Мануэль Родригес заметил слежку, не дойдя совсем немного до конспиративной квартиры. Как давно за ним шли, понять было сложно. Оставалось надеяться, что в прошлое посещение явки наблюдение еще не велось и не был засвечен агент, которого только недавно Родригес заполучил и которого активно готовил к работе в боевой белоэмигрантской организации.

Он замедлил шаг, пытаясь сориентироваться и сообразить, что предпринять в портовом районе Марселя. Большая влажность, жара и всплеск адреналина делали свое дело. Мануэль почувствовал, что лицо словно оплыло, покрываясь потом.

План отхода он проработал загодя, едва ему сообщили адрес этой конспиративной квартиры. В план входило расписание работы порта, которое он разузнал и выучил. Мануэль был хорошим учеником своего наставника, славившегося особой педантичностью в вопросах конспирации.

Навстречу шли французские моряки в широких матросских рубахах и бескозырках с красным помпоном на макушке. То и дело попадались грузчики, некоторые в засаленных штормовках, другие напоминали бродяг в старых и рваных фуфайках или водолазках. Бродягами и были, подрабатывающими в порту.

Уйти от наблюдения сейчас — вызвать подозрения, однако факт, что повели его в районе, где расположена конспиративная явка, указывал на большую вероятность провала. Возможно, его доведут до квартиры и арестуют там, а может, не станут тянуть с задержанием… Разбираться лучше потом, в безопасном месте, как и почему это произошло.

Ничего не предвещало такого исхода при вкрадчивой манере работы Мануэля. Причем выработалась она не из-за его опасений за свою судьбу. Просто он был слишком нацелен на выполнение задачи и считал залогом успеха, своего и своих источников, осмотрительность, помноженную на осторожность.

Он дождался, когда в сторону порта двинулась очередная группа грузчиков, прибавил шаг, но так, чтобы это не показалось попыткой отрыва от хвоста или откровенным бегством. Быстро затерялся в толпе, юркнув в подворотню дома, осмотренную им заранее на такой вот непредвиденный случай.

Здешний квартал околопортовый, довольно бедный, во дворах все занавешено стираным-перестираным бельем, а в конце двора, как правило проходного, угольный сарайчик. Мануэль устремился к нему, мгновенно затерявшись в занавесях простыней и пододеяльников, украшенных модной вышивкой «Ришелье», выполненной и мастерицами, и временем, и многочисленными стирками — дырок хватало. Все это он замечал автоматически, удивляясь, что в такой момент способен думать о мелочах, не относящихся к делу. Но обостренное до предела внимание позволяло, казалось, даже слышать, что происходит на другом конце города: как смеются проститутки на углу портовой улицы почти в километре отсюда, как позвякивает якорная цепь, втягивающаяся в клюзы рыболовного судна, стоящего у дальнего причала, как осыпаются со звеньев цепи чешуйки ржавчины и плюхаются в воду прицепившиеся за время стоянки мидии, как идут на дно с тихим журчанием и лопаются пузырьки воздуха, тянущиеся за тонущими моллюсками… Он слышал всё. Хотя при этом все звуки забивал набат сердца, орудующего в грудной клетке молотобойцем.

За угольным сараем Мануэль молниеносным движением снял с себя пиджак и закопал его в кучу угля, изрядно перемазавшись. Сорвал с шеи галстук. Разорвал на себе рубашку, закатал рукава, извозился еще больше в угле, брючины тоже надорвал, превратившись в обыкновенного французского клошара. Оглянувшись на окна двухэтажного дома, сорвал с веревки старый чуть влажный пиджак, надел его поверх грязной сорочки. Он ему был короток — и по длине, и по рукавам, но это только добавило образу достоверности. Вымазал углем и пиджак, растрепал набриолиненные утром волосы и усы. Быстро прошел через двор, стараясь не бежать, чтобы не привлекать внимания, и вышел на другую улицу, снова присоединившись к группе грузчиков, которые как раз успели обогнуть дом.

Море слепило, плескало в грязные каменные причалы — здесь и уголь сгружали, и кирпичи, и мешки с мукой. Дождь и волны в шторма то и дело смывали грязь, но чаще над причалами в воздухе висели облака красно-черной взвеси, как и теперь.

Мануэль шел через эти клубы пыли рядом с портовыми работягами, от которых разило пивом, луком и потом. Его мгновенное преображение позволило оторваться от наблюдения. Теперь следовало удалиться на приличное расстояние, проверившись еще несколько раз, и пойти к тайнику, скрытому в прибрежных камнях, где хранились в непромокаемой сумке одежда и документы.

Ему предстояло перейти на нелегальное положение. Действовать быстро и еще более осмотрительно, чем прежде. С Центром он связаться не может и не имеет права. Если агентурная сеть провалена, то и связной, вероятно, уже под контролем французской контрразведки. Нужно действовать самостоятельно, чтобы выбраться из опасной зоны. Чем скорее, тем лучше. Он не мог знать, что именно французские контрразведчики про него разнюхали. А то, что вышли на него неслучайно, это очевидно.

Мысль о том, что его мог сдать недавно завербованный источник, Мануэль отверг почти мгновенно. При всей ненависти к советской власти штабс-капитан Глебов слишком любит Родину. Это уникальное свойство русского человека — необыкновенная ностальгия по России, возникающая, едва тот выезжает за пределы Отчизны, и стократно возрастающая, когда нет возможности вернуться.

…Мануэль Родригес в Марселе чувствовал себя довольно комфортно. Его прекрасный французский позволял ему быть здесь абсолютно своим, а обаяние, шарм аргентинского кабальеро, стать, высокий рост, утонченные черты лица, небольшие усики, модные в Аргентине в эти годы и еще больше подчеркивающие его латинское происхождение, вызывали полуобморочное состояние у мадмуазелей и легкую зависть у месье. Образ довершали всегда с иголочки костюм из льняной ткани цвета кофе с молоком свободного покроя и шляпа из тонкой соломки с серой лентой на тулье.

Мануэлю была поставлена задача по поиску и привлечению к работе людей из эмигрантской среды. Особенно интересовали Центр боевые организации белой эмиграции, которые становились все более солидными и по численному составу, и по образованности, обученности бойцов. Ясно, что без западного капитала они существовать не могут, а значит, эти силы в обозримом будущем планируется влить в состав армий Германии, Британии, быть может, Финляндии, Италии, да любой страны, которая имеет намерения напасть на РСФСР.

Члены тайных боевых обществ, созданных из белоэмигрантов, школу проходили на фронтах Мировой и Гражданской. Опыт у них колоссальный. Люди серьезные.

Общество эмигрантов было разнородным и бурлило противоречивыми настроениями, но объединяла их неизменно ненависть к красным. Это особенно проявилось теперь, после Генуэзской конференции, прошедшей в Италии вот только что, весной. В ней принимала участие РСФСР, и российская эмиграция яростно негодовала по этому поводу, выражая протесты против того, что русский народ представляет именно советская власть. В таких условиях подбирать людей в советскую военную разведку было непросто…

Больше всего эмигрантов обитало во Франции, где в большинстве своем влачило жалкое существование. В том числе и белое офицерство, среди которого зрело желание вернуться. У многих закрадывались эти мысли. Но антисоветская пропаганда, во многом не настолько уж далекая от истины, предостерегала от опрометчивых шагов на пути возвращенцев. Однако и советская власть, со своей стороны, давила на педали пропаганды. Живописуя, зазывала специалистов вернуться, в том числе и военных, суля им амнистию и работу по специальности на Родине.

Мануэлю предстояло играть на струнах ностальгии по Родине, а не на политических мотивах, которые слишком уж разнились у белых и красных. Речь шла о привлечении к сотрудничеству либо тех, кто желал вернуться и стал бы военным советским разведчиком после прохождения спецподготовки, либо тех, кто, паче чаяния, все же устроился в эмиграции лучше остальных и обладал определенными перспективами по внедрению в структуры, связанные с контрразведкой или министерством обороны Франции.

Тут главное было не наткнуться на уже завербованного бывшего офицера Белой армии. Их активно задействовали в своих играх разведки и Германии, и Франции, и Италии, и Великобритании. Хотя очень молодой и амбициозный Мануэль и в таком случае не терял надежды перевербовать агента и заполучить особо ценный источник.

У него наметился интересный контакт со штабс-капитаном Андреем Ильичом Глебовым. Мануэль познакомился с ним не в эмигрантской среде. В подобных компаниях Центр не рекомендовал находиться — там хватало шпионов. Могли оказаться и сотрудники ИНО ГПУ [Иностранный отдел Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Подразделение внешней разведки. Отдел был создан на базе Иностранного отделения Особого отдела ВЧК]. Пересекаться не хотелось — каждый возделывал свое оперативное поле.

Компания, в которой они впервые увиделись, была разношерстной группой из Французского легиона. Многие скрывали свои имена, их знали только по прозвищам или по тем документам, с которыми они поступили в легион.

Тот дом находился рядом с портом… В местных кафе пили моряки с причаливших в Марселе кораблей, везде пахло рыбой и пивом. Когда к вечеру распахивали покрытые коркой морской соли деревянные жалюзи, из высоких окон виднелось море и рыжий закат, яркий, как портовые девки.

Легионеры ожидали в Марселе отплытия — кто в Сирию, кто в Африку. Глебов сам подсел к Мануэлю. Он сперва решил, что тот такой же легионер, как и все присутствующие. Оба подвыпившие, они завели разговор о недавней Мировой. И вдруг Глебов начал говорить, что не коммунизм зараза, которая грозит расползтись по всему миру, а немецкий нацизм всему виной.

— Эти красные потеряют Россию так же, как и мы, — бормотал он, привалившись плечом к плечу аргентинца, который не был настолько нетрезвым, как казался. — Ты же не знаешь нашу историю. Сидите там в своей Латинской Америке с папуасами и лопаете бананы…

— Папуасы в другом месте живут, — с легкой обидой заметил Мануэль.

Андрей хлопнул его по колену примирительно:

— Ты не видел, как немцы травили газами наших! Да и лягушатники, и англичане хороши — те химию тоже изобрели и использовали. Только русский мужик никогда до такого не доходил, чтобы людей, как крыс, газом удушать. Страшное дело. Я уже тогда понял, что эти пойдут на все и свое превосходство будут доказывать и доказывать. Их ничто и никто не остановит. Надо объединяться, надо не допустить, чтобы они снова вооружились и напали. Да и эти с ними пойдут на Россию за милую душу, — он взглянул на пьяную компанию в новенькой форме легиона. — Они такие же, разве что злобы поменьше и амбиций. — Он передернул плечами и допил остававшийся в рюмке коньяк.

— Так почему же ты идешь воевать за Францию? Уезжаешь к черту на кулички, вместо того чтобы действовать.

Штабс-капитан покосился на Мануэля и выматерился. Аргентинцу стоило большого труда изобразить на лице недоумение, хотя он прекрасно понял смысл сказанного, сводившийся к тому, что денег нет, а жить на что-то надо. Глебов усмехнулся и сказал все то же самое по-французски.

— А если бы деньги были? — спросил Мануэль, испытывая волнение. Он подбирался к той области, в которой еще не бывал — прощупывал штабс-капитана на готовность пойти на вербовку.

Отчаявшиеся белоэмигранты, которых не жаловали ни во Франции, ни в Германии, ни в других странах Европы, ни в Америке, оставшись без средств к существованию, потенциально были готовы на многое, разве что не на союз с теми, из-за кого они остались без Родины и без дома, — только не с коммунистами, только не с красными, которые для них как красная тряпка для быка. И вот тут Мануэль вступал на зыбкую почву: сказать напрямую, что он советский военный разведчик или попытаться действовать под чужим флагом? Второе ему претило. Он предпочел переложить решение на Центр, дождаться согласия на проведение вербовочного подхода, а тем временем разобраться, как штабс-капитан относится к советской власти.

К своему удивлению, Мануэль не увидел в нем ненависти к пришедшим к власти в России коммунистам. Андрей даже в чем-то уважал их, поругивая своих, которые отступили. Белые солдаты и офицеры зверствовали в селах и городах, если удавалось отбить их у коммунистов. Штабс-капитан видел звериное лицо и тех, и других. Считал, что русских умело стравили друг с другом немецкие шпионы, внедрившиеся во все слои общества, в армию и правительство, на заводы… Ведь тогда немцев хватало в России, да и их агентов тоже.

— Немцам надо было победить в войне, и они вели активную работу по всем фронтам.

— И проиграли, насколько я знаю… — уточнил Мануэль.

— Проиграла Россия к радости компаньонов по Антанте. А как только в России началась Гражданская война, те же самые компаньоны ринулись оккупировать приграничные районы под видом помощи нам, Белому движению. На самом деле им безразлично было, кто из русских победит — красные или белые. Англичане сказали, что они с русскими сражались против немцев бок о бок, с русскими, — повторил штабс-капитан, — но не с теми, кто придерживается коммунистических идей. Как будто большевики — это уже не русские. Ловкая демагогия. А в Киев влезли и немцы, против которых, собственно, воевали и русские, и англичане с французами. Насмотрелся я на союзничков этих и на Мировой, и на Гражданской. Нам бежать пришлось, а эти… — он снова выругался, — ничем нам не помогали при эвакуации из России. Более того, никто из бывших союзников не согласился нас принять. Я не питаю иллюзий по поводу этой банды европейцев. Еле выбрался из Безерты сюда, во Францию. Я лично знаком с Врангелем, приходилось служить под началом Петра Николаевича. Но, как известно, знакомство и близость к людям высокого ранга, даже великим, нисколько не дает тебе преимуществ в жизни. Хвастаться можно сколько угодно, вешать фотопортреты, где ты запечатлен рядом с таким человеком, — это производит впечатление, быть может, на дворника или молочницу.

С его слов Мануэль знал, что уже на 1921 год в легионе служили около шести тысяч белоэмигрантов. Одни находились в Северной Африке, другие в Сирии. Глебов собирался ехать именно в подмандатную Французскую Сирию.

Учитывая боевой опыт и довольно молодой возраст, Мануэль считал его перспективным источником. Не устраивало, что штабс-капитан собирается уехать в Сирию, да еще, не дай Бог, погибнет там. Тем более молодость история преходящая и надо carpe diem [Лови день (букв.) — живи настоящим (лат.)], как говорили мудрые люди в древности. Поэтому, едва Мануэль почувствовал, что отчаявшийся от безденежья и потерявший ориентиры в жизни штабс-капитан готов на многое, чтобы обрести вновь и деньги, и путеводную звезду, он решился на вербовку.

Мануэль отличался тем, что не стремился собрать коллекцию из источников, он брал не количеством, а качеством. В то время как Центр призывал расширять агентурную сеть, он копал, что называется, вглубь. Работал на перспективу, оценивая потенциал тех, кого брал, тщательно, подолгу накручивая круги вокруг интересующего его объекта.

Наконец со штабс-капитаном состоялась откровенная беседа на набережной Марселя, где они прогуливались под палящим солнцем. Двое мужчин в костюмах неторопливо шли по каменной набережной, придерживая шляпы, которые норовил сорвать порывистый ветер с моря, чуть освежавший их в этот знойный полдень. Все казалось выбеленным солнцем: и море, и набережная, и дома вдоль Лионского залива, и две мужские фигуры.

С волнением ожидая ответа на озвученное предложение работать на советскую военную разведку, Мануэль подумал, что под солнцем в этом мире нет разделения на красное и белое, все однотонное, чистое, и только люди придумывают различия, отталкивающие их друг от друга. Но к сожалению, это были лишь философствования на фоне морских пейзажей. Он и сам не стал за последнее время рьяным коммунистом, хотя их идеи ему импонировали в большей степени, чем все остальные. Идея равенства, когда все одного цвета под солнцем, когда оно для всех светит одинаково, выглядела очень привлекательной. Оставался маленький вопросик — как это воплотить в жизнь? Мануэль видел огромное поле для деятельности и не слишком надеялся, что после вспашки, внесения удобрений и полива вырастет то, что посадил. Какими будут всходы? Одному Богу известно. Не забьют ли поле васильки, красивые, но чрезвычайно хищные сорняки?

Мануэль услышал долгожданное, но не слишком радостное согласие от штабс-капитана. И понимал его как никто иной. Предложение превышало ожидания по деньгам — аргентинец посулил ему достаточно много. У Глебова положение патовое — либо пуля в лоб, либо легион, что равноценно самоубийству. Только финансовый вопрос на данном этапе мог его по-настоящему завлечь. Чего стоило молодой стране, нищей и голодной, оплачивать услуги подобных агентов! И все-таки оплачивали…

Следующий разговор состоялся уже на конспиративной квартире. С подачи Центра Мануэль велел Глебову отказаться от службы в легионе. В течение четырех первых месяцев это еще можно было сделать безболезненно. Но уж точно не по здоровью, никто там за этим не следил, франки платят, а дальше проблемы самого легионера.

Мануэль прошелся по большой светлой комнате с высокими потолками, на которых мелькали блики от воды залива, расстилавшегося до горизонта. Новенькие туфли аргентинца поскрипывали в унисон с плашками старого паркета. Квартира требовала ремонта, но на это уж точно Центр не станет тратить ни копейки.

— Вам потребуется, Андрей Ильич, пойти на поклон к Петру Николаевичу. Барон ведь вас примет? — имея в виду Врангеля, спросил Мануэль.

— Мне бы не хотелось его обманывать, — смутился Глебов. — Он человек определенно отзывчивый до чужих бед и забот. Но…

— Речь не идет об обмане. Просто необходимо воспользоваться его помощью и рекомендациями, чтобы проникнуть в одну из боевых военных белогвардейских организаций. Далее жить и работать во благо… Но не организации, а своей Родины. Истинной и единственной…

Описывая в своих донесениях в Центр компанию, где вращался штабс-капитан, Мануэль назвал среди прочих возможных кандидатов для вербовки поручика Борисова. Игрока, не собирающегося во французский легион и ошивающегося в этой компании с непонятными целями. Борисов проявлял явное желание вернуться на Родину любыми способами. Однако Мануэль выразил сомнение в целесообразности вербовки этого типа. Слишком уж очевидным было его стремление к самовербовке.

Из Центра пришла несколько противоречивая шифровка за подписью начальника Разведывательного управления Зейбота. В ней рекомендовалось все же провести вербовку, и это было обусловлено стремлением как можно больше набрать агентуры, утраченной в послереволюционные годы и в лихолетье Гражданской войны. Однако в этом же сообщении со ссылкой на курировавшего Мануэля с первых дней его работы в разведке заместителя начальника по агентурной работе давалось разъяснение, что не следует идти на вербовку, если возникнут малейшие сомнения в честных намерениях Борисова.

После этого Мануэль с легким сердцем отказался от мысли делать к Борисову вербовочный подход. К тому же работа по штабс-капитану пошла интенсивнее. Необходимо было дать ему базу для дальнейшей работы, обучить премудростям выхода на связь. Человек служивый, схватывал Глебов с полуслова.

Прорабатывал Мануэль и его контакты, стремясь сделать правильный шаг, направить штабс-капитана в самое бойкое для получения информации место. Боевые белогвардейские организации виделись ему самыми перспективными в этом плане. В желании навредить РСФСР, используя бывших граждан Российской империи, разведки многих европейских стран, и не только европейских, порой шли на неоправданный риск — раскрывались, демонстрируя свои методы работы и косвенно указывая те направления, по которым они намерены наносить самые ощутимые удары в случае начала войны.

Во время очередного выхода на контакт со штабс-капитаном Мануэль не дошел до конспиративной квартиры совсем немного, пол-улицы, убедившись, что за ним ведется наружное наблюдение…

Во Франции функционировала объединенная резидентура ИНО ГПУ и Разведупра, которую возглавлял Яков Рудник. Его арест повлек за собой провалы им же созданной агентурной сети. Не столь значительные, как могло бы случиться, но все же…

Мануэль не был завязан на резидента. Вероятнее всего, именно потому, что Рудник помимо руководства резидентурой Разведывательного управления Красной Армии выполнял функции резидента ИНО. Руководство Разведупра старалось избегать параллелей с ИНО или сотрудниками Коминтерна. У последних с конспирацией наблюдались самые большие проблемы — они так увлекались пропагандой, что пренебрегали прямыми обязанностями.

Недавно оборудованная для конспиративных встреч квартира, по-видимому, использовалась совместно Разведупром и Иностранным отделом ГПУ. Именно квартира и попала под наблюдение — так посчитал Мануэль.

В тот же день, когда ушел от слежки, переодевшись и отмыв морской водой угольную пыль с лица и рук, в рабочих брезентовых штанах и свободном свитере, в крепких ботинках Мануэль нанялся на рыболовецкое итальянское судно из Неаполя, где во время ночного шторма накануне погиб матрос. Новые документы Мануэля оказались надежными, и проблем с оформлением не возникло.

Перед отплытием в Сицилию он послал мальчишку-газетчика, дав ему пару сантимов, с письмом к штабс-капитану, в котором говорилось о приезде тетушки из Леона, однако означало это одно — затаиться и ждать. На него сами выйдут.

Из Сицилии он так же, нанявшись матросом, перебрался в Грецию, где шли бои греков с турками уже с 1919 года. Османская империя трещала по швам. Генерал Мустафа Кемаль-паша [Кемаль-паша — будущий Кемаль Ататюрк] собирал вокруг себя единомышленников, начавших войну и против Антанты, и против османской власти, приведшей страну к поражению в Мировой войне. Он стал лидером и пытался вытеснить оккупантов из Турции. Шла война и с Арменией.

Севрский договор 1920 года был заключен между султанским правительством и Антантой. По договору Турция уступала Греции Восточную Фракию, кроме Стамбула, а также должна была признать независимость Армении и отдать ей значительную территорию, чего Кемаль-паша выполнять не собирался. И он продолжал воевать. Тем более этот договор не ратифицировали ни турки, ни страны Антанты.

Советская Россия помогала Кемалю оружием и военным снаряжением, учитывая его противостояние Антанте. Несмотря на плачевное состояние в собственной стране, несмотря на историю многочисленных русско-турецких войн, помогала…

К августу 1922 года турки с помощью русского оружия прорвали греческий фронт. Мирные переговоры между турками и греками начались чуть позже, осенью, когда произошел обмен населением — полтора миллиона греков покинули Турцию, а шестьсот тысяч турок и греков-мусульман ушли из Греции.

Учитывая помощь Советской России Кемалю, в Константинополе Мануэль чувствовал себя довольно спокойно. На берегах Босфора находилось достаточно много военных представителей России, которые обеспечивали поставки вооружения. С одним из них и был оговорен контакт Мануэля на такой экстренный случай.

Однако на связь вышел не сотрудник Разведупра, а некий Сергей, представившийся сотрудником Коминтерна. Пароль он назвал, помог с документами и билетами на пароход до Новороссийска. Высокий, чуть сутулый, потому что вынужден вечно пригибать голову, заходя в помещение, смуглый от южного солнца, говоривший по-русски с мягким акцентом человека, долго жившего в Турции. Серые спокойные глаза, высокий лоб с копной густо-черных волос над ним. Он и сам походил на турка, если бы не имя (или псевдоним?).

Был заключен договор о дружбе и братстве Советской России с Турцией еще год назад. Турки забирали находившееся в Новороссийске вооружение, минное и артиллерийское имущество, поэтому морское сообщение между странами существовало. А уже в Новороссийске Мануэль сел на поезд до Москвы.

Майское раннее утро. Уже гомонила Москва, многолюдная особенно в последние годы. Со всей страны в столицу ехали люди в поисках лучшей доли. В соседнем дворе скрипуче подвывала шарманка, из окна в адрес шарманщика кто-то хрипло и нецензурно ругался.

Выходя из подъезда, Ян Карлович столкнулся с молочницей, тащившей молоко в бидонах, связанных вместе и перекинутых через пухлое натруженное плечо. Шедший навстречу рабочий в засаленной тужурке, спешащий на завод, пыхнул в лицо едким самосадом своей самокрутки. Внизу, на берегу Москвы-реки, бабы стирали белье, подоткнув подолы юбок. Они шумно что-то обсуждали, звонко смеялись, и от их деревянных вальков разлетались ослепительные на солнце брызги.

Деревья зазеленели, народ стал принаряжаться, поддавшись неумолимым весенним настроениям, но беспризорники в подворотнях, да и убогость этих самых нарядов напоминали, что страна — молодая Советская республика — еще совсем недавно билась в агонии и пламени Гражданской войны. Сейчас и люди, и города выглядели как только что вышедший из дома после тяжелой болезни человек — с робкой надеждой в глазах, но истощенный, едва способный стоять на дрожащих ногах.

Вдалеке подали голоса церковные колокола. В годы НЭПа народ устремился снова в храмы, над Москвой звучал благовест. Немного сбавила обороты антирелигиозная пропаганда, хотя потихоньку продолжали отбирать здания у церкви то под общежитие для рабочих, то под склад, то под контору. Достаточно было лишь написать в райсовет ходатайство. Верующие жаловались во ВЦИК, но их воззвания клали под сукно. Экспроприировали церковные ценности для помощи голодающим.

Ян Карлович вчера ходил на Сухаревский рынок, окунулся в эту сумасшедшую толчею из карманников, мошенников, торговцев, покупателей и зевак. Запах нафталина, которым стало модно пересыпать все вещи от моли, облаком висел над головами людей в платках, кепках и даже треухах, несмотря на крепко припекавшее майское солнце. Тут можно было приобрести, наверное, даже лампу Аладдина и ковер-самолет…

Это торжище напомнило Яну Карловичу турецкий стамбульский базар Капалы Чарши. Но на восточных базарах при кажущейся хаотичности ощущалось некое подобие закономерности, возникало понимание, что есть внутренний порядок и своего рода этикет. Здесь же, если и существовали правила, по которым жил и дышал рынок, то их можно было отнести разве что к жестким законам воровского сообщества.

Столкнулся Ян Карлович на рынке и с парой собственных сотрудников. Один продавал френч, другой с супругой на пару пытались сбыть с рук старый полушубок, изъеденный молью. Сделали вид, что друг друга не заметили. Да и какие могут быть претензии… Все сейчас этим промышляют. Пайки урезали. Голод в стране. Выживают, кто как может. Особенно тяжко семейным, тем, у кого не по одному иждивенцу на шее.

НЭП положение не улучшил, развелось мошенников и спекулянтов. Да и нэпманам скоро придет конец… Во всяком случае, все эти годы государством велась активная пропаганда против них, словно стыдились принятого решения о послаблении в намеченном революционном курсе, который еще совсем недавно отстаивали в боях на фронтах Гражданской войны.

Сам Ян Карлович вознамерился купить на Сухаревке набор стамесок для резьбы по дереву. Ему повезло, и он нашел в этой толчее старичка в залатанном зипуне немыслимого цвета, бывшего когда-то то ли изумрудным, то ли синим. Он торговал немецкими стамесками в деревянном ящичке. Этот набор явно очень берегли как рабочий инструмент, который обеспечивал заработок и хлеб насущный. Ян Карлович понимал, что старик расстается со стамесками скрепя сердце, но заплатить ему больше запрошенной суммы не смог бы.

Сегодня Ян Карлович шел на работу с этим ящичком, в котором позвякивали стамески, и можно было бы подумать, что он столяр. Но из-под длинного плаща виднелись светло-серые брюки из хорошей тонкой английской шерсти, пошитые явно у европейского портного, и чуть запылившиеся, но все же почти новые коричневые итальянские ботинки.

Он дошел до Пречистенского бульвара, который недавно переименовали в Гоголевский. Особняк с арочными окнами и башнями по углам здания архитектурно напоминал кремлевские башни с бойницами, со слегка облупившимися стенами и лепниной. Навес над входом на узких столбах чугунного фигурного литья выглядел легким и ажурным.

Открыв массивную деревянную дверь, Ян Карлович зашел в прохладный вестибюль. Это здание находилось в ведении Народного комиссариата по военным и морским делам. На фасаде не висело никаких табличек, и совсем немногие знали, что здесь располагается Разведуправление Штаба РККА, а зашедший внутрь седой мужчина в светлом плаще, с ясными голубыми глазами и жестким с рубленными чертами мрачным лицом — начальник этого управления Ян Карлович Берзин.

Нарочно решил сегодня прогуляться пешком от дома до Гоголевского бульвара. Хотелось взять хоть небольшую паузу на раздумья. Ян Карлович знал, что Арвид Зейбот уже не первый раз писал рапорты на имя руководства с просьбой освободить его от занимаемой должности, а на свое место рекомендовал Берзина. О том, чтобы отказаться, и речи не шло. Тревожила мысль, что придется осваивать такое непаханое поле работы, да еще в преддверии войны, а Ян Карлович не сомневался, что большая война грядет и грянет. А к войне никто никогда до конца не бывает готов.

В особняке восемнадцатого века когда-то жили Замятин, затем Третьяков и еще позднее Рябушинский. А теперь под высокими потолками, украшенными лепниной и деревянными массивными балками, по мраморным лестницам, переходу из одного здания в другое ходили люди в гимнастерках, скрипели сапоги, пахло ваксой и кожей, табаком, въевшимся в драпированные парижскими тканями стены. Иногда тут появлялись люди в цивильном костюме, причем сшитом явно не в Советской России, по европейской, а то и американской моде. Здесь теперь не велись разговоры о купеческих делах, о костромской мануфактуре, которая приносила братьям Третьяковым немалые доходы, которые Павел Третьяков до конца жизни тратил на приобретение для России картин.

Тут шли разговоры тоже о России. Но не о ее участии в культурных процессах, а о том, что силы объединенной Европы, да и Северная Америка, только начинавшая, по большому счету, свой путь в мировой политике, не хотят, чтобы развалины Российской империи, которую они так старательно разбирали по кирпичику, вдруг обрели контуры нового государства, не менее сильного и влиятельного. Нельзя было дать возможность России восстановиться.

В этом особняке теперь коллекционировались военные секреты, и практически все они свидетельствовали об агрессивном настрое Европы, о далеко идущих планах, в том числе и Германии, потихоньку наращивающей свою мощь, и военную тоже, обходившей запреты на подобную деятельность, наложенные на нее после поражения в Мировой войне. Информацию о намерениях Запада добывала военная агентура Берзина, рассредоточенная по всему миру и занимающаяся стратегической разведкой.

Могло показаться расточительным для обнищавшей Советской республики содержать такую разветвленную сеть агентуры. Ее за очень короткий срок создал Ян Карлович со своими сотрудниками, когда еще был замначальника Разведупра и курировал агентурную работу. Однако это позволяло выживать на данном этапе становления нового государства, окруженного не просто недоброжелателями, а врагами, которых с трудом вытеснили с территории России в Гражданскую. Румыны влезли в Бессарабию, австро-германские войска на Украину, турки устремились в Закавказье, немецкий корпус высадился в Грузии. Американцы, японцы и англичане послали корабли в северные и дальневосточные порты России. Этих с Дальнего Востока вытеснили только два года назад, крепче всех присосались.

Одно дело выбить их в лихой атаке с шашками наголо — рубить, колоть… И совсем другое — пытаться создать тонкие кружева разведывательной сети, максимально плотно опутать командование военных штабов европейских стран. И не только европейских. Интересовали наших военных разведчиков и Япония, и Канада, и обе Америки.

Назначение на должность начальника в свои тридцать два года Ян Карлович получил всего несколько дней назад.

— Старик! — окликнул его по-латышски бывший начальник Разведупра Арвид Зейбот. Он еще приходил в управление, сдавал и завершал дела, уже получив назначение в Харбин на должность консула и готовясь к скорому отъезду из Москвы.

Настроение у Арвида хорошее, кожаная фуражка с красной звездой залихватски съехала чуть набок — еще бы, скинул такую ответственность с плеч. Три года по-революционному решительно боролся он с неопытностью кадров, нехваткой денег и скудными пайками для сотрудников. Теперь предстоит работа, которая ему больше по душе. Но функции разведчика, помимо дипломатических, он должен будет исполнять и в Харбине на новой должности.

Вместе с Берзиным — тоже латышским стрелком — они создали агентурную сеть по миру за три года, начав работу буквально с нуля. Однако несколько ситуаций на грани провала, произошедших в Дании, Польше и Латинской Америке, вынудили Арвида принять окончательное решение об уходе из Разведупра. Он все же в большей степени хозяйственник.

В девятнадцать лет Арвид поступил на физмат в Петербургском университете, хотя тоже вышел из рабоче-крестьянской латышской семьи, как и Берзин. Но доучиться не смог, окунувшись с головой в революционную борьбу. Его неоднократно пытались арестовать, но когда все-таки арест произошел, Арвид просидел в концлагере в Даугавриве и затем в Вентспилсе около года. В двадцать шесть лет его назначили помощником начальника Регистрационного управления Полевого штаба РВС Республики — так называлась советская военная разведка в 1921 году, а уже через год он возглавил Разведуправление.

И все же Арвид осознавал, что разведка не его стезя. В новых условиях она требовала серьезных структурных и технических перемен. Контрразведка на Западе, в ходе очевидной для агентуры подготовки к войне, усилила работу, шерстила всерьез, да и к тому же выходила на новый уровень техническая составляющая стратегической разведки — требовалось не плестись вслед за научным прогрессом, а становиться законодателями и в этой области.

— Я не завтракал, — сняв фуражку, Арвид присел на краешек стола.

Ян Карлович достал из верхнего ящика завернутую в газету воблу и плюхнул ее рядом с массивной стеклянной чернильницей, чем вызвал смех у Арвида.

— И еще чай, — улыбнулся Берзин.

Сколько с ним служил во время Гражданской и работал в Разведупре, Арвид никогда не видел, чтобы тот смеялся. И эта седина… Две недели, проведенные в камере смертников в ожидании казни дали о себе знать. Арестованный в семнадцать лет казаками, взятый ими в плен раненым, Петерис Кюзис, как звали Берзина тогда, остался жив только благодаря своему малолетству и благодаря ему же вместо восьми лет каторжной тюрьмы, назначенных ему судом, просидел лишь два года. Стариком из-за седины его называли близкие люди, к которым относился и Арвид.

— Теперь тебе придется бороться одному, — Зейбот ткнул пальцем в воблу. — И с этим тоже.

— А ты умываешь руки, — покачал головой Берзин. — У нас тут у всех скоро выпадут зубы от цинги. Полтора фунта хлеба в день и три с половиной фунта вот этого, — он постучал воблой по столу, так что подпрыгнула крышка на чернильнице. — И это весь паек за месяц! Сейчас чуть улучшается положение. Но какая тут к черту дисциплина, когда одни сотрудники подались на Сухаревку, а другие рвутся в отпуск в деревню, хотя бы картошки привезти для семьи. Опять видел наших на рынке. Сделали вид, что друг друга не узнали. Стыдно и им, и мне неловко, что не могу обеспечить их всем необходимым.

— Рынок теперь называется Новосухаревский, — машинально поправил Зейбот. — Ты и сам в таком же положении.

Будучи начальником, он писал докладную еще в августе 1921 года совместно с Берзиным по поводу чрезвычайно скудных пайков, поскольку такая вынужденная голодовка для сотрудников Разведупра чревата предательством и продажей секретов. Люди, спустив все на рынке за продукты, могут пойти на многое, чтобы прокормить семью и себя. А если учесть, что в Москву прибывают одна дипломатическая миссия за другой, легальные резидентуры пополняются опытными разведчиками, восстанавливается работа посольств, прерванная из-за Гражданской войны, то представителям западных разведок несложно осуществить вербовочный подход и за приличные деньги купить секретные документы Разведупра у изголодавшихся и отчаявшихся людей. Не так уж трудно сотрудникам сделать копию документа или восстановить его по памяти. Пока этого не происходило, но загруженный рабочий день, не дававший возможности подзаработать хотя бы на выгрузке дров, неизбежно приведет к предательству.

Чтобы закручивать гайки в дисциплинарном плане, что-то требовать, надо сперва обеспечить людей всем насущным. Сотрудники увольнялись в надежде найти работу поденежнее, хотя именно теперь военная разведка нуждалась в специалистах с высшим военным образованием, с богатым кругозором, знанием языков. Но если уже десять человек из Разведупра заболели цингой, то кто захочет, имея хорошее образование и зная несколько иностранных языков, влачить жалкое существование.

Оставались в управлении только энтузиасты, люди, делавшие революцию, стремившиеся к равноправию, к лучшей жизни, но не всегда настолько образованные, насколько диктовало нынешнее положение вещей. Даже чтобы делать обзоры военной специализированной литературы, переводить с использованием технических терминов, вычленять главное, необходимы были недюжинные способности аналитического и военно-технического плана, не говоря уже о других задачах, стоящих перед Разведупром. На закупку специальной литературы и прессы за кордоном тратилась валюта. Быстрого результата подобные обзоры не приносили. Требовалось время для накопления информации, чтобы полученные выводы носили не приблизительный характер, а приобретали четкость и определенность.

На все уходило много денег и времени. Всего этого не хватало.

Время вообще вдруг ускорило шаг. Оно стало скакать вприпрыжку, как расшалившийся озорной ребенок. Недавняя лучина превратилась в электрическую лампочку, пошли по улицам трамваи, полетели самолеты, заработала телеграфная и телефонная связь, набирал обороты век технического прогресса.

После недавней ожидаемой, но от этого не менее трагичной смерти Владимира Ильича Ленина страну ожидали большие перемены и поворот к более жесткой политике. Сталин не мог не реагировать на доклады Разведупра, основанные на донесениях источников со всего мира, о том, что над Советским Союзом концентрируются тучи, готовые пролиться свинцовым дождем. А стало быть, жизненно необходимо несущуюся в неизвестном направлении череду пестрых кибиток, загруженных уж если не цыганами, то разночинцами, мошенниками, бывшими, служащими, рабочими, нэпманами, уголовниками и беспризорниками, остановить, пересадить в бронепоезд тех, кто поприличнее и полезнее для светлого будущего, избавиться от тех, кто переполнялся негативом в отношении новой власти и изливал излишки своей желчи на страницах книг и газет (этих посадили на пароходы и отправили кого за границу, кого в ссылку) и в жестком ритме строить, ковать, созидать, в основном в области военной промышленности. Предстояло «прыгнуть вперед», как говорил Ленин, когда позволил рыночной экономике править бал на какое-то время, считая НЭП отступлением для более успешного прыжка в развитии страны в дальнейшем.

Но Ленина нет. Отгорели костры, которые разжигали в переулках Москвы и у которых грелись при сильном морозе люди, ожидавшие своей очереди для прощания с вождем пролетариата…

Берзин узнал о смерти Владимира Ильича, находясь в Польше. Там он лично встречался с некоторыми агентами и сотрудником Разведупра, который, собственно, и руководил агентурной сетью, отчасти им самим основанной, но не без помощи Центра и лично Яна Карловича.

По возвращении Берзин пошел в наскоро сооруженный деревянный Мавзолей, где остро пахло смолой и древесной стружкой, стоял гроб, к которому нужно было спуститься метра на три, и где лежал Ильич под стеклом. Над ним на потолке на красно-черной ткани висели серп и молот, которые, казалось, вот-вот обрушатся и на гроб, и на посетителей.

Пока Ян Карлович стоял рядом с мертвым вождем, он погрузился мысленно в воспоминания о тех днях, когда штурмовали Зимний дворец. В ушах зазвучала трескотня беспорядочных выстрелов. Тараторил пулемет. Обстреливали здание недолго.

Тогда же захватили генерала Алексеева, создавшего еще летом 1915 года восемь латышских стрелковых батальонов. Символично. Участники боев Мировой, которые дрались не на жизнь, а на смерть с кайзеровской армией, в том числе и на родной латышской земле, сейчас арестовали создателя своего национального войска. Все перевернулось с ног на голову с революцией и с началом Гражданской. Часть латышей приняли революцию с большим энтузиазмом, и теперь многие занимали хорошие посты, а часть все же примкнула к белым.

Некоторые из штурмующих Зимний были участниками боев на Острове смерти — так назвали левый берег Даугавы, где немцы потравили ядовитыми газами почти полторы тысячи российских солдат и офицеров, а когда прибыли им на помощь латыши, экипированные противогазами, они тоже надышались — не слишком-то спасали те противогазы. Насмотрелись на разорванные тела товарищей. Трупами, изуродованными донельзя, была усыпана полоска берега…

Берзин в 1917-м видел, как они с больными легкими, после немецких газов, кашляли кровью на студеном ветру с Невы. Многие не дожили до сегодняшнего дня.

Вспомнив о безжалостности немцев, Ян Карлович, стоя у гроба Ильича, подумал, что неудача в войне только добавила задора Германии. Теперь они используют любую возможность обойти препоны и вооружиться. Для чего? Этот вопрос не стоял. Для того чтобы на новом витке технического прогресса, политических водоворотов, в которые они помимо Италии и Испании втягивают и другие страны, попробовать свои силы снова. Слишком в них, да и вообще в европейцах, сидит дух превосходства над другими, в данном случае над славянами, слишком велика жажда получить земли и ресурсы, править миром.

Ультраправая националистическая партия (НСДАП), созданная четыре года назад, вызывала большое беспокойство у немецкой агентуры Разведупра. Внутри Германии росли тревожные настроения среди интеллигенции. Возглавивший в 1921 году партию Адольф Гитлер производил впечатление человека фанатичного и даже, пожалуй, психически нездорового, втягивающего в свои извращенные бредовые фантазии все больше людей за счет невероятного напора и близости его идей тем, кто чувствовал себя особенно уязвленным недавним поражением в войне.

…Выйдя из Мавзолея, Берзин оглянулся и посмотрел на огромную надпись на ступенчатом здании — «ЛЕНИН», сделанную из черных брусков, как из просмоленных шпал. Огромные буквы придавливали своей чернотой, тяжестью и осознанием трагедии. Весь день потом Берзина преследовал запах сосны и формалина…

Все понимали, что грядущая война — это уже не звон шпор и не звяканье ножен сабли о брусчатку, это бронемашины, танки, самолеты, новые виды снарядов, скорострельная артиллерия, газы — похлеще тех, какие использовали во время Мировой войны немцы. А там, за кажущимся далеким горизонтом, оружие массового поражения, над которым уже размышляют физики во всех странах мира. Они пока что выводят формулы на черных досках, но вот-вот крошки ученического мела превратятся в огненные капли расплавленного металла, бетона, человеческой плоти…

Создать агентуру оказалось не настолько сложно, как начать грамотно работать с ней, четко формулировать вопросы, которые требовалось подсветить для военных, руководства страны и ученых, обеспечить агентуру надежной радиофицированной связью, с тем чтобы не ждать неделями связника, не готовить часами выход на контакт с риском провала, а работать в темпе, который диктовало нынешнее время, танцевавшее в стиле фокстрот или чарльстон, бешено, неугомонно.

Приходилось подстраиваться под эти западные ритмы, вплетать свои разведывательные нити в канву мировых заговоров и научного прогресса, к тайнам которого приобщались пока что благодаря агентам военной разведки, поскольку советская наука, обладавшая недюжинным потенциалом, но остро нуждавшаяся в деньгах, на тот момент не могла так быстро прогрессировать, как западная, работавшая в куда более выгодных условиях и в финансовом плане, и в плане политической стабильности.

Созданию разнообразной по составу агентуры способствовала большая эмиграция, причем не только из Российской империи, но и по всей Европе. Народы, как после неудачной стройки Вавилонской башни, а в данном случае после Мировой войны, снялись с мест. Отправились со своими пожитками туда, где жили дальние родственники, друзья, вспоминали давние связи, цепляясь за них, как за спасательный круг. Война и всеобщий экономический спад привели к разочарованию и ощущению безнадежности. Будущее виделось еще более непостижимым и туманным, чем прежде.

И только коммунисты со своей идеей всемирной революции, равенства и братства, казалось, созерцали то, чего не могли узреть все остальные. Они уже видели возведенную и упирающуюся макушкой в голубое безоблачное небо белоснежную Вавилонскую башню, утверждая, что коммунизм сметет все границы. Более того, они начали «собирать камни», недосчитавшись около миллиона своих граждан, причем, как правило, людей с высшим военным, инженерным образованием, людей науки. Отход от политики военного коммунизма, НЭП — все это давало надежду, что в России началось не то чтобы возвращение к прежней дореволюционной жизни, но все же… А европейские идеи уже многим начали претить и в самой Европе, что уж говорить об эмигрантах из России, рассеявшихся по европейским городам, осевших в основном в Париже, Берлине, Варшаве, Бухаресте… Часть уехала в Шанхай и Харбин.

В самом деле хорошо, в достатке, в Европе жили либо местные нувориши, либо принадлежащие аристократии. Остальные едва сводили концы с концами. Да и аристократия начала нищать, продавая свои особняки.

Феликс Эдмундович Дзержинский активно ратовал за то, чтобы давать «индивидуальную амнистию» тем спецам, которые сбежали после Октябрьской революции из страны, но готовы вернуться. При этом предлагалось условием для возвращения сделать два года работы там, где укажет партия и СНК [СНК — Совет народных комиссаров СССР — высший коллегиальный орган исполнительной и распорядительной власти с 1923–1946 гг.].

Берзин считал такой контингент благодатной почвой для привлечения к работе в военной разведке. Только вот ОГПУ подобные поползновения со стороны Разведупра не приветствовало. Не для того оно собирало специалистов, разбежавшихся по заграницам, чтобы военные разведчики отправляли их обратно, снабдив легендой и заданием. Однако некоторых удавалось отстоять и взять под свое крыло.

Возвращали в Советский Союз не только гражданских специалистов, согласились амнистировать даже белых офицеров, но с каждым работали индивидуально, прежде чем дать разрешение на въезд. Советские посольства были завалены просьбами возвращенцев и работой по ним. Сотрудники ОГПУ и крышевые оперативные работники Разведупра в посольствах проверяли тщательно каждого кандидата на возвращение. Не хотелось получить сюрприз в качестве агента иностранной разведки, которому собственными руками поставили бы визу в паспорт.

Хотя, конечно, это было непаханое поле для контрразведки, однако именно там, за границей, имело смысл Разведупру приглядываться к возможным будущим кандидатам. Поэтому Берзин очень внимательно и лично отбирал сотрудников в легальные зарубежные разведаппараты, понимая, какая ответственность ляжет на их плечи. Это касалось работы по бывшим солдатам и офицерам Белой армии. Солдат амнистировали без дополнительных условий, но отсматривать-то их биографии и стараться понять, чем они жили и дышали в эмиграции, все же приходилось с не меньшей тщательностью.

Помимо европейских стран прибывали эмигранты из Монголии и Китая, на которых только летом 1924 года распространилась амнистия советской власти. Возвращались тысячами, десятками тысяч.

По распоряжению Дзержинского Зейбот сменил в свое время на посту начрегиструпра Ленцмана (тоже представителя латышских стрелков) и по распоряжению же Дзержинского передал теперь дела Берзину.

Загвоздка была не только в осознанном решении Зейбота, что он не потянет на этом посту в новом ритме, в новой мировой обстановке, когда в воздухе снова ощутимо пахнет войной. А в Советской России нюх на войну был обостренным — совсем недавно положили буденовки и шинели в сундуки, а шашки повесили на стену над кроватью… Причина смены руководства Разведупра заключалась и в недавних провалах агентуры. Руководство страны болезненно отреагировало на неудачи. Феликс Эдмундович, возглавивший ВСНХ, но не переставший быть председателем ОГПУ, принимал решения быстрые и кардинальные.

Качался горизонт за мутным стеклом иллюминатора в крохотной каюте, куда набилась вся семья Кратов. Им только и хватило их сбережений на билет в эту каюту, чтобы пересечь Атлантику хотя бы не в трюме корабля с крысами по соседству, в вони и темноте. На багажной полке лежали несколько их чемоданов — все, что уцелело после продажи дома и вещей, чтобы хватило на устройство в Советской России.

Неизвестность пугала, особенно волновалась мать. К тому же одна из дочерей пожелала остаться в Канаде, выйдя там замуж без благословения родителей за местного продавца конской упряжи. Он торговал и снаряжением для верховой езды, постепенно его лавка, принадлежавшая еще его отцу и деду, становилась все более дорогим и элитным салоном. Другая дочь осела в Аргентине, тоже выйдя замуж. И тоже за торговца, но занимающегося виноделием, владельца виноградника. Дочери не пожелали помогать родителям и братьям, вернее, их мужья. Они вышли замуж так успешно только из-за своей красоты, которой славились все женщины в роду Кратов, — густые черные волосы и бледная кожа, что особенно ценится у латинос, как и голубые глаза. Во всяком случае, с Педриньо, за которого выскочила Алевтина, было именно так: он как увидал ее на рынке в Буэнос-Айресе, где тогда еще вполне успешные Краты покупали фрукты и овощи, так чуть не заблеял, настолько она ему приглянулась. Отец не слишком возражал, поскольку аргентинцы набожные католики — все же хоть как-то ближе к православию. Христианин.

Отец совсем сдал за последние месяцы перед отъездом. Он сидел в каюте около небольшого откидного столика, подставив кулак под встрепанную рыже-седую бороду, снял пиджак, оставшись в полурасстегнутой жилетке.

— Бесславное возвращение, бесславное… — бормотал он.

Григорий, привалившись к стенке каюты рядом с иллюминатором так, что на него падали блики от бегущих за бортом океанских волн, то глядел на отца с сочувствием, опасаясь за его психическое здоровье, то принимался снова и снова взвешивать, что было бы лучше для него самого.

Он мог остаться в Буэнос-Айресе или в любом другом городе Аргентины. По-испански говорил как на родном языке. Так же, как и по-французски и немного по-английски — семья прожила некоторое время во французской части Канады, в Квебеке. Он и русский не забывал, хотя говорил уже с легким акцентом, вплетались в речь фрикативные испанские звуки, словно дефект речи.

Он мог остаться… Да и желал. Если бы не сестры. Бросать родителей наедине с нищетой и одиночеством он не захотел. Отец с матерью рвались на Родину, как все пожилые люди, желающие на старости лет окунуться в атмосферу детства, пообщаться с близкими. Да и младший брат стремился на Родину, очарованный рассказами мамаши и папаши, романтизированными и ностальгически трогательными. Харьков Иван почти не помнил за малостью лет.

Разбогатеть Григорий в Аргентине не рассчитывал, но мог вполне сносно работать переводчиком, секретарем, в типографии, поскольку окончил курсы в Канаде.

Задымленная табачным дымом просторная гостиная была обставлена еще по-дореволюционному — тут не успели сжечь мебель во время революционной смуты, холода и голода и военного коммунизма — производила впечатление дешевого салона, где принимают гостей разбогатевшие крестьяне, претендующие на то, чтобы выбиться в дворяне.

Шипел граммофон, стоявший у окна, проигрывая пластинки, привезенные Григорием из Аргентины, — звучало танго. Он попал в эту компанию неслучайно. Его двоюродный брат вращался в окололитературных кругах, связанных по большей части с крестьянской поэзией.

Краты приехали из Южной Америки к брату отца, приютившему их в собственном доме в Кунцево. Яблоневые сады, бело-розовые от цветения, изумрудные огороды на склонах реки Сетунь, звон колоколов старинной церкви Николая Чудотворца в Троекурово. Казалось, преобразования новой власти не затронули здешние места. Тихий мирок с коровами и курами. Отсюда молочницы развозили молоко москвичам ранним утром. Просто-таки пастораль.

Да и салон Миронова, где собирались литераторы, воспевающие русскую деревню, на первый взгляд, можно было отнести скорее к былому времени. Однако слова, которые проскальзывали то в эркере на диване, то в кабинете хозяина, порой попахивали контрреволюцией. Там же Григорий услышал разговор в соседней комнате, где хриплый мужской голос рассказывал, что «в прошлом годе нас с Есениным ночью привели в Чеку…» Затем дверь прикрыли плотнее, но, невольно прислушавшись, Григорий уловил, что допрашивал их следователь МЧК Матвеев, допытываясь о политических взглядах, а Есенин сказал, дескать, сочувствует советской власти. Собеседники рассмеялись, а хрипатый добавил: «Если бы не его приятель Блюмкин, он просидел бы больше, чем три недели…»

Григорий в то время не знал, кто такие Есенин, Блюмкин, ничего не понимал в белогвардейских заговорах, в которых обвинили Есенина и нескольких его товарищей. Впрочем, может, и небезосновательно… Но разговор этот ему не понравился.

Один из гостей оказался близким другом все того же Сергея Есенина, о котором тут часто вспоминали. Однажды он вскользь рассказал, что дрался с басмачами в Туркестане… Григорию кто-то шепнул про него, что в двадцать первом он вышел из партии, не согласный с политикой в отношении деревни. Грабят деревни…

Крат сталкивался с противоречиями новой власти, с которой ему предстояло тесно познакомиться.

Сразу по прибытии он пошел в Мосполиграфтрест, куда входило шесть типографий, и попросился на работу, предъявив заграничный диплом, переведенный на русский. Как ни странно, его охотно приняли — не хватало специалистов, тем более знающих иностранные языки. Он устроился в типографию «Московский рабочий» на Петровке, созданную как кооператив как раз в 1922 году. Еще совсем недавно она называлась «Сфинкс». Там теперь выпускали, помимо книг Владимира Ленина, книги иностранных писателей про революционные движения мира — восстание лионских ткачей, Парижскую коммуну. Григорий выполнял работу метранпажа [Метранпаж — рабочий типографии, сверстывающий наборный материал], но еще его привлекали в качестве переводчика.

Ему как ценному специалисту выделили комнату в самой типографии, где располагались коммунальные квартиры для рабочих. Он не хотел стеснять родственников в кунцевском домике. Там остались только родители. Отец никак не мог устроиться на работу — его, инженера, никуда не брали, хоть и говорили, что нуждаются в специалистах.

…В гостиной поэтического салона в уголке, скрывшись за дымным облаком, сидел мужчина. Григорий видел его здесь уже не первый раз, хозяин называл его Павел Иванович. Их отношения показались Григорию странными. Каждый раз, взглянув на этого гостя, хозяин еле заметно пожимал плечами, словно недоумевая, что тот здесь делает.

Человек выглядел крепким, с угловатым, мрачным лицом северянина — так подумалось Григорию, чисто выбритый, в хорошем европейском костюме, в белоснежной рубашке и при галстуке, туго охватывающем под воротником его могучую шею. У Григория сложилось впечатление, что Павел Иванович либо борец, какие выступают в цирках, показывая чудеса силы, либо тоже из крестьян, как и многие находившиеся в этой гостиной поэты. Но при взгляде на седого незнакомца возникало чувство большой опасности. Его голубые глаза казались словно бы полупрозрачными, какой бывает морская вода там, где глубоко, а дно теряется за много десятков метров.

Григорий, посещая с двоюродным братом сей салон, имел вполне конкретные цели. Ему понравилась Елена, сестра хозяина, и она стала его точкой притяжения. Он ничего не видел, кроме ее милого круглого лица в обрамлении коротко стриженных, по нынешней комсомольской моде, светло-каштановых волос, блестевших в тусклом свете электрической люстры. Он то и дело чувствовал на себе быстрые взгляды ее густо-карих глаз, блестевших озорно. Это дарило ему надежду и мгновения, когда замирало сердце. Она напоминала аргентинок, с которыми у него случались мимолетные романчики в Буэнос-Айресе. Тот же темперамент и море обаяния в ее движениях, мягком голосе и смехе. Ямочки на щеках и на локтях, открытых благодаря фривольным рукавам.

Все шло к интересным событиям в личной жизни, когда вдруг к нему подошел Павел Иванович и присел рядом на узкий диванчик, обитый полосатой и уже подзатертой тканью, и спросил:

— Вы позволите?

Григорий лишь кивнул и снова устремил взгляд на Елену.

— Разрешите представиться, Павел Иванович, — он протянул квадратную ладонь для рукопожатия, и оно показалось Григорию железным. Словно в тиски попал. Он представился в ответ. — Я слышал ваш акцент. Вы приехали из Европы?

— У вас тоже акцент, — с легким раздражением заметил Григорий, оторвав взгляд от Елены, тем более обзор ему теперь перекрывала фигура Павла Ивановича. — Вы из Прибалтики?

— Верно, — чему-то обрадовался собеседник. — Я работал на заводе в Риге до революции. Это потом уже перебрался в Петроград. И там трудился на том же заводе, который эвакуировали частично в Петроград, а частично в Харьков в июле пятнадцатого из-за войны.

— А я родом из Харькова, — удивился совпадению Григорий. — И кстати, мой отец работал на этом рижском заводе. Впрочем, может, я ошибаюсь…

— На Русско-Балтийском электромеханическом?

— Ну да, — неуверенно согласился Григорий.

— Как вы сказали ваша фамилия? Курт?

— Крат, — поправил он Павла Ивановича.

— А отца вашего зовут Петр Сергеевич, если я не путаю?

Павел Иванович улыбнулся очень тепло, и у Григория притупилось чувство опасности, которое он испытал, когда впервые увидел этого человека.

— Верно. Вы его знали?

— Конечно. Надеюсь, он в добром здравии? Познакомились, когда мы перевозили оставшуюся часть завода из Петрограда в Харьков. Сопровождала оборудование группа петроградских рабочих. Чудесный человек, отличный инженер. Он где сейчас работает? Такого специалиста любой завод захочет заполучить.

Григорий нахмурился.

— Нигде. Его не берут на работу. — Увидев недоумение на лице Павла Ивановича, он пояснил: — Мы возвращенцы… Так ведь это теперь называется? — Он грустно усмехнулся. — Уехали из России до революции, решили теперь вернуться домой, в новую Россию, а нам почему-то здесь не слишком рады. Пусть хоть семи пядей во лбу, а сидит отец без работы.

— Этот вопрос можно решить. Сейчас образованные люди везде требуются, а перестраховщиков и дураков как раз в избытке.

Хоть отец и не вспомнил Павла Ивановича, тем не менее благодаря ему уже через два дня в домик в Кунцево, вызвав в семье Кратов смятение, прибыл нарочный с завода с приглашением к директору. Личная встреча с директором завода и приглашение на работу — это было как в сказке. По щучьему велению…

Благодарный Григорий, встречаясь с Павлом Ивановичем в гостиной Миронова после того, как отец устроился на завод, как-то незаметно для самого себя рассказал все о семье и об их мытарствах, которые они претерпели на чужбине. Теперь-то уж он с уверенностью мог назвать чужбиной страны, которые на какой-то отрезок времени показались ему своими.

— И что же, Григорий Петрович, только лишь нужда заставила вас вернуться? — однажды во время таких разговоров спросил Павел Иванович, и в его голосе прозвучала ирония.

Григорий помолчал и все-таки ответил:

— Нужда? Да. В какой-то степени. И все-таки мы с братом могли не возвращаться. Одному мне было бы легко — молодой, полный сил, профессия хорошая в руках, я и здесь устроился без проблем в отличие от отца, который уж не в пример мне имеет опыт и талант инженера. Ведь и сестры остались там с мужьями. Одна в Канаде, другая в Аргентине. — Он снова замолчал. — И родителей бросать мы не хотели… Хотя тут их близкие. Да и папаша еще вполне ничего…

— Вас не пугала смена власти в России?

— Чего пугаться? Я не монархист и никогда им не был. Но и едва ли коммунист. Просто хочу жить спокойно и работать.

— Зайдем с другой стороны, чтобы выявить вашу истинную позицию, — улыбнулся Павел Иванович. — Случись сейчас война… А она случится скоро, уж поверьте. Вы пойдете воевать за Россию, за такую, какая она сейчас, за советскую?

— Конечно, — удивленно пожал плечами Григорий. — По-моему, даже неприлично задавать такой вопрос. В нашей семье мужчины никогда не повели бы себя иначе.

— Но вы же уехали за кордон, — напомнил Павел Иванович без малейшей тени ехидства.

— Знаете как бывает? Открыл дверь, подул сквозняк, и все листки со стола выдуло в окно. Я даже не помню, что послужило пусковым моментом. Доверчивость, наивность… Папаша у нас человек неискушенный в подобных вопросах. Кто-то из знакомых уехал и расписал ему в письме, какой там порядок, какие перспективы, он и поддался. А я был мал тогда. Меня не больно-то и спрашивали. Рассказали мне красочно, что там нас ожидает интересная жизнь, я и побежал, разинув рот. А там ничего красочного, тем более интересного. Работа для денег, чужая речь, которая не сразу далась. Жались мы к таким же русским эмигрантам, а их в Канаде хватало с Украины… И начали только просаживать деньги, потому что там за каждый чих надо платить. — Он взглянул на собеседника с интересом, словно о чем-то вспомнил: — А что вы сказали о неизбежности войны? Кто с кем? Вроде бы Гражданская окончилась. Коммунисты повернули вспять несущуюся в пропасть Россию, взяли все под контроль. Сейчас НЭП, и все, кажется, налаживается… Или я неправ?

— Вы жили за границей. Видели тамошнее отношение к русским? Не слишком дружелюбное.

— Когда как, — не согласился Григорий. — Люди везде разные.

— Вы знаете историю российскую. Никогда не оставляли нашу страну, пытались завоевать. Так ведь? А теперь что? Немцы сейчас только сил наберутся и двинутся вновь, да и другие. Ведь как вши на истощенного, голодающего человека ринулись интервенты со всех сторон, когда у нас началась Гражданская, со всех портов в Россию лезли. Немцы сунулись в Киев — мать городов русских. Американцы на Дальний Восток и так далее, и так далее… Вытеснили мы их. Но лицо-то и намерения свои они обозначили четко. При любой возможности, при любой нашей слабости пойдут на нас войной. Но теперь уж не только газом травить будут, как в Мировую, а война моторов предстоит — техника-то шагнула вперед. А те же немцы славились своими талантами в изготовлении механизмов. Самолеты, опять же… Готовиться нужно к худшему. Война будет на новом витке большой и затяжной.

— Вы же заводской инженер, а рассуждаете как военный, — хмыкнул Григорий.

— Я вижу, к чему все идет. У нас на заводах много немецких специалистов… Вы же отстали от наших реалий, — спохватился он, увидев недоумение на лице Григория и пояснил: — Теперь, чтобы поднять нашу экономику, привлекают иностранные капиталы. Создаются так называемые концессии. Немцы и другие иностранцы нам оказывают помощь в организации работы, привозят станки, собирают, обучают, как их обслуживать. Ну и получают прибыль в несколько сотен процентов: пятьсот — шестьсот как минимум. Там сложная схема, в том числе чтобы избежать исков от иностранных хозяев заводов, предприятий из-за национализации. Советская Россия пытается наладить взаимоотношения с зарубежными акционерами, не прослыть пиратским государством. А немцам эти концессии позволяют обходить ограничения по Версальскому договору. Японцы, британцы, китайцы — все здесь. По добыче угля, нефти и газа. Вот только их шпионы тоже оказались здесь под видом инженеров и специалистов. Мы слишком открыты и вынуждены так вести себя, поскольку обескровлены войной, обескровлены финансово и людскими ресурсами.

— Звучит грустно, — вздохнул Григорий, снова взглянув на красавицу Елену, стоящую у окна. — Но может, все не так пессимистично, как вы описали?

— Все еще гораздо серьезнее. — Павел Иванович поднялся с дивана, где они сидели с Григорием. — Позвольте откланяться. Если пожелаете, мы с вами возобновим этот разговор, но не в этой фривольной обстановке. Под пластинки граммофона все звучит легко и непринужденно, даже трагические слова.

Григорий посмотрел ему вслед. Павел Иванович пересек гостиную, пожал руку хозяину и вышел. Хотел было Григорий снова поглядеть на Елену, но так и замер, глядя на темный дверной проем, где скрылся Павел Иванович. Чувство опасности нахлынуло с новой силой. Он оглядел гостиную, и ему показалось все фальшивым: и эти люди, читающие никому не интересные стихи, завидующие друг другу, и эта музыка — осколок его былой аргентинской жизни, сгоревшей, как фейерверк, быстро и с треском, Елена, строящая ему глазки… Он последовал к выходу, не желая более оставаться здесь в духоте.

У входа дорогу ему пересек Миронов, нервный и напряженный. Григорий подумал, что он кокаинист, слишком уж дерганый.

— Гриша, хотел тебя предостеречь…

— От чего?

— От кого. Этот человек, — Миронов махнул себе рукой за плечо на входную дверь, за которой несколько минут назад скрылся Павел Иванович, — может быть опасен.

— Так он же твой гость! Приятель… — не так уверенно добавил Григорий.

— Я его практически не знаю. Меня попросили, чтобы он сюда пришел.

— Кто попросил?

— Это неважно, — быстро ответил Миронов. — И вообще, если ты продолжишь с ним общение, то лучше к Елене не приходи. Уж извини за прямоту.

Григорий ступил на пыльную московскую улицу, запах навоза из ближайшей конюшни нанесло душным облаком.

Григорий вышел на крохотное скрипучее крылечко дома в Кунцево. Гремела гроза, над лесом за речкой висела сизая пелена идущего там дождя, он надвигался неумолимо, гоня перед собой пыльный душный воздух, наэлектризованный, густо пахнущий озоном и яблоками белый налив. Когда первые капли расплылись по ступенькам крыльца темными пятнами, громыхнуло прямо над крышей и старым дубом, река, которая виднелась с крыльца, пошла волнами и рябью, а Григорий испытал облегчение после сегодняшнего удушающего дня и впервые после приезда в Россию почувствовал себя дома.

В душе поднималось торжественное чувство, волновавшее и подбиравшееся слезами к глазам. Ему хотелось лечь прямо на тропинку, ведущую к покосившейся калитке, и обнимать землю, срастись с нею, укрепить ее как корни сосны, росшей на пригорке у реки. Огромные узловатые корни пронизывали весь холм насквозь. Если бы все так хотели и могли…

Увиделись с Павлом Ивановичем они около парка, у ворот на скамейке. Именно там Берзин назначил встречу Григорию. И там же, под нависающей над ними ивой, под предгрозовым чернильным небом, сказал, что давно присматривается к Григорию и хочет предложить ему служить России. Работать в военной разведке после прохождения краткого курса спецобучения. На большее у их страны теперь нет времени. Нужно спешить и готовиться к войне.

Григорий сам удивился, услышав свой взволнованный голос:

— Конечно, я согласен.

Он не мог ожидать такого предложения, даже не догадывался, что подобное возможно, но только теперь понял, что все это время после приезда существовал словно во сне, подспудно ожидая чего-то подобного, — перемен он ждал всем сердцем. Как все молодые люди, которым весной неосознанно хочется бежать сломя голову, неважно куда, неважно зачем, но будоражат запахи и звуки весны и просто хочется бежать. Теперь уже середина лета — и в прямом, и в переносном смысле, — яблоки стучат по ночам, падая на землю. И ему нужна определенная зрелость, степенность, осмотрительность. А все же нестерпимо хотелось бежать, совершать поступки, пока есть силы, желание и необходимость их совершать.

— Вы понимаете, что с этого дня вы не будете себе принадлежать? Вас будут звать по-другому, у вас будет другая судьба или даже судьбы, в зависимости от легенды. Вам придется рисковать жизнью ежечасно, жить в напряжении, осторожно, тихо, незаметно. В разных странах мира, с разными заданиями…

Григорий кивнул, пытаясь свыкнуться с услышанным. Слова собеседника свинцовым грузом медленно опускались на дно его души. Осознание придет позже, как и тяжесть, которую он будет нести на своих плечах долгие годы.

— Тогда еще раз представлюсь. Меня зовут Ян Карлович Берзин, — вдруг сообщил его визави. — Но можете называть меня как прежде, Павел Иванович. Во всяком случае, для других — для всех ваших друзей и близких — пусть будет так. И о вас никто ничего теперь не должен знать лишнего.

Спустя полгода Мануэль Родригес через несколько других европейских стран добрался до Франции со своим первым заданием…

Поезд из Новороссийска прибыл на Казанский. Вокзал еще достраивался, но временный деревянный уже сломали. В облаках паровозного пара сновали пассажиры и грузчики в белом фартуке под ремень. Григория никто не встречал — конспирация соблюдалась и на родине. Он отправился в особняк на Гоголевском сразу же с вокзала, как и было оговорено год назад, когда уезжал во Францию.

Едва он зашел в прохладу здания Разведупра, его тут же проводили до кабинета Берзина, при этом по дороге он ни с кем не увиделся в коридорах, понимая, что об этом позаботился Ян Карлович. Уже в предбаннике кабинета его встретил сам замначальника по агентурной работе, он тепло поприветствовал разведчика и пожал ему руку.

— Рад, что все обошлось, Григорий Петрович. Будем теперь разбираться что к чему. Придется выдержать ряд неприятных опросов, ну вы же понимаете. Я вас предупреждал об этом в самом начале. Проходите. — Он провел его в кабинет, а сам сказал сотруднику, который выполнял на тот момент функции секретаря: — Миша, проследи, чтобы никто с ним не встречался, он побудет у меня некоторое время, а потом пусть сядет в четырнадцатой комнате. Никого к нему не пускать.

— Опрашивать вас будут в ИНО ГПУ, — продолжил он, когда за секретарем закрылась дверь. — Когда вы уезжали во Францию, это еще называлось ИНО ВЧК. Контрразведка.

— Погодите-ка, Ян Карлович, а как же Особый отдел? Когда я уезжал, был ведь Особый отдел…

Берзин оглянулся на массивную дверь кабинета.

— Сейчас все проверки военных разведчиков переложены на плечи оперативных сотрудников ИНО.

— С чем это связано? — невольно понизив голос, спросил Григорий. — Я слышал о Кронштадтском мятеже… На Западе, как вы понимаете, эта история раздувалась с определенным пропагандистским задором.

— Она на самом деле была серьезной. Не без участия западных эмиссаров. Из Финляндии активно работают организованные в Европе боевые организации белоэмигрантов. Поддерживают их финская и английская разведки. Впрочем, у нас и своих проблем хватает, которые поспособствовали мятежу. НЭП только сейчас стал набирать обороты, начались послабления по многим направлениям. А до того было совсем тяжко. У нас сотрудники голодают, что уж говорить о солдатах и матросах. После штурма крепости Котлин несколько тысяч мятежников ушли в Финляндию. И с ними еще кое-кто…

— Иван? — встрепенулся Григорий, сразу же подумав о брате.

Когда он сам оканчивал спецкурс перед заброской в Париж, неожиданно узнал от Берзина, сказавшего ему полунамеком, что младший Крат тоже поступил на спецкурсы и усиленно осваивает финский в добавление к своим испанскому, английскому и французскому.

— Вы знали о готовящемся мятеже? — в лоб спросил Григорий. — Как иначе он мог потом в толпе бежавших матросов и офицеров оказаться своим?

— С вами тяжело, вы слишком прозорливы, — заметил Берзин, довольный, что когда-то ухватился именно за кандидатуру Григория, хотя были и другие. Ян Карлович всегда считал, что одних навыков, как и где добывать информацию, как делать это максимально конспиративно, катастрофически мало, если нет вот такого дара прозрения, сложившегося из опыта, интуиции, аналитического склада ума. Как у Шерлока Холмса — выводы кажутся волшебством, если не начать объяснять, на чем они строились. Порой на эфемерных вещах, но в сумме они складываются во вполне конкретные вещи и, как правило, безошибочны. Григорий в полной мере обладал этим даром. — Имейте в виду, я вам ничего не говорил… Просто ваши родители наверняка переживают. Иван пошел служить на флот за месяц до событий. Пропал без вести. Они, возможно, считают его убитым…

— Неужели были агентурные донесения о начале мятежа? Почему не предотвратили?

— Были проблемы, были осложнения… — уклончиво ответил Берзин. — Солдаты не доверяют чекистам, а в то же время руководство ГПУ считает, что, работая в тесной связке с крестьянской армией, озлобленной на крайние меры, принимаемые руководством для спасения страны, сотрудники Особого отдела могут в какой-то момент принять сторону солдат. Есть серьезная опасность мятежа. Поэтому Особый отдел теперь больше военно-милицейская структура. Их лишили права арестов и ведения предварительного следствия. Так-то. На данном этапе это, может, обоснованно, но в случае ведения войны ИНО не будет справляться, тем более армейская сфера — специфическая, а сотрудники закордонной разведки, к тому же политической, все-таки слишком другие, нет понимания всех нюансов. Впрочем, пока есть и плюсы — относительная лояльность оперативных сотрудников, проводящих опросы вернувшихся разведчиков.

В кабинете на Лубянке все происходило обыденно и рутинно. Для оперативника ИНО, но не для Григория, который, впрочем, понимал, что работа контрразведки оправданна. Где гарантия, что вернувшийся разведчик не был перевербован западной разведслужбой? В случае с Григорием Кратом, еле унесшим ноги после провала части разведывательной сети во Франции, это могло быть вполне вероятным. Что, если на самом деле его тогда в Марселе арестовали? Ведь только с его слов известно, что он ушел от наружного наблюдения, избежал ареста и, перейдя на нелегальное положение, покинул Францию. Вывести его на чистую воду могли только длительные опросы, сбивающие с толку вопросы — повторяющиеся, монотонные, многочасовые, да и, чего там говорить, унизительные… Ведь Григорий был убежден в своей порядочности. Оставалось только убедить в этом сидевшего напротив товарища, представившегося Николаем Петровичем, хмурого, усталого, с пепельными кругами заядлого курильщика под синими упрямыми глазами, бритого под Котовского, но довольно молодого.

Уже в десятом часу вечера, когда расспросы, а вернее, допрос, длился уже четвертый час, оперативник вдруг сказал:

— А вы знали, что поручик Борисов полгода назад завербован французской контрразведкой?

— Не знал, — удивившись, но не подав виду, ответил Григорий.

— Вот ваша шифровка о том, что вы не намерены вербовать Борисова, — оперативник протянул ему через стол лист бумаги с вклеенными полосками шифровки. — Вы кого-то покрываете, не желаете говорить? Это ведь начальник Разведупра настаивал на проведении вербовочного подхода, не так ли? Почему вы не хотели сближаться с Борисовым? Что вас насторожило?

— Ничего конкретного, интуиция, если хотите. Если бы было что-то более весомое, я бы доложил в Центр свои соображения.

Он пожал плечами, чувствуя, что опрос утекает не в то русло, а туда, где сильное течение, которое уже тянет его неумолимо, и где множество острых подводных камней. Григорий опустил голову и рассматривал мыски своих лакированных ботинок, покрытых московской въедливой пылью. Пытаются получить его показания против начальника?

— Мне бы такое чутье, как у вас! — неожиданно сказал оперативник. — За вас активно вступаются и Зейбот, и Берзин, и Сергей, который встречал вас в Стамбуле. И собственно, ваш отчет у нас не вызывает нареканий.

— Сергей ведь сотрудник Коминтерна? — не удержался от вопроса Григорий.

— Можно и так сказать, — хмыкнул оперативник.

Он еще задавал незначительные вопросы, которые только подтверждали данные из отчета Григория Крата, но уже без энтузиазма.

В этот же день, вернее, ночью, Николай Петрович отпустил Григория Крата восвояси.

Берзин, когда Григорий снова, со всеми конспиративными предосторожностями, пришел на Гоголевский, сказал, что в самом деле, уже когда Крат перешел на нелегальное положение, пришла информация от ИНО о контактах Борисова с французской контрразведкой.

— Мы сейчас готовим справочник по вооруженным силам Франции, по обучению и тактической подготовке германской армии, о службе связи в германской армии, об экономической и военной мощи Италии.

Берзин докладывал Ворошилову об информационно-аналитической работе Разведупра РККА, о которой он заботился особо, считая, что это одно из самых важных направлений. Доводить до сведения красных командиров и руководства страны все это — значит, создавать объективную картину тех сил, что окружают Советскую Россию, клубятся и сгущаются. Он это понимал как никто другой, потому что к нему стекались все ручейки источников, создавая полноценную информационную реку, прозрачную и понимаемую однозначно, без иносказаний. Слишком разные источники, слишком независимые друг от друга, находящиеся на разных континентах, а информация в ключевых моментах схожа как под копирку.

Климент Ефремович Ворошилов, недавно назначенный наркомом по военным и морским делам СССР, и член политбюро ЦК ВКП(б), в прошлом член Реввоенсовета при штабе Первой конной армии, человек невысокий, но крепкий, большой любитель спорта и здорового образа жизни. При нем подчиненные не решались закурить, мог без церемоний вырвать папиросу изо рта. Он ходил пешком по десять километров в день.

Однажды неподалеку от его дачи, возвращаясь из конспиративного загородного дома, где встречался с агентом, отправляющимся в Японию, Берзин увидел идущего по обочине Климента Ефремовича. Ян Карлович хотел было попросить своего водителя остановиться, чтобы предложить подвезти Ворошилова, но увидел в нескольких десятках метрах впереди на перекрестке служебную машину наркома.

Берзин его запомнил на похоронах Михаила Фрунзе — шинель до земли, шашка на боку… Ворошилов жил на территории Кремля, здесь же и работал. Тимур и Татьяна, дети Михаила Фрунзе, с которым дружил Ворошилов, после недавней смерти Фрунзе на операционном столе, воспитывались в семье Ворошиловых. Такая традиция была у старых большевиков. К тому же у Ворошилова детей не было, они с женой воспитывали мальчика-сироту.

Кто-то считал наркома недалеким — он и в самом деле не имел образования. Но Берзин знал, что именно при Клименте Ефремовиче начались модернизация армии и оснащение ее оружием и техникой. Несмотря на вспыльчивый, задиристый характер, на который, возможно, повлияло то, что его сильно избивали в Крестах после ареста за революционную деятельность, с тех пор он страдал сильными головными болями, он умел слушать и вникал, когда говорили толково и по существу. А Берзин, поработавший в молодости некоторое время учителем, всегда излагал внятно и доходчиво.

Именно Ворошилов вместе с Дзержинским поддержал кандидатуру Яна Берзина на должность начальника Разведупра, когда количество неудач военной разведки стало настораживать Политбюро. К тому же Зейбот и сам не держался за свою должность.

— Всестороннее исследование вооруженных сил и вероятных театров борьбы возможных противников — вот основная наша цель сейчас, до войны, которая неизбежно будет. Нужно вести пропаганду среди населения о том, что необходимо готовиться уже теперь, готовить молодежь. Все это должно звучать в стихах, песнях, по радио, чтобы люди пропитались этим, как прибрежный песок. Он вроде бы рыхлый и легкий, но волны накатывают раз за разом, и песок становится крепче бетона — тяжелый и мокрый.

— Я понимаю, сам воевал. Толковая подготовка к войне — это почти победа, — задумчиво кивнул Ворошилов. Он ходил по кабинету, пока Берзин докладывал. Теперь вернулся за свой громоздкий письменный стол, за которым при своем небольшом росте слегка терялся. — Однако страдать излишним паникерством мы не будем.

Перед ним стояла массивная стеклянная чернильница, перекидной календарь, пресс-папье и колокольчик, стопка журналов, книг и газет лежали на уголке столешницы, черный портфель краем свисал со стола, брошенный небрежно. Коробочка с порошками от головной боли рядом с графином толстого стекла на приставном столике.

— Помню о вашей просьбе, у вас теперь появится возможность отбирать на предприятиях и в институтах Москвы лучших специалистов нужного профиля. Надо пополнять ряды. Ваши сотрудники, Ян Карлович, наиболее сведущие в этих вопросах люди.

— Я всячески стимулирую их к написанию статей, где не содержалось бы секретной информации, но общий фон которых создавал бы надлежащий настрой у военных читателей, да и гражданских. Выходят их статьи в том числе и в газете «Красная звезда», журналах «Техника и вооружение» и «Война и революция». Это, само собой, отнимает у них время, но дело, по-моему, нужное. И в то же время я ратую за усиление военной цензуры. Пишут о Красной Армии кто попало и что попало. И все-таки, товарищ нарком, войны в ближайшее время ожидать не стоит. Понимаю, что это большая ответственность с моей стороны — заявлять такое — и все-таки осмелюсь взять ее на себя. Страна наша сейчас должна восстанавливаться после Гражданской, заниматься сельским хозяйством, промышленностью, чтобы быть во всеоружии, когда через несколько лет война начнется. Все наши источники тому подтверждением, ни одно из государств наших вероятных противников не готово на данный момент к открытому противоборству. И не наберет еще те темпы роста военной промышленности, которые позволили бы им действовать решительно и масштабно. Они продолжат вести тайную диверсионную и разведывательную деятельность в отношении нашей страны, но и только. Мы активизируем работу по линии генштабов некоторых стран, в частности Финляндии, куда сейчас активно стекаются боевые общества белоэмигрантов, получающие подпитку в большой степени от разведки Великобритании и самой Финляндии, их генштаба в частности. Разведку они пытаются вести в отношении наших военных объектов в районе Петрограда и на Карельском перешейке. Все так активизировалось и обострилось после кронштадтского мятежа. Многие из сбежавших в Финляндию мятежников были приобщены к антисоветским террор-группам.

— Ян Карлович, а вам не кажется, что это больше работа для ОГПУ?

— Отчасти. — Берзин задумчиво пригладил седые волосы. — Наши поля деятельности зачастую пересекаются. В том числе и с сотрудниками Коминтерна. Тут же не может идти речь о том, чтобы получать информацию от сих до сих. Если нашему разведчику или источнику будут идти сведения, скажем, политического характера, он же не откажется их получить. Как и сотрудник ОГПУ возьмет данные стратегической разведки — где, кто, когда и сколько вооружения, места дислокации и тому подобное. Лишь бы шли эти самые сведения. Лишь бы найти ту самую точку приложения… Тем более действия генштаба Финляндии — это ли не наша забота?

Ворошилов снова выбрался из-за стола и стал прохаживаться.

— Не хотелось бы, чтобы возникли у нас противоречия с Феликсом Эдмундовичем, — проговорил нарком с недовольством.

— Не возникнут, это сфера деятельности Разведупра. Одно из наших важнейших направлений на данном этапе — Финляндия. В качестве мер противодействия противнику, находящемуся в непосредственной близости к границе Советского Союза и пытающемуся вести разведку с помощью белоэмигрантов, мы задействовали разведчика — молодого и перспективного, не так давно привлеченного к работе. Надежный, с хорошей легендой, в теле как раз той боевой белоэмигрантской организации «Финское бюро Центра действий», которая самым тесным образом контактирует с финской военной разведкой. Наш человек напрямую получает от них разведзадания, их выполняют его люди на нашей территории, а мы кормим их дезой. Там же, в Хельсинки, есть еще наш агент — источник, который занимается тем же, но уже в другой эмигрантской группе.

На Якорной площади было пронзительно холодно и ветрено. Как всегда бывает в Кронштадте, сером и унылом. Пахло табаком-самосадом, дым куривших на площади матросов не сносило даже порывами ветра, и он въедался в бушлаты, в мозг чем-то грубым и безнадежным. Периодически кто-то хрипло кричал: «Власть Советам, а не партиям!» — и добавлял трехэтажным свое личное мнение по этому поводу.

Тут главное было, чтобы не затоптали. Иван не видел никогда такую толпу разом. Тысячи черных бушлатов, серые усталые лица, полуголодные, обозленные, подогретые белоэмигрантской пропагандой, которая просачивалась на флот отчего-то лучше даже, чем в сухопутную Красную Армию.

Прибывший на митинг Калинин пытался унять толпу, тряс узкой бородкой, что-то невнятное говорил, кажется, даже угрожал, но его обрывали, кричали ему не столько агрессивно, сколько для того, чтобы сбить оратора с мысли и прогнать поскорее. Хотелось водки и в тепло. И снова кто-то поблизости хрипло заводил: «Советы без коммунистов!»

Потом через несколько дней, когда события развернулись в боевые действия, у Ивана была только одна задача — не попасть под раздачу. Пулемет не будет разбирать, где свой, где чужой, скосит всех.

Штурм Котлина был жестокий. Но уже тогда Иван примкнул к группе, которая собиралась, в случае чего, рвануть «к чухонцам», как они называли финнов. Один из группы был в прошлом белогвардейцем, перековавшимся еще в Гражданскую, но сейчас вспомнившим былое, — Матвей Колокольцев. Он и дотащил раненного в ногу Ивана к финнам.

«Чухонцы» не обрадовались очередному наплыву эмигрантов, тем более таких низкопробных, как обычные крестьяне. Тут уж не бароны, князья… Пожиже. Впрочем, тех, кто хотя бы сидел около графьев, сразу отсепарировали, и ими занялись особо. В ту же группу попал раненый Иван, правда, чуть позже, пролежав в госпитале три недели. К счастью, пуля не задела кость, но, пока добирались по снегу и льду, все же началось воспаление, которое проходило трудно. Последние несколько месяцев Иван вдоволь не ел, да и дома с едой была напряженка. А потому ослабленный организм трудно восстанавливался. С другой стороны, в этом заключалось преимущество, он попал в оборот финской контрразведки позже остальных.

Пришли к нему в палату. Иван уже поправился, на днях готовился к выписке, но, видимо, финские контрразведчики решили, что здесь будет проще его разговорить, чем при официальном опросе в приемной их службы.

Двое их было. Оба крепкого телосложения, словно слепленные из квадратов, из карельского камня, глаза ясные, голубые у обоих. Вежливые, строгие, спокойные. Говорил больше один. По-русски. Второй молча слушал, стоя у широкого подоконника.

Здания в Хельсинки, как и во многих городах Финляндии, во множестве похожи на петербургские или московские. Та же архитектура — царская, Российской империи. Госпитальные палаты большие, с четырехметровыми потолками. Эти двое казались лилипутами в таком помещении.

С первых же слов, когда назвал свои имя и фамилию, Иван начал проситься в Россию:

— Отправьте меня обратно. Если бы знал, что потащат сюда раненым, лучше б застрелился! Друзья оказали медвежью услугу.

— Вам не нравится Финляндия?

— При чем тут это… — пробормотал Иван. В больничных пижаме и халате он чувствовал себя раздетым рядом с этими господами в костюмах и замолчал, замкнулся.

— Вы вроде бы охотно участвовали в восстании. Вас ведь не устраивает политика, которая проводится сейчас коммунистами?

Иван пожал плечами и отвернулся к стене.

— И все-таки для вас опасно возвращаться, вы будете казнены, как и те ваши товарищи, что не успели пересечь границу.

— Да дело не во мне! — вспыхнул он. — Родители у меня в Москве. Пожилые люди. Теперь их наверняка начнут преследовать власти. Я должен вернуться!

— Этим вы им не поможете. А попытаться переправить их через границу мы могли бы, если бы вы прекратили истерить и оказались бы полезны нам, — это сказал уже второй контрразведчик от окна, тоже по-русски.

— Неужели такое возможно? — Иван сел на кровати и поморщился от боли в ноге. В глазах его вспыхнула надежда. — Старики беспомощные, отчаявшиеся… При одной мысли о них у меня темнеет в глазах. Я, кажется, на все готов, чтобы их вытащить оттуда. И ведь говорил им, что нельзя соваться в нынешнюю Россию. Нет, их, видите ли, ностальгия замучила. Рвались посетить родные могилы. А приехали на пепелище. Нет уже той России!

— Откуда приехали? — спросил контрразведчик и наконец оторвался от окна, за которым совсем почернело. Зимой тут темнеет рано. На светлое время солнцу отводится лишь несколько часов. Едва взошло, и извольте заходить обратно.

— Из Аргентины. Мы уехали еще до революции. Там только тратили, ничего толком заработать не удалось. Вот и вернулись…

Ему несложно было придерживаться легенды, которую без особого труда можно проверить. При этом никакой опасности для сестер, остававшихся за кордоном, и для родителей это не несло. Мать с отцом планировалось спрятать. Если придут агенты белогвардейского движения проверять в Москве, родственники в Кунцево нехотя и шепотом сообщат об их внезапном аресте. На самом деле Краты будут жить под другой фамилией и в другом месте.

В книжном магазине пахло клеем и типографской краской. Эти любимые с детства запахи, сулившие долгие часы с чашкой горячего шоколада и наедине с приключениями, в которые Ида погружалась с головой, настраивали на созидательный лад. Она любила, пока нет покупателей, заниматься изучением иностранных языков, уже бегло читала по-французски. Английский освоила еще раньше. Около полугода пробыла у сестры в Североамериканских Соединенных Штатах.

Америка оглушила ее своей грандиозностью, высокими домами, безработицей, толпами бедных людей, хватающихся за любую работу, полным интернационалом — от этой разноязыкости кружилась голова, поразила контрастом между богатством и бедностью.

В Германии было не такое разнородное общество. Хотя там существовала аристократия, и это их высокомерие выводило из себя больше, чем если они были бы просто богаты. Практически все руководство страны, все ключевые посты занимали люди с приставкой «фон унд цу» к фамилии.

В Америке главное — пронырливость, пробивная сила, стремление заработать во что бы то ни стало, копить центы и надеяться, что когда-нибудь они превратятся в десятки, а то и сотни долларов. Тогда можно организовать свой бизнес. Рынок кипел, предложения, в том числе и рационализаторские, сыпались как из рога изобилия.

В Германии, как и посреди остальной Европы, образовалось бюрократическое и социальное болото, где тонули любые инициативы. Везде и во всем требовалась протекция власть придержащих, и никаких шансов, как в Америке, добраться до вершины Олимпа. Поэтому общество закономерно стало поляризоваться — Коммунистическая партия и Национал-социалистическая немецкая рабочая партия, другие имитировали развитие общества в попытке отстоять интересы не аристократии, а всех немцев. Однако послевоенная нищая Германия дарила только надежды… Для людей не очень сытых, потерянных в этой жизни, угнетенных пораженческим положением своей родины, опьянение надеждами чревато. Многие становились фанатиками, стремясь любой ценой достичь своей мечты и выбраться из того подавленного, депрессивного состояния, в которое погрузилась вся страна, ставшая в одночасье демократической республикой, но при этом сохранившая в статьях конституции название Германская империя.

Отец и старший брат — люди образованные, но не относящиеся к аристократии, средний класс, который, впрочем, практически обнищал после войны, — давно тайно вступили в Компартию и были активистами, рассчитывая однажды стать свидетелями того, что идеи марксизма-ленинизма восторжествуют. Мировая революция, равенство, братство…

Поскольку в их семье все это обсуждалось с утра до ночи, то Ида, естественно, увлеклась теми же идеями. В юном возрасте, когда все кажется особенно доступным и осуществимым, трудно смириться с тем, что некоторым людям по рождению многое все же недоступно. Осознание этого в процессе взросления шокирует и подвигает порой на отчаянные шаги. Иде хватало рассудительности, чтобы не броситься во все тяжкие, а попытаться нащупать свой единственно верный путь в потемках всеобщей мрачной атмосферы послевоенной Германии.

Она также тайно вступила в комсомольскую организацию и стала членом профсоюза служащих. Но вряд ли это было ее истинным призванием. Необходимостью, правильным решением в сложившейся обстановке, но не призванием. Революционная борьба предполагалась только в перспективе и не то чтобы пугала ее, но Иде казалось, что надо достигать целей не в драке, не уговорами и пропагандой. Она чувствовала, что необходима альтернатива, хотя, в чем конкретно она заключается, понять пока не могла — не хватало жизненного опыта и знаний.

В компании молодых людей, друзей Иды по комсомольской организации, по библиотечным курсам и по спортивным занятиям — она увлекалась волейболом и большим теннисом — они жарко спорили о политике, о будущем страны и мира, о своем месте в этом мире. Казалось, что они могут что-то изменить. Но Ида раз за разом, слушая доводы товарищей, убеждалась все больше, что хождение с плакатами и лозунгами создает благоприятный фон для перемен, так сказать, подготавливает почву, но и только. Серьезно воздействовать на процессы в обществе, поворачивать вспять русло политики той или иной страны можно, только влияя непосредственно на руководство этой самой страны. А вот как и каким образом это можно осуществить, она не знала.

В их компанию приходили и молодые люди, в том числе и приверженцы новой партии NSDAP. С некоторыми из них она познакомилась на почве волейбола.

Их идеи выглядели в чем-то даже притягательными, если смотреть только с позиции немцев, но Ида понимала, что замысел с червоточинкой. И этой червоточиной были национальность, государство, основанное на расовых признаках. Даже в их компании находились поляки, евреи и еще бог знает кто. Что уж говорить о разнородном немецком обществе. Какой же раскол намечается! Отчасти схожий с нынешним делением на аристократов и плебс. Поменять названия, сменить элиту, а суть останется прежней.

Во время одной из таких посиделок в компании оказался человек из Коминтерна. Он с интересом слушал споры и ссоры. Пока что приверженцы и тех, и других политических партий не переходили на личности и не впадали в агрессию. Но явно дело шло к скорому расколу их компании.

Пару раз вместе с Идой приходил и Макс, долговязый, интеллигентный архитектор, в прошлом году окончивший академию художеств. Мать Иды, художница, преподавала у него на курсе и однажды пригласила к ним домой на чай в числе нескольких других студентов.

Дерзкую Иду он уравновешивал своей рассудительностью, степенностью не по возрасту. В нем чувствовались стабильность и устойчивость, как в домах, которые он пока что только проектировал, но вскоре будет и строить. Профессия нужная всегда — и во время мира, и во время войны. Его родители сделали хорошую карьеру — отец работал в министерстве.

Уже не включали граммофон, когда собиралась их компания, не танцевали фокстрот и чарльстон, не веселились беззаботно, как еще неделю назад. На лицах появилось напряжение, особенно когда выяснилось, что парни из NSDAP к тому же еще и антикоммунисты.

Ида перестала ходить в эту компанию. Хватало личных забот, жаль было тратить время на то, чтобы переливать из пустого в порожнее. Девушка энергичная и целеустремленная, она осваивала стенографию и машинопись, считая, что это пригодится в книгоиздательском деле. Не всегда же она будет наемной работницей в книжном, где работала после возвращения из Америки. К тому же Ида возглавила отдел агитации и пропаганды Компартии Германии, пытаясь погрузиться в работу с головой. И все-таки ее терзали сомнения…

Юношеский максимализм требовал немедленной реализации коммунистических идей, буквально закипала кровь при мысли, что парни из NSDAP со своими популистскими идеями уж очень эффективно воздействуют на немцев, ни на кого не оглядываются, их не сдерживают никакие моральные или иные ограничения. Примерно такое же движение взяло старт и в Италии, они там называли себя фашистами.

Единственным на данный момент реальным успехом немецких коммунистов был захват в 1919 году власти в Мюнхене и провозглашение Баварской советской республики при активной поддержке Коминтерна. Правительственные войска вошли в Мюнхен, и на этом власть коммунистов закончилась, тем более население их не поддержало.

Но однажды над дверью магазинчика звякнул колокольчик как-то особенно звонко. Так ей потом казалось. Зашел крепкий мужчина с коротко стриженными волосами, жесткими чертами лица и яркими голубыми глазами, словно полинявшими от времени и переживаний. У Иды не возникло впечатления, что это иностранец.

Он посмотрел книги на полках, пока в магазине были еще покупатели, а когда те вышли, подошел к прилавку и спросил:

— Вы Ида Краус?

— Что вам угодно? — У Иды внезапно задрожали руки. Она и сама не понимала — от испуга, что к ней обращаются так официально, или от внезапно нахлынувшего предчувствия грядущих перемен в ее жизни.

— Вы ведь знаете Уве? Он сказал, что я могу смело к вам обратиться за помощью и что вы надежный товарищ.

Ида пожала плечами, кутаясь в теплую кофту толстой вязки. В полуподвальном помещении книжного всегда было сыро, и это вредило не только книгам, но и ей. Уве — это тот сотрудник Коминтерна, которого привел кто-то из ребят их комсомольской организации. Иде тогда показалось, что Уве проездом в Берлине и ему просто негде скоротать вечерок.

— Можно нам где-то поговорить? — поинтересовался незнакомец, кивнув на плотную шторку за спиной девушки, где находилось подсобное помещение.

— Я не могу надолго отлучаться… — замялась Ида. Но все же отодвинула штору, приглашая пройти. — Что вам угодно?

— Не буду ходить вокруг да около. Изложу вам суть моего визита, но прошу пообещать, что в случае вашего отказа наш разговор не выйдет за пределы этой комнаты и не станет достоянием других людей. Положусь на вашу порядочность, о которой много наслышан.

— Не знаю… Может, вы собираетесь завтра кого-то убить, а я стану соучастницей, если промолчу о готовящемся преступлении, — улыбнулась она.

Ида не обладала красотой, которую бы безоговорочно признал и оценил каждый, но она, бесспорно, обладала обаянием, которое не могло остаться незамеченным. Шарм, улыбка и умные светлые глаза, смотревшие с пониманием и ожиданием несбыточного. Казалось, у нее на календаре все время следующий день, она заглядывает в будущее и видит там то, чего еще не видят остальные. Оттого ее прозорливость и грусть, от осознания, что ничего хорошего не предвидится.

Поскольку она не села, мужчина тоже остался стоять, двумя пальцами опершись о круглую столешницу стола, стоявшего в центре подсобки. Ида почему-то подумала об атлантах, которые держали небо на своих плечах. Как будто, если бы сейчас незнакомец оторвал эти два своих крепких пальца от стола, рухнул бы весь мир. Она подивилась своей фантазии.

— Мне рассказывали, что вы высказывали желание действовать, а не разглагольствовать и уж тем более не ждать, когда кто-то без вашего участия совершит мировую революцию…

После такой прелюдии Ида сразу подумала об участии в подпольной боевой организации для совершения терактов. Сама же испугалась такой мысли и не решилась озвучить свою догадку.

— Идея мировой революции подразумевает в какой-то степени стирание границ между народами, общность интересов. Противоборство нацистам, которые сейчас набирают силу. И тут уже речь не может идти о построении идеального коммунистического общества только в Германии. Действовать надо сообща. Вы согласны?

— Я это понимаю, — кивнула Ида. — Но я противник силовых методов. Отдельные акции против буржуазного или аристократического руководства стран считаю неприемлемыми. На убийстве невозможно строить идеальное государство. Вместо убитого канцлера или премьер-министра придут другие, такие же. Надо влиять на всю систему в целом.

— Согласен, что террор мера временная и малоэффективная. В России кончилась Гражданская война. В конечном итоге коммунизм там победил, но потери слишком большие. — Он задумчиво посмотрел на нее и вдруг спохватился, догадавшись о смысле сказанного ею. — Что вы! Речь не идет об участии в террор-группах. Я к тому делаю такой заход, чтобы услышать вашу точку зрения по поводу интернациональности борцов за мировой коммунизм. Это не действие против собственной страны, собственной нации, это действия за… За всеобщее равенство, за мир. Борцы могут быть любой национальности, из любой социальной среды.

— Зачем вы меня агитируете? Я на той же позиции, что и вы.

— Хотел предложить вам опасную интересную работу — стать сотрудницей советской военной разведки.

Ида подошла к столу и села. Ее неожиданный гость тоже сел, перестав опираться о стол. И мир не рухнул, когда он убрал руку со столешницы. Внешний мир. А внутри у Иды все крошилось и ломалось, все прежние жизненные установки и планы. Невольно, еще ничего не решив, она начала прикидывать: а что, если она сейчас скажет да?

— Вы же просили поближе к сути, — он улыбнулся. — Вижу, что я вас шокировал… Вы знаете, к чему привела недавняя война. Разруха в вашей стране, общемировая депрессия и в экономике, и в умах людей. А ведь все скоро повторится. Все собираются воевать снова — и Италия, и Финляндия, и Франция, и Германия, и ряд других стран. Все, по данным разведки, накапливают оружие, разузнают военные планы соседей. Но самое главное — точат зуб на Советскую Россию как источник новой силы, новой политики, которая в конечном счете может смести их правительства, разрушить прежний уклад. Они боятся. А когда кого-то сильно боишься, единственный способ избавиться от страха — ликвидировать объект страха.

— Погодите, это все интересно и важно. Но давайте лучше обо мне. — Она провела ладонью по ажурной белой скатерти, словно прочертила воображаемый водораздел между пропагандистскими пассами незнакомца и практическим подходом к делу. — Первое. Как я могу к вам обращаться?

— Петер.

— Второе. Вы по рекомендации Уве ко мне обратились?

— Он не знал, о чем я буду с вами говорить…

Иде почудилось, что Петер смутился после вопроса об Уве.

— Я так не думаю, — возразила она неожиданно. — Если вы подыскивали кадры, вы бы не стали действовать через человека неискушенного. Иначе в случае моего отказа дело получило бы более широкую огласку. Уве — ваш человек.

— Первое, — Петер полушутя-полусерьезно начал систематизировать ответы так же, как систематизировала свои вопросы Ида только что, — когда вы начнете погружаться в профессию разведчика, то поймете, что такие вопросы лучше не задавать, потому что вы никогда не услышите на них ответ. Вернее сказать, не услышите правду. Второе, вы сказали «в случае моего отказа дело получило бы». Вы не сказали «получит», значит, я могу надеяться? И третье, вы можете сейчас задавать самые откровенные, самые нелепые и наивные вопросы. Это уместно и позволительно. Именно теперь. Потом будут работа, учеба премудростям разведчика, легенды — жизнь, взятая как бы взаймы, каждодневный риск.

— Мне придется действовать против Германии?

— Это хороший вопрос. Патриотизм у человека заложен от природы, если он отсутствует, у меня нет доверия таким людям. И тем не менее да, вам, вероятно, придется действовать против Германии, но скорее против тех, кто правит ею или будет править в ближайшей перспективе. Против антикоммунистов.

— Я должна буду уехать из Берлина?

— На начальном этапе, думаю, да. Чтобы не искушать вас работой против своих, пока вы не станете профессионалом и не поймете, что нет теперь своих и чужих, а есть общий враг, который прикрывается любыми благовидными и не очень идеями для того только, чтобы сохранить и преумножить свои капиталы и оставаться у власти. Идея мирового господства остается актуальной со времен Древнего Рима. Стоит начать человеку жить чуть лучше, он забывает о своих бедах, а тем более о бедах других. Есть русская поговорка — своя рубаха ближе к телу. И очень редко возникают в мировой истории люди, готовые жертвовать собой при любых обстоятельствах.

— Такие сгорают, столкнувшись с бюрократией и буржуазным снобизмом, — цинично заметила Ида. — Вы слишком увлекаетесь пропагандой. Я уже распропагандированная. Не стоит. Я в самом деле не желаю жить как прежде, вяло плыть по течению. Если есть Бог, то он вас прислал вовремя. К чему-то подобному я морально готова. Оставаться здесь, — она оглядела подсобку с круглым столом, с диванчиком и стеллажами вдоль двух стен, полки которых были забиты пачками с книгами, завернутыми в грубую коричневую бумагу и перевязанными бечевкой, — невыносимо. Это может длиться годами, и даже моя работа на политическом поприще в Компартии…

— Вот кстати о Компартии, — мягко перебил ее Петер. — Вам придется выйти из партии. И всячески демонстрировать, что вы утратили к этому интерес. Тем более, насколько мне известно, ваш жених Макс Шульц не приверженец какой-либо партии. Он просто молодой и талантливый архитектор.

Ида смерила Петера насмешливым взглядом:

— И вы еще будете утверждать, что Уве не ваш человек? Или у вас есть и другие осведомители?

— Источники, так правильнее будет сказать. Мы не полиция. В разведке все тоньше. И агентов мы своих ценим и бережем как зеницу ока. Они и рискуют больше, находясь в непосредственной близости к секретам, которые мы пытаемся добыть всеми правдами и неправдами.

— И в какую же страну мне придется ехать? Я знаю английский и немного французский… Что я должна буду делать?

— Пока что вам придется подписать согласие.

За этим же круглым столом аккуратным почерком Ида, написав согласие работать на советскую разведку, перелицевала свою жизнь как старый костюм. Прежняя Ида никуда не делась, просто она, настоящая, ушла в тень на долгие-долгие годы.

Однако ее природная взбалмошность давала о себе знать…

В следующую встречу с Петером в Трептов-парке, сидя на скамейке, Ида огорошила его тем, что не очень-то хочет замуж за Макса. Дескать, он уже не вписывается в ее грандиозные планы.

Они сидели напротив пруда с карпами. В будний день народу тут было немного, в основном мамаши с низкими колясками или няньки. Бегали мальчишки в гольфах и шортах, гонявшие или целлулоидный мяч, или колесо на палке.

— Ида, послушайте, — вкрадчивым голосом начал Петер. — Выехать в Россию для обучения сейчас невозможно. Зато ваш будущий муж Макс Шульц имеет возможность получить направление на работу в Китай. И это важно. Вам необходимо сделать все, чтобы он не только женился на вас, но и поехал с вами в Китай. Вы поняли?

Она нахмурилась и кивнула. Ида была одета в шаровары, рубашку, ветровку и легкие спортивные туфли, вымазанные травой. Раскрасневшаяся, с чуть влажными волосами. До встречи с Петером с самого утра она играла с друзьями-студентами в волейбол здесь же, в парке. Тут, на большой лужайке, располагались спортивные площадки для горожан. В книжном у нее сегодня выходной — хозяин уехал за новой партией книг. А Петер решил подстроиться под ее график. Выглядело так, что она просто, позанимавшись спортом, села на скамейку у пруда отдохнуть и перебрасывается ничего не значащими фразами о погоде и берлинских новостях с соседом по скамье.

— У родителей Макса есть знакомые в немецких корпорациях, которые работают в разных странах мира, в том числе в Китае. Это направление предпочтительно для нас сейчас. Есть некий дядя Хельмут. Он возглавляет в Шанхае германскую электротехническую фирму, входящую в большой концерн. У него там серьезные связи и в правительстве. Он с охотой поможет Максу и его молодой жене, так как знает его с детства. Никаких других вариантов.

Ида промолчала, но поняла, что это важный урок для нее. Теперь не может быть никаких личных желаний и абсолютно все в ее жизни должно подчиняться работе и рассматриваться через призму целесообразности.

Ей захотелось, чтобы Петер смотрел на нее не только заинтересованно и подчеркнуто уважительно, но с восхищением, когда она будет опережать его пожелания и выполнять указания даже быстрее, чем он их озвучит.

В самом деле в очередную их встречу в городе через неделю, на набережной Шпрее, около Дворцового моста Шлоссбрюкке, поблизости от кафедрального собора с покатыми и зелеными от времени крышами Ида сообщила, что они с Максом зарегистрировали брак. Правда, родители мужа настаивают еще и на венчании, но она против.

— Обязательно венчайтесь! Благословляю, — улыбнулся Петер. — Вы, наверное, забыли, что вы теперь не коммунистка. Юношеское увлечение прошло. Теперь вы, фрау Шульц, должны быть степенной дамой. Вести дом, стать гостеприимной хозяйкой…

— Дядя Хельмут в качестве свадебного подарка пообещал похлопотать о судьбе Макса и сегодня утром телеграфировал из Шанхая — место в городском управлении Шанхая оставлено за молодым архитектором Максом Шульцем. Нас ждут там в ближайшее время. Кстати, как сказал дядя Хельмут, заправляют этим управлением англичане, как и большей частью Шанхая. Так что большинство коллег Макса будут именно они.

Двухэтажный персиковый особняк с плоской крышей и вторым этажом, вырастающим из этой крыши, словно пробившим ее своим черепичным гребнем, небольшой двор с круглой клумбой перед входом, залитой дождем с поникшими цветами. Летом в Шанхае часто дожди и высокая влажность, которая облепила прибывших в Китай молодоженов.

Несколько дней в отеле, четыре дома на выбор — и вот в распоряжении четы Шульцев этот милый особняк с квадратными колоннами справа и слева от входа, с китайскими драконами, сидящими на верхушках этих колонн и охраняющими дверь, деревянную, резную, со стеклом в верхней части.

Ида подбирала дом с учетом всех требований конспирации, которым ее успели обучить в Берлине, вернее, в пригороде Берлина. После свадьбы она внезапно «приболела», уволилась из сырого книжного, тем более они с Максом собирались уезжать из Германии, и отбыла за город в клинику доктора Фаубе. Во всяком случае, так она объяснила это родным и Максу. Он, пока она «подлечивалась», собирал необходимые для поездки документы — до отъезда оставалось еще недели две. Ида их использовала продуктивно. К ней приезжали на конспиративную дачу педагоги по спецпредметам. Вышла, конечно, очень быстрая и поверхностная подготовка, но азы конспирации и выхода на связь она все же усвоила.

А уже перед самым отъездом она, по просьбе Петера, отправилась во Франкфурт, где ее познакомили с доктором Зорге. Он с женой предоставлял свою квартиру для курьеров Коминтерна. Их познакомил Уве. Она выпила у Зорге чаю, просидела часа два, удивляясь образованности хозяина, высокого, крупного, с чуть грубоватыми и одновременно мягкими чертами лица, с вьющейся густой шевелюрой, с пухлыми губами и высоким лбом умного человека, настойчивого в достижении целей. Ида узнала, что он воевал в Мировую, не однажды тяжело был ранен, ему еле удалось избежать ампутации обеих ног. Именно в госпитале Зорге в руки попали брошюры Либкнехта и Люксембург. Его судьба была решена. Что такое война, он уже знал, теперь ему хотелось только мира и справедливости.

Когда Ида вернулась в Берлин, под впечатлением от встречи с Зорге, в их последнюю встречу с Петером она спросила:

— Он тоже ваш человек?

— Время покажет, — уклонился от прямого ответа Петер.

— Тогда к чему это знакомство?

Петер пожал плечами и промолчал…

Из-за требований конспирации в выборе их шанхайского дома она отдала предпочтение особняку во французском районе города, где больше всего жило людей с европейской внешностью. Практически весь квартал населяли белоэмигранты. Легче будет затеряться тем визитерам, которые, как планировалось Петером и Центром, станут изредка посещать Иду прямо в ее доме, смешавшись с толпой гостей из местной буржуазной среды. Она просила Макса приглашать именно таких гостей, ведь уважаемые люди, посещающие дом Шульцев, создавали их семье образ немного богемный и существенно снижали уровень контрразведывательной опасности, которая зашкаливала в Шанхае, поскольку китайская контрразведка милитаристского правительства действовала активно и жестко.

Особняк с двумя входами — черным и парадным, с изолированными комнатами с толстыми стенами во всех отношениях оказался хорошим. В одной комнате не было слышно, что происходит в другой.

Иду радовали и свой дом, и уютная гостиная с креслами, и камин, особенно пригодившийся в сырые дождливые дни для просушки вещей, которые вывешивали перед ним на специальной перекладине, иначе приходилось бы ходить все время во влажной одежде. Правда, при сильной духоте зажженный камин заставлял держать окна открытыми. Из окон пахло морем. В огромном порту стояли старинные корабли, как будто пиратская эскадра зашла сюда под Веселым Роджером. С причудливой резьбой на корме, напоминающей татуировки, с рифлеными высокими вертикальными парусами, которые, казалось, от сильного ветра могут опрокинуть корабль. Деревянные парусники резко контрастировали с железными военными судами, стоявшими в порту.

Около порта было особенно много опиумных притонов, где моряки развлекались с проститутками и наркотиками после долгих морских переходов. Ида с Максом однажды по ошибке заехали в этот район на арендованном автомобиле и поразились, насколько сильно все отличается от почти европейского центра города и их французского квартала. Два разных мира.

Ида понимала, что здесь тоже скоро пробьют асфальт ростки коммунизма. Иначе и быть не могло. Слишком угнетены простые люди, слишком зарвались англичане, взрастившие из местных богачей себе подобных, нарядив их в европейские платья и костюмы, отправив их в английских машинах на скачки, созданные по образу и подобию, подпитывая азарт, на биржи, воспитывая в них преемников, но рангом, конечно, пониже. Они никогда не признают желтолицых ровней себе.

Были и китайские кварталы, где люди, бедные, но сохраняющие свой древний уклад, сидели во дворах в редкий свободный от работы час и играли за квадратными столиками в маджонг, довольствуясь плошкой риса — рационом за весь день, отмахиваясь от белья, которое сушилось на веревках, натянутых по всему двору, словно связавших их мирок накрепко, и только эти веревки его удерживали от вторжения того чужеродного, что бесновалось, клокотало и бурлило за стенами их старых бедняцких домов.

Сидеть без дела Ида не собиралась, хотя в какой-то момент поймала себя на мысли, что наслаждается тихой мещанской, семейной жизнью — с украшательством дома шторками, кружевными салфетками, фарфоровыми статуэтками, пухлыми креслами, сервизом с большой пузатой супницей из мейсенского фарфора, да и Макс оказался заботливым любящим мужем, впрочем, это она предвидела и поэтому как раз и раздумала выходить за него в те безумные берлинские дни, когда кардинально менялась ее судьба.

Однако даже при хорошей зарплате Макса семья в деньгах все же нуждалась. Жили на довольно-таки широкую ногу. Те деньги, что Ида получила уже в Шанхае от связного на оперативные расходы, она спрятала в надежном тайнике — пока не могла ими воспользоваться, иначе возникли бы закономерные вопросы у Макса.

Ида активно расспрашивала новых знакомых, нет ли у них на примете подходящей для нее должности. Ей была необходима не абы какая работа. Пойти в любой книжный магазин она могла, тем более хватало английских и французских беллетристических лавочек, где не требовалось знание китайского.

Вообще, Шанхай звучал по большей части по-европейски, хоть и разноязыко. Но какую она там смогла бы получить информацию, если только функционировать в качестве живого почтового ящика и связной? Ей хотелось большего. Тем более вокруг бурлила жизнь, информация струилась потоками, надо было только найти место, где бы эти потоки соприкасались с ней. Это напоминает теплое море, в которое вошел и вдруг чувствуешь скользнувшую по ногам прохладную струю подводного течения. С поверхности его не заметишь — вода однородная, надо только бродить и искать-искать, прислушиваясь к своим ощущениям и интуиции.

Центр направлял ее, сообщив со связным — человеком из белоэмигрантской среды, что лучше всего сосредоточить свое внимание на телеграфной Трансокеанской службе (ТТС). Проникнуть туда означало получить доступ к корреспонденции, исходящей из Шанхая в большинство стран Европы, в Америку, Индию и Японию. Писаки всех национальностей, которые посылали свои статьи, выискивая самое жареное в отношениях Китая и Японии, использовали как раз ТТС. Причем английские и французские журналисты брали информацию не только из китайских, но и из японских источников, выезжая в командировки в Токио.

Другое направление, на котором без опаски могла работать Ида, соотносясь со своим образованием и профессией, — журналистика. Она неплохо набила руку в отделе пропаганды в написании листовок и воззваний.

Пока что Ида довольствовалась обзором всех газет, выходивших в Шанхае. Скупала их, ссылаясь Максу на то, что ищет объявление о найме на работу, да и просто хочет быть в курсе местных сплетен. Кое-что на страницах газет проскальзывало, и при сопоставлении с другими источниками и разумном анализе удавалось выявить крупицы информации, которую Ида уже передала в Центр при первой же возможности.

Когда в их гостеприимный дом пришел начальник телеграфной службы, приглашенный мужем, познакомившимся с ним в своей строительной конторе, Ида возблагодарила небеса, хотя считала себя атеисткой. Включила все свое обаяние, особенно когда мельком услышала сетования мистера Хэйли о том, что у него «увели» секретаршу, привезенную им из Англии.

— Вышла замуж за китайца, как вам это понравится? — сетовал мистер Хэйли, поглощая бифштекс и молодой картофель в кожуре. — Падение нравов. Полнейшее и безоговорочное. Он увез ее в Пекин. И где я теперь найду благонадежную даму или молодого человека? Сюда из Англии приезжает всякий сброд в поисках заработков и приключений. А ведение делопроизводства требует дисциплинированности и аккуратности.

Сразу несколько человек за столом рассмеялись и поглядели на Иду. Хэйли завертел головой с недоумением: над ним смеются? Но его заверили, что дело не в нем, а в том, что Ида готовый делопроизводитель, стенографистка, прекрасно владеющая английским, само собой, немецким. А уж что говорить про то, насколько она начитанная, обаятельная, одетая со вкусом, миниатюрная и спортивная. Чего еще желать английскому чиновнику, руководящему телеграфной Трансокеанской службой?

Он ничего и не стал желать, заявив, что с завтрашнего дня Ида может приступать к своим обязанностям. Хэйли раскраснелся и от вида «спортивной и миниатюрной» Иды, и от бренди, и от теплой обстановки, которая его обволакивала в этом доме чистоплотных и немного чопорных немцев. Уходя поздним вечером под проливным дождем, раскрыв зонт, только-только прикрывавший его полную фигуру, он так долго кланялся стоявшим на крыльце и провожавшим его Шульцам, что едва не плюхнулся в мокрую клумбу с цветами.

Буквально в первые же две недели Ида очаровала всех приходивших для отправки корреспонденций журналистов, и уже в ближайшие выходные многие из них оказались в гостях в особняке с драконами на колоннах.

Бурной деятельности Иды, которая подписывала шифровки оперативным псевдонимом «Лиза», могла помешать ее беременность. Однако переносила она ее легко, не переставала работать, принимать гостей, порхала и запоминала, записывала, передавала.

Из ее донесений следовало, что Япония очень решительно настроена получить господство в этом регионе. Захватив Маньчжурию и Монголию, затем установить полный контроль над Китаем и впоследствии над всей Восточной Азией, используя людские и природные ресурсы Поднебесной. А поскольку препятствовать этим планам будет Советская Россия, которая ведет пропаганду среди китайских товарищей и даже добилась определенных успехов именно в Шанхае, где уже создана коммунистическая партия, то для Японии это враг первостепенный.

Хотя и с Североамериканскими Штатами у японцев начался конфликт. Американцев не устраивали их наполеоновские планы и концепция — Азия для японцев. Америка подпевала в этих вопросах Великобритании. Еще в 1921 году созвали международную конференцию для решения проблем в Тихоокеанском регионе. Но ни Советскую Россию, ни Дальневосточную республику не пригласили. Через девять дней после начала конференции, о которой в Москве узнали из газет, Чичерин направил ноту протеста, где сообщал, что принятые кулуарно решения Россия выполнять не намерена.

Английский журналист Нейт Джефф, приехавший недавно из Лондона, особенно возмущался по поводу коммунистов, сидя за столом у Шульцев.

— Несмотря на Гражданскую войну, нищету и голод, эти русские распространяют свою идеологию с энтузиазмом и напором саранчи. Два года назад в Китае состоялся первый съезд КПК, хотя только двенадцать делегатов присутствовали. И все это здесь, в Шанхае, в этой клоаке, в городе желтого дьявола.

Макс с тревогой поглядывал на Иду, памятуя о ее коммунистическом прошлом. К его удивлению, жена молчала и улыбалась. Она словно бы испытывала удовольствие от ярости англичанина. Что-то в ее взгляде показалось Максу незнакомым, какое-то особое знание.

— Эти русские… Они уже проиграли, я имею в виду Белую армию, но пыла у них не поубавилось. Упертые что те, что эти. Одни хотят весь мир окрасить в красное, другие — уничтожить всех коммунистов. Безумцы! У меня есть один информатор в среде белоэмигрантов — фанатик, настоящий фанатик. Он состоит в какой-то организации монархистской направленности. Они там жаждут восстановить все как было и вынашивают планы вооруженного нападения, собираются перейти границу и поднять на восстание крестьян приграничных деревень.

— А сам-то он кто? Небось из денщиков? Многие из подобных ему в царской России ничего из себя не представляли, а теперь флер политических эмигрантов придает им вес и статус, — брезгливо заметила Ида. — Читала про таких «активистов» в какой-то газете. Там их здорово протянули. Они думают поиграть на этом.

— То была не коммунистическая агитка? — улыбнулся Нейт. — Нет уж, это солидный человек, генерал-лейтенант. Он не слишком образован, однако — личность. Знает несколько языков. Рассуждает о буддизме и восточной философии. Пользуется популярностью у казаков, которые вместе с ним ушли из России. Атаман. Он может рассчитывать на многое, заручившись поддержкой таких людей…

Журналист осекся и тему эту больше не развивал. Начал нахваливать японскую кухню, поскольку недавно как раз вернулся из Токио.

Когда он ушел, Макс спросил с недоумением:

— Как ты сдержалась и не отшила этого типа? Такое высокомерие! Не стоит его больше к нам звать.

— Напротив, он забавный в своей одиозности. И те ему не нравятся, и эти… Нам-то что до русских! Пусть хоть загрызут друг друга, — отмахнулась Ида.

Она на следующий же день оставила сигнал срочной связи и через день встретилась со связным. Вскоре получила из Центра сообщение, что речь в разговоре с Нейтом шла об атамане Семенове. Если будет возможность, необходимо выйти на его приближенных, чтобы получать более детальную информацию о планах этого палача, бесновавшегося в Забайкалье во время своего недолгого там нахождения у власти — казни, зверства, насилие. Известно, что он наладил контакт с американцами и японцами, их разведками.

Ида стояла в парке с коляской под гинкго — раскидистым деревом с толстым вековым узловатым стволом. Дерево напоминало по своей стати дуб, какие росли в Берлине, но листья, как маленькие трепещущие вразнобой на ветру веера, весьма отдаленно походили на резной дубовый лист. Не во все сады еще можно было попасть в Шанхае, некоторые диковинные, красивейшие места в Чжуцзяцзяо были недоступны для простых горожан.

Она ждала человека, который был в состоянии ей реально помочь предотвратить то, что казалось неизбежным и крайне опасным для СССР. С другой стороны, сегодняшняя встреча могла стать для Иды фатальной, если этот порекомендованный ей надежными людьми человек окажется двойным агентом. Исключать такое нельзя. Но и выхода другого не оставалось.

Под матрасиком в коляске лежал сверток с деньгами. Иду снабдили крупными суммами фунтов — самой устойчивой валютой, и долларами, которые не уступали фунту по надежности.

Агентуру покупали за солидные деньги, платили за каждый полученный от источников документ — так было до революции, но так было и после, хотя и в меньшей степени. Большим подспорьем стали коммунистические идеи, которые пришлись по душе очень многим людям в мире. Ради них шли на подвиги, не требуя ничего взамен. Или брали за услуги тот минимум, на который финансисты Разведупра готовы были пойти. И без того расходы военной разведки ежегодно превышали миллион рублей золотом. Все скрупулезно распределялось между резидентурами в разных странах, приоритет отдавали основным вероятным противникам, в том числе и Японии.

Родившийся сын Генрих не помешал работе Иды ни в качестве секретаря мистера Хэйли, ни в качестве разведчицы. Ей хватало энергии на все — и на пеленки, и на мужа, и на хозяйство, и на гостей, от которых муж, правда, стал уже уставать.

Шульцы наняли няню и садовника. Причем садовник оказался, к удивлению Макса, из белоэмигрантов, а наймом занималась жена. Ида сказала, что русских много на рынке труда, они хватаются за любую работу и не требуют многого.

Иде не пришлось долго общаться с Василием — драбантом — денщиком казачьего атамана, чтобы понять, как он рвется на Родину и, в общем, готов практически на все, чтобы вернуться домой и, главное, там получить амнистию.

Опершись о грабли в саду, он утирал слезы и на ломаном английском объяснял, что невмочь ему среди этих желтолицых, с души воротит. Ида угощала его шнапсом, кормила на кухне.

Прошло недели две такого общения, и Василий уже старался ей во всем угодить. Встречал гостей, расставлял столы и стулья, если прием происходил во дворе под навесом из дерева. Ловил каждое движение хозяйки. А она выжидала, прекрасно зная от связного, что этот Василий был в денщиках у Семенова.

Иллюзий на его счет она не питала, наверняка денщик тоже замаран в варварских расправах атамана. Ему вряд ли дадут амнистию. Она только не понимала, почему Семенов сейчас отказался от услуг Василия и почему они разбежались в разные стороны в эмиграции.

Василий отмалчивался по этому поводу. Связной порасспрашивал в белоэмигрантских кругах, где сам вращался, какие по этому поводу циркулируют слухи. Все сводилось к тому, что новые «друзья» Семенова — японцы и американцы — постарались окружить его своими людьми, а некоторых верных его подручных убрать. По-видимому, не столько боялись, что они слишком осведомлены, сколько опасались, что через этих людей могли действовать сотрудники ОГПУ, которые тоже искали подходы к Семенову, как и военная разведка, вряд ли с целью вербовки — все знали его отношение к коммунистам, скорее для проработки вариантов его ликвидации.

Понимая, что есть возможность разговорить Василия и разузнать у него слабые стороны атамана Семенова, Ида запросила у Центра бумагу для Василия об амнистии и разрешение вернуться на Родину. «Я полагаю, если он будет нам полезен, то можно закрыть глаза на его прошлое. Главное то, что здесь и сейчас. Что касается атамана. От источника, близкого к Врангелю, известно, что Семенов толковый, бойкий, довольно храбрый человек, сметливый. Умеет плести интриги, поднаторел в этом деле и готов на все, чтобы достичь своих целей. Военное училище окончил с грехом пополам. Врангель о нем невысокого мнения как о возможном лидере белоэмигрантских сил на Дальнем Востоке. И все-таки есть опасность, что при определенном стечении обстоятельств и участии Японии в финансовом и пропагандистском плане возможен переход границы».

Как только она эти документы получила, то с разрешения Центра завела разговор с Василием, показав ему копии амнистии и разрешения приехать в Советскую Россию.

Денщик прочел их, сидя за столом на кухне, и заплакал:

— Вы решили пошутить надо мной, фрау Шульц?

— Это подлинные документы. И я лично куплю вам билет, в России вам помогут устроиться и не будут преследовать за ваше прошлое. Но и вы должны немного помочь.

Он не стал ее ни о чем расспрашивать, хотя у него наверняка возникли самые разнообразные вопросы. К примеру, почему она, немка, работает на Советский Союз, как вообще возможно, что фрау с грудным ребенком на руках занимается явно нелегальной работой в чужой стране, подставляется сама и рискует судьбой своего сына? И многие другие. Однако служба под началом Семенова, как видно, приучила его держать рот на замке и соображать в вопросах разведки.

— Верой и правдой служил я Григорию Михайловичу… Да видно, так тому и быть. Обида у меня на него такая, что жить с этим тяжко. В нашем Куранже, в селе, откуда мы с ним родом, живут и монголы, и буряты, мы знаем эти языки с детства. Я сам бурят. Когда он зашел в наше село, то свирепствовал там особо. Мои близкие не выжили. И смерть их была тяжелой. Он решил, что они выступили за советскую власть, пока красные были в Куранже.

— И вы с ним ушли за кордон, несмотря на это?

— Мне ничего не оставалось. Если бы не ушел, меня бы красные расстреляли. А если бы рассорился с Григорием Михайловичем, сейчас бы с вами не разговаривал. Ни благодарности, ни привязанности от него нет и быть не может. Корыстный, хитрый… Жизнь не мила после всего, что я пережил тогда. Если бы нашелся человек, кто поквитался бы с ним, я бы душу тому продал.

Ида с грехом пополам понимала его английский, больше догадывалась по жестикуляции, очень решительной и гневной. Во всяком случае, в его искренности сомнений не оставалось.

— Почему вы сами не попытались с ним поквитаться? Ведь вы находились близко к нему.

— У него охрана. Он сам всегда настороже. И я боюсь его до одури…

Василий поежился, став словно бы меньше — крепкий мужчина, умеющий и пахать, и воевать, но которого скрутили в жгут Гражданская война и жестокость, творившаяся вокруг него и творимая им самим. Он был морально уничтожен.

— Рассказать о нем все — это пожалуйста, — после паузы, когда наконец совладал со своими эмоциями, согласился Василий. — А знаю я немало. И привычки его, и причуды. Сейчас он ведет переговоры с япошками. Ему должны дать несколько тысяч винтовок и патроны к ним.

— Когда начались эти переговоры? Может, сделка уже состоялась?

— Еще месяц назад переговоры велись, — пожал плечами Василий.

Ида впервые пожалела, что ее не готовили в качестве разведчика-диверсанта. Убить Семенова ей показалось в данный момент самым простым вариантом.

На следующий день после этого разговора на кухне она находилась на работе. Мистер Хэйли в своем кабинете курил вонючую сигару, дым которой вытягивало наружу в закуток, за стеклянную перегородку, за которой сидела Ида перед «Эрикой», черной, блестящей, с круглыми клавишами. Хэйли специально приобрел для Иды эту пишущую машинку, подшучивая, что немка печатает на немке.

Вдруг в приемную зашел крепкий человек, чуть полноватый, но видно было, что эта его плотность фигуры от физической мощи, а не от переедания. С яркими голубыми и дерзкими глазами, показавшимися Иде несколько безумными, со смоляными усами на пол-лица. Она почти сразу узнала в нем Семенова и опешила. Мелькнула мысль, что Василий сдал ее, и Семенов самолично пришел придушить ее. Однако атаман довольно вежливо спросил по-английски, может ли он пройти к мистеру Хэйли. Ему назначено.

О чем они разговаривали с англичанином, Иде услышать не удалось. Зато когда начальник под руку проводил улыбающегося Семенова до двери, он передал Иде ворох телеграмм, которые следовало отнести телеграфисту.

Естественно, она тут же прочла все. И разговор с Василием подтвердился словами самого Семенова, адресованными кому-то в Америку, что, дескать, через несколько дней у него будет предостаточно оружия. В другой телеграмме сообщалось, что через два дня он отбывает в Нагасаки для окончательных переговоров и подписания — чего именно не уточнялось.

Действовать надо было быстро. Ида все же спросила у мистера Хэйли, кто этот господин с такой необычной внешностью.

— Как? Ты не узнала? О нем много пишут в газетах. Это атаман Семенов, русский казак, ярый противник красной дряни. Он часто заходит. Просто обращался раньше к моему заместителю. Ему передавал свою почту. Человек он солидный, его корреспонденции даем зеленый свет.

Ида, стиснув зубы, снова с досадой подумала об отсутствии у нее навыков диверсионной работы. Нечто такое отразилось у нее на лице, что Хэйли испуганно спросил, все ли у нее в порядке? Ида воспользовалась ситуацией:

— Что-то мне нездоровится, мистер Хэйли, если бы вы были так любезны, я бы пошла домой.

— Конечно, фрау Ида. Что же вы молчали? Может, врача вызвать? Нет?.. Ну отдохните. Завтра у нас нет срочных дел, я справлюсь.

Дома Ида подступилась к Василию с расспросами. Кто может оказать помощь из окружения Семенова и пойдет ли сам Семенов на сделку с красными?

Василий думал довольно долго и назвал фамилию есаула, который так же пострадал, как и сам Василий, — его родственников жестоко убили подручные атамана. Но в отличие от денщика он остался при атамане. То ли настолько отчаялся, что ему все равно, то ли ждет своего часа.

— Георгий почти все время рядом с атаманом. Он его и охраняет. И в качестве порученца при нем. Но они ведь в Нагасаки, фрау. Я же сам оттуда сюда приехал. Здесь много наших, хоть по-русски есть с кем поговорить. А то одичаешь совсем.

— Я сегодня лично видела Семенова, — сказала Ида. — Он уедет в Нагасаки через пару дней. Если вы считаете, что Георгий с ним тут, вы сможете с ним связаться?

— Попробую, — кивнул Василий. — Вы хотите его тоже привлечь к работе? Если за деньги, он согласится. У него трое малых детей и жена чахоточная. Потому он и Григория Михайловича терпит.

— А сам Семенов на сделку пойдет? — повторила свой вопрос Ида.

— Я-то сам как думаю… Пойдет. Не любит он япошек похлеще красных. А все же зависит от них в денежном вопросе. Это унижение. И сделать им козью морду всенепременно возжелает. Лезть к красным в пекло из-за япошек ему резону нет. Он только оттуда ноги унес, а то, чего там натворил, ему не простят никогда. Он теперь хочет в Маньчжурию. Там власть взять. Свое государство организовать. Но у японцев на этот счет свои планы.

Иду поджимало время. Время стало ее главным врагом на эти два дня. Она не успевала встретиться ни со связным, ни с резидентом, который мог что-то посоветовать, а уж тем более не получилось бы за такой короткий срок отправить шифровку в Центр и получить ответ.

Она понимала, что вступает на зыбкую почву самодеятельности и лично делать то, что вознамерилась, не должна и, более того, не имеет права. И тем не менее она стояла в парке с коляской с маленьким Генрихом, чмокающим губами во сне и не догадывающимся о том, что он является для родной матери прикрытием контакта с потенциальным агентом.

Василий провел беседу с Георгием, убедил его, что стоит прийти на встречу с дамой (он не называл ее имени по ее же просьбе, не говорил и того, что служит у нее садовником) и хотя бы выслушать, а если захочет заработать, у него есть реальный шанс уйти от ненавистного атамана и начать новую жизнь.

Георгий появился вовремя. В немного мятом светлом костюме, полосатом галстуке, как все военные не умеющий носить гражданский костюм так же ловко, как военную форму. Он с удивлением бросил взгляд на коляску.

— Говорите быстрее, — попросил он по-английски, оглядываясь, — у меня мало времени.

— Перестаньте оглядываться, пожалуйста. Вы обращаете на себя внимание. Мне вас рекомендовали как надежного человека.

Он усмехнулся:

— Смотря для какого дела… Я русский человек и люблю Россию. Но вернуться не готов. И не вернусь.

— Вас вроде бы никто и не принуждает. При определенных условиях вы можете быть полезны России и здесь.

— России или красным? — Он скривил красиво очерченные губы.

Вообще, Георгий выглядел смазливым — орлиный профиль, высокий лоб с зачесанными назад густыми волосами, аккуратные усы, высокий, статный. Его легко было представить на коне с шашкой наголо.

— Теперь это одно и то же, — без нажима констатировала Ида.

— Это верно. Мы в самом деле одно и то же, — он понурился. — Я, как никто другой, знаю, что их свирепость и решимость — это наша свирепость и решимость. И мы, и они боролись за власть. Они за свой уклад, мы за свой. Более ничего. Ярость наша корыстная и обоюдоострая. Мы дрались с зеркалом, а теперь перед нами осколки, и в них разрозненное изображение нашей былой России. И будет семь лет бедствий впереди. Вот только для нас или для них? Скорее всего, для всех русских — и красных, и белых.

Ида смотрела на него и не могла поверить, что у этого человека убили всю семью — родителей и двух братьев, жестоко с ними расправились люди атамана, у которого он до сих пор служит. Его близкие, примкнувшие к красным, умирали в адских муках, как рассказывал в деталях Василий.

— Я уже ни за тех, ни за этих. У меня трое детей. Я за них. А потому нужны деньги. Чтобы их прокормить, одеть-обуть, пойду на все. Больше для меня уже ничего не важно. Они моя Родина и тот осколок России, который я спрятал и сберег, — он смягчившимся взглядом глянул на коляску. — Вы — мать. Вы наверняка меня понимаете.

Ида кивнула.

— И все же, Георгий, я думаю, вы не можете не осознавать, что Россия в опасности. Какая бы партия у власти ни была — это ваша Родина, там ваши города, могилы предков, ваша земля. Она может прекратить свое существование под пятой интервентов, под натиском врагов. И это не пропагандистские лозунги. Семенову помогают японцы. Вам это известно лучше всех. В чем их интерес? Уж, конечно, не в том, чтобы восстановить монархию в Российской империи.

— Как я должен, по-вашему, предотвратить их контакты? Перебить японцев по одному? — Он улыбнулся. — Платите, я и на это согласен. Кстати, в Нагасаки я, наверное, не смогу видеться с вами или с вашими людьми. Лучше здесь. Мы изредка приезжаем сюда.

— Пока что надо пресечь готовящуюся сделку о передаче более тридцати тысяч винтовок и боеприпасов. Что может им помешать ударить рука об руку? Есть возможность отговорить Семенова?

Георгий покачал головой:

— Он слишком упрямый. Не выносит, когда вмешиваются в его дела. А вот его жена… Он женат второй раз. Она на него действует магнетическим образом. Иногда, когда он хочет отказаться от какого-то дела сам, то ссылается на ее здоровье и под любым удобным предлогом уезжает с переговоров. Так уже бывало. Моя супруга с ней в очень хороших отношениях. Григорий Михайлович никогда не признает, что на него такое влияние оказывает жена, но это так. Наши жены остаются в Шанхае.

— И как ваша жена будет внушать супруге атамана, что не стоит связываться с японцами? — с сомнением спросила Ида.

— Уж во всяком случае, не станет играть на патриотических струнах. Чего проще — скажет, что за приобретением такого количества оружия последует вооруженное нападение на приграничные районы России. А стало быть, Григорий Михайлович сложит буйную головушку во имя спасения Родины. Это, конечно, почетно стать вдовой героя, тем более его прочат на место Колчака, на должность верховного главнокомандующего Русской армией и даже верховного правителя России. Александр Васильевич был поважнее, пообразованнее нашего атамана, политик, ученый, и все одно — большевики его расстреляли. Так станут ли церемониться с каким-то атаманом, если он только сунется к ним? Гражданская война закончилась, большевики у власти удержались, интервентов повыгоняли, значит, силы есть, чтобы поквитаться с отрядом Семенова, пусть и в тридцать — сорок тысяч штыков. Справятся! Они фанатичные, своих положат много, но все же остановят продвижение Семенова в глубь страны. Я свою жену настрою нужным образом.

— Вы хотите прямо объяснить ей цель подобного разговора с женой атамана? — насторожилась Ида.

— Зачем же? Просто довольно напугать ее, отдав ей деньги, которые вы мне передадите, — он многозначительно посмотрел на разведчицу. Она кивнула, мол, передадим-передадим. — Скажу, чтобы берегла детей, нам предстоит бой с большевиками, и выживем ли, одному Богу известно. Да и Семенов наверняка станет героем с посмертной славой. Можно потом потребовать что-то вроде пенсии от японцев по утрате кормильца. Пошучу грустно, что остановить решительный напор Григория Михайловича по силам только Елене, ведь у нее тоже двое детей, но она вряд ли решится пойти против воли мужа. Как только япошки передадут нам оружие, мы выступим. Осталось только соглашение подписать, некоторые пункты которого известны лишь Семенову. Кстати, как я полагаю, там оговаривается, что японцы по этому соглашению создадут на захваченной территории какое-то свое временное правительство в помощь Семенову. «Временное»… Вы же понимаете?

— Возьмите сверток незаметно, — Ида закрыла собой коляску от аллеи и отогнула матрасик под ножками сына.

Георгий спрятал деньги во внутренний карман пиджака и спросил:

— Вы так уверены, что я вас не обману? К тому же я могу сказать, что все сделал, но ничего не помогло, и Семенов заключил соглашение с японцами.

— Хуже вы только России сделаете. Там закончилась война. Люди живут тяжело и голодно, а тут придет такой, как Семенов, со своими бандитами. Чем кончались его набеги на города Урала и Сибири? Не мне вам рассказывать. Василий поведал мне о судьбе своей семьи и о вашей.

Он промолчал, только опустил глаза. Потом, спохватившись, протянул Иде свернутый листок. Подписка о согласии работать на советскую военную разведку, написанная по-русски. И по-английски.

— Василий сказал, как и что надо написать. Не беспокойтесь, там все правильно. Теперь мне обратного ходу нет. Все. — Он отряхнул ладони, словно выпачкался в земле. — С кем и как я смогу выходить на контакт?

— Через Василия в Шанхае. Ваше общение не вызовет ни у кого подозрений. В Японии, если там будете слишком задерживаться, на вас выйдут. Вы же оставили Василию список мест, где живете в Нагасаки, где бываете?

— Так точно. Но мы чаще здесь. Семенов подбирает кадры из белоэмигрантов. Как мне кажется, он вербует людей для японской разведки.

— Или для нападения на приграничные районы. Отсюда и атаковать будет, если соберется с ресурсами, людскими и оружейными.

— И все-таки для разведки в первую очередь, — не согласился Георгий. — Есть у меня ощущение, что его самого завербовали, рисковать жизнью атамана они не станут, для совершения диверсионных и террористических акций пошлют кого-то из его подручных, если решат открыто напасть на приграничные селения. Он действует в качестве ценного информатора, знает многое и о многих, в основном из эмигрантских кругов.

— Тогда непонятен смысл этой сделки по оружию, — задумалась над его словами Ида, — если, как вы говорите, вместо него могут отправить другого…

— С кем вести переговоры, как не с ним. Он все решает. Все логично. Говорю же, его прочат на место Колчака.

Они распрощались уже под дождем, который усиливался. Гинкго затрепетало листьями, пытаясь стряхнуть капли с веерных листьев. На полпути к дому Ида увидела сигнальный знак на столбе бетонного забора. Она еще утром сама оставила сигнал для резидента, требующий срочной связи. Теперь уж дело сделано. Останется только доложить резиденту и ждать вердикта. За самодеятельность, скорее всего, не похвалят. Но оттягивать встречу с Георгием она не могла — через час после их встречи в парке тот уезжал в Нагасаки.

Оставив Генриха на попечение няни, Ида вышла на контакт с резидентом. Проверялась долго и тщательно, наблюдения за собой не обнаружила и вошла в небольшой небогатый дом на несколько квартир, поднялась по деревянной скрипучей лестнице.

В комнате ее ждал Семен. Чуть полноватый, жилет под пиджаком застегивался внатяг. Волосы редкие, светлые, лицо незапоминающееся. Впрочем, Ида видела его только дважды — по приезде и чуть позже, когда он снова передавал ей деньги на оперативные нужды.

— В чем дело, Лиза? Вы меня напугали. — Он выдохнул с явным облегчением, увидев разведчицу живой и невредимой. — Что за срочность?

Ида коротко изложила ему суть на родном языке, так ей было проще, а Семен хорошо владел немецким.

— Георгий считает, что подкупить или уговорить Семенова не выйдет? — спросил резидент, когда она умолкла.

— Он убежден в этом.

— Если вариант воздействовать на него через жену не сработает, у вас… да и у меня будут неприятности. Эти траты… У нас это камень преткновения. Хотя есть положительный момент — вербовка Георгия. Будем в курсе перемещений, переговоров и планов Семенова. Но нельзя исключать, что он ненадежен. В таком случае за вами может быть слежка. Будьте особенно внимательны в ближайшие дни. Подождем результатов переговоров Семенова и японцев. Так или иначе нам станет известно, к чему они пришли, и мы выясним, насколько верен своему слову Георгий. До этого момента для вас повышенная готовность.

— Что вы имеете в виду? — Иду охватило волнение. Она не считала, что Георгий подведет, но не верить опыту резидента у нее не было оснований.

— Если увидите слежку, убедитесь, что это не всего лишь подозрения и профессиональная подозрительность, сразу же, не выходя на связь со мной или связным, вы должны уехать из страны. Если успеете, — добавил он. — Желательно, чтобы муж с ребенком остались тут. Это вызовет меньше подозрений у контрразведки.

— Не понимаю…

— При этом найдите благовидный предлог для отъезда. Лучше командировка от вашей Трансатлантической службы. Перейти на нелегальное положение, не имея опыта и не зная китайского, для вас будет практически невозможно. Попадать в жернова китайских контрразведчиков не стоит.

— Почему вы считаете, что может начаться наблюдение?

— Вы не подготовили должным образом вербовку Георгия. Центр мог бы осуществить его проверку, предоставь вы ему такую возможность. Но я бы на вашем месте действовал так же, если бы был хоть малейший шанс предотвратить получение людьми Семенова оружия. Но это риск. Надеюсь, оправданный… — Он покачал головой, глядя на Иду, миниатюрную, с умными глазами, нисколько не напуганную, а получившую новую задачу, которую она собиралась осилить, как опытный скалолаз очередную вершину. Ее явно не устраивала перспектива возможного бегства, дай ей волю, она бы вступила в открытое противоборство с китайской контрразведкой.

Проверяясь в последующие дни, как и просил резидент, Ида обнаружила наблюдателей — китайцев, женщину и мужчину, одетых по-европейски. Потому они и обратили на себя ее внимание. Она не попыталась уйти от слежки, внутренне похолодев. Теперь ее могло спасти лишь отсутствие паники — никакой суеты, уверенность в себе и своей правоте.

Она прошла до конца квартала и неожиданно повернула обратно, подойдя к наблюдателю так быстро, что тот не успел отпрянуть за угол особняка.

— Простите, господин, вы не подскажете, где здесь лавка портного? Мне сказали, что где-то тут…

Сотрудник наружного наблюдения залопотал по-английски с диким китайским акцентом, но его фразу Ида поняла:

— Нет-нет, госпожа, по-английски не говорю. Не понимаю.

Она еще походила-побродила по кварталу, заглядывая за невысокие ограды, изображая растерянность и досаду. Затем вернулась домой, заперла деревянную дверь с резными узорами, опустила засов, понимая, что это ее не спасет — ни засов, ни эта узорчатая дверь, если придут за ней. В ближайшее время арестовывать не станут, будут наблюдать, чтобы подсобрать материал на разведчицу, но если она попытается пересечь границу, арестуют тут же.

Ида раньше уже продумывала пути отхода, если придется спешно покидать Шанхай. Для этого существовал дядя Хельмут. На самом деле дядюшка был из абвера. После практически полного ухода немцев из собственников местных предприятий после Мировой многие из немцев, кто все же оставался в Китае, были разведчиками.

О принадлежности Хельмута к абверу Ида узнала перед самым отъездом из Берлина от Уве и решила, что это ей на руку, на непредвиденный случай. Сегодня такой случай, по-видимому, наступил. Но возникало три варианта развития событий, и она не могла этого не понимать. Первый — Хельмут от агентуры узнает, что слежка за женой его племянника связана с ее недавней деятельностью в Компартии Германии, а власти Китая вполне обоснованно опасаются коммунистов. Второй вариант — Хельмут узнает, что за семьей племянника наблюдают, подозревая их в работе на немецкую разведку. И третий — самый критичный, ее сдал Георгий как советскую разведчицу, и тогда неизвестно, что лучше, китайские контрразведчики или германские.

В третьем случае оставалась надежда, что агентура Хельмута не настолько осведомленная и информация о советской военной разведчице не утечет на сторону. Ида сочла, что риск есть, но минимальный, а вот остаться в Китае навечно — эта перспектива возникла перед ней в полный рост. А главное, сын и муж — их не пощадят. Мужа возьмут заодно, никто не поверит, что он не был в курсе деятельности жены, сыном будут шантажировать ее. В конечном счете погибнут они все.

Ида позвонила Хельмуту.

— Дорогой дядюшка, не могли бы вы приехать к нам в гости сегодня вечером? Мы с Максом были бы чрезвычайно рады вас видеть. Я приготовлю ваш любимый шницель, картофельные клецки и штрудель с яблоками.

— М-м, — промурлыкал от предвкушения Хельмут. — Ты знаешь, чем меня заманить. — И коротко пообещал: — Буду.

Ида принялась за готовку, и это чуть успокоило ее. По мере того как разогревались сковороды и духовка, падал градус накала ее испуга. Перед дядей она выложит удобную легенду — за ней следят неизвестные, а она ни сном ни духом. Кто это, зачем ее преследуют?

Она именно в таком ключе все изложила дяде на десерт после сытного ужина, удивив Макса, который до последнего оставался в неведении. Правда, услышав ее рассказ, муж тоже вдруг подтвердил ее слова:

— Ты знаешь, и у меня было ощущение, что за мной следят.

Хельмут, высокий, сухопарый немец, седой, с блестящими на переносице круглыми очками в тонкой металлической оправе, походил на инженера-интеллигента, в общем, он и являлся военным инженером, помимо того, что был военным разведчиком. Хельмут отставил чашку с кофе, которым запивал штрудель.

— Я попробую поговорить с нашим консулом. Ведите себя как обычно. Не меняйте режим. Все как всегда. До выяснения обстоятельств. Я полагаю, это недоразумение.

Едва дядю проводили до машины, Макс запер входную дверь и, вернувшись в гостиную с низким потолком, разлинованным на квадраты тяжелыми деревянными балками, напустился на Иду. Он даже повысил голос, чего раньше за интеллигентным Максом не замечалось.

— Это все твои штучки. Ты меня обманула! Наверняка продолжаешь свою подпольную деятельность. Тебя даже ребенок не останавливает. Дядя считает, что это из-за твоих товарищей. Он мне высказал свои подозрения около машины.

— Конечно, ведь твои родные были против. Я тебе не пара. — Ида не собиралась оправдываться.

— Ты понимаешь, в какие неприятности мы попали? Мы в чужой стране, здесь суровые законы. Я догадывался, я знал! — видя бледное лицо Иды, сидевшей с ногами в кресле в полутьме гостиной, Макс пугался и злился. И допытывался: — Что случилось? Ты не оставила свою бурную партийную деятельность?

— Оставила. Я давно не связана с Компартией. Мне лучше уехать отсюда с Генрихом, — заявила вдруг она. — Я не чувствую себя здесь в безопасности. Хочу побыть у родителей с сыном. Так будет лучше для всех.

За окном хлынул дождь. Забарабанил по крыше и забурлил в водостоках.

Макс ей не поверил, это было видно по его недовольному лицу, по морщинам, пересекавшим лоб.

«Про Компартию говорила слишком уверенно, но во что тогда ввязалась эта неугомонная? — думал он, глядя на жену. — Она отдаляется. С того самого момента, когда мы поженились. Будто идем в разные стороны. Постоянно она поглощена какими-то мыслями. Оживляется, лишь когда приходят гости, тут ее не узнать, сама общительность».

Тени от ползущих по стеклу капель отражались на светлой стене за ее спиной причудливыми тенями. Горел фонарь на улице, подсвечивая дождь, резьбу в верхних частях оконных рам. В комнате в дальнем углу у камина слабо светила только одна лампа, накрытая кружевной шалью.

На следующий день рано утром Ида оставила сообщение для резидента, несмотря на его просьбы не связываться с ним, если обнаружит слежку. Но способ связи был надежным, безопасным и незаметным для окружающих. Через два часа она получила зашифрованный ответ: «Уезжать в любом случае. Нет гарантии, что дядя скажет правду или ему не солгут. Больше на связь не выходить. О вашем отъезде сообщу в Центр».

Хельмут возник на пороге их дома уже вечером.

— Как я и предполагал, это недоразумение, — сказал он с порога. — Контрразведчики ищут шпионов. А немцы для них первейшая цель. Консул мне разъяснил это.

— Ида хочет уехать, — произнес Макс холодным равнодушным тоном человека, много передумавшего за прошедшую ночь и принявшего непростое решение. — Я думаю, так лучше, раз тут такая накаленная обстановка. Нет смысла оставаться с ребенком. А к немцам относятся с настороженностью. Вы поможете ей уехать? С учетом навязчивой слежки за нами, я боюсь, это будет непросто.

— Не так сложно, как тебе кажется, — возразил Хельмут. — Никто не посмеет ее задержать на границе. Слежка — это одно, но пойти на международный скандал они сейчас не решатся.

Ида понимала, что Хельмут лукавит насчет разъяснений, которые он якобы получил от дипломата. Все могло быть ровно наоборот. Он, скорее всего, связался со своим агентом или даже несколькими, наверняка таковые были у него и в рядах китайской контрразведки, и получил исчерпывающие сведения. Он сам мог делиться информацией с консулом, ориентируя его в обстановке в стране.

Но неужели это правда совпадение и слежка из-за их национальности, а их приняли за шпионов? Наблюдали-наблюдали за потоком гостей в дом к Шульцам и взяли семью на карандаш. Стали следить не только за домом, фотографируя тех, кто входит и выходит из особняка, но и за самими хозяевами. Не исключено, что их навела на дом персона кого-то из гостей, который уже был у китайцев под наблюдением.

Или из-за родства с Хельмутом? Его подозревают в работе на немецкую разведку, что является истиной, а тут и семья Шульцев, возможно, в качестве подручных или связных. Дядюшке бы теперь насторожиться самому. По-видимому, так и вышло. Хельмут выглядел напряженным, хотя и пытался это скрыть за улыбкой и шутками. А может, узнал нечто такое, после чего Иду уже в Германии, по ее возвращении домой, возьмут под наблюдение?

Ида откинула эту мысль. Тем более она не собиралась сразу направляться в Германию. Но все же решила проверить реакцию Хельмута, сообщив:

— Я поеду сперва в Польшу, в Кракове у меня двоюродная сестра с мужем. Ей покажу Генриха, а потом уж к своим, в Берлин. Там все бабушки-дедушки жаждут увидеть внука-наследника.

— Это долгое путешествие. Придется ехать через Россию, — задумчиво сказал Хельмут.

Иде показалось, что его не столько заинтересовал конечный пункт пути, столько сама дорога. Уже немного искушенная в делах разведки, Ида понимала, что Хельмут борется с острым желанием дать ей поручение — разведать, разнюхать обстановку в Советском Союзе по дороге в Польшу. И в то же время опасается быть непонятым. Да и коммунистическое прошлое жены племянника его, несомненно, останавливает. Пусть Макс и считает, что Ида переболела коммунистическими идеями и ее захватила семейная жизнь, но Хельмут явно не питает таких иллюзий. Он полагает, что коммунистические идеи слишком заразны, переходят в хроническую форму, от них невозможно вылечить женитьбой и пеленками-распашонками. Эта дрянь сидит в подкорке и тревожит своими бессмысленными и вредоносными теориями о равенстве.

— Ну что делать, — развела руками Ида, прочитавшая все терзания на лице дядюшки из абвера. — Домой хочется. По родным соскучилась.

После ужина Хельмут ушел, пообещав проводить Иду на пароход до Владивостока, проконтролировать, чтобы ее не задержали на границе. Как именно он собирался это делать, Хельмут не распространялся, но Ида догадывалась, что с помощью тех же агентов, которые сообщили ему о причине наблюдения за семьей Шульцев.

Макс хоть и казался спокойным, снова напустился на Иду, едва проводил дядю:

— Какой Краков? Ты ничего не говорила. Эта твоя сестра, она тебя сбивает с толку. У тебя же был кто-то в Польше, какой-то ухажер… Ты к нему едешь?

— Я хочу оставить Генриха сестре. Так надо, — Ида прошла по комнате, ступая как-то неуверенно.

— Во что ты ввязалась? Признайся, эта слежка не по той причине, о которой сказал дядя?.. Что с тобой?

Около двери в соседнюю комнату Ида осела на пол, потеряв сознание. Макс бросился к ней. Побрызгал ей в лицо водой из графина, стоявшего на круглом столике. Когда она очнулась, то решила с досадой, что сдают нервы, и это ее очень разозлило. Ида считала себя сильной и физически, и морально. А она еще думала о диверсионной работе! Как ей вообще работать, если от малейших трудностей рухнула в обморок?

Пока лежала на коротком диванчике, куда ее довел Макс, она подумала, что причиной всему не только напряжение последних дней, а недоверие резидента. Ей показалось чрезмерной его перестраховка с ее отъездом в любом случае. Опасаясь провала, он в большей степени тревожился за свою дальнейшую судьбу — так она решила для себя, глядя на балки на потолке, которые тяжелой решеткой нависали над ее головой.

С Максом прощание получилось тяжелым. Он заплакал и ушел в свой кабинет, поцеловав на прощание сына и Иду, предоставив Василию возможность проводить госпожу до машины Хельмута и погрузить туда небольшой багаж. Ехала Ида налегке.

Макс понимал, что ввязалась жена в серьезное дело и в большие неприятности. Безуспешно пытался расспрашивать, но наткнулся на стену молчания. Он чувствовал, что дело идет не просто к расставанию, а к разводу, но не понимал, что именно у них пошло не так. Среди абсолютного семейного штиля вдруг полил дождь, какие бывают в Шанхае нередко, и смыл незаметно, монотонно все, что казалось незыблемым и вечным.

Несмотря на серьезные опасения, на пароход с сыном она села, пройдя пограничный и таможенный контроль без осложнений и задержек. Хотя наблюдатели ехали за машиной Хельмута до самого порта.

За иллюминаторами исчезал Шанхай — город желтого дьявола, как называли его англичане явно из глубокой нелюбви к китайцам и их древней непостижимой для них культуре.

Всю дорогу до Владивостока Ида испытывала недомогание, списывая это на качку, капризы Генриха и пережитый стресс. Однако во Владивостоке она поняла, что была в положении и потеряла нерожденного ребенка. Потому случился и тот внезапный обморок. Это стало последним черным штрихом в зарисовке ее неудавшегося замужества. Она не слишком хотела выходить за Макса, а то, что мнилось счастьем, теперь, по мере удаления от Шанхая, начало казаться лишь попыткой в него поверить. Чувствовала себя разбитой, опустошенной и мучилась от неизвестности. Что ждет ее в Москве? Как оценят ее работу?

До Москвы добиралась как будто целую вечность, натерпевшись неудобств российских послевоенных дорог. Копоть от паровоза въелась и в одежду, и в кожу. Много нищих, голодных и беспризорников попадалось на станциях и полустанках. Кругом разруха. Как за пять-шесть лет из могучей Российской империи страна превратилась в то, что она видела за окном поезда? Но при этом выделялись огромные средства на разведку, страну продолжали бояться все соседние государства и европейцы.

Испытывая душевную боль от расставания с мужем, Ида особенно остро воспринимала все вокруг. Эти бабы в серых платках с мешком на плече или с корзиной в натруженных руках, мужики в сапогах и армяках — простой люд. Как они могли настолько пугать поляков, немцев, французов, англичан? Что за непостижимая сила сокрыта в них, что европейцы готовы тратить сотни тысяч фунтов на вооружение? Нет воинственности в этих людях, а лишь простота, доброта, нет никакого озлобления, несмотря на тяжелый труд и их сложную жизнь.

В Москве ее встретили на вокзале и отвезли в загородный дом. Она ожидала увидеть Петера, но его заместитель объяснил, что тот в отъезде. Во всяком случае, до ее возвращения из Кракова увидеться с ним не удастся.

— Вы пройдете небольшой курс дополнительной подготовки сейчас, а основной позже, — сказал этот зам, назвавшийся Михаилом, с залысиной и выглядевший как местные дачники — в широких светлых брюках, слегка мятом пиджаке и рубашке-косоворотке. Ему не хватало соломенной шляпы для завершения образа. — Пока что вам необходимо написать детальный отчет о работе в Шанхае.

Он указал на стоящий у окна письменный стол, застеленный большим чистым листом бумаги. Чернильница была полна, перьевые ручки в стакане ждали своего часа. Наверное, много секретов они прописали своими металлическими перышками. На левом краю лежала стопка бумаги.

К моменту завершения написания отчета на столе еще появился и граненый стакан с букетом ромашек и желто-фиолетовых ивана-да-марьи — Ида принесла цветы с опушки леса, что нависал над штакетником темно-зелеными лапами елей и тонкими ветками берез, которые колыхал даже малейший ветер. Летнее небо казалось безмятежным и выбеленным солнцем и объемными облаками, проплывающими на запад. В приоткрытое окно пахло грибами и хвоей. Штора колыхалась, отвлекая от серьезных и тягостных мыслей.

Иду изолировали не только от людей, но и от информации. На даче она жила с сыном, и тут находился еще сотрудник Разведупра, который с ней никак не соприкасался. Жил в отдельном помещении и незримо присутствовал, обеспечивая продуктами и связью. Если возникла бы необходимость переговорить с Михаилом или, скажем, вызвать врача себе или ребенку, ей достаточно было связаться с помощником по телефону. Он сделал бы все, что она потребует.

Поэтому ее крайне удивило, когда она, покусывая кончик деревянной ручки, вдруг глянула в окно и заметила идущего по дорожке высокого мужчину, смуглого, похожего на испанца, с тонкими усиками на продолговатом лице. В светло-сером костюме и такой же шляпе. Она была уверена, что этот человек не русский.

Он решительно постучал в дверь ее комнаты и спросил по-английски:

— Разрешите?

— Входите! — отозвалась Ида, вскакивая со скрипучего венского стула, успев поправить волосы и испытав внезапное волнение.

— Позвольте представиться. Меня зовут Грегори. Мне сказали, что с вами стоит познакомиться. Впрочем, если исключить производственную необходимость, то я очень рад знакомству. — Он улыбнулся смущенно, очаровав Иду окончательно.

Ида мгновенно смекнула, что перед ней такой же разведчик, как и она сама. Им, возможно, предстоит работать вместе, а то и в паре. Потому ее и задержали перед поездкой в Краков, чтобы успеть с ним увидеться. Наверное, он вот-вот должен уехать снова за кордон.

После приглашения Иды он присел на тахту с валиками и деревянной спинкой с полочкой поверху и, выдержав небольшую паузу, подтвердил ее подозрения:

— Может, придется поработать вместе. Мне говорили, что вы немка. А я русский.

— Вы хорошо говорите по-английски. Жили в Америке?

— В Канаде.

Им обоим было понятно, что от них требовалось только лишь увидеть друг друга и запомнить. При такого рода встречах не стоило углубляться в биографию и обременять своего визави лишней информацией. Это даже чревато в случае провала. Не стоит знать о другом разведчике или чужих агентах лишнее. Не знаешь, значит — не выдашь. Иллюзий по поводу методов дознания вражеских контрразведок никто из них не испытывал.

Они помолчали, переглянулись и рассмеялись.

— Давайте лучше чаю попьем, — предложила Ида с улыбкой. — У меня осталось китайское печенье. А здесь меня снабдили банкой малинового варенья.

Она позвонила, и ее таинственный помощник через полчаса сообщил, что самовар на столе. В соседней комнате на самом деле стоял самовар на жестяном подносе, в чашку с отбитой ручкой капало из носика. В высокой вазочке на тонкой ножке стояло то самое варенье. Ида достала из буфета печенье.

Они обсудили погоду, литературу — немецкую и латиноамериканскую. И иссякли.

— Спасибо за чай, — Грегори завершил визит, встав из-за стола. — Полагаю, мы еще увидимся. Насколько я понял, нам предстоит некая подготовка, несколько совместных классов, если можно так выразиться. Очень рад знакомству.

Он поцеловал руку Иде, легонько сжав ее маленькую ручку в своей большой ладони, и удалился по той же дорожке в саду неторопливой, вальяжной походкой.

Ида не могла понять, где их пути-дорожки могут пересечься. Она рассчитывала, что ее дорога снова проляжет на Дальний Восток, ведь она уже вникла в тамошние обычаи и обстановку. С другой стороны, эта слежка, которая омрачила ее последние дни в Шанхае и вызвала панику и у нее, и у резидента, и у Центра…

На следующее утро за ней приехал Михаил в большом «роллс-ройсе» со шторками на стеклах. Прежде чем постучаться к Иде, он отвел к ребенку женщину, приехавшую с ним. Та должна была посидеть с сыном Иды в ее отсутствие в дальней комнате дома — мрачноватого сруба с несколькими пристройками, чтобы случайно не увидеть разведчицу.

Ида уже собралась выходить из комнаты, взяв в руки маленькую лакированную сумочку, которую купила еще во Франкфурте, когда Михаил удержал ее за локоть.

— Постойте, Петер просил вам сообщить, что Семенов не заключил сделку. Пришла телеграмма от его жены, и он срочно уехал к ней, бросив все на произвол судьбы. Оружие его отряды не получили. А в белоэмигрантских газетах появилось несколько статей, как видно, проплаченных обиженными японцами, что Семенов агент большевиков и потому не предпринимает решительных действий против России. Также вам просили передать благодарность от руководства Разведывательного управления. Вас представили к государственной награде. Работой вашей в Шанхае довольны. Риск был оправдан. Георгий работает, с ним налажена связь, и причина слежки за вами в Шанхае однозначно заключалась не в нем. Причину устанавливаем.

Ида опустила голову, скрыв улыбку. Ее переполняла радость. Она понимала, что Петер этими новостями хотел ее подбодрить после неудачного отъезда из Шанхая, фактически бегства. По идее, он не должен сообщать ей то, что, в общем, она и не должна знать. О том, что Георгий продолжает успешно функционировать уже с другим куратором — лишняя для нее информация, тем паче, она не собирается возвращаться в Китай. И китайская борьба с японским милитаризмом, разведка агрессивных планов Токио в отношении СССР — всем этим будет теперь заниматься кто-то другой. Ее явно собирались переориентировать на Европу, где у нее родственники, связи, где она без проблем по собственным документам может работать аккуратно и плодотворно.

Михаил привез ее… в анатомический театр. Пока они шли по холодному коридору с бетонными стенами и низкими потолками, где им не встретился ни один человек, он объяснил:

— Мы учли вашу просьбу о диверсионной подготовке. Поскольку у нас не слишком много сейчас опытных педагогов, вы будете проходить обучение вместе с Грегори, в виде исключения. Как вы уже, наверное, поняли, Петер имеет планы на вас двоих в дальнейшем, и некоторое общение, без лишних слов, — он многозначительно посмотрел на нее сбоку, продолжая вышагивать по мрачному коридору, Ида кивнула, — будет вам обоим полезно. Но для начала придется пройти не слишком приятное испытание, которое покажет, насколько вы морально готовы к такому роду деятельности. Одно дело умозрительное представление, другое — смерть в том виде, в каком она есть, неприглядном, что уж скрывать.

Ида снова кивнула, уже не так уверенно, мысленно сжав все свои нервы в кулак.

— Ныне диверсионная работа требует большей технической подкованности, — продолжал Михаил. — Появляются все новые и новые машинки для ликвидации — взрывные устройства, которые можно спрятать в самые, казалось бы, малопригодные для этого предметы. Так что придется осваивать технические дисциплины.

— Я готова, — сказала Ида.

— И физическая подготовка тоже в планах, — уточнил Михаил. — И последнее. — Он остановился перед низкой двустворчатой дверью, обшарпанной и неопрятной. — Нам необходимо получать от вас отчеты о поведении Грегори во время прохождения обучения.

Ида, которая избегала лишних вопросов и демонстрации своих эмоций, все же не удержалась:

— Ему вы дали такое же поручение в отношении меня?

— Ну вот мы и пришли, — вместо ответа сообщил Михаил, открывая дверь со скрипом. Из дверного проема потянуло могильным холодом…

К виду трупов привыкнуть непросто. Тем более изувеченных, да и присутствовать при аутопсии. Через все это, и гораздо большее, пришлось пройти. Грегори поддерживал ее. Сам он, хоть и с брезгливой гримасой на своем донжуанском лице, переносил все испытания стойко, по-мужски. Изначально их обоих готовили для более интеллектуальной разведки, связанной с психологией, умением найти нужных людей и втереться в доверие, обратить «в свою веру», да так, чтобы завербованный агент не просто с охотой работал на Советский Союз, но и стал по-настоящему идейным борцом. Это было принципиально в работе советской военной разведки с агентурой. Не товар — деньги, услуга за услугу, а понимание, что мир в том виде, в каком существует сейчас, с монархией, диктатурой группы аристократии, существовать более не может и не должен. Все рожденные на земном шаре должны иметь равные права и возможности. А иначе чем это отличается от банального рабства в той или иной, пусть и латентной форме? Годами, веками ситуация не менялась. И хоть слом проходил грубо, а порой и жестоко, но он предшествовал возникновению кардинально нового, что не рождается без боли и потерь.

На конспиративную дачу к новоявленным курсантам приезжали специалисты по минно-взрывному делу, по анатомии и по ядам. Только чтобы посещать анатомический театр, приходилось выезжать в город.

Грегори появлялся утром, они успевали до приезда наставников напиться чаю из самовара с клеймами царских времен. Грегори перевел ей одно из клейм на немецкий: «Утверждено правительствомъ. Товарищество торговаго дома бр. Шемариныхъ в Туле. Фабричное клеймо».

Грегори приезжал обязательно с цветами и коробкой конфет с Мясницкой от Гельцера и Шмитмана, которые выпускали кондитерские изделия на бывшей фабрике Абрикосова. Уже и этим двоим, арендовавшим фабрику, она не принадлежала, а Моссельпрому, но их упоминали по инерции.

Отношения между разведчиками стали более чем теплыми. Грегори скрасил ее жизнь в полной изоляции. Она с восторгом внимала его рассказам об аргентинских обычаях, красочным, полным приключений и страстей, которые были им явно преувеличены. Но врал умело и захватывающе. В его английском все заметнее звучал испанский акцент.

Однажды он привез с собой небольшой дорожный граммофон и поставил пластинку с танго. Попытался научить ее танцевать. Они смеялись, наступали друг другу на ноги, но в конце концов страстный танец привел к не менее пылкому поцелую, который Ида решительно прервала. И отчитала Грегори, испытывая очень двоякие чувства. С одной стороны, симпатия, с другой, она подумала, что все это может быть проверкой ее благонадежности. Однако Грегори казался слишком смущенным и расстроенным. Он закурил и к приходу преподавателя по токсикологии сидел у окна с полной окурков пепельницей и румянцем, проступившим через загар.

После этого чаепития отношения стали дежурными и натянутыми. Оба испытывали взаимное притяжение, но сдерживали эмоции и порывы. Казалось, их танго оборвалось, так и не начавшись. Они вспомнили, что им предстоит разлука. Пока речь не шла о совместной работе в одной стране и даже на одном континенте. Однажды Грегори оговорился, что скоро уедет снова на родину танго. Ее же путь лежал в Европу, пока что в Краков. Притом Михаил просил ее по возможности перебраться в Варшаву, где открывалось больше возможностей разведывательного характера.

Пыльная Москва, по которой возили Иду в анатомический театр, представлялась ей древней и диковатой по сравнению с европейскими городами. Эти грязные улицы и те же самые, каких она видела по дороге из Владивостока, мужики в армяках, бабы в платках и длинных юбках. Так они, наверное, ходили по этим улицам еще при князьях и царях. Старинные дома, особняки местного дворянства и купечества, построенные по всем канонам европейского искусства, мнились здесь чужеродными, а суета и многолюдие напоминали Шанхай.

Прожив в Москве, вернее в Подмосковье, почти месяц, Ида почувствовала сожаление, когда пришло время уезжать. За несколько дней до этого, не прощаясь, исчез Грегори. Ей только передали от него книгу Сервантеса на испанском, изданную в Буэнос-Айресе еще в прошлом веке. Небольшая, в синей обложке с серебряными буквами названия и фамилии автора. Внутри на первой странице она обнаружила несколько строчек из того самого танго, под которое они пытались танцевать, написанных его рукой.

На вокзал ее провожали Михаил и дождь, тихий и монотонный.

Белые стены, простая деревянная мебель, полка с русскими книгами, которых в Финляндии было в достатке. Иван сидел за столом, пытаясь левой рукой развернуть и выпить порошок. Правая все еще не зажила как следует после меткого выстрела советского пограничника. Еле ноги унесла его группа, которая обеспечивала заброску агентуры. Считалось, что после Гражданской войны границы бывшей Российской империи нисколько не защищены. Иван покачал правую руку левой, пытаясь унять боль.

Белогвардейским группам из тайных боевых организаций сам генштаб финнов, вернее, военная разведка при генштабе Оборонительных сил Финляндии помогала проложить маршруты через границу и в глубь страны, готовила окна на границе для перехода.

Иван после активной обработки его финской Полицией безопасности — контрразведкой, был одним из связующих звеньев между белогвардейскими эмигрантами и генштабовскими офицерами. Офицером он стать не мог, хотя гражданство Финляндии получил без больших затруднений. Ему все же не доверяли пока абсолютно, хотя надежда стать своим, несомненно, брезжила.

Центр изначально категорически был против того, чтобы Иван оказался завербованным финской контрразведкой. Считалось, что доверие к подобному разведчику может быть из-за этого неполным или вовсе утраченным. Но Иван попал в такие жернова Полиции безопасности финнов, что все первоначальные гипотетические построения Центра разрушились еще в зачатке. У разведчика не оставалось выбора. Продолжи он противиться, отказываться от работы на Полицию безопасности, его бы заподозрили в двойной игре.

Когда все свершилось и он поставил Центр перед фактом, шифровки оттуда стали чрезвычайно сдержанными. Однако когда он стал присылать горячую информацию о группах, которые пробираются на территорию Советской России, выдавал их состав, цели, не оговаривая при этом условия безопасности для себя, действуя отчаянно, Центр заколебался.

Даже если предположить, что финские разведчики нарочно жертвовали некоторыми группами белоэмигрантских боевиков, дабы усыпить советское руководство Ивана и заполучить полноценного двойного агента, то в какой-то момент количество перешло пределы разумного. Иван выкладывал на стол явно не крапленых тузов и королей. Рисковал разведчик очень сильно. Об этих группах знали немногие. Узкий круг. В конечном счете провалы с заброской могли навести на определенные подозрения.

К счастью, это понимал и Центр. Действовали деликатно. Часть групп задерживали, но готовили задержание так, что порой это выглядело для тех, кто готовил заброску, досадной случайностью, непродуманностью. В газетах писали о том, что бдительный гражданин Иванов, Петров и тому подобные товарищи вовремя заметил подозрительное в бывшем офицере Белой армии, а ныне диверсанте Семенове, Львове, Демидове и тому подобных господах. Либо же те господа продемонстрировали незнание советского быта, либо вели себя неестественно. В общем, причины находились. А поскольку и военная разведка финнов, и Полиция безопасности имели целые аналитические отделы, которые внимательнейшим образом отсматривали советскую прессу, то «адресованные» им заметки и статьи читали регулярно.

В то же время приходившая с территории Советской России информация от финских агентов подтверждала, что диверсии, проведенные Иваном, успешны, имеют резонанс, о них написано даже в советских газетах, то мельком, в виде маленькой заметки на последней полосе, то советские власти разражались целой гневной статьей о контрреволюционерах. Ему стали доверять подготовку групп и их сопровождение до границы.

Он работал с русскими бывшими офицерами, людьми образованными, неглупыми и, по большей части, потерянными во времени и пространстве. Они все напоминали выброшенных во время шторма за борт моряков, которые от долгого пребывания в воде не могут осознать, где небо, где море. От нахождения в воде, в практически подвешенном состоянии, когда ноги долгое время не ощущают под ступнями твердь земную, теряются ориентиры.

Когда Иван начал служить на флоте в Кронштадте, бывалые моряки, побывавшие в такой передряге и выжившие, рассказывали об этом невыносимом чувстве потерянности в пространстве. Конечно, они, люди простые, изъяснялись довольно примитивно, но образно, поминая матерь и не всегда Божью. Но их соленый язык, емкий и конкретный, породил в голове Ивана образ, и он очень подходил к тем офицерам, молодым и средних лет, с которыми его свела эмигрантская судьба в Финляндии.

Да, он ведь тоже эмигрант. Это его, правда, нисколько не угнетало. Родившийся в России, раннюю юность проведший в Квебеке и повзрослевший в Буэнос-Айресе, впитавший культуры разных стран, как впитывают в себя юные души все окружающее, с энтузиазмом и желанием, наполненный ощущением огромности мира, он и возвращение в Россию, и то, что его привлекли к работе в советской военной разведке, и то, что направили в Финляндию, воспринял как новое приключение, уготованное ему судьбой, щедрой на события и неожиданности.

Однако эмигрантов из Армении и с Украины Иван избегал, он и своих финских кураторов убеждал, что парни эти ненадежные. Не стоит их задействовать в серьезных мероприятиях — подведут. К нему прислушивались.

Сперва он действовал в группах как рядовой боец-диверсант. Попал сначала в боевую организацию «Финское бюро Центра действий», которой руководил из Выборга генерал-майор Добровольский. В нее входили многие из участников мятежа в Кронштадте. Но центр организации все же был в Париже.

Добровольский любил устраивать вечера для российской эмигрантской интеллигенции. На одном из таких побывал однажды Иван. Не будучи офицером, но все же являясь приглашенным, он держался в стороне ото всех, удивляясь, сколько пафоса и прыти проявляет генерал. Сам читает стихи, разглагольствует о политике, причем весьма эрудированно и пылко. Такой мог увлечь многих, и за ним люди, в самом деле, шли. Иван сообщил в Центр, что рекомендует ликвидировать Добровольского…

Финские контрразведчики направили Ивана в эту организацию не без умысла — его отчеты изнутри давали им понимание, стоит ли вкладываться в эту структуру. Будет ли она иметь достаточно последователей. К 1923 году с ними плотно работали, потом интерес финнов к «Финскому бюро» угас.

Ивана вывели из бюро еще раньше, но в нем он успел показать себя как надежный рядовой боец в группе, переправлявшейся за кордон с диверсионными целями. С подготовкой помогали инструкторы финской военной разведки. Обучали минно-взрывному делу и токсикологии.

Когда еще действовал сам в составе подобных групп, в одну из вылазок в пригород Петрограда, чтобы отравить колодцы в нескольких населенных пунктах, по договоренности с Центром Иван откололся от группы и вышел в означенный квадрат, где обнаружил сперва красноармейца, замаскировавшегося в кустах и потребовавшего пароль, а затем наткнулся и на землянку. Внутри его ожидал сам Павел Иванович в полевой форме, перетянутый ремнями, в накинутой на плечи шинели. Его фуражка со звездой лежала на грубо сколоченном занозистом столе.

Он обнял Ивана, налил ему крепчайшего чаю и накормил хлебом с салом. То, как его встретил сам заместитель Разведупра, как тепло и дружелюбно расспрашивал, передал весточки от родителей, снимало для Ивана многие тягостные мысли и чувства, терзавшие его все дни после неизбежной вербовки.

На Берзине форма сидела более ловко, чем гражданский костюм, который, впрочем, он тоже умел носить. Иван вспомнил, что Берзин бывший латышский стрелок. А эти парни воевать умели. Охраняли самого Ленина.

Иван в отличие от брата был ярым коммунистом. Родись он пораньше, непременно оказался бы в первых рядах, среди тех, кто партбилет получил в семнадцатом. Старые большевики отличались наибольшей приверженностью идеям коммунизма, готовы были сражаться за них с оружием в руках. Фанатиком его, конечно, не назовешь, здравый смысл оставался всегда на второй чаше весов натуры Ивана, уравновешивал его и позволял быть настоящим разведчиком, а не агитатором Коминтерна. Он готов был жертвовать собой, что и демонстрировал, выдавая все группы, о которых только узнавал. Не комбинировал, не прикидывал, как будет безопаснее для него самого, придерживая информацию. Полностью полагался на Центр.

— Ты свою самозабвенность оставь, — строго велел Берзин. — Нам необходимо беречь тебя для будущих свершений. Война с финнами, которых науськивает наш главный враг Великобритания, еще впереди. Рано или поздно начнется… А пока что к тебе на связь в ближайшее время выйдет штабс-капитан Глебов Андрей Ильич. Он завербован нами во Франции. У него есть близкие контакты с бароном Врангелем. Он будет нужен для работы с белоэмигрантскими группами. У нас сейчас такая ситуация в Финляндии, что придется замыкать штабс-капитана не на резидента, а на тебя. А ты уже сможешь передавать его сообщения через своего связного в Центр.

— Почему вы не выведете его напрямую на связного, чтобы исключить меня из этой цепи и обезопасить? Ему не доверяют?

— Решено через тебя. К тому же ты сможешь оперативно реагировать — вы ведь работаете в одном направлении. Но объединять усилия не стоит. Как любят говорить англичане, яйца стоит хранить в разных корзинах.

Иван с охотой съел заботливо приготовленное ему Берзиным угощение. В землянке пахло глиной и хвоей, свежесрезанные ветки покрывали земляной пол. От этого клонило в сон, тем более по сырому лесу перед этим пришлось идти несколько километров до точки рандеву, как называют это моряки.

Первые группы прошли на территорию России удачно. Некоторые из бойцов даже вернулись в Финляндию, некоторые пропали без вести. Но безвозвратные потери воспринимались финнами спокойно. Белоэмигрантской шушеры хватит надолго, тем более ее количество необходимо уменьшать, поскольку финские граждане проявляют недовольство по поводу пьяных белых офицеров, заполнивших их города.

К финским разведчикам довольно быстро пришло понимание, что бдительность советских граждан превосходит все их ожидания. В любом незнакомце, даже прекрасно говорящем по-русски, но не очень знакомом с реалиями советской жизни, подозревали шпиона. И справедливо. Это понимание облегчило жизнь Ивану Крату, и его не подозревали. Пропавших диверсантов списывали не на то, что Иван предупреждал руководство Разведупра с помощью связных, а на бдительность русских, превышавшую разумные пределы. Шпионов искали везде и всюду. Очень грамотно сработала пропаганда советской военной разведки среди населения.

Вернувшиеся в Финляндию бойцы из тех групп, что готовил Иван, уже обрели почву под ногами — их перевербовали в Советском Союзе. Они действовали по своей линии, никто из них не догадывался, что их руководитель Иван Крат на самом деле сотрудник военной разведки Советской России. Центр оставлял его строго законспирированным, полагая, что недавней советско-финляндской войной дело не ограничится хотя бы потому, что Финляндия охотно предоставила свою территорию для белоэмигрантских боевых организаций, перебазировавшихся из Франции и Германии поближе к границе с Россией.

Мирный договор в Тарту являлся лишь ширмой, маскирующей переход открытой войны в войну тайную, во всяком случае для финнов. Кроме того, англичане активно участвовали в подготовке диверсионных групп и заброске агентов, которые должны были затаиться на длительный срок. Также и американцы и французы. Финны на всю эту активность под их носом закрывали глаза, рассуждая, по-видимому, что им меньше затрат, а в случае успеха они все же соседи с Россией, а не американцы и европейцы, а значит, получат территории именно они.

Такое взаимодействие двух разведок, влияние англичан на финнов, говорило уже не столько о нелюбви Финляндии к России, освободившей их от шведов, сколько о сговоре.

Больше века, почти что два, если учесть, что юго-восточная часть Финляндии отошла к России еще в 1743 году, она была территорией России — Великим княжеством Финляндским, имевшим все преференции, какие только возможно. Даже свою валюту. К тому же финны испытывали лишь радость от освобождения от шведского гнета. Более того, им передали земли Выборгской губернии. Не будь России, так бы и жили они под тяжестью шведской короны.

Организации эмигрантов умело использовали для якобы торжества контрреволюции, на самом деле их руками готовили почву для очередной интервенции, получали ценные разведданные.

Работа с ними на территории Финляндии давала советскому Центру необходимую для предотвращения терактов информацию. Однако основной задачей Ивана оставалось проникновение в генштаб Финляндии либо самому, или, вероятнее всего, посредством надежного агента из числа офицеров генштаба, с коими он регулярно контактировал.

Он нарабатывал связи, но эти связи ни на шаг не подводили его к успешной вербовке. С Иваном общались лишь официально. Не намечалось никакого сближения ни с одним офицером финской военной разведки. Финны производили впечатление людей мрачных — то ли суровый климат, то ли профессия накладывала отпечаток. С ними как на минном поле. Лишняя улыбка, демонстрация симпатии — воспримут как заискивание или попытку втереться в доверие. Иван выбрал тактику невозмутимости и отстраненности. Он всячески давал понять, что не намерен общаться ни с кем на неформальные темы, только по делу. И это работало. Его ненавязчивость вызывала симпатию, а чрезмерная замкнутость будила любопытство у людей и из Полиции безопасности, и из генштаба.

Его куратор Йоонас как-то между делом сказал, что кронштадтское дело живет и процветает. Сбежавшие в Финляндию матросы и офицеры, как и Иван, охотно пошли на сотрудничество. У них остались во флотской среде связи, и финская контрразведка и белоэмигрантское подполье планировали умело их использовать.

Куратор заговорил об этом тогда, когда Иван мимоходом сказал, что он обычный матрос и ему не светит серьезная карьера ни в финской контрразведке, ни по военной линии. На что куратор, усмехнувшись, возразил, что и писарям, может статься, придется играть ключевые роли в ближайших событиях и борьбе с красной заразой.

Как позже из Центра узнал Иван, речь шла о Петриченко, старшем писаре с линкора «Петропавловск», председателе Кронштадтского временного ревкомитета, который вышел на связь даже с Врангелем. Петр Врангель всячески подталкивал матросов к борьбе с красными. Организовывал в Петрограде террористические ячейки.

Поскольку ОГПУ об этом узнало своевременно, план развалился. Однако подготовка-то велась, и знамя в любой момент могли подхватить другие, чтобы убивать советских политических деятелей, устраивать диверсии и саботажи на заводах и фабриках — это с повестки дня не снималось.

Все эти поползновения со стороны Финляндии не оставались незамеченными, и в конце концов советский посланник вручил ноту министру иностранных дел Финляндии. Предоставил список тех, кого советская власть требует выдать.

— Ты в хорошей компании, — сообщил с иронией Йоонас, когда встретился на конспиративной квартире с Иваном и рассказал ему о существовании советского черного списка и о том, что Иван в нем есть.

Тот, спортивный, коренастый, в коричневом твидовом костюме-тройке, в рубашке с воротником стойкой, выбритый, наодеколоненный, с очень короткой стрижкой, напоминал Йоонасу кадрового военного, казался старше своих лет. Мрачный, всегда без тени улыбки в серых холодных глазах. «Опасный» — под таким псевдонимом он проходил в документах Полиции безопасности.

Куратор тряхнул списком.

— Тут из Красного Креста. Пятеро сотрудничали с MI6 и американцами, трое из ваших кронштадтских смутьянов. И подручные Савинкова. Четверо получили финское гражданство, и среди них ты.

Иван сидел боком на стуле, положив руку с тяжелой кистью на спинку стула. Совершенно невозмутимый, хотя у него сперло дыхание от чувства надвинувшегося провала. Какого лешего его внесли в этот список? Чья-то провокация? В курсе ли Павел Иванович существования данной бумаги? Что это — следствие того указания Центра не идти на вербовку финской контрразведки? А может, его проверяет куратор, солгав, что Иван Крат в этом списке?

Пауза затянулась. Куратор тоже умел играть в эти игры — вынуждать своим молчанием разговориться собеседника. Иван решил не испытывать его терпение.

— Вы депортируете меня?

— А ты так рвешься на родину? — насмешливо спросил куратор. — Тебя там ждет, — он красноречиво изобразил петлю вокруг шеи. — А хочешь, мы тебе здесь обеспечим то же самое за то, что ты нас водишь за нос? Как, объясни, ты мог угодить в этот список, если был в России обычным матросом? Пусть и мятежником. Ты нам чего-то недосказал? Играл в мятеже роль более существенную, чем описал?

— У вас есть показания моих сослуживцев по линкору. Попал я к вам раненый, иначе вы бы меня только и видели. Я хотел вместе с товарищами добиться правды, а не стать эмигрантом. Но раз уж так вышло, я теперь финн. И хотелось бы надеяться, что государство защитит мои интересы, не выдаст меня врагам. Там, за кордоном, всё, что за Старой Финляндией [Старая Финляндия — так называли Выборгскую губернию, присоединенную к России гораздо раньше всей остальной территории Финляндии], это враги. Лучше уж здесь меня пустите в расход, вам меньше трат на депортацию.

— Какой ты, однако, рачительный, — хмыкнул куратор. — Да уж нам выгоднее тебя оставить, чтобы ты трудился на благо Суоми. А то, что тебя внесли в этот список, только повышает твою значимость в наших глазах. Гордись!

— Что-то нет особого желания. Если в самом деле я в этом списке и это не розыгрыш, — он исподлобья взглянул на куратора, но тот не прореагировал на провокацию, — то большевики по этому же списку, не получи они желаемое, сами станут работать. Тогда я смертник.

— Не преувеличивай их возможности.

— Это я еще преуменьшаю, — вздохнул Иван и спросил с волнением: — И что вы намерены делать, как реагировать на их требования?

— Узнаешь из прессы, — отшутился куратор. — Хотя тайны большой нет. Пять-шесть человек руководство страны, может, с нашего одобрения и выдаст, но тактика будет направлена на затягивание, замыливание вопроса.

После истории с включением его в черный список Иван затаился на какое-то время, но когда он все-таки вышел на связь, то узнал, что Центр намеренно включил его в этот список, считая, что таким образом дополнительно обезопасит его, возможно, позволит продвинуться по иерархической лестнице, поднимет ставки. Иван считал идею бредовой и неподготовленной. «Могли со мной посоветоваться, — передал он через связного. — Список обратил на меня излишнее внимание руководства, вызывал подозрения в неискренности. В Кронштадте я, по их мнению, мог играть в восстании гораздо более значимую роль. Необходимо подкрепить данную легенду, но деликатно, не в ближайшее время, а выждав паузу».

Поскольку шифровки из Центра приходили без подписи Павла Ивановича, Иван догадывался, что это не его инициатива, а чья-то еще.

Операция прикрытия началась, когда границу с Финляндией спустя два месяца перешел один из участников Кронштадтского мятежа, прятавшийся от властей в окрестностях Петрограда все это время. Когда его допрашивали, он упоминал некоего Ивана, который руководил большой группой мятежников и очень пылко агитировал, причем не за то, чтобы вся власть перешла Советам, а за то, чтобы Советов вовсе не существовало. Перебежчик довольно долго не желал описать этого таинственного Ивана, и только когда ему показали фото Крата и пригрозили выслать обратно в СССР, он признался, что на фотокарточке тот самый Иван.

После опознания состоялся пристрастный разговор Ивана с куратором, напоминающий жесткий допрос. Пришлось «признаваться», что в самом деле никогда не был сторонником большевиков и их доктрины, вел подпольную и подрывную деятельность, но не слишком высовывался. Воспользовался ситуацией с мятежом, чтобы убежать за кордон. А признаваться здесь в этом не стал, поскольку опасался негативной реакции своих товарищей по несчастью. Это потом, когда он уже рассказал куратору первоначальную версию о своей роли в мятеже, ему стало известно, что многие его соратники по революционному комитету легко отказались от своих убеждений и примкнули к белоэмигрантским группировкам, а некоторые попросту уехали подальше от границы с Советской Россией — кто во Францию, кто в Румынию, а кто-то даже пересек Атлантику в поисках лучшей доли, уже не думая ни о какой политике, лишь бы выжить, не загнуться с голоду. В тот момент начинать откровенничать об истинной своей позиции было неуместно и, мягко говоря, опасно. Финские контрразведчики могли не понять — солгавший однажды, солжет дважды. Утрата доверия в данной ситуации это не просто потеря заработка, но, может, и жизни. К тому времени он слишком много знал, чтобы его просто банально лишить полученного гражданства и депортировать. Ему-то оказали милость небывалую, сразу даровали гражданство, минуя стадию «вид на жительство», а он не оправдал.

— Слабовато! — заметил куратор, выслушав его внимательно, но скептически. — В том, что ты большевик, ты признавался охотно, а в том, что против советской власти, — нет. Где логика?

— В таких делах нет логики, одни эмоции. Мы все, кто участвовал в восстании, находились в одинаковом положении. На родине нам грозила смерть. Вы нас приняли, несмотря на наши недавние политические взгляды, противоречащие вашей идеологии. Так зачем мне было углубляться в детали? Я так и так боролся в Кронштадте против той власти, что в России сейчас правит бал. Не важно, против частностей большевизма или против него в целом. Чего еще от меня надо? Я не скрывал, я умолчал.

— Вот если ты еще раз так умолчишь… — Куратор не закончил фразу, но было понятно, что Ивана ничего хорошего не ждет. И в любом случае по отношению к нему в ближайшее время возникнет некоторая отчужденность, возможно, состоятся еще проверки.

Кое-как выпутавшись из сети подозрений, выждав время, Иван встретился со штабс-капитаном. Андрей показался ему человеком прямым и неглупым. Иван пожалел, что такой, как он, не сразу оказался в стане большевиков, не сразу понял, на чьей стороне правда.

— Вы знаете Саарийярви? Вяйне Саарийярви? — спросил Андрей. Встречались они в конспиративной квартире в хельсинском припортовом районе.

Здесь несложно было затеряться, многие эмигранты из России тут обитали, подрабатывали на погрузочных-разгрузочных работах и пили запрещенное спиртное в местных кабаках, нюхали еще более запрещенный кокаин. В эти забегаловки инспекторы, следящие за антиалкогольным законом, не совались. Даже не было нужды маскировать водку соком или пить коньяк из чайных чашек.

После ухода России с горизонта началось засилье американской культуры — музыка, кино, свободный образ жизни. В ритме свинга звучал город, сельская тихая Финляндия отчалила от привычного уклада к европейскому, американскому, но так до конца и не причалила к новому миропорядку, хотя утрачивала самобытность, которую при Российской империи сохраняла десятилетиями. Это уже была не прежняя Суоми.

Комната над кабаком, пропитанная сладковатым дымом марихуаны, которую курили внизу, алкогольными парами и запахом селедки и лука, с маленьким окном с видом на краны порта еще к тому же наполнилась табачным дымом. Штабс-капитан курил, прохаживаясь по скрипучим половицам.

— Слышал о таком, хотя лично встречаться не доводилось. Меня-то сразу в оборот взяла Полиция безопасности. А с большинством из кронштадтских мятежников работал именно этот Саарийярви. Я разговаривал с ними, они его упоминали. Сотрудник генштаба. Он в Выборге заправляет разведдеятельностью финнов.

— Это верно, — кивнул Андрей. — Но с ним работает некий Розенстрем. Я с ним пересекался в одном солидном обществе. В силу того что я теперь представитель Врангеля в Хельсинки, со мной считаются. Добиться этого было не так сложно. Петру Николаевичу не разорваться на все страны, где действуют белоэмигрантские группы. Он же был председателем и Русского совета. А мы с ним и в Русско-японскую вместе воевали, и в Мировую, Врангель знает меня очень давно. Умный, талантливый человек, но заложник ситуации. Как мне кажется. Слишком многое свалилось на него, и огромная ответственность перед тем островком русского, который оторвало от большой земли и болтает в океане, полном акул наподобие разведок Англии, Франции и тому подобных. Как можно с ними всерьез иметь дело, когда их лозунг во время Мировой войны был «Война до последнего русского», когда мы оттягивали на себя силы немцев, а они нам раз за разом отказывались дать пушки, хотя они у них имелись в достатке. Розенстрем из военной разведки финнов. По большей части он сидит в Выборге, но иногда выбирается в Хельсинки. Вопрос в том, откуда они черпают разведывательные сведения. Очевидно, что лишь на белоэмигрантов или кронштадтских мятежников рассчитывать не приходится. Мятежники в Петроград не сунутся, их разыскивают, они могут только давать информацию, наводку на полезных людей, оставшихся в Петрограде и его окрестностях. Военная разведка финнов опирается на кого-то еще.

— Да, было бы нелишним разузнать. — Иван покусал губы, размышляя и испытывая большое желание взяться за Розенстрема всерьез, но с чего начать, пока понятия не имел. — Лиха беда начало, — сказал он словно бы в ответ на собственные мысли. — Он сейчас в Хельсинки?

— В том-то и дело. Недели две — отчеты, получение инструкций, небольшой отпуск с семьей. В общем, есть шанс с ним познакомиться, попробовать его как-то скомпрометировать, найти бреши в обороне. — Андрей улыбнулся и подмигнул. — Он, опять же насколько мне известно, националист, человек одиозный, крайне правых взглядов. Рьяно, как и все финское руководство, хочет присоединить Восточную Карелию.

— Гремучая смесь, — поежился Иван. — Не проще ли его будет ликвидировать?

— Я бы попробовал сблизиться с ним на почве его националистических пристрастий.

Статный офицер, штабс-капитан Глебов виделся Ивану в форме царских времен, шагающим под знаменем на ряды японцев, виделся бесстрашным, для него воинская честь и Родина дороже жизни.

— А где с японцами воевали?

— В том числе под Мукденом. Наших там полегло… Но и японцев мы побили, — помрачнел штабс-капитан. — Вербовать Розенстрема я бы не рискнул. Слишком уж фанатичный тип. Как мне рассказывали, он опытный диверсант, сам проводил операции и в качестве исполнителя, и в качестве организатора. Нам лучше в одной компании с вами не появляться, но придется. Будем делать вид, что незнакомы. А к Розенстрему вас подведет мой приятель. Вместе воевали. Пока что использую его втемную, но впоследствии я попросил бы вас и руководство привлечь его к работе. Человек надежный.

Иван понял, к чему клонил Глебов, когда говорил о «пристрастиях» Розенстрема. Иван теперь гражданин Финляндии, ему необходимо вести себя с новым знакомым заискивающе, как бы догадываясь, что тот человек высокопоставленный. Возможно, стоит намекнуть, что Розенстрема ему отрекомендовали как очень влиятельного чиновника. Стоит высказаться о преданности Финляндии, давшей ему кров и пропитание, статус и работу. Надо продемонстрировать готовность сделать для новой родины все.

В большой гостиной, где стены обиты тканью, как было модно в царское время, пахло роскошью — смесью французских духов, дорогого табака, одеколона, высоким положением и чванливостью. Этим салоном-квартирой владел один из сотрудников генштаба, а заправляла тут всем его жена. Как оценил ее про себя Иван, вздорная, злая баба. Худощавая, белобрысая, к тому же кривоногая, губы куриной гузкой, да и говорила она каким-то утробным голосом, который заставлял вздрогнуть каждого, кто его услышал. Все время отпускала ядовитые шпильки в отношении всех гостей, со всеми принималась спорить по любому поводу, выказывая свою необразованность. Непонятно, зачем она их вообще пригласила, если хотела уязвить.

Как чуть позже узнал Иван, она была секретаршей офицера, которого окрутила, как водится. Парень, подававший надежды, не получил после этого ожидаемого повышения. Дураков-то в руководстве генштаба нет, чтобы не оценить моральные качества человека, имеющего положение и тем не менее сделавшего такой нелепый выбор. Он погряз в этих званых вечерах и выпивке, салонное существование сделало его раздражительным и заносчивым. Не имея высокого положения — ни он, ни она, оба были о себе завышенного мнения и поддерживали себя и свой статус только лишь за счет людей высокопоставленных, стоящих выше по положению, которых поили-кормили, которых ублажали и к которым набивались в друзья. Их гости смотрели на них как на обслугу — свысока и с брезгливостью. Но парочка была счастлива в своей ограниченности. Все сослуживцы за его спиной высказывали сожаление по поводу Арви Виртанена, подававшего когда-то большие надежды в качестве аналитика.

Поэтому Иван за весь вечер, проведенный в гостях у Виртаненов, старался избегать общества Сату Виртанен и ее мужа, вынужденно пообщавшись с ней лишь при входе, в просторной светлой прихожей, где вручил хозяйке круглую коробку рябинового мармелада от Карла Фазера Pihlaja. Рецепт Фазер добыл в России.

Иван пришел с приятелем Глебова Александром Федоровичем Сергеевым — человеком тихим, обаятельно-скромным, чуть полноватым, с короткими вьющимися волосами, которые, как ни стриги, ложились волной. Голубые глаза, чуть опущенные у висков, делали его похожим на грустного Пьеро. Не верилось, что этот человек георгиевский кавалер и воевал с японцами. Домашний его облик не соответствовал образу воина и героя.

Еще в прихожей стали слышны звуки рояля, а уже в гостиной они услышали начало знакомой им обоим песни «На сопках Маньчжурии», написанной сослуживцем Глебова и Сергеева — Шатровым:

На сопках маньчжурских воины спят И русских не видят слез.

После этих слов песни Сергеев явно занервничал, достал платок из кармана жилетки и промокнул глаза. Исполнял песню Глебов, и Ивану померещился в этом его исполнении в данном рафинированном обществе определенный вызов. Но он мог себе позволить многое. Все тут знали, что за ним стоит фигура черного барона Врангеля.

Уже за обедом Ивана посадили рядом с Розенстремом, крепким финном с грубоватой внешностью человека спортивного и внешне недалекого. Но впечатление было обманчивое. Он во все время обеда вел себя сдержанно, единственное, о чем спросил Ивана, не будет ли тот столь любезен, чтобы подать ему солонку. О том, чтобы завязать с ним разговор и речи не могло быть. Все наполеоновские планы Ивана рушились.

Помог случай. Он вдруг заметил в какой-то момент, что оказавшаяся рядом с Розенстремом хозяйка незаметно положила крошечную записку под салфетку около его тарелки. Розенстрем так же незаметно ее забрал и спрятал в карман.

Иван с удивлением подумал, кто бы мог клюнуть на такую «красотку», да еще со столь дрянным характером? Однако Розенстрем явно клюнул. Глазки замаслились в предвкушении чего-то, что явно должно состояться после званого ужина.

Решив проследить за парочкой, Иван вышел из-за стола, извинившись перед хозяевами, поблагодарив за гостеприимство и сославшись на неотложные дела. Он быстро поймал извозчика и под довольно сильным дождем доехал до дома, где забрал карманную фотокамеру. Такие производились в Англии и, собственно, там и закупались для разведывательных нужд. Вернувшись к дому Виртаненов, Иван остался в коляске, чтобы не мокнуть под дождем, тем более его отсюда не было видно. Дождь барабанил по кожаному верху. Чухонская лохматая лошадь мокла и переминалась на всех четырех ногах, позвякивая сбруей.

Вскоре стали выходить из парадного гости, поглядывая на неприветливое серое небо, открывали зонты и удалялись вверх по мокрой мостовой улицы. Вышел и Розенстрем и неторопливо побрел под дождем, подняв воротник повыше. И только. Еще через полчаса выбежала Сату в длинном плаще, замотавшись в платок по самые глаза. Она не проверялась, следит ли кто за ней, почти всю дорогу бежала. Через два квартала постучала в дверь особняка. Иван был наготове с фотоаппаратом.

Розенстрем открыл ей, уже одетый по-домашнему, без пиджака, в рубашке. Далее Иван отпустил извозчика, огляделся. Дом напротив подходил для наблюдения. Но как забраться на крышу? О том, чтобы проникнуть в дом, речи не шло.

По счастью, дождь прекратился, а прохожие еще не появились на улице. Обойдя здание, Иван обнаружил пожарную лестницу. От домов со двора его прикрывали густые кроны лип. Он без осложнений оказался на крыше. Оттуда окна дома Розенстрема просматривались как на ладони.

Фотографии, несмотря на пасмурную погоду, получились отменными и довольно нескромными по содержанию. Зато Розенстрем теперь оказался в руках Ивана. Вряд ли он обрадуется, если они окажутся обнародованными. Сату замужем, причем за офицером генштаба.

Но торопиться с шантажом он не стал. Это всегда палка о двух концах, во всяком случае, против человека независимого и жесткого, коим, несомненно, является Розенстрем. В этой паре наиболее слабым звеном Ивану виделась Сату. Однако иметь дело с женщинами — это палка уже о четырех концах. Нервная система своеобразная, а потому мадам Виртанен способна выдать вовсе непредсказуемую реакцию.

Центр справедливо предположил, что есть такие жены, которых, быть может, и не напугаешь угрозой раскрыть их подноготную мужу. Да и нельзя исключать, что муж в курсе дела. Что, если он подложил ее Розенстрему, чтобы заполучить его в свои друзья? Чего не сделаешь ради повышения авторитета или получения должности, если это зависит от решений Розенстрема.

Нет, действовать в любом случае следует через мужа, и Иван решил взяться за Арви. Назначил ему встречу в кафе, специально выбрав такое, куда мамаши водили детей выпить молочный коктейль и съесть мороженое. Там соглядатаи, окажись такие поблизости, стали бы очень заметны.

У Ивана в кармане лежали фотографии, происхождение которых он затруднился бы объяснить, но пришлось бы, если понадобилось бы поддавить. Не понадобилось.

Иван не ошибся в своих расчетах. Арви оказался человеком трусливым и мстительным, мысль о том, что Розенстрем с его женой развлекается в приезды того в Хельсинки, Арви разорвала.

— Я стал случайным свидетелем, — мягко продолжил вести свою линию Иван. — Это деликатный вопрос, но я посчитал, что вы имеете право знать. Не сочтите это вмешательством в вашу личную жизнь. Вы мне симпатичны, а Розенстрем вызывает негативные эмоции, хотя я и знаком с ним весьма поверхностно.

— Да, вы правы. — Арви едва не плакал. У него дрожал подбородок — удар оказался для него слишком чувствительным.

Говорят, что ранения в колено или живот на поле боя самые болезненные. Но с этой болью вполне можно сопоставить муки от раненого самолюбия. Арви их сейчас испытывал в полной мере.

Он схватился за Ивана как за соломинку. Видно, догадывался об изменах, а теперь подтвердились его худшие подозрения. Стоило только ненавязчиво подать идею, что самая лучшая месть — подставить Розенстрема в служебном плане, а для этого стоит припугнуть Сату.

— А она испугается, — с радостью согласился Арви. — Боится, что останется без всего, вернется на должность дурочки-секретарши. Может, так и поступить с ней? Выгнать, да и дело с концом.

— Поверьте моему опыту, вы только тогда испытаете облегчение, когда проучите и его. Самое чувствительное для него — потеря каких-нибудь документов. Наверняка он носит домой что-то, что не положено. Если она заберет их у него или сделает копию, а вы покажете их его руководству, он и работу потеряет и, что не исключено, в тюрьму сядет.

Через несколько дней в том же кафе Арви похвастался, что жена после рыданий и ползаний перед ним на коленях беспрекословно выполнила его просьбу. Арви достал из портфеля несколько листков, украденных ею из дома Розенстрема. Такого «подарка» Иван и не ожидал. Теперь Арви был у него в руках вместе с Сату. А самое главное — Розенстрем.

— Достаточно ли они важны, чтобы прижать этого героя-любовника? — довольно правдоподобно засомневался Иван.

— Посмотрите сами, по-моему, этого хватит более чем, чтобы утопить мерзавца, — он протянул бумаги Ивану.

Сведения, содержащиеся в них, Розенстрем получил от эстонских контрразведчиков, и по его собственному утверждению не доверять им у него не было оснований, тем более они подтверждались его информаторами, находящимися в Петрограде.

Из этих документов Иван понял, что Розенстрем руководит в Выборге Восточным разведывательным отделом. Занимается военной разведкой в Петрограде и на Карельском перешейке.

В документе говорилось, в частности, о том, что путь между Лугой и Псковом и между Петроградом и Белоостровом перестал существовать в 1922 году. Раз этому придавалось особое значение в донесениях военной разведки финнов и контрразведки Эстонии, значит, в случае начала военных действий отсутствие дополнительной дороги было бы им на руку. Пересечь один-единственный путь подвоза боеприпасов и живой силы — и в их руках окажется козырной туз. Розенстрем делал вывод, что Россия в ближайшее время не нападет — недостаточно ресурсов, нехватка боеприпасов и оружия, да и многие мужчины, участники Мировой, крестьяне, которых притесняют в Стране Советов, вряд ли охотно пойдут воевать. Это позволит финнам заняться собственной экономикой.

— Арви, вы понимаете, что совершили? — строго спросил Иван. — Вы вместе с вашей женой-сообщницей втерлись в доверие к офицеру генштаба и выкрали у него секретный документ. И хоть тот и не должен носить подобные документы домой, но это не снимает ответственности с вас.

Изменившийся холодный тон Ивана стал для Арви холодным душем. Он вдруг осознал всю глубину содеянного. В горячке ревности перешел все границы здравого смысла и дозволенного. Он, как видно, решил, что Иван представитель Полиции безопасности или, возможно, банальный провокатор. В любом случае Арви ничего хорошего от «змея-искусителя» не ждал. У него обреченно опустились плечи, весь он сник.

— Что со мной будет?

— Если вы проявите выдержку и здраво оцените обстановку, то вы останетесь на свободе и еще и получите выгоду.

— Не понимаю… — Арви с надеждой вскинул на него глаза.

— Ваша жена продолжит некоторое время добывать документы из дома Розенстрема, вернее, делать с них копии.

— Вы копаете под Розенстрема? Ведете расследование?

Иван многозначительно промолчал, а сам подумал, что этот подсказанный ему Арви вариант в данной ситуации предпочтительней, чем вербовка. Томимый ревностью, Арви был готов на все, чтобы затушить пожар мстительности в своей душе. Но пойдет ли он на государственную измену? К тому же возможности использовать Арви и его жену не безграничны. Розенстрем вряд ли часто приносит домой секретные документы, а того, что она добыла, в принципе уже достаточно, чтобы прижать его. Вербовочный подход лучше делать к нему. Для верности еще добыть пару-тройку подобных документов через Сату и отпустить Арви. Он никому не осмелится рассказывать эту историю. Но стоило подстраховаться:

— Вам необходимо дать мне подписку о неразглашении. И вашей жене тоже. Мы не исключаем, что Розенстрем русский шпион. Снюхался с ними в Выборге. У нас пока недостаточно доказательств, одни подозрения, а вы окажете помощь государству, если удастся вывести его на чистую воду. И вы даже получите премию за содействие. Я оформлю это как вашу добровольную помощь.

— Буду вам очень признателен, господин Крат! — приложил руки к груди Арви.

Через три недели, когда удалось подсобрать существенный компромат на Розенстрема, Иван, посоветовавшись с Центром, собрался провести вербовку финского разведчика. Вариант использовать для вербовочного подхода штабс-капитана Глебова отмели после некоторых колебаний. Центр сам и предложил сперва его кандидатуру. Но затем, по здравом размышлении, передумал. Изначально не хотели рисковать Иваном, но и положение Глебова, на тот момент очень выгодное, опасались нарушить в случае неудачной вербовки. Решили, что Иван все же более подготовлен для такого мероприятия.

Розенстрем не был глуп и понял сразу, что дело пахнет не только концом его карьеры, но и тюрьмой. Шантаж в данном случае был самым действенным способом добиться его расположения. Он не скрежетал зубами от злости, не пытался выкрутиться, не хотел попусту тратить энергию, а сразу поинтересовался, сколько ему заплатят за ценную информацию. Иван смекнул, что тут придется всерьез раскошеливаться.

Сразу же Розенстрем сообщил ему информацию, которая вызвала большие сомнения. Возникло опасение, что финн водит его за нос. Он сообщил, что в Петрограде остались после Гражданской финны и ингерманландцы, с ними налажена связь, и они помогают, особенно… трубочисты.

Но все выяснилось и подтвердилось. Оказывается, трубочисты не однажды чистили печные трубы в зданиях Красного Флота. Проникали внутрь помещений, а не только с крыши гирьку на веревочке спускали. Один в самом деле находился на крыше, а второй контролировал процесс очистки снизу, у каминов и печных чугунных дверок с вензелем Николая II, а заодно копировал документы, беспечно оставленные на столах. Комендант проявил вызывающую халатность, оставляя трубочистов без присмотра.

Даже календарное расписание «Недели Красного Флота» могло о многом рассказать финским разведчикам. Советская власть всерьез занялась восстановлением флота. С 1922 года на флот хлынули комсомольцы, пополняя ряды моряков после решения V съезда взять над краснофлотцами шефство. А в том самом расписании говорилось о массе мероприятий, проводимых для поддержания морального состояния краснофлотцев: показательные спектакли и концерты в военно-морских клубах, вечера спайки шефов Балтийского флота с подшефными частями, спектакль в Мариинском, спортивный вечер в Зале Революции (бывший Морской корпус), парад и шествие по городу, дискуссии на тему «Значение флота для РСФСР и его место в общей системе вооруженных сил Республики», доклады в парторганизациях, военных и гражданских учебных заведениях и так далее. В общем, велась активнейшая работа по восстановлению флота, повышению его популярности в качестве выбранной профессии, писалось о том, как это романтично и почетно.

Но кроме подобного рода документов среди тех, что добывали трубочисты-агенты, попадались и более серьезные. О количестве, о составе, пофамильные списки моряков с адресами, должности, информация о том, что планируется вводить в строй новые корабли, переделанные из грузовых пароходов, что поднимают и восстанавливают затопленные царские суда.

Балтийский флот, и не только, креп небыстрыми темпами, но они наращивались от месяца к месяцу, возникали новые традиции, перелицовывались уставы. И все же в большинстве своем традиции Российского флота оставались незыблемым фундаментом, поскольку били врагов русские моряки во все времена лихо и успешно. Ушаков, Чичагов, Спиридов, Сенявин, Нахимов, Корнилов, Макаров и другие адмиралы — эти имена по-прежнему слыли легендарными среди уже советских моряков. У большевиков хватало здравого смысла не записывать их в «бывших», поскольку все они были дворяне и служили при царе. На проведенных ими талантливо и успешно сражениях учились молодые краснофлотцы…

Белоэмигрантов финны использовали в качестве связных. Те шастали через границу, которая еще недостаточно охранялась. Ходили по Петрограду одетые как обычные советские служащие, по-русски говорили, естественно, прекрасно.

Сведения, полученные от трубочистов, Розенстрем передал Ивану. Тот — в Центр. Коменданта, и не только его, арестовали. За дело взялось ОГПУ. А чтобы не вскрыть, не дай бог, канал, по которому получили сведения о трубочистах, их больше в здания народного комиссариата по военным делам в Петрограде не пускали. Но перед тем как выпустить приказ о проведении работ по очистке от сажи печных труб собственными силами, трубочистов запустили еще пару раз, оставив на письменном столе умело слепленную дезинформацию.

Когда она дошла до Розенстрема, он ее показал Ивану с недоумением, дескать, что же ваши продолжают агентов пускать в святая святых, и с подозрением, не деза ли это. Иван только плечами пожал, забирая копии документов, которым место было в помойном ведре.

Надежность Розенстрема не вызывала сомнений, информацию он предоставлял важную, но все-таки не с того ракурса. Позволял понять, где в Советском Союзе происходят утечки, что особенно интересует финнов, но все это приносило пользу более советской контрразведке, чем Разведупру.

Так продолжалось до 1925 года. Информация поступала исправно. Розенстрем, получавший более чем достаточное вознаграждение, предложил свести Ивана с людьми в генштабе, которые занимались проработкой вопросов строительства оборонных сооружений на случай начала войны с Советским Союзом. Однако Центр мешкал с ответом, а когда там созрело положительное решение, арестовали в Хельсинки нелегального резидента военной разведки Андрея Смирнова.

Начались аресты среди агентуры, причем не только в Финляндии. Смирнов сдавал и разведчиков. Но Ивана и его агента Глебова это, к счастью, не коснулось. Берзин не замыкал его на резидента. Информацию Иван передавал через собственного связного, который со Смирновым не контактировал. Однако на довольно длительное время пришлось замереть, свести контакты с Розенстремом к минимуму — встречались, только если тому поступала очень горячая информация из СССР или он отправлял из Выборга очередную группу диверсантов и требовалось в Центре принять срочные меры по предотвращению перехода границы или теракта.

По информации, полученной от коллег Розенстрема в приватной беседе, стало известно, что русского нелегального резидента за содействие финскому следствию приговорили всего к двум годам принудительных работ.

Ночью становилось особенно страшно. Стрельба усиливалась, была беспорядочной, словно стреляли больше с перепугу, чем прицельно. Ида прятала Генриха под окно, там лежал матрасик и бутылка с теплой водой, завернутая в одеяло, чтобы не остывала. Сын легко простужался, она поила его только теплым. Сестра Магда со своими детьми — девочкой и двумя мальчишками — отсиживалась в ванной комнате. Там на холодный кафельный пол они накладывали полотенца и купальные халаты и так проводили ночь. Поскольку дети у нее допоздна коротали время за настольной игрой, Генрих бы там не уснул, поэтому Ида оставалась в гостиной одна и с тревогой прислушивалась к стрельбе.

Она-то уже собрала свой небольшой фанерный чемоданчик с жестяными уголками и с полосатым чехлом, сшитым аккуратными стежками еще в Берлине ее матерью, но в Москву вернуться не смогла — в ноябре началось Краковское восстание рабочих…

До этих событий она прекрасно проводила время в компании журналистов, литераторов, музыкантов. Муж Магды, музыкант, собирал дома весьма разношерстную компанию, которая весело танцевала модный тогда фокстрот и слушала свинг, перекроенный польскими музыкантами по-своему, французские легкомысленные мелодии, немецкие и австрийские. В Польше было сильно влияние европейской культуры, только в деревнях еще танцевали краковяк и куявяк.

Ида слушала разговоры, улавливала настроения, нарабатывала связи, чтобы после дополнительного обучения перебраться в Варшаву, как настаивали в Центре. Сестра охотно согласилась взять к себе Генриха. Он, белокурый, голубоглазый, напоминал ангелочка. Послушный добрый мальчик. Однако Ида вынашивала планы все же забрать сына в Варшаву, когда устроится там получше. Она считала, что на женщину с ребенком контрразведка противника обратит внимание в самую последнюю очередь.

В компании появился журналист в один из теплых краковских вечеров, когда за окнами тихо падали желтые листья на Вавельском холме, видневшемся вместе с Королевским замком из дома музыканта Тадеуша Ковальского — мужа Магды. Поверх крыш старых домов города виднелись башни Вавельского собора.

— Могли бы сейчас здесь быть большевики, — рассуждал один из гостей, которого Ида определила как полицейского провокатора. Она воздерживалась высказывать какие-либо мнения в принципе, а в присутствии малознакомых людей тем более. — Если бы они не были настолько самонадеянными…

— Они, кажется, наступали вполне успешно на варшавском направлении, — возразил Тадеуш неуверенно. — Мы же пытались даже вести переговоры с большевиками.

— Их председатель Реввоенсовета Троцкий сказал, что поляки просто не явились на переговоры. А на самом деле, наверное, сами большевики не хотели вести переговоры. Они рассчитывали взять Варшаву. — Он засмеялся, рот у него большой, и оттого казалось, что и зубов у него больше, чем тридцать два.

Ида покосилась на провокатора неприязненно и, чтобы скрыть это, встала из-за стола, взяла блюдо с домашним печеньем с буфета и переставила его на стол гостям.

— Троцкий обратился к красноармейцам: «Герои! Вы нанесли атаковавшей нас белой Польше сокрушающий удар. Тем не менее преступное и легкомысленное польское правительство не хочет мира. Польское правительство уклоняется от мирных переговоров. Его делегаты не являются к сроку, а если являются, то без полномочий. Варшавская радиостанция не принимает наших ответов, или польское правительство притворяется, что не видело их, даже тогда, когда есть расписки варшавской радиостанции. Сейчас, как и в первый день войны, мы хотим мира. Красные войска, вперед! Герои, на Варшаву! Да здравствует победа! Да здравствует независимая и братская Польша!» Как вам это нравится? Какая самоуверенность. Где сейчас красные войска, где сейчас Троцкий? Критику наводит на своих же. Написал письмо в ЦК, которое они тут же запретили рассылать, но слово было сказано. И про бюрократию, и про отсутствие демократии внутри партии…

У Иды напрашивался вопрос, откуда господин хороший узнал об этом письме, если ЦК запретило дальнейшую его рассылку, но вопрос ему вдруг задал молодой еврейский журналист Леопольд Треппер. Он публиковался под псевдонимом Домб в еврейских газетах, в Краков попал из-за лекций по психологии и социологии. Он посещал их в Краковском университете. На Иду Треппер произвел впечатление человека не по годам умного и спокойно-циничного.

— Вы наизусть учите высказывания Троцкого? Странно для человека, который настолько не любит большевиков…

— Вам не понять нашей обеспокоенности, — провокатор явно намекал на происхождение журналиста. И прозвучало это грубо. — Мы встанем первыми на пути ошалевших большевиков, когда они со своими безумными идеями мировой революции ринутся в Европу, едва сейчас поднакопят сил.

— Насколько мне известно из истории, это из Европы всегда нападали на Россию. И хоть я немка, скорее немцы или французы проявят агрессию, чем большевики. И это не связано с какими-либо идеями, правыми или левыми. А просто чувство собственного превосходства и избранности, которое нам, европейцам, к сожалению, присуще. В Советской России голод, насколько мне известно. Им со своими внутренними проблемами разобраться бы.

Она тут же пожалела, что ввязалась в дискуссию, но Магда принесла маковец. И обстановка разрядилась, все увлеклись рулетом с маком и орехами с домашней вишневой наливкой. Все, кроме журналиста, который с любопытством то и дело поглядывал на Иду.

Когда выдалась минута, часть гостей уже проводили, а часть толклась в коридоре, шумно прощаясь с хозяевами, Треппер замешкался в гостиной, заглядевшись на акварель на стене, подаренную кем-то из друзей Тадеуша.

— Напрасно вы ввязались с ним в спор. Этот человек, как мне думается, провокатор. Вызывает людей на откровенность, а затем доносит властям. Вы бы поосторожнее.

— Спасибо. Но я не боюсь.

— Напрасно, — снова повторила Ида.

— Привыкли к нашему бесправию. С какой радостью доносят. Кричат: «Ату его! Он свободомыслящий и особо опасный. Пошатнет наши устои. А мы так хорошо обосновались у власти. Обеспечили себе и своим детям, и внукам золотое будущее, но на всех его явно не хватит. Всех несогласных в тюрьму или к стенке».

Ида не поняла, кого он конкретно имел в виду, евреев или людей вне зависимости от национальности. Она не решилась уточнять. Вместо этого дурашливо, что позволительно женщине, спросила:

— Вы, может, большевик в душе?

— Скорее да, чем нет, — отшутился он, улыбнулся, но глаза оставались серьезными. — А откуда вы взяли, что он провокатор? Он же ваш гость.

— Кто-то из гостей привел его с собой, — она пожала плечами. Хотела добавить, что чует провокаторов еще со времен своей деятельности в Компартии Германии, но, естественно, промолчала.

Она чувствовала, что Треппер одного с нею поля ягода. Однако и таких провокаторов, как он, она тоже встречала. Они убеждают, что нынешний миропорядок несправедлив и ждут от собеседника того, что тот включится в дискуссию и наговорит лишнего. Ида решила порасспрашивать о Треппере знакомых Тадеуша и его самого.

Зять охотно сообщил, что Леопольд хороший журналист, умный человек, но его непременно посадят.

— Невоздержанный он на язык. Увлекающийся, особенно в приятном обществе. Но последнее время тучи над всеми нами сгущаются. В Европе не стало свободы, кругом провокаторы, все за кем-то охотятся. Я бы предпочел уехать куда-нибудь в Латинскую Америку. Тепло, фрукты и подальше от этой гнетущей предвоенной атмосферы. Ты, кстати, вовремя со своим большевистским увлечением покончила, замужество мозги вправляет, — он ей подмигнул.

Его самоуверенность ее взбесила как обычно, и она, опять же как обычно, промолчала. Ида уже научилась контролировать себя настолько, что сама порой удивлялась своему хладнокровию. Оно возникло во время ее шанхайской жизни и укрепилось после, когда она вместе с Григорием проходила курс диверсионной работы. Ее готовили и физически, и морально ко многим неожиданностям. В том числе проводились занятия по контрпропаганде и пропаганде, что для разведчика никак не применимо. У него всегда нейтральный статус, если только он не вербует кого-то и не сманивает на свою сторону. Но этот курс позволял ей неплохо чувствовать, когда человек искренне убеждает ее в чем-то или когда пытается вызвать на откровенность и попросту провоцирует на всплеск эмоций.

Она не заметила в Треппере несдержанности, о которой упоминал Тадеуш. Журналист высказался довольно откровенно, только лишь оказавшись с нею наедине. После расспросов других знающих его людей она убедилась, что стоит предложить его кандидатуру Центру для привлечения к работе.

Вербовать Леопольда самой ей запретили в шифровке, подписанной лично Петером.

Она понимала, Петер опасается за ее безопасность и запрещает не из-за недоверия после опрометчивого шага по вербовке в Шанхае. И все-таки ощущение профессиональной неполноценности ее тревожило. Быть лишь передаточным звеном для нее было неприемлемым, хотя Ида и осознавала необходимость и такой работы. Но ведь она может гораздо больше. Утешали лишь воспоминания о диверсионной подготовке. И потому что там был Грегори, и потому что с ней занимались столько преподавателей, задействовали серьезных специалистов, наверное, не за тем, чтобы держать ее впоследствии на вторых и третьих ролях.

В разведывательной работе ее сейчас особенно привлекало то, что Центр практически не разделял разведчиков на мужчин и женщин, хотя последние, конечно, порой выполняли не слишком приятные и специфические задачи, используя свою внешность. Она не была из числа эмансипированных дам начала века, но все-таки аналитический склад ума ставил ее в иное, более привилегированное положение, хотя бы на одну доску с мужчинами. Должен был ставить… Но не всегда на деле это происходило. Тяжело признавать наличие ума, особенно у женщин.

Фактический развод, предстоящая разлука на неопределенный срок с сыном, не просто неизвестность, какая ждет всех людей, не имеющих дара предвидения, а заведомо опасная неизвестность — никогда не будет у нее тихой жизни — все это вместе могло любого погрузить в глубокую депрессию. Но только не Иду. Она активно знакомилась с людьми, посещала все дома Кракова, куда ее приглашали, пыталась нащупать нить Ариадны, которая приведет ее в Варшаву на хорошую должность с отличными рекомендациями. Благо связей у Тадеуша хватало. Зять помог ей получить разрешение на проживание в Польше сроком на три года.

Довольно быстро она вышла на журналистскую компанию. Сошлась с Анджеем Вавжиняком на почве любви к волейболу и вообще к спорту. Они ровесники — оба из поколения, на юность которого пришлась Мировая война. Сами не воевали, не осознавали вся глубину пропасти, куда провалился мир, как в черную дыру, им даже могло казаться романтичным пережить острые впечатления и пройти по грани.

Но Ида в силу природного ума, опыта, приобретенного во время обучения и начала разведывательной работы, понимала, что юношеский пыл остался в ее детской комнате, в доме на улице Фалькенберг в рабочем поселке, построенном еще перед войной. Дом там дали деду по отцовской линии. Во взрослую жизнь она взяла с собой оттуда только убежденность, что мир несправедлив в том виде, в каком он сейчас, и с этим надо что-то делать. Ида была готова, засучив рукава, воевать за правильный в ее понимании мир.

Анджей работал в газете «Express Poranny», то есть «Утренний экспресс». Газету создали только год назад. Сотрудников еще продолжали набирать. Прозападная пропаганда — основная песня этой варшавской газеты.

Смущало Анджея только то, что Ида немка. Но когда он поговорил с главным редактором, попросив принять Иду на работу, тот неожиданно согласился, сославшись на то, что ему нужен журналист, хорошо знающий немецкий, чтобы делать анализ германской прессы и писать обзорные статьи. Единственное условие, которое он поставил, статьи должны выходить под псевдонимом, причем мужским.

Еще пару лет назад Ида возмутилась бы такому предложению. Сейчас обрадовалась. Во-первых, ей пообещали служебную, хоть и маленькую, но квартирку в Варшаве, где она сможет жить с сыном, во-вторых, ей совершенно не нужно светить свое имя на страницах газеты, в-третьих, она будет вращаться в журналистских кругах Польши, а ведь именно к журналистам стекается информация из самых неожиданных источников, и доступ они имеют к самым разнообразным слоям общества. Конечно, Иду особо интересовали высшие слои общества и военные.

Она начала усиленно заниматься польским языком, предупредив Анджея, что на работу в Варшаву сможет приехать только через месяц, поскольку нужно уладить кое-какие личные дела. На самом деле она собиралась съездить в Москву, как ей ранее приказали в Центре.

Однако ситуация изменилась, и в Центре ей велели немедленно выезжать в Варшаву, оставив Генриха у сестры, сообщив, что вызов в Москву последует позже. Сейчас важнее ее нахождение в польской столице.

Убежденность в правильности рекомендации, которую Ида дала Центру по поводу привлечения Треппера к разведывательной работе, пришла вместе с беспорядками, начавшимися в Кракове. Старинный город гудел от толп людей. В плащах, под зонтами, люди на фоне серой осенней погоды казались силуэтами, мишенями на полигоне.

После длительных забастовок железнодорожных рабочих, возмущенных плачевным состоянием их жизни и подогретых подпольщиками-коммунистами, переросших во всеобщие политические забастовки, в дом Ковальских постучали. Убедившись, что за дверью стоит Треппер, Тадеуш отпер, отодвинув комод, который они вместе с Магдой придвинули, и сняв тяжелый железный засов с крюка.

У Леопольда за поясом торчал маузер, карманы колюче топорщились от пригоршней патронов. У него горели глаза, раскрасневшееся от возбуждения и ночной прохлады лицо говорило о том, что он только что с баррикад. И вряд ли наводил порядок в качестве добровольного помощника полиции.

— Я хотел предупредить. У вас дети. Если есть подвал, лучше спрячьтесь там. Ночь будет шумной. Люди на таком градусе, что теряют порой здравый смысл. Чтобы не попасть под шальную пулю, сидите дома. Погасите свет.

— Мы так и сделаем, — вмешалась в разговор Ида и, улыбнувшись, напомнила ему его же ответ на ее вопрос, большевик ли он: — «Скорее да, чем нет».

— Теперь более чем уверен, — улыбнулся и он. — Мы разоружили военных, нам этого не простят. К городу стягиваются войска…

После окончания советско-польской войны по Рижскому договору Польше отошли территории Западной Украины и Западной Белоруссии. Пилсудский, которого отодвинули от власти в 1922 году, как и его противники, пришедшие к власти после него, поглядывал в сторону Германии, желая заполучить их территории. Полякам с их имперскими замашками сейчас была некстати коммунистическая зараза внутри страны. Поэтому давить мятеж они стали жестко, открыв огонь по собственным гражданам…

Полякам хоть и пришлось покинуть Данциг, где они хозяйничали во время войны с Советской Россией вместе с силами Антанты, и Данциг стал вольным городом с собственной конституцией, но все таможенные доходы шли в их пользу, хотя город по составу населения и оставался немецким. Поляки вели себя активно и в Верхней Силезии.

Польшу во многом поддерживала Франция — вечный провокатор Европы, заключив в феврале 1921 года с поляками договор против Германии. Французы практически содержали польскую армию.

В 1922 году Варшава подписала гарантийный договор с Латвией, Финляндией и Эстонией, практически союз. Даже при полном отторжении поляков местным населением Силезии (поляки провели плебисцит, который был не в их пользу) Варшава просто-напросто захватила большую часть территорий — угольные прибыльные районы.

Германию поляки успокаивали тем, что все эти договоры и союзы направлены только против РСФСР, продолжая тайные переговоры с прибалтийскими республиками, договорившись в конечном счете втайне об использовании портов и объединении флота в случае войны с Советской Россией.

Польша раздулась и в плане населения, и в плане территории как мыльный пузырь, который непременно бы лопнул из-за внутренних противоречий, подобных в том числе и Краковскому восстанию; из-за половины населения непольских кровей, живущих в этом искусственном образовании, да и потому что вокруг были гораздо более серьезные игроки, которые пока накапливали силы для решительных маневров. Слишком жадными всегда были поляки, им зачастую отказывал здравый смысл. К тому же они жестко обращались и с украинцами, и с белорусами, считая себя панами, а их своими холопами.

Ида лежала на полу и вспоминала подмосковную дачу. Горячее поле с васильками сразу за забором с одной стороны, лес с другой… Сейчас, слыша перестрелку, она безошибочно определяла тип оружия, из которого стреляли, — кольт, пистолет, маузер, винтовка. Ее и этому учили во время диверсионной подготовки.

Шальная пуля, разбив стекло в форточке, попала в люстру под потолком, полетел брызгами хрусталь. Генрих, несмотря на это, не шелохнулся во сне — у него крепкие нервы, как у мамы. Пришлось убирать осколки в полутьме со свечкой в руке. Дырку в окне закрыла домотканым полотенцем.

Берзин докладывал о положении в Польше в кабинете Ворошилова:

— Как и прежде, больше всего опасений вызывает Англия. Она уже практически завершила работу по консолидации прибалтийского блока под гегемонией Польши. Пришедший снова к власти Пилсудский много требует от Англии, но те предлагают в большей степени полагаться на себя в неизбежной войне с СССР, хотя формально не отказывают в помощи. Нам докладывают наш надежный сотрудник Разведупра и его агентура, — имея в виду Иду, и не только, сказал Берзин. Но именно «Лиза» больше остальных за последнее время передавала информации о Польше. — Англия заигрывает опасно и с Германией. Ожидается вступление Германии в Лигу Наций, и все идет к тому, что Англия использует немцев как оружие против нас. Но с Берлином так заигрывать не стоит. Немцы не будут простыми исполнителями их воли. В конечном счете им непременно захочется большего. Переворот в Польше и приход к власти Пилсудского — это плохой знак. Происходит все более откровенный поворот некоторых европейских стран в сторону нацизма. Радикальные настроения растут как грибы после дождя.

Ворошилов поморщился.

— Не думаете, что Пилсудский возьмет курс на Советский Союз? — спросил он и начал, как всегда во время доклада Берзина, прохаживаться по кабинету.

— Не думаю, — помолчав, ответил Берзин. — Он, в общем, социалист, но еще во время Русско-японской войны имел сношения с японцами, в том числе и по линии военной разведки, получал от них деньги и ратовал за проигрыш Российской империи. Он ненавидит русских, а его приверженность идеям Карла Маркса сомнительна, хоть он и сторонник социального равенства. Нам известно и о его более чем тесных связях с австрийской разведкой, опять же на почве борьбы с Россией. Когда же он пришел первый раз к власти, то заявил своим соратникам по ППС [ППС — Польская социалистическая партия, созданная в 1892 г. Один из основателей Юзеф Пилсудский], прибыв в Варшаву, дескать, он ехал красным трамваем социализма до остановки «Независимость», но на ней он и сошел. А им предлагал ехать дальше, если пожелают, но с тех пор он с однопартийцами, по его же словам, перешел на «вы». Это однозначно указывает на то, что идеи великой Польши его привлекают больше, чем идеи социализма. Если он и будет продвигать сейчас какие-то социальные реформы, то только не под влиянием Советского Союза.

— Англичане активны и в странах Востока…

— Но тревожнее всего сейчас у наших границ. Англичане инициируют создание военно-политического союза, состоящего из Польши, Румынии и прибалтийских лимитрофов, чтобы те напали на СССР. Военная опасность выросла в разы, однако к непосредственным боевым действиям сейчас они переходить не станут. На это указывает нежелание на данный момент Англии разрывать с нами дипломатические отношения, пока не сложились условия для таких шагов, поскольку Франция, имеющая влияние на Польшу, Румынию и страны Прибалтики, воевать с Союзом не намерена, опять же пока что. Американцы выдают кредиты Польше с условием, что те не станут обострять ситуацию в Европе и не начнут войну с Россией. С Германией у Польши на данном этапе нет договоренностей. А им они необходимы, чтобы напасть на нас. Но противоречия с Германией у них слишком велики, а значит, у нас есть время на подготовку к войне. Еще не со всеми прибалтами поляки нашли общий язык. Например, с Литвой. До весны двадцать седьмого Польша не выступит с войной. Это точно. А что касается наших отношений с Литвой… У нас с их военными продолжается обмен информацией относительно Польши. Однако я убежден, что не стоит нам давать им излишних обещаний. Помогать, но не раскрывать собственных секретов.

— Согласен. Обмен продолжать, но сдержанно, — кивнул Ворошилов. — А что Германия?

— Их задачи неизменны — желание вернуть Данциг, Польский коридор, скорректировать границы Верхней Силезии, в перспективе присоединить немецкую Австрию. Они потихоньку восстанавливают свою промышленность, как мы знаем, но это и нам на руку, чтобы они приструнили Польшу, которая слишком распространилась и территориально, и политически. Остальная Европа побаивается Германии и идет с ней на заключение различных договоров. Таким договором в прошлом году стал Рейнский гарантийный пакт, подписанный в Локарно между Германией, Францией, Бельгией, Великобританией и Италией о неприкосновенности границ, установленных согласно Версальскому договору, своего рода пакт о ненападении. И в то же время Англия за спиной Франции поддерживает немцев в их возражениях против незыблемости восточных границ. Пока в Европе толкаются локтями Франция с Англией, Германия готовится. И мы это знаем, товарищ Ворошилов. И остановить процесс не в силах. Поскольку если не мы, то они найдут другие возможности. Так лучше видеть и контролировать немцев. Наш враг умен и хитер, он имеет огромный опыт. Победить его можно только своим умом, мужеством и находчивостью, глубоким анализом происходящих в мире явлений…

Уже когда вышел из кабинета Ворошилова и шел по мягким дорожкам, которые устилали коридоры Наркомата по военным и морским делам, задумался об Иде.

Берзина беспокоила ее бурная деятельность в Варшаве. Вопреки пожеланиям Центра она все же перевезла туда сына. Слишком активно общалась с самыми разными людьми. Уже познакомилась и с военными, одного из офицеров польской армии привлекла к агентурной работе с разрешения Центра. Существовала большая опасность, что ее примут за немецкую шпионку. Все больше Яну Карловичу казалось, что необходимо выводить Иду из Польши. Постепенно, но выводить. Лучше всего перевести ее в Германию. Чем раньше, тем надежнее будет ее положение в дальнейшем, если все же ситуация выйдет из-под контроля.

По сведениям, которые поступали из Берлина от агентуры, ситуация там становилась все напряженнее. Военизированные отряды ультраправых и коммунистов, те, кто участвовал в недавней Мировой войне, отчаявшиеся, но умеющие воевать, вступали массово и в те, и в другие отряды. За миску супа, которую гарантированно получали в отряде. Так они обретали ощущение стабильности, некоего братства в борьбе хоть и за эфемерную, но идею. В Веймарской республике идеи как таковые отсутствовали, никто не знал, как выходить из послевоенного кризиса и есть ли выход. Сначала во время Мировой войны немцев накручивали пропагандой, настраивали на боевой лад, а заряженное ружье может и должно выстрелить в любой момент. Людей распирало от невыполненной и внедренной в них программы — бороться, стрелять, побеждать, стать лучшими. Чувство превосходства, заложенное как взрывоопасный заряд, из них никто не извлек, их не разминировали, не настроили на мирную жизнь. Да и какая она «мирная», когда детей нечем накормить, работу не найдешь, а если найдешь, то на эти гроши влачишь жалкое существование.

Данные, полученные Берзиным, в том числе и из Англии, свидетельствовали о том, что именно Англия и отчасти Америка спонсируют Гитлера, и те самые тарелки супа приобретаются на английские фунты. В планах у англосаксов было привести его к власти, в нем видели национального лидера, а затем натравить на СССР, бредивший фантастическими идеями мировой революции.

Но проблема была в том, что в этот горячечный коммунистический бред начинало верить все больше стран, которые находились под протекторатом Англии и Франции, что, несмотря на внутренние проблемы, фанатики-большевики тратили немалые средства, так необходимые им самим, чтобы влиять на умы людей в других странах.

Германия бурлила. Вспыхивали бунты, начинались демонстрации, кончавшиеся жестоким подавлением. Только коммунисты понимали, что нацисты — это то зло, которое принесет Германии страшное будущее. Они еще пытались противостоять, но под своими флагами нацисты собирали все больше сторонников.

Поэтому необходимо было вливаться в ту политическую обстановку, которая начала складываться, именно сейчас или в ближайшие год-два. Так считал Берзин, озабоченный судьбой Иды. С одной стороны, ей в Германии будет проще — родная среда, с другой — то, что она какое-то время была в рядах коммунистов и не на последних ролях, осложняло дело. Однако она порвала с партией давно и довольно демонстративно — вышла замуж и оставила в прошлом юношеское увлечение. Но ее семья… Отец и брат все еще продолжали работать в Компартии Германии. Берзин предполагал, что Иде стоит столь же демонстративно с ними не общаться, как бы не разделяя их левые взгляды. Уже по его плану к брату Иды сделали успешный вербовочный подход, и планировалось и его, и оставшуюся часть семьи вовсе вывезти из Германии. Но это пока что были планы, чтобы подготовить почву для укоренения Иды на родине в новом качестве.

Хоть и была Англия основным вероятным противником, но у Берзина очень большие опасения вызывала именно Германия. Он считал необходимым усиливать агентуру там. Его убежденность росла вместе с расцветом военного сотрудничества с Веймарской Германией, начавшегося четыре года назад.

Сотрудники ГПУ-ОГПУ на совместных совещаниях у руководства не раз сообщали о том, что немецкие специалисты, приезжающие на наши предприятия, откровенно шпионят. Да и по личному мнению Берзина такого рода взаимодействие было неприемлемым, но раз уж руководство страны так решило, надо пользоваться ситуацией, проводить активные ответные разведывательные действия.

Он неоднократно докладывал руководству, непосредственно Ворошилову, что предприятия приносят Советскому Союзу определенный вред. Все они: в Липецке, Казани, объект «Томка», занимающийся химическим оружием — необходимы немцам для получения экономической, военной и политической информации. Более того, за всеми этими предприятиями надзирал разведчик германского штаба Нидермайер. Однако сам же Берзин и не возражал против нахождения в Советском Союзе немцев. По наблюдениям советской военной разведки, они не добывали и не собирали секретных документов, а занимались наблюдением, беседами и получали устную информацию. Это не тот вид шпионажа, которого стоит опасаться. Берзина больше занимали немцы, проживающие на территории СССР давно, которые организовывали тайную разведку.

Неудачи немцев в переговорах на Западе подталкивали Германию к сотрудничеству с Советским Союзом, и в отношении Польши происходил обмен разведданными. Берзин настаивал, что обмен данными на пользу, но более тесный личный контакт между разведками опасен, он его отвергал. По его предложению и с согласия Ворошилова попытки установить организационные контакты между советской и немецкой разведками были отклонены. Хотя сам Берзин знал лично представителя немецкой военной разведки в Москве — Нидермайера.

Всеми аспектами сотрудничества с немцами занимались он, Зейбот, пока тот оставался на посту начальника Разведупра, и начальник 8-го (немецкого) отделения КРО ОГПУ Штейнбрюк.

В 1925 году восстановились дипломатические отношения СССР с Японией. Обе страны не преминули воспользоваться этим, чтобы послать друг к другу разведчиков легальной резидентуры. В качестве военного атташе по рекомендации Берзина в Японию направили Карла Янеля из латышских стрелков. Своих бывших сослуживцев Берзин старался задействовать в разведывательной работе, доверяя им особо.

Несмотря на внешне мирные отношения с Японией, в обеих странах велись и интенсивная разведка, и тайные приготовления к войне — готовность к нападению все время оставалась обоюдно высокой.

Военный атташе в СССР полковник Мике настойчиво предлагал производить обмен командирами-офицерами для изучения языка. В таком случае у японцев были бы развязаны руки для создания разветвленной сети агентуры в России. По настоянию Берзина отказываться от идеи обмена не стали, но предложили прикомандировывать японских офицеров к воинским частям, таким образом резко ограничив поле их разведывательной деятельности — они оставались под приглядом. Было для начала решено пустить пять японских офицеров в наши части, если японское армейское командование ответит взаимностью. Хотя Берзин понимал, что японцы вцепятся, как клещи, и непременно захотят расширить списки откомандированных впоследствии. Но и у Разведупра не имелось другой возможности изучать их армию из-за особых условий. Это не Европа, когда и русский сойдет за своего. Обычные способы разведки с японцами не работали.

Япония, сидя за столом во время приемов в посольствах, улыбающаяся советским дипломатам во время переговоров, продолжала втайне работать с белоэмигрантами, привлекая их, в том числе и из Европы, для решительных действий. Японская разведка рассчитывала спровоцировать восстание в Забайкалье и Приморье — там хватало тайных сторонников белых.

Георгий, которому был присвоен псевдоним «Сирота», докладывал, что в этот раз всё планируется всерьез. И японцы готовы, и белоэмигранты. В Харбине идет активная подготовка. Со слов Георгия, атаман Семенов не оставил идею взять власть в Монголии. ОГПУ выявило на территории Советского Союза партизанские отряды, которые готовили агенты Семенова из амурских казаков. Разведупр задействовал агентов в Харбине и Мукдене. Выступление могло начаться в любой момент. Семенов собрал три полка для похода.

По всем направлениям — и запад, и восток — забот военной разведке хватало. На службе и дневали, и ночевали.

У Берзина, в 1924 году ставшего начальником Разведупра, до сих пор не было постоянного секретаря. Дежурили в приемной сменные сотрудники управления. Целыми днями у него звонил телефон, в кабинете было не протолкнуться от людей, проводились различные совещания, папиросный дым стоял столбом. Со всего мира стекалась информация. Анализировалась, превращалась в докладные записки руководству страны. Рассылались совершенно секретные записки председателю РВС СССР товарищу Ворошилову, зампреду РВС СССР товарищу Уншлихту, наркому по иностранным делам товарищу Чичерину, председателю ОГПУ, начальнику ИНО ОГПУ товарищу Трилиссеру, начальнику штаба РККА товарищу Тухачевскому, начальнику Оперативного управления Штаба РККА товарищу Триандофилову и не только. И так по всем вопросам.

Иногда, крайне редко, он мог выйти из кабинета ненадолго, как правило глубоким вечером, чтобы спуститься в подвал, в небольшую хозкомнату, где завхоз чинил мебель и делал ключи для кабинетов на небольшом слесарном станке. Берзину думалось хорошо, когда он вспоминал навыки работы на токарном станке, полученные в молодости на заводе, или брал одну из деревянных заготовок и купленными пару лет назад на рынке немецкими стамесками вырезал очередную фигурку, которых скопилась на полке в хозкомнате целая рота. Каждая из них отдаленно напоминала разведчиков, работающих сейчас в самых разных странах мира. Он думал о них постоянно.

Все подчиненные Берзина знали, что он заботится в обязательном порядке и о семьях разведчиков, находящихся за кордоном. Беспокоится обо всем, вплоть до бытовых мелочей.

Солнце над Буэнос-Айресом стояло в зените, выбелив и стены белых и лимонных старинных домов, и воды залива Рио-де-ла-Плата, и улицы. Но при этом было еще не слишком жарко — сентябрь, начало весны. С утра задул судеста с юго-востока, значит, к вечеру станет совсем свежо и, скорее всего, начнется дождь.

Мануэль Родригес уже несколько месяцев находился в Буэнос-Айресе. Гражданином Аргентины он стал без особого затруднения, вопреки опасениям Центра, прорабатывавшего варианты его «прописки».

Ни Алевтину, сестру, ни ее мужа Педро он не опасался увидеть, поскольку они жили далеко от столицы, на ранчо около своих виноградников, и крайне редко выбирались в город.

Почти сразу он разыскал старого знакомого, с которым дружил в юности и вместе с которым учился на полиграфических курсах. Нелегальное положение обязывало Григория действовать независимо и решительно. В Аргентине он чувствовал себя как рыба в воде. Очень сильно повзрослел, возмужал, и его старые знакомые не узнали бы его. Так и Аугусто сперва растерялся, когда открыл дверь своего дома и увидел на пороге Григория, а потом спросил, что угодно господину.

«Господин» хлопнул его по плечу и рассмеялся:

— Mosquito, ты не узнаешь старых друзей?

Комариком Аугусто прозвали на курсах за маленький рост и называли так только два его приятеля.

— Господи, это ты?! — воскликнул он.

— Да, сын мой, — пошутил Григорий. — Собственной персоной.

— Мы думали, ты погиб. Куда ты исчез на столько лет?! Да проходи же! Не стой столбом, я чертовски рад тебя видеть!

Особняк отца Аугусто поражал своей роскошью. Парень из дворянского рода, родился с золотой ложкой во рту. Какое-то время увлекался идеями социалистов, но в конечном счете, наигравшись в независимость от отца, пожив на съемной квартире с клопами, поработав на вредном типографском производстве, вернулся в родные пенаты и стал писателем, ваявшим романчики о любви рабочего парня к девушке знатного рода. Романы разлетались в мгновение ока, а Аугусто пользовался популярностью, мечтая создать эпохальный литературный шедевр.

У Григория в тайнике, полученный от агента в Аргентине, лежал его подлинный аргентинский паспорт, что называется, на пожарный случай. Но это если совсем не заладится с паспортом на новое имя. Ему нужны легальные документы, железобетонные, как наставляли его в Центре. Поэтому он вспомнил о Комарике, который всегда охотно участвовал во всем, что затевал Григорий.

Они с Аугусто выпили вина из отцовского погреба, хорошего вина из мальбека Catena Zapata. Вспомнили вечеринки с танцами и девушками из провинции Жужуй, с которыми до ночи торчали у залива, пьяные и веселые.

— Комарик, а я к тебе с просьбой. Моя гастроль в Испании окончилась неприятностями. Еле ноги оттуда унес. И утратил там паспорт.

— Скажи лучше, отобрали, — хмыкнул Аугусто. — Ты всегда мне казался авантюристом. Так что тебе надо? Восстановить документы? Какой пустяк!

— На другое имя, — негромко уточнил Григорий.

Аугусто нисколько не насторожился, а расхохотался.

— Я не шучу.

— Да уж я догадался, что ты вляпался, дружище! — Аугусто вылез из глубоко кресла и хлопнул друга по плечу. — И как теперь тебя величать?

— Мануэль Родригес.

— Хорошо, Мануэлито, — еще больше развеселился Аугусто. — Будет тебе паспорт. Поверь, у меня теперь связей побольше, чем даже у моего отца. Скажу, что знал тебя с детства.

— Вот только завираться не стоит. Тебя спросят, где мы учились, поднимут документы, а такого ученика не было… Что ты смеешься?

— Поверь, меня никто ни о чем спрашивать не станет. Скажу, что ты мой школьный друг. Затем уехал с родителями в Испанию. А сейчас вернулся и не можешь найти никаких документов. Родители умерли, где деревня, в которой вы жили, ты не помнишь, потому что тебя увезли в Испанию малолетним.

— Остроумно, — согласился Григорий. — Только где мы учились, если я из деревни, а ты городской?

— Ну не учились, а я ездил на лето отдыхать к родственникам и там с тобой общался…

— Но ты-то должен знать, как называется деревня, в которой живут или жили твои родственники, — Григорий развел руками. — Просто не хочу ставить тебя в неловкое положение. Поэтому лучше сказать, если спросят, что я родом не из деревни твоих родственников, а с родителями переехал туда из другой провинции Аргентины, но не знаю, откуда, потому что был слишком мал, а родители рано умерли.

— Перестраховщик, — возвел глаза к потолку Аугусто. — Поверь, меня, — он поднял указательный палец, — никто ни о чем спрашивать не станет. А принесут на полусогнутых новенький паспорт, пахнущий свежей краской и чернилами. Ты забыл, что такое Аргентина, — тут все решают деньги и авторитет. У меня есть и то, и другое. Так что пользуйся, пока я жив. Только попросят господина Мануэля Родригеса сфотографироваться. В этом ты им, думаю, не откажешь, дружище?

Они оба рассмеялись. Но Григорий не был настолько оптимистичен. Он считал, что тут его контрразведчики и прихватят, да еще и Аугусто он за собой утянет. Однако все вышло, как посулил друг — и бежали, и несли, и, в самом деле, такой божественный аромат источал новенький паспорт…

Никто не задал ни единого вопроса. Ни откуда выплыл Мануэль, ни где он обретался все эти годы, ни имен его родителей — ничего. Григорий даже стал внимательнее приглядываться к Аугусто. Что, если его приятель работает на аргентинскую разведку? Еще бы! Ценный агент для любой разведки. Писатель, который уже известен за пределами родины. Человек, который может выезжать за рубеж с отличной легендой, не подкопаешься. А там встречаться с местным бомондом, причем в самых разных странах.

Или связан с контрразведкой и сообщает настроения в творческой среде Буэнос-Айреса, где, как и во всем мире сейчас, бурлят самые разнообразные настроения, в большинстве своем радикальные, ультралевые, и не только. Если так, то вся афера с паспортом, кажущаяся невинной на первый взгляд, может произвести совсем другое впечатление на контрразведчиков.

Мануэль с паспортом в кармане ощущал себя в полной мере Мануэлем Родригесом, но решил затаиться. Как притворяются мертвыми еноты, преследуемые хищниками. Он сам наблюдал эту сцену в Канаде, где енотов предостаточно. Хищник настроен на активную погоню, схватку и свежатину, а тут вдруг жертва падает замертво. Обескураженный и разочарованный хищник отступает. Падалью он питаться не намерен. А енот едва дышит, и сердце бьется редко. Он хитер, и природа наделила его умом и талантом прикидываться мертвым.

Мануэль умел прикидываться. Он начал активно работать, но не в качестве разведчика, а как владелец маленькой, но перспективной шахты в Мексике, в которую вложился. Установочный капитал у него имелся — все из того же тайника, куда деньги положил агент вместе с его старым паспортом на фамилию Крата.

Бизнес развивался весьма успешно. Из руды добывали ртуть, которая необходима в любом военном производстве. А по словам Берзина, война не за горами. И нападение грозит СССР. Свои нацистские намерения Запад в лице Германии, или Великобритании, или Италии, или, быть может, Японии будет прикрывать именно антисоветскими лозунгами.

А значит, со своей шахтой Мануэль будет востребован. К тому же способ добычи с помощью взрывчатки, которая разрушает породу, был еще интересен и тем, что Мануэль получил легальный доступ к взрывчатым веществам. Затем породу нагревали на маленьком заводике, который Мануэль тоже приобрел, и ртуть вытекала при нагреве из породы. В руде из его шахты ртути было чуть более одного процента, и это считалось прекрасным показателем. Единственный минус всего предприятия и, собственно, причина, по которой шахту продали, — очень вредное производство. Ядовитые пары ртути несли смертельную опасность для работников шахты. Минус был еще и в том, что ему приходилось ездить в Мексику раз в два-три месяца, а путь неблизкий и опасный.

Киноварь, из которой добывалась ртуть, Мануэль продавал для изготовления красной краски для художественных работ.

В Буэнос-Айресе Мануэль снял дом, небольшой, но с видом на залив, с облупившимися от солнца и ветра белыми ставнями, с бугенвиллией, занимавшей половину двора, массивно развалившейся на невысокой бетонной ограде и сыпавшей темно-красными лепестками на плитки двора и в каменный желоб, который шел вдоль забора и вниз по улице. Приятно было прогуляться вечером по розовому от закатного света нагретому за день солнцем камню мостовой к набережной.

Нередко Аугусто приезжал к нему в этот дом, и несколько раз они крепко напивались. При этом Мануэль контролировал себя и друга, все его слова и недосказанности. Впрочем, довольно быстро он определил, что Аугусто чист. Так не сыграешь. Он одинок, он богат, ему скучно, он прячет за строчками своих книг все, что его гложет на самом деле. А книг и тайн уже немало на полках его кабинета.

Осознав это, через пару недель Мануэль прощупал почву, а убедившись, что друг все еще приверженец идей социализма, запросил Центр о возможной вербовке Аугусто. Разрешение он получил, но вместе с призывом быть крайне осторожным.

На озвученное предложение во дворе дома Мануэля, где они сидели за круглым столиком в тени большой акации, Аугусто грустно улыбнулся и сказал:

— Я чего-то такого от тебя ждал. И я рад, что ты мне доверился. Конечно, я буду тебе помогать. Деньги мне не нужны, как ты понимаешь, ну разве что острота ощущений…

Аугусто по просьбе Мануэля стал активно приглашать его на светские мероприятия. Одним из таких стали скачки. Очень любили аргентинские аристократы дерби на старейшем ипподроме Палермо. Нарядные дамы и кавалеры, деловые люди, артисты и художники, букмекеры. Тут решались серьезные дела за чашкой кофе, за бокалом шампанского, под рев публики, подгоняющей лошадь, на которую сделана ставка.

Солнце слепило глаза, в тени под навесом пахло морем и лошадиным потом. Пыль волнами приносило с круга, когда по нему очередной раз пробегали взмыленные лошади. Ледяное шампанское освежало и чуть кружило голову. Так же, как вскружила голову девушка в легком бледно-розовом платье, подчеркивающем ее смуглую от природы кожу бронзового оттенка, словно отражавшую солнце. Казалось, при следующем порыве ветра или от движения группы всадников, накручивающих круги, будто сжимающих пружину напряжения и ожидания, ее унесет в безоблачное, белесое от жары небо, как лепестки бугенвиллии в его дворе.

— Знаешь ее? — крикнул Мануэль, склонившись к уху Аугусто. — Красавица!

Тот сразу понял, о ком речь, и кивнул:

— Лусия. Шикарно танцует танго и румбу. Но девица неприступная, хотя, гляжу, на тебя взгляды заинтересованные она все-таки бросает. Познакомить вас? Она, кстати, дочь генерала, которого ты прекрасно знаешь. Генерал Калласис.

— Что-то греческое в звучании его имени, — Мануэль допил шампанское, поглядывая на девушку. — Познакомь.

Они протолкались к группе, с которой она пришла на скачки. Ее двоюродная сестра с мужем, подруга с женихом и сама Лусия. Она улыбнулась открыто, белозубо. У нее явно были безоблачное детство, безмятежная юность, она не ждала зла от людей.

«А напрасно, — подумал Мануэль, невольно засмотревшись на нее, на ее пластичные руки с узкими запястьями, на которых позвякивали браслеты, на покатые женственные плечи, прикрытые тонкой розовой тканью. — Зла хватает в мире. Она из тех птиц, что в грозу и ливень обязательно взмывают в небо и с ликованием ложатся на тугой ветер».

Он мысленно попытался сравнить ее с Идой. Сравнение было не в пользу Лусии. Иду никаким ветром не унесет, она сама его продуцирует, дева-воительница, которая стояла с ним плечом к плечу в прозекторской как маленький солдатик, с короткой стрижкой, с очаровательными наивными глазами, за которыми мудрость и жесткость. Она шла на все в достижении своей цели. Она перевернула с ног на голову собственную жизнь и подчинила ее великой идее всеобщей справедливости, великим деяниям, не ожидая награды и славы, которые к разведчикам практически никогда не приходят. Сколько их, безвестных героев, чьи судьбы запечатаны в пыльные папки и спрятаны на пронумерованных стеллажах…

— Я вас где-то видела, — сказала Лусия таким мягким обволакивающим голосом, что у Мануэля слегка закружилась голова, словно он залпом выпил бокал густого тягучего вина.

— Я вас тоже где-то видел, — принял он «правила игры». — Те, кто видели друг друга где-то и когда-то, считаются старыми знакомыми и общаются без лишних условностей, не так ли?

Она рассмеялась и взяла его под руку. Мануэль понял, что интеллект в женщине не всегда влюбляет, есть и другие качества.

С ипподрома они вышли уже вдвоем, Лусия держала в руках букет синих ирисов — Мануэль подарил. Аугусто подкатил ко входу на своем «роллс-ройсе» и забрал их. Поехали в ресторан, потом на набережную, где Лусия танцевала под гитару уличного музыканта…

В Центр от Мануэля через Атлантику полетел запрос на разрешение выгодно жениться. Ее отец-генерал претендовал на высокие посты в Аргентине, связями обладал колоссальными. Центр отказал. У Берзина были относительно Мануэля другие планы. Он ему был нужен свободным. Продолжать общаться с Лусией тем не менее разведчику не возбранялось.

Своего рода утешением от сорвавшейся свадьбы стало решение Центра создать резидентуру военной разведки в Аргентине и в нескольких латиноамериканских странах по соседству, а Мануэля сделать нелегальным резидентом. Аугусто стал одним из сотрудников. Предстояло подобрать остальных. Для этого Мануэлю пригодились связи и Аугусто, и Лусии, чтобы выйти на людей в министерстве обороны Аргентины, министерстве иностранных дел и в министерстве торговли.

Очень интересовала Центр информация по поставкам из Латинской Америки ресурсов в Германию и в другие страны Европы. Количество и определенная номенклатура косвенно указывали на увеличение оборонной промышленности.

С конца девятнадцатого века с немцами шла активная торговля, около полумиллиона колонистов-немцев обосновались в Аргентине, Эквадоре и Чили. И не только. Боливия, Уругвай, Парагвай и отчасти Южная Бразилия. Олово, нефть, железо, свинец, каучук, серебро, вольфрам, марганцевая руда, бокситы, сельскохозяйственные культуры — Латинская Америка прекрасный источник ресурсов для ведения затяжной войны. Немцы конкурировали здесь с Америкой, при этом активно совались в политику латиноамериканских стран, чтобы привести к власти диктаторов, с которыми всегда проще иметь дело. Лезли в дела Гватемалы и Гаити в конце века. Уже тогда в газетах Германии, в «Humburger Nachrichten», в «Die Nation» и в других, писали в агрессивном тоне, что Германия будет развивать флот, чтобы принимать «принудительные меры в соответствии с ростом своих инвестиций в государственные займы, железные дороги и плантации». И совсем уж характерно для Германии, какую знал Мануэль и весь мир после Мировой войны: «Вся Центральная и Южная Америка в настоящее время созрели для того народа, который сможет ими овладеть. Германские эмигранты, если захотят, создадут здесь Германскую империю. Нет необходимости для нас нападать прямо на одну из этих стран, если только она не попытается изгнать немцев. Можно, однако, с уверенностью сказать, что постепенно они перестанут быть самостоятельными государствами просто потому, что их народы не могут сами управлять собственными делами».

Незадолго до Мировой войны немцы немного умерили свои аппетиты в Латинской Америке, агрессивность снизили, чтобы не толкнуть Северную Америку в объятия Англии. Хотя продолжали инвестировать в латиноамериканские страны порядка двухсот миллионов фунтов стерлингов в год.

После войны, разумеется, влияние немцев поубавилось, но к концу тридцатых начала подниматься новая волна интереса Германии к Латинской Америке. Сюда приезжали все новые и новые специалисты — учителя, банкиры, торговые агенты и многие другие, гонимые не только поисками лучшей доли, но и курируемые разведкой.

Мануэль нанял в Мексике управляющего рудником, и это заметно облегчило ему жизнь. Парня он подобрал толкового и нежуликоватого. Стал совладельцем Аукционерного общества по эксплуатации ртутных рудников. Договоры по поставкам ртути он заключал и с японцами, и с американцами, докладывая в Центр о новых знакомствах и контактах не только в деловых, но и в дипломатических кругах этих стран.

Из Центра ему последовало приказание отправиться в Бразилию. Речь шла о переговорах с возможными новыми партнерами. Добыча золота связана с использованием ртути, поэтому поездка в Бразилию назревала. На пароходе «Эвон», конечно же, со всеми удобствами — пассажиром первого класса.

Но поездка должна была отнять у него уйму времени, к тому же не удалось бы видеться продолжительное время с Лусией. И это огорчало.

Сообщение с помощью гидросамолетов обещали запустить только года через два из Нью-Йорка до Буэнос-Айреса и Рио-де-Жанейро. А железнодорожное сообщение использовалось в основном для грузоперевозок. По штатам блуждали повстанцы из числа армейских офицеров, поднявших восстание еще в 1924 году в Сан-Паулу с целью свергнуть правительство Бернардеса под руководством отставного генерала Лопеса. Восстание правительственные войска подавили, но повстанцы успели увести основные силы из Сан-Паулу, которые правительство обстреливало из артиллерии, и рассеялись по стране, начали вести партизанскую работу, пытаясь спровоцировать массовое восстание. Их называли колонной Протеста, поскольку они постоянно перемещались. В этом году, насколько знал Мануэль, остатки колонны вытеснили в Боливию. Но чувствовать себя в безопасности в Бразилии не приходилось никогда. Народ там горячий.

На пароходе «Эвон», шедшем в 1913 году из России в Буэнос-Айрес с заходом в порт Рио, прибыла труппа «Русского балета», в составе которой был Вацлав Нижинский. В 1917 Мануэль, еще будучи Григорием Кратом, видел его последнее выступление в театре Колон в Буэнос-Айресе в балете «Видение розы». Теперь довелось побывать на том же судне.

Несколько дней в каюте, вечера в салоне с танцами и игра в робберный бридж. Джентльмены в смокингах, дамы в вечерних платьях. Витали запахи духов, одеколонов, дым сигар и сигарет, которые курили и женщины, используя длинные изящные мундштуки, аромат жареной рыбы, вареных лобстеров и тропических фруктов.

Сидя за круглым столом в компании попутчиков, Мануэль попивал белое вино, поданное к рыбе, и размышлял, сколько сейчас на корабле таких, как он. Люди искушенные всегда замечают себе подобных. Мануэль хотел бы видеть сейчас рядом с собой Лусию. Но Центр однозначно распорядился, что ехать ему необходимо одному.

Лусия, профессиональная танцовщица, показала бы всем этим снобам, как надо веселиться и танцевать. Она из их же среды, но такая свободная, легкая, веселая… Ни малейшего намека на заносчивость или манерность. Но, возможно, это только по отношению к нему, ведь Аугусто говорил, что до появления Мануэля Лусия была менее приветлива с окружающими.

Последнее время у Мануэля создалось ощущение, что мир переполнен шпионами, как нитями грибницы пронизана почва в старом лесу. Почти все готовились к войне, почти все шпионили за соседями, ближними и дальними, чтобы знать, когда начинать, с кем заключать союзы, а с кем прерывать дипломатические отношения и какой повод для этого подобрать.

Яркая блондинка в красной широкополой шляпе, в широких льняных брюках, отделанных крупными красными пуговицами на поясе — эмансипе в Рио-де-Жанейро. С яркими красными губами и бледной кожей, пронзительно-голубыми глазами… Сразу видно — дама из Европы с ее более свободными нравами.

Она под зонтиком от солнца прогуливалась по набережной и смотрела на океан. На песчаную полосу накатывали волны одна за другой с пенными гребнями, закручивающимися в воронки в прибрежных камнях. Во время отлива между камней оставалась океанская вода, создавая своего рода купальни.

Но сейчас до отлива далеко. На пляже резвились в основном мальчишки, играли в мяч и гигантские шаги — своего рода карусель, но крутить подшипник, установленный на вершине высокого столба, надо самим, держась за веревку и периодически даже взлетая на бегу. Променад был заполнен людьми, одетыми совершенно по-европейски — местная элита стремилась походить на парижан, сплошь и рядом звучал французский язык.

Из-за особняков набережной, по своей архитектуре напоминающих старую Европу — с колоннами из белого камня, Мануэль шагнул сразу на слепящее солнце и зажмурился, похлопав себя по карманам в поисках солнцезащитных очков. И когда их надел, вместе с горячим ветром, накатившим с океаном, с йодистым запахом вдруг померещился ему ливень в Подмосковье, когда он в доме в Кунцево стоял на деревянном крыльце босиком и пронзительная свежесть пробиралась под рубашку. Пахло травой и огородной зеленью, монотонно лаяла собака на другом конце деревни, и этот звук вплетался в звуки дождя, шлепающего по листьям старых яблонь, по крыше крыльца, в скрип половиц под ногами — и все вместе это дарило покой, который никогда и нигде Мануэль больше не испытывал…

Со следующим порывом пассата воспоминание развеялось как мираж в жаркий день декабря недалеко от тропика Козерога. Скоро пойдут тропические ливни. А пока что дышать в Рио нечем — влажность нечеловеческая, вещи все время влажные. Смуглые лица кариокас не блестят от пота, как лица приезжих, которые изнывают от духоты. Сахарная голова — гора на входе в бухту Гуанабара — казалась отсюда сизой в колышущемся горячем мареве.

Из приоткрытой сумочки, висевшей на плече дамы, торчал краешек газеты. Именно этот знак и увидел Мануэль, когда, завершив переговоры с Алварешем — новым партнером, вышел на набережную Копакабаны в указанном в шифровке месте. Связной еще в Аргентине сообщил, что в Рио состоится встреча с человеком из Центра, который передаст суть задания, предстоящего Мануэлю в Бразилии.

Мануэль подошел с настороженностью: солнце слепило глаза, и он видел только черный, как вырезанный из бумаги, контур женской фигуры с зонтиком. Что-то в китайской стилистике. Фигура пришла в движение, и он услышал знакомый смех. Вздрогнул и заморгал, вглядываясь в незнакомку.

— Неужели не узнал?

Ида впервые назвала его на «ты», а Мануэль, ошарашенный, продолжал молчать, уже приблизившись и разглядев, что это в самом деле она.

— Ты теперь мой муж — Мануэль Санчес, у меня в сумочке наши документы. Мы сейчас же уезжаем в другой штат. Нас ждет машина. Я немка, как и есть на самом деле, Эльза Санчес. Мы из колонистов. Решили переехать в штат Баия из Пернамбуку. Забери свои вещи из гостиницы и встретимся в начале проспекта Рио Бранко. Я подберу тебя. Возьми газету, там твои новые документы. Свои документы спрячь в надежном месте. Лучше не тащить их в дорогу. Ты потом вернешься и покинешь страну снова как Мануэль Родригес.

В газете, которая торчала из сумочки Иды, была статья о новом проекте, который собираются реализовать в Рио: поставить на вершине Корковаду монумент, символ сближения церкви и государства, — статую Иисуса Христа. Был и рисунок статуи: Иисус, держащий в правой руке земной шар, а в левой огромный крест… На кресте покоился прикрепленный липкой лентой испанский паспорт.

Мануэль сразу по приезде в Рио оборудовал надежный тайник. Спрятав свои документы там, он вернулся в номер за вещами. Собрался, отер пот со лба и прислонился к двери номера, словно собираясь с силами, чтобы сделать шаг за порог. Он начал догадываться, зачем здесь Ида и какое задание их ждет, с учетом недавней совместной диверсионной подготовки в Москве. Мануэль понимал, что у Советской России есть проблема с кадрами, с финансами уж точно — часть прибыли от работы его рудников Мануэль переправлял в Европу, для функционирования тамошних резидентур. Поэтому разведчиков еще дополнительно подготовили в качестве диверсантов. Подготовить и не задействовать… На такой исход рассчитывать, как видно, не приходилось.

Черный «Alfa Romeo» подъехал к обочине, где стоял Мануэль. Ида перебралась на пассажирское сиденье. Чуть запыленная машина с запасным колесом на крыле перед пассажирской дверцей, здесь же на широкой подножке металлический ящик с инструментами. Два передних места под открытым небом, задние — крытые, с большими окнами. Там лежали чемоданы Иды, туда же сложил свои вещи Мануэль. Он сел на водительское место и подивился, как Ида справлялась с тяжелым рулевым управлением. Даже от него требовались довольно большие усилия, чтобы поворачивать.

— Рассказывай, — попросил он, выруливая с проспекта. — Нам ехать, как я понимаю, долго. — Он заметил, что Ида держит на коленях карту Бразилии и водит пальцем по кривым линиям дорог. — Не нарваться бы на повстанцев и бензина бы хватило.

— У нас запас, и по дороге будет где заправиться. — Ида указала пальцем за плечо, имея в виду несколько канистр. — Я проработала маршрут. Здесь направо.

Мануэль вел машину, ожидая постановки задачи, а сам поймал себя на мысли, что рядом с Идой всколыхнулись во всей полноте те чувства, которые он испытал, впервые увидев ее, когда пил с ней чай из старого самовара на конспиративной даче в Подмосковье. Запахи сена из открытого окна, и трав, и леса, и парного молока, которое приносили для Генриха, и духов Иды, и меда в глиняной плошке, где завязла оса. Случайное прикосновение ее руки с нежной, как у ребенка, кожей, когда она протянула ему чашку.

Усмехнувшись, подумал, что он слишком примитивный — кого видит в данный момент, к тому и нежные чувства. И все-таки образ Лусии стал резко меркнуть. Ида превосходила ее по всем статьям. Только им не суждено быть долго вместе.

— Каким ветром тебя занесло сюда? — спросил он, так и не дождавшись разъяснений. — Да еще и с такой шикарной машиной. Что это Центр расщедрился?

— Привезла ее с собой на пароходе через Атлантику. Оставлю тебе. Теперь это твоя головная боль везти ее морем. Меня «принесло» в отпуск, разрешили отдохнуть, — она поежилась, словно бы горячий воздух вовсе и не душил, напирая на авто со всех сторон. — В машине есть тайник с ядом, замаскировано и оружие с боекомплектом.

— Зачем такой риск? А если бы пограничники нашли?

— На корабле машина ко мне не имела отношения. Плыла она по документам мистера Стюарта. В порту по ту сторону Атлантики ее встретило подставное лицо, а убедившись, что все в порядке, передало мне.

— Яд? — многозначительно переспросил Мануэль.

— Меня послали тебе в помощь. В одиночку мужчине трудно будет подобраться к тому, кого нам необходимо ликвидировать. Мужчина его насторожит. А пара — муж и жена — не должна. Он предатель, а потому подозрителен и осторожен. В Финляндии, будучи нелегальным резидентом советской военной разведки, этот тип сдался финской контрразведке, подставил под удар всю свою резидентуру и нескольких агентов в других странах. Отсидел два года в финской тюрьме, чисто символически, и уехал в Бразилию, куда раньше перебрались его близкие — мать и брат. Наша группа должна прибыть в место, где он осел, в штат Баия, в бывшую столицу. Ему есть чего опасаться, и он боится. А человек, который боится, шарахается от собственной тени. Зовут его Андрей Смирнов. Благодаря английской разведке сменил фамилию, теперь он Рикардо Алвеш.

— Его приговорили на родине?

— Суд вынес ему смертный приговор, — сухо ответила Ида.

Как видно, ситуация для нее оказалась весьма болезненной. Она соблюдала правила конспирации неукоснительно, даже порой чрезмерно остерегалась сама и оберегала своих агентов, но где гарантия, что это спасет ее и ее сына Генриха, когда появится в ближайшем окружении такой Смирнов.

— Яд? — снова спросил Мануэль. — Придется близко к нему подобраться. Как ты планируешь это, если он живет в глуши? Мы поселимся по соседству, а, учитывая его настороженность, как проникнем к нему домой?

— Нам придется решать все на месте. По легенде, мы поженились в Испании, но у тебя там нелады с законом, о которых мы будем умалчивать. Здесь мы прячемся, это надо будет дать понять, чтобы вызвать доверие. Все хорошо, — она улыбнулась, — дело за малым: войти к его семье в доверие. Мне сообщили, что там есть домики, которые можно снять и даже купить.

Мануэль хмыкнул, Ида поняла и засмеялась:

— Покупать не будем. У тебя ведь на съем деньги есть? Центр должен был тебе сообщить, что необходимо их с собой иметь.

Он кивнул, а сам подумал, что снять дом в этой ситуации не самое сложное…

Из Сальвадора на место они добрались с трудностями: пустынными дорогами, где ночью останавливаться не стоило из-за диких животных. Иногда свет фар в каатинге выхватывал блестевшие глаза пум, глядевших на машину. Ехали в кромешной тропической темноте, под усыпанным звездами небом, под Южным Крестом.

Ида спала, когда не была за рулем, а он поглядывал на ее лицо, чуть белевшее в темноте, и испытывал такую нежность, что сам себе удивлялся, с тревогой гадая, как эта хрупкая на вид женщина справится с тем, что им предстоит.

Их хорошо подготовили, она и тогда в Москве, и сейчас храбрится, но насколько Ида готова? Насколько готов он сам?.. Это тревожило, пожалуй, больше, чем ее внутреннее состояние. Он чувствовал себя главным и более ответственным в их группе.

В Сальвадоре в конторе по найму домов они взяли ключи от виллы, расположенной неподалеку от виллы Смирнова. Им понадобилась неделя, чтобы понять, что Смирнов не бывает здесь, а живет в Сальвадоре. Этой недели хватило, чтобы разведать, где он бывает в Сальвадоре. Его мать оказалась разговорчивой дамой.

Знакомство состоялось, когда Ида подъехала к дому Смирнова на машине, изобразив, что заплутала в каатинге и не может отыскать свой дом, где они поселились с мужем. Выскочила из машины, размазывая слезы по пыльному лицу, бросилась ко входу в дом, обрадованная, что набрела хоть на каких-то людей в этом безлюдном месте со змеями, дикими козами и пумами, которые свешивали свои тяжелые лапы с отдельно растущих деревьев, ожидая вечерней трапезы. Они, как почти все кошки, охотились ночью.

Ида же вышла на свою охоту днем. В самый жаркий час, когда солнце висело прямо над головой. В это время все местные старались отсидеться в прохладе каменных домов, где гулял легкий сквозняк между деревянными жалюзи, источенными термитами. В каатинге пахло высушенной травой и раскаленной землей. А от дома Смирнова исходил ощутимый запах только что сваренного кофе.

Ида заговорила по-французски. Этот язык она осваивала сама, но во время спецобучения в Москве с ней дополнительно занимался педагог. Португальского она не знала, впрочем, как и русского, а заговори она по-польски, мать Смирнова поняла бы ее, но наверняка возникли бы подозрения.

Мать Смирнова по-французски говорила весьма сносно.

В дом Иду пустили, напоили кофе в полутемной гостиной, где пахло, как в зоологическом берлинском музее, препаратами и старой шерстью от чучел животных. И старуха в старомодном платье до пола, пучеглазая, казалась таким же чучелом с седой высокой прической и лорнетом на шнурке.

С легкостью Ида, даже не задавая вопросов, узнала, что оба сына женщины живут в городе, кутят напропалую, проиграли уйму денег на бегах, скоро и старуха останется без дома, они и его заложат. «Если бы не поддержка…» — начала было она и осеклась. После этих слов замкнулась. Объяснила, как ехать к дому, снятому Идой и ее мужем. Нехотя пригласила заезжать в гости вместе с ним. Ида сердечно поблагодарила.

На следующий день прислала женщине собственноручно приготовленный штрудель. Отвез его Мануэль и оставил прислуге, потому что ему сказали, что никого нет дома, однако он явно видел легкий блеск лорнета между планок жалюзи.

Когда он вернулся в их с Идой дом, то сказал, что им не стоит больше соваться к старухе.

— Она что-то почуяла. Или, того хуже, посовещалась с сыном… Здесь нет телефонной связи, но она могла послать слугу в город.

— Это плохо, — кивнула Ида, — но, с другой стороны, увидела мужчину и напугалась. Ты же не шел к их дому, размахивая штруделем, и не кричал, что это от благодарной Эльзы. Что ты смеешься?

— Нет, штруделем я не размахивал, — он подошел к Иде и приобнял ее за плечи. Она не оттолкнула его. — Ты неунывающая оптимистка. Старуха наверняка бы вышла, после того как прислуга ей передала, что пирог от Эльзы. Но она только таращилась в просветы жалюзи. Если все же с сыном она общалась на наш счет, мы с тобой успешно засветились оба. Что будем с этим делать? Еще вчера мы собирались мчаться в Сальвадор и достать его там.

— Отсидимся здесь, — решила Ида. — Не будем делать попыток сблизиться с его матерью. Надо усыпить бдительность. Если она по наущению сына захочет нас проверить, то заявится сама. Или он прибудет из Сальвадора. Если нет, просидим спокойно недельку, может, две и уедем тоже.

Она подумала с сожалением, что не работает пока еще радиосвязь. А уж до Латинской Америки сигнал и вовсе пока не дойдет. Только в Европе предполагалось организовать сеть радиопередатчиков, причем обеспечить ими как сотрудников Разведупра, так и ОГПУ.

Ида как раз перед отъездом в Бразилию прошла в Москве обучение радиоделу. Оно проводилось загодя и довольно активно среди разведчиков Разведупра. Хотя специальных радиостанций советские предприятия еще не изготавливали, уже вовсю шла подготовка разведчиков-радистов. Основной упор делался не только на использование самого приемника, но и на умение собрать его самостоятельно из подручных средств. Поэтому конструкцию максимально упростили. Главное, чтобы выполняла свои функции. Далеко сигнал не добивал, поэтому предполагалось передавать сообщения в Центр через целую цепь радиостанций, раскиданных по Европе. Это увеличивало риск перехвата вражескими специалистами, от радистов требовалось как можно быстрее передавать сведения, поэтому на ключе все работали виртуозно.

По такому же принципу их с Григорием обучали в прошлый ее приезд в Москву — собирать взрывные устройства и изготавливать взрывчатые вещества из подручных материалов, доступных в стране пребывания. Ида легко справлялась с технической, практической стороной — собирала передатчики, переключатели постоянного тока, приемники, механизм настройки волн, изучала методы шифрования. Разве что с теорией по радиоделу буксовала и легкомысленно отмахивалась от преподавателя, мол, я девушка, мне позволительно. Однако преподаватели дали ей самые высокие оценки. Она прекрасно освоила новую профессию, порядок организации радиосвязи с Центром и как это делать максимально безопасно для себя и для общего дела.

Мануэль кивнул:

— Возьмем паузу. Твоя разведка боем, очевидно, не сработала.

Они оказались вдвоем в уединении, где на много миль ни единого человека, нет света — керосиновая лампа, в гулких комнатах с бетонными стенами и каменными полами, в духоте, в назревающем сезоне тропических ливней тишина.

Ходили тучи над каатингой, но к вечеру уплывали за горизонт, словно не решаясь пролиться. В дом заползали огромные вараны, в саду бродили дикие козы и объедали уцелевшие после долгой засухи кусты.

Сближение, наметившееся еще в Подмосковье между Идой и Мануэлем, неизбежно приобрело необратимый характер. Ида понимала, что им не быть вместе, но с ним ей было спокойно и легко от осознания, что он такой же, как и она, он все понимает.

В спальне был полумрак, все ставни на окнах закрыты. Как будто они вдвоем отгородились от мира. Амбразуры-жалюзи пропускали только лезвия солнечного света, рассекавшего полумрак.

— Мы скоро расстанемся, — шептала она.

— Мы скоро расстанемся, — как эхо вторил ей из полутьмы Мануэль. — Это ничего… Мы все равно будем вместе.

Ни у нее, ни у него не возникала мысль бросить все, уехать, скрыться ото всех вдвоем. Им неинтересно было доживать свой век без того азарта, с каким они жили. Авантюристы? Да. Подвижники? Да. Верившие в святость дела, которому служат? И это про них.

Ида ходила на конспиративные встречи с агентами под носом у польской полиции и дефензивы [Дефензива — контрразведка], в тот момент даже не задумываясь об оставленном с сестрой Генрихе… А в варшавском доме, где жила с соседями, зачастую оставляла сына с няней. Так же и Мануэль — его агенты из министерства обороны и министерства иностранных дел Аргентины были людьми заметными, их деятельностью могла заинтересоваться контрразведка.

— Дети, кухня, церковь… Это то, что меня ждало бы, останься я в Германии или с мужем. Хотя он не был настолько набожным, как его родители. — Ида накинула шелковый длинный халат на обнаженные красивые плечи и пересела с кровати на пуфик у зеркала. Смотрела на Мануэля через отражение. — Он хороший человек. Добрый, но ему сложно понять и мои устремления, и уж тем более то, что я дала согласие работать на советскую военную разведку.

— Он недооценивал тебя…

— По его представлениям, даже переоценивал. Нет, просто у него сложилось обо мне определенное мнение, а я не хотела развенчивать этот образ. И для него меньше волнений, и для меня безопаснее. Я не стремилась ему что-то доказать. Человек, убежденный в своей правоте, слеп. Я буду ему доказывать, что я разведчица, а он рассмеется в лицо и скажет, что я фантазерка, а если продолжу настаивать, рассердится и попросит прекратить дурачиться.

— А ты хотела, чтобы он знал? — Мануэль взял с тумбочки сигареты и закурил.

— Мне в принципе все равно. Осознание, что я делаю серьезное, большое дело, затмевает собой все меркантильное. Это прямо-таки окрыляющее чувство. Ты наверняка чувствуешь нечто схожее.

Мануэль покивал и нехотя сказал:

— Я, может быть, женюсь.

Ида улыбнулась:

— Я, может быть, тоже… Мне не хочется туда возвращаться. В Европе сейчас спертый воздух.

— Ты знаешь, мне кажется, в Европе сумятица. Все мельтешат словно в танце — то с одним заключают соглашение, то с другим договор, с третьим — пакт, причем каждый раз с разными, но всегда против России. На самом деле они не друг с другом танцуют в порыве страсти, а с Пандорой, и каждый уговаривает ее именно ему приоткрыть крышку ларца. Но кому бы она ее ни открыла, всех накроет покрывалом войны и смерти. Это как фотограф накрывается черной тканью: сам в темноте, духоте и пыли, а снаружи улыбающиеся лица — там свет и мир. Нас вынуждают быть фотографами, фиксирующими чью-то радость и смех, однако нашему поколению этого не видать. Боюсь, что и наши дети и внуки не смогут обрести безмятежный покой. Не удалось уничтожить Россию в Гражданскую, не удастся и теперь. А ведь если не удастся, они не прекратят попытки. Идея быть первыми во всем разъедает им душу и сжирает здравый смысл.

Будущее Иды и Мануэля оказалось в руках обычной прислуги Смирнова. Выяснилось, что она из одного поселка с прислугой, которую нанял Мануэль. Их общение принесло плоды разведчикам. По словам Паолиньи, старуха брошена сыновьями. Те кутят в городе, просаживают деньги. Им нет до нее никакого дела. Месяцами не появляются, нет от них вестей. Иногда старуха посылает управляющего в город, проверить, как они, и передать денег. Хозяйка сама заведует плантациями арахиса. Земляной орех здесь растет обильно, если его не раскапывают крысы. Манго она тоже продает. Плантации хлопка приносят доход. От фермерства приработок хоть и стабильный, но небольшой. А живут они якобы на какие-то деньги, положенные на счет в банке.

Мануэль поработал со своей прислугой и не только ее разговорил (португальский он знал слабо, но объясниться мог), но и настроил так, чтобы она расспросила Эстер о хозяйке и о том, как старуха отнеслась к неожиданному посещению дома Эльзой.

Эстер поведала, что штрудель был очень вкусный. Хозяйка отдала его, сказав, что «эти иностранцы надоедливые и чудные». Больше про них не вспоминала. Эта информация давала шанс Иде и Мануэлю подобраться к бывшему резиденту уже в Сальвадоре.

Они собрались и уехали, закрыв ставни, оставив за ними то, что произошло за эти несколько безумных дней. Оба себя чувствовали неловко, словно, когда вышли на солнечный свет из полумрака дома, сели в запыленную машину, развеялось наваждение.

Бешеные скачки, пыль облаком вздымалась над утренним ипподромом, еще не наступил пик дневной жары. Сегодня должен был быть апофеоз. Мануэль вошел в непосредственный контакт с объектом, подкупив его букмекера и попросив познакомить таким образом, чтобы у Смирнова, представившегося ему Рикардо, вызвать доверие и желание с ним пообщаться.

Они и в самом деле стали общаться, особенно когда Рикардо понял, что испанец Санчес с явным криминальным прошлым и большим кошельком очень удобен, чтобы обвести его вокруг пальца и вытащить из него деньги на букмекерские ставки. А он не сомневался, что это ему удастся, поскольку его подготовка в качестве разведчика, к тому же не рядового, а резидента, подразумевала умение влиять на людей, навязывать им свою волю. Вот только он не знал, что Мануэль такой же резидент, как и он сам.

Сходили несколько раз в ресторан, естественно, за счет Мануэля, и регулярно посещали скачки. Ида-Эльза оставалась в тени — так они решили, чтобы держать заряженным запасное оружие до поры до времени, если понадобится.

Лошади в пене примчались к финишу, обдав азартных зрителей облаком пыли. Тучи стекались с окраин к центру города. Огромные тени от них, подсвеченных солнцем, ползли по ипподрому, цеплялись за могучие акации, растущие у выхода с ипподрома. Мануэль купил шампанское, чтобы отметить выигрыш Рикардо. Они пили вместе с букмекером и еще двумя сеньорами — приятелями Рикардо.

Яд в шампанском подействует через полчаса, на худой конец, через час. Это должна проконтролировать Ида, которая ждала у здания ипподрома и собиралась зафиксировать момент смерти. И она зафиксировала…

Смирнов вышел из здания, сняв шляпу и отирая платком пот. Ида сидела в машине через дорогу, припарковавшись у противоположного тротуара, надвинув широкополую шляпу пониже, так что все ее лицо находилось в глубокой тени. Она так и осталась неподвижной, когда, сделав десятка два шагов, Смирнов рухнул. У него начались судороги, а затем его закрыла толпа людей, пытавшихся помочь. Кто-то крикнул «сердечный приступ», кто-то позвал врача. Но Ида знала, что тот препарат, который она провезла через Атлантику, сработает наверняка, врач не спасет. Разведчица отъехала на соседнюю улицу и дождалась там Мануэля.

Руки, лежащие на руле, подрагивали. Но ей хватило сил доехать до небольшого отеля, где они остановились с Мануэлем. И там уже она почувствовала себя плохо. Кровь от лица отхлынула, ее била дрожь. Мануэль долго сидел с ней рядом, обняв за плечи.

— Справедливость — это, конечно, моральное удовлетворение, но она чаще всего достигается путем боли и страданий тех, кто своими собственными силами ее добивается, — сказал он, увидев, что Ида успокаивается. — Нам надо уезжать. Чем быстрее, тем лучше. Нас не заподозрят, однако мне так будет спокойнее. Я подкупил букмекера, и это след. Вероятнее всего, он будет помалкивать. Не свяжет мое знакомство с Рикардо и его смертью. Хотя полученная им за протекцию взятка может навести его на определенные мысли, но он наверняка не побежит в полицию. У самого рыльце в пушку.

Они уезжали из Сальвадора под начинающимся дождем. Он их преследовал всю дорогу до Рио, словно шлейф оставленного за спиной. Мануэлю не стало бы легче на душе, даже если бы он узнал, что под ударом после предательства Смирнова был его родной брат Иван.

Мануэль высадил Иду у отеля, забрал из тайника свои документы и через несколько дней, погрузив автомобиль на пароход, отбыл и сам. На рассвете, когда Мануэль, оставив чемодан в каюте, стоял на верхней палубе, облокотившись о влажный после очередного тропического дождя блестящий леер, он провожал взглядом растворяющийся в дымке город Рио-де-Жанейро, Сахарную голову, Корковаду и наваждение, которое нахлынуло на него с Идой в самом сердце бразильской каатинги, в Баии.

По возвращении его ожидали хлопоты по разрастающемуся бизнесу. Выходы на контакты с надежными агентами и Лусия, с которой он продолжал встречаться. Через нее выходил на важных людей в правительстве и в среде военных.

Прошло года три, а из Латинской Америки от Мануэля пошли сообщения о том, что нацизм проникает и в Латинскую Америку. Многие колонисты стали приверженцами национал-социализма. Но к тому же под предлогом защиты от германского нацизма правительство США начало создавать военные, военно-морские и военно-воздушные базы в ряде ключевых стран Латинской Америки. Это тревожило. «По имеющимся данным, США заключили официальные и секретные пакты с Мексикой, Бразилией, Перу, Эквадором и Уругваем. Эти договоры ограничивают влияние СССР в регионе и в перспективе будут направлены против интересов Советского Союза», — писал в одной из шифровок Мануэль.

В связи с активностью нацистов Мануэлю из Центра пришло указание попытаться устроиться на работу в МИД, чтобы впоследствии попасть в посольство Аргентины в Германии. Мануэлю подобная идея казалась далекой от реалий. Гипотетически он мог это сделать разве что по линии торгпредства, учитывая его разрастающийся успешный бизнес. И он стал работать в данном направлении.

Ида вернулась в Варшаву не одна… Она это поняла еще на пароходе, когда ее начало тошнить, хотя никогда раньше не укачивало. Ида подумала о некоей традиции, слава Богу, не закономерности, когда она потеряла ребенка, уезжая из Китая.

Дома ее ждали мороз и снег, теплая кофта и ботики, надетые прямо на туфли. Работа в газете, гости, печное тепло с запахом березовых поленьев и угля с кислинкой… И ежедневный риск.

В 1927 году состоялась первая радиосвязь Москва — Берлин. Затем заработала и рация Иды. Причем вопреки указаниям Центра Ида находилась в эфире слишком долго. Шла потоком информация…

Перед отъездом в Бразилию Ида передала еще прежним способом, через связного, что состоялась конференция в Гельсингфорсе и там подписали секретный оборонительный договор четыре министра иностранных дел из Польши, Эстонии, Латвии и Финляндии. Агент Иды из министерства иностранных дел сообщал, что эти государства выступят заодно, если СССР попытается организовать в их странах коммунистическое восстание. Ида также сообщала, что дезинформация работает успешно.

Еще в 1924 году было принято решение о дезинформации, когда стало понятно, что большую разведывательную активность в отношении Советского Союза проявляет не только сама Польша, но и Франция через ее территорию. Через Эстонию разведку вели Япония, Англия и Германия, но немцы все же в меньшей степени.

Вычисленных в СССР агентов основательно загрузили дезой. По поручениям из их центра советский Центр подготавливал материалы, в том числе подлинные приказы или копии, если знали наверняка, что они уже имеются у поляков, эстонцев и французов. Ну а уж доработанные дезинформационным бюро документы само собой. Бюро работало не покладая рук.

В тот момент об усилении Красной Армии и тем более воздушного флота и речи не шло, но именно это исподволь методично внушалось противнику. Утверждалось об увеличении численного состава конницы, пехоты, артиллерии, в особенности тяжелой, бронесредств. Даже штаты стрелковой дивизии, рассчитанные для военного времени, передавали через каналы, которые внушали полякам доверие.

Как сообщала Ида, проверяли данные целый год, в итоге сведения «подтвердились», и французы, и поляки поверили. Все это позволяло СССР избежать внезапного нападения с запада. Достались полякам даже ведомости месячной военной продукции, если им верить, то на сорок процентов увеличилось производство винтовок, на девяносто процентов — пулеметов и на сто пятьдесят — орудий.

Вся эта работа привела к тому, что военный министр Польши перед Сеймом отстаивал увеличение военного бюджета, ссылаясь на дезинформацию, тщательно подготовленную Разведупром.

Ситуация с дезинформацией стала необходимой и успешной, но все же сиюминутной победой Разведупра. Побочный эффект вызвал усиление подготовки западных стран к войне с СССР и увеличение расходов на военную промышленность. Берзин к началу тридцатых годов стал эту работу сворачивать. Она проводилась уже не в тех объемах.

Варшавская резидентура работала, агенты, завязанные на Иду, и из военного министерства Польши, и из генштаба, и из военной разведки, правда, за очень хорошие деньги, выдавали почти все секреты военного ведомства. Она потратила на гонорары не одну тысячу долларов. Кроме того, на радиосеансах посылала в Центр информацию и от других групп польской резидентуры, с немецкой пунктуальностью выходя в эфир.

…В один из вечеров постучали в дверь небольшого дома с соснами во дворе, квартиру в котором Ида снимала в пригороде Варшавы. На втором этаже коттеджа с отдельным входом жила семья армейского капитана. Ида мирилась с этим соседством, поскольку так дешевле была аренда, а Разведупр часто увещевал в шифровках сократить траты. К тому же семья капитана эту виллу использовала как загородный дом, имея квартиру в самой Варшаве, и бывала тут довольно редко.

Выглянув из бокового окошка и убедившись, что опасности нет, Ида открыла. Перед ней стоял Макс Шульц — ее муж собственной персоной. С полей его шляпы стекали струйки дождя.

Сюрпризом для Иды его появление не стало. Из Центра ей сообщали, что он вот-вот прибудет.

Макса попросил заехать в Москву его знакомый журналист, сказав, что знает Иду лично и это чрезвычайно важно для нее. Причем поездку просил держать в глубокой тайне. «Там тебя встретят», — пообещал журналист. Макса разместили в Москве в конспиративной квартире Разведупра.

С Максом встретился сам Берзин. После разговора с ним Макс смирился, более того, дал согласие сотрудничать с советской военной разведкой. Но пока его только просили подтвердить легенду Иды, ведь она жила одна с ребенком в Польше и всем рассказывала про мужа, который работает в Китае, но скоро приедет.

У Макса была хорошая репутация, он без труда мог устроиться в любое архитектурное бюро в Европе, но Центр принял решение, что лучше ему будет трудиться в Польше корреспондентом редакции крупного архитектурного английского журнала. Таким образом он станет надежной крышей для Иды — полноценная семья всегда производит более благоприятное впечатление, чем одинокая женщина с ребенком. Центр привлекали еще и перспективы переезда Макса в Лондон. Как предполагал Центр, к тому времени, когда эти перспективы обретут реальность, мужа с женой снова придется разлучить. Ида могла понадобиться со своими навыками в другой стране.

После Москвы Макс несколько месяцев провел в Лондоне, пока устраивался на работу в тот самый журнал.

— Не рада? — спросил он, обнявшись с Идой и заметив, что та слегка поправилась.

— Напротив. Очень рада. Генрих будет и вовсе счастлив. Он сейчас спит, но утром…

Они прошли в уютную гостиную, где кресла были обиты по-английской моде тканью с цветочками, на круглом столе вязаная скатерть, сухоцветы в вазе, торшер, газета на подлокотнике. Эта обстановка изумила Макса. Он помнил аскетичную комнату Иды в Берлине. Жена всегда стремилась к простоте и даже подчеркнутой бедности. Без мещанского уюта — всех этих салфеток и букетов.

Он начал понимать, что Ида давно не та пылкая девчонка, горевшая, как факел, коммунистическими идеями. Она умная, сдержанная, осторожная. Даже ее взгляд изменился. Его самолюбие задевало то, что она, женщина, сильнее него. В нем боролись чувства — и любовь к ней, и привязанность, и ревность.

Макс сопоставил все события в Шанхае с тем, что узнал в Москве от седого сурового на вид человека, представившегося Петером, очень влиятельного, насколько понял Макс. Все мероприятия в Китае, бесконечные гости, приглашаемые Идой, ее отлучки, ее волнение в тот день… Макс не мог уснуть несколько ночей в московской квартире, когда понял, что в Китае она уже работала на советскую военную разведку.

Настолько она стала другой, что изменила все свои привычки. И даже дом ее обставлен так, словно перед ним иная женщина, ему совершенно неведомая. Эти ее новые качества будоражили Макса и вопреки его стереотипам относительно места женщины в этом мире неожиданно оказались очень привлекательны для него. Однако он уже сошел не на той станции, и понимание этого повергало его в отчаяние, особенно когда Макс узнал о беременности Иды.

Он скрипел зубами, Ида его игнорировала. Она занималась с Генрихом или, оставив сына с няней, уходила на работу в газету. Когда Макс все же успокоился, у них установились спокойные отношения, больше напоминающие братско-сестринские. Он помогал по дому, оставался с Генрихом, когда не могла няня, не задавая лишних вопросов, — Макс надеялся не восстановить прежнее, а создать новое. Однако Ида словно и не замечала его усилий. Она была погружена в себя, ей хотя бы дома, наедине с близкими, не приходилось быть в определенном образе, контролировать каждый свой жест и слова.

Мысли ее занимало новое задание Центра, следуя которому требовалось выехать на неопределенный срок в Данциг и там оказать помощь оперативной группе. У нее и Макса работа была в большей степени связана с Варшавой, но требование Центра не обсуждалось.

К удивлению Иды, муж довольно спокойно воспринял свое первое задание.

— В Данциг так в Данциг, — пожал он плечами. — Попрошусь от журнала туда в длительную командировку. Ганзейский период, готический стиль зданий, средневековое зодчество. Костел Пресвятой Девы Марии, фонтан Нептуна, Королевская часовня, двор Артуса, где внутри дворца к тому же шикарный интерьер, самая большая в мире кафельная печь, а еще городская ратуша. Там работы мне хватит как минимум на полгода.

Ида слушала его и улыбалась. Теперь она узнавала своего Макса, в которого влюбилась девчонкой в Берлине. Остроумный, легкий в общении, невероятно эрудированный.

Отъезд задержался. Центр принял решение выждать, когда Ида родит ребенка и пару месяцев подрастит новорожденного, чтобы она была более мобильной в Данциге.

В итоге они выехали туда только в начале тридцатых годов. Уже активно развивался мировой экономический кризис, названный Великой депрессией. Но для немцев, таких, как Макс и Ида, это было привычное состояние их страны после Мировой войны. Они сами испытали на себе чувство безысходности, нехватку продуктов, безработицу. Именно поэтому, едва поженившись, уехали в Китай, хотя Ида подталкивала мужа к переезду и по некоторым другим причинам.

Нацисты уже получили восемнадцать процентов в парламенте в 1930 году. Адольф Гитлер вовсю пропагандировал свои идеи, обещал сделать Германию великой, вернуть земли, потерянные после поражения в Мировой войне, объединить нацию, обвиняя во всех бедах, постигших Германию, евреев и коммунистов. Потому фокус внимания нацистов в большей степени был нацелен на СССР с его коммунистическим строем.

Через два года выборы в парламент уже принесли нацистам тридцать семь процентов голосов. Гитлер ни с кем не хотел сотрудничать, вступать в коалиции, он требовал для себя пост канцлера. И все шло к тому, что он его в итоге получит.

Ида, читая газеты, испытывала ощущение, что из депрессии, длившейся на протяжении более десятка лет, немцев ждал в итоге не выход, а черная воронка, вихрем поднявшаяся над родной Германией и готовая затянуть в себя не только все соседние страны, но и другие материки.

Грете уже исполнилось два годика. Она была пухленькая, светловолосая, с розовыми щечками, здоровая и милая девочка, нисколько не похожая на Мануэля. Больше на Генриха и Макса. Это слегка выводило Иду из себя. Раздражало и то, что Макс так и не смог получить командировку в Данциг, и ей предстояло ехать туда одной. Единственное, что он сделал по просьбе Центра, съездил в Данциг, подыскал там дом и помог жене с детьми переехать. Ида предполагала, что их пути расходятся, а у Центра на Макса свои планы.

За годы работы в Польше Ида уже четко определила для себя с помощью агентурных сведений то, что и польская полиция, и дефензива не слишком хорошо технически оснащены, она полагала, что запеленговать радиста, как она, нелегально выходящего в эфир, они не смогут.

Однако вольный город Данциг жил по-другому, он был заполнен немцами, его коренными жителями. Кое-где они вывешивали плакаты с нацистской символикой. И как полагала Ида, здесь велась не только нацистская пропаганда, но и шныряли шпионы все более коричневеющей Германии. Тут не стоило быть такой уж самоуверенной. Ида почувствовала эту настороженность, едва проехала по улицам города на машине, на которой ее привез Макс. Сердце сжималось при виде красно-черно-белой символики.

На работе в газете Ида взяла длительный отпуск. Увольняться пока не торопилась, предполагая, что в Данциге долго не задержится.

Соседи по дому — четыре семьи — приняли ее очень дружелюбно. Они уже видели мужа Иды, который приезжал и обустраивал квартиру, теперь познакомились и с ней самой — милой моложавой женщиной с двумя детьми: мальчиком-подростком, воспитанным, вежливым, развитым не по годам, и девочкой, спокойной, очаровательной, как ангелок с рождественской открытки.

Только «милая женщина» привезла в своем багаже радиостанцию, собранную собственноручно, впрочем, это не мешало ей оставаться милой. В первые же дни после приезда вышла на контакт с главным группы, которому требовалось передавать в Центр добытую информацию от источников.

Время выхода в эфир ей определили утром, и ее это не слишком устраивало, поскольку в это время в доме бывало еще довольно много народу. На работу и по делам жильцы расходились чуть позже. Но Ида понимала, что указанное время чем-то серьезным обусловлено. И шла на риск, как всегда, осознанно и осмотрительно.

Она разведала, что один из соседей функционер нацистской партии. Невысокий мужчина с зализанными назад жиденькими светлыми волосами, глазами на выкате, орлиным носом и загадочной улыбкой на бледном лице.

Жена его, женщина робкая, забитая, рассказала Иде, что Ганс очень любит слушать радиоприемник. Она сказала примерное время, когда он это делает, и Ида, знавшая, как работает ее передатчик и какие помехи он может давать, все же решилась попросить Центр сменить время выхода в эфир.

Ида выходила в эфир надолго, зашифровав предварительно текст, как она это делала и в Варшаве. У группы Пауля в Данциге накопилось много информации.

«По данным маршрутных агентов, никаких передвижений армейских частей не производится. На своих местах отмечены: 54-й пехотный полк — Тарнополь, 9-й Уланский полк — Трембовая, гарнизон г. Львова и другие.

Поверка мобготовности… В одной из гмин в районе Давыд-Городка в первой половине марта была произведена проверка всех обывательских лошадей, подлежащих мобилизации. Имеет место нормальное влитие новобранцев в части. Усиленная деятельность отмечается лишь в частях пограничной охраны. На железных дорогах движение нормальное; на некоторых участках ввиду хозяйственного кризиса движение даже сократилось. Польские наблюдатели отметили, что с трех часов 18 марта в районе Новоград, Волынск, Шепетовка, Староконстантинов летели три советских самолета. Сведения о полетах аэропланов ранее трех часов в эту же ночь вызывают подозрения, по-видимому, это плод обостренной впечатлительности наблюдавших.

В Польше происходят обычные для этого периода года пробные мобилизации; разница заключается в том, что не в пример прошлым годам эти пробные мобилизации происходят без объявлений в печати».

Примерно такие же сообщения от агентуры приходили из Бухареста. При всем при этом уже у Центра на тот момент имелся план совместных действий Румынии и Польши против СССР, полученный от немецкой разведки по дружественным каналам сотрудничества. Договор между Польшей и Румынией о создании польско-румынского союза. Согласно пожеланиям Франции (а ее уши торчали из договора, более того, она планировала получить руководящее положение в случае начала войны) и Польши румыны вынесут район стратегического развертывания против России на Днестр, в связи с чем было даже выделено десять миллионов лей на устройство и улучшение бессарабских дорог. С этим они спешили, их пугали военные приготовления на русской стороне, где производили земляные и бетонные работы у Днестра, ведущиеся ночью только военными, а места проведения работ маскировались тростником.

Румын, в общем-то, поляки и французы планировали использовать — требовали поставить не меньше четырех-шести дивизий в случае нападения России для защиты Варшавы. А также румын обязали строить железную дорогу для бесперебойного обеспечения войск. Взамен им обещали поставки оружия с завода «Шкода». Там был размещен для этих целей заказ на двадцать тысяч ручных пулеметов, шестьдесят четыре полковых легких пушки, сорок шесть легких гаубиц и значительное количество дальнобойных орудий. План по изготовлению был рассчитан на семь лет. В Италию направились офицеры, чтобы принять двадцать шесть гидропланов с двумя моторами «Фиат» каждый. Там же, в Италии, строились ангары для военного аэродрома, которые тоже потом собирались перевезти в Румынию — в Мамаю. Формировались румынские полки калараши [Калараши — кавалерийские части румынской армии, комплектовавшиеся из крупных и средних землевладельцев, поскольку они сами могли себя обеспечивать лошадьми и снаряжением].

Кроме сообщений о возне Польши и Румынии, тешивших себя надеждой одолеть Советский Союз, и не в случае нападения последнего, они спали и видели, как влетят в СССР на чьих-либо плечах и отхватят часть территорий России, Ида посылала массу технических документов. Их добывали ценные источники агентурной сети группы Пауля и ее собственные агенты.

В том числе попадали через Польшу и некоторые документы французской военной промышленности. Было среди шифровок и предложение фирмы «Гросселен», в котором содержалось описание новейших снарядов и упоминалось о некоем приспособлении для уничтожения завихрений у дула после выстрела.

«Применение системы поясков к снарядам, частью нарезанных, а также ликвидация завихрений, нарушающих траекторию снаряда, по утверждению фирмы, резко увеличивает дальнобойность орудий».

Полученная от Иды шифровка косвенно подтверждалась другими сведениями, полученными Разведупром относительно увеличенных дальностей артиллерийских систем, продаваемых французскими фирмами в другие страны. Все эти данные были переданы наркому тяжелой промышленности, после чего Главное управление боеприпасов разработало с использованием присланных материалов новые чертежи снаряда 76,2 мм. И более того, опытная партия таких снарядов уже была заказана в количестве двухсот штук заводу № 73 для стендовых испытаний.

Ида понимала, что информация печется как пирожки, ее надо быстрее пересылать в Центр. А тут сосед…

Ее беспокоила мысль, что помехи от ее передатчика вклинятся в благостные радиопередачи немецкого эфира. Естественно, что сосед слушал немецкие, а не польские радиостанции. Проходя мимо двери соседей, Ида неоднократно слышала бравурные марши, которые вызывали в ее душе содрогание.

Старые подруги из Берлина писали завуалированно, что под эти марши с факелами по улицам их старого любимого города ходят люди со стеклянными глазами. Подруга описывала это так, словно вспоминала одну старую детскую сказку. Но Ида легко расшифровала иносказательность. Они понимали с Ханной друг друга с полуслова.

Ида не спала ночь, испытывая нехорошие предчувствия. Вставала к детям, даже закурила, найдя на подоконнике забытую Максом пачку сигарет. Ей не нравились курящие женщины, но сейчас ее это чуть успокоило. Во всяком случае, пока откашливалась, хотя бы отвлеклась от нервных мыслей.

Утром решила кричать «Держи вора!». Поэтому поглядывала в окно, дожидаясь няню и одевая детей. Пришлось выбегать быстро, в пожарном порядке, накинув пальто и схватив у двери плетеную сумку, с которой ходила в магазин, чтобы успеть нагнать соседку фрау Майер — жену того самого любителя маршей.

— Доброе утро, фрау Майер. Вы тоже в магазин? Составлю вам компанию. Овощей надо купить и на почту зайти. Может, там знают, что творится с радио? Почему такие помехи? Шипит, свистит. Только включу детям сказку, и начинается.

— Мы тоже замечали, — оживилась соседка и, понизив голос, сказала: — Мой муж, он состоит в НСДАП и работает в отделе службы радиосвязи, так вот он утверждает, что подобные помехи означают, что где-то рядом с нами работает вражеский радиопередатчик, который и ставит эти помехи.

— Да что вы говорите? — Ида прижала руку к щеке и покачала головой с ужасом в глазах. — Это кто же может делать? В нашем квартале шпионы?

— Только вам скажу, — еще тише промолвила фрау Майер. — Муж здесь ведь в командировке от партии, и мы скоро вернемся в Берлин, но он уже написал докладную по поводу этих помех. Не волнуйтесь. Все это пресекут. В следующую пятницу по его просьбе оцепят квартал и обыщут дома. Я почему вам говорю, чтобы вы с детьми не испугались.

Ида дошла с ней до магазина, продолжая мило болтать о пустяках, а про себя прикидывала варианты своих дальнейших действий. «Сегодня вторник, значит, в запасе еще два дня. Информация от агентов горячая — надо передавать, но со всеми предосторожностями».

Она купила в магазине то, что ей было не слишком-то и нужно, и заторопилась домой. Темнело рано, и она вышла на улицу, чтобы убедиться, что окна четы Майер темны. Муж еще не вернулся домой, а фрау всегда спит после обеда — она не слишком здоровая женщина и быстро утомляется.

Необходимо быстро выйти в эфир и передать шифровку. Слишком важно это для Центра. В той же шифровке Ида сообщила, что передачи из Данцига она вынуждена свернуть, поскольку нацисты напали на след ее рации. А члены партии НСДАП не только в политическом плане берут верх, но и имеют возможность проводить обыски в поисках нелегальной рации. Это уже гораздо серьезнее, чем просто шествия с факелами.

Ида полночи разбирала рацию, вмонтировав детали в патефон. Рано утром она встретилась с членом группы Пауля, накануне вечером оставив парольный знак о срочном контакте. Передала ему патефон, испытав в этот момент большое облегчение.

Впрочем, как Ида и предполагала, ее квартиру обыскивать не стали. Все-таки женщина с двумя детьми. Никому и в голову не могло прийти, что это разведчица, шифровальщица и радистка, диверсант, много лет успешно работающая на советскую военную разведку.

Она выждала еще полмесяца и уехала в Варшаву к мужу, сказав всем соседям, что, скорее всего, они вернутся в Германию, где намного спокойнее живется немцам. Дескать, там наконец грядут перемены, такие долгожданные для истинных патриотов своей земли. На прощание Майер расцеловал ее по-отечески, пожал руку ее «благородному» мужу. На всякий случай Ида взяла адрес Майеров.

Мануэля ожидал сюрприз в лице Аугусто, который, завалившись к нему с бутылкой вина, вдруг огорошил:

— Ну что, брат, послужим теперь в армии на благо Аргентины. Все-таки родина как-никак…

— Ты чего? Сбрендил? — Мануэль сидел за письменным столом, разбираясь со счетами. Штаты на его рудниках раздувались, платить зарплаты приходилось многим. Он с трудом вынырнул из омута цифр. — Какая служба?

— Мужчин нашего возраста теперь призывают в армию по новому закону. Вернее, это пока проект, но, думаю, в ближайшее время нам светят военная форма и муштра. Готовься!

— Не понимаю, что тебя так забавляет, — Мануэль, будучи офицером военной советской разведки, уже майором, как ему сообщили не так давно из Центра о его продвижении по служебной лестнице, испытывал раздражение. Столько лет строить бизнес, находить контакты в министерстве иностранных дел для получения назначения в посольство Аргентины в Берлине, чтобы в одно мгновение оказаться в армии Аргентины, скорее всего обычным рядовым. Его не подпустят ни к каким военным секретам. Он только будет лишен возможности свободно перемещаться по стране, бизнес захиреет в его отсутствие, а самое главное, насколько по времени затянется его служба, одному богу известно.

Центр, как и предполагал Мануэль, воспротивился такому раскладу. От Мануэля потребовали сперва убедиться, не слухи ли это, а затем принять меры, чтобы избежать службы в армии любым законным способом.

Мануэль сжег шифровку и, глядя на пламя, подумал, что в самом деле, может, и не примут этот проект закона. Однако его источник в МИДе подтвердил, что проект примут, и даже раздобыл копию этого документа.

Единственным пунктом, который мог стать спасением для Мануэля, был тот, где говорилось, что женатых мужчин данной возрастной группы в армию брать не станут. Лусия замуж не выходила, втайне от близких и друзей она уже давно вступила в более чем тесные отношения с Мануэлем и, поскольку влюбленность в него оказалась для нее слишком сильной, тешила себя надеждой, что рано или поздно они узаконят свои отношения перед Богом и людьми.

Переслав копию проекта в Центр, Мануэль пояснил, в чем заключается единственный выход из его патовой ситуации — женитьба. Иначе он окажется абсолютно бесполезным для Центра. И это в тот момент, когда в Европе уже вовсю бурлит нацизм. В Германии Адольф Гитлер стал канцлером и обладает полной властью, особенно после смерти рейхспрезидента Гинденбурга. Веймарская республика превратилась в однопартийную диктатуру. Гитлер теперь фюрер и рейхсканцлер.

Вот-вот полыхнет в Испании. Там напряжение, по данным агентуры, растет с каждым днем между социалистическим республиканским правительством и монархическими националистическими силами, которые подпитывают нацистские Германия и Италия. Три года уже в Испании фашистская партия «Испанская фаланга» с помощью террористических отрядов учиняет беспорядки. Провокаций становилось все больше и больше. В конце концов, через край перехлестнет. Мануэль думал, что в какой-то степени и Германия, и Италия пробуют силы, испытывают модель, по которой можно приводить к власти диктаторов в тех странах, где фашистские силы довольно крепки и готовы к решительным действиям.

Центр отмалчивался. Неужели Ян Карлович не в состоянии принять решение? Мануэль недоумевал, не догадываясь, что у Берзина неприятности, если можно так назвать череду провалов агентов в Латвии, Финляндии, а затем и в Западной Европе. Нарком внутренних дел Ягода написал Сталину докладную записку о провалах в 1933 и 1934 годах, обвинив во всем Разведупр из-за слишком разветвленной агентурной сети и того, что привлеченные к работе агенты были засвечены, а военные разведчики не состыковывали свои действия с работой КРО и Иностранного отдела ОГПУ, ставшего в 1934 году НКВД.

Последний довод обуславливался тем, что Ягода стремился держать под контролем военную разведку, слишком, по его мнению, независимую. Записка послужила поводом назначить Артура Артузова, возглавлявшего ИНО ОГПУ-НКВД, на должность заместителя Берзина. Сначала по совместительству с прежней должностью, но через год он полностью сосредоточился на работе в Разведывательном управлении.

В 1934 году Разведупр вывели из подчинения Штаба РККА, управление теперь подчинялось непосредственно наркому. Берзин оставался на тот момент начальником Разведывательного управления, а начальниками 1-го и 2-го отделов стали чекисты, пришедшие вместе с Артузовым.

Естественно, что военным разведчикам не слишком нравились подобные изменения. Хотя Артузова, человека опытного и радеющего за дело, задевало такое положение вещей. Он неоднократно говорил, что привел в Разведупр неплохой народ. Им не хватает военной школы, у них много недостатков, но они полезны для разведки.

Очередной провал резидентуры, теперь уже в Дании, привел к тому, что Берзина, по его же просьбе, освободили от должности и зачисли в распоряжение наркома обороны, выразив ему признательность за работу. Его место занял Семен Петрович Урицкий.

Берзина понизили в должности, назначив вторым заместителем по политической части командующего войсками особой Краснознаменной Дальневосточной армии. Он и там руководил работой разведки, тем паче в странах по соседству действовали Рихард Зорге, Ринк, Лухманов и другие, с которыми он работал в Разведупре и некоторых из которых самолично привлекал к работе в военной разведке.

Однако весной 1936 года Берзина спешно отозвали с Дальнего Востока…

Но всего этого Мануэль не знал. Для него Центр оставался надежным тылом, аккумулирующим информационные потоки со всего мира, координирующим действия каждого из сотен разведчиков с учетом поступивших сведений из разных источников.

Мануэль, так и не дождавшись шифровки из Центра с ответом на запрос о женитьбе, решил руководствоваться указанием Центра, полученным ранее, и разбираться с проблемой самостоятельно.

Больше всех эта «самостоятельность» порадовала Лусию. В лучшем салоне было заказано платье, шелковое, цвета слоновой кости, длинная фата. Генерал-отец не возражал. За несколько лет их общения все уже смирились. Венчание проходило в кафедральном соборе. Когда между песочного цвета колоннами собора Лусия проходила с летящей за головой фатой, усыпанная рисом, счастливая, у Мануэля защемило сердце при мысли, что она наверняка останется одна.

Очень маловероятно, что Центр разрешит везти ее с собой, куда бы ни направили Мануэля после Аргентины. А что-то ему подсказывало, что идея с попыткой проникнуть в ряды МИДа Аргентины так и останется лишь идеей.

Во всех странах, желающих занять лидирующее место в мире, начали строчить новые законы, создавали под себя правила, по которым они могли бы беспрепятственно и долго оставаться у власти, становясь диктаторами. Так было уже в Италии и Германии, так было и в Аргентине, где сейчас с новой силой возродился национализм. Все шло к тому, чтобы так стало в Испании.

Но пока был медовый месяц. Они с Лусией поехали в свадебное путешествие в Мексику просто потому, что там ему предстояло встретиться с американским резидентом. У того возникли проблемы со связным.

Оставив Лусию в отеле, Мануэль часа три мотался по жаре по городу, проверяясь, затем сел в вестибюле одного из отелей на окраине Мехико. Вскоре появился Майкл — резидент — высокий, похожий на прибалта, светловолосый, голубоглазый. Мануэль пожалел, что отказался ехать в Америку для встречи с ним — здесь Майкл был как белая ворона, из-за цвета кожи уж точно.

Но Майкл нисколько не беспокоился. Явно человек опытный, даже самоуверенный. Он поздоровался с Мануэлем и сел в кресло напротив.

— Давайте коротко, — сразу попросил он. — Предпочитаю нигде здесь надолго не задерживаться. Американцев они побаиваются, но слишком я заметен. У меня сейчас проблемы и с шифровальщиком, и со связным, а информация не терпит отлагательств. Суть в том, что у нас могут перехватить конструктора танков — инженера Кристи. А дело, можно сказать, на мази. Не хотелось бы его упустить, если Центр все же сочтет нужным его заполучить. Инженер создал танк для подвески к самолетам. У него пока нет опытных образцов, но он уже приступает к сборке. Наше предложение он рассматривает всерьез. Готов встретиться во Франции через два-три месяца. Он там будет в командировке и не против обсудить перспективы о постройке его машины в Советском Союзе. Он не возражает приехать в Москву для переговоров, если ему дадут пять тысяч долларов в счет будущего договора. Мне нужно решение Центра, продолжать ли переговоры. Требовать от него дополнительные материалы? Обнадеживать ли его, что мы купим этот проект? Как вы понимаете, решение этого вопроса нельзя откладывать. Мне достоверно известно, что к нему уже подходили немцы и поляки с подобными нашему выгодными предложениями о сотрудничестве.

— Я все передам, и как только будет ответ… Как назначить встречу?

— Позвоните вот по этому номеру, — он протянул клочок бумаги с номером телефона в Вашингтоне. — Спросите: «Это парикмахерская?» Вам ответят: «Куда вы звоните?» Вы назовете те цифры, что под телефоном указаны. Трубку положат. Через час вы позвоните снова. И повторите то же самое, тогда, если я смогу с вами встретиться, вам скажут, что последние две цифры неверные, и назовут правильные. Они означают число, когда я буду снова в Мехико в этом же ресторане, в это же время. Если вам покажется, что за вами есть хвост, не приходите, через два часа после неудавшейся встречи позвоните снова по тому телефону и все то же самое повторите. Только на этот раз спросите: «Это почта?» Через час снова перезвоните и услышите новую дату. Встреча будет уже в другом месте, около собора на Пласа де ла Конститусьон. Кафедральный собор Успения Пресвятой Богородицы. У правой стороны. — На прощание он сказал: — Чем быстрее, тем лучше.

Он вышел из вестибюля отеля. Мануэль остался сидеть и проследил взглядом за резидентом через большое окно. За ним никто не шел.

Из гостиничного ресторана, находившегося здесь же на первом этаже, послышались звуки танго Гарделя и Ле Пера, мелодия уже успевшая за год навязнуть на зубах. Звучало «Por una cabeza» отовсюду, особенно в Аргентине. Но именно сейчас Мануэль подумал, что это про него: «Я полностью отдан игре, что я могу с этим поделать… Упорный финал, но я не вернусь, чтобы его увидеть… Хватит скачек, хватит ставок… Эти пламенные губы хочу поцеловать еще раз».

Он поспешил к Лусии, понимая, что им придется свернуть медовый месяц, чтобы ему из Буэнос-Айреса как можно быстрее передать сообщение американского резидента.

Ответ из Центра пришел без промедления с указанием резиденту в США продолжать переговоры с инженером Кристи на предмет получения дополнительных материалов и разрешения вопроса о постройке танка в СССР.

Мануэля насторожило, что Центр никак не прокомментировал его свадьбу. С тяжелым сердцем он снова направился в Мехико, тем более там у него были дела по работе — возникли вопросы по транспортировке ртути в Германию, от которой возросло число заказов на ископаемые с его рудника. А для ртути тара необходима особая: герметичные баллоны из черной стали, эмалированные изнутри. Требовалось провести переговоры с поставщиком такой тары. Мануэль предварительно позвонил по указанному Майклом телефону и вылетел на аэроплане в Мехико. Дорого, но гораздо удобнее, чем любым другим видом транспорта.

Встреча с Майклом прошла без осложнений. Он неожиданно подкинул Мануэлю интересную информацию, которую тот мог использовать с выгодой. По сведениям Майкла, в Буэнос-Айрес в отпуск в ближайшую неделю должен приехать помощник профессора по кафедре самолетостроения Питсбургского университета Хенри Павиан.

— Я не знаю ваших возможностей, но Хенри остановится в Мэншн Дэнди Роял. Вы могли бы организовать с ним встречу. Это уже ваша забота. Он многое знает. Но выйти на него на отдыхе заманчиво… Обстановка расслабляющая. Сами понимаете.

Встречу с Хенри оказалось организовать легче, чем могло показаться Майклу. Тот не знал возможностей нелегального резидента в Аргентине. Родство с высокопоставленным генералом-политиком позволяло Мануэлю многое. Во всяком случае, на организованный тестем светский прием по просьбе Мануэля получил приглашение и Хенри и не увидел в этом никакого подвоха, поскольку пригласил его аргентинский коллега-ученый, к которому Хенри, собственно, и приехал. Ученого попросил сам генерал.

Дальше Мануэлю надо было просто напоить Хенри вместе с Аугусто, который как именитый писатель присутствовал на мероприятии и ловко подыгрывал — даже обещал об американце написать в своей новой книге. Мануэль предложил отвезти его на рудники и устроить экскурсию как ученому в надежде получить выгодный контракт, если Хенри будет так любезен и познакомит Мануэля с несколькими американскими предпринимателями, ведь Питсбургский университет сотрудничает с рядом промышленных предприятий, нуждающихся в жидком металле.

Разговор свернули на самолетостроение:

— Я довольно много вынужден летать. Рудники в Мехико, молодая жена в Аргентине, — он улыбнулся. — Слышал, что дизели «Паккард» сейчас самые успешные. Все хвалят. Вот вы как ученый проясните нам ситуацию. Есть надежда, что летать я буду более безопасно, чем сейчас. У меня уже две аварийные посадки на поле были. Не хотелось бы третьей или чего похуже.

— Да «Паккард», по сути своей, дерьмо! — не выбирая выражений, сказал инженер. — Детали в нем ненадежные. До полноценного практического применения в нашей области ему ой как далеко. Слишком много поломок. Его еще дорабатывать и дорабатывать. Пока все сыро у нас в отношении авиационных дизелей. Только пробуем, нащупываем. Шарим в потемках.

— Может, есть надежда на старый добрый пар? — подкинул новую тему Мануэль, подливая молодого коварного вина Хенри.

— И тут я бы не сказал, что все прекрасно. Есть паровая турбина, заказал даже ее флот США для самолета в тридцать четвертом. Собирали на заводе в Кливленде, провели испытания, и что вы думаете, слетели лопатки. Конечно, их переделали, сделали новые хвосты. В общем, работает, как и воздушное охлаждение. Но вес турбины в два с половиной раза больше бензинового двигателя. Пока над тем, чтобы сделать его легче, мы не работали. Главное, испытания. А вот котел сварной, плоского типа — и это большой минус. Нам еще работы непочатый край.

— А в чем преимущества паровой турбины? Меньше затрат в смысле топлива? — спросил Аугусто.

— Вибраций меньше. Вот самое главное преимущество. Топливо ведь тоже расходуется. Пока мы не изобрели перпетуум-мобиле. А жаль…

Перед Мануэлем не стояла задача вербовать Хенри. Напоив, они с Аугусто отвезли его в отель и уложили спать. Едва Хенри лег, сразу захрапел, и это позволило Мануэлю сфотографировать его документы. Кроме того, была в вещах инженера тетрадка с математическими расчетами, которую Мануэль тоже переснял.

Он передал всю полученную информацию в Центр и предполагал, что его поблагодарят за работу. Но вместо этого пришла сухая шифровка, в которой предлагалось встретиться со связным, который прибудет из Центра через неделю. Отчасти такой расклад Мануэль относил к тому, что началась война в Испании. Разгорался мятеж генерала Франко, ожесточенный и открыто поддержанный Германией и Италией. В страну на плечах мятежников сразу же проникли интервенты. Европейцы действовали по той же схеме, какую опробовали с Россией не так давно.

Мятежники, на сторону которых перешла большая часть испанской армии, тем не менее в больших городах Испании успеха не добились. Их довольно быстро разгромили. Захватили они только столицы провинций Леона и Старой Кастилии, взяли города Саламанку, Бургос и Авилу. И началось противостояние.

Наверное, в Разведупре сейчас перестраивают и расширяют испанскую резидентуру, направляют советников по просьбе законного правительства. Однако официально, насколько знал Мануэль, такого запроса от испанцев не поступало. Но он ведь понимал, что советские коммунисты не останутся в стороне. Требовалось срочно организовать оборону Мадрида. Столицу сдавать было никак нельзя.

Этого человека, с которым он встретился в оговоренном Центром месте и обменялся парольными фразами, Мануэль видел впервые. Худощавый, даже субтильный, незаметный — пройдешь мимо, и взгляд на нем не задержится. Он представился Степаном и огорошил Мануэля информацией, что теперь резидент в Аргентине он, а Мануэль его заместитель.

Разговаривал Степан резко, словно Мануэль в чем-то провинился, хотя тот за собой никакой вины не чувствовал. Все указания Центра исполнял безукоризненно, конспирации уделял особое внимание. Справился с заданием в Бразилии, добился высокого положения в Аргентине и явно имел перспективы получить ту самую долгожданную должность в МИДе. Женился… Но и в этом случае он выполнял задание Центра не попасть в армию, а не для удовлетворения своих матримониальных потребностей.

— От вас требуется передать мне ваши оперативные связи, ввести меня в курс дела в Аргентине и в тех странах, где вы вели агентурную работу. Где, как вы считаете, вы могли бы принести наибольшую пользу Родине, учитывая ваши опыт и знания?

Мануэль привык быстро реагировать на новые вводные, но даже он на секунду замешкался, оценивая ситуацию. С одной стороны, резиденту не нужен в подчинении бывший резидент, ревниво наблюдающий за работой сместившего его начальника, с другой стороны, этот посыл «где вы будете полезнее?» звучал как отправка в почетную ссылку. Или в ссылку реальную? Что-то происходило в Центре, какие-то перестановки, раз пошли новые назначения, не учитывающие реалии. Хотя бы тот же самый опыт действующего в Аргентине резидента, о котором упомянул сам Степан. До Мануэля, читавшего мировую прессу, доходили то глухо, то более открытые упоминания о начале репрессий в Советском Союзе.

— Я готов выполнять любые указания Центра. Но когда сейчас началась война в Испании, мне кажется, мое место там. Причем я мог бы оказаться и на стороне генерала Франсиско Франко либо в качестве инструктора от Советского Союза, особенно если учесть мою диверсионную подготовку.

— В Центре решат, куда вас направить. А может, вы считаете, что вам все же лучше остаться здесь?

Мануэль чувствовал подвох, возможно, его хотят обвинить из-за несанкционированного Центром брака с Лусией, что он держится за работу в Аргентине.

— Как решит Центр. Буду служить Родине там, куда сочтут нужным направить.

Степан вздохнул вроде бы с облегчением:

— Пока, в любом случае, сдавайте дела до решения Центра. Приводите в порядок документы на руднике. Ну детали, как быть с рудником, мы еще обговорим. Неплохо бы сохранить прибыль от предприятия в наших руках для пользы резидентуры.

— Это возможно, если им займется Аугусто. Он человек влиятельный. И он наш человек.

Мануэль не знал, что до встречи с новым резидентом за него пытались заступиться в Центре. Подготовили проект докладной записки секретарю ЦК ВКП(б) Маленкову, в которой оценивалась работа разведчика на очень высоком уровне и задним числом запрашивалось разрешение на свадьбу Мануэля с Лусией, с пояснениями, что женитьба крайне выгодна для Разведупра.

Начальник Разведупра докладную записку не подписал. Более того, оставил в углу документа более чем эмоциональную оценку о стремлении Мануэля жениться. Степан работал в отделе, где готовилась эта записка, и видел ту, пожалуй, даже оскорбительную приписку, поэтому и вел себя так, потому и решил давить на Мануэля, зная по некоторым отзывам о разведчике, что тот человек гордый. Предугадал его реакцию Степан довольно точно.

Мануэль прореагировал бы иначе, быть может, он и уперся бы, но слишком хорошо ему запомнился разговор с оперативником ИНО на Лубянке. В отличие от своего брата он не был слеп в своих политических убеждениях. Нет, Мануэль оставался искренним коммунистом и приверженцем идей Ленина, а теперь и Сталина, однако при этом четко понимал, что люди у власти меняются, а некоторые туда попали не благодаря своим выдающимся способностям и человеколюбию, а вследствие стихийного революционного вихря. Homo homini lupus est [Человек человеку волк (лат.)].

Он предпочел не то чтобы уйти в тень, а напротив, выйти на яркое испанское солнце, тем более над Испанией было сейчас «безоблачное» небо. Мануэля беспокоило лишь одно — Лусия и предстоящий с нею разговор. Потому и оттягивал столько лет свадьбу — знал, что рано или поздно придет горький момент расставания.

Белая пыль на дороге, мягкая на ощупь и облепляющая при любом дуновении ветерка. Командир диверсионно-разведывательного отряда Марио Перес в полевой форме, почти выбеленной солнцем и пылью, ждал возвращения своей диверсионной группы на окраине Мадрида.

Испанцы, по природе своей люди мягкие и привыкшие к неторопливому образу жизни, да, с ленцой, чего греха таить, они тяжело поддавались дисциплине. Марио предполагал, что во времена Конкисты эти же ребята, понукаемые испанскими королями, были поживее. Им требовались жесткая рука и перспектива сорвать куш. Но от советских военспецов не стоило ожидать жесткости, а гражданская война, как знали уже это в Советском Союзе, приносила обычно голод и разорение, а не прибыль. Золото инков и майя им никто не сулил. Да и советских военспецов не поняли бы, начни они муштровать бойцов так, как положено. Приходилось увещевать мягко, ведь военспецы — комрады и в существенной степени пропагандисты, ратовавшие за победу коммунизма во всем мире, поэтому приходилось быть дипломатами.

Тонкие усики он сбрил, верхняя губа успела уже загореть на палящем солнце. Он и сам стал смуглее. В нем сложно было узнать аргентинского Мануэля и уж тем более Григория Крата. Он спрятался глубоко за чужими именами и личинами и теперь в Испании свыкся с новым именем — Марио Перес.

Оказалось, что только Советский Союз с его разведкой, разветвленной агентурной сетью мог в наиболее полной мере оценить происходящее. Понять, что все гораздо серьезнее, чем просто политическая борьба, — столкновение идей фашизма и коммунизма, что грядет большая война, и политика отойдет на второй план. Скроется в тени. А на первый план выйдут танки, самолеты, подводные лодки… И Европе, которая сейчас не осуждает фашизм, предпочитая либо отмалчиваться, либо договариваться с немцами, надеясь, что Германия и Италия возьмут их в союзники против Советского Союза, придется вскоре сильно разочароваться. Ее используют, как говорят в России, поматросят и бросят. И заносчивая Великобритания, и легкомысленная Франция вдруг окажутся на задворках возродившейся и заметно увеличившейся территориально Германской империи.

Советская военная разведка получила сведения с закрытого съезда национал-социалистической партии в сентябре прошлого года в Нюрнберге, где Гитлер высказал свои затаенные мысли:

«Если когда-нибудь я захочу напасть на противника, то я сделаю это иначе, чем Муссолини. Я не буду вести месяцами переговоры и приготовления, а, как это я всегда делал в моей жизни, нападу на противника внезапно, как бы из ночной темноты».

Там же полковник Хирл, военный теоретик, убеждал соратников по НСДАП, что необходимо усыплять бдительность противника фразами о пацифизме, стремясь заставить его ослабить вооружение: «Усыпляющий туман, который пускается в глаза противнику, служит также для прикрытия своих собственных вооружений».

Поддержка Гитлером испанского фашиста Франко говорила о многом. Фюрер примерялся к своей войне, писал черновик, обкатывали тактику и подразделения немецкого легиона «Кондор». Впрочем, в своих планах военной агрессии Гитлер делал ставку на танковую мощь, учитывая уроки Мировой.

В любом случае, у Марио сложилось впечатление, что Испания это тот рубеж, тот Рубикон, переход через который сулит большие беды. Рубикон может на поверку оказаться Стиксом. А встреча перед отъездом с новым начальником Разведупра Урицким настраивала на особо серьезный и ответственный лад. Семен Петрович проводил инструктаж со всеми без исключения военными советниками, которых командировали в Испанию.

«Надеюсь, вы сделаете все, чтобы помочь испанскому народу защитить свободу и демократию в борьбе против фашистских мятежников и интервентов», — сказал Урицкий напоследок.

Впервые на поле испанской брани сошлись всерьез силы фашистов и коммунистов. До этого все ограничивалось стычками на улицах городов Италии, Германии и других стран, где распространялись фашизм и нацизм. Началось прямое противостояние фашистов и Красной Армии. Понимающие, что происходит, и даже не разделяющие идеи коммунистов, яростно сражались в интербригадах в том числе и некоторые белоэмигранты. Другие бывшие белогвардейцы из ненависти к «красной заразе» не могли понять, что их помощь фашистам — не борьба с коммунистами и Красной Россией, а роковая ошибка, после которой будет пройдена точка невозврата. Они уже взяли тридцать сребреников, и обратного пути нет и не будет.

На стороне Франко помимо итальянцев, немцев и португальцев воевали французы и ирландцы. Пособничество оказывала и Великобритания. Странам, входившим в Комитет по невмешательству Лиги наций, то, что они состояли в этом комитете, нисколько не мешало участвовать активно в войне в Испании на стороне мятежников. Комитет почти сразу переименовали в народе в Комитет по вмешательству. Все его члены занимались сокрытием участия собственных стран в войне. Туда входили все европейские страны, кроме вечно воздерживавшейся Швейцарии.

Очень быстро, буквально за несколько месяцев гражданской войны, республиканские силы Испании стали понимать, что не удастся выдерживать нейтральную позицию, они левели, даже радикализировались. Количество членов партии росло чуть ли не с геометрической прогрессией. Их было уже более ста тысяч.

Марио находил листовки, попадавшие в руки русскоязычных бойцов интербригад, написанные с ятями дореволюционного алфавита. Обращение генерала Франко: «Иностранные солдаты интернациональных бригад! Вы были обмануты бессовестными рекрутскими агентами. Если вы перейдете в национальную Испанию, никто вас не обидит. Ваши жизни будут сохранены, и мы вам обещаем, что вы будете переправлены в ваши страны. Многие из ваших товарищей, которые добровольно перешли в нашу сторону, были уже переправлены. Вам это обещает Франко!»

Единственное, что чуть смягчало отношение Марио к Франко, его религиозность. Как большинство испанцев и подавляющее большинство латинос, он оставался католиком, тем более в идеологии фаланги католицизм был прописан как основа национальной идентичности. Это раздражало Гитлера, которого Марио считал и вовсе бесноватым.

Первое, что увидел Марио, прибыв в Мадрид через Польшу, Германию и Францию, — женщин в белых блузках и черных длинных юбках — коммунистическое женское подразделение Мадрида, марширующее по улицам города в попытке поднять боевой дух этими маршами. Марио с тревогой осознавал, что война может дойти и до того, что этим девушкам и в самом деле придется воевать.

Затем он увидел разрушенные бомбардировками дома. Сердце щемило из-за того, сколько обездоленных людей.

Марио прибыл по предписанию в центр разведки, расположенный в Мадриде. Он ожидал увидеть там генерала Гришина и поступить в его распоряжение. Но когда зашел в комнату, где, как ему сказали, и находится генерал Гришин, то обнаружил там Яна Карловича Берзина, все такого же моложавого крепкого мужчину. На его смуглом лице сияли светло-голубые умные глаза. Он шагнул навстречу Марио и крепко пожал ему руку.

— Товарищ генерал, никак не ожидал вас здесь увидеть! — с заметным акцентом сказал Марио по-русски. — И очень рад, что мы вместе повоюем.

— Было бы лучше для дела, если бы вы оставались там, где были, — многозначительно сказал Берзин. — Сейчас неспокойные времена. — Он осекся, и можно было понять высказывание про времена двояко. И в мире, и в СССР…

Марио вспомнил опрос-допрос на Лубянке после возвращения из Аргентины. Ему показалось, что в этот раз его опрашивали скорее формально, чем пристрастно. Как видно, из-за того, что его собирались тут же отправить в Испанию, где идут ожесточенные бои. Там он был очень нужен со своим знанием испанского языка.

— Марио, я командирую вас в штаб генерала Хосе Миахи, — даже наедине Берзин называл разведчика его нынешним псевдонимом, не произнося подлинного имени. — Вы там будете не единственным советником. Займетесь отбором, обучением и засылкой в тыл групп диверсантов. Мне необходимо, чтобы вы обучали, а не бросались под пули, — оттенил Ян Карлович. — Я надеюсь, что усилия Советского Союза здесь не пройдут зря, но все-таки в будущем я вижу вас на более привычной оперативной работе в Латинской Америке, быть может, в Канаде. Я верю в вашу удачу, вашу прозорливость. Мне импонирует, как вы работали все эти годы.

Мануэль смотрел в его голубые глаза, усталые, в которых до сих пор горел огонь истового революционера и старого коммуниста. Его подмывало спросить, что известно Берзину об Иване. Но сдержался.

— Введу вас в местные реалии. Проблем тут, к сожалению, гораздо больше, чем перспектив на победу. Но в Гражданскую у нас тоже было, как казалось многим, мало шансов. И все-таки мы победили, — он улыбнулся, и Марио тут же представил его совсем молодым, в буденовском шлеме со звездой, с маузером на боку, яростно охраняющим Ленина в революционные годы…

Однако улыбка быстро исчезла, и перед двумя мужчинами, сидящими друг напротив друга в духоте маленького кабинета с закрытыми ставнями на окнах, заложенных до половины высоты мешками с песком, со всей неприглядностью встала действительность — фашизм в Европе и новая война, которой так противилось большинство обычных людей. У всех была еще свежа в памяти Мировая война со своими ужасами и газовыми атаками.

— Наши центры слишком разбросаны, — хмуро начал рассказывать Берзин. Как видно, ситуация вызывала его большую озабоченность. Будучи главным военным советником республиканской армии с позывным «Доницетти», он знал обстановку лучше всех. — Связь — это проблема. От четырехсот километров между группами. Каждый раз лично не наездишься, да и рискованные эти переезды. Можно нарваться на группы мятежников-диверсантов, самые опасные из которых — это немцы из легиона «Кондор». По телефону связь только через Мадрид. При этом телефонная компания принадлежит американцам. Все прослушивается тотально. Разговариваем эзоповым языком. Таким образом многое обсудить не удается. Основная задача не столько подавить мятеж, сколько удержать Мадрид, сдача которого повлечет за собой провал республиканского правительства. Наша забота резервы для фронта, чтобы его удержать и наносить контрудары. Но из кого тут набирать эти резервы. Это не наши люди — надежные, смекалистые и самоотверженные. Это испанцы, — он снова улыбнулся, но грустно. — Они за редким исключением почти ничего не хотят делать. Ждут, что все за них сделают другие. Надо за каждым ходить, уговаривать, объяснять необходимость того или иного нашего мероприятия. С радистами тоже беда — народ хороший, но не все первоклассно работают на ключе. А уж про шифровальщиков, вернее, шифровальщиц… Испанский знают слабо или вовсе не знают. Приходится вставать в очередь к двум-трем опытным шифровальщикам с горячей информацией. Сами понимаете, работаем все время с ощущением цейтнота и упущенных возможностей. И то можно было бы сделать, и это провернуть с нашими-то спецами… Но, по сути, все, что мы можем, это инструктировать, уговаривать, мотивировать.

Марио слушал затаив дыхание. Он понимал, что Берзин с ним предельно откровенен, эти горькие слова только для одних ушей. И Ян Карлович ему доверяется полностью.

— Как можно полноценно воевать, если ни их генштаб, ни военное министерство не знают численность своей армии? Я примерно понимаю численность только Центрального фронта. То же самое по поводу оружия — в основном они вооружены винтовками разных систем. Пулеметов немного, еще меньше артиллерийских орудий. Полный бардак, чего уж скрывать. По весьма приблизительным подсчетам, армия примерно в сто десять тысяч штыков.

— Как же нет оружия в армии? Были ведь произведены закупки правительством, — удивился Марио.

— Все было. Оружие в тылу, оно попало в руки различных воюющих групп, в том числе к анархистам. Они вроде бы сперва участвовали в боях на стороне правительства. Но, получив оружие, ушли в тыл вместе с этим оружием. Были случаи, когда они присваивали даже артиллерийские орудия, спрятав их теперь на всякий случай. Учитывая настрой анархистов, они, скорее всего, рано или поздно вступят в противоборство и с республиканским правительством. Это будет плохо.

— А что противник?

— Точных данных нет. Однако по приблизительным подсчетам их меньше. Тысяч шестьдесят пять. Зато вооружены они не в пример лучше. Насыщение артиллерией и пулеметами практически соответствует штатным требованиям модернизированных соединений. Вы же понимаете, что это значит?

Марио опустил глаза. Оружие давало слишком большое преимущество. Их снабжали, очевидно, лучше.

— Республиканское правительство не перестроило промышленность на военный лад? — Чем больше раскрывалось неприглядных моментов этой войны, тем тягостнее было на душе у Марио.

— Мелкие предприятия привлекли для производства вооружения, но большие заводы здесь с иностранным капиталом, не слишком они подчиняются правительству, не хотят работать на войну, как, например, завод «Сименс». Не исключаю, что люди в правительстве получают деньги за то, чтобы не принимать решительных мер по принуждению заводов встать на военные рельсы. От всех наших разведчиков требуется информация по всем направлениям, как в стане противника, так и в стане тех, кому мы помогаем. Интересует Центр буквально все: настроения в рядах крестьян и рабочих из рядов республиканцев, внутриполитическая борьба в самом Мадриде, на кого опираются мятежники внутри страны, состав их войск, характеристики командиров — франкистов и республиканцев, обстановка на том участке, где вы будете работать, детальная. О политработе на вашем участке не забудьте упомянуть в ваших докладах, когда будете отчитываться. Пожалуй, все.

Берзин достал из сейфа графин с лимонадом, там напиток оставался прохладным.

Спросил, как в Москве, все ли прошло спокойно, он имел в виду проверки после возвращения из-за кордона. Услышав, что Марио проскочил быстро и без осложнений, Ян Карлович вдруг довольно резко сказал, пытаясь продемонстрировать уверенность в том, что говорит:

— Если бы вас не послали в Испанию, посадили бы. Вы должны понять. Сейчас, когда мы на пороге новой мировой войны, требуется ужесточение дисциплины, чистота рядов. Мы должны подойти к началу войны без чужих в нашем строю, без лишних… Как прошел отъезд из Аргентины? — он сменил тему.

Марио кивнул, мол, все хорошо, а сам тут же вспомнил тяжелое прощание с Лусией. Ей он сказал, что едет воевать в Испанию, хотя в тот момент не знал, какое решение относительно него примут в Москве. Тревожно было на душе…

Они стояли посреди гостиной в их собственном доме, прохладном, с каменными полами, по которым всегда легко цокали каблуки ее туфель. Колыхались легкие шторы на окнах и на двери, выходящей в небольшой сад. Она смотрела на него с тоской, но не отговаривала. Лусия, выросшая в семье военного, понимала, что такое долг, не понимала только, почему ее муж должен ехать исполнять его в Испанию. Но он убедил ее тем, что у него там родня.

— Как жаль, что у нас нет детей, — то и дело повторяла она, что вызывало у Мануэля досаду, словно она хоронила его. Бодрости такие слова, произнесенные с полными слез глазами, не прибавляли, а нагоняли уныние.

В разговоре с профашистски настроенным тестем-генералом Мануэль, естественно, утверждал, что едет воевать на стороне генерала Франко и даже попросил рекомендацию в надежде, что Центр сочтет нужным ее использовать и действительно зашлет его в тыл противника. Однако Центр рассудил по-другому: не хватало военспецов с испанским языком именно на стороне республиканцев.

Разведчиков предстояло готовить из местных. И Марио довольно быстро отобрал толковых ребят, подыскал нужные слова, чтобы их мотивировать. Его группы успешно обшаривали окрестности Мадрида, выведывали у лояльных местных, кто, где и когда из мятежников был замечен, какое у них вооружение. Если нарывались на мятежников, то разведка боем заканчивалась, как правило, для групп Марио довольно успешно. За четыре месяца функционирования четырех групп легко ранен был только один парень — студент-медик. Сам себе и помощь оказал.

Упор Марио делал именно на студентов. Образованность позволяла им понимать тонкости разведывательных премудростей, соображали они быстро, на местности легко применялись к обстановке. Здесь, конечно, не леса, в глубокий тыл их с самолетов не забрасывали, действовали в городских условиях, но это требовало не меньшей сообразительности. Изучали карты, методы экспресс-допроса в полевых условиях. С языком проблем не было — чем и «хороша» гражданская война. Все свои. С одной стороны, замаскироваться легче, с другой — молодые парни вызывали интерес у тех, кто их хотел рекрутировать или подозревал в них шпионов. Поэтому нередко шли на ухищрения, маскировались под женщин или стариков.

Некоторых своих бойцов Марио вынужден был отдать по просьбе Берзина для участия в работе радиоразведки. Были созданы четыре группы — в Валенсии, Мурсии, Мадриде и Барселоне. Каждая из них имела по два пеленгатора — длинноволновый и коротковолновый и по нескольку приемников. Республиканцы, обученные нашими военспецами с использованием опыта советской радиоразведки, научились самостоятельно и получать, и обрабатывать разведывательные сведения.

Особенно ценной стала информация, полученная радиоразведкой о вылетах бомбардировщиков. За полчаса удавалось оповестить войска и население на республиканской территории о предстоящем авианалете. А главное, вовремя и успешно использовать ПВО на побережье Средиземного моря, обеспечивая безопасность военных объектов. Прослушивали также и корабли мятежников. С Москвой радисты могли в любое время дня и ночи установить связь, несмотря на несколько тысяч километров расстояния.

Принося шифровки в штаб в Мадриде, Марио не однажды видел красивую испанку. Гадал, кто она, пока Берзин не представил ее как соратницу по борьбе с испанским фашизмом и свою жену — Аврору Санчес.

Марио не считал себя наивным юнцом, но его изумило, что казавшийся вытесанным из камня Берзин в состоянии думать о чем-то другом, кроме работы. Впрочем, Аврора производила впечатление очень обаятельной сеньоры, и на такую невозможно было не обратить внимание.

Вопреки настойчивым указаниям Берзина Марио все же сунулся с одной из своих групп в разведку. Ему в какой-то момент показалось, что при всем уважении к нему членов группы авторитет его не столь впечатляющий, как у его коллег, готовивших такие же разведгруппы, шаставших с ними в тыл противника и получавших от Берзина после рисковых вылазок по первое число.

Генерал Миаха, полнолицый, в очках-колесах в черной оправе с толстыми стеклами, практически лысый, выглядевший нерешительным, добродушным, на самом деле один из немногих военачальников Испании нашел в себе силы не присоединиться к мятежникам, хотя его семья оказалась в зоне, которую контролировали фашисты.

Он с теплом воспринял нового военспеца Марио Переса. Ему нравились его опрятность, дисциплинированность, ирония и ум. Они неоднократно общались наедине. Генерал довольно однозначно и весьма пессимистично оценивал вероятность победы республиканцев и с пониманием воспринял желание Переса самому сходить в разведку.

— Вы еще слишком молоды. Надо совершать безумства, пока мы молоды. Потом будет поздно.

Это было что-то личное. Хотя Марио знал, что еще летом, как только все началось, из-за нерешительности генерала пришлось снять осаду Кордовы. Понесли потери, в стане республиканских войск началась сумятица из-за неслаженности действий и недисциплинированности.

В помощниках у генерала находились прекрасные офицеры, в том числе начальник штаба подполковник Висенте Рохо — человек с хваткой, внешне удивительно похожий на Миаху, в таких же очках, но полная противоположность по характеру. С ним приятно было иметь дело, и Марио в основном с Рохо и взаимодействовал.

В прошлом преподаватель в кадетском корпусе, подполковник всегда доходчиво доводил информацию до подчиненных, к тому же остался верен присяге и воевал на стороне законного правительства не только потому, что так и должен был поступить офицер, а еще и потому, что придерживался левых политических взглядов. Он доверял мнению советских военных советников и в связи с этим действовал успешно и рационально. Фактически он стал агентом советского влияния в штабе генерала Миахи.

На охрану коммуникаций, растянутых на многие километры, противник не хотел оттягивать силы с фронта, а задачей диверсантов было заставить франкистов их все-таки охранять и таким образом ослабить фронт. Пусть беспокоятся, пусть суетятся.

Двадцать километров, тридцать — такие марш-броски приходилось совершать почти на каждом выходе на задание. Уже в тылу противника группы диверсантов оборудовали для себя схроны со взрывчаткой, минами, и поэтому группа Марио из семи человек выдвинулась к линии фронта практически налегке. Задача — в лесу под Мадридом уничтожить небольшую группу франкистов и техники.

В Испании появилась возможность отработать диверсионные действия в тылу противника в настоящих боевых условиях. И офицеры военной разведки, прошедшие Мировую войну, Гражданскую, понимали, что получаемый опыт, к сожалению, пригодится.

Беспечностью отличались не только республиканцы, но и фашисты. Подобраться под покровом ночи к ним удалось довольно близко.

Раскисшие после недавнего дождя дороги не позволили группе франкистов вовремя передислоцироваться, а допрошенные крестьяне из ближайшей деревни, которых оказалось достаточно припугнуть, выдали место в лесу, где затаились мятежники. По информации, в группе были и раненые.

— По возможности брать в плен, но не рисковать, — негромко отдавал последние распоряжения Марио. — Ликвидировать при малейшем сомнении. Действовать очень тихо, нам достоверно неизвестно сколько в лесу фашистов.

В ночи не раздалось почти не единого шороха, когда уже больше половины группы перестало существовать. Остальных приволокли связанными, сказав, что еще два раненых остались в шалаше под большим деревом.

— Добить, да и дело с концом! — предложил один из разведчиков маленького роста по прозвищу Клоп. — Не тащить же их двадцать километров обратно.

— Понадобится — потащишь, — пресек своеволие Марио и пошел посмотреть.

Один из двоих был тяжелым, с забинтованной головой. «Не жилец», — охарактеризовал его разведчик — недоучившийся медик.

Второй лежал на боку в темноте шалаша. Марио посветил ему в лицо карманным трофейным немецким фонариком. Фашист прищурился, чумазый, лохматый.

— Этому только руку зацепило, в принципе сам может передвигаться, — прокомментировал медик.

Вдруг раненый заговорил, и Марио словно молнией ударило. Голос брата он ни с чьим другим не мог спутать. Перед ним, изможденный и неузнанный, лежал Иван в расстегнутом мундире с тремя капитанскими шестиконечными звездочками над карманом и с красным символом заместителя командира бандеры [Бандера (исп.) — знамя, архаичный термин XVI века]. Он, как и его группа, были из Испанского легиона.

— Я хочу говорить с вашим командиром без свидетелей, — сказал Иван.

— Los novios de la muerte [(исп.) — это женихи смерти (прозвище легионеров)]! — воскликнул один из бойцов, узнавший шеврон в свете фонарика.

— Выйдите, — велел Марио.

Когда два разведчика, зашедшие с ним в палатку, вышли, Марио встал перед братом на колени и обнял его.

— Не верю своим глазам, — пробормотал он. — Что делаем?

— Лицо мое они не запомнят. Тащи меня в свой штаб. Там свяжемся с Центром и примем решение, куда дальше. Главное, чтобы твои орлы меня не пристукнули по дороге.

Вернулись они поздним вечером следующего дня. Марио отвел Ивана к себе в квартиру, велев своим бойцам держать рот на замке.

Квартира ему досталась после сбежавшего из Мадрида офицера-франкиста. Две комнаты с окнами с видом на старинный книжный магазин, который напоминал ему об Иде и работе в типографии на Петровке в Москве, когда все еще не началось для Григория Крата, да и для Ивана.

В большой ванной комнате с чугунной ванной на львиных золотистых лапах Иван отмылся, побрился. Марио перебинтовал ему руку. Усадил напротив себя на кухне с деревянным высоким буфетом и громоздким столом, выскобленным совершенно по-деревенски. За этим столом Иван ел хлеб, политый оливковым маслом, вяленое мясо и теперь выглядел привычно бодрым и полным энтузиазма.

С улыбкой на сухом жестком лице он рассказал, что его отозвали из Финляндии внезапно, тогда, когда все шло успешно, несмотря на провал и предательство нелегального резидента в Хельсинки.

— И сразу же арестовали. Нет, не было проверки, опросов, меня просто арестовали и поместили во внутреннюю тюрьму на Лубянке.

— Что тебе предъявили?

— Спросили, о чем я думал, когда без согласования с Центром подставился под вербовку финской контрразведки. Доходчиво объяснили, что всему виной мои шкурные интересы. Объяснили, как тяжело жилось советским гражданам в то время, когда наша семья шиковала в Аргентине. Ты же помнишь, как мы «шиковали»! Настолько, что вынуждены были бежать в Россию, чтобы не пойти по миру. Обвинили в предательстве. Что я мог предъявить? Шифровки из Центра, тут же уничтоженные после получения, в которых меня уж, во всяком случае, не осуждали за ту вербовку, а просили продолжать активную работу? Донесения из Финляндии, которые поступали от меня буквально пачками, хранятся за семью печатями в Разведупре. Если бы следователь запросил, если бы ему их дали, если бы Берзин поучаствовал в моей судьбе… Но я не знал, не арестован ли он сам.

— Он сейчас здесь, в Испании, главный советник.

— Это хорошо, — обрадовался Иван. — Я боялся за него.

— Били? — спросил Марио, догадываясь, какой ответ услышит, и не желая это слышать.

Иван промолчал.

— Да если бы и не был он арестован. Лезть Яну Карловичу на рожон нельзя — на нем судьбы остальных разведчиков, огромной агентурной сети, раскинутой по миру. Все подвергнутся опасности, случись что с их куратором и наставником в лице Берзина. Многие тогда попадут под подозрения. Их легко свяжут вместе в одну шпионскую вредоносную подпольную организацию, действующую против Советского Союза.

Марио понимал, о чем брат говорит, сам один из тех, кто пострадал из-за ухода Берзина с поста начальника Разведупра.

— И как же ты выбрался?.. Я тебе, наверное, поломал твои планы нашим ночным налетом.

— С учетом моего ранения вряд ли. Я торчал там с этой группой уже вторую неделю. Никакой полезной информации, никаких перспектив ее получить. Как я вернусь, если ты ухлопал всю мою группу? Ты явился как избавитель, — он рассмеялся. А затем, помрачнев, переспросил: — Как выбрался, спрашиваешь? Думал, там и останусь. Привели на допрос, а меня встретил не следователь, а Сергей.

Марио отчего-то сразу вспомнил Сергея — сотрудника Коминтерна, который выходил с ним на связь в Стамбуле. Тогда он был сотрудником Коминтерна. Марио попросил Ивана описать его внешность, и сомнений не осталось. Он самый. Иван не удивился расспросам.

— Этот Сергей сказал, что я похож на своего брата, то бишь на тебя. Ты знаешь его?

— Встречались мельком в двадцать втором или двадцать третьем году. Похоже, он ангел-хранитель семейства Кратов. И в чем заключалось его предложение? Впрочем, догадываюсь. Война в Испании стала для многих из нас хорошим или, как в твоем случае, единственным выходом. Так?

Иван развел руками.

Когда Сергей сказал ему, избитому и уже начавшему терять надежду очиститься от несправедливых обвинений и остаться в живых, что нужны испаноговорящие спецы, причем у Ивана есть хорошая перспектива оказаться в рядах фашистов Франко, приехав туда из Финляндии добровольцем, он недолго думал.

…Его выпустили из внутренней тюрьмы НКВД через два дня, небритого, растерянного. Он добрался до родительского дома, который им дали в другой подмосковной деревне, когда пришлось имитировать их преследование ОГПУ после «участия» Ивана в Кронштадтском мятеже и бегства за кордон.

Речка рядом с домом, сосновый бор на холме… Вечером, когда Иван добрался до деревеньки, стволы сосен стали розовыми от красного закатного солнца. Все казалось нереальным, декорацией в театре, а реальность — камера, разорванная рубашка с кровью на вороте и желание бороться за идеи всемирной революции и дальше. Он вышел из тюрьмы злой, как бык, которого раздразнили красной тряпкой.

Дома лег спать в дальней комнате на скрипучую панцирную кровать с шишечками на спинках и проспал почти сутки. Родители ни о чем не пытались его расспрашивать. К середине следующего дня Ивана с трудом растолкала мать, когда за ним прибыл нарочный с депешей из Разведупра с приказом явиться немедля.

Ему не дали и дня побыть дома. Отправили на ускоренные курсы по радиоделу и для обучения шифровальной работе. Затем сразу же в Финляндию, а оттуда в Испанию в подразделение Фаланги, куда он направился вместе со штабс-капитаном Глебовым. Тот, правда, попал в другое подразделение и до сих пор там оставался.

К Берзину Ивана пришлось везти в фургоне для соблюдения конспирации. У Яна Карловича он брата и оставил. Дальнейшей судьбой его не интересовался. О таких вещах не принято расспрашивать, даже если речь идет о близких людях. То, что положено знать, ему и так скажут.

В конце 1936 года Франко предпринял наступление на Мадрид. Еще в октябре его войска приблизились к предместьям Мадрида. Правительство республиканцев перебралось в Валенсию, в том числе и Берзин со своим штабом. Но Франко тогда провалил наступление, даже несмотря на помощь подразделений немецкого легиона «Кондор».

Марио еще до Нового года успел получить легкую контузию, и мелкий осколок оставил ему метку на память об Испанской войне на лбу, над правой бровью, когда он с группой, пытаясь заложить взрывчатку под мост, нарвался на засаду. Мост подорвали через два дня.

Марио оставался в Мадриде, хоть штаб и переехал, и, пока отлеживался в квартире франкиста, разные мысли лезли в голову.

Он остро осознал в эти дни: война надоела, Испания надоела, претит тащить большинство республиканцев за шкирку к победе, если они сами толком не знают, чего хотят. Надеются, что за них все сделают другие.

Думал он и о брате. Такая судьба могла ждать и самого Марио. Выдержал бы он тюрьму и несправедливость? А если бы случилось, если бы вот так же освободили и снова отправили служить Родине верой и правдой, не возникло бы у него желание бросить все и исчезнуть, раствориться в мировом пространстве? Он бы смог скрыться…

Эта мысль вызвала у него улыбку, ведь они оба сейчас там, куда их послало Разведывательное управление. И будут здесь столько, сколько понадобится.

В 1937 году с помощью диверсантов «Кондора» франкисты разрушили город Герника. Страшная бомбардировка случилась в апреле. А в мае Берзина отозвали в Москву, снова назначив на должность начальника Разведупра.

«Судьба играет с человеком, она изменчива всегда, то вознесет его высоко, то бросит в бездну без стыда», — вспомнились Марио стихи, которые любила цитировать его бабушка, когда они жили еще в Харькове. Стихи «Шумел, горел пожар Московский» про неудачи Наполеона в середине девятнадцатого века написал Николай Соколов.

Через две недели после отъезда Берзина последовал вызов Марио в Москву. Он не знал, что и брату пришло указание отправиться в Финляндию.

Все эти месяцы до отъезда в Суоми Иван в Испании жил на конспиративной квартире. К нему имели доступ несколько разведчиков, которые с ним проводили своего рода консультации. Он был обладателем ценной информации по тактике франкистов, мог охарактеризовать командиров различных подразделений и предположить с большой долей вероятности их дальнейшие действия на фронте.

Перед отъездом в Хельсинки Иван вышел на связь со штабс-капитаном, чтобы отозвать и его. Берзину было крайне необходимо иметь в Финляндии как можно больше своих людей с учетом Германии, которая раздувалась от оружия и растущих националистических амбиций. В случае нападения Ленинград, находившийся в тридцати километрах от советско-финской границы, оказался бы в смертельной опасности. Артобстрел дальнобойной артиллерии с территории Финляндии подвергал город большой угрозе, которую необходимо было ликвидировать.

Дипломатические пути пока не давали никакого результата. Передать в аренду остров Ханко и острова в Финском заливе взамен на существенную часть территории в Карелии Финляндия отказывалась. А в Ленинграде было сосредоточено около сорока процентов оборонной промышленности. К тому же Финляндия вела открытую враждебную пропаганду в прессе против СССР и призывала напасть и отторгнуть территории. На это нарком иностранных дел Литвинов еще в 1935 году указывал послу Финляндии как на неприемлемое поведение.

Разведупр и руководство страны остро нуждались в информации из Хельсинки. И потому Ивана так торопили.

Марио, прежде чем он снова превратится в Мануэля Родригеса, подготовили дополнительно для самостоятельной работы с передатчиком на случай отсутствия радиста и отправили обратно в Аргентину.

В его личном деле появилась запись о том, что причиной отзыва из нелегальной командировки, из Буэнос-Айреса, стало обвинение некоторыми сотрудниками Григория Крата, действовавшего в Аргентине под псевдонимом Мануэля Родригеса, в том, что он якобы станет невозвращенцем из-за несанкционированной женитьбы. И плохая характеристика от бывшего резидента Степана, которая не подтвердилась. «Бывшего резидента», потому что в Аргентину Мануэль возвращался снова в качестве резидента. На свое место.

Яна Карловича Берзина арестовали в ночь на 29 ноября по делу латышской фашистско-шпионской организации. Обвинений было много помимо этого. Из тюрьмы он уже не вышел…

Прощальный парад интербригад в Барселоне 1938 года прошел без братьев. А 1 апреля 1939 года война завершилась. Франко издал декларацию об окончании войны: «Красная Армия сдалась и сложила оружие, и национальные войска выполнили поставленные военные задачи. Война закончена».

Начался исход четырехсот тысяч республиканцев из страны. По большей части бежали во Францию. Более миллиона попали в тюрьмы и лагеря. Во время Испанской войны погибли четыреста тысяч, а после Франко продолжал сводить счеты с бывшими противниками. Расстреливал десятками тысяч год за годом.

Иван вернулся в Хельсинки как домой. Он за эти годы уже наработал очень много связей и знакомств, в том числе в оборонном ведомстве финнов и в контрразведке. Белоэмигрантские организации, хоть и не так активно, но продолжали действовать. Особенно в плане пропаганды.

Вернувшиеся из Испании, воевавшие на стороне франкистов бывшие белогвардейцы рвались в прямое столкновение с красными командирами, им еще в Испании не хватило открытого противоборства, хотя удовлетворение от победы пьянило фашистов. Там ведь советские маячили за спинами испанцев. Руководили, но и добровольцев, воевавших с оружием в руках, хватало.

Иван не отказывался ни от одного предложения прийти на званый ужин, где собирались белоэмигранты, ветераны Испанской войны. Им было что вспомнить. В желчных выпадах против СССР скользило ликование от первой победы, при этом ни один из них не задумывался, что одержали победу испанские фашисты, поддержанные нацистами Германии и Италии. Что эти силы все больше крепнут, объединяются и вскоре пойдут убивать русских, каких бы политических воззрений те ни придерживались. Это русские одной с ними крови, рожденные на одной земле. Фашистский морок, чувство превосходства над другими захватывали дух. С такими оголтелыми фанатиками сложно было разговаривать. Все их мысли сводились к тому, что необходимо уничтожить политический режим в России, убрать тех, кто удерживает власть, и перебить всех сторонников.

Наполеон был, пожалуй, честнее в своем желании владеть миром, просто захватить территории…

Меры безопасности оборонное ведомство усилило, как бывает перед войной. Добывать материалы стало все сложнее. Иван искал возможность схватить большой информационный куш. И такая возможность подвернулась, когда в одной из белоэмигрантских компаний хмельной капитан с сабельным шрамом через всю красно-кирпичную физиономию сказал, что знаком с девицей Киело Карикоски — дочерью главного инженера оборонительных сооружений. Он бахвалился, что запросто может получить все оборонные чертежи, если завоюет сердце девчонки. А потом задорого продаст их коммунистам.

Иван отвел его в соседнюю комнату и, показав свое удостоверение, полученное от Полиции безопасности и от своего куратора, объяснил вмиг протрезвевшему капитану, что разговор этот записан и, если капитан не хочет провести остаток дней в финской тюрьме, ему лучше уехать.

— Скажи спасибо, что ты русский, — сказал Иван вполголоса. — Только поэтому я придержу эту запись дня на два, не буду показывать ее своему руководству. Ты успеешь уехать из страны и забыть все, что ты здесь плел.

Капитан уехал на следующий же день. Иван лично удостоверился в этом и помахал рукой пароходу, отчалившему во Францию. А сам стал искать выходы на Киело. И нашел.

Он не считал себя красавчиком, как брат, однако его мужского мрачного обаяния хватило, чтобы привлечь внимание высокой белолицей девушки с голубыми глазами, русыми волосами и высокими скулами. Раскованной, спортивной, увлекающейся греблей. Иван «случайно» встретил ее на лодочной станции, куда ему посоветовали пойти, чтобы с ней увидеться.

Иван уселся на деревянный причал, снял туфли, закатал брючины и, опустив ноги в прохладную воду, щурился на солнце. Когда она причалила на байдарке и выбралась босая на выбеленные солнцем доски, он молча помог ей поднять из воды лодку и отнести в эллинг, где хранились лодки и других спортсменов.

— Всегда бы тут сидели привлекательные мужчины, готовые помочь, — сказала она, когда они вышли из лодочного сарая. Киело откинула влажную прядь волос тыльной стороной ладони и улыбнулась.

— Я готов встречать каждый раз, сообщите только расписание, — он щурился, глядя против солнца, и улыбался в ответ.

Слово за слово, выяснилось, что Киело видела его и раньше в одной компании, где были коллеги отца по генштабу. Она, кажется, приняла его за военного. Но когда он представился, девушка удивилась:

— Вы русский?

— Родился в России. — Он почувствовал, что у нее какой-то особый интерес к этой теме. Но решил не форсировать.

Его шрамы на лице — он их получил еще во время ранения под Кронштадтом, проседь в черных коротких волосах, глубоко посаженные темно-карие глаза, смуглость кожи — все это производило общее впечатление человека, много повидавшего, находившегося не раз на грани жизни и смерти. Рискованность жизни и профессии накладывали свой отпечаток на личность и были неизменно притягательны.

Запах хвои из соснового бора, пружинящая под ногами хвойная подстилка, голубика — тропинка от лодочной станции напомнила Ивану новый подмосковный дом родителей. Прощались тяжело, отец был болен, и всем казалось, что это их последняя встреча. Финский бор и запахи леса разбередили душу, и взгляд Ивана помягчел, а шедшая рядом Киело, которую он вызвался проводить, увидев в глазах этого мрачного человека задумчивую нежность, влюбилась.

Первое ее замужество не принесло ей ничего, кроме разочарования. Муж, офицер, подчиненный отца, несколько раз поднимал на нее руку. В итоге отец Киело признал свою ошибку. Он навязал ей этого жениха и сам же избавил от него, отправив на границу, а затем добился развода.

Киело с тех пор считала, что у нее развязаны руки, тем более она знала одну семейную тайну, которая вкупе с навязанным ей отцом замужеством не прибавляла уважения к папаше.

Долго встречать и провожать Киело Ивану не пришлось. Их отношения с одобрения Центра перешли в близкие и довольно пылкие, которые они по обоюдному согласию скрывали от окружающих. Встречались в ее квартире, оставшейся у нее после неудачного замужества, подаренной ей отцом. Здесь Киело не жила, предпочитая отчий дом с прислугой и на всем готовом.

Иван не планировал ее вербовать, рассчитывая пробраться рано или поздно в дом инженера и сфотографировать черновики чертежей. Потому что, со слов Киело, отец все время в своем кабинете что-то чертит.

Вариант женитьбы Центром рассматривался как вполне рабочий, в случае, если не удастся проникнуть в дом, не афишируя своих отношений с девушкой. Вариант проникновения инкогнито был предпочтительнее, чтобы не оставлять следов. Но события начали развиваться так, как никто не ожидал…

Иван с Киело уехали почти за сто километров от города, подальше от чужих глаз, на озеро Пяйянне на машине Киело, прицепив к крыше авто ее байдарку. Чистейшая вода, лесистые островки с песчаными пляжами, белые ночи, пропахшие хвоей и черникой, пронизанные звоном комариных стай и плеском рыбы в воде.

Киело подхватила Ивана в свою машину на окраине Хельсинки, так что никто не знал о его поездке с ней. Он взял с собой рацию, сказав, что в чемоданчике рыбацкие снасти и прикормка, и, пока Киело рассекала на байдарке по водной глади, он забрался на холм и, закинув на ветвь сосны антенну, передал накопившиеся сообщения в Центр, поглядывая на озеро, чтобы его не застигли врасплох.

А вечером, когда сидели у костра, накрывшись пледом и отмахиваясь от комаров, Киело вдруг сказала:

— Знаешь, а я ведь наполовину русская. Моя мать вышла замуж немного беременная, — Киело засмеялась. — Она скрыла это от своего мужа, человека, которого я сейчас называю отцом. И я вот что тебе скажу — мне бы очень хотелось сделать что-то для России. Я воспринимаю ее как свою Родину. Меня тянет туда. И мне противно все, что творят сейчас наши, которые всем обязаны России. Не знаю, права ли я? Ты же белогвардеец, у тебя, наверное, другое мнение. И все равно гадко!

— Я с тобой согласен, — осторожно ответил Иван, скрывая, что ошарашен.

— Меня смущает, что ты был в Испании и воевал на стороне франкистов…

Он почувствовал, как закаменело ее плечо, которым она прижималась к его боку. Ответить правду он не мог, поэтому решил выкручиваться, чтобы не потерять то доверие, которое между ними возникло, то, что непременно приведет его к схемам военных укреплений инженера Карикоски.

— Да, я воевал. Еле ноги унес. Я разочарован в том, в чем пришлось участвовать. К тому же я не белогвардеец. Я служил на флоте, на советском корабле, а затем начался мятеж. Закрутило, как в водовороте. И раненного, без сознания меня притащили товарищи в Финляндию. А тут надо было выживать…

Они переглянулись и развивать эту тему не стали.

— Будет война? — спросила Киело, прижимаясь к нему.

— Будет, — кивнул он, глядя на огонь.

Через несколько дней, после того как посоветовался с Центром, Иван вернулся с ней к разговору о ее тяге к России.

Он намекнул, что она могла бы помочь, но это дорога в один конец.

— Если с тобой, я на все готова.

Иван все же не решился сразу предложить ей сотрудничать с советской военной разведкой. Ее экзальтированность его останавливала.

На следующий день после этого разговора, когда он пришел к ней в квартиру, его ждал сюрприз. На белой кружевной скатерти лежали схемы оборонных сооружений и несколько коленкоровых тетрадей с расчетами инженера.

— Ты с ума сошла! Зачем ты это сделала?

— Мы можем сбежать в Россию. С этими документами тебя там не тронут…

— Если ты так хочешь помочь, садись и пиши, — он положил перед ней лист бумаги, взяв его с письменного стола. — Необходимо быстро вернуть все документы обратно. Где сейчас твой отец?

— Поехал осматривать объекты. Его часа три-четыре не будет. А что писать? — Она сидела как первоклассница, положив руки перед собой, и преданно смотрела на него.

Расписку написала без лишних вопросов, признавшись, что с тех пор, как узнала, что Иван русский, она подспудно ждала чего-то подобного. Затем Иван съездил к себе в квартиру и из тайника взял фотоаппарат. Возить с собой по городу секретные документы он не рискнул. То, что девушку ему подставили, он исключал. И сам на нее вышел, и влюбленность в ее глазах видел… Пересняв документы, он отправил воодушевленную Киело положить все на место — так, как лежало, чтобы отец ничего не заподозрил.

Отправленные через легального резидента, военного атташе, работающего под прикрытием в полпредстве, фотопленки подтвердились в Центре сведениями от других источников, и стало очевидным, что происходит масштабное развертывание строительства оборонительных сооружений. Финны строили линии обороны с 20-х годов, приостанавливая работы периодически или снижая темпы. Но сейчас все делалось ускоренными темпами.

Из других источников в генштабе финнов, из ежемесячных и ежедневных разведывательных сводок, копии которых попадали ему в руки, и спецсообщений Иван узнавал, какие мероприятия проводят финны, готовясь к боевым действиям против Советского Союза. Также данные о подготовке Финляндии к войне поступали и от военных атташе из Швеции, Латвии, Эстонии и Литвы.

23 августа 1939 года было заключено соглашение Германии с СССР. Это развязало руки Советскому Союзу в подготовке к войне с Финляндией — не стоило опасаться нападения Германии. Но все еще СССР оттягивал начало. Может, рассчитывал на дипломатию. Но подобные надежды слабели с каждым днем. А финны тем временем укрепляли свои позиции.

В Центре военные инженеры, работающие в Разведупре, заносили в специально созданный альбом все данные укрепленных районов противника и к октябрю представили его начальнику Генштаба РККА и командующему Ленинградским военным округом командарму 2 ранга Кириллу Афанасьевичу Мерецкову. Разведывательная работа на финском направлении велась активно под руководством начальника 5-го управления РККА — нового начальника военной разведки Ивана Иосифовича Проскурова, назначенного вместо Берзина.

Про вторую линию обороны Иван узнал только в конце сентября 1939 года, когда отец Киело принес несколько клочков бумаги с расчетами и набросками домой и их удалось скопировать. Иван отправлял полученные данные либо через атташе, либо из лесов в окрестностях Хельсинки, куда ездил с Киело на ее машине, что не должно было вызвать подозрения. Даже если бы запеленговали рацию и оцепили район, то вряд ли стали бы досматривать машину дочери инженера генштаба.

Оборонительный рубеж начинался от Финского залива и проходил через Ремнети, Сумма, Мялькел и другие пункты, далее по северному берегу озера Сувантоярви. Общая система обороны строилась на создании тринадцати узловых сопротивлений, так называемых центров сопротивлений по использованию рек и озер. О третьем оборонительном рубеже, представленном узлом сопротивления в районе Выборга, в котором имелось до десяти артиллерийских железобетонных точек, к 1 октября стало известно, что там в укрепрайонах до двухсот десяти железобетонных и артиллерийских точек.

Тогда же выяснилось, что Финляндия объявила дополнительный призыв резервистов. У границ с Россией скапливались военные. С учетом шюцкоровской организации женщин и мужчин финны могли послать в бой около полумиллиона человек.

В это же время от болтливой соседки по дому, муж которой служил в районе Липолы, Иван услышал о том, что идет эвакуация гражданских из Липолы, в район перебрасываются полевые и самокатные части. Устанавливаются станковые и ручные пулеметы. От нее же он узнал, что во многих каменных зданиях в Котке, Хамине, Випури, откуда выселили ее знакомых или родственников, собираются оборудовать фактически крепости, куда свозят вооружение из Швеции. Строились на юге убежища для местных, кого не успели эвакуировать в глубь страны.

Когда началась война, Иван не остался без связи благодаря своим знаниям в шифровании и радиоделе. Агентурная сеть работала на пределе возможностей, ее стали усиливать, забрасывали новых и новых агентов через линию фронта, многие из которых были арестованы, погибли или пропали без вести. Пробиравшихся по снегу военных разведчиков нередко выдавали лыжные следы на снегу. Однако возникали все новые и новые лыжные тропы…

Ида с двумя детьми вернулась в Варшаву из Данцига, и от нее потоком пошли в Центр шифровки.

В Варшаве ей удалось из заслуживающего внимания источника получить высказывания президента Данцигского сената Грайзера по поводу советско-польской декларации 1938 года. В этой декларации подтверждались договора, заключенные ранее, в том числе и договор о ненападении 1932 года. Также в ней говорилось о расширении торговых оборотов и по поводу положительного решения ряда текущих вопросов и ликвидации возникших за последнее время пограничных инцидентов.

Конечно, немцев в Данциге не устраивали мирные переговоры Польши с Советским Союзом. Более того, Данциг становился все более фашистским. Немцы в этом городе быстро радикализировались, особенно руководство. Их активно окучивали люди из рейха. Даже сам фюрер руку приложил к агитации. По словам Грайзера, Гитлер встречался с ним недавно и сказал ему лично о том, что еще года два Польша будет нужна Германии. И Данциг будет оставаться вольным и социал-националистическим городом. Мемельская область в составе Литовского государства получит с подачи Данцига такое же независимое положение, как и вольный Данциг. Это потрафит Польше. Но все это необходимо до поры до времени.

Грайзер убеждал в беседе с доверенным лицом Иды, что внешняя политика Германии в эти два года будет направлена на урегулирование отношений с Западом. «Лишь по достижении этой цели, — как говорил Гитлер, — мы приступим к осуществлению германского плана на Востоке. Тогда и Данциг получит свои права, ибо в рамках германского плана на Востоке будет решен также и польский вопрос».

— Не думаю, что план относительно Востока ограничится одной только Польшей, — ухмыльнувшись, намекнул Грайзер.

Макс получил информацию, отчасти перекликавшуюся с той, что добыла Ида. Поскольку он работал в английском журнале, то общался с людьми, связанными с книгоизданием и полиграфией, в том числе и в Данциге. А учитывая, что Макс сам чистокровный немец, то и доверие к нему проявлялось особое.

Встретился он и с шефом печати Данцигского сената. Тот намекал, что у него есть задание расширить органы местной печати для ведения пропаганды по вопросам Померании и Данцигского коридора, когда отторжение бывших германских областей от Польши станет актуально.

Ида съездила в Берлин к родственникам мужа погостить летом и привезла оттуда отменную информацию. Ей удалось записать разговор с заведующим восточным отделом германского министерства иностранных дел.

Дядя Хельмут, вернувшись из Китая, приглашал в свой дом важных людей, восстанавливая и укрепляя связи, утраченные за время длительной командировки. Именно он беседовал с этим заведующим, а Ида подложила записывающее устройство дяде в кабинет, когда принесла им кофе и коньяк.

Доктор Клейст утверждал, что данные, которые он приводил в мае 1939-го о германо-польском конфликте и о разрешении польского вопроса, к которому стремился Берлин, правильны и действительны и по сей день. Однако фюрер полон решимости усилить Германию на Востоке в течение нынешнего года, попросту ликвидировав Польское государство в его теперешней политической и территориальной форме.

Польша мешала Германии, находясь на пути продвижения к Советскому Союзу — основной цели немцев, а кроме того, на кону стоял престиж, который немцы не могли потерять, уступив какой-то там Польше. Германская армия будет действовать жестко и беспощадно, как говорил по этому поводу Гитлер.

Из сообщения Иды о той беседе, переданной через связного в Берлине, следовало, что Германия планирует напасть на Польшу в конце августа — начале сентября.

Ида радовалась, что ей удалось провести каникулы в Германии с такой пользой для Разведупра. Она не была информирована о том, какие перестановки произошли в Центре, какова судьба Берзина, которого она знала под псевдонимом Петер, и надеялась, что он будет доволен ее успехами. Она продолжала яростно работать, собирая по крупицам информацию от своих источников в Варшаве и по нескольку часов оставаясь в эфире с огромным риском для жизни.

Польские офицеры, на которых ей удавалось выйти благодаря надежным агентам, с охотой продавали военные секреты. За небольшие деньги. Хотя трудно было добиться доверия, трудно получать материалы, не попав при этом в разработку дефензивы.

Ида в последнее время не расширяла круг продажных офицеров, которые охотно раскрывали военные секреты, поскольку возрастала вероятность нарваться на контрразведчиков. Ей и так приходилось ходить по топкой почве, привлекая сторонних лиц в качестве посредников. Этих людей она использовала втемную и каждый раз испытывала муки совести, ведь в случае задержания им не в чем признаваться. А признание из них будут вытягивать, не стесняясь в выборе средств.

Посредники лично не знали Иду, не знали, что конкретно делают, они просто получали вознаграждение за услугу, а поскольку нуждались в деньгах, то не задавали лишних вопросов. Звонили, оставляли свертки в тайнике, забирали взамен документы и понятия не имели, что за всем этим стоит Ида — замужняя женщина с двумя малолетними детьми. Ее и в глаза не видели — так она ловко все организовала и законспирировалась.

Кроме записанного разговора дяди Хельмута с доктором Клейстом состоялся еще один диалог ее самой с дядей. Он настаивал, чтобы она с детьми осталась в Берлине и немедленно вызвала туда Макса.

— Там в скором времени будет очень опасно, — намекал дядя, слегка постаревший за эти годы, но не утративший свои связи и ставший более ярым нацистом, ловко подстраивавшимся под новую власть. — Конечно, за каждого убитого в Польше немца, как заявил недавно наш фюрер, он поставит к стенке по сто поляков, и, если поляки начнут резню среди немцев, они получат от нас беспощадный ответ. Но мне не хотелось бы, чтобы вы с Максом оказались в числе тех немцев.

— С чего вдруг поляки начнут резню? Мы там живем уже не первый год и со всеми у нас хорошие, даже прекрасные отношения, — изображала наивность Ида.

— Я скажу тебе по секрету. Полагаю, ты не станешь об этом говорить там, где не следует, — он многозначительно посмотрел на нее. Ида кивнула с готовностью. — В Восточной Пруссии сейчас около тысячи наших самолетов ждут приказа о начале военных действий. Ты же понимаешь, что они не будут простаивать зря. Также происходит военная подготовка в Словакии. Мы ударим с нескольких сторон. И Польша как государство перестанет существовать. Я тебе и так сказал слишком много лишнего, но вы с Максом мне дороги. Я стар, у меня нет наследников. И я скуп — не могу быть расточительным, если дело касается моих немногочисленных родственников. Тем более вы чистокровные немцы, оба, и только такие как вы достойны стать будущим нашей Германии, ваши дети и внуки. Знаю, у вас с Максом была размолвка, и я счастлив, что вы преодолели этот кризис.

С Максом у них в самом деле сложились ровные отношения после его возвращения из Китая. Общая тайна их сплотила, но не сблизила. Общались вежливо, но с той вежливостью, которая убивает чувства.

Они уже не раз обсуждали возможность вернуться в Германию, но не поступало указаний из Центра на этот счет. Они оба понимали, что Польша стала тем местом, на которое направлены взгляды очень многих. И дело было даже не в землях, хотя существовала внешняя причина: Данцигский коридор, польский выход к морю, отделивший основную часть Германии от Восточной Пруссии, и Верхняя Силезия интересовали немцев, земли Белоруссии и Украины стремился вернуть себе Советский Союз. И все же вся эта возня стала лишь пробным камнем для Германии, у которой за пазухой таких камней оставалось множество. Они накапливались как камни в желчном пузыре у нездорового человека. А желчи у немцев всегда хватало.

Берзин еще в 1927 году в разговоре с Идой говорил, что есть необходимость добиться от финнов нейтралитета в войне СССР с третьей страной, и грядущая война Советского Союза с Финляндией нужна именно для того, чтобы получить от финнов заверения в полнейшем почтении и о том самом нейтралитете. Тогда же Петер говорил ей, что одна из задач Советского Союза не дать Германии довершить дипломатические отношения с Польшей до успешных соглашений по Данцигу и другим территориям, потерянным Германией после Мировой войны. Кроме того, перед СССР стояла задача не допустить, чтобы Берлин вступил с Россией в прямой конфликт, поэтому все эти годы дипломаты балансировали на грани, оттягивали время, заключали тайные соглашения, в том числе пакт о ненападении Молотова-Риббентропа, заключенный в конце августа 1939 года, о котором Ида, разумеется, не знала и по которому Советский Союз и Германия поделили сферы влияния в Восточной Европе. Такие же договоры с немцами заключили до этого англичане, французы, поляки, турки, прибалты.

Петер говорил, что главное — не позволить объединиться Европе против России. Они, как пауки в банке, лада между ними нет, и надо делать все, чтобы единения не возникло. С приходом к власти Гитлера в Мюнхене произошел сговор некоторых европейских стран, решивших, что чехи должны отдать Германии Судетскую область. И те вынуждены были отдать. Начинался большой передел земель.

Англичане и французы, кинув Германии кусок Чехословакии, якобы таким образом пытались усмирить растущие амбиции Гитлера. На самом деле продемонстрировали, кто в Европе хозяин, что старейшие европейские государства, в том числе и Германия, всегда могут договориться, и в этот клуб великих держав плебейский Советский Союз не вписывается, учитывать его мнение не станут ни при каких обстоятельствах.

Тайный пакт Германии с СССР подтверждал, что коллективная Европа — это миф, ею же самой и созданный. Немцы ради достижения своих целей готовы поручкаться даже с ненавистными русскими. Ну а для русских договор — это отсрочка, еще хоть ненадолго.

Вернувшись в ставший привычным и родным за несколько лет дом под Варшавой, Ида прохаживалась по комнатам и, в то время когда надо было разбирать два фанерных чемоданчика, с которыми она приехала с детьми из Берлина, она неосознанно стала вынимать вещи из комода, складывая их на двуспальную кровать в стопки.

Макс заглянул в спальню и, увидев ее отрешенное лицо, эти загадочные сборы, спросил:

— В Берлин?

— Дядя сказал, что поможет отлично устроиться тебе и мне тоже. Думаю, нас отправят туда в ближайшие дни. — Ида, усмехнувшись, стала складывать вещи обратно в шифоньер.

— Дни? — переспросил Макс, нахмурившись.

— Чтобы не бежать с детьми под бомбежкой, — раздраженно ответила Ида. — Запросим, посмотрим, что нам скажут. Но Берлин произвел на меня тягостное впечатление. Это не наш город, не город нашей юности. Везде эта свастика, как пауки, символ арийской расы. Марширующие по улицам юнцы. Страшно видеть, во что превратилась Германия.

Они уехали за два дня до начала событий.

Немцы напали на Польшу 1 сентября. И многим показалось, что это всего лишь одно из звеньев в цепи событий, приближающих Германию к своим довоенным границам. Они выстраивали новую Империю.

В прошлом году немцы уже забрали у Чехословакии Судетскую область, получив согласие в Мюнхене от англичан, французов и итальянцев за спиной СССР. Во время заключения Мюнхенского соглашения даже мнение поляков и венгров учли, дабы Чехословакия скорее урегулировала с ними территориальные споры. Хороший ход: пожертвовать пешкой — Тешинским краем, который аннексировала Польша, а затем съесть ферзя — саму Польшу. Немцы учли мнение Варшавы только потому, что знали — через год они сметут Польшу как государство, поделив ее территорию с Советским Союзом.

Правительство Польши сбежало в Бухарест, где их поместили в лагерь для интернированных лиц, после чего те устремились во Францию, их более не интересовала судьба собственной страны.

28 сентября немцы захватили Варшаву, хотя мелкие стычки происходили в Польше еще до 5 октября. Встретились бойцы Красной Армии с немцами у Белостока и Люблина на демаркационной линии в конце сентября.

Даже Черчилль признал, что «для защиты России от нацистской угрозы явно необходимо было, чтобы русские армии стояли на этой линии». Правда, ни словом не обмолвился о том, что Россия просто вернула свои земли, аннексированные после Мировой войны. Впрочем, по поводу нацизма он оценил обстановку верно. Слишком активно ширилась и росла угроза, охватывая большинство стран Европы. Они если сами и не готовились воевать, то сторонники нацистов в этих странах, и главным образом в правительстве этих государств, активно поддерживали нацистов и переводили промышленность на военные рельсы под нужды рвущейся в бой Германии. Ждали начала войны белоэмигранты и те радикально настроенные проходимцы-наемники из различных легионов, которые готовы были участвовать в любой заварушке, лишь бы платили. А тем более застарелая нелюбовь к России, а теперь и к Советскому Союзу, торчала у Запада костью в горле.

По распоряжению Центра Ида и Макс купили дом в пригороде Берлина с помощью дяди Хельмута. Он и финансово помог. У них хватало бы средств, чтобы справиться самим, но, дабы не вызвать подозрений, согласились на помощь дяди.

Решено было жить в том районе Берлина, где их не помнили. Спустя столько лет, повзрослевших, их вряд ли узнали бы, да и опасности в этом не было, и все-таки посчитали необходимым ограничить вероятные контакты с бывшими знакомыми. Очень многие бежали из Берлина, начиная с коммунистов и евреев, кончая интеллигенцией. А оставшиеся либо фанатики, либо те, кому некуда было ехать и кто решил жить тихо и не говорить лишнего.

Разговаривая с первыми, надо было так же с горящими глазами клясться в верности Гитлеру и НСДАП. Со вторыми еще проще — те сами избегали встреч с малознакомыми людьми, а если сталкивались со старыми знакомыми, которых давно не видели, разговаривали сухо и настороженно, не зная, насколько изменился человек, стоит ли с ним болтать как прежде или лучше воздержаться.

Маленький садик с кустом можжевельника и несколькими гортензиями, цветущими бело-розовыми шелестящими на ветру крупными цветками, собранными в конусы и подсушившимися уже на кусте. Их хорошо ставить зимой в вазы. Садовый гном с лейкой в руках, стоящий у куста большой розы, все еще цветущей красными крупными цветами. Садовый инвентарь, хранящийся в крошечном сарайчике с белыми накрахмаленными шторками на единственном оконце под потолком. Увидев все это и особенно блестящие маленькие лопатки и грабли на коротких ручках, висящие на отдельных крючках, Ида улыбнулась, почувствовав себя дома. Только у немцев такой аккуратный сад и садовый сарай.

Дядя Хельмут устроил Иду секретарем к уже немолодому оберштурмбанфюреру [Оберштурмбанфюрер (нем.) — соответствует званию подполковника] СС Рихтеру. Войсками СС руководил Гиммлер, они отличались особой верностью Гитлеру.

Документы к Иде попадали законным путем — отчеты, доклады, сводки — что-то она печатала на черной блестящей «Эрике», знакомой еще с китайских времен, что-то подшивала в папки для ознакомления подчиненными Рихтера.

В шифровках в Центр «Лиза» сообщала, что в Германии вновь проходят мобилизационные мероприятия. Наблюдаются большие передвижения войск отдельными группами и подразделениями. Особо она отмечала переброску отрядов СС, которая предшествует обычно всем серьезным проявлениям нацистской агрессии.

Максу пришлось пойти на работу в Völkischer Beobachter [«Народный обозреватель» (нем.)]. И тут дядя помог.

С 1918 года газету купил Рудольф фон Зеботтендорф — основатель оккультного Общества Туле, в котором в разное время состояли будущие члены НСДАП. Основные идеи общества — антибольшевизм, масонство, антисемитизм. В 20-е годы ее перекупили Дитрих Эккарт и Эрнст Рем — один из соратников Гитлера. После Пивного путча в 1923 году газету запретили. В 1925 году она вновь вернулась в киоски и в руки мальчишек-торговцев на улицах.

Теперь «Народный обозреватель» стал правительственной газетой, и все граждане рейха выписывали ее в обязательном порядке. Кроме откровенной пропаганды и вранья, эта газета ни о чем не писала. Правда, работа в ней сулила массу интересных встреч и ценных знакомств Максу, отказавшемуся от своего призвания в архитектуре по настоятельной просьбе Центра.

А вообще-то немцам теперь было не до архитектуры, вернее, то, что строилось при Гитлере, было таким же мрачным и скупым, как те времена, что наступили. Энтузиазм жил лишь в сердцах фанатиков, горел бесовским огнем в их глазах. Такие неспособны созидать, только разрушать. Но с ними Макс легко находил общий язык. Ему хватало изворотливости, хладнокровия и ума, чтобы подыгрывать и оставаться при этом естественным.

Завербованный Максом еще в Варшаве советник германского посла, немецкий барон, на дух не переносивший фашистов и получивший псевдоним «Норд», поставлял отличную информацию о подготовке Германии к войне с Польшей. А теперь вернулся в Германию, после поражения поляков, и продолжал давать полезную информацию, считая, правда, что работает на британскую разведку, так как ненавидел Советский Союз не меньше, чем нацистов.

Операция под чужим флагом, тогда еще под руководством Берзина, далась Иде и Максу непросто. Теперь на связь с бароном выходила Ида, великолепно владеющая английским, да и Макс, сделавший успешный вербовочный подход, когда работал в английском журнале в Польше, и знавший язык не хуже жены, сумел внушить барону серьезное доверие. Источник оставался надежным, получая и наличные деньги, и заверения, что британская разведка перечисляет ему фунты стерлингов на его счет в Швейцарии.

От «Норда» Иде поступила информация о продвижении Германии в разработках сверхмощного оружия для войны. Немецкие ученые Штрассман и Ганн в 1938 году открыли свойство атомного ядра урана расщепляться с выделением огромного количества энергии. «Норд» сообщил Иде о письме профессора Гамбургского университета Гартека и его ассистента Грота, полученном имперским военным министерством, с предложением использовать открытие Штрассмана и Ганна в военных целях. И вот сейчас, в сентябре 1939 года, было создано «Урановое общество», которое занималось вопросами создания атомной бомбы. Научным центром для проекта стал Физический институт Общества кайзера Вильгельма, административное руководство над проектом осуществлял Эрих Шуман — начальник исследовательского отдела управления армейских вооружений.

В дальнейшем, хотя Ида и просила «Норда» акцентироваться на этой теме, информация больше не шла. Слишком законспирированную работу вели ученые-атомщики…

За эти сведения и в целом за работу в Польше Иду наградили орденом Красного Знамени, который ей вручили в Москве в 1937 году. Награда ее, конечно, осталась на хранении в Москве.

В Центр два года назад она полетела из Польши через Лондон, получив там визу в советском посольстве, естественно, по другим документам и с другой легендой. Для прохождения пограничного контроля Ида изменила еще и внешность.

В Москве ей предстоял очередной курс обучения, связанный с использованием модернизированного радиооборудования, новых шифров, и в дополнение к диверсионной работе изучение современных ядов, взрывчатых модифицированных веществ из подручных средств и способов, как замаскировать СВУ в различных предметах. Тактику подобной маскировки отработали в Испании большой специалист военной разведки в минно-подрывном деле Илья Григорьевич Старинов и его боевые товарищи. Он же лично проводил с Идой инструктаж.

Петер, которого Ида ожидала увидеть, ее не встретил. Она, разумеется, расспрашивать о нем не стала — в Разведупре произошли слишком серьезные изменения. Ида старалась сосредоточиться на своих отчетах и самокритично написала, что один сеанс из Польши пропустила, поскольку была в роддоме, и еще два, когда заметила подозрительных людей, наблюдавших за ее домом в Данциге. Также с немецкой педантичностью в отчетах она высказала критические замечания в адрес и собственного куратора, и радистов, принимавших и посылавших ей шифровки из Центра, и некоторых инструкторов, которые, по ее мнению, поверхностно отнеслись к ее обучению.

Очарование Москвы, ставшей современным городом, особенно в сравнении с той пыльной шумной столицей, только пережившей тяжелую Гражданскую войну, нэпманской и суетливой, довольно быстро выветрилось из памяти, когда Ида вернулась в Польшу, а затем срочно, в авральном порядке перебралась с мужем и детьми в Берлин. Затмили недавние впечатления от поездки в Центр новые события, тревожные и горькие.

В Берлине к Иде на связь вышел человек, о встрече с которым ее предупреждали еще в Варшаве, передав информацию о нем в шифровке из Центра — парольные фразы и описание внешности. Она не знала, что он сотрудник торгпредства советского посольства, вернее, работает под прикрытием торгпредства. Знала лишь его псевдоним — «Леон».

При встрече с ним она получила деньги для «Норда». «Леон» передал ей перечень вопросов, которые следовало прояснить у агента — более всего Центр интересовали планы военных действий Германии на востоке, ну и на западе тоже. «Норд», вернувшись из Польши, получил удачное назначение в МИД Германии.

Англия, вступившая в войну с Германией 3 сентября и дававшая в свое время гарантии безопасности Польше, по сути, войну не вела. А поскольку немцы справились в Польше довольно быстро, то им не довелось воевать на два фронта. Англичане несколько месяцев только перебрасывали во Францию Британские экспедиционные силы. Да и французы, объявившие войну Германии, не предпринимали решительных действий. Корабли англичан немцы топили в Атлантике. Самолеты со свастикой на крыльях бомбили города Европы. Разгоралась Вторая мировая война.

Но Советский Союз пока что не вступал в войну. Хотя в 1940 году руководство страны — председатель СНК Молотов, нарком обороны Тимошенко и лично Иосиф Виссарионович — стало получать от военной разведки информацию о подготовке немцев к нападению на СССР.

Первой весточкой стала шифровка военного разведчика из Софии, сообщавшего, что Германия желает заключить с Францией сепаратный мир при содействии Италии. А после этого в течение ближайшего времени — не более двух месяцев — приведет свою армию в порядок и совместно с Италией и Японией внезапно нападет на Советский Союз, чтобы уничтожить коммунизм и установить фашистский строй.

В тот же день, когда пришло сообщение из Софии, похожее поступило из Швейцарии о том, что немцы готовятся к оккупации Швейцарии, а затем, после быстрых побед на западе, они вместе с итальянцами двинут на СССР.

Из Японии военный разведчик информировал, что в деловых кругах Японии секретно обсуждается неизбежность войны СССР с Германией. Этот же источник сообщал, что в сентябре 1940 года Токио подписал с Италией и Германией Берлинский пакт, вследствие которого напал на Индокитай после капитуляции и падения Франции, которая продержалась под натиском фашистов чуть больше месяца. За этот месяц англичане спешно эвакуировали свои экспедиционные силы.

СССР провел на Дальнем Востоке такую успешную игру по дезинформации, имитировав передвижение большого количества войск у своих восточных границ, что Япония не рискнула бы напасть, как бы ее ни соблазняли союзники по нацистскому лагерю. К тому же советско-монгольский военный конфликт с Японией, завершившийся победно для Советского Союза, окончившийся совсем недавно, в сентябре 1939 года, заставил японцев остерегаться. Во всяком случае, отбил желание расширять свои территории до Байкала, как они намеревались сделать, развязывая этот конфликт.

В конце июля 1940 года Гитлер принял окончательное решение о подготовке военного нападения на СССР и объявил об этом на совещании в своей ставке.

Затем из Румынии пришло сообщение от военного разведчика, что после окончания войны с Англией следующая цель немцев — Советский Союз.

Трижды в месяц Ида выходила на связь с «Леоном», подолгу блуждая по городу, чтобы удостовериться в отсутствии слежки…

Декабрь 1940 года выдался очень холодным для Берлина. Ида даже укрыла растения в своем маленьком саду, опасаясь, что замерзнут розы. Под минус двадцать. Но себя она не жалела. Чтобы передать ценную информацию и соблюдая правила конспиративного выхода на связь, бродила по морозу часами, так же, как и «Леон», который в один из вечеров, когда был назначен контакт, даже обморозил себе лицо. Ему было важно не привести агентов гестапо к «Лизе», а именно под таким псевдонимом он знал Иду.

В эти морозные дни конца года Ида передала в Центр через «Леона» особо ценную информацию. Как руководитель берлинской разведгруппы она узнала от «Норда» 28 декабря, и это подтверждали другие источники, что Гитлер 18 декабря отдал приказ о подготовке к войне с СССР, и война с большой долей вероятности будет объявлена в марте 1941 года.

Из Центра последовала просьба уточнить источник информации. Ида в своих шифровках зачастую избегала называть имена и даже псевдонимы своих агентов, чтобы никоим образом их не подставить. И в этом случае она ушла от прямого ответа, опасаясь за «Норда». Однако разъяснила, что этот приказ Гитлера не устное указание, а реальный секретный приказ, с которым ознакомлен очень узкий круг лиц. А учитывая, что узнала она о приказе всего через десять дней после того, как Гитлер его озвучил, это говорило об очень высоком уровне осведомленности и ценности ее агента.

Великобритания оказывала более активное сопротивление, чем рассчитывали в Берлине, и это сдвигало сроки нападения на СССР, хотя Гитлер и считал, что весна самый удобный момент для нападения, так как Красная Армия наиболее слаба. Чем было обусловлено его мнение по поводу весенней слабости красноармейцев, в шифровке Иды не уточнялось, но она предполагала, что сроки все же сдвинутся на лето.

Макс в эти же дни получил информацию о том, что уже восемь миллионов человек мобилизованы в Германии, но призыв продолжается за счет работников военной промышленности. На службу берут даже раненных в польской войне и на западе. Планируется таким образом добрать еще около миллиона.

Рихард Зорге, старый знакомый Иды, ставший тоже сотрудником Разведупра, в марте сообщил в Центр, что Германия принимает активные меры, чтобы подтолкнуть Японию к оказанию серьезного давления на Советский Союз, когда Германия, после окончания войны с Англией, нападет на СССР. В мае Зорге информировал Центр дополнительно, что Гитлер планирует разгромить Советский Союз и завладеть его огромной сырьевой базой. Война начнется после того, как в СССР соберут урожай зерновых.

В июне 1941 года из Финляндии пришла шифровка в Центр от Ивана, что в Хельсинки прибывают немецкие войска. Он лично наблюдал выгрузку не менее двух тысяч транспортов, легковых и специальных машин, не менее десяти тысяч мотопехоты специальной части, большого количества офицеров.

Ида не могла всего знать о шифровках из других стран, она занималась своим, самым сложным разведывательным участком вместе с Максом, при этом работала секретарем у господина Рихтера, встречалась с агентами, передавала сообщения в Центр лично, с чердаков многоквартирных домов, из строящихся домов, регулярно меняя место выхода в эфир, чтобы не попасться.

Через некоторое время ей наконец прислали радиста, и работать стало легче, однако Иде пришлось теперь писать шифровки, совсем не упоминая псевдонимов агентов, опасаясь, что радист может попасться. На себя она полагалась в большей степени, когда самостоятельно выходила в эфир.

И все же Иде приходилось доверять радисту, иначе на нее сваливалось слишком много работы и риск предельно возрастал, а на ней держалась вся агентурная сеть, ее группа. Но шифровала тексты телеграмм она все-таки собственноручно.

На восток двигалось по пятьдесят составов ежедневно. Сроки нападения на Советский Союз переносились на вторую половину июня, поскольку материальные потери Германии в Югославии требовали времени и пополнения военного бюджета.

16 июня Ида передала информацию от «Норда»: «В кругах штаба верховного командования упорно циркулирует версия о выступлении против нас 22–25 июня».

А через четыре дня по срочному требованию выхода на связь она поспешила на встречу с «Нордом», и он озвучил информацию, согласно которой нападение на Советский Союз случится 22 июня.

Узнав это, Ида оставила сигнал о срочном выходе на связь для «Леона», но на следующий день тот не явился. Учитывая важность информации, Ида пошла к советскому посольству, но там ей хватило опытного взгляда на здание, видневшееся через закрытые чугунные ворота, и на противоположную сторону улицы, чтобы понять — за посольством следят агенты гестапо.

Она уходила от четырехэтажного здания с тревогой и горьким пониманием, что война вот-вот начнется. А она ничего не в силах предпринять и вряд ли возможно предотвратить неизбежное.

В здании посольства, большом, с зимним садом, как ей рассказывал бывавший там пару раз на приеме ее нынешний шеф герр Рихтер, еще совсем недавно принимали Риббентропа, Мильха, Кейтеля, Геринга, Гесса и многих других. Но тогда еще был мир…

На следующий день по радио объявили о начале войны с Советским Союзом. Ида и Макс включили радио за завтраком. Услышав новости, они переглянулись.

— Какой позор для немцев, — сказала она, побледнев.

Макс впервые видел стойкую Иду такой растерянной и напуганной. Он и сам чувствовал, что почва уходит из-под ног. Рвутся нити, связывавшие их все эти годы с Советским Союзом, выглядевшие канатами, а на поверку оказавшиеся тоньше паутины.

Ида понимала, что теперь их семья в еще большей опасности, чем прежде. Они теперь фактически зафронтовые разведчики. Вся Европа — плацдарм для войск обезумевших фашистов, за исключением нейтральной Швейцарии.

Пока бомбили советские города, явившись «из ночной темноты», как и жаждал Гитлер, и немецкие войска продвигались по территории Советского Союза, из Берлина второго июля эвакуировалось советское посольство в Болгарию, когда наконец удалось прийти с немцами к соглашению по обмену сотрудниками.

Вместе с дипломатами ушла связь, личный контакт, да и бесконтактная связь. Для кого теперь делать закладки? Кто их заберет и рискнет с ними перейти пылающие стертые границы Европы? А остававшийся пока единственным способ сообщать информацию в Центр, радиообмен становился миной замедленного действия. По Берлину курсировали мрачные черные фургоны службы перехвата радиосигналов нелегальных радиостанций…

Иван услышал сообщение о вторжении Германии на территорию СССР на финском, Мануэль — на испанском. Они так же, как и Ида, продолжали действовать в тылу врага, так же, как и многие другие советские военные разведчики.

Уверенность Берзина, что война непременно будет, его предчувствие и тонкий анализ информации, поступающей от агентуры, созданной им же самим с нуля, оказались удивительным предвидением. Он еще в 1929 году совместно со своим заместителем Александром Матвеевичем Никоновым под псевдонимами С. Дашиньский и Я. Радопольский опубликовали научно-исследовательскую работу «Будущая война», в которой написали, что продолжительность грядущей войны составит три с половиной — четыре года, это будет война моторов, начнется она без формального объявления и не может быть закончена одними лишь военными методами. Исход войны определится сочетанием военного, экономического и политического факторов.

Работа всех военных разведчиков, разбросанных по миру и работавших в Центре, поиски фактов, указывающих на дату начала войны, анализ информации, говорившей о намерениях немцев и европейской фашистской коалиции воевать против Советского Союза — все это стало апофеозом многолетнего труда и было выполнено умело, добросовестно, самоотверженно, но не принесло ни одному из сотрудников Главного разведывательного управления удовлетворения, несмотря на несомненный успех — сообщение о точной дате начала боевых действий, о количестве сил и вооружений, мест дислокации и скопления перед вторжением. И все же… Начавшаяся война означала разрыв связей, усиление работы вражеской контрразведки, резкое ухудшение условий работы за границей, и без того рискованной чрезвычайно.

Центр ожидал начала Второй мировой, ставшей для Советского Союза Великой Отечественной, — готовились партизанские отряды, которые останутся в глубоком тылу противника, писались секретные инструкции, которые планировалось вскрыть только на случай войны, оставлялись схроны с боеприпасами и консервами, с разведчиками оговаривались дополнительные каналы связи и так далее. И все же новость о вторжении фашистов в СССР прозвучала как взрыв, после которого на мгновение воцарилась гробовая тишина, тут же разорванная гулом самолетов со свастикой на крыльях, свистом летящих в мирные дома бомб, лязгом танковых гусеничных траков… Но в этот грохот будут вплетены тонким, едва слышным попискиванием сигналы азбуки Морзе. Точка — тире…

За строчками шифровок останутся кровь и боль, лишения и отчаяние, риск и героизм военных разведчиков. Новые шифровки начнут поступать в Центр теперь уже с указанием, где и какая дивизия, какое направление намечено для очередного удара немцев и многое другое, что с каждым днем будет приближать Победу Советского Союза в Великой Отечественной войне.