Перевод с китайского В. Семанова

© Перевод. В. Семанов, наследники, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Начало XX века в литературе Китая было ознаменовано появлением нового жанра – «обличительного романа», как назвал его впоследствии Лу Синь. В то время Китай был полуфеодальной, полуколониальной страной, раздираемой на части империалистическими державами. Свыше трех веков царствовала в нем иноземная маньчжурская династия, насаждавшая все темное, реакционное и глубоко ненавистная сердцу каждого честного китайца. В стране господствовала насквозь прогнившая общественная система, в которой все было построено на обмане и подкупе. Народ был абсолютно бесправен; в суде царил дикий произвол, при разбирательстве дел открыто применялись средневековые пытки. Это было всего лишь пятьдесят лет тому назад – в памяти многих еще не старых людей сохранились воспоминания о том времени. Но еще более зримо и глубоко способен представить нам эту обстановку китайский «обличительный роман» – порождение и знамение своей эпохи.

Крупнейшие писатели-романисты были свидетелями того, как народ поднимался против феодального гнета. Тайнинское восстание (1850–1865), восстание факельщиков (70-е годы), восстание ихэтуаней (1900) – вот наиболее значительные события в жизни Китая конца XIX – начала XX в. Подъем народных сил оказал большое воздействие и на интеллигенцию. Реформаторское движение, а затем и возникновение революционно-демократического движения Сунь Ятсена не могли не отразиться на развитии китайской литературы и, в частности, «обличительного романа».

Создатели этого жанра: Ли Баоцзя, У Вояо, Лю Э, Цзэн Пу и другие – опирались не только на богатую литературную традицию китайской культуры вообще, но и на достижения китайского классического романа, развивавшегося уже в течение шести веков. За это время героический роман XIV–XVI вв. уступил свое первенствующее место социальному и бытовому роману XVII–XVIII столетий. Восемнадцатый век известен как блестящая пора в развитии китайского романа. Именно в это время рождаются такие замечательные произведения, как «Сон в красном тереме» Цао Сюэциня и «Неофициальная история конфуцианцев» У Цзинцзя, в которых давалась широкая картина жизни и нравов той поры, с потрясающей реалистической силой бичевались пороки феодально-монархической системы.

Несмотря на то что «обличительный роман» появляется в начале XX в., он также может быть отнесен скорее к классической, чем к новой литературе Китая. Произведения этого времени не только тесно связаны с классическими темами и формами (в частности, с сатирико-психологическим романом XVIII в.), на них заметно также и сознательное подражание классике. По-прежнему их главной темой остается разоблачение одного из паразитических классов старого Китая – чиновничества. В форме романа еще сохраняются элементы устного народного сказа (каждая глава неизменно обрывается на самом интересном месте со словами: «Если хотите знать, что случилось дальше, – послушайте, в следующий раз расскажем»), хотя эти произведения, так же как и романы XVIII в., уже не имели непосредственной связи с фольклором и создавались от начала до конца одним писателем.

«Обличительный роман» был вызван к жизни самим временем, настоятельно требовавшим беспощадной, сокрушительной критики преступлений господствующей верхушки. Китай стоял на пороге буржуазной революции 1911 г.

Разумеется, далеко не все романисты, а точнее большинство из них, проникнутое реформаторскими конституционно-монархическими иллюзиями, еще не осознали до конца, каким целям служит их творчество. Выходцы в основном из феодально-помещичьих слоев, они боялись революции, подчас даже пытались выступать против нее, но вместе с тем часто изображали современные им государственные устои с непримиримостью, остротой и поистине разрушительной силой. «Критическая и обличительная направленность „Путешествия Лао Цаня“, развитая автором в определенных пределах на протяжении всей книги, обусловила тот факт, что произведение было принято широкими читательскими массами того времени. Неслучайно, что с момента его издания и по сей день читатели продолжают любить роман», – пишет один из китайских критиков.

Лю Э (Лю Теюнь) родился 18 октября 1857 г. в культурной чиновничьей семье. С детства он проявлял незаурядные способности к литературе и математике, затем увлекся ирригацией. Интересы Лю Э отличались чрезвычайной разносторонностью. Большинство из них было вызвано к жизни патриотическими чувствами юноши: Лю Э ищет путь, на котором он сможет принести наибольшую пользу своей родине, и во имя этого порывает со многими условностями, свойственными жизненному укладу интеллигенции того времени. Он отказывается сдавать традиционные экзамены на чиновничью должность, едет в Шанхай и в течение года занимается там медицинской практикой.

Вскоре ему представилась возможность использовать свои познания и в области ирригации. В 1888 г. Хуанхэ прорвала плотины в районе Центрального Китая. Лю Э немедленно едет туда, разрабатывает план защитных мероприятий и собственными руками помогает восстанавливать укрепления и дамбы. Свыше шести лет Лю Э в различных частях долины Хуанхэ занимается предотвращением стихийных бедствий и пишет на эту тему трактат: «Семь принципов обуздания рек».

Японо-китайская война 1894–1895 гг. прервала его деятельность ирригатора. Лю Э отправился в столицу. В это время под влиянием растущего народного возмущения после поражения Китая в войне с Японией в среде китайской интеллигенции развертывается реформаторское движение. Мысль о необходимости перенимать достижения других стран все сильнее начинает волновать умы образованных китайцев. Лю Э также отдает немалую дань этому увлечению. Он разрабатывает проекты строительства железных дорог, открытия рудников, содействия торговле и т. д.

Стоит ли удивляться тому, что большинство его планов было отвергнуто реакционным маньчжурским правительством, боявшимся прогресса и не заинтересованным в развитии китайской национальной промышленности? Активность Лю Э вызывает озлобление в среде ретроградов. О нем начинают распускать клеветнические слухи, называя его изменником.

В 1900 г. один из крупных сановников маньчжурского двора – Ган Ни, впоследствии высмеянный в романе «Путешествие Лао Цаня» в образе Ган Би, – подал императору донос, в котором обвинил Лю Э в «связях с иностранцами» и требовал для него самого сурового наказания. К счастью, Лю Э находился в Шанхае, и это помогло ему избежать расправы.

Тем временем в столице вспыхнуло восстание ихэтуаней (известное в европейской литературе под названием «Боксерское»), и войска восьми иностранных держав под предлогом подавления «мятежа» вторглись в Пекин. В городе начался голод. Императорская семья бежала на запад. Лю Э, не думая об опасности, приехал в столицу и, вступив в переговоры с русскими войсками, занявшими государственные амбары, продал весь хранившийся там рис по низкой цене голодающему населению.

Этот «потрясающий по своей дерзости» поступок был впоследствии использован маньчжурской кликой, которая с каждым годом получала все более многочисленные основания ненавидеть Лю Э. Роман «Путешествие Лао Цаня», первая часть которого появилась в журналах в 1903 г., окончательно восстановил против писателя все реакционно настроенное чиновничество. Не обошлось здесь и без личных интриг: принц Дуаньфан, любитель древностей, мечтал поскорее завладеть ценной коллекцией фарфора и черепаховых щитов с гадательными надписями, которая принадлежала Лю Э. В 1908 г. Лю Э был обвинен в самовольной продаже риса из государственных зернохранилищ, арестован и сослан в далекий Синьцзян. Там он и умер 23 августа 1909 г. Реакционеры торжествовали победу, а коллекция древностей, как и следовало ожидать, почти целиком попала в руки Дуаньфана, который был генерал-губернатором Нанкина и обладал правом конфискации.

Лю Э оставил после себя довольно богатое письменное наследие: в нем имеются и работы о речном строительстве, и исследования о фарфоре и черепаховых щитах, и собрание стихов. Однако наиболее популярным его произведением до сих пор остается единственный (как это бывало со многими китайскими прозаиками прошлого) роман «Путешествие Лао Цаня», в котором отразились вся жизнь и душевные муки писателя, трудности его исканий.

В романе Лю Э китайская действительность показана глазами простого странствующего лекаря Лао Цаня, за которым стоит сам автор. Разъезжая по одной из восточных областей Китая – провинции Шаньдун, – Лао Цань становится свидетелем бесчисленных злоупотреблений, деспотизма и произвола. Он слушает рассказы угнетенных и забитых простых людей, негодует и плачет слезами горькой обиды за свой народ. Как характерно, что своеобразная и вместе с тем сходная во многих чертах обстановка в различных странах породила такие похожие по своей идее и глубоко своеобразные по внутренней сущности произведения, как «Путешествие из Петербурга в Москву» – в России, «Путешествие Ибрагим-бека» – в Персии, «Путешествие Лао Цаня» – в Китае!

В своей композиции «Путешествие Лао Цаня» несколько отступает от традиционного построения китайских классических романов, которое находит законченное и художественно совершенное выражение еще в романах «Речные заводи» (XIV в.) и «Неофициальная история чиновничества» (XVIII в.) и продолжается в большинстве «обличительных романов» начала XX века: «Нашем чиновничестве» и «Краткой истории цивилизации» Ли Баоцзя. В романе Лю Э не происходит той своеобразной цепной реакции, при которой первый герой вводит в действие второго, второй – третьего, третий – четвертого и т. д., а сам тем временем отходит на задний план. Главный герой Лао Цань проходит через произведение от начала до конца; почти все события (за исключением нескольких глав, где инициатива переходит к Шэнь Цзыпину) концентрируются вокруг него и показываются сквозь его восприятие.

Разложение провинциальной чиновничьей системы, продвижение в верхи людей черствых, жестоких, самовлюбленных – вот что больше всего угнетает Лю Э, и это находит отражение в композиции произведения. Центральное место в романе (наряду с Лао Цанем) занимают фигуры двух чиновников-деспотов: Юй Сяня и Ган Би. Они вершат свои «справедливые» дела в разных местах, возможно, даже не зная друг друга, но автор тем не менее перекидывает от одного к другому логический мостик, связывая их воедино.

Нетрудно заметить, что введение эпизодов с Юй Сянем и Ган Би составляло главную цель автора. Даже всеми предшествующими главами Лю Э как бы подготавливает к восприятию этих отрывков. Так, например, Юй Сянь непосредственно не появляется в книге ни разу. Однако рассказом хозяина постоялого двора (главы четвертая, пятая) о зверствах Юй Сяня автор заставил читателя ждать его появления. Мало того, беглое упоминание – скорее намек – о Юй Сяне мы встречаем еще раньше: в эпиграфе к третьей главе. Оно говорит нам о том, что автор еще в третьей главе заранее направляет своего героя в округ Цаочжоу, чтобы столкнуть его с жестоким чиновником или по крайней мере с людьми, которые от него пострадали.

Зловещий образ правителя этого округа, чиновника-деспота Юй Сяня, невольно воспринимается в романе как олицетворение кровавого деспотизма всей маньчжурской монархии. Добившись поста правителя и мечтая о еще более высоком назначении, он ведет рьяную борьбу с «бандитами» и не щадит при этом ни правого, ни виноватого.

Как известно, при абсолютистском цинском режиме в Китае, вплоть до революции 1911 г., правитель округа обладал всей полнотой административной власти. Он зависел не от общества, а от отдельных лиц, стоявших к тому же выше его и, точно так же как и он, не знавших запросов и нужд народа и не интересовавшихся ими. В его руках находились и судебные полномочия, и он самолично – без всяких присяжных, пренебрегая законами, – вершил расправу над неугодными ему людьми. Именно таким маленьким самодержцем, чрезвычайно характерным для Китая начала XX в., и выступает в романе Юй Сянь.

Конечно, есть у него и некоторые «индивидуальные» черты. Так, например, излюбленная мера наказания, применяемая им к осужденным, – бамбуковая клетка, в которой несчастный висел на собственной шее вплоть до смерти. Обвиняемый не смеет даже напомнить об оправдывающих обстоятельствах: на протяжении всего заседания говорит один судья. Таким образом судебный процесс превратился в издевательство.

Писатель мастерски передал атмосферу гнетущего страха, которой окружил себя Юй Сянь. Запуган не только народ, но и подвластные Юй Сяню чиновники. Тщеславный деспот и не заметил, как своей жестокостью и нетерпимостью создал среду, благоприятную для клеветников, доносчиков и льстецов.

Чиновники-подхалимы беззастенчиво льстят Юй Сяню, называя его в глаза мудрым, справедливым, гуманным.

Как уже упоминалось выше, образ Юй Сяня дается в произведении не непосредственно, а с помощью многочисленных рассказов о нем (гостей на пиру, хозяина постоялого двора, гостиничного слуги и др.). Этот метод позволил автору показать образ Юй Сяня с разных точек зрения. Нет ничего удивительного, что мнения о нем в основном сходятся, и это еще сильнее убеждает читателя в том, что Юй Сянь действительно достоин ненависти и презрения.

Иными средствами обрисована в романе фигура Ган Би: он наглый, злобный, трусливый и, конечно, не такой величественный и грозный, как Юй Сянь. Во многом такой показ был обусловлен другой художественной задачей автора: если в первом случае Лао Цань так и не имел возможности столкнуться с Юй Сянем и помешать ему вершить произвол, то теперь он активно вмешивается в судебное разбирательство, которое ведет Ган Би.

Поскольку Лао Цань имел возможность ближе столкнуться с Ган Би, узнать о нем из уст просвещенных и проницательных людей (Хуан Жэньжуй, начальник уезда Ван Цзыцзинь), то естественно, что и внутренний мир Ган Би оказался раскрытым в романе несколько глубже, чем мир Юй Сяня. Этот карьерист заранее рассчитал, что слыть честным и получать повышения выгоднее, чем брать взятки.

«Я чиновник царствующей фамилии!.. Губернатор специально послал меня сюда, чтобы я помог господину Вану в расследовании этого дела. Если бы я принял твое серебро и отпустил вас, я не только не оправдал бы доверия, возложенного на меня губернатором, но и навлек бы на себя гнев тринадцати убиенных душ!» – говорит он.

Уже из этой ханжеской реплики мы улавливаем, что Ган Би руководят не столько благородные побуждения, сколько боязнь лишиться милости начальства. О том же говорят нам дела Ган Би: его подлые попытки завлечь в судебные сети, запутать и обвинить в тягчайшем преступлении молодую женщину и ее старика-отца. И когда впоследствии мы слышим иронические намеки Хуан Жэньжуя, Бай Ци на то, что Ган Би просто выслуживается, мы оказываемся внутренне подготовленными к такому выводу.

В образе Ган Би несравненно сильнее, чем в Юй Сяне, показаны черты ханжи, демагога, который способен своим рвением довести до абсурда самую разумную идею. «Этот чумной Ган кичится своей чистотой и неподкупностью! – говорит о нем Хуан Жэньжуй. – …Я не в состоянии воздействовать на этого молодчика. Хотел было на днях доложить обо всем наверх. Но губернатор вспыльчив – прямо к нему с таким докладом идти немыслимо!» (глава шестнадцатая).

Кроме омерзительных фигур Ган Би и Юй Сяня, писатель выводит и другие типы чиновников: Шэнь Дун-цзао, Хуан Жэньжуя, начальника уезда Ван Цзыцзиня, инспектора Бай Ци и других. Автор наделяет их честностью, умом, гуманностью, тем поучительнее проследить, какое влияние оказывает на них разлагающаяся чиновничья система.

Шэнь Дунцзао не решается установить гуманное правление в своем округе (боится, что это уменьшит его доходы и помешает расплатиться с долгами).

Хуан Жэньжуй, несмотря на свои способности, поднимается по служебной лестнице только благодаря протекции. Согласившись на благородное дело – спасение девушки из увеселительного заведения, – он боится признаться в своем честном поступке, так как это может повлиять на его карьеру.

Ван Цзыцзинь знает, что Ган Би только своим иезуитством и демагогией заставил обвиняемых признаться в несуществующем преступлении, и все-таки безропотно молчит.

Характерной для всех этих людей (кстати, их образы автор также слабо индивидуализирует, и это позволяет легко говорить о них в совокупности) является тяга к добру: в романе, в частности, это проявляется в их симпатиях к Лао Цаню. Именно в сравнении с Лао Цанем, который для автора остается воплощением простого, естественного, не испорченного жизнью человека, особенно ясно становится, как искалечены действительностью Хуан Жэньжуй, Шэнь Дунцзао и другие. Несмотря на то что Лю Э в соответствии со своими утопическими иллюзиями «гуманного правления» заставляет их в конце концов принимать планы Лао Цаня, читатель не верит в это. Он уже успел понять, что названные чиновники слишком слабы и не способны бороться с установленными порядками. «Конечно, странствующий лекарь не спасет мир! – отвечал Лао Цань, когда Шэнь Дунцзао упрекал его в отшельничестве. – Но разве, став чиновником, человек может чем-нибудь помочь людям?»

Роман Лю Э составил новый этап в изображении китайского чиновничества, как по сравнению с произведением У Цзинцзы «Неофициальная история чиновничества», так и по сравнению с «Нашим чиновничеством» Ли Баоцзя, написанным почти одновременно с романом Лю Э. Писатель обратился к изображению глубинных и невидимых процессов, рождаемых бюрократической системой, – процессов отупения и нравственного очерствения человека, а иногда и превращения его в жестокого сатрапа. «Все предыдущие романы вскрывали лишь преступления и жестокость продажных чиновников, а „Путешествие Лао Цаня“ кладет начало разоблачению низостей чиновников „справедливых“[1]. Продажные чиновники ненавистны всем, и все хорошо знают это. Но „чистые“ чиновники особенно омерзительны, и тем не менее многие этого не понимают. Мне кажется, взяточники сами знают о своих пороках и не осмеливаются открыто отрицать их, а „справедливые“ чиновники считают, что они бескорыстны, что им ничего не надо, а в действительности они всесильны. Только что отвергнув мелкую подачку, они по пустяковому поводу убивают людей, а представится повод внушительнее – продают страну. Сколько подобного я видел собственными глазами!» – пишет Лю Э в предисловии к шестнадцатой главе одного из изданий романа.

Это признание автора недаром сочувственно цитирует Лу Синь в своей «Краткой истории китайской прозы» – так как оно чрезвычайно лаконично и вместе с тем остро отразило то новое, что внес роман в художественную критику существовавших порядков. Нетрудно заметить, что при подобной постановке вопроса основная тяжесть вины перемещалась с отдельных (хотя и весьма многочисленных) продажных и бесчестных чиновников, бравших взятки, на всю общественную систему в целом.

Лю Э не мог не видеть, что в народе зреет недовольство существующими порядками, которое приведет к изменению действительности:

Устами своего идеального героя Хуан Лунцзы автор предсказывает, что «через пять лет поднимется буря, а через десять мир будет уже совсем непохож на нынешний». Говоря об этом, Лю Э имеет в виду отнюдь не реформы «гуманных правителей», а революцию, зреющую в китайском обществе: движение Сунь Ятсена и народное восстание ихэтуаней. В романе Лю Э, хотя и в фантастическом, искаженном виде, тем не менее отражены как подъем революции, так и популярность, которой пользуются революционеры среди народных масс.

Лю Э отнюдь не сторонник революционеров; не понимая патриотической сущности их побуждений, он изображает революционеров корыстолюбивыми людьми, думающими только о своем благе. Таким выступает, например, «незнакомец», которого видят на погибающем корабле Лао Цань и его друзья (глава первая, сон Лао Цаня). Мимолетное сочувствие к геройству этого человека (со стороны Вэнь Чжанбо) тут же сменяется разочарованием. Заблуждения писателя не нуждаются в оправданиях: напротив, мы должны подойти к ним объективно, для того чтобы знать, где мы имеем дело с правдивым изображением жизни, а где с искажением фактов. Хотя в первой главе нет прямых указаний на то, кем является этот «неизвестный», действия его говорят сами за себя даже в превратном истолковании автора: он призывает массы к восстанию, чего никак не мог сделать реформатор, открыто ведет пропаганду своих бунтарских идей среди народа.

Лю Э не удовлетворен старыми общественными устоями. Он даже готов радоваться тому, что пришли революционеры, которые сметут весь старый хлам и расчистят дорогу чему-то новому.

«Разве вы не видите, что нынешняя мораль, законы, чувства напоминают этого самозванца, сидящего на троне в Уцзиго? Только после того как силой революционеров будет уничтожен этот самозванец, настоящего царя можно будет извлечь из восьмиугольного стеклянного колодца. Когда же вновь возникнут подлинная мораль, законы, чувства – в Поднебесной наступит мир!» – говорит Хуан Лунцзы.

Таким образом, именно из двойственного отношения к существующей действительности у Лю Э рождается идея неизбежности и необходимости появления революционеров, которая в тогдашних условиях, конечно, не могла не сыграть известную положительную роль. Эта идея является закономерным продолжением философской концепции книги Лю Э.

Нельзя не отметить, что в романе «Путешествие Лао Цаня» интеллектуальная жизнь человека – философские и религиозные споры, наблюдение природы, слушание музыки – занимает чрезвычайно большое место. И это придает роману Лю Э особую прелесть, яркий национальный колорит, так как раскрывает перед читателем те сферы китайской жизни, которые были мало нам известны.

Философские взгляды Лю Э имеют важное значение для понимания его книги, поэтому мы остановимся на них несколько подробнее.

Несмотря на ограниченность мировоззрения, Лю Э был для своего времени передовым и широко образованным человеком. Его реформаторские взгляды родились из попыток глубокого философского осмысления жизни. Лю Э прекрасно знал древнюю философию: конфуцианство, даосизм, буддизм. Но ни одно из этих философско-религиозных течений его до конца не удовлетворяло. В девятой главе он устами того же Хуан Лунцзы сравнивает господствующие в Китае религии с тремя мелочными лавками, в которых торгуют одними и теми же товарами.

Мысли Лю Э о необходимости изменения действительности, как и у многих писателей и философов того времени (утопическое учение Кан Ювэя, диалектика Тань Сытуна), по-прежнему были облечены в старую форму: в конфуцианскую или буддийскую оболочку. Критика господствующей идеологии того времени – конфуцианства – была в эпоху Лю Э настолько затруднена, что ему приходилось прибегать к авторитету древности, который всегда стоял в Китае очень высоко. Подобно Кан Ювэю, он как бы стремился разложить схоластическое учение изнутри, его же средствами, обильно цитируя в романе самого Конфуция и его единомышленников и противопоставляя их выводы конфуцианцам сунской эпохи (XII – XIII вв.) Чжу Си и другим, от которых вело начало официальное философское течение периода маньчжурской династии.

Впрочем, философские взгляды Лю Э играют по-настоящему важную роль лишь в тех местах, где его герои ведут ученые споры и с их помощью делают выводы о существующей действительности. Во всех остальных случаях главным остается непосредственное наблюдение писателя над жизнью, которое и позволило ему создать обобщающие картины чиновничьей системы, богатства и бедности, положения народа.

Выразителем этих несравненно более важных, хотя и не составляющих целостной философской концепции, воззрений становится центральный герой романа – Лао Цань.

Выше мы уже говорили о том, к каким глубоким по своей социальной и обобщающей силе выводам о сущности чиновничества приходит в романе Лю Э на примере Юй Сяня, Ган Би, Шэнь Дунцзао, Хуан Жэньжуя. Но не менее важно подчеркнуть и то, что огромное большинство этих мыслей высказано в романе устами бродячего лекаря Лао Цаня и находится в полном соответствии как с его общественным положением, так и с его индивидуальными человеческими качествами.

Существенной заслугой Лю Э нужно считать то, что в качестве главного героя для своего произведения он решился выбрать простого человека, которому чужда правящая система.

Лао Цаня можно назвать идеальным персонажем, но это не мешает ему быть, в отличие от многих других идеальных образов, чрезвычайно жизненным и простым. Он наделен такими смелостью и прямотой, какими не обладает ни один из героев романа. Общаясь с чиновниками (Шэнь Дунцзао), он в глаза высказывает свое мнение о них. Он пишет на стене стихи, обличающие жестокость Юй Сяня, хотя знает, что за это можно жестоко поплатиться, бесстрашно идет в судебный зал, чтобы положить конец злоупотреблениям Ган Би.

Лао Цань обладает незаурядным умом: он начитан и образован, «умеет глубоко проникать в людские сердца». О последнем качестве мы узнаем, разумеется, не столько из восторженных высказываний его доброжелателей (Шэнь Дунцзао, губернатора), сколько из самих жизненных ситуаций, в которые попадает Лао Цань. Его простота, искренность располагают к нему людей самого различного общественного положения (от губернатора до хозяина постоялого двора) и легко вызывают их на откровенность с ним. Именно поэтому образ Лао Цаня помог автору так широко показать жизнь.

Сама профессия лекаря, которую избрал Лао Цань, отказавшись от мысли о чиновничьей карьере и славе, свидетельствует о его любви к людям, желании облегчить хотя бы их физические страдания.

Вместе с тем Лао Цань выступает в романе не только как лекарь и обличитель злоупотреблений чиновничества, но и как ирригатор: именно мечты об обуздании Хуанхэ, веками приносившей столько мучений трудовому народу, приводят его к губернатору. Аллегорическое изображение попыток Лао Цаня помочь китайским земледельцам содержится и в эпизоде с лечением болезни богача Хуана (под богачом Хуаном здесь подразумевается Хуанхэ).

В мыслях Лао Цаня об активном обуздании великой реки нашли непосредственное отражение жизненный опыт самого писателя, его гуманистические идеалы.

Утопическая, но в высшей степени благородная по своей субъективной направленности идея «гуманного правления», исповедуемая писателем, также находит воплощение в образе главного героя. Лао Цань горячо переживает бедственное положение народа, томящегося под игом жестоких чиновников, и плачет над его горем. С большой выразительностью написан эпизод, в котором Лао Цань, наблюдая замерзающих птиц, сравнивает их судьбу с участью населения округа Цаочжоу:

«„Ведь они только сейчас голодают и мерзнут. Придет весна, они снова оживут и забудут про все свои горести и печали. А что делать народу округа Цаочжоу, который несчастен вот уже много лет? Что делать ему, когда о нем пуще отца с матерью пекутся жестокие чиновники, способные одним движением схватить своих „детей“, объявить их грабителями, сгноить их в ужасных клетках, запугать до того, что те не смеют произнести ни слова? Разве простые люди, над которыми, кроме голода и холода, тяготеет еще и этот гнетущий страх, не страдают больше, чем эти безвинные птицы?!“ Слезы против воли полились из глаз Лао Цаня, и, словно в ответ ему, вороны каркнули несколько раз подряд. Казалось, они хотели выразить свое превосходство над крестьянами округа Цаочжоу и сказать ему, что у них по крайней мере есть свобода собственной мысли. Лао Цань подумал об этом, и его охватило жгучее чувство гнева, волосы поднялись и уперлись в шапку. Он готов был тут же, на месте, убить Юй Сяня: только одно это могло утолить его ярость…»

В этом отрывке нетрудно уловить и элементы прогрессивного мировоззрения автора: неслучайно Лю Э использует в нем некоторые новые термины («свобода собственной мысли»), которые невозможно найти в китайских произведениях до начала XX в. – периода распространения буржуазных западных и китайских просветительских идей.

Отметим попутно, что язык романа «Путешествие Лао Цаня» способствует выявлению конкретно-исторического содержания эпохи, раскрытию профессионального и общественного положения персонажа, но в меньшей мере он служит передаче индивидуального человеческого характера. Эта черта является общей для обличительных произведений начала XX в.

Стиль романистов той поры представляет собой своеобразную переходную ступень от языка классических романов к новой литературе. Иными словами, это был самый передовой литературный стиль до Лу Синя, сознательно противопоставленный мертвому языку поэзии и изящной прозы, хотя и скованный в известной степени влиянием классической традиции. Естественно, когда изысканные литературные обороты, лаконичные, непонятные на слух цитаты из древних сочинений появляются у Лю Э в речи чиновников: именно так они, по-видимому, и говорили в жизни. В качестве примера можно привести отрывок из речи Хуан Жэньжуя (глава двенадцатая): «Сегодня, как говорится, каждый из нас „на чужбине встретил старого друга“»… Своеобразие этого стиля на русский язык передать почти невозможно, так как здесь не меняется даже структура мысли, а просто употреблены архаичные слова. Но порою (далеко не всегда это вызвано художественной необходимостью) классический стиль появляется в речи автора: в обрисовке пейзажа, при попытках передать человеческую психологию и даже в описаниях действий (например, неоднократно встречающийся архаический оборот «да ну дао» — «в гневе закричал», глава шестнадцатая).

Иногда «классицизмы» проникают у Лю Э и в язык персонажей из простонародья. Однако это уже не является закономерностью. Для Лю Э как раз в большей степени, чем для других романистов начала XX в., характерна правдивая передача народной речи: без излишнего стремления сгладить, стилизовать ее, но и без увлечения ее «экзотикой», вульгаризмами и диалектизмами.

Внимание к языку простых людей отражает более глубокую закономерность в творчестве Лю Э: его сочувствие и почтительное отношение к народу вообще.

Чрезвычайно важно отметить, что писатель и его герой Лао Цань не только скорбят о страданиях китайского народа, но и верят в его творческие силы, ум и талантливость. Неслучайно в книге Лю Э много места уделяется отражению интеллектуальной жизни китайцев, о которой мы уже говорили вскользь, – любви к музыке, поэзии, живописи, книгам, природе. В качестве примера расскажем о том впечатлении, которое произвело на Лао Цаня пение Ван Сяоюй.

Лао Цань, который так недоверчиво отнесся вначале к известию о том, что будет выступать Белая красавица – девушка из простой семьи, – оказывается совершенно очарованным, покоренным не только ее пением, но и талантом ее менее известных собратьев по ремеслу (Черной красавицы, рябого музыканта). В описании этого эпизода Лю Э обнаруживает незаурядное художественное мастерство. Он находит новые и с каждым разом все более свежие и сильные краски при обрисовке сначала рябого музыканта, затем Черной красавицы и, наконец, Белой. О подобном чрезвычайно сложном для художника методе хочется сказать словами самого Лю Э:

«Временами казалось, что вот он – предел совершенства, в этом вся песня, но каждое изменение несло с собой что-то новое, своеобразное и неожиданное».

При создании образа Черной красавицы писатель концентрирует внимание на всем ее внешнем облике: овальном личике, фигурке, скромной, но красивой одежде. Переходя же к изображению Белой красавицы, он как бы отметает в сторону все эти второстепенные признаки, говорит о них только вскользь и рисует главным образом ее глаза:

«Глаза ее были прозрачны, словно осенние воды, они горели, как звезды, как драгоценные жемчужины, и напоминали черные бусинки на сверкающем белом фоне. Она быстро взглянула вокруг – и даже люди, сидевшие в самых дальних углах, вдруг почувствовали: „Ван Сяоюй увидела меня!“ А о тех, кто сидел близко, нечего и говорить. От этого взгляда во всем переполненном саду стало так тихо, что даже птицы не посмели нарушить эту тишину, – намного тише, чем во время выхода императора! Если бы в этот момент на землю упала иголка, все бы услышали это».

Однако самые лучшие художественные средства Лю Э оставляет для песни, которую исполняет Белая красавица. Ее описание ведется писателем с огромным чувством и душевным подъемом.

С неистощимой китайской мудростью мы встречаемся также и в эпизоде путешествия Цзыпина в горы.

Величественные картины китайской природы (оз. Даминху, морской берег возле беседки Пынлайгэ, ледоход на р. Хуанхэ) также играют немалую роль в идейной и художественной концепции автора.

«Путешествие Лао Цаня» принадлежит к числу тех произведений, которые активно пробуждают у читателя любовь к китайской природе, к китайской народной культуре и тем самым еще больше укрепляют в народе здоровые патриотические чувства.

В своем «Путешествии» Лю Э сумел прийти к некоторым новым приемам в обрисовке пейзажа по сравнению со знаменитым классическим романом XVIII в. – «Сном в красном тереме» Цао Сюэциня (1722–1763). Если в романе XVIII в. для описания окружающей обстановки и внешности персонажа еще весьма широко использовались устоявшиеся выражения, заимствованные из лирической и пейзажной поэзии, которая обладала более длительной традицией, чем роман (например, красота женщины «способна поразить рыбу в воде, а дикого гуся в небе; затмить луну и устыдить цветы»), то в романе «Путешествие Лао Цаня» индивидуальная, выполненная специально для данного случая картина природы начинает занимать уже основное место и почти полностью вытесняет стихотворный штамп. Правда, введение пейзажных картин в романе еще не всегда логически обусловлено: просто автор заставляет своего героя время от времени прогуливаться и любоваться красивым пейзажем. Не всегда они оказываются связанными и с чувствами и настроениями персонажа; этот недостаток совершенно исчезает только в творчестве большого художника, положившего начало новой китайской литературе, – Лу Синя. Однако для романа Лю Э этот недостаток не является всеобъемлющим. В большинстве случаев природа у него дается через восприятие тонкого и вдумчивого наблюдателя – Лао Цаня – и рождает у главного героя определенные чувства (вспомним, как от созерцания ледохода на Хуанхэ Лао Цань приходит к мысли о бедственном положении народа Цаочжоу). Естественно, что подобный прием одновременно оказывает и обратное действие: обогащает образ центрального героя, делает его более лиричным, задушевным.

Чрезвычайно показательным и характерным является отношение Лао Цаня к женщине. Здесь его чистота, внутреннее благородство проявляются в полной мере. Хуан Жэньжую не удается сделать Цуйхуань его сожительницей. Дело кончается тем, что Лао Цань, так и не согласившись на «изъявление благодарности» со стороны девушки, принимает все меры к тому, чтобы выкупить ее из публичного дома, а затем окончательно закрепляет ее положение в обществе, женившись на ней[2].

Автор ясно показывает, что спасти проститутку из публичного дома, вывести ее из презренного состояния и приравнять к женщинам «порядочного» круга означало бросить вызов обществу.

Образы сестер Цуйхуа и Цуйхуань, проданных родителями в публичный дом, нужны автору не только для того, чтобы еще ярче оттенить образ главного героя. На их основе писатель вновь, вслед за романами XIX в. «Удивительные приключения в зеркале» («Цветы в зеркале». – Ред.) и «Цветы на море», ставит давно наболевшую проблему положения женщины в полуфеодальном Китае.

Трагедия «сестер» – в особенности младшей, наивной и милой шестнадцатилетней девочки Цуйхуань, – трогает читателя. Их образы полны обаяния – внешней прелести, ума, теплоты, девичьей гордости.

В конце своего произведения Лю Э в соответствии со своей утопической концепцией стремится привести все враждующие силы к миру (жестокий чиновник Ган Би оказывается посрамленным с помощью вмешательства сверху со стороны губернатора Чжуана). Роман завершает картина любовной идиллии (Лао Цань женится на Цуйхуань, а Хуан Жэньжуй на Цуйхуа).

«Обличительный роман» начала XX в. (и в его числе «Путешествие Лао Цаня») составил важный переходный этап в развитии китайской литературы. Знакомство с ним помогает понять, какой огромный революционный сдвиг (как в идейном, так и в художественном отношении) был произведен родоначальником новой китайской литературы Лу Синем. Достаточно сравнить с «обличительным романом» первые же произведения Лу Синя: «Записки сумасшедшего» (1918), «Кун Ицзи» и др., которые содержат в себе уничтожающую критику общества в сочетании с тонким и острым анализом психологии обреченного или протестующего человека. Читатель заметит в них не только непримиримо революционное отношение автора к описываемым событиям, но и качественно иное использование пейзажа, пристальное внимание к деталям (например, бобы с анисом в рассказе «Кун Ицзи»), которые у Лу Синя так часто помогают создавать неповторимый в своей индивидуальности образ. Глубоко осознать новаторство Лу Синя и всей современной китайской литературы невозможно без знания обличительной прозы начала XX в.

Вместе с тем «обличительный роман», правдиво отразивший начало коренных изменений в жизни Китая, явился закономерным продолжением традиций XVIII столетия – золотого века китайского романа – и с этой точки зрения представляет для нас самостоятельную художественную ценность.

Рассказывают, что в провинции Шаньдун, в округе Дэнчжоу, за восточными воротами была большая гора, именовавшаяся Пынлайшань[3]. На горе стояла беседка под названием Пынлайгэ. Эта беседка была построена с необыкновенным мастерством: легкие разрисованные балки летели, как облака, жемчужные занавеси ниспадали, словно капли дождя. На западе был виден город, из тысячи труб поднимался дым, на востоке – волны безбрежного моря, вздымающиеся на тысячи ли[4]. Именитые люди города часто вечерком, захватив с собой чарки и вино, отправлялись в беседку и проводили там ночь, готовясь на следующее утро в предрассветной мгле встречать на море восход солнца. Это постепенно вошло в привычку.

Но об этом мы пока говорить не будем.

Рассказывают еще, что в тот год в провинции Шаньдун появился заезжий гость по имени Лао Цань. Настоящая фамилия этого человека была Те, а имя состояло всего из одного иероглифа – Ин. Прозвище «Цань» он взял себе потому, что любил историю о монахе Лань Цане[5], который жарил сладкий картофель. Полностью это прозвище звучало «Бу Цань»[6], но, так как заезжий гость был человеком весьма приятным, все почтительно называли его Лао Цанем[7]. Так эти два иероглифа – Лао и Цань – стали его вторым именем.

Лет ему было всего тридцать с небольшим. Он происходил с юга, из-за реки Янцзы. В свое время он немного изучал классические книги. Но в сочинениях по восьми разделам[8] оказался не слишком искусным. Поэтому в учебе он не преуспел и никакой степени не получил. В преподаватели брать его никто не захотел, а заняться торговлей в таком возрасте было уже поздно, и он остался не у дел. Когда-то отец его тоже был чиновником третьего или четвертого ранга, но и его сгубила непрактичность. Не умея брать взятки, он промаялся в нужде двадцать лет и в конце концов возвратился домой, продав свой халат, чтобы заплатить за дорогу. Подумайте, могли ли у него остаться хоть какие-нибудь средства, чтобы помочь сыну?

Отец не обучил Лао Цаня никакому ремеслу, которое могло бы его прокормить, он ничем не сумел заняться, и естественно, что слова «голод» и «холод» вскоре стали ему хорошо знакомы. Но как раз в то самое время, когда положение казалось почти безвыходным (всезнающее небо никогда не обходит человека!), в его родные места пришел один даос[9]. Этот человек бродил с колокольчиком и заявлял, что он учился у магов и умеет лечить все болезни. Люди приглашали его к себе, и он действительно вылечивал больных. Лао Цань стал умолять даоса, чтобы тот сделался его учителем, овладел несколькими заговорами и с тех пор, тоже звеня колокольчиком, ходил по больным и тем кормился. Так, в скитаниях, прошло двадцать лет.

В этом году, как раз незадолго до того, как Лао Цань пришел в провинцию Шаньдун, в древнюю область Цяньчэн, один из местных богачей – Хуан, по имени Жуйхэ, – уже в который раз заболел какой-то странной болезнью. Все тело его покрылось язвами. Каждый год ему удавалось залечить часть из них, но на следующий год в другом месте появлялись новые язвы. Прошло много лет, но никто не мог вылечить его. Каждое лето болезнь возобновлялась и проходила лишь к празднику Осеннего равноденствия.

Весной, как только Лао Цань пришел в Цяньчэн, управляющий богача Хуана спросил его, есть ли способ излечить человека от этого недуга.

– Есть! – отвечал Лао Цань. – Но только вряд ли вы меня послушаетесь. В этом году я пока применю малое искусство – попробую собственный метод. А если хотите, чтобы болезнь больше не повторялась, то и этого нетрудно добиться: нужно только испытать способ древних людей. Как известно, лечить все болезни научили нас Шэньнун и Хуанди; и только от этого недуга противоядие было изобретено великим Юем[10]. После Танской династии один Ван Цзин[11] умел его применять, а после него никто уже не знал этого способа. Считайте, что вам невероятно повезло. Я, презренный, тоже кое-что смыслю в этом!

Так богач Хуан оставил Лао Цаня жить у себя в доме в качестве лекаря. И вы только подумайте! В тот год у больного хотя и возникло небольшое нагноение, но ни одной язвы так и не появилось. Вся семья Хуана пребывала в великой радости.

Праздник Осеннего равноденствия прошел, и опасность окончательно миновала. Все были до крайности удивлены и обрадованы тем, что у богача Хуана не появилось больше язв – этого не бывало уже в течение десяти с лишним лет. Тотчас же позвали труппу актеров, которые целых три дня играли в знак благодарности духам. Потом в западном цветнике был сооружен искусственный холм с хризантемами, и начались веселые пиршества.

Пообедав и изрядно выпив, Лао Цань почувствовал во всем теле некоторую усталость. Он тотчас отправился к себе в комнату и прилег на широкую тахту отдохнуть, но не успел он закрыть глаза, как вдруг с улицы вошли двое. Одного из них звали Вэнь Чжанбо, другого – Дэ Хуэйшен[12]. Оба они были хорошими друзьями Лао Цаня.

– Лао Цань! – разом воскликнули они. – Такой прекрасный день, а ты почему-то сидишь дома?!

Лао Цань поспешно поднялся и пригласил их сесть.

– Я устал от беспрерывных двухнедельных пиршеств. Они мне невыносимо надоели!

– Мы хотим отправиться в округ Дэнчжоу полюбоваться видом из беседки Пынлайгэ и вот зашли пригласить тебя. Коляска для тебя уже нанята. Собирайся поскорее, и тронемся в путь!

Вещей у Лао Цаня было не так уж много: несколько томиков древних книг, три-четыре научных прибора – и все. Собраться проще простого. Через минуту он уже влезал в коляску. Недолго друзей обдувал ветер и мочила роса, вскоре они достигли Дэнчжоу. Разыскали под горой две комнаты, сдававшиеся гостям, и расположились там, наслаждаясь необыкновенным пейзажем морского города и неожиданно возникающими волшебными миражами.

На другой день Лао Цань сказал своим друзьям:

– Говорят, что здесь необычайно красив восход солнца. Давайте не будем сегодня ложиться спать и посмотрим. Каково ваше мнение?

– Когда у старшего брата возникают высокие стремления, младшие братья всегда следуют ему! – ответили те.

Стояла осень, и, хотя наступила пора, когда день равен ночи, на заре и во время захода солнца сырой воздух долго еще отражал его лучи, и поэтому казалось, что ночь короче дня. Друзья достали две бутылки вина и закуску, которую привезли с собой. Они долго пили вино и, беседуя по душам, не заметили, как восток постепенно начал светлеть и наконец засиял ярким светом. Но на самом деле до восхода было еще далеко: это даль озарялась невидимыми солнечными лучами.

Они снова стали беседовать.

– Теперь уже скоро! – промолвил Дэ Хуэйшэн. – Почему бы нам не подняться наверх, в беседку, и не подождать там?

– Вы слышите, как свистит и свирепо воет ветер? – возразил Вэнь Чжанбо. – Наверху слишком открытое место, боюсь, что мы замерзнем. Ведь там не так тепло, как в этой комнате. Уж если подниматься, то надо одеться как следует!

Все так и сделали и, захватив с собой подзорные трубы и коврики, стали подниматься по винтовой лестнице. Пройдя в беседку, они сели за стол, стоявший у окна, и устремили взгляд на восток. В море пенились волны, похожие на высокие белые горы. Кругом расстилался безбрежный простор. На северо-востоке в синеющей дымке темнели крошечные точки островов. Самым ближайшим из них был остров Чаншаньдао – «Длинные горы», а еще дальше раскинулись острова Дачжудао – «Большие бамбуки» и Дахэй-дао – «Черный остров». Ветер, врываясь в беседку, ревел так, что все кругом дрожало. Казалось, будто беседка раскачивается под его напором. На небе громоздились облака, и видно было, как с севера идет огромная туча, она, казалось, хотела придавить облака и теснила их все дальше и дальше на восток, а они, наступая друг на друга, с поразительной быстротой меняли свою форму и окраску. Через некоторое время облака стали багровыми.

– Судя по всему, брат Цань, сегодня нам не видать восхода! – воскликнул Дэ Хуэйшэн.

– Даже если нам не удастся увидеть восход, мы можем считать, что пришли сюда не напрасно! – ответил Лао Цань.

В этот момент Вэнь Чжанбо, пристально смотревший в подзорную трубу, вдруг воскликнул:

– Смотрите! На востоке какая-то черная точка! Она колышется вслед за волнами – то появится, то снова скроется. Это, наверное, судно!

Дэ Хуэйшэн и Лао Цань взяли подзорные трубы и тоже стали наблюдать за точкой. Они долгое время всматривались вдаль, и наконец один из них подтвердил:

– Да, да! Посмотрите! Там, на горизонте, действительно какая-то черная линия. Это наверняка корабль!

Но «корабль» уже скрылся из глаз. Дэ Хуэйшэн стал наблюдать за тем местом, где появился предмет. Все ждали, затаив дыхание.

Вдруг Дэ Хуэйшэн громко закричал:

– Эй! Смотрите! Там, среди огромных волн, парусное судно! Ему грозит смертельная опасность!

– Где? Где? – воскликнули его друзья.

– Смотрите прямо на северо-восток! Вон те белоснежные буруны – это ведь остров Длинные Горы? Они постепенно приближаются к нему!

Его друзья взглянули в подзорную трубу и заахали:

– Ай-я! Ай-я! В самом деле, оно в страшной опасности! Хорошо еще, что до берега не больше двадцати-тридцати ли, можно причалить!..

Прошло около часа, и судно подошло совсем близко. Все трое с замиранием сердца внимательно наблюдали за ним. Оказалось, что судно длиной около двадцати трех – двадцати четырех чжанов[13], – это был довольно крупный корабль. Капитан стоял на мостике, под мостиком четыре человека с трудом поворачивали штурвал. На шести мачтах висели старые, заплатанные паруса, и только на двух паруса имели сравнительно новый вид. Очевидно, это был восьмимачтовый бриг. Груз, который вез корабль, был, вероятно, очень тяжел, и друзья решили, что в трюме ценные товары. Людей, сидевших на палубе, – мужчин и женщин – они даже не пытались сосчитать. На судне не было ни навеса, ни чего-либо подобного, где можно было бы укрыться от ветра и солнца. Своим жалким видом люди на палубе походили на пассажиров третьего класса в поезде Пекин – Тяньцзинь. В лицо им бил холодный северный ветер, на одежде застывала белая пена от хлещущих волн. Они промокли насквозь и, изнемогая от голода и страха, дрожали, видимо, потеряв всякую надежду на спасение. Под каждым из восьми парусов стояло по два человека, травивших шкоты. На носу и на корме толпились люди, по одежде походившие на матросов. В правом борту уже зияла огромная выбоина размером около трех чжанов, и волны сквозь нее обрушивались на корабль. В том же борту виднелась еще одна трещина длиной примерно в чжан, через нее тоже просачивалась вода. Вообще в бортах не было ни одного места без вмятин и пробоин. Между тем восемь матросов, управлявших парусами, добросовестно травили шкоты. Все они были заняты только своими парусами и нисколько не пытались согласовывать свои действия, точно каждый из них плыл на отдельной лодке. Остальная команда сновала среди мужчин и женщин, едущих на корабле, и трудно было разобрать, что они там делали.

Наконец друзьям удалось рассмотреть их в подзорную трубу: матросы грабили пассажиров, отбирали у них припасы, сдирали одежду.

– Ах, негодяи! – не удержавшись, в ярости вскричал Вэнь Чжанбо, который отчетливо разглядел все это. – Вы только посмотрите: корабль того и гляди пойдет ко дну, а они и не думают, как бы поскорее добраться до берега, и вместо этого тиранят честных людей! Ух, я бы им сейчас!..

– Не надо сердиться, брат Вэнь! – вмешался Дэ Хуэйшэн. – Судно от нас всего в семи-восьми ли. Подождем, пока оно пристанет к берегу, и постараемся утихомирить их.

Как раз в этот момент они увидели, что на корабле убили нескольких человек и выбросили их тела за борт. На судне повернули руль, и оно снова стало удаляться в открытое море, на восток.

Вэнь Чжанбо в ярости затопал ногами:

– Стольким невинным людям суждено погибнуть от рук нескольких кормчих! Какая несправедливость! – Он помолчал немного и снова продолжал: – У подножия нашей горы есть рыбачьи лодки. Почему бы нам не взять одну и не поплыть к ним? Мы могли бы убить этих рулевых и заменить их другими! Тем самым мы спасли бы жизнь всем этим людям! Подумайте, какое благородное дело мы можем свершить, сколько радости оно нам принесет!

– Да, такой поступок принес бы нам моральное удовлетворение! – ответил Дэ Хуэйшэн. – Но вряд ли он уместен и увенчается успехом! Как вы считаете, брат Цань?

Лао Цань засмеялся:

– Брат Вэнь! В этом плане есть свой смысл, не знаю только, сколько полков ты хочешь взять с собой, чтобы отправиться туда?!

– Зачем шутить, брат Цань? – гневно ответил Вэнь Чжанбо. – Речь идет о человеческой жизни, каждая минута дорога, и наш долг немедленно отправиться на судно! Где вы найдете полки, которые бы пошли за вами?

– Но на корабле не меньше двухсот человек команды! – ответил Лао Цань. – Отправиться туда втроем – значит пойти на верную смерть, не имея к тому же никакой уверенности в успехе. Как ваше просвещенное мнение?

Вэнь Чжанбо задумался: довод был веским.

– Что же, по-вашему, мы должны делать? Смотреть сложа руки на то, как они убивают людей?

– По-моему, кормчие совершенно не виноваты, – ответил Лао Цань. – Паника на корабле началась по двум причинам. Во-первых, потому что они, привыкшие к тихой жизни, очутились в Великом океане. Когда ветер дует ровно, а волны небольшие, кормчие могут блеснуть своим искусством. Но стоит им попасть в шторм, как сегодня, и они тотчас задрожат от страха. Вторая причина кроется в том, что они не запаслись компасом. При ясной погоде они плывут по старинке, ориентируясь по Солнцу, Луне и звездам, и тогда почти не сбиваются с курса. Это называется «полагаться на милость неба». А чуть испортится погода, тучи скроют Солнце или Луну и звезды, и им уже не на что ориентироваться. Возможно, что они делают все, что в их силах, но, не зная, где север, юг, запад и восток, все больше уклоняются от курса. Теперь насчет предложенного плана. Надо последовать совету Вэнь Чжанбо и на рыбачьей лодке попытаться догнать корабль. Мы, безусловно, сможем это сделать: ведь корабль тяжел, а наша лодка будет легкой. Дадим им компас. Они определят точное направление и смогут двигаться. Потом надо будет научить капитана, как управлять при спокойной и при ветреной погоде. Если они послушаются нас, то им сразу же удастся пристать к берегу!

– Лао Цань совершенно прав, – воскликнул Дэ Хуэйшэн. – Мы должны немедленно это сделать, так как судно действительно в опасности!

Сказав это, все трое тотчас же покинули беседку, приказали слугам присмотреть за вещами, а сами, совершенно безоружные, взяв с собой самый точный компас, астролябию и еще несколько навигационных приборов, спустились с горы.

У подножия был причал, куда обычно приставали рыбачьи шхуны. Они выбрали легкую лодку, подняли парус и вихрем полетели вдогонку. К счастью, в тот день дул северный ветер, а это как нельзя более благоприятствовало им.

Очень быстро друзья очутились невдалеке от большого корабля, продолжая, однако, следить за ним в подзорную трубу. Наконец расстояние между лодкой и судном сократилось до десяти с лишним чжанов, уже слышны были голоса людей, находившихся на палубе. И кто бы мог подумать! На корабле, кроме матросов, обыскивавших народ, они увидели еще одного человека, который произносил речь. До них донеслись слова:

– Мало того что вы выложили свои кровные деньги за право ехать на этом корабле! Сам корабль тоже был сделан руками ваших отцов и дедов! А сейчас несколько кормчих довели его до такого состояния! Вся ваша жизнь – и старых и малых – вложена в этот корабль. Неужели мы будем безропотно ждать смерти и не найдем пути спасения? Жалкие, достойные смерти рабы!

Все молчали, подавленные его упреками. Вдруг из толпы выступило несколько человек.

– Господин! – заговорили они. – Ты сейчас сказал то, что мы давно лелеяли в душе, но не смели выразить. Ты разбудил нас! Нам стыдно, мы глубоко переживаем свой позор! Но научи же нас, что делать?!

Тогда человек сказал:

– Вы знаете, что мы живем сейчас в мире, где без денег и шагу не ступить! Если каждый из вас пожертвует на общее благо по нескольку монет, то мы покажем вам свое мужество! Мы будем биться не на жизнь, а на смерть и завоюем для вас желанную свободу на тысячи поколений! Ну что, согласны?..

Все разом захлопали в ладоши и оживились.

Услышав все это, Вэнь Чжанбо сказал друзьям:

– Не думал я, что на корабле окажется такой мужественный и решительный герой! Если бы мы знали об этом раньше, то не было бы необходимости спешить сюда.

– Давайте покамест приспустим немного парус! – предложил Дэ Хуэйшэн. – Будем не спеша следовать за кораблем и посмотрим, как будут развиваться события. Если ничего особенного не случится, вернемся назад.

– Вы совершенно правы, брат Дэ! – промолвил Лао Цань. – Боюсь только, что этот человек ни на что не способен. На мой взгляд, он лишь стремится с помощью нескольких умных фраз выманить деньги!

Парус на лодке был спущен, и они медленно подплыли к корме судна. Им было видно, как люди на корабле отдают деньги человеку, произносившему речь, желая, видимо, посмотреть на то, как он будет действовать. Кто мог предполагать, что говоривший, получив изрядное количество денег, отойдет на почтительное расстояние, так чтобы толпа уже не могла причинить ему вреда, расставит ноги и громко крикнет:

– У настоящего человека в жилах течет горячая кровь! Вы не люди! Вы холодные пресмыкающиеся! Почему вы не спешите избить рулевых?.. Почему не уничтожаете всех этих матросов?!

Несколько легковерных юношей, послушавшись его, бросились на рулевых, а другие стали громко бранить капитана – но все они были тут же убиты либо выброшены за борт.

Тогда человек, произносивший речь, взобрался на возвышение и снова громко закричал:

– Почему вы не объединитесь? Неужели думаете, что общими усилиями вам не удастся победить их?

Но среди пассажиров нашелся пожилой и опытный человек.

– Люди! Нельзя поднимать беспорядок! – громко крикнул он. – Если мы станем действовать так, как он говорит, наш корабль погибнет прежде, чем мы успеем разделить плоды победы! Ни в коем случае не следует так поступать!

Услыхав эти слова, Дэ Хуэйшэн насмешливо обратился к Вэнь Чжанбо:

– Оказывается, здешний герой беспокоится лишь о том, как бы заполучить деньги. А на кровопролитие толкает других!

– К счастью, там все же есть несколько зрелых, рассудительных людей, – промолвил Лао Цань. – Если бы не они, корабль давно бы погиб!

Друзья снова натянули парус, полотнище наполнилось ветром, и они быстро подошли к кораблю. Кормчий багром зацепился за борт, подтянул лодку, и они втроем поднялись на палубу. Подойдя к рубке, они с глубоким почтением произнесли слова приветствия, а затем, вынув компас и астролябию, протянули их рулевому. Тот спокойно взглянул на все это и спросил:

– Для чего они? Как пользоваться этими вещами?..

Но в этот момент среди матросов поднялся ропот, который перерос в крик:

– Капитан! Капитан! Не поддавайся обману! Вещь, которую они принесли тебе, – заморский компас! Это наверняка изменники, подосланные заморскими дьяволами, христиане! Они продали наш корабль заморским дьяволам, у них взяли компас! Прикажи тотчас связать и казнить их, дабы избежать опасных последствий! Разговаривать с ними, да еще пользоваться их компасом, все равно что получить задаток от иностранных чертей! Они отберут у нас корабль!..

Кто мог ожидать, что этот ропот всколыхнет всех, кто был на корабле. Герой, произносивший речь, тоже закричал:

– Это изменники, продавшие корабль! Убивайте их!

Капитан и рулевые заколебались. Один из них, приходившийся капитану дядей, тихонько сказал:

– Вы пришли к нам с добрыми намерениями! Но против всеобщего гнева трудно идти! Скорей уходите!

Со слезами на глазах друзья поспешно возвратились в лодку. Но люди на судне, не успевшие излить свою ярость, увидев, что те уходят, стали швырять в них обломками мачт и досок. Подумайте, могла ли маленькая рыбачья лодочка выдержать такие удары? В одно мгновение она была разбита вдребезги, и друзья почувствовали, что погружаются в воду.

Что же случилось с ними в дальнейшем, вы узнаете из следующей главы.

Итак, лодка была разбита и Лао Цань стал погружаться в море. Чувствуя, что ему не спастись, он закрыл глаза и с трепетом ощущал, как тело его, колеблемое, словно опавший листок, поглощается пучиной и стремительно несется на дно. Вдруг он услышал, как кто-то кричит у него над самым ухом:

– Господин, вставайте! Господин, вставайте! Уже стемнело. В столовой давно подано на стол!..

Лао Цань в смятении открыл глаза, с минуту смотрел непонимающим взором и потом промолвил: «А! Оказывается, это был только сон!»

Прошло несколько дней, и Лао Цань сказал управляющему:

– Погода становится все холоднее. Болезнь хозяина больше не повторится. А на следующий год, если я смогу быть чем-нибудь полезен, то снова приду и приложу все свои старания, чтобы вылечить хозяина. А сейчас я хочу отправиться в окружной город Цзинань, полюбоваться видом на озеро Даминху!

Управляющий всячески пытался удержать его, но это ему не удалось. Оставалось лишь устроить вечером в честь Лао Цаня прощальный пир и дать ему тысячу лянов серебра в виде вознаграждения за труды.

Лао Цань поблагодарил, собрал вещи и, распрощавшись, тронулся в путь. На протяжении всей дороги он видел осенние горы, стоящие в красной листве, желтые цветы на старых огородах и совершенно не ощущал скуки или одиночества. Добравшись до Цзинани, он въехал в город. У каждого дома был источник, над крышами склонялись развесистые тополя – все это показалось Лао Цаню еще более прелестным, чем родные картины юга. Доехав до улицы Сяобучжэнсы, он обнаружил постоялый двор под названием «Блестящая карьера». Лао Цань снял с коляски свои вещи, расплатился с возчиком, быстро поужинал и тотчас заснул.

На следующий день он встал рано, поел немного и, позванивая колокольчиком[16], начал лениво бродить по улицам. К полудню он дошел до моста Цюехуацяо, нанял маленькую лодку и, с силой налегая на весла, поплыл к северу. Вскоре он оказался перед беседкой Лисятин. Лао Цань причалил к берегу и направился к беседке. Войдя в большие ворота, он очутился перед самим сооружением. На беседке, с которой наполовину уже слез лак, висели две вертикальные надписи:

Сверху было добавлено: «Изречение Ду Гунбу»[17], а внизу: «Начертал Хэ Шаоцзи[18] из Даочжоу».

Рядом с беседкой находилось еще несколько домов, но они уже не представляли собой ничего интересного. Лао Цань возвратился в лодку и стал грести на запад. Вскоре он достиг берега, на котором виднелся буддийский храм князя Те. Как вы думаете, кем был этот князь Те? Это был тот самый Те Сюань[19] («Железный посох»), который в начале эпохи Мин[20] причинил столько неприятностей князю Яньвану! Потомки глубоко чтят его за верность и справедливость. До сих пор во время весенних и осенних праздников жители приходят сюда и зажигают в честь него ароматные курения.

Когда стоишь перед храмом князя Те, достаточно бросить взгляд на юг, чтобы увидеть на другой стороне озера буддийские храмы и монастыри, разбросанные по склону горы Тысячи Будд[21] среди иссиня-зеленых сосен и изумрудных кипарисов. Здесь каждый цвет приобретает особый оттенок: красный – огненно-красен, белый сверкает снежной белизной, синий напоминает о голубом небе, зеленый отливает бирюзой. И посреди них местами вкраплены ярко-красные клены: как будто перед вами на несколько десятков ли ширмой встала огромная панорама, написанная художником сунской эпохи Чжао Босюнем[22]. Лао Цань постоял так некоторое время, вздыхая от восхищения, и вдруг услышал звуки рыбацкой песни. Он взглянул вниз, но поверхность озера была прозрачно блестящей, точно зеркало, и в нем отчетливо отражалась гора Тысячи Будд. Впрочем, и храмы, и деревья на берегу выглядели особенно красочно и казались еще более прекрасными, нежели те, что находились на горе. От южного берега вверх шла городская улица, но ее не было видно – она заслонялась сплошной стеной камыша.

Стояла пора цветения, и масса белых лепестков, отражавших косые пробивавшиеся сквозь легкий туман лучи восходящего солнца, казалась мягким розоватым ковром, устилающим склоны обеих гор. Зрелище было поистине изумительным!

«Здесь такой прекрасный пейзаж, почему же нет гуляющих?» – подумал Лао Цань. Полюбовавшись еще немного, он повернулся и пошел к воротам храма. На колоннах он снова увидел параллельные надписи:

«Да, действительно!» – невольно кивнул головой Лао Цань. Он вошел в ворота. Прямо перед ним возвышался храм князя Те, а на востоке виднелся пруд, покрытый лотосовыми цветами. Пройдя извилистую галерею, он подошел к восточному берегу пруда. Здесь были небольшие круглые ворота. К востоку от них стояло старое здание. На нем красовалась ветхая надпись: «Храм феи вод». На истрепанных вертикальных свитках внутри кумирни было написано:

Глубокой ночью нарядная лодка плывет сквозь цветы лотоса».

Миновав храм феи вод, Лао Цань снова спустился к лодке и поплыл назад, к беседке Лисятин. Лодка плыла меж листьев и цветов лотоса. Высохшие стебли, шелестя, терлись о борта, с криком улетела спугнутая птица. Крупные коробочки с семенами лотоса непрерывно заглядывали в окна каюты. Лао Цань машинально сорвал несколько штук и, разжевывая семена, продолжал грести к мосту Цюехуацяо.

Добравшись до моста, он почувствовал близость человеческого жилья – появились носильщики, торговцы с ручными тележками, чиновники в маленьких паланкинах, крытых синим сукном. За одним из паланкинов, наклонив голову и тяжело дыша, бежал слуга в шапке с красной кисточкой. Он держал под мышкой папку с бумагами, а свободной рукой утирал пот с лица.

На улице играли ребятишки. Пробегая мимо, носильщик задел одного из них ногой, и тот заревел во все горло. На крик выбежала мать, спрашивая: «Кто тебя ушиб? Кто тебя ушиб?» Но тот заливался пуще прежнего и не отвечал. Мать долго приставала к нему с расспросами. Наконец ребенок сквозь слезы выдавил: «Носильщик!..» Мать посмотрела на дорогу, но того уже и след простыл. Женщина взяла ребенка за руку и, проворчав про себя ругательство, возвратилась в дом.

От моста Цюехуацяо Лао Цань медленно побрел на юг, к улице Сяобучжэнсы. Подняв голову, он вдруг увидел, что на стене приклеен небольшой листок желтой бумаги. На нем крупными иероглифами было написано: «Исполнение сказов под барабан», а рядом строчка мелких иероглифов: «24 число, сад озера Минху». Листок еще не совсем просох, и Лао Цань подумал, что его, вероятно, только что приклеили. В чем тут дело, он не знал, так как в других местах ничего подобного не видел. Он шел и раздумывал, что бы это могло значить, как вдруг до него донесся разговор двух разносчиков:

– Завтра выступает Белая красавица. Пожалуй, нам не стоит заниматься торговлей. Пойдем послушаем ее!

Через некоторое время он снова услышал, как в магазине один приказчик сказал другому:

– В прошлый раз, когда выступала Белая красавица, ты отпрашивался у хозяина, а завтра мой черед!

Итак, пока Лао Цань шел, он все время слышал разговоры, касающиеся этой темы. Он изумился: «Что это за Белая красавица? Неужели она так хорошо исполняет сказы? Любопытно, что крошечное объявление всколыхнуло весь город».

Погруженный в свои мысли, он дошел до ворот гостиницы «Блестящая карьера». Едва Лао Цань показался в дверях, как к нему подскочил слуга.

– Что прикажете подать на ужин, господин? – спросил он.

Лао Цань коротко ответил на вопрос и, воспользовавшись случаем, добавил:

– Что это у вас здесь за «сказы под барабан»? Почему они всех так взбудоражили?

– Ну да, господин, конечно, не в курсе дела! – воскликнул слуга. – «Сказы под барабан» – это шаньдунские деревенские мелодии. Они исполняются под аккомпанемент барабана и кастаньет, поэтому иногда носят название «песни под барабан и кастаньеты». В них рассказываются древние предания, так что удивительного здесь, собственно говоря, ничего нет. Но поражает другое: две сестры – Белая и Черная девушки из семьи Ван. Эта Белая девушка – подлинное имя ее Ван Сяоюй[23] – настоящий самородок, чудо! Она уже двенадцати или тринадцати лет научилась исполнять сказы, но ей не нравились деревенские мелодии, в них она не находила ничего интересного. Тогда она стала посещать театр, слушала классическую оперу и теперь с первого раза может воспроизвести любой мотив. Даже арии, исполнявшиеся великими актерами Юй Саньшэном, Чэн Чжангэном, Чжан Эркуем[24], она запоминает с первого раза! Голос у нее сильный – сколько угодно может тянуть и какую хочешь высокую ноту споет. Возьмет, бывало, южную песню – из Кунынаня или другого места, да так ловко переделает на сказ под барабан!.. В общем, не прошло и двух-трех лет, как она сама стала сочинять мелодии, и люди, слушавшие, как она исполняет сказы, были тронуты до глубины души. Сегодня уже вывешено объявление о том, что завтра она будет выступать. Если не верите мне, сходите послушайте – и сами все узнаете. Только приходите пораньше: хоть она и начинает петь в час дня, мест не будет уже к десяти!

Лао Цань выслушал его без особого доверия. На следующий день он встал в шесть часов утра, но не пошел сразу в сад, а сперва отправился к южным воротам посмотреть на колодец Шуня[25]. Потом вышел через южные ворота и повернул к подножию горы Лишань, чтобы посмотреть на место, где, по преданию, пахал сам великий Шунь. Когда он наконец возвратился в гостиницу, было уже около девяти часов. Он быстро позавтракал и направился к озеру Минху – в это время было только десять часов утра.

«Сад озера Минху» представлял собой просторное помещение. Перед сценой стояло больше сотни столиков. Лао Цань вошел внутрь, там было уже полно людей. Лишь в середине оставалось несколько столиков, за которыми никто не сидел, но и на них были наклеены аккуратные бумажные полоски с надписями: «Забронировано за инспектором», «Забронировано за экзаменатором» и т. д. Лао Цань долго высматривал свободное местечко, но некуда было даже ногу поставить. Ему ничего не оставалось, как вынуть двести монет, вручить их распорядителю и получить от него маленькую скамеечку. Примостившись между рядами, Лао Цань уселся. На сцену вынесли небольшой столик, на котором лежали барабан и две железные пластинки. Лао Цань подумал, что это, вероятно, и есть кастаньеты. Рядом лежал трехструнный инструмент саньсяньцзы. Из-за стола виднелись два стула. Больше ничего не было – огромная сцена казалась совершенно пустой. Лао Цань невольно улыбнулся.

По залу протискивалось добрых полтора десятка торговцев с корзинами на голове, продававших печеные лепешки тем, кто не успел как следует поесть дома.

К одиннадцати часам у дверей постепенно стали скапливаться паланкины. Множество чиновников, уже переодевшихся в обычное платье, с семьями входили в театр. Еще не было двенадцати часов, а все передние столы были уже заняты. Но время от времени входили новые зрители. Бросив взгляд на занятые места, возвращались за скамеечками, а затем устраивались между рядами. Входящие приветствовали друг друга: одни кланялись, другие почтительно складывали руки, но чаще все-таки раскланивались. Все громко и непринужденно разговаривали и смеялись. Значительная часть зрителей – не считая тех, кто сидел за передними столиками, – принадлежала, судя по всему, к торговому сословию. Другие напоминали провинциальных ученых. Люди громко шептались между собой, кругом стоял несмолкаемый гул голосов. Невозможно было понять, кто о чем говорит, да Лао Цань и не хотел в этом разбираться.

В половине первого на сцене показался мужчина, одетый в длинный синий халат, с длинным прыщавым лицом, похожим на сморщенную корку большого фучжоуского мандарина. Вид у него был отталкивающий. Двигался он почти неслышно и, не произнеся ни слова, сел на крайний стул, стоявший слева за столиком. Не спеша взял инструмент, настроил его и сыграл несколько коротких мелодий. Присутствующие слушали его без особого внимания. Потом он стал играть большую вещь, названия которой Лао Цань не знал. И только под конец все вдруг увидели, как пальцы музыканта быстрее забегали по струнам, и мелодия, то высокая, то низкая, то быстрая, то медленная, лилась, проникая в душу, будя самые сокровенные чувства. Казалось, не пять, а сотни подвижных ловких пальцев перебегают по десяткам струн. В зале раздались громкие крики одобрения, к счастью не заглушавшие музыки.

Но вот мелодия оборвалась, музыкант кончил играть. Кто-то поднес Лао Цаню чай.

Прошло несколько минут, и из-за занавеси вдруг выпорхнула девушка лет шестнадцати-семнадцати, с белым овальным личиком и волосами, собранными в пучок. В ушах блестели серебряные сережки. На ней была синяя курточка и синие штаны с черной оторочкой. Платье ее, сшитое из грубой материи, поражало аккуратностью и чистотой. Она тоже села на стул. Музыкант поднял инструмент и начал тихонько наигрывать. Девушка встала, взяла в левую руку кастаньеты и, зажав их между пальцами, стала легонько постукивать в такт музыке. В правой руке она держала барабанную палочку. Все, затаив дыхание, прислушивались к звукам инструмента, как вдруг ударил барабан, и полилась песня. Звуки переливались, чистые и хрупкие, они, казалось, набирали высоту, словно молодая иволга, вырвавшаяся на волю, или ласточка, возвращающаяся в свое гнездо. Мелодия то плавно лилась, то стремительно летела, то взмывала к небу, то опускалась на землю. Временами казалось, что вот он – предел совершенства, в этом вся песня, но каждое изменение несло с собой что-то новое, своеобразное и неожиданное.

Один из сидевших рядом тихонько спросил у своего соседа:

– Это, вероятно, и есть Белая красавица?

Тот отвечал:

– Нет! Это Черная красавица, ее младшая сестра. Всем песням она научилась у своей сестры – Белой красавицы. Но ни в какое сравнение с той она, конечно, не идет! Достоинства ее пения можно описать, а вот обаяние Белой красавицы невозможно даже выразить словами. Если искусству Черной еще можно научиться, то искусство Белой красавицы непостижимо! Вспомните только, кто из мечтавших сделаться настоящим артистом не пытался учиться у них? Девушки из увеселительных заведений пытались подражать им, но научились исполнять не больше одного-двух куплетов, и то лишь так, как поет Черная красавица. Ни одна из них не могла достичь и десятой доли искусства Белой!

Пока они беседовали, Черная девушка давно уже кончила петь и ушла за кулисы. В театре, переполненном людьми, снова поднялся гомон и смех. Продавцы тыквенных семечек, земляных и грецких орехов и боярышника громко предлагали свой товар.

В этот момент в глубине сцены снова появилась девушка. На вид ей можно было дать не более восемнадцати-девятнадцати лет, одета она была так же, как и предыдущая. У нее было овальное личико и белая чистая кожа, красота ее мало чем отличалась от обычной девичьей красоты. Но в ее изяществе не было ни капли жеманства, чувствовалось, что чистота ее не холодна. Она вышла, чуть наклонив головку, встала за столиком и щелкнула несколько раз кастаньетами. И о чудо! Пластинки в ее руках зазвенели так, словно в них была сосредоточена целая гамма звуков. Затем она легонько тронула палочками барабан и только после этого подняла голову и окинула взглядом зал. Глаза ее были прозрачны, словно осенние воды, они горели, как звезды, как драгоценные жемчужины, и напоминали черные бусинки на сверкающем белом фоне. Она окинула всех взглядом – и даже люди, сидевшие в самых дальних углах, вдруг почувствовали: «Ван Сяоюй увидела меня!» А о тех, кто сидел близко, нечего и говорить. В театре стало совсем тихо, такой тишины не бывало даже при появлении императора! Если бы в этот момент на пол упала иголка, все бы услышали это.

Ван Сяоюй приоткрыла алые губы и, блеснув зубками, пропела несколько куплетов. Вначале голос ее звучал не очень твердо, но, несмотря на это, в нем слышалась какая-то неизъяснимая прелесть, ласкающая слух, от него становилось теплее на душе. Людям казалось, что в каждую частицу их тела проникает животворная влага плода жизни[26], и все их существо наслаждалось и ликовало. Девушка пропела несколько куплетов. Голос ее звучал все выше и сильнее и вдруг зазвенел, словно стальная нить, пущенная в небо, вызвав единодушное восхищение слушателей. Кто мог подумать, что на такой головокружительной высоте голос может еще переливаться? Звук метался, точно поднимаясь с запада пика Аолаофын на священную гору Тайшань. Вначале казалось, будто он парит над пропастью страшной глубины, прорезая небо; но потом он опускался на пик и снова взмывал на скалу Шаньцзыяй, которая еще выше, чем Аолаофын; затем – на Наньтяньмынь, и чем выше, тем круче и опаснее, а чем опаснее, тем удивительнее!

Вдруг голос оборвался. Но вскоре с удвоенной силой снова стал подниматься ввысь, словно летящая змейка, извивающаяся между тридцатью шестью пиками гор Хуаныпань, которая может в одно мгновение пролететь их все.

С этого момента голос начал постепенно затихать, все удаляясь и удаляясь, и наконец замер. Люди сидели затаив дыхание, боясь шелохнуться. Еле слышные звуки песни доносились как будто из-под земли. Но неожиданно песня ракетой взвилась в небо и, меняя миллионы раз свою окраску, металась там огненным пламенем, переплетаясь с какой-то широкой, раздольной мелодией. Пальцы музыканта напряженно бегали по струнам, извлекая то высокие, то низкие звуки, гармонировавшие с голосом. Казалось, что это поют птицы среди весенних цветов. Слушатели не успевали уловить всех звуков и не знали, что прекраснее – голос или звук инструмента. Как раз в этот момент прозвучал неожиданный странный аккорд, и человек и инструмент замолкли. В тот же миг в театре поднялась буря криков восторга и одобрения.

Наконец шум стих, и все услышали, как один молодой человек, сидевший у самой сцены, – на вид ему можно было дать не больше тридцати лет – проговорил с хунаньским акцентом:

– В свое время я читал в одной из книг мысли древних о достоинствах музыки. Там были такие слова: «Три дня царит эхо их песен под сводами дома»[27]. Я никак не мог поверить и все думал, как же песня может царить под сводами целых три дня? Но когда я в первый раз услышал, как поет Ван Сяоюй, я понял всю мудрость изречения древних. Всякий раз после того как я слышал ее пение, в ушах у меня несколько дней подряд звучала ее песня. О занятиях и говорить нечего – душа не лежала ни к чему, и я чувствовал только, что «три дня» – сказано слишком слабо. Вот в словах «три месяца мяса в рот не брал», сказанных о Конфуции[28], глубже передано подобное состояние!

И все окружающие заговорили:

– Господин Мын Сян сказал очень правильно. Он выразил наши собственные чувства!

Через некоторое время вновь вышла Черная красавица и спела один куплет, а под конец еще раз показалась на сцене Белая. На этот раз она пела песню, которая, как говорили окружающие, называлась «Песней о черном осле». Лао Цань внимательно слушал. Это была история о том, как один молодой человек увидел прекрасную девушку на черном осле. Впрочем, в песне говорилось в основном о том, как был прекрасен осел, а когда дело дошло до описания красавицы, было сказано всего несколько слов, и песня окончилась. Песенка исполнялась под кастаньеты, причем к концу темп становился все быстрее. Всю ее прелесть можно было выразить словами Бай Сяншаня[29]: «Словно крупные и мелкие жемчужины падают на блюдо из яшмы». Когда темп достигал предельной быстроты, казалось, невозможно было уловить смысл. Но Белая красавица пела, отчетливо произнося каждое слово, и эти слова глубоко проникали в душу людей. Только она одна могла добиться этого. Впрочем, ничто не могло сравниться с той, первой песней.

Было около пяти часов, и все надеялись, что Ван Сяоюй споет еще. Уж на этот раз она, безусловно, исполнит настоящий шедевр!

Но если вы хотите знать, чем все это кончилось, прочтите следующую главу.

Итак, все решили, что еще рано и Ван Сяоюй споет еще. Никто не ожидал, что вместо нее выйдет ее младшая сестра, споет несколько куплетов и на этом представление закончится. Все разом зашумели и разошлись.

На следующий день Лао Цань вспомнил, что дома у него лежит тысяча лян серебра, и забеспокоился об их судьбе. Он тотчас вышел из ворот и отправился на главную улицу в меняльную контору под названием «Процветание». Лао Цань взял из тысячи лян восемьсот и перевел их домой, в Сюйчжоу, а себе оставил лишь немногим больше сотни. В тот же день на главной улице он купил себе отрез шелка и большой кусок сукна. Возвратившись в гостиницу, он позвал портного и заказал себе стеганый халат. Стоял конец сентября, и, хотя было еще тепло, Лао Цань знал, что скоро подует северо-западный ветер и тогда придется сразу переходить на ватную одежду. Дав соответствующие указания портному, он вышел через западные ворота и направился к источнику Прыгающие струи, рассчитывая выпить там чашку чая.

Этот источник был одним из семидесяти двух знаменитых источников в округе Цзинань. Перед ним простирался большой пруд площадью в четыре или пять му[30]. С обеих сторон из него симметрично выходили два рукава. В пруду слышалось непрерывное журчание проточной воды; в середине били три сильных источника. Их струи поднимались над водой на два-три чи[31]. Старожилы говорили, будто в прежнее время высота струи достигала пяти-шести чи, а потом, когда стали очищать пруд, неизвестно отчего струи стали бить слабее, но, во всяком случае, не хуже фонтанов.

На северном берегу пруда стоял храм святого Люя[32]. К храму были пристроены навесы для защиты от солнца. Под ними в тени стояло несколько столиков и скамеек, где подавали чай, и путешественники часто останавливались тут передохнуть.

Выпив чая, Лао Цань вышел через задние ворота храма и повернул на восток в поисках источника Золотая Нить. Он миновал одни, затем другие ворота и увидал колодец Тоусяцзин. По преданию, на этом самом месте пировал когда-то Чэнь Цзунь[33]. Лао Цань снова повернул на запад, прошел в массивные двери и оказался в павильоне бабочек, впереди и позади которого находились источники. За павильоном росли бананы. На некоторых из них еще сохранились прошлогодние пожелтевшие листья, но все остальные сливались в сплошное зеленое море. В северо-западной части сада, среди банановой рощи, виднелся маленький квадратный бассейн. Это и был источник Золотая Нить, второй из четырех знаменитых источников.

«Что это за четыре знаменитых источника?» – спросите вы. А вот те самые источники, о которых я уже говорил: Прыгающие Струи, Золотая Нить, источник Черного Тигра, что находится за южными воротами, и Жемчужный источник, расположенный во дворе окружного управления, – они и называются четырьмя знаменитыми источниками.

В описываемом бассейне, по преданию, тянулась золотая нить. Как ни присматривался Лао Цань, подходя к бассейну то справа, то слева, он не увидел не только золотой нити, но даже железной проволоки. К счастью, в этот момент к источнику подошел человек на вид весьма образованный. Лао Цань с поклоном обратился к нему и спросил, есть ли здесь на самом деле золотая нить или это только игра воображения. Ученый человек подвел Лао Цаня к самой воде, наклонился, повернул голову набок и стал глядеть в воду.

– Смотрите! – промолвил он. – На воде виднеется нить, кажется, будто она плавает на поверхности и испускает золотые лучи. Видите?

Лао Цань склонил голову и посмотрел так же, как и его провожатый. Некоторое время он глядел молча, потом вдруг вскрикнул:

– Вижу! Вижу! А отчего это? – И, подумав, сам объяснил: – Наверное, со дна бассейна бьют два ключа, которые с силой сталкиваются друг с другом. Поэтому в центре и образуется такая нить!

– Этот источник известен уже много сот лет! – заметил ученый муж. – Неужели вы думаете, что ключи могли просуществовать столь длительное время и притом без всяких изменений?

– Нет, вы посмотрите! – запротестовал Лао Цань. – Ведь нить колеблется из стороны в сторону! Это, вероятно, происходит оттого, что силы двух ключей неравны.

После некоторого раздумья ученый согласился с ним и кивнул головой. Поговорив, они разошлись каждый своей дорогой.

Лао Цань покинул источник Золотая Нить и отправился вдоль городской стены. Обогнув башню, пошел по городской улице прямо на восток. Здесь, за южными воротами города, протекала широкая река. Ключевая вода в реке была чистой и прозрачной, так что можно было ясно разглядеть рыбок, игравших на дне. Водоросли, казалось, были длиной более сажени и плавно колыхались. Лао Цань шел вдоль берега, любуясь чистыми водами реки. Взглянув на юг, он увидел несколько больших прямоугольных прудов, на прибрежных камнях женщины колотили вальками белье. Вскоре перед ним открылся еще один большой пруд, к югу от которого стоял домик, сделанный из самана. Подойдя ближе, Лао Цань понял, что это чайная, вошел внутрь и сел у окна, выходящего на север. Слуга заварил ему чай. Чайник был местной работы, но сделанный по образцу исинских[34].

Лао Цань уселся и спросил у слуги:

– Я слышал, что у вас здесь есть источник Черного Тигра. Как бы узнать, где он находится?

Слуга рассмеялся:

– Господин, взгляните в окно, и вы увидите источник Черного Тигра!

Лао Цань выглянул в окно. Внизу он увидел изваянного из камня тигра, с головой более двух чи в длину и более чи в ширину. Из пасти тигра с большой силой бил фонтан. Воды источника текли от одного берега к другому, затем расстилались и впадали в реку. Долго сидел здесь Лао Цань, наблюдая за тем, как вечернее солнце постепенно опускалось за горы, затем уплатил за чай и через южные городские ворота медленно возвратился в свое жилище.

Когда наступил следующий день, Лао Цань почувствовал, что он уже достаточно нагулялся. Он взял свой колокольчик и отправился бродить по улицам. Пройдя губернское управление, он увидел в переулке, который вел на запад, небольшой дом. На широких воротах, обращенных к югу, висела табличка: «Дом господина Гао». Тут только Лао Цань заметил, что в воротах стоит человек с длинным худым лицом, одетый в просторную фиолетовую куртку на вате, и держит в руках кальян из светлой европейской латуни. Вид у него был печальный. Завидев Лао Цаня, он крикнул:

– Господин! Господин! Вы умеете лечить горло?

– Кое-что в этом понимаю.

– Тогда прошу вас пройти в дом!

Они вошли в ворота и, свернув на запад, оказались в большой гостиной, обставленной со вкусом и украшенной свитками с надписями и картинами, большинство из которых были выполнены знаменитыми в то время художниками. Но из всех картин особенно выделялась одна, висевшая посредине и написанная с наибольшим мастерством. Она изображала человека: шапку, одежду, пояс раздувал ветер. Вероятно, это был сюжет «Лецзы[35] управляет вихрем». Иероглифы в названии картины – «Буйный ветер» – были написаны великолепно.

Хозяин и гость уселись и спросили друг друга об имени и фамилии. Оказалось, что хозяин родом из провинции Цзянсу. Он носил прозвище Шаоинь и служил в канцелярии губернского управления.

– Вот уже пять дней, как у одной из моих наложниц болит горло. Сегодня она не могла даже пить. Прошу вас, господин, скажите, можно ее вылечить?

– Я ничего не могу сказать до тех пор, пока не узнаю, чем она больна! – молвил Лао Цань.

Господин Гао велел слуге сходить во внутренние покои и сказать, что пришел лекарь.

Затем они вместе миновали вторые ворота и очутились в просторных внутренних покоях, состоявших из трех комнат. Когда они вошли в прихожую, старуха-нянька откинула занавеску у дверей, ведущих в западную комнату, и произнесла:

– Прошу вас зайти!

Они зашли. У западной стены, ближе к северной ее стороне, стояла широкая деревянная кровать. Над ней свисал полог из легкой пестрой материи. Перед кроватью, у западной стены, стояли небольшой столик и две скамеечки.

Господин Гао пригласил Лао Цаня сесть. Из-под полога высунулась женская рука. Нянька торопливо подложила под нее несколько книг. Лао Цань пощупал одну руку, затем вторую.

– Пульс учащенный. Воспаление тормозится холодом, и жару некуда выйти. Поэтому положение больной становится все более тяжелым. Позвольте посмотреть горло! – сказал Лао Цань.

Господин Гао откинул полог. Взору Лао Цаня предстала молодая женщина лет двадцати. Лицо у нее было красным, воспаленным, вид измученный. Господин Гао осторожно приподнял женщину так, чтобы свет из окна падал на нее.

Лао Цань осмотрел горло больной. Бледно-красные опухоли с обеих сторон, казалось, готовы были сомкнуться.

– Болезнь в сущности не так уж тяжела! – обратился он к господину Гао. – Сначала было просто небольшое воспаление, но доктора, видимо, осложнили его своими горькими и холодными лекарствами, и жару некуда было деться. К тому же у больной, должно быть, подавленное состояние. Я думаю, сейчас ей нужно дать двойную дозу жаропонижающего, и все будет в порядке!

Он вынул из своего мешка бутылочку с какой-то жидкостью и с помощью специальной пипетки впрыснул в горло женщине немного лекарства. Затем он возвратился в гостиную и выписал рецепт: «Отвар из травы цзегэн со сладковатыми побегами». Это лекарство представляло собой вытяжку из восьми растений: шэнгань, репейника, цзинцзе, дикого копра, мяты, магнолии, фейхоа и корней свежего лотоса. Выписав рецепт, Лао Цань вручил его хозяину.

– Прекрасно, – промолвил тот. – Но скажите, сколько раз она должна принимать это лекарство?

– Сегодня пусть примет два раза. А завтра я снова приду и осмотрю ее.

– Позвольте поинтересоваться, сколько вы хотите за лечение?

– Я обычно не назначаю определенной цены, – ответил Лао Цань. – Когда буду голоден, поднесите чашку риса. Если уехать будет не на что, пожалуете на дорожные расходы, и довольно. Разумеется, все это только в том случае, если госпожа выздоровеет!

– Ну раз так, – произнес господин Гао, – лечите ее, и я непременно отблагодарю вас. Где вы живете? Если случится что-нибудь непредвиденное, хотелось бы иметь возможность послать за вами человека.

– На улице Сяобучжэнсы, в гостинице «Блестящая карьера», – отвечал Лао Цань.

На этом они расстались. Лао Цань каждый день являлся в дом Гао. Через три-четыре дня опухоль спала и женщина почувствовала себя здоровой. Господин Гао был вне себя от радости. Он послал Лао Цаню в знак благодарности восемь лянов серебра и заказал пир в ресторане «Бэйчжу-лоу», пригласив всех своих сослуживцев по гражданскому отделению. Вскоре имя Лао Цаня было у всех на устах.

Один передал десяти, десять – сотне, и вот чиновники и секретари стали наперебой приглашать Лао Цаня, посылая за ним паланкины, так что у того почти не оставалось свободного времени. В один из этих дней, когда Лао Цань был снова приглашен в ресторан «Бэйчжулоу», человек, сидевший на почетном месте справа от него, сказал:

– А его превосходительство Юй скоро получит должность управляющего округом Цаочжоу!

– Но ведь его очередь на должность еще очень далеко! – воскликнул другой гость, сидевший слева от Лао Цаня. – Почему он вдруг замещает вакансию?

– Потому что он отлично расправляется с разбойниками! – ответил первый. – Не прошло и года, как на дорогах даже потерянного не поднимают. Вот губернатор провинции и решил, что он человек незаурядный. Недавно кто-то сказал губернатору: «Я проезжал через деревню N округа Цаочжоу и собственными глазами видел: лежит на краю дороги узел из синего холста, и никто его не подбирает». Я спросил у местных жителей: «Чей это узел? Почему его никто не возьмет?» А они отвечают: «Прошлой ночью кто-то обронил». – «Так почему же вы не поднимете?» Крестьяне засмеялись, покачали головой и говорят: «Мы не хотим губить свои семьи!» Вы видите: на дорогах не подбирают потерянного! Выходит, не лгали древние люди – мы сами начинаем приходить к этому!

Губернатор выслушал его и очень обрадовался. С тех пор он и решил во что бы то ни стало повысить Юя в должности.

– Его превосходительство – человек способный, но не кажется ли вам, что он слишком уж лют? Еще и года не прошло, а он сгноил в клетках более двух тысяч жителей! Неужели все они преступники?! – промолвил тот, что сидел слева.

– Что и говорить. Конечно, были и невинные… – сказал человек, сидевший рядом с Лао Цанем.

– У жестоких чиновников испокон веков так: издали их правление кажется идеальным. Все вы помните время, когда Чан Живодер правил округом Янчжоу. Разве тогда не было то же самое? А в результате что получилось? Люди стали смотреть на него исподлобья, вот и все! – подхватил один из гостей.

– Надо сказать честно: его превосходительство жесток, – промолвил другой гость. – Но и у жителей округа Цаочжоу нравы отвратительны. Когда я правил в Цаочжоу, грабежи случались чуть ли не каждый день. Я содержал отряд в двести человек, но от них никакого проку не было – как от кошек, которые не ловят мышей! Мало того, почти все разбойники, которых хватали в моих уездах, оказывались либо честными крестьянами, либо людьми, которых бандиты угрозами заставили стеречь краденых ослов или лошадей. А настоящих бандитов на сотню набиралось едва ли несколько человек. Сейчас его превосходительство Юй пронесся над ними, подобно урагану, и дела об ограблении совершенно исчезли. Когда я вспоминаю о том, что было при мне, то не знаю, куда деваться от стыда!

– На мой непросвещенный взгляд, – возразил гость, сидевший слева от Лао Цаня, – разумнее было бы сократить число жертв. Боюсь, что упомянутому человеку придется когда-нибудь расплатиться за столь шумную известность!

Не успел он произнести этой фразы, как все вокруг заговорили:

– Довольно вина, пора приниматься за закуски!

После ужина все разошлись.

Прошли сутки. Как-то вечером Лао Цань сидел у себя в гостинице и не знал, чем бы ему заняться. Вдруг у ворот показался паланкин из синего сукна. Вошел незнакомец.

– Господин Те дома? – крикнул он.

Лао Цань повернулся – перед ним был Гао Шаоинь.

Он поспешил навстречу:

– Дома, дома! Прошу вас, заходите, садитесь! Только здесь грязно, вы уж извините меня, пожалуйста!

– Что вы! – воскликнул Шаоинь, входя в помещение.

Они миновали вторые ворота. Здесь стоял флигель из двух комнат, обращенных окнами на восток. В южной части дома был широкий кирпичный кан, на котором лежала постель. Перед каном – квадратный стол, два стула и два маленьких бамбуковых сундучка. На столе были разбросаны книги, стояла небольшая тушечница, несколько кистей и коробка со штемпельной подушечкой[36].

Лао Цань попросил гостя занять почетное место. Тот взял со стола первую попавшуюся книгу, открыл ее и внимательно вгляделся в текст.

– Да ведь это «Чжуан-цзы» сунского издания[37], отпечатанный еще в типографии Чжана![38] – изумленно воскликнул он. – Откуда вы его достали? Я давно уже не встречал у нас подобных книг! Даже Цзи Чжэньи[39] и Хуан Пиле[40] их никогда не видели. Ведь это, можно сказать, настоящее сокровище!

– Просто мои предки оставили мне несколько старых книг, – застенчиво молвил Лао Цань. – Продавать их бессмысленно: они ничего не стоят. Вот я и ношу их в своем походном сундучке, чтобы при случае было чем разогнать тоску. Стоит ли говорить о них!

Но гость продолжал перелистывать книги. Ему попались стихи Тао Цяня, переписанные рукой самого Су Дун-по[41]. Это было первое издание, отпечатанное еще Мао Цзинем[42]. Гао Шаоинь не переставал восхищенно вздыхать.

– Вы, вероятно, потомственный ученый? – спросил он. – Почему же вы не снискали себе славы, а посвятили себя этой жалкой профессии? Хоть и говорят, что богатство и знатность так же непостоянны, как облака, плывущие по небу[43], все же вы слишком самоотверженны!

Лао Цань вздохнул:

– Вы явно преувеличиваете, приписывая мне самоотверженность. В свое время я тоже мечтал о славе, но, во-первых, характер мой слишком несносен и не подходит к нынешним временам, а во-вторых, как говорится в пословице, чем выше поднимаешься, тем больнее падать. Вот я и решил не подниматься чересчур высоко!

– Вчера при дворе был ужин, – промолвил Гао Шаоинь, – и губернатор, присутствовавший там, сказал: «В моем округе много талантливых людей. И я думаю, что мне удалось привлечь всех, о ком я когда-либо слышал». Господин Яо Юньсун, который сидел рядом, возразил: «Здесь есть человек, которого ваша милость еще не знает!» – «Кто же это?» – поспешно спросил губернатор. И господин Яо Юньсун, рассказал о том, как вы образованны и добродетельны, как глубоко проникаете в человеческие души, как хорошо знаете мир – и так далее, и так далее. Начальник даже за голову схватился от радости и тут же велел мне написать официальное приглашение от имени императорской канцелярии. Я ответил ему: «Боюсь, что из этого ничего не выйдет. Ведь этот человек не держал экзамена на должность чиновника, его никто к нам не направлял. К тому же мы ничего не знаем о его прошлом. Как-то не совсем удобно сразу посылать ему официальное приглашение!» – «Тогда пошлите ему приглашение в частном порядке!» – сказал губернатор. «Если пригласить его как врача, – сказал я, – то он, конечно, придет сразу, а идти на службу к вашей милости… не знаю, согласится ли он. Нужно предварительно с ним побеседовать!» – «Очень хорошо! – сказал начальник. – Завтра же узнай его намерения и вместе с ним приходи ко мне на аудиенцию!» Специально для этого я сейчас и явился: хочу посоветоваться с вами. Можете ли вы явиться сегодня к губернатору?

– Здесь нет ничего невозможного, – уклончиво ответил Лао Цань. – Но ведь на аудиенцию к губернатору нужно идти в чиновничьей шапке и поясе, а я их носить не привык. Придется отправиться в обычном платье.

– Конечно, в обычном! – воскликнул Гао Шаоинь. – Если вы можете минуту обождать, мы пойдем вместе. Посидите немного в моем кабинете. Губернатор после обеда уходит из департамента. Мы могли бы встретиться с ним в его приемной.

С этими словами он приказал подать паланкин.

Лао Цань в простом платье последовал за Гао Шао-инем в губернское управление. Надо сказать, что губернское управление провинции Шаньдун было когда-то, еще при династии Мин, резиденцией циского князя, поэтому в нем повсюду сохранились старые названия.

Они добрались до третьего зала, который назывался «Дворцовыми вратами». Сбоку находился кабинет Гао Шаоиня, а напротив – приемная губернатора.

Не успели они посидеть и получаса в кабинете Гао Шаоиня, как из «Дворцовых врат» вышел рослый статный мужчина с добрым лицом. Это и был губернатор. Гао Шаоинь поспешил навстречу и, понизив голос, что-то сказал ему.

– Пусть подойдет, пусть подойдет! – воскликнул губернатор.

К Лао Цаню тотчас подбежал чиновник:

– Губернатор просит господина Те подойти!

Лао Цань торопливо приблизился и остановился перед губернатором.

– Я давно мечтал встретиться с вами! – произнес Чжуан. Он вытянул вперед руку и согнулся в поклоне.

– Прошу вас ко мне!

Чиновник откинул мягкие портьеры. Лао Цань вошел в приемную и сложил руки в знак глубокого уважения. Губернатор провел его к лежанке из красного дерева и усадил на почетное место. Гао Шаоинь сел напротив. Откуда-то принесли небольшой квадратный стол.

Губернатор сел и сказал:

– Я слышал, что господин Буцань обладает высокой ученостью и недюжинным талантом. Мне, несмотря на мою невежественность, император повелел быть правителем этой пограничной области. В других провинциях достаточно быть усердным чиновником, но здесь еще необходимо проводить работы по укреплению берегов Хуанхэ. Это очень трудно, поэтому мне не остается ничего другого, как приглашать умных и талантливых людей. Давно известно, что ум хорошо, а два лучше. Если вы обнаружите у нас какие-нибудь недостатки, скажите мне – я буду вам бесконечно признателен!

– Слава о вашем правлении увековечилась в устах народа, – отвечал Лао Цань. – Мне нечего сказать вам. Но говорят, что в своей ирригационной политике вы основываетесь на трех принципах Цзя Жана[44], то есть обращаете главное внимание на борьбу с рекой за землю.

– Совершенно верно! – ответил губернатор. – Посмотрите, как широко русло реки в провинции Хэнань и как-то узко здесь, у нас!

– А я думаю, что это неправильно! – возразил Лао Цань. – Если русло реки узко, то оно не пропускает воды. Ведь летний разлив продолжается всего несколько десятков дней, а в остальное время река течет очень спокойно и легко создает песчаные наносы. Что же касается Цзя Жана, то он был всего лишь искусным стилистом и сам никогда не занимался работами по укреплению берегов. Не прошло и ста лет после Цзя Жана, как появился другой ирригатор – Ван Цзин. Его метод обуздания рек, в противоположность методу Цзя Жана, основан на традиции великого Юя[45]. Он делает основной упор на то, что в свое время Юй «обуздал потоп». После Ван Цзина в течение тысячи с лишним лет не было наводнений. Пань Цзисюнь[46], живший при Минской династии, Цзинь Фу[47], живший при династии нынешней, – все следовали его идеям и именно благодаря этому снискали себе заслуженную славу. Вашей милости, должно быть, это известно.

– А какими методами действовал Ван Цзин? – спросил губернатор.

– Он основывался на учении Юя. Юй сначала «разделил Хуанхэ на девять рукавов, а потом соединил их в один большой поток». Еще в «Истории Поздней династии Хань» говорилось: «Через каждые десять ли нужно воздвигать плотину, чтобы вода могла ударяться о нее и проходить мимо». Что же касается подробностей его учения, то о них сразу не расскажешь. Позвольте мне как-нибудь при случае составить проект и подать вам!

Губернатор слушал Лао Цаня с восторгом.

– Надо срочно прибрать южный кабинет, – обратился он к Гао Шаоиню, – и попросить господина Те переехать в ямынь, для того чтобы я мог почаще видеться с ним и пользоваться его наставлениями.

– Я глубоко тронут вашим добрым отношением, – ответил Лао Цань, – но у меня в округе Цаочжоу живут родственники, я должен их навестить. К тому же я кое-что слышал о правлении его превосходительства Юя, и мне хотелось бы собственными глазами посмотреть, что это за человек. Когда я вернусь из Цаочжоу, я буду рад прислушаться к вашим указаниям!

Лицо губернатора омрачилось. Беседа была окончена. Лао Цань распрощался, вышел вместе с Гао Шао-инем за ворота ямыня, и каждый из них отправился своей дорогой.

Если вас интересует, удалось ли Лао Цаню побывать в округе Цаочжоу, прочтите следующую главу.

Итак, Лао Цань вышел из губернского управления, отказался от паланкина и принялся бродить по улицам. Некоторое время он ходил по антикварным лавкам и только к вечеру вернулся в гостиницу.

Внезапно в его комнату с приветственным возгласом ворвался хозяин. Лао Цань был очень удивлен, так как не знал, чем вызвано его появление.

– Я только что слышал, как господин Гао из провинциального департамента, который приходил к вам, сказал, что губернатор желает вас видеть! – воскликнул хозяин. – Вы вместе с ним отправились в ямынь. Да, вам воистину везет! То ли дело господа Ли и Чжан из главного флигеля: они приехали сюда со специальными письмами из столицы, чтобы увидеть губернатора. Пять раз пытались попасть к нему на прием, но все никак не удается. Вы бы видели, как они злились, бранили первого попавшегося человека на чем свет стоит, отправляли его со своей визитной карточкой в ямынь, чтобы ему там всыпали! А за вами губернатор специально послал чиновника по гражданским делам! Какая честь! Теперь вы, пожалуй, должность получите? Как же мне вас не поздравить…

– Пустое! – прервал его Лао Цань. – Вас кто-то сбил с толку. Просто я вылечил одного из домашних господина Гао и намекнул ему как-то, что во дворе ямыня находится Жемчужный источник, не может ли он провести меня туда? Сегодня у господина Гао как раз выдалась свободная минута, вот он и зашел за мной, чтобы показать мне источник. Разве стал бы губернатор приглашать меня!

– Я все знаю! – лукаво прищурился хозяин. – Не обманывайте меня! Пока господин Гао беседовал с вами, его управляющий сказал мне: «Когда губернатор шел обедать, он проходил мимо дверей кабинета господина Гао и крикнул ему: „Скорее ешь и отправляйся за господином Те! А то он еще, чего доброго, уйдет из дома и я сегодня не смогу его увидеть!“»

Лао Цань рассмеялся:

– Не верь болтовне! Все это пустяки!

– Да вы не бойтесь, господин! Я ведь не денег взаймы у вас прошу!

Неожиданно снаружи послышался крик:

– Где хозяин?!

Хозяин поспешил на зов. Перед ним стоял человек в блестящей синей шапке с цветным плюмажем и сапогах из тигровой шкуры. На нем был теплый халат из фиолетового сукна и куртка из заграничной голубой шерсти. В одной руке он держал фонарь, в другой – две красные пригласительные карточки.

– Ты хозяин?!

– Я, я! Что вам угодно?

– У тебя живет господин Те?

– Совершенно верно! Вот в этом восточном флигеле. Я проведу вас.

Оба вошли. Хозяин указал на Лао Цаня:

– Это и есть господин Те.

Незнакомец сделал шаг вперед и почтительно преклонил колено. Затем он поднял руку с карточками и произнес:

– Губернатор просил передать вам поклон. Сегодня в его честь устраивается ужин в учебном заведении. Губернатор не имеет возможности пригласить вас на трапезу к себе в ямынь, поэтому он заказал для вас ужин и велел немедленно принести его сюда. Губернатор очень просил вас отнестись снисходительно к этому скромному угощению! – Он повернулся к двери и крикнул: – Вносите еду!

Двое слуг втащили три поставленные одна на другую продолговатые коробки и сняли с них крышки. В первой оказались тарелочки и блюдца с закусками; во второй – миски с супами из ласточкиных гнезд и акульих плавников; в третьей – жареный поросенок, утка и две тарелочки с десертом. Еще раз обследовав содержимое, посланец крикнул:

– Хозяин!

Тот вместе с двумя трактирными слугами давно уже стоял в стороне и остолбенело взирал на дорогие блюда. Услышав крик, он встрепенулся:

– Что угодно?

– Позаботься, чтобы эти кушанья были отправлены на кухню!

– Смею ли я причинять столько беспокойства губернатору! – растерянно произнес Лао Цань. Он пригласил посланца посидеть у него в комнате и выпить чаю. Тот ни за что не соглашался. Лао Цань настаивал. Тогда незнакомец вошел в комнату и сел на стул, стоящий в уголке. Лао Цань попытался усадить его на кан, но тот, казалось, был готов скорее умереть.

Лао Цань взял чайник и налил ему чаю. Человек поспешно вскочил, поклонился и принялся рассыпаться в благодарностях.

– Губернатор приказал поскорее убрать южный кабинет, чтобы господин Те мог завтра или послезавтра туда вселиться! – присовокупил он. – Если в дальнейшем у вас появятся какие-нибудь поручения, вам достаточно послать кого-нибудь в полицейский участок, и к вам немедленно явятся люди!

– Ну что вы, разве я посмею! – замахал руками Лао Цань.

Посланец снова встал и почтительно преклонил колено.

– Разрешите попрощаться. Я должен возвратиться в ямынь и доложить о выполненном распоряжении. Прошу вас принять пригласительные карточки!

Лао Цань крикнул трактирному слуге, чтобы тот дал носильщикам четыреста монет, а сам написал благодарственное письмо и встал, намереваясь проводить посланца. Тот долго упирался, но Лао Цань все-таки довел его до главных ворот и собственными глазами проследил за тем, как тот садился на коня.

Когда Лао Цань вернулся, хозяин встретил его хихиканьем.

– Вы все-таки обманули меня! Или, может быть, это не губернатор послал вам угощение? Говорят, что человек, который только что приходил к вам, – сам полицмейстер, господин Хэ! Член провинциального управления! За эти два года губернатор часто посылал моим постояльцам кушанья, но все это были обычные блюда, и приносили их простые гошиха[48], а такой почет я вижу в первый раз!

– Кстати, он напрасно так сделал: мне бы сгодились и обычные кушанья. Что же мы будем делать со всеми этими яствами?

– Можно отослать добрым друзьям… Или сегодня вечером разослать приглашения каким-нибудь уважаемым людям и завтра вместе с ними устроить пикник на озере Даминху. Такие угощения и за золото не купишь!

Лао Цань рассмеялся:

– Если это угощение дороже золота, то, может быть, его кто-нибудь купит? Я бы продал его за две пригоршни золотых монет и заплатил бы тебе за постой.

– Зачем спешить! Я не беспокоюсь. Наверняка найдется человек, который выложит деньги вместо вас. Если не верите, запомните мои слова. Посмотрим, правильно ли я говорю!

– Как бы там ни было, – продолжал Лао Цань, – а эти яства я передаю тебе. У меня нет ни малейшего желания их есть. Слишком хлопотливо!

Они поговорили еще некоторое время, и Лао Цань согласился позвать гостей. Всех постояльцев, находившихся в то время в гостинице, пригласили в главный флигель. Чиновники Ли и Чжан, которые жили в этом флигеле, отличались необыкновенной кичливостью. Но, убедившись, что губернатор оказывает такую честь незаметному постояльцу, они уже раздумывали над тем, как бы завязать с ним знакомство и с его помощью выдвинуться. Естественно, что, когда Лао Цань попросил разрешения устроить пир в их комнатах и предложил им почетные места, они очень обрадовались.

Таким образом, во время ужина Лао Цань не знал, куда деваться от льстивых речей в его адрес. Он оказался в безвыходном положении и был вынужден отвечать на любезности. Наконец пир закончился, и все разошлись.

Впрочем, Чжан и Ли очень скоро снова явились во флигель, чтобы выразить свою благодарность Лао Цаню. Слово за слово, и они проболтали чуть ли не полдня.

– Вы спокойно могли бы купить должность помощника начальника округа! – сказал ему Ли. – В нынешнем же году вам удалось бы получить повышение. В будущем году на каком-нибудь большом судебном деле вам снова дали бы повышение. Осенью вас представили бы ко двору[49], и вы могли бы получить в управлении лучшую в провинции область Цзидун с четырьмя округами. Вы могли бы даже стать первым кандидатом на должность губернатора провинции!

– Брат Ли – один из самых богатых людей Тяньцзиня! – вставил Чжан. – Если бы вы представили ему два поручительства, он взял бы на себя все расходы, связанные с покупкой должности. А потом, получив хорошее место, вы бы расплатились с ним!

– Я чрезвычайно признателен вам за такое внимание, – ответил Лао Цань. – Видно, судьба и в самом деле благосклонна ко мне. Однако у меня нет намерения поступать на службу. Если подобное желание у меня появится, я непременно обращусь к вам!

Чиновники еще раз попытались убедить его, но все их усилия были тщетны, и им оставалось только разойтись по своим комнатам.

«Если я задержусь в этом уезде хотя бы еще на два дня, – подумал Лао Цань, – то ко мне с каждым разом будут приставать все настойчивее! Из тридцати шести способов лучший – бежать!»

В ту же ночь он написал письмо Гао Шаоиню с просьбой передать губернатору Чжуану благодарность за внимание. Утром, едва рассвело, он рассчитался с хозяином за постель и еду, нанял ручную тележку и покинул город.

Выехав из западных ворот округа Цзинань, Лао Цань добрался до большого селения под названием Локоу, которое находилось в восемнадцати ли к северу. Раньше, когда Хуанхэ еще не сливалась с рекой Дацинхэ, в этом богатом и цветущем месте брали начало все семьдесят два источника провинции Шаньдун, которые впадали в реку. Но с тех пор как река Дацинхэ соединилась с Хуанхэ, все пошло по-другому, и число лодок с товарами, приплывавшими сюда, сократилось.

В Локоу Лао Цань нанял маленькую джонку и велел лодочнику грести против течения к селу Дунцзякоу, которое принадлежало уже к другому округу – Цаочжоу. Он дал ему вперед две связки медных монет с тем, чтобы лодочник купил провиант и топливо на дорогу. К счастью, в тот день дул юго-восточный ветер. Они поставили парус, и лодка понеслась стрелой. Они плыли до тех пор, пока солнце не опустилось за горы, добрались до уездного города Цихэ и бросили якорь. На следующий день им удалось доплыть до Пиньиня, на третий – до Шоучжана, и только к концу четвертого дня они добрались до Дунцзякоу. Здесь они снова провели ночь в джонке. Наутро Лао Цань расплатился с лодочником и перенес свои вещи в гостиницу.

Через селение Дунцзякоу проходил большой тракт от округа Цаочжоу в округ Даминфу, поэтому здесь было очень много постоялых дворов. Гостиница, в которой остановился Лао Цань, называлась «Древним жилищем Дуна Второго». Хозяину, тоже носившему фамилию Дун, было уже за шестьдесят, и люди звали его Старым Дуном. В его заведении был только один работник по имени Ван Третий.

Лао Цань, собственно говоря, не собирался жить здесь, он хотел снова нанять тележку и пуститься к окружному городу Цаочжоу. Но так как ему в неменьшей степени хотелось разузнать по дороге о деяниях Юй Сяня, он решил помедлить с отправлением.

В этот день к девяти часам утра все постояльцы – даже те из них, кто привык вставать очень поздно, – уже ушли из гостиницы. Слуга подметал комнаты. Хозяин, закончив писать свои расчеты, сидел без всякого дела у ворот. Лао Цань тоже присел на длинную скамейку, стоявшую у входа, и обратился к Старому Дуну:

– Я слышал, что начальник вашего округа успешно расправляется с бандитами. Так ли это?

Старый Дун вздохнул:

– Его превосходительство Юй – чиновник неподкупный и дела разбирает усердно. Вот только рука у него слишком тяжела! Вначале он действительно засудил несколько разбойников, но потом разбойники распознали его характер, и он стал орудием в их руках.

– Что ты хочешь этим сказать?!

– На юго-западной окраине нашего уезда, – продолжал Старый Дун, – есть деревня под названием Юйцзятунь. В ней больше двухсот дворов. Жил там один богатый человек по прозванию Юй Чаодун. Было у него два сына и дочь. Сыновья, оба женатые, воспитали ему двух внуков. Дочь тоже вышла замуж.

Семья эта радовалась благополучию, но вдруг несчастье постучалось к ним в ворота – прошлой осенью их ограбили. Украли-то у них, собственно говоря, пустяки – всего на несколько сот медяков[50]: немного одежды да головные украшения… Но они подали в суд. Дело попало в руки господину Юю. Тот взялся за него серьезно, и вскоре схватили двух работников, которые помогали бандитам. Из краденых вещей удалось найти лишь кой-какую одежонку. Главаря шайки и след простыл.

Но с тех пор как этих двоих схватили, разбойники затаили на старика злобу. Нынешней весной в главном городе провинции они ограбили один дом. Его превосходительство Юй несколько дней бушевал, точно ураган, но так и не поймал ни одного преступника. Через неделю ограбили второй дом. Мало сказать ограбили – подожгли средь бела дня! Подумайте, мог ли его превосходительство Юй это снести? Конечно, он сразу снарядил конный отряд и помчался в погоню.

А разбойники, забрав все, что им было надо, вскочили на коней и с горящими факелами вылетели из города. В руках у них были иностранные винтовки, и никто не осмелился их задержать. Они выскочили через восточные ворота, проехали десятка полтора ли на север и погасили факелы.

Тем временем господин Юй со своим отрядом выбрался на улицу. Староста и сторож все подробно ему доложили, господин Юй со своими людьми поскакал вслед и видит вдалеке разбойничьи факелы. Гнался он так двадцать или тридцать ли, смотрит: впереди снова огни. Внезапно раздалось несколько винтовочных выстрелов.

Его превосходительство Юй пришел в ярость. Он ведь не из трусливых, а тут еще под рукой двадцать или тридцать конников, все с иностранными винтовками. Чего ему бояться? Рванулся вперед – на выстрелы. Близился рассвет, Юй чувствовал, что гнаться уже недолго. В это время впереди показалась деревня Юйцзятунь. Они миновали ее и поскакали дальше: ни выстрелов, ни огня. Тут господин Юй задумался и говорит: «Дальше ехать нечего. Разбойники наверняка в этой деревне».

Натянул поводья и повернул коня к селу. Подъехал к храму Гуаньдимяо[51], что на главной улице, спешился и послал восьмерых конников на разведку. Жителей он велел не выпускать из домов, а также приказал позвать старосту, родового старейшину и других должностных лиц.

В это время уже совсем рассвело. Его превосходительство Юй вместе со своим отрядом начал с юга на север прочесывать все дома. Искали, искали, но никаких следов не нашли. И, только добравшись до дома Юй Чаодуна, вдруг обнаружили три самопала, несколько сабель и больше десятка бамбуковых шестов.

Господин Юй страшно разгневался и сказал, что разбойники наверняка в этом доме. Он уселся в гостиной и спросил старосту: «Чья это семья?»

«Это дом Юя, – ответил староста. – Хозяина зовут Юй Чаодун. У него есть двое сыновей: Юй Сюеши и Юй Сюели, оба только что купили себе права студентов государственной академии».

Господин Юй приказал немедленно привести всех троих мужчин. Можете представить себе, как испугались эти деревенские жители, увидев всемогущего чиновника из округа, да к тому же еще разъяренного. Едва переступив порог гостиной, отец и сыновья упали на колени и, боясь проронить хоть слово, дрожали мелкой дрожью.

«Эй ты, герой! – крикнул его превосходительство. – Куда спрятал разбойников?»

От страха старик не мог даже рта раскрыть. Но его младший сын, который два года учился в округе и уже кое-что повидал, оказался посмелее. Не вставая с колен, он выпрямился и сказал: «В домах студентов всегда живут честные люди. Мы никогда не знались с разбойниками; разве посмели бы мы прятать их?!»

«В таком случае, откуда у вас это оружие?»

«В прошлом году нас ограбили, да и теперь в деревне разбойники все время пошаливают! – отвечал Юй Сюели. – Поэтому мы купили несколько бамбуковых шестов и велели своим арендаторам и батракам по очереди охранять дом. Но бандиты вооружены иностранными винтовками, а у нас винтовок не достанешь, да мы и не посмели бы их купить! Вот мы и завели себе два-три самопала, из которых птиц бьют. Ночью иногда из них стреляем, чтобы разбойников испугать!»

«Врешь! – рявкнул господин Юй. – Разве честные люди посмели бы держать у себя огнестрельное оружие! Вся ваша семья – разбойники! – Он обернулся и крикнул: – Ко мне!»

«Есть!» – точно удар грома, прозвучало в ответ.

«Поставьте у передних и задних ворот людей. Все обыщите как следует!»

Солдаты бросились в дом и, начав с главного флигеля, перевернули вверх дном все шкафы и сундуки. Безделушки подороже они прятали себе в пояс. Искали чуть не полдня, но ничего не нашли. Наконец, когда они уже были готовы прекратить поиски, вдруг обнаружили в северо-западном углу дома кладовую со старыми и поломанными сельскохозяйственными орудиями и извлекли оттуда узел, в котором оказалось семь или восемь пар одежды. Три или четыре из них были сшиты из старого дорогого шелка. Солдаты принесли узел в гостиную и доложили.

«Эти вещи найдены в кладовой… Вряд ли хозяева их сами носили! Просим ваше превосходительство осмотреть!»

Господин Юй грозно сдвинул брови и впился глазами в одежду.

«Помнится мне, что это те самые вещи, которые были украдены позавчера в городе! Отправьте их пока в ямынь, там сличим по списку! – И, указывая на груду платья, обратился к старику Юю и его сыновьям: – Что вы теперь скажете? Откуда у вас эта одежда?!»

Те удивленно переглянулись и ничего не ответили.

«Честное слово, не знаем, откуда к нам попало это платье!» – воскликнул наконец Юй Сюели.

Его превосходительство Юй встал: «Оставить здесь двенадцать конников и вместе со старостой привезти отца и сыновей Юй в округ на допрос!»

Отдав приказ, он вышел. Сопровождавшие его люди вывели коней, вскочили на них и вслед за его превосходительством поскакали к городу.

Тут старик Юй, его сыновья и все домашние, схватившись за голову, стали громко рыдать.

«Ладно, хватит! – оборвали их конвоиры. – Мы целую ночь тряслись в седле и сильно проголодались. Давайте нам скорее чего-нибудь поесть, и сразу отправимся. Вы что, не знаете характера его превосходительства? Если опоздаете, хуже будет!»

Староста тоже подошел и начал торопить их. Семье Юй приказали запрячь несколько телег; все уселись на них и тронулись в путь. Только ко второй страже[52] они добрались до города.

Жена Юй Сюели была дочерью цзюйжэня[53] У, который жил в городе. Опасаясь, что ее муж, свекор и деверь будут наказаны без всякого снисхождения, она решила посоветоваться со старшей невесткой.

«Надо обязательно похлопотать о них! Я думаю, что заботы о доме, старшая невестушка, ты могла бы пока взять на себя. А я отправлюсь в город, к отцу, – может быть, что-нибудь удастся сделать. Каково твое мнение?»

«Лучше и не придумаешь! – воскликнула та. – Ведь в городе у них никого нет. Если послать наших деревенских, они будут выглядеть дурачками и никакого проку от них не будет!»

Закончив разговор, молодая женщина собралась в дорогу, заложила легкую двуколку и поспешила в город. Увидев отца, она разрыдалась. Лишь недавно пробила первая стража – таким образом, ей удалось обогнать своих родных на десять с лишним ли.

Заливаясь слезами, она рассказала отцу об ужасном несчастье. Услышав ее рассказ, цзюйжэнь У задрожал всем телом: «Мы прогневили „Звезду Смерти“! Плохо дело! Схожу попытаюсь что-нибудь разузнать!»

Он поспешно оделся и отправился в ямынь, намереваясь получить аудиенцию.

«Его превосходительство сказал, что сейчас будет разбираться дело о грабителях. Он никого не принимает!» – ответил ему привратник.

Цзюйжэнь У был в хороших отношениях с начальником отдела наказаний из окружного управления. Он тотчас пошел к нему и пожаловался на несправедливость обвинения.

«Если бы это дело находилось у кого-либо другого в руках, – ответил тот, – его без труда можно было бы разрешить в вашу пользу. Но этот чиновник никогда не считается с законом. Если он передаст дело в мой кабинет, я ручаюсь, что все будет в порядке. Боюсь, он этого не сделает. Тогда я ничем не смогу помочь!»

Цзюйжэнь У несколько раз почтительно сложил руки, снова попросил его походатайствовать и вышел. Он поспешил к восточным воротам и стал ожидать появления зятя. Не прошло еще время, необходимое для того, чтобы выпить чашку чая, как вдали показались телеги, конвоируемые всадниками. Цзюйжэнь У рванулся вперед и увидел, что на родственниках лица нет. Юй Чаодун, увидев его, пробормотал только одну фразу: «Родной, спаси!» И слезы потоком хлынули из его глаз.

Не успел цзюйжэнь У ответить ему, как один из солдат громко крикнул: «Его превосходительство давно сидит в зале суда и ждет! Уже несколько раз посылал за нами конников, все торопил. Поезжайте скорее!»

Возчики не посмели остановиться. Цзюйжэнь У шел вслед за телегами и повторял: «Родные, успокойтесь! Что бы ни произошло, я найду способ спасти вас! А сейчас надо ехать!»

Пока он говорил это, телеги уже приблизились к воротам ямыня. Из здания высыпало множество чиновников, каждый торопил: «Скорее ведите их в зал суда!»

Появилось несколько охранников. Они надели на Юй Чаодуна и его сыновей кандалы, ввели их в зал и поставили на колени перед судебным столом. Его превосходительство Юй взял список украденных вещей и передал его обвиняемым.

«Вы еще станете отпираться?!»

«Не виноваты!» – только и могли простонать те.

Послышался удар ладонью по столу. Зал задрожал.

«Пойманы с поличным, а еще кричат: „Не виноваты!“ – зарычал господин Юй. – Посадить их в клетки! Живо!»

Охранники потащили несчастных к выходу.

Если вы, читатель, хотите знать, что произошло дальше, прочтите следующую главу.

Едва Старый Дун прервал свой рассказ, как Лао Цань с замиранием сердца спросил его:

– Неужели всех троих так и уморили в клетках?!

– Конечно! – воскликнул Старый Дун. – Когда цзюйжэнь У отправился в ямынь просить аудиенции, его дочь (жена Юй Сюели) пошла вместе с ним. Она зашла в аптеку «Продление жизни», села там и стала ожидать вестей. Вскоре ей сообщили, что господин Юй не принимает и что отец отправился к начальнику отдела наказаний. Женщина поняла, что дело плохо, и тотчас послала человека за одним знакомым чиновником, который ведал дежурствами по департаменту. Фамилия его была Чэнь, имя – Жэньмэй. Своими способностями он прославился на весь округ Цаочжоу. Когда он явился, женщина рассказала о том, в какую беду попали ее родственники, и принялась умолять его чем-нибудь помочь.

Чэнь Жэньмэй выслушал ее и покачал головой.

«Это бандиты подстроили вам в отместку, – промолвил он. – Ведь у вас в доме были ночные сторожа, охранники, как же они позволили разбойникам подбросить вам краденое? Поразительная беспечность!»

Женщина сняла с рук два золотых браслета и протянула их Чэню: «Как бы там ни было, прошу вас, потрудитесь! Если вы их спасете, я согласна на любое вознаграждение. На все пойду! И землю, и дом продам – пусть хоть вся семья по миру пойдет!»

«Постараюсь что-нибудь придумать, – сказал Чэнь Жэньмэй. – Удастся – хорошо! Не удастся – не взыщите. Я приложу все силы. Ваши родственники скоро должны прибыть. Его превосходительство уже ждет их в зале суда. Пойду умаслю его приближенных!»

Сказав это, он распрощался и пошел в канцелярию. Здесь он выложил золотые браслеты на стол и промолвил: «Отцы и братья! Семья Юй, дело которой будет сегодня разбираться, осуждена несправедливо. Если у вас есть хоть какая-нибудь возможность, спасите их. Тем самым вы сделаете доброе дело и, кроме того, заработаете несколько лян серебра. Кто придумает удачный план, получит этот браслет!»

«Что пользы что-то придумывать заранее? – возразили ему чиновники. – Если будет подходящий момент, начнем действовать. Тогда и поговорим».

С этими словами они отправились просить своих друзей, стоявших у судейского стола, быть снисходительными к обвиняемым.

Тем временем Юй Чаодуна и его сыновей уже доставили в зал заседаний. Господин Юй приказал посадить их в клетку. Стражники бросились к осужденным и потащили их из зала. Вдруг стоявший рядом дежурный чиновник подошел к столу, преклонил колено и громко произнес: «Докладываю вашему превосходительству: свободных мест в клетках нет. Что прикажете делать?»

Услышав это, господин Юй в гневе закричал: «Врешь! Эти два дня я никого не приказывал заключать в клетки! Как же так получилось?!»

«У нас всего двенадцать клеток, – ответил дежурный. – Вот уже три дня, как они переполнены. Не будет ли угодно вашему превосходительству посмотреть реестровую книгу?»

Его превосходительство взглянул на книгу и, водя пальцем по страницам, стал считать вслух: «Раз, два, три – вчера трое. Раз, два, три, четыре, пять – позавчера пятеро. Один, два, три, четыре – и четверо третьего дня. Да, верно, свободных мест нет».

«Может быть, ваше превосходительство, прикажете пока отправить их в тюрьму? – спросил чиновник. – Завтра несколько человек непременно умрут, места в клетках освободятся и преступников можно будет посадить туда, не так ли? Прошу распоряжения вашего превосходительства».

Господин Юй холодно взглянул на него: «Эти люди мне отвратительны! А заключить их в тюрьму – значит продлить им жизнь еще на день. Нет, ни за что! Ступайте, освободите тех четверых, которые были посажены в клетку третьего дня, и приведите их сюда!»

Чиновник удалился. Четыре преступника были вытащены из клеток и приведены в зал. Его превосходительство собственной персоной вышел из-за стола, пощупал носы заключенных и проговорил: «Живы, негодяи! – затем снова поднялся на свое место, сел и сказал: – Дать каждому по две тысячи палок, уж после этого, я думаю, они сдохнут!»

А кому не известно, что человек не в силах выдержать даже нескольких десятков ударов? Все четверо, конечно, испустили дух.

Как ни старались чиновники из канцелярии, ничего сделать не могли. Единственное, что им удалось, – это каждому осужденному из семьи Юя подложить под ноги по нескольку кирпичей, чтобы он мог протянуть в клетке еще хотя бы три-четыре дня. А тем временем чиновники старались найти выход из положения. Но как ни ломали они голову, все было напрасно.

Самой благородной и преданной оказалась жена Юй Сюели – девушка из семьи У. Каждый день она приходила к клеткам и поила родных отваром из женьшеня, а потом, рыдая, возвращалась домой. Она плакала, ходила с просьбами к различным людям, и уж не знаю, сколько тысяч земных поклонов отбила, – но не нашлось никого, кто мог бы сломить упрямство его превосходительства Юя. Через три дня престарелый Юй Чаодун умер. На четвертый день был близок к смерти и Юй Сюеши. Дочь цзюйжэня упросила выдать ей тело Юй Чаодуна и сама наблюдала за тем, как его укладывали в гроб. Потом облеклась в траур, поручив похоронить деверя и мужа своему отцу, пошла к воротам ямыня, бросилась на колени и горько зарыдала перед клеткой Юй Сюели: «Умирай спокойно, я раньше тебя отправлюсь в землю и приберу тебе жилище!»[54]

С этими словами она выхватила из рукава острый кинжал, полоснула им себя по горлу и тут же испустила дух.

Все это видел чиновник Чэнь Жэньмэй.

«Господа! – сказал он своим сослуживцам. – Беззаветная верность этой женщины достойна прославления. Я думаю, что если бы сейчас удалось освободить Юй Сюели, он остался бы жив! Не замолвить ли нам за него словечко перед его превосходительством?»

«Совершенно справедливо!» – согласились все.

Господин Чэнь тотчас же отправился в судебную канцелярию и рассказал, как покончила с собой женщина из семьи У.

«В народе говорят, что она пожертвовала жизнью ради мужа и за это достойна самого глубокого сочувствия. Нельзя ли просить его превосходительство освободить ее мужа за упокой одинокой души самоотверженной женщины?!»

«Вы абсолютно правы, – сказал секретарь суда. – Я тотчас же пойду доложу об этом!»

И, надев высокую чиновничью шапку, он отправился в приемную Юя. Увидев его превосходительство, он рассказал ему о том, как погибла женщина из семьи У и как все просят освободить ее мужа.

Его превосходительство Юй рассмеялся.

«Вы, однако ж, хороши! – проговорил он. – Ни с того ни с сего расчувствовались! Тебе жаль Юй Сюели, а своего хозяина ты не жалеешь? Неважно, виноват этот человек или нет. Но попробуй только отпусти его – добра от него не дождешься. Тогда уж карьеры мне не сделать. Не зря говорится: „Полешь траву – рви с корнем!“ Вот в чем весь секрет. Да к тому же эта, по фамилии У, мне была особенно неприятна. Ведь она, шлюха, была уверена, что я беспричинно покарал ее семью! Не будь она женщина, я бы… (пусть она хоть сто раз умерла!) дал бы ей тысячи две палок, чтоб отвести душу! Передай каждому, кто собирается просить за семью Юй, что я буду считать его взяточником и без долгих церемоний посажу в клетку!»

Секретарь суда поспешно удалился и подробно рассказал обо всем Чэнь Жэньмэю и остальным чиновникам. Все тяжело вздохнули и разошлись.

В тот день, когда уже были изготовлены гробы, вечером один за другим умерли Юй Сюэши и Юй Сюе-ли. Четыре гроба с останками установили за западными воротами в храме Гуаньинь[55]. Как-то весной я побывал в городе и видел в храме эти гробы.

– Что же потом сталось с семьей пострадавших? – нетерпеливо спросил Лао Цань. – Неужели никто так и не помышлял о мести?

– Да разве можно что-нибудь сделать? Когда простого человека притесняет чиновник, остается одно: терпеть. Какой еще выход? Если написать жалобу высшему начальству, то она, как правило, возвращается на доследование к тому же самому чиновнику, и тогда уж пощады не жди. У Юй Чаодуна один из зятьев был сюцай[56]. После смерти всех четверых вдова Юй Сюеши отправилась в город на его поиски, и они сообща решили, что надо подать жалобу. Но тут один старый человек, повидавший свет, сказал им: «Не делайте этого, не надо! Кого вы собираетесь послать с жалобой? Если постороннего, то его сразу же обвинят в том, что он вмешивается в чужие дела. Может быть, вы хотите послать старую госпожу Юй, так прежде подумайте: ведь у нее два маленьких внука, забот много, все хозяйство на ней одной держится. Если с ней что случится, родственники все имущество поделят между собой – а детей кто кормить будет? Так род семьи Юй может прекратиться!»

«Нет, старой госпоже нельзя идти! – говорили другие. – Вот если бы ваш зять согласился – другой разговор. Тогда ничего не случится».

«Я, конечно, могу пойти! – отвечал на это зять. – Но только делу ничуть не помогу. Увеличу лишь число мертвецов, скрючившихся в клетках! Поймите, что губернатор велит никому иному, как начальнику округа пересмотреть дело. Ну допустим, пришлет он и своего чиновника, который примет участие в допросе… Но ведь „чиновник чиновнику родня“! Ревизор тоже возьмет список краденых вещей и начнет им донимать нас. Мы на это сможем ответить только одно: „Краденое, дескать, разбойники подбросили“. – „А ты видел, как они подбрасывали? Где у тебя доказательства?“ – спросит он. И тогда сказать будет нечего. Он – чиновник, а мы – люди маленькие. У него вещественное доказательство – список и краденые вещи, а мы ничем не можем доказать свою правоту. Ну скажи, выиграем мы дело?»

Все долго думали, но придумать ничего не могли и отказались от этой затеи.

Говорят, что впоследствии разбойники, прослышав об убийстве семьи Юй, будто бы очень раскаивались и говорили: «Мы вначале были на них в обиде за то, что они подали на нас в суд и погубили двоих наших ребят. Поэтому мы и решили отомстить им! Пусть их семейка повозится с судебной тяжбой несколько месяцев. Оштрафуют тысячи на две связок – тоже не страшно! Кто же мог знать, что дело примет такой оборот и четыре человека погибнут! Ведь, по сути дела, у нас не было с семьей Юй серьезной вражды!»

Старый Дун помолчал некоторое время, потом заговорил снова:

– Вы подумайте, господин, ведь поступок его превосходительства Юя действительно делает его орудием в руках разбойников!

– А кто слышал, что говорили бандиты? – спросил Лао Цань.

– Чэнь Жэньмэй и его сослуживцы! После того как они, желая спасти самого Юя, потерпели неудачу, они увидели, что эту семью и в самом деле постигла ужасная судьба. К тому же золотые браслеты дочери цзюйжэня У незаслуженно достались им, они испытывали угрызения совести и, движимые справедливым гневом, решили во что бы то ни стало раскрыть преступление. Их поддержали странствующие храбрые бродяги из ближних мест – те тоже возненавидели разбойников, которые причинили семье Юй столько зла. В общем, не прошло и месяца, как схватили шестерых. Среди них оказалось четверо, замешанных в других делах, – их казнили. А остальные двое были повинны лишь в том, что подбросили краденые вещи. Его превосходительство Юй оправдал их и выпустил на свободу.

– Да, этого деспота Юй Сяня есть за что ненавидеть! – промолвил Лао Цань. – Неужели он так ведет и остальные дела?

– Еще бы! – воскликнул Старый Дун. – Погодите, я вам все расскажу о нем. И в нашем селе по одному делу безвинно пострадали люди. Человеческую жизнь он ни во что не ставит! Вот послушайте…

Но не успел он договорить, как вдруг послышался голос Вана Третьего, работника Старого Дуна:

– Хозяин! Где же ты? Все ждут, когда ты дашь муки, чтобы приготовить еду! Что это из тебя сегодня слова сыплются, как из продранного куля мука?! Никак не наговоришься!

Старый Дун поднялся и пошел на кухню помогать стряпать. В этот момент к гостинице подкатило несколько бричек. Гости, останавливавшиеся на ночлег, один за другим появлялись на постоялом дворе. Старый Дун, встречая их, бегал взад и вперед, и для болтовни у него уже не было досуга.

Прошло еще некоторое время. Хозяин собирал деньги за обед и был, видимо, очень занят. Лао Цань, изнывая от безделья, вышел на улицу прогуляться. Он повернул на восток, прошел немного и увидел маленькую лавчонку, где торговали маслом, солью и разной мелочью. Лао Цань вошел туда купить ароматного чаочжоуского[57] табака с цветами орхидеи, присел и, увидев стоявшего за прилавком человека лет пятидесяти, спросил его:

– Позвольте узнать, как ваша драгоценная фамилия?

– Ван, – отвечал тот. – Уроженец этой местности. А ваша, господин?

– Моя фамилия Те, – промолвил Лао Цань. – Я родом с юга, из Цзяннани[58].

– О, Цзяннань – замечательное место! Недаром говорится: «На небе – рай, а на земле – Сучжоу и Ханчжоу». Не то что здешний ад на земле.

– Здесь есть горы, реки, точно так же сеют рис и пшеницу, – возразил Лао Цань. – Чем же здесь хуже, чем в Цзяннани?

– Одним словом этого не объяснишь! – вздохнул торговец и замолчал.

– Есть тут у вас чиновник Юй, порядочный он человек? – спросил Лао Цань.

– Что говорить, неподкупный чиновник, хороший чиновник! – промолвил тот. – Около ямыня двенадцать бамбуковых клеток, так они всегда заполнены. Разве что иногда выдастся денек, когда одна-две свободны!

Во время этого разговора в лавке появилась пожилая женщина и начала искать что-то на полке. В руке у нее была простая глиняная миска. Заметив, что возле прилавка кто-то сидит, она взглянула мельком на Лао Цаня и продолжала свои поиски.

– Откуда же набралось столько преступников? – спросил Лао Цань.

– Кто знает!

– Наверно, среди них много невинных жертв!

– Нет, что вы, таких нет!

– Говорят, стоит человеку чем-нибудь не понравиться его превосходительству Юю или не то сказать, как он бросает его в клетку. А если попадешь к нему в руки, живым не выйдешь… Правда это?

– Нет, что вы, что вы! – ответил хозяин, но Лао Цань увидел, как лицо продавца побледнело. Особенное впечатление на него, видимо, произвели слова «или не то сказать», потому что в этот момент глаза хозяина вдруг покраснели и на них навернулись слезы. Женщина вновь взглянула на Лао Цаня, но, тоже не в силах сдержать градом катящихся слез, прекратила поиски, схватила глиняную миску и, закрыв лицо руками, бросилась вон из лавки. Далеко со двора донеслись ее безудержные глухие рыдания.

Лао Цань хотел продолжить свои расспросы, но по скорбному выражению лица своего собеседника понял, что после вынесенных страданий тот боится обо всем этом рассказать. Лао Цань не стал больше ни о чем расспрашивать его и незаметно вышел из лавки.

Возвратившись в гостиницу, он уселся у себя в комнате и прочел две страницы какой-то книги. К этому времени Старый Дун наконец справился со всеми своими делами. Лао Цань размеренной походкой вышел из своей комнаты и направился к нему, желая поговорить. Он рассказал Старому Дуну о том, что произошло в лавке, и спросил, не знает ли он, в чем тут дело.

– Фамилия этого человека Ван, – сказал Старый Дун. – Теперь у него осталась только жена. Он женился, когда ему было уже за тридцать. Жена на десять лет моложе его. Был у них единственный сын. В этом году ему уже шел двадцать второй год. В лавке товар неважный, отец сам его закупал здесь в базарные дни, а товары получше возил в окружной город на продажу его сын. И вот однажды, было это весной, сын его, отправившись в город – не знаю уж как это приключилось, – хлебнул две рюмки лишних и стал возле чужой лавки рассказывать, как глуп его превосходительство Юй и как он понапрасну губит людей – так прямо сдуру и сказал! А соглядатаи его превосходительства услышали, схватили его и притащили в ямынь. Его превосходительство в это время сидел в судебном зале. «Ах ты щенок! – выругался он сквозь зубы. – Сплетни разносить, мутить народ! Я тебе покажу!» Поставили его в клетку, и через два дня он умер. А женщина пожилая, которую ты видел, его мать, жена Вана. Ей сейчас уже за сорок. Был у них один сын, а больше никого не осталось. Как же им было не расстроиться, когда вы заговорили о Юе!

– Но ведь этот Юй Сянь – настоящее чудовище! – возмутился Лао Цань. – Почему же слава о нем распространилась по всей провинции? Уму непостижимо! Если бы я имел власть, то убивал бы таких людей!

– Господин, говорите потише! – испуганно зашептал Старый Дун. – Здесь еще можно проронить неосторожное слово. Но когда попадете в город, не говорите так, если не хотите расстаться с жизнью!

– Благодарю за предупреждение, постараюсь быть осторожным.

В этот вечер, поужинав, Лао Цань лег спать.

На другой день он распрощался со Старым Дуном, сел в коляску и тронулся в путь. К вечеру он был уже в Мацуньцзи, это селение было немного меньше, чем Дунцзякоу. До города Цаочжоу отсюда оставалось всего сорок-пятьдесят ли. Проехав по главной улице, Лао Цань выяснил, что в селении всего три маленьких постоялых двора. Два из них были уже заполнены, и только в одном никто не жил и ворота были плотно закрыты. Лао Цань толкнул калитку и вошел во двор. Никого не было. Ему пришлось долго стоять, прежде чем наконец показался какой-то человек и молвил:

– У нас уже два дня гостей не принимают!

Лао Цань поинтересовался, чем это вызвано, но ответа не последовало. Он подумал было отправиться на другой постоялый двор, но места нигде не было. Пришлось вновь обратиться к неприветливому слуге. После недолгого препирательства тот с недовольным видом открыл ему входную дверь и буркнул:

– Ни чая, ни еды уже нет. Если вам негде остановиться на ночлег, то переспите здесь. Наш хозяин отправился в город за трупом; в гостинице никого нет. Если господин захочет поужинать или выпить чаю, то к югу от нашего дома есть чайная, можете сходить туда!

– Благодарю, благодарю! – поспешно сказал Лао Цань. – Путнику как бы ни устроиться – все ладно.

– Я сплю в южной комнатке около ворот, – добавил слуга. – Если нужно будет – позовите!

Заслышав слово «труп», Лао Цань почувствовал смутное беспокойство. Вечером он поужинал и, купив по дороге несколько плиток сухого чая, пять пакетиков с земляными орехами, два кувшинчика вина, возвратился в гостиницу. Работник был уже здесь с зажженной лампой в руках.

– Тут есть немного вина, – сказал ему Лао Цань. – Запри ворота, и можно будет выпить по рюмочке.

Работник радостно хмыкнул и побежал во двор. Заложив ворота огромным засовом, он тотчас же возвратился и, встав у дверей, произнес:

– Вы уж, господин, сами пейте, а я не смею!

Лао Цань потянул его за рукав, усадил и налил ему рюмку. Тот снова радостно ухмыльнулся и несколько раз повторил: «Не смею, не смею!» – а сам в это время уже подносил рюмку к губам.

Сначала болтали о разных пустяках. После нескольких рюмок Лао Цань спросил:

– Вот ты только что говорил, что твой хозяин поехал в город за трупом. Что это означает? Неужели господин Юй опять кого-нибудь погубил?

– Пока здесь никого нет, – произнес работник, – я могу вам откровенно сказать. Этот Юй – настоящее чудовище. Живой дьявол во плоти. Если встретишься с ним, можешь считать себя мертвым!

Мой хозяин поехал в город из-за своего зятя. Зять его был на редкость честным, порядочным человеком. Хозяин с сестрой жили всегда дружно, поэтому и зять сразу после свадьбы поселился здесь – в задних комнатах. Он частенько покупал холст у деревенских ткачей, возил его в город продавать и этим зарабатывал себе немного денег. Однажды понес он четыре куска холста в город. Разложил их у входа в храм и стал продавать. С утра продал два куска, потом еще пять чи. А под конец пришел вдруг какой-то человек и попросил отмерить ему восемь чи и пять цуней[59] материи, причем обязательно из большого куска. Сказал, что если тот согласится, то он за каждый чи набавит ему по две монеты. Ну разве деревенский откажется заработать лишний десяток медяков?!

Только не прошло и двух минут, как к храму подскакал верхом на лошади сам господин Юй. К нему быстро подошел неизвестный и что-то сказал. Господин Юй покосился на продавца да как крикнет: «Взять этого человека вместе с его тряпками и привести в ямынь!»

Когда зятя моего хозяина привели в ямынь, его превосходительство уже сидел в зале и тотчас велел принести холст. Взглянул на него, хлопнул рукой по столу так, что весь зал дрогнул, и закричал: «Откуда ты взял этот холст?»

«Купил в деревне», – испуганно ответил зять.

«Какой длины каждый кусок?»

«От одного продано пять чи, а от другого – восемь чи и пять цуней».

«Значит, ты продавал маленькими кусками, почему же не мог отрезать все время от одной штуки? Зачем тебе понадобилось отрезать от обеих? Почему ты не говоришь, сколько всего материи у тебя осталось? – Он подозвал рассыльного: – Смерьте мне эту ткань!»

Тот измерил и доложил: «В одной штуке два чжана, пять чи; в другой – два чжана, один чи, пять цуней».

Услышав это, его превосходительство пришел в страшную ярость.

Он бросил зятю нашего хозяина листок бумаги и крикнул: «Читать умеешь?»

«Не умею», – был ответ.

«Прочтите ему!»

Стоявший рядом писарь взял листок и начал читать: «Семнадцатого числа утром Цзиньсы заявил следующее: „Вчера во время захода солнца я был ограблен в пятнадцати ли от западных ворот. Какой-то человек, выскочив из лесу, нанес мне удар ножом в плечо и забрал у меня тысячу четыреста чохов и два куска белого холста: один в два чжана пять чи, а другой – в два чжана один чи пять цуней“».

Тут его превосходительство прервал чиновника: «И размер, и цвет холста совпадают с украденным. И ты смеешь утверждать, что это не ты ограбил? Будешь отпираться? Увести его и поставить в клетку!»

Холст был возвращен пострадавшему Цзиньсы, и суд был на этом закончен.

Если хотите узнать, что случилось дальше, прочтите следующую главу.

Мы остановились на том, что слуга гостиницы рассказал Лао Цаню о зяте хозяина, которого бросили в клетку. Холст его отдали Цзиньсы, и дело на этом было прекращено.

– Я понял, в чем тут причина! – молвил Лао Цань. – Это не что иное, как ловушка, подстроенная сыщиками! Естественно, что твоему хозяину теперь приходится выпрашивать труп зятя. Но ведь ты говоришь, он был честным, простым человеком. Зачем людям понадобилось губить его? Твой хозяин ничего не пытался разузнать об этом?

– Как только его взяли, я сразу сообразил, в чем дело! – отвечал слуга. – Все произошло потому, что зять хозяина был остер на язык. Вот что я слышал от людей: в городе, в одном из маленьких переулков к западу от южных ворот, жили отец с дочерью. Отцу было за сорок, а дочери – лет восемнадцать. Девушка в полном соку, но замуж еще не вышла. Отец ее занимался мелкой торговлей. Они жили в доме из трех комнатушек с соломенной крышей, который выходил во двор, обнесенный земляной стеной. Как-то раз девушка стояла у ворот, и ее увидел проезжавший мимо Ван Сань, по прозвищу Татуированный. Он какой-то там начальник в конном гарнизоне. Она приглянулась ему, и, уж не знаю как, ему удалось ее завлечь. И вот однажды, надо же случиться такой беде, их застал ее отец. Он до смерти разозлился, побил дочь и посадил ее под замок. Не прошло и двух недель, как Ван Сань подстроил все так, чтобы отцу ее приписали преступление и сгноили в клетке. Ведь после этого дом его перешел бы к Ван Саню, не говоря о том, что дочь стала бы наложницей.

Зять моего хозяина раза два продавал холст этой семье, знал торговца, знал и про это дело. Однажды в кабачке он изрядно выпил, разошелся и стал говорить с Лысым Чжаном Вторым, который жил здесь на северной улице, о том, как все произошло, и сказал, что такие люди, как Ван Сань, способны на любое преступление. Нет, мол, у них ни стыда ни совести. А этот Лысый Чжан Второй тоже, видно, горя еще не хлебнул. Слушает его, разинув рот, да поддакивает: «Он, наверное, молодчик из ихэтуаней![61] Ведь ему покровительствуют Эрланшэнь[62], Гуанье[63] и еще многие добропорядочные духи. Неужели они не найдут на него управы?»

«Правильно, – отвечает ему зять. – Я еще раньше слыхал, будто звал он духа Святого Суня[64], а явился к нему Чжу Бацзе[65]. Это, наверное, из-за того, что он всякую совесть потерял; вот Святой Сунь и не согласился снизойти к нему и прислал вместо себя Чжу Бацзе. А? Я думаю, попадет он как-нибудь со своим бесстыдством Святому Суню под горячую руку. Поднимет Сунь свой волшебный посох[66] и даст ему как следует! Вот тогда посмотрим, что с ним будет!»

Так они весело болтали, не подозревая, что их уже выдали Ван Саню. Тот хорошо запомнил лица обоих. Не прошло и нескольких месяцев, как зять моего хозяина поплатился жизнью. Лысый Чжан Второй понял, что дело плохо, и, поскольку у него не было ни кола ни двора, он, как говорится, в один момент улизнул к другу – в провинцию Хэнань, округ Гуйдэфу…»

– Ну что? Вино кончилось, да и вам, господин, спать пора. Если поедете завтра в город, умоляю вас, будьте осторожны в разговоре! Мы здесь и то остерегаемся. Чуть скажешь слово посмелее – клетка сама взлетит тебе на шею!

Слуга поднялся и, нащупав на столе ароматную палочку, поковырял ею фитиль лампы.

– Схожу за масленкой, нужно подлить немного масла!

– Не надо! – промолвил Лао Цань. – Пора ложиться. – И они расстались.

На следующее утро Лао Цань собрался в дорогу, нанял носильщика и велел ему перетащить вещи на тачку.

Слуга вышел провожать его и на прощание снова несколько раз повторил:

– Когда приедете в город, не говорите лишнего. Это очень, очень важно!

– Большое спасибо за заботу! – улыбнувшись, ответил Лао Цань, и тележка, подталкиваемая носильщиком, двинулась по южному тракту.

К полудню они уже подъезжали к главному городу округа Цаочжоу. Тележка вкатилась в северные ворота и оказалась на центральной улице, где размещалось окружное управление. Лао Цань разыскал гостиницу и поселился во флигеле. Тотчас же явился слуга и спросил, что будет кушать господин. Получив заказ, он вскоре вернулся с подносом.

Подкрепившись, Лао Цань отправился взглянуть на окружное управление. На больших воротах он заметил красную полоску шелка. По обеим сторонам от ворот действительно стояли двенадцать клеток, но все они были пусты. Лао Цань поразился.

«Неужели все, что я слышал по дороге, ложь?» – подумал он и, постояв некоторое время в нерешительности, возвратился в гостиницу.

Из главного флигеля то и дело выходили люди в высоких чиновничьих шапках. Во дворе стоял большой паланкин, крытый синим сукном. Несколько носильщиков в ватной одежде и высоких шапках жевали лепешки. Рядом с ними находилось несколько человек, одетых в форменную одежду с нашитыми сверху иероглифами: «Охранник уезда Чэнъу». Лао Цань понял, что в гостинице поселился начальник уезда.

В это время в дверях появился слуга и крикнул:

– Подавай!

Носильщики, подхватив паланкин, понесли его к ступенькам. Впереди встал лакей с красным балдахином в руках, из конюшни вывели двух лошадей. В доме распахнулись красные суконные занавеси, и показался человек в сверкающей алмазами шапке и накидке, расшитой жемчугом. На вид ему было около пятидесяти лет. Он сошел со ступенек и сел в паланкин. Раздался окрик, и в одно мгновение носилки выплыли за ворота.

«Какое у него благородное лицо! – невольно подумалось Лао Цаню. – Я ведь никогда не бывал в Цаочжоу. Где же видел этого человека?» Он долго размышлял, стараясь вспомнить, но безуспешно.

Было еще рано, и Лао Цань от нечего делать снова вышел на улицу, чтобы расспросить о деяниях правителя круга. Все в один голос хвалили его, но лица у людей были хмурые. Лао Цань молча покачал головой, только теперь осознав, как мудро изречение древних: «Жестокий правитель страшнее тигра»[67]. Он вернулся к гостинице и не успел присесть на скамеечку у ворот, как паланкин с начальником уезда Чэнъу внесли в ворота гостиницы. Чиновник посмотрел в окошечко паланкина, и его взгляд встретился со взглядом Лао Цаня. Вскоре паланкин был уже у ступенек главного дома. Чиновник вышел, слуги опустили занавески паланкина и вслед за хозяином поднялись на крыльцо. Лао Цань издали заметил, как чиновник сказал несколько слов одному из слуг. Тот вдруг бросился к ворогам. Чиновник по-прежнему стоял на крыльце и, видимо, чего-то ждал.

Слуга приблизился к скамейке, на которой сидел Лао Цань:

– Вы господин Те?

– Да, – удивленно ответил Лао Цань. – Откуда ты знаешь? Как фамилия твоего господина?

– Фамилия моего господина Шэнь. Он недавно прибыл из провинции, и сейчас губернатор назначил его начальником уезда Чэнъу. Он приглашает господина Те пройти к нему!

Тут в памяти Лао Цаня все прояснилось. Он вспомнил, что этот человек – не кто иной, как Шэнь Дун-цзао, бывший чиновник провинциальной канцелярии. В свое время они встречались раза два-три, но с тех пор им разговаривать друг с другом больше не пришлось. Вполне естественно, что он забыл о его существовании.

Лао Цань поднялся. Оба приветствовали друг друга, почтительно сложив руки. Шэнь Дунцзао пригласил его последовать во внутренние покои, несколько раз проговорив при этом:

– Извините меня. Я, с вашего разрешения, переоденусь.

Он снял чиновничий мундир и надел домашний халат.

Они уселись чинно, как подобает хозяину и гостю.

Дунцзао спросил:

– Когда вы приехали? Сколько дней вы уже здесь? Живете в этой гостинице?

– Я приехал сегодня, – отвечал Лао Цань. – Всего неделя, как я покинул главный город провинции. А вы когда выехали? Вероятно, сразу, как получили назначение?

– Я тоже прибыл сегодня, а из провинциального центра выехал только третьего дня. Видите этих всадников? Они сопровождают меня до места назначения. Между прочим, за день до отъезда из провинции господин Яо Юньсунь сказал мне: «Когда губернатор узнал, что господин Те уехал, он был очень огорчен и сказал, что он всю жизнь питал глубокое уважение к ученым и считал, что нет талантливого человека, которого он не мог бы привлечь к себе на работу. Но только теперь он наконец собственными глазами увидел человека, для которого богатство, знатность не более ценны, чем проплывающие облака. Невольно подумав о самом себе, он почувствовал, как далеко ему до господина Те!»

– Достойно восхищения, что губернатор тянется к способным людям, словно жаждущий к воде! – промолвил Лао Цань. – А о причине моего ухода я могу сказать только одно: я отнюдь не собирался набивать себе цену. Просто я хорошо понимаю, что у меня нет ни таланта, ни знаний, и хвалят меня напрасно. К тому же о здешнем правителе Юе разнеслась слишком громкая слава, и мне захотелось с ним познакомиться ближе. Что же касается «благородства», которое вы мне приписываете, то я не только не решаюсь отнести это слово на свой счет, но даже и не желал бы этого. На земле много так называемых «талантливых» людей. Но всегда получается так: если они неумны и ограниченны, им удается «благородством» прикрыть свое убожество. Если же в них действительно скрывается подлинный талант, которым они могут помочь миру, они немедля бегут от этого мира. Разве после этого не становится смешной сама идея о существовании так называемых природных талантов?

– Я неоднократно слышал подобные речи и всегда проникался уважением к тому, кто произносил их! – промолвил Шэнь Дунцзао. – А перед вашими словами преклоняюсь вдвойне. В самом деле, ведь таких людей, как Чан Цзюй или Цзе Ни[68], Конфуций даже не попытался использовать. Хочу спросить вас лишь об одном: что же, по-вашему, представляет собой наш почтенный господин Юй?

– Распоясавшийся жестокий чиновник, и ничего более! – воскликнул Лао Цань. – Самовлюбленный сатрап, который превзошел даже таких негодяев, как Чжи Ду и Нин Чэн![69]

Шэнь Дунцзао закивал головой:

– Да, мы многого не видим. А вот вы, господин, не чиновник и можете путешествовать свободно. Вам, несомненно, лучше знать истинное положение вещей. Мне думается, что от произвола и бесчинств страдают безвинные люди. Но почему же в таком случае на него не подают жалобы?

Лао Цань принялся подробно рассказывать о том, что слышал по дороге. Но не успел он описать половины того, что было, как вошел слуга и пригласил их к столу. Шэнь Дунцзао начал упрашивать Лао Цаня остаться обедать. Тот не стал упираться. После обеда они продолжали вести беседу. Заканчивая свой рассказ, Лао Цань добавил:

– Только один факт вызвал у меня сомнение: сегодня я подходил к воротам окружного управления, чтобы воочию убедиться во всем, и видел там двенадцать клеток, но они были пусты! Боюсь, что на слова крестьян не вполне можно положиться.

– Это не так! – произнес Дунцзао. – Я был в канцелярии уезда Хэцзэ и слыхал, что его превосходительство не далее как вчера был рекомендован властями на новую должность. Он произведен в кандидаты на пост начальника провинциального суда. А после того как он станет главным судьей провинции, его повысят на два ранга в чине. По этой самой причине он и приказал приостановить все наказания, чтобы все могли вместе с ним порадоваться его новому назначению. Разве вы не видели у входа в ямынь полоску красного шелка? Говорят, что в первый день устроенной им амнистии, то есть вчера, в клетках стояло несколько человек, которые были при смерти. Теперь их заключили в тюрьму.

Оба вздохнули.

– Вы, вероятно, утомились в дороге, – проговорил наконец Лао Цань. – Уже не рано, пора отдыхать.

– Завтра вечером обязательно приходите, поболтаем! – пригласил его Дунцзао. – У меня есть дело, которое мне, признаться, трудно будет разрешить одному, и я хочу попросить у вас совета. Надеюсь, вы не откажете мне. – И они распрощались.

Когда на следующее утро Лао Цань поднялся, он увидел, что все небо заволокло свинцовыми тучами. Хотя северо-западный ветер дул не очень сильно, ватный халат на Лао Цане изрядно трепало. Лао Цань умылся, купил себе на завтрак несколько лепешек, жаренных в масле, и отправился бродить по улицам. Он подумал, что было бы неплохо подняться на городскую стену и посмотреть на открывающийся пейзаж, но вдруг заметил, как в воздухе, медленно опускаясь, закружились снежинки, через мгновение пошел густой снег. Белые лепестки, кружась все быстрее, сталкивались и обгоняли друг друга. Лао Цань торопливо возвратился в гостиницу и, кликнув слугу, велел ему принести жаровню с горячими углями. Полоса оконной бумаги, наполовину уже отклеившаяся, с шумом трепыхалась под напором снега и ветра. Рядом с ней беззвучно колыхались обрывки бумаги. В комнату проникли темнота и холодный воздух. От этого на сердце стало пусто и тоскливо.

Лао Цань сидел молча, не зная, за что приняться. Книги были упакованы в ящики, и доставать их пришлось бы слишком долго. Оставалось только сидеть и скучать. Не в силах сдержать переполнявшие его чувства, Лао Цань машинально вынул из ящичка, находившегося в его подушке, тушечницу и кисть и написал на стене стихотворение, посвященное Юй Сяню:

«Сочинено Те Ином, уроженцем округа Сюйчжоу, к югу от Янцзы», – подписал Лао Цань. Он пообедал. Снег за окном валил все гуще. Лао Цань встал в дверях и выглянул наружу. На ветвях свежим хлопком белел снег. На деревьях, нахохлившись, сидело несколько ворон. Время от времени они ерошили перья, стараясь стряхнуть с себя снег. Воробьи, тоже съежившиеся от холода, приютились под стрехами крыши. Они страдали от голода и стужи, и вид у них был очень жалкий. Лао Цань подумал: «Эти птицы кормятся лишь семенами деревьев и трав да насекомыми. Только ими спасаются они от голода, кое-как перебиваясь в трудное время. А сейчас червяков и муравьев не видно, они попрятались в свои норки. Семена занесены снегом, где их искать? Даже если завтра погода прояснится и снег немного подтает, северо-западный ветер тотчас затянет его корочкой льда. И тогда вновь ничего нельзя будет найти, и бедным птицам придется голодать до весны!»

Лао Цаня охватило острое чувство жалости.

«Хоть эти птицы и страдают от холода и голода, все же никто не старается подстрелить их, никто не расставляет силков, чтобы поймать их! Ведь они только в это время года голодают и мерзнут. А придет весна – и они снова оживут и забудут про все свои горести и печали. А что делать народу округа Цаочжоу, который страдает вот уже много лет? Что делать ему, когда о нем пуще отца с матерью пекутся жестокие чиновники, способные одним движением схватить своих „детей“ и объявить их грабителями, сгноить их в ужасных клетках, запугать до того, что те не смеют произнести ни слова? Разве простые люди, над которыми, кроме голода и холода, тяготеет еще и этот гнетущий страх, не страдают больше, чем эти безвинные птахи?!»

Слезы против воли полились из глаз Лао Цаня, и, словно в ответ ему, вороны каркнули несколько раз подряд. Казалось, что они каркают не от холода, а от своего превосходства над крестьянами Цаочжоу и радуются, что у них по крайней мере есть свобода слова. Лао Цань подумал об этом, и его охватило жгучее чувство гнева. Он готов был сейчас же убить Юй Сяня, выместить на нем всю свою ненависть.

Но как раз в момент его самых смятенных раздумий в воротах гостиницы показался знакомый крытый синим сукном паланкин в сопровождении секретаря и слуг. Лао Цань понял, что это возвратился домой Шэнь Дунцзао.

«Почему я до сих пор не написал губернатору Чжуану обо всем, что здесь видел?» – подумал он. Он вынул из ящика почтовую бумагу и начал писать. Но тушь, приготовленная для стихотворения, которое он написал на стене, давно уже замерзла в тушечнице. Беспрестанно отогревая ее своим дыханием, Лао Цань исписал две страницы. День был на исходе. Едва Лао Цаню удавалось разогреть тушь, как замерзала кисть; когда же он вновь начинал дышать на кисть, твердела тушь. Каждый раз ему удавалось написать не более четырех-пяти иероглифов, и Лао Цань провозился с письмом довольно долго.

За работой он не заметил, как начало смеркаться. Небо потемнело еще больше, и Лао Цань уже почти ничего не видел из-за пасмурной погоды, сумерки казались особенно мрачными. Лао Цань крикнул слуге, чтобы тот принес лампу. Долго звал его, наконец слуга, поеживаясь от холода, явился с лампой и произнес:

– Ну и мороз!

Он поставил лампу и, зажав между пальцами чжимэйцзы[71], начал дуть на нее, стараясь разжечь огонь. Масло, только что налитое в лампу, замерзло и сбилось в кучу, напоминающую собой раковину большой улитки. И даже после того как фитиль удалось наконец зажечь, лампа почти не светила.

– Погодите немного! Масло растает, и будет светло, – сказал слуга. Он поправил фитиль, выпрямился в ожидании и, запрятав руки в рукава, стал наблюдать за тем, чтобы лампа не погасла. Сначала пламя было величиной с желтоватую горошину, затем постепенно начало увеличиваться и, наконец, достигло величины конского боба.

Слуга поднял голову и неожиданно увидел написанные на стене иероглифы.

– Это вы, господин, написали? – испуганно спросил он. – Что здесь написано? Как бы не вышло какой неприятности! Это не шутки! – Он поспешно оглянулся и, убедившись, что никого нет, прибавил: – Нехорошо вы поступили! Жизнь вам не дорога! Да и нас за это притянут!

Лао Цань засмеялся:

– Внизу написано мое имя, так что вам опасаться нечего!

Не успел он сказать это, как в дверях появился человек. На голове у него была шапка с красной кисточкой.

– Господин Те, – произнес он, и слуга, шарахнувшись в сторону, мгновенно ретировался. – Мой господин приглашает вас отужинать с ним!

Это был управляющий господина Шэнь Дунцзао.

– Скажите вашему господину, чтобы он не беспокоился обо мне. Я уже заказал себе ужин, сейчас он будет готов. Передайте ему, что я от души благодарю его!

– Мой господин велел предупредить: в гостинице так готовят, что и в рот не возьмешь. А нам сегодня один человек прислал двух куропаток. Они уже порезаны тонкими ломтиками. Есть и баранина. Господин просил вас непременно прийти отведать хогоцзы![72] Он приказал доставить еду сюда, если вы не согласитесь пойти к нему. И мне кажется, что вам все же лучше пойти. Там, в комнате господина, есть большая жаровня: раз в пять больше этой. Вам будет значительно теплее. И слуги всегда рады услужить вам. Прошу вас, не отказывайтесь!

Лао Цаню пришлось согласиться и последовать за слугой. Увидев его, Шэнь Дунцзао воскликнул:

– Господин Те, что же вы сидите один у себя в комнате? Такой холод: даже снег пошел. Давайте выпьем по чарке вина. Сегодня мой знакомый прислал мне в подарок двух свежих куропаток. Мы сварили их, полакомимся. Как говорится: «Угощаю чужим подарком».

Так, беседуя, они сели за стол. Слуга принес нарезанную тонкими ломтиками куропатку. Блюдо выглядело очень аппетитно: розовые ломтики перемежались с белыми. Лао Цань опустил кусочек мяса в кипящую воду, вынул, и на пробу оно оказалось еще лучше и ароматнее.

– Вы, наверное, обратили внимание, что эти куропатки обладают каким-то особым вкусом? – спросил Дунцзао.

– В самом деле, у них совершенно особый аромат! – удивленно проговорил Лао Цань. – Чем это объяснить?

– Они подстрелены на горах Таохуашань уезда Фэйчэн, – отвечал Дунцзао. – Там очень много сосны, а куропатки любят клевать сосновые цветы и шишки. Поэтому в их мясе и появляется такой привкус. В народе их называют сосновыми куропатками, и раздобыть их нелегко даже в тех местах.

Лао Цань еще раз похвалил блюдо. Тем временем из кухни принесли остальные кушанья и расставили их на столе. Когда ужин кончился, Дунцзао пригласил Лао Цаня во внутренние покои выпить чаю и посидеть у огня. Внезапно он обратил внимание на то, что на Лао Цане стеганый ватный халат.

– В такой холод вы ходите в халате? – изумился он.

– Мне ничуть не холодно, – отвечал Лао Цань. – Я с детства не носил халатов на меху. К тому же мне кажется, что этот ватный халат ничуть не холоднее, а может быть, даже и теплее, чем ваш на лисьем меху.

– Но вам не пристало ходить в такой одежде! – возразил Дунцзао и крикнул: – Эй, кто там есть! В моем большом чемодане есть еще один халат, подбитый серебристой лисицей! Возьмите его и отнесите в комнату господина Те!

– Ни в коем случае! Я отказываюсь не из вежливости. Но подумайте, где это видано, чтобы лекарь с колокольчиком расхаживал в халате на лисьем меху?! – воскликнул Лао Цань.

– А вы, собственно, если бы захотели, могли бы и не расхаживать с колокольчиком! – промолвил Дун-цзао. – Из-за своей скромности дойти до такого положения! Вы уж извините меня, но мне все-таки хочется сказать вам по-приятельски несколько резких слов, можете обижаться – это ваше дело. Вчера я слушал, как вы порицали зазнаек и говорили: «Способности, которые даются человеку небом, ограниченны, но не следует из-за этого презирать людские таланты». Я готов с уважением склониться перед вами за эти слова, но мне кажется, что дела, которые вы совершаете, несколько расходятся с вашими речами. Ведь губернатор во что бы то ни стало хотел сделать из вас чиновника. А вы!.. Что сделали вы? Дождавшись полуночи, бежали от него, променяв государственную должность на ремесло бродячего лекаря! Позвольте спросить, чем же в данном случае вы отличаетесь от человека, который пробуравил стену и убежал от своего благодетеля или отправился мыть уши, вместо того чтобы слушать милостивые слова?[73] Я знаю, что говорю бессвязно. Быть может, слишком грубо, но прощу вас подумать, не правдивы ли мои слова?

– Конечно, странствующий лекарь не спасет мир! – промолвил Лао Цань. – Но разве, став чиновником, можно чем-нибудь помочь людям? Вот, скажите пожалуйста, вы сейчас стали «отцом» для сотен деревень многотысячного населения уезда Чэнъу, а чем вы помогли народу? Я знаю, ваше сердце преисполнено уверенности, которая тверже бамбука. Что же мешает вам передать мне эту уверенность? Я знаю, вы, господин, уже два раза занимали чиновничьи посты. Скажите же мне, какие выдающиеся деяния были совершены в период вашего милосердного правления?

– Не говорите так, – возразил Дунцзао. – Конечно, посредственности, подобные мне, способны только коптить небо. Но у вас выдающиеся способности, большой ум, и будет очень жаль, если вам за всю свою жизнь не удастся совершить какого-нибудь подвига! Люди неумные готовы умереть ради одной только чести стать чиновником, а талантливые предпочитают смерть подобной чести. В этом истинная трагедия нашего времени!

– Это не совсем так, – возразил Лао Цань. – Когда глупец хочет сделаться чиновником, это еще полбеды. Значительно хуже, если чиновником становится человек умный, не без способностей. Вы подумайте, разве этот господин Юй по-своему не талантлив? Но, начав карьеру, он тотчас возмечтал о большом чине и теперь не останавливается даже перед беззастенчивым попиранием справедливости! Мало того, слава о его «справедливом» правлении разнеслась везде. Боюсь, что не пройдет и нескольких лет, как он захочет окончательно прибрать все к рукам и «сравнять границы». Чем крупнее чиновник, тем больше от него зла: когда он управляет округом, от него страдает один округ; когда в его руках целая провинция, то целая провинция терпит муки; когда же он царит над всей Поднебесной – гибнет вся Поднебесная! Взгляните на все это с такой точки зрения и скажите мне: от какого чиновника больше вреда – от талантливого или тупоголового? Если бы такой человек ходил, как я, с колокольчиком и был бы лекарем, то серьезно больные могли бы отказаться от его лечения, а людям с легким заболеванием не грозила бы смерть от его вмешательства. В конечном счете, если он за год и отправит одного на тот свет, за десять тысяч лет он не погубит столько жизней, сколько загубил правитель округа Цаочжоу!

Если вы хотите знать, что Дунцзао ответил на это Лао Цаню, послушайте следующую главу.

Лао Цань с Дунцзао долго обсуждали, действительно ли вред, приносимый Юй Сянем, проистекает от его талантливости, а затем оба тяжело вздохнули.

– Да! – вспомнил Дунцзао. – Давеча я говорил вам, что у меня есть одно важное дело, относительно которого мне хотелось бы посоветоваться с вами наедине. Речь пойдет о следующем. Вы, учитель, вероятно понимаете, как я несчастлив. Мне очень трудно обращаться с человеком, дошедшим до такой степени изуверства, – ведь я служу под его начальством! Потакать ему я не в силах, но и противостоять тоже не могу. Вы видели значительно больше, чем я, и многое испытали; вы «сталкивались с трудностями, даже опасностями»[74]; вы хорошо знаете душу и чувства народа и понимаете, что приносит ему пользу, а что идет во вред. Поэтому вы можете найти правильный выход. Научите же меня, что делать!

– «Понять трудность – значит наполовину преодолеть ее!» – сказал Лао Цань. – Спрашивайте меня без стеснения, я постараюсь ответить на ваш вопрос. Если вы желаете выслужиться перед начальством, желаете, чтобы о вас гремела слава и вас вознесли высоко, следуйте примеру господина Юя, «вынуждайте людей становиться разбойниками». Но если вам дорога репутация чиновника, который является настоящим отцом для народа, вы будете стараться искоренять зло. Тогда вы сможете найти способ превращать разбойников в настоящих людей, а не наоборот. Разумеется, если бы должность у вас была повыше, а сфера влияния шире, было бы гораздо легче справиться с этой задачей. Но в одном лишь уезде вести такую сложную работу будет, очевидно, трудновато. Однако положение отнюдь не безвыходное.

– Да, конечно. Главным нужно считать искоренение зла во имя народа! Только в этом случае можно рассчитывать, что в управляемом тобою месте люди будут жить спокойно, – сказал Дунцзао. – Хоть повышения мне тогда получить и не удастся, зато народ, по крайней мере, не будет голодать и страдать от холода. За что же иначе мы, «отцы», едим хлеб наших «детей»?! Однако должность у меня действительно очень тяжелая. Мой предшественник покинул пост. Он содержал отряд из пятидесяти стражников, а уголовных дел от этого не стало меньше, к тому же он растратил казенные деньги. И вот я думаю: если покрыть убытки казны и сделать жизнь в уезде спокойной, то еще можно наверстать упущенное. Если же не сделать ни того ни другого, могу ли я считать, что добился своей цели?

– Конечно, на содержание пятидесяти стражников требуется слишком много расходов, – согласился Лао Цань. – Ну а сколько понадобится денег для покрытия убытков по этой статье?

– Не больше тысячи золотых! – ответил Дунцзао. – Не так уж много!

– Есть выход! – оживился Лао Цань. – В год вы будете тратить тысячу двести золотых, остальное вас не касается. Я за вас все сделаю, и в вашем уезде не будет ни одного уголовного дела. А если возникнет, то его можно моментально ликвидировать. Как вам нравится такой вариант?

Дунцзао обрадовался.

– Если вы, учитель, мне поможете, – воскликнул он, – я буду вам чрезвычайно признателен!

– Я лично не буду занимать никакой должности, – ответил Лао Цань. – Мне хотелось только посоветовать вам самый лучший и наиболее благоразумный метод правления.

– Но если вы не займете должности, – промолвил Дунцзао, – то кто же будет его претворять в жизнь?

– Вот для этой цели я вам и рекомендую одного человека, но с ним ни в коем случае нельзя обходиться пренебрежительно. Если вы отнесетесь к нему без должного уважения, он тут же покинет вас, и положение станет еще более тяжелым! Фамилия этого человека Лю, имя Жэньфу. Он уроженец здешних мест – уезда Пиньинь. Его дом стоит на юго-западе уезда, в горах Таохуашань. Ему не было еще пятнадцати лет, когда он стал изучать приемы кулачного боя и фехтования в буддийском монастыре Шаолиньсы в горах Гаошань, но вскоре понял, что это пустая трата времени и что ему все равно не добиться больших успехов на этом поприще. Он бежал из монастыря и отправился странствовать. Скитался около десяти лет и наконец в провинции Сычуань в горах Эмэйшань встретил одного монаха, который поразил его своим мастерством в кулачном бою. Юноша поступил к нему в обучение, овладел под его руководством этим мастерством – сначала приемами одной школы, а затем другой. Он долго просил монаха рассказать ему о том, где он научился этим приемам. Монах назвал ему монастырь Шаолиньсы. Лю был поражен: «Всего несколько лет прошло с тех пор, как я покинул этот монастырь, но никогда не видел там ни одного настоящего приема. Откуда же вы могли узнать их, учитель?» – «И все-таки, это приемы школы Шаолиньсы! – отвечал ему монах. – Обучался я им не там. То, чем ты овладел теперь – мастерство кулачного боя двух школ, – передано нам Да Mo и Шэнь Гуаном[75]. Сейчас настоящие традиции обеих школ уже давно утрачены. Вначале, когда эти приемы переходили из рода в род, они предназначались исключительно для монахов, которые должны были закалять ими свою плоть, укреплять волю и разум. Когда монах отправлялся в далекие странствия по святым местам и встречался по дороге с дикими зверями или бандитами, для него, безоружного, кулачный бой был единственным средством защиты. Мускулы и кости его были крепки, и он мог переносить любые лишения, терпеть голод и стужу. Подумай, мог ли паломник, скитавшийся по диким горам и пустынным долинам в поисках древней добродетели святых людей, мечтать о крове и пище? Тут закалка организма физическими упражнениями, которая вела свое начало еще от Да Mo и Шэнь Гуана, приобретала для них неоценимое значение. Стоило лишь кулачным приемам монастыря Шаолиньсы прославиться, как со всех сторон к нему устремились люди, желавшие овладеть этой полезной наукой. Некоторые из них впоследствии становились грабителями, другие – насильниками и обольстителями женщин. Я часто об этом слыхал. Поэтому многие поколения монахов, живших еще до твоего учителя, стремились держать свое искусство в секрете и не передавать его другим. Они обучали своих питомцев лишь внешним, показным приемам. Я узнал старые приемы от одного пожилого человека из округа Ханьчжун. Если как следует упражняться в них, можно стать таким же непобедимым, как Гань Фынчи[76]!»

Лю Жэньфу прожил в провинции Сычуань три года и изучил всю его науку. В этот момент на юге подняли смуту гуандунские мятежники[77]. Лю покинул Сычуань и некоторое время служил в хунаньской и аньхойской[78] армиях. Обе эти армии состояли почти исключительно из уроженцев провинций Хунани и Аньхоя. Солдат из других провинций принимали очень неохотно, только после одной-двух рекомендаций. И получить они могли лишь самый низший чин. Лю дослужился до чина дусы[79], но к этому времени военные действия прекратились. Оставаться в армии не имело больше смысла. Он вернулся домой, засеял несколько му земли и так коротал свои дни, удрученный вынужденным бездельем. От скуки он совершал путешествия по провинциям Шаньдун и Хэнань. В этих местах не было человека, упражняющегося в борьбе и фехтовании, который бы не знал его доблести. Но он не соглашался брать себе учеников. Только в том случае, если он достоверно знал, что перед ним человек порядочный, он учил его нескольким приемам, и то очень осторожно, не до конца. Поэтому все борцы провинций Шаньдун и Хэнань до сих пор не в силах противостоять ему и втайне даже побаиваются его.

Если вы примете этого человека как дорогого гостя и будете давать ему хотя бы лян сто в месяц, чтобы он распоряжался ими по своему усмотрению, то он сможет создать небольшой отряд, скажем из десяти человек. Их он посылал бы во все стороны, снабжая каждого шестью лянами в месяц, а остальные сорок лян пошли бы на прием гостей. Этого было бы достаточно. Как вам, вероятно, известно, три соседних с нами провинции: Хэнань, Шаньдун и Хэбэй, – плюс северные части провинций Цзянсу и Аньхой образуют вместе нечто вроде единой области. В этой области разбойников можно без труда разделить на две группы: у крупных бандитов есть главари, есть команды и сигналы, есть свои законы. Вполне возможно, что среди них вы найдете немало способных. А мелкие бандиты – это всего лишь случайные грабители и воришки или разорившиеся глупцы и бездельники, которых потянуло к легкой жизни. Они не пользуются ничьей поддержкой, у них нет даже оружия. Ограбив кого-нибудь, они тотчас же пускаются в пьянство или азартные игры, и поймать их очень легко. А между тем «разбойники», делами которых занимается уважаемый господин Юй, как раз и состоят на девять десятых либо из самых безобиднейших существ, либо вот из таких взломщиков и карманников. А вот из крупных бандитов, не говоря уже об их главарях, ему не удалось схватить ни одного. А ведь крупные разбойники всегда охотнее помогают друг другу! Вот, например, как пользуется этим столичная охрана почтовых переводов. Сколько бы ни было послано серебра – сто тысяч лян, двести тысяч, – достаточно, чтобы его сопровождали один-два человека, и безопасность на протяжении всего пути будет обеспечена. Вы спросите, как можно рисковать такой огромной суммой? Ведь достаточно собраться сотне-другой разбойников, которым эти деньги будут весьма кстати, чтобы как следует повеселиться, и двое охранников, конечно, ничего не смогут с ними сделать. Но дело в том, что у крупных бандитов есть обычай: почтальонов с охраной не грабить. Поэтому на телегах у охранников, когда они отправляются в путь, всегда написано название фирмы. А при встрече каждый из них выкрикивает условный пароль. Стоит произнести его, как разбойники выходят навстречу, обмениваются приветствиями и уж после этого пальцем не тронут. Разбойники знакомы с опознавательными знаками всех охранных фирм, а охранным фирмам прекрасно известны разбойничьи гнезда. Если какой-нибудь атаман второй руки прибывает в распоряжение фирмы, он подает тайный сигнал, и те сразу узнают, с какой большой дороги явился приятель. Его тотчас же приглашают выпить и закусить, а перед уходом дают ему лян двести-триста «на путевые расходы». Если же в области появляется сам главарь, его потчуют еще более усиленно. Это называется у них «дорожным» обычаем.

Так вот, Лю Жэнбфу, о котором я только что говорил, у разбойников известный человек. Столичные охранные фирмы уже не раз приглашали его к себе, но он отказывался, желая скрыть навсегда свое имя и сделаться земледельцем. Если он приедет к вам и вы окажете ему самые высокие почести, можете считать, что вместе с ним вы бесплатно приобрели прекрасную охранную фирму, которая будет оберегать ваш уезд. Достаточно ему в свободное от работы время заходить в чайные, и через десять дней он уже будет знать всех главарей местных разбойничьих шаек, а те сразу отдадут приказ своим ребятам: «В районе, находящемся под началом такого-то, не чинить никаких беспорядков». Сорок золотых в месяц, которые вы будете давать ему на прием гостей, предоставят ему возможность осуществлять это полезное дело. Что же касается мелких бандитов, то у них не бывает правил и законов, они грабят, где и когда попало. Если ограбление произойдет где-нибудь поблизости, всегда найдется доброволец, который сообщит Лю, и вам не придется даже возбуждать дело в уездном суде, его подчиненные поймают воров. Если же преступление будет совершено где-нибудь в отдаленном районе, друзья Лю все равно помогут ему быстро схватить виновника, куда бы тот ни убежал. Поэтому Лю Жэньфу и нужен отряд всего в десять человек. Собственно, в помощники ему достаточно и четверых, ну а остальные пять-шесть будут шагать по обеим сторонам паланкина начальника уезда, чтобы вид был внушительнее. Можно их использовать и на посылках.

– Ваш способ поистине прекрасен, – промолвил Дунцзао. – Но ведь Лю Жэньфу не согласится принять приглашение на должность начальника охраны. Боюсь, что не согласится он даже в том случае, если я позову его в свое уездное управление. Что тогда делать?

– Если пойдете приглашать его вы, – возразил Лао Цань, – он, конечно, не согласится. Поэтому я напишу ему пространное письмо и попытаюсь уговорить. Скажу, что от него зависит спасение целого уезда безвинных, честных, простых людей, и тогда сердце его, несомненно, дрогнет. К тому же мы с ним старые друзья, и моего совета он послушается. Когда мне было двадцать с небольшим, я видел, что в Поднебесной надвигаются большие события, и усиленно искал себе способных друзей. У меня было много приятелей, занимавшихся военным делом. В то время он жил в Хэнани, и у нас с ним завязалась тесная дружба. Мы дали друг другу клятву, что, если одного из нас правительство пожелает использовать на службе, мы пойдем служить вместе, помогая друг другу. В то время у меня были самые различные друзья: одни занимались географией, другие – военной стратегией, третьи – техникой, четвертые – спортом. Среди занимавшихся спортом ему не было равных. Потом мы поняли, что для управления Поднебесной необходим настоящий талант. И не такой, как был у нас, – такой никому не нужен. Многие из нас вступили на путь стяжательства, пустились в погоню за мутной похлебкой и выбросили в Восточное море свои патриотические стремления. Но, несмотря на это, былая дружба и благородные чувства не погибли. Я напишу ему письмо, и он обязательно приедет.

Дунцзао внимательно выслушал Лао Цаня, почтительно сложил руки и начал рассыпаться в благодарностях:

– С того самого времени, как я принял пост начальника департамента управления, я ни одной ночи не спал спокойно. Сегодняшний разговор подобен для меня пробуждению от глубокого сна или неожиданному выздоровлению от тяжкой болезни! Но посоветуйте, кого лучше послать с этим письмом?

– Лучше всего, если эти хлопоты возьмет на себя кто-нибудь из ваших близких друзей, которому вы полностью доверяете! – отвечал Лао Цань. – Если послать первого попавшегося, выйдет слишком неуважительно по отношению к Лю Жэньфу и он ни за что не согласится. Даже я чувствовал бы себя оскорбленным, если бы так получилось!

– Конечно, конечно! – поспешно успокоил его Дун-цзао. – Со мной здесь брат, он должен завтра навестить меня. Можно попросить его съездить. Когда вы напишете письмо? Разумеется, чем скорее, тем лучше.

– Завтра весь день я буду сидеть дома, – отвечал Лао Цань. – Сейчас я как раз пишу пространное письмо губернатору Чжуану и собираюсь переслать его через господина Яо Юньсуна. Мне хочется подробно описать в своем послании все подвиги почтенного Юя. Завтра, вероятно, я его закончу, а тогда напишу это письмо. Послезавтра мне уже пора трогаться.

– А куда вы собираетесь уезжать? – удивленно спросил Дунцзао.

– Сначала думаю посетить книгохранилище Лю Сяохоя в округе Дунчан; особенно мне хотелось бы посмотреть на его сунские и юаньские[80] издания. Затем вернусь в город Цзинань к встрече Нового года. А куда потом отправлюсь, пока еще сам не знаю. Смотрите, на дворе уже глубокая ночь. Пора спать! – И он поднялся.

– Посветите господину Те! – крикнул Дунцзао слугам. – И проводите его.

Слуга откинул портьеру, в глаза Лао Цаню вдруг ударил яркий свет. Небо слилось с землей, все кругом было бело от чистого глубокого снега. На ступеньках он уже достигал высоты в семь-восемь цуней, так что нельзя было даже пройти. Только от дома к воротам вела узенькая протоптанная тропинка. Здесь часто проходили, и тропинку непрерывно подметали. Зато тропинка к флигелю вся была занесена, и снег тут лежал такой же глубокий, как и на всем дворе.

Дунцзао поспешно позвал слугу и велел ему прорыть тропинку. Лао Цань вернулся к себе. Он толкнул дверь – лампа давно уже погасла. Лао Цань поднялся наверх и вскоре возвратился с подсвечником и двумя красными свечами, зажег их от жаровни и снова принялся за письмо. Но кисть не слушалась его, и после тщетных усилий ему пришлось улечься спать.

Наутро снег прекратился, но было еще холоднее, чем вчера. Лао Цань поднялся и крикнул слуге, чтобы тот отвесил ему пять цзиней[81] древесного угля и раздул большую жаровню. Затем велел ему купить несколько листов белой бумаги и заклеить рамы. Вскоре в комнате стало уютно и тепло. Лао Цань растопил тушь в тушечнице и принялся дописывать не оконченное вечером письмо. Закончив оба послания, он запечатал их и отправил в главный корпус к Дунцзао.

Получив письма, Дунцзао поставил на конверте, адресованном Яо Юньсуну, штамп «На почтовых» и велел отнести его на почтовую станцию. Письмо к Лю Жэньфу он положил в шкатулку с письменными принадлежностями и приказал приготовить обед.

Во время еды, когда Шэнь Дунцзао и Лао Цань мирно беседовали, вдруг вошел слуга и доложил:

– Господин, приехали ваш брат с учителями. Расположились в западных комнатах, сейчас они умоются и пожалуют сюда.

Через некоторое время они увидели, как к воротам подошел человек лет тридцати с небольшим, еще не отпускавший усов[82]. Он был одет в халат из голубого нинбосского шелка, подбитый пушистым мехом, и куртку на меху с длинными рукавами. На ногах у него красовались расшитые шелком туфли, в которые уже успел набиться снег. Человек торопливо вошел в залу и сложил руки перед Шэнь Дунцзао.

– Это мой троюродный брат по прозванию Цзыпин, – сказал Дунцзао и, повернувшись к Лао Цаню, произнес: – А это господин Те Буцань!

Шэнь Цзыпин сделал еще шаг вперед и, почтительно сложив руки, промолвил:

– Давно слышал о вас!

– Ты обедал?[83] – спросил его Дунцзао.

– Мы только что приехали, – отвечал Цзыпин. – Я помылся и сразу пришел. Поесть еще не успел.

– Прикажи, чтобы на кухне приготовили для тебя обед, – сказал старший брат.

– Это вовсе не обязательно! Я могу обождать и поем вместе с учителями, – начал отказываться Цзыпин. – Но в этот момент подошел слуга.

– На кухне уже отдано распоряжение, – сказал он. – Вам принесут кушанья прямо в комнату, и вы сможете пообедать со своими учителями.

Откинулась портьера, и слуга внес целую пачку красных визитных карточек. Лао Цань понял, что это учителя пришли навестить хозяина, и, воспользовавшись удобным случаем, удалился.

Когда настало время ужина, Шэнь Дунцзао снова пригласил Лао Цаня в свои комнаты, желая, чтобы Цзыпин подробно расспросил его, как найти Лю Жэньфу в горах Таохуашань.

– Откуда мне отправиться, чтобы попасть кратчайшим путем? – спросил Цзыпин.

– Отсюда, – ответил Лао Цань. – Но точной дороги я не знаю. Прежде добирались так: сначала по течению Хуанхэ до уезда Пиньинь, затем делали тридцать ли на юго-запад и после этого оказывались у подножия гор. А в горах на двуколке уже не проедешь: самое лучшее – взять с собой осла. Тогда по относительно ровным местам можно будет ехать верхом, а если появится опасность, вылезать из седла и идти пешком. Как вступите в горы, увидите перед собой две дороги. Если идти по той, что сворачивает в Западное ущелье, то через десять с лишним ли вы попадете в храм Гуаньдимяо. Даос, который живет в этом храме, хорошо знаком с Лю, они часто ходят друг к другу. Там, в храме, вы сможете разузнать все подробно. Учтите, что в тех горах есть два храма Гуаньдимяо, один – на востоке, другой – на западе. Вам нужен западный храм!

На следующее утро, поднявшись рано, Лао Цань нанял повозку, запряженную мулом, и уложил в нее свои вещи. Он долго ждал, когда Шэнь Дунцзао отправится в ямынь, чтобы попрощаться с ним. Но тот все не появлялся. Тогда Лао Цань достал халат на лисьем меху, преподнесенный ему третьего дня, приложил к нему записку и передал все это хозяину гостиницы со словами:

– Когда господин Шэнь вернется из ямыня домой, вручите ему эти вещи. Пока передавать не нужно, чтобы не было недоразумений!

Хозяин поспешно открыл деревянный сундук, стоявший за стойкой, положил туда халат и письмо и проводил Лао Цаня до экипажа. Лао Цань сел, коляска тронулась и покатила по направлению к округу Дунчанфу. Дорога промелькнула для Лао Цаня незаметно. Он ел на свежем воздухе и спал в росе. Одним словом, через два или три дня он уже оказался в городе Дунчан, нашел поблизости небольшой, но чистенький и опрятный постоялый двор и снял комнату.

На следующее утро после завтрака он сразу же отправился в город осматривать книжные лавки. Он долго искал их и наконец обнаружил маленькую лавчонку, состоящую всего из трех крохотных комнатушек. На одной ее половине торговали канцелярскими принадлежностями, на другой – книгами. Лао Цань зашел во вторую половину и, усевшись около прилавка, стал спрашивать у хозяина, на какие книги в этих местах наибольший спрос.

– Наш округ Дунчанфу недаром славится своими литературными традициями! – не без гордости сказал хозяин. – В него входит десять уездов, и поэтому в просторечье его часто называют «Шимэйту» – «Десять прекрасных картин». В каждом уезде много богатых семей; в каждом дворе умеют на чем-нибудь играть или по крайней мере петь! И все книги, которыми пользуется население этих десяти уездов, покупаются в моей лавке. Здесь, в задней части лавки, помещается книжный склад, а дальше – типография. Многие из этих книг отпечатаны в нашем магазине, и не нужно никуда ездить покупать. Как ваша фамилия, господин? Для чего пожаловали в наши края?

– Фамилия моя Те, – отвечал Лао Цань, – а приехал я навестить своих друзей. Есть у тебя старые книги?

– Есть, есть! Вам какие нужны? У нас много! – затараторил хозяин.

Он повернулся к полкам и, указывая на приклеенные к корешкам книг полоски белой бумаги, начал перечислять:

– Смотрите, господин. Здесь – «Избранные сочинения Любящего познание», второй и третий тома из собрания «Пашущего глазами». Есть и подревнее, вот, например, «Выдержки из восьми трактатов»… Все это – исследования классических сочинений[84]. Если желаете художественную литературу, есть «Полное собрание древних и танских стихов с комментариями», «Триста танских стихов». Если нужно еще древнее, вот перед вами «Комментированная антология древней литературы». Имеется у меня еще одна редкостная, очень ценная книга. Называется она «Сокровенный смысл человеческой натуры и законов неба». Для понимающего покупателя просто клад!

Лао Цань рассмеялся:

– Все эти книги мне не нужны.

– Еще есть, есть еще! – заторопился хозяин. – Вот там – «Три условия выбора мест для жизни», «Основное о душах умерших»[85], «Море предсказаний»… В нашей лавке имеются и полные собрания сочинений всех философов. Во всем районе к северу от Хуанхэ наша лавка, можно считать, самое большое книгохранилище. А уж об окружном городе Цзинань – хоть это и порядочное место! – нечего и говорить. В других городах нет специализированных книжных магазинов: по большей части книги продают вместе с галантереей и разными товарами. На двадцать-тридцать ли кругом все учебные заведения пользуются нашими хрестоматиями и пособиями. Вот, например, «Три-сто-тысяча-тысяча». Каждый год сбываю ее по нескольку тысяч томов!

– Что-то я никогда не видел этой «Три-сто-тысяча-тысяча», на которую такой спрос у вас в уезде! – с некоторым удивлением промолвил Лао Цань. – Что это за книга? Почему ее так раскупают?

– Ай! Не обманывайте меня! – вскричал хозяин. – Я вижу, вы культурный, грамотный человек. Не может быть, чтоб вам это было не известно. Ведь это не одна книга: «Три» – это «Троесловие»[86], «Сто» – это «Сто фамилий»[87]; первая «Тысяча» – это «Тысяча иероглифов», а вторая – это «Тысяча поэтов». Последняя книга, правда, не очень-то ходовой товар: в год удается продать не больше ста томов. А вот остальные три – просто нарасхват!

– Неужели не находится никого, кто бы покупал «Четверокнижие» и «Пятикнижие»?[88] – спросил Лао Цань.

– Как это никого! – почти обиженно воскликнул хозяин. – В нашей лавке есть «Четверокнижие», есть также и три книги из «Пятикнижия»: «Книга песен», «Книга истории» и «Книга перемен». Если нужны будут трактат о церемониях или «Комментарий Цзо Цюмина к Конфуциевой летописи „Вёсны и осени“», мы всегда можем выписать их из главного города провинции. А вы, господин, какого друга приехали навестить?

– Я приехал в семью Лю Сяохоя, – отвечал Лао Цань. – В свое время он был у нас инспектором по сбору хлебного налога, и я слышал, что у него дома хранится богатейшее собрание книг. Он даже издал их перечень под названием «Каталог книг, входящих в мою личную библиотеку», который пестрит сунскими и юаньскими изданиями. Мне хотелось бы несколько расширить свои познания в этой области. Не знаю, удастся ли мне повидать его.

– Семья Лю у нас здесь самая уважаемая! – сказал хозяин. – Как ее не знать! Но только господин Лю Сяо-хой давно уже умер, и библиотекой распоряжается его сын Лю Фын-и, который уже дважды выдержал государственные экзамены. Слыхал я, что книг у них несметное количество. Но только все они будто бы заколочены в большие ящики: одних ящиков, говорят, чуть ли не несколько сотен, а другие книги прямо свалены в кучу на чердаке. Никто про них и не вспоминает. Их родственник, господин Лю Третий (он уже сюцай сейчас), часто заходит сюда к нам. Я как-то раз и спрашиваю его: «Вы хоть рассказали бы нам, какие у вас дома есть ценные книги!» А он мне отвечает: «Да я никогда и обложек их не видал!» Я удивился: «Неужели вы не боитесь, что у вас черви в книгах заведутся?..»

Не успел хозяин произнести эти слова, как в лавку неожиданно вбежал какой-то человек и, схватив Лао Цаня за рукав, крикнул:

– Скорее возвращайтесь к себе! Гонец из округа Цаочжоу ждет вас и срочно хочет с вами говорить. Торопитесь!

Это был работник с постоялого двора.

Лао Цань спокойно выслушал его и заметил:

– Передай гонцу, чтоб подождал. Я скоро вернусь.

– Я долго искал вас на улице, – настаивал слуга. – Мой хозяин страшно волнуется. Вернулись бы вы поскорее в гостиницу!

– Не к чему спешить, – промолвил Лао Цань. – Ты, кажется, хотел меня найти? Вот и нашел. А теперь можешь уходить!

Слуга удалился. Хозяин книжной лавки долго смотрел ему вслед, а затем тихо, с нескрываемым ужасом в голосе спросил Лао Цаня:

– У вас в гостинице осталось много вещей? Есть ли у вас здесь друзья, на которых вы могли бы положиться?

– Мои вещи, которые лежат сейчас в гостинице, почти ничего не стоят. Друзей у меня здесь нет, – ответил Лао Цань. – А почему ты спрашиваешь об этом?

– Сейчас в Цаочжоу правит его превосходительство Юй. С этим человеком шутить опасно. Он не обратит внимания на то, прав ты или виноват. Для Юя главное, чтобы он сам чувствовал себя правым, посадит в клетку, и весь сказ. На вас, верно, кто-нибудь донес – иначе не приехал бы гонец из округа. Хорошего не ждите: лучше воспользоваться случаем и бежать. Бросьте вещи, если они, как вы говорите, ничего не стоят. Жизнь важнее!

– Не бойся! – прервал его Лао Цань. – Разве может он схватить меня, как какого-нибудь грабителя? На этот счет я спокоен!

Он раскланялся и вышел из лавки.

Лао Цань уже шагал по улице, направляясь к постоялому двору, когда с ним внезапно поравнялась маленькая коляска, наполовину заваленная вещами. Среди вещей сидел человек. Лао Цань взглянул на него, узнал и с криком: «Ба, да ведь это второй брат Цзинь!» – бросился навстречу.

Человек, ехавший на бричке, спрыгнул на землю, внимательно вгляделся в Лао Цаня и воскликнул:

– Ай-я! Неужели это брат Те?! Как ты сюда попал? Что делаешь в этих краях?

Лао Цань коротко объяснил ему все и прибавил:

– Ты, вероятно, голоден? Надо бы перекусить. Поедем сейчас же ко мне в гостиницу, посидим, поболтаем. Откуда ты? Куда едешь?

– Что ты, разве теперь время! – воскликнул тот. – Я уже немного подкрепился. А сейчас мне нужно торопиться в путь. Я возвращаюсь на юг из провинции Чжили[89]. Дома меня ждут важные дела, и я, к сожалению, не могу медлить ни минуты!

– Ну что ж, раз так, – отвечал Лао Цань, – не смею тебя удерживать. Прошу только, подожди немного: я черкну несколько слов господину Лю и перешлю с тобой!

Затем он купил в книжной лавке кисть, несколько листов почтовой бумаги и конверт, там же занял тушечницу и, быстро набросав письмо, передал его Цзиню Второму. Они попрощались.

– Ты извини, что не провожаю тебя, – сказал Лао Цань. – Когда увидишь в горах наших общих друзей, передай им привет от меня.

Цзинь взял письмо и сел в коляску.

– Прощай! – еще раз повторил Лао Цань и, повернувшись, пошел к гостинице.

Если вам интересно узнать, схватил ли Лао Цаня гонец из округа Цаочжоу, послушайте следующую главу.

Услышав, что гонец из округа Цаочжоу разыскивает его, Лао Цань был немало обескуражен. «Неужели Юй Сянь схватит меня, словно преступника?» – думал он. Однако, войдя в гостиницу, Лао Цань убедился, что опасения его напрасны. Гонец, держа в руках какой-то сверток, поднялся ему навстречу и почтительно поклонился. Затем, положив сверток на стул, он вытащил из-за пазухи письмо и обеими руками поднес его Лао Цаню.

– Господин Шэнь шлет вам наилучшие пожелания, господин Те! – торжественно произнес он.

Лао Цань взял письмо и, едва взглянув на него, все понял. Оказывается, Шэнь Дунцзао, вернувшись вечером на постоялый двор, получил от хозяина халат на лисьем меху и сильно огорчился. Он решил, что Лао Цаню подарок не понравился. В тот же день в лавке готового платья он выбрал халат из мерлушки и кожаный кафтан, отослал все это Лао Цаню со специальным нарочным и написал, что если Лао Цань и на сей раз не примет подарка, то он окончательно обидится на него.

Лао Цань пробежал глазами письмо и рассмеялся.

– Ты гонец из округа Цаочжоу? – спросил он нарочного.

– Да, я рассыльный уездного управления Чэнъу округа Цаочжоу, – простодушно отвечал тот.

Лао Цань понял, что слуга из гостиницы растерял по дороге половину титулов гонца, оставив только страшное и таинственное для него слово «округ». Лао Цань написал записку, в которой поблагодарил Шэнь Дунцзао за внимание, и дал рассыльному два ляна серебра на дорогу.

В последующие два дня Лао Цань выяснил, что книги семьи Лю действительно находятся под замком в больших ящиках и недоступны не только посторонним, но даже членам семьи. Он загрустил, чувствуя, что его желанию не суждено осуществиться, и написал на стене следующие стихи:

Написав это, Лао Цань тяжело вздохнул и отправился спать. В таком состоянии мы пока и оставим его.

Тем временем Шэнь Дунцзао предстояло отправиться в окружное управление на аудиенцию к господину Юю. Увидевшись с ним, он едва мог заставить себя произнести несколько слов о том, что для «управления нынешним смятенным миром необходимо применять суровые меры». Затем он выдавил из себя несколько вежливых фраз, и все было улажено: Юй смягчился, угостил его чаем и с почетом проводил.

С тяжелым чувством на душе возвратился Дунцзао в гостиницу, и тут хозяин с благоговейным уважением поднес ему халат и письмо, оставленные Лао Цанем. Дунцзао прочел письмо, и на сердце у него стало еще тоскливее.

Шэнь Цзыпин, стоявший рядом, удивился:

– Старший брат, почему ты невесел?

Тогда Дунцзао рассказал ему о своем неудачном подарке, а заодно и разговоре, который произошел у него с Лао Цанем.

– Смотри, незадолго перед отъездом он все-таки оставил этот халат, верно из гордости!

– Нет, по-моему, ты кое-что упускаешь из виду! – возразил Цзыпин. – Мне кажется, что им руководили соображения двоякого рода: во-первых, ему не понравилось, что халат слишком дорог для подарка. А во-вторых, он чувствовал, что подарок ему просто не нужен, так как он не может носить халат на лисьем меху с ватной курткой. Если хочешь проявить к нему дружеские чувства, то самое лучшее – подобрать халат на овчине и куртку (на простой или шелковой подкладке, все равно!) и переслать ему. Он, конечно, не откажется. По-моему, он не из тех, кто рисуется или напускает на себя ложную гордость. Как ты считаешь, старший брат?

– Совершенно справедливо! – проговорил Дун-цзао. – Позови слугу и вели ему все это проделать!

Купив халат, Цзыпин послал его с нарочным, а сам стал готовить к отъезду брата, который получил должность в уезде. Проводив его, он велел подать бричку и налегке покатил в уезд Пинъинь (ему нужно было отвезти письмо Лю Жэньфу). Добравшись до Пинъиня, он сменил свою коляску на две маленькие ручные тележки, на них сложил вещи, нанял верховую лошадь и в одно прекрасное утро оказался у гор Таохуашань. Дальше ехать верхом было невозможно, и лошадь пришлось отослать обратно. К счастью, у подножия прилепилась маленькая деревушка. У одного из жителей ему удалось нанять ослика.

Перекусив, Цзыпин и сопровождающие его люди двинулись в путь. Едва выйдя из деревни, они увидели перед собой реку с песчаными отмелями. Русло ее достигало в ширину почти два ли, но все это был песок, и лишь посредине виднелась узенькая полоска реки, через которую жители перебросили небольшой мост шириной всего в несколько чжанов. Вода под мостом была скована коркой льда, но из-под него все еще слышалось журчание реки, напоминающее тихий звон яшмовых подвесок. Это ударялись о твердый покров мелкие льдинки.

За руслом реки открывалось Восточное ущелье. Горы тянулись с юга на север, и хребты их издали напоминали огромного притаившегося дракона. Немыслимо было охватить взглядом весь этот простор, но становилось очевидным, что здесь могут быть только две обходные дороги – справа и слева, – которые ведут вдоль хребтов, по кручам. Здесь они соединялись вместе. Поток, мчащийся из Западного ущелья, тут, в предгорьях, сливался с ручьем, вытекающим из восточной долины. Сделав несколько изгибов, поток превращался в спокойную реку с широкими песчаными берегами.

Цзыпин вышел в горы и, подняв голову, взглянул вверх. Прямо перед ним огромной ширмой вздымался высокий хребет. Меж камней группами росли деревья. Только что прошел большой снег; сизые камни, белизна снега, пожелтевшие листья лежали островками, словно пестрый мох, разбросанный мазками на полотне. Цзыпин ехал верхом на ослике, любуясь горным пейзажем. Ему было весело и легко. Он тут же сочинил про себя две стихотворные строчки, попробовав описать в них внезапно открывшуюся его глазам чудную картину.

Он ехал, погруженный в задумчивость. Вдруг раздался какой-то странный глухой треск, и Цзыпин почувствовал, как ноги его слабеют. Тело его покачнулось, и он полетел вниз. К счастью, тропинка шла несколько в стороне от пропасти и снег на склонах был очень глубок. Лишь сверху он был прикрыт тонкой ледяной корочкой, которая треснула в том месте, где провалился Цзыпин. Он пролетел всего несколько шагов – его удержал огромный камень – и совсем не поранился. Цзыпин поспешно ухватился за край камня и попытался подняться, но лишь еще глубже провалился в снег. Чуть повыше барахтался ослик. Передними копытами ему удалось взобраться на тропинку, но задние увязли, и он громко кричал.

Цзыпин несколько раз громко позвал сопровождающих его людей, но те не откликались. Он посмотрел вперед, потом оглянулся назад: нигде не было слышно даже скрипа тележек. Он понял, что, любуясь пейзажем, оставил тележки далеко позади. Ему по-прежнему не удавалось сделать ни шага, осталось только, испытывая свое терпение, ждать, когда прибудут тележки.

Прошло изрядное количество времени, за которое в иных условиях можно было бы съесть по крайней мере половину обеда. Наконец появились его спутники. Они столпились наверху, не зная, что делать. Спуститься к Цзыпину не было никакой возможности. Думали, думали, и наконец один из людей сказал:

– Надо отвязать две веревки, которыми связаны вещи. Одну нарастить другой и спустить ему.

Так и сделали.

Цзыпин обвязал веревку вокруг пояса, и погонщики стали тянуть его наверх. После долгих усилий его наконец вытащили. Слуги стряхнули с Цзыпина снег, посадили его на осла и, взяв животное под уздцы, медленно двинулись вперед.

Дорога не походила на узкую горную тропинку, едва держащуюся на склоне, но все же она то взмывала вверх, то спускалась круто вниз. Весь путь был усеян камнями и покрыт ледяной коркой, кое-где запорошенной снегом. Было невероятно скользко. Они шли уже три часа, но не сделали еще и десяти ли.

«Недаром деревенские жители говорили, что, хотя до селения не больше пятнадцати ли, за три часа пройдешь всего половину пути!» – вспомнил Цзыпин.

Известно, что зимой солнце всегда торопится на запад, а уж в горах и говорить не приходится. Стало быстро вечереть. Пока Цзыпин ехал, мысленно считая оставшиеся ли, темнота незаметно окутала землю. Цзыпин натянул поводья и, остановив осла, начал советоваться с погонщиками.

– Смотрите, – растерянно промолвил он, – уже стемнело, а у нас впереди не меньше шести-семи ли! И дорога трудная, и тележки двигаются очень медленно… Что же делать?

– Ничего не поделаешь! – отозвался кто-то из погонщиков. – Хорошо, что сегодня тринадцатое число, луна рано взойдет. Что бы ни было, а надо добраться до селения. В этих диких горах, наверное, нет разбойников. Бояться некого, можно прийти и попозднее!

– Разбойников тут правда не было, но кто знает, они могли появиться, – возразил Цзыпин. – Впрочем, вещей у меня немного, и я не боюсь: пусть грабят на здоровье. Самое страшное – звери. Уже стемнело, и, если появится дюжина этих тварей, нам придется худо!

– В здешних горах тигры почти не водятся! – снова откликнулся погонщик. – Говорят, что ими управляет священный тигр и они никогда не нападают на людей. А вот волки есть. Если услышим вой, возьмем по палке в руки, и бояться нечего!

Так, разговаривая, они подошли к ущелью, которое внезапно преградило им путь. Оказалось, что здесь раньше был небольшой водопад, низвергавшийся в горную реку, которая текла по ущелью. Зимой он высох, и осталась только впадина глубиной более двух саженей и такой же ширины, обрывавшаяся стеной вниз. Обходного пути не было.

Цзыпин первым увидел это препятствие и встревожился. Он дернул осла за уздечку и, дождавшись, пока подъехали тележки, промолвил:

– Дело плохо. Мы заблудились и забрели в этот проклятый тупик!

Один из погонщиков опустил ручки тележки и, отдышавшись, ответил:

– Не может быть! Здесь только одна дорога. Заблудиться мы не могли. Погодите, я пойду вперед, посмотрю, куда надо идти!

Он прошел на несколько десятков шагов вперед и вскоре возвратился.

– Есть дорога, только труднопроходимая. Вам, господин, надо бы слезть с седла!

Цзыпин сошел с осла и взял его под уздцы. Они двинулись в обход, прижимаясь к скале. Взглянув вперед, Цзыпин увидел очертания огромного камня, нависшего над пропастью, который они обогнули. Внизу виднелся небольшой мост, сложенный из камней. От него остались только две каменных балки шириной не более одного-двух цуней. Балки неплотно прилегали друг к другу, и между ними оставался зазор также шириной в несколько цуней. Камни обледенели, и ноги скользили на них.

– Как хотите, а я боюсь! – сказал Цзыпин. – Можно ли идти по этому мосту?! Достаточно поскользнуться – и смерть. Я не настолько смел, чтобы пускаться на подобные приключения!

Но погонщики хором принялись убеждать его:

– Не бойтесь! Мы знаем, как идти. У нас ведь на ногах лапти из камыша, они не так скользят. Ничего страшного нет.

– Погодите, я попробую пройти первым! – добавил один из погонщиков и почти ползком двинулся по обледеневшим камням. Наконец из темноты послышался его голос: – Можно пройти!

Он сразу же вернулся.

– Только вот тележки не провезешь, – сказал он. – Придется нам вчетвером перенести их по одной на плечах. В два приема перетащим!

– Допустим, тележки вы перенесете, – недоверчиво проговорил Цзыпин, – но ведь я-то не смогу перейти. И кроме того – что делать с ослом?

– Не бойтесь, – повторил погонщик. – Погодите, мы все переправим, господин, а в остальное не вмешивайтесь.

Но Цзыпин слушать ничего не хотел.

– Даже если меня будет кто-нибудь поддерживать, я не решусь пойти. Говорю же тебе! У меня ноги ослабли: разве смогу я тащиться по такой дороге!

– Тогда можно вот как сделать, – угрюмо отвечал погонщик. – Вы, господин, сделаете вид, что спите, а мы вас поднимем за голову и за ноги и перетащим. Ну как?

– Нет, нет! – замахал на него руками Цзыпин.

– Ну давай по-другому, – предложил второй погонщик. – Возьмем веревку и привяжем вас за пояс. Один пойдет впереди, другой – позади, и будем держать. Так у вас и храбрости прибавится, и ноги не будут слабнуть!

– Ладно, – с неохотой согласился Цзыпин.

Погонщики сначала перевели Цзыпина, поддерживая его под мышки, затем перетащили тележки с кладью. Один только осел ни за что не хотел идти. Долго с ним бились. Наконец догадались завязать ему глаза, и двое погонщиков – один тянул его спереди за узду, а другой хлестал сзади – перетащили его через мост. Когда все хлопоты были закончены, путники заметили, что на земле легли тени деревьев. Луна светила все ярче.

С большим трудом перейдя опасный мост, все присели отдохнуть. Выкурив по трубочке, путешественники двинулись дальше. Но не прошли они и тридцати шагов, как вдруг вдалеке дважды послышалось протяжное рычание.

– Это тигр, тигр! – воскликнул один из погонщиков.

Они шли и прислушивались. Снова сделали несколько десятков шагов. Внезапно один из погонщиков опустил тележку и сказал:

– Слезайте с осла, господин. Слышите, как тигр ревет? Все ближе и ближе! Мне кажется, он идет сюда; нам надо укрыться. Когда он очутится здесь, поздно будет!

Цзыпин тотчас слез с осла.

– Мы привяжем его здесь, тигру на съедение, – промолвил погонщик.

В стороне от дороги росла небольшая сосна. К ней привязали бедного осла; рядом оставили тележки, а люди, пройдя немного назад по тропинке, спрятали Цзыпина в расщелине скалы.

Двое погонщиков укрылись под большим камнем, закопавшись в снег; двое других забрались на высокую сосну, росшую на склоне, и, уцепившись за ветки, стали напряженно всматриваться вдаль.

Говорят, будто время еле движется. Но здесь оно мчалось стремглав. Внезапно они увидели, как по западному хребту под лунным светом крадется какая-то тень. Взобравшись на гребень, она снова зарычала и метнулась вниз. В мгновение ока она была уже возле пропасти и снова зарычала. Люди, замерзшие и испуганные, не могли сдержать охватившей их дрожи. Широко раскрыв глаза, они следили за тигром.

Добравшись до края ущелья, зверь вдруг остановился и посмотрел на луну. А луна светила ярко, как никогда. Даже не взглянув на осла, тигр издал звук, похожий на мурлыканье, и, сжавшись в комок, бесшумными прыжками помчался в сторону людей.

В горах стояла тишина. Лишь слышно было, как слабый ветерок свистит в ветвях да с деревьев с шелестом падают последние листья.

Путники были до того перепуганы, что у некоторых из них душа ушла в пятки. Они долго ждали, но тигра не было видно. Тогда погонщики, сидевшие на дереве, набрались храбрости и спустились с сосны.

– Вылезайте! – крикнули они остальным. – Тигр уже далеко.

Вслед за ними вылезли другие погонщики и слуги, и только тогда из расщелины в скале вытащили помертвевшего от страха Цзыпина. Прошло немало времени, прежде чем он смог наконец открыть рот и произнести:

– Мы живы?

– Тигр ушел, – отвечал ему погонщик.

– Как ушел? – изумился Цзыпин. – И никого не загрыз?

Но тут в разговор вмешался один из погонщиков, которые сидели на дереве:

– Я видел, как он из ущелья одним прыжком, точно птица, перемахнул сюда. А прыгает он саженей на семь-восемь выше, чем макушка сосны, на которой мы были. Потом снова собрался в комок, как прыгнет – и прямо оказался на гребне вон того восточного хребта. Зарычал и ушел на восток.

Цзыпин слушал его и постепенно начал успокаиваться.

– А у меня ноги до сих пор дрожат от слабости, – молвил он. – Даже подняться я не в силах. Что делать?

Но его слова были встречены дружным хохотом.

– А вы что делаете, господин, разве вы не стоите?

Цзыпин быстро взглянул на себя и, тут только поняв, что он давно уже не сидит, тоже засмеялся.

– Нет, в самом деле, тело мое абсолютно мне не повинуется!

Его повели. Он с трудом сделал несколько десятков шагов и только тогда почувствовал, что может идти без посторонней помощи.

– Да! – молвил он со вздохом. – Видно, на сей раз не суждено мне было погибнуть в пасти тигра. Но если этой ночью нам снова встретится мост вроде того, который мы только что миновали, я не смогу через него перейти, хоть лопните! В животе урчит от голода, да к тому же я так замерз, что не пойму, кто я: сосулька или человек!

Пока Цзыпин брюзжал про себя, путники уже добрались до молодой сосны, под которой был привязан осел, и увидели, что бедное животное лежит на земле, до смерти напуганное ревом тигра. Погонщики отвязали осла, помогли Цзыпину взобраться на него, и все медленно двинулись вперед. Не успели они миновать одно из ущелий, как вдруг впереди блеснул огонек, затем другой.

– Ура! Ура! – закричали все. – Перед нами деревня! – И словно только этого возгласа все и ждали. Настроение внезапно стало бодрым. Даже осел шел уже не такой истомленной, ленивой походкой, как раньше.

Через несколько минут они приблизились к огонькам. Оказалось, что это вовсе не деревня, а всего лишь несколько домов, выстроенных на горном склоне. Склон был крутой, и дома поднимались на нем уступами, словно этажи.

Подойдя к деревне, путешественники стали совещаться. Идти дальше было решительно невозможно. Оставалось только постучаться в первые попавшиеся ворота и просить ночлега – другого выхода не было.

Они оглянулись – перед ними стоял дом, окруженный толстой каменной стеной с одними воротами, за которыми виднелось немало внутренних построек. В доме, вероятно, насчитывалось не меньше десяти комнат. Погонщик вышел вперед и постучал в ворота. На стук из дома показался какой-то старик с седой бородой. В руке он держал подсвечник с зажженной стеариновой свечой.

– Вы зачем пожаловали? – спросил он.

Шэнь Цзыпин поспешно вышел вперед и с кроткой улыбкой на устах рассказал ему, что с ними произошло.

– Мы прекрасно понимаем, что это не гостиница и не постоялый двор, – просительно добавил он. – Но у нас безвыходное положение. Мои слуги не в состоянии идти. Умоляю вас, уважаемый господин, приютить несчастных скитальцев!

Старик понимающе закивал головой.

– Погодите минутку, я пойду спрошу нашу барышню! – ответил он и, не закрывая ворот, исчез в доме.

Цзыпин удивился: «Выходит, это только слуга и в доме нет даже хозяина? Почему старик отправился спрашивать разрешения у барышни? Неужели здесь управляет домом девочка?» Но тут же одумался: «Нет, конечно, это чушь. Вероятно, в доме хозяйничает какая-нибудь старая дама, а этот пожилой человек – ее племянник. „Барышня“, наверное, означает „тетка“[90]. Я рассуждал правильно, и на этот раз не мог ошибиться!»

Но не успел он опомниться, как из ворот снова вышел старик вместе с незнакомцем средних лет. В руке старик по-прежнему держал свечу.

– Прошу гостей пожаловать в дом! – произнес он.

Путники вошли в ворота. Перед ними стояло пять домиков. К среднему, в котором была устроена входная дверь, вели ступеньки. Незнакомец, взяв у старика подсвечник, освещал дорогу Цзыпину.

– Обождите пока во дворе, – приказал Цзыпин погонщикам и слугам, – а я разведаю, как тут обстоят дела, и тогда позову вас!

Он поднялся по ступенькам. У дверей его уже ждал старик.

– С северной стороны есть место поровнее! – забеспокоился он. – Пусть ваши слуги подкатят туда тележки и поставят осла, а потом идут сюда, в переднюю…

Цзыпин с погонщиками и слугами вошел в дом. Тут он увидел просторную переднюю из трех комнат, разделенных между собой перегородками. Северную сторону занимал кан, а южная пустовала. Тележки и осел были поставлены на южном конце, а слуги и погонщики разместились на кане.

Старик осведомился, как зовут гостя, и вежливо промолвил:

– Прошу вас пройти во внутренние покои, господин Шэнь!

Они прошли коридор и, выйдя из задних дверей, спустились по ступенькам во двор. Здесь была ровная площадка, вся усаженная цветами и деревьями, мягко и таинственно поблескивавшими под лунным светом. Травы источали чудесный аромат, от которого во всем теле возникало ощущение удивительной легкости и чистоты.

Сразу за цветником начиналась основная часть дома, обращенная окнами к югу. Они обогнули ее по галерее с цветными деревянными перилами и поднялись на крыльцо. Над входом висели четыре бумажных фонаря, искусно оплетенных пестрым бамбуком. Внутри дома, состоявшего из трех частей, две комнаты оказались соединенными вместе, а одна – наглухо отделена. Мебель была расставлена с большим вкусом. На двери, ведущей в комнату, висела порыжевшая портьера.

– Барышня! – едва успев ступить на порог, крикнул старик. – Гость, по фамилии Шэнь, уже пришел.

Портьера откинулась, и из двери вышла девушка лет восемнадцати-девятнадцати, одетая в голубую кофточку и темно-синюю юбку. Ее чистое строгое лицо было спокойно и светло, точно яшма, а во взгляде светились лукавство и ум. Увидев гостя, она пожелала ему счастья. Ошеломленный Цзыпин торопливо сложил руки и ответил на приветствие.

– Садитесь, прошу вас! – произнесла девушка и тотчас обратилась к старику: – Приготовь скорее ужин, гость проголодался!

Старик исчез.

– Как ваше драгоценное имя, учитель? – спросила девушка. – Какими судьбами вы очутились здесь?

Цзыпин рассказал о том, как брат поручил ему съездить к Лю Жэньфу.

– Ах, вот как! – воскликнула девушка. – Господин Лю раньше жил на восточном конце нашего селения, а сейчас перебрался в ущелье Кипарисов…

– А где это ущелье Кипарисов?

– От западного конца нашей деревни туда, пожалуй, больше тридцати ли. Дорога там почти нехоженая: еще труднее, чем к нам. Много опасных мест… Отец позавчера возвращался из наряда и сказал мне, что сегодня должен прибыть гость издалека, который по дороге наверняка натерпится всякого страху. Велел нам не ложиться спать слишком рано, приготовить вина и кушаний и как следует принять вас. А еще сказал: «Если будешь невнимательна к уважаемому гостю, тогда уж на себя пеняй!»

Цзыпин слушал ее и все больше изумлялся: «Какие могут быть наряды или дежурства в этих диких горах, где нет даже ямыня? Да и мог ли ее отец еще позавчера обо всем знать? Откуда у этой девушки такие простые и вместе с тем свободные манеры? Неужели правы были древние, когда говорили, что такие простота и непринужденность „могут воспитаться среди лесов в подражанье свободному ветру“? Надо во что бы то ни стало расспросить ее обо всем!»

Удалось ли Цзыпину выяснить, что это за девушка, вы узнаете из следующей главы.

Мы оставили Цзыпина в недоумении размышляющим над тем, откуда у молодой хозяйки такие свободные и непринужденные манеры, совсем не похожие на деревенские, и с какого «дежурства» мог возвращаться ее отец. Он уже почти набрался смелости прямо спросить об этом девушку, как вдруг занавеска у входной двери колыхнулась и в комнату с подносом, уставленным кушаньями, вошел тот самый человек средних лет, которого Цзыпин уже видел у ворот.

– Поставь сюда! – сказала ему девушка, указав на низенький столик, стоявший на кане в западном углу комнаты.

Тут только Цзыпин обратил внимание на то, что вдоль выходящего на юг окна идет широкий и теплый кан, сложенный из кирпичей. У самого окна на нем расположился длинный столик, а по обеим сторонам его – еще два небольших столика на низеньких ножках. Вокруг главного стола с трех сторон можно было садиться. На западной стене виднелось небольшое круглое оконце, похожее не то на иллюминатор, не то на полную луну. В него было вправлено стекло. Под иллюминатором находился небольшой столик с книгами. Комнату разделял широкий полог.

Слуга поставил еду. Цзыпин с неудовольствием отметил про себя, что блюда даже не пахли мясом. На подносе стояла тарелка с пампушками, испеченными на пару, чайник с вином, миска жидкой просяной кашицы и четыре вида разных закусок, сделанных, видимо, из диких овощей, которые растут в горах.

– Кушайте, учитель, – сказала ему девушка. – А я ненадолго покину вас. – И она направилась в свою комнату.

Тут только Цзыпин по-настоящему почувствовал, как он проголодался и замерз. Он забрался на кан и в один присест выпил две рюмки вина, закусывая булочками. Овощи сначала показались ему грубыми, но потом, ощутив во рту пряный, острый запах, он понял, что никакое мясо не может сравниться с ними. Он съел оставшиеся булочки и выхлебал кашу. Слуга принес тазик с водой. Цзыпин сполоснул руки и лицо, встал и принялся бродить взад-вперед по комнате, стремясь размять усталые члены. Подняв голову, он увидел, что на северной стене висят в ряд четыре больших вертикальных полотнища, на которых изумительным скорописным почерком набросаны иероглифы, напоминающие собой летящих драконов и танцующих фениксов.

Под ними висели две параллельные горизонтальные надписи. На одной из них было начертано: «Придворному историку из Сифына для исправления…»

А на другой: «Смиренно преподносит Хуан Лунцзы».

Хотя в этих скорописных, напоминающих собой спутанную траву иероглифах и трудно было разобраться, Цзыпин почти уловил их смысл. Присмотревшись еще внимательнее, он понял, что это четверостишия семисловных стихов[91]. Они показались Цзыпину наполовину буддийскими (хотя в них почти не говорилось о нирване и пустоте), наполовину даосскими (несмотря на то что древняя алхимия, драконы и тигры в них не воспевались). Тем не менее достаточно было прочесть эти строки про себя, чтобы почувствовать их своеобразную прелесть. Цзыпин нашел на книжном столике возле «лунного окна» заботливо приготовленную кем-то бумагу и кисти и списал эти стихи, чтобы потом, по возвращении в управление, показать друзьям.

Вы спросите: «Что же это были за стихи?» Милости просим, прочтите. В них говорилось:

Цзыпин кончил списывать стихи и взглянул в «лунное окошко». Серебристый призрачный свет луны озарял лежащие уступами горы, которые, казалось, устремляются ввысь, в обиталище бессмертных. Все выглядело волшебным и необычным под этим светом. Цзыпин вдруг почувствовал, что усталость как будто рукой сняло. Почему бы ему не прогуляться по этим горам? Разве это не прелестно? Он уже собирался подняться с кана, как вдруг вспомнил, что эти волшебные холмы – те самые горы, по которым он совсем недавно с таким трудом карабкался, и что ему освещала путь та же луна, которую он видит сейчас.

«Почему же она мерцает теперь таким холодным таинственным светом, пугая и вместе с тем маня к себе? – подумал он. – Ведь горы и луна те же, что и были. Почему же, глядя на них, чувствуешь, как учащенно бьется сердце, а душа наполняется неизъяснимо сладостным чувством?!» И он понял, как правдивы слова Ван Си-чжи[105]: «Чувства следуют за обстановкой, мысли тоже». Ему захотелось написать стихотворение. Но в этот момент за спиной послышался легкий шум и нежный певучий голос произнес:

– Уже откушали? Я задержалась.

Цзыпин поспешно обернулся и увидел девушку. Она уже успела переодеться в ватную душегрейку из светло-зеленой материи с цветами и синие шаровары. В этом простом наряде она показалась Цзыпину еще красивее: тонкие брови, глубокие и темные, как осенняя вода, глаза, пухлые розовые щечки, словно киноварь в шелку; сквозь белизну кожи проступал нежный румянец – все это было так непохоже на лица разряженных записных красавиц, размалеванные пудрой, помадой и белилами и похожие на обезьяний зад! В ямочках щек светилась милая улыбка, а в излучинах тонких бровей, казалось, укрылось само достоинство. Цзыпин смотрел на нее с немым обожанием.

– Не хотите ли сесть на кан? – сказала девушка. – Там теплее.

Они уселись. В этот момент вошел седой слуга и обратился к девушке:

– Куда поместить вещи господина Шэня?

– Когда отец позавчера приезжал, он велел устроить гостя в этой комнате на тахте, – отвечала девушка. – Вещи развязывать не надо. – И тут же поинтересовалась: – Погонщики поели? Скажи им, чтобы пораньше ложились отдыхать. Осла накормили?

Слуга на все отвечал утвердительно:

– Исполнено, как нужно.

– Тогда пойди поставь чай! – сказала ему девушка, и старик, несколько раз поддакнув, удалился.

– Я так запылился в дороге, что просто не смею лечь на эту тахту! – нерешительно произнес Цзыпин, когда слуга был уже далеко. – В вашей прихожей я видел большой кан. Мне можно переспать и там, вместе с погонщиками.

– Вы чересчур уж скромничаете, – возразила девушка. – Это приказ хозяина дома. Без него я, деревенская девушка, никогда не решилась бы сама принимать столь почтенного гостя.

– Моя неловкость и серость переходят всякие границы, – извинился Цзыпин. – Да, вы еще не изволили назвать мне свою драгоценную фамилию. Какую должность занимает ваш отец? Где ему приходится дежурить?

– Наша жалкая фамилия – Юй, – отвечала девушка. – Отец мой регулярно дежурит во дворце «Бирюзовая заря», каждый наряд по пять дней. Короче говоря, полмесяца он дома, а вторые полмесяца – на службе.

– А кем написаны стихи на этих панно? – полюбопытствовал Цзыпин. – Мне кажется, что их написал какой-то волшебник.

– Что вы! – смеясь, воскликнула девушка. – Это в прошлом году написал один из друзей отца, такой же простой человек, как и мы. Он с отцом в большой дружбе и часто заходит к нам поболтать.

– Он, вероятно, буддийский монах или даос? – продолжал допытываться Цзыпин. – Иначе откуда в его стихах слова из даосского учения? К тому же здесь, кажется, немало и буддизма?

– Да нет же! – улыбнулась хозяйка. – Он не даос и не монах. Он обыкновенный человек. «Конфуцианство, буддизм и даосизм, – часто поучает он меня, – названия трех религий. Но на самом деле они похожи скорее на вывески трех мелочных лавок, хозяева которых желают подчеркнуть разницу между своими заведениями, в то время как во всех трех лавках продаются совершенно одинаковые товары: и дрова, и рис, и масло, и соль. Только лавки конфуцианства и даосизма немного побольше, а лавка буддизма – поменьше. Прочее же все сходно!» А потом он еще так говорит: «Все их принципы имеют обычно две стороны: внешнюю и оборотную. По существу они совершенно одинаковы и отличаются только внешностью. Например, буддийский монах бреет голову, а даос собирает волосы в пучок, чтобы человек взглянул и сразу знал: ага! вот это – буддист, а вон то – даос. А если в один прекрасный день буддийский монах отпустит себе волосы, закрутит узел на макушке и нарядится в платье из журавлиного пуха, а даос обреет голову и наденет на себя монашескую хламиду, то люди окончательно будут сбиты с толку и начнут одного принимать за другого. Разве глаза, уши, носы и языки у них не одинаковы?» А иногда он еще так говорит: «Буддизм, даосизм и конфуцианство только внешне отличаются друг от друга, а заглянешь поглубже – одно и то же!» Поэтому-то господин Хуан Лунцзы и не верит ни в одну из трех религий, а предпочитает говорить словами всех трех сразу!

– Как я рад, что мне привелось услышать такое ясное рассуждение о подобных материях! – воскликнул Цзыпин. – Но если сущность этих религий одинакова, то растолкуйте мне, неразумному, что есть общего между ними и в чем различие? И еще один момент: почему они обладают столь разной силой? Самая могущественная из них – конфуцианство. В чем же его величие? Прошу вас, поясните.

– Общее в них то, что все они заигрывают с людьми. Они уверяют человека в том, что тот от природы добр, и вызывают его тем самым на самоотверженные поступки. «Если люди чтут справедливость, – говорят они, – в Поднебесной царит мир. Если же люди предаются корыстным помыслам, в Поднебесной начинаются великие смуты». Самоотверженность конфуцианцев часто доходит до крайности. Посмотрите, сколько врагов встретил на своем веку Конфуций: Чанцзе, Цзе Ни, старец Хэ Тяо![106] Все они не очень-то жаловали Конфуция, а он, несмотря на это, хвалил их. Справедливость и объективность – самые ценные его достоинства. Поэтому и говорят: «Нападая на инакомыслящих, вредишь себе самому»[107]. Вот, например, буддисты: стоило им предаться низменным помыслам – заподозрить, что в последующие века люди не будут верить в их учение, – как им пришлось тотчас выдумывать различные грозные слова о рае и аде и запугивать людей. Хотя подобные басни иногда и заставляют верующих совершать хорошие поступки, вряд ли можно назвать это справедливым. Они утверждают даже, что тот, кто верит в их учение, немедленно получает отпущение всех грехов; а тот, кто не верит, неминуемо поддастся дьявольскому искусу, после смерти попадет в ад, и прочее. Все это делается исключительно из корыстных побуждений.

Что же касается иностранных религий, то о них и говорить нечего. В борьбе за свое учение они готовы даже подымать войска и косить людей, словно коноплю. Позвольте спросить, соответствует ли это хоть на йоту тем принципам, которые они проповедовали вначале? Конечно, нет. Поэтому их религии и пришли в упадок.

Возьмем мусульманство, оно учит: «Кровь, пролитая в бою, сияет, подобно розовому рубину» – ведь слова эти насквозь лживы! Жаль только, что конфуцианство давно уже утратило былую популярность! Конфуцианцы эпохи Хань были слишком косны, они цеплялись за каждую строчку догматов и в результате извратили великий смысл учения. Ко времени танской династии у конфуцианства почти не осталось приверженцев. Хань Чанли[108] был искусен в литературе, но мало знал законы природы и наговорил немало чепухи. В своем трактате «О дао»[109] он просто вывернул дао наизнанку! Он писал: «Монарх, который не издает указов, перестает быть государем; народ, который не запасает просо, рис, шелк и коноплю для преподнесения их вышестоящим, подлежит казни». Цзе и Чжоу[110] прекрасно умели издавать указы и казнить народ. Но разве на этом основании мы можем сказать, что они были правы, а народ виноват? Разве не явилось бы это извращением истины?

И при подобных идеях он еще хотел опровергать буддистов и даосов – правда, это ничуть не мешало ему водить дружбу с буддийскими монахами! Поэтому конфуцианцы, жившие после него, считали, что изучать моральные принципы Конфуция и Мэн-цзы чересчур хлопотно: достаточно выучить одну-две буддийские или даосские молитвы, чтобы обрести право называть себя последователями великого мудреца. Разве это не спокойнее?

Даже философ Чжу[111] не смог выйти за пределы этого порочного круга. Ему оставалось только на основании сочинения Хань Чанли «О дао» переделать «Беседы» Конфуция. Раз сто переворачивал он иероглиф «гун» («нападать») в выражении «нападая на инакомыслящих, вредишь себе самому». Но в конце концов все-таки не удержался и заявил, что оно неудачно. Вот так благодаря усилиям сунских философов учение Конфуция и Мэн-цзы все больше и больше приходило в упадок и наконец вовсе исчезло!

Цзыпин слушал девушку и не переставал изумляться.

– Поговорить с вами один вечер полезнее, чем десять лет читать книги! – воскликнул он. – Я не слыхал раньше ничего подобного! Но кое-что мне все же осталось непонятным. Вы считаете учения Чанцзе и Цзе Жо ересью в противоположность буддизму и даосизму. Почему же?

– И то и другое ересь, – спокойно ответила девушка. – Господин должен знать, что иероглиф «и» в слове «идуань» («ересь») означает «неодинаковый, разный», а иероглиф «дуань» означает «конец». Не напоминает ли это вам два конца одной и той же палки? «Держать в руках оба конца»[112] все равно что овладеть всей палкой. Нужно ли об этом говорить?

Мысль Конфуция состояла в том, что особый путь не мешает совместному движению, разные устремления не исключают сотрудничества. Лишь бы эти идеи звали людей к добру, заставляли справедливо смотреть на вещи. Поэтому он и говорил: «Принимаясь за большое дело, необходимо соблюдать рамки, а принимаясь за маленькое, можно чувствовать себя свободнее»[113].

Если же признать необходимость активного нападения, то получится то же, что с сунскими конфуцианцами: сначала они нападали только на буддистов и даосов, а потом началась внутренняя борьба – между школами Чжу и Лу[114]. Обе они исходят из учения Конфуция и Мэн-цзы: с какой же стати сыновьям и внукам Чжу Си было нападать на Лу Цзююаня, а сыновьям и внукам Лу Цзююаня нападать на Чжу Си? Это означало, что они давно утеряли существо учения Конфуция и извратили его заповедь о том, что «борьба есть зло»!

Цзыпин слушал и восхищенно вздыхал.

– Какое счастье, что я встретил вас! – произнес он. – Вы способны затмить сразу двух ясновидцев! Конечно, сунские конфуцианцы кое в чем ошибочно истолковали идеи Конфуция… Но все-таки немалая их заслуга в том, что они пролили свет на истинное учение. Так, например, понятия небесного закона[115], людских желаний, уважения к монарху, сохранения искренности и другие существовали еще в книгах древних мудрецов. Но они были выдвинуты и послужили источником разума для многих последующих поколений лишь благодаря сунским конфуцианцам. Именно с этого времени начали постепенно смягчаться людские сердца и исправляться нравы!

Девушка засмеялась и, сияя красотой, точно осенняя волна, бросила лукавый взгляд на Цзыпина. Цзыпин не увидел, а скорее почувствовал неизъяснимую прелесть, скрытую в ее бровях, ее чуть приоткрытых алых губах. Словно струя какого-то тонкого аромата вдруг разлилась по всему его телу, и душа растворилась в немом блаженстве.

Девушка протянула над столиком белую, словно выточенную из яшмы, мягкую, как вата, руку и дотронулась до руки Цзыпина.

– Ну скажите: приятнее это, чем наказание, которому подвергал вас в детстве учитель, сдавливая вам пальцы?

Цзыпин сидел молча и не знал, что ответить.

– Если сказать откровенно, вы ведь сейчас лучше относитесь ко мне, чем тогда к своему учителю? Недаром Конфуций говорил: «Привыкший честно выражать свои мысли не солжет и себе. Если перед ним окажется уродство, он будет его ненавидеть, если красота – любить»[116]. «Любить добродетель – все равно что любить красоту», – писал он. А Мэн-цзы[117] добавлял: «Влечение к еде и женщине – естественное свойство человека». «Чтобы научиться мудрости, надо изменить представления о красоте», – говорил Цзы Ся[118]. Итак, любовь к прекрасному – это естественное, сущее в человеке. А сунские конфуцианцы заявляли, что чтить добродетель – значит питать отвращение к мирской красоте. Что это, как не самообман? Лгать самому себе гораздо хуже, чем обманывать других. Противно слушать, как они повсюду твердят о «верности искреннему». Конфуций говорил о чувстве, о морали, но не противопоставлял небесный разум людским страстям! Недаром свою «Книгу песен»[119] он начал стихом «Утки на отмели»[120]. Позвольте спросить вас, разве такие чувства, как:

Тихая, скромная, милая девушка ты, Будешь супругу ты доброй, согласной женой… Спит иль проснется – к невесте стремится жених…[121] – это веления небесного разума, а не обыкновенные человеческие страсти? Конфуций никогда не обманывал людей. А что он говорил в предисловии к стихотворению «Утки на отмели»? «Когда возникает чувство, оно не преступает морали». Появление чувства не принадлежит к сфере чего-то заранее предрешенного. Вот, например, сейчас ночь, и я не могу не радоваться соседству с приятным гостем. Значит, у меня возникает чувство. Сегодня в дороге вы очень устали. И если бы прошли еще, устали бы еще больше. А дух в вас все-таки воспламенился: видимо, вам нравится наш разговор. Это тоже пробуждение чувства. И тем не менее посмотрите: молодая девушка и зрелый мужчина сидят глубокой ночью друг против друга, но не говорят несуразностей, не отбрасывают прочь церемонии и принципы. Это полностью соответствует идее великого мудреца. Трудно даже описать, сколько налгали об этом людям сунские конфуцианцы. Разумеется, они говорили не только неправду. Есть у них и верные мысли. Но те, кто учится у них сейчас, просто ханжи и лицемеры, которых так ненавидели и отвергали Конфуций и Мэн-цзы!

Разговор прекратился.

Седой слуга внес чай. Это была прозрачная светло-зеленая жидкость, налитая в две чашки из старого фарфора. Едва слуга поставил их на стол, как чудесный аромат ударил в нос Цзыпину.

Девушка взяла чашку и, отпив немного, со смехом молвила:

– Я, должно быть, изрядно надоела вам своими философскими рассуждениями. Поговорим лучше о погоде!

Цзыпин поспешно поддакнул и взял чашку. Отхлебнув глоток, он почувствовал, как все его тело охватила приятная истома. Чай был крепким и сладким. Цзыпин сделал еще глоток и только теперь до конца ощутил чудесный аромат напитка, способного принести человеку такое неизъяснимое наслаждение.

– Что это за чай?! Почему он такой вкусный? – спросил он.

– В чае нет ничего особенного, – отвечала девушка. – Это обычные дикие листья, которые растут здесь, на горных склонах. Он, пожалуй, даже груб на вкус. Но вода, на которой он заварен, взята из источника на вершине Восточной горы: и чем выше ее берешь, тем она вкуснее. К тому же кипятить этот чай полагается на сосновой хвое, в глиняном кувшине. Все эти вещи в соединении и дают необычный вкус. А вы, наверное, пьете всегда привозной чай, не имеете возможности выбрать подходящую воду и топливо. Естественно, что и вкус получается неважным!

Вдруг кто-то с улицы крикнул в окно:

– Юйгу! Сегодня у нас в доме приятный гость… Почему же ты меня не зовешь?..

Девушка быстро встала и прислушалась.

– Это дядя Лун, – произнесла она наконец. – Как он мог вернуться в такое время?!

Но она не успела договорить: незнакомец уже входил в комнату. На нем была стеганая ватная одежда из темно-синей материи. Он оказался простоволосым, без головной повязки и без верхней куртки. На вид ему можно было дать лет пятьдесят. Лицо багровое, лоснящееся, с черными усами и бородой. Увидав Цзыпина, он почтительно сложил руки и произнес:

– Когда изволили прибыть, господин Шэнь?

– Да, наверное, уже часа два или три! – недоуменно отвечал Цзыпин. – Разрешите узнать ваше благородное имя?

– Имя не важно, а прозывают меня Хуан Лунцзы[122], – молвил тот.

– Какое счастье! Какое счастье! – воскликнул Цзыпин. – Я уже удостоился чести прочесть ваше произведение…

– Дядя, устраивайтесь тоже на капе! – пригласила девушка.

Хуан Лунцзы сел и пододвинулся к столику.

– Юйгу, ты обещала накормить меня ростками бамбука. Где же они? Давай их сюда!

Девушка смутилась:

– Я собиралась пораньше сходить и нарвать их, да забыла, и господин Тао Шестой меня опередил. Если хочешь, сходи к Тао, поговори с ним!

Хуан Лунцзы запрокинул голову и громко рассмеялся.

– Простите, – нерешительно обратился к хозяйке Цзыпин. – Не решаюсь быть назойливым. Юйгу – это ваше имя?

– Мое имя – Чжун Юй, но родственники с детства привыкли называть меня ласкательно[123], – отвечала та.

– Вы не очень устали, господин Шэнь? – снова услышал Цзыпин голос Хуан Лунцзы, – Если не очень, то грешно укладываться рано. Сегодня собралось такое приятное общество. Лучше уж завтра попозже встать. В ущелье Кипарисов тропинки очень опасны, идти трудно. К тому же выпал глубокий снег: все тропки замело… А сорвешься – с жизнью распростишься. Сегодня вечером Лю Жэньфу уже собрал вещи. Наверное, завтра в полдень отправится на ярмарку к храму Гуаньдимяо. Если вы собираетесь отправиться в путь утром, сразу после завтрака, то как раз встретитесь с ним!

Услышав это, Цзыпин очень обрадовался:

– Мне кажется, будто я сегодня встретил разом всех бессмертных! Этого счастья мне хватило бы на три жизни. Прошу вас, скажите, когда вы родились? При Тан или при Сун?

Хуан Лунцзы снова засмеялся:

– Почему вы так думаете?

– Но ведь в вашем стихотворении ясно сказано: «Не успеешь обернуться, как волосы седеют и проходит пятьсот лет». Глядя на них, вам никак не дашь меньше пятисот или шестисот лет!

– «Чем всецело полагаться на книги, лучше уж не иметь их!»[124] – воскликнул Хуан Лунцзы. – Я написал это забавы ради. Все это вы можете найти в «Персиковом источнике»![125] – И он снова начал прихлебывать чай.

Тут Юйгу заметила, что гость уже допил чай. Взяв маленький чайник, она поспешно наполнила его чашку.

Цзыпин стал кланяться:

– Что вы, не нужно! – Но все-таки чай взял и поднес его к губам, смакуя и наслаждаясь.

Вдруг откуда-то издалека послышался рев. Бумага на раме затрепетала. С балок, медленно оседая, посыпалась пыль. Цзыпин вспомнил дорогу, и волосы у него встали дыбом. Он изменился в лице.

– Это тигр! – сказал Хуан Лунцзы. – Пустяки. В горах люди так же часто видят этих зверей, как вы в городе лошадей и ослов. Ведь вы знаете, что они могут лягнуть, а не боитесь? Потому что привыкли к ним и знаете, что они лягаются не так уж часто. То же самое и в горах. Обычно люди прячутся от тигра, а тигр боится людей, так что погибнуть в пасти у него не так просто. Бояться нечего!

– Вроде бы он ревет далеко, – робко произнес Цзыпин. – Почему же бумага на окнах дрожит и пыль сыплется?

– В этом-то и сила тигра! – подхватил Хуан Лунцзы. – Вокруг тесно: горы. Тигр заревет, а ему со всех сторон горы вторят. На двадцать-тридцать ли вокруг слышно. А стоит только тигру сойти на равнину, как он теряет свою грозную силу. Поэтому древние люди и говорили: «Дракона, оставившего воду, и тигра, покинувшего горы, даже слабый человек может и приручить, и обидеть». То же самое с императорскими чиновниками. Стоит им нарваться на неприятность, и они, придя домой, непременно сорвут зло на жене и детях. А на стороне не решаются и резкого слова молвить: боятся лишиться должности. Точь-в-точь как дракон или тигр, которые не смеют покинуть свою стихию!

Цзыпин закивал головой:

– Да, совершенно верно! И все же мне непонятно, почему тигр в горах кажется таким грозным. В чем тут дело?

– А вы разве не читали книгу «Тысяча иероглифов»? – удивился Хуан Лунцзы. – Ведь там ясно сказано: «В широкой долине отчетливо слышен каждый звук, точно так, как в пустом зале голос». Пустой зал – все равно что маленькая долина, а широкая долина – то же, что огромный зал. Попробуйте взорвите у нас за воротами большую бамбуковую хлопушку, и вы услышите, каким продолжительным будет эхо. Поэтому и гром в горах кажется в несколько раз сильней, чем на равнине. – Сказав это, он повернул голову и обратился к девушке: – Юйгу! Я уже много дней не слыхал твоей игры на лютне. Сегодня у нас такой приятный гость, сыграй для него хотя бы одну песенку! И я заодно послушаю!

– Дядя Лун! Что вы говорите! Ведь над моей игрой можно только посмеяться. В провинциальном городе, где живет господин Шэнь, есть множество людей, которые прекрасно играют! С какой стати ему слушать наше деревенское бренчанье? Вот если я сыграю на лютне, а вы на цитре, это, пожалуй, будет для него не так скучно!

– Что ж, можно! – охотно согласился Хуан Лунцзы. – Значит, я играю на цитре, а ты на лютне? Но тогда не стоит, пожалуй, таскать инструменты туда и обратно. Лучше пойдем в твою комнату-нишу, там и сыграем. Хорошо, что ты простая девушка с гор, а не барышня из чиновничьей семьи, к которой даже в комнату зайти не позволяют!

Сказав это, он поднялся с кана, надел туфли и, взяв свечу, жестом пригласил Цзыпина:

– Прошу вас, Юйгу укажет вам дорогу.

Девушка тоже сошла с кана и с зажженной свечой в руках двинулась вперед. Цзыпин шел вторым, за ним Хуан Лунцзы.

Пройдя среднюю часть дома, они откинули дверную занавеску и оказались в комнате. Перед ними стояли две тахты. На одной из них была разложена постель, на другой – грудой навалены книги и картины в свитках. Единственное окно выходило на восток. Под ним виднелся квадратный столик. Рядом с первой тахтой была небольшая дверь.

– Это спальня отца, – пояснила Цзыпину девушка.

Они открыли дверь и пошли по какому-то длинному коридору с окнами, напоминавшему галерею. Под ногами прогибались доски, которые, видимо, висели над пустотой. Они повернули на север, потом на восток: и с той, и с другой стороны Цзыпин замечал застекленные окна. Бросая взгляд в некоторые из них, он увидел, что горы совсем близко. Высокая каменная гряда, пронизывая пустоту, устремлялась почти вертикально вверх. Внизу зияла темнота.

Двинувшись вперед, Цзыпин вдруг услышал зловещий грохот, как будто горы внезапно рухнули и полетели прямо на них. От испуга у Цзыпина задрожали колени и душа покинула тело.

Если хотите знать, что произошло, наберитесь терпения – об этом мы расскажем вам в следующий раз.

Итак, раздался ужасный грохот, казалось, будто небо обрушилось на землю. От страха у Цзыпина задрожали колени и душа на миг покинула тело. Ему показалось, что горы сейчас придавят домик. Но Хуан Лунцзы, который шел вслед за ним, произнес успокоительно:

– Не бойтесь! Это поток подмыл снег на горах, и часть его – вместе со льдом – обрушилась. Потому и произошел такой шум!

Они снова свернули на север, впереди открылась дверь в нишу.

Помещение было шириной всего в два комнатных простенка. В глубине стены, обращенной к горам, виднелось окошко. Остальные стены были ровными и белыми как снег. Кверху они закруглялись, образуя свод, очень напоминавший нишу у городских ворот. Обстановка оказалась чрезвычайно простой: несколько табуреток, сделанных из корней дерева разной величины, но отшлифованных до блеска, и несколько столиков – не квадратных и не круглых, – тоже естественных, образовавшихся из причудливых сплетений древнего тростника. У восточной стены стояла узкая односпальная лежанка из сухого дерева. На ней были одеяло и подушка. Возле кровати виднелись два или три потемневших от времени бамбуковых сундучка, вероятно наполненные одеждой и прочей утварью. Ни лампы, ни свечи в комнате не было, и лишь в северную стену были вделаны две крупные «жемчужины, светящие в ночи», каплеобразной формы. Свет, который они излучали, был красноват и не очень ярок.

Пол покрывал мягкий толстый ковер, на котором едва были слышны шаги. Рядом с лежанкой возвышалась этажерка, до самого верха набитая книгами, все они были рукописными, с необрезанными краями. Между двумя «жемчужинами, светящими в ночи», висело несколько музыкальных инструментов: две лютни, две цитры – как называются остальные, Цзыпин не знал.

Войдя в нишу, Юйгу задула свечу и поставила ее на подоконник. Потом она села и начала прислушиваться к каким-то странным звукам, доносящимся с гор. Шум не прекращался.

– Откуда в здешних горах так много тигров? – спросил Цзыпин.

Юйгу засмеялась:

– Когда деревенский приезжает в город, он вечно чего-нибудь не понимает, и над ним все потешаются. Вы, городской человек, сейчас в деревне: остерегайтесь стать смешным.

– Нет, вы послушайте, – заупрямился Цзыпин, – что это за звук: «у-у-у»? Разве это не тигры ревут?

– Это волки! – улыбнулась Юйгу. – Разве бывает сразу так много тигров? К тому же тигр ревет протяжно, а у волка вой короткий, отрывистый: поэтому часто говорят, что он лает. Древние очень мудро придумывали слова!

Тем временем Хуан Лунцзы придвинул к спорящим два продолговатых столика и положил на один из них лютню, а на другой – цитру. Юйгу поставила рядом три табурета и пригласила Цзыпина сесть. Дядя и племянница настроили инструменты и тоже уселись. Проведя рукой по струнам, Юйгу бросила несколько слов Хуан Лунцзы и заиграла.

Сначала она едва касалась струн и лютня звучала мягко и отдаленно. Потом звук стал усиливаться, все громче, громче – и затем опять смягчился. Характерная мелодия цитры словно перекликалась с лютней. Но стоило внимательно вслушаться, и начинало казаться, будто «жемчужины, светящие в ночи», тихонько поют, спрашивая друг друга о чем-то и сразу же отвечая. После нескольких куплетов к музыкальному рассказу примешалась жалоба: печальная, гневная. Звуки становились все более тяжелыми, бурными. Но еще три или четыре пассажа – и музыка медленно начала стихать, снова становясь прозрачной, спокойной, далекой.

Цзыпин сам умел играть на лютне и сейчас воспринимал игру с наслаждением. Но цитру ему никогда не приходилось слышать, поэтому он ловил ее мелодию с особенным вниманием. Кто мог подумать, что вся прелесть цитры состоит в партии, исполняемой левой рукой! Извлекая звуки правой рукой, музыкант пальцами левой умерял дрожание струн, и звуки получались мягкими, гибкими. Казалось, будто ты уже слышал их где-то.

Сначала Цзыпин старался изучать движения пальцев музыканта, следить за переливами мелодии, но вскоре он весь обратился в слух и пальцев уже не видел. Потом он утратил способность слушать и почувствовал, как тело его, колеблясь подобно опавшему лепестку, плывет вслед за ветром куда-то к облакам.

Много ли времени прошло, он не помнил. Он был опьянен, погружен в волшебное забытьё. Вдруг раздалось несколько звонких, металлических аккордов, и лютня с цитрой разом смолкли.

Цзыпин вдруг снова обрел способность видеть и слышать. В изумлении он привстал и, поклонившись, молвил:

– Это мелодия чудодейственна! В свое время я в течение двух лет учился играть, видел много знаменитых мастеров. Как-то раз мне довелось услышать самого господина Сунь Циньцю. Он исполнял партию из оперы «Осень в ханьском дворце»[127], и я вообразил тогда, что это совершенно исключительная, ни с чем не сравнимая вещь. Мог ли я подумать, что сегодня услышу нечто такое, что во много раз превосходит и искусство господина Суня, и его оперную партию! Скажите мне, пожалуйста, что это за мелодия? Записана ли она?

– Эта вещь называется «Море и ветер», – отвечала Юйгу. – Она никогда не была записана. Но на свете действительно нет ничего прекраснее ее. Секрет здесь не только в манере исполнения, но и в древней горной мелодии, которой почти никто не знает. Те мелодии, которые играете вы, исполняются всегда одним человеком. Если же играют двое, то оба они исполняют мотив в одной и той же тональности. В том случае, когда берется «гун»[128], оба играют в «гун»; когда берется «шан»[129], оба играют в «шан». Никто даже не осмеливается перейти на «юй»[130] или «чжи»[131]. Если исполняют трое или четверо – то же самое. Фактически это одновременная, а не совместная игра. В наших же мелодиях первый музыкант никогда не играет то же, что второй. Один играет в тональности «гун», а другой – в «шан»; или один – в «цзяо»[132], а другой – в «юй». Получается гармония, а не однообразие. Мы стремимся действовать по принципу Конфуция: «Благородные люди всегда находятся в мире, хотя сами по себе они и неодинаковы»[133]. Это слово – «мир», «согласие» – долгое время толковали ошибочно!

Девушка встала и, подойдя к дверям, что-то крикнула. Цзыпин не расслышал ее слов. Он увидел только, как Хуан Лунцзы тоже встал и стал вешать лютню и цитру на стену.

Поднялся и Цзыпин. Приблизившись к стене, он с интересом начал рассматривать «жемчужины, светящие в ночи», собираясь впоследствии похвастаться перед друзьями тем, что видел. Наконец он решился потрогать их. Но жемчужины неожиданно оказались настолько горячими, что он обжегся.

«Отчего это?» – удивленно подумал он. Заметив, что Хуан Лунцзы повесил музыкальные инструменты на стену, он обратился к нему:

– Господин, что это?

– Это жемчужины Черного дракона! – смеясь, отвечал тот. – Разве вы не знаете?

– Да, но почему они обжигают? – еще больше удивился Цзыпин.

– Эти камни были выплюнуты огненным драконом. Естественно, что они горячие!

– Пусть даже дракон был огненным, – не унимался Цзыпин, – но неужели они могут вечно оставаться раскаленными?

– Значит, вы все-таки не поверили мне? – смеясь, продолжал тот. – Ну ладно, если не верите, я покажу вам, почему они горячие!

С этими словами Хуан Лунцзы отогнул маленький крючок, который торчал сбоку одной из «жемчужин», и распахнул ее, словно створку двери. Внутри оказалось небольшое углубление, заполненное маслом, в котором плавал нитяной фитиль, продетый в плотную бумажную трубочку. Над ним был сделан миниатюрный дымоход, уходящий в глубь стены и покрытый толстым слоем сажи. Принцип использовался тот же, что и в керосиновой лампе, только еще не усовершенствованный, поэтому внутри и накопилось столько копоти.

Цзыпин посмотрел на все это и в свою очередь рассмеялся. Затем он начал внимательно исследовать прозрачную створку. Она оказалась гладко отшлифованной раковиной большой устрицы. Потому и свет от нее исходил не такой яркий, как от заморской лампы[134].

– Ну, – разочарованно сказал Цзыпин, – проще купить обыкновенную керосиновую лампу. Ведь она значительно экономнее!

– Разве найдешь здесь лавку, в которой торговали бы иностранными товарами! – возразил Хуан Лунцзы. – Это масло добывается в горах и по существу похоже на ваш керосин. Только у нас не умеют обрабатывать его, поэтому оно такое мутное, да и света от него недостаточно. Вот мы и вставили свою лампу в стену!

Говоря это, он закрыл раковины, и глазам Цзыпина вновь предстали две крупные жемчужины.

– А из чего сделан этот ковер? – продолжал заинтересованный Цзыпин.

– В просторечии материал для него именуется «плащевой травой», – ответил Хуан Лунцзы. – Из этой травы очень удобно делать плащи, поэтому она так и названа. Когда эта трава чуть подсохнет на корню, ее собирают и сушат на солнце. Потом разрезают на тонкие нити и ткут вместе с пенькой. Это работа Юйгу! В горах довольно сыро, поэтому пол сначала посыпают слюдой, а потом стелют ковер. Вот люди и не болеют. Эти стены тоже сделаны из порошка слюды, смешанного с глиной. Они и от сырости предохраняют, и холода не пропустят: во много раз лучше, чем ваши, известковые!

Цзыпин продолжал осматривать комнату. На стене висел какой-то странный предмет, похожий на лук для трепания хлопка, но снабженный множеством струн. Цзыпин понял, что это музыкальный инструмент.

– Как называется этот предмет? – спросил он.

– Это кунхоу![135] – ответил Хуан Лунцзы. Цзыпин потрогал струны, звук получился глуховатым.

– Среди стихов, которые мы читали в детстве, часто попадался мотив «Кунхоуские мелодии»[136], – задумчиво произнес он. – Но я, признаться, никак не ожидал, что кунхоу так выглядит. Прошу вас, господин, возьмите на нем несколько аккордов, расширьте мои познания!

– Если я буду играть один, вы не услышите ничего особенного, – промолвил Хуан Лунцзы. – Сейчас я узнаю время: может быть, нам удастся пригласить еще одного гостя. Тогда можно будет сыграть!

Он подошел к окну и взглянул на месяц.

– Сейчас не больше одиннадцати часов! – сказал он. – Я думаю, что сестры Сан еще не спят, надо будет позвать их! – И, обратившись к Юйгу, спросил: – Господину Шэню хочется послушать кунхоу… Ты не знаешь, Ху из семьи Сан сможет прийти?

– Когда старик принесет чай, я попрошу его сходить к ним! – откликнулась девушка.

Все снова уселись. Вошел старик, неся перед собой на подносе маленькую жаровню из красного фаянса, кувшин, небольшой чайник и несколько чашек. Все это он расставил на низеньком столике.

– Сходи к Санам и спроси, смогут ли Хугу и Шэнгу прийти к нам! – приказала девушка.

– Слушаюсь! – произнес старик и вышел.

Хозяева и гость продолжали сидеть у столика из сливового дерева. Ближе всех к окну находился Цзыпин. Юйгу подала мужчинам влажные полотенца для вытирания лица, и все трое принялись молча пить чай.

Цзыпин заметил на подоконнике несколько книг и, взяв одну из них, положил перед собой. На обложке было четыре крупных иероглифа: «Рассказы людей здешних мест». Он раскрыл книгу, в ней оказались и стихи, и изящная проза, но больше всего попадалось народных песенок со строками разной длины[137]. Книга походила на рукописную запись[138]. Иероглифы были выведены с исключительным изяществом. Цзыпин прочел несколько строф, но многое осталось ему непонятным. Он снова полистал книгу и вдруг наткнулся на разрисованный лист почтовой бумаги с четырьмя куплетами, выдержанными в четырехсловном размере. Стихи были написаны на отдельном листочке, и у Цзыпина зачесались руки.

– Вы разрешите мне взять на некоторое время этот листочек? – спросил он Юйгу. – Я хочу переписать эти стихи.

Девушка взяла в руки стихи, пробежала их глазами и, возвратив Цзыпину, сказала:

– Если они вам нравятся, возьмите себе этот листок!

Цзыпин снова внимательно вгляделся в стихи и прочел:

ПЕСНЯ ПРО ТИГРИЦУ

– Эти стихи очень похожи на древние сказы. Они, вероятно, повествуют о каких-то реальных событиях. Расскажите, пожалуйста, в чем тут дело! – обратился к хозяевам Цзыпин.

– Поскольку книга называется «Рассказы жителей здешних мест», никому другому об этих вещах говорить нельзя… – отвечал Хуан Лунцзы. – Погодите, через несколько лет все узнаете!

– Тигрица – это ваш почтенный Юй, – вмешалась девушка, – а об остальном вы и сами можете догадаться!

Цзыпин понял и не стал больше расспрашивать. В этот момент вдалеке послышались голоса и смех. Потом в коридоре раздались шаги, которые все приближались и наконец достигли самых дверей. Появился старик.

– Барышни Сан пришли! – сказал он.

Хуан Лунцзы и Юйгу поднялись навстречу. Цзыпин тоже встал. Впереди шла девушка лет двадцати в яркой фиолетовой кофте с желтыми цветами и темно-синей, словно перья ласточки, юбке. Волосы у нее были уложены локонами и напоминали клубящиеся облака. За ней шла совсем молоденькая девушка лет тринадцати или четырнадцати, одетая в ярко-синий халатик и красные шаровары с крупными белыми цветами. Ее волосы были связаны на голове узлом, в котором красовался изумрудный цветок, похожий на лист водяной лилии. Она робко переступила порог комнаты и остановилась.

Девушек усадили. Юйгу представила им Цзыпина:

– Это младший брат правителя уезда Чэнъу господина Шэня. Он не успел добраться до села и остановился переночевать здесь. Я пригласила к себе дядю Луна, и господин Шэнь, кажется, с большим удовольствием с ним поговорил. Теперь ему хочется послушать игру на кунхоу, поэтому мы вас и побеспокоили. Чрезвычайно виновата, что нарушила ваш чистый сон!

– Да разве осмелимся мы играть перед таким гостем! – в один голос воскликнули девушки. – Он не вынесет нашей ужасной музыки…

– Ну ладно, ладно! Не скромничайте! – прервал их Хуан Лунцзы.

Юйгу указала на девушку в фиолетовой кофте и представила ее Цзыпину.

– Это – сестра Хугу… А это – сестричка Шэнгу, – продолжала она, указав на младшую. – Обе они наши близкие соседки. Мы видимся с ними чаще, чем с другими.

Цзыпин в свою очередь произнес несколько вежливых фраз и стал исподтишка разглядывать девушек. Он заметил, что у Хугу полные щеки с ямочками, длинные брови и глаза, похожие на два серебряных абрикоса. В ее алых губах, белоснежных зубках – во всей ее красоте было что-то смелое и мужественное, в то время как младшая, Шэнгу, покоряла своей нежностью, милым кокетством, искрящимся в тонких бровях и ясных глазках.

Вошел старик. Взяв кувшин и чайник, он наполнил их водой и тотчас удалился. Юйгу поставила еще два чайных прибора и принялась угощать девушек.

– Уже поздно, – заметил Хуан Лунцзы. – Пора начинать!

Юйгу сняла со стены кунхоу и положила его перед Хугу. Но та даже не захотела взять в руки инструмент.

– Я играю на кунхоу значительно хуже вас, сестрица! Зато у меня с собой есть рожок, а у сестры Шэн-гу – колокольчики. Лучше вы сыграйте на кунхоу, а мы станем вам аккомпанировать. Не правда ли, это будет прелестно?

– Правильно, отлично! – воскликнул Хуан Лунцзы. – Так и сделайте!

– А вы что будете делать, дядя Лун? – осведомилась старшая.

– Я? Слушать! – отвечал Хуан Лунцзы.

– И не стыдно вам! – шутливо погрозила ему пальцем девушка. – Эка невидаль: слушать! Дракону полагается выть, тигру реветь, вот вы и подвывайте!

– Это только водяной дракон умеет выть! – невозмутимо отпарировал Хуан Лунцзы. – А я полевой дракон, ни на что не годный: умею только прятаться!

– Придумала! – вдруг вскрикнула Юйгу.

Отложив кунхоу, она подбежала к маленькому столику, расположенному возле стены, схватила каменный гонг и поставила его перед Хуан Лунцзы.

– Ну вот, теперь вы можете подвывать и, кроме того, бить в гонг! Отбивайте такт – вот все, что от вас требуется!

Хугу извлекла из-под полы рожок. Он сиял, словно самородная яшма, даже глазам становилось больно. Девушка тихонько подула в него. Тут только Цзыпин увидел, что сбоку в рожке проделано не то семь, не то восемь маленьких отверстий. Прикрывая поочередно каждое отверстие пальцем, можно было извлекать из рожка все звуки гаммы.

«Да, это не то что раковины патрульных солдат[139], которые способны издавать лишь протяжные, ноющие звуки!» – подумал Цзыпин. Рожок играл мелодично и в то же время прерывисто. Звуки его были печальны.

Юйгу положила кунхоу на колени, настроила его и стала прислушиваться к звукам рожка. Шэнгу, взяв в левую руку четыре колокольчика, а в правую три, напряженно следила за лицом Хугу. Вдруг Хугу оборвала звук рожка. В то же мгновение ее сестра тряхнула всеми семью колокольчиками, и они рассыпались чистым серебряным звоном.

А Юйгу уже подняла кунхоу и, медленно, но сильно оттягивая струны, завела протяжную, печальную мелодию. Звон колокольчиков уже умолк, а кунхоу продолжал звучать, переплетаясь со звуком рожка. Казалось, буйный ветер подхватил тучи песка, желая потрясти стены и черепичную крышу дома. И колокольчики, один за другим вступая в мелодию, усиливали эту нестройность, это смятение и одновременно наполняли их своеобразным ритмом.

Хуан Лунцзы сидел, глядя на небо, и, сложив трубочкой губы, подпевал в такт. Голос, звуки рожка, звон струн и колокольчиков слились воедино. В этой музыке было все: шум ветра, плеск воды, топот людских ног, цоканье копыт, шелест боевых знамен, звон копий и даже барабанный бой…

Прошло, вероятно, не менее получаса, пока наконец Хуан Лунцзы ударил молоточком по гонгу. Сливающиеся в единую гармонию звуки мелодии, словно найдя выход, вырвались на свободу и понеслись вверх. В это время аккорды кунхоу почти замерли, рожок звучал все глуше. Один лишь гонг продолжал гудеть громко и торжественно.

Шэнгу поднялась и снова тряхнула колокольчиками. Они зазвенели, и музыка смолкла.

– Я причинил вам столько беспокойства! Чрезвычайно вам признателен! – вскочив и почтительно сложив руки, молвил Цзыпин.

– Вы просто шутите! – воскликнули все.

– Скажите мне, пожалуйста, как называется эта мелодия? – продолжал Цзыпин. – Почему в ней так много воинственных звуков?

– Эта вещь носит название «Высохшее тутовое дерево», она также называется «В шуме ветра слышен стук копыт». Сложена она на распространенный военный мотив. Кстати, среди мелодий, исполняемых на кунхоу, нет ни одной спокойной, ласкающей – все они скорбные, грозные… и нередко вызывают у слушателей слезы!

Во время разговора все музыканты успели вернуть свои инструменты на прежнее место и вновь усесться.

– Почему так долго не возвращается сестрица Пань? – спросила Хугу у хозяйки.

– У нее сынишка был болен. Больше двух месяцев она с ним возилась, поэтому и задержалась!

– А чем он болел? – вмешалась Шэнгу. – Почему так долго пришлось его лечить?

– Мальчишка шаловливый: только поправится, как снова съест что-нибудь нехорошее и опять заболевает. Уже два раза так было. Попробуй вылечи такого!

Поговорив еще немного о разных домашних делах, девушки встали и начали прощаться. Цзыпин тоже поднялся.

– Может быть, нам посидеть на той половине? – произнес он. – Сейчас уже, наверное, за полночь. Барышня Юйгу, вероятно, хочет спать!

Они пошли вперед и снова оказались в галерее. Но в окнах уже не сиял ночной свет. Вершины гор были ярко озарены луной, в то время как сами горы погрузились во мрак. Месяцу исполнилось, должно быть, дней тринадцать, так как он успел изрядно покоситься на запад.

Когда они вошли в восточные покои, Юйгу сказала:

– Вы посидите, а я провожу сестриц Ху и Шэн.

– Не нужно, не нужно! – воскликнули девушки. – Мы пришли со слугой, он ждет нас на той половине!

Сестры так долго уговаривали Юйгу, что та наконец была вынуждена согласиться.

– Ты тоже иди к себе! – обратился к ней Хуан Лунцзы. – А мы еще немного посидим!

И Юйгу отправилась в свою нишу, сказав на прощание:

– Господин Шэнь! Вам постелено на тахте. Простите, что должна вас покинуть!

Когда она ушла, Хуан Лунцзы задумчиво произнес:

– Лю Жэньфу – хороший человек, но у него есть один недостаток: он чересчур строгого нрава. В горах и лесах он чувствует себя прекрасно, а вот в городе он вряд ли сможет жить. Примерно около года вы еще сможете его использовать, а потом… потом все переменится!..

– А что будет через год? – спросил Цзыпин.

– По крайней мере, какие-то изменения произойдут. Через пять лет поднимется буря, а через десять – мир будет уже совсем не похож на нынешний!

– Хорошо это или плохо?

– Конечно, плохо! – промолвил Хуан Лунцзы. – Впрочем, известно, что «плохое – это хорошее; хорошее – это плохое; неплохое не является хорошим; а нехорошее не является плохим»!

– Что-то я не совсем понимаю! – возразил Цзыпин. – Я всегда думал, что хорошее есть хорошее, а плохое – плохое. Если же стать на вашу точку зрения, то невозможно будет отличить ложь от правды! Прошу вас, поясните мне вашу мысль. Я, бесталанный, в свое время был знаком с людьми, которые увлекались буддийскими книгами: «Телесное есть пустота, а пустота есть телесное» – и прочее. Эта бессмысленная болтовня только затуманивает человеку мозги. Сегодня, когда я увидел вас, мне показалось, будто тучи и туман исчезли и моим глазам предстало ясное небо. Никак не думал, что вы способны исповедовать те же заумные идеи! Мне это чрезвычайно неприятно!

– Позвольте тогда задать вам один вопрос, – сдержанно произнес Хуан Лунцзы. – Вот эта Луна, когда ей пятнадцать дней, светит очень ярко, а после этого темнеет и по прошествии тридцати дней вообще исчезает. Объясните мне, пожалуйста, почему каждый месяц третьего числа она появляется в виде серпа, а потом начинает постепенно увеличиваться? И почему после пятнадцати дней она начинает так же постепенно исчезать?

– Это очень легко объяснить! – ответил Цзыпин. – Ведь Луна сама не светит: она только отражает лучи солнца. Поэтому сторона Луны, обращенная к Солнцу, светлая, а противоположная сторона – темная. В первых числах каждого месяца Луна наклонена к Солнцу и мы видим три десятых ее освещенными, а семь десятых – темными. Так получается серп. На деле же форма Луны ничуть не изменяется, ее полнота и ущербность – это лишь то, что видит человеческий глаз. К самой Луне они не имеют никакого отношения.

– Если вы понимаете это, – промолвил Хуан Лунцзы, – то должны согласиться и с тем, что хорошее может являться одновременно плохим, а плохое – хорошим. Точно так же, как Луна наполовину бывает светлой, а наполовину темной.

– Это разные вещи! – возразил Цзыпин. – Луна действительно никогда не бывает полной или ущербной, а может быть только освещенной или затененной. Она всегда наполовину светлая, а наполовину темная. Время, в которое Луна обращена к людям своей светлой стороной, называют полнолунием, а когда она повернута темной стороной, говорят, что ночь безлунна. До восьмого числа каждого месяца и после двадцать третьего люди смотрят на нее сбоку, видят ее освещенной только частично и называют это первой или последней четвертью Луны. Но ведь люди смотрят из разных мест, и наблюдения их могут быть совершенно различными. Поэтому было придумано более гибкое название: полная или ущербная Луна.

Двадцать восьмого или двадцать девятого числа Луна кажется нам совсем темной, но, если бы люди могли слетать на нее и посмотреть, они бы убедились, что она сияет по-прежнему.

Вот в чем секрет света и темноты – нам он всем понятен! В конечном счете освещенность одной половины и затененность другой превращаются в определенный и неизменный закон: одна половина всегда освещена, другая – всегда затенена. Если же мы будем говорить, что «тьма – это свет, а свет – это тьма», нам никогда не удастся проникнуть в сущность подобных явлений! – с воодушевлением заключил Цзыпин.

Вдруг он услышал, как кто-то за его спиной проговорил:

– Господин Шэнь, вы не правы!

Кто это был, вы узнаете из следующей главы.

Итак, спор Шэнь Цзыпина с Хуан Лунцзы находился в самом разгаре, как вдруг за их спиной кто-то произнес:

– Господин Шэнь, вы не правы!

Они повернули головы и увидели Юйгу. Девушка уже успела переодеться в простую курточку с цветами и узкие шаровары, из которых виднелись крохотные ножки – «золотые лилии»[140] – не больше чем в шесть вершков. На них были домашние туфли с носком в форме гриба линчжи. В глазах шалуньи, прозрачных, как лесная вода, с черными блестящими зрачками, светились ум и кокетство.

Цзыпин поспешно встал.

– Как, вы еще не спите?! – смущенно пробормотал он.

– Откровенно говоря, я хотела уснуть, но, услышав ваш горячий спор, решила подняться с постели и принять в нем участие, чтобы набраться немного мудрости!..

– Смею ли я, бесталанный, спорить! – воскликнул Цзыпин. – Просто я глуп от природы, не сумел сразу понять того, что говорил господин Хуан Лунцзы, и попросил его объяснить. Вы только что сказали, что я не прав: растолкуйте, пожалуйста, в чем?

– Вы не могли не понять, господин! Вы просто не подумали как следует! – возразила Юйгу. – Большинство людей слепо верят чужим рассуждениям, не пытаясь даже оценить их правильность. Вы только что сказали, что та половина Луны, которая обращена к Солнцу, всегда светлая. Но подумайте: ведь Луна движется, не так ли? Все знают, что Луна вращается вокруг Земли, значит, она уже не может стоять на месте – этот факт совершенно очевиден! А раз Луна вращается, то как может быть вечно освещенной только одна ее сторона? Ясно, что качество Луны остается одним и тем же, какой бы стороной она ни повернулась к Солнцу. Отсюда можно заключить, что затененность или освещенность ничего к сущности Луны не прибавляют и ничего от нее не отнимают. Это очень легко понять. Но последователи трех религий, которые, начиная с эпохи Сун, комментировали классиков, прониклись ложными идеями и извратили смысл учения великих древних мудрецов. Поэтому небо и послало нам страшное бедствие: северных мятежников и южных революционеров, которые намереваются одним взмахом кисти зачеркнуть все содеянное веками! Это тоже весьма естественно, и ничего удивительного тут нет. «То, что не живет, не умирает; то, что не умирает, не живет; жизнь есть смерть, а смерть есть жизнь» – разве это не верно?

Цзыпин растерялся:

– Мысль о том, что Луна может быть и темной, и светлой, и раньше была мне понятна, хоть и оставляла какие-то сомнения. Но сейчас вы окончательно поставили меня в тупик. Впрочем, кое-что все же осталось для меня неясным. Прошу вас, расскажите мне, что за перемены ожидают нас через пять лет, когда поднимется буря, и через те десять лет, о которых вы говорили?

– Господин, вероятно, знает о теории трех повторяющихся лет «цзяцзы»?[141] – промолвил Хуан Лунцзы. – Как должно быть ему известно, третий год правления под девизом «Единовластие»[142] был первым из трех.

– Знаю, – ответил Цзыпин.

– Но этот год «цзяцзы» не был похож на предыдущие, – продолжал Хуан Лунцзы, – его можно назвать поворотным, заключительным. Начиная с этого года в течение шестидесяти лет должны произойти грандиозные изменения. Первое потрясение произошло в тринадцатом году правления под девизом «Единовластие»[143]. Второе было в десятом году правления под девизом «Продолжение блеска»[144]. Третье случилось в год «цзяу»[145]. Четвертое произойдет в год «цзячэнь»[146], и пятое – в год «цзяинь»[147].

После этих пяти потрясений все снова утвердится и встанет на свои места. Таким образом, если люди, родившиеся в год «цзяинь» при правлении «Всеобщее процветание», доживут до восьмидесяти лет[148], они собственными глазами смогут увидеть и шестое потрясение, которое ожидает Китай. Это будет в высшей степени поучительное зрелище!

– Судя по всему, трем переменам из тех, о которых вы говорили, я и сам был свидетелем, – отвечал Цзыпин. – Приблизительно в тысяча восемьсот семьдесят четвертом году взошел на престол император Гуансюй – это было первой большой переменой. В тысяча восемьсот восемьдесят четвертом году Франция напала на провинцию Фуцзянь и на Аннам – это было вторым потрясением. В тысяча восемьсот девяносто четвертом году Япония захватила три наших восточных провинции, а Россия и Германия, заключив друг с другом временное соглашение, извлекли из этого «выгоду рыбака»[149] – это было третьим потрясением. Все это я знаю. Но в чем же должны состоять следующие три?

– Остальные будут вызваны северными мятежниками и южными бунтарями! – отвечал Хуан. – Восстание северных мятежников началось в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году и продолжалось вплоть до тысяча девятисотого года, когда и разразилось в полную силу. Оно вспыхнуло неожиданно и так же неожиданно и жестоко было подавлено. К нему примкнули многие: начиная с придворных и кончая генералами и министрами, которые хотели подчинить китайцев. Движение южных бунтарей началось в тысяча восемьсот девяносто восьмом году, достигло наивысшей точки в тысяча девятьсот четвертом году и будет продолжаться вплоть до тысяча девятьсот десятого года. Однако его развитие и угасание пойдут гораздо медленнее и спокойнее. Последователи южных бунтарей также многочисленны: начиная с придворных вельмож и ученых и кончая генералами и сановниками, стремящимися выгнать маньчжуров. Ради достижения своих целей обе мятежные партии и начали подготавливать бунты, вести пропаганду. Северные мятежники уже совершили переворот в тысяча девятьсот четвертом году, а южные бунтари проведут в тысяча девятьсот четырнадцатом году свои преобразования. После тысяча девятьсот четырнадцатого года всякие раздоры между Китаем и иностранными державами, а также взаимная неприязнь китайцев и маньчжуров прекратятся. Вэй Боян[150] в трактате «Договор о единстве» писал, имея в виду тысяча девятьсот четвертый год: «В этом году начнут подыматься ростки». И в самом деле, тысяча девятьсот четвертый год находится под знаком зодиака «Земля». Все вещи родились в земле, поэтому после тысяча девятьсот четвертого года должна закономерно наступить эпоха зарождения просвещения. Древесные побеги дадут почки, бамбуковые – разорвут кожуру. Ведь до сих пор вы видели только застарелую кору, а все истинно прекрасное было спрятано под ней. За десять лет – до тысяча девятьсот четырнадцатого года – старая шелуха сойдет окончательно и побеги поднимутся буйно и дружно. Тысяча девятьсот четырнадцатый год находится под знаком зодиака «Дерево» и является символом цветения. После него наступит эпоха расцвета культуры. Эта культура будет великолепна, но, несмотря на это, она еще не сможет идти в ногу с цивилизацией других государств. Только после тысяча девятьсот двадцать четвертого года настанет время, когда она станет зрелой, самостоятельной. Новая цивилизация, пришедшая с Запада, оплодотворит древнюю культуру Трех царей и Пяти императоров[151], и во всем мире наступит эпоха Великого единства! Но до этих событий еще далеко, пройдет не меньше тридцати, а то и пятидесяти лет!..

Цзыпин слушал с замиранием сердца.

– А откуда могли появиться северные мятежники и южные бунтари? – спросил он. – Почему небо ниспослало их нам? Вы, господин, хорошо знаете всевышние пути; прошу вас, объясните! Ведь великое небо добродетельно: оно являет собой само милосердие. Но если оно милосердно и к тому же само является повелителем мира, зачем оно рождает таких злых людей? Неужели оно сделало это в ослеплении?

Хуан Лунцзы опустил голову и тяжело вздохнул. Помолчав немного, он произнес:

– Вы, вероятно, считаете, что нет на свете выше духа, чем Будда?

– Конечно.

– Нет, – покачал головой Хуан Лунцзы. – Есть еще один дух, который стоит выше, чем он!

Цзыпин был потрясен.

– Это странно! – воскликнул он. – Не только с тех пор, как в Китае появились книги, но и раньше никогда не было слышно о существе, обладающем большей властью, чем Будда! Ни в одной стране на свете не говорили об этом! Это невероятно!

– Когда вы читали буддийские каноны, вы, должно быть, обращали внимание на борьбу между Буддой и Асурой?[152]

– Я знаю об этом факте, но никогда в него по-настоящему не верил! – ответил Цзыпин.

– Об этом говорится не только в буддийских книгах – у западных христианских проповедников также есть легенда о Сатане. Она вполне достоверна. Вы должны знать, что после того как Асура в первый раз вступил в борьбу с Высшим владыкой и был разбит, он через несколько лет снова начал против него войну.

Позвольте спросить вас в таком случае: почему Будда не убил Асуру тогда, когда он оказался разбитым, а предоставил ему возможность бродить по свету и искушать людей? Не знать о том, что Асура станет снова приносить вред, не мудро. Знать об этом и не уничтожить его – не гуманно. Разве мог быть Будда не мудрым или не гуманным? Очевидно, остается предположить другое: что у него просто не хватило сил уничтожить Асуру. Если сражаются два государства и одно из них побеждает другое, но не может его окончательно уничтожить, через некоторое время их силы снова становятся равными. Это неизбежный закон. Так было и с Буддой и Асурой. Раз Всевышний не смог уничтожить духа зла или по крайней мере заставить его всецело покориться своей воле, это означает, что ни Будда, ни Асура не вышли за пределы могущества третьего, еще более высшего духа, и этот Верховный дух оказался сильнее Будды!

– Я никогда не слышал ни о чем подобном! – взволнованно произнес Цзыпин. – Каково же имя этого Верховного духа?

– Имя этого духа – Сила! – отвечал Хуан Лунцзы. – Его могущество было так велико, что даже Будда не мог ему противостоять. Приведу небольшой пример. Милосердие Будды и его любовь ко всему живому проявляются в смене времен года: от зимы – к весне, от весны – к лету, от лета – к осени. Посмотрите: летом пышно цветут деревья, зеленеют травы, летают и ползают сотни различных насекомых. И если бы старый добряк дал волю своему характеру, своей любви ко всем живым существам, то не прошло бы и года, как на земном шаре совершенно не осталось бы для них места. Где бы стали селиться эти живые существа? Поэтому и появились на свете иней, снег, холод и ветер, чтобы беспощадно убивать все живое, в то же время открывая простор для милосердия. Эти иней, снег, холод и ветер и подчинены Асуре. Иными словами, как жизнь, так и смерть находятся во власти третьего, высшего существа – Силы. Конечно, это весьма грубый пример и в нем можно найти немало ошибок. Но если пытаться проникнуть в сокровенный смысл смены добра и зла, придется потратить не один день!

– Дядя Лун! – вмешалась в разговор Юйгу, которая до этого молча сидела в стороне и слушала. – К чему затевать сегодня этот странный спор? Я тоже, как и господин Шэнь, ничего не слышала о Верховном духе. А был ли, в конце концов, этот Верховный дух – Сила или это только плод вашей фантазии?

– Ты спроси еще, существовал ли Будда! Если был Будда, значит, был и Верховный дух – Сила! – возмущенно ответил Хуан Лунцзы. – Нужно знать, что и Будда, и Асура лишь противоположные воплощения Верховного духа – Силы!

Юйгу со смехом всплеснула руками:

– Теперь я все поняла! Выходит, ваш Верховный дух – это то же самое, что у конфуцианцев «Беспредельность»! Будда и Асура в совокупности составляют «Великий предел»! Правильно?

– Ну да, верно! – отвечал Хуан Лунцзы.

Цзыпин привстал от радости:

– После объяснения барышни даже я понял!

– Погодите, – недовольно остановил его Хуан Лунцзы. – Верно-то верно, да не совсем. По-вашему, получается, что Будда и Асура всего лишь плод фантазии религиозных проповедников? Тогда уж лучше считайте, что они соответствуют «Безграничности Великого предела». А вообще, надо знать, что и Будда, и Асура, а также борьба между ними существовали в действительности. Давайте я расскажу вам об этом подробнее, потому что иначе вы никогда не поймете, откуда появились северные мятежники и южные бунтари. Я надеюсь, что господину Шэню удастся в дальнейшем избежать столкновений с ними! Тебе, Юйгу, тоже полезно было бы послушать – ты еще молода и часто говоришь слишком легкомысленно!

Прежде всего нужно сказать, что этот Верховный дух – Сила – является главным правителем Солнечного дворца. Он ведает вращением планет вокруг Солнца. Отсюда можно заключить, что он ничем не отличается от других подчиненных Солнцу сил. А так как сфера его действия тесно соприкасается с полем активности местных ответных начал, то он претерпевает различные изменения. Описать их все физически немыслимо, но ни в одной религиозной книге эти превращения не отражены так ярко, как в конфуцианском каноне «Книга перемен»[153]. Как известно, он целиком посвящен гадательным гексаграммам. Почему линии в этих знаках называются «сяо»? Вспомните, как пишется «сяо». – И Хуан Лунцзы начал чертить пальцем на столе иероглиф. – Сначала откидная черта влево, затем откидная вправо; потом снова откидная влево и еще раз откидная вправо. Получаются два косых крестика друг над другом. Все явления, происходящие на земле и на небе, сводятся к этим двум крестикам. Первый крест – исходное состояние, второй крест – его изменение. Покой и сдвиг следуют один за другим без конца и тесно связаны между собой. Это чрезвычайно плодотворная идея. Математики тоже поняли кое-что из нее. Они назвали первое состояние положительным, а второе – отрицательным. Какие бы изменения ни происходили и сколько бы их ни было, они никогда не выйдут за пределы этих двух категорий: «плюс» и «минус». Поэтому, если Цзи Юсунь[154] заявлял: «Три раза подумай, а потом действуй», то Конфуций считал, что во всех случаях «лучше подумать только два раза», а не один и не три.

Но довольно об этом. Вернемся к северным мятежникам и южным бунтарям. Ведь мятежник подобен кулаку – обыкновенному человеческому кулаку. Бывает так, что ударят кулаком и все сходит благополучно, без всякого шума. А в другой раз удар приходится очень кстати, и тогда можно одним движением лишить человека жизни. Можно, конечно, и спастись от этого – увернуться. Вот так и было с «кулаком» северных мятежников. Их удар чуть не лишил жизни все государство! Однако это был всего лишь один удар, и его удалось избежать. Теперь о бунтарях. Бунтари подобны коже. Кожа покрывает все тело живого существа. Когда она заболевает и начинает разлагаться, это становится опасным для жизни, хотя такая болезнь развивается сравнительно медленно. Если не лечить ее, она может принести большой вред. Поэтому нельзя недооценивать образ, содержащийся в гексаграмме «кожа». Люди должны остерегаться: если они случайно попадут в эту партию и начнут разлагаться вместе с ней, они погибнут!

Теперь я хочу сказать несколько слов о гексаграммах «река», «пламя» и «кожа». Сначала о гексаграмме «цзэ» – «река». Она применяется не к обыкновенному равнинному водоему, а связана с горами и означает «горная река» или «горный поток». А что содержится в горном потоке, как не вода? В книге «Изречения философа Гуань-цзы»[155] говорится: «Если рекой польется дождь, то бурно поднимутся и всходы». А еще чаще появляется выражение: «Река милосердия нисходит на народ». Здесь иероглиф «цзэ» – «река» – употребляется в явно положительном смысле. Почему же тогда гексаграмма «река» объединяется с гексаграммами «пламя» и «кожа» как дурное предзнаменование? Зачем, помимо нее, выделена счастливая гексаграмма «воды, гасящей огонь»? Здесь поневоле станешь ломать голову!

На самом же деле отличие этих двух гексаграмм лишь в том, что одна из них является светлым началом (ян), а другая – темным началом (инь). Вода в ямах считается светлой, счастливой и называется «водой, гасящей огонь». А вода на возвышенностях считается темной, несчастливой и входит в гексаграммы зла: «река», «пламя» и «кожа». Первая, как полагают, рождается из сострадания к людям; вторая – из ненависти и зависти к ним и поэтому объединяется со знаком «кожа». Помните, в разделе «Толкование символов»[156] говорится: «Когда две женщины живут вместе, их помыслы никак не сходятся». Это «река», «огонь», «кожа»! Подумайте, может ли быть счастлив человек, у которого в доме живут жена и наложница, непрестанно ссорящиеся друг с другом и обуреваемые завистью? Сначала каждая из них мечтает целиком перетянуть мужа на свою сторону – это ей по большей части не удается, и она впадает в отчаяние. Если на первых порах она борется с другой потому, что любит мужа, то потом ей становится безразлично – она готова нанести удар и мужу, и его семье. А потом ей становится безразлична даже собственная жизнь – таков конец завистливых людей.

Конфуций всего лишь одной фразой «Когда две женщины живут вместе, их помыслы никак не сходятся» нарисовал портрет южных бунтарей лучше и точнее, чем это мог бы сделать фотограф! Вожди этих бунтарей первоначально были талантливыми и умными людьми, выходцами из чиновников и купцов. Но из-за того, что они прониклись женской завистью, помня только о себе, а не о других, – им не удалось совершить ничего полезного. Из злобы у них родилась зависть, а из зависти – желание разрушать. Но разрушение невозможно произвести руками одного человека! Тогда они кликнули себе подобных. Полилась «вода», вспыхнуло «пламя», постепенно их стало собираться все больше и больше. Им удалось подцепить на крючок разное отребье, и они забурлили, словно кипящая вода. Те из них, кто уже успел получить степени цзюйжэня, цзиньши[157], ханьлиня[158], буцзао[159], заговорили о дворцовом перевороте, а их недоучившиеся собратья, у которых не было даже своих последователей, зазубрили фразы: «Эй, би, си, ди» или «А, и, у, э, о»[160] – и стали поговаривать о революции в семье. А чуть заведешь разговор о революции, и тебя уже ничто не связывает: ни моральные принципы, ни государственные законы. Разве это не приятно? Но известно, что чрезмерные наслаждения наносят вред человеку: поешь слишком вкусно – испортишь желудок; привыкнешь пить – заболеешь алкоголизмом. Вот так и теперь. Попрание моральных принципов, отсутствие страха перед государственными законами, забвение человеческих чувств, свободомыслие и произвол – подобное веселье не может продолжаться долго… Рано или поздно на нас обрушится неслыханное бедствие!

– Я помню, отец мне тоже часто говорил, что сейчас Будда потерял всякую власть и миром завладел Асура. Эти северные мятежники и южные бунтари и в самом деле похожи на подчиненных Асуре дьяволов и злых духов! – сказала Юйгу.

– Это естественно! – отозвался Хуан Лунцзы. – Кто же из святых, мудрых и бессмертных решился бы на такое дело?!

– А каким образом Верховный владыка мог потерять власть? – удивленно спросил Цзыпин.

– Это только говорится так: «потерял власть», – ответил Хуан Лунцзы. – А на самом деле он только уступил ее – и даже не уступил, а лишь на время решил скрыть свою силу. Разве можем мы, например, сказать, что массовая гибель живых существ осенью и зимой – это настоящая смерть? Нет, это только стремление жизни на время скрыться, набрать сил и подготовить себя к рождению существ в течение следующего года. Даосская школа учит: «Когда небо и земля негуманны, живые существа для них всего лишь жертвы; когда же негуманны мудрецы, их жертвой становится народ»[161]. Или: «Если лечь под уже приготовленными жертвами, непременно приснится кошмар»[162]. Ведь существа, родившиеся весной и летом, к осени и зиме становятся уже устаревшими, ненужными, и их приходится сметать с лица земли. В этом и заключается миссия Верховного духа – Силы. Начиная с высоты тридцать третьего неба и кончая семьдесят вторым кругом ада, живое всегда делилось на два мира: святые, мудрецы, бессмертные, будды – подчиненные Верховному владыке и пекущиеся об общем благе и духи, чудовища, оборотни, дьяволы – подчиненные Асуре и заботящиеся только о личной корысти!

– Если южные бунтари пренебрегли всеми понятиями небесной морали, государственными законами, человеческими чувствами, – спросил Цзыпин, – то почему еще находятся люди, которые верят им?

– Вы полагаете, что эти устои были впервые попраны только с появлением южных бунтарей?! Они утрачены уже давно! Даже такая умная, распространяющая свет буддийского учения книга, как «Путешествие на Запад»[163], изобилует намеками на это. В ней говорится, что царь страны Уцзиго[164] – самозванец, а настоящий владыка посажен в восьмиугольный стеклянный колодец. Разве вы не видите, что нынешняя мораль, законы, чувства напоминают этого самозванца, сидящего на троне в Уцзиго? Только после того как силами революционеров будет уничтожен этот самозванец, настоящего царя можно будет извлечь из восьмиугольного стеклянного колодца. Когда же вновь появятся подлинная мораль, законы, чувства – в Поднебесной наступит мир!

– А как отличить настоящее от ложного? – спросил Цзыпин.

– В «Путешествии на Запад» это было сделано очень просто, – молвил Хуан Лунцзы. – Наследник спросил у матери и тут же все узнал. Мать ответила ему так: «Три года назад Он был теплым и мягким, а сейчас стал холодным и твердым, как лед». Слова «теплый» и «холодный» как раз и должны были указать, кто был настоящим, а кто поддельным. Люди, думающие о всеобщем благе, целиком сотканы из любви к человеку и дышат теплотой. Те же, кто беспокоится только о себе, похожи на сгусток ненависти, и от них веет холодом.

Есть и еще один секрет, который мне хотелось бы вам раскрыть. Его я советую запомнить как можно крепче, чтобы впоследствии невзначай не увеличить собой число этих разбойников: северные мятежники действуют с помощью чертей и духов, южные бунтари – без них. Первым способом можно превращаться во что угодно, рождать в людях сомнение, прикидываться дурачком – но и только! Второй же способ значительно тоньше и многообразнее. Во-первых, с его помощью можно не почитать предков – в этом истоки идеи «революции в семье». Во-вторых, можно не верить ни в осуждение свыше, ни в небесную кару и спокойно заниматься делами, которые противоречат небесной морали, – это также кружит голову всякому сброду. Они находят удобным для себя жить за границей или в иностранном сеттльменте для того, чтобы без труда проводить в жизнь свои противозаконные идеи. Они обливают грязью всех, кто говорит о существовании чертей и духов, для того, чтобы без тени раскаяния вершить несправедливость. Они называют мятежников и бандитов героями, а преданных, честных сановников – рабами, для того чтобы извратить само понятие о человеческих чувствах. Большинство из них обладают публицистическим талантом и излагают свои мысли письменно. И подобно тому как завистливые жены часто доводят до гибели своего мужа, так и они, беспрерывно произнося высокопарные, пышные фразы, уже сумели подавить последователей конфуцианской мудрости.

Рассуждения главарей южных бунтарей часто поражают своей красочностью и глубиной – а это является свидетельством того, что пути мира окончательно захвачены ими.

Этих мятежников легко распознать в Шанхае и Японии, но трудно узнать в Пекине и других крупных городах. Однако запомните крепко: к колдовству и превращениям прибегают только северные мятежники, а южные бунтари действуют открыто, целиком полагаясь на собственные силы. Если вы когда-нибудь встретите этих людей, поклонитесь им и держитесь от них подальше: не рвитесь к собственной смерти. Запомните, это очень важно!

Шэнь Цзыпин слушал и все больше проникался уважением к словам Хуан Лунцзы. Он уже хотел продолжить расспросы, как вдруг услышал за окном пение петуха.

– Ну и засиделись мы! – воскликнула Юйгу. – Пора спать…

Она пожелала мужчинам спокойной ночи, толкнула угловую дверь и вышла. Хуан Лунцзы устроил себе на тахте изголовье из книг и улегся. Через мгновение он уже громко храпел. А Шэнь Цзыпин, примостившись рядом, прежде чем уснуть, еще некоторое время обдумывал вечерний спор.

Если хотите знать, что случилось дальше, послушайте следующую главу.

Когда Цзыпин проснулся, все окно было залито ярким солнечным светом. Он быстро встал. Хуан Лунцзы уже успел уйти. Вошел старик с горячей водой для умывания. Затем он удалился и вскоре принес завтрак на нескольких тарелочках.

– Не беспокойтесь, – сказал ему Цзыпин. – Поблагодарите от моего имени барышню Юйгу. Мне пора отправляться в путь.

Не успел он произнести этих слов, как вошла девушка.

– Разве дядя Лун вчера вам ничего не сказал?! – воскликнула она. – Лю Жэньфу только к полудню приедет в храм Гуаньдимяо. Вы успеете спокойно позавтракать!

Цзыпину пришлось подчиниться. Он поел, посидел еще немного и, распрощавшись с Юйгу, поспешил в горное селение. Еще издалека он увидел множество дымков людских жилищ. Лавок было мало, но по обеим сторонам дороги стояли торговцы, разложив на лотках разные деревенские товары и предметы домашнего обихода. Расспросив жителей, Цзыпин наконец нашел храм Гуаньдимяо. Лю Жэньфу был уже там. Цзыпин поздоровался с ним, поговорил немного о погоде и, наконец, вынул письмо Лао Цаня.

– Я не знаю чиновничьих обычаев, – сказал Лю Жэньфу, принимая письмо, – да и способностей у меня мало. Хотя я и благодарен чрезвычайно за хлопоты и отдаю должное проницательности вашего старшего брата, я думаю, что мне лучше не ехать. Я уже получил через Цзиня Второго письмо Лао Цаня, в котором он убеждает меня непременно принять приглашение. Опасаясь, что дорога в ущелье Кипарисов слишком трудна и вы меня не найдете, я решил выехать навстречу. Прошу вас потрудиться и передать мой отказ – так будет лучше!.. Я не скрываюсь от обязанностей и не хочу быть заносчивым: у меня в самом деле есть основания опасаться, что я не подхожу для этой должности и могу провалить важное дело. Очень прошу извинить меня!

– Не нужно умалять свои достоинства! – воскликнул Цзыпин. – Мой старший брат просто боялся, что другим не удастся уговорить вас. Поэтому он и послал меня, чтобы я убедил вас как можно сердечнее и искреннее!

Лю Жэньфу понял, что ему не отвертеться, и, уладив все свои личные дела, выехал вместе с Цзыпином в уездный город Чэнъу. Шэнь Дунцзао, разумеется, встретил его как самого высокого гостя и во всем остальном поступил точно так, как советовал ему Лао Цань. Первое время в уезде еще случилось два-три грабежа, но через месяц стало так тихо, что даже собаки не решались ночью тявкать.

Впрочем, об этом мы больше упоминать не будем. Расскажем лучше о Лао Цане, который, покинув округ Дунчанфу, решил отправиться в главный город провинции. Он добрался до южных ворот уездного города Хэци и стал искать ночлег. К его величайшему недоумению все постоялые дворы оказались переполненными.

«Интересно, в чем дело? Никогда не бывало ничего подобного!» – подумал он. Потоптавшись немного в нерешительности, он вдруг увидел, как в ворота постоялого двора вошел какой-то человек, радостно крича:

– Все в порядке! Все в порядке! Почти пробили. Наверное, завтра утром уже можно будет ехать!

Лао Цань не успел ни о чем расспросить его. Наконец ему удалось найти хозяина.

– Есть ли у вас комнаты? – обратился он к нему.

– Все заняты, – отвечал тот. – Прошу господина отправиться в другое место.

– Но я уже был в двух домах! – возразил Лао Цань. – Нигде нет комнат. Не можете ли вы предоставить мне хоть какую-нибудь, пусть даже плохую, комнату?

– Ничего не могу! – ответил хозяин. – Вот у моего соседа за восточной стеной после обеда уехал один гость. Поспешите туда, может быть еще не заняли!

Лао Цань тотчас направился на соседний постоялый двор. Действительно, две комнаты еще пустовали. Лао Цань велел перенести туда все вещи и тотчас же вселился.

Слуга принес воды для умывания, зажег ароматную палочку и, поставив ее на стол, сказал:

– Господин может курить!

– Почему здесь так много народу? – спросил Лао Цань. – Все гостиницы переполнены.

Слуга вздохнул:

– Уже несколько дней дует сильный северный ветер. С позавчерашнего вечера вода в реке замерзла. Некоторые глыбы величиной с целую комнату! Лодочники не решаются плыть – боятся налететь на льдину и разбить лодку. Вчера в верхней излучине лед застрял. Ниже излучины лодки стали было ходить, но их так прижало льдом, что они примерзли намертво. Вечером приехал из округа Дунчанфу его превосходительство господин Ли, спешил на разговор с губернатором провинции, а тут не проехать. Страшно рассердился. Остановился в ямыне и послал всех лодочников и деревенских старост на реку лед ломать. Сегодня весь день долбили – кажется, уж можно ехать. Только ночью нельзя прекращать работу – чуть отойдешь, и река снова замерзает! Видите, господин, гостиницы забиты? Это все люди, которые переехать не могут. У нас еще сегодня утром было полным-полно, только после полудня один старик уехал. Долго стоял на реке, смотрел, а потом и говорит: «Все равно не продолбить льда! Что же, здесь до смерти ждать? Поедем-ка мы в Локоу, посмотрим, может там лучше?» Так что вам, господин, просто повезло. А то бы и остановиться негде было!

Сказав это, слуга удалился.

Лао Цань умылся, разложил вещи и, заперев комнату, вышел на берег. Река Хуанхэ текла юго-западнее. У города она делала излучину и устремлялась прямо на восток. В этом месте она не отличалась особенной шириной – один берег от другого отстоял не больше чем на два ли, то есть на сто с лишним саженей. Обломки льда громоздились друг на друга, возвышаясь над поверхностью реки на семь-восемь цуней. Лао Цань поднялся еще на двести шагов вверх и увидел, что лед на реке медленно движется. Доплывая до излучины, льдины нажимали одна на другую, но, не в силах сдвинуть всю массу, останавливались. Их настигали новые льдины и, треща, сбивались в кучу со старыми. Задние льдины, плотно прижатые потоком, налезали на передние, и те постепенно погружались под их тяжестью.

Хотя ширина русла достигала примерно ста десяти саженей, поток, несшийся в середине, не превышал в ширину и двадцати-тридцати чжанов. По обеим сторонам от него виднелись узкие полоски воды, уже покрывшиеся тонким льдом. Его ровная поверхность была занесена песком и пылью и напоминала собой речную отмель. Поток, шумно бурля, стремительно несся вперед и с силой увлекал за собой обломки льда. Большие льдины медленно наступали на берег, который уже на пять-шесть цуней был захвачен ими. Мелкие обломки вставали вертикально, точно маленькие ширмы. Прошло около часа, и лед остановился.

Лао Цань спустился к берегу. Подойдя ближе к воде, он заметил две лодки. Больше десятка человек, стоя в них, рубили лед деревянными пешнями. Порубив немного с одного борта, они поворачивались и начинали рубить с другого. На противоположном берегу виднелись еще две лодки. В них тоже работали люди.

Стало темнеть, и Лао Цань решил вернуться на постоялый двор. Он бросил взгляд на тени ив, лежащие на дамбе, и увидел, что они чуть-чуть колышутся. Это взошла луна. Лао Цань вернулся в гостиницу, вошел в свою комнату и велел слуге зажечь лампу. Поужинав, он снова отправился на дамбу.

В это время северный ветер уже утих, но неподвижный холодный воздух был, казалось, еще злее ветра. К счастью, Лао Цань давно уже надел на себя теплый халат на меху, подаренный ему Шэнь Дунцзао, и это его спасало. Люди, коловшие лед, все еще работали. На каждой лодке горел небольшой фонарь. Издали Лао Цаню показалось, что на одной стороне этих фонарей написаны иероглифы «Департамент», а на другой – «Уезд Цихэ». Лао Цань поднял голову и устремил взгляд на южные склоны гор. Они были покрыты снегом и особенно красиво блестели при луне. Вздымавшиеся рядами горные цепи сливались друг с другом. На них лежали облака, и невозможно было разобрать, где облака, а где горы. Только внимательно приглядевшись, Лао Цань наконец различил границу между ними. Хотя и те и другие были белыми и ярко сияли, лунный свет кое-где пробивался сквозь облака, и они казались прозрачными. Горы же отбрасывали от себя лунный свет и блестели несколько по-иному. Но это можно было различить только здесь, вблизи. Горы уходили на восток и вдали сливались с небом и облаками, образовывая сплошную белую массу. Любуясь отблесками лунного света на снегу, Лао Цань вспомнил строки Се Линъюня[165]:

В это время лунный свет покрыл все вокруг искрящимися бликами. Лао Цань поднял голову. На небе не было видно звезд. Лишь едва заметно мерцали семь точек Большой Медведицы, казавшиеся белыми пятнышками. Созвездие висело ковшом книзу, на западной стороне темнеющего неба.

«Месяцы и годы подобны стремительному потоку, – подумал Лао Цань. – Стоит человеку увидеть, что хвост Медведицы обращен на восток, как он уже постарел на целый год. Год за годом жить в таком странном неведении… Чем же все это кончится?» Он вспомнил строки из «Книги песен»:

и снова подумал: «Сейчас, в ту самую пору, когда для страны нужно сделать так много, эти князья и важные сановники боятся обеспокоить себя! „Лучше сделать меньше, чем перестараться“, – думают они и приводят в упадок все государственные дела. Во что все это выльется? Если в стране творится такое, что могут сделать отцы семейств?»[166]

По щекам его неудержимо полились слезы. Потеряв всякий интерес к пейзажу, Лао Цань повернулся и медленно побрел домой. По дороге он вдруг почувствовал какое-то странное ощущение на лице. Потрогал рукой – оказалось две тонкие ледяные сосульки. Лао Цань не сразу сообразил, что это такое, но потом вспомнил и невольно рассмеялся. Ведь это же его собственные замерзшие слезы! А на земле наверняка остались крошечные градинки! Лао Цань внезапно помрачнел. Вернувшись в гостиницу, он сразу лег спать.

Наутро Лао Цань снова вышел на дамбу. Обе лодки, с которых возле берегов окалывали лед, уже успели накрепко вмерзнуть в реку. Расспросив людей, стоявших на дамбе, Лао Цань узнал, что вчера продолжали рубить лед до самой полночи, но все было напрасно – едва прорубят в одном месте, как в другом замерзает. Поэтому сегодня решили прекратить работу – пусть река как следует замерзнет, тогда хоть по льду можно будет пробраться! Лао Цань мысленно одобрил этот план.

Слоняясь без дела, он добрался до города. Здесь на главной улице находилось несколько лавок. На других улицах домов с черепичными крышами было мало. Всюду царило запустение. Лао Цань уже привык наблюдать на севере такую картину и больше не удивлялся. Он вернулся в гостиницу, раскрыл свой сундук и вытащил первую попавшуюся под руку книгу. Это оказался сборник «Избранные стихи восьми эпох». Лао Цань вспомнил, что ее подарил ему один человек в главном городе провинции Хунань в благодарность за лечение. Тогда у него было очень мало времени. Он не успел подробно рассмотреть книгу и второпях сунул ее в сундук. Теперь же делать ему было решительно нечего: почему бы не ознакомиться с ней внимательнее? В книге было двадцать цзюаней[167]. Первые два занимали четырехсловные стихи, с третьего по одиннадцатый цзюань шли пятисловные стихи[168], с двенадцатого по четырнадцатый – стихи новых форм[169], с пятнадцатого по семнадцатый – стихи разных размеров. В восемнадцатом цзюане были собраны статьи о музыке, в девятнадцатом – народные песни и частушки, в двадцатом – смесь из разных сочинений. Он внимательно просмотрел оглавление: в раздел стихов новых форм были включены двадцать восемь стихотворений Се Тяо[170] и четырнадцать стихов Шэнь Юэ[171]. В раздел стихов древних также вошли стихи этих поэтов: пятьдесят четыре произведения Се Тяо и тридцать семь – Шэнь Юэ. Лао Цань немного удивился и, открыв десятый и двенадцатый цзюани, начал сличать. Как внимательно он ни смотрел, он никак не мог заметить разницы между стихами новых и старых форм[172].

«Этот сборник составлен Ван Кайюнем[173] – человеком, завоевавшим себе такую славу! – подумал Лао Цань. – Его „История хунаньской армии“[174] написана и в самом деле превосходно, да и цель ее весьма похвальна. Почему же он так странно составил этот сборник»? Он вспомнил о неудаче, постигшей Шэнь Дэцзяня[175], который в своей антологии «Источник древней поэзии» решился смешать народные частушки со стихами; о сборнике Ван Шичжэня[176] «Избранные древние стихи», который также оказался многим не по душе; о сборнике Чжан Ци[177] «Собрание древних стихов», считавшемся более или менее удовлетворительным. Впрочем, какой бы ни была лежавшая перед ним книга, сейчас она давала ему возможность развлечься сочинениями древних!

Лао Цань долго читал антологию, потом отложил ее и вышел к воротам гостиницы. Не успел он постоять и несколько минут, как вдруг к нему приблизился слуга в шапке с красными кисточками и, поклонившись, произнес:

– Когда изволили прибыть, господин Те?

– Я приехал вчера, – в недоумении ответил Лао Цань, тщетно пытаясь припомнить, чей же это слуга.

Но человек уже заметил удивление Лао Цаня. Поняв, что его не узнают, он со смехом воскликнул:

– Меня зовут Хуан Шэн! Я слуга господина Хуан Инту!

– Ой! Верно, верно! – смутился Лао Цань. – До чего же плоха у меня память! Я ведь часто бывал у вас в доме, как же я умудрился забыть тебя!

– Что вы, господин! Знатному человеку позволительно быть забывчивым!

Лао Цань рассмеялся:

– Я, конечно, не знатен, а вот что забывчив – это верно! Когда же приехал твой хозяин? Где вы остановились? Я здесь буквально умираю от скуки: очень хотелось бы побеседовать с ним!

– Его превосходительство генерал-директор Чжан послал сюда моего хозяина закупить на восемь миллионов провианта. Сейчас весь провиант уже закуплен. Порученная хозяину ревизия тоже закончена. Он уже собирался вернуться в провинцию. Но тут реку забило льдом, и ему пришлось задержаться здесь на два дня. Вы, господин, тоже живете в этой гостинице? В какой комнате?

Лао Цань указал рукой на западный флигель:

– Вот в этой половине!

– А мой хозяин – в северной! – воскликнул слуга. – Только вчера вечером вселился. До этого он был на ревизии. Сейчас он обедает в уездном управлении, у его превосходительства господина Ли. Не знаю, вернется к вечеру ужинать или нет.

Лао Цань кивнул головой. Хуан Шэн удалился.

Нужно сказать, что Хуан Инту – настоящее имя приятеля Лао Цаня, а обычно звали его Хуан Жэньжуй. Лет ему за тридцать, уроженец провинции Цзянси. Его брат из академика сделался императорским цензором и подружился с начальником канцелярии Военного совета. Благодаря этому Хуан Жэньжую удалось купить должность помощника начальника округа и приехать на ирригационные работы в провинцию Шаньдун.

Он привез с собой секретное письмо, поэтому губернатор обошелся с ним особенно любезно. Крупные чиновники тотчас стали продвигать его по службе, и вскоре Хуан Жэньжуй превратился в «его превосходительство начальника округа». Он был весьма неглуп, во время своего пребывания в главном городе провинции часто виделся с Лао Цанем, отсюда его и знал.

После разговора со слугой Лао Цань простоял еще немного в воротах гостиницы, а затем вернулся к себе в комнату. Наступали сумерки. Лао Цань не успел почитать и получаса, как почти стемнело и иероглифы различать стало невозможно. Он зажег лампу, но в этот момент услышал позади себя чей-то голос:

– Господин Бу! Господин Бу!

Лао Цань поспешно поднялся: это был Хуан Жэньжуй. Они почтительно сложили руки и приветствовали друг друга. Затем уселись и принялись рассказывать о том, что случилось с каждым из них после последней встречи.

– Вы, вероятно, еще не ужинали, господин Бу? – спросил Хуан Жэньжуй. – Мне прислали недавно котел с жареным мясом и несколько тарелочек с закусками, но боюсь, что все это окажется слишком невкусным. К счастью, я еще с утра велел своему повару сварить жирную курочку с грибами – это блюдо я и рискую предложить вам. Прошу вас, пройдемте в мою комнату и поужинаем. Древние говорили: «Даже в самый сильный ветер и дождь друг непременно придет!» Это проклятое ожидание возле замерзшей реки хуже всякого ветра и дождя. А теперь я встретился с хорошим другом – и нет больше ни одиночества, ни скуки!

– Великолепно! Превосходно! – воскликнул Лао Цань. – Раз есть хорошая еда, меня и приглашать не надо – сам пойду!

Хуан Жэньжуй бросил взгляд на лежавшие на столе книги и, взяв первую попавшуюся, открыл ее. Это был сборник «Избранные стихи восьми эпох».

– Мне кажется, они неплохо подобраны! – произнес Хуан, пробежал глазами несколько стихов, положил книгу на место и добавил: – Так прошу вас, пойдемте ко мне! – И они двинулись вперед.

Предварительно Лао Цань прибрал книги и запер дверь на замок. Когда он вошел на половину Хуан Жэнь-жуя, он увидел перед собой просторную комнату, разделенную на три части. На дверях висели толстые суконные портьеры. Посреди комнаты стоял небольшой столик, известный под названием «стола восьми бессмертных»[178], покрытый блестящей черной скатертью.

– Ужин принесли? – обратился Хуан Жэньжуй к слуге.

– Придется чуть-чуть подождать, господин, – ответил тот. – Курица еще не сварилась.

– Тогда неси закуски и вино, – приказал Хуан Жэньжуй.

Слуга поклонился и вышел. Через некоторое время он вернулся и расставил на столе четыре бокала, положив подле них четыре пары палочек.

– А кто еще будет? – осведомился Лао Цань.

– Подождите немного, сами увидите! – загадочно улыбнулся Хуан Жэньжуй.

Слуга пошел за стульями.

– Сядем на кан! – предложил хозяин.

Устланный тростниковыми циновками кан был расположен в западной части комнаты. Хуан Жэньжуй постелил посредине тигровую шкуру и поставил на нее поднос с курительными приборами. По обе стороны от него были положены два валика из волчьих шкур. В глубине горела яркая лампа «тайгу».

Почему эта лампа называлась «тайгу»? Дело в том, что в провинции Шаньси было много богатых людей, пристрастившихся к опиуму. Поэтому опиум, изготовлявшийся в этой провинции, отличался особенно высоким качеством. Тайгу – название уезда провинции Шаньси. Здесь издавна делались красивые и яркие лампы с ровным высоким пламенем, которые считались лучшими в мире. К сожалению, они производились в Китае. Если бы они появились впервые в Европе или Америке, то их изобретателя наверняка принялись бы прославлять в газетах, а государство выдало бы ему патент. Но в Китае не было такого правила. Поэтому имя изобретателя лампы «тайгу», так же как и имя создателя опийной трубки из области Шоучжоу[179], осталось похороненным, несмотря на то что вся Поднебесная пользуется их изделиями. Хотя их усилия были направлены на вредное дело[180], совершенно очевидно, что их побуждала к этому эпоха.

Но довольно об этом.

На подносе было несколько коробочек, покрытых голубым цзинтайским[181] лаком, и две длинные трубки из гуандунского бамбука. По обеим сторонам от курительного прибора лежали подушки. Хуан Жэньжуй пригласил Лао Цаня сесть на почетное, верхнее место, а сам улегся, взял шпильку с шариком опиума, положил его в трубку и закурил.

– Что же вы не курите, господин Бу? – обратился он к Лао Цаню. – Конечно, курить эту штуку постоянно очень вредно – можно стать больным человеком и потерять всякую способность к труду. Но если сдерживать себя и лишь изредка покуривать для развлечения, то это очаровательная вещь! Что за охота вам отказывать себе в этом удовольствии?

– У меня очень много друзей, курящих опиум, – отвечал Лао Цань. – Ни один из них не собирался предаваться этому пороку, просто забавлялись, забавлялись и, наконец, доигрались. А уж если пристрастишься, оно не только не приносит никакого удовольствия, а напротив, начинает угнетать. Мне кажется, что вы тоже перешли грань.

– У меня есть чувство меры, и я никогда не попадусь на эту удочку! – возразил Хуан Жэньжуй.

В этот момент послышался шорох портьер и в комнату вошли две девушки. Первой из них, с лицом, похожим на утиное яичко, было не больше семнадцати-восемнадцати лет. Другой – лет пятнадцать-шестнадцать. Ее личико по форме своей напоминало дынное семя. Войдя в комнату, они почтительно склонились.

– А, это вы! – произнес Хуан Жэньжуй и, указывая на Лао Цаня, продолжал: – Это господин Те, мой друг по провинции. Цуйхуань, прислуживай господину Те, садись сюда!

Лао Цань видел, как старшая девушка впорхнула на кан и села рядом с Хуан Жэньжуем. Младшая осталась стоять в смущении, не решаясь последовать приказу. Лао Цань снял туфли, бросил их в глубину кана и, поджав под себя ноги, выпрямился. Затем он пригласил девушку сесть. Она чуть склонилась и боязливо присела на край.

– Я слышал, что в здешних местах давно уже искоренили проституцию! – обратился Лао Цань к Хуан Жэньжую. – Откуда же она снова появилась?

– Да, действительно, здесь такого нет! – ответил тот. – Это сестры. Они занимались своим ремеслом в заведении «Эршилипу» в провинции Пинъюань. Родители их раньше жили в этом городе, а потом мать вместе с дочерьми поселилась в заведении. Месяц назад их отец умер, и матери пришлось возвратиться. Боялась, что они сбегут, поэтому взяла их с собой. Но здесь отдавать в публичный дом не стала. В это время я как раз умирал тут со скуки – вот и пригласил их к себе. Эту зовут Цуйхуа[182], а твою – Цуйхуань[183]. Посмотри, какая у них белоснежная кожа! Они просто прелестны! А руки? Бьюсь об заклад, что тебе понравится!

– Да теперь уж смотреть нечего! – рассмеялся Лао Цань. – Разве ты ошибешься?!

Цуйхуань, которая по-прежнему сидела, прижавшись к Хуан Жэньжую, крикнула сестре:

– Зажги трубку и поднеси господину Те!

– Господин Те не курит, – промолвил Жэньжуй. – Ты скажи лучше, чтобы она мне приготовила трубочку! – И он протянул Цуйхуань шпильку для опиума.

Та почтительно склонилась, положила в трубку шарик опиума, зажгла и подала Жэньжую. Хуан, с шумом вдохнув в себя воздух, одной затяжкой выкурил всю трубку. Цуйхуань снова приготовилась было зажечь, но в этот момент слуга, который уже успел расставить на столе тарелочки с закусками и тушеное мясо, произнес:

– Прошу господ пить вино!

Хуан Жэньжуй поднялся:

– Выпьем по чашечке! Ведь сегодня холодно!

Он снова пригласил Лао Цаня занять почетное место, сам сел напротив и девушкам тоже приказал сесть. Старшая, Цуйхуа, подняла чайник с вином и наполнила чашки. Затем, поставив чайник, взяла палочки и положила закуски Лао Цаню.

– Хватит, хватит, не нужно больше! – сказал Лао Цань. – Мы ведь не новобрачные, я и сам сумею поесть! – И в свою очередь добавил закуски Хуан Жэнь-жую.

Хуан тоже взялся за палочки, намереваясь поухаживать за Цуйхуань, но та поспешно вскочила.

– Прошу вас, не нужно! – сказала она и, подцепив палочками закуску, добавила Цуйхуа.

– Я сама! – воскликнула Цуйхуа.

Она взяла палочки, поднесла их ко рту, попробовала немного кушанья и положила палочки обратно. Жэньжуй уговаривал Цуйхуань поесть. Та каждый раз благодарила, но за еду не принималась. Вдруг Жэньжуй что-то вспомнил и хлопнул ладонью по столу.

– Да, совсем забыл! – воскликнул он и громко, во весь голос, крикнул: – Сюда!

Портьеры распахнулись, в комнату вошел слуга и остановился на некотором расстоянии от стола. Хуан кивком головы подозвал его и шепнул ему что-то на ухо.

– Слушаюсь! – произнес слуга и, повернувшись, вышел.

Через несколько минут в комнате появился мужчина в синей стеганой одежде. В руках у него были две трехструнные китайские гитары – сань-сяньцзы. Он вручил одну из них Цуйхуа, другую – Цуйхуань и, обратившись к последней, внушительно произнес:

– Раз тебя пригласили на ужин, хорошенько прислуживай господам!

Цуйхуань, казалось, не расслышала его и лишь исподлобья бросила на него недовольный взгляд.

– Тебе велят есть! Ты не понимаешь? – грозно продолжал мужчина.

Цуйхуань кивнула головой.

– Понимаю! – тихо произнесла она.

Она снова подняла палочки и положила Жэньжую на тарелку дымящуюся куриную ножку. Другой кусок она добавила Лао Цаню.

– Не нужно больше! Хватит! – сказал Лао Цань.

Хуан Жэньжуй поднял бокал:

– Давай осушим чашки! Пусть сестры споют нам, а мы выпьем!

Девушки тотчас настроили гитары и, чередуясь, спели куплет за куплетом. Хуан Жэньжуй долго шарил палочками в одной из мисок, но, так и не найдя ничего путного, решил сострить:

– Все эти кушанья имеют свои прозвища. Ты не знаешь их?

– Нет, не знаю, – ответил Лао Цань.

– Это блюдо называется «ощетинившиеся от ярости акульи плавники». Это – «трепанги, которые не гнутся и не ломаются». Это – «курица почтенного возраста и высоких добродетелей». Это – «утка, истощенная вином и пороками». Вон там – «локоть, который сам вырывается из рук», а здесь – «суп, водянистый, как душа подданного»…

Оба друга громко рассмеялись.

Сестры сыграли еще несколько песенок. Вошел слуга со сваренной собственноручно курицей.

– Я думаю, вина больше чем достаточно! – сказал Лао Цань. – Не лучше ли попробовать эти чудесные кушанья, пока они еще не остыли?

Слуга тотчас внес четыре миски. Цуйхуа встала, приняла их и, поставив перед каждым по тарелке, налила бульон. Все принялись за еду. После ужина гости вытерли лицо мокрыми горячими полотенцами.

– Давайте посидим еще на кане! – предложил Хуан Жэньжуй.

Слуга вынес посуду с остатками ужина. Все забрались на кан. Лао Цань снова оказался в верхнем конце, Хуан Жэньжуй – в нижнем. Цуйхуа, нежно прижавшись к Хуану, разжигала ему трубку. Цуйхуань сидела на краю кана и робко водила рукой по струнам гитары.

– Лао Цань! – позвал Хуан Жэньжуй. – Я давно уже не слыхал твоих стихов. Сегодня по случаю нашей встречи на чужбине ты непременно должен что-нибудь сочинить, а мы поможем тебе!

– Когда я увидел сегодня замерзшую реку, у меня родилось сильное желание сочинить стихотворение, – откликнулся Лао Цань, – и я уже совсем было решил его написать, но твое приглашение спутало все мои планы, и стихотворение ушло в ту самую утку, которая оказалась «истощенной вином и пороками».

– Ну, не упрямься, как «локоть, который сам вырывается из рук», а то у меня «от ярости встанет дыбом вся щетина»! – лукаво произнес Хуан Жэньжуй, и оба громко захохотали.

– Ладно, ладно, – сказал Лао Цань. – Завтра напишу!

– Нет, так дело не пойдет! – воскликнул Хуан Жэньжуй. – Ты только посмотри: этот кусок стены выбелен как будто специально для твоих стихов.

– Я предоставляю это тебе! – замотал головой Лао Цань.

Хуан Жэньжуй положил трубку на курительный поднос.

– Малейшее промедление смерти подобно! Разве можешь ты поступить подобным образом?!

Он вскочил и, быстро отойдя в другой конец комнаты, принес кисть, тушечницу и палочку туши. Положив все это на стол, он промолвил:

– Цуйхуань, разотри тушь!

Девушка капнула в тушечницу немного холодного чая и начала растирать. Через некоторое время она сказала:

– Готово, можно писать!

Жэньжуй взял тряпку и обратился к сестрам:

– Цуйхуа! Ты будешь держать свечу. Цуйхуань поднесет тушечницу, а я вытру со стены пыль! – И он сунул кисть Лао Цаню в руки.

Цуйхуа подняла подсвечник. Жэньжуй спрыгнул с кана, подошел к стене и тщательно обтер пыль. Девушки тоже сошли с кана и встали по обе стороны от него.

– Ну, иди, иди! – сказал Хуан.

Лао Цань рассмеялся:

– Да, ты умеешь раззадорить!

Он поднялся с кана, обмакнул кисть в тушечницу, подышал на нее и написал на стене несколько кривых иероглифов. Цуйхуань, боясь, что тушь может застыть, все время дула на нее. Но на кисти уже образовалась тонкая корочка, и кончик ее становился все толще.

Наконец Лао Цань кончил писать, и они прочли следующее:

– Прекрасные стихи! – дочитав до конца, воскликнул Хуан Жэньжуй. – Почему вы не подпишете их?

– Я хочу заключить их так: «Сочинил Хуан Жэньжуй, живущий к западу от Янцзы»! – ответил Лао Цань.

– Нет, нет, ни в коем случае! – вскричал Хуан Жэньжуй. – Присвоить себе славу поэта, а заодно раструбить по всему свету, что ты якшаешься с проститутками и пьешь вино! Да за такие вещи от должности отстраняют!

Лао Цань подписал стихи двумя иероглифами своего имени – «Буцань» – и возвратился на кан.

Цуйхуань и ее сестра поставили на место тушечницу и подсвечник, присели над жаровней и стали греть руки. Видя, что угли скоро прогорят, они стали добавлять в жаровню свежего угля.

Лао Цань встал, повернулся к Хуан Жэньжую и, почтительно сложив руки, сказал:

– Извините за многочисленные хлопоты, которые я вам доставил. Пойду к себе спать!

Хуан пытался удержать его:

– Не торопитесь! Куда вам спешить? Мне сегодня рассказали об одном страшном преступлении, в результате которого было загублено огромное количество жизней! Что-то совершенно невероятное! Мне нужно обязательно посоветоваться с вами. Завтра, еще до рассвета, я должен доложить о нем. Дайте мне выкурить еще две трубочки, собраться с духом, и я все расскажу вам!

Лао Цаню пришлось снова усесться. О том, что поведал Хуан Жэньжуй, вы узнаете из следующей главы.

Итак, Лао Цань сел снова, дожидаясь, покуда Хуан Жэньжуй выкурит трубку и начнет свой рассказ о страшном преступлении. Поняв, что ждать ему придется долго, он прилег на кан.

Тем временем Цуйхуань уже немного освоилась. Придвинувшись к ногам Лао Цаня, она спросила:

– Господин Те, а из какого места вы родом? Что вы написали в вашем стихотворении?[184]

Лао Цань подробно рассказал ей обо всем. Цуйхуань слушала его внимательно и задумчиво.

– Вы говорите очень правильно, – робко сказала она. – Но разве в стихах полагается писать о таких вещах?

– Если не об этом, то о чем же, собственно, писать? – удивился Лао Цань.

– Когда я жила в заведении «Эршилипу», там было очень много гостей, и они тоже часто писали стихи на стенах. Я очень любила, чтобы мне их пересказывали. Слушала, слушала – оказывается, все время одно и то же. Люди побогаче и познатнее все время говорят о том, как они благородны и способны и что их, дескать, никто не признает. А другие всё восхищались: какие девушки вырастают красивые и как они им нравятся…

Благородны эти господа или нет, мы знать не могли, а только удивлялись: если все, кто у нас бывал, так благородны и талантливы, то куда же все неспособные подевались? Может, я говорю глупости, но раз неспособных стало мало, значит, глупые превратились в настоящую драгоценность; не зря говорит пословица: «То дорого, что редко!» Ну ладно, больше не буду вспоминать о них!..

А другие гости все писали, какие девушки нынче вырастают красивые. У наших красоток из заведения даже глаза и нос редко бывали на месте, а они сравнивали их то с Ван Цян, то с Си Ши[185]. Болтали, будто их красота способна «поразить рыбу в воде, а дикого гуся в небе, затмить луну и устыдить цветы!» Я не знаю, кто такая была Ван Цян. Один человек сказал, что это – Чжао-цзюнь[186]. Вот я и подумала: неужели барышни Чжао-цзюнь и Си Ши были такими дурнушками? Наверное, это просто вранье!

Что же до того, хорошо ли девушки к гостям относятся, действительно ли они их любят, – я как-то раз имела глупость спросить одну подругу, так она мне ответила: «Целую ночь провалялся, надоел до смерти! Наутро я попросила у него несколько серебряных монеток для себя, а он почесал морду, выпрямился да как заорет: „Я вчера вечером уже заплатил за вход, какие там тебе еще деньги нужны?!“»

Подруга стала его упрашивать, говорит: «Деньги за вход все отбирают: часть – слугам, часть берет хозяин, остальное – содержательница, мне ничего не перепадает! Пудру, румяна, белила, даже одежду – все мы должны покупать за собственные деньги. Когда господа просто слушают наши песни, мы ничего с них не просим… А уж если проводят ночь, тогда ничего другого не остается!..» Долго она его просила. Наконец он со злобой швырнул ей маленькую связку в двести медяков и завизжал: «Проклятые проститутки! Воровки! Мерзавки! Черепашьи яйца!..» Как вы считаете, есть тут любовь или хотя бы жалость? Вот я и думала, что стихи ничего не значат: вранье одно. Почему же ваши стихи не похожи на те, господин?

Лао Цань улыбнулся:

– «Каждый учитель по-своему учит, каждый циркач по-своему фокусничает!» Мои наставники меня подобному не учили, поэтому я и пишу иначе.

В этот момент Хуан Жэньжуй докурил трубку и отложил ее в сторону.

– Воистину, по внешнему виду судить о людях так же бессмысленно, как морскую воду черпать мерой! – молвил он. – Это дитя только что сказало, будто сочинять стихи все равно что лгать. С нынешнего дня я больше стихов писать не стану, а то еще будут надо мной смеяться!

– Кто осмелится смеяться над вами, господин?! – воскликнула Цуйхуань. – Мы, простые деревенские девушки, ничего на своем веку не видали, поэтому и говорим всякие глупости. Вы уж не обижайтесь на нас, очень вас прошу! – И, упав на кан, она несколько раз ударилась об него головой.

– Кто станет на тебя обижаться! – остановил ее Хуан Жэньжуй. – Напротив, ты говоришь правду. Просто никто до тебя ничего подобного не высказывал. Верно, что действующий сам часто заблуждается, а наблюдающий со стороны судит трезво!

– Хватит об этом! Расскажите лучше поскорей о своем удивительном судебном деле! – попросил Лао Цань. – Если вам завтра еще затемно нужно о нем докладывать, то почему вы так медлите?

– Не спешите! Я сперва изложу вам некоторые свои соображения, а потом спокойно перейду к делу. Как вы думаете, вскроется завтра лед на реке?

– Думаю, что нет.

– А решитесь вы перебираться по льду? Сможете уехать завтра?

– Пожалуй, не смогу.

– В таком случае какие важные дела могут вас завтра ожидать?

– Да, дел у меня как будто нет.

– Тогда зачем вы так торопитесь уйти? Сейчас, когда одолевает скука, разговор с другом – огромная радость. К тому же эти девочки – хоть они и не похожи на пионы или гортензии – вполне способны сравниться с полевыми вьюнками или с листочками молодого бамбука. Снимать нагар со свечи, наливать чай тоже довольно интересно. Скажу вам откровенно: в главном городе провинции и вы, и я всегда заняты. И хотелось бы побеседовать по душам, да нет времени. Вряд ли когда-нибудь еще нам представится случай обо всем спокойно поговорить. Я часто думаю: самое неприятное в жизни человека – это то, что ему негде и некогда разговаривать. А сейчас смотрите: мы можем беседовать с вами с утра до вечера. В каждом человеке всегда были два разных слова: одно – свое, искреннее, исходящее из самой глубины сердца; другое – церемонное, чужое, неизменно слетающее с губ. Среди обитателей моего города есть люди, стоящие выше меня, но есть и такие, которые не могут сравниться со мной. Первые презирают меня, поэтому с ними откровенничать нельзя; вторые завидуют мне – с ними тоже бессмысленно разговаривать. Вы спросите, неужели нет людей, которые бы почти ничем не отличались от меня? Есть. Но они равны мне только по своему положению, а между нашими душами – целая пропасть. Эти люди втайне считают, что они лучше или, наоборот, хуже меня, поэтому мы не можем найти с ними общего языка. Вы, господин, стоите вне этого проклятого круга. Сегодня мы наконец встретились с вами. Я всегда уважал вас и надеялся, что вы сжалитесь надо мной и откровенно со мной поговорите. А вы торопитесь уйти! Разве может это не печалить меня?

– Хорошо, хорошо! Я готов беседовать с вами! – воскликнул Лао Цань. – Честно говоря, мне тоже нечего делать у себя. К чему же фальшивить и упираться? Я, видите ли, думал, что вы хотите полюбезничать и пошутить с девушками и оставаться мне здесь неудобно. Я не даосский монах – притворств и фарисейства не люблю и о «холодной свинине»[187] не мечтаю!

– Я как раз хотел посоветоваться с вами о них! – сказал Хуан Жэньжуй.

Он встал, подошел к Цуйхуань и, закатав ей рукав, обнажил предплечье:

– Смотрите, какие страшные шрамы!

Лао Цань увидел синие, почти фиолетовые полосы.

– Если так рука изуродована, то можете представить себе, что у нее на теле! – продолжал Хуан. – Ну-ка, Цуйхуань, расстегнись, покажи!

В глазах Цуйхуань блеснули слезы, но она изо всех сил старалась сдержаться и не зарыдать. Хуан тронул ее рукой, и тогда слезы полились градом.

– Зачем смотреть?.. Мне стыдно! – выдавила она.

– Нет, ты только погляди, какой глупый ребенок! – воскликнул Хуан Жэньжуй. – Чего бояться, если люди посмотрят? Неужели, занимаясь таким ремеслом, еще можно сохранить стыд?

– Конечно, стыдно! – произнесла Цуйхуань.

Глаза Цуйхуа тоже наполнились слезами.

– Не надо заставлять ее раздеваться, – тихо попросила она и отвернулась к окну. Затем быстро наклонилась к Хуан Жэньжую и что-то шепнула ему на ухо. Хуан кивнул головой и замолчал.

Лао Цань полулежал на кане и думал: «Обе они – дочери порядочных родителей!.. Кто знает, сколько сил потратили отец и мать, чтобы вырастить их! Сколько трудностей вынесли!.. Расшалится ребенок, ушибется – надо его приласкать. Ласкаешь, а на душе кошки скребут… Бывает, что кто-нибудь ударит твое дитя, и ты вне себя от ярости… Да что там говорить – каждый понимает, что значит любить своего ребенка. Можно ли представить себе, что он вырастет и тут из-за неурожая, голода, из-за того, что отец привык курить опиум и играть на деньги, или из-за судебной тяжбы, навязанной семье чиновниками, родители будут доведены до крайности и продадут свою дочь в „заведение“, к жестокой и бессердечной содержательнице! Это ужасно, так ужасно, что и описать невозможно!»

И Лао Цань вспомнил тупое изуверство многочисленных содержательниц притонов, которых ему довелось видеть на своем веку, всех их словно учил один и тот же учитель, все действовали одинаковыми методами… В сердце Лао Цаня вспыхнули разом и горечь, и злоба, на глазах выступили слезы.

Все сидели тихо и молчали. Внезапно в дверях показался человек, несущий на спине тюк с вещами. Его вел за собой слуга Хуан Жэньжуя. Человек дошел до середины комнаты и положил вещи. Слуга приблизился к Хуану.

– Хозяин, попросите, пожалуйста, у господина Те ключ от его комнаты! Нужно отнести туда вещи Цуйхуань…

– Нет, нет! – быстро возразил Лао Цань. – Оставьте их в комнате господина Хуана!

– Довольно, довольно! Будет тебе отказываться от «холодной свинины»! – промолвил Хуан Жэньжуй. – Давай мне ключ!

– Нет, так не пойдет! Я никогда этим не занимался! – твердо сказал Лао Цань.

– Я давно отдал все распоряжения. Деньги уже заплачены! О чем тебе еще беспокоиться?

– Заплачены деньги или нет – это неважно. Завтра я тебе верну все, что следует, и дело с концом. Раз плата внесена, ее содержательница уже ничего сказать не сможет. Она убытка не понесет, так что тебе опасаться нечего!

– Если вы и в самом деле прогоните ее, ей не избежать взбучки! – воскликнула Цуйхуа. – Скажут, что она обидела гостя!

– В таком случае я могу предложить следующее, – промолвил Лао Цань, – пусть она сегодня вернется к себе и скажет, что завтра ее снова позовут. К тому же приглашал ее господин Хуан, а я к этому не имею никакого отношения! Я согласен уплатить деньги: разве этого недостаточно?

– Я, собственно говоря, для тебя ее позвал! – сказал Хуан Жэньжуй. – Вчера я уже оставлял у себя Цуйхуа, так неужели сегодня мне отправлять ее обратно? Мы только повеселились немного, и все. Я вовсе не хочу заставлять тебя делать то же самое. Вчера вы болтали тут с Цуйхуань целую ночь, до рассвета. И скуку развеяли, и колотушек она избежала: что в этом дурного? Я сделал это прежде всего потому, что у них существует такое правило: не останешься на ночь, не смей к палочкам для еды прикасаться. Если пришла засветло, сиди до утра голодная, да еще терпи побои! Их содержательница всегда говорит: «Раз тебя гость до вечера оставил, значит, ты ему понравилась. Почему же ты сейчас вернулась? Выходит, плохо ему угождала!» И начинается расправа. Поэтому я и сказал им, что оставляю обеих. Ты не слышал разве, как их слуга приказывал Цуйхуань есть и не отказываться? Это у них условный знак!

Не успел он произнести это, как Цуйхуа воскликнула, обращаясь к сестре:

– Попроси сама как следует господина Те сжалиться над тобой!

– Нет, нет! – возразил Лао Цань. – Я своего решения не переменю. Заплачу, сколько полагается, а она пусть отправляется к себе: так и ей, и мне будет спокойнее!

Цуйхуа презрительно фыркнула:

– Вам будет спокойнее – это верно! Ну а ей добра ждать не приходится!

Цуйхуань подалась вперед и умоляюще взглянула на Лао Цаня:

– Господин Те! У вас такое доброе лицо! Почему вы не хотите пожалеть меня, бедную девушку? В вашей комнате, наверное, широкий кан: больше сажени шириной, и ваша постель на нем занимает каких-нибудь три чи! Куда же вам еще девять аршин девать? Неужто так трудно приютить меня, несчастную? Если вы согласитесь взять меня к себе, я буду вам прислуживать: набивать трубку, разливать чай – для этого большого умения не нужно! Если я вам так уж противна, позвольте мне хоть в уголке кана переночевать – это будет для меня великой милостью!

Лао Цань махнул рукой и полез в карман. Вынув оттуда ключ, он вручил его Цуйхуа и сказал:

– Ладно, делайте что хотите! Только мои вещи прошу с места не сдвигать!

Цуйхуа встала и передала ключ слуге:

– Прошу тебя, проводи туда нашего парня! А потом закрой дверь.

Слуга ушел с ключом.

Лао Цань ласково погладил Цуйхуань по лицу.

– Ты откуда родом? – спросил он. – Как фамилия твоей содержательницы? Сколько лет тебе было, когда тебя к ней продали?

– Фамилия моей мамы[188] – Чжан… – проговорила Цуйхуань и вдруг замолкла, вынула из рукава платок и стала утирать слезы.

– Не плачь! – растерянно произнес Лао Цань. – Я спросил о твоей семье только потому, что хотел успокоить тебя. Если ты не хочешь отвечать, не надо! Зачем так убиваться?

– У меня нет семьи!.. – сквозь слезы выдавила Цуйхуань.

– Не сердитесь, господин! – поспешно вмешалась Цуйхуа. – У нее неважный характер, поэтому ее часто колотят. А вообще, нет ничего удивительного, что она так убивается! Еще два года назад ее семья была богатой. Ее только в прошлом году продали к нам. С детства она никакого горя не знала, поэтому ей так трудно. А на самом деле наша содержательница – самая лучшая из всех здешних. Может, на следующий год жизнь у Цуйхуань будет еще хуже!

При этих словах Цуйхуань закрыла лицо руками и разрыдалась еще громче.

– Хэй! Тебе что, жизнь надоела? – прикрикнула на нее Цуйхуа. – Подумай, господа позвали тебя повеселиться, а ты тут нюни распускаешь! Хочешь, чтобы они рассердились?

– Оставь, оставь ее! – вступился Лао Цань. – Пусть выплачется. Когда же ей оплакивать свое горе, как не сейчас? Мы ведь не злые, не будем бранить ее. Пусть поплачет – легче станет! – И он ласково потрепал Цуйхуань по плечу: – Плачь, сколько хочешь! Я знаю: господин Хуан – человек без предрассудков. Плачь, не обращай на него внимания!

Хуан Жэньжуй, стоявший рядом с девушкой, подхватил:

– Плачь, маленькая Цуйхуань! Может быть, ты выплачешь заодно и мою скуку!

Все невольно улыбнулись. Даже Цуйхуань, которая плакала, закрыв руками лицо, всхлипнула и тоже улыбнулась сквозь слезы. Она знала, что перед гостями плакать нельзя, но, когда Лао Цань спросил ее о родных, Цуйхуа сообщила, что еще два года назад семья ее, Цуйхуань, была богата, – это больно задело девушку, и, как ни старалась она сдержаться, слезы заструились по ее щекам.

Слова утешения, произнесенные Лао Цанем, немного облегчили ее душу. Она подумала, что с тех пор как она попала в беду, еще ни один человек не говорил с ней так ласково: видно, не все мужчины на свете привыкли смотреть на женщин как на навоз! Но много ли таких мужчин? Этого она не знала.

«Смогу ли я встретить еще хоть нескольких таких?» Наконец она решила, что раз ей встретился один, то наверняка есть еще. Погруженная в свои мысли, она забыла про только что пережитую печаль и начала прислушиваться к разговору. В это самое мгновение Хуан шутливо выразил надежду, что она поплачет и за него, и девушка улыбнулась. Подняв заплаканные глаза, она осторожно взглянула на Хуан Жэньжуя, и все, заметив это, захохотали еще громче.

Цуйхуань ничего не поняла, но, видя, как они веселятся, тоже рассмеялась.

– Ну ладно, поплакали, посмеялись, и довольно! – сказал наконец Лао Цань. – Все же мне хотелось бы знать, каким образом еще два года тому назад ее семья была богата? Цуйхуа, расскажи!

– Она родом из нашего уезда Цидун, – начала Цуйхуа. – Фамилия ее отца – Тянь. Он владел двумя с лишним цинами[189] земли в уезде, за южными воротами. А в главном городе провинции держал еще лавку с разными товарами. Цуйхуань росла одна у родителей. Нет, был у нее еще маленький брат, сейчас ему уже пять или шесть лет, да еще бабушка с ними жила. У нас там, на берегу Дацинхэ, все больше хлопковые поля, за каждое му платят сто с лишним медяков. А у них было два цина земли, то есть двадцать тысяч медяков! Да еще лавка – итого больше тридцати тысяч. В народе говорят: «Богач с десятью тысячами медяков». Выходит, если имеешь десять тысяч медяков, значит, богач. А у них было тридцать тысяч – разве не богатая семья?

– Да, небедная! – подтвердил Лао Цань.

– А все случилось очень быстро, – продолжала Цуйхуа. – Не прошло и трех дней, как семья обеднела и люди разбрелись кто куда. Это произошло в минувшем году. Ведь Хуанхэ не реже чем раз в два-три года прорывает плотины. Губернатор Чжуан был, видимо, сильно этим обеспокоен. Говорят, большой чиновник с юга, знаменитый ученый, дал ему как-то книгу почитать. В ней говорилось, что главный недостаток реки в том, что она слишком узка. Если не расширить ее, нельзя быть спокойным. Нужно, дескать, разрушить самодельные плотины и дать реке разлиться до большой дамбы. Все приближенные, кандидаты очень эти слова одобрили. Тогда губернатор спрашивает: «А как же быть с народом, который живет за дамбой? Надо дать им денег, чтоб они переехали!»

И тут эти мерзавцы – ответственные кандидаты – и говорят ему: «Не нужно, чтобы народ об этом знал! Подумайте: между рекой и дамбой будет пять или шесть ли земли – добрых полтора десятка тысяч семей. Если они узнают, они будут защищать свои самодельные плотины. Как тогда их разрушить?»

Губернатору ничего не оставалось делать. Покачал он головой, вздохнул – говорят, даже слезу пустил, – и в тот же год весной начал строить дамбу. В уезде Цзиян, на южном берегу, тоже поставили плотину. Вот в обоих местах за один раз, как огромным тесаком, и снесло несколько десятков тысяч душ! А несчастному народу где об этом знать?!

Слышим, в начале июля люди говорят: «Наводнение началось! Наводнение!» Отряды на плотинах забегали в разные стороны, а вода в реке день ото дня все прибывает и прибывает: каждый раз на целый аршин. Не прошло и десяти дней, как она оказалась уже недалеко от края плотин – над землей, пожалуй, больше чем на сажень, а то и на две! А через тринадцать-четырнадцать дней смотрим: поскакали туда-сюда верховые один за другим. На следующий день из всех управлений дали сигнал и отряды переправились на большую плотину. Умные люди начали говорить: «Плохо дело! Как бы не случилось несчастья! Надо скорей перебираться!»

И вдруг в ту же ночь, в самую третью стражу, задул сильный ветер, хлынул проливной дождь, послышался страшный треск, грохот и Хуанхэ, точно гора, обрушилась на берег.

В селениях почти все еще спали. Внезапно люди услышали рев, хотели бежать, да поздно: вода уже ворвалась в дома и дошла до самой крыши. Ночь темная, ветер воет, дождь хлещет, вода неистовствует. Подумайте, что оставалось им делать?!

Если хотите знать, что произошло дальше, прочтите следующую главу.

– К четвертой страже ветер утих и дождь прекратился, – продолжала свой рассказ Цуйхуа. – Облака тоже рассеялись, и выглянула яркая луна. Но деревни не было видно. Лишь неподалеку от самодельных плотин, уцепившись за створки дверей, столы, стулья, скамейки, плавали люди, стараясь приблизиться к дамбам. Крестьяне, жившие на дамбе, вылавливали их с помощью длинных бамбуковых шестов и многих спасли. Придя в себя, эти люди с ужасом начинали понимать, что вся их семья погибла, и горько рыдали. Одни звали мать и отца, другие оплакивали мужа, третьи обливались слезами над погибшим ребенком. Громкий плач разносился на пятьсот с лишним ли вокруг. Видел ли кто-нибудь более ужасную картину?!

– В тот день, пятнадцатого июня, я с матерью была в лавке возле южных ворот, – тихо прибавила Цуйхуань, – в полночь мы внезапно услышали чей-то крик: «Вода!» Все всполошились… Было очень жарко, и люди спали во дворах почти раздетыми. Когда начался дождь, все ушли в комнаты и едва успели заснуть, как вдруг услышали крики. Выбежали на улицу и увидели, что ворота в городской стене открыты и все люди бегут туда. За стеной была небольшая плотина – примерно аршин в пять, ее использовали каждый год во время наводнений, – и все побежали на нее. В это время дождь прекратился, но небо еще было покрыто тучами.

Неожиданно все устремились к городской стене. Уездные чиновники, забыв о паланкинах, тоже бежали со всех ног, стараясь забраться на самый верх. Послышался крик: «С вещами не пускать! Скорее входите в город, нужно закрыть ворота, нельзя медлить!»

Мы вскарабкались на стену. Здесь было множество людей с тростниковыми корзинами, наполненными глиной: они готовились завалить ими ворота. Большие господа из уездного управления, сидя на стене, командовали: «Все уже вошли в город! Закрывай ворота!» В нише городской стены были приготовлены мешки с землей. Ворота закрыли, а на них грудой навалили мешки.

У меня был дядя по отцу – Ци Второй, который жил за городом. Ему тоже удалось забраться на стену. В это время облака ушли в горы, и луна засияла очень ярко. Мама увидела дядю Ци и спросила его: «Почему в этом году река так сильно разлилась?» – «Да, на этот раз будет что-то страшное! – ответил он. – В прошлом году вода сначала поднималась на полтора, от силы на два аршина, а в самый разлив – не больше чем на два с половиной! Не успеешь оглянуться, как она уже спадает до двух. А в этот раз вода просто неистовствует! Только хлынула – уже выше аршина. Не успел глазом моргнуть – за два перевалило. Уездный начальник боится, что плотина не выдержит: недаром он велел всем поскорее зайти в город. Сейчас уровень воды приближается к четырем аршинам. Что-то я брата уже два дня не видел… Неужели он в село пошел? Как опасно!» Мама, плача, сказала: «Да, очень страшно!» Вдруг со стены донесся вопль: «Малую плотину прорвало! Малую плотину прорвало!»

Всех словно смело со стены. Мать с плачем села на землю и проговорила: «Умру здесь, но назад не пойду!» Я не знала, что делать, оставалось только плакать, как мама. В это время снова послышался крик: «В ворота просачивается вода!»

Люди бросались к домам, лавкам, хватали все без разбору: одеяла, одежду – и старались заткнуть отверстие в воротах. В одно мгновение наша лавка была разграблена: одежда, ткани – все было засунуто в щели ворот. Вскоре раздались возгласы облегчения «Течь прекратилась!» – но вслед за ними тотчас прозвучал новый вопль: «Мешки с землей размокли! Могут не выдержать!» И я увидела, как целая толпа людей бросилась к нашей лавке и начала выволакивать оттуда мешки с зерном, подпирая ими ворота.

Вмиг все амбары опустели: вытащили даже бумагу из канцелярского магазина и вату из текстильной лавки.

Небо посветлело. Мама почти теряла сознание от слез. Я не знала, что делать. Пришлось сесть рядом с ней на землю, ни на минуту не оставляя ее одну, а в ушах все время стоял крик: «С водой творится что-то ужасное! За городскими воротами все дома затоплены уже до самых крыш! Вода поднялась больше чем на сажень! Никогда еще не было такого наводнения!»

Наконец из лавки пришли приказчики и сняли нас с мамой со стены. Мы возвратились в лавку: на что она стала похожа!

Мешки с хлебом взяли из лавки и заткнули ими нишу в городских воротах. А зерно, что было рассыпано прямо в амбаре, разворовали. На земле остались лишь небольшие кучки, мы долго собирали его: получилось меньше трех даней[190]. В лавке у нас жили две старухи служанки. Семьи их оставались в деревне. Услыхав о наводнении, они решили, что все их родные погибли, и горько плакали, призывая смерть.

Солнце уже начало клониться к западу, когда приказчикам наконец удалось с помощью воды привести мать в чувство. Мы поели жидкой просяной каши, и мать окончательно пришла в себя. Широко раскрыв глаза, она спросила: «А где бабушка?» – «Она в комнате, спит! – ответили ей. – Мы не решились будить ее!» – «Надо ее позвать, пусть встанет, поест немного!» – сказала мать.

Но когда мы вошли в комнату, мы поняли, что бабушка не спит, а умерла, видимо от страха. Прикоснулись к ее носу – дыхания не было. Мать вскрикнула, и каша пошла у нее горлом вместе с кровью. Она снова упала без чувств. Но в этот самый момент старуха Ван, которая сидела рядом с бабушкой, вдруг вскрикнула: «Не волнуйтесь! Она еще теплая!» – и стала торопливо дуть ей в рот. Потом крикнула, чтоб скорее принесли отвар из имбиря. Вскоре бабушка отошла. Очнулась и мама. Можно было считать, что для нашей семьи все обернулось благополучно.

Тем временем двое приказчиков разговаривали на переднем дворе: «Я слышал, что за городом вода достигла сажени и пяти аршин! – сказал один из них. – Боюсь, что наша старая городская стена не выдержит. А если вода ворвется в город, ни одного живого человека не останется!» – «Начальник уезда еще в городе, – отвечал другой, – значит, нам раздумывать нечего!»

– Я тоже слышал об этом! – воскликнул Лао Цань, обратившись к Хуан Жэньжую. – Кто же наконец подал эту мысль губернатору? Какую книгу ему показали? Вы не знаете?

– Я прибыл сюда в тысяча восемьсот девяносто первом году, а это случилось в тысяча восемьсот девяностом. Мне рассказывали кое-что, но я не знал, правду ли говорят. Видимо, это было сделано по предложению инспектора Ши Цзюньфу, который подсунул губернатору книгу Цзя Жана «Приемы обуздания рек». Он говорил, что в его время река Хуанхэ служила границей между княжеством Ци с одной стороны и княжествами Чжао и Вэй – с другой. Чжао и Вэй прилегали к горам, а Ци находилось на равнине, и на расстоянии двадцати пяти ли от реки там была сооружена плотина. Воды реки на востоке ударялись об эту плотину и затопляли Чжао и Вэй, лежащие на западе, поэтому там тоже была построена плотина на расстоянии двадцати пяти ли от реки…

В тот день все крупные чиновники провинции находились в присутствии, и инспектор решил показать им эти фразы.

«Смотрите, – сказал он, – оказывается, в эпоху Борющихся царств[191] между плотинами было расстояние в добрых пятьдесят ли, поэтому и не случалось бедствий. А сейчас между самодельными плотинами всего каких-нибудь три-четыре ли, а между большими дамбами нет и двадцати – вполовину меньше, чем у древних! Если не разрушить общественные плотины, несчастьям не будет конца!»

«Я понимаю вашу мысль, – сказал губернатор, выслушав его, – но ведь пространство между этими плотинами сплошь заселено – это жирная, плодородная земля. Неужели вы решитесь лишить несколько десятков тысяч семей средств к существованию?»

Тогда инспектор снова указал ему на книгу «Приемы обуздания рек».

«Прошу вас, прочтите этот отрывок», – сказал он губернатору.

«…Пострадавший сказал: „Если разрушить все это – города, десятки тысяч деревенских хижин, семейные могилы, – народ будет недоволен“. Цзя Жан ответил: „В древности великий Юй, усмиряя воду, разрушал горы и холмы, попадавшиеся на его пути. Благодаря этому он смог пробуравить Лунмынь, открыть проход Ицюе, сломать каменный столб Дичжу, раздробить скалу Цзеши“. Нужно ли говорить о том, что все это сделано руками человека? Юй решился нарушить волю неба и земли, разрушил связь между ними. – И еще прибавил: – Если не согласиться на небольшие жертвы, можно погубить великий замысел.

Вы, господин губернатор, считаете, что нужно пожалеть хижины и семейные могилы людей, которые живут между плотиной и рекой… Но разве мы можем позволить им ежегодно во время наводнений рисковать жизнью? Лучше раз потрудиться, чтобы век не знать забот! Поэтому Цзя Жан и говорил: „Когда Великая династия Хань осваивала десятки тысяч новых ли, она не боролась с водой за каждый аршин. Со времени этого деяния и река успокоилась, и народ жил в довольстве, не зная волнений в течение тысячи лет. Поэтому правление династии Хань и называют мудрым“.

Эта династия освоила какой-нибудь десяток тысяч ли, и то не боролась с водой. А наше государство осваивает сейчас много десятков тысяч ли – так неужели нам пристало начинать войну с водой? Древние мудрецы имели бы тогда все основания посмеяться над своими бестолковыми учениками! Вспомните, как высоко оценивал Чжу Синь[192] книгу Цзя Жана „Приемы обуздания рек“ – это непревзойденное сочинение. Но, начиная с эпохи Хань, все люди, занимавшиеся речным строительством, стали придерживаться немудрой политики мелочных завоеваний. И это очень прискорбно! Во времена всех династий: Хань, Цзинь, Тан, Сун, Юань, Мин – культурные люди знали, что книга Цзя Жана „Приемы обуздания рек“ равна по своей ценности священным трактатам и биографиям мудрых. Но среди людей, занимавшихся речным строительством, не было ученых, и великая идея так и осталась неосуществленной! Если бы вы, господин губернатор, согласились поддержать ее, вы оказались бы единственным, кто на протяжении двух тысяч лет воспринял учение Цзя Жана! Ваш подвиг был бы запечатлен на бамбуке и шелке, а слава не померкла бы в десятках тысяч поколений!»

Губернатор нахмурил брови.

«Одно меня смущает, – проговорил он. – Я никак не могу забыть об этих хижинах, в которых живут сейчас сотни тысяч крестьян!»

«Если решиться навсегда покончить со злом, – воскликнул инспектор Ши, – то почему бы не выделить сразу определенной суммы денег для переезда населения?»

«Лишь на таких условиях это еще как-то допустимо!» – согласился губернатор.

Потом я слышал, что выделили триста тысяч серебром и стали готовиться к перевозке жителей. Почему народ в результате так и не был переселен, не знаю, – закончил Хуан Жэньжуй и обратился к Цуйхуань: – Что же было дальше? Расскажи!

– Потом мать решила: раз пришла вода, живыми нам не остаться – все утонем!

– В тот год я тоже была в городе Цидун! – вставила Цуйхуа. – Я жила у северных ворот. Дом моей третьей тетки по линии матери стоял недалеко от общественной плотины. Возле северных ворот проходили большие улицы, на них много лавок, поэтому и плотины за ними были построены немаленькие: говорят, в сажень и три аршина высотой. Да и само место там высокое, так что в северные ворота вода не проходила. В тот день, шестнадцатого числа, я поднялась на городскую стену и видела, как по реке плыло много разных вещей: сундуки, столы, стулья, скамейки, даже окна и двери. А о мертвецах и говорить не приходится: вся река была ими забита! Прямо один за другим! И никому в голову не приходило их вылавливать. Кое-кто из богатых хотел убежать вместе со своими семьями, так даже лодки нельзя было достать!

– Лодки? – переспросил Лао Цань. – А куда они делись?

– Чиновники забрали! – ответила Цуйхуа. – Булочки развозили!

– Кому? – не понял Лао Цань. – И зачем им для этого понадобились лодки?

– Нет, с булочками они хорошо придумали, – промолвила Цуйхуа. – В деревнях смыло больше половины народа, а остальные, которые были посмышленее, как увидали воду, забрались на крыши. В одной деревне на крышах больше сотни человек сидело! Кругом вода, где еду достанешь? Некоторые просто рассудок теряли от голода и бросались в воду, кончая с собой. Хорошо, что губернатор послал чиновников с лодками развозить им булочки. На взрослого – по три, на ребенка – по две. А на другой день снова приехали лодки – на этот раз пустые – и начали увозить их на северный берег. Плохо ли? Кто мог ожидать, что эти олухи уцепятся за свои крыши и не захотят садиться в лодки! Их стали спрашивать, почему они не желают ехать, а они говорят: «На воде нас губернатор хоть хлебом кормит, а на северном берегу никому до нас дела не будет: знай подыхай с голоду!» А на самом деле губернатор посылал, посылал им хлеб, а потом перестал, и они все равно околели. Ну, что это за люди, по-вашему?

– Сколько было сделано глупостей! – воскликнул Лао Цань, повернувшись к Хуан Жэньжую. – Хороший человек этот инспектор Ши или нехороший, мы, конечно, не знаем. Но тот, кто вносил подобное предложение, видимо, не был подлецом. У него, быть может, даже не возникло желания продвинуться или поживиться: просто он умел читать книги, но совершенно не знал жизни. Что ни шаг, что ни движение, то ошибка. Недаром говорил Мэн-цзы: «Чем слепо верить книгам, лучше вовсе их не читать!» И не только работы по вопросам ирригации. Четверть всех важнейших дел Поднебесной попала в руки подлых изменников, а три четверти – в руки людей, абсолютно ничего не смыслящих в жизни. Неудивительно, что почти все дела проваливаются! Ну, а что же потом? Нашелся твой отец? – продолжал он, обратившись к Цуйхуань.

– Конечно нет! Его водой унесло! – утирая слезы, отвечала девушка. – Если бы он остался в живых, давно бы вернулся домой!

Все вздохнули.

Лао Цань спросил Цуйхуа:

– Ты только что говорила, что на будущий год жизнь Цуйхуань станет еще хуже. Что это значит?

– Ведь отец ее умер, – ответила Цуйхуа, – на похороны ушло больше ста связок. Мать привыкла в кости играть на деньги – триста связок проиграла. В общем, больше четырехсот связок взяли в долг – в этот Новый год непременно придется расплачиваться[193]. Поэтому мать и решила продать сестрицу Цуйхуань в дом Куая Второго Лысого. Этот Куай Второй славится жестокостью: если к девушке хоть раз гости не придут, он раскаленной кочергою прижигает ей кожу. Мать запросила у него триста серебряных лян, а он давал только шестьсот связок медяков. Поэтому они и не договорились. Вы посчитайте, господин, много ли дней осталось до Нового года? Дни летят все быстрее и быстрее. Наступит Новый год, и ее обязательно продадут. На этот раз Цуйхуань хватит горя!

Лао Цань молча слушал ее. Цуйхуань утирала слезы.

– Видишь, брат Цань, я не зря говорил, что хочу посоветоваться с тобой об этих девушках, – сказал Хуан Жэньжуй. – Мне кажется преступным позволить милой девочке отправляться в этот ад. И подумать только: все из-за каких-то трехсот лян! Я сам хочу дать половину, а остальное наберу среди друзей. Ты тоже можешь дать несколько лян, неважно сколько. Вот только брать на себя огласку я не могу. Если бы ты согласился взять Цуйхуань с собой, все легко разрешилось бы. Каково твое мнение?

– Сделать это нетрудно, – отвечал Лао Цань. – Что касается денег, то если ты, брат, согласен выложить половину, то другую половину дам я. А собирать еще с кого-то пожертвования не стоит. Только взять ее к себе я ни в коем случае не могу. Надо что-нибудь другое придумать!

Услышав их разговор, Цуйхуань торопливо соскочила с кана и дважды ударилась головой об пол.

– Господа, бодхисатвы, спасители, благодетели! Вы хотите выбросить деньги для того только, чтобы извлечь меня из этого пекла! Что бы вы ни сделали со мной, я на все согласна! Но сначала я должна сказать вам все. Меня потому так часто бьют… содержательница не виновата!.. Это я сама!.. Когда, не вытерпев голода, мать продала меня нашей содержательнице за двадцать четыре связки, четыре связки пришлось отдать посреднику и еще там кому-то, осталось всего двадцать. Весной умерла бабушка – и все деньги до копейки ушли. Мать с братишкой просили милостыню, но, не выдержав голода и горя, мать через полгода умерла!.. Остался шестилетний братишка. К счастью, встретила я одного нашего старого соседа – господина Ли Пятого. Он тоже живет сейчас в уезде Цихэ, ведет маленькую торговлю. Он согласился взять братишку к себе и кормить его чем придется. Но он такой человек, что сам за собой уследить не может: где уж ему заботиться о том, сыт мальчик или голоден. А об одежде и говорить не приходится. Поэтому, когда я жила в заведении «Эршилипу»… В общем, попадались мне иногда хорошие гости, полторы связки давали, а то и больше… Я копила месяц-другой, набирала тысячи три медяков и отсылала им. А сейчас… куда вы хотите увезти меня, уважаемые господа?.. Если это где-нибудь поблизости, в двухстах-трехстах ли, тогда и говорить не о чем. Если же далеко – помогите мне что-нибудь придумать! Позвольте мне взять ребенка с собой: я поместила бы его в буддийском ските или монастыре либо подыскала бы бедную семью, которая взяла бы его на воспитание… Все предки нашей семьи Тянь, ставшие духами, растроганы вашей милостью! Они будут вить веревки из травы и держать кольца во рту[194], чтобы отблагодарить вас! Как жаль, что у нашего рода такая несчастная судьба!.. – И девушка разрыдалась.

– Да, это в некоторой степени затруднительно… – начал было Хуан Жэньжуй, но Лао Цань прервал его:

– Никакого тут нет затруднения! Я сам что-нибудь придумаю! – и воскликнул, обращаясь к девушке: – Цуйхуань, не надо плакать! Ручаюсь, что вы с братом никогда в жизни не будете разлучаться! Не плачь, дай нам хорошенько подумать. А то у нас уже голова кругом пошла от твоих слез, и мы сейчас ничего путного сообразить не можем! Перестань сейчас же!

Цуйхуань, сдерживая слезы, несколько раз ударилась лбом об пол перед каждым из мужчин. Лао Цань поспешно поднял ее. Оказалось, что, усердно кланяясь, девушка набила себе на лбу большую шишку, которая даже кровоточила.

Поддерживая Цуйхуань, Лао Цань усадил ее и укоризненно произнес:

– Ну зачем так!

Он осторожно отер ей кровь со лба и уложил девушку на кан.

– Мы должны делать это постепенно, – начал он совещаться с Хуан Жэньжуем. – Прежде всего необходимо выкупить ее, затем соединить их с братом. Дело по выкупу тоже нужно разделить на два этапа: сначала попробовать договориться, а если не выйдет – действовать судом! Содержательница заплатила за нее шестьсот связок, поэтому завтра нужно вызвать их управляющего и отдать ему эту сумму. А потом добавим. С людьми такого сорта не следует слишком церемониться! Ты будешь с ними любезен, а они вообразят, что покупателю товар по душе, и заломят неслыханную цену. Сейчас лян серебра обменивается на две связки и семьсот медяков. Значит, триста лян будут составлять примерно восемьсот десять связок, что с лихвой покроет все расходы. Посмотрим, как будет вести себя управляющий. Если не станет упрямиться, заплатим, и дело с концом. А если начнет сомневаться и хитрить, пойдем в департамент уезда Цихэ и на суде все разрешим. Так или иначе, платить придется. Как вы думаете, старина Жэнь?

– Совершенно верно! Совершенно верно! – воскликнул Хуан.

– Вы, конечно, не хотите обнародовать свое имя в качестве благодетеля? – продолжал Лао Дань. – Мне тоже не хотелось бы брать это целиком на себя. Лучше сказать, что это сделано их родственниками. А когда все уладится, можно будет подумать о том, как ее выдать замуж. Иначе управляющий ни за что не согласится отпустить сразу обеих!

– Прекрасно! – сказал Хуан Жэньжуй. – Ваш план идеален.

– Деньги мы, следовательно, платим поровну, сколько бы ни потребовалось, – заключил Лао Цань. – Но того, что есть в моем походном сундучке, конечно, не хватит. Прошу вас прибавить пока немного, а в главном городе провинции я вам верну!

– Пустяки! – ответил Хуан Жэньжуй. – У меня с собой столько серебра, что можно выкупить двух Цуйхуань и еще останется! Лишь бы дело вышло, а вернете вы или нет – неважно!

– Обязательно верну! – сказал Лао Цань. – В конторе «Процветание» у меня осталось еще четыре с лишним сотни. Вы не подумайте только, что я не заплачу, а то у меня кусок в горле застрянет! Будьте спокойны!

– Так и сделаем, – подтвердил Хуан Жэньжуй. – Завтра утром пусть зовут свою хозяйку.

– Утром не надо! – вмешалась Цуйхуа. – Завтра мы с сестрой должны вернуться в заведение. Если хозяйка сразу все узнает, она наверняка упрячет Цуйхуань в какую-нибудь деревню, тем более что вы собираетесь предложить ей ту же самую цену, за которую Цуйхуань была в свое время куплена, – за эти деньги она ее не отдаст! И потом она курит опиум – а такие люди рано не встают! Лучше позвать ее вечером, а предварительно послать слугу за нами. Тогда бояться нечего! Об одном только прошу: не говорите, что это я вам обо всем рассказала. Сестрица Цуйхуань независима, она не боится ее… А мне еще в этом пекле два года жить!

– Само собой разумеется! Могла и не предупреждать! – воскликнул Хуан Жэньжуй. – Завтра я схожу в ямынь и приведу кого-нибудь из рассыльных. Если ваша хозяйка начнет дурить, я передам Цуйхуань под его защиту и устроим суд!

При этих словах все заулыбались.

– Ну, их дело мы обсудили! – сказал Лао Цань. – Так, вероятно, все и будет. Теперь расскажите мне о том страшном преступлении, о котором вы упомянули. Я сгораю от любопытства. Может быть, вы просто пошутили? Успокойте меня!

Если вы не знаете, что случилось дальше, прочтите следующую главу, в ней все разъяснится.

Наш рассказ был прерван в тот момент, когда Лао Цань, обсудив с Хуан Жэньжуем план спасения Цуйхуань, сказал ему:

– Ты только что говорил, что знаешь о каком-то преступлении, в результате которого погибло множество человеческих жизней, и что это совершенно невероятная история. Правда ли это? Расскажи, не томи!

– Не нужно торопиться, – спокойно молвил Хуан Жэньжуй. – Мы слишком долго совещались насчет этих девочек, да и покурить, откровенно говоря, хочется. Дай мне выкурить для бодрости одну-две трубочки, и тогда я все расскажу!

Цуйхуань сидела, охваченная сладостными мечтами, и не знала, как отблагодарить своих спасителей. Услышав, что Хуан Жэньжуй хочет курить, она поспешно схватила шпильку и приготовила ему одну трубку за другой.

– На северо-западе уезда Цихэ, в сорока пяти ли от уездного города, – начал Хуан Жэньжуй, – есть большое село под названием Цидунцунь – это бывшее владение варваров, обитавших во время династии Чжоу[195], к востоку от княжества Ци. В этом селе около четырех тысяч жителей, одна большая улица и полтора десятка маленьких. К югу от большой улицы, в третьем переулке жил человек по имени Цзя Лаовэн (старик Цзя). Этому старику не исполнилось и шестидесяти лет. У него было два сына и одна дочь. Старший дожил только до тридцати с небольшим. Еще в двадцатилетнем возрасте он женился на девушке из семьи Вэй из того же села. Обе семьи, и Вэй и Цзя, жили земледелием, у каждой из них насчитывалось по сорок-пятьдесят цинов земли. В доме Вэй сыновей не было, одна только дочь. Но отец взял к себе сына одного своего дальнего родственника, чтобы тот вел все хозяйство. К сожалению, парень оказался не очень прилежным, и старик Вэй не любил его. Зато зятя – мужа своей дочери – ценил, как жемчужину. Внезапно в прошлом году, в июле, его любимец заразился какой-то болезнью и к концу августа умер. Прошло сто дней траура. Вэй боялся, что дочь зачахнет от печали, и стал частенько наведываться к ней: раз в десять дней, в полмесяца, чтобы развеять немного ее тоску. А в семье Цзя второму сыну шел в то время двадцать пятый год. Он постоянно читал книги и вырос умным и рассудительным. Фразы повиновались ему, иероглифы слушались его кисти. После смерти старшего сына второй сын стал особенно дорог отцу. Старик все время думал, как бы тот не переутомился, и не позволял ему даже читать. Дочери старика в тот год исполнилось девятнадцать лет. Она выросла стройная, точно цветок, и красивая, словно яшма. К тому же она была еще трудолюбива: все домашние дела лежали на ней, поэтому односельчане прозвали ее Цзя Таньчунь[196]. Второй брат также был женат на девушке из своего села – дочери сельского интеллигента. Она отличалась мягким, тихим нравом и на людях не смела даже рта раскрыть. Местные жители постепенно пришли к выводу, что она просто глупа и ни на что не способна. Поэтому они дали ей прозвище Вторая дурочка. Между тем Цзя Таньчунь исполнилось уже девятнадцать лет, но замуж она все не выходила. Почему, спрашивается? А потому, что она отличалась и красотой, и способностями и во всем селе не было ей парня под стать. Правда, в соседней деревне жил некий У Второй, по прозвищу Шалопай, юноша своенравный, ни с кем не водивший знакомства. Он был хорош собой и искусен в беседе. Дом его славился богатством. У Второй умел ездить верхом, стрелять из лука. Он был дальним родственником семьи Цзя, поэтому часто к ним захаживал, и женщины не должны были его сторониться. Вот этот-то У Второй и послал к Цзя Таньчунь сватов.

Старик Цзя давно уже лелеял мысль об этой свадьбе. Но до него все время доходили слухи, что У Второй в своей деревне перепортил многих девушек, что он любит тратить деньги, часто ездит развлекаться в провинциальный город и по месяцу, по два не возвращается. Подумал старик, подумал и решил, что такой человек – хоть он и считается в своей деревне богачом – не сможет содержать семью и хозяйство. И не согласился на помолвку. Старик попытался подыскать еще какого-нибудь жениха, более или менее состоятельного, но не нашел, и дело со свадьбой было окончательно отложено.

В этом году, тринадцатого августа, исполнилась годовщина со дня смерти старшего сына старика Цзя. В семью пригласили буддийского монаха и три дня: двенадцатого, тринадцатого и четырнадцатого – служили панихиду. Когда моления были закончены, старик Вэй взял дочь к себе, чтобы та погостила немного дома. И в тот же день вечером они услышали от людей, что вся семья Цзя убита.

Старик и девушка перепугались так, что и сказать невозможно! Когда они прибежали на место, чтобы увидеть все собственными глазами, здесь уже собрались жители всех окрестных деревень. Семья была уничтожена почти целиком: только Цзя Таньчунь и ее нянька стояли рядом и плакали навзрыд. Вскоре подоспела и золовка семьи Вэй – старшая дочь старика Цзя. Едва войдя в ворота, она услышала стенания и, еще не понимая, что случилось, сама зарыдала. Старик Вэй и его дочь бросились в дом и стали все внимательно осматривать. Вначале они увидели мертвого привратника и двух батраков, которые лежали у ворот. В гостиной на полу валялся мертвый мальчик – слуга, обычно подносивший книги. Бездыханное тело старика Цзя лежало на кане. В передней половине дома они обнаружили тела второго сына Цзя и его жены. Рядом с ними на полу – труп няньки, а на кане увидели убитого трехлетнего ребенка. В кухне оказались еще одна убитая нянька и служанка. Во флигеле – третья нянька, а в передней флигеля – управляющий. Словом, убитых оказалось тринадцать человек.

Решено было тотчас же доложить об этом страшном событии, и посыльный ночью поскакал в уезд.

На следующий же день, едва рассвело, из уезда в деревню прибыл чиновник с понятыми. Он подробно ознакомился с происшествием. На телах убитых не нашли ни малейшей царапины, не обнаружили также синяков и кровоподтеков. Кости остались целы. Это не было похоже ни на убийство, ни на отравление. Таким образом, дело оказалось «без головы» и расследовать его стало трудно. Чиновник отдал распоряжение похоронить всех убитых, а сам отправился в уезд и написал прошение губернатору. В уезде в это время как раз готовили бумаги для доклада в провинцию, а тут вдруг – иск от семьи Цзя, из которого явствовало, что смерть произошла от чьего-то злого умысла.

В это время Цуйхуань подняла голову, взглянула перед собой и вдруг вскрикнула:

– Смотрите! Почему в окне такой красный свет?!

Не говоря ни слова, она вскочила и торопливо подбежала к дверям. Когда она распахнула портьеры, все увидели, что над задней частью того флигеля, где остановился Лао Цань, поднималось пламя. Лао Цань быстро нащупал ключ в кармане и бросился к своей комнате.

– Сейчас к вам придут еще двое, помогут вынести вещи! – громко крикнул ему вслед Хуан Жэньжуй.

Наконец Лао Цаню удалось открыть замок, и он толкнул дверь – оттуда повалил дым. Из окон уже вырывались языки пламени. Захлебнувшись в дыму, Лао Цань поспешно отступил назад, но споткнулся о кирпич и чуть не упал. К счастью, люди, которые должны были помочь ему выносить вещи, вовремя подоспели и поддержали его.

Огонь готов был перекинуться на переднюю половину. Слуги Хуан Жэньжуя вместе с другими людьми ворвались в комнату и стали выносить первые попавшиеся под руку вещи.

Хуан Жэньжуй стоял посреди двора и громко кричал:

– Выносите сперва большой сундук, а остальное потом!

Не успел он сказать это, как Хуан Шэн уже выволок сундук. Обгоняя друг друга, люди вытаскивали корзины, сундуки и различные вещи Хуан Жэньжуя и складывали их у восточной стены. Хозяин вынес несколько длинных скамеек и попросил господ сесть. Хуан Жэньжуй пересмотрел вещи: все оказалось на месте, даже на одну корзину больше. Увидев это, Хуан Жэньжуй приказал слуге немедленно отнести ее в комнату хозяина гостиницы.

Как вы думаете, откуда появилась эта лишняя корзинка? Оказывается, это были вещи Цуйхуа. Хуан Жэньжуй понимал, что уездные чиновники непременно придут к месту пожара, и, если они увидят здесь женские вещи, будет не совсем удобно. Поэтому он и велел своему слуге унести злополучную корзинку, а сам сказал Цуйхуа:

– Вы тоже спрячьтесь в комнате хозяина. Сейчас могут прийти чиновники из уезда!

Девушки повиновались и осторожно вдоль стены двинулись вперед.

Когда вспыхнул огонь, все надеялись, что с реки прибегут рабочие с ведрами и тазами тушить его. Но за ночь Хуанхэ с обоих берегов окончательно замерзла, и достать воду было почти невозможно. За гостиницей находилась большая запруда, но сейчас и она превратилась в гладкую ледяную поверхность. Правда, в двух колодцах на окраине города вода еще оставалась. Но много ли можно было достать ее, опуская в колодец ведро за ведром? Впрочем, мудрость рождается в несчастьях, и люди принялись откалывать лед и бросать его кусками в огонь. Никто и не ожидал, что лед окажется более эффективным средством, чем вода! Стоило бросить в какое-нибудь место кусок льда, как огонь вокруг моментально исчезал. Запруда находилась как раз за передним флигелем. Несколько смельчаков залезли на горящую крышу, а остальные передавали им лед. Часть льда бросали в огонь, а часть укладывали тут же, на крыше. Таким образом, огонь уже не мог переметнуться на переднюю половину.

Лао Цань и Хуан Жэньжуй сидели у восточной стены и смотрели, как тушат пожар. Вдруг за воротами засверкали отблески фонарей и факелов. Это прибыл начальник уезда. Сопровождавшие его люди с баграми и длинными шестами в руках бросились тушить огонь. Но, вбежав в ворота, они увидели, что пламя уже не бушует с такой силой. Одни из них стали растаскивать баграми горящие обломки, другие кликнули товарищей и принялись носить с Хуанхэ глыбы льда, которые бросали в пожарище. Вскоре пожар прекратился.

Заметив Хуан Жэньжуя, стоящего около восточной стены, начальник уезда шагнул вперед и приветствовал его.

– Немало страха, видно, пришлось вам натерпеться! – сочувственно произнес он.

– Я еще ничего, а вот наш друг, господин Бу, пострадал несколько больше! – отозвался Хуан Жэньжуй и, наклонившись к уездному начальнику, тихо произнес: – Позвольте представить его вам! Фамилия этого человека – Те, прозвание – Буцань. Он будет вам чрезвычайно полезен. При разборе того трудного судебного дела вы сможете целиком довериться его мнению!

– Ай-я! – воскликнул начальник уезда. – Господин Те Буцань сейчас в наших краях?! Прошу вас скорее познакомить нас!

Хуан Жэньжуй махнул Лао Цаню рукой и громко крикнул:

– Старина Цань, прошу вас, подойдите сюда!

Лао Цань, который сидел с Хуан Жэньжуем на одной скамейке, увидев приближающегося к ним уездного начальника, встал и скромно смешался с толпой, глядевшей на пожар. Услышав, что Хуан Жэньжуй зовет его, он подошел и почтительно сложил руки перед начальником уезда. Они обменялись несколькими вежливыми фразами. У начальника уезда был с собой раскладной стул, а Лао Цань и Хуан Жэньжуй сели на скамью. Выяснилось, что начальник уезда Цихэ носил фамилию Ван, а имя – Цзиньци и был земляком Лао Цаня. Хотя он и происходил из семьи потомственных цзинь-ши, он сказался неглупым человеком.

– Когда будете расследовать преступление, совершённое в деревне Цидунцунь, – сказал Хуан Жэньжуй начальнику уезда, – попросите господина Бу написать письмо губернатору. Нужно, чтобы он послал сюда наместника Бая – тогда все прояснится. Этот кудесник не посмеет упираться перед губернатором. Мы вместе служим, поэтому мне не хотелось бы портить с ним отношений, а господин Бу – человек посторонний, ему бояться нечего! Каково ваше просвещенное мнение?

Ван Цзыцинь чрезвычайно обрадовался:

– Видно, семьи Цзя и Вэй родились под счастливой звездой. Прекрасно! Прекрасно!

Лао Цань, выслушав все это, не знал, что ему делать: отвечать неприятно, промолчать неудобно, – пришлось согласиться.

К этому времени пожар прекратился. Начальник уезда принялся уговаривать их перейти на жительство в ямынь.

– Моя половина ведь не сгорела! – поблагодарил Хуан Жэньжуй. – Я снова могу внести туда вещи и жить спокойно. А вот у господина Те действительно не осталось никакого пристанища!

– Пустяки! Не беспокойтесь! – воскликнул Лао Цань. – Сейчас уже глубокая ночь – недалеко до рассвета. А утром я сам поищу, где можно разместиться. Это совсем нетрудно!

Начальник уезда снова начал настойчиво упрашивать Лао Цаня отправиться в ямынь.

– В крайнем случае я стесню немного брата Хуана. Прошу вас, не беспокойтесь! – сказал Лао Цань.

– А какие вещи сгорели? – участливо спросил начальник уезда. – Наверное, вы потерпели большой ущерб! Все, что в состоянии купить мой презренный уезд, будет вам непременно возмещено.

Лао Цань рассмеялся:

– Полотняное одеяло, бамбуковая коробка, холщовая рубашка и штаны, несколько рваных книг и железный колокольчик – вот и все!

– Не может быть! – воскликнул начальник уезда и тоже рассмеялся.

Они уже хотели распрощаться, как вдруг увидели старосту с рассыльными, которые надевали железную цепь на какого-то человека. Человек этот стоял на коленях и быстро, словно курица, клюющая зерно, отбивал земные поклоны.

– Почтенные господа, смилуйтесь! Почтенные господа, смилуйтесь! – твердил он.

Староста встал на одно колено перед начальником уезда:

– Пожар начался в комнате этого старика! Прошу господина дать указания: отвести его в ямынь и там судить или здесь будете?

– Как твоя фамилия? – не отвечая на вопрос старосты, обратился начальник к арестованному. – Как зовут? Откуда родом? Почему поджег?

Человек, стоявший на коленях, еще несколько раз ударился лбом в землю:

– Моя фамилия Чжан, зовут меня Чжан Второй, я из этого города, служу работником в соседней гостинице… Вчера я работал с утра до поздней ночи – до второй стражи. Думал наконец немного отдохнуть, вернулся в комнату и уже совсем было заснул. А рубашка и штаны мокрые, потные… Замерз страшно, даже колотить начало – спать никак не могу. Вижу, в комнате навалена целая куча просяной соломы; взял, положил немного на пол и поджег, чтобы согреться. Потом вспомнил, что на окне один гость оставил мне немного вина. Подогрел его на костре и хватил несколько чашечек. Кто мог подумать, что случится недоброе! За день-то я устал, а тут согрелся, да еще вином побаловался – в общем, одурел совсем и заснул сидя. Просыпаюсь и чую: дым, даже дышать трудно. Открыл глаза, вижу: на мне уже куртка обгорела, а стену, которая тоже из гаоляновой соломы слеплена, огнем насквозь прожгло. Я побежал со всех ног за водой, но пока искал, огонь уже через крышу пошел. Ничего не мог поделать! Чистую правду говорю! Проявите небесную милость, большой господин!

– Мерзавец! – выругался начальник уезда и повернулся к старосте: – Увести его в ямынь, там рассудим!

Сказав это, он встал и попрощался с Хуан Жэньжуем и Лао Цанем. В заключение он еще и еще раз попросил Хуана помочь ему расследовать странное преступление и быстро ушел.

К этому времени на пожарище угасли даже последние искорки и кружился только пепел. Хуан Жэньжуй увидел, что Хуан Шэн вместе с другими слугами перетаскивает его вещи в комнату и расставляет их там.

– В комнате, наверное, еще пахнет дымом! Пусть зажгут ароматные курения из коробки «Долголетия»! – крикнул он Хуан Шэну и, обернувшись к Лао Цаню, шутливо заметил: – Господин Те, я вижу, что теперь ты уже не торопишься вернуться в свою комнату!

– А все потому, что ты меня удерживал! – с досадой ответил Лао Цань. – Если бы я был в комнате, вряд ли она сгорела бы!

– И! – воскликнул Хуан Жэньжуй. – Не стыдно?! Если бы ты оставался там, то мог бы тоже сгореть! Поблагодари меня хорошенько, не то я обижусь. Разве можно не отличать добро от зла?

– Я ведь не мертвец! – буркнул Лао Цань. – Если ты мне не возместишь пропажу, прощения не жди!

Пока они так болтали, дверная занавеска откинулась, и вошел Хуан Шэн с каким-то человеком в высокой шапке. Церемонно поклонившись Лао Цаню, посланец сказал:

– Мой господин желает вам спокойствия и прислал свой тюфяк и одеяло… Они, правда, грязноваты немного… Прошу не побрезговать! Завтра позову мастера и вам сделают новую постель. А эту ночь, видно, придется попользоваться… Потом я принес еще лисий халат и куртку. Прошу вас, господин, делайте с ними все что хотите.

Лао Цань поднялся.

– Зачем вы доставляете столько хлопот своему хозяину? – укоризненно произнес он. – Тюфяк и одеяло оставьте пока здесь, я посплю на них суток двое. А как только куплю новую постель, верну вам. Одежда моя вся цела: она на мне, не сгорела. Так что вы напрасно беспокоитесь. Возьмите ее назад, большое спасибо!

Слуга не хотел брать платье, тогда вмешался Хуан Жэньжуй:

– Одежду господин Те все равно не согласится взять. Никакие уговоры не помогут. Унеси ее!

Посланец снова поклонился, коснувшись рукой земли, и вышел.

– Мой скарб – пустяки! – сказал Лао Цань. – Плохо, что ты зря кашу заварил, а вещи Цуйхуань в моей комнате ни за что ни про что сгорели! Ну, скажи, за что она должна страдать?

– Это сущие пустяки! – возразил Хуан Жэньжуй. – Вся ее постель не стоит и десяти лян. Если завтра дать ей пятнадцать, то хозяйка ее будет на седьмом небе от радости!

– Конечно! – воскликнула Цуйхуань. – Видно, такой уж я несчастливый человек: стоило появиться в комнате моему узлу – и столько хороших вещей господина Те сгорело!

– Эти вещи ничего не стоили, – ответил Лао Цань. – Жаль только, что погибли два древних издания эпохи Сун: их ни за какие деньги не купишь! Впрочем, это воля неба, не нам ему прекословить!

– Мне кажется, сунские издания – не такая уж большая редкость, – задумчиво промолвил Хуан Жэньжуй. – Хуже то, что сгорел твой колокольчик. Ведь ты кормился им!

– Разумеется! – лукаво прищурился Лао Цань. – Вот его ты и должен мне возместить, о чем еще может быть разговор!

– Постой, постой, постой! Сгорела твоя постель, сгорел колокольчик – ведь это большое счастье! Поздравляю, поздравляю вас! – Жэньжуй почтительно сложил руки и повернулся сначала к Цуйхуань, потом к Лао Цаню. – С этого дня, – торжественно начал он, – ты больше не проститутка, а ты не знахарь, заговаривающий людям зубы!

– Неплохо! – вскричал Лао Цань. – Как лихо он ругается! Цуйхуань, что же ты не смажешь его по физиономии?

– Амитофо![197] Ведь я всем обязана вам двоим! – пробормотала девушка.

– Да, да! – закивала головой Цуйхуа. – Отныне Цуйхуань будет честной женщиной, а господин Те станет чиновником! Этот огонь не простой – он предвещает большое счастье! Примите и мои поздравления!

– Если послушать тебя, – сказал Лао Цань, – то она станет хорошим человеком, а я подлым!

– Не болтай глупостей! – вмешался Хуан Жэньжуй. – Позволь спросить: ты что, во сне все это говоришь? Если ты спишь, то разложи свой тюфяк, а если бодрствуешь, то я расскажу тебе дальше про странное преступление. – И громко прибавил: – Эй, проснись!

– Рассказывай, я с удовольствием послушаю! – сказал Лао Цань.

– Помнишь, я говорил, как семья Цзя предъявила иск и все поняли, что тут кроется странное преступление. Так вот, оказалось, что на столе старика Цзя лежала половинка надкусанной «лунной лепешки»[198]. На большинстве тел погибших тоже нашли следы, свидетельствующие о том, что они ели лепешки. Эти лепешки были присланы из дома Вэй за два дня до происшествия. Поэтому приемный сын, недавно взятый в дом старика Цзя, Цзя Гань и дочь старика Цзя Таньчунь говорят в один голос, что их невестка, вдова старшего сына Цзя, урожденная Вэй, вступила в преступную связь с каким-то человеком и решила отравить всю семью из тринадцати человек, для того чтобы скрыть это.

Ван Цзыцзинь, начальник уезда Цихэ, велел привести к себе Цзя Ганя и спросил его, кто же этот прелюбодей. Но тот указать не смог.

От надкусанной лепешки осталась только половина. Ее разрезали и в начинке обнаружили мышьяк.

Тогда Ван Цзыцзинь приказал привести вдову старшего сына Цзя, урожденную Вэй, и допросил ее. Она сказала: «Лепешки были присланы двенадцатого числа. Я была еще в доме Цзя. Все их тогда ели, но никто не умер».

Привели старика Вэй, он говорит: «Лепешки были сделаны в лавке „Четыре красавицы“. А была ли там отрава, можно у них дознаться».

Послали за хозяином лавки. Он заявляет: «Да, лепешки были испечены в моей лавке, но начинку дала сама семья Вэй». После этого старика Вэй и его дочь посадили, однако пытать их пока не стали. Просто выбрали в тюрьме пустую камеру и заперли их там.

Но Ван Цзыцзинь на основании данных следствия почувствовал, что здесь отравления не было. Сам сходил, внимательно посмотрел: действительно, убитые совершенно не были похожи на отравленных. Даже если в лепешке и был яд, совершенно не обязательно, чтобы все попробовали его в одно и то же время. К тому же тогда бы чувствовалась разница между сильно отравившимися и отравившимися в меньшей степени.

Потерпевшая сторона все время возбуждала иск и требовала немедленного суда. Они послали письмо губернатору, прося командировать чиновника для произведения расследования. Несколько дней назад как раз и приехал из провинции некто Ган Шэнму. Фамилия этого человека Ган, а настоящее имя Би. Он ученик Люй Сяньцзи[199] и, видно, старательно учился у него: чист и неприступен так, что и подумать страшно! Как только прибыл, сразу же приказал поставить старика Вэя в тиски, а дочери его ломать пальцы. Они, конечно, потеряли сознание, но так ничего и не сказали.

Известно, что для несчастных дорога всегда узка. У старика Вэя в доме был управляющий, честный, но не слишком умный малый. Как только он увидел, что его хозяина утащили в суд, он тотчас же набрал известную сумму и отправился в уездный город, намереваясь дать там кому-нибудь взятку. И первый, на кого он напал, был знаменитый во всей округе цзюйжэнь Ху…

В этот момент дверная занавеска распахнулась, и в комнату вошел Хуан Шэн.

– Господин… – начал он.

– Разложи постели! – прервал его Хуан Жэньжуй.

– Как прикажете раскладывать? – спросил слуга.

Хуан Жэньжуй остановился и стал думать.

– На улице холодно, так что мы будем спать в глубине! – И, повернувшись к Лао Цаню, добавил: – Кан большой, поэтому нам лучше лечь по краям, а девочки пусть лягут в середине. Хорошо?

– Очень хорошо! Но только ты будешь один стлать! – ответил Лао Цань.

– Почему один? Ведь мы будем оберегать сразу двоих? – не понял Хуан.

– Ну ладно, один или не один, говори лучше скорей, что было, когда управляющий попал к цзюйжэню Ху?

Если вы тоже хотите об этом узнать, прочтите следующую главу.

Итак, Лао Цань нетерпеливо спросил, что же случилось с управляющим, когда он попал к цзюйжэню Ху.

Хуан Жэньжуй спокойно отвечал на это:

– Чем больше ты будешь горячиться, тем медленнее я стану рассказывать! Я хочу выкурить еще две трубочки!

Лао Цань, который жаждал слушать дальше, вскричал:

– Цуйхуань, подай ему быстрее его трубки, пусть выкурит и продолжает!

Цуйхуань взяла шпильку и подцепила ею опиум.

Хуан Шэн уложил постели в глубине кана и поднялся:

– А им ихний слуга постелет!

Жэньжуй кивнул.

Через мгновение в комнату вошел человек, который уже приходил раньше вместе с Хуан Шэном.

Оказывается, по неписаному правилу, постели проституток должны были раскладывать только слуги из заведения: никто другой в это вмешиваться не мог. Дело в том, что в постель обычно добавлялись кое-какие необходимые предметы. Слуга из заведения знал, куда их положить, и девушка могла сразу нащупать их рукой. Если же постель раскладывал кто-нибудь из посторонних, эти вещи можно было вообще не найти.

Между тем слуга, пришедший раскладывать постель, вдруг спросил:

– Как же быть? Вещи Цуйхуань сгорели.

– Не твое дело! – раздраженно бросил Жэньжуй.

– Я за это отвечаю! – вмешался Лао Цань. – Приходи завтра утром, получишь двадцать лян серебром. Сошьете новую постель, и дело с концом!

– Простите, господин, я не из-за денег… Я насчет сегодняшней ночи…

– Я тебе сказал: не суйся, куда не следует! Или ты все еще не понял? – закричал Хуан Жэньжуй.

– Это тебя не касается, уходи! – подтвердила Цуй-хуа.

Слуга опустил голову и вышел.

– Уже поздно, подсыпь в жаровню угля да поставь сбоку чайник! – приказал Жэньжуй Хуан Шэну. – Да, достань из черной лаковой коробки кисть, несколько листов бумаги в красную клетку и конверты! И принеси две свечи! Все это положишь на столик и можешь идти спать!

– Слушаюсь! – ответил Хуан Шэн и отправился исполнять приказание.

Опиум в трубке Жэньжуя кончился.

– Что же произошло у цзюйжэня Ху? – снова спросил Лао Цань.

– Когда этот деревенский болван увидел цзюйжэня, он повалился ему в ноги и стал бить головой об пол, приговаривая: «Спасите моего хозяина, и вас на том свете сделают князем на десять тысяч поколений». – «Сделают меня князем на том свете или нет – это неважно, – ответил цзюйжэнь Ху, – а вот если есть денежки, тогда можно кое-что сделать. С этим большим господином я в главном городе провинции на одной циновке сидел, отлично его знаю. Дай мне для начала тысячу серебром, я за твоего хозяина похлопочу. Мне же за услуги особо».

Старик вынул из-за пазухи кошелек, достал две ассигнации по пятьсот лян и отдал их цзюйжэню Ху.

«Только бы судья прекратил дело! А тогда я могу еще прибавить!»

Цзюйжэнь Ху кивнул головой. Пообедав, он надел чиновничье платье, шапку и пошел к Ган Би.

Лао Цань хлопнул ладонью по краю кана.

– Плохо дело! – воскликнул он.

– Когда появился этот мерзавец – цзюйжэнь Ху, – продолжал Хуан Жэньжуй, – Ган Би пригласил его войти и перебросился с ним несколькими вежливыми фразами. Тут цзюйжэнь Ху выложил перед ним обеими руками всю тысячу и говорит: «Это по делу семей Вэй и Цзя! Старик Вэй хочет проявить сыновнее почтение к вам, господин. Прошу вас, будьте к ним особенно милостивы!»

– Не принял?! – воскликнул Лао Цань.

– Это бы еще ничего! – ответил Хуан Жэньжуй.

– Как же так? – недоуменно произнес Лао Цань.

Хуан Жэньжуй продолжал:

– Ган Би захихикал, взял деньги, осмотрел их со всех сторон и говорит: «А чьи это ассигнации? Надежны ли?» – «Банка „Изобилие“, – отвечает тот, – первая контора во всем уезде. Конечно, надежны!» – «Разве годится за такое дело давать тысячу?» – говорит Ган Би. «Слуга старика Вэя сказал, что лишь бы с делом было покончено, а тогда он еще подбавит! Он готов!» – отвечает цзюйжэнь Ху. «Тринадцать жизней все-таки! – возражает Ган Би. – Даже если по тысяче за жизнь, и то получается тринадцать тысяч!.. Ну ладно, ради вас я готов сбавить половину – шесть тысяч пятьсот, и ни ляна меньше!» – «Можно, можно, пойдет!» – поспешно согласился цзюйжэнь Ху. «И все же вы только посредник! – добавил Ган Би. – Сами решать не можете. Я попрошу вас, когда вернетесь, договоритесь с ним как следует… Деньги можете сразу не отдавать… Довольно будет, если напишете ясно: „Согласен выплатить шесть тысяч пятьсот лян тогда-то…“ А я завтра, получив эту расписку, все улажу!»

Цзюйжэнь Ху пришел в неописуемый восторг и побежал к старому управляющему, чтобы рассказать об успехе.

Тот услыхал, что чиновник берется прекратить дело, подумал немного и решил взять грех на себя – ведь в течение многих лет хозяина больше не будут беспокоить, да к тому же деньги сразу не нужно выплачивать. Он с радостью написал вексель на пять тысяч пятьсот лян и отдал его цзюйжэню Ху вместе с пятьюстами лянами вознаграждения.

Этот мерзавец Ху настрочил письмо, приложил к нему вексель на пять тысяч пятьсот лян и отправил его в ямынь. Ган Би получил вексель и тотчас написал ответную расписку. На следующий день должен был состояться суд: судить собирались он и Ван Цзыцзинь. Об управляющем Вэя Ван Цзыцзинь ничего не знал.

Наутро, усевшись за судебный стол, Ган Би велел ввести обвиняемых. Полицейские втащили старика Вэя и его дочь, давно готовых к допросу и выглядевших почти полумертвыми. Их поставили на колени перед судейским столом. Ган Би вынул из-за пазухи две пятисотенных ассигнации, вексель на пять тысяч пятьсот лян и письмо цзюйжэня Ху и молча положил их перед Ван Цзыцзинем. Тот ничего не сказал, но про себя решил просить снисхождения для старика и его дочери.

Ган Би подождал, пока Ван Цзыцзинь все прочтет, и обратился с вопросом к старику Вэю: «Ты грамотен?»

«Я книжный человек. Грамотен».

«А ты умеешь читать?» – повернулся Ган Би к молодой женщине.

«В детстве училась несколько лет, знаю немного иероглифов».

Тогда Ган Би приказал рассыльному передать вексель старику и его дочери.

«Мы не понимаем, что это значит!» – ответили они.

«Допустим, кое-чего ты здесь действительно не понимаешь, – произнес Ган Би, – но чьей рукой заполнен вексель? Чье имя подписано внизу? Этого ты тоже не знаешь? Пусть старик прочтет еще раз!» – крикнул он чиновнику.

Вэй взглянул на письмо и воскликнул: «Вексель заполнен моим управляющим, но я не понимаю, почему он это сделал!»

Ган Би громко расхохотался: «Ах, ты не знаешь! Погоди, я тебе объясню – сразу все поймешь! Вчера некто цзюйжэнь Ху явился ко мне на прием и выложил две ассигнации на тысячу лян! Он сказал, что это по вашему делу, а если я вас освобожу, вы согласны еще прибавить! Я сразу понял, что вы закоренелые преступники, раз во время жестоких пыток решились попросить его об этом! Я сказал цзюйжэню Ху: „Сообщи их управляющему, что за тринадцать жизней, если считать даже по одной тысяче за человека, причитается тринадцать тысяч лян!“ На это цзюйжэнь Ху ответил: „Боюсь, что они не смогут выложить сразу так много!“ – „Ладно! – сказал я. – Пусть он только согласится, а деньги можно выплатить и позже – это неважно. Если он не хочет дать по тысяче лян за жизнь, придется скостить вполовину: по пятьсот лян. Тогда нужно шесть тысяч пятьсот, и ни ляна меньше“. Цзюйжэнь Ху поспешно согласился. Боясь, что он все перепутает, я несколько раз повторил ему свое решение и велел передать управляющему: если он будет согласен, пусть напишет вексель, а деньги может отдать позже. На другой день он, конечно, написал этот вексель!

Слушай, что я тебе скажу: я не питаю к тебе ни зла, ни ненависти. Ты спросишь, почему я хочу погубить вас. А ты подумай хорошенько: я чиновник царствующей фамилии… Губернатор специально прислал меня сюда, чтобы я помог господину Вану в расследовании этого дела. Если бы я принял твое серебро и отпустил вас, я не только не оправдал бы доверия, возложенного на меня губернатором, но и навлек бы на себя гнев тринадцати убитых душ! В последний раз спрашиваю тебя: если ты не соучастник этого страшного преступления, то почему ты не пожалел нескольких тысяч на взятку? Это – первая улика.

Только здесь вы дали шесть тысяч пятьсот, а сколько в других местах?! Я не стану допытываться. Если бы ты не был виноват в убийстве, твой управляющий, когда я потребовал у него по пятьсот лян за человеческую жизнь, должен был сказать: „Хотите верьте, хотите нет, но мой хозяин и в самом деле не убивал. Если вы можете смыть с него вину, я готов дать и семь, и восемь тысяч, а шесть тысяч пятьсот не могу“. Почему же он ни на минуту не усомнился и дал деньги? Это – вторая улика. Советую вам поскорее сознаться, тогда вы избегнете пыток!»

«Большой господин, светлое небо! – промолвили отец и дочь, кланяясь. – Мы в самом деле осуждены безвинно!»

Ган Би хлопнул ладонью по столу и в ярости закричал: «Я к вам по-хорошему, а вы все не сознаетесь! В тиски преступников!»

«Есть!» – эхом откликнулись чиновники, стоявшие под возвышением.

Орудия пыток со страшным стуком ударились о судебный стол.

Палачи уже хотели приступить к делу, как вдруг Ган Би остановил их: «Погодите! Я хочу вам кое-что сказать!»

Чиновники, производившие пытки, сделали несколько шагов вперед, опустились на одно колено и воскликнули: «Ждем ваших указаний!»

«Я знаю все ваши приемы! – зловеще произнес Ган Би. – Если дело легкое, вы получаете с преступника денежки и жмете послабее, чтобы он не слишком страдал! А если тяжелое и вы видите, что все равно ничего изменить нельзя, вы тоже получаете деньги, но жмете покрепче: чтобы преступник умер тут же, на суде. Тогда труп его сохранится, а судью обвинят в том, что он применяет жестокие пытки и доводит заключенных до смерти! Я все знаю! Пытайте дочь старика, урожденную Вэй, но не смейте доводить ее до потери сознания. Как только увидите, что лицо у нее помертвело, сразу же прекращайте пытку! А придет в себя, снова продолжайте! За десять дней таких „наслаждений“ любой здоровый мужчина сознается!»

Не прошло и двух дней, как несчастная девушка изошла слезами. Она не выдержала пыток, не могла смотреть, как пытают ее отца, и наконец сказала: «Не надо больше терзать нас. Я признаюсь во всем. Это я убила, отец ничего не знал!»

Ган Би подозрительно нахмурился: «Почему ты умертвила целую семью?»

«Я не ладила с золовкой, – отвечала девушка. – Вот и задумала убить ее!»

«Если ты не поладила с золовкой, тебе достаточно было убить ее одну, – вскричал Ган Би. – Почему же ты отравила всю ее семью?»

«Я хотела отравить ее одну. Но не знала, как это сделать, поэтому и положила яду в начинку. Золовка очень любила „лунные лепешки“. Я надеялась, что она первая отравится и другие не пострадают».

«Какой яд ты положила в начинку?» – быстро спросил Ган Би.

«Мышьяк», – последовал ответ.

«Откуда ты его взяла?»

«Попросила слугу купить в аптеке».

«В какой аптеке?»

«Сама я не выходила на улицу. Слуга покупал, так что я не знаю где».

«Кого ты посылала за ядом?»

«Батрака Вана Второго из их семьи, он тоже отравился».

«Если Ван Второй ходил за мышьяком, почему он стал есть отравленную лепешку?»

«Когда я его посылала, я сказала ему, что это для мышей; он ничего не знал».

«Ты говоришь, что отец твой тоже ничего не знал. Неужели ты с ним не посоветовалась?» – продолжал допытываться Ган Би.

«Мышьяк был куплен давно, когда я еще была в их семье. Я все хотела улучить удобный момент и подложить его золовке в чашку, но в течение нескольких дней это никак не удавалось. В это время мне как раз пришлось отправиться домой. Там я увидела, что готовят начинку для „лунных лепешек“, и спросила кому. Мне ответили, что их собираются послать в дом Цзя на поминки. Тогда я воспользовалась случаем – на кухне никого не было – и подложила мышьяк в начинку».

«Так, так! – удовлетворенно закивал головой Ган Би. – Теперь я вижу, что ты говоришь искренно, все выложила без утайки. Но я слышал, свекор тоже плохо обращался с тобой. Правда это?»

«Свекор холил меня, как родную дочь, – отвечала девушка. – Не было человека, который бы так милостиво относился ко мне, как он».

«Твоего свекра ведь нет в живых… Что же ты его защищаешь?» – вкрадчиво произнес Ган Би.

Девушка подняла голову. Ивовые брови взметнулись, абрикосовые глаза округлились.

«Господин Ган! – громко вскрикнула она. – Вы хотите подвести меня под четвертование?! Теперь я понимаю ваши намерения: ведь за убийство свекра невестку полагается четвертовать! Почему вы собираетесь приписать мне преднамеренное преступление? Ведь у вас тоже есть дети! Заклинаю вас, смилуйтесь!»

Ган Би рассмеялся: «У чиновника может быть только один принцип: доискаться, где корни, и вывести все на чистую воду. Запишите ее показания!»

– Все это было два дня тому назад, – продолжал свой рассказ Хуан Жэньжуй. – А сейчас Ган Би старается изловить старика. Вчера, когда я обедал в уездном департаменте, Ван Цзыцзинь был вне себя от бешенства. Ган Би довел его до того, что он не смеет рта раскрыть: чуть сказал слово, значит, получил серебро от семьи Вэй! Господин Ли тоже здесь, он чувствует, что дело нечисто, но придумать ничего не может. Посоветовал единственное средство: пригласить для расследования почтенного Бая – Бай Ци. Этот чумной Ган прикрывается своей чистотой и неподкупностью. Я думаю, что чистота почтенного Бая будет понадежнее! Человеческие качества и ученость Бай Ци пользуются всеобщим уважением – Ган Би не посмеет усомниться в них. Другого способа воздействовать на этого молодчика я не вижу. Хотел было на днях доложить обо всем высшему начальству. Но губернатор вспыльчив – прямо к нему с таким докладом идти немыслимо. Да я и не знаю, как найти к нему дорогу. Ведь мы с Ван Цзыцзинем люди маленькие. Нам хотелось бы избежать подозрений, которые могут пасть на нас. Я так обрадовался, когда увидел вас вчера, старший брат! Прошу вас, придумайте что-нибудь!

– У меня тоже нет никакого подходящего плана! – сказал Лао Цань. – Дело зашло слишком далеко: вряд ли удастся полностью его уладить. Мне остается только написать письмо губернатору и изложить ему подробно всю ситуацию. Попрошу его прислать сюда Бай Ци и вторично рассмотреть дело. Если и эта пушка не выстрелит, не знаю тогда, что делать. Слишком много беззаконий творится в Поднебесной. Надо стараться исправлять хотя бы те из них, которые бросаются нам в глаза!

– Одобряю! Одобряю! – воскликнул Хуан Жэньжуй. – Дело не терпит промедления. Кисть, тушь и бумага в вашем распоряжении. Прошу вас сейчас же взяться за них. Цуйхуань! Зажги свечу и налей чаю!

Лао Цань задумался на мгновение, но тотчас последовал в комнату Хуан Жэньжя. Цуйхуань зажгла свечу. Лао Цань открыл коробку с письменными принадлежностями, вынул кисть, обмакнул в тушечницу и собрался писать. Но тушь замерзла и стала твердой как камень. Кисть тоже затвердела, словно финиковая косточка. Ему не удалось провести даже половины черты. Цуйхуань поднесла тушечницу к жаровне. Лао Цань то же самое сделал с кистью и задумался. Через мгновение от тушечницы пошел пар. Тушь немного оттаяла. Лао Цань смочил кисть и начал писать. После каждых двух строчек он снова подогревал кисть. Не прошло и получаса, как письмо было готово. Он вложил его в конверт и крикнул Хуан Жэньжую:

– Письмо написано. Кто отошлет?

Ответа не последовало.

Тогда он попросил Цуйхуань:

– Позови господина Хуана!

Цуйхуань откинула портьеру и вдруг принялась неудержимо смеяться.

– Господин Те, смотрите! – тихо позвала она.

Лао Цань выглянул за занавеску и увидел, что Хуан Жэньжуй сидит на южном конце кана, обеими руками держа трубку и наклонившись всем телом к подушке. Изо рта у него текла слюна. На ноги была наброшена тигровая шкура.

Лао Цань повел глазами и вдруг заметил Цуйхуа, свернувшуюся калачиком на тигровой шкуре. Ноги она поджала под себя, руки спрятала в рукава, голова ее сползла с подушки. Оба мирно спали.

– Это не годится, – сказал Лао Цань. – Надо скорей разбудить их!

Он потряс Хуан Жэньжуя и крикнул:

– Проснитесь! Так можно простудиться!

Хуан Жэньжуй очнулся и, широко раскрыв глаза, тупо уставился на него.

– Э! Э! Письмо закончил? – наконец проговорил он.

– Закончил! – улыбнулся Лао Цань.

Хуань Жэньжуй забарахтался и встал. И тут Лао Цань увидел, как слюна, которая текла у Хуана изо рта, сломалась и рассыпалась на несколько кусочков: она давно уже превратилась в лед!

Пока Лао Цань расталкивал Хуан Жэньжуя, Цуйхуань подошла к сестре и, нащупав в складках одежды ее ноги, с силой потянула за них.

Цуйхуа проснулась и, испуганно вскрикнув:

– Что это? Что это? – начала быстро протирать глаза и приговаривать: – Ой, я чуть до смерти не замерзла!

Наконец они оба поднялись и подошли к жаровне, чтобы согреться. Но угля в жаровню никто не подкладывал, там осталась одна только зола, среди которой теплилось всего несколько угольков.

– В той комнате жаровня еще тлеет, – сказала Цуйхуань, – пойдем туда, погреемся!

Все вчетвером отправились на прежнее место. Цуй-хуа увидела, что на кане уже разложены постели. Среди них были два шелковых одеяла – из синего и красного хубэйского шелка, два больших суконных матраца и подушка, присланные из уезда.

Цуйхуа указала на них Лао Цаню:

– Взгляните. Хорошие постели?

– Слишком хорошие! – откликнулся Лао Цань и повернулся к Хуан Жэньжую. – Письмо написано. Прочти, пожалуйста!

Хуан Жэньжуй, гревшийся подле жаровни, взял письмо и внимательно прочел его от начала до конца.

– Что же, правильно! – сказал он. – Я думаю, что все должно выйти как нельзя лучше.

– Как его отослать? – спросил Лао Цань.

Хуан Жэньжуй нащупал на поясе часы и посмотрел время.

– Уже больше четырех! – произнес он. – Через какие-нибудь четверть часа наступит рассвет, и я позову рассыльного из уезда.

– В уезде все встают поздно, – возразил Лао Цань. – Лучше всего, когда рассветет, нанять кого-нибудь через хозяина. Вот только через реку трудно переправиться!

– Вчера вечером кое-кто уже переходил по льду, – ответил Хуан Жэньжуй. – Одному человеку, да еще без ноши, перейти реку сущий пустяк!

Так, греясь у огня, они разговаривали. А за беседой, как известно, время летит очень быстро. Незаметно восток посветлел. Жэньжуй позвал Хуан Шэна и велел ему найти человека, который бы отнес письмо в главный город провинции.

– До города не больше сорока ли. Если он отправится утром, а вечером принесет расписку в получении, я дам ему десять лян серебром! – прибавил он.

Через некоторое время вошел трактирный слуга с каким-то человеком.

– Это мой брат. Если господа собираются отправить письмо, он может пойти. Он уже много раз носил письма, хорошо ходит, не побоится проникнуть и в ямынь. Можете быть спокойны за него!

Хуан Жэньжуй передал ему прошение, адресованное губернатору. Тот спрятал письмо и пустился в путь.

– Теперь нам надо поспать! – сказал Хуан Жэньжуй.

Хуань Жэньжуй и Лао Цань легли по краям; сестры Цуй – в середину. Через несколько минут они уже похрапывали.

Когда они проснулись, было уже за полдень. Слуга из заведения давно дожидался сестер в передней. Он свернул уцелевшую постель и вместе с девушками направился к выходу.

– К вечеру пусть снова придут! – крикнул ему вдогонку Хуан Жэньжуй. – Мы не будем никого специально посылать за ними!

Слуга ответил:

– Хорошо. – И вышел.

Цуйхуань посмотрела на них глазами, полными слез, и воскликнула:

– Не забудьте о нас!

Жэньжуй и Лао Цань рассмеялись и кивнули.

Друзья помылись. Вскоре внесли обед. Когда трапеза окончилась, было уже больше двух часов дня, и Хуан Жэньжуй заторопился в уездное управление.

– Если придет ответ, дай мне знать! – сказал он.

– Понимаю, – ответил Лао Цань. – Не беспокойся!

Не прошло и часа после ухода Хуан Жэньжуя, как хозяин ввел человека, носившего письмо. Голова его была мокра от пота. Войдя в комнату, он вынул из-за пазухи конверт с большой сиреневой печатью. Лао Цань вскрыл его. Внутри оказалось сразу два письма: одно было написано собственноручно губернатором Чжуаном крупными иероглифами величиной с косточку персика; другое – от чиновника провинциальной канцелярии Юань Симина. В нем говорилось, что почтенный Бай сейчас служит в Тайани и туда уже послан человек, чтобы заменить его. Так что дней через шесть-семь он сможет прибыть. Губернатор надеется, что ждать его придется недолго. Когда прибудет почтенный Бай, все, несомненно разрешится. И так далее, и тому подобное.

Лао Цань прочел письмо и обратился к посыльному:

– Ты пойди отдохни, а вечером придешь за наградой. Заодно позови Хуан Шэна!

– Он пошел в ямынь вместе с господином Хуаном! – сказал хозяин гостиницы.

Лао Цань задумался: «С кем же передать эти письма? Не лучше ли самому сходить?!»

Он попрощался с хозяином, запер двери и направился к ямыню. Едва он вошел в главные ворота, как увидел множество снующих кругом чиновников и понял, что идет суд.

Он приоткрыл дверь, ведущую в зал заседания. В помещении царил полумрак. По обе стороны судебного стола стояли чиновники.

«А почему бы мне не послушать разбирательство?» – мелькнула мысль в голове Лао Цаня. И он встал за спиной одного из чиновников, так, чтобы судьи не могли его видеть.

– Урожденная Вэй! – прогремел голос судьи. – Ты должна понимать! Факт преступления установлен, тебе уже не удастся отвертеться! Ты всеми силами стараешься выгородить своего отца, говоришь, что он ничего не знал. Во всем уезде не найдется никого, кто бы не оценил твое дочернее чувство. Но ты не хочешь сказать, кто твой любовник, поэтому тебе не удастся спасти отца! Подумай, какие побуждения руководили твоим любовником: он обрек тебя на муки, а сам укрылся и не желает даже принести тебе чашки риса! Его чувства к тебе подлы и низменны, а ты готова пойти на смерть, лишь бы не выдать его! Ты готова взвалить его преступление на плечи своего старого отца. Вспомни, что говорил святой Конфуций: «Свет полон мужчин, а отец только один»[200]. Ради отца ты не уберегла даже законного мужа: так неужели теперь ты променяешь его на первого попавшегося любовника?! Признайся лучше, советую тебе.

Но снизу доносились только приглушенные всхлипывания.

– Ты все еще не желаешь признаться? – снова раздался рев с судебного стола. – Если не сознаешься, тебя снова будут пытать.

Подсудимая слабым голосом произнесла несколько фраз – что именно, Лао Цань не расслышал.

– Что она говорит? – загремело со стола.

Один из секретарей вышел вперед и доложил:

– Урожденная Вэй заявляет, что все сделала она сама. Она готова признаться во всем, что ей прикажет господин. Но придумать себе любовника она не может!

Стол содрогнулся от яростного удара.

– Развратница! Хитрая тварь! В тиски ее!

Множество людей, стоявших внизу, громко откликнулись:

– Слушаемся!

Подбежало еще несколько чиновников. Послышалось бряканье тисков о пол, раздался страшный, душераздирающий вопль.

Гнев волной поднялся в сердце Лао Цаня. Забыв о том, что он находится в судебном зале, он растолкал людей, стоявших перед ним, и громко закричал:

– Пустите! Дайте мне пройти.

Чиновники мгновенно расступились.

Лао Цань вышел на середину и увидел, что один из чиновников, схватив девушку за волосы, поднимает ее голову вверх, а другой зажимает ее пальцы в тиски.

Лао Цань быстро приблизился и оттолкнул обоих:

– Оставьте ее!

Крупными шагами он подошел к возвышению. За столом сидели двое. На нижнем месте – Ван Цзыцзинь, на верхнем… Лао Цань понял, что это Ган Би. Он поклонился ему.

Увидев Лао Цаня, Ван Цзыцзинь поспешно встал. Но Ган Би не знал, кто это, и даже не подумал подняться.

– Кто ты такой? – заорал он. – Как смел ворваться в зал заседаний? Взять его!

Тот, кто хочет узнать, что произошло с Лао Цанем и каковы были дальнейшие события, пусть прочтет следующую главу.

Итак, едва Лао Цань увидел, что девушку начинают пытать, как он пробился вперед и потребовал, чтобы ее оставили в покое. Ган Би не знал, кто такой Лао Цань. Заметив, что тот одет в синее платье и маленькую шапку[201], он велел схватить его. Но чиновники, увидевшие, как начальник уезда встал при появлении Лао Цаня, поняли, что для этого наверняка есть свои основания. Хотя они и ответили: «Слушаемся!» – никто из них не двинулся с места.

Лицо Ган Би исказилось от ярости, он что-то прохрипел. Но Лао Цань решил вдоволь посмеяться над ним.

– Ты лучше не спрашивай, кто я такой, – тихо произнес он, – а дай мне сначала сказать несколько слов. Если я буду говорить неправильно, тогда ты прибегнешь к пыткам. Ты всегда сможешь дать мне несколько палок или поставить меня в тиски – я не буду в обиде. Позволь спросить: зачем ты применяешь пытки и кандалы (в сущность судебного разбирательства я пока не вдаюсь!) к полуживому старику и невинной девушке? Или ты боишься, что они убегут из тюрьмы? Этими орудиями пыток, годными лишь для бандитов, ты мучишь честных людей! Где тут справедливость, где милосердие?

Ван Цзыцзинь не знал, что уже получен ответ от губернатора, и решил, что Лао Цань собрался один мериться силами с Ган Би. Не посмев выйти из-за стола, он испуганно вскричал:

– Господин Бу! Прошу вас посидеть в приемной. Здесь идет суд, разговаривать неудобно!

Ган Би онемел от ярости. Вытаращив глаза, он слушал, как Ван Цзыцзинь называет Лао Цаня господином. Он почувствовал, что тут дело нечисто, и не решился больше перечить.

Лао Цань понял, что Ван Цзы-цзинь попал в затруднительное положение. Повернувшись, он подошел к нему и поклонился. Цзыцзинь поспешно ответил на приветствие и снова начал:

– Прошу вас посидеть в приемной…

– Не спешите! – остановил его Лао Цань. Он извлек из рукава письмо губернатора Чжуана и обеими руками поднес его Ван Цзыцзиню.

Цзыцзинь увидел сиреневую печать, и лицо его засияло радостной улыбкой. Он почтительно принял письмо, распечатал его, пробежал глазами и начал громко читать:

– «Для всеобщего сведения. Наместнику Бай Ци приказано прибыть к вам. Прошу срочно передать правителям Вану и Гану высочайшее повеление не злоупотреблять пытками. Отца и дочь Вэй отпустить домой на поруки до прибытия наместника Бая в ожидании вторичного расследования. С почтением, ваш младший брат Яо».

Ван Цзыцзинь передал письмо Ган Би и громко воскликнул:

– Получено письмо губернатора с высочайшим повелением: прекратить пытки над стариком Вэем и его дочерью; отпустить их на поруки домой до тех пор, пока не прибудет господин Бай для вторичного расследования!

– Слушаемся! – раздался хор голосов под возвышением, и вслед за этим донесся громкий крик: – Прекратить пытки! Прекратить пытки!

Чиновники бросились к старику и девушке, сняли с них кандалы и железные ошейники. Затем они заставили подсудимых удариться лбом о пол и воскликнуть:

– Благодарим губернатора за великую милость! Благодарим за милость господ Гана и Вана!

После того как Ган Би прочел письмо, ему оставалось только молча кусать губы от бешенства. Теперь же, когда он услышал, что его вместе с Ван Цзыцзинем благодарят за милость, ему показалось, будто его ножом резанули по сердцу. Он не мог больше сидеть за столом, встал и вышел в заднее помещение.

Ван Цзыцзинь почтительно сложил руки перед Лао Цанем:

– Будьте добры, подождите меня в приемной. Я передам дела и приду к вам!

Лао Цань тоже сложил руки:

– Прошу вас, господин, вершить справедливость без меня. У меня еще есть кое-какие дела, так что позвольте распрощаться!

С этими словами он покинул зал заседаний и, довольный, вышел из ямыня.

Тем временем Ван Цзыцзинь приказал секретарю поскорее найти поручителя для старика Вэя и его дочери, чтобы в тот же вечер можно было отпустить их домой. Секретарь повиновался и, ударив в гонг, закрыл заседание.

Лао Цань возвращался в гостиницу, охваченный радостным чувством. «Когда я прежде слышал о жестокостях Юй Сяня, – думал он, – я ничего не мог сделать с ним. Сегодня же я собственными глазами увидел жестокого сатрапа и одним письмом спас две человеческие жизни. Это приятнее, чем съесть корень женьшеня!»

Так, весело размышляя, он незаметно вышел из городских ворот. Перед ним высилась речная дамба.

Лао Цань поднялся на нее и увидел, что Хуанхэ окончательно замерзла и стала похожа на широкую дорогу, по которой взад и вперед сновали крошечные повозки.

«Все равно вещи сгорели, – мелькнула у него мысль. – Теперь я ничем не связан и завтра могу налегке вернуться в главный город провинции. Надо бы пойти собраться». Но тут же заколебался: «Юань Си-мин в письме просил меня высказать свои соображения господину Баю, когда он прибудет. Конечно, Бай Ци и сам справится: дело мастера боится; но все-таки кое-что может от него ускользнуть. Не будет ли мой отъезд означать, что я пустился по пути наименьшего сопротивления? Надо подождать еще несколько дней, а там посмотрим!»

С мыслями об этом он добрался до своей гостиницы и, войдя в ворота, увидел множество людей, которые копались в пожарище, вытаскивая из пепла обгоревшие предметы. Рядом лежала целая груда уже собранных вещей, преимущественно обгорелых тряпок. Лао Цань не стал смотреть на них и пошел к себе в комнату.

Через два с лишним часа вдруг появился возбужденный Хуан Жэньжуй.

– Великолепно! Замечательно! – воскликнул он еще с порога. – Этот чумной Ган, ретировавшись из зала суда, немедленно велел слугам собирать вещи и хотел отправиться в провинцию! Ван Цзыцзинь знал, что губернатор очень доверчив, и испугался, как бы тот, вернувшись в провинцию, не выкинул еще какой-нибудь шутки. Поэтому он изо всех сил старался удержать Ган Би: «Губернатор писал лишь о том, что он послал почтенного Бая для вторичного расследования, и не велел вам возвращаться в провинцию. Дело еще не закончено, вам ни в коем случае нельзя уезжать. Если вы самовольно сложите с себя обязанности, это будет прямым вызовом губернатору! Боюсь, что этим вы нарушите собственный принцип искреннего уважения к начальству!» Тот подумал-подумал и вынужден был проглотить пилюлю. Ван Цзыцзинь хотел пригласить вас на обед. Я сказал ему: «Не надо. Лучше послать отборных кушаний господину Бу в гостиницу, а я с удовольствием составлю ему компанию!» Сейчас я и прибыл с этим поручением. Как вы смотрите на это?

– Неплохо придумано! – воскликнул Лао Цань. – Тебе хочется поесть на даровщину, а я должен отдуваться. Ты, однако, самоуверен. Я не приму угощения: посмотрим, что ты тогда станешь кушать!

– Ну что ж, если ты способен – отказывайся! Я поголодаю вместе с тобой.

Пока они шутили, в воротах показался человек в шапке с красными кистями, державший в руках визитные карточки. За ним шел носильщик, который тащил на коромысле две больших коробки с едой. Человек добрался до передней половины дома, откинул портьеру и вошел.

Взглянув на Лао Цаня, он обратился к Хуан Жэнь-жую:

– Это господин Те?

– Совершенно точно, – ответил Хуан.

Слуга шагнул вперед и почтительно согнул колено:

– Мой хозяин просил передать, что в его презренном уезде нет порядочных блюд. Он посылает вам немного грубой пищи. Прошу вас, господин, не взыщите!

– В этой гостинице вполне подходящая еда! – заметил Лао Цань. – Напрасно ваш господин беспокоился. Будьте добры, отнесите угощение назад; вы сможете послать его кому-нибудь другому.

Слуга запротестовал:

– Мне приказано во что бы то ни стало передать это вам лично. Я не смею отнести угощение назад: хозяин будет ругать меня!

Хуан Жэньжуй положил на стол лист узорчатой почтовой бумаги, снял колпачок с кисти и сказал слуге:

– Вели им отнести коробки в кухню!

Слуга открыл крышки и стал просить господ взглянуть. Там оказался великолепный набор блюд из акульих плавников.

– Обыкновенную пищу и то принимать неудобно, – сказал Лао Цань, – а такой роскошный обед и подавно!

Но Хуан Жэньжуй уже написал ответ и передал его слуге.

– Это ответ от господина Те, – промолвил он. – Когда вернешься, поблагодари!

Он велел Хуан Шэну дать связку медных денег слуге и двести монет носильщику. Слуга дважды низко поклонился.

Хуан Шэн вынес лампу. Не прошло и получаса, как пришли Цуйхуа и Цуйхуань. Их слуга, не дожидаясь приказа, втащил в комнату два узла с вещами.

– Как быстро у вас делают постели! – удивился Хуан Жэньжуй. – Ведь и дня не прошло!

– У нас были готовые! – пояснила Цуйхуа. – Хозяйка решила, что и такие сойдут.

Вошел Хуан Шэн и спросил, подавать ли обед.

– Подавай! – ответил Хуан Жэньжуй.

Через несколько минут на столе появились тарелочки.

– Сегодня северного ветра нет, а все равно холодно! – заметил Хуан. – Надо поскорее влить в себя несколько рюмочек горячего вина! Нынче у нас радость, так что можно выпить побольше!

Девушки взяли саньсяньцзы[202] и спели две застольные песенки.

– Хватит петь, – прервал их наконец Хуан Жэньжуй. – Вы тоже должны выпить!

Увидев, что друзья возбуждены, Цуйхуа спросила:

– Вы, вероятно, так веселы потому, что вернулся человек, носивший письмо губернатору?

– Не только поэтому! – воскликнул Хуан Жэй-жуй. – Я думаю, что старик Вэй с дочерью уже дома! – И он охотно, не упустив ни одной подробности, рассказал обо всем девушкам.

Сестры тоже пришли в неописуемую радость, а о самом Хуане и говорить нечего.

Цуйхуань слушала рассказ Хуан Жэньжуя и все время весело смеялась. Но потом вдруг снова нахмурила свои изогнутые, словно ива, брови и замолчала. Что же опечалило ее? Узнав о том, что губернатор послушался совета Лао Цаня, она решила, что Лао Цань и ей поможет и обещание его не было шуткой – ему можно верить. Но затем она стала размышлять: конечно, они все могут… но кто знает, серьезно ли они говорили вчера вечером? Может быть, они просто посмеялись? Если надежды ее не оправдаются, она погибла: спасения ждать неоткуда. Эти мысли и заставили ее нахмуриться. Девушка думала, что в конце этого года хозяйка непременно продаст ее. А этот Куай Второй ужасно жесток: рано или поздно он убьет ее. И по лицу девушки разлилась мертвенная бледность. Она подумала о том, что вот она, девушка из хорошей, честной семьи, дошла до такого унизительного состояния. «Лучше было умереть!» И в ее плотно сдвинутых бровях засветилась решимость. Но когда она умрет – а в этом нет ничего невозможного, – кто будет растить ее шестилетнего брата? Неужели он тоже должен умереть от голода? А если они оба погибнут, некому будет приносить жертвы предкам и существование рода прекратится… Нет, она не имеет права умирать! От этих мыслей слезы градом покатились по ее щекам, хотя она всеми силами старалась сдержаться. Девушка поспешно принялась утирать их платком.

– Как тебе не стыдно! – вскричала Цуйхуа. – Господа веселятся, а ты ревешь!

Хуан смотрел на девушку, но, по-видимому, еще не осознав, что произошло, продолжал смеяться.

Лао Цань понимающе кивнул головой.

– Не надо терзать себя сомнениями, – сказал он, – мы непременно поможем тебе.

– Ладно, ладно! – присовокупил Хуан Жэньжуй. – Господин Те одним движением руки спасет тебя! Не принимай всерьез то, что я тебе вчера вечером говорил!

Его слова испугали Цуйхуань, и она еще острее почувствовала, что опасения ее не напрасны. Она хотела расспросить Хуан Жэньжуя, но в этот момент вошел Хуан Шэн с каким-то незнакомым человеком. Поклонившись Хуан Жэньжую, он передал ему красный пакет. Жэньжуй принял конверт, вскрыл его, посмотрел, что там, и спрятал за пазуху.

– Все ясно! – сказал он и рассмеялся еще громче.

– Прошу господина выйти на минутку! – произнес Хуан Шэн.

Жэньжуй удалился.

Примерно через полчаса он вернулся и застал всех сидящими друг против друга в глубоком молчании.

Жэньжуй еще больше развеселился. Тем временем слуга из уезда подошел к Лао Цаню и поклонился:

– Мой хозяин велел забрать постель, которую я принес вам вчера!

Лао Цань встревожился: «Что это значит? На чем же я буду спать?» Но вещь была чужая и задерживать ее было неудобно.

– Забирай! – сказал он, ничем не проявив своего недовольства.

Слуга шагнул к кану, взял постель и вышел.

– Сегодня у нас было очень радостное настроение! – вдруг услышал Лао Цань голос Хуан Жэньжуя. – Но Цуйхуань не веселилась, поэтому я тоже расстроился. Вина мы больше пить не будем, тарелки можешь забирать!

Хуан Шэн унес тарелки.

Тут растерялись не только девушки, даже Лао Цань почувствовал некоторое удивление.

Вошел Хуан Шэн со слугой из заведения. Слуга начал сворачивать постель Цуйхуань.

– Что случилось? Что случилось? – прерывающимся голосом воскликнула девушка. – Почему вы не хотите оставлять меня здесь?

– Я ничего не знаю. Мне сказали только, чтобы я унес постель! – ответил слуга.

Цуйхуань не выдержала. Она поняла, что ее ожидает что-то ужасное. С плачем она повалилась на колени перед Хуан Жэньжуем.

– Виновата! Господа! Неужели вы не защитите меня? Если я не нравлюсь вам, мне не жить на свете!

– Ты мне очень нравишься! Откуда ты взяла, что не нравишься? – возразил Хуан Жэньжуй. – Но только я не касаюсь твоих дел. Попроси хорошенько господина Те!

Цуйхуань бросилась в ноги Лао Цаню:

– Спасите же хоть вы меня!

– От чего я должен тебя спасать? – не понял Лао Цань.

– Раз забирают постель, значит, хозяйка уже обо всем знает! – воскликнула девушка. – Не зря она требует меня так рано назад, завтра она отошлет меня на край света! Неужели она посмеет тягаться с чиновниками? У нее только один выход – увезти меня!

– Она правильно говорит! – сказал Лао Цань. – Брат Жэньжуй, ты должен изобрести способ оставить ее здесь. Если она вернется к содержательнице, будет трудно выполнить задуманное!

– Что говорить! – промолвил Хуан Жэньжуй. – Конечно, ее нужно оставить. Но кто, кроме тебя, может сделать это?

Лао Цань поднял Цуйхуань с колен.

– Послушай, – сказал он Хуан Жэньжую. – Я что-то не понимаю тебя. Неужели твое вчерашнее обещание нельзя принимать всерьез?

– Я уже обдумал дело до конца и решил не вмешиваться, – отвечал Хуан Жэньжуй. – Если хочешь вывести проститутку на правильный путь, так сам за это и отвечай. А раз ты не признаешь ее своей, то я и подавно. Что говорить? Выкупить ее, конечно, можно, а куда мы потом ее денем? Если мы поселим ее в гостинице, то все непременно станут говорить, что это я ее выкупил. А я только что получил сравнительно хорошую должность, мне многие завидуют, почему бы им не донести губернатору? Тогда мне больше не служить в Шаньдуне! Чем я смогу оправдаться? Нет, я решительно отказываюсь что-либо делать!

Лао Цань подумал и понял, что рассуждения Хуана не лишены оснований. Он не видел никакого выхода из создавшегося положения, и это окончательно сбило его с толку. К тому же Цуйхуань не переставала заливаться слезами, что еще больше усиливало его смущение.

– Хоть ты, может быть, и прав, – обратился он наконец к Хуан Жэньжую, – но все-таки необходимо придумать какой-нибудь способ!

– Ты сам придумай, – возразил Хуан Жэньжуй. – А я с удовольствием помогу тебе!

Лао Цань погрузился в раздумье: действительно, выхода не было.

– Я один ничего не могу придумать! – произнес он. – Надо, чтобы все думали!

– У меня есть один способ, – промолвил Хуан Жэньжуй. – Но ты все равно не сможешь им воспользоваться, так что лучше отказаться от него.

– Расскажи! – потребовал Лао Цань. – Я что-нибудь постараюсь сделать.

– Надо заявить, что она нужна тебе; только в этом случае дело увенчается успехом!

– Даже если я и заявлю, это ничего не даст! – ответил Лао Цань.

– Конечно, если ты заявишь об этом устно, ничего не выйдет! – воскликнул Хуан Жэньжуй. – Допустим, я соглашусь помочь тебе и скажу всем, что тебе она нужна. Кто мне поверит? Нужно, чтобы ты собственной рукой написал прошение и дал его мне. Тогда я смогу тебе помочь.

– Нет, это не годится! – сказал Лао Цань.

– Вот видишь, я же сказал, что ты не сможешь воспользоваться моим способом. Разве не правда?

Лао Цань заколебался.

Сестры начали горячо умолять его:

– Окажите нам эту небольшую услугу!

– А как писать прошение? И кому? – сдался наконец Лао Цань.

– Разумеется, Ван Цзяцзиню. Скажите, что встретили падшую девушку из честной семьи, пожалели и хотите вытащить ее из грязи и взять себе в наложницы. Попросите у него поддержки, пообещайте заплатить за нее, сколько причитается… и так далее. Это письмо даст мне возможность действовать. А потом вы можете распоряжаться ею, как угодно: отослать или выдать замуж. Я со своей стороны тоже постараюсь не придавать делу излишней огласки. Что другое вы можете предложить?

Лао Цань не успел ответить, как вошел Хуан Шэн:

– Барышня Цуйхуань, прошу пожаловать за мной. Вас спрашивает кто-то из заведения!

Цуйхуань так испугалась, что душа ее едва не улетела на небеса. Она стала умолять Лао Цаня написать письмо. Цуйхуа побежала в другую комнату и вернулась с бумагой, кистью и тушечницей. Обмакнув кисть в тушь, она подала ее Лао Цаню.

Лао Цань взял кисть и вздохнул.

– Ну справедливо ли это? – сказал он Цуйхуань. – Ради твоего спасения я должен собственноручно писать на себя донос!

– Я тысячу раз земно поклонюсь вам! – воскликнула девушка. – За одну неприятность вам воздастся семь лет счастья на небесах!

Но Лао Цань уже написал на бумаге все, о чем только что говорилось.

Передав прошение Хуан Жэньжую, он шутливо молвил:

– Моя служебная карьера давно уже кончилась. Если будешь плохо стараться, вина падет на тебя!

Жэньжуй взял письмо и вручил Хуан Шэну со словами:

– Через некоторое время отнесешь в уезд!

Пока Лао Цань писал письмо, Хуан Жэньжуй что-то долго шептал на ухо Цуйхуа.

Хуан Шэн взял письмо и приблизился к Цуйхуань:

– Твоя содержательница ждет тебя: хочет о чем-то поговорить. Идем скорей!

Но Цуйхуань ни за что не хотела двинуться с места и умоляюще, словно прося защиты, смотрела на Хуан Жэньжуя.

– Иди! – сказал Хуан. – Ничего страшного с тобой не случится. Я отвечаю!

Цуйхуа поднялась и взяла девушку за руку:

– Сестричка Хуань, я пойду вместе с тобой, успокойся! Успокойся!

Цуйхуань ничего не оставалось, как распрощаться и выйти.

Хуан Жэньжуй лег на кан и закурил, продолжая время от времени переговариваться с Лао Цанем. Прошло около часа. Хуан Жэньжуй вдоволь накурился.

– Прошу господ последовать в дальние покои! – внезапно раздался голос Хуан Шэна, вошедшего в комнату в большой новой шапке.

– А! – тотчас отозвался Хуан Жэньжуй. Он встал и потащил за собой Лао Цаня. – Пойдем посидим там!

– Откуда появилось это «там»? – удивленно спросил Лао Цань.

– Эти комнаты освободились сегодня! – ответил Хуан Жэньжуй.

Оказывается, передняя половина гостиницы состояла из двух частей, в каждой из которых было по три комнаты. Жэньжуй жил в западной части, а восточная была занята другим постояльцем. В тот день он съехал, отправившись за реку, и комнаты освободились.

Хуан Жэньжуй и Лао Цань, взявшись за руки, пошли в восточный флигель и поднялись по ступенькам. Кто-то заблаговременно откинул дверную занавеску. Они увидели квадратный стол, накрытый скатертью, на котором горели две красные[203] восковые свечи. На полу лежал красный ковер. Они вошли в комнату. В восточной стороне ее виднелся еще один квадратный стол, тоже покрытый скатертью. Возле него – два стула в чехлах. Весь стол был уставлен фруктами и закусками, еще заманчивее тех, которые они только что ели. С западной стороны была отгорожена еще одна комната; вход в нее был закрыт красной суконной портьерой.

– По какому случаю вы устроили весь этот маскарад? – удивленно проговорил Лао Цань.

Словно в ответ, Хуан Жэньжуй громко закричал:

– Выходите вместе с невестой! Встречайте господ!

Портьера неожиданно распахнулась, и из-за нее показались слева – нянька, а справа – Цуйхуа, которые вели за руки какую-то красавицу. На ней были курточка из красного и синего шелка и ярко-зеленые штаны, прикрытые сверху розовой юбкой.

Опустив голову, украшенную цветами, она медленно шла вперед, к красному ковру.

Лао Цань взглянул пристальнее и вдруг обнаружил, что это Цуйхуань.

– Что вы задумали? – во весь голос воскликнул он. – Ни в коем случае!..

– Ты собственноручно изложил на бумаге свое желание. К чему снова хитрить? – посмеиваясь, ответил Хуан Жэньжуй. И, не дав Лао Цаню произнести ни слова, стал усаживать его на стул. Тот отчаянно упирался.

Цуйхуань тем временем стояла на коленях и отвешивала ему земные поклоны. Лао Цаню не оставалось ничего другого, как ответить на приветствие.

– Господин Хуан, прошу садиться, – сказала нянька. – Благодарим вас за милостивое сватовство!

Цуйхуань снова поклонилась до земли – на этот раз Хуан Жэньжую.

– Ну что вы, как я смею! – воскликнул Хуан и проделал ответную церемонию.

Молодоженов ввели в следующую комнату. Здесь их, кланяясь и поздравляя, встретила Цуйхуа. Нянька и остальные, закончив свои приветствия, удалились. Жэньжуй потащил Лао Цаня в глубину комнаты.

Оказывается, здесь уже были приготовлены постели: два одеяла из красного и зеленого хубэйского шелка, два матраца из красного с зеленым сукна и две подушки. Перед каном висел полог, скроенный из красно-фиолетовой лушаньской[204] чесучи. На столе лежала красная бархатная скатерть, на которой стояли две красные восковые свечи. Со стены ниспадали две вертикальные красные надписи:

Лао Цань мгновенно узнал почерк Хуан Жэньжуя. Мазки туши еще не успели просохнуть.

– А ты, оказывается, порядочный мошенник! – рассмеялся Лао Цань. – Это текст надписей, которые висят в храме Юэлаосы[205] на озере Сиху! Ты их списал!

– По-моему, они очень неплохо сложены. Или я ошибаюсь? – лукаво сощурился Хуан.

Вслед за этим он вытащил из-за пазухи красный пакет, который ему только что принесли из уезда, и вручил его Лао Цаню.

– Смотри! Это старая купчая на твою невесту. А это новая. Все подношу тебе. Ну как, справился твой глупый брат с порученным делом?

– В таком случае очень признателен тебе! – облегченно вздохнул Лао Цань. – Но к чему тебе было загонять меня в этот тупик?

– Разве я не написал тебе: «При установлении дел человека в предшествующем рождении не должна забываться женитьба»? Мой план относительно Цуйхуань был таков: если спасать человека, надо спасать его до конца. Иначе получается как-то не совсем надежно. К тому же и для тебя здесь большого ущерба нет. Все проблемы в Поднебесной надо было так решать! Не прогадали бы! – И Хуан заливисто рассмеялся. – Нечего попусту слова тратить! – наконец спохватился он. – У всех давно уже животы подвело, пора садиться за стол!

Хуан Жэньжуй подхватил Лао Цаня, Цуйхуа – невесту, и потребовали, чтобы те сели вместе за передний край стола. Но Лао Цань отказался наотрез и настоял на том, чтобы сесть, как обычно, друг против друга. Нечего и говорить, что на этом пиру каждый радовался своему. Навеселившись вдоволь, все разошлись по своим комнатам, чтобы лечь спать – но об этом не стоит подробно рассказывать.

Надо сказать только, что Лао Цань, которого так внезапно женили, остался недоволен собой и решил отплатить Хуан Жэньжую. Он заметил, как Цуйхуа прошлым вечером мерзла, а сама закрывала ноги Хуана тигровой шкурой; видел и то, какое участие приняла она в деле Цуйхуань. Говоря по справедливости, она тоже была хорошей, честной девушкой и ее следовало вытащить из грязи. Лао Цань решил дождаться первого же удобного случая и осуществить свой план.

На следующий день Хуан Жэньжуй прибежал к ним в комнату и начал подсмеиваться над Цуйхуань:

– Ну как, удобно было спать на уголке кана?

– Всем этим я обязана вашей великой добродетели, господин Хуан! – воскликнула девушка. – Погодите, я непременно поставлю перед своими предками табличку и буду молиться, чтобы небо даровало вам долголетие и высокий чин!

– Что ты! Разве я достоин? – смущенно пробормотал Хуан и обратился к Лао Цаню: – Вчера Ван Цзы-цзинь выложил триста лян серебром из собственного кармана. Вот я и хочу отправиться сейчас в ямынь, чтобы вернуть за вас долг. Одежду и постели тоже прислал Ван Цзыцзинь. Вы не стесняйтесь! Если даже захотите вернуть ему деньги, он ни за что не примет!

– Ну, на что это похоже? – укоризненно произнес Лао Цань. – Заставлять человека так тратиться! Прошу вас, поблагодарите его, по крайней мере, от моего имени, а потом я постараюсь все возместить!

Хуан Жэньжуй ушел в уездное управление.

Лао Цань счел, что имя Цуйхуань слишком вульгарно, и решил отныне не называть ее так, а переставить иероглифы наоборот: Хуаньцуй[206]. Кроме того, он придумал ей прозвище – значительно благороднее прежнего. Вечером он приказал слуге найти ее брата. Увидев, что одежда на мальчике рваная, он дал ему несколько лян серебра с тем, чтобы Ли Пятый купил для него новую одежду.

Время бежало быстро. Незаметно прошло пять дней. В одно прекрасное утро, когда Хуан Жэньжуй ушел в уездное управление, а Лао Цань сидел в гостинице и учил Хуаньцуй читать, вошел слуга и доложил:

– Прибыл господин Ван из уезда!

Через несколько минут показался паланкин Ван Цзы-цзиня. Лао Цань вышел к дверям гостиной, чтобы встретить начальника уезда. Ван Цзыцзинь вошел, и они сели, как подобает хозяину и гостю.

– Скоро приедет почтенный Бай, – сказал Ван Цзы-цзинь. – Я должен его встречать, а пока решил зайти поздравить вас и поболтать немного.

– За многочисленные добрые дела, которые вы совершили для меня позавчера, я попросил брата Жэнь-жуя принести вам мою благодарность. Поскольку господин Ган все еще находится в управлении, мне было неудобно самому являться к вам с изъявлением признательности. Надеюсь, вы простите меня!

– Ну что вы! Как можно! – укоризненно воскликнул Ван Цзыцзинь.

По приказу вышла новобрачная, чтобы приветствовать гостя. Цзыцзинь вручил ей в качестве свадебного подарка несколько украшений.

Вдруг в комнату, словно вихрь, влетел рассыльный:

– Его превосходительство Бай уже прибыл. На том берегу сошел с паланкина и идет сюда по льду!

Ван Цзыцзинь торопливо сел в паланкин и поспешил навстречу.

Что случилось потом, вы можете узнать из следующей главы.

Итак, Ван Цзыцзинь поспешил навстречу Баю, к реке. В это время почтенный Бай уже поднялся на берег. Ван Цзыцзинь приблизился, передал наместнику шоубэнь[207] и почтительно согнул колено.

– Ваше превосходительство, вероятно, устали! – произнес он.

Бай ответил на приветствие:

– Зачем было встречать меня? Я и сам явился бы в ваш ямынь!

– Что вы, что вы! – смущенно пробормотал Ван Цзыцзинь.

У реки приютилась чайная с вывешенным над дверьми разноцветным куском шелка. Ван Цзыцзинь предложил Баю посидеть там.

– Господин Те уехал? – спросил Бай.

– Еще нет. Он ждал, пока ваше превосходительство прибудет, хочет, наверное, что-то сказать вам. Я только что от него.

Бай удовлетворенно кивнул головой:

– Очень хорошо. Но пока мне неудобно отправляться к нему с визитом: не хочу возбуждать подозрений господина Гана!

Не успели они выпить и по глотку чая, как из уезда прибыл паланкин с эскортом. Господин Бай сел в паланкин и направился в уездное управление. Не обошлось, конечно, без флагов, хлопушек, музыки, торжественного открывания ворот и прочих вещей. Когда Бай наконец оказался в управлении, его провели в западный зал и усадили.

Ган Би, разодетый в парадную форму и чиновничью шапку, уже ждал его. Передав шоубэнь, он попросил аудиенции.

После обычных приветствий Бай поинтересовался ходом дела старика Вэя и вдовы Цзя. Ган Би с довольным видом подробно рассказал обо всем и в конце добавил:

– От губернатора пришло письмо, не знаю, кто наговорил ему разной чепухи. На мой взгляд, дело это совершенно ясное и не оставляет никаких сомнений. Старик Вэй очень богат. Он пытался подсунуть мне тысячу лян, но я не взял. Тогда он подкупил какого-то негодяя, тот отправился к губернатору и, как говорится, выдал черное за белое. Говорят, что это был торговец лекарствами. За изрядное вознаграждение он написал письмо губернатору. А теперь, разбогатев, купил проститутку и поселился за городом. Я слышал, ему обещали еще несколько тысяч в случае прекращения дела. Поэтому он не уехал и терпеливо дожидается денег. Мне кажется, этого человека тоже нужно допросить – когда выяснится, что он подкуплен, у нас прибавятся улики!

– Ваше мнение совершенно справедливо, – сдержанно молвил Бай. – Но я должен сегодня ознакомиться с делом, а завтра допросить обвиняемых. Вот тогда и поговорим. Вполне возможно, что придется последовать вашему предложению, этого я еще не знаю, во всяком случае, пока судить не смею. При вашей мудрости и прямоте всякая мысль еще в груди приобретает твердость бамбука, разумеется, в этих условиях ошибка исключена. А мои способности ничтожны, мне остается только обсуждать дело и осторожно выдвигать различные предположения, к тому же вряд ли безошибочные. И если бы таких ошибок оказалось не столь много, я мог бы считать это для себя большим счастьем! – И он заговорил о том, как красив пейзаж в провинции.

Поужинав, Бай вернулся в свою комнату и дважды внимательно прочел все документы, относящиеся к делу. Затем он передал слуге приказ, повелевающий на следующий день всем явиться на допрос.

Утром в назначенное время привратник доложил:

– Обвиняемые приготовлены. Прошу, ваше превосходительство, дать указания, когда открывать заседание: сегодня вечером или завтра утром?

– Раз люди и документы готовы, заседание начнем сейчас же, – ответил Бай. – За судебным столом приготовьте три места, больше ничего не нужно!

Ган Би и Ван Цзыцзинь поспешно выступили вперед и склонились:

– Просим, ваше превосходительство, поступать так, как сочтете удобным. Мы не смеем вести расследование вместе с вами. Мы не годимся для решения столь сложной задачи, поэтому просим позволения удалиться.

– Что вы говорите! – воскликнул Бай. – Я глуп и невежествен, чтобы разбирать подобное дело, и очень надеюсь, что вы поможете мне!

После этого чиновники не посмели больше демонстрировать свою скромность.

Через некоторое время материалы допроса были приготовлены. В дверях показался секретарь, который попросил наместника Бая, Ван Цзыцзиня и Ган Би последовать в зал заседаний. Все трое, в чиновничьих одеждах и шапках, поднялись на возвышение и расположились за столом. Господин Бай взял красную кисть и приказал первым ввести истца – Цзя Ганя. Охрана втащила его и поставила на колени перед судебным столом.

– Твое имя Цзя Гань? – спросил Бай.

– Да, – последовал ответ.

– Сколько лет тебе исполнилось в нынешнем году?

– Семнадцать.

– Ты приходился родным сыном погибшему Цзя Чжи или просто наследником?

– Я племянник его жены. Был взят к нему в дом.

– Давно ли ты получил право наследования?

– На другой день после того, как отец был отравлен. Надо было хоронить его. Обряжать труп было некому. Тогда род решил назначить меня наследником, чтобы я взял на себя все хлопоты по похоронам…

– Когда чиновники из уезда производили следствие, ты был на месте?

– Да, был.

– Когда труп укладывали в гроб, ты собственными глазами видел его?

– Собственными глазами.

– Какого цвета было лицо у трупа?

– Белое-белое, как у обычного мертвеца.

– А не проступали на нем синие или фиолетовые пятна?

– Не видел.

– Кости были твердыми?

– Нет, не твердыми.

– Значит, скелет не окостенел… А ты не проверял, в груди не чувствовалось дыхания?

– Люди трогали: говорили, что нет.

– Когда ты узнал о том, что в начинке «лунных лепешек» был мышьяк?

– Я узнал об этом на другой день после похорон.

– Кто это заметил?

– Моя старшая сестра.

– А как она это выяснила?

– Она, конечно, не знала, что в «лунные лепешки» положен мышьяк! Просто она заподозрила, что с лепешками что-то неладное, – взяла разломила и увидела в них красные точки. Спросила у людей, что это такое, ей сказали: мышьяк. Позвала хозяина аптеки, чтобы тот как следует поглядел; он тоже сказал, что мышьяк. Отсюда она и узнала, что их отравили мышьяком.

– Понятно. Увести! – промолвил Бай. Сделав кистью красную пометку, он приказал: – Вызовите хозяина лавки «Четыре красавицы»!

Охрана ввела хозяина.

– Как твое имя? – спросил господин Бай. – Что ты делаешь в лавке «Четыре красавицы»?

– Меня зовут Ван Футин. Я хозяин лавки.

– Сколько «лунных лепешек» заказывала тебе семья Вэй?

– Двадцать цзиней.

– Начинку прислали из семьи Вэй?

– Да.

– Сколько лепешек получилось на двадцать цзиней?

– Восемьдесят три.

– Они заказывали тебе лепешки с одной начинкой или с двумя?

– С одной. Засахаренный кунжут с ядрышками от персиковых косточек.

– А сколько видов начинки продается в вашей лавке?

– Много!

– Есть ли у вас начинка из засахаренного кунжута с ядрышками персика?

– Есть.

– Какая начинка лучше: ваша или та, что была сделана в их доме?

– Их лучше.

– Чем она лучше?

– Я точно не знаю. Мастер, который пек лепешки, говорил, что у них продукты лучше: и ароматнее, и слаще.

– Значит, твой мастер пробовал эту начинку и не почувствовал яда?

– Не почувствовал.

– Понятно. Увести! – сказал Бай и, сделав кистью еще одну красную отметку, произнес: – Ввести Вэй Цзяня!

Приблизившись к столу, старик упал на колени и несколько раз ударился головой об пол:

– Ваше превосходительство! Напрасно обвинен!

– Я не спрашиваю тебя, напрасно ты обвинен или нет! – прервал его Бай. – Слушай, что я буду тебя спрашивать. Когда тебе не задают вопросов, говорить не смей.

Чиновники, стоявшие по обе стороны судебного стола, громко рявкнули.

Вы спросите, зачем они это сделали? Во всех уездных управлениях, когда идет судебное заседание, чиновники время от времени издают дружный крик. Это называется «поддержать авторитет суда». Преступник испугается и в страхе может во всем сознаться. Никто не знает, со времени какой династии установился этот обычай, но во всех восемнадцати провинциях его переняли. Теперь, когда над Вэй Цзянем тяготело страшное обвинение, чиновники изо всех сил старались «поддержать авторитет суда» и устрашить преступника.

Но не будем говорить о пустяках. Тем временем господин Бай спросил Вэй Цзяня:

– Сколько «лунных лепешек» ты заказал?

– Двадцать цзиней, – ответил тот.

– Сколько ты послал в семью Вэй?

– Восемь.

– Посылал ли ты лепешки еще кому-нибудь?

– Четыре цзиня послал в семью тестя своего сына.

– А остальные восемь цзиней?

– Сами ели.

– Есть ли здесь кто-нибудь из тех, кто ел эти лепешки?

– Всему дому давали. Из тех, которые сейчас пришли, все до единого ели!

Господин Бай повернулся к рассыльному:

– Проверь, сколько человек пришло с Вэй Цзянем. Привести всех сюда!

Через несколько минут перед судейским столом были поставлены на колени трое: один пожилой человек и двое помоложе.

Рассыльный доложил:

– Это управляющий семьи Вэй и двое работников.

– Вы все ели «лунные лепешки»? – спросил Бай.

– Все! – хором ответили те.

– Сколько съел каждый? Говорите.

– Мне дали четыре, – начал управляющий. – Я съел две и еще две осталось.

– Нам дали по две, – сказал один из работников. – В тот же день мы их и съели.

– А когда ты съел оставшиеся лепешки? – спросил Бай управляющего.

– Я их так и не съел, – словно оправдываясь, заговорил управляющий. – В тот день как раз случилось несчастье: сказали, что лепешки отравлены, поэтому я не решился их съесть, а оставил в качестве доказательства.

– Прекрасно! – воскликнул Бай. – Ты их принес с собой?

– Принес. Они у меня внизу.

– Очень хорошо, – повторил Бай и велел рассыльному сходить вместе с управляющим и принести лепешки.

– Вэй Цзяня и работников можно увести, – прибавил он и обратился к секретарю: – Половина лепешки, отравленная мышьяком, приложена к делу?

– Приложена и находится в кладовой, – ответил тот.

– Принеси! – сказал Бай.

Вскоре посыльный с управляющим возвратились с лепешками и положили их на судейский стол.

Была доставлена и половина лепешки, хранившаяся в кладовой. Бай приказал снова ввести хозяина лавки «Четыре красавицы» – Ван Футина.

В ожидании его прихода он внимательно сличил лепешки и передал их Ган Би и Ван Цзыцзиню.

– Мне кажется, это одни и те же лепешки. Как вы полагаете?

Судьи поспешно вскочили и, поклонившись, ответили:

– Да, действительно!

Хозяина лавки Ван Футина в это время уже ввели в зал. Господин Бай отломил краешек у одной из лепешек, внимательно осмотрел ее и протянул Ван Фу-тину:

– Это те лепешки, которые заказывала вам семья Вэй?

Ван Футин тщательно исследовал лепешку:

– Совершенно верно. Это сделано в моей лавке.

– Ван Футина можно отпустить, – сказал Бай и углубился в созерцание разломанной половинки лепешки, лежавшей на столе.

– Взгляните, – обратился он наконец к Ган Би. – Эта начинка сделана из засахаренного кунжута с ядрышками из косточек персика, внутри начинки много маслянистых веществ. Если бы мышьяк был положен в нее заранее, он смешался бы с другими составными частями. Значит, мышьяк положен позже – он не растворился в начинке. К тому же хозяин лавки «Четыре красавицы» сообщил, что у них была только одна начинка. Я внимательно осмотрел обе лепешки: кроме мышьяка, в них и снаружи и внутри все одинаково. Раз начинка была одна, ели ее многие и не отравились, значит, смерть семьи Цзя произошла не от лепешек. Можно было, конечно, влить в них впоследствии какого-нибудь ядовитого отвара, но корка у лепешек твердая, и подозревать это нет никаких оснований. Как вы полагаете?

Те только поклонились и ответили:

– Совершенно справедливо!

– Если в лепешках не было яду, – продолжал Бай, – значит, старик Вэй и его дочь невиновны. Их можно освободить!

– Правильно! – воскликнул Ван Цзыцзинь.

У Ган Би на душе было прескверно, но он ничего не мог сказать. Ему оставалось только согласиться.

Господин Бай тотчас приказал ввести Вэй Цзяня:

– Суд установил, что в «лунных лепешках» действительно не было яда. Вы невиновны. Можете идти домой!

Вэй Цзянь стал отбивать земные поклоны.

Затем Бай приказал ввести Цзя Ганя. Цзя Гань был человеком безвольным и делал все, что ему приказывала сестра. Увидев, что старика Вэя и его дочь уже освободили, он пришел в смятение, и, когда его снова вызвали в зал суда, все слова, которым его учили, застряли у него в горле. А люди, которые наставляли его, тоже растерялись.

Он вошел в судебный зал.

– Цзя Гань, – обратился к нему Бай, – раз ты стал наследником своего умершего отчима, ты должен был во всех деталях изучить обстоятельства гибели тринадцати своих родственников. Раз ты сам ничего не мог понять, должен был посоветоваться с другими. Как попал в лепешки мышьяк, погубивший столько хороших людей? Тебя наверняка удерживает от признания какой-то подлый человек? Скажи честно, кто научил тебя лгать? Ты знаешь, что в судебном уложении есть статья о лжесвидетельстве?

Цзя Гань задрожал от испуга и начал отбивать земные поклоны.

– Я ничего не знаю! – вскричал он со слезами. – Это старшая сестра научила меня так говорить. Мышьяк в лепешке первой тоже заметила сестра и сказала мне. Остального я не знаю!

– Значит, без показаний твоей сестры дело с мышьяком не прояснится?

Цзя Гань молча бился головой об пол.

Бай рассмеялся:

– Счастье твое, что ты встретил меня: если бы на моем месте сидел проницательный и энергичный чиновник, он закончил бы дело с «лунными лепешками» и заварил бы такое дело с мышьяком, что небу стало бы жарко. Но я не люблю попусту таскать женщин в суд. Вернись домой и передай сестре, что говорилось на заседании: этот мышьяк наверняка был подложен позже. Кто подложил, я пока не спешу доискиваться. Дело с убийством твоих тринадцати родственников весьма сложно; недаром говорится: «Пока не спадет вода, не увидишь камней!» Поэтому вопрос о мышьяке я пока откладываю. Как твое мнение на этот счет?

Цзя Гань снова несколько раз ударился головой об пол:

– Все зависит от высочайшего решения вашего превосходительства!

– Ну, раз так, отпустите его на поруки. Только заведите на него дело, – приказал Бай и крикнул ему вслед: – Если ты снова будешь лгать, я начну дело о лжесвидетельстве!

– Не посмею, не посмею! – пробормотал Цзя Гань, пятясь к дверям.

– Скажите, среди чиновников вашего уезда есть наблюдательные люди? – неожиданно обратился Бай к Ван Цзыцзиню.

– Есть один, зовут его Сюй Лян, – отвечал Ван Цзы-цзинь.

– Привести! – приказал Бай и тут же увидел, как от толпы, стоящей внизу, отделился чиновник лет сорока, еще не отпускавший усов и бороды.

Приблизившись к судейскому столу, он опустился на колени:

– Чиновник Сюй Лян, ваш покорный слуга.

– Отправляйся в деревню Цидунцунь и узнай, отчего погибли тринадцать человек из семьи Цзя. Можешь делать это открыто или тайно – это твое дело. Собери все дополнительные улики. В течение месяца доложишь о выполнении приказа. Не разрешаю применять никакой чиновничьей власти. Если пустишься в какую-нибудь аферу, приговорю к смертной казни!

Сюй Лян поклонился:

– Как можно!

Ван Цзыцзинь тотчас же написал свидетельство о полномочиях и передал его Сюй Ляну.

– Всех, кто только что давал показания, – продолжал Бай, – в тюрьму не заключать, отпустить их на все четыре стороны!

Машинально перелистывая дело, он обнаружил два листа с записью показаний Вэй Цзяня.

– Вернуть Вэй Цзяня! – приказал он.

– Вэй Цзянь, – обратился господин Бай к старику, когда тот пришел, – тебе нужны деньги, которые твой управляющий пытался дать суду?

– Ваше превосходительство! Только благодаря вам с меня было смыто несправедливое обвинение! Всеми деньгами вы можете распоряжаться по своему усмотрению!

– Вексель на пять тысяч пятьсот лян возвращаю тебе, – промолвил Бай. – А тысяча лян еще понадобится суду, не мне лично; пока они будут храниться в кладовой. При выяснении дела об убийстве семьи Цзя не обойтись без предварительных расходов. Когда же расследование будет закончено, мы обратимся с ходатайством к губернатору и деньги тебе возвратят!

– Пожалуйста! Пожалуйста! – воскликнул Вэй Цзянь.

Бай составил расписку, и старик удалился.

Наместник передал чек на тысячу лян секретарю и приказал отнести его в меняльную контору, с тем чтобы после предъявления судебного свидетельства по чеку можно было выдать серебро. Затем он повернулся к Ган Би и сказал со смехом:

– Брат Шэнму! Вы, вероятно, решили, что я на глазах у всех получил взятку?

– Что вы, как я смею! – пробормотал Ган Би.

Послышался удар гонга – судебное заседание закончилось.

Надо сказать, что все жители уезда Цихэ уже знали об этом удивительном деле. Еще за день до суда, когда приехал почтенный Бай, люди передавали поразившую всех весть из уст в уста. Обе семьи, Цзя и Вэй, считали, что пройдет по меньшей мере десять дней, даже, пожалуй, полмесяца, прежде чем дело завершится. Никто и предполагать не мог, что вопрос будет решен в один день. Возвращаясь домой, все оживленно разговаривали друг с другом, не уставая хвалить нового судью.

Тем временем господин Бай, выйдя из зала суда, направился в приемную. Едва он перешагнул порог, как висевший посередине колокол-самозвон ударил двенадцать раз подряд, словно приветствуя его. Ван Цзыцзинь вошел вслед за наместником.

– Прошу, ваше превосходительство, принять пищу!

– Не спешите! – ответил Бай. Оглянувшись, он увидел, что Ган Би также следует за ними. – Прошу вас обоих сесть, я хочу кое-что сказать вам! – произнес Бай.

Чиновники уселись.

– Ну, как вы считаете, правильно решено это дело? – обратился наместник к Ган Би.

– Не смею оспаривать вашего мудрого решения, ваше превосходительство, – проговорил Ган Би. – Но мне непонятно только одно: если старик Вэй не виновен, то почему он согласился выложить деньги? Я никогда, во всю свою жизнь, не дал никому ни одной монеты!

Бай громко рассмеялся:

– Если вы никому не посылали денег, то почему же вас так ценит начальство? Видимо, в Поднебесной не все способны жадно таращить глаза при виде денег. Люди честные достойны всяческого уважения; но достаточно им обладать дурным характером, и они будут считать всех в Поднебесной мелкими людишками и лишь самих себя благородными. Люди с подобным образом мыслей чрезвычайно опасны. Трудно даже сказать, сколько великих дел в Поднебесной они погубили. Извините меня за прямоту, вы тоже страдаете этим недостатком. Что же касается того, почему старик Вэй согласился выложить деньги, то ведь он человек простой, темный, – этому удивляться нечего! – Наместник повернулся к Ван Цзыцзиню: – Сейчас дело закончено. Можно послать человека с нашими визитными карточками к господину Те и пригласить его сюда. Вы, брат Шэнму, кажется, не знаете этого человека? – Бай, улыбнувшись, снова посмотрел на Ган Би. – Это тот самый торговец лекарствами, о котором вы только что говорили. Фамилия его Те, имя Ин, прозвание Буцань. Смелый малый, образованный и с простым характером. Он никогда не относится к окружающим свысока. Но вы даже его причислили к презренным людишкам, поэтому я и говорю, что вы перестарались!

– То-то в провинции все говорят: «Лао Цань, Лао Цань!» Выходит, это он? – ахнул Ган Би.

– Конечно! – ответил Бай.

– Я слыхал, что губернатор хотел взять его в департамент, собирался дать ему чиновничью должность, выдвинуть его, а он не согласился и ночью убежал. Это он? – продолжал допытываться Ган Би.

– Разумеется! А вы еще собирались привлекать его к суду!

Ган Би густо покраснел.

– Это все моя глупость! – воскликнул он. – Я давно уже слышал о нем, но встретиться не довелось!

Ван Цзыцзинь поднялся:

– Ваше превосходительство, может быть, вы желаете переодеться?

– Давайте все переоденемся, – сказал Бай, – и выпьем немного, повеселимся!

Ван Цзыцзинь и Ган Би ушли каждый в свою комнату, переоделись и снова возвратились в приемную. Как раз в это время подоспел и Лао Цань. Он почтительно сложил руки перед Ван Цзыцзинем, затем проделал то же перед наместником Баем и Ган Би. Его усадили на почетное место кана, рядом с ним расположился Бай.

– Нельзя не удивляться стремительности вашего ума, господин наместник! – сказал Лао Цань. – В полчаса подвести итог такому трудному процессу!

– Что вы, разве я смею! – произнес Бай. – Я выполнил только первую, самую легкую часть работы, а вторую, наиболее трудную, как раз хочу возложить на вас, господин Буцань!

– Что вы говорите! – испуганно воскликнул Лао Цань. – Я не только не «его превосходительство», но даже не солдат из охраны. Какое это ко мне имеет отношение?

– А кто писал письмо губернатору?

– Я писал, – ответил Лао Цань. – Мог ли я спокойно смотреть на то, как люди умирают, и не помочь?

– Разумеется, тех, кто еще не погиб, надо было спасать. А разве не важно узнать, почему умер тот, кто уже лежит в могиле? Подумайте: можно ли послать на расследование такого тонкого дела обыкновенного чиновника? Совершенно немыслимо! Поэтому я и прошу об этом вас, нашего уважаемого Холмса![208]

Лао Цань рассмеялся:

– Я не обладаю столь выдающимися способностями! Если вы желаете, чтобы я поехал, то это осуществить нетрудно. Пусть господин Ван напишет мне свидетельство о полномочиях, и я отправлюсь!

Пока они разговаривали, принесли обед.

– Прошу кушать, – сказал Ван Цзыцзинь.

– Хуан Жэньжуй тоже здесь? – спросил Бай. – Почему его не пригласили?

– За ним уже послали, – отвечал Ван Цзыцзинь.

Не успел он произнести этих слов, как в комнату вошел Хуан Жэньжуй и почтительно сложил руки. Ван Цзыцзинь поднял чайник с вином и остановился в затруднении, не зная, как разместить гостей.

– Разумеется, на почетное место нужно посадить господина Те! – сказал наместник.

– Ни в коем случае! – вскричал Лао Цань.

Некоторое время он сопротивлялся, но потом его все-таки усадили на центральное место. Второе место занял Бай.

Они выпили и принялись за закуски. Господин Бай снова начал уговаривать Лао Цаня отправиться в путь, заявив, что Сюй Ляна он послал только для отвода глаз. Все сидящие вокруг тоже подзадоривали Лао Цаня, и ему не оставалось ничего другого, как согласиться.

– Для начала вы можете воспользоваться тысячей лян серебра, которую оставил нам старик Вэй, – сказал наместник. – Если ее будет недостаточно, брат Цзы-цзинь найдет для вас дополнительные средства. Не следует скупиться, главное – внести в это дело ясность.

– Денег можете мне не давать, – сказал Лао Цань. – Я уже получил свои четыреста лян, хранившиеся в главном городе провинции. Мне нужно было вернуть долг брату Цзыцзиню, но теперь я думаю повременить и использовать эту сумму для расходов. Если удастся распутать дело, я потребую эти деньги от губернатора Чжуана; если же не удастся, я уеду куда-нибудь подальше и не появлюсь здесь, чтобы не позориться…

– Что же, вы, пожалуй, правы, – отвечал Бай, – но лучше все же взять тысячу лян: не стоит рисковать большим делом ради мелкой экономии!

Лао Цаню пришлось согласиться.

Вскоре обед закончился, и господин Бай поспешил к реке, намереваясь вернуться в провинцию и доложить о выполненном поручении. На следующий день Хуан Жэньжуй и Ган Би также вернулись в провинциальный город.

Если вам интересно узнать, что было дальше, прочтите следующую главу.

Вечером, получив задание от наместника, Лао Цань вернулся в гостиницу и начал размышлять о том, как ему лучше действовать.

– К вам пришел чиновник из уезда, по имени Сюй Лян! – доложил хозяин.

– Зови его сюда! – сказал Лао Цань.

Сюй Лян вошел и, почтительно согнув колено, произнес:

– Жду ваших указаний, господин! Остаться мне здесь, прислуживать вам? Или же отправиться вперед? Тысяча лян серебром уже получена. Как ею распорядиться? Послать деньги на место или положить для сохранности в меняльную контору?

– Денег пока не понадобится; положи их на хранение в меняльную контору, – ответил Лао Цань. – Дело действительно трудное: отравление несомненно – но только не обычным ядом! Скелет не затвердел, цвет лица не изменился – это самые важные свидетельства. Я думаю, что здесь было использовано какое-нибудь западное зелье. Возможно, «индийская трава»[209] или что-либо другое в этом роде. Завтра я поеду в главный город провинции: там есть Китайско-западная аптека. Схожу туда и проверю. А ты отправляйся в деревню Цидунцунь и разведай тайком, нет ли там людей, которые водятся с иностранцами. Если удастся выяснить, откуда взят яд, это будет большим достижением. Но где я смогу с тобой встретиться?

– У меня есть брат, по имени Сюй Мин, я сейчас привел его с собой, чтобы он прислуживал вам. Он очень расторопен. Если у вас будут какие-нибудь поручения, прикажите, и все будет в порядке.

– Вот и отлично! – воскликнул Лао Цань.

Сюй Лян выглянул за дверь и сделал знак рукой. Вошел человек лет тридцати с лишним. Приблизившись к Лао Цаню, он почтительно согнул колено.

– Это мой брат Сюй Мин, – сказал Сюй Лян и повернулся к нему: – Не уходи. Останешься здесь и будешь прислуживать господину Те. Вы позволите мне приветствовать госпожу? – продолжал он.

Лао Цань откинул портьеру.

Цуйхуань сидела у окна. Он впустил братьев в ее комнату, и каждый согнул колено перед новобрачной. Цуйхуань дважды поклонилась в ответ. После этого Сюй Лян с Сюй Мином возвратились домой и стали собирать вещи.

Когда пришло время зажигать фонари, вернулся Хуан Жэньжуй.

– Я еще третьего дня собирался уезжать, – сказал он, – но это дело очень тревожило меня, да и Ван Цзы-цзинь не отпускал. Теперь процесс закончен, и я завтра утром отправляюсь в провинцию, чтобы доложить о выполненном поручении.

– Я тоже собираюсь в город, – сообщил Лао Цань. – Во-первых, надо зайти в Китайско-западную аптеку и в другие места, узнать насчет яда. А во-вторых, мне хочется поскорее убраться отсюда. Слишком много хлопот у меня здесь. На свободе будет легче действовать.

– У меня в городе просторная квартира. Вам было бы удобно поселиться пока вместе со мной, – пригласил Хуан Жэньжуй. – А если не понравится, постепенно найдете себе другое жилье. Каково ваше мнение?

– Я согласен! – промолвил Лао Цань.

Нянька, которая прислуживала Цуйхуань, не соглашалась ехать в город. Сюй Мин тут же нашелся.

– Моя жена могла бы сопровождать госпожу в провинцию. А когда наймете няньку, она вернется домой!

Постепенно все было улажено. Цуйхуань не преминула повидаться с братом и оставила ему несколько лян серебра. Девушки поплакали. Сюй Мин приготовил повозку и остальные вещи.

На следующий день утром тронулись в путь. Когда добрались до берега Хуанхэ, Лао Цань отказался ехать дальше в коляске Хуан Жэньжуя, намереваясь перейти реку пешком. Но у реки их поджидала еще одна повозка. Едва путники показались на берегу, из нее выскочила какая-то женщина и с громким плачем бросилась на шею Цуйхуань.

И кто бы вы думали это был? Оказывается, это была Цуйхуа. Хуан Жэньжуй выехал рано утром, не позвав Цуйхуа, а расплатиться с хозяином поручил Хуан Шэну. Цуйхуа боялась, что в гостиницу явятся чиновники провожать Хуана, поэтому вечером она не решилась прийти к нему; всю ночь не спала, а на рассвете наняла повозку и отправилась на реку. Здесь она и ждала их, желая во что бы то ни стало еще раз попрощаться. Девушки заплакали. Лао Цань и Хуан Жэньжуй произнесли в утешение несколько фраз и, забрав Цуйхуань, пустились в путь по льду. Когда они переправились через реку, до провинции осталось всего сорок ли. Не прошло и часа, как они подкатили к дому Хуан Жэньжуя, остановили повозку и вошли в квартиру. Здесь Хуан Жэньжуй, разумеется, проявил все свое хозяйское усердие. Но об этом не стоит долго рассказывать.

Пообедав, Лао Цань приказал Сюй Мину закупить некоторые необходимые вещи, а сам отправился в Китайско-западную аптеку, нашел хозяина и стал обстоятельно его расспрашивать. Оказалось, что в аптеке были только обычные лекарства в пузырьках, которые покупались в Шанхае. Никаких неизвестных Лао Цаню лекарств там не имелось. Тогда он попросил у хозяина список химикатов, но тот никак не мог сообразить, что от него требуют. Лао Цань понял, что яд брали не здесь. Его охватило недоумение. На обратном пути он зашел навестить своего знакомого Яо Юньсуна. К счастью, господин Яо оказался дома. Он оставил Лао Цаня у себя ужинать и во время еды сказал ему:

– Вчера вечером вернулся наместник Бай. Он уже был на приеме у губернатора и рассказал ему о цихэском деле. Сообщил он также и о том, что поручил дальнейшее расследование вам. Начальник очень обрадовался. Но он еще не знает, что вы прибыли в провинцию. Вы завтра увидитесь с ним?

– Нет, я не пойду к нему! У меня есть другие дела, – промолвил Лао Цань и спросил о письме из Цаочжоу: – Что вы сказали об этом губернатору?

– Я прямо отдал ему письмо. Губернатор прочел и несколько дней ходил словно в воду опущенный. Сказал, что с этих пор больше никогда не будет вручать полномочий Юй Сяню.

– Почему же он не отозвал его назад в провинцию?

Яо Юньсун улыбнулся:

– Сразу видно, что вы не в курсе дела. Разве можно отзывать только что назначенного? Любой начальник стремится загладить свои промахи. Губернатору сейчас и без того неприятно.

Лао Цань кивнул. Они еще долго разговаривали, прежде чем Лао Цань начал собираться домой. На следующий день он посетил христианскую церковь и встретился там со священником по имени Кэчесс. Оказалось, что святой отец неплохо разбирается в медицине и химии. Лао Цань пришел в неописуемый восторг. Тут же с начала до конца рассказал Кэчессу все обстоятельства преступления и спросил его, какой это мог быть яд? Кэчесс долго думал, но так ничего и не вспомнил. Заглянул в книги, но и там не нашел ничего похожего.

– Придется вам спросить еще кого-нибудь! – посоветовал он. – Мои знания на этом исчерпываются.

Лао Цань молча выслушал ответ: снова его постигло разочарование. В провинции делать было больше нечего. Он собрал вещи и вместе с Сюй Мином направился в уезд Цихэ.

«Как я буду ходить по деревне Цидунцунь?» – пришла ему в голову неожиданная мысль. Он быстро раздобыл себе колокольчик, купил старый лекарский саквояж и нагрузил его разными лекарствами. Сюй Мина он с собой не взял и велел ему, когда они встретятся в деревне, делать вид, что он не знает его. Сюй Мин ушел. Лао Цань нанял в уездном городе небольшую повозку на месяц, по три серебряных монеты в день. Но, боясь, что возница проболтается местным властям, решил повести речь издалека:

– Я бродячий лекарь. В уездном городе для меня нет больше работы. Какие тут есть поблизости крупные деревни?

– На северо-востоке, в сорока пяти ли отсюда, есть большое село под названием Цидунцунь, – отвечал возница. – Там очень много народу! Каждый месяц, третьего и восьмого числа, там устраивают большую ярмарку. За несколько десятков ли вокруг все люди съезжаются. Надо бы вам поехать туда, попытать счастья!

– Очень хорошо! – сказал Лао Цань.

На следующий день он положил свои вещи в повозку. Но полдороги Лао Цань шел пешком. Добравшись до села Цидунцунь, он увидел широкую, очень оживленную и шумную улицу, которая тянулась через всю деревню с востока на запад. С севера на юг ее пересекали маленькие улочки. Лао Цань прошелся по селу. С обоих концов главной улицы виднелись гостиницы. Одна из них, находящаяся на восточной стороне, называлась «Процветание трех единств». Лао Цань заглянул туда – ему показалось, что в ней сравнительно чисто, – и снял комнату в западном флигеле. В помещении был большой кан. Лао Цань велел возчику лечь на одном конце, а сам расположился на другом.

На следующий день он проспал до десяти часов. Поднявшись наконец и позавтракав, он взял свой колокольчик и отправился бродить по улицам. Не прошло и четверти часа, как он попал в маленький переулок, который отходил на север от главной улицы села. Перед ним возвышался большой дом.

«Здесь наверняка живет богатая семья», – подумал Лао Цань.

Он остановился и начал звонить в колокольчик. Из ворот вышел старик с черной бородой и усами.

– Ты умеешь лечить раны, господин? – спросил он.

– Умею немного, – ответил Лао Цань.

Старик исчез, но вскоре появился снова:

– Прошу, господин, зайти в дом!

Они миновали первые ворота, затем вторые, вошли в большой павильон, свернули в одно из крыльев. Здесь на краю кана сидел старик. Увидев Лао Цаня, он вскочил:

– Господин, прошу садиться!

Лао Цань узнал Вэй Цзяня, но нарочно спросил:

– Как ваше благородное имя?

– Моя фамилия Вэй. А как ваша драгоценная фамилия?

– Я родом из семьи Цзинь, – ответил Лао Цань.

– У моей дочери болят суставы… – начал Вэй Цзянь. – Не можете ли вы дать ей какого-нибудь лекарства?

– Как же можно рекомендовать лекарство, не видя больную?! – возразил Лао Цань.

– Вы правы, – произнес старик и велел слуге отправиться в задние покои и узнать, можно ли пройти.

Через некоторое время слуга вернулся:

– Пожалуйте!

Вэй Цзянь вместе с Лао Цанем последовали в восточный флигель, стоящий за павильоном. Во флигеле было три комнаты: две светлые, одна темная. Когда они вошли, Лао Цань увидел перед собой женщину лет тридцати с лишним. Вид у нее был печальный и изможденный. Она сидела на кане возле маленького столика, поджав под себя ноги. При виде Лао Цаня она сделала усилие и хотела сойти с кана, но не смогла.

– Не надо двигаться! – вскричал Лао Цань. – Дайте мне лучше руку.

Старик Вэй усадил Лао Цаня на край кана, а сам пристроился рядом на табурете.

Лао Цань пощупал пульс на обеих руках.

– У барышни застой крови, – сказал он. – Позвольте осмотреть руки.

Женщина вытянула руки и положила их на столик. Лао Цань взглянул и чуть не ахнул: все суставы пальцев были темно-фиолетовыми.

– Почтенный господин, – промолвил он, – я хотел бы сказать несколько дерзких слов, но не смею.

– Говорите.

– Не сердитесь, но это похоже на следы пыток. Если сейчас же не начать лечение, ваша дочь может навсегда остаться калекой!

Старик Вэй вздохнул:

– Вы правы. Прошу вас лечить, как считаете нужным. Если она поправится, я щедро отблагодарю вас!

Лао Цань выписал рецепт и удалился со словами:

– Если будет улучшение, можете сообщить мне, я живу в гостинице «Процветание трех единств».

С тех пор он стал каждый день ходить в этот дом. Через три-четыре дня к нему привыкли, и старик Вэй оставил его в гостиной выпить вина.

– Как вы, такой богатый человек, известный на весь округ, могли подвергнуться пыткам? – спросил Лао Цань.

– Вы человек посторонний и ничего не знаете, – сказал старик. – Моя дочь была замужем за старшим сыном в семье Цзя. В прошлом году зять умер. Осталась у него сестра – Цзя Негодяйка. Она строила глазки У Второму Шалопаю, давно уже хотела выйти за него замуж. В том году должны были устроить их свадьбу, да моя глупая дочь все расстроила. С тех пор Негодяйка Цзя и возненавидела ее. Нынешней весной Негодяйка Цзя побывала в доме своей тетки, путалась там с У Вторым Шалопаем и отравила всю семью Цзя каким-то диковинным зельем. Сама же донесла в уезд, будто это моя дочь сделала. А тут как на грех попался нам еще судья по фамилии Ган – чтоб его тысячью ножей на десятки тысяч кусков разрезали! Закусил сразу удила и говорит, что в лепешках, которые прислали из нашего дома, был мышьяк. Моя несчастная дочь несколько раз была на волоске от смерти – говорят, он приписал ей такое преступление, за которое четвертовать полагается! Но есть глаза у милосердного неба! Губернатор послал к нам на расследование своего родственника. Он поселился в гостинице у южных ворот и дознался, что мы невиновны. Доложил губернатору. А губернатор тотчас послал бумагу с повелением: снять с нас колодки. Не прошло и десяти дней, как от него же приехал его превосходительство Бай – хороший господин, умный, словно ясное небо! – и в один час смыл с нас начисто весь ложный грех. Говорят, сюда послали еще кого-то собирать улики. А У Второй Шалопай, черепашье отродье!.. Когда мы сидели в тюрьме, он целые дни проводил с Негодяйкой Цзя! А когда дело закончили, сразу сбежал.

– Если вас так нагло оклеветали, почему вы не донесли на него? – спросил Лао Цань.

– Разве с судом поспоришь? Я обвиню его, а они спросят: «Где доказательства?», «Когда хватаешь прелюбодеев, хватай обоих!» А если двоих сразу удержать не можешь, тебя самого так укусят, что не обрадуешься… Но у неба есть глаза, когда-нибудь настанет день возмездия!

– Что же это, в конце концов, был за яд? – заинтересовался Лао Цань. – Вы не слыхали, что по этому поводу люди говорят?

– Кто знает! – воскликнул старик. – Есть, правда, в нашем доме одна нянька, ее мужа зовут Ван Второй – он водонос. Однажды, в тот самый день, когда погибла почти вся семья Цзя, Ван Второй носил воду на их кухню и видел, как У Второй Шалопай приходил к ним в дом. В семье Цзя как раз в то время варили лапшу. Ван Второй видел, как У Шалопай опрокинул маленькую бутылочку над котлом с лапшой и был таков. Ван заподозрил недоброе. Потом, когда его позвали в кухню семьи Цзя и дали лапши, он не решился есть. Не прошло и двух часов, как поднялся крик. Ван Второй так никому и не сообщил ничего. Только его жена узнала обо всем и рассказала моей дочке. Я позвал Вана Второго к себе, а он уперся и твердит: «Ничего не знаю!»

Спросил его жену. Она тоже не осмелилась открыть правду. А когда вернулась домой, говорят, Ван Второй больно ее поколотил. Подумайте, разве можно было при таком положении заикнуться об этом чиновникам?

Лао Цань вздохнул.

Покинув дом Вэй, он нашел Сюй Ляна, рассказал ему все, что слышал от старика, и велел позвать к себе Вана Второго.

На следующий день Сюй Лян явился вместе с Ваном.

Лао Цань вручил водоносу двадцать лян серебром «на домашние расходы» и попросил его дать свидетельские показания.

– Едой обеспечим. А когда дело закончится, получишь еще сто лян!

Ван Второй сначала отпирался изо всех сил. Но, увидев двадцать серебряных лян, которые лежали перед ним на столе, начал верить, что его не обманывают.

– А что, если дело закончится, а вы мне ста лян не дадите? Тогда как?

– Ничего страшного. Я могу дать тебе сто лян сейчас, только напиши мне расписку: «Я собственными глазами видел, как У такой-то наливал в пищу яд, и добровольно соглашаюсь это засвидетельствовать. После окончания процесса я должен получить за услуги сто серебряных лян, которые в настоящее время хранятся в такой-то конторе. Обе стороны заключают это обязательство добровольно, без всякого нажима». Согласен?

Но Ван Второй продолжал колебаться. Тогда Сюй Лян вытащил деньги и сунул их в руки водоносу:

– Я не боюсь, что ты убежишь. Бери вперед! Если не согласен, можешь бросить!

Ван Второй от серебра отказаться не смог и согласился.

Лао Цань взял кисть и написал обязательство. Подождав, пока Ван Второй получит деньги, он прочел ему расписку, потом велел поставить под бумагой крест и сделать отпечаток пальца. Вы подумайте, видел ли когда-нибудь деревенский водонос два больших серебряных слитка? Разумеется, он с радостью приложил к расписке свой палец.

– Мне удалось все разузнать: оказывается, У Шалопай сейчас в главном городе провинции, – сказал Сюй Лян.

– В таком случае едем в провинцию! Но предварительно ты должен выяснить, какие у него есть слабые места, а потом уже встречаться с ним.

Сюй Лян ответил:

– Слушаюсь, – и прибавил: – Так, значит, господин, мы встретимся с вами в городе!

На следующий день Лао Цань заехал в уезд Цихэ, вкратце доложил о своих успехах Ван Цзыцзиню и отправился в провинцию. Здесь он отпустил возчика, дав ему на прощание несколько лян серебра. В тот же вечер он сообщил о своем приезде господину Яо Юнь-суну и попросил его доложить об этом губернатору. Он рассчитывал, что тот пришлет в помощь Сюй Ляну двух чиновников из уезда Личэн.

На следующий день вечером Сюй Лян доложил:

– Все уже выяснено. У Шалопай спутался с местной проституткой по имени Сяо Иньцзы[210] из дома Чжан, что находится в переулке к югу от Инспекторской улицы. Днем он играет на деньги с какими-то бездельниками, а ночи проводит в доме Сяо Иньцзы.

– Эта Сяо Иньцзы живет одна или там целая семья? – поинтересовался Лао Цань. – Сколько комнат у нее в доме? Ты выяснил?

– Они занимают вдвоем с товаркой три комнаты. В западном флигеле из двух комнат живут их содержатели. В восточном же флигеле одна из комнат занята под кухню, другая представляет собой переднюю…

Лао Цань удовлетворенно кивнул головой:

– Поспешность в этом деле недопустима. Обвинение слишком тяжко. Преступник ни за что сразу не сознается. Одним только показанием Вана Второго его не запугать!

И, наклонившись к Сюй Ляну, он долго шептал ему на ухо, как нужно поступить.

После ухода Сюй Ляна прибыло письмо от Яо Юнь-суна. В нем говорилось: «Губернатор очень хочет вас видеть. Прошу завтра днем зайти в канцелярию. Чрезвычайно важно».

Лао Цань написал ответ и на другой же день отправился в департамент. Сначала он зашел в кабинет Яо Юньсуна, служившего в канцелярии. Господин Яо послал своего слугу, чтобы тот известил личного секретаря губернатора о прибытии гостя. Через четверть часа Лао Цаня пригласили в кабинет. Губернатор Чжуан вышел к нему навстречу и провел в комнату. Лао Цань почтительно сложил руки и сел.

– В прошлый раз я пренебрег вашей милостью, – начал он. – Появились кое-какие личные дела, и мне пришлось уехать. Думаю, что вы меня простите.

– Да, я прочел тогда ваше письмо, – ответил губернатор, – но никак не мог поверить, что правитель Юй окажется таким жестоким. Это действительно моя вина! Я как раз размышляю над тем, как бы его убрать. Вы ведь понимаете: нельзя сегодня рекомендовать человека императору, а завтра смещать его с должности!

– Спасать народ – это и значит служить государю, – промолвил Лао Цань. – Так что в подобном поступке не было бы ничего предосудительного.

Губернатор промолчал. Они поговорили приблизительно еще с полчаса. Лао Цань выпил чая, распрощался и ушел.

Тем временем Сюй Лян, получив от Лао Цаня план действий, отправился в публичный дом, познакомился с девицей по имени Да Цзиньцзы[211] и принялся кутить и играть в кости вместе с посетителями. Не прошло и нескольких дней, как он сдружился с У Шалопаем не хуже, чем вода с молоком. Для начала Сюй Лян проиграл ему около пятисот серебряных лян – все наличными. У Шалопай уже смотрел на него как на простачка. И тут Сюй Лян постепенно выудил у него назад все свои деньги, прибавив к ним восемьсот лян из кармана Шалопая. Двести лян У Шалопай выплатил ему наличными, а остальные повисли на нем долгом.

На следующий день Шалопай поставил на девятку и снова проиграл триста с лишним лян гостям да еще двести Сюй Ляну. Деньги у него давно уже кончились, выигравшие требовали долг.

– Давайте еще сыграем, тогда будем считаться! – предложил Шалопай.

Но те не соглашались.

– Ты еще старый проигрыш не отдал! Если снова продуешься, тем более не отдашь!

Шалопай разозлился:

– У меня дома есть деньги! Еще никогда чужие долги не зажиливал! Когда все подсчитаем, я схожу домой и возьму!

Но игроки только мотали головой.

– Брат У! – выступил вперед Сюй Лян. – Я думаю, нужно сделать так… Когда ты сможешь вернуть? Я одолжу тебе. Но эти деньги через три дня мне непременно понадобятся. Не подведи!

Шалопаю страшно хотелось поиграть.

– Конечно, не подведу! – нетерпеливо закричал он.

Сюй Лян вынул пятьсот лян ассигнациями, вычел двести лян, которые выиграл сам, а оставшиеся триста отдал Шалопаю. Тот увидел, что ему все равно не хватает, чтобы расплатиться с долгами, и принялся умолять Сюй Ляна:

– Старший брат! Старший брат! Одолжи мне еще пятьсот! Я выиграю и сразу отдам тебе.

– А если не выиграешь? – усомнился Сюй Лян.

– Все равно завтра непременно верну!

– Говорить можно что угодно, – промолвил Сюй Лян. – Давай мне лучше вексель со сроком до завтрашнего дня.

– Хорошо, хорошо! – воскликнул Шалопай. Он сейчас же нашел кисть, написал расписку и передал ее Сюй Ляну. Добыв еще пятьсот лян, он отдал все свои долги и с четырьмястами лян снова обрел уверенность и смелость.

– Ставлю на боковую! – закричал он.

Взглянув на кости, он обнаружил, что выиграл, и пришел в неописуемый восторг. Но едва только ему начало везти, как все стали делать мелкие ставки. Шалопай рассердился, снова швырнул кости и… проиграл. Чем азартнее он ставил, тем больше проигрывал, чем больше проигрывал, тем сильнее злился. Не прошло и половины стражи, как он просадил начисто все четыреста с лишним лян. Среди присутствующих находился один человек по фамилии Тао. Все звали его Тао Третий Толстяк.

– Я хочу метать банк! – крикнул он.

К этому моменту у Шалопая уже совершенно не было денег, и ему оставалось только с завистью смотреть на то, как играют другие.

Тао бросил кости. Первым ходом он набрал всего лишь одно очко и доложил весь банк. Второй ход принес ему восемь очков, но у «небесных ворот»[212] оказалось тоже восемь, плюс девять на боковых, ему снова пришлось заполнять весь банк. Казалось, ему не везло еще больше, чем Шалопаю.

У Второй чуть не подпрыгнул от волнения и снова принялся умолять Сюй Ляна:

– Милый братец! Любимый! Отец родной! Одолжи мне еще двести монет!

Сюй Лян отсчитал деньги.

Шалопай поставил одну сотню на «угол неба»[213], а другую – на середину[214].

– Полегче играй! – сказал Сюй Лян.

– Ерунда! – отмахнулся Шалопай и бросил кости.

У банкомета оказалось двадцать пустых. У Второй, чрезвычайно обрадованный, получил назад свои сто лян, а вторую ставку не тронул. В результате четвертого хода банкомет проиграл «небесным воротам» и левой боковой, но выиграл у правой боковой. У Второй снова остался при своих деньгах, ничего не проиграв и не выиграв. Во второй кон первым же ходом у банкомета получилось счастливое сочетание – «небесный столб», но середина выиграла, и у Шалопая осталось снова двести лян.

Кто мог ожидать, что с этого момента удача улыбнется банкомету и проиграет начисто не только У Второй, но даже и Сюй Лян! Сюй Лян пришел в ярость. Вытащив вексель Шалопая, он швырнул его на стол:

– Треть на «небесные ворота»! Играешь?

– Играть-то играю! – ответил Тао Третий. – Да только не на эту рваную бумажонку, по которой денег не получишь!

– Неужели ты думаешь, что господин У Второй и я, Сюй, станем обманывать тебя? – вскричал Сюй Лян.

Они чуть не полезли в драку.

Все стали успокаивать их.

– Господин Тао Третий! Ты выиграл немало! Неужели не можешь даже в таком пустяке уступить? Мы все готовы поручиться: если ты выиграешь, а они не захотят отдавать, мы сами тебе заплатим!

Но Толстяк по-прежнему упорствовал:

– Пусть Сюй напишет ручательство!

Рассерженный Сюй Лян взял кисть и составил расписку, пояснив, что он действительно играет в долг по собственному желанию и что здесь нет никакого обмана. Только тогда Тао Третий согласился сыграть с ним один кон.

– Господин Сюй! – самодовольно произнес он. – Выбирай карту! Я все равно выиграю у тебя!

– Не болтай зря! – огрызнулся Сюй Лян. – Бросай свои несчастные костяшки!

Ему выпало брать седьмым.

Сюй Лян открыл карту: «небо» и девять. Положив кости на стол, он презрительно промолвил:

– Эй ты, молокосос! Смотри на карты своего отца!

Тао Третий взглянул, но ничего не ответил. Он выбрал две костяшки, посмотрел на одну из них и начал медленно тянуть другую, приговаривая:

– Земля! Земля! Земля! – Наконец вытащил ее, бросил на стол и воскликнул: – Мальчишка из семьи Сюй! Посмотри на карты своего дедушки!

У него оказался «земной столб»! Толстяк схватил расписку и крикнул:

– Если завтра не принесешь серебра, мы встретимся в ямыне уезда Личэн!

Деньги у всех кончились, времени было уже больше часа – оставалось только разойтись. Сюй Лян с Шалопаем отправились в дом проститутки Сяо Иньцзы. Постучав в ворота, они вошли, и Сюй Лян сразу потребовал:

– Скорей неси какую-нибудь еду! Умираем с голоду!

В комнате Да Цзиньцзы сидел гость, поэтому они все вместе прошли в комнату Сяо Иньцзы. Да Цзиньцзы прижалась к Сюй Ляну:

– Господин, сколько вы сегодня выиграли? Подарите мне несколько лян на расходы!

– Проиграл больше тысячи! – мрачно произнес Сюй Лян.

– А Второй господин выиграл? – допытывалась женщина.

– Обо мне и говорить не стоит! – сказал Шалопай.

Пока они разговаривали, внесли еду: плошку с рыбой, миску баранины, две чашки с овощами, четыре чистые тарелочки, небольшую жаровню и чайник с вином.

– Почему сегодня так холодно? – спросил Сюй Лян.

– Нынче дует северо-западный ветер, – ответила Да Цзиньцзы. – Небо все темнеет, того и гляди пойдет снег!

Шалопай и Сюй Лян уныло подливали друг другу вино и не заметили, как сильно опьянели. Вдруг у ворот раздался громкий стук. Содержательница Да Цзиньцзы, Большеногая Чжан, побежала открывать. Вскоре она вернулась, ведя кого-то за собой.

– Третий господин, извините, нет ни одной комнаты! Прошу вас прийти завтра!

– Ах ты старая сука! – заорал вошедший. – Что мне за дело до того, есть у тебя комната или нет?! Какие там у тебя гости сидят – черепашьи яйца?! Если есть смелые, пусть выходят, я им покажу! А трусы пусть лучше ползут отсюда на четвереньках!

Они узнали голос Тао Третьего Толстяка.

Ярость поднялась в душе Сюй Ляна. Он вскочил и хотел выбежать из комнаты, но обе женщины бросились ему навстречу и изо всех сил стали его удерживать.

Если вам неизвестно, каковы были дальнейшие события, послушайте следующую главу.

Мы остановились на том, как Да Цзиньцзы и Сяо Иньцзы бросились к Сюй Ляну и стали изо всех сил удерживать его. Шалопай сидел близко от дверей. Приоткрыв портьеру, он украдкой заглянул в щелочку и увидел Тао Третьего, который уже вошел в зал, пьяный, с раскрасневшимся от вина лицом. Рванув в сторону занавеску на дверях, он, большой и грузный, в пять-шесть футов высотой, широкими шагами вошел в комнату Да Цзиньцзы. Гость, сидевший там, закрыл лицо рукавом и мгновенно исчез. Большеногая Чжан появилась вслед за Толстяком.

– А где эти черепашьи выкормыши? – грозно проревел Тао.

– Пожалуйста, сядьте, Третий господин! Они сейчас придут!

Содержательница поспешно выбежала и направилась в комнату Сяо Иньцзы.

– Не подавайте голоса, господа! Этот Тао – гарнизонный офицер; во всем уезде Личэн его знают. Если вздумает что-нибудь сказать, никто ему и возразить не смей! Вы уж, господа, на меня не обижайтесь – пусть девушки пойдут поскорее к нему.

– А я не боюсь его! – вскричал Сюй Лян. – Что он посмеет сделать?!

Да Цзиньцзы и Сяо Иньцзы уже давно ушли. Шалопай слушал, и сердце у него обливалось кровью. Ведь расписка в руках у Толстяка. Что делать?

Внезапно из соседней комнаты донесся громкий неудержимый хохот Тао Третьего:

– Да Цзиньцзы! Дарю тебе сто лян серебром! Сяо Иньцзы! И тебе!

– Спасибо вам, господин, за подарок! – ответили женщины.

– Пустяки, не стоит благодарности! – загрохотал Тао. – Это мне сегодня вечером двое молокососов в знак уважения преподнесли. Больше трех тысяч набралось. Да кроме того, от щенка У Второго у меня в руках вексель, а от щенка Сюй Ляна – поручительство! Если завтра к вечеру не вернут денег, посмотрите, что я с ними сделаю!

– Вот гнусный тип! – сказал Сюй Лян Шалопаю. – К сожалению, я слышал, что он очень искусный боец: один может драться с пятьюдесятью, а то и с шестьюдесятью… Но неужели мы простим ему такую наглость?

– Простить – пустое дело! – уныло произнес Шалопай. – Но как быть завтра с векселем на тысячу серебряных лян?

– У меня дома есть деньги, – ответил Сюй Лян, – но для того, чтобы послать за ними человека, нужно по крайней мере три дня. Далекой водой близкого огня не погасишь!

В этот момент снова послышался рев Тао Третьего:

– Сегодня вы обе будете прислуживать мне; не смейте ходить к другим! А если шевельнетесь – белый нож воткну, а красный выну!

– Не скрою от вас, господин, – в замешательстве произнесла Да Цзиньцзы. – У нас обеих на сегодня уже есть гости!

Тао Третий хлопнул ладонью по столу. Чашки со звоном полетели на пол.

– Врете! Меня никто не удержит! Проверим, крепки ли у них черепа! Кто посмеет бить мух на голове у тигра? У меня есть серебро, пожалованное мне сопляками. Если даже и убью одного-двух – заплачу несколько тысяч, и дело с концом! Поди спроси, кто из них посмеет прийти сюда?!

Да Цзиньцзы торопливо выбежала в комнату своей товарки и показала чек Сюй Ляну. Действительно, это были те самые деньги, которые проиграл Сюй Лян. Когда он увидал их, ему стало еще неприятнее. Сяо Иньцзы тоже пришла и сказала, понизив голос:

– Господа, потерпите! Дайте нам заработать двести лян. Мы за всю свою жизнь не видели целой сотни! А у вас все равно нет сейчас денег. Позвольте нам получить хоть это, завтра мы купим вина, закусок и пригласим вас обоих!

Сюй Лян рассвирепел:

– Проваливай!

– Не сердитесь! – принялась умолять его Да Цзинь-цзы. – Потерпите немного. Переспите ночь у меня на кане. Завтра он уберется и вы сможете прийти согреть мне одеяло! А сестра будет со Вторым господином, хорошо?

– Убирайся! Убирайся! – повторил Сюй Лян.

Да Цзиньцзы вышла за дверь, продолжая недовольно ворчать:

– Денег нет, а еще корчат из себя больших господ! Не стыдно!

Сюй Лян с тупым видом сидел на одном месте, бледный от злости. Помолчав немного, он толкнул У Второго:

– Брат, я хочу с тобой посоветоваться! Оба мы из уезда Цихэ. Не успели приехать в эту провинцию, как нас здесь жестоко оскорбили, стерпеть этого нельзя! Если мы не отомстим, я жить больше не желаю! Подумай: ведь тебе не вернуть тысячи лян. Завтра он потащит тебя в ямынь, чиновники разбираться не станут, начнут тебя пытать и погубят! Давай лучше достанем ножи, ворвемся к нему и зарежем! Убийство и то легче! Как ты смотришь на это? – Но У Второй только тяжело стонал.

Вдруг из противоположной комнаты снова послышался рев Тао Третьего:

– Этот мерзавец У Второй совершил преступление в уезде Цихэ и бежал сюда от наказания! Завтра же я отправлю его в Цихэ, посмотрим, что с ним сделают. А негодяй Сюй Лян – его соучастник. Кто этого не знает? Оба они бежали из заключения!

Сюй Лян вскочил и рванулся вперед. У Второй удержал его:

– У меня есть один способ! Но только ты сперва должен поклясться небом, тогда я все расскажу тебе!

– Ну смотри, какой ты недотепа! – раздраженно воскликнул Сюй Лян. – Если ты знаешь, как действовать, мы убьем его. Все равно, если нас осудят, я буду главным преступником, а ты только соучастником. Неужели ты думаешь, что в моих интересах выдавать тебя?

У Второй задумался: Сюй Лян говорил правду. К тому же на другой день из-за тысячи лян наверняка должны были возбудить дело. Оставался только один выход.

– Родной брат! – воскликнул он. – У меня есть одно зелье. Если дать его человеку, на лице даже пятна не выступят. Бессмертный и то не догадается, что человек отравлен!

Сюй Лян изумился:

– Не верю. Неужели у тебя действительно есть такое превосходное снадобье?

– Стану я обманывать тебя!

– Где оно продается? Я схожу куплю!

– Оно нигде не продается. Я достал его в июле этого года у одного горца; оно добывается в ущельях горы Тайшань. Я дам его тебе – но только ни в коем случае не приплетай меня!

– Это легко сделать! – успокоил его Сюй Лян.

Он взял лист бумаги и написал на нем: «Некто Сюй поссорился с неким Тао и захотел его отравить. Он узнал, что у некоего У есть отличное зелье, от которого человек моментально умирает. Долго просил У дать ему немного. У не имеет к этому преступлению никакого отношения».

Закончив писать, он передал бумагу Шалопаю и сказал:

– Если возбудят дело, у тебя будет доказательство твоей полной невиновности!

У Второй прочел расписку и решил, что она весьма надежна.

– Медлить нельзя! – заторопил его Сюй Лян. – Где у тебя зелье? Я пойду за ним вместе с тобой!

– Оно у меня здесь, в подушечной шкатулке!

Шалопай забрался на кан, достал небольшой кожаный чемоданчик, открыл замок и вынул оттуда фарфоровый пузырек. Горлышко было плотно залеплено воском.

– Как ты его раздобыл в горах Тайшань? – заинтересовался Сюй Лян.

– В июле я из Дяньтая поднимался в горы по западной дороге, а возвращался восточными тропинками. Однажды вечером остановился я на маленьком постоялом дворе и вдруг вижу: на кане лежит мертвец, плотно закрытый одеялом. Я спросил хозяйку: «Почему у вас мертвый на кане лежит?» А она отвечает: «Он не мертвый. Это мой муж. Позавчера увидел в горах какую-то траву – пахнет вкусно-вкусно, сорвал ее, принес домой и сделал из нее отвар. И вот, едва хлебнул – сразу как будто умер. Мы уж, конечно, все глаза выплакали. На счастье, здесь, в горах, в пещере, живет один даос, по имени Синий дракон. В тот день он как раз проходил мимо, услыхал, как я плачу, и подошел посмотреть. «От какой, спрашивает, болезни умер твой муж?» Я ему и показала траву. Он взял и вдруг как засмеется: «Это не яд! Это цяньжицзуй – трава, усыпляющая на тысячу дней! Твоего мужа еще можно спасти! Пойду поищу для него противоядия! А ты хорошенько смотри за телом, не давай ему разлагаться. Через сорок девять дней я принесу тебе лекарство, и мы его сразу вылечим!» Сейчас уже двадцать с лишним дней прошло. Я спросил ее: «А у тебя есть еще эта трава?» Она дала мне пучок. Я принес его домой, сварил зелье, налил в бутылочку… Сейчас настало время его использовать!

– А быстро действует этот отвар? Если он Толстяка не свалит, все дело будет испорчено. Ты пробовал когда-нибудь?

– Действует безотказно: из сотни попыток – сто попаданий, – ответил Шалопай. – Я уже…

Тут он замялся.

– Что «уже»? Ты уже пробовал? – допытывался Сюй Лян.

– Не пробовал, а просто видел, как выглядел хозяин постоялого двора после того, как напился этого отвара: совсем как мертвый. Если бы не лекарство Синего дракона, его давно бы уже похоронили!

Как раз в самый разгар беседы дверная занавеска вдруг откинулась и перед ними появился какой-то человек. Одной рукой он схватил Сюй Ляна, другой – У Второго.

– Ага! Прекрасно! – закричал он. – Вы тут замышляете убийство с ограблением?!

Они взглянули и узнали Тао Третьего. Сюй Лян, крепко зажав в руке бутылочку, попытался вырваться, но не тут-то было: Тао Третий оказался силен, как бык. А о Шалопае – поклоннике вина и женщин – нечего и говорить. Внезапно Тао Третий вытянул губы трубочкой и дважды свистнул. С улицы вбежали еще несколько дюжих молодцов и скрутили Сюя и У веревками. Тао Третий собственной персоной потащил их к воротам ямыня уезда Личэн.

Тао пошел первым и доложил обо всем привратнику. Вскоре последовал ответ:

– Сейчас уже глубокая ночь. Пока передайте под надзор чиновникам, а завтра утром во время присутствия приведите под конвоем в столовую уездного управления.

К счастью, у Сюй Ляна еще оставалось при себе несколько лян серебра, которые он сунул чиновнику и благодаря этому избежал многих неприятностей.

На следующий день во время утреннего присутствия дознание производилось членом следственного комитета в Цветочном зале. Охранники ввели всех троих, и следователь обратился к истцу.

– Вчера вечером я ночевал в местном публичном доме семьи Чжан, – сообщил Тао Третий. – У меня было с собой несколько сотен серебряных лян. Эти двое: Сюй Лян и У Второй – узнали об этом и решили поживиться. Они совещались, как бы меня убить. Как раз в этот момент я вышел по малой нужде и все слыхал через окно. Быстро вбежал в дом, схватил их и приволок в суд. Прошу вас, господин, разобраться в этом деле.

– Почему вы хотели убить его? – обратился следователь к Сюй Ляну и У Второму.

– Я – Сюй Лян, уроженец уезда Цихэ. Тао Третий оскорбил нас! Мы не могли снести этого и решили его убить. У Второй сказал, что у него есть отличное зелье, которое убивает наверняка. Он его уже пробовал – чудо как быстро действует! Мы как раз обсуждали это, когда Тао Третий нас схватил…

– Мое имя У Шэнгань, я тоже из уезда Цихэ, – пролепетал Шалопай. – Это правда, что Тао Третий обидел Сюй Ляна, но ко мне это не имеет никакого касательства. Сюй Лян намеревался убить Тао Третьего. Я боялся, что он и в самом деле что-нибудь натворит, и решил смягчить дело. Сказал ему, что у меня есть зелье под названием цяньжицзуй – трава, усыпляющая на тысячу дней, которой можно легко усыпить человека. Все это делалось исключительно по желанию Сюй Ляна: вот расписка!

Он вытащил из-за пазухи бумагу и положил ее на стол.

– О чем вы вчера вечером совещались? – испытующе глядя на Сюй Ляна, продолжал следователь. – Скажи правду, и вас отпустят.

Сюй Лян передал ему весь ночной разговор, не изменив в нем ни одного слова.

– Ну, раз так, – сказал следователь, – то вы просто погорячились. Это еще не попытка к убийству!

Сюй Лян поклонился до земли:

– Ваша проницательность удивительна, господин! Не откажите в милости!

– Правда то, что говорит Сюй Лян? – спросил следователь у Шалопая.

– До последнего слова! – воскликнул тот.

– Тогда здесь нет большой вины! – промолвил следователь и велел секретарю записать все показания.

– А где та бутылочка с зельем? – снова обратился он к Сюй Ляну.

Сюй Лян вытащил пузырек из-за пазухи и подал его следователю.

Тот сковырнул воск и понюхал. Жидкость пахла не хуже орхидеи или мускуса и при этом чуть отдавала винным ароматом.

– Такое зелье кто угодно захочет попробовать! – засмеялся следователь. Вручив пузырек секретарю, он распорядился: – Раствор спрятать. Обоих обвиняемых и все их дело раздельно передать в уезд Цихэ.

С того самого момента, как было произнесено слово «раздельно», Сюй Лян и У Второй действительно оказались в разных местах. В тот же вечер Сюй Лян с бутылочкой чудесного снотворного отправился к Лао Цаню. Тот наклонил пузырек и внимательно вгляделся в жидкость. По цвету она напоминала цветы персика. Запах был приятным и крепким. Лао Цань лизнул жидкость кончиком языка и обнаружил, что она к тому же еще сладковата на вкус.

– Да! – вздохнул он. – Ну как от такого зелья не заснуть!

С помощью стеклянной воронки он аккуратно влил жидкость обратно в пузырек и передал его Сюй Ляну.

– Все вещественные улики налицо. Теперь уж он наверное сознается. Однако по его словам выходит, что те тринадцать человек вовсе не мертвы – их можно вернуть к жизни. Я знаю, кто этот Синий дракон, он отшельник, но кочует он неизвестно где и разыскать его будет нелегко. Ты возьми с собой Вана Второго, возвратись в уезд и доложи обо всем своему начальнику. Хотя все расследование фактически уже проведено, сообщать об этом высшим властям пока еще рано. Завтра я отправлюсь к Синему дракону. Если разыщу его, тринадцать человек можно будет вернуть к жизни. Разве это не заманчиво?

– Конечно! Конечно! – воскликнул Сюй Лян.

На следующий день Шалопая У Второго доставили из уезда Личэн в уезд Цихэ. Сюй Лян и Ван Второй выступили свидетелями. Разумеется, не прошло и одного заседания, как тот во всем сознался. Его временно заключили в тюрьму и, не применяя пыток, стали терпеливо ждать известий от Лао Цаня.

Между тем Лао Цань нанял осла, навьючил на него свою постель, позавтракал и пустился по восточной дороге, ведущей к горе Тайшань. Неожиданно он вспомнил, что рядом с колодцем Шуня стоит дом предсказателя с вывеской «Ань Пиньцзы предсказывает судьбу». Этот человек наверняка знает многое. Почему бы не расспросить сперва его? Тем более что его хижина стоит как раз по дороге к южным воротам! Всю дорогу Лао Цань ехал погруженный в свои думы, а когда очнулся, был уже у ворот Ань Пиньцзы. Привязав осла, он сел на скамейку.

Гость и хозяин обменялись несколькими ничего не значащими фразами.

– Я слыхал, что вы давно знакомы с Синим драконом. Вы не знаете, где он сейчас бродит? – спросил наконец Лао Цань.

– Ах, вот оно что! – воскликнул Ань Пиньцзы. – Вы хотите видеть его! А по какому делу?

Лао Цань рассказал ему все, что было описано нами выше.

– Вот несчастье! – вздохнул Ань Пиньцзы. – Вчера вечером он чуть ли не полдня сидел здесь у меня и сказал, что сегодня утром хочет возвратиться в горы. Сейчас он, наверное, уже в десяти ли от южных ворот!

– Да, неудачно получилось! В какие горы он отправился?

– В пещеру Черного Жемчуга, что на горе Лишань.

– А далеко отсюда эта пещера?

– Сам я не ходил. Говорят, что нужно пройти около пятидесяти ли, и то еще не попадешь на место. Оттуда нужно повернуть на юг, пройти ущелье Желтые Зубы, взять на запад, к обрыву Белого Снега, потом снова на юг. Тут и будет пещера Черного Жемчуга.

– Спасибо! – поблагодарил Лао Цань и взобрался на осла.

Миновав южные ворота, он добрался до подножия горы Тысячи Будд, обогнул с востока склон и повернул на юг. Когда он проехал двадцать с лишним ли, на его пути показалась деревня. Лао Цань купил несколько лепешек, подкрепился и стал спрашивать, как добраться до пещеры Черного Жемчуга.

– Ехать недалеко: там, в стороне от большой дороги, увидишь ущелье Желтые Зубы. Желтые Зубы пройдешь и еще девять ли на запад. Это обрыв Белого Снега. А еще южнее, в восемнадцати ли, будет пещера Черного Жемчуга. Но только идти по этой дороге очень трудно. Конечно, для человека привычного она покажется ровной и широкой, но тому, кто ходить не умеет, плохо придется! Кругом одни камни и колючек гибель. Во всю жизнь не пройти! Никто даже не знает, сколько людей погибло на этой дороге!

Лао Цань недоверчиво засмеялся:

– Надеюсь, не трудней той, по которой танский монах ходил за книгами?[215]

– Да почти что такая же! – хмуро ответил крестьянин.

Лао Цань задумался: человек желал ему добра, предостережением нельзя было пренебречь.

– Уважаемый учитель! – почтительно обратился он к старику. – Извините меня за неловкое слово. Я хочу спросить у вас совета, как пройти легче всего? Прошу вас, подскажите!

– Дорога в этих горах похожа на гладкую круглую жемчужину. Что ни шаг, то еле заметный поворот. Если же идти прямо, обязательно попадешь в колючий кустарник. Поворачивать тоже нельзя: повернешь круто – свалишься в глубокую пропасть, а из нее не выберешься! Скажу тебе по секрету, ты, видно, человек хороший, вот я и научу тебя: ведь дорога, которая лежит перед тобой, является продолжением той, которую ты уже прошел. Пройди два шага, поверни голову и взгляни. Никогда не ошибешься!

Лао Цань горячо поблагодарил старика.

– Я буду делать точно так, как вы мне указали! – молвил он, попрощался с крестьянином и тронулся в путь.

Вскоре он действительно добрался до пещеры Черного Жемчуга. Здесь он увидел старика с длинной бородой, спускавшейся ниже пояса, приблизился к нему и, поклонившись, сказал:

– Вы, праведный человек, вероятно, и есть Синий дракон?

Старец поспешно ответил на приветствие.

– Откуда вы прибыли? – спросил он. – Что делаете здесь?

Лао Цань сообщил ему о преступлении, совершенном в деревне Цидунцунь.

Синий дракон тяжело вздохнул:

– Да, видно такова была судьба! Садитесь, расскажите подробнее!

В пещере не оказалось никакой домашней утвари, ни столов, ни стульев, их роль выполняли камни. Синий дракон с Лао Цанем уселись на них, как подобает хозяину и гостю.

– Эта трава, усыпляющая на тысячу дней, действует очень сильно: достаточно попробовать немного, и проснешься через три года, а если съесть побольше, то можно и вообще расстаться с жизнью. Есть только одно лекарство, которое спасает от нее: называется «аромат, возвращающий душу». Добывается оно в вечных снегах горы Хуашань на Западных пиках. Если сжечь этот порошок на медленном огне, как бы крепко ты ни спал, непременно оживешь. Несколько месяцев тому назад я был в низинах горы Тайшань, там отравился один человек. Я тотчас отправился на Хуашань и там, у своих друзей, собрал немного этого лекарства. К счастью, кое-что еще осталось. Я думаю, хватит!

Он вынул из углубления в каменной стене крупную тыкву-горлянку[216]. Внутри оказалось множество различных лекарств. Среди них была маленькая бутылочка, не больше вершка величиной. Синий дракон передал ее Лао Цаню.

Лао Цань наклонил пузырек. Порошок был черным и немного напоминал смолу ладанного дерева. Лао Цань понюхал его и почувствовал неприятный запах.

– Интересно, почему у него такой нехороший цвет и неприятный запах? – спросил он.

– Разве у хороших лекарств бывает приятный вид? – воскликнул Синий дракон.

Лао Цань почтительно согласился с ним. Опасаясь, что подобные ошибки могут подстеречь его и в дальнейшем, он спросил, как употреблять это лекарство.

– Нужно положить больного и плотно закрыть окна и двери, так, чтобы воздух извне совершенно не проникал, а затем поджечь порошок. Дальше все зависит от того, хороший человек заснул или дурной. Если хороший – сразу очнется. А если дурной – придется долго жечь порошок, но в конце концов он все равно оживет!

Лао Цань поблагодарил отшельника и пустился в обратный путь. Когда он доехал до маленькой харчевни, в которой в прошлый раз обедал, уже совсем стемнело. Пришлось заночевать в селении и в провинцию направиться только рано утром. Не было еще одиннадцати часов, когда Лао Цань оказался в губернском управлении и подробно доложил обо всем губернатору. В заключение он сообщил, что сам вместе с родней едет в деревню Цидунцунь.

– А зачем вам брать с собой родных? – удивился губернатор.

– Этим порошком должны лечить женщины мужчин, а мужчины – женщин, – промолвил Лао Цань. – Поэтому без наложницы я ничего не смог бы там сделать!

– Ну, раз так, – воскликнул губернатор, – поступайте, как сочтете нужным! Но я надеюсь, что вы вернетесь так же быстро, как и уезжаете. Скоро департаменты опечатают на Новый год, дел у меня будет поменьше, и я надеюсь кое-чему поучиться у вас!

Лао Цань обещал не обмануть его надежд, оделил слуг из дома Хуан Жэньжуя несколькими лянами серебра и, взяв с собой Цуйхуань, заехал вначале в уезд Цихэ. Здесь он снова остановился в гостинице за южными воротами и зашел в уездное управление, чтобы навестить Ван Цзыцзиня. Тот принял Лао Цаня с распростертыми объятиями и сейчас же рассказал ему о том, как Шалопай У Второй признался в совершенном им преступлении.

– Тысяча серебряных лян, которые брал с собой Сюй Лян, уже возмещены. Я получил письмо от почтенного Бая, он пишет, чтобы эти деньги передали Вэй Цзяню. Но старик отказывается, говорит, что хочет пожертвовать их в пользу справедливого суда.

– На днях я поручил Сюй Ляну вернуть вам взятые мною у вас триста лян, – сказал Лао Цань. – Вы получили их?

– Еще бы не получил! Я, можно сказать, на них разбогател! Губернатор услыхал об этом долге и прислал сюда посыльного с тремястами лянами, через два дня Хуан Жэньжуй тоже «вернул» мне за вас эти деньги. Потом приехал Сюй Лян – снова с вашими тремястами лянами. В общем, я получил в три раза больше, чем одолжил – разве это нельзя назвать крупным барышом? Деньги губернатора вряд ли удастся вернуть, а вам с Хуан Жэньжуем позвольте возвратить!

Лао Цань задумался:

– Мне кажется, у Хуан Жэньжуя тоже есть человек, которому он многим обязан. Ее зовут Цуйхуа. Она из одного дома с моей наложницей, очень хорошая и честная! Хуан Жэньжую в гостях сейчас весьма тоскливо; доведите ваше благородное дело до конца и потратьте эти деньги на него.

Ван Цзыцзинь всплеснул руками от радости:

– Но завтра я хотел вместе с вами отправиться в деревню Цидунцунь! Как же быть? – Он чуть нахмурился, но уже через минуту продолжал: – Придумал!

Ван Цзыцзинь тотчас позвал рассыльного, изложил ему поручение и велел завтра же его исполнить.

На следующий день Ван Цзыцзинь и Лао Цань сели в паланкин и поехали в деревню Цидунцунь. Староста с управляющим давно уже приготовили для них квартиру. Они разместились там, пообедали и поспешили на могилу семьи Цзя. К счастью, близко от кладбища оказался небольшой храм. Лао Цань выбрал в нем две маленькие комнатушки и велел законопатить на ночь все щели, чтобы внутрь не проникало ни ветерка. На следующий день рано утром тринадцать гробов были доставлены в храм. Сначала открыли гроб одного из работников. Тело действительно еще не разложилось. Все успокоились. Трупы перенесли в комнаты. Зажгли «аромат, возвращающий душу», и через два часа обнаружили слабое дыхание. Лао Цань распорядился кормить больных сначала теплым бульоном, потом жидкой кашей. Через семь дней все они возвратились к себе домой.

Ван Цзыцзинь уехал тремя днями раньше, а Лао Цань вернулся в город только после того, как все было улажено. В это время Вэй Цзянь уже знал, что письмо губернатору писал не кто иной, как Лао Цань. Обе семьи, Вэй и Цзя, кланялись до земли, умоляя своего благодетеля не уезжать. Каждая семья принесла ему в подарок по три тысячи лян, но Лао Цань не принял их. Тогда им не осталось ничего иного, как пригласить его послушать представление. В провинциальный город был послан человек, который нанял большую труппу актеров и привез с собой повара из ресторана «Бэйчжулоу». Вэй и Цзя мечтали отпраздновать вместе с Лао Цанем Новый год. Но пока велись приготовления, Лао Цань на следующий же день ночью улизнул в уезд Цихэ. Едва забрезжил рассвет, он уже добрался до городка, но не пошел в уездное управление, а отправился прямо в гостиницу взглянуть на Цуйхуань.

Открыв дверь, он увидел в первой комнате крепко спящую жену Сюй Мина. Толкнув другую дверь, бросил взгляд на кан, и его глазам предстало широкое одеяло, из-под которого высовывались две головы. Лао Цань испугался. Но, взглянув внимательнее, понял, что второй человек – это Цуйхуа, и успокоился. Тихонько выйдя из комнаты, он разбудил жену Сюй Мина. Впрочем, спать ему было все равно негде, и он принялся расхаживать взад и вперед по двору. Из западного флигеля слуги выносили вещи и грузили их на повозку – казалось, отправляется в путь приезжий из дальних мест. Лао Цань от нечего делать засмотрелся на них. Вдруг из дверей флигеля вышел какой-то человек и стал отдавать приказания слугам.

– Брат Дэ Хуэйшэн! Ты откуда? – едва завидев его, громко крикнул Лао Цань.

Приезжий вгляделся:

– Неужели брат Лао Цань?! Какими судьбами?!

Тут Лао Цань рассказал ему содержание всех двадцати глав нашей книги и спросил:

– Куда едешь, брат Дэ Хуэйшэн?

– Боюсь, что в новом году на северо-востоке разразится война, поэтому я решил отправить семью в Янчжоу! – сказал Дэ.

– Может, останешься на денек? Ну, как?

Дэ Хуэйшэн согласился.

В это время сестры Цуй уже поднялись и собирались умываться. Обе семьи познакомились. К одиннадцати часам Лао Цань отправился в уездное управление. Здесь он узнал, что по делу о семье Цзя губернатор осудил У Второго Шалопая на три года строгого заключения. За Цуйхуа заплатили четыреста двадцать лян. Ван Цзы-цзинь попытался вернуть Лао Цаню триста лян. Но тот взял только сто восемьдесят и сказал:

– Сегодня же надо будет отправить ее с кем-нибудь в главный город провинции!

Ван Цзыцзинь написал подробное письмо с объяснением всех обстоятельств. Лао Цань вернулся в гостиницу и велел Сюй Мину с женой сопровождать Цуйхуа в провинцию. К вечеру наняли повозку и привели брата Цуйхуань. На рассвете Лао Цань, Цуйхуань с братом и супруги Дэ Хуэйшэн сели в коляску и отправились на юг, за реку Янцзы.

В заключение добавим, что когда Сюй Мин, его жена и Цуйхуа приехали к Хуан Жэньжую, тот был очень рад. Он распечатал письмо Лао Цаня и прочел:

Игра слов: иероглиф «цин» («чистый, справедливый») одновременно употребляется в названии маньчжурской династии. Таким образом, иронические слова «справедливый чиновник» воспринимались одновременно и как «маньчжурский чиновник».

Точнее – берет в наложницы; в старом Китае, где в богатых семьях существовало многоженство, это соответствовало законному браку.

Пынлайшань – Полынная гора. – Здесь и далее примеч. пер.

Ли – китайская мера длины, около 600 м.

По преданию, во время династии Тан (VII–X вв.) настоятель буддийского монастыря Мин Цзуань был настолько ленив, что нередко питался чужими объедками. За это его прозвали Лань Цань, что означает «Ленивый объедок». Однажды монах угостил некоего Ли Би половинкой батата, который он только что испек на каких-то отбросах, и сказал ему: «Будь осторожен, молчи, и ты десять лет прослужишь канцлером!» Впоследствии Ли Би действительно стал канцлером танского императора Суцзуна.

Бу Цань – досл. «Восполняющий пробел».

Лао Цань – «Старина Цань».

Сочинения по восьми разделам («багу вэньчжан») – схоластическая литературная форма, культивировавшаяся в феодальном Китае XV–XX вв. Умение писать «сочинения по восьми разделам» было основным требованием во время государственных экзаменов на чиновничью должность.

Даос – последователь даосизма (философско-религиозного учения, возникшего в Китае в IV–III вв. до н. э. на основе народных верований). Даосы часто занимались магией и врачеванием.

Шэнь-нун, Хуан-ди и Юй – легендарные императоры древности. Шэнь-нун, по преданию, повсюду собирал травы и изобрел лекарства, а при Хуан-ди начали впервые проверять пульс больного.

Ван Цзин – древний ирригатор, который в 69 г. н. э. подал императору проект укрепления дамбами берегов реки Хуанхэ. Имя Ван Цзина упомянуто здесь потому, что болезнь богача Хуана на самом деле символизирует разливы Хуанхэ, которые в течение тысячелетий приносили китайскому народу неисчислимые бедствия.

Имена друзей Лао Цаня символичны: Вэнь Чжанбо – «Культура и изысканность», Дэ Хуэйшэн – «Добродетель и разум».

Чжан – китайская мера длины, равная 3,2 м.

Лишань – гора в провинции Шаньдун.

Минху (то же, что Даминху – «Большое светлое озеро») – одна из достопримечательностей провинции Шаньдун.

Позванивая колокольчиком, Лао Цань хотел привлечь внимание клиентов.

Ду Гунбу – известный китайский поэт Ду Фу (712–770).

Хэ Шаоцзи – знаменитый каллиграф эпохи Цин (XVII–XX вв.).

Те Сюань (Те Динши) – в начале XV в. был одним из правителей Шаньдуна. Охраняя округ Цзинань, он несколько раз подряд успешно отражал войска князя Яньвана. Впоследствии, когда Яньван вошел в столицу, Те Сюань был схвачен им и казнен.

Эпоха Мин – 1368–1644 гг.

Гора в Цзинани.

Чжао Босюнь – знаменитый китайский пейзажист эпохи Сун (Х – XIII вв.).

Ван Сяоюй – досл. «Ван Маленькая яшма».

Знаменитые певцы конца XIX в. Чэн Чжангэн – учитель выдающегося современного китайского актера, исполнителя женских ролей классического репертуара Мэй Ланьфана.

Шунь – один из легендарных императоров древности.

Мифический плод бессмертия, похожий по форме на новорожденного младенца. Дерево, на котором он растет, цветет три тысячи лет. В последующие шесть тысяч лет образуется завязь и вызревает плод.

Выражение принадлежит древнему китайскому философу Ле-цзы.

Конфуций (551–479 гг. до н. э.) – великий философ древности. Согласно преданию, Конфуций, услышав хорошую музыку, три месяца отказывался от мясной пищи.

Бай Сяншань (Бо Цзюйи, 772–846 гг.) – великий китайский поэт. Цитируемые строки взяты из поэмы «Песня о лютне».

Му – соответствует приблизительно 6 акрам.

Чи – 0,32 м.

Святой Люй – Люй Дунбинь, один из восьми бессмертных даосского пантеона.

Чэнь Цзунь (Чэнь Мынгун) – сановник династии Хань (II в. до н. э. – II в. н. э.). Был знаменит своим гостеприимством. Приглашая к себе друзей, он бросал чеки от их колясок в колодец, для того чтобы те не могли уехать с пира. Отсюда произошло название колодца «Тоусяцзин», что означает: «Колодец, в который бросали чеки».

Исин – город, славившийся своими керамическими изделиями.

Лецзы – известный философ древности, один из родоначальников мистического учения даосов.

Образованные китайцы обычно носили при себе личную печатку: оттиск с нее заменяет подпись.

«Чжуан-цзы» – книга знаменитого мыслителя древности Чжуан-цзы, одного из основателей даосизма (369–286 гг. до н. э.). Сун – (960–1279) – китайская династия.

Чжан (Чжан Цзюньфан) – главный редактор собрания сочинений даосских философов (из нескольких тысяч томов) в эпоху Сун.

Цзи Чжэньи – известный библиофил конца XVII в., выпустивший «Каталог книг Цзи Чжэньи».

Хуан Пиле – владелец самой крупной библиотеки Южного Китая в XVIII в.

Тао Цянь (365–427) и Су Дунпо (Су Ши – 1036–1101) – знаменитые китайские поэты.

Мао Цзинь – знаменитый библиофил и книгоиздатель конца XVII в. Выпускаемые им книги делались в подражание старинным изданиям.

Фраза из «Бесед и изречений» Конфуция.

Цзя Жан – известный древний ирригатор, живший при династии Хань. Подал двору три проекта-принципа обуздания рек. Первый из них состоял в том, чтобы перевести устье Хуанхэ севернее и для этого переселить подвергающихся опасности жителей. Во втором проекте утверждалась необходимость проведения мелких каналов и проток, чтобы «раздробить силы реки». Третий предусматривал окончание строительства древних плотин.

Великий Юй – легендарный император древности, которому, по преданию, удалось спасти Китай от потопа.

Пань Цзисюнь – знаменитый ирригатор эпохи Мин (XIV–XVII вв.). Четыре раза отправлялся на Хуанхэ и провел на строительстве плотин 27 лет.

Цзинь Фу – в конце XVII в. был главным ревизором долины Хуанхэ.

Гошиха (маньчж.) – стражник.

Все местные чиновники, рекомендованные к повышению, должны были являться на аудиенцию к императору в октябре.

Имеются в виду медные деньги.

Гуаньдимяо – храм в честь канонизированного национального героя Гуань Юя (III в.).

Ночное время в старом Китае делилось на пять страж: с 7 часов вечера до 5 часов утра. Вторая стража – с 9 до 11 часов вечера.

Цзюйжэнь – вторая ученая степень, которую давали на государственных экзаменах.

Согласно китайским народным поверьям, умершие продолжают жить на том свете.

Гуаньинь – один из святых бодхисатв буддийского пантеона, изображаемый обычно в виде женщины. Играет роль богини милосердия.

Сюцай – низшая ученая степень, получаемая на государственных экзаменах.

Табак, изготовляемый в округе Чаочжоу провинции Гуандун. Своим высоким качеством известен по всему Китаю.

Имеется в виду район, расположенный к югу от реки Янцзы.

Цунь – 3,2 см.

Чиновники добывали себе чины ценою крови тысяч людей.

Ихэтуани – народные ополчения, сложившиеся в 1900 г. из повстанческих отрядов для борьбы с внешней агрессией. Выступали с антифеодальными и антиманьчжурскими лозунгами. Были обмануты маньчжурским правительством и разгромлены.

Эрланшэнь (Второй господин) – герой известных романов XVI в. «Посвящение в духов» и «Путешествие на Запад».

Гуанье (Гуань Юй) – национальный китайский герой (III в.), впоследствии канонизированный и превращенный в бога войны.

Святой Сунь (Сунь Укун) – персонаж романа У Чэнъэня (1500–1582) «Путешествие на Запад», выступающий в образе обезьяны.

Чжу Бацзе – другой популярный герой из того же романа, выступающий в образе свиньи.

Волшебный посох Сунь Укуна обладал способностью изменяться в размерах по желанию своего хозяина.

Фраза взята из «Записок о церемониях» – одной из тринадцати книг конфуцианского канона. По преданию, Конфуций, проезжая мимо горы Тайшань, услышал плач женщины, сетовавшей на то, что три поколения ее предков погибли в лапах тигра. Когда Конфуций спросил, почему она не уходит из этих мест, женщина ответила: «Здесь нет жестоких правителей». Конфуций повернулся к своим ученикам и сказал: «Видите, жестокий правитель страшнее тигра!»

Праведные люди, которых, по преданию, встретил Конфуций во время своих скитаний по стране. Чан Цзюй – дословно означает «Забрызганный грязью»; Цзе Ни – «Ноги, измазанные глиной». Недовольные существующими порядками, эти люди ушли от мира и занялись крестьянским трудом.

Чжи Ду – жестокий чиновник династии Хань, который во времена императора Цзинди (156–140 гг. до н. э.) правил округом Цзинань. Посмертное имя его – Цанин («Сизый коршун»). Слова в эпиграфе к третьей главе «…отправился в обитель Сизого Коршуна» являются намеком на жестокость Юя. Нин Чэн, современник Чжи Ду, начальник гарнизона в Цзинани, также прославился своей жестокостью.

Стихи здесь и дальше в переводе И. С. Голубева.

Чжимэйцзы – бумажная трубочка, зажигалась спичками.

Чугунный или медный горшок, к которому снизу приделано нечто вроде маленького очага. Мясо в таком горшке варится прямо за столом самими гостями.

Намек на две легенды: а) об ученом периода Борющихся царств (V–III вв. до н. э.) Янь Хэ, который не пожелал стать канцлером княжества Лу, проломил стену и убежал из дома; б) об ученом Сюй Ю, которому хотел уступить свой трон легендарный император Яо. Сюй Ю сделал вид, что ослышался, и побежал на реку Иншуй «промыть уши».

Слова заимствованы из «Комментария Цзо Цюмина» к летописи Конфуция «Вёсны и осени».

Да Mo (Бодхидхарма) – знаменитый индийский монах, который в 520 г. пришел в Китай проповедовать учение буддизма. Шэнь Гуан – китайский ученик Бодхидхармы, впоследствии возведенный в сан святого.

Гань Фынчи – знаменитый китайский силач XVII в. Он мог рукой раздробить камень и сплавить в ладони свинец с оловом.

Речь идет о Тайпинском восстании (1850–1865).

Армии, созданные маньчжурами для подавления Тайпинского восстания.

Дусы – четвертый чиновничий ранг.

Сун (960–1279) и Юань (1280–1368) – китайские династии.

Цзинь – китайская мера веса, около 600 г.

У китайцев принято отпускать усы и бороду только в зрелом возрасте, когда уже есть дети или внуки.

Эта фраза до сих пор служит одним из видов приветствия.

Комментированные сборники экзаменационных сочинений по восьми разделам.

Гадательные книги.

«Троесловие» – нечто вроде букваря для старой китайской школы. В ней все фразы для удобства запоминания состоят из трех иероглифов.

«Сто фамилий» – широко распространенная книга. Список китайских фамилий, сделанный в определенном порядке. Также служил учебником и, как все пособия старой китайской школы, выучивался наизусть.

«Четверокнижие» и «Пятикнижие» – важнейшие составные части конфуцианского канона, который включает в себя обычно тринадцать томов.

Чжили – старое название провинции Хэбэй.

В китайском языке слова «барышня» (гунян) и «тетка» (гуму) происходят от одного и того же корня.

Семисловные стихи – стихи с равным количеством иероглифов (7) в каждой строке.

Яшмовый пруд – по даосским поверьям, лежит у подножия горы Куньлунь, обиталища бессмертных.

Как известно, даосские святые, в подражание буддийским, часто изображаются на сиденьях из лотоса. Девятый ранг – самый низший. Таким образом, автор стихотворения скромно заявляет, что он достиг пока лишь самого незначительного проникновения в даосские таинства.

Чэнь Бо – даос XI в., по преданию превратившийся в бессмертного. «Книга, указывающая на первоначало» – его сочинение. Под первоначалом имеется в виду так называемый дао – путь неба и земли.

Чжан Бодуань – даос, современник Чэнь Бо. «Молитва синему небытию» (т. е. небу) – глава из его книги «Трактат о синем небытии».

Вода добродетели и славы – святая вода восьми мифических озер славы и добродетели Западного буддийского рая.

Мандара (санскр.) – одно из пяти чудес неба, которым управляет мифический бог индусов Индра.

Трижды ночевать… в тутах – в даосской мифологии означает отрешиться от земных страстей и желаний, познать любовь, мудрость и сострадание.

Нирвана (санскр.) – состояние блаженного недеяния, в которое, согласно буддизму, можно погрузиться лишь в результате глубокого проникновения в сущность учения Будды и отказа от всех земных благ.

Хребет Орлов – индийская гора Гридракута, одно из самых распространенных мест жизни буддистов-отшельников.

Хугун – (досл. «Дух сосуда») – покровитель даосов-алхимиков.

Липа – священное дерево буддистов. По преданию, под липой Будда впервые начал проповедовать свое учение.

«Фахуа» – одна из сект буддизма.

Намек на буддийскую легенду о том, как одна из фей, дочь земной лани и бессмертного, родила пятьсот яиц, из которых вышли прелестные дети. Впоследствии все они стали героями и вместе со своими родителями были возведены в сан будд.

Ван Сичжи (321–379) – знаменитый китайский поэт и каллиграф. Приведенные слова взяты из его предисловия к собственному собранию сочинений.

Хэ Тяо – один из праведников, бежавший от мира. Во время путешествий Конфуция по стране Хэ Тяо обвинил его в идеализации правителей княжеств.

Фраза взята из «Изречений и бесед» Конфуция.

Хань Чанли – второе имя известного философа и публициста танской эпохи Хань Юя (768–824). Он был также талантливым поэтом и прозаиком.

Дао – конфуцианское понятие естественного принципа, первоначала всех вещей. Использовалось также и даосами.

Цзе и Чжоу – имена древних тиранов, ставшие нарицательными для жестоких, несправедливых правителей.

Философ Чжу (Чжу Си) – один из родоначальников неоконфуцианства (XII в.).

Цитата из книги Конфуция «Учение о середине». В подлиннике она звучит так: «Нужно держать в руках оба конца (то есть учитывать различные крайности в толковании любого предмета) и использовать середину для народа».

Цитата из «Бесед и изречений» Конфуция.

Лу (Лу Цзююань) – философ-неоконфуцианец сунской эпохи, современник Чжу Си. В своем учении придавал большое значение конфуцианской теории добродетели (дэ) в противоположность Чжу Си, который главным в конфуцианстве считал учение о дао как высшем принципе.

«Небесный закон» (ли) – у сунских неоконфуцианцев – разум, идея, лежащая в основе всего сущего, постепенно подменяет собой дао, еще допускавшее материалистическое толкование.

Фраза из книги Конфуция «Великое учение».

Мэн-цзы (372–289 гг. до н. э.) – знаменитый философ конфуцианской школы. Приведенные слова взяты из собрания его изречений, которое так и называется: «Мэн-цзы».

Цзы Ся – самый известный из учеников Конфуция. Его высказывание взято из книги «Изречения и беседы» Конфуция.

«Книга песен» («Шицзин» – XI–VI вв. до н. э.) – замечательный памятник китайской народной поэзии. Составление приписывается Конфуцию.

В китайской народной поэзии утка и селезень с давних времен являются символом неразлучной, любящей пары.

«Шицзин», пер. А. А. Штукина (М., Гослитиздат, 1957, с. 37).

Хуан Лунцзы – досл. «Желтый дракон».

Юйгу – досл. «барышня, девушка Юй».

Слова Мэн-цзы.

«Персиковый источник» – знаменитая поэма Тао Цяня (365–427). Ее герой – простой рыбак – попадает в волшебную страну, где сохранились люди, жившие несколько веков назад.

Рог носорога – музыкальный инструмент.

«Осень в ханьском дворце» – пьеса известного китайского драматурга Ma Чжиюаня (XIII в.).

«Гун» – первая ступень древней китайской гаммы.

«Шан» – вторая ступень древней китайской гаммы.

«Юй» – пятая ступень древней китайской гаммы.

«Чжи» – четвертая ступень древней китайской гаммы.

«Цзяо» – третья ступень древней китайской гаммы.

Фраза из «Бесед и изречений» Конфуция.

Заморская лампа – керосиновая лампа, которая была завезена в Китай с Запада и в то время еще воспринималась как новинка.

Кунхоу – китайская цитра с двадцатью пятью струнами.

Одна из мелодий народных песен юэфу эпохи Хань.

Основной жанр китайской классической поэзии – ши – отличался одинаковым количеством иероглифов в каждой строке. Разная же длина строк обычно свидетельствовала о принадлежности стиха к народной поэзии.

Вплоть до начала XX в. книги в Китае часто печатались шрифтом, близким к рукописному начертанию иероглифов, поэтому печатную книгу от рукописной на первый взгляд трудно было отличить.

Военный горн появился в Китае только в начале XX в.

Сравнение маленьких женских ножек с золотыми лилиями вошло в язык из классической поэзии.

Вплоть до начала XX в. летосчисление в Китае велось по шестидесятилетним циклам. «Цзяцзы» – название первого года китайского цикла. Здесь речь идет о том, что в определенные периоды судьбой предначертано якобы свершение важных событий.

Третий год правления под девизом «Единовластие» (Тунчжи) – 1864–1865 гг. – время окончательного подавления Тайнинского восстания.

1874 г. – воцарение Гуансюя.

1884 г. – начало Франко-китайской войны за Аннам (1884–1885).

1894 г. – начало Японо-китайской войны 1894–1895 гг.

1904 г.

1914 г.

Т. е. до 1924 г.

Намек на древнюю басню из «Летописи Борющихся царств». В ней рассказывается о том, как птица-рыболов и устрица пытались погубить друг друга. Этим воспользовался рыбак и голыми руками взял их обеих.

Вэй Боян – философ-даос эпохи Восточная Хань (III–I вв. до н. э.).

Создание древней китайской цивилизации по традиции приписывалось мифическим царям. Три царя – Суйжэнь, Фуси и Шэньнун. Пять императоров – Хуанди, Чжуаньсюй, Ди Ку, Яо, Шунь.

Асура (санскр.) – владыка демонов в буддизме.

«Книга перемен» («Ицзин») – первая часть «Пятикнижия», авторство которого приписывается Конфуцию. В ней содержится изложение древнекитайской натурфилософии. Книга оперирует сочетаниями целой и прерванной черт: символов света и тьмы, положительного и отрицательного, мужского и женского начал. Комбинации этих линий образуют сначала восемь знаков – по три черты в каждом (триграммы), а затем шестьдесят четыре знака – по шесть черт в каждом (гексаграммы).

Цзи Юсунь – древнекитайский философ периода Чуньцю (722–481 гг. до н. э.). Слова его приведены по книге «Беседы и изречения», где Конфуций с ним полемизирует.

«Изречения философа Гуань-цзы» – трактат, который по традиции принято относить к IV–III вв. до н. э. Авторство приписывается Гуань Чжуну.

«Толкование символов» – объяснительный текст к гексаграммам в «Книге перемен».

Цзиньши – третья ученая степень.

Ханьлинь – название академии.

Буцзао – член коллегии министерства.

Эй, би, си, ди – начальные буквы английского алфавита. А, и, у, э, о – перечень гласных.

Цитата из Лао-цзы (IV–III вв. до н. э.), родоначальника философии даосизма.

Слова принадлежат философу-даосу Чжуан-цзы (369–286 гг. до н. э.).

«Путешествие на Запад» – знаменитый роман У Чэн-эня, рассказывающий о скитаниях паломника Сюаньцзана в Индию за буддийскими сутрами.

Уцзиго – волшебная страна, досл. «Страна черных петухов».

Се Линъюнь (385–433) – один из первых китайских поэтов-пейзажистов.

По конфуцианским понятиям, семья являлась основной ячейкой государства, так сказать государством в миниатюре.

Цзюань – досл. «свиток», здесь «часть».

Четырехсловные и пятисловные стихи – стихи с четырьмя или пятью иероглифами в каждой строке; виды регламентированной поэзии «ши».

Стихи новых форм – стихи, построенные на определенных правилах чередования музыкальных тонов, в отличие от стихов древних форм, не требующих соблюдения подобных правил.

Се Тяо (464–499) – известный китайский поэт.

Шэнь Юэ (441–513) – поэт и литературный критик, создатель теории чередования музыкальных тонов в поэзии.

Это очень характерный штрих: Лао Цань не может отличить стихи так называемых новых форм от стихов старых форм не из-за своего невежества, а потому, что между ними на деле разницы почти не существовало.

Ван Кайюнь (1832–1916) – бездарный поэт-эпигон, который в конце XIX в. был главой официального направления в китайской поэзии школы «тунчэн».

Хунаньская армия – войско, созданное маньчжурами для подавления Тайнинского восстания.

Шэнь Дэцянь – поэт и ученый XVIII в.

Ван Шичжэнь (1634–1711) – знаменитый поэт эпохи Цин.

Чжан Ци – литератор начала XVI в.

Восемь святых из даосского пантеона: Хань Чжунли, Чжан Голао, Хань Сянцзы, Ли Тегуай, Цао Гоцзю, Люй Дунбинь, Лань Цайхэ и Хэ Сяньгу.

Шоучжоу – область, принадлежащая к округу Фынъян провинции Аньхой.

Т. е. на изобретение лампы для курения опиума.

Цзинтай – город в провинции Ганьсу.

Цуйхуа – досл. «изумрудный цветок».

Цуйхуань – досл. «изумрудное колечко».

Цуйхуань, как и большинство простых женщин в старом Китае, была неграмотна.

Си Ши – знаменитая красавица периода «Вёсны и осени» (VIII–V вв. до н. э.). Правитель княжества У, отвоевавший ее у правителя княжества Юэ, по преданию, забросил из-за нее все государственные дела и привел свою страну к поражению.

Чжаоцзюнь (Ван Чжаоцзюнь) – настоящее имя: Ван Цян. Наложница ханьского императора Юаньди (48–32 гг. до н. э.). Обладая необыкновенной красотой, она, по преданию, не захотела дать взятку дворцовому художнику и была по ошибке подарена гуннскому князю.

Мечтать о «холодной свинине» – притворяться, лицемерить. По древнему обычаю, в феврале и августе каждого года во всех столицах областей и уездов устраивались жертвоприношения Конфуцию. После церемонии жертвенное мясо, естественно, съедали конфуцианцы. Даосы им завидовали, но делали вид, что не обращают на них внимания.

Мама – здесь: содержательница.

Цин – 100 му. Му – ^1∕₁₆ гектара.

Дань – около 60 кг.

Эпоха Борющихся царств (Чжаньго) – V–III вв. до н. э.

Чжу Синь – ученый конца XVII – начала XVIII в.

В Китае существует обычай, по которому к Новому году полагается расплачиваться со всеми долгами.

«Вить веревки из травы» и «держать кольца во рту» – образные выражения, обозначающие благодарность после смерти. Восходят к следующим двум легендам.

В эпоху «Вёсны и осени» цзиньский полководец Вэй Ко женился на наложнице своего умершего отца, не дав ей тем самым покончить жизнь самоубийством. Впоследствии, во время сражения с циньским военачальником Ду Хоем, он вдруг увидел, как незнакомый старик сплел из травы веревку и поймал ею Ду Хоя. В ту же ночь этот старик явился к нему во сне и сказал: «Я – отец той наложницы, которую ты взял в жены».

Вторая легенда рассказывает о Ян Бао. Когда ему было девять лет, он гулял по северному склону горы Хуаиныпань и увидел желтого воробышка, который едва вырвался из когтей совы и упал в кусты. Ян Бао подобрал его, принес домой, положил в коробочку и больше трех месяцев кормил его цветами и мошками. Когда у птички отросли крылья, он отпустил ее. Ночью к нему явился мальчик в желтой одежде. Во рту он держал четыре яшмовых колечка. «Я – посланец богини Сиванму, – сказал он Ян Бао. – Богиня желает, чтобы твои потомки были такими же чистыми, прозрачными и высокими, как эта яшма». И он отдал колечки Ян Бао.

Династия Чжоу – XII–III вв. до н. э.

Цзя Таньчунь – героиня романа великого китайского писателя Цао Сюэциня «Сон в красном тереме». Образ трудолюбивой, красивой девушки.

Амитофо – китайская транскрипция индийского имени Будды Амитаба.

«Лунная лепешка» (юэбин) – лепешка со сладкой начинкой. Печется к осеннему празднику луны, 15 августа по лунному календарю.

Люй Сянь-цзи – известный своей преданностью чиновник Цинской династии, погибший во время Тайпинского восстания.

Эти слова взяты из «Комментария Цзо Цюмина» к летописи Конфуция «Вёсны и осени».

Синее (дешевое) платье и маленькая (невысокая) шапка были признаками простолюдина.

Саньсяньцзы – трехструнная китайская гитара.

Красный цвет – в Китае цвет счастья. Красные свечи обычно зажигают на свадьбах.

Лушань – гора в провинции Хэнань.

Юэлаосы – храм, построенный в честь духа Юэся лао-жэня, «Лунного старца», который, по даосским поверьям, ведает делами влюбленных и устраивает браки.

Вместо «Бирюзовое колечко» – «Бирюза колечка».

Шоубэнь – знак почтения, вручавшийся младшим чиновником старшему: нечто вроде визитной карточки в красивой толстой обложке. На ней писались имя, место рождения и краткая автобиография.

В начале XX в. усилиями Линь Шу и других переводчиков в Китае стали появляться первые произведения европейской литературы. Герой Конан Дойла особенно быстро завоевал популярность в капитализирующейся среде китайского городского населения.

Индийская трава – так называется в просторечии индийская конопля, ядовитое растение, часто употребляемое как наркотик.

Сяо Иньцзы – досл. «маленькое серебро».

Да Цзиньцзы – досл. «большое золото».

При китайской игре в кости место, находящееся напротив банкомета, называется «небесными воротами», а справа и слева от него располагаются верхний и нижний банки. «Боковая» – просторечное название верхнего или нижнего банка.

«Угол неба» – место, находящееся между «небесными воротами» и одним из боковых банков. В случае выигрыша человек, поставивший на «небесный угол», получает половину, в случае проигрыша – теряет половину.

Середина – место, находящееся между боковыми байками. Условия игры те же, что с «небесным углом».

Намек на легенду о выдающемся китайском путешественнике в Индию Сюаньцзане. Фантастические предания о тех невероятных трудностях, которые приходилось преодолевать Сюаньцзану, легли в основу знаменитого романа У Чэнъэня «Путешествие на Запад».

В тыквах-горлянках старые китайцы обычно держали лекарства.