, черт! Ну, малой, как же тебя так-то, а? Ну, ничего, ничего, потерпи еще немного, – при этих словах он подхватил мальчика на руки, словно пушинку, и понес к лодке.

Мрякул, круживший поблизости, тут же заскочил в плоскодонку и улегся рядом с ребенком. Положил свою голову другу на грудь, замурчал. Весло опустилось в воду, оттолкнулось от суши. Лодка шла быстро. Потом мальчика долго несли, что-то приговаривали, но он плохо понимал происходящее и не мог отличить явь от бреда.

Калину казалось, что он говорит то с Лешим, то с Лютом, то убегает от грузной поварихи, которая перекинулась в зомби и теперь хочет его сожрать… То вдруг эта повариха превращается в Базиля, сожалеющего о том, что его не оказалось рядом, и подхватившего Калина на руки, уносящего его в неизвестном направлении. Потом привиделись жуткие личины и призраки, один из них, очень страшный, поил его животворным напитком, раздевал и клал в естественный, природный колодец, но вода в нем не была ледяной, как ожидалось, она была теплой и даже приятной по ощущениям. Боль, грызущая все тело, утихала, отступала, и становилось так хорошо и спокойно, что хотелось петь, но из горла раздавалось лишь мурчание, схожее с кошачьим. Калин не успел расслабиться, как вновь увидел толстую повариху. Она, глядя белесыми глазами в пространство перед собой, резала морковь, не замечая, как та закончилась, и в ход пошли уже собственные пальцы. Мрякул вдруг запрыгнул на стол, ухватил кругляш и приступил к трапезе, мурча.

– Не ешь это! Выплюнь! Плюнь, говорю! – орал Калин Полкаше, который с аппетитом уплетал фаланги женщины-зомби.

Мрякул повернулся к мальчику и вполне человеческим голосом, мужским таким, с хрипотцой, ответил:

– Не кричи, малой, успокойся. Это кошмары, скоро они тебя отпустят. Все будет хорошо. Потерпи…

И в груди вновь замурчало, сладко так, приятной, согревающей вибрацией разливаясь по всему телу. Стало хорошо, солнечно… И правда, кошмары больше не приходили на ум. Калин видел сестер и своего друга Митька, они весело резвились в реке, а отец стоял на берегу, обняв со спины маму, поглаживая ее круглый, как шар, живот. Они оба счастливо улыбались. Улыбался и Калин. И вновь он почувствовал прикосновение рук к своему затылку, и край кружки на губах. Отец зачем-то поил его горьким отваром, приговаривая не своим голосом, а тем же, что и ранее Полкан, грубым, хриплым, будто простывшим, о том, что страшное уже все позади.

Странные пищащие звуки резали, терзали слух, будто кто-то нещадно изгалялся над резиновым утенком со свистком. Эти-то звуки и разбудили Калина впервые в полном сознании, без ментального бреда, но мальчик все еще не понимал, где он, и кто мучает утку.

«Почему именно утку? – подумал он, явственно представив себе яркую желтую игрушку с оранжевым клювиком. – Почему утенок, а не собака резиновая, к примеру?»

Нет, именно желтая игрушка стояла перед глазами. Стало любопытно: – «Что это? Откуда?»

Он помнил, что находится в мире, где подобных вещей не существует, а значит, либо он снова перенесся в новый мир, либо это все же чертовы галлюцинации. Но тогда ведь ничего страшного не произойдет, если он сходит и посмотрит?

Калин попытался подняться.

Он сидел на кровати и разглядывал помещение: очаг, стол, единственная лавка, на стене висели рога, подобные тем, какие были у напавшего на острове зверя. Одежда тоже развешена по стенам, никаких шкафов или сундуков, как у мальчика дома, на глаза не попалось. На полу – спальное место из сена и тряпок, а еще кровать, которую он и занимал. На этом – все убранство. Обстановка более чем аскетична. Калин машинально пощупал бедро – почти не болит. Ребра – тоже чуть-чуть. Посмотрел на раненую ногу: забинтована чистой тканью, сквозь которую просочилось темно-зеленое пятно от мази. В голове чуть шумело, но без кружения, и Калин рискнул встать на ноги. Тихонько, боясь снова укола дикой боли. Было как-то неприятно, больно, но вполне терпимо и совершенно ни в какое сравнение не шло с тем, что пришлось испытать ему на острове с дубом.

Не спеша, прихрамывая на обе ноги и держась двумя руками за бабкину клюку, которая услужливо ожидала его у кровати, прислоненная к стене, мальчик доковылял до двери. Открыл ее. Крохотные оконца, затянутые полупрозрачным, желтоватым пузырем, держали комнату в полумраке. После болезни такое освещение было вполне нормальным, но вот яркий, дневной свет даже и в пасмурную погоду больно резанул по глазам. Калин зажмурился, словив солнечных зайчиков, проморгался быстро и сквозь прищуренные веки попытался рассмотреть, что же там такое происходит и откуда эти душераздирающие, пищащие звуки.

А происходило следующее: ворон своей когтистой лапой прижал к земле странное бронированное существо, размером не больше обычного ежа, и методично тюкал того клювом, внимательно рассматривая и вслушиваясь после каждого удара в жертву.

– Пи! Пи! Пи! – пронзительно раздавалось каждый раз, когда броню испытывали на прочность клювом.

После нескольких подобных нападений ворон выпустил из плена и пнул существо клювом, то немного прокатилось и, встав на маленькие лапки, проворно рвануло в сторону кустов. Тут среагировал мрякул – прыгнул, прямо как барс на добычу, схватил и принялся гонять лапами по земле, подбрасывая в воздух и тут же хватая зубами снова скрутившегося в шар животного. Пыль стояла столбом.

– Пи-и-и! Пи-и! – истерично заливался костяной мячик, пытаясь вывернуться, выскрестись из когтей игривого мрякула.

Ворон же скакал следом за мрякулом, щелкая клювом в попытке отобрать «игрушку».

– Гамлет, ты показываешь дурной пример нашему гостю. Твои вредные привычки должны остаться с тобой. Если еще раз я увижу тебя с бронекрысом, свяжу крылья и положу перед его норой, пусть он с тобой позабавится, а я погляжу.

Прозвучало это так, что даже Калин поверил: свяжет ворону крылья и будет смотреть.

Мальчик повернул голову в сторону говорившего. Перед ним стоял мужчина из его видений, и голос был тот самый, низкий, простуженный и хриплый. Стало как-то не по себе, неуютно, что ли, и очень неловко. От ощущения исходящей от этого человека силы у мальчишки по спине пробежали мурашки. Судорожно сглотнув, он выдавил:

– Здрасьте…

– Здравствуй, здравствуй… Здоров же ты спать, парень, семь дней кряду. Я уже подумал, ежели не проснешься сегодня, сам тебя будить стану.

– Нет, не надо, я, кажется, уже проснулся.

– Угу, вижу. Молодца. Пошли в хату, а то ногу натопчешь, и все мое лечение мрякулу твоему под хвост пойдет. А ты, – посмотрел он строго на Полкана, – отпусти бронекрыса сейчас же.

Котомыш во время беседы людей стоял на одном месте с зажатым в пасти животным и внимательно слушал их разговор, не обращая внимания на барахтающегося в зубах зверька. После приказа грозного человека челюсти мрякула сами разомкнулись, и Полкаша буквально выплюнул несчастного бронекрыса на землю.

К великому изумлению мальчика тот не рванул сейчас же наутек, как следовало ожидать, а уселся на месте, где шлепнулся, и принялся поправлять зубами и лапками сбившиеся чешуйки своей брони, при этом раздраженно фыркая и тихонько попискивая от процедуры.

Калин приподнял брови, глядя на такое странное, безрассудное и даже, в какой-то мере, наглое поведение бронекрыса.

– Его же чуть не сожрали только что, почему же он не убегает? – спросил Калин все с тем же дурацким выражением на лице.

Мужчина усмехнулся, пожав плечами:

– Вот и я думаю, зачем это он приходит каждый день и дразнит птицу? Наверное, мазохист.

– А разве они его не съесть пытались?

– Нет, это уже давнишняя забава Гамлета – изловить бронекрыса и довести до истерики. Нравятся ему звуки эти, видите ли, вот и мучает, чтобы тот пищал бесконечно. А как наиграется, выпускает. Ну, ты проходи, не стой на пороге, иди вон, присядь, пока я поесть сготовлю.

Калин дохромал до лавки, неспешно сел.

– Давайте, я картофлю почищу, – предложил он после недолгого молчания, наблюдая за спорой работой мужчины.

– Держи, – не стал тот отказываться от предложенной помощи, тут же поставил перед мальчиком наполненный туес из бересты и глиняную объемную миску.

– А нож? – спросил Калин.

– На, – протянул ему хозяин самодельный, грубо сработанный небольшой ножик. – В твои годы каждый приличный мальчишка имеет свой «скребок». Пальцы не порежь только.

Калину стало немного обидно. Нож-то у него был и отличный, да только, видимо, на острове остался вместе со всеми вещами, потому как походного мешка своего он так и не нашел, а вот кукри картофлю чистить, значит, оскорбить боевое оружие. Не для того оно создано. Покрутил он самоделку в руках, скривился, но промолчал. Да и вообще, все тут было каким-то неопрятным, неухоженным, без любви, хоть и сделано добротно, но выглядело мрачно, сурово. Посмотришь на дом и не ошибешься, сказав, что место это в болотах, и никак иначе. В доме у Калина каждая ложка носила затейливую резьбу, узор в виде птички или цветочка какого-нибудь. А про ножи да прихваты и вовсе говорить-то не стоило – произведения искусства настоящие, хоть, прямо на выставку, красота… Но у этого хозяина все строго и скромно, да и сам он был угрюм, не особо разговорчив. Так и приготовили обед в полном молчании, поели тоже без слов.

– Спасибо, – поблагодарил Калин за еду. – Давно так вкусно не ел.

Мужчина, глянув на мальчишку одним глазом, скептически усмехнулся. Парень ему нравился. Спокойный, вдумчивый, не болтлив и не ленив, не задает лишних вопросов и, взяв в руки тупой ножик, не попросил другой, а молча наточил этот. Молодец.

– Откуда же ты такой, в стряпне не искушенный, взялся в наших местах гиблых? – глядя из-под густых бровей и продолжая доедать обед, поинтересовался мужчина. – Вот до сих пор удивляюсь, как вообще дойти-то умудрился и не утоп по пути. Места-то непроходимые, если тропки узенькой не знать, а ты, верно, знал проход? Не так ли? – продолжая жевать, уставился на ребенка, с любопытством разглядывая его лицо. – Интересный ты фрукт, малой, вот и Гамлет всполошенный примчался да давай панику тут разводить, с охоты меня сорвал, повел черт-те куда… Зачем, спрашивается? Не помню я за ним раньше подобного поведения.

Мальчик хотел сказать, что ему легко с живностью общий язык находить потому, как чувства их улавливает. Мурайка научила. Но вспомнив строгий наказ отца с дедом да страхи Митька, сразу же прикусил себе язык. Хороший человек или плохой, а мутантов тут все на дух не переносят, потому что боятся гнева Богов, и если ты не такой, как все, то, значит, проклят. Калин вздохнул, потупил взгляд, уткнувшись им в пошарпанную, грубо выскобленную столешницу.

– Ну, чего молчишь? Сказывай, как пройти умудрился и какого лешего тебе в этих Богами забытых местах понадобилось?

– Взора меня привела в болота. Ведунья наша, – начал мальчик свой длинный рассказ.

Он поведал и про воинов имперских, которые сестер его и друга увели насильно, тем самым законы нарушив, и про смерть деда, и о желании мстить, и про видения, бабке приходящие, что она воина в болотах узрела и сказывала, что Боги желают встречи этой. Вот он и пришел.

– А бабка, в таком случае, куда подевалась? Утопла, что ли?

– Нет, она обратно в деревню ушла. Сказала, что привиделась ей беда какая-то жуткая, и что предупредить срочно о том надобно всех, в особенности врачевательницу нашу.

– Хм… Боги, значит… Ну, встретились мы. И что дальше?

– Не знаю, – пожал Калин тощими, еще больше похудевшими за дни болезни плечами.

Рубаха на нем теперь висела, словно на колу, косточки остро выпирали, вычерчиваясь на ткани, щеки впали, и под глазами залегли темные овалы, а подбородок стал острым, хоть дыры в холсте коли не хуже, чем носом деревянным.

– Ну, оклемаешься немного, да так уж и быть, провожу тебя до леса, а там, уж извини, малой, сам до дому потопаешь. Я в тех краях не ходок. Не люблю людей, – последнюю фразу хозяин жилища буркнул еле слышно, уже больше себе, чем мальчишке, сгребая пустую посуду со стола. – Ты, это, отдыхай, давай. Ногу береги, а я дела свои пойду доделаю. Угу.

И вышел, а Калин так и остался сидеть за сиротливо пустующим столом со следами недавней трапезы. На душе сразу стало тоскливо и очень обидно.

– Неужели все зря было?

Прошла зима, да и большая часть весны пролетела незаметно, и солнце припекало уже почти по-летнему. Птицы щебетали на разные голоса, пением своим встречая новый день. Калин, зачерпнув из ручья два ведра воды, нес их на вытянутых руках, хотя, до дому было не менее пятидесяти метров. Так он забавлялся каждое утро уже вторую неделю к ряду. Если бы ему кто-то еще полгода назад сказал, что он с такой вот легкостью сможет проделать подобный трюк, то Калин бы точно рассмеялся этому человеку в лицо. Но теперь руки его стали похожи на руки Борга – такие же жилистые, подобные скрученному канату. Натаскав воды, мальчик принялся колоть дрова – тоже своего рода развлечение. С недавних пор он не рассматривал это как работу – легкая разминка перед тренировками.

Борг стоял рядом с колодой для разделки туш и методично точил короткий клинок, наблюдая за мальчиком.

– Ну, что, долго там тебе еще до нормы? – поинтересовался Борг, придирчиво оценивая остроту лезвия.

Оно не должно быть слишком острым, но и тупым, как учебный, тоже не должно быть. Сегодня он собирался показать Калину новый урок – бой с коротким, широким мечом и доработать хитрый удар ворона.

– Нет. Закончил уже, – ответил мальчишка, крутя и подбрасывая в воздух топор на длинной ручке. – Борг, а Борг, так ты мне ответишь, все-таки, чего видел тогда про меня?

– А че, ответь да ответь… Что видел – то и видел. Узнаешь, когда тому время придет. Не нравится чего, так я не держу.

Калин уже повторял приемы боя с топором: шаг, уклон, удар, разворот, блок, шаг, удар, при этом он разговаривал с учителем, не сбивая дыхания:

– Все мне нравится, просто, вопрос этот гложет, покоя не дает.

– Ну-ка стой! Ну, что ты творишь?! Вправо бери и снизу. Тьфу ты, идиот! Чтоб тебя! Давай, наступай, смотри сюда, – отложив меч, он встал напротив мальчика, показывая тому раскрытые пустые ладони.

Калин пошел в наступление. Так они тренировались до обеда, после обеда, а иногда и среди ночи. Борг гонял мальчишку по лесам и по болотам, обучал хитростям боя и работе с арбалетом и холодным оружием. Многое рассказывал о луке: как и из чего его изготавливают, и даже несколько раз дал подержать в руках.

– Боевой лук, малой, это тебе не твоя охотничья тренькалка. Этому искусству годами обучаются, а у нас ускоренный курс, потому это оружие мы с тобой пропустим. На, лучше, вот эту штуку опробуй, – протянул он изумленному мальчику большой боевой арбалет.

Калин пыхтел, краснел, но взвести в тот раз его так и не сумел. Теперь же это не составляло ни малейшего труда.

Под домом оказалась настоящая оружейная комната. Вот где все было сделано с любовью и заботой, каждая стрела, каждый нож или кинжал, несколько луков и арбалетов – все сияло, и было готово к применению прямо сейчас, сию минуту.

– Ого! – восхищенно выдохнул тогда мальчишка, впервые спустившись в «святилище» воина. – Ты все это сам сделал?

Борг криво усмехнулся:

– Нет, далеко не все. Но люди часто делятся со мной своим добром.

Заметив на себе набыченный взгляд мальчишки, Борг искренне расхохотался.

– Неужто ты подумал, что старый вояка промышляет грязным разбоем? – смеялся он, хлопая парня по спине. – Не, малой, не из тех я, а вот бандитов погонять, что б на дорогах не шалили да людей мирных не обижали, это да, это я завсегда рад развлечься. Оттуда и накопилось столько. Жаль, перевелись разбойники на моем пути, а далеко куда-то ходить – лень. Дальше пятидневного перехода не гуляю, неохота мне. Старею, наверное, – Борг хитро подмигнул мальчишке, заметив, как смягчился и заблестел его взгляд. – Нравится мой арсенал, да? А ты вот на это глянь, – показывал он одно оружие за другим, словно гордый отец – своих сыновей.

Вечером того же дня мальчишка сидел у очага с крайне угрюмым видом. Борг подбросил в огонь чурку, спросил:

– Чего нос повесил? Передумал оставаться?

– Нет, что ты, – тут же встрепенулся Калин. – Просто дом вспомнил, родителей. Переживают, наверное, нервничают… особенно отец. Нам с ним пришлось маму обмануть, сказать, что к князю нашему на обучение пошел, а батя-то не хотел меня одного пускать с пророчицей нашей, думал вместе идти, но болезнь его свалила, и лекарка строго-настрого запретила любые нагрузки. Боюсь, он Взору придушил, наверно, когда та без меня в деревню вернулась. Я только сейчас об этом подумал. Не поверит же старой батя, что я жив.

– Кхм… – Борг поскреб ногтем лоб свой. – А писать ты умеешь?

– Умею, – тут же ожил мальчик и с надеждой посмотрел на воина.

– Ну, тогда думай, на чем записку накарябать, – взяв кочергу, Борг пошевелил угли в очаге. – Бумаги-то у меня нет. А я, так уж и быть, – широко зевнув, он потянулся, хрустнув суставами, – Гамлета попрошу, отнесет он отцу твоему известие, – и, вытянув ноги, вновь невидящим взглядом уставился на огонь.

– Но как? Он же не знает, где я живу и кто мой отец.

– Он не знает, а твой мрякул на что? – лениво промямлил Борг на грани между сном и бодрствованием. – Вот вместе пусть и слетают. Им-то не пешими через болота шлепать, быстро по небу обернутся.

Спустя несколько дней «посыльные» вернулись и принесли обратные известия о том, что родители были крайне счастливы, получив от сына весточку. Отец и вправду думал о плохом и чуть не убил старуху, но после получения письма вымолил у нее прощение и обещал впредь относиться с доверием к ее словам. К тому же Взора по возвращении из болот всем наказала воду без кипячения не пить. Страшная болезнь поселилась в их реках и колодцах, и те, кто ослушался, сильно маялись животом, рвало их и лихорадило. Многие в округе померли. Вымирали целыми семьями, дворами, как люди, так и домашняя живность. Но в их деревне только троих схоронили, остальные же все прислушались к наказам Веды и Взоры, исполняли все указания лекарки и ведуньи в точности. Мыли руки алкогольными настойками, особо при купании младенцев добавляли, и даже живности воду давали только с огня, остудив.

Теперь же Взора пророчила новую беду, грядущую с юга: голод. Юр с этим известием пошел к князю.

«… так что мать даже рада, что не дома ты, сынок… – писал отец. – Учись прилежно, старательно и спроси Учителя своего, чем я могу его отблагодарить», – дочитал Калин вслух полученное письмо и вопросительно посмотрел на Борга.

– Ничего мне не надо, – пробурчал тот в ответ и, поднявшись с лавки, вышел из комнаты.

Борг явно обиделся, задели его эти слова за живое. Калину стало не по себе, стыдно. Больше к этой теме не возвращались никогда.

Почтальоны теперь летали в деревню каждый месяц, и весной Калин узнал, что у него родился братик. Назвали в честь деда Лютом. Появление младенца окончательно выдернуло мать из лап болезни. Она стала почти прежней, только волосы поседели.

Как-то Калин спросил у Борга, почему тот предложил ему остаться, если изначально хотел проводить восвояси.

Борг нахмурился, собираясь с мыслями.

– Да знал я, что ты придешь. Это я так, проверял тебя просто. Еще задолго до твоего прихода сны мне снились интересные, и когда Гамлет прилетел после долгой отлучки весь всполошенный и чуть ли не волоком меня потянул с охоты в дорогу, не дав даже домой завернуть, я так и подумал, что к тебе. Только, я видел тебя не таким… постарше ты был в моих снах. И при встрече я сильно удивился. Потому и проверял: ты ли то, а, может, и не ты вовсе, потому как юношу я ждал, а не ребенка… – Борг с задумчивым видом смотрел себе под ноги, почесывал небритую щеку с глубоким шрамом до самой скулы.

Калин бездумно потянулся к своей щеке – подобная отметина теперь красовалась и на его лице.

– Борг, ну, расскажи, что ты видел?

– Нет! – отрезал воин. – Не надо тебе этого знать. Одно только скажу, гонять я тебя буду нещадно и заранее предупреждаю, что нытья не потерплю. Хочешь исполнить задуманное – тренируйся, а нет – проваливай к чертовой матери и не трепли мне нервы.

Вот и тренировался Калин и день, и ночь, и в дождь, и в мороз, не зная ни отдыха, ни послаблений уже более, чем полгода кряду.

– Слева, слева заходи, афелок криворукий. В колено бей. Подсекай… – звучало уже на закате.

Солнечный диск лениво заползал за линию горизонта, окрашивая все вокруг в багряные тона, резко очерчивая контуры пейзажа. С пригорка, на котором сегодня проходили занятия, перед глазами раскинулся унылый вид бескрайнего болота, к тому же окрасившийся в кровавый тон мох придавал ему сходство с поверхностью Марса. День умирал, чтобы завтра, подобно Фениксу, возродиться вновь.

Узнав о том, что обучение его подходит к концу и вскоре придется расставаться с учителем, Калин передал слова отца с предложением, чтобы Борг переехал к ним в деревню. Как оказалось, князь прекрасно знал о том, что на его землях проживает отставной вояка-отшельник, а Туманные болота были его территорией, и он, как оказалось, не раз уже приглашал воина в свою личную дружину, предлагая очень выгодные, как казалось князю, условия. Когда Юр испросил у него дозволения о возможном новом жильце и объяснил, кто это, князь, рассмеявшись старосте в лицо, сказал:

– Этот болотный демон ни за что не покинет своих болот. Нет, Юр, я, конечно, рад буду, если тебе удастся неведомым чудом поселить его у нас, и я со своей стороны дам ему дом и даже жалование, и Боги мне в свидетели, никакого налога с него не стану брать. Пусть только мне мальчишек да мужиков обучает, и в случае вот таких визитов, как в тот раз, будет залогом моего спокойствия и вашей сохранности.

После того разговора с князем Юр и написал сыну, дождавшись очередного прилета крылатых посыльных. Письмо мальчик получил как раз перед известием об окончании своего обучения.

– Ну, так что, Борг, может, переселишься все же к людям поближе, – спросил с надеждой в голосе Калин, нарушая повисшую тишину.

Борг ковырял острой рыбьей костью, служившей ему иглой для штопки, крупную занозу в своем пальце. После слов мальчика он прекратил процесс, замер, уставившись в пространство перед собой, и тихо, с расстановкой, заговорил:

– Нет, малой, не пойду я никуда. Тут мое место. Десять лет я тут живу, тут и останусь. Нечего мне средь людей делать, не для того я от мира ушел, чтобы вновь вернуться к прежнему. Хватит, навоевался.

Мальчик не стал настаивать, нет, так нет. Характер Борга он уже изучил достаточно, чтобы понимать, где можно слово сказать, а где лучше и не отсвечивать даже. Вот сейчас как раз и был тот самый момент, когда прикинуться ветошью было наилучшим вариантом. Борг продолжал молча расковыривать кровоточащий палец, натужно пыхтя. Вытянув, наконец-то, проклятую щепу, он высосал из ранки «дурную» кровь, сплюнул в сторону колоды.

– Знаешь, малой, – вдруг неожиданно для Калина заговорил учитель, – когда-то очень давно, даже мне уже иногда кажется, что было это и не со мной вовсе, был у меня замечательный друг, учились мы вместе, покуда меня за разгильдяйство и пропуски не выперли в армию. Так вот, был он молод, моложе меня, но суть человеческой натуры и мир этот понимал, словно прожил не девятнадцать, а все две тысячи лет, и сказал он мне однажды: «Род наш людской ничтожен, гадок и, хуже того, неисправим. Желаний собственных не знает, а требует к ногам своим весь мир». Но при этом он очень любил людей, в целом. Твердил часто, что человечество прекрасно, и нельзя терять в них веру… в людей, я имею в виду. И так мне эти слова его в душу въелись, что потом, спустя много лет, я попытался понять, осмыслить, что есть добро, а что зло, и действительно ли так плох человек.

Борг крутил в грубых пальцах костяную иглу, разглядывая следы недавней операции, погружаясь в пучину своих воспоминаний. И судя по выражению лица, очень тяжелы они были для него, болезненны.

– Когда… – тихо начал он свою исповедь, – когда я сюда попал… Нет, не так, – Борг тряхнул головой, собираясь с мыслями, отер ладонью лицо, словно убирая невидимую паутину, вновь начал: – Отслужив положенный в моей стране срок, я остался и дальше топтать сапоги, уж больно по душе мне пришлось военное ремесло. Но однажды со мной произошло нечто необъяснимое… Не иначе, то была шутка Богов. Очень злая шутка. Я вместе со своими бойцами не пойми как очутился на неведомом острове. На очень странном, страшном острове… – по лицу его прокатилась волна боли, сожаления, дрогнула щека, и челюсти сжались, скрипнув зубами. – Погиб я там, в общем, – выдохнул он, наконец. – Я так думал, что погиб, но, как оказалось, нет. Очнулся я на поле боя с мечом в руке и первое, что увидел, это перекошенную от ужаса рожу, всю в брызгах крови, и занесенный над моей головой клинок. Как в тот день меня не убили, ума не приложу, но выжил. Чудом каким-то выжил… Так я и пробыл в качестве солдата, бойца, еще с десяток лет. И все пытался наладить свою новую жизнь, как-то устроиться, привыкнуть, но не смог. И чем дольше я жил среди тех людей, тем чаще вспоминал те слова вещие и тем больше ненавидел людей. Но прежде всех я ненавидел себя. Я бросил службу, хотя и достиг уже немалого чина. Семьи у меня не было… – помолчал немного. – Была… но… – Борг вновь прервал свое повествование, сглатывая образовавшийся ком в горле, – и… я ушел. Хотел умереть тогда, но, схоронив половину свою, в дом больше не вернулся. Я просто шел и шел по земле, куда глаза глядят. Мне нужно было думать, а ничто не располагает к глубоким размышлениям лучше, чем дорога и одиночество. И вот, спустя столько лет, я нашел свое место в этом мире. Тут, на этом самом болоте. И с каждым прожитым годом я все больше и больше обретаю себя… Я наконец-то понял, что добро и зло – понятия относительные, понимаешь, малой, сам по себе человек не может быть плохим или хорошим. Являются некие факторы, склоняющие его к тем или иным решениям, которые впоследствии становятся для него нормой. Улавливаешь? Что есть хорошо, а что – плохо? Вечная дилемма и вечный спор, с самим собой в первую очередь. Что может быть прекраснее рождения человека? Этот пропитанный божественным благословением момент… но выглядит, коль беспристрастно посмотреть на этот самый миг, он чудовищно: разорванная плоть, некий жгут-пуповина, связывающий орущую женщину с комком розовой, визжащей плоти… Уж извини за такое сравнение. Или смерть взять, к примеру. Вот лежит умерший человек, красив в своем покое, отринувший суету… а, если перед смертью он тяжко болел, трясся в лихорадке, харкал кровью, то смерть после этого всего – как избавление, как прекрасная богиня выглядит. Но смерть – это уродство, неотвратимое и безжалостное разрушение венца творения. Тлен и прах. Где красота? Где уродство? Сиюминутно на эти вопросы отвечать не просто нельзя, это преступно и глупо. Каждый прав в своем решении, ибо, приняв его, человек проносит это решение по жизни своей и живет сообразно ему. Для одних – преступно, для иных – допустимо. Понимаешь? – посмотрел Борг на мальчишку.

Калин сидел с приоткрытым ртом, широко распахнув глаза, не моргал и, кажется, даже не дышал. Борг поводил указательным пальцем перед носом паренька, щелкнул пальцами, спросил:

– Че, малой, грузанул я тебя, да? Вот же, пень старый, – ругнулся он сам на себя за излишние откровения.

Глаза Калина так и продолжали таращиться в пространство перед собой, мальчишка застыл куклой с ошарашенным выражением на лице, а рука сама потянулась к поясу и принялась там шарить в поиске, видимо, фляжки: пальцы механически сжимались и разжимались, надеясь ухватить несуществующий предмет. Борг, удивленный своей догадке, скосив глаз, наблюдал за этими движениями недолго. Быстро поднялся, принес пацану воды, сунул кружку в руку.

– Пей. Неужто спекся? – сокрушенно, скорее сам себе, сказал он, глядя на, кажется, потерявшего здравый рассудок Калина. – Вот же черт! – выругался он в сердцах и пнул ни в чем неповинную чурку, заменявшую ему табурет во дворе.

– Борг, – тихо позвал мальчик.

Старый вояка тут же кинулся к ребенку, заглянул в глаза, кошмарно боясь увидеть в них безумие.

– Борг, – мальчик уставился прямо глаза в глаза. – Ты… откуда? Из… какого мира?

Крякнув, воин уселся там же, где стоял, сунул пятерню в шевелюру, крепко ее сжав.

– Мда… – изрек теперь уже он, тоже с ошарашенным видом.

Эта ночь оказалась неимоверно короткой, незаметно пролетевшей для двух людей, которые говорили, говорили и говорили, до самого рассвета вспоминая свои прошлые жизни, другие миры, изливая друг другу душу свою…

– Не, малой, я не знаю, что такое этот твой Улей, но, если он был таким же, как и мой Остров, то мы с тобой верно оба побывали в аду, – говорил Борг Калину, попивая горячий отвар из веточек и ягод болотных растений и грея вечно ноющие колени у открытого огня. – Знаешь, я вот только сейчас понял, почему мне с тобой так легко общаться было и откуда у тебя столь богатые изначальные знания. А то все удивлялся, где это деревенский пацан таким хитростям обучиться умудрился: и тактика укрытия, и уход с огня противника, да! Точно! Вот же я, дурак старый, все позабыл. А оно свербело в подкорке, что знакомое, а что это, я все вспомнить не мог. А словечки эти твои, так и веяло от тебя моей былой, прошлой жизнью. Позабыл, ты представляешь, я почти напрочь позабыл… прошлое свое…

Всегда трудно сделать первый шаг. Трудно и боязно. Кажется, что не просто ногу передвигаешь, а наступаешь на что-то эфемерное, но в то же время чувствительное до боли, на душу свою. Но стоит сделать этот шаг в неизведанное, как с удивлением замечаешь, что не можешь остановиться, и все идешь и идешь, и все реже оглядываешься назад, пока, наконец, вовсе не забываешь то, что осталось позади. Прав был Борг: идешь и думаешь… Обо всем на свете, и в то же время ни о чем. Поразительно, что такие разные вещи, как дорога и мысли, дополняют друг друга, подпитывают. Вот она – пыльная и кривая, прямая и удобная, ложится километрами под уставшие ноги, и вместе с ней невидимой ниточкой вьется мысль… Воспоминания или мечты – не столь важно, но примечательно то, что дороги без мыслей не бывает… Дорога, по которой шел Калин, не отличалась ни красотой, ни удобством, но это нисколько не мешало ему думать.

Борг проводил своего ученика до границы Туманных болот. Переночевав, на рассвете они распрощались. Навсегда ли? Как знать. Гамлет сопровождал мальчика с мрякулом еще несколько дней, до самого дома.

Повидавшись с родителями и младшим братом, Клин вышел из дома и сделал тот самый, свой первый шаг, в сторону Николота, столицы Империи.

Деревня давно уже скрылась из поля зрения, и даже немалые земли князя остались далеко позади, а Калин все шел и шел. В дороге ему часто встречались люди, как пешие, так и на транспорте, копытном или самоходном. Одни проезжали мимо, а иные предлагали подвезти. Нечаянные попутчики частенько расспрашивали, куда это столь юный отрок держит свой одинокий путь. Приходилось отчасти врать, рассказывая о добром дядюшке, ожидающем его в столице. По пути, если была возможность поохотиться, Калин никогда ею не пренебрегал, если же он заходил в какую-то деревню или провинциальный городок, то просился на ночлег, а взамен предлагал помощь по хозяйству. Борг рассказывал ему про дни своих странствий и научил, как выбрать для ночлега подходящее жилище с одинокой женщиной – это самый удобный вариант. Такие хозяйки на постой часто примут и мужчину, и мальчишку, потому как, ежели к первым тянет женское начало, то ко вторым – материнский инстинкт.

«Если есть корчма – хорошо, – поучал Борг Калина премудростям дальних дорог, – но они не во всех деревнях встречаются, да и мест иногда там не бывает, а тебе так и вовсе комнату могут не выдать или обмануть, ограбить попытаются, почуяв в сопляке легкую поживу. Так что монетами не свети, придерживай их на самый крайний случай, старайся найти ночлег за труд свой. Тебе дела хозяйские – лишняя тренировка, только польза от того, а за работу и тарелку каши дадут, и переночевать пустят».

Так мальчик и делал. Если в населенном пункте имелся в наличии общий колодец или святилище, то Калин околачивался там, высматривал очередную вдовушку, и, состроив жалобную мордаху, подходил к женщине с предложением наколоть дров или еще чего сделать по хозяйству в обмен на ночлег и ужин. Определить, которая из женщин схоронила супруга, труда не составляло – все они в обязательном порядке носили ленту черного цвета в волосах или на лбу, повязав ее как ободок. Работала наука Боргова безотказно, даже несколько раз мальчишке предлагали остаться насовсем. На этот раз он нацелился на небольшой городок, называвшийся Хаббардом, о котором слышал от встреченных людей. По объясненным ориентирам городок уже должен был показаться, но вместо его стен мальчик видел лишь степь да холмы.

– Вот, черт! – выругался Калин, осматривая местность с макушки придорожного дерева. – Ни города, ни даже деревеньки захудалой. Все, Полкаша, ночуем тут. Иначе без огня и без ужина останемся. Давай-ка лучше, пока светло, место нормальное для ночлега подыщем. Ну, и чего ты тут еще висишь, есть не хочешь? Лети давай, морда ленивая, ищи, где нам спать сегодня.

Мрякул, зацепившись задними лапами и хвостом за ветку, делал вид, что спит, завернувшись в свои крылья с головой. Только два кончика ушей торчали из этого кокона.

– Ну, спи-спи, в таком случае тот кусок колбасы – весь мой, – с усмешкой сказал Калин и полез вниз.

Не успел он ступить на землю, как мрякул, демонстративно заложив крен, дал круг в воздухе и упорхнул.

Калин хихикнул:

– Желудок крылатый, за кус колбасы и Родину продаст.

Подхватив свой рюкзак, который они вместе с учителем сшили из шкуры болотного лося, того самого, которого он завалил на острове, мальчик бодро пошагал к дороге.

По проторенным дорогам он ходил не всегда. Были места, где чутье подсказывало, что лучше людям на глаза не попадаться, и тогда он долго продирался сквозь чащобу, прятался в траве или, если чувствовал от прилетевшего мрякула беспокойство, то вообще сворачивал подальше от тех мест.

Сегодняшний день не отличался ничем интересным. Ни единого путника, только птички да грызуны. Несколько длинноухих зверьков, похожих на кроликов, мальчик подбил из арбалета. Нет, не того, боевого. Борг подарил на прощание своему ученику маленький, складной, собственной сборки. Носил его Калин сзади на поясе, всегда можно рукой дотянуться. Заприметив пыльное облачко над дорогой, Калин поспешил скрыться с глаз путников. Мимо лихо промчались четыре всадника на марах, местных конях, очень куда-то спешили. Калина это насторожило, и он продолжил свой путь дальше, углубляясь в степь. На ночлег устроились на берегу мелкой речушки.

– О-о! Классно, а тут и глина есть, – говорил Калин с мрякулом, ковыряя носком сапога глинистый берег, – значит, сегодня на ужин у нас с тобой будет запеченный кролик, или как тут они называются. Не важно, главное, чтобы вкусный был.

А ночью разразился дождь. Весенний, проливной. Ручеек быстро превратился в речку и выгнал путников из сооруженного шалаша, изломав и снеся строение из веток своим бурным потоком.

Никакого подходящего укрытия Калин не нашел, и, чтобы хотя бы не околеть от холода, решил продолжить путь в полутьме. Мрякул семенил рядом, но вскоре ни идти, ни лететь зверь не смог: слишком высокая трава, мокрая, налипающая на лапы земля, а полету ливень мешал, да и своего человека он боялся потерять в такой непогоде. Мрякул, недолго думая, вспорхнул мальчику на плечо, обдав того холодными брызгами, и пристроившись задом на заплечной сумке, поехал верхом.

– Ну, ты и нахал, – добродушно бурчал Калин, чавкая тяжелой обувью по грязюке.

Голову прикрывал глубокий капюшон, но мальчишка все равно уже промок до нитки.

– Надо было тебя не Полканом назвать, а Харей оборзевшей.

Время перевалило уже далеко за полночь, когда Калин разглядел во мраке тусклый, одинокий огонек. Подойдя ближе, понял, что перед ним несколько жилых строений, и в окошке одного из них теплится желтоватый свет от лампады. Несказанно обрадовавшись и воспылав надеждой провести остаток ночи под крышей, в тепле, мальчик постучал в двери.

– Кто там? – сонный женский голос прозвучал по ту сторону дверей.

– Тетенька, пустите, пожалуйста, обсохнуть чуток. Мокро тут очень и холодно. Я и на полу могу подремать, не стесню вас. А утром уйду.

Хозяйка медлила. Калин собрался уже перейти к другой хате и попытать счастья там, но вдруг послышался звук открывающегося засова, и дверь, противно скрипнув, цепляясь краем об порог, открылась. В проеме стояла сутулая женщина неопределенного возраста, с головой закутанная в безразмерный платок, и, подслеповато щурясь, пыталась рассмотреть, кто это перед ней стоит.

– Ну, что встал, полуночник, проходи, проходи, а то сырости напустишь в хату, – пропустив мальчика в свой дом, она выглянула на улицу и, закрыв двери, спросила: – Ты что, один?

– Ага. Здрасьте, – протер мальчик ладонью лицо от воды и виновато улыбнулся, глядя, как под его ногами расплывается лужа.

Вода с одежды стекала ручьями. Хозяйка на миг застыла, наблюдая, как эта лужа расползается по ее полу, и, всплеснув руками, бросилась стягивать с ребенка вещи.

– Ах! – вскрикнула она, схватившись за грудь, когда спрятавшийся под свитером мальчика мрякул ляпнулся к ее ногам и, разбрызгивая во все стороны грязь, бросился под лавку, чем-то там громыхнув. – Ох, батюшки! – шарахнулась она в сторону и, не сводя глаз с той самой лавки, под которой укрылся Полкаша, потянулась за кочергой.

– Простите! Извините! Я не хотел вас напугать! Это мой мрякул, ручной. Он не тронет вас, не бойтесь.

– Ох, и бедовый ты парень, как я погляжу, – поставила она свое оружие на место. – Ладно, сымай давай мокрятину свою, а я пока погляжу, чего тебе переодеться выдать.

Калин дотирал пол, когда тетя Люба позвала поесть. Полкан уже вовсю лакал молоко из миски, пристроившись у очага.

Наполнив Калину глубокую плошку вкусно пахнущей похлебкой до самых краев, женщина уселась напротив, сложив руки на коленях.

– Сиротка, небось? – спросила она с жалостью в голосе и во взгляде.

Мальчик жевал очень шустро и охотно отвечал с набитым ртом.

– Не. Я к дядьке иду, на обучение, а батька есть и матушка тоже, но у них хватает забот, не до меня там пока. Мелкий родился, а отец болен, так что я сам дойду, не маленький уже.

– Неужто обряд уже прошел? А на вид и не скажешь.

– Не-е, не прошел, в следующую осень только.

– Негоже-то в двенадцать годков по ночам шастать, да без старших. Хоть бы кого взрослого с тобой отправили.

– Да мне скоро тринадцать будет.

– Все равно, не дело это. Сбежал, небось, а мне тут брешет, сидит. Эх, не доведет вас эта тяга к приключениям до добра. Только до гроба, – покачала она головой, вспомнив что-то свое, печальное, и невзначай поправила черную ленту, стягивающую волосы. – Ты доедай давай, да вон, на сундук ложись, я те там постелила. И смотри, чтобы Полкаша твой окаянный не шалил и к еде не лазал, иначе я его не молоком, а метелкой угощу, – улыбнувшись, она посмотрела на мрякула, пристроившегося у еле тлеющего очага и, кажется, уже спящего без задних ног.

– Не-е, теть Люб, он не тронет. Спит он, устал за день, да и без спроса чужого никогда не возьмет, я приучил.

– Но как же это? Они же ночные твари.

Мальчик пожал плечами:

– Днем ему спать некогда, днем нам идти нужно.

– Любопытная вы парочка. Я бы такого мрякула приветила в хате; вредителей гоняет, не шкодит, послушный, а ласковый-то какой. Жил у меня как-то один, да такой бедовый попался, даже покусал меня раз. Насилу прогнала, чуть и вовсе не пришибла. Ох, ладушки, доел? Давай спать ложись. До рассвета еще далеко, а ты небось притомился с дороги.

Утром за окном все еще слышался звук дождя, и в обед шумел, и лишь к самому вечеру небо распогодилось, а к ночи даже прорезались звезды в рваных облаках.

За день сидения в доме Калин починил дверь, табурет, спинку кровати и еще много чего. Этот дом давно не видел мужской руки. Приютившая Калина тетка все ахала и охала на радостях и засыпала мальчика похвалой.

– Калин, может, останетесь с Полкашей у меня, а? Ну, на что тебе этот Николот сдался? Ну, нет же у тебя никакого дядьки там, врешь ведь. Оставайся, сынок. Хата у меня просторная, да и вон, аж три штуки еще стоят, хочешь, занимай любую. Хозяина, как такового, у нас тут нет, князь сгинул в походе вместе с большей частью своих воинов. Родни у него нет, пришлый был, а жениться не успел. Император эти земли ему наградой выписал, а он взял да помер вскорости, и снова мы бесхозные. Наместник городской-то присматривает, но без твердой руки хозяйской, сам понимаешь, разлад да бардак. Люди тащат все, что плохо лежит, и бегут туда, где лучше жить, а мне и тут сытно. Хутор-то наш у дороги почти, и путники, бывает, захаживают – все какая-то прибыль. Хозяйство у меня хорошее, плаксунья есть, хрюньки, сивучей двадцать голов, кроли, да огород. Рук на все не хватает. А если постояльцы заселяются, так и вовсе не поспеваю. Помощник мне нужен справный, такой вот, как ты, да и паренек ты хороший, добрый, по сердцу мне пришелся. Так что оставайся, жить в достатке будешь, в тепле и сытости.

– Спасибо, теть Люба, хорошее предложение, очень, но я слово дал. Дело у меня есть, срочное. Не спрашивайте, не отвечу, просто я поклялся, что верну их, и я должен их вернуть.

Женщина с грустью смотрела на мальчишку, а в мыслях сильно сожалела о том, что Боги не дали ей дитя. Сейчас она готова была усыновить кого угодно, а пообщавшись с парнем всего сутки, так сильно к нему привязалась, что ну ни в какую не желала отпускать.

– Калин, ну ты хоть еще денек-другой погости у меня, не обижай отказом, а я покуда вещи мужнины на тебя подошью, чтобы совсем уж в пору были, а то глянь, халашины подкатаны да рукава спадают. Глянь, какую курточку я тебе справила, тяжелая, правда, она, но прочная, с защитой на груди. Муж мой завсегда ее в походы надевал. А в тот раз дома оставил… – вздохнула, – вот если бы надел… Так что, ты носи, на здоровье, пусть она хоть тебя убережет в пути-дороге.

Калин подумал да остался еще. Вытянув из своей сумки свернутые полосы уже выделанной вепрячей шкуры, мальчик попросил приспособить ее на подаренную куртку. За два дня он подправил загон для скотины, сарай, крышу, переколол все имеющиеся дрова, сложил в поленницу. Предупредил тетю Любу заранее, что на рассвете они снова двинутся в путь.

Среди ночи раздался громкий стук в дверь. Спавший в ногах мальчика мрякул тут же подскочил на месте, и, выгнув спину колесом, зашипел. Калин первым делом схватился за кукри и только потом – за штаны.

– Кто там? – громко спросила тетя Люба, неспешно поднимаясь с постели.

Маслянистая лампада, стоявшая на подоконнике, горела каждую ночь – это был своеобразный маяк для заплутавшего во тьме путника.

– Люб, Любонька, это я – Варвара. Ты Сережку моего не видала? – прокричал взволнованный женский голос с улицы.

Тетя Люба, отодвинув засов на двери, впустила в комнату молодую девушку, лет двадцати, не больше. Калин поспешил спрятать свой тесак и смущенно улыбнулся.

– Здрасьте, – поздоровался он с ночной гостьей, но та словно и не заметила мальчика, продолжала тараторить.

– Любонька, Сережку моего не видала? Не заходил сюда?

– Успокойся, на вот, попей, присядь. Ты чего, от самого хутора сюда бегом бежала?

Девушка жадно глотала воду, капая себе на пышную грудь. Калин застыл на месте, выпав из реальности и приоткрыв рот, уставился на стекающие в глубокое декольте капли. Он впервые почувствовал в себе некую загадочную силу. Не физическую – иную и от нахлынувших мыслей вдруг залился краской. Покраснев, как рак, мальчик отвернулся. Утерев подбородок, гостья плюхнулась на табурет и, переведя дыхание, вновь продолжила, уже чуть ли не плача:

– Сережка мой пропал. Он позвал его из хаты, я жду-жду, а никого нету, я туда-сюда, пусто, ушли. А Сережка-то так никогда не уходил, не сказавши. Я кричала, кричала, а никого. И соседи не видели. Варлам сказал, что вроде как в эту сторону ушел кто-то, он видал. А больше никто не видал. Да и ночью кто ж увидит-то, а тот по нужде ходил вот и увидал.

– Тихо, тихо, ты не тараторь, успокойся, по порядку все говори.

– Ну, я же и говорю, он Серегу моего позвал и все, и нет никого, – завела девушка все ту же пластинку.

– Да, постой. Кто, он? Кто приходил-то?

– А я откуда знаю. На улице-то ночь, лица не видать. А в хату он не заходил, ток голос и слышала с улицы.

– Нашенский?

– Не, не нашенский. Голос незнакомый, чужой совсем. Я еще удивилась, кто такой, а Сережка-то мой его знает, поздоровкался да вышел, ток мне кулак показал и строго так шикнул, чтобы я в хате сидела, носа не казала. Ну, я посидела-посидела, а его все нет и нет, я и пошла глянуть, чего это он там долго так, а нет никого. Я давай звать, кричать, всех соседей разбудила. Так что, видала ты кого-нибудь? Проходили они тут?

– Нет, милая, не видали мы никого. Спали уже.

Девушка захлюпала носом:

– Был бы муж твой живый, вмиг бы отыскал, – и разревелась уже в голос.

Тетя Люба стояла рядом, прижав к себе плачущую девушку, и, приглаживая ей волосы, приговаривала:

– Тихо, тихо, не плачь. Найдется Сережка твой, никуда не денется.

– Ой, беду чую-ю. Не вернется он!! – взвыла та еще громче.

– Во, дура! А ну, не каркай! Ну, мало ли, куда мужик вышел, не неделю же его нет. Мой, вон, и месяцами пропадал…

– Вот-то ты и вдовая теперь. А я не хочу. Мы поженились только. Дитя я жду. А как я теперь сама? У-у-у-у…

– Да что ж ты его хоронишь-то! – психанула женщина. – Не успел мужик со двора выйти, а она уже по нему, как по покойнику, воет. А ну, возьми себя в руки!

– Не знаешь ты, Любонька, ничего. Он в пустошь собирался, как и твой, все же, отроком будучи, в рот твоему смотрел, мечтал таким же стать, а как узнал, что дите у нас вскоре случится, так и начал с палкой своей по огороду прыгать, биться учился, все уроки Глеба твоего повторял. Я говорила, не доводит наука боевая до добра, а он уходить стал, все чаще и чаще, и подолгу пропадал, бывало и неделями. Возвращался весь избитый, изодранный, но почти всегда с прибытком разным, даже с монетами, случалось, приходил, счастливый такой. Говорил – заработал. Вот только мне счастья этого не понять. Где же так работают, скажи мне, чтобы с ранами домой приходить? Я молила его, Богами заклинала, чтобы он ту работу бросил. Жили же охотой да огородом и прекрасно жили, вот чего он сунулся на этот приработок, скажи, зачем оно ему надо? Душой чую, Люба, беда придет в наш дом из-за этой его работы.

Пока женщины разговаривали, Калин тихонько оделся и молча вышел на улицу.

Звездное небо над головой, свежий ветерок дул в лицо. Калин взобрался на крышу, внимательно оглядел округу, насколько позволяла ночь. Кругом все, как обычно, тихо, мирно, никого не видно…

Мальчик крепко задумался: стоит ли помочь этой девушке, пышный бюст которой так и стоял перед глазами, и поискать ее супруга-бандита, или ну этого разбойника в пень, и земля ему кирпичами? Девушку жалко. Но стоит ли оно того, чтобы рисковать своей жизнью и своими планами ради непонятно кого? То, что ее муж подался в разбойники, Калин понял из рассказа гостьи, и как она сама до сих пор это не поняла, как минимум, странно. Тетя Люба, кажется, тоже догадалась, где и кем ее Сережка работает и откуда у него прибыток да ранения странные.

– Полкан, сделай-ка кружочек по небу, глянь сверху – нет ли людей поблизости, – попросил Калин мрякула.

Мрякул сорвался с места, словно огромная летучая мышь, вмиг понесся к звездам.

– Мрук-мрук, – вернувшись, засуетился Полкаша, указывая мордой на север.

– Там люди?

– Мрук.

Калин чувствовал исходящее беспокойство от зверька, но сколько он ни всматривался в том направлении, так ничего подозрительного и не смог разглядеть.

– Ну, ладно, пошли, поглядим, кто у нас тут ходит, – сказал он Полкану, при этом так тяжко вздохнув, что даже мрякул засомневался, а стоит ли идти.

Может, лучше вернуться в такой хороший и вкусно пахнущий дом, в тепло? Пока Мрякул размышлял, мальчик уже спустился вниз и отправился в указанном направлении, но не лоб в лоб, а слегка в сторону заложил маршрут поиска.

Больше часа парень шел по грязи, пока не заприметил вдали непонятные отсветы. Подкрался ближе. Люди толпились и галдели внизу под невысоким взгорком, величины которого вполне хватило, чтобы укрыть сборище от лишних глаз. Калин залег под чахлым кустиком. Он только-только обзавелся новенькой листвой и еще даже не успел достаточно распушиться, лишь кое-где голые веточки торчали. Укрытие не ахти какое, но учителя у мальчика были хорошие, в итоге ему наступили на руку, но, не заметив лишнего слушателя, двое яростным шепотом заспорили о чем-то своем на непонятном диалекте. Наступивший на руку, как назло, топтался на одном месте. Калин, сцепив зубы, прокручивал в голове всю матерную брань, услышанную за свою недолгую жизнь, и молил Богов о том, чтобы этот индюк наконец-то отошел в сторонку хотя бы на шаг. Когда люди загомонили еще громче и активней, бритоголовый с татуировкой на висках поспешил куда-то и, уходя, жестко бросил своему собеседнику:

– Но!

– Кор'башшто, – ответил тот в спину, словно прошипел, и, пробурчав явное ругательство, смачно харкнул в сторону кустарника. Еще немного постояв, удалился и он. Мальчик, наконец, поддернув к себе руку, начал ее растирать.

– Ы-ых, слон равнинный, козел толстоногий, – шипел он, разминая пострадавшую конечность. – Чтоб ты копыто себе сломал, потрох собачий.

Люди расступились в стороны, образуя круг, в центр которого вышло два человека. Что там происходило, Калину было видно очень плохо, а то, что там началось нечто крайне увлекательное, стало понятно по возгласам мужиков. Выставленная охрана праздно таращилась по сторонам, время от времени бросая любопытный взгляд за спину, туда, где, судя по шуму и выкрикам, было интереснее, чем то занятие, которое им отводилось, а именно – смотреть за тем, чтобы никто посторонний не приблизился. Калину не составило большого труда обойти этих увальней, и, окончательно обнаглев, он совершенно открыто втиснулся среди зрителей.

«Хочешь спрятаться от барана – стань бараном», – поучал его недавно Борг.

Калин смешался с толпой зевак.

– Хех, вот оно, чем вы тут промышляете, едрит компот налево, – тихонько, себе под нос, изрек мальчик, наблюдая, как самозабвенно один парняга мутузит другого.

– Ставки приняты. Ставки больше не принимаются! – раздалось откуда-то слева. – Сказал же: нет! Все. Охрана! Заберите этого пьяного идиота!

Калин развернулся, чтобы посмотреть, кто и кого сейчас отшил. Вдруг чья-то крепкая рука ухватила его за шиворот и, дыхнув крепким перегаром в щеку, заплетающимся языком спросили:

– Эй, а ты кто такой? Чей ты, малец?

– Юров сын я, – первое, что пришло на ум, ляпнул Калин. – Пусти, шкварка безмозглая, а то батя мой тебя в пельмень закатает и сожрет на ужин! – и, крутанув плечами, вырвался из захвата, с яростью посмотрел прямо в глаза невысокого мужичка с затуманенным алкоголем взглядом.

– Ко-о-го?

– Того, лузг позорный, пропусти, пока отца не кликнул.

– Эт из новеньких, похоже, – сказал подвыпившему мужику рядом стоящий. – Там один такой, здоровенный, как бы не он батька-то его. Гля, щегол борзой какой. Не тронь лучше, а то и в самом деле будет из тебя пельмень, – хохотнул сосед и шутливо хлопнул товарища по хребту.

– И-и-и вот! Он! Наш победитель!! – прозвучало с «ринга».

Калин, наконец, добрался до первого ряда стоявших кругом.

Один парняга, пошатываясь, сидел на земле, утирая из-под носа юшку, а второй стоял в самой середине, рядом с ведущим, который, задрав левую руку победителя к небу, орал во всю глотку:

– То-о-о-ррррр-на-до!! Впервые вышедший сегодня на бой и одолевший матерого противника! То-о-о-о-ррррр-на-до!! Запомните это имя, ибо вы еще о нем услышите не раз!

Пока первая пара бойцов освобождала место следующим, зрители громко переговаривались, спорили, делали ставки, но вскоре ведущий вновь заорал:

– А теперь на бой выходит Гло-о-о-тов ужас! И-и-и-и Мастер!

На поляну вышли два парня, которые совершенно не выглядели ни как ужас, ни как мастер. С самого начала боя было понятно, что это обычные деревенские трактирные забияки, чем-то они напоминали Бадуга с его шайкой, только уже выросших. Таким не на ринге выступать со столь звучными именами, а мелочь у подростков выколачивать. Этот бой стал мальчику не интересен, и он переключил свое внимание на зрителей и других участников, готовившихся к выступлению. Народ стоял разношерстный, от явных толстосумов до среднего достатка охотников за приключениями. Отъявленной голытьбы и простых зевак тут не водилось. И не удивительно, клуб-то закрытый, да еще и среди ночи, где-то в степи работающий. Просто так сюда не попасть.

Услышав, что победителем стал Глотов ужас и сейчас схлестнутся Вепрь и Шатун в кровавом, но отнюдь не смертельном поединке, потому как граждане устроители почти законопослушные господа и никаких смертей на своих игрищах не приемлют, Калин вновь воспылал интересом. Как слышал он краем уха, можно применять и оружие, но по обоюдному согласию, и бои проходили до первой крови, до потери сознания, либо до увечья, но никогда – до смерти. Анонс был красочней, чем сам бой. Калин даже не хотел его обдумывать и уже начал терять всякий интерес, как услышал, что в следующем бою будет участвовать местный, который выйдет на замену искалечившемуся сегодня днем Глыбе. Рядом с мальчиком стояли двое, неплохо осведомленные обо всем происходящем и отлично знающие всех бойцов, они-то и просвещали третьего, который, судя по вопросам, являлся тут нечастым гостем. Калин пристроился поближе к этой троице и активно грел уши.

– На кого поставил?

– На Хищника, естественно.

– А я – на Барсука. Слышал, он боец отменный.

– Э-э, брат, плакали твои денежки. Не выстоять Барсуку против Хищника, не тот это уровень. С Глыбой еще возможно было, потому как наука бойцовская схожа у них, а этот иначе дерется. Проиграет. Я точно уверен.

– Ох, а может, успею ставку сменить?

Первый цокнул языком:

– Не-а, поздно. Вон, Нюша уже объявлять пошел.

Услышав имя, Калин тихонько хихикнул. Горластый, бородатый детина с мясистым носом картошкой и высоким лбом, светящимся двумя залысинами, ну никак не походил на Нюшу.

Когда объявили бойцов, на полянку вышли двое. Крепкий, высокий молодой парень, оголенный по пояс, шел, медленно поводя плечами, разминая суставы. Выйдя ближе к середине, он остановился и, плюнув себе под ноги, уставился со скучающим видом в небо, изучая затухающие звезды, всем своим видом показывая, что ничего не боится и нового тут ничего не увидит.

Соперник его выглядел гораздо мельче, но по тому, как он вышел, по походке, по неуловимым движениям, Калин понял, что Барсуку – кранты. И эти кранты наступят очень быстро и мало кому будут понятны. Калин сам с собой поспорил, что это будет бой трех шагов. Так оно и вышло.

– Бой!! – объявил «крикун» и скрылся с глаз.

Хищник сделал шаг вперед, Барсук выкинул руку навстречу, целя тому в голову. Чуть пригнувшись, сухопарый боец сделал второй шаг, подныривая под удар и одновременно с третьим своим шагом, резко и точно, с громким выдохом вонзил свой кулак в печень противника. Мир в глазах Барсука потух, и он рухнул на землю. На секунду или на две над поляной воцарилась гробовая тишина.

– Три шага, – прошептал Калин, кивнув самому себе.

Раздался душераздирающий вопль, преисполненный боли, и, как послышалось Калину, обиды. Барсук корчился на земле, поджимая под себя колени, пытаясь подняться, и тут же падал обратно. Его рвало. Калин понял, что с боями для этого парня покончено. С такой пробитой печенью без современной медицины не возвращаются на ринг. Хищник ходил вокруг поверженного, победно вскинув руки. Тяжело дышал. Калин видел, что победитель с трудом сдерживает ярость. Такая короткая схватка не дала даже выплеснуться адреналину. Пнув поверженного противника, Хищник с издевкой спросил:

– Ты чего, вообще, выходил-то, придурок? Заблудился? Может, к жене твоей сходить, чтобы она узнала, как выглядит настоящий мужчина?

Барсук, превозмогая боль и выплюнув остатки блевотины изо рта, с неподдельным напряжением в голосе, ответил:

– Если ты так же быстр с женщинами, то она встретит тебя с ухватом.

Весь круг людей заржал.

Калин увидел, как поменялся цвет глаз у Хищника и тот метнулся к ближайшему человеку, одной рукой отталкивая того в грудь, второй выхватывая нож с пояса. И так же стремительно, с изяществом барракуды, направился к Барсуку.

У Калина на раздумья было полторы секунды, и как только Хищник начал движение к поверженному врагу, Калин начал свое движение, на ходу снимая куртку, и оказавшись прямо за спиной, кинул вещь вправо, отвлекая внимание, а сам замахом сверху, в развороте выходя к лицу противника, нанес удар в ключицу основанием ребра ладони, где стараниями Борга за эти месяцы наросла изрядная мозоль. Кость Хищника хрустнула, и рука повисла плетью, выронив нож.

Нюша, который выскочил на ринг одновременно с Калином, но из-за габаритов торса уступал в скорости, подоспел уже к развязке и, схватив мальчишку, поднял его над своей головой.

– Отдай его мне! – прорычал Хищник, шагнув навстречу, но, получив удар ногой в живот, отлетел в сторону. Тут же вскочил на ноги и ринулся к Нюше.

В то же мгновение над рингом прозвучало громогласное:

– Ша!

Хищник замер на месте. Головы у всех присутствующих, как по команде, враз повернулись и уставились в одну точку. Калин, вися в руках Нюши, посмотрел туда же, куда и все. Взору его открылась интересная картина. Он увидел «трон», на котором сидел безногий старик, и внешность его совершенно не вязалась с громоподобным голосом. Лицо его было худощавое, но глаза – цепкие, и сразу стало понятно, что этот человек в жизни своей прошел через очень многое.

Калин стоял перед троном, на котором сидел безногий старик, и ожидал приговора. На то, что отсюда уйдет просто так, безнаказанно, он и не рассчитывал, а просто надеялся обойтись малой кровью и не быть убитым.

– Чей отрок? – старик громогласно задал свой вопрос, медленно проводя холодным, острым взглядом по лицам столпившихся людей.

Калин услышал тихий ропот: народ переговаривался, спрашивая друг у друга и делая предположения.

– Юров сын это, – раздался уже знакомый мальчику голос. – Вон того, здорового, – мотнул головой комментатор.

Все уставились на бугая с подвернутыми по локоть рукавами косоворотки.

– Не! Не мое! – отрицательно замотав давно нестриженной гривой, возразил крайне удивленный мужик. – Ганом клянусь, не мой это отпрыск. Я и не женат пока. Если вру, пусть удача отвернется от меня.

– Неудивительно, – пошутил кто-то в толпе. – Какая тебе жена, если отбили давно все, а мальца заделал еще до того и не признаешь теперь незаконнорожденного.

Не обращая внимания на хохот, старик уставился на Калина.

– Ну, тогда откуда ты тут взялся? Отвечай!

– Мама родила…

Вокруг послышались редкие смешки.

– А сюда попал, – продолжил мальчик, – потому что заблудился. Огни увидел, вот и подошел посмотреть.

Дед поддался чуть вперед, оперев локти о свои обрубки и в упор глядя мальчику в глаза, поманил узловатым пальцем. Калин подошел, готовый в любой момент спружинить.

– Ближе, – сказал дед, показывая на свое ухо.

Калин сделал еще шаг и подставил ухо.

– То, что заблудился, ты кикимору расскажешь, – изрек дед тихим голосом. – Еще скажи, что случайно мимо охраны прошел, не заметив, – щелкнул Калина по носу и откинулся на спинку своего трона. – Ты вот лучше мне ответь, кто за тебя теперь долг выплатит?

– Не помню я, чтобы занимал у тебя.

– Ну, как же? Ты бойца мне покалечил? Покалечил. А это урон делу моему, плюс лечение. К тому же, сколько боев он пропустит, пока восстановит здоровье? Сколько я из-за тебя денег потеряю? Так что должен ты мне, и немало. Как отдавать станешь? Чем?

– Долг я тебе отдам после того, как ты мне сперва отдашь, – заявил Калин, не моргнув глазом.

Вновь послышались смешки и что-то, похожее на аплодисменты.

– Если я хоть что-то понимаю в этом мире, – продолжил мальчишка, глядя в глаза старику, – то я только что спас твой бизнес.

– Чего спас?

– Дело твое, – поправился Калин, – клуб бойцовский, или как этот ваш мордобой называется?

Старик озадаченно посмотрел на мальчика и, что-то для себя решив, кивнул другу:

– Нушик, проводи нашего гостя до моей кибитки, а я, как управлюсь, подъеду, там и порешаем этот вопрос.

Нюша положил тяжелую ладонь на плечо Калина и взглядом указал, в какую сторону идти.

Много лет тому назад на побережье большой реки в хилом сарае тужилась и, кусая до крови губы, рожала молодая девушка. Она делала это в полном одиночестве и до смерти боялась быть обнаруженной. Будь ты хоть знатная дочь, хоть портовая шлюха, но за то, что выкинула младенца, закон покарает. И если первой даме помогут отмыться деньги и власть родни, то второй смертная казнь гарантирована. Всю беременность она страдала от своего положения – мало кого привлекает брюхатая девушка, и заработка в последние месяцы едва хватало на еду и оплату жилья. Оставить ребенка себе? На что тогда жить? Кто будет обеспечивать юную мать пропитанием? Ей самой поесть не каждый день удавалось в последний месяц, а с орущим ребенком хозяин прогонит из комнаты. Ему нужны деньги, а не крики младенца по ночам. И когда она почувствовала, что настал срок, забилась в самый дальний угол самого хилого сооружения и, стараясь не издавать лишних звуков, стоически переносила тяготы схваток, сжимая челюсти. Что делать с новорожденным, девушка не знала и просто мечтала родить мертвого ребенка, это ведь так часто случалось, но вышедший из нее комок розовой плоти предательски запищал, привлекая к себе такое ненужное внимание. Девушка хотела прикрыть ему ротик, чтобы тот замолк, но брезгливо отдернула руку, лишь коснувшись слизи, окутавшей тело малыша. Сидя на земле с задранной юбкой и с широко раздвинутыми ногами, она отползла назад, стараясь отодвинуться подальше от того, кто, причиняя адскую боль, только что явился на свет из ее утробы. Упершись спиной в ворох старых сетей и канатов, девушка поджала к себе ноги, уперев колени в грудь, и дрожащими руками натянула подол, спрятав голые, грязные бедра. На улице загрохотали колеса по деревянным настилам. Испугавшись, что портовые работники сейчас услышат плач младенца, она собралась с силами и, поднявшись на колени, вытянула из себя тот самый пузырь, в котором развивался малыш и к которому до сих пор он был присоединен пуповиной, обтерла руки о попавшийся хлам, подтянула ворох спутанных сетей к недавнему месту родов, навалив воняющую протухшей рыбой спутанную «глушилку» на ребенка. Звуки плача заметно убавились в громкости. Стало почти не слышно. Довольная своей сообразительностью, девушка обтерла промежность платком, посмотрела на испачканный красивый лоскут ткани, который она благополучно стянула у своего недавнего клиента – «наверно, подарок жене вез или невесте», – подумалось в ту минуту – сморщила носик, скомкала тряпицу и швырнула на кучу, накрывшую дитя. Поспешно собрала выбившиеся из прически волосы, торопливо уложив их обратно, поправила кружевную кофточку и, предварительно глянув наружу в щель приоткрытой двери, вышла на улицу.

Вскоре в сарай зашел матрос. Его внимание привлекло яркое пятно на темном фоне сетей, и тут он услышал под ворохом рыбацкого хлама странный звук. Полез посмотреть. Найденного там младенца парень принес своему капитану. Так сложилось, что несколько месяцев назад у старпома там, на Родине, умер новорожденный сын. Решив, что этот мальчик – дар Богов, он нанял кормилицу и захотел отвезти младенца домой, к жене. Но судьба сложилась иначе, и малыш остался на судне, как талисман удачи. Лаки – так назвали мальчика в честь древнего Бога…

Минули годы, и сейчас седовласый мужчина, с обветренным морскими ветрами лицом, сидел в резном кресле на колесах, искусно сделанном одним из очень дорогих мастеров, и наблюдал за тренировочным боем своего приемного сына и странного мальчишки. А рука по привычке сжимала лоскут когда-то яркой, цветастой ткани, скрученный и повязанный на запястье вместо напульсника. Этот платок – единственное, что оставалось у него от матери и как напоминание о том, что, если ты в этой жизни ничего не стоишь, то тебя в этой жизни и не будет…

Отчаянный, дерзкий, не знающий страха в юности, он бороздил и реки, и моря с океанами. Повидал много стран и узнал множество интересных, полезных вещей и увлечений, одно из которых сейчас его и кормило. Кормило его и целую прорву народа. Оставшись на старости лет без судна, без команды и даже без ног, Лаки, чтобы выжить в новом для него положении, начал устраивать в порту, где бомжевал, бои за деньги, аналог тех боев, которые встречал когда-то в жарких странах. Дело со временем набирало обороты, появились доверенные люди, богатые клиенты, прикормленные чиновники и даже приемный сын. Семьей за долгие годы странствий он так и не обзавелся, хотя подозревал, что пара десятков собственных детей по миру у него наберется. Но, оказавшись на обочине жизни и у разбитого корыта, обнаружил руку помощи, что протянул лишь один человек, который, подставив свое плечо, шел рядом по жизни уже более десятка лет. Да, немолод Нушик, давно не мальчишка, но вернее друга и преданнее человека Лаки не встречал уже многие годы. В последнее время, после смены Императора и многих прикормленных власть имущих, дела Клуба шли скверно. Приходилось часто менять места, чтобы проводить тайно игрища и по максимуму соблюдать законы. Случись оказия нечаянного убийства, и все – пиши, пропало. Ранее даже с запланированными, что происходило неоднократно еще года три-четыре назад, никаких проблем не возникало. Ну, убили и убили, всяко бывает на подобных мероприятиях, а начинали-то, так вообще, с рабов, и мерли они пачками. Но теперь его кто-то подсиживает, хочет выпихнуть из созданного им дела, подмять под себя «золотого теленка». Любое серьезное нарушение закона тут же приведет к полному краху клубной идеи. Старый морской волк шкурой чувствовал: за ним пристально следят, и на каждом бою находится «стукач». Как ни прискорбно признавать, но мальчишка прав: он своим поступком сохранил гораздо больше, чем просто бизнес. И слово это – бизнес – Лаки отлично знал, не тут, но за морем часто его употребляют, да и в портах тоже. Но откуда его знает этот малец, если говорит, что ничего крупнее двухместной плоскодонки не видал в своей жизни?

Старик наблюдал и размышлял. Он сразу заметил, что мальчишка обучен оружейному бою, но совершенно не знает местного, кулачного. Хитрые приемы одновременно из нескольких заморских школ тоже проскакивали, а чужака своему искусству ведь мало кто согласится обучать. Складывалось такое впечатление, что в этом отроке собраны все бойцовские знания, которые Лаки выуживал по крупицам всю свою жизнь. Двигался мальчонка недурно, и вполне можно выставить его разок-другой в начале игрищ для затравки интереса. Главное, чтобы не покалечился. Против обученного бойца он, конечно, не потянет, да и массу тела надо учитывать. Даже если поймает выписанную плюху в блок, то его просто снесет с ног и, скорее всего, вырубит напрочь.

Лаки смотрел на Калина с прищуром, как бы прицениваясь, будто собирался сделать покупку, которая в дальнейшем принесет немалую прибыль, но мальчик оставаться не захотел, отказавшись от хорошего предложения, а насильно удержать было нечем. Запугать не получилось, обмануть – тоже: слишком ушлым парень оказался, чем еще больше разжег интерес и желание привязать его к Клубу в качестве сивуча, несущего золотые яйца.

Тем временем Калин в очередной раз юрко проскочил под летящей в него волосатой ручищей Нушика и, смекнув, что эти пляски скоро для него окончатся невесело, решил завершить их сам. Зайдя за спину противнику, он нацелился пнуть того в коленный сустав, но пнул лишь воздух. Мужчина слишком быстро двигался. И в то же мгновенье почувствовал жгучую боль чуть ниже поясницы. Нушик стоял, довольно скалясь, а в руке у него на веревочке покачивался мешочек, наполненный, видимо, песком. Мужчина, довольно улыбаясь, начал двигаться по кругу, раскручивая свое оружие.

– Сдавайся, – все так же, с насмешливой улыбочкой сказал он мальчишке, перетекая, как ртуть, из одного положения в другое.

Неуловимое движение руки, и боль вспыхнула уже в районе бедра.

– Так нечестно, – возразил Калин, скривив лицо. – Я безоружен. Дай мне хоть палку взять.

– Пойди, возьми, – хитро щурясь, предложил Нушик и кинул короткий взгляд на старика.

Тот едва заметно кивнул в ответ. Эти переглядки Калину не понравились, и он решился пойти в наступление. Поддев носком сапога сухую дорожную пыль, швырнул в лицо противнику и, нырнув в перекат, подхватил рукой камень, который тут же метнул в грудь Нюши.

– Ох! – выдохнул тот сдавленно, схватившись за ушибленное место. – Ну, сученок…

– Стоп! – рявкнул дед, тормозя вмиг покрасневшего от боли и гнева бойца. – Ты снова мне людей калечишь? – строго глядел он на Калина. – Высеку я тебя, Ган мне в свидетели! Мы о чем с тобой уговор заключили? У меня Гриня еще подбитый, с одним крылом ходит, а ты тут уже за второго взялся?

– Да ну его к глотовым детям, – с досадой плюнул Нушик, протирая глаза. – Я с ним шучу, а он булыгами швыряется, звереныш какой-то, а не отрок. Тебя где так биться научили, а, не на жизнь, а на смерть? Что ты за выродок такой?!

– Научили, – обижено буркнул мальчик, глядя на мужика из-под нахмуренных бровей. – От твоих шуток у меня синяков не счесть, а ты еще и этой штукой биться начал.

Сидевший на своем колесном троне старик засмеялся в голос:

– Ты это слыхал, Нушик? Бою военному он, значит, обучен, а что такое биток, не ведает. И какие сюрпризы ты нам еще откроешь, а, Калин? Ладно, дозволю я тебе биться на игрищах, но только твоей одна треть от боя будет и, если помнут, я не в ответе. Согласен?

– Конечно же, нет! Нашли дурака. Ты мне обещал половину, а теперь одну треть даешь, – возмущенно возразил Калин.

– Если устроишь, – хитро щуря глаза, старик откинулся на спинку и сложил изрезанные множеством шрамов руки на своей груди. – Двигаешься ты хорошо, не спорю и, если встанет вопрос о жизни, тут я скорее на тебя поставлю, чем, к примеру, на Крона, но у нас зрелище, а не жизнь или смерть. А зрелище ты не покажешь, потому как не умеешь. Бегать кругами по рингу от противника или быстро его обезвредить – вот все, что ты можешь, а этого мне не надо, за это никто не заплатит. Вот потому Гриня так редко бьется, что за пять лет ему в башку его дурную вдолбить науки этой мне так и не удалось, а еще одного подобного в команду мне и даром не надо. Одни убытки от вас, не умеющих в узде себя держать. Так что ты получаешь обучение и одну треть от своего выхода. Ну, на прокорм я тебя тоже за свой счет возьму, добрый я сегодня. И вещи выдам. Эти в непригодность придут после пары тренировок. Но только однажды выдам, а следующие ты уже сам купишь. Мои ребята не ходят, как оборванцы, потому следи за своим внешним видом. Уяснил?

– Что же это он такого сделал, что целых пять лет ты эту несдержанность терпишь?

– А потому терплю, Калин, что, если бы не Гриня, то и руки одной у меня сейчас бы не было. Ну, не везет мне с конечностями, такие, брат, дела.

В ту ночь, когда Калин попал на подпольную игру и, вмешавшись в ситуацию, выдал себя с потрохами, Нюша отвел его в передвижной дом на колесах, похожий на вагон длиной метров шесть и в ширину – три. Внутри обстановка мальчику показалась царской, такого в этом мире он еще не видел. Одна половина объединяла прихожую и кухню с раскладным столиком и шкафами, а другая – кабинет и спальню с двумя кроватями-трансформерами. Отделка стен и компактной мебели выполнена на высоком уровне. Обнаружив внутри какой-нибудь девайс, парнишка внутренне даже не удивился бы. Но он вынужден скрывать свои эмоции. На крыше торчал бак с водой. Сквозь деревянные стены послышался голос другого крикуна: бои продолжались. Нюша указал мальчику сесть к столу, а сам включил «примус», поставил кипятиться чайник. Из шкафчика достал фарфоровую посуду, вазу со сладостями и поставил перед подростком.

Нушик внимательно наблюдал за реакцией парня здесь. Да, малец удивился невиданным диковинным вещам, но удивление его было иным, не таким, как обычно у других людей, да и что-то его отличало от других, Нушик не мог этого понять. Заварив ароматные листья, редкие и довольно дорогие, разлил чай по чашкам.

Втянув носом такой знакомый аромат, Калин аж зажмурился от удовольствия и нахлынувшей ностальгии. Подув на горячий напиток с янтарным оттенком, он отхлебнул маленький глоток, обжигая губы, и блаженная улыбка расплылась на его лице.

Нюша задавал много вопросов, но тон его голоса выражал скорее любопытство, чем угрозу. Когда явился дед, мужчина замолчал, оставшись лишь сторонним слушателем и свидетелем договора. А вот разговор с хозяином бойцовского клуба перетек в натуральный допрос с элементами прессинга и запугивания. В конце концов, старик рассказал, что их клуб сейчас находится в своеобразном турне по Империи, и вскоре они будут выступать в Николоте, а до этого заедут еще в пару городов, и предложил уже на добровольной основе занять место бойца в его команде за оплату в половину от выигрыша за бой. На таких условиях Калин согласился, но с оговоркой, что в столице они расстаются. Деду это не понравилось, но с мелкими оговорками все же руки они пожали, скрепляя договор.

Выйдя на улицу тогда, Калин не ожидал, что его встретит уже солнечное утро, окон в доме на колесах он не замечал, слишком напряженная беседа велась, и сейчас, разминая поясницу, затекшую от долгого сидения, стоял, жмурясь на солнышке, и пытался сориентироваться, в какую сторону ему идти. Люди суетились, сновали туда-сюда, жгли костры, ели, неспешно сворачивали лагерь. Каждый занимался своим делом, не обращая внимания на гостя.

– Мрук, – подал голос мрякул с верхней ветви раскидистого дерева, говоря тем самым, что он тут и у него все под контролем.

– Кхе-кхе, – раздалось с другой стороны.

Калин повернулся. На оглобле примостился Барсук. Держась за бок и припадая на ногу, он подошел к мальчику и, приветствуя, протянул руку.

– Сергей.

– Калин, – ответил мальчик, пожимая конечность.

– Я тут дожидался тебя, спасибо хотел сказать, и тут такое дело, в общем, возьми, – вложив в ладонь своего спасителя тощий мешочек с монетами, боец продолжал удерживать его руку между двух своих. – Это за тот бой плата, но она твоя. По правде, я больше тебе должен, мой долг перед тобой – жизнь, но деньги они лишними никогда не бывают. Прими эту малость, не обидь отказом.

– Знаешь, Серега, тебе оно сейчас нужнее, – сказал в ответ Калин и, взяв кошель, вложил его обратно в ладонь бойца. – Домой тебе надо: жена извелась вся, белугой рыдает, а мне как раз с тобой по пути, вот и проводишь до дома тети Любы.

Калин глянул на парня и усмехнулся. Лицо Барсука сейчас стало похоже на удивленную лошадь: морда вытянулась, челюсть отвисла и глаза большие-большие.

– Да не таращи ты так зенки свои, – хлопнул мальчик бойца по предплечью, добродушно улыбнулся. – Я на постое у тетки был, а тут средь ночи девушка прискакала, да давай панику разводить, что мужа у нее украли. Ну, я и пошел поглядеть. Так и попал сюда, случайно, можно сказать, а пока шел-то, темень была, и дороги обратной теперь не знаю.

Челюсть у мужика медленно подтянулась, встав на место, и уже глядя более осмыслено, но все еще не до конца понимая, Сергей кивнул.

– Ну, тогда чего стоим? – спросил Калин. – Идем, или у тебя дела тут еще какие остались?

– Не, нету. Давно ушел бы, да тебя дожидался. Идем.

Повернувшись к дереву, Калин негромко свистнул. Мрякул вспорхнул и уселся мальчику на плечо, настороженно поглядывая по сторонам.

Забрав свои вещи, мальчишка попрощался с тетей Любой и поспешил в лагерь, пока тот еще не двинулся в путь. Женщина долго стояла на дороге, махала вслед и вытирала краем наплечного платка нечаянные слезы…

Свистун Витька, как всегда, сидел на крыше крытой телеги и, покачиваясь в такт повозке, насвистывал веселый мотивчик. Повозку тянули ворлы – крупные, широкоспинные животные на очень толстых, трехпалых ногах, морды у них тупые, как по самой форме, так и по выражению на ней. Это было пока что первое животное, встреченное Калином в новом мире, которое всем своим видом говорило: я – травоядное. Но нет, и ворлы были абсолютно всеядны. Они с удовольствием жевали как траву и любые овощные очистки, так и мясо, хоть сырое, хоть вареное – такой себе утилизатор пищевых отходов и тягловая сила. Грубая серая шкура, полностью лишенная волосяного покрова, напоминавшая наждачную бумагу, и костяной нарост во весь широченный лоб делали из этих животных не очень привлекательную добычу. Мальчику рассказали, что во время брачных игр самцы с разгону идут на таран лоб в лоб и, если у жениха нарост слабее или шейные позвонки, хотя, шеи самой как таковой нету, то он выбывает из соревнований за самку по естественным причинам – по причине смерти. Калин представил, как эти две громадины размером с саму телегу бегут по полю и врезаются со всего маху друг в дружку, и от увиденной мысленно картинки его всего передернуло. Не, добряки ворлы довольно опасны в гневе, а когда однажды один из них зевнул, раскрыв пасть, как бегемот, Калин инстинктивно спрятал руки и отошел на пару шагов назад. Устройство пасти животного ужаснуло мальчишку…

Гриня скакал верхом на маре, их в караване держали всего три. И сейчас он вместе с Нушиком умчался далеко вперед, чтобы договариваться, как и всегда.

Вообще, караван этот не считался большим: одна телега со всяким скарбом, дедов с Нюшей вагон и два подобных ему, но гораздо проще и меньше – это для бойцов. В каждом таком передвижном коробе с узкими оконцами и дверью проживало по три человека, и Калина подселили четвертым. Сейчас мальчик сидел на козлах рядом с Норгом, который правил неспешно бредущей животиной, сонно глядел по сторонам, бормоча:

– Поле, поле, поле уже второй день один и тот же пейзаж…

Словно они и не едут никуда, а просто стоят на одном месте.

Норг, тот самый бритоголовый парень с вытатуированными узорами на висках, который тогда ночью о чем-то спорил с бородатым человеком в капюшоне. Лежа в ту ночь на земле, под листьями, мальчик хорошо видел эту бороду, но больше ничего, кроме нее. Некоторые незнакомые слова из их разговора мальчику хорошо запомнились, но как разузнать их значение, не навлекая на себя подозрение?

– Интересное у тебя имя, Норг, – как-то завел Калин беседу. – Не слышал никогда такого. Ты не из этих земель?

– Верно, не из этих. С севера я. Нордланд, слышал, может, когда-нибудь?

– Не-а, не слышал. Я вообще мало где был и о дальних странах совсем ничего не знаю. Лаки – моряк, ты, наверное, с ним плавал?

– Нет, – мгновенно и резко ответил Норг. – Я к морю никакого отношения не имею.

Но сказано это было так, что мальчик понял – имеет, и еще какое. Внимательнее присмотрелся к собеседнику. На мочке правого уха след от серьги, но самой серьги нет и, судя по равномерному загару, давно уже нет.

– Норг, а научи меня своему языку, – вдруг прямо и без затей попросил Калин.

Мужчина удивленно глянул на паренька:

– Зачем это тебе?

– Ну, ты же наш язык знаешь, значит, выучил когда-то, а вот теперь ты тут и говоришь свободно. А вдруг меня в вашу страну занесет. Пригодится. Знаешь, мой дед всегда говорил, что знания лишними не бывают. Ну, так что, научишь?

– А, давай, – махнул боец рукой. – Один демон, я от этой дорожной скуки взвою скоро, а так хоть какое-то развлечение будет.

Так дальше и ехали с пользой, постигая новую науку. Помимо изучения языка велись и другие беседы, в частности, о «шалостях» – грабежах соседних с Империей земель и жителей Пустоши. Да и друг у друга, бывало, пошалить охотники находились. А про разбойников обычных вообще разговор отдельный. Их в последние три года развелось, как бронекрысов в поле. Так что, хоть Империя официально и не находилась ни с кем в состоянии войны, ухо в дороге все равно нужно было держать востро, а руку – на рукояти меча. Но вот кроме ножа и арбалета у Калина больше ничего не было. Точнее, было, но по мелочи. Пара швырковых лезвий, несколько сюрикенов и топорик. Звездочки они с учителем смастерили, когда узнали, что оба попали сюда из другого мира. После этого Борг еще больше привязался к мальчику и, вспомнив интересные вещи, которым тут никто не обучит, показал их своему ученику.

«Твоя сила, Калин, в скорости, расстоянии и смекалке…» – поучал Борг, но теперь эта наука только вредила. На новых тренировках нужно было работать совершенно иначе. «Забудьте все, что вы знаете: все это – говно! Все говно и вы – говно!» – вспомнил Калин отрывок из фильма про муштру солдат, прибывших после «учебки» на место службы, когда в очередной раз, получив по лицу, поднимался на ноги, утирая кровь из разбитой губы – это было обещанное Лаки обучение «правильному», показному бою на ринге. Тренировки проводили не только Калину. Все члены команды занимались, кроме деда. Этот катался вокруг на своей коляске, как акула вокруг добычи, и указывал на недоработки, почти всегда приправляя свои слова матерной руганью.

Бои проводились в разных местах: на ярмарках, под стенами, в поле, в лесу или даже на главной площади – это смотря где, с кем и как получалось договориться. Годами отработанная, отлаженная система работала безотказно. Вперед уезжали посыльные, подготавливали почву, если надо было, то платили чиновникам или просто приглашали их на бой в качестве бесплатных зрителей. Рекламировали предстоящее событие и набирали желающих поучаствовать в мордобое, чтобы подзаработать, и тех, кто хочет сделать ставки. Сутки, двое, редко трое, сами игры, и снова в путь. Через неделю Калин начал интересоваться, а скоро ли столица? Когда, наконец-то, они до нее доедут? Но в ответ всегда получал непонятное бормотание, или его просто посылали подальше, говоря при этом, чтобы не мешался.

– Блин, да я пешком уже давно бы там был! – как-то вечером у костра, после очередного такого вопроса и, как обычно, неопределенного ответа, уже окончательно психанул и разозлился Калин. – Да ну этот вояж, к чертовой матери! Я завтра утром ухожу. Сам пойду.

– Хех, прыткий какой, – усмехнулся старик, с хитрым прищуром глядя на мальчика. – Нушик, – окликнул он своего наследника, – ответь, Нушик, у нас с этим отроком договор был?

– Был, – кивнул тот.

– О чем договор был?

– О том, что он обязан выполнять все правила, поставленные тобой, отдавать две трети от боя…

Не дожидаясь окончания тирады, дед перебил говорившего:

– И на сколько мы этот договор заключили, до каких пор?

– До тех пор, пока не въедем за стены Николота. А там – оставаться с нами или идти своей дорогой – уже дело его. Там договору конец.

– Был ли такой уговор? – ввинчиваясь взглядом в глаза опешившего мальчишки, спросил старик. – Подтверждаешь ли ты эти слова?

– Подожди, а если мы год будем вокруг города кружить, то что, я год должен на тебя пахать?

– А мы и не кружим, – буркнул недовольный Крон. – Восьмой день, как свернули в сторону и ушли к Перешейку, – и бросив злой взгляд на деда, добавил: – А меня, вообще-то, жена в Николоте дожидается.

– Остынь, Крон, – положив свою ладонь на плечо бойца, негромко сказал Нушик. – Отослал я Настюше твоей весточку о том, что задержишься ты, и денег на пожить отослал, за неудобства, так сказать. Так что не кипятись. Работай спокойно.

– А о сроках, в какие мы до Николота дойдем, уговорено не было, – продолжил дед с насмешливой улыбочкой на лице. – Так что это уже мое дело, когда мы туда зайдем: завтра или через год, – и, глянув на уже вполне спокойного Крона, подмигнул.

Калин буквально задохнулся от возмущения, но ничего не ответил, он просто поднялся с бревна, служившего скамейкой, и ушел в темноту. Отойдя от лагеря на пару десятков метров, сел на землю, обхватив колени и закусив до боли нижнюю губу, беззвучно заплакал. Было до ужаса обидно, так глупо попасться на обман. И что теперь ему делать? Может, сбежать? Это он может запросто, но что потом? Что будет за нарушение договора? А не все ли равно? Хотя, с другой стороны, Лаки знает, где его искать, и он придет за ним, обязательно придет – мальчик это понимал. Лил слезы Калин недолго. Утерев рукавом лицо, он зло сплюнул на землю вязкую слюну. Глубоко втянул носом прохладный ночной воздух и, выдохнув медленно, сам себе сказал:

– Ну, что же, раз так, значит, попробуем от него взять побольше, а отдать – поменьше, ну, и обеспечить старому козлу «веселую» жизнь, чтобы поскорее появилось желание добраться до столицы. Я те устрою, гад…

Солнце палило нещадно, заставляя Ворлов активно потеть, потеть нещадными, сальными и вонючими каплями, медленно катившимися по их бугристой и крепкой коже, изрешеченной порами. Запах при этом стоял такой силы, что не привыкший к подобному Калин даже отказался от обеда, мучаясь рвотными позывами.

Ветра не было – ну, не считать же за него осторожный и почти невесомый бриз, стелившийся у земли и ворошивший пыль? Запахи, жара, а кроме того, небо, яркое, синее – все это говорило только о том, что этот бесконечный переход только затягивается. Колеса телег жалостливо поскрипывали под тяжестью, которой их нагрузили; ворлы, позевывая и потея, лениво волочили груз за собой.

И все же что-то в атмосфере происходящего вокруг Калину не нравилось: какой-то внутренний нерв, интуиция, говорили ему о необходимости оставаться наготове, словно бы этот безветренный, жаркий день, продолжавший его страдания, был только началом чего-то еще большего.

Несмотря на мрачное предзнаменование, дальнейший путь оставался спокойным: жаркий, долгий, но донельзя ленивый. Даже уроки северного наречия были не в радость, а скорее даже в тягость, и постоянно хотелось пить.

Когда солнце окрасило небо в закатную радугу, Калин и его новые знакомые прибыли к месту проведения боев: к небольшой палаточной ярмарке с ристалищем по центру, расположенным вблизи от высоких стен города.

Общая атмосфера праздника, витающая над ярмаркой, согнала хмурость с лиц караванщиков, и впервые за долгую дорогу они заулыбались.

Разноцветные ряды тянулись в разные стороны, а возле них хлопотали торговцы всех сортов и видов, гадатели, фокусники и даже «циркачи», как бы их охарактеризовал сам Калин. Наперсточники, предлагавшие сразиться в «самой честной игре на свете», различные увеселительные палатки, предлагавшие игры и небольшие призы… Для особенно смелых, одаренных и умелых предлагались более серьезные развлечения, вроде того, чтобы забраться на деревянный кол без помощи рук или же удержать на вытянутой руке пивной бочонок.

Калину правда было не совсем до того; конечно, как и всякий мальчишка, он вертел головой, с интересом разглядывая незнакомое ему место. В одной из палаток он заметил юную девушку со смуглой кожей, разодетую в восточные одеяния и с укрытым паранджой лицом. Загадочная девушка сидела на небольшой табуретке перед низким столиком, ее синеватые глаза внимательно вглядывались в лица проезжающих. Перед ней лежал набор гадальных карт с дорогими картинками; справа от нее стоял пузатый и дурно пахнущий мужчина, который во все свое хриплое горло голосил с упоением:

– Гадалка прямиком из Зуравии! Всего за пять монет вы сможете узнать будущее, прошлое и вообще все, что захотите!

Норг, сально улыбнувшись, изучающе пробежался по ней взглядом. Мальчишка не отставал от него, но в отличие от плотского интереса товарища, он сразу обратил внимание на несчастный вид девушки, который подкреплялся цепью, тянувшейся от ее ног куда-то вглубь палатки.

Между тем их путь продолжился в сторону ристалища, где ближе к полуночи разгорится основное действие.

Гадалка, провожая парня взглядом, внезапно дернулась, после чего отделила от колоды одну из карт. Калин, мимолетно бросив взгляд, увидел на ней изображение двери, окруженной черепами… впрочем, большего увидеть он не успел.

Языки ночных костров лениво колыхались на ветру, поднимая в воздух смесь жара, дыма и пепла, которая веером расходилась во все стороны. Факелы, кострища, фонари на масле, установленные и тут, и там – все это давало невероятную игру пятен света и теней, представляя в образе многоголовой гидры беспокойную толпу, которая мельтешением своим перекрывала источники света. Блики на стенках цветных шатров отражали страшные изогнутые фигуры, таким зловещим казалось их колыхание в зареве ночных вспышек… А в небе над головами – бездонная мгла, усыпанная колючими иглами звезд…

– А сейчас талантом двуручного боя на палках нас порадует в своем выступлении молодой боец по прозвищу Куница! Ему всего двенадцать лет…

Толпа зароптала с негодованием.

– Но! – с нажимом продолжил Нушик, перекрикивая многоголосый гомон возмущенного народа. – Парень полон сюрпризов! Соперником ему будет местный боец, назвавший себя Ветром! Итак, Ветер против Куницы! Спешите!!

Заслышав знакомое имя, люди радостно закричали, приветствуя своего бойца, послышались редкие аплодисменты и свист.

Кто-то крикнул:

– Не зашиби малого!

– Бейся одной рукой, чтобы по-честному!

Люди смеялись, выкрикивая советы бойцу, улюлюкали и свистели.

На арену вышли двое: худощавый, высокий парень, возрастом не более двадцати лет, и Калин, босой в ярко-синих шароварах с широким «золотым» поясом, прикрывающим два нижних ребра. Завидев щуплого вида мальчишку, народ разорался и заволновался еще больше.

Слишком упитанный, лощеный господин из высшего сословия, восседавший на выделенном специально для таких, как он, высоком месте, зло фыркнул:

– Да вы бы еще младенца выставили! Я сюда пришел на бой посмотреть, а не на детскую забаву! Давай нормального бойца выставляй!

– Делаем ставки, господа! Делаем ставки! – вновь послышался голос ринг-анонсера, который громко призывал, не обращая внимания на недовольные вопли самых разных любителей острых ощущений.

Одни возмущались, другие откровенно ржали, но ставки делали.

– Эй, Ветер, я на тебя семь монет поставил! Смотри, не проиграй!

Толпа взорвалась хохотом, а парень слегка покраснел и, сжав от досады и злости челюсти, заскрипел зубами. Такого позора по отношению к себе он не ожидал, когда подавал заявку на участие в серьезных играх. Он-то думал, что его поставят с нормальным бойцом, и победа будет честной, а увидел перед собой мелкого сопляка с нахальным взглядом, который, посмеиваясь, начал крутить своими короткими палками.

«Вот сейчас как тресну, чтобы неповадно было, и сразу сотрется с рожи эта его улыбочка», – думал Ветер, с ненавистью глядя на мальчишку.

– Ставки приняты, господа! Ставки окончены! Да будет победа за сильнейшим! – продолжил орать Нюша. – Бой!

Калин шустро закрутил двумя палками, как тому обучал его Борг и, перетекая, словно ртуть, из позиции в позицию, как научил Нушик, двинулся по кругу, дразня и разжигая нешуточную злобу в сопернике. Ветер в руках зажимал двухметровый шест и, играя желваками, примеривался, как бы треснуть наглеца так, чтобы и больно, и не зашибить нечаянно эту мелочь насмерть.

«Идиоты – эти устроители боя, – размышлял молодой боец, – мало того, что такое неравенство в противниках, так еще и палки эти коротенькие ему дали. Что они против моего шеста? Он ведь даже подойти не сумеет. Кранты малому. Сейчас я ему задам», – и, шагнув вперед, нанес первый удар с целью «отсушить» руку.

Неведомо как, но шест отшвырнуло в сторону, а наглец, перестав крутить свою мельницу, расставил руки в стороны и все с той же улыбочкой приглашающе поманил противника пальцами. Ветер, недолго думая, тычком нанес удар, целя шестом прямо в живот, и снова промах. Пацан не сходил с места и не опускал рук, а просто хитро изогнулся, и конец шеста ушел в никуда.

– Ну, что ты, биться сюда пришел или баловаться? – прорычал Ветер. – Бейся, трус!

Калин весело усмехнулся.

– Ну, так я же не убегаю. Бей, если сможешь! – с вызовом ответил мальчик и, демонстрируя полное безразличие, повернулся к противнику спиной.

Разрезая со свистом воздух, шест устремился к ребрам наглого мальчишки, но был принят и отбит коротенькой палкой, а пацан, крутанувшись, ловко ушел за спину Ветра, при этом очень больно, но больше того, обидно, хлестко треснул по тому месту, на котором сидят. Секунда тишины, и зрители взорвались хохотом. Вновь послышались аплодисменты, но адресованные уже не своему бойцу.

Калин снова поманил на себя парня.

– Ну, что ты встал, как вкопанный, нападай!

Лицо того покраснело, лоб покрылся холодной испариной, руки сжали шест так крепко, что вот-вот и из него сок закапает, даже пальцы побелели. И с резким выдохом, так же резко шагая вперед, пошел махать удар за ударом.

Калин крутился, как волчок, уходил и отбивал удары, и люди видели, с какой легкостью мальчишка это делает, играючи, словно танцует. Вскоре Ветер выдохся, а пацан даже не запыхался, все так же нахально скалясь, нарезал круги вокруг противника и что-то тому говорил, от чего парень вновь озверел и ринулся в бой.

– Ох, не на того я поставил, – посетовал тот самый лощеный толстосум, глядя на это представление. – Вот же Лаки, вот же, сукин сын, и где только он таких бойцов находит. Все, плакали мои денежки.

И так думали уже все, кто поставил на Ветра, и начался порицательный ор, приправленный свистом, нецензурными эпитетами, адресованными своему бойцу.

Калин поймал взглядом Лаки, тот сидел в своем кресле довольный, как кот на масленице, и, заметив, что мальчик вопрошает, как поступать дальше, повернул большой палец вниз.

– Ага, значит, пора заканчивать этот концерт, – понял мальчишка и пошел в наступление.

Удары короткими палками на Ветра посыпались серией, один за другим, он пытался отбиться, увернуться, но не понимал, как это так удается пацану быть сразу повсюду. Вот уже выронил шест, прижал к груди отбитые, набирающие фиолетовый оттенок, кисти рук.

Калин отпружинил назад, дав несчастному передышку. Подцепив ногой шест Ветра, подкинул его в воздух и ударом все той же ноги отправил к хозяину со словами:

– Ну, что встал, поднимай, я с безоружными не бьюсь.

Ветер посмотрел на упавшее к ногам свое оружие и отрицательно качнул головой.

– Хватит, я сдаюсь, – заявил Ветер. – Все, Куница. Победа – за тобой.

Люди засвистели еще громче и заулюлюкали.

– Подстава! Не может того быть!

– Бейся, трус, я на тебя все деньги поставил!

– Слабак, отрока победить не можешь!

Красный, как рак, парень повернулся к толпе и выдавил из себя:

– А ты попробуй сам, раз такой умный. Ну, что, не хочешь, да? Тогда заткнись! Мальчишка – профи! И я признаю его победу!

На середину площадки вышел Нюша, заорал самозабвенно:

– И-и-и, вот наш победитель – Ку-у-у-ни-ца-а-а!!

– Постой, постой, – ломанулся сквозь толпу неопрятного вида мужик, лет под сорок, тот самый крикун, поставивший все деньги на Ветра. – Подстава то, нечестный бой. Обманщики! А ну, пацан, давай со мной помахайся, раз ты такой мастер.

Нюша вопросительно глянул на деда, тот отрицательно качнул головой.

– Ты заявки на бой не подавал, уйди с ринга! – рыкнул на вышедшего Нушик, преграждая тому дорогу к мальчишке.

Люди зароптали, засвистели, затопали.

– Э-э-э, точно, подставной бой!

– Обманщики, верните наши деньги! Верните деньги!!

– Нушик! – окликнул Калин своего «сотрудника». – Я справлюсь с ним. Гляди, как разорались. Надо бить, иначе кипиш будет.

Лаки внимательно наблюдал за происходящим, и когда Нушик вновь посмотрел в его сторону, кивнул и, глянув на Калина, опустил большой палец вниз.

– Сразу вали, – тихо сказал Нюша, – ток не насмерть, смотри.

Калин кивнул и, шагнув навстречу вышедшему мужику, закрутил свою мельницу.

Мужчина довольно оскалился, закатывая рукава своей одежды.

– Шо, сопляк, сцыкотно, когда бой настоящий? Ну, иди сюда. Не боись, сильно не зашибу.

Калин не стал дожидаться, когда тот доведет свою речь до конца, а, сиганув с места, кувыркнулся вперед, и, когда приземлился у ног мужика, тот схватился за свое лицо: из-под пальцев побежала струйка крови. Последовали два неимоверно быстрых удара палками в корпус и уход в сторону. Мужик охнул и осел кулем на землю.

Отойдя в сторону и посмотрев на подвывающего «борова», Калин понял, что продолжения не будет, «оно» уже не подымется. Нушик ухватил скрюченного мужика за шкирку и выволок за пределы ристалища.

– Бой окончен! – провозгласил он, вернувшись на арену. – Победитель – Куница!

Калин получил от Лаки одобрительный кивок и вышел из круга.

Люди провожали его громко, восторженно…

Зайдя в вагончик, мальчик растянулся на своем спальном месте. Он был первым в этих играх, и помещение сейчас пустовало, все остальные ждали на улице своей очереди и смотрели выступление других, но Калину не хотелось смотреть. Грустная девушка с закрытым лицом так и стояла перед глазами, и эта карта, зловещая такая, с черепами – что бы это могло значить?

«Завтра обязательно схожу в палатку. Не пожалею денег и схожу».

В груди вновь защемило, неприятно, беспокойно. Закинул руки за голову и прикрыл веки, попытался расслабиться, стараясь не обращать внимания на внешний шум. Задремал.

Через какое-то время проснулся – снова крики, свисты, гомон.

«Все тот же бой или другой уже?» – сонно подумал мальчик, широко зевнул, переворачиваясь набок, поджал ноги и вновь уснул.

Жуткий сон: снова бой, снова смерть и много крови. Вроде бы и проснулся, но все равно, слышится лязг железа, крики, вопли, топот копыт и хриплое, леденящее кровь ржание ночных мар. Не простых ездовых, а именно ночных, тех самых с крутым норовом, которые состоят на службе в имперских войсках. Никто, кроме Имперского воина, не имеет права сесть на мару угольно-черной масти. Если у обычной мары рождался чернявый детеныш, то его за символическую плату «дарили» на благо Великой Империи.

Дыхание замерло комом в груди, остатки дремы слетели мгновенно, как только до мальчишки дошло, что все эти звуки реальны, и они рождаются за стенками вагончика. Спустя миг он уже стоял у стены и всматривался в узкое окошко, пытаясь сообразить, что происходит на улице. Недавние зрители и участники игрищ отбивались от имперских наездников: часть сражалась, а часть металась в панике, как крысы на тонущем корабле, и пыталась выскользнуть из ловушки, спасая свою шкуру. Беглецов отлавливали силками и тащили во тьму. Что там с ними дальше происходило, Калин не видел, но верещали они очень громко, а потом визг один за другим резко обрывался. Калин заметил, что имперцы стараются не убивать людей без лишней необходимости, живьем берут. Никого из своей новой команды мальчик на этой стороне вагончика не нашел и бросился к противоположному окошку.

А вот и они! Собрались в круг, прикрывая друг другу спины, а в центре – Нушик с Лаки на закорках. Они поспешно отходят во тьму, стараясь быстрее скрыться с глаз долой во всей этой суматохе. И было понятно, что именно с этими людьми у воинов империи возникли первые проблемы. Товарищи Калина с успехом отражали атаки, даже несмотря на то, что были пешими против конных. Сети упорно не хотели накрывать их и ложились туда, где мгновение назад находились люди, но каким-то образом исчезали в последний миг. Секундой позже Калин сообразил, как так выходило. Беда имперцев заключалась, как это не смешно, в исключительной выучке мар. Судя по всему, их муштровали не только на бесстрашие, но еще и на то, что необходимо спасать наездника и себя. Именно этим и воспользовался Лаки, которого Нушик развернул лицом к двум наездникам отряда с сетями, и тот перед каждым броском плетеных ловушек метал ножи в их сторону, либо под копыта мар. Лошадки действовали согласно выучке, спасали свое и наездников драгоценное здоровье, и за долю секунды до броска сети отпрыгивали в сторону, меняя тем самым траекторию полета ловушек.

«Бегут, значит, гады, а про меня забыли», – зло подумал мальчик, сжав плотнее зубы. Глубоко вдохнув и очень медленно выдыхая, он попытался сосредоточиться и привести мысли и тело в боевую готовность, как и учил его Борг. Сознание прояснилось, и все встало на свои места. Они не бросают его, они спасают себя, и это правильно. Никто из его друзей не знает, что с ним и где он. В этой суматохе как-то не остается времени ни на поиск, ни на мысли, только на выживание. После, Калин уверен в этом, они приложат все усилия на его поиски. Сейчас главное – выбраться, а то искать будет некому и некого.

В вагончик вихрем ворвался Норг, тут же затворив за собой двери. Он тяжело дышал, в одной руке была зажата сабля, а на предплечье зиял широкий разрез, который бывалый рубака, не раз получавший в стычках подобные раны, тут же прижал ладонью.

– Уходим! – рыкнул он хрипло и, приоткрыв щель, выглянул наружу: отлов участников игрищ продолжался.

Калин в считанные секунды подхватил свой, всегда собранный (спасибо Боргу, опять-таки, за науку) мешок, накинул куртку и перетянул рану на руке Норга тонкой полоской чистой ткани. Подобные «бинты» были всегда под рукой, профессия обязывала.

– Ты биться-то сможешь? – спросил мальчишка во время перевязки у раненого, пока тот выглядывал в дверную щель, следя за происходящим.

– Шевелись! Прорвемся.

– Готово! Постой, это еще возьму, – сказал Калин, уже вытягивая из-под кровати сумку Крона. – В двери пойдем?

– Нет. Запри их. Пусть постучат вволю, – ответил Норг и, откинув ногой половик, открыл крышку люка.

Хороший вагончик, удобный для боя и осады. Толстые стены, узкие оконца с нахлестом. Двери открываются на улицу, а не вовнутрь, так что снаружи их не высадить. И скрытые люки в полу да в крыше, по два. Кожаная бахрома, обрамляющая понизу «дом», как оказалось, тоже не для красоты приделана. Сейчас они лежали на земле, выжидая удобный момент для рывка во тьму, и их никто пока что не замечал, а вот они видели все.

– Готовьсь! – негромко скомандовал Норг и сам весь подобрался, словно пантера перед прыжком. – Пошли!

Калин стартанул не хуже спринтера, выкатившись из-под укрытия, Норг бежал рядом. Накатила какая-то злая веселость, азарт.

– Куда? – бросил на бегу Калин. – Куда рвем?

– На волю, – перепрыгивая через чье-то тело, гаркнул северянин.

– А наши?

– Сейчас узнаем, – сказал Норг и свернул интуитивно по направлению к отступающим товарищам.

Огибая возникающие на их пути препятствия, они смогли приблизиться к Лаки и компании на расстояние в тридцать шагов и остановились. Дальше пути не было. Как минимум, десяток копий смотрел своими острыми, как лезвие сабли, наконечниками в их сторону. И не обойти этих имперцев, и не перепрыгнуть.

– Сдавайтесь! – крикнул облаченный в доспехи человек. – И останетесь живы… и, возможно, здоровы.

Раздался смех остальных воинов, отчего наконечники их копий «закивали» вверх-вниз в такт с «весельем».

Норг огляделся по сторонам и, незаметно подмигнув Калину, со вздохом сказал:

– А куда тут денешься? Сдаемся на милость Императора, да будут дни его жизни бесконечны.

Калин от такой покорности северянина оторопел и не поверил во все происходящее, но скинул всю поклажу к ногам точно так же, как это чуть ранее сделал Норг.

И тут произошло то, во что поверить, а тем более ожидать чего-то подобного, было совершенно немыслимо: враз потеряв к ним всяческий интерес, все воины дружно развернули своих мар и помчались преследовать беглецов. Все, за исключением одного единственного человека, который, спрыгнув с «лошади», подходил к ним. В руках имперца Калин увидел нечто, походившее на пару наручников.

– Это он нас арестовывать идет, – шепотом пояснил мальчишке Норг.

Все встало на свои места и объясняло готовность Норга «сдаться». У имперских воинов, привыкших к безоговорочному подчинению, и в мыслях не было заподозрить подвох в действиях этих двоих. Калин посмотрел за спину идущему, в попытке отыскать Лаки и друзей. Но те, судя по всему, благополучно скрылись, вырвавшись из кольца.

– Руки вперед! И не двигаться! – рявкнул служивый, подойдя к друзьям вплотную.

Северянин, положив ладони на плечи Калину, подтолкнул его на один шаг к воину. Оказавшись между двумя здоровыми мужиками, мальчик выставил вперед руки, приглашая имперца нацепить на них оковы, что тот и попытался тут же проделать. В следующий миг ладони Норга слетели с плеч Калина и оказались на шее противника. Еще мгновение, и голова, облаченная в шлем, устремилась на рандеву с чугунным лбом Норга. Калину показалось, что он услышал звон. Сложившись, как тряпичная кукла, имперский всадник рухнул к ногам мальчика, и Калин с ужасом и восторгом одновременно обнаружил, что металлический головной убор теперь имеет изрядную вмятину над переносицей его обладателя. Норг, как отметил про себя Калин, даже лба не почесал.

– Наши-то ушли, – сказал он. – Где их теперь искать?

– Я знаю, где. В город надо пробраться. Есть там норка одна, там и встретимся.

– Почем знаешь? – поинтересовался Калин.

– Пока ты копья считал, я на Лаки смотрел. Он и крикнул, что в норе увидимся. Это наше условное укрытие в том городишке. В каждом есть нечто подобное.

– Как? – спросил мальчик. – Как ты мог услышать в этом шуме что-то?

– После научу, – отмахнулся Норг и влез на перевернутую телегу, осматривая поле боя.

Все уже почти закончилось. Отряды по пять-шесть человек еще сновали по округе, отлавливая нарушителей имперского порядка, но люди уже устали, и пройти незамеченными сквозь такие разъезды было вполне реально, более того, как мог видеть Калин, городские ворота никто не охранял. Городская стража, пользуясь неразберихой, покинула свой пост и промышляла банальным грабежом, отмахиваясь от причитающих и заламывающих руки торговцев, пытавшихся сохранить хотя бы ту часть товара, которая не пострадала. Перевернутые торговые ряды и разрушенные лавки местами схватились огнем и весело потрескивали, выбрасывая снопы искр в безмятежное черное небо, добавляя к россыпи звезд еще и свои, пусть и не настоящие…

Пробираясь вдоль городской стены, Калин и Норг ежеминутно натыкались на группы таких же беглецов, но в отличие от них сохраняли спокойствие и точно знали, куда двигаться. И все бы хорошо, если бы не одно «но». Совсем уж незаметными им быть не получалось, и виной тому оказался мар поверженного Норгом всадника. Вот привязался за ними, и все тут. На все попытки прогнать его мар отвечал оскаленными зубами и нервным постукиванием копыт.

– Оставь ты его, черт с ним, – прошипел Норг после очередной попытки Калина отогнать «лошадку».

– Спалит нас, зверюга, как пить дать, – возразил тот.

– Ты ему еще войну объяви, может, это подействует? – хмыкнул Норг. – Пусть его, идет и идет. Забудь. В городе отстанет.

Так втроем и шли: Калин, Норг и мар. Когда до ворот города оставалось шагов двадцать, Норг, чертыхнувшись, остановился.

– Что?

– Да наступил на кого-то. Вот, дьявол задери, девчонка какая-то, – изумленно сказал северянин и отступил в сторону, давая возможность юному товарищу убедиться в том, что он не шутил и не сошел с ума. – Сам глянь…

Нагнувшись к лежащей у самой стенки шатра девочке, Калин с изумлением обнаружил, что это – загадочная гадалка, встреченная им накануне. Выглядела она очень скверно, разорванная одежда, пропитанная кровью, кое-как скрывала ее хрупкое тело. Множественные ссадины и порезы кровоточили, и, как понимал Калин, здоровья ей это не прибавляло.

– Эй, – позвал он, осторожно касаясь израненной. – Очнись. Мы поможем тебе.

Девочка, застонав, открыла мутные глаза. Взгляд ее ничего не выражал, и Калин осознал, что помочь ей не смогут даже Боги.

Норг, похлопав его по плечу, протянул флягу.

– Дай ей напиться, и уходим. Мы не сможем ничем помочь.

По голосу его можно было понять, что ему действительно жаль ее. Но выше головы не прыгнешь, и единственное, что, как понимал Калин, северянин мог предложить для облегчения ее страданий, так это кусок металла в область сердца.

Мальчик поднес к губам гадалки фляжку с водой и дал напиться. Девочка сделала несколько глотков и закашлялась. Откинувшись на его руках, она посмотрела ему прямо в глаза и, узнав его (о, чудо!), сказала:

– Та карта… с черепами. Ты помнишь?..

– Да, я помню. Что она значит?

Гадалка не спешила с ответом, видимо, уже не понимая, что времени на то, чтобы делать трагические паузы, у нее попросту нет. Жизнь из нее вытекала стремительно и неотвратимо, капля за каплей. Но что-то решив про себя, собравшись с силами, она все-таки сказала:

– Тебе суждено ступить на землю мертвых… Чтобы понять все, ты должен быть там, где очень многие все потеряли. Мертвый город – вот что говорили карты. Тебе нужно…

Что нужно – Калину узнать было не суждено. Девочка с картами пророчеств перестала жить, тем самым подкинув ему еще одну загадку, которых и без того попадалось очень уж много в его жизни.

– Пора, малыш. Пойдем.

Калин опустил уже неживое тело на место и, поднявшись, пошел за Норгом.

Пройдя через городские ворота и тут же свернув налево, Норг с Калином отправились прямиком в трущобы. Как объяснил товарищ, если хочешь спрятаться в любом городе, то убежище необходимо устраивать только в трущобах. Тут и любопытных нет, да и с властями легче договориться. Перепрыгивая через зловонные лужи, они двигались по узким, заваленным хламом переулкам, все ближе и ближе подходя к условленному укрытию.

Пустошь – великая, образовалась она не одна. Выжженных ядерными бомбами земель во множестве разбросано по планете. Сколько в том мире, до войны, было крупных и не очень крупных городов? Вот почти столько же теперь пустошей. Раньше – язвами в зеленом покрове материков, а теперь уже проплешинами красовались по всей территории Великой Империи проклятые, мертвые земли – царство глотов, жутких существ и необъяснимых явлений.

В этом месте две пустыни соединялись узкой горловиной, минимальная ширина которой примерно пятьдесят километров. Специально никто не измерял, но за ночь, если очень постараться, то пройти ее можно. Днем температура воздуха раскалялась до плюс шестидесяти, а иногда и выше, по ночам опускалась до минус пяти-восьми градусов. По этим землям при свете солнца мог идти лишь безумец или тот, кто там родился и живет, но столкнуться с местными – это верная смерть. Многие пользовались этим коротким, но очень опасным путем, чтобы за сутки попасть из северной части Империи в южную, или наоборот, а живущие там существа не упускали лишней возможности поесть. Со временем появились проводники – отчаянные рубаки, отставные солдаты и другие наемники, не раз уже пересекавшие «горловину», и драли они с путников три шкуры за свои услуги. Или плати, или иди сам, но дойти, не зная местности и ее особенностей, шансов было очень мало. Можно пойти окружным путем, а это, считай, месяц дороги. Многие предпочитали заплатить, но и боевитое сопровождение не являлось гарантом безопасности. Группы путников набирались по три, шесть, девять человек и так далее. Почему так, никто не знает, но бывалые проводники приметили, что с подобным числом путников редко случаются потери, хотя, пустошь часто брала свою кровавую дань. К тому же, проводники прославились своим суеверием, и в группе с ними считались. Зачастую люди вынуждены были оставаться вблизи опасных мест по нескольку дней в ожидании своей очереди или определенных сопровождающих лиц, с кем уже имели дело и были уверены в качестве их умений. Чтобы себя хоть немного обезопасить, наемники и наниматели строили укрепленное жилье – так образовались небольшие «казармы» по обе стороны перешейка. Перерожденные иногда выходили из пустыни поохотиться на живые земли, и люди сражались, отбивались и вновь строили стены крепче и выше прежних, разрушенных глотами. У северян дела обстояли, куда как выгодней: река спасала, а вот южан не единожды выедали подчистую. Но, как говорится, хлебное место всегда найдет хозяина. Так появилось два города: Южный Перешеек и Северный Перешеек.

Воды с тех пор много утекло, и первые посадники давно упокоились, а города, ими заложенные, продолжают расти. Многие оседают в этих местах: охотники, наемники, проводники и те, кто просто скрывается от закона. Императоры редко чистят эти два города – за них это делает естественный отбор. Год от года народа становилось больше, а места всем не хватало, и начали возводить снаружи еще одну стену, а за ней – следующую. Каждые несколько десятилетий появляется новая городская стена, но и старую рушить никто не собирался. Так и получились два города соответственно в семи и в девяти кольцах, вложенных одно в другое, словно матрешки. Чем ближе к центру, тем богаче район и зажиточней население, а имперский наместник, разумеется, ныне живет в самом центре, полностью заняв первое кольцо, где на месте старой «казармы» давно уже стоит настоящий дворец с дивными садами. Пройти к центральным районам мог не каждый – только строго по пропуску. Эти пропуска, вообще-то, были у всех, кроме обитателей самого крайнего кольца от входа. Там обитал весь сброд, а гостевые дома слыли самыми настоящими притонами трущоб. Местные стражи порядка предпочитали в тех местах не появляться, но если все же приходилось, то не иначе, как целым взводом.

Калин с Норгом долго шли вдоль узких, мрачных улиц и переулков, приблудный мар упрямо топал следом. Мальчик первое время старался прикрывать нос рукавом, но спустя полчаса немного привык к зловонию и, перехватив поудобнее сумку, просто смотрел внимательнее под ноги, чтобы никуда не провалиться и ни на кого не наступить. Грязь, хлам, во множестве гнилые отходы, фекалии и даже, как показалось мальчику, полуразложившийся труп – все это валялось посреди улицы. Но проходя мимо, Калин с ужасом понял, что этот человек жив, но настолько весь покрыт корками, струпьями и открытыми язвами. Грязные обрывки ткани, когда-то бывшие одеждой, едва прикрывали обнаженное, тощее тело неопределенного от грязи и болезни цвета. Сидящих во тьме полуголых, истощенных людей Калин тут увидел много, и это несмотря на глубокую ночь и тревожную суматоху за городской стеной.

По ощущениям мальчика они пробрались в самую глубь этой человеческой клоаки, когда Норг наконец-то условным стуком громыхнул в двери одного из домов.

– Идите лесом! – крикнула из-за дверей, судя по голосу, немолодая женщина.

– Сидели стоя, – ответил Норг деловито.

Калин удивленно уставился на товарища. Тот подмигнул. Послышались шоркающие шаги, и дверь отворилась. На пороге стояла бабища в три обхвата шириной и, держа в руке кривенькую серую свечку, подслеповато щурясь, пыталась разглядеть лица, затем спросила:

– Чего ты там сказал?

– Дурында ты проклятая! – шагнул вперед Норг, одним толчком отпихнув со своего пути упитанную женщину. – Ты условный стук слышала? Так какое «Идите лесом»?! Попутала, мандатра драная?! Я тебе что тут, пойло паленое покупать пришел? Стук услышала, значит, хозяева вернулись, на задние лапки прыгнула и галопом двери открывать. Я тебя обменяю, к чертовой матери, идиотка! Был бы Лаки на месте, не позволила бы себе такого хамства. Расшишела в край! – самозабвенно орал северянин, по-хозяйски развалившись на топчане.

К концу его пылкой тирады масляная лампада уже дымилась на столе, который очень быстро заставлялся разными крынками и плошками. Грузная тетка, несмотря на свою немалую массу тела и далеко не женский рост, под два метра, порхала с завидной скоростью по помещению, при этом бесконечно извиняясь и ссылаясь на то, что была спросонья и не расслышала, что стук был условным.

– Норг, а как ты понял, что Лаки еще нету?

– Да хрен бы она тут мне эти загадки загадывала, коли кто из наших в доме был бы. С каждым годом эта клуша все наглее и наглее становится. И жопу себе отъела, вон, в двери скоро боком входить станет.

– Да я же не ем почти ничего, господин, – жалостливо подала голос от печи, как понял мальчик, рабыня. – Это у меня кость просто такая широкая.

– Не ест она, как же, – усмехнулся Норг.

– Норг, а чего наших так долго нет? – обеспокоился Калин. – Может, случилось чего? Может, поискать их?

– Сиди. Придут. Их много, приметные они, вот и задерживаются.

– А мы с этим маром, ну прям… Вот, черт! – подскочил Калин со скамьи, но тут же был схвачен за рукав.

– Сядь, сам погляжу, – и, уже выходя в дверь, гаркнул служанке: – Запрись!

Норг ругал себя: и как же он, старый идиот, сам не догадался, что, если имперский мар торчит под дверью, то Лаки с ребятами не подойдут, расценив это как опасность, засаду, да все, что угодно, но носа своего уже не покажут в этом месте. А мальчишка вперед него это понял.

Калин сильно нервничал, оставшись один в незнакомом месте, с незнакомым человеком, разглядывающим его, не скрывая своего любопытства. На стол она накрыла, но к еде пока никто так и не притронулся. Женщина уселась в дальнем углу напротив парнишки и широко зевнула, показав свои желтые с червоточинами зубы и даже розовые гланды. Мальчик отвернулся, но зевота почему-то всегда такая заразная… Захотелось спать. Веки налились тяжестью и под собственным весом буквально слипались, не желая подниматься. Несколько раз тряхнув головой, Калин встал и, отгоняя дрему, принялся нарезать круги по комнате, мерно вышагивая от стенки к стенке. В дверь постучали, снова так же, как до этого стучал Норг, условным кодом. Женщина распахнула рот, собравшись что-то крикнуть, но наткнулась взглядом на остановившегося мальчика и, захлопнув рот, проворно соскочила со своего места, шустро переваливаясь с ноги на ногу, ринулась открывать двери.

– Здравствуйте, господин, – тут же затараторила она с порога, кланяясь и пятясь. – Долгие лета вам, господин.

– Уйди прочь! – натужно рыкнул Нушик, занося деда.

Следом ввалились Гриня и Норг, неся на себе Крона. Торс раненого был перевязан рубахой Грини, потому как тот был в одних штанах, но кровь все равно просочилась сквозь ткань и обильно капала тяжелыми бусинами, разбиваясь в бурые кляксы на дощатом, давно не чищеном полу. Замыкали процессию Витька-свистун и незнакомый Калину мужик с перепачканной по самую рукоять здоровенной дубиной. Видом он походил на отъявленного бандита-вышибалу, только что побывавшего в драке. Вся его одежда и лицо сплошь покрыты бурыми брызгами и, кажется, даже кусочками мозга, которые отчетливо выделялись светлыми пятнами на запыленной экипировке.

Раненого уложили на кровать, Лаки ссадили на топчан.

– Силана, воды мне подай, – устало попросил старик.

Сейчас в свете лампады он выглядел еще старше, чем есть. Впалые щеки и длинные тени, глубоко залегшие от самых глаз, казались темными продольными шрамами на его лице. Недоставало только нарисованной широкой улыбки, и получился бы настоящий печальный клоун. Калин плотно сжал веки, до белых вспышек в глазах, и, как мокрая собака, мотнул головой. Видение исчезло.

– Пи-и-ить, – послышался слабый голос Крона.

Громыхнув посудиной, мимо мальчишки, слегка задев, пронеслась Силана, неся в руках ковш с водой. Калин ринулся следом, хватая ее за руку, чуть ли не завопив:

– Нет! Нельзя!

Все присутствующие уставились на ребенка.

– Нельзя ему пить, если он в живот ранен. Куда его? Рану смотрели?

– Нечего там смотреть, лекарь нужен, – мрачно ответил Витя.

На миг уйдя в свои воспоминания, Гриня, кивнув, тихо произнес:

– Правильно мелкий говорит, если кишки порвали, то пить нельзя. У нас многие от того померли, хотя могли бы и выжить. Пику он брюхом словил, но насколько серьезно, в горячке боя я не приметил, и что там ему повредило, разве узнаешь теперь. Рану лишний раз лучше не тревожить, и без того кровища вон как хлещет. Лекарь нужен, но где его сейчас взять-то.

– Мда, еще и зачистка эта… – задумчиво пробормотал незнакомец, устало присев на лавку. – Гори оно адовым пламенем, вот же вляпался-то, а… – и, иронично усмехнувшись, добавил, – везучий я, сукин сын.

Калин не слушал, о чем говорят мужчины, он, тяжело приложив свою ладонь на свой же лоб, впился пальцами в череп и лихорадочно вспоминал всю медицинскую науку, которую успел получить от своих многочисленных учителей, а главное, от Дока. И, видимо, нужное начало всплывать в памяти мальчика: глаза его забегали по помещению в поиске нужных вещей, а губы беззвучно шевелились, проговаривая нечто крайне важное.

И, наконец, глядя все так же в пространство перед собой, он выдал:

– Мне нужно много кипяченой воды, нож, ножницы, нити, лучше шелковые, тряпки чистые. Рви простыни! – это он уже повернулся к служанке и, повысив голос, – воду на огонь поставь!! – вышел из себя, потому что женщина столбом стояла на месте и глядела на него бараньим взглядом, вопросительно поглядывая на Лаки, а время стремительно утекало, забирая жизнь человека.

– Делай, что он велит, бегом! – отдал приказ старик, и баба, охнув, кинулась исполнять повеление хозяина.

– Чего это ты тут раскомандовался, пострел? – недовольным тоном спросил Витька и сердито, с долей презрения поглядел на мальчика.

Худощавого телосложения, неказистый лицом, обычной такой внешности, каких тысячи, абсолютно ничем не приметный парень этот, Витька. Болтун, балагур и любитель посвистеть песенки. Как непобедимый боец, он тоже не показывал себя на ринге, дрался средне, по заученной программе. Калин не раз наблюдал за этим парнем, и все думал: зачем, на фига он нужен Лаки? Ведь этот старый лис не станет держать человека просто так, из доброты душевной, и раз он тут, и с ним все считаются и относятся уважительно, значит, есть на то серьезная причина. Пару раз мальчик замечал очень пластичные, быстрые движения, но все это происходило вроде как по случайности. Однажды Лаки нечаянно толкнул локтем дорогой стеклянный бокал во время празднования очередного удачного завершения выступлений, и мимо проходящий Витька его успел поймать. То мар взбрыкнул, заупрямился, а парень всего лишь одним касанием в районе ушных раковин привел животное в надлежащее расположение духа. А раз даже влез на высоченное дерево посмотреть дорогу, и так быстро и тихо это проделал, что Калина даже зависть взяла. Но малька Витька невзлюбил с первых дней. В отличие от остальных, он избегал с ним прямого общения и не упускал случая, чтобы тыкнуть носом в совершенную ошибку или подкусить обидным словцом. В спарринг с ним тоже не вставал, да и Лаки на том не настаивал. Калин не понимал, за что к нему такая неприязнь у этого парня, ведь они никогда ни в чем не пересекались. Вот и сейчас он впился в пацана взглядом, полным недоверия и злости. И двинувшись в сторону Калина, с каждым шагом цедил сквозь зубы:

– Кем ты себя возомнил, сопляк? Лекарем? А может, самим Богом?

– Цыц! – рыкнул Лаки. – Рот закрыл! А ты, – он посмотрел на Калина, – давай, говори шустро, чего удумал.

– Если ему сейчас рану не зашить, то до утра он умрет. Как я понимаю, нормального, да хоть какого лекаря вы сегодня ночью не найдете, а к утру он уже и не понадобится. Глянь, из него сколько натекло уже, – кивнул мальчик в сторону раненого.

На скорую руку перетянутый живот и край постели уже пропитались алой кровью.

– С чего ты взял, что сможешь ему помочь? – спросил Лаки, пытливо всматриваясь в лицо мальчика.

– Кровь у него алая. Была бы черная… а так свезло, значит, надо быстро промыть рану от грязи и сшить. Возможно, ничего серьезного, я много раз видел подобное и знаю, как это сделать. Но только, если там не очень плохо все. Серьезно оперировать я не умею, но по мелочи заштопать могу, учили меня. Я думаю, что справлюсь, только время сейчас терять нельзя, он и так уже крови много потерял и еще потеряет.

– Думает он, – вновь подкинулся Витька-свистун, – а если нет, то хрен с ним? Так?

Лаки серьезно посмотрел на парня:

– Уймись. Ты что можешь предложить? Ну? Говори… Нет вариантов? Вот и помолчи пока. Потом поговорим.

Парень потупил взгляд и, скрипнув зубами, промолчал.

– Так, – Лаки вновь вернул свой хмурый взор на Калина, – делай все, что надо, и постарайся не убить этого сукина сына раньше срока… он мне еще пригодится. – И уже тихо, для себя, добавил: – И жене его потом говорить о смерти…

В доме собрали все имеющееся спиртное и постельное белье – повезло, что у Лаки была тяга к роскошному комфорту, и дорогие, выбеленные простыни пошли на операционные нужды. Множество свечей расставили вокруг больного. Велев прижать больного к столу в три пары рук, Калин приступил к врачеванию. Он заметно нервничал и перед тем, как что-либо сделать, тихо проговаривал вслух все предстоящие действия:

– А теперь сшить вот это. Нет, не так, сначала зацепить… ага, отлично… – так и бормотал, колдуя долго, старательно, с закусыванием губы…

За окном начало светать, но в этом доме никто не спал, а на обеденном столе вместо еды лежал Крон. Бледный, как полотно, но живой. Сильно он наорался.

– Все, – наконец-то произнес Калин и, отступив назад, пошатнулся, – ох, черт, голова закружилась.

Мальчишку тут же подхватили крепкие руки Норга и усадили на скамью.

– Ну, малыш, силен ты в науке. Не думал я, что справишься. Не иначе, как сам Ган сегодня рядом с тобой стоял.

– Да, благоволят тебе Боги, я тоже приметил, – добавил Гриня.

Дед прокашлялся в кулак, видать в горле запершило, и отвел в сторону глаза, задумался.

Мужчины хотели перенести раненого на постель, но мальчик возразил:

– Не троньте его пока, пусть так полежит. Я не уверен, что сделал все верно и не пропустил чего-то. Ему сейчас лучше, чтобы тело вот так, ровно лежало. И еще, антибиотики бы какие-нибудь найти заранее. Температура поднимется, как пить дать, а гасить нечем. Нужны лекарства, отвары из трав, вытяжки, настои. Тут знахарки или ведуньи водятся?

– Водятся, Калин, водятся, – задумчиво произнес дед. – Откуда же ты умный-то такой на мою голову взялся. Нушик, приведи себя в должный вид и отправляйся к нашему знакомцу за снадобьями нужными. Денег где взять, сам знаешь. И передай ему, если станет драть втридорога, сам шкуру с него спущу.

Нюша кивнул и отправился на второй этаж по деревянным ступеням, слегка поскрипывающим под его весом.

Калин посмотрел на свои окровавленные руки, бездвижно лежащие на коленях, и подумал, что надо бы их вымыть, пока не засохло. Но, наверно, он это подумал вслух, потому что спустя миг дородная служанка уже поставила табурет у ног мальчика, водрузила на него корытце и принялась бережно, кусочком ткани в теплой воде отмывать от крови правую, затем и левую руку. Разомлев от приятных ощущений, Калин вновь погрузился в спасительную сонливость и, не дождавшись окончания процедуры, так и уснул сидя, уткнувшись подбородком себе в грудь.

Норг дернулся в сторону мальчика, но вожак остановил его жестом.

– Спит. А ну, ребятки, снимите-ка меня, а малого сюда уложите, пусть отдыхает.

«День сейчас, или ночь? Сколько я проспал? Как там Крон, воспаление уже началось?» – поползли сонные мысли в голове Калина.

Открыв глаза, он уперся взглядом в стену, а за спиной полушепотом бубнили голоса. Мальчик хотел уже подняться, чтобы посмотреть, как там раненый, но услышанная фраза, брошенная Свистуном, заставила его передумать и сделать вид, что он продолжает крепко спать.

– Да от пацана давай избавимся, и число ровное выходит, – предложил голос Вити.

Ответом ему было молчание, и лишь тяжелое дыхание Нушика послышалось громче остальных.

– Да не зыркай ты так на меня, дыру прожжешь, – ответил Витя с долей иронии в голосе. – Ну, шутки шутками, а теперь давайте серьезно. Только я один понял, что мальчишку готовил Мастер смерти?

Кто-то сдавленно крякнул. Шорох одежд, скрип мебели – сидящие люди шевелились, меняли позы.

– Ну-у… – подал голос Гриня, – я подозревал что-то, но чтобы Мастер смерти? Не, Вить, ты гонишь. Какой идиот станет ребенка этому обучать, да еще и отпустит потом вот так свободно по Империи гулять? Видал я императорскую элиту и скажу тебе, мелкому до них срать и срать еще. Там такие звери…

– Не о том я, – перебил его Витя. – Странный он, знает слишком много для простого человека, а как для деревенского мальчишки, так и вовсе тут говорить не о чем. А слова эти его? Ты вот знаешь, что такое «антибиотики»? Вот то-то. И я не знал. Понимаешь теперь? И еще, к примеру, ты вот, бывший гвардеец, начнешь махаться с таким же гвардейцем, выучку одинаковую заметишь?

– Еще бы, – тут же ответил Гриня.

– Ну, вот и я замечаю раз за разом, что этого пацана учил наемный убийца. И, Лаки, ты уж прости, но я не удивлюсь, если этот сопляк не просто так к нам прицепился, и не ты его наколол, а он тебя. Думаю, что тут мы оказались не волею случая, а по четко спланированному умыслу. Короче, я предлагаю, пока этот глотов отпрыск спит, спеленать его и допросить, как следует, а после…

Калин услышал характерный щелчок языком.

– Не торопись с выводами, – начал Лаки. – Зачем ему было тащить нас в эту дыру, если его цель – я? Я правильно тебя понял?

– Возможно, не только ты, а все мы, – ответил Витя. – Брать нас приказано живьем. А до Николота отсюда рукой подать.

– Так все же ему нужно в Николот? – спросил Нушик.

– Нужно, – продолжил излагать свои подозрения и наблюдения Витька, – но после нашей поимки. Вспомни, когда в последний раз на Перешейке проводили зачистку? Лет семь назад. И тогда действительно чистили все трущобы, весь сброд, больных и отъявленных нарушителей, а вчера что было? Это не зачистка, Лаки, это самый натуральный отлов конкретных людей, а именно нас и тех, кто так или иначе участвовал в играх. И еще мар этот чертов. Он же так и стоит у дверей, и не отогнать. А за кем ночной мар пойдет, кроме своего хозяина?

– Только за тем, кто подобен его хозяину – за имперским воином, – глухо, как бы нехотя, признал Гриня. – Твоя правда, Витька, я тоже удивился, когда этого зверя у наших дверей увидал, но есть у меня другой подозреваемый в наших бедах. Нушик, ты помнишь, когда мы к Главе уговариваться о проведении игр пожаловали, как он потел и трясся весь?

– Ну, так лихорадило его, – ответил Нушик, – сам же он нам сказал, что болен. Потому и от приглашения отказался, хотя обычно завсегдатаем сидел.

– А мне вот кажется, что не лихорадка тому виной, а обычный страх, – вновь заговорил Гриня, припоминая все детали того дня. – Глаза у него сильно бегали, и все на занавеси свои поглядывал, словно ожидал оттуда чудища кошмарного. А нас спровадил как лихо, припомни? И торговаться, как обычно, не стал, взял сразу то, что первое предложили, и в двери нас пихать, мол, устал он очень. Покой лекарь прописал, уходите, гости дорогие.

– Хм… и верно, – начал вспоминать и Нушик. – Вот сейчас только понял, что меня так напрягало. Там еще кто-то был, точно тебе говорю, и я это почувствовал, но не понял тогда. Вот же, болван я.

Лаки, тяжело вздохнув, удрученно произнес:

– Эх, Бадр, Бадр… Продал, значит, нас, старый прощелыга. Ну, что ж, вот тебе и задание нарисовалось, Витенька. Сходи-ка ты к другу нашему ненасытному, да порасспрашивай его со всем своим умением, кому и зачем мы так сильно понадобились, но только после, когда Крона выходишь. В Николоте ждать вас будем. Думаю, дней через десять загляни к нему на огонек, Крон к тому времени на ноги подымется, уходить проще будет. А про мальчонку ты правильно заметил, я тоже эту выучку вижу, но не мы его цель. Тот несчастный находится в столице, вот парень и рвется туда. И да, Гриня, ты верно подметил, благоволят ему Боги. И нам заодно, покуда мы с ним рядом будем. Так что, советую тебе, Витя, еще раз все обдумать и более внимательно глядеть впредь на происходящее.

И тут раздался стук, торопливый и громкий. Словно стучащий очень спешил войти.

– Кто там? – вежливо спросила служанка.

– Это я – Гобла! Открывай же скорее эту проклятую дверь.

Судя по голосу, Гриня, посмеиваясь, хрюкнул и предположил, что проголодавшийся за сутки мар, видимо, примеривается, с какой части тела несчастного Гоблы начать свой долгожданный обед. Дверь открылась и тут же с грохотом захлопнулась.

– Уберите эту тварь с улицы! – заявил ворвавшийся гость вместо приветствия. – Он мне чуть руку не отъел!

Недавние собеседники заржали все хором. Калин, пользуясь удачным моментом, сделал вид, что проснулся от шума. Поднявшись, он увидел, что у дверей, прислонившись к ним спиной, стоит тот самый ночной незнакомец и испуганно, с примесью злобы таращится на от души веселящуюся компашку.

– Проходи, проходи, – махнул рукой Лаки, приглашая гостя к столу.

Калин сначала забеспокоился, что, пока он спал, эти идиоты все же переложили раненого. Но увидел, что Крон спокойно лежит все на том же столе, только сам предмет мебели перенесли в дальний угол просторной комнаты, а больного заботливо укрыли там одеялом. Мальчик облегченно выдохнул. Себе же они поставили другой стол, точнее, столик – нечто среднее между обеденным и журнальным, и, нагрузив его различной едой, обедали.

– Как он? – первое, что спросил Калин, кивнув в сторону Крона.

– Спит, – ответил Нюша. – Ты молодец, все сделал как надо. Мне все же удалось притащить лекаря, и тот только развел руками, сказав, что так мастерски даже он бы не справился. Настойки вон дал, – взглядом указал на несколько темных пузатых бутылочек, кучно стоящих на табурете у стола с больным. – И просил сказать имя того человека, кто проводил лечение.

– А вы не сказали, что это я сделал?

– Нет, конечно. Тебе нужна эта огласка?

Калин отрицательно махнул головой. Зевнул.

– Я есть хочу.

– Ну, так иди, пока эти ворлы все не пожрали, – и, повернувшись к остальным, Нушик поинтересовался: – Ну, так что мы с маром делать будем?

– Я разберусь с ним, – тут же, не задумываясь, предложил Калин. – Мне все равно еще Полкана искать. Он же не прилетел?

Гриня отрицательно махнул головой.

– Не, не было, – сказал он и продолжил жевать. – Видать, след твой потерял, ищет, а найти не может. Людей много, и воняет тут жутко. И как ты его теперь сыщешь?

– Свистом позову. На крышу только влезть надо, повыше, или за стену выйти. Но я стражу боюсь, вдруг арестуют или не выпустят, или еще чего хуже, обратно не впустят. Вот думаю сейчас, чего делать, как быть. А ночного мара я выведу к стражникам и привяжу. Они найдут его и заберут.

Мужчины переглянулись.

– Ну, Калин, если справишься, хорошо будет, – кивнул Лаки. – А то нервирует он всех тут, внимание привлекает. А оно нам не нужно сейчас.

До этого молчавший Гобла, кашлянув, спросил:

– Э… А вы не боитесь мальца одного отпускать? Трущобы – не место для прогулок таких вот детишек, как бы не обидели.

– Не обидят, – вместо Калина ответил Норг.

– Кстати, – вдруг вспомнил Калин, что он после вчерашних событий одного бойца из их команды так до сих пор и не видел, – а Лазарь что, не появился до сих пор?

В комнате повисла гробовая тишина. Мужчины переглянулись.

– И не явится, – вмиг посерел лицом Лаки. – Нет его больше…

Нушик молча разлил мутную, неприятно пахнущую жидкость по кружкам. Все, кроме Лаки, встали со своих мест.

– За упокой, – произнес вожак и опрокинул в себя содержимое посудины.

– За упокой, – повторили собравшиеся один за другим.

– Славно бился, – кивнув, добавил Нушик.

Выпив, вновь сели и принялись закусывать, а Калин так и остался стоять столбом у стола – оторопел.

После обеда Калин спросил у Лаки разрешения взять еду для приблудного мара и отправился на поиски своего Полкаши.

С коником мальчик разобрался на удивление просто: угостил того овощами и лепешками, чуть ли не с силой отобранными у рачительной служанки, наладил мыслеобразный контакт и ментально показал мару, что они уходят из города, и ему надо возвращаться к своим. Животное доело угощение, развернулось и медленно пошло в сторону городских ворот. Ни ответных картинок, ни попыток остаться или поупрямиться – ничего похожего копытная животина не изобразила.

«Странный коник, – думал Калин, глядя на удаляющийся, лоснящийся на солнце черный круп мара. – Что ему было нужно, зачем ждал? Почему не захотел общаться? Ничего не понимаю», – пожав плечами и хмыкнув при этом, мальчик огляделся и, запомнив важные приметы местонахождения секретного дома, направился в противоположную от ворот сторону искать подходящее место для того, чтобы взобраться повыше и свистом позвать мрякула.

Заприметив пустующее здание с заколоченными окнами и без дверей, Калин решил позвать своего крылатого друга именно с этой крыши и вошел внутрь в надежде найти ход на чердак, а оттуда, соответственно, на саму кровлю. Грязное помещение воняло затхлостью и мочой, кругом валялся различный хлам, но то, что тут кто-то обитает, мальчик приметил сразу. Первой мыслью было развернуться и уйти. Не хотелось конфликтовать с местными. Но он прошел всего несколько минут от дома Лаки, а поймал на себе уже не один заинтересованный алчный взгляд.

«Нет уж, лучше тут и сейчас „познакомиться“ с хозяином этого жилища, чем с несколькими и неизвестно где», – подумал он и осторожно зашагал вверх по скрипучим, шатким ступеням. К великому облегчению мальчика хозяев сразу было видно по спальным местам: их было, как минимум четверо, на месте не оказалось, и, найдя лаз на крышу, он, наконец-то, выбрался на относительно свежий воздух.

Свистнув несколько раз, призывая своего мрякула, Калин расстроился и не на шутку разволновался, что не сможет его дозваться. Обождав какое-то время, с нетерпением всматриваясь по сторонам, он набрал полную грудь воздуха, чтобы разразиться новой трелью, как вдруг услышал свист, доносившийся откуда-то снизу.

– Гляди, Гнус, какую птицу в нашу обитель ветром задуло! – услышал затем Калин, сидя на коньке хлипкой крыши.

– Сапоги чур мои! – загнусавил второй голос.

– Ага, ща-аз. Твои вчера были, а это как раз мой размерчик.

– Че ты гонишь, не было ничего вчера, да и малы они тебе, а мне – в самый раз, – с обидой в голосе ответил гнусавый, но настаивать не стал.

Калин понял, что драки ему не избежать, но он и не хотел мира. Его кукри давно жаждал настоящей пищи – человеческой крови, а лучше сразу – жизнь. Именно убивать мальчишка не собирался, но немного подкормить свой нож очень хотел, к тому же выпала такая удачная возможность – кто будет преследовать его из-за каких-то оборванцев? Такого отребья здесь полно. Даже больше, чем надо, и Калин подозревал, что, если вдруг он перестарается, то их мало кто может хватиться. Тем более, через день или два он покинет этот город и навряд ли сюда еще вернется когда-либо.

Все так же не видя противника, Калин крикнул в ответ:

– Кто там смелый такой, пусть поднимется и возьмет мои сапоги! – усмехнулся с чувством превосходства и добавил: – И куртку! И пятки мне поцелует!

В ответ тут же полетели камни, дробно затарабанив по крыше.

Поняв, что шутки закончились, Калин нырнул в люк. Оказавшись на чердаке, где, кстати, и находилось само логово, он услышал, как по ступенькам уже бегут несколько пар ног, и ломанулся к единственному, затянутому чем-то непонятным, мутному окну. Выбил ногой этот «пузырь» и, выбравшись наружу, ловко перескочил на крышу рядом стоящей пристройки. Спрыгнув с нее на землю, забежал за угол дома. Кровь в жилах весело играла сладким азартом, подстегивая на рисковые глупости, а во рту почему-то появился привкус железа. Хотелось движения, сражений и выплеска адреналина, бурным ключом бьющего в стремительный ток крови. Взяв в руки кукри, мальчик ощутил его голод и жажду боя. Прижавшись спиной к стене, Калин сделал несколько глубоких вдохов, приводя себя в надлежащее состояние и загоняя мальчишеский азарт как можно глубже. «Подобные эмоции губительны для воина», – говорил Борг во время тренировок. Спустя миг в засаде у стены стоял уже не взъерошенный мальчик, но подлинный зверь, холодный и расчетливый, вышедший на охоту.

Первую свою добычу он скрал тихо, не издав лишнего шороха. Оставленный на улице «на стреме» напарник топтался у входа, явно желая тоже участвовать в погоне и отлове «залетевшей птицы», и видимо, боясь пропустить саму дележку, в нетерпении покусывал нижнюю губу, весь погруженный в представление того, что происходит наверху. Он даже не заметил, как сзади к нему подошел мальчик с большим ножом в руке. Приблизившись почти вплотную, Калин хлопнул парня по плечу, от чего тот вздрогнул и развернулся. Один короткий взмах ножа… глаза, полные непонимания и страха взирали на мальчика с лицом, застывшим каменной маской, холодным, бесстрастным. Руки парня в бессильной попытке исправить непоправимое тщетно скользили по горлу, стараясь зажать широкую рану, из которой с толчками бурой жидкости выходила сама жизнь. Кровь, попавшая на лезвие ножа, тут же жадно впиталась, по ажурной вязи тоненькой молнией пробежал алый всполох. Рукоять налилась живым теплом, нож просил еще жертвы, еще, вводя своего обладателя в истинный боевой транс…

– Один, – эхом прозвучало в голове у Калина. А по ступеням уже слышался торопливый топот двух пар ног, спускающихся вниз, еще одна пара бежала, громко топая, вдоль наружной стены дома.

Все трое увидели Калина почти одновременно. Тот, кто спустился на улицу так же через чердачное окно, выскочил из-за угла на две секунды раньше, чем его товарищи показались в дверном проеме. Этих двух секунд с запасом хватило для выбора следующей жертвы. Всадив свой нож в икру первому нападавшему, Калин пригнулся, и дубинка второго, просвистев над макушкой мальчишки, врезалась в лицо орущего от боли подростка с кукри в ноге. Крик оборвался. И без того уже перебитый в драках в нескольких местах нос с хрустом свернулся набок, сочно брызнув кровью. Мужик с дубинкой растерялся. Оставшись без ножа, Калин выбил «биту» из рук противника и, чувствуя себя хозяином положения, решил испробовать на практике удар «Ворон», на изучение и отточку которого было положено более всего труда, сил и терпения, но еще ни разу не пришлось испытать его на деле. Для этого нужно было добыть тот короткий меч с широким лезвием, по внешнему виду напомнивший Калину акинак[1]. Его, расставив широко ноги, двумя руками сжимал третий напавший, годов двадцати с небольшим. Этот стальной экземпляр, практически, не отличался от своего прародителя, если только качеством изготовления. Грубая, кустарная работа выдавала дешевизну оружия и «рукожопость» здешнего мастера.

Калин держал в поле зрения всех противников и выжидал удобного момента для воплощения своего замысла. Мужик, потерявший дубину, попытался вынуть кукри из ноги лежащего подростка и дергал с такой силой, что тело паренька билось о землю, но нож засел крепко, не поддавался.

В это же время обладатель меча кинулся на мальчишку, сделав несколько, довольно умелых выпадов, но сопляк каждый раз уходил от удара. Верткий попался. На Калина вновь накатил боевой задор и, рассмеявшись в лицо противнику, отбив очередной колющий удар, он перехватил меч, при этом шагнув навстречу и заступая чуть за спину противнику, плашмя, хлестко нанес свой удар в область надбровных дуг. Расчет этого удара крайне сложен и тонок. Малейшая ошибка – и ты сам в зоне поражения. Калин рискнул, уж больно хотелось испытать этот «красивый» удар на деле. Итог удался как надо: глазные яблоки противника болтались, свисая на ниточках нервных окончаний, а сам «подопытный» задохнулся в крике и, упав на колени, дергаясь словно в приступе, завалился боком на землю. Умер мечник от болевого шока, а, может, просто потерял сознание, Калин разбираться не стал. Мужик, который так и не смог вытянуть кукри из своего подельника, увидел, что случилось с третьим, первого он тоже видел мирно лежащим неподалеку в луже собственной крови, и в ужасе бросился бежать. После секундного замешательства сообразив, что оставлять свидетеля в живых лучше не надо, мальчик метнул в широкую спину засапожник – не промахнулся. Небольшой ножичек по самую рукоять вошел ровно в область сердца, прямо у левой лопатки. Мужик вскрикнул, выгнулся дугой, пытаясь достать из своей спины смертоносный предмет, и, сделав еще несколько шагов, так и упал лицом вперед. Какое-то время он был еще жив и шевелился, но недолго.

Калин стоял во дворе старого дома с покосившимся забором и с растерянностью озирался на деяния рук своих. Он много видел смертей, и самому однажды пришлось убить именно человека, а не человекоподобного мутанта, но вот так, расчетливо убить четверых… Ноги дрогнули, желудок свело жестоким спазмом, и, упав на четвереньки, Калин изверг из себя все съеденное после пробуждения. По спине пробежал озноб. Утерев рот рукавом, мальчик поднялся и на не совсем послушных ногах, деревянной походкой подошел к трупу подростка.

То, что лежащий паренек упокоился, сомнений не оставалось. Его тело иссыхало, уподобляясь мумии, кожа на глазах темнела, обтягивая по силуэту кости. Не тронутыми изменениями остались лишь раскрытые глаза – светлые, голубые, обескураженно смотрящие в такого же цвета небо. Калин взялся за рукоять, зная, что нож крепко засел в теле жертвы, но тот поддался на удивление легко и вышел, как из куска мягкого сыра.

– Хм… – мальчик с интересом разглядывал свой клинок, – кажется, ты переел, – задумчиво произнес он, чувствуя, что нож заметно потяжелел и начал искриться, будто икая, при этом покалывая в ладонь теплыми, мягкими иголочками.

Как только кукри оказался у него в руках, Калину заметно полегчало. Накативший после убийства «отходняк», почти прошел, бледность лица сменилась более здоровым, естественным оттенком. Обыскав трупы в поисках чего-то интересного – сработала привычка из прошлой жизни – он, так ничем и не разжившись, почти до слез расстроенный тем, что не удалось отыскать мрякула, отправился к дому Лаки, стараясь поскорее скрыться с места преступления. Видел кто-нибудь все произошедшее или нет, мальчик не знал, но от всей души надеялся на отсутствие или, хотя бы, молчаливость случайных свидетелей.

Двери ему открыл Гриня.

– Ну, чего не весел, нос чего повесил, – спросил он с порога, пропуская мальчика в дом. – Оу, да ты с приключениями? – хохотнул бывший ратник, заметив на одежде Калина следы крови – Ну, что, с почином. Раз пришел и рожа цела, значит, наши победили. И с кем схлестнулся?

– Не знаю, – буркнул хмурый мальчишка, нервно отдернув плечо от Грининой руки, которую тот собрался зачем-то туда водрузить. – Где тут руки вымыть можно?

– Да хоть тут, – указал тот на приколоченный к стене рукомойник. – Чего ты нервный такой? Я к тебе по-человечески, а ты… эх, – изобразив на лице нечто похожее на обиду, он повернулся к Калину спиной и, отойдя вглубь комнаты, развалился в кресле Лаки.

В этой комнате кроме Грини и больного Крона больше никого не было видно. И кто куда делся, мальчика в этот момент не интересовало, он полностью погрузился в свои мысли.

Вымыв руки, Калин подошел к столу с раненым, приложил ладонь ко лбу, проверил, не поднялась ли температура. Поднялась, но не больше тридцати восьми с копейками – такой результат вполне устроил юного лекаря. Могло быть и хуже. Перевязка уже подходила к концу, когда в двери постучали. Гриня, до этого молча наблюдавший за процедурой врачевания, пошел открывать.

В дом вошли Нушик, Витя и Норг. У последнего наискось через все лицо алела свежая полоса, а под левым глазом расплывался, наливаясь цветом, знатный синяк.

– Вижу, ты уже вернулся, – проходя мимо, сказал Норг и сунул в руки Калина свой заплечный мешок, – молодец. Дай-ка угадаю, мрякула своего ты не нашел.

Мальчик стоял молча, настроение у него было очень плохое. Вдруг в мешке что-то дернулось, зашевелилось.

– Мрук, – послышался совсем слабый голос мрякула.

Просияв, Калин тихонько опустил мешок на пол и аккуратно раскрыл его.

– Полкаша…

– Осторожно, – поспешил предупредить Норг, – раненый он, крыло перебито и, кажется, еще что-то там. Смотреть времени не было, я его в мешок, и сюда.

– Нушик, с тебя имперский рубль, – усмехнулся Витя.

Нушик без возражений достал из кошеля крупную монету и протянул Норгу со словами:

– Твоя правда.

– Че это вы? – спросил Гриня, разжигая огонь под котлом с водой и поглядывая, как мальчик бережно возится со своим питомцем. – Это он тебя так? – указав взглядом на следы сражения, украсившие лицо товарища, кивнул в сторону мрякула.

– Не-а, то его ратник плетью приголубил, – вместо Норга ответил Витя, – кабы не зверь мальчишкин, то, наверно, и убил бы. Не ожидали мы на базаре их встретить, на разъезд нарвались. Еле ноги унесли.

– Так это ратники мрякула так уделали?

– Да, – кивнул Норг. – Злополучный удар плетью мы с ним на двоих разделили. Вернее, почти весь на себя Полкан взял, а мне лишь концом отлетело. И откуда он, только, взялся на торгу?

– А поспорили на что? – с интересом продолжал расспрашивать Гриня.

Витька усмехнулся, посмотрев на Нушика.

– Да Норг сказал, что это пацана мрякул и он специально кинулся на защиту, а Нушик об заклад побился, что не может того быть и это просто случайно так вышло: пролетал мимо какой-то чужой. Типа, удачное совпадение. Малый, тебе там помощь нужна? – обратился он уже к Калину, заметив, что тот пытается удержать бьющего крыльями мрякула.

– Не помешает. Шить надо, а он не дается.

– А ты микстурки ему капни, – подошел Витя к мальчику, – враз отрубится. Крон дрыхнет вон уже сколько и не просыпается. Эх, жаль, что не было этого снадобья, когда ты у него в кишках ковырялся.

– Да, хорошая идея, кстати, – подошел уже и Норг, прихватив нужный пузырек с табурета. – И вообще, раз у нас в компании появился свой собственный лекарь, то надо и нужных вещей ему прикупить.

С этим предложением все согласились охотно и даже обещали скинуться на такое дело. Пока разговаривали, помогали мальчику с лечением животного.

В самый разгар врачевания в дверь снова заколотили и так сильно, что та, буквально, заходила ходуном. Мужики переглянулись. Витя метнулся к креслу, стоявшему как раз напротив входных дверей и, вытянув из-под него арбалет, спрятался за высокой спинкой. Норг и Гриня с двух сторон затаились у стены.

– Кто? – спросил вроде как сонным голосом Нушик.

– Это я, господин, Силана. Откройте скорее, пожалуйста!

Волна облегчения, прокатившаяся по лицам всех присутствующих, тут же сменилась всплеском гнева, даже у Калина. Этих долгих полминуты он стоял рядом с ранеными весь в напряжении, сжимая в руке свой кукри, готовый вступить в бой.

Дверь ей открыли, но лучше бы она не заходила. Бедная служанка услышала столько матерной брани в свой адрес, сколько она не слышала за всю жизнь, а всего-то нужно было постучать в двери условным стуком, как все пришедшие до нее, но она просто забыла уговор.

– И кто бы сомневался, что ты забыла! – все еще орал на нее Норг, когда все, уже выпустив пар, успокоились. – Как ты имя-то свое до сих пор помнишь! – не унимался его нордический взрывной нрав.

– Остынь, Норг, хватит, – Нушик попытался взять товарища под локоть и увести от уже до предела зашуганной женщины.

Норг резко отдернул локоть.

– А ты меня не успокаивай, не надо! Вот бесит она меня, понимаешь, бесит! Харя, как у плаксуньи, а зад больше, чем у ворла, отожрала, и натурой такая же тупая!

– Остынь, остынь, – похлопал Нушик Норга по спине. – Была бы такой дурой, Лаки давно бы другую нашел, но раз она еще тут, значит, чего-то да умеет.

– Жрать за четверых она умеет, – уже более спокойно рыкнул Норг.

Гриня рассмеялся.

– Не боись, твоего не сожрет, – сказал он и, все так же посмеиваясь, развернулся к служанке. – Ну, рассказывай, чего это тебя так напугало, что ты даже уговоренный стук забыла.

– Демоны! Демоны, господин, – ответила бледная, заплаканная женщина. – Вся улица о том говорит, что демон из Пустоши явился и банду Выпивохи убил. Всех четверых, представляете. Сразу гоп, и нету.

– Прямо-таки, гоп? – не веря ее словам, с ироничной улыбкой на лице спросил Гриня.

– Ага. Говорят, демон тот в обличье ребенка явился, в куски всех изрезал и души позабирал в Преисподню глотову.

Витя скривил лицо, подкатив глаза к потолку и вздохнув, изрек:

– Очередные трущобные байки. Сколько их было и сколько еще будет. Одни сявки порезали других и пустили страшилку про демона, – хихикнул. – Видать, снова дележка кормовой территории у мелких ворюг.

Гриня скосил глаза в сторону Калина и задумчиво почесал подбородок, но промолчал…

Сборы прошли суматошно и нервно. Те проводники, на которых рассчитывал Лаки, наотрез отказались от сделки, единственный кто знал путь и очень просился вступить в бойцовский клуб – Гобла. Этого прохиндея, как назвал его старик, ребята знали давно, он не первый год уже просится к ним, но Лаки каждый раз отказывал. Парень промышлял мелкими махинациями и карточной игрой, к тому же прославился как дебошир, гуляка и повеса местного пошиба. Обдумав все за и против, на этот раз Лаки взял его в группу, но строго предупредил, что, если хоть одна проблема, они тут же расстаются. Никаких игр на деньги он не потерпит, а тем более, обман среди своих. Гобла обладал исключительной зрительной памятью и, пройдя несколько раз через перешеек, запомнил все приметы и особенности пути. Нушик договорился с хозяином лодки о ночной переправе, заплатив тому тройную цену – из города уходили тайно, через черный ход, боялись «хвоста». Нагрузив увесистые баулы себе на плечи, глубоко после полуночи двинулись в путь, оставив в доме с облегчением выдохнувшую Силану в компании Крона и Витьки-свистуна. Мрякула Калин забрал с собой, смастерив для него переноску – нечто вроде люльки, прикрепив ее ремешками к своей груди. Для деда тоже смастерили переноску-рюкзак с сидением, лямки которого Нушик накидывал на плечи и таким образом нес Лаки. Получалось так, что старик двигался затылком вперед, от чего постоянно ворчал. Недовольство его распространялось на всех. Не так идешь. Не так носом шмырганул. Тише кашляй. Ты не бряцай… Доставалось всем и по полной. Из города еще не вышли, а путешествие уже обещало быть «веселым».

Переправившись через реку, группа из шести человек и одного мрякула, покинув лодку, шустро взобрались на крутой осыпающийся берег, втянули наверх заплечную поклажу и вошли в лес. Практически все пустоши окружены лесом, и мало кто хочет селиться в непосредственной близости от опасных, проклятых Храмом земель, вот растительность и разошлась, сыграв роль природной границы между живыми землями и мертвыми. Вольный лес раскинулся очень близко от зараженной земли, потому мутации в нем попадались частые и сложные. Многочисленные путники давно протоптали не тропу – натуральную дорогу среди вековых секвой от города до самого начала Перешейка, но группа Лаки, зная, что на них открыта охота, решила идти по бездорожью. Тайной тропкой их вел Гобла, не один раз сбегавший по ней от своих преследователей; ею же ходили и контрабандисты, и те, кто давно действовал совсем не в ладах с законом.

– Всем стоять! Пришли, – подняв руку вверх, вдруг скомандовал проводник и, сняв со спины свой рюкзак, привычно полез в него доставать вещи.

Гобла заранее написал список того, что может понадобиться в походе через проклятый лес и мертвую землю. Так в том перечне оказался странный набор, очень схожий с комплектом вещей для воров или наемных убийц: глухая вязаная шапка-маска с дырочками для глаз, перчатки, длинный плащ с глубоким капюшоном. У Калина, как раз, такой был. И палка-слега – с бабкиным посохом мальчик так и не расстался. Он пытался вредной ворожее вернуть посох, когда добрался домой после обучения у Борга, но старая ведунья ответила, что посох мальчику нужнее, а себе она уже новый нашла.

За поляной виднелась нереально красочная картина, представляющая собой подобие ивового подлеска перед стеной мощных стволов. Задником картины природа изобразила далекие горы, окруженные дымкой сфумато. Путники застыли в изумлении, с восторгом разглядывая увиденное.

– Одевайтесь, чего стоите, – поторопил всех Гобла, с безразличным видом посматривая на уже привычный пейзаж и натягивая длинные перчатки на руки. – Красиво, да? – усмехнулся он, глядя, как его спутники, приоткрыв рты, любуются красотами местной флоры. – Это – щуп, жуткая пакость. Любая ветка коснется кого живого – сработает ловушка. Он на повышение температуры реагирует, потому закрывайтесь плотнее так, чтобы они до кожи не дотронулись.

Пользуясь недолгой передышкой, Калин достал фляжку с водой, налил себе в ладошку и принялся поить мрякула.

– А если дотронется, то что случится? – спросил он, не глядя на Гоблу.

– Да ничего хорошего. Схватит тебя, утянет и опутает. А потом сожрет, медленно и мучительно вытягивая все соки из твоего тела. Итак, идем осторожно, смотрим под ноги. Наступать на него тоже не советую. И дышать вниз, себе в грудь. Попадет на этот щуп теплое дыхание, и он сработает враз. Хорошо, если не зацепит. В общем, смотрите в оба, а с пути ветки-щупальца палкой убирайте, только легонько, без резких движений, – и посмотрев на мальчика, видимо, специально для него добавил, – и, естественно, руками не цапать. Все понятно?

Калин посмотрел на Гоблу с недоверием к его словам, но маску, перчатки и свой плащ из дорожного мешка достал, надел, а капюшон на голову накинул. Посмотрел на сказочно яркий лес с ярусами «плачущих» деревьев и, вытянув из рюкзака свой запасной свитер, накинул его на переноску со зверем.

Растение «щуп» представляло собой родственника мшистого плетня: с ветвей раскидистых голых деревьев (листья на них отсутствовали) свисали длинные, пушистые нити всех оттенков серо-белого, желто-коричневого и сине-голубого цветов. Словно распущенные косы девицы, мягко покачиваясь от легкого ветерка, они образовывали шевелящийся натуральный лабиринт из коридоров фантастической красоты. В некоторых местах длинные нити касались земли и даже стелились по траве разноцветными яркими змеями.

– А другой дороги нету? – спросил недовольный Норг. – Мне этот путь не нравится что-то.

– Ты что, приятель, через Перешеек никогда не ходил?

– Ходил, но не такими околицами. Там, где нормальные люди ходят, нет подобной дряни.

– То нормальные, – пробурчал дед, натягивая шапку-маску на свое лицо по самое горло. – Вот как разберемся с тем, кто нам жизнь подпортил, так и мы нормальными станем, а пока делай то, что велено и не выпендривайся.

Облачившись так, что виднелись лишь глаза, группа двинулась через опасный участок пути. Гобла шел первым, тихонько убирая с пути «живые» змеевидные веточки, которые на прикосновение палки реагировали легким, ощупывающим движением. Свисающие пушистые лианы тянулись к людям сразу, когда путники проходили слишком близко от них, и коснувшись одежды, наверное, теряли гастрономический интерес, возвращались на прежнее место. У Калина в голове крутилась бредовая мысль, чтобы дать этой веточке пощупать свой палец и посмотреть, что же будет, но здравый смысл и персональное предупреждение Гоблы удерживали любопытного мальчишку от столь глупого поступка. Они уже почти вышли на свободную от «щупа» территорию, как стали свидетелями его охоты. Пролетавшая мимо птичка уселась на ветку и, видимо, прикоснулась лапкой к «лозе». Щуп среагировал молниеносно, как удав обвил тело жертвы и утянул вверх, в густую, не просматриваемую крону дерева, будто пружина сработала. Миг – и птичка исчезла. Лишь несколько перьев, кружась в воздухе, падали вниз, напоминая о недавнем присутствии птахи. Калин звучно сглотнул ком, ужавшись сам в себя как можно плотнее, и с неподдельным страхом посмотрел на тянущуюся к его лицу лозу. Сердце екнуло. Затаив дыхание, он плавно отстранился от пушистой пакости и поспешил скорее покинуть это жуткое место.

Дальше шли тоже молча, внимательно глядя себе под ноги, стараясь не наступать на всякие подозрительные веточки, листики и корешки, часто торчащие из-под травы. Чем дальше шли, тем величественней и крупнее становились деревья. Таких исполинов Калин не встречал даже в своем лесу. А в нем попадались экземпляры, в стволе которых можно было сделать себе дом и жить там. Тут же сама корневая система разрослась наподобие водопроводных труб, диаметром от нескольких сантиметров до двух-трех метров. Корни эти были настолько гладкими, что, если достигали слишком большого размера в высоту, то взобраться наверх не представлялось никакой возможности. Приходилось идти вдоль до более тонкого по диаметру места, чтобы там вскарабкаться.

– Эх, жаль, кошек у нас нету, – с досадой в голосе вздохнул Калин.

– А что это за кошки? – заинтересовался дед, который ехал, как раз лицом к ребенку.

– А это металлические крюки такие, с веревкой. Раскрутил, зашвырнул, крюк там где-то зацепился, и ты спокойно поднимаешься по веревке. Или еще на ножах так можно, втыкать и подтягиваться. Главное, одному взобраться, а остальным веревку скинуть. Я могу. Давайте? – предложил мальчик, с надеждой посмотрев на Лаки.

Идти в очередной раз лишний километр ему не хотелось. Натруженные за долгий переход ноги уже давно гудели от усталости и горели огнем. Хотелось сесть у огня, выпить горячего отвара и, наконец-то, стянуть эту тесную, грубую обувь и хламиду.

– Умный ты, молодец, – усмехнулся старик, мерно покачиваясь на спине Нушика, – только вот не знаешь, что кору хондра протыкать нельзя. А это даже малые дети должны знать.

– Почему? – удивился Калин и провел рукой по гладкой поверхности корня, на ощупь схожей со стеклом.

– А потому, что сок у него ядовитый. Эта дрянь даже вещи разъедает и кости, да и вообще все, куда бы ни попала. Железо для нее тоже не преграда, только на его растворение времени больше уходит.

– Верно, – вмешался Гобла, идущий перед Нушиком, – и не дай Боги, тебе в это дерьмо вляпаться. Мы как-то в ураган попали, и ветром деревья валить начало. Во страху-то натерпелись, мне до сих пор снятся кошмары того дня. Смотри, – он остановился и задрал свою одежду.

Темный бугристый шрам, как после сильного ожога, расплылся уродливым пятном на полторса.

– Я – счастливчик. Меня тогда от пакости отмыть успели, а вот двоим парням в тот раз повезло меньше. А одного бедолагу знаю, так ему брызги на лицо попали. Тоже жив остался, но лучше бы помер. Он таким красавчиком стал, что, когда даже глоты его видят – молиться начинают.

Дед усмехнулся:

– Не знал, что они у нас набожные такие. Однако…

Слушая очередные жуткие рассказы о смертельно опасных растениях, Калин ощущал, что ему все больше и больше не нравится в этом лесу.

– А что-нибудь не смертоносное у вас тут случайно не растет?

– А как же, растет, конечно, – ответил Норг. – Грибы вот, к примеру. Они даже иногда съедобные. Весной и осенью. И вкуснючие, – расплылся северянин в мечтательной улыбке. – А вот летом и зимой их лучше не есть.

– Ну-ну, ты их еще собери попробуй, – усмехнулся Гриня. – Легче белку голыми руками поймать, чем к ним подобраться.

– Это как? – вновь удивился Калин и посмотрел на бывшего военнослужащего.

– Видят далеко и прячутся шустро, чуткие.

– Как это – видят? – совсем уже изумился Калин и даже остановился, хлопая ресницами. – Грибы с глазами?

– Ну, не то, чтобы именно с глазами, – задумчиво протянул Гриня, почесывая небритую щеку. – Самих глаз-то нету, но вот каким-то образом они все же видят. Не знаю, как. А еще общаются меж собой.

– Да ничего там сложного нету, – вновь влез Норг, перебив товарища. – Ты вот, к примеру, один увидал, а он тебя засек, и тут же вся грибница под грунт нырнула. Вот если успел приметить, где они торчали, то иди и копай. Найдешь – твои. Ну, а нет, так сделай вид, что ушел, а сам спрячься и жди. Через какое-то время они снова повылезают, а ты примечай, где, а потом копай. И никаких белок гонять не надо, – это он уже Грине, – а слепым и забывчивым на грибной охоте делать нечего.

– Вы сейчас прикалываетесь надо мной, да? – поинтересовался Калин, не веря только что услышанному.

– Чего? – переспросил Норг.

Калин поправился:

– Ну, шутите?

– Не, – хохотнул, – не шутим совсем.

– Ага, – улыбаясь, кивнул мальчишка, – грибы с глазами. Еще скажите, что они с ногами и бранно ругаются. Ну-ну. Будем считать, что я вам поверил.

– Да не верь. Кто тебя заставляет. И нет глаз у них, сказал же тебе Гриня, я вот тоже не знаю, как они видят. А сбор их – очень увлекательное занятие, действительно, настоящая охота.

– Ой, фу-у, что это? – вдруг прошипел Калин, вступив подошвой в склизкую и вязкую, прозрачную субстанцию.

– Вот же, черт! – ругнулся Норг. – Ящерица… – и так скривился при этом, что Калину даже стало смешно.

– Ящерица? – хихикнув, спросил он у друга. – Ты такой большой и боишься ящериц? – усмехнулся мальчик, обтирая сапог о траву.

– Ничего я не боюсь. Я люблю ящериц… на ремнях и сапогах.

– Ага, и я тоже, – поддержал приятеля Гриня. – Пошли скорее отсюда. О, черт! – ругнулся теперь и он, с брезгливой гримасой поднимая ногу.

От земли за подошвой тянулась противная на вид слизь.

– Тс-с, мужики, – шикнул на всех Гобла, встревоженно озираясь вокруг. – Кажется, мы на гнездо напоролись.

– У-у… – лицо Грини вытянулось, а глаза стали большими и заметно испуганными.

– Уходим, – шепнул проводник. – Тихо и быстро. У этих тварей невероятный слух и очень хорошее обоняние, – обрадовал он напоследок, и при этих словах все посмотрели на Нушика.

– Что? – спросил тот и, подняв руку, принюхался.

Глаза его расширились, с лица схлынула кровь. Кажется, он понял, кто будет первым блюдом в сегодняшнем меню рептилии. Двойным блюдом, с дедом на закуску.

– Не дрейфь, сынок, прорвемся, – подбодрил его Лаки и, плотнее вжавшись в сидение, ухватился за узкие подлокотники.

За все время знакомства с этими людьми Калин впервые услышал, чтобы Лаки назвал Нушика сыном. Старик заметно нервничал и внимательно всматривался в каждый куст.

– А вот и кладка, – прошептал он сухими губами. – Ходу, ходу, мужики, пока мамаша не пришла.

Но мамаша никуда и не уходила.

Стремительная, как стрела, она молча вылетела на людей из зарослей кустарника и понеслась обедать теми, кто так неосмотрительно посмел посягнуть на ее территорию. Глядя, как ловко и пластично движется это трехметровое существо, буквально, парящее над землей, Калин мгновенно понял, какую опасность собой представляют эти ящерицы, и почему Норг с Гриней их любят только в качестве кожизделий. Мальчик мгновенно разделил их любовь и, придерживая переноску, ломанулся вслед за удирающими мужиками.

Частый топот и звуки ломающихся ветвей за спиной быстро приближались. Мальчик уже затылком ощущал давящую опасность, а тут еще и оступился. Нога почти по колено ушла под землю, и мальчишка шлепнулся на четвереньки. Рядом бежавший Норг ухватил пацана за шкирку, тут же из норы выдернул, поставив ребенка на ноги, и потянул вслед за собой. Мельком Калин заметил, что вся его нога по самое колено в бурой слизи. Инстинктивно обернулся и тут же пожалел об этом. Из той самой дыры, в которую он провалился миг назад, метнулось щупальце в поисках того, кто только что его, или ее, побеспокоил. Преследующая людей ящерица, буксуя, попыталась увернуться, но не успела. Подземное существо мгновенно схватило попавшуюся жертву прямо посередине туловища и тут же попыталось утянуть под землю. Ящерица зашипела, суча лапами и вертя хвостом. Раздался громкий хруст позвоночника, тело рептилии сложилось вдвое и вертикально ушло под землю. Все произошло настолько быстро, что люди, только пробежав еще несколько минут, наконец, остановились.

– Дойдем до первого святилища, и я всем Богам принесу дары, – сказал бледный, как полотно, Лаки, таращась в ту сторону, где миг назад произошло жуткое чудо.

– Калин, ты – счастливый сукин сын, – хрипло дыша, произнес Гобла, обессилено прислонясь к стволу дерева.

– Это же надо было так удачно провалиться. Или ты намеренно пнул жруна, чтобы тот ящерицу сожрал? – нервно посмеиваясь и явно подшучивая над мальчиком, спросил Гриня.

Калин посмотрел на мрякула, закрытого в переноске на груди, убедился, что тот в порядке, и молча опустился на землю, пребывая в легком шоке.

– Я не люблю ящериц, – тихо сказал он вроде как сам себе. – Нет, больше не люблю. И жрунов ваших не люблю, и лес ваш тоже, – шмыгнув носом, обтер рукавом пот с лица, – домой хочу, – немного помолчал, погрузившись в свои мысли. – Норг, спасибо…

Оторвавшись от фляги, Норг посмотрел с высоты своего роста на сидящего, обессиленного физически и морально мальчишку.

– Да не за что, малыш, – ответил он. – Сочтемся, – подмигнул и продолжил пить свою воду.

Немного передохнув, путешественники отправились дальше.

Как сообщил проводник, до выхода из леса идти осталось всего ничего, а там есть место, где обычно останавливаются на отдых и дожидаются ночи товарищи контрабандисты.

Солнце клонилось к закату, надвигались сумерки.

– Что это? – раздался вопрос проводника. – Вы слышите?

Прислушались.

– Кажется, кто-то орет.

– Точно. Орут. Двое.

– Да, там.

Гобла сказал, что узнал эти голоса, и группа Лаки поспешила на звуки душераздирающих воплей.

– Стойте! – предупредил проводник. – Тут разойдитесь на пять-семь метров друг от друга. Идите вот так, выставив вперед палку. Кажется, я знаю, куда эти придурки угодили. Надо поспешить, пока они еще живы. Смотрите внимательно: тут паутина. Она прозрачная, пока не влипнешь, а как влипнешь, хрен оттуда самостоятельно выберешься. Поэтому и идти надо с дистанцией, чтобы один мог успеть вырезать из паучьей растяжки другого, пока пауки не набежали. Эта хрень иногда от солнца поблескивает, так что, мужики, глядите в оба.

Калин глядел по сторонам, до рези в глазах всматривался и, зажав двумя руками посох, водил им перед собой по ходу движения. Один раз он эту паутину увидел и обошел. Два раза наткнулся на нее палкой. Еле выдрал из паутины свою слегу, настолько та оказалась клейкой и прочной. Стоило лишь чуть задеть, как паучье изделие тут же схлопывалось, словно цветок мухоловки, и белело, буквально, на глазах застывало, становясь жестким коконом. И тут со всех сторон по тонким белесым нитям к сработавшей ловушке сбегались мелкие, не больше семечка подсолнуха, черные паучки. Особого страха они у Калина не вызвали, только неприязнь, но ровно до тех пор, пока он не дошел до орущего человека.

Попавший в беду мужик, завидев людей, заголосил еще активнее, задрыгался, а вот второй уже молчал, мелко дрожа, весь облепленный пауками. Третье тело уже валялось в траве прямо под ловушкой кучкой костей и одежды – выпало из капкана.

– Гобла! Дружище! Как я рад! Как рад! Вынь меня отсюда! Вынь, Богами тебя заклинаю! Скорее! Скорее, братишка! – слезно тараторил мужчина.

Паутину начали стремительно резать в четыре ножа, поддавалась она плохо, постоянно липла, а мелкие «живоглоты», почуяв, что у них из-под носа уводят законную добычу, ринулись ее отвоевывать. Растерявшийся было Калин достал свой кукри и ринулся на подмогу. Лаки тем временем, сидя на спине у Нушика, который тоже с остервенением пилил и рвал почти застывшие нити, пытался палкой сбить как можно больше пауков. Мужики матерились, орали, шипели и стряхивали с себя вгрызающихся в плоть насекомых, но, все же, довели спасательную операцию до конца совместными усилиями.

Испытав на себе несколько десятков укусов, Калин с содроганием во всем теле понял, какой смертью умирают попавшие в эту паутину. Мальчику стало плохо. То ли от укусов, то ли от переизбытка впечатлений за сегодняшний день, а может, от той слизи, которая осталась на ноге и уже давно жгла кожу. В голове зашумело, в глазах все поплыло, и он, пошатнувшись, ухватился за ближайшее дерево, осел на землю. Голоса слышались эхом, набором звуков, не несущих в мозг никакой смысловой информации. Калин размыто видел, что вокруг него столпились все члены группы, слышал, что те что-то говорили, но не понимал ни слова. Он смотрел на них бессмысленным взглядом, медленно моргая, и в этот момент его не волновало абсолютно ничего. Навалилось полное безразличие ко всему…

С него сняли рюкзак, напоили горькой, вяжущей дрянью и взяли на руки. Норг бережно нес мальчика, всю дорогу что-то тому говоря. Калину сильно хотелось спать, но этот бубнящий голос постоянно выдергивал из дремы. Спустя недолгое время он даже стал понимать смысл некоторых слов. Мозг начал работать, впитывая и переваривая уже доступную информацию.

– Ты не спи, не спи, малыш, – говорил северянин мальчику. – После выспимся, в старости… – и с каждой минутой Калин понимал все больше и больше.

Когда группа расположилась на стоянке, обещанной Гоблой, Калин уже сидел, привалившись спиной к чьей-то объемной сумке, и вполне осмысленно наблюдал за приготовлением ужина, слушая, как Гобла распекает спасенного мужика.

– Вы, кретины, какого дьявола в липучку поперлись? Если бы не знал вас, то принял бы за зелень первоходную.

Спасенный зыркнул на Гоблу из-под густых бровей и ответил:

– Может, и кретины, не спорю… Однако мы этим путем только утром проходили, когда туда шли, а на обратном пути попались. Скажи, о мудрейший, – явно издеваясь, продолжил он, – как долго паучата липучку свою ваяют? День, два?

– Почем мне знать? – пожав плечами, ответил проводник. – Никто не замечал времени-то. Зачем?

– Верно. Потому, как необходимости в этом нет. Туда идешь, так неделю пьешь… Обратно – так лес уже и поменялся, все заново разведывать надоть… Засада на выходе, вот и вернулись мы. Не пройти там никак. Уж не знаю, кого ловят, но заслон такой, что и мышь не проскочит. Вот и пошли обратно мы так же, как и до этого шли. А ты как бы поступил?

– Да так же. Извини. Братьев твоих жаль, поверь. Не один год знал их.

– А что за засада?

– А мне почем знать. Три взвода имперцев на Ночных марах насчитали, да в лежках – с десяток, а, может, и больше. У Рожли зрение, сам знаешь, какое… Было, – вздохнул, мелко передернув плечами, – да упокоятся души их с миром…

– Слыхал? – спросил Гобла, посмотрев на Лаки.

– Слыхал.

– И что делать будем? Обратно переться?

– Нет. Нельзя нам обратно, – задумчиво глядя перед собой, отрицательно качнул старик седой головой. – Ты иди, тебя это не касается, а я со своими ребятами окольным путем пойду, через Прозрачный город.

– Призрачный, – бездумно, просто на автомате поправил мальчик Лаки.

– Нет, мой милый, именно прозрачный, – проскрипел дед. – Сам увидишь.

Гобла ковырял палкой угли под котелком с беспечным видом.

– Лаки, – не поворачиваясь, обратился он к старику, – так все же, ты определись, с вами я или нет. Ты же вроде принял меня в группу? Так в чем дело тогда? Как веселиться, так вместе, а как дерьмо разгребать, так я сам со своими ребятами, а ты, Гобла, иди? Ну, спасибо, Лаки, уважил. А подскажи-ка мне, дурному, за три разбитые башки имперских воинов, находящихся при исполнении, чего мне светит? А? Молчишь? Поздно задний ход давать, я теперь с вами, нравится тебе это или нет.

– У-у, брат, тебя угораздило как никогда, – выпучив глаза, схватился за свою голову растопыренной пятерней спасенный мужик. – Так это они, значит, тебя там ловят? А что не в Северном? Ой, погодь, так это же переполох недавно был, тоже ловили кого-то, – мыслительный процесс отобразился на лице, и мужик, окинув взглядом небольшую компанию, с интересом наблюдавшую за ним, остановился на Лаки. – Вас ловят? – Наконец, выдал он результат своих соображений и весь напрягся, подобрался и тихонько положил ладонь на рукоять ножа.

– Угу, – кивнул старик. – Верно. И думаю, что тебе теперь лучше не возвращаться в Северный.

– Почему это? – нахмурился тот еще больше и подсевшим голосом спросил прямо: – Убивать будете?

– Зачем же тебя убивать, – усмехнулся Лаки. – Мы ведь не душегубы. Побудешь с нами, пока это дело не прояснится, а там пойдешь потом куда хочешь. Не виноваты мы ни в чем, а чего на нас облава такая – и сами не понимаем. Вот и узнаем вскорости, дай только до столицы дойти. Ты не нервничай, нормально все будет. Считай, мы тебя к себе в команду взяли, на временную.

Мужик выдохнул и даже немного расслабился, но руку с ножа не убрал, продолжая настороженно зыркать по сторонам из-под густых бровей.

– Вы – психи, – тихо произнес он, вновь почесал голову, вздохнул. – Там же чертовщина всякая творится и глоты. Вы – ненормальные. Лучше сразу убейте. Я в город не пойду.

– Да не сцы ты так, – не выдержав, вмешался Норг. – Прорвемся. И не в таких передрягах бывали…

Солнце давно зашло за горизонт, и вечерний сумрак сменился звездной ночью. Температура воздуха заметно упала, подул холодный, пронизывающий до костей ветер. Калин зябко поежился, подтянул к подбородку горло свитера и плотнее запахнул куртку, застегнув ее на все пуговицы. Казалось, что звезды в небе над мертвыми землями горели ярче и даже были крупнее, а может, это просто само небо стало ближе? Примерно час назад они покинули алчный лес и, ощетинившись оружием, шли в сторону от Перешейка – вглубь царства глотов, не встретив за это время ни единой души, даже маленькой зверюшки. Калин уже столько слышал про глотов за время пребывания в этом мире, что даже желал их увидеть, хоть, и побаивался, но издали, со стороны, очень хотелось посмотреть, что они собой представляют. Однако вокруг царила бескрайняя пустота и почти глухая тишина. Если бы не ветер и не звуки, издаваемые его спутниками при ходьбе, то мальчик, наверное, подумал бы, что оглох совсем. Сомнение в собственном слухе добавлял Гобла, беззвучно дуя в черную трубку с дырочкой каждые пять минут. Мальчик подумал, что это устройство похоже на собачий свисток, но мрякул сидел спокойно, хотя, по идее, на его «локаторы» высокочастотный свист подействовал бы, как минимум, неприятно.

Поразмыслив, Калин счел нужным предупредить об этом товарища.

– Гобла, у тебя свисток, кажись того, не работает.

– Сплюнь, дурачина! – ответил парень. – Оно так и должно быть: не слышно, а кому надо – тот слышит.

– Ты что, зовешь кого-то или отгоняешь?

– А как же, конечно, зову, – усмехнулся Гобла, – поужинать. Есть тут у нас один маленький…

– Гобла, не дуркуй, – окликнул его Лаки, – разве не видишь, что не знает пацан, для чего свисток нужен. Ночных тварей он отпугивает, – пояснил дед Калину. – Так что, не дай Боги, ежели эта штука сломается. Понял?

Калин кивнул, но подумал, что все же странно, что Полкаша не реагирует на свист.

Сухая, потрескавшаяся земля постепенно все больше и больше походила на настоящую Сахару. Идти стало гораздо сложнее. Ноги постоянно проваливались в вязкий песок, а поднятые ветром песчинки попадали в глаза, за шиворот и даже скрипели на зубах. Куда ни глянь, кругом одно и то же: бескрайняя песчаная равнина, передуваемые с места на место барханы и уходящая во мрак неизвестность. Как Гобла ориентировался в этой абсолютно единообразной местности, Калин не понимал, но всем сердцем надеялся, что тот действительно знает, куда идти, и ведет людей верно. И этот беззвучный свисток все же заставлял нервничать. Изо рта пошел пар, стали мерзнуть пальцы рук. Калин потер ладошки, подышал на них, заглянул в переноску проверить, как там Полкаша. Зверек лежал спокойно, замотанный в сменный свитер мальчика, словно куколка бабочки, и только моргал своими большими, черными глазюками, слегка светящимися в темноте. Мальчик молча погладил его по носу, улыбнулся.

Высокочастотный цокот иголками кольнул мозг раз, другой. Мрякул забился в переноске с такой силой, что чуть не вывалился из нее.

– Что это? – скривившись от неприятных ощущений, спросил Калин. – Свисток заработал?

– Где? – обернулся Гобла. – О чем ты?

– Звуки. Вы что, не слышите их?

Гобла посмотрел на мальчика, который морщился, словно от кислого фрукта, и пытался удержать зверька, занервничал. Его состояние тут же передалось всей группе.

– Что ты слышишь? – встревоженно спросил проводник у пацана.

– Цокот или треск, как в… – запнулся, потому как хотел сказать, что на радиоэфир похоже, но вовремя опомнился, – не знаю даже, с чем сравнить, но такой тонкий, что скорее, я его не слышу, а чувствую, как иглами в мозг бьет, пульсирует.

– Чем? – еще не понимал Гобла и явно уже злился.

– Какая разница, чем, и так понятно, что это – стрекуны, – заявил Лаки, вертя головой, как сова, уже приготовив свой кистень. Орудовал он им просто мастерски.

– Кто? – не переставая кривиться от поступающих импульсов и удерживать мрякула, переспросил Калин.

– Проклятье! – ругнулся Гобла и, схватив пацана одной рукой за воротник, притянул его лицо к своему, негромко прорычал: – Ну, что, накаркал?! – и тут же, отпустив, зло добавил: – Сломался, сломался. Тьфу на тебя! – плюнул в сторону с досадой. – Доволен теперь?!

Тут Норг вступился:

– Э-эй, – он шагнул, задвигая мальчика себе за спину, – а ну, брось на пацана наезжать. Кто тебе виноват, что твоя свистулька неисправной оказалась? Он тебя предупредил о том, а ты не внял. Выбирать лучше надо было! Или слушать, когда говорят.

– Да я с ней больше года хожу, и ничего, а тут вдруг сломалась?

– Ну, не он же ее сломал! – раздраженно фыркнул северянин. И тут же, дернувшись в сторону, выбил из рук рядом стоящего Жеки факел, который тот пытался поджечь.

– Ты совсем очумел?! – со всей силы Норг тряхнул растерявшегося мужика за грудки.

– Огонь нужен, Норг, стрекуны огня боятся, не подойдут, – испуганно зачастил словами Жека, зыркая по сторонам. – Зажжем факелы, и они не подойдут близко.

– Они-то боятся, а глоты? – спросил Норг, сверля того тяжелым взглядом. – Идиота кусок! Ты нас всех на тот свет решил отправить? Встань вот тут, чтобы я тебя видел, и не вздумай дурить.

Лаки, всматриваясь в ночную темноту, спросил, обращаясь к мальчику:

– Калин, откуда звук и как часто?

– Да отовсюду уже, по кругу обошли нас и приближаются.

– Так, хорош сраться, спинами друг к другу становись, готовьсь к бою! – скомандовал дед, вынимая еще и нож.

Люди быстро сгруппировались, приготовились к отражению атаки.

– О-о! Теперь и я их слышу, – тихо сказал Норг, прикрыв собой спину Гоблы, без лишней суеты вытягивая свой клинок, словно миг назад и не было между ними словесной перепалки.

И вот появился первый стрекун. На расстоянии около десяти метров Калин заметил нечто среднее между собакой и обезьяной, кажется, без шерсти и довольно светлого окраса. Мутант, а это был именно мутант, двигался на четырех конечностях, не спеша, боком обходя людей по дуге. Цокающие звуки стали редкими, но более отчетливыми, и слышались уже именно как цокот языком. Стая из шести особей акулами кружила вокруг добычи, но напасть пока не решалась, чего-то выжидая.

– Почему они не нападают? – спросил нервный Жека, в нетерпении переступая с ноги на ногу и терзая свой меч. Нервное напряжение искало какой-то выход.

– Боятся, наверное, – предположил Гобла. – Нас больше, и мы крупнее. Был бы один или два человека, они бы не раздумывали.

Один из стрекунов, сделав круг, немного приблизился. Безоблачное звездное небо и почти полная луна давали достаточно света, чтобы с такого расстояния хорошо рассмотреть это существо: худое, скорее, поджарое, длинноногое, светлое тело, голое, сильно схожее с человеческим. Передвигается мутант на четырех лапах, передние сильно похожи на руки с когтями росомахи, голова лысая. А вот морда ничего общего с человеческим лицом не имела: глаза отсутствовали от природы, на их месте – просто кожа, уши расширены и вытянуты вверх, как у овчарки, челюсти выдвинуты вперед, вместо носа – две каплевидные дыры, вдоль по хребту шишкообразные наросты. Мутант остановился напротив Калина, застрекотал.

– Чего это он? – испуганно шепнул мальчишка, не сводя с монстра взгляда.

– Влюбилась, видать, – так же шепотом пошутил Гриня, – ишь, песни поет, самочка, на свидание приглашает.

– Что там у вас? – спросил Нушик. – Долго мы еще так стоять будем?

Кому-кому, а ему стоять без движения было неудобнее всех – с Лаки-то на плечах.

– А может, они уйдут? – с надеждой в голосе поинтересовался пританцовывающий на месте Жека.

Норг криво усмехнулся.

– Не думаю, – ответил он, наблюдая за своей частью территории.

Мутант изогнулся надкусанным бубликом и в такой странной позе сделал несколько шагов к мальчику.

– Ты глянь, она жопу тебе подставляет, – хохотнул Гриня, – точно, самка. Может, выпьешь и айда…

– Не, Гриня, тут столько выпить надо, что смерть, – поддержал шутку Норг.

А Калин, скривившись, словно от зубной боли, ответил:

– Не, мужики, эта девочка настолько не в моем вкусе, что тут либо выпивки не хватит, либо у меня – здоровья. Я, пожалуй, еще воздержусь от свиданий.

Лаки прихрюкнул и тоже добавил, что надо бы пацану телом окрепнуть, а, главное, психикой, рановато пока ему по девкам.

– Да что там у вас? – снова не выдержал Нушик.

Он смотрел в противоположную сторону и то, что происходило за его спиной, видеть не мог, но разговоры ребят слышал. Отвернись на миг – и можно прозевать атаку. Вот он и пялится вперед, а любопытство-то гложет мозг.

– Да тут малого стрекуниха охмуряет, – весело ответил Лаки, словно и нет всей той смертельной опасности вокруг, – приглянулся ей парнишка наш.

– А, может, это отвлекающий маневр, – снова предположил Гобла, – мужики, не расслабляйтесь.

– А, может, они подмогу ждут? Странное поведение. Не похожее на них, – вставил свое предположение и Жека.

Гобла его поддержал, ответив, что согласен полностью.

– Если боятся, то не подошли бы так близко, – заключил он, – а раз вышли, то напасть должны обязательно. Что-то тут, действительно, не то творится.

Время шло, а люди и мутанты все так же играли в гляделки, не предпринимая никаких действий. Люди обсуждали ситуацию, предлагая версии одна бредовее другой. Мутанты тоже общались между собой, если издаваемые ими звуки были общением.

– А ну, малой, – окликнул мальчика Лаки, – напряги-ка свои уши, не слыхать ли чего еще?

Калин попытался вслушаться.

– Да, вроде нет, только эти… – ответил он и застыл на месте.

Пытаясь прослушать округу на уровне ультразвука или его подобия, которое он уловил до появления стрекунов, Калин случайно настроился на волну общения этих тварей. Мутант, стоящий напротив мальчика, словно понял это и, сделав еще пару шагов вперед, застрекотал, обращаясь именно к человеку.

Бомбардировка мыслеобразами буквально завалила мозг парнишки ворохом беспорядочных картинок. Он зажмурился, схватившись за голову, застонал и, не в силах больше терпеть этот напор, выставил вперед руку в останавливающем жесте, попросил мутанта заткнуться.

– Подожди, не так быстро, – сообщил он самке.

Поглощенный разбором полученной информации, он позабыл о том, что надо скрывать подобные способности, и не замечал того, что стал объектом интереса всей группы. Мозг Калина выстроил из полученных картинок логическую цепочку, и мальчик в тот момент, не задумываясь о последствиях, выдал людям перевод того, что ментально понял:

– Она – вожак стаи, и это ее дети. Подобных семей в этих землях великое множество, их ячейка – лишь малая часть, а это – ее охотничьи угодья.

– Что значит – великое множество? – прервал перевод Лаки.

– Ну, как я понял, пять-шесть семей. Для нее – это очень много, – ответил Калин и продолжил пересказывать виртуальные картинки. – Меня приняла за своего, пожалела, потому что я такой страшный уродец, чужой детеныш, без стаи, заблудился, но умудрился добыть еду. Еда, кстати, это вы, – усмехнулся мальчик, – и она предложила идти с ней. Много еды – это хорошо. Хоть, я и уродлив, но удачливый охотник. Ей нужны такие в семье. Хороший охотник – это сильная стая, – завершил свой перевод Калин и растерянно спросил: – Блин, и чего делать-то?

– Что делать, что делать: глоту хрен приделать, – задумчиво ответил Лаки. – Врать будем, может, и прокатит. Короче, малой, говори этой заботливой мамаше, что мы – другой вид, а не твоя еда, просто, неполноценные, недоношенные, больные родились. А ты – один у нас умный такой, и ищешь со своими братьями мать, которая потерялась. Мы знаем, что она где-то в той стороне, и нам нужно пройти через город, а если это – ее территория, то не будет ли она столь любезна и не пропустит ли нас?

Калин напрягся, зажмурив глаза, и выдал самке очередной ворох картинок с легендой, предложенной Лаки. Тут же получил обратный рой мыслеобразов. Калин, негодуя, взмолился: столь путаное общение массой картинок выводило его из себя. Тяжко вздохнув, он принялся выстраивать логическую цепочку:

– Говорит, что в той стороне она не встречала нашей матери, она не проходила через ее территорию. Там есть только другая стая, но они охотятся на ее детей, и такую неполноценную семью, как наша, уж точно сожрут, как только учуют. Но она сегодня в хорошем расположении духа, прошлая ночь была сытной, поэтому отдайте самого слабого и можете проходить.

– О как, и кого же из нас она собралась сожрать? – спросил старик.

– Тебя, Лаки.

– Ну, тогда предложи ей поединок. Пусть самый сильный ее сын выйдет против меня один на один. Если сумеет загрызть, то так тому и быть – плата отдана, а если же нет, то, значит, я не настолько слаб, как она думает, и в таком случае, либо они нас пропустят, либо будет бой. А оно ей надо?

Мальчик перевел слова деда матери стаи. Та застрекотала, и из темноты появился крупный, жилистый самец темно-серого окраса, с множеством бугристых шрамов на теле. Он шел к людям, уверенный в победе, спокойно, вальяжно перекатывая своими мышцами под шрамами.

Он шел не биться – убивать. И если Калин правильно понял то, что «услышал», то от этого самца исходил хохот. Жуткий кобель шел и хохотал.

Лаки сняли с переносного сидения и, усадив на землю, отошли в сторону. Люди все так же стояли, сгруппировавшись, с оружием в руках, готовые в любой миг вступить в бой. Лаки сидел спокойно и даже расслабленно, положив руки на культи. В одной руке он сжимал нож, большой, с широким лезвием. Когда между ними осталось всего лишь пара метров, дед зачем-то переложил нож в левую руку, хотя, сам являлся правшой. Калин сильно беспокоился за судьбу Лаки и, видя, что противник ему достался действительно матерый, не понимал, зачем старик урезает свои шансы на победу.

Подойдя на достаточное расстояние, мутант прыгнул, разинув в полете пасть и одновременно делая замах лапой для удара. Лаки упал на спину еще до того, как острые когти коснулись его плоти. Мутант промахнулся совсем чуть-чуть и, грохнувшись всем телом на безногого старика, так и замер, лишь мелко подрагивая скрюченными лапами. Мать обеспокоенно застрекотала, но ответом ей была лишь забористая матерная брань старого моряка, просоленного морского волка.

– Уберите эту тварь с меня, – прохрипел он из-под мертвого тела, – тяжелый, падла, дышать нечем.

Нушик, с опаской озираясь по сторонам, шагнул вперед и, ухватив мутанта одной рукой за заднюю лапу, стянул его с деда. Лаки, по-старчески охая и кряхтя, уселся разминать плечо.

– Ну, что, будем драться или пропустишь? – спросил он у матери семейства.

Калин перевел ей слова предводителя похода и тут же получил ответ:

– Она говорит, что наша мать вырастила хорошую стаю, сильную и хитрую. Она спрашивает, может ли забрать тело своего сына, или мы сами его съедим?

– Да пусть, на хрен, забирает, – отмахнулся Лаки, – не жалко.

– Она прощается с нами, – продолжил толмачить Калин, – и предупреждает, что в той стороне есть Лоно. Оно опасно.

– Что такое Лоно?

– Не знаю, – пожал мальчик плечами, – как понял, так и пересказал.

– Ладно, доживем – увидим, чего она там тебе талдычит. Сажайте меня обратно, да поехали, пока эта мамашка не передумала.

Пройдя немного вперед, Калин обернулся. Самка стояла, провожая людей незримым «взглядом», а чуть в стороне ее дети шустро поедали поверженного брата.

– Рассвет скоро, – недовольно бурчал Жека, шагая вслед за Гоблой. – Если в ближайший час не дойдем до укрытия, то превратимся в жаркое.

– В жаркое мы превратимся ближе к полудню, а до него еще достаточно времени, так что топай, Жека, и не наводи смуту, – ответил ему проводник, не прекращая хода.

Но Жека словно не слышал старого знакомца и продолжал ныть:

– Зря я в этот рейд отправился, вот как чувствовал, что надо было остаться. И мужики, наверно, целы бы остались, и с вами бы не столкнулся. Рисковые вы, психи, а пацана и вовсе Кардиналам сдать надо, а не таскаться с проклятым, пока Боги не покарали. Может, все ваши беды как раз из-за него. Сколько вы катались по Империи, и никогда с властями особых проблем не возникало, а тут…

– Слушай, – остановился Гриня и в упор посмотрел мужику в глаза, – заткнись, а.

– Да, Жека, завали хавальник свой, пока тебя самого не сдали, куда положено.

– И ты с ними заодно? Ты, Гобла, умный мужик, и как только вляпался в это де…

Договорить Жека не успел: кулак Норга коротко стукнул говорившего в лицо, и тот, охнув, «поплыл», оседая на песок. Ухватившись обеими руками за разбитый нос, гундосо пробурчал нечто нечленораздельное, но явно матерное. По его руке поползла кровавая дорожка, медленно затекая в рукав.

– Дайте ему что-нибудь, пусть прикроется, пока на запах крови глоты не пожаловали.

– Норг, ты – кретин, – сказал Гобла, вскинув брови и со вздохом закатив глаза. – Ветер у нас куда дует?

Путники, не сговариваясь, облизнули указательный палец, принялись определять направление ветра, и только Лаки с Норгом выставили не палец, а кончик языка, и повернули головы, улавливая легкое дуновение местного самума.

Обратив на это внимание, Калин сделал еще одну заметку себе в уме.

– Везуха, блин, – с облегчением выдохнул Гриня, – восточный.

– О, поменялся, точно везуха, – хмыкнув, Гобла скосил взгляд на Калина.

Мальчик, пользуясь временной передышкой, снова возился со своим зверем.

– Кажется, сегодня нам Боги благоволят, – расплылся Нушик в счастливой улыбке. – Если это не обман зрения, то там, впереди, строение и даже, кажется, с крышей.

Калин всмотрелся в указанном направлении и тоже увидел многоквартирный дом, столбом возвышающийся посреди песков.

«Странно, – удивился мальчик, – откуда тут взяться дому? Кругом пустыня, и вдруг одинокий дом, да еще и почти целый».

Но подобная мысль, видимо, пролетела только у мальчика в голове, потому что мужчины, подхватив свои вещи и радуясь, как дети, рванули к укрытию от солнца.

Звезды погасли, на горизонте зарождался новый день.

Внутрь влезли через оконный проем, съехав вниз по песчаной насыпи, почти полностью заполнявшей комнату; оказались в узком коридоре. Общались меж собой только жестами, не произнося ни звука. Двигаться старались как можно тише. Именно эта квартира для дневки не подходила, если только туалет. Как ни странно, но он сохранился почти полностью, пострадал лишь внешний вид, но сам санузел был цел. Для одного, пусть даже трех человек – отличное место, чтобы переждать пекло, но не для семи. Если только, в самом крайнем случае, набиться, как сельдь в бочку, лишь бы выжить, но не отдохнуть. А хотелось нормальной, горячей еды и хорошего отдыха. Считай, сутки целые на ногах, и столько нервотрепки – устали все, вымотались почти под ноль. Разбившись на пары и одну тройку, разошлись на «зачистку» строения.

Вскоре все собрались снова в кучу, сообщив, что место для дневки чистое – ни души. Кроме них никого тут нет. Выбрали для отдыха комнату, и пока готовились к завтраку, рассказали, кто что видел.

– Странное это место, – начал Гобла. – Я два раза ходил этим путем, но не замечал его. Хотя, могли и проглядеть. Если бы со стрекунами не задержались, то прошли бы тут еще в ночь. А в потемках пройти мимо – это запросто.

– А вещи? – поддержал разговор Нушик. – Ты ведь тоже шмотки чьи-то нашел?

– Да, – кивнул Гобла, – нашел. И этот тоже, в сумках чьих-то ковырялся, – махнул небрежно головой в сторону Жеки.

– Ну, и что с того? – Жека моментально встал в позу. – Ну, выели людей тут, а шмотье осталось. Кто первый взял, тому и принадлежит.

Калин с долей презрения глянул на Жеку:

– Ты, вообще, видел, сколько тут всего валяется? Глянь, и спальники разложены, и котелок висит над холодными углями. А крови нет нигде. Если бы выели, кровь, следы борьбы остались бы. А тут, словно сидели люди, и не стало их. Исчезли. Не было тут боя. Нападения не было, а люди исчезли.

– Не гони волну, малыш. Не нравится, так вали наверх и сиди под солнцем, – возмутился Норг и так злобно посмотрел, что мальчик предпочел замолчать и больше не нарываться на грубость.

Но душу кольнули жгучая обида и злость на Норга, да и на всех остальных почему-то. Калину показалось, что каждый из них желает его смерти. Хочет завладеть его волшебным ножом, монетами, вшитыми в подкладку куртки, а самого – прирезать или сдать Кардиналам.

– Ага, так он и пошел, – с ненавистью глянув на Калина, пробурчал Жека. – Он же специально нас всех шугает, чтобы мы ушли, а сам все найденное барахло к своим рукам прибрать хочет.

– Да нужно мне ваше барахло?! – не выдержал мальчишка такого обвинения.

– Вот, уже и наше? А тебе, значит, ничего и не нужно? – прищурив глаз и чуть подавшись вперед, елейным голосом поинтересовался Жека, – может, ты специально нас сюда привел, чтобы своим тварям скормить?

– А ну, хватит сраться! – рявкнул дед. – Успокоились все!

Голос Лаки немного отрезвил горячие головы, но не все вняли его приказу. Жека, оскалившись, бросился на Калина, намереваясь пырнуть того ножом в бок.

Мальчик ловко увернулся, а Жека, споткнувшись об выставленную ногу Нушика, грохнулся на пол.

– Поучите его немного, ребята, – отдал приказ Лаки, глядя на поднимающегося мужика, – только до смерти не зашибите.

Калин стоял в сторонке и смотрел на всех затравленным волчонком.

– Сядь, Калин, – приказал Лаки, и в голосе его чувствовался металл. – Смуту в семье я не потерплю и подлости подобной, – глянул горящими глазами на уже валяющееся и стонущее от побоев тело Жеки, – тоже. Уберите отсюда этот мешок дерьма и садитесь есть. Отдыхаем до заката и выходим. Смена караула, как обычно. Калин, ты четвертым будешь.

Приказ деда выполнили. Ели молча, но друг на друга поглядывали с недоверием. После трапезы разошлись спать, оставив караульного. Каждому казалось, что на него вот-вот нападут, и каждый держал наготове свое оружие и вслушивался в малейший шорох, делая вид, что спит.

Калин тоже лежал, ожидая подлого нападения, но не заметил, как задремал. Резко проснулся он оттого, что Полкаша куснул за руку. Ночной зверек уже настолько привык к ритму человека, что перешел на дневной образ жизни. Мальчик сел на своем спальнике, вынул мрякула из переноски, погладил. Пока гладил зверя, окинул взглядом спящих людей и подумал, что что-то тут не то, что-то не так. Назойливая мысль жужжала в мозгу, но так и осталась неуловимой. Мрякул вел себя беспокойно, нервничал, посылая Калину волны страха. Так ничего и не поняв, Калин напоил зверька, дал еды и все же решил осмотреться, заодно и отлить. Войдя в уборную, он привычно встал возле унитаза. К журчанию вдруг добавились странные звуки, тихий шорох, словно волоком чего-то подтягивали, и влажное чавканье на грани слышимости. Не прекращая своего дела, мальчик медленно повернул голову в ту сторону и посмотрел в коридор, достаточно сильно залитый дневным светом, исходящим сверху, с лестничной площадки.

Двери отсутствовали, ни одной не было нигде, окна нижних этажей полностью находились под песком, и сдерживало этот песок мутное подобие стекла. Никто не обратил на него внимания, хотя, видели все, и даже то, что на стенах сохранились обои и кое-где стояла мебель, тоже никого не удивило. Выглядело все так, будто трагедия произошла всего пару лет назад, и даже домашний уют еще до сих пор не выветрился. В самих комнатах было мрачновато, но достаточно хорошо все видно, особенно, когда глаза привыкнут к сумраку. Калин пошел на звук. Жеку унесли недалеко, всего лишь в соседнюю комнату, и бросили там под стеночку приходить в себя.

Калин остолбенел, когда разглядел, что тело постепенно затягивается в ожившую стену, и судя по звукам, стена его ест. Ужас!! Калин приложил ладонь к дверному косяку и почувствовал, как тот пульсирует. Нет, это не стена его ест, это дом сжирает плоть. «Лоно опасно», – вспомнил он предупреждение мутанта.

– Вот же, черт! – выругался Калин и кинулся к своей группе с намерением срочно, немедленно всех будить.

– Это – дом!! – выкрикнул Калин, ворвавшись в комнату, где спали все вповалку, и даже дежурные. – Вставайте! Проснитесь! – трепал он ребят в попытке разбудить, но они были словно не в себе, будто пьяные. – Да очнитесь же!! – орал пацан, поднимая то одного, то другого. – Он Жеку сейчас жрет! Там! Гляньте сами. Да очнитесь же вы, наконец! – и только после пощечин люди начали «просыпаться». – Посмотрите вокруг! Это все нереальное. Это – Лоно! Сваливать надо, пока оно и нас не сожрало!

Первым пришел в себя Лаки.

– Где мы? Что это? Чего кричишь?

– Это хищное Лоно, – продолжая приводить в чувства остальных, ответил Калин. – Сваливать надо, пока оно и нас не сожрало!

Кое-как достучавшись до сознания людей, Калин кинулся второпях собирать свои вещи, как вдруг его позвал откуда-то голос Дока:

– Взрывник! Ты слышишь меня, Взрывник? Не уходи, постой! Я наконец-то нашел тебя. Идем домой, сынок, теперь все будет хорошо…

Когда Калин увидел, что стена дома поглощает Жеку, всплеск его эмоций был настолько силен, что ненароком сбил наведенный Лоном морок. Перед глазами предстала совершенно иная картина: комната, в которой ребята устроились на дневной отдых, теперь выглядела как полусфера, неровная, склизкая, в темно-бордовых тонах с синими прожилками венозной системы и отдавала гулкой пульсацией в ушах, подрагивая в такт звуку. Коридор-отросток в виде кишки, ведущий, судя по увиденному там, в желудок. Мальчик с ужасом понял, что они находятся внутри живого организма, и его тут же вырвало – таким образом отреагировала его нервная система на потрясение.

Все члены команды валялись в бессознательном состоянии, и мальчишка с остервенением принялся их приводить в чувство…

«Когда-то люди считали, что их судьбы определяют звезды, движение планет, космические события и ветер перемен. Человечество и его колыбель – лишь песчинки в этом бесконечном пространстве вселенной. Но можно ли звезды воспринимать как нечто божественное и записывать их в создатели всего сущего? Легенды описывают сотни случаев, когда кто-то, вознесясь до небывалых высот, становился яркой и пылающей звездой.

Но Боги – не звезды. Боги… Кто они? Всего лишь выдумка, порождение человеческой фантазии или они все же… Боги? Древние греки верили, что Боги – это воплощение тех сил, событий и понятий, которые управляли миром еще задолго до появления Человека. Нам не дано понять божественности; мы можем лишь наблюдать, задумываться, делать выводы… просить их о помощи, покровительстве и защите, приносить жертвы и молиться, но даже все вышеперечисленное не делает нас ближе к пониманию существования, так не похожего на наше.

Подобно суровому урагану, который налетает без предупреждения, высшие силы врываются в наши жизни, чтобы разорвать ее на самые мелкие куски, разрушить подобно карточному домику, который с таким упорством мы, человечки, складывали. Боги жестоки. Они наказывают людей за проступки. Или это они просто так развлекаются? Но если вся наша жизнь – лишь тихое существование меж бесконечных ударов Судьбы, то что мы можем? Мы, люди? Мы, маленькие, жалкие существа, которые, всматриваясь вдаль, не замечают опасности у своих ног…

Но даже на смертном одре, даже разбившись вдребезги и потеряв все самое дорогое, мы боремся за жизнь. Мы даем отпор Судьбе, противимся чьей-то злой Воле или недоброй Случайности. Люди готовы грызть землю, ползти на руках и драться до тех пор, пока в них есть хоть малая капля крови и тепла. И пусть они Боги, пусть они могут разбросать нас по сторонам, словно ветер – кучку опавшей листвы, но пока мы живы, мы боремся.

Кто управляет судьбой, ходом событий, смыслом нашего существования? В конечном счете, это неважно. Потому что ведь пока есть те, кто будет сражаться, кто не отступится перед трудностями, не станет пасовать перед бедами и терять голову в самых нелегких обстоятельствах – Человек будет жить. И как бы жестоки не были Боги – Человечество не канет в Лету».

Закончив писать, Калин еще раз пробежал глазами по строчкам и, удовлетворенно кивнув самому себе, закрыл толстую, самодельную книгу, положил карандаш на место и, устало потянувшись, широко зевнул.

Багряные лучи заходящего солнца озарили стены города кровавым светом, наполняя людские сердца удивлением, восхищением, непониманием и инстинктивным страхом. Всполохи молний внезапно разразившейся средь ясного неба грозы еще не утихли, и липкий вонючий туман с запахом химической кислятины, который своим неожиданным появлением навел на жителей столько различных домыслов и паники, постепенно начал редеть, развеиваться, исчезать. Часть города исчезла, а на его месте образовался совершенно незнакомый ландшафт. Заметившие это люди в растерянности стояли у границы среза, отделяющего их мир от нового. Они еще не знали, что для большинства из них этот закат – последний.

Кто-то из зевак вдруг заметил на новообразовавшемся пригорке машину – внедорожник военного образца, весь обвешанный решетками, отбойниками и острозаточенной наваренной арматурой, торчащей во все стороны, словно иглы дикобраза, а рядом странных людей с оружием.

– Говорил я тебе, давай в лесочку постоим, покаместь перезагрузка завершится, а ты «поглядеть хочу, поглядеть хочу». Тьфу, растудыть твою коромысло! Сами как на обозрении тут, вон, пялятся уже все сюда, – недовольно бурчал здоровенный бородатый детина неопределенного возраста на белого, словно мел, парня с нечеловечески яркими синими глазами, одетого в черную, как смоль форму.

Подобный цветовой контраст многих непривычных вводил в ступор, но Мухе нравилось, когда на него смотрели ошалело. Белым он был не от страха перед гневом великана, а просто кожа у него такая, потому как и не человек он вовсе – скреббер двуногий. Стоящий рядом еще один парнишка, одетый в «песчанку» и с валом на плече, кучерявый, очень похожий на типичного еврея, примирительно хлопнул здоровяка по локтю.

– Да ладно тебе, Леший, ну каждый раз одно и то же, и мне надоело уже «в лесочку» сидеть. Это же быстрый кластер, ща раз-раз и все сделаем. А лазерное шоу при переносе и вправду красивое, сам же залюбовался. Тем более, сегодня на закат попали. Эх, ляпота, – он усмехнулся, с хитринкой во взгляде посмотрев на бородатого детину.

На капоте машины сидел мальчишка лет тринадцати, не больше, и с улыбкой наблюдал за говорившими.

– Будя вам ща представление, – с досадой отмахнулся Леший от говорившего, – ща, налюбуетесь. А ты че заперся туды? – обратил он внимания на мальчика. – Тоже мне, лыбится сидит. Чего с Доком не остался? Нашелся тут, наездник хренов.

Он покачал головой и, заметив на краю леса движение, уже во весь свой бас рявкнул:

– Так, по коням все! Время пошло. Пора хабар вывозить и иммунных отлавливать, покуда крупняк на обед не пожаловал! Эгей! Вона, наши уже в город покатили! – указал на вереницу машин, выехавших из пролеска по направлению к городу, а сам втиснулся на заднее сидение.

Муха уселся за руль, а его товарищ плюхнулся рядом. Мальчишка ловко соскочил на землю и, свистнув в два пальца, уставился в сторону леса. Вскоре оттуда показалась здоровенная зубастая тварь серо-оливкового цвета. Даже на вид ее кожа казалась шершавой, а на ощупь была хуже наждака. Мощные пластины природной брони и острые шипы украшали чудовище, но больше всего в глаза кидался череп, нарисованный на предплечье белой краской. Мальчишка махнул рукой отъезжающей машине и, цепляясь за шипастые наросты подошедшего чудища, проворно взобрался тому на спину.

– Ну, что, Умник, поехали иммунных искать, – хлопнул он монстра по шее и, вцепившись в край брони, зажмурился от предвкушения скорости.

Тут же сорвавшись с места, Умник понесся неимоверно быстро, как камень, выпущенный из пращи. Почти севшее за линию горизонта солнце прощально грело спину мальчишки, а давно нестриженые волосы развивались на ветру темными кудрями. Взрывник был счастлив. Он был дома, в Стиксе.

– Калин, вернись Калин…

С трудом разлепив глаза, мальчик увидел расплывчатый силуэт человека, склонившегося над ним. Кроме мерного бормотания непонятных слов он расслышал потрескивание огня на фоне многоголосого гомона.

– Ну, вот и молодец, – сказал склонившийся над ним человек, перестав бормотать свой речитатив, – ну, вот и отлично. Слава Богу.

Голос звучал тихо, устало, но мягкий низкий тембр баюкал слух, успокаивал. Сознание плавно погрузилось в сон. На этот раз в самый обычный, простой сон, даже без сновидений.

Запах… странный, непривычный и довольно неприятный – пахло землей, немного гарью и еще чем-то кислым.

«Туман?!» – в ужасе подумал Взрывник и тут же распахнул глаза. Подскочил на ноги. Полумрак разжижал слабый желтоватый свет, проникающий сквозь стены. Стены, изрисованные прожилками венозной системы. И тут же в голове вспыхнули воспоминания о том, где остановился их отряд на дневку, и что здание оказалось вовсе и не зданием, а страшным существом – Лоно. И он теперь не Взрывник больше, он Калин.

«Я жив? Цел? Еще не переварили? – скакали мысли яркими вспышками, поставляя в мозг картинки его путешествия, пока он сам лихорадочно ощупывал себя и стену. Лаки, Норг, Нушик… – Вот черт! Живы ли? Где я? Где они?»

Паника потихоньку накатывала все больше и больше.

– Мрук.

– Полкаша? – узнав голос друга, Калин несказанно обрадовался. – Полкаша, дружище, – стараясь не орать, на всякий случай, шепотом позвал мальчик и, всматриваясь в пространство, попытался отыскать в помещении мрякула.

У противоположной стены стояла люлька. Обычная детская люлька, а в ней кто-то копошился, усердно фыркая и порыкивая. Стараясь ступать как можно мягче и тише, мальчик подошел ближе. Завернутый, словно куколка бабочки, там лежал Полкан и тщетно силился высвободиться. Аккуратно взяв мрякула на руки, Калин размотал темное тряпье и, прижав к груди зверя, уже более внимательно осмотрелся. Что-то не очень на желудок смахивает комната эта. Хотя воняет тут прилично, но все же кажется, это обычное жилище… или снова глюк? Продолжая поглаживать мрякула, Калин неспешно прошелся по помещению и, вернувшись к месту, на котором лежал до своего внезапного пробуждения, уселся. Котомыш, переместившись на колени мальчика, слегка выпустил когти, но тут же их втянул, прогнул спину, ластясь о руку, замурчал, натурально так, прямо как настоящий кот. Немного потоптавшись и потершись о Калина, зверек принялся вылизываться, наводя лоск на всклокоченной шерсти.

Мальчик прислушался – там, за стеной, откуда проникал свет, говорили люди. Много людей. Они ходили, общались, стучали, что-то чистили или точили. Где-то вдали резвилась детвора и хныкал младенец – за этими стенами кипела жизнь. Странно, как он раньше не обратил внимание на такое количество звуков? От удивления брови вздернулись вверх, и только сейчас он обратил внимание на полог – вход в шатер. Судя по форме и деревянным стропилам, на которые и была натянута выделанная грубая кожа, сшитая из множества кусков, он находился именно в шатре. Ну, или в очень большой самодельной палатке. Протянув к стене руку, мальчик ощупал ее, убедившись в своей догадке полностью, и собрался подняться, чтобы посмотреть, что же там, снаружи, как вдруг полог откинулся, и внутрь вошел человек. Маленький, худой и низкий, ростом меньше, чем сам Калин, но разглядеть вошедшего лучше не давал ослепляющий свет от светильника, который тот нес с собой.

– Гляжу, проснулся уже, – прозвучал детский девчачий голосок, но тоном совершенно серьезным. – А ты добрый, зверюшку приручил, заботишься о нем. Зверь, он чует доброту.

Раздвинув полы своей меховой юбки, она присела на край лежака, поставила источник света на деревянную табуретку, а затем, не произнеся ни слова, положила перед Калином деревянную миску, большую и глубокую, со вставленной туда ложкой.

– Ешь.

Голос ее хоть и звучал пискляво, но при этом был тихим и, казалось, отдавал эхом, словно потусторонний. Привыкнув к яркому свету, Калин присмотрелся к девочке. Поставив поднос на пол, она уселась поудобней – сложила ноги по-турецки – и тоже изучала Калина своими светящимися в полумраке фиолетовыми глазами.

Мальчик моргнул несколько раз, прищурился, но нет, глаза ее были именно фиолетовыми, мерцающими, точно два пурпурных огонька. Такого необычного цвета не может быть у человека, ровно как и подобных волос у маленькой девочки – пепельно-стального оттенка. Они торчали во все стороны, и если бы не сдерживающий их плетеный ободок, то, наверное, они не касались бы ее плеч, как сейчас, а топорщились бы, словно от удара током. Но и это было не самым удивительным в ее внешности. На лице девочки сквозь бледную белесую кожу проступали черные, бугрящиеся венозной системой тонкие нити жуткой паутины. Длиннополое платье, сшитое из кусков шкурок пушистых зверьков бурого, желтого и различных оттенков фиолетового и синего цветов так же добавляло необычности ее виду. А вот ноги босые, без обуви, и даже простых обмоток на них Калин не увидел.

Сердце мальчика пропустило удар. Незнакомка была… ее нельзя назвать красивой, но, увидев хоть раз, точно никогда не забудешь, намертво отложится в памяти.

Уголки бледно-розовых губ разошлись в стороны. Она хихикнула, обнажив белесые зубы.

– Ешь, пока не остыло. Мной еще успеешь налюбоваться.

Калин смутился. Уши и щеки предательски запылали. Он очень надеялся, что при подобном освещении его смущение останется незамеченным.

Мрякул чихнул, а затем ткнулся мордой в ногу своего друга. Словно выйдя из оцепенения, мальчик спешно взял в руки тарелку, поставил ее на колени и, с предвкушением вкусно поесть, втянул парящий аромат… Глаза его сами собой собрались к переносице, туда же сползли и брови. С подозрением глядя в тарелку, он размешал ложкой содержимое. Мрякул, видимо, тоже уловил непередаваемые «ароматы» и, чихнув, замотал головой, потер нос лапой, затем разом раскрыл крылья и прыгнул-порхнул на стенку, вцепившись в грубую кожу когтями. Резво взобрался под потолок, где и затих, поглядывая своими глазами-бусинами то на еду, то на людей. Подобное поведение зверька еще больше поселило в душе сомнения в съедобности этого зеленоватого варева с плавающими в нем бурыми ошметками.

– А…

– Все вопросы после, – безапелляционно произнесла девочка, покачав головой. Сеть вен на ее лице отдалась при этом легкой пульсацией.

Передумав задавать какие-либо вопросы, Калин подчерпнул ложкой жижку, косясь на незнакомку, все же решился попробовать, надеясь, что на вкус оно более съедобно, нежели на запах. Но обоняние не обмануло – носки, приправленные тухлой рыбой, паленой резиной и тонной жгучего перца, видимо, так и должны пахнуть.

Месиво, чем бы оно ни было, едва оказавшись во рту, незамедлительно опалило все, что можно. Лицо тут же покраснело, покрывшись испариной, а на глаза накатили слезы. Не в силах это проглотить, но и удерживать в себе тоже уже не в силах, Калин как можно деликатнее отвернулся и выплюнул все прямо на пол.

Высунув язык, задышал часто-часто, стараясь остудить пожар во рту, при этом нагоняя ветер руками. Он махал ими, чуть ли не стукая себя по носу.

Девочка захихикала.

– На, запей, – протянула она кувшин с белой жидкостью в нем. – С непривычки у всех так. Дед Карман говорит, что это лучшее лекарство, и он сам для тебя его готовил.

– Пусть сам тогда и ест… – сипло ответил мальчик, тяжело дыша.

– Тебе нужно восстановить силы. Ешь давай!

– Не-а, – замотал Калин головой, отставляя в сторону миску, – я и так себя нормально чувствую, спасибо.

– Ешь, говорю, не противься, – и голос ее зазвучал словно эхом из бочки, а взгляд стал таким, что Калин понял, лучше не спорить.

Он нехотя взял тарелку обратно и жалобно посмотрел на жуткого вида девочку, но та лишь сунула ему в руки кружку.

– Пей, а потом ешь. Это молоко моши, оно собьет огонь во рту, и будет легче. Пей и ешь.

Нехотя парень приступил к трапезе, с трудом сдерживая рвотные порывы.

Пока он давился с жалобным видом, незнакомка с интересом наблюдала за ним, накручивая на палец прядь пепельных волос. Наконец-то эта пытка подошла к завершению, тарелка опустела.

– Спасибо, – еле выдавил из себя Калин, отвесив ей благодарственный кивок, чисто из уважения, хотя на самом деле хотелось послать куда подальше.

Девочка расплылась в улыбке, прикрыв глаза. Потом распахнула их и ткнула в себя пальцем.

– Меня зовут Нара. А тебя, мне сказали, Калин?

– Мряк! – с потолка раздался недовольный звук и шорох.

Дети только подняли взгляд, а черная тень, юркнув на пол, уже хотела сунуть морду в кувшин с молоком. Только рука Нары оказалась стремительней, спасла кувшин от разорения мрякулом.

Девочка прижала кувшинчик к груди, точно младенца, и хмуро посмотрела на зверька.

– А ты не лезь, куда не просят!

Зверь и Нара сверлили друг дружку взглядами, при этом Полкан даже слегка порыкивал, сфокусировав плотоядный взгляд на кувшине.

– Да ладно тебе. Дай ему, он проголодался.

Девочка покосилась на Калина. Надула щеки.

– Он меня укусил, когда я его пыталась кормить. Только старику без ног неохотно давался и еду брал лишь у него.

– Старику без ног? – Калин растерянно приоткрыл рот.

– Этому, с поверхности. У него еще глаза такие злые-злые, печальные, но очень сердце доброе. Так Дед Карман сказал.

– Лаки? – мальчик почувствовал, что он что-то пропустил. – Подожди! Сколько я…

– Четыре дня, – девочка подняла глаза к потолку. – Да, где-то так. Ешь давай! Потом расскажу, – она показала кулак мрякулу. – А ты – цыц! Пошипи мне тут!

Дальнейший рассказ Нары оказался крайне любопытен. С ее слов сознание Калина попало в некий «Лабиринт Психеи», так сказал дед Карман. Что это и с чем это едят, взрослые не стали распространяться, ограничившись тем, что из него, мол, не все возвращаются. А если возвращаются, не все сохраняют рассудок. Дед Карман почти трое суток не спал – вытягивал его из этого лабиринта своим даром. В их клане только у четверых есть подобный дар, но у Кармана он очень сильный, потому что лет деду уже много, а она еще так не умеет. Опасно это – к человеку в голову проникать, можно навсегда там остаться, и тогда оба погибнут. Но дед, он умный, многое знает.

Калин задумался. Что это за такой многомудрый дед? Надо бы выяснить.

– Подожди! – вдруг осенило мальчишку, и он уставился на Нару, которая деловито собирала посуду обратно на поднос. – Но если оттуда возвращаются безумцы, то откуда вы знали, что я вернусь нормальный? Как они могли тебя пустить к потенциально опасному человеку? Я ведь мог тебе навредить.

– Да ничего опасного в тебе нет. Карман тебя еще вчера вытянул, а потом ты просто уснул, а у дядьки моего тоже дар хороший – он наперед может посмотреть, ну, то, что будет. Так что, Калин, ты бы связанный проснулся, если чего не так.

– А кто твой дядька, провидец, что ли?

– Нет, его Гобла зовут. А Провидца у нас в клане вообще нету, ты, верно, спутал с кем-то.

– Гобла? – голова у мальчика начала медленно закипать от переизбытка информации.

Мрякул, надутый, лежа у ног хозяина, недовольно мрякнул. Рука Калина сама собой скользнула зверю на голову.

Далее рассказ незаметно сместился в сторону… глотов.

– Разве Гобла глот?

Мальчик получил ложкой по лбу. Ложкой. Которая сама собой поднялась в воздух и вмазалась между бровей. Потирая ушиб, мальчик покосился на Нару. Та, скрестив руки, смотрела на него недовольно, поджав губы. Ее вены проступили чуть сильнее, заметно пульсировали. Между тем ложка, описав дугу, приземлилась обратно в пиалу.

– Никогда не говори, что мы глоты! Понял? А то обижусь, – тон ее голоса был холодный, жесткий.

Калину чем-то напомнило Борга, когда его ученик серьезно косячил. Или Лаки, когда тот становился по-настоящему злым.

С ее слов «глоты» в их среде – чуть ли не самое страшное ругательство, которым можно наградить таких, как она, жителей старых городов. Сами себя те называли «Хуманы». Глотами хуманы презрительно называли или своих недругов, или же… глотов.

Глоты – те, кто потерял разум, окончательно отдавшись «Во власть зверя Вавльского» (так говорит Дед Карман!) Иначе говоря, оскотинившиеся, совершенно одичавшие твари, которым уже давно безразлично, кого и как жрать. Ими управляет лишь жажда крови. Потому и глоты. Выглядят… жутко. Полностью безумны.

Хуманы же вполне цивильные ребята. Не считая того, что их внешний вид может вызвать дикий ужас и икоту у обычного человека. Они умеют читать и писать, есть своя религия и обучение будущей профессии, куда берут в ученики с семилетнего возраста. Только после обряда становления сдают экзамен на мастера и являются полноценными членами общины. Нара уже третий год обучается у Кармана, так как является носителем такого же дара и собирается стать целителем клана и говорящей с духами.

– Ты, Калин, не пугайся внешнего вида наших жителей, не переживай, тебя никто не обидит, ты же гость у нас! – говорила она, улыбаясь.

Итак, Калин находился в подземелье приблизительно четверо суток, а до этого несколько дней на поверхности. Но раньше перенести его сюда не получалось – было очень опасно. Так что выходит, что он в этом Лабиринте Психеи пробыл гораздо дольше, чем сказала Нара. И да, по ее рассказам это подземные туннели, вырытые предками еще до начала нового мира. Зачем предкам нужны были эти подземелья, если те жили в высоких домах на поверхности, девочка не понимала, но она искренне радовалась, что предки создали нижний город, а иначе не было бы их, хуманов. Все бы стали глотами или мечеными.

При упоминании меченых девочка зябко передернула плечами. Видимо они ее страшили больше, чем безумные глоты. Она быстро сменила тему и сказала, что за эти четыре дня кого только в шатре не было – хуманы приходили посмотреть на особенного мальчика, и даже пошел слух, что это именно тот, кого послали предки для их спасения. Что именно этот отрок выведет их род обратно к солнцу. Но Карман быстро всех прогнал, а она, Нара, все это время заботилась о нем, ухаживала.

– И даже несмотря на то, что мне всего десять, – гордо заявила девочка, – я уже знаю много про врачевание и по уходу за больными, и даже могу делать перевязки, – с этими словами она подмигнула и, взяв поднос, направилась к выходу.

– Постой, Нара, оставь молоко. Пожалуйста.

Девочка недовольно вздохнула.

– Ну, ладно, ладно, – покачав головой, она нехотя поставила кувшин на пол, с укором глянув на мрякула. – Но только потому, что ты попросил, – и уже почти выйдя наружу, добавила: – Я скоро вернусь за тобой. Тебя ждут.

Нара вернулась довольно быстро. Полкаша сидел с довольным видом и чистил морду после еды. Завидев девочку, он тут же напыжился, словно меховой шар, и быстро юркнул за спину Калина.

– Ну, что, собрался? Идем? – прозвенела она, словно колокольчик.

– Нам собраться ток подпоясаться. Да, Полкаша? – криво ухмыльнувшись, пошутил мальчик и поднялся с лежака. Подхватив под пузо недовольного мрякула, он направился к выходу. – Все, готовы мы. Пошли.

Вокруг него раскинулся самый настоящий город. Хотя городом это не назовешь, скорее кочевой лагерь или стоянка индейцев. Но главное – он шумел и кипел бурной жизнью.

Ряды самошитных палаток, подобных той, из которой он только что вышел, расходились во все стороны широким веером. Повсюду горели костры, на веревках, натянутых между палаток, сушились вещи. У стен лежали различные предметы утвари, сушились растянутые на дыбах шкуры, кучками лежали видимо нужные в быту части мутантов: кости, зубы, когти, черепа. Люди, вернее, хуманы занимались своей повседневной рутиной: одни оружие точили, другие мастерили чего-то, третьи есть готовили. Детвора носилась, оголтело пиная сшитое подобие мяча, а те, что помладше, возились рядом с женщинами. Вид этих существ и в самом деле ввел мальчика в некий ступор. По сравнению с ними Нара со своими черными венами выглядела просто идеалом человеческой красоты. Где-то в районе горла мальчик почувствовал вставший ком и подступившую тошноту – такого разнообразия мутаций он себе даже и вообразить не мог.

Костры давали много света, позволяя оглядеть пещеру во всей красе. Потолок был довольно высок, структура гладкая, без наростов, но щербатая, с трещинами и рельефом. Цвет рознился: в большинстве своем грязно-серый, где-то переходил в рыжий, черный… Пол такой же щербатый и грубый, но ровный, да и стены полностью идентичны. А сама пещера, хоть и большая, но прямоугольная, с колоннами, соединяющими пол с потолком. В памяти мальчика шевельнулось что-то знакомое, ранее виденное, но он так ничего и не вспомнил. Обратил внимание на то, что Хуманы предпочитали ходить по камню босиком, хотя на некоторых обувь была. И еще на то, что костры жгли не на дровах, а на брикетах, и этих брикетов почти у каждой палатки лежало довольно много. Калин, как самый настоящий ребенок, лупал глазами и крутил по сторонам головой, наблюдая и вслушиваясь в бурлящую какофонию жизни. Вот две женщины, уложив белье в ванночки, подхватили их и пошли куда-то вдаль от лагеря, вероятно, к воде. Лица их закрывали вуали, прятавшие облик.

Нара шла неспеша. Видя, с каким любопытством гость разглядывает ее племя, девочка улыбалась.

Дети прошли мимо группы мужчин, собравшихся вокруг костра. Видно, что это охотники. Они правили оружие, затянув явно боевую песнь. Слов ее мальчик не понял, но мотив ему понравился.

Пройдя еще немного, Калин обратил внимание на еще одну группу, сидевшую вокруг костра, над которым на вертеле жарилось неизвестное мальчику животное размером со среднюю собаку. Эти хуманы ели, пили, громко смеялись и… курили.

Присмотревшись, Калин заметил там Лаки – его было сложно не узнать. Безногий старик, греясь у синеватого пламени, был занят тем, что пытался раскурить длинную деревянную трубку и, пуская густые клубы дыма, кашлял, утирая слезы, мотал головой, но вновь прикладывался к мундштуку. Рядом с ним, как обычно, расположился Нушик. Усевшись по-турецки, он ел мясо с костра, и количество костей, приличной горкой сложенных рядом с ним, как бы намекало, что пожор в самом разгаре.

– Ну, как тебе, Калин? – из состояния транса и неподвижности мальчика вывела Нара, ловко щелкнув по носу.

– …вас много, – ответил тот после секундного замешательства.

Девочка хихикнула.

– Это еще не много. Вот когда большой базар собирается – не протолкнуться просто. Или… – в этом месте улыбка ее сама собой увяла, – …если меченых бить идут. Против них все собираются вместе, – ее глаза уставились в пол.

Калин покосился на девочку и поднял бровь в ожидании продолжения.

– Все, пошли, тебя ждут! – Нара, помотав головой, припустила в сторону костра, где расположились Лаки и компания.

Калин, сам не понимал, почему так обрадовался, увидев этого старого обманщика, и очень надеялся, что и остальных ребят он тоже сейчас встретит. Он поспешил вслед за Нарой, огибая различные препятствия на своем пути.

– Деда! – Нара обратилась к хуману, сидевшему спиной к подошедшим. – Вот он, – кивнула в сторону немного растерянного парнишки, – я привела его.

Калин обратил внимание, что волосы этого старика были такого же цвета, как и у девочки – пепельно-стальные, только совершенно прямые, длинные, по самые плечи. Передняя часть головы облысела до середины и сверху, стоя над сидящим человеком, хорошо было видно кожу. Она отдавала неестественной для живого человека синюшностью и была покрыта темными разводами.

– Здоров ты спать, малой, – пробубнил с набитым ртом Нюша, обгрызая здоровенную кость и в то же время приветствуя мальчика.

Калин в ответ лишь кивнул и уставился в макушку деда, который так и не повернулся к нему лицом, продолжая смотреть на огонь.

Лаки, расплывшись в блаженной улыбке, старательно пытался сосредоточить свой блуждающий взгляд на детях, и как только ему это удалось, оскалился еще шире с протяжным «ы-ы-ы…»

Нара, прикрыв ладошкой рот, рассмеялась.

– Люциков перекурил, – шепнула девочка. – Ничего, с непривычки все такие. Пройдет скоро.

– Ну, присаживайся, чего встал, словно копье проглотил, – указал на свободное место тот, кого девочка назвала дедой. – Ну-с, молодой человек, будем знакомы, – протянул он руку, не снимая перчатки. – Дед Карман. Можно просто по имени, – и повернулся.

– Кх… – поперхнулся мальчишка воздухом и громко сглотнул. Нара вновь захихикала.

Дав Калину немного времени прийти в себя, старый хуман ровным и мягким баритоном учтиво поинтересовался:

– Ну, все, успокоился?

Калин кивнул, продолжая таращиться на обезображенное лицо, и до успокоения его нервной системы было еще ох как далеко. Складывалось впечатление, что когда-то давно этому хуману плеснули в лицо кислотой или кипятком. Неровно зажившая кожа оттенка несвежего трупа была изукрашена темными оплывшими разводами. Если присмотреться, было видно явное сходство этих разводов с узорами из вен на лице Нары. И если ее цвет лица был просто бледный, то дед походил на ожившего мертвяка. А его зубы, мелкие и острые, словно у пираньи, едва скрывались за практически отсутствующими губами. Глаза, видимо, в молодости, были синими, но сейчас белесая пленка, как у дохлой рыбы, сделала их мутными, неживыми. Непроизвольно по телу мальчика пробежала дрожь. Он передернул плечами и густо покраснел.

– Простите, просто… я видел вас во сне. Только сон тот такой явный был… и там… – опустив голову, Калин уткнулся взглядом в угли, переливающиеся оттенками белого, зеленого и синего.

– И там ты меня пытался убить всякий раз, как только я пытался с тобой поговорить, – усмехнулся Карман. – Да, твоя реакция значительно усложнила мне задачу, но все же мы справились, – подмигнул он мальчику. – У тебя крепкий дух и хорошая голова. Я видел то, что видел ты, и теперь у меня очень много вопросов к тебе, Взрывник.

Прошло три дня с тех пор, как Калин очнулся, а Гоблы, Норга и Грини все еще не было. Куда и зачем их отослали Карман и Лаки, мальчику сказать отказались, отделавшись лишь общей фразой «по делу». Но зато все эти дни старый мутант просто замучивал мальчишку расспросами о прошлой жизни и тех мирах, которые видел ребенок.

– Это радиация вас так изуродовала, – пытался мальчишка втолковать деду свою версию изменения тел.

Они сидели вдвоем в палатке Кармана, и как раз было время еды. На завтраки и ужины местные не разделяли трапезу. Просто было время еды, время сна, время работы и время отдыха, и видимо, определяли это время они интуитивно, на уровне инстинкта, выработанного многими поколениями, так как ни часов, ни солнца под землей не было.

Отломав кусок грубой лепешки, Калин собрал им остатки зеленоватого пюре с плоской глиняной тарелки и сунул в рот. Еда непривычная для него, но за годы скитаний и передряг мальчишка научился питаться тем, что есть, потому как бывало такое, что и сырой ящерке или личинке жука был рад, а не то, что какой-то там каше из грибов с бобовыми. А может, и не фасоль то вовсе, но похоже. Да и ладно, есть можно, а это главное.

– Не знаю я, молодой человек, о чем ты говоришь, но это нас Бог такими сотворил, а не радиация. Старый мир рухнул, а те, кто выжил, изменились. Мы стали сильнее, быстрее и умеем то, о чем вы, чистые, и помыслить не можете. Хуманы не уроды, мы просто новые люди, более приспособленные к теперешнему миру. Жизнь в мертвых землях суровая, но, смею заметить, более честная, и без обид, Калин, но ваш народ зажрался и вновь катится в пропасть мрака.

– Ну, вообще-то я такой же мутант, как и вы, – немного обиделся мальчик. – И это не мой народ и не мой мир, сам же все видел.

Калин поставил вычищенную тарелку на низенький столик, за которым они сидели прямо на полу.

– Видел, видел, – вздохнул Карман, потерев подбородок, – поэтому и хочу, чтобы ты мне рассказал все более подробно. Пока Гобла не вернулся, со мной поживешь, а там он тебя до Николота проводит, не переживай.

– А когда он вернется?

– Думаю, дней за пять обернутся туда и обратно, ну, может, задержатся немного. В дороге ведь всякое случается, так что располагайся пока на его койке. Я вещи твои перенес. Вон там лежат.

Калин глянул в указанном направлении. И действительно, его вещмешок стоял у кушетки, на которой вполне по-хозяйски растянулся довольный жизнью мрякул и сладко посапывал, иногда дергая лапами. Видимо, бежал во сне.

– Карман, а это имя у тебя или прозвище?

– Имя.

– Странное.

– Чего же тут странного? Имя как имя. Плохое, что ли? – доев свою порцию каши, Карман неспешно принялся собирать опустевшую посуду.

– Та не, нормальное, особенно по сравнению с Гонореей, Дизентерией или Зайцем так вообще супер.

– А чем тебе эти имена не нравятся? Хорошие имена, звучные, красивые. И кстати, древние, еще из того мира, прошлого. Так что гордиться надо тем, что мы умудрились сохранить частицы наших пращуров, а не хихикать тут. Прояви уважение к предкам, мальчишка, – дед вполне серьезно посмотрел своими «мертвыми» глазами прямо в лицо улыбающегося Калина, но взгляд этот ничуть не утихомирил, а наоборот, еще больше развеселил ребенка.

– Да-да, знаю я, что из прошлого, – не в силах сдержаться, он вновь захихикал. – Ну, да ладно. Чего я только тут уже не встречал, так что не именам удивляться. Проехали, – с трудом стянув улыбку, махнул рукой и принялся помогать деду.

– Ты вот мне лучше скажи, чего за оружие у вас там такое было, и можно ли тут сотворить нечто подобное?

– Не, Карман, не выйдет. Это, понимаешь ли, высшие технологии, – дернув бровью, хмыкнул с толикой сожаления Калин. – Эх, как был бы я рад хотя бы старенькому АКСу. А какие у меня кевларовые штаны с рубахой были, м-м-м, закачаешься! А ботинки… – и глянув на свои нынешние, он тяжко вздохнул. – Не то, что эти.

При воспоминании о своих прошлых вещах Калину взгрустнулось. Тут ему многого недоставало, хоть и казалось, что привык уже, но, даже мысленно побывав в более продвинутом технологически мире, он понял, насколько ему не хватает повседневных бытовых вещей.

– Ты мне тут непонятными словами не кидайся. Поясни.

– Ну, кевлар – это материал такой, очень прочный. Он как железо, но только удобный и тонкий, на ткань грубую похож. От ножа уберечь может, особенно если удар режущий, ну, и от когтей, клыков, конечно же. Легкий он, не то, что железяки эти ваши. А АКС – это оружие, про которое ты спрашивал. Видел же сам, бывает оружие разным и по силе убойной тоже отличается. Гранаты – вещь хорошая, ва-аще убойная. Жаль, я не знаю, как порох делается, а то можно было бы собрать петарду или даже бомбу, – глянув на недовольную мину Кармана, Калин тут же пояснил: – Порох – это основа взрывного устройства, ну, порошок такой. Малая искра, и ба-бах! – развел руками вверх и в стороны, показывая взрыв.

– «Ба-бах», говоришь? – нахмурив брови, о чем-то задумался Карман. – А ну, пойдем-ка со мной, – все с тем же задумчивым видом поднялся он на ноги, почесывая синюшную лысину, – покажу тебе чего.

Проведя в поселении Хуман несколько дней и изрядно излазив все закоулки, конечно же, не без помощи везде сующей свой нос Нары, Калин понял, что его так смутило в этой якобы пещере. То оказалась огромная подземная автостоянка аж в целых шесть этажей, и на четырех из них жили кланы – на каждом этаже отдельный клан, насчитывающий больше сотни представителей, типа маленькой, отдельной деревеньки. Брать из чужого клана себе жену считалось правильным, а если девушка оказывалась из дальнего клана, а были и дальние, потому как по всему городу существовало несколько подобных селений, то такие пары имели большие шансы на рождение «чистого» ребенка. Итого в этом месте проживало почти шесть сотен хуман, а другие два этажа были поделены пополам между «деревеньками» под хозяйственные нужды. Вот туда-то и привел старый мутант мальчишку – в отсек с мастерскими. Сеть коридоров с множеством комнат, еще древней постройки. Видимо раньше тут были магазины или офисы, а теперь мастерские, складские помещения и прочее.

– Шумно тут, – заметил Калин, – и воняет сильно.

К запаху на жилых этажах он давно принюхался, привык, но эти ароматы были куда как насыщенней. Карман на его слова лишь усмехнулся.

Здесь Калин впервые увидал работу кузнецов. Свой мастер по железу был и в его деревне, да и по пути часто встречались, но в саму кузницу заходить и наблюдать за рождением клинка или какой другой вещи ему никогда не доводилось. Один парень длинными клещами удерживал раскаленную заготовку на наковальне, а двое других поочередно стучали по ней молотками. Тот, кто махал здоровенным молотом, делал один удар, а более мелкий два удара кряду. Так и звенело в ушах: тук-тук, бам! Тук-тук, бам!

Калин наблюдал за рождением нового клинка, словно зачарованный. Карман же по-хозяйски уселся на перевернутый вверх дном бочонок с новенькими ободами, и закинув ногу на ногу, о чем-то задумался. Стал схож с греческим мыслителем.

– Все, хорош! – сказал тот, который бил огромным молотом. – Куняй его.

И заготовку тут же сунули в чан с водой. Металл взвизгнул, зашипел. Вода вокруг тут же вскипела. Облако пара, вырвавшись из чана, ударило в потолок и быстро разошлось в стороны. Калину показалось, что в помещении стало еще жарче. Все трое были оголены до пояса, взмылены, как кони, и волосы у них длинные, до плеч, одинаково заплетены были в две косы. Лоб стягивал кожаный обод. Разнились рост и телосложение. Тот, кто заготовку держал, выглядел словно жердь – длинный и худой. С малым молотком здоровый и слегка горбатый, но мускулатура у обоих вырисовывалась четко. А вот третий и вовсе походил на Халка, не до конца обретшего человеческий облик.

Отозвав в сторону самого огромного из троицы, Карман перекинулся с ним несколькими фразами.

– Дальше сами, – бросил он товарищам и вышел.

Вернулся уже умытый и переодетый. Старик призывно махнул Клину рукой, и мужчины вышли из жаркого шумного помещения.

Кузнец по виду практически ничем не отличался от обычного, как тут называют, «чистого» человека, и даже слегка показался знакомым на лицо. Если не смотреть на его непропорционально длинные и слишком массивные руки, то мальчик мог бы предположить, что этот хуман так же, как и Гобла, выходит в город, и возможно, Калин его где-то встречал, потому лицо и запомнил. Но кулак этого кузнеца был равен его же голове, а сами руки в диаметре как три довольно накачанные человеческие. С таким отклонением от норм он точно не мог покинуть пределы пустоши без летального исхода для себя.

«Точно, Халк, – подумал Калин, разглядывая мужчину со спины. – Таким кулаком если треснет, то не только голова, но и кожа на жопе лопнет».

Он улыбнулся своим мыслям и представил кузнеца в зеленом цвете. От этого улыбка его растянулась еще шире. Кузнец мельком глянул на парнишку, но промолчал. Они подошли к закрытой деревянной двери. «Халк» вынул увесистую связку больших ключей и, выбрав нужный, отпер навесной замок. Помещение оказалось узким, но довольно длинным. Тут стояли различные короба и плетеные корзины. Все закрытые, поэтому разглядеть, что в них хранилось, мальчику не удалось.

– Вот, посмотри, – подозвал Карман Калина поближе к коробу литров на десять, под самый верх засыпанного желтоватым порошком, крышку которого держал в руках кузнец. – Это порох? Похож?

Калин от удивления даже рот открыл и опрометью бросился к ящику. Пощупал, понюхал и даже лизнул, после чего скривился и долго отплевывался.

– Нет, не он, – расстроился мальчик не меньше, чем Карман, услышавший отрицательный ответ. – Что это?

– Налет со стены, – ответил старик опечаленным тоном. – В прошлый сезон пекла у нас пятеро ребят погибло из-за этого порошка и лишь один выжил. После полез обратно в завалы, чтобы докопаться до истины. Настырный оказался. Но в том был его личный интерес. Пост у нас располагался там, и как рассказал выживший, пока первые отсыпались после смены, вторая тройка решила настойки из люциков тяпнуть. На посту, паршивцы, да тут командир проснулся, ну, и разорался, естественно. Тот, кто выжил, от криков тоже поднялся, глянул на скандал, да решил не мешать и пошел отлить. Это его и спасло. Говорит, видел, как Лидий фляжку у них отобрал и со злостью швырнул в стену. Вспышка случилась сразу, ослепительная, да громыхнуло, словно бог небесный осерчал. Парень от силы того грохота по сей день почти ничего не слышит, а когда нашли его, еле живого, то из ушей кровь шла.

– Ясно дело, контузило от взрыва, – кивнул Калин, вмиг став не по-детски серьезным.

– Ну, так вот, – продолжил Карман свой рассказ, набрав в ладонь этого порошка и струйкой высыпая его обратно, – в той смене брат его погиб, и люди твердили, что это Бог их покарал за то, что они в жены родных сестер взяли. Нельзя такие браки допускать, грешно сие, но те не послушали, и их выгнали из клана, а я принял в свой. Жалко стало, да и ребята те охотники отличные, грех таким добром раскидываться. Вот он и полез, чтобы доказать людям, что дело было не в каре Господней, а в чем-то другом. Долго он там пропадал, а потом снова громыхнуло, но на этот раз не так сильно, как в прошлый. Народ уже подумал, что Бог и этого грешника покарал, но нет, явился счастливый. Нашел он отгадку. Вот в этом порошке она и в той злосчастной настойке как раз и оказалась. Стоит их соединить, то, как ты сказал, бабахнет. И чем больше порошка, тем сильнее будет звук и разрушения. Вот я и подумал, когда ты про порох сказал, что это оно и есть. Не знаю, зачем, но я приказал запоминать все места, где встречается подобный налет, и соскабливать его. Собрали много, а вот как использовать его, я пока не придумал. Понимаю, что штука очень полезна, но вот где и как применить?

– Интересно девки пляшут, – крепко задумавшись, полез Калин своей пятерней чесать затылок. – Соединяешь два вещества и ба-бах… – тихонько пробормотал он себе под нос. – Карман, а взрывается сразу же, или с промежутком во времени?

– Сразу. Стоит капнуть, и тут же грохот.

– А на огонь реагирует или только на настойку?

– С огнем не пробовали, – Карман посмотрел на кузнеца, который все это время стоял молча в сторонке.

Тот отрицательно покачал головой.

– Нет, – повторился Карман, – не пробовали.

Весь остаток вечера до времени сна Калин, Карман и кузнец, которого звали Колотуха, провели, испытывая порошок с настойкой в различных вариациях, естественно, в минимальных дозах. Вернувшись в палатку, Калин и Карман легли спать, договорившись завтра еще поэкспериментировать, но у мальчугана сон не шел ни в какую. В голове его роились мысли о взрыв-веществе и его использовании.

В подземелье без солнечного света время потерялось, и организм подростка быстро подстроился под местный график жизни. Спал, когда все, ел также и работал вместе с Карманом над проектом «ба-бах» – так в шутку назвал их занятие мальчишка. Карман одобрил. О ежедневных тренировках Калин тоже не забывал. Даже если бы и захотел забыть, Нушик бы ему просто не позволил. Он гонял мальчишку сильнее, чем прежде. Почему, Калин лишь гадал. Причин на то могло быть много, но задавать вопросы он пока не хотел. В первый день тренировок вокруг них собрался поглазеть практически весь клан, а на второй несколько мальчишек и даже один взрослый хуман попросились в ученики, но Нушик им отказал.

– Нет, – уперся он, глядя из-под своих косматых бровей на подростка, когда тот, улучив момент одиночества, попытался уговорить принять тех, кто просился. – Ничему я их за несколько дней не научу, только нервы зря попорчу. Да и не положено. Лаки осерчает.

– Будто ему дело есть, – фыркнул Калин. – Он как сюда попал, так не просыхает. – Вон, глянь, – взглядом указал в сторону самой крайней палатки, где у небольшого костерка сидели двое. – День только начался, а он уже с кружкой в руках. Сегодня, может, ребята придут, а этот и лыка не вяжет. Еще немного, и сам светиться начнет, как хуман. Да и вообще, Лаки тут столько пьет много и курит, капут просто. Раньше не замечал за ним подобного поведения, – Калин раздраженно пнул ногой лежащую на полу уже давно сухую кость.

Нушик тяжело вздохнул, и плечи его при этом опустились, согнув спину колесом. В раз стал понурый и словно постарел немного.

– Ай, ну его, – махнул он рукой. – Ты, мелкий, много чего не знаешь… Пусть пьет. Это он так горе свое переживает. В очередной раз у разбитого корыта остался.

– А схроны? Разве заначек нету? Да в жизни не поверю, чтобы такой прожеванный старикан, как Лаки, и заначек на черный день не оставил.

Нушик скосил удивленный и в то же время хитрый взгляд на мальчика. Слегка улыбнулся одним краем губ.

– Ты, Калин, как вернулся из «Лабиринта», так вообще тебя не понять стало. Раньше чего странного если и ляпнешь, то редко, а сейчас постоянно слова новые и неизвестные. Да и натурой ты слегка поменялся. Не разберу, в чем, но иной стал, чувствую, – внимательно глянув в глаза мальчишки, он протянул раскрытую ладонь к его голове и, добродушно улыбнувшись, растрепал кудри. – Хороший ты паренек, но странный.

Давно нестриженые черные волнистые волосы торчали в разные стороны и часто мешали, спадая на глаза, а теперь, взъерошенные, и вовсе стали похожи на птичье гнездо. Калин дунул вверх, согнав вновь упавшую на глаза прядку, и, потерев кулаком нос, коротко вздохнул.

– Это у меня из-за того, что я, когда спал, думал, что другой жизнью живу. Оттуда и слова эти прицепились. Ничего, пройдет, – кивнул он, как бы подтверждая свои слова. – Скоро вновь прежним стану. Слушай, а что это за дружок у шефа нашего появился? И чего у них общего, не понимаю? Ты видал, какой он красавчик? Страшнее, кажись, только Карман и то потому, что он на мертвяка похож. А этот… челюсть сбоку, зубы на второй ряд заходят, нарост на лбу и глаза ядовито-желтые. Брр, – передернулся всем телом. – Он мне даже приснился раз. Капец просто. Так и не уснул потом.

Нушик усмехнулся.

– Ты и не уснул? Да ни в жизнь не поверю. Брешешь как дышишь, – он смотрел на мальчика с ироничным выражением на лице и слегка качал головой.

И тут «зазвучала» песня. Говорившие обернулись на звук. Двое собутыльников – Лаки и его товарищ – сидя в обнимку и раскачиваясь из стороны в сторону, горланили во всю глотку песнь про шторм и бравого моряка.

– Ну, вот, – вздохнул Калин, – о чем я и говорил. И кстати, насчет глаз, ты знаешь, почему у многих хуман глаза светятся, а у некоторых даже кожа?

Ответом была лишь легкая снисходительная улыбка мужчины. Нушик молча на краткий миг положил свою широкую ладонь на плечо подростка, хмыкнул, видимо каким-то своим мыслям и, убрав руку, пошел в небольшой шатер, который им с Лаки любезно выделили местные.

– А потому, – продолжил мальчик, поспешивший следом, не дожидаясь слов товарища, – что они грибы, Люцики, повсюду пихают. Карман мне рассказал, что это есть основа их жизни. Добавляют Люцики в лекарства, курят, гонят алкоголь, а отработку пускают на удобрение для посадок, еще фонари из них делают. «Светляк» называется. Видал, может? Он как палочка, и если там лапку повернуть, впустить воздух внутрь, то трубка начинает ярко светиться. Классная штука, удобная.

– Это да, видал такой, у Гоблы, – нагнувшись Нушик откинул полог, служащий дверью, и вошел в жилище. – Для посадок чего? У них что, поля где-то?

– Да хрен его знает, – ответил Калин и по-хозяйски залез в котелок своим обеденным ножом. Выудил оттуда кус мяса и уселся прямо на пол, рядом с потухшим очагом. – Нет, скорее всего, огороды, – пробубнил он с набитым ртом. – Теплицы точно есть, мне Нара говорила, но туда меня не водили. Еще скотина и птица в хозяйстве имеются. Своими глазами не видел, но девчонка рассказывала, – доев первый кус мяса, потянулся за вторым. – Не, все же у тебя стряпня куда как лучше Кармановой. Ты же не против? – вопросительно глянул он на Нушика, понимая, что слегка борзеет.

Мужчина возился с топливом, нарезая его тонкими пластинами для розжига.

– Ешь, ешь, – пробубнил он, не глядя на Калина. – Хуманову стряпню и я есть не в силах, хотя раньше думал, что всеяден. Хорошая это штука, – имея в виду топливо, сказал, продолжая свое занятие. – Интересно, как они его делают. В походе бы сгодилось, когда дров нема. Горит долго, расхода мало и по весу легкий. Поговорю с Карманом, может, продаст немного.

– Угу, хорошая штука, и мне приглянулась. А еще про светляков нужно спросить и еще про кое-чего. Есть у меня идейка одна…

Судя по прищуренному взгляду, мальчишка явно задумал некую хитрость, и это не ускользнуло от молчаливого, но внимательного Нушика.

– Скотина, говоришь? Неужели плаксуньи тут у них, под землей живут?

– Не знаю, – пожал Калин плечами, – может, и живут. Молоко-то есть.

Немного помолчав, погруженный в свои мысли, Нушик спросил:

– А давай-ка чаю выпьем? – и повесил котелок с водой над разгорающимся огнем.

– Не, – зевнул мальчишка и почесал поясницу. – За еду спасибо, но мне к Карману надо.

– Чего вы там мастерите?

– Извини, Нушик, но тайна не моя, разглашать не имею права. Старика спросить надо, может, в том нет ничего секретного, по крайней мере, для тебя, – Калин поднялся, вытирая ножик кусочком ткани. Сунул его на место – в чехол у левого бедра. – Спасибо, вкусное мясо. А со стариком я сегодня поговорю. Действительно, чего я один там мозг надрываю, пусть и тебя припашет. Одна голова хорошо, а четыре – это уже Горыныч-мутант, – усмехнулся Калин и, отсалютовав другу, пошел по своим делам.

Нушик покачал головой и, с грустью глядя в след мальчику, медленно опустился на стопку брикетов местного топлива, безвольно свесив руки, положенные на колени. В последнее время его все чаще и чаще обуревало дурное настроение. Тоска и щемящее чувство тревоги рвали, давили душу. Если бы он мог напиться так же, как Лаки, то с удовольствием бы сделал это, но его не брал ни хмель, ни дурман. То, что он не такой, как все, Нушик почувствовал еще в раннем детстве, когда, будучи в трехлетнем возрасте, мог поднять вес, равный собственному, а вскоре и того больше. Гораздо больше. Тогда он не понимал, почему за то, что он пытался помогать старшим: принести воды, поднять бревно при постройке дома или другую тяжелую вещь подать – отец крепко ругался и даже порол, без конца поговаривая: «Не высовывайся! Будь как все!» Будучи ребенком, он сильно обижался на родителя. А мать его жалела. Обнимала и плакала.

Лет в пять Нушик обнаружил, что может бегать быстрее других детей, поймать брошенный камень на лету. Ловкий, сильный, быстрый и вообще всегда и во всем был первый, за что тоже ему вечно влетало от отца, пока в один из вечеров родители не рассказали ему про проклятых людей и про кардиналов. Шестилетний мальчуган, естественно, и так уже знал про них – друзья рассказывали всякие небылицы да страшилки, но то, что он и есть проклятый, для ребенка стало великим шоком, а после и горем. Нушик замкнулся в себе, стал угрюм, молчалив, перестал играть с другими детьми, а все больше проводил времени с родителями, в частности, с отцом. Соседи шептались, шушукались, пускали различные домыслы-сплетни, что сильно сказалось и на матери. Другие женщины сторонились ее, не звали на посиделки, не приглашали на празднования. После рассказа Гоблы про детей глотов, отданных на усыновление глотам, уже живущим среди людей, либо наоборот, в подземелье, если младенцы рождались с явными отличиями от норм, в памяти Нушика всплыл давно позабытый случай. Однажды, когда ему было лет девять, мать сильно поправилась, буквально за осень, и совсем перестала показываться во двор, а отец врал всем соседям, что она уехала к родне, и ему приказал врать, если кто допытываться станет. Так и врал, а потом, среди ночи, проснулся от шума и увидел… как мать мучается от жутких болей, а отец хлопочет вокруг. В ту ночь Нушик стал свидетелем таинства рождения.

Мать вскрикнула, и запищал младенец.

– Покажи. Покажи мне его, – попросила она тогда надрывным от слабости голосом.

Отец отрицательно покачал головой, кутая ребенка в кусок ткани. Мать, прикрыв ладонью рот, издала протяжный стон, долгий, на одной ноте, полный душевной боли.

– Дай мне его, пожалуйста, – давясь слезами, еще раз попросила она мужа.

Потом они плакали вместе, а ближе к утру отец взял этого ребенка и ушел. Выйдя утром на крыльцо, Нушик обнаружил свой двор, весь заваленный снегом. Это был первый снег в эту зиму, но так обильно, как в тот год, в самом начале зимы, он никогда еще не выпадал.

Отца не было почти две недели. Мать за это время сильно исхудала и спустя несколько дней после памятной ночи якобы вернулась от родни. Нушик не подал виду, что стал нечаянным свидетелем рождения. Родители тогда не заметили его пробуждения и думали, что старшему сыну неизвестно о появлении брата. Первые годы он часто думал о случившемся, но потом мысли те прошли, улеглись и надолго позабылись, потому что на их смену пришли другие, более трагичные. Мор, прошедший по его родным землям, прибрал почти всех жителей деревни и его мать с отцом в том числе. Схоронив родителей, двенадцатилетний подросток подпалил свою хату и ушел прочь, куда глаза глядят. Так он скитался долгие месяцы, пока не попал в портовый город, где и пристроился грузчиком.

Лаки он видел, еще когда тот был вполне здоров и полон сил. Бравый моряк по несколько раз в год заходил на своем судне к ним в порт и хорошо платил Нушику за работу, никогда не обманывал молчаливого нелюдимого подростка. Многие в порту ошибочно думали, что мальчик немой, и часто обижали, не заплатив или отобрав заработанное, называли обидными словами, но он боялся дать отпор, хоть и был гораздо сильнее многих. «Не высовывайся! Будь как все, сынок, иначе они узнают, что ты проклятый!» – намертво засели слова отца в памяти ребенка. Отовсюду его прогоняли, и даже местные бездомные отказались взять «немого» мальчишку в свое общество, но только не Лаки. Этот человек всегда широко, искренне улыбался, завидев паренька, и призывно махал, приглашая на борт. Часто угощал невиданной едой, привезенной из других стран, дарил одежду, а однажды даже нож подарил, сказав, что только рабы ходят безоружны, а он, Нушик, не раб. И однажды он пропал. Нушик сильно тосковал. Он с замиранием сердца всматривался в морскую даль, завидев там приближающийся корабль. Надеялся, что это идет судно капитана Лаки, но так и не дождался. А когда, спустя несколько лет, увидел угрюмого калеку в заношенных вещах и узнал в нем когда-то веселого моряка, то даже растерялся от удивления. На то время Нушик уже превратился из затравленного подростка в самодостаточного мужчину.

После того, последнего разговора с капитаном Лаки и его подарка, в парне словно появился когда-то сломленный стержень. Он вновь почувствовал себя ЧЕЛОВЕКОМ и научился давать отпор обидчикам, отстаивая свое, заработанное честным трудом. Буквально спустя год, паренек накопил достаточно денег и выкупил лачугу на окраине порта. Там по сей день и проживал. За эти годы он не завел семьи, друзей, не сменил работы и обходился малым, а все заработанные деньги за их ненужностью просто складывал в глиняный кувшинчик, и когда тот наполнялся доверху, закапывал его в погребе. Ставил на полку новый кувшинчик. Всегда молчаливый по натуре своей, сейчас же на самом деле утратил дар речи. Он смотрел на безногого калеку, просящего милостыню, и не мог выдавить из себя ни слова. Открыв и закрыв несколько раз рот, как рыба, он просто снял с пояса свой кошель и, даже не глянув в него, так и положил в руку нищему, после чего быстро отошел в сторону. Но уйти не смог. Встав так, чтобы не попадаться Лаки на глаза, Нушик наблюдал за бывшим моряком до тех пор, пока к нему не подошли местные поборщики с попрошаек – взять свой процент за сбор на их территории. Нушик быстрым шагом ринулся к «браткам», без лишних разговоров пихнул одного так, что тот пролетел метра три, прежде чем приземлился. Взял за грудки второго и швырнул туда же. А третий, подняв руки, показывая, что в них ничего нету, торопливо попятился назад, бормоча:

– Нушик, прости, мы не знали, что это твой бродяга. Прости, братишка.

Оказавшись достаточно далеко, тут же рванул прочь со всех ног.

Лаки сидел с невозмутимым выражением на лице и внимательно смотрел на своего спасителя.

– Нушик? – расплываясь все в той же искренней улыбке, узнал он бывшего бродяжку-сироту.

Тот кивнул.

О том, что Нушик проклятый, оказывается, Лаки догадывался еще тогда, когда подросток, пусть и плечистый, в одиночку работал за четверых взрослых. Позже Нушик и сам сознался, рассказав другу о своем проклятье. Тогда старый моряк начал обучать его различным боевым искусствам. Что-то объяснял сам, а что-то показывал на примере других бойцов, которых они нанимали или выкупали из рабства на деньги, скопившиеся у Нушика. Бизнес, внедренный Лаки на этой земле, рос и вскоре начал приносить свои доходы.

– Зачем ты меня учишь? – как-то поинтересовался Нушик у Лаки. – Ты ведь все равно запрещаешь мне участвовать в боях на деньги.

– Зачем строят высокие стены вокруг города, если все равно в них не живут? – ответил бывший моряк вопросом на вопрос.

– Для защиты, – кивнул Нушик, поняв задумку хитреца.

– У тебя удивительное тело, ты быстр и пластичен, выносливей и сильнее тебя я пока не встречал, а владея знаниями и техникой, ты станешь самым опасным противником, которых только видел свет.

Многие годы он считал Лаки единственным, пусть и не по крови, но родным человеком, но вот уже который день мысли о прошлом не дают ему покоя. И та ночь… свербит душу, мучает разум пустыми надеждами и догадками.

Тяжело вздохнув, Нушик глянул в котелок. Вода в нем уже вовсю кипела. Чай – к этому дорогому напитку его пристрастил Лаки. Даже в самые ненастные жизненные моменты у него почти всегда имелся в запасе маленький мешочек с черными сушеными листиками. Заварив любимый напиток, мужчина с наслаждением втянул ароматный пар и зажмурился от наслаждения.

Отработав с Карманом и Колотушкой до времени второй еды и отдыха, Калин вместе со старым мутантом отправился на обед. Спросив об участии Нушика в их проекте «ба-бах», получил одобрение.

– Почему бы и нет, – ответил Карман, блаженно вытягивая ноги. От долгого сидения на коленях они затекали и у Калина. – Парень он смышленый, не болтливый. Пусть приходит. Вы очень скоро уйдете, а мы с Колотушкой останемся с этой затеей. Ваши знания мне очень полезны. Они послужат во благо моему народу.

Опершись на локти, Карман закинул назад голову, и казалось, что он уснул, сидя в таком, на вид неудобном положении. Калин получил ответ на свой вопрос и более не собирался беспокоить старика. Пусть отдыхает. Колотушка поднялся, поклонился огню и молча ушел. Калин удивленно проводил того взглядом, но глянув на Кармана, зевнул, сладко потянулся и улегся у костра в позе эмбриона. Задремал.

Перед глазами вновь встал город на закате с ошарашенными жителями. Друзья, семья. Калейдоскоп из картинок несся, сменяясь одна за другой, перемешивая воедино все три мира – три жизни…

– Просыпайся, лежебока, – послышался низкий баритон Кармана. – Я уже и звару приготовил.

Нос мальчика уловил пряный сладковатый аромат местного напитка, «работающего» как кофе. А слух – звук наливающейся в кружку жидкости.

– На вот, взбодрись, – и запах усилился.

Калин открыл один глаз. На полу перед носом стояла глиняная кружка. Такие обычно сиротскими называют за немалые размеры.

Карман уже сидел у огня и, жмурясь, цедил напиток.

– Красиво, да-а… – протянул он, мечтательно улыбаясь.

Калин огляделся, пытаясь понять, что именно дед имеет в виду, но так ничего красивого не найдя, вопросительно уставился на собеседника.

– Города ваши красивы. Ты уж прости старого, не в меру любопытного хумана за то, что вновь влез в твою голову, но пойми и меня тоже, когда еще такого, как ты, встретить получится? Мыслю, что никогда. А знаешь, у нас тут тоже есть прекрасное. Да-да, ты вот не улыбайся так. С вечерней пересменкой пойдешь сегодня на западный верхний пост и сам все увидишь.

– Что я должен там увидеть?

– Колотушка, – обратился Карман к кузнецу, проигнорировав вопрос мальчика, – Джогу скажи, пусть перед сменой ко мне подойдет.

Город Стекляшка, как называли его хуманы. С высоты птичьего полета выглядел он сколь печально, столь и прекрасно. Зафиксированные на века здания, частично разрушенные, местами полупрозрачные, таращили свои мертвые глазницы-окна. Пустынные улицы и ни единой травинки. Если бы не полное отсутствие растительности, наверное, не чувствовалась бы так смерть этого места – сама земля умерла, и Калин ощущал это кожей.

Мальчик стоял на краю крыши самого высокого здания в этом районе, горячий ветер дул ему в лицо, напоминая, что вокруг на многие и многие километры лишь выжженная пустыня. Солнце клонилось к закату. Именно ради этого момента его и привели на смотровую площадку. В сегодняшней смене дозорных дежурил Джогу – новый друг Лаки. Он и привел мальчика для того, чтобы показать, как сверкает их город на закате, какие зрелища он родит, и обещал, что увиденного мальчишка не забудет до последних дней своей жизни, какой бы долгой та ни была. Когда Калин увидел, кого привел Колотушка, то сильно удивился, что этот Джогу был совершенно трезв, ведь он видел, как они вместе с Лаки квасили еще с утра. Но вдаваться в расспросы на эту тему не стал, посчитав это пока ненужным.

– Эй, малой, иди-ка сюда, – позвал его один из ребят, стоящий у бортика на крыше. – Гляди, начинается, – указал куда-то вправо.

И Калин увидел…

Едва солнце коснулось краем линии горизонта, как пронзило своими лучами остекленевший город. Преломляясь в неровных сколах, отражаясь от здания к зданию, оно рисовало сюрреалистичную картину: множество радуг неправильных форм, вспышки, отблески, всполохи, подобные северному сиянию, и тишина… почти полная, глухая тишина. Если бы не тихие звуки ветра, гуляющего средь, казалось бы, пустого города, то Калин бы подумал, что снова попал в Лабиринты Психеи. И этот далекий, но нарастающий гул, словно стая насекомых – пчелиный рой. Но нет, гудящий звук слышался отчетливо и почему-то сильно пугал. Хотя возможно, оно так и должно быть, откуда мальчику знать о местных феноменах. Хуманы то сидят вполне спокойно. Огромные от восторга карие глаза мальчишки, широко распахнутые, внимательно следили за разноцветными всполохами, гуляющими в небе, над городом и в самом городе между зданий, пронзающими стены домов и застывший транспорт. И тут он заметил столб пыли высотой почти до самого верха крыш многоэтажных зданий, и это нечто стремительно приближалось.

– Что это? – спросил он у хумана, блаженно дремавшего неподалеку.

Но тот сидел на полу, раскачиваясь, словно в трансе, совершенно не слыша вопроса. Калин растерянно окинул крышу взглядом и только сейчас понял, почему так тихо. Все восемь хуман замерли на своих местах и, закрыв глаза, с блаженными выражениями на лицах слегка покачивались. Недолго думая, со всего маху он засветил пинка ближнему мутанту – сработало! И как только тот вскочил – а случилось это моментально – и с перекошенной от ярости рожей, и без того страшнючей от рождения, кинулся на обидчика, Калин, ткнув в сторону опасности, рявкнул:

– Там!

– Матерь Божья! – затормозил тот на ходу, тут же сменив траекторию движения, ринулся к своим товарищам и давай им пощечины отвешивать.

Пара ударов сердца, и на смотровой площадке воцарилось просто дьявольское оживление. Нет, паники не было, работали слаженно и по четкому плану, просто носились, как бешеные, собирая свои вещи. В небо взмыло сразу несколько стрел, прорезая тишину пронзительным свистом. Следом еще дважды повторили, но уже вразнобой. Видно было, что каждый четко знал свою очередность, и свистульки звучали в различной тональности, неся тем самым смысловую подоплеку. Откуда-то издали послышались похожие звуки.

Радость и облегчение на миг отразились на лицах хуман, но тут же они похватали собранные вещи и кинулись к лестнице. Кто-то ухватил Калина за плечо, поволок за собой и как-то быстро пропихнул вперед себя, рявкнул в ухо:

– Беги! Быстрее беги!

Но Калин не мог передвигаться с такой скоростью, как эти существа, когда-то бывшие людьми.

– Кабурд! – рявкнул голос за спиной.

Калин боковым зрением увидел, как тот самый криволицый хуман – друг Лаки – сунул свои вещи соседу, и тут ноги мальчика потеряли опору. Его, словно мешок картошки, бесцеремонно перекинули через плечо, и скорость движения заметно увеличилась. Спустя пару мгновений они уже во весь опор неслись по пустой улице, и тут Калин заметил, что следом за ними гонятся стрекуны.

– Стрекуны сзади! – сообщил он тому, кто его тащил.

Хуман не ответил, а только припустил еще быстрее, уже не оббегая, а прыгая через многочисленные преграды, встречающиеся на пути. Казалось, что уже и некуда быстрее, но однако… в ушах не только кровь пульсировала, но и ветер свистел. Резко завернув в подворотню, нырнули в окно, пробежав по длинному коридору, слетели по ступеням лестницы вниз на три пролета и очутились у широкой гермодвери, которая захлопнулась тут же, стоило им пересечь порог. Во мраке уже горел светляк.

– Интересно, все успели? – спросил кто-то, кого Калин не видел из-за своего неудобного положения, продолжая висеть на плече.

– Вернемся – узнаем, – ответил другой. – Да поставь ты мальчишку.

В дверь гулко стукнуло и интенсивно заскреблось. Один из дозорных матерно выругался.

– Это Белой стая. Они прямо за нами ломились.

– Уверен?

– Да. Я видел их, как тебя сейчас.

– Тогда открывай! – приказал явно командир группы.

Лицо парня, которому приказали впустить в помещение опасных тварей, выражало полное недоумение. У него не было ни малейшего желания впускать их в замкнутое пространство.

– Открывай, говорю! – поторопил его главный. – Или сам потом крогов отваживать будешь! Эй, – повернувшись к Калину, он схватил его за локоть, – малый, а ну скажи им, – кивнул в сторону входа, – что впустим, если смирно посидят!

Калин зажмурился, схватившись за виски. Этот шум, который очень быстро приближался, сильно мешал сеансу связи. Глушил частоту.

– Не могу! Шумно очень.

– Ладно, хрен с ним, – ринулся хуман вперед, оттолкнув со своего пути опешившего парня. – Все, ушли все! Открываю.

Распахнул буквально на миг двери. Пять белесых тел ввалились в помещение, пихаясь и толкаясь. Дверь тут же захлопнулась. Стрекуны стояли, пошатываясь, теряя слюну, бока их ходили ходуном, а из глоток вырывался свист и сипение. Все хуманы, кроме командира и Калина, шарахнулись подальше от входа, тут же оголив свое оружие.

– Что, запыхались? – усмехнулся тот, кто их впустил.

Стрекуны прижались ближе к стене, нападать и не думали. Уши у всех были прижаты к затылку, головы опущены. Калин попытался еще раз настроиться на их волну общения. В этот раз получилось.

– Стая их разделилась, чтобы был шанс выжить хоть кому-то, – начал толмачить мальчик. – Они охотились на севере, когда пришло ОНО. Мать увела половину с собой, а его, – Калин указал на самого темного, – поставила главным и отослала со второй половиной на запад. Увидев, что хуманы тоже бегут, он принял решение, что те хитрые и знают, где есть спасительное укрытие, поэтому и вел свою стаю следом. Вот, в общем, и все, – посмотрел Калин на ребят. – Кстати, а что это за ОНО такое? Типа Лоно, что ли? Они нас о Лоно предупреждали, только мы один фиг попались.

– Нет, – задумчиво поскреб свой нарост на лбу Джогу, – это сама пустошь насылает свое смертельное колдовство, и ОНО не разбирает, кого убивать. Домой вернемся, ты у Кармана спроси, он все об этом знает. Он называет это «явление» и «аномалия». Но многие считают, что это пустошь приходит за жертвой и, пропустив ОНО через город, собирает свою дань.

– Да, многие называют это «аномалия», – кивнул пришедший в себя парень. – Поговаривают, что это проклятие – привет от предков, так сказать, а вот эти, – кивнул на уже развалившихся на полу стрекунов, – называют «ОНО».

– Верно, – кивнул другой парень, имени которого Калин не знал, – бывают аномалии разными и проявляют себя тоже по-всякому, но все как одна опасны.

Калин осмотрелся. Серые бетонные стены давно лишились всяческих следов краски. Местами потрескавшиеся, они тянулись в темноту, туда, куда не достигал свет от хумановых светляков. Небольшие дыры, расположенные геометрически пропорционально, говорили о том, что когда-то там находились крепления, видимо удерживающие стеллажи или койки. Но теперь тут остались голые стены. Калин подумал, что, видимо, люди, или уже хуманы, обнаружив это бомбоубежище, вынесли отсюда абсолютно все, вплоть до последнего «шурупчика». Ведь вещи предков у жителей мертвого города в великой цене. Они, в отличие от чистых, не шарахаются от предметов древности и с радостью используют их в быту.

– И долго нам тут сидеть? – поинтересовался мальчик, продолжая водить глазами по помещению.

– Не думаю. Она быстро проходит, – продолжал все тот же хуман, опустив свой мешок на пол и усевшись прямо на него. – Только после нее лучше пару часиков обождать, иначе на остаточное нарваться можно.

– Как это?

– Ну, вот смотри, идет оно прозрачной стеной, но вперед себя баюкалку пускает. Все живое словно засыпает, ну, ты видел на крыше. Кроме этих вот, – указал на стрикунов, – и таких, как ты и Карман.

– Угу, – кивнул мальчик, внимательно слушая рассказ, пока другие тоже рассаживались кто куда, но стараясь занимать места подальше от стрекунов. – А на нас почему не влияет?

– Не знаю, – пожал рассказчик плечами. – Ну вот, а потом и сама аномалия проползает, и все, через кого она прошла, мертвы. Так-то вроде и ничего не происходит, а просто умер и все. Прямо во сне.

– Ты забыл сказать, – перебил его Джогу, – что мертвец после нее становится как скелет, обтянутый кожей. Как будто не только что умер, а уже очень давно.

– А, ну да, да. Верно. И да, в простом подвале от нее не спрятаться, только вот в таких, с подобными дверьми, – указал он на внушительную гермодверь.

– Это старое бомбоубежище, – кивнул Калин. – Удивительно, как сохранилось, не остекленев.

Хуманы переглянулись, но что ответить на это, не нашлись.

– Да, – встрял в разговор еще один из отряда дежурных, – это нам свезло, что малой мозгоправ, а то лежали бы ща там.

– Глядеть в оба надо было, а не хлебалом клацать, – недовольно пробурчал главный. – Пацан вон буран углядел, а вы чем заняты были, что не заметили? Погодите у меня, вернемся, я вам устрою.

Ребята переглянулись и виновато опустили взгляды.

Калин хотел еще что-то спросить, но головная боль усилилась, и стало совсем невмоготу. Стрекуны тоже поскуливали, прижимая лапами ушные отверстия.

– Ага, ты уши-то прикрой, прикрой, может, полегче чуть будет, – кивнув, посоветовал ему главный. – Видать над нами как раз идет, падла.

Калин присел на корточки, застонал и упал на колени. Из носа закапала кровь, орошая пыльный пол темными пятнами. Стрекунов тоже корчило нещадно, и кровь у них виднелась не только из носа, но и из ушей.

– Держись, пацан, держись, – пытались подбодрить его хуманы, с силой сжимая плечо, но от слов этих легче не становилось.

Хотя… потихоньку боль все же начала отступать, слабеть, и вот вроде уже и терпимо стало. Калин высморкался и попытался вытереть нос. В глазах все плыло.

– Что, все, ушла? – поинтересовался главный, внимательно наблюдая за мальчиком. Протянул ему флягу с водой. – Держи.

Жажда была прям нечеловеческая. Калин пил и пил и тут заметил, какими глазами на него смотрят стрекуны, свесив длинные розовые языки до самого пола, пачкая их в пыли и собственной крови.

– А можно и им тоже водички? – с сочувствием глядя на несчастных мутантов, спросил мальчик.

– Налить не во что, – пожал плечами главный.

– Погоди, у меня должна быть миска, – Джогу полез копаться в вещмешок.

– Ну и глазища у тебя, малой, – посмеиваясь, Джогу хлопнул по спине идущего рядом с ним Калина. – Ты словно умертвие выглядишь.

– Кто это?

– А, ты же не местный.

Все так же жутко улыбаясь, Джогу шагал по подземному коридору с множеством подпорок и перегородок, страхующих от обвалов. Рот его располагался на левой щеке, зубы разной величины и формы росли совершенно не в ряд, а скорее, в два. Калин диву давался, как с таким «забором» во рту он умудрялся внятно говорить.

– Это, друг мой, коварное существо, страшнее него лишь девы, но о них спрашивать лучше у тех, кто через пустошь в большой мир ходит. Эти гадины чаще всего встречаются на границе с лесом. Хотя, поговаривают, что и в городе нарывались, но я ни разу не видел дрянь эту, – и перекрестившись, он добавил: – Слава Богу.

Тут улыбку с лица его словно пещерным сквозняком сдуло. Мужчина враз стал серьезен.

– Девы – древние, а умертвия – они стали появляться сравнительно недавно и обернуться одним из них может каждый живой.

– Может, это болезнь?

– От болезней, Калин, либо вылечиваются, либо умирают, а умертвием если стал, то навечно, пока не убьют, потому как своей смертью они только от голода дохнут.

– А…

– Нет, ты точно в порядке, – все же усмехнулся хуман, заметив, как занервничал мальчишка, ощупывая свое лицо. – У тебя глаза красные, потому что баюкалку воспринимаешь так же, как и стрекуны – не засыпаешь, но слышишь ее иначе и кровью исходишь из носа и глаз. Видал, у них зенки какие стали? Вот и ты сейчас не лучше выглядишь.

Вспомнив несчастный вид стрекунов после прошедшей аномалии и их заплывшие кровью белки глаз, в которых полопались капилляры, мальчик вздохнул.

– Я у Кармана уже дважды видал такое, – продолжил Джогу, вынимая новый светляк, а затухающий убрал в подсумок, привязанный у левого бедра. – Ничего, пройдет скоро.

Он повернул рычажок на новом и встряхнул его. Устройство ярко засветилось зеленоватым цветом, давая обзор вокруг себя метра на три.

– Сейчас домой придем, и он тебя полечит. Карман знает, чего нужно от красных глаз есть да пить. Пошли скорее, устал я. Дела доделать, да поспать бы немного. Посмотри, – указал взглядом вперед, – отстали мы, не видать уже ребят.

Недолго они шли в тишине, любопытный ум мальчишки не давал ему покоя – терзали вопросы. Услышав о новом виде опасных тварей, Калин желал узнать о них все, ну или хотя бы как можно больше.

– Джогу, – окликнул он впереди идущего хумана, – как умертвиями становятся? От чего?

– Марево, – бросил тот, не оборачиваясь на вопрошающего, – сизое такое, красивое, – скорость его хода чуть сбавилась. Джогу явно что-то вспомнил. – Друг у меня был, в детстве еще, братьями мы считали друг друга. Помню, грезили тогда, что станем взрослыми, и наш народ к тому времени уже не будет скрываться под землей. Замирятся чистые с хуманами, и тогда сможем мы с ним дойти до самого океана. Огромные волны, корабли с белыми парусами и храбрые моряки… Мы видели себя стоящими на корме и даже представляли запах и вкус ветра, дующего нам в лица…

Джогу резко остановился. Помолчал немного и вновь пошел, но медленно, а глаза его словно в пустоту глядели. Лицо будто воском залитое, неживое, бледное.

– Отец друга моего хорошим охотником был. Если он шел на поверхность, то все знали – мясо в клане точно будет. Но однажды его группа вернулась, а он – нет. Охотники твердили все как один, что его забрало странное облако. Им никто тогда не поверил, долго расспрашивали, но в итоге так и не поняли, что это за облако такое, и куда делся Вадим, – снова рассказчик замолчал ненадолго, видимо вновь переживая давно забытое. – Проснулся я, когда еще все спали. Уснуть не смог и решил поглядеть, может, и товарищ мой не спит. За отца он сильно переживал, – Джогу судорожно выдохнул. – Не дождавшись времени пробуждения, я отправился навестить его и то, что тогда увидел… никогда мне не забыть.

Поджав губы, мужчина порывистым движением руки смахнул слезу. Звучно сглотнул, пытаясь продавить ком, возникший в горле.

– Он их ел… плакал и ел… Вадим вернулся в час сна. Как обошел все посты, никто так и не понял. Тихо вошел в свое жилище и убил всех, кто там спал. А потом… начал есть свою семью… Знаешь, Калин, что самое паскудное в этом умертвии? – остановившись, Джогу развернулся и внимательно посмотрел Калину в глаза, словно пытался в них увидеть свое отражение. – Они все помнят, – сказал он после недолгой паузы. – Все и всех, но остановиться не могут. Сожрут любого, но начнут с того, кого при жизни любили больше всех. Вот такая, брат, оказия.

Калин слушал внимательно и живо представил себе этих умертвий с красными глазами. Напомнили они ему зомби киношных, только те не плакали, когда жрали своих родных, мозги у них протухли. А эти, раз плачут, значит чего-то соображают. Выходит, они опаснее, чем тупые зомбаки.

Джогу, шагающий чуть впереди, вновь заговорил:

– Знаешь, если так случится, и я окажусь в мареве, то пусть оно и грешно, но сам наложу на себя руки, сразу же, пока обращаться не начал.

– Ты думаешь, что Боги покарают тебя за самоубийство? – спросил мальчик.

– Нет. Богов я не боюсь, это ваша вера. На самом деле, Бог един, но новый мир почему-то позабыл веру предков и предпочел многобожье. Видимо им так удобнее пока.

Калин лишь щекой дернул, вспомнив найденных «Богов» в старом музейном хранилище, но промолчал.

– Не обижайся, Калин. Я не вправе навязывать тебе свою веру. Ни тебе, ни кому-либо другому. Но уверен, что со временем все вспомнят истинного Бога, и тогда наступит мир, и хуманы смогут жить вместе с чистыми на равных правах.

И на этот раз мальчик предпочел отмолчаться, а лучше сменить тему на более важную для него, нежели религия, к которой он был полностью равнодушен.

– Джогу, расскажи еще про умертвий. Когда они впервые появились?

– Тот случай был первым. Потом наш клан столкнулся с этой проблемой еще не единожды. Шли слухи, что у меченых накрыло целое поселение. Опять не верили, даже смеялись, что разницы почти нету между умертвием и меченым, так как оба жрут себе подобных, только первые готовят, а вторые так едят. Шутили, пока это марево не накрыло и нашу стоянку. Вот тогда мы в полной мере узнали, что оно такое.

Голос Джогу осип. Он закашлялся. Сняв с пояса фляжку с водой, отпил пару глотков.

– Умертвием становится тот… – воткнув пробку на место, повесил емкость обратно и продолжил свой рассказ, – …кто в марево сизое попадает. После того случая собрались на общий совет все старейшины, главы кланов и целители. Карман уже тогда был одним из лучших врачевателей и знатоком загробного мира, он просил отловить живьем одного из «вернувшихся». Отловили, аж двоих, меченого и хумана, притащили и в клети их заперли. С виду обычные, только очень больные. Кожа в волдырях вся, гнойниками покрылась, глаза красные, и вокруг глаз тоже все покраснело. Вонь от них жуткая дрянью неизвестной. Так даже трупы не воняют. Хотя, как трупы, они тоже воняли. То, что им говоришь, понимают, но в ответ лишь сипят. Голоса у них нету. Одна из этих тварей до сих пор у Кармана в клети сидит, только теперь он совсем на себя прежнего перестал походить. А второго заморили голодом, и он сдох.

– Ого, – удивился Калин, – столько лет прошло, а он жив до сих пор?

– Жив и вполне себе здоров. Выяснилось, что они гнить начинают и сдыхать, если не едят, а как пожрет мяса свежего, то старая шкура с него лоскутами слезает, а на ее месте новая, чистая остается. Если после этого его продолжить кормить, то тело начинает изменяться, а перестанешь мясо давать, так он скулит, шипит, воет – выпрашивает добавки. Ну, а если несколько дней еды не дать, то вновь начинает покрываться волдырями, потом язвами и так до костей прогнивает. Так вот Карман одного до смерти и довел, а второму кинул кусок свежатины, когда от него почти один скелет остался. И знаешь, стоило возобновить кормежку, как тут же все наросло вновь. За несколько дней эта тварь прежней стала, да еще и когти отрастила, что твой нож.

Калин представил человекоподобное существо с набором кукри вместо пальцев на руках и скептически усмехнулся.

– Не веришь, – кивнул Джогу, и на лице его промелькнула пакостная ухмылочка. – Кармана попроси, он тебе покажет нашего умертвия.

– Думаешь, я испугаюсь? – с вызовом бросил мальчишка. – Да как бы не так, – заявил с полной уверенностью в голосе. – Эх. Мне б такой реген, как у этих умертвий, – вздохнул с досадой.

– Чего тебе? – не понял странных слов хуман.

– Ничего, – отмахнулся мальчик, не желая вдаваться в подробности и рассказывать, что когда-то и сам обладал даром ускоренной регенерации. – Это я так, мысли вслух. Мне все же интересно, что это за облако такое и почему, а главное, откуда оно берется.

– Не тебе одному это интересно. Все эти годы мы пытаемся понять, что это и как если не бороться, то хоть научиться угадывать, где и когда оно появится. Марево возникает всегда неожиданно. Нет ничего и вдруг смотришь, а от земли рябь серебристая подымается и дымка начинает клубиться, белая такая, а когда силу наберет, то цвет меняет и переливается так красиво, что прям тянет войти туда. Кажется, что облако это такое мягкое, нежное и теплое. Может оно повисеть немного и растаять, а может и двигаться начать. Ползет себе и накрывает все живое, и чем больше жертв поймает, тем больше размером становится. Было раз, мы с крыши наблюдали, как оно за группой меченых гонялось по улицам, а потом взяло и надвое разделилось.

– Поймало?

– Поймало, – кивнул хуман. – Орали они сильно. А после тишина… Облако растаяло и исчезло, а тела остались лежать. Только лежали они недолго. Поднялись и пошли, покачиваясь, в сторону своих же. Поговаривают, что все так мучаются потому, что у них сгорает внутри душа, и как только душа умерла, все, обратился, значит. Но это спорный вопрос, потому что нас всегда уверяли, что у меченых души нету. Бог им ее не дает при рождении. Но они почему-то тоже орут, когда обращаются.

– Может, тут не в душе дело?

– Может, и не в душе, – хуман задумался и надолго замолчал.

– Джогу.

– Ну, что еще?

– Спасибо тебе.

– За что?

– За то, что жизнь мне спас, там, на крыше.

Вернувшись с поверхности, мальчик первым делом разыскал своего мрякула при помощи мысленного призыва. Котомыш тут же откликнулся, выслав ряд картинок о том, как Нушик попросил его присмотреть за безногим стариком, и Полкаша великодушно согласился.

Мальчик усмехнулся – его попросили присмотреть за пропойцей, а он согласился. Конечно, попросили, ведь приказать зверю что-либо, наверное, никто бы и не посмел, потому как знают, что ничьего приказа Полкан не послушает. Ничьего, кроме Калина. Теперь же котомыш сидит около спящего Лаки, словно пес сторожевой, и никого к старику не подпускает. Узнав место, где находится Полкан, мальчик поспешил туда.

– Эх, не было печали, да купили порося, – вздохнув в голос, пробормотал Калин, глядя на «дрова», сладко похрапывающие на полу в позе морской звезды. – И как же мне тебя теперь до палатки дотянуть? Вот же черт, а… – еще раз тяжко вздохнул, окидывая пространство взглядом и думая, как бы это тело переместить без ущерба для здоровья, своего и егойного.

На глаза попалась тележка, на которой хуманы привозили свое топливо. Смекнув, каким образом транспортировать Лаки, паренек с довольным видом направился к тележке. Полкаша проводил его любопытным взглядом и зачем-то понюхал деда. Чихнул.

При погрузке Лаки пришел в себя, но оказался настолько пьян, что даже не понял, где он, и пробормотав нечто невнятное, вновь утонул в беспокойной хмельной дреме. Транспорт застучал парой деревянных колес по бетону, пересчитывая все ямки и трещинки, полученные от столь длительной эксплуатации. Калин старался катить старика осторожно, но то и дело попадал в выбоины. Тело при этом раскачивалось, подскакивало и норовило вывалиться из тележки.

Находясь в хмельном бреду, старый моряк то и дело выкрикивал малопонятные Калину слова и фразы, связанные с морским прошлым старика.

– Трави киль, юнга! – вскрикивал он, неуклюже размахивая руками, и те бились костяшками об пол, либо с глухим звуком стукались о колеса, получая при этом ссадины. – На абордаж, сукины дети! Акулы ныне будут сыты!

Одна рука так и осталась волочиться по полу, царапая в кровь кожу. Оглянувшись, Калин остановился, в очередной раз уложил беспокойные конечности старика обратно ему на грудь и даже подумал связать их вместе, что бы Лаки ненароком не травмировал себя, но глянув, что до нужного жилища осталось всего ничего, решил докатить так. Видимо отреагировав на прикосновения, Лаки открыл замутненные глаза и уставился на мальчишку взглядом, полным ненависти и злобы. В тот же миг он ухватил Калина за грудки и, чуть притянув к себе, пробормотал заплетающимся языком прямо в лицо немного растерявшемуся пареньку:

– Я вернусь и вырву твое сердце, матрос. Запомни это.

Взгляд расфокусировался, глаза закатились, и Лаки вновь впал в беспокойный полусон.

– Вернешься, вернешься, – раздраженно бубнил мальчик, отцепляя скрюченные пальцы Лаки от своей рубахи и поправляя бесчувственное тело. – Поехали, «подкидыш».

После того, как прошла аномалия, половина хуман вернулось на прежний пост, а другая половина направилась домой, но Калин напросился остаться с Джогу в смене на суточное дежурство и, учитывая ослабленное состояние мальчика, Джогу с радостью его оставил с собой. Отпускать не совсем здорового мальчишку через опасные улицы хуман побаивался, ведь случись какая неприятность, отвечать за пацана перед Карманом придется именно ему, а значит, пусть тут он и будет до конца смены – так подумал хуман, но сделал вид, что просто уступил просьбе.

Все были уверены, что мальчишка проваляется до утра, восстанавливая силы после обильной кровопотери, но он даже не прилег. Стоило подняться на крышу, как Калин попросил рассказывать ему все, что они делают и для чего. Какие в городе водятся существа, на что они способны и как называются, а еще он припер с собой всех пятерых стрекунов и долгое время сидел рядом с закрытыми глазами – видимо тоже мучил их расспросами до тех пор, пока твари сами не убежали. Хуманы тогда удивились, глядя на удирающих животных и опечалившегося мальчика, но к утру все позавидовали стрекунам и, сдав смену, с сияющими лицами припустили в сторону родного дома. Стоило лишь миновать в подземелье первый пост, как все кроме Джогу прибавили шагу и вскоре ушли далеко вперед, оставив не в меру любопытного мальчика с тем, кто его и привел. Распрощавшись с парнишкой, Джогу с докладом отправился к Карману.

– Да, Карман, все так и было, – пересказал он главному клана все, что было в течение его дежурства. – Карман, – Джогу замялся, желая и опасаясь задать вопрос, но все же решился, – это он?

Карман глядел в одну точку перед собой, задумчиво массируя свой синий подбородок.

– Думаю, да… – ответил он все с тем же видом. – Отбери самых надежных. Я думаю, мальчик даст нам ответы.

– Ты… ты хочешь отвести его к вратам предков? – с содроганием спросил Джогу. – Но…

– Самых надежных, Джогу, лучших из лучших, – кивнул старик, прикрыв глаза. Вздохнул. – Жаль, Гоблы нет.

– Может, лучше действительно дождаться его?

– Что-то мне подсказывает, что нету у нас времени ждать. Завтра выходим.

– А мальчик знает уже?

– Нет пока. Я скажу сегодня.

Не успел Калин переложить вусмерть пьяное тело на лежак, как в жилище вошел Нушик.

– О, здорово, малый. Гляжу, сам уже справился.

– Справился. Хоть и без ног, но тяжеленный, гад. Как ты тягаешь его постоянно и не устаешь?

Нушик ухмыльнулся, дернув правым уголком губ.

– Тренировки, Калин, долгие годы усердных тренировок, – соврал он мальчишке. – Работай над своим телом, и ты таким же будешь. Возможно, – подмигнул он Калину и, взяв покрывало, заботливо укрыл им старика. – А чего у него вещи черные, и сам весь чумазый? – поинтересовался он, заметив, что Лаки и впрямь похож на мастера печных дел.

Калин в это время уже стоял над тазом с водой и усердно тер руки, отмывая с них ту же чернь.

– Да сапоги он чистил, на танцы собирался, – буркнул в ответ мальчишка и, скосив глаз, посмотрел на реакцию друга.

Нушик стоял с туповатым выражением лица, потом одна бровь его поползла наверх, собирая лоб в кривую гармошку, глаза выпучились, и, поперхнувшись воздухом, он закашлялся. Перейдя с кашля на истеричный хохот, согнувшись пополам, он мотал головой, хватая ртом воздух, и притопывал ногой. Наконец-то вдоволь отсмеявшись, Нушик обессилено опустился на низенький табурет и, утерев ладонью слезу, выдохнул:

– Сапоги… едрена мать. Ну да, сапоги, а почему бы и нет, – вновь хохотнул. – Ох е, давно я так не смеялся, – вздохнул, улыбаясь во все лицо. – Ну, а на самом деле что было-то? И чего с глазами твоими сталось, от чего кровью набрались? – наконец поглядел он на Калина, который тоже улыбался.

– Да ничего, ерунда, эт мы на аномалию вчера нарвались, – отмахнулся Калин. – А Лаки – это я его малость на тележке покатал, в которой хуманы топливо свое возят, вот и перемазались оба.

– У-у, – собрав брови домиком, Нушик наигранно расстроился. – Лучше бы ты его там оставил, где и нашел, или выкинул бы куда подальше. Что лыбишься, огонь разжигай, красноглазый, ужинать пора.

Услышав слова о еде, мрякул тут же активизировался и принялся нарезать круги, обтираясь о ноги Калина.

– Ща покормлю, не помри мне тут смотри, – улыбался Калин, присев к костровищу, но вместо розжига огня принялся чесать своего зверя.

– Калин, – заметив это, Нушик окликом напомнил мальчику о деле.

Тут же послышался звук кресала, и вскоре под котлом заплясали маленькие язычки пламени, набирая силу с каждым подброшенным кусочком «еды».

– Нушик, может, ты мне скажешь, куда наши ушли, а? – вновь задал Калин беспокоящий его вопрос, на который никто не хотел отвечать.

– Не, не скажу. Не велено, – буркнул тот, тут же насупившись и став очень серьезным. – Секрет это покамисть. Как вернутся, так все и узнаешь.

– И когда же они вернутся? – не унимался мальчик, между тем помешивая черпаком разогревающийся ужин. – Мне в Николот надо, а я тут торчу, – уперев подбородок в грудь, он прерывисто выдохнул. – Третий месяц, пошел как я в дороге, а еще до того сколько времени утекло.

Калин ненадолго замолчал, погрузившись в мысли. Нушик тоже молчал, занимаясь своими делами. Мальчику со спины видно не было, что делает мужчина, но судя по всплескам воды и фырканью, тот явно умывался.

– Пойми, не блажь это, мне каждая минута дорога, – Калин вновь вздохнул. – Если бы не Лаки со своим договором хитровые… – запнулся и тут же поправился: – Хитро составленным, то я бы уже давно там был, и возможно, что решил бы уже проблему. Но я сижу тут и когда продолжу путь, неизвестно. Меня это бесит, понимаешь? Я хочу знать, когда вернутся ребята, и когда мы вновь двинем в столицу. Неужели я так много прошу?

Нушик присел напротив, обтирая куском ткани лицо и шею.

– На разведку они пошли, – произнес он это очень тихо, так, чтобы услышал лишь мальчик. – Куда, сказать не могу. Когда вернутся – не знаю. Что у тебя случилось, Калин, может, все же расскажешь? – Нушик с сочувствием и пониманием во взгляде смотрел на понурого парня.

И Калин рассказал…

– М-да, брат, дела однако…

Они сидели у затухающего костра. Давно поужинав, сейчас держали в руках по кружке с чаем.

– Знаешь, малый, ты лучше забудь о том обещании, не вернуть их уже. Если живы, то значит, в прислужницах где-то трудятся. Да ты не переживай так, ишь нос повесил, – попытался он подбодрить печального мальчишку. – Ничего в столице жизнь, нормальная, главное привыкнуть, влиться, так сказать. Император наш славится своей любовью к близняшкам. Ходят слухи, что для него специально их выискивают, даже младенцев, выращивают, обучают, и потом они прислуживают нашему Светлейшеству до какого-то определенного времени. Видите ли, он любит все прекрасное и парное. Эстет хренов. Но ты знаешь, насколько я слышал, он их не обижает, балует и даже удачно пристраивает потом. Говорят, что родились в паре, считай обеспечили богатое будущее себе и родне. Многие родители сами приводят близнецов во дворец, зная, что те будут жить в достатке, и пол при этом не важен, хотя за девочек платят больше. Так что ты достать своих сестер никак не сможешь. Тебя даже к стенам дворцовым не подпустят. А насчет друга, ну, тут расклад гораздо хуже, если жив, конечно. Про школу ту слышал – страшное место. Это самые отмороженные имперские войска. Спецовики – так их еще называют. Берут туда подростков двенадцати-четырнадцати лет, и к восемнадцати из них уже натуральные звери получаются, но по каким критериям отбор молодняка проводят – не знаю, известно лишь то, что есть два корпуса: один для детей знати и потомственных военных, а другой – для рабов. Так вот, если в корпус знати набирают раз в год, и выпуск их почти всегда равен набору, то рабов – во много крат чаще, и выпуск никогда не показывают. А вот знать выпускают пышно, целое представление на арене устраивают для Императора и высшего сословия – сыночки показывают красивые бои. Понимаешь, почему так?

Калин молча кивнул, не отрывая глаз от тлеющего брикета.

– Потом выпускники эти при Императоре служат, в личной гвардии, а вот куда деваются ученики второго корпуса, никому не известно. Они словно в воздухе растворяются, но то, что второй корпус существует, это точно знаю.

– А девочек, ты говоришь, пристраивают. Как это? Куда? – поднял Калин покрасневшие глаза на товарища.

– Замуж выдают, как еще. И чем ближе девочки были к Императору, тем удачливей и богаче ей мужа подбирают. Высокородные граждане почитают за честь получить от Светлейшего личную вещь, а наложницу так и подавно. Родословная этих девушек уже не важна, будь она в прошлом крестьянской дочкой, или кровей знатных, после Императора они все едино высоки.

Щеки Калина покраснели, ноздри расширились от участившегося дыхания, краска с лица спала, и вот уже на Нушика смотрит не мальчик, а хищный зверь, алчущий крови. Руки его сжали кружку до хруста, а по подбородку побежала тоненькая красная струйка от прокушенных губ.

– Как это «ближе»? – прохрипел он севшим, совершенно чужим голосом. – Это ты о чем сейчас?

– Калин, ну ты же сам должен понимать, что императору не отказывают в пожеланиях даже дочери и жены благородных мира сего, а служанки или наложницы…

– Нет… Нет! – замотал он головой. – Не говори так! Ты все врешь! Это не правда!

Калин вновь побагровел, засопел еще больше и резко поднялся, сверля Нушика яростным взглядом, швырнул несчастную посудину в сторону. Пнув изо всех сил стопку брикетов, перешагнул через них, спотыкаясь, и быстрым шагом, а потом и вовсе перейдя на бег, кинулся прочь, не разбирая пути. Ком, подкативший к горлу, душил, не давал сглотнуть, хотелось выть, орать и кого-нибудь убить. Да, убить, прямо голыми руками, разрывая грудь, и он знал точно, чья это грудь, да. Подступившие было слезы тут же высохли, словно их и не было, Калин четко представил себе, как он вынимает сердце Императора и скармливает его десятнику Краму, этому утырку, выплевышу Имперскому, который разрушил его семью. А потом он распорет ему брюхо и заставит жрать собственные кишки и дерьмо. Эти мысли так захлестнули мальчика, что он не заметил, как оказался в кромешной темноте.

– Черт, – буркнул тихонько Калин, и эхо гулко унеслось вдаль.

Как определять дальность стен-препятствий по звуку, мальчик знал чисто теоретически, из телепередачи про летучих мышей. Сев на корточки, он принялся шарить руками по полу в поисках двух камешков. Камней не нашел, только руки перепачкал, и пока крутился вправо-влево, в итоге запутался вообще, с какой стороны пришел. Сколько ни напрягал глаза, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, все зря. Жуть, кошмарная, до самых внутренностей пробрала все тело, обдав спину льдом. Накал ярости сошел на нет. Стало страшно.

«Не паниковать, – мысленно пытался он успокоить сам себя, – все будет хорошо, я найду дорогу. Найду обязательно и сделаю то, о чем только что думал, обязательно сделаю, живы они или нет, но я доберусь до вас, с-суки!»

Глубоко вдохнув и выдохнув пару раз, выставив вперед руки, осторожно прощупывая носком ботинка почву впереди себя, Калин двинулся с места в неизвестном направлении. Пахло сыростью и нечистотами, дул еле уловимый сквозняк.

Поймав направление воздуха, Калин все таким же «слепым» способом пошел уже уверенней.

«Раз есть движение воздушных масс, значит и выход где-то там», – думал он, уже спокойный и уверенный в себе. Найдя в потемках стену, мальчик старался больше не отходить от нее и шел, касаясь ее рукой. Сколько бродил он во мраке – неизвестно. Время потеряло счет, он сам потерялся в пространстве. Только жуткая жажда и чувство голода говорили о том, что он гуляет по подземелью уже изрядно, и пора бы выбираться к свету, но того, как назло, все не было видно. Ноги гудели и болели. Калин сильно устал, но не останавливался. Он двигался, как казалось ему, вперед уже на одном упрямстве, боясь, что если остановится, то уснет, а во сне его съедят. Он все шел и шел, и с напряжением вслушивался в черноту.

Одному в кромешной мгле довольно жутко, но еще страшнее, если поймешь, что ты тут не один. Несколько раз он слышал шорохи и другие пугающие звуки, тогда сердце начинало биться в желудке, а горло совсем пересыхало, и казалось, что он слишком громко дышит. В один из таких моментов нож, который он сжимал в другой руке, неожиданно засветился, предупреждая об опасности. Руны начали мерцать, набирая силу с приближением неведомого существа. Калин приготовился к бою. Белая, совершенно слепая, обезображенная зубастая морда выпрыгнула из тьмы, резко клацнув пастью у самого лица Калина. Кукри мягко вспорол брюшину, выпуская наружу ленты кишок и густо обдав вещи мальчика темной кровью, сильно пахнущей ржавым железом.

Мутант еще шевелился, когда послышались новые стремительно приближающиеся звуки. Хлебнув свежей крови, ножик оживился еще больше и буквально завибрировал в руке, предвкушая добавку. Рука сама махнула назад, резко разворачивая своего носителя, и сталь вновь испила крови – новый, такой же слепой человекоподобный мутант, напавший со спины, обмяк, получив точный удар в сердце. Кукри буквально на глазах втянул в себя жизнь, за считанные секунды высушив жертву до состояния мумии. И снова поворот и взмах. Твари старались нападать сзади, не попадая под свет ножа. В районе бедра вспыхнула острая боль, и тут же нож по самую рукоять с хрустом вошел в ухо твари, которая вцепилась в ногу. Калин дышал громко, часто. Уроки Борга конечно же помогли, но нервы били сильно, нарушая выучку и захлестывая здравый смысл. Калин стоял в боевой стойке, готовый к новым нападениям, и вслушивался в темноту. Он слышал, что вокруг него что-то происходит. Кто-то передвигается, дышит, чавкает, и их много. По стенам скользнули тусклые отблески света. Калин расслышал топот нескольких пар ног, бегущих в его сторону. С приближением звука нарастал свет. Теперь стало видно, что он взят в полукольцо десятком мерзких тварей, явно принадлежавших когда-то давно к роду человеческому. Но деградация и отсутствие света их изменили почти до неузнаваемости, опустив до уровня животных. Шесть таких же тел валялись вокруг мальчика. Видимо остатки разума они все же сохранили, потому что, напоровшись на достаточно сильного противника, предпочли остановить нападение и взять добычу в осаду.

Изначально, заметив свет, Калин очень обрадовался, но обратив внимание, что твари с приближением более разумных и сильных существ не ретировались, а только оживились, явно ожидая подмоги, мальчик испугался еще больше, поняв, что спасения от них не ждать – это враги. И не ошибся.

– Меченые, – прошептал он, леденея от ужаса, и плотнее встал спиной к стене, прикрывая хотя бы тыл.

Тут же вспомнились все рассказы хуманов про этот клан каннибалов. Когда стало достаточно светло, Калин разглядел, куда он попал: небольшая сквозная эллипсовидная пещера, потолка во мраке не видно, стены скальной породы, ярусные, плавно переходящие пластами, как чешуя у дракона. С противоположного входа, как раз куда и направлялся Калин, выбежали шесть размалеванных существ с факелами, шипастыми дубинами, копьями и ножами, похожими на мачете. Набедренные повязки из шкур и кожи, наплечники, как у игроков регби, только сделаны из черепов, бусы из других частей тела и костей. Лица и тела разукрашены татуировками, узорами из шрамов и краской, белой да красной. Увидев мальчишку, меченые радостно оскалились, обнажив заостренные зубы.

Один из них коротко рявкнул, и рядом стоящий меченый тут же кинулся к Калину, плотоядно оценивая добычу. Мальчик долго не церемонился, тут же упокоив напавшего коротким и точным движением. Следом бросились сразу трое. Натренированное, а точнее, выдрессированное тело Калина работало само, на автомате – отбив один удар, он тут же нанес два своих и, уйдя от палицы, свистнувшей над головой, уложил и третьего врага. Встал в стойку, как бы приглашая еще желающих расстаться с жизнью. Первоначальный ужас отступил. Теперь на меченых и белесых мутантов, видимо, выполняющих роль собак, Калин смотрел не перепуганный до смерти, а скорее раздраженный и злой. Появление света прибавило уверенности в собственных силах, а заметив, что эти меченые, хоть и быстрые, но совершенно необученные боевым хитростям аборигены, Калин и вовсе воспрянул духом. Неровня они ему в бою, пусть и сильнее физически. Мальчик цыкнул слюну сквозь зубы и поманил рукой к себе. Оставшиеся двое мутантов нападать не спешили. Напротив, они медленно переходили с места на место и двигались так, чтобы мальчику было неудобно следить сразу за двумя.

Одновременно вынув болас[2], меченые принялись их раскручивать, не спуская внимательных глаз со своей цели. Один щелкнул языком, и все оставшиеся в живых слепые «псы» одновременно кинулись на мальчика, в этот же миг в него полетели и снаряды на веревке, со свистом рассекая воздух. Калин почти ушел от них, но споткнулся о труп, и в этот момент его просто задавили массой. Остатки стаи сбили с ног мальчишку раньше, чем запущенные боласы достигли своей цели, и они бы растерзали злостного обидчика, но случилось страшное и необъяснимое для жителей подземелья: тело жертвы полыхнуло слепяще-ярким светом, и твари с воем шарахнулись в рассыпную. Запахло жареным мясом.

Измалеванные воины стояли в изумлении, не решаясь приблизиться к телу, казалось, обычного подростка.

– Что это, Хузар? – полушепотом спросил у товарища меченый с обезображенной рваным шрамом щекой.

Но второй отвечать не собирался, потому как и сам хотел бы знать, что произошло, и кто этот ребенок, который изничтожил весь дозорный отряд и почти всю стаю гончих.

– Нож, – указал он на руку бесчувственного мальчика, крепко сжимающую на удивление чистую рукоять кукри. – Он чист.

– И что?

– Вот потому, Тром, я выше тебя рангом, хоть и рождены мы в один год. Дай мне его нож! – теперь уже не по-дружески, а властно произнес Хузар.

Меченый поспешил выполнить приказ, но стоило ему приблизиться к лежащему мальчишке и протянуть в его сторону руку, как странная изогнутая дуга света вырвалась из ножа и вонзилась в конечность подошедшего. Взвизгнув на высокой ноте, он тут же отскочил в сторону, пряча ладонь под мышкой, получив ожог. В пещере ощутимо попахивало паленым, еще и от гончих, которые отошли на почтительное расстояние от опасного места и зализывали раны.

Смекнув, откуда свечение, которое разогнало гончих и не дало им задрать мальчишку до смерти, старший сделал шаг вперед.

– Отойди, – приказал он своему воину и, достав лассо, накинул петлю на ногу юного бойца. Затянул. – Тащи, – сунул он в руки подчиненного конец веревки и отошел, с интересом наблюдая, что за этим последует.

Тром с опаской покосился на лежащее тело ребенка, который прижимал к груди злосчастное оружие, перевел взгляд на свои почерневшие пальцы, а потом на вожака и, встретившись с ним глазами, тут же потянул веревку на себя.

Вокруг ножа мальчишки и руки, его сжимающей, появилось голубоватое сияние, тонкими молниями-щупальцами ищущее по сторонам объект опасности. Никого не найдя, эти щупальца спрятались обратно, в лезвие, но стоило потянуть еще, как они снова выскакивали и искали, кого бы ужалить. Длина опасных «нитей» была невелика, но достаточна, чтобы покрыть площадь всего тела, не давая никому до него дотронуться.

– Идем, – Хузар указал своему бойцу в проход, из которого они вышли.

– А с этими что? – махнул тот головой в сторону трупов своих сородичей.

– Позже заберем, – бросил старший и, повернувшись к оставшимся в живых гончим, рявкнул: – Сторожить!

Калин очнулся от боли в области затылка. Его тянули по ступенькам, и он ощутимо бился о них головой. Насчитав таким образом четыре штуки, пришел в себя окончательно.

Ноги, ноги, много ног, больших и маленьких, грязных и часто со ссадинами, а еще стены, ободранные, но все же рукотворные, бетонные. Любопытные зеваки пытались приблизиться, рассмотреть внимательней, особенно дети, но грубый окрик и ругань прямо над головой Калина останавливали их.

– Да брось ты, – послышалось откуда-то спереди, видимо, от того, кто его тянул, – пусть разок припалит, и сами отстанут.

– Хузар приказал не подпускать никого. Тащи молча.

Еще когда Клин находился без сознания, меченые, пленившие его, дошли до одного из своих постов, и, прихватив оттуда еще двоих воинов, компания направилась к древнему бункеру, в котором проживал этот клан.

Жили они там давно, еще с самого начала конца света и зарождения нового мира. Бункер тот сконструировали далекие предки именно на случай «великого песца» и оборудовали они его так, что несколько сот высокопоставленных чиновников с семьями, богатейших граждан, сумевших купить себе и близким места в «Ковчеге», ну, и некоторое количество военных, обеспечивающих охрану, а также обслуживающий персонал могли пережидать там трагедию в течение нескольких десятилетий. Но «писец» случился неожиданно настолько масштабным, что десятки лет растянулись на сотни. А привыкшие к хорошей сытной жизни жители «Ковчега», когда столкнулись с нехваткой питания, начали есть человечину. Изначально все происходило «культурно», за сервированным золотом столом, под классическую музыку слуги подавали мясные блюда, приготовленные по новым рецептам. Гурманы смаковали выловленные в тарелке кусочки и играли в новую игру – «угадай, кто это». По вкусу они пытались определить пол и возраст своей еды, спорили, делали ставки, а по окончании трапезы в зал выходил сам шеф повар и выносил накрытое блюдо. Звучали последние ставки спорщиков, и наконец открывалась крышка. На блюде лежала голова жертвы. Так, незаметно для них самих, началась полная деградация как личностная, так и моральная. Когда сожрали весь низший персонал, и бывшие военные смекнули, что пришла очередь их и их детей, а детей ХОЗЯЕВА предпочитали есть в первую очередь, то учинили бунт, вырезав часть господ, а часть пленили, оставив «мясо» на запас. Теперь власть была у сильнейших. У них она и осталась. Каннибалов в городе водилось еще несколько кланов, но эти считали себя элитой – прямыми потомками древних воинов, носителями «сильной» крови.

– Мы истинные хозяева города! – так орал их вожак. – А все остальные рождены нам для прокорма! Стадо! Наше стадо!

И воины вторили ему, входя в раж, вопили во всю глотку, заявляя миру о своем главенстве.

Раз в год они ходили на Великий сбор – нападали на хуман, стараясь захватить как можно больше пленников, отдавая предпочтение детям и женщинам. Если отловленной «еды» оказывалось слишком мало, то Великий сбор мог повториться, не дожидаясь окончания года.

– Тром! Этот очнулся!

В глазах еще все плыло, и картинка была мутная, но изукрашенную кривую рожу с очень внимательным взглядом мальчик хорошо разглядел. И еще несколько пар ног на почтительном от себя расстоянии, а также клеть с распахнутой дверцей, куда его быстро и затянули. Немного придя в себя, Калин к своему удивлению обнаружил зажатый в руке кукри.

«Странно», – подумал он, «плавающим» взглядом осматривая толпу и помещение.

Большая прямоугольная комната, скорее целая зала. Клеть, в которой сидел Калин, располагалась в углу, каменный стол посередине, странные приспособления вдоль правой стены, похоже пыточные, ворох тряпья в другом углу, напротив, рядом очаг и куча народу у левой стены. Многие толпились и в дверном проходе. Все стены изрисованы массой различных сцен боя, убийств, черепов, звезд и других всевозможных знаков, в одном из которых отчетливо узнавался двуглавый орел. Главным украшением залы на возвышенности со ступенями стоял здоровенный жуткий трон, украшенный атрибутами людоедства и власти.

– Кто ты? – вполне понятным Калину языком спросил тип со шрамом на пол-лица.

Горло у мальчика першило, во рту пересохло, и чувствовался привкус крови. Очень хотелось пить.

– Эй! – другой меченый ударил палкой по решетке. – Ты понимаешь? Отвечай!

Калин продолжал молчать, делая вид, что не слышит.

– Может, не понимает? – посмотрел боец на старшего.

– Понимает он все, – буркнул Тром, недружелюбно сверля мальчишку взглядом, и, отобрав у говорившего пятилоктевое копье, слегка тыкнул Калина в бедро. Неглубоко, но довольно ощутимо.

Нож при этом «выкинул» синеватую дугу, впившись в древко, но только лишь оставил в нем опаленную выемку и дымок. Мальчишка вскрикнул от боли и отборно заматерился. Хохот и аплодисменты тут же покатились по округе.

– Хорошо поешь, малец! – обрадовался тот, у которого взяли копье. – Тыкни, тыкни его еще, Тром! Какие ругательства он хорошие знает. А ну, сажи еще, сажи!

Калин, весь красный не столько от боли, сколько от гнева, зажимал ладошкой бедро, но кровь все равно сочилась довольно сильно. Этот агитатор на новые пытки его просто неимоверно бесил.

– Завали хлебало, урод крашеный! – прорычал пленник, истинно желая свернуть шею обезьяноподобному аборигену. – Я сейчас тебя так ткну, что ты охереешь! Козел! – и одарил агитатора таким взглядом, что тот осекся и действительно заткнулся.

Калин почувствовал, что голод ножа после выброса разряда усилился в разы. Все тут же встало на свои места. Вопрос, почему нож при нем, отпал сам собою. Стало понятно, почему он ощущает от своего кукри такой яростный голод – истощился на защите. Недолго думая, мальчик подставил лезвие под стекающие капли собственной крови и тут же почувствовал благодарность от клинка и его насыщение. Но долго удивляться новому открытию и способностям оружия ему не дали. Раздался стук палкой по прутьям клетки, вновь посыпались вопросы.

Калин сидел на загаженном не пойми чем полу, поджав ноги, и упорно молчал. Не получив желаемых ответов, Тром хищно оскалился и сунул наконечник копья в огонь.

– Ща, – кивал он, глядя на сжавшегося подростка, – ща я тебе язык развяжу, ублюдок мелкий.

С видом счастливого маньяка Тром подошел к узнику.

– Ну, что, мясо, поиграем?

Калин стиснул зубы, понимая, что сейчас будет, но глаз от изувеченного лица не отвел.

Тром довольно ощерился и сунул копье в клеть. Дикий вопль боли и отборного мата вырвался из уст мальчишки, когда терпеть сил уже не осталось. Он буквально взвыл, желая вцепиться зубами в горло этого гада, но решетки не давали такой возможности. Сжимая кулаки до побелевших костяшек, Калин, буравя яростным взглядом Трома, зарычал натурально как дикий зверь, оскалил зубы.

– Выпусти меня! Выпусти, и сразимся на равных, – прохрипел мальчик, глядя прямо в глаза Трома, – или ты боишься меня?

Кривая ухмылка мелькнула на лице садиста, но вместо ответа он вновь сунул наконечник в огонь. Дальнейшие события происходили как в бреду. Спасибо Боргу, научил отключать сознание как раз на случай подобных «мероприятий». Прижигали, кололи, резали, допрашивали, но все сквозь прутья клетки, не осмеливаясь подходить слишком близко. Нож уже давно перестал отвечать на угрозу, он просто намертво приклеился к ладони, впитывая в себя попавшую на лезвие кровь Калина, и копил энергию по крохам.

– Ты зря героя из себя корчишь, мальчик, – с презрением выплевывал слова Тром. – Я допрашивать тебя еще не начинал. Это я так, развлекаюсь пока. Ответь на мои вопросы сейчас, и обещаю, я убью тебя лично, быстро и без боли. Умереть от моей руки – это честь, а без боли – великий дар милости, – оскалив заостренные, как у пираньи, зубы, Тром утробно заржал. – Я одарю тебя своей милостью, даю слово.

– Добрый ты, – сплюнув вязкую кровавую слюну, с сарказмом подметил мальчик. – Иди в…

Новая вспышка боли заставила дернуться, и стон сорвался с губ истерзанного мальчишки. Зеваки, собравшиеся вокруг клетки, тихо передавая из уст в уста короткую фразу, спешно начали ретироваться. В образовавшемся пространстве Калин увидел мерно вышагивающего четырехрукого громилу с посохом, увенчанным вместо набалдашника человеческой засушенной головой. На груди его болталась цепь с двуглавым орлом на ней, а на плечах железные нашлепки со звездами, отдаленно схожие с погонами.

Рассмотрев внимательней вождя, а в том, что это был именно вождь, сомнений у мальчика почему-то не возникло, Калин понял, что этот меченый не такой уж и огромный, как показался изначально. Просто его шипастый ворот, значительно возвышающийся над головой, и массивные одеяния давали столь обманчивый вид. Крупной была голова с почти квадратной челюстью и большой мясистый нос. Глаза на его фоне терялись и казались поросячьими, маленькими, глубоко посаженными под нависающими надбровными дугами и широченным лбом. Рядом с вождем важно вышагивал второй пленитель Калина.

Коротко взглянув на происходящее, Хузар стремительно приблизился к уже почуявшему взбучку Трому и коротким ударом в лицо отправил того в горизонтальное положение. Оценивающе осмотрел согнутого, сидящего на коленях мальчика, перевел взгляд на своего подчиненного, который, пошатываясь, поднимался на ноги, утирая юшку с лица, сухо спросил:

– Узнал?

– Ничего, – Тром склонил голову перед вождем. – Мальчишка молчит. Но я не сильно…

– Я не помню, чтобы давал тебе приказ допрашивать.

– Нет, не давал, – понуро отвечал Тром, не поднимая головы.

– Хороший у тебя воин, Хузар, да только своевольный, – вождь неспешно прошел от клетки к своему трону и, откинув полы накидки, уселся. – И ты утверждаешь, что этот ребенок вырезал дозорный отряд?

Хузар склонил голову перед вождем и, резко вытянувшись в струнку, притопнул ногой.

– Да, мой повелитель, – ответил он четко, громко, – и больше половины стаи гончих.

– Нож, мальчик, – выставив вперед раскрытую ладонь, вождь ожидающе посмотрел на Калина.

Тот, держась одной рукой за перекладину в клетке, поднялся на ноги.

– Не могу, – ответил он вождю и, чуть подумав, добавил: – Повелитель.

Вождь чуть улыбнулся и вполне дружелюбно произнес:

– Тогда я убью тебя и заберу то, что желаю.

– Убей, – хмыкнул Калин, – но нож ты все равно не получишь. Никто не сможет взять его, даже с трупа, – и, глянув на котел, усмехнулся, – и сожрать меня у вас тоже не выйдет.

Калин, конечно же, лукавил, потому что не знал, на что способен его кукри, он чувствовал, что у клинка энергии осталось на несколько малых или на один серьезный выброс. Даже после небольшой подпитки кровью владельца сил у кукри на длительную защиту уже точно не осталось. Но кто об этом знал кроме Калина? Никто. И мальчик решил разыграть свой единственный козырь.

Вождь, не изменившись в лице и даже не поворачивая головы, произнес:

– Тром, дай мне его оружие.

Услышав приказ, Тром бросил жалостливый, полный надежды взгляд на Хузара, ожидая от того защиты, но командир, лишь одарив суровым взглядом, оскалил зубы, выказывая свое презрительное отношение к нему.

Калин, глядя на своего недавнего обидчика, плотоядно растянул искусанные губы в улыбке. Тром стоял как вкопанный, бледный, не решаясь шагнуть к клетке.

– Шевелись! – гаркнул Хузар, заметив, как его воин боится, и это разозлило его больше, чем своевольство Трома. Захотелось схватить труса за горло и вонзить лезвие своего ножа ему в печень.

Калин, ухмыляясь, переложил кукри из руки в руку, как бы приглашая Трома к действию. Бледный, словно полотно, воин еще раз коротко глянул на вождя и… шагнул вперед, протянув руку.

Синей змеей вырвалась из кукри вся боль и ненависть Калина и сухим треском вонзилась в грудную клетку Трома. Раздался короткий предсмертный вскрик, и тело Трома отлетело в сторону на несколько метров. Упало глухо, как мешок. Застыв, задымилось.

– Хороший был воин, – глядя на дымящийся труп, без какого-либо сожаления и даже без малейших эмоций произнес вождь. – Мальчик, скажи, как ты стал хозяином этого оружия?

– Мне подарил его отец.

Вождь поскреб нестриженым грязным ногтем свою гладкую щеку без намека на щетину.

– Тогда… подари мне его.

– Не могу, повелитель. Нож привязан к нашему роду сильным колдовством и переходит в дар только по кровному родству, – соврал Калин, – от отца к сыну.

– А если от сына к отцу?

– Не знаю.

– Хорошо, – кивнул вождь и пальцем поманил к себе Хузара.

Приблизившись, тот склонился и, выслушав то, что ему тихо шепнули на ухо вождь, поспешил к выходу. Вскоре он вернулся в сопровождении нескольких девиц разного возраста, примерно от девяти до семнадцати лет. Девочки столпились у трона.

– Продолжай ты, – небрежно махнул вождь Хузару.

Кивнув в ответ, тот подошел к трупу.

– Разойдитесь! – рявкнул он на зевак, кто еще оставался в зале, и, подойдя к Трому, присел перед ним на корточки, приложил к его шее пальцы, прощупал пульс. Хмыкнул, размышляя о чем-то. Обратился к Калину. Голос его был ровен и спокоен. – Как тебя звать, воин?

– Калин.

– Кто ты?

– Воды дай, потом отвечу.

Хузар кивком указал одному из оставшихся воинов выполнить просьбу мальчика. Тот, на кого пал выбор командира, заметно побледнел, но воды принес. Не доходя нескольких метров до пленника, поставил емкость на пол, взял палку и тихонько придвинул к прутьям.

Взяв в руки холодный мокрый кувшин, Калин с наслаждением приложился к его краю, утоляя жажду. Вода оказалась холодной настолько, что у мальчика свело не только зубы, но и пищевод скрутило, зато прояснилось в мозгу и стало немного легче, если не считать боли от многочисленных порезов и ожогов. От кровопотери сильно кружилась голова, шумело в ушах, и немел язык. Калин сидел на полу, слегка покачиваясь, а в голове ни единой мысли – пустота. Только блаженный холодок разливался по жилам.

– Рассказывай, – мягко, но все же приказал Хузар.

– Мы шли в Николот, – начал Калин. – На нас напал мутант. Я потерял сознание, а очнулся у Хуман. Потом поругался с одним из своих и ушел из поселения. Психанул сильно и не заметил, как заблудился в темноте. Шел долго. Потом вы напали. Все.

– Что у хуман делал?

– Лечили они меня.

– Кто вождь у них? Назови того, кто лечил тебя.

– Карман.

– Много чести тебе, – кивнул своим мыслям Хузар и ближе подошел к клетке, тем самым показывая, что не боится мальчишку.

– Так кто же ты? – Хузар смотрел очень проникновенно, с истинным интересом.

Калин молча пожал плечами, не понимая, чего от него хотят услышать, вроде и так уже все рассказал. Боковым зрением он заметил, что вокруг трона девицы закатили натуральную истерику с воем, плачем и ползаньем на коленях.

– Невесты, – усмехнулся Хузар, глянув на эту картину.

– Но отец, он же даже не меченый! – громче всех возмутилась одна из девушек, когда другие роптали тихонечко, еле слышно, больше не возмущаясь, а скорее просто обсуждая новость, бросая на «счастливицу» сочувствующие, а кто и вполне злорадные, довольные взгляды.

Правитель сидел с выражением вселенской скуки на лице, безразлично наблюдая происходящее. Он размышлял, как бы выгодней провернуть задуманное и не уронить при этом чести. Окинув взглядом весь свой выводок, Лексий с досадой вздохнул. Столько наложниц, и все как одна приносили ему лишь дочерей.

«Проклятье! – ругнулся он мысленно, гневно поджав губы. – Точно, это проклятье».

Пресечь великий род на корню желают многие, и теперь эти чертовы вожди сватают его девочек за своих выродков в надежде вместе с браком заполучить его империю. Его детище! Древний Ковчег – колыбель зарождения всего народа. Нет, он еще не настолько стар, чтобы сдаваться, и возможно, еще сумеет зачать сына. Взгляд плавно перетек на мальчишку.

«Хороший воин, жаль, что придется избавиться от чужака, как только…»

– Отец! – настойчивый тон прервал полет мыслей. – Отец, – с нажимом повторила девушка, – ты же не серьезно? Это твоя шутка, да, я раскусила тебя! – торжественно вскинув подбородок, просияла юная подтянутая особа в черном кожаном костюме, плотно обтягивающем прокаченное тело. Перевязь ремней на торсе с рядом малых кармашков, множество различного размера и формы ножей, прикрепленных повсюду, томагавк на правом бедре и на вид тяжелый подсумок на левом, рядом фляга, а на пояснице три небольших мешочка. Бросив короткий взгляд на затихших сестер, воительница многообещающе оскалилась, сверкнув белыми заточенными зубками.

– Нет, Тарна, не шутка. Завтра ты выходишь замуж за этого воина, так что готовься… к свадьбе.

Сказав это, Лексий скривился, словно от зубной боли и отвернулся от дочери.

– Но… – хотела возразить девушка, но тут же, взяв себя в руки, осеклась и, метнув на родителя злобный взгляд, громко отчеканила: – Есть, готовиться к свадьбе! – и сжала челюсти до зубовного скрежета.

Не отрывая руки с широкого подлокотника своего трона, правитель слегка махнул кистью, тем самым давая понять, что разговор окончен, и девушка может отойти в сторону.

Тарна отошла, но не к сестрам, а встала по правую руку от отца и, опустив голову, злобно процедила сквозь зубы:

– Да, отец, все, как ты пожелаешь…

Тарна – пятая его дочь по старшинству, хоть и любимая, но самая неудачная, как считали многие.

«Вот кому нужно было родиться мужчиной, – думал Лексий, – но высшая сила, видимо, тоже ошибается, поместив дух истинного воина в женское тело».

Воинский долг у меченых отдавали все, без разбора половой принадлежности, но высоких чинов, как правило, достигали лишь мужчины.

«Самое главное в этом мире – сила, тактика и хитрость», – так твердили все предки Лексия. Если у тебя есть армия, то не нужны другие умения, все, что требуется, можно добыть в набегах, отобрав у слабых племен. И даже рабочую силу добыть тем же способом, посадив плененных мастеров на цепь, заставив выделывать шкуры, лепить посуду и прочее. Как только мастер становился неспособен выполнять свою работу или попадался более искусный умелец, то прежнего попросту съедали. Люди Алексия держали не только хумановских ремесленников, но и тех, кого посчастливилось притащить с чистых земель. Был у жителей Ковчега секрет один, который те хранили веками.

Когда Калин увидел этих меченых без боевого антуража, то удивился тому, что выглядели те почти как обычные люди. Немного похожи на неандертальцев: низкие ростом, массивные, перекачанные мышцы у обоих полов, туповатые выражения лиц, угловатые, длиннорукие фигуры, но явных отклонений от человеческих норм у меченых встречалось мало. По крайней мере, за сутки пребывания в плену он повидал местных больше сотни и явных мутантов заметил всего с десяток, в то время как у хуман дела обстояли как раз наоборот. Попадались даже довольно симпатичные представители их рода, особенно дочь вождя, которая стояла по правую сторону от трона и с ненавистью смотрела на Калина. Девушка сильно отличалась от своих низкорослых, широколобых, с массивными скулами сестер ростом, точеной фигурой и аккуратными чертами лица, она явно пошла в отца. Если бы не четыре руки у ее предка, то его вполне можно было бы спутать с обычным человеком. На неандертальца он совершенно не походил. Крепкий, широкоплечий, на голову выше своих соплеменников, живое, выразительное лицо, бледно-голубые глаза, взгляд умный, цепкий. В них искрился разум и мудрость. На вид правителю можно было дать не более шестидесяти лет.

Жители Ковчега считали себя именно ЛЮДЬМИ, а не глотами и не мечеными, как их называли хуманы. Они являлись прямыми потомками тех, кто долгие годы находился в полной изоляции, где этим предкам удалось пересидеть самые опасные времена излучений, благодаря чему не получить столь явных изменений, повлекших за собой сильные мутации. Это произошло с теми, кто контактировал с новым миром на заре его зарождения. Вынужденное кровосмешение из-за жизни в тесном пространстве, каннибализм и многие другие факторы повлияли на внешность, но больше на разум, сделав их туповатыми, почти животными. В дальнейшем, половые связи с пленными хуманами давали более разумное потомство, но часто уродливое. А вот с плененными людьми с чистых земель дети получались очень хорошие. Это и был главный секрет людей Лексия – чистых женщин беречь для размножения, потомство от рабынь воспринимать наравне с законнорожденными. Другие племена этого не делали и сильно проигрывали в развитии.

Когда разукрашенные и обряженные в костяные маски меченые нападали на поселения, наводя там дикий ужас одним своим видом, и уносили с собой добычу, местные после набега всегда справляли похоронный обряд не только по убиенным, но и по живьем унесенным. Никто из них не мог помыслить, что дочери их и жены продолжают жить еще очень длительное время, рожая миру новых «глотов».

Деградировав практически до животного уровня, жители Ковчега с притоком новой крови вновь стали развиваться. Наблюдая за общением, действиями своих пленников, они обучались, сами не осознавая того. Военная выучка, муштра, конечно же, претерпевшая немалые изменения, все же осталась в генетической памяти потомков вояк, что в выгодную сторону отличало их от остальных племен каннибалов. Вновь поумнев, жители Ковчега, «подсматривая» за жизнью людей с чистых земель, видимо, на подсознательном уровне тоже стремясь очеловечиться, начали насаждать незыблемые традиции, тем самым закрываясь ими от понимания, что они уже давно не люди.

Одна из таких традиций – становление мужчиной. Юноша должен был в одиночку пересечь пустошь, выследить и выкрасть себе первую женщину, с которой он и начинал свою половую жизнь и продолжение рода. Мать Тарны являлась именно такой пленницей, похищенной из-под носа охраны. Некий юноша из племени Лексия, идя в деревню за «первой женщиной», наткнулся на стоянку у дороги, где, расположив полукругом повозки, готовились к ночевке путники. Вот тут он и скрал ту, которая в одиночку отошла в кустики по малой нужде. Бесшумно подкрался он к жертве со спины и, прикрыв ей рот ладонью, что бы та не вскрикнула слишком громко, передавил шею в нужном месте. Девчонка тихо обмякла, упав в руки похитителя и не издав звука.

Когда Лексию предъявили добытый «трофей», как доказательство полного прохождения обряда взросления, вождь, поразившись красотой юной девицы, предложил испытуемому в обмен на его строптивую добычу одну из своих наложниц, уже покорных, приученных к повиновению. Но столь великая честь, опять же по традиции, не могла быть оказана рядовому, поэтому пришлось еще и повысить юнца в звании, одарив того своим личным клинком. Но оно того стоило, и Лексий ни разу не пожалел о своем душевном порыве. Воин оказался достоин духом и быстро заслужил занимаемую должность по праву. Любимую наложницу правитель меченых вскоре сделал своей женой. Никогда до этого случая рабыня не становилась правительницей Ковчега, только наложницей и не более того. Недовольных поступком вождя нашлось много, но открыто высказать свое негодование смельчаков не сыскалось. Бывшая рабыня, будучи девушкой сообразительной, быстро поняла перспективы и, «утерев сопли», стала вести себя соответственно своему положению. Характером она оказалась бойкая, умом острая. За недолгие годы ее соправления племя Лексия достигло небывалого скачка в развитии. Все шло хорошо у вождя с любимой женой, но вот зачать дитя у них никак не выходило. Народ шептался, что это наказание Высших сил за неподобающий брак.

Люди в глухих балахонах, скрывающих лица, являлись на территорию города редко, но завидев их, все разумные жители Стекляшки падали им в ноги, будь то меченый, или хуман. Кто они такие, доподлинно известно не было, но предполагалось, что это божественные посланники самого Всевышнего – Господа! Мистический страх и глубочайшее почитание испытывали к ним все без исключений. Даже большинство неразумных, диких тварей падали ниц, завидев Господ. Не только чудесные исцеления творили они, спасая подземных жителей от полного вымирания, при этом не делая предпочтений между видами, но кары Господни способны наслать как на отдельного представителя, так и массово. Все это знали и боялись гнева их. Люди в балахонах явились в город на третий год совместного правления Лексия с супругой, которая, увидев Господ, упала пред ними на колени и, уперев лоб в землю, запричитала:

– Приветствую вас, великие Кардиналы, снизойдите милостью, не карайте грешницу…

Кто такие Кардиналы, меченые не знали, но это было не важно. В этом мире они известны всем и каждому, но часто под разными именами, и сколько у них имен, тоже не имеет значения, сути их божественной принадлежности это не меняет.

Долго в тот раз говорили они с Лексием, дольше, чем обычно, а спустя несколько месяцев после Великого посещения живот правительницы заметно округлился. Вскоре родилась Тарна.

Когда дочка ростом еще не дотягивала до бедра отца, любимая супруга скончалась от неведомой болезни, забрав с собой еще не рожденного наследника. Вождь, убитый горем и отчаяньем, вскрыл живот еще не остывшей супруги в надежде спасти дитя. Мальчик… Долгожданный сын… Но видимо было слишком рано для родов. Ребенок не выжил. Больше ни одна стерва не родила ему сына.

«Проклятые бабы!» – утонув в болезненных воспоминаниях, Лексий тяжело дышал. Его ладонь сжимала черепушку, служившую набалдашником подлокотника, не чувствуя, что кости черепа уже трещат, не выдерживая давления. Дочь, рожденная от любимой женщины, взяла всю красоту матери и весь нрав воинственного отца. Лексий часто замечал, как осиротевшую малышку обижают старшие сестры и их матери. Поначалу девочка плакала, жаловалась отцу, ища защиты, но всегда получала один ответ: «Будь сильнее! Дай сдачу! Не позволяй себя обидеть, Тарна!» Вот и выросла из нее настоящая головная боль для седеющего отца.

Первое время он даже умилялся, наблюдая, как его любимица кромсает воображаемых противников, оглушая Ковчег писклявыми, но вполне боевыми воплями. Чем старше она становилась, тем яростнее билась и уже не с воображаемым противником, а вполне с живым. К девяти годам дочурка колотила в кровь тринадцатилетних подростков. Дети боялись становиться с ней в учебный спарринг, и приказ драться с Тарной воспринимали как жестокое наказание. Чтобы остудить пыл дочери, Лексий раньше времени отдал ее в рядовые самому требовательному командиру, повелев вышибить из девчонки всю дурь. Шли годы, а эта бестия не сдавалась и прослыла самым отчаянным воином. По достижении половозрелости Тарны, появились желающие заполучить девчонку в жены, но та быстро показала, кто в этой семье будет глава, а кто, вполне вероятно, станет ужином, и женихи вскорости перевелись. Семнадцатый год дочке, а ни один здравомыслящий меченый не смеет позвать ее в жены. Боятся. Не кара ли это отцу? Не позор ли?

Лексий вздохнул, ослабив хватку. Несчастный череп жалобно скрипнул. Все старшие дочки давно замужем, а младшие засватаны, но выйти замуж не могут, потому что брак у меченых строго по очередности старшинства. А тут такой случай подвернулся замечательный и от «проблемы» избавиться, и желанный клинок получить. Он думал, совершенно не обращая внимания на злобное шипение кровного чада, слышимое чутким ухом. Слух у Лексия был отменный, видимо дар.

«Пусть только внука мне родит, а там, если Высшие силы не даруют сына, то именно этого мальчика поставлю во главе царства своего».

Представив как юный наследник сидит в его троне и повелевает всем городом, Лексий улыбнулся. В груди у него потеплело. Стало хорошо. Он взглянул на клеть. Чужак хорош, да. Сильная кровь, натурой крепок, и стержень в нем есть. Отличный приплод понесет от него Тарна, главное, чтобы не съела мужа раньше времени и дала ему сделать свое дело. Лексий усмехнулся.

«А может ведь…»

Пленник поднялся на ноги и совершенно спокойно беседовал с Хузаром.

«Смелый мальчик… или глупый? Нет, не глуп он, по глазам видно», – чутье Лексия никогда не подводило, но сейчас оно металось, и одобряя идею с браком, и вопя об опасности. Но желание заполучить заколдованный родовой клинок заглушило вопли интуиции. Этот нож обязательно должен быть если не у него, то у его наследника. Он будет символом их рода, их вечной власти.

– Я не могу жениться на твоей дочке.

– Ты хочешь жить?

– Хочу, – коротко кивнул Калин, глядя в блеклые глаза вождя.

Клеть с мальчиком перенесли ближе к трону, чтобы правителю было удобнее беседовать с пленником, но поставили на приличном расстоянии, опасаясь, что мальчишка со своим волшебством сможет навредить правителю.

– Ты желаешь оскорбить меня? – Лексий сейчас выглядел, словно кот, играющий с мышью перед едой.

– Нет, повелитель. Просто я не имею права на свою семью. Я еще не проходил посвящение в мужчины.

Вождь удивленно дернул бровью и, посмотрев на Хузара, чуть заметно кивнул.

– Сними рубаху, – приказал Хузар. – Повернись, – покрутил он в воздухе пальцем, желая осмотреть торс мальчика со всех сторон. – Никаких следов, мой повелитель. Верно, он мальчишка.

– Возможно, в его племени не отмечают достижения на теле, – задумчиво изрек вождь. – Расскажи, каков ваш обряд. У твоего народа есть традиции?

Калин рассказал и про обряд, и про традиции все, что знал. Вождь надолго задумался. Стоять на израненных ногах тяжело, к тому же кружилась голова, и мальчик собрался присесть, но тут же получил в бок тупой стороной копья. Пришлось просто облокотиться о прутья и таким образом ждать, когда местный правитель меченых снизойдет для дальнейшего разговора.

Разговор видимо прервался на этот раз окончательно, потому что, так и не сказав больше ни слова, вождь поднялся со своего трона и вышел вон. Вслед за ним поспешили и дочки. Только та, самая красивая, хищной походкой обошла вокруг клети, опасно сверля Калина взглядом. Юный боец отметил для себя, что девушка двигается очень плавно, словно зверь во время охоты, и холодок пробежал по его позвоночнику. А она все кружила вокруг клетки, давя мальчика взглядом, но Калин следил за ней спокойно, не выказывая ни малейшего страха. Он даже улыбнулся ей, когда эти гляделки ему изрядно наскучили.

– Ну, ладно, хватит тебе зыркать, – устав стоять и потеряв всякий интерес к происходящему, Калин сел на пол своего узилища. – Знаешь, я тоже не горю желанием жениться на тебе.

Девушка остановилась и, оскалив острые зубы, угрожающе зашипела.

– Язык не прикуси. Отравишься.

Кто-то в комнате сдавленно хохотнул, но кто, Калин не видел. Закинув руки за голову, он улегся и безмятежно растянулся во весь рост.

– Хорошо-то как… – пролепетал он, сладко зевнув. – Только кушать очень хочется.

Яростный рык, и к клетке метнулись сразу несколько охранников, перехватывая взбешенную девушку. Калин даже головы не приподнял, чтобы посмотреть, что там происходит. По звукам он и так понял, что кто-то получил под дых, а кого-то хорошо приложили о прутья, а девушка, злющая до космического масштаба, покинула помещение.

– Тебе нужно обработать раны, – еле слышно пролепетала девушка. – Ты меня не убьешь?

Калин разлепил сонные глаза и, приподнявшись на локте, посмотрел в сторону говорившей. На него смотрела миловидная девушка с большой глиняной посудиной в руках. Из одежды виднелась лишь коротенькая набедренная повязка, крайне изношенная.

Калин звучно сглотнул и, покраснев, как рак, отвернулся. Окинув комнату взглядом, он с ужасом понял, что спасать его от этой девицы никто не собирается. Его надзиратели сидели в стороне, увлеченно играя в кости.

– Как мне к тебе обращаться? – вновь подала голос девушка. – Пожалуйста, позволь мне выполнить приказ, иначе меня накажут.

В голосе ее слышалось столько мольбы и страха, что сердце Калина сжалось. Он развернулся.

– Давай я сам.

– Нет, – она затравленно глянула на охранников, – мне приказали. Нельзя. Я сама должна это сделать.

– Я не скажу.

– Они скажут, – она снова посмотрела в сторону мужчин.

Калин тоже глянул на них. Те сидели, на первый взгляд совершенно не интересуясь пленником, но мальчик заметил, как оба боковым зрением очень внимательно за всем наблюдают. Пленник усмехнулся.

– Придурки.

Девушка испуганно вжала голову в плечи. От резкого движения таз в ее руках дернулся, и вода плеснула на пол, от чего несчастная, зажмурившись, еще и побледнела.

– Не бойся. Не обижу я тебя, – Калину стало очень жаль ее и немного стыдно за то, что девушка так сильно его боится, но вынуждена рисковать жизнью, как думает она, да и не только она, выполняя чей-то приказ обработать его раны.

Открыв один глаз, потом другой, непослушной походкой она подошла к клетке почти впритык. Руки ее сильно дрожали, вода в тазу подскакивала. Кое-как совладав с собой, девушка присела на пол, поставила рядом таз и, выловив плавающую там тряпку, попыталась ее отжать. Пальцы не слушались. Она комкала мокрую ткань довольно долго, не решаясь просунуть руки меж прутьев и дотронуться до тела мальчика.

– Не бойся, – стараясь говорить как можно ласковее, повторил Калин.

Теплая ткань нерешительно коснулась его раны на бедре. Калин чуть скривился, все же было больно. Зеленые глаза, полные сочувствия и страха, смотрели на него, не моргая.

– Потерпи, – тихонько произнесла девушка, – я аккуратно.

Дюйм за дюймом она отмывала тело от крови. Вода в тазу сменила цвет, окрасившись в бурый, и прилично остыла, когда процедура омовения была закончена. Калина в процессе этого мероприятия попросили снять рубаху и даже штаны. С какой благодарностью он в тот момент вспомнил тетю Любу, которая помимо куртки ему еще и трусов нашила. Как Калин ни старался смотреть куда угодно, но только не на обнаженную грудь, глаза его своевольно сами собой всякий раз оказывались именно там. Смущаясь и краснея, мальчик сидел, скрестив ноги, и как бы невзначай держал руки у низа живота. Он очень надеялся, что ему удается скрыть предательское поведение еще одной не поддающейся контролю части тела. Конфуз его настиг, когда девушка принялась обрабатывать его тело лечебной мазью. Густо покраснев, Калин вжался в себя еще больше, с ужасом понимая, что его «рассекретили». Рамина, так звали девушку, окончив процедуры, собрала принадлежности и, поклонившись почти в пол, попятилась, не смея повернуться к мальчику спиной. Проводив ее непонимающим взглядом, Калин с облегчением выдохнул и покосился на свои грязные изорванные вещи, непривлекательной кучкой лежащие рядом. Одевать их на чистое тело не хотелось, но иных не было.

– Не бери их, – послышался голос охранника. – Сейчас тебе принесут то, что положено по чину.

Ждать пришлось недолго. Рамина вскоре вернулась с ворохом шкур и… костей. С поклоном она положила принесенное у ног Калина и в той же манере удалилась. Мальчик скептически скосил глаза на людоедский костюмчик и полез чесать затылок с несчастным выражение на лице.

– Дело было вечером, кушать было нечего, – пробормотал он сам себе, до боли вцепившись пятерней в волосы. – Твою же мать…

Одевать ЭТО на себя не хотелось, но теперь у него даже грязных вещей не осталось. Рамина забрала их и унесла.

Скрепя душу и сердце, Калин облачился в принесенное: плотные штаны, сшитые из чьей-то кожи (Калин в душе очень надеялся, что не из человеческой), такого же пошива безрукавка. Кусок меха с тесемками – такой же «воротник» он видел у дочки вождя, которую пророчили ему в невесты. Вспомнив, как эта пушистая штука крепилась на девушке, повязал ее на себя, перекинув через правое плечо. На левое же ремнями пристегнул наплечник, довольно симпатичный, сделанный из черепа собаковидного мутанта. Наручи и поножи из очень плотной толстой кожи с пришитыми продольными костяшками.

«Довольно недурная защита», – оценил он этот элемент своего нового «прикида». А вот обуви не предусматривалось. Ну да, как он успел заметить, даже вождь ходил босоногий. Видать обувка тут не в чести. Пошлепав босыми ногами по влажному еще полу, Калин развернулся к охранникам, собираясь отпустить грубую шуточку, но как открыл рот, так и закрыл его. Все четверо бойцов стояли перед ним в рядок по стойке смирно, явно отдавая честь, но руку они держали не у виска, как принято у современников мальчика, а на голове, прикрывая ладонью с растопыренными пальцами макушку. Это потом Калин узнал, почему они так отдают честь старшим по званию, а сейчас сильно удивился увиденному, ну и рассмеялся от столь нелепой картины.

И вновь явился вождь в сопровождении Хузара, хмурой дочери, на которую пал выбор отца, и толпы разукрашенных собратьев, в данный момент работающих носильщиками неизвестного Калину приспособления, отдаленно напоминающее крест, или скорее, самолет, если судить по расположению и форме «крыльев». Следом тащили еще несколько непонятных мальчику деталей и тяжелые на вид корзины. Замыкал процессию длинный, словно жердь, обряженный в жуткое существо мужчина. Пока вождь вальяжно располагался в своем троне, тихо ведя беседу с Хузаром, а избранница, как и в прошлый раз, встав у правой руки отца, вновь принялась сверлить Калина многообещающим злобным взглядом, народ спешно суетился, повинуясь молчаливым жестам «чудовища». Калин, как только заметил Вождя, тут же поднялся на ноги во избежание лишних болевых ощущений и внимательно наблюдал за происходящим. На ровном полу рисовали круги, один в другом, перекрещивая их краями, следом изобразили символы, возможно местная письменность, у края каждого пересечения установили человеческий череп со свечой, вставленной в пробитое отверстие чьей-то бывшей головы, а в самом центре всего этого художества собиралась конструкция из принесенных деталей. Калин сообразил, что все это затевается в его честь и, глядя на вырисовывающееся с каждой минутой ритуальное ложе для человеческого тела, молился, чтобы то был не жертвенник и не пыточный агрегат. Чуть в стороне от проводимых работ «Длинный» – видимо это был шаман – уже подвывал горловым пением жуткий мотивчик, вводя себя в транс. У края каждого кольца положили по кучке предметов, состоящих из костей, ножа и небольших глиняных горшочков. Закончив приготовления, «работники», согнувшись в поклоне, пятясь, отошли к стенам и замерли там, будто статуи. Шаман, набрав обороты своей горловой мантры, из легкого раскачивания перешел к более активным действиям. Он кружился и прыгал вокруг сооруженной на полу композиции, удивительным образом ничего не сшибая и даже не наступая на линии, присыпанные белым порошком. В руках его, казалось, пустых, что-то сверкнуло, и сквозь костяные лапы с когтями, наложенные поверх его кистей, заструился дымок. Меченые у стен благоговейно взвыли, вскинув кверху руки, и разом плюхнулись на колени, уперев в пол лысые, выкрашенные белой краской с продольной красной полосой головы.

Липкий холодный пот пробил Калина по всей спине. Он зябко передернул плечами.

Шаман все кружил, прыгая молодым козлом и размахивая когтистыми «крыльями», иногда взвизгивая, переходил с горловых утробных звуков на почти фальцет. Вскоре все свечи горели, а горшки дымились. Каким образом это вышло, Калин так и не заметил. Понятно, что тот их поджег во время своего танца, но когда успел, углядеть момента не получилось. Подпалив последнюю свечу, шаман упал на колени, взывая к предкам – это Калин понял из слов, произнесенных нараспев – и попросил у них разрешения на обряд. Зажженные свечи, практически одновременно раздавшись искрами подобно бенгальским огням, полыхнули. Теперь на коленях стояли все. Даже вождь. Ощутив несильный тычок под ребра, мальчик заметил, как один из его охранников снизу жестами показывает встать на колени.

Калин тихонько опустился на четвереньки, продолжая наблюдать за тем, что происходит, из-под бровей. Как только пламя стихло, и вождь вернул свое седалище на прежнее место, Хузар, поднявшись на ноги, подошел к шаману. Тот принялся скакать вокруг воина, окуривая его дымом, струящимся из-под «костюма», и распевая горловую мантру. Одна из свечей, самая ближняя к малому кольцу, расположенному по центру, зашипела и потухла, оставив лишь тоненькую струйку светлого дыма.

– Предки одобряют твое покровительство над этим мальчиком, – хрипло прокаркал шаман, обращаясь к Хузару. – Да будет воля их исполнена! – с этими словами он пальцем нарисовал крючковатый символ на лбу воина.

Знак получился черный, как от угля или сажи. В руках у колдуна по-прежнему вроде как ничего не было. После нанесения рисунка Хузар взял два глиняных горшка и с ними в руках подошел к клетке с мальчиком. Поставил на пол у своих ног.

Калин стоял неподвижно, ровно, стараясь не показывать страха. А страшно было так, что аж все внутренности сжались, завязавшись в узел. Странно, но впервые за все время его нож не отреагировал на приближение Хузара. Может, потому что на этот раз опасности не было? Или кукри «сдох» окончательно? Калин положил свою ладонь на рукоять.

– Я привел тебя в наш клан и поэтому держу за тебя ответ, – громко, так, что отдалось эхом, произнес Хузар, отмыкая клеть. Распахнул настежь дверь. – Предки одобрили и дали разрешение на проведение обряда принятия тебя в клан Ковчега, под крыло Великого Лексия!

Достав свой нож из-за пояса, он полоснул себе ладонь и протянул ее в сторону мальчика.

– Я принимаю тебя в кровные родичи и привожу в новую жизнь. Кровь от крови! – гаркнул Хузар, гордо задрав подбородок.

– Кровь от крови! – хором повторили все присутствующие в зале.

– Родись! Родись! Родись! – повторяла толпа монотонно.

Калин растерялся. Он не знал, что ему делать в сложившийся ситуации, как поступить.

«Лучше быть просто пленником, чем встать перед подобным выбором», – думал он, до боли закусив нижнюю губу и глядя, как с протянутой к нему руки людоеда стекает кровь, капая на пыльный пол у ног. На миг представил, как он, достав свой верный кукри, убивает этого Хузара, потом ломится изо всех сил к выходу, тут же отбросил эту идею, поняв, что проще самому зарезаться, чем сейчас пытаться отсюда сбежать.

«Не сейчас, но все равно сбегу», – твердо сказал он сам себе в мыслях и потянул из ножен свой нож.

Свидетели обряда напряглись. Вождь, двумя руками держа себя за колени, а две другие водрузив на многострадальные черепушки, расположенные на подлокотниках, подался чуть вперед, с явным любопытством на лице ожидая дальнейших действий.

Калин аккуратно рассек кожу на своей ладони, но лезвия от раны не убрал, дав кукри немного подзарядиться. Злорадная ухмылка коснулась губ мальчика, когда он заметил с каким ошарашенным видом на эту процедуру «кормления» смотрит Хузар. Видеть то, что происходит у клетки, могли лишь непосредственные участники ритуала, потому как все остальные, кроме вождя и шамана, все еще пребывали в позе «зю». Калин решил не перегибать палку и, как только заметил ерзанье правителя и приближение «Длинного», тут же отнял лезвие клинка от раны. Кровь, как и положено ей, тут же потекла по руке.

– Кровь от крови! – вновь рявкнул Хузар, но уже не так бодро, как в прошлый раз.

Калину на миг показалось, что в глазах воина промелькнул страх. Но Хузар быстро пришел в себя и, ухватив мальчишку за раненую руку, задрал ее вместе со своей вверх, показывая всем, что раны их соединились, и кровь в них перемешивается.

– Кровь! Кровь! Кровь! – скандировали меченые, подскочив на ноги и ритмично стукая себя в грудь сжатыми кулаками.

– В нашем клане родился новый сын! – начал шаман свою речь. – Будущий воин!

Он вскинул руки вверх, и между ними образовался разряд молнии.

– Воин! Воин! Воин! – заорали и остальные.

– Теперь же предки определят его возможную судьбу и предпишут место в нашем клане, – продолжал шаман. – Да свершится ритуал!

– Великие предки! Великие предки! – вскидывая руки вверх и сгибаясь до самой земли, отбивали глубокие поклоны стоящие у стены помощники.

Неужели и правда колдует, или все же это фокусы для лохов? – думал Калин, наблюдая за действиями шамана. Верить в это не хотелось, и в жизни бы не поверил, если бы сам не обладал заговоренным оружием.

Хузар, отпустив руку мальчика, поднял дымящийся горшочек с пола и, сунув в него два пальца, вынул белую субстанцию, принялся разрисовывать лицо Калина. Мазь оказалась теплой, почти горячей. Хузар поднял вторую посудину. Калин думал, что это красная краска, но нет, там находился желтоватый порошок, похожий на пепел. Почему-то представилась картина горящих человеческих тел, и дыхание тут же сбилось.

«Нет, нет, – думал он, – надеюсь, это не прах сожженных людей».

– Теперь тебе надо идти вокруг колец и ждать знака предков, – Хузар указал на ритуальные художества испачканным в белом пальцем. – От их решения будет зависеть выбор твоего первого узора и, скорее всего, дальнейший образ жизни.

– Как это? – с детской непосредственностью спросил Калин.

Хузар не ждал вопроса, но все же решил удовлетворить любопытство своего нового родича.

– Предки, они мудры и всевидящи. Они могут видеть нашу внутреннюю сторону, то, на что мы способны, и к чему на самом деле лежит душа. Вот этот предок, – указал он на ближайший символ, – при жизни был великим врачевателем, и, если он обозначит испытуемого, то, скорее всего, из него получится неплохой лекарь. По крайней мере, его отдадут в ученики и будут пытаться обучить этому. Понял теперь?

Калин кивнул.

– Иди, и пусть предки укажут тебе путь, – вроде как благословил мальчика Хузар и легонько подтолкнул в спину.

Медленно, стараясь ничего не задеть и не наступать на линии, Калин пошел вдоль первого круга, сопровождаемый скачущим и воющим шаманом. Проходя мимо очередного черепа со свечой, он внимательно рассматривал нарисованные знаки. Долго ничего не происходило – все предки молчали, круги заканчивались, и вот остались последние три. Калин приблизился к седьмому по счету. Знак, нарисованный у основания черепа, напомнил осьминога с множеством точек внутри, свеча, до этого горевшая ровным пламенем, полыхнула так, что Калин шарахнулся в сторону. Шаман, кружась, двигался дальше, не заметив, что мальчик остановился, а когда, наконец, шаман обнаружил это, то замер с непонимающим выражением на лице. Он вернулся назад, к подростку, и, нагнувшись, внимательно посмотрел на «подсвечник». Скривился, пробормотав неразборчиво проклятье, адресованное некому криворукому выродку, злобно зыркнул на одного из своих помощников, голова которого медленно вжималась в плечи.

Видимо, ритуал пошел не по плану, и это заметно сбило настрой «Длинного».

– Гуард Великий! – недовольно «каркнул» шаман, обращаясь к вождю.

Лицо правителя вытянулось подобно лошадиной морде, а брови вздернулись в удивлении. «Невеста» выглядела не менее ошарашенной. Она с немой мольбой во взгляде уставилась на отца. Вождь хотел что-то сказать, но поперхнулся воздухом. Раскрасневшись от кашля, наконец-то выдавил:

– На то воля предка. Да будет так.

«Невеста» скисла прямо на глазах. Что это означало, Калин не знал, но видя реакцию своих пленителей, надеялся, что эта случайность сыграла ему на руку. Дальнейшие действия разворачивались уже в «кресле». Оголив торс, Калин улегся на ритуальное ложе. Вокруг него суетился «Длинный», готовя рабочий инструмент для нанесения тату и окуривая тело мальчика дымом, остро пахнущим дурман травой, которую курила бабка Взора. От запаха разум Калина поплыл. На душе стало спокойно, хорошо, и накатило полное безразличие к происходящему. Тело словно качало на мягких волнах, слышалось пение птиц и шелест воды.

Взяв длинную палочку с плотно привязанной на конце костяной иглой, шаман макнул кончик в склянку и споро заработал молоточком, выстукивая «осьминога» на груди Калина. Потекла кровь. Она собиралась в вырезанные в кресле желобки и стекала в емкость, прикрепленную снизу. От болевых ощущений дурман-трава не помогла. Чувствительность не притупилась, а скорее даже увеличилась в разы. Как только нанесение тату началось, поющие в голове Калина пичуги резко упорхнули, а на их место явились разукрашенные, как меченые, черти, воющие ритуальную мантру и жалящие его раскаленными добела острыми скорпионьими хвостами в грудь. От этих уколов огонь расходился по всему телу, и чувство было, будто вены вместо крови набираются раскаленным свинцом. Сцепив зубы, Калин метался в бреду, весь покрытый испариной. Кошмар сменялся кошмаром, боль нарастала, поглощая разум.

– Он не выдержит, отец, – злорадно усмехнулась Тарна. – Или заорет сейчас, или сдохнет, что, в принципе, одно и то же, – оскалилась она хищно, словно уже собиралась отобедать.

– Умолкни. Лучше молись, что бы он заорал.

Лексий уже сам был не рад своему желанию завладеть волшебным оружием. Гурд Великий – это именно тот, кто сверг правление далеких предков, передав власть воинам. Это с него началась иерархия меченых, это он подмял под себя все остальные кланы людоедов и диктовал свои условия. Бесстрашный, отчаянный, породивший столько легенд своими поступками, он благоволил себе подобным. Необязательно отмеченный Гурдом станет правителем, необязательно он устроит переворот и завоюет все, до чего сможет дойти, но… ожидать подобного от носителя гурдовой отметины можно вполне. Все правители опасались тех, на кого указал Гурд Великий, потому что история говорила сама за себя. Лексий вновь погряз в былых воспоминаниях. Очень давно, когда он, будучи юнцом, проходил подобный обряд, его тоже выбрал Гурд Великий, и вот теперь он, Лексий, самый младший сын, которому по идее не суждено было подняться выше главнокомандующего при самом лучшем варианте, сидит на троне власти.

Лексий посмотрел на яркую пурпурную краску, растекающуюся по груди мальчишки, смешавшуюся с его кровью, и передернул плечами. Это единственный узор, который наносили не черной краской, как обычно, а пурпурной. Вещество это добывали из органа пустынного монстра и смешивали с соком священного дерева. Хранилось оно годами, потому что использовалось крайне редко. Дерево жизни. Дерево предков. Лексий нахмурился, узрев представшую перед глазами картину священного сада. «Дерево заключения договоров», как его называли жители Стекляшки. Росло оно на нейтральной территории, в священном месте, где спокойно могли встретиться хуман с меченым без опасения за свою жизнь. Ствол того дерева настолько велик, что обхватить его могли только пятеро, взявшись за руки. Крона его так широка, что может поместить в своей тени все племя Ковчега и даже больше. А сок словно кровь, вязкий и такой же алый, обладал чудесными свойствами исцеления ран, но всегда оставлял свой след в том месте, на котором применялся. Откуда появился тот сад, никто не знает, но мудрейшие Господа говорят, что это наследие далеких предков, один из оставшихся даров первого мира. Они тщательно следят за сохранностью каждого растения в нем, всегда посещают это место и подолгу говорят с Хранителями.

Хранителем назначается избранный при обряде взросления, без разницы, какого до этого ты был племени. Став Хранителем, ты уже не меченый и не хуман, ты избран следить за священным садом. Лексий вспомнил, как подслушал разговор своего отца с шаманом о том, чтобы тот попросил предков выбрать его младшего сына в Хранители. Идя на обряд становления, Лексий был уверен, что шаман выполнил просьбу, и теперь ему придется всю жизнь сидеть на одном месте, возиться в земле, позабыв вкус сражений и крови. И женщины… он никогда не познает ее тело, потому что Хранители полностью отдавали себя только саду. Они должны быть чисты, как дети. Было очень грустно, и он намеревался ослушаться, сбежав из Стекляшки. Лексий собирался самостоятельно пересечь опасные чистые земли в поисках другой пустоши. Он слышал, что их много, и надеялся найти хоть одну. Этот поступок – натуральное безумие, потому что всяк и каждый знал – в зеленых землях жители пустоши долго не живут. Но… лучше смерть, чем такая жизнь – так думал тогда юный паренек перед своим обрядом становления. Предки всезнающи, предки все слышат и даже мысли. Видимо его услышал Гурд Великий и пометил своим знаком непокорного искателя приключений. Отец тогда пришел в ярость на шамана, и вскоре тот скончался, свернув шею на ступенях.

«Несчастный случай, – сказал тогда отец, разглядывая на своем блюде мясо прежнего шамана, – все во власти предков», – ухмыльнувшись, произнес он, словно с издевкой.

– Все во власти предков… – лишь губами беззвучно произнес Лексий.

В течение нескольких лет погибли три его брата в набегах на хуман, четвертого задрал глот – совершенно нелепая смерть, а отец скончался от простого кашля.

«Все во власти предков, и наша жизнь тоже, Лексий», – шептал он тогда на смертном одре, харкая кровью, и не было в тех словах больше издевки, лишь сожаление и страх перед переходом в иной мир. После кончины родителя двое оставшихся братьев возжелали избавиться от младшего, но просчитались. Лексий оказался быстрее, сильнее и хитрее их. Таким образом отвоевав себе трон, он лишился всей своей семьи.

И вновь мысли стареющего правителя Ковчега вернулись к его собственному обряду. Как пережил ту боль нанесения первого узора, он и сам не знает, но стоило лишь раз вскрикнуть, как его тут же принесли бы в жертву Гурду Великому, как недостойного носить его знак. Впоследствии этих узоров на тело правителя нанесено было великое множество, но черного цвета знаки несравнимы по болевым ощущениям с пурпурным. Редко Гурд указывал на юношу при обряде, но еще реже оставалось выживших после него. Тот день Лексию не забыть никогда при всем своем желании.

Калину виделись кошмары – бред, перемешанный с явью. Хотелось кричать, но все происходило как во сне, когда бежишь, а ноги ватные, кричишь во все горло, а на самом деле лишь стонешь еле слышно. Вот и сейчас с его губ срывался слабый стон. Закончив работу, Шаман налил в пиалу отвара и напоил им мальчика. Спустя пару минут Калин начал приходить в себя. Во рту он чувствовал противный горький вяжущий привкус, левое плечо болело, словно при переломе, а кожа просто пылала огнем. Калин скривился от боли и попытался сесть более ровно, оторвав спину от ложа. Скосив вниз глаза, он рассматривал фиолетового «кракена» на своей груди.

– Нравится? – поинтересовался шаман совершенно иным, совсем не хриплым голосом. Калину показалось, что теперь перед ним не сухой старик, как он мысленно представлял себе колдуна без маски, а средних лет мужчина. – Теперь каждое твое достижение или победа будут отмечаться на теле новым рисунком. Все твои свершения, жизненные события, радости или горе на века останутся в истории для потомков, если конечно ты удостоишься такой чести.

Калин вскинул бровь.

– С меня что, шкуру потом снимут и на стенку приколотят?

– Если заслужишь. Поднимайся. Вот твоя кровь, – вынув из-под ритуального ложа глиняную посудину, шаман всунул ее в руки Калина.

Калин заглянул внутрь. Темная жидкость слегка переливалась перламутром.

– Это точно кровь? – с подозрением взглянув более пристально, прищурил он глаз и даже принюхался. – И что мне делать с ней?

– В святилище сходишь потом и дар предку, чей знак на тебе, преподнесешь. Иди к родичу своему, он все расскажет, как делать надо.

Калин направился к Хузару, а шаман – к вождю. Они беседовали довольно долго, но очень тихо, и мальчик, ничего не расслышал из того разговора. Понятно же, что речь о нем, и от этого желание знать давило душу. Неизвестность нервировала. Пугала. Злила.

Пока Калин напрягал уши, пытаясь разобрать, о чем говорит вождь с «Длинным», Хузар рассказывал про то, как с достойных воинов снимают кожу, выделывают ее и хранят в святилище. Там же хранятся и их черепа, которые впоследствии используют при различных ритуалах, а по узорам читают о жизни Великих. Каждый житель Ковчега мечтает попасть после смерти в святилище, но удается это мало кому. Все это Калин слушал так, в пол-уха, больше переживая не о далеком будущем и своей изукрашенной шкуре, приколоченной к стене, а о дне сегодняшнем и о планах вождя на его счет. Тарна, судя по ее виду, тоже была вся во внимании, но ей, в отличие от Калина, беседа та была вполне слышна.

– Черт, – зло буркнул паренек, окончательно расстроившись из-за неведения.

Хузар вопросительно на него уставился и, видя, что мальчишка пялится в сторону правителя и совершенно его не слышит, треснул того по уху.

– Ай! – вскрикнул Калин от неожиданности. – Сдурел?!

Беседующие у трона, замолчав, обратили свое внимание на тихую потасовку. Хузар, заметив взгляд вождя, вытянулся в струнку, но тут же расслабился, получив одобрительный кивок.

– Что ты понял из услышанного? – спросил Хузар, угрожающе повиснув над мальчиком.

– Что такими темпами через год на мне места живого не останется, – хмыкнул Калин в ответ. – Весь засинюсь к чертовой матери, а когда ласты склею, меня выпотрошат и шкурку мою приколотят к стенке для поучительного обозрения будущих поколений.

Лицо вождя исказила гримаса непонимания, а затем гнева.

– Повтори то, что ты сейчас сказал, только понятными словами, – шепнул Калину рядом стоявший Хузар.

Калин усмехнулся, но постарался пояснить более доступными для их понимания словами. Нервное напряжение, давившее мальчика столь длительное время, начало искать выход. Калин откровенно нарывался на неприятности. Он устал бояться. Устал от неизвестности и хотел действий. Пусть происходит хоть что-то. Пусть на него злятся.

«Да лучше пускай убьют, чем эта чертова свадьба!» – вопил истеричный голос в душе.

Его не пугали монстры, зомби и людоеды так сильно, как одна только мысль о предстоящем людоедстве. Почему-то было чувство, что он полностью лишится не только свободы, но и души. Это жутко пугало, толкая к безумным поступкам. Калин уверил себя – каннибалом ему не быть! Лучше умереть, оставшись человеком, чем жить без души, как они. Эти мысли подкачивали в кровь адреналин, и выливалось все в безумную веселость, острый язык и желание вступить в свою последнюю схватку, если не за жизнь, то хоть за душу. Надо только подгадать момент, ведь жить все-таки хотелось очень, и Калин ждал. Он ждал тот самый шанс, который на миг даст ему возможность спастись. Закончив свои разъяснения тупым аборигенам (как думал про них обозленный мальчик), он нагло оскалился, ожидая гневной реакции вождя.

– Если за год ты получишь столько меток, то станешь самым великим воином в истории нашего рода, – заявил вождь совершенно спокойным тоном. – Даже у меня еще есть свободное место на теле, а я достиг многого за свою долгую жизнь. Мне нужны такие храбрецы, как ты. Я рад, что теперь ты с нами.

Вот тут вождь сильно слукавил, потому как радости от этого у него и на грамм не было. Мысли о возможном перевороте и свержении его с трона не давали покоя.

– Ну, вот и все, Калин, теперь ты мужчина и можешь жениться на моей дочери.

– Что, это весь обряд становления, что ли? – удивился, а больше испугался теперь уже точно неминуемой свадьбы Калин. – Но я же…

Вождь поднял руку в жесте «заткнись».

– Ты перебил большую часть гончих и тем самым доказал, что достоин зваться охотником. Ты убил почти весь дозорный отряд, и тем самым показал, что достоин звания воина. А то, что ты достоин называться мужчиной, мне сказала служанка, которая обрабатывала твои раны. Так что, Калин, как видишь, ты прошел все условия обряда. Ну, немного иначе, не так, как, в основном, наши молодые, но результаты у тебя даже лучше и много значимей, чем у них. Особенно если учитывать твой возраст. Так что я спокоен за свою дочь и род свой. Ты способен стоять рядом с ней плечом к плечу в битве, способен оплодотворить ее и прокормить ее и дитя. Готовься к брачному обряду. Твой родич скажет тебе, что нужно делать, – сказал вождь, а сам подумал, что сам бы с радостью отменил эту свадьбу, но это будет сильнейший удар по его достоинству и чести. Так уронить себя в глазах своих людей он не может.

Челюсть Калина отвисла. Ошарашенный новостью настолько, что не мог вымолвить и слова, он просто стоял с приоткрытым ртом, хлопая ресницами. Такого поворота событий он никак не ожидал, до последнего надеясь, что не прошедшему обряд взросления женитьба не грозит, а тут вдруг выясняется, что он его прошел. Шок – это меньшее, чем можно охарактеризовать состояние мальчика. Он даже позабыл про свое намерение довести до ярости вождя и, кинувшись в бой, погибнуть.

– Лучше бы съели… – чуть слышно пробормотал он сам себе пересохшими губами.

Лексий довольно оскалился.

«Съесть – это мы всегда можем, – горько усмехнулся он в душе. – Я бы и рад тебя сожрать, да вот только теперь мучиться оба будем. Я – от переживаний за трон, а ты – от долгой, но мучительной жизни. „Предки слышат все, даже мысли“, – вспомнил он слова отца, и на миг стало страшно. – Нет, Гурд, я не собираюсь лишать жизни того, кто носит твой знак, – мысленно обратился он далекому предку, – но и власти своей я ему не отдам».

Тарна оптимизма отца не разделяла. Вид девушки оставлял желать лучшего. Словно корова перед воротами бойни, стояла она у трона. Все планы юной каннибалки по расправе над еще не состоявшимся, но уже ненавистным супругом рухнули карточным домиком. Убить подопечного Великого – считай проклясть весь свой род на полное истребление. Она не любила сестер, но отец был ей дорог, его смерти она не хотела.

– И куда это все делись?

Калин сидел на полу в небольшой комнате без окон, с почти обычной кроватью на ножках, только собрана она была не из дерева, а из больших костей неведомого мальчику животного. Судя по останкам, при жизни это существо должно было достигать размеров не меньше мамонта. Предмет мебели настолько заинтересовал, что Калин рассмотрел его со всех сторон. Костяные планки и перекладины в местах стыков прилегали так плотно, что не просунуть и лист бумаги. Ремни из толстой шкуры удерживали добротный прошитый матрац, гнутые были спинки украшены резьбой. Рядом стоял здоровенный сундук с обитыми железом углами, а на стене висели пустые полки. Судя по следам пыли, совсем недавно на них что-то стояло. Вся немногочисленная обстановка сделана по уму, удобно и очень качественно, как говорится, на века. На полу мягкая шкура вместо ковра, на стенах рисунки: сцены боя и охоты, пейзажи города и леса, выполненные в цвете и довольно умело. Калин медленно шел вдоль стен, внимательно рассматривая творчество меченых. Он не помнил, как оказался в этом помещении. Очнувшись лежащим на полу неизвестно где, первым делом проверил нож.

– Уф, – выдохнул с облегчением, – на месте.

После разговора с вождем шаман снова дал выпить отвар. Калин выпил, подумав, что раз его желают женить, то точно не отравят, по крайней мере, пока. Не ожидая подвоха, он опустошил поднесенную емкость и не успел ее вернуть проклятому колдуну, как мир вокруг поплыл в глазах, свет померк. Очнулся мальчик уже здесь.

Дошел до двери. Железная, низкая, узкая, как на корабле. Подергал ручку – заперто.

Почему-то даже не удивился. На полу в углу глиняный таз и кувшин того же материала. Заглянул – вода. Рядом сложенная вполне чистая тряпка. Принюхался к кувшину – слабый кисловатый запах, будто недавно в этом кувшине держали скисшее молоко. Пить не рискнул. В животе громко заурчало и свело от запахов. Голод мучил уже настолько, что мальчик готов был съесть что угодно, даже в сыром виде.

«Интересно, сколько времени прошло? – размышлял он, медленно вышагивая по комнате, продолжая разглядывать стены. – Сутки бродил по тоннелям, ну, примерно сутки в клетке просидел, тут еще повалялся… хм… двое? Трое?»

Желудок вновь свело. Калин согнулся, ухватившись за живот. Стиснув зубы, матерно выругался и повернулся к кувшину с водой. Долго принюхивался, но все же решил сделать пару глотков. Жжение внутри тут же прошло, резь утихла, только урчать желудок стал чаще и громче.

– У, гады, хоть бы сухарей каких дали, козлы крашенные! – прорычал он раздраженно. Ярость нарастала.

Час, может, два или даже все три прошло с момента пробуждения. Комната изучена досконально, сундук, к великому огорчению, оказался пуст, кувшин тоже давно опустел, а есть хотелось только сильнее, хотя казалось, что сильнее и некуда уже. Однако…

Щелкнув замком, дверь отворилась. На пороге стоял преобразившийся Хузар. Умытый, в простой рубахе и обычных штанах. Без воинственного «абгрейда» Калин еле признал его и даже потер ладонями глаза – а не мерещится ли?

– На, переоденься и пошли в святилище, – шагнув в комнату, Хузар протянул мальчику сложенную стопку вещей. – Не попортил мне тут ничего? – по-хозяйски окинув взглядом помещение, меченый уселся на кровать, закинув ногу на ногу. – Молодец. А то я переживал. Жалко было бы.

Калин, пыхтя, натягивал штаны.

– Сам, что ли, мастерил?

– Нет. Но мастера того уже нету, а так уже никто не умеет, поэтому и жалко.

– А это? – кивнул мальчик, указывая на художества.

Лицо Хузара изменилось. Выражение приобрело глубокие черты печали, скорби. Он развернулся, бережно проведя ладонью по разукрашенной стене.

– Нет. Я умею только воевать, – и резко отдернув руку, поднялся, направившись к дверям. – Оделся? Пошли! – бросил на ходу и вышел.

Калин натянул рубаху с геометрической вышивкой по воротнику и уселся на шкуре, скрестив ноги.

– Ну, чего расселся, идем, – Хузар злился. – В святилище зайти нужно, поблагодарить предка за предсказание и принести жертву.

Калин при слове «жертва» замер и, сверля Хузара набыченным взглядом, твердо заявил:

– Нет. Я никого убивать не стану.

Ухмылка Хузара нервировала мальчика. Его сейчас вообще все нервировало. Мысли были лишь о еде, и голод свой он глушил гневом.

– Твоя кровь, с обряда. Ее ты поднесешь в дар.

Калин поднялся на ноги и пошел к выходу.

– Вперед ступай, – пропустил его Хузар, замыкая дверь. – Я скажу, куда идти.

– Ты без охраны? – удивился мальчик. – Не боишься, что я нападу на тебя и сбегу?

Калин шагал по коридору, освещенному прикрепленными к стенам плошками с топливом. Подобные «лампы» он наблюдал и у хуман.

– Тут некуда бежать.

Хузар шел следом, не спуская с того глаз. Он не врал, действительно, бежать парню было некуда, кругом посты и тяжелые двери. Не зная пароля, дальше ближайшего заслона не пройти. Но и жить ему хотелось, да и лишние неприятности ни к чему. Отчитывайся потом за свою оплошность…

– Ты так уверен в этом? – с вызовом бросил мальчишка.

– Сам сейчас убедишься. Иди.

Пустой длинный коридор, иногда попадались двери, подобные той, из которой он только что вышел. Поворотов Калин насчитал четыре, но заблудиться в этом месте все равно бы не вышло – путь один. И вот они уперлись в двери. Шлюзовые, герметично перекрывающие отсек.

– Ого! – вскинул Калин брови вверх, остановился, внимательно рассматривая преграду.

Хузар подошел к стене, сдвинул в сторону пластину и протараторил в образовавшуюся дыру непонятную скороговорку. Дверь скрипнула и медленно пришла в движение.

«Вот тебе и аборигены», – Калин стоял, почесывая затылок.

Створки разомкнулись и ушли в стороны, открывая дальнейший проход.

– Ну, убедился теперь? – с усмешкой посмотрел на озадаченного парня Хузар. – Идем, чего встал, как вкопанный?

– А… это… я чего спросить-то хотел… – Калина интересовало, каким образом работают двери при отсутствии электричества, но как правильно сформулировать вопрос, что бы его поняли, он не знал.

Пройдя чуть вперед, он разобрался и сам. Никаким электричеством тут не пахло. Двери работали на ручной тяге – обычная лебедка с катушкой и два охранника, крутившие ручки.

– Колдовство, – гордо заявил Хузар и подтолкнул мальчика вперед. – Как видишь, не только у тебя есть заколдованные вещи. Мы есть венец человечества, – стукнул он себя в грудь кулаком, – а все остальные – жратва! Мясо! Тебя к нам предки привели. Шаман сказал, ты есть заблудшее дитя Ковчега. Потерянный. Иначе предки бы тебя не приняли. Заверши обряд и гордись своим местом. Местом охотника, а не еды.

Калин раздраженно фыркнул, бросив короткий взгляд через плечо.

– Что, жрать охота уже, да? – спросил меченый, и так он при этих словах улыбнулся, что Калин пожалел о том, что обернулся в тот момент.

Холодный пот моментально прошиб всю спину. Мальчик начал догадываться, почему его не кормят все то время, что он пребывает у меченых, лишь воду дают.

Пройдя еще одну почти такую же гермодверь, Хузар приказал свернуть вправо и войти в святилище. Взору мальчика открылась зала, размерами не меньшая той, в которой он сидел в клетке у трона вождя. У входа по обе стороны располагались массивные каменные «тумбы» с глиняными широкими чашами, заполненными желтоватым порошком. Освещения было много: на полу плошки с огнем, по стенам светильники, с потолков свисали костяные подсвечники на цепях. Под каждым светильником у стены стоял небольшой каменный пьедестал с закрытым кувшином, рядом череп и рама с растянутой на ней человеческой кожей со следами татуировок. У подножья лежали различные вещи, оружие. На камнях темные подтеки свежей крови. Несмотря на столь богатое освещение огнем, в помещении не было душно. Воздух довольно чистый, без признаков гнили и затхлости.

«Забавно, – подумал Калин, – тут есть вентиляция. Интересно, каким чудом она до сих пор сохранилась?»

Хузар подозвал мальчика к вазе, одной из тех, что стояли у входа. Окунув свои ладони, он подчерпнул горсть и, наклонившись, обтер содержимым лицо. Оно тут же стало белым, словно в муку рожей ткнули.

– Иди, – уступил он мальчику свое место у вазы.

Калин присмотрелся. Были у него подозрения, что этот пепел ни что иное, как человеческий прах. Руки туда совать не хотелось, не то, что на лицо наносить.

– Ну? Долго тебя ждать? – Хузар грубо подтолкнул мальчика ближе к «умывальнику».

Калин набрал в легкие побольше воздуха, задержав дыхание, крепко зажмурился, плотнее сжал губы и быстрым движением повторил ритуал, после чего резко выдохнул, сдувая с губ и носа остатки. Протер глаза. Только после этого осторожно раскрыл их.

Хузар на него смотрел с осуждением во взгляде и явно злился.

– Ты выказываешь неуважение к своей новой вере, Калин. Предки приняли тебя, и ты должен быть им за то благодарен, а не кривиться от праха своих собратьев.

«Вот зачем он это сказал?» – матерная брань густым фонтаном полилась в мыслях у парня. К горлу подкатил ком, желудок вновь скрутило дикой болью.

– Привыкай, мальчишка.

Насмешливый голос Хузара буквально взбесил Калина. Мимолетный порыв – выхватить нож и вонзить ему прямо в сердце. Калин даже почувствовал, как кукри мгновенно отозвался на это желание, но мальчик сумел обуздать свой гнев и сдержался, лишь скрипнув зубами.

Хузар хороший воин, он тут же почувствовал изменение в настроении мальчика и ощутил от него опасность. Напрягся, готовый отразить атаку.

– Все? – прорычал Калин, буквально испепеляя взглядом своего нового родича.

Хузар молча кивнул и направился к центру залы. Калин пошел следом. Встав на колени у центрального пьедестала с каменной аркой, Хузар принялся отбивать лбом поклоны, бормоча некую молитву.

– Не стой, – обратился он к Калину, закончив свое невнятное бормотание, и, ухватив парня за руку, с силой потянул вниз, – благодари Великого за милость. На, – сунул в руки маленькую склянку, – окропи камень кровью своей.

Калин откупорил емкость и нерешительным движением вылил все содержимое. Во рту пересохло, язык прилип, и слова не желали рождаться. Он пару раз открыл и закрыл рот, но так не смог из себя выдавить ни словечка. Хузар тихонько закипал от ярости. Ничего лучшего не придумав, Калин просто склонился перед постаментом, уперев лоб в бетонный пол, и чуть слышно зашептал:

– Господи, если ты есть, пожалуйста, сделай так, чтобы я сумел выбраться отсюда, и убереги меня от каннибализма. Дай силы выдержать испытания и исполнить обещанное, а после верни меня домой, к Доку. Знаю, я многое прошу, и я никогда в тебя не верил, но мне сейчас поможет лишь чудо. Так яви же его, пожалуйста. Ты же все можешь…

Слеза сама покатилась по щеке, оставляя темную дорожку на выбеленной прахом коже мальчика. Калин шмыгнул носом и смахнул с лица предательскую влагу. Сам не понимая, зачем, он вынул кукри из ножен и, резанув себе левую ладошку, плотно прижал ее к камню. Огонь в лампаде, что висела над постаментом, колыхнулся, видимо, от сквозняка…

Тяжелая теплая ладонь опустилась на плечо Калина.

– Принял твой дар, – голос Хузара звучал над головой отчего-то глухо, отдаленно. – Идем, Калин, тебе пора готовиться к брачному обряду.

Калин попытался подняться, хотя бы выпрямиться, но спина затекла, закостенела. В глазах плыло, и видел он все как в тумане. Через силу выпрямился. В ушах звон, тошнит, кружится голова. Поднялся на ноги с трудом. Он сжал ладони в кулак и побрел за Хузаром, стараясь не терять его широкую спину из виду. Кровь из раны продолжала капать, оставляя за собой тоненькую дорожку темного бисера. С каждым шагом Калина вело все больше и больше. Послышались голоса, тихий рокот. Он остановился и, пошатываясь, окинул помещение замутненным взглядом. У каждого из постаментов стоял меченый при полном боевом параде. Изукрашенные, с оружием в руках, все они смотрели на Калина. Молча, просто стояли и смотрели, без злобы или каких-либо других эмоций. Калин обернулся. Там, где он только что молился, стоял мужчина в форме с погонами полковника. Взгляд его был серьезен, но печален. Плавно подняв руку, он, притопнув ногой, отдал мальчику честь. Калин, гордо вскинув голову, вытянулся по струнке и тоже отсалютовал, так, как его учили в Светлом. Видимо, на это ушли последние силы. Ноги подломились, и исхудавшее тело рухнуло, глухо ударившись об пол.

Девушка, неестественно худая, довольно высокая. Ровные, совершенно седые волосы по плечи, лицо полностью выкрашено в плотный черный цвет, глаз не видно. Легкая, прозрачная ткань платья струится черными волнами от каждого движения, и совершенно белые руки с яркой алой полосой от указательного пальца, уходящей под широкий рукав. Она кружилась в завораживающем танце перед троном Лексия, так сильно изгибалась во все стороны, что Калину иногда казалось, сломается! Тонкие длинные руки выписывали невероятно пластичные движения, походили на двух совершенно нетрезвых змей.

«И как она только не путается в своих одеждах», – думал мальчик, стоя по правую руку от вождя, рядом с Хузаром, который не оставлял юного воина без присмотра ни на миг.

После того, как Калин лишился чувств в святилище, Хузар решил – случись мальчишке умереть раньше времени, то и ему головы не уберечь. Лексий не простит такой оплошности. Нарушить планы вождя – считай подписать себе смертный приговор. Умирать Хузар не собирался, тем более, из-за какого-то сопляка. Принеся его в свое скромное жилище, воин, позвав служанку, приказал принести бульона из крыс с накрошенной туда хлебной лепешкой. Стоило влить немного пищи в рот мальчишки, как он очнулся и уже сам жадно опустошил всю плошку.

– Что это? – облизывая губы, поинтересовался Калин и с подозрением уставился на пустую посуду.

– Просто крыса, – Хузар с сожалением усмехнулся.

Столько времени морить голодом пацана и все зря. Теперь на свадебном пиру он точно не притронется к мясу поверженных им же соплеменников. Ну, ничего, после брачной ночи он больше не в ответе за нового родича. Пусть сам Лексий довершает обряд принятия. Подпил зубов обычно делают сразу после первого узора, но так как мальчик не ел мяса, ему не вправе были довершить обряд и отложили эту процедуру на потом.

Девушка в черном все кружилась и кружилась под ритмичные звуки барабанов, а на каменный стол выставляли золотые блюда с кусками мяса и кувшины с напитками. Шаман со своими помощниками готовили новые узоры на полу, для свадебного ритуала, собирали арку, украшали ее большими белыми цветами. На дверях у выхода два постовых. К одному из них подбежал взволнованный «абориген» и, что-то сказав, тут же удалился. Глаза постового резко расширились. Он поспешил к Правителю. Упав перед ним на колено, вымолвил с замиранием дыхания:

– Господа идут.

– И я приветствую тебя, Лексий, – высокий человек в длинном сером балахоне с капюшоном, скрывающим лицо, протянул свою длань над склоненной головой правителя меченых и снисходительно коснулся ее. – Что тут у вас происходит?

С интересом окинув взглядом помещение, говоривший обратил внимание на мальчика у трона, который довольно-таки надолго замешкался, прежде чем опуститься на колени, как то делали всегда и все без раздумий, а этот словно думал, опускаться или нет.

– Свадебный обряд, Господин. Дочь моя, Тарна, замуж выходит, – Лексий стоял перед человеком в балахоне и двумя его спутниками, опустившись на одно колено и в почтении склонив голову.

– Мальчик, он не похож на ваших, и тем более, на хуман. Кто он?

Лексий немного замялся с ответом.

– В северном гроте мы его взяли, Господин, он и есть будущий муж Тарны.

– Не до свадеб пока. Идем, Лексий, разговор у меня к тебе есть.

Лексий поднялся, и они вышли в другое помещение. Меченые шептались, переговариваясь, и иногда поглядывали на вроде как скучающего мальчишку, сидящего на полу. Но вид тот был обманчив, Калин не скучал. Он лихорадочно размышлял о том, как использовать появление этих Господ, чтобы смыться отсюда. В зале находилось слишком много народа, чтобы суметь прорваться, да и двери… Дальше ближайшего заслона ему все равно не уйти. Приготовления к свадьбе продолжались. Вот уже и невеста явилась в сопровождении эпатажных подруг. Калин усмехнулся, взглянув на нее, на что девушка отреагировала ожидаемо агрессивно. Сощурив глаза, она прошипела:

– Что-о, нра-авлюсь?

– Ты на Хель похожа. Богиню смерти, – усмехнулся Калин, продолжив с издевкой: – Только с макияжем чутка перестаралась. Воротник не давит, милая?

Здоровенный костяной ворот с шестью высокими шипами, увенчанными засушенными головами, видимо и правда давил, потому как девушка лишь скривилась, поведя обнаженным плечом, злобно засопела, но ничего не ответила. Возможно, она даже побагровела от ярости, но под плотным слоем краски Калин этого не увидел. Совершенно белые губы с горизонтальной алой полосой сильно контрастировали на фоне совершенно черного лица. Наложенные ногти – нет, вернее, то были натурально когти, сантиметров по десять каждый – выкрашенные в золото, сильно стесняли движение ее рук. Было заметно, что девушке довольно некомфортно, к тому же платье из воздушного, почти прозрачного материала практически не скрывало под собой ее женских прелестей. Если бы не длинная алая фата, которой она обмоталась, как сари, то Калину вновь пришлось бы краснеть. «Свадебный костюм» на ее фоне выглядел куда как скромнее – всего лишь один звериный череп на плече и пушистая шкура на другом. Хузар приказал одеться в те самые вещи, которые принесла служанка после обмывания ран. Калин с чувством превосходства поправил на поясе перевязь с ножом и с насмешкой подмигнул невесте. Та в ответ лишь оскалилась. Их разделял трон Лексия. Мучительно долго тянулось время, и наконец вождь с Господами вернулись. Резко побросав свои занятия, все присутствующие опустились на четвереньки, уткнувшись лбами в пол.

– Хузар, подойди к нам, – произнес один из Господ.

Хузар, словно спринтер, сорвался с места и тут же плюхнулся в прежнюю позу у их ног.

– Волей своей, – начал Господин пафосным тоном, поводя рукой с длинным широким рукавом, полностью скрывающим кисти, – я отменяю прежний выбор и назначаю в мужья тебе, Тарна, воина Хузара.

Не поднимая головы, Хузар тихонько крякнул.

– Поднимись, воин, я дарую тебе право стоять предо мной.

Хузар медленно поднялся, не веря в свое счастье, а Господин уже тихо добавил:

– Этот воин более достойная партия твоей дочери, Лексий. А мальчика мы забираем с собой.

Вождь лишь кивал на все в знак согласия, не смея возразить. Да и не желая. После разговора у него теперь голова болела о другом, и вправду, не до свадеб пока. Но такого поворота событий он не ожидал, думал, что просто отменит обряд и все. Воистину мудры Господа. И действительно, зачем пропадать добру, если все уже готово, да и дочку замуж выдать потом будет еще сложнее, а тут сразу три проблемы с плеч.

«Славься Господь наш Великий, – бормотал он чуть слышно, – славься ученики его мудрейшие».

Завершив свою эпичную речь, люди в балахонах в сопровождении вождя направились в сторону выхода, тихо продолжая разговор, а Хузар шагнул к Калину. Проходя мимо Тарны, он заметил, как легкая, почти неуловимая вуаль печали скользнула по ее лицу и тут же сменилась на обычное выражение недовольства с ноткой вызова. О таком подарке судьбы Хузар и мечтать не мог. Сказать, что он был рад, это ничего не сказать.

– Поднимись, – приказал он Калину, – тебя зовут.

Кивком указал в сторону уходящей компании и более не проявлял к мальчишке ни малейшего интереса. Больше этот сопляк не его забота, сегодня он самый счастливый человек на свете, сегодня у него будет замечательная ночь. Хузар с вожделением уставился на Тарну, облизнув пересохшие губы.

Не менее счастливый Калин, не задавая вопросов, припустил вперед, так, что чуть не сшиб с ног «Длинного», который выставил перед ним руку, собираясь что-то сказать. Но куда там. Мальчишка ломанулся, словно лось к мелькнувшей на горизонте свободе. Кто они такие, эти Господа? Куда его забирают? Разве это сейчас так важно? Главное, чтобы подальше от проклятых людоедов!

– Фух, кажись, минуло… – выдохнул он, догоняя остановившихся у шлюзовых дверей Господ и вождя.

Сердце трепетало в районе горла, волнение зашкаливало все пределы, но страха он не ощущал. Весь страх вышел за время пребывания у меченых, просто кончился. Все.

– Ты понял меня, Лексий? – расслышал Калин часть разговора, подходя к ним ближе. – Ты выполнишь все в точности, как я сказал.

– Да, Господин, не сомневайся, – вождь, поклонившись, пошел обратно, оставив Господ у дверей. Проходя мимо мальчика, даже не взглянул в его сторону, так торопился.

– Вы звали меня? – спросил Калин, не зная, как еще себя обозначить, ведь он стоял за их спинами, и показалось, что его совершенно не замечают.

Тяжелая дверь, скрипнув, отворилась, открывая путь к вожделенной свободе. Сердце екнуло и замерло, как перед прыжком с высоты. Калин застыл на месте.

– Ну, идем, жених, – с насмешкой в голосе совершенно простым тоном сказал один из Господ и шагнул через порог.

Они шли мимо охранных постов по подземным пещерам, и все меченые их встречали, стоя лбом в землю. Калину стало немного смешно. Забавно видеть грозных вояк в подобной позе. Очень захотелось хоть разок засветить пинка ненавистным каннибалам. Мальчик улыбнулся своим мыслям.

– Что это сегодня было, Кирилл? – услышал он разговор впереди идущих. И кривляясь в пародии, вопрошающий повторил загробным голосом: – «Волей своей я отменяю прежний выбор…»

Жестикулировал он также руками и в итоге сам же и расхохотался.

– Да скучно просто стало, – отмахнулся тот, кого назвали Кириллом. – Ну, чего ты прицепился, уже и прикольнуться нельзя?

– Шутнички, блин, – подхватил разговор третий, более серьезный. – Ты хоть предупреждай, я прям там чуть не заржал, – и оглянувшись на Калина, спросил: – Идешь? Не потерялся еще? Смотри не отставай, а то снова поймают и скушают тебя.

Калин отрицательно мотнул головой.

– Есть-то хочешь, или покормили в гостях? – с насмешкой поинтересовался Кирилл.

– Хочу. Не ел я человечины.

– Знаем, что не ел, – «серьезный» кивнул в тон своим словам, – иначе не забрали бы. Ну, так и кто ты у нас? Откуда взялся такой интересный, да с артефактом на поясе?

Калин вздрогнул и тут же положил руку на рукоять ножа.

– Не бойся, не заберу.

– Серега, да он, кажется, даже не понимает, кто мы.

Кирилл, шагая рядом с Калином, будто всматривался в его лицо. Под глубоким капюшоном глаз его было не видно, лишь гладкий подбородок и часть щеки без признаков щетины.

«Серьезный» снова обернулся.

– Ты не знаешь, кто такие Господа?

Калин снова мотнул головой.

– Ну, хорошо, а кто такие Кардиналы, ты знаешь?

– Да отцепись ты от пацана, Серега, – вступился «пародист». – Видишь, и так он в полушоковом состоянии идет. Досталось, видать, по полной у этих упырей.

Калин шалел с каждой минутой все больше и больше. Подобных слов и манеры общения он не слышал с тех пор, как… как попал в этот мир.

– Да кто вы такие, японский магнитофон? – встал он столбом, уставившись огромными от удивления глазами на своих новых спутников.

– Что? Что ты сказал? – резко обернулся Серега.

Вся тройка остановилась и уставилась на мальчика.

– Какой магнитофон?

– Я… японский, – тихо ответил Калин, чувствуя, как кровь отхлынула от лица и похолодели руки и спина.

– Боишься высоты – влезь на самую высокую башню. Боишься жуков – заведи жука.

– Что делать, если боишься смерти?

– Умри.

– Не, не помогает, – лицо Калина исказила кривая ухмылка.

– Умереть можно по-разному. Иногда смерть желаннее жизни. А вообще, я бы опасался того, кто не боится смерти.

Калин промолчал. Шагали они по пустынной улице, и ни одно существо пока еще не попалось на глаза. Если кто-то и находился в окрестностях, то умело прятался. Впереди идущий Сергей, замедлив шаг, оглянулся через плечо.

– Там драка, пошли в обход.

– Может, глянем? – предложил Аюр, сгорая от любопытства. – Мы тихонько, со стороны. Серега, ну мне же для записей нужно.

– Ладно, идем, студент, но недолго, время жмет.

Калин навострил уши. Про японский магнитофон он ловко отбрехался, сказав, что это любимая поговорка его деда. Мол, он всегда так кричал, когда возмущался, либо злился, вот и прилипло, как ругательство. На вопрос мальчишки же о том, кто они такие, ему ответили крайне облачно и туманно, мол, они действительно являются учениками Богов, хранителями их знаний, но вдаваться в подробности не стали. Очень подробно расспрашивали про нож: откуда взялся, как работает. Про семью и цель его путешествия. Калин рассказывал все, без утайки, кроме того, что он на самом деле не Калин и появился тут, заняв тело умершего мальчика. Пока слушал беседу «капюшонов», у него не раз возникало ощущение, что эти люди его современники, ну, или кто-то близкий той эпохе. Да кто угодно, но уж точно не местные. Возможно, они такие же пришельцы, как и он сам, а может, у них есть машина, при помощи которой ему удастся вернуться домой? Мысли терзали душу, но как спросить? Как узнать желаемое, не навлекая на себя еще больших неприятностей? Пока они думают, что мальчик всего лишь местный абориген и не понимает тех слов, которые жителями этого мира давно позабыты, он в безопасности. В относительной, по крайней мере. Но что случится, если правда о его происхождении вскроется? Будут ли с ним так же добры и любезны? Помогут ли? Или заберут, как подопытного, в свои лаборатории? А может быть, просто прирежут на месте и концы в воду. Голова от мыслей пухла. Разум яростно сражался с эмоциями.

Выбравшись на поверхность уже к закату, решили разбить лагерь в одном из зданий. Из разговоров Кардиналов Калин понял, что Сергей – это старший группы, а Аюр – его младший брат или подопечный, который без конца что-то конспектирует и крайне любопытен к окружающему миру. Судя по всему, он ученик и сейчас находится на практике. А вот Кирилл, скорее, выполняет роль силовика, военного, охранника. Лиц своих они так и не показали, но по голосам и по тому, как общались, Калин предположил, что Аюру лет восемнадцать-двадцать. Кириллу примерно двадцать пять-двадцать семь, а Сергею около сорока. И еще он заметил, что эти ребята вовсю пользуются различными способностями, либо то были вовсе не способности, а скрытые под тканью балахонов технические приборы. Этого он, как ни силился, так и не понял. Еще Калина насмешило выражение Аюра, когда тот в шутку заявил, что сможет победить Кирилла в поединке.

– Да я тебе ща рожу отксерю вот прям тут, – заявил он, указывая на здание, мимо которого шли. – Впечатаю лицом в стену, и останется там на веки вечные оттиск твоего фейса.

– Будут потом паломники ходить и молиться, – вроде бы серьезно добавил Сергей.

– Пупок развяжется, – рассмеялся Кирилл в ответ, – телекинетик недоученный.

Калину сложно было изображать непонимающего дурачка, и когда на его хихиканье обратили внимание, он соврал, что слова забавные и вообще, смех – штука заразительная.

Найдя место, пригодное для ночлега, Сергей разложил по кругу несколько камешков, синих, прозрачных, похожих на кристаллы, и, словно работая на виртуальном экране, начал двигать перед собой руками. Длилось это всего пару минут, после чего он сообщил Калину, что если тот переступит порог этой комнаты, то станет трупом, и куда-то ушел.

– С вероятностью в сто процентов, – кивнув, добавил Аюр. – Но тут мы в полной безопасности.

– Разве найдется тот, кто осмелится на вас напасть?

– Еще как. Есть монстры, которые не признают ничего, кроме желания набить брюхо. Когда Сергей рядом, они не смеют подойти, но в его отсутствие все может статься.

– Поэтому за весь день пути мы никого не встретили?

– Отчасти. Это если Сергей в рабочем состоянии, мы никого не встречаем, но и ему нужен отдых, поэтому часть пути мы идем без его защиты. Впрочем, многим достаточно просто нас увидеть, чтобы затаиться и не отсвечивать. Мало ли, какое настроение у Господ, – в голосе Аюра послышались веселые нотки. – Милостью одарят, а может, и жизни лишат, кто знает.

Лицо Калина выражало глубочайшую степень задумчивости и непонимания.

– А камни эти, значит, защищают нас от непрошеных гостей? – озвучил он свои мысли. – А руками он что делал? Колдовал?

– Ага, почти, – хихикнул Аюр. – К богам взывал.

Отсутствовал Сергей недолго. Вернувшись, он принес с собой походный матерчатый рюкзак, в котором оказались провиант и вещи. Калина переодели и умыли, но костяную защиту с рук и ног он снимать не захотел, натянув широкие холщовые штаны поверх поножей и рубаху, длинные рукава которой скрыли людоедские наручи. По размеру вещи оказались немного велики, что пошло только на пользу. Поев, все легли спать, не выставляя постового. У привыкшего к постоянной опасности мальчика подобная беспечность не укладывалась в голове, и он долго не мог уснуть, боясь, что пропустит нападение и будет застигнут врасплох, или, что еще хуже, съеден заживо. На рассвете, когда сон все же одолел его, наступило время собираться в дорогу. Проснулся он с трудом, матеря все на свете и проклиная себя за бессонную ночь.

И вот, наконец, Калин хоть кого-то увидел на пустынных улицах города. Пройдя сквозь арку, они оказались во дворе. У когда-то жилой пятиэтажки, за полупрозрачными серыми глыбами частично обвалившегося здания пятерка глотов атаковала уцелевший парадный вход, но войти им не давали странного вида длинноухие животные. Рык, ор, душераздирающие визги и пыль столбом.

– Почему они не убегают? – спросил Аюр, делая зарисовку сцены сражения.

Рисовал он очень здорово, словно фотографию переносил грифелем на бумагу.

– Видимо, гнездо там. Приплод защищают, – ответил ему Кирилл.

Калину было очень жаль этих животных. Кем бы они ни были, но глоты у него стойко ассоциировались с мертвяками.

– Может, поможем им? – предложил он, а скорее, попросил, уже не в силах стоять в стороне и наблюдать за подобной расправой, ничего не предприняв. – Давайте я отвлеку этих тварей на себя, ну, или еще чего придумаем, – он нервно топтался на месте, готовый в любой миг кинуться в бой.

– Нет, – коротко ответил Сергей мальчику и легонько толкнул брата в спину. – Сворачивай свои художества, Аюр. Время дорого. Когда уже ваши научники до создания фотоаппаратов доберутся?

– Сдурел? Какие аппараты, только первый печатный станок недавно собрали. Тоже мне, нашел прогрессоров великих. Все, заканчиваю уже, – он торопливо наносил завершающие штрихи наброска, усердно сопя.

Калин в очередной раз взял на заметку услышанное, но сейчас его больше заботило сражение. Глоты побеждали.

– Но их же сейчас всех там сожрут, смотри, одного разорвали уже! – зашипел он, не сдержав эмоций, но все же старался не создавать лишнего шума.

И правда, оттащив в сторону одного из защитников гнезда, двое глотов буквально разорвали несчастное существо на части и с жадностью, уже конфликтуя между собой за лучший кусок, принялись пожирать его. Трое оставшихся прорвались внутрь, скрывшись с глаз наблюдателей. Видимо, с потерей одного из защитников оборона фатально ослабла. Калин, сжав от бессилия кулаки, уже в голос взвыл:

– Да что вы, не люди, что ли?! Жалко ведь!

Все три капюшона развернулись в его сторону. И один из них голосом Сергея глухо произнес:

– Молодой человек, если вы еще раз… Не говори так больше, никогда.

– Че, схожу? – буркнул Кирилл.

– Сходи, – Сергей опустил свою ладонь Калину на плечо, удержав того на месте. – А ты, мой юный воитель, тут постой.

Калин был настолько взвинчен, что стоять на месте удавалось с трудом. Хлынувший адреналин заставил кровь бурлить, побуждая на действия, хоть на какие-нибудь.

Переминаясь с ноги на ногу и терзая край своей рубахи, Калин с нетерпением смотрел в черный провал прохода, где, судя по звукам, битва подходила к завершению. И не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, чья взяла.

Вынув из-под полы балахона меч, Кирилл с проворством хищного зверя бросился к месту побоища. Завидев его, двое оставшихся на улице глотов позабыв, о своей добыче, не раздумывая, тут же дали стрекача. Кирилл шустро метнулся в темный проем подъезда. Звуки кратковременной борьбы, и вот он уже тащит длиннолапое существо, удерживая его за шкирку и уши. Зверь отдаленно походил на кролика, но размером с козленка. Он безвольно висел в руках своего спасителя с остекленевшими от страха глазами и часто дышал. На боку виднелась рваная рана от укуса.

– Держи, – Кирилл сунул окровавленное животное Калину в руки. – Это теперь твоя забота.

– Кто это? Что мне с ним делать? А…

– Что хочешь, то и делай. Хочешь – съешь, хочешь – лечи, – Кирилл явно был не в духе. – Остальным повезло меньше.

– Это снуф, – Аюр вынул рулон ткани. Принялся делать перевязку. – Рана неглубокая, только шкуру чуть попортили, так что жить будет.

– Кто?

– Щенок снуфа. Приручить их удается, но нечасто. Взрослые особи своенравные, вольнолюбивые, а приплод добыть редко получается. Хорошо они свои гнезда охраняют, сам видел. Этот маленький совсем, месяца два от роду, не больше, должен привыкнуть. Обычно их используют как ездовых животных, ну, и следопытов заодно. Очень хороший нюх, но проказничать любят – кошмар, особенно, пока маленькие.

– Шевелитесь быстрей, – рыкнул Сергей. Его что-то нервировало, и он, не дожидаясь остальных, поспешил вперед.

Дальнейший путь Калину очень не понравился. Они летели чуть ли не бегом, буквально напролом, пересекая дворы и квартиры, выбивая двери и прыгая из окон. Таким образом они срезали путь, чтобы не обходить здания и не терять время. Калин старался держать заданный темп, но быстро выдыхался. К тому же живая ноша стесняла движения и мешала преодолевать препятствия «марш-броска». Может, этот снуф и щенок, но весил он не меньше десяти кило. Сергей постоянно подгонял. Пот катил градом, мокрые волосы прилипали к лицу, мешая обзору, а руки были заняты. Приходилось либо терпеть, либо, когда уже было невмоготу, изворачиваться как-то, чтобы убрать эту помеху хотя бы с глаз.

«Доберусь до хуман, первым делом обрею голову налысо», – думал Калин, в очередной раз мысленно матерясь.

– Давай сюда, – Кирилл указал на широкую лестницу административного здания.

Зашли в темноту, и из-под рукава Аюра выбился яркий луч белого света, как от самого настоящего фонаря. Они спустились по пыльным ступеням на минус третий этаж и, снеся напрочь дверь, зашли в длинное помещение.

«Архив», – подумал мальчик, петляя меж многочисленных стеллажей. Вышли через маленькую дверь пожарного выхода на совершенно другую улицу. Калин хрипел, как загнанная лошадь, но крепко прижав зверя к себе, торопился следом за своими провожатыми, спотыкаясь уже чуть ли не на каждом шагу.

Глянув на взмыленного мальчишку, Сергей остановился.

– Выдохся?

Калин отрицательно мотнул мокрой головой, веером раскинув брызги. Сказать что-либо он не смог, жадно хватая ртом воздух.

– Так не годится. Аюр, ты пойдешь с Кириллом, отведите мальчика. Встретимся у библиотеки, – и, даже не прощаясь, старший быстро скрылся за углом здания.

Калину стало немного обидно. Что он, попрощаться не мог, или у них от слов «до свидания» языки отваливаются?

– Отдышался, герой? – все с той же насмешливой интонацией поинтересовался Кирилл. – Ладно, идем, тут уже немного осталось.

Двигались они все так же, сквозь дворы, но теперь хоть не сломя голову.

– Куда мы? – в отсутствии Сергея, Калин решился задать мучающие его вопросы, хотя бы часть из них. – Вы меня к себе заберете?

– Зачем ты нужен? Нам вон Аюра хватает по самые уши. Не переживай, к хуманам тебя ведем. Скоро друзей своих увидишь, домой вернешься, если, конечно, обратно в неприятности не угодишь. Бедовый ты паренек, но везучий. Чует мое сердце, встретимся еще с тобой.

– Калин! – окликнул его Аюр. – Из какой ты, говоришь, деревни? Мне бы с дедом твоим пообщаться.

– Не получится, умер дед.

– Жаль. Он случайно сказок тебе никаких не рассказывал, небылиц там всяких?

– Не, выражался только витиевато и матерно, бывало, слова непонятные говорил, – вновь прикинулся Калин чайником, – а я и нахватался. Так что теперь тоже иногда могу чего такого интересного сказать, вот только чего оно означает, я не знаю. Дед не пояснял.

– Жаль, – повторился Аюр. – Побеседовал бы с ним. Да и с тобой тоже еще пообщаться хочется, но, к сожалению, спешим.

– Я тоже не против ближе познакомиться и узнать о вас побольше, а то столько всякой всячины мне рассказывали, но как оказалось, все вранье. Добрые вы. И вовсе не кровожадные детоубийцы, которые всех мутантов в жертву Богам приносят. Вон тут мутантов сколько, а вы их не трогаете и даже с мечеными дружите, и меня спасли.

– Про мутантов тебе тоже дед говорил?

– Ага. Он так кривых называл, – отмазался Калин, поняв, что обратно прокололся на слове.

Кирилл рассмеялся.

– Про нас много всяких страшилок ходит, но далеко не все выдумка. Мы, Калин, не добрые, просто тебе повезло, что Аюр очень любознательный и, заметив, как ты задумался, вставать на колени пред нами или нет, задался вопросом – почему? Кто ты такой? Зная натуру и законы наших милых друзей, увидеть чужака в качестве жениха «Принцесски» было странно. Возникли вопросы, нужны были ответы. Все просто, Калин, никакой доброты. А по поводу детей в жертву богам, так это правда. Есть такая Богиня, древняя, Наукой зовется, вот ей и приносим. Кого-то принимает, кого-то нет. Ну, и хватит на этом про нас, к тому же пришли мы уже. Вон там пост хуман расположен, – он указал на крышу девятиэтажки. – Прощаться, думаю, не стоит. И, Калин, лучше помалкивай о том, что слышал и видел по пути. Поверить тебе не поверят, а вот на костре, как богохульника, сжечь могут.

– Понял, – кивнул мальчик. – Спасибо вам.

– Да не за что. Удачи тебе.

– И вам тоже удачи.

Калин стоял на дороге, среди остекленевших машин. Он смотрел вслед уходящим Кардиналам, мысленно прощаясь с забрезжившей белым парусом надеждой на возвращение домой. Хотелось плакать.

Не успели Кардиналы скрыться, как из окна второго этажа той самой девятиэтажки показалась лысая голова хумана.

– Как твое имя, мальчик?

– Калин.

Еще час пути, и он узнал тоннель, по которому возвращались после встречи с аномалией. Вести о том, что потерявшийся мальчик нашелся, долетели до поселения быстрее, чем дошел сам виновник волнений. На подступах его уже встречала делегация, состоящая из Нушика, Гоблы и мрякула, который первым, радостно мрукая, со всего маху спикировал на грудь другу, сбив того с ног.

Калин ожидал трепки, когда после медвежьих объятий Нюши и звонкой затрещины от него же шел на разговор к старшим. По пути он вкратце поведал друзьям о своих приключениях, но кажется, ему не поверили.

Оба старика сидели в палатке у Кармана, распивая чай.

– Для съеденного людоедами ты неплохо выглядишь, – заявил Карман с легкой насмешкой.

– Ну, и где тебя носило? – ехидно поинтересовался Лаки вместо приветствия. – Нагулялся?

После рассказа о том, что произошло, в ответ Калину поведали, что обнаружили его пропажу лишь утром, когда тот не явился ни на тренировки, ни к Карману. Поискали в округе и нашли след, который привел их к месту боя и пленения. Все решили, что мальчик погиб, но Карман, вытаскивая Калина из Лабиринта Психеи, получил с ним некую связь и с уверенностью утверждал, что парень жив. Он четко ощущал его как живого, поэтому несмотря на косые взгляды Лаки поднял на уши все племена хуман, дав им приметы «потеряшки».

Расспросив все в подробностях, мальчика выставили вон из жилища, а сами продолжили беседу. Пока Калин стоял у полога палатки, размышляя о том, куда ему пойти и где бы выспаться, ненароком услышал разговор.

– Ну, вот и все, Лаки, парень твой нашелся, дела вроде как налаживаются, так что можно и в путь. Но я бы попросил тебя и твоих парней остаться еще на несколько дней. Дело есть, очень важное, и я думаю, что вы сможете помочь мне. Подожди, не спеши отказывать, выслушай сначала. Каждые сто лет с востока на нас нападает полчище монстров. Мы зовем их безликие за их внешний вид. Существа без лица, с одним лишь ртом. Четыре ноги, острые, как шило, три хвоста, которыми они арканят жертву, и длинные руки. Ростом не сильно велики, но численностью их просто не счесть. Несутся смертельным потоком, уничтожая все живое на своем пути. Так вышло, что эта миграция выпала на мою долю, и вот срок подходит к исходу. Времени мало, Лаки. Думаю, ты заметил, что у нас ведутся работы по укреплениям. Сейчас у нас каждая пара рук на счету… Ребята твои обученные, и если они хоть немного натаскают моих, я буду тебе крайне признателен.

– Мы тут неделю дурака валяли, почему ты только сейчас об этом говоришь?

– Я очень надеялся, что у меня еще пара лет в запасе, но на днях пришли вести, и они плохие. Или я просчитался, или эта миграция началась раньше срока, – Карман громко вздохнул и прокашлялся.

– Уже началась?

– Да. Через несколько дней достигнут нашего города. Завтра будет большое совещание. Соберется вся верхушка племен и кланов.

– Кланы – это хуманы, племена – это меченые. Я правильно тебя понимаю?

– Да. Верно. Утром я пойду в священный сад на собрание. Прошу тебя составить мне компанию, и только после этого дашь свой ответ – останетесь нам помочь, или уйдете.

Уши мальчишки буквально приросли к пологу, в животе расплывался неприятный холодок от дурного предчувствия, как вдруг радостный писк заставил вздрогнуть всем телом. Худенькая девочка повисла на шее Калина, сжимая его тонкими ручонками.

– Я так рада, что ты нашелся! – воскликнула Нара, выпуская свою «жертву» из захвата. – Я сильно волновалась. Все говорили, что ты к меченым попал, но я деду верила и ждала. Я так и знала, что все враки, и ты просто заблудился в наших пещерах. Где ты был, Калин? Ой, что это?

Мальчик нечаянно задрал рукав, и девочка заметила наручи. Прикрыв рот ладошками, Нара попятилась, с ужасом таращась на его руки.

– Ты чего? Из-за этого, что ли? Да ерунда, это всего лишь защита от ударов. «Наручи» называется.

– Ты что, правда у меченых был? – прошептала она еле слышно. – И они тебя не съели?

Вид у девочки был такой перепуганный, что Калину даже показалось, будто она дрожит. А может, и не показалось.

– Нет, – Калин усмехнулся, стараясь снять напряжение, – и даже женить хотели… но… в последний момент решили со мной не связываться. А там и Кардиналы подоспели, – задрав подбородок и уперев одну руку в бок, добавил с ухмылкой. – В общем, повезло им.

Испуганное личико девочки медленно озарилось улыбкой, а потом и вовсе на нее напал смех.

– О-ой смешной ты! – звенела колокольчиком Нара, держась за живот. – Ну, ты как придумаешь, «повезло им»! – хохотала она звонко и заливисто. – А если честно, где штуку эту нашел? Ты знаешь, что такое носят только меченые? Ты лучше выкинь, вдруг кто из хуман увидит, потом доказывай, что ты не каннибал.

– Где нашел, там уже нету, – Калин натянул рукава рубахи так, что виднелись лишь пальцы, и сунул руки в карманы.

– Выбрось сейчас же, говорю тебе, иначе наживешь себе неприятностей, – Нара насупила брови, хмуро давя взглядом.

– Да ладно, выброшу потом. Вот пристала. Ты мне лучше скажи, куда дели раненного зверя?

– Снуфа, что ли? Так он у меня. Спит сейчас. Это ты его спас? Он такой миленький, – тут же заулыбалась девочка.

Калин поразился, как быстро меняется ее настроение, и тут же поспешил избавиться от проблемы.

– Ну, вот и забирай его себе, раз милый. Хочешь?

– Правда? Конечно, хочу! – пискнув, подпрыгнула она на месте и радостно захлопала в ладоши. – Спасибо! – чмокнула Калина в щеку, но тут же смутилась, отведя взгляд.

Калин тоже покраснел, потерев лицо ладошкой.

– Я назову ее Осень.

– Осень?

– Ну, да. Это ведь девочка. Пойдем, – взяла она его за руку, – тебя друзья звали. Идем, идем, они там вон сидят, – Нара уже тянула Калина, петляя меж костров и палаток.

Рот ее при этом не закрывался, она болтала без перерыва то о том, какие маленькие снуфы миленькие, и как теперь все будут бегать к ней и просить понянчить животинку, то о том, что говорили взрослые, когда его искали, но Калин ее почти не слышал. Он думал о нечаянно подслушанном разговоре и о той беде, которая грозит всему племени хуман, за проведенное тут время ставших ему не безразличными. Он представил, как полчище зубастых тварей нахлынуло на город, скрыв под своим потоком даже самые высокие дома, и как он, словно сторонний наблюдатель, паря по подземным ходам, видит гибель меченых. Видит, как гибнут хуманы, как яростно сражаются его друзья, защищая мутантов, и тоже терпят поражение один за другим, исчезая под месивом из окровавленных тел.

Про Кардиналов и несостоявшуюся свадьбу друзья Калину все-таки не поверили, посмеявшись от души над, как они подумали, забавной выдумкой мальчишки. Наевшись вдоволь, он наконец-то добрался до спального места и уснул, да так крепко, что разбудить мальчика Карману стоило немалого труда. Наскоро перекусив остатками вчерашней стряпни, старик, не дав даже прийти в себя, потащил еще сонного мальчика в их «лабараторию», а оттуда вместе с Гоблой, Колотухой и еще тремя хуманами очень воинственного вида они отправились к хранилищу древних, как сказал старик.

По пути Карман рассказал все то, что мальчик уже и так знал, подслушав беседу, и добавил лишь то, что Лаки и ребята остаются помочь. Но на самом деле, Карман стыдливо признался, что немного слукавил, потому что на самом деле ему очень нужен Калин. Оказывается, несколько лет назад его люди нашли древнее хранилище, запечатанное. Это огромное счастье, потому как уже многие годы ничего подобного не попадалось. Все давным-давно вычистили предыдущие поколения, оставив своим потомкам лишь голые стены. Сколько ребята Кармана ни трудились, вскрыть хранилище не удалось. Идти к тому месту предстояло через подконтрольный район одного из самых кровожадных племен меченых, поэтому поход являлся довольно опасной затеей, но недавние события внесли приятные коррективы. Время миграции – время общего перемирия. Как оказалось, против безликих раз в сто лет объединяли свои силы все жители города и бились против одной напасти. Узнав, что мальчик может прочесть найденные записи древних, нанесенные на запирающем механизме, и возможно, отгадать загадку, Карман рискнул попытать счастье еще раз. Пропажа «золотого» ребенка чуть не стоила старику сердечного приступа. Именно по этой причине он поднял на уши все кланы, обещав тому, кто найдет ребенка, немалое вознаграждение, но Лаки о том не сказал. Сделал все тайно.

Путь по подземным переходам и пещерам оказался довольно долгим. Первое время мальчик с восторгом любовался красотами подземного мира, но потом ему надоело молчать.

– Карман, я вот чего подумал, вы ведь умеете делать яд из грибов, так почему до сих пор терпите соседство людоедов и не избавились от них, ведь это так просто с вашими изобретениями? Смотри, при нападении они ведь не только пленных берут, но и ваши припасы, так отравите еду, и пусть жрут на здоровье. А вы потом просто пройдете и добьете недодохшие остатки. Есть еще вариант, можно проникнуть к источникам воды, которые питают племена, и влить яд туда.

– Экий ты кровожадный стал, – старик печально усмехнулся, а мальчик смутился, потупив взгляд.

– Насмотрелся просто, – тихо произнес он себе под нос. – Видел бы ты их праздничный стол… я в жизни это зрелище не забуду. И ведь то были их друзья, родня, а они их, как свиней, нарубили, сготовили и на блюда выложили. Традиции у них… Животные они, давным-давно они стали бешеными животными, которые не имеют права на жизнь! – от нахлынувшей злости Калин сжал кулаки, сведя челюсти до боли.

– Не тебе решать, мальчик мой, кто имеет право на жизнь, а кто – нет. Не все так просто в этом мире, думаю, что в других тоже. Понимаешь ли, как бы мы ни ненавидели друг друга, но полное уничтожение одной из сторон приведет к неминуемой гибели и другую. Каждое рожденное существо занимает свою ступень и приносит определенную пользу окружающим, пусть даже и не подозревает о том. Вот, к примеру, те же меченые. По сравнению с нуюмами они – меньшее зло, к тому же они нагоняют страх на чистых, и те до жути боятся соваться в пустоши. Глоты полностью лишены разума, а вот меченые – нет. Они обряжаются в кости и красят лица, чтобы казаться еще страшнее, чем есть на самом деле, и одним своим видом повергать противника в ступор или бегство. Замечу, это им с успехом удается. В том году на нас напало племя Лексия. Эти самые хитрые и самые умелые в бою. Пока мы отбивали основное нападение, малая группа прошла с тылов. Тогда погиб мой сын. Его жену и двух дочерей увели. Нара выжила лишь чудом, видимо, мать успела спрятать девочку так, что ее не нашли. Когда она к нам вышла, ее волосы стали такого же цвета, как мои, – Карман вскинул руку. – Не перебивай. Как ни печально осознавать, но все же от них пользы больше, чем вреда. Молчи. Тут давно бы уже был проходной двор из имперцев, а нас, как неугодный богам мусор, перерезали бы, как скот, либо сожрали подчистую всех без остатка.

– Кто, нуюмы?

Старик кивнул.

– Слышал же, про соседнюю пустошь? Там кроме этих тварей никого нет. Они прожорливей глотов, но вполне разумны, почти как меченые. Сожрав даже глотов, они теперь питаются друг другом – кто слабее, тот еда. Выживают сильнейшие. Но периодически делают вылазки сюда, к нам, пробуя нашу оборону на прочность. Хуманы больше ремесленники, чем воины. А вот меченые – те поголовно все бойцы, словно мамка одна их рожала. Не любят они трудиться, и думать тоже не любят, – чуть улыбнулся Карман, приложив указательный палец к виску. – Мы умнее, а они сильнее. При набегах на наши кланы всегда оставляют необходимый минимум запасов для пропитания и пленных, больше, чем им требуется, не берут. Приходят редко, раз в три-пять лет. По доброй воле никто своего ребенка или жену не отдаст. Вот и воюем, уповая на удачу. Кому повезло, тот остался, кому нет, того забрали или погиб. Кстати, погибших мы не забираем после боя, оставляя их тела меченым, ведь съев уже убитых, им меньше придется резать живых, а значит, наши пленные там проживут дольше. И, возможно, кого-то удастся спасти. Были случаи, когда удавалось сбежать, бывало, получалось обменять. К примеру, мог хороший ремесленник уйти в добровольное рабство в обмен на своего родича. Мальчика выменять проще, девочек они отдавать не любят.

Калин угрюмо смотрел себе под ноги, отмеряя шаг за шагом. От услышанного хотелось выть. Было чувство, что его только что окунули в чан с дерьмом.

Помолчав какое-то время, Карман продолжил беседу:

– Стрекуны, они ведь тоже разумные, знаешь ты это?

– Да, – кивнул Калин, с трудом проталкивая слова сквозь глотку, – догадался. Слышал про Белую.

– Да, да, хорошая самка, мудрая, старая, правда. Жаль с ней расставаться. И кстати, забыл тебя поблагодарить за спасение ее детей. Если вожаком станет Нод – это тот темный самец, с которым ты обменивался образами – то наша дружба продолжится, а вот если Шрам, то тут уже навряд ли.

– Это такой здоровенный, у которого весь бок был в шрамах?

– Именно он. Знаком с ним?

– Да. Его Лаки грохнул.

– Что сделал?

– Ну, в смысле, убил. Когда мы сюда шли, на подступах к городу столкнулись со стаей Белой, и так вышло, что Лаки пришлось принять поединок. Вышел этот, со шрамами. Ну, как вышел, так и лег, – Калин многозначительно провел большим пальцем по своему горлу.

– Вот это новость, – обрадовался Карман. – Хорошая, скажу я тебе, новость. Этот сукин сын у нас как кость в горле был. Всю воду баламутил. Хм, а Лаки не промах, хоть и обрубок. Как ему это удалось? Ты знаешь, сколько моих ребят из-за этого демона похоронено?

– Просто. Один глаз у него плохо видел, Лаки это сразу понял и воспользовался. Когда он переложил нож в левую руку, хотя сам правша, я в тот момент подумал, что старый сбрендил и решил помереть раньше времени. А оно вон как оказалось.

– Вот, опять же, наука тебе, не все безумные поступки на самом деле безумны.

– Да знаю я, – отмахнулся мальчик. – Нушик растолковал уже, правда при помощи затрещин и пары синяков.

– Подобное учение запоминается крепче, – усмехнулся Карман, легонько щелкнув Калина по лысой голове.

– Карман, долго еще?

– Нет, сейчас поверху чуть пройдем, а там и лаз будет. Повезло, что здание обрушилось, и его стены пробили лаз в запечатанное подземелье. Все эти годы оно было скрыто, вот и сохранилось, видать нас ждало, – предвкушение отразилось на лице старика жутким оскалом.

– Как думаешь, что там?

– Надеюсь, не еда.

– М-да… было бы обидно. Или склад компов, во, где смеху-то было бы.

Калин представил, как обрадовались хуманы, вскрыв двери хранилища древних, и каково стало выражение их лиц при обнаружении там жидкокристаллических экранов и стиральных машин. Да, действительно, было бы обидно, ведь у них столько надежд на чудо-вещи, а получат бесполезный мусор.

– Не знаю я, что это такое, но лучше не наговаривай дурного. Все будет хорошо, я верю в это, и ты верь, – Карман весело подмигнул хмурому мальчишке.

Тяжелые тучи висели так низко, что казалось, протяни руку, и можно дотронуться. Они клубились, перетекая и меняя оттенки серого. Зрелище настолько завораживало, что все плохие мысли из головы Калина улетучились, и он зачаровано наблюдал за движением по небу бескрайнего стада ртутных пушистых овец.

– Ешь, малой, привал скоро закончится, голодный останешься, – одернул его Джогу. – Дождь вот-вот хлынет, хотелось бы успеть до ночлега добраться.

Опомнившись, Калин активней заработал ложкой, доедая остаток непонятной бурды – чего-то среднего между супом и кашей.

– Мы что, сегодня туда не попадем? – Ложка вновь зависла в воздухе, так и не дойдя до рта.

– Нет. Дай Бог, завтра к вечеру только. Нам за мост аж идти надо. Далеко это, и переход сложный.

– Район опасный?

– Да не то чтобы опасный, обычный. Просто мост рухнул. В последние годы вообще часто все рушится. Вот и то здание обвалилось, когда наши ребята пытались вскрыть одну из дверей. Вместе с ними вниз все и ушло, прям под землю.

– И они после этого выжили?

– Один из четверки. Двоих сразу раздавило, Пухлого ранило крепко. Камень почти не пострадал. Повезло, дар у него Господний – крепок на удары. Кожа и кости что камень. Он пытался выбраться, но раненного товарища в месте обвала было не поднять, и они пошли искать другой выход. По пути Пухлый скончался, а Камень еще с неделю блукал, пока выбрался. Нашел несколько больших пещер, огромное озеро и два грота с малыми водоемами. Целый рассадник люциков обнаружил. Говорит, что их там так много, что спокойно можно разглядеть на коже каждую трещинку.

– Что же он ел все это время? – спросил Калин с подозрением, вспомнив слова про погибшего товарища и меченых.

– Крыс, люцики, мителий – червяки такие плоские, на вкус противные, но сытные. Этого добра в любом подземелье хватает с избытком, так что с голоду умереть сложно, если знаешь, где нужно искать. Главное, люциков не переесть, иначе…

Гобла сидел рядом, слушал болтовню друзей и что-то замысловатое плел из кожаных ленточек. Услышав про люцики, он, взглянув на Калина, хитро прищурился и покрутил пальцем у виска.

– Понятно, – усмехнулся мальчик, – кукушка съедет. Я, когда бродил в пещерах, люциков точно не встречал. Ничего того, что светилось, не видел, но звуки были разные, иногда думал, все, каюк мне, сейчас сожрут. Разок даже гадость склизкая под ноги попалась, живая, – мальчика непроизвольно передернуло. – Даже не знаю, сколько дней я там лазил, но показалось, что вечность.

– Тебя не было пять дней всего, – голос Гоблы звучал тихо, он говорил, словно пребывая в задумчивости. – Мы с ребятами вернулись как раз в самый разгар кипиша. Лаки орал на Нюшу так, что с потолков камни сыпались. Гриня тогда сказал, что случилось нечто очень плохое, потому как за все годы знакомства с ними он ни разу не видел, что бы старик так разговаривал со своим сыном.

– М-да уж, неудобно получилось, – Калин вздохнул, заерзав на месте. – Я и не знал, что Нюше из-за меня так влетело.

Положив руку на выбритую голову, он хотел провести по лысине, но маленький ежик, успевший отрасти за ночь, не дал этого сделать, и ладонь, забуксовав, остановилась, не доходя затылка. Скривившись от непривычного и неприятного ощущения, он убрал руку с головы и почесал ладошку.

После возвращения от меченых и всех расспросов Калин, перед тем как завалиться спать, уже на последнем издыхании все же обрил голову. Вернее, попытался сделать это. Сам он только лишь обкорнал ножом волосы, сделав из своей головы плешивое подобие футбольного мяча, и, поняв, что дальнейшая стрижка ему без порезов не дастся, решил позвать на помощь Норга. Тот всегда ходил с высоко выбритыми висками, где красовался узор татуировки. Посмотрев на кое-как обстриженную голову, Норг захохотал.

– Тебя что, клод покусал? – смеялся он, смахнув выступившую слезинку.

Клод… Калин даже не стал спрашивать, кто это.

Посмеявшись от души над новой прической начинающего парикмахера, Норг снял с пояса свой нож, слегка оправил ему лезвие и завершил начатое. Вчера, после стрижки, кожа на голове была мягкая, гладкая, а сегодня – ежик. Еще и мерзнет. Калин вновь вздохнул.

Карман, в это время спящий на привале, всхрапнул, причмокнув тонкими, синими губами. Калин глянул на старика с усмешкой и немножко с завистью.

– Вот же везучий дед, вырубается, как по щелчку, и так же встает. Мне бы такую способность.

– Доживешь до моих лет, обзаведешься, – не открывая глаз и даже не меняя спящего выражения лица, ответил Карман, чем поверг мальчика в ступор, а остальных – в смех.

– Обманщик ты, Карман, – шутя заявил Калин, оправившись от первоначального ступора. – Три часа назад ты говорил мне, что еще немного по верху пройти, и будем на месте, а как выяснилось, нам как минимум сутки до того места шкандылять.

– Тебе рассказать о растяжении и понятии времени, мой юный друг?

– Спасибо, обойдусь.

– Вот и ладненько. Все, сворачивайте лагерь, пора в путь, – отдал команду Карман, так и не раскрыв глаз, а сам продолжил дремать.

Крупная капля воды упала ему на лицо. Старик смахнул влагу и нехотя поднялся.

– И разверзлись хляби небесные, и затопило землю всю… – раздраженно бормотал Калин, «переплывая» через широкую улицу. – Лучшей погодки подобрать просто ну никак нельзя было, обязательно надо в самый дождь переться.

– Нельзя, мальчик мой, время не ждет, твари совсем близко уже.

– И часто у вас так поливает? Я вообще думал, что в пустынях дожди не идут, а тут потоки такие, что порой с ног сносит.

– Низина. Со всего города сюда вода стекается, вот и потоп, а в других местах едва по щиколотку набегает. Этот район не жилой, никто не селится здесь из-за дождей. Все туннели, упирающиеся в эту часть города, обрушены, не пройти. Только сверху, но и сверху тоже завалило и надо откапывать. Только дурная это работа, внизу, скорее всего, размыто или затоплено все.

– Карман, если у вас дожди так льют, почему ничего не растет?

– Сверху вся земля мертвая, а внизу растет, еще как растет. Эх, ты парники наши не видел, а сад какой – красотища, – он блаженно зажмурился. – Сходим, обязательно сходим, если выдержим этот набег.

– Выдержим, Карман. Мы их так бабахнем, что…

– Тс! Замолкни, – зашипел на пацана старик. – Вот же помело неугомонное, – показал тут же притихшему мальчику свой жилистый синюшный кулак с черными прожилками вен.

Калин захлопнул рот и покраснел. Действительно, чего это он «военные» тайны разбалтывает. А вдруг кто лишний услышит.

Выбравшись на более возвышенное место, Калин перевел дух. Раньше он думал, что замечательно натренирован, что он силен, как бык, и может перевернуть планету одной левой, но на деле оказалось, что ему далеко даже до простого хумана, не воина, а обычного ремесленника. Жители Стекляшки оказались в десяток раз выносливее и быстрее, чем он. Природа слепила себе новую расу, которая в физическом развитии сильно превосходила старую – чистую.

«Были бы у меня от рождения такие способности, как у этих мутантов, плюс школа Борга, вот тогда точно я бы смог потягаться с кем угодно, – грустил мальчик, сидя на бетонно-стеклянной плите. – Но я слабак по сравнению с ними, самая натуральная обуза. Вот и сейчас вместо того, чтобы идти дальше, все ждут меня, пока я отдохну немного».

На душе скребли кошки… и видимо, они там не только скребли, но и закапывали уже, судя по дурному настроению мальчика. «Обидно… Прав Нушик, надо больше тренироваться. Развивать это хлипкое, никуда не годное тело».

– Кха! – крикнул дозорный.

И в тот же миг неведомая сила, схватив мальчишку за шиворот, подняла в воздух, швырнула в сторону. Растянувшись в грязной луже, Калин тут же вскочил, уже с кукри в руке, который он достал рефлекторно. Время для него словно замерло. На той плите, где он только что сидел, распластался Колотуха, прижатый в грудь лапами здоровенной твари, похожей на рыбу фугу в кошачьей ипостаси. Гадина, разинув пасть, намеревалась перегрызть горло кузнецу, но его руки, зафиксировав обе челюсти, не позволяли этого сделать. С трех сторон к ним неслись остальные хуманы. Они двигались, словно в вязкой смоле, лица перекошены в крике, занесены для удара копья и топоры. Но каким-то шестым чувством Калин понимал – не успеют. Нож завибрировал в руке, словно прося – метни меня! И Калин метнул. Лезвие вошло аккурат между игл, как раз в то место, где кончалось тело и начиналась шарообразная голова. Следом послышался громкий противный хруст, и пасть, брызнув кровью, раскрылась гораздо шире, чем было задумано природой. Три секунды, а Калину показалось, что прошла вся жизнь. Подоспевшие товарищи добили подранка и, оттянув его в сторону, помогли подняться Колотухе. Только голые ступни чудесным образом остались чистыми. Все остальное сплошь покрыто кровью, и где чья – не понять. Сложно было определить тяжесть нанесенных когтями и шипами ран.

Карман отчитывал постового за то, что он проглядел зверя, и тот сумел так близко подойти, а двое других хуман занимались раненым.

– Спасибо, – кивнул Калин, обращаясь к Колотухе. – Я и не видел его.

– Никто не видел, – в ответ кивнул кузнец. – В самый последний миг раскрылся, уже в броске. А ты молодец, шустро сообразил. Чем это ты его?

– А вот чем, – Калин выдернул из трупа кукри и показал его ребятам.

Узор хищно светился. Хуманы глядели со страхом, только Гобла и его отец с любопытством.

– Что с ним? – спросил Гобла с придыханием. – Можно в руки взять?

– Не стоит. Опасно. Когда я попал в плен, меченые его с меня снять так и не смогли. А когда один козел попытался взять, то его так приложило, что помер тут же, – эту историю ребятам он не рассказывал, только «старикам».

– Понятно, – Гобла задумчиво потер ладонь. – Хорош ножик.

– Отец подарил, а ему дед.

– Родовой, значит? Ясно. Сильная вещица. Артефакт.

Калин кивнул.

– Он к нашей крови привязан. Поэтому меня и женить хотели… – вспомнив празднично накрытый стол с жареными и вареными человеческими частями тела на блюдах, Калин зябко передернул плечами. Стараясь отвлечь себя от дурных воспоминаний, кивком указав на дохлое животное, спросил:

– Что это за дикобраз городского типа?

– Кот.

– Кот? – вскинул он брови в удивлении.

– Ну, да, обычный кот.

– Ничего себе, обычный…

Калин рассматривал животное: вполне кошачья морда, и тело тоже похожее, только шкура в пятнах, как у гепарда, но плотностью как у носорога, а вместо шерсти шипы и иглы, и чем выше к голове, тем гуще и массивнее. Тут стало понятно, почему никто из хуман не метнул своего оружия в зверя – бесполезно. Ушей у кота нет, глаза мелкие, желтые и очень глубоко посажены, а над ними и по бокам крупные острые наросты, похожие на рога. При нападении голова у этой твари была раздута, как шар, вот Калин и не понял, что оно такое – точно, натуральная фугу, только весом килограмм сорок. Сейчас же перед ним лежал действительно представитель кошачьих.

– Не хилый мурзик, – легонько пихнул он тело носком ботинка.

Ботинки, кстати, хуманы мастерили отменные, почти как те, к которым мальчик привык по прошлой своей жизни. Но сами они обувь не носили или носили редко, предпочитали ходить босыми, а свои изделия обменивали на нужные им вещи или продавали в городе, в деревнях такие хуманы, как Гобла, максимально похожие на чистых.

– Мурзик? – переспросил Колотуха с усмешкой.

– Ага. У нас котов так часто называют, Мурзик, Барсик, Пушок, – взглянув на шипастую шкуру местного кота, Клин хихикнул. – Точно, Пушок, игольчатый, – и повернувшись вновь к Колотухе, спросил: – Как ты? Сильно ранило?

– Да ничего, царапины. Грудину ток подрал слегка, – отмахнулся он своей массивной конечностью, да так, что Калин почувствовал, как его обдало ветром.

– Ну, ты точно Халк, – восхищенно сказал мальчишка то, что и так у него давно крутилось на языке каждый раз при виде этого кузнеца. – Так ему пасть разорвать, это же сколько силищи нужно!

За спиной раздался голос Кармана:

– Покажи-ка.

Мальчик обернулся.

– Чего показать?

– Халка своего.

– А-а-а, ща.

Настроившись на волну старика, Калин отослал все, что помнил: куски из фильмов, мультиков, комиксов.

– Похож, – согласился Карман после просмотра «слайдов» и, заложив руки за спину, не спеша, вымеривая каждый шаг, заходил кругами вокруг здоровяка, задумчиво и оценивающе осматривая его со всех сторон. – А то, что не зеленый… – хитринка засветилась в его глазах, – так то исправить можно. Угу.

– Я вам ща так исправлю! – в шутку возмутился Колотуха, грозно потрясая кулаком в воздухе.

– Не, точно, Халк! – улыбнулся Карман и, кивнув, изрек: – В походах теперь ты всегда Халком будешь, а дома, если так хочешь, можешь оставаться Колотухой.

– Хм, – задумчиво поскреб затылок кузнец. – Ну, вообще-то ничего так, звучное имя, хорошее. Я не против.

– Ну, и все, порешали. Значит, быть тебе Халком.

– Нафига было придумывать бомбы с таким эффектом, вот скажи мне, Карман? Это же черти что! И как тут спускаться? Каток ведь голимый, а высотища какая. Шею свернуть в три секунды можно и особо стараться не надо, – возмущенно бубнил Калин, идя вдоль крутого спуска.

– Не буянь, мальчик мой, все уже давно придумано и сделано. Идем.

Русло реки со стеклянными покатыми берегами, ранее вымощенными большими плитами под сорок пять градусов наклона, давно высохло. Сейчас там собралась вода от дождя, но не так чтобы слишком много. Перейти вброд можно. Вдали виднелся остов моста. Большой, в ширину примерно метров десять, обрушился он практически весь, лишь оставив на том берегу, по которому сейчас шли путники, небольшую часть, выходящую хищным сколотым козырьком вперед. До моста доходить не пришлось. Спуск вниз оказался гораздо ближе. Узкая, выдолбленная вручную ступенчатая тропа и веревка, один конец которой оказался крепко привязан к вбитому в землю лому, а другой свисал в самом низу.

Спускаться приходилось спиной вперед, ухватившись за канат. Ширины и глубины ступеней хватало едва ли, чтобы уместить на них носок ноги.

– Черт, – продолжал ворчать Калин, перебирая руками мокрую от дождя веревку и впихивая носок своего ботинка в очередное углубление, которые еще и располагались не пойми как. Приходилось тянуться то вправо, то влево и на ощупь искать каждую ступень. – Неужели за столько лет нельзя было нормальный спуск вырубить?

– Что, неудобно, да? – усмехнулся Карман, с довольной ухмылкой наблюдая сверху за мучениями мальчишки. – Вот и зверю неудобно. Если скатился в русло или, не дай бог, увязался следом, то у нас есть шанс на спасение, а вот у зверя он гораздо меньше. Попав в западню, они обычно бродят тут, пока не сдохнут с голода или сами не станут пищей, ну или пока все же не умудрятся выбраться. Хоть и редко, но бывает и такое.

Калин, наконец, одолел спуск и, растирая ладони, осматривался по сторонам, в душе очень надеясь не увидеть никаких голодных несчастных монстров, попавших в эту западню.

– Карман, у вашей реки что, ни конца, ни края нету? Дойти до более пологого места и все, ты на свободе.

Хуманы переглянулись и заулыбались.

– Ну, сходи, – Джогу спрыгнул с последних ступеней, – а я песчанику приятного аппетита пожелаю.

– Очередная тварь?

– Песчаник не тварь. Это змей. Сюда они редко заползают, но вот по обоим концам русла облюбовали себе жилища и поселились там. Питаются вот такими умными, как ты. И поверь, с голоду не пухнут.

– Так их еще и несколько?

– Двое. Видать пара, потому как при встречах особо не конфликтуют.

– Сильно большие?

– Нормальные, – кивнул Джогу, тоже следя за пространством.

– А грохнуть их?

Последним спустился Карман.

– Все бы тебе грохнуть, – положил он свою ладонь на плечо Калина, и, увлекая за собой, пошел вперед. – Пользы от них больше, чем вреда. Нас не беспокоят, если сами к ним не сунемся, а русло от зверья, попавшего в ловушку, чистят. И им пропитание, и нам хорошо.

– Ну, ладно, со змеями я понял, а ступеньки, долго рубили?

– Ну, – Карман задумался, – долго, а что?

– А лесенку веревочную смастерить не, не догадались? Или дорогу канатную перекинуть? Так и вниз спускаться не надо, и риск нарваться на изголодавшего животного сводится к нулю, ну, и змеи ваши тоже не достанут.

– Пустынник-то, – усмехнулся Карман, – этот как раз и достанет, ему высота до самого моста – ничто. Подозреваю даже, что не сам он обрушился. Вот от зверя – да, убережет. Но знаешь, Калин, такие тропы, как эта, давно мастерят и, видимо, неспроста. Мостов на реке было раньше шесть, этот последний оставался, а вот ступеньки давно уже выбиты, задолго до обрушения.

– Зачем, – удивился мальчик, – если мост был цел?

– Затем, что не всегда есть возможность дойти до него, а перебраться на тот берег надо. Вот сколько ты этих дорог канатных навяжешь? А ступеньки, они и тут, и там. Много мест есть, где перейти можно. Возьми ту же веревку, если оборвалась на колышке, то у каждого нормального путника всегда имеется моток с собой. Накинул новую и иди. А если эта твоя воздушка рухнет, то что делать тогда? До другой идти? И сколько веревки наплести надо, чтобы сделать ее. И еще, – поднял он палец вверх, показывая в небо, – упал оттуда – смерть. А скатился с берега, почти всегда жив. Ноги, конечно, можно переломать и шею тоже, почему бы и нет, особенно при дурной голове, а так обычно без серьезных травм обходятся.

– Ну, а если колья металлические просто вбить и по ним спускаться? Тогда и веревка не нужна.

– Есть зерно в твоих словах, согласен. Но нам и так удобно, а кому неудобно, тот пусть и озаботится о своем комфорте сам, – дед хитро улыбнулся, и подмигнул Гобле, который внимательно слушал всю беседу.

До нужного места добрались, когда уже смеркалось. На ночевку устроились в подвале бывшей школы. Глухое, без окон, совершенно пустое помещение, мощные столбы и полукруглый потолок, как в соборе. Калин вспомнил, как их гоняли на учебные тревоги в детском доме, и они прятались в бомбоубежище, расположенном рядом с их спальным корпусом. Только вход у него был с улицы, а у этого на минус первом этаже. Разожгли небольшой костерок из местного топлива, прихваченного с собой в поход, освежевали кота и, нарезав мясо, нанизали сочные куски на шампур. Свет от огня бликами плясал на стенах и лицах. Ребята сидели у костра, ели и тихонько переговаривались.

Джогу только что сообщил всем, что он все же набрался смелости и сделал предложение своей девушке, и так как отец его погиб, попросил Кармана заменить его во время обряда. Старик смущенно крякнул, утер несуществующие усы, и, приосанившись изрек:

– Конечно, Джогу, это честь для меня – стоять на месте такого замечательного охотника, коим был Меткий. Спасибо за предложение, – кивнул он и поспешил смахнуть выступившую слезинку.

– Я хотел обвенчаться после всех этих проблем с миграцией, – вздохнул Джогу – когда уже все закончится, пройдут поминки по погибшим. Осенью лучше всего будет. Но Людочка настаивает именно ДО, а я не хочу ДО, Карман, – Джогу с надеждой на понимание посмотрел в глаза старика и тут же потупил взор, комкая свою шапку. – Понимаешь… боюсь оставить ее вдовой.

– Вот и она боится. Знаешь, друг мой, чем вдовая жена, отличается от вдовой невесты?

Парень молчал, с грустью смотрел на пляшущие язычки пламени, терзая несчастный головной убор.

– Любит она тебя, раз, зная о грядущем, настаивает на обряде. Видимо, хочет в случае беды оставить в себе хоть частичку тебя и дать жизнь твоему семени. Ты ведь последний остался из вашего рода, а это, поверь мне, дорогого стоит. Людмила твоя разумна не по годам, и мудрость ее не в голове, как у меня, нажитая годами, а в сердце, от рождения. Вернемся из этого похода – сыграем свадьбу, – кивнул старик в подтверждение своих же слов и принял протянутый ему теперь уже Халком шампур с мясом. Дуя на него и обжигаясь, приступил к трапезе.

– Хорошо, Карман, спасибо тебе.

– За что? – усмехнулся старик, чуть отклонился назад и, вскинув одну бровь, посмотрел на хмурого парня. Взгляд Кармана светился веселостью, с хитринкой. – Внука мне чтоб первым заделал, а там, потом, можешь и девок клепать, скок хочешь.

Халк усмехнулся на это заявление и вставил свое слово:

– С твоего благословения на сына, Карман, моя Яла уже шестого рожает, подряд, а я, может, дочку хочу, хоть одну. Не, лучше молчи, а то и у него одни пацаны родиться будут, – рассмеялся здоровяк, между разговором не забывая и о жарящемся «шашлыке».

Шестой хуман, тот самый, который прозевал в дозоре кота, рассмеялся в голос и, пихнув Халка в плечо, сквозь смех выдавил:

– Какая тебе дочка, Колотуха?! Тоже мне, помесь ящика и кувалды!

Звали парня Март. Почему именно так, Калин не уточнял, но заметил, что многие носят как имена названия месяцев года.

– Девочку сделать – это работа тонкая, мастерская, а тебе ток парней и клепать, таких же, как ты, громил и колотух, – и наигранно гордо задрав подбородок, добавил: – Вон, с меня пример бери, третья и девочка, да одна другой краше.

– Небось, спишь и видишь, что бы следующего она тебе сына принесла, – парировал Халк. – Ага, помечтай, – ухмыльнулся он, переворачивая мясо. – Рожайте девок, рожайте, будет на ком моим парням жениться. Еще три штуки надо, – подмигнул он сконфуженному другу.

Калин сидел тихо, он наблюдал за общением ребят и думал, что эти хуманы практически ничем не отличаются от его друзей, что нынешних, что тех, из прошлой жизни. Такие же отношения, такие же шутки и подколы друг друга. Ему стало тепло, уютно. Наевшись от пуза и запив съеденное чистой прохладной водой, он жутко захотел спать. Голова налилась тяжестью, а осоловелые глаза то и дело закрывались. Подтянув к себе поближе вещмешок, Калин свернулся калачиком, подложив его под голову, и с дурацкой улыбкой на лице задремал.

«Сегодня хороший вечер, как дома», – подумал он, проваливаясь в объятия Морфея.

Ему привиделся сон о том, как мультяшный супергерой Халк с лицом Колотухи стоял в сухом русле около порушенного моста, и ростом он был гораздо выше, чем тот мост. Намотав здоровенного желтого удава себе на одну руку, второй бил ему морду, приговаривая:

– Еще раз оборвешь воздушку, заставлю жрать песок, падла!

Песчаник, а Калин был уверен, что это именно он, в ответ лишь жалостно шипел и старался увернуться от очередной плюхи. Потом он видел свадьбу Джогу, и женился тот на дочери вождя меченых. Тарна стояла в белом платье с фатой до пола, а шаман с разукрашенной рожей, но в рясе почему-то католического священника проводил обряд. Там же присутствовали и Лексий в смокинге, и Карман, и Лаки на собственных ногах, тоже при параде. Потом картинка резко сменилась на другую. Теперь Калин видел обычную жилую хумановскую палатку, в ней кричала девушка, а все его друзья собрались вокруг и чего-то ждали. И вот откинулся полог, и появился счастливый Джогу с белым свертком в руках.

– Мальчик! – радостно объявил он и положил младенца на ритуальный камень.

В палатке вновь закричала роженица, и Джогу поспешил обратно. Вскоре он вернулся с еще одним таким же свертком.

– Сын! – воскликнул он, гордо приподняв ребенка над головой, и положил рядом с первым.

И вновь все повторилось. Раз за разом он возвращался с младенцем и сообщал всем, что это мальчик.

– Опять мальчик!

Но положить ребенка было уже некуда. Лицо Джогу теперь не выражало радости. Усталый, изможденный вид, под глазами залегли темные круги. А на священной плите меченых, которую Калин до этого видел в святилище предков племени Лексия, орали и пищали младенцы. Их было много. Очень много. Калин попытался пересчитать, но каждый раз сбивался со счета.

Архитектура древних поражала воображение своим разнообразием и величием. До этого Калин видел только обычные, простые дома, жилые и офисные высотки, ничем особым не выдающиеся. На этом же берегу город Стекляшка выглядел совершенно иначе. Словно собрали архитектуру из не только разных стран, но и из различных эпох. Район с древнеримской архитектурой плавно перетек в район с готической, а та в свою очередь в барокко и деконструктивизм. Названия стилей мальчишка, конечно же, не знал, он просто шел, разинув рот, и крутил головой во все стороны, поражаясь увиденному. Огромные статуи, множество фонтанов, пусть они и не работали, но все же сохранили свою красоту. Колонны, шпили, кругом лепнина и резьба по камню. Вечером Калин настолько вымотался, что ему эти красоты были безразличны, он прошел мимо, не обратив ни на что внимания, а утром, выйдя на улицу, подумал, что вновь попал в другой мир. На него смотрели застывшие львы, драконы, горгульи и эльфийки в грациозных позах. Хрупкая балерина навечно замерла в прыжке.

– Глянь, – обратился он к Гобле, указывая на здание в стиле деконструктивизма, – прикольно как, словно кубик рубика в дом воткнули.

Огромный стеклянный куб, повернутый углом к небу, словно рукой великана был впечатан в здание с колоннами. Для мальчика это выглядело так: в старинный дом из мультика про Геракла врезался и навечно застыл космический объект. Подобные он видел в фантастических фильмах про галактические сражения. Такое дикое сочетание привело ребенка в неописуемый восторг. Поднявшись в горку еще один квартал, Калин застыл на месте. Внизу, по ту сторону подъема, перед ним раскинулся самый натуральный космодром. Здания обтекаемых, немыслимых форм донельзя походили на самые настоящие космические корабли. Калин завис сознанием.

– Что это?

– Город древних, – совершенно обыденно ответил Джогу. – Плохое там место, лучше обойти.

– Не знаю, кто эту часть города проектировал, но у него явно была тяга к фэнтези, – пробормотал Калин, рассматривая очередную страшную крылатую статую, сидевшую на карнизе, как вдруг «статуя», повернув голову, издала противный звук, резкой болью ударивший по ушам.

– Кха! – заорали один за другим хуманы, и два копья полетели в существо.

Тварь вспорхнула, увернувшись от наконечников, хлопнула кожистыми крыльями и, поднявшись над крышами, бросилась в атаку.

– Сюда!

Калина потянули за рукав рубахи, и он побежал. Он бежал и видел, как его тень преследует еще одну, и эта другая тень стремительно увеличивается в размерах, перекрывая его собственную. Спину обдало холодом дурного предчувствия. Калин упал, распластавшись на пузе, порыв ветра промчался над ним, унося массивное тело твари ввысь. Калин перекатился на спину, выставив перед собой нож.

– Беги! Беги, Калин, прикроем! – заорал Гобла с копьем наизготовку.

Халк тем временем раскручивал увесистую гирьку, привязанную к веревке, петли которой ровными кольцами были накинуты на другую руку. Летучий мышь-переросток пошел в новую атаку. Калин рванул, что было сил, с низкого старта, интуитивно вжимая голову в плечи. Копье и грузик со свистом пролетели над самой его макушкой.

«Попали», – подумал мальчик, услышав за спиной характерные звуки: визг и грубое приземление. Крыло с когтем все же достало, задев бегущего мальчишку по ногам, и тот покатился кубарем. Хуманы уже неслись к подранку с целью добить, только Карман шел спокойно, никуда не спеша.

– Я думал, это горгулья, – отплевываясь от пыли и песка, утирая кровь с содранного подбородка, произнес Калин, – а она живая, падла, – сплюнул он вязкую, розовую слюну. – У-у, блин, кажется, зуб шатается.

Карман протянул мальчику руку, помогая подняться.

– Ничего, главное, сам цел. Идем, трофей смотреть.

Трофей уже не подавал признаков жизни. Хуманы быстро и умело с ним расправились, и только Халк еще возился с телом, распутывая свою веревку. Карман достал небольшой кривой ножичек и, присев у головы, раскрыл пасть, полную острых зубов, бесстрашно сунул туда руку. Калин брезгливо скривился. Спустя пару минут у ног старика лежали два зеленоватых мешочка, а он деловито обтирал свою конечность песком от слизи.

– Фу, что это?

– Железы птахи.

– А, – кивнул Калин с видом бывалого знатока, которого уже ничем нельзя удивить, – это, значит, птаха, да?

– Она самая.

– М-да уж… – обошел он вокруг здоровенной «летучей мыши».

Полностью покрытое жесткой коричневой шерстью тело размерами не уступало взрослому человеку. Вместо рук крылья с одним здоровенным изогнутым когтем на каждом суставе. Всего таких Калин насчитал восемь штук. Лапы короткие, мощные, без шерсти. Маленький короткий хвост-обрубок тоже был лысый. Большие острые уши и вздернутый к верху нос придавали морде схожесть с летучей мышью, но вытянутый вперед кусательный аппарат с двумя вампирьими клыками больше напоминал гибрид вервольфа с вурдалаком.

– Вологодский соловей, етио мать, – усмехнулся Калин, приподняв крыло и прицеливаясь, как бы удобнее срезать с него парочку когтей. – И зачем нужны эти железы?

– Боль унимать, – Карман уже припрятал вырезанные органы в недра своей бездонной сумки. – Ее укус самый безболезненный. Вообще, это ночная тварь. Она тихо подкрадывается к спящей жертве и пьет кровь. Выпила досуха и упорхнула прочь, во тьму.

– Дракулой надо было назвать, а не птахой.

– Мы таких не знаем.

– Вампир это. Тоже тварь летучая и тоже кровь пьет, а потом умершие после укуса воскресают и становятся такими же. От вашей птахи так же?

– Нет, слава Богу, – отрицательно замахал Карман руками. – Помер, так помер. Больше не возвращается. Это только от умертвий так. Тьфу-тьфу, – поплевал он за левое плечо. – Ну их к бесам. Не поминай лиха. Ты мне Дракулу своего покажи, мало ли, вдруг нечто подобное встретим, хоть будем знать, что оно такое, и как с ним бороться. Кстати, а как бороться, знаешь?

– Хех, а то! – гордо вскинул он подбородок. – Привал будет, покажу тебе кино, – усмехнулся мальчишка и, оттяпав первый коготь, приступил к отчленению следующего. – Карман, если эта тварь ночная, почему тогда она днем напала, тем более, так нагло? Нехарактерное ведь поведение, или за ней и такое бывает?

Хуманы не сидели без дела, птаху разделывали, вырезая нужные им в хозяйстве части тела и пригодные в пищу куски мяса. Вместо старика ответил Март.

– Маленький ты. Ну, в смысле, мелкий, по весу. Унести тебя и выпить потом в самый раз, вот и решила рискнуть, обеспечить себя пропитанием на сегодняшний вечер. А может, потомство у нее, и мясо надо для их прокорма, а ты опять же по весу ей подходишь. Да много причин, почему она напала днем, но одно точно – кабы тебя не приметила, то сидела бы тихонько, прикинувшись статуей, и мы бы мимо прошли, не заметили даже.

– Угу, понятно, – с грустью вздохнул Калин. – И снова я виноват… черт.

Гобла заворачивал мясо и укладывал в сумку.

– Наоборот, малой, везучий ты.

– Ага, точно, везучий, – хохотнул Март, поддерживая слова Гоблы. – С тобой на охоту выходить милое дело! – он старательно дорезал лапу, то и дело от усердия закусывая нижнюю губу. – Гарантия, что с добычей вернешься, ведь зверь сам на тебя бежит, даже выслеживать и гоняться за ним не надо. Только успевай бить да в переноски укладывать.

– Верно, – кивнул Халк, сворачивая и перетягивая тонкой бечевкой перепонки с крыльев. – Кота не доели, а тут еще прибыль, да знатная какая, редкостная. Мне вот этого материала ох как не хватает вечно. Знаешь, какие рукояти из него получаются? М-м-м, закачаешься.

– Серьезно, может, останешься у нас, а, малой? – с улыбкой во все лицо спросил Джогу. – Я тебя в дозоры на крышу с собой брать буду, а ребята – на охоту.

– Ну, да, и боевому искусству нас обучишь как раз, – добавил Гобла, мельком глянув на отца.

Все пошло не так, и спуск в пролом произошел не по плану. Карман за неделю до этого похода посылал разведгруппу, его ребята вернулись, сообщив, что все в порядке, и идти можно. Перед походом пропал мальчишка, а теперь, спустя неделю, тут облюбовала себе гнездовье вдова.

«И кто бы мог подумать, что эта членистоногая зараза так быстро оплетет все и сделает свою кладку, – думал Карман, глядя на могильный холмик. – Попались, как дети, – злился он на себя. – А ведь проверили же, посмотрели, прежде чем спускаться, но ничего подозрительного не заметили до тех пор, пока первый из спустившихся не достиг дна. Проклятая тварь!»

Паутина вдовы имела интересное свойство, оно-то и оказалось злым роком – со света во тьму ловушки совершенно не видно. Даже когда скинули вниз светляка, путникам открылся лишь вид пустой пещеры с обломками здания на дне. Джогу спустился очень быстро, буквально соскользнул и тут же заорал, предупреждая остальных об опасности, но Гобла уже летел вниз…

Услышав вопль, оставшиеся наверху инстинктивно дернулись, и тут плита под ногами ожила. Она, наклонившись, поползла вниз и резко остановилась, стряхнув с себя всех, кто на ней стоял. Калин чудом зацепился за торчащий из нее кусок арматуры, Март почему-то повис в воздухе, практически у самого пролома. Калин пытался нащупать ногами опору, но ее там не было. Подтянувшись на одной руке, второй он зацепился за выступающий край железобетонной конструкции. Внизу кричали его друзья.

– Иди сюда, тварь! – орал Гобла.

– Сюда! Сюда! – вторил ему Халк.

– Огня! Огня давай! – не своим голосом вопил Карман.

Раскачавшись, Калин перебрался чуть правее. Еще немного усилий, и вот он уже стоит на узком карнизе, прижавшись спиной к стене. Внизу что-то происходит, но что, пока не понять, глаза со света еще не привыкли к пещерному мраку. Он лишь заметил, как откуда-то из невидимых глубин к центру провала метнулась большая тень, и тут же послышался крик, полный боли и ужаса. Хуманы наперебой заорали еще сильнее, сыпля матерной бранью и проклятьями. Глаза Калина уже различали их силуэты, а еще он увидел огромного, размером не меньше микроавтобуса, паука, который, как на веретено, наматывал свою паутину на одного из его друзей. Достав кресало, мальчик попытался чиркнуть им, но, пошатнувшись, чуть не свалился вниз. Слишком узкая опора под ногами ограничивала движения. Любое неловкое действие, и он потеряет равновесие.

– Черт! – проводил он взглядом упавшее кресало.

Сердце громко колотилось, подпрыгнув и закрепившись у самого горла. Паук заворачивал в кокон Джогу, теперь Калин, привыкнув к полумраку, рассмотрел это довольно-таки четко.

Стараясь не дышать и не смотреть вниз, он вновь полез в карман и извлек оттуда экспериментальную петарду, одну из тех, что смастерили при помощи хумановского «пороха» и пойла. Примерившись, он понял, что из такого положения бросок не получится достаточно сильным. Долго не раздумывая, Калин прыгнул и уже в полете изо всех сил швырнул цилиндрик в ближайший выступ. Яркая вспышка, громкий хлопок, и вот он уже повис вниз головой, попав в паучью сеть, как и рассчитывал. Пошевелился, но ни рук, ни ног вырвать из липкой паутины не смог. Мимо с диким ором пролетел Март и завис чуть ниже и правее Калина. Вывернувшись, мальчик увидел, как, перебегая с нити на нить, огоньки «выедают» дыры в паутине. Она тлела, вспыхивала местами и плавилась, скукоживаясь, как волос, но чертовски крупный волос. Калин подумал, что, похоже, будто горит бикфордов шнур, но это горение происходило гораздо стремительней, хаотично расползаясь во все стороны. Часть нитей, удерживающих тело мальчика, оборвалась, и он вновь продолжил свой полет. Теперь Калин завис лицом вверх. Горящая паутина сыпалась тлеющими ошметками, попадая на кожу, оставляла ожоги. Дышать стало тяжело, словно в пещере заканчивался воздух. Сыпались и хуманы, падая и зависая так же, как и он. От тлеющих ошметков занималось новое пламя, внизу. Оно стремительно пожирало паутину, перебегая и плавя ее, словно вату. Вскрикнул и отборно заматерился Гобла. Калин дернулся, нити оборвались, и он ухнул вниз.

Жесткое приземление выбило остатки воздуха из легких, огонь на краткий миг окутал тело. Как ему сейчас хотелось потерять сознание. Калин мечтал о забвении. Все адски болело изнутри и жгло снаружи.

– Живой? – подлетел к нему Гобла и, схватив за обожженные плечи, тряхнул.

Стон вырвался из горла мальчишки.

– Живой! Живой, чертяка!

При помощи Гоблы Калин с трудом поднялся на ноги. Придерживая неестественно вывернутую руку, мальчик, хромая, подошел к столпившимся вокруг тела ребятам. Джогу был мертв.

– Укусила… – тихо произнес Халк. – Мы ничего не смогли сделать. Ничего…

– Где она? Сдохла?

– Нет. Сбежала. Ты хорошо ее шуганул, мальчик мой, – душа в себе эмоции, сдавлено произнес Карман. – Похоронить бы…

Выдолбили небольшое углубление, поместили туда тело, сверху уложили камнями. Хуманы затянули мотив без слов. Их многоголосье пробирало до самого костного мозга. Перед глазами Калина мелькали отрывки жизни с кадрами, где Джогу горланил с Лаки песни про океаны и бравых моряков, где он смеялся, подтрунивая над товарищами, его серьезное лицо на собрании перед походом и самый последний вечер у костра. Калин недолго знал этого парня, но и столь кратковременного знакомства вполне хватило, чтобы проникнуться к этому человеку симпатией. Именно человеку, потому что хуманы со своим укладом мальчику показались куда как человечнее, чем те, кого он встречал в чистых землях. Он молча смотрел на холмик, а душу терзали боль и печаль. Каково было сейчас тем, кто знал Джогу всю жизнь, парнишка и думать не хотел. На Кармана страшно было смотреть. Лицо его почернело, осунулось, и без того подернутые белесой пленкой глаза вовсе потухли. Самый натуральный зомби, только что не кидался с целью сожрать.

После похорон все еще раз смазали свои ожоги чудесной обезболивающей мазью, которую Карман сделал из вырезанных у птахи желез. Калин по достоинству оценил крылатую тварь после того, как терзающая его боль утихла. Обожжены оказались все. Телу Джогу досталось больше, чем кому-либо, но ему мазь была уже не нужна…

– Гобла, – тихонько спросил Калин, смазывая свои ожоги, – мы не будем ее выслеживать, чтобы убить?

– Нет – вместо Гоблы ответил его отец. – Сюда тварюга уже не вернется. Память у них хорошая, и где опасно, там кладку она больше делать не захочет. Будет новое тихое место искать лет через пять. Яйца отложила, они все погибли, следующие теперь не скоро появятся.

– А мы все подавили, точно?

– Все, вроде.

– Но вдруг она за нами пойдет, отомстить типа?

– Исключено. Она трусливая и огня боится, знает, что двуногие опасны. Нападает редко, только если вот так, сам угодишь.

– Вдова… Они своих самцов едят?

– Не совсем. Самец помогает плести гнездо, а потом дает себя укусить, после чего самка заворачивает его в кокон. Еда для детей.

Калин вспомнил, как она и Джогу заворачивала, но не озвучил свои мысли, промолчал.

– Ну, что, идемте? – опираясь на стену, поднялся на ноги Карман.

«Совсем старикан сдал», – подумал Калин, с сочувствием глядя в сутулую спину Кармана. Вздохнул и, подхватив свой вещмешок, двинулся вслед за остальными.

Грот предстал перед глазами как сказочный мир совершенно другой планеты. Продолговатый водоем бирюзового цвета отражал светящийся потолок, вода, тихо шелестя, сбегала по стенам, порождая внизу тонкую белую полосу барашков. Крохотные светящиеся насекомые, летающие повсюду, норовили сесть на кожу.

– Ай! Укусила! – Калин размазал по щеке фосфоресцирующее вещество.

– Естественно. Это же комар, – усмехнулся Март.

– Комары? Светящиеся? – Калин, вскинув одну бровь, посмотрел на товарища, как на дурака.

– Ну, да. А какие они еще должны быть? Обычные простые комары. Они любят сырость, живут вблизи водоемов. Если заметил комара, знай, где-то рядом есть вода.

– Угу, – кивнул мальчик, внимательно слушая очередную науку, – учту. А это что? – Ткнул он пальцем в покачивающийся над землей красный огонек.

– А это «кто», – Гобла острием копья легонько коснулся огонька.

Тут же из-под земли, расшвыривая мелкие камешки, вырвалась круглая многоярусная зубастая пасть и вцепилась в наконечник, полностью его заглотив. Поняв, что его жестоко обманули, жирный червь, выплюнув несъедобную железяку, вновь зарылся в грунт и вытащил наружу свой манок.

– Весело тут у вас, – хмыкнул Калин и настороженно огляделся вокруг.

Теперь он старательно обходил красные огоньки и, когда приметил светящиеся цветы, тоже отошел от них подальше, на всякий случай.

– Баюн, – кивнул Март, заметив маневры мальчика. – Правильно, от них держись подальше. В компании они не страшны, но если идешь сам, то лучше обойди.

– Там тоже зубастая гадость под землей?

– Нет. Он сам гадость, та еще. Плюнет иглой, а на ней яд. И пока ты валяешься не в силах шевельнуться, он оплетет тебя всего и начнет медленно вытягивать твою кровь. Питаются они так. Смерть долгая и мучительная, если вытащить некому. Но иглы их для охоты просто незаменимы.

– И не только, – буркнул рядом идущий Гобла.

– Да и это тоже, – хмыкнул Март, поняв, что имел в виду его друг. Ведь задачи у охотника и диверсанта разные, и если у первого цель – животное, то у второго – человек. – А давай-ка вон тот трухнем, – указал он на еще один «букетик».

Вытянув из рюкзака тонкое вязаное покрывало с вывернутыми с одной стороны петлями ниток, Гобла и Март, натянув его с двух сторон, осторожно подошли к растению и накинули сверху, принялись колотить по нему древками своих копий и пинать ногами тут же выступившие из-под земли корневища. Одеяло дергалось и шевелилось, словно под ним билась раненная птица.

– Все вроде?

– Вроде да, – еще несколько раз пнув несчастный куст, Гобла внимательно присмотрелся – покрывало больше не дергалось.

– Снимаем, – осторожно взяв его за углы, сказал Март.

Отошли в сторону, перевернули, словно шкуру гигантского ежика растянули на полу. Цветы на кустарнике поблекли, закрывшись в плотные бутоны, грустно повесив головы.

– Молодой еще, не обиделся, – подметил Март.

– В смысле? – удивился Калин. – Они еще и обижаться умеют?

– А то. Обычно, когда понимают, что их провели, то запах пускают такой… – задумчиво поскреб он небритый подбородок. – Ну… это, как дети обосрались. А он ток головы повесил. Глупый еще, молодой совсем.

Хуманы принялись снимать тонкие иголки, ловко выхватывая их пальцами и складывая в коробочки. Предложенную помощь мальчишки отвергли, сказав, что тащить его потом на себе никто не собирается.

– Ты лучше постой, по сторонам погляди, мало ли, кто подкрадется, а мы тут сами управимся, – примирительным тоном ответил надувшемуся от обиды мальчику Карман.

Провал под ногами круто уходил вниз, но по насыпи из бетонных фрагментов и земли образовался довольно пологий спуск. Халк снял с пояса дохлую крысу, недавно пойманную и убитую в одном из проходов, привязал к ней веревку и, закинув вниз, поддергивая, начал подтягивать ее обратно. Действия кузнеца возбудили мальчишеское любопытство.

– Зачем это? – спросил Калин, следя за процессом.

– Рыбачу, – ответил тот, продолжая свое занятие.

– И?

– Что «и»? Не понял, что ли? Хищника проверяю. Если есть там кто – отреагирует, нет – можно идти, – он в третий раз закинул крысу вниз. – Обычно срабатывает. Редко когда остаются сидеть.

– Не проще крикнуть?

– Не проще. Криком можешь напугать, а тут еда сама пожаловала, доступная, размер малый, кровью пахнет, значит, ранена, слабая. Мало кто устоит перед таким соблазном.

Он достал приманку и, свернув веревку, прицепил всю конструкцию на пояс. Гобла забросил вниз догорающего светляка. Постояли еще немного, затем осторожно пошли вниз. Март впереди, он прощупывал копьем почву перед тем, как ступить, остальные шли след в след, над ним нависал Халк, готовый в любой момент отразить атаку. Гобла, замыкающий, следил за тылом. Калин сжимал свой кукри, проникшись общим напряжением, и старался не промахнуться мимо протоптанной тропинки. Угодить ногой в чью-либо пасть совершенно не хотелось. Перебравшись через уже просевшие от времени завалы, путники оказались в туннеле метрополитена с рельсами и кабельной системой по стенам. Карман вновь вынул карту, нарисованную от руки умелым художником. Когда Карман впервые достал ее, Калин спросил, почему тот выживший парень не пошел с ними, он ведь был уже там и должен знать дорогу.

– Мы все уже там были, мальчик мой, и не раз. А Камень… так нет его уже в живых. Смерть – она, знаешь ли, не спрашивает и не ждет, забирает, кого хочет и когда пожелает.

Повернули налево.

– Карман, а там что? – Калин показал в противоположную сторону от той, в которую они шли.

– Тупик. Огромная дверь, запертая. Но нам не ее открыть нужно.

Шли медленно. Вперед швыряли то светляка, то крысу, и только потом двигались сами. До пирона добрались часа через два, так показалось Калину.

– Карман, тут электроника, думаю, оно еще работает, но как включить – не знаю, – мальчик и так, и эдак тыкал «мертвые» кнопки панели, ощупывал, чуть ли не обнюхивал гермодверь со всех сторон, ища хоть какую-то скрытую кнопку или рычаг. Множество глубоких царапин говорило о неоднократных попытках вскрыть преграду.

– Думаешь? – с недоверием в голосе спросил старик.

– Угу. Я нечто подобное уже видел. Знать бы только, где эта хрень…

– Вот тут есть надпись, – Карман указал на мраморную плиту, скромно ютившуюся в стороне на метровой каменной тумбе. – Их две. Одна ровная, а другая корявая, но тоже на языке древних, иди, глянь. Я пытался перевести, но моих знаний оказалось недостаточно, чтобы понять смысл написанного.

– Ты знаешь язык древних? Он же под запретом вроде.

– Это у ваших там под запретом, а мы учимся понемногу, – хитро прищурился старый хуман.

Мальчишка присел, сдувая пыль, прочистил горло и, вплотную поднеся светляк, прочел гравировку. Ровная надпись печатными буквами гласила: «Ковчег-4». Над ней, явно от руки, словно выжженное лазером, виднелось: «Пароль от нуля до шести. Панель под плитой. Тумблер вправо. Дверь от обратного».

Калин, окрыленный первым успехом, попытался сдвинуть плиту с места, но та держалась, как влитая, не поддавалась.

– Ну, что там? – сгорая от нетерпения и любопытства, спросил Гобла, заглядывая через плечо отца.

– Ща, ща, – пыхтел мальчишка, старательно исследуя кусок мрамора и саму тумбу.

Никакие манипуляции не действовали. Уже отчаявшись, Калин решил понажимать на углы, в разных очередностях. Плита чуть просела и, отпружинив, поднялась выше. Затаив дыхание, мальчик сдвинул ее в сторону. Нажав на ноль, он недовольно скривился, но, заметив внизу маленький переключатель, повернул его и тут же чуть не заорал от счастья – кнопки засветились тусклым зеленоватым светом. «0123456» – набрал он комбинацию. И тишина. Четыре пары глаз смотрели на него в ожидании чуда, но чуда не произошло. Калин еще раз прочел надпись.

– Дверь! – воскликнул он, подпрыгнув на месте, и рванул к панели на стене. Нажал шестерку, и та засветилась.

«6543210»

Зашипев, дверь начала щелкать замками, заработал механизм. Повисла гробовая тишина.

Жадно чавкнув, дверь медленно отворилась. Первой внутрь по традиции, запустили крысу, правда, уже давно дохлую. Вслед за ней полетел светляк.

– Чисто, – Гобла вошел осторожно, его тут же прикрыл Март.

– Я думал, здесь будет свет, – прошептал Калин, тихонько протиснувшись в дверной проем. Переступая порог, подметил: – Подпорку надо бы поставить.

– Чего? – не понял Халк.

– Подпорку под дверь. Вдруг закроется, а отсюда мы ее открыть не сможем.

– А-а. Угу, ща, – кивнул здоровяк и метнулся к рельсам. Вернулся и подсунул под дверь железнодорожный башмак.

Мальчик с удивлением посмотрел на кузнеца.

– Да я его сразу приметил, – пояснил тот, отвечая на немой вопрос Калина. – Еще подумал, прихвачу, когда обратно пойдем, – и, глянув на изделие, задумчиво добавил: – Только непонятно, для чего это.

Войдя в помещение, Карман, окинул его взглядом и разочарованно произнес:

– Маловато жилище древних. Неужто такая мощная защита для столь малой каморки нужна была? И откуда тут свету взяться, мы ведь под землей, Калин. Или ты приболел? – развернулся он к мальчику. – А ну, подойди, я тебе лоб пощупаю, может, цапнул кто, а ты внимания не обратил?

Калин улыбнулся.

– Это очистной тамбур, а не жилище, и я не болен, не переживай, – взяв светляка из рук Кармана, мальчик неспеша шагал по помещению, внимательно осматривая его. – Свет бывает не только от солнца или огня, но и от электричества, – продолжил он разговор, открыв один из шкафов, в ряд стоящих у стены. – Это как ваши светляки, только очень яркие.

Внутри висел темный костюм, закутанный в пленку.

– Панель входная от него запитана, герма тоже и воздух. Ты воздух понюхай, чем пахнет? – повернулся он к Карману лицом и, потянув ноздрями, довольно зажмурился.

– Да, запах странный, непривычный.

Все пятеро толпились в комнатке площадью примерно шесть на три. У одной из стен с потолка смотрели с десяток душевых воронок, видимо, именно у этой стены происходила первая грубая дезинфекция после рейдов на поверхность. Там же валялся один из костюмов. В противоположном углу лежала куча еще из нескольких костюмов и пятна на полу, похожие на следы крови и грязи, а также, притуленные к стенке, стояли кирка и лопата, чуть в стороне валялся пожарный топор на длинной ручке. Халк тут же обратил свое внимание на эти инструменты.

– Здесь ничем не пахнет, Карман, в том-то и дело, что ничем. Видимо, ваши мудрые предки продумали подобную ситуацию, и умная электроника периодически врубается и проветривает. Точнее сказать не могу, ибо сам нихрена не понимаю, но точно знаю, что иначе был бы запах, затхлостью бы воняло и запустением. И еще, – показал он на запечатанный РЗК, – это истлело давным-давно бы, а оно целое, значит, и проводка должна быть целой. Тут все должно быть целое, – довольно заключил он.

– Ну, тогда ищи свое это электричество. Как хоть выглядит? Мы тоже поищем, может, и впрямь есть.

– Есть, есть, только, видать, отключено. В общем, ищите рычаги, кнопки там всякие, но сами не тыкайте ничего, а то как бы… вреда не наделали, – сказал Калин, но поздно сказал.

Последние три слова он договорил, уже зажмурившись от яркого света. Хуманы, вскрикнув, попадали на пол, это мальчик понял по звукам.

– Это свет, все в порядке, – поспешил он успокоить до смерти перепуганных друзей. – Вы его нашли, поздравляю. Ни у кого глаза не полопались? – уже посмеиваясь, спросил мальчуган, убирая ладонь, но все еще не открывая век.

Перед глазами стояла яркая пелена. Он понял, еще минуту-другую подождать, и можно будет их открыть.

Пройдя комнату предварительной отчистки, путники оказались в блоке сандезинфекции и выдачи чистых вещей и только потом они попали в длинный полукруглый низкий коридор. Сам бункер оказался довольно мал, всего с десяток комнат, рассчитан на проживание небольшой группы. Один общий спальный блок на семь коек, вся мебель вмонтирована в стены – выдвижная. В комнате полнейший кавардак, вещи раскиданы, темные пятна непонятного происхождения. Возможно, от еды, а может быть, и кровь. Второй спальный блок на одного человека, совместный с кабинетом – видимо, там проживало начальство – также в беспорядке: бумаги, бланки – все валялось на столе и на полу. Дальше медблок. В морге нашли три трупа. Камеры не работали, но тела не сгнили. Они высохли, превратившись в мумии.

Пищеблок так же не отличался чистотой, если не сказать наоборот – там было грязнее всего, хотя, Калин еще в санузлы не заглядывал, но после уже увиденного желания открывать двери туалетов не возникало.

Нашли самую главную комнату – блок управления. Множество панелей, прозрачных мониторов, рабочие кресла. Стоило перешагнуть порог комнаты, как Калин почувствовал странное ощущение, крайне неприятное, похожее на страх, безысходность. Передернув плечами, мальчик попросил друзей, чтобы те ни в коем случае ничего не трогали. Бегло окинув это помещение взглядом, все вышли прочь.

Спортзал – увидев его, хуманы пришли в восторг. Они с интересом рассматривали тренировочный инвентарь, а Калин разъяснял, что и как применялось, ибо Март заявил, подкидывая в руке гантель на пару кило, что эта отличная метательная штука с легкостью проломит череп практически любому зверью, а если ее еще и к веревке привязать… В общем, хуманы все рассматривали сугубо с практичной в хозяйстве точки зрения. Халк же нацелился на двухпудовую гирю, с потрясающей легкостью перекидывая ее из руки в руку.

– Легковатые, – заметил он, уже косясь в сторону «блинов» для штанги. – А это чего такое? Метал хороший, перековать можно.

Еле утянули кузнеца из спортзала. Калин заметил, что Март все-таки прихватил с собой гантель, видать так и не смог расстаться с понравившейся «штуковиной».

Но самый неописуемый восторг и изумление они получили, когда нашли мастерскую с небольшим запасом различных деталей и инструментов. Калин же искал оружейную комнату. Нашли и ее.

– Я не знаю, что тут стряслось, – говорил мальчик, рассматривая автомат непривычной ему конструкции, – но на наше счастье кто-то снял все замки. Вы заметили, ни одна дверь не заперта.

– Заметил, – подтвердил Гобла. – Вот только как их запереть, если тут нет ни отверстия, ни даже скоб для замка?

– Электроника зато есть. Скорее всего, все двери на магнитном замке, и кто-то отключил их все.

– Ты если чего взялся объяснить, то делай это понятно, – укорил его Карман. – А то мы тут как четыре идиота стоим, слушаем сопляка и ни черта сообразить не способны. Знаешь ли, злит это сильно, – с осуждением посмотрел он на мальчика.

Калин залился краской от возмущения, но, сдержав эмоциональный взрыв, протяжно выдохнул и буркнул:

– Хорошо.

Карман ухмыльнулся.

– Ладно тебе, не кипятись, и нас пойми, мы эти твои слова по большей степени впервые слышим, и чего оно означает, понятия не имеем. Говори проще, понятнее.

– А тут понятнее и не скажешь, – начал закипать Калин. – С чем вот я могу электронные замки сравнить или компьютерные программы? Нет в вашем мире аналогии, нету, понимаешь ты? Вот получится оживить хоть один комп, я наглядно попытаюсь показать. А вообще, было бы здорово телик врубить. Экранов тут куча кругом, наверное, фильмы можно смотреть, должны быть в запасе, обязательно. И перестань на меня смотреть, как солдат на вшу, не с чем мне сравнивать!

Хуманы переглянулись и заулыбались.

– Ладно тебе, ладно, успокойся, гляди, как разошелся, – хохотнул старик, подмигнув Гобле. – Это вот, – кивнул он на автомат, который мальчик держал в руках, – чего за… э… хрень такая?

Тут и Калин не выдержал, заулыбался.

– Не хрень это, Карман, а автоматическое оружие, – сквозь смех выдавил мальчуган.

Совершенно неожиданно для всех старик, состроив гримасу, передразнивая Калина «отжег»:

– Ла-ла-ла, Карман, ла-ла-ла, оружие – вот все, что я понял. Ай, ладно, – махнул он рукой, – все равно мы друг друга не понимаем, лучше наглядно потом покажешь.

– Не, Карман, не покажу. Патронов тут нет. Тут вообще нихрена нету, вымели все подчистую. Я так надеялся на оружейку, думал, гранаты, автоматы или пулемет какой найду, а тут… – мальчик горестно вздохнул, – всего два ствола и те пустые. Ну, хоть шмотки тактические есть, и на том спасибо, хотя их еще на прочность проверить надо, может, кирдык им давно, только с виду целые. Ладно, пошли дальше смотреть, – положил он бесполезное оружие назад, на полку. – Может, и найдется хоть что-то, не съели же они их в конце концов.

Четвертого покойника нашли в замечательном, как заметил Калин, массажном кресле, в комнате отдыха, с комфортом сидящим перед большим монитором. Вокруг валялось множество пустых бутылок от спиртного, тарелок и вскрытых коробок сухпайка. У ног покойника стоял пластиковый ящик. Март осторожно своим копьем сдвинул в сторону крышку – две запечатанные бутылки все еще лежали на дне в целости и сохранности.

– Коньяк с двухтысячелетней выдержкой, – усмехнулся Калин. – Кир с Горынычем бы удавились на месте, увидев эдакое счастье.

– Кто такие? – поинтересовался Карман. – Неужели это пойло такое ценное? – указал он взглядом на бутылки.

– Ну-у… – протянул мальчик, потирая шею, – чем старее конина, тем она лучше – так говорил Кир, когда, жмурясь от кайфа, смаковал коньяк почти столетней выдержки, а тут минимум две тысячи лет. Вот и прикинь. А Кир с Горынычем те еще эстеты – дегустаторы. Кир – мой друг из прошлой жизни, а второй – его братец-близнец, паскуда та еще, но кадр нужный.

– Не друг тебе?

– Не, не друг, но приходилось с ним считаться и сотрудничать. Ай, ладно, не трави душу расспросами, – отмахнулся Калин от дальнейшего разговора на эту тему и продолжил осмотр помещения.

– Хорошо умер, спокойно, – подметил Гобла, осматривая тело. – Видимо, он последний остался. О, что это? Калин, – позвал Гобла парнишку, уже запустившего свои руки на полки шкафов, и указал на торчащий из-под кресла уголок книги. – Глянь, что я нашел.

Достали. В темно-коричневом кожаном переплете записная книга. На обложке выдавленная надпись: «Рабочий журнал объекта охраны». Калин осторожно открыл его.

«Старший группы обеспечения безопасности объекта Х-032 принял командование 12.09.2023. Полный состав группы восемь человек. До окончания смены двести семьдесят дней». Дальше все непонятно, какие-то цифры, даты, графики, – говорил он, листая страницы. – Заступил на дежурство, сдал дежурство, тут все по этому объекту написано. А, стоп, вот, уже что-то интересное: «Дублирую аудио запись согласно указу 27.2; „„Цветок“ дал сбой. База, база, „бутон“ заклинило, база, мы не успеваем“. Дата записи 24.01.2024. Время 11:55», – выхватил Калин несколько основных предложений из целого листа дублируемого разговора.

– М-да… – вздохнул он, – видимо в тот день и жахнуло. Выходит, это они должны были защитить город от бомбежки? – подняв глаза на притихших товарищей, вроде как спросил мальчик.

Хуманы молчали. Только Халк неопределенно пожал плечами.

– Ну, да, – кивнул Калин, – если я правильно понимаю, то этот объект и есть защитная противоракетная установка, а эти люди, тут дежурившие, должны были следить за ней, обслуживать и в случае чего включить, но у них что-то там заклинило. Как такое вообще возможно, не понимаю, – сняв с пояса флягу с водой, он отпил пару глотков, заткнул пробкой горлышко и повесил емкость на прежнее место. – Ладно, – вздохнул так, словно это на нем сейчас висела тяжелая ответственность за тысячи жизней, – читаем дальше: «Система не пришла в исполнение по причине взлома. Связь с базой потеряна. Связь с гнездом потеряна. Что происходит наверху, мы не знаем. Ведутся восстановительные работы в программном обеспечении. В связи с чрезвычайным происшествием обслуживающий персонал переводится в боевой режим». Весело, однако… – печально сказал мальчик. – Хакнули, получается, такой объект, отключили охранную систему и бабахнули город, – Калин отер ладонью вспотевшее лицо, вытер руку о штанину.

– Это страшно… – тихо произнес Карман, перебирая пальцами, как паук. – Они же должны были понимать, что не справились с поставленной задачей, и весь город на их совести. Столько людей, столько жизней погублено, – сокрушался старый хуман.

– Думаю, что прекрасно понимали, вот только вины их, как таковой, выходит, что и нет. Вина тут на программистах, на тех людях, которые пароли устанавливали. Хакеры – это такие компьютерные взломщики. М… Как бы вам объяснить… – почесав лысую макушку, задумался мальчуган, ища в своем мозгу подходящее сравнение. – А! Во! – вскинув вверх указательный палец, воскликнул он. – Это как замок. Вот прикинь, ты, – указал он на Кармана, – заказал у Халка самый лучший замок, такой, какие никто никогда раньше не делал, и он его придумал, смастерил. А ты, – указал он на внимательно слушавшего Гоблу, – нанял человека, мастера по вскрытию замков, и он это запирающее чудо-устройство Халка взломал к чертям собачьим. Кто тут виноват?

– Ну… – задумался Гобла, – выходит что Халк.

Все хуманы уставились на здоровяка, словно он и в самом деле был виновен. Кузнец тут же оживился, приняв роль, и попытался оправдать свое честное имя:

– Но я же создал самый лучший замок! Его невозможно взломать!

– Не спорю, – тут же парировал Карман, уперев кулаки в бока и чуть подав торс вперед, – но его человек, – кивнул в сторону своего сына, – оказался мастером выше, чем ты, и смог разгадать загадку твоего… – задумавшись, повторил слова Калина, медленно, но правильно, – запирающего механизма и хакнул его к чертовой матери. Правильно? – оглянулся он на Калина, который, краснее вареного рака, давился смехом.

– Все верно, Карман. Вот и предки ваши тоже были уверены, что их замок самый лучший, и никто его не вскроет, а вскрыли и влезли в военную базу, и отключили управление защитным объектом. Я думаю, он не один был, потому что пустошей много. Норг мне рассказывал, что они даже на его родине есть, а родился он за океаном.

– Что же они так одурачились? – качал головой обескураженный Карман. – Один замок на столько дверей сотворить – это же неразумно.

Калин отрицательно махнул головой.

– Нет, не один там был, просто каждый думал, что его замок самый лучший, и что у него есть мастер, который может вскрыть другие, более худшие замки.

– Это что же выходит, они сами себя переиграли? – хохотнул старик. – Вот тебе и мудрые предки.

– Были бы мудрые, не уничтожили бы весь мир, – с грустью добавил Гобла, до которого, судя по всему, дошла печальная правда.

– Выходит, это не Бог все уничтожил? – Март тоже начал соображать, в чем причина былой катастрофы.

– Выходит, нам всю жизнь врали… – тихо произнес Халк. Локти он опер на колени, уткнувшись головой в свои широкие ладони.

Дальнейшая запись шла, как положено по уставу, буквально еще несколько страниц, а потом все пошло сплошным текстом. Судя по почерку, писал один человек, он рассказывал о происходящем, словно вел личный дневник. Иногда этот почерк был размашистым, что говорило о сильных эмоциях, а иногда совершенно неразборчивым, видимо писарь в те моменты находился в нетрезвом состоянии. И чем дальше Калин читал, тем больше проникался всем тем ужасом, который пережил капитан Егоров. Читал долго, с перерывами на обсуждение полученной информации. Так они узнали о том, что существует шесть «Ковчегов», что их бункер не только объект обслуживания системы обороны, но и охрана «Хранилища судного дня – Ковчега-4». По инструкции в их задачу входило обеспечение безопасности определенных лиц, но в поставленные предполагаемые сроки никто не прибыл. В эфире висела тишина. Программист говорил, что неполадки со связью из-за вируса в системе, и как только он ликвидирует проблему, связь восстановится.

«Как жаль, что у нас нет ламповых приемников, – писал капитан Егоров. – Скорее всего, не только наш объект подвергся хакерской атаке, вирус охватил всю сеть государственной обороны. Отсюда вывод – успешной бомбежке подвергся не только наш город, но и все государство. Не исключено, что зеркальный ответ не заставил себя ждать, и катастрофа накрыла весь мир. Радио молчит. Связи нет ни с кем: ни с нашим, ни с другими континентами».

– Натворили дел, – вздохнул Карман, – ох, и натворили. А чего там за хранилище такое, не сказано? Где оно, и что в нем?

– Тут мир рушится, а он про консервы думает, – усмехнулся мальчик. – Нет, пока не сказано ничего. Ну, что, читать дальше?

– Читай, читай, сынок, – уселся поудобнее старик, показывая своим видом, что он весь во внимании.

«Оставаться в неведении больше нет сил, решено отправить на поверхность разведгруппу. Добровольцами вызвались Авдеев, Каримов и Киут…»

Дальше было много текста о неудачной вылазке на поверхность, об улицах, заваленных трупами, и о людях, пожирающих мертвечину. Попытались добраться до Ковчега-2, так как он был ближе всех, но банально не хватило боезапаса. В городе оказалось слишком много зараженных, тех, кто желал свежего мяса. За разведгруппой гнались не только люди, но и животные, от вида которых в жилах леденела кровь. Со всех зараженных лоскутами слезала кожа и шерсть, менялся челюстной аппарат. И их глаза – они были безумны. Ребята вернулись хоть и потрепанные, но без потерь. Авдеева и Каримова слегка покусали. Раны не смертельные, но к вечеру сильно воспалились. Утром в медблоке нашли растерзанное тело Дока (видимо прозвище). Судя по всему, в нарушение всех международных договоров оружие было не только ядерным, но и биологическим. Иначе такие изменения в организмах объяснить не представляется возможным. Доедающих останки Дока, Авдеева и Каримова пришлось пристрелить. Все три трупа на всякий случай не стали оставлять в морге, а вынесли в туннель и похоронили за вагонетками.

– Значит, не только от воздуха, но и через кровь зараза передавалась, – выдвинул свое предположение о заражении бойцов Калин. – Раз после укуса они обратились, точно, через кровь.

– Прям как умертвие, – тихо, словно боясь накликать беду, прошептал Халк.

Хуманы, переглянувшись, закивали.

– А глоты, разве они не такие?

– Нет, глот если цапнет, ничего страшного, они просто безумны, но не заразные, а вот умертвие… то да, одна царапина от него – и все, можно сразу голову рубить, чтобы зря не мучился.

– Хм, – задумался Калин, – а не кажется ли тебе, что это облако, из-за которого умертвия получаются, ничто иное, как та же самая зараза, которой потравили город?

– Столько лет же прошло, – отрицательно махнул рукой Карман. – Нет, скорее всего, это аномалия. Господа так сказали, что это именно аномалия.

– Может, и аномалия, но результаты она выдает такие же, как тут описано, – Калин ткнул пальцем в страницы лежащего на коленях раскрытого журнала. – Ладно, поехали дальше. «Они там, я знаю. Как пришли вслед за ребятами, так и бродят по туннелю. Иногда генерал и другие лица, имевшие прежде непосредственное отношение и допуск к объекту, подходили к дверям и скреблись, словно просили, чтобы их впустили. Первые дни мы все были поражены увиденным, потом просто следили за их поведением, но спустя месяцы перестали делать и это. По истечении года после катастрофы я принял решение о вскрытии Хранилища судного дня. Ребята начали сходить сума, пошли конфликты на ровном месте, драки, и нужно было их чем-то отвлечь. По этой же причине изъял все оружие и спрятал его в шахте техобслуги, потому как знал, что оружейку мои орлы при желании все равно вскроют. Людей нужно было чем-то занять, и мы принялись проверять Хранилище на предмет его содержания. Найденные там запасы алкоголя даже я, ранее не пьющий человек, воспринял как дар свыше».

– Они вскрыли хранилище, – оживился Карман, заглядывая в журнал. – А где оно, не сказано еще?

– Терпение, друг мой, терпение. Читаю дальше. Бла, бла, бла, душевные терзания, это неинтересно, – пробегая по строкам, листал он страницы. – А, вот. «Мы зачистили туннель от тварей и взорвали его к такой-то матери, чтобы ни один проклятый зомбак больше не смог пробраться, чтобы ни одну рожу больше не видеть в экранах мониторов», – почерк шел неровно и очень крупно, страницы были заляпаны кровью, некоторые слова невозможно было прочесть. – «Они отдали свои жизни за этот проклятый объект! За что?! Зачем все оно было надо?! Твари! Я ненавижу вас всех, проклятые твари!!!»

Дальнейшие проклятия и поток сквернословия Калин пропустил, и без того было ясно, что при зачистке кто-то погиб, а у капитана Егорова явно сдали нервы.

– Так, вот он тут пишет, что старлея Ярыгу разорвали зомби, а Киут и Соболев были тяжело ранены, но они не обратились в чудовищ, а просто умерли. Тела лежали на койках несколько дней, потом капитан их поместил в местный морг. Это в те ящики, – пояснил Калин, – с железными дверками.

Хуманы почти синхронно кивнули, давая понять, что поняли о чем речь.

– О, блин, а тут почерк другой совсем пошел, – мальчишка потер нос и отпил воды. – Пишет, что он программист и что нашел этот дневник рядом с трупом капитана. Егоров застрелился, и теперь он остался совершенно один.

– А про хранилище…

– Да подожди ты, – отмахнулся Калин, внимательно всматриваясь в страницы. – Вот, нашел, пишет он уже спустя тридцать лет.

– Ого! – присвистнул Гобла. – А до этого что, не писал?

– Писал, но мало очень и, по сути, ни о чем, так, бредятина всякая. А вот тут пишет, что чувствует, пришел его час, и жалеет он о том, что взорвали туннель. Он несколько раз пытался выбраться, но не смог разобрать завалы, поэтому запер гермодверь и перевел ее на ручной режим, чтобы в случае, если на земле остались разумные люди, и они смогут откопать проход, то смогли войти, так как тварям на открытие гермы ума не хватит. По этой же причине он сделал надпись на плите и выставил простой пароль, также отключил все магнитные замки и перевел бункер в плановое автономное обеспечение. А вот и про твое хранилище тут написано, – взглянул он на Кармана.

С ним было не все в порядке, хуман нервно ерзал на стуле, руки его беспокойно меняли положение, а шею вытянул так, заглядывая в журнал, где все равно ничего не понимал, что Калин забеспокоился, как бы старик чего-нибудь себе не повредил.

– «Хранилище судного дня является не просто бункером для проживания шестисот человек, но и содержит в себе в свете сложившейся ситуации бесценные запасы различных семян и других био-образцов, научной литературы и бытовых вещей. Также нами обнаружено огромное количество долгохранящихся пищевых запасов и медикаментов, одежды и прочей мелочевки. Алкоголя, правда, стало намного меньше, но весь выпить мы не смогли, так что и на вашу долю тоже хватит.

Чтобы открыть дверь, запустите основной реактор, для этого нужно спуститься в туннель техобслуживания. Люк находится в главной комнате управления, в полу. Просто поверните рычаг и потяните на себя. Колбы с синей жидкостью я вынул и уложил в блоки заморозки. Ключ – три ноля две единицы, двойка. Тридцать шесть колб осторожно опустите в ячейки, задрайте крышки и поднимите все тумблеры вверх. Тем самым вы оживите всю систему. Если вы умеете пользоваться компьютером, вот мои пароли, – список паролей Калин зачитывать не стал. – Надеюсь, это хоть чем-то вам поможет. Дверь в Хранилище расположена за шкафами для чистого белья в блоке дезинфекции. Поднимите первую слева решетку, там три вентиля. Красный влево до упора, синие вправо, так же до конца. Откроется доступ к гермодвери. Код для открытия – три, семь, пять, пять, четырнадцать, Armageddon. Я очень надеюсь, что на земле сохранилось разумное человечество, и когда-нибудь вы найдете это место, и оно принесет вам пользу. Я искренне прошу у вас прощения. Прощения не только за себя, за всех. За всех нас, кто повинен в этом безумии, кто сотворил этот ад. Я человек набожный и знаю – гореть мне в геенне огненной вечность, но все же прошу, захороните мое тело и прочтите над могилой эту молитву:

Молитва о прощении грехов усопшего.

Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде живота вечнаго преставльшагося раба Твоего, брата нашего Николая, и яко Благ и Человеколюбец, отпущай грехи, и потребляяй неправды, ослаби, остави и прости вся вольная его согрешения и невольная, избави его вечныя муки и огня гееннскаго…»[3]

После того, как Калин закончил читать записи из служебного журнала, прошло минут сорок, но повисшая тишина так и не нарушилась.

– «Хранилище Судного Дня. Ковчег-четыре», – прочел вслух Калин надпись на большой прямоугольной двери, в проем которой спокойно мог поместиться КАМАЗ.

– Для чего такая дверь, если первая меньше? – тут же задался вопросом Карман, оглядываясь на вход, через который они вошли в охранный бункер.

– Первой двери, значит, раньше не было. Эту часть бункера достроили позже, после того как загрузили в Ковчег все необходимое, – разумно предположил мальчик, разглядывая устройство панели для ввода пароля.

Калин ввел пароль, и дверь пришла в движение. Она открывалась словно пасть чудовища. Верхняя и нижняя части расходились в противоположном направлении, утопая в полу и потолке. Хуманы глядели на это ошалело. Март что-то шептал, возможно, молитву. Глянув на грандиозность сооружения, показавшую себя уже с входа, Калин присвистнул. Перед ними открылся внушительного размера серый бетонный туннель, рассчитанный именно на грузовые машины. В стороне, у стены, мальчик заметил припаркованные желтые погрузчики и мини-тягачи с рядами прицепов. Подобные используют перевозчики багажа в аэропортах.

– Йо-хо! – радостно воскликнул мальчишка, подпрыгнув на месте, и бегом, чуть не вприпрыжку, бросился к транспорту. Не добежав каких-то десять метров, он вдруг остановился и хлопнул себя ладонью по лбу. – Чего бегу? – громко спросил он самого себя. – Столько лет прошло, я не бог, «мертвых» воскресить не смогу, – обернувшись к друзьям, пояснил: – Это машины, довольно сложный механизм. Думаю, за столько лет они пришли в полную негодность. Завести я все равно не смогу, – и, разочарованно махнув рукой, добавил: – Так только, если полазить…

Хоть и понимал он головой тщетность своих действий, но все же попытался завести – надежда умирает последней. Потратив немного времени на осмотр транспорта, путники двинулись пешком.

– Кажись, притопали, – заявил Калин, рассматривая разметку на бетонном полу, – по ходу, тут должны были высадить спасенных людей, – принялся пояснять надписи и знаки. – Вот сюда они должны были проследовать. Ага, а вот и КПП.

– Чего? – прищурив глаз, спросил Карман.

– Контрольно-пропускной пункт, – поправился Калин. – Ну, типа пост.

– Так и говори – пост.

Мальчик лишь хмыкнул в ответ и дальше пошел молча. Но дулся он недолго, понимая, что действительно не прав. Головы его друзей и так лопаются от того, что они уже узнали и видят, а тут еще и поток непонятных слов.

После контрольного пункта они прошли двойные двери с противовзрывной защитой. От входа с туннеля комплекс отделяли два герметичных тамбура с комнатой отчистки и утилизации вещей. Все это находилось в отключенном состоянии, и путники беспрепятственно попали внутрь. Длинный коридор с множеством поворотов, обитые стальными листами стены, полукруглый потолок и прорезиненный пол выкрашены в коричневый цвет. Узкие лампы тускло светили голубоватым светом, что говорило о неполном режиме работы, но для привыкших к мраку глаз этого было более чем достаточно.

Первая дверь, которая попалась им на пути, красовалась надписью «ГД-37». Коридор продолжал вилять и дальше, но путники решили начать исследование бункера именно отсюда. Гобла достал склянку и, макнув туда палец, нарисовал на стене стрелку.

– Чтобы не заблудиться, – пояснил он, заметив вопросительный взгляд Калина.

– А нарисовать чем не проще?

– Не проще, – усмехнулся Гобла, – стереть могут. А это не сотрешь. И светится в темноте, – он легонько щелкнул мальчика по носу.

– Тут нет никого, кроме нас, – Калин потер нос тыльной стороной ладони, – и свет не потухнет.

– Береженного Бог бережет, – резонно заявил Карман, прерывая ненужный спор.

Дверь «ГД-37» вела в еще один коридор, но уже с метровыми выемками в стенах. С какой целью они были сделаны, мальчик не знал.

«Раз есть, значит, так надо», – думал он, рассматривая все вокруг себя.

– «ГД-двадцать пять», – прочел он на дверях. – Странно, – почесал затылок, пялясь на двери туповатым взглядом.

– В чем странность? – спросил Карман.

– Там было тридцать семь, по логике, должно быть тут ГД-тридцать восемь или тридцать шесть, но никак не двадцать пять.

– Ты знаешь, что обозначают эти письмена?

– Да, это герметичные двери и номер двери. Там тридцать седьмая, а тут двадцать пятая – не логично, не должно быть так. Да ладно, разберемся потом, почему так. Ну, что, открываем? – положил он руку на длинный красный рычаг запирающего механизма.

Хуманы приготовились, ощетинившись оружием, хотя и до этого они не были расслаблены. Все время начеку и готовы отразить нападение с любой стороны. Калин не разделял их опасений. Он нутром чуял – бункер пуст.

Малый тамбур и еще одна дверь – «ГД-36».

– Вот те и тридцать шестая, – тихо сказал мальчик и потянул рычаг. Три ступени вниз, небольшая комнатка, задраенная прозрачным материалом типа пластика или стекла с рядом круглых отверстий и длинной выемкой. Внутри кресло и несколько мониторов.

– Пост? – Гобла осматривал место охранника.

– Да, он самый, – кивнул Калин.

Еще три ступеньки вниз и вновь коридор, на этот раз полностью круглый, как труба. Освещение открывало обзор до ближайших поворотов в обе стороны. Вправо идти дольше, влево «труба» заворачивала практически через несколько метров.

– Куда идем? – поинтересовался Калин у Кармана.

– Тебе видней, мой мальчик.

– Ну, тогда пошли туда, – указал он влево.

Сразу за поворотом взору открылась лестница, простая, какие обычно в квартирных домах, с такими же перилами. Ступени вели вниз на два пролета. Снова дверь и коридор, но на этот раз довольно широкий и светлый. Много прозрачных экранов на стенах. Похоже было, словно просто кусок стекла висит, но Калин знал, это вовсе не стекла. Часто попадались двери с окошками, но большинство без. За ними располагались различные кабинеты, классы, спальни, комнаты развлечений и отдыха, игровые комнаты для детей.

– Здесь гораздо уютнее, – заметил Халк, вертя в руке куклу. – Прям хоть заходи и живи, – посмотрел он на игрушку и небрежно бросил ее на пол.

– Чего ты? – заметил Март. – Дочкам возьми, красивая цацка.

– Не, – отмахнулся кузнец, – подерутся.

Наткнувшись на столовую, решили пообедать.

– Ща я вам фокус покажу, – улыбнулся Калин, осматривая микроволновую печь, – кажись, работает.

Он тыкнул кнопку, и та засветилась.

– Есть контакт! Халк, тащи сюда мясо, будем еду готовить по-человечески.

Хуманы с любопытством наблюдали за действиями паренька, а тот, по-хозяйски орудуя на кухне, светился от счастья.

– Пахнет… – втянул воздух Халк, – словно жарится.

– Угу, – кивнул Калин, – так и есть, жарится.

– Вот в этом ящике? – не поверил Карман, заглядывая в «окошко». – Без огня?

– Ну, почти. Я сам не понимаю, как это работает, но зато знаю, как пользоваться этой штукой. Так что смотрите молча и наслаждайтесь зрелищем, – улыбнулся он друзьям.

– А ножи-то у древних не очень, – Гобла вертел в руках большой тесак, – баланса нет совершенно, и ковка странная. Глянь, Халк, – протянул он другу кухонный инвентарь.

– Да тут все странное. Я вообще не понимаю, зачем такие ровные и плавные загибы делали. Мороки много, а проку не вижу. Красота если только, – поставил он на место кастрюлю, которую до этого внимательно изучал, и принял из рук товарища нож, – ни шва тебе, ни стыков, а клепы какие одинаковые все, – все еще продолжал он речь о кастрюле.

– Это не ковка, Халк. Их не мастер делал, а автоматическое производство, – пояснил Калин. – Нет там никакой мороки, обычная заводская штамповка.

– Вот знаешь, кого он мне напоминает? – кузнец говорил Гобле вполне серьезным тоном, большим пальцем указывая на мальчика, при этом даже не глядя на него. – Шамана нашего. Тот тоже бормочет чего-то непонятное и приплясывает, приплясывает и бормочет. Вот сейчас если ты еще и приплясывать начнешь, – повернулся он к Калину и сам начал подтанцовывать, – вот точно наш шаман. Ни хрена не поймешь, чего он там бормочет, так и ты – «бу-бу-бу, Халк. Ла-ла-ла, Халк».

– Верно, шаман, – рассмеялся Гобла, хлопнув мальчишку по спине. – А я и думаю, кого он мне напоминает?

– Ребята, но я же… – засмущался Калин, пожимая плечами. – Ну, как еще объяснить-то, я ж не знаю.

– Ты лучше скажи, какой толк от этой вещи есть, или на нее только любоваться можно? – указал кузнец на кухонную утварь.

– Еду варить в ней очень удобно, а еще можешь на голову надеть вместо каски, – и, подхватив посудину, мальчик примерил ее себе на макушку, постучав кулаком по дну. – Защита от ударов.

Халк скептично скривился и возразил, что если он треснет по голове, то никакая защита не поможет, и в подтверждение слов сунул Калину под нос свой кулак. Кулак тот был не меньше самой «каски».

«ГД-1»

– Хм, вот как-то совсем неожиданно. Глянем? – и не дожидаясь ответа, Калин потянул рычаг вниз.

Обычный зал совещаний: стол длиной метров шесть и кресла по обе стороны. На столах опять же прозрачные экраны, очень похожие на окна, вот только за стеной вовсе не город и не природа, все тот же бетон. Прозрачный стол привлек внимание Калина. Он, медленно шагая вдоль него, провел пальцами по столешнице – гладкий, холодный, пыли нет. Мальчика вообще удивляло, каким образом, спустя такой срок простоя, практически все тут осталось целое и в рабочем состоянии, словно только вчера этот объект сдали в эксплуатацию, и на нем ни пылинки… даже муха не сидела. Присмотревшись, Калин заметил еле видные полупрозрачные разводы, похожие на микросхему. Этот рисунок покрывал всю поверхность стола.

«Хм, неужели это…»

От мыслей его отвлек оклик Кармана. Старик стоял у дальней стены, рядом с большой ширмой, и, призывно махнув рукой, указал куда-то за нее.

– Иди глянь, – сказал он мальчику с озабоченным видом, – что это?

Раскрыв тяжелую штору, все увидели за прозрачной стеной внизу, на этаж ниже, большую квадратную комнату с несколькими панелями управления, судя по всему, сенсорными. Калин обернулся.

– Видимо, это зал совещаний, – указал он на помещение, в котором они стояли, – а там, – глянул вниз, – пункт управления. И чует мое сердце, стол – это один сплошной комп. А возможно, и несколько. Сенсорный он, в общем, такой же, как и те полукруглые панели.

Лица у всех вытянулись, выражая полное непонимание.

– Если получится «оживить», я вам покажу, что это такое. Просто сам толком не очень-то в них разбираюсь. Если технология схожа с нашей, то кнопку «вкл-выкл» точно найду, а там и поглядим, как с этой штуковиной управиться.

– Бубен дать? – предложил Гобла, серьезно посмотрев на мальчика.

– Да запарили вы! – отмахнулся Калин. – Ща, покажу, подожди, – и кинулся к столу искать, где и как его включить.

Возился он всего пару минут. Все оказалось более чем просто, достаточно было сесть в кресло во главе стола, как вся столешница тут же из прозрачной превратилась в голубоватую, словно ее обволокла дымка. Калин осторожно положил руки на подлокотники и откинулся назад, к спинке. У правой руки появилась виртуальная закругленная клавиатура с самыми обычными буквами и цифрами. И кнопкой «вкл-выкл».

– Здравствуйте, господин главнокомандующий. Вас приветствует система «Царь-град». Перейти на ручное управление?

На секунду задумавшись, мальчик ответил: – «НЕТ».

– Автоматический режим сохранен. Жду указаний, – произнес механический голос.

– Как мне тебя называть? – поинтересовался Калин.

– Как Вам угодно, господин главнокомандующий.

– Я хочу, чтобы ты отзывалась на имя Ольга и говорила женским голосом. Такое возможно?

– Конечно, – кокетливо ответила система приятным девичьим голоском.

– Че это? – Карман, оглядываясь по сторонам, пытался определить источник звука.

– Это и есть компьютер, – довольно улыбался Калин.

– Я хоть и старый, но не дурак, это ж баба говорит!

– Понимаешь, Карман, у компьютера как бы нету половой принадлежности, это искусственный разум, и он может разговаривать любым голосом, какой ты ему задашь.

– Ольга, значит? – прищурив глаз, старый хуман с подозрением вопросительно уставился на мальчишку.

– Угу, Ольга, – кивнул Калин. – Да сядь ты уже, не сбивай с мысли. Попытаюсь понять, что к чему тут у нашей Ольги.

Неопределенно хмыкнув, Карман выдвинул одно из кресел. Уселся, поерзав задом, откинулся на спинку.

– А нечего так табуретка, удобная.

– Обнаружен объект. Внести его в базу данных?

– Конечно, вноси.

– Какова роль объекта в совете?

Калин вопросительно посмотрел на Кармана. Вид у того был, словно он кол проглотил и сидит на острых иглах, опасаясь даже дышать.

– А… э-э-э… правитель я, клана меченых, Карманом звать, – неуверенно пролепетал старик, шаря глазами по всей комнате и не понимая, к кому обращаться.

– Ответ не принят. Дайте, пожалуйста, более определенный ответ.

– Внеси его как заместителя главнокомандующего, – предложил Калин. – Идентификация имени – Карман.

– Ответ принят. Какое имя главнокомандующего внести в базу данных для вашей идентификации?

Калин задумался.

– А давай, Взрывник.

– Ответ принят, Взрывник. Будут ли представлены еще члены совета, или он состоит из двух человек?

– А как же! – усмехнулся мальчишка, окинув веселым взглядом ошеломленных товарищей. – Как вы на счет того, чтобы стать уважаемыми членами совета и войти в сливки общества? – спросил он своих товарищей, приглашая жестом занять свободные понравившиеся места у стола.

– Ни хрена не понял, но звучит заманчиво, – ухмыльнулся Гобла и тут же уселся рядом с отцом.

– Живей, живей, – поторопил Карман чуть замешкавшихся ребят.

Через несколько секунд после того, как все расселись, Ольга объявила, что все члены совета внесены в базу данных, запросила должность и имена и сообщила, что места закреплены за каждым лично и для скорейшей ее работы, впредь, каждый член совета должен занимать именно свое место.

– Ольга, а что ты еще можешь делать?

– Все, что угодно, Взрывник.

– Поесть бы… – буркнул Халк. – Чего-то я обратно голодный, перенервничал, – и как-то смущенно посмотрел на друзей, мол, ну, а что, с кем не бывает?

– Пищеблок включен. Но готовить еду должны люди.

– Э-э, – разочарованно махнул рукой здоровяк, – ты так, Оля, замуж не выйдешь. Я-то думал, мне сейчас тут мяса горячего кусок появится, а сготовить – эт я и сам могу.

Калин от смеха медленно сползал под стол.

– Чего ржешь?

– Да ну вас, – отмахнулся мальчик, утирая слезы. – Думаю, Халк, она уже замужем.

– За кем? – откинув назад голову, вытаращился на Калина кузнец. Не на шутку он был удивлен услышанным.

– Ну, не знаю, как тут, а у нас бы ее мужа звали Майкрософт.

– Ниче так, звучное имя, – утверждающе покачивая головой, задумчиво произнес Карман. – Вождь, наверно.

Отсмеявшись, Калин попросил Ольгу вывести на экран проекцию города, и та появилась во всю длину стола в 3D-виде.

– Ух, ты! Там движется чего-то! – от неожиданности хуманы отпрянули. – Точно, гля, люди ходят! – тыча пальцем, воскликнул перепуганный Март. – Прям как настоящие, – присмотрелся он более пристально, – только маленькие.

– Ага. Красиво-то как… – цокая языком, добавил Карман. – А то, вон, – спросил он мальчика, указывая на дороги, – что такое?

– Это транспорт, Карман, машины, автобусы. А вот тут аэропорт, самолеты и машины на подобии тех, которые мы видели при входе сюда. Узнаешь?

– А-а… да, да, – кивал старик, вроде как начиная понимать, о чем речь. – Эх, красотища-то какая была, и все похерили. Мудрые предки…

– Ага, – кивнул Калин в ответ, соглашаясь с замечанием старого хумана. – Ольга, можешь нам показать город в настоящем времени?

– Конечно, Взрывник, минуточку.

Минуточка затянулась в ожидании на долгих десять.

– Ольга, ну, что там у тебя, чего молчишь?

– Пытаюсь активировать зонды. Найдены неполадки. Сканирование частичное. Связи со спутниковой системой не обнаружено. Полная проекция невозможна.

– Вот на те… – почесывая лысую голову, вздохнул мальчуган. – Хотя, а чего я ожидал-то… – говорил он сам с собой. – Ольга, выводи то, что можешь.

– Минуточку.

Красочная проекция пропала, и на ее месте начала появляться унылая серо-желтая гора мусора. Потихоньку картинка расползлась в стороны. Теперь на столе словно островками можно было разглядеть отдельные части разрушенного города. Система попыталась настроить картинку в 3D формате, но та сильно дергалась и постоянно сбивалась.

– Упрости изображение, – приказал Калин.

Картинка тут же стала плоской, но зато более четкой.

– На поверхности произошли глобальные изменения. Выходить на улицу не рекомендуется. Резкая смена климата негативно повлияет на ваше здоровье. Замечены неопознанные биологические виды животных. Возможно, они опасны для вашей жизни. Провожу более тщательный анализ. Карман, Халк, Март, обнаружено визуальное отклонение от человеческих норм. Возможно, вы серьезно больны и нуждаетесь в срочной медицинской помощи.

Калин сильно забеспокоился, что сейчас умная машина запрет их в бункере для их же безопасности и начнет принудительное лечение, пытаясь превратить хуман обратно в людей. И неожиданно для себя рявкнул командным тоном:

– Отставить! Ольга, с членами совета все в порядке. Новый запрос. Знаешь ли ты, что произошло на поверхности?

– Мною проведен первичный анализ, из которого я сделала вывод о произошедшем межконтинентальном ядерном конфликте.

– На счет ядерного, – вставил Калин, – спорить бессмысленно. После более детального анализа ты, Ольга, скорее всего еще и биологическое оружие увидишь. Другой вопрос. Как давно это было? И вообще, какой сейчас год?

– Ядерный конфликт произошел в две тысячи двадцать четвертом году. Продлился одну неделю, повлек за собой необратимые процессы. По классификации министерства обороны все произошло по сценарию номер три. После падения последнего заряда минуло две тысячи двести шестьдесят два года. По вашему запросу: текущий год четыре тысячи двести восемьдесят шестой.

– Проведи более детальный анализ.

– Анализ чего?

– Последствий после катастрофы.

– Уже начала. До окончания анализа один час двенадцать минут.

– Отлично. Работай.

– Что нам даст этот анализ? – спросил Карман у Калина.

– Сам не знаю, – пожал мальчик плечами, – но надеюсь, что-то полезное.

– Пару часов на отдых и нужно двигаться в обратный путь. Безликие ждать не станут. Я не хочу принять бой неизвестно где, так у нас шансов на жизнь совсем не останется.

Калин задумался.

– Карман, у вас вообще какие-то планы по обороне есть, или вы тупо собрались отбиваться от нахлынувшей орды?

Хуманы переглянулись, и вместо Кармана с молчаливого разрешения отца слово взял Гобла.

– Нет никаких планов. Они нападают, мы отбиваемся. Я так думаю, что главное – выстоять и уцелеть. Они все равно мимо пробегают, поэтому все кланы и племена отбиваются совместными стараниями, на время позабыв о личной вражде. Так же и стрекуны встают на нашу сторону, и многие другие полуразумные существа. Но опять же, так завещали нам предки, а как будет на этот раз… – Гобла с грустью взглянул на отца, – мы не знаем.

– Ну, понятно. А как происходит нападение? Откуда они двигаются?

– Всегда с запада, – вставил Карман. – И уходят на восток. Что примечательно, обратно они не возвращаются.

– Интересное наблюдение, – Калин почесал подбородок. – Агрессивная миграция какая-то. Послушай, Карман, а что, если их заманить в какое-нибудь удобное для нас место и попробовать уничтожить полностью? Есть на примете такое? Что мы, в самом деле, по их правилам играем?

Карман задумался и через пару минут ответил:

– Ты предлагаешь нам устроить засаду и оставить наши дома и семьи без защиты? А что, если они не пойдут в эту засаду, а? – склонив голову набок, с прищуром поинтересовался он у мальчика. – Мы вернемся, а у нас там бабай погулял и ни семей, ни крова.

– Ты ответь на вопрос. Есть такое место?

– Да.

– Ольга, – обратился Калин к компьютеру. – Выведи, пожалуйста, карту, но разбей ее на номерные сектора. Как шахматную доску.

– Уже исполняю.

На столе красовалась карта, расчерченная на квадратные сектора.

– Где вы собрались принимать бой?

– Хм, – Карман долго смотрел на карту, потом поднялся со своего кресла и ткнул пальцем в стол. – Вот тут наш дом. А вот тут мы будем держать оборону. Вот здесь то место, про которое ты спрашивал. А безликие пойдут отсюда вот сюда, – водил он пальцем по столу, – но опять же, если все будет так, как писали предки. А если на этот раз что-то изменится, то… – Карман развел руками. – В общем и целом, мальчик мой, планировать что-либо тут бессмысленно. Будем разбираться на месте, по ходу боя.

Немного подумав, Калин вновь окликнул систему.

– Я слышала вашу беседу, Взрывник. Могу ли я внести свои замечания?

– Вноси, – удивился Калин.

– Я провела уже достаточный анализ, чтобы понять, к чему привела былая катастрофа, и насколько изменились все виды существ на планете. Члены совета так же понесли изменения, как и другие люди. Это называется «мутация». Следствие биологического оружия, примененного…

– Ольга, ближе к теме.

– С определенным временным интервалом через город проходит орда вредоносных существ, именуемыми вами как «безликие». Правильно ли я определила?

– Да, верно.

– Безликие движутся по строго заданной траектории и, судя по ней, они пройдут через город вот этим путем, – через всю карту пролег красный пунктир, в некоторых местах загорались красные крестики.

– Что обозначают эти кресты? – спросил Калин.

– Это скопление живых существ, проживающих в городе. Безликие знают, где есть еда.

– Даже так?

– Я быстро учусь. Вы долгие годы делали одно и то же. Не уверена, но смею предположить, что у безликих от поколения к поколению передается генетическая память. Мои датчики хоть и находились в режиме поверхностного сна, но они все равно отслеживали информацию и вносили ее в базу данных. Я подняла архив. Исходя из архивных данных, был просчитан предполагаемый маршрут этих существ.

– Потом объясню, – махнул рукой Калин, видя, что Карман собрался спрашивать, что это такое. – Ну, – ухмыльнулся он, – тогда точно надо удивить этих тварей неожиданным поворотом событий. Ольга, есть варианты, как направить орду по нужному нам пути?

– Есть. Если обрушить здания вот на этих улицах, – нужные места засветились на карте красной обводкой, – то они либо растекутся, обходя препятствие, либо пойдут по высохшему руслу реки.

– Растекутся – это плохо, – задумался Калин. – Как бы их в кучу всех собрать да и жахнуть разом? Вот это было бы круто.

– Можно, если приманить, – вновь заговорила система, – как любой неразумный биологический вид…

– А если покороче?

– Покажите им желаемое, и они пойдут туда, куда вам надо.

– Одним человеком такую толпу не соблазнить, – задумался Калин. – Где же нам столько камикадзе набрать? – и вдруг взвился на месте и, хлопнув себя по лбу, спросил: – Карман, а почему всем просто не отсидеться на крышах?! Высоток же полным-полно, а с них и отбиваться проще.

– Нет, мальчик мой, не получится отсидеться. Если не дать им бой, то они остановятся в городе надолго и пировать в нем будут, пока не выжрут всех подчистую.

– С чего ты это взял, предки писали?

– Да, – кивнул старик, – писали. Часть безликих ушла, а часть осталась, и наши предки потеряли почти всех, но все же изгнали этих тварей из города, а детям своим завещали больше не повторять их ошибки и биться здесь и сейчас, а не прятаться по подземным норам и крышам домов, ожидая, что беда сама отступит. Не отступит. Нету в этом спасения. Только сражаться.

– Ну, значит, будем сражаться, – кивнул Калин. – Ольга, выведи мне внутренний план бункера.

– Минуточку.

Над столом возникла новая проекция.

– Это мы? – указал Карман на пять зеленых точек.

– Да, – ответила система. – Интересуют конкретные помещения?

– Еще как интересуют. Оружейка есть? – тут же оживился мальчишка, заерзав от нетерпения в своем кресле. Глаза его азартно заблестели.

– Оружейная комната – блок четыре, – мелодично ответила система и, выделив красным контуром, показала запрашиваемое помещение более крупно.

– Ура! – воскликнул Калин, подпрыгнув на месте. – Во мы им зададим! Как блин, раскатаем! В фарш покрошим! – не мог нарадоваться он. – Ольга, перечисли арсенал.

– Арсенал отсутствует. Ни одной единицы огнестрельного или какого-либо другого оружия нет.

Калина как обухом по голове стукнули. От неожиданного ответа мальчик потерял дар речи и, кажется, «подвис», укладывая в голове услышанное.

– И где оно все? – дрожащим голосом, на грани нервного срыва, поинтересовался ребенок.

– Не могу знать. Оружие на объект завезено не было. Но, – выделила она голосом, – могу предполагать, что его просто не успели завезти ввиду…

– Да заткнись ты уже… – утер Калин рукавом выкатившуюся слезу. – Вот же гадство…

«Точно сад богов», – думал Калин, следуя за Карманом на переговоры с мечеными. Вокруг него раскинулось буйство красок: цветы, деревья, где-то недалеко шумел не видный глазу ручей. Крону Дерева жизни мальчик заметил сразу, как только ступил на территорию бывшего дендрария, но по достоинству оценил его масштабы только сейчас. Верхние ветви упирались в остов купола, высота и размеры которого будоражили воображение своей величиной. Мальчик подумал, что тут спокойно могла бы уместиться вся его деревня с огородами, и даже место бы еще осталось. Густые лианы оплетали величественные колонны, подпирающие арки с лепниной и барельефами различных сказочных существ. Местами уцелевшие витражи, преломляя солнечный свет, играли разноцветными лучами и создавали причудливые иллюзии. Пичуги скакали с ветки на ветку, совершенно не боясь путников. Под ногами Калин то и дело замечал различных мелких животных. По каменным ступеням навстречу им спускались трое в одинаковых белых балахонах, с красными отметинами на лбу в виде месяца, пересекающего солнечное светило. Хранители сада – смекнул Калин.

Один из них вышел вперед и, раскинув руки, принял в радушные объятия Кармана.

– Давненько не виделись, братец, – произнес Карман, похлопывая того по спине.

– Да, давненько, – ответил хранитель с улыбкой на лице. – Мой обет закончен – я сдержал данное слово.

На вид ему можно было бы дать не больше тридцати лет, если бы не длинные седые волосы, стянутые в хвост. Скорее жилистый, чем худощавый, с выразительным взглядом, чуть выдающимся вперед подбородком и острыми скулами. Если он и являлся единокровным братом Кармана, то совершенно на него не походил. Мальчик обратил внимание на руки хранителя. На каждой фаланге татуировка – красная руна. Калин узнал эту ритуальную краску. Поморщившись, невольно коснулся своей татуировки, спрятанной под рубахой. Это движение не ускользнуло от глаз брата старого правителя.

– Я рад, Хранитель Павел, что теперь ты вновь с нами. Идем, дела не ждут.

– Да, дела твои велики, наслышан уже, – кивнул тот, взяв Кармана под руку. – Слухи бегут быстрее, чем ты ходишь, мой брат, – лучезарно улыбнувшись, Павел еще раз взглянул на притихшего в сторонке мальчика. – Ты меня не познакомил со своим другом, братец. Предполагаю, это тот самый Калин?

– Мне бы ноги этих слухов, – усмехнулся Карман.

– Каждому свое, брат, каждому свое… Ну, что же мы стоим, пошли?

Подойдя к Дереву жизни, вся процессия остановилась.

– Калин, – обратился Карман к мальчику, – ты можешь погулять тут, только не отходи слишком далеко. Как только явятся меченые, тут же вернись. Будет разговор, при котором ты нужен.

Калин молча кивнул и, бросив короткий взгляд на Павла, заметил, с каким интересом тот его рассматривает. По спине пробежали мурашки. Мальчик, повинуясь интуиции, поспешил уйти от его взгляда и отошел в сторону дерева.

– Как понимаю, ты достиг новой ступени в прозрении? – расслышал Калин голос Кармана.

К дальнейшему разговору он не прислушивался, потому что спинным мозгом почувствовал на себе острый взгляд Павла и тут же поспешил скрыться за могучим стволом.

«Странный этот Павел, – думал Калин, неспешно разглядывая местную флору, – вроде и брат Карману, но до чего же неприятная личность. Б-р-р, – он ощутил, как мурашки пробежали по рукам. – Да и черт с ним».

Над головой звонко чирикнула птичка. Калин задрал голову. Взглянув вверх, он не смог увидеть макушки дерева, а кора его, на сколько хватало глаз, была исписана руническими символами, вырезанными и навсегда оставшимися шрамами на шершавой коже древнего исполина.

Засмотревшись, мальчик чуть не пропустил приход меченых. Те, как обычно, размалеванные до неузнаваемости, обвешанные костяной защитой, шествовали важно, горделиво. Впереди вышагивал Лексий.

– Нос не расшиби – злорадно прошипел Калин, подойдя к хуманам. Взгляды их пересеклись. Тепла между этими двумя не наблюдалось.

Карман положил свою ладонь на плечо мальчика, и Калину стало немного спокойнее.

Лексий уселся на траву, скрестив ноги. Провел ладонью по сочной зелени и, поднеся руку к лицу, жадно втянул воздух.

– Какой приятный аромат, – тихо произнес он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Я многое отдал бы за то, чтобы чувствовать эти запахи каждый день, но вкус крови мне дороже. Зачем ты звал меня, старик? – взглянул он на Кармана с высокомерием. – Разве мы уже не обсудили план действий?

– Потому и звал, Лексий. Планы изменились.

На окраине города в небо взмыла дымная стрела.

– Готовсь! – крикнул хриплый голос, и восемь барабанщиков подняли свои палочки вверх.

Есть еще один навык, которому у меченых начинают обучать еще раньше, чем военному ремеслу – барабаны. Ничто в их племенах не обходится без сопровождения этого инструмента. Во время боевых действий барабаны не только являлись психологическим стимулятором для воинов, но также и средством общения, передачи различных команд.

Вторая стрела очертила дымным хвостом небо.

– Хой! – старым вороном выкрикнул все тот же голос.

– Хой! – повторили за ним хором семь стариков, одетых в «парадные» доспехи.

Лица их выражали непоколебимую решимость и отвагу. Все они знали – это их последний выход. Последний бой. Точно так же, добровольно вышли на встречу со смертью еще две группы по шесть и четыре бойца соответственно, и все они принадлежали к племенам меченых, потому что лучше них эту партию не отыграет никто.

Палочки первой группы разом ударили в тугую кожу больших барабанов, и звук полетел на всю округу.

Компьютерная система «Ольга» подсказала, где и как заложить взрывчатое вещество под здания для правильного его обрушения. Завал проходов прошел успешно, только подрывники не ожидали, что звук получится столь мощный, и, как выразился один из участников подрывных работ, малость оглухели.

Грохот от столь мощного взрыва разнесся на несколько километров и достиг слуха безликих. Те прибавили скорости к вожделенной пище. Более прыткие прыгали по головам собратьев, затаптывая неудачников до смерти, вырывались вперед. Они спешили, ведь их так много породила мать, а еды так мало. На всех еды не хватит, только первым, только сильнейшим она достанется. Многие уже видели, что путь, заложенный в их память от рождения, оказался перекрыт, и куда бежать, они пока не понимали, но продолжали нестись во весь опор, ибо малейшее промедление равносильно смерти. Позади бегущие собратья, те, которые еще не видят изменений, снесут и затопчут. Звук! Звук значит еда! И живая река резко изменила курс, направившись к руслу, откуда доносились ритмичные удары барабанов. Песчаник не успел ничего предпринять. Он тоже услышал манящие звуки и решил было разведать, в чем дело, но, выбравшись из своего логова, тут же понял – пришла смерть. Живой волной накрыло исполина, царя всех змей пустоши. Бился он яростно, сопротивлялся до последнего, но мелкие твари все не заканчивались, они отрывали его чешую и вгрызались в тело. Песчаник был еще жив, когда ощутил, как эти существа перемещаются в его теле, выедая его изнутри. Поток безликих хлынул в русло, словно настоящая вода. Более нетерпеливые запрыгивали на спины впереди бегущих и прыгали вперед, миг, и они так же становились «трамплином» для кого-то и были погребены под массой тел. Бурлящий поток несся, перетекая волнами.

Барабанщики лупили от души. В небо взмыла третья сигнальная стрела, и за их спинами раздались звуки боевой музыки – заиграла вторая группа меченых, а за ней и третья. Эта музыка укрепила дух, придала сил тем, кто уже смотрел в глаза несущейся на них смерти. Один из стариков, зажмурившись, блаженно улыбался. Он не хотел видеть этих тварей, он желал получить наслаждение от игры. Полностью слившись с ритмом, дед лупил по барабану так, как уже лет сорок не мог. Став единым целым с музыкой, он ощущал крылья за спиной, неведомую ранее мощь и силу. Его дух ликовал.

Другой старик, напротив, смотрел на приближающийся поток безликих, широко распахнув глаза. По щекам его бежали слезы. Он не чувствовал себя слишком старым и думал, что вполне протянет еще не год и не два, но он сделал свой выбор и вышел добровольцем, когда великий вождь Лексий спросил, кто пойдет на верную смерть. Кто, если не он? Его сын? Внук? Нет, только он. Здесь его место, и он ни о чем не жалеет.

Третий барабанщик ждал развязки.

«Поскорее бы», – думал он. Последние десять лет его жизни омрачались нестерпимой болью в спине. Никакие средства шамана уже не помогали. Будучи отменным воином, он всегда мечтал, что погибнет в бою, но из-за треклятой спины в набеги его уже давно не брали. И вот небо послало ему его последнюю битву, и он был счастлив, что погибнет, как и мечталось, в бою. У каждого из барабанщиков была своя история. У каждого были свои мотивы и причины устроить этот последний концерт.

Услышав столь небывалое оживление на поверхности. Самка песчаника, предвкушая царский пир, стремглав покинула свое гнездо. Безликие уже достигли третьей группы, и в небо были выпущены две сигнальные стрелы, когда позади живого потока раздался ряд оглушительных взрывов, а впереди показалась ошеломленная гигантская змея. Она, приподняв голову, застыла в нерешительности – бежать или атаковать? Инстинкт подсказывал ей, что лучше бежать, и самка поползла к выходу, но поток безликих уже коснулся ее тела и, больно жаля своими острыми лапами, принялся пробивать и отрывать чешуйку за чешуйкой с ее тела. Бой был принят. Самка резко развернулась обратно и, подхватив своими кольцами сразу несколько десятков мелких, по сравнению с ней, но настырных тварей, раздавила их. Взвилась штопором и с грохотом обрушила свое мощное тело в самую гущу «насекомых». Наблюдающие с берегов хуманы и меченные подумали, что все, конец змеюке, но та сдаваться и не собиралась. Словно винт мясорубки, она извивалась, перемалывая безликих в мясную жижу. В небе показался еще один сигнал, и стоящие на берегу начали швырять вниз склянки и бурдюки. Те бились о костяные панцири безликих, окрашивая их в черный цвет. Гигантская змея продолжала месить своих противников, когда в русло полетели глиняные конусы с взрывчаткой.

Безликие получили свое название благодаря внешнему виду: вместо глаз покатая пластина на каплевидном черепе со здоровенной пастью. Зато слух у них был развит очень сильно. Благодаря слуху они и ориентировались в пространстве, улавливая малейшие звуки. Задумав подобную ловушку, ни хуманы, ни меченые даже и не предполагали, какую роль для столь чутких созданий сыграют эти взрывы. Безликие, полностью дезориентированные, контуженные, метались по руслу, напрочь позабыв о еде. Увидев, что песчаник сдал позиции, наблюдатели дали отмашку на залп мощных взрывов и с этой стороны. Грохот стоял такой, что и у бойцов в ушах звенело, многие не слышали собственного голоса, но дымную стрелу, оставившую в небе красный хвост, увидели все. В русло полетели факелы. Черная жижа полыхнула. Если бы стоящие на берегу не оглохли, они бы услышали, как визжат безликие. Обезумевшие твари пытались выбраться, прыгая на стены, но их острые лапы не всегда могли пробить остекленевшие железобетонные плиты, и существа скатывались обратно, часто обламывая свои конечности, а по ним уже карабкались другие. Все же некоторым удавалось вылезти, и тогда их встречали копья, ножи и биты хуман и меченых. Стрекуны тоже стояли на берегу, но после первых же залпов они куда-то исчезли. Карман и Калин получили новости от четырехлапых союзников практически одновременно. Не все безликие вошли в русло до взрывов. Небольшая часть отделилась и кинулась в город через руины, старым путем. Их память и инстинкты оказались сильней звукового призыва. Теперь стрекуны яростно бились с безликими на улицах города, не пуская тех в жилища своих союзников.

– Что делать?! – стараясь перекричать общий гвалт, спросил у Кармана Калин, добивая в это время одного из тех, кому посчастливилось выбраться наверх.

Старик окинул взглядом набережную. Сражались все, свободных рук нет. Забери отсюда часть боевой силы, и обезумевшие безликие захлестнут остальных ребят, снесут живую преграду и тоже хлынут на улицы города. Старик принял решение и уже открыл рот, чтобы выкрикнуть несколько имен, как ему прилетел ряд картинок – стрекуны вещали – из жилищ выбежали женщины и дети. Вооруженные кто чем, они кинулись на подмогу стрекунам. Безликие дрогнули. Они рассыпались в стороны и дали деру. Калин получил практически такое же известие от вожака стрекунов со стороны меченых. Только женщин там практически не было, и стариков тоже, все они вышли сражаться к руслу. Но меченые, в отличие от хуман, ножи и копья с луками обучались держать чуть ли не раньше, чем ходить. Юные воины, а самому старшему было едва ли одиннадцать, умело отбивались от жутких монстров. Стрекуны, до этого терпевшие поражение, воспряли духом и ринулись рвать противника с новой силой. В бою также помогали и другие существа – птахи, коты, хорзы, снуфы и даже глоты. Повинуясь инстинкту выживания, они не конфликтовали между собой, уничтожая общего врага.

Безликие перестали выскакивать из горящего русла. Жалкие остатки некогда мощной орды неслись, не разбирая пути, в сторону пустоши. На выход, подальше от копий и ножей, жутких звуков и страшного огня. Они передадут своим потомкам эту память, они сообщат новым поколениям, что еды в этом месте больше нет.

Калин часто дышал. Он устал. Весь залитый кровью, мальчишка обтер ладонью лицо и, стряхивая с руки бурые капли, посмотрел вслед удирающему противнику.

«Победа», – подумал он и тогда в полной мере ощутил, как гудят все его мышцы и дрожат от усталости руки и ноги.

Эту победу нельзя было назвать легкой. Многие пожертвовали собой за дальнейшую жизнь других. В два длинных ряда выложили погибших, и виднелись среди них как представители племен, так и кланов. Какие потери понесли бойцы на противоположном берегу, Калин не знал, и сколько погибло народа, отстаивая свои дома и зачищая улицы, тоже пока не было известно. Немного отойдя от заваленной телами набережной, мальчик устало опустился на землю. Следы побоища тянулись вдаль насколько хватало зрения. Из русла чадил черный дым, закрывая обзор противоположного берега, а иногда и само солнце.

«Хорошо, что ветра нет», – подумалось в тот момент Калину.

– Эй, пацан, чего расселся? Иди помогай, – призывно махнул парень, с головы до пояса весь залитый кровью.

«Кто это, меченый? Хуман? Да сам черт их сейчас не разберет, – как-то отрешенно думал мальчик, – все на одно лицо… и я, наверное, такой же», – посмотрел он на свои руки – в крови, места чистого нет.

Огляделся, ища товарищей, но ни Грини, ни Норга не заметил. Карман с сыном тоже подевались неизвестно куда, но их Калин видел живыми после боя, а вот своих ребят он давно уже потерял из виду в горячке сражений.

– Что, первый бой? – усмехнулся все тот же парень. – Ничего, оклемаешься в работе, – подошел он уже ближе и протянул пацану руку.

Ухватившись за крепкую кисть, Калин поднялся. Ноги дрожали, не желая слушаться. Парень, заметив это, подхватил мальчика под локоть, удерживая того на место.

– Ничего, я в норме, – отказался упрямый мальчишка от помощи, – просто устал малость. Идем, – хрипло просипел он.

Во рту пересохло. Калин пару раз кашлянул, прочищая горло, выпил пару глотков воды и спросил уже более привычным ему голосом:

– Чего там помочь надо, показывай.

Работы хватило до самой темноты, а кто-то остался там и по сей час, заливая многочисленные трупы безликих черной жижей, чтобы те быстрее прогорели, пока погода дает такую возможность. А иначе не миновать беды. Всегда после больших сражений следом приходят и страшные болезни, если не пожечь мертвых и дать им загнить. Калин и многие другие разошлись по своим жилищам. Добравшись до палатки Кармана, паренек как был, так и рухнул на лежанку, благо хоть водой его окатили пару раз, чтобы в себя пришел и продолжал работать, заодно и помылся.

– Просыпайся, лежебока, – сквозь сон услышал он голос Дони, и сердце замерло на месте, боясь спугнуть наваждение. – Просыпайся, соня, – требовательный писклявый голос повторился, но теперь Калин отчетливо разобрал, что это говорит не его сестра, а эта болтушка Нара.

– Отстань, исчадье ада, я спать хочу, – натянул он покрывало себе на голову и свернулся в позу эмбриона.

– А я тебе бодрящий напиток приготовила, вкусный, – девочка продолжала выманивать Калина из кровати. – Держи. Ты только привстань чуть, иначе на себя прольешь. Ошпаришься ведь, лечи тебя потом. Вставай.

Калин одним глазом выглянул из-под покрывала. Нара стояла у лежанки, держа в руках большую глиняную кружку с горячим напитком, и почему-то не обжигала рук. Парящий аромат достиг обоняния сонного подростка. Калин принюхался, и глаза его резко распахнулись в величайшем удивлении. О да, он узнал этот запах. Так мог пахнуть лишь кофе.

«Интересно, где хуманы умудрились его раздобыть?» – промелькнула мимолетная мысль, а руки уже тянулись к вожделенному напитку.

Приняв горячую посуду из рук девочки, Калин чуть нос не ошпарил – сунул его в клубы пара, и немного не подрассчитав, что кружка наполнена почти до краев, «клюнул» кипяток.

– Ай, горячо! – зашипел он и чуть вовсе не опрокинул все на себя.

В итоге он просто скомкал на коленях покрывало, установил туда кружку и тихонько пощупал кончик носа. Нара хихикнула.

– Забавный ты, – улыбалась она, – как Осень. Та тоже сначала в горячую лоханку сунется, а потом нос облизывает сидит.

Но Калин ее не слушал, он завис над кружкой, дуя на горячий напиток и наслаждаясь запахом. Запахом цивилизации, запахом дома.

– М-м-м, кайф, – наконец, тихонечко отхлебнул он первый глоток. – Я не знал, что у вас есть кофе.

– Кофе? – склонив голову набок, Нара состроила удивленную мордаху и хлопнула ресницами. – Ко-о-фе, – словно пробуя слово на вкус, проговорила она его нараспев. – Мы зовем его напиток Бога. Ягодки эти растут в нашем саду, но их не так уж и много, поэтому Карман разрешает готовить этот напиток лишь по очень великим дням, ну, или для Господ. Те, когда являются, предпочитают именно это угощение. Карман говорит, что любой другой напиток может оскорбить их достоинство, ибо они сам знаешь, кто.

– Ну, раз я не Господин, – хихикнул мальчишка, – а пью напиток Богов, то значит, сегодня какой-то очень великий день?

– Верно, – кивнула Нара. – Скоро завершат погребальный ритуал, и начнется празднование победы.

Такой резкий контраст между похоронами и праздником немного ошеломил мальчика.

– Из нашего клана погибло шесть хуман, у соседей, что на нижних этажах, девять и пятеро. Дед сказал, что такого еще никогда не бывало. Безликие всегда уносили половину жизней из каждого клана, в лучшем случае, так писали предки. Поэтому сегодня самый великий и светлый день в истории нашего города, и деда приказал тебя будить именно этим напитком, как Господина, – Нара улыбалась, и лицо ее настолько лучилось счастьем, что невольно губы Калина тоже разъехались в улыбке. – Еще дед сказал, что пророчество сбылось. Ты и в самом деле тот, о ком писали в великой книге.

– Не, Нара, там же вроде было сказано: «И выведет он к свету народ наш». Сама же мне рассказывала, а я никого никуда не выводил.

– Не знаю, – пожала она худенькими плечиками. – Карману виднее. Он об этом только мне и Гобле сказал, – девочка смущенно отвела взгляд в сторону. – Ну, вообще-то он это Гобле говорил, а я просто притворилась, что еще сплю.

– Ну, да, жираф большой, ему видней, – усмехнулся мальчишка, вспомнив старую песенку из своего раннего детства. – Нара, а ты моих друзей случайно не видела? Не знаешь, все ли целы?

– Не, – отрицательно махнула она головой. – Только безногого видела и его верзилу, что вечно с ним нянчится, а про остальных ничего не знаю. Ты знаешь, когда у нас тревожный колокол зазвонил, я так перепугалась. Думала, все, сюда идут, а это значит лишь одно – всех вас уже нет в живых. Не выстояли. И я так разревелась, как маленькая прям, но вдруг увидела картинки, вот тут, – ткнула она себя пальчиком в висок. – Много-много, разные, но все они были про то, как стрекуны бьются на улице, не пуская вниз безликих. Я тогда и реветь сразу же перестала, а побежала кричать старшим, что наверху подмога нужна. Ох, что началось сразу. Все кинулись на поверхность, а дед ваш, безногий, он прям на руках и поскакал. Ты знаешь, Калин, – снизив свои децибелы практически зашептала она, – я раньше сколько раз пыталась поймать эти образы, научиться так же, как и деда, но у меня вечно не получалось, а вчера получилось, само. Прав был дед, когда говорил, что оно само откроется мне, когда время придет. Теперь я тоже так могу, как вы, понимать других без слов, – Нара сияла от радости, как начищенный медный таз, и, гордо подняв подбородок, заявила: – Теперь я не хуже тебя. Вот, – и показала Калину язык. – Эх, мы и задали тогда этим гадам! – девочка так лихо рубанула кулачком воздух, что Калин невольно засмеялся, чуть не расплескав остатки драгоценного напитка на покрывало.

– И ты тоже билась?

– Не, что ты. Я только палку поудобнее себе выбрала, а тетка Ната отобрала ее тут же, а мне вместо палки своего Егора вручила. И куда я с малым-то драться пойду? – вздохнула она обреченно. – Так и осталась сидеть с мелюзгой. Да Осень мне помощницей была. Ты знаешь, какая она умница, мелкие-то как разревелись все разом, и чего делать с ними, ни я, ни другие ребята не знали, орут во весь рот, и хоть чего им делай. А Осень сумела их успокоить. Она такая хорошая. Спасибо тебе за нее, Калин, – опустила Нара голову, и Калину показалось, что девочка заплакала.

Он осторожно поставил кружку на пол, поднялся с кушетки и, обняв ее за плечи, тихонько усадил на свое место.

– Все хорошо, – прошептал Калин ей в самое ухо, – уже все позади…

Хуманы – минималисты, это Калин понял уже давно, ведь мебели у них, как таковой, не наблюдалось, хотя они прекрасно ее мастерили на обмен с мечеными, да оказывается, бывало и такое, что на продажу в чистые земли. Правда громоздкие столы и шкафы никто не таскал через пустыню, а вот более мелкие предметы вполне пользовались спросом.

– Присаживайся, – Карман указал Калину на место у «стола» рядом с собой.

Разнообразная еда в блюдах в изобилии стояла на полу. Мясо, рыба и даже фрукты, хоть и немного, но они были, что несказанно обрадовало мальчика, который даже и не подозревал, как, оказывается, он истосковался по обычным яблокам. По обе стороны импровизированного стола на маленьких подушках, сложив ноги на турецкий манер, сидели все жители подземной парковки. Стол этот извивался, огибая шатры, но не прерывался. Как позже сказал Карман, «все мы собрались за одним столом». Чуть поодаль от места, где он сидел, Калин с облегчением обнаружил и всех своих друзей. Немного потрепаны, перебинтованы, но живы. Тревога, давящая душу, тут же рассеялась. Потом было много длинных речей, почтили память погибших, вспоминая хорошие моменты из их жизни. После первых тягостных минут хуманы, как и на любом застолье, разбившись на мелкие группы по «интересам», делились впечатлениями после пережитого вчера. Хмель сделал свое дело, развязывая языки, помогая тем самым избавиться от пережитых потрясений. Тут и там, уже не поминая павших, поднимались тосты за выживших. Особо выделяли отличившихся в бою. Так Калин узнал, как Нушик, подобно сказочному богатырю, голыми руками разрывал безликих пополам. Как Лаки, вооружившись двумя ножами, с удивительной для безногого быстротой передвигался и вспарывал противникам животы. И про себя услышал то, чего в горячке боя и не заметил. Оказывается, в глазах хуман он тоже прослыл героем.

Через час или два после того, как люди насытились и устали кричать здравицы, застолье поутихло. Негромко, а где-то и вовсе шепотом хуманы доверяли друг другу сокровенное. Сверкали улыбки, и глаза блестели от слез. Но слезы те были уже не печали, а радости. Женщины, уставшие, но счастливые, убирали пустую посуду, доставляя на освободившиеся места все новые блюда. Уборкой посуды дело не ограничилось. Те же женщины подхватывали под руки особенно «набравшихся» на пире и, нежно уговаривая, куда-то их уводили. Слушая беседы Кармана, Халка и остальных, Калин узнал, что Нушик отличился не только в бою, но и до него. Нюшу все не оставлял в покое вопрос топлива. Его пытливая натура не давала покоя не только ему, но и другим хуманам, с которыми ему доводилось общаться. Своими расспросами он замучил буквально всех, и Карман разрешил показать чужаку одну из их святынь – озеро, дающее огонь. Огромное булькающее черной вязкой жижей озеро располагалось глубоко под землей, в пещере с очень острыми черными сталагмитами и сталактитами. Кто и когда нашел этот источник топлива, никто уже не помнил, и в книге предков об этом тоже ничего не было сказано, но оно так же, как и сад, является святым местом, и в его пределах так же, как и на подступах к нему, не бывает конфликтов – это закон, караемый смертью для обеих поссорившихся сторон. Жижа та лениво булькала, выплевывая новые порции черного вещества, а у берегов оно застывало, и пришедшие просто нарезали его кусками, складывали в тележки и вывозили. На следующий день дыры от вырезанных пластов занимало новое вещество, но его не трогали, давая время застыть. Когда Карман вернулся из бункера, он позвал Лаки и его ребят, сказав, что благодарен им за помощь, и теперь они должны срочно покинуть город, ибо времени уже практически не осталось – эту беседу Калин помнил, она произошла при нем.

– Ты знаешь, – ответил тогда ему Лаки, – я человек старой закалки и, хоть не могу себя праведником назвать, но совесть-то у меня есть. Вы мне помогли, я вам помогу.

– А ребята твои? – Карман с интересом окинул взглядом всех сидящих.

– А что ребята мои? Ребята у меня надежные, – усмехнулся Лаки, – плохих не держим. Они сами за себя все решили, в этом деле я им не указ.

– Ну, – по лицу Кармана было заметно, как он обрадовался, – в таком случае, будет нам над чем поразмыслить сегодня. В общем, есть у нас тут идейка одна, – хитро прищурив глаз, старый хуман глянул на Калина…

Вот тогда-то Нушик и предположил, что, если черная жижа горит в застывшем виде, то значит, она должна гореть и в жидком. Проверили – горит. Да еще как горит! Полыхает прям, только коптит очень сильно. Тут же отправили гонца с известием к Лексию и начали усиленно черпать жижу ведрами и разливать ее во все, что только можно было отыскать подходящего. За время совместной работы над взрывчаткой, Нушик и Халк очень сдружились. Калин даже подметил, что в них есть нечто схожее. Так же он понял, что это заметили и старики, но раз они промолчали, то и он решил не лезть туда, куда не просят. И вот теперь все сидят за праздничным столом, ведут задушевные беседы, шутят, смеются. Калин уже устал сидеть. Он наелся так, что дышалось с трудом, и даже ослабил шнурок на штанах, но это мало помогло. Хотелось движений, размять занемевшие части тела, а потом просто полежать. Он постарался отстраниться от происходящего, и ему даже показалось, что он уснул сидя, прямо за столом, не закрывая глаз. По какой-то причине все равно продолжал все видеть и слышать, но наблюдал за происходящим со стороны. Он огляделся и заметил себя. Его тело все так же продолжало сидеть с раскрытыми, но остекленевшими глазами, а сам он воспарил под самый потолок. Чувство легкости и невесомости удивляло и немного пугало. Калин попытался пошевелиться, и это у него получилось. Попытался переместиться в воздухе, и это удалось, словно он делал подобное уже не в первый раз, и хоть в разуме пробел, зато тело прекрасно все помнит. Калину стало любопытно, а может ли он пролететь сквозь шатер, а видят ли его, и много еще вопросов возникло в его голове. Часть из них он проверил, опробовав на практике, часть побоялся. Налетавшись вдоволь, мальчик вернулся к своему телу, так до конца и не веря в реальность происходящего. Что это был вовсе не сон, Калин понял, когда его взгляд скрестился с взглядом Кармана.

– Что, летал? – тихонько спросил он у мальчика. – Это мой тебе подарок, – подмигнул. – Но только впредь не используй его прилюдно, иначе, сам понимаешь, могут возникнуть проблемы, – глаза деда при этом были хитрые, как у старого лиса. – Пока ты спал, я немного посвоевольничал и, войдя в твой внутренний мир… – хитро щурясь, он легонько ткнул своим узловатым пальцем Калину в лоб, – обучил тебя этому полету.

– Спасибо… – единственное, что нашелся произнести ошеломленный мальчишка.

– Пользуйся на здоровье, – усмехнулся старый правитель, хлопнув своего собеседника по спине так, что тот поперхнулся воздухом. – Ну, что, братья, подымем кубки за победу! – воскликнул Карман, обращаясь уже к залу.

Лаки опьянел настолько, что и лыка не вязал. Пока Нушик нес старика, тот, еле ворочая языком, пытался вести беседу с рядом идущим Карманом.

– Ты… этому гаденышу не наливай больше, – выставив вперед указательный палец, размахивал рукой бывший капитан.

«Это он что, о Нюше так?» – смекнул Калин и хихикнул.

– Одно только добро переводить, – завершил Лаки начатую речь и ткнулся носом в грудь Нушика, но тут же, приложив немалые усилия, вновь приподнял голову и глянув в лицо своего приемного сына замутненным взглядом, добавил: – ишь, лыбится… ик.

– Не переживай, – с усмешкой ответил ему Карман, – отдыхай.

– Да он мне… да я за него… ик… всех порву… – на этот раз уже окончательно вырубился Лаки, обмякнув на руках Нушика.

– Сюда пока положи, – указал Карман на свою койку, когда они вошли в его шатер. – Пусть спит. А мы посидим еще немного.

Вскоре «отключились» и Гриня с Норгом, завалившись там, где и сидели. Март ушел домой, сославшись на взбучку от супруги, Калина же просто сморил сон. Слушая разговоры друзей, он прислонился к плечу Халка и на минуточку прикрыл глаза.

– Устал, – умиляясь, заметил старый хуман. – Целый день пировать не каждый сумеет, тут навык нужен, – пошутил он, глядя на сладко сопящего мальчишку. – Ну, что ж, раз мы остались одни… – перевел он свой хитрый взгляд с Халка на Нушика и обратно. – Гобла, ты же тоже уже догадался, да?

– Конечно, бать, – кивнул тот, загадочно улыбаясь.

– Есть у меня к вам, братцы, интересный разговор…

В подземном ангаре, в самом дальнем углу в гнезде из различного хлама шевельнулось одно из пяти яиц. Мелкие трещинки побежали по скорлупе. Изнутри кто-то пытался вырваться на свободу. На округлом боку яйца образовалось шишка и, пульсируя, продолжала расти. С тихим щелчком, подобным тому, с которым раскрывается березовая почка, шишка так же раскрылась. В образовавшемся отверстии появилась хоть и маленькая, но вполне узнаваемая голова песчаника. Несколько мгновений, и стенки яйца сдались, не выдержав напора новой жизни. Первый из пятерки оставленного потомства появился на свет. Пройдет еще немного времени, как братья и сестры первенца так же ворвутся в этот мир.

Маркировка на бетонных стенах ангара, где находилось гнездо, давно облупилась, но на валяющейся в горе мусора плите все еще можно было разобрать надпись – «Ковчег-2».

Проснувшись от аппетитного запаха, Калин сладко потянулся и, усевшись на кушетке, потер заспанные глаза. Проморгался. Над очагом висел котел, в нем булькала похлебка, наполняя жилище вкусными мясными ароматами, перебивая даже запах перегара, оставленный после вчерашнего пира Карманом и другими ребятами. Сколько те еще продолжали праздновать победу, Калин не знал, но подозревал, что очень долго. Сейчас же кроме мальчика и старого хумана в жилище больше никого не было. Даже мрякул запропастился неизвестно куда, до сих пор не вернувшись с еженощных гулянок. Карман сидел неподалеку от огня, на коленях его лежала большая книга – общая детская энциклопедия с красочными иллюстрациями, которую он прихватил с собой из бункера.

– Добра тебе, – не поднимая глаз от книги, поприветствовал он мальчика, заметив, что тот проснулся.

Калин ответил в той же манере. Подобное приветствие применялось у местных взамен «здравствуйте», «доброе утро», «добрый день» и так далее. Все лаконично и просто – пожелание добра, а что еще нужно.

– Голодный? – спросил старик, услышав урчание желудка мальчишки.

– Угу, – кивнул тот, – как волк. Будто и не ел вчера вовсе. Хотя съедено было и выпито на неделю вперед, – усмехнулся. – У меня не брюхо, – положил он руку на свой живот, – а яма бездонная. Сколько ни корми, все мало.

– Растешь, – усмехнулся дед и, отложив в сторону книгу, снял один котел с огня, а на его место подвесил другой, вскипятить воду. – Ты молод, Калин, жизнь у тебя бурная, насыщенная эмоциями и движением, поэтому твое тело требует много еды. Это хорошо. Значит, здоров. Мне вот уже совсем есть неохота, даже после походов. А когда-то был такой же, как и ты, прожорливый, как глот, и быстрый, словно снуф. Ну, чего сидишь, особое приглашение, что ли, нужно? Бери плошку и айда завтракать, – махнул он поварешкой, приглашая к костру.

Калин тут же соскочил с кушетки.

Густая похлебка обжигала губы. Мальчик старательно дул, но та все не желала остывать, будто специально дразня и мучая едока ожиданием.

– Интересная? – спросил Калин, заметив, что Карман вновь взял в руки энциклопедию.

– Умел бы читать… – вздохнул тот с сожалением. – А так – да, рисунки тут прекрасны. И все это было на самом деле?

– Конечно. Это же научно-познавательная литература. Там все – правда. Ты же говорил, что учил язык древних и немного умеешь читать.

– Ну, как сказать, умею, – задумался Карман. – Некоторые символы знаю, как соединяются, тоже вроде как додумал, а вот чтобы прям читать, как ты, это нет, так я не могу.

– Да это просто. Хочешь, научу?

До самого обеда Калин раскрывал Карману секреты древнего языка, показывая и объясняя хитросплетения символов и их звуки.

– Вот, видишь, тут ничего сложного нет! – обрадовался мальчишка, когда Карман самостоятельно прочел первое слово. – Главное, уловить, как слоги соединять, а там и вовсе легкотня. Потом на автомате читать будешь. Алфавит ты и так практически весь знаешь, а то, что не знаешь, вот тебе в переводе на вашу письменность, держи, – он протянул дощечку с накарябанными буквами. – Недельку посидишь и научишься не хуже моего. Ты только эту книгу взял?

– Не, вон, парочку еще прихватил, – дед указал взглядом на сундук в углу и, сняв с шеи ключ, протянул его мальчику.

– У, да тут только сказки и атлас животного мира.

– Плохие книги выбрал?

– Не то чтобы плохие, хотя… детям понравится, да и вам посмотреть, какие раньше животные населяли нашу планету, тоже будет интересно. Теперь-то их точно нет, а если кто и остался, то все равно изменился.

– В этой книге, значит, предки нашего животного мира?

– Ага, точно. А вот тут очень классные сказки. Их детям хорошо читать. Мне очень нравились, когда я малой был.

Еще какое-то время мальчик увлеченно рассказывал Карману то о том, то об этом, перепрыгивая с темы на тему, но все о прошлом, рухнувшем мире, а потом, доев утреннюю похлебку, они заварили местный «чай». Из чего он состоял, Калин даже не задумывался. На вкус вполне приличный, а если еще и мед добавить, так и вовсе замечательный напиток получался. Пчел у хуман не водилось, но в деревнях, на чистых землях, выменять можно было много различных продуктов, которых не могли производить или выращивать подземные жители. Та же пшеничная мука, соль, лен – все это приносили их торговцы.

– Карман, – обратился Калин к старику, заметив, что тот отложил книги в сторону и более не намерен продолжать их изучение, по крайней мере, пока, – я хотел спросить у тебя на счет бункера. Ты мне тогда так и не ответил, почему не хочешь переселиться.

– Когда? А, ну да. Ты уж не обижайся на старика, тогда ни времени, ни настроения для этого разговора не было, а после я просто позабыл о твоем вопросе.

– Да я и не думал обижаться, – пожал Калин плечами. – Просто понять не могу. Моя голова ищет простое объяснение твоему поступку и не находит его. Там ведь все есть: и свет, и вода, и мебель. Безопасное жилье для твоих людей, прости, хуман, – поправился он. – И меченые фиг с два больше нападут на вас. Они и так до икоты перепугались, узрев ваше новое оружие, – рассмеялся, вспомнив лица меченых, когда те увидели взрывчатку в действии. – Я в жизни эту перекошенную рожу Лексия не забуду! – еще громче расхохотался мальчик. – Так что, думаю, они теперь к вам вообще никогда не сунутся, а если еще и в бункере жить будете, так вовсе лафа.

Калин пытался объяснить Карману очевидные на его взгляд вещи, но тот лишь улыбался в ответ, взирая с иронией.

– Все ты верно говоришь, мальчик мой. И вода, и свет и безопасность… Да только все эти блага не принесут моему народу ничего, кроме горя.

– Как это? – не понял Калин.

– Сейчас хуманы не самый сильный народ в этом мире. Это бесспорно. Но мы едины с тем, что нас окружает. Веками мы ложимся спать с одной мыслью – мы на своем месте. Мы знаем, как поступить в той или иной ситуации. Мы умеем противостоять любой опасности. Сражаемся, когда это необходимо, либо убегаем, если это самый безопасный выход. Каждый родитель хочет, чтобы его ребенок умел защитить себя вне дома, и мысли родителей заняты тем, чтобы обучить чадо свое этой защите. Что станет со всем этим, окажись мы в безопасности? Каждый хуман начнет думать о том, как бы обезопасить свое дитя от выхода под открытое небо, и воспитает слабое потомство. Ленивое и слабое. С каждым новым поколением охотников будет становиться все меньше, а зависимых от них хуман – все больше. И охотники станут править остальными, и остальные превратятся в рабов. Эта безопасность погубит все то, что мы успели накопить за века. Уважение ко всему живому – это основа нашего мира. Там, где пропадает уважение, начинается деление на «высоких» и «низких». Пусть хуманы воспитывают в детях своих отвагу, а не хитрость. Так было, и пусть так остается. А что до Лексия, – Карман тут усмехнулся, – то да, мне его, как ты сказал, рожа тоже пришлась по душе. Ты не слышал того разговора, когда он выспрашивал у меня о бабахах. Интересовался, много ли еще их у нас, и у многих ли оно есть, и как давно, ну, и естественно, где мы его раздобыли.

– И что, рассказал?

– А то, – откинулся он назад, посмеиваясь. – Да так приукрасил, что аж самому страшновато сделалось.

Калин тоже захихикал.

– Да простит меня Всевышний за вранье, но если оно во благо, то не вред.

– Я запомню эти слова, – смеялся мальчик.

– Так что новых нападений с их стороны мы теперь долго не дождемся. Впредь меченые будут очень осторожны и осмотрительны. Ну, и конечно же, тайну изготовления надо будет держать под семью замками, не доведи Всевышний, хакнут.

– Ты быстро учишься, Карман.

– Ну, так, иначе никак. Учение – свет! – потряс он в воздухе указательным пальцем.

– По поводу учения, Карман, – отсмеявшись, вспомнил Калин. – Там же Ольга, она тебе много чего объяснить и рассказать может, и фильмотека есть, и библиотека огромная. Или ты вообще туда возвращаться не хочешь?

– Еще как хочу. Будь моя воля, я бы там на год закрылся, а то и больше, но кто ж мне даст такую вольность – взять да и бросить свой народ на такой долгий срок. Место-то – кладезь знаний и полезных вещей. Но таскать оттуда слишком много тоже нельзя, заметить могут. Появятся вопросы.

– У кого?

– Да хоть у тех же меченых. Проследят, попытаются отобрать, завладеть самим бункером, а это лишняя ссора и, опять же, пролитая кровь. Господа, так те вообще в ярость придут, узнай, что я посмел скрыть от них такое сокровище и посягнуть на святыню, потому как все древние знания не для наших приземленных умов. Чем меньше народ знает, тем легче им управлять. Поэтому нам выдают только те знания, которые не влекут за собой еще больше вопросов. Ремесло – вот полезная наука, а все остальное в руках у Божьих учеников. Что я буду делать с теми знаниями, которые получу, пока не знаю, но постараюсь извлечь из этого пользу для своего народа. Ко всему прочему еще могу добавить, что то место есть отличный козырь, который дает больший простор в решении патовых проблем.

– Может, тебе школу сделать? У нас в деревне есть школа, где учатся письму, ремеслу и кое-каким другим наукам, не имеющим, как говорили многие местные, практичной пользы. Зачем учиться счету больше того, чем пользуешься в быту, или для чего учить названия и расположение чужих городов и деревень, если ты дальше своего княжества не ходок, спрашивали они. Глупцы. Но ты-то понимаешь, что знания географии, истории, математики, физики и химии могут дать огромный толчок в развитии. У вас же есть такие хуманы, которые как бойцы никакущие, но головой сообразительные? Обучи их чтению и дай доступ к библиотеке, сделай из них ученых. Пусть они живут в том бункере, толку от них тут все равно меньше, а там они смогут чего-то достичь, что-то изобрести. Может, соберут забытые технологии какие или лекарства смогут сделать. Там же и лаборатория замечательная есть и инструменты всякие.

– Ты предлагаешь мне пожизненно заточить их в каменном узилище?

– Зачем прям пожизненно? Нет, конечно. Только на время обучения, чтобы не шастали туда-сюда лишний раз, ну или если сами захотят там остаться.

– Нет, мальчик мой, пожизненно, иначе они станут опасны и могут на всех навлечь беду. Сболтнут где лишнего, дойдет до Господ, и что потом? Но я подумаю над этой, школой… идея хорошая, только опасная. Но, – поднял он кверху указательный палец, – мы же хуманы, а когда хуманы боялись опасностей? – хитро грянув на мальчика, Карман подмигнул ему и, улыбаясь, приобнял за плечи. – Засиделись мы с тобой чего-то. Пойдем-ка, глянем, чем эта старая морская рыбина занимается. Есть у меня к нему небольшой разговор.

Лаки нашли у себя в палатке к великому удивлению Клина совершенно трезвого.

– Чего, у хуман все люцики закончились? – шепотом поинтересовался Калин у Норга.

– Неа, просто в дорогу завтра. Все, нагостились, пора и честь знать, – ответил тот так же тихо.

Известие о том, что завтра они покинут Стекляшку, вызвало у мальчика бурю противоречивых эмоций.

Калин успел привыкнуть к хуманам, да и скучать в этом городе не приходилось. Тем более, здесь он нашел крохотный островок привычной ему цивилизации. Вспомнив Ольгу, он улыбнулся.

Лаки с Карманам тихо вели беседу. Гриня с Норгом, не привлекая к себе внимания, играли в карты, устроившись в самом дальнем углу жилища. А Калин, дабы никому не мешать, прилег на чьем-то спальном месте, закинув руки за голову и наблюдая за скачущими от огня блинами на стенах, слушая, о чем говорят старшие.

– Я уже давно пересмотрел свое мнение о вашем народе, и в частности, о твоей семье, Карман. Не беспокойся за Гоблу, я всегда буду рад видеть его средь своих ребят.

– Спасибо тебе, Лаки. Я рад, что судьба сыграла эту жизненную партию именно так, и наши пути пересеклись. Знай, тебя и твоих людей я всегда рад принять и помочь всем, чем смогу. Понимая, что вскоре вы уйдете, я пришел к тебе с предложением по обмену взаимовыгодных услуг. Как ты смотришь на то, чтобы наладить между нами не только дружбу, но и дела, связанные с торговлей и переправой людей через мои земли, а хуман – через ваши?

– Отлично смотрю. Признаюсь, сам думал, как бы тебе предложить нечто подобное, но ты опередил.

– У дураков мысли сходятся, – хохотнул Карман, добродушно хлопнув Лаки по плечу.

– Верно, – улыбнулся тот в ответ.

Под самым потолком кожаного шатра вниз головой висел заспанный мрякул. Раскрыл перепончатые крылья, потянулся и так широко зевнул, что даже глаз немного задергался, да в челюсти хрустнуло. С охоты вернулся он поздно, когда все уже проснулись и разошлись по своим делам. Так и не дождавшись Калина, Полкан уснул. Теперь же, пробудившись, он лениво наблюдал за возней мальчика и собирался спуститься, как только тот освободится. Калин складывал вещи в походный рюкзак.

«Значит, снова пропадет на несколько дней», – с грустью подумалось зверьку.

Полкан очень скучал, но друг почему-то перестал его брать с собой. Может, мрякул чем обидел его? Вроде нет, подобного за собой котомыш не помнил. Но когда Калин возвращался, весь пропахший кровью и чужими запахами, то всегда гладил, играл и угощал лакомством, как и всегда, словно он и не обижен вовсе, а потом вновь пропадал. Возможно, это место, где нет неба, так повлияло. Полкан чувствовал, что-то в мальчике изменилось, но хуже от этого он не стал, и это радовало. Он не понимал, почему Калин ведет себя подобным образом, но что бы ни являлось тому причиной, любви и преданности от этого меньше не стало, и каждый раз Полкан с нетерпением ждал своего юного товарища. Жить под землей мрякулу очень нравилось, одно только, ему не хватало свободы, полетов в ночном просторе, хорошей охоты. Хотя охота и здесь не была плохой, он даже нашел себе забаву – девочку, с которой сдружился. Обычно Полкан каждый день тягал из пещер больших и жирных крыс, которых зачастую даже доесть был не в силах, так они были велики. И охотился он не столько ради пропитания, сколько от скуки и тоски. В тот злополучный день он остался ни с чем и более того, его сильно покусали. Следы от борьбы виднелись на серой шерсти бурыми пятнами и проплешинами вырванной шкуры. Мрякул возвращался пешком, прихрамывая и волоча за собой крыло. Совсем юная девушка, чей дом стоял на самой окраине поселения, заметила это и решила приманить зверя куском мяса, чтобы помочь.

– Что, крылатый, охота не задалась сегодня? – спросила она участливо, присев на корточки неподалеку от мрякула.

Котомыш остановился, повернув одно ухо в сторону голоса, прислушался.

– Если ты мне позволишь, я осмотрю твои раны, – предложила девушка, подкинув голодному зверю еще один кусочек сочного мяса.

Немного поразмыслив, мрякул принял угощение. Он и раньше ее тут видел, часто, почти всегда эта девочка сидела у своего жилища и вырезала из дерева различные фигурки. Не так давно, уловив момент, когда никого по близости не было, Полкан попытался стянуть одну из подделок. Спрашивается, зачем мрякулу статуэтка, если, конечно, в нем не проснулся ценитель искусства? Все просто – запах. Она пахла той свободой, которая была в достатке на поверхности, но тут ее так не хватало – солнцем и ветром, травой, лесом… Уже нацелившись на одну из подделок, он вспомнил, как в последний раз его отшлепали веником за подобную выходку, а потом Калин долго объяснял, что это плохо, и так делать не надо. Может, это из-за той шалости с блестящими побрякушками друг перестал брать его с собой? Полкан еще раз обнюхал все поделки, упорхнул прочь, так ничего и не прихватив. Что еще заметил Полкан – глаза у девочки очень грустные, они большие и печальные, как у плаксуньи, и это почему-то располагало его к контакту. Съев и второй кусок мяса, мрякул, хромая, подошел ближе и, не опасаясь подлости, упал в протянутые руки, отдавшись на попечение новой знакомой. За столько времени общения с людьми он научился отделять опасных от неопасных. От нее не веяло злом.

Девочка-подросток, лет пятнадцать, не больше, подхватила раненого зверька и отнесла к себе в палатку. Жили они с матерью и младшей сестрой скромно, но не бедно. По сути, также жили практически все хуманы, особо ничем друг от друга не отличаясь. Глава семейства давно умер. Он долго и сильно болел, и даже Господам не удалось совершить чуда. Община помогала оставшейся без кормильца женщине с двумя малыми детьми. Нахлебниками быть в их обществе считалось ниже некуда. Хоть мать и старалась вносить свою долю труда в общину, но все же и она, и старшая дочь чувствовали себя иждивенцами. Юлика с раннего детства прекрасно рисовала. Однажды дед Карман позвал ее к себе и показал, как из ненужных плотникам кусочков дерева можно сделать красивую игрушку. Девочка быстро схватывала науку, и вскоре уже из-под ее маленького ножичка выходили забавные животные, реальные и не очень. Ее фантазия иногда «рисовала» таких существ, что все долго разглядывали, удивлялись и восторженно ахали. Фигурки с радостью брали на продажу в чистые земли. Тем самым она с лихвой отдавала обществу долг за то, что с ними всегда делились едой и всеми необходимыми вещами. У многих детей были игрушки, сделанные Юликой, которые она отдавала малышне просто так, в подарок.

Девочка аккуратно обрабатывала раны, нежным голосом приговаривая успокоительные слова. Полкан мало чего понимал из человеческой речи, но мелодичный тон его убаюкивал, к тому же от рук девочки пахло лесом. Мрякулу нравился этот запах, и он стоически терпел все медицинские процедуры, которые с ним сейчас проделывали, даже не помышляя о том, чтобы куснуть в ответ на боль. Он вполне мог доковылять до жилища, где они с Калином остановились, и там, Полкан точно знал, ему бы тоже помогли, но почему-то ему захотелось остаться тут. Отношения с маленькой лекаркой у Полкана не заладились с первого дня, и по сей день он с Нарой держал холодный нейтралитет. Возможно, зверю просто не хватало ласки, но он этого не понимал, а почуяв душевное тепло, потянулся к Юлике.

– Потерпи, маленький, – приговаривала она, накладывая лечебную мазь на промытые ранки, – еще немножечко, и все. А я тебе потом молочка налью. Ты же любишь молочко?

О, да, это слово Полкаша знал, вкусное слово. Такие вкусные слова как «мясо», «молоко», «хлеб», «каша», «обедать», и «еда» он выучил еще будучи мелким несмышленышем. Они обычно всегда сопровождались аппетитными запахами, от которых начинало ворчать в животе, особенно, если тот живот был пуст.

С того дня и повелась дружба девочки Юлики и мрякула Полкана.

Юлика прекрасна знала, чей это зверь, и что тот загадочный и странный мальчишка гостит у деда Кармана. Туда она и пошла сообщить, что мрякул у нее, и спросить разрешения позаботиться о нем до возвращения мальчика.

Юлику встретила недовольная Нара.

– Смотри, чтобы он тебе пальцы не пооткусывал, а то потом самой лекарь понадобится, – съязвила та ворчливым тоном. – Деда нет пока, а как вернется, скажу, что проказник у тебя.

– Его так зовут?

– Нет, – дернув уголком губ, хмыкнула Нара. – Берешься лечить чужого зверя, а даже имени его не знаешь. Почему сразу не принесла сюда? Знаешь же, что я не хуже твоего умею помощь оказывать. Хотя… – малышка состроила кислую задумчивую гримасу, – я, кажется, знаю, для чего ты все это затеяла.

– И для чего же?.. – Юлика удивленно подняла брови вверх.

Нара некоторое время внимательно всматривалась в глаза своей собеседнице. Она не знала истинной причины того, почему Юлика решила взять заботу о норовистом кусачем звере на себя, ведь к нему найти подход мог лишь сам Калин, и поэтому она расценила поступок соседки по-своему. Малышка почему-то решила, что та «запала» на Калина, и чтобы он обратил на нее внимание, оставила его зверя в своем жилище, якобы для лечения.

– Ой, да не надо тут из себя невинную строить, дураков нема, – возмутилась Нара.

– Я не понимаю, о чем ты, Нара. Если ты там понавыдумывала всяких глупостей, так знай, мне твой Калин не нужен, можешь спать спокойно. Женихайся на здоровье. Вот только… – Юлика хотела сказать, что на такую «красавицу», как она, парень из чистых земель и не взглянет даже, но расценила эти слова слишком жестокими, так и не окончив предложения.

Маленькая лекарка тем временем все не унималась, явно провоцируя на скандал.

– Вот только что? – уперев кулачки в бока, с вызовом смотрела она на свою якобы соперницу снизу-вверх. – Что ты хотела сказать? Ну же, договаривай давай! Что, язык отсох? И вовсе он не мой. С чего это ты решила, что он вообще мне нравится?

Юлика снисходительно улыбнулась.

– Она еще и скалится, нахалка, – голос дрогнул на последнем слове. Жгучая обида захлестнула, подкатила комом к горлу, и уже еле сдерживая слезы, Нара выдавила: – Врушка, ты…

Хлюпнув носом, девочка резко развернулась и скрылась в палатке.

«Глупышка», – подумала Юлика, глядя на шатающийся полог.

– Нара, – окликнула она ту, желая помириться и попытаться объяснить, что зря все эти слезы и обиды.

– Уходи – всхлипнув, ответила Нара из палатки.

– Не плачь. Я просто хотела…

– Убирайся! – закричала маленькая лекарка, не желая больше слышать ни слова.

Самая настоящая истерика плотной пеленой накрыла девочку. Уткнувшись лицом в подушку, она глухо рыдала от обиды, горечи и стыда. Стыда перед собой, да и перед Юликой тоже.

Этой истории Мрякул не знал. Он спокойно спал в гостях у новой подружки, которая, вернувшись, напоила его вкусным молоком и потом долго гладила и чесала за ушами. За пару дней неглубокие ранки затянулись, и Полкан покинул гостеприимное жилище. Ему не хотелось уходить, но он боялся пропустить возвращение Калина. Это не мешало ему ежедневно залетать в гости, валяться в чудесно пахнущих стружках и получать очередную порцию ласки и угощений. Желая тоже порадовать своего нового друга, мрякул, притащил однажды здоровенную крысу. Он видел, как местные жители их суют в огонь и потом едят, поэтому точно знал, подарок девочке понравится.

Воспоминания о новом друге так увлекли мрякула, что он пропустил, когда Калин вышел из жилища. Спохватившись, зверек расправил крылья и спикировал на пол, намереваясь, как обычно, протиснуться в щель и поскорее догнать мальчика, но неожиданно для себя наткнулся на походный рюкзак, стоящий у стены. Обнюхав сумку, мрякул понял, что там все их пожитки, включая ту штуку, в которой готовят еду. Это могло обозначать только одно – скоро они покинут это место. Пришло время долгих дорог.

После пира, когда Карман сообщил Халку и Нушику о своих догадках по поводу их родства, они долго говорили и в итоге пришли к выводу, что так оно и есть. Халк действительно является родным, младшим братом Нушика. Его, Халка, двадцать с лишним лет назад, еще младенцем, принес отец и отдал на воспитание своим родителям, дедушке и бабушке Нушика. Счастливый Нушик, который всегда считал себя одиноким, узнал, что у него есть родня в лице бабушки с дедом, которые и по сей день живы, брата, его жены и целого выводка племянниц. Известие о скором уходе из Стекляшки оба брата восприняли тяжело, одинаково хмуро. Лаки предложил Нушику остаться с его родными, Карман поддержал идею, но тот отказался, ответив, что сюда он еще вернется, обязательно, а пока есть дела. Все хуманы провожали Лаки и его ребят душевно, с крепкими объятиями и слезами, не только женскими. Скупо всплакнули и мужчины, пожимая руки и еще раз благодаря за помощь. Племянниц на силу отлепили от Нушика, вернув под строгий надзор матери.

– Да хранит вас Всевышний, – с мокрым от слез лицом поцеловала старушка своего старшего внука, затем и младшего.

Дед порывисто обнял, смахнув слезу. Бабушка, глядя на удаляющиеся широкие спины обоих внуков, перекрестила их вслед, утирая краем большого вязаного платка свои глаза.

По пустынной улице Стекляшки в сторону Николота шла группа из трех хуман и четверых людей. Гоблу Лаки принял в свою команду, и он теперь покидал родной город на неопределенный срок. Помимо общих забот новой семьи, а именно семьей, как понял Калин, и являлась эта группа воинов, Гобле отец наказал решить и другие важные для его народа дела, в коих Лаки обещал помочь парню. Нушик, как теперь выяснилось, тоже не человек. Он чистокровный хуман. По матери из родни, к сожалению, не осталось в живых никого, а вот по отцу – много. Халк шагал рядом с братом. Он и его близкий друг Март вызвались проводить ребят до окраин города. Калин смотрел на братьев и немного завидовал. Он думал:

«Вот бы и мне встретить свою родную семью…»

Мысли закружились, выхватывая из памяти отдельные кадры его прошлого: Базиль, Док, Юр… Кто из них? Юр, он и есть родной отец здесь и сейчас, он и мама, и девочки – вдруг очевидное осенило его, словно ведро ледяной воды опрокинули на голову. Нестерпимо захотелось домой, к маме с папой, и что бы его обняли. Калин шумно шмыгнул носом, утерев рукавом лицо, пока никто не заметил его слез. Все заметили и поняли душевные терзания мальчишки, но сделали вид, что никто ничего не видит.

Дорога тихо шуршала под их ногами, иногда отдаваясь треском. Они шли по пустынным улицам «стеклянного» города, и, хотя менее пустынным, чем был пару дней назад, он не стал, но что-то в нем неуловимо изменилось. Атмосфера? Или этот запах пепла, который незримо витал в воздухе? Чем ближе они подходили к речной набережной, тем явственней чувствовался смрад смерти – запах горелой плоти. Как ни старались разумные жители города, заливая жидким топливом трупы, они все равно не прогорели до конца, и до сих пор местами в старом русле клубился дым от тления нижних слоев многочисленных трупов. Иногда встречались глоты небольшими стайками в три-четыре особи, пожирающие мертвечину. Ели они лениво, меж собой за кусок мяса, как обычно, не дрались. Даже издали заметно было, как раздулись их животы. Увидев путников, глоты поворачивали головы, следя безразличным взглядом за живой едой, не переставая при этом двигать челюстями медленно и отрешенно. Бежать, гнаться, нападать – ни у одного из них желания подобного не возникло. Зачем, если вокруг столько пищи, и она не убегает?

– Обожрались, – брезгливо скривился Гриня. – Перебить бы их сейчас, пока они вот такие, неподвижные.

Март отрицательно мотнул головой.

– Нет, нельзя. От них же польза. Глянь, как они улицы почистили, – указал он на множество бурых пятен и скромные костные останки, валяющиеся во множестве тут и там. – Как оголодают, и кости догрызут.

– Если не они, то других желающих на это тут в достатке, – добавил Гобла. – Еще несколько дней, и следа от безликих не останется.

– Верно, – кивнул Март. – Представь, какая вонь стояла бы иначе?

Гриню перекосило еще больше, на что Март лишь улыбнулся.

За окраиной города их ждала еще одна картина, напоминающая о былом нашествии – огромный скелет песчаника. Гиганта выели подчистую, даже кости обглодали добела. Погибший змей навечно застыл в песках…

– Вот это махина, – Калин мерил шагами рептилию. – Сорок шесть, сорок семь…

– Не отставай, – прикрикнул Лаки на лазающего в костных останках мальчишку.

Калин стоял внутри песчаника во весь рост, ни за что не цепляясь. Даже вытянув вверх руки, он лишь в прыжке смог дотронуться до хребта.

У этого скелета распрощались с провожающими. Халк с Нушиком, отойдя в сторонку, недолго говорили, после крепко обнялись и разошлись каждый в свою сторону.

– Добра вам! – крикнул Март, стукнув себя в грудь и подняв вверх руку с зажатым кулаком.

– Добра! – так же отсалютовал Гобла.

Остальные просто кивнули.

Ноги вязли в песке, это с непривычки затрудняло ход, но Гобла объяснил, что, если ставить стопу под определенным углом, то идти станет гораздо проще. Двинулись к столице уже более бодрой походкой.

– Рассвет скоро, а леса не видно, – глянул в небо обеспокоенный Лаки. – Чую, поджаримся.

– Не успеем, – Гобла шагал вслед за Нушиком и поэтому видел лицо старика. – Еще немного, и мы дойдем до колодца. Там на дневку можно встать.

– Тут есть колодец? – удивился Норг.

– Скоро сам увидишь.

Калин думал:

«Как Гобла ориентируется в столь однообразном ландшафте и отлично знает дорогу? Песок, барханы – куда ни глянь, все одинаковое. Сами бы точно заблудились уже. Или, как сказал Лаки, поджарились. Колодец. Откуда тут колодцу-то взяться?»

– Догоняй, – махнул рукой Норг, обращаясь к Калину. – Шевелись активней.

Он карабкался вверх по осыпающемуся склону вслед за Гриней. Судя по лицам товарищей, на последнем вздохе тащился не только Калин, но и Гриня с Норгом тоже. Лишь хуманы перли, словно вездеходы, без устали, иногда останавливаясь, чтобы подождать людей. Нушик словно и не замечал, что у него за плечами сидит Лаки. Ребята тащили свои сумки, мысленно ругая себя за то, что столько всего в них напихали, и даже возникли мысли выбросить часть менее нужного.

– Поднажмите! – крикнул Гобла с вершины бархана, призывно махнув рукой. – Почти пришли.

Горизонт посветлел, небо окрасилось в розовые тона. От осознания, какая температура поднимается в пустоши после восхода солнца, у изможденных людей открылось второе дыхание.

– Тебе помочь? – предложил Гобла Калину, указывая на его сумку, когда тот на четвереньках добрался до вершины бархана.

– Сам справлюсь, – севшим голосом прохрипел мальчик.

– На, смажь губы, – протянул ему склянку Гобла. – Потрескались. Нам крови не надо. Нечего приманивать всякую гадость на завтрак.

Калин взял баночку, обмазав губы густой дурно пахнущей мазью, похожей на жир, и, пользуясь остановкой, напоил мрякула. Глянув, как диск солнца показался на горизонте, Калин спросил:

– И где же твой колодец?

– Тут, – весело ответил Гобла, топнув ногой. – Внизу. Сейчас спустимся, там лаз.

Не знай они, что тут есть вход, прошли бы в паре метров и не заметили. Изъеденные временем и ветрами, стояли полузасыпанные песками пустоши некогда величавые колонны. Сейчас же в этих огрызках признать прежнее строение удалось с трудом, лишь с внутренней стороны при спуске по насыпи под самым верхом козырька еще виднелись округлые бока с обрывками лепнины.

Карабкаясь вверх, под самый потолок, добрались до вентиляции, проползли немного по трубам и спустились в мрачный коридор. На стенах виднелись глубокие борозды от когтей, клочки шерсти, темные пятна и разводы. Иногда попадались небольшие кости. Гобла, как и прежде, во время путешествия к бункеру, кидал вперед светляка, затем привязанную за шнурок крысу, которую к немалому удивлению остальных извлек из своей поясной сумки, причем живую. И лишь после этого «ритуала» шел сам. Калин уже знал этот способ передвижения и, взяв в руки копье, передвигался за спиной проводника таким образом, чтобы при неожиданном нападении защитить впереди идущего товарища.

– Отлично. Быстро учишься, – похвалил Гобла мальчика.

Все встречающиеся проемы зияли пустотой, неизвестным мраком. На счастье путников помещения оказались пусты. По ступеням передвигались особенно медленно. Шли вниз. Тут Калин увидел первую дверь, мощную, железную. Вместо того, чтобы попытаться ее открыть, Гобла принялся дергать шнурок, свисающий из отверстия для глазка, затем простучал условно определенную комбинацию. Спустя пару минут послышался ответный стук. Замки щелкнули, и дверь приоткрылась.

– Добра, Макар, – Гобла первым переступил порог.

– Добра, Гобла, и твоим друзьям всего хорошего, – ответил севший скрипучий голос из темноты. – Проходите.

В этих коридорах уже не было следов диких зверей и пахло тут иначе – жизнью. После очередного поворота, а их Калин насчитал четыре, впереди забрезжил свет.

– Ты с кем? – спросил Гобла у того, кого назвал Макаром.

– Тимур, да Костика малого взяли.

– Не рано ли?

– Куда там, тринадцатый год пошел, обряд же скоро.

– Думаешь, охотником станет?

– А как иначе, наследственность рода, – в голосе послышались уверенность и гордость. – Ты к обряду вернешься?

– Не, я надолго. Добра, Тимур. И тебе, Костян, – поздоровался Гобла, войдя в помещение, освещавшееся огнем от пылающего брикета местного топлива.

Местные сидели на полу. При появлении путников оба поднялись, приветствуя всех, как того завещали предки. Они не спрашивали, кого и зачем привел сын правителя в их укромное тайное место отдыха. Зачем, если и так понятно, что кого попало он не приведет. Тем более, взглянув на ребят при свете, признали в них гостей Кармана.

Зайдя в комнату, Калин тут же зацепился взглядом за мальчика, который с интересом смотрел на него. Внешне никаких отклонений от человеческих норм Калин не заметил ни у кого из троицы охотников. Мальчишка чуть выше его ростом, такой же худой и жилистый, светловолосый, с россыпью веснушек, курносым носом и зелеными глазами. Тимур – яркая копия Костика, только старше раза в два. Макар тоже родня этим двум, только ростом ниже Тимура, но широк в плечах. Мощные длинные руки, короткие ноги и густая косматая борода по грудь.

«Или отец, или родной дядя, – подумал Калин, – на гнома похож».

– Удачная охота, – указал бородатый низкорослый крепыш Макар на крытые носилки. – Мы сами только пришли. Сейчас сготовим, поедим все вместе.

Калин посмотрел на трофей, скрытый под накидкой, и подумал – как умудрились протащить столь громоздкую и неудобную конструкцию по довольно узкому проходу вентиляции? Кресло Лаки пришлось оставить, зарыв в песке и обрызгав то место специальным раствором, отбивающим запахи – оно не пролезло.

– Что, думаешь, как протащили? – словно прочел его мысли Гобла.

Калин кивнул.

– На волокуше. Переноска, – имея в виду носилки, пояснял Гобла, – складывается легко, а саму тушу один тянул, другой толкал.

Из дальнейшей беседы охотников и Гоблы Калин узнал, что те промышляли в приграничном лесу и видели разъезд на дороге, ведущей к столице. Досматривали путников и их грузы, если те передвигались на каком-либо транспорте.

– Думаешь, снова отстрел? – спросил хмурый Гобла.

– Нет. Они не наших ищут. Не раздевали.

Гобла пояснил, что иногда власти проводят поголовный досмотр всех путников, выискивая «глотов». Каждого встречного заставляли полностью раздеться и, лишь убедившись, что нет никаких врожденных изъянов, отпускали.

– А если находят, то что? – спросил Калин.

– Чаще трамбуют в клетки и увозят, но бывает, и сразу убивают, особенно, если встречают сопротивление, – ответил Макар.

– Куда увозят?

– В Николот. Ходят слухи, что их отдают мелким щенкам в качестве мяса.

– Собакам скармливают?! – опешил Калин.

– Уж лучше бы собакам, – вздохнул «гном». – Щенками зовут малолетних ублюдков, из которых растят элитных имперцев. Сыночки знати, военной династии и тому подобные высококровные выродки.

– Так говоришь, ищут они кого-то? – сменил тему Гобла, заметив, что его знакомый не на шутку разнервничался.

– Ищут, но не особо рьяно. Так, чисто глянут груз, не прячется ли кто там, да бегло на людей посмотрят. А на кого и вовсе не смотрят, так пропускают. Мы их видели у развилины. Они там лагерем встали.

– Дальше ходили?

– Не, дальше не пошли. Понаблюдали немного, да на север свернули. Там добычу быстро взяли и домой.

– Выходит, еще вчера они стояли на развилине… – задумался вслух Гобла, потирая подбородок.

– Не, позавчера. Мы на день задержались. Малого учили, как зверя брать надо.

– И как?

– А во как! – сорвавшись с места, Костик опрометью бросился к носилкам и извлек оттуда метровую тушу мягколапа, с гордостью демонстрируя Гобле и гостям. Особенно он глянул на Калина, видимо, ожидая какой-то реакции от ровесника, но тот лишь слегка ухмыльнулся.

– Ух, красавец какой! – воскликнул Гобла. – Молодец, Костян! С первым знатным трофеем тебя.

Мальчик смущенно залился краской и вновь глянул на Калина, но тот даже не смотрел в его сторону. Опершись подбородком о колени, Калин с задумчивым видом смотрел на пляшущие под котелком огоньки пламени. Разговаривать ему не хотелось. Город так близок, всего несколько дней пути. А что дальше? Где искать девочек? Как попасть во дворец? Настроение у него было патовым… Так, не проронив ни слова, он поел и, пожелав всем добра, лег спать.

Проснулся Калин, услышав шорохи. Приоткрыл один глаз – мрак полный. Огонь потушен, ничего не видно. Шебуршание и чавканье вновь прорезало тишину, нарушаемую лишь сопением спящих.

– Полкан, подлюка, опять мясо крадешь? – прошептал мальчик в темноту.

– Мрук, – услышал он в ответ.

– Брысь от туши, сейчас же, – зашипел на крылатого мальчик.

– Пусть ест, – неожиданно прозвучал голос «гнома». – Сильно не убудет.

– Спасибо, – шепнул в ответ Калин и, натянув на нос покрывало, попытался уснуть, но сон уже не шел.

Так он и пролежал до общего пробуждения, слушая чавканье Полкана и сопение ребят. Когда разожгли огонь, Калин нашел своего ненасытного товарища спящим рядом с сумками, мол, будете уходить, не забудьте про меня. Круглые бока зверя мерно вздымались, а из приоткрытой пасти текла слюна. Полкан дергал задней лапой, иногда чавкал и облизывался.

– Он у тебя и во сне, что ли, ест? – усмехнулся Костя, присев на корточки рядом с Полканом и внимательно того рассматривая. – Хороший зверь. С мальца приручивал?

– Вот такой был, – показал Калин руками размер двухмесячного котенка. – Я не знаю, сколько ему было на тот момент.

– Ну, уже не малек. Подросток, – с видом знатока кивнул Костя. – А у меня крыс дома есть ручной. Шкряба звать. Я его слепого нашел и молоком выпаивал. Долго от родни прятал, пока он матери на глаза не попался. Еле успел его от котелка уберечь, – усмехнулся мальчишка. – Мама на него уже охоту устроила по всему жилищу. А твои не ругались из-за него? – указал взглядом на мрякула.

– Нет. Он им и не показывался особо.

– Умный. А мой наглый стал, знает, что не трогают, так вообще кругом лазит.

– С диким не попутают?

– Не, я ему спину покрасил. Он теперь с белой полосой от головы до самого хвоста бегает. Приметный. Соседи только жалуются иногда на него, что шкодит, но не трогают. Ну, шугнут если только. Видал, какого хокби я подбил?

– Видал.

– Ох, и обрадуется мать. А Серый от завидков лопнет.

Калин чуть улыбнулся.

– Да чего ты, не веришь, что я сам его выследил и подбил?

– Верю, – дернул Калин плечом.

– А чего тогда так… ну, это… – задумался Костя, не зная, как выразить свою мысль. – Ты знаешь, какой это сложный зверь? Слух у него ого-го, попробуй подкрадись на расстояние выстрела. Его даже бывалые редко когда приносят, а я в первый раз вышел и сразу подбил.

– Молодец, – холодно ответил Калин и полез в свою сумку.

– Не, ну, ты какой-то странный, – фыркнул Костик, обидевшись на безразличный тон.

– Что мне, сплясать теперь на радостях? – психанул уже Калин. – Ну, подбил и подбил, чего ты на похвалу напрашиваешься, словно подвиг совершил?! Моя мать еще осенью себе из такого же хокби воротник пошила. Я его ножом, вот этим, – хлопнул по кукри, висевшему на поясе, – подбил и не хвастаю о том первому встречному.

– Врешь!

– Конечно, вру. Ты супер-охотник, а я лжец!

Возмущенный донельзя Костик вопросительно уставился на Тимура.

– Не врет, – заявил тот, качая головой, – чисто правду говорит.

Калин тоже уставился на Тимура.

– Дар, – пояснил Гобла. – Слышит, когда врут, когда нет.

– Все? Успокоились? – поинтересовался Макар, с укором взирая на стушевавшегося Костю. – Айда есть, да собираться пора.

Костя ел молча, искоса поглядывая на Калина, которому, судя по виду, было все абсолютно безразлично. Мясо подбитого зверя разделали и, порезав на куски, уложили в сумки еще до отдыха. Калин к тому моменту уже спал, и что это был за зверь, не видел. Хокби тащил Костя, сам, закинув того на спину поверх рюкзака. Калин смотрел вслед удаляющейся по ночной пустоши троице и думал, как все же они нечеловечески сильны. У него бы позвоночник переломился от такой тяжести и ссыпался в штаны, а этот Костик прет и даже не потеет, хотя по виду хлюпик хлюпиком. Вновь почувствовав себя ущербным, Калин вздохнул и отвернулся.

– Чего застыл? Надевай рюкзак, идем.

Калин напялил надоевшие до жути лямки рюкзака на плечи, поправил в переноске спящего мрякула и поплелся вслед за остальными.

Песок кончился не сразу. Сначала барханы стали реже и мельче, лишь постепенно полностью сойдя на нет. Потом вдали показалась темная полоса приграничного леса, а затем начал редеть и песок, перейдя на сухую, всю в крупных трещинах почву. Чем ближе подходили к лесу, тем выше становились деревья, трещины мельчали, и даже то тут, то там стали попадаться жиденькие одинокие кустарники и чахлые деревца. Запахло прелой листвой и цветами. Разноцветный ковер уже виднелся на окраине леса, пестрея буйством всевозможных красок. Калин засмотрелся, как вдруг его нога потеряла опору, и он провалился под землю по самое колено. Реакция Норга была молниеносной. В тот же миг он выдернул пацана и отпрыгнул вместе с ним в сторону, но тут же и сам угодил в подобную западню.

– Проклятье! – выругался Гобла. – Бежим! Бежим!

Земля зашевелилась живым ковром. Послышались скребущие звуки, и вот проклюнулась первая мордочка, покрытая густой коричневой шерстью. Подслеповато щурясь, зверек принюхивался, водя длинным носом. Уловив запах путников, пронзительно завизжал и ринулся в атаку. Малютка размером с крупного хомяка не внушал страха, пока Калин не заметил, сколько их повылазило вокруг и продолжало появляться. Мелкие грызуны прыгали на бегущих, пытаясь прокусить одежду, проникнуть в штанины, всячески стараясь добраться до мяса, метили вцепиться своими острыми зубками в кисти рук и лицо. Спотыкаясь, проваливаясь в норы, помогая друг другу подняться, стряхивая зверьков и отборно матерясь, команда неслась к спасительному лесу. Мрякул пытался прикрывать друзей с воздуха. Первые мгновения он убивал зверьков, но потом на это просто не оставалось времени.

«Лишь бы успеть сбить мелких тварюшек, отвлечь их на себя и увернуться», – думал Полкаша, виртуозно маневрируя в воздухе и атакуя грызунов.

Бешеные хомяки, как про себя их обозвал Калин, преследовали своих жертв аккурат до цветочной поляны. Дальше они почему-то не решились бежать, и те, кто доехал верхом на людях и был скинут в траву, с паническим визгом удирали обратно.

– Чего это они испугались? – тяжело дыша, спросил Калин, посмотрев на Нушика.

Тот только пожал плечами.

– А глот их разберет. Может, боятся кого-то, а может, травы какой не выносят…

Калин ощутил нутром что-то жуткое. Лаки хмыкнул.

– Что, храбрый победитель безликих испугался пустынных пушканчиков? – на устах старика играла улыбка.

Калин поморщился, стиснул зубы, но ничего не ответил, начал заниматься обработкой мелких ран, оставленных зубами мерзких пушканов. Осмотрев мрякула, он принялся за себя, остальные занимались тем же. Калин часто замирал, вслушиваясь и всматриваясь в округу. Не нравилась ему эта полянка, неспокойно было на душе.

– Перекусим? – предложил Гриня.

– Чуть дальше, в лесу. Тут лучше не задерживаться, – с беспокойством глянув в звездное небо, сказал Гобла. И, подхватив свою ношу, поспешил в чащобу.

Калин, не задерживаясь ни на миг, припустил следом. Ему не терпелось покинуть это место. Все же что-то тут было не так, но что именно, он так и не понял.

Привал устроили в дупле огромного дерева. Оказалось, у хуман и в лесу есть укромные безопасные места для отдыха. Взобравшись с проворством обезьяны на довольно приличную высоту, Гобла скинул вниз веревку.

– Может, тут пересидим? – предложил Лаки, понимая, как сейчас его будут тянуть наверх.

– Ты быстро бегаешь? – с неизменной усмешкой спросил Гобла, выглядывая из укрытия. – Я вот не очень.

Лаки обреченно вздохнул.

– Чтоб тебя… ладно, тяни, – поплевав на руки, ухватился он за веревку.

Нушик, который уже успел вскарабкаться, и Гобла споро подняли и Лаки, и весь груз.

Дупло оказалось размером с целую комнату, в которой с легкостью уместились шесть постояльцев. Поели и попадали спать, не забыв о сменном карауле. Смены делили при помощи вытягивания палочек – кому короткая, тот и дежурит. Распределив очередность, все, кроме Калина, отправились на отдых. Ему повезло стоять на посту первым. Дежурить первым или последним мальчику нравилось больше, чем в середине. Не успел уснуть, как тебя будят, только лег, и снова подъем, уже общий, а так уснул чуть позже или проснулся чуть раньше, зато сон цельный, никто никуда не дергает. Отмеренный на дежурство час подходил к концу, когда мальчик услышал с противоположной от входного отверстия стороны звуки. Посмотреть в том направлении можно было через просверленные ручным буром отверстия. Как объяснил Гобла, показывая эти дыры, их наделали для кругового обзора, чтобы не было слепых зон, и для обстрела сонными иглами в случае надобности. Вход дупла умело замаскировали дверью с кусками коры. Если смотреть снизу, то и не поймешь, что дерево с сюрпризом. Калин выглянул наружу. Дикий вепрь размером с теленка рылся по соседству. Неподалеку копались несколько самок чуть поменьше вепря ростом и около десятка поросят.

– Чего там? – тихо спросил Лаки.

– Кабаны. Семейство.

– Крупные?

– Самец метра два в холке.

Лаки поперхнулся воздухом.

– Лишь бы они тут на отдых не устроились.

– Не, уходят, – шепнул мальчик, не отрываясь от наблюдения.

Больше никаких происшествий на его смену не выпало. Передав дежурство деду, Калин тут же сладко уснул.

Ужин состоял из вяленого мяса, сыра и хлебных лепешек. Огонь не разводили по понятным причинам. Запив все это простой водой, начали сборы. Спустившись, Гобла брызнул раствором, отбивающим запах.

– Вот тебе и глоты, пустоши исчадья, – усмехнулся Лаки, наблюдая за манипуляциями нового члена своей команды.

– Но-но, попрошу не оскорблять, – улыбнулся Гобла.

– Не, серьезно, сколько лет живу, в жизни бы до такого не додумался.

– У вас жизнь проще, вам прятаться не нужно.

– Тоже верно.

Из-за кустарника вышел красавец-олень с огромными рогами, которые Калин принял за ветви сухого дерева, похожие на корявые сучья мохнатого самшита, поросшие свисающим с них мхом. Лесной житель степенно прошел по краю оврага, приостановившись, свысока взглянул на застывших в испуге путников. Калину почудилось, что он сейчас заговорит, как в сказке, таким нереальным, фантазийным казался олень мальчику.

Гобла без резких движений вынул мешочек с солью и, выйдя вперед, с поклоном отсыпал горсть на лист лопуха. Сохатый, гордо взирая на двуногих созданий, приблизился к подношению, понюхал и одним движением языка смел его вместе с лопухом. Жевал он вдумчиво, прикрыв глаза от наслаждения. Проглотив, взглянул себе под ноги в поисках добавки, но ничего подобного не обнаружил и устремил взор вслед удаляющимся путникам.

Кинуться вдогонку, что бы разметать тела и найти там еще немного лакомства, а заодно и мяса отведать, он, конечно же, мог, но зачем, если мясо этих существ ему совершенно не нравилось на вкус, а найденного у них лакомства хватит совсем ненадолго. А если не тронет этих, вскоре придут другие и тоже оставят угощение. Существа умеющие снимать и вновь надевать свою шкуру, часто бродят по его лесу, и почти всегда у них есть чем порадовать старого оленя – так думал зверь, почесывая себе рогом бок и облизывая солоноватые губы и нос. Встрепенулся и, передвигая мощными ногами, скрылся в чаще.

– Гобла, какого черта мы по лесу в ночь поперлись? – незатейливо матерясь, поинтересовался Гриня после того, как в очередной раз споткнулся о выступившее из земли корневище и напоролся на острые ветви сушняка.

Звездное небо лишь иногда мелькало в редких просветах густых крон, скудно освещая верхушки деревьев. Калин заметил себе, что в подземелье хуман и то светлее было, и, задирая повыше ноги при каждом шаге, старался ни во что не врезаться. Тусклый, уже догорающий факел в руке проводника почти не светил, но хотя бы было видно его направление, и на том спасибо. Ночной лес пугал темными стволами необъятных деревьев-великанов, различными скрипами, треском, уханьем ночных птиц и другими страшными звуками, от которых замирало сердце и холодела кровь. Пара зеленых глаз во мраке, увиденных мальчишкой, и громадный горбатый силуэт заставили подняться дыбом волосы на его теле, но на деле это оказалась всего лишь бабочка, сидевшая на валуне, раскинувшая пушистые крылья. Такая моль не то что шубу, но и хозяйку утянет.

– Собрать кое-что нужно. Потом такой возможности еще долго не представится, а ночницы понадобятся и не раз.

– Значит, мы из-за каких-то там ночниц рискуем себе шею в потемках свернуть? – бурчал Гобла недовольно. – И сдались они тебе?

– Не мне, а нам. Крылья их если истолочь и с вином смешать, то в теле силы добавится. Не то чтобы прям тяжести тягать, просто легко тебе станет, как облако проглотил, и не бежишь тогда, стрелой летишь, и сна ни в одном глазу сутки, а если побольше принять, то и двое. Но злоупотреблять не советую. Откат потом тяжелый. Тельца же другое свойство имеют. Их тоже истереть нужно в ступке, да куда угодно добавить, хоть в воду, хоть в кашу, и тоже бегать будешь, да быстро, но недалеко. До нужника. В общем, полезное животное, главное, не перепутать, чего кому подмешивать.

Лица Гоблы мальчик не видел, но судя по интонациям и веселым ноткам в голосе хуман явно говорил это с улыбкой и даже посмеивался. Так же он добавил, что, если бы Гриня меньше трындел, а больше бы глядел под ноги, то и падал бы реже. На что Гриня фыркнул, выказывая свое недовольство и показушное презрение к его словам.

Дойдя до окраины лесной проплешины, проводник скомандовал привал. Калин с облегчением скинул свою ношу с натруженных плеч и ссадил на сумку мрякула. Полная, удивительно оранжевая луна только-только поднималась от горизонта, показалась сквозь листву, заливая полянку красноватым светом. Крупные светлые бутоны поникших цветов зашевелились, подняли головы, раскрываясь, потянулись к небу.

Поначалу Калин думал, что лепестки цветков зеркальные и отражают лунный свет, но вскоре те засветились ярче, чем луна, освещая всю поляну голубым сиянием. На деревьях вдруг вспыхнули шары, словно выпученные глаза многочисленных насекомых, собравшихся в кучу. Воздух наполнился писком и жужжанием. Шары замигали, и над полянкой показались забавные летающие существа с очень большими, на всю мордочку, глазками.

– Сколько раз уже видел, – тихо произнес Гобла, любуясь зрелищем, – и все равно всегда как впервые. Красивые, падлы, – вздохнул он с грустью, достал из кармана рогатку и горсть снарядов, принялся отстреливать порхающих над открывшимися цветами ночниц.

Набив их пару дюжин, пошли подбирать трупики. Отделив прозрачные крылышки с неоновыми прожилками от чешуйчатых тел, разложили трофеи по разным мешочкам и остались на этом месте дожидаться рассвета.

Расседланные мары с кислыми мордами жевали траву, поглядывая в сторону костра, над которым на вертеле крутился увесистый окорок, и обиженно вздыхали. Мары те были не ночные, элитные, угольной масти, на которых горделиво разъезжает личная гвардия Светлейшего, а самые обычные, для простых имперцев – две пегие, три гнедые и одна чалая. Так как служба была скучной, и путников было мало, служивые решили устроить попойку, тем более, нашлось, чем. Вели они себя развязно, шумно, позабыв, что находятся при исполнении.

Трое сидели у костра, трое спали. Один из них, пошатываясь, направился к ближайшим кустам справить малую нужду. Вернувшись, нетвердой походкой он подошел к спящим на подстилках сменщикам и пнул ближайшего, заплетающимся языком обозвав того бездельником. Раздраженно бурча и непрерывно ругаясь, разбуженный поднялся на ноги, а пьяный служака упал на его место и тут же захрапел.

«Пост сдал – пост принял», – с иронией усмехнулся Калин, сидя на ветке, подражая большой сове.

Поминая недобрым словом начальство, которое пытается создать перед Светлейшим видимость своей полезности и, наверное, для этого посылает простых служак в ссылки к черту на кулички, заставляя сидеть в бесполезных засадах, сонный и злой парень уселся рядом с товарищами на валежину. Ему сунули кувшин с пойлом. Он долго пил. Калин разглядел в свете костра, как влага бежит по его подбородку, капая на светлую рубаху. Весь доспех лежал неряшливой кучей в центре стана, что говорило о полном отсутствии дисциплины. Как они собирались в случае тревоги быстро найти то, что принадлежало им, оставалось загадкой. Сидеть без движения в неудобной позе мальчику наскучило. Иногда он поглядывал на Гоблу, который полз ужом в высокой траве к одиноко стоящей у дорожной обочины арбе с бочками.

– Видимо, конфискованное, а может, и честно прикатили с собой, – оспорил Калин свои же предположения шепотом, на что недалеко сидящий Гриня, усмехнувшись, заметил:

– Шавки императора и честность – вещи несовместимые.

Самой главной проблемой в данной ситуации являлись мары. Пока ветер дул с юга, диверсант оставался незамеченным, но направление могло резко смениться. Вот на этот случай и сидел мальчишка на ветке. Что бы ошарашить мар мыслеобразами и сбить их с толку, не дать напасть и растерзать Гоблу. На совсем худой исход операции «медвежья болезнь» Калину вручили плевательную трубку с сонными иглами, руководствуясь тем, что какой мальчишка не умеет пользоваться этим оружием. Гриня на этот же случай держал наготове свой лук. Остальные ребята рассредоточились, заняв удобные позиции. Добравшись до места, Гобла влил жижу из истолченных и разбавленных водой тел ночниц в откупоренную бочку. От костра поднялся один из служивых, держа в руках кувшин. Он направлялся к арбе за добавкой. Хуман застыл на месте, не имея возможности скрыться. Воин шагал, помахивая глиняной посудиной, зажав уголком рта травинку, мурлыча себе под нос незатейливую мелодию. Еще миг, и диверсант будет раскрыт. Калин стрельнул. Тонкая игла вонзилась в шею. Переживая, что от одной иглы парализатор подействует не слишком быстро, мальчишка следом запустил еще несколько штук. Парень, чертыхнувшись, хлопнул себя по месту «укуса» и в руку, а затем в ухо вонзились еще иглы. Имперец как стоял, так и упал вперед лицом. Гобла скользнул в траву, успев при этом захватить и иглы с нашпигованного вояки.

– Эй! Сень! – окликнул пропавшего посыльного один из его товарищей.

Калин напрягся, да и все остальные замерли, готовые вступить в схватку в случае тревоги.

– Ты че там, уснул?! Где вино?!

К облегчению затаившихся ребят тот, кого звали «Сень», громко всхрапнул, чем вызвал всеобщий хохот находившихся у костра.

– Теперь будем ждать прихода, – тихонько хихикнул диверсант, показавшись рядом с тем деревом, на котором сидел Калин. – Эх, что скоро начнется, – довольно оскалился он, предвкушая потеху.

Поняв, что посыльный вернется не скоро, за добавкой алкоголя отправился сам командир.

– Эх, девку бы, – мечтательно вздохнул он, почесывая живот, значительно выпирающий вперед. – Не надо было все-таки отпускать тех крестьян. Баба хоть и не молодая была, но еще вполне в соку. Как раз бы сейчас сгодилась, – с сожалением об упущенном развлечении вздыхал он, нащупывая в темноте кувшин.

Он только отошел от огня, глаза еще не привыкли к мраку.

– Эй! – небрежно пнул он подстреленного у арбы имперца. – Мельчает молодняк. Нет теперь той закалки. Эх, помню, когда пили всю ночь напролет, а утром еще и норму сдавали. А этот только проснулся и выпить-то толком не выпил, а уже отрубился. Слабак, – плюнул он рядом с всхрапнувшим телом.

– Буди этих бездельников, Фарт, смену сдаем, – вернулся от арбы командир отряда.

Разбуженные, помятые бойцы «выползли» к свету. Командир уходить на покой не спешил. Он выпил на посошок с новой сменой, потом еще раз – за спокойное дежурство и еще за что-то. Все никак не в силах оторваться от пойла, продолжал он сидеть сам и не пускал на покой совсем уже «уставшего» подчиненного. Тот самый подчиненный, который только что уже клевал носом, засыпая там, где и сидит, вдруг подорвался и резво зашагал, а затем и побежал во мрак.

– Чего это он? – удивленно вскинув одну бровь и прищурив другой глаз, посмотрел ему вслед командир, туго соображая, зачем и куда тот бежит.

В его объемном животе раздалась бурлящая трель, глаза резко увеличились, круглая рожа вытянулась, и он тоже ломанулся к ближайшим кустам, охая и ухая, на ходу развязывая веревочку, удерживающую штаны. Из темноты послышались характерные звуки медвежьей болезни. Свежая смена переглянулись, один из них пожал плечами, как бы говоря «а черт его знает, что с ними», как в следующее же мгновение подскочил, схватившись за живот, и кинулся к соседним от командира зарослям. Оставшийся последним имперец с опаской покосился на закуску, с подозрением принюхался к своей чарке с вином. Не успел он понять, от чего подобная беда напала на его сослуживцев, как и сам подпрыгнул с места и забегал вокруг костра, лихорадочно дергая одной рукой тесемку, которая, видимо затянулась узлом и не желала развязываться, а второй он придерживал зад, при этом ойкая и громко матерясь. Вот он остановился, тело его выгнулось дугой, как будто он нес нечто тяжелое, замер, словно прислушиваясь к «перестрелке» из кустов, порывисто вытянулся в струнку и схватился за пятую точку обеими руками, изо всех сил стараясь плотнее сжать оба полушария. Даже с ветки Калину было видно, как по штанине вниз, расплываясь, поползло темное пятно. Осознав, что торопиться уже некуда, стражник на деревянных, не гнущихся ногах отошел в сторону от костра.

Спустившись с дерева, друзья, давясь смехом, пригибаясь, отправились к Лаки, и компания уже вместе, обойдя горе-засаду, двинулась по дороге к близлежащему городу. Стражникам сейчас было не до них. Им еще долго будет не до них, как, хихикая, поведал Гобла.

До стен Южного перешейка добрались уже на рассвете. Ворота все еще были заперты на ночь, но Лаки подкупил дежурного, и их втайне от начальника караула пропустили внутрь.

– Следы запутываем? – тихонько спросил Калин, когда понял, что в этом городе они не задержатся надолго, максимум на пару часов.

– Не только, – хитро щурился безногий старик, сидя в спецкресле на спине своего сына.

У Лаки связей и подвязок хватало кругом. Пока команда отдыхала в пустом доме трущобного района, Нушик куда-то ушел по поручению старика. Вернулся он с мужичком неказистой внешности, средних лет, с маленькой заостренной бородкой и тухлым, безразличным взглядом. Незнакомец душевно поздоровался с Лаки и попросил уединения для приватной беседы, полностью проигнорировав остальных присутствующих в помещении. Уловив взгляд старика, все, кроме Нушика, покинули временное прибежище, выйдя во двор с покосившимся, полусгнившим забором. Мрякул, пользуясь случаем, решил размять крылья и принялся нарезать круги, выписывая виражи вокруг дырявой крыши, местами просевшей и поросшей лишайником, вводя в панику и ужас местных голубей. Обеденное солнышко припекало, как и полагается в это время года – нещадно.

Норг присел на корточки подле разбитого крыльца, укрывшись в тени навеса, и от нечего делать принялся колупать ногтем трухлявую древесину, внимательно рассматривая труды своей деятельности. Гриня с упоением наблюдал за полетами мрякула, приложив руку козырьком и щурясь от яркого света, он восторгался его кульбитами. Гобла, усевшись по-турецки прямо посреди двора, крутил между пальцев собственноручно сплетенную из кожаных ленточек змейку с янтарного цвета камешками на месте глаз, блаженно жмурясь и получая удовольствие от солнышка. Безмятежность и счастливый вид лица хумана вызывал легкую зависть у хмурого Норга, который оперся плечом о бревенчатую стену дома, тоже укрывшись от жары, и, как бы невзначай шаря глазами, цепко следил за округой. Он не понимал, как можно всегда быть в хорошем настроении. Гобла, как и Норг, владел двуручным боем, и на тренировочных спаррингах он вечно подтрунивал над северянином, даже когда проигрывал.

Калин, задумчиво меряя шагом двор, нарезая круги, поглядывал на улицу сквозь прорехи ограждения и размышлял о разном; мысли его, как блохи, скакали, обгоняя одна другую – ему было любопытно, кто этот человек, зачем пришел, и о чем они сейчас там говорят. Почему всех выставили вон? Когда они отправятся дальше? Как выглядит Николот? Город ему представлялся обнесенным высоченной стеной с тупыми зубцами и узкими бойницами. Обязательно широкий и глубокий ров, возможно, с хищными рыбами, а лучше с крокомутантами какими-нибудь, и перекидной мост на толстых цепях, а как же без него, если есть ров. Массивные деревянные ворота, обитые железом, темный коридор во всю толщину стен и даже больше и решетка по ту сторону тоннеля на случай, если враги сломают ворота. Тогда решетка их задержит, и защитники города смогут обливать противника кипящим маслом, водой, закидать камнями, колоть копьями сквозь прутья преграды и многое другое, что Калин видел в исторических фильмах. А дома, наверное, там красивые, высокие, с острыми черепичными крышами и флюгерами на пиках. Улицы чистые, выложенные, понятное дело, не асфальтом и не плиткой, но хотя бы камнями или еще чем-нибудь. Должны же были местные додуматься до чего-то, чем умостить землю, столица же все-таки. Люди все важные, в дорогих одеждах… и рабы. Калин помнил, что ему рассказывали про Николот, там много рабов, даже рынки есть. Их-то, рабов, сразу видно – в железных ошейниках, битые, тощие, с черными кругами под впалыми глазницами и в сером, или даже бесцветном от грязи и пыли рванье. Калину так явственно представились эти люди, что он даже узнал среди них своего друга, Митяя. Он стоял молча и глядел так грустно, с осуждением. «Ну, что же ты, Калин, не идешь? Где же ты, дружище?» – говорят его глаза, полные боли и горечи. Калин тряхнул головой, скидывая картинку. Потер ладошками лицо. Мокрое. Холодный пот прошиб и спину. Впитавшая его рубаха прилипла и неприятно тянула. Калин выпрямился, отдернув ткань. Дверь хибары отворилась, в проеме показался мужик с козлиной бородкой. С серьезным видом, ни с кем не прощаясь, молча прошел мимо и вскоре скрылся с глаз.

Норг проводил его хмурым взглядом, плюнув сквозь зубы вслед. «Лишние уши» вернулись в хибару. Никто ничего спрашивать не стал.

«Если надо, Лаки сам все расскажет, а нет… ну, на нет и суда нет», – думал мальчик, с отрешенным видом пережевывая вяленое мясо и уже давно высохшую и превратившуюся в жесткий сухарь хлебную лепешку.

Мрякул вихрем ворвался в распахнутое настежь окно, спикировав чуть ли не на разложенную еду, но совести у него все же хватило вопросительно заглянуть в глаза мальчика, прежде чем стянуть что-то со стола. Калин достал нож, разделил напополам свой кусок и часть отдал зверю. Провианта оставалось мало, и сколько они еще будут в пути, он не знал, и удастся ли пополнить запасы в ближайшее время, мальчику тоже было неизвестно, поэтому он не взял еду с общего стола, а поделился тем, что уже ел сам. Нушик заметил это и отрезал еще ломоть, протянул его ребенку.

– Ешь. Сегодня будет чем ужинать.

После полуночи козлобородый снова явился и повел всех неизвестно куда. Хотя неизвестно было Калину с Гоблой, да Норгу с Гриней, а вот Лаки с сыном прекрасно знали, куда и зачем они идут.

Шли молча, тихо и быстро, петляя по узким, вонючим улицам трущоб. Луна лениво поднималась по небосклону, все больше и больше заливая светом город. Зашли во двор, спустились в подвал. Козлобородый отодвинул в сторону громоздкий шкаф на удивление легко и беззвучно, будто тот по смазанным жиром полозьям проехал, и, войдя внутрь, зажег факел. Влажные каменные ступени вели вниз. Пахло прелостью и грибами. Где-то звонко, отдавая эхом, капала вода. Узкий коридор с низкими потолками вскоре вывел путников в довольно обширный туннель, а затем и в грот с множеством ходов. Нушик шел уверенно, было заметно – он знал дорогу.

– Удачи, – пожелал провожающий, обращаясь к Лаки и Нушику, когда все вышли из рукотворных проходов в созданную природой пещеру с мелкой речушкой.

Нушик молча кивнул в ответ, а Лаки и вовсе никак не отреагировал. В голове Калина снова зашевелились уже притихшие вопросы.

Еще пара минут бодрого шага, и путники вышли из пещеры в лес. Протоптанная тропа ясно различалась в лесном полумраке. Вскоре, окончив вилять средь могучих стволов и кустарниковых зарослей, она выплюнула путников на широкий тракт, где их поджидал караван из крытых телег, запряженных разноцветными обычными марами.

– Здравствуйте, хозяин, – подбежал к Нушику с дедом на плечах низкого роста мужичок и, кланяясь, блеснул лысиной, поймавшей лунное отражение.

Калину показалось, что у него вместо головы бильярдный шар. С таким «маяком» головной убор носить надо – за версту видать же.

Мерное покачивание и предрассветное время сморили мальчишку в сон. Изначально телег было шесть, но по ходу дороги их число таяло. Транспорт, который вез Калина и компанию, свернул в сторону, не доезжая до столицы полпути. Остановились они в большом селе, разросшемся практически до размеров города. Но то, что это именно деревня, было понятно без слов. Босоногие жители в самотканых некрашеных одеждах. Голожопая детвора вплоть до пяти-шести лет бегала в одних рубашонках, едва прикрывавших срам. Штаны носили ребята те, что постарше. Местная шантрапа с плохо скрываемой завистью и напускным презрением, собравшись стайкой, пожирала взглядом одетого по взрослому (!), в обувке (!!), да при оружии (!!!) Калина с мрякулом на плече и с невиданной никогда ранее, чудно сшитой заплечной сумкой, на которой красовалось множество кармашков и петелек. Как им хотелось хотя бы пощупать эту диковину. Каждый из них мечтал оказаться на месте этого пришлого щеголя и заиметь такого ручного мрякула, чтобы тот так же покорно сидел на плече, никуда не сбегая и не кусаясь. Мрякулы – не удивление, их хватало в каждом доме, но чтобы вот так, приручить – не выходило ни у кого, да и мыслей прежде таких даже не возникало. А теперь возникло. Выскочившие из местной харчевни, у которой остановилась телега, работники принялись споро разгружать прибывший груз. Нушик вошел в заведение по-хозяйски. Дородная баба в замызганном кухонном переднике выпорхнула во двор и заискивающе раскудахталась о том, как она рада видеть дорогих хозяев, и что у них в харчевне все в полном порядке, и она сейчас вкусно покормит дорогих хозяев и их гостей, уставших с дороги. Почему-то эта женщина Калину напомнила повариху из детского дома. Возможно, из-за схожих размеров, а может быть, из-за манеры общения – та тоже вечно квохтала и всех желала накормить.

– Думаешь, это нас ищут? – шепнул Калин, глядя через дверную щель в зал таверны, где за столиком сидели четверо имперцев, с нескрываемым интересом рассматривавших немногочисленных посетителей, которые очень быстро принялись покидать заведение.

– Думаешь, нет? – улыбался напряженному мальчику Гобла. – Идем, обрадуем наших.

– Вот уже точно, радости полные штаны, – буркнул тихонько Калин. – Я думал, мы оторвались от них и спокойно до Николота доедем.

– Доедем, не ссы.

Харчевня эта, как догадался Калин, принадлежала старику, а та дородная баба и ее тощий супруг с проплешиной на голове были вроде как управляющими. О том, что в случае, если кто будет спрашивать хозяина или кого-то из его ближайшего окружения, отвечать «Никого нет, на постой никто не останавливался», они были предупреждены, но или страх перед имперскими псами оказался сильнее, чем перед хозяином, или из деревенских кто сболтнул, что видели, как приехали чужаки, а как выехали, не заметили, что значит, они точно у Галины на постой встали – неизвестно, да и так случилось, что разбираться времени не стало.

– Бегите! – словно чертик из табакерки, совершенно неожиданно в темный коридор выскочил чумазый поваренок. – Скорее, сюда, – махнул он рукой и скрылся за дверью соседней комнаты.

Калин заглянул в комнату, где находились его друзья – пусто. Никого, и вещей нет. Заскочив в соседнюю, куда их позвал поваренок, Калин увидел, как малец нетерпеливо топчется у шкафа с распахнутыми дверями.

– Быстрей, быстрей, ваши там уже, – кусал он губы от страха и нервозности.

Дождавшись, чтобы Гобла с Калином прошли в потайной проход, запер двери шкафа, поправил висящие в нем наряды своей хозяйки и, поставив на место скрывающую проход деревянную стенку, спустился вниз по узкой деревянной лесенке. Тесный деревянный лаз проходил меж стен дома. Кромешная темнота, пыль и паутина. Першило в горле и хотелось чихнуть, но Калин опасался, могут услышать. Босые холодные ноги поваренка то и дело оттаптывали Калину руки во время спуска.

– Скорее, скорее, – шептал тот каждый раз, как натыкался на Калина.

Достигнув дна колодца, поваренок сказал, чтобы не стояли, а двигались дальше по коридору, он, видимо, имел в виду низкий туннель, настолько низкий, что даже Калин при своем росте в метр пятьдесят согнулся в три погибели.

«Интересно, как тут протиснулись ребята, особенно Нушик с Лаки? – думал он, передвигаясь в потемках с выставленными вперед руками. – А еще ведь и сумки тащили…»

Он бы сильно удивился, если бы увидел, как из этой кроличьей норы вылезла Галина, вся в грязи и паутине. Вид ее был настолько неузнаваем после подземной прогулки, что любимая мара Авроська чуть не куснула ее с перепугу, когда всклокоченная баба полезла седлать лошадку.

Тем временем, в таверне, не таясь, топая подкованными сапогами по деревянным ступеням на второй этаж, где располагались комнаты для съема, поднимались двое служителей закона. В руках один из них держал черную плеть, а второй тащил за шкирку перепуганного до мертвенной бледности лица супруга дородной Галины. Самой бабы и след простыл из харчевни, ее они так и не нашли. Без предварительного стука ударом ноги выбили дверь. Щеколда, запирающая ее изнутри, вылетела и угодила прямиком в сокровище этого мира – в метровое зеркало. Единственное зеркало на всю деревню, да еще и такое огромное, а может, даже и на все княжество. Эта вещь принадлежала безногому старику, и по приезду, а происходило это очень редко, драгоценность должна была стоять в его покоях. Все остальное время зеркало, обернутое в мягкие ткани, лежало в запертом сундуке, а сам сундук – в комнате Галины, в тайном месте. Иногда, при свете лампады, занавесив окно, чтобы никто не подсмотрел, она тайком доставала это сокровище и, обставив всю комнату свечами, примеряла различные наряды, крутилась и вертелась, глядя на себя со всех сторон. Данное занятие поднимало ей настроение, даже когда то было совершенно скверным-прескверным.

Ворвавшись в темную комнату, имперцы кинулись обыскивать ее. Сапогами по зеркальным осколкам прошли они, не обратив внимания, на что наступили. Заглянули в шкаф, сундук и под кровать. Выглянули в окно.

– Где они? – прорычал имперец в лицо посиневшего от ужаса мужичка, подняв того за грудки от пола.

– Не-не-знаю. Тут, тут были, – блеял он, еле справляясь с присохшим языком.

– Убью, гнида! – швырнул солдат несчастного на пол.

Со свистом разрезав воздух, хлыст ужалил мужичка, рассекая кожу в кровь. Тот попятился, сидя на полу, не обращая внимания на осколки, оставляя на выскобленных половицах темные отпечатки ладоней. Имперец успел ударить раза четыре, прежде чем послышавшийся со двора шум отвлек его от этого занятия.

– Вниз! – рявкнул второй вояка, который, выглянув в окно, увидел во дворе бой.

Выбравшись в стойло, Калин наконец-то повстречал там и всех своих товарищей, включая мрякула.

– Явились, слава богам, – выдохнул Лаки, глядя на Гоблу из двухколесной компактной телеги, заваленный почти по грудь сумками. Впряженная в нее пятнистая низкорослая мара со смешно выпирающими передними зубами, как у кролика, недовольно фыркала и норовила куснуть хоть кого-нибудь, но не дотягивалась.

– Марочка-то одна, хозяин, как вы прорываться-то будете, не ведаю, – всхлипнула Галина, нервно тиская передник и выглядывая сквозь прорехи досок на улицу.

– Так вон же, пять мар стоят, – указал Калин на имперский «транспорт» у привязи, нерадостно зыркающий по сторонам.

– Так то же кровопивцев этих! – ужаснулась баба, прикрыв рот ладошкой. – К ним и не подойти даже.

Калин хитро ухмыльнулся и уставился, не моргая, на припаркованных мар. «Коники» забеспокоились, затоптались, озираясь по сторонам.

– Че это с ними? – переживала Галина. – Ишь разнервничались, проклятые.

Нушик шикнул на болтливую бабу, приказав умолкнуть. Лохматый поваренок, чумазый пуще прежнего, так и торчал в люке подземного прохода, не решаясь полностью вылезти. Ох, как он испугался, когда увидал, что имперские псы лупцуют дядьку Глеба, выспрашивая у того о недавно прибывшем хозяине и тех, кто был с ним. Он опрометью бросился в покои тетки Галины доложить об увиденном, а та как подскочит да как кинется к безногому старику с криками «караул, беда». Ему непонятно за что подзатыльника выписала и указала разыскать мальчика да еще одного, Гоблой звать, и увести тайно в стойла. Тетка Галина хорошая хозяйка, хоть иногда, сгоряча и может отхлестать по лицу, да не всегда и по делу, но все же сильно не наказывает, кормит вдоволь, скок хочешь, допоздна работать не заставляет и даже обувку и теплые вещи дает, когда холода наступают. Да чего там обувку, у него даже летних портков целых трое, а рубах так и вовсе пять. Даже есть в чем на ярмарку выйти, и на рынок он в другом ходит, не в том, в чем обычно работает. У родных матери с отцом такой роскоши он не видел. Так что давно уже он простил родителей за то, что они его продали, и более не злился на них. Понял, они ему добра желали и лучшей жизни. Увидев прибывшего с хозяином мальчика, Тошка невольно залюбовался его одеждой, даже позавидовал немного, но больше ему кинулось в глаза то, как держится этот мальчик, гордо, смело, наравне со старшими, и вид у него, словно и не мальчик он вовсе, а самый настоящий наемник. Наемников Тошка повидал достаточно в своей жизни. Их тут пруд пруди, и глаз набился уже так, что даже переодетого наемника, без оружия, все равно признает. Он готов был биться об заклад на что угодно, что тот здоровенный нож не для бахвальства на поясе у этого мальчика болтается, который не старше его по возрасту, умеет он им пользоваться и жизни забирать. Тошу сколь притягивал этот необычный ровесник, столь же и пугал. Хотелось бы и ему быть таким же смелым, отчаянным и путешествовать, мир повидать, но где там, если он даже в соседнюю деревню боится поехать. И мрякулов боится. В жизни не осмелится взять этих кусачих разбойников в руки.

– Готово, – кивнул Калин, указывая на притихших имперских мар.

Что он имел в виду, Тоша так и не понял, но сын хозяина откинул ворох соломы, которым прикрывали ручку подъемника, и принялся ее крутить, поднимая заднюю стену стойла, выходящую на дорогу соседней улицы.

– Прощай, Авросичка, – всхлипнула Галина, погладив свою любимицу по задней икре.

Нушик запрыгнул в седло. Судорожно выдохнув, баба пожелала удачи Лаки с сыном, которые без лишнего шума выкатились на улицу, освещенную полной луной, и принялась крутить ручку подъемника в обратную сторону.

Тем временем Гриня, Калин, Норг и Гобла быстро шагали через двор к имперским марам.

– Ой… – пискнул Тошка, увидав, как на пороге таверны показался имперский пес. – Ох, что сейчас будет, – подумал с замиранием сердца, прикусив до боли губу и медленно «утопая» в люке еще глубже, так, что теперь виднелась лишь вихрастая соломенная макушка над землей и серо-зеленые широко распахнутые глаза.

Вдруг не пойми откуда появился крылатый зверь. Заложив в воздухе крутой вираж, он спикировал прямо в лицо уже доставшего свой клинок имперца. Тошке, как он подумал, показалось с перепугу, что нож в руке пришлого мальчишки засветился алым и впился в руку ненавистного хранителя закона. Имперцев никто не любил, но больше их боялись, чем ненавидели. Они учиняли не правосудие, а безнаказанный разбой, который называли карой или велением Императора. Врут. Тошка точно знал, что врут. Ну, не мог Светлейший покарать первую красавицу на деревне – Светку – в день ее свадьбы и мужа ее, честного и работящего шорника которые не совершали ничего дурного. За что они обесчестили ее, а его убили и ограбили их дом? А старого Аргона за что до смерти запороли? Он ведь всего лишь продал им вместо красного вина белое. И то, как продал – задаром отдал! Они ведь никогда ни за что денег не платят. А сколько бед они в таверне творят. Нажрутся от пуза, напьются вдоволь за просто так и начинают искать, кого бы покарать именем Светлейшего, или девок ищут, чтобы снасильничать. Тетка Галина потому молодых работниц и не берет, беда будет. А все же не показалось, нож и вправду светится. В ночи это хорошо видать, особенно, когда он им махать стал.

«Вот же ловкий какой!» – восхищался зрелищем поваренок, позабыв, что надо прятаться, приподнялся повыше, чтобы лучше было видно.

Галина, схоронившись за распахнутой в стойло дверью, тоже наблюдала за боем, переживая увиденное по-своему.

– Увернулся, – тихонько, себе под нос комментировал Тошка то, что видел, – поднырнул под руку, поворот и тык под лопатку, все, готов. И те гады тоже уже валяются. Эх и быстро они их почикали. Профи. К марам бросились. Развязывают. А те и стоят смирно, не кусают даже. Вот это чудо. Вот это да. Скажи кому, не поверят же!

Поваренок восторгался тому, как дядька с татуировкой на голове буквально в два счета справился с противником, а мрякул, словно цепной пес, бесстрашно кинулся на врага. Подумав о том, куда же делся боевой зверь, поднял глаза вверх и увидел в окне лучника.

«Ща стрельнет!» – испугался Тошка, и сам не понимая, когда успел, выскочил из люка, схватил со стены подкову и что было сил метнул ее в оконный проем.

Послышался треск, лучник выронил свое оружия, накренился вперед и завалился вниз, с глухим грохотом ударившись о землю. Друзья хозяина обернулись и увидели тело, а затем и бледного поваренка, стоящего в дверном проеме, словно приведение в ночи. Выбежавший последним имперец не успел даже понять, как он очутился на земле, и от чего в глазах померк свет. Сердце Тошки перестало биться. Оно замерло и покрылось льдом.

– Мама… – прошептал он одними губами беззвучно, удерживая холодеющей рукой древко стрелы, торчащее из его груди.

Нушик с Лаки под покровом ночи бесшумно покинули деревню, рассчитывая на то, что ребята, никого не убив, украдут имперских мар и смоются тихонько. Догонят их. Ну, и все, дело в шляпе, можно продолжить путь к Николоту, получше запутав следы. А тут такая неприятность с пацаном вышла, да и покойников нарисовалось изрядно, прячь – не хочу. У Галины и шкафов-то столько нет, что бы все «скелеты» распихать.

За сопротивление властям – арест, тюрьма, каторга или порка, за убийство имперского пса однозначно последует наказание – смерть, это знали все, а тут целых пять упокоили.

Галина заохала, запричитала над распластанным телом поваренка. Калин бросился к ним.

– Убили-и-и, – тихонько скулила она, оседая на колени перед ребенком и держась ладонями за пухлые щеки, по которым в два ручья текли слезы. – Проклятые-е-е, ироды-ы-ы… уби-и-и-ли-и…

– Жив, – выдохнул Калин, нащупав слабый пульс на шее бледного поваренка. – Жив еще. Стрелу бы вынуть. Оперировать надо, – вопросительно взглянул он на своих друзей.

– Это он его так? – Гобла указывал на мертвого лучника.

– Угу, – кивнул Норг. – А сам стрелу споймал. Бедолага.

– Проклятье, – плюнул Норг в пыль под ногами и осторожно поднял раненого мальчика на руки.

Отнесли его в харчевню, уложили прямо в обеденном зале для посетителей на один из множества столов, коротким движением скинув с него на пол неубранную посуду. Галина топталась вокруг, не зная, за что схватиться, чем помочь, тем самым лишь мешая и путаясь под ногами бойцов. Женщину колотило крупной дрожью, зубы постукивали, еще и икота напала на несчастную.

– Казнят их всех, точно, – почесав затылок, молвил Гриня, задумчиво глядя на залитую кровью грудь мальчишки с торчащей из нее стрелой. – Бежать им надо. А покойничков прикопать.

– Или, когда другие приедут на поиски пропавших служак, вся деревня должна стойко молчать и говорить, что псы уехали, а иначе худо дело. Но разве они смолчат, твари трусливые? – не скрывая раздражения, хмыкнул Гриня. Лицо его выражало крайнюю степень скептицизма. – Стоит чуть шугнуть, и все выложат, да еще и приукрасят. Думаю, придется бросить таверну и убегать всем, с раненым на руках. Постройку спалить к чертовой матери, трупы в лес, зверью – вся тебе конспирация.

Калин, вооружившись свечой, осматривал раненого, слушал старших товарищей и размышлял о судьбе пострадавших из-за них людей.

– Тащить нельзя, – вмешался он в разговор. – Парень со стрелой в груди просто помрет. С ней он даже до утра не дотянет. Надо тут и сейчас срочно принимать меры. Кипятить воду и оперировать, а потом покой. Если даже я все верно сделаю, что не факт, он все равно в дороге помрет – швы разойдутся, кровотечение, заражение, воспаление, да и бежать с раненым на руках, сами понимаете. Не знаю как, но надо сделать так, чтобы они остались. А трупы убрать. Следы боя скрыть. Ты видел, Норг, когда Имперцы зашли, как все посетители быстренько смылись?

– Понятное дело, Имперцев ненавидят все жители. Боятся. Попрятались, само собой. Хм, – задумался северянин, – а знаешь, это может сыграть на руку. Да. Но вот со следами боя что делать, ну, трупы я имею в виду? Да и Лаки с Нюшей торчат за деревней, а нас все нет и нет. Надо принимать решение, – вопросительно смотрел он на Гриню, Калина и Гоблу.

– Как видишь, ты уже принял в своей голове решение, но сомневаешься в нем, – усмехнулся Гобла. – Действуй, Норг. Калин, где твои инструменты?

– И Полкана кликни, отправь его к Лаки, пусть записку отнесет, – Гриня, уже с грифелем в руке, чиркал шефу записку с коротким описанием сложившейся ситуации.

Галину отослали кипятить воду, принести побольше свечей, чистые простыни и самогон. Калин отправил мрякула с запиской и принялся к подготовке инструментов к предстоящей операции. Остальные члены команды отправились во двор, устраивать «маскарад».

Как сказал Гриня, самая большая проблема – свидетели. Надо просчитать этот момент как можно тщательней.

– Да, увидев имперцев в таверне, все чухнули и попрятались, – чесал он заросшую бороду. – Сам бой никто не видел, да и произошло все очень быстро и ночью, а вот стоит нам сунуться на улицу, так там точно в окна все подглядывать будут – любопытные же все. Увидят, что пришлые вывозят трупы имперцев – проболтаются.

– А если наоборот? – хитро прищурился Гобла.

– Хм… тоже проболтаются, но результат будет другой, – хохотнул Гриня.

– Хороший вариант. Рабочий, – Кивнул Норг. – Что, пошли переоблачаться в имперцев?

– Думал, в жизни никогда больше эту форму не надену, – скривился Гриня, выходя во двор.

Мрякул быстро отыскал повозку с безногим стариком и его сыном. Позволив снять со своей лапы записку, котомыш повис на ветке раскидистой сосны – старик попросил подождать.

– Ты думаешь, они там решают, остаться разгребать проблемы или поступить по-свински – удрать, а Галину оставить саму расхлебывать беду?

Лаки с ухмылкой взглянул на приемного сына.

– Бежать, бросив людей, зная, что их ждет? Нет, Нюша, мои ребята не твари бездушные, давно бы пора тебе это понять. Может, они где-то и бандиты, немножко, – щурился он, словно старый лис, – и нарушают законы иногда, но они человечны, как ни крути, и этого не отнять. Найди стоянку поудобнее, да распряги животное, пусть травки пока пощиплет. Будем ждать.

Мрякула отправили назад с ответной запиской.

Калин остался лечить парня. Галина, опрокинув в себя стакан самогона, пришла в более или менее нормальное состояние. Бойко ассистировала юному хирургу, даже не падая в обморок от вида крови. А чего падать, кровь она каждый день видит на кухне, когда разделывает привезенные ей охотниками туши животных. Переодетые ребята на марах быстро вывезли трупы в лес, прикопали. Жители действительно попрятались, как крысы, и только слышали, ну, может, кто в ночи и видел, как трое «имперцев», на пяти марах с перекинутыми через круп телами уехали из деревни. Этого, как и предположили ребята, оказалось достаточно для сложения определенных, нужных слухов и домыслов. Люди сами додумали все, что нужно, и нарисовали себе картинку, в которую и поверили.

Нашли Лаки, рассказали все произошедшее уже в подробностях, попутно обсудив и дальнейшие планы. Гриня остался с шефом, там же привязали «угнанный транспорт», а Норг и Гобла тайно, пешим ходом, через огороды вернулись обратно в таверну. К тому времени Калин уже закончил операцию и даже оказал помощь супругу Галины, который, придя в себя, на трясущихся ногах, в окровавленной распоротой рубахе и штанах спустился вниз, охая и жалобно причитая. Раны промыли, наложили несколько швов. Немного обезболили лекарственной настойкой и самогоном внутрь. Поваренок с перетянутой бинтами грудью лежал все на том же столе. В сознание так и не пришел. Калин сильно переживал, что сделал что-то неверно, опыта ведь считай нет, и мальчик не выживет именно из-за его неумелых действий. На счастье обоих подростков, стрела засела не совсем прямо и не сильно глубоко – медальон спас, который мальчишка носил на память от родителей. Теперь в металлическом обереге зияла изрядная рваная дыра.

Дождавшись возвращения своих друзей, Калин «выключился». Он даже не заметил, как сильно вымотался за эту ночь, устал и перенервничал, и лишь когда опасность миновала, он расслабился, и организм, почувствовав перегрузку в полной мере, отключил сознание в глубокий сон.

– Как он все это выдерживает? – качала головой Галина, бережно накрыв Калина покрывалом после того, как Норг отнес того в комнату и уложил в кровать. – Такой маленький, а вы его прям как взрослого за собой тягаете, покоя ребенку не даете, – вздохнула она с состраданием. – Лекарь из него толковый какой, удивительно просто. Вон как Тошку полечил. В мясе ковырялся, будто всю жизнь только этим и занимался. А мужа моего как заштопал справно. Я рубах так шить не умею, как он кожу человечью. Оставьте его тут, а? – заглянула она в глаза северянину с надеждой и мольбой. – Нужды малец знать не будет, теплом и лаской не обделю, работ домашних не навяжу, лекарей толковых на всю округу ведь не сыскать. К нему очередями люди потянутся. Лаки зря мальчонку таскает с собой, рискует он им сильно. Толковый ведь мальчишка, жаль, сгубите вы его, тем более, проблемы у вас, в бегах. А вдруг арестуют? Ну, оставьте мальца тут, а, Норгушка, зачем вам, воякам, дитенок-обуза?

Норг слушал «сердобольную» Галину, и улыбка на его лице растягивалась все шире и шире, в итоге он гулко расхохотался и вышел вон, оставив растерянную, не понимающую причин подобного поведения женщину в полном недоумении.

Проснулся Калин в обед, почуяв аромат жареного мяса и свежей выпечки. В животе громко заурчало, рот моментально наполнился слюной. Ноги сами понесли сонного подростка на кухню.

– Проснулся, голубчик, – слащаво залепетала Галина, заметив помятого парнишку. Радушно улыбаясь, она торопливо вытирала руки о заляпанный мукой и сальными пятнами передник. – Голодный небось? Сейчас, сейчас я тебя накормлю, миленький ты мой. Пирожочки как раз теплые еще, борщик наваристый, картофля с мяском жареным, м-м-м, пальчики оближешь. Друзья-то твои отобедали давно, а ты все спишь и спишь. Замучили они небось тебя суетой своей, дорогой вечной. Голодом заморили, ироды неугомонные. Вон истощал как весь, кожа да кости. Погостил бы у меня немного, отъелся бы…

– Галина, – заглянул в кухню Норг и, усмехаясь, погрозил притихшей болтушке кулаком. – Выспался? – улыбнулся он Калину. – Ну, пойдем, а то тут глупости всякие трындят без умолку.

Он приобнял мальчика за плечо и, ухватив на ходу из глиняного таза пару пирожков, вывел его из кухни, напоследок еще раз показав обиженно нахохлившейся бабе увесистый кулак.

Немного оклемавшись ото сна и сытно пообедав, Калин проведал своих пациентов. Муж Галины Глеб пребывал в алкогольном опьянении, жалуясь на боль физическую и душевную да на судьбу-злодейку. Раны его слегка воспалились, но в целом состояние казалось вполне удовлетворительным. После осмотра и лечебных процедур оставив несчастную жертву судьбы допивать очередной кувшин вина в полном уединении, Калин пошел в каморку поваренка.

Услышав звук открывающийся двери, Тошка открыл тяжелые веки и замутненным взглядом не без труда разглядел на пороге того самого мальчика с ножом на поясе, а за ним воина с татуировкой на голове.

– Привет, – улыбнулся Калин. – Как чувствуешь себя? Болит?

– Немного, – ответил Тоша и сам не узнал этот хриплый низкий голос, вышедший из его горла.

Во рту все пересохло. Он взглянул на запотевший кувшин, стоящий у кровати на низенькой скамеечке. Попытался дотянуться, но, застонав, опустился обратно на подушки. Норг налил воду в кружку, осторожно приподнял голову мальчика, помог тому напиться. В это время Калин открывал небольшой кожаный чемоданчик, из которого извлек темную склянку. Накапал несколько капель в маленькую ложечку и влил лекарство в рот раненого.

– Настойка, чтобы боль убрать, – пояснил Калин. – Сейчас чутка подождем, и я сделаю тебе перевязку. Ты не бойся, я осторожно. Мне просто нужно посмотреть на твою рану.

– Меня Тошкой звать, – вымученно улыбнулся мальчик.

– Калин – улыбнулся «лекарь» в ответ.

– Спасибо, Калин.

– Тебе спасибо. Если бы не ты со своей подковой, кто знает, что было бы.

Дальше разговора не получилось, поваренок был еще слишком слаб для общения, к тому же выпитая микстура подействовала в полной мере, и мальчик уснул, не дотянув до окончания лечебных процедур. Норг помог сделать перевязку – поднимал и опускал больного, как того просил Калин.

Вечером он снова проведал больных. Глеб храпел вовсю, распространяя алкогольные миазмы вокруг себя. Расценили, что его лучше не трогать. Тошу обнаружили с заплаканным лицом.

– Потерпи, я ща, – забеспокоился Калин и торопливо принялся вынимать из чемоданчика нужные склянки. – Сейчас, выпьешь лекарство, и легче станет. Что ж ты не позвал никого, если болит так сильно?

– Да не, – шмыгнул носом тот, – терпимо. Я не от боли. Медальон просто жалко. Батька подарил. Его то был оберег, а я не сберег, сломал.

– Во дурында, – улыбался Гобла, который вместо Норга вызвался помочь юному доктору, – он службу свою тебе сослужил, как должно – жизнь спас, а ты ревешь, словно цацка какая поломалась. Носи его теперь с еще большим почтением и благодарностью. Радуйся, что у тебя такая вещь есть. Мы вот тут с ребятами посоветовались и решили тебе подарок сделать, на память, так сказать.

Развернув сверток, который держал в руках, он вручил зардевшемуся подростку широкий пояс с подсумками и петельками.

«Как у настоящих наемников!» – задыхаясь от счастья и восторга, подумал Тоша. А когда он увидел набор метательных ножей и металлический оберег на шнурке, по форме почти такой же, как у него, но целый, и символы другие, то растерялся, опешил и лишь хлопал губами какое-то время, не в силах вымолвить ни слова.

– Это слишком дорогой подарок, – прошептал мальчик. – И я совсем не воин. Я не достоин носить такое.

Калин удивленно вскинул бровь.

– А кто сшиб лучника подковой и спас нас от расстрела? Может, то была тетка Галина?

– Не-е, – расплылся в улыбке Тошка, – она трусиха поболе моего. Даже жуков и мышей боится, а змею увидала в огороде, так всю деревню воплями переполошила.

Вечером Тоша чувствовал себя гораздо лучше, чем накануне в обед, и после супа, которым заботливо, с ложечки, накормила его Галина, чему мальчишка был крайне удивлен, сил у него прибавилось. Калин оказался очень дружелюбным мальчиком, общительным, а не заносчивым гордецом, как у поваренка изначально сложилось о нем мнение. Они довольно долго разговаривали, быстро найдя общий язык, и известие о том, что Калин этой ночью покинет их заведение, и они, возможно, больше никогда не увидятся, Тошу сильно огорчило. В лице этого юного воина он впервые увидел друга, настоящего, с которым он даже решился бы на безумие – сбежать из харчевни и путешествовать по миру. Тошка всей душой надеялся, что эта беседа не последняя, что когда-нибудь, в будущем, они еще встретятся, и вполне возможно, он покинет свой дом и отправится навстречу опасным приключениям вместе с другом. Мысленно он поклялся себе, что будет ждать этого дня и готовиться к нему. Тоша сжал в руках свои обновки.

– Я научусь владеть этими ножами и не опозорю ваш подарок, – пообещал он Калину напоследок.

Оставив Галине нужные лекарства и указания, как и что надо делать, Норг, Гобла и Калин, словно воры в ночи, крались огородами к лесу, где их поджидали друзья. Мрякул же сидел на коньке крыши, вылизывая черную шерстку самочки. Посмотрев вслед исчезающим во мраке людям, он пронзительно мрукнул и вспорхнул в небо, заложив вираж над таверной, полетел вслед за Калином. Самочка, вспорхнувшая следом, еще какое-то время кружила в небе, призывно и жалобно мрукая, но Полкан, исчезнув во мраке, не вернулся.

Если чуть не дойти до города, можно упереться в берег огромного озера. С тихим шелестом волны его выбегают на сушу. Приткнувшаяся к берегу небольшая рыбацкая деревушка огородилась редкими тонкими шестами, между которыми растянуты сети. Сразу за деревней высокой громадой нависал лес и убегал дальше вокруг озера.

– Дед, продай лодку, – подошел к рыбаку Норг, подбрасывая в руке кошель с монетами.

– Отвезу, куда скажешь, а продать не могу. Кормилица.

– Новую купишь. Лучше, чем это корыто.

Рыбак изогнул седую бровь.

– Новую, говоришь? Новая сейчас семь имперских монет стоит, не меньше, а моя и на три не потянет.

– Восемь монет, и ты меня никогда не видел. По рукам?

– По рукам.

Подгреб Норг к месту, где прятались его товарищи, те загрузились на борт и отправились петлять по одной из нескольких речушек, питающих озеро. Речушка та завела путников в лес, и снова путь пешком через буреломы. Глубокой ночью они пришли к тайному лазу под корневищем старого дерева. Видно было, что им давно никто не пользовался, но Нушик отлично знал дорогу, бодро шагая по подземным коридорам. Калин, не чувствуя ног, старался не отставать. Норг с Гриней также были хмурые – устали. А Гобла улыбался.

– Гобла, чего ты такой счастливый вечно, а? – не выдержал Норг.

– Не вижу причин для грусти, друг мой. Жизнь прекрасна. Ею нужно наслаждаться каждый миг. Ты ведь не знаешь, когда твоя жизнь прекратит свой бег? Вот и я не знаю. Предпочитаю не тратить ее на дурное настроение, – он подмигнул хмурому Калину. – Улыбайся, и самая темная ночь тебе покажется светлее.

Выбрались из подземелья в подвале, средь винных бочек. Поднялись по каменным ступеням и очутились на кухне самой обычно таверны. Затхлость, пыль и гирлянды паутины говорили о том, что давно на этой кухне никто ничего не готовил. Выйдя в зал для посетителей, Калин увидел старые столы и лавки, потемневшие от времени и от слоя пыли. Сквозь щели в заколоченных окнах пробивался лунный свет.

– Ну, что, ребятки, считай, дома уже, – расплылся в улыбке Лаки.

Нушик смахнул рукавом пыль со стола и поставил туда кресло с дедом. Снял с плеч лямки.

– Что это за место? – осматривался Калин. Его взгляд зацепился за небольшую сценку с воткнутой вертикально железной трубой по центру. – Это что, стрипбар? – удивился паренек.

– Чего? – не меньше него удивился Лаки.

– Это заведение, где голые девки по сцене скачут и вот вокруг такой палки, – указал он на пилон, – как змеи выкручиваются, демонстрируя свои прелести зрителям. А те им деньги в трусы суют.

– Верно, так оно и было, только звалось иначе – танец мотыльков, а такие танцовщицы – их специально обучали, они называются «ночные бабочки» – крайне редкий и очень ценный товар. На рынке невольников за такую бабочку можно от двенадцати до сотни монет выложить, когда обычную за три-десять имперских спокойно купишь. Чуешь разницу? – моложаво приосанился Лаки. – Эх, красотень когда-то тут была. Жаль, прикрыть пришлось. Бюрократы проклятые.

– Мне отец в дорогу денег дал, – полез Калин во внутренний карман своего рюкзака. – Несколько больших кругляшей и целую жменю мелких. Те, что большие, это имперская монета, я уже понял, а вот с мелочью пока не знаю, как оно называется, и какова ценность.

Достав небольшой мешочек из грубой ткани, он высыпал содержимое себе на ладошку.

– Тут у тебя рублики, мелкашки и чушки. На одну чушку ты можешь пирожок себе купить или малую кружку кваса. Литровик три чушки стоит. На один рублик пообедать спокойно сможешь в средней таверне.

Калин присвистнул, почесывая лоб.

– Цыц! Рассвистелся. Чего шумишь? Тут не так-то и много, на самом деле. Если снимать комнатушку, самую скромную, то этой жмени тебе внатяг на неделю хватит.

– Да я не о том. Сейчас прикинул, сколько я у тебя заработал за проведенные бои, и ошалел малость.

– А, вон ты о чем, – хохотнул старик. – Верно, ты же не тратил ничего.

Гриня шутейно пихнул Норга локтем. Предложил, подмигнув, сегодня же ограбить малого.

Немного отдохнув от дорог, Лаки отослал Гоблу, как самого «не засвеченного» члена команды, на разведку. Вернулся тот с ожидаемыми известиями: у основного дома Лаки, судя по определенным приметам, идет слежка. Возможно, в доме засада. Рядом с другими местами, где мог появиться старик, так же неспокойно и подозрительно – следят.

– Кто-то сливает информацию, – цокая языком, качал головой Лаки, выслушивая все подробности. – Не могли они вычислить все наши схроны. Их точно навели по адресам.

Дальше рассказывал Гриня – о том, как сходил в гости к их раненному товарищу и чуть не стал жертвой девятилетнего сынишки Крона, который кинулся на ночного «ворюгу», вооружившись здоровенной кочергой. Опасаясь, что за домом их товарища ведется наблюдение, Гриня проник туда с заднего двора и тихонько, чтобы не разбудить домочадцев, влез в окно. То, что Крон проснется и встретит незваного гостя с мечом в руке, он знал. На это и рассчитывал. Но того, как назло, дома не оказалось, как позже поведала его супруга – у тещи крышу перекрывал, там и заночевать остался. Вместо Крона проснулся старший сын. Видимо, чуткий сон ребенку передался по наследству от отца. Дядьку Гриню в ночи малец не признал, да и испугался, понятное дело, поэтому стоило большого труда успокоить ребенка, не причинив тому травм, а затем и его мать, выскочившую на шум в ночной сорочке и с ухватом в руках. Перепугав жену и младших детей своим внезапным появлением в скромном двухкомнатном жилище, Гриня долго и душевно извинялся, после чего был накормлен и напоен домашним пивом. Отменное пиво готовила супруга Крона. Девушка рассказала Грине, которого знала уже не первый год, о том, что мужа ее привез Витька. Сам он после этого появлялся еще раза два, ненадолго. Где этот прохвост болтливый, сейчас она не знает, возможно, мужу известно. О чем они говорили, тоже не слышала. Гриня предположил, что, возможно, и слышала, но говорить не желает. Также она рассказала, что раны Крона затянулись хорошо, но здоровье в разы поубавилось, и что ни на какие бои она его больше не отпустит. Переданных Лаки денег и тех, что привез с собой Крон, им хватит на год скромной жизни. Выслушав донесения разведчиков, Лаки решил оставаться в таверне. Это единственное место, о котором еще не пронюхали враги. И неудивительно. Даже если предположить, что слив информации был от кого-то из своих, об этом месте знали только старик и Нушик, и куплено оно было через третьих лиц, да так, что даже те лица не знали, для кого покупают. Чтобы не обнаружить своего присутствия случайным свидетелям, устроились в подвале. Дверь плотная, окон нету, можно еду готовить, не опасаясь, благо хуманово топливо прихватили с собой с запасом, а оно считай бездымное, и света от свечей не видать с улицы. Во время трапезы Калин поинтересовался, сколько лет они с Нушиком копали такой огромный тайный проход, и зачем в нем столь высокие потолки и так много коридоров. «Целый лабиринт фавна», – заметил мальчик. Оказалось, что заведение это было куплено именно из-за туннелей, вход в которые случайно обнаружил пес Нушика, который, к сожалению, давно издох.

– Хорошая собака была, – вздохнул Лаки.

Найдя столь значимое стратегическое сокровище, тогда еще, на заре своей карьеры, пришлось немало усилий приложить, чтобы выкупить его скрытно и так же скрытно долгие годы управлять прикрывающим вход заведением. Был период тяжелых времен, когда бойцовский бизнес заглох, и чтобы не загнуться от безденежья, пришлось немного переквалифицироваться – плотнее заняться контрабандным возом-вывозом товара и рабов. С тех пор таверна простаивала в закрытом, наглухо заколоченном виде. Подвальное помещение под заведением делилось на несколько небольших комнатушек с полками и пустыми коробами, и одну, самую дальнюю и обширную – с винными бутылями, бочками и ящиками с посудой. В когда-то жилых комнатах для съема, на втором этаже постройки, нашлись и матрасы с подушками, и одеяла. Их спустили вниз, обустроили спальные места. Мрякул облюбовал себе балку над матрасом, занятым мальчиком. Устраивались так основательно, что Калин понял – они тут надолго. Во время той же трапезы состоялся еще один разговор. Лаки объявил Калину, что их договор более не имеет силы, и при всех порвал бумагу с договором. Теперь мальчик официально свободен и вправе поступать, как пожелает, но из команды его старик не гнал. Он предложил оставаться с ними столько, сколько Калин пожелает, и помочь ему освоиться в столице, разузнать требуемую информацию по своим каналам, если получится, конечно. Потому как в свете последних событий старик и сам не знал, к кому еще можно обратиться, а к кому лучше уже не стоит.

Мальчик отоспался, и ему словно вожжа под хвост заехала – не сиделось ребенку на месте. Он рвался в город, к дворцовым стенам. Всей командой уговаривали его притормозить и не пороть горячку. Следующим днем, после заката, Калин в компании Гоблы вышел прогуляться по вечерней столице. Разузнать обстановку, пособирать слухи, встретиться кое с кем по повелению Кармана. Гриня, выждав немного времени после выхода ребят, вновь отправился к Крону в надежде застать того дома и пообщаться уже лично. Лаки передал на словах привет и кошель с монетами на год нормальной, безбедной жизни. Норга он отправил решать другие вопросы. Сам же вместе с Нушиком предпочел вообще не показываться в городе – слишком известны, приметны, очень много знакомых во всех слоях общества. Свой кукри Калину, к его великому нехотению, пришлось оставить. Лаки сказал, что есть у имперцев тенденция – брать безнаказанно все то, что им приглянется. Оружие дорогое, качественное, и даже его простой вид не обманет глаз профессионального война и истинного знатока. Заметят, захотят отобрать, возникнут неприятности. Поесть бесплатно, взять вещь не заплатив – это самое малое из зол, которые творят неприкосновенные псы с народом среднего и низшего сословия. Стоило лишь раздаться цокающим звукам от копыт мар по мостовой, как люди щемились к стенам, вжимаясь в них как можно плотнее, стараясь скрыться, заскочив в любую щель, открытую дверь, лишь бы миновал взгляд служителей закона. Особенно боялись молодые женщины и девушки. Не сумев сбежать, они, закрывая лица платками, горбились, стараясь походить на старух, и кланялись так, чтобы скрыть свою внешность. В районах высшего сословия подобных вещей не происходило. Высокородные граждане прохаживались чинно, никого не боясь, псы с ними учтиво здоровались, уступая дорогу. Наслушавшись подобных историй, Калин сдался и попросил спрятать нож в подземелье, в тайных коридорах. Лаки разрешил. Калин, взяв с собой мрякула и небольшую лопату, пошел копать тайник. Гобла даже светляка парню на благое дело выделил. Там же Калин схоронил весь свой заработок, оставив на расходы горсть мелких монет.

– Хорошо запомнил место? – спросил мальчик у крылатого друга.

Тот отослал картинки, словно фотографию сделал.

– Отлично. А то знаешь, одна голова хорошо, а две лучше. Мало ли, чего случится, а ты всегда сюда пробраться сможешь, знаю, найдешь щелочку, – усмехнулся паренек, почесав зверя за ухом.

Шагая по земляной утоптанной улице, Калин обратил внимание на граждан – все куда-то спешили. Вид у них был усталый и озабоченный, отягощенный проблемами, либо нетрезвый.

– С работы идут, – пояснил Гобла. – Тут рабочий квартал. Хочешь есть – вкалывай. Заработка едва ли хватает свести концы с концами. Часто продают своих детей, чтобы выжить, потому как не в состоянии прокормить лишний рот. Беременеют часто. Убить младенца – смертная казнь без помилования, а на знахарку – вытравить плод – денег нет, приходится рожать. Дети от семи лет уже в цене, особенно здоровенькие и симпатичные. Малышню покупают редко – мороки с ними много, поэтому и денег за мелкого отпрыска особо не выручить. Тянут, как могут, до нужного возраста.

Слушая старшего товарища, Калин все больше и больше ужасался местным реалиям и думал, насколько проще живется деревенским людям – те не знали подобных бед, не продавали своих детей за кусок хлеба, а послушать, так они самые несчастные, и все столичные жители у них поголовно богачи. Придя в себя от шокирующих подробностей, мальчишка принялся вертеть по сторонам головой, заметив, что обстановка на улице плавно изменилась. Теперь уже его окружали небольшие лавки с разноцветным тряпьем, вывешенным на улице под соломенными навесами. Зазывалы у дверей уговаривали буквально на минуточку заглянуть, посмотреть на новый, самый свежий, самый модный товар, который есть только у них, и бесцеремонно хватали за рукава. Толстый продавец осветительных приспособлений, похожий на хитрющего жирного кота, слащаво улыбаясь и кланяясь, демонстрировал невиданные, по его словам, диковинные светильники на масле, привезенные заморскими торговцами из-за океана. Совал под нос редким прохожим плафоны из цветного стекла, расписывая, какое чудесное освещение они дают, и обещал сделать скидку дорогим покупателям, если те купят несколько предметов сразу.

Шагая прогулочным шагом, прислушиваясь к разговорам прохожих, Гобла неспешно продолжал играть свою роль гида. Он рассказывал мальчику о правилах, порядках и нравах в этом городе, в частности в этом, торговом районе, где обитали местные и заезжие купцы средней руки. Местный рынок, как оказалось, был разделен надвое. Как выразился Гобла – для голодранцев вроде нас и для высокородных людей. При этом слово «людей» он сказал с таким выражением лица, что стало понятно, что он их считает, ну, минимум за свиней. Дойдя до пустующих торговых рядов, которые являлись продуктовым рынком и в этот вечерний час уже не работали, он раскрыл Калину еще одну печальную истину местного быта. Оказывается, все, что не продалось на стороне богатеев и начало увядать, перевозят сюда – зачем выкидывать, если можно продать по более низкой цене и выручить с товара хоть какие-то деньги. Короче, отбросами тут народ питается, с барского стола, так сказать. Но и это не предел. То, что не продалось тут, перекидывают на трущобный базар – «помойка» называется. Там подгнившую еду скупают за бесценок, но все же скупают, а потом продают. Хотя, бывает и просто раздают нищим, есть и такие доброхоты.

– Трущобы тут столичные, элитные, – усмехнулся хуман, – но все равно лучше от тех улиц держаться подальше. На первой от рабочего района обитают банды, между которыми поделена вся трущобная территория. Они следят там за порядком, «стригут» свой доход. Также на этой улице встречаются всевозможные наемники, ведутся незаконные сделки. Бывает, туда и вельможи захаживают или их слуги, рабы по определенным заданиям своих господ – расплатиться с нанятым шпионом, убийцей, вором, либо наоборот, найти и договориться о заказе.

В общем, дурная слава у этих мест, и посоветовал он от всей души держаться от них как можно дальше. Тянется «клоака» вдоль городской стены до самого порта. Часть порта контролирует один из трущобных бандитов, некий Радей.

– Будь внимателен, смотри, где гуляешь, – поучал Гобла мальчика, – не заходи на подконтрольные территории без лишней острой надобности.

– На тех улицах что, таблички с указателями висят «не входи, опасно!»? – пошутил мальчик.

После подобной шутки Гобла разразился матерной тирадой, с сожалением сообщив, что подобных табличек нет, хотя идея эта вовсе не дурная, и надо бы повесить, а лучше вообще обнести гадюшник высоченным забором и на воротах поставить стражников, чтобы те выпускали и впускали оттуда лишь по документу. Или сжечь этот рассадник к такой-то матери. И добавил, что коли попадешь туда, никаких указателей не понадобится, чтобы понять, куда занесла тебя нелегкая. Места те очень похожи на поселения меченых, и если сравнивать с ними, то последние даже почеловечнее будут.

– Поверь мне на слово, – сказал он напоследок.

– Верю, – кивнул Калин, выслушав хумана. – Я не горю желанием проверять твои слова на собственной шкуре. Мне без того хватает неприятностей. Спасибо.

Пройдя сквозь опустевшую рыночную площадь, где дворники собирали в одноколесные тачки мусор, Калин с Гоблой очутились на широкой улице, засыпанной мелкой галькой и уходящей куда-то вниз под уклоном. С высоты пригорка перед взором раскинулась ошеломительного вида бухта. Не сама бухта привела в восторг мальчишку, заставив вскипеть кровь – корабли! Парусные, с мачтами, большие и малые, размеренно покачиваясь на волнах, стояли они на якоре недалеко от скрывающегося за черепичными крышами каменных домов берега.

Подойдя к массивным воротам одного из таких, довольно богатых на вид, домов, Гобла постучал прикрепленным к воротине миниатюрным молоточком о металлическую плашку. Довольно звонко вышло. Ждали недолго, в узенькое окошко, отодвинув закрывающую его дощечку, выглянула конопатая, курносая физиономия рыжего паренька годов семнадцати.

– Чего надо? – поинтересовался тот почти вежливо.

– Сармата позови. Скажи, от дяди привет приехал.

Лицо исчезло, стукнув дощечкой. Послышались торопливые шаги. Вскоре калитка распахнулась, и вышел оттуда средних лет, с аккуратно подстриженной бородой статный мужчина. Едва намечающийся живот указывал на размеренную сытную жизнь. Мужчины обнялись и вошли во двор, а Калина Гобла попросил остаться на улице. Вскоре он вернулся, и они направились дальше, вниз по улице. Таким же образом Гобла зашел еще в несколько домов.

– Ничего себе тут хуманов, оказывается, – думал Калин, в очередной раз дожидаясь товарища под забором.

Обратно вернулись через порт. Длинные ангары, запах рыбы, множество питейных заведений со съемными номерами. Шум разборок, живой музыки, и дамы, одетые не пойми во что, слоняющиеся с явной целью почасового заработка, несколько шатающихся пьяненьких морячков и фонарщик, зажигающий длинной палкой с фитильком городские фонари на набережной. Из темного проулка потянуло помоями. Жирная крыса прыжками пересекла улицу и скрылась в подворотне, откуда доносились подозрительные охи и вздохи, приправленные непонятной, но восторженной речью, что-то про «даст» и «фантастику». Калин вопросительно посмотрел на Гоблу. Тот с усмешкой сказал:

– Один тратит, вторая зарабатывает.

Калин почему-то покраснел, но благо в наступивших сумерках этого было уже не заметно.

Они с Гоблой пришли в таверну первыми. Время уже перевалило за полночь, но Норг с Гриней до сих пор не вернулись. Лаки, в отличие от мальчика, излучал завидное спокойствие и приподнятое настроение. Он объяснил Калину, что это нормально, пока, но если до завтрашней ночи ребята не явятся, вот тогда уже нужно будет бить тревогу и отправляться на их поиски.

– Гляньте, кого я вам привел! – радостно воскликнул Гриня, спускаясь в подвал по ступеням.

За его спиной шел счастливый Витька-свистун.

Витька радостно обнялся с Лаки, пожал руку Нушику, а Калину лишь кивнул, мол, привет. Гоблу же вообще проигнорировал, словно того и не было. Взгляд Витька, каким он окинул присутствующих и само помещение, мальчику не понравился. Но особого значения он этому придавать не стал. Витя по обыкновению был человеком странным, с причудами и довольно скверным характером, но для Лаки он оказался фигурой незаменимой. Его в свое время старик вытянул из позорной ямы, выплатив за него баснословный, даже по столичным меркам, карточный долг. По сути, он купил Витька, как раба, так как тот по закону всецело принадлежал своему заемщику, до тех пор, пока не вернет отданное за него, с процентами. Лаки вовсе не являлся добродушным меценатом. Напротив, он расчетлив, умен и умеет видеть то, что от многих скрыто. Услугами мастеров смерти он пользовался не раз. Чтобы удерживать монополию своего дела, поначалу приходилось очень туго. Кого-то удавалось подкупить, кому-то достаточно было и палок в колеса насовать или просто припугнуть, чтобы незадачливые бизнесмены, возжелавшие открыть свои бойцовские клубы, посыпались и закрылись. Но попадались и те, кого приходилось убирать со своей дороги более жесткими мерами. Услуги эти Лаки обходились очень дорого, и он порой еле сводил концы с концами, до тех пор, пока не заполучил своего собственного пусть и не мастера, а всего лишь ученика «Шепота смерти». Эти наемные убийцы славились тем, что всегда выполняли заказ и делали это так, что никогда не поймешь, что это было именно убийство. Несчастный случай, сердечный приступ, пищевое отравление и многое другое имелось в арсенале наемников – неожиданная, но вполне естественная смерть настигала заказанных им клиентов. Благодаря работе Витьки, Лаки стали бояться даже во дворце. Никто не мог предъявить старику обвинений, но странные вещи происходили с теми, а порой и с близкими тех людей, которые пытались навредить его бизнесу. Не всегда смерть настигала их, болезни, переломы и прочие бытовые неприятности по сути своей не пугали, если они единичны, а когда подобное происходит поголовно со всей семьей? Люди боялись. Даже пошли слухи, что безногому сами боги покровительствуют и карают тех, кто хочет причинить зло их протеже. Давно никто не покушался на его дело, давно не происходили массовые несчастные случаи, видимо, подзабылись слухи, и сыскался некто смелый, а может, и слишком дурной, возжелавший наложить свои лапы на доходное дело. Лаки не удивлялся этому и не боялся. Ему нужно было лишь разыскать наглеца и хорошенько проучить. Появление Витьки в подвале таверны несказанно обрадовало старика.

Калин проснулся рано. Сидеть в четырех стенах в компании Нушика и деда желанием он не горел, к тому же у него были и свои дела – нужно попытаться разузнать хоть что-то о сестрах и друге. Да, Лаки обещал помочь, сказал, что наведет справки о рыжих близняшках, привезенных во дворец в начале прошлой осени. Девочки приметные, и вспомнить их труда не возникнет, но вот Митьку найти будет гораздо сложнее. Подобных ему мальчишек пруд пруди, толпами завозят каждую неделю на рынок рабов. Поэтому даже прибывший в караване мальчишка мог спокойно затеряться, где угодно. Его могли продать на рынке, могли подарить кому-то или даже отправить щенкам на мясо, что означало верную смерть. «Мясо» долго не выживало в учебке. Убитых мальчишек даже не хоронили. Их просто скармливали глотам, которых держали там же, с теми же целями – для обучения щенков. Калин позавтракал и отправился на собственную разведку. Мрякула он отпустил полетать, развеяться.

Брел он по пустынной узкой улочке в сторону рыночной площади, встречались редкие прохожие, спешащие по своим делам. Все чаще Калин видел женщин с корзинами, из которых торчали зеленые стебли и различные овощи. Ночной дождик прибил пыль, превратив ее в уже подсыхающую грязь. То тут, то там попадались небольшие лужи. Стремительно нарастающий звук цокота копыт и грохота колес заставил мальчишку резко отпрыгнуть в сторону, плотно вжаться в стену дома. Мимо во весь опор промчалась крытая пассажирская повозка, запряженная четверкой мар. Лужи, попавшие под колеса транспорта, разлетались грязным веером, с ног до головы окатывая «счастливчиков». Калину повезло больше, напротив него луж не оказалось. Он возмутился подобному поведению проехавшего возничего, но глянув, как безропотно обрызганные мокрые люди, утерев лица, продолжили свой путь, плюнул и осуждающе покачал головой.

– М-да… их буквально с грязью смешивают, а им хоть бы хны. Странные тут люди. Безвольные какие-то. Даже не ругнулись вслед, – бубнил он сам себе, перепрыгивая через разбрызганную грязюку.

Целью его было добраться до невольничьего рынка. Нет, он прекрасно понимал, что спустя почти год там, конечно же, Митька своего не повстречает. Если и был он в тех местах, то его явно продали давно. Шел Калин туда не с надеждой отыскать друга, а просто посмотреть, послушать разговоры. Может, что и попадется полезное, хоть малая зацепка. Но пройти на ту часть рынка можно было либо из элитного района, либо из порта. Дорогу до порта он уже знал. Даже два пути, один из них вдоль трущоб. Калин предпочел пройти через продуктовый базар и спуститься к морю по Купеческой улице.

– Квас! Квас! Булочки! Свежие булочки! – орали на все голоса лавочники, привлекая покупателей к своему товару.

– Купи леденец, малыш. Всего две чушки. Сладенькая конфетка… – увязалась за ним горбатая бабка, суя прямо под нос букет разноцветных «петушков» на палочках.

К Калину многие цеплялись подобным образом, бесцеремонно висли на нем и тянули за руки, пытаясь затащить в свою лавку или всучить свой товар практически насильно. Причиной подобного внимания к нему является его вид – добротно одетый подросток, которого ранее на рынке не видели – сын богатых родителей, недавно прибывших в столицу. Место такому отпрыску по ту сторону базара, но он почему-то бродит тут, а значит, у мальца точно водятся деньги. Одни ботинки его чего стоят. Кошелек такую роскошную дорогую обувку ни у одного жителя этого района не потянет. Калин, понятное дело, не знал всех этих подробностей, но догадывался, потому что видел – к другим прохожим так рьяно не цеплялись. Еще он заметил, что за ним буквально попятам следует стайка мальчишек неопрятного ободранного вида.

«Воришки, – смекнул он, ухмыльнувшись. – Ну-ну, попробуйте стянуть у меня чего-то, я вам устрою кузькину мать».

Он погрозил кулаком одному из особо наглых, осмелившемуся воплотить задуманное. Мальчишка, подкравшись, как он был уверен, незаметно, попытался срезать чехол с ножом, который Калину дал Нюша вместо кукри. Калин резко развернулся, но ухватить воришку за шкирку ему не удалось. Тот оказался чертовски проворен. Вот и оставалось лишь погрозить вслед кулаком и крепко ругнуться. Но чем дальше заходил он в рынок, тем плотнее на него наседали, а шантрапа, обложив со всех сторон, как стая шакалов, уже не скрывая своего интереса, вела «жертву».

«Они теперь не отстанут, – подумал Калин. – Черт».

Драться, привлекая к себе внимание, ему было совсем не на руку. Но, видимо, без потасовки не обойтись. Стоит оказаться в месте, где поменьше людей, и эти шакалята тут же набросятся на него. Калин это предвидел. Прохожие видели, что «барчука» преследует местное ворье, и тоже понимали, что ожидает мальчишку, но никто не попытался хоть чем-то, хоть как-то помочь незадачливому потеряшке из богатой семьи. Калин и это видел, и все больше в нем вскипала кровь, зарождая антипатию и презрение к этому серому трусливому люду. Больше он не шел прогулочным шагом. Калин ломился ледоколом сквозь живую массу, грубо отмахиваясь от приставак. За спиной в его адрес зазвучали ругательства и проклятья. Торгаши поминали родителей наглого грубияна и угрожали оборвать ему уши или выпороть, но обещанного исполнить никто не порывался – видимо, опасались гнева родителей. Кто его знает, чей это сынок и что потом станется за обиду мальца. Только шакалятам было наплевать на родительскую месть за «барчука». Они жаждали поживы сильнее, чем опасались наказания. Теперь Калин сам искал укромное место, и, кажется, пацанята это поняли. Длинный белобрысый тощий паренек со сломанным носом и шрамом на верхней губе, босой, в оборванных по колено штанах, подвязанных серой бечевкой, и в куцей безрукавке выделялся среди остальных взглядом.

«Вожак стаи», – смекнул Калин, когда тот махнул ему рукой.

Кому, как не им знать об укромных местах этого города. Калин пошел вслед за оборванцем. Вид у мелких бандитов был донельзя счастливый, у всех, кроме предводителя. Подойдя к темному проулку, Калин остановился.

– Че, забоялся? – ухмыльнулся один из мальчишек, цыкнув слюной себе под ноги. – Зачем тогда шел за нами?

Но Калин не собирался отвечать прихлебателю. Он хмуро смотрел в лицо вожака, который стоял напротив с засунутыми в карманы руками, покачиваясь с пятки на носок, и так же хмуро, но с интересом изучал «барчука». Один из мелких сделал попытку напасть сзади, но был грубо откинут в сторону. Проехав добрых пару метров в грязи, пошатываясь, поднялся на ноги, придерживая ушибленную руку и утирая кровь с разодранной щеки и подбородка. Глаза вожака сузились, но он продолжал молчать. Молчал и Калин.

– Эй, барчук! – окликнул его низкорослый крепыш. – Скидай одежку свою и иди с миром. Бить не станем, обещаю.

Калин не шелохнулся. Люди проходили мимо, смотрели на происходящее, но делали вид, что ничего страшного не происходит. Подумаешь, грабят кого-то.

– Ну, не хошь, как хошь, – произнес крепыш, и тут же пятеро сопляков кинулись на «жертву».

Нож доставать он не стал, никого убивать не собирался, а поучить немного, так и кулака хватит. Выписав увесистую плюху самому мелкому – его Калин пожалел – крепышу врезал ногой в грудь. Тот хекнул, упав на задницу, покраснел, а затем и побелел, выкатив глаза, начал хватать ртом воздух. Оставшуюся троицу Калин раскидал, как котят, но особо не калечил, лишь одному сломал нос, а второй, ойкая и поскуливая, баюкал опухающую на глазах кисть руки. Конопатый паренек лет четырнадцати долго не мог подняться, ему Калин «отсушил» обе ноги. Пятый, самый мелкий, сидел в луже, утирая беззвучные слезы и размазывая грязь по лицу с налившимся синяком на полщеки и с красным ухом.

Справившись с шайкой в считанные секунды, Калин вопросительно посмотрел на все так же стоящего вожака.

– Ну, че, помахаемся? – небрежно, с недоброй ухмылкой поинтересовался Калин, обращаясь к тому. – Или у тебя еще кто в запасе имеется?

– Та нужен ты мне больно, биться с тобой. Что мне надо было, я и так увидел. Свободен. Можешь проваливать. Только ответь, чьих ты будешь и чего в моем квартале рыскаешь?

– Ничьих я. Пришлый. Впервые в городе. Погостить приехал к дядьке и заплутал тут у вас немного, – Калин буквально выплевывал слова сквозь зубы, небрежно, с показным безразличием не от того, что он решил казаться блатным, просто чувствовал, что с этим человеком именно так говорить и надо.

– Имя у дядьки имеется? – в такой же манере ответил главарь.

Калин лихорадочно думал, как выкрутиться из сложившейся ситуации. Лаки скрывался, и его появление в городе не должно было быть раскрыто, но он кроме старика и его приближенных никого не знал.

«Крон!» – осенила его светлая мысль. Он-то давно уже вернулся.

– Конечно, есть, – ответил Калин. – Кроном звать.

Вожак малолеток призадумался, видимо, перебирая в голове всех ему знакомых Кронов.

– С какого района он? – пристально, с явной опаской косился паренек на Калина.

– С рабочего. Недалеко тут живет.

Мальчишки, переглядываясь, зашептались.

– Не тот ли Крон, что с Лаки?

– Не знаю, – хмыкнул Калин, и хитринка проскочила в его взгляде, – возможно. Думай сам.

– Это он тебя так биться обучил?

Калин кивнул.

– Крутой у тебя родственник, – кивнул в ответ главарь. – Я три раза на него ставил и всегда в прибыли уходил. Ну, ладно, – почесав затылок, вздохнул паренек. – Ты цел, мы… – коротко оглядел он свою потрепанную банду, – тоже, почти. И да, спасибо, что никого не убил.

Калин кивнул с легкой полуулыбкой.

– Надеюсь, не в обиде? – продолжал главарь. – Мои пацаны, понятно дело, тебя больше не тронут, гуляй спокойно. Старшаков тоже предупредим, а то вляпаются по уши по незнанке, – ухмыльнулся, показав прореху в зубах в том месте, где на губе красовался рваный шрам. – И это, ты, если чего надо, обращайся. Думаю, найти меня всегда сумеешь при желании.

– Сумею, – кивнул Калин.

Дальше вожак представился. Звался он Алтай, и под его шефством ходили все малолетки. Калин заметил, что у одного из парней вывих, и предложил свою помощь. Алтай сильно удивился тому, что пришлый паренек еще и врачеванию обучен, но вспомнив, чей он родственник, решил не отказываться от предложенной помощи и, подозвав своего бойца, приказал ему, как он выразился, дать свою цапалку уважаемому гостю, ибо лекарничать тот сейчас неумеху будет от доброт своих душевных. Поставив назад вывихнутую кисть, Калин настоятельно посоветовал наложить тугую повязку и дать пострадавшей конечности три-четыре дня отдыха. Сломанный нос он так же поставил на место, и ребята заметили, что тот даже краше стал, исправился от прошлых переломов и теперь ровнехонький, словно и не ломали вовсе. Крепыш попросил показать ему тот удар, которым его выбили из драки. Оказывается, он самостоятельно обучался бою без правил и просто грезил в будущем попасть в число бойцов Лаки. Конечно же, он не рассчитывал очутиться в десятке его ближников, предел его мечтаний – простой найм на время состязаний. Подобные бойцы в немалом количестве были во всех городах Империи и даже в деревнях. Так же проводились бои и без Лаки, но с его ведома и одобрения и с выплатой в его казну части прибыли. Вот в одну из таких команд крепыш и хотел попасть.

Калин показал парню пару связок и одиночных приемов, так, чисто навскидку, сказав, что сейчас спешит по своим делам, но, когда освободится, обязательно покажет все более подробно и даже с удовольствием проведет с ним пару тренировок, а тот в ответ пообещал устроить Калину прогулочную экскурсию по городу. Алтай поинтересовался, не собирается ли Калин участвовать в боях на деньги, и сказал, что, если да, то он будет на него ставить, обязательно. На том и разошлись. Серый проводил Калина до дыры в заборе, лаз вел на сторону богачей, но дальше идти с ним отказался. Калин и не настаивал. И за такую помощь спасибо – огромный крюк срезал, восполнив тем самым все потраченное на потасовку время.

Эта половина рыночной площади значительно отличалась от той, словно вообще в другой город попал. Ряды аккуратных магазинчиков, а не крытые соломой лавки. Вежливые, опрятно одетые продавцы и зазывалы, учтиво кланяясь, деликатно приглашали взглянуть на новые товары, и Калин им верил, товары там действительно были новыми. Один из таких зазывал заметил, что у юного господина заляпаны штаны и обувка, и предложил пройти к нему и привести себя в порядок. Негоже столь высокородному отпрыску ходить в подобном виде. Калин понял, вещи хумановского производства в столице высоко ценятся, и носят их лишь те, кто может себе позволить отвалить за них немалую сумму. Осознав это, он мысленно еще раз отблагодарил Кармана за его подарки – два полных комплекта не считая того, в котором он отправился в дорогу.

Услужливый продавец и его помощник засуетились вокруг мальчика, приводя его в порядок, пока тот стоял, вертя головой по сторонам, осматривая товар.

– Простите, – обратился Калин к продавцу, – а простое, боевое оружие у вас есть? Или только цацки серебряные, украшенные камешками?

Хозяин оружейного магазинчика, а именно хозяином и являлся этот человек, с интересом и совсем уже по-другому взглянул на мальчика.

– Юноша интересуется боевым оружием?

– Да, – кивнул Калин. – Хочу купить что-нибудь вместо этого, – указал он на нож Нушика.

Спросив позволения, хозяин лавки осмотрел этот нож и сказал, что он вполне достойного качества.

– Да, знаю, но он чужой. Дали на время. А я хочу свой. Деньги у меня есть, не переживайте.

– Я не сомневаюсь в вашей платежеспособности, – учтиво склонил голову мужчина. – Прошу, следуйте за мной.

Проведя Калина во вторую комнату, где на стенах висели арбалеты, луки и мечи, мужчина вынул из шкафа несколько свертков и водрузил на стол, который являлся, скорее всего, рабочим верстаком. В углу за небольшой перегородкой на низеньком табурете сидел парень лет восемнадцати и увлеченно постукивал маленьким молоточком. Развернув перед юным покупателем оружие, мужчина сообщил, что цена этим ножам от одной до четырех имперских монет, но есть и более дорогое, на что Калин ответил, что не гонится за дороговизной, ему важнее простота и удобство. Он обратил внимание на скромный экземпляр, похожий на его кукри, но меньший размером.

– Этот нож не является боевым, – сообщил ему оружейник, – он скорее вспомогательный, поэтому недорогой, что не уменьшает его добротного качества.

– Меня устраивает, – кивнул Калин и протянул одну крупную монету оружейнику. – Хватает?

– Более чем, – опустив ее в свой кошель, мужчина вынул оттуда три рублика и отдал мальчику сдачу.

– Я бы к нему еще ножны взял, – вернул он рублики мужчине.

– Матюха, – показал хозяин работающему подмастерью выбранный мальчиком нож, – ножны к нему готовы уже?

– Еще вчера, – ответил тот, указывая на соседний столик с разложенными в рядок ножнами.

– Почему не сказал? – заворчал хозяин. – А я его как без ножен продаю.

Парень виновато опустил глаза.

– Простите, господин, забыл я.

Расплатившись и поблагодарив мужчину, Калин отправился на рынок рабов. Куда идти, ему объяснил учтивый хозяин лавки. Вымощенные ровным камнем улицы давно просохли от дождя. На них не было и следа грязи, все чисто и опрятно. Нарядные дамы с зонтиками от солнца лениво прогуливались, разглядывая товары и мило беседуя, важные мужчины сопровождали их или шли отдельно, по каким-то своим делам. Вежливые имперские псы тройками регулярно патрулировали округу, охраняя покой высокородных горожан.

Высокие длинные помосты с вкрученными в них железными кольцами, через которые проходила цепь с кандалами, сегодня пустовали. Видимо, торги тут проходили в определенные дни, и сегодняшний таковым не являлся. Подул ветер, и мальчик уловил запах моря.

«Набережная недалеко», – подумал он и огляделся.

– Простите, – обратился Калин к одинокому статному прохожему. – Я, кажется, заблудился, не могли бы вы мне подсказать, как пройти к дворцовым воротам?

Мужчина смерил мальчика оценивающим взглядом и, приятно улыбнувшись, рассказал, как пройти ко дворцу. Задумавшись на миг, он предложил проводить мальчика, сказав, что ему по пути.

– Кем является ваш отец, юноша? Возможно, мы знакомы. Может, вас сопроводить до дома? Где вы остановились? – вел вроде безобидную беседу провожатый.

Калин уже тысячу раз пожалел о том, что обратился к этому человеку. Его внутреннее чутье тревожно вопило. Стараясь не выказывать волнения и не попасться на вранье, он отвечал расплывчато, неопределенно, прикинувшись туповатым рассеянным дурачком. Калин смущенно признался, что сбежал из-под опеки нянек и желает самостоятельно обследовать город, а не как маленький, под надоевшим до одури надзором. По этой же причине, чтобы не влетело, он попросил позволения остаться инкогнито и при возможной случайной встрече в будущем не раскрывать тайны сегодняшнего путешествия его высокородным родителям. Мужчина назвал мальчика юным авантюристом и, пожелав тому удачи, распрощался у дворцовой стены, указав направление к парадным вратам.

Время уже подходило к обеду, июльское солнышко припекало несчастных стражников. Те, изнемогая от жары, шатались по дворцовой стене, лениво поглядывая вниз. Другие же столбиками стояли у закрытых величественных ворот. Золотом блестел огромный двуглавый орел на массивных, окованных железом воротинах, ослепляя своим сиянием всех вокруг. Калина никто не прогонял. Смотрит себе пацан, да и пусть смотрит. Подобных ему восторженных зевак хватает ежедневно. На имперскую птицу – личный знак Светлейшего – многие приходят полюбоваться, и особенно он прекрасен в ясный солнечный день, такой, как сегодня. Но впускать во дворец мальчишку, естественно, никто не собирался, максимум, за отдельную плату ему могли позволить подойти вплотную к воротам и собственноручно прикоснуться к «святыне». Но подросток не пожелал, а возможно, и постеснялся обратиться с подобной просьбой к стражникам. Постояв немного, он пошел своей дорогой. Его проводили печальные взгляды – ушел дополнительный заработок.

Намотав по городу приличный километраж, Калин устало присел на лавочку. В животе голодно заурчало.

«Возвращаться на рынок или пройти через порт?» – думал он об обратной дороге, шаря взглядом по округе в поисках, где бы перекусить.

Уютная кафешка нашлась неподалеку. Аккуратные столики, накрытые белой скатертью, маленькие вазочки с нежными букетиками и плетеные кресла стояли в тени раскидистого дерева. Посетители душевно беседовали, эстетично поедая пирожные и запивая свежевыжатым охлажденным соком. Калин заметил это по виду и запаху, пройдя мимо одного из занятых столиков.

– Желаете ознакомиться с нашим перечнем? – кланяясь, подошел официант к усевшемуся в удобное кресло мальчику.

– Мне бы поесть чего, мясного, желательно.

– Вы, видимо, впервые у нас, – любезно улыбнулся официант. – К сожалению, в нашем заведении есть лишь легкие закуски и очень большой выбор сладостей. Могу вам предложить пирожки с мясной начинкой и вкуснейшим соусом к ним.

– Годится, – кивнул Калин, стараясь не ронять слюни на скатерть.

Голодный живот вновь звучно напомнил о себе. Официант улыбнулся еще шире и, пообещав принести заказ в кратчайшие сроки, скрылся в недрах заведения.

– Пожалуйста, ваш заказ, молодой господин, – вернулся тот спустя несколько минут. – А это, – поставил он перед мальчиком стеклянное блюдце с пирожным, – подарок от заведения, как впервые посетившему нас клиенту. Будем крайне счастливы, если вы станете нашим постоянным посетителем.

Калин поблагодарил за подарок и, еле дождавшись, когда его, наконец, оставят в покое, с наслаждением впился в горячую выпечку. Миниатюрные «дамские» пирожки ушли, как семечки – быстро и незаметно. Приговорив и пироженку, Калин призадумался о добавке. Он уже поднял руку, чтобы привлечь к себе внимание, как вдруг заметил, как с торца к кафе подбежал мальчишка очень знакомой внешности.

– Что-то еще желает юный господин?

– Рассчитаться, – промямлил Калин, не сводя взгляда с приоткрытой служебной двери.

– Калин!!! – справившись с оторопью от неожиданной встречи, воскликнул Митек и, поставив на землю корзину, кинулся обнимать друга.

– Митька, ты ли это? Не верю своим глазам!

Не в силах сдержать слезы, оба подростка шмыгали носами. Прохожие и посетители кафе с интересом наблюдали, как чей-то раб, не помня своего места, беспардонно панибратствует со знатным мальчиком. Возможно, они и были когда-то знакомы, и даже, вполне возможно, что оба являлись одного или ближнего друг к другу сословия, но теперь судьба расставила их на слишком различные ступени, и субординацию не соблюдать – проявлять неуважение к окружающим. О чем и напомнил Калину пожилой господин с тростью. С рабом разговаривать он счел ниже своего достоинства, естественно.

Подхватив корзину и испуганно озираясь, Митек, кланяясь, попятился прочь, подальше от осуждающих взглядов. Калин, едва сдерживая вспыхнувший гнев, поблагодарил старика за напоминание и отправился вслед за другом.

Найдя укромное место, мальчишки шмыгнули в подворотню и вновь порывисто обнялись.

– Как ты тут оказался? – радостно осматривал Митек Калина со всех сторон. – Во франт! – заметил он восхищенно.

– Жив… слава богам, – судорожно всхлипывая, вторил ему Калин. – Я-то думал, все, убили давно. Не найду вас никогда, а ты вот он, живехонек!

– Да жив, жив, – светился счастьем Митька. – Кому я нужен, убогий, – хохотнул он, хитро подмигнув другу.

– А девочки? – Калин весь напрягся, замер в ожидании возможных дурных новостей.

– Тоже живы, – кивнул Митька, в момент скинув с души Калина целую гранитную плиту, тяжелым грузом лежащую там все это время. – У них все хорошо. Даже лучше, чем у меня.

– Тоже в рабстве? – Калин протянул руку, дотронувшись до серебряной серьги в правом ухе друга.

На бирке указывалось имя хозяина.

– Да, – кивнул тот, – но они золотые, имперские. А я, видишь, серебряным уже заделался, – легонько щелкнул он себя по уху. – Это значит вольноходящий. Я имею право бегать по поручениям хозяина куда угодно, у меня даже бывает свободное время, могу отпроситься погулять, и мне платят небольшое жалование. Есть своя собственная комната. А еще я могу наказать любого «медяка», «железку» или «деревяшку». Ой, тут такие дела творятся с этими рангами, караул просто. Пока я допер до всего этого, три раза чуть до смерти не запороли. Ой! – Митек подпрыгнул на месте, как ужаленный. – Во, дурачина! Выпечка же остынет! Калин, дружище, давай мы с тобой вечером увидимся, а то с меня три шкуры ключник спустит, если я с булками этими вовремя не поспею.

– Где встретимся?

– Да хоть тут, как стемнеет, – махнул на прощание Митек и, подхватив корзину, пулей понесся в сторону дворца.

Калин еще минут пять стоял, улыбаясь, как дурак, и не веря, что все так удачно сложилось. Не видя ничего вокруг, счастливый до одури, несся он в таверну обрадовать друзей, что нашлись те, ради кого он отправился в путь из отчего дома.

Калин завершил свой восторженный рассказ, припомнив и знакомство с местной шайкой оборванцев и не забыв предупредить, что назвался племянником Крона, на что Лаки, одобрительно качнув головой, ответил, что тот все верно сделал. Вскоре ввалился и Норг. Грязный, ободранный и весь мокрый. Пахло от него нечистотами и тухлой рыбой.

– Где тебя нечисть носила? – удивленно вскинув седую бровь, от чего та стала походить на горную заснеженную вершину, поинтересовался Лаки, с усмешкой осматривая своего бойца.

– О, где меня только не носило! – изрек тот довольно, устало плюхнувшись на короб, заменяющий стул. – И новости у меня интересные. Веселые-превеселые!

Он обтер ладонью чумазое лицо и потянулся за кружкой с квасом. Все с интересом уставились на говорившего. Напившись, Норг перевел дух и жадно накинулся на еду, мыча с набитым ртом, что все расспросы потом, иначе он сейчас помрет от голода, и тогда вообще некому будет поведать интересные известия. Ребята отнеслись к оголодавшему собрату с пониманием и, отпуская в его адрес различные шуточки по поводу внешнего вида и запаха, терпеливо ждали. Утолив голод, Норг поведал о том, что не зря нырял в помойную яму и с лихвой выполнил поручение Лаки. Он узнал, что корень всех зол, оказывается, Гриня. Ребята вопросительно покосились на опешившего парня.

– Наш несдержанный друг, – рассказывал Норг, – который в том сезоне победил выставленных неким благородным господином бойцов, оказывается, нанес тому великий денежный урон и даже личное оскорбление тем, что, отказавшись принять подкуп для заведомого проигрыша, еще и покалечил его ребят. Жадным и мстительным тот оказался. Ходят слухи, что, однажды попробовав заморскую тыкву и придя от ее вкуса в неописуемый гастрономический восторг, жирдяй приложил максимум усилий, но заграбастал монополию торговли тыквой по всей округе. Теперь продажи этого овоща идут исключительно через него.

Осерчав на Гриню, он захотел его смерти, но, поразмыслив, поменял желания и подергал во дворце нужных людей, разузнав все о Лаки и его бойцовских клубах. Алчно потирая пухлые ручонки, унизанные драгоценными перстнями, он решил прибрать эту монополию себе. Зачем, спрашивается, ему нужна эта докука, если и без того денег куры не клюют? А просто, из вредности и жадности, потому что может. Занимая должность у имперского трона и водя личную дружбу с самим Светлейшим, он расписал императору, как было бы замечательно для его высочества и всего государства, если бы таким прибыльным делом заведовал не какой-то там Лаки, а он, верный слуга Светлейшего и рачительный благодетель его империи. На вопрос, а что же с безногим он собрался делать, ведь тому сами Боги покровительствуют, и убийство его может повлечь за собой кары господни на всю империю, толстый жмот ответил следующее:

– Зачем убивать сивуча, несущего золотые яйца? Пусть себе катается по великой империи, собирает доходы для его Светлейшества и дает отчеты о проделанной работе. А чтобы он был посговорчивей, нужно найти нужные рычаги для управления этим любимчиком Богов. У всех есть свои рычаги давления, и у безногого они тоже имеются. Главное, для начала, схватить его вместе с ближниками и для острастки подержать немного в казематах. Для пущей убедительности можно одного-двоих запороть, запытать до смерти, на глазах старика, естественно. Если это его не проймет, то покалечим приемыша, – говорил о Нушике и мысленно уже представлял, как лично наблюдает за пытками над Гриней, который болючей костью обиды до сих пор стоял у него поперек глотки.

Об этом разговоре с императором он поведал своей юной прелестной любовнице, к которой захаживал довольно часто, одаривая ту драгоценностями и слюнявыми лобызаньями.

– Вот и натравил он на тебя всех имперских псов, поручив это дело Краму. Та еще паскуда. Говорят, он взлетел по карьерной лестнице за невероятно короткий срок и, отринув помощь высокородного отца, сам от рядового личной гвардии Императора до сотника добрался.

Теперь Калину стало понятно, почему их пытались взять живьем, не убивать. Почему так долго преследуют и столь тщательно разыскивают. Да, тут однозначно нужно убить этого жирного гада, что бы все успокоилось. Нет заказчика – нет проблемы, да и то не факт.

«Хотя, если вспомнить суеверные страхи о покровительстве Богов безногому и сопоставить внезапную кончину толстого утырка, то… – размышлял Калин, сидя в сторонке, поглаживая дремлющего мрякула. – Такая паника накатит, – усмехнулся он, – что ни одна гнида больше не раззявит свою варежку на бизнес Лаки».

– Ну, выкладывай, выкладывай, чего еще узнал.

По хитрющему и довольному виду Норга Лаки понял, что у того еще и козырь припасен в рукаве.

Норг довольно ухмыльнулся, откинувшись назад.

– Догадайся, с кем его любовница еще шашни крутит?

Лаки вопросительно изогнул бровь, всем своим видом показывая, что он весь во внимании.

– С Крамом, который так же посещает благородную юную Альбину, и та, видя элитного пса, вся светится и бежит вприпрыжку, вешаясь ему на шею. Она-то и сливает ему все планы и домыслы своего «благодетеля», от вида которого становится кислее квашеной капусты и столь вымученно улыбается, что так и хочется треснуть ей по прелестному личику.

– Крам… Крам… что-то знакомое, – задумался Лаки.

– Да сталкивались мы уже с ним, давно, правда. Помнишь, сопляк тот, из-за которого Левшу казнили? – напомнил старику Норг.

– Точно! – хлопнул он себя по колену. – Вот же выродок! А я то и думаю, что-то имя больно знакомое. Крамос его тогда звали, верно. Значит, теперь он Крам… понятно. С-с-сученыш, – зашипел Лаки от злобы. – Сколько лет-то прошло? Десять? Двенадцать? А не ошибся ты? Точно это он?

– Точно, сам его видел. Сутки, считай, на его голый зад таращился, на котором до сих пор след от розги, оставленный Левшой, красуется. Жаль, гада нельзя было трогать, сидел лишь зубами скрипел.

«Кажись у Витьки свистуна теперь не один, а целых два клиента нарисовывается», – думал Калин, глядя, как мстительная ухмылка играет на лице Лаки.

Крамос, а теперь Крам – имя из четырех букв указывало на принадлежность к военной службе. Калину объясняли, что такие имена, короткие и звучные, носят только имперские псы. Он знал, что Гриня раньше был Грах, что означало «меткий». Он отлично владел луком. Когда-то давно молодой пес Грах отправился с отрядом таких же имперцев по приказу главнокомандующего проучить попавшего в опалу князька. Весь день грабили селян, пороли мужиков, насиловали девок. Это был его первый «боевой» выезд после окончания учебки. Первый и последний. Ночью он прирезал своего командира и еще троих сослуживцев, особо глумившихся над людьми, и пока все спали, тихонько сбежал в лес. К Лаки он попросился сам, потому что ничего не умел, кроме как драться и стрелять. После двух происшествий, которые могли стоить старику его рук, Гриня, как он сам себя назвал, скрывая свое прошлое, стал постоянным спутником Лаки и Нушика. Норг, напротив, носил имя военного, совершенно не принадлежа к этому сословию. Когда Калин предположил, что и он имперский пес, Норг долго хохотал, а потом рассказал, что на самом деле его зовут Норгт, и он не пес, а галерщик.

– Ваш народ упрямо не желает озвучивать концовку моего имени, – сетовал тогда Норг. – Я первое время поправлял, а потом плюнул на это занятие. Норг так Норг. И так сойдет, – махнул он рукой.

– А если подумают, что ты имперец, будут ведь проблемы?

– Ну, тут я уж поправлю свое имя, озвучив его четко и по буквам, да и бумагу подтверждающую мне Лаки сделал, так что не докопаются. На галеры за что? Да разбоем корабельным промышлял, – ухмылялся бывший пират, утирая пивные «усы». Пиво он пил, когда рассказывал мальчишке о себе. – Три раза меня ловили, два раза бежал, а на третий Лаки выкупил. Думал, прирежу старого, обчищу и деру дам, – хищная улыбка заиграла на устах, показывая страшную натуру этого человека. – Однако у судьбы были другие планы.

Забористая матерная брань выдернула Калина из воспоминаний. Лаки был зол. Нет, скорее, он был взбешен и жаждал мести.

– Хотел бы я видеть глаза этого гаденыша в последний миг его жизни, – глухо произнес старик, скрипнув зубами. – Никогда не забуду, как он довольно скалился тогда, на площади, наблюдая, как от моего друга отрезают кусок за куском. Да, он действительно наслаждался этим зрелищем. Я бы хотел лично вырезать эти глаза… Но ладно, знать, что Левша отомщен, тоже милое дело как для души, так и для сердца, – старик вздохнул.

Калину чуть позже Нушик рассказал, что Левша был старинным другом Лаки, с другой земли, за океаном. Ножами и фехтованием владел он виртуозно. Он в свое время обучал этому мастерству Лаки, а потом и его. Приехав сюда уже в почтенном возрасте, Левша, чтобы заработать на кусок хлеба с черной икрой, принял предложение стать учителем местной знати, натаскивать высокородных заморскому искусству. Как-то за кружкой пива он сетовал друзьям на одного отпрыска, уж больно много тот крови пил и нервов мотал своей заносчивостью и высокомерием. Но не это больше всего возмущало почтенного учителя, а то, что мальчишка наслаждался, причиняя боль другим. Свои уроки, домашнее задание он оттачивал не на чучеле, набитом соломой, как велел уважаемый учитель, а на живых людях – рабах, за что и был выпорот. После чего фехтовальщик отказался продолжать обучение этого мальчика, а вскоре в его дом среди ночи ворвалась стража. Левшу арестовали и кинули в тюрьму, обвинив, кто бы мог подумать, в попытке совращения малолетнего ученика и принуждению к половым отношением под страхом смерти родителей мальчика. После кратковременного суда якобы извращенца казнили на площади, прилюдно и жестоко, как-то предписывает закон.

Еще Норг узнал, что у этого Крама есть свой осведомитель среди людей Лаки.

– Ну, а теперь печальные новости, господа, – Норг окинул всех присутствующих тяжелым взглядом. До полной команды не хватало Витьки-свистуна и Крона. – Среди нас завелся стукач, – развел он руками.

Все задумчиво притихли.

– Ну, – откинувшись чуть назад и почесывая культю, начал Лаки, – скажем так, это не новость для меня. Давно уже понял и даже догадываюсь, кто это.

Взгляды скрестились на старике. Тот печально усмехнулся.

– Ну, прям птенцы, ей-богу, – покачал он головой. – Червячка им добудь, пожуй, в клювики поклади. А самим подумать недосуг. Лень-батюшка.

Ребята натужно размышляли. По их лицам явственно читалась титаническая работа мозга, только Калин сидел как дурак. Конечно же, он многое знал из жизни команды, даже слишком многое. Порой сам удивлялся, почему с ним делятся столь секретной и ценной информацией, особенно в последнее время, не боясь, что пацан все это разболтает. А если подумать, что он собрался уйти из команды в скором времени и об этом все знают, так и вовсе тот факт становился, по меньшей мере, странным. Ответ на этот вопрос ему мог дать лишь один человек. Вернее, хуман. Тот, который, узрев в своем видении грядущего нечто важное, попросил отца тайно вмешаться в события и влезть в головы Лаки, Норга, Грини и Нушика с целью расположить их полным доверием к мальчишке.

– Крон? – вопросительно смотрел на Лаки Гриня.

– Думаю, да, – кивнул старик.

– И верно, – пробубнил себе под нос Норг, – больше некому.

Крон тоже был имперским псом, только в отличие от Грини высокородным офицером, служащим в личной охране императора, и он не дезертировал, его просто списали в запас. Родители Крона входили в знатный род, являлись дальней родней Светлейшего, и если притянуть за уши родословную, то вполне могли претендовать на трон. На восходе правления нынешнего императора был учинен переворот с попыткой свергнуть правителя. Бунт подавили, заговорщиков казнили. Неведомо каким образом, видимо, кому-то это было на руку, родителей Крона обвинили в соучастии. Прямых доказательств не нашли, но все же наказали. Император проявил великодушие к дальним родственникам и никого не казнил. Их всего лишь сослали всем семейством, включая малолетних детей, на рудники, а самого Крона, как доблестно сражавшегося при мятеже, защищавшего Светлейшего и его дворец и получившего серьезные ранения, после выписки из госпиталя просто списали в запас без какого-либо содержания. Не забыв при этом разжаловать до рядового. Дом и все остальное имущество, принадлежавшее его семье, конфисковали в счет государства. Устроиться на работу такому человеку практически невозможно. Он слонялся по улицам, умирая от голода, но украсть на кусок хлеба ему не позволяла гордость и воспитание. Лаки подобрал парня, сумев разглядеть в нем воина. Откормил, дал работу. Многие годы Крон выказывал старику искреннюю благодарность и поистине собачью преданность. Но, как бы он ни был благодарен Лаки, своя семья, свои дети куда как ценнее. Старик это понимал. Поняли и остальные.

– Думаешь, он? – угрюмо спросил Норг.

Лаки смуро кивнул.

– Я его не виню. Видимо, на кону жизнь близких…

«Вот же компания подобралась. Бывший капитан дальнего плаванья, а ныне контрабандист и владелец полулегального бизнеса. Бывший пират и беглый галерщик. Дезертир, прирезавший своего командира. Элитный пес, сын заговорщиков, попавший в опалу Императора, возможно, имеющий право на трон, а ныне, кажется, предатель. Киллер-недоучка, чей мелодичный свист – последнее, что слышат люди перед смертью. Два глота, хуманы которые, и пришелец из иного мира. Интересно, чья извращенная фантазия свела всех этих людей, загнав их в одну упряжь и для чего?» – вновь, со вселенски печальной ухмылкой на лице размышлял мальчишка.

– Калин, – окликнул его Лаки, – сбегай на набережную, найди таверну «Пьяная рыба», там спроси Балагура. Это нашего Витька так люди прозвали, скажи, чтобы шустро сюда шел, разговор серьезный есть.

Калин ссадил с колен мрякула на свою постель.

– Лаки, мне потом по своим делам отлучиться надо будет. Или я тоже должен при этом разговоре присутствовать?

– Нет, Калин, можешь идти. У меня чисто к Вите дело.

Стоило Калину нагнуться шнуровать ботинок, как Полкаша, тихонько мрукнув, вспорхнул и уселся мальчику на плечо. Он попытался снять мрякула, но тот крепко вцепился в плотную ткань рубахи своими коготочками, не желая уступать.

– Ладно, ладно, со мной пойдешь, – сдался Калин.

Сумерки опускались на город стремительно, поглощая дом за домом в полумрак. Калин прикинул свой путь и, чтобы сократить время на дорогу – через рынок было дольше – решился припустить мимо трущоб. Бежал он быстро, сильно волнуясь, что не успеет на встречу с другом. Полкан летал сверху. Он гонял местных пернатых, шугая тех своими внезапными виражами – баловался, паршивец. Притомившись, Калин перешел на легкую трусцу. Он с опаской поглядывал по сторонам, не желая влипнуть в очередную неприятность и потерять драгоценное время. Пробегая мимо проулка, краем уха уловил обрывок разговора:

– …ты хорошо послужил, спасибо, Балагур…

Глянув в ту сторону, уже практически промчавшись мимо, заметил двух мужчин, в одном из которых признал Витьку-свистуна. Второй – незнакомой внешности, но по выправке в нем легко угадывался военный человек – протягивал Вите жирный кошель. Мысли Калина заспотыкались, а ноги продолжали бежать…

Сердце колыхнулось в груди, тело окатило льдом. Мысли встали на место, и вся мозаика увиденного и услышанного сложилась воедино. Не останавливая бег, Калин завернул на соседнюю улицу и припустил что было сил в обратном направлении. За спиной раздался свист, но кто свистел и кому, разбираться было некогда, нужно срочно предупредить друзей, что предатель вовсе не Крон.

Увидев «припаркованных» мар и настежь распахнутые двери таверны, Калин уже понимал – не успел, там имперцы. Он вихрем влетел в помещение, на ходу вынимая оба ножа. Первым, зажав шею с бьющим из-под пальцев фонтаном крови, упал молодой вояка, оставленный у входных дверей в зале для посетителей. Следующим с грохотом улетел в полки с кастрюлями выскочивший в кухню из подвального прохода имперец с небольшим пивным животом. Теперь он валялся засыпанный кухонной утварью, ошалело таращась на собственный синюшный кишечник, который сжимал крупно дрожащими руками. С уголка рта струйкой побежала кровь.

Узкий проход, скользкие ступени. Внизу слышался бой. Калин успел заметить, что в тесное помещение набился почти с десяток имперцев, и четверо из них, как крысы, повисли на Нушике, который, ревя медведем, раскидывал их в разные стороны. Прыгнув прямо со ступеней, Калин нацелился в спину ближайшего воина. Недолетел. Наткнувшись грудью на увесистый бочонок, брошенный неизвестно кем, Калин, резко выдохнув, упал на пол. Вслед за первым, в него полетел второй бочонок, окончательно лишая мальчишку сознания.

Боль… кто-то погасил свет и выключил звуки…

И снова боль. От вздоха хотелось вскрикнуть. Кажется, сломаны ребра. Жутко болит голова, и тошнит. Тошнит не столько от боли, сколько от запаха нечистот. Приоткрыв один глаз, Калин обнаружил себя лежащим на грязном, мокром каменном полу. Тусклый свет от горящего факела проникал сквозь решетку маленького окна в двери. Калин прислушался. Где-то в стороне редко капала вода. Больше никаких звуков – тишина, липкая такая, мрачная, пахнущая смертью.

«Кажется, я тут один, – подумал мальчик. – Это уже радует».

Закусив до крови губы, он приподнялся на локти, затем и на четвереньки встал. Перевел немного дух. В глазах от боли вспыхивали разноцветные круги. Сел, привыкая к полумраку и неприятным ощущениям в организме, осмотрелся. Пустой каменный «мешок»: ни коек, ни окон, даже гнилой соломы пожалели. Зато было кольцо в стене и цепь с кандалами. Калин с облегчением заметил, что ноги его свободны. Он находился в самой середине камеры. Видимо, открыв двери, его, особо не церемонясь, попросту зашвырнули сюда. Ощупывая пульсирующее болью плечо, Калин жалел лишь об одном – он не успел сообщить ребятам, кто их сдал на самом деле. При воспоминании о предателе кровь в жилах забурлила. Дыхание стало частым. Пальцы сжались в кулаки до хруста.

– Гнида… – произнес он, скрипнув зубами.

Гулко шагая по коридору, Крам спешил с докладом к достопочтенному Вильяму. Жирный боров, мечтающий заграбастать в свои ручонки всю Империю, как минимум, а лучше весь мир, раздражал, бесил Крама до колик в печенке. Презрение – вот, что он испытывал к этому человеку. Презрение и ненависть. Он жаждал погрузить свои руки в недра его необъятных телес и вынуть оттуда трепыхающееся сердце, но не сейчас. Пока рано. Всему свое время. А пока, пока нужно выслужиться и, принеся благую весть о том, что задание выполнено и все арестованы, ожидать очередного обещанного повышения. Ну, и денежного вознаграждения, конечно же, а как же иначе. Не зря же он потратил столько сил и нервов. Казалось бы, легкое задание, на деле получилось довольно хлопотным и долгим. Выйдя на залитый солнцем плац, Крам заметил вездесущего пронырливого мальчишку, которого почти год тому привез сюда как расходный материал. Но малец отлично показал себя в дороге и по прибытии – оказался полезным в быту. Шустрого пострела заметил завхоз и заграбастал пацана себе в помощники. Удивительно, как он поспевал кругом. Вот и сейчас пацан уже вычистил его мара – а характер у того не подарок – напоил и теперь тягает из колодца воду для тренировок щенков, наполняя кожаные ведра и подвешивая их на балках.

– Эй! – окликнул он пацана. – Приведи Демона!

Мальчик поклонился и с невероятной скоростью скрылся за поворотом казармы. Крам в очередной раз удивился быстроте его бега.

«Поставь его на состязания с самыми быстрыми щенками, пожалуй, ни один не угонится. Хм… А идея-то неплохая. Надо будет погонять сопляков, пусть попробуют изловить Шустрика».

Сказать, что он прям лично занимался с элитным молодняком – нет, но курировал. Были даже любимчики. Особенно одного Крам выделял среди остальных. Такой же жестокий, не ведающий сострадания, но всегда знает, чего он хочет, и стремится к этому несмотря ни на что. В пятнадцатилетнем Дорме Крам, видел себя и немного умилялся, если можно это так назвать. Дорм уже в этом возрасте мог выполнить любой приказ и глазом не моргнуть. Многие выпускники первого курса ломались именно на первом экзамене. Дорм сдал его на «отлично». Всегда жаждущему крови и зрелищ Светлейшему «поплохело» тогда от того, что устроил его протеже. Скоро будет второй зачет. Дорм сдаст его на «отлично», Крам не сомневался. Безродные псы лишатся своего лучшего ученика. Сотник мечтательно улыбнулся. Он обязательно придет полюбоваться на это.

Митька, подведя угольно-черного мара, тихонько стоял, ожидая, когда господин сотник его заметит и заберет своего Демона. Тот о чем-то задумался. Видимо, о чем-то хорошем, потому что вид у него был как у мрякула, обожравшегося сметаной. Митька, в принципе, был доволен судьбой. Рабская серьга ничуть не портила его душевного состояния. Скучает ли он по дому – да, но не особо сильно. Там он вечно был изгоем, оборванцем, обузой и так далее, а тут он нашел свое место. Первые месяцы, конечно, приходилось туго, но теперь, когда он даже имел собственные деньги, и немалые, и мог сам купить себе то, что пожелает, купаться в теплом море, кататься на марах, он был полностью счастлив. А еда… такой еды, сидя в деревне, он бы в жизни не увидел. Старый завхоз баловал его, частенько угощая невиданными сладостями. Так же Митька подтянул свою грамматику и счет и теперь помогал заполнять бумаги. Да он вообще кругом поспевал, за что его тут ценили. Бывало, иногда хвалили, чаще, конечно, словом, но и монетка звонкая тоже иногда перепадала, особенно после того, как Евсей, завхоз, при котором он числился, надел ему серебряную серьгу. Теперь его посылали во дворец с донесениями. Иногда, очень редко, он виделся с Аняткой и Доней.

«Везучие», – вздохнул Митек с легкой завистью.

Им сразу вдели золотые серьги, а на ноги надели драгоценные браслеты. У девочек с рангами было немного иначе. Там по количеству и ширине браслетов читалось, кто выше, а кто ниже. Очень хотелось сообщить им про Калина. Сказать, что он в городе. Вот бы обрадовались. Интересно, почему он вчера не явился на встречу? Случилось, может, чего?

Пока Митек думал, Крам сел на Демона и умчался в сторону самого элитного района этого города. Дома там сплошь из дорогого сияющего камня, который при восходе и закате переливается всеми цветами радуги. Сказочные сады поменьше, конечно, чем дворцовые, но от того не менее прекрасны. Фонтаны и чудные статуи, прогулочные дорожки, вымощенные белым камнем. Район тот славился постоянным теплым бризом, сдувающим прочь вездесущую мошку и приносившим высокородным жителям свежесть в самый жаркий день. Выходил он аккурат на жемчужные пляжи. Белый песок, мелкий и мягкий, мерцал словно жемчуг, когда его пересыпаешь с ладошки в ладошку. Митек был там уже не раз. В его комнате на тумбе стоял глиняный горшочек с этим чудесным песком, который мальчишка тайком набрал в карманы. Теперь по вечерам, перед сном, он пересыпает мерцающие песчинки из руки в руку и мечтает, что когда-то и он сможет гулять по белым дорожкам и нежиться в мягком песке.

Неделя, может, две прошло с тех пор, как Калин очутился в подземном каземате. Ему в дверную прорезь у самого пола раз в сутки просовывали деревянную плошку с совершенно несъедобной бурдой, иногда кусок черствой, заплесневелой хлебной лепешки. Воду он добывал сам – она капала с потолка у дальней стены камеры. И видимо, капала там не первый год, потому что выбила в каменном полу целую лунку. Вот из нее мальчик и лакал, словно зверь. Дверь за этот срок ни разу не открывали, с ним не говорили. Он даже лица своего «кормильца» не видел. Тот не дотягивал ростом до зарешеченного оконца. Можно было подумать, что это ребенок, если бы не слишком тяжелые и неспешные шаги. Дети так не ходят. Калин предположил, что надзиратель просто мал ростом, но не возрастом. Несколько раз сквозь двери он пытался поговорить с тюремщиком, но тот, пропихнув еду, молча уходил. Услышав человеческую речь, Калин вскочил на ноги. По коридору шли трое, один из них тюремщик – звук его шагов Калин на всю жизнь запомнил.

– …что ему сделается, господин, живый, конечно. Кормил справно, как и велено было, никого не подселял. В порядке он. Шевелькается там. Горланит иногда.

– Орет, что ли?

– Не. Песни горланит. Про орла и неволю, – каркающе засмеялся хриплый голос. – Красиво поет, стервец.

Брякнула связка ключей.

– Жаль, что переводите. Скучать буду.

«Скучать он будет… козел», – думал Калин, в ожидании глядя на двери.

В окошке показалась гладко выбритая рожа.

– Спиной к двери на пол сел! Руки в дыру просунь и не балуй смотри.

Калин молча выполнил приказ. Больно закусив кожу, на его запястьях защелкнулись браслеты наручников.

– Вставай, отойди к стене. Лицом к стене.

Калин встал. Щелкнули замки, визгливо скрипнув, отворилась дверь. Калин зажмурился от слишком яркого света. В коридоре пылали факелы. В камеру зашли двое. Острие уперлось промеж лопаток.

– Шелохнешься, проткну, – сухо прозвучал голос.

На ноги ему надели кандалы.

– Пошел! – грубо толкнув древком копья в спину, произнес имперец.

У дверей стоял пожилой карлик в серой холщовой рубахе и красной безрукавке. Полосатые широкие шаровары придавали ему потешный вид скомороха. Калин невольно усмехнулся.

– Поскалься мне еще тут, певун. Как княжеские покои, скоро будешь вспоминать мой каземат.

Не успели привыкнуть глаза к свету пламени факелов, как солнце яркой вспышкой ослепило мальчишку. Его вели по улице, под босыми ногами, обжигая, хрустел мелкий острый гравий. Куда его вели, он не видел, но вели недолго. Затем, зашвырнув в повозку, заперли двери. В темном деревянном коробе Калину полегчало. Белые пятна еще плавали перед глазами, но зрение потихоньку возвращалось. Немного привыкнув к освещению, Калин осмелился заглянуть в узкую щель. Длинная серая стена. Имперцы. Ворота. Городские улицы. Громыхая оббитыми железом колесами, проехали по каменной мостовой, свернули к дворцовым стенам. Их Калин узнал. Еще немного телега ползла вдоль них, потом остановилась. Калин подумал, что его привезли во дворец, чему немало удивился. Изначально, услышав голоса, он решил, что пришли его забрать для казни, так как за убийство имперцев это была единственная кара. Он смертник, и он это знал. Но когда услышал от карлика про казематы, в душе затеплилась надежда – побарахтаемся еще. Въехали сквозь небольшой туннель во двор с длинными одно– и двухэтажными домами.

– На выход! – стукнули по стенке перевозки чем-то увесистым.

Дверь отворилась.

Короткая цепь между кандалами стесняла движения. Руки, скованные за спиной, тоже прыти не придавали. Калин выполз гусеницей. Встал. Вокруг на стенах стражники. Две вышки с лучниками. На крышах тоже лучники.

– Огляделся? – с усмешкой поинтересовался его конвоир. – Бежать отсюда не получится, даже не думай об этом. Рыпнешься хоть раз – пойдешь на площадь.

«Это он о казни», – смекнул Калин.

– Тебе дали шанс. Воспользуйся им и умри достойно. А теперь стой спокойно, с тебя снимут оковы.

В пустой комнате на голом каменном полу сидели четверо: трое молодых парней от семнадцати до двадцати с небольшим и взрослый мужчина годов сорока. Вошедшего Калина смерили удивленными взглядами.

– Они теперь и детьми не брезгуют, – удрученно высказался мужчина. – Куда катится мир…

Калин окинул четверку взглядом – ни одного воина среди них не было.

Двое молодых парней брезгливо скривились и, демонстрируя свое презрение к чумазому оборванцу, пропахшему «княжескими апартаментами» карлика, отвернулись. Заметив в углу ведро воды и ковш, Калин пошел туда. Пить хотелось дико. В тесном коробе было настолько душно, что он думал, скоро закипит и испарится из него вся влага.

– Прочь! – взвизгнул, дав петуха, худощавый брюнет с греческим носом. – Отойди оттуда, сейчас же!

– Застолбил? – вступился за Калина второй брюнет, чуть ниже ростом, но на вид постарше.

– А ты станешь пить после него? – брезгливо поинтересовался первый. – Лично я – нет.

– Верно Ливон говорит, нечего воду пачкать, – поддержал товарища самый старший из молодняка.

Парнишка, вступившийся за новенького, вопросительно, ища поддержки, посмотрел на взрослого мужика, но тот сделал вид, что его это не касается. Брюнет с блондином угрожающе буравили паренька взглядами, мол только посмей. Парень медленно поднялся на ноги, сделав пару шагов к ведру, подчерпнул ковшом воду. Поднялся блондин, за ним и брюнет.

– Пожалеешь, – прошипел блондин, хищно следя за ковшом.

Парень молча протянул его мальчику.

Стоило Калину коснуться посудины, как двое «чистоплюев» кинулись в нападение. Сделав шаг назад и в сторону, Калин, встав боком к нападающему, выбросил ему навстречу ногу. Резко выдохнув, носатый согнулся напополам и отлетел к стене, глухо ударившись, осел. Сделав глоток воды – не утерпел – Калин ту же ногу маятником опустил на плечо блондина, который, схватив «защитника» за грудки, пытался повалить того на пол. Рука тут же повисла безвольной плетью, перестав слушаться хозяина. Блондин, ошалело тараща выпученные глаза, развернулся в сторону обидчика и тут же получил грязной ногой в лицо.

– Вот черт! – Калин с досадой заметил, что немного драгоценной влаги пролилось ему на рубаху. – Попить нормально не дадут, что за люди, – буркнул не без иронии и присосался к ковшу, чуть ли не мурча от удовольствия.

– Здоров ты ногами махаться, – заметил нечаянный защитник. – Мирон – протянул он руку Калину.

Взглянув на свою ладонь, Калин попросил слить ему на руки и только после этого поприветствовал нового знакомого.

– Помыться бы, – чесал мальчик себе спину, сидя поблизости от ведра.

Мирон пристроился по соседству. В непринужденной беседе он поведал, что его забрали из дома за долги отца. Он думал, в рабство, но почему-то привезли сюда. Куда «сюда», он толком так и не понял, но серьгу вдевать не стали. Сказали, вроде, что будут обучать драться, а потом, если он победит, отпустят домой.

– Ага, как же, отпустят вас, – подал голос мужик, – наивные.

– Разбойник он, – шепнул парнишка Калину на ухо. – Повесить его хотели, вот он и не верит, что вместо виселицы ему лучшую участь предложили.

Блондина со сломанным теперь носом осудили на смерть за убийство жены, говорил, что гуляла. А «грека», как про себя Калин прозвал Левона – за воровство нескольких мар у одного высокородного вельможи.

– Бандит, ревнивец и конокрад – хороша компания, – иронично подметил Мирон.

– А тебя за что? – спросил он Калина после своего рассказа.

– Имперцев прирезал двоих.

Грек с белобрысым затравленно косились в сторону говоривших, неслышно перешептываясь. Мужик более внимательно посмотрел на Калина и, что-то для себя решив, качнул головой, отвернулся.

– Всем сидеть на своих местах! – рявкнул незнакомый голос из коридора, и, щелкнув замком, дверь в комнатку отворилась.

Запущенные по полу плошки с едой остановились у ног Калина.

– О, жратва прибыла! – обрадовался мальчишка.

Дверь гулко захлопнулась. Мужик поднялся, придерживая поясницу и чуть прихрамывая, подошел, забрал одну из плошек. Поднялся и Грек, но, поймав на себе тяжелый взгляд Калина, в нерешительности замер на месте. Объявив «брезгливым», что у них сегодня разгрузочный день, Калин подтянул к себе их плошки.

– Круто ты с ними, – усмехнулся Мирон, макая ломоть хлеба в похлебку, в которой виднелись маленькие кусочки мяса. – Не слишком ли?

– До завтра не помрут, а я голодный сильно. Забыл, когда в последний раз нормально ел.

На рассвете всех выгнали на плац. Построили в неровный ряд. Трое имперцев, заложив за спины руки, стояли чуть в стороне, наблюдали. Один, чином пониже, пройдя вдоль строя, скептично осмотрел пополнение и скривился, взглядом остановившись на Калине. Резко окликнув одного из бойцов – Калин заметил, что всем имперцам, не считая старших по званию, было не больше двадцати – командир приказал подбежавшему привести в порядок это… – обозвал он чумазого крайне неприличным словом – и вернуть в строй. Имперец хотел дать пинка мальчишке, но, покосившись на его штаны, передумал, просто указал, куда идти. Колодец располагался недалеко, под навесом. Приказав раздеться догола, Калину дали брусок мыла и, окатив ледяной водой – благо лето на дворе – сказали поторапливаться. Буквально через несколько минут он вновь стоял в ряду, прикрывая руками срамное место. Но зато чистый.

– А этот неплох, – указал на Калина скруткой хлыста один из тройки наблюдающих. – Заметил, тело какое?

Тот, к кому обращались, согласно качнул головой.

– Может, придержим его для обычных занятий?

– Нельзя. Он смертник.

– Да они тут все смертники, – усмехнулся третий.

– Ты бумагу на него читал? – в голосе второго прозвучали нотки раздражения. – Он двоих имперцев прирезал.

– Тогда какого черта он тут, а не на плахе? – удивился первый.

– Похлопотали влиятельные люди, – скривился второй и с раздражением дернул щекой.

– С жиру бесятся, – качая головой, ответил первый. – Толку, если его все равно в расход?

– Не знаю. Не мое это дело. И не твое тоже. Меньше задавай ненужных вопросов, дольше проживешь. Неужели за столько лет простой истины не запомнил?

Тарг в свое время выкарабкался с самых низов. Бывший раб, безродный, как до сих пор называли его элитники – псы высокородных кровей. Поднимись ты хоть до генерала, четкое разделение всегда останется между элитником и безродным. Кто, а главное, зачем этому пареньку дал такой призрачный, обманчивый шанс на спасение, он и сам хотел бы знать. Уж больно интересен этот малый, и он бы с удовольствием оставил его в учебке. Из таких щенят толковые псы получаются. Странные поступки иногда совершают эти высокородные. Знать бы того «благодетеля», можно было бы попытаться выторговать сопляка.

Калину действительно даровали шанс на жизнь. Это было одно из условий Лаки. Когда Вильям лично пришел побеседовать с «любимчиком Богов», Лаки, будучи сообразительным человеком, согласился на все его предложения, но выставил при этом ряд условий.

– Нет, Лаки, ты же знаешь, это невозможно. Даже я не смогу повлиять на суд. Он убил двоих имперцев при исполнении. Это вышка. Мальчишку казнят, и никакой подкуп его не спасет. Его смерть должен видеть сам Светлейший.

– Подмени его другим сопляком.

– Не могу. Слишком много свидетелей было.

– Вильям, или ты придумываешь хоть что-то, или поверь, я загоню тебя в убытки. Или все мои ребята останутся живы, или забудь про договор.

– Хоть что-то, говоришь? – задумался Вильям, потирая третий подбородок. – Хоть что-то могу попытаться. Скоро у щенков второй годовой зачет, а условия там таковы – победителю жизнь. Шанс, конечно, близкий к нулю, но все же. Это единственное, что я могу сделать для твоего мальчика.

– Ему этого достаточно, – улыбнулся старик. – В лепешку расшибись, но переведи его туда.

Осмотрев «мясо» для зачета, Тарг отправился разгребать документацию. Дел на сегодня было больше обычного. Единственное, он попросил позвать его к обеденным занятиям. Любопытно было взглянуть, как двигается этот малец.

Дней десять гоняли «мясо» по полигону с деревянными мечами и палками.

– Зачем, если их все равно убьют? – спросил друг Тарга, зашедший в гости на бокальчик замечательного вина.

– Для того, что бы убивать было не так скучно, – улыбнулся тот, но взгляд остался печален. – Нужно доставить максимально красочное зрелище высшему сословию. Щенки должны показать все свое мастерство, чему обучились за данный срок, тем самым доказав Светлейшему, что его деньги, вложенные в их обучение, тратятся не зря. На «мясе», которое не может дать отпора, это сделать невозможно. Четыре раза в год мы даем подобные отчеты, устраивая показательные экзамены перед Императором и его приближенными. В конце года лучший щенок безродных становится против лучшего щенка элитников. Это единственный экзамен, где моим запрещено калечить и убивать соперника. Тем он и сложен, что нужно победить такого же обученного бойца, не причинив тому непоправимого вреда. Переломы не в счет, – усмехнулся Тарг. – Элитные щенки подобными правилами не ограничены. Они могут убить, хоть это и не приветствуется Светлейшим. Поэтому стараются просто калечить. Знают, паскуды, что таких подранков мы сами потом добиваем, – колыхнув в пузатом прозрачном бокале темный бордовый напиток, Тарг взглянул сквозь него на свет свечи. – На кровь похоже…

Сегодня Калина не стали поднимать до зари, как обычно. Проснулся он от яркого солнечного света, лившегося в окно их казармы. В длинном сарае по обе стороны стен стояли двухярусные кровати. Большая из них часть пустовала. Пятнадцать человек разного возраста с преступным прошлым быстро поняли, что из мелкого недоросля шныря не сделать, и лучше здоровья ради вообще держаться от него подальше. Также не стоило трогать четверых ребят, которые прибились к этому сопляку и держались особняком от общей компании. Сегодняшний день отличался от всех прошедших. Никого никуда не гнали, ничего не заставляли делать. Даже завтрак оказался каким-то праздничным, а обед и вовсе походил на пир. На кормежку в этих местах никто не жаловался, но сегодня повара расстарались на славу. Вместо каши куски мяса, фрукты, свежие булки и даже пиво.

– Не к добру все это, – настороженно бурчал несостоявшийся висельник, с которым Калин познакомился в первый день прибытия.

После перевода в общий барак тот как-то сразу встал рядом с Калином, решив, что около этого мальчишки ему будет безопаснее. Отбитые почки еще давали о себе знать, и постоять за себя бывший разбойник пока не мог. Зато он мог своим присутствием добавить статуса сопляку, и на фоне этих двух малолеток – Мирон так же продолжал держаться рядом с мальчиком – взрослый Ставрид казался вожаком. К сожалению, вскоре все поняли, кто в этой компании главный, но мальчишка его не прогонял, а те, остальные, сторонились, стараясь не задевать немощного. На этих странных занятиях ему тоже не особо уделяли внимания. Куда больше гоняли молодняк. Поначалу его это устраивало, но потом стало подозрительным. Вот и сейчас эта необъяснимая щедрость его пугала.

– Пир перед смертью, – буркнул Ставрид, хмуро зыркая по сторонам из-под густых бровей.

Утром следующего дня всех загрузили в тесные глухие повозки, набив в них людей, словно сельдь в бочки, и куда-то повезли. Полчаса томительной давки, и их снова погнали по узкому проходу с множеством лучников на высоких стенах.

– Куда это нас? – выкрикнул один из толпы.

– Молчать! – рявкнул конвоир и угрожающе щелкнул в воздухе плетью.

Тихие шепотки, топот множества ног и гнетущее состояние. В воздухе пахло страхом. Узкая комната с лавками у стен. Места на всех не хватило, и многие уселись просто на пол. За стеной слышался неразборчивый шум, возгласы восторга, славницы во имя Светлейшего. Особо любознательные парни, встав друг другу на плечи, пытались рассмотреть происходящее в крохотное оконце под самым потолком.

– Ну, что, что там? – донимали их вопросами остальные.

– Да ничего не видать. Ноги только и песок. Кажется, там арена.

Люди зашептались.

– Я же говорил, – мрачно усмехнулся Ставрид.

– Я обязательно выиграю, – уверенно кивнул Мирон, стукнув кулаками себя по коленям.

Смерив того скептичным взглядом, Ставрид печально улыбнулся.

Не успел Калин как следует осмотреться, пришел конвой в лице четырех имперцев и, выкрикнув одного из «смертников», увел его. За стеной послышались радостные возгласы. Долговязый парнишка топтался босыми ногами по плечам товарища, пытаясь хоть что-то разглядеть. Ему задавали все те же вопросы, а он все так же отвечал, что видно плохо и разобраться, что к чему, никак не получается, но продолжал топтаться на месте. Стоящий под ним парень пыхтел, краснея от натуги.

Снаружи восторженно взревели. Появившийся через несколько минут конвоир выкрикнул:

– Гарюн! На выход!

Минул час. Комната практически опустела. Ставрид, когда пришла его очередь, вышел молча, не прощаясь. Мирон, порывисто обняв Калина, пожелал тому удачи и обещал в будущем разыскать его. Когда вновь вернулись конвоиры, в комнате оставались всего пятеро.

– Калин, пошел!

– Удачи, мужики, – поднялся он с лавки и вышел в темный коридор.

Идя под пристальными взглядами конвоя, Калин обратил внимание на бурые разводы вдоль прохода. Навстречу ему за крюк, всаженный в ногу, тащили изуродованное, но еще узнаваемое тело Мирона.

«Вот тебе и будущее, – сокрушенно подумал Калин, проводив взглядом недавнего товарища. – Что ж это за страна такая, что за нравы, где человеческая жизнь ни стоит ничего?!»

Молодой неокрепший разум Калина никак не мог принять такой расклад вещей. На одно краткое мгновение его обуяла ненависть ко всему и всем. Но видимо, сказавшаяся привычка, выработанная долгими изнурительными тренировками, вернула его сознание в ясность.

«Дисциплина и порядок прежде всего. Эмоции потом», – всплыла откуда-то из глубин сознания мысль.

Залитая солнцем и кровью площадка в плотном окружении двухэтажных строений без окон, на балконах которых сидели зрители, на крышах стояли лучники, скорее, для проформы, нежели для безопасности. Босые ноги Калина ступили на раскаленный песок. Его подтолкнули в спину, закрыв за ним низенькую деревянную дверь. Стоящий у стены стражник кинул к ногам мальчишки короткий меч. Толщина заточки и округлость колющего края указывали на то, что это оружие являлось учебным. Именно так оно и было – учебный гладиус больше походил на кухонную лопатку для переворачивания блинов, нежели на оружие. Настороженно поглядывая по сторонам Калин, поднял этот меч, подумав, что таким даже дров не нарубить, не то что биться. С противоположной стороны на арену вышел еще один мальчишка, на год или два старше Калина. Он даже внешностью походил на него, словно брат, если не родной, то двоюродный уж точно.

– Славься, великий Император! – выйдя на середину арены, звонко воскликнул тот мальчишка, вскинув свой гладиус.

Его меч выглядел хищно. Даже с расстояния в десять шагов угадывалась его отменная заточка.

– Не повезло тебе парень, – шепнул стражник в спину Калина. – Это еще тот ублюдок.

– Три рублика на этого ставлю, – шепнул второй стражник.

«Неужели на мою победу аж три рублика поставили?» – усмехнулся Калин и, не поворачиваясь, произнес:

– Ставь больше. Я выиграю.

Услышанные в ответ сдавленные смешки говорили, что стражник поставил вовсе не на победу Калина. В его проигрыше никто не сомневался. Имперцы ставили на время. Около пяти минут обычно гоняли «мясо» по арене, показывая главнокомандующим, чему научились за семестр, а потом начиналось самое интересное – ученик выбирал способ умерщвления, а стражники ставили, обычно, на три минуты и больше. Этот ученик Тарга славился особой изощренностью и любовью к показухе, поэтому стражник поспешил первым поставить три монеты на «мясо», точно зная, что того будут убивать медленно, долго, отсекая кусок за куском, и умрет он, скорее всего, от кровопотери или болевого шока, моля о смерти, как о даре избавления.

Смерив Калина оценивающим взглядом, щенок-первокурсник принялся кружить вокруг «мяса», делая обманчивые выпады. Калин стоял понурой плаксуньей, с безвольно опущенными руками. Он видел по положению ног бойца, что все эти броски не будут иметь завершения. Они нужны лишь для того, чтобы привлечь внимание, развернуть противника лицом к солнцу, ослепить, и только после этого последует нападение. Делая неуклюжие попытки защититься, Калин шажок за шажком безвольной куклой разворачивался туда куда, его и вели.

«Господи, неужели я тоже когда-то был таким тупым?» – подумал Калин и, не дожидаясь финального завершения этих топтаний, напал сам.

Он лишь обозначил движение, выкинув вперед руку с клинком, и тут же вернул ее назад, с умилением наблюдая, как рука щенка пошла в движение с целью отвести в сторону этот выпад и нанести свой удар, но рассекла лишь воздух, а клинок Калина плоской стороной со звонким шлепком опустился сверху. Кисть щенка онемела, выпустив оружие. Растерявшись, тот чуть замешкался, таращась на свой выпавший гладиус, и совершенно бездумно потянулся за ним, тем самым замечательно подставившись противнику. Калин на миг улыбнулся, вспомнив Борга и его удар ворона. Сделав два коротких шага, заходя за спину щенка с определенно вымеренной скоростью, в определенно нужную точку затылка он нанес единственный, но сокрушительный удар. Щенок дернулся, упав на четвереньки, и спустя мгновение дико заорал. На скрученных нервных жгутиках висели глазные яблоки, раскачиваясь над самой землей. Повисшую тишину нарушал лишь жалобный вой мальчишки. Высокий мужчина в красном широкополом плаще порывисто поднялся с места и вышел прочь, скрывшись в черном входном проеме за ним. Не так поспешно вышел не менее статный человек в сером плаще.

– Что это сейчас было, Тарг?! – откинув назад алую полу своей накидки, в яростном возмущении спросил Крам. – Беспризорник?! И ты мне смеешь утверждать, что это всего лишь беспризорник?! Удару ворона перестали обучать лет пять назад, и то кроме определенного подразделения ему никогда и никого не учили! Не знаю, делай, что хочешь, но он с моим щенком биться не будет! – взмахнув краем плаща, словно птица крылом, Крам, чеканя шаг, стремительно удалился, оставив задумчиво улыбающегося Тарга в полном одиночестве.

Утро новой жизни Калина началось в одиночной камере, там, куда его закинули после боя на арене.

– Я же говорил, на меня поставь, – улыбаясь окровавленными после удара стражника губами, произнес он, когда эти же стражники волокли его по коридору.

Отбить тот удар Калин, конечно же, мог, но он позволил стражнику треснуть себя древком копья по лицу, потому что не желал быть нашпигованным стрелами и походить на ежа. С разбитой губы текла кровь, и куда его волокли, он не знал, но несмотря на это настроение было хорошим. Зашвырнув пацана в «тамбур» полтора на два метра без единого, даже самого малого, оконца, его оставили в покое. Несколько часов Калин сидел в ожидании, прислушивался к звукам по ту сторону дверей, пока не уснул. Проснулся он от шума и суеты, доносившихся снаружи. Его вывели во двор, запихали в крытую перевозку, повезли. По времени дороги и разговорам конвоиров, слышавшимся сквозь доски, Калин догадался, что его везут в то же место, где он пробыл последние десять дней. Выбравшись после приказа на улицу, он в этом убедился. Кандалы не надевали, копьями не тыкали и даже не оскорбляли.

– Следуй за мной, – равнодушным тоном произнес подошедший парень – курсант.

Двое конвоиров – взрослые воины – спокойным шагом шли позади Калина, сопровождая того до дверей в кабинет.

За большим деревянным столом, заваленным бумагами, широко расставив локти, сидел никто иной как «бог и царь» этого учебного заведения. Подперев руками подбородок и почесывая бороду, он устало смотрел перед собой. Старые шрамы с каждым годом все чаще дают о себе знать – болят, чешутся, реагируя на изменения погоды. Глаза от долгого чтения и письма утратили прежнюю зоркость, слезятся, бывает, нестерпимо горят. Дослужившись до генеральского чина, на исходе своего срока военной службы он, пожелав остаться в армии, принял предложение друга и соратника занять пост главы школы безродных щенков. Казалось бы, хорошая должность ярмом повисла на шее воина. Бесконечные бумаги и писанина стали ненавистны. Хотелось взять этот стол, да и треснуть им кого-нибудь по голове, потом, выхватив меч, выйти во двор, кромсая всех, кто попадется на пути, в надежде, что чья-то меткая стрела оборвет его агонию.

«Еще пять лет, – мечтательно думал Тарг, – и пошлю к такой-то матери все эти дела и заботы. Куплю себе маленький домик у моря и буду наслаждаться закатами».

В дверь постучали.

– Мальчик прибыл, господин командующий! – бойко отчеканил вошедший курсант.

– Пусть войдет, – устало ответил Тарг, с интересом устремив свой взор в дверной проем.

Вошедший отрок быстрым цепким взглядом окинул помещение и тут же вновь прикинулся увальнем. Тарг усмехнулся.

– Назови имя того, кто обучал тебя военному ремеслу, – тихо приказал он мальчишке.

На лице того не отразилось ровным счетом ничего. Тарг по достоинству оценил эту выдержку.

– Леший, – ответил Калин полуправду.

Мальчик сразу смекнул, что именно хочет узнать этот человек. Борг предупреждал, что «удар ворона» – крайне редкий прием, и «сливать» бывшего вояку специального подразделения он не собирался. Поэтому и назвал имя другого своего учителя, который обучал его не только военному ремеслу, но и ему в том числе.

«Черт, спалился, – мысленно ругал он сам себя, имея в виду прием, которому обучил его Борг, – не надо было его использовать».

– Опиши мне его, как выглядит, сколько лет, – с обманчивым безразличием продолжал расспрос Тарг – ложь, любую, он нутром чуял и сейчас ощущал, что мальчишка водит его за нос, но умело водит.

– Он огромный, вот такой, – встав на цыпочки, Калин попытался дотянуться до потолка. – Волосы цветом как ваши, только длинные, по плечи, и борода здоровенная. На лбу носит широкий обод. Нелюдимый, долгое время жил в лесу, – задумался, что бы еще добавить. – Старый, но грюма завалить голыми руками сможет. Вроде все. Не знаю, что еще о нем сказать. Где сейчас он, я тоже не знаю. Давно мы расстались.

Тарг напряг все свое внутреннее чутье. Вроде и правду говорит, не придраться, но о подобном воине он никогда не слышал, а человек приметный. Имя, скорее всего, тот изменил, чтобы скрыть военное прошлое, но вот рост – великаны, подобные ему, редко встречаются. Старый…

– Старше меня?

– Да, – тут же уверенно кивнул мальчишка. – Говорил он, что ему лет столько, что и сам уже со счету сбился.

– Хорошо, – поняв, что описываемый мальчишкой человек действительно имел место быть в его жизни и причастен к обучению, Тарг задал ряд следующих вопросов, пытаясь понять, кто же все-таки перед ним стоит: – Сам ты откуда? Чей сын?

– Сын Юра я, главного старосты пяти деревень Предгорного княжества. До прошлого года я был единственным сыном, и отец прилагал много стараний для моего обучения.

– Заметно, – кивнул Тарг.

Мальчик не вызывал у него отрицательных эмоций, отвечал на вопросы складно, четко, поведал, что всегда мечтал стать военным и приложил для этого немало стараний. Отец тому не противился, и когда родился второй сын, отпустил первенца в столицу. Странное, конечно, родительское отношение, но малец, чувствовалось, не лгал.

– Ладно, – устало вздохнул Тарг, раскрыв лежащий перед ним журнал для записей. Обмакнув стилус в чернильницу, произнес: – Будешь зваться Ворном, как удар, которым ты себе жизнь выкроил.

И, не глядя на изумленного мальчишку, внес имя нового воспитанника в список.

Без малого год минул с тех пор, как Калин заслужил свое право на жизнь, одержав победу на «арене». Мало кто мог поверить в то, что беспризорник, каковым его сочли за стенами «училища», сможет победить одного из лучших воспитанников. Да не просто победить, а сделать это с легкостью и изяществом, удивив всех знанием приема «ворон».

В первые месяцы своего пребывания на попечении у Тарга он, обуреваемый беспокойством о судьбе Лаки и остальных товарищей, порывался бежать. Был пойман и бит. Наконец, после очередной провальной попытки Тарг лично поговорил с ним и дал совет. Выслушав его, Калин нашел, что доводы старого вояки верны, и смирился. В самом деле, зачем бежать и скрываться? В таком положении сложно будет узнать что-либо о судьбе друзей. А останься он в этом, так сказать, училище ему сама судьба благоволила, давала время все обдумать, найти людей, способных ему помочь пролить свет на судьбу Лаки и компании. Да и сам он по истечении года получал право спокойно выходить в город и мог, не скрываясь ни от кого, попытаться найти хоть какую-то информацию о друзьях.

Так и вышло. Уже второй раз он по праву свободного, никем не разыскиваемого человека ступил за ворота учебки. Конечно, полноправным гражданином он еще не был, но и это звание не за горами. Через два года он его получит. И сделает все возможное, чтобы сдать экзамен лучше всех. Это позволит Калину сразу занять офицерское место в регулярной армии, а с офицером имперского войска принято считаться.

В первую свою увольнительную он отправился гулять по городу. Бесцельно бродя по его улицам и переулкам, изучал то, что не успел до своего ареста. Вызывало интерес абсолютно все: настроение людей, о чем они шепчутся и как себя ведут в той или иной ситуации. Ни время, ни даже такие глобальные изменения, которым подвергся этот мир – ничто не смогло переделать людей. Так же, как и в веке двадцать первом, люди шепотом ругали власть и более открыто бранили соседей. Обсуждали, кто во что одет и кто на ком женился. Особый блеск в глазах горожан появлялся при обсуждении супружеских измен и прошедших казней.

Еще одним плюсом своего пребывания в учебке Калин считал довольно частые встречи с Митьком. Неожиданно было его увидеть уже через месяц после памятного боя на арене. Пришел, ему даже ворота открыли и препятствовать их беседе не стали. Дворцовый служка, как-никак. Тот развернулся не на шутку. Юрким оказался до невероятности. Многие его уже побаивались и откровенно лебезили в надежде добиться коль не дружбы, то хоть какого-никакого расположения. Если так дальше пойдет, то через пяток лет глядишь, а Митек-то уже и ключник при имперском дворце. Так-то. А спустя полгода старинный дружок даже сестер Калина привел. Те похорошели и вытянулись. Говорили, что живется им просто замечательно, никто их не обижает. На вопрос о том, хотят ли домой, категорически замотали головами и попросили впредь подобных вопросов не задавать.

Калин и не задавал. Обидевшись вначале на двойняшек, думал о них плохое. Прошло. Кто он, чтобы осуждать их за то, что они свыклись со своей судьбой и научились жить новой жизнью? В самом деле, что им дома, теперь, после всего через что им пришлось пройти? Матери с отцом они из города больше помогут, а замуж, там им точно не светит. Заставил написать письмо…

Теперь Калин отправился прямиком в свой схрон, за верным кукри. Запылился, поди. Сейчас никто не посмеет ему даже вопросов задавать (кроме Тарга, разумеется) про то, откуда этот нож и что это за нож. А Тарг, как убедился Калин, лишних вопросов не задает.

Ощупав заколоченную дверь таверны, Калин обошел заведение с торца и, раскидав ногой слой слежавшейся листвы, отодвинул в сторону крышку люка. Это был потайной вход, тот самый, которым они пользовались, когда остановились тут. Выбравшись из пыльного лаза, мальчик, отряхнувшись от налипшей паутины, окинул тоскливым взглядом гостевой зал. В свет, бивший сквозь щели заколоченных окон, попала поднятая пыль, закружившись переливистыми бурунами. Перевернутые столы, сломанные стулья… и темные пятна крови убиенных им имперцев – все осталось как в тот день, только трупов не было – забрали. Споткнувшись о надколотый котелок, Калин чертыхнулся.

Дверь, запирающая проход в погреб, жалко висела на нижней петле.

«Где-то тут была свеча», – вспомнил он и полез рукой в выемку над дверным косяком.

Резкая боль пронзила кисть. Раздалось яростное шипение. Из темноты на него смотрели два желтых глаза.

– М-мрук? – нерешительно, удивленно прозвучало из прохода в подвал.

– Полкан! – забыв про боль в руке, радостно воскликнул Калин. – Полкаша! Сукин ты сын! – тискал он выпорхнувшего ему навстречу мрякула. – Дружище. Милый мой. Живой. Нашелся… – бормотал, гладя, то прижимая, то осматривая верного друга.

Полкан мурчал трактором, срываясь на повизгивания, облизывал руки и соленые от слез щеки мальчишки. Так они сидели долго. Потом, все же разыскав свечу, спустились вниз, откопали припрятанные вещи.

Выбравшись на улицу, Калин решил посетить порт и, поглаживая цепко впившегося в плотную кожаную куртку когтистыми лапками зверя, направился прямиком туда, через трущобы. Не страшно.

В порту вездесущий ветерок неизменно сдувал мошку в сторону, не давая той как следует обосноваться и выбрать жертву. Пьяные моряки и грузчики в обнимку слонялись по набережной, горланя матерные песни. Размалеванные жрицы любви хватали одиноких путников за рукава, а особо отчаянные и за то, что пониже пояса, и завлекали к себе на огонек. Образовывались пары.

Одна такая парочка привлекла внимание Калина. Он сам не понимал вначале, почему. На всякий случай, решив довериться интуиции, он незаметно отправился следом. Каково же было его удивление, когда в неприглядном спутнике жрицы любви он узнал Витьку! Вместе с дамой тот зашел за какие-то ящики, выставленные прямо у причала.

Волнение Калина передалось и кукри – тот завибрировал от нетерпения. Мрякул вспорхнул, заложив вираж в небе.

– Сейчас, сейчас, – шептал Калин, поглаживая рукоять. – Мы оба изопьем из этой чаши. Ты – крови, а я – сладость мести…

– Пошла вон! Дешевка! – послышался возмущенный крик Свистуна. – Ты и этих денег не стоишь. А будешь возмущаться – утоплю.

Из-за пирамиды ящиков выбежала деваха, явно опасаясь за свою жизнь, всхлипывая и размазывая по лицу потекшую краску, пронеслась мимо Калина. Спустя полминуты появился и сам крикун, на ходу поддергивая штаны. Подняв глаза и встретившись взглядом с одним из тех, кого год назад сдал имперцам, застыл на месте.

– Калин? Ты как тут? – удивленно и наигранно радостно пролепетал этот подонок.

Если бы кукри мог говорить, то сейчас бы он пел. Проникнув по самую рукоять в грудь предателя, клинок жадно «пил».

Калин, не переставая буравить взглядом свою жертву, оттолкнул его ногой в грудь, извлекая клинок. Кукри был абсолютно сух, только засиял голубоватым цветом. Проследив за падением мертвого тела с причала в воду и плюнув ему вдогон, курсант громко, скорее для себя, чем для трупа, сказал:

– Меня зовут Ворн.

«Ворн… когда рука выводит эти буквы, я вглядываюсь в них. Не имя, не фамилия, так, какая-то кличка, больше подходящая зверю. Зверю, которого боятся.

Есть ли какой-то смысл в этом давнем обычае – давать имя? Древние верили, что таким образом еще только что родившаяся душа обретает чье-то покровительство и судьбу. И если это так, то что происходит с человеком, когда он обретает новое, взрослое имя? Меняется ли его нить жизни, или же над ним продолжает довлеть его прежний рок?..

У меня было много имен: Артемий, Взрывник, Калин, „Эй, пацан!“… Ворн. Иногда я в них путаюсь и начинаю думать, что человек, который носил то или иное имя, был кем-то другим, не мной, но хорошо мне знакомым.

Однако „Ворн“… признаться честно, из всех моих имен являлось не самым любимым: рваное, грубое, каркающее. Когда его произносишь, оно выстреливает, звуком вспарывая воздух. Ворн… оно и правда чем-то напоминает темную тень ворона, стремительно взмывшего в небеса…

Слыша это имя, многие вздрагивают. Это не то, согласитесь, о чем мечтает парень подросткового возраста, верно? И вот уже в который раз, устало протирая плоть клинка, насытившуюся кровью, я вглядываюсь в отражение… Ворн. Да, я – Ворн».

Легкая улыбка скользнула по обрызганному кровью лицу, а рука пригладила взлохмаченные черные волосы, убранные в тугой хвост.

– Мурк… – прозвучало над головой.

Легкий шелест одежд и почти неуловимые звуки мягких шагов — Кирилл двигался, словно тень. Он принадлежал к ордену боевых монахов. Его, как, впрочем, и практически всех в этом заведении, когда-то принесли в жертву Богам и отдали Кардиналам, не имея ни малейшего понятия, что те делают с детьми. Хотя народ судачил, что Кардиналы их едят. Ну, если и не едят, то уж точно проводят жуткие обряды с использованием крови невинных. Были времена, когда за стены Закрытого города ежедневно попадало по десятку, а то и больше, младенцев, но с каждым годом «проклятых» рождалось все меньше и меньше. Человечеству почти удалось очиститься от скверны. Но они не понимали, чего на самом деле лишаются, уничтожая свое потомство, хоть мало-мальски выбивающееся из общепринятых норм.

Кирилла, буквально в мешке, принес в храм отец, когда заметил, что ребенок необычайно гибок и слишком быстро двигается. Причем перемещался малец исключительно на четвереньках, как собака, и бегал быстрее любой собаки. В деревне тогда сказали: проклят! Проклят! Отдай Богам проклятого, или мы сами…

Отдал в храм. Оттуда священнослужитель доставил ребенка в Запретный город. К восьми годам мальчик не только научился ходить «по-человечески», но и многому другому. Проверив способности ребенка, его определили в корпус боевой подготовки, и усиленно развивали эти таланты. Теперь же матерый воин, неуловимый шпион и убийца был крайне признателен своему отцу за то, что тот не дал перепуганным односельчанам закидать его, маленького и глупого, камнями, а сделал то, что сделал.

Уверенной поступью стелились шаги по грязной, местами вымощенной камнем дороге. Вонь. Крысы. Нищие калеки в лохмотьях тянули руки, покрытые язвами, стонали, просили хлеба. Крысы сновали прямо под ногами, нагло пытаясь куснуть за сапог. В очередной раз живой снаряд, пнутый от души, взвизгнув, полетел в сторону. Этой крысе повезло меньше, чем ее товаркам. Встреча с ободранной стеной оказалась для зверушки фатальной. Из темных подворотен доносились недобрые звуки: надсадный кашель, стоны тяжело больных людей, охи и пыхтение вперемешку с матерной бранью. Молодого, добротно одетого парня провожали алчные, завистливые взгляды, но обчистить этого прохожего уже больше ни у кого не возникало желания. Как говорится — дураков нема. Жизнь и здоровье дороже. Ходил он тут нечасто, но запомнился крепко, после первой же попытки обобрать заплутавшего барчука, как тогда о нем подумали. «Барчук» оказался с нравом отнюдь не мирным, добро свое отдавать отказался, да к тому же упокоил всех нападавших. Спокойно очистил брюки от брызг грязи и неспеша пошел дальше. О нахальном отпрыске поведали смотрящему района в надежде, что тот найдет и накажет, но стоило описать внешность парня, как смотрящий сначала расхохотался во всю глотку, а потом, резко умолкнув, серьезно так сказал:

— Этот пацан — человек Лаки. Мне не нужны проблемы. Сами виноваты, раз не знаете, кого можно брать, а кого нет. Вон отсюда! Убирайтесь с глаз моих, твари! Или я вас всех передавлю!

И вот он, этот пацан, снова идет, уверенно так, спокойно, словно по центральному бульвару, а не по самой опасной улице города. Перепрыгнул через лужу, пролез меж досок покосившегося забора, зашел в темноту и исчез. Следившие за парнем глаза не видели, как он нырнул в дыру в стене двухэтажного, когда-то добротного дома. Оказавшись внутри, в полном мраке, он сделал три шага вперед и один вправо. Протянул руку в сторону, нащупал шнур, дернул три раза с условленным интервалом и, сделав широкий шаг вперед, переступая через невидимое глазу препятствие, уже спокойно пошел дальше. Пробираясь через завалы, специально нагромождённые хозяевами этого дома, он спустился в погреб, а там, отодвинув увесистый стеллаж, проник в подземелье. Подобными ходами этот город был напичкан в избытке, и, если собрать воедино все карты потайных переходов, то можно… много чего можно — паренек усмехнулся, обдумывая эту мысль. А у кого-то ведь возникало подобное желание, и, возможно, даже удалось собрать какую-то часть этих карт, а они существуют, он точно знает. Он даже в руках такую держал, однажды.

Подземный коридор привел его в огромную залу, с арками и колоннами, отделанными старым коричневым камнем. Кому, а главное, для каких целей было выстроено такое помещение, оставалось загадкой. Но обитавших там людей эта загадка не особо и волновала.

— Здрав будь, Ворн! — из темноты раздался голос постового и, отделившись от стены, на свет вышел высокий и плечистый, но довольно молодой человек.

— И тебе хранителя за спиной, Сабир. Он у себя? — Спросил Ворн о своем товарище Алтае.

— Нет пока. Но скоро будет. Тебя проводить?

— Не надо. Сам дойду.

Ворн благодарно кивнул головой и, обойдя залу по краю, вошел в нужный ему темный проем.

Не зная пути, в этом лабиринте легко заплутать, что с ним однажды и случилось. Излишняя самоуверенность вновь наказала его, ткнув носом в ошибку. Но это было тогда, два года назад, теперь же он по этим коридорам может идти с закрытыми глазами, и знает, какой поворот и какая дыра куда заведет. Воображение в голове рисовало карту, как из компьютерной игры, с подсветкой, пунктирами и точками, означающими людей. Он и шел, считай, с закрытыми глазами, в полной темноте. Свет ему был не нужен. Вот она — низкая, совершенно неприметная в полумраке дверь — это и есть его цель. Ворн легонько толкнул ее ногой и замер. Дверь открылась совершенно бесшумно, мягко скользнув жирными петлями, и тут же вниз сверзилась деревянная миска с водой, с грохотом и брызгами треснувшись о дверь, а затем и о землю. В дверном проеме болтался оборванный шнурок.

Тишина взорвалась веселым гоготом нескольких глоток сразу. Проигравшему был отвешен звонкий подзатыльник.

— Моя взяла! — смеялся победитель спора. — Гони четвертак!

Ворн перешагнул посудину и вошел внутрь.

— Придурки, — с иронией констатировал он, окинув насмешливым взглядом стайку подростков, находящихся в помещении. — Вот хрен я вам больше чего расскажу.

— Ну Вооорн… — тут же гундосо заканючил на вид лет десяти белобрысый пацан с веснушками и сильно перебитым носом.

— А Косой попался, прикинь, три раза! — улыбаясь во весь щербатый рот, обрадовал гостя другой оборванец.

— Два раза молния в одно место не бьет, — возмущенно заявил долговязый паренек лет четырнадцати. — Кто ж знал, что вы три раза подряд миску на одну дверь повесите! — из-за травмы его левый глаз постоянно смотрел не туда, куда надо. От того и прозвище себе заработал — Косой.

— А мы не молния! — басовито заржал коренастый, чернявый крепыш по прозвищу Серый.

Они сидели кто где, весело перекидываясь дружеской бранью и шутками, припоминая, у кого какие проблемы, подтрунивая и смеясь. За последние два года это единственное место и единственная компания, где Ворн чувствовал себя почти спокойно и по-человечески открыто — без масок.

Небольшая комнатка была обставлена довольно скудно — у правой от входа стены большой очаг, с дымоходом, построенный явно еще далекими предками. Рядом массивный, грубо сколоченный деревянный стол — вот его точно мальчишки сколотили сами. С десяток разномастных стульев и табуретов, притянутых невесть откуда. И ковры. Ковры тут были повсюду — на стенах, на полу, на здоровенном деревянном коробе, что стоял у дальней стены. Он заменял шкаф для посуды и топчан. По углам ворох тряпья и подушек — служили местом для отдыха. Тяжелый запах немытых тел и еды, но сырости не ощущалось. Умели раньше строить — на века. Подростки тут проводили большую часть времени, обедая, общаясь, играя в кости и карты, обсуждая планы, ближайшее будущее и многое другое. Настенные ковры скрывали за собой несколько проемов. Они уводили в кладовую пищевых припасов, в спальные помещения и комнаты их предводителя — Алтая. Там же хранилось и все добытое честным, а чаще нечестным трудом — награбленное, отобранное, найденное. И через те комнаты шел еще один потайной лаз. О нем знали всего двое.

Обнаружили это подземелье во время большой зачистки, когда гвардейцы прочесывали все закоулки трущоб, отлавливая беспризорников, нищих, попрошаек, и добивая больных и немощных. Таким образом они чистили город от скверны. Обычно отлов проводят раз в год, но так, не очень стараются — набирают мясо для курсантов. Но раз в пять лет гвардейцы словно звереют, и лезут даже в самые дебри зловонной клоаки, хватая буквально всех и каждого. Скрываясь от такой погони, семилетний пацан шмыгнул в дыру в стене дома. Он метался в панике по помещениям, пока не забился в подвал. Но лай псов-ищеек и топот ног звучал все ближе. Худой ребенок попытался от безысходности влезть в щель, найденную в потемках меж стеной и стеллажом, и неожиданно для себя провалился в пустоту. Тогда он только начал зарабатывать свое имя. И эта находка сильно упрочила его положение и статус в дальнейшем. Сильный, ловкий, хитрый, умный — он мог не только руководить, но и защитить своих людей. Конкурентов давил не щадя, а их людей прибирал себе. Таким образом под руководством Алтая за прошедшие годы скопилась довольно многочисленная банда. Но о главном схроне и его личном логове знали всего девять человек, включая Ворна. Благодаря этому знакомству Алтай также упрочил свое положение в городе. Ворн не только обучил его приближённых мальчишек смертельным приемам и разным боевым хитростям, но, бывало, и помогал тихо и без шума избавиться от врагов. Этот малый пользовался у его ребят уважением и восхищением, чем немного заставлял Алтая завидовать. Сегодня у Ворна отпускной день, и он точно придет навестить своих друзей в подземелье, и не просто придет, а по делу. Был на то уговор — Ворн просил об услуге, и Алтай выполнил ее. Сейчас он очень торопился, почти бегом, петляя по ночным улицам города, придерживая через карман спрятанный в подкладе куртки сложенный лист бумаги. Очень важной бумаги. Это подарок Ворну. Моросил противный осенний дождь.

Запах пота и крови, полумрак и тяжелый угарный воздух от факелов, которые на данный момент освещали едва ли треть огромного помещения. Буквально пару часов назад освещения было куда как больше. Народу в подробностях надо видеть все, что происходит в середине зала, на ринге. Народ требует зрелищ. Зрелищ и крови. Теперь же хромой старик и пацан лет десяти сгребают в одноколесную тачку окровавленную насыпь и вывозят прочь. Еще полчаса — и новый, чистый песок займет место прежнего, скрывая под собой бурые пятна, покрывшие землю в этом месте. Ринг будет готов к завтрашним представлениям — новые жертвы, новая кровь и, возможно, новые победители. А может, и старые… вновь одержат победу.

— Слышал, ты был чемпионом, — обратился к старику мужчина, сидевший на скамейке первого зрительского ряда. Он искоса наблюдал за уборщиками. Вид хмурый, торс и лицо покрыты многочисленными ссадинами и шрамами, как старыми, так и свежими. Худощавый телосложением, но широк в плечах. На вид лет тридцать, может, чуть больше.

Старик прекратил свою работу, оперся на черенок лопаты.

— Но давно, — вздохнул он, глядя на то, как собеседник не спеша бинтует левое колено, и неосознанно потер свое. Переступил с ноги на ногу и добавил: — Слишком давно.

— Говорят, ты ушел из спорта не из-за травмы.

— Нет. Из-за него, — старик кивнул в сторону мальчонки, который, натужно пыхтя, катил полную тачку песка.

— Внук?

— Сын, — старик горько усмехнулся, проведя рукой по седой бороде, и мужчина заметил, что тому на самом деле не больше пятидесяти лет.

Уродливый широкий шрам через все лицо и седая шевелюра прибавили пару десятков лет, сделав еще вполне молодого человека похожим на немощного старца. Что произошло в жизни этого бывшего бойца и что послужило причиной его теперешнему виду и положению, собеседник спрашивать не стал. Он просто молча кивнул в ответ. И продолжил перевязку.

— Что ты хотел спросить, Гриня? Думается мне, не из праздного любопытства ты про чемпионство вспомнил.

— Верно думается, Ветер. Ты же с травмой колена на ринг выходил?

— Дважды, — усмехнулся тот и, передав лопату мальчишке, похромал к выходу из ринга.

Полумрак. И такой же густой, тяжелый воздух, как и свет, коего недоставало в должной мере в этом неопрятном помещении. Грязный пол, деревянные столы и лавки, запах пота и перегара — обычная обстановка для дешёвой забегаловки. Дюжина пьяных моряков гуляли сегодня в этой таверне, наводя ужас на местных пьянчуг.

Фальшивый смех портовых шлюх, гомон и мужской хохот звучали сегодня в этих стенах как никогда громко. Моряки шумели и откровенно борзели, хватая взмыленных официанток за непотребные места, и грубо донимали обычных, каждодневных посетителей. То им не понравилась троица работяг, тихо ужинавших за соседним столом, то одиноко прикорнувший за барной стойкой мужичок оказался интересен. Люди потихоньку покидали таверну, предчувствуя неприятности. Официантки в слезах наперебой жаловались хозяину заведения и отказывались обслуживать этих дикарей. Одну из ночных бабочек разложили прямо на столе и, подняв подол пестрого цветастого платья, пользовали по назначению под всеобщее улюлюканье, советы и одобрение.

— Северяне… — печаль на лице Ксандро, хозяина таверны, была вселенского масштаба. Он скривился так, словно у него в одночасье заболели все зубы разом.

Тут оставалось только одно — ждать, когда они ужрутся и отчалят восвояси, и молиться, чтобы попойка не перешла в откровенный грабеж. Можно было вызвать отряд стражников, но горький опыт подсказывал, что лучше этого не делать. Драки тогда точно не избежать — разгромят весь зал. А по утру еще и показания давать, да и вообще, протаскают и промурыжат несколько дней по допросным. Всю душу вымотают, а эти дикари один черт откупятся. И в довесок ко всему, в тот день, когда их жуткое, с черепами, судно отчалит от берега, полыхнет ярким пламенем его заведение. Проходил он уже через это. Чуть не разорился. Благо, кубышки прикопанные отрыл на пепелище, с них и поднялся вновь.

Эта десятина учебки далась Ворну сложно. Ожидание — само по себе бремя тяжкое, а тут еще и палки в колеса ставят как назло — нарываются на ровном месте, а проучить негодяя нельзя — накажут, лишат отпускного дня. И все будто чувствуют, что у него руки связаны, и наседают и борзеют. Трудно, ох как трудно уходить мирными путями от тех, кто явно выпрашивает в морду, но надо.

После нечаянной встречи с Гриней в таверне Ворну так и не удалось нормально пообщаться с другом. Оттащив его невменяемое пьяное тело в одно из прибежищ мальчишек-беспризорников, Ворн почти до утра провозился с Алтаем, оказывая тому посильную медицинскую помощь. И угораздило ему так свезти: грохнуться о стену, затем на острые осколки. В итоге множественные порезы разной тяжести, сотрясение мозга и переломы ребер и ключицы. Серый отделался лишь поврежденными связками на руках. Утром, перед уходом, Ворн попросил Серого рассказать о их встрече Грине, когда тот проспится, и сообщить, что через десять дней, когда наступит время новой увольнительной, он будет ждать друга тут, в этом месте.

Шел седьмой день.

Вечер, после изнурительной тренировки и ужина все отправились в баню. За чистотой тела тут следили строго. Грязь несет с собой дизентерию, гельминтоз, педикулез и многие другие болезни, которые могут лишить империю будущих воинов, в которых уже вложено немало государственных средств.

— Ты чертов везунчик, Ворн, — зло хмыкнув, сказал крепкий чернявый паренек, промывая кровоточащую ссадину на груди. — Если бы я не оступился…

— Это не везение, Шоня. Со зрением у тебя проблемы, и с реакцией тоже — не заметил чертов камень под ногой. Его не глазами надо было видеть, а нутром чувствовать. В реальном бою это стоило бы тебе жизни. А я, заметь, даже ребра тебе не сломал. Так, лишь слегка обозначил удар, — Ворн, подмигнув, хохотнул и принялся намыливаться мочалом.

— Пф, — презрительно стрельнув взглядом в сторону говоривших, влез в разговор блондин с множеством шрамов по всему телу. — Он, может, и камень не увидел, а интересно, что видят твои сестры, когда развязывают кушак своего господина? Они тоже нутром ощущают его «могущество», или только глазами? — рассмеялся своей же шутке Чафа. Но смех этот прозвучал напряженно, натянуто, совершенно не от души. В помывочной повисло напряженное молчание. Только капли воды, казавшиеся в этот момент неприлично громкими, нарушали опасную тишину.

Глубоко вдохнув, как перед прыжком в прорубь, Ворн постучал в двери директора Тарга.

— Ну здравствуй, Калин, — мужчина в балахоне стоял у окна, рассматривая плац. Директора Тарга в кабинете не было. — Ну, входи же, входи, — повернулся он ко входу лицом. Глубокий капюшон все так же скрывал это лицо, и вот только сейчас Ворн понял, что он уже слышал этот голос. Не сейчас, а очень давно.

— А ты, погляжу, не хило подрос за эти три года. Уже и не мальчишка вовсе, целый муж, — в голосе слышалась улыбка. — В плечах раздался, да и ростом почти с меня стал. Молодца.

— И я рад тебя видеть, Кирилл, — настороженность на лице сменилась улыбкой.

— Неужели по рясе признал? — усмехнулся Кардинал. — Лица-то не видал ты.

— Не видал. Да и не надо оно мне. И так помню, каждого. Три года тому назад Кардиналы спасли мне жизнь. Такое сложно позабыть.

— Ну молодца. А я-то думал, гадать станешь, мучиться. Да садись, садись, никто не видит и разговора нашего не слышит. Конфиденциальность, так сказать.

Ворн кивнул и присел на ближайший табурет.

— Ну-с, рассказывай, как ты докатился до жизни такой? — Кирилл медленным шагом, лениво заложив руки за спину, прохаживался по комнате. — Каким ветром тебя сюда занесло? Хотя, с твоей феноменальной тягой находить проблемы на пятую точку… — усмехнувшись, похлопал он парня по плечу. — Талант!

— Он про сестер моих…

— Да знаю, знаю уже все. И то, что он неделю тебя донимал, и то, что ты в город рвешься прям очень сильно в этот раз, и про то, что заказали тебя, тоже уже в курсе.

Глаза парня округлились от удивления.

— А ты думал… — вновь насмешка в голосе. — В общем так, Ворн, — шлепнул он о столешницу папкой с личным делом, которую безошибочно вынул из шкафа со множеством точно таких же папок, и, присев в кресло директора Тарга, раскрыл ее. — Веселый ты малый, я погляжу, — перебирал он лист за листом. — Побег, драка, драка, побег, опять драка, еще драка с тяжкими телесными… А вот это интересно, — приподнял он один из листов. — Нашел ты, значит, своих сестер, друзей потерял… хм… а это что у нас? — замер он, читая. — А из чьего племени те меченые были, узнал? — поднял он голову от бумаг. — Лекса?

— Нет, не его вроде. Но я не уверен. Ваше Святейшейство…

— Ой, давай без пафоса. Тошнит, знаешь ли, от всего этого.

— Мне в город надо завтра, очень. Кровь из носу надо. Но из-за сегодняшнего… — Ворн виновато опустил голову. Знал же, чувствовал же, что провоцируют, и не сдержался. — Помоги, Кирилл, прошу тебя.

— Расскажи свою проблему, — Кардинал вернул лист на место, и чернота капюшона внимательно «уставилась» на парня.

— Друга я нашел, Гриню. Он ждать будет, — и, уловив ниточку надежды, встрепенулся: — Меня не надо отмазывать. Я виноват по полной, и наказание готов понести. Ты письмо ему передай, весточку. Пожалуйста. А потом уже я свяжусь с ним, когда-нибудь. Наверное, — Ворн вздохнул, ссутулив спину понимая на сколько он сейчас себя нагло ведет.

— Ну что за пессимизм у тебя на лице? Куда же делся тот жизнерадостный любознательный мальчишка? Ладно, не порть мне настроение своим кислым видом — помогу. Но и дело у меня к тебе есть, серьезное. Думал я сегодня просто бумаги на тебя изучить, да с Таргом поговорить, но судьба иначе все повернула. Ну да и ладно, что ни делается — к лучшему. Значит так, сейчас ты пишешь мне свою записку и объясняешь, где Гриню этого найти, да выглядит он как. А сам чешешь в свой корпус… — задумался. — Нет, не надо в корпус. Что ж мне с тобой делать-то? — легонько барабанил он пальцами о стол. — Так, ладно, со мной пойдешь. Не знаю, как Тарг будет выкручиваться, но уж не дурак, придумает как. А тебя тут оставлять нельзя. Ты мне живой еще нужен, — и задумчиво повторил еще раз: — Живой и здоровый… Ну что расселся? Подъем! И бегом мне Тарга сюда! На первом этаже он.

Кто сказал, что смерть — это плохо? Кто сказал, что смерть — это страшно? Страшно, когда твое тело выкручивается, как морской канат, в жилах кипит кровь расплавленным свинцом, обжигая немыслимой болью, голова пульсирует так, что блевать уже нечем, и кажется вот-вот, и из тебя полезут внутренности наружу. Вот это плохо, а смерть в такие моменты жизни — хорошо. Очень хорошо. Она желанна, как глоток воды в бескрайней пустыне, как самая прелестная дева в лунную ночь, как первый вздох при рождении… Гриня не кричал. На крик не осталось сил. Лишь хрипя изгибался он и бился о землю, роняя розовую пену изо рта. Глаза его закатились, являя миру покрасневшие белки, цвет кожи изменился, став серым, как пепел, такими же стали и волосы.

— Давай! — раздался ломающийся голос подростка. Дверь в глухое подвальное помещение без единого, даже малого, оконца ненадолго распахнулась, и на тело Грини плеснули водой сразу из нескольких ведер.

— Еще! — скомандовал все тот же голос.

И новая порция воды обрушилась на уже притихшего мужчину. Четыре пары внимательных глаз напряженно наблюдали за ним сквозь небольшую прорезь в толстой деревянной двери. Гриня застонал. Крупная дрожь била все тело. Он перевернулся на бок, и медленно подтянув колени к груди, еле слышно произнес:

— Еще…

Подобные приступы накрывали Гриню не в первый раз, но страшнее было то, что им предшествует — необузданная жажда крови, ярость, желание крушить и убивать. Это безумие закрывало пеленой его разум, превращая человека в кровожадную тварь, несущую на своем пути лишь хаос и погибель. В его тело словно вселялся демон, делая свой аватар неимоверно сильным, быстрым и нечувствительным к боли. Не различая лиц, не узнавая никого, он бросался на жертв с одной целью — убить. Так погибли Косой, Сабир, и еще трое ребят из банды Алтая. А до них несколько человек из бойцовского клуба, в том числе и присланная Хозяином девчонка с новой порцией снадобья. С нее то и началось кровавое побоище. Вырвавшись на ночные улицы Николота, он понесся, не разбирая дороги. Пару случайных прохожих, попавших на глаза обезумевшему Грине, также распрощались с жизнями. Демон покинул тело столь же неожиданно, как и пришел, и на место сверх силы пришла сверх боль — столь же безумная и мучительная, как и жажда убивать. Гриня проклинал Хозяина, день встречи с Вильямом, день своего рождения, и молил о собственной смерти. Но она все не приходила. А после разговора с Кардиналом она и вовсе стала запретным плодом искушения.

— Гриня, ты меня слышишь? — позвал голос подростка.

— Да… Я в порядке. Входите, — ответил тот сквозь зубы, пытаясь справиться с дрожью.

Чернявый паренек махнул рукой, и в помещение вошли два пацана, внося огромное корыто. В него налили воду и помогли мужчине туда полностью погрузиться. Цвет кожи постепенно светлел, глаза вернулись на прежнее место. Только волосы оставались серого, скорее, стального цвета и белки глаз красными. По воде шла мелкая рябь — это все еще дрожало тело Грини.

— Вовремя ты очухался, — невесело произнес парень. — Ворн скоро придет, — Гриня в ответ молча кивнул, даже не раскрывая глаз. Глубокие морщины залегли на его лице, прибавив внешности лишний десяток лет.

Скорей бы уже, думал Гриня, стараясь расслабиться и успокоить пылающие огнем мышцы.

Мысли о том, что он натворил, не давали ему покоя — убить детей… это надо же было настолько обезуметь, чтобы убить сопливых мальчишек, которые пытались ему помочь! Застонав от душевной боли, Гриня с силой стукнулся затылком о край деревянной бадьи. Все события как в тумане, в красной дымке, смутно и отрывками всплывали в его воспоминаниях. Вот он в клубе расшвыривает всех, кто встал у него на пути. Улица, луна. Люди. Вскрик был коротким, женским, и обмякшие тела мужчины и молоденькой девушки со сломанными шеями упали на мостовую. Окна, в них желтый свет. Злость накатывает новой волной, но в сознании назойливо бьется мысль, что ему куда-то надо, надо что-то сделать. Он должен куда-то прийти. И он побежал дальше. Куда и зачем, не понимал. Ноги сами принесли его к серому, одноэтажному дому. Да, точно, это именно то место, куда ему и нужно! Гриня влетел в двери как паровоз, сшибая с петель деревянную преграду. Звериный рык вырвался из его глотки, ошарашив и напугав до безумия мальчишек, которые уже похватали, что под руки попалось, с целью защищать себя и тех, кто младше.

— У-у-у… — вылупил глаза в ужасе Косой с такой силой, что они у него даже выпрямились. Он сжимал двумя руками палку, выструганную на манер биты, и нервно подергивался, аж приплясывая на месте. Страх не давал мальчонке спокойно стоять. Такого кошмара он в жизни своей еще не видел.

Гриня, широко расставив ноги и растопырив окровавленные руки, дышал глубоко, шумно, порыкивая, скалился, точно зверь, и совершенно нечеловеческим взглядом озирался по сторонам. Все замерли. Гулкий звук опрокинутого кем-то табурета прозвучал как выстрел, и сработал спусковой механизм — Гриня напал. Первой жертвой он выбрал самого сильного на вид врага из окруживших его детей — высокого и плечистого Сабира.

— Беги! — заорал Сабир, обращаясь к пацанам и, вооруженный здоровенным тесаком кустарного производства, бросился навстречу своей смерти. Детские крики и хруст их костей стояли в ушах Грини, заставляя того мучительно стонать и ворочаться в бадье, то и дело намеренно стукаясь затылком о ее край. Вода постепенно окрашивалась в алый, распуская затейливо красивые кровавые узоры в своей прозрачной толще. Поймав себя на том, что он вновь закипает, и волна гнева накрывает его своим безумием, Гриня сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, и с головой погрузился в спасительный холод.

Первым порывом Кирилла там, на берегу реки, было убить Гриню. Но что-то его остановило. Что-то было не так. Кардинал вдруг передумал и вытянул его из воды.

Странный припадок бил мужчину. Он метался, как рыба на суше, изгибаясь дугой, бился головой о землю, пускал ртом пену. Связав больного ремнями и сунув в рот палку, чтобы тот ненароком не откусил себе язык, Кирилл встал в полный рост, и только сейчас мальчишки, сообразив, кто перед ними, бухнулись на колени. Капюшон досадно хмыкнул, тихо пробурчав нечто неразборчивое.

— Его нужно спрятать в надежное место, такое, откуда не выбраться. Есть? — капюшон смотрел своим мраком на Ворна.

— Алтай? — Ворн с мольбой в глазах обратился к товарищу.

— Есть, — нехотя ответил мальчишка. — Ваше святейшество, заклинаю вас богами, позвольте мне убить этого человека. Он…

— Веди, — коротко прервал его Кардинал, вскинув себе на плечо уже затихшее и обмякшее тело Грини.

— Там пацаны… — несмело, но все же возразил Алтай. — Каждая минутка… может, удастся кого спасти… — блеял он, переминаясь с ноги на ногу.

— Ворн, разберись, — бросил Кардинал уже на ходу, и вскоре скрылся в темноте, прихватив и Алтая за шкирку.

Ночь многое скрыла, в том числе и побоище в доме. Возможно, и были видоки, но кому какое дело до сирот — мелких крысят, которые, если выживут, превратятся в матерых конкурентов.

Гриню определили в одну из подземных комнат — глухой каменный мешок с толстыми дверями и крохотным смотровым оконцем в нем. Пока Алтай бегал за матрацем и одеялом по приказу Кирилла, Гриня пришел в себя. Вид у него был жутко болезненный, капилляры полопались, залив белки глаз кровью, губы потрескались и побелели, руки дрожали, как у больного синдромом Паркинсона.

— Питья горячего, живее, — тихо, но словно железом лязгнул, приказал Кирилл Алтаю.

— Слушаюсь, Ваше Святейшество, — ответил парень, поклонившись, но подумал, что лучше бы яду он этому Грине дал, а не питья горячего. А еще лучше — перо под сердце…

Поговорив с Гриней, Кирилл озадачился — с таким они еще не сталкивались. Тут явное испытание на людях некоего нового медикамента. В городе происходили странные вещи, а Кардиналы об этом ни сном, ни духом — проморгали. Надо бы спросить кое с кого за такое упущение, но прежде — нужна информация. Больше информации.

В клубе Кардинал появился среди ночи, словно черт из табакерки возникнув прямо перед администратором. Тот с перепугу так затрепыхался в своем кресле, что свалился на пол, перевернув на себя и предмет мебели.

— Чем обязан столь высокому вниманию, Ваше Святейшество? — кланялся, отбивая лбом поклоны мужчина. — Благословите, Ваше Святейшество.

— Не благословения для явился я, но для отказа не вижу причин пока что. Про бойцов твоих, что света боятся, хочу знать, про человека по прозвищу Хозяин, и про вечер сегодняшний, когда один из бойцов с ума сошел и, учинив побоище, сбежал. Рассказывай все, что знаешь, без утайки, либо не благословение ты мое получишь, а проклятие.

— Да боги с вами! — испугался управитель. — Все расскажу, все, что знаю, но за это они меня убьют. Хорошо, если только меня, но Милушка моя, детки… — мужик судорожно выдохнул. — За детей, за супругу свою молю, на сносях она…

— Позаботимся. Говори.

— Хозяин — он и есть Хозяин. Как имя его, мне то неведомо. Сурьезный тип, опасный. Он все нос свой сюда совал, к Лаки с предложениями всякими подмазывался, да только шеф наш не дурак и чутье у него на гниль всякую отменное. А как пропал шеф, так и явился, этот, Хозяином назвался, и велел его именно так и кликать. Одно точно знаю: он с Вильямом в сговоре, потому как всем известно кто весь бизнес Лаки под себя заграбастал. Но вот кто из них главнее и кто тут кем крутит — не понять. А странности с бойцами у нас начались именно со смены власти, так сказать… Они зверели, глотам подобно, и сильны становились нечеловечески прям, а после боя тряпочкой полуживые сутки валялись, в поту холодном бредили. А после и вовсе мерли. Недолго такие бойцы жили. Месяц-два, и все. Что там с ними Хозяин делал, отчего такое происходило, я и знать не хотел. Один раз поговорил он со мной — хватило, — управляющий громко сглотнул, пытаясь смочить пересохшее горло.

— Потом Мабуду привезли. Не наш он, пришлый, кожею черен, губищи, что те вареники. Так вот этого парня ничто не брало. И приступов слабости у него я тоже не замечал. Только жрал безмерно, вина пил и девок пользовал жадно. Но со временем он тупеть начал, и еще света дневного на дух не переносил. Вскоре так отупел, что слюна текла, и говорить разучился. Однажды ночью пришли люди Хозяина и увели Мабуду. Пошел слух, что непобедимый боец отправился покорять земли Империи, вроде как турне по клубам. Но я таки думаю, что недалече он доехал. Аккурат под стенами города и прикопали. А после и Ханоса нашего этой гадостью пичкать стали. Уговорили парня, соблазнили благами всякими, вином, девками, монетой золотой. Да только не долго он радовался всему этому. И полугода не прошло, как он тупеть стал, как и прежний боец. Хотя какой тот боец, и не боец то вовсе был, так, чудь непонятная, заморская. Но монету собирали они добрую: что ни бой, то ставки богато лились, рекой прям, что с Мабудой тем, что с Молотом нашим. Так вот, Ханос, он же Человек-молот, в последнее время уже и вовсе пригорюнился. Все как дете малое себя вел — то обоссытся, прости господи, то купай его, то с ложки корми. Не потому, что сам не мог. Мог. Капризничал просто. Я уже ждал, если честно, что и его вскорости в «турне» отправят, да только иначе все вышло. Гриня ушатал бычка нашего, и ухом не моргнул. Ну, тут-то и Хозяин изъявил желание явиться к нему после боя, сам, лично. Понятное дело, зачем. Жалко мне парня стало. Вот ей богу, от души. Да чем я ему помочь-то мог? Хотя… — управляющий чуть помолчал, переводя дыхание. Кардинал внимательно слушал.

— Я этим дуболомам посоветовал мяса копченого окорок принести. Мол, Гриня очень любит его. На сообразительность парня понадеялся. Думал, поймет, сбежит, — вздохнул. — Понять-то понял, но не сумел он от них сбежать, попался на крючок. А сегодня вечером, перед боем как раз, Хозяин Снежку послал в комнату к бойцу, ну, как обычно, гадость эту дать, и тут рев такой раздался, крики, визги, грохот. Гриня обезумел, глаза красные, кровью налитые, рычит, зыркает зверем на всех. Попытались остановить его, не дай боги бы в зал выскочил, беда большая была бы. Бойцов он мне как игрушки раскидал, да к рингу кинулся, а тут Ветер на пути. Я думал, все, конец ему. Ан нет, в гляделки поиграли чуть, и Гриня в окошко-то и сиганул, прочь из клуба. Обошлось. Хотя что обошлось-то… Троих схороним завтра, двое калечные, наверное, останутся и девка та, Снежка, тоже, того, упокоилась. А Хозяин тут бегал потом, всех расспрашивал, что да как. А кто ж его знает, что там у них в комнате случилось и почему его так… мозгом повредило.

— Бойцов раскидал, а Ветра не тронул, говоришь? — задумчиво проговорил Кардинал.

— Не, не тронул, — замотал головой управляющий.

— Тоже боец?

— Не, уборщик. Был боец, да весь вышел. Калечный он, — едва не захлебываясь словами, торопливо пояснил управляющий, трясясь всем телом.

— Видать, не весь, коли Гриню спугнуть сумел. Зови уборщика своего, поглядеть хочу.

Управляющий, кланяясь и пятясь, задом выполз из собственного кабинета. Кирилл скучающим взглядом окинул комнату. Внимание привлекли висевшие на стенах картины. Разные. Сцены боя на ринге, отдельные люди, сам управляющий с мальцом на коленях, молодая румяная толстушка…

— Ваше Святейшество, — вернулся управляющий. — Молю о милости вашей, не гневайтесь, — запинаясь бормотал он. Колотило мужика уже крупной дрожью.

— Ну? — требовательно прервал кардинал раболепный лепет управляющего.

— Нет его нигде. И малец пропал, — срывающимся голосом с трудом выговорил несчастный мужчина, мысленно проклиная весь сегодняшний день.

— Какой малец?

— Йён. Сынишка Ветра. Были с вечеру, а сейчас нет никого. Пусто в комнате. И вещей нет. Сбежали, — зажмурившись от ужаса, он стукнулся лбом об пол ожидая незамедлительной кары. Постояв так немного и не услышав ни звука, мужчина решился поднять голову. Комната была пуста. Ни души.

— Померещился? — прошептал он сухими губами и, все также стоя на четвереньках, пополз к письменному столу, заглянул за него — нет никого. Усевшись на полу, дрожащей рукой отер покрытое холодным потом лицо, и на всякий случай трижды перекрестился, поплевав за левое плечо.

— Чур меня, — с ужасом и облегчением пробормотал перепуганный мужчина, тяжело привалившись спиной к стене.

Ветер нервничал. Событие с Гриней не давало ему покоя. Словно грозовую тучу, ощущал он надвигающуюся опасность. Взвесив все за и против, старый боец все же решился подойти к управляющему с разговором, и даже пришел под двери кабинета, и хотел было уже постучать, как вдруг услышал голоса. Заглянув в щель, он увидел край серого балахона. Стараясь не дышать, Ветер отпрянул от двери и кинулся в свою комнату.

— Йёник, просыпайся скорее, мы уходим, — взволнованно шептал Ветер, колыхая сына за плечи.

— Что? Куда? Что случилось? — мальчонка сонно тер глаза, пытаясь понять, что происходит.

— Одевайся скорее, — отец сунул ему в руки вещи, а сам торопливо наполнял походный мешок.

Мальчик, хмуро наблюдая за отцом, принялся одеваться. Таким взволнованным он своего предка не помнил. Тут явно произошло нечто очень серьезное. Страшное. И, видимо, надо бежать. Тем более, папа как-то говорил, что, вполне вероятно, им придется быстро уходить. Быстро и тихо.

Вышли они действительно тихо. Как воры, крались по коридорам, а потом долго бежали по темным улицам.

— Постой, сынок, дай дух переведу, — Ветер хрипел с присвистом. Опустил на землю мешок и, согнувшись вопросительным знаком, оперся руками о коленки.

— Правильно дыши, — раздалось из темноты. — Не хватай ртом воздух.

Мальчик вздрогнул от этого голоса. Его отец тут же выпрямился. Заслонив сына своим телом, приготовился к бою. Он видел лишь силуэт, но кто там стоял, скрываемый ночным мраком, догадывался.

— Неужто ты биться со мной собрался? — рассмеялся незнакомец. — А не боишься гнева господня?

— Боюсь, — твердо ответил Ветер. — Но дважды не умирают. Сына отпусти.

— Охолони, боец. Не трону я мальца, и тебя не трону. Идем со мной, я дам тайный кров и защиту.

Не дожидаясь ответа, Кардинал пошел вперед. Ветер, тревожно взглянув на сына, потрепал того по волосам и, вымученно улыбнувшись, тихонько сказал:

— Идем, сынок. Боги нас защитят.

Шли долго. Моросил мерзкий дождик. Настолько мелкий, что, казалось, вода просто стояла в воздухе. Воздух и был водой. Мальчишка продрог, и порой очень громко лязгал зубами от холода, но не жаловался, шел молча. Отец, приобняв его за плечи, хромал рядом. Темный, высокий силуэт ровно плыл перед ними. Мальчик несколько раз пытался заглянуть под полы балахона и убедиться, что ноги там все же есть, но ему это никак не удавалось.

— Куда ты нас ведешь? — голос отца вырвал мальца из размышлений о ногах и полубогах, и тут в нос ударила мерзкая вонь. Захотелось вывернуть наружу весь ужин. Сглотнув вязкую слюну, он попытался осмотреться, куда это они попали. И, кажется, он понял, куда — в трущобы. По спине побежал неприятный холодок, перебивший естественный холод.

— В безопасное место. Там вас не найдут, — голос из-под капюшона звучал чуть глухо, но спокойно и уверенно.

— Я могу отказаться и не идти с тобой? — мрачно поинтересовался у фигуры впереди Ветер.

— Можешь, — спокойно проговорил Кардинал. — Но если хочешь спасти сына, не советую.

Они прошли еще немного, затем полезли в старый, совершенно нежилой дом. Мальчик удивился: неужели они спрячутся в этой заброшенке? Хотя тут и правда их тяжело будет отыскать. Кому придет в голову, что в этом сарае могут жить люди? И даже нелюди… Кардинал держал в руках небольшую палочку, которая ярко светилась зеленым светом. Мальчик не мог оторвать от нее взгляда — уставился не моргая.

— Не смотрите на нее, ослепнете, — напугал Кардинал своих спутников. Дальше пробирались через завалы всякого хлама. Залезли в подвал. Ну, видимо тут им жить и предстоит теперь, подумал мальчишка, но был восторженно удивлен, когда они, войдя в потайную дверь, попали в самое настоящее подземелье.

— Мрук-мрук! — раздалось из темноты подземного хода.

— Свои! — ответил Кардинал на голос мрякула, словно понял, что тот промрукал.

«Наверное, это такой пароль», — подумал мальчик, но тут же был поражен, увидев здоровенного зверя, вышедшего им навстречу.

— Ого! — восхищенно выдохнул Йёни.

— Его зовут Полкан, — все так же ровно, без малейших эмоций произнес Кардинал. — Он нас проводит до нужного места.

Полкан ростом был с дворнягу средних размеров. Таких крупных мрякулов мальчик никогда прежде не встречал. Важно покачивая огромными сложенными на спине кожистыми крыльями и виляя хвостом, словно пьяной змеей, Полкан шагал впереди, уверенно ведя людей за собой по мрачным коридорам. Света от зеленой палочки вполне хватало, чтобы увидеть и стены, и потолок этого подземелья. О таком приключении мальчик и мечтать не мог. Если бы отец только знал, как ему уже надоел этот ринг и этот окровавленный, вонючий песок, и тачка, и все эти рожи… — мальчик вздохнул и, видимо, слишком громко, потому что Кардинал остановился, повернулся и внимательно на него посмотрел. Нет, он, конечно же, не видел глаз Кардинала, но ему так показалось.

— Мы почти пришли, — Кирилл расценил вздох ребенка, поднятого среди ночи, по своему.

Мальчик кивнул в ответ.

— Не бойся, — прошептал Ветер, тоже расценив вздох сына по своему, — все будет хорошо.

Комната, в которую их привел здоровенный мрякул, оказалась вполне жилой. Там стояла кровать, сундук, стол и две табуретки. На полу самый настоящий, красного цвета, с узорами, ковер. Такую красоту мальчик видел только в кабинете управителя, когда приносил ему очередной свой рисунок. Управляющему очень нравились эти рисунки, и он даже покупал дорогие листы хорошей, толстой бумаги, восковые мелки и краски. Но за уборку территории все равно спрашивал строго. Зато давал сладости и вещи от своего старшего сына, которые тому уже были малы. Отец, конечно же, и сам мог все это купить, но зачем тратить лишние деньги, если господин управляющий так щедр? Мальчик знал, что отец собирал деньги им на свой собственный дом, далеко, в деревне, с красивым садом и вкусными фруктами. От таких мыслей рот тут же наполнился слюной, и захотелось есть.

— Переоденьтесь, пока не простыли. Мальца отдыхать уложи. Я вернусь скоро. Дверь не заперта, но выходить не советую. Без проводника тут даже я не рискну гулять — заблужусь, — сказал Кардинал Ветру и вышел вместе с Полканом.

Вбежав в дом, Ворн остановился, едва переступив порог. Тошнотворный запах смерти шибанул в нос, заставив все внутренние органы превратиться в один сплошной комок нервов. Кромешная темень ударила по глазам. Пока зрение еще какое-то время привыкало к более мрачному освещению, в спину ему ткнулись запыхавшиеся от бега Серый и Тошка.

Сделав еще шаг, Ворн понял, что вступил в лужу крови — слишком хорошо знакомо было ему это характерное вязкое, скользящее ощущение. Оторванная рука, сжимающая нож, валялась у самого его ботинка. Ворн узнал эту руку даже в полумраке. Чуть дальше нашелся и ее хозяин — Сабир лежал в совершенно неестественной, изломанной позе, словно чьи-то огромные руки скомкали его как лист бумаги и бросили на пол. Следующими на пути озверевшего Грини, судя по трупам, встали Длинный, Гундосый и Косой — тела пацанов разметало по всей комнате.

За спиной Ворна кого-то вырвало. Откуда-то из-под перевернутого старого шкафа выполз рыжий мальчуган и, заскулив на одной ноте, прихрамывая, бросился в объятия Ворна. Малыш, судорожно всхлипывая и дрожа, уткнулся лицом в живот парня и завыл, словно маленький волчонок. Признав вошедших, дети вылезали из своих укрытий, кто откуда. Нашлись и раненые, но серьезных повреждений, не считая пары переломов, ни у кого не было. Тот, кто попал в руки Грини, живым не ушел. А этих, видимо, задело мебелью или посудой, которую расшвыривал безумец.

Ворн не мог поверить, что все это сотворил его друг.

Нашли масляную лампу, чудом не вспыхнувшую, когда ее сшибло со стола, залили топливо, зажгли. Тела ребят сложили в рядок, собрав как сумели, прикрыли сорванными занавесками. Кое-как приладили сбитую с петель дверь. Выбитое окно наглухо закрыли уцелевшими ставнями. Все дети сбились в стайку в самой дальней комнате. Одни кучкой уселись на пол, под стеной, другие с отреченным выражением лица бродили, подбирая и перекладывая с места на место уцелевшие и сломанные вещи. Все молчали.

Алтай вернулся на рассвете. Большинство ребят к тому времени крепко спали там же на полу, под стенкой, полусидя, полулежа, уткнувшись друг в дружку. Зайдя в комнату, Алтай обмер, став белее мела. Ему в свои семнадцать лет уже не раз приходилось терять товарищей, но что бы так, по кускам… Разорванных людей он, в отличие от Ворна, еще не видел. Тошнотные приступы посетили сегодня многих, и Алтай не стал исключением. Нервный стресс, плюс запах… Нет, естественно, не трупный — разорванная брюшина источает миазмы, надолго врезающиеся в память. Собирали покойников в последний путь Ворн, Алтай и, как ни странно, поваренок Тошка.

— Я помогал с забоем и разделкой скота соседям, за это они хорошо уступали в цене мясо тетке Галине. Я привычный, — прогундел паренек, укладывая внутренности на место. Обмыли, как смогли, приодели. Звон колокольчика сообщил о подъехавшей труповозке. Понурая кляча с черной, засаленной лентой на шее, на которой и телепался ржавый колокольчик с довольно мерзким звучанием, сутулый, потрепанного вида извозчик, в птичьей маске чумного доктора и черной широкополой шляпе, скрипучая открытая телега, сколоченная из старых досок — вот и весь похоронный эскорт, который удалось раздобыть в этих местах.

Хоронили ребят на старом кладбище, за стенами города. На новое кладбище трущобное отребье не пускали ни за какие деньги. Покойников из этого района чаще всего просто выкидывали в яму, что открылась несколько лет тому назад недалеко от города, после толчков землетрясения. Алтай заплатил кругленькую сумму могильщику за место на освященной земле. Могилу вырыли одну на всех четверых. Малышня, вроде Рыжика, изредка шмыгая носами, жались кучкой, молча, напыжившись как мокрые воробьи, угрюмо смотрели на замотанные в саван тела. Те, что постарше, по очереди говорили прощальные слова погибшим товарищам, бросая в могилку небольшой подарок. Мелкий, нудный дождик, потихоньку размывая свежевыкопанную землю, прокладывал себе путь тонкими ручейками, скатываясь в яму. Намокшая светлая ткань саванов начала пропускать влагу и изнутри, окрашиваясь в алый цвет. Могильщик стоял в стороне, наблюдая за процессией. Он не мешал беспризорникам, давая время попрощаться с погибшими друзьями, хотя и понимал, что, если заметят стражники, ему придется отдать им часть вырученных сегодня денег за молчание.

Похоронили. Воткнули крест. И тут Ворн увидел надпись, вырезанную на кресте, прочел: «Светлая память Персикею, Ростиславу, Горюне, Арамею».

«Вот оно как… — печально подумал Ворн. — А при жизни и не знал даже их настоящих имен».

Обратно вернулись с закатом.

Алтай объявил своим подопечным о переезде. Собрав небогатые пожитки, пацанята мелкими группками по два-три человека уходили, прихватив скромный багаж. Алтай все это время сидел на перевернутом ящике, хмуро уткнувшись взглядом в пол, задумчиво вертя в пальцах маленький, с резной рукоятью ножичек Косого, тот, который сам же и подарил ему недавно, на десятилетие.

— Мне так много хочется тебе сказать, Ворн, — тихо произнес Алтай, глядя себе под ноги, — но в то же время и нечего говорить. Разве бывает такое? Разве такое возможно? Ворн, ты же опытный, объясни, почему такое дерьмо случается? Были друзья, и нет всех разом. А мы ведь вместе с такого дерьма с ними подымались… Ворн… Как так-то, а? Теперь только мы с Серым и остались…

Серый молча сидел рядом, на полу, скрестив ноги. Он не сводил своего взгляда с бурого пятна — там лежало тело Сабира.

Ворн сидел напротив, на перевернутом ведре. Он тоже молчал. Что тут скажешь? Он и сам терял близких, и не раз, и прекрасно понимал, что никакие слова не помогут. Это горе должно само перегореть и улечься в душе пеплом. Именно об этом он и собирался сейчас сказать, но разговора так и не получилось. Жалобно скрипнув, многострадальная дверь вновь упала, гулко грохнувшись об пол. На пороге стоял Послушник.

Говорят, что это обычные люди, были, раньше когда-то, но по той или иной причине они решили отдать свою жизнь во служение Кардиналам. Отдать в самом что ни на есть прямом смысле — это значит полностью вычеркнуть всю родню, как существующую, так и возможную в будущем. Жениться они не могли, детей плодить — тоже. Чтобы родиться послушником, нужно умереть, очистившись от прошлой жизни. Желающие умирали при посвящении группами до сотни, но рождались послушниками всего десяток, два, а порой и единицы. Дальше у них шло обучение и распределение — кого в храмы, кого в лекарни, кого в разведку или охрану — это уже боевые послушники. Они сильно отличались от гражданских по внешности, поведению и даже речи. Вот один из боевых и стоял сейчас перед Ворном, протягивая ему сложенный треугольником лист бумаги.

— Тебе послание, Ворн. Прочти сейчас и верни мне, — глухо прозвучал бесцветный голос из-за ткани, которой было замотано лицо послушника на манер бедуинов.

Ворн, хмуро взглянув на вошедшего, молча протянул руку и взял послание. Развернув его, внимательно прочел написанное, с каждым словом все больше хмуря брови. Дочитав, задумчиво уставился в стену. Потирая лоб пальцами, прочел еще раз.

Снова свернув записку, протянул ее обратно, не проронив ни слова.

— Мар на улице, — продолжил посыльный сухим тоном, словно робот, принимая прочитанное послание. — Не смей задерживаться, — и, не дожидаясь ответа, вышел.

Алтай поднял голову, вопросительно уставившись на Ворна.

— Очень важное дело, — пояснил он ребятам. — Я вернусь, и мы поговорим, обещаю.

Поднявшись с импровизированного табурета, Ворн кивнул на прощание и вышел. Поваренок Тошка, стоявший все это время в стороне, беспокойно тиская шапку в руках, наблюдал за тем, как Ворн смело подошел к черному имперскому мару, словно сам вырастил это чудовище с жеребенка, и, вскочив в седло, умчал вслед за послушником. Подхватив свой дорожный мешок, и еще раз окинув грустным взглядом разгромленное, теперь уже бывшее жилище беспризорников, Тошка подошел к Алтаю и Серому. Кроме этих двоих и мрякула, которого после возвращения с кладбища никто не видел в доме, больше никого не осталось. А котомышь тем временем тихонько сидел на коньке крыши, следя за подступами к дому и охраняя по просьбе Ворна тех, кто сейчас находился в нем.

Важнее Первосвятейшего в Империи были разве что сами Боги. Даже император преклонял колено пред этой таинственной, всесильной личностью, признавая его власть и мощь сильнее своей, хоть и считал себя прямым потомком одного из Богов. И увидеть этого полубога считалось высшим даром судьбы. Ворн, проживший в Империи пять лет, прекрасно знал это, и осознавал всю глубину и важность прочитанного указания в письме Кирилла. Он знал, что в стране готовится переворот. Совершенно случайно Ворну попал в руки список верховных зачинщиков с именем претендента на трон, и он собирался использовать этот список в своих целях, но в связи с последними событиями все планы пришлось резко переменить. Имперский переворот — не самое опасное, что могло теперь произойти.

Перекусив и дав время Ветру для того, чтобы тот успокоился, а главное, уложил спать мальца, потому как для разговора детские уши ни к чему, Кирилл отправился в комнату «гостя».

Мальчишка спал, лежа головой на коленях отца и зажав ломоть хлеба в руке. Ветер, задумчиво глядя перед собой в никуда, приглаживал соломенного цвета волосы сына. Заметив вошедшего Кардинала, он было дернулся, но тот остановил его движением руки.

— Ваше Святейшество…

— Оставь, — отмахнулся тот, поняв, что сейчас услышит. — Ты мне лучше расскажи, почему сбежал. Что тебя так напугало? И что тебе известно о Хозяине, Грине и Вильяме?

Ветер дернул щекой, скосил взгляд в сторону, закусив, пожевал нижнюю губу.

— Много чего известно, — улыбнулся он недобро. — Больше, чем надо бы. Но я думал, Пьетери погиб. А когда увидел его у нас в клубе… — пауза слегка затянулась — Ветер подбирал нужные слова. — Видимо, такое дерьмо… простите, Ваше Святейшество… ни в раю, ни в преисподней не надобно.

Кардинал молчал, ожидая продолжения. Скулы на лице бывшего бойца заметно напряглись. Собравшись с мыслями, он продолжил:

— Много лет назад нас было три друга: два разгильдяя-драчуна и один хлипкий умник. Что общего было между нами? Наверное, этот умник. Он был мозгом нашей компании, инициатором, заводилой, «генератором идей» — так он сам себя называл. Хорошие тогда были времена, веселые, только голодные. И тут появилась новая забава — бой на кулаках. Тогда никому не известный калека и его охранник устраивали их, выставляя бойцами рабов. Люди делали ставки. Наш мозговитый товарищ поговорил с Лаки, и вскоре на арене, помимо рабов, выступали и мы с Максом. Деньги потекли в наши карманы, но желающих заработать оказалось много, и удерживать победу становилось все сложнее. Пришло время и нам поваляться в нокауте. Слав тогда уже устроил в подвале себе мастерскую, где проводил всякие опыты, опробовал свои снадобья. Однажды он нам с Максом заявил, что готов сделать из нас непобедимых бойцов. Он открыл секрет чего-то там, не помню. И теперь только осталось испробовать это на человеке. Поэтому ему нужен раб, который будет участвовать в поединке. Нашли мы ему такого раба. Год он наблюдал за его состоянием. Все было хорошо. Первым упросил его Макс. Слав все боялся, говорил о каких-то побочных явлениях, но за год с рабом ничего не случилось, он был в полном порядке, и Слав согласился сделать уколы и нам с Максом. Да, именно укол, специальной штукой такой, с иголкой, только не такой, чем бабы шьют, а полой внутри. Откуда он все это знал, ума не приложу, но у него были книги. Да-да, те самые, запретные, за которые сажали и казнили.

— Древние? Он читал на старом языке?

— Да. Нет. Не совсем. То были переписанные кем-то книги, вручную, и с рисунками даже. Слав говорил, что это знания древних. Что предки и правда были подобны богам, и могли такое, о чем мы и помыслить не смеем. Мы с Максом и наш раб действительно стали непобедимыми. Багир выкупил себя и разыскал младшего брата. Тоже выкупил. Ему мы также делали уколы.

— Как часто?

— Раз в неделю, нам перед боем, а Руму просто, за компанию. Его мы не показывали как бойца. Опасались. И так стало у людей много вопросов возникать. Приставили его личной нянькой к нашему бесценному Славу. Из-за возникшего к нам интереса мы на время перестали биться. Женились. Денег хватало. Мы могли бы безбедно жить еще очень долго, но Славу постоянно нужно было то одно, то другое… и все оно стоило больших сумм. Иногда мы встречались со странными людьми в лесу, что граничит с пустошью. Они передавали то, что заказывал Слав, мы же давали им новый список, и платили за старый. Порой очень странно платили, не деньгами.

— Чем же? — Кирилл немного напрягся.

— Домашней скотиной, сивучами, сахаром, крупами, медом. Но бывали и очень интересные заказы: определенные травы, линзы, желчь каких-то животных. Как правило, мы встречались ночью, обменивались товаром и новыми списками, и расходились до новой встречи.

— Как выглядели они, можешь описать? — голос Кардинала приобрел заинтересованные интонации.

— А что там описывать? Люди как люди, только одеты странно — лица обмотаны тряпьем, тело в защитном жилете, руки и ноги тоже. Кое-кто в плащах и даже в шляпах был, таких, смешных, как миска с широкими краями. А так обычные, шутили даже порой.

— И что же Слав у них заказывал? — хмуря брови, поинтересовался Кардинал.

— А шут его знает. Письменность-то обычная, но словечки такие… странные порой писал… но те понимали, видимо, раз приносили нужное. В основном там были мешки всякие, горшки с чем-то, да склянки. Везли это мы осторожно, ибо Слав благим матом орал, если хоть что-то не так привезем. Долго плешь проедать мог, все гундел да бурчал. В ту пору он вообще с головой ушел в свою работу, позабыв даже про молоденькую жену свою. А девка попалась ему красивая, горячая, да только глупая.

— Гениальный ум, и взял в жены фантик? — не на шутку изумился Кирилл, не понимая такого решения.

— Ну, фантик — то да, но, говорю же, горячая она была, да такая, что наш друг неделю потом сиял, как таз медный, надраенный, и мысли к нему всякие опосля этого дела в голову приходили, путевые. Он ее Музой называл, крыльями своими. И когда выныривал из своего подвала, души в ней не чаял, любой каприз выполнял. А у той ума хватало не тревожить мужа во время работы. Так они и жили. Нормально жили, — скептично хмыкнув, Ветер коротко махнул широкой ладонью. — Однажды Вера, жена его, пожаловалась, что, мол, брата ее, Пьетери, снова ограбили, и если бы Слав не тратил столько денег на свою забаву подвальную, то они смогли бы помочь братцу с долгом.

— Поможем, — не задумываясь, согласился тогда Слав. — И не только с долгом разобраться, но и с татями раз и навсегда расквитаться. Зови его ко мне, разговор вести будем.

— Бородатый, неопрятный мужичишка, нервно переминавшийся на пороге и комкавший свою шапку — таким я его увидел впервые. Слав дал ему денег перекрыть долги и на закуп нового товара, и еще непобедимых воинов-охранников. Всю команду с его торговой ладьи он снабдил своим зельем сроком на полгода. Столько надо было для полного оборота по всем торговым точкам. Ушел Пьетери на одной ладье, а вернулся на семи. Честным ли путем он нажил их, или нет, о том история умалчивает. Вот только с тех пор стал он частым гостем у Слава. Вера — та в диковинных шубах щеголять принялась, моей супруге все хвастала, какие богатства братец ее привозит каждый раз из поездок, и что, мол, переехать к ним собрался, и заживут они теперь одной семьей. Не то, чтобы Слав не мог позволить шубу жене купить — покупал, но то, что дарил своей сестрице Пьетери, в Николоте тогда и в глаза не видали. Ну, мы с Максом за Слава-то рады были. Пьетери его охраной обеспечил такой, что и муха не проскочит. Пылинки с драгоценного свояка сдувал. Вот только не нравился мне этот Пьетери. Глаз колючий, змеиный… душонка склизкая, темная. Нутром я гниль его чуял, да доказать нечем было. И Пьетери не дурак, тоже искоса на нас поглядывал, улыбался при встрече радостно, а глаза-то не врут: и рад бы от нас с Максом избавиться, но Слава прогневать, да против себя повернуть, побаивался. Перестанет тот снадобье свое готовить — и кранты бойцам. Что было без снадобья, он в то время уже хорошо испытал. Набрал раз пополнение себе, да решил у бойцов своих бывалых их снадобья пополовинить, чтоб новеньким вколоть. Да так вышло, что еще и задержался. В итоге те, кому не хватило, с ума посходили. Многие померли. Говорил он, что орали дико. Сами убивались. Вот тогда и нас с Максом пробрало. Поняли мы, что кранты нам без снадобья будут. И Слав это понял. И снова ушел он с головой в науку свою. Опять гонять нас в лес начал, все возили мы ему мешки разные, да склянки. Видимо, решил он исправить эту недоработку. Учеником обзавелся. А ученика того мы также из лесу привезли. Помимо товара, письма мы еще возили. Переписывался, значится, он там с кем-то. И раз говорит нам: мол, ученика взять хочет, помощника то есть, и есть паренек головастый, в науках понимает. Вот поедете в лес, и парня привезёте.

— А выглядел как парень тот? Странного ничего не заметил ты? — Кирилл буквально впился глазами в Ветра. Тот поежился, почувствовав этот взгляд, пронизывающий его из мрака капюшона, но продолжил:

— Обычно выглядел. Но странный, да. Пока везли, он во все глаза по сторонам таращился. Ворлов увидал — за нож схватился, еле успокоили. Попервой из подвала выходить все боялся, потом из дома чуть ли не силком вытягивать приходилось. Молчалив, но удивлялся он буквально всему. Я раз его с собой в порт взял, так тот в обморок хлопнулся. Забавный паренек, — Ветер улыбнулся. Теплые воспоминания отразились на его лице. — Так вот Пьетери с тех пор самовольничать с зельем боялся, и всех новичков привозил домой. Дома кололи уже под присмотром Слава. Беда та случилась, когда Пьетери с очередной поездки вернулся. Островитян он привез, пять человек, крепких, уже обученных какому-то бою заморскому. Дорого он за них общине отвалил, и взял не как рабов, а как работников наемных, с зарплатой, значится, которую обязался привозить на остров, общине той. Верка на радостях от новеньких диковин мою супругу и супругу Макса тогда к себе в гости позвала, мол, подарки, посиделки, рассказы о новых землях, и все такое. Это завсегда-то у девок наших было. Верка глуповата, но жадной не была. Делилась с подругами и радостью своей, и новостями, и обновами. Супруга моя сына с собой взять хотела, да мать ее не дала. Дите простывшее, кашляет, а там тоже детки, да у Макса младенчик еще совсем — заразятся, зачем надо. Иди, мол, сама, отдохни, развлекись, а я с внуком посижу. Я тогда с обозом ходил, в охрану подался от скуки, но недалеко, в соседний пригород. К вечеру вернуться должен был. Макса взяли в городские имперцы. В ту ночь он на воротах дежурил. У них мальца оставлять не с кем, жену он с чужбины взял, да сирую, как и сам, так что сынишку она завсегда с собой брала. Ну, собрались девки наши, девишник устроили… — замолчал. Видно было, как тяжело ему. — Когда я вернулся, теща с порога белугой взвыла и в ноги мне кинулась. Людей полон двор… Сын у соседки на руках… а в доме… в доме гроб, — снова замолчал. Погладил сына по голове. — Схоронил я милушку свою. Затем и друзей схоронил, и жен их, и деток… одного только Пьетери не схоронил. Думал, сгорел, падла, до пепла. Ан нет, живой, скотина. Не было его в доме тогда, паскудника чертова.

Кирилл, заметив, как набухли на шее Ветра вены, и как тот пытался сглотнуть слюну, поднялся с табурета, подошел к столу, налил в кружку воды из кувшина и подал мужчине. Тот, благодарно кивнув, выпил все до дна. Утерев тыльной стороной руки губы, он вернул кружку Кардиналу.

— Благодарю, Ваше Святейшество. Скажи кому, что сам Кардинал водицей напоил, так не поверят же, — усмехнулся «старик», искоса взглянув на Кирилла.

— А ты и не говори, — вроде как в шутку, но довольно серьезно ответил Кирилл.

— И не буду, — Ветер кивнул, чуть поерзал на месте, усаживаясь поудобнее, и, взглянув на спящего сына, плотнее прижал его к себе.

— Багир с Румом на страже, при семье, как всегда — мы с Максом спокойны были, ведь те давно уже стали практически родней, несмотря на цвет кожи и статус бывших рабов. Преданней и сильнее охраны найти было невозможно. Единственный, кто выжил в той бойне, как я тогда думал, это Рум. Обгорел сильно, но выжил. Я забрал его из лекарни, когда лекарь отказался его врачевать, и лечил его сам, дома. Рум все прощения просил, да только душу мне рвал. Простил я его, а толку? Кого это вернет? Никого. Прожил он недолго, кровью все харкал, да от болей молил бога своего к брату забрать, к родителям. Но рассказать, как было все, он все же сумел.

— В тот день Пьетери за новым товаром отправился для очередной поездки. Воинов своих кого с собой взял, кого покутить отпустил, кого в доме оставил. Но не много, троих всего. На братьев понадеялся. Один наш боец — силища, а пятеро… В общем, не о чем беспокоиться было, тем более к ночи и Макс заглянуть должен был, и еще двое из охраны вернуться — жили они там. Не успел Макс тогда… Все случилось неожиданно и слишком быстро.

— Аборигены эти все хворые какие-то оказались. После первого же укола, день на третий, все испариной покрываться стали, жар поднялся. Пьетери их в отдельной хате приказал уложить. Он думал, что то от воды у них хворь, и от еды непривычной. Но с каждым днем им все хуже становилось. Понял Слав, что это из-за снадобья реакция такая, да вот только немного не в ту сторону он понял. Аборигены все в судорогах биться стали, пеной исходить, головой об стены долбились, все, как Пьетери рассказывал, когда команде его зелья не хватило. Вот Слав и решил уколоть их еще раз, не дожидаясь положенного срока. Уколол… Полегчало аборигенам, в тот же миг вылечились, и обернулись зверями натуральными. Вот точно, что Гриня вчерась. Слав первый погиб. Я думал, и ученик его тоже, но об этом потом. Не устояли бойцы наши против пятерых зверей, не смогли. Разрывали они людей руками голыми, и зубами глотки рвали, руки, ноги отрывали, и все им крови мало было. Звери… — Ветер, не мигая, смотрел перед собой. Дышал тяжело, глубоко. — Пять берсеркеров. Где Пьетери их раздобыл… гореть ему в аду…

— Откуда ты про берсеркеров узнал?

— Руму похвастал один из… этих, — слово ЭТИХ он буквально продавил сквозь зубы. — Совсем зеленый сопляк. Когда Рум поинтересовался, за сколько Пьетери купил этого тощего цыпленка, и зачем на такую дохлятину тратить монеты, тот с гордостью заявил, что он одарен Богом войны — он Берсерк, и все остальные тоже. И что даже такой тощий цыплёнок, как он, голыми руками сможет порвать такую гору мышц, как этот болтливый негр. На что Рум тогда, от души повеселившись, назначил шутейный бой, но только после выздоровления «цыпленка». А спустя пару дней цыпленок и вправду превратился в зверя, и на глазах Рума разорвал старшего сына Слава — Кольку. Пока охрана билась с четверкой озверевших аборигенов, пятый тихо проскользнул в дом. Рум охранял женщин и детей, спрятанных в потайной комнате. Рум справился с тощим, но налетели еще двое. Прикрывшись телом мертвого противника, он всего лишь потерял сознание от мощного удара, а когда очнулся… Он побежал в подвал, звери ринулись за ним, все пятеро. Но тяжелая железная дверь не смогла сдержать такой натиск, и полуобгоревшие оборотни, дико воя, вырвались на свободу. Перемахнув через забор, они скрылись с глаз Рума. Опомнившись и вспомнив про зелье, Рум кинулся в пылающий дом, к хранилищу.

— Хм… Тогда, когда погиб Макс? — задумчиво спросил Кирилл.

— Он не погиб. Он просто ушел вслед за сыном и женой, сам. Влетев во двор, и заметив внутри горящего дома человека, Макс ломанулся туда. Он помог Руму, ибо тот мертвой хваткой вцепился в здоровенный короб, и ни в какую не желал его бросать. Дом затушили всполошившиеся соседи. Разгребли завалы… Когда вытянули то, что осталось от тел, Макс опустился перед ними на колени… молча… там невозможно было разобрать, где кто… Затем, коротко вскрикнув, схватился за грудь и упал. Знахарь мне сказал, что у Макса разорвалось сердце от горя, и он умер. Служитель храма сказал, что его позвали жена с сыном, и душа его бросила тело и ушла вслед за ними… Ваше Святейшество, а вы как думаете, от чего мог замертво упасть молодой здоровый мужчина?

— Думаю, они оба правы, каждый в своей мере. У твоего друга действительно не выдержало сердце, — согласно кивнул капюшон Кардинала.

— Что же оно у меня не разорвалось тогда? — поднял на него тяжелый взгляд Ветер.

— У тебя остался сын…

— Да… — тяжело вздохнул, медленно проведя рукой по голове мальчика. Сонно причмокнув губами, тот повоськался немного, и вновь ровно засопел. — Из-за него я отказался от боев. Пока теща была жива, я работал… Да где я только не работал. Малому пять исполнилось, когда Никитишна скончалась. И вот тут я в полной мере ощутил свою беспомощность. Найти няню и оставлять сына непонятно с кем я категорически не желал. Никому не мог доверить его. Брать мальца с собой на работу — меня быстро поперли то с одного места, то с другого… А в зиму я и вовсе не у дел остался. Йон заболел, и мне просто было не до работы. Чтобы расплатиться с лекарем и дотянуть, не голодая, до весны, я разменял свой дом на однокомнатную хатенку. А весной случился неурожай и мор.

— Да, помню тот год… Тяжелые были времена, — кивнул Кардинал.

— Да. Тогда я и решил вернуться на ринг. Пришел в клуб, поговорил с Лаки. Мне повезло в тот день трижды — Лаки меня узнал, он был в отличном настроении и он был в клубе, что случалось довольно редко. Он предложил переехать нам с сыном к нему в клуб. Там есть комнаты, для гостей и постоянных, своих бойцов. Я согласился.

— Знатный, видимо, ящичек вытащил Рум. Ты хочешь сказать, что до сих пор принимаешь зелье? — даже по голосу было понятно, насколько сильно нахмурился Кирилл. — Сколько лет минуло с той поры?

— Много, — глухо буркнул Север, опустив голову.

Он не хотел врать, понимая бессмысленность своей лжи, но и правды раскрывать тоже не желал. Кирилл это понял сразу же.

— Говори как есть, — донесся из капюшона требовательный приказ.

— Мой сын, — нехотя, цедя сквозь зубы каждую букву, пробормотал Ветер. — Я понимал, что рано или поздно снадобье закончится, и тогда мой мальчик останется один в этом мире. Я старался оттянуть этот миг как можно дольше. Боли были дикие, и только когда я уже понимал, что грань невозврата близка, тогда только колол. И не полную дозу, а четверть. Чем больше урезал я дозу, тем скорее возвращались приступы. Мой мальчик насмотрелся на многое. За три года я постарел лет на тридцать. Ты думаешь, я старик? — Ветер криво улыбнулся щербатым ртом. — Мне и пятого десятка то еще нету. Жизнь утекала из меня с каждым днем все быстрее и быстрее. В один из таких приступов он плакал и пытался меня разбудить. Я валялся без сознания. Последний укол был истрачен на той неделе. Я умирал.

Кирилл от напряжения подался чуть вперед, уперев руки в колени.

— Как? Что он сделал?

— Порезал руку, разжал мне челюсть и напоил меня своей кровью. Во время приступа я разбил голову. На полу было много крови. Малыш подумал, что, если вольет в меня свою кровь, то я оживу. Так оно и вышло. Когда я очнулся, Йон обрадовался, а я не мог понять — почему я не умер? Как? И чувствовал я себя великолепно. Давно у меня не было такой легкости в теле, да вообще никогда не было. Даже зелье не давало такого состояния. Я был полон сил и готов свернуть горы.

— Ты уже плотно и довольно давно употреблял это снадобье, когда родился твой сын? — задумчиво спросил Кардинал.

Ветер кивнул.

— Лет пять к тому времени.

— Так, погоди, и что? Ты продолжаешь теперь регулярно пить кровь сына, или ты излечился от зависимости тогда? — Кирилл весь подался вперед в ожидании ответа. А в голове билась одна мысль: «Неужели… лекарство? От зависимости можно излечиться?»

— Не пить, колоть. Если уколоть прямо в вену, то срабатывает мгновенно, и держится гораздо дольше. Теперь мне хватает четвертинки от прежней дозы, и колю не каждую неделю, а раз в месяц. Непобедимым меня, конечно, назвать уже сложно, все же здоровья осталось меньше половины от прежнего, но вполне так еще живу, и не жалуюсь даже. Одышка, правда, мучает, и в груди болит порой.

— А приступы? — Кардинал не смог скрыть интереса в голосе.

— Нет больше их. И на свет реакции нет у меня, да и не было никогда. У Слава другое зелье было, а это похожее, но не то. Я сразу понял, по бойцам.

— Гриня зверь? — уточнил Кирилл.

— Да. Он берсеркер. Видимо, снадобье разбудило его зверя и придало ему сил и ярости, как тем островитянам тогда, — задумчиво кивнул Ветер.

— Что в итоге с ними стало?

— Да ничего. Передохли все. Кого пристрелили как бешеных собак, с арбалетов, кто сам убился, — устало проворчал бывший боец, пожимая плечами.

— Ну и откуда у нас вновь появилось это зелье? — прищурился Кардинал.

— Это, да не это, — дернул щекой Ветер и презрительно фыркнул. — Не то оно, не Слава зелье. Похоже очень. Но не то.

Ветер вздохнул и устало потер лоб. Пожевал задумчиво губу, словно решаясь, и вновь заговорил.

— Пьетери появился тут спустя примерно год после моего возвращения к Лаки. Важным господином сделался. Я уж думал шею ему свернуть и уйти подальше из этих мест, да кое-что меня задержало. Во-первых, Пьетери меня не признал. Изменился я сильно с нашей встречи последней. Ну и бойца он привез своего. Выставил на ринг. Я когда понял, что тот уколотый, чуть сума не сошел от мыслей и догадок. Все думал, что каким-то чудом Слав жив остался, и Пьетери его прячет у себя.

— Поэтому остался?

— Да, — кивнул тот. — Копал я под Пьетери, и кое что узнал. Узнал точно, что Слава в живых нет. Также узнал, что у него сидит ученик Слава, и тот пытается воспроизвести зелье по памяти, но все оно не то выходит. То они дебилами становятся, то мрут как мухи, то на свет реакция, то еще гадость какая приключается. Не выходит у него нормального снадобья, и Пьетери уже готов придушить этого недотепу, но более умного пока найти не может, к сожалению.

— Как же он выжил? — Ветер снова кожей почувствовал взгляд, впившийся в него из темноты капюшона.

— Не знаю, — пожал мужчина острыми плечами — Ну, я уже думал отомстить упырю, мешок собрать и в путь, раз дела такие, да тут Гриня появился. Про Лаки слышал, мол, охоту объявили на него, потом слушок пополз, что всех поймали и на каторгу сослали. Другие говорили, мол, на галеры продали, а иные и вовсе утверждали, что Старика вместе со всеми ближниками положили, и в яме безымянной прикопали. Но мне почему-то не верилось, что этого старого лиса могли в ловушку загнать. А тут боец из его команды, да еще и у Вильяма на цепи. Тоже начал вынюхивать, подергал старые связи, разузнал кое-что. Лучше б не узнавал. Решил хотя бы парня спасти, а затем и… если получится, до Пьетери добраться. А оно вон как вышло. Вильям Гриню захотел убить. Я сам тот разговор слышал. Не получилось, и он его отдал Пьетери. Вернее, Пьетери сам к Вильяму подошел.

— Как узнаешь все о делах свояка бывшего и где живет этот Пьетери и где лаборатория, знаешь? — требовательно спросил Кирилл.

— Человечек у меня есть там, в дом Пьетри вхожий. Должник мой. Он и рассказывает. Адреса, да, знаю. Но готовят снадобья не только там. Я же говорю, узнал я кое-что. Вильям дает много денег Пьетери. Он полностью оплачивает все расходы на изготовление зелья, и делают его очень и очень много. У Пьетери сидит дома, в подвале, ученик Слава. А вот где у Вильяма сидит куча народу, которые делают ящиками эту дрянь, я не знаю. Мой человечек не на столько в доверии у Хозяина.

— Зачем ему столько? Продавать собрался? Еще одну монополию под себя подгреб?

— Мой человек разговор подслушал, про про армию. Они с Пьетери спорили, что постоянно такую прорву снабжать не получится, и даже месяца они не выдержат с этими запасами, на что Вильям ответил, что ему месяц и не нужен. Он за день-два справится с такой армией, за неделю подчистит все хвосты, и наберет чистых. А эти пусть хоть в преисподнюю прямым ходом. Отработанный материал.

Если бы не непроницаемый мрак капюшона, то Север бы сейчас увидел, как взлетели брови у Кардинала, прилипнув чуть ли не к затылку.

— Пьетери просил обождать. Боялся чего-то. А Вильям настаивал, что надо начинать на этой неделе, пока праздник Всеимперский и все гуляют — самое время. Но Пьетери возражал, и они поругались. А потом он сказал, что новое зелье есть, и нужно испытать его. Для этого он заберет Гриню. Вильям тогда рукой отмахнулся и сказал, мол, делай что хочешь, но через месяц чтобы все было готово, иначе Пьетери пожалеет, что родился живым.

Дослушав рассказ Ветра, Кирилл, покинув гостеприимное подземелье, поспешил в порт. Именно там находилось временное прибежище боевых послушников. Солнце клонилось к закату. Написав короткую записку, он велел одному из послушников взять двух черных мар, поспешить к серому дому в трущобах, найти Ворна, передать послание и доставить парня в Город богов. Забрав остальных бойцов, сам он направился в гости… к Хозяину.

Чуть более двух суток должен был занять обратный путь в Николот, но у судьбы, как оказалось, были иные планы на этот счет.

Довольно давно первые Кардиналы, основав свое отдельное поселение, постарались забраться как можно дальше от основных населенных пунктов, стараясь скрыться от любопытных глаз, ненавидящих все то, что выбивалось из общепринятых норм. Облюбовав старый древний замок, чудом уцелевший в песках пустыни, окруженной с одной стороны непроходимыми скалистыми горами, чьи пики, покрытые вечными снегами, подпирая небеса, поражали воображение своим величием и красотой, а с другой — лесом, таящим в себе множество опасных существ, Кардиналы обеспечили себе надежную защиту от непрошеных зевак, и надежное укрытие от нападений. Высокие каменные стены замка за годы поднялись втрое, расширив и площадь жилого пространства. Тайные, короткие тропы, известные лишь избранным, позволяли во много крат сократить путешествие, но порой природа привносила свои коррективы.

Песчаный вихрь возник неожиданно, непроницаемой стеной песка накрыв и разметав небольшой отряд путников в разные стороны.

— Стой! Стой, тупая скотина! — Ворн прижался всем телом к широкой шее мара, обхватив того железной хваткой, но инстинкты гнали животное подальше от аномалии, спасая себя и назойливого ездока заодно. Когда мар со всего маху сиганул в расщелину, Ворн получил картинку, что надо укрыться с головой балахоном.

— Нет у меня балахона! — орал ему в ответ Ворн, пытаясь перекричать рев аномалии. На что в ответ получил картинку двух трупов: мара и человека. Расщелина оказалась неглубокой, и песок засыпало туда щедро, еще немного и… Ворн лихорадочно рылся в сумках, пытаясь найти хоть что-то подходящее. Наконец нашел. Прижавшись плотнее друг к другу, они лежали в своем укрытии и оба молились о том, чтобы смерч прошел мимо и не втянул их в себя, чтобы после выплюнуть на землю с большой высоты. Аномалия прекратилась так же резко, как и началась. Наступила тишина.

— Прекрати дышать мне в лицо. У тебя из пасти воняет, — слегка толкнув мара, произнес Ворн. — Давай выбираться. Кажется, нас знатно привалило песочком. Дышать нечем. Да закрой же ты свою пасть, наконец! — парень раздраженно пнул локтем животину и попытался выбраться. Немного усилий и матерной брани в сердцах — и яркий дневной свет больно резанул по воспалившимся глазам.

Ворн, зашипев, прикрыл лицо ладонью.

— Вставай, Буря, нам нужно найти наших.

— Они ушли, — коротко, не выражая эмоций, ответил коник. — Мы теперь сами по себе.

— Ну, тогда тем более подымайся. Нагоним их. Ты же знаешь дорогу? — Ворн вопросительно смотрел на Бурю.

— Ну знаю, — флегматично отозвался мар, и не подумав шевельнуться.

— Ну так вставай! — снова прикрикнул на него Ворн.

— Нет, — и, помолчав немного, скосил глаз на парня. — Яблоко дай.

— А еще чего тебе надо? — опешил парень от такой наглости.

— Пить хочу, — прямо ответил мар. — Но пока нельзя. Яблоко дай. Ты обещал.

— Уговор был — яблоко на привале.

— А сейчас, по-твоему, что, скачки галопом? Яблоко! Дай мое красное яблоко! — Буря угрожающе фыркнул, обнажив внушительный набор острых зубов. — Яблоко!

— Да на, на, ешь, не подавись смотри, — вынув из кармана вожделенное лакомство, Ворн кинул его Буре. Тот, коротко чавкнув пастью, которую, видимо, позаимствовал у аллигатора, поймал фрукт на лету. Жевал его он медленно, зажмурившись, растягивая удовольствие и наслаждаясь каждым мгновением.

С досадой махнув рукой на жруна, Ворн пошел разведать близлежащую территорию. Взобравшись на первый же бархан, он обнаружил… песок. Море песка. И берега не видать. От их группы ни следа. От песка разило жаром, сверху тоже припекало. Воздух плыл, подёргивая поверхность прозрачной рябью. Казалось, что сам песок живой и шевелится. Ворн зажмурился, после чего, пару раз моргнув, потер глаза — и вправду шевелится. Присмотревшись, он понял, что под песком действительно кто-то есть, и этот кто-то довольно быстро движется в их сторону. Парню вспомнились Песчанники Стеклянного города. Кровь в жилах заледенела, а волосы явственно зашевелились. Ворн резко метнулся вниз. Он попытался бежать. Но тут же понял, что катиться кубарем выйдет быстрее. Буря, видимо, уловил ментальный посыл парня о приближающемся враге, и, полностью разделив его опасения, уже улепетывал во все лопатки.

— Вот же скотина! — зло прорычал Ворн, глядя вслед мару и сплевывая песок с кровью. Катиться с такой крутой горки оказалось не так уж и безопасно. — Ладно, без тебя обойдусь, — но вместе с маром ускакала и вода, и провизия. И Ворн понимал, что если его сейчас не сожрет песчанник, то он сгинет в этих песках как минимум от жажды.

Не придумав ничего лучше, Ворн распластался на месте, и, замедлив свое сердцебиение, постарался слиться с ландшафтом. Тело ощутило мелкую вибрацию. Середина бархана взорвалась брызгами песка, и оттуда живым снарядом вылетело черное, блестящее тело колоссальных размеров. Нет, то был не песчанник. Это существо больше напомнило Ворну ракообразного — огромного краба. Такой краб спокойно мог сожрать сразу трех Ворнов вместе с маром. Массивное существо довольно мягко спружинило на длинных лапах и, не заметив человека, вновь зарылось в песок, продолжив свою погоню.

— Мда, Буря, походу, не свезло тебе сегодня, дружочек, — прошептал Ворн, сожалея лишь о потерянных сумках.

Пролежав на солнце минут двадцать, он решился продолжить путь. Вновь выбрался на вершину бархана, осмотрелся. Куда идти, не понятно. Поэтому, долго не думая, направился в ту сторону, куда рванул мар, здраво рассудив, что скотина, явно знакомая с местной фауной, не просто так выбрала именно то направление. Идти по свежим следам труда не составляло, но что будет, когда он дойдет до того места, где следы оборвутся? А судя по скорости ракообразного существа и скорости мара, это должно было произойти вот-вот. Заметив дыру в песке, Ворн замер. Напряг все свои ощущения — тишина. Неужели эта тварь утащила Бурю именно тут, оставив такую дырищу? А следы действительно обрывались на краю провала. Разум велел обойти это место по дуге, осторожно, тихо, и продолжить путь, пока еще силы не покинули тело. Но любопытство губительное чувство. Ворн подкрался очень тихо, заглянул вниз. Яма оказалась не очень глубокой, но в ней виднелся проход, который уводил в сторону. Там-то, в темноте, он и заметил движение. Тело его напряглось. Рука мягко опустилась на рукоять клинка.

Ворн точно видел, что там кто-то есть, однако мрак не давал разглядеть находившееся в яме существо получше. Одно было абсолютно точно понятно: туда лучше не соваться, и самое мудрое решение сейчас — это продолжить свой путь. Парень так и поступил. Тихонько отполз назад и…

— Ворн! — из ямы раздался зов Бури.

— Мираж… — Ворн тряхнул головой. — Точно ловушка. Надо убираться отсюда подальше.

Но к нему в голову настойчиво стучались картинки, посланные сбежавшим маром. И чем дальше Ворн отходил от провала, тем больше ощущал чужое отчаянье.

— Я точно об этом пожалею, — пробурчал он, поворачивая обратно.

— Ворн. Сумки. Забери. Я скажу, куда идти.

— Ты там один? — парень стоял на краю, настороженно всматриваясь в темноту. — А ну покажись!

— Ноги. Я сломал их. Хочу сделку. Ты берешь сумки, я говорю, куда идти, и ты даруешь мне свободу.

— Ты глуп и наивен, если думаешь, что я буду тянуть тебя на своем горбу, — отозвался Ворн.

— Нет. Я хочу легкую смерть от твоей руки. Даруй мне свободу в обмен на свою жизнь.

— А я-то думал, что тебя эта хрень шипастая сожрала, а ты тут, в тенечке прохлаждаешься, — в голосе парня зазвучала насмешка.

— К сожалению, нет. Быстрая смерть — хорошая смерть. Сломал ноги — долго и тяжело умирать, — несмотря на спокойствие Бури, на Ворна повеяло обреченностью.

— И где же этот шипастый? — мрачно поинтересовался парень.

— Он не понял, куда я делся, и ушел. Не бросай меня, Ворн, пожалуйста! — Ворн явственно ощутил страх мара. Страх не смерти — мучений.

— О, ты даже такие слова знаешь. Похвально. А вот тому, что бросать товарищей нельзя, ты, к сожалению, не обучен.

— Я не бросал. Джуруки быстры. Ты легкий. Я громкий. Джурук жадный. Он погонится за тем, кто крупнее. Я дал тебе шанс выжить. Дай мне свободу. Не брось.

Ворн грустно усмехнулся:

— А я подумал, что ты меня предал.

— Ты не человек, ты свинья. Мар высшей касты предать не способен, — обиделся мар.

— Согласен. Прости.

— А яблоко дашь?

— Так тебе яблоко нужно, или свобода? — насмешливо поинтересовался Ворн.

— Ты мне обещал по два яблока на каждом привале. Уговор, — кажется, мар передумал умирать, вспомнив о яблоках.

— Не часто ли ты привалы делаешь? — Ворн уже осматривал края пролома, ища место для спуска.

— Устаю, потому что яблок не ем, — моментально нашелся с ответом наглец.

— Ну ты и плут, — усмехнулся парень, внимательно оглядывая округу.

— Жмот, — отозвался снизу «умирающий».

Веревка на поясе вместо ремня — хорошая идея, спасшая не один десяток жизней. Ворн эту науку уяснил однажды, раз и навсегда.

Торчащие штыри арматуры красноречиво говорили о том, что мар провалился в остов древнего строения. Видимо, недавняя аномалия «выжрала» слишком много песка с этого участка пустоши, практически оголив древние постройки. Провалившись, мар оказался в бетонном мешке, и джурук не смог отыскать притихшую добычу. Раздосадованный, он помчался дальше в надежде, что сегодня ему обязательно повезет, потому что там, на юге, он отчетливо разобрал звуки, сулящие вкусный обед.

Спустившись вниз провала, Ворн подошел к лежащему в тени бетонной плиты Буре.

— Шевелить копытами можешь? — спросил он, сматывая веревку и вдевая ее в петли, на прежнее место.

Ноги мара выглядели плачевно. Одна была вывернута под неестественным углом. Из страшной раны торчала белая кость, окруженная запекшимися сгустками крови, порванными нитями сухожилий и поврежденными мышцами. Пыль под ним потемнела от впитавшейся в нее крови. Вторая нога смотрелась немногим лучше — жуткая опухоль и бугор в том месте, где его быть не должно, также указывали на перелом. На лице парня отразилось понимание: это смерть для животного. Ворн видел, что мар это знал, и на жизнь не рассчитывал.

Парень осмотрелся — чудо, что животину не пришибло бетонно-остекленевшими осколками, которые при падении посыпались вслед мару — спас огромный кусок плиты, свалившийся не до конца, и образовавший подобие односкатной крыши. А в глубине, за ним, виднелся проход. Дверь стояла целехонькой. Ворн перебрался через кучу песка и торчащие осколки, осмотрел дверь — остекленела лишь наполовину. Парень, присев на корточки, провел рукой по шершавой поверхности дверного полотна и пола: «Материал странный, но это точно не стекло, а значит, метаморфозы не коснулись нижней части здания, и, вероятно, если все оно было законсервировано под песками, там сохранились интересные, возможно ценные вещи, — размышлял он, — и мару повезло вдвойне — второе перекрытие не рухнуло и, скорее всего, рушиться не собирается. Это хорошо. Возможно, удастся…» Мысли прервал возникший в голове голос Бури.

— Ворн, — тихо произнес он, наблюдая, как человек, вместо того, чтобы даровать легкую смерть, зачем-то ползает по полу и ощупывает, простукивает поверхность. Странный этот человек, очень странный. — Ворн, а сколько у тебя еще яблок осталось?

— Не знаю. Есть там еще несколько, — небрежно бросил парень, не оборачиваясь и продолжая исследовать помещение. — Не боись, не съем я твои яблоки. Вот сейчас только ноги тебе чутка подшаманим, и дам одно.

— Зачем?

— Что зачем? Ты не хочешь яблоко? — усмехнулся Ворн, скосив хитро прищуренный глаз в сторону животного. — Это что-то новенькое.

— Зачем лечить?

— А ты думаешь, кости сами на место встанут? Наивный албанский парень ты, Буря, — в голос рассмеялся Ворн. Но смех его отнюдь не был веселым. Скорее то был смех отчаянья. Попытка не показывать своего истинного настроения и поддержать умирающего, даруя ему надежду. Но правильно ли он поступает? Ворн на миг замер, задумался. Тряхнув головой, он отогнал прочь сомнения и твердо решил приложить все возможные усилия для спасения этого мара. Зачем? Он и сам не понимал. Просто знал: так надо. Не для кого-то, для самого себя — это было необходимо. Освободив раненого от всего лишнего и немного напоив его водой, он дал ему одно яблоко, предупредив, что это первое, а второе он получит после перевязки. Но придется потерпеть. И если во время врачевания Буря от боли нечаянно откусит Ворну что-нибудь — руку, или голову, к примеру, то больше яблок он не получит никогда. Мар вроде бы проникся душевной речью и согласно кивнул. Пока он жевал, Ворн принялся изучать содержимое сумок. Он находил и откладывал в сторону все то, что ему может сейчас пригодиться для врачевания. Кирилл составил целый список необходимых в путешествии вещей, и среди них были даже хирургические инструменты.

— Однако… — пробурчал Ворн задумчиво и слегка удивленно, раскрывая сверток с дорогими хирургическими инструментами, — сколько талантов… так, а это что у нас тут? — он развернул скрутку из плотной серой ткани. Внутри, в петельках, крепко держалось девять шприцов с разноцветными жидкостями. В другом свертке больше дюжины закупоренных емкостей.

— Черт… знать бы еще, что это… — взглянув на мара, Ворн все же решился их вскрыть, и хотя бы на нюх определить содержимое. Все то, что он смог открыть без особых повреждений, было открыто.

— Буря, живем! — обрадовался Ворн, узнав в одном из цилиндров обезболивающее снадобье. — Надеюсь, хоть как-то поможет.

Наткнувшись на пузырек, подаренный главой Кардиналов, парень повертел его в руках. Поглядел сквозь него на свет. Сквозь очень толстое стекло было не понять, что там внутри. Пришлось откупоривать. Это заняло немало времени: пока парень сообразил, как работает хитрый замок, пока вскрыл его… Осторожно открыл, понюхал. Странная жидкость, и емкость странная — стекла больше, чем места для жидкости. Не поняв, что это и для чего, решил убрать в сумку. Того, что при этом мар перестал жевать, наблюдая за ним, и как открылась его пасть и были обронены остатки яблока, Ворн не заметил.

— Ну, дружок, тебе несказанно повезло, — улыбался Ворн, раскладывая все найденное недалеко от мара. Нам бы еще лангетки какие придумать…Ты это, полежи тут чутка, только смотри, не уходи никуда без меня, — пошутил он, подмигнув, — а я ща, я мигом. Осмотрюсь только. Надо найти кое-что, — и, более не вдаваясь в подробности, Ворн, вынув из сумки несколько светляков, отправился вглубь помещения. Освещая себе путь, он внимательно всматривался в окружающие предметы, выискивая хоть что-то подходящее на роль ортопедических фиксаторов. Но все, на чем останавливался взгляд, было либо очень хрупкое, либо короткое, либо… не подходило, в общем. Прикинув, что там, за дверью, он, возможно, отыщет нужное, парень попытался ее открыть. Без топора не обошлось. Пришлось вырубить уцелевшую часть дверного полотна и на пузе протиснуться в неудобный лаз. Закинутый вперед себя светляк выхватил у мрака небольшой пятак площади, освещая ее зеленоватыми переливами. Ворн замер, прислушиваясь к темноте. Глаза, привыкнув к полумраку, начали различать предметы. Внутри здания было так тихо, что собственный пульс неприлично громко ухал в ушах. Пройдя вперед пятнадцать шагов, Ворн остановился. Перила. А дальше пустота. И мрак. Непроницаемый, кромешный, жуткий. Очень хотелось кинуть светляк в это неизвестное пространство, осветить, понять, что там, но, к сожалению, этот приборчик скорее всего разобьется при падении. Такое кощунственное отношение к столь ценному предмету… хотя… он ведь не дороже жизни? И светляк устремился вверх, затем, описав дугу, полетел вниз, освещая три этажа с такими же перилами, несколько эскалаторов, стеклянные витрины, прилавки, пустой фонтан и автомобиль. Брякнувшись об пол, светляк разлетелся вдребезги, оставив зеленую быстро затухающую кляксу и множество мелких брызг. Внутренний хомяк радостно завопил от счастья, а жаба молча приготовилась душить клиента, ведь столько всего, и все нужно, но… самому бы выбраться из этой чертовой пустыни, а еще и коня тащить. Не бросать же его, действительно. Прикинув по увиденным фрагментам размеры этого торгового центра, Ворн тихонько прокашлялся — в горле пересохло.

— Надеюсь, тут никто не живет, — прошептал он, успокаивая натянутые нервы.

Пока летел светляк, парень приметил, где находились эскалаторы. Достав второй, Ворн, освещая себе дорогу, сначала проверил свой этаж и, убедившись, что его почти полностью накрыла метаморфоза излучения, пошел к одному из этих спусков.

Тщательно осмотрев ступени эскалатора, он опробовал их ногой на прочность. Верхние ступени держали. Встав на ступеньку полностью, попрыгал на ней — резина осыпалась, но железный остов ступеней эскалатора вес парня выдерживал с запасом. Убедившись, что подвижная лестница держится прочно, Ворн стал осторожно спускаться вниз.

— Я только одним глазком гляну, и сразу назад, — убеждал он сам себя. — Вдруг найдется, из чего можно сделать лангетки? Даже наверняка найдется!

Заметив на ступенях мертвеца, Ворн замер. Приложив ладонь к рукояти своего ножа, и ощутив холодное спокойствие, он двинулся дальше. В одной из ступеней торчала туфля, намертво застрявшая острым каблуком-шпилькой в щели между ступенями, а хозяйка расположилась чуть ниже, извернувшись так, что было понятно, почему она тут и осталась на века. Разложение не тронуло тело. Даже фиолетовые волосы почти все остались на месте. Парень немного удивился такой сохранности, но долго задумываться над этим не стал. Чуть ниже лежал еще один труп, а внизу, вдоль эскалатора, по обеим его сторонам, он насчитал их больше десятка. Судя по всему, произошла жуткая давка, и люди попросту вываливались за перила подвижной лестницы. Обезумевшая толпа, ища спасения, сносила все на своем пути, в том числе и себе подобных. Перевернутые столы и стулья в кафетериях, опрокинутые прилавки сувениров и косметики, высохшие, побелевшие деревья в огромных кадках, тележки, игрушки, и люди… много мертвых людей. Все они метались, стремились к выходу. Представив тот злосчастный день и эту панику, крики ужаса и отчаянья, Ворн передернул плечами. Неприятный холодок пробежал по коже, подняв волоски дыбом. Глаза остановились на интересной картине — в одном из заведений быстрого питания за столиком сидело три мумии. Вокруг валялась куча стеклотары от алкоголя. Судя по всему, эти люди никуда не собирались бежать. Напившись до определенного состояния, каждый из них пустил себе пулю в голову. Орудия самоубийства валялись рядом, так никем и не подобранные. Наверное, к тому моменту подбирать было уже некому.

Ворн проверил все три пистолета — в каждом не хватало по одной пуле. Их исправность проверять сейчас нет ни возможности, ни времени, поэтому он сунул все три себе за пояс и пошел дальше.

Заметив огромную рыбину с надписью «Fish», Ворн поспешил в ту сторону.

— Бинго! — восторженно шепнул он и бросился к прилавкам.

«Эх, сколько классных вещей пропало!» — улыбка сползала с его лица по мере исследования магазина. В годном к использованию состоянии оставалось там не так уж и много вещей. Все истлело до такой степени, что от легкого прикосновения осыпалось трухой. Едкая пыль резала глаза и горло. Ворн быстро покинул помещение, но кое-что он все же прихватил. Немного поразмыслив, парень отправился к кафешкам. Раздобыв там нужный для фиксации копыт материал, он поспешил обратно к мару.

Если бы этим двоим встретились путники, то те путники долго бы смеялись: вот дурачина человек — сам навьючен, а мар пустой идет. Хорошо, что еще верхом на этом идиоте не едет. Но Ворну было все равно, что о нем скажут, а тем более подумают — если бы Буря не окреп достаточно до пешего хода, то он бы потащил его на себе. Как? Да придумал бы как. Но друга, а именно другом он стал считать этого мара с недавнего времени, Ворн ни за что бы в беде не бросил, даже несмотря на их вечные ментальные споры и перепалки.

Наконец надоевший до осточертения песок решил закончиться. Взобравшись на очередной бархан, вдали Ворн увидел зеленеющую полосу леса.

— Дошли? Неужели мы дошли? — утирая рукавом пот со лба, воскликнул парень. Мар же только тяжело вздохнул и по его черной как смоль шкуре волной пробежала мелкая рябь.

— Давай, поднажми, — парнишка призывно махнул мару рукой. Сил вроде даже прибавилось, и настроение как-то сразу поднялось. — Ну чего ты встрял? Шевели копытами! Еще пол часика — и завалимся в тенек, на мягкую травку.

— Легко тебе говорить: «шевели копытами», — мар передразнил интонацию Ворна и скривил морду от боли. — Что ни шаг — то пытка. Может, я пока тут полежу? — он жалобно уставился в глаза парня.

— Ты совсем офигел? Тут до леса то осталось, рукой подать! Давай-давай, топай. Еще немножко — и полежишь, — Ворн двинулся вперед, но, пройдя метров двадцать, обернулся, чтобы убедиться в том, что его спутник не завалился там же, где и стоял. Нет, мар не завалился, он плелся, прихрамывая на оба передних копыта, понуро свесив голову, а из зубастой пасти капала белая пена. Ворн вздохнул. Видать и вправду ползет из последних сил. Ну что ты с ним делать будешь… Может, в самом деле дать ему немного отдохнуть? Но полуденное солнце палило нещадно, и Буря рисковал попросту заживо испечься.

— Так, давай пять минут полежишь, а потом еще немного пройдем, хорошо?

— Нет, — упрямо шагал мар. — Если я лягу, то уже не встану. Ты прав, тут немного осталось. И еще я чую воду.

— Вода — это хорошо, — Ворн поудобнее перекинул на плече поклажу и бодро зашагал к лесу. Когда он достиг первых деревьев, мар прошел лишь половину пути. Его пошатывало. Парень скинул под ближайшее дерево свою ношу и сам завалился рядышком, не спуская глаз с мара.

— Не дойдет, — прошептал он сам себе, заметив, как Буря в очередной раз споткнулся и остановился.

Ворн вытянул последнее яблоко из сумки и почти бегом кинулся к другу.

— Глянь, что у меня есть!

— Оно последнее, — промямлил мар, роняя слюни. — Ты же сказал, что отдашь мне его, когда выйдем на большую тропу.

— Поверь, если ты сейчас тут сдохнешь, то мне придется есть его самому. Так что давай так: ты дойдешь до ближайшего дерева — и я отдаю тебе это последнее яблоко, договорились?

— Не врешь? — мар, прищурив глаз, подозрительно уставился на парня.

— Обещаю!

Однажды, когда Ворн был еще совсем мальчишкой и остался один в разрушенном городе, полном кровожадных тварей, его спасла цель. Чтобы достичь успеха, надо поставить цель — так говорил ему один из учителей, и Ворн запомнил эти слова на всю жизнь. Тогда поставленная цель придала сил и помогла выбраться живым и невредимым. И потом много раз помогал этот способ.

— Не важно, какова цель, — говорил учитель. — Главное — ее наличие. И твой путь станет преодолим, потому что ты знаешь, к чему идешь.

Вот и сейчас он решил прибегнуть к тому же способу. И да, он сработал безотказно, как и всегда.

Ворн шагал впереди, поглядывая на мара и демонстрируя на ладони плод, и приговаривал:

— Смотри, какое оно сочное. Красное, — он старательно протер яблоко краем рубахи и вновь показал другу. — Глянь, как блестит. Оно очень вкусное. Давай. Шаг. Еще шаг. Ты уже почти у цели. Не дойдешь — клянусь, я его начну есть прямо перед тобой, — он облизнул пересохшие губы.

Ворн и на самом деле очень хотел съесть это гребаное яблоко. Желудок выкручивало от голода и жажды, ведь всю еду и практически всю воду он отдал раненому мару для восстановления сил. Но сил у Ворна даже сейчас было гораздо больше, чем у изможденного зверя. — Вот, смотри, почти дошли. Еще пять шагов — и яблоко твое! Давай! Не сдавайся!

Они дошли. Обессиленный зверь завалился вперед, подогнув передние копыта, постоял так немного, задом к солнечному светилу, и в таком же положении рухнул набок.

— Я немного полежу… Не ешь… яблоко…

Ворн погладил взмыленную широкую шею мара. «Горячий, — подумал парень. — Слишком горячий. У него явно поднялся жар. Нужно срочно найти воду».

Он огляделся — в какую сторону идти и как далеко? Оставлять Бурю одного в таком состоянии опасно. И столь же опасно оставить его без воды… Что делать? Мысли Ворна метались, ища выход. Надо принять одно из решений.

— Буря, в какой стороне вода? Буря? — трепал он зверя, но тот не отзывался. — Вот же гадство! — Ворн сплюнул себе под ноги. — Ладно, пойдем наугад.

Пройдя вглубь леса метров сто, Ворн прислушался: ему показалось, или он действительно слышит плеск воды? Напряг слух — вроде да, звук слышится впереди чуть левее от него. Обрадованный, он прибавил шагу.

Ручей обнаружился быстро. Небольшой — можно перепрыгнуть. Его прозрачные воды звонко шумели на каменных порожках, образуя небольшие озерца, на дне которых блестели золотые монетки. Но стоило нагнуться, чтобы рассмотреть их поближе, как эти монетки вдруг ожили и прыснули вниз по течению, переливаясь в солнечных лучах.

— Плоские круглые рыбешки, — догадался Ворн. — Забавные, — он улыбнулся, но улыбка тут же сползла с его лица. На мокром песке явственно виднелся глубокий отпечаток когтистой лапы. Ворн замер на месте. Прислушавшись и оглядевшись, быстро набрал воды и поспешил обратно. Он не знал, кому принадлежит этот след, но, судя по виду, его оставил довольно крупный зверь с длинными когтями. А значит, опасный. Хотя в этом мире опасными были все звери, даже зайцы и мыши. Он вспомнил, как на них с Бурей напала целая стая мелких грызунов, и если бы не сила кукри, то лежать бы им обоим сейчас все в том же торговом центре, куда провалился мар.

Беспокойство усилилось. Ворн перешел на бег. Он вылетел к дереву, под которым лежал мар ровно в ту же секунду, что и странный зверь. Невысокого роста, коренастый, темно-зеленая всклокоченная шерсть топорщилась на загривке, а от самой головы через широкую спину пролегала серая полоса костяного нароста, переходя в куцый хвост. Лапы короткие, кривые, но мощные и с огромными когтями. Морда приплюснута, зубы торчали наружу жутким частоколом. Черный мокрый нос жадно втянул воздух. Зверь тихо зарычал. Они стояли друг напротив друга, и каждый оценивал противника, а мар все так же лежал ровно посередине между ними, погруженный в глубокий сон. Ворн попытался наладить ментальный контакт с этим существом — не вышло. Он не знал, то ли тот был слишком примитивен, то ли попросту не желал общаться.

На самом деле не желал. Сейчас он желал лишь одного: вонзить свои зубы в тело этого огромного подранка и наесться досыта, но человек с ножом в руках испортил все его планы. Он прекрасно знал, как выглядят люди и каковы они на вкус, но также ему было известно, как больно жалят их клинки и пики. Этот человек не выглядел слишком опасным. Очень юный. А юный — значит не опытный, да еще и болтливый. Он явно не собирается биться. Хочет избежать боя. И зверь решил напасть.

— Ты зачем сюда пришел, Серый пес? Смерти ищешь? — мужчина мрачно взглянул на стоявшего перед ним воина.

— Правды, — ответив ему не менее мрачным взглядом, отозвался тот.

— Твоя правда на острие моего клинка, — Тарг криво ухмыльнулся, положив ладонь на рукоять своего меча.

— Мне не нужна твоя кровь, Тарг. Я пришел просто поговорить, — примиряюще выставил перед собой руки мужчина.

— Ты уже все сказал, Борг, когда увез ее в ту проклятую дыру и не сумел защитить. Если бы она выбрала меня, а не тебя… — Тарг замолчал, опустив взгляд. Плечи его поникли, исчезла военная выправка, и в тот момент Боргу показалось, что Тарг постарел лет на десять в один момент. Щека нервно дрогнула и взгляд, полный боли и печали уперся прямо ему в глаза.

— Зачем? Зачем ты увез ее? Неужели нельзя было остаться в городе? Или ты боялся, что я передумаю и нарушу данное слово? Ты воспользовался моим отъездом и подло сбежал, забрав с собой ту единственную, которую я любил.

— Затем, что мне выдали землю в этом богом забытом месте, у самой границы, сутки на сборы и отъезд и обязали подписать документ о молчании и невозврате в столицу на долгие годы. Они приказали оборвать все связи и исчезнуть. Выдали документы на другое имя. Только при таком раскладе я смог взять свободную от службы и начать новую жизнь. У меня был выбор, и я его сделал. Я рассчитывал, что ты, как никто другой поймешь меня. Или ты не знаешь, как уходят такие как мы — либо смерть реальная, либо фиктивная. Но смерть, — горько ухмыльнулся мужчина.

— Скажи, этот мальчишка, Ворн, твой сын? — помолчав, вдруг резко спросил Тарг.

— Ворн? — удивился бывший вояка. — Откуда ты его знаешь?

— Так значит твой… — вздохнул Тарг, отворачиваясь от бывшего друга и устремляя задумчивый взгляд в окно.

— Нет. Он мне не сын. Но я ищу именно его, — в голосе Борг все еще сквозили растерянность и недоумение.

— Не сын? — резко отворачиваясь от окна, почти прошипел Борг. — Тогда кто же он тебе? — прищурившись, хищно взглянул он на бывшего друга. — Не лги! Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы не узнать твоего отпрыска из тысячи своих щенков. Я долго за ним наблюдал и убеждался не раз в своих подозрениях — то, что он вытворяет… Его повадки, манера боя, техника… Во всем видится твоя рука, твое воспитание. Даже словечки эти его… Он точно твой и Ланы.

— Нет. Она не успела выносить и родить нашего ребенка, — покачал головой Борг, опуская наполненный горечью взгляд.

— Значит… — не отрывая от него глаз, многозначительно поднял бровь Тарг.

— Он мой ученик, — не дав договорить, перебил его друг. — Его прислали мне боги. Велели обучить и отпустить.

— С каких это пор ты стал столь набожен и приблизился к богам так близко, что даже ведешь с ними беседы? — недобро хмыкнул мужчина, тяжело опускаясь в кресло.

— За эти годы многое изменилось во мне. Поверь. И кривить душой пред тобой мне нету смысла, — ворчливо пробормотал Борг. — Я шел сюда чтобы отыскать Ворна. Но не только. Хотел еще раз увидеть своего старого друга. Мне нужна правда. Я долго думал над тем, что произошло тогда, и пришел к выводу, что то нападение на деревню было не случайным. Они искали именно меня. Скажи, что ты знаешь об этом? — голос его неожиданно окреп и стал требовательным.

— Мало. Но ты прав, искали именно тебя. И я искал вас. А нашел лишь ее могилу. Тогда, на ее могиле, я поклялся, что убью тебя, когда отыщу. Но ты словно сквозь землю провалился. Я столько раз убивал тебя мысленно… — потирая внезапно заломивший висок, поморщился Тарг.

— Я тоже убивал себя не раз. Не вышло. Теперь понимаю, почему — кажется, у богов свои планы на меня, и моя смерть тогда была им не выгодна, — невесело ухмыльнулся мужчина.

— А сейчас? — пристально уставился на него бывший друг.

— Попробуй, если так хочется, — хмыкнув, безразлично пожал Борг плечами. — Но для начала дай мне завершить начатое. Мне нужен это мальчишка, и не спрашивай, зачем. Я сам не знаю. Боги велели его отыскать и сопроводить в пути.

— Прям таки и велели? Спустились к тебе с небес? — Тарг скептически усмехнулся.

— Нет. Пришли во сне, — проигнорировав насмешку в его голосе, ответил Борг. — Ну так что, ты позволишь мне его увидеть? Я так понимаю, он один из твоих щенков?

— Да. Но в училище его нет. Этот мальчишка многим нужен. Не только тебе. И врагов он себе нажил знатных, но и покровителей из высшей касты тоже, — покачал седой головой тот.

— Интересно… — как бы про себя проворчал мужчина и уже громко и твердо поинтересовался: — Он на задании?

— Нет. Его забрали Кардиналы, — спокойно, словно речь шла о рядовом событии, сообщил мужчина.

— Зачем? — впиваясь взглядом в сидевшего перед ним давнего приятеля, тем не менее ровным голосом поинтересовался он.

— А вот у них и спроси, — огрызнулся Тарг. — Говорю же, этот пацан притягивает к себе неприятности.

Тарг задумчиво прошелся по кабинету медленным шагом, заложив руки за спину. Остановившись у окна, он долго молчал, устремив взгляд на плац.

— Ты знаешь, я три года думал, что он твой сын. И оберегал его как мог. Но у парня талант находить на задницу проблемы. Когда за ним явились кардиналы, я терялся в догадках. Кто он…? Бог? Или их посланник? А его нож? Ты видел его нож? От него тянет такой силой, что я не рискнул отбирать этот артефакт. Он связан с мальчишкой кровью. Ты же знаешь, я могу видеть то, что не дано обычным людям… — не выдержав повисшей тишины, медленно заговорил Тарг.

— Знаю, — кивнул Борг, не отрываясь от созерцания плаца.

— Да… — Тарг снова потер лоб и все так же задумчиво продолжил: — Я чую ветер перемен. Словно тяжелые черные тучи наползают… Грядет нечто страшное, масштабное… Но когда и с какой стороны оно грянет, я пока не пойму. Иди в порт. Корабль северян. Он там один такой. Не ошибешься. Кардинал нанял его, и вскоре они должны отойти. Мальчишка скорее всего будет с ним.

— Как скоро? — спокойно спросил мужчина, точно речь шла о предстоящей трапезе. Но от Тарга не укрылось то, насколько стоявший к нему спиной друг внезапно напрягся, буквально превратившись в пружину.

— Еще вчера. Но по неизвестной мне причине отплытие задержали. Видно, что-то у них пошло не по плану, — ворчливо ответил ему Тарг.

— Тогда мне стоит поторопиться, — резко отвернувшись от окна, Борг направился к выходу. — Надеюсь, мы еще увидимся, — кивнул он на прощанье другу. — Мне есть о чем с тобой поговорить.

— Борг! — окликнул его Тарг. Борг остановился и обернулся. — Лану я тебе не прощу, — с вызовом произнес мужчина.

— Знаю, — он кивнул и вышел прочь.

Отправив мальчишку с посланием к Отцу Кардиналов, Кирилл написал еще три письма и, разослав их адресатам, собрал отряд из боевого ордена послушников и отправился за головами Вильяма и Пьетри.

Если бы Кирилл верил в богов, он бы счел эту ночь знамением.

Луна была необычайно яркой и великолепной. Ее свет отбрасывал красочные кольца на черную, безбрежную глубину дикой темноты, раскрывая перед зрителями потрясающую красоту и власть небосклона.

Ее яркость буквально пробуждала желание воспользоваться этой ночью для решения важных и судьбоносных дел, или же оставаться просто в молчании, влюбляясь в вечные тайны природной красоты.

Каждое облако под лунными лучами словно окуналось в золотую радугу, заставляя забыть о красоте всех драгоценных камней мира.

Под такой луной, в тихой и спокойной обстановке, одинокая фигура стояла на возвышенности строения, обдуваемая ветром, желая хоть ненадолго забыть о земных заботах и наслаждаться бесконечным течением времени. Полы его балахона, мягко шелестя, колыхались словно призрачная дымка в ночи.

Такой красоты не было уже много веков.

Луна светила словно таинственный объект, который притягивал внимание ко всему, что происходило вокруг, и делал облик города намного ярче и богаче.

Кирилл с семью послушниками атаковал поместье Пьетри.

Проникнув на территорию поместья, они тихо убрали охрану. Собак усыпили дротиками со снадобьем.

Войдя в само здание, Кирилл словно тень скользнул через громоздкую залу и буквально взлетев по ступеням уже стоял перед массивными дубовыми дверями спальни Хозяина. Где-то на соседней улице завыл пес. За дверями послышалась матерная брань.

— Воет он…. По свою душу вой. Тупая псина!

Дверь открылась тихо. Как в комнату проник нежданный гость, Пьетри не заметил.

Мужчина стоял со свечой в руках у массивного стола, сплошь заваленного различными свитками и листами бумаги, и вглядывался в ночную мглу сквозь полупрозрачные шторы. Его вид говорил о том, что он уже был готов отойти ко сну, но внезапный вой соседской псины его слегка задержал.

— Красивая луна, — тихо произнес Кирилл, глядя в спину Пьетри.

Мужчина вздрогнул.

— Это мой конец, да? — спросил он не оборачиваясь.

— Возможно. Но если бы мне была нужна твоя жизнь, ты был бы уже мертв.

— Понимаю. Я могу дать то, что тебе нужно в обмен на свою жизнь?

— Возможно.

Ворн вошел в город уже поздней ночью. Николот спал, создавая видимость безмятежности. Но в недрах его происходили события, меняющие ход истории.

— И где же тебя носило? — хмуро спросил Кардинал, сидевший за столом, не отрываясь от рукописной карты подземных ходов.

— Заблудился немного, — пожал плечами парень.

— Ты принес то, за чем я тебя посылал?

— Конечно, — сдвинув в сторону карту, Ворн водрузил на стол увесистую пыльную сумку и принялся вынимать из нее содержимое, раскладывая перед Кардиналом. — Прости, мне пришлось кое-чем воспользоваться. Дорога оказалась немного… веселенькой, — хмыкнул он.

Кардинал мельком скользнул взглядом по вещам, коротко кивнул и вновь взял в руки карту. Бровь Ворна изогнулась в недоумении.

— И ты ничего не скажешь?

— А что я должен сказать? Что ты хочешь услышать? Ты жив. Доставил практически все в сохранности. На рассвете отплываем, — бросив быстрый взгляд на Ворна, проворчал Кардинал, снова утыкаясь в карту.

— Тогда я могу идти? — стараясь скрыть удивление в голосе уточнил тот.

— Нет. Из подземелья ни шагу. Твои друг едет с нами, — Кардинал словно бил короткими фразами.

— Который? — уточнил Ворн.

— У тебя много друзей? — отрываясь от карты, поднял на него заинтересованный взгляд Кардинал.

— Да, — твердо встретив его взгляд, коротко ответил парень.

— Грин, — выждав длительную паузу, наконец произнес Кардинал.

— Гриня? Он разве не опасен? Он пришел в себя? — вздернув вверх бровь в удивлении и тщательно скрывая радость от услышанной новости, быстро спросил Ворн.

— Он стабилен. Пока ты гулял по пустыне, тут много чего произошло. Ты знал о заговоре против Императора? — наконец откладывая карту и откидываясь на спинку стула, уставился на него Кардинал.

Лицо Ворна стало серьезным. Парень напрягся.

— Да, знал.

— Что тебе известно про зелье силы? — теперь это походило на допрос.

Ворн нахмурился.

— Ничего. Что это за зелье такое?

— Хорошо. Позже расскажу. А пока я бы на твоем месте заглянул к Алтаю и узнал у него, по каким комнатам он расселил твоих новоприбывших друзей, — и, неопределенно усмехнувшись, добавил: — У тебя их действительно много. Все, иди. И не опаздывай. К рассвету чтобы был собран.

Массивный деревянный стол, грубо сколоченный из неотесанных досок, потемнел от времени. Тихо оплывала воском свеча. Огонек танцевал от легкого сквозняка, отбрасывая мистического вида тени на стены. Ворн сидел поодаль от говоривших. Ему было не очень интересно слушать то, о чем говорили эти двое. Свои мысли кружились в голове. О том, что ждет его на неизвестной земле, как ТАМ настроили быт, и насколько продвинулась цивилизация. О том, что они найдут в бункере и справится ли он с поставленной задачей. А еще он вспомнил отца, того, своего родного, из далекого детства, который стоял за сетчатым забором и наблюдал за ним. Зачем, почему именно сейчас всплыло это воспоминание? Мысль мелькнула и ушла в вереницу других, смешавшись, потерявшись среди множества другой информации, хранившейся в подсознании. Души? Мозга? Нет, явно не мозга. Ведь этот мозг принадлежит именно этому телу. А то воспоминание вообще из далекой, сейчас уже кажется и не его жизни. Как такое возможно? Важно ли это понять? Что есть мысли и воспоминания? Информация. А откуда она берется, если она не записана, не прожита этим телом?

…Странные мысли кружили в голове парня, хаотично перескакивая с одной на другую. Боковым зрением он заметил движение на верхней балке, над потолком. Короткое, еле заметное, но натренированное тело, а может и разум успели засечь, что в этой комнате они не одни. Кто-то прячется там, под потолком. Не показывая того, что он понял, Ворн слегка сменил положение тела, чтобы увеличить себе обзор. Ладонь сама собой коснулась рукояти кукри. Теплая. Ага, этого и следовало ожидать. Легкий холодок пробежал по позвоночнику.

Тяжелые черные тучи быстро двигались с севера, догоняя бегущий по волнам корабль.

— Шторм, мощный! — указал Гриня на темнеющую мглу, периодически освещаемую кривыми дорожками молний, которая наползала с горизонта, угрожая проглотить маленький кораблик с нахальными человечками.

— Обойдем! — орал ему в ответ капитан, стараясь перекричать шум волн, бившихся о корму, вздымая веер брызг до самых парусов. — Слегка если только зацепит!

Зацепило. И не слегка. Корабль швыряло как игрушечный, то и дело заливая водой. Мачты трещали, судно скрипело, но держалось, сражаясь со стихией. Команда лишилась трех человек. Смыло. Словно их и не было никогда. Море приняло жертву и шторм пошел на убыль, выпустив кораблик из своих зубов. Помиловал. К утру все стихло и небо просветлело. Моряки суетились, наводили порядок. Ворн, мокрый до нитки, помогал чем мог, не упуская из виду негодующего капитана. Тот о чем-то спорил со своим помощником.

— Упустили! — ругался капитан. — По всем расчетам мы должны были их уже нагнать.

— Может, они сбились с курса?

— И что ты мне предлагаешь? Где искать? — капитан хотел еще что-то сказать, но возглас дозорного прервал его гневную тираду.

— Парус! — подал голос дежурный на марсе.

Капитан дернулся, встрепенулся и, тут же выхватив из-за пояса подзорную трубу, припал к окуляру, жадно рыская взглядом по горизонту. Задышал часто, волнительно, и даже осанка его изменилась, раскинув могучие плечи еще шире. Капитан довольно замурлыкал:

— Ути моя прелесть, — облизнул он губы. — Рыбонька моя белопарусная… попалась! — хохотнул он, довольный собой и жизнью. — Хм… А потрепало-то их как знатно… Но нам оно и на руку. Ну чего встал? Командуй, — обратился он к рядом стоящему помощнику. — Будем брать корыто. Тепленьким.

Помощник заорал во всю глотку, выкрикивая команды.

На Каракатице засуетились. Судно накренилось, меняя курс и, хищно щерясь изукрашенной резными драконами кормой, направилось к болтающемуся на волнах кораблю с мачтовыми огрызками.

Народ засуетился еще шустрее. Готовились к бою.

Ворн тоже осмотрел себя на предмет готовности и, убедившись, что в порядке, нашел взглядом своих товарищей. Те обособленно стояли небольшой компанией, негромко переговариваясь. Участвовать в захвате судна никто из них не собирался, но капитан о чем-то долго беседовал с Кириллом и видимо они пришли к взаимовыгодному компромиссу. Более ни чем Ворн не мог объяснить подобного решения. Поэтому, пока северяне готовились к штурму, Ворн и компания просто наблюдали, но были готовы к бою. Так, на всякий случай.

Моряки уже подготовили большие бортовые стрелометы с кошками и метательные машины, выставив рядом с каждой по несколько глиняных емкостей с фитилями. Лучники тоже заняли свои места.

Ворн растянулся на палубе, подставив солнцу лицо и оголенный торс. Мысли текли лениво, состояние было таким же — тюлень на лежбище. Рядом сидел Ангус, лениво перебирая и сматывая в бухту веревку, что ворохом лежала у его ног.

— То место, куда мы плывем… Ты был там? На каком языке там говорят? Ты их язык знаешь? — Обратился он к Ангусу, глядя в голубое небо, сквозь мачты и реи, боковым зрением наблюдая за своим мрякулом, который гонял наглую черную птицу. "Видимо снова не поделили еду или игрушку." — Думал Ворн, наблюдая за этими салочками. А еще он думал о том, как живут люди на совершенно другом континенте. На каком языке они говорят. Какие знания сумели сохранить. На сколько их быт и законы отличаются от уже привычного, Имперского. И вообще, сможет ли он с ними общаться, из-за языкового барьера. Он с трудом вспомнил не больше десяти слов на английском языке, пару пошлых шуток с вкроплением немецких слов и анекдот, про то, как Чапаев и Петька учили французский. На этом его лингвистические познания и завершались.

— Ваша империя и их империя знают общий язык. Так что понять друг друга не проблема, если конечно ты не из глухомани какой, провинциальной. Был я там. Красивый город. Небольшой, но красивый. Старинный. Там дома… — Ангус задумался, подбирая слова. — Они древние. Не все, конечно, но многие. Говорят, этот город сохранился еще с тех самых времен. Охотники, что в пустошь на промысел ходят, рассказывали, что видели там дома такие же, только порушенные сильно.

Ворн кивнул, соглашаясь со словами Ангуса.

— Да, я тоже видел древние дома в пустоши. Высокие, как свечки, — видел он их не только в пустоши, но благоразумно умолчал о том. Тоска сжала душу невидимым обручем, и он скривился от неприятного ощущения.

— Ого! Ты был в пустоши? — изумился парень, не обратив внимание на изменившееся выражение лица своего собеседника. — И как там?

— Опасно, — пожал плечами Ворн, не желая вдаваться в долгие подробности. Он вообще не хотел рассказывать о своих приключениях в Стеклянном городе. — Не спрашивай. Не хочу вспоминать. Одно скажу: еле выжил.

Марку нравилось пугать этого мелкого засранца. Ему вообще нравилось подшучивать над людьми, но чаще всего его шутки переходили в славную драку. Поэтому во время похода Марк старался не шутить, ибо за дебош можно и плетью огрести. А кому этого хочется? Марку точно не хотелось. Вот именно по этой причине во время плаванья Ангус становился его «любимчиком». Он-то точно в зубы не даст, а значит, и проблем не будет. А еще Марк таким образом прощупывал пришлого мальчишку. Наблюдал за его реакцией. Поговаривают, он может стать одним из их команды. Многим эта новость не нравилась. Одни говорили, что не желают подтирать сопли еще одному сосунку и следить за сохранностью его шкуры. А другие, наоборот, говорили, что с этим отпрыском они горя хлебнут, ибо странный он, не понятный, да еще и чужак. Но Капитан почему-то буквально зубами вцепился в этого парня. Народ роптал, но в открытую пока никто не высказывался. Вот Марк и прощупывал тихонько.

— Ты красотку Свена кормил сегодня? Истощает девка за время похода, так он с тебя потом спросит, смертник малоумный! — довольно скалился Марк, похлопывая дружески парня по спине.

Ангус поперхнулся воздухом и закашлялся.

Матросы, ставшие свидетелями этого балагана, весело заржали. Им было очень смешно наблюдать как побледнело и вытянулось лицо пацана, глаза резко округлились, рот открылся, потом резко закрылся. Мальчишка засуетился, занервничал…

— Ха! Точно, забыл, килька безмозглая! — заржал мужик.

— Свен сушёную воблу не любит, — заржал еще один моряк. — Ему подавай рыбеху посочнее!

— Хах! Чтоб было за что подержать, а не биться о ребра! — добавил другой.

— Ну да! — скаля щербатый род, кивнул третий. — Что бы все на месте было, и грудь и попа! — изобразил он руками как щупает женские прелести.

Мужики потешались от души, только Ангусу было не до смеха. Оголодать девка за пол дня, конечно, не сильно оголодает, но вот если дойдут до Свена слухи о его забывчивости, то трепки точно не избежать. Или выпорет, или монетой накажет, или еще чего придумает на потеху остальным. Ангусу реально поплохело.

— Так это, я мигом! — заметался он, подбирая и складывая намотанные бухты веревок.

Ворн кисло скривился от такой реакции парня, подумав, что ему еще очень далеко до исполнения своих грез. Он поднялся, с ленцой потягиваясь, как бы невзначай окинул взглядом пространство вокруг себя, подметил несколько хмурых рож и пару заинтересованных прищуров, направленных в его сторону. Хмыкнул своим мыслям.

— Чет разморило меня на солнышке… — ни к кому не обращаясь, протянул Ворн сонным расслабленным тоном. — Жарко сегодня. Прям подпекает.

— И клети почистить не забудь, — добавил Марк напоследок, уже разворачиваясь в обратном направлении.

— Угу, — послушно кивнул Ангус и добавил уже тихо, так, чтобы никто не слышал: — Ненавижу… Как же достало меня все это…

Достало, но терпишь. Терпишь и позволяешь над собой потешаться… Вроде и парень ты неплохой, только вот слабохарактерный, что ли… Или на то есть свои причины? А может, это нормальная реакция для них? — Ворн с прищуром наблюдал за Ангусом и остальными. — Будь я таким как он, меня давно сожрали бы, — хмыкнул он и спросил вполне дружелюбным тоном:

— Тебе помочь? Чего они так с тобой? Или заслужил чем такое отношение?

Парень цыкнул, раздраженно отмахнувшись.

— Скорее, НЕ заслужил я пока что нормального отношения, — вздохнул он, направляясь к камбузу.

Ворн пошел рядом, не упуская косые взгляды и тихие перешептывания якобы не обращающих на них своего внимания моряков.

— Кто я? — бубнил он раздосадованно, повесив голову. — Даже не щенок. Щенком стать — это еще постараться надо. Хоть один бой пройти. А я… Что я? Нет на мне крови. Ни капли, — и так вздохнул тяжко, со стоном, что аж в душе Ворна что-то сжалось. — Правы они, выкормыш я. А они потешаются. Ржут как мары. А я что? Я ведь хотел пойти на «Жемчужину», биться… Кок, сука, в чулане запер. Говорит: «Не твой бой это, сопляк». Не ему решать, мой то бой, или не мой. Так бы я уже был щенком…

— Ага, или трупом, — усмехнулся Ворн, вспомнив, какая там бойня была и как он чудом отбился от безумного бугая.

— А даже и трупом, — зло буркнул парень, сжав кулаки. — То мне решать! Не им!

— Не прав ты. Они все воины, и им виднее, готов ты к сече или пока нет. И еще, битва битве рознь. Там действительно было очень опасно. А им нужно из тебя сделать собрата по оружию, а не привезти скорбные вести твоей матери. Не злись. Ваш кок верно поступил, заперев тебя в чулане. Ты это позже поймешь, когда сам станешь воином.

— А стану ли? — горько вздохнул Ангус.

— Обязательно станешь, — поддержал его Ворн, ободряюще хлопнув по плечу.

— Вот ты… Ты младше меня… На сколько? На год, на два? А уже полноценный воин. Как ты им стал?

Ворн пожал плечами.

— Мне пятнадцать. Биться меня учили лет с девяти. В военную академию я попал три года назад. И пока что даже средний экзамен не сдал. Еще год учиться. Так что, Ангус, и тут ты не прав. Никакой я не воин.

— Не воин?! — резко и зло прошипел Ангус. — Однако тебя почему-то ТВОИ в каюте не заперли. А взяли с собой. И ты бился там наравне с другими. А я — НЕТ!

Ангус вскинул голову и с вызовом посмотрел в глаза Ворна. Там был лед. Короткое движение руки Ворна — и Ангус рухнул на пол как подкошенный. Нет, Ворн не ударил его. Он лишь прикоснулся к шее пальцами.

Очнулся Ангус после шлепков по лицу.

— Просыпайся, принцесса, — насмешливый, но вполне дружелюбный тон послышался как из бочки. Ангус открыл глаза. Ворн сидел на корточках и улыбался.

— Все, успокоился? — хохотнул он. — Или повторить?

Ангус тер побаливающую шею, изумленно хлопая ресницами.

— Как ты это сделал? — восхищенно удивился он. — Научишь?!

— Хм… Не знаю… Надо подумать. Но, ты теперь понимаешь какая между нами разница? Тут дело не в возрасте и даже не в массе тела. Да, ты выше меня и чуть старше, но меня обучали многие люди, порой даже против моей воли. А ты всего-то первый год как из под мамкиного крыла. Учись, тренируйся и сбудется твоя мечта.

— Прости, — Ангус покраснел, опустил глаза. Ворн кивнул и протянул парню руку.

— Вставай. Хватит разлеживаться, нам пленников кормить и клетки чистить, ты не забыл?

В глазах Ворна больше не было этого леденящего душу взора. Вполне себе обычный парень, с обычным взглядом.

— Ты прости меня, Ворн, за резкость… Я это сгоряча, — Ангус поднялся, отряхнул штаны и рубаху, хотя никакого мусора и в помине не наблюдалось.

— Ничего. Бывает. — Ворн кивнул.

— Обидно просто, — вздохнул Ангус и снова уперся взглядом в пол. Щеки его так и алели, словно у девицы на первом свидании. Ему и правда было стыдно. Стыдно за то, что обидел парня, которого уже начал считать почти что другом. И за страх тоже стало стыдно. Он действительно испытал липкий ужас, когда увидел этот холодный, ничего не выражающий взгляд. «Наверное Смерь смотрит так же», — подумал он и передернул плечами. Мурашки пробежали по коже. Нервно выдохнул.

— Обидно, что жив остался? — пошутил Ворн.

— Да не… Просто… — он виновато посмотрел на Ворна и выпалил на одном дыхании, опасаясь, что может передумать признаться в своих ИСТИННЫХ причинах:

— Вы «Жемчужину» взяли. Как в порт придем, дележ будет, а мне шиш. Я не участвовал в захвате добычи, на меня и делить нечего.

— И ты из-за этого расстроился? — улыбнулся Ворн, хлопнув парня по плечу. Тот кивнул и даже носом шмыгнул.

— Скоро мы домой вернемся… А я с похода — и без добычи… Как матери на глаза покажусь? Стыдно. Да и соседи… Скажут, что не мужчину вырастила, а… — задумался он. — А… — так и не найдя сравнения, Ангус, полный досады, махнул рукой. — Не вернусь домой, пока денег не заработаю! Вот, — закончил он свою исповедь.

— Первый поход пережить тоже постараться надо, — успокоил его Ворн. — Многие не возвращаются с первого похода. А добыча — то дело наживное. Успеется еще. Главное, ты живой вернулся. Думаю, и мать тебе то же самое скажет. А соседи… Да ну их к чертям, этих соседей. Людям только дай повод языки почесать. Вот помер бы на этой «Жемчужине» — и кто бы тогда помогал твоей матери?

— Может, ты и прав, но все одно мне стыдно. Я старший мужчина в семье, я должен содержать семью. Сестер замуж выдать должен. А я… Эх! — рубанул он воздух рукой в отчаянье. — Ладно, пошли собирать еду горемычным этим, а то и впрямь отощают, — пошутил он, но как-то с горечью, совсем не весело. — Поможешь?

— Да помогу, помогу, — кивнул Ворн. — Идем. Говори только, чего делать. Я-то вообще про пленных не знал. Вернее, знал, но только про одного. А тут, оказывается, и не один. Вы рабов возите?

— Не, рабами чтоб вот специально мы не торгуем, — мотнул головой Ангус. — Так чисто, если случай подвернется. У нас и места-то под рабов нет. Пару закутков, да клеть для буйных. Мы мирные торговцы.

— Ага, мирные, как же, — усмехнулся Ворн. — А я Дева Мария.

— Кто?!

— Не важно, — отмахнулся он. — Ну так чего мне делать? Говори.

— А вон, корзину бери и держи, а я ща мигом снедь соберу. А потом ведро возьми. Я корзину понесу, а ты воды набери, да черпак с собой прихвати, — и, не дожидаясь Ворна, тут же заметался по камбузу, собирая плошки, ложки и наваливая в бадейку похлебку. Ворн стоял в стороне, наблюдая за парнем. Тот был суетливым, слегка нервным и злым, но старательно пытался скрыть свои эмоции. Он понимал, что паренек ему откровенно завидует, но при этом и побаивается. Страх и зависть — плохая смесь. До добра не доведет.

— Готово! — воскликнул Ангус, всунув в корзину еще и несколько ломтей хлеба. — Идем. Ведро вон. Черпак не забудь. Воды на палубе из бочки наберёшь. А для чистки клетей все внизу.

Ворн молча взял пустое деревянное ведро с черпаком и пошел вслед за Ангусом. Информация о пленных его напрягла. Не то чтобы ему было жаль рабов, или он являлся ярым противником работорговли, ведь иные и заслуженно попадают в рабство, но вот в душе мерзко царапнуло. Неприятное такое чувство — словно кошки в душу нагадили.

— И сколько этих несчастных у вас там? — задал он наводящий вопрос.

— Трое всего. Тать в клетке, да девка с лекарем. Вот вся добыча. С девки я ничего не получу, — угрюмо рассуждал Ангус. Не жалуясь, а просто констатируя факт. — С лекаря тоже. А вот с ворюги того копейка перепадет.

— Расскажи мне про эту девчонку. Кто она? Красивая? Как попала к вам? Ее купили, или за так взяли? Она с острова? Ну и про ворюгу тоже расскажи, — с веселым задором, Ворн разом задал кучу вопросов. Ангус даже ухом не повел, чтобы насторожиться, а тут же принялся рассказывать новому товарищу все и с подробностями. Ворну буквально на миг стало совестно за то, что он использует столь простого и наивного человека. «Блин… словно конфету у ребенка отобрал», — подумал он, но тут же откинул все сомнения. «Болтун — находка для шпиона».

— Не. С материка она. А купили или за так взяли — то мне не известно. Вернее, про девку не известно. А вот парень — тот сам виноват. Тать. Нечего было ночью на наш корабль лезть. Сам залез — сам дурак! — рассмеялся он над своей же шуткой. — Вот и сидит теперь, ждет, когда ему серьгу рабскую в ухо-то вденут. Ему еще крупно повезло, что жив остался, да руки целы. По вашим законам, да и по нашим тоже, за воровство руки рубят. А то и голову.

— С Николота они что ли?

— Ну да. А чему ты так удивляешься? Это нормально. Все так делают. А мы чем хуже? Деньги разве бывают лишними? Не убили же его, а могли бы. В своем праве были. А так — жив-здоров. Может, еще и выкупиться сумеет. Как знать. Мы не душегубы. Мы люди честные.

— Ага, — кивнул Ворн с самым искреннем выражением на лице.

— Верно, — кивнул ему в ответ Ангус. — Честные.

Ворн поставил ведро у бочки, достал из него ковш.

На краю бочки сидел ворон, с интересом разглядывая свое отражение то одним глазом, то другим, вертя головой и выгибая шею. Потом вдруг клюнул свое отражение, каркнул, раскинул крылья и снова уставился в воду.

— Здорово, Гамлет. — улыбнулся Ворн, преветствуя птицу. — Любуешься собой? Да красивый ты, красивый. Грозный и страшный, — усмехнулся мальчик и почесал питомца под клювом. — Подвинься чуть, воды наберу, потом дальше любуйся. Хорошо?

И не дожидаясь ответа от пернатого, бесцеремонно подвинул его немного в сторону, начал черпать воду.

— Ты так свободно с ним общаешься, — изумился Ангус. — Это тотемная птица. В ней злой дух, который в услужении у хозяина своего.

Ворн вопросительно изогнул бровь, так и застыв с черпаком в руке.

— Ты это серьезно? — и по выражению лица Ангуса понял: да, парень серьезно в это верит.

— Успокойся, это просто обычная ручная птица. Пет. Петомец, если по-простому. Такой же, как и мой мрякул. Или ты хочешь сказать, что и Полкан мой тоже тотемный зверь в котором сидит демон?

Ангус медленно кивнул, как-то разом бледнея и съёживаясь, втянул голову в плечи, при этом настороженно осмотрел мачты над головой.

— Ты что, боишься Полкана? — искренне изумился Ворн. — Он же милаха! Сама доброта! — и рассмеялся.

Парень нервно сглотнул.

— Твоего мрякула даже Свен боится, хоть и не показывает этого. Я слышал, как он на камбузе о том говорил. Если честно, Ворн, я и тебя боюсь, — неохотно признался Ангус. — Странный ты. Знаешь, что еще Свен сказал? Он сказал, что если ты с нами останешься, то он ту девку тебе подарит. А такое, чтобы Свен кому-то свое отдал, вообще небывалое. И это странно очень, потому как девка та, м-м… такая… — парень мечтательно закатил глаза. — Эх, бабу бы… — вздохнул он. — Да нельзя.

— Почему нельзя? Именно эту нельзя, или вообще? — Ворн продолжал черпать воду.

Взятый им ковш оказался крайне неудобен, да еще и с трещиной. Он уже подумал просто зачерпнуть ведром из бочки, но вовремя вспомнил, что вода эта пресная, а пресная вода — это ценность на корабле. А ведро где только не стояло. Ворн мысленно обругал себя за невнимательность: «идиот, не мог взять ковш получше…», — и вновь принялся черпать. Гамлет при этом недовольно нахохлился, переступая с лапы на лапу и время от времени пытался стукнуть клювом по ковшу — мол, хватит мою воду забирать, а то мне не останется.

— Не. Во время похода нельзя, — объяснял Ангус с видимым превосходством. Ему нравилось, что Ворн хоть и обходит его в боевых знаниях, но далеко не все ему известно. В чем-то и он, Ангус, умнее Ворна. — Закон. Или всем — или никому. Даже Свен ее не трогает. Если бабы на борту и их можно пользовать, то все пользуют — так можно. А если вот как эта, личная собственность — то никому нельзя. Даже Капитан ее не тронет. Закон братства, он для всех. Иногда специально несколько баб берут с собой для этой надобности. И такое бывает, — Ангус мечтательно улыбнулся, видимо припомнив хорошие моменты. — Тогда лафа. Всем хорошо.

— Ага, всем, — усмехнулся Ворн, вылив очередную порцию воды в ведро. — Кроме тех самых баб.

Ангус тоже хихикнул.

— Ну, судьба у них такая, — развел он руками, состроив дурашливое выражение лица. — Вот сойдем на берег, тогда и оторвемся. И Свен наконец-то доберется до своей цацки. А то цацка есть, а брать нельзя, — хихикнул он. — Ну, или тебе подарит. А если не подарит, то как надоест она ему, ребятам отдаст, или продаст. То его дело. Ну, скоро ты там? — Ангус заглянул в ведро. — Ты бы еще ложку взял, — рассмеялся он. — Этот черпак ведь худой, глянь, трещина какая.

— Да вижу я. Темно было, не заметил сразу. Ты лучше не умничай, а давай дальше рассказывай, что там у вас за законы.

— Законы? — тут же оживился Ангус. — Законов у нас мало, но крепкие. Как в море вышли — все, баста: пьянствовать нельзя, играть в карты и в кости нельзя, драться нельзя, ну и крысить, естественно, тоже нельзя. За крысятничество кара самая страшная. Три протяга под килем. А это все, смерть. Причем ужасная смерть. Кожа в лоскуты слезает, — при этих словах он скривился и передернул плечами. — Повезет, если захлебнёшься, ну или тварь какая сожрет. Тогда, считай, легко отделался.

Ангус как-то позеленел и замолчал. Ворна такой расклад не устраивал, и он вновь легонечко подтолкнул парнишку к словоблудию.

— Значит, Свен все же купил девку?

— Ничего это не значит, — буркнул Ангус с неохотой. Он явно был очевидцем подобной казни, и она его сильно впечатлила. — Все? Начерпал воды? Идем, а то вон, зыркают уже буркалами своими, — паренек кивнул в сторону тройки моряков, внимательно наблюдающих за подростками. — Не нравится им, что мы болтаемся без дела. Тебе-то они ничего не скажут, а вот мне может и прилететь по шее. Идем уже.

Лестница вниз была крутой, ступени узкие, скрипучие. Ворн пригнул голову, чтобы не треснуться о выпирающие балки. Парень же спускался более проворно. Было заметно, что этот путь ему хорошо знаком и привычен. Он, несмотря на громоздкую корзину и темноту, ловко юркнул вниз, поставил свою ношу и, пошарив в темноте, зажег свечу. Ворн со своим ведром спускался медленно, нащупывая ногой каждую ступеньку. К узким проходам, тесным помещениям и низким потолкам на судне он уже привык. И поэтому, когда они спустились на самый нижний ярус, в самое нутро корабля, Ворн аж присвистнул от такого огромного пространства. Запах в нижнем трюме стоял тяжелый, спертый. Сильно пахло животными и чем-то кислым.

— Воняет, ага, — Ангус заметил, как Ворн скривил лицо. — Свечу держи, да за мной топай, — но при этих словах он не торопился никуда, а остался стоять на месте и очень серьезным тоном принялся поучать новенького. — В клети руки не суй, и вообще лучше близко не подходи. Особенно к той, где этот тать сидит. Представляешь, его когда брали, так он умудрился двоих наших подрезать, а Ихону так и вовсе чуть руку не отгрыз. Так зубами вцепился, что клок кожи выдрал, с мясом вместе. Ихон его тогда убить хотел, но Капитан не дал. С трупа толку нету, а с живого можно хоть какой-то прок поиметь. На том и порешили. Связали его да в клеть кинули. Да хорошо что в клеть, а не так. Представляешь, спускаюсь я потом, а он уже сидит без веревок. Сам развязался, представляешь? В общем, ты понял, аккуратнее с ним. Идем, — и, подхватив корзину, парень пошел вдоль довольно узкого пространства, оставленного для прохода между нагромождением всяческих бочек, коробов, тюков и клеток с разной живностью. «Натуральный лабиринт Минотавра», — подумал Ворн, осматриваясь. Помещения для пленных находились в самом конце трюма.

— Эй, отдыхающие! Просыпайтесь, кормежка пришла! — весело и громко произнес парень, ставя на пол корзину с едой. — Э-эй, красавица, а ну покажи свое личико, дай полюбоваться тобой!

Только из одной узкой и тесной камеры послышались звуки, и тут же раздались жалобные стенания. Это лекарь принялся жаловаться на судьбу и молить его выпустить, обещая быть крайне полезным.

— Парень, ну что тебе стоит? Ну замолви за меня словечко! Поговори с Капитаном. Я же лекарь! Я пригожусь вам. А тебе так в особенности благодарен буду.

Ангус без интереса отмахнулся от просящего.

— На, ешь! — подсунул он в узкий проем меж полом и продольным прутом миску с похлебкой. Ложку и ломоть хлеба он сунул лекарю в протянутые меж прутьями руки. — Плошку свою давай, воды налью.

Камеры оказались прямоугольными коробами, в длину не более четырех метров, если судить по боковой стене, а в ширину метра полтора. И решетка на массивных петлях, заменяющая двери.

— Да-да, конечно. Спасибо, — засуетился мужичок, кинувшись куда-то в угол своей темницы, попутно вгрызаясь в ломоть хлеба. — Шпашибо тебе! Ты такой добрый юноша… Вот, — тараторил он с набитым ртом, уже протягивая сквозь прутья руку с емкостью для воды. Ворн ее взял, налил воду, сунул вниз, в щель под решёткой.

Сквозь прутья наполненная плошка попросту бы не прошла. Узко. Едва ли руку просунуть можно, и то не всякую. Рука такого доходяки как лекарь протиснуться могла, а будь на его месте Ворн, то тут уже вряд ли он смог бы протиснуть свою лапищу меж прутьями.

Ангус тем временем все донимал девушку, не желавшую показываться из темного угла. Пленного парня Ворн тоже не видел. Сидели пленники все по отдельности. Лекарю и девушке достались почти апартаменты, с ведром для нужд и с матрасом для сна, чего нельзя было сказать о клетке для скота, в которой, зарывшись в грязной соломе, обитал пленный преступник. Свеча потрескивала, давая скудное освещение, глаза слезились от вони испражнений и птичьего помета.

— Ну же, красавица, — постучал паренек пустой плошкой о прутья решётки. — Кушать хочешь? — вкрадчивым, елейным голосом уламывал он девушку. — Ну же? Покажи свои прелести — и получишь самый большой и сочный кусок мяса. Сочный кусок мяса за сочные груди, — похабно хихикнул он.

Ворна передернуло от отвращения. Нет, не от вида женских прелестей — к ним он относился очень даже положительно, иногда мечтательно, в надежде в самое ближайшее подходящее время испытать подобные прелести на себе. Но, как назло, этого ПОДХОДЯЩЕГО времени все ну никак не случалось. Вот всякого рода неприятности и проблемы — эти да. Они случались регулярно. А вот чтобы наконец расстаться со своей невинностью — тут у него все никак не получалось найти немножечко этого самого времени. Ворн дико стеснялся своего статуса и еще дико бесился, когда видел подобное поведение, как сейчас у Ангуса.

— Эй, да оставь ты ее в покое. Дай еды, и все! — гаркнул Ворн, зло одернув Ангуса за плечо. Парня аж развернуло на месте. Испуг на лице сменился раздражением. Если бы это был не Ворн, он бы точно сейчас вдарил по зубам… Но Ворна бить Ангус поостерегся. Поэтому он просто обиженно возмутился.

— Я же не поиметь ее прошу, — раздраженно дернул он плечом, — а просто сиськи показать. Что ей сделается от этого? Ничего! Я ведь даже не трогаю их. Просто поглядеть хочу, и все. Жалко, что ли?

— И что, показывала хоть раз? — усмехнулся Ворн, поняв всю комичность положения несчастного Ангуса.

— Да хрен там! — зло сплюнул парень себе под ноги. И злость его как-то совсем исчезла, оставив лишь разочарование и досаду на лице. И детскую обиду, словно ему конфету не дали. Всем дали, а ему не дали. — Даже не вылезает на свет, стерлядь, — совсем уж жалостливо пробормотал он и громко вздохнул.

— Может, она там и вовсе померла? А ты хочешь, чтоб она бюстом тебе тут дефилировала, — злость Ворна тоже прошла, и он уже откровенно потешался.

— Нее. Живая! Вот, гляди, — и он, налив в миску еды, поставил ее на пол и аккуратно продвинул в щель. Потом взял рогатину, что стояла у стены неподалёку и осторожно, стараясь не перевернуть посудину, подтолкнул этой приспособой плошку до середины камеры. Из темноты показалась тонкая женская рука. Ухватила за край плошки и втянула ее в свою тьму. Тут же из темноты выкатилась пустая миска для воды и с глухим звуком бряцнула о прутья. Все происходило молча, без единого слова.

— Вот это номер, — хмыкнул Ворн.

— И ты еще думаешь, что тебе тут что-то обломится? Да у девки характер — огонь.

— Ничего, и не таких обламывали, — обиженно засопел парень. — Свен ее быстро перевоспитает.

— Ублюдки, — тихо прошептала девушка. И столько ненависти было в ее тоне, что у Ворна мурашки побежали по спине.

— Во, слышал? — довольно оскалился парень. — Даже шипит иногда! У-ууу, кукумза чертова! — погрозил он кулаком в темноту. — Но красивая… Эх, жаль, не моя. Я бы ее… Эх! — махнул он рукой в полном расстройстве своих несбывшихся желаний. — Ладно, давай этого ирода накормим, да живностью займемся. Клетки чистить, напоить, накормить. Слышишь, разорались уже как.

— А отхожие ведра выносить? — спросил Ворн, кивая на импровизированный нужник в углу каморки.

— А, это потом, к ночи ближе, — отмахнулся Ангус, беря корзину и подходя к большой клетке. — Сам я туда не полезу. Это ж дверь открывать нужно. Все, стой. Ближе не подходи.

Ворн сделал еще шаг и остановился. Свеча дрогнула в его руках. Чуть не выронив ведро, Ворн медленно, не сводя взгляда с пленника, поставил ведро на пол и так же медленно приблизился к клетке практически вплотную, освещая пространство перед собой. Он, не веря своим глазам, рассматривал пленного мужчину. Лохматый, в изодранной рубахе, весь перемазанный засохшей кровью, вцепившись в прутья руками, на него смотрел Гобла.

— Берегись! — раздался истошный вопль за спиной Ворна, и в следующий миг рогатина ударилась в прутья решётки.

— Ты дурак, что ли?! — возмущенно захрипел Ангус, придавленный к полу.

Как Ворн успел отбить рогатину, которая была направлена точно в грудь пленнику и в какой момент он успел повалить на пол и скрутить его, Ангус совершенно не понимал. Все случилось настолько молниеносно, что у парня вышибло и дух, и разум.

— Пусти, гад, — вновь простонал Ангус, скребя ногами по доскам. — Я же жизнь тебе спасал!

— Пущу, — холодно ответил Ворн. — Только обещай не дурить.

— Обещаю, — просипел Ангус.

Ворн отпустил.

Зло зыркая то на Ворна, то на татя в клетке, Ангус утирал рукавом кровавую юшку из-под носа, коим так неудачно приложился о вонючие доски.

— Ты совсем больной, Ворн? Я же жизнь тебе спас, а ты… Он же зверь, — обиженно сопя, парень ткнул пальцем в сторону пленника. — Он бы тебя враз придавил, а мне потом за то ответ держать? Ну уж нет!

— Не придавил бы, — ухмыльнулся Ворн, глядя на довольную рожу никогда не унывающего Гоблы.

Объяснять Кириллу, кто такой Гобла и почему им срочно нужно выкупить этого человека, не пришлось. Как оказалось, Кирилл прекрасно знал и Гоблу, и его отца. Спустя десять минут на стол капитана опустился мешочек с монетами. Капитан взвесил в ладони мешочек, распустил тесемки, заглянул.

— Хм… На торге я бы взял за него вдвое меньше. Хорошая сделка, — кивнул он, завязывая тесемки и убирая кошель в стол.

— Прикажи, чтобы его выпустили. И выдай ему во что переодеться.

Рауд, размышляя, потер подбородок.

— Он учинил драку и изувечил одного из моих людей. Могут быть неприятности. Лучше пусть посидит до прибытия в порт. На судне спокойнее будет.

— Кто старое помянет, тому глаз вон, так ты говорил? Ну так вот, ты капитан, ты и сделай так, чтобы ни твои люди, ни мои не конфликтовали. За своих отвечаю я. А ты разберись со своими. Гобла больше не твой пленник, и теперь я буду решать, сидеть ему в клетке или нет.

— Ну как знаешь. Дело твое, — легко согласился Рауд. — Насчет одежды — у меня не казарма. Государственного тряпья нету. Тут у каждого свое.

— Я понял тебя, Рауд, — Кирилл коротко кивнул и вышел.

Когда Гобла вошел в каюту Кирилла, где по приказу Кардинала собралась вся их компания, Гриня обалдело вытаращил глаза. Борг тоже удивился. Он не был знаком с этим человеком, но появление грязного оборванца, источающего совсем не цветочные ароматы, его слегка озадачило. Ворн же сиял как натертый медный таз.

— Ну и харя у тебя, дружище! — рассмеялся Гобла. — Видел бы ты сейчас себя со стороны!

— Э… А… Как это ты? Откуда? — подскочив со стула, Гриня порывисто обнял друга. — Ох и разит же от тебя! — отстранился он слегка, с ног до головы рассматривая нежданного гостя. — Мы же в океане, дружище. На корабле. Каким чудом ты тут очутился?

— Телепортировался! — хохотнул Гобла. Это слово он как-то раз услышал от Ворна, когда тот неожиданно тихо подкрался и напугал. Вот и запомнилось. Правда, никто кроме пацана не понимал его значения, но Гобле это было не важно. Главное, что звучало хорошо и необычно.

— Чего? — ожидаемо дернул бровью Гриня.

— Ай, да шучу я, — отмахнулся Гобла. — Фигня война, главное, мы снова вместе.

Пока Гриня засыпал вопросами друга, а Борг внимательно слушал, Ворн по поручению Кирилла быстро сбегал в свой закуток и принес штаны с рубахой.

— Идем на палубу, — позвал Ворн Гоблу. — Отмоешься да переоденешься. Пока мое наденешь, а на берег сойдем, там прибарахлим тебя как должно.

— Добро, — кивнул Гобла. — Спасибище!

После помывки ребята вновь собрались в каюте Кирилла. Ворн притащил из камбуза кувшин с компотом и пирожки — откармливать товарища. Места в каюте было немного, поэтому расселись кто куда: Ворн на пол, подперев спиной дверь, Борг примостился по-турецки у стеночки, Кирилл и Гриня на койке, а Гоблу усадили на стул, поближе к тумбе с едой.

— Не может того быть, ты ли это, Господин Кардинал?! — хлопал ресницами Гобла, не веря своим глазам. — А я-то и думаю, голос такой знакомый! Вот аж до боли сердешной знакомый, а признать-то и не признал.

— Ну и не мудрено, — усмехнулся Борг. — Кто же ранее видал, чтобы Кардиналы без балахона своего расхаживали.

Кирилл усмехнулся.

— Еще как расхаживают. Вот только про то простым смертным знать не положено.

— Я видел лицо Кардинала, — обалдело прошептал Гобла. — Будет о чем внукам рассказать.

Кирилл с прищуром взглянул на Гоблу.

— Все! Понял! Не дурак! — поднял он руки перед собой. — Другие сказки буду внукам рассказывать!

Кирилл одобрительно кивнул. На его лысой, словно бильярдный шар, голове тускло отразился свет от свечи.

Когда Кирилл решил переодеться в мирское и Ворн впервые увидел его без капюшона, тоже слегка был ошарашен внешностью товарища. Он почему-то представлял Кирилла иначе.

Перед ним стоял средних лет мужчина, без единого следа растительности как на лице, так и на голове. Ни единой морщинки на лбу, словно время пощадило эту гладкую поверхность, оставив лишь сеть тонких рубцов вокруг пронзительных стальных глаз. Тонкий нос с горбинкой, заостренные скулы, шрам на левой щеке. На вид ему можно было дать как двадцать пять, так и сорок лет. Но глаза все же выдавали возраст.

Борг тогда спокойно отреагировал на переодетого Кардинала, а вот Гриня долго пялился украдкой. Видимо, пытался рассмотреть свечение или какие другие признаки, принадлежащие, по его мнению, полубогам.

— Так, и зачем ты поперся ночью на корабль? — спросил Кирилл у Гоблы.

— Так с вами хотел, — пожал плечами Гобла. — Такие приключения, и без меня?

— А если серьезно? — нахмурился Кирилл.

— Да я и не шучу, — Гобла тоже нахмурился. — Видение у меня было — я вам нужен. Вот и все. Думал, тихонько проберусь, отсижусь, покуда вы не придете. Но эти черти морские глазастыми оказались, срисовали меня, спеленали, да в трюм. Я и пикнуть не успел. Хотел было поговорить с ними, объяснить, что я, мол, с вами, но куда там. Этот шкет мелкий только шарахался от меня, словно я его сожрать хочу. Еще у меня пару попыток было достучаться, когда они трюм загружали. Но то ли языка никто из тех мужиков не понимал, то ли попросту слушать меня не захотели. Тумаков ток надавали, чтобы не шумел, на том и управились.

— Да, свезло, что нашего Ворна в трюм занесло, — сочувствовал Гриня другу.

— Угу, — кивнул тот. — Действительно свезло. Такого раба как я ни один хозяин бы не вынес.

Мужчины рассмеялись.

— Гобла, — подал голос Ворн. — Что ты видел в видениях своих? Мы умрем?

В каюте повисла тишина.

— Битва грядет, — с тяжелым вздохом ответил Гобла. — Большая такая и кровавая. Николот пылает. Корабли в бухте. Люди мертвые лежат, кровь реками течет. Но тебя, малыш, все это может не коснуться. У тебя два пути. И ты должен сделать свой выбор.

— Выбор? — угрюмо спросил Ворн. — А разве он у меня есть, этот выбор? Или будет хоть когда-нибудь? Не смеши, Гобла. Я птица подневольная. Куда укажут, туда и лечу. Или ты думаешь, что если я выживу в этом путешествии, то после меня отпустят из учебки на все четыре стороны? Мол, мы тут сами войну повоюем, а ты, Ворн, беги домой, к мамке с папкой, так? Или ты думаешь, что я свалю где-нибудь тут, по пути?

— Нет, малой, я не об этом совсем, — в успокоительном жесте поднял Гобла руки. — Остынь, пацан. Знаю я, что ты не трус и не предатель. Дело-то не в этом.

— А в чем тогда? — сопел Ворн, напыженный как воробей после дождя. — Что я должен решать? И почему я снова чего-то кому-то должен? Вы знаете, как меня это все достало?

— Нечего тут решать, — Кирилл налил себе в кружку компот и отпил пару глотков. — Если мы выиграем эту войну, то ты с лихвой покроешь свои долги перед Империей, и если захочешь, то можешь хоть к папке с мамкой уйти. А если проиграем, то… Сам понимаешь.

— Война все спишет, — резонно подметил Борг.

— Именно, — согласился Кирилл. — Но парень ты у нас интересный и, как ты понимаешь, из-под колпака тебя все едино не выпустят. Это я тебе сейчас как друг говорю.

— Понимаю, — грустно вздохнул подросток. — Всем от меня что-то надо. И когда это закончится? Когда я смогу жить так, как хочу Я?

— Хороший вопрос… А как хочешь ты? Чего ты вообще хочешь?

— Не знаю, — еще больше поник Ворн. — Изначально у меня была одна цель, потом приоритеты сменились, и я отправился в Николот. Но, как оказалось, там моя помощь никому не нужна. Они все и без меня прекрасно устроились. Теперь у меня лишь одна цель осталась. Но и она уже не выглядит верной, — Ворн вздохнул. — Мне кажется, я запутался. Заблудился. Я сам не понимаю, чего мне теперь хочется. Все мои цели или развеялись полностью, или стали призрачными и не такими уж и значимыми, чтобы за них голову свою класть. Может, и правда проще сдохнуть? Или забиться в болото лет на двадцать, или того больше…

— Это камень в мой огород? — криво ухмыльнулся старый воин.

— Нет, Борг. Просто как один из вариантов. Вот жил ты там, никому не был должен, никто тебя не дергал, никуда не гнал…

— Ну не скажи. Долги мои никуда не делись. И отдавать их мне еще придется. Я лишь отсрочку взял, и только. Да и насчет дергать, как ты выразился… Вот он я, сижу тут с вами, плыву на этом чертовом корабле хрен знает куда и зачем. И ты думаешь, я вылез из своей берлоги потому, что мне Боги приказали? А вот хрен ты угадал, мальчик мой. Просто я вот тут чувствую… — мужчина постучал себя о грудь кулаком, — …что должен! Кому должен? А черт его знает, кому… Наверное, самому себе.

— Долги, долги… одни долги… И это жизнь? — печально заключил Ворн.

— Не в долгах суть жизни, парень, — Борг внимательно посмотрел в глаза подростка.

— А в чем же? — устало спросил тот.

— В желании. Мы всегда делаем только то, чего хотим, так или иначе. Даже если тебе кажется, что это не твой выбор, окончательный выбор все едино за тобой.

— Не понимаю, — Ворн поднял взгляд и вопросительно уставился в глаза учителя.

— Значит, не время тебе пока понимать. Позже поймешь.

— Ну да… как всегда. Чуть что — так потом, позже, когда подрастешь. ЕСЛИ подрастешь, — горестно хмыкнул Ворн. — С такими приключениями я скорее сдохну, чем вырасту.

— Ну не сдох ведь еще? — усмехнулся Борг, хлопнув парня по плечу. Того аж пошатнуло.

Гобла улыбнулся.

— Ты, паря, не грузись. Жизнь, знаешь, какая она веселая. Никогда не знаешь, когда она тебя развернет и куда занесет. Ну а если и пришибет тебя где-то по пути, так тоже не беда. Переродишься. Ты веришь в перерождение? Не? А я вот верю.

Ворн вздрогнул. Спину обдало холодом. Душу сжало.

— Земля-я! — заорал смотрящий с марса. — Земля-я!

Ворн бросил недочищенную картофелину в ведро и сломя голову бросился на палубу. Освежающий бриз ударил в лицо, раскидал отросшие волосы. Вбежав на нос корабля, он схватился за перила.

Корабли, лодки и утлые лодчонки, там и тут. И чайки. Много чаек. Они летали над судами и орали. По палубе мелькнула тень. Это мрякул сорвался с мачты и с азартом бросился ловить крылатых попрошаек. Вот они уже на пару с Гамлетом загоняют ошалелую, машущую крыльями чайку между мачтами в туго надутый парус. Миг — и несчастная чайка, отчего-то кувыркаясь в воздухе, с пронзительным вскриком впечаталась в парусину.

— Мрук! — радостно воскликнул Полкаша, заложив крутой вираж.

— Кра-а! — ответил Гамлет, стараясь сцапать клювом зашуганную птицу, улепетывающую со всех крыльев. Ворн зачарованно наблюдал за этой кутерьмой, вдыхая соленый воздух. Земля… После долгих скитаний по бескрайним морским просторам, после однообразных пейзажей увидеть ее снова — это было почти как вернуться домой.

На горизонте прорисовывалась суша. Все четче и четче виднелись очертания прибрежного города, уползающего постройками вверх.

Корабль медленно входил в гавань. Берег становился все ближе, и Ворн уже мог различить отдельные домики, деревья, людей. Тесно сгрудившиеся дома, взбираясь по склону, напоминали окаменевший водопад, где каждый дом — отдельная ступень, а город в целом — неприступная крепость. Крыши, сложенные из выцветшей черепицы, переливались охристыми и терракотовыми оттенками, словно сама земля источала тепло.

Дома, как правило, возводились из грубого камня, добытого в окрестных карьерах. Стены, пропитанные морской солью и обветренные временем, несли на себе следы многочисленных штормов и осад. Узкие окна-бойницы, защищенные железными решетками, больше напоминали отверстия для наблюдения, нежели источники света. Некоторые дома, принадлежавшие богатым купцам и знатным семействам выделялись более изысканной архитектурой: арки, резные карнизы, небольшие балконы с коваными перилами.

Порт бурлил жизнью. Деревянные причалы, пропитанные запахом смолы и рыбы, едва выдерживали вес многочисленных кораблей. Галеры, когги, доу — пестрая флотилия прибывала и отбывала, привозя товары из дальних стран. Крики грузчиков, перебранка торговцев, звон цепей — хаос звуков смешивался с плеском волн и криками чаек.

Доминантой города служила мощная крепость, возвышавшаяся на скалистом мысе. Толстые каменные стены, зубчатые башни, узкие бойницы — она казалась неприступной и вселяла уверенность в безопасности. На самой высокой точке крепости развевался флаг города, символ свободы и независимости.

И вот Каракатица уже коснулась бортом причала. Полетели швартовые тросы, их умело ловили крепкие руки портовых грузчиков. Матросы с судна, сноровисто орудуя, закрепляли канаты, усмиряя строптивое движение корабля, стремящегося упорхнуть обратно в морскую даль.

Капитан, степенно наблюдавший за маневрами с капитанского мостика, отдал последние распоряжения. Его взгляд, пронизанный морской солью и ветром, казался спокойным, но в глубине таилось напряжение долгого плавания. Позади остались штормы, туманы и бессонные ночи вахты. Впереди ждал долгожданный отдых и новые выгодные сделки.

На палубе уже суетились матросы, предвкушая скорую встречу с бордельными девами и добрым вином. Долгожданный миг прибытия ощущался в каждом вздохе, в каждом нетерпеливом взгляде, направленном на берег. Рюкзаки и сумки, собранные заранее, стояли наготове, словно солдаты, ожидающие команды к выступлению.

Ворн смотрел, наблюдал и часто дышал. В душе рождалось волнующее предчувствие чего-то нового, неизведанного.

— Вот ты где.

Услышав знакомый голос, Ворн повернулся. Гриню было не узнать. Отросшая за время плаванья борода заплетена в несколько косичек с кольцами. Мальчик знал, что эти украшения называются агисхьялм. Такие были у всех северян, кто носил бороды. А бороды носили все, кроме юнги. Одет Гриня был тоже на манер своих земляков.

Тёмно-зелёный, почти чёрный кафтан из толстой кожи, расшитый сложными узорами, плотно облегал его мощную фигуру. На плечах красовались накладки из вороненой стали. Штаны из грубой шерсти были заправлены в высокие кожаные сапоги, подбитые стальными пластинами. На поясе висел широкий кожаный ремень с массивной серебряной пряжкой, украшенной изображением волчьей головы — родовой символ их с Раудом семьи. К ремню крепились ножны с длинным боевым ножом, а также небольшой мешочек из выделанной кожи, вероятно, с деньгами или другими ценными вещами.

— Ну что, старина Ворн, — усмехнулся Гриня, заметив его изумленный взгляд. — Не ожидал?

— Не ожидал, — согласился с ним подросток, продолжая рассматривать преобразившегося друга. — Тебя прям не узнать. Ремень зачетный, — кивнул он на бляху с волком.

— Рауд дал, — нахмурился Гриня. — Как родичу. И у тебя будет такой же. Иди переодевайся, Рауд ждет.

— Не нравится мне этот маскарад, — благодушное настроение сдуло ветром. — Но раз Святейшее начальство говорит «надо», значит, надо.

Со вздохом Ворн кивнул и поплелся в каюту Кирилла.

Незадолго до завершения их морского путешествия Кирилл собрал всех участников похода и посвятил в ближайшие планы.

— По прибытию в порт, скорее всего, за мной будут следить, — объявил он безапелляционным тоном. — Я почти уверен в этом. Поэтому мы поступим так…

На палубе со своими вещмешками стояли Ворн, Гриня и Борг, переодетые под северян.

Кирилл оделся на манер бедуинов, замотав арафаткой голову и лицо. Рядом с ним стоял Гобла. Он разительно отличался от всех внешним видом. Одетый в коротковатые для него штаны и рубаху Ворна, без ножа и без вещмешка Гобла походил на подстреленного воробья, ну или на младшего сына из нищей многодетной семьи. Но внешний вид совершенно не смущал вечно веселого парня. Он улыбался во все зубы, предвкушая новые приключения.

Его Кирилл брал с собой, а остальные должны были вместе с командой Рауда идти в таверну и там дожидаться возвращения товарищей. Кирилл не пояснил, куда и зачем они с Гоблой уйдут, и когда вернутся, тоже не сказал. Попросил только, чтобы оставшиеся не выбивались из образа северян, но по возможности не встревали в неприятности. Ребята переглянулись.

— Ну, постараемся, — пожал плечами Борг.

Трап был подан, и первые моряки бодро двинулись на берег. В воздухе повисла атмосфера радости и волнения.

Ворн спрыгнул на причал, ступив на твердую землю после долгого плавания. Город обрушился на него смесью запахов: соленого моря, жареной рыбы, благовоний и чего-то неуловимо гнилостного. Толпа, пестрая и шумная, толкалась, спешила по своим делам. Нищие просили милостыню, уличные музыканты наигрывали незатейливые мелодии, а воры-карманники высматривали свою добычу.

Корабли словно огромные жуки копошились у берега, выгружая свои драгоценные запасы. Здесь можно было найти все: пряности с востока, шелка из далеких земель, оружие, вино и диковинные фрукты. Каждый купец старался перекричать другого, предлагая свой товар. Гомон стоял страшный.

— Не теряйся, Малыш! — подпихнул его в плечо Остард. — Будешь так хлопать варежкой, вмиг заблудишься. Не отставай!

Ворн двинулся вглубь города, вслед за толпой северян, лавируя между телегами и носильщиками. Узкие улочки петляли словно лабиринт, и он чувствовал себя напряженно. Взволнованно. Он чувствовал, как его сердце наполняется радостным предвкушением. Что ждет его в этом новом, незнакомом мире? Какие приключения и открытия?

Чем дальше они продвигались, тем интереснее была обстановка. Дома нависали над головой, образуя тенистые арки, где царила прохлада даже в самый жаркий день.

Ворн завернул за угол и оказался на небольшой площади, окруженной тавернами и лавками. Площадь бурлила жизнью: торговцы наперебой предлагали свой товар, зазывалы расхваливали достоинства своих заведений, а прохожие сновали туда-сюда, поглощенные своими заботами. В центре площади бил фонтан, вода в котором казалась кристально чистой и прохладной. Вокруг него толпились дети, весело плескаясь и смеясь.

Северяне, словно стая волков, уверенно прокладывали себе путь сквозь людской поток. Их мощные фигуры, облаченные в темную кожу и сталь, внушали уважение и опасение. Ворн старался не отставать, внимательно оглядываясь по сторонам и впитывая каждую деталь этого нового, незнакомого мира. Запахи, звуки, лица — все казалось ему невероятно интересным и захватывающим. Аромат жареного мяса и свежего хлеба защекотал его голодный желудок. Северяне радостно загомонили и один за другим, галдя и толкаясь, протиснулись внутрь таверны.

Ворн окинул взглядом вывеску таверны. "Охотник"… Грубо выструганная доска изображала косматого вепря, пронзенного стрелой. Место выглядело достаточно пристойным, во всяком случае не хуже других кабаков в этом районе. Толпа северян уже заполнила внутреннее пространство, и из открытых окон доносился шум голосов и бранная ругань.

Остард подтолкнул Ворна к двери, и они вошли внутрь. Полумрак, густой табачный дым и запах пива обрушились на них. Длинные деревянные столы были уставлены кружками и тарелками с остатками еды. Видимо, северяне согнали кого-то и заняли понравившиеся им места.

«Ничего удивительного, — подумал Ворн. — Они как всегда в своем репертуаре: стоит сойти на берег, так сразу же превращаются из людей в дикарей. Вот и как в такой компании не нарваться на неприятности, если на них уже косится дюжина злых глаз, раздосадованных появлением шумной и наглой компании?». Практически все посетители споро рассчитывались и покидали заведение. Не отреагировали на шумную компанию, внезапно ввалившуюся в заведение и полностью его заполнив, лишь несколько совсем уж пьяных забулдыг, которые мирно храпели, уронив головы на стол, и один посетитель вполне пристойного вида, тихо обедавший за самым дальним столиком.

Ему предстояло провести здесь неопределенное время, ожидая Кирилла и Гоблу. И сейчас, в этой шумной таверне, он чувствовал себя крайне неуютно и напряженно.

Ворн осмотрелся в поисках свободного места. Остард, недолго думая, протиснулся к одному из столов, где уже сидел Борг и несколько знакомых моряков с "Каракатицы". Они приветливо помахали рукой, приглашая присоединиться. Не успев присесть, Рауд громогласно потребовал лучшего пива и жареного мяса. Усевшись рядом с Боргом, Ворн украдкой наблюдал за незнакомцем. Остард что-то коротко сказал трактирщику, и тот кивнул, указывая своим работникам на столы, занятые шумной компанией моряков. И тут же появились услужливые слуги, убирающие объедки после недавних гостей, предлагая напитки и закуски новым.

Официантка с уставшим видом споро бегала с подносами, терпеливо снося пошлые шуточки и шлепки по своей филейной части. Бармен в свою очередь наливал очередную порцию крепкого напитка, не отрывая взгляда от веселящихся гостей. Все работники заведения ждали начала очередной драки, которые как акулы за кораблём сопровождали на суше северян.

Одинокий путник, оторвавшись от своего напитка, взглянул в сторону их столика. В его глазах, скрытых капюшоном, читалась усталость. В отличие от разбежавшихся посетителей, северяне его не пугали. Ему было скучно. И тоскливо.

Ворн обратил внимание на странного вида девушек. Они сидели в углу возле камина, одетые вызывающе ярко, их лица скрыты под слоем румян и пудры. Они бросали томные взгляды на мужчин, оценивая их кошельки и намерения.

«Продажные девки, — подумал Ворн. — Одна из них вроде ничего такая. Может, воспользоваться, пока Кирилл там по своим делам ходит? Когда еще такой момент подвернется?»

Одна из девиц, заметив интерес к себе, медленно подошла к столику, за которым сидел Ворн. Ее движения были плавными и грациозными, как у кошки. Она улыбнулась, обнажив ряд белоснежных зубов, и тихо прошептала:

— Вам одиноко, юноша? Может, я составлю вам компанию?

Ворн кивнул в знак согласия, и девица присела рядом, положив свою руку на его. В этот миг в помещении стало совсем уж громко. Моряки тоже возжелали женской ласки и, вскочив с лавок, принялись ловить весело визжащих девиц.

Хозяин таверны, лысый мужик с одутловатым лицом, услышав шум, выбежал в зал, остановился, нервно протер лоб. Мысленно взмолился, чтобы в этот раз обошлось без выбитых окон и сломанной мебели. Поймав за рукав пробегающего мимо поваренка, шепнул тому бежать в дом утех и звать побольше девок, посочнее и погрудастей. Нужно, чтобы северянам все понравилось, и тогда они с лихвой оплатят и битую посуду, и фингалы на лицах его подчиненных.

Ворн же в это время наслаждался обществом молоденькой куртизанки и отличными отбивными, запивая все это дело пивом, как настоящий моряк северных земель. Кирилл же сказал не выделяться, вот он и не выделялся. Пиво теплой волной растеклось по желудку, ударив в голову, щеки заалели. А может, то было и не пиво, а шаловливые ручки девицы, которые бесстыдно лезли в самые укромные места, или теплые губы, что горячо шептали на ухо разные пошлости, щекоча шею нежными поцелуями… Разомлев, Ворн откинулся на лавке, прислонившись спиной к спасительно прохладной стене. Он обвел взглядом таверну и заметил в дальнем углу ту самую одинокую фигуру, сидящую в тени.

Мужчина был одет в темный плащ, скрывавший его лицо, но Ворн почувствовал на себе его пристальный взгляд. Что-то было в этом незнакомце, что заставило Ворна насторожиться. Он решил не отводить взгляда и посмотреть, что будет дальше.

Незнакомец продолжал сверлить его взглядом, и Ворна это начало нервировать. Девица, почувствовав перемену в его настроении, попыталась что-то прошептать, но Ворн ее не слушал. В голове роились мысли, и все они сводились к одному: кто этот человек и чего он хочет?

Внезапно незнакомец поднялся и направился к выходу. Его движения были плавными и уверенными. Ворн проводил его взглядом, пока тот не скрылся за дверью.

«Может, показалось?» — подумал Ворн, пытаясь отмахнуться от неприятного ощущения. Но тревога не отступала. Он решил, что нужно быть осторожным.

Гулянье северян набирало обороты, моряки горланили разухабные песенки, танцевали, скача как горные козлы на брачном игрище, с девицами и без, показывая всю удаль молодецкую. Девушка еще немного поприставала к подростку и поняв, что с этим скучным клиентом она ничего не заработает, быстро переключилась на рядом сидящего, который уже весело зажимал одну девицу, но и от внимания второй не отказался. Подхватив сразу обеих взвизгнувших хохотушек, северянин потащил их на второй этаж, где располагались гостевые комнаты. Вслед ему неслись пошлые шуточки и пожелания хорошо оттянуться. Вскоре еще несколько парочек скрылись в темном коридоре второго этажа.

Хозяин таверны, предвкушая отличный заработок, потирал руки и подгонял своих работников, чтобы те побыстрее шевелились, обеспечивая шумной компании все необходимое.

Заметив исчезновение молоденькой красавицы, настроение у Ворна пропало окончательно. Аппетит тоже испарился, к горлу подкатила тошнота. В голове шумело, в глазах плыло. Поднявшись с лавки и пошатываясь, он подошел к Боргу.

— Я хочу снять номер! — громко, стараясь переорать царивший вокруг шум, сказал Ворн Боргу. — Не могу больше! Спать хочу!

Борг кивнул и, порывшись в кармане, вручил Ворну несколько монет. Словно по палубе корабля во время качки Ворн зашагал на непослушных ногах к барной стойке, где маячил хозяин таверны.

— Комнату мне, — взяв толстяка за пухлую руку, Ворн шлепнул в нее монеты. — Только такую, чтобы потише было. До утра. Спать буду, — икнул он и пошатнулся.

— Да ты изрядно набрался, парень, — с беспокойством в голосе произнес хозяин таверны. — Ну ничего, со всеми бывает. Комната наверху, последняя от лестницы. Держи ключ, — хозяин протянул ему потертый ключ с болтающимся брелоком. — Совсем тихо там не обещаю, но она самая дальняя. Спи спокойно.

Ворн, бормоча что-то невнятное, поплелся к лестнице. Подниматься было нелегко, ступеньки будто нарочно норовили выскользнуть из-под ног. Добрался до нужной двери, долго возился с ключом, пока наконец не попал в комнату.

Комната оказалась маленькой и убогой: узкая кровать, шаткий стол да одинокий стул со сломанной спинкой. В углу примостился умывальник с отколотым краем. Ворн рухнул на кровать не раздеваясь. Мысли все еще крутились в голове, не давая покоя. Кто был этот незнакомец? Почему он так пристально смотрел? И куда подевалась девица?

Усталость взяла свое, и Ворн провалился в беспокойный сон, полный обрывков мыслей и странных видений. Ему снились лица, мелькали тени, шептали голоса. Проснулся он от громкого хохота и топота за дверью. Северяне все еще гуляли вовсю. Ворн застонал и перевернулся на другой бок, пытаясь снова заснуть. Но сон бежал от него. Тревога не отпускала.

Решив, что заснуть все равно не получится, Ворн поднялся с кровати и подошел к окну. За ним простиралась ночная мгла, лишь редкие огоньки мерцали вдали, указывая на существование других людей. Ветер завывал словно дикий зверь и царапал ветвями деревьев по стеклу. Ворн поежился. Ночь здесь была какой-то особенно темной и зловещей.

Он вернулся к кровати и сел на край. Что-то не давало ему покоя. Чувство, что за ним наблюдают, не покидало его ни на минуту. Ворн огляделся по сторонам. Комната была пуста, если не считать его самого и пыли, скопившейся в углах. Но ощущение присутствия кого-то еще не исчезло.

Он снова подошел к окну. Внизу, около дерева стояла одинокая темная фигура в плаще с капюшоном.

Сердце ухнуло куда-то вниз. Ворн всмотрелся, пытаясь разглядеть лицо незнакомца, но капюшон скрывал его в тени. Незнакомец стоял неподвижно словно статуя и смотрел прямо на окно Ворна. Стало не по себе. Это точно он. Тот самый, из таверны. Что ему нужно?

Незнакомец медленно поднял руку, стягивая свой капюшон. От этого взгляда Ворна пробрало до костей. Внутренности заледенели. Он снова услышал голос. Он словно шептал у него прямо в голове. Звал. Ворн, не понимая, что делает направился к выходу из комнаты.

Спустившись вниз, парень огляделся. В таверне по-прежнему царил хаос. Пьяные северяне, хохочущие девицы, снующие туда-сюда слуги. В этой суматохе его никто не заметил. Он неспеша направился к выходу и вышел на улицу.

Холодный воздух обжег лицо словно пощечина, мигом протрезвляя остатки разума. Ворн огляделся. Незнакомец стоял неподалеку, в тени деревьев, и манил его рукой. Подросток, словно загипнотизированный, двинулся в его сторону. Ноги не слушались, шли сами. В голове звучал лишь один навязчивый мотив, призывающий подойти ближе, не бояться.

Незнакомец улыбнулся. В полумраке эта улыбка казалась зловещей и не предвещала ничего хорошего. Он протянул руку, и Ворн машинально вложил в нее свою. Холодная, словно лед, рука незнакомца сжала его пальцы. В этот момент Ворн почувствовал, как что-то внутри него сломалось. Последние остатки сопротивления рухнули.

Незнакомец потянул его за собой, прочь от таверны. Ворн шел не сопротивляясь, словно марионетка, управляемая невидимыми нитями. Они долго пробирались в гору по узким улицам ночного города, пока не вышли к высоким каменным стенам старинного дома.

У ворот дома их уже ждали. Двое молчаливых стражников в темных плащах, лица которых скрывали глубокие капюшоны, безмолвно распахнули тяжелые створки. Ворн даже не удивился. Он как будто знал, что так и должно быть.

Внутри дом оказался еще более мрачным и зловещим, чем снаружи. Длинные коридоры, освещенные лишь тусклым светом факелов, казались бесконечными. Стены были увешаны старинными гобеленами с изображением каких-то странных существ и сцен из древних легенд. В воздухе витал запах плесени и чего-то еще, неуловимо неприятного.

Незнакомец вел его все дальше и дальше вглубь дома, пока они не оказались в просторной комнате, обставленной старинной мебелью. В центре комнаты стоял большой стол, заваленный книгами, свитками и какими-то непонятными инструментами. У окна сидел старик в мантии, с длинной седой бородой и пронзительным взглядом.

Старик кивнул незнакомцу, и тот отпустил руку подростка. Ворн почувствовал, как оцепенение постепенно проходит, но страх все еще сковывал его тело. Он огляделся, пытаясь понять, куда он попал и чего от него хотят. Но в голове была лишь пустота.

— Добро пожаловать, Ворн, — произнес старик тихим, но властным голосом. — Мы давно ждали тебя.

Голос старика подействовал на Ворна как ведро ледяной воды, опрокинутое на голову. Тряхнув головой, он сбросил остатки наважденья и положил руку на рукоять своего кукри, ощутив его тепло. Нож предупреждал об опасности. Ворн подобрался, готовый сражаться.

— Успокойся, — повторил старик, и в его голосе послышались нотки иронии. — Здесь тебе ничего не угрожает, если будешь вести себя разумно. Мы лишь хотим поговорить.

— О чем? — огрызнулся Ворн, хотя внутри все еще был напряжен. Он не понимал, кто это, как они узнали его имя и что им вообще от него нужно. Но одно он знал наверняка: добром это не кончится.

— О твоем прошлом, Ворн. О твоих способностях, о твоем предназначении, — старик поднялся из-за стола и медленно направился к нему. Ворн насторожился, крепче сжимая рукоять ножа. — Ты ведь чувствуешь, что ты не такой как все, правда? Что в тебе есть что-то особенное?

Ворн молчал, не зная, что ответить.

— Не бойся, — старик остановился в шаге от него и посмотрел прямо в глаза. — Мы знаем, кто ты такой. И мы можем помочь тебе раскрыть свой потенциал. Но для этого ты должен нам доверять. Ты должен понять, что ты — часть чего-то большего. Часть древней истории, о которой ты даже не подозреваешь.

Старик замолчал, ожидая ответа. Парень колебался. С одной стороны, ему было страшно и непонятно. С другой — в глубине души он чувствовал, что старик говорит правду. Что он действительно стоит на пороге чего-то важного. И что от его решения зависит его дальнейшая судьба.

— Что вы от меня хотите?

— Для начала — честности, — ответил старик, и в его глазах мелькнул какой-то странный огонек. — Расскажи нам о своем прошлом. Но не ту версию, которую ты обычно выдаешь в этом мире, а всю правду, с самого начала. О своих родителях. О том, как ты оказался там, где оказался. Не утаивай ничего, Ворн. Я чувствую, когда мне врут.

Ворн помолчал, собираясь с мыслями и оценивая обстановку. Драться и бежать не получится, эти странные люди, или кем там они являются, каким-то образом умеют взять его под контроль. И стоит сейчас ему совершить хоть одно неправильное действие, как вон тот хмырь, который его сюда привел и теперь стоит тихо у стены, тут же попытается вновь парализовать его волю. А сколько тут еще таких вот умельцев, Ворн не знал. У стены стояло пять фигур. Еще двое у дверей и один за креслом старика. Ворн понимал, что сейчас необходимо выдать хоть что-то. Что от его откровенности зависит его будущее.

— Я мало что помню, — начал он неуверенно. — Родителей не помню вообще. Вырос в приюте. Потом скитался по свету. Как-то так. Ничего интересного.

— Не скромничай, Ворн, — усмехнулся старик. — Мы знаем, что ты был в другом мире и что из тебя готовят ночную тень. Что ты умеешь убивать. Что ты не раз смотрел смерти в лицо. Рассказывай! — приказал старик.

Ворн вздрогнул. Откуда он все это знает? Кто они такие? И чего они хотят добиться? Вопросов становилось все больше, а ответов — все меньше. Но он понимал, что отвертеться не получится. Он уже втянут в эту игру, и ему придется играть по их правилам. Хотя бы какое-то время. А там видно будет. Ворн глубоко вздохнул и приготовился рассказать о приюте, Стиксе, Доке и о переносе в тело своего двойника. Старик внимательно слушал, иногда задавая вопросы.

— Он нам подходит, — наконец резюмировал старик, обращаясь к фигуре, которая совершено неожиданно для Ворна вышла из тени, хотя миг назад парень был совершенно уверен, что там никого не было.

Фигура была высокой, облаченной в темный плащ, скрывающий лицо. От нее веяло холодом и какой-то потусторонней силой. Ворн невольно отшатнулся, почувствовав угрозу, исходящую от этой сущности. Он инстинктивно сжал рукоять кукри, готовый защищаться, но тут же осекся, понимая, что это будет самоубийством.

— Как вы могли проморгать мальчишку?! — орал Кирилл, метаясь по комнате, где собрались Борг со своим вороном, мрякул, Гриня, Рауд Свен и Остард. Гобла, пока Кирилл устраивал разнос, опрашивал хозяина таверны и его работников.

— Куда он исчез?! Почему никто из вас не видел, как он вышел из таверны?! Полкан! — Кирилл перевел пылающий от ярости взгляд на мрякула. — А тебя где черти носили? Почему даже ты пропустил когда и куда вышел Ворн?!

Мрякул, примостившийся на кровати, виновато прижал уши, нервно дергая хвостом. Если бы он мог говорить с Кириллом, он бы ему ответил, что неведомая сила заставила его уснуть. Что он дежурил на чердаке таверны и, почувствовав опасность, хотел предупредить Ворна, но сон неожиданно накатил с такой неумолимой силой, что он просто рухнул как мертвый и очнулся лишь на рассвете.

Кирилл остановился тяжело дыша и провел рукой по взмокшему лицу. Он понимал, что криком делу не поможешь, но ярость клокотала внутри, грозя вырваться наружу, и все собравшиеся это ощущали, чувствуя свою вину и его негодование.

Кирилл выдохнул, стараясь успокоиться.

— Ладно, что сделано, то сделано, — сказал он, стараясь говорить ровным голосом. — Надо искать мальчишку.

Остард, нервно теребя одну из косичек в своей жидкой бороде, подал голос:

— В этом городе людей больше, чем кильки в море. Как мы его найдем? — спросил он неуверенно.

— Не знаю, — раздраженно бросил Кирилл. — Борг, твой ворон что-нибудь видел? Может, заметил, куда направился Ворн?

— Если бы он знал где Ворн, то уже указывал бы направление. Нет, он тоже ничего не видел, но он может полетать над городом и поискать.

Кирилл кивнул. Полкан тихо мрукнул. Переминаясь с лапы на лапу, он переводил взгляд с Кирилла на ворона и с ворона на окно. Кирилл понял его без слов. Подойдя к окну, он распахнул створки.

Мрякул спрыгнул на пол и в два прыжка оказался на подоконнике, а оттуда, легко оттолкнувшись, вылетел в окно. Кирилл наблюдал, как темная фигурка мрякула, ловко маневрируя между крышами, растворяется в утренней дымке. Вслед за ним улетел и ворон.

— Ладно… Борг, ты остаешься тут, на случай возвращения мальчишки и известий от наших крылатых друзей. Гриня, забирай Гоблу и прочешите порт и портовый район. Поспрашивайте там, может кто-то чего-то видел, — сказал Кирилл, отходя от окна. — Рауд, ты тоже со своими парнями прочеши этот город вдоль и поперек. И да, Борг, допросишь этих сонных мух еще раз, может, что-то вспомнят. А я пока пройдусь, посмотрю следы и загляну кое к кому в гости. Есть у меня нехорошее подозрение, кто мог скрасть нашего мальца.

Компания двинулась к выходу. Кирилл чувствовал себя как загнанный зверь. Ярость медленно перетекала в отчаяние. Как они могли так облажаться? Мальчишка был важен, очень важен. И теперь он пропал, как иголка в стоге сена. Оставалось только ждать и молиться всем богам, чтобы он не натворил глупостей. Ворн был сообразительным, но чересчур самоуверенным, а это опасное сочетание. И самое главное — он знал слишком много. Если он попадет не в те руки, у них у всех будут большие проблемы.

Ворн сидел на полу в совершенно пустой, но светлой комнате без окон. Под потолком ярко горела электрическая лампа. Его даже не разоружили, накормили и оставили ждать. Охранники относились к нему холодно, но без агрессии и угроз. Просто полное безразличие. Они лишь выполняли приказ своего начальства. Они долго вели его по темным коридорам, потом долго спускались вниз по каменным ступеням и снова коридор, низкий, узкий, упершийся в круглую металлическую дверь с колесом открывающего механизма, походившую на шлюз в подводной лодке.

Пройдя через тесный тамбур и отсек очистки, Ворн очутился в ярко освещенном коридоре с множеством дверей, поворотов и перекрестков. «Еще один бункер», — догадался он. Его довели до одной из железных дверей, распахнули ее и жестом указали пройти в комнату. И вот уже несколько часов он сидел в этой бетонной коробке. Ожидание и неизвестность давили на психику.

Чтобы хоть как-то себя отвлечь, он принялся нарезать круги по комнате, мерно шагая, заложив большие пальцы за пояс. Прошелся несколько кругов, остановился возле двери и прислушался. Тишина. Ни звука. Даже шагов охранников не слышно. Как будто здесь никого нет. Он попробовал открыть дверь, но та не поддалась. Заперто. Поискал глазами глазок камеры — не нашел. Но он был уверен, что за ним наблюдают. Ворн вздохнул и снова принялся ходить по комнате. Он знал, что паника ни к чему хорошему не приведет. Он думал о том, что его ждет впереди. Делал различные предположения, и одна версия была бредовее другой. Эти люди так легко говорили о других мирах, их не смущало и то, что Ворн занял чужое тело, да и знали о нем они ну уж очень много. Но откуда? Он ведь только вчера прибыл в город. В город, который находится очень далеко от его дома.

Внезапно дверь открылась, и в комнату вошел высокий, худощавый мужчина в сером сплошном комбинезоне из явно искусственного материала. На его лице не было ни тени улыбки, лишь холод и отстраненность. Он окинул Ворна оценивающим взглядом и сказал:

— Иди за мной, — он коротко взглянул на кукри. — И не глупи.

Ворн и не собирался глупить. Не сейчас. Он шагал следом за своим проводником, попутно осматриваясь.

Они шли по длинному коридору, стены которого были увешаны какими-то схемами и чертежами, подсвеченными тусклым светом. Ворн успел заметить странные символы и формулы, которые ему ни о чем не говорили. Мужчина в комбинезоне, казалось, не обращал на него внимания, просто шел вперед, уверенно и быстро. Парень старался не отставать, внимательно следя за каждым его движением.

Вокруг простиралась бескрайняя пустыня. Солнце било нещадно, заставляя горизонт дрожать в знойном мареве. Ворн огляделся — ни души, ни намека на цивилизацию. Лишь песок, камни и раскаленное небо. «Куда, черт возьми, меня занесло?» — промелькнуло в голове. Осмотрел себя. Все на месте: одежда привычная, кукри при нем. А вот шлем тю-тю. Интуиция вопила, что расслабляться рано. Вспомнив обрывки слов о каком-то испытании, напрягся. Какое еще испытание? И что они имели в виду, говоря о перемещениях между мирами? Вопросов — как звезд на небе, а ответов — ни одного.

Ворн решил двигать вперед в надежде наткнуться хоть на что-то, что прольет свет на эту чертовщину. Бредя по пустыне, он умирал от жажды. Солнце словно вампир высасывало последние капли влаги. Парень понимал — без воды он долго не протянет. Вглядывался вдаль, молясь увидеть хоть какой-то признак жизни. И вдруг в мареве заметил какое-то движение. Прищурившись, разглядел несколько темных силуэтов, надвигающихся на него. «Люди!» — промелькнула робкая надежда, и он ускорил шаг.

Но чем ближе подходили силуэты, тем сильнее радость сменялась тревогой. Это были не люди. Это были… твари. Высоченные, под два с лишним метра ростом, тощие, жилистые, с непропорционально длинными конечностями и вытянутыми мордами. Передвигались они на двух ногах, будто люди, но звериный огонь в глазах и оскал острых зубов, с которых капала слюна, не оставляли сомнений — перед ним хищники. Когти длинные, черные. Двигались эти существа плавно и быстро, как гончие, почуявшие добычу. Ворн понял: влип.

«Ну что ж, — подумал он, — посмотрим, что это за хрень». Выхватил кукри из ножен и приготовился к бою. Сердце колотилось как бешенное, но страха не было. Только ледяная решимость и готовность драться за свою жизнь. Твари окружили Ворна, издавая хриплые, утробные звуки.

— Привет, обед, — заухал, загыгыкал один из них на ломаном, едва понятном языке. Остальные поддержали товарища низким, утробным гагыканьем.

Но это была речь! Значит, они разумны… Ворн, ошалев от удивления, чуть не пропустил момент нападения. Едва увернулся.

— Смешно вам, уроды? Ну-ну, — мотнул он головой, стряхивая с лица капли пота. — Посмотрим, как вы ржать будете, когда этот обед у вас в глотке застрянет.

Твари переминались с ноги на ногу, словно оценивая противника, выжидая момент для нападения. Ворн крепко сжал кукри, чувствуя приятную тяжесть металла и тепло верного клинка. Кукри жаждал крови.

Один из монстров бросился вперед, размахивая своими когтистыми лапами. Ворн уклонился от удара и тут же контратаковал, полоснув кукри по морде нападавшего.

— Что, сладенько? — сквозь стиснутые зубы процедил он.

Тварь взвыла от боли и отшатнулась назад, прикрывая рану лапами. Остальные, увидев, что их сородич получил отпор, замялись.

— Чего стесняетесь? — поманил подросток их рукой, зло усмехаясь. — Подходите, угощайтесь, — кукри мелко дрожал в его руке, требуя еще крови.

Переглянувшись, твари ринулись в атаку разом. Ворн уворачивался, парировал удары, наносил ответные выпады. Кукри сверкал в лучах палящего солнца, оставляя за собой росчерки света и кровавые отметины на телах чудовищ. Но их было слишком много. Один из них все же зацепил его когтем за руку, оставив глубокую рваную рану. Ворн почувствовал острую боль, но, не обращая внимания, продолжил рубиться. Силы таяли, а твари наседали все яростнее. Они рычали, визжали, скулили, издыхая, но их все еще было чертовски много.

Собрав остатки сил, Ворн совершил отчаянный рывок вперед, пронзив кукри грудь одного из существ, одним взмахом снес голову второму, полоснул наотмашь третьего. Твари падали, бились в конвульсиях, орошая песок своей мерзкой кровью. Остальные монстры, казалось, немного притормозили, ошарашенные такой стремительной расправой над сородичами. И Ворн не упустил момент, добив последних двоих столь же быстро и безжалостно. Но и сам рухнул на горячий песок, обессилев.

По руке разливалось пульсирующее тепло — это кукри делился с ним своей силой. Раны затягивались прямо на глазах, но он этого даже не заметил. Ворн отер ладонью залитое кровью лицо.

— Ну что, сучье вымя, наелись? — сплюнул он вязкую слюну, окидывая взглядом поле брани. — Козлы! — пнул ногой один из трупов. — Хоть бы воды принесли, паразиты, — Ворн тяжело дышал, сердце все еще колотилось как сумасшедшее. Немного отдышавшись, поднялся на ноги, осмотрелся. Вдалеке, на востоке, виднелись скалы, а на западе, откуда приперлись эти твари, показалась еще одна группа таких же ублюдков.

— Да откуда ж вы лезете то, черти драные, — зло выругался Ворн, понимая, что еще один бой он просто не вытянет, и бросился бежать, надеясь затеряться в скалах.

Ворн сидел на самом краю берега, вглядываясь в чернильную бездну, расцвеченную мириадами звездных искр. «Боги прогневались. Похитили, не иначе,» — ворчливо пробурчал бы Лаки или старый дед Карман. А Ворн подозревал, что мир — всего лишь очередная чашка Петри под любопытным взглядом вселенских наблюдателей.

В памяти словно сквозь туман проступила пещера и мерцающая голограмма старика. Он помнил, как жадно глотал спёртый воздух, чувствуя, как кристалл вливает в него небывалую силу. И вот, снова перед ним замаячили манящие порталы.

Синий отзывался тоской, красный же обещал взрыв адреналина, бурю эмоций. «Первым делом надо узнать, что с ребятами», — прошептал он одними губами. И тотчас же возник образ: Полкаша — одинокий силуэт у двери таверны, в глазах бездонная тоска, ждет его возвращения. Борг… Кирилл и Гриня с Гоблой. «Ты, малой, ничего не бойся, — эхом отдавался в голове хриплый голос Гоблы и его вечно довольная рожа, — даже если тебя сожрут, у тебя все равно есть два выхода».

— Я выбираю красный, — отрезал он, не раздумывая.

Фигура едва заметно кивнула, и багряный портал вспыхнул с утроенной силой.

— Тогда иди, Ворн. Друзья ждут. И помни: твой выбор сейчас — не приговор. Судьба переменчива как морская погода, да и ты не лыком шит.

Ворн коротко кивнул и шагнул в бушующее пламя цвета. Мир взорвался калейдоскопом красок, а затем схлопнулся, оставив после себя лишь пустоту.

Соленый ветер хлестнул по лицу. Его выкинуло на прибрежный песок, а за спиной с шипением растаяла брешь в ткани пространства. В воздухе пахло озоном и йодом.

Правильно ли он сделал выбор? Он оглянулся туда, где только что зиял портал. Вдали, покачиваясь на гребнях волн, маячили темные силуэты мачт кораблей. Где-то там, в лабиринте городских улиц, затерялась таверна, где его, возможно, все еще ждут. А может, и нет. Сколько времени прошло? По ощущениям — немного, но кто знает, как оно там, в другом измерении. Надо подниматься и двигаться дальше. Сама таверна сюда точно не придет.

Уже битый час он плутал по запутанным улочкам, то карабкаясь по крутым каменным лестницам, то пробираясь по сырым, зловонным закоулкам. Ничего знакомого. Небо светлело, предвещая рассвет, а чертова таверна словно испарилась в этом проклятом городе. Злость клокотала в груди, в животе урчало, ноги гудели, а в голове стучало набатом.

Ворн рухнул на покосившийся каменный парапет, вытягивая затекшие ноги. Этот город — настоящий лабиринт Минотавра! Все эти переулки, лесенки, крохотные площади… Да он скорее найдет иголку в стоге сена, чем эту дыру. Мысли о еде терзали его с удвоенной силой. Он живо представил себе сочный кусок жареного мяса, дымящийся суп, хрустящую корочку хлеба… желудок издал жалобный стон.

Собравшись с силами, Ворн поднялся, решив сменить тактику. Он заметил уличного торговца, раскладывающего свой товар у стены дома. Может, хоть он что-нибудь знает. Подойдя ближе, Ворн увидел, что торговец предлагает какие-то странные амулеты и безделушки.

— Эй, добрый человек, — обратился к нему Ворн, стараясь говорить как можно вежливее. — Не подскажешь, где тут у вас таверна «Охотник»?

Торговец окинул Ворна цепким взглядом, оценивая его поношенный вид и дорожную пыль на одежде.

— Таверна «Охотник»? Слыхал про такую, — проскрипел он, почесывая грязную бородёнку. — Да только ее тут давно уже нет. Лет десять как закрылась.

Ворн почувствовал, как земля уходит из-под ног. Десять лет? Не может быть! Все его надежды, все его планы рухнули в одно мгновение.

— Как закрылась? Почему? — растерянно спросил он, не веря своим ушам.

Торговец лишь пожал плечами.

— Говорят, хозяин помер. Дела у них и так шли не ахти, а без него совсем развалились. Может, и к лучшему. Место было гиблое, вечно там какие-то драки и пьяные разборки.

Ворн молча смотрел на торговца, пытаясь переварить услышанное. Десять лет… Это целая вечность. Полкаша, Борг, Кирилл и Гриня… Где они сейчас? Живы ли вообще? Он опустился обратно на парапет, чувствуя себя совершенно разбитым. Все, ради чего он рисковал, оказалось напрасным.

— Эх, молодежь, — вздохнул торговец, видя его подавленное состояние. — Не переживай так сильно. Жизнь продолжается. Может, лучше вон амулет какой купить? На удачу, например. Или от злых духов.

Ворн вяло махнул рукой. Сейчас ему было не до амулетов. Нужно было что-то решать, куда-то идти. Но куда? Все казалось бессмысленным. Он поднялся, чувствуя пустоту внутри, и побрел дальше по лабиринту улиц, не зная, что его ждет впереди.

Солнце уже высоко поднялось над городом, улицы заполнились людьми. Прохожие с любопытством оглядывали оборванного подростка. Рубаха в крови и дырах, штаны — не лучше, серые от дорожной пыли волосы прилипли к вспотевшему лбу и висели жалкими сосульками. Если бы не кукри на дорогом поясе, его бы наверняка приняли за беглого раба.

Он остановился у грязного фонтана, плеснул в лицо холодной водой. Стало немного легче. Ворн огляделся. Нужно срочно поесть. Иначе сил совсем не останется. Он запустил руку в карман, пошарил там, но ничего не нашел. Даже медной монетки на краюху хлеба. У фонтана, переваливаясь с ноги на ногу, топтался жирный голубь, подбирая крошки с каменного бортика. Взгляд Ворна остановился на птице. Он задумался, но тут же сплюнул, отгоняя голодные мысли. Голубь — это, конечно, еда, но слишком хлопотно. Да и возиться с ним придется, ощипывать, жарить где-то. Нет, нужно что-то попроще. Ворн снова окинул взглядом площадь. Торговцы, зеваки, стражники… Ничего интересного. В животе предательски заурчало.

Ворн скривился. Вздохнул, снова выцеливая взглядом птицу. Голубятина — пища так себе, но выбора особого нет. Он прикинул расстояние, готовясь к броску. Голубь, не подозревая о надвигающейся опасности, продолжал ковыряться в мусоре. Ворн уже собрался схватить добычу, как вдруг сверху раздалось громкое карканье.

На край фонтана, словно сама тень, опустился огромный черный ворон. Он гордо вышагивал, поглядывая на голубя с нескрываемым презрением. Ворн замер, наблюдая за этой сценой. Ему стало интересно, чем все закончится.

И тут случилось совершенно неожиданное. Ворон, не церемонясь, со всего размаху влепил голубю смачного пинка. Тот, кувыркаясь, отлетел в сторону и, поднявшись на крыло, пулей унесся прочь. Ворон победно каркнул, словно заявляя о своей власти.

Ворн опешил. Вот это номер! Он даже забыл о голоде, наблюдая за этим наглым пернатым разбойником. Ворон, словно почувствовав на себе взгляд, повернул голову и уставился на Ворна своими черными, блестящими глазками. Ворн почувствовал невольную дрожь. В этих глазах читалось что-то древнее, мудрое и… зловещее.

— Гамлет? — изумился Ворн.

Ворон наклонил голову, разглядывая Ворна, и вдруг взлетел, описав широкий круг над площадью. Затем он спикировал вниз и уселся прямо на плечо Ворну, слегка сжав его когтями. Ворн вздрогнул от неожиданности. Он ожидал чего угодно, только не этого.

Ворон издал короткий, хриплый звук, похожий на «кхм». Затем клюнул парня в ухо, довольно ощутимо.

— Эй, ты чего? — воскликнул парень, пытаясь стряхнуть наглую птицу с плеча. Но ворон крепко держался, вцепившись когтями в плечо подроста. Он снова клюнул Ворна, на этот раз в щеку.

В прокуренной таверне, за столом, гнувшимся под тяжестью яств и выпивки, развернулось зрелище — глаз не отвести. Кряжистый детина, словно сошедший со страниц древних саг, с вороном, восседавшим на плече, как истинный король пернатых. Закутанный в арафатку чужеземец, источавший тайны дальних стран. Бродяга пустошей, с ветром в карманах и чертями в глазах, притягивал взгляды своим бунтарским духом. Два северянина: один хоть и молод, но с серебром в длинных волосах, стянутых в тугой хвост, другой — старик, словно высеченный из гранитной глыбы, с рыжей гривой и бородой, припорошенной инеем лет. И завершал эту колоритную картину юный оборванец, в чьих глазах плескалась вселенская мудрость и отблески пережитых сражений, а рядом с ним — огромный мрякул, прикрывший глаза и издававший утробное урчание, словно пригревшийся котенок. Очень огромный, крылатый котенок.

— Десять лет! Вот умора! — хохотал северянин, давясь от смеха. — Я бы душу продал, лишь бы увидеть твою харю, Ворн, когда этот торгаш промямлил, что таверну закрыли ещё десять лет назад!

Как оказалось, Ворн отлучился из Мариона всего на пару дней. Но за это время город словно осатанел. Северяне капитана Рауда, Кардиналы, всполошенные Кириллом, и стража, поднятая по приказу правителя, перевернули Марион вверх дном. Искали, будто иголку в стоге сена, да еще и в каком! В грязном, вонючем, кишащем подозрительными типами.

Начали с самого дна — с портовых трущоб. Там, где крысы отъелись до размеров котов, а в воздухе стоит такой смрад, что глаза режет. Рауд, верзила с топором за спиной, лично возглавил облаву. Его вояки, матёрые и без того внушающие ужас, да еще и с бодуна после вчерашней пьянки, рыскали по лачугам, выбрасывая на улицу сонных обитателей, круша всё вокруг, врывались в притоны, допрашивали пьяных моряков и перепуганных девиц в портовых кабаках. Крики, ругань, звон разбитой посуды, сломанные рёбра и разукрашенные синяками лица — обычное дело. Кардиналы, воспользовавшись своим положением, нашептали правителю, что пропал некий важный человек, обладающий ценными знаниями. Город тут же закрыли на замок, кораблям отдали приказ стоять на месте, стражники осматривали каждое судно, от огромных галер до маленьких лодок. Заглядывали во все трюмы, каюты и даже в гальюны. Кардиналы, наводя ужас одним своим видом, посетили местных воротил преступного мира и влиятельных богачей, которые держали город в своих руках. Двое суток Марион бурлил страстями и кипел от суеты. Люди проклинали Ворна и молились о его скорейшем возвращении. Даже местные птицы и мрякулы казались встревоженными. Особенно сильно жителей пугал чёрный ворон — здесь таких отродясь не видели, и огромный мрякул. Местные обычно не весили больше шести-семи кило, а этот зверь тянул на все двадцать. Он кружил над домами и улицами, бросая тень на прохожих. Люди задирали головы, крестились и спешили укрыться в домах.

— Молодец, Гамлет, — Борг ласково почесал черного ворона под клювом. Тот, гордый похвалой, важно приосанился на плече хозяина, переступая с лапы на лапу. — Первым учуял нашего потеряшку и прямиком в таверну привел.

— Да уж, — кивнул Ворн. — Я глазам своим не поверил! Думал, после десяти лет тебя тут и след простыл. А тут ворон какой-то голубей гоняет, да еще и наглости набирается — мне на плечо сел и клюется! — парень рассмеялся, потирая щеку. — Больно, блин!

— Так тебе и надо, — усмехнулся Кирилл. — Я бы на месте Гамлета еще и затрещину отвесил, чтоб не шлялся по ночам со всякими личностями в капюшонах.

— Ой, кто бы говорил, — огрызнулся мальчишка, но в голосе звучала шутка.

— Ладно, шутки в сторону, — вздохнул Кирилл. — Я вот что не пойму: кто тебя все-таки сцапал? Сначала думал на наших заморских братцев, но, как выяснилось, они тут ни при чем. Даже сами заинтересовались тобой, когда я им объяснил, зачем тебя сюда привез. Хотел, конечно, все иначе обставить: представить тебя как простого служку, которого взял в путешествие для мелких поручений. Но не вышло, пришлось карты раскрывать. Местные хранители древних знаний, как прознали, что толмач древнего языка пропал, сразу к правителю побежали. И завертелось… Ну, дальше ты знаешь, тебе уже рассказали.

— Мда… — Ворн задумчиво почесал затылок. — Навели вы тут шороху за двое суток… Если честно, я был уверен, что меня местные Кардиналы выкрали. А теперь вообще ничего не понимаю.

Еще не дойдя до таверны «Охотник», Ворн заметил мрякула. Полкаш, громко мрукая, спикировал чуть ли не на голову мальчишке. Сердце Ворна подпрыгнуло, и он, присев на корточки, горячо обнял своего, в мыслях уже почти потерянного, питомца. Полкан, громко урча, терся головой о Ворна, облизывая его лицо шершавым языком. Ввалившись в таверну, Ворн встретился с Боргом. Учитель выглядел уставшим и злым, но при виде мальчика его лицо расплылось в улыбке. Вооружив Гамлета и мрякула записками о том, что Ворн нашелся, Борг отправил крылатых помощников за Кириллом и Раудом. Взбудораженный беспорядками город выдохнул с облегчением, когда вдруг резко схлынула волна рейдов.

Кирилл влетел первым, словно вихрь, затащив Ворна в комнату почти за шиворот. Без предисловий он обрушил на парня настоящий допрос. И Ворн выложил все как на духу. Про похитителя, чье лицо словно соткано из теней, и про старика, знавшего слишком много. Про бункер, спрятанный в недрах города, телепорт, опаленную солнцем пустыню, жутковатых существ, описал пещеру с говорящим цветком, голограмму старика и выбор, поставленный перед двумя мерцающими порталами. Кирилл слушал, хмурясь с каждой новой деталью, словно туча перед грозой. И тут, точно гром среди ясного неба, в комнату ворвались запыхавшиеся Гриня, Гобла, Рауд и ещё несколько северян.

— Где… Где вы его откопали⁈ — прогремел Рауд, хватая ртом воздух и сверля Ворна взглядом, полным тревоги и облегчения.

— Выдохни, Рауд, — спокойно осадил его Кирилл. — Наш сорванец, как обычно, умудрился влипнуть в историю по самые уши. Пусть хоть немного придет в себя, а потом за столом поведает вам о своих приключениях.

Ворн бросил на Кирилла благодарный взгляд.

— Да ну вас, я жрать хочу! — воскликнул он. — Потом переоденусь!

Так он и спустился в таверну — грязный, оборванный, но счастливый, в окружении этих суровых мужчин, чье присутствие внушало трепет и страх большинству посетителей.

— Вашего мальчика похитили инопланетяне. Хи-хи… — вдруг раздался скрипучий старческий голос прямо у их стола.

Вся компания, словно по команде, повернулась к говорившему.

Перед столом стоял дряхлый старик, с лицом, испещренным морщинами, словно карта древнего мира. Глаза его, мутные и, казалось, слепые, вдруг вспыхнули хитрым огоньком. Он опирался на кривую палку, а в другой руке держал потрепанную тряпичную куклу. Ворн удивленно моргнул, не понимая, откуда взялся этот чудак. Рауд нахмурился, готовый вышвырнуть старика из таверны, но Кирилл остановил его жестом.

— И что же вы имеете в виду, дедушка? — спокойно спросил Кирилл, внимательно изучая старика.

Старик захихикал, скрипуче и неприятно, словно ржавые петли.

— А то и имею, что вашего мальчика забрали не люди. Не наши это дела. Искать надо в небесах, а не в подземельях!

— Да что ты несешь, старый хрыч! — взревел Рауд, теряя терпение. — Сейчас я тебе покажу небеса!

Но Ворн вдруг поднял руку, останавливая Рауда. Слова старика задели в нем какую-то струну, вызвали смутные воспоминания. Пустыня, порталы… это действительно было похоже на что-то иномирное.

— Постой, Рауд, — сказал Ворн, поворачиваясь к старику. — Дедушка, а откуда вы это знаете? Вы что-то видели? Может, вы что-то знаете о тех, кто меня забрал?

Старик прищурился, словно оценивая Ворна.

— Видел… Знаю… Много чего видел и знаю. Но бесплатно ничего не скажу. За знания надо платить. Хочешь узнать правду — принеси мне перо феникса и слезу дракона, — прошамкал старик, тряся куклой.

Гриня и Рауд переглянулись в полном недоумении. Борг поперхнулся, Гобла приподнял бровь, глядя то на Ворна, то на деда. Кирилл хмыкнул, оценивающе оглядывая старика с головы до ног. Мрякул, до этого дремавший под столом, недовольно заворчал, учуяв в воздухе что-то странное. Ворон Гамлет, напротив, проявил живой интерес к старику, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону.

— А не проще ли тебе дать кружку пива? — предложил Ворн, с сомнением глядя на старика. — Или кусок мяса? У нас тут всего полно. Угощайся.

Старик оценивающе окинул взглядом ломившийся от еды стол, пошамкал беззубым ртом и кивнул. Проворно ухватив стул от соседнего стола, подтянул и, плюхнувшись задом, довольно втянул аромат, исходящий от только что принесенного блюда. Бережно уложив куклу себе на колени, он, хихикнув, потер сухонькие ладони.

Ворн переглянулся с Кириллом и Боргом. Рауд недовольно буравил старика взглядом. Все молча наблюдали.

Дед потянулся за румяной ножкой жареной птицы.

— Вы куфайте, не фтефняйтеф, — прошамкал дед набитым ртом, жестом хозяина обведя надкушенной ножкой над столом. — Бежумно фкушно…

Рауд фыркнул, но промолчал. Сейчас важнее было понять, что замышляет этот странный, явно обезумевший старик. Ворн же вспомнил рассказ юнги о Почетном гражданине и напротив почувствовал некую надежду. Возможно, этот старик действительно знает что-то важное о его похищении. Он ждал продолжения беседы.

Старик тем временем с аппетитом уплетал птицу, не обращая внимания на окружающих. Жирные капли стекали по его морщинистой бороде, а глаза, казалось, светились от удовольствия. Закончив с птицей, он принялся за сочный кусок жареного мяса, не забывая при этом поглаживать тряпичную куклу на коленях.

После обильной трапезы старик откинулся на спинку стула, довольно икнул и, смачно вытерев рот рукавом, промолвил:

— Ух, хорошо поел! Спасибо, — улыбнулся он, водружая опустевшую кружку на стол. Затем, словно опомнившись, подхватил свою куклу, бережно погладил ее и протянул Ворну: — Держи-ка, побалуй.

Ворн несмело принял из рук старика тряпичную куклу. Старик же, блаженно потягиваясь и заставляя суставы жалобно скрипеть, неспешно поднялся из-за стола. Упершись руками в поясницу, он вновь потянулся, на этот раз издав громкий костяной хруст. И вот он уже распрямился во весь свой немалый рост, стряхивая со старой одежды невидимые крошки и пыль. И тут произошло нечто невероятное. Морщины, словно по мановению волшебной палочки, разгладились, глаза засверкали ясным светом, а спина выпрямилась, словно натянутая тетива. Перед ними стоял уже не согбенный старик, а высокий статный мужчина в годах, с проницательным взглядом и хитроватой улыбкой, играющей на губах.

— Ну что, мальчик, — произнес мужчина, вперившись взглядом в Ворна, — Готов приоткрыть завесу тайны? Тогда слушай… А лучше пойдем со мной. Кое-что тебе покажу.

— Никуда он не пойдет! — взревели разом все сидящие за столом. Рауд вскочил, сжимая рукоять топора, Гриня побелевшими пальцами вцепился в свой нож, а Борг и вовсе положил свою шершавую ладонь на плечо парню, намертво припечатав того седалищем к лавке, словно боясь, что Ворн и впрямь сейчас сорвется с места и уйдет с этим странным типом.

Мужчина лишь загадочно улыбнулся в ответ.

Подвал алхимика встречал удушливым коктейлем из пыли, прелой травы и едва уловимого приторно-сладкого запаха словно перебродившего вина. Ступени, отполированные не одним поколением пытливых ученых (или одним, но маниакально увлеченным), круто уходили вниз, в сумрак, где безраздельно властвовала творческая неразбериха.

По узкому коридору, словно старатель, пробирался высокий пожилой мужчина, освещая путь дрожащим пламенем керосиновой лампы. Следом, стараясь не оступиться на скользких ступенях, осторожно спускались Борг, Кирилл, Ворн и Гобла с Гриней. Замыкал процессию Рауд, с топором на плече — на всякий случай. Пацана одного решили не отпускать, но и любопытство распирало. Поэтому, накормив парня и дав ему время привести себя в порядок, всей развеселой компанией двинулись в гости к чудаковатому «старику», оставив крылатых сторожить снаружи дома.

— Берегите головы, — предупредил ведущий, — здесь притолока низкая. — С этими словами он отпер старый замок и, пригнувшись, шагнул в просторную комнату без окон, усеянную дверными проемами, ведущими в неведомые дали.

Ворн ступил внутрь. Первое, что бросилось в глаза — царство стекла. Колбы всевозможных форм и размеров громоздились на полках, столах и даже на полу. В некоторых, казалось, плескалась сама радуга, переливаясь всеми цветами спектра, другие же были наполнены мутной жижей, подозрительно напоминающей болотную тину. Реторты с тонкими, вытянутыми шейками напоминали причудливых стеклянных птиц, замерших в ожидании взлета. Тут и там виднелись металлические держатели, горелки и прочие инструменты, чье предназначение было понятно лишь посвященным.

— Проходите, располагайтесь. Только, прошу, ничего не трогайте руками, — он запнулся, подумав, добавил: — без спроса, — и, словно о чем-то вспомнив, уточнил: — Это может быть опасно для жизни. Тут много ядовитых веществ… Да и приборы, знаете ли, хрупкие.

Осторожно лавируя между сосудами со зловещей жидкостью, Ворн заглянул в следующую комнату. Ее стены, сложенные из грубого камня, были сплошь увешаны полками. Но на них, в строгом (или создающем такое впечатление) порядке, стояли не колбы, а старинные книги в кожаных переплетах. Золотое тиснение на корешках почти стерлось от неумолимого времени, а страницы пожелтели и истрескались. Здесь можно было увидеть трактаты по алхимии, астрологии, ботанике и даже по некоторым запретным наукам. Между книгами были разложены пергаменты с чертежами: загадочные символы, геометрические фигуры, сложные схемы каких-то аппаратов. Некоторые выглядели законченными и аккуратно вычерченными, другие же представляли собой лишь наброски, испещренные исправлениями и пометками на полях.

В углу третьей комнаты приютился старый дубовый стол, погребенный под завалом всевозможных предметов. Здесь были и сушеные травы, рассортированные по маленьким баночкам, и кристаллы, мерцающие призрачным светом, и какие-то корешки, похожие на скрюченные пальцы. На столе же красовались следы бурных экспериментов: засохшие пятна от пролитых жидкостей, остатки порошков и пепла. Рядом со столом возвышался огромный глобус, покрытый толстым слоем пыли. На нем были нанесены не только известные Ворну земли, но и какие-то другие, явно современные острова и континенты, помеченные странными, непонятными знаками.

Несмотря на царящий хаос, в подвале ощущалась особая атмосфера — атмосфера неустанного поиска, дерзких открытий и, возможно, капелька безумия. Казалось, что сами стены пропитаны духом старого ученого, который провел здесь большую часть своей жизни, стремясь разгадать тайны мироздания. Здесь каждый предмет хранил свою историю, каждый уголок таил в себе какую-то загадку. И Ворну все сильнее хотелось узнать об этом месте и его хозяине.

— Вот такая у меня… лаборатория, — услышал Ворн голос за спиной. — Можете звать меня Профессором. Хотя, по нынешним временам, я, скорее, алхимик… ну, или знахарь, на худой конец, — усмехнулся проводивший их сюда человек.

Профессор обвел рукой свои владения, словно представляя их гостям. В глазах его плясал озорной огонек, выдавая истинную страсть к этому месту.

Ворн все так же внимательно разглядывал глобус.

— Это вы делали все эти отметки? — спросил он, не отрываясь от заинтересовавшего его предмета.

— Не только я. Осторожнее, это очень древняя штуковина, — обеспокоился Профессор.

— Профессор… — Ворн задумался, подбирая слова. — Я правильно понял, что вы и есть тот самый загадочный Почетный гражданин, о котором всякие небылицы рассказывают?

— Небылицы? — удивился Профессор, приподняв бровь. — Например?

— Ну… — мальчик замялся. — Например, что вам лет больше, чем кому бы то ни было из ныне живущих здесь. Что вы вроде как чуть ли не своими глазами видели крах старого мира и зарождение нового. Разве такое возможно? — с каждым вопросом паренька Профессор все шире улыбался, почесывая бровь. — Неужели это правда, и вы все это видели? Тогда сколько же вам лет? Больше двух тысяч?

— А ты сам-то как думаешь? — усмехнулся Профессор. — Сам-то ты веришь во все это?

— Нет, — мотнул Ворн головой. — Люди столько не живут. Но… — парень замялся. — Это ваше… преображение, в таверне… Подходит к столу дряхлый старик, совсем того… И вдруг — бац! — и помолодел. Прямо у нас на глазах. Если бы я один это видел, еще бы подумал, что померещилось. Но ведь нет! Все видели! — Ворн указал на замерших и внимательно слушавших друзей.

— Да-да! — закивал Рауд. — И я бы сам себе не поверил, если бы не все остальные. Списал бы все на вчерашнее пиво и похмелье. Но чтоб мне медуза глаза выжгла, я ЭТО видел!

Гобла с Гриней переглянулись и молча кивнули, подтверждая его слова. Кирилл изучал Профессора цепким, пронизывающим взглядом.

Профессор поджал губы, размышляя, как бы преподнести этим людям правду, чтобы они поверили и при этом не навредили. Ему нужен был только мальчишка. И его кровь. Очень сильно нужна была его кровь, но получить ее, не притащив всю эту толпу головорезов в свою обитель, он никак не мог. Чертова побочка…

— Да, вы правы, — вздохнул Профессор. — Это выглядело… по меньшей мере странно, — он прошел в следующую комнату, приглашая их следовать за ним.

Огромная гостиная скорее напоминала обжитую комнату отдыха. Тут тебе и кухонный уголок с печью, мойкой и навесными шкафчиками, и здоровенный диван, примостившийся напротив камина. Камин, кстати, был с характером — с причудливыми, даже немного пугающими рожами, вырезанными прямо в камне. Вокруг низенького столика на резных ножках стояли уютные кресла, а пол был живописно завален стопками книг.

— Располагайтесь, — хозяин подземелья указал гостям на кресла с диваном. — Разговор предстоит не короткий, поэтому, с вашего позволения, я угощу вас замечательным напитком моего собственного изготовления, — и, поймав на себе недобрые, подозрительные взгляды, рассмеялся, махнув рукой. — Ой, да не собираюсь я вас травить. Это обычный чай, из травок. Сам собирал, сам сушил… — пояснял он, копошась у стола с посудой. — Я долго подбирал компоненты, пока не достиг столь замечательного вкуса. Буквально пару минут, и вы сами в этом убедитесь.

И в самом деле, пока Профессор суетился, выставляя на столе перед гостями тарелки и вазочки со сладостями, по комнате поплыл приятный аромат трав. Словно весна заглянула в это подземное царство, одарив всех теплом и уютом.

— Ну вот, — разливая по кружкам напиток, бормотал мужчина. — Чувствуете, как пахнет? А на вкус просто сказочно прекрасен. Этот чай моя маленькая гордость, — Профессор взял одну из кружек и, втянув носом поднимающий пар, блаженно зажмурился, после чего выдохнул и сделал маленький глоточек. — Угощайтесь, господа. Этот напиток достоин Богов.

Ворн первым взял кружку, с опаской принюхался и, поколебавшись, сделал небольшой глоток. Лицо его сразу расплылось в улыбке.

— Действительно вкусно, — констатировал он, прихлебывая еще. Рауд, увидев его реакцию, последовал примеру и тоже остался доволен. Гобла и Гриня тоже рискнули попробовать. После короткого молчания они синхронно кивнули, подтверждая слова Ворна. Кирилл же не спеша взял кружку и, словно изучая сложный механизм, долго рассматривал содержимое, но так и не отпил ни глотка. Его лицо оставалось непроницаемым, но Профессор заметил едва уловимое изменение в выражении глаз. Борг даже не взял в руки кружку. Он следил за происходящим не только глазами, но, казалось, и каким-то шестым чувством. Напряжение его не отпускало.

— Ну что ж, раз напиток пришелся по вкусу, можно и к делу переходить, — произнес Профессор, присаживаясь в кресло напротив Ворна. — Как вы уже, наверное, догадались, я действительно не совсем обычный человек. И ваш юношеский максимализм в отношении возраста… он, скажем так, не совсем далек от истины.

Он замолчал, давая им время переварить услышанное. В комнате повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Профессор внимательно наблюдал за реакцией каждого из присутствующих, словно оценивая их готовность к откровениям.

— Я видел многое, — продолжил он наконец. — Я пережил то, что большинству людей даже представить себе сложно. Крах старого мира, зарождение нового… все это прошло не перед моими глазами. Но перед глазами моего пра-прадеда. Да-да, вы не ослышались, я всего лишь четвертое поколение нашего рода со времен краха цивилизации. И я являюсь самым долгоживущим его представителем. И все это благодаря дару, который одновременно является и моим проклятием. Дару долголетия. — Он сделал паузу, словно собираясь с духом. — И да, — добавил он, глядя прямо в глаза Ворну, — то, что вы видели в таверне… это не было иллюзией. Это была лишь небольшая демонстрация возможностей, которые открывает этот дар. Но за все приходится платить, и цена за долголетие, поверьте мне, очень высока.

Ворн внимательно слушал этого странного человека.

— Так сколько же вам лет? — задал он интересовавший всех вопрос, отметив, что Профессор вроде как слегка постарел, а может, то просто тени так легли, и ему это показалось.

— Вы не о том спрашиваете, юноша, — мужчина улыбнулся. — Главный вопрос не в том, сколько мне лет, а в том, как именно мне и моим предкам удалось так долго прожить. А дело все в том, что мой пра-прадед изобрел эликсир долголетия, — мужчина торжествующе поднял указательный палец вверх. — Мои дед и отец всю жизнь пытались его усовершенствовать. Тем же самым занимаюсь и я. Но, к сожалению, у этого изобретения есть несколько крайне неприятных побочных действий, и одно из них — старость и безумие. Но стоит организму получить достаточное количество животного белка, как побочка прекращается. Именно поэтому мне приходится есть много мяса. Конечно, желательно употреблять его в сыром виде, тогда действие сохраняется дольше, но меня тошнит от вкуса крови.

Ворн приподнял брови.

— Человеческого, что ли?

Профессор грустно улыбнулся. Вздохнул. И вот, парень заметил, как новые морщины залегли на лице мужчины. И теперь на вид ему можно было дать лет шестьдесят.

— Не обязательно. Можно обходиться и животными, и птицей, но эффект от такого мяса проходит уж очень быстро. Приходится чаще колоть инъекции, — вновь вздох. — И вот тут-то, — Профессор обвел взглядом всю компанию и задержал его на Ворне, — возникает самая большая проблема. Препарат работает, но для его изготовления необходима человеческая кровь. И не простая, а совершенно здорового человека, без каких-либо болезней, вызванных мутацией и прочего. Кровь — это та самая животворящая энергия, которая поддерживает баланс и не дает организму развалиться на части, навсегда лишиться рассудка. Раньше, когда мир был другим, найти донора было проще… Но сейчас все изменилось. И чистая кровь стала… дефицитом. А твоя кровь, мальчик — это вообще бесценный дар. Как бы вы сказали, дар Богов.

Профессор откинулся на спинку кресла, внимательно наблюдая за реакцией гостей. Тишина в комнате стала почти осязаемой, лишь потрескивание дров в камине нарушало ее. Напряжение достигло пика. Рауд медленно положил руку на рукоять топора и уставился на Профессора с неприкрытым подозрением.

— Не бойтесь, — Профессор поднял руки в примирительном жесте. — Я не собираюсь вас убивать или каким-либо иным способом причинять вред. И вообще, я не кровопийца какой-нибудь и не людоед, ну… если только совсем чуточку, — он хихикнул, поерзал в кресле. — Мне нужна лишь небольшая мензурка крови этого замечательного мальчика, чтобы… ну, скажем так, продлить себе жизнь еще на пару десятков лет. (Или на сотню, — подумал он, мысленно облизнувшись). — В обмен на это я готов поделиться с вами своими знаниями, своим опытом. Я могу научить вас тому, чему не учат нигде. Я могу показать вам мир таким, каким вы его никогда не видели. Подарить вам забытые знания предков.

— И что, — медленно произнес Кирилл, не отрывая взгляда от Профессора, — Ты думаешь, что мальчишка по доброй воле даст тебе желаемое? Или что мы не сможем его защитить?

Ворн хмыкнул. Он и сам способен за себя постоять. Но промолчал.

Окинув взглядом хмурую компанию, Профессор решил сразу бить козырями.

— Я дам вам то, что вы ищете, — спокойно и твердо заявил он, глядя прямо в глаза Кириллу. — Я знаю, зачем вы здесь. Я знаю, что вы ищете способ спасти свою землю от надвигающейся угрозы. И я могу вам помочь. У меня есть знания, есть некоторые ресурсы, книги, в конце концов. Но чтобы я смог помочь вам, мне нужна помощь вашего мальчика.

— О чем это ты? — глаза Кирилла превратились в две щелочки с насквозь пронизывающим взглядом. — Что ты знаешь?

— Про вакцину, — безразлично пожал плечами Профессор. — Простите, но я случайно подслушал ваш разговор вот с этим господином, — перевел он взгляд на тихо звереющего Рауда, который едва сдерживал себя в руках.

Кирилл взглядом приказал продолжать.

— Дело было в порту… Вы стояли на палубе, а я тем временем принимал солнечные ванны, лежа в одной из рыбацких шлюпок, что дрейфовали вблизи вашего корабля. У меня, знаете ли, отменный слух… И пытливый ум. Заслышав такие слова как «зелье» и «вакцина», я тут же навострил уши…

— Оторвать бы тебе эти уши, — зло процедил Рауд, скрипя зубами и мысленно уже сворачивая шею этому человеку.

— Не стоит, Рауд, — спокойно сказал Кирилл, не сводя глаз с Профессора. — Пусть говорит.

Профессор дурашливо хихикнул.

Ворн подметил, что этот человек часто меняется, словно в одном теле одновременно умещается несколько личностей. То он дурашлив как глупец или псих, то совершенно серьезен, холоден рассудком и расчетлив, то впадает в научное безумие, подобно фанатику, то становится похож на натурального лектора с кафедры наук, то добродушный дядюшка, или дедушка-травник из сельской глубинки.

— Моя смерть, господин Рауд, ничем вам не поможет, — продолжал излучать добродушие Профессор. — Ровно так же, как и ваши смерти не помогут мне.

Рауд усмехнулся, одарив оппонента презрительным взглядом. Профессор же в ответ улыбнулся еще шире, совершенно не смущаясь злобного оскала грозного северянина, откинулся на спинку кресла, вольготно в нем расположившись.

— О да-да, я мог бы это сделать, но заметьте, не стал, — продолжил он миролюбивым тоном, с нотками покровительства и превосходства. — Я много кого убивал… да… Но и спас я немало. Вы знаете, сколько безнадежно больных людей я спас за свою жизнь? О, поверьте, очень многих. Богачей, крестьян, рыбаков, охотников пустошей… Даже кардиналов! — воздел он указательный перст вверх. — И я мог бы озолотиться, подняться до высот правления, но, как видите, я всего лишь нищий старик, — мужчина громко рассмеялся при этих словах.

Успокоившись, он утер слезинку, выступившую в уголке глаз и продолжил:

— А почему, спросите вы? Почему я выбрал жизнь попрошайки, а не императора? — склонив голову на птичий манер, заглядывал он поочередно в глаза каждого, ища там ответ на свой же вопрос. — А потому, что не интересно, — тихо произнес он. — У меня все это было. И власть, и признание, и золото… Надоело. Понимаете, мне стало скучно жить. А это ой какая мука. Но и умирать я не хочу. Мне рано умирать. Я не добился пока своей цели.

Кирилл опер ладони о колени, чуть наклонил корпус навстречу Профессору и вкрадчиво поинтересовался:

— И какова же ваша цель, Профессор?

— И какова же ваша цель, Профессор?

— Моя цель? — мужчина отмахнулся, словно от назойливой мошки, но в глубине его глаз плескалось такое отчаяние, что сердце сжалось. — Пустяк, сущая безделица. Всего лишь вакцина бессмертия. Идеал, несбыточная мечта, — он взял печенье, и в том, как он вертел его в пальцах, читалась тоска по утраченному времени, по возможностям, уплывшим сквозь пальцы. Откусив половину, он прикрыл глаза, словно вкушая не сладость, а горечь воспоминаний. Запив чаем, он крякнул, и в этом звуке слышался не столько плеск удовольствия, сколько эхо одиночества. — И… и сына, бы… — вздохнул. — Можно и дочку. Да… Дочка, пожалуй, даже лучший вариант… — бормотал он тихо-тихо, еле слышно. Но услышали все.

В комнате повисла давящая тишина. Тряхнув головой, на манер мокрого пса, профессор, словно очнулся, перезагрузился и, (кажется, даже слегка помолодел), продолжил бодрым голосом:

— Став невольным свидетелем вашей беседы о неком зелье, я загорелся любопытством и уже целенаправленно начал следить за вашей компанией. Но, к сожалению, вы разделились, и я сделал ставку на господина Кирилла. — Профессор, взглянув на того о ком говорил, кивнул. — Однако, вы, господин Кирилл, проявили такую ловкость и проворство, что вскоре я утратил вас из виду. И, честно говоря, был сильно огорчен. Но, решив посетить свою излюбленную таверну, я убедился, что северяне, как и всегда, солидарны со мной в выборе питейно-развлекательного заведения. Правда, я не осмелился войти, так как приметил там одну крайне пугающую меня личность. Немного покружившись у окон заведения, я расценил это занятие бессмысленным, принял решение вернуться рано утром. И ушел. А наутро выяснилось, что вашего юношу похитили. Сопоставив тот факт, что-то опасное существо наблюдало за парнем (я заметил это, заглядывая в окно), и исчезновение мальчика, я пришел к выводу, что эти события взаимосвязаны. А после внезапного появления Ворна в таверне я окончательно убедился в этом, заметив символы на его коже. Ранее их не было, ведь я прав?

Ворн обменялся взглядом с Кириллом и кивнул, подтверждая слова Профессора.

— Вы говорите о том мужчине в плаще с капюшоном, который сидел в самом дальнем углу таверны? — спросил подросток. Голос его чуть дрогнул, осип.

— Да, мой мальчик, именно о нем, — кивнул Профессор.

— Но… — Ворн хотел что-то спросить, но мужчина его перебил предвосхитив вопрос.

— Почему я не считаю его человеком? — усмехнулся он, и морщинки вокруг глаз стали похожи на трещины на старой, измученной душе. — Потому что это не человек. И даже не мутант. Это… нечто иное. Потустороннее. Не земное.

— Что вам о них известно? — Кирилл весь подобрался, став похожим на гончую, учуявшую добычу.

— Не много, — профессор нахмурился, и в его взгляде промелькнула тень пережитого ужаса. — Однажды мне «посчастливилось» оказаться в их руках. Две недели ада в их лабораториях, как диковинный зверь под микроскопом. Я не верил, что выберусь. Но они отпустили… просто так. Я уснул в этом проклятом аквариуме, а проснулся здесь, дома. Мои вещи были тронуты, но возвращены. А еще…– он немного помялся, сомневаясь, говорить или нет. Но все же сказал.

— Они мне кое что оставили. Кое какие приборы, реагенты, а главное — книги. И тогда я вспомнил о дневнике отца… Я нашел его. Мой отец тоже был их жертвой, и он оставил записи о том, какие эксперементы проводили над ним, каки — вместе с ним. Как на свет появился я. Да, да, я обычный человек, я вам уже говорил о том, но дело не только в припорате, который я вынужден принимать. Меня не рожала женщина. Я… я результат исскуственного рождения и полная копия своего отца. Я — клон… Вы, наверное, даже не знаете что это… Вот, смотрите… — Он вскочил, словно одержимый, и бросился к книжным полкам. Нашел нужную тетрадь, затертую, но очень обьемную, больше походившую на толстый фалиант и, отодвинув посуду, раскрыл ее. — Смотрите…

Все замерли, вглядываясь в пожелтевшие страницы. Анатомические рисунки, выполненные с пугающей точностью, названия органов, рисунки различной аппаратуры, механизмов. А еще — иероглифы… и те самые символы, выжженные на коже Ворна.

Кирилл изучал рисунки, пытаясь проникнуть в суть увиденного и написанного. Больше всего его поразил очень детальный рисунок, на котором была изображена колба с младенцем и люди в серых комбинезонах.

— Вы понимаете, что здесь написано? — тихо спросил Кирилл. Лицо его было бледным. Губы сжались в тонкую полосу.

— Отчасти… — вздохнул Профессор. — К сожалению, я так и не постиг древние языки в совершенстве. Отец знал их множество… он понимал эту писанину. Я же не был посвящен в эти знания. Отец только обещал, когда придет время, открыть мне, как он говорил, " Небесный грааль". Мой отец пропал когда мне едва исполнилось тринадцать лет. Как понимаете, я был смышленым ребенком и уже в 6 лет изобрел свое первое лекарство, как сейчас помню — от расстройства кишечника. Но, так как я практически не покидал лабараторию… Вы верно поняли, я жил тут, именно в этой комнате. Так вот, когда пропал отец, мне пришлось столкнутся с рядом бытовых и социальных проблем. К тому же, в те времена, мир был еще крайне недоброжелательный. Но, я выжил. И, как понимаете, про «Небесный грааль» и вообще, про записи отца, я в те времена позабыл. Потом меня затянула наука — я был одержим поиском лекарства от болезни крови.

— Нашли?

— Нашел, — кивнул мужчина. — но не успел. Моя жена умерла. Я долго горевал. Даже бросил науку и отправился в мертвые земли. Зачем, спросите вы? Не знаю. Наверное смерть искал. Смерть не нашел, но нашел знания.

Запасы лекарства, которые мне оставил отец, подходили к концу и надо было создать аналог. В надежде, что дома остались необходимые компоненты и записи отца, я вернулся. А в городе мор… Разруха, трупы, беспорядки. Я отыскал развалины своего дома, отрыл лабораторию. Дом я восстановил. Построил заново и лучше прежнего вышел. Крепкий, надежный. Но пустой. И снова я на долгие годы заперся в лаборатории, уйдя в науку с головой. А когда я сам попал к этим… существам… мне отдали дневник отца. Я прочел его много раз от корки до корки, но понял лишь малую часть. И да, о крови… и моей вакцине. У отца были такие же знаки на теле, и он делал для меня лекарство из своей крови. Когда запасы иссякли, я использовал кровь других… с мутациями и без. Но эффект был несравним с плазмой отца.

Ворн, мальчик мой… я заклинаю тебя… мне нужен лишь литр твоей крови. И я готов пойти с вами на край света. Здесь мне наскучило. Я перестал развиваться, потерял смысл. Но теперь… теперь я горю желанием помочь.

Ворн ошарашенно смотрел на бездыханное тело профессора. Сердце колотилось как бешеное, в голове гудело. «Что, черт возьми, произошло?» — пронеслось у него в голове.

Гобла, бледный как полотно, прошептал:

— Он… Он мертв?

Кирилл молча подошел к телу и проверил пульс.

— Пульс есть, — кивнул Кирилл. — Слабый, но есть.

По венам Профессора волнами пробегало голубое свечение. Толчками расходясь по коже, затухая, и вновь толчок. Мужчина застонал, зашевелился. Его руки блуждали, пальцы скребли пол, он весь извивался как змея, мыча от боли, но в сознание не приходил. Начался припадок. Ворн, Борг и Гобла бросились к профессору, удерживая его на месте.

— Голову, голову ему держи! — закричал Борг, ловко всунув рукоять своего ножа плашмя в рот Профессора.

Приступ пошел на убыль, мужчина притих. Черты его лица разгладились, кожа налилась румянцем. Пожилой мужчина на глазах молодел. Волосы, прежде практически полностью седые, налились темным цветом, на лице появилась прежде незаметная щетина, морщины исчезали одна за другой, кожа набирала упругость, становилась гладкой. Профессор дышал глубоко, шумно. Его грудная клетка заметно раздалась вширь, плечи расправились, руки и ноги налились силой. Рубаха, до этого болтающаяся на профессоре как на вешалке, сделалась тесной, опасно натянулась.

Ворн не верил своим глазам. То, что он сейчас видел, шло вразрез со всеми законами, которые он знал. Гобла замер, раскрыв рот и, казалось, забыл, как дышать. Кирилл единственный сохранял подобие спокойствия, хотя и на его лице читалось крайнее изумление.

Профессор открыл глаза. В них плескался не интеллект умудренного годами ученого, а какой-то дикий, первобытный огонь. Он огляделся словно зверь, попавший в капкан, не понимая, где он и кто все эти люди. Провел рукой по лицу, с удивлением ощупал щетину. Поднес руку к глазам, рассматривая помолодевшую кожу.

— Что… что происходит? — прохрипел он, и голос его звучал гораздо ниже и грубее, чем прежде. Он попытался сесть, но рубаха предательски треснула по швам, обнажив мускулистую грудь. Борг и Гобла отшатнулись, как от прокаженного. Кирилл остался на месте, внимательно наблюдая за каждым движением преобразившегося профессора.

Тот оглядел свое тело с нескрываемым восторгом. Согнул и разогнул руку, любуясь игрой мускулов. Затем уставился на свою одежду, которая теперь казалась ему смехотворно маленькой. Резким движением он разорвал рубаху на груди, словно она была сделана из бумаги. Ворн почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Кажется, нам стоит уносить ноги, — пробормотал Гобла, не отрывая взгляда от Профессора, который теперь больше напоминал гладиатора, готового к бою. Кирилл лишь кивнул, понимая, что спорить бесполезно. Они медленно начали отступать к двери, готовые в любой момент сорваться с места и бежать без оглядки. Никто из них не знал, что за чертовщина произошла с профессором, но они были уверены в одном — лучше не оставаться рядом, чтобы узнать наверняка.

Когда преображение завершилось, перед ними стоял мужчина лет тридцати, атлетически сложенный, с копной темных волнистых волос и пронзительным взглядом. Он медленно обвел взглядом пространство, удивленно оглядываясь вокруг.

— Где я? Что произошло? — спросил он хриплым голосом, слегка пошатываясь.

Ворн и Гобла опешили, не зная, что ответить.

— Профессор, вы в порядке? Вы помните, что случилось? — осторожно спросил Борг.

Мужчина нахмурился, пытаясь собрать обрывки воспоминаний.

— Я… я помню лабораторию, какой-то эксперимент… и все. Дальше пустота, — он провел рукой по лицу, ощупывая гладкую кожу. — Что со мной?

Ворн наконец опомнился.

— Профессор, вы… вы помолодели. Сильно помолодели.

Мужчина удивленно посмотрел на свои руки, сжал кулаки, ощущая непривычную силу. Он попытался сделать шаг, но покачнулся. Борг и Ворн поддержали его.

— Осторожнее, профессор. Вам нужно время, чтобы прийти в себя, — голос Ворна выдавал волнение.

— Я ничего не помню… Почему вы называете меня Профессором? Где я и кто вы такие?

Кирилл вздохнул.

— Похоже, ваш эксперимент дал неожиданный результат, Профессор. Нам нужно время, чтобы разобраться в произошедшем. Я очень надеюсь, что ваша память вернется к вам и вы все вспомните.

Осторожно усадили преобразившегося профессора в ближайшее кресло. Вид у него был растерянный и обескураженный. Борг присвистнул, оценивая ситуацию. «Влипли мы, ребята, по самое не хочу», — подумал он.

— Ладно, Профессор… э-э… как вас теперь называть-то? — спросил Гобла, честно признаваясь в замешательстве. Мужчина пожал плечами.

— Не знаю. Называйте меня… Да как хотите, так и называйте. Пусть будет Профессор, — он оглядел себя с головы до ног, словно впервые видел это тело. — Я чувствую себя… другим. Сильным, здоровым. Но совершенно ничего не помню.

Кирилл подошел к полкам с книгами, достал оттуда дневник отца этого человека и протянул ему.

— Это дневник вашего отца. Придете в себя, пролистайте, может быть, память вернется.

Мужчина нерешительно принял толстую книгу, положил ее себе на колени. Но взгляд его блуждал, выражая полное непонимание и растерянность.

— Может быть, вы это помните? — Ворн протянул потрепанную старую тряпичную куклу.

Мужчина долго смотрел на нее, прежде чем взять в руки, затем погладил куклу с нежностью и прижал к груди. Глаза его наполнились слезами.

— Яся… — прошептал он еле слышно. — Яся, девочка моя… — по щекам пролегли две мокрые дорожки.

Наблюдавшие за этой картиной мужчины переглянулись.

Память к Профессору возвращалась нехотя, лениво подкидывая ему то один кусочек информации, то другой. За ужином решили, что пора собираться в дорогу, но прежде Кириллу нужно было отлучится по делам. Как он вернется, так и будет ясно, когда и куда им следует отправиться.

Перед уходом Кирилл попросил Профессора провести его до выхода из подземелья. Кирилл окинул взглядом коридор, убедился, что никого поблизости нет, и заговорил:

— Вы же понимаете, Профессор, какая ответственность лежит на ваших плечах? То, что вы создали, может изменить мир. И мы, Кардиналы, готовы сделать все, чтобы эта сила попала в нужные руки.

Вернувшийся Профессор сидел задумчивый, то и дело поглядывал на парней, чаще всего он смотрел в сторону подростка.

— Не доверял бы ты ему, Ворн, — тихо сказал он, подойдя сзади к парню и придержав его за локоть. — Опасный он человек.

Ворн вопросительно поднял брови.

— Фанатик, — пояснил мужчина. — Ты же в курсе, что он Кардинал? Или нет?

— Да, знаю. — кивнул парень. — И что с того?

— Ничего. Просто… я кое-что вспомнил. Не друг он тебе. Будь осторожен. Это все, что я хотел сказать.

Ворн нахмурился, не понимая, что Профессор имеет в виду. Кирилла он знал достаточно давно, чтобы доверять ему. Кардинал — он и есть Кардинал, да, убежденный до мозга костей тип, но никогда не казался Ворну человеком, способным на предательство. Тем не менее, слова Профессора заставили его задуматься. Что такого он мог вспомнить? Хотя, а сколько он его знал, если в целом, по времени? Выходит, не так-то уж и много. Гриню, Гоблу, Борга, да даже того же Лаки Ворн знал куда как лучше, но от Кирилла исходила странная, располагающая к себе энергетика. Может, это просто очередная способность? Вон, даже Рауд присмирел и выполняет все команды Кирилла. Странно все это. Очень странно, — думал Ворн.

Пока Кирилл отсутствовал, атмосфера в подземелье стала гнетущей. Гобла притих, перестал шутить и зубоскалить. Профессор, казалось, пытался вспомнить как можно больше, но память возвращалась к нему обрывками, вспышками. Он то хмурился, то улыбался, то внезапно начинал говорить бессвязные вещи, не имеющие отношения к действительности. Ворн терпеливо ждал, стараясь не задавать лишних вопросов. Он наблюдал.

Когда Кирилл вернулся, на его лице не было ни единой эмоции. Он молча кивнул и жестом показал, что пора выдвигаться. Ворн и Гобла переглянулись с Боргом. Что-то явно произошло, но что именно? Об этом можно было только догадываться. Профессор тоже почувствовал напряжение и настороженно посмотрел на Кирилла.

Кардинал протянул Профессору мешок.

— Это вещи, сменное белье и обувь. Переоденьтесь и поспешите со сборами. Утром выдвигаемся. Профессор, вы помните о договоре? Вы идете с нами.

Мужчина пожал плечами, принимая мешок с новой одеждой.

— Помню, не помню, какая разница? Раз договаривались, значит, так тому и быть. Что же, пойду собирать свои пожитки. Как понимаю, я теперь не скоро вернусь домой?

— Вернемся, — усмехнулся Кирилл. — На обратном пути, так что сильно не перегружайте свой вещмешок. Пока что возьмите только то, что может нам пригодиться в мертвых землях.

Помолодевший Профессор кивнул и удалился в свою тайную лабораторию, видимо, собирать медикаменты.

Кирилл устало развалился в кресле, достал мешочек с монетами и потянул его Боргу.

— Держи. Тут хватит на закуп провизии. И зайди в оружейную лавку, прикупи нашему новому другу чего-нибудь по руке. Гобла, а ты на пристань сходи, а то наш Гриндольф, кажется, заигрался в северян. Пусть возвращается. И да, — достал он второй мешочек с монетами и серый конверт, видимо, с письмом. — Это Рауду отдай.

Гобла угукнул, припрятав кошель и письмо во внутреннем кармане куртки.

— Долго не гуляйте, — бросил он напоследок уходящим парням.

— А мне что делать? — спросил Ворн.

— Если вещи собраны, то отдыхай, — ответил Кардинал. — Ребята вернутся, обсудим план похода, а пока можешь поспать.

Ворн глянул на свой походный рюкзак. Тот стоял у стены уже собранный. Заняться было нечем, и он прилег на диване. Хоть спать и не особо хотелось, но вздремнуть пару часиков… Почему бы и нет, если есть такая возможность?

Темная тень упала на дорожку, вымощенную плоским камнем, а лицо Ворна обдало порывом ветра, от мощных крыльев.

— Мрук!

— Здорово, бандит! — мальчик расплылся в улыбке.

Мрякул, тяжело плюхнувшись на дорожку, сложил свои кожистые крылья за спиной и, заурчав утробно, словно трактор, ткнулся головой в бок Ворна, обтерся о его бедро. Парень едва устоял на ногах от этого бурного приветствия.

— Тише, тише, Полкаша! С ног же свалишь! — Ворн присел на ступени крыльца. Мрякул вился вокруг, ластясь, словно огромный кот. Мальчишка трепал его за холку, чесал за ушами, гладил по широкой спине. — Фу! От тебя рыбой несет! — смеясь, он отстранил мокрую морду зверя от своего лица.

— Рыба — вкусно, — прозвучал в голове Ворна мысленный ответ. — Люди кормят.

— Не понял. В смысле, кормят? Ты что, попрошайничаешь?

— Они сами дают. Мрук, — Полкан снова ткнул мальчика головой. — Смешные они. В порту много лодок. В лодках — люди. Я прилетаю, сажусь на лодку, мне дают одну рыбу. Большую. Я улетаю.

Ворн расхохотался.

— Ну, то они от страха, наверное. Чтоб ты их не сожрал. Откупаются.

— Нет. Они сами меня зовут. Машут руками, или рыбой. Хотят, чтоб я сел именно на их лодку. А потом они много рыбы ловят.

— Вот как? — Ворн удивленно вскинул брови. — Значит, ты приносишь рыбакам удачу?

— Выходит, так. Они так и говорят: «Счастливчик, лети ко мне!» Я и лечу.

— Ну ты и плут! А если тебя украдут, ты не думал об этом? Люди бывают очень коварны.

— Не беспокойся, друг. Я вижу плохих людей. Черные мысли — черный дым. Хорошие мысли — разноцветный дым. Так и отличаю.

Ворн опешил.

— Да ты никак ауры начал видеть? Ну ничего себе! И давно ты так умеешь?

— Когда тебя искал. Сильно испугался за тебя. Потерял связь. Сильно переживал. Очень хотел найти плохого человека. И нашел. Много плохих людей нашел. Но того, кто тебя увел, не смог найти, — мрякул виновато заглянул в глаза Ворну. — Прости меня, друг.

Мальчик крепко обнял зверя и тихо прошептал:

— Я вернулся из-за тебя. Если б не ты, возможно, я бы выбрал другой мир. Ты знаешь, мне кажется, что, кроме тебя, у меня нет никого ближе.

Мрякул лизнул мальчика в щеку шершавым языком и уселся рядом.

— Знаешь, дружище… — Ворн вздохнул. — Я вот все думаю и думаю… Кирилл служит своему Ордену, и я ему нужен только для достижения неких целей. Гобла — он прикольный, но зачем он с нами отправился в поход? Я не за этот конкретный поход говорю, а в принципе, в целом. Он же тоже свои цели преследует. Они с Карманом хотят усилить свой народ. У Грини особо и выбора-то не было. А теперь он встретил брата. Да, Гриня обижен на Рауда, но, как говорится, кровь — не водица. Я думаю, Гриндорф вернется в род.

— Борг — хороший. Гамлет — засранец. Но Гамлет — друг. Хоть и засранец, — мысленно хмыкнул мрякул.

— А где, кстати, Гамлет? — окинув взглядом забор и внутренний дворик, спросил мальчик.

— С Боргом. Борг — друг.

— Друг, согласен, — мальчик потрепал мрякула по загривку. — Ладно, Полкаша, хватит о других. Расскажи лучше, что тут без меня происходило? Кто приходил, кто уходил? — Ворн уселся поудобнее на ступеньках, приготовившись внимательно слушать.

— Была одна девочка… — мрякул замялся, словно выуживая из памяти нужное слово. — Странная. Приходила несколько раз. Она долго смотрела на меня. Говорила, что я очень сильный зверь. И что я должен защищать тебя любой ценой. Потом она ушла. И больше не приходила.

— Она говорила с тобой? Как я?

— Нет. Не знаю. Я с ней не говорил. Она просто смотрела на меня. Я думал, она просто любопытный детеныш.

Ворн насторожился.

— Покажи мне ее.

Мрякул передал образы: маленькая девчушка, лет семи, не больше, в оборванных одеждах, чумазая, на голове — старый цветастый платок, обмотанный так, что видны лишь изумительно зеленые глаза. Она стояла за забором, перебирая пальчиками красные бусины, нанизанные на нитку, и внимательно разглядывала мрякула. Ушла. Снова образ: пришла вновь и опять стоит, смотрит, молча. Перебирает бусины. И так три раза. На третий раз она произнесла несколько слов и удалилась.

Ворн в задумчивости запустил пятерню в волосы, поскреб затылок.

— Мда… И в самом деле, странная она. Интересно, чего ей нужно было?

— Дыма не было.

Ворн не совсем понял, что имеет в виду мрякул. Вопросительно посмотрел на друга.

— У всех людей есть дым. Черный, серый, цветной. А у нее дыма не было.

— Странная девочка без ауры? — хмыкнул Ворн. — Все чудесатее и чудесатее. Хотел бы я с ней пообщаться. Может, чего дельного бы сказала. Зачем-то она же приходила?

— Хочешь, я ее поищу?

— Нет, дружище, не стоит. Не трать силы перед походом. Кирилл сказал, что утром мы выдвигаемся. Если ей надо будет, то еще раз придет. Попробуй с ней поговорить. Мало ли.

— Думаешь, она услышит меня?

— Возможно.

— Хорошо, друг, — мрякул замялся, собираясь с мыслями. — Ворн, я могу отлучиться ненадолго?

— Проголодался?

— Нет. Попрощаться. Самочка.

Ворн кивнул понимающе.

— Лети, конечно. Только осторожнее там. Не забудь про черные мысли и черный дым.

Мрякул радостно заурчал, расправил крылья и, мощно оттолкнувшись от земли, взмыл в воздух. Ворн проводил его взглядом, пока тот не превратился в маленькую точку на фоне сереющего неба. Мальчик вздохнул и вернулся к своим раздумьям.

— Странная девчонка, Орден, Гобла с Карманом… Все как-то слишком запутано. Надо во всем разобраться, пока не стало слишком поздно.

Он поднялся со ступенек и направился в дом. Нужно было подготовиться к походу, проверить оружие и броню. А еще следовало переговорить с Кириллом. Выяснить, что именно Орден хочет от него. И почему они так настаивают на его участии в этой экспедиции. Ворн чувствовал, что его используют, но пока не мог понять, в какой именно игре он пешка.

Вечером, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом и в небе засияли звезды, мрякул вернулся. Мальчик сидел на улице, дышал свежим воздухом, слушал город. И ждал. Он ждал странную девочку. Опасался, что пока Полкаша в отлучке, они пропустят ее приход. Но девочка не пришла. Мрякул сел рядом с Ворном и молча принялся грызть здоровенную рыбину, которую, судя по всему, выпросил, выманил или стащил у местных рыбаков.

— Все хорошо? — спросил Ворн, наблюдая за тем, как зверь уплетает добычу. Мрякул кивнул, не отрываясь от трапезы. — Самочка ждет потомство?

Мрякул снова кивнул. Отложил недоеденную рыбу в сторону и потерся головой о плечо Ворна.

— Скоро будут маленькие мрякулы. Много. Очень рад.

Ворн улыбнулся.

— Поздравляю, дружище. Это отличная новость. Кирилл говорил, что мы еще вернемся в этот город. Так что, возможно, ты еще увидишь свою самочку.

— Хорошо бы, — мрякул вновь приступил к поеданию рыбины, но вдруг замер, поднял лобастую голову и умными глазами посмотрел на Ворна.

— Будешь? — подпихнул он остаток рыбины лапой в сторону мальчика.

Ворн улыбнулся.

— Не. Я уже поужинал. Но за предложение спасибо.

— Время тянется, как тени на стенах этого замка, — произнес правитель, в его голосе звучала скука. Он сидел в своем троне, обитом красным бархатом развалившись, закинув ногу на ногу и слегка покачивая носком отполированного до блеска сапога. — Кирилл отправился к убежищу древних, ты в курсе?

Глава Ордена, облаченный в темное одеяние, склонил голову, словно взвешивая каждое слово. Его лицо оставалось невидимым под капюшоном, но сам взгляд был проницательным.

— Да, Ваше Величество, — подтвердил он с остротой. — Мы используем Кирилла и его людей в своих интересах.

Правитель наклонился вперед, его интерес возрос.

— Мертвые земли… Место, о котором нормальные люди говорят лишь шепотом. Многочисленные отчаянные души погибли в поисках его тайн. И кто знает, что скрывается в этом древнем бункере, верно? — усмехнулся правитель южных земель.

— Именно так, мой король, — ответил глава Ордена, и его тон становился все более фанатичным. — Мы предложили ему коалицию, и он согласился, но в итоге… — глава Кардиналов хмыкнул. Он был еще довольно молод и амбициозен.

Правитель поморщился, представляя, как это может произойти. Он не был мягкосердечным, просто вид крови и трупов вызывал у него брезгливость. А крови, по задумке Его Величества, должно было пролиться море. Но оно того стоило, ведь цель была великой — объединить южные и северные земли когда-то разделенной великой России, которой правил Владимир — последний президент перед крахом всей цивилизации. Теперь пришло время для правления нового Влади-мира. Влади-мира — Великого, властителя всея Русии!

Ученые его земель нашли «Бункер-1», а в нем записи и документы, написанные несколькими поколениями, владеющими властью, подтверждающие (если очень постараться и притянуть за уши) его, Влади-мира-Великого, родство с последним президентом Владимиром, в которых говорилось о мире до и после глобальной катастрофы. О том, как ядерный апокалипсис отбросил человечество назад в развитии и как правительство, которое укрылось в бункере, пыталось вернуть власть, управлять государством, но раз от разу терпело неудачу.

Люди дичали и зверели с каждым годом, география планеты изменялась, континенты распадались. Бывало, что даже в одном городе возникали новые государства с самовластными правителями.

Но со временем на территории бывшей России сформировались два отдельных государства, где на севере правит Император, а на юге — Король. Об этом писалось уже от руки, пятым или шестым потомком бывшего президента, который провозгласил себя королем южных земель и поклялся, что если не он, то кто-то из его потомков возродит, соединит Русию, которая прежде называлась Россия.

Яромир — первый король — писал, что при каждом правителе должен состоять глава Ордена — Кардинал.

— Все Кардиналы — мутировавшие существа, обладающие различными сверхъестественными способностями и развивающие их. Они бережно хранят остатки знаний утраченной цивилизации, кропотливо собирают древние артефакты, пытаясь восстановить технологии прошлого, изучают, обучаются, проводят различные эксперименты. Простые люди не должны обладать такими знаниями — так проще ими управлять. Пусть народ испытывает перед Кардиналами мистический страх и почитает за полубогов, так как это на руку правителям. Знания предков должны быть недоступны для обычного населения. Письменность древних доступна только посвященным. Любые упоминания о прошлой цивилизации для простого люда являются строгим табу, ересью, за нарушение следует серьезно карать, вплоть до смерти. Особо умных и одаренных принимать в ряды Кардиналов либо изучать и использовать на благо науки и Короля.

Влади-мир зачитывался этими документами и грезил о соединении земель. Он посвятил в свои планы старого главу Кардиналов, но старик возразил, отказался его поддержать. Вскоре несчастный оступился на скользких ступенях и, скатившись вниз, свернул себе шею. Его место занял новый, более молодой и горячий помыслами и духом — Лазерь. Этот Кардинал обладал даром эмпатии и внушения, и всегда нравился Влади-миру как опытный политик-дипломат.

С тех пор Король и новый глава Кардиналов южных земель вынашивают планы по возрождению великой Русии путем присоединения северного государства. С этой целью на территории севера готовится государственный переворот. Лазерь заключил тайный договор с дальним родственником северного императора — Вильямом. Он же финансирует разработку зелья, усиливающего боевые возможности наемников, которых Вильям планирует использовать. Также король юга обещает военную поддержку с моря и суши.

Подготовка к внезапному перевороту ведется уже несколько лет, и вот уже почти все было готово к «внезапному» захвату власти, как случайно обнаружили очередной древний бункер, полный странного оборудования и оружия, непригодного к использованию из-за отсутствия знаний.

Кардиналы стремятся разобраться в этой находке и использовать ее для захвата власти над северными землями, но ничего не выходит. Тогда Лазерь предложил слить информацию конкурентам с юга, и его задумка удалась — «старый хрыч», как Влади-мир называл главу Кардиналов юга, прислал своего агента — Кирилла. Очень перспективный адепт, но, к сожалению, слишком преданный своему южному ордену. В планах было вести его тайно до самого бункера, но судьба сама привела Кирилла на ковер к Лазерю. Кирилл искал какого-то мальчишку, якобы крайне важного для империи, и обвинил в его похищении именно его — Лазеря.

— Бред! Зачем нам этот мальчик? — холодно отрицал Лазерь, восседая в своем кресле главы ордена.

— Неужели ты думаешь, что я поверю в твою невинность, Кардинал? — процедил Кирилл, и его рука непроизвольно скользнула к рукояти меча. — Я знаю, что ты в этом замешан.

Лазерь усмехнулся. Его глаза, казалось, потемнели еще больше в полумраке кабинета.

— Ты забываешься, Кирилл. Очнись и посмотри, перед кем ты стоишь! Как смеешь ты, простой воин, говорить в таком тоне с главой Кардиналов? — голос его звучал тихо, но пробирало до костей.

— Ты думаешь, я испугаюсь твоих угроз, Лазерь? Давно ли ты стал Главой? — Кирилл выхватил меч, и лезвие блеснуло в тусклом свете. — Поверь, я успею снести тебе голову быстрее, чем твои арбалетчики пустят болты.

Лазерь улыбнулся и поднял руку, призывая Кирилла к спокойствию.

— Но мы же не хотим этого, оба. Посмотри, какие замечательные ковры. Зачем их пачкать кровью? Опусти свой меч, воин, и послушай меня, — голос Лазеря лился мягко, обволакивающе и успокаивающе. — Я вижу, Кирилл, что этот мальчик важен для вашего ордена, но поверь мне, то, что ты ищешь, находится не здесь, и это истина. Я служу Королю и моей стране, так же, как и ты своему Императору. А мальчишки, знаешь ли, пропадают каждый день, — Лазерь усмехнулся. — Безумный мир, безумные люди, — развел он руками.

Странное чувство спокойствия и умиротворения накатило на Кирилла. Он медленно опустил меч.

— Но… Но, если его выкрали не твои люди, тогда кто?

— Понятия не имею, — пожал плечами Лазерь. — Если хочешь, я помогу тебе с поисками. Но прежде давай с тобой обсудим причину твоего прибытия в наши земли.

Кирилл чувствовал, что его волю продавливают. Как-никак, а он и сам являлся неплохим менталистом. Стараясь не показывать своего умения, он слегка поддался, сделал вид, что полностью ведом и согласен на выставленные условия. Лазерь, кажется, и не понял, что его обвели вокруг пальца. Кирилл выложил полуправду о Ворне и о своем задании, согласился на помощь местного Ордена и договорился разделить все, что удастся добыть при помощи знаний пацана. Но прежде этого пацана следовало отыскать. Лазерь поднял всех своих людей в городе и те принялись прочесывать все вдоль и поперек.

«Хорошо было бы отыскать этого Ворна первыми, — думал Лазерь. — Я бы с ним побеседовал обстоятельно, прежде чем отдать Кириллу»…

Мечтам Лазеря не суждено было сбыться. Мальчишка вдруг нашелся сам. И никто так и не понял, куда он пропал и как появился вновь в полностью заблокированном городе. Люди Ордена перекрыли все так, что и мышь бы не проскочила — все наземные и подземные лазейки были под контролем. Но мальчик появился как по волшебству, словно и не покидал город. А в том, что пацана в городе не было, Лазерь знал точно. Был у него один из братьев в Ордене с такими способностями, которые полезны при поиске человека. На этого брата Глава ордена и рассчитывал при поиске, но нет — не сработал план.

А теперь Лазерь стоял перед правителем и пытался доказать ему свою полезность и осведомленность, ведь Влади-мир Великий не терпит бездарей и очень быстро избавляется от неугодных.

Правитель задумчиво погладил подбородок.

— Значит, Кирилл не подозревает, что его ведут, словно овцу на заклание? Он думает, что контролирует ситуацию? Забавно. Этот парень, Кирилл, кажется слишком самоуверенным.

— Именно так, Ваше Величество. Он уверен в своей хитрости, но движется строго в нужном нам направлении. Мы следим за каждым его шагом, используем его как инструмент для достижения наших целей в убежище, — Лазерь говорил уверенно, хоть и ощущал тяжелый взгляд правителя, прожигающий его насквозь. Ошибок в данном случае быть не могло. Любая неточность или неверно истолкованная информация могли дорого ему стоить.

Влади-мир хмыкнул, прикрыв глаза.

— Хорошо. Но запомни, Лазерь, неудачи я не прощаю. Если этот Кирилл окажется более проворным, чем ты предполагаешь, пеняй на себя. Мне нужны эти знания из бункера, мне нужна технология, которая позволит мне объединить земли, — его голос стал твердым и властным. — И мне плевать, какой ценой это будет достигнуто.

Глава Ордена склонился в глубоком поклоне.

— Все будет исполнено, мой король. Кирилл добудет необходимые знания, а мы заберем их у него. Северные земли падут к Вашим ногам, и Русия возродится во всем своем величии. А что касается мальчика, Ворна, им тоже займутся. Этот мальчик оказался слишком непредсказуем, чтобы игнорировать его способности. Он послужит нашим целям. Если нет, то всегда есть… другие способы использовать его, — Лазерь замолчал, давая понять, что имеет в виду. — Я отправил с ним своего человека, он контролирует ситуацию, и когда придет время, выполнит задание.

Влади-мир довольно кивнул и махнул рукой, показывая, что аудиенция закончена. Лазерь поклонился Королю и попятился к выходу.

Влади-мир кивнул, довольный ответом. Ему нравилась хладнокровность Лазеря, его готовность идти на крайние меры ради достижения цели. Именно такие люди были ему нужны — преданные, амбициозные и не обремененные моральными принципами. Ведь в той новой, жестокой реальности, где выживал сильнейший, мораль была лишь обузой, мешающей добиваться желаемого.

— Отлично. Тогда действуй. И доложи мне сразу, как только появятся какие-либо новости из бункера, — приказал правитель, откидываясь на спинку трона. В его глазах горел огонь честолюбия, его мысли были уже далеко в будущем, в той самой объединенной Русии, которой ему было суждено править. Он видел себя новым Владимиром, но не последним, а первым, который поднимет страну из руин и вернет ей былое величие.

Лазерь почтительно поклонился и, пятясь, вышел из тронного зала. Едва оказавшись за дверями, он глубоко вздохнул, стараясь унять колотящееся сердце. Общение с правителем всегда было испытанием, но сейчас ставки были особенно высоки. Он знал, что от успеха его миссии зависит его дальнейшая судьба, а, возможно, и жизнь. Поэтому он был готов на все, чтобы добиться поставленной цели.

Выйдя из тронного зала, Лазерь позволил себе короткий миг слабости. Одно дело плести интриги и манипулировать людьми, и совсем другое — стоять перед самим Влади-миром Великим, ощущая его нечеловеческую волю. Он привык к власти, к подчинению, но в присутствии правителя чувствовал себя всего лишь пешкой в большой игре. Собравшись с духом, Глава Ордена направился в свои покои, где его ждали неотложные дела. Прежде всего нужно было убедиться, что его человек, приставленный к Кириллу и Ворну, все еще держит ситуацию под контролем. Мальчишка оказался гораздо более непредсказуемым, чем предполагалось. Мысли о Ворне не давали покоя Лазерю.

Группа путников подошла к кромке леса. Ворн тут же ощутил опасность и напряженное состояние друзей. Лес недобро смотрел в ответ. Казалось, каждая сосна, каждый поникший куст ежевики прожигал их взглядом, полным голода и неприязни. Он был не просто диким, этот лес — он был испорчен, отравлен мутациями и злобой, и встретил их не тишиной, а утробным, едва различимым гулом, словно живое существо обдумывало, стоит ли выплеснуть свою ярость. Деревья, когда-то стройные и высокие, теперь скрючились под невидимым давлением, их кору покрывали наросты и пульсирующие жилы какой-то странной плесени. Даже воздух казался вязким и отравленным — с привкусом гнили и химии.

Под ногами шуршала не обычная листва, а какая-то склизкая масса, напоминающая разложившийся гриб. Трава давно мутировала в нечто колючее и ядовитое, цепляясь за одежду, словно живые щупальца. Кусты, некогда дарившие ягоды, теперь ощетинились шипами, а их листья приобрели неестественный багряный оттенок, предупреждая о смертельном яде. Ветви деревьев сплетались в причудливые узлы, формируя зловещие фигуры, напоминающие когтистые лапы или искаженные лица. Даже безобидные бабочки, порхающие в сумраке леса, несли в себе угрозу. Их крылья были неестественно яркими, украшенными ядовитыми шипами, а жало, скрытое под брюшком, наверняка содержало смертельный яд.

Опасность таилась повсюду. В любой момент из-под земли могла выскочить зубастая тварь, трава могла обвить ноги и парализовать своим ядом, а с дерева спикировать мутировавшая птица или какой иной зверь. В этом лесу жизнь была короткой и жестокой не только для людей, и каждый шаг мог стать последним.

Ворн прислушался. Шепот ветра в кронах деревьев сменился на неразборчивое бормотание, будто лес жил своей тайной, чуждой человеческому пониманию. Впереди, между корявых стволов, мелькнула тень — слишком быстрая и крупная для обычного лесного зверя. Мутировавшие хищники — вот кто здесь хозяин. И они чуяли чужаков.

Кирилл поднял руку, призывая к осторожности. В его взгляде читались решимость и тревога. Они знали, куда идут и что их ждет. Ворн, чувствуя на себе неприязненный взгляд леса, крепче сжал свой кукри. Гобла, сосредоточенно вглядываясь в мрак, достал несколько светляков, подготовил мешочки с различными порошками и, вытянув из ножен меч, кивнул, сообщая о своей готовности. Профессор, сжимая двумя руками топор, повел плечами, разгоняя кровь. Борг переглянулся с Гоблой и Ворном, и тоже кивнул. Мрякул шел рядом с мальчиком, настороженно принюхиваясь, а Гамлет так и остался сидеть на плече у своего хозяина, лишь вертел головой по сторонам.

Группа, словно тени, втянулась под полог враждебного леса, оставив позади солнечный свет и надежду на безопасность.

Не успели они углубиться в чащу, как относительную тишину разорвал волчий вой. Не один — целый хор голодных глоток. Земля задрожала от топота множества лап. Ворн выругался сквозь зубы. Это не обычные волки. Это — мутанты, и их много. Мальчишка тут же попытался наладить ментальную связь с мутантами, но ему никто не отвечал. Животные либо были не разумны, что к лучшему, либо не желали говорить, а это уже была проблема. Сражаться с разумными тварями куда как опаснее.

Гобла бросил быстрый вопросительный взгляд на мальчика. Ворн отрицательно мотнул головой, и мужчина досадливо сплюнул.

— В круг! — рявкнул Кирилл, оголив оба клинка. Они хищно блеснули, готовые к кровавой жатве.

Борг так же владел двоеручным боем и встал, прикрывая Ворна со спины, Гобла встал слева от паренька, а Профессор справа, между Кириллом и Боргом.

Волки выскочили из темноты словно кошмар, воплотившийся в реальность. Огромные, их глаза горели безумным голодом, а из пасти капала слюна. Они были больше своих далеких предков в несколько раз, с костяными наростами на спине и лапах, оканчивающихся не когтями, а подобием лезвий. Носы жадно втягивали воздух, бока ходили мехами от бега, поджарые животы явно указывали на то, что трапезничать им не приходилось уже давно.

Первый волк прыгнул, целясь прямо в горло Боргу, видимо, расценив его как самого опасного, но тот легко уклонился, полоснув клинком по брюху нападавшего. Из раны хлынула черная кровь, но это, казалось, лишь распалило зверя. Остальные волки бросились в атаку, тесня людей в плотное кольцо. Профессор, хекнув, с размаху обрушил свой топор на голову одного из мутантов, размозжив череп, но тут же получил удар когтистой лапой по плечу. Кирилл ловко орудовал своими мечами, крутя их словно мельница лопасти, разрубая волчьи тела надвое, но их было слишком много. Борг уподобился Кардиналу. Гул от разрезаемого клинками воздуха тонул в звуках боли умирающих зверей и коротких перекличках людей. Помолодевший профессор интеллигентно, а порой и не очень, матерился, разнося своим топором очередную волчью голову или лапу:

— Ах ты ж тварь генетически модифицированная! — проорал он, уворачиваясь от очередного удара. Топор с хрустом вошел в шею волка, но тот, дернувшись в предсмертной конвульсии, едва не вырвал оружие из рук помолодевшего старика.

Мрякул, яростно шипя, кинулся, целясь когтями в молодую волчицу, которая осторожно подкралась к Ворну со спины. Обвив ее лапами и крыльями, укатился под куст с острыми шипами, который тут же попытался сомкнуть свои ветви, заграбастав добычу, но мрякул успел вырваться из смертельной ловушки, а волчица, жалобно скуля, сучила лапами, но так и осталась на поживу кровожадному растению.

Не успел мрякул прийти в себя и осмотреться, как его сбила тяжелая лапа, и он вновь закувыркался, прикрываясь крыльями. В этот момент откуда-то сверху спикировал Гамлет, защищая друга. Он вырвал глаза напавшему на Полкана волку и, громко каркнув, взмыл вверх. В тот же миг зубы мрякула сомкнулись на шее волка. Рывок — и фонтан теплой крови ударил в морду Полкана. Фыркнув и мотнув головой как пес, он выбрал себе новую жертву.

Гобла, не издавая ни звука, методично кромсал тварей небольшим топориком — свой меч он оставил в туше зверя. Он ловко уворачивался от когтей и зубов, словно танцуя смертельный вальс. Ворн старался не отставать. Он увернулся от клацнувших перед самым лицом зубов и нанес точный смертельный удар снизу, под лапу, в самое сердце, и завалился вместе с волчарой на землю. Второй рукой он уже отмахивался от следующего волка, полоснув того по горлу. Чья-то крепкая рука выдернула парня из-под придавивших его тел.

— Не зевай! — коротко бросил Гобла и вонзил топорик аккурат в нос особо прыткой зверюге, а Ворн добавил ему своим клинком, ткнув острием в разинутую пасть. Послышался противный хруст разрываемой плоти.

К ногам Гоблы упал его меч — это Гамлет постарался.

Мужчина довольно ощерился и, подхватив свое оружие, ушел перекатом, не забыв полоснуть брюхо зазевавшегося волчары.

Кирилл кружил как вихрь, сталь его клинков пела песню смерти. Клинки Борга вторили клинкам Кирилла и, казалось, они не отставали друг от друга, с упоением шинкуя волчатину в салат крупной нарезки. Волки падали один за другим, но их не становилось меньше.

Бой кипел, смешиваясь в единый ком ярости, крови и адреналина. Воздух звенел от лязга металла, рычания и криков. Даже видавший виды Профессор почувствовал, как сердце вновь бешено колотится в груди. Он подманивал очередную жертву, улыбаясь и периодически хихикая с упоением вслушивался в чавкающие звуки своего топора, наслаждаясь давно забытым чувством бурной жизни.

Внезапно из-за деревьев выскочил вожак. Огромный, закованный в костяную броню, с горящими красными глазами. Его появление заставило даже самых бесстрашных бойцов поежиться. Стало понятно — это будет нелегко. Вожак взревел, призывая оставшихся членов стаи к последнему рывку, и бросился в атаку на Профессора, как на самую неадекватную добычу.

— Ну держись, старый хрыч! — выдохнул Профессор, отбрасывая окровавленный топор и выхватывая из-за пояса… гранату. — Сейчас мы посмотрим, кто тут альфа!

Профессор с маниакальным блеском в глазах выдернул чеку и заорал дурным голосом:

— Сюрприз, мать твою! С Новым Годом, погань лесная!

Вожак, кажется, не оценил юмора и попытался увернуться, но было поздно. Взрыв сотряс лес, ошметки волчьей плоти и костей взлетели в воздух, смешиваясь с землей и листьями. Ударной волной Профессора отбросило к ближайшему дереву, но, не слыша себя, он лишь рассмеялся.

— Вот так-то, молодежь! Учитесь, пока я жив! — проорал он, хохоча.

Оставшиеся волки, оглушенные и перепуганные, на мгновение замерли. Безумный профессор, шатаясь, поднялся на ноги и, видимо, по привычке кряхтя, поднял свой топор.

— Ну что, ребятки, кто следующий на стрижку? — прохрипел он отплевываясь, и, хромая, двинулся в сторону последних уцелевших волков.

Моральный дух мутантов был сломлен. Их вожак был мертв, а странный и страшный человек приближался, покачивая своим оружием. Один за другим, поджав хвосты, серые бросились на утек, сигая через высокие корни деревьев и шипастые кустарники.

Тяжело дыша, путники огляделись вокруг. От волчьей стаи остались лишь окровавленные останки, разбросанные по лесной чаще.

— Ну и насвинячили же мы тут, — хихикнул Профессор, утирая кровавую юшку из-под носа. — Славно помахались!

Кирилл опустил мечи, позволяя крови стечь на склизкую землю. Борг следом вогнал свои клинки в землю, опершись на рукояти, тяжело дыша. Гобла, ловко выдернув свой топор из останков последнего волка, презрительно сплюнул и отер лезвие о мохнатый бок поверженного зверя. Ворн, все еще тяжело дыша, ощупал себя на предмет ран — цел. Мрякул, отряхнувшись, принялся вылизывать свою пострадавшую лапу, а Гамлет, важно восседая на плече хозяина, издал победный клич.

— Ну что, — прохрипел Кирилл, выпрямляясь и оглядывая поле брани. — Кто там говорил, что прогулка будет скучной? По-моему, весьма неплохо размялись! Теперь хоть понятно, что порох в пороховницах еще есть.

Гобла хмыкнул, убирая меч в ножны.

— Да, неплохая такая разминка для тех, кто соскучился по запаху крови и кишок! А то я уж думал, совсем размяк в этой цивилизации. А тут, чувствую, прям домом запахло!

— Главное, чтоб теперь местные санитары не оштрафовали нас за загрязнение окружающей среды биоотходами! — усмехнулся Ворн, очищая себя от кровавых ошметков.

Профессор, выковыривая обломок кости из своей кучерявой шевелюры, расхохотался.

— Да брось ты, малёк! Какая тут экология, когда в этом лесу каждая травинка мечтает тебя сожрать живьем? Зато посмотрите какая красота! — он обвел рукой окружающий пейзаж, усыпанный останками мутантов. — Настоящий осенний натюрморт в стиле «мясорубка авангард»! Я бы даже сказал, это тянет на инсталляцию для какой-нибудь биеннале! Думаю, публика оценит! Хотя… боюсь, запах немного подкачает!

Ворн, закончив перевязку мрякула, облегченно вздохнул.

— Да уж, прогулка выдалась знатная! Главное, чтоб Полкаша не нализался этой дряни до беспамятства. Потом от него не отвяжешься, будет требовать печеньки и чесать пузико!

Мрякул, услышав свое имя и слово «печеньки», радостно мрукнул и замахал хвостом, забрызгав профессора кровью. Тот лишь отмахнулся, продолжая любоваться своим «натюрмортом».

Гамлет, важно растопырив крылья, вышагивал по мертвой туше вожака, время от времени что-то там подбирая и проглатывая.

— Ладно, господа эстетствующие головорезы! — скомандовал Кирилл, пряча меч в ножны. — Хватит любоваться останками! У нас еще полдня пути, а к вечеру неплохо бы добраться до ближайшей таверны. Говорят, там подают забористый морс, который способен вернуть к жизни даже самого побитого жизнью покойника!

Гобла тут же воспрянул духом.

— Морс, говоришь? Ну, тогда ноги в руки и вперед! А то я уже чувствую, как моя печень начинает плакать по качественному пойлу! Да и мрякулу не помешает промочить горло чем-нибудь кроме волчьей крови! Может, тогда он хоть на время перестанет доставать меня своими облизываниями! Вперед, к морсу и новым приключениям! Да здравствует спонтанный туризм и несанкционированные мясные фестивали!

Ворн хмыкнул, поправляя перевязь с ножами.

— Я бы не стал так уж рассчитывать на непонятное пойло в задрипанном приграничном заведении. Впрочем, выбора у нас не особо много, так что… вперед, к сомнительным напиткам и антисанитарии! Главное, чтобы в этом «приюте для алчущих приключений» не водились клопы-переростки или, упаси Великий Свет, разумные тараканы!

Гобла усмехнулся, похлопав парня по плечу.

— Не дрейфь, дружище! Если что, мой верный клинок всегда готов помочь. А разумные тараканы? Ну, представим, что это просто очень хорошо организованная группа по борьбе с пищевыми отходами! Всё лучше, чем тратить время на уборку, верно? И потом, мрякул их быстро приструнит, он же у нас всеядный зверь.

Мрякул прекрасно понял, что речь идет о нем и зарычал в знак согласия, демонстрируя ряд внушительных клыков. Разумных тараканов он еще не пробовал. Наверное, это вкусно, раз Гобла о них так говорит.

Борг подошел к Профессору и, приобняв того за плечо, вкрадчивым тоном поинтересовался:

— Проф, а где ты такую громыхалку бодрую взял, поделись секретиком, а? В нашем богоспасаемом запустенье отродясь такого чуда техники не водилось! Ты что, контрабандой балуешься, аль у чернокнижников каких выменял? Только не говори, что сам смастерил — я, конечно, верю в твой гений, но граната — это тебе не вакцины всякие изобретать. Тут нужны знания иного характера, а не профессорские штучки-дрючки.

Профессор вздрогнул от неожиданного объятия и удивленно вскинул брови.

— Громыхалку? Ах, эту… Эээ… Это, знаете ли, предмет… кхм… старины! Нашел в одном заброшенном склепе. Ну как — склепе… скорее, в яме с костями и старыми учебниками. Наверное, какой-то безумный изобретатель прошлого оставил. Классика! Просто, знаете, случайно завалялась среди пыльных фолиантов по алхимии. И она, знаете, возьми — да и заработай! Магия, не иначе! — и осторожно извлек из подсумка еще одну гранату.

Борг присвистнул и осторожно взял в руки ржавую, но на вид вполне целую РГД-5.

— Классика, говоришь? А классика-то, смотрю, зубастая! Боюсь представить, что еще можно найти в яме с костями. Ладно, Проф, рассказывай давай все как на духу. Откуда у тебя такие убойные вещицы? Ты хоть сам-то знаешь, как ей правильно пользоваться, или просто пальцем в небо целишься, надеясь на удачу? А то ведь ненароком полгорода разнесешь, а потом скажешь: «Ой, это все классика виновата!».

— Да я… Я их, знаете ли, еще не испытывал! — забормотал Профессор, нервно поправляя лямку рюкзака. — Просто… любопытство взяло верх. Подумал, вдруг пригодятся эти штуки в наших странствиях. А как пользоваться? Да есть там, вроде, инструкция… на каком-то древнем наречии. Но я был почти уверен, что разберусь! Главное, не паниковать! И не дергать за все подряд! А то действительно, как рванет… мало не покажется! И да, — Профессор ткнул грязным пальцем в сторону гранаты, зажатой в руке Борга. — Никаких гарантий, что она не прокисла от времени! В общем, как с хорошим вином — либо выстрелит, либо отправит тебя на тот свет.

— А что еще интересного у тебя есть? — Борг, алчно оскалившись, воззрился на стушевавшегося мужчину.

Он прищурился, разглядывая Профессора как кошка мышь перед прыжком.

А Кирилл, осматривая окрестности на предмет очередных хищников, внимательно прислушивался не только к звукам леса, но и к разговору. Остальные тоже внимательно наблюдали за Профессором и Боргом, не забывая и про опасность, таящуюся в округе.

— Ну, выкладывай, ученый, не томи! — наседал Борг. — Небось, в твоем рюкзаке еще целый арсенал припрятан? Мини-ядерный реактор в кармане, сыворотка суперсолдата в термосе? Признавайся, пока я не начал тебя пытать своими научными вопросами! Уверен, после пятого вопроса про квантовые флуктуации ты сам расколешься! — хохотнул бывший десантник, скучающий по огнестрельному оружию.

О том, что Борг тоже попаданец в этот мир, знал только Ворн, но у них подобралась такая странная, исторически образованная компания, что на непривычные этому миру словесные обороты никто не обращал особого внимания. Все воспринимали эту речь как само собой разумеющееся.

Профессор густо покраснел и начал судорожно ощупывать свои карманы.

— Да что вы, что вы! Ничего такого… просто… пара баночек с экспериментальным вареньем из мухоморов. Говорят, просветляет разум… ну, или наоборот, делает из тебя овощ. Еще вот, смотрите, компас! Не простой, а с встроенным детектором аномалий. Правда, он сломан… и показывает только на ближайший кабак. И… ой! Вот, еще нашел! Зажигалка! В форме черепа! Сделана из кости мамонта! Правда, бензина нет…

Борг расхохотался так, что эхо разнеслось по окрестностям.

— Варенье из мухоморов! Компас-алкоголик! Зажигалка из мамонта! Проф, ты кладезь абсурда! С тобой не пропадёшь! Хотя, признаться, я надеялся на что-нибудь более… взрывоопасное. Или хотя бы съедобное, не вызывающее галлюцинации. Ладно, прощаю! Но чтоб в следующий раз ты компенсировал недостаток арсенала эпическими байками о своих приключениях! И чтоб там были драконы! И лазерные пушки! И, конечно же, блондинки в бикини!

Профессор дурашливо хихикнул. Инъекция вакцины молодости хоть и вернула старику молодость, стать и силу, но все же не полностью исправила его. Характер и манера говорить остались прежними, и Ворн часто не мог понять, когда Проф откровенно издевается словесным стебом, а когда говорит серьезно. «Тролль сотого уровня» — так его охарактеризовал подросток и старался не попадаться на его шуточки. Но, честно говоря, далеко не всегда ему это удавалось. Проф был «проф» в словесных пируэтах на уровне фола.

— Обязательно! Обязательно расскажу! — продолжал Профессор с совершенно серьезным выражением лица. — Как-нибудь вечером, у костра. Только, чур, без мухоморового варенья! А то, боюсь, драконы в бикини мне потом повсюду мерещиться будут! — и, подмигнув Ворну, добавил:

— Кстати, ученик, а что это у тебя в рюкзаке так подозрительно позвякивает? Неужто тоже какой-нибудь сюрприз припас?

— Кстати, ученик, а что это у тебя в рюкзаке так подозрительно позвякивает? Неужто тоже какой-нибудь сюрприз припас?

Такое «перекладывание ответственности» застало Ворна врасплох, заставив вспомнить о содержимом его рюкзака — двух ТТ с почти заполненными магазинами, о существовании которых он предпочитал не распространяться. Обработанные маслом и готовые к использованию. Однако, демонстрировать их сейчас было нецелесообразно, особенно Кириллу, который, скорее всего, попытается конфисковать эти полезные для изучения в Ордене старинные предметы. Взгляд на Борга подсказал Ворну, что тот тоже осознал правоту Профа. В сторону Кардинала Ворн поворачиваться не решался, опасаясь увидеть аналогичный понимающий и любопытный взгляд. Эти пистолеты подросток отыскал в торговом центре, всего их было три, но один он спрятал в подземелье Алтая, а два других взял с собой на случай крайней необходимости. На случай, прямо скажем, очень опасный. Он обдумывал возможность подарить один пистолет Боргу, зная о его умении обращаться с огнестрельным оружием, но не находил подходящего момента и места для столь конфиденциального разговора. Постоянное присутствие посторонних не позволяло обсудить то, что оба попаданца предпочитали держать в секрете.

— Гранаты отсутствуют, — произнес Ворн с максимально открытой улыбкой. — А вот шум в рюкзаке — это нехорошо, — добавил он, становясь серьезнее. — Сейчас все исправим.

Он не торопясь опустился на землю, снимая рюкзак с плеч. Заметил краем глаза настороженность в взгляде Кирилла, и медленно принялся открывать рюкзак. Внутри оказались поношенные плоскогубцы, свёрток с медикаментами, несколько пузырьков с неясной жидкостью и… неожиданно, настоящий напечатанный учебник по хирургии, из библиотеки профессора! Борг скептически фыркнул, в то время как Профессор заметно воодушевился, увидев знакомую книгу. Кажется, обстановка разрядилась.

— Неужели ты взял его с собой⁈ — воскликнул Профессор с радостью. — Прекрасно! В таком случае, на следующей остановке мы продолжим занятия! — он потирал руки в предвкушении.

Воспоминания постепенно возвращались к Профессору, и он с увлечением делился со спутниками эпизодами своей насыщенной жизни или устраивал познавательные беседы во время остановок. Любой вопрос, касающийся терапии болезней или повреждений, вызывал у Профа бурный поток знаний. Ворн взял учебник, поскольку боялся, что потеря памяти у ученого затянется, а желание освоить целительское искусство было велико. Вот и стащил. Ну, или взял почитать, ненадолго.

Приведя в порядок содержимое рюкзака и убедившись в отсутствии лишнего шума путем подпрыгивания, необычная группа путешественников двинулась дальше, углубляясь в чащу леса. День еще не закончился, но сквозь плотную крону могучих деревьев свет проникал слабо.

Земля под ногами оказалась влажной и скользкой, усыпанной гниющими листьями, будто в насмешку перекрашенными в зловещие оттенки багряного и коричневого. Воздух сгустился словно наваристый суп из отчаяния, пропитанный запахом прелой листвы и чего-то неуловимо мертвого. Даже самые оптимистичные члены группы притихли, ощущая, как лес медленно, но верно обнимает их своей ледяной хваткой.

Деревья-великаны, словно злобные тролли, переплели свои корявые руки-ветви над головами, создавая непроницаемый полог. Свет, пробиваясь сквозь него, казался болезненным и искаженным, рисуя на земле причудливые тени, похожие на танцующих демонов. Повсюду слышалось странное эхо, усиливающее каждый шорох и шепот до размеров зловещего хора. Казалось, сам лес дышал, наблюдая за путниками своими сотнями невидимых глаз. Мертвенная тишина окутывала это место, словно саван. Даже ветер, казалось, боялся проникать сквозь густую чащу переплетенных ветвей, и лишь редкие солнечные лучи пробивались сквозь мрачные кроны, рисуя призрачные узоры на усыпанной костями земле. Запах тления и гнили пропитал воздух, создавая тошнотворную атмосферу, от которой некуда было деться.

Здесь и там виднелись останки тех, кто осмелился войти в этот лес, но не смог из него выбраться. Белые кости, обглоданные неведомыми тварями, валялись вперемешку с полуистлевшими лохмотьями одежды и ржавыми обломками оружия. Черепа с пустыми глазницами, казалось, безмолвно кричали о своей ужасной участи, а обломки ребер торчали из земли, словно надгробные плиты, отмечающие место гибели несчастных.

Среди человеческих костей попадались и останки животных — оленей, волков, медведей, — что свидетельствовало о том, что лес пожирал всех без разбора, не делая различий между хищником и жертвой. Казалось, сама земля пропитана кровью и страданиями, и каждое дерево, каждая травинка здесь были свидетелями чьей-то мучительной кончины.

Иногда, в тишине, можно было услышать тихий шепот, словно эхо давно ушедших голосов. Это были то ли звуки леса, то ли призраки прошлого, которые продолжали блуждать среди костей, напоминая о том, что ничто не забыто, ничто не прощено.

Вдруг Гобла споткнулся обо что-то под листвой. Нагнувшись, он с отвращением обнаружил полуистлевший сапог, а в нем… кости.

— Опаньки! Кажется, кто-то не дошел до финиша, — усмехнулся он, помахав перед собой останками ноги.

— Фу! Выкинь! — скривился Ворн. — Мерзость какая!

— Это тебе мерзость, а мрякулу твоему, глянь, нравится новая игрушка, — хихикнул Гобла, наблюдая, как Полкаша, выхватив из его рук кость, понес ее с собой.

— Дурдом, — вздохнул мальчик. — Все, Полкан, ко мне больше облизываться не подходи. Вон, Гоблу облизывай. Ему тоже мертвечатина по душе, как и тебе, — и, скорчив гримасу брезгливости, он вновь повторил: — Фу, блин!

Гобла, поправляя лямки своего рюкзака, усмехнулся.

— Кем бы ни был этот путник, — стараясь не говорить громко, шипел он, — сдох он не зря. Погляди, зверюга твой какой довольный, — хихикнул мужчина, шагая уже более осторожно.

Профессор, идущий следом за Гоблой и до этого погруженный в свои мысли, поморщился.

— Гобла, прошу тебя, прояви хоть немного уважения к… анатомическому материалу! Это ведь чья-то бедренная кость! Представляешь, сколько этот человек пережил, прежде чем стать частью… экосистемы!

Но Гобла, как обычно, плевать хотел на профессорские сентенции. Он подмигнул Ворну и, имитируя старческий голос, прошамкал:

— Да ладно, Профессор! Расслабьтесь! Человек один раз живет, а потом удобряет лес! Зато какая польза! Экология, понимаешь! Ишь ты, уважение! Ха! Уважение надо заслужить! А этот, видать, не заслужил, раз его туточки так бесславно и разложило! — и он залился мерзким, клокочущим смехом, от которого даже Полкаш на мгновение оторвался от своей костлявой добычи.

— Кончай балаган! — шепотом прорычал Борг, дополнив свое внушение Гобле легким подзатыльником. — Лучше бы останки осмотрели, — указал он на неприметный холмик и торчавший из него ржавый меч.

Борг обошел холмик, внимательно оглядывая все вокруг. Меч был воткнут в землю, словно указывая на что-то. Клинок заржавел, но еще сохранял зловещий блеск закаленной стали. Рукоять, когда-то украшенная, теперь облупилась и местами рассыпалась, обнажая костяк. Профессор приблизился, оттеснив Гоблу и Борга от «анатомического материала».

— Интересно, — пробормотал он, присев на корточки и бережно ощупывая землю вокруг холмика. — Похоже, здесь что-то есть. И меч… он явно не простой.

Ворн, тоже подошел ближе, заглядывая из-за плеча Профессора.

— А что с ним не так? — поинтересовался парень.

— Если судить по форме лезвия и сохранившимся частям эфеса, это мог быть меч… стража, — задумчиво проговорил Профессор. — В записях отца я видел похожие изображения. Стражи оберегали мир от нежити и злых духов. От всего сверхъестественного, проникающего в наш мир из царства мертвых. Но это всего лишь догадка… Если честно, я не верю во всю эту мистику. Любую магию можно объяснить с научной точки зрения. Необходимо изучить останки.

Борг, нахмурившись, извлек меч из земли. С усилием. Клинок будто сросся с почвой, оказывая сопротивление. Он вытер лезвие пучком мха, и на нем проявились еле заметные символы — руны. Борг тихо присвистнул.

— Проф, погляди-ка! — позвал Борг. — Тут руны.

Профессор подскочил, будто его ударило током. Он жадно вцепился взглядом в клинок, нервно ощупывая его.

— Не может быть… — прошептал он. — Это же… руны… те самые! Значит, это действительно меч стража! И, судя по их сохранности… этому захоронению всего-то несколько лет, ну, может, десяток!

Гобла, которому все это представление порядком наскучило, широко зевнул.

— И что с того? — пробормотал он. — Ну, старый меч. Какая нам от этого польза?

Проф бросил на Гоблу гневный взгляд.

— Ты хоть понимаешь, что несешь? — прорычал он. — Это артефакт! Часть истории! Его необходимо забрать и исследовать!

Ворн с восторгом смотрел на меч в руках Борга. Он видел, как от клинка исходит едва различимое свечение, словно клинок дышит. Но, кажется, кроме него, это мерцание больше никто не замечает. Или замечают?

— Борг, а можно мне его подержать? — робко попросил мальчик.

Борг, помедлив, протянул меч Ворну. Парень принял его дрожащими руками. Лезвие оказалось на удивление легким, словно сделанным из пуха. Ворн почувствовал, как по его телу пробегает волна тепла, а в голове возникают странные, неясные видения — сражения.

— Вы это видите? — спросил он, осторожно проводя пальцами по мерцающим рунам.

— Что мы должны видеть? — подошел Кирилл и тоже взглянул на клинок.

— Руны, — прошептал парень с придыханием. — Они светятся.

— Может, это просто блики света, — предположил Гобла. — Лично я ничего не вижу. Хотя тут даже отражаться нечему, он же совсем ржавый.

Внезапно из глубины леса донесся протяжный вой. Полкаш зарычал и прижался к ноге Ворна, шерсть его встала дыбом.

— Что это было? — испуганно спросил Гобла, оглядываясь по сторонам.

— Не знаю, — ответил Ворн, нахмурившись. — Но мне это не нравится. Кажется, мы разбудили кое-что… не очень хорошее.

Не успел никто ничего сказать, как земля под ногами задрожала. Из холма, над которым они стояли, вырвался столб черного дыма, наполнив воздух смрадом и гарью. Ворн отшатнулся, выронив меч. Клинок с глухим стуком упал на землю. Из дыма начали вырисовываться контуры фигуры — высокой, костлявой, облаченной в истлевшие доспехи. В пустых глазницах горели зловещие огоньки.

— Нежить! — завопил Гобла, отскакивая в сторону.

— Бежим! — закричал Проф.

Но было уже поздно. Нежить издала леденящий душу вопль. Медленно, словно привыкая к своему телу, мертвец сделал пару шагов и остановился, оглядывая людей. Части тела у мертвяка отсутствовали и их заменял плотный черный сгусток дыма, в том числе и ту самую ногу, которую утащил мрякул.

Полкаш зарычал, ощетинился и заслонил Ворна. Зверь явно чувствовал опасность, исходящую от восставшей нежити. Его глаза горели яростным жёлтым огнём, контрастируя с тусклым светом, исходящим от мертвеца.

Борг отреагировал моментально. Он оттолкнул парнишку в сторону, выхватил из-за спины свои собственные мечи и встал между нежитью и остальными. Сталь клинков засверкала в тусклом свете, отражая пляшущие огоньки в глазах мертвеца. Вслед за ним ощетинились оружием и все остальные, взяв восставшего мертвяка в смертельное кольцо. Рукоять кукри грела ладони подростка, по лезвию его верного клинка пробежали всполохи жёлтого света. Нежить отреагировала на мальчишку и вытянув вперед костлявые руки, ринулась к нему, проходя сквозь обрушившиеся на нее удары мечей и топора как приведение.

— Беги! — крикнул Борг, не сводя глаз с парнишки и понимая, что их оружие тут бесполезно.

Но Ворн не двинулся с места. Он смотрел в глаза медленно приближающейся смерти, и когда мертвяк оскалился, предвкушая добычу, ловко увернулся, нанося один, но точный удар своим клинком. Нежить дико заорала и, казалось, даже уменьшилась в размере. Некоторые части тела, заменяемые черным дымом, испарились. Скелет стал более прозрачным и не совсем целым.

Борг, что-то поняв, подобрал ржавый меч и бросился на помощь Ворну. Теперь уже двое против одного, у нежити не оставалось шансов. Объединенными усилиями Борг и Ворн смогли одолеть ее. Тело нежити рассыпалось в прах, оставив после себя лишь кучку истлевшей ткани и обломки костей.

— И что это только что было? — Гобла, с опаской ворошил остатки праха мечом, поддев на кончик огрызок ткани и с брезгливостью рассматривая его. — Такого я еще в жизни не видел. Что ты там говорил, Проф, Стражи?

— Угу, — кивнул Профессор. — Они самые, — и помолчав, добавил: — Сам в шоке.

Кирилл подошел к Боргу и молча взял у него ржавый меч. Теперь он рассматривал его с большим интересом и вниманием.

— Пока пусть будет у тебя, — Кирилл протянул меч обратно Боргу. — Позже я заберу его в хранилище Ордена.

— С чего это вдруг⁈ — возмутился Ворн. — Его вообще-то Гобла и Борг нашли.

— Не обсуждается, — холодно произнес кардинал. — Всё, двигаемся дальше.

Ворн с недобрым прищуром проводил кардинала взглядом. Гобла, Борг и Проф переглянулись. Проф возмущенно покачал головой.

— Ладно… — тихо произнес он, глядя, как удаляется Кирилл. — Идем, господа авантюристы, иначе ускачет сейчас этот святейший мутант, ищи его потом в этих дебрях.

Гобла ухмыльнулся и ободряюще хлопнул подростка по плечу.

— Не ссы, лягуха. Болото наше будет, — подмигнул хуман мальчишке и потопал догонять Кирилла. Остальные тоже двинулись следом.

Еще часа два они пробирались сквозь мрачные заросли. За это время они обошли небольшое, но коварное болотце, столкнулись с хищной лианой, мрякул поймал саблезубую белку и странного обезьяноподобного монстра, размером с макаку. Белку Палкан быстро скушал, а вот «макаку» есть не стал. Сказал, что она воняет. Эстет, блин. Ещё им встретился огромный гриб, высотой не менее трех мметров и диаметром шляпки метров шесть, если не больше. Под таким грибочком можно было спокойно укрыться от дождя всей их команде. Ворну вспомнился старый детский мультик. Он смутно помнил его, но вот картинка, где под грибочком от дождя прятались муха, зайчик, лисичка и, кажется, медведь, ясно встала перед глазами. Мальчик улыбнулся.

— Чего улыбаешься, малец? — поинтересовался Гобла.

— Да так, ничего, — отмахнулся парень. — Смешной гриб. Огромный такой…

— Угу, — хмыкнул Гобла. — Смешной. И, наверное, очень голодный. Встань под него, и он тебя — хоп! — и сожрёт!

Ворн живо представил эту картину и передёрнул плечами. Хуман, довольный удачной шуткой, расхохотался.

Ворн все еще держал клинок наготове, но в его глазах читалось явное замешательство. В этом мире даже самый душевный человек знал, как реагировать на просьбу о еде от существа, похожего на неудачный эксперимент генетика-садиста. И мальчик был прав — его друзья в тот же миг ощерились оружием, готовые покромсать малыша в капустный салат.

— Тише. Тише… — поднял он руку в останавливающем жесте. — Малыш просто голоден, — мальчик медленно стянул рюкзак со спины, так же медленно, не сводя зрительного контакта с «малыша», раскрыл его и, вытянув из недр небольшой сверток, положил его на землю.

Монстрик, внимательно следивший за каждым движением человека, принюхался.

— Это еда, — как можно благодушнее говорил он, разворачивая тряпицу. — Вкусно. Ням-ням, — мальчик, нащупав под рукой палку, нанизал на нее свой бутерброд и осторожно, стараясь не совершать резких движений, протянул его существу.

Уродец потянулся к протянутой еде своими тонкими ручками. Схватив подношение, он с жадностью запихал все в рот целиком, проглотил и заулыбался во весь беззубый рот. Протянул грязную ручонку и жестом показал: «Ещё». Ворн нанизал еще один бутер на палку. Дымка, стелящаяся вокруг существа, истаивала, пока полностью не исчезла. Слизь на малыше тоже испарилась. Мрякул сделал пару шагов к монстрику, обнюхал его и лизнул. Малыш хихикнул. Теперь он даже стал казаться вполне милым. Ну, насколько милым может быть существо с зеленым цветом кожи и глазами, расположенными на разных уровнях.

— Хороший детеныш, — поделился мрякул с Ворном своими мыслями. — Он больше не опасен. Ты ему нравишься. Он хочет домой, к матери.

Ворн хмыкнул.

— И где мне его мамку искать? Вот не было печали… И что нам теперь с ним делать?

— А давайте мы его с собой возьмем! — предложил Профессор, алчно рассматривая существо. — Такой интересный экземпляр…

— Ну уж нет, — тут же возразил Кирилл. — Мы и так из-за него время потеряли. Скоро закат, а мы еще в лесу. Нам нужно выйти к поселению до наступления темноты.

Ворн насупился.

— Ты предлагаешь бросить его тут?

Монстрик, словно поняв, что сейчас решается его судьба, захныкал и потянулся ручками к мальчику. Ворн без раздумий подошел и поднял на руки малыша. На вид ему было не больше годика, если сравнивать с обычным человеческим ребенком.

— Кирилл, я не знаю, что мы будем с ним делать, но точно не бросим тут одного, — твердо заявил подросток, прижимая к себе притихшее существо.

Пока люди бодались взглядами и решали судьбу найденыша, мрякул кружил, обнюхивая почву. Вдруг он замер, посмотрел в глубь леса и, не издав ни звука, сиганул на ствол дерева. Вскарабкавшись вверх с проворством макаки, Полкан исчез в листве ветвей, но вскоре Ворн получил от него мыслеобраз: «Несколько дымовых столбиков вились над кронами деревьев».