© Е. Гремина, наследники, 2019

© А. Родионов, составление, 2019

© М. Липовецкий, вступ. статья, 2019

© Новая газета / Анна Артемьева, фото на обложке

© РИА Новости / Артем Житенев, фото на обложке

© ООО «Новое литературное обозрение», 2019

Имена Елены Греминой и Михаила Угарова, супругов, драматургов, режиссеров, создателей и руководителей множества важнейших театральных проектов, при жизни часто произносились вместе, а после их трагической смерти – в апреле Угаров от сердечного приступа, а через полтора месяца, в мае, Гремина от острой сердечной и почечной недостаточности – навсегда спаялись воедино. У них даже даты жизни теперь общие: 1956–2018.

Сегодня всем и каждому ясно, что именно они были лидерами революции в российском театре. Они открыли дорогу документальной драме – вербатиму, основанному на живых интервью с реальными людьми. Создавая Театр. doc, фестиваль «Новая драма», лабораторию драматургии «Любимовку», они внедряли экспериментальную эстетику и одновременно, в сотрудничестве, в общем азарте, воспитывали целое поколение актеров, режиссеров, драматургов. Именно они стали Станиславским и Мейерхольдом нового русского театра. Об их времени еще будут говорить как о золотом периоде российской документальной и политической драмы, их пьесы и постановки будут изучены и разобраны в монографиях и учебниках. Это неизбежно, это уже состоялось как исторический факт. Независимо от того, как пойдут дела дальше у Театра. doc и куда разойдутся их ученики и, да, соратники.

Это выспреннее слово здесь в самый раз – оно ведь происходит от слова «рать», означающего и войско, и битву, и войну. Общее детище Греминой и Угарова – «негосударственный, некоммерческий, независимый, коллективный проект» Театр. doc был ратью во всех трех смыслах, а их актеры и соавторы были воинством. Театр. doc с самого начала задумывался как лаборатория новой – документальной! – пьесы, а в 2010‐е годы он вырос в подлинно политический театр, бескомпромиссно и безоглядно выступающий против путинского режима. Само собой, режим не преминул ответить – полицейскими рейдами, выселениями (трижды с 2014 года), сорванными показами, обысками, провокациями, вызовами в прокуратуру и другими измывательствами. Но, как говорила Гремина, «когда на крошечный негосударственный нищий театр обрушиваются несопоставимые силы, как из пушки по воробьям, а он продолжает жить, людей это впечатляет и вдохновляет»[1]. Да, это вдохновляло, но преследования били по живому – за эту травлю Гремина и Угаров заплатили своей жизнью. Как написала критик Марина Давыдова: «Взяли и убили на наших глазах. Без арестов, без кровопролития. Но это именно убийство»[2].

Остались ученики, остался театр, остались пьесы. И то, и другое, и третье может продолжать жить, меняя очертания, развиваясь, как и положено живому организму, а может замерзнуть, законсервироваться, загаснуть. Гадать насчет будущего учеников и театра – дело бесперспективное, поэтому сосредоточимся на пьесах.

Пьесы Греминой и Угарова, собранные в этом издании, рассказывают не только об их создателях, что, конечно, очень важно, но и о той культурной революции, которую совершили эти два профессиональных драматурга (оба учились на отделении драматургии Литинститута). Скажу сразу – казалось бы, самые «скоропортящиеся», в силу актуальной политической тематики, пьесы для Театра. doc представляются мне самыми долгоиграющими, а те пьесы, которые Гремина и Угаров писали до Театра. doc или параллельно ему, я воспринимаю как подходы к этой новой драматургии. Но как велик разрыв между подходами – и конечным результатом! Как говорится, ничто не предвещало!

Вот одна из относительно ранних (конец 1990‐х?) биосправок о Греминой – как правило, такие справки пишут сами «объекты»: «Елена Гремина представляет новую волну современной российской драматургии, для которой характерен отход от „чернухи“ и поиски нестандартных стилевых и композиционных решений…»[3] Но Театр. doc, собственно говоря, и станет исчадием «чернухи» – и тематически, и по своему языку… Хотя более ранние пьесы – те, да, уходят в историю, стилизацию. Но этот уход каким-то непостижимым образом приведет Гремину к доку. Каким же?

А Угаров, по словам самой Греминой, поклонялся МХАТу: «Святое для М. У. – это Миф о МХАТе. Он собирал книжечки по истории театра, штудировал с карандашом записки Немировича и статьи Станиславского и т. д. И когда он познакомился с Олегом Ефремовым, который заказал ему пьесу по мотивам романа Гончарова „Обломов“, Угаров был реально счастлив»[4]. Ефремов умрет в 2000‐м и не успеет поставить пьесу Угарова «Смерть Ильи Ильича», она станет его собственным режиссерским дебютом (в Центре драматургии и режиссуры Казанцева и Рощина). Но речь о другом – в конце 1990‐х МХАТ – это символ театрального консерватизма. Как любовь к МХАТу сочетается с последующим поворотом Угарова-режиссера и драматурга к вербатиму?

В интервью той поры, когда роман с МХАТом еще был в разгаре, Угаров говорит о том, что согласен с классиками в том, что «театр – это кафедра, социальная институция, которая объединяет на вечер в зрительном зале какую-то группу людей». И тут же переходит к разговору о МХАТе, который, собственно, и ратовал за эту функцию театра: «Я обошел и облазил все здание Художественного театра. Его история меня очень волнует. Собрались люди – и у них получилось! Это всегда завораживает. Как группа „Битлз“, совершившая революцию в мировой эстраде. Так и Художественный театр первого десятилетия своего существования. Так и Ленинградский театр имени Пушкина – Александринка. Меня водили там от подвалов до верха, показывали, говорили: вот репетиционный зал, где Гоголь репетировал „Ревизора“! Вот ширмы Мейерхольда из спектакля „Маскарад“… Представляешь, диапазон – от Сумарокова до Мейерхольда!? И когда мы уже вышли в зал, и нам зажгли свет, и стала видна Императорская ложа и красный занавес с арлекинами – я вышел на сцену посмотреть в зал. Только там я понял идею Художественного театра: серый зал в сукнах, никаких излишеств. Таким должно быть интеллигентское, демократическое искусство. Чего нам сейчас не хватает. Все внимание на аксессуары, на пустяки, насколько продажна тема и тому подобное… а сути нет». И далее: «Наше интеллигентское сознание внушило нам, что нехорошо заниматься политикой в творчестве, что это – удел других людей. Я думаю, это скоро пройдет и у нас будет в хорошем смысле политический театр»[5].

Читая сегодня это интервью двадцатилетней давности, нельзя не заподозрить, что Театр. doc для Угарова и стал новым МХТ – интеллигентским, демократическим – а значит, и политическим – искусством XXI века. Не произнося этих, порядком изношенных, слов, Гремина и Угаров вернули им живой смысл. И если с этой точки зрения взглянуть на все их драматургическое наследие, то, несмотря на стилевые разрывы, в нем обнаружится довольно убедительное внутреннее единство.

Но по порядку.

Гремина выросла в киношной среде: ее отец – известный кинодраматург Анатолий Гребнев (автор сценария «Июльского дождя», «Дневника директора школы» и других замечательных фильмов), ее старший брат – сценарист и режиссер Александр Миндадзе. Угаров – из театрального мира: его родители были актерами, сам он стал актером Кировского ТЮЗа сразу после школы (соврав, что у него есть специальное образование). Иными словами, для обоих литература, игра, театральность – не противоположны жизни, а ею, собственно говоря, и являются.

Не потому ли, когда Гремина или Угаров пишут пьесы о повседневности – в духе поствампиловской школы – получается грамотно, сценично, профессионально, но как-то инерционно? Скажем, «Миф о Светлане» (при участии Вероники Долиной) – первая, поставленная еще в 1983 году в легендарном Ленинградском ТЮЗе, пьеса Греминой. Для 1983 года – это бомба: жесткие картины повседневности, мрачный женский мир, который задыхается от бессмысленности и беспросветности; семья, в которой нет ни любви, ни лада, ни будущего. Как сейчас понимаешь, в этой «мягкой чернухе» были все симптомы масштабного социального кризиса – так умирал советский динозавр, превращая повседневность, саму ткань существования, в нескончаемую муку, кладбище разбившихся амбиций, идеалов и надежд. Однако по большому счету – о том же, и сильнее, и жестче, уже писала Людмила Петрушевская, и ее влияние на 26-летнюю Гремину видно невооруженным глазом.

А вот когда Гремина пишет про корнета О-ва, Мату Хари, Екатерину Великую, сахалинских каторжников, ожидающих приезда доктора Чехова, или самого Чехова с семейством («Дело корнета О-ва», «Глаза дня», «За зеркалом», «Сахалинская жена», «Братья Ч»), а Угаров – про пушкинских монахов-летописцев, Ленина с Крупской и гончаровского Обломова («Голуби», «Зеленые щеки апреля», «Смерть Ильи Ильича») – вот тут все получается и самостоятельно, и ярко, и сильно. И на телевидении, для которого они работали в течение всей жизни (часто для того, чтобы «кормить» Театр. doc, но не только), их самый удачный проект – совместный, в команде с А. Гребневым, сценарий для многосерийных «Петербургских тайн» (1994–1995) – свободной импровизации на темы «Петербургских трущоб» Вс. Крестовского.

Во всех этих пьесах Гремина и Угаров довольно вольготно обходятся с первоисточниками. Однако никогда не теряют с ними связи. В отличие от Евгения Шварца или Григория Горина, которые превращали «чужой сюжет» в политическое высказывание о современности, Гремина и Угаров в этих пьесах еще не озабочены политикой. Их, скорее, интересует психологическая правда, они, каждый по-своему, пытаются стилизацией остранить некие устойчивые культурно-психологические состояния как своего рода матрицы, самовоспроизводящиеся комплексы. Рискну утверждать, что техника трансформации литературных или исторических источников, которая формируется в их ранних пьесах, впоследствии превратится в специфическую технику российского вербатима. Иными словами, Гремина и Угаров будут работать с документами современности, в сущности, так же, как они работали с текстами Чехова и Гончарова.

Стилизация в их ранних пьесах оказывается связкой между личной историей, «правдой характера», и языком культуры. Культура «запоминает» индивидуальные правды, потому что они то и дело норовят повториться, вторгаясь не в свое время и в чужое пространство. Об этом, например, пьеса Греминой «Милый мой, повторяй за мной» (1995), в которой одна и та же неразрешимая коллизия повторяется в 1927‐м, 1949‐м, в 1990‐е: история оказывается темой с вариациями… Еще одна модель этого процесса возникает в повести Угарова «Разбор вещей» (1996, премия журнала «Дружба народов» за лучшую прозу года), герой которой, всматриваясь в старые фотографии, найденные у соседей по коммуналке, неожиданно обнаруживает давно умерших людей с фотографий рядом с собой, вступает с ними в отношения, любит, ревнует, пытается убить, одновременно зная об их призрачности и забывая о ней.

Старые фотографии, магнитофонные интервью, исторические мемуары, великие классические книги – все это документы. Документы травм – скрытых или явных. Потому-то опыты, сохраненные этими документами, и помнятся культурой, что травмы не преодолеваются, а длятся, сплетаясь в ткань современности – пряжу, в которой каждая нить болит. Понимание того, что все эти документы в равной мере достойны превращения в театр, населенный ожившими оттисками прошлых или нынешних, больших и малых травм, – оно стягивает воедино все, написанное Греминой и Угаровым. Зависимость от документа, стилизация в этой технике является критерием точности – фальшивая стилевая нота выдает отклонение от травматического опыта, попытку сгладить, смягчить или, наоборот, мелодраматизировать его.

Скажем, «Дело корнета О-ва» (1992) – пьеса, прославившая Гремину, опубликованная в журнале «Театр», она под названием «Русское затмение» будет поставлена в Московском театре им. Пушкина. В этой пьесе Гремина отталкивается от бунинского «Дела корнета Елагина». Заимствуя у Бунина сюжетную ситуацию (убийство провинциальной актрисы ее любовником, гусарским корнетом, при попытке двойного самоубийства), Гремина досочиняет ее, двигаясь и вглубь (развитие характеров, детали отношений), и «вперед» – пристав Кастелли вместе с кухаркой актрисы Лукерьей в Париже 1927 года вспоминают подробности скандального дела. При этом примечательно, что текст Бунина имитирует документы суда, состоя по большей части из свидетельских показаний (протовербатим?). А Гремина заменяет уголовный суд посмертным, который волей-неволей, разворачиваясь в эмиграции через десять лет после революции, оказывается еще и историческим судом. Причем главным обвиняемым выступает у Греминой не несчастный убийца-корнет, а «представитель закона» – придуманный ею пристав следственных дел Кастелли, который, как выясняется, был мужем актрисы и стал главной причиной ее самоубийства. При этом вся сюжетная ситуация прочитывается как предзнаменование глобальных катастроф – все ждут солнечного затмения, назначенного на август 1914-го, но персонажи, живущие в Париже 1927-го, не позволяют зрителю забыть, какая катастрофа начнется в августе 1914-го и чем она закончится.

Сознавала ли Гремина, когда писала и ставила «Час восемнадцать» (2010) – страшную документальную пьесу про убийство адвоката Магнитского властями, в которой разыгрывается посмертный (?) суд над теми, кто его убил, в том числе над его судьей, – сознавала ли она, что «Час восемнадцать» переписывает заново «Дело корнета О-ва», превращая мелодраму в трагедию и в то же время возвращая театру значение Страшного суда над эпохой, зависшей накануне обвала в катастрофу? Возможно, что и не сознавала, возможно, так действуют механизмы культурной памяти.

Но когда писала одну из своих последних пьес «150 причин не защищать Родину», Гремина не только сознавала, но и прямо обнажала связь между своими культур-историческими сюжетами, подобными тем, что занимали ее до Театра. doc, и доками. Форма этой пьесы – самая что ни на есть доковская: минималистские монологи персонажей, иллюзия вербатима – хотя цитаты либо исторические, либо вымышленные. Название настраивает на пьесу о дедовщине и вообще ужасах армейской службы. Но нет, здесь рассказывается о падении Константинополя в 1492 году. Правда, написан этот Константинополь с явной оглядкой на современную Россию:

Но не этими параллелями оправдана документальность исторической пьесы. А самой катастрофой. Мне кажется, что этой пьесой Гремина хотела показать, как страшная, неотвратимая историческая катастрофа рождается из повседневности, из обыденности, из отношений, которым до поры до времени никто не придает особого значения. В этом смысле ее исторические фантазии и ее доки делают одну и ту же работу: только первые выявляют корни катастрофы ретроспективно, вглядываясь в прошлое, а вторые не отводят глаз от настоящего момента, прозревая в нем растущую, но не замечаемую или скрываемую беду эпохального масштаба.

Аналогичным образом пьеса Угарова «Смерть Ильи Ильича», получившая известность под названием «Облом-off», – это не только остроумная интерпретация классики, в которой Илья Ильич Обломов оказывается русским Питером Пэном, принципиально отказывающимся играть во взрослые игры. Эта пьеса, написанная на рубеже 1990–2000‐х, еще и о том времени – уж слишком Штольц похож на «нового русского» в малиновом пиджаке – и об отказе жить по правилам новой эпохи. По логике Угарова, современность расщепляет личность на множество не связанных между собой идентичностей, а Обломов – последний цельный человек, и потому его пример столь заразителен, и потому смысл его жизни не нуждается в подпорках и объяснениях. В этом отношении Обломов, конечно, романтический герой. Романтический герой, прячущийся под стол или под крышу «домика» из двух сложенных ладошек. Но парадокс пьесы в том, что, казалось бы, вневременный и пассивный бунт Обломова оказался важнейшим историческим событием рубежа ХХ и ХХI веков. Попытка Обломова спрятаться «в домике» от надвигающегося капитализма была самой мягкой, самой трогательной версией ресентимента, расцветшего в том числе и среди интеллигенции. Ресентимента, более агрессивные и массовые версии которого станут оправданием для куда более опасных политических веяний, определивших историческое лицо новой эпохи.

В сущности, тема истории, которая прорастает именно там, где от истории прячутся, звучала уже в более ранней пьесе Угарова – «Голубях». В ней невинные гомоэротические игры монахов-переписчиков постепенно наполняются все более тревожным смыслом. И если поначалу читателю или зрителю непонятно, где и в каком веке происходит действие, то в кульминации пьесы на наших глазах вызревает зерно пушкинского «Бориса Годунова», зерно великой и страшной Смуты – рождаясь вот тут, в самом тихом и далеком от исторических катаклизмов омуте.

Подобное происходит и в зрелой киноповести Угарова «Море. Сосны» (2009), опубликованной в «Новом мире» и поставленной в Центре им. Мейерхольда режиссером Сашей Денисовой. Здесь Угаров (напомню – 1956 года рождения) «вспоминает» о 1960‐х, вернее о 1964‐м. Это ложная память – его «лирический» герой значительно старше автора, и воспоминания эти – о чужой молодости. Как объяснял сам Угаров: «В 1964 году я пошел во второй класс школы № 1 в городе Архангельске. Это было красное кирпичное двухэтажное здание в районе улицы Поморской. Вот, собственно, и все, что я помню (знаю) про 1964 год… А на самом деле – помню многое»[6]. В этой киноповести оттепель превращается в эротическую утопию, причем в буквальном смысле – в счастливый «островной» рай нудистского лагеря, культивирующего сексуальную свободу и, кажется, прячущегося от всего мира с его политикой. Правда, лагерь этот разбит под боком у дачи Хрущева, и государственный переворот, закончивший оттепель в октябре 1964-го, задевает и разрушает и их «остров свободы».

Сексуальность у Угарова вообще становится той зоной, которая обещает бегство из постылой истории, а на самом деле являет ее концентрированную версию. Именно об этом будет и одна из его последних пьес, выполненная в стилистике вербатима «24 плюс» (при участии Максима Курочкина). Здесь тоже разыгрывается попытка либерального, почти утопического решения любовной коллизии – любовь втроем вместо любовного треугольника: «У нас тут построение нового мирового порядка. Локально. Пока на троих. Мы начали с самого трудного – трое вместо двух. И отменили конкурс как явление». Исторический смысл этого эксперимента, а главное его результата, очевиден, хотя и ни в коей мере не педалируется автором.

Где именно начинается у Угарова документ? Существует ли для него разница между Обломовым, Гришкой Отрепьевым, легендами и анекдотами о Ленине и Крупской (в пьесе «Зеленые щеки апреля»), собственными воспоминаниями-фантазиями о людях 1960‐х, рассказами современников (или актерскими импровизациями) на темы, связанные с сексуальностью? Он все превращает в то, что можно, вслед за Георгием Адамовичем, назвать человеческим документом. Правда, Адамович говорил о тяготении литературы к интимной дневниковости, у Угарова же документом становится именно индивидуальный человек, с его психосоматикой, особым строем мысли и чувствования, с его специфическими вроде бы личными травмами, которые при ближайшем рассмотрении оказываются травмами историческими. А уж откуда Угаров извлекает этого человека – из классического романа или собственных воспоминаний, значения, видимо, не имеет.

В интервью 1999 года Угаров говорил о своей работе на телевизионном цикле «Моя семья»: «В редакцию приходит по четыреста писем в день. Я читаю не все, писем сорок (те, что отбирают мои помощницы). У меня чувство, что меня словно подключили к интернету ‹…›. Для меня открылся такой мощный информационный банк, после которого сочинять невозможно. Там подлинные переживания. Они написаны не на компьютере – человек пишет рукой, и такая энергия идет от руки! Видишь, где он волнуется, бросил писать, что-то зачеркнул, плачет. И все просят совета: напишите мне хоть что-то. Я читаю и понимаю, что моей жизни не хватит ответить на вопросы, которые там поставлены. „Почему первый муж меня бросил, второй умер, а сын сидит в тюрьме?“ – спрашивает одна старушка. Как ответить? Я впал в депрессию, а потом подумал: кто вообще сказал, что у человека всегда должно быть равновесие в душе?»[7] Напомню, что печатается это интервью под заголовком «Михаил Угаров: писать пьесы – безнравственно». И хотя не то одновременно, не сразу после этого интервью Угаров еще напишет «Смерть Ильи Ильича», в этом признании уже чувствуется тот вектор, который приведет к Театру. doc.

Во-первых, важность «сырого» материала, жизненных сюжетов, не обработанных литературой. Во-вторых, отказ от попыток гармонизировать этот материал, преодолевать депрессивность – ее нужно не преодолевать, а обнажать. Ею нужно заражать. Почему? Потому что иначе получается «буржуазный театр», очередная фабрика грез, эскапизм вместо социальной трибуны. Иначе получается вранье.

Вот та почва, на которую легли уроки лондонского театра Ройал-Корт, который в июле 1999-го провел шестидневный семинар по новой драме и, прежде всего, по технике драматургии вербатим. Семинаром руководила международный директор театра Элиз Доджсон, и именно ее следует считать крестной матерью российского документального театра. Эффект этого семинара был таков, что уже в декабре 2000-го под водительством Греминой и Угарова был проведен первый российский фестиваль документального театра. А в феврале 2002 года Гремина, Угаров, Ольга Михайлова, Максим Курочкин и другие драматурги открыли Театр. doc в небольшом подвале в Трехпрудном переулке, где он и прожил большую часть своей истории. Этот принципиально «бедный» театр объявил своей программой отказ от вымысла, отказ от развлекательности и эстетический минимализм.

В манифесте Театра. doc заявлялось:

Антитеатр да и только! Угаров даже говорил о том, что в доке актеры не играют, а живут – утопия, напоминающая не только о Гротовском, но и о МХТ: «Театр. doc позиционирует себя как театр, где не играют… Подумаешь, чем удивили. Но значит, есть такая потребность! И очень сильная потребность. Так же и литература нон-фикшн: дневники, мемуары, воспоминания – все идет на „ура“ просто»[9].

Программа и сама установка на театр, не развлекающий зрителя, а исследующий общество, захватывает многих – через Театр. doc проходят, в нем растут и набирают силу лидеры нового поколения драматургов и режиссеров: Александр Родионов, Иван Вырыпаев, Наталья Ворожбит, Максим Курочкин, Вадим Леванов, Виктор Рыжаков, Дмитрий Волкострелов, Александр Вартанов, Руслан Маликов, Владимир Панков, Вячеслав и Михаил Дурненковы, Юрий Клавдиев, Нина Беленицкая, Ольга Дарфи, Екатерина Нарши, Талгат Баталов, Марат Гацалов и многие другие[10].

Правда, постепенно выясняется, что не только жесткие самоограничения, но даже и точное следование правилам вербатима вторичны и легко могут быть принесены в жертву другим задачам. Каким? Во-первых, крайне важным оказался принцип соучастия актеров и режиссеров в сборе документального материала. Спектакль действительно становится результатом социологического исследования, в которое вовлечены все участники представления. Во-вторых, довольно скоро приходит понимание того, что главной задачей Театра. doc является не столько социальная антропология (бездомные, олигархи, модели, политтехнологи, ТВ-продюсеры и т. п.), сколько политика. Особенно потому, что сюжеты, первоначально имевшие социологический интерес, – например, геи и гомофобия – тема одного из ранних спектаклей театра – становятся линией политической конфронтации и, соответственно, политических преследований.

Поначалу Гремина и Угаров сами документальных пьес не пишут – Угаров их ставит, а Гремина осуществляет общее руководство этим новаторски устроенным театром. Но в 2005‐м Гремина напишет, а Угаров поставит пьесу «Сентябрь. doc», посвященную интернет-реакциям российского общества, не исключая и кавказские источники, на Бесланскую трагедию. Это был не первый политический док – до или одновременно в Театре. doc выходили «Погружение» Екатерины Нарши (вербатим на основе интервью с женщинами, чьи близкие погибли на подлодке «Курск»), «Трезвый PR» О. Дарфи (на основе интервью с политтехнологами), «Норд-Ост: сороковой день» Г. Заславского (вербатим с жертвами теракта на Дубровке). Но именно «Сентябрь. doc» окончательно определил роль Театра. doc как новой политической сцены. В 2018‐м Гремина скажет: «Сейчас, в том числе благодаря тому, что мы работаем 16 лет, в России появился абсолютно разный театр: поисковый, экспериментальный, документальный. Его можно встретить в самых дальних городах. Единственное, что вы увидите только в Театре. doc, – это открытое политическое высказывание. Я, например, считаю, что сейчас не время эзопова языка, сейчас надо называть вещи своими именами и обсуждать их с публикой»[11].

Как вспоминала критик Алена Солнцева: «Первый тревожный звонок был, кажется, после спектакля „Сентябрь. doc“, собранного по кавказским чатам. Тогда стало понятно, что реальность – самая страшная шутка, ее никто не любит. Лена возмущалась: „Одни начали говорить нам, что это ваххабитский спектакль, другие – что пропутинский. Хотя на самом деле мы проводили исследование ада в голове современного человека, когда он одновременно может выступать за права человека и беспокоиться, что много чурок ходит по Москве“»[12]. Гремина на всех обсуждениях настаивала на «ноль-позиции» – на том, что в спектакле «не было никакой оценки… Это был очень тяжелый спектакль, он дико всех раздражал, и это как раз потому, что мы никакой оценки не давали»[13].

Думается, Гремина не совсем точно формулировала, говоря об отсутствии оценки, поскольку слова, приведенные Солнцевой, как раз и выражают эту самую оценку: «ад в голове современного человека…». Другое дело, что театр отказывался принимать сторону кавказских или «нормальных», то есть массовых русских националистов, и, более того, вызывал у зрителя отторжение и от тех блогеров, кто мысленно отождествлял себя с террористами, и от тех, кто проецировал на себя позицию жертвы террора, видя себя потенциальным заложником. Спектакль явно демонстрировал сходство между этими, агрессивно несовместимыми позициями – и те и другие говорили на языке насилия, и в этом смысле зеркально отражали друг друга. В прославлении шахидов звучало эхо советской мифологии ВОВ, а в блогах, направленных против кавказцев, – яростно-откровенный расизм. Впрочем, расизма хватало и у противоположной стороны. Но в том-то и состояло важнейшее открытие этой пьесы. Там, где даже записные либералы видели «войну цивилизаций», «Сентябрь. doc» обнаружил полный консенсус, основанный на ненависти и насилии, когда одна часть общества готова унижать и убивать другую и, более того, видит в этом свой священный долг. И это состояние общества, этот ад, который вставал перед глазами зрителей из монтажа непридуманных интернетовских публикаций, действительно был неприемлем для культурного, а особенно для политического истеблишмента России второго путинского срока.

В последующих доках, написанных Греминой, – в пьесе «Час восемнадцать» (2010), посвященной обстоятельствам смерти адвоката Сергея Магнитского, в «Двое в твоем доме» (2011) о пытке домашним арестом белорусского поэта и кандидата в президенты Владимира Некляева, в «Помолвке» (2016) о провокации против украинского кинорежиссера Олега Сенцова, в результате которой он был осужден на 20-летнее заключение, совершенно очевидно, на чьей стороне симпатии, а на чьей антипатии драматурга и актеров. Критики не преминули упрекнуть Гремину в утрате пресловутой «ноль-позиции». Но во-первых, то, что Гремина называла «ноль-позицией», касается отказа от идеологической предвзятости при сборе материала, а вовсе не означает отсутствия оценок в «конечном продукте», в самом спектакле. Все-таки документальный спектакль и честная журналистика – это не одно и то же. У спектакля другая задача – заставить почувствовать боль и ужас, вызываемые насилием – прямым или косвенным, неважно. Причем это, как правило, та боль, которую общество не замечает или не хочет замечать.

Во-вторых, в отличие от «Сентября. doc», все эти пьесы посвящены противостоянию конкретных людей и системы, власти, представляемой тоже вполне конкретными людьми. Но Гремина отказывается «входить в положение» последних именно потому, что они передали свою свободу выбора системе, согласившись быть ее орудием насилия и даже добавляя кое-что от себя, по инерции, по логике бытовой войны всех со всеми.

Гремина так объясняла свой «отказ» от «ноль-позиции»: «Когда вы собираете документальный материал, вы в любом случае будете предвзяты, потому что на вас влияет ваш опыт, пол, интересы. Но, насколько вы можете это контролировать, вы должны расширить свои рамки и не идти собирать материал с готовой концепцией. Я всегда старалась, чтобы мое поле зрения, мой видоискатель были как можно шире. „Час восемнадцать“ был моим первым знакомством с тем, что происходит с людьми, которые сидят в СИЗО. С тем, насколько они бесправны, насколько их могут прессовать плохими условиями, неоказанием медицинской помощи и т. д. Мое чувство справедливости было потрясено, и ноль-позиция мне изменила, потому что трудно ассоциировать себя с человеком, который пытает и бьет»[14].

В «Часе восемнадцать» многих шокировал финал, он же кульминация пьесы, когда судье, отказавшему умирающему Магнитскому в стакане горячей воды, на посмертном суде уже над ним самим, в ответ на его просьбу «налить кипяточку» льют обжигающую воду на голые руки. Можно увидеть в этом жесте переход театра на тот же язык нормализованного насилия, который убивает на наших глазах главного героя. Но, думается, здесь происходит нечто иное. Не возмездие, не казнь. Зритель в этот момент должен вместе с судьей закричать от боли. И если боль этого негодяя вызывает такое сострадание, то боль замученного этим судьей, этими врачами, этими охранниками ни в чем не виновного Магнитского – она какова, где ее «означаемое»? Его нет и быть не может. Эта боль находится за гранью выразимого, за пределами любого языка.

Причем показательно, что в этих доках – Гремина ни в коей мере не отказывается от приемов театральности. «Час восемнадцать» прошит цитатами из «Гамлета», взятыми из реального дневника Магнитского, да и сама ситуация посмертного суда над убийцами предельно театральна. «Двое в твоем доме» в неожиданном контексте возрождает ситуации поствампиловской драмы – только вместо зловредных соседей по коммуналке или назойливых родственников здесь действуют два кагэбэшника, поселившиеся в квартире рядом с арестованным поэтом и его женой: власть вторгается в их жизнь на уровне житейской клетчатки, с пердением в туалете и грязью на кухне. А вот что писал о пьесе Греминой «67/871», основанной на письмах и дневниках из блокадного Ленинграда, постановщик пьесы Данила Корогодский: «Каким-то неведомым мне образом она [Гремина] превратила пачку документальных свидетельств очевидцев страшной трагедии в словесную ораторию, некую поэтическую структуру, которая действовала на меня не просто через содержание, но гораздо глубже, через подводные ритмы и композиционные структуры текста. При этом она не добавила к документам ни одного слова. Чертовщина какая-то!»[15]

Парадоксальность этих приемов двояка. С одной стороны, оказывается, что политическая жизнь, политическое насилие по сути своей театральны, и потому языки театра способны обнажить эту логику более точно, чем журналистский репортаж. Особенно показательна в этом отношении пьеса «Помолвка», в которой провокация против Олега Сенцова разворачивается как не очень искусный спектакль, поставленный «режиссерами» из ФСБ. В то же время языки театра позволяют увидеть трагедию там, где ее стараются не замечать другие. Гремина обнажает трагедию, но никогда не позволяет себе разрешить ее катарсисом, а доводит ее до болевого шока, который, как в «Часе восемнадцать», превышает возможности театра выразить боль раздавленного системой человека… И в этом смысле созданная ею документальная драматургия представляет собой не только самое эстетически значительное достижение российского вербатима, но и очень важный, новый шаг в развитии российской драматургии в целом и Новой драмы в особенности.

Театр. doc просуществует в Трехпрудном переулке до конца 2014 года. После спектаклей о Магнитском, о суде над Pussy Riot, о «болотном деле» и полицейского «рейда» во время просмотра документального фильма об украинском Майдане городские власти лишают театр обжитого помещения в центре Москвы. В 2015 году, получая премию Ассоциации театральных критиков «Человек года», Гремина говорила: «На самом деле эта премия вручена не мне, а „Театру. doc“ – людям важно, что это место продолжает существовать несмотря ни на что. Год назад, 30 декабря, полиция устроила у нас погром, и мы лишились помещения в Трехпрудном переулке. Казалось, этот погром должен был нас устрашить или даже уничтожить. Вместо этого мы уже два раза сменили свою площадку, даже когда после премьеры спектакля „Болотное дело“ у нас опять начались обыски и проверки, мы продолжали работать: поставили за этот сложный год 14 спектаклей о любви, социальном сиротстве, „болотном деле“, мигрантах, скоро выйдет постановка „Помолвка“ по материалам дела режиссера Олега Сенцова»[16]. Ксения Ларина свидетельствует: «Гремина как-то сказала, что если их выгонят в очередной раз, если не найдется такой организации в Москве, которая их примет, сдаст в аренду зал, чердак, подвал, они наймут автобус и будут ездить на нем по стране. Чтобы не сдаваться. Чтобы не останавливать спектакли. ‹…› Однажды, когда Театр. doc в очередной раз посетили силовики, я спросила у Лены: „Может, попробовать уже договориться с ними? На время приглушить громкость и не дразнить их так открыто своими запрещенными героями и сюжетами?“ Лена, смеясь, ответила: „Наоборот – будем работать еще жестче и еще резче. Потому что, мол, вот такой у нас с Угаровым менталитет: давление рождает злость и желание идти до конца“»[17].

Желание идти до конца здесь равняется внутренней свободе и принципиальному, взрослому отказу от комфортных компромиссов. Угаров об этом говорил прямо: «…одна из задач искусства – пробуждать в человеке потребность в свободе. Это процесс многотрудный и достаточно долгий. Мы видим, что далеко не все испытывают в ней потребность, иногда даже не подозревая об этом. Ведь нести бремя свободы – совсем не легкое занятие. И потому, мне кажется, очень важно воспитывать в людях взрослость. Да-да, воспитывать взрослость во взрослых людях»[18]. Этой убежденности подчинено все, написанное Еленой Греминой и Михаилом Угаровым. Этим «менталитетом» заражают читателя и зрителя их лучшие пьесы. Надеюсь, что эти пьесы будут ставить и другие режиссеры, не только в Театре. doc, но и в других театрах, и что эти постановки смогут сохранить и наполнить новым звучанием то, ради чего эти пьесы были написаны и ради чего их авторы прожили свою жизнь. Потому что без желания идти до конца нет ни взрослости, ни свободы, а значит, без этого ничего никогда не изменится.

МАТЬ.

ДОЧЬ.

Действие происходит в 1960–1985 годах в провинциальном городе.

ДОЧЬ. Один раз взять и выбросить все ненужное безжалостно! И жить нормально, в свободной квартире. (Оглядывает кладовку, вздыхает.) Журналы не стоит выбрасывать, лучше вырвать из них наиболее интересное, переплести… Или сдать в макулатуру, купить по абонементам книги… У меня мало книг осталось.

Поздно мне снова-здорово собирать библиотеку! (Последние два слова произносит несколько напыщенно. Пауза.) Впрочем, откуда сейчас у меня эти возможности?

Алло! Мне, мне Москву, правильно… (Ждет. Потом говорит в трубку – голос ее меняется, в нем подчеркнутая нежность, мягкость и вместе с тем просительные, недовольно-жалующиеся ноты.) Здравствуй, деточка, это тетя Света… Не забыла еще тетю Свету? А когда ты ко мне приедешь? Ну умница… А мама дома? (Пауза.) Здравствуй, Алла… Не звоните совсем… (Смеется.) Я тут с твоей Ольгой говорила, слушай, взрослая, не узнать… (Смеется. Пауза.) Да как дела, ну как могут быть мои дела… Вот затеяла уборку, разбираю нашу знаменитую кладовку… Не нужно ли вам, кстати, варенье? Тут вселенские запасы варенья, в нашей кладовке… Ну, не знаю, прошлогоднее, позапрошлогоднее, за много лет скопилось… Не в еду, так на кисель, в готовку… Ну ясно… Чего я спрашиваю, у вас другие запросы, не то что у меня… Кстати, Аллочка, хотела кое-что узнать… Алло! Алло! (Стучит по трубке.) Разъединилось, ты подумай… (Переводит дух, как от физического усилия.) В самый неподходящий момент…

Алло, девушка! Прервался разговор, снова соедините, пожалуйста! Как через час? Через час там уже никого не будет! (Кладет трубку. Пауза.) Может, перезвонит…

Так можно совсем опуститься! Все убрать, все выбросить. Сразу легче будет. (Энергичным шагом проходит в кладовку.) Все надписано, мама всегда все надписывала, дом был полон маленьких плакатиков. В ванной над полотенцем – надписи: «Папа», «Аллочка», «Света», «Бабуленька»… И для ног отдельно… Может быть, это от того, что работа у нее была с бумагами – протоколы, собрания, резолюции, все по пунктам перечислить, озаглавить, подписать… Да… (Читает надпись на одной из банок.) Вот… Год тысяча девятьсот восьмидесятый, варенье из вишни… И в скобочках – без косточек…

ДОЧЬ. Мама… Это невозможно, я выключу телевизор. Он орет.

На работе пятиклассники галдят, приходишь, и тут вместо отдыха…

МАТЬ. Я жду, когда начнется «Утренняя почта».

ДОЧЬ. Она нескоро начнется, посмотри на часы.

У любого зверя есть нора, куда он может забиться и чтоб его никто не трогал. И только я. Тридцать семь лет, нету своего угла, где все было бы по-моему.

МАТЬ. Как он может тебе мешать, если он работает в той комнате.

ДОЧЬ. Я все равно слышу, ты же знаешь, какой у меня слух.

МАТЬ. Обрати внимание, ты всегда недовольна.

ДОЧЬ (уходит, потом возвращается). Тем более что мы – на кухне, и нам часа два еще чистить. Что за страсть такая к шумовым эффектам, будто боитесь сосредоточиться раз в жизни.

МАТЬ. Ладно, выключила и выключила, что про это столько рассуждать.

Света, какие у тебя планы на следующую неделю?

ДОЧЬ. Что вдруг – так торжественно? (Небольшая пауза.) А, ты про дачу опять.

МАТЬ. Обещают похолодание! Если самое позднее в среду не укутать розы, мы останемся с голым участком на следующее лето.

У нас всегда были летом розы, всегда, с пятьдесят седьмого года, как дали папе этот участок. Наши розы славились! Тебе все подтвердят, если сама не помнишь. И Быханова – не была она еще такая важная – все переживала. Почему, говорит, у меня на участке розы не растут, а у вас растут! А у меня росли… (Вытирает выступившие слезы, затем совершенно спокойно.) Видно, доживу я до той поры, когда у нас будет голый участок, без единого цветочка. Доживу!

ДОЧЬ (очень мягко и негромко). Мама, ну зачем нам с тобой эти розы? На рынок пойдешь их продавать, что ли? Так ведь не пойдешь.

МАТЬ. Для красоты. У тебя исчезли эти понятия. На нашей даче всегда были…

ДОЧЬ (перебивает ее). Мама, на нашей даче мы практически не бываем. Не живем там. Наезжаем дня на два, вкалываем как ненормальные и обратно в город высунув язык. (Смеется.) Продать, мам, надо эту дачу. Если бы дети маленькие, имело бы смысл.

Как известно, ни маленьких, ни больших.

МАТЬ. А вот будут еще. Тогда снимать будешь? (Небольшая пауза.) Детей без дачи не воспитаешь!

(Исступленно.) Всех-то дел – проехаться на автобусе, наломать еловых веток да и набросать их на клумбу и на цветники! Сил у нее нету, времени. Да куда его девать, время-то!

Никогда бы не стала бы тебя упрашивать, если бы сама могла. Сама все делала и слова тебе не говорила. Пока могла.

Прахом все пошло, наперекосяк… (Идет открывать, разговаривает с кем-то в дверях, захлопывает дверь. Возвращается.)

ДОЧЬ. Кто был?

МАТЬ. Да так.

ДОЧЬ. Что, из винного, стакан просили?

Ой, мам, да кончай ты. Все умолчания, кошки-мышки. Все боишься мне напомнить.

Если бы я его помнила, я бы и без тебя помнила.

Я и думать забыла про это.

МАТЬ (неестественно оживленно). Был когда-то книжный магазин, кому он мешал. А теперь шастают эти алкоголики, стакан им нужен, уж пили бы из горла.

ДОЧЬ. И как, ты дала ему стакан?

МАТЬ. У нас не прокат для алкоголиков.

ДОЧЬ. А что, тебе жалко?

МАТЬ. Но ведь безобразие, я так и сказала.

ДОЧЬ. Ну сказала бы просто – нет. Жалко, мол, стакан, вдруг не отдадите.

МАТЬ. Мне не жалко.

ДОЧЬ. Просят тебя люди, а ты их унижаешь, читаешь нотации. Не можешь просто, по-людски.

Давно уже на пенсии, а все не можешь без своих месткомовских замашек. Все как заголовками разговариваешь. Как банки для варенья надписываешь. А это люди!

МАТЬ. Это ты умеешь – чужого дядю пожалеть или чью-то кошку. Особенно если дядя опившийся, а кошка паршивая, ты это любишь. Ты бы лучше меня пожалела. Я так долго не проживу.

ДОЧЬ. Мам, ну опять ты сейчас про дачу начнешь.

МАТЬ. Ты можешь для меня хоть что-нибудь сделать?

Я вижу, ты платье марлевое постирала, сушится на балконе. Ты собралась куда-нибудь?

ДОЧЬ. В общем, да.

МАТЬ. Что за привычка появилась, обо всем сообщать в последний момент. Некрасивая привычка.

ДОЧЬ. У нормальных людей она появляется в семнадцать лет.

Да, я завтра собиралась к Быхановым. Леша просил меня с детьми посидеть. Они с Татьяной к родственникам идут обедать, а вечером мы вместе посидим, телевизор посмотрим.

МАТЬ. Опять втроем?

И зачем тебе туда ходить.

ДОЧЬ. Ну, знаешь ли. (Небольшая пауза.) Мне, кстати, больше некуда.

А на дачу я съезжу, съезжу. В ближайшее время.

Странный ты человек, мама.

Вот взгляни, что ты ставишь на стол. Позапрошлогоднее варенье. Его уже есть нельзя, заплесневело!

МАТЬ. Не заплесневело, а засахарилось, это не беда.

ДОЧЬ (оживившись). Ужас! И почему-то мы это должны есть. Я это должна есть. Хотя полна кладовка всех этих банок и баночек. Нет, надо съесть сначала позапрошлогоднее, потом прошлогоднее – к тому времени, когда мы до него дойдем, оно тоже заплесневеет и засахарится, а потом свежее, но оно будет уже позапрошлогодним, а варенье, которое мы сейчас варим, тоже будет ждать своей очереди и гнить…

Все это довольно-таки бессмысленно.

МАТЬ. У нас хороший был сад, это все бабуленька. И сейчас! Сколько уже лет некому этим заниматься, а ягоды все поспевают и поспевают.

Можно послать несколько банок в Норильск, тете Даше.

У них там к этому другое отношение.

ДОЧЬ. На тебе, боже, что нам негоже. (Снова насмешливо.) Самая потеха, когда кто-то заходит. Вчера вот Таня Быханова. Я уж и так и сяк пыталась, и знаки тебе делала, чтобы не срамилась ты, не зазывала чай ее пить.

МАТЬ (упрямо). Варенье хорошее, я его переваривала.

ДОЧЬ (смеется). Я знаю, что Татьяна подумала. Решила небось, что мы жадные, гостям плохое варенье ставим, сами хорошее едим. (Смеется, от смеха еле выговаривает слова.) Никому же не взбредет в голову… никто не поверит… что мы сами эти отбросы едим, когда все знают, что у нас сад и варенья полон шкаф… А мы едим это, давимся… и ты сама давишься…

МАТЬ. Откуда в тебе столько злости, в кого это.

ДОЧЬ. Раз в жизни Татьяна зашла, и тут ты со своим вареньем.

МАТЬ. Ты зато часто у них бываешь.

ДОЧЬ. Рассказала небось свекрови. Быханова-старшая, с тех пор как самого на папино место взяли, и так от нас нос воротит… Был папа жив, по-другому они себя вели, по-другому…

МАТЬ. Это она от тебя воротит. Люди, знаешь, не такие дураки, от людей не скроешь.

Тайное становится явным! Ты в смешном, в ложном положении.

Ладно, живи как хочешь.

У меня к тебе одна просьба, только одна.

Приедет Алла, и я прошу тебя…

ДОЧЬ (перебивает ее, нетерпеливо). Ах вот оно что.

А я смотрю – что ты сегодня такая благостная! А ты гостей ждешь. К тебе гостья едет.

МАТЬ (серьезно). Приедет твоя сестра…

ДОЧЬ. Ну как же, сестренка! А что ей нужно в нашей дыре, в нашем захолустье? Может быть, она проездом в другие страны? В Японию или в Бирму в какую-нибудь? (Небольшая пауза.) Нечего ей здесь делать. Папина «Волга» давно у нее в гараже, цацки бабуленькины все захапала… У меня в тот приезд книжки выпросила, хотя зачем они ей, трудно сказать.

МАТЬ. Книжки ты ей сама отдала, для детей… И потом, зачем нам машина, кто бы ее водил?

ДОЧЬ. Я! Я бы могла научиться.

МАТЬ. Да уж… А у них и Валерик водит, и сама Алла умеет, этого у нее не отнимешь. А серьги – ты сама только что сказала, мы никуда не ходим. А она! Ей нужнее, что ни говори.

ДОЧЬ. Вот ты меня все упрекаешь, а у тебя у первой нету самолюбия. Это я в тебя! Отец если когда поступался этим, так по-умному. А в семейной жизни ой-ой как берег свое достоинство. А ты…

МАТЬ. Ты язык-то придержи.

ДОЧЬ. На самом деле тебе в ней все нравится: и всеядность ее, и наглость. Ты хотела бы, чтобы и я такая же была. Такая же, как она. Вот чего ты хочешь.

МАТЬ. Я радуюсь, что у Аллы все в порядке. Все мы только и хотим, чтобы у наших детей все было нормально.

ДОЧЬ. А как она к тебе относится, это, значит, неважно!

МАТЬ (помолчав). Правду сказать, я от моих дочерей не много уважения вижу, уж не говорю – заботы.

ДОЧЬ (уязвленно). Вот как? (Небольшая пауза.) Вот как ты думаешь, я и не знала. Ты знак равенства можешь поставить – как она к тебе относится и как я к тебе отношусь. Да?

МАТЬ (слабо, почти с мольбой). Я об одном тебя прошу – она приедет, веди себя нормально, без демонстраций. Вы же сестры, меня не будет – вы вдвоем останетесь, больше никого родных…

ДОЧЬ. Да пожалуйста, пусть едет, меня это не касается. Я лично с ней больше слова не скажу. Пять лет не говорила и не скажу. После ее поведения с наследством она для меня – пустое место.

У тебя гости – ты и принимай. Я из своей комнаты не выйду.

Уверена – среди ее московских друзей нет ни одного порядочного человека. То, что ее по телевизору показывали, это еще не все. Один ее вещизм может оттолкнуть кого угодно. О ее беспринципности я не говорю. Надо еще посмотреть, какой это ценой – ее диссертация, ее заграничные поездки.

МАТЬ. Будь она бедненькая-несчастненькая… Ты ж только с такими можешь общаться! Их ты жалеешь, им все прощаешь…

ДОЧЬ. Я ни с кем не общаюсь.

МАТЬ. Поэтому и не общаешься.

ДОЧЬ (возмущенно). Ты хочешь сказать – я ей завидую?

МАТЬ. Тебе виднее.

ДОЧЬ (кричит). Я в жизни никому не позавидовала! Чего мне завидовать!

МАТЬ. Я говорю, тебе виднее.

Давай о чем-нибудь другом поговорим.

ДОЧЬ. Я не говорила тебе – Таньку на мое место взяли. В аспирантуру. Ну, помнишь, мне обещали когда-то, дальше разговоров дело не пошло.

МАТЬ. Ты сама не захотела. В деревне работала.

ДОЧЬ. Таньке всегда достается мое место… где бы мне, по всему, полагалось бы. Мне полагается, а ей достается, мистика какая-то.

Впрочем, мне все равно.

Конечно, не стоит ей сейчас… Тридцать семь лет, трое детей… Глупо как-то… Она не понимает, что ведь защищаться придется, диссертацию писать. Таньке-то!

Ну да Быханов поможет. Все-таки невестка.

МАТЬ. Замолчи сейчас же, стыдно же! Все у тебя негодяи, подлецы, одна ты – милая, хорошая. Я уж не говорю про Андрюшу Мартюшова, но сейчас сватался подполковник, ты отказалась, не хочешь, видите ли, за военного. А сейчас досадно, на людей бросаешься, всех судишь. Ты посмотри на себя, на свои поступки! Ногти мажешь, на диване валяешься, в потолок дымишь. С детьми она сидит! Стыдно же! Все всё видят, и Татьяна, и сами Быхановы, видят и посмеиваются. Ничего святого для тебя нет – муж ближайшей подружки, отец трех детей! Говорила – не будешь к ним ходить, говорила же. Столько лет! Да уж добилась бы своего, а то ведь и этого не можешь. Тебя-то и пускает Татьяна, потому что видит – не опасно, думает, пусть дурочка с детьми посидит!

ДОЧЬ. Полчасика еще – и кончим. Большую часть обработали. Сейчас сахаром засыпем – и все…

МАТЬ (более спокойно). Аллу ругаешь, а вещи кто тебе достает? Просишь ведь!

ДОЧЬ. Я ее ни о чем не прошу.

МАТЬ. Меня просишь, а я откуда беру? Не знаешь? Да, отдала я ей украшения бабулины. А она мало для нас делает? Что без нее? Моя пенсия и твоя зарплата? Школьная учительница!

ДОЧЬ. Если бы… если я тогда не осталась в деревне… Если бы я – как другие, на теплые местечки…

МАТЬ. Это еще как посмотреть…

В общем, одеться ты любишь…

ДОЧЬ. Я ничего не люблю…

МАТЬ. Заметила – как начинаем говорить про дачу, обязательно ссоримся.

Как уж получается… Голый участок так голый участок. Надо продать эту дачу, и дело с концом…

ДОЧЬ (сдавленно). Мама… у меня ведь никого нету, кроме тебя, никого нету…

МАТЬ (возмущенно). Как это – никого, что ты придумала… И на работе тебя ценят, работа у тебя нелегкая, нужная, и Быхановы с тобой дружат, как бы там ни было, и жених за тебя сватался, подполковник…

ДОЧЬ (читает надпись на банке). «Витамин»… Это сырая черная, растертая с сахаром, смородина. Бабуленька не любила приторного, «простецкого», как она говорила, вкуса, варенье это изготовляла по некоему монастырскому рецепту, сахара сыпала мало, и смородина оставалась с кислинкой, как будто с куста… Банки шпарились особенно тщательно, с помощью листьев крапивы, и бабуленькин «витамин» не портился до самой весны… Шестидесятый год… Мама никогда не вспоминала об этом лете, об этом разговоре, как будто его и не было… И мне и вправду иногда думалось – не было ничего, почудилось, примерещилось… И варенье, тогда изготовленное, забродило уже через месяц.

МАТЬ. Алка где?

ДОЧЬ. Бегает во дворе. Чего ей еще делать.

МАТЬ. Опять меня в школу вызывали. Подчистила отметку в дневнике, ну ты подумай!

ДОЧЬ. Двойку, что ли?

МАТЬ. Если б двойку! Можно еще понять. Нет, тройку переправила на пятерку. Все хочет быть лучше других, а какие основания?

Пятерку надо заслужить!

ДОЧЬ. Ну, мамочка, чего ты?

Тоже мне преступница, двенадцать лет. Вы только ее не ругайте, а то ты особенно умеешь.

Читать ей надо больше. Но она ведь только про разведчиков, про шпионов.

МАТЬ. Как же, заругаешь ее. Она не ты. Я и учителям говорю – вы вспомните мою старшую! А эта не знаю в кого. Тебе восемнадцать лет, ты до сих пор ни разу позже девяти не вернулась! А она – одиннадцатый час, темно, все во дворе крутится. А больше ничего не интересно.

Светлана, подойди-ка… (Надевает фартук, нервно.) Ты не помнишь, как бабуленька делала? Сначала крапиву в банки и так вместе кипятить или заваривать листья и шпарить банки этим отваром?

Господи, сколько лет, сколько раз она делала это на моих глазах, а я так и не вникла, так и не запомнила…

Все дело в строгой последовательности, что за чем, что после чего. В смородину клали мало сахару, и она все равно не скисала. Она говорила – «секрет монастырского варенья», что там еще за монастырский секрет? Не помнишь?

ДОЧЬ (нерешительно). Мам, ты плохо себя чувствуешь?

МАТЬ. С чего взяла? Только мне кажется, мы забыли секрет монастырского варенья… (Особенно старательно вытирает банки чистым полотенцем, расставляет их на столе, закладывая в каждую стебелек-другой крапивы.) А спросить теперь не у кого.

Потому что ничего нет вечного.

А чего это на тебе надето? А-а, спектакль, ты же говорила… К выпускному вечеру вы готовите спектакль.

Что это за костюм?

ДОЧЬ. Это звездочет. Спектакль называется – «Звездочет и его ученик». По братьям Гримм.

МАТЬ. Ну а что, тебе к лицу. Ты звездочета играешь?

ДОЧЬ. Нет.

Звездочета изображает Леша Быханов, а учеником звездочета будет Татьяна.

МАТЬ. А ты?

ДОЧЬ. Я только аккомпанирую. По сюжету, ученик звездочета оказывается прекрасной девушкой, и они вдвоем со звездочетом пускаются в пляс.

Кроме меня, во всем кружке никто не умеет играть на рояле.

А вообще-то я могла бы играть кого хочешь. Спектакль-то я ставлю.

Я тебе сегодня не помогаю совсем, а ты и не скажешь, не напомнишь. А обычно напоминаешь!

А папа надолго в Чебоксары?

МАТЬ. Ой! (Отдергивает руку от корзинки.) Папа на неделю.

ДОЧЬ (присаживается, берет тоже пучок крапивы). Да она и не жжется совсем, еще совсем мягкая, мам, ты чего?

Я хотела у тебя спросить. Мне больше не у кого да и неловко. Потом бабуленька рассказывала, ты красавица была, имела громадный успех, массу поклонников. Да, конечно, ты в таких вещах понимаешь. А я не знаю.

Ты не подумай… ничего предосудительного…

МАТЬ. Да что у тебя может быть – предосудительное?

ДОЧЬ. Ты удивилась, но с кем мне и говорить, как не с тобой. Если ты заметила, я уже много лет, с пятого класса дружу с Татьяной Ефименко. А последнее время с нами начал дружить еще Леша Быханов, он тоже в одиннадцатом, только в параллельном. Мы сейчас все время втроем, уроки вместе делаем, спектакль вот тоже… И вдруг позавчера – проводили мы с ним Таню, пошел меня провожать. И вдруг он говорит: я, Свет, не глухой, не слепой, я знаю, что ты меня любишь. Я сам виноват, я сначала стал с тобой дружить, чтобы Татьяна поскорей обратила на меня внимание. А сейчас, мол, она уже обратила…

МАТЬ. Господи, всего-то и делов?

ДОЧЬ. Ну как вот теперь? Ничуть я его не люблю, так я и сказала. Просто дружили, хотели вместе ехать в Волгоград поступать. (Небольшая пауза.) Сначала я решила ехать, как ни в чем не бывало. А потом я подумала – почему я так решила? Не потому ли, что они будут там вдвоем, и я ничего не узнаю, о чем они будут разговаривать, что делать. Может, правда я одна – глухая, слепая и не могу в себе самой разобраться?

МАТЬ (встрепенувшись). Ты уезжать собираешься?

ДОЧЬ. Я же и раньше тебе говорила, ты сказала – пожалуйста!

МАТЬ. С тех пор изменились обстоятельства.

ДОЧЬ. Для меня сейчас самое главное – образование. Мне кажется, чем человек лучше образован, тем больше он понимает в жизни, в самом себе… По неведению что угодно плохое можно сделать и не заметить даже…

Да что ты мнешь эту крапиву, ты же во все банки разложила. Сейчас нужен кипяток.

МАТЬ (сквозь слезы). Семья разваливается… Ты уезжаешь, бабуленьки уже нет… Была бы она, ничего бы этого не было… Говорили – счастливая, образцовая пара. Мы на нее оглядывались, он бы ничего не позволил при ней, не то чтобы побоялся, а посчитался бы с ней, не захотел бы упасть в ее глазах… Год ее с нами нету, и вот результат… А ты уедешь, он вообще на свободе себя почувствует…

Ты же сама анонимку из ящика доставала… Да, да, вот говорят – седина в голову, бес в ребро… Сейчас самый ответственный, переломный момент, а ты собралась уезжать.

ДОЧЬ (медленно). Ну да… получается, у меня будет еще брат или сестра…

МАТЬ (взрывается). До чего же ты бестолковая! При чем здесь это? (Пауза.) Наоборот, с одной стороны – все к лучшему. Он, то есть отец, сразу остыл, одумался. (Почти торжествующе.) Знаешь, что он мне сказал перед отъездом в Чебоксары? «Лучше тебя никто ничего не решит. Поступай, как находишь нужным», – вот что он мне сказал. «Я был бы счастлив, если б все уладилось» – понимаешь, что он хотел сказать? (Пауза. Осторожно, чтобы не ошпариться, заливает банки кипятком.) Если хочешь знать, он специально взял сейчас командировку. И я все уладила, пока его нету… мы с ней поговорили как женщина с женщиной, а что делать… Не сразу, но я ее уговорила…

ДОЧЬ. Мам, может, пусть он родится, этот ребенок?

МАТЬ. Об отце ты не хочешь подумать? Я же это не для себя. Он на виду, на такой должности. Даже если бы он захотел, он не может развестись. Он и не хочет, уверяю тебя! Мы много лет вместе, и в главном это неизменно, будь спокойна!

ДОЧЬ. Все равно… я бы… на твоем месте я бы не стала… (Запинается.)

МАТЬ. На моем месте! На моем месте! Да что ты в этом понимаешь? Ты бренчишь на своем пианино, и мальчик – он тебе нравится – танцует под эту музыку с другой! И это моя дочь!

ДОЧЬ (кричит). Он мне не нравится!

МАТЬ. Что ты так смотришь? Тебе восемнадцать лет, я в этом возрасте в первый раз вышла замуж… Я знаю, что такое любовь, и что такое настоящая любовь – тоже знаю! Ее надо отстаивать, и я буду отстаивать! Я всякое испытала… А ты… Разные мы с тобой совсем…

Ты думаешь, мне легко? Но я держусь, кстати, ради вас с Аллочкой… Вот он приедет из Чебоксар, нужно, чтобы его встретил незыблемый семейный уклад… Чтобы варенье варилось, как всегда. И я вот думаю – ты могла бы, с твоей золотой медалью, поступить в наш педагогический… Пусть он небольшой, он в дальнейшем будет расширяться…

ДОЧЬ. Мамочка, мамочка, бедная мамочка…

МАТЬ (глядит на нее пристально). Что с тобой?

ДОЧЬ. Мне хочется тебя обнять…

МАТЬ. Ну и хорошо… (Небольшая пауза.) Послушай, Света… Впрочем, если тебе лучше уехать в крупный город… Так делай как тебе нужно…

ДОЧЬ. Я так люблю тебя, мамочка… Ты как будто мне ближе стала, я всегда тебя люблю, только не решаюсь об этом сказать, поцеловать тебя…

ДОЧЬ (вертит в руках еще одну банку). Райские яблочки, год тысяча девятьсот шестьдесят седьмой… Тоже выбросить, никуда не годится…

Алка!

Алка, открой, это же я!

Что хоть случилось-то (Стучит в дверь.) Алла!

Как ни приедешь, у вас все одно и то же… Можешь не открывать, я и так все знаю, знаю, что ты сама виновата.

Побывать бы тебе в этой деревне. У меня мальчик в шестом классе, очень способный. С первого раза запоминает самые сложные английские слова. И что же? Что мне с ним делать? Я занимаюсь с ним отдельно, но в институт в дальнейшем ему все равно не поступить. И подготовка не та, и ехать далеко, и родителям все это до лампочки. Так и проживет и не узнает, что у него были замечательные способности к языку. А ты живешь бездумно! (С возрастающим воодушевлением.) У тебя есть все возможности. Значит, ты должна думать о тех, у кого этих возможностей нет! Учиться для того, чтобы им потом стало жить лучше, интереснее.

А ты думаешь о себе!

Знаешь, я организовала там кружок. Называется – «Человечество». Конечно, желающих сперва было немного, но сейчас уже больше. Мы там занимаемся всем понемногу: и песни разучиваем, и читаем вслух, я им играю на рояле, там есть рояль. Чем дальше, тем им интереснее, особенно некоторым.

Нельзя ведь жить и ничего не пытаться сделать, просто нельзя!

МАТЬ (торопливо проходит на кухню, восклицает радостно). Успела! (Осторожно, чтобы не брызнуть на платье, встряхивает таз с вареньем, убавляет газ на плите.)

ДОЧЬ (вбегает). Мама!

МАТЬ. Светуленька! (Разглядывает ее, как всегда, придирчиво.) Что ж ты так загорела… Сколько раз говорю, не подставляй лицо солнцу… Ах ты, девочка моя… Излишний загар грубит тебя, простит…

ДОЧЬ. Так грубит или простит?

МАТЬ. Ах, Светка, Светка…

Я думала, в этом году ты не пойдешь в поход.

ДОЧЬ. Да уж, поход. Только до Никольского и дошли, стоило сыр-бор разводить.

МАТЬ. Снимай пену с краешков и клади сюда, на блюдце.

ДОЧЬ. Обычно мы до Уголков идем, там у нас избушка заброшенная, традиционное место.

Восемь лет как школу кончили, ни одного слета не пропустили. Я вот видишь откуда приехала.

Знала бы, тоже бы не стала расшибаться. Сто пятьдесят километров по проселку в грузовике.

На этот раз многие не явились.

А ты, мам, чудесно выглядишь. Правда. (Небольшая пауза.) И брошка какая-то новая, дорогая, наверное.

МАТЬ (смеется негромко). Это отец. У нас же – забыла? – серебряная свадьба в этом месяце. Да, двадцать пять лет. А вот еще, кольцо обручальное, ты тоже не видела. Тогда, в сорок третьем, нам не до того было, да и не принято было тогда. Не носили обручальных колец, если не верующие, конечно. А теперь, ну ты погляди, купил два кольца, себе и мне. (Смеется.) Раз, говорит, такая мода пошла, давай не отставать, будем как молодые!

ДОЧЬ. А вообще – как вы с ним? (Запинается.) Я в том смысле, как живете, как что.

МАТЬ. Все хорошо, все нормально, только Алка огорчает.

ДОЧЬ. Да, Алка…

МАТЬ (с нотами раздражения). А что ты вообще имеешь в виду, когда спрашиваешь? Каждый приезд спрашиваешь одно и то же.

Как будто бывает, что мы плохо живем. Как будто бывает, что мы с отцом ссоримся, кричим друг на друга. Слава богу, двадцать пять лет прожили. А ты будто намекаешь на что-то такими вопросами.

ДОЧЬ. Ну что ты… Я так по вам соскучилась… (Небольшая пауза.) Что у вас на этот раз с Алкой?

МАТЬ. Алка… Знаешь ее последнюю идею? Она собирается нас бросить, ехать учиться в Волгоград, в авиационный. Если тебя мы когда-то не пустили, то о ней и речи быть не может. С ее интересами, ее наклонностями… с ее отметками, наконец, с ее отсутствием интереса к учебе… В общем, отец и слышать не хочет, чтоб она жила одна там в общежитии.

ДОЧЬ. И платье у тебя тоже новое. Модница ты у нас, мамуля!

МАТЬ. Пойду снять, забрызгаю, чего доброго, вареньем… Я же от Быхановых, третий день у них гуляем…

ДОЧЬ (в замешательстве). У Быхановых?

МАТЬ. Ну а то ты не знаешь… Лешка-то с Татьяной уехали в путешествие, а остальные все отмечают…

ДОЧЬ. Да?

МАТЬ. Так я думала, ты на свадьбу приехала, а ты ушла сразу же в этот ваш поход…

ДОЧЬ (растерянно). Ну да, и в поход они не пошли… Мы потому и не дошли до Уголков, до избушки, что мало народу.

Да и кто пошел, тоже уже не те… Все не то…

Мы решили в прошлогодний поход. Кого куда пошлют после института, там и работать. Ведь чем труднее условия, тем нужнее на этом месте человек, тем более – молодой, прогрессивный специалист, врач или учитель. Сейчас выясняется, из тех, кого в деревню послали, осталась одна я! Остальные уже кто где. Анька Ручкина, ее в Самотекино отправили, – уже в лаборатории, у тетки! Ну ты представляешь! Ведь был же уговор, сидели вокруг костра, вместе решили…

МАТЬ. Для нас это тоже не проблема. Отец в прекрасных отношениях с вашим ректором, строил ему новое общежитие. Ничего не стоит, тем более с твоим красным дипломом…

ДОЧЬ (смеется). Ну ты даешь, послушали бы тебя твои месткомовские! Вы же сами сказали, что так и нужно, что гордитесь мной… (Вдруг, тоскливо.) Не пошли в поход, не предупредили… Про свадьбу скрыли, не позвали… Друзья называются. Хороши друзья!

МАТЬ (оторвавшись на минутку от помешивания варенья). Ты должна сходить к Быхановым, поздравить. (Веско.) Отец того же мнения!

ДОЧЬ (неуверенно). Но… они же уехали…

МАТЬ. Валентину Владимировну поздравишь, она дома…

ДОЧЬ. Не пойду я никуда.

МАТЬ (снова помешивает варенье). Могут подумать, что ты не рада.

ДОЧЬ. Почему – не рада?

Мне все равно.

Это их дело.

Мне завтра в семь утра на автобус, пойду чемодан соберу.

МАТЬ. Ты же хотела до понедельника задержаться!

ДОЧЬ. Никак не получится. (Небольшая пауза.) Я приехала только из‐за похода. Ну и поход был, пришло нас только четверо, и все девочки. Мальчишки поразъехались – кто в Казань, кто в Волгоград, кто в Москву, в аспирантуру; один даже за границей, в Египте… А девчонки замуж повыскакивали, кроме нас четверых. Ну а раз вышла замуж, должна сидеть дома с мужем, какие походы…

Мещанство!

Сколько перемен у всех за год… (Пауза.) А мне необходимо ехать. Занятия еще не начались, но школа начала функционировать. Утренники, родительские собрания. И мой кружок приступил к работе, потому что без меня не обойтись.

Ты не представляешь, как мне интересно. Это и не обычная общественная работа, и не самодеятельность. Я рассказываю им обо всем – об истории, о книгах, о знаменитых людях, обо всем, что знаю сама. Без меня бы они никогда этого не узнали! И я с ними забываю обо всех, о дрязгах, о неприятностях…

А чему мне радоваться? Они меня провели, предали меня. Не позвали на свадьбу, будто я им чужая.

МАТЬ. Тем более ты должна поздравить, как ни в чем не бывало.

ДОЧЬ (более спокойно). Не пойду я к ним… никогда, ни ногой. Нечего мне у них делать.

Они правы, на свадьбе я была бы лишней. Я бы и сама не пошла! Но сказать-то он должен был… хоть словечком обмолвиться, хоть намекнуть… Ну хорошо, если ему неудобно, значит, Татьяна должна была…

МАТЬ. Вот погоди, и ты выйдешь замуж… Андрюша Мартюшов все пишет тебе или как?

ДОЧЬ. Вот только не надо… не надо за меня сватать всех идиотов.

МАТЬ. Все у тебя идиоты, обратила внимание?

Андрюша к тому же не идиот. Он инженер…

ДОЧЬ. Вот не надо меня сватать за всех инженеров…

Посмотришь вокруг – как вышла замуж, так и выкинула что-нибудь.

Или в поход не пошла, сорвали традиционный поход, или с распределения умотала, или с родителями судится из‐за жилплощади, или подругу на порог не пускает – а вдруг молодого мужа отобьет…

В общем, стараются девочки, кто во что горазд. Я лично пока воздержусь… Мам, ты что, не слушаешь меня? Тебя сейчас, кроме этих райских яблочек, ничего не занимает?

МАТЬ. От этой музыки голова раскалывается.

Это она специально, на полную громкость. Знает, что я не люблю. У них же слуха нет, и голоса сорванные, прокуренные. Пение называется. (Кивает.) Это она характер показывает.

ДОЧЬ. Что ж, раз он у нее есть.

Мам, пустите ее в Волгоград.

МАТЬ. Мало этого, она еще отплясывает эти танцы. Зашла к ним в школу, на вечер, глазам не поверила – столпились в кружок, а наша Алка – и вихляется, и подпрыгивает, туда-сюда, чуть ли не бойчее всех!

ДОЧЬ. Пусть танцует. (Небольшая пауза.) Погоди, будет еще время – все так будут танцевать, и по телевизору покажут!

Пожалуй, я сегодня поеду. С последним автобусом. Водитель меня уже знает, довезет до самого места… Ты не волнуйся…

МАТЬ. Не слишком ли ты усердствуешь с этой твоей деревней.

ДОЧЬ. Да вы же сами говорили. Отцу передай привет, жаль, что не застала…

Мам, пускай она едет в Волгоград. Так лучше будет.

Тем более она все равно уедет, раз решила. Разве ты не видишь?

МАТЬ. Значит, теперь до следующей субботы?

ДОЧЬ. Поглядим… поживем – увидим… До свидания, мамочка! Я тебе напишу… (Кричит.) Алка, до свиданья, тебе я напишу отдельно… Большое письмо, обо всем, обо всем…

ГОЛОС СЕСТРЫ. Дорогая Светка! Это принятое у нас в письме обращение в данном случае не формальное. Ты мне и вправду дорога, вот я и решила наконец написать тебе, что я думаю о тебе, а главное – о твоих письмах ко мне…

МАТЬ. Опять неправильно написала. Не шестьдесят девять, а семьдесят, год семидесятый, желе, малина садовая…

ГОЛОС СЕСТРЫ. Я могла бы еще потерпеть твои мудрые письма, твой необыкновенно округлый почерк отличницы – да, ты же всегда была отличницей, с первого класса до последнего курса, дорогая сестра! Письма в красивых конвертах из специального набора – можно подумать, ты еще кому-нибудь пишешь, кроме меня…

ДОЧЬ (вслушивается в песню, пытается перевести). А сейчас они поют – мне нужна помощь моего друга… Нуждаешься ли ты в ком-нибудь – мне нужен кто-нибудь, чтобы любить… (Неуверенно.) Кажется, они поют на американском диалекте… труднее для понимания…

ГОЛОС СЕСТРЫ. Твои замечательные письма – в них ты учишь меня жить. Все три года, как я учусь в Волгограде. Ты меня учила жить и дома. Наши родители – если называть вещи своими именами – всю жизнь были заняты собой и друг другом, а ты всегда была лучшей ученицей, замечательной дочерью и сестрой… А я – нет, и поэтому ты делала со мной уроки, заставляла меня читать книги из собранной тобой библиотеки, защищала – когда меня строго, но справедливо наказывали родители. А главное, ты прививала мне собственные моральные принципы. В общем, честное слово, спасибо тебе большое. Но, понимаешь ли, время, слава богу, идет, тебе двадцать семь лет, а мне – двадцать. Но ты в своих письмах продолжаешь учить меня жить! И как кто-то кому-то там сказал – «Врач, исцелися сам», так же и я тебя спрашиваю: а ты-то сама как живешь, чего добилась, учительница ты моя?

ДОЧЬ. Говорят, они уже распались, эти «Битлз»… Уже распались, а мы только слушаем… Первокурсники очень увлекаются.

МАТЬ. В песне главное – слова… А тут не поймешь, может, они черт-те о чем поют, такими-то голосами…

ДОЧЬ. Мне нужна помощь моего друга, мне нужен кто-нибудь, чтоб любить…

МАТЬ. Как-то расплывчато… (Пауза.) А из‐за чего они распались? Пили, небось, много?

ДОЧЬ. Говорят, они своими песнями хотели переделать мир, а потом поняли, что не получится.

МАТЬ. Ну это слухи… Так далеко эта Англия, кто может знать…

В общем, я не против, что тебе дали это послушать. Раз все слушают… А ты совсем одичала в своей деревне… (Надписывает.) Садовая малина, желе…

ГОЛОС СЕСТРЫ. Ах, да. Я и забыла, что добиваться успехов в жизни – это криминал. Надо жить для людей, нести перед собой горящее сердце Данко. Надо быть подвижником, святым!

Но ты-то не святая, дорогая сестричка. Ты – такая, как все, под копирку. Но ты не хочешь с этим смириться. Ты хочешь выглядеть другой, лучше, умнее и чище. Все поехали учиться прочь из нашей дыры – а ты не можешь оставить родителей. Все пыхтят, лезут вон из кожи – а ты нет, ты не карьеристка. Ты работаешь в деревне, сеешь разумное и доброе. Все замуж повыскакивали худо-бедно – а ты нет, ты однолюбка. У тебя не просто несчастная любовь – подумаешь, у всех несчастная любовь! – а ты хранишь верность своей несчастной любви… А может, ты опять не хочешь, как все, худо-бедно? Может, тебе принц Уэльский нужен? Подумаешь – Андрюша Мартюшов. У нас другие запросы…

ДОЧЬ. Мам, мне мини-юбку принесли, Ольга из ГДР вернулась. Наверно, не стоит покупать? Вот посмотри… (Переодевается, идет сначала к зеркалу, потом подходит к матери.)

МАТЬ. А что! Только в этом как-то по-другому надо ходить.

ДОЧЬ. Я считаю, мне не по возрасту.

ГОЛОС СЕСТРЫ. Что интересно – ты сама в это веришь. Выдумала миф о Светлане, для других и для себя. Это плохо кончится, надо быть самим собой, а то ничего не добьешься…

Если не можешь быть святым, будь хотя бы удачливым!

ДОЧЬ. Или в мини-юбке надо по-другому держаться… (Выпрямляется, пробует танцевать.) Так еще ничего…

ГОЛОС СЕСТРЫ. Теперь собственно о твоем письме. На годовщину папиной смерти я, конечно, приеду. Но – приеду и уеду, у меня летом начинается практика. Одно дело, если я пройду ее здесь, на трубопрокатном… Твои доводы, что мы должны жить сейчас с мамой, – это детский сад. Думаю, просто ты-то сама рада случаю смотаться из своей древни… Еще бы… Зачем этим детям Байрон на английском? Бредовое занятие, ты сама понимаешь…

МАТЬ. Год семидесятый, желе, малина… Этих только выключи, уж очень орут…

ДОЧЬ. Это уже другие… Попробую перевести… Я никогда не бываю удовлетворен, я ни в чем не нахожу удовлетворения…

МАТЬ. Они что-то долго поют.

ДОЧЬ (извиняющимся тоном). Слишком быстро…

МАТЬ. Ты когда-то бойчее переводила… (Надписывает.) Малина, желе… Ты как-то дисквалифицировалась в своей деревне…

ДОЧЬ. Деквалифицировалась…

ГОЛОС СЕСТРЫ. А по поводу мамы… мне кажется, ты драматизируешь. Наши родители всегда были настолько сильными людьми, настолько полнокровными… Даже я ощущала себя рядом с ними какой-то бледной немочью. Кстати, и поэтому тоже уехала…

МАТЬ. Ты танцуй, танцуй. Не надо отставать, я вот в молодости не любила отставать ни в чем…

ГОЛОС СЕСТРЫ. Что лучше для той же мамы – чтобы я сейчас охала и ахала вокруг нее, а потом камнем висела у нее же на шее? Или чтоб я поскорее встала на ноги, ей же самой это будет куда приятнее… Радоваться за меня, радоваться моим успехам…

ДОЧЬ (танцует). А это снова «Битлз»… Идем вместе, идем вместе… Мы встретимся, мы будем свободными…

МАТЬ. У тебя немного лучше получается…

ГОЛОС СЕСТРЫ. Да! Чуть не забыла – важная новость. Я тут подала заявление в загс, ты удивлена? Еще больше удивишься, когда узнаешь, что я подала сразу два заявления, в два разных загса. С двумя – пардон – разными женихами. Представляю сейчас твое лицо! Не пугайся, я все еще нравственная девушка. Просто тут у нас пооткрывались магазины – салоны для новобрачных, мы уже купили туфли, сапоги, белье… Маме, конечно, не говори. Не исключено, однако, что я выйду за кого-нибудь из них замуж – они, каждый по-своему, неплохие варианты, а я, с моей внешностью, конечно, не буду разборчивой невестой… Мне двадцать лет, но с возрастом наши требования, как известно, возрастают, а возможности падают…

МАТЬ. Тысяча девятьсот семидесятый, малина садовая, желе…

ГОЛОС СЕСТРЫ. Денег мне не присылайте, от наших операций с салоном для новобрачных мне кое-что перепало… Однако скучаю по дому. Ты, Света, не обижайся, я хочу, чтобы все у тебя было хорошо, о’кей, хоккей, городки… Целую тебя крепко, крепко. Твоя сестра Алла…

ДОЧЬ. И снова – варенье из вишни… тысяча девятьсот семьдесят третий, варенье, вишня… Тоже выбросить…

…Был вариант – Медникова специально вернется раньше времени, прервет отпуск. Она мне так и намекала – отложите, Светлана, перевыборы до моего возвращения…

Она лучше меня знала всю эту свору на кафедре. Это ведь все стихийно, кто первый начнет выступать! Выскажется в положительном смысле – все подхватывают, хвалят. И наоборот.

Неуправляемый процесс!

МАТЬ. Мнение твоих товарищей, между прочим, о твоей работе, вообще – о тебе.

ДОЧЬ. Что-то? (Идет из комнаты.) Ты что сказала, мам?

Все молчишь. Скажи что-нибудь.

МАТЬ. Ты села бы, помогла чистить. Не видишь разве?

ДОЧЬ. Мам…

МАТЬ. О чем тебе сказать?

ДОЧЬ. Вообще.

МАТЬ. Что об этом разговаривать.

ДОЧЬ. Медникова отличается от них ото всех. И ко мне по-другому… Ты вот говоришь. Но с Медниковой-то у меня нормальные отношения! И если бы она приехала, как обещала…

МАТЬ. Когда ты хочешь, ты умеешь. Когда не держишь человека за второй сорт.

ДОЧЬ. Что-что?

МАТЬ. Ничего…

ДОЧЬ. Приехала бы она, как обещала… Тоже можно понять – Черное море, Пицунда. Алка была там, одобрила. Алке есть с чем сравнивать.

А может, билета Медникова не достала, трудно летом с билетами, все разъезжают…

Им надо такую же, такую, как они, чтобы сплетничала с ними про тряпки и про любовников… А что после деревни у меня уровень знаний снизился, так и у них здесь не очень-то повысился…

МАТЬ (прерывает ее, почти грозно). Хватит! (Более спокойно.) Сколько можно говорить об одном и том же.

ДОЧЬ. Ну, давай… Давай о чем-нибудь другом… Еще не будем – про дачу, и про Аллу тоже лучше не надо.

Неужели у нас нет нормальной темы, чтобы нормально поговорить?

Мне вот сейчас к Альберту Антиоховичу… Какие же бывают одинокие, несчастные люди…

МАТЬ. Да?

ДОЧЬ (с возрастающим увлечением). Я же тебе говорила… Умерла его жена, и некому даже девять дней справить… Сам он старый, больной, ему чайник вскипятить – проблема… Я обещала прийти, блинов испечь, сварить кисель… Ну что обычно в таких случаях… Ему это – единственная радость, чтобы все было как полагается для его жены… Я же тебе говорила – он в нашем дворе живет, мы разговорились на скамейке… Я уже второй месяц к ним хожу… Господи, сколько всякого горя на свете, и некому помочь, всем все равно…

МАТЬ (резко). Ты же говорила, у него сын…

ДОЧЬ. Сын, невестка… Но сын пьет, а с невесткой Альберт Антиохович не разговаривает. Она корыстная, ей лишь бы вещи заполучить, книги…

МАТЬ. Сын пьяница, невестка такая-сякая, зато ты хорошая. Особенно на этом фоне!

ДОЧЬ (тихо). При чем здесь это… Просто… Я думала… в этом же ничего плохого… если я помогу несчастному человеку…

МАТЬ (почти кричит). А на могиле у отца ты давно была? А у бабуленьки? Вся ограда облупилась, я не покрашу, никто не покрасит! Ты бы меня пожалела! На дачу бы съездила, я не управляюсь! Работала бы лучше нормально, чтобы не гнали в три шеи!

ДОЧЬ. Никто меня и не… Никаких – в три шеи…

МАТЬ. Какая разница, раз теперь придется уйти…

ДОЧЬ. Я знаю, они заранее все продумали. С самого начала предложили мне фонетику. Ясно же, что у меня несколько лет не было разговорной практики… Все рассчитали… (Кивает.)

МАТЬ (резко). Ты все знаешь, молодец. Все она знает лучше всех. Все ничтожества, все идиоты, она одна умная. Самая умная.

ДОЧЬ. Я так не говорю.

МАТЬ. Ну, говорила.

ДОЧЬ. Я так давно уже не говорю!

МАТЬ. Ну, думаешь так. Люди чувствуют, как ты к ним относишься. Людей не обманешь. От этого у тебя все.

ДОЧЬ. Я на самом деле давно уже так не думаю!

МАТЬ. Еще бы – жизнь учит. Жизнь – лучший учитель. Отец с матерью для нее – плохие учителя, зато жизнь ее научила.

ДОЧЬ (с жалкой улыбкой). Мам, не говори обо мне в третьем лице, очень неприятно.

Мне очень плохо.

Не от меня все это зависит.

Ты меня можешь когда-нибудь пожалеть?

МАТЬ. Я тебя жалею.

Ну а так-то говорить – за что тебя жалеть? Что ты – больная или бедная? Знаешь, когда мне было двадцать девять лет… в сорок восьмом году… столько, как тебе сейчас… Мы только поженились с отцом, я ушла от первого мужа, а он был у меня обеспеченный, с большой квартирой, с «эмкой»…

ДОЧЬ (перебивает). Я это слышала миллион тысяч раз! Все, что ты делала, когда тебе было столько, сколько мне, – двадцать девять, двадцать пять, тридцать, сорок…

МАТЬ (перекрикивает дочь, доводя все же свою фразу до конца). Я маялась с карточками, я меняла декады, это ты с жиру бесишься, с жиру, а у меня туфель нормальных не было, я ходила в галошах, с вложенными деревяшками вместо каблуков!

ДОЧЬ (перебивает). Я все это знаю назубок, я могу это рассказывать по годам, отвечать по билетам, как на экзамене!

МАТЬ. Ты лучше свою жизнь ответь. Почти тридцать лет, а и рассказать-то нечего, не то что по годам. Пошла в школу – бабуленька проводит, бабуленька встретит, мыли, кормили, прививки делали. Потом опять училась, с отцом ссорилась, а на шее у него сидела… и во всем так…

ДОЧЬ. Бабуленька – да, и встречала, и мыла, и кормила. Бабуленька, а не ты!

МАТЬ. Я в это время пользу приносила, не даром небо коптила.

Нужда – хоро-ошая узда.

Ну-ка, вставай. Я здесь сама все окончу, ты все равно, как муха в жару, еле лапками шевелишь. Поедешь на дачу, розы польешь, помидоры снимешь. Ну? Одевайся, чего ждешь? В кладовке плетеные корзины возьмешь. Молочной спелости тоже снимай, вдруг похолодает, начнут потом не краснеть, а чернеть.

Собственным умом не получается жить, так придется меня слушаться. Я тебя научу!

Альберт Антиохович, затеяла тоже… В детстве ты тимуровскими командами увлекалась, потом эти твои спектакли, походы. Деревня твоя, наконец. Ты посмотри, что у тебя получается! Ты что-то не лучше становишься, а хуже! Ты посмотри на себя-то…

Куда ты на таких платформах, на огород-то! Людей не смеши, надень нормальные полуботинки. Вот мне где твои простуды; молодая девка, все время умираешь чего-то, кашляешь…

(Вдруг обмякнув.) Ну что же мне с тобой делать? Ну что? (Плачет, утирает слезы.)

ДОЧЬ (возвращается в кухню, уже совсем одетая, в полуботинках и с корзинами; тихо). Вот ты все время говоришь, все время даешь понять, что я копчу небо, что жизнь моя бессодержательна, зря проходит. Но ведь не в событиях одних дело, не в поступках даже. Можно всю жизнь воевать, или путешествовать, или детей нарожать, и чтобы все это мимо, чтобы душа так и не проснулась. Важно ведь, не что с нами происходит, а что мы при этом чувствуем, что думаем, что запоминаем. И вот мне кажется… что я…

МАТЬ (снова резко). Что ты опять села, на автобус опоздаешь! Чего ты ждешь, спрашивается? Ну? Чего ты ждешь?

ДОЧЬ. …То лето выдалось необычно жарким. Нашим садом давно уже никто не занимался, но он, несмотря на жару, все плодоносил и плодоносил… Под Москвой горели леса, торфяные болота. Говорили – виноваты туристы, с их сигаретками и плохо притушенными кострами. Но туристы в наших краях были редкостью, и знаменитые лесные пожары семьдесят пятого года миновали нас. Как и всегда минуют наш город чрезвычайные события, волны всего слишком нового, чересчур яркого ослабевают, пока докатываются до нас, рассыпаются пеной, брызгами… Машины у нас давно уже не было, и мама сама на себе возила с дачи бесконечные корзины яблок… У наших соседей Быхановых неожиданно родились близнецы, сразу двое детей, мальчик и девочка… Да, семьдесят пятый год, яблоки, сорт грушовка…

МАТЬ. Иди обедать.

ДОЧЬ. Я еще не хочу.

МАТЬ. Что ты делаешь, вот интересно.

ДОЧЬ. Ничего не делаю.

А что – обязательно все время что-то делать? Каторжные, что ли?

Я отдыхаю.

МАТЬ. Надо обедать всей семьей.

От чего ты отдыхаешь, вот бы узнать.

ДОЧЬ. От жизни.

МАТЬ. Ну-ну.

Вместе не обедать – это уже полный какой-то разброд.

Не хочешь – не надо, и об этом еще тебя умолять. (Небольшая пауза, объявляет.) Я тебя не жду! (Садится за стол, ест. Снова молчание.)

ДОЧЬ. Хорошо-то как.

МАТЬ. Что ты сказала?

ДОЧЬ. Я говорю, хорошо, что завтра пятница.

В пятницу и в субботу у меня уроков нет. А дальше воскресенье.

МАТЬ (почти безразлично, настолько привычна эта тема). Тебе тридцать два года, ты так рассуждаешь. Что будет дальше?

ДОЧЬ (тоже машинально). Да, ты, бывало, не так. Когда тебе было столько лет, сколько мне…

МАТЬ (ест). Да, я не так.

Я бюллетеней не брала. Ни разу за все годы. С температурой на работу ходила.

ДОЧЬ. Очень красиво, заражала сослуживцев гриппом. Доблесть! Это я помню. Я скарлатиной болела, ты и то больничный не взяла. (Пауза.) Ты горела на работе.

МАТЬ. Ты сама не так давно тоже горела.

ДОЧЬ. Здесь совсем не то, что в деревне. Даже дети другие. Вот он в четвертом классе всего, и то знает, кто его папа и что можно себе позволить поэтому. Ну почему я такая не была?

МАТЬ. Ну как, мы тебя воспитывали.

ДОЧЬ. Да… Воспитывали, воспитали…

МАТЬ. У тебя три дня свободных, может, съездишь на дачу? (Небольшая пауза.) Яблоки гниют. Я разложила уж их на террасе, перебрала. А ты бы еще корзину привезла.

ДОЧЬ. Зачем, спрашивается, если самые хорошие яблоки сейчас сорок копеек на рынке.

МАТЬ. Бессмысленно покупать, когда есть свои.

ДОЧЬ. А не бессмысленно проводить дни в варке варенья, которое никто не ест?

МАТЬ. Я сама съезжу, что делать.

Тем более ты и не можешь, я забыла. Новоселье же.

ДОЧЬ. Повезло, нечего сказать.

МАТЬ. А что, теперь им трехкомнатную дали.

ДОЧЬ. А если бы один ребенок родился?

МАТЬ. Тогда бы двухкомнатную. Да и то под вопросом.

ДОЧЬ. Значит, повезло.

МАТЬ. Что у тебя за тон?

ДОЧЬ. Ты учти, я ни на какое новоселье не пойду.

МАТЬ (повествовательно). Ты встала бы, прибралась. Молодая женщина, посмотри, что вокруг тебя творится.

ДОЧЬ. Я немолодая.

МАТЬ. Разве к урокам тебе не надо готовиться?

ДОЧЬ. Я же сказала, завтра пятница.

Потом, ты что думаешь? Ты думаешь, я уже вообще – тьфу? Я, конечно, тьфу, но вести без подготовки урок в пятом классе средней школы я еще могу.

МАТЬ (необыкновенно сердечно, ласково). Светочка, моя маленькая…

ДОЧЬ (мягко, немного насмешливо). Странно, честно говоря, от тебя это слышать.

МАТЬ (горячо). Ну а как же! Ты же моя девочка… (Небольшая пауза, извиняющимся тоном.) С возрастом человек делается мягче… Другие вещи становятся важными…

ДОЧЬ. Ну понятно…

МАТЬ. С тех пор как папы не стало… Я, разумеется, всегда вас любила, а как же иначе. Но когда его не стало, я только и поняла, что вы для меня такое. Вы все для меня, ты и Аллочка.

ДОЧЬ. Ну, Алка… У Алки все тип-топ.

МАТЬ. У тебя тоже все нормально.

Работа… Не должность красит человека, а человек должность!

Во всяком случае ничего такого не происходит, чтобы вот так вот лежать целыми днями.

Больше надо бывать на людях, но тебя же не заставишь. Вот новоселье у Быхановых. Все там будут!

ДОЧЬ. Мам, не надо мне туда идти.

МАТЬ. Поздравишь, и все. Двое детей, какое событие!

ДОЧЬ. Теперь у них трое детей.

Это уже все. (Небольшая пауза.) Все, понимаешь? (Почти кричит.) На этом было кончено салонное танго!

МАТЬ. Свет, какое танго?!

ДОЧЬ (исступленно, почти шепотом). С тремя детьми не разводятся, с тремя детьми жену не бросают, с тремя детьми живут всю жизнь, живут и радуются.

Дети есть дети.

Теперь уже точно никогда ничего не будет.

МАТЬ (изумленно). А ты ждала, что будет? (Небольшая пауза.) Так вот почему ты не ходишь туда.

ДОЧЬ. Да.

А по-твоему, что? Я должна к ним ходить? Притом что Танька – моя подруга? Кто я буду после этого? Глупость я могу сделать, но подлость – никогда.

Можно любить женатого человека, можно скрывать это, можно все равно питать надежду. Но пользоваться дружбой как трамплином? Ходить к ней, чтобы чаще видеть его?

Я на это не способна!

МАТЬ. Ну а вот… вот Андрей Мартюшов. Тебе пишет Андрей Мартюшов. Ты что-то давно ничего не рассказывала, как он там, что. Что у него нового.

ДОЧЬ. Он в Ленинграде сейчас, в аспирантуре. Будет диссертацию писать.

МАТЬ. Ну вот видишь, а ты говоришь.

ДОЧЬ. Я ничего не говорю.

МАТЬ. Другая бы не пренебрегала бы Андреем Мартюшовым. (Пауза.) Возможно, все дело в том, что у тебя нет личной жизни. Знаешь, все хорошо, что естественно. От этого у тебя такое настроение.

ДОЧЬ. Я и не пренебрегаю.

Кстати, он женится. Я все забываю тебе сказать.

МАТЬ. Как – женится? На ком?

ДОЧЬ. Ну на ком все женятся. На какой-то девчонке.

МАТЬ. А ведь он тебя любил.

ДОЧЬ. Любил бы, не женился.

МАТЬ. Вот, ты всегда, всегда так рассуждаешь. А это успеха не приносит!

ДОЧЬ. Я не знаю, что там приносит, что не приносит. И никто не знает.

Мам, а можешь ты тоже не ходить на это новоселье? (Небольшая пауза.) Не хочется, чтоб ты уходила. Сидишь тут одна дома.

МАТЬ (переодевается). Ну как, как ты себе это представляешь? А что Быханов-старший подумает? Не забывай, сколько он сейчас для нас делает.

Легко, знаешь, жить, ни о чем таком не думать. При условии что за тебя думают другие.

ДОЧЬ. Скажи откровенно, что тебе хочется на это поганое новоселье!

МАТЬ. На тебя всю жизнь все работали, обратила внимание? Нет? Так обрати, ты же считалась всегда очень умная. Отец на тебя пахал, содержал тебя, с работы на работу переводил, ты спасибо ему не сказала; Алка тебя одевает, посылки тебе шлет – как будто так и нужно; дома ты – палец о палец не удосужишься, все я, я надорвусь так скоро!

Так вот встань и приберись. И дверь никому не открывай, шастают тут алкоголики эти внизу, из винного…

Я, значит, сейчас в парикмахерскую, прическу мне Лида сделает. Вернусь не поздно. (Стоит в дверях, медлит уходить. Снова почти ласково.) Ты вот что, Света. Ты можешь еще к кому-нибудь пойти, к Томке там или к Ольге.

ДОЧЬ (тоже буднично, не задумываясь над смыслом слов). Что я там не видела? (Небольшая пауза.) О чем мне с ними разговаривать, про пеленки да про мужей? У меня, как известно, ни пеленок, ни мужа.

МАТЬ. Ты поешь, не забудь. Я там суп сварила, в желтой кастрюле. Обязательно суп надо кушать. (Кивает, уходит.)

ДОЧЬ (протяжно). Кто там?

Ах, это вы. Вы уже не первый раз приходите! Стаканчик вам? Ладно. (Идет на кухню, разыскивает граненый стакан. Вдруг останавливается, приняв какое-то решение. Опять идет к двери новой, плавной походкой. Говорит необыкновенно быстро, лихорадочно.) А знаете что – хотите? Хотите – можете посидеть у меня, здесь выпить. А что, я одна сейчас, я смотрю, вы не первый раз сюда приходите. У меня и рюмки есть. Впрочем, если нужно, есть и стаканы. Если полагается в стаканах. Вы мне скажите, как полагается. Я вообще-то никогда водки не пила. Мне тридцать два года, смешно, правда? Я много чего не делала. Все делали, а я нет, глупо, да? Как вас зовут? Вадик? Вы проходите, Вадик. Вон туда проходите, в мою комнату. Сейчас мы с вами выпьем. Там беспорядок, в моей комнате, но ничего, я уберу. Вы уж извините!

Как жаль, я ничего не приготовила. Правда, у нас есть варенье, вот, например, яблочное, только-только сварили…

ДОЧЬ. Привет.

МАТЬ. Я много раз просила, не бери голубой сервиз!

В доме должна быть парадная посуда!

ДОЧЬ (декламирует дурашливо, «детским» голосом). Начинается парад, в небо парики летят! (Смеется. Выносит из своей комнаты грязную посуду – фужеры, блюдца, розетки, несет на кухню.)

МАТЬ. Только я все перемыла – и опять!

ДОЧЬ. Я сама помою, тоже мне проблемы.

МАТЬ. Дождешься от тебя, как же…

Переоденься, пятно посадишь.

ДОЧЬ (тихо смеется). Ты так все время говоришь… так рассуждаешь. Смешно, тарелки бережешь, юбки. Как будто впереди еще одна жизнь и в ней все это пригодится.

А пока можно потерпеть!

А жизнь ведь так коротка. Вообще, как говорит Вадик, неизвестно, что завтра, может быть, атомная война!

МАТЬ (почти патетически). Даже если так, прожить – надо достойно.

ДОЧЬ. Вот-вот.

МАТЬ. Ты опять выпила, я с ужасом смотрю на все на это. Я потеряла на тебя всякое влияние… (Плачет, вытирает слезы.)

ДОЧЬ. Ну, мамик… Мне тридцать два года, ты все – про влияние. Это смешно, понимаешь?

Это не делает чести ни тебе, ни мне. Твое пресловутое влияние, твоя власть надо мной. Ух! Я всегда была всецело в твоей власти, ты делала из меня что хотела. И вот результат! (Смеется.)

МАТЬ. Я… Не могу я с тобой говорить, когда ты… навеселе.

Ну что ты с собой делаешь? Зачем так себя ломаешь? Из-за Лешки из‐за этого? Ну ничего же в нем нету особенного.

ДОЧЬ (спокойно). Я знаю. Ничего нету.

Было что-то в семнадцать лет.

В семнадцать лет в нас во всех что-то есть. А с возрастом люди портятся.

МАТЬ. Далеко не все, знаешь ли.

ДОЧЬ. Все. У других просто требования становятся ниже.

Кстати, с чего ты взяла, что я себя ломаю?

МАТЬ (с серьезностью, почти пародийной). Ты же другая, другая на самом деле!

ДОЧЬ. Ты в этом уверена?

А я нет. Я в себе не уверена. Ничего не известно. Пятнадцать лет я живу как монашка. «Одно привычное мечтанье, одна, всегда одна печаль», как там у классиков. За эти пятнадцать лет я не сказала с Лешей и пятнадцати слов. Я его узнала не больше, чем моего Вадика за десять дней знакомства. (Идет в комнату, включает магнитофон.) Вот слышишь, поет: «Ты – пленник твоего воображения»… (Пауза.) Вадик принес.

МАТЬ. Сразу видно, порочный, наркотический голос.

ДОЧЬ. «Ты другая…» Вот именно, может, я совсем другая! Может, я сама, как ты выражаешься, порочная, может, мне совсем по-другому надо жить. А не как живется, не как вы меня учили-наставляли. (Небольшая пауза, смеется.) Что интересно, у вас всегда были одни правила для меня, другие – для вас самих. (Небольшая пауза.) Особенно хорошо вы смотрелись вдвоем. Оба высокие такие, здоровые, красивые, как будто вас по особой мерке друг для друга сделали. (Игриво.) И уж ничто человеческое не было чуждо, отнюдь… Все от жизни получили, ничего не упустили, прямо стихами…

МАТЬ. Замолчи, Света! (Пауза.)

ДОЧЬ (дурашливо декламирует, подпрыгивая, хлопая в ладоши). Очень весело пожили, все от жизни получили, ничего не упустили! (Внезапно останавливается.) А я все упустила… все… все… (Уходит в свою комнату.)

МАТЬ (вдогонку). Этот ужасный человек… этот разложившийся элемент…

ДОЧЬ (из своей комнаты). Человек как человек. Люди, я поняла, не так уж и отличаются один от другого. У всех печень, почки, селезенка. У всех желание быть счастливым и благополучным.

МАТЬ. Этот подонок… Этот порочный тип… Он погубит тебя! Ваша связь…

ДОЧЬ (из комнаты). Нету ничего такого.

МАТЬ. Как это? Почему же? (Не получив ответа, обдумывает сказанное дочерью.) Ну, я рада, что ты оказалась более благоразумной, чем я думала.

ДОЧЬ (из комнаты). Это не я, это он…

МАТЬ (несколько обескуражена). Вот как? Зачем же тогда… Впрочем, понятно, выпить в тепле, пообедать на дармовщинку… Чем ему плохо! Или узнал, из какой ты семьи, ответственности испугался. А может, пить ему меньше надо, в этом все дело, а?

ДОЧЬ (выходит из комнаты). Ты давай, мама. Еще скажи что-нибудь неприятное, что-нибудь побольнее. Ты же умеешь. В детстве, помню, ты иногда так на меня смотрела, когда я чего-нибудь, бывало, натворю… Этот взгляд был хуже затрещины, хуже, чем когда в угол ставят. Боялась я этого взгляда. И сейчас давай, давай… (Скрывается в комнате, запирается. Заводит магнитофон. Снова – приглушенная музыка из‐за двери.)

МАТЬ. Света, погоди! Ну что ты, Светуленька!

Что-то надо делать… Что-то надо предпринять!

Девушка, мне Волгоград, пожалуйста…

ГОЛОС СЕСТРЫ. Мамочка, дорогая! Я уверена – ты, как всегда, преувеличиваешь. Светлана спивается – ну как такое возможно, на это нужны хотя бы месяцы, если не годы… Все же я узнала через Виталия все, что тебя интересует. Да, конечно же, он освобожден досрочно. Конечно же, алиментщик. Правда, сейчас – только пьянство, только карты, увы, это пока не криминал. Но Виталий говорит, психология у них у таких одна – пуганые, собственной тени боятся. Скажи этому Вадику две-три фразы в корректном, спокойном тоне. Уверяю тебя, все на этом кончится… Как бы только Светлана не раздула из этого трагедию. В общем, решай сама… Еще напишу… До свидания!..

ДОЧЬ (входит с подносом, на нем – рюмки, закуски). Вадим куда-то исчез… Давно он не появлялся…

Где же он?

МАТЬ. Я слышала, Вадик уехал куда-то…

ДОЧЬ. Уехал? Этого не может быть. Уехал и не сказал мне ничего? (Небольшая пауза.) Ты, мама, его не знаешь. Не знаешь наших отношений.

Он умер, я знаю! Он умер, а вы мне ничего не говорите.

МАТЬ (значительно). Мне говорили… Он испугался и уехал.

ДОЧЬ (с гневом). Испугался – почему? Твои выдумки.

И кто его испугал? Кому понадобилось? (С отчаянием.) Ну что ты так смотришь на меня? Уже не действует! (Скрывается в комнате.)

ГОЛОС СЕСТРЫ. Сегодня мне снился наш город, наш дом, наша квартира… Даже взгрустнулось. Сделали ли вы ремонт? Если нет, позвоните на ваш машиностроительный, я давала тебе телефон. Там сейчас начальник цеха мой однокашник, помогут материалы достать, дадут хороших рабочих. Сделайте наконец кафель в ванной и в кухне, а то вечно все откладываете…

ДОЧЬ (выходит из комнаты, она одета в черное, серьезна). Под самый конец я узнала его фамилию. Богов… Вадик Богов… Необыкновенная фамилия. Сколько он страдал, сколько он испытал в жизни…

ГОЛОС СЕСТРЫ. Отсюда, из‐за границы, все видится как-то иначе… Только и понимаешь, как ты любишь это все, какими прочными нитями привязан к дому, к своей семье… Ты не беспокойся, Светка утешится, я ее знаю. Поразмыслит, перевернет все с ног на голову. Не удивлюсь, если она из этого алкаша сделает героя, а из себя – его вдову, почти жену-декабристку…

ДОЧЬ. Он родом был из деревни… Маленькая деревня, девять дворов, где-то на Валдае… Там у всех была такая фамилия, Боговы… В первый раз его посадили – он угнал автобус. Стоял пустой автобус, он взломал дверь еще с одним парнем, поехали кататься… Просто так… Он говорил – просто захотелось, и трезвые были… Как все нелепо, все бессмысленно…

ГОЛОС СЕСТРЫ. Здесь тоже ничего, только очень жарко, все же почти джунгли… Поздравляю, кстати, вас с Новым годом, здесь, по народной традиции, год начинается с первого июля… Вот и тысяча девятьсот восьмидесятый на дворе… Тут все читают американский журнал, там символами семидесятых годов признавали три вещи – бег трусцой, фильмы катастроф и стиль диско. Такие, мол, безликие семидесятые годы… Ну, это как у кого. Думаю, что в нашем городке ничего подобного не наблюдается. Все же поздравляю вас с началом нового десятилетия, тебе, мама, желаю здоровья и бодрости, а Светке – счастья… Все жду, когда она перестанет меня третировать, ну да нельзя же ее взбрыки принимать всерьез… Целую вас… Слышите? Целую вас и очень люблю…

ДОЧЬ. Год восемьдесят первый, виктория… Не так давно сварено, а уже засахарилось… И не переваришь, такое густое… Может, послать кому-нибудь? (Открывает одну из баночек – зачерпывает ложечкой, пробует. Потом берет еще, еще, ест с видимым удовольствием. Спохватывается.) Я становлюсь похожей на маму!.. (Небольшая пауза.) Мама моя, мамочка…

МАТЬ (вздыхает). Клубника так и лежит в тазах, вся соком изошла… Так она ее и не сварила…

Сама все сделаю. Посижу немного в тишине, в темноте…

Только отдохну…

ДОЧЬ (зовет). Леша, ты где? Я же говорю – она на даче, пока последние ягоды не сойдут, оттуда не вылезет… Все с дроздами воюет да с соседями… Ну, чего ты все озираешься?

Здесь нам будет удобнее… Вон возьми тапочки, а хочешь, так проходи, я не мещанка… Слышал, по телевизору говорили – мещанство заставлять гостей тапочки снимать? Твоя-то Татьяна хозя-а-айка… Ну? Чего застыл? Никого нет, я же говорю! Как будто в первый раз!

Нам с тобой не по возрасту по кино ходить, по скверикам… Это раньше надо было, а сейчас извини…

Ну ладно… Соображу чего-нибудь ужинать… и спать, жутко устала, не знаю как ты…

О!

МАТЬ (глухо). Я плохо себя почувствовала… вот и приехала… а ты клубнику так и не сварила… (Пауза.) Ты, Леша, вот так раз…

ДОЧЬ. Ну, извини, Лешенька… Видишь, как с нашим ужином… Ничего, давай до завтра…

Ну и чурбан он все-таки… Потеха…

МАТЬ. Светлана!

ДОЧЬ (смеется). Видок у него сейчас был… И ведь как чувствовал: пойдем, мол, к приятелю, мне ключи дали… А мне так надоело шататься по чужим квартирам, по культурным мероприятиям, по достопримечательным местам… (Зевает, потягивается.) Все же лучше дома ничего нету…

МАТЬ (почти жалобно). Светлана!

Так это из‐за тебя он бросил Таньку? С тремя детьми?

ДОЧЬ (небрежно). Почему он, это она его бросила…

МАТЬ. Мне только не лги! (Небольшая пауза.) Что же ты натворила, а? Как же ты еще в глаза людям смотришь?

ДОЧЬ. Мам, ты все время одно и то же повторяешь.

МАТЬ. Добилась-таки своего! Ходила, ходила к Таньке…

ДОЧЬ. Господи, как все скучно…

Предел мечтаний… А говорить не о чем… Как с ним Татьяна столько лет прожила! Ей медаль надо дать… У него же круг интересов – во! Не говорю уже обо всем остальном… Скучно…

МАТЬ. Я не верила. Мне говорили, намекали – я не верила. Быханова-старшая со мной здороваться перестала, а вот оно что…

Ты же говорила – ты на это неспособна! Подругу близкую облапошить, доверчивостью ее воспользоваться… Ну, Лешка… А ты! И это моя дочь!

ДОЧЬ. Мам, у меня от тебя зуб болит.

МАТЬ. И это все, что ты мне скажешь?

ДОЧЬ. Ну кто знает, кто на что способен… Что люди – боги? Кем захотел, тем и стал? Я вообще об этом не думаю. Когда не думаешь, все понятно. А как вникнешь поглубже… Такое, думаешь про что-нибудь, не должно случаться, не имеет права… А оно случается, сплошь и рядом! И все – как ни в чем не бывало. А задумаешься – волосы дыбом встают.

Потому что жизнь нас умнее.

Стоит ли вникать, если все равно ничего не изменишь? И вообще, может, завтра прилетит крылатая ракета и всех нас накроет. Если империалисты развяжут агрессию.

МАТЬ. Это знаешь как называется? Философия конца света, вот как!

ДОЧЬ. А ты все ярлыки налепливаешь… крепко в тебя въелось…

МАТЬ. Я могу понять… ты всю жизнь его любила… еще в школе что-то, я помню…

ДОЧЬ (спокойно). Я его не любила. Я его и не знала-то совсем.

Я никогда никого не любила.

МАТЬ. А сейчас?

ДОЧЬ. Ага, и сейчас…

МАТЬ. Я… тебя не узнаю.

ДОЧЬ. А я сама себя не узнаю.

Да есть ли чего узнавать? Была ли я вообще? Я не помню-то ничего. Только что я должна, должна, должна чего-то делать. И не должна, не должна – поступать плохо.

Всю жизнь я себя ломала, мучала… Стала вспоминать свою жизнь, совсем запуталась… Обрывки какие-то лезут в голову, как мелодии, к которым слов подобрать не могу…

МАТЬ (почти патетически). Света, пусть он вернется к Татьяне. Не разрушай семью!

ДОЧЬ. Ой, мам, брось свою риторику… У меня из‐за вашей риторики, может, вся жизнь наперекосяк…

МАТЬ. Тебе замуж вовремя надо было выйти, все было бы нормально…

ДОЧЬ. При чем здесь – замуж… Леша вот зовет сейчас замуж. Ну и что? Думаешь, мне хочется?

МАТЬ. Не пойму тебя…

ДОЧЬ. Выйду, конечно. Что я, хуже других? У всех семья, работа интересная, а у меня? Что я – самая некрасивая, самая неспособная? Алку я всегда, по всем статьям превосходила. И им всем почему-то все, а мне – ничего.

Когда-то мне казалось – есть во мне что-то особенное… Но раз я такая, как все, значит, и жить надо как все.

МАТЬ. Чувствую – опять ты что-то придумываешь, опять себя выгораживаешь… опять – чтобы получше выглядеть…

Не допущу, чтобы ты подругу в сорок лет с тремя детьми одну оставила.

ДОЧЬ (смеется). Это точно, на нее уже никто не польстится… Обабилась, толстая стала… вот такая… нет, вот такая…

МАТЬ. Я не позволю тебе! (Вдруг оседает на стул.) Устала я… пойду прилягу…

(Из комнаты, слабым голосом.) Двадцать капель, можно двадцать пять… там возьми, в аптечке, в нижнем отделении…

ДОЧЬ. Странно… (Разворачивает, читает.) «Света, я тебя честно предупреждал – если Татьяна вернется, то и я тоже. И вот сейчас я снова по-честному тебе сообщаю…»

МАТЬ (из комнаты). Светуленька, побыстрее, если можно…

ДОЧЬ. Сейчас! (Снова читает.) «Как я и думал, с ее стороны это была всего лишь усталость от трех детей. Но вот она отдохнула, поразмыслила, и все встало на свои места… Книги, которые ты давала детям читать, я пришлю по почте…» Что, мама? А, капли Вотчала… в аптечке…

Ну отлично… ну отлично…

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять… хватит, наверное…

МАТЬ (тихо, приглушенно). Светуленька!

ДОЧЬ (кидается в комнату, рассыпая таблетки). Иду! Иду! (Пауза.) Мама, мама…

Мамочка… если бы ты меня тогда не окликнула… Но ты окликнула меня, позвала… димедрол я собрала с полу, выбросила в мусорное ведро… И не ко мне приезжала скорая помощь, а к тебе. Мамочка…

Я всегда хотела кем-то стать. Я хотела стать театральным режиссером… хотела стать выдающейся учительницей… хотела – нравственным, необыкновенным человеком, в котором бы видели пример окружающие… хотела – ученым-лингвистом, хотела – роковой женщиной. Ничего этого не было. Не стала я кандидатом наук, жительницей Москвы или Ленинграда, чьей-нибудь невестой или женой, не стала матерью. Но всю жизнь я кем-то все же была… я была дочерью, твоей дочерью, мама… и эту единственную отпущенную мне роль я исполнила так плохо… Ты в жизни испытала всякое, ты гордилась своей опытностью. «Мне есть что вспомнить», любила ты повторять. Но все последние годы, на пенсии, ты прожила со мной вдвоем. Ты тоже была только моей матерью. Как мы много значили друг для друга, как мы могли быть счастливы… Это было главное, должно было бы стать главным… Я помню тебя молодую, ты уходила куда-то вечером. Отец уже ждал тебя, а ты наклонялась над моей кроваткой… Как я ждала этого вечернего поцелуя, этого непонятного запаха духов! Как я любила тебя тогда, когда я была маленькой.

Мамочка, дорогая, милая…

Алло, алло. Я заказывала… Да… (Ждет. Потом изменившимся, с жалобно-угодливыми нотками голосом.) Аллочка, опять я. Прервалось; нет того, чтобы тебе, как богатой сестре, перезвонить! Слушай, Аллочка… помнишь, ты говорила, что ты себе новое пальто купила? А старое не продала еще никому? А то осень на носу, а выйти не в чем… на моем бордовом и обшлага пообтерлись… (Слушает.) А, понятно… Нет, я не обижаюсь… чем отдавать неизвестно кому… а тут родной сестре не в чем выйти на урок… Да я так. Купить-то можно, да мне не по карману, есть тут симпатичные, по двести двадцать, есть, да не про нашу честь… Ну что ты… (Слушает.) И не подумаю… Нет, нет… Ну уж телеграфом во всяком случае не надо, уж лучше переведи почтой, все дешевле… Ну спасибо тебе огромное. А то осень на носу… Я тут кладовку разбираю, целый день копаюсь, лезет в голову разная чертовщина, а дела ни с места… Спасибо… Ну как чего – я бы без тебя пропала… Целую… Звони, не забывай… (Кладет трубку.) Хоть не замерзну осенью… (Небольшая пауза. Снова идет в кладовку.) Так можно опуститься… так можно опуститься…

Семьдесят девятый, крыжовник… никогда мне не разобрать эту проклятую кладовку… шестьдесят пятый год, земляника… семьдесят шестой, красная смородина, желе… Семьдесят седьмой – яблоки, антоновка… Что же мне с этим со всем делать?

Нефедовы:

МАТЬ.

ОТЕЦ.

БАБУШКА.

ЖЕНЯ.

ИРИНА.

Соловово-Конюшковы:

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА.

АПОЛЛОН АЛЕКСАНДРОВИЧ.

СОТРУДНИКИ Кабинета психологической помощи, они же ОЧЕРЕДЬ, они же ПЕРСОНАЛ психдиспансера, они же ПРОДАВЦЫ книжного магазина, среди них – СЕКРЕТАРША, ОСАНИСТЫЙ СОТРУДНИК и др.

РАЗНОСЧИЦА ТАЛОНОВ И ЗАКАЗОВ

КОНСТАНТИН СУХОРУКОВ

МЕДСЕСТРА

РАЗНОСЧИЦА ТАЛОНОВ И ЗАКАЗОВ. Только вот как давайте. Как положено, у кого какое время в талоне обозначено, так и буду отпускать. У меня всегда все по-честному.

МЕДСЕСТРА (разносчице, быстро). А что это все получают? И мне это надо, что другие получают. Я люблю на людей оглядываться. Так лучше научишься всему!

СОТРУДНИК (зачитывает вслух). «Если вы попали в трудную ситуацию, если вам невыносима обстановка на работе, в семье, в быту, добро пожаловать в наш Кабинет психологической помощи, где опытные психологи, сексологи, социологи разберутся в ваших трудностях и проблемах, окажут вам незамедлительную помощь…»

РАЗНОСЧИЦА (медсестре). Кто что заказывал, то и получит. У меня всегда так – согласно заказу. Все по-честному! Лишнего я не дам, но и вашего не возьму, не надо мне…

СОТРУДНИКИ. Ближе подойдите, девушка, ближе, ближе. Итак, у вас в руках наше объявление. Так что же, вы попали в неразрешимую ситуацию?

Вам невыносима обстановка у вас дома?

ИРИНА (задумывается). Нет.

СОТРУДНИКИ. На работе, на учебе?

ИРИНА. Нет.

СОТРУДНИКИ. Вы успокойтесь, расскажите все по порядку. Сначала о себе. Как вас зовут?

ИРИНА. Ирина.

СОТРУДНИКИ. Фамилию можете не называть. Мы обеспечиваем полную анонимность. Не бойтесь, Ирина, никто ничего не узнает.

ИРИНА. Я не боюсь.

СОТРУДНИКИ. Ну-ну, рассказывайте.

ИРИНА. Мне двадцать лет, я студентка. Учусь на третьем курсе. Учусь хорошо – четверки, пятерки.

СОТРУДНИКИ. Замужем?

ИРИНА. Собираюсь. Скоро уже, через месяц. Я невеста. Подумать только, как хорошо все было еще в январе! Да, тридцатого января мы подали во Дворец бракосочетаний, я так этого хотела…

СОТРУДНИКИ. Так-так. И что же у вас получилось с вашим женихом? Ссора, конфликт?

ИРИНА. Нет, ничего такого. Я просто хочу посоветоваться.

СОТРУДНИКИ. Вы все по порядку, так легче. Итак, с чего все началось?

ИРИНА (сильно запинаясь). Зимой… Еще зимой я стояла в очереди у телефона-автомата, чтобы позвонить. Позвонила… И тут одна женщина, из очереди, попросила у меня две копейки. Не разменять, а так. (Замолкает.)

СОТРУДНИКИ. Вы ей дали?

ИРИНА (извиняющимся тоном). Да… Я всегда даю. И двушки, и пятаки в метро… и трехкопеечные для газировки… Костя ругается. Я знаю, его это во мне раздражает.

СОТРУДНИКИ. Костя – это жених?

ИРИНА. Да… Вы не думайте, он не жадный. В кафе за всех платит. Он из принципа. Почему, говорит, ко мне всякая шваль не подходит, не клянчит? Особенно он раздражается из‐за нищих.

СОТРУДНИКИ. Из-за нищих?

ИРИНА. Летом, когда в электричке, на дачу. Все едешь, а они проходят через вагоны, шапку держат, кто что даст. Может, думают, раз на Загорск электричка, так есть верующие. Только верующие там или нет, а никто обычно не подает. Я считаю, это правильно. И мама всегда говорит – все сейчас могут работать, нету у нас этих проблем, и нужно быть не добреньким, а добрым. А когда они идут по электричке, то они же не просят, просить вроде запрещено. Просто у них шапка в руках, можно положить туда, если хочешь. Но все понимают, что это неправильно, и отворачиваются.

СОТРУДНИКИ. И вы понимаете?

ИРИНА. Ну да. (Упавшим голосом.) Я понимаю, что это дело принципа, но у меня, видимо, нет принципов. И когда они входят в электричку, я сразу начинаю думать, как я сейчас отвернусь. Но…

СОТРУДНИКИ. Но?

ИРИНА. Но я не успеваю.

СОТРУДНИКИ. И подаете милостыню.

ИРИНА. Да…

СОТРУДНИКИ. И ссоритесь с вашим женихом!

ИРИНА. Нет, но он раздражается. Для него эта милостыня – дело принципа. Но я ему не говорю. Нет, врать я умею. Не в смысле обманывать, а так, по мелочам. Я скрывать в общем умею… (Замолкает.)

СОТРУДНИКИ. Вы дали той женщине две копейки. А что было дальше? Женщина попросила две копейки…

Продолжайте!

ИРИНА. Нет, нет… я не могу, я не буду… (Решительно направляется прочь.)

СЕКРЕТАРША. Перерыв, товарищи! Перерыв!

ИРИНА. Надо пойти к ребятам заниматься, вот что. Экзамены, хоть в учебник заглянуть, хоть взять шпаргалки у кого-нибудь. Когда много врешь, с каждым днем приходится врать больше и больше. Домой надо идти, а туда больше не ходить. Надо идти домой… (Стоит неподвижно.)

СОТРУДНИКИ. Кто на телефон последний? Нет, я, мне всего на минуточку! Товарищи, товарищи! Давайте все по очереди!

ИРИНА (набирает номер). Это поликлиника? Мне Сухорукова Константина Михайловича. Костя, это я… Чего ты так долго не подходишь? Занят? Вообще, ничего, что я звоню тебе на работу? Ничего, Костя?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Прошу вас, дайте две копейки! Мне необходимо позвонить.

ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК ИЗ ОЧЕРЕДИ. Нет.

ИРИНА. Я просто так звоню… Может, погуляем, когда ты освободишься? Еще светло будет… Да? Ну ничего… Я тогда домой поеду…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Дайте, пожалуйста, две копейки…

ВТОРОЙ ЧЕЛОВЕК ИЗ ОЧЕРЕДИ. Разменять? Ах, так… Нет, так я не даю. У меня не монетный двор, я деньги не чеканю, я зарабатываю.

ИРИНА. Нет, не поздно, хоть до двенадцати можешь звонить, я не буду спать. Ага… Жалко, мне хотелось погулять… Просто по улицам…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Дайте, пожалуйста, две копейки…

ТРЕТИЙ ЧЕЛОВЕК ИЗ ОЧЕРЕДИ (весело). Бабусь, а бабусь! Будь другом, набери и мне на пол-литра! (Смеется.) А?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (глядит себе под ноги, ищет). А вдруг кто-нибудь уронил… Мало ли, взял да уронил кто-нибудь…

ИРИНА. Ты не можешь говорить, ты на работе, я понимаю… Ну все… Целую…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (бормочет). Взял да уронил кто-нибудь, все бывает.

ИРИНА. Вы что-нибудь потеряли?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Мне позвонить нужно… А может быть, вы мне дадите две копейки?

ИРИНА. Конечно… Вот, пожалуйста… И вот еще возьмите… Пожалуйста.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (строго). Вы мне три рубля протягиваете.

ИРИНА. Если вам надо, то… Мне не нужно, у меня стипендия завтра.

РАЗНОСЧИЦА (выкликает). Фруктовый набор – два кило апельсинов, два кило бананов. Кто желает? (Удаляется, сопровождаемая очередью.) Все желают бананов, во жизнь пошла…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Вот я вам рассказала все, все вам рассказала.

Да вы идите. Вы спешите, наверное, дел-то, наверное, много… Я и так вот задержала, время отняла.

ИРИНА. Я никуда не спешу.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Конечно, иной раз… По сути дела, я же одна! У моего сына совершенно свой мир… Иной раз даже сама с собой разговариваю.

И вот это постоянное беспокойство… Был бы телефон, а так выйдешь позвонить, не говоря уже о каких-то делах, уже думаешь – как он и что. Ведь он один, ну, кто в дверь позвонит, алкоголик какой-нибудь, хулиган, расстроит его, да и мало ли что…

ИРИНА. У вас сумка тяжелая. Давайте, помогу донести. Я, правда, не спешу.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Да. Тут носила продавать кое-что… Так и не продала… Вы идите, девушка! Спасибо вам большое, идите. Что поделаешь, у вас своя жизнь, у нас своя.

ИРИНА. Меня Ира зовут… (Берет сумку у Варвары Аполлоновны.)

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Ира, значит… Ирина…

КОНСТАНТИН (в трубку). Нет, Ирка, ты будто ребенок, честное слово! После работы мне еще в библиотеку, а потом… Потом посмотрим, во всяком случае я тебе позвоню. Мы же взрослые люди, ей-богу! Чего все время обижаться? Да, ничего не говоришь, но голос у тебя такой, будто я занял у тебя сто рублей и не отдаю. Я же говорю – позвоню во всех случаях… Ну пока… (Кладет трубку. Медсестре.) Говорил же, Катя, – только на мужские голоса… (Углубляется в книгу, лежащую на столе.)

МЕДСЕСТРА. Пять минут осталось, уже народ собрался, расселись…

Я сначала никак не могла привыкнуть, что вы, Константин Михайлович, все время читаете. Я сперва думала – это настоящие книги, интересные. А тут опять про больных, про болезни…

Между прочим, следующий раз мы с вами вместе дежурим, Константин Михайлович!

КОНСТАНТИН. А где Майягазель?

МЕДСЕСТРА. А она подменилась, ей муж больше не разрешает с вами дежурить, так-то! Уж такая она, эта Майягазель – если муж, свекровь ее не встретят, она и поминай как звали, пошли гулять! Рамазан у нее или что, а муж, свекровь не понимают, караулят ее…

КОНСТАНТИН (набирает номер). Вадик, это Костя. У меня все в порядке, ты скажи Иннокентию Петровичу. Через полгода вопрос будет утрясен, это решено уже, да, постоянная московская прописка… Ну а что долго-то? Аспирантура-то с сентября? А в июле все будет. Ты все передашь, ладно? Когда мне ему позвонить? Ну спасибо. (Кладет трубку.) Что, Катя-Катерина? Как жизнь? Что делаешь-то после работы?

МЕДСЕСТРА. Мне еще убираться, Константин Михайлович… Я на третьем этаже еще полставки взяла, у них там уборщица умерла…

КОНСТАНТИН. У тебя, кажется, братья?

МЕДСЕСТРА. Да, мальчики… Восемь лет и девять…

КОНСТАНТИН. А родители твои где?

МЕДСЕСТРА. Мать в Смоленской области. Болеет… Я же говорила вам, Константин Михайлович! Помните – мы же дежурили как-то с вами, помните?

КОНСТАНТИН. Я, Катя, ничего не забываю, это мой недостаток… Значит, я зайду потом за тобой на третий этаж…

ЧЕЛОВЕК С РЮКЗАКОМ (торопливо). Я в ужасном положении, доктор, я в полной зависимости от моей жены. У нее отец генерал, поэтому она думает, что ей все можно. Держит меня взаперти на даче, не выпускает меня. Зарплату всю отбирает, у меня никогда нет ни копейки, я вынужден был идти до вас пешком.

КОНСТАНТИН. Но я-то, собственно…

ЧЕЛОВЕК С РЮКЗАКОМ. Я к вам – не как к врачу, как к человеку. Вы молоды, полны сил… Я тоже был молод, не хотел на ней жениться. Я понимал, что это – крах моей свободы, моей личности. Но слаб человек! Я устал от неустроенности, потребности у меня были – отнюдь не на сто пять рублей моей аспирантской стипендии. А там была – комфортабельная дача, квартира, продукты – я говорил уже, она дочь генерала. И я поддался, бросил мою первую жену – чудесного человека, с которым я пережил войну, карточки, голодное студенчество…

КОНСТАНТИН (вглядывается в него пристальнее). Так-так…

ЧЕЛОВЕК С РЮКЗАКОМ. Сейчас я ничтожество. Победа осталась за ней, и, заметьте, уже не она меня ревнует, а я ее, причем, уверен, небезосновательно… О, она научилась со мной справляться! Она действует на меня даже на расстоянии, вот, глядите, я весь напряжен – вы врач, с вами я могу и об этом… А мысли! Раньше мы думали обо всем по-разному, мы были идейными противниками. Теперь я изменился, мои друзья со мной уже не здороваются. Почему? Разгадка проста – я думаю ее мыслями, мыслю ее понятиями, она вложила мне в голову свои мысли… Собственных мыслей у меня нет, в голове вакуум…

КОНСТАНТИН. Так-так-так… (Тихо медсестре.) Катя…

Вот вы говорите, вы бежали… А откуда у вас это?

ЧЕЛОВЕК С РЮКЗАКОМ. А, раздел одного туриста в лесу. То ли он охотник, то ли рыболов. Ему пришлось мое надеть…

КОНСТАНТИН. Так-так…

Следующий!

МЕДСЕСТРА (появляется). До чего же я доверчива, Константин Михайлович. Он все говорил, а я – за чистую монету. А оказывается, сбежал он не с дачи, а из больницы, и жены у него давно уже нет…

КОНСТАНТИН. Слушай, Катя, если женский голос, скажи, что меня нет, что на совещании. Не могу больше.

МЕДСЕСТРА. А может, правду он нам, Константин Михайлович? Может, есть она – эта дочь генерала? Такая доведет, такая и в больницу сдаст, само собой, не станет… (В трубку.) Константин Михайлович? Он на совещании. Хорошо, передам. (Кладет трубку.) Звонила Ирина…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Спасибо, милая…

А хочешь – заходи! Если хочешь, заходи, посидим, чаю выпьем, хоть поговорим, хоть можно мне будет отвлечься… Ну, заходи, если хочешь, сама все увидишь, милая… как я живу. Но я не жалуюсь, нет. Мой сын несчастный, больной, а все равно человек светлый, редкий. Слишком он много учился, вот и заболел. Говорила я ему: «Аполлон, отдохни, Аполлон, не усердствуй так, голова заболит». А он не слушал, только кандидатскую защитил, сразу – за докторскую. Никого не слушал, тему самую трудную, неразрешимую взял. Профессора приходили, удивлялись, на что это вы, Аполлон Александрович, замахнулись… А он все работает, все над книжками… Жена ушла, низкая душонка, черная кость, ей лишь бы деньги. Вот она и заболела, голова-то…

ИРИНА. Я, в общем-то, и посидеть с ним могу. Если нужно, то пожалуйста. Вы пока сходите, куда вам нужно, и не беспокойтесь, я все, что нужно…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (грустно). Да мне только на минуточку, только по телефону дозвониться. Врачу Аполлошенькиному, условиться. Он и профессору его показывал, и лекарства доставал… Он в нашей поликлинике ради квартиры работает, мы уже год у него… Хороший врач, серьезный, я ему каждый раз в конверте – пятнадцать рублей… Он и к нам сюда ходит… Вылечит он Аполлона, непременно вылечит. А сейчас я мигом. Тебе, милая, трудно не будет. Аполлон у меня тихий…

АПОЛЛОН (кричит). Осторожнее!

Это я вам, вам! Вы же больно делаете, неужели не чувствуете?

ИРИНА. Я?

АПОЛЛОН. И вы тоже! Каждое движение, каждый шаг причиняет кому-то боль. Каждый вздох, каждое мановение руки. А вы как думали? (Отдышался, объясняет уже спокойнее.) Вот вы идете… Дайте вашу руку – да, у вас хорошее лицо, теперь редко встретишь такие лица, вы поймете… Последите за собой, вот вы ступаете на пятку… вот вы – хлоп – стали на всю ступню… и вот опять шаг, уже другой ногой… Вы уверены, что никого не раздавили? А вот вы рукой взмахнули, прическу поправили… А вдруг кому-то в лицо, по щеке? Голову повернули – а кому-то больно! А?

ИРИНА. Я вроде ничего не замечаю…

АПОЛЛОН (горько). Если бы на вас кто-нибудь наступил, вы бы заметили. Нельзя жить так, как будто вокруг пустота…

ИРИНА. А вы думаете…

АПОЛЛОН. Микробы, вирусы, простейшие микроорганизмы, мельчайшие насекомые, невидимые глазом, и крупные насекомые, которых вы давите, не удосуживаясь рассмотреть. И другое, чего вы не знаете, не чувствуете… Нельзя ходить по живому и даже не замечать. Нельзя напролом, по живому…

ИРИНА. А вы… Тоже ходите…

АПОЛЛОН (радостно). Во-первых, как видите, я босиком. Тяжелый, жесткий каблук, порой вдобавок подкованный железом, или мягкая, теплая нога. Значительная разница, согласитесь.

ИРИНА. Ой, книги… вот в этом шкафу, за стеклом, с позолоченными корешками, старинные… Это вы их читали?

АПОЛЛОН (тонко улыбаясь). Хотите перевести разговор на другую тему… Пожалуйста, я вам отвечу. Я все могу рассказать. Теперь мне нечего скрывать. Эти книги, в застекленном шкафу, старинные с серебряным тиснением и золотым обрезом, и те, на полках, увесистые тома с потрепанными переплетами, и те, на деревянных стеллажах, с длинными названиями на разных языках, и другие, наваленные еще на моем столе, мама все никак не уберет, а зачем они сейчас, все это мои, эти книги, и я их все читал, перечитывал, выписывая из них, закладывая страницы, делал пометки… Я ходил жесткой, энергичной походкой, я не смотрел под ноги, я давил все живое и даже не замечал этого… Я ел за обедом то, что для меня специально убивали, я сам убивал, я делал больно. Но все было давно, когда я был человеком, когда я был человеком…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (входит). Не надо, Аполлошенька, не надо… Ты успокойся, смотри, Аполлон, кто к тебе пришел… Ирина ее зовут…

АПОЛЛОН. Да… Ирина… Я очень устал, мама…

КОНСТАНТИН. Паспорт не забыла?

Извини, что опоздал… Это тебе.

ИРИНА. Я, Костя, говорила маме, что ты не хочешь подавать во Дворец, что в загсе всего два месяца, а тебе лучше быстрее…

КОНСТАНТИН. Почему это мне лучше быстрее, с чего это ты? Нет уж, давай, как твои родители хотят. Поехали…

ИРИНА. Давай, как ты хочешь, как тебе лучше.

КОНСТАНТИН. Дворец так Дворец, какая разница? Зачем обострять-то с самого начала?

А ты все молчишь… Я вот подумал, я ни разу не слышал, как ты смеешься… Ты смеешься когда-нибудь?

Ты вообще молчаливая, что ли?

ИРИНА. А тебе не нравятся молчаливые?

КОНСТАНТИН. Почему, я сам молчаливый…

Ну, поехали, что ли? На трамвае как раз до Дворца, четыре остановки…

Нет, ну чего ты?

ИРИНА. Я тут, Костя, в одном месте была, в одной квартире. Все как-то забыть не могу. Такая бедность, безысходность… Я думала, уже не бывает в наше время такой бедности. А книги стоят. Почему она их не продает?

КОНСТАНТИН. Так-так-так… Кто она?

ИРИНА. Одна женщина, уже пожилая… Подошла у телефонной будки, попросила две копейки…

КОНСТАНТИН. Бог ты мой, опять эти твои истории. Ты дождешься, тебя как-нибудь заведут в подъезд и по башке тюкнут. Меня вот в какие только квартиры не вызывали. Каждый день – знаешь, сколько всякой безысходности, как ты выражаешься! Жизни ты не знаешь, сколько всякой безысходности, как ты выражаешься! Жизни ты не знаешь, вот что… Попросила две копейки, ну ты, конечно же, дала ей, а дальше?

ИРИНА. Дальше – все… На этом все…

БАБУШКА (очень громко Константину). Кушайте, вкусно же! Очень вкусно! Вот.

КОНСТАНТИН. Я после девяти предпочитаю не есть. Вредно!

БАБУШКА (ест). Язва?

ОТЕЦ (свистящим шепотом, то ли пресекая неуместные реплики бабушки, то ли ограничивая ее неуемный аппетит). Мама!

КОНСТАНТИН (суховато, но вежливо). Читали вот «Умеренное питание во имя здоровья»? Поучительная штуковина. Здоровье, знаете… сегодня есть, завтра нету. Без здоровья теперь делать нечего.

БАБУШКА (ест). А днем-то вы кушаете? Ну тогда ничего. Ирина, она готовить умеет. Вот внесет сейчас второе блюдо, тогда убедитесь. Личиком, росточком она у нас не вышла, а готовит… Сытно, главное. С лица ведь не воду пить, верно?

ОТЕЦ. Мама! Ну при чем здесь это?

МАТЬ. Бокалы-то пустые.

КОНСТАНТИН (следит, сколько ему наливают). Стоп. И хватит.

Я, знаете ли, не пью. Насмотришься на работе…

МАТЬ. Лечите?

КОНСТАНТИН. Приходится. А что с ними делать, не убивать же.

МАТЬ. Работать сейчас никто не хочет, верно. У меня в отделе молодые ребята, девчонки ютятся по двое за одним столом. Новое здание строится, рук, естественно, не хватает. Я, начальник отдела, их умоляю – выйдем, два часа в день потаскаем кирпичи, неужели не противно работать в такой обстановке, в такой тесноте. Нет, никто не хочет работать физически, все хотят умственно. Мы, мол, не обязаны! Вот и плохо, что не обязаны! Результаты, как говорится, налицо!

БАБУШКА (допив рюмку). Непьющий, значит, вот оно что… Я гляжу, я и то – рюмочку-другую, а он еле губами тронет – и отставил. День такой торжественный, а он как злобу на дне оставляет. Вы до дна, до дна.

МАТЬ (шепотом). Ну что вы такое говорите, мама, предупреждала же вас… Ну какой день, к чему эти намеки…

БАБУШКА (пугается). Так они же заявку подали… Или еще не подали?

МАТЬ. Вы рассказали бы что-нибудь, Константин.

КОНСТАНТИН. Что рассказать?

МАТЬ. Про свою работу. У вас профессия. Бывают интересные случаи.

КОНСТАНТИН. Пока ничего интересного. Задрипанная районная поликлиника, я психиатр и нарколог, алкоголики ходят, их жены, шизофреники. Бред у всех даже одинаковый, все об одном и том же бредят. Маньяки еще ничего, своеобразные попадаются. Особенно с выключениями сознания. Одного вот в больницу недавно отправили. Лежит, не встает, все по разным галактикам путешествует. И так, гад, рассказывает обо всем интересно, как он по Млечному Пути пролетал! Все в цвете, в красках…

МАТЬ. И как лечат его?

КОНСТАНТИН. Да тоже вопрос. Вылечишь его, вернешь жене, к теще, на сто тридцать рублей, в малогабаритную квартиру… Это после Галактики-то! Не медвежья ли услуга?

БАБУШКА (прожевав салат). А у вас какой оклад? Врачи-то не больно получают.

ОТЕЦ (трагическим шепотом). Мама!

БАБУШКА (взглядывает на невестку, пугается). Да я так…

КОНСТАНТИН. Вопрос, кстати, самый что ни на есть… Ну что я могу сказать… В каждой профессии есть свои резервы.

ЖЕНЯ. Извините, я опоздала.

ОТЕЦ. Опять в кино ходила?

ЖЕНЯ. Ирина, положи мне заливного…

КОНСТАНТИН (усмехнувшись). Кого на этот раз играл этот Виктор Богатырский? Опять графа какого-нибудь?

ЖЕНЯ. Бригадира шагающего экскаватора. Фильм был посвящен современной тематике… Нет, что вы, что вы… я не пью, не наливайте мне. Только добро переводить…

КОНСТАНТИН. Зря, значит, вы ходили на это кино.

МАТЬ. С кем ты хоть ходила?

ЖЕНЯ (устало). Ах, мама, об этом неинтересно… (Ест, держа вилку кончиками пальцев.) Совершенно не играет роли…

КОНСТАНТИН. Вы бы, Анатолий Павлович, обратили внимание как отец. Женя живет в иллюзорном мире. Двадцать семь лет, а ходит по кино, как подросток.

ОТЕЦ (угрюмо). Я что? Я им что, глава? Их четыре женщины, вертят мной как хотят…

ЖЕНЯ. Если бы вы были не Константин Сухоруков, а Виктор Богатырский, вы бы знали, что женщине не говорят так впрямую о возрасте…

МАТЬ. Раньше в таких случаях говорили – тихий ангел пролетел…

ОТЕЦ. Да…

БАБУШКА. А теперь знаешь, что говорят? Милиционер родился…

ОТЕЦ. Мама!

БАБУШКА. Опять чего-нибудь! Так я же ничего, он-то, кажется, не милиционер!

КОНСТАНТИН. Вот Ира опять молчит.

ЖЕНЯ. Да она всегда так. Если больше двух в комнате, так она молчит и улыбается, молчит и улыбается…

КОНСТАНТИН. С квартирным вопросом у меня пока неважно. В общем, решили мы с Ириной рассчитывать на то, что имеем…

МАТЬ (поспешно). У Иры практически своя комната. Я давно предлагала…

ЖЕНЯ. Практически… Это называется – практически!

КОНСТАНТИН. Обои придется переклеить. Если с самого начала не сделать все как следует, так и будешь жить. Я лично придаю значение… Как говорят классики, в человеке все должно быть прекрасно. И вокруг человека!

МАТЬ. Анатолий, скажи тост. По такому случаю. Теперь можно.

ОТЕЦ (говорит с долгими паузами). Хотя пока у нас не свадьба… Вот на одной свадьбе слышал тост… (Задумывается, собираясь с мыслями.) Дорогие Костя и Ирина!

ЖЕНЯ (прерывает его). Глядите, она плачет!

МАТЬ. Ира, ты что?

БАБУШКА (кивает). Это она от радости…

КОНСТАНТИН. Нет, чего это она? Что ты, Ира. Будто кто-то заставлял тебя, умолял. Ты вспомни, как оно вышло, тот наш разговор, кто кого уговаривал… Я тогда согласился с тобой – мы знакомы второй год, и нужно уже принять решение… Может, ты еще нервничаешь? Но ведь все, как ты хотела, и пора перестать нервничать…

БАБУШКА (бормочет). Невеста и должна плакать – от радости, еще ли от чего. Плачут они – и все!

ЖЕНЯ. Да…

РАЗНОСЧИЦА (громко и убедительно). Два кило сухой колбасы… бутылка сухого вина… шоколадные конфеты «Ассорти»…

Еще курица, соус томатный, консервы филе лососевых рыб в томате.

ОДИН ИЗ СОТРУДНИКОВ (недоволен). Все в томате! Все всегда в томате! (Берет пакет.)

РАЗНОСЧИЦА. Кура суповая, говорю заранее! Чтобы потом без претензий!

Кому нужен праздничный заказ? Девушка, вам нужен праздничный заказ?

ИРИНА. Нужен…

СОТРУДНИКИ. Снова, значит, к нам. Вы уж что-нибудь одно, девушка, – либо туда, либо сюда… Не уйдете больше? Нет? Слушаем вас. Старайтесь придерживаться хронологии, не растекаться, так сказать, мыслью по древу. Итак…

ИРИНА. Все пошло помимо меня… Случайность за случайностью! Через месяц я ее снова встретила. Сразу же ее узнала…

СЕКРЕТАРША. Папка номер триста двенадцать дробь ноль шестьдесят два вэ…

ИРИНА. Все это время я думала о них, но мне казалось, мы больше не встретимся. У них странная фамилия – Соловово-Конюшковы, двойная… Я думала, больше к ним не приду… (Сбивается.) И это я уже говорила… Я ее увидела на улице, возле книжного магазина…

СОТРУДНИКИ (тонко улыбаясь). Она поджидала вас?

ИРИНА. Она не обрадовалась мне, посмотрела безразлично, будто забыла, кто я…

РАЗНОСЧИЦА (Ирине). Становитесь в очередь, девушка!

ИРИНА. Я все возьму… Спасибо…

СОТРУДНИКИ. «Красивейшие места Тверской губернии»… Литографии ручной работы.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (волнуясь). Сколько это может стоить?

СОТРУДНИКИ. Ну что, девочки, как оценим? Бумага мелованная, хорошая… Ты оценишь, а никто не купит. На любителя! «Окрестности Торжка. Вид с места на беседку и луга». Кому это нужно! Сейчас, небось, не осталось ни места, ни беседки, ни лугов…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (глухо). Так сколько это может стоить?

СОТРУДНИКИ (кропотливо роются в каталогах, всматриваются в литографии, читают названия). Послушайте, этот номер у вас не пройдет. Титульного листа не хватает.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Там была дарственная надпись, нельзя пускать в продажу с дарственной надписью!

СОТРУДНИКИ. Ну, прямо… Вырвали библиотечный штамп…

РАЗНОСЧИЦА (Ирине). Предупреждаю – кура суповая…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Это моя книга!

СОТРУДНИКИ. Успокойтесь, купим ее у вас, купим… По хорошей цене приобретем.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Я должна подумать! (Вырывает книгу, заворачивает ее опять в газеты.) Возможно, эта книга нужна моему сыну для работы. (Отходит.)

РАЗНОСЧИЦА (сотруднику). Полученный заказ заверните, обратно идти через мясной отдел, очередь волнуется. (Варваре Аполлоновне, которая взяла на тележке колбасу, развернула, понюхала, – раздраженно.) Отойдите, не трогайте образец!

ИРИНА (радостно). Здравствуйте!

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. День добрый, день добрый.

ИРИНА. Как ваш сын, его здоровье? Как вы?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Спасибо, не жалуемся.

ИРИНА (обескураженно). Вы меня не узнаете?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Узнаю.

ИРИНА. А я тут… в очереди за заказом, за продуктами. Надоело ждать, а уйти тоже нельзя. У нас скоро много гостей будет.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Что ж, хорошо.

ИРИНА. Это у вас – тяжелое? Помочь донести?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Ты же за заказом.

ИРИНА (нерешительно). Ну… если ненадолго… я думаю, ничего не случится, если я – туда и обратно…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Это книга…

ИРИНА. Тяжелая какая…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (высокомерно). Настоящая книга из настоящей бумаги. Не из этих – бумага серая, потом желтеет и желтеет. Их только на макулатуру и менять.

Я носила ее продавать!

ИРИНА. Наверно, за нее дорого дают.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Я не согласилась. Аполлон поправится, Аполлон меня спросит: мама, где мои книги? Они мне нужны для работы, скажет мне Аполлон. И где я их ему возьму? У нас ведь, милая моя, не такие книги, что пойдешь – купишь. Или обменяешь на макулатуру!

ИРИНА. Неужели все нужны для работы? Может быть, вы могли бы… две-три книги…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (раздраженно). Я же не знаю, какие именно книги необходимы Аполлону. Этого никто не знает, пока он не поправится!

Понимаешь… если я начну продавать его книги… получается, будто я не верю, что они ему еще понадобятся! Будто я не верю, что он еще сможет читать их! Не верю, что Аполлон поправится…

ИРИНА. Но вы… вам, наверное, нужно… нужны… одним словом, у вас много расходов…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (подходит к Ирине ближе, смотрит на нее зорко, с новым интересом). Как же не много! Как же не много, моя хорошая! Много. Главный расход – Аполлошенькин врач. Серьезный он, хоть и молодой, ровесник он Аполлону – тридцать лет. И лечит, и наукой занимается. Каждый визит – самопонимание. Это как? А конфеты? Шоколадные конфеты покупаю Аполлону, для питания мозга. Ничего, он выздоровеет, все сразу изменится…

ИРИНА. Варвара Аполлоновна…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Что? Что, моя хорошая?

ИРИНА. У меня есть десять рублей… Это немного, но это мои собственные деньги…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Что ты, что ты, девочка…

ИРИНА. Я вас провожу… только провожу, и домой… И заказ успею получить…

КОНСТАНТИН. Иннокентий Петрович? Это Сухоруков Костя. Вадик мне передал, чтобы я вам сегодня звонил… У меня все в порядке. К осени я вам гарантирую, Иннокентий Петрович! Да, третьего июля, во Дворце бракосочетаний… Ну, есть еще время, Иннокентий Петрович, я надеюсь, вы пожалуете лично… Спасибо… Да, у меня две публикации в «Вопросах психиатрии»… Французский знаю, английский сам учил, говорить, конечно, не рискую, но читать могу… Хорошо… Спасибо, Иннокентий Петрович.

МЕДСЕСТРА. Константин Михайлович… Что, эта ваша новая работа интересная? Вижу, вы так стараетесь…

КОНСТАНТИН. Ну а что делать, Катя? Так и сидеть всю жизнь? Зачем тогда жить, ты как считаешь?

Да… Это уж будет работа, так работа… Хочешь науку – пожалуйста, выход на ВОЗ – вот он, рядышком. Вот уж работа…

МЕДСЕСТРА. А что это вам не звонят больше?

КОНСТАНТИН. Кто?

МЕДСЕСТРА. Знакомая эта ваша, Ира.

КОНСТАНТИН. Ирка-то?

МЕДСЕСТРА. Раньше звонила по нескольку раз в день, разве не помните? А сейчас не звонит… Уехала, что ли? Или поссорились?

КОНСТАНТИН. Не звонит?

МЕДСЕСТРА. Идемте, Константин Михайлович, мне еще в булочную хлеба купить…

ЖЕНЯ. Константин… Костик… Сюсюкаете все, противно…

МАТЬ (вяжет, считает петли). Раз, два, три, четыре, пять… Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь – изнаночные…

ЖЕНЯ. Лимитчик, самый настоящий. Я его так и зову – лимитчик, лимитчик! За глаза, конечно…

МАТЬ. Он не лимитчик, а врач… Ты сидишь, а на столе что делается. Возьми тряпку, вытри. Толстая стала, все потому, что лень шевельнуться.

ЖЕНЯ. По своей сути лимитчик. Не нравится ему в своей Туле.

МАТЬ. Ты во всем видишь плохое, такая натура, всех подозреваешь.

ЖЕНЯ. Тут подозревать нечего, тут все как раз ясно, как божий день. Фиктивно жениться знаешь, сколько сейчас стоит? Вот он и решил… Вы его еще увидите!

МАТЬ. Восемь, девять, десять – изнаночные… раз, два, лицевые…

ЖЕНЯ. Потому он меня и терпеть не может, что я его намерения вижу насквозь.

МАТЬ. Ты, Женя, вот что. Ты должна деликатнее. Ты можешь отравить Ирише праздник, не ты, в конце концов, выходишь замуж.

ЖЕНЯ. Не я! Я бы за такое ничтожество… под дулом пистолета…

МАТЬ. Ей жить, не тебе.

БАБУШКА (елейно). Ты, Женечка, слушай маму, слушай, мама плохому не научит.

ЖЕНЯ. Слушай, а где я жить буду?

МАТЬ. Что-нибудь придумаем.

ЖЕНЯ. Мо-ло-ды-е не хотят снимать квартиру?

МАТЬ. Так не стоит вопрос.

ЖЕНЯ. У вас с отцом умопомрачение какое-то. Ясно, вы об этом мечтали с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать лет. Как же – дача есть, «Жигули» купили, паласы, ковры, подписные издания. Только вот дочки не замужем, это портит картину. Но соображение-то надо иметь!

МАТЬ. Говорю – возьми тряпку, вытри со стола.

ЖЕНЯ. В нашей с Иркой комнате будет жить лимитчик, так? Вы – где жили, там и будете. А мне куда? С бабулей в маленькую комнату? Там две кровати не встанут. Она и то жалуется, что душно и шумно. С закрытым окном – дышать нечем, откроешь – проспект слышен…

БАБУШКА (входит). Я белье догладила, разложила стопочками. А в шкаф – это ты, Маша, сама, я в ваш шкаф не полезу…

МАТЬ. Во всяком случае, это первый Ирочкин молодой человек. Первый! У нее нет твоих внешних данных, нельзя от этого отмахиваться. Ей уже двадцать лет.

ЖЕНЯ. Двадцать лет! (Смеется с истерическими нотками.) Двадцать лет!

БАБУШКА. Женечка, ты уже взрослая девушка. На столе крошки, посуда грязная, а ты с книжкой. Куда как лучше – убрала все, вытерла, села на чистенькое.

МАТЬ (сухо). Мама, Жене надо заниматься.

БАБУШКА (пугается). Я ж как лучше… Мне что, а ей жить…

МАТЬ. Впрочем, я сама уберу. Я только довяжу ряд, пуловер нужен срочно. У Константина нет ничего теплого. Он мерзнет на дежурствах.

БАБУШКА. Да мне не трудно… Ты вяжи, вяжи, я раньше тоже вязала, пока не глаукома. Сиди, мне что тогда делать?

ЖЕНЯ (медленно поднимается). Схожу-ка я в кино… К Машке зайду или к Наталье…

БАБУШКА. Алле! А Иры дома нет, она в гости ушла. Кто это, Костя? Костя, так она к тебе пошла. Давно уже вышла. Наверное, разминулись вы как-нибудь, вот что! (Кладет трубку.) Жених-то звонит…

МАТЬ (вяжет). Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать. Двадцать, двадцать один, двадцать две…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Дала я объявление: «Мою полы». Через Мосгорсправку, расклеила в пяти местах, как полагается. Один раз позвонили, другой – пошла, вымыла. И все. Потом еще одна звонит, спрашивает – что вы еще умеете делать. Все умею, всему жизнь научила. И что же? Ой, говорит, извините, что зря пришлось проехаться, мы уже нашли. И вправду, дверь распахивается, появляется – белое пальто, белые сапоги, сама высокая, стройная и шапка норковая. Зачем ей в домработницы? Я – понятно, у меня жизнь прахом пошла, а ей? В автобусе обратно ехала, все размышляла. Ну как же, небось, приехала, одеться хочется, всего хочется… Москва, соблазнов-то, соблазнов…

И все понятно стало. А что ее взяли – ну куда мне против нее, никакого вида. У них ребенок маленький – решили, молодая, красивая лучше справится. А я ведь с детьми умею. Как я с ними умею, знали бы они! Как слушаются меня дети, как любят!

Раньше мне многое непонятно было в жизни. А теперь я все понимаю. Самые странные, самые непонятные вещи. Подумаешь – и все понимаешь, что отчего, что к чему ведет. И не отвращает тогда жизнь, не страшит, не пугает. А раньше не так… раньше возмущали несправедливости… а теперь нет, теперь все понятно… Обидели тебя, унизили – горько, больно. А ведь человек ненамеренно. Он, может, и не заметил. А если намеренно тебя обидел – значит, несчастный он человек. Несчастные люди эгоистичны, мелочны, грубы. Они мелочно вымещают на других мелочное свое несчастье… Накричала на тебя продавщица – а ведь у нее пьет муж и жалобу написал незаслуженно какой-то крючкотвор. Часто слышишь – откуда сейчас столько злобы у людей? Как откуда – не из космоса же. Люди озлобляют друг друга, сначала родители детей, потом дети родителей. Часто говорят – несчастья делают людей лучше. Не так это, Ирина… Несчастья людей плохими делают, озлобленными, мелочными… Посмотри на очередь – как из‐за пустяка кричат друг на друга, как оскорбляют! Стыдно со стороны смотреть! И что же – все они плохие? Нет, не сегодня это началось и не завтра кончится…

Хорошо жить, когда все понимаешь. Некого ненавидеть, некого презирать. И обидеть тебя никто не может, всех ведь жалко, всех. Хорошо так, легко жить… Ух, наверное, я скоро умру, Ирина…

ИРИНА. Ну что вы! Что вы!

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Как ты все хорошо делаешь, как быстро. Ты много дома хозяйничаешь, да?

ИРИНА. Нет.

АПОЛЛОН (сжав голову руками). Император Нерон, истинное имя Луций Домиций Агенобарб, что означает – Меднобородый…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Тише, мы ему мешаем, Аполлон работает, нужна полная тишина!

АПОЛЛОН. Почему кровожадного Нерона воспитывал Луций Анней Сенека? Сенека, мудрый и великодушный, знаменитый философ-стоик. Он воспитывал Нерона с детства, почему же он воспитал его так плохо?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (страшным шепотом). Он ничего не должен знать, ничего, понимаешь? Ни про мытье полов, ни про объявление. (Улыбается.) Он думает, нам хватает, хватает моей пенсии и его пособия.

АПОЛЛОН. А кто воспитал Алкивиада, вероломного, распутного предателя? Кто – распутники, негодяи? Нет, Алкивиад рос дома у своего дяди, благородного Перикла, его воспитывал великий Сократ… Почему? Ничто ни с чем не связано… Это страшно…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (торжествующе). Аполлон поправится, Аполлон поправится… Вот все будет хорошо, все будет хорошо…

РАЗНОСЧИЦА (катит тележку, с неиссякаемой бодростью ее сопровождает очередь). Мясо говядина первой категории, колбаса полукопченая свиная, печенье «Московское» полкило, праздничный набор шоколадных конфет «Московских» – одна коробка, водка «Московская» – одна бутылка…

КОНСТАНТИН (появляется). Простите, нельзя все то же самое, только без водки и конфет.

РАЗНОСЧИЦА. Что, что?

КОНСТАНТИН. Без водки и конфет.

РАЗНОСЧИЦА. Почему?

КОНСТАНТИН. Водку я не пью, а много сладкого есть вредно.

РАЗНОСЧИЦА. Ну не берите заказ, вас, кажется, никто не заставляет…

КОНСТАНТИН. Нет, ну все остальное мне нужно – мясо, колбаса.

РАЗНОСЧИЦА. Водку продайте – купят, конфеты подарите.

КОНСТАНТИН. Зачем я должен брать то, что мне совсем не нужно?

РАЗНОСЧИЦА. Вы из какой организации?

КОНСТАНТИН. В каком смысле?

РАЗНОСЧИЦА. В том смысле – талончик на заказ у вас имеется?

КОНСТАНТИН. Не имеется.

РАЗНОСЧИЦА. Вот видите, а вы говорите. Какое ваше предприятие? Вы с дизельного или вы журналист? Сегодня у нас обслуживаются только с дизельного и еще журналисты.

КОНСТАНТИН (торопливо, сбиваясь на просительный тон). Понимаете, я сейчас работаю в таком месте, где не дают талончиков… Ну, есть такие места. Вы не думайте, мне и другая работа светит… Но там нужна московская прописка. А без работы в хорошем месте прописки не получишь… Вот такой парадокс…

РАЗНОСЧИЦА. Следующий!

КОНСТАНТИН. Но я… Мне бы нужно очень… Я очень спешу, а тут у вас все – мясо, колбаса. Ладно, я все возьму, конфеты подарю, а водку сам выпью…

РАЗНОСЧИЦА. Не видите вывеску – обслуживаются только предприятия и организации? Не видите? Очки наденьте!

КОНСТАНТИН (вслед). Старая курица!

БАБУШКА (шепчет). Ухожу, ухожу…

ЖЕНЯ. Ну, что ты делаешь, а? Я просила тебя, бабуля, просила. До четырех часов, ты же обещала!

БАБУШКА. Счас, счас!

ЖЕНЯ. Что – счас, что – счас? И так тошно, тебя не хватало здесь!

БАБУШКА (бормочет). Сижу, сижу в маленькой комнате, и дверь плотно закрыла – как ты сказала, и так-то раздумалась… И тут в голову мне и ударило – чашки-то, чашки! Чашки не вымыты, не расставлены. Маша придет – заест меня, заест!

ЖЕНЯ. Раньше шести родители не придут.

БАБУШКА. А вот неровен час…

ЖЕНЯ. А… Спит. Заснул.

БАБУШКА (шепотом). Выпивши?

Что в четыре часа спать-то залег. И ты… зерен возьми кофейных, пожуй, или ореха мускатного погрызи. У нас есть, в пряностях. Спиртным так и шибает от тебя. С огнем играешь, Женька… А вот вдруг придут раньше, что тогда?

Все куришь… а спросят – кто курил, почему надымлено? Что мне отвечать?

ЖЕНЯ. Успею проветрить. И окурки – не в ведро, прямо вынесу в мусоропровод. И бутылки пустые. Не в первый раз.

БАБУШКА. Женька…

ЖЕНЯ. Бабуля, а?

БАБУШКА. Иду, иду… Буди его, Женя.

ЖЕНЯ. Хоть ты-то дай передохнуть, а?

БАБУШКА. Этот больно что-то нехорош, страшный. И лицо… Что у него с лицом-то?

ЖЕНЯ. Жирная кожа у человека, угри. Да что ты, бабуля?

БАБУШКА. Иду, иду. Нехорошо как все… нехорошо…

ЖЕНЯ. Не открывай, не вздумай.

БАБУШКА. У отца ключи! Все равно!

ЖЕНЯ. Ах, ты!

БАБУШКА. Да что ты сидишь, Женька, что сидишь! Беги, скажи, чтоб оделся, приберитесь, музыку поставьте, а я их здесь заговорю, заговорю, беги, как будто у тебя просто гости, ну и что такого! До чего ж ты, детонька, довела себя! (Плачет.) Беги! (Толкает Женю.) Надо что-то делать!

ЖЕНЯ. Пусть! Пусть, даже лучше!

Вы? Это вы?

КОНСТАНТИН. Ира дома?

БАБУШКА. Ира, Ира в институте. Сейчас только звонила, сказала, задерживается. У них там практическое занятие.

КОНСТАНТИН. Практическое занятие… Это интересно. А у вас, вижу, гости.

БАБУШКА. У меня?

КОНСТАНТИН. У вас или, может, у Ирины. А вон, на вешалке, портфельчик стоит, дипломат.

ЖЕНЯ. Вам бы милиционером работать – не врачом.

КОНСТАНТИН. Может, Ира все же дома? Если подумать?

ЖЕНЯ (недоумевает). Ирка в институте, говорят вам.

КОНСТАНТИН. Был, был я в институте. Там кончились последние лекции, и у ее курса никаких практических занятий.

ЖЕНЯ. Туда нельзя.

КОНСТАНТИН. Почему же?

ЖЕНЯ. Я говорю, нельзя, и все.

КОНСТАНТИН. Я только посмотрю! Только посмотрю!

ЖЕНЯ. Он всем еще покажет! Вы его еще не знаете.

КОНСТАНТИН (снова появляется, тяжело дыша). Ее нет.

БАБУШКА. А тебе чего говорили?

КОНСТАНТИН (Жене). Извините…

ЖЕНЯ. Я вас ненавижу, вы хам. Из-за таких, как вы, все из‐за таких, как вы. Вы хитрый, грубый, ограниченный, вы лимитчик, вы стремитесь устроиться любой ценой. Как вы, таких много, и жить поэтому стало невозможно.

КОНСТАНТИН. Мне плевать, что вы обо мне думаете, мне только хотелось проверить.

ЖЕНЯ. Что, что проверить?

КОНСТАНТИН. Не пошла ли Ирина по вашим стопам. Мне она звонит, говорит, не может встретиться, плохо себя чувствует, поехала домой, вам – что она задерживается в институте…

ЖЕНЯ. Вы к тому же еще идиот. Ирка, она же малахольная. Ее же ничего такое не интересует. Мне удивительно, что у нее вообще-то есть роман. Она потому на вас клюнула, что людей, что мужчин не видела, ей сравнивать не с кем, а тут вы подвернулись…

КОНСТАНТИН (усмехается). У тебя зато большая практика.

ЖЕНЯ. Вы мне не тыкайте, я с вами на брудершафт не пила!

КОНСТАНТИН. Ты пьешь, когда дома никого нет, знаем мы.

ГОЛОС (из комнаты, хрипло). Же-ня! Жень-ка! Где ты, Евгения?

КОНСТАНТИН. Не буду больше мешать…

ГОЛОС. Же-ня!

БАБУШКА (появляется, хлопочет вокруг). Миленькая ты моя… Вот орешек мускатненький, пожуй. Лицо умой холодной водичкой, хорошо. Сигаретки, окурки я в мусоропровод снесла. (Кивает.) Буди его, да и выпроваживай, пора. Я супу сварила, покормлю тебя супом…

ГОЛОС (развязно и хрипло). Женька, ну где ты, куда ты делась? Женя!

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (проходит). Извините, что здесь дают?

РАЗНОСЧИЦА ТАЛОНОВ. Не мешайте работать… Записываю – двести шестьдесят шестой…

МАТЬ (активно). Нефедова!

ИЗ ОЧЕРЕДИ. Вы здесь не стояли! Она не стояла!

МАТЬ. Нефедова – еще раз!

РАЗНОСЧИЦА. По одной паре в руки, сколько можно повторять.

МАТЬ (выталкивая перед собой Женю). Она тоже Нефедова, мы вдвоем!

ЖЕНЯ. Мам, мы же дальше стоим.

МАТЬ. Тише!

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (матери). Извините, что здесь дают?

МАТЬ. Ах, ну да вот на прилавке – португальские, девяносто пять рублей.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Девяносто пять рублей…

РАЗНОСЧИЦА. Во пошла жизнь – за сапогами девяносто пять рублей – давятся, с утра записываются, как за хлебом в голодное время, апельсины авоськами тащат, как картошку. А все недовольны. Записываю – двести шестьдесят семь, еще раз Нефедовы.

ЖЕНЯ. Мам, это же на весь день.

МАТЬ. Ты Иркины сапоги видала? Видала? Подметка отваливается. Перед Костиком стыдно.

РАЗНОСЧИЦА. Девушка, записали свой номер?

ЖЕНЯ. Где?

РАЗНОСЧИЦА. Где – у меня на лбу, где.

МАТЬ. На ладошке надо писать, вот у меня ручка. Все пишут на ладони свой номер, чтобы потом не лезли без очереди. (Очереди.) Ничего не знает, привыкла за матерью…

ЖЕНЯ (пишет). Ужас какой…

МАТЬ. Ире сейчас не до сапог, она все время с Костиком. (Улыбается.) Это понятно. Я бы тебе, Женечка, тоже сапоги купила, но маленьких размеров нету. У тебя ведь маленькая ножка, тридцать пятый размер. У меня когда-то тоже тридцать пятый был…

ЖЕНЯ. Две пары-то зачем?

МАТЬ. Тише… Я их продам на работе, за португальские сто пятьдесят рублей можно взять. Вот тебе и пятьдесят пять рублей, расходов-то сейчас…

ЖЕНЯ. Только ни с каким она не с Костиком, учти. Могла бы и постоять, а то как что-нибудь неприятное – Женя да Женя. Лимитчик уж несколько дней телефон обрывает, где Ирина.

РАЗНОСЧИЦА. Двести девяносто первый – Филипчук…

МАТЬ. Где ж она пропадает, если не с Константином? Как-то это все…

РАЗНОСЧИЦА. Тридцать пятый, тридцать шестой – не стойте, тридцать седьмые кончаются, только с тридцать восьмого размера…

МАТЬ (внезапно). Слушай, Женя, а что этот мужик так на тебя смотрит? Ты что – его знаешь?

ЖЕНЯ. Я?

МАТЬ. А этот, в пыжиковой шапке, у перекрестка – вдруг, помнишь, с тобой поздоровался. Ему лет сорок, не меньше. Тоже твой знакомый?

ЖЕНЯ. Ой, ну скажешь тоже. У меня? Ты, мама, всех моих знакомых знаешь. Ну а смотрят, так мало ли…

МАТЬ (умиленно). Красавица ты моя! Ничего, все и у тебя будет хорошо. Все-таки где же Ирочка?

ИРИНА (раскрывает одну из книг, читает). «Мой друг! Я видел море зла и неба мстительные кары, врагов ужасные дела, войну и гибельны пожары…» (Закрывает книгу.) Да…

Я вообще не люблю поэзию. Мама любит. У нее весь Расул Гамзатов есть. И они всегда смотрят, когда показывают вечера в Останкино, встречи с поэтами, а я не люблю. Это плохо, но не всем же дано одинаково, это как музыкальный слух, правильно? Неба мстительные кары… Сейчас другие стихи пишут.

АПОЛЛОН. Батюшков, потом он сошел с ума.

ИРИНА. Да…

АПОЛЛОН. Он писал легкие, радостные стихи, стихи счастливого человека… Слишком трудно оказалось так писать. У меня вот тоже последнее время болит голова… Я слишком много работаю. Мое учение о всеобщей взаимосвязи… Все зависит от всего, все связаны со всеми… Мы с вами зависим от вестготского всадника, вторгающегося в Кордовский халифат, от араба Аверроэса, сохранившего идеи Аристотеля, от монаха Сигера, с риском для жизни переведшего труды Аверроэса… О, у меня все прослежено, охвачены все века, и то, что делаем мы с вами, тоже не просто так. Все это отразится, будет иметь последствия – через год, через пятьдесят лет, через два века. Все имело значение – и вестготский всадник, и Аверроэс, и Сигер, и мой прадед, собравший мою библиотеку, и мой дед, не сжегший ее, когда было холодно и нечем было топить, не продавший ради куска хлеба! Несмотря на все испытания, предки оставили культуру… обломки культуры, нравственности… мы должны воссоздать, воссоединить… все наши поступки имеют значение…

Я надеюсь, эта тряпка не хлопчатобумажная?

ИРИНА (вздрогнув). Не знаю…

АПОЛЛОН. Не знаете… А вы представьте себя на месте хлопка, из которого выпрядают нитки – все равно что жилы вытягивают. Представили?

Я не хочу в этом участвовать.

Как быстро я стал уставать. Я не выдерживаю напряжения, особенно после этих лекарств, которые дает мне мама… Через час-полтора восторг в моей груди сменяется холодом, усталостью… Картина взаимосвязи, всеобщей зависимости и гармонии гаснет, распадается… и я уже ничего не понимаю, все бессмысленно, скучно… и мне хочется спать… спать…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (появляется). Заснули, детоньки… Вот как… А мама еды принесла, сейчас поедите…

КОНСТАНТИН (в трубку). Вадик, ты? У меня все лопнуло, Вадик. Похоже, летом не получится постоянно прописаться… Нельзя чуть задержать это дело, я что-нибудь бы предпринял еще… Может, ты узнаешь? Август – последний срок? Это точно? Уже есть другая кандидатура? Ты громче говори, слышно плохо. А кто? Понятно… А если я успею? Понятно… (Медсестре.) Ну, телефоны работают!

МЕДСЕСТРА (очереди, которая уже начинает роптать). Ничего, подождете.

МРАЧНЫЙ БОЛЬНОЙ. Я записан на десять ноль-ноль. Уже двадцать минут прочь, потом объясняй жене. Я у нее по минутам расписан.

КОНСТАНТИН (набирает еще номер, говорит измененным голосом). Будьте добры, Ирину… Нет? И не приходила? Ничего не передать, это так, один ее знакомый…

Как жизнь, Катя? Что-то давненько тебя…

МЕДСЕСТРА. Я болела, Константин Михайлович. (Несколько напыщенно.) Ничего, женщины живучи, как кошки.

КОНСТАНТИН. Ну давай…

МЕДСЕСТРА (выкликает). Казнощекин!

МРАЧНЫЙ БОЛЬНОЙ (заходит, садится напротив Константина). Вызывали, доктор? Получил вашу открытку. Знаю, чьих рук дело…

КОНСТАНТИН (другим голосом). Да вы не стесняйтесь, Казнощекин. Знаем мы, какой вы стеснительный. Особенно в ту пятницу, в столовой домовой кухни очень вы стеснялись. Эх, Казнощекин! А мы в вас поверили.

Что такой мрачный, спрашивается? Скажете – всегда такой. Мрачный чего?

КАЗНОЩЕКИН. Такая натура.

КОНСТАНТИН. Какая у вас натура – никому неизвестно. В столовой домовой кухни вы, напротив, веселились, пели песни. Других заставляли вам подпевать. Эх, Казнощекин, только вернулись было в коллектив, наладили семейную жизнь… Как будем разбираться, по-плохому или по-хорошему?

Куда торопитесь, Казнощекин? Вы задумайтесь – куда вы торопитесь? Куда и зачем?

КАЗНОЩЕКИН. Доктор, вы же меня обижаете. Ничего такого. Сигналов на меня не поступало же? Сигналов-то нету?

КОНСТАНТИН. А кафе-молочная? Принесли с собой? Ведь принесли? А последующий дебош? Снова лечиться вам надо. Казнощекин, лучше давайте будем добровольно. Пока вас с работы в ЛТП не направили.

КАЗНОЩЕКИН. Но сигналов-то не было…

КОНСТАНТИН. Бросьте, Казнощекин. Мне ваша жена обо всем написала.

КАЗНОЩЕКИН. Вы кому верите? Мне не верите, а кому? Она ж с утра до вечера – в местком пишет, в домком пишет, в газеты пишет. В концерте «По вашим письмам» только по ее заявкам и передают, и их достала, в магазинах продавщицы первые с ней здороваются, боятся… Садится вечером после работы, вот такая кипа бумаги, конвертов, и пишет, пишет – по всем адресам, по любому поводу! Прямо как мания – я уж и с вами хотел про нее посоветоваться, может, с психикой чего! А вы!

Кому поверили, а, доктор?

КОНСТАНТИН (вслед). Казнощекин! Не спешите вы так, успеете к двум часам!

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Можно?

КОНСТАНТИН (набирает номер). Это институт? Скажите – как студентка Нефедова, третий курс, сдала экзамен? Нету у третьего курса экзамена? Ну, может быть, консультация какая-нибудь, занятия – вы посмотрите, пожалуйста… Да? (Вешает трубку, ловит взгляд медсестры. Варваре Аполлоновне, другим голосом.) Что-то давненько…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (возмущенно). Как-то вы холодно, как будто не удивлены.

КОНСТАНТИН. Ну не первый же день мы с вами болеем, Варвара Аполлоновна. Все же известно – сначала может быть хуже, потом ему лучше, потом… (Пожимает плечами.) Сами знаете, так уже бывало. Что делать, пора привыкнуть.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Такого еще не было. Я таким его не видела все шесть лет. Он снова работает. Я узнаю прежнего Аполлона…

КОНСТАНТИН. Ну хорошо, я приду. Мы с вами во всем разберемся.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Нет-нет, не нужно, Константин Михайлович. Понимаете, он сейчас не один, это есть причина улучшения. Это ему полезнее всех лекарств. Она его вылечит, доктор. Она почти его вылечила…

КОНСТАНТИН. Что вы хотите?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Справку. Дайте мне справку, что он дееспособен. Снимите его с учета! О, я все продумала.

КОНСТАНТИН. Так-так-так…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВА. Нужно, чтобы он женился. Я же говорю, он не один. Мы не одни. С нами она, Ирина, наш добрый ангел.

КОНСТАНТИН. Ирина?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. А что вы удивляетесь? Вы не удивляетесь, что этих ваших алкоголиков любят жены, не бросают их, терпят. Почему же моего Аполлона нельзя полюбить?

КОНСТАНТИН (с внезапным интересом). Ирина? А как фамилия?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Последнее время она почти что живет у нас. О, это такое счастье! Нет-нет, вы не подумайте! У них совершенно чистые отношения, вы же знаете Аполлона, его принципы. Но их отношения еще честнее, еще ближе, чем если бы… Они созданы друг для друга, созданы.

КОНСТАНТИН. Ну и какая же она, эта ваша Ирина?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Глаза серые, знаете – лучистые.

КОНСТАНТИН. Лучистые?.. А она что – застенчивая такая, молчаливая?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Ну уж нет. Скромна, но не ломака, не жеманница. А как смеется! У большинства нынешних девушек некрасивый смех, не обращали внимания? Сама хорошенькая, одетая в цвет, в тон, а смеется вдруг басом или как несмазанная телега скрипит. А у Ирины смех – как раньше говорили, серебристый.

(Восторженно.) А хозяйка какая! В руках все так и горит…

КОНСТАНТИН (теряя интерес к разговору). Где же вы такую нашли, Варвара Аполлоновна? У меня вот всю жизнь – мечта жениться! А все не то!

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. На нее бы я оставила Аполлошеньку. О, я щедро ее одарю. Щедро!

КОНСТАНТИН. Варвара Аполлоновна, но я не могу вам дать эту справку. Напротив, кажущееся улучшение иногда предшествует…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Если я умру, что с ним останется? Когда я умру?..

КОНСТАНТИН. Ну… (В замешательстве.) Ну…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Вы же его заберете? Заберете? И что с ним будет?

МЕДСЕСТРА (вмешивается). В больнице, между прочим, и уход, и питание. Что он, один такой? Что он – особенный? Люди живут…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Особенный, да… Особенный!

КОНСТАНТИН. Ну к чему такие мрачные мысли… Вы же образованный человек… И вдруг – предчувствия, ну к чему это…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Я верю предчувствиям. Вы обратили внимание – какая в этом году холодная зима? А ведь природа предчувствовала ее, сколько осенью было рябины, боярышника! «К холодной зиме», – уже в августе говорили те, кто знает. «Это для того, чтобы птицы перезимовали длинную холодную зиму». Я верю в предчувствия, но сейчас… (Вынимает кипу бумаг из сумки.) Они думают, я не понимаю, что такое – вторичный лимфоденит! А я знаю латынь, еще когда его и на свете не было!

КОНСТАНТИН. Кого – его?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (совершенно спокойно). Молодой врач, вот как вы… Он все твердит – язва. Но я знаю, что он думает. Он знает, что у меня не язва. Наука умеет много гитик – слышали?

КОНСТАНТИН. Что?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Это ключ к старинному пасьянсу. Определенная буква соответствует определенной карте, впрочем, вам неинтересно. Наука умеет много гитик – бессмыслица, но это про таких, как он, таких, как вы.

КОНСТАНТИН. Но я, кажется…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Чем могли, всегда помогали, да. Это есть такая формула – что могу, сделаю, если смогу, помогу… Замечательная формула.

КОНСТАНТИН. Ну к чему это, к чему? Если я к вам прихожу домой, другое дело, ну а здесь…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Не стоит благодарности.

Мы обойдемся и без вас, я и так все устрою. Мы будем счастливы…

КОНСТАНТИН (пожимает плечами, кладет конверт в ящик стола). Следующий!

РАЗНОСЧИЦА. Не занимайте очередь! Больше отпускать не буду! Молодой человек, вы последний, вас обслужу – и все! Предупреждаю!

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (улыбается). Но меня-то? А?

РАЗНОСЧИЦА. Вас – да.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Можно быть спокойным?

РАЗНОСЧИЦА. Будьте. (Константину.) Не становитесь, я же сказала!

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Привет.

КОНСТАНТИН. Я тебе звонил, передали тебе?

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. А, она не передает, ты же знаешь. На всякий случай.

КОНСТАНТИН. Я тебе еще раз звонил.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (продвигаясь в очереди). Я бы отзвонил, но забыл твой телефон.

КОНСТАНТИН. У меня нет телефона.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Все еще нету? Ну ты даешь!

КОНСТАНТИН (вдруг). Надо умудриться в Москве снять комнату, чтоб без душа, без телефона и, извиняюсь, туалет на другом этаже? А? Это только я могу.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Слушай, ты же женишься! Там квартира, нет?

КОНСТАНТИН. Я уже не женюсь. Раздумал. Вернее… зачем врать? Она… начала такие финты… Я уже был женат в родной Туле. Я знаю, что такое, если вечером она еще не приходила, а утром уже ушла.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Ты же говорил, она не особенно внешне.

КОНСТАНТИН (горячо). Все было рассчитано. Сперва искал-искал, потом смотрю – молоденькая, хорошая вроде девчонка, никто особо не польстится… Я же был женат, три года жил как в тумане, в кошмаре… А тут все рассчитал…

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Да, плакала твоя прописка…

КОНСТАНТИН. На работу на интересную не могу устроиться без прописки, без прописки не берут на работу… А! Я вообще думал – будет все нормально…

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (изумленно глядит на Константина). Ну ты даешь…

КОНСТАНТИН. Чего-то я…

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Наверное, вчера повеселился, ну и раскис сегодня.

КОНСТАНТИН. В рот не беру.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (понимающе). Вшил?

КОНСТАНТИН. А? Да нет, я тут хочу… В общем, помнишь тот наш разговор? Ну…

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Про фиктивный брак, что ли?

Старик – три тысячи.

КОНСТАНТИН. Ты ж говорил – две.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Это когда было, вспомни? Все течет, все изменяется. Потом – это же не мне. Я тебя только знакомлю… Они и в кооператив помогут вступить, все четко.

РАЗНОСЧИЦА. Вам?

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (шепотом). Три пары – тридцать седьмой, тридцать восьмой, тридцать девятый.

РАЗНОСЧИЦА (тоже шепотом). По одной… по одной паре в руки.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Мне очень нужно, понимаешь?

РАЗНОСЧИЦА. Понимаю…

Вы мне работать не даете! Сейчас вот перестану отпускать! А вы (Константину) не пристраивайтесь, я вас заметила!

КОНСТАНТИН. Я не пристраиваюсь!

РАЗНОСЧИЦА. Я вас давно заметила!

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (увязывая коробки). Тут все просто, главное – вовремя дать. Хоть пустяк какой-нибудь, а все же ты для нее уже – не один из многих. Перед ней – тыщи людей, тыщи! Можно понять! Я вот однажды продавщице книжного магазина воблу подарил. Казалось бы, где Стендаль, где вобла, с такого пустяка началось. А сейчас у меня Стендаль макулатурное издание, Эдгар По макулатурное издание, уж не говоря про «Анжелику», «Королеву Марго» и «Графиню де Монсоро»… Слушай, ты не заболеваешь? То ты красный, то бледный. В сауну сходи! Ходишь в сауну?

КОНСТАНТИН. Нет…

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Ну ты даешь… Никому женские сапоги не нужны? Я недорого отдам, нормально. Ты куда спешишь?

КОНСТАНТИН. На работу, у меня обеденный перерыв кончился…

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (уже в полном изумлении). Ну ты даешь!

МЕДСЕСТРА. Кончаю, кончаю, Константин Михайлович…

КОНСТАНТИН (надевает халат, про себя). Три тысячи… А!

МЕДСЕСТРА. Я по графику посмотрела, вы двадцать восьмого дежурите. И я двадцать восьмого, представляете?

КОНСТАНТИН. Так-так-так…

МЕДСЕСТРА. Константин Михайлович! Вы только послушайте меня. Бросьте вы это все… бросьте…

КОНСТАНТИН. Что – это?

МЕДСЕСТРА. Не хочет она, и не надо. Порядочная девушка так себя не ведет, сказала бы прямо. Уже сейчас так, а когда поженитесь? Не нужно вам это, Константин Михайлович, вы думаете, я ничего не вижу, а я все понимаю! Зачем вам это, раз так?

КОНСТАНТИН. Катя!

МЕДСЕСТРА. Можно же по-другому… И три тысячи платить не нужно, я же все про вас знаю, вам трудно. Вы на мне женитесь, Константин Михайлович, фиктивно, ну разумеется фиктивно. Где вы, где я, я все понимаю. Вам так хорошо будет, комната отдельная. Я готовить буду, стирать…

КОНСТАНТИН. Я сам себе стираю, Катя.

МЕДСЕСТРА. А вот не будете, а вот не будете. А если сомневаетесь… Ну, будете мне как за комнату платить, в институт, может, подготовиться поможете… Я в медицинский хочу. Или не надо ничего… Но так же лучше, Константин Михайлович, так же лучше! Вы же как в воду опущенный. У нас вам никто не помешает – занимайтесь сколько хотите. Мать в деревне, в Смоленской области, мальчики у меня, так они самостоятельные, на продленку ходят…

КОНСТАНТИН. Да, братья… восемь лет и девять… ты говорила…

МЕДСЕСТРА. Это вы как хотите… Как хотите…

Опять мы с вами дежурим, Константин Михайлович… Уж в который раз…

КОНСТАНТИН (обнимает ее, пауза). Иди домой, Катя… Катя-Катерина…

МЕДСЕСТРА. А вы, вы как же? Прием же!

КОНСТАНТИН. Я справлюсь… Иди, Катя…

СОТРУДНИКИ. Садитесь, Мария Сергеевна. Садитесь. Письмо, в котором вы излагаете ваши проблемы… простите, номер вашей папки?

МАТЬ. Триста шестьдесят дробь ноль ноль шесть…

СОТРУДНИКИ. Людочка, подайте, пожалуйста… Ваше письмо, Мария Сергеевна, мы попросили прокомментировать известного сотрудника отдела геронтологии…

СОТРУДНИК. Старость – это проблема двадцатого века. Раньше, в предыдущие века, когда продолжительность жизни была сорок – сорок пять лет, этой проблемы не существовало. Но сейчас во Франции, например, семидесятилетних стариков тридцать процентов от общего населения, а к концу века эта цифра увеличится еще на тридцать процентов. У нас происходят аналогичные процессы…

МАТЬ. У нас трехкомнатная квартира. Вернее, две комнаты как комнаты, а третья пять метров. По проекту запланирована была темная комната, но в последний момент собрание пробило окно, то есть постановило пробить, и теперь это комната как комната, только очень маленькая, и две кровати никак не становятся…

СОТРУДНИК. Старость нуждается в чутком отношении. Сплошь и рядом случаются еще невнимательные оформления пенсионных дел, когда стариков принуждают обивать пороги, добывая никому не нужные бумаги.

МАТЬ. Если б становились две кровати – и проблемы бы не было. Но моя младшая дочь выходит замуж, а комната, где раньше жили обе девочки, будет для молодых. Так важно – с самого начала – нормальные жилищные условия. Вот у моей сослуживицы жених вообще отказался жениться, оттого что не предоставили отдельной квартиры… Была бы она хорошенькая, так бы вопрос не стоял. Но Ирочка у меня неброская, неинтересная, может, это вообще ее единственный шанс…

СОТРУДНИКИ. Старый человек нуждается во внимании, в участии близких, которым он посвятил остатки своих сил. Он уже не ходит на работу, и все его интересы сосредоточены на семье. Трудно ему бывает зачастую адаптироваться в новых условиях пансионата для престарелых…

МАТЬ (суетливо). Кто говорит о доме престарелых, что вы. В нашей семье такого сроду не бывало. Но я хотела посоветоваться… у нас родственница есть, в Новгородской области, тетя Даша. Она готова ее принять. Посудите сами – большой дом, на две половины, с двумя печами, тетя Даша там одна, с соседями третий год не разговаривает, поссорились. Она очень порядок любит, чтоб во всем был порядок. А словом перемолвиться не с кем. А тут – и тете Даше хорошо, она не против, мне что, говорит, пусть живет, и нам хорошо, и бабке вашей хорошо, совсем не плохо…

СОТРУДНИКИ. «Бабка» – это ваша мать…

МАТЬ. Это мать моего мужа.

СОТРУДНИКИ. Ваша свекровь. А она хочет этого? Ее не смущает непривычная обстановка? Она ведь никогда не жила в деревне так?

МАТЬ (горячо). Да против ее воли, что вы… Я вот и посоветоваться к вам пришла, прочла объявление: «Если у вас сложная обстановка дома, добро пожаловать в наш Кабинет». Если она не захочет, то… да вы что… Я думала, ей там лучше будет, воздух свежий, молоко парное, у нее ведь сердце.

СОТРУДНИКИ. Если у нее больное сердце, как же она обойдется без своих врачей, своей поликлиники? Она часто ходит в поликлинику?

МАТЬ (вдруг). Да всю дорогу! То у нее одно болит, то другое. В очереди там посидеть, языки почесать – любимое занятие. Слово ей скажешь – у нее сразу астма или сердечный приступ. А глухота? Когда ей надо – слышит, когда не надо – не слышит, вдруг взяла оглохла. Семьдесят шесть лет, а умеет нервы мотать. Вы бы ее раньше знавали… (Совершенно другим тоном, искренне.) Да по мне пускай! Пускай! Если бы две кровати вставали… Женю-то мне куда девать? Она и так у меня, бедняжка, невезучая. Никакой личной жизни, одна учеба, учеба.

СОТРУДНИКИ. Мария Сергеевна, все мы будем старыми, таков закон жизни. Подавая молодежи пример бережного отношения к старости, мы готовим себе тем самым уважительное, заботливое отношение к собственной грядущей немощи.

МАТЬ. Спасибо… Спасибо… Поговорила с вами, точно туман рассеялся…

СОТРУДНИКИ. Может быть, есть резон строже спросить с молодого поколения в вашей семье? Пусть старшая сестра поживет в одной комнате с сестрой и зятем. Раньше жили одной семьей, за занавеской, и были счастливы. Или пусть молодые снимут комнату, самостоятельная жизнь научит их ответственности…

МАТЬ. Я вот и на работе с молодежью… Не умеют они работать, боятся трудностей. Мы как росли – у нас сперва общественное, потом личное, а у них как? Хорошо, если одно равно другому, а то и наоборот… (Сквозь слезы.) Не обращайте внимания… Мне после слез легче… Я вот специально включу иногда телевизор, «От всей души» передачу, и уже платок носовой готовлю, и плачу, плачу… Легче становится! Спасибо вам…

СОТРУДНИКИ. Следующая папка – триста один дробь сто десять. Здесь консультация социолога, что ли…

ПАРЕНЬ (нудно). Может ли быть, что, забеременев, женщина становится ленивой к домашнему хозяйству? Моя жена на третьем месяце, придет с работы, завалится на диван. Есть нечего, я сам макароны варю, яичницу жарю. Раньше она на утро никогда посуду грязную не оставляла, а сейчас в кухню противно войти. Я ведь тоже работаю, устаю, да и странно, как будто нарочно она…

СОТРУДНИКИ. А вы спрашивали ее, как она себя чувствует? Может быть, она плохо себя чувствует?

ПАРЕНЬ. Нет…

СОТРУДНИКИ. О чем же вы разговариваете, если не обсуждаете самое для вас сейчас главное – ее состояние, здоровье будущего ребенка? О чем вы тогда разговариваете?

БАБУШКА (говорит сама с собой, громко, как все глухие). Платье крепдешиновое, хорошее. Как соседка умерла, еще по старой квартире, Пантелеевна, мне дочка отдала. Я ж ее обмывала, убирала… «Антоновна» – она всегда мне говорила, там люди простые, барачные, ну и я с ними поихнему, по-простому… «Антоновна» – говорила, не забудь, приходи меня обмыть. Мы дружно жили, на старой квартире.

Крепдешиновое, а куда мне его, зачем? Там-то все в резиновых сапогах ходят. А у меня-то… (Кричит.) Маша, вы уж мне резиновые сапоги купите, у меня же нету! А так я там пропаду, пропаду! (Снова бормочет.) Не было у меня никогда резиновых сапог, а зачем мне… Сроду в деревне не жила! Родилась я на Трубной площади. Потом на Красных воротах нам с мужем комнату дали, потом здесь стала жить, в хорошем доме… Дачу дали казенную, в Раздорах… Это Маша все квартиру ругает, сейчас-то холлы у всех, шкафы встроенные, а тогда-то… По тем временам считалось – замечательная квартира. Маше все мало, она – как золотая рыбка, господи, останется у разбитого корыта… Садовый участок ей нужен – купила садовый участок. Теперь – машину, ну зачем, ну откуда деньги? Толя раздетый, зимнего пальто нету, ничего на себя не тратит, она ему по пятьдесят копеек в день выдает. Толя, говорю, не мало тебе, может, пообедать, может, захочется что… Твой отец всегда с деньгами ходил, люблю, говорит, чтоб у меня тут было… А как мы прожили – песню пропели!

Да если б он был такой, как ты, я б с таким мужем жить не стала. Прогнала бы!

ЖЕНЯ. Мама, она же не слышит. Ей кажется, что она про себя, а получается громко.

МАТЬ. Не беспокойся.

БАБУШКА. Не возьму я платье, много вещей получается, слишком много. Один чемодан – ну два, больше не позволят. Как везти-то, не ближний свет. А зачем мне много? Не нужно! Не нужно!

ЖЕНЯ. Мама…

МАТЬ. Что ты от меня хочешь? Что вы все от меня хотите?

БАБУШКА (громко). Туфли возьму (любуется). Одиннадцать рублей, а не скажешь, как импортные. Я их не ношу, у меня косточки. Пусть их, когда в гроб лягу, на меня наденут… А как кто польстится, там в деревне? Туфли-то какие… Им завидно станет…

(Вскрикивает.) А лежать где я буду-то?! Не хочу там! От роду в деревне не жила, в Москве прожила, все семьдесят шесть лет! Я с мужем хочу лежать, не привезете меня, не положите – с того света прокляну! Маша, прокляну! (Снова озабоченно.) Носки шерстяные… Это – взять, это хорошо!

ЖЕНЯ. Я не вынесу… Не вынесу…

Мама… если все дело в каких-то злосчастных квадратных метрах… Давай я уйду, а вы здесь живите! Я в общежитие уйду или сниму комнату…

МАТЬ. А деньги откуда?

ЖЕНЯ. Я заработаю! Но нельзя, чтобы бабуля… Нельзя ей сейчас менять жизнь! Это плохо кончится!

МАТЬ. Не понравится ей, что-нибудь придумаем.

ЖЕНЯ. Жалко ее!

БАБУШКА (достает из шкафа еще ворох вещей). А с этим что? Женьке отдать – не наденет, не модное… Тридцать пять лет этому платью, а все блестит. Панбархат, не тускнеет… Первое мое хорошее платье… Муж академию военную кончил, был выпускной бал… Все командиры с женами… И я… Разве я такая была! Разве такие вены на ногах, разве брюхо такое. Ах, какая я была… Женьке не влезть в это платье, а Маше – куда там. А волосы светлые, натуральная была блондинка, не красилась, только ромашкой иногда промывала… Машка-то красится, и клок на лбу себе высветляет… Это сейчас у меня на голове – пегие волосы, серые… Да и не осталось их… (Беспокойно.) А с прической-то как же? Я шестимесячную делаю, а там? Паклей волосы повиснут, здесь парикмахерская, а там?

ЖЕНЯ. А если Ирка не выйдет замуж? Мне кажется – не выйдет.

МАТЬ. Этого не может быть.

ЖЕНЯ. Послала она лимитчика, не видишь? Он звонит, а ее нет, звонит, а ее нет.

МАТЬ. Ну как… С ним она, всем ясно… Ты, Женечка, откуда тебе понять – жених и невеста, это уже почти муж и жена… Преждевременно она пошла на такое, уж лучше бы потерпела до свадьбы… А где она ночует, по-твоему? Видишь, она совсем от него без ума, институт забросила, дома не появляется… Он только что-то засомневался, звонит – вроде она не с ним, следы заметает, они же на все способны… (Ласково.) Ты, доченька, жизни не знаешь… Форсировать надо свадьбу, форсировать…

ЖЕНЯ. Я знаю, мама… Она надоела тебе просто… Помогать она не может, как раньше, уже возраст, уже обуза… Ты ее никогда не любила, а вот предлог – сбагрить, с рук вон… С ней дальше еще труднее будет, а она ведь еще восемь, десять лет может прожить? Да? Я с ней поеду, я ее не брошу, мне здесь все постыло, все, все…

БАБУШКА (вслед отцу). Видел бы тебя папа… видел бы… Он хотел, чтоб ты человеком стал… Чтоб ты тоже внешними сношениями занимался, или бы искусством каким… В архитекторы бы пошел, дома бы сейчас строил… Ты же рисовал в детстве, как ты рисовал! (Вздыхает.) А сейчас геолог, мотайся по полям, по лесам… Хорошо, когда молодой, а сейчас? Сорок восемь когда, а здоровье подорвано? Как папа против был, как сокрушался. Все люди, говорит, из деревни бегут в город, а мой сын-дурак, из города в деревню…

МАТЬ (Жене, изменившимся голосом). Меня – так не жалеешь? А я с ней жизнь прожила, как я с ней жила, каково? Знала бы ты ее тогда! Тогда была она высоченной, крикливой, бой-бабой, подчиненные твоего деда, как чуму, ее боялись, духи ей все преподносили! А я! Здесь, в большой комнате, телефон стоял, как и сейчас, но тогда редко у кого телефоны отдельные… Знаешь, как-то мне муж говорит: «не звони ты по телефону» – а я редко звонила – «и вообще, старайся не заходить в большую комнату, они не любят, когда ты заходишь…» А! Как я часами с тобой гуляла, уже снег колясочку завалит, все домой не шла, все оттягивала, как я с ней встречусь. А некуда было уйти, я все терпела, во сне одно видела, мечтала – не видеть ее, крика ее не слышать, попреков… А как я однажды котлет ее съела – перепутала полки в холодильнике, где наше, где ихнее. Что тогда было! И всю жизнь с ней прожила, всю жизнь… Вся жизнь так и прошла…

БАБУШКА. Эту жакетку выбросить надо… Как берегла, а ее моль побила. А хорошая тоже была! Хорошая, и воротник был – из лисы из чернобурки. (Улыбается, прижимает жакетку к груди.) Муж подарил. Тогда сказал мне: знаешь, Паня, хватит тебе в больнице работать, в медсестрах… А я медсестрой много лет, хорошая медсестра была, со мной врачи советовались… В госпитале, во время войны – одного прислали, молоденький…

Старого-то хирурга на передовую послали, а этого к нам. Он со мной все – тетя Паня да тетя Паня. Какая, я говорю, я тебе тетя, мне сорока еще нету! А тут муж говорит – потом уже – хватит тебе. У меня дела по-другому пошли, неудобно… Сиди дома, раз есть такая возможность, воспитывай Анатолия… Эх, Толя… Маша-то защитила диссертацию, сейчас учебник пишет, а он даже не кандидат, ничего не вышло… Как-то Маша без меня справляться будет… Трудно ей без меня будет…

МАТЬ (смотрит на одетую Женю). Куда ты? Куда?

ЖЕНЯ (обычным своим тоном, растягивая слова). Пойду погуляю немножко, может, к подружке зайду… Может, в кино сходим с девочками…

МАТЬ (нежно). Вот бы… вот бы у тебя был молодой человек, кавалер! Уж не чета бы Иркиному Костику… Ух он бы у тебя такой был… Ну ничего, одна замуж выйдет, и все наладится, все…

ЖЕНЯ. Я рано приду, как всегда. Ты же знаешь, я никогда не задерживаюсь, до одиннадцати всегда домой…

БАБУШКА. Я на приемы ходила, в чернобурке-то… Помню, в польском посольстве. Я еще тогда такая была – никто моего возраста мне не давал. Поправилась уже, полная, но зубы все, седины ни ниточки… У офицеров форма такая красивая – эполеты блестящие, ленты перевиты золотые, быстро-быстро разговаривают по-своему… А я стою и щиплю себя за руку: я ли это, или сплю, или взаправду со мной все это происходит?

СОТРУДНИК. Молодежная редакция передала нам письмо, а им передал из своей почты Виктор Богатырский, знаете – заслуженный артист. Просят вашего комментария.

СОТРУДНИЦА (читает, некоторые места проговаривает, сокращая, некоторые, наоборот, подчеркивает). «Виктор! Извините, не знаю вашего отчества, узнать нигде не удалось… Не отнеситесь к моему письму как к очередному признанию в любви, мне как-никак двадцать восемь лет, и теперь я точно знаю, что никого никогда не любила… Когда-то более десяти лет назад – посмотрев вас в роли принца Гамбургского, я вообразила, что питаю к вам огромное и вечное чувство. Впрочем, это и было такое чувство, вернее, муляж чувства, муляж любви – ведь где вы и где я, никогда ничего общего… В моей жизни все подчинилось мечте о вас. (Бормочет, пропускает несколько фраз.) Мои подруги влюблялись, выходили замуж, я смотрела на них с тоской и презрением. Как можно, думала я, жить с этими парнями, ограниченными, грубыми, как можно любить человека, весь духовный мир которого – хоккейный матч и выпивка с себе подобными? Я считала, что моя личная жизнь – моя химера личной жизни – куда чище и красивее. Я ходила на все ваши фильмы, все спектакли, воображала в мечтах, как я разговариваю с вами. (Проговаривает несколько фраз.) Но время шло, шли годы… (Проговаривает несколько фраз.) Этот человек не был из числа моих знакомых – мои знакомые, друзья знали мою репутацию недотроги, старой девы. А его я совсем не знала, встреча была случайной, и тем легче было мне, закрыв глаза, представить себе вас… Больше с этим человеком я не встретилась, но затем также неожиданно я стала встречаться с давним моим поклонником – он никогда мне не нравился, но все произошло как-то помимо моей воли… Время шло, и чем дальше, тем явственней я понимала, что вся моя жизнь – огромная, чудовищная ошибка… Жизнь сурово наказывает тех, кто не хочет с ней примириться… Но теперь уже простая, „как у людей“, жизнь становилась для меня недосягаемой. Если раньше я сама, как только рассеивался туман, расставалась с этими в общем-то случайными для меня людьми, то теперь уж они бросают меня… (Проговаривает несколько фраз.) Мои родители, мои друзья ни о чем не догадываются. Я прихожу домой в девять, и все думают, что я была в кино… Это доставляет мне странное удовольствие, я чувствую себя свободной, оттого что никто из моих близких не знает, где я бываю, что делаю, каково истинное содержание моей жизни… Это единственное, что меня опьяняет, как вино, меня ведь давно уже ничего не волнует, я стала совершенно бесчувственной… Но и мне хочется хоть с кем-нибудь поделиться, потому я и написала вам, ведь все началось с вас… Прощайте, прощайте… Ваша Женя Н.»

СОТРУДНИК. Письмо анонимное, мы лишены возможности принять участие в судьбе этой девушки.

СОТРУДНИЦА. Там аналогичные письма, давайте на страницах молодежной газеты развернем дискуссию «О мечте подлинной и мечте мнимой».

ОСАНИСТЫЙ СОТРУДНИК (одобряет). Это хорошо…

СОТРУДНИЦЫ. Людочка, вызовите следующего…

ИРИНА. Я больше не могу…

СОТРУДНИКИ. Все-таки пришли… У вас ситуация трудная, но неразрешимых ситуаций не бывает. Немного такта, выдержки…

ИРИНА. Я забросила институт, не могу читать учебники, слушать лекции… У меня и времени нет! Свадьбы не будет, а дома ничего не знают… Я уже и ночую часто там, у них, дома вру с три короба, все это как снежный ком… И чем больше я вру, тем больше мне верят…

СОТРУДНИКИ. Вы, Ира, неопытны, вас легко обмануть… Не стали ли вы жертвой этой женщины?

ИРИНА. Каждый день даю себе слово: сегодня. Сегодня же объяснюсь с Варварой Аполлоновной, скажу: не могу я у вас бывать каждый день. У меня, в конце концов, своя жизнь. Каждый день собираюсь не ходить туда, пойти домой, все объяснить, засесть за учебники… Но я смотрю на нее, она спрашивает: Ирина, когда придешь? И я смотрю и говорю: завтра. И прихожу… Они ведь жить без меня не могут, вот что ужасно! Они меня любят… Они без меня обедать не садятся… Меня никто никогда так не любил, как они, я никому так не нужна… А он… Я никогда таких не встречала… Ну и что, пусть он болен… Если б не это, может быть, он был бы, как все, пошлости бы говорил… (Лихорадочно.) И я думаю – это самые близкие мне люди. И зачем мне избавляться от их любви, ведь это лучшее, что у меня есть! Но я вспоминаю институт, Костика, маму, вижу, что все идет наперекосяк, и мне страшно… страшно за себя, за свои поступки…

СОТРУДНИКИ. Участие, забота о посторонних людях – это замечательно, так должны поступать все. Но вы, Ирина, должны перестать лгать – ложь унижает человека… Вам нужно как-то все упорядочить… Вот, скажем, этот несчастный молодой человек… он ведь был ученым, философом… Вот бы ему какое-нибудь такое занятие… Занять его какой-то деятельностью, чтобы напоминала прежнюю работу… Трудовая терапия – это, знаете… Люди вот в подобном положении – варежки шьют, склеивают коробочки, авоськи вяжут… Они чувствуют, что пользу приносят, и вот ему бы… Это бы отвлекло его от вас…

ИРИНА. Клеить коробочки?

СОТРУДНИКИ. Ну не обязательно коробочки. Можно что-то больше напоминающее прежнюю работу. Тетради разлиновывать… книги переплетать. Мелкий ремонт книги, его можно этим охватить.

ИРИНА (высокомерно). Его? Его – он уже почти закончил построение своей системы всеобщей взаимосвязи… Он посвятил свою жизнь изучению проблемы – можно ли прожить и не причинить вреда и страданий другому… Ему – клеить коробочки?

СОТРУДНИКИ. Ира… ведь он – болен…

ИРИНА. Да… конечно… я сама больна…

КОНСТАНТИН. Здравствуй…

ИРИНА. Я опоздала, извини, тебе ждать пришлось.

КОНСТАНТИН. Ничего.

Раньше ты меня всегда ждала, а я опаздывал, так получалось.

В общем, я рад, что ты позвонила мне. А то будто прячемся друг от друга. Взрослые люди, сто лет друг друга знаем, и вдруг игры, кошки-мышки…

Действительно, пока поставить все точки над «и». Заявление можно не забирать, просто не явиться на регистрацию брака, а можно забрать – как ты хочешь.

ИРИНА. А как ты хочешь?

КОНСТАНТИН. Нет, ну как ты меня, а? Никогда бы не подумал. У кого какая судьба, и все снова повторяется, то же самое, только с новой силой. Я ведь был женат там, в Туле, я тебе рассказывал.

ИРИНА. Ты говорил…

КОНСТАНТИН. Но не рассказывал, это разные вещи. Мне казалось, уже все, я уже другой… Нет, я тут как-то заявился к тебе, чуть дебош у тебя дома не устроил, сцену ревности… Я ведь, Ирка, ревнивец, этим одним словом все про меня сказано… Ты не знаешь.

ИРИНА. У меня не было случая.

КОНСТАНТИН. А сейчас я один виноват. Я сразу же должен был на тебе жениться, год назад. Все искал – теперь-то можно откровенно. Все искал… Ты-то нашла?

ИРИНА. Я не искала.

КОНСТАНТИН. Я не верю, но это неважно… Когда человек ревнует, он все варианты в уме проигрывает, все самое унизительное для себя. Он еще точно ничего не знает, а уже мучается, будто во всем убедился. Поэтому он может… Может стерпеть такое, что другого оттолкнет, сломает… Я знаю, я бы тебе все простил, все что угодно.

Знала бы ты, как я рад, что ничего не вышло. Я виноват перед тобой… Нет, я себя не осуждаю – ну что делать, если нужна прописка, чтобы работать, где хочется! Я ведь очень люблю свою работу, я не говорил тебе. У меня даже голос другой на работе! И странно, с больными мне легче и интереснее, чем с нормальными людьми, с этими мне неловко, тягостно. Тебе, конечно, не понять этого…

ИРИНА. Мне?

КОНСТАНТИН (с улыбкой). Ну, прощай, Ира…

ИРИНА (кидается к нему). Не бросай меня, Костик, не бросай! (Шепчет.) Ничего, кроме тебя, никогда не было, ничего, кроме тебя, никогда не было…

КОНСТАНТИН. Я сам все испортил… Сейчас единственное, чем я могу доказать, – это не жениться на тебе… Пусть все будет, как есть…

ИРИНА. А какой ты сильный, Костик! Я же все время вспоминала, как ты выиграл кросс на межинститутских соревнованиях. Я тогда на трибуне сидела, помнишь? Мне лезет в голову всякая чертовщина, а я вспоминаю…

КОНСТАНТИН. Ира… давай друг другу – только правду. Хоть друг другу…

ИРИНА. Да…

КОНСТАНТИН. Ира… Может быть… А?

ИРИНА (вскрикивает). А бабушка? Ее… в деревню… места в квартире всем не хватает… Ей плохо там будет, она оттуда не вернется… А бабушка как же? Из-за нас… из‐за меня…

КОНСТАНТИН. А делать что? Что делать, Ирка, что ты предлагаешь? Квартиру снимать – на что? Если бы я мог… Что мы можем? Сжать зубы, терпеть, вот что… Думаешь, мне легко?

ИРИНА. Костик…

КОНСТАНТИН. Что, Ира?

ИРИНА. Пригласи меня к себе в гости.

КОНСТАНТИН. Там же плохо, Ира. Я не люблю там.

ИРИНА. Мне все равно. Пойдем, Костик… пойдем…

АПОЛЛОН. Что это за звук? Слышишь?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Ты опять не выпил лекарство.

АПОЛЛОН. Будто хлопнула дверь в парадном. Это хлопнула дверь в парадном!

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. И ты ничего не ешь. За завтраком не ел, хотя каша-то гречневая. Гречневая каша! И колбаса!

Пообедай, я накрыла стол. Я-то уже сыта, ела… Я поела, а ты иди, я посижу с тобой. Потом примешь лекарство. И ляг, поспи, ты вторую ночь не спишь.

АПОЛЛОН. Ночью мне особенно хорошо. Отходят все сомнения, все неясные предчувствия, голова полнится мыслями, кружится от восторга. И в груди – та же ясность, та же радость, она захлестывает – я помню, так бывало в детстве, в отрочестве. Так хорошо, что дыхание спирает, и невозможно продышаться – как от слишком свежего ветра.

Только почему она уже неделю не приходит к нам? Уже неделю…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Почему неделю?

Она не приходила, ну… дня два… ну три дня от силы…

АПОЛЛОН. Ты скрываешь, мама, утаиваешь… Неделю, я знаю… Но она придет сегодня, я слышал, как хлопнула дверь…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Аполлошенька…

АПОЛЛОН. Что, мама?

Как мне радостно сегодня. Никогда не было так. В сущности – жизнь проста, ясна, так легко, так естественно быть счастливым… Правда, мама?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (безнадежно). Пойди, Аполлон, поешь. Ляг, Аполлон, отдохни… У меня столько дел, все в запустении. (Сидит неподвижно.) Куда ты идешь, ты сегодня восемь раз уже купался. Ты простудишься…

АПОЛЛОН (из ванной). Мама, ты слышала этот звук?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Да, Аполлон, да…

АПОЛЛОН. Я слышу – это хлопнула дверь парадной!

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (тихо). Да… да…

АПОЛЛОН. Ирина. Она сейчас придет, мама…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Да…

Аполлон! Иди сюда, Аполлон! Опять, смотри, кто пришел! Ирина пришла, а ты боялся…

ИРИНА (торопливо). Вот я сметаны принесла, свежей… Вот капуста квашеная, вот хлеб, булки… А вот талончики на заказы, пять штук, на целый месяц вперед, удалось достать… Потом весна наступит, свежие овощи пойдут, легче будет…

АПОЛЛОН (церемонно). Вы извините за мой вид… Я сейчас…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (суетится). Необыкновенная ты, Ирина… Вот садись к столу… Он не ел, тебя ждал… Я-то покушала, сытно, плотно…

ИРИНА (нерешительно). Спасибо… Но я…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Не будешь? Ты не будешь с нами обедать?

Лекарство, Аполлон, не забудь лекарство. Ира, скажи ему.

АПОЛЛОН (глотает таблетки, небрежно). Мне значительно лучше, я принимаю это ради мамы, она беспокоится. Голова у меня перестала болеть. Наоборот, необыкновенная ясность и облегчение. А как я услышал стук входной двери? (Улыбаясь, Ирине.) Мама думала, что ты не придешь, вот до чего она стала беспокойна!

Раньше после этого лекарства я ощущал неуверенность. Мне начинало казаться, что все мои размышления, все, что я понял за последнее время, – все это заблуждение, безумие… Но теперь я уверен, уверен во всем…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Опять ничего не поел… (С жадностью ест из его тарелки, потом резко отставляет ее.) Это на ужин… Уж поужинать-то он должен, непременно поужинает… (Поймав взгляд Ирины.) О, у меня много всего! Я сыта, я много сегодня ела…

ИРИНА. Мне не следовало к вам приходить… Но как будто сила какая-то, послали меня в магазин, за продуктами, я накупила всего – и к вам, сама не знаю, как…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Ему хуже, Ира.

ИРИНА. Не в этом дело. Для меня – никакого значения…

Они опять волнуются, опять голову ломают, где я… А!

АПОЛЛОН (лежа бормочет). Мой друг! Я видел много зла и неба мстительные кары, врагов неистовых дела, войну и гибельны пожары… Я видел сонмы богачей, бегущих в рубищах издранных, я видел бледных матерей, из милой родины изгнанных… Он потом сошел с ума… потом… Лишь угли, прах, и камней горы, лишь груды тел кругом реки, лишь нищих бледные полки везде мои встречали взоры…

ИРИНА. Он хорошо выглядит.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Я опасаюсь, что ему несколько хуже.

ИРИНА. Все равно, он хорошо выглядит.

Я полежу… полежу немного… и пойду… Варвара Аполлоновна, не может это так продолжаться…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Ты о чем, о чем ты, моя хорошая? Полежи… ты устала…

Подожди… еще немного…

Подойди сюда, моя милая… Ты такого не видала… Варвара Аполлоновна не всегда так жила, она богата была, счастлива. Муж мой богат был. Его отец не из таких был помещиков, у кого все заложено-перезаложено. О, он один такой в уезде был. Его «англичанином» за глаза прозывали… Утро, светает только, все гости спят – у них народу много гостило, одни за стол не садились, а он сапоги высокие надел, на коня – и в путь, все хозяйство проверит, все заводы, мельницы, все поместья… А потом – в контору, все счета проверит, во все, как писарь, вникает, каждую цифру поправит… Он потом за границу уехал, в Париже умер, а Саша ученым стал и никуда не поехал. «Возмездие» – говорил, это дворянам возмездие. Он в университете преподавал много лет… Много…

Там мы с ним и познакомились, я студенткой была. Хорошо мы жили, Аполлошенька родился. Красивый был у меня муж, красивее даже Аполлошеньки, и любил очень женщин, и они его любили… Страдала я тогда, не знала – придет время, придет и оно, настоящее страдание… А потом начались муки… Я сначала пенсии не получала и нигде не работала… Так, где люди перепечатать дадут, где постирать… А там Аполлон вырос, выучился, и пенсию мне назначили за мужа, другие, лучшие времена наступили…

Ты не слушай меня, милая. Тебе все это неинтересно. Это все из другой жизни, ее, этой жизни, уже нигде нет… Снег прошлогодний…

Смотри – вот серьги с подвесками. Примерь. Хорошо тебе? А вот браслет… а вот другой браслет, парный к нему… Это восточные вещи, там все полагается так: один ковер не ковер, один браслет не браслет…

Это от их тетки, от дагестанской княжны… Была у них такая прабабка… От нее Конюшковы темноволосы, темноглазы, от нее и больны… Она-то не в себе была, черной меланхолией, как тогда говорили, страдала. От нее и Аполлон…

Трудно было, а не продавала… Все на черный день берегла… Это ведь наши вещи, не скупленные, не выморочные! Чужие вещи, они себя покажут. Жили мы на Петровских линиях… я еще девушкой была, студенткой… И в большой квартире – были тогда такие большие квартиры. Только начали в них подселять из подвалов… И жила в такой большой квартире подружка моя, молодая дама. Кем там муж у нее работал, не помню, только никого к ним не подселяли. Так втроем и жили с мужем и матерью, в огромной квартире с лепными потолками, с картинами и статуэтками… Наше это все – так подружка говорила, и хотелось верить. Сама она была хороша, изящна, как будто неведомым мастером для другой какой-то жизни по заказу сработана, как статуэтка… А как-то забегаю к ним по лестнице и слышу, как кричит она на свою мать. Некрасивым, грубо-писклявым каким-то голосом. Тихо я спустилась и ушла. И не приходила больше. Нет, милая, думаю. Не твои эти вещи, не тебе они назначались, живешь ты в чужом доме, среди чужих вещей. Не таковы эти украшения, Ира. И как подходят они тебе, посмотри! Вот кольцо – посмотри оно стерлось в том месте, где сгибается палец. Моя свекровь, бабушка Аполлона, носила его не снимая… Не продавала я, не доставала даже, все на черный день берегла…

ИРИНА (тихо). Разве он пришел… черный день?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (бормочет). Как хорошо на тебе эти вещи, как пристало тебе их носить… Хочешь, Ира, носи, ни у кого таких нету, присмотрись, так благородно и тускло мерцают, а не сверкают эти бриллианты, о, теперь не купить таких, это не то, что ослепляют под неоновыми лампами на прилавках, не то, что неизвестно откуда взявшиеся женщины примеряют на свои толстые пальцы… Ты только посмотри, Ира, только взгляни…

(Глухо.) Не покидай его… (Медленно соскальзывает на пол, становится на колени перед Ириной.) Не покидай Аполлона, когда я умру! Я умру скоро, Ира! Я точно знаю!

ИРИНА. Встаньте, Варвара Аполлоновна. Да вы что… Вы что…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (лихорадочно). Посмотри на него… Он всю жизнь жил в любви, в заботе… Он был счастлив, несмотря ни на что, мы все были счастливы, мы любили друг друга, заботились, не мучали… У нас никто никогда не кричал, не оскорблял никого… И что с ним будет, когда я умру? Казенный дом? Да, медицинский уход… да, пусть питание… но, Ира, ты подумай… Я бы никому такого не предложила… Но ты-то не такая, как все. Твоя жизнь должна быть особенной, отмеченной благородством, самоотречением, на которое только ты способна… Это можно оформить, опекунство, опека… Можно юридически оформить!

Замужество, семья… дети – ангелы, из которых вырастают даже не дьяволы, а скучные, ничем не замечательные люди… Муж будет изменять тебе, вечная, идеальная любовь невозможна… Ваши прозаические ссоры, еще более прозаические примирения и даже минуты счастья, они тоже печальны, ведь от них не остается ничего… Вся эта жизнь, которая тебя ждет, – она так мало говорит жаждущей, вечно неудовлетворенной, высокой человеческой душе! (С восторгом.) У тебя высокая душа, Ирина, я знаю! Это будет твой подвиг, увидишь, тебе за него воздастся! Воздастся за Аполлона, за то, что я умру спокойно…

(Поспешно.) Ты не думай, я позабочусь о вас с Аполлошенькой… Ты ни в чем не будешь нуждаться! Эти вещи, им сейчас цены нету! И деньги… ты, может быть, думаешь, у Варвары Аполлоновны нет денег? Есть деньги! Не веришь, я сейчас покажу тебе…

Ты не пожалеешь! О, я скопила! Трудно было, а скопила… (Настойчиво.) Нет, ты посмотри! Посмотри!

ИРИНА (отстраняя ее руку). Нет, не надо…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (подходит к зеркалу, распускает свои жидкие волосы, тщательно причесывается). Запустила себя… Два дня волос не чесала… На ведьму похожа… Я и есть – старая ведьма. Прибраться надо… Неделю ты у нас не была – мы неделю тебя ждали, все из рук вывалилось…

Ключи? Раз не надо, положи на стол.

Постой! Постой! Вот, возьми серьги на память. И кольцо возьми, это ведь гарнитур. Погоди… Тебе же не видать за свою жизнь таких вещей. Лампу, вот хрустальную лампу возьми… В нее раньше керосин наливали, у меня она без дела стоит, но можно переделать на электрическую. А кружева! Вологодские, елецкие кружева. А я буду знать, что все в хороших руках. Ты ведь хорошая, Ирина. Ты такая хорошая. (Настойчиво всовывает ей вещи.) Бери…

Все с полу поднять, все прибрать… Ничего… Глаза страшат, а руки делают!

Был бы пылесос… Но ничего! Ничего!

МЕДСЕСТРА. Я пришла к вам, чтобы вы мне посоветовали. Все расскажу, чтоб – как на духу, правильно ли я поступаю. Вы подсказывайте, подсказывайте мне. Я уже давно здесь, в Москве, и училище здесь кончила, а все как привыкла на людей смотреть – то ли я делаю, что нужно, так ли одеваюсь, как здесь требуется, то ли покупаю, что все хватают. Теперь только такая привычка, а вообще я уже ничем не уступаю. И веснушки в институте красоты мне вывели, и волосы – были рыжие, кудрявые, а сейчас черные и прямые. Я их утюгом приглаживаю, правда-правда, еле теплым утюгом по чуть влажным волосам. Если систематически, любые кудри распрямляются. А волосы у меня теперь почти как у Майягазель, есть тут у нас, тоже медсестра, только у меня не такие длинные. А объем талии у меня теперь – как у Светки Игнатьевой с третьего этажа, а зимние сапоги – как у Юльки. И квартира у меня уже своя, двухкомнатная, хоть и малогабаритная, хоть и в отдаленном новом районе. Все! Я ведь такая – если загадаю, обязательно сбывается, ко мне уже на улице подходят тетки с мешками и спрашивают, как проехать по Москве. Во всем – только вот мне двадцать пятый год, а я все одна. Здесь много таких, у нас-то уже бы в перестарки записали. Но я так не сдаюсь, стала думать над своей жизнью. Кто мне нравится – никогда мне того не видать. А кто ко мне сватается – я без внимания! Шофер Володя был – женился. Остался санитар Миша. У моря погоды… это так на всю жизнь можно, верно? И вот я решила… На мне ведь мальчики, восемь лет и девять, братья. И свои-то дети сейчас никому не нужны, а тут чужие! Многие еще как посмотрят. Володя вот женился, я ему говорю – я должна подумать, а он взял и женился. Врач у нас работал, Константин Михайлович, так он уходит, переводится на интересную работу… на его место другой врач придет, и что, все снова-здорово? Нет, я решила… Правильно ведь я решила? Он тоже по медицинской части, Миша, у нас одни интересы… вместе в институт будем пробовать… Все будет у нас хорошо, вот как я решила. А я такой человек: раз загадала…

РАЗНОСЧИЦА (стремительно, по обыкновению, появляется. Медсестре). Туфли белые одна пара, перчатки белые… короткие или до локтя?

МЕДСЕСТРА. Какие?

РАЗНОСЧИЦА. До локтя эффектнее.

МЕДСЕСТРА. Вы мне подсказывайте, подсказывайте, это хорошо. Я люблю людей слушать.

СОТРУДНИЦА (с залаченной неподвижно прической выступает вперед с микрофоном, проникновенным голосом). Дорогие друзья! Сегодня в нашем Кабинете психологической помощи праздничная встреча… Мы пригласили к нам в гости те семьи, которые в свое время обращались к нам за помощью… В дальнейшем, будем надеяться, подобные встречи станут нашей доброй традицией.

СОТРУДНИК. Да, у нас сегодня небольшой семейный праздник… Мы пригласили к нам в гости Анатолия Павловича Нефедова и Марию Сергеевну Нефедову, недавно они отметили тридцатилетие совместной супружеской жизни… и совсем молодую семью, младшее поколение – Костю и Иру Сухоруковых… Садитесь, пожалуйста… Чашка чая, доверительная беседа о том, как нужно преодолевать трудности, потом небольшие подарки, праздничная лотерея… Все это отвечает задачам нашего Кабинета.

РАЗНОСЧИЦА. Возьмите листочки, напишите – кто что желает, тот такой подарок и получит. Во всяком случае, ваши пожелания будут учтены.

МАТЬ (отцу). Что ты молчишь? Уж такой ты, молчишь все время! А я думаю, не дает мне покоя – отключила ли я стиральную машину, закрыла ли окна… Плохо, когда дома никого нет, Женя – опять ушла… Конечно, когда была бабуля, все было по-другому. Я ведь всю жизнь с ней прожила, не хотела, а прожила… Как там она в деревне? Я ей три письма послала, она не отвечает. То ли обиду держит, то ли письма долго идут, кто ее знает…

СЕКРЕТАРША. Кстати… Я дело номер триста двенадцать дробь ноль шестьдесят вэ к другим папкам не приобщаю. Его же закрывать пора, вот посмотрите…

СОТРУДНИЦА (проникновенно). Марья Сергеевна… У вас за спиной много трудностей, вы и научный работник, и общественник, и жена, и мать двух дочерей, будем надеяться, скоро вы станете бабушкой… Поделитесь с молодыми вашим опытом… Трудно ведь было, да? Трудно?

СОТРУДНИК (берет у секретарши бумагу, зачитывает скороговоркой). «Соловово-Конюшкова Варвара Аполлоновна, тысяча девятьсот одиннадцатого года рождения, скоропостижно скончалась от желудочного кровотечения. Соловово-Конюшков Аполлон Александрович, тысяча девятьсот сорок девятого года рождения, душевнобольной, недееспособный, помещен в стационар, как не имеющий родственников или опекунов…

ИРИНА (встает). Этого быть не может!

КОНСТАНТИН. А навестить? Как его увидеть, навестить?

СОТРУДНИК (скороговоркой). В связи с ухудшением состояния больного… которое, впрочем, предвиделось его лечащими врачами… Одним словом, свидания с ним временно прекращены. Возможно, если в дальнейшем ему станет лучше… (Пожимает плечами.)

ИРИНА. Вот, значит, как… Вот как…

КОНСТАНТИН. Ира… тебе нельзя сейчас так волноваться…

ИРИНА (кричит). Но я этого не хочу, не позволю! Не позволю!

РАЗНОСЧИЦА (проезжая с тележкой). Кто что заказывает? Какие пожелания? Вы подумайте, подумайте…

СОТРУДНИЦА. Итак, Мария Сергеевна, вам слово…

ИРИНА. Этого быть не может…

РАЗНОСЧИЦА. Давайте, подавайте заявочки, какие пожелания. Кто что закажет, тот то и получит, согласно пожеланиям. От вас все зависит. Кто что захочет…

ОНА (бормочет машинально). Кто первый… Кто первый… Бабушка Даша, чур я, чур я…

НАЧАЛЬНИК (голос вторгается грубо, нарастая). …и между тем – налицо переход к рыночной экономике, новые задачи – во главе угла. Качество отчетов! – вот что теперь, и прежде всего для нашего отдела. Вы же, голубушка моя, – извините, но я уж на правах старшего – из рук вон просто, из рук! О чем думаете? Вы должны думать о вашем положение. Да, вы прошли в квартале переаттестацию, но это ничего не значит теперь!

ОНА (лениво). Уже десять лет одно и то же… раньше эти трескучие фразы толковали о наращивании соцсоревнования, теперь же, вот – переход к рыночной экономике. Уйти – но куда? Отчеты! А у Петракова хороши отчеты? Петраков начальство по кабакам, по ресторанам таскает. А у Валентины? В командировки с заведующим ездит Валентина, вот и отчеты. Голова кружится от этого голоса. До чего мерзкий голос.

НАЧАЛЬНИК (патетически). …рыночная экономика. А ваша ставка, голубушка, – под вопросом! И ежели к завтрашнему дню… (Голос глохнет.)

ОНА. Чашку бы чаю сейчас. И сразу б в голове прояснилось. Я же не говорю: порцию горячего мяса, например. Я уже забыла, когда… Или: фужер шампанского. Не хочу шампанского! Фужер шампанского – это, скорей, такое выражение просто. Нет, чашка чаю – и можно дальше слушать этот мерзкий голос. В конце концов, он не более мерзкий, чем пять лет назад, когда объяснял про борьбу коммунистической морали… Чашка чаю – и пусть говорит себе дальше. Мели, Емеля, твоя неделя. Их неделя. Почему все недели все равно их?

Чашка чаю, и спокойно все обдумать… Ставку мою поделят между Петраковым и Валентиной, а штатную единицу сократят… И все… Домой. Там муж, там сын, можно чаю выпить вместе…

ГОЛОС ВОДИТЕЛЯ. Не лезьте, женщина! Спешите если, так идите на такси! Автобус не резиновый! Не лезьте, вам, именно вам говорят!

ОНА (кротко). Чашка чаю… А еще можно с лимоном выпить чай. А как лимоны по штукам продавались, по двадцать пять-то копеек! А как чуть не каждый вечер забегали Дайна и Лайла, и мы втроем, безо всяких мужиков, и как весело, пили чай, непременно с лимоном! И болтали – о чем? Да, и еще Сонька забегала, и вечно с новостями… Где эти новости? Лайла шпарила лимон кипятком, а Дайна резала тоненько-тоненько. Никому не доверяла… Да, Лайла, Дайна, Сонька, подруги… куда делись лимоны?

ГОЛОСА ТОЛПЫ. Договорные цены! Свободные цены! Покупайте голоса свободной прессы! Подайте, Христа ради, аминь!

ОНА. …куда он делся, город моего детства, с чистенькими улицами, с вежливыми прохожими? Вот этого нового города – я не знаю. Будто я приехала сюда в турпоездку. Но я не хочу, не хочу осматривать эти достопримечательности, то, что мне показывают!

СЫН (громко, отрывисто). Ма! Послушай! Пока отец не пришел.

ОНА. Сыночек, ты не знаешь, где заварка? Была вроде еще пачка…

СЫН. Мама, много разных событий. Ты послушай.

ОНА. Подожди… Вот я чаю попью, потом события. Только заварки бы.

СЫН (радостно). У нас в школе много событий. Во-первых, она больше не школа, она лицей. Правда, учителя те же! А откуда их взять, других-то предметов? Зато платить вы будете теперь три штуки в месяц!

ОНА (тихо). Чашка чаю. А вот с мятой еще пьют чай. С травками. Это так полезно для организма!

СЫН (радостно). Только я туда провалился! Потому что – английский. Я сразу как-то возненавидел этот английский, хотя это и язык будущего. И теперь, ма, нужно еще две штуки в месяц на дополнительные уроки. Ты же не хочешь, ма, чтобы я вместо среднего образования шатался по улицам и делал все то, о чем в молодежной прессе пишут! Пока, ма. Значит, что три штуки плюс две и можете не покупать мне куртку. Я хороший сын, ма!

ОНА. …с травками. Бабушка Даша заваривала со зверобоем и тысячелистником. Или только со зверобоем? Чашка чаю…

СЫН. Пока, ма!

ОНА. Нам тогда досталось – часть дома и три сотки. С двоюродными братьями разделили, поэтому часть. Мы что-то покупали тогда, на что-то копили? Наверно, на гарнитур на этот. Поэтому и продали, быстро так продали. Тысяча рублей – большие были тогда деньги…

Милый! Ты не видел? Здесь пачка целая была заварки.

МУЖ. Привет. Два дня с тобой не виделись. Я пожрать и поспать. Устал. Как кто я устал?

ОНА. …целая пачка, глянцевая такая.

МУЖ. Диспетчеру отнес. Ну, что смотришь? Нам нужны сверхурочные или как? Нам нужно, чтобы доплата за вредность и за срочность? Отнес, с праздником. Натуральный обмен. Хоть что-то натуральное… иди лучше сюда. Иди. Пока нет никого… (Речь его переходит на бормотание.)

ОНА. Чашка чаю. Можно даже без мяты. Чашка чаю, в беленькой тонкой чашечке… Красноватого, чуть-чуть слишком крепкого чаю.

МУЖ (страстно). Жена! Жена – это! Одним словом… Жена!

ОНА (тихо). И без лимона можно, все равно нет тех, кто любил с лимоном. Дайна уехала в Кохтла-Ярве к себе – навсегда. Хотя «навсегда» – это слово, а вообще навсегда не бывает, что-нибудь да будет. А Лайла еще в Москве, но уже не приходит никогда. Никогда – еще одно слово. Лайла вдруг взяла да разучилась по-русски говорить. А ведь лучше всех у нас в классе сочинения писала… А Сонька уже год в далеких жарких странах… Интересно, пьют ли они там чай?

МУЖ. Что ты все бормочешь?

ОНА. Чашка чаю.

МУЖ. Нашла время! Бессмыслица! Все, я побежал. Вечером я на сверхурочных… А утром в кооперативе, договорился на полставки. Повезло! (Хлопает дверью.)

ОНА. У него уже седина. Почему «уже»? Еще одно слово. Лучше не думать, а выпить чаю. Чашку чаю. В беленькой тонкой чашечке от разбитого сервиза. Чаю без заварки, без мяты, без лимона… Вместе с людьми, что уже не соберутся вместе…

СЫН (вбегает). Ма! Это тебе! Смотри, что я у иностранца на октябрятскую звездочку сменял! Гляди! Это чай! Целый пакетик чаю, на целую чашку! Иду в метро, смотрю, он, главное, стоит с брошюрками, и лицо такое «ненаше-ненаше». Он мне свою брошюрку сует: «Любите ли вы Бога?» А я его спрашиваю: как можно любить то, чего нету? И тут он мне дает, порылся в кармане… Видишь? (Читает.) «Э кан оф файнест энд уондерфул ти…»

ОНА. Да… так и написано… «Чашка тонкого и восхитительного чаю. Достаточно залить свежезакипевшим кипятком пакетик чая нашей Компании, и вы получите…» Чашку чаю. Сейчас я выпью чашку чаю…

ОНА (читает, думая о другом). «Предположим, что поставлен вопрос: Любит ли тебя такая-то собака?» (Пауза.) «Берут и помещают гуськом три карты…» (Измененным голосом, набрав телефонный номер.) Алло! Андрея Станиславовича позовите, пожалуйста. Домой? Как – ушел домой? Давно? (Кладет трубку.) Так. На чем я? А, вот: «Три карты: на сердце, под сердцем и чем сердце успокоится. Предположим, что поставлен вопрос…» Лучше так не ставить вопрос. Опять валет пик, хлопоты…

ВАЛЕТ ПИК (откашливаясь). Разве так тасуют карты! Разве так! Вчера целый день… Сегодня с утра. Это мучительно!

СЕМЕРКА ЧЕРВЕЙ (нежно). Здравствуйте. Опять мы с вами вместе. Мы легли рядом, вы обратили внимание?

ОНА. Семерка червей. Где это в книжке? «Серьезный разговор». Разговор… Алло! Можно Андрея Станиславовича? На работе? (Пауза.) Ну-ну. Дура безмозглая, вот она кто. Со мной такие номера не проходили… «Кладут еще три карты во второй линии треугольника…»

ВАЛЕТ (страдальчески). Карты раскладывают один раз с утра. И разве так!

СЕМЕРКА. А как? Как? Боже, я ничего еще не знаю! Ничего не испытала! Я слишком новенькая, слишком скользкая, я очень редко выпадаю…

ВАЛЕТ. Мы с вами из разных колод… Вот в чем дело.

ОНА. Снова валет пик и семерка… Кажется, это что-то особенное значит. Не помню, что именно. Если вообще что-то еще чего-то значит! Я перестала верить в это… Алло! Юра, это ты, что ли? Не удивляйся, это Люба. Юра, Андрей у тебя?.. Не понимаю! Что ж такого удивительного? Он со мной двенадцать лет прожил! Когда он к этой малолетней сиганул, вы все не слишком удивлялись! Мол, у Любки характер, у Любки ревность, с ней невозможно. Да он тогда на деньги польстился! Думал – сейчас ему Анькин папаша… Да не вышло, вот ходит мрачный, по усам, как говорится, текло, все напрасно, напрасно меня променял. …Что? Просто у нас дело, я жду Андрея, условились. …Да не у меня дело! У него ко мне дело! …Можешь не верить! У него – ко мне, и он придет! Придет! (Пауза.) Так. Успокоиться. Сегодня все должно быть подругому. Все будет хорошо. Так… «Первая пачка означает гадающего или его сердце. Вторая – сердце любимой особы. Третья – всякие неожиданности…» У меня больше не будет неожиданностей.

ВАЛЕТ. Обратите внимание – шестерка бубен. Колебание между хорошим и дурным употреблением денег. Смотрите, какая захватанная рубашка. Ее тотчас видно. А в нашем раскладе – угроза, неожиданный удар судьбы. И никто не видит. Зачем тогда тревожиться, раскладывать?

СЕМЕРКА (в слезах). Ее положили прямо на вас!

ВАЛЕТ. Деточка моя. Неужели мне это приятно, как вы думаете?

СЕМЕРКА. Я не знаю, что думать!

ОНА (решительно). Алло! Аня! …Да, это Любовь Ивановна. Где Андрей? …Да, это я звоню вам. Андрей должен прийти ко мне, вот сижу жду, прийти по делу. Он вам ничего не говорил? Анечка, девочка моя, когда же вы поумнеете? А, так он вам все говорит, да? …Мне, значит, за двенадцать лет не все, а вам за полгода уж прямо-таки? …Зачем звоню? Затем, что жду вашего мужа, по его же делу, а нынче не то, что раньше! Нынче мое время ой как дорого! И не только мне! Время теперь деньги, вы отстали с Андреем от жизни! А я в курсе всего, в гуще событий! А вы с Андреем никогда из нищеты не вылезете! …Мне известно? Мне много чего про вас известно! Да, у него ко мне дело, нечего мне вас обманывать, нечего делить, уже все поделили!

ВАЛЕТ. Вы думаете, это приятно! Когда день-деньской об тебя трутся все эти перезрелые дамы треф, все эти липкие десятки, нахальные тройки… Деточка моя, вы такая новенькая… Что тут сделаешь – валет всегда выпадает. Чаще всех других карт. Валет – это валет!

ОНА. «Теперь расположите отобранные карты полукругом с фигурой любимой особы внизу…» Пусть он придет! Придет! Пусть снова – без денег, без квартиры, без вещей, без утюга «Панасоник» и видеомагнитофона, но пусть он придет, хоть на минуточку! Снова две семерки и валет. Целый ряд пик – это что-то хорошее, кажется. Так, где это? «Теперь, отрешивши все волнения и сомнения, приступай к толкованию карт…»

(Голосом, прерывающимся от волнения.) Семерка червей! «Счастливое разрешение материальных препятствий для вступления в любовный союз!.. Серьезный разговор… Мысль о блондинке…» Это я – блондинка!!!

ВАЛЕТ. Думаете, мне легко? Когда все, все делается не так. Тасуют карты не так, раскладывают неправильно, толкуют… Как все истолковывают – это самое печальное. Если б толковали верно, все остальное можно бы и потерпеть.

ОНА. Это ты. Наконец-то. Что смотришь с улыбкой? Ждешь, буду кричать – мол, где был, почему опоздал? Нет, не дождешься. Это же твоя улыбка. Это ты, наконец-то.

ВАЛЕТ. Валет пик – вор, изменник, преступник. Так написано здесь, в этой книге – «Других тоскующих». Валет всегда выпадает, с этим ничего не поделаешь.

ОНА. Смотри, как я живу. Ты не ожидал, правильно? Ты не думал? Мол, опять Любкины истерики, и откуда у ней деньги, одолжить на машину? А вот они, деньги. Будут – отдашь. Если будут! Непохоже только, я же знаю, как ты живешь. Вот она, пожалуйста, новая жизнь у тебя и у меня, как ты и хотел когда-то. И что ты выиграл? Ты не ожидал, да? Думал, я вру тебе – про кооператив и зарплату и как я сейчас живу. Вот гляди: телевизор «Грундиг», видеомагнитофон «Нэйшнл», утюг «Панасоник». А вот гляди: хочешь выпить со мной? «Мартини», «Куантро», джин «Бифитер». Понимаешь, фирма гонит часть оплаты в валюте, и дело чистое, лес да цемент шведам по пятаку… Дети наши разберутся, правильно? По пятаку мы страну продавали или по своей цене. У нас с тобой так и не было детей.

СЕМЕРКА. Как насмешлива, как груба жизнь! И я ничего, ничего не понимаю… Однажды – по ошибке – меня положили в запасной кармашек. Где джокеры и «пусто», пустые карты. Быть такой «пусто» – беленькой, негнущейся, и так и лежать в кармашке, чтоб не гнули, не тасовали, не трогали пальцами!

ВАЛЕТ. Я слишком истерт для вас.

ОНА. Скажи, только честно… Сейчас – ушел бы ты от меня? Если бы – не как тогда, нищета на нищете! Не ссориться чтоб из‐за денег, не дрожать над копейкой, не плевать друг другу в лицо из‐за трешки! Помнишь, как мы на суде делили имущество? Я тогда была глупа. Я презирала тебя за твою жадность. Но потом… У меня было время все понять. Послушай… Все это для тебя. Я поняла – мне все равно, какой ты… это все слова: жадный, скупой, расчетливый – слова, колебания воздуха… лишь бы ты снова со мной. И я решила тебя вернуть. Я решила тебя купить. Смотри! Как ты думаешь, сколько это стоит? А это? В конце концов, ты всю жизнь мечтал так жить и ты имеешь право. Смотри, сколько денег, и так теперь будет всегда. Ты теперь не сможешь повернуться и уйти. (Смеется.) Я же знаю тебя, за двенадцать-то лет!

ВАЛЕТ. Видите, двойка и король вместе. Вызов судьбе, смертельная опасность от ножа. Развеселитесь, миленькая. Мы бы вообще могли не встретиться.

ОНА. Аня? Что твоя Аня? Отца ее сняли с работы, хорошо еще не посадили! И вот ты, как в этой книге написано, при пиковом интересе. Нет, недаром ты все-таки пришел ко мне. Почему ты так смотришь на меня? Ты скучал, да? Никому, никому не сказал, что идешь ко мне…

ВАЛЕТ. Миленькая моя… Вот глядите – целый ряд пик да еще мы с вами. Для гадающего – кровь, измена близкого человека, преждевременная смерть. Мы б вообще могли не встретиться! Неизвестно, когда нас в следующий раз положат вместе. Давайте радоваться тому, что есть…

ОНА (кричит). Андрей! Нет!!!

СЕМЕРКА. Давайте радоваться…

ВАЛЕТ. Мы вместе, валет и семерка. Это означает – конец всем страданиям. Все против нас, а главное – мы из разных колод, но вдруг, вдруг мы еще встретимся и снова будем счастливы и любить друг друга? Сердечные хлопоты, нечаянная радость, разделенная любовь.

ОНА. Как интересно, ночью – даже в городе – у природы есть своя жизнь. Когда мы шли сюда, начинало светать и по дорожке ползали какие-то большие нарядные жуки, и бесшумные, стремительно, как по делу, летали темные ночные бабочки. Это таким ранним утром они темные и быстрые, так они серые и слепые, бьются об лампу. Я давно забыла, как это бывает, когда возвращаешься домой таким ранним утром. Неужели это ты? Неужели все это со мной?

ОН. Это лучшая женщина, которую я узнал за последние двадцать лет, а мне уже тридцать два. Самая добрая, самая нежная, самая хорошая. Да, за двадцать лет сознательной жизни… Не слишком-то гладко прошли эти двадцать лет.

ОНА. Он еще спит. Какое хорошее лицо у него сейчас. Пусть еще поспит, а я встану и приготовлю завтрак. Мы так давно ничего не ели. Я принесу кофе в постель. Бедный, он же не привык… Мне и Леня рассказывал про его мадам… Что она творила и как он ребенка вырастил практически один… Наверное, ему никто никогда не приносил кофе в постель. Я всегда, всегда буду приносить ему кофе в постель.

ОН. Наконец мы с ней вдвоем. Я скажу ей, что всегда хочу быть с ней вдвоем.

ПИОНЕРВОЖАТАЯ (очень далеко). Теперь пишите: мальчики отдельно, девочки отдельно. И не подглядывать! «Даже находясь наедине, любящие не могут осуществлять интимного контакта без так называемой референтной группы или группы социально значимых других…» Записали? Теперь с красной строки, две клеточки отступили…

ОН (музыка делается почти патетической). Я скажу ей… Я скажу ей…

ОНА. Мы вдвоем… Это счастье – вот что это такое!

ОН (с неловкостью, шутливо). Проснулась?

ОНА (принужденно). Как видишь.

ОН. Ну привет.

ОНА. Привет. (Пауза.) Надо вставать.

ОН (с беспокойством). Ты спешишь?

ОНА (снова слыша музыку). Спешу? Куда я теперь могу спешить! Спешить куда-то без тебя? Никогда никуда не хочу спешить без тебя. Сейчас сварю тебе кофе и скажу об этом…

УЧИТЕЛЬ. «Над седой равниной моря ветер тучи собирает». Тургеневские девушки – это идеал для любого человека и гражданина. Мужчина должен быть воздержанным и мужественным, а девушка – целомудренной. Как утверждал в своем творчестве Эл Эн Толстой, как зеркало русской революции.

ПОДРУГА. Им что от нас нужно? Дай-ка еще сигарету. Ты же сама все понимаешь. Они и мы. Мужики и бабы, два мира, две системы.

ОНА. Естественно, спешу. Ты же, надеюсь, не думаешь, что я всегда встаю так поздно?

ОН (сквозь снова заигравшую музыку). Какое у нее сейчас лицо… Это она просто так, жалкие слова… Милое, несчастное лицо. И вот уже морщинка на лбу. Я знаю, мне рассказывал Леня… Знаю, откуда эти морщинки. Со мной они разгладятся, я все сделаю для этого…

ЛЕНЯ (издали, он навеселе). Ты, старик, прост и наивен, как маргаритка. Из таких бабы веревки вьют. Налей-ка еще по одной. Думаешь, почему именно с тобой твоя бывшая жена… (Его голос удаляется.)

УЧИТЕЛЬ. «На свете счастья нет, но есть покой и воля», «Над седой равниной моря гордо веет буревестник, какой-то там молнии подобный».

ОН. Что ж… раз так, я, пожалуй, побегу… (Пауза.) Ты что-то сказала?

ОНА. Подожди…

ПИОНЕРВОЖАТАЯ. На зарядку становись! Евдокимова, ты опять бегаешь за мальчиками. Зачем ты хочешь играть с Васей и Петей в казаки-разбойники? Все девочки как девочки, вот классики расчертили. Гляди, Евдокимова, мальчишницей станешь.

ОНА. Я хочу сказать – иди, только дай мне сигарету.

ОН. Ты же не куришь.

ОНА. Мало ли чего я обычно не делаю!

ЛЕНЯ. Так, начались упреки… Дальше все известно. Тебе сколько лет, старик? Упреки, сцены, выяснения отношений. Есть, знаешь, такие идиоты, они и в нашем с тобой возрасте относятся к женщинам серьезно. А в жизни столько важного и нужного! Работа, друзья и… В общем, работа и друзья. Разве мало?

ОН. Я позвоню тебе, вот так договоримся?

ОНА. Я не знаю, буду ли я в городе.

ОН. Ночью пели птицы. Видимо, для них это было уже утро.

ОНА. Ночью пели птицы, и летели куда-то по делу бабочки, и переползали откуда-то куда-то жуки… Я не могу сказать – я тебя люблю. Я уже никому и никогда не могу этого сказать, даже когда это вдруг имеет смысл.

ОН. Знаешь что?

ОНА. Да?

ОН. Я тоже выкурю сигарету.

ОНА. Ты же тоже не куришь.

ЛЕНЯ. Смешной ты парень, старик… Я с восьмого класса за тобой наблюдаю. Курить ты не любишь, пьешь через силу, с женщинами просто наивен. Думаешь, им это нравится? Окунь ловится на мотыля, а щука на блесну, ты, главное, говори тише, рыбалка важнее всего, рыбалка и два друга. Так ты знаешь, вообще, что бабам нравится на самом деле?!

УЧИТЕЛЬ. Неизбывное страдание отражалось на ее лице, и от этого оно делалось прекрасным. Ненасытимое, если так можно выразиться, страдание. «Алеко, забудь мечтания свои».

ОНА. Я подумала – и знаешь что? Вообще, больше мне лучше не звони. Что такого случилось, подумаешь, чтоб теперь ты мне звонил?

ПИОНЕРВОЖАТАЯ (одобрительно). «У советских собственная гордость». Равнение на знамя! Евдокимовой торжественно прикалывают пионерский значок и вяжут галстук! Ура!

ОН (сквозь музыку). Какой у нее профиль. Это, кажется, так и называется – тонкий профиль. Кажется, это и называется – любовь. Когда надо уйти и это невозможно. Но я сейчас уйду, и это будет к лучшему, к гораздо-гораздо лучшему.

ЛЕНЯ. Ты же знаешь себя, старик. Ты ж раскисаешь, если женщину жалко. Тут мать с отцом недавно умерли, и бывший муж-подонок квартиру разменял, и скромность, и одиночество, и тонкий профиль, и прядь на щеке. И вот тебе уже хочется остаться в этой комнате и носить ей кофе в постель. Думаешь, это бабам нужно? Выпьем еще по одной, и тогда я шепну тебе, что им на самом деле нужно.

ПОДРУГА. Я скажу тебе как женщина женщине. Никогда – слышишь, никогда не поворачивайся к мужчине в профиль. Это твой самый невыгодный ракурс. Что-то слабое, жалкое, овечье. Лежачего бьют!

ОН. Ну, я пошел. (Пауза. С надеждой.) У тебя плохое настроение?

ОНА. Все нормально.

ОН. Но ты что-то напеваешь. Ты напеваешь или насвистываешь, когда у тебя плохое настроение.

ОНА (иронически). Какая наблюдательность. (Пауза.) Вот ты и ушел. (Пауза.) Привязалась какая-то музыка… Где-то услышала. По радио? Такую музыку не передают по радио. Ненавижу радио. Надо включить радио… Чтобы не было тишины…

ЛЕНЯ. Глупо, старик… Зачем ты вернулся? Зачем сам чуть не заплакал, увидев, что и она плачет? А целовать руки женщине – это пошлость. Ты еще на колени встань перед ней. Боже! Лучше б я этого не видел.

ПОДРУГА. Это просто никуда. Говорить мужчине, что ты без него жить не можешь, – хуже чем матом ругаться. Ты еще, моя дорогая, в любви ему поклянись, в вечной! Что? Уже? Очнись, это же мужчина! Он ограбит, зарежет, закопает и еще на могилке спляшет! Тебе все бабы подтвердят! Нет, лучше отвернуться. Все равно они врубили на мощность эту проклятую музыку и нас не слышат.

УЧИТЕЛЬ. «Нет повести печальнее на свете», а «красота – это страшная сила». «Любовь – не вздохи на скамейке», вообще никто ничего не читал и думают, что Лиза из «Пиковой дамы» утопилась в пруду, как в опере. А эти двое пьют кофе в постели как ни в чем не бывало.

ПИОНЕРВОЖАТАЯ. Каждый октябренок должен затвердить торжественную клятву будущего пионера. Знаете как? Чтоб во сне вас разбудить если, и вы сразу, быстро, четко? Я, юный пионер Советского Союза, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю! Обещаю! Обещаю!

ОН. Какой замечательный кофе! Лучший кофе в моей жизни.

ОНА. Утренний кофе в постели, вдвоем, ты и я.

АЛЕКСАНДР О-В, корнет С-го гусарского полка.

АННА В-СКАЯ, актриса провинциального театра.

АНТОН ФЕДОРОВИЧ КАСТЕЛЛИ, пристав следственных дел в отставке.

ЛУКЕРЬЯ, кухарка.

Действие происходит в Париже в 1927 году и в России, в уездном городе С., в апреле 1914 года.

КАСТЕЛЛИ. Ну и город! Что за город! Верно говорят: плохо здесь человеку. Темный, грязный, низменный город. Низменный в обычаях своих, и тесно душе, хотя, пожалуйста, широкие площади, и проспекты, и толпы спешащих людей, и фонари с электрическим освещением. Были же – были! И газовые фонари, и керосиновые с фонарщиками, и теплый золотистый дрожащий свет, кому это мешало? А голуби! Одни эти грязные хохластые голуби чего стоят, гаже птицы нету в природе, и чего они здесь летают еще, на что надеются? Раньше я и внимания не обращал на голубей. Раньше. Но в этом городе голубь расплодился до чрезвычайности.

А у нас в Москве в двенадцатом году француз ворону ел! Варил и ел! Да-с!

А какие здесь лица. Вечером, при этом самом электрическом свете. Когда и сам порок глядит весело, не гадко, и теряются морщины, и на утро отложены заботы… Даже вечером – какие здесь лица! Господи, хоть одно, одно бы лицо, одни бы глаза, из тех, что когда-то! Диоген вздел на шест фонарь и ходил: ищу, мол, человека. Сюда бы, сюда его. Сюда бы Диогена.

И думают они вот что: столица, мол, мира, всемирная, мол, столица вкуса и образованности. И не только сами, пошлые, так думают. Сидит наш обыватель где-нибудь в Белеве и Жиздре и тоже так полагает. Внушили и этому бедному обывателю: всемирная столица, а вы там второй сорт. Видел бы несчастный! Знал бы он! Узнал бы этих людей. Что музеи и театры, когда здесь у каждого ровно три мысли: две об деньгах, как бы их еще заработать, и одна мысль неприличная. Музеи! Ну и что музеи?

Грязный город. Обожаю здесь бросать разные бумажки. Пачкать этот проклятый город. Нет уж, верно говорят: гаже Парижа – только Рим. Верно говорит кто побывал, кому пришлось.

ЛУКЕРЬЯ (пронзительно). Кес-ке ву фет, мосье? Дан ле буа де Булонь! Дан ле буа де Булонь!

КАСТЕЛЛИ (не реагируя). Как я ненавижу этот французский язык. Одно это носовое подвыванье, это щебетанье противуестественное. А ведь учил когда-то французский, сперва мадам за ним ходила, потом ее мосье сменил, все это было, было, в Петергофе при Александре Николаевиче светлой памяти. И потом еще в правоведческом гордился, что парижский прононс.

Я ненавижу французский язык, я его забываю. Чем дольше я здесь живу, тем больше я его забываю.

ЛУКЕРЬЯ (читает вслух на чисто русском, с простонародным выговором, языке). Антон Федорович Кастелли, пристав следственных дел в отставке… Адрес в Париже – рю де Шассе…

Антон Федорович Кастелли! Старый муж, грозный муж!

КОРНЕТ (кричит). Степан! Степан!

Кто здесь?

ЛУКЕРЬЯ (усмехаясь). Кому же и быть-то.

КОРНЕТ. Это ты, Лукерья. Только, знаешь, не рассказывай ты мне ничего-ничего, что вчера происходило. Я и сам уже все понимаю понемножку.

ЛУКЕРЬЯ. Дело известное.

КОРНЕТ. Нет, но чтобы я еще когда… Степан! Где же это он прохлаждается!

ЛУКЕРЬЯ (хладнокровно). Степан в беспамятстве лежит. Чай, тоже человек, не животная, рассуждать может. Вы вчерась ему всю личность попортили.

КОРНЕТ. Я? Этого не может быть. Я, Лукерья, рукоприкладством не занимаюсь. Я, Лукерья, графу Толстому в Ясную Поляну писал. Собирался написать. Но граф умер. Но я толстовец в душе. И чтобы я, нижнего чина по лицу, как крепостник и бурбон… По лицу!

ЛУКЕРЬЯ. Шашкой зарубить пытались. А Степан все же тоже человек, в ем душа.

КОРНЕТ. Шашкой?

Шашкой! Шашка-то моя где? И ты-то как здесь, Лукерья, так рано. А? У тебя – письмо? Шашка моя, шашка. Именное, предками в боях прославленное гусарское оружие.

Отняли! Я под арестом! О позор, позор!

ЛУКЕРЬЯ. Потому как на сей раз, вечор вы, ваше благородие, с их благородием ротмистром Елиным…

КОРНЕТ. Я же говорил – не рассказывай мне ничего-ничего, потом. Сейчас письмо давай.

Ты ведь с письмом, а то зачем ты здесь в такой час?

ЛУКЕРЬЯ. Нет письма!

КОРНЕТ (тупо). Нет письма? Ты не шути так.

ЛУКЕРЬЯ. Нет письма, и больше никогда не будет.

КОРНЕТ. Больше никогда? Как это – больше никогда? Так бывает?

ЛУКЕРЬЯ (торжественно). Поскольку вы вчерась, в безобразном виде за кулисы вломившись, револьверт свой, барышню ухвативши за шиньон…

КОРНЕТ. Не рассказывай!

ЛУКЕРЬЯ. Или же, мол, тварь, будь навек со мною и без подлостев, или пади прямо здесь от моей руки, несчастная. И шиньон весь истреплен, опять расходы. А антрепенер Кумиров-Бельведерский со страху в суфлерскую будку залез.

КОРНЕТ. Быть того не может.

ЛУКЕРЬЯ. Есть свидетели, антрепенер Кумиров-Бельведерский из суфлерской будки все-все видел, все-все слышал.

КОРНЕТ. Чтоб я ей угрожал! Ты пойми, Лукерья, – ей!

ЛУКЕРЬЯ. Свидетели есть, вот Кумиров-Бельведерский.

КОРНЕТ. Лукерья, милая Лукерья… Тому, что здесь… в этой груди… нет свидетелей, так и запомни.

(Вдруг мрачно.) Не уходи. Уж рассказывай все. Где она теперь, с кем.

ЛУКЕРЬЯ. Так вы же сами – мол, ничего не говори, пока в себя не приду. А барышня в нынешний час с генералом Пытавиным на тройке катается.

КОРНЕТ. Все рассказывай.

ЛУКЕРЬЯ. Да что говорить-то? С елестричеством на оглобельках. Елестрические фонарики сами собой горят, барышня прямо в восторг пришли. Как в Варшаве, мол, барышня в ладошки хлопала даже. И – на тройках.

КОРНЕТ. Револьвер. Где револьвер? Ах да, оружие забрали, все отняли. Ну где тот хотя бы, Лефоше, что Степан купил на мой пари с ротмистром Елиным, тот Лефоше.

ЛУКЕРЬЯ. Степан в беспамятстве лежит. А левольверт энтот Лехоше барышня к себе забрали-с. Когда вас, ваше благородие, вчерась за кулисами вязали да тащили. А барышня еще рассмеялась – таким смехом, будто колокольчик. Таким смехом точно в пиесе «У жизни в лапах» изволят, и студенты всею галеркой аплодисманов пущают, даже изрядно.

КОРНЕТ. Довольно.

Матушка, матушка!

ЛУКЕРЬЯ. Что-с?

Сами велели – все рассказывать, как есть. То, мол, расскажи, то, мол, не говори.

КОРНЕТ. Я вспомнил. Я все вспомнил. Они тащили, она смеялась, это так.

ЛУКЕРЬЯ (вздыхает). А мундир-то парадный как извозился! Как же теперь – на главный-то смотр, при командующих! Уж я Степану каждый раз говорю-говорю: когда его благородие с ротмистром Елиным закусывают, а затем едут барышню разыскивать, – парадного мундира не давать! Шинелку бы серую николаевскую, и дело с концом.

КОРНЕТ. Я вспомнил. Знаешь, вот отдай ей это кольцо, раз так. Пусть… на память… Она заплачет еще, но поздно будет. Так и передай.

ЛУКЕРЬЯ. Да уж сколько раз туда-обратно передадено.

КОРНЕТ. Заплачет, да слишком поздно будет.

ЛУКЕРЬЯ. Так и передам.

КОРНЕТ. Лукерья!

ЛУКЕРЬЯ. Да.

КОРНЕТ. Который час?

ЛУКЕРЬЯ. Шестой. Рано еще. Поскольку вам на ученья нынче не ходить, поскольку ваше благородие под домашним арестом…

КОРНЕТ. Ты-то как здесь, зачем пришла? Ты же с утра пришла, Лукерья, только что?

ЛУКЕРЬЯ. На ученья не ходить, так и поспать вам. Самое милое и благородное дело.

КОРНЕТ (тревожно). Или же вечером? Ты что, опять ночевала здесь, Лукерья? Степан!

ЛУКЕРЬЯ. Степан в беспамятстве лежит, без понятия.

КОРНЕТ. Ты ночевала здесь, Лукерья? Нет-нет, не отвечай. Я же просил – ничего не рассказывать мне про вчерашнее. А ты все-все и рассказала.

Это конец, это конец… Конец – делу венец… Почему венец? Какому делу? Какие глупые эти пословицы. Ничего ничем не кончается, все длится, одно и то же каждый день и повторяется без конца, и ничего, ничего, все сначала. Я не могу больше.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС (нежно, тихо). Александр! Мой Александр!

КОРНЕТ. Ее голос, шум ее платья… Галлюсинации. Я с ума схожу, вот что.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС (ближе). Мое счастье!

АННА. Мой Александр, мое счастье.

КОРНЕТ (с отчаянием). Я так больше не могу. Я гибну.

АННА. Послушай, мы с тобой просто глупы, мы рано отчаялись. Не пугай меня больше так, как вчера.

КОРНЕТ. Никогда. Больше никогда.

АННА. Послушай, представим себе, что прошло три года.

КОРНЕТ. Да, да, это сразу легче.

АННА. Прошло три года, и уже не апрель четырнадцатого, а еще три года прошло. И все-все уладилось. Так ведь может быть?

КОРНЕТ. Так и будет, я знаю, иначе зачем жить.

АННА. Посмотри, какая весна, как весело. А вот прошло время, и ты сдал экзамен в академию, и генерал Пытавин простил тебя, а твоя матушка перестала гневаться, что вот ты плохо служишь и дурно живешь…

КОРНЕТ. Да.

АННА. И вот представь себе – прошло три года, и матушка твоя согласилась на наш брак… Ты написал ей обо мне, как все есть на самом деле, а не что ей насплетничали эти бездарности?

КОРНЕТ. Я напишу. Я уже собираюсь написать.

АННА. И через три года – пятнадцатый год, шестнадцатый, семнадцатый – скажем, весной семнадцатого все будет хорошо. Будет и раньше, но через три года непременно.

КОРНЕТ. Ты простила меня, ты здесь, ты пришла ко мне.

АННА (с гордостью). Я приехала на извозчике. Взгляни в окно – там стоит извозчик. И все, все могут видеть, ротмистр Елин и другие все. Все смотрят, весь, весь город, что я еду к тебе, все рты поразинули.

КОРНЕТ. Ты губишь себя ради меня.

АННА. «Кан мэм пур тужур»… Помнишь наш первый день? Кан мэм пур тужур!

«Любезный кузен наш Алекс, „милый предмет“, как называет тебя ветреная наша кузина Софи, одним словом, опять пишу тебе, не дождавшись ответа, дорогой Сашура. Это, верно, что-то значит, что уж третий месяц ни я, ни Софи, ни матушка, ни наша строгая тетушка – никто не имеет от тебя ни строчки. Не считать же открытку, карт посталь, к матушкину Дню Ангела, за которую, впрочем, она просит поцеловать „нотр тре шер Алекс“. Но к делу. Помнишь ли ты наши планы на это лето? Тут я крепко на тебя рассчитываю, даже ежели ты ради своей живописи окончательно забросил астрономию, которой мы с тобою когда-то собирались посвятить наши молодые жизни. Помнишь ли ты, что и впрямь установлено, что в августе текущего года произойдет полное солнечное затмение, которое будет, видимо, почти исключительно в пределах европейской России! За границей оно уже получило название „русского затмения“. Теперь остается им еще доказать, что есть у нас также и наука, и культурная молодежь, понимающая важность подобного события. Я уже договорился в Петербурге, в Астрономическом обществе, о нашем участии в общих наблюдениях. Такого случая заявить о себе более не будет! Взял ли ты свой отпуск на август, как мы с тобой и говорили? Кузина Софи велела напомнить тебе о фанте, который то ли ты ей проиграл, то ли она тебе, но о чем идет речь, поведать отказывается. Представляю себе!

Весь твой вечно брат Мика».

КАСТЕЛЛИ (задумчиво). Вот еще записка… Тоже была приколота к вороту пеньюара убитой. Кан мэм пур тужур, тем не менее навсегда. Что бы это значило, подобная записка? Что эта несчастная хотела выразить?

КОРНЕТ (отрешенно). Я же показывал.

КАСТЕЛЛИ (холодно). Молодой человек! Призываю вас! Ваша матушка приходила, плакала.

КОРНЕТ. Этого быть не может.

КАСТЕЛЛИ. Приходила, и я никак не мог скрыть от нее… На предварительном заседании ваша бесчувственность произвела на всех крайне тяжелое и серьезное впечатление. Не смог скрыть от нее. Она молила, плакала, а что я мог обещать? При таком нынешнем вашем поведении. Молитесь, говорю, уповайте. Не возбраняется.

КОРНЕТ (вяло). Все же странно… Ваш предшественник… ну тот следователь, молодой, с баками а-ля Рудольф… он хоть сесть мне предлагал… А? Пожалуйста, говорит, курите… А тут вы словно лично на меня, я ж вас первый раз вижу… Впрочем, решительно все равно.

КАСТЕЛЛИ (злобно). Все равно! Все равно! Не лгите – хоть себе самому! Все хватаетесь за что-то, лохмотья байронического плаща, к вам нейдет. Ролю-то разыграли уже! Женщину, молодую, цветущую, пусть отчаянного поведения, но факт! – лишение жизни. Прямо в сердце, рука не дрогнула.

КОРНЕТ (шепотом). Я протестую, отчаянного поведения. Не отчаянного, нет. Мы хотели вместе. Все равно!

КАСТЕЛЛИ (после паузы, перебирая бумаги, официально). Но вы-то живы, а? «Все равно!» А рука-то – себе когда в лоб – дрогнула, а? Себя-то пожалели? А ее?

КОРНЕТ. Я же показывал.

КАСТЕЛЛИ (стучит кулаком по столу). Показывал! Рассказывал! Доказывал! Вы лжете! И будто один всего патрон был, лжете!

(Снова холодно.) Денщик ваш, Степан, при понятых и дворниках объявлял, будто собственноручно, по прямому вашему приказанию, заряжал этот револьвер системы Русский Лефоше. Им же, означенным Степаном, и был в целях подготовки вами убийства и куплен этот револьвер. Вот показания Степана: «Барин его благородие не желал осквернить фамильного своего прославленного оружия сей недостойной кровью презренной особы».

КОРНЕТ (растерянно). Как странно все это… Вот, скажем, презренной. Я не мог так говорить о ней, никогда. Уж это одно и оттого ясно, что все неправда. Тот, с баками, мол, закуривайте, успокаивайтесь… А вы так смотрите на меня… И что Степан, как это? Там был мой пари с ротмистром Елиным, оттого и револьвер… Это любой в полку знает…

КАСТЕЛЛИ (разглядывает его). Сколько в вас росту вершков? Да не отвечайте. Скажем, я выше вас, это видно невооруженным взглядом.

Как вообще с таким вашим ростом – в кавалерию? Как удалось? Протекция? «Какой-нибудь улан гвардейский там подмахнул стишок злодейский»… Кто это написал, знаете?

КОРНЕТ. Я ничего не понимаю.

КАСТЕЛЛИ (отворачиваясь от него). Не знаете. И этого не знаете.

Кан мэм тур тужур – тем не менее навсегда… Про что это? А? Только мне не надо, знаете ли, про вечную и необыкновенную любовь. Это припасите для присяжных, разжалобить, а мне – правду и ничего, кроме правды… Слышите? Довольно с меня! Фантазии разные, догадки… Я знать хочу! Понимаете? Все как есть.

КОРНЕТ (удивленно). Но я вам, кажется, никогда ничего…

КАСТЕЛЛИ. Пьяница-гусар в припадке животной ревности… Уж для ревности-то покойная поводов – хоть отбавляй, а? Пьяный гусар, распутная женщина, животная ревность… Вот голые факты, и ни один Плевако! Ваша матушка ведь уже хлопотала, чтобы защищал сам Плевако?

КОРНЕТ. Мне ничего не нужно – теперь.

КАСТЕЛЛИ. А я ему и говорю: отчего вы считаете, что это загадочное дело? Помилуйте, какие загадки? Пьянство и разврат, покойная вовлекала подследственного в разврат, или он ее вовлекал… Кухарка убитой Лукерья дала на повальном обыске подробные показания о притоне на Новгородской улице, об оргиях убитой с вами – да и не только с вами, об афинских, так сказать, ночах…

КОРНЕТ (спокойно). Только со мной, ежели хотите знать. Я был единственным.

КАСТЕЛЛИ. А генерал Пытавин?

КОРНЕТ. Это всего лишь толки. Там ничего не было.

КАСТЕЛЛИ. И вы верите этому.

КОРНЕТ. Конечно.

Я знаю это. Я был один для нее, как она была одна для меня.

КАСТЕЛЛИ. А вот упомянутая уже кухарка Лукерья показывает, будто находится с вами в связи, неоднократно ночевала у вас на квартире, а в настоящее время беременна от вас. Что наши присяжные скажут на подобный факт? И как теперь быть с вашей довольно неуклюжей версией защиты – мол, не вполне удавшееся двойное самоубийство, от великой и несчастной любви? А? Не угодно ли вам этот финик принять?

КОРНЕТ (с испугом). Лукерья. Но там же Степан… Впрочем, не знаю. Ничего не знаю.

КАСТЕЛЛИ. С ротмистром Елиным знакомство водите?

КОРНЕТ. Конечно. Ну, не дружба, конечно… Хотя, может быть, как раз и дружба? Много времени вместе, каждый день… Пожалуй, дружба. Как ни есть.

КАСТЕЛЛИ. Он знал о ваших отношениях с нею? С означенной убитой Анной В-ской?

КОРНЕТ. Ну да, пожалуй, и дружба. Это так мы только думаем, что и дружба вся впереди, что будет, как в детстве. Знал, да. Он славный, Елин, не хуже никого. Уж не хуже меня.

КАСТЕЛЛИ. Вот из его показания: «Подследственного знаю, и никогда не верил, чтобы такая женщина, как Анна, могла им интересоваться. Достаточно было увидеть их вместе… Он буквально навязывал ей себя, неоднократно угрожая при свидетелях, таких, например, как известный провинциальный антрепренер Кумиров-Бельведерский. А убитая не только не питала к нему никаких чувств, но, по моему мнению, как женщина со вкусом, испытывала к нему даже некоторое отвращение…» Что скажете?

КОРНЕТ. Ничего.

КАСТЕЛЛИ. Почему?

КОРНЕТ. Отказываюсь давать пояснения к этим показаниям.

КАСТЕЛЛИ (вдруг). Что, он тоже с нею? Ротмистр Елин?

КОРНЕТ. Я не понимаю, о чем вы.

КАСТЕЛЛИ. Значит, домогался. Ротмистр Елин тоже домогался. Какая отвратительная женщина.

Что ж вы не возмущаетесь, не кричите, будто ротмистр Елин, ваш друг, по вашим словам, просто завидовал вашему счастью? И какому счастью? А?

А тут еще – он же с нижних чинов в службе, этот Елин… Вся японская кампания… И – мальчишка-корнет, аристократишка, такая семья, и Николаевское училище… А?

КОРНЕТ. Я отказываюсь давать пояснения к показаниям ротмистра Елина.

КАСТЕЛЛИ (перебирая бумаги). Показания ротмистра Елина… Показания провинциального антрепренера Кумирова-Бельведерского… Лукерья-кухарка… Денщик Степан – про револьвер Лефоше… Есть свидетели. Есть, есть свидетели. Свидетели всегда есть, молодой вы человек!

Ну? Что вы молчите? Чем все это пахнет, а? Что же вы молчите – будто вам и впрямь все все равно, будто вы и впрямь ее любили?

КОРНЕТ (нехотя). Много странного… да… очень…

Я был все для нее, она была все для меня, и ничего больше.

Если начать думать, то ничего не понимаешь. И как объяснить? Вы говорите – записки. Я сам не понимаю, почему такие записки. Вот глядите. Я эту – потом, когда она лежать осталась – отколол от ее ворота. Она намеренно так – все написать и приколоть записки на грудь, мол, для человечества. Она специально так хотела, все написать. Когда человечество обнаружит наши тела и все всё поймут…

Почему, когда все рассказываешь, как оно было, получается совершенно нелепо и неправдоподобно.

КАСТЕЛЛИ (изменившимся голосом). Ее почерк.

КОРНЕТ. Ну да, ее почерк, я сам видел, как она писала. Я был с нею. Я еще тогда вскользь подумал: о чем это она?

КАСТЕЛЛИ (читает вслух, медленно). «Боже мой, Матерь Божья, этот человек снова заманил меня в ловушку, уже второй раз. Выхода нет. „Старый муж, грозный муж…“»

КОРНЕТ. Видите? И никто не понимает. Я не понимаю, какая ловушка, она сама умоляла, что единственный выход, чтоб нам не расставаться никогда. Матушка, напротив, твердит все, будто меня опутали, затянули в сеть, будто это меня в ловушку… Она никогда не понимает!

Она, конечно, замечательная женщина, моя матушка. «А главное – поди-ка послужи!», служба Отечеству, шесть поколений военных… Не баловали меня, нет, никогда, таковы принсипы. И в этот полк, а не как кузена Мику – в лейб-гвардию. Матушка замечательная женщина.

КАСТЕЛЛИ. Старый муж, грозный муж – кто же это?

КОРНЕТ. Какая-нибудь роль из пиесы.

Вот, я знаю, – вы сейчас невесть что решите, будете искать еще кого-то. А никого не было. Еще какого-нибудь «мужа», неизвестно чьего, приплетете. Вы же все буквально, и еще все записываете потом, а все не так, никто не знает.

КАСТЕЛЛИ. «Этот человек заманил меня в ловушку, уже второй раз…» Был и первый, вот что получается!

КОРНЕТ. Я был ее муж. Никого больше и быть не могло. Не верьте, если вам скажут. Все это обывательские толки, генерал Пытавин и другие. Не верьте обывательским толкам.

КАСТЕЛЛИ. Старый муж, грозный муж, так издевательски. Вот как. Старый муж.

КОРНЕТ. Как все было, я показывал неоднократно. Это я застрелил из револьвера системы Русский Лефоше артистку Анну В-скую. Застрелил по ее собственной и самой горячей просьбе, перед тем как застрелиться самому… Ибо судьба наша ничем иным разрешиться не могла. Любовь наша, взаимная, разделенная любовь, становилась все безысходней. Матушка моя отказала в разрешении на брак с нею…

КАСТЕЛЛИ (поднимает голову). Можно подумать, вы его и впрямь исправили, это разрешение?

КОРНЕТ. Мы хотели уехать в Париж. Снять мундир. Ей бросить сцену. Я ведь живописи учился, собирался учиться. Матушка говорит – шесть поколений военных, честь мундира, все герои, родословная, ордена и победы. Но сейчас уже ясно всем, что войны не будет и что в нем, в мундире, когда новое искусство и Париж? Я бы писал ее маслом, сангиной бы рисовал. Я когда сюда в полк получил назначение, я целый ящик привез сангины… Но мы так и не уехали в Париж. Не знаю почему. И все шло. Дурной конец – это когда ничего ничем не кончается, сказала она. Я всегда делал все, как она хотела, все, все. Я обнял ее одной рукой. Револьвер был действительно Русский Лефоше, очень скверный, куплен на пари на толкучем рынке моим Степаном. Уж этот Степан, глупое животное, такой скверный револьвер? И как этот револьвер вообще оказался на нашей той квартире, на Новгородской, если она клялась, будто выбросила его! Револьвер стоял на «сюр» – безопасно. Я поцеловал ее еще раз и переставил на «фе», на огонь…

КАСТЕЛЛИ (кричит). Замолчите? Я знаю французский порядочно, замолчите?

КАСТЕЛЛИ (брезгливо). Нету в мире глупее и пустее народа, чем здешние французы. Разве что немцы, итальянцы, англичане и турки!

ЛУКЕРЬЯ (сияя). Ля мейор кюизин рюсс иси, мсье. Шер мсье, дэ «битки» а-ля казак, дю «боршш» натюрель…

КАСТЕЛЛИ. Что смотришь! Я сам по матери немец, по одной бабке француз, в Петергофе родился. Уж я знаю, что говорю.

Турки – бестии тонкие. Вот в двадцать втором, в Константинополе… Ты была в Константинополе?

ЛУКЕРЬЯ (сокрушенно). Кес-ке ву дит, месье.

КАСТЕЛЛИ. Была, значит, как и мы все. И Крым и Рим повидали, как говорится. Знаешь, о чем я. Хитрые бестии продувные, и это же наш, наш Константинополь! Наш исконный город. Наши князья еще в десятом веке… «Твой щит на вратах Цареграда»… Знаешь, о чем это? Царьгород! Понимаешь, наш Царьгород! Все профукали, а тебе и невдомек!

ЛУКЕРЬЯ. Ле мейор солианка э боршш, шер месье.

КАСТЕЛЛИ. Я зачем с тобой связался? Зачем с лестницы не спустил? Я же здесь ни с кем, вор на воре и подлецы. А тебя – сделал вид, что узнал, чтоб с тобою, дура, разговаривать, а ты и не помнишь ничего, незадача.

ЛУКЕРЬЯ. Только у нас настоящая русская масленица – блины, шашлык, битки а-ля казак.

КАСТЕЛЛИ. Договорились! Масленица – с битками! Каково? Это же мясопустная неделя, дурища ты беспамятная! И мясная пища возбраняется, а подходит только сырная да рыбная! Так вы все здесь позабудете, и что тогда?

Помню ту весну. Снег уже начинает таять, уже необратимо, уже весна… И брызги из-под лошадиных копыт, и лихача помню с первыми в городе фонариками на оглоблях… Помню платье, оно как-то особенно шуршало. А шубка всегда нараспашку, потому что – вечно спешка, всюду опаздывать, все впопыхах… Но платье я помню. Особенный шелк такой… Грогроновое черное платье. Когда женщина в таком платье, то руки ее и плечи точно живой мрамор.

ЛУКЕРЬЯ. И вовсе даже не грогроновое было платье, а гродафриковое. Совсем другая вещь выходит. И вовсе не шуршало оно, а так шумело. И пуговички гранатовые…

КАСТЕЛЛИ. Не гранатовые, а агатовые! Не путай меня! Я все помню! Память у меня профессиональная, я известный юрист! Молчать!

ЛУКЕРЬЯ. Память милое дело. А как Степан в беспамятстве лежал, а тут с дворником повальный обыск снимали. Скажи, мол. Русский Лефоше, что да откуда. Он – кой-как, слова не понять, а вы – и писать губерния, все на бумажечку… Милое дело.

КАСТЕЛЛИ (с тоской). Не путай меня. Не могло быть такое.

ЛУКЕРЬЯ (сладко). Масленитса рюсс исий, мсье. Дэ битки, шашлик…

КАСТЕЛЛИ. Для того ли я тебя в этом темном и тесном городе встретил и не прогнал, как всех, чтобы ты меня путала? Платье – грогроновое. Пуговички – агатовые, глазастые. И кудряшки сзади на шее. И снег из-под копыт. И весна, та весна, все это было, было, не путай меня, было, было.

АННА. Знаешь, Лукерьюшка, как на мне вчера ночью пеньюар загорелся. Я как-то задумалась, а тут от свечи…

ЛУКЕРЬЯ. Вот-с, в лучшем виде. Даром что весь-весь турнюр их благородие вчерась изодрали. Только пуговичек двух недостает. Вчерась утеряли, уж Кумиров-Бельведерский ползал, искал, а нет как нет. В здешней лавке таких глазастых пуговичек и не бывало, чтоб с таким ободком.

АННA. Ну а я, Лукерьюшка, не сегодня-завтра в Париж уеду. Там все. В Париж, в Париж. И пуговички, и все.

ЛУКЕРЬЯ (озабоченно). Весь шиньон попорчен.

АННА. Он как придет сегодня, Лукерья, – я его проучу. Он войдет, вон там станет… А тут я это кольцо, что он мне отдал… Я с великолепным презрением подарю тебе. Мол, тебе в самый раз, Лукерьюшка! Но это только так! Поняла?

ЛУКЕРЬЯ. Чего уж тут не понять.

АННА. Я брошу кольцо на пол – мол, возьми и носи, а ты поднимешь. Мол, спасибо, барышня. Но кольцо потом мне отдашь! Оно мне жизни дороже! Он же, непутевый, для меня все – и брат, и сын, и все, у меня ведь ничего, никого нету. И он так мне верит, Лукерья. Ведь это ничего, что он мне так верит?

ЛУКЕРЬЯ. Все волосы наверх забирать?

АННА. Как всегда, и чтоб вот здесь кудряшки. Отчего бы это, Лукерья, мужчины так любят, когда сзади на шее кудряшки? Отчего это мужчинам нравятся не вполне модные прически? Они любят, когда здесь кудряшки, и один и второй, и оба именно сюда целуют и говорят одинаковое. Это даже удивительно, я так тебе скажу.

ЛУКЕРЬЯ. Шиньон весь, весь попорчен.

АННА. Я хочу только одного. Тебе скажу, но это секрет, и важное! Страшный, стыдный секрет, никому, да? Я хочу остричься, Лукерья. Выстричь челку, и вот здесь, и сзади все остричь, косу, все. Что ты так смотришь? Ну да, да, только синие чулки и стригутся. Я не синий чулок. Хотя – может быть, я мечтала быть синим чулком, ходить одной по улице в любую погоду, служить на телеграфе, строго взглядывать на мужчин… Но я должна носить не вполне модную прическу, чесать, чесать волосы, плести косу, укладывать шиньон наверх, долго, долго.

ЛУКЕРЬЯ. Все, все сделаем, в лучшем виде.

АННА. И все оттого только, что кому-то – и одному и другому – нравится сзади в шею целовать. Как это скучно, Лукерья.

ЛУКЕРЬЯ (напевает).

АННА. Какая песня глупая.

Здесь остричь, а еще челка, и тряхнешь если головой, волосы разлетаются.

ЛУКЕРЬЯ. Барышня, я вам опять больно сделаю, сидите смирно.

АННА. А вот послушай, Лукерья. Есть тут тоже одна барышня, молода, но так много страдала. И вот, к примеру: с рождения она католичка, потом вышла замуж, а еще потом бежала – и другую фамилию. Ном де гер, как в Париже говорят, сценическое имя, она же актрисой стала. Но вот если теперь принять православие, это так делают, и венчаться уже под сценической фамилией? Так Мамонт Дальский поступал. Один раз венчался как Дальский, знаменитый трагик, другой раз как еще кто-то там. И Париж, и никто не узнает.

ЛУКЕРЬЯ (напевает).

АННА. Как приятно с тобой, Лукерья. Милое женское общество. А то все с мужчинами да с мужчинами, все время…

Да если и чтоб жениться? Нет, в самом деле? «При любви, мол, это не имеет никакого значения». Хорошо, ежели не имеет, так можно и повенчаться. Ведь все можно, Лукерья, если захотеть. Это раньше я не знала этого, что все можно, но теперь знаю.

ЛУКЕРЬЯ. Самое милое дело. Но тут ходит еще одна, в прислугах во всю жисть. И не знает, наверное, барышня, уж извините – тяжела или нет!

АННА (смеется). Есть приметы?

ЛУКЕРЬЯ. Есть приметы, есть, но не знает наверное еще. И как она сделала, послушайте, барышня: солдату-денщику сказала – мол, не изволь сомневаться, твой младенчик, и барину, офицеру, также намекнула. Ведь кто их знает? Когда двое, то как же наверное угадать? Правда, барышня? А сама она живет себе в прислугах, ждет, глядит: что-то будет, что-то будет…

Ну, здравствуй, таинственный Сашура! Ленив, что ли, ты стал писать, ну да ладно. Тетушка вот тоже жалуется… впрочем, молчу. Давай о деле. Наше Русское Затмение на все лады растаскивается вездесущими газетами и газетками. Признаюсь, не могу удержаться от какого-то нехорошего чувства, слегка похожего на ревность. Я так давно жду этого дня – 8 августа четырнадцатого года, это мой день, и тут же кричат о нем на любом перекрестке! Подумай, какое событие среди всей нашей жизни. Ведь следующее затмение на нашей территории публика сможет наблюдать только в 1954 году, а что касается двадцать первого века, так полных солнечных затмений в России вообще не будет. Оживление среди образованного общества колоссальное, крупные приготовления среди русских астрономов, которые, можно сказать, впервые снаряжают такое большое число богато оборудованных экспедиций. Есть, пожалуй что, и интерес даже в простом народе, который до сих пор относился к затмениям с некоторым суеверием и страхом. Но, видя эту веселую и энергическую подготовку к Русскому Затмению, невольно начинаешь больше уповать на благодетельную силу прогресса. Помнишь ли ты еще наши вечные споры тогда, в дортуаре Николаевского училища? Кузина Софи, к несчастью, попала под влияние этой несносной кокетки Зизи. Их разговоры невообразимы. Обе, правда же, твердят, что невыразимо любят тебя, и хихикают при этих словах преглупейше, как, впрочем, и следует в их возрасте.

Вечно и всегда твой брат Мика».

АННА (не поворачивая головы, подчеркнуто – Лукерье). Будь внимательна, милая. Не отвлекайся на разные пустяки.

КОРНЕТ. Анна, послушай, я сейчас должен уехать.

АННА. Это очень важно, Лукерья, быть милой, уступчивой и причесанной к лицу – все, что остается такой женщине, как я, которая одна на свете.

КОРНЕТ. Это в последний раз… Думаю, что в последний. Эта, знаешь, невыносимая рутина, этот парадный смотр, шагистика, все эти маневры с воображаемым противником… А потом уже сразу думать о Париже. Я замещаю ротного на этих маневрах, не знаю уж, за что такая честь. Неужели матушка написала генералу Пытавину? Очень ответственный смотр, с их точки зрения. Как все надоело, Анеля, в Париже я буду писать маслом на пленэре и рисовать сангиной твой портрет.

АННА. И прошу не говорить мне «ты», и по какому праву своим ключом, в любое время? Если я так несчастна, значит, со мною можно все? И еще я знаю, что вы вовсе не писали вашей маменьке обо мне.

КОРНЕТ (мрачно). Кумиров-Бельведерский. Вечно Кумиров-Бельведерский.

АННА. Да, есть добрые люди, жалеют меня в моем несчастии. Я же актриса, я полька, и вот я открыто живу с русским офицером! Как мне теперь показаться в Варшаве? Публика освищет меня. Матерь Божья, ты знаешь, чего мне стоило начать независимую жизнь. Ты знаешь, из какого ада удалось мне вырваться, что я пережила.

КОРНЕТ. Не рассказывай мне ничего, не надо.

АННА. Честь мундира! Вечно я слышу этот бред про какую-то честь какого-то мундира, смешно, уже двадцатый век, слава Богу! Конечно, это важнее, чем моя честь. Или вы полагаете, будто у меня нет чести? Вы тоже так полагаете, вы?

КОРНЕТ. Анна, ты для меня больше, чем жизнь.

АННА. Ну так напишите матушке обо мне?

КОРНЕТ. Я собираюсь. Я напишу. Я выйду в отставку. В сущности, я мечтаю снять этот проклятый мундир.

АННА. Нет, тот первый купил меня по дешевке, за три копейки. Я была сирота, маменька бросила нас, папеньку должны были судить – за растрату казенных денег, а он не совершал – но папенька застрелился… Я осталась одна… И тогда…

КОРНЕТ. Не надо, не говори.

АННА. И вот теперь, когда «то» все покончено… А «то» совсем, совсем покончено! Теперь ты, и тоже я досталась тебе просто так, за три копейки, тебе бы – как и тому – никогда бы не досталось такой женщины, если б не злая моя судьба…

КОРНЕТ. Послушай, не говори так. Я убью тебя и себя.

Послушай… Но если я все сделаю… Ты не будешь больше откладывать под разными предлогами нашего отъезда?

АННА. Матерь Божья, умереть, уснуть… и видеть сны…

Но ты опоздаешь на свой этот смотр. Говорят, будет командующий… Представляю себе, как ты будешь живописен – в белоснежном мундире, на твоем гнедом Ятагане. Ты будешь лучше всех, и генерал Пытавин напишет твоей матушке, что ты исправляешься… Мы все решим… В Париж, ты да я… Там же – искусство! Новое искусство! Гори оно все здесь ясным огнем!

КОРНЕТ (смотрит на нее испытующе). Что в этом кофейнике? Лукерья кофе сварила?

АННА. Ты опоздаешь, иди. Иди.

КОРНЕТ. Я никуда не пойду.

АННА. О, ты всегда так говоришь. Вы всегда так говорите.

КОРНЕТ (стоит в раздумье, потом хватает кофейник и выливает на свой белоснежный мундир). Я остаюсь. Кан мэм пур тужур.

ЛУКЕРЬЯ (шепотом). Барышня! Барышня! А кольцо! Кольцо оземь бросить забыли! С торжественным видом! Кольцо-то на этот раз и позабыли! Барышня, а барышня.

КОРНЕТ. Итак, решено.

АННА. Все решено, и я не жалею. Мы будем счастливы.

КОРНЕТ. Там сейчас выставка двух Салонов. В Париже. И Ренуар с Дега, наши здешние полубоги, идолы, там безнадежно устарели. Там, знаешь, совсем новое искусство: черточки да точечки, и это потрясает. Это такое веяние. Новое, новое искусство, новая, новая жизнь.

АННА. Если бы папенька тогда не застрелился… Я совсем юная была, но я все-все понимала. Я однажды убежала из дому, и десять свечек в разных церквах поставила. Избавь и помилуй, отведи. А никто не отвел и не избавил, и вот. Я больше не молилась с тех пор.

КОРНЕТ. А еще они там, в Париже, отложив мольберты и кисти, нюхают кокаин и эфир.

АННА. Ночной зефир струит эфир. Не помню, чьи это стихи.

КОРНЕТ. Значит, все решено окончательно. Я матушке собираюсь написать, чтоб ее подготовить.

АННА. У меня есть флакон с эфиром.

КОРНЕТ. И рапорт об отставке.

АННА. Мы тоже можем понюхать эфира.

КОРНЕТ. Ты должна мне наконец отдать паспорт и другие свидетельства, чтобы венчаться. Ты же хочешь венчаться?

АННА (смеется). Вот! Я и понюхала эфира? А ты? Нам хорошо. Но сейчас будет еще лучше.

КОРНЕТ. Просто решено – бросить все и в Париж, решено на этот раз окончательно, от этого так хорошо.

АННА. Сейчас, сейчас подействует, все начнется. Искусственные эдемы. Говорят, их декадент, Боделер известный, нюхал эфир, кокаин, курил в чаду вдохновенья гашиш, опиум.

КОРНЕТ. Ротмистр Елин тоже рассказывал, он все-все делал. В Японскую-то кампанию, на сопках Маньчжурии. Он таков, ротмистр Елин. Я скоро никогда не увижу ротмистра Елина.

АННА. Сейчас, сейчас начнется. Под крышами Парижа они тоже предаются роскошным порокам и бросают вызов судьбе. И мы здесь так же. Сейчас, скоро все подействует, будут красочные галлюсинации.

(Внезапно.) А вы знаете ли, сколько мне лет? Мне уже двадцать шесть.

КОРНЕТ (мрачно). Так что же?

АННА. А тебе говорила, будто двадцать.

Почему, почему ты не спрашиваешь меня ни о чем.

КОРНЕТ. Начинает действовать! Новое, новое искусство, новая живопись, все, все новое.

АННА (тихо). А я вижу. Я почему-то вижу дом, в нем много комнат, в этом доме. Много мебели – ее натирают воском и полируют тряпочкой. Паркетные полы тоже трут воском. Ко всем праздникам надобно позвать баб и заставить вымыть полы.

КОРНЕТ (тоже в забытьи, чуть не плача). Матушка, милая, ненаглядная матушка! Я так давно не писал тебе. Но я собираюсь написать. Я не живу, матушка, я только собираюсь.

АННА (возбужденно). В комнатах шкапы, много шкапов. У хорошей хозяйки, ежели дом хорошего тона, – это главное, хороший тон, – ей все известно, какой ящик или ящичек в котором шкапу что содержит, и все это записано в особливую книжицу…

КОРНЕТ. Матушка, я гибну. Двадцать два года, а ничего не сделано для бессмертия, слова великого Шиллера. Я ничего не читаю, матушка, закладка в моей книжке – это все тот же плохой французский роман в дурном переводе – закладка совсем засалилась! Прапрадед мой, генерал-аншеф Кручина-Орлов, бил турок с Румянцевым-Задунайским, дед мой потерял левую кисть под Аустерлицем… Отец мой в свои двадцать два года получил первый орден под Севастополем… Мне все это снится каждую ночь, матушка! Матушка, я гибну. Только и хорошего у меня, что слава первого пьяницы, дебошира во всем городе…

АННА (с нарастающим ужасом). А вот и гостиная. Окна выходят на восток, и оттого в домах хорошего тона в таких гостиных пьют чай в точно назначенное время. Чем точнее назначено время, тем лучше тон в этом доме…

КОРНЕТ. Матушка, милая матушка! Уже ничего не поделаешь. Носится в голове какой-то чудесный мотив, который я ухватить никак не могу. Судьба моя уже свершилась. Кто так решил, где, зачем, не знаю. Но все кончено, я так чувствую.

АННА (кричит истерически). Ключ от шкапа с вареньем! Ключ от ледника! От сундука с сахарными головами! Уберите! Стучат башмаки! Стучат башмаки, это самовар несет кухарка, ровно в шесть утра, ровно в шесть утра, каждый день, каждый день!

КАСТЕЛЛИ. Не так, милая Анета. Хороший тон не требует, чтобы чашка до краев. Еще раз.

И это движение недостаточно у вас грациозно. А именно грация, милая, невинная грациозность – главное в обаянии домашнего очага.

Мне тоже жаль вашего злосчастного отца. Но это был единственный выход. Он нашел его, как дворянин. В таких случаях общество соглашается на многое закрыть глаза и отнестись со снисхождением к наследникам растратчика.

Но, Анета, я, естественно, отказался от наследства за вас, моя дорогая. Анета, так не рыдают женщины из высшего общества. Вы носите мое имя, и отрадно, что отец ваш все же успел благословить наш брак…

ЛУКЕРЬЯ. Барышня все не высыпается. Мыслимое ли дело, спозаранку барышне чай пить…

КАСТЕЛЛИ. Лукерья, твоя барышня теперь не барышня. Она светская дама, хозяйка большого дома, будущая мать семейства. У нас будет много детей, Анета. У нас будут красивые дети.

Анета, я ума не приложу, каким образом он раздобыл оружие. Если бы знать? Он же сидел себе все один в угловой комнате и к нему никого… Да он сам никого не принимал, пока идет следствие. Бедный папенька – я теперь по праву так зову его.

Но для наших детей так будет лучше, Анета. Если бы вы знали, душенька моя, то, что я знаю, по долгу моей профессии! Растраты и хищения, скандальные истории, скабрезные анекдоты… И это в лучших семействах! Нет, что-то происходит. И хотя я не верю, что в ближайшие десятилетия возможна война, все же – разразись она – это очистило бы нравы. Я твердо убежден – сперва в каждом семействе хозяйка запускает свои обязанности, потом кухарка перестает вовремя подавать чай, а там, и гляди, революция, которой сейчас так модно всех пугать.

Это все для него, для нашего будущего сына. Мы должны – ради него – стереть всякую тень скандала и сомнения с его имени. В наше время любая, самая блестящая карьера возможна. Ежели наш сын родится уже через год, то в двадцать первом году его состояние, упроченное нашими трудами, станет значительным. Думаю, что годам к тридцати – это будет тысяча девятьсот тридцать девятый – он уже будет действительный статский советник, и это как минимум. А в тридцать выгодно женат, как сказал поэт…

АННА (сидит неподвижно, затем снимает с пояса ключи, смотрит на них). Ключ от сундука с сахарными головами… от ящика с пеньковыми веревками… с сальными огарками…

Уберите! Уберите! Ненавижу!

КОРНЕТ (дернувшись). Степан! Степан!

Снова где-то прохлаждается, глупое животное…

Кто здесь?

Степан!

ЛУКЕРЬЯ. Я уж щец холодненьких вам загодя, чтобы освежиться уж после вчерашнего-то.

КОРНЕТ. Отчего, Лукерья, мне люди не служат, как следует, как у других, вот у ротмистра Елина? Третий денщик уже меняется, и что же?

ЛУКЕРЬЯ. Степан в беспамятстве лежит. Вы ему вчерась…

КОРНЕТ (прерывает ее). Давай своих глупых щец!

(Мрачно.) Ты никак их вчера еще сготовила? Да? Ночевала ты здесь, Лукерья? А? Может ли быть такое?

ЛУКЕРЬЯ. Все как всегда-с, не извольте тревожиться.

А Степан что же – в нем тоже душа. Что же и Степан.

КОРНЕТ. Что ты молчишь. А?

ЛУКЕРЬЯ. Вовсе я даже не молчу.

Вот несчастье – мундир-то, мундир-то! Я уж вчерась его и щелоком и вальками била. И скипидаром и зеленым уксусом – чтоб от кофея-то пятна. Помогает, как известно. Новый мундир придется теперь. Ну, неделю еще вам никакой мундир не нужен.

КОРНЕТ (машинально). Я опять под арестом. О позор, позор. Оружие отняли. Именное, в боях прославленное гусарское оружие.

ЛУКЕРЬЯ. У барышни еще другое, левольверт Лехоше ваш спрятан. Боится барышня, чтоб во хмелю ошибкой вы себя не повредили.

КОРНЕТ. Где она? Милая, милая Лукерья. Ты про вчерашнее ничего мне не рассказывай, я и так догадываюсь. Ты одно мне скажи – она где? С нею ничего не случилось?

ЛУКЕРЬЯ. Барышня дома не ночевали-с.

КОРНЕТ. Ну да, да. Мы же, Лукерьюшка, уж совсем в Париж собрались.

Я же в отставку выхожу, Лукерья, Анеля сцену бросает… Я, говорит, привезу тебе все мои документы…

ЛУКЕРЬЯ. Неделя вам под арестом. За неделю мундир можно новый. Вот Степанов кум сошьет.

КОРНЕТ. Не ночевала дома, ну и что такого. У подруги какой-нибудь. У нее нет подруг, ну да все равно. Что ж теперь, я купчишка, дебоширить с горя, следить за ней, когда ревность унижает человеческую личность. Я читал. Спенсера и Ницше собирался читать… Ну да ладно. Что ж теперь – оскорблять ее, револьвером у ней перед носом размахивать, грозить, точно в дурной пьесе? Как это – «У жизни в лапах». Глупость неописуемая!

ЛУКЕРЬЯ. Степанов кум недорого сошьет, чтоб к следующему смотру. Поспешить надо. Погодите, вот очнется Степан. Вы же ему вчерась…

КОРНЕТ. Это ротмистр Елин – ежели, мол, она не ночевала с тобою, значит, ночевала в другом месте. Но ведь есть женщины и женщины? Лишь бы с нею ничего не случилось. С нею же, Лукерья, ничего не случилось?

ЛУКЕРЬЯ. Сукна белоснежного на мундир можно нынче же в лавке набрать.

КОРНЕТ. Она же такая неосторожная, Лукерья! Такая беспечная! Ты же знаешь. Это просто ужас, какая она неосторожная. То на днях лихач сани чуть не опрокинул. То вот пеньюар на ней горел, занялся от свечки, каково это?

ЛУКЕРЬЯ. Лучшее сукно французское, трепшатель-с, с глянцем и ворсом, по чести для мундира.

КОРНЕТ (вяло). Какое еще глупое сукно, какой Степанов кум, ежели наконец Париж и свобода. Я, Лукерья, еще сангины купил, на всякий случай. Вдруг в Париже, знаешь ли, нету сангины. А если она думает, что вот я матушке до сих пор не написал… так я напишу! Я собираюсь написать! Ты знаешь, что такое сангина, Лукерья?

ЛУКЕРЬЯ. Мне тут, барин, сон приснился.

КОРНЕТ. Ну а ежели и не написал? Я напишу. Но разве все в этом? Разве она не знает, не знает всего тут, во мне? Она жена мне навеки веков, и что тут, венчаться не венчаться, писать матушке, это подробности, Лукерья! Случайные подробности!

ЛУКЕРЬЯ (значительно). …Вещий сон, на пятницу.

КОРНЕТ. Подробности, да, и вот еще письма анонимные. Я их и не читаю! Начал читать одно, да и бросил – неинтересно. Что я теперь должен – «умри, несчастная» и другие пошлости? Я свободный человек! Она мне сказала – я все улажу… Мол, корнет, весь город смеется над вами, вы погубили свою жизнь, а артистка Анна В-ская живет с каким-то неизвестным… Я же знаю, что этого быть не может. И слово какое глупое – живет! О чем это?

Ты скажи ей, Лукерьюшка, я буду ее ждать там, на Новгородской… Если она вдруг не придет… если она не придет…

ЛУКЕРЬЯ. Сон, будто бы мы с вами, барин, вместе яйца покупаем.

КОРНЕТ (тупо). Яйца?

ЛУКЕРЬЯ (сияя улыбкой). К чему бы это? У чухонки нашей, у молочницы, где я завсегда… Ну а тут вместе, вместе, яйца белые такие, крупные, в корзину выкладываем, вы, барин, и я? К чему бы, барин, такой сон?

КОРНЕТ (упавшим голосом). Если она не придет как можно скорей, то будет поздно… поздно…

ЛУКЕРЬЯ. И так и ломает меня теперича, барин, здесь и здесь, с некоторых пор… Уж извините, что к вам да с такими подлостями, да к кому же? Ломает всю-всю, и вот с утра, скажем, самовар мне надо, а мне неможно-неможно… Есть приметы, есть.

КАСТЕЛЛИ (с обычной холодностью). Ужасное падение нравов. Не знаю, чем это может кончиться. Вы что-то хотите сказать мне, Анета?

Как говорят французы – мудрая все же, культурная нация: в каждом замке – свои скелеты, шак шато а сэ скелетон. Но скандалезность нынешнего времени у нас превосходит всякое вероятие. Что ни девушка – то будущая камелия, что ни молодой человек – так и глядит прямо в бубновые валеты!

АННА (тихо, неловко). Антон Федорович…

КАСТЕЛЛИ (холодно). Кес ке ву дит, шер Анет?

Ескюзе муа, я не слышу. Париж? Вы что-то говорите о Париже?

Не надо забывать, там древняя история, просвещение, культура, иные традиции! Там уже «Песнь о Роланде» была, рыцарство, а здесь еще все на деревьях сидели, среди пчел!

Бортничество, да. Кий, Щек и Херив, что-то такое помню, и сестра их Лыбедь. Да, да. Твой щит на вратах Цареграда. Да, да.

(С неудовольствием.) Вы громче говорите, Анна. Опять Париж? Кто-то собрался в Париж?

Кто же это собрался в Париж?

Да, так о чем я? Мы как-то отвлеклись. Бубновый валет, да, нынешние молодые люди, вот не угодно ли недавний случай, совсем недавний. Мне генерал Пытавин вчера рассказывал. Какой-то офицерик чуть весь строй не сорвал, это при командующих-то! Ему там что-то поручили, чтоб хоть как-то по службе продвинуть нерадивца – там тетушки какие-то просили, матушки, – а он возьми и не явись, на главный-то смотр! Каково? Кофеем, говорит, залил парадный мундир, а время уже вышло все.

(Мягко.) Вы что-то нынче не в духе, Анета. К вам нейдет.

Женщина вашего положения должна быть всегда в духе, это все, что ей остается. Так о чем это я? Да, всегда в духе, оставьте слезы и серьезные мысли матерям семейств. Каждый сверчок знай свой шесток, и на этом, в сущности, стоит мировая гармония. Порядок вещей не должен нарушаться. Так о чем это я? Нить разговора.

АННА (тихо, бессвязно). Антон Федорович… Я… я должна…

КАСТЕЛЛИ (ласково). Должны? Вам еще денег нужно? Что ж, я не прочь. Это всегда можно.

Не явился, кофеем залил, позорная история. А потом от этого российская армия войну проиграет, и никто не поймет почему. Войны, конечно же, не будет, но, а если, в порядке мысли, так сказать, фантастической?

АННА. Я должна поговорить с вами, Антон Федорович! Я не могу так больше! Я презираю, ненавижу себя…

КАСТЕЛЛИ. Должны поговорить? Ну так говорите.

Говорите!

Уж не хотите ли вы мне объявить, что у вас есть любовник? Нет? Ну и слава Богу. Любовник, и умолять мужа, чтоб отпустил, это только в этих декадентских пьесах бывает такое. Заломит какая-нибудь раскрашенная, опухшая, прокуренная актрисулька свои красные руки и – сорванным своим голосом – новая жизнь, новая жизнь… Только в плохих декадентских пьесах.

Новой жизни не бывает, и это очень хорошо, дорогая Анета. Вы уже бежали однажды в новую жизнь, и что же? Что мы видим? Снова утро, снова вы да я. И так будет всегда, потому что я решил простить вас.

АННА (падает на колени, бессвязно). Папенька… папенька застрелился… ключи от сундука с сахарными головами… Новое, новое искусство, черточки да точечки…

КАСТЕЛЛИ. Я собрал было ваши документы… Я же сам требовал от вас тайны, ведь моя служебная репутация… но… вы поймите, Анета, я делаю это не ради вас. Мне бы – мне, Антону Федоровичу Кастелли, судебному следователю, известному юристу, мне никогда, никогда бы больше вас не видеть! Я больше не люблю вас.

Но мы должны. У нас еще могут быть дети. У нас будет сын.

Я не люблю вас больше, это так, но я не ненавижу вас! Боже, какой неуклюжий этот русский язык. Короче, я не отдам вам отдельного вида на жительство, и Париж, конечно, столица мира, но я не понимаю, что вы этим хотели сказать.

Револьвер?

АННА. Я… я должна вернуть его… Стучат башмаки… шесть часов… ровно шесть часов…

ЛУКЕРЬЯ (она навеселе). Я-то все помню! Все упомнила Лукерьюшка! Вхожу, самоварчика им несу… Шестой же час… А они и лежат, как два голубка… Он ее ручкой обнял… У ней локончики белокурые от кровушки горючей все развилися…

КАСТЕЛЛИ (машинально). Что ты мелешь, дурища, что мелешь… Какие белокурые… У нее совсем другие были волосы… необыкновенные.

ЛУКЕРЬЯ (визгливо). И навовсе не дурища! Крепостных своих так ругай! Я навовсе даже теперь Луиза Кастелли, действительная тайная надворная советница!

КАСТЕЛЛИ. Не бывает такого… Опять все перепутала… Не было такого звания! И при чем здесь крепостные? Я в Петергофе родился! Я же рассказывал тебе, все рассказывал!

ЛУКЕРЬЯ (поет тоненько).

КАСТЕЛЛИ. Вот и Новый год. Пусть не наш. Пусть стиль нуво. По нашему-то стилю еще две недели в старом, двадцать седьмом.

ЛУКЕРЬЯ. Ты мне вот что! Ты мне все бумаги подпиши. Пусть и мои бумаги, и деньги мои, а только это разврат, женщине самой расписываться. Слышишь, ты? Все, все подпиши, чтоб как следует.

КАСТЕЛЛИ. Двадцать седьмой год. Семерка – топор, нехорошо. И отчего это здесь все женщины наши работают, деньги складывают, на ихнем птичьем языке стрекочут, а мужчины зато вспоминают да философствуют, да уж и с постели чтоб не вставать? Двадцать восьмой год, восьмерка, непонятная цифра. Вот и Новый год. Вот и Новый год.

«Милый брат Сашура, планы наши на это лето воистину грандиозны. Полоса наблюдения за Русским Затмением пройдет от Риги до Азовского моря, известно точное время, когда затмение вступит на нашу территорию, – сразу после полудня, 8 августа. Затмение будут наблюдать в Вильне и Житомире мои знакомые по прошлогодней экспедиции, я тебе писал о ее неудачах. Ты же, нотр шер Алекс, хотя и не взял летнего отпуска, но, по счастливому стечению событий, сможешь принять участие в наблюдениях! Ведь полоса пройдет совсем неподалеку от твоего города С., где, видимо, и останется твой полк. Ну не удача ли это, в самом деле? Мы все порешили – и это уже согласовано в Астрономическом обществе, – что запишем результаты постепенных наблюдений из Вильны, Риги, С., и Житомира, а потом сравним и записи и фотографические пластинки! Помнишь, как ты говорил мне тогда – будет время, и тебе смогут написать просто: Россия, корнету О-ву. Софи и Зизи желают нам успеха!

КОРНЕТ. Я обнял ее одной рукой… знаете, у нее была необыкновенная талия…

КАСТЕЛЛИ. Я знаю.

Корнет. Я не понимаю… Впрочем, все равно. Мы так и не уехали в Париж. Почему-то так мы и не уехали.

КАСТЕЛЛИ. Что она говорила – тогда?

КОРНЕТ. О, я никогда не слушал, что именно она говорила. В тот вечер я ждал, она приехала… наконец… Она была чем-то взволнована… А может, так мне казалось… Мне тоже было не по себе… Честно говоря, я не всегда верил ей. Там как-то все мешалось. Мне, говорит, уже двадцать шесть! Это ей-то, с ее личиком! И будто есть какой-то человек, и он же погубил ее отца, но она перед ним виновата, а он требует, чтоб она вернулась к нему… Будто все это время она жила с нами двумя. Жила – какое странное слово! И что он сам скрывал их брак, но больше не хочет, потому что решил ее погубить окончательно. И втайне все от меня. Это все какая-то декадентская пьеса модная, я так думаю… И что судьба наша решена, она говорила, но это я знал и без нее.

Я никогда не слушал ее слова, я слушал ее голос.

Дурной конец – когда ничто ничем не кончается, сказала она, мы не можем уехать – ни ты, ни я. Стреляй, сказала она, сперва я, потом ты сам. А я вдруг понял, что дальше и начнется самое страшное.

КАСТЕЛЛИ. Дальше все будет хорошо – и у вас и у меня.

КОРНЕТ. Я не понимаю… при чем здесь вы?

КАСТЕЛЛИ. Я сделаю для вас все. Отчаянная была женщина, с дурными страстями, и смерть ее самая отчаянная. Она сама разрядила револьвер, чтобы один патрон… Ну, что ж! Так лучше – для нас обоих.

Старый муж, грозный муж…

КОРНЕТ (машинально). Я обнял ее… Револьвер стоял на «сюр», безопасно… Если ты не выстрелишь, ничего никогда не изменится, сказала она. Конец – делу венец… где-то я слышал это…

КАСТЕЛЛИ (озабоченно). Не каторга, нет. Она же сама во всем виновата! Восемь лет, ну, может, десять арестантских рот, и сразу ходатайствовать! Я поговорю с вашей матушкой. Арестантские роты, но ведь всем уже ясно, что войны не будет! Года три – и вы снова дома, можете служить, можете науками заниматься. Ваша матушка писала – у вас были, были склонности к наукам. Пройдет три года, вы и не заметите как… Вы слушаете меня, молодой человек? Представьте себе, что прошло три года. Сейчас у нас с Божьей помощью что? Апрель четырнадцатого…

КОРНЕТ. Все равно, все равно…

Корнет Александр О-в, разжалованный после суда сроком на восемь лет, убит при отступлении из Радома на исходе второго месяца Первой мировой войны.

Лукерья Кастелли умерла в 1956 году, будучи владелицей известного в Лионе (Франция) ресторана «Масленитса рюсс».

Антон Федорович Кастелли, ее муж, пережил ее на пять лет.

Кумиров-Бельведерский, известный провинциальный антрепренер, сменил фамилию и руководил в 1920‐х годах гастролирующим отрядом «Синяя блуза».

Степан Степанов, денщик, сослан в Сибирь на поселение за кражу и оговор на следствии, воевал против Колчака, далее судьба неизвестна.

Сын Лукерьи (родился в 1915 году), брошенный ею при бегстве в Крым, с успехом закончил Ижевский пединститут, занимался преподаванием политэкономии, член партии с 1939 года, персональный пенсионер, живет с семьей (четверо внуков) под Ижевском.

МАТУШКА.

САШЕНЬКА.

ГРАФИНЯ БРЮС.

Действие происходит в России, в Санкт-Петербурге, в 1779–1784 годах.

…Годы, шли, могущество Ее все возрастало, желания становились все необузданней: последних лет фавориты уж не смели без Ее повеленья покидать дворец, даже и выходить самовольно из особенного помещенья, отделенного от Ее парадной спальни экраном в виде зеркала. По Ее желанию зеркало в любую минуту могло быть поднято наверх. Когда зеркало бывало спущено, некоторые из иностранных гостей любопытствовали о назначении комнаты за перегородкой. ЕКАТЕРИНА же неизменно отвечала, что там – судно.

ГРАФИНЯ БРЮС. Действо о злосчастной молодости, напрасной любви и торжествующем коварстве. Слухи и домыслы.

«Майн либе фройнд. Мой драгой и ученый друг. Когда я начинала это письмо, я была счастлива и весела. Мои мысли летели так быстро, что я не знала, чем оне окончатся. Теперь не то! Я убита горем! У меня нет более счастья! Умер мой лучший друг! Я надеялась, что он будет опорой моей старости; он приноравливался к этому, пользовался случаем, перенимал мои вкусы. Это был юноша, которого я воспитывала, который был благороден, нежен и благодарен; он делил со мной мои горести, когда они у меня бывали, и радовался моими радостями! Одним словом, рыдая, я имею несчастье сказать Вам, что генерала Ланского не стало!»

«Майн либлинг, только Вашему просвещенному участию могу поведать, что самая комната моя, раньше для меня такая приятная, превратилась в пустую пещеру, по которой я с трудом двигаюсь, как тень… Давно ли – майн гнедиге фройнд – писала я Вам об упоительном блаженстве нашей первой встречи?!»

САШЕНЬКА (озираясь). Вот оно… пропал я, пропал…

БРЮС (холодно). Кто здесь?

САШЕНЬКА. Вот… поручик Александр Дмитриевич Ланской… призван явиться… приказано…

БРЮС. И что же?

САШЕНЬКА (упавшим голосом). Повеление их сиятельства… Светлейшего… По их собственному повелению… Явиться и все исполнить…

БРЮС (коротко). А.

САШЕНЬКА. В полное распоряжение, раз иначе…

А я что же? Папенька умер, а Светлейший – послужи-тка отечеству…

БРЮС. Этот – да! Тот был Пирр, царь Эпирский, ну а этот… Ну, Светлейший!

САШЕНЬКА (с беспокойством). Неясно мне все.

БРЮС (смеется). Неясно! Ему неясно! Тут лучшие умы. Светлейший сам…

САШЕНЬКА (сбивчиво). Сказать изволили, в полное распоряжение госпожи графини Брюс… В полное распоряжение, раз иначе никак нельзя.

БРЮС (холодно, деловито). Матушку называть – Зоренька.

САШЕНЬКА (шепчет). Зоренька. (С ужасом.) Как это?

БРЮС. Зоренька. Она так любит. Ее все так называли. Так надо.

В бюро, в розовом ящичке – золотые, сто тысяч. Это на первое время. Дальше – больше, смотря по заслугам. Светлейшему в первое утро был весь миллион пожалован.

САШЕНЬКА (про себя). Господи Боже Святый, спаси-помилуй.

БРЮС. Матушка вельми требовательна. Ее богатыри любили.

САШЕНЬКА (с тоской). Это все знают.

БРЮС. Матушка любит быстрое соображение и блистательные ответы.

Ничего не поделаешь. Светлейший уже об тебе толковал, тут ничего не поделаешь.

Там – зеркало. Там зало, спальня парадная. Зеркало то спускается, то наверх уходит, это такая механизма. Сейчас там шведский посланник и прием остзейских депутатов. Это важно для всей судьбы отечества – бывать ли новой войне. Светлейший тоже там.

САШЕНЬКА. А я?

БРЮС. Когда все уйдут, зеркало подымется. Когда Матушка отдохнуть решит. Она среди дня часто отдыхать изволит.

САШЕНЬКА (с ужасом). Среди дня – тоже?

БРЮС. Среди дня тоже. В Матушке все необыкновенно. Весь органон ее не таков, как у прочих смертных. Ты ведь слышал – слухи и домыслы?

САШЕНЬКА. Неужто все то правда?

БРЮС (торжественно). Матушка в пять утра встает. У Матушки два уха – левое и правое – по отдельности слышат, от того Матушка никакой музыки не любит и не понимает, отчего другие увлекаются. Матушка сама себе оспу привила.

САШЕНЬКА. Неужто все, все правда, что говорят?

БРЮС. Платок ее, фуляровый, им Матушка на ночь главу свою повязывает. Из него потом весь день искры сыплются. Мне комнатная девушка, калмычка Катерина Ивановна, пересказывала.

САШЕНЬКА (с надеждой). Все, все, что про нее говорят, – так не бывает.

БРЮС. С матушкиной головки платок. Это от ее ночных мыслей.

САШЕНЬКА (после паузы). На службу – не напрашивайся, от службы – не отказывайся. Это папенька мне говорил. Незадолго до своей внезапной смерти.

БРЮС. Зеркало! Это зеркало! Сейчас подымется зеркало. Сейчас Матушку улицезрим.

САШЕНЬКА (осеняет себя крестным, знамением). От службы не отказывайся. Так и говорил папенька. Прямо незадолго до злой своей внезапной смерти. От службы не отказывайся.

МАТУШКА (с сильным немецким акцентом). Фуй, фуй! Какая плохая работа! Что же, что же мне делать, если новое лицо на новой должности и опять такая плохая работа! Работа должна быть хорошей, всегда хорошей. Всегда хорошая работа – это условие счастья.

БРЮС (приседает). Матушка…

МАТУШКА. Душа моя, друг мой! Что же мне делать! Мне жалуются на утеснения и злоупотребления. Я отрешаю от должности. Это же бесчестье для всего отечества, когда у моих сановников такие прозвища!

БРЮС. Матушка, это и есть Александр Дмитриевич Ланской. О нем тебе Светлейший сказывал.

МАТУШКА (рассматривает Сашеньку, тот цепенеет). Роман – большой карман. А? Каково? Егор – казну попер. О, мне слишком многое известно.

БРЮС. Молодой человек, да вы не стойте как соляной столп. Дайте Матушке рассмотреть вас.

МАТУШКА. И вот я отрешаю от должностей, делаю новые назначения. Но нет! Вновь казнокрадства и злоупотребления. Новые лица, молодые люди, уже так развращены. Я теряюсь. Я пишу моим друзьям – Дидероту, Вольтеру. Они отвечают общими рассуждениями о человеческой природе. Все это прекрасно, господа! Но отчего новый молодой чиновник, назначенный лично мною, накрал в три месяца столько, сколько предшественник его – за пять лет! Что это? Он боится не успеть?

БРЮС. Светлейший очень рекомендовал услуги поручика Ланского.

МАТУШКА. Я не знаю, что мне делать. Остзейская депутация…

БРЮС (прерывает ее). Поручик Ланской, к вашим услугам. Готов служить. Со всем пылом молодости. Молодому человеку двадцать два года…

МАТУШКА (рассеянно). Это хорошо.

САШЕНЬКА. Двадцать четыре!

БРЮС. Он выглядит моложе, не правда ли? Росту – сверх двух аршин восемь вершков…

САШЕНЬКА. Я… я не сказывал! Откуда?

БРЮС. О, это сейчас видно.

САШЕНЬКА. Семь! Семь вершков, а не восемь!

БРЮС. Здоровье отменное. Осмотрен доктором Роджерсоном.

МАТУШКА (снимает очки, смотрит на Сашеньку внимательно). Оспу прививали?

САШЕНЬКА (в ужасе, кричит). Нет!!!

МАТУШКА (любовно). О, это есть поправимо. Мы подумаем об этом. Молодой человек…

БРЮС. Александр Дмитрич!

МАТУШКА. …Александр Дмитрич, Светлейший князь говорил мне об вас и об ваших чувствах. Это все правда?

САШЕНЬКА (бессвязно). Папенька… Папенька… перед злой своей внезапной смертью… от службы, говорит… нельзя…

БРЮС. Все, все правда. Чистая правда.

МАТУШКА. Приятно, когда такой молодой человек и умеет так чувствовать.

БРЮС. Светлейший так и аттестовал.

МАТУШКА (рассеянно, думая о другом). Остзейская депутация! Что же мне делать с остзейской депутацией. Светлейший князь мне вновь противуречил.

Одно радостно – кругом друзья. Кругом преданность.

БРЮС. Матушка!

МАТУШКА. Не надо. Не говори мне ничего.

Одно, одно огорчает. Он не понимает – Светлейший князь. Не понимает, что ставит себя в смешное положение. Ничтожная особа! И разве так уж хороша?

Скажи мне – ты, ты же всегда только правду – разве она так уж хороша, как говорят?

Но если впрямь так хороша – это же смешно, такое его мнение по остзейскому вопросу! И все смеются. Вслух говорят, шепчутся громко. Мол, дело не в остзейском вопросе, а в смазливеньком личике. И в ливонских землях ее супруга.

БРЮС. Говорят, он обожает ее.

МАТУШКА. Не понимаю таких женщин. Их все обожают – обманутые мужья, щедрые любовники. Все обожают, и без всякого их усилия. Объясни мне.

БРЮС (грустно). Я тоже не понимаю.

Матушка!

МАТУШКА. Не надо ни о чем.

Как этот молодой человек? Как он себя чувствует?

Пошли узнать. Надо придумать, как называть его.

БРЮС (льстиво). Он походит на фальконетовского Амура.

МАТУШКА. Нет, нет. Уж был – царь Эпирский. Пирр, царь Эпирский, совершенство красоты.

Прозвища античные не принесли нам счастья.

Ну, ну полно. Все в прошлом. Впереди только радость.

Я же сразу же сказала – прощаю. И тебя, и его.

БРЮС (подымается с колен). Твои милости, матушка…

МАТУШКА. Быть веселой и счастливой – вот философия.

Говорил ли что Светлейший князь? Про тебя, меня и царя Эпирского – что говорил?

БРЮС (скороговоркой). «Этот человек не стоит ее божественной любви».

МАТУШКА (усмехается). Божественной! Он неисправим.

Неисправим. Слышишь?

БРЮС. Светлейший говорит, будто сей юноша безмерно и слепо предан Матушке.

МАТУШКА (углубляется в манускрипт). Испытай.

БРЮС. Испытать?

МАТУШКА (листает манускрипт). Не знаю, что делать с этим со всем. Мы что-нибудь придумаем.

Я не сержусь на тебя. Я люблю тебя.

БРЮС (сквозь слезы). Пирр, царь Эпирский.

МАТУШКА. Ты одна, с кем я могу говорить без стеснения. Царь Эпирский, совершенство красоты. Сколько их было, этих совершенств. Сколько их лежало за этим зеркалом.

Не так уж и много. Слава Создателю, я нравственная женщина, не так ли?

Не так уж и много, и все изменяли. Все, все изменяли. Не я им, а они мне. Все как один.

БРЮС. Светлейший князь…

МАТУШКА. Не надо сейчас об нем. О Светлейшем. Ученый Гримм писал мне: «Майн либлинг, немыслимо сдержать в клетке пустынного льва». Я и не сдерживаю больше. Ты сама видишь, как я весела и спокойна.

БРЮС. Так испытать его, этого нового юношу?

МАТУШКА. Я буду звать его – Сашенька.

БРЮС (жадно пробегает его). «Майн либе фройнд. Благодарю за Ваше внимание, Ваше участие. Я уже не скучаю по прекрасному Пирру, царю Эпирскому, известному Вам генералу. Я уж писала Вам, гнедиге фройнд, как я застала моего этого вероломного друга с одной из приближенных моих дам… Известною графиней Брюс. Помните ли наше с Вами любимое рассуждение Вольтера из его „Философической повести“?»

САШЕНЬКА (вскакивает на постели). Я вижу! Я все вижу!

БРЮС. Какой ты со сна хорошенький.

САШЕНЬКА. Положи! Это не твое письмо!

БРЮС (смеясь). Положим.

САШЕНЬКА. Это Матушка писала. Это другим читать нельзя.

БРЮС. Я не другие.

САШЕНЬКА. Ты служить приставлена, ну и служи! Мети своей метелкой!

БРЮС. К чему я приставлена, ты знать не можешь.

САШЕНЬКА. Ты хитрая. Ты очень хитрая. Я Матушке скажу.

БРЮС. Говори.

САШЕНЬКА. Ну и скажу.

БРЮС (смеется). Говори.

САШЕНЬКА. Ну и скажу.

(Грустно.) Матушка не поверит.

БРЮС. Много вас тут таковских за зеркалом лежало.

САШЕНЬКА. Много?

БРЮС. А ты подумай.

САШЕНЬКА. Я не буду думать. Я домой хочу.

БРЮС. Ты не ссорься со мной. Ты со мной дружи. Это от меня зависит, сколько ты здесь, за зеркалом, пролежишь.

САШЕНЬКА. Это от Матушки зависит, от Ее воли.

БРЮС. Ты не ссорься со мной… Пирр, царь Эпирский – поссорился.

САШЕНЬКА. Царь Эпирский? Это что-то из древней истории.

БРЮС. Его в Смоленскую губернию выслали. Чтоб год не возвращался.

САШЕНЬКА. Я плохо учил из древней истории. Папенька меня розгой драл.

БРЮС. С глаз долой, из сердца вон. Это такая пословица. Матушка каждую неделю новую пословицу учит. Матушка русский язык штудирует.

САШЕНЬКА. Из грамматики я тоже плохо учил.

БРЮС. Царь Эпирский за красоту был прозван. Античные все формы, хотя родство самое захудалое. Салфеткой за обедом так и не научился пользоваться. Был да весь вышел. Он со мной не поладил, Пирр, царь Эпирский.

САШЕНЬКА (с тоской). Я домой хочу.

БРЮС (подбирается к кровати, гладит его по голове). Что же ты Матушку никак не уважишь, не разутешишь?

САШЕНЬКА. Я не знаю ничего.

Ничего не знаю. Меня папенька за неученье розгой драл, а потом взял и помер внезапною смертью. У нас у всех в роду смерть ранняя и внезапная. Я скучаю по папеньке.

БРЮС. Волосики мягонькие, шелковенькие…

Так ведь приятно тебе?

Ты не ссорься со мной. Со мной сам Светлейший не ссорится.

Так ведь очень приятно. Я знаю. Мне говорили.

САШЕНЬКА (машинально). За грамматику розгою драл, за риторику на горох на колени ставил… За древнюю историю за чуб дергал… Я домой хочу отсюда. Я очень, очень хочу домой.

БРЮС. Что ж ты Матушку не разутешишь, если так надо?

САШЕНЬКА (торопливо). У меня тоже смерть впереди – ранняя и скорая. Раз – и готово. У всех в роду, ну и у меня. Я ничем не хуже. Раз у всех так, то вот и я так же. У меня знак на ладони.

БРЮС. Матушка смеется над суеверьями и невежеством. Ей сам Дидерот пишет.

САШЕНЬКА. Вот! Вот крестик на ладони, видишь? У папеньки такой же был. На самой линии жизни. И у дедушки.

БРЮС (садится к нему на постель). О, Матушка тебе разобъяснит. Что ежели всем привить оспу и чтоб всему народу начальная грамотность, то наступит просвещение и приблизится благоденствие.

А так – приятно тебе? Так всем приятно.

САШЕНЬКА (в смятении). Прадедушка только женился, только сына родил, на охоту поехал, с коня упал, шею сломал… Дедушка только женился, только сына родил, на санях поехал, кони понесли, волки в ночь загрызли… Папенька квасом опился, ему живот раздуло…

БРЮС (вкрадчиво). А так? А ежели так?

САШЕНЬКА (вскакивает, отшвыривает ее от себя). Ты не смеешь так! Ты Матушке служишь! Матушка тебе милость являет! А ты все вьешься, всюду заглядываешь, Матушкины письма переписываешь! Пусть тебя Матушка на кол посадит! Она велит – тебе язык вырвут, четвертуют и колесуют! Никогда больше не трогай меня своими руками!

МАТУШКА. О, я отменила с Божией помощью колесование, и никто никого более не сажает на кол у нас в отечестве. Мы – просвещенная держава. Я отменила также телесные пытки при дознании. Ибо что есть это как не жестокость и невежество? А ведь Европа смотрит на нас.

БРЮС (шепчет). Он не захотел, Матушка… Он один из всех не захотел…

МАТУШКА. Я хочу быть счастлива, и я есмь и буду счастлива. Ты хочешь быть счастлива, ты есть счастлива, и ты будешь счастлива. Он хочет быть счастливым, и он будет, он есть… Так говорят по-русски? Я уже очень хорошо говорю по-русски.

САШЕНЬКА (с досадой). Не слыхать. Не слыхать.

«…Россия есть изрядная часть поверхности суши, омытая многими морями и океанами. Северная и средняя Россия изобильна реками и озерами, южная – песками и горами, наивосточная же – лесами и многими дикими племенами… Неисчислимы народы и языки, составляющие Россию…»

Мочи моей нету.

БРЮС. Опять. Нехорошо так.

САШЕНЬКА (нетерпеливо). Что там есть? И скоро ли все?

БРЮС. Что «все»?

САШЕНЬКА. Все. Заперлись и секретничают!

БРЮС (певуче). Государыня-матушка аудиенцию изволят. Важные государственные известия.

САШЕНЬКА. Важные государственные, а я что же? И лежи тут? До скончания веку?

БРЮС (обтирает книгу, снова подает Сашеньке). Нехорошо.

САШЕНЬКА. До скончания веку. Ненавижу географию.

БРЮС. Светлейший вот по-латыни стишки писал. Мадригалы Матушке.

САШЕНЬКА. Историю тоже ненавижу. Все естественные науки.

БРЮС. История есть наука словесная. География – да, естественная наука. С этим не поспоришь.

САШЕНЬКА (стараясь вникнуть в книгу). «Россия изрядна великими богатствами, как то: природная руда, сланец и свинец, олово, медь и слюды, карамзиты и соляные богатые прииски, где трудолюбивые местные жители денно и нощно непрестанно выпаривают для нужды всей России самую лучшую соль».

БРЮС (шепотом). Там Светлейший. Он Матушку утешает. Потому что Граф умер. Известный Граф, жил-был, а вот сошел с ума и умер.

САШЕНЬКА. Тот самый Граф? Матушкин первый…

БРЮС (машет на него). Ну, ну. Кто считал. Первый не первый. А вот Матушка с ним двенадцать лет жила.

САШЕНЬКА (с ужасом). Двенадцать лет? Так бывает?

«…самую лучшую соль». Это я уж вытвердил. Непрестанно выпаривают самую лучшую соль.

Я двенадцать лет ни с кем жить не буду. Я скоро умру.

БРЮС. Зачем нам с тобой ссориться, сам посуди. Ты непрост. Я это более всего в человеке уважаю. Кажется, вот он весь, а никто его и не поймет.

САШЕНЬКА. Скоро умру, и ничего мне не надо, все заберите, потому что я скоро умру, потому что так суждено.

БРЮС. Непрост, непрост.

Просто так вообще ничего не бывает. Ты думаешь, я здесь просто так приставлена? Ты – непрост, ты умен, ты прознал, кем и зачем я приставлена. К чему нам ссориться?

И как это, как это – все заберите. Как это? Тебе много уж чего пожаловано. Перстень за любовь, перстень с яхонтом, пожаловано? Пожаловано. Сто тысяч червонцев золотом за любовь пожаловано? Пожаловано. Светлейший усмехнулся, «пусть его», говорит…

САШЕНЬКА (нервно). За какую любовь? За никакую любовь. Я этих глупостей ни-ни. У меня было дома, на голубятне… Я залез по лесенке, ну она тоже залезла зачем-то. И ногу сильно ушибла.

БРЮС. Кто – «она»?

САШЕНЬКА. Кто-кто. Ну была одна, девка дворовая. Косенькая на один глазок. Ногу зашибла, ну мне ее и жалко. Это дома, на голубятне, мне семнадцать только вот-вот. Ногу зашибла, как лезла по лесенке, ну и жалко ее. А сама грязная-грязная прегрязная. Ну и жалко. А потом противно. Зачем, говорю, ты по лесенке за мною полезла, ну зачем? А она плачет. Ну и жалко ее. А сама грязная-прегрязная…

А потом время вышло, я служить уехал. От службы, говорят, не отказывайся…

И все! И больше ничего! И вся любовь! Я очень все это не люблю делать.

БРЮС (вкрадчиво). А Матушка?

САШЕНЬКА. Я ж и говорю – отпустите меня. Перстень! Перстень, мол! Червонцы! На что мне, ежели конец мой роковой уже предрешен!

БРЮС. А Матушка как же, если такое твое поведение?

САШЕНЬКА. Матушка что. Матушка вечно на престоле восседает. У Матушки супруг злой смертью скончался, а она ничего себе, царствует. У Матушки Граф нынче помер, а она все ничего. Матушка все-все лучше всех знает и понимает. И образованность ее сверхчеловеческая. А я, я очень не люблю глупости делать. И конец мой все равно уже предрешен.

БРЮС. Это ведь Светлейший тебя к Матушке приставил, Светлейший.

САШЕНЬКА. Глупости вообще неприятно делать. Я помню, на голубятне. А Матушка в славе сияет. Как я могу посягнуть на величие?

МАТУШКА (в прострации). Майн гнедиге фройнд. Умер Граф, но глаза мои сухи. Я так любила его. Друг мой, где это все сейчас, где вся эта любовь, где, где?

(Зовет.) Катерина Ивановна! Где ты, Катерина Ивановна.

Как ты дурно работаешь, Катерина Ивановна. Ты моя комнатная девушка, ты мне служишь, а тебя никогда нет на месте. Никогда, если ты мне нужна. Беда будет, когда ты пойдешь замуж, Катерина Ивановна, муж тебя будет бить!

Меня тоже бил муж. И Граф меня бил. Покойный Граф. Почему я не плачу?

Почему меня никто никогда не любил, почему?

Муж меня бил, и плевался, и щипал в постели, а кругом лаяли огромные собаки. Он бросал им куски и хохотал. А я лежала одна, и каждую ночь, каждую ночь я надеялась, что все будет по-другому…

Катерина Ивановна! Где же ты! Лучше никогда, никогда не угождай мужу, Катерина Ивановна…

БРЮС (шепотом). Светлейший князь…

МАТУШКА. Не надо! Молчи!

Никто не любил, никогда, и не полюбит. Я любила, я умела. Тебя, он говорил, любить нельзя, ты урод, а не женщина…

САШЕНЬКА (берет ее за руку, тихо). Зоренька…

МАТУШКА. Не надо! Не называй меня так! Так они все… все…

САШЕНЬКА. Я домой просился… Что ж… домой потом можно… я тут останусь, если нужно… Мне здесь хорошо. Мне здесь очень, очень хорошо…

Мне нравится здесь, за зеркалом… Мне никуда отсюда не хочется. Я же все равно знаю, чем все кончится. А пока – что ж, за зеркалом. Если тебе так спокойнее. Знать, что вот я здесь всегда, за зеркалом.

МАТУШКА (глухо). Спаси Бог, ежели я тебя любить почну. Спаси тогда тебя Бог.

САШЕНЬКА (бормочет, забывшись). Катилася торба с великого горба. В этой торбе хлеб-соль-вода-пшеница. Кто с кем хочет поделиться?

МАТУШКА. Что? Что ты говоришь?

САШЕНЬКА. Так. Так просто.

МАТУШКА (читает написанное). «…Третьего дня, в Четверг 9 февраля исполнилось сорок лет с тех пор, как я впервые приехала со своею матерью в Москву. Думаю, что здесь, в Петербурге, не найдется в живых и десяти человек, помнящих этот мой приезд…»

Что? Что ты говоришь?

САШЕНЬКА. Я ничего.

МАТУШКА. С какого горба?

САШЕНЬКА. С великого горба.

МАТУШКА. С великого горба? Это что?

САШЕНЬКА. Это так говорится. Это так.

МАТУШКА. Но какая же торба?

Ты бы сделал что-нибудь, Сашенька.

САШЕНЬКА (неопределенно). А я делаю. Я вот читаю. Я уже вот столько прочел.

МАТУШКА. Разве тебе скучно, Сашенька?

Помнящих мой приезд… Но ведь тебе же не скучно?

Сашенька!

САШЕНЬКА. Мне хорошо.

МАТУШКА. Да-да. Просвещенному человеку не может никак быть скучно. Вот, ученый Гримм, майн либер фройнд, пишет мне – спрашивает, отчего я никогда, никогда не скучаю. Я отвечаю почему: потому что я страстно люблю быть занятой и нахожу, что человек тогда только счастлив, когда занят. Не правда ли?

САШЕНЬКА (тихонько). Хлеб-соль-вода-пшеница… Россия изобильна изрядными богатствами… Это изрядное пространство суши…

МАТУШКА. Вот географию учишь, это ты молодец.

Императрица Елизавета… знаешь ли… она совсем географии не знала. Не верила, что Англия – остров. Не верила, отказывалась верить, так и померла.

САШЕНЬКА (поражен). Англия? Остров? Горе-то какое. На острове жить.

(Решительно.) Я вот вчера – в зимний сад гулять ходил.

МАТУШКА (нахмурилась). В зимний сад? Это хорошо.

Гулять – это здорово.

САШЕНЬКА. Но я только в зимний сад!

Я могу не ходить больше в зимний сад. Мне все одно.

МАТУШКА. Я так рада, что тебе здесь не скучно. Так рада.

Императрица Елизавета тоже все меня – не скучно ли тебе, девочка. То пряничка мне. То собачку подарит. Ты, говорит, девочка, не гуляешь, ты, говорит, все глаза себе прочитаешь.

Я четвертого дня писала об этом Дидероту.

САШЕНЬКА (тихо). Катилася торба с великого горба… Катилася торба с великого горба… В этой торбе – хлеб-соль-вода-пшеница… кто с кем хочет поделиться…

МАТУШКА. О, я ценила философию, потому что моя душа была всегда истинно республиканской.

САШЕНЬКА (шепчет). Кто с кем хочет поделиться… говори поскорей, не обманывай добрых и честных людей…

МАТУШКА (смотрит в свои записки, с энтузиазмом). «Никогда вселенная не производила человека более мужественного, положительного, откровенного, человечного, доброго, добродетельного, великодушного, нежели Русский. Ни один человек другой расы не сравнится с ним в правильности, красоте его лица, в свежести его кожи, в ширине его плеч, строении и росте. Его прямодушие и честность защищают его от пороков. Он быстр, точен в повиновении и верен».

(Изменившимся голосом.) Сашенька…

САШЕНЬКА (после паузы). Что тебе, Матушка, что изволишь.

МАТУШКА. Сашенька… Как славно! Как нам здесь славно!

САШЕНЬКА. Да, Матушка.

МАТУШКА. Нам славно, тебе и мне, здесь вдвоем.

У тебя не болит головка, Сашенька? Уже меньше болит головка?

Ты совсем, совсем другой. Молчи. О да, мне каждый раз так казалось. Мое сердце без любви не приучено быть, и каждый раз мне так казалось. Но ты совсем, совсем другой.

Ты больше не пойдешь, не спросившись, в зимний сад?

Мало ли что в этом зимнем саду… Там сквозняки, а у тебя горло болело. Там тропические растения, а от них испарения вечерами. Там поммо до ори, ядовитые итальянские плоды, вдруг тебе захочется? Там мои фрейлины, там комнатные девушки, та же Катерина Ивановна, моя калмычка, может зайти, а она молода, глупа. Там мало ли что, в зимнем саду! Это есть опасная прогулка!

САШЕНЬКА (коротко). Я никуда не пойду. Если тебе неприятно. Мне все равно скорая смерть назначена.

МАТУШКА. Быть суеверным – это смешно в наш век, смешно, смешно. Ты смешной, Сашенька. Ты просто смешной. Ты так и не дочитал «Дух законов» Монтескье. И Гельвеция ты не дочитал. Не открывал даже – я знаю это – Гельвеция! Иначе ты бы знал, что это смешные, нелепые суеверия и никакой злой судьбы не существует.

БРЮС (приседает). Матушка… Виновата…

МАТУШКА. О, я же говорила. Никогда не беспокоить меня в часы моего отдыха. Никогда.

БРЮС. Матушка, но там – Светлейший князь. Он просит войти.

МАТУШКА. Так пусть войдет, если иначе нельзя.

А лучше бы завтра. Я тоже иногда отдыхаю. Я – такой же человек, как все прочие. Я отдыхаю.

БРЮС (как бы напоминает). Светлейший!

МАТУШКА. Ну так хорошо, пусть входит.

Так в чем же дело?

БРЮС (значительно). Он… их светлость… чтобы наедине… Как бывало, лицезреть Матушку наедине.

МАТУШКА. Так мало ли что бывало.

БРЮС. Это – Светлейший просит, чтоб наедине.

МАТУШКА. Но я же отдыхаю! Он-то отдыхает? Когда захочет, с кем захочет? О, я давно смирилась, давно не тревожу, если он отдыхает.

Тесно в клетке, пустынный лев, ну хорошо. А кому-то не тесно. Я же, мой друг, я же ему не мешаю – как ему заблагорассудится. Все как ему заблагорассудится, и я никогда не мешаю, никогда! Если ему так нужно.

БРЮС (тихо). Это им всем так нужно.

МАТУШКА. Не всем! Не всем! Есть кто не изменяет.

БРЮС. Кто же это такой славный?

МАТУШКА. Есть кто не изменяет, есть кто не обманывает. Есть кто всегда один и тот же, верный и постоянный.

БРЮС. А видели – он в зимний сад захаживал. Цветы нюхал!

МАТУШКА. И что же – зимний сад? Мне больше твоего известно про зимний сад. Да он и не пойдет больше.

БРЮС. Да так и будет – за зеркалом, и все? И никуда?

МАТУШКА. Ежели кто счастлив, когда о нем думают, то зачем же и ходить далеко?

БРЮС. Он – плачет. Светлейший князь. Невыносимо все это, говорит. У него же государственные вопросы. Государственной важности.

МАТУШКА (в возбуждении). Поздно! Уж все решено!

БРЮС. Он говорит – она, мол, всегда ко мне великодушна.

САШЕНЬКА (вскочил на кровати). Как это?

БРЮС (пожала плечами). Светлейший.

Его слово закон. Как он скажет. Матушка и поддастся. Так было, так есть и будет, аминь.

САШЕНЬКА (вскакивает, стучит кулаками в ширму). Нет!

БРЮС (смеется). Да.

САШЕНЬКА (растерянно). Она… Матушка… мол, сегодня никого не принимать, только ты, мы вдвоем… Ты и я… Она говорила…

БРЮС (настойчиво). А ты подумай. Она говорила, а ты подумай. Тебе еще жить и жить.

Ты же четвертый год здесь, за зеркалом. Хорошо ли это?

САШЕНЬКА. Матушка говорит, ей другого не нужно.

Ей другого не нужно, один я, каков ни есть. А я что ж.

Она говорит… Что ж. Матушка умеет мужчин ценить, это всяк знает. Значит, я хорош.

БРЮС. Она говорит, а ты подумай. Подумай.

Кто тебя сюда, за зеркало, положил?

САШЕНЬКА (приникает ухом к ширме). Говорят… Что они говорят-то? Он, потом она. Снова он.

БРЮС. Светлейший знал – Матушка любит богатырское сложение и невиданную удаль. Оттого-то тебя сюда и положили, чтоб ты не задерживался. Светлейший не любит, когда кто-то здесь, за зеркалом, задерживается. Потому тебя. А вот что получилось.

САШЕНЬКА (с вызовом). Матушка сказала – она за меня замуж пойдет.

БРЮС (без улыбки). Врешь.

САШЕНЬКА. Мол, шестнадцать лет за уродом за голштинским прострадала, привел случай развязаться… За Графа – не пошла, за Светлейшего – не пошла, а за меня – пойдет.

БРЮС (просто). Скажи, что врешь.

САШЕНЬКА. А я что ж – пусть идет за меня, если ей так хочется. Мне моя судьба и так ведома. Пусть идет, так даже веселей.

БРЮС (задумчиво). Светлейший про это ничего не знает.

САШЕНЬКА. Теперь узнает? Узнает же? Так вот!

БРЮС (очень серьезно). Скажи, что соврал.

Жаль мне тебя. Привыкла я к тебе.

САШЕНЬКА. Ну и не говори ему! Подумаешь!

БРЮС. Жаль мне тебя.

САШЕНЬКА (прислушивается, приникнув к ширме). Говорили, а теперь замолкли. Что они там делают?

Что, что они там делают?

БРЮС. Сашенька… ты вот послушай меня.

САШЕНЬКА. Неужели все то правда, что про нее говорят?

БРЮС. А вот депутация проходила… через то зало… где – Матушкина кровать… и шведский посол – что, мол, Ваше Величество, за комнатка за зеркалом? Что оно скрывает? Это, Сашенька, про твою комнатку, про эту.

САШЕНЬКА (отходит наконец от ширмы, мрачно). Ну?

БРЮС. А Матушка возьми и отвечай: там, мол, изволите видеть – судно.

САШЕНЬКА (уничтожен). Судно.

БРЮС. Судно, и я достаю его, когда хочу, из‐за зеркала. По большой нужде достаю и по малой…

САШЕНЬКА молчит.

(Вздыхает.) Все так смеялись, так смеялись…

Светлейший – он мудр. Он добр, Светлейший. Он ко всем добр, даже и к тебе. Передай ему, этому Сашеньке – это он мне – передай ему, моя милая, – это он мне так, это он иногда, иногда так говорит – моя милая – мне – мол, передай ему…

Вот – одежда. Мундир преображенский. Вот деньги. Вот по той лесенке Катерина Ивановна проводит тебя прочь отсюда. Внизу лакей с лошадью, он знает, куда ехать. И – поминай как звали.

Злая судьба, она, как женщина, от нее всегда убежать можно, вот что Светлейший велел сказать тебе.

МАТУШКА. «Майн либе фройнд. Мой ученый и высокочтимый друг. Ваше рассуждение об энциклопедистах и моралистах блистательно. Я написала в письме нумер двадцать девять комментарий к нему и послала копию господину Дидероту…»

БРЮС (входит). Вновь, Матушка, ну годится ли это.

МАТУШКА. Я весела. Я спокойна и весела.

Ты знаешь меня.

БРЮС (неопределенно). О, я тебя, Матушка, знаю.

МАТУШКА. Мне стоит лишь решить что-либо. Я рассказывала тебе… ты могла прочесть в моих Записках…

БРЮС. О, Записки!

МАТУШКА. Да, я посвящаю их тебе… единственному другу…

Ты помнишь, как еще глупой почти девочкой я сделала рассуждение об своем муже. Он был еще тогда не Петр III, а Великий князь. Я была Великая княгиня. «Подумай, – сказала я себе, – ты здесь всегда будешь несчастна. Ты не можешь быть счастлива. Муж готов любить всякую женщину, кроме тебя. Будь то горбатая принцесса Курляндская, будь то рябая Лизка Воронцова. Муж назло будет совершать неверности. Любить такого мужа – вечно ревновать, вечно быть несчастливой». Я решила перестать любить мужа, чтоб не сделаться несчастливой.

Я хочу становиться счастливой. Я хочу, чтоб все люди, вся страна становилась счастливой. Я жду, что так все и наступит. Когда нравы смягчатся и законы восторжествуют. А пока надо работать, надо работать, надо работать…

БРЮС (с жалостью). Матушка. Он не стоит.

МАТУШКА. О чем ты? Молодой человек уезжает в свое родовое имение, чтоб заняться хозяйством, это самое обычное явление. Я сама подписывала указ «О вольности дворянства». Можно служить, а возможно и в деревенской глуши полезным членом общества стать.

БРЮС (шепотом). В нем же никакого интересу, никакой сущности не было! Так, жалостность одна.

А вот – молодец, дрова для камина утром приносил… Видала?

Видала, значит.

Каков, а? Румянец один каков пышет. Плечища! В самом твоем вкусе. Дрова принес. Теперь каждое утро будет тебе дрова для камина приносить.

Ну что ты молчишь, Матушка? Хорош ведь молодец?

МАТУШКА. Это Светлейший его ко мне назначил?

БРЮС. В самом твоем вкусе, силища брызжет, кровь с молоком. У тебя же таков вкус, Матушка, по-прежнему?

МАТУШКА (заплакала). Сашенька, Сашенька…

БРЮС. Что теперь Сашенька.

МАТУШКА (машинально). Одно в уме не приложу – что мне делать с малороссийской депутацией. Светлейший князь опять противуречил мне, все запутались в вопросе.

БРЮС (грустно). А я слышала, будто сестра их предводителя вовсе не так хороша, как говорят.

МАТУШКА. Но ведь говорят, будто хороша.

БРЮС. Но не так уж. Не так уж хороша.

Она ему скоро надоест. Если все говорят, что нехороша.

МАТУШКА. Не нехороша, а не так уж хороша.

БРЮС. Все говорят. Я слышала.

МАТУШКА. Зато молода.

БРЮС. Скоро надоест, если не так уж и хороша, если все говорят.

Скоро надоест, скоро надоест, так всегда бывает.

МАТУШКА (читает вслух). «Вы постараетесь с самого момента поступления этих провинций под наш скипетр положить конец всем гонениям, притеснениям, несправедливостям, разбоям, убийствам, и при судебных расследованиях – жестоким пыткам, а также казням и ужасным наказаниям. Есть одно средство, одно действительное средство, то смягчит нравы этих народов: торговля и удобство жизни…»

БРЮС. Так всегда бывает. Одно за другим.

САШЕНЬКА. Вот он я. Вот он я головою.

От службы не отказывайся. На службу не напрашивайся. От службы не отказывайся, на службу не напрашивайся, служба сама найдет.

У нас у всех в роду смерть скорая и несправедливая. Так и быть по тому.

МАТУШКА (шепчет в забытьи). О, майн либлинг… О…

БРЮС (засуетившись). Я… на минутку… Я Катерину Ивановну поищу… Совсем не служит Катерина Ивановна, нерадивая… Калмыки старательная нация, а она – вот – нерадивая… А ей замуж идти…

МАТУШКА. Сашенька, ежели ты умрешь, то и я умру. Так и знай. Ежели ты, то и я за тобой…

БРЮС (возбужденно). Ей замуж же идти, Катерине Ивановне, ее ведь, Матушка замуж отдаст… за хорошего человека…

МАТУШКА. Послушай, Прасковья. Постой, послушай меня. У меня радость. Он – жених мой, Сашенька. Жених мой, генерал Ланской. Ты же генерал теперь, Сашенька. Я не говорила тебе?

МАТУШКА (оживленно). Я ненавижу лотереи. Я в моем государстве запретила лотереи, это прямое жульничество с судьбой. Нынче наступил Век Науки, Век Философии, Век Свободы. В лотерее есть что-то жалкое, звериное, приниженное. А я очень, очень полюбила русскую пословицу. Как это: на Бога надейся, а сам не плошай. Какие выразительные русские пословицы! Какой прекрасный русский язык!

Знаешь, наша любовь была бы совсем другой, если бы мы говорили на ином языке. Хорошо, что ты не знаешь немецкого. Когда говоришь по-русски, любовь тоже меняется. Нам повезло.

САШЕНЬКА. Это ты?

БРЮС. Вот, попить принесла.

САШЕНЬКА. Попить? Матушке?

БРЮС. Нет-нет, не Матушке. Тебе. Катерина Ивановна сготовила.

САШЕНЬКА. А где Катерина Ивановна?

БРЮС. Она придет сейчас. Она питье тебе сготовила. Ихней нации питье. Чтоб стать могучим.

САШЕНЬКА (берет чашку). Всего-то?

Катерина Ивановна сготовила? Да?

БРЮС (пряча глаза). От него любовь неиссякаемой в мужчине получается.

САШЕНЬКА (смотрит на Брюс, возвращает чашку). Я, знаешь ли, очень не люблю этими глупостями заниматься.

МАТУШКА (лучезарно). Друзья, я намерена прочесть вам свою эпитафию. Я написала, чтоб посмеяться над суевериями. Я твердо надеюсь прожить еще двадцать пять лет, чтоб разглядеть зарю совсем нового века. Итак – «здесь покоится тело Екатерины Второй, родившейся в Штеттине 21 апреля 1729 года. Она приехала в Россию, чтобы выйти замуж за Петра Третьего. Четырнадцати лет она составила план, тройной план: нравиться своему супругу, Елизавете и народу – и ничего не забыла, чтобы достигнуть в этом успеха. Восемнадцать лет скуки и одиночества заставили ее много читать…» Вы слушаете меня?

БРЮС (Сашеньке). А Светлейший всю ночь может женщину любить.

САШЕНЬКА. А с Матушкой? Как у них было с Матушкой?

БРЮС (бормочет). Было, есть и будет, аминь.

МАТУШКА. Дальше. «Вступив на российский престол, она желала блага и старалась предоставить своим подданным счастие, свободу и собственность; она охотно прощала и никого не ненавидела».

САШЕНЬКА. Всю ночь, значит? Как Светлейший? Так выпить это, что ли? Ты мне скажи – хорошее питье, помогает?

БРЮС (бормочет). Сашенька…

САШЕНЬКА. Светлейший сказал – от злой судьбы, как от женщины, убежать можно. Матушка сказала – злой судьбы не бывает. Еще рано, я еще сына не породил.

МАТУШКА (с энтузиазмом). «…Снисходительная, жизнерадостная, от природы веселая, с душой республиканки и добрым сердцем, она имела друзей. Работа для нее была легка. Общество и искусства ей нравились».

САШЕНЬКА. Помогает?

МАТУШКА. Ты спишь? Засыпаешь? Мне что-то не спится. Слишком много радости. Избыток чувств всегда волнует. Так послушай, Сашенька, как вчера я на театре побывала, мой Сашенька, моя любовь, майн либлинг. Знаешь, все это не поощряет, а извращает таланты. Я сама пробовала писать пиесы, я знаю. В самом Париже играют не лучше нашего. Потому что публика покидает хороший театр ради плохого; в комедиях смех мешается со слезами; что же касается трагедий, то играют только ужасы; тот, кто не умеет писать комедий, вызывающих смех, и трагедий, заставляющих плакать, – тот пишет только драмы… Я, как и сказала уже, вчера на театре побывала. Изрядно играли, но делу это куда как мало помогло… Ты заснул? Как ты хорош спящий… Хорошо, так уж и быть, спи. Я расскажу тебе содержание пиесы, когда ты проснешься.

БРЮС (хватает письмо, читает жадно). «Майн гнедиге фройнд. Уже пять месяцев, как я денно и нощно, в плену неотвязных воспоминаний, оплакиваю свою потерю. Через неделю после моего к вам последнего письма ко мне приехали Федор Орлов и Светлейший князь Потемкин. До той минуты я не выносила человеческого лица; эти же хорошо придумали – они стали реветь вместе со мной. Тогда мне стало легче. В силу своей чувствительности я стала существом бесчувственным ко всему, исключая этого горя; оно усиливалось, поддерживалось воспоминаниями на каждом шагу по моей комнате и при каждом слове. Наконец наступили некоторые промежутки: сначала более спокойные часы, затем – дни… Только не думайте, майн либе фройнд, что потеря генерала Ланского заставила меня забыть о моем долге. Ради этого ужасного состояния я не пренебрегала малейшими делами, которые требовали моего внимания. Все эти ужасные минуты от меня ждали приказаний, и я их давала правильно и разумно, что особенно поражало генерала Салтыкова…»

ПЕРВЫЙ.

ВТОРОЙ.

ЛЮБА.

ПЕРВЫЙ (особенно картинно изгибаясь).

ЛЮБА (бормочет, одобрительно кивая, не отрывая взгляда от рукоделия). Молодец, Жека… Умничка… Лучше всех, золотой мальчик.

ПЕРВЫЙ (тяжко). Как ты это…

ЛЮБА (ласково). Что, Жека?

ПЕРВЫЙ. Как ты это… Можешь… Ну, можешь…

ЛЮБА. Да-да.

ПЕРВЫЙ. Как ты можешь, Люба?

ЛЮБА. Могу – что?

ПЕРВЫЙ. Как ты можешь жить… с этим…

ЛЮБА. С чем с этим?

ПЕРВЫЙ. Не с чем. С кем. Как ты можешь с ним жить?

ЛЮБА. С ним?

ПЕРВЫЙ. Ну с ним. С этим. С Виктором.

ЛЮБА. А что?

ПЕРВЫЙ. Как ты можешь? Как? Он же это… ужасно, ужасно…

ЛЮБА. Ужасно что?

ПЕРВЫЙ. Ужасно с тобой это… обращается.

ЛЮБА (невозмутимо). А мне нравится, как мы живем.

ПЕРВЫЙ. Это же прямо бросается в глаза. Прямо бросается.

ЛЮБА. Что бросается, куда?

ПЕРВЫЙ. Бросается в глаза, какой он человек.

ЛЮБА. Ты, Жека, остальных не видел, с кем я жила. Мой последний муж, до Виктора… Э, да что тебе рассказывать! Ты молодой еще, Жека! Тебе сколько? Девятнадцать?

ПЕРВЫЙ (со стоном). Опять!

ЛЮБА. Что опять?

ПЕРВЫЙ. Ты-то знаешь… Ты все знаешь! Как на самом деле! Ты в курсе, как на самом деле! Люба!

ЛЮБА. А как же на самом деле?

ПЕРВЫЙ. Мне тридцать лет, а не девятнадцать… У меня дети… Я отец детей…

ЛЮБА. Похоже, ты сам уже в это плохо веришь.

А Виктор, что же – ну и Виктор. Жизнь прожили.

ПЕРВЫЙ. У тебя вся жизнь. Это! Впереди вся жизнь.

ЛЮБА. Нет, Виктор ничего. Мне нравится, как мы живем.

ПЕРВЫЙ. Он ведь даже это…

ЛЮБА. Что – это?

ПЕРВЫЙ. Ну это…

ЛЮБА. Ничего не понимаю.

ПЕРВЫЙ. Понимаешь. Он ведь даже не живет с тобой. Как ты можешь?

ЛЮБА. Совсем запутался, Жека. То говоришь, как можно так жить, то Виктор со мной не живет!

ПЕРВЫЙ. Но я про одно и то же.

ЛЮБА. Молодой еще, Жека.

ПЕРВЫЙ. Ты, это… не можешь…

ЛЮБА. Я как раз все могу.

ПЕРВЫЙ. Ты не можешь его любить.

ЛЮБА. Любить можно всех.

ПЕРВЫЙ. Его – нельзя.

ЛЮБА. Почему?

ПЕРВЫЙ. Мне кажется, это в принципе невозможно.

ЛЮБА. Ты, Жека, остальных не видел, с кем я жила.

ПЕРВЫЙ. А остальные что?

ЛЮБА. Что именно тебя интересует?

ПЕРВЫЙ. Все были такие? Поэтому у тебя нет детей?

ЛЮБА. Мало ли у кого еще нет детей.

ПЕРВЫЙ. Поэтому у тебя… это… никогда не было детей, поэтому, что такие мужья. Что, видно, все были такие.

ЛЮБА. Мало ли у кого еще нет детей.

ПЕРВЫЙ. У меня есть. У меня двое.

ЛЮБА (ласково). А ты посмотри в свой паспорт.

ПЕРВЫЙ. Я… я их признаю! Я их на себя запишу! Я Светлане обещал!

ЛЮБА. Да-да.

ПЕРВЫЙ. Я женюсь! Обещал – значит женюсь!

ЛЮБА. А ты ей при свидетелях обещал? Вот это неосторожно. Хотя надо Вите сказать. Он со свидетелями поговорит.

ПЕРВЫЙ. Люба! Но ты! Как ты это можешь… его словами…

ЛЮБА. Да-да.

ПЕРВЫЙ. Человек это… кузнец…

ЛЮБА. Кузнец?

ПЕРВЫЙ. Кузнец. Этого… Своего счастья кузнец. Так нельзя, как ты.

ЛЮБА. А как ты?

ПЕРВЫЙ. Как я, тоже нельзя.

ЛЮБА. Почему?

ПЕРВЫЙ. О Боже…

ЛЮБА (назидательно). Не поминай Божьего имени всуе.

ПЕРВЫЙ. Всуе – это чего?

ЛЮБА. Всуе – это как ты.

ПЕРВЫЙ. Да я и не поминаю. Это так.

ЛЮБА. А по-моему, все очень хорошо.

ПЕРВЫЙ. Надо это… что-то делать! Делать надо!

Ты должна понять. Все зависит от человека. У меня это… отец пел, и дед, говорят, пел. Василий Игнатьич. Пел. Вот и я пою.

ЛЮБА. Ты – поешь, Жека.

ПЕРВЫЙ. Ну. А у деда был брат, Тимофей. Вот у того был голос ну, оперный просто. Оперный голос. А детей не было.

ЛЮБА. Мало ли у кого нет детей.

ПЕРВЫЙ. А если бы были? Понимаешь, я к чему? Если б это? Если б я не от деда Василия родился, а от Тимофея? А? Я б сейчас бы в опере пел.

ЛЮБА. И что бы ты там пел, Жека.

ПЕРВЫЙ (задумался). Да все бы пел. Этого бы пел. Вагнера, вот. А я родился от Василия. И вот.

ЛЮБА. Что – вот.

ПЕРВЫЙ. И вот все. А могло бы быть все по-другому. Вообще для всех. Понимаешь, к чему я?

ЛЮБА. А что ж у него не было детей, у этого твоего дядьки, ну, у которого голос был?

ПЕРВЫЙ. Ну это… не было… как-то. Убили его.

ЛЮБА. Кто ж его убил?

ПЕРВЫЙ. Кто-то. То ли двадцатые годы, то ли тридцатые. Они все друг друга поубивали. Не разберешь.

ЛЮБА. Какая у нас интересная история! Как мы всегда хорошо жили!

ПЕРВЫЙ. Разве это… хорошо?

ЛЮБА. Конечно, хорошо, раз есть что вспомнить. А сейчас! Какая наступила удивительная, прекрасная жизнь! Как мы будем вспоминать о ней!

ПЕРВЫЙ. Люба… я давно хотел сказать тебе… Я тебя всегда любил, всегда…

ЛЮБА. Всегда – это как?

ПЕРВЫЙ. Всегда – это всегда. Брось его… брось… уйди от него…

ЛЮБА. От кого?

ПЕРВЫЙ. От Виктора. Надо подумать о будущем.

Хочешь, я убью его? Хочешь? Я убью его.

ЛЮБА. Погоди… А как же эта твоя… Светлана? Светлана как?

ПЕРВЫЙ. Ничего не знаю… Только ты!

ЛЮБА (задумчиво). Видишь, Виктор правильно говорит, что никакой Светланы не существует.

ПЕРВЫЙ (скрипит зубами). Что вы со мной делаете!

ЛЮБА. Что ж – любимая тема. У Виктора любимая тема. Мол, подобрал он тебя в подземном переходе… Ты там на дудочке играл, на свистульке… шапка с медяками…

ПЕРВЫЙ. Это была альтовая флейта! Я классно играю на альтовой флейте.

ЛЮБА. Подобрал тебя. Сделал из тебя…

ПЕРВЫЙ (кричит). Я музыкант! Просто об этом никто не знает. Никто обо мне ничего не знает – как все на самом деле. Я не хочу так больше.

ЛЮБА (не сопротивляется). У него любимая тема… У Виктора… про неблагодарность… Как и кого он из грязи… а они… все… неблагодарные… его, Витю, ногами… в грязь…

ПЕРВЫЙ. Я любил тебя всегда…

ЛЮБА. Всегда? Так бывает?

ВТОРОЙ (буднично). Люба, почему опять дома пахнет щами? Это невозможно. Запах капусты…

ЛЮБА (спокойно, застегивается). Потому что я варила щи.

ВТОРОЙ. Здравствуй, Жека. Понятно, что щи. Это слышно еще на улице. Я же просил тебя, Люба.

ЛЮБА. Ты сам любишь щи, умираешь как.

ВТОРОЙ. Умираешь как. Был же разговор. Здравствуй, Жека.

ПЕРВЫЙ (уничтоженно). Здравствуйте, Виктор Михайлович.

ВТОРОЙ. Когда, наконец, нормальная мебель… Дизайнер звонил, Люба?

ПЕРВЫЙ (хрипло и громко поет, дергаясь всем телом и тряся головой).

ВТОРОЙ (негромко). Хорошо, молодец. Сразу видно, что ты отдохнул.

Ты хорошо выглядишь.

ПЕРВЫЙ (хрипло). Ровно семьдесят шесть. Как и было.

ВТОРОЙ (торжествуя). Было – не было. Плюс два кэгэ, это как минимум.

ЛЮБА (ласково, примирительно). Мальчики. Мальчики!

ПЕРВЫЙ (Любе). Ровно семьдесят шесть. Я не поправился ни на грамм. Я соблюдал все.

ВТОРОЙ (игнорируя волнение Первого). Так отчего не звонит дизайнер? Как ты считаешь, Люба? Может быть, я мало ему пообещал? Я могу больше.

ПЕРВЫЙ. Я соблюдал режим всю неделю! Я зарядку делал.

Всю неделю я…

ЛЮБА. Давайте обедать. Я накрою.

ВТОРОЙ. Что на обед?

ЛЮБА. Щи. Слышите, как пахнет?

Пообедай с нами, Жека.

ПЕРВЫЙ. А это удобно?

ВТОРОЙ. Отчего же нет?

ПЕРВЫЙ (неуверенно). Я… я на гербалайфе. Я не могу.

ВТОРОЙ. Что ты не можешь?

(Кричит.) Ненавижу ложь буржуазных отношений!

(Мирно.) Знаешь, кто это сказал?

ПЕРВЫЙ. На гербалайфе. Эта такая система, что всему остальному конец.

ВТОРОЙ. Вэ И Ленин. Это сказал Вэ И Ленин.

Отчего, Люба, ты меня не любишь, как я тебя люблю? Отчего такое бывает? Как ты считаешь?

ЛЮБА. Я накрываю на стол.

ВТОРОЙ. Отчего ты не носишь дома красивое кимоно, что я тебе привез издалека? Вез-вез, и привез. Отчего ты носишь этот старый халат, рваный под мышкой? Значит ли это, что тебе все безразлично?

ЛЮБА (мирно). Он мне нравится.

ВТОРОЙ (быстро). Кто?

ЛЮБА. Халат. Мой халатик. Он мне напоминает нашу трудную молодость.

ВТОРОЙ. У нас не было молодости! У нас сейчас молодость! Мы молодые! Ты молодая! У нас все хорошо! И никаких сырников на ужин! Вызови из фирмы, я же дал тебе телефон!

ЛЮБА. Ты же всегда любил сырники.

ВТОРОЙ. Всегда! Когда это было. Этого не было.

ПЕРВЫЙ (снова становится в позицию, поет).

ВТОРОЙ. Продолжай.

ПЕРВЫЙ. У меня ничего не получается.

ЛЮБА. А вот – обедать… Накрываю на стол…

ВТОРОЙ (мрачно). Что на обед?

ЛЮБА. Как всегда.

ВТОРОЙ. Ты что, щец сварила?

ЛЮБА. Ну да, щец.

ВТОРОЙ (стучит кулаком по столу). Где устрицы? Где улитки? Подавай!

ЛЮБА (невозмутимо). Так устрицы или улитки? Одно с другим не сочетается!

ВТОРОЙ. Подавай все!

ЛЮБА (пожимает плечами). По-моему, есть это невозможно.

ВТОРОЙ. Почему это? Ешь! Ешь немедленно!

ЛЮБА. Они скользкие.

ВТОРОЙ. Устрицы скользкие, да, а улитки… Улитки… Ты меня запутала! И почему ты ставишь щербатые тарелки?

ЛЮБА. Где?

ВТОРОЙ. Вот, видишь? Трещина. Откуда? Поставь новый сервиз.

ЛЮБА (зевает). Трещина, да. А новый я не распаковывала.

ВТОРОЙ. Подожди, он так и стоит, этот сервиз, в коробке со вчерашнего дня?

Так зачем я его тогда купил?

Ешь устрицы, Жека.

ПЕРВЫЙ. Меня от них тошнит.

ВТОРОЙ. Тебя тоже? Так зачем я их купил, за такие деньги?

Так на чем мы остановились? Когда придет дизайнер, привести все это хоть немного в порядок. Чтоб было похоже, что вот люди живут. Живут люди богато, все есть, все хорошо… Почему такое молчание? Что-нибудь случилось? Я спрашиваю – вот что такого плохого случилось?

ЛЮБА. Живем мы хорошо, это верно.

ВТОРОЙ. Значит, ничего не случилось.

ЛЮБА. Ну, вообще-то говоря, может, что и случилось, но не сейчас и не с нами, а у нас как раз все очень хорошо. Вспоминать будем.

ВТОРОЙ. На нет и суда нет. Так вот, Жека…

ПЕРВЫЙ (встает, не сразу). Я ненавижу, когда меня так называют – Жека. Какая-то собачья кличка. Мне тридцать лет.

ВТОРОЙ. Тебе девятнадцать лет, Жека, это знают все, кто покупает кассеты с твоими – нашими – песнями. А покупают их очень хорошо. Знаешь ли ты, что «Мой противный мальчик» опять вошел в первую десятку?

ПЕРВЫЙ. Я больше не хочу быть противным мальчиком! Мне тридцать лет! У меня двое детей.

ВТОРОЙ. Все знают, что у тебя нет никаких детей.

ПЕРВЫЙ. Я решил жениться на Светлане, Виктор Михайлович.

ВТОРОЙ. Светланы никакой не существует, договоримся так.

Ты решил! Ты – решил. Я нашел тебя в подземном переходе…

ЛЮБА. Почему ты ешь без аппетита, Витя? Это нехорошо.

ВТОРОЙ. Что нехорошо?

ЛЮБА. Когда едят без аппетита.

ВТОРОЙ. Почему не сервирован стол?

Так вот, Жека… Тебе девятнадцать лет, у тебя никогда не было матери, и ты не женат, потому что без конца влюбляешься в разных девчонок.

ПЕРВЫЙ (тупо). В разных? Почему в разных?

ВТОРОЙ. Потому что. Пусть у каждой будет шанс.

ЛЮБА. Зачем сервировать стол, когда и так хорошо.

ВТОРОЙ. Тебе – хорошо?

ЛЮБА. Ага. Мне нравится.

ПЕРВЫЙ (сжимает виски руками, с надрывом). Отчего мне кажется, что все это уже было?

ВТОРОЙ (меланхолично). Потому, что ты уже неделю пьешь запоем.

ПЕРВЫЙ. Я? Я никогда… Я всю неделю… гербалайф, гимнастика… Режим…

ВТОРОЙ. Всю неделю, что ты пропадал. Твой режим мне известен.

ПЕРВЫЙ. У меня родился ребенок.

ВТОРОЙ. Опять?!

ПЕРВЫЙ. Ребенок. Мой ребенок.

ВТОРОЙ. Опять? Как это у тебя получается?

ПЕРВЫЙ (быстро). Что – это?

ВТОРОЙ. Сколько можно?

Не переживай… Я что-нибудь придумаю. Папа Витя всегда что-нибудь придумает, ты же знаешь, проверено.

ПЕРВЫЙ. Светлана сказала – на этот раз она – в случае чего – не простит.

ВТОРОЙ. Не понимаю… При чем здесь Светлана? Какая вообще Светлана?

ПЕРВЫЙ. Друг ты мой, повторяй за мной…

ВТОРОЙ. А дальше?

ПЕРВЫЙ. Я забыл.

ВТОРОЙ. Послушай… Жека… Что, собственно говоря, случилось.

ПЕРВЫЙ. Мне все надоело.

ВТОРОЙ. Подумаешь. Всем все надоело. Вот тебе, Люба, все надоело?

ЛЮБА. Конечно, надоело, сколько можно.

ВТОРОЙ (подозрительно). Ты о чем?

ЛЮБА. Вообще.

ВТОРОЙ (помолчав). Вот видишь.

ПЕРВЫЙ. Что?

ВТОРОЙ. Это все не причина.

ПЕРВЫЙ. Для чего?

ВТОРОЙ. Для всего этого.

ЛЮБА (давясь смехом). Устрицы… устрицы пищат, когда их проглатывают…

ВТОРОЙ. И что?

ЛЮБА. Ничего. Просто… смешно… Всегда думала – как это можно есть устрицы?

ПЕРВЫЙ. Послушайте, Виктор Михайлович… Объективно говоря, я вам обязан всем. Хотя я – как посмотреть…

ВТОРОЙ. А как ты хочешь посмотреть…

ПЕРВЫЙ. Я вас уважаю, да… Вы столько успели в жизни…

ЛЮБА. Сколько?

ПЕРВЫЙ. Я про другое… У меня как-то не хватает слов… У меня проблема со словами…

ВТОРОЙ. У всех с чем-нибудь проблема. У тебя проблема со словами. Поэтому ты поешь мои стихи.

ПЕРВЫЙ. Какие ужасные эти… стихи!

ВТОРОЙ. Ну, ну… Слушаю дальше.

ПЕРВЫЙ. Я не знаю, что там дальше. Что там говорить. Но я не могу так больше.

ЛЮБА. Послушай, Витя. Дело в том, что Жека… что Евгений решил жениться на Светлане. Узаконить семью, детей. Ему это нужно.

ВТОРОЙ. Светлана, при чем здесь Светлана? Какая Светлана? Та самая?

ПЕРВЫЙ. Вы всегда оскорбляете меня, специально. Нарочно оскорбления наносите.

ВТОРОЙ. Подожди. Та самая Светлана из твоего поселка? С таким личиком, с такими ногами? У тебя что, опять от нее ребенок? Новый ребенок – от нее?

ПЕРВЫЙ. Я не могу больше петь эти… Ваши тексты песен.

ВТОРОЙ. Ты понимаешь, что это конец твоей карьере? Нашему Жеке девятнадцать лет… У него нет жены… Нет сопливых детей.

ПЕРВЫЙ. Почему – сопливых? У меня нормальные дети!

ЛЮБА. Я вот что – нам всем давно надо перестать размножаться.

ВТОРОЙ. Почему ты так говоришь?

ЛЮБА (раздумчиво). Ну… чтоб этому всему настал конец… на генетическом уровне…

ВТОРОЙ. И что тогда будет? Ты представила себе? Что наступит? Вымрут целые народы. Планету заполонят дикие расы…

ЛЮБА. Напиши про это песню, Витя, а Жека положит на музыку и споет.

Ты-то, Витя, что волнуешься? У нас с тобой нет детей. Мы никому не передадим наших пороков. Это очень удачно.

ПЕРВЫЙ. Я люблю… это… э…

ВТОРОЙ. Что?

ПЕРВЫЙ. Люблю детей.

ВТОРОЙ. Ну, рискованное признание… за это теперь сажают… и не только теперь… всегда сажают за это…

ПЕРВЫЙ. Я люблю своих детей! В другом смысле. Люблю своих детей. Люблю свою дочь и сына. Сын только что родился.

ВТОРОЙ. От Светланы?

ПЕРВЫЙ. Да, от Светланы. И она мне сказала – если опять откажусь через прессу, она больше не простит. Не примет больше. Ее слова.

ВТОРОЙ. Светлану ты тоже любишь?

ПЕРВЫЙ. Ну…

Ну… В общем и целом… Вы, знаете что, вы всегда меня запутываете словами.

ВТОРОЙ. Одного я не понимаю… Тебе так все не нравится?

ПЕРВЫЙ. Ну.

ВТОРОЙ. Встань! Пошли меня к черту! Что тебе мешает!

ПЕРВЫЙ (растерянно). Что-то мешает.

ВТОРОЙ. Я нашел тебя в подземном переходе… Ты стоял и играл на дудке…

ПЕРВЫЙ. Это была альтовая флейта! Я музыкант!

ВТОРОЙ (поет).

ПЕРВЫЙ. Какие ужасные… какие ужасные стихи вы пишете. Отчего такие плохие, такие ужасные стихи?

ВТОРОЙ. Это не стихи. Я раздаю слова. Чтоб люди знали, что нужно говорить в каких случаях. Слова не должны быть слишком хороши…

ПЕРВЫЙ (тоскуя). Отчего же так?

ВТОРОЙ. Кто его знает.

ЛЮБА. В одна тысяча девятьсот восемьдесят третьем году у Виктора вышла книжка стихов. Называется «Букет сирени».

ВТОРОЙ. При чем здесь это?

ЛЮБА. Так, к слову.

ВТОРОЙ. Жека может решить, будто ты рассказываешь ему старую, старую историю. Был поэт, не хуже других… Кто-то говорил – даже получше многих других… Как посмотреть… И вот талант зарыт, стихи заброшены… все на продажу… пишутся грубые коммерческие тексты для ужасных песен, которые почему-то имеют успех… Деньги к деньгам, вот и погиб человек… То есть нет, он жив. И даже неплохо жив. Но послушайте только, что о нем говорят бывшие, несколько заброшенные друзья… Вам страшно?

ПЕРВЫЙ. Не вижу здесь смешного.

ВТОРОЙ. Иди обратно в свой подземный переход.

Альтовая флейта!

ПЕРВЫЙ. Смешного ничего нету.

ВТОРОЙ. Правильно, у тебя нету чувства юмора.

ПЕРВЫЙ. А у вас?

ВТОРОЙ. А у меня есть.

Слышишь? Ха-ха-ха!

Ты мне надоел, Жека!

Отчего, Люба, человек так избегает этого – встать и уйти? Отчего бы это, как ты думаешь? Встать, уйти, сказать нет, уйти навсегда? Как ты считаешь, Люба?

ЛЮБА. Видимо, это генетическое.

ВТОРОЙ. Ну, у тебя пункт.

ЛЮБА. Кто это там выдавливал по капле раба… какой русский классик…

ВТОРОЙ (мрачно). А Пэ Чехов.

ЛЮБА. Выдавливали все они, А Пэ Чехов и иже с ним, по капле раба, выдавливали и все выдавили. Но куда она делась эта рабская кровь? Куда? В каких жилочках и веночках нынче она играет?

ВТОРОЙ. И вот что, Жека. Ты вот эту улыбочку отмени. Затравленная какая-то улыбка… Когда ты так улыбаешься, не на тридцать, а на все сорок лицо выглядит. А нам это ни к чему. Потому как убытки. Потому как деньги к деньгам… Тебе девятнадцать лет, Жека!

ПЕРВЫЙ. Отчего не уйти? Отчего мне кажется, что вообще… что все это… вся эта музыка… со словами… Что все уже это много, много раз…

ВТОРОЙ. Сейчас запишем интервью… вечером – эфир… чтоб никаких историй… Слышишь, Жека? Ты понял?

ЛЮБА. Дизайнер… Должен прийти дизайнер… Все переставить… Ежели все переставить? Итак, все переставить… все переменить…

ВТОРОЙ. Непременно… Чтоб стены все снести… перегородки уничтожить… Ванну соединить с кабинетом, а кухню со спальней… Почему у нас с тобой никогда не было спальни, Люба? Представляешь – большая-большая комната… на полу белый ковер… пальмы в кадках… большая, широкая мягкая кровать… Представляешь?

ЛЮБА. Почему пальмы?

ВТОРОЙ. Ну я не знаю… А что? Ты против пальм?

ЛЮБА. Делай как знаешь.

ВТОРОЙ. Вот… ты всегда так говоришь… всегда…

ЛЮБА. А что ты хочешь, чтоб я говорила?

ВТОРОЙ. Ничего… Ничего!

ЛЮБА. Ничего так ничего.

ВТОРОЙ (подозрительно). Ты о чем?

ЛЮБА. Мне нравится, как мы живем.

ВТОРОЙ. А мне не нравится… Запах… ты чувствуешь, какой запах?

ЛЮБА. Запах как запах. Мне нравится.

ВТОРОЙ. Запах бедности… Пахнет!

ЛЮБА. Ну я не знаю, Витя…

ВТОРОЙ. Да-да. Неоткуда. Запах вчерашней капусты, стираного белья – бедняки все время стирают! Запах керосинки… Откуда все это? Я новый гарнитур купил! Аппаратура вот! Все новое! Все, все новое…

ЛЮБА. Ну щец-то, положим, я сварила.

ВТОРОЙ. Не вари больше, Люба… Прошу тебя…

Он тебе нравится?

ЛЮБА. Кто?

ВТОРОЙ. Жека.

ЛЮБА. Мне все нравятся, ты же знаешь!

ВТОРОЙ. Что я знаю?

ЛЮБА. Все ты знаешь. Все про меня. Это очень удобно.

ВТОРОЙ. Все нравятся – кроме меня.

ЛЮБА. Ты мне нравишься, как сама жизнь, Витя.

ВТОРОЙ. Почему так все получается?

ЛЮБА. Ты бы оставил Жеку в покое, Витя.

ВТОРОЙ. Сегодня вечером – по всем делам – мы должны записать новую песню.

ЛЮБА. Друг ты мой, повторяй за мной?

ВТОРОЙ. Именно. Я обещал, значит песня сегодня будет. Песня и интервью.

ЛЮБА. Оставь его в покое, Витя. В конце концов, у тебя есть другие. Жека не хочет больше!

ВТОРОЙ. Ну мало ли кто чего не хочет.

Чем именно он тебе нравится? Чего именно у меня нет, а у него есть? Почему ты молчишь?

ЛЮБА. Я не молчу.

ВТОРОЙ. Что тогда ты делаешь?

ЛЮБА. Ты же видишь, штопаю себе чулок.

ВТОРОЙ. Я же запретил тебе это! Выброси! Купи себе новые! Чтоб все новое!

ЛЮБА (невозмутимо). Хорошо.

ВТОРОЙ. Дай сюда! Это что такое?

ЛЮБА. Вещи в починку, я отложила.

ВТОРОЙ. Давай сюда!

ЛЮБА. Твоя рубашечка… здесь только по шву подшить… мой фартучек… мне только заплатку здесь поставить…

ВТОРОЙ. Давай сюда… Вот! Вот!

ЛЮБА (смотрит хладнокровно). Витя… ты не мучайся так…

ВТОРОЙ. Что? Ты о чем?

ЛЮБА. Про что мы с тобой никогда не говорим. Отчего ты такой?

ВТОРОЙ. Какой? Замолчи!

ЛЮБА. Тебе просто нужна истая жена… молоденькая… или просто новая… Мы слишком давно и хорошо друг друга знаем… Как облупленные… Понимаешь? Как облупленные… Голая правда… И поэтому…

ВТОРОЙ. Поэтому что? Не надо, молчи.

ЛЮБА. Поэтому все, что тебя мучает. Новая жена. Так все делают.

ВТОРОЙ. Посуди сама, что я буду делать с новой женой?

ЛЮБА. Вот с ней-то как раз…

ВТОРОЙ. Молчи!

Люба…

ЛЮБА. Да?

ВТОРОЙ. А что если…

ЛЮБА. Да?

ВТОРОЙ. А что если мы купим тебе новую шубу?

Купим новую шубу… Новую люстру… Сейчас за новую песню будут новые деньги…

ЛЮБА. Друг ты мой, повторяй за мной?

ВТОРОЙ. Хоть ты-то не повторяй эти ужасные слова…

Вдруг… когда-нибудь… все наладится…

ЛЮБА. Что все?

ВТОРОЙ. Нет… все – вообще? Вот придет дизайнер… Все переделать, перепланировать, переставить… чтоб было хорошо… чтоб было хорошо…

ЛЮБА. Переставить? Чтоб диван стоял у окна…

ВТОРОЙ. У нас нет дивана!

ЛЮБА. Нет, пусть будет диван… Кожаный старый диван с просторными подлокотниками… с вылезшей пружиной посредине… И портьеры остались от прежних хозяев… и полукруглое зеркало… А керосинка на полу – для безопасности.

ВТОРОЙ. Керосинка? Ты помнишь, как пахнет керосинка?

ЛЮБА. И ты помнишь. Все помнят.

ВТОРОЙ. Керосинка. Вот чем всегда пахнет.

ЛЮБА. На керосинке с самого утра стоит кастрюля…

ВТОРОЙ. Ты щец сварила!

ЛЮБА. Ну да, щец. А еще можно включить патефон… Крутить ручку…

Что ты делаешь?

ВТОРОЙ. Какая ты красивая, Люба. Где… где здесь этот самый диван…

ПЕРВЫЙ. Лев Львович! Это я. Извините, опоздал.

ВТОРОЙ. Ничего, Степа. Проходи. Я, с твоего разрешения, переоденусь.

ПЕРВЫЙ. Все хорошеете, Люба? Как это… как… цветок, вот.

ЛЮБА. Чего вдруг на «вы»?

ПЕРВЫЙ. Лев Львович учил, на вы, когда дама.

ЛЮБА. Какая я тебе дама!

ПЕРВЫЙ. Тоже верно.

(Вполголоса.) Ну, как он?

ЛЮБА. Да никак.

ПЕРВЫЙ. Ты, Люба, не понимаешь… Вы не понимаете.

Эх!

ЛЮБА. Ну, чего ты!

ПЕРВЫЙ. Как устроен… это… человек. Как устроен человек!

ЛЮБА. Как же это он устроен?

ПЕРВЫЙ. Так глупо устроен. Что иногда все нужные мысли куда-то.

ЛЮБА (подходит ближе). Куда же это?

ПЕРВЫЙ. Куда-то уходят. Женщина, в сущности, это глупость, а мысли куда-то уходят. Самые нужные мысли.

ЛЮБА. Ну, ну. Куда же это оне уходят, мысли твои?

ПЕРВЫЙ. Куда? Куда они вообще уходят? Надо спросить у Лев Львовича.

ЛЮБА (отходит от него). Заладил. Лев Львович да Лев Львович.

ПЕРВЫЙ. Ему сейчас нужна чуткость. Очень нужна. Чуткость – на нее это… имеет право каждый человек.

ЛЮБА. Чего это?

ПЕРВЫЙ. Как, Люба? Неужели… Это… вы не знаете ничего?

ЛЮБА. Чего это?

ПЕРВЫЙ. Ну ты даешь, вот что! Вы… это… вы что, газет не читаете? Не знаете, что сейчас в этих… в газетах?

ЛЮБА. Не читаю. Неграмотная я.

ПЕРВЫЙ. Как это может быть, Люба!

ЛЮБА. Так как-то.

ПЕРВЫЙ. Чтоб у Лев Львовича экономка была неграмотная! У Лев Львовича!

ЛЮБА. И никакая я не экономка.

ПЕРВЫЙ. Ну это я так… для сущности явления…

ЛЮБА. Помыть, постирать, ну там щец сварить – и все дела. И больше никаких дел.

ПЕРВЫЙ. Никаких? Как это может быть?

ЛЮБА (оскорбленно). Чего это?

ПЕРВЫЙ. Я… это… ничего… я так…

Просто странное дело: с Божьей помощью тысяча девятьсот сорок девятый год на дворе, а у самого Лев Львовича неграмотная эта… домработница.

ЛЮБА. С чьей помощью?

ПЕРВЫЙ. Ну это… так говорится. К слову. Мол, на Бога надейся, а сам не плошай, оттого сорок девятый год.

ЛЮБА (подходит ближе, смотрит в глаза). И чего теперя будет?

ПЕРВЫЙ (смотрит ей в глаза). Эх, Люба! Эх!

ЛЮБА. Чего заладил – эх да эх. Что у тебя, других слов нету?

ПЕРВЫЙ (отходит). Плохо у меня со словами… Да. Мне Лев Львович как отец родной! Вот!

Так ты что, и впрямь того… не знаешь про его неприятности?

ЛЮБА. Что ж, неприятности завсегда есть. Приятностев – вот их всегда не хватает, а неприятностев предостаточно.

ПЕРВЫЙ. Я всегда думал – что вас связывает?

ЛЮБА. Кого это?

ПЕРВЫЙ. Ну… тебя… и твоего хозяина.

ЛЮБА. Но-но! Хозяина! Заладил! Хозяева до семнадцатого года!

ПЕРВЫЙ. А говоришь, газет ты не читаешь.

Вы такие разные… Что тебя здесь держит?..

ЛЮБА. Как это… того-сего… Щец сварить…

Приятностев завсегда мало, так жизнь устроена.

ПЕРВЫЙ. Лев Львович… он живет с тобой, Люба…

ЛЮБА. Щец сварить. А приятностев всегда мало.

ПЕРВЫЙ. Какая ты, Люба… Эх!

ЛЮБА. Ишь, заладил!

ПЕРВЫЙ. А что я могу сказать, когда Лев Львовичу я во всем обязан?

ЛЮБА. Щец сварить… и все дела…

ПЕРВЫЙ. Люба… я тебя любил всегда…

ЛЮБА. Всегда? Как это?

ПЕРВЫЙ. Сам не знаю, как.

Не знаю… не знаю, что говорить… Слов нету… Но чувствую! Ах, Люба! Я хочу… хочу…

ЛЮБА. Что ж, приятностев завсегда мало, так жисть устроена.

ПЕРВЫЙ. Я хочу от тебя ребенка!

ЛЮБА. Ну, чего это.

ПЕРВЫЙ. Чего – что?

ЛЮБА. Нищету плодить.

Воли моей на то нет, чтоб ребеночков рождать. Смыслу нет.

ПЕРВЫЙ. Ну вот ты… такая красивая… и дочь твоя будет… такой же… такой, как ты…

ЛЮБА. Чего это.

Шарлатанов от генетики, правда, отменили… Наследственность роли не играет, это теперь научно доказанный факт.

ПЕРВЫЙ. А говоришь, Люба, будто ты газет не читаешь. Я не знаю… просто не знаю… я так тебя люблю, просто не знаю, что с тобою еще сделать!

ЛЮБА. Слов не хватает?

ВТОРОЙ. Любаша, милая… что-то сильно пахнет капустой. Там, кажется, керосинка…

ЛЮБА (встает, застегивается, совершенно спокойно). Это я щец сварила. Нонече вечерять будем.

ВТОРОЙ. Ну-с! Молодой человек!

ПЕРВЫЙ. Лев Львович!

ВТОРОЙ. Не надо лишних слов.

ПЕРВЫЙ. Лев Львович, я готов это… жениться… Если надо жениться, я готов жениться… на Любе…

ВТОРОЙ. Но, милый Степа… дело так вовсе не обстоит… Люба живет у меня… и довольна, как мне кажется…

(Кричит). Люба, ты довольна?

ЛЮБА (отвечает из кухни). Чего это.

ВТОРОЙ. Вот видишь. Люба довольна…

Видишь ли, мой друг… ежели человек ничего не меняет… и не собирается менять… это означает, что он доволен… чтобы он ни говорил.

Впрочем, мой друг, ежели он – этот самый человек – говорит, что собирается все менять, это тоже ничего не означает… потому что, как показывает нам опыт… а что нам показывает опыт?

ПЕРВЫЙ. Вы… вы для меня все. Лев Львович!

ВТОРОЙ. Об этом не говорят, милый Степа.

ПЕРВЫЙ. Я как-то путаюсь… как-то теряюсь… о чем говорят, а о чем не говорят. И в каком случае, и когда. А также кто. Я как-то теряюсь. А также: не говорят от того, что бдительность, или потому, что вообще не говорят?

ВТОРОЙ. Ты – мой ученик, Степа. Я тобой горжусь.

Садись, пиши.

Собрание когда, завтра?

ПЕРВЫЙ. В пятнадцать часов завтра.

ВТОРОЙ. Уже завтра.

Как все быстро! Мне кто-то говорил – в следующий понедельник. Как быстро, как все быстро!

Кто их торопит? Кто?

Значит, так надо. Ты Степа, мой ученик, я тобой горжусь. Слово – так надо, эти слова, это словосочетание… Так надо!

ПЕРВЫЙ. Лев Львович, вы для меня отец родной. Больше, чем отец. Лев Львович, у меня нет своих слов, я привык по тетрадке, где роль, но тут я прошу… Я все сделаю!

ВТОРОЙ. Садись, пиши.

ПЕРВЫЙ. Я с ошибками пишу. С грамматическими и синтаксическими.

ВТОРОЙ. Пиши, я исправлю. Хотя… кто это будет читать? Кто, кто это будет читать? Кто теперь будет читать хоть что-нибудь, что я напишу?

Товарищи! Сегодня мы разбираем персональное дело Рокотова Льва Львовича. Этот человек нам хорошо знаком… Я был его учеником, посещал его лекции и спецкурсы…

ПЕРВЫЙ. Почему был? Я есть ваш ученик! Я ничего, кроме добра! Вилка в левой, нож в правой, пиджак на одну пуговицу, Мольер великий писатель, женщина пошла – надо встать! Лев Львович!

ВТОРОЙ. Пиши, у нас мало времени.

Посещал курсы и спецкурсы… Оттого мне хорошо известно, что Лев Львович Рокотов – это замаскировавшийся враг…

ПЕРВЫЙ. Перед «что» – запятая? Или это… не надобно запятой?

ВТОРОЙ. Запятая необходима. Перед «что» в данном случае необходима запятая.

ПЕРВЫЙ. Лев Львович… может, вы отдохнете, а? Спервоначалу отдохнете… а потом…

ВТОРОЙ. Потом – что? «Дальше – тишина», это из какого произведения?

ПЕРВЫЙ. Это… самое… ну…

ВТОРОЙ. Ну?

ПЕРВЫЙ. Ну это… Га…

ВТОРОЙ. Ну-ну.

ПЕРВЫЙ. Га…

ВТОРОЙ. Да-да-да.

ПЕРВЫЙ. Гамлет.

ВТОРОЙ. Молодец, Степа. Это ты молодец… Вот это ты молодец.

Я и впрямь многому научил тебя… Многому! Как это отрадно!

Итак, пиши. Замаскировавшийся враг, свивший себе гнездо в нашем институте…

ПЕРВЫЙ (беспокойно). Это… Лев Львович… Может, не надо… это… про гнездо… Хоть бы про гнездо не надо? Уж как-то того…

ВТОРОЙ. Надо, Степа, надо. Есть такое слово. Знаешь?

ПЕРВЫЙ. Это… это глагол.

ВТОРОЙ. Какой же это глагол, Степа! Впрочем… в смысле… глаголом жги сердца людей… Кто это сказал, знаешь?

Не расстраивайся, Степа. Кто знает, может, оно и к лучшему…

Значит, ты запомнил. Как только председательствующий скажет: давайте, товарищи, высказываться по делу Рокотова, ты первый – запомнил? Первый! Чтоб никто вперед не успел – берешь слово!

ПЕРВЫЙ. Беру слово.

ВТОРОЙ. И что ты говоришь?

ПЕРВЫЙ (думает, потом грохает кулаком по столу и вскакивает). Говорю. Что они гниды подзалупные, а вы честный коммунист и педагог хороший, студентам отец родной.

ВТОРОЙ. Не годится!

ПЕРВЫЙ. Да у нас на хуторе этим, что под вас из чистой зависти копают, давно бы уж красного петуха бы пустили!

ВТОРОЙ. Постой, постой! Какой хутор? Что ты, Степа? У тебя ж в анкете другое совсем написано. У тебя там пролетарское происхождение написано.

ПЕРВЫЙ. Писали писаки, читали собаки…

ВТОРОЙ. Ты мне, Степа, этого не говорил. А что не сказано, того нет.

ПЕРВЫЙ. А как же эта тогда… эта марксистская философия?

ВТОРОЙ. Хутор! Подумать только – хутор!

Все это не годится, Степа. Если ты все это скажешь, мое положение только ухудшится.

ПЕРВЫЙ. Я могу и это… и литературным языком. То есть, извиняюсь горячо, конечно, но культурно, что, мол, за вас ручаюсь и ни в каком таком ни в чем вы не замечены…

ВТОРОЙ. Нет, нет, Степа… нет.

Значит, первым – только чтоб успеть! Ты берешь слово. Читай по бумажке, то, что я тебе продиктую. Иначе, если начнет кто-нибудь другой… с другими формулировками…

ПЕРВЫЙ. Все это трудно понять.

ВТОРОЙ. Потому что ты тупой! Да-с! Тупой! Невежда! Подите прочь, невежды – экзите, профани – это про тебя! Смотрите-ка! На артиста поступил учиться! Смотрите! Одна твоя дикция чего стоит! И к иностранным языкам способностей у тебя никаких, и Пушкина ты не знаешь! Я хотя бы думал – пролетарий, рабочая косточка, а оказалось – хутор! Кулачок!

Ради кого? Ради кого? Говорил мне профессор Воронцов… говорил… Где он сейчас, этот профессор? Где? Во имя чего все?

ПЕРВЫЙ. Вы… это… Лев Львович. Вы это.

Я сразу хотел предложить. Предложить. Куда все едино. Сразу предложить. Уезжаем сегодня ночью.

ВТОРОЙ. Я ничего не понимаю.

ПЕРВЫЙ. Ночью поездом… до Азова… там проселками доберемся… подводу наймем, я устрою…

Ну их здесь совсем! Мы успеем. Пусть они здесь остаются, собрания, проработки, а мы успеем. Они здесь, а мы там…

ВТОРОЙ. Там – это где?

ПЕРВЫЙ. Там – это там! Это где надо, они туда не доберутся… Там родина моя… Там ни про какое театроведение ни один человек не слышал, это я голову на отсечение даю! У меня там родаков полстаницы, у меня дядька родной там при мельнице работал… Может, жив еще… А голосина у него какой, у дядьки! Он в церкви в хоре пел, пока церковь не снесли, ажно стекла дрожали!

ВТОРОЙ. Не надо.

ПЕРВЫЙ. Что не надо. Лев Львович?

ВТОРОЙ. Не надо давать голову на отсечение…

Записывай. Записывай за мной: в нашем институте вышеназванный Рокотов халатно относился к своим обязанностям. Не знаю, было ли это прямым вредительством… Ты записываешь?

Ничего не поделаешь, Степа… Понимаешь – ничего не поделаешь. Так бывает, что ничего не поделаешь, и нужно понять это.

ПЕРВЫЙ (тихонько). Ночной поезд до Азова… Там подводами проедем… Любу с собой можно взять… И поминай как звали…

ВТОРОЙ. Я не таракан, чтобы бегать! Я красный профессор Рокотов, и никакие подводы, чтобы бежать от партии, мне не надобны!

Вот Воронцов Сергей Викентьевич… Тот все вздыхал: бежать, бежать! Отчего, Сергей Викентьевич, вы в двадцать втором не бежали? А он отвечает: это трагический русский вопрос, вроде «Что делать» и «Кто виноват». А я ему и вжарил эту – правду-матку. Не бежали, Сергей Викентьевич, оттого что не успели! Вот-с! Бледный вид имел!

ПЕРВЫЙ. А где сейчас профессор Воронцов?

ВТОРОЙ. Степа, об этом не говорят!

ПЕРВЫЙ. Об этом тоже?

(Еще тише). А правда, будто это его квартира… Воронцова этого?

ВТОРОЙ. Собственность есть кража! Кто это сказал, знаешь?

Воронцов, если хочешь знать, занимал всю квартиру… у него даже и столовая была… а я прошел через уплотнение и занимаю две комнаты… У меня вот, керосинка на полу…

Помнишь мою лекцию? О том, что конфликты по поводу собственности в классических пьесах уже непонятны новому зрителю… Скажем, герои Мольера или Островского отнимают друг у друга дом и капитал… в том же «Тартюфе». Это совершенно непонятно новому зрителю, который не имеет собственности… А если она и есть, он добровольно отдает свою собственность народу…

ПЕРВЫЙ (с тоской). Мельницы отняли… У деда мельницы были на Кубани… паровые… В доме нашем теперь изба-читальня…

ВТОРОЙ. Об этом не говорят, Степа!

ПЕРВЫЙ. Ну дак я только вам… Лев Львович… Вы ж мне лучше отца… Всему научили…

ВТОРОЙ. Воронцов хотел бежать, а я бежать отказываюсь. Отказываюсь бежать от товарищей. Потому что Воронцов виноват, а мне винить себя не в чем! Я не виноват! Ни в чем! Моя совесть чиста! Совершенно чиста.

ПЕРВЫЙ. Хорошо… я все сделаю… Раз так надо…

ВТОРОЙ. Если не выступишь ты, выступит кто-нибудь другой. Как ты не понимаешь!

ПЕРВЫЙ. Но тогда не выступлю я…

ВТОРОЙ. Но тогда – кто-нибудь другой…

Можно ли назвать деятельность вышеозначенного Рокотова прямым вредительством? Не знаю, пусть этому, если нужно, дают оценку соответствующие органы… Но во всяком случае налицо многие упущения в осознании и понимании истории мирового театра… Чего стоят эти утверждения Рокотова, что, мол, жизнь есть театр и все – мужчины, женщины – есть актеры? Уже прозвучали голоса, разоблачающие идейные заблуждения профессора Рокотова…

ПЕРВЫЙ (не поднимая глаз). Запятая…

ВТОРОЙ (увлекаясь). Бывшего профессора Рокотова!

ПЕРВЫЙ. Лев Львович!

ВТОРОЙ. Мой мальчик, лучше, если это первым скажешь ты… Бывшего профессора Рокотова! Прислужника нездоровых сил, буржуазного прихвостня и прихлебателя…

ПЕРВЫЙ. Лев Львович… А это где-нибудь запишется?

ВТОРОЙ. Не мешай! Мы видим постепенное скатывание человека с идейных позиций… оно происходило на наших глазах… И, дорогие товарищи…

ПЕРВЫЙ. Вдруг где-то это запишется? Получится, будто я взаправду… а не потому, что так надо и лучше… а что взаправду, и вечная подлость…

ВТОРОЙ. Ну, где надо, это бесспорно запишется. Потому как бдительность и таков исторический момент.

ПЕРВЫЙ. Да я не об этом… А где-нибудь еще? Ну… это…

ВТОРОЙ (строго). Ты ведь атеист, Степа. Ты ведь клялся мне и товарищам, будто убежденный воинствующий атеист!..

ПЕРВЫЙ. Атеист, того-этого, само собою… А вот скажем… В будущем… ежели вот… эти… если дети прочтут и узнают…

ВТОРОЙ (нетерпеливо). У тебя ведь нет детей, Степа! Ты пиши! Разоблачая здесь перед вами профессора Рокотова…

ЛЮБА. А вот я щец сварила. Щец желаете?

Эвон, трещина на тарелке. Откудова взялася-то? Бережешь тут посуду, бережешь, а вон трещинами то она и исходит.

Воронцовские-то тарелки! Ишь, белые какие. Оттого что при царизме в фарфор свинец добавляли. Чтоб, значит, фарфор белее был и чтоб рабочий класс в корень извести.

Кушайте щец-то! Наваристые! С утра на керосинке стояли. Настоящие.

Чего приуныли-то? Хорошая жизнь какая. Главное дело, что ребеночков нету, никто не пищит, не беспокоит. Нет, мне нравится, как мы живем…

ПЕРВЫЙ. Я… я пойду… мне… подготовиться, раз так надо… такой, глагол, такое наречие… Я… я пойду… До завтра… Я не уеду. Лев Львович… я все сделаю… главное… что дети… раз их нет… Я бы сына это… Евгеньем бы назвал. Как это… Сноснее многих был Евгений… Это… сказал, А Сэ Пушкин, великий русский поэт.

ВТОРОЙ. Какая ты красивая, Люба… У меня никогда, никогда не было такой красивой женщины…

ЛЮБА. Чего это.

ВТОРОЙ. В тебе есть загадка… Будто ты не та! Будто что-то большее! Он нравится тебе, Люба?

ЛЮБА. Ктой-то?

ВТОРОЙ. Степа. Скажи… Скажи честно. Не лги.

ЛЮБА. Мне все нравятся.

ВТОРОЙ. Я никогда… никогда не мог коснуться тебя… Слишком красивая! О чем с тобой говорить? Я никогда не знал, как это делается с красивыми.

ЛЮБА. Щи наварилися, настоялися, прелесть.

ВТОРОЙ. Я никогда не знал, как это делать с красивыми, как ты… Я знал, как это делается с худыми аспирантками, сутулыми поэтессами. Я знал, в какой момент можно перестать читать стихи и выключить свет. Чем она была некрасивее, тем точнее я это знал.

ЛЮБА. Но недосоленыя. Недосол на столе, а пересол на спине.

ВТОРОЙ. Наконец… наконец…

Иди ко мне, Люба!

ЛЮБА (встает, жуя, подходит). Чего это?

ВТОРОЙ. Наконец-то, Люба!

Ты… ты не отталкиваешь меня?

ЛЮБА (не сопротивляется). Только чтоб ребеночков не получилось. Чтоб ребеночки нарождались – на этом моей воли нету.

ЛЮБА. Зачем так стучать в дверь?

ПЕРВЫЙ. Ну… это… я легонько…

ЛЮБА. Неприятно делается!

ПЕРВЫЙ. Что ж тут такого? Значит, кому-то надо. Вот мне надо.

ЛЮБА. Мороз по коже, когда так стучат в дверь.

ПЕРВЫЙ. Чего ж вы такая нервная?

ЛЮБА. Ну, уж это не ваше дело.

Вы вообще кто?

ПЕРВЫЙ. Мне это. Мне товарища редактора.

ЛЮБА (мрачно, громко). Вышел!

ПЕРВЫЙ. Вышел? А может, это… еще и не взошел?

И скоро-таки он обратно появится?

ЛЮБА. Вам чего надо?

ПЕРВЫЙ. Мне чтоб редактор. Потому это… мне разобъяснили. Ежли что, я судиться могу.

ЛЮБА. Можете – так судитесь.

ПЕРВЫЙ (моргает). Ну, это.

ЛЮБА. Судитесь. Кто мешает?

ПЕРВЫЙ (неуверенно). А надо?

Я могу. Я все права имею. Он это… честь мою затронул.

ЛЮБА. То-то и оно.

Порядочные люди – они всегда похмеляются, ежли что.

ПЕРВЫЙ. Кто ж, интересно знать, такой порядочный?

ЛЮБА. Есть люди.

Алло! Нет, нету пока Юрия Сергеевича. А как же. Будет, а как же. Будет. Должен быть.

ПЕРВЫЙ. Ну так я подожду. Столько лет ждал, еще подожду.

ЛЮБА. Настырных не люблю.

ПЕРВЫЙ. Это вы все так, бабы, говорите. А так вам только дай.

ЛЮБА. Что дай-то?

ПЕРВЫЙ. Это невыразимое. Не могу словами выразить.

Как звать-то тебя?

ЛЮБА. Да на что вам?

ПЕРВЫЙ. Хочешь, угадаю?

ЛЮБА. Ну?

ПЕРВЫЙ. Любой тебя звать, вот.

ЛЮБА (напряженно). Шли бы вы отсюда.

ПЕРВЫЙ. Не уйду, пока не дождусь своего. Я только в глаза посмотрю, и все.

ЛЮБА. И что?

ПЕРВЫЙ. Потом начнется самое интересное.

Я вас где-то видел. Правду говорю. Слово коммуниста. Нет, честно. Лицо знакомое.

Сообразил, где вас видел. Во сне. Вот. Ты мне снилась.

ЛЮБА. Бывает. Называется – белая горячка.

ПЕРВЫЙ. Не уходи. Увидишь, как я сейчас с твоим редактором. Писали писаки, читали собаки. Они писали, а собаки – это мы. Ты, я – для них собаки. Вот они и пишут.

ЛЮБА. Сейчас вижу – ваше лицо мне знакомо. Приходили уже?

ПЕРВЫЙ. Ну.

ЛЮБА. Скандалить, что ли, приходил? Ох я этого не люблю.

ПЕРВЫЙ. А что? Так все и терпеть? Он украл.

ЛЮБА. Чего украл? Что вы бредите?

Записки солдата Малышева. Ну. Вышла брошюра, хорошо. Подождите. Деньги вы получили, солдат Малышев?

ПЕРВЫЙ. Меня не купишь!

ЛЮБА. Получили или нет?

ПЕРВЫЙ. Ну, получил.

ЛЮБА. И он получил. Вы оба получили.

ПЕРВЫЙ. Так это… как это… Как вы, Люба, можете его защищать. Ваш начальник это… хуже бандита!

ЛЮБА. Литературная запись Ю. Бухова… Это, товарищ Малышев, литературная запись… Вам понятно, что это?

ПЕРВЫЙ. Понятно. Со мною это… люди это… перестали здороваться. Вот вам и литературная запись. Мне корешок мой письмо ужасное прислал – мол, не хочу знать тебя, сволочь, после того, что ты написал. А я не писал!

ЛЮБА. Вы успокойтесь.

ПЕРВЫЙ. Вы меня не успокаивайте! Я до правды дойду! Никто не доходит, а я дойду. У меня это… брат в Москве, артист. Артист! В кино снимался! Степан Малышев – знаете?

ЛЮБА. Нет.

ПЕРВЫЙ. Вот это мой брат. Я сумею. Чтоб положить конец. Подписано – Петр Малышев. Все верно, и партизанил я под Ровно… И дальше, до Берлина доходил… Что ж он, стервец, все в таких красках расписал! От моего имени все это! Я ведь живой еще!

ЛЮБА. Это называется – литературная запись.

Вы уже жаловались куда-нибудь?

ПЕРВЫЙ. Я еще это… не сообразил… куда жаловаться… Я как-то это… не сразу соображаю… Но я дойду до правды, будьте ласковы!

ЛЮБА. Дело в том… Что у Юрия Сергеевича у самого сейчас сложный момент… Он человек ранимый, талантливый… У него своя жизнь, очень сложная…

ПЕРВЫЙ. Ага, у всех жизнь. У одного Малышева нет жизни. Разве ж это дело?

Я живой еще. Вот оно что.

У тебя как это… детишки-то есть?

ЛЮБА. У меня? Еще не хватало!

ПЕРВЫЙ. Одна живешь?

ЛЮБА. Одна? Почему одна?

ПЕРВЫЙ. Я тоже сейчас один. Но у меня это… сынок есть. Честно, есть сынок. Чего, не веришь? Сыночек Женечка. У меня раньше и фотография была. Потерял куда-то фотографию.

Честно, зря не веришь. Сыночек Женечка. Он это… в музыкальную школу ходит. Это… на флейте играет.

Честно. Почему ты мне не веришь? На флейте. Честно. Хороший мальчик. Он это… счастливый будет.

Он это… Женечка… Один остался у нас, по этой… по мужской линии. У брата это… Брата ведь знаешь моего? Знаешь? Артист Малышев. Все есть, а детей нету. А у меня Женечка. И еще могут быть. Могут! Ты не думай!

ВТОРОЙ (трет ладонью лицо, отрешенно). Люба, чем это здесь пахнет?

Странный какой-то запах. Что-то напоминает. Что? Или мне кажется? Может, это мне кажется?

ПЕРВЫЙ. Это… вроде капустой пахнет.

ЛЮБА. Там щи в столовой на первое. Вам бы, Юрий Сергеевич, в самый бы раз сейчас горячих щец.

ВТОРОЙ. Ох, нет…

ЛЮБА. Совсем вы себя не жалеете!

ВТОРОЙ. Зачем, Люба, люди пьют?

ЛЮБА. Это вы меня спрашиваете?

ВТОРОЙ. А кого мне спросить? Должен же кто-то мне ответить.

Еще вопрос, Люба, – отчего нельзя выпить чуть-чуть, для удовольствия и пользы? Отчего никак нельзя остановиться, ежели начал?

ПЕРВЫЙ (сурово, откашливаясь). К чему такие эти… разговоры чувствительные? Ты меня не жалоби! У меня, может, у самого с утра… Не в этом здесь дело!

ВТОРОЙ. А вот к примеру: всегда мечтал я, чтоб зеркальный бар и разные в нем напитки… Семь разных бутылок – джин, виски, кюрасао… только чуть-чуть начатых… И всегда можно подойти… неторопливо… раскрыть дверцу бара и налить себе в красивый… высокий бокал…

ПЕРВЫЙ. Но-но! Ты мне это… не воздействуй!

ВТОРОЙ. На донышко высокого бокала… Два кубика льда…

ЛЮБА. Я лучше щец принесу. То, что вам необходимо.

ВТОРОЙ. Кто вы такой и что вам надо?

ПЕРВЫЙ. Я до правды дойду.

ВТОРОЙ. Постойте… я вас знаю. Вы…

ПЕРВЫЙ (горько). Еще б тебе меня не знать. Ты всю жизнь мою разрушил.

ВТОРОЙ. Постойте! Не говорите так громко… Я перестаю понимать, когда быстро и громко… Не надо, знаете ли, понижать градус… Если сперва пиво, а потом водка, это пожалуйста, а вот если водка, а потом розовое крымское… Ох!

Ну конечно же. Вы Малышев.

Розовое крымское… Да… Никогда не любил Крым.

Вы фронтовик Малышев.

Герой моего очерка. Не каждый день автор встречается со своим героем… Я тебя, можно сказать, породил…

ПЕРВЫЙ. А я тебя убью.

ВТОРОЙ. Не понял.

ПЕРВЫЙ. Убью, говорю, тебя. Для того и пришел. Не ждал?

ВТОРОЙ (трет лоб). Хорошо, убивай, только сразу… Договорились?

ПЕРВЫЙ. Ты это… считаешь, что со мной все можно.

ВТОРОЙ. Слушай, я тебя в первый раз вижу.

Ну хорошо. Не в первый. Не в первый. Во второй. Ты мне интервью давал?

ПЕРВЫЙ. Слушай, я не знаю, как это называется… Но я просто так отсюда не уйду.

Ты это… воспользовался. Воспользовался, говорю. И что же? Это же вранье все! От первого до последнего слова!

ВТОРОЙ. Так… Малышев – ваша фамилия?

ПЕРВЫЙ. Фамилие мое. Я от этого никогда не отпирался. От фамилии.

ВТОРОЙ. Уже легче. Вы участвовали в партизанском движении летом сорок четвертого в Белоруссии?

ПЕРВЫЙ. Оно так… Да.

ВТОРОЙ. Вот видите.

ПЕРВЫЙ. Что я вижу? Ничего не вижу. Подлеца вижу, который все передрал у меня. Слова правды здесь нету.

ВТОРОЙ. Вы сядьте. Очень мелькаете. Тяжело делается.

ПЕРВЫЙ (горько). Ради денег душу заложат.

ВТОРОЙ. Так вы свою часть денег за ваши воспоминания тоже получили!

ПЕРВЫЙ. Но-но! Ты меня не купишь!

ВТОРОЙ. Получили денежное вознаграждение, гонорар. Пятьдесят процентов вы, пятьдесят я.

Что, собственно, такого ужасного случилось, дорогой мой? Ну подумайте.

ПЕРВЫЙ. Это… честь моя.

ВТОРОЙ. Примите, это помогает.

ПЕРВЫЙ. Так-то оно так.

Пишите: я, мол, был комиссаром и тридцать три немца лично расстрелял! То есть это, мол, я пишу, раз мои воспоминания!

ВТОРОЙ. А разве нет?

ПЕРВЫЙ. Я тебе все тогда рассказывал! Все как было!

ВТОРОЙ. Книжку нашу на конкурс выдвинули. В честь юбилея событий. Премию получим, у меня есть сведения…

ПЕРВЫЙ. Как это… с книжкой… Там же неправда…

ВТОРОЙ. Вторая премия на конкурсе исторических книг.

ПЕРВЫЙ (хватается за голову). Ну… ну… Кто ж тогда первую премию получил? А?

ВТОРОЙ. Ну что, полегчало?

ПЕРВЫЙ (слабым голосом). Когда все это кончится?

ВТОРОЙ. Давай выпьем с тобой… За успех выпьем!

ПЕРВЫЙ. Я ж тебя убить решился. Вот, видишь? Это… пистолет. Ты меня это… лишил…

ВТОРОЙ. Чего это я тебя лишил? Сам посуди? Чего это у тебя такое было, что я вот взял и лишил?

Войну, видите, у него украли! Смешно!

ПЕРВЫЙ. Нет, Юра, не смешно. Не смешно.

А если смешно, чего ты не смеешься?

А не смеешься, потому что тебе тоже не смешно.

ВТОРОЙ. Книжка пользуется успехом. У меня встречи с читателями. Они мне вопросы задают, я отвечаю.

ПЕРВЫЙ. Только ты это, Юра… только мне не рассказывай, что именно ты им отвечаешь. Пусть это будет только твое дело.

ВТОРОЙ. Ты мне разрешение должен подписать, на переиздание.

ПЕРВЫЙ. Вот тебе мое разрешение!

ВТОРОЙ. Давай, только сразу. У меня голова и без твоей пушки раскалывается.

Мешал ли ты когда-нибудь перцовую горькую с крымским розовым?

ПЕРВЫЙ. Эк тебя угораздило!

ВТОРОЙ. Вот тебе, друг, мои последние слова – никогда, никогда не мешай ничего с крымским розовым! Передай эти слова людям!

ПЕРВЫЙ. Слушай… одного не понимаю: ты же вроде молодой!

ВТОРОЙ. Вот это самое неприятное. Налей, друг, еще одну… Последнюю. А потом стреляй. Но прямо в лоб. Чтоб наверняка.

Ну, на посошок. Перед дальней дорогой.

ПЕРВЫЙ. Я бы на твоем месте… Женился бы. Вот эта симпатичная, с тобой работает… На ней бы женился.

ВТОРОЙ. Так я на ней-то и женат! Десять лет уже отбыл, веришь, нет? Чего не стреляешь? Ты бы стрелял, что ли.

ПЕРВЫЙ. Это… давай еще по одной.

Ты говоришь – крымское розовое.

ВТОРОЙ. Крым вообще не люблю. Как ни соберусь туда по путевке, у меня запой начинается. Местность такая подозрительная, то ли климат мне не подходит.

ПЕРВЫЙ. А мешал ли ты ром, одеколон «Красная Москва» и портвейн три семерки? А? Мешал ли ты это?

ЛЮБА. Юра, ты с ума сошел! А если кто заглянет! Ты же на работе!

ВТОРОЙ. Мы это… работаем… с автором… Я с автором работаю, так всем и скажи.

ЛЮБА (замечает пистолет). А это… это что?

ВТОРОЙ. Это… как его… реквизит.

ЛЮБА. Знаете… это уже чересчур! Это опасно!

ВТОРОЙ. Жить тоже опасно, Люба… а не жить еще опаснее… вы, женщины, этого не понимаете… такой уж вам предел, женам, положен!

ЛЮБА. Ну, знаешь… пистолет – это всегда опасно! Помнишь лекцию профессора Рокотова? Помнишь? Впрочем, откуда тебе помнить, когда это я тебе курсовую писала. А Рокотов Лев Львович, у него целая тема была: если оружие есть в первом акте, то в последнем оно непременно выстрелит.

ВТОРОЙ. Ну нам бояться нечего, у нас тут не первый акт какой-нибудь нескончаемой пьесы…

ПЕРВЫЙ. Это… пистолет… это… неопасно… незаряжен он…

Это только ты про меня написал, будто я тридцать три человека расстрелял! У-у-у какой! У!

ВТОРОЙ. Это… за что пьем?

ПЕРВЫЙ. За любовь и дружбу. Это вечно живые чувства.

Я потом расскажу тебе про любовь… про баб про моих.

ВТОРОЙ. Много было?

ПЕРВЫЙ. Вот… одна и была. Одна.

Какой несерьезный. Палец ему покажи, он и смеется. Только не записывай ничего. Это я так тебе по дружбе. Вечно живое чувство. Кажется мне – будто я вечно тебя знаю!

ВТОРОЙ. Ну так напиши мне разрешение на переиздание твоих воспоминаний.

ПЕРВЫЙ. Чего писать-то?

ВТОРОЙ. Пиши, что разрешаешь.

ПЕРВЫЙ. Диктуй. Диктуй, а я напишу. Что с тобой сделаешь. Ты же не отстанешь!

ВТОРОЙ. Не отстану. Если меня отсюда выгонят, идти мне некуда. Пиши: разрешаю переиздание моих военных воспоминаний в литературной записи такого-то…

ПЕРВЫЙ (пишет). У, какой ты…

ВТОРОЙ. Ну, раз уж ты меня не убил, то давай работать. Я диктую, ты пишешь… Вот здесь распишись… И здесь…

ПЕРВЫЙ. Неотвязный какой… Ничего, в следующий раз…

ВТОРОЙ. Что в следующий раз?

ПЕРВЫЙ. Убью тебя в следующий раз… Вот оно что… А пока – за что пьем? На посошок.

ВТОРОЙ. Как всегда – за любовь и дружбу.

ЛЮБА (глотая слезы). Юрий, тебе хватит…

ПЕРВЫЙ. На посошок… До встречи… Спасибо, хорошо… это… хорошо похмелился… Прощайте пока…

Люба… Помни, Люба, я любил тебя всегда…

ВТОРОЙ. Может, его проводить надо было? Жалко мужика.

Я мучаю тебя, Люба… Я… Я не хочу, так получается…

ЛЮБА. Это… деградация, Юра! Пить… с этим алкоголиком! Ты катишься по наклонной плоскости…

ВТОРОЙ. Как наши жены это любят.

ЛЮБА. Что?

ВТОРОЙ. Когда мы катимся по наклонной плоскости. Скажи честно, Люба… скажи раз в жизни честно…

ЛЮБА. Я уйду от тебя. Я уеду из этого города. Я не могу больше.

ВТОРОЙ. Уезжай. Уходи. Давно пора.

ЛЮБА. Ты… ты правда этого хочешь?

ВТОРОЙ. Не исключено, что без тебя я погибну еще быстрее.

ЛЮБА. Иди… Иди ко мне! Я… спасу тебя… Тебя ведь можно еще спасти! Иди ко мне! Сейчас!

ВТОРОЙ. Почему ты не хочешь детей?

ЛЮБА. Зачем ты опять об этом.

ВТОРОЙ. Ты… ты от меня! От меня не хочешь ребенка! Скажи как есть…

ЛЮБА. Иди сюда…

ВТОРОЙ. Начнем все сначала – ты и я, в последний раз. Если и на этот раз я не сделаю тебя счастливой, уходи! Слова тебе не скажу…

ПЕРВЫЙ. Я к вам, Виктор Михайлович.

ВТОРОЙ. А, Жека. Ну, я вижу, ты одумался. А говорил, не придешь больше.

ПЕРВЫЙ. Я это… пришел, и все.

ВТОРОЙ. Я и говорю. Вечером у нас эфир, помнишь?

ВТОРОЙ. Выучил, что говорить-то надо? Я там написал тебе на бумажке.

ПЕРВЫЙ. Хорошо.

ВТОРОЙ. Пообедай, если хочешь.

ПЕРВЫЙ. Я…

ВТОРОЙ. Пообедай, чего уж там. Потом решим проблему твоего лишнего веса. А так же все остальные проблемы.

Люба, что у нас на обед?

ЛЮБА. Я щец сварила.

ВТОРОЙ. Опять! Да умеешь ли ты еще что-нибудь, кроме этих несчастных щец?

ЛЮБА. Разве это мало?

ВТОРОЙ. Не знаю, что тебе на это сказать… Не знаю… Ты, Жека, садись там… Видишь, мы тут ремонт затеяли… Решили с Любой все-таки наладить жизнь…

ПЕРВЫЙ (берет листок, читает). Привет, дорогие слушатели! Меня зовут Жека. Мне девятнадцать лет. Что я люблю: петь свои песни и девчонок. Много девчонок чтоб было, красивых и разных. Хотя когда-нибудь встречу свою единственную. Надеюсь, ребята, что это случится еще нескоро: семья, дети… Пока у меня – ха-ха. Другое в голове.

ВТОРОЙ. Повтори ха-ха.

ПЕРВЫЙ. Ха-ха.

ВТОРОЙ. Задорнее. Здесь нужно задорнее. И не вздумай улыбаться своей собачьей улыбкой! Тогда тебе все сорок, Жека. Запомнил, что я тебе написал?

ПЕРВЫЙ. Писала писака, читала собака.

ВТОРОЙ. Что ты бредишь?

ПЕРВЫЙ. Где-то я это слышал. Писала писака, читала собака. Собака – это я…

ВТОРОЙ. Выпей, так уж и быть, рюмочку. Понял? Рюмочка – это рюмочка, а не две, не полбутылки. Возьми, там, в баре.

ПЕРВЫЙ (открывает дверцу бара). Зеркальный.

ВТОРОЙ. Ну а ты как думал.

ПЕРВЫЙ. Джин, виски, кюрасао.

ВТОРОЙ. Да возьми что хочешь. А то ты квелый какой-то. Но рюмочку!

ПЕРВЫЙ. А вы, Виктор Михайлович… Со мной выпьете?

ВТОРОЙ. Ты же знаешь, я в рот не беру. Я свое уже выпил, правда, Люба? Я обещал когда-то Любе… Выпей. Приди в себя. С кем не бывает. Все будет хорошо. Я приду сейчас.

ЛЮБА. Все переставить… тогда что-нибудь изменится. Если, скажем, не диван, а узкая проволочная кровать с шишечками… Спать хорошо на такой кровати, а любовью заниматься неудобно… А керосином и впрямь пахнет, потому что лампа тоже керосиновая. На ней стекло треснуло… Еще пахнет деревом. Странно, хата мазаная, беленая, как здесь на юге и нужно… А деревом пахнет, оттого что стол свежесделанный, сосновый… Тимофей Игнатьич сделал сам… Он все умеет… Откуда он все умеет? Таких больше нету, как Тимофей Игнатьич… Не только в нашей станице нету, вообще нет нигде.

Вкусно?

Не может быть… Это ж простые совсем щи, серые капустные… И вам – вкусно?

Как же, Тимофей Игнатьич… Ваш папенька повара французского держал… Это любой вам скажет. Как же после этого вам могут нравиться мои щи?

А все дело в том, что я больше ничего, ничего не умею готовить. Только и успела научиться. Мама успела научить.

Мама умерла. Научила щи варить. Смотри, говорит, Любаша, это женщине всегда пригодится! Другое, говорит, ты мала еще учиться, а серые щи даже ты сможешь сварить, если что. И дальше у кого было научиться? Тетки Таисьи теперь нет. И Ирины Федотовны нет. Тетка Феофила в Тифлис уехала, с грузином. Бог весть, жива ли. А тети Любы нет, и тетки Софьи тоже нет.

Боже мой, как хорошо! Как же мне от ваших пальцев, Тимофей Игнатьич, хорошо делается!

Вы только никому так не говорите, ладно? Никому не говорите, что я так говорю – мол. Боже мой. А то меня из ячейки выгонят! Хорошо?

Ну вот, опять что-то не так сказала. Если б угадать! Если б знать, что я не так говорю! Если б вы, Тимофей Игнатьич, хоть однажды поговорили со мной!

Нет-нет, не говорите. Молчите. Пусть я твердо знаю, что вы, контуженный на войне, ничего не слышите, без языка и без понятия. Пусть я твердо это знаю!

(Тихо-тихо.) Приехал. Он приехал. Проверять, мол, работу мельницы. Хорошо ли работает мельница и каков механизм.

Да-да. Я знаю его! Я в городе его видала! Да-да!

Я знаю… вы никого не боитесь! У вас вся семья такая! Те… те, кто остались… Но ведь страшно! Он страшный, кто приехал! Страшный, страшный, страшный…

Если б я только знала – любите ли вы меня хоть немножко! Если бы хоть разок бы полсловечка про это услыхать! Молчите! Все знают – мельник Тимофей Игнатьич глух, нем и беспамятен с самой войны! Молчите!

Хорошо, что вы ничего не слышите… И я – могу сказать вам… Я… хочу… Пусть все будет… Пусть будет ребеночек… Как я хочу от вас ребеночка, Тимофей Игнатьич… Я… хочу… Только от вас!

ВТОРОЙ. Дорогая Люба, чем-то залило печку… Подозреваю, что это ваш суп. Слышите, как пахнет?

ЛЮБА (встает, застегивается). Это щи.

ВТОРОЙ (тянет ее за руку). Ты потеряла бдительность, товарищ!

ЛЮБА. Серые щи. Хотите щи?

ВТОРОЙ. Перед тобою классовый враг.

ЛЮБА. Откуда ты знаешь?

ВТОРОЙ. Я чувствую.

ЛЮБА. Ты… ошибаешься! Это мельник. Это всего лишь мельник. Он мелет зерно на всю округу.

ВТОРОЙ. Я… я хочу поговорить с вами, Тимофей Игнатьич.

ЛЮБА. Он… он не слышит! Я же говорила тебе – он был тяжело ранен на войне…

ВТОРОЙ (быстро). На какой войне? А? Против Красной армии? А?

ЛЮБА. На германской войне. У него два Георгия за храбрость.

ВТОРОЙ. Грудь в крестах, голова в кустах… Слышала такое?

ЛЮБА. Перестань.

ВТОРОЙ. Отчего же это, Люба, ты не любишь меня, как я тебя люблю? Отчего так бывает? Зачем в этом случае мы глядим в наше светлое завтра?

Он тебе нравится?

ЛЮБА (шепотом). Кто – он?

ВТОРОЙ. Мельник Тимофей Игнатьич.

ЛЮБА (тихо). Мне все нравятся.

ВТОРОЙ. А я? Я как же? Как же я, Люба? Как со мной прикажете поступать?

Мне это надоело. Мочи нет, это надоело мне как.

ЛЮБА. Щи… Серые щи… от них сила…

Трещина… а не разбилась.

ВТОРОЙ. Значит, все три мельницы этим Малышевым и принадлежали. Так?

Очень хорошо. Никто не отрицает этот факт. А нынче Малышевых осталось раз-два и обчелся… В буквальном смысле… Тимофей и Василий. Василий, впрочем, не считается… Руки на себя наложил Василий…

ЛЮБА (тихо). Не разбилась. А трещина… Теперь на тарелке трещина.

ВТОРОЙ. Детишки остались. Степан, девятнадцатого года рождения… и Петруша, двадцать четвертого… Государство их воспитывает. Потому если всей родни – сумасшедший дядька при мельнице? Государство воспитает. И Петра, и Степана. Они будут счастливыми людьми. Иначе зачем все?

ЛЮБА. Уезжай, прошу тебя.

ВТОРОЙ. Вот как? Ты меня просишь? А ты?

ЛЮБА. Как отпуск кончится, занятия начнутся, я и приеду.

ВТОРОЙ. Я должен здесь разобраться.

ЛЮБА. Чего разобраться? Мельницы работают? Зерно смалывают? Мука исправно поступает?

ВТОРОЙ. Ну, если б еще мельницы не работали, я б не так здесь разговаривал.

Глухой, значит? И немой?

ЛЮБА. Да, да. Оставь его. Прошу тебя.

ВТОРОЙ. Дай честное комсомольское, что он и впрямь немой.

ЛЮБА. Да, да. Он как вернулся с войны, все молчит. Верь мне.

ВТОРОЙ. А я знаю, он с рабочими на мельнице разговаривал! Показывал, как чинить? А? Механизм им разобъяснял?

Вам на рабфаке профессор Воронцов читал? А?

ЛЮБА. Это седенький такой? Бородка клинышком?

ВТОРОЙ. Профессор Воронцов. Про город Солнца читал. Там у всех были свои задачи – у глухих, у слепых! Даже у кого из всего организма осталась одна рука, и то… Поняла, к чему?

ЛЮБА. Хорошо. Давай уедем. Давай уедем вместе.

ВТОРОЙ. Так… Теплее. Уже теплее.

А как это происходит, что он с хуторскими детишками математикой занимался? А? Пифагоровы штаны во все стороны равны?

ЛЮБА. И это известно.

ВТОРОЙ. Чтобы это доказать, надо снять и показать! Да-с!

Давай раздевайся. Чего стоишь? Раздевайся, ложись.

ЛЮБА. Но… я…

ВТОРОЙ. Чего церемониться? Ты же говоришь, он глух, нем и без понятия! Раздевайся! Тогда поверю! Раздевайся, Люба!

ПЕРВЫЙ. Оставь ее.

ВТОРОЙ. А? Ну наконец! Заговорил! Слушаю вас, господин мельник. Каково вам, а? Мельницы мы у вас отобрали… А вы нам муку смалываете! А?

ПЕРВЫЙ. Мельницы должны работать. Раз они есть… Нужна мука. У меня забрали все. Я мелю ваше зерно. Я учу ваших детей. Механизмы должны работать, раз они построены. Но говорить с вами я не обязан.

ВТОРОЙ (хлопает в ладони). Вот я вас и разобъяснил, господин мельник.

ПЕРВЫЙ. Уезжайте.

ВТОРОЙ. А это мы посмотрим еще… Посмотрим. У кого это впереди – дорога, казенный дом! Как это в песне поется!

ЛЮБА (беспомощно). Ребеночка… Ребеночка мы не успели, Тимофей Игнатьич.

ВТОРОЙ. Отчего это, Люба, ты меня не любишь, как я тебя люблю? Отчего это такое бывает?

Иди ко мне. Скажи, что ты будешь со мною. Скажи, что ты будешь со мною всегда.

ПЕРВЫЙ. Оставь ее.

ВТОРОЙ (хохочет). Заговорил! Как не хотел, а заговорил! Раз надо! Потому что есть такое слово – надо!

А! Ты просишь, чтоб я не сообщал! Чтоб я его – помиловал! Что ж, во многом, Люба, это зависит от тебя…

ПЕРВЫЙ. Я убил его.

(Кричит сквозь музыку.) Люба! Люба! Я убил его. Убил Виктора Михалыча. Я убил его.

(Доверительно.) Ну все, вообще. Все. Я убил это… его. Теперь вообще больше не будет слов, никаких. Ну вообще. Теперь будет музыка, без конца музыка, одна только музыка. Приехали.

ЛЮБА (бесстрастно). Четыре фотографии из семейного альбома, как то: одна глянцевая, цветная. Известный исполнитель популярных песен Жека Малышев на репетиции своего нового диска. Предыдущий хит Жеки – «Мой противный мальчик» – побил все рекорды популярности. Вторая фотография: черно-белая на картоне хорошего качества. «Красный профессор» Лев Рокотов в своем кабинете. Делится опытом с одним из своих учеников. Еще на снимке женщина, которую не удалось определить. Третья – черно-белая, любительская. О, это уже семидесятые. Сотрудник исторического журнала Юрий Бухов за работой. Четвертая – желтовато-коричневая, на желтом же очень прочном картоне, смутная. Размытое низкое здание странных очертаний. На близком плане двое мужчин, похожих, как близнецы, и молодая женщина. Надпись: Двадцать седьмой год, Кубань, инженер Тимофей Малышев показывает комиссии из города паровые мельницы. Разобраться, кто есть кто, невозможно. Надпись на обороте: «Люба, я любил тебя всегда».

ИВАН, ссыльнокаторжный.

УНТЕР, полицейский надзиратель.

МАРИНА, гилячка.

ДОКТОР, тюремный врач.

СТЕПАН, ссыльнопоселенец.

ОЛЬГА, ссыльнокаторжная.

Действие происходит на Среднем Сахалине, во время переписи А. П. Чеховым каторжного населения.

ИВАН (гладит петуха, поет самозабвенно). Счастливая моя доля, что досталась мне страдать… И на ручках, и на ножках, и оковушки носить…

МАРИНА. Оковушки – это что такое?

ИВАН (выводит проникновенно). Отца рано я лишился… Отца своего прошу… Государь ты мой отец, сделай горюшку конец…

Где Степан Андреич?

МАРИНА (пожимает плечами). К речке поехал, однако. За дровами.

А ты не поехал. Работник, а не работаешь.

ИВАН (горестно). За дровами! Ну зачем это?

МАРИНА. А у вас в России нынче траву косят. Трава высокая.

ИВАН. Замолчи.

Дорогой ты мой малютка, тебе писано страдать. И во тюрьмах, и во нуждах, и во клеточке сидеть…

И на ручках, и на ножках, и оковушки носить…

МАРИНА. И все ты врешь. Все врет он, однако.

ИВАН (гладит петуха). Одного тебя мне только жаль, Петя, а больше никого. Потому что сварят тебя во щах и – ау, брат.

МАРИНА. Жалей, жалей себя.

ИВАН. Я не себя, я петуха.

МАРИНА. Себя жалеть нечего. Не убивала бы я мужа, а ты бы не поджигал, не сидели бы мы вместе здесь с петухом. У вас в России нынче траву уже косят.

ИВАН. Слушай, баба! Замолчи. Не мешай.

МАРИНА. Да ты без дела сидишь.

ИВАН. Чем мне особенно Сахалин мерзок, это что женский пол здесь силу взял. Пользуетесь, подлые, что на двух самых настоящих мужиков одна какая-нибудь драная юбка…

МАРИНА (любуется тем, как он сердится). Ты мне четыре копейки должен, красивый Иванушка.

ИВАН. У, бабы! Низший пол. Ненавижу.

МАРИНА. Да ты иди сюда, потолкуем.

ИВАН (гладит петуха). Пропали мы с тобой, Петя. Пропала твоя маслена головушка.

(Мрачно.) Я тебе еще с того раза четыре копейки должен.

МАРИНА (нежно). Ничего. Сразу все отдашь.

ИВАН. Стыдно тебе, старуха ты.

МАРИНА. А четыре копейки задолжал, Иванушка.

ИВАН. Проклятый остров.

МАРИНА. Ты бы работал. Ты ж на каторге. Степан вот работает.

ИВАН. А горячая ты какая, Марина! Тьфу! Руки горячие, все вообще горячее… Тьфу! Через бабу на каторгу попал. Через бабу пропала моя жизнь.

СТЕПАН. Туман опять с моря ползет. Если пшеница взойдет, туман съест всходы. Обидно придется.

ИВАН. Всходы! Смешно вас слушать, Степан Андреич! В насмешку! Здесь почва вся просоленная! Туман ползет.

СТЕПАН. Казенное зерно. Дали казенное зерно. Пришлось посеять.

ИВАН. Будь оно все проклято!

МАРИНА. А в России сейчас траву косят. Высокая трава.

СТЕПАН. Сырые дрова. Не разгорятся.

ИВАН (с отвращением). Лиственница. Провались она. Провались все. В России лиственницы нет!

СТЕПАН. Ну почему ж лиственница. Вот березовое полешко…

ИВАН (всплеснул руками). Береза! Разве такая должна быть береза!

СТЕПАН. Березовое полено. От него, говорят, тепла больше.

МАРИНА. Думали вы, Степан Андреич, у себя в Петербурге, что вам самим печку топить придется?

СТЕПАН (спокойно). Вопрос твой, Марина, глупый вопрос. Как ни посмотри, глупый донельзя.

И чего ж никто из вас не работает. Глупо, право. Я хозяин, вы работники, а работаю я один. Глупо.

МАРИНА. А в Петербурге у тебя свой дом огромадный был, однако.

СТЕПАН. Делай что-нибудь, Марина. Так нельзя. Пойди всходы прорыхли.

МАРИНА. Всходы. Смешно сказать. Ничего не растет.

СТЕПАН. Смешного, если разобраться, ничего здесь нету.

МАРИНА. Сперва четыре копейки отдай. Потом командуй.

СТЕПАН. Твоя правда.

ИВАН (вскакивая). Тошно мне смотреть на вас, Степан Андреич! Человек вы важный, образованный… А как вы можете со старухой с этой, с инородкой! Она трех мужей уморила!

МАРИНА. Ну, ну. Зачем так говоришь, однако? Вовсе не трех. Двух.

И вовсе не уморила. Уморить – это когда голодом. Или угаром. Печка, однако. А если ядом извести – другое дело получается. Одного там, в России. Я в России тоже жила.

ИВАН. В России сейчас траву косят.

МАРИНА. Другого здесь, на айнинской пойме…

ИВАН. И врешь ты все, Марина. Еще третий был. С третьим ты жила. С татарином. В Дугинской станции.

МАРИНА. Двоих. Татарин своей злой татарской смертью помер. Двух мужей – да, извела. Да и то сказать? Что с ними, мужьями, еще делать? Трава борец растет здесь, синенькая… Да и то сказать – зачем ее здесь столько? Пшеница не растет. Овес не растет. Ячмень не растет.

СТЕПАН. Если по науке, то все вырастет.

МАРИНА. Аконит-борец синенький, голубенький. Свинья съела – подохла… махонький листик откусила…

ИВАН. Где ты здесь видела свинью-то? Свинья – животное цивилизованное. Оно здесь, на острове, не приживается.

МАРИНА. Птичка клюнет – и готова. Бабочка сядет – и ап! – упала. Для чего ее столько здесь на острове растет – синенького, голубенького? Человек выпил отварцу… и умер… Кто ж ему этот отварец подлил? И кто во всем виноват? Для чего тогда его столько здесь повырастало? На что эти указания?

ИВАН. А вот накажут тебя.

МАРИНА. Дальше Сахалина русские не пошлют, однако… А мы уже на Сахалине.

ИВАН. А вот посадят тебя на том свете на сковородку. Зачем, скажут, ты, Марина, трех мужей уморила?

МАРИНА (быстро). Не трех, а двух.

ИВАН. На сковородку посадят на том свете!

МАРИНА. Тот свет – это где?

ИВАН. Это там.

МАРИНА. Дальше Сахалина русские не пошлют.

ИВАН. Надоело мне все как. Как же мне все надоело! Там, в Дугинской, в кандальной тюрьме, одного к тачке приковали. Куда тачка, туда и он, за ногу приковали. Так все мне кажется, что тачка моя всегда за мной тащится. Куда я, туда и она… Куда она, туда и я.

(Встает.) Степан Андреич!

СТЕПАН. Хорошие дрова. Вовсе не лиственница. Береза попадается. Ольха. Ольха в России тоже растет. Хорошие дрова.

Хорошие дрова. Хорошие.

ИВАН (падает, трет ушибленный лоб). Степан Андреич! Подожжемте избу и убежимте!

У меня среди гиляков есть знакомые. Среди инородцев. Вот Марина поможет. Поможешь, Марина?

МАРИНА. Русски не понимай. Совсем не понимай.

ИВАН. Татарский пролив этот узкий. В ясную погоду берег видать. А в Сибири люди живут. Можно до России добраться.

Ну хорошо. До России не доберешься. Но в Сибири люди живут.

СТЕПАН. Здесь тоже люди живут.

ИВАН. Ну хорошо. Не убежать. Но подожжемте эту избу? Нас в город возьмут, в слободу. В слободе нам каждый день похлебку дадут.

СТЕПАН. Тебе дадут, потому что ты каторжный. А я на поселении, мне не дадут.

(Горячо.) И с чего это я свой дом жечь буду? Свой дом? Мы его строили-строили. Каждое полешко из дали принесено. Каждая ласточка нами обстругана. Ты, Иван, эти шутки брось. Караулить тебя стану. Брось эти затеи – поджигать.

МАРИНА. Он за поджог сюда и пришел. Семь человек пожег, однако.

ИВАН. Ах ты, ведьма? Каких семь? Каких семь? Одного сжег. Старого князя. Так тот сам меня убить хотел.

МАРИНА. А ты его с женой разлучил.

ИВАН. Ах ты! Ненавижу вас, женский пол проклятый!

МАРИНА. Четыре копейки сперва отдай.

СТЕПАН. Хорошие дрова. Дом хороший. Скоро ячмень сеять пора.

МАРИНА. А что тот человек сделал, которого к тачке приковали?

ИВАН. Убил кого-то, не иначе. Если к тачке приковали. Убил кого-то, если…

МАРИНА. Убил? Каждый убил. Каждого, что ли, к тачке?

СТЕПАН. Замолчите!

Разговоры самые глупые. Убил – не убил. Кого убил, за что. Что за тачка, куда тачка, почему. Глупо все это. Молчите.

МАРИНА (вкрадчиво). Степан, а правда, однако, что ты троих топором зарубил? Жену зарубил? Полюбовника ее зарубил? Еще кого-то зарубил?

Убил – не убил. Подумаешь. Наши старики говорят, один есть грех – землю дырявить. Кто продырявил землю, тот умрет.

ИВАН. Дура. В России сейчас траву косят.

СТЕПАН (сел). Дом хороший. Дрова хорошие – ольха, береза. Скоро ячмень сеять. Зерно казенное.

ИВАН. Петя, Петя… Пропала твоя маслена головушка.

УНТЕР (с гордостью). Лучший дом во всей Дугинской долине! Видите разницу?

ДОКТОР. Что ж углы такие кривые, косые?

УНТЕР. Углы! Углы – это что? Знаете, как у них говорится? Не красна изба углами… В народе говорится!

ДОКТОР. Что-то здесь гарью пахнет? А? Горело что?

СТЕПАН. Никак нет. Дрова сырые. Вот и все.

ДОКТОР. Все ли?

УНТЕР. А что вы, ребята, не радостные такие, невеселые? А? Больные есть? Иван! Посмотри-ка сюда. Каково твое поведение?

МАРИНА (доктору). Вся нутренность болит, ваше благородие.

ДОКТОР (ласково). Нутренность – на то она и нутренность. Чтоб ей болеть. У меня, скажем, тоже болит.

УНТЕР (Степану). Да, каково поведение вашего работника?

МАРИНА. Нутренность болит, однако.

СТЕПАН (приняв решение). Поведение примерное.

ДОКТОР (Унтеру). Вот, изволите видеть… Образованный человек, в дикой глуши… За убийство. Вы ведь топором жену убили, Степан Андреич?

СТЕПАН. Поведение у Ивана, осмелюсь доложить, примерное. Работник исправный. Я давно просить хотел… Отчего со мной на вы? Лучше бы со мной на ты, как с остальными. Лишен всех прав состояния. Всех прав!

ДОКТОР. Привилегированное сословие. Образованный человек сразу виден. А жену топором убил.

СТЕПАН. Работник хороший. Работает усердно. Богу молится.

УНТЕР. Ну вот, видите? Что значит. Я же говорю, лучшее место во всей долине. Зерно-то взошло?

ИВАН. Здесь сроду ничего еще не выросло.

УНТЕР. Циркуляр нам спущен? То-то же. Не наше дело рассуждать. И ты, каналья, не смеешь рассуждать, если начальство, если лучшие умы сказали тебе заняться здесь земледелием. Для того тебя сюда, каторжная шкура, послали! И ты умей чувствовать, поскольку раз твой хозяин, ссыльнопоселенец Степанов, отозвался о тебе с похвалою, отныне ты, шкура, переводишься в разряд исправляющихся и подлежишь, чтоб кандалы с тебя бы сняли. Чтоб вы все чувствовали, подлецы! Три новости большие для вас: Ивана в разряд исправляющихся, бабу вам присылают в жены, а также из самой Москвы едет таинственная ревизия!

СТЕПАН. Ревизия? Это какая такая ревизия?

УНТЕР. Дело тонкое, таинственное. Недругов много. Интриги самые тонкие и необычайные. Якобы едет к нам сюда литератор Чехов, но того быть не может: ибо что здесь литератору?

ДОКТОР. Этого не может быть, оттого что не может быть никогда.

УНТЕР. Сами посудите: отчего образованному человеку ехать сюда на Сахалин, где все утопает в невежестве? Разве, чтобы сверкнуть перед нами своей важностью, ослепить нас? Но кто мы такие, если смотреть оттуда, из самого Петербурга?

ИВАН. Бабу нам присылают в жены? Кому это нам?

УНТЕР. Высочайший циркуляр: ввиду малой численности преступных ссыльнокаторжных женщин на двух ссыльнокаторжных разряда исправляющихся присылать одну поселку для скорейшего основания Сахалинской колонии.

ИВАН. Нас со Степаном двое, а баба одна? Что же это?

УНТЕР. Она и выберет промежду вас. Так для земледелия будет полезно. И с честью встретим таинственную литературную комиссию из Петербурга.

СТЕПАН. Как ее зовут? Бабу, то есть?

УНТЕР. Ольга. Она за мужа сюда пришла. Хорошая бабочка. Вам за примерное поведение.

СТЕПАН. За мужа пришла?

УНТЕР. Ну да, за мужа.

ДОКТОР. Одной бабой больше, одной меньше. Не правда ли, унтер?

УНТЕР (краснеет). Если представить себе, что снова в России. Некоторые придумают руки не подавать. Дальше Сахалина не пошлют, ниже полиции не упадешь. А я ведь, господин доктор, полтора года в университете учился.

ДОКТОР. Не все ли равно? Раз все мы умрем? Одним унтером больше, одним меньше. Моя супруга просила передать, что, мол, давно у нее не побывали.

УНТЕР. Вас? Вас просила передать?

ДОКТОР. Ну а кого ей еще просить, в нашей этакой сахалинской глуши? Ежели вы – вдруг – бывали да потом перестали?

Да что ты, Марина, все варишь?

МАРИНА. Чай лечебный, однако.

ДОКТОР (понюхал кастрюльку). Аконит, что ли?

МАРИНА. Чай лечебный. От грудей.

ДОКТОР. Да-с. Этим чайком целую роту на тот свет отправить можно.

МАРИНА. Синенький такой цветик, однако.

УНТЕР. А сколько такого надо выпить, что… того-этого… чтоб самому… того-этого?

ИВАН. Смертный грех.

УНТЕР. Молчи, каторжная шкура!

МАРИНА. Без греха нельзя. Потому как Сахалин.

ДОКТОР. Этакий звук. Что-то он мне напоминает. Слышите, как замирает? То ли кадушка сорвалась… слышал однажды, в России… То ли звук лопнувшей струны… А это просто один неумелый каторжник стучит по оковам другого.

УНТЕР. Оковы тяжкие падут… оковы тяжкие падут… Как там дальше? Я в университете полтора года учился. Ну? Каково тебе, Иван, без цепей без кандальных? Ну? Каково тебе?

ИВАН (ходит неуверенной походкой). Да как-то оно этого… Ну хорошо. Бабу, значит, когда прислать изволите? Жену, то есть?

УНТЕР. Баба! Да зачем тебе баба! Ты умей чувствовать, что, мол, ты ходишь вполне свободно. Это же какое дело!

ДОКТОР. Так что супруге велите передать? Нервы, знаете, женские. Что передать?

УНТЕР. Так вы же лечить можете, раз вы доктор, образованность у вас. А я всего полтора года… Ну что, Иван? Каково тебе? Ты умей чувствовать! Ты чувствовать умей, что, мол, три года в кандалах, и все!

ДОКТОР. Так зайдете, значит. И не все ли равно?

УНТЕР (декламирует).

ДОКТОР. Аконитум напеллюс. Семейство лютиковых. На Сахалине растет повсеместно, смертельно ядовит.

УНТЕР.

Добро пожаловать на Сахалин, доктор и литератор Чехов! Нам нечего скрывать! Иван, ты без оков отныне, умей это чувствовать?

МАРИНА (она одна в другом настроении). Степан! Красивый Степан! Ты с топором поосторожнее!

ИВАН (отплевываясь). Тьфу? Сахалин. Вода и та сахалинская.

СТЕПАН. Хорошая вода.

ИВАН. Нет, отчего, ты скажи – красноватая она? Отчего такой цвет?

СТЕПАН. Состав почв особый. Такова химия здешних мест.

ИВАН. Красная, красная вода… Тьфу…

СТЕПАН. Научный факт.

ИВАН. В России вода голубая. Светлая. Серебряная вода в России. Из самого последнего болота – серебряная!

СТЕПАН. Главное, колодец смогли выкопать. Это главное. Там, если севернее… у нас Средний Сахалин, а там – северный… Там воды нет, плохо с водой… Если, скажем, еще северней сошлют жить, а воды там нет.

ИВАН. Отчего это тебя, Степан Андреич, еще сошлют? Работаешь ты хорошо. Начальство само тебя уважает.

СТЕПАН. А если вдруг убить еще кого.

ИВАН. Кого тебе здесь убивать? Меня? Марину старую? Кого?

СТЕПАН. Мне – вот что, Иван. Мне жена больше не нужна. Бабу эту забирай себе. Ее пришлют сегодня, а ты забирай.

Работал ты сегодня хорошо. Парень ты хороший. Поджигать более не станешь. Бабу забирай себе.

ИВАН. Степан Андреич… Я как раз хотел сказать… Мне об жизни надо думать… Тридцать лет скоро…

СТЕПАН. Молодой ты, хорошо…

ИВАН. Забирай ты лучше ее себе… эту бабу… от греха подальше…

СТЕПАН (смеется). От греха подальше… Я вот тут земледелием занимаюсь. Хорошо сегодня поработали. Новое поле освободили.

ИВАН (со стоном). Поле! Это же какая земля! Галька одна, а что есть земли – все просолено! Издеваются они над нами, вот что. Мол, сослали убийц, стройте себе деревню. Деревня убийц. Может ли такое быть?

Да еще какую бабу пришлют. Так, дрянь какую-нибудь пришлют. Хороших они себе оставляют. Все знают, что унтер к докторше ходит. Повадился кувшин!

СТЕПАН. Не думай об этом. О себе думай. Ты семерых поджег.

ИВАН. Вовсе не семерых, четверых!

(Страстно, умоляюще.) Ты меня, Степан Андреич, от кандалов избавил… поручился за меня… Я для тебя все сделаю! Мы одни здесь совсем. Учи меня, говори со мной. Был у меня там, в России, брат… Господи, как же хорошо сейчас в России!

Будь моим братом, Степан Андреич, до самой смерти! Бабу эту себе забери.

СТЕПАН. Нет-нет. Ты – молодой. Возьми ее себе.

ИВАН (с увлечением). Слыхал я там, в России… там песню пели… Что ежели двое крестами поменяются, то братство их нерушимо!

СТЕПАН (усмехается). Молодой ты еще, вот что…

УНТЕР. Медленно как с тобой. Засветло прийти надо. Уже пришли.

Да чего ты такая?

ОЛЬГА. С непривычки…

УНТЕР. Там, в России – муж твой купец был? Тот, что потонул?

Какая непривычка может быть, если ты по этапу шла.

Привыкнуть ко всему можно. Мне, к примеру, если бы сказали… что вот я на лошади еду, а рядом по грязи женщина идет и узел тяжелый тащит… Многие знакомые барышни в Петербурге ни за что не поверят. Особенно с кем я женский вопрос обсуждал. Да что ты этакая. Скажи спасибо, что тебя в мою ведомость прислали. А я человек, жаждущий образования. В университете учился. Баба ты еще молодая и не очень страшная. Такой товар у нас на вес золота. А я честно веду тебя к мужу, на поселение…

ОЛЬГА (в ужасе). К мужу?

УНТЕР. К новому мужу. Сама выберешь. Между этих двух.

ОЛЬГА. Не хочу больше мужа! У меня был уже муж!

УНТЕР. Я человек, склонный к образованию. Я заставлять силком не буду. Не хочешь – обратно в каторжные работы.

ОЛЬГА. Нет, нет.

УНТЕР. И – двадцать ударов кнутом за неповиновение властям и нежелание жить новой честной жизнью.

ОЛЬГА. Нет, нет, нет.

УНТЕР. Ну конечно. В централе каждый тебя пощупает. А тут сможешь честно жить с одним, вот твоя женская выгода. И интересы, и пользы земледелия соблюдены.

Выбирай! Вот тебе Иван, вот тебе Степан. Степан Андреич.

Выбирай. Не задерживай меня при исполнении обязанностей службы.

ИВАН (трогает Ольгу за руку, заглядывает в лицо). Баба… живая, настоящая… рука теплая… Рыбой не пахнет, как гилячки. Своя настоящая баба.

УНТЕР. Ну, Ольга, я вижу, тебе Иван понравился.

ОЛЬГА. Кого я в России любила, на того он очень похож.

УНТЕР. Ну и хорошо. Записываю тебя с Иваном на поселение. К нему в поселки.

ОЛЬГА (смотрит в лицо Ивану, отнимает свою руку… Подходит к Степану, стоящему безучастно в стороне). Если… вот он… не против… я бы с ним… на честное поселение… Потому что ни на кого он не похож, первый раз такого вижу.

СТЕПАН (бессвязно). Я… за жену сюда пришел… там, в России, жена… могилка ее…

ОЛЬГА. Вот с ним.

СТЕПАН. Почему я? Иван красивый. Ивана женщины любят.

ИВАН. Что ж… Я рад. Нет, правда, я рад.

СТЕПАН. Изволите видеть – дом. Первый дом здесь мной построен. Неладно построен, с непривычки. Зато проконопачен с усердием. Самое каторжное дело стены конопатить, и ребята там, в централе, в остроге, учили меня, как каторжность эту облегчить. А я им отвечал, что, мол, придет зима и нам же здесь жить, а ветер гуляет. Сама себя, ребята, говорю, раба бьет, коль нечисто жнет…

УНТЕР (один на авансцене). Дальше Сахалина не пошлют. Ниже, чем в полицию пойти служить, человеку, мечтающему об университете, о студенческой жизни, падать невозможно. Вот я уж на том свете, таким образом. Помните ли вы меня там, в великолепной России, где нет моря, где так весело и тепло? Хоть один человек пусть помнит меня! Когда меня сюда служить послали, я надеялся написать записки дальнего путешественника. Мол, это не я здесь живу, среди этого подлого народа… с ними нельзя по-хорошему! Я пробовал! Не я здесь живу, а некий дальний путешественник посещает разные города, чтоб писать заметки и записки. Когда первый раз при мне кнутом мужика наказывали… э, да что там! Интересно другое: я каждый день что-нибудь забываю, чему меня учили. Вчера забыл три французских предложения. Я их всегда говорю дамам. Вчера хотел произнести комплимент супруге доктора – и не смог. Забыл. И Пифагоровы штаны, что во все стороны равны, непременно сегодня позабуду. А в России у меня был знакомый учитель, он даже Лессинга собирался прочитать! И теперь вопрос: господин Чехов Антон Павлович приедет в неясных целях. И вдруг спросит меня о чем-нибудь? Как держать себя? А если вдруг я заговорю с ним, не упускать такого случая. Какова, мол, литература в столице? А он как закричит на меня: пошел вон, болван! Ничего не читал! Пифагоровы штаны и те забыл! Погонит меня в толчки… Как пережить это? Пропала жизнь! Пойду-ка я к супруге доктора. Давно она ожидает меня.

МАРИНА.

ИВАН. Не спишь? Рыбой как воняет.

МАРИНА. Туман ночью будет. Земля соленая будет. Степан зря работал. Ай-яй-яй.

ИВАН. Я говорил ему… Степану… Брат, говорю…

МАРИНА. Брат! Ты черный, он белый. Бывает разве так? Брат бывает совсем одинаковый.

ИВАН. Тебе непонятно это.

МАРИНА. Иван… красивый Иванушка… Ты иди сюда… погрейся.

ИВАН. Рыбой очень пахнет.

МАРИНА. Что же? И пахнет.

ИВАН. У меня денег нет. Я тебе четыре копейки должен.

МАРИНА. Сегодня денег не надо. Ночь хорошая. Рыба хорошая. Марина хорошая.

ИВАН. Нет, Марина. Отстань.

МАРИНА. Не хочешь? Почему сегодня не хочешь?

ИВАН. У меня душа болит.

МАРИНА. Душа? Это как?

ИВАН. Это тебе неведомо. Потому как ты баба да еще и здешняя.

МАРИНА. Если красивую большую теплую женщину любить, душа поболит и перестанет.

ИВАН. Вся душа болит. О жизни своей думаю. Прости меня, Господи Святый Боже! Спаси меня, светлая Матушка Пресвятая Богородица! Душа болит. Вся.

МАРИНА. Ты не хочешь со мной, потому что другая женщина. Про другую иную женщину думаешь, красивый Иванушка.

ИВАН (вскочил). Глупая ты, старая баба! Да какая такая другая женщина! Где здесь? Здесь же пустыня! Сахалин, одно слово!

МАРИНА. Про Ольгу думаешь. Ей бы ты четыре копейки заплатил. А Марине не хочешь.

ИВАН. Врешь ты все! Рыбой все провоняло!

МАРИНА. Марина рыбой пахнет, а Ольга что в этот час делает? Ольга с мужем спать легла. Со Степаном. Поди, загляни в окошко, все видно.

ИВАН. Степан мне брат. Мы крестами поменялись. Я сам от нее отказался. Зачем мне жена, сама посуди? Я через бабу на каторгу попал.

МАРИНА (поет).

ИВАН. Марина! Крещеная ли ты?

МАРИНА. Крестили меня, однако.

ИВАН. А как же ты колдуешь?

МАРИНА. А?

ИВАН. Как ты колдуешь? И что ты вдруг по-русски не понимаешь? А, Марина?

МАРИНА. Твоя моя не понимай.

А чего колдовать? Колдовать совсем нечего.

ИВАН (решившись). Дай мне зелья твоего, Марина. Дай мне такого, чтоб не любить чужой жены.

МАРИНА. Как тебе не любить. Ты через чужую жену на каторгу пошел.

ИВАН. Мне, Марина, скоро тридцать лет. Мне о душе думать надо. Мне об чужих женах думать некогда.

МАРИНА.

Всегда любил чужой жена, теперь, однако, не будешь? Солнце всходит, рыба ловится, туман ползет. Так всегда будет.

ИВАН. Клянусь не любить никогда чужой жены. В глаза ее ясные не смотреть, за руку за теплую не трогать. Сказано сделано. Клянусь чужой жены не любить, на брата благодетеля не умышлять, ничего не поджигать никогда! Иначе пропади навеки моя душа, пропади моя жизнь!..

МАРИНА.

СТЕПАН. Что, Маринушка, ты не спишь?

МАРИНА. Что, красивый Степан, хорошо тебе?

СТЕПАН. Хорошо.

МАРИНА. Хорошая Ольга? Теплая? Мягкая? Хорошая Ольга? Марина старая, Ольга хорошая?

СТЕПАН. Страшно мне, Марина. Отчего, когда мне хорошо, то страшно делается?

МАРИНА. Если рыбы много насушить, то зима теплая будет.

СТЕПАН. Еще весна, а ты уже о зиме думаешь. Почему ты, Марина, говоришь, что ничего здесь не вырастет?

МАРИНА.

СТЕПАН. Почва здесь, конечно, галечная. Галька, и только два вершка плодородного слоя. Но если по правилам науки, то отчего не вырастить хоть здешнее просо? В ста милях к югу растет, а здесь не растет. Там, к югу, природа богаче, климат благодатный. Это вполне справедливо, что туда отправляют осужденных за более легкие преступления. Это справедливо, там у них растет и картофель, и овощи другие, даже капуста. Там пшеница вызревает сам-три! Нет греха страшнее убийства. Когда человек, скажем, топором, и слабую женщину убивает.

МАРИНА. Топором – это хорошо. Это сразу.

СТЕПАН. Слабую женщину только за то, что когда-то она тебя любила, а теперь любит другого? Как это возможно, Марина?

МАРИНА. Ты скажи. Ты убил. Жену убил. Полюбовника ее убил. Еще кого-то убил.

СТЕПАН. Дай мне такого питья, Марина… Чтоб больше мне никого не убить никогда!

Пусть иначе на том и на этом свете погибнуть мне и гореть вечно!

МАРИНА. Зря ты стараешься, красивый Степан. Не вырастет здесь никогда ничего.

СТЕПАН. Вырастет. Мне семью теперь кормить надо. У меня теперь жена, Ольга. Жена. Неужто от такой малости, как сто миль к югу, жизнь человеческая зависеть может?

Ей хорошо сейчас.

Страшно мне, Марина. Люблю я ее очень. Пропади моя душа, если я какой вред причиню.

МАРИНА.

ОЛЬГА. Ты не любишь меня, Марина? Ты сердишься. Ах, как мне тревожно.

МАРИНА. Твоя моя не понимай. Русски плохо.

ОЛЬГА. Тяжело мне. Как мне тяжело. Не могу заснуть, не могу глаза закрыть – все моя жизнь передо мной проносится. Обо всем подумаешь.

МАРИНА. Степан большой мужчина, хороший мужчина, красивый мужчина.

ОЛЬГА. Зачем только я его увидела! Зачем только я ему в глаза посмотрела. Зачем я его встретила?

МАРИНА. Степана? Мужа твоего?

ОЛЬГА. Нет, другого. Ивана.

МАРИНА (без выражения). Иван большой мужчина, хороший мужчина, красивый мужчина.

ОЛЬГА. Грех ведь это.

МАРИНА. Без греха здесь нельзя. Здесь всякий не зря прислан.

ОЛЬГА. Ну а начальство? Доктор? Господин унтер?

МАРИНА. Сюда тот едет, кого грех гонит. Здесь один есть грех. Зачем землю продырявили, семечки побросали? Зачем? Была хорошая земля, гладкая земля.

ОЛЬГА. Дай мне такой травы выпить, чтоб мужа любить. Только мужа, до смерти. Только его одного. Буду любить его, мужа моего доброго, хорошего, Степана Андреича, его одного и никого другого. Иначе пусть я пропаду, пусть погибну навсегда.

МАРИНА. Ну, ну. Этого знать нельзя, кого любить.

ОЛЬГА. Я знаю, я.

МАРИНА.

ИВАН (входит, смотрит, что она делает. Мрачнеет. Развязно). Салфет вашей милости. Чисто ходишь, где берешь, дай подписку, с кем живешь.

ОЛЬГА. Ты меня испугал. Ах, как ты меня испугал.

ИВАН (с горечью). Что же ты делаешь, а? Что же ты делаешь?

ОЛЬГА (шепчет). Занавесочки вешаю. Степан Андреич сказал.

ИВАН. Зачем? Зачем ты их вешаешь? Зачем ширмы поставили? От кого городитесь? Мне так неинтересно, что вы здесь делать станете…

ОЛЬГА. Не прикасайся ко мне, не вздумай.

ИВАН. Очень нужно мне.

Я сам от тебя отказался. Он мне предлагал. Пусть будет, мол, твоя жена? Зачем мне жена, если я над своей жизнью думать решил? И жена, с позволения сказать! Только что начальство циркуляр спустило, раздать вас, дуры каторжные, в сожительницы поселенцам.

ОЛЬГА (тихо). Три года должно выйти, тогда венчаться разрешат.

ИВАН. Три года! Три года, ты думаешь, ты с ним проживешь? Страшный он. Молчит, худого не говорит, а какой же он страшный. Что он пришел сюда? За жену пришел. Троих зарубил топором – жену, полюбовника и еще кто подвернулся. Другое дело – не подворачивайся! Только он страшный. Я семерых поджег, а все же он страшный, а я нет.

ОЛЬГА. Я сперва тебя хотела выбрать, но уж очень ты на мужа моего прежнего похож.

Степан Андреич велел занавесочки повесить. Здесь, говорит, мы колыбельку поставим.

ИВАН. Ко-лы-бель-ку? Откуда? Уже? Вы ж только жить начали.

ОЛЬГА. Нет-нет. Я – неродящая. Тот мой муж… Он тоже все детей хотел. Потом издеваться стал. Все мне отбил.

ИВАН (осторожно). А как он умер… тот твой муж? Печка? Угар? Или… животом заболел да не выздоровел… Как дело было?

ОЛЬГА (шепотом). Утонул… поехали прокатиться по Неве… в праздник… Лодка… перевернулась…

ИВАН. И все?

А – кто… предложил кататься?

ОЛЬГА (нехотя). То-то и оно, что я. Следствие это и установило первым делом. И что буря начиналась, что знала я, тоже вызнали…

Не подходи ко мне, милый мой. Не смотри на меня. Я мужа любить буду. Моего мужа, Степана Андреича… Только не смотри на меня, не ходи за мной…

СТЕПАН (с удивлением). Не хорошо здесь… Отчего здесь теперь нехорошо?

ДОКТОР. Доброе утро, Степан Андреич.

Да вы садитесь.

СТЕПАН. Я свое нынешнее положение умею понимать. Мы постоим.

ДОКТОР. Как хотите. Только все это, в сущности, очень скучно. Потому как нет никакой разницы. Вы сосланы сюда на поселение, после отбытия каторжных работ, а я здесь, потому как больше служить мне негде. Сахалин для русского человека – конец света. Вот мы с вами и на конец света попали. Завтра здесь уже приедет перепись доктора Чехова… Хотя какой он, в сущности, доктор? У литераторов все понарошку. А унтер, этот мальчишка, ходит вокруг этого доктора, в глаза ему заглядывает… Смешно? Не все ли равно, в сущности, если все мы умрем? Здесь, на Сахалине все забывается быстро. Два-три года – и самой памяти нет. Это там, в России, все помнят долго. И подумайте только, какой необыкновенной, великолепной будет лет через пятьсот или сто – какой прекрасной станет жизнь в нашей России! Дух захватывает, когда думаешь об этом.

Вы, Степан Андреич, со мной никогда не поговорите. Унтер послал меня предупредить вас и всех ваших, чтоб не говорили лишнего, когда сюда придет перепись. Вам будут задаваться вопросы – они уже известны. Вы должны дать определенные ответы. Чем он сам занят, проклятый унтер, что посылает с такими поручениями?

Не иначе, как сидит и пьет вино с моей супругой. Порядок у них один. Я вот все хотел у вас спросить, Степан Андреич, как это вы убили свою жену и ее любовника?

СТЕПАН (прищурился). Что-с?

ДОКТОР. Нет, я понимаю… Не потому, что вот, мол, вы отбываете наказание, а я здесь в чиновниках. Ну как это вы смогли?

СТЕПАН (глухо). Пришел я домой однажды… И понял – здесь нехорошо.

ДОКТОР. Да, да! Как это верно! Еще ничего не знаешь и не хочешь знать… А вы ее любили, вашу жену?

СТЕПАН. Помилуйте-с. Как же можно любить неверную женщину. Которая, может быть, в глаза вам смеется.

ДОКТОР. Ах, как это верно! Неверная жена похожа на большую холодную котлету, где-то я читал это… Все верно… Но ведь жаль.

СТЕПАН. Ничего не жаль. Не обманывай мужа.

ДОКТОР (в возбуждении). Но ведь с другой стороны… Кровь человеческая… и не все ль равно, раз все мы умрем… В конце концов, одним унтером больше, одним унтером меньше? А?

СТЕПАН (медленно). Сразу-то за топор я хвататься не стал… Это адвокат мой потом рассуждал про помрачение рассудка… А какое же помрачение, если я все прекрасно сознавал? Аблакат – купленная совесть, так в народе говорится…

ДОКТОР (кивает). Несовершенство судебной реформы! Погибло все дело! Все реформы! Что делать и кто виноват?

СТЕПАН (медленно, иллюстрируя свои слова). И стал я искать доказательств. Надо быть очень внимательным. Это очень легко. Обманутые мужья стараются быть невнимательны, потому что кому охота хватать топор и идти потом на каторгу? Доказательства всегда являются.

Доказательства всегда грубы.

ДОКТОР (увлеченно). Это вы для примера? Женская лента в чужой постели?

И что тогда? Сразу за топор?

Расскажите, как было дальше. Я человек, отравленный рефлексией, заеденный средой, лишний человек, я на подвиги с топором не способен. Одним унтером больше, одним меньше. Мне жаль ее, супругу.

СТЕПАН (смотрит на ленту, будто ждет, что она ему что-то расскажет, спрятал ее в карман). За топор? Ну нет. Тут важно все рассчитать. Это потом для суда присяжных – про внезапность потрясения. Сначала я стал особенно ласков с женой… Чтоб не спугнуть… И – говорю – езжай, голубка, на дачу, я приеду через три дня… Тут важно дать ей время, чтоб она его смогла предупредить… И потом… на следующую ночь после ее отъезда… ночью… прийти к дому… подкрасться… посмотреть в окошко… Топор всегда лежит в сенях, для хозяйственных нужд… И вот ты у окошка… и видишь все как есть… и вот дверь распахивается…

ДОКТОР (закричал). Какая дикость! Какая дикость!

СТЕПАН (кладет топор на место, с улыбкой). Что ты, голубка?

ОЛЬГА (в растерянности). Я… ленту где-то потеряла. Синюю. Обидно.

СТЕПАН. Синюю ленту? Найдется. Непременно найдется.

Я, знаешь ли, голубка, нынче ночью уезжаю… на три дня… Поручение мне дали. Тут перепись к нам завтра приедет… Надо быть готовыми. Нужно в два места съездить, предупредить… А то без предупреждения наш брат каторжник такого столичному литератору наскажет! Ухо востро держи с нашим братом.

МАРИНА (появляется, неся корзину рыбы). Туман приходит. Туман хороший, совсем соленый. Зерно расти не станет. Зря землю мучали, дырку делали. Степан плохой мужчина, злой мужчина, дырки в земле делал, семечки бросал, нехорошо. Кто землю раскопает, тот умрет.

СТЕПАН (устало). Нас сюда по милосердию закона прислали, чтоб стала здесь русская земледельческая колония. Не казнили за страшные грехи наши, не в рудники под землю на веки вечные, а сюда. Дом строить разрешили, все разрешили. Живи, радуйся!

МАРИНА. Ты же знаешь, красивый Степан, не бывало здесь такого, чтобы что-то вырастало, что посеешь.

И куда ты идешь сейчас, красивый Степан?

СТЕПАН (глухо). Казенное поручение у меня, глупая Марина. Отстань.

МАРИНА (оглядывается на Ольгу, тихо). Не езди никуда. Здесь останься. Сторожи свое добро.

СТЕПАН (тихо). Ты – знаешь?

МАРИНА. Здесь честно жить русским нельзя. Хорошо жить нельзя. Потому как Сахалин. Нарочно всех таких присылают, чтоб не обидно жить вместе. А ты, Степан, землю дырявил.

СТЕПАН (нетвердо). Я… не буду больше. Я уеду… потом вернусь через три дня. Только через три дня, не раньше, запомни это! Вернусь… и не буду больше.

МАРИНА. Чего не будешь, красивый Степан?

СТЕПАН (отворачиваясь). Отстань от меня!

МАРИНА. Рыбу надо сушить, однако. А как сушить, когда туман?

СТЕПАН (медленно). Петя, Петя, пропала твоя маслена головушка.

ИВАН. Хватило же подлости убить эту бедную птицу.

Если кто, скажем, на меня сердит, так мне и руби голову!

СТЕПАН. За что же мне, скажем, на тебя сердиться? Мы с тобой крестами менялись. Или забыл?

Ольга! Жена!

Ощипай-ка птицу да и в щи. Раз уж так.

ОЛЬГА (тихо). Не умею я… Там, в России… мы кухарку держали… одну черную кухарку, другую чистую…

СТЕПАН (мягко). Тяжело тебе.

Не можешь, ну и не надо. Я тебя заставлять ни в чем не буду.

Постой! Вот, ты ленту искала. А я нашел.

ОЛЬГА. Где же?

СТЕПАН. Где-то – взял и нашел. Я удачливый. Ну прощай. Исполню поручение и вернусь. Ты же не скучай.

Нет-нет. Не прощайся со мной, не целуй меня. А не то еще останусь. А мне непременно надо.

Работаешь ты теперь хорошо, усердно. Сколько земли вспахал да засеял. А что всходы опять погибли, так это туман, закон природы. Соленый туман, оттого что море близко, да еще и почва галечная. Место непригодное для земледелия. Начальство наше никуда не годится.

ИВАН. Степан Андреич… бежать я решился.

СТЕПАН. Кругом море, поймают. Сторожат всюду.

Да и куда тебе бежать, Ванька-ключник? Всюду тебе одно.

ИВАН. Если я здесь останусь, что-нибудь будет. Уж очень я тебя возненавидел, Степан Андреич. Знаю все: и благодетель ты мой, от кандалов меня избавил, поручился за меня… И справедлив ты, да, пожалуй, и добр, крестами мы с тобой поменялись. А как я тебя ненавижу! Нет, убегу я! Пусть поймают, пусть стреляют… часовые.

(С мольбой.) Поговори со мной, брат. Дай я тебе все расскажу. Поговори со мной.

СТЕПАН. Не о чем мне с тобой разговаривать, потому как – тороплюсь я. Бывал ли ты там, в России, в трактире?

ИВАН. Как не бывать.

СТЕПАН. Так вот, сперва надо по счету денежки сполна уплатить, а потом уж бежать. А не то скандал. Сперва уплати, потом уходи. А не когда сам захочешь.

ИВАН. Об чем ты?

СТЕПАН. Ни об чем. Вот вернусь через три дня, никак не раньше, тогда вот и поговорим. Ольга одна остается, уж ты ее посторожи.

ОЛЬГА (оборачиваясь). А я думаю – где ты, где?

ИВАН. Так… по берегу речки погулял… Думал все…

ОЛЬГА. Думал?

ИВАН. Да и речка, прости Господи – что за речка! Разве у нас в России такие речки! Какая прекрасная жизнь сейчас у нас в России! Ну, посуди сама: может ли быть, чтоб там был кто несчастный! В Рязани, в Тамбове, в Пензе! Эх! Бывал я в Пензе и в Смоленске бывал! Там речки, там поля, там деревья, там люди. Там мужчины, женщины. Там кошки. А здесь одно: Сахалин! Сахалин! Сахалин!

ОЛЬГА. Не понять тебя. Здесь тоже все: деревья, люди… Ну, кошек нет, так разведутся и кошки.

ИВАН (плачет). Сахалин! Сахалин!

ОЛЬГА. А как же я? Как же наша любовь?

ИВАН. Сама любовь наша сахалинская…

ОЛЬГА. Если б не Степан, зажили бы мы хорошо. Ничего. Он – Степан – приедет, мы с ним на лодке поедем кататься.

ИВАН (в ужасе). Да что ты задумала?

ОЛЬГА. Одна судьба, не уйдешь.

ИВАН. Да что ты хочешь, проклятая ты?

ОЛЬГА. Если б не Степан, зажили б хорошо.

ИВАН (подумав). Да здесь и в море выйти на лодке не получится. Потому как сторожат. И такими мыслями ты только напрасно губишь свою душу.

ОЛЬГА. А мы по речке… Бурные здесь речки, опасные.

ИВАН. А я думал, ты его любишь.

ОЛЬГА. Что уж тут, когда все одно к одному. Не пойму его. Добрый он ко мне. Чего, спрашивается, он ко мне такой добрый?

ИВАН. И не жаль тебе его совсем будет?

ОЛЬГА. Да что ты все слова разговариваешь. Три ночи только у нас и есть. Марина ночами рыбу ловит. Одна ночь кончается уже, только две остаются. А ты все за разговоры. Иди сюда.

ИВАН. Что ж такое женщина? Что ж это такое? Опять кругом я завяз. И зачем мне женщина, если я о душе думать должен, о том, как жить дальше?

СТЕПАН (смеется). Вот он я, вернулся. Не ждали. Всему поверили. Как маленькие, ей-богу.

Прочь с дороги, Ванька-ключник! Это тебе не жен чужих сманивать! Тут разговор другой. А ему-то ты не научен. Убирайся прочь, пока цел.

ОЛЬГА. Уходи, Ваня. Уходи.

СТЕПАН. Уходи. Цел останешься.

ИВАН. Не могу – на тебя… Ты же братом назвался, не могу!

ОЛЬГА. Прости меня, если можешь.

СТЕПАН. Простить тебя! Да как же мне тебя простить! Нельзя этого. Ты сама ко мне в жены пошла, сама выбрала. Шалишь, брат. Молись, если хочешь, потому что конец тебе пришел.

(Садится.) Нельзя тебя простить, сама посуди.

Если я ту жену не пощадил, отчего тебя жалеть должен?

Сахалин. Будь ты проклят. В России траву косят. Как же хорошо сейчас в России! Какое небо! Какое солнце! Какой воздух! Какие люди!

Прощай, Ольга. Живите как знаете. Утром начальство приедет. Попрошусь на новое место. Слышал, еще северней они хотят колонию распространить. Ну что ж. Там тоже люди живут. Дом этот я тебе оставляю. Неумело построен, зато дом.

ОЛЬГА. Нет-нет, ты же убить меня собирался.

СТЕПАН. Прощай, Ольга.

ОЛЬГА. Я ж не только опозорила тебя за всю твою доброту… Я на жизнь твою умышляла. Помнишь, звала тебя на лодке кататься? Нет-нет, не уходи. Тогда, на Неве, лодка перевернулась… Он сразу под воду ушел…

Не уходи… Я тебя прошу, не уходи. Захочешь ли ты теперь жить со мною?

СТЕПАН. Ты – моя жена, Ольга…

ОЛЬГА (обнимает Степана). Одно плохо – я неродящая… Детей не может быть…

СТЕПАН. Друг друга только и станем любить… Это ничего… Вот увидишь. Мы спокойно заживем, хорошо. Ты отдохнешь, бедная сахалинская жена моя.

ИВАН (за окном, смотрит на объятия). Вот вы как… Ах вы…

СТЕПАН. Заходи, Маринушка… Да что с тобой случилось?

МАРИНА. Взошло… просо…

СТЕПАН. Взошло, ну и хорошо. Много взошло?

МАРИНА. Нет, немного… вот столько… но взошло. Взошло просо.

СТЕПАН. Отчего ж не взойти, если все по науке.

МАРИНА. Просо взошло. Никогда такого не было.

СТЕПАН. Что ж, хорошо. Пройдет лето… мы будем работать… Я выпишу еще агрономическую книжку… соберем урожай.

МАРИНА. Взошло просо. Что же теперь будет?

СТЕПАН. Кругом море, а посереди горе. Это про что говорится, про остров наш, про Сахалин. Нам здесь жить. Что ж, проживем мы и здесь.

Не горюй о нем. Он бежит уже, бежит от нас… Он переплывает узкий и опасный пролив… Он сможет. Даже если не добежит он до России… Что ж, в Сибири люди живут…

ДОКТОР. Горит! Поджег кто-то! Да как еще поджег! Если б не туман, давно б уже все сгорело.

УНТЕР. Кому здесь поджигать! Нет-нет! Это чтоб огороды спасти от тумана… В пользах земледелия… Лучший дом во всей здешней долине. Оттого сюда и перепись привозят.

ДОКТОР. Огороды? Разве здесь бывают огороды?

УНТЕР (проходит в дом. Становится в позу. Декламирует). Конфиденциально. Кое-что из нашего захолустья. Сочинение Анонима. Последняя репетиция. Ибо ведомо, что перепись и доктор Чехов уже направился сюда. И с минуты на другую будет здесь.

МАРИНА (подняв голову). Он заболел, начальник этот, который в книжку всех переписать приехал. Нынче плохо заболел. Десять лет живет, потом умрет. Море холодное, берег плохой, болезнь плохая большая. Ничего не поделаешь. Зачем приехал.

УНТЕР. Да что ты понимаешь, дура! Это великий человек! Какая бодрость! Какая образованность! Я его до смерти не забуду!

МАРИНА. Не десять. Двенадцать, четырнадцать лет живет – и все. Молодому плохо умирать. Просо взошло.

УНТЕР (снова стал в позу, чтоб декламировать. Опустил вдруг руку, Марине смущенно). Ты, Марина, извини, что я тебя дурой сейчас обругал. С вашим братом нельзя иначе, потому как – Сахалин, но я уж обещал доктору Чехову… Нужно изящно выражаться образованному человеку, а я в университете полтора года учился… Итак, самая последняя репетиция перед приездом чудесного гостя. Конфиденциально. Кое-что из нашего захолустья. Великодушному и благосклонному литератору господину Ч., осчастливившему посещением остров Сахалин.

ДОКТОР (бормочет). Все равно, все равно…

УНТЕР (в восторге). Добро пожаловать на Сахалин, в этот скромный сахалинский каторжный дом… доктор Чехов.

Топот копыт все громче.

ДОКТОР. Все равно, все равно… Главное – жить. И вот я живу. Прошло три года. Это в России – три года долго, а здесь все мелькает, три года в один день проходят. Сахалин. Из меня мог получиться великий врач, философ, Шопенгауэр или Пирогов. Но я живу. Друг мой унтер, представьте себе, уехал в Москву. Поступил снова в университет. Были у него там какие-то юношеские неприятности, отчего и уехал он сюда, на край света. А вот же вернулся? Чуть ли не Чехов и хлопотал за него в столице. Во всяком случае, супруга моя так считает. Жена есть жена, это всем известно. С ней не поспоришь. Она, бедная, все болеет. Иногда мы с ней вместе говорим о том, какая чудная настанет жизнь в России лет этак через сто. Жаль, что мы ее уже не увидим.

ОЛЬГА. …рад до самой смерти, что все у вас хорошо. А про ваш урожай, Степан Андреич, даже в газетах писали. Мне показывали заметочку товарищи. Ибо у меня новые теперь товарищи, мы вместе крепко думаем, как новую жизнь построить, где все по справедливости. Отречемся от старого мира, одним словом. Простите меня за все, а ваш бывший Ванька-ключник до смерти вас не забудет. И прошу передать Ольге Александровне, что…

МАТА ХАРИ, она же Гертруда Целле, знаменитая танцовщица.

КЛОД ФРАНС, она же Ханна, фильмовая дива.

ТАПЕР, лицо загадочное.

КАПИТАН, исполнитель сразу двух ролей: мужа Гертруды, капитана Маклеода, и капитана французской разведки Леду.

СЛУГА, в прошлом – граф Рауль де Шайни.

Действие происходит: в Париже в 1928 году, в Париже в 1916 году, в Сингапуре в 1905 году.

КЛОД (с мучением). Зачем ты снова приходишь ко мне? Разве тебе мало всего, что было?

Уходи! Все это было неизвестно когда и было ли! Кто это знает!

Ты умерла. Тебя убили, это известный факт. Я тоже умерла и потом родилась заново. Ты говорила мне, что это возможно.

ЖЕНЩИНА (тихо, доверительно). Возможно все. Просто нужно понять это – что ты можешь все, что захочешь. Ты поймешь это. Потом становишься на цыпочки, на самые кончики пальцев. Набираешь в грудь как можно больше воздуха. До конца, до конца. И тогда…

КЛОД (в отчаянии). Сгинь! Уйди! Я не знаю тебя! Тебя расстреляли, пуля попала в сердце! А-а-а!

КЛОД. Это ты.

СЛУГА. Долгонько спите, мадам.

(Зевая.) Тридцать часов. Мадам изволила проспать тридцать часов.

КЛОД. Что ты мелешь! Так не бывает.

СЛУГА. Не бывает – значит, не бывает. Как угодно.

КЛОД. Твои мерзкие намеки! Это все неправда, понимаешь? Я больше не…

СЛУГА. Да по мне хоть занюхайтесь совсем. Я вам кто?

КЛОД. Мерзкий старик. Опять… опять ты грязно моешь стаканы. Какая гадость.

Подбери.

СЛУГА. Буду я тут ползать, как же.

ТАПЕР (задумчиво). Звезда немого кино в припадке черной меланхолии.

КЛОД. Кто мне телефонировал, пока я спала?

Кто мне телефонировал?

Отвечай немедленно. Мне могут телефонировать корреспонденты. Журналисты. Отчего ты молчишь? Ты же знаешь, что мной всегда интересовались газетчики. Меня должны разыскивать. С фильмовой студии «Гомон». Ты споришь со мной?

Почему ты молчишь? Разве ты не знаешь, что мне должны звонить с фильмовой студии «Гомон». Новый контракт! Разве ты не…

СЛУГА (тихо, злорадно). Что? Опять – ночью?..

КЛОД (теряя самообладание). Нет!

СЛУГА (ухмыляясь). Каждую ночь… И так будет всегда… Нет покою.

КЛОД. Нет!!!

СЛУГА. Уж вам-то, дорогая мадам… уж столько отвратительных мелодрам вы бездарно переиграли… Уж могли бы выучить, что порок в конце-то концов всегда наказан… и что предательство…

КЛОД (угрожающе). Повтори еще раз.

СЛУГА. Предательство. Предательство. Извольте-ка. Предательство!

КЛОД. Другое.

Ты сказал… Что я бездарна? Я? Клод Франс?

Уходи. Ты больше не служишь у меня.

СЛУГА. Ухожу, ухожу, мадам.

КЛОД. Ты уходишь и возвращаешься… Вон отсюда! Уходи совсем! Видимо, я совсем тронулась рассудком… как говорят мои завистники… если я до сих пор не вышвырнула тебя под мост, на помойку… гадкий отвратительный старикашка. Посмотри, на что ты похож.

На тебя нельзя смотреть без отвращения. Десять лет ты живешь у меня. Во что ты превратился. Я женщина, я звезда. Мое лицо сияет с экрана. Меня желают тысячи мужчин… Что ты молчишь? Тысячи мужчин. А ты грязный старик, пролетарий, люмпен.

СЛУГА. Просто я играю лучше, чем вы, мадам.

КЛОД. Убирайся! Убирайся прочь!

СЛУГА. Я уйду. Уйду, когда…

КЛОД (подозрительно). Чего ты ждешь?

КЛОД (тихо). Что? Что ты молчишь?

СЛУГА. Я не молчу, мадам. Я пою.

КЛОД. Что? Ты поешь? Поговори со мною. В сущности, кто вообще во всем виноват? Не молчи… Ты знаешь… Ну да, ты же знаешь… Она опять приходила ко мне во сне… Она говорила со мной… она танцевала…. Нет покою, ты прав.

СЛУГА (ухмыляясь). День и ночь она рыдала, красота ее увяла…

КЛОД. Что? Ты о ком?

СЛУГА. Так вообще. Это песня такая. День и ночь она рыдала, красота ее увяла… Трам-там-там…

КЛОД. Я прекрасна. Мое лицо сияет с экрана. Продюсеры, режиссеры и любовники надоедают мне звонками и визитами. Ты ничтожество. Ты стоишь с подносом у моей кровати, подаешь моим любовникам коктейли… все, о чем я тебя прошу…

СЛУГА. Да?

КЛОД. Все, о чем я тебя прошу, – чище мой стаканы! Это невозможно!

Что ты молчишь! Ответь мне.

Она приходила ко мне… ночью… Опять приходила. Уже три дня я не притрагиваюсь к этому зелью… они говорили – будет лучше. И что же? Когда же это лучше? Ты должен быть добрее ко мне.

КЛОД (кричит). Что? Что это?

СЛУГА (недоверчиво). Телефонируют…

КЛОД. Но кто? Кто может?

СЛУГА. Пресса. Фильмовая студия.

КЛОД. Ах, отстань!

СЛУГА. Мне… взять трубку?

КЛОД. Нет, нет… тише… сейчас.

Кто это мог быть?

СЛУГА. Ошиблись номером.

КЛОД (приходит в себя). Отчего ты не взял трубку? Ты мой слуга. Ты плохо выполняешь свои обязанности. Ты должен был ответить в телефон, а не рассуждать. Рассуждать тебе не по чину.

СЛУГА. Да зачем отвечать, ежели все равно кто-то ошибся номером.

КЛОД. Это телефонировали с фильмовой студии.

СЛУГА. Послушайте… если вам так уж не по себе… то я могу…

КЛОД. Молчи.

СЛУГА. Понюшку-другую я вам всегда раздобуду.

КЛОД. Замолчи, негодяй. Никогда больше при мне…

СЛУГА. Как знаете. Только по всему видно, не сегодня – завтра…

КЛОД. Не сегодня – завтра я сойду с ума? Ты это хочешь сказать?

СЛУГА (недоверчиво). Звонит…

КЛОД. Звонит…

СЛУГА. Как он вообще может звонить, ежели хозяйка отрезала нам телефон за неуплату?

КЛОД (в истерике). Он вправду звонил! Это не галлюцинация!

СЛУГА. Может, я тоже спятил. С вами за компанию.

КЛОД. Это мне звонили! Мне хотели предложить! Это – Чарли Чаплин мне звонил! Жан Ренуар! Рене Клер! Они все мне звонили, чтоб умолять, чтоб я у них снималась.

СЛУГА. Безумие заразительно, как инфлюэнца или дифтерит, я где-то читал.

КЛОД. Никогда! Сказала я им. Никогда я не снимусь в этом ужасном звуковом синематографе. Слова разрушили все! Вот, что я им сказала.

СЛУГА. Безумие может передаваться по воздуху, как чумовое поветрие. Или с капельками слюны.

КЛОД. Я ненавижу говорящих актеров. Они уродливы. Они уничтожают великую красоту молчания.

СЛУГА. Бедлам, сумасшедший дом. Погибли оба, хозяйка и слуга.

КЛОД (вдруг трезво, спокойно). Не понимаю. Отчего ты так радуешься? Что с тобой будет, если я и вправду сойду с ума? Что тогда с тобой будет?

СЛУГА (со смешком). Что-что, все то же.

КЛОД. Так о чем я? Великая красота молчания. Когда все понятно без слов. Картинки без подписи, загадочные, как сама жизнь.

СЛУГА. Один вопрос меня мучает…

КЛОД. Деньги? Ты опять об этих деньгах? Разве у нас совсем кончились деньги? Как странно. Действительно, кончились деньги.

СЛУГА. Один вопрос – существует ли возмездие? Не в фильмах, а на самом деле, и если да, то…

КЛОД. Вот ты о чем. Спятили оба, хозяйка и слуга.

Ошиблись номером.

СЛУГА. Ошиблись номером. Я пойду разъясню.

КЛОД. Молчи. Стой на месте.

(Недоверчиво.) Стучат. Хотят войти.

СЛУГА. Стучат.

Ну не открывать же, в самом деле!

КЛОД. Не двигайся. Ты и вправду слышишь этот стук?

СЛУГА. Ничего я не слышу.

КЛОД. Стук в дверь. В фильме и была бы такая титра – «СТУК В ДВЕРЬ». Но если не смотреть на экран, то титры не читаются, а значит, и стука никакого нет…

ГОЛОС. Мадам, позвольте войти представителю прессы! Интервью с вами…

ТАПЕР. Извините за настойчивость… Представляю, как наскучила вам назойливость журналистов… Но моя газета…

Моя газета… Я не смею вернуться в редакцию без интервью с вами… Несколько вопросов… Ваша жизнь окутана тайной…

КЛОД. О, это только так кажется. Хотите чего-нибудь выпить?

ТАПЕР. Такая честь… Помилуйте… Разрешите? Всего несколько вопросов.

КЛОД. У меня нет тайн.

ТАПЕР. Вы родились в Лозанне, не правда ли? Ваш отец был врач. По матери вы немка…

КЛОД. Неужели это кому-то интересно?

ТАПЕР. Меня интересует все, связанное с вами…

КЛОД. Немой кинематограф умер, об этом кричат все газеты.

ТАПЕР. Я не верю в смерть.

КЛОД. Как интересно! Вы любите мои фильмы? Которую же?

ТАПЕР. Все.

КЛОД. Назовите хоть одну! Мне, право, любопытно…

ТАПЕР. Еще два-три вопроса, и я уйду. Ваше настоящее имя…

КЛОД. Что вы будете пить?

ТАПЕР. Ханна Виттиг. Потом вы вышли замуж за графа Рауля де Шайни… Или я ошибаюсь?

КЛОД (после паузы). Совершенно верно.

ТАПЕР. Как я счастлив встретиться с вами!

КЛОД (встает и ходит по комнате). Боже мой, все это было в другой жизни. Замужество не принесло мне счастья. Моя жизнь, настоящая жизнь, началась с той минуты, как я стала перед фильмовой камерой. И ассистент ярко посветил мне лампой в лицо… И я умерла, чтобы наконец родиться для той жизни, о которой я всегда мечтала. Какая фильма с моим участием вам нравится больше других?

Но теперь все кончено, великий немой синематограф умирает, тайна разрушена и… Тайны не должны раскрываться! Тогда наступает смерть! Картинки не нуждаются в подписи!

ТАПЕР (медленно). Вы не можете представить себе… с каким интересом я вас слушаю.

КЛОД. Как называется ваша газета? Я с удовольствием поговорю с вами. Мне кажется, мы можем понять друга.

ТАПЕР. Я не смел надеяться, что прославленная Клод…

КЛОД. Я отвечу на все ваши вопросы.

Вы из полиции. И я знаю, что вам нужно. Стреляю на счет «три».

ТАПЕР. Даю вам честное слово, что я вовсе не…

КЛОД. Не двигайтесь! Иначе счет «три» наступит быстрей, чем…

ТАПЕР (с любопытством). Как вы объясните, откуда в комнате труп?

КЛОД. Вооруженное ограбление. Попытка самозащиты. Все, что я делаю в этой жизни, и в тех моих жизнях – это лишь попытка самозащиты, о Боже мой! И не моя вина, что… Я сейчас выстрелю.

СЛУГА (встает). Подождите, мадам! Это я выдал вас.

КЛОД (опускает пистолет). Ты?!

СЛУГА. Понимаете… Это я… я донес, что вы балуетесь наркотиками. Взял и рассказал про вашу связь с Косым.

КЛОД. Ты?! Но зачем?

СЛУГА (тихо). Мне хотелось посмотреть, что из этого выйдет. Но я тоже не ожидал, что их агент так плохо сыграет. Это же надо! Придумать про интервью! Все уже забыли, что была такая звезда немого кино – Клод Франс!

ТАПЕР. Не все.

КЛОД (слуге, задумчиво). Ты предал меня.

СЛУГА. Понимаете… так долго ничего не случалось…

КЛОД. Ты рассказал им, что… Моя карьера… Все погибло…

ТАПЕР. Какая нежная, прекрасная рука.

КЛОД. Мои руки! Я сотворяла их – терла отрубями, мыла миндальным молоком. Ничто так не выдает человека, как его руки. Видели бы вы эти красные шершавые обрубки. Почему у благонравных девушек из честных семей всегда бывают такие красные шершавые обрубки? Я сама сотворила свои руки. Вы можете посмотреть на них. Руки кинозвезды.

СЛУГА. Не сердитесь на меня, мадам… Так долго ничего не случалось. Я устал ждать.

ТАПЕР. И не случится. Вы в безопасности.

Я пришел сказать вам… Косого вчера убили… и он успел сжечь списки своих клиентов.

Никто не узнает, что вы покупали у него кокаин. Что вы остались должны ему…

ТАПЕР. Я почитатель вашего таланта. Я решил помочь вам.

КЛОД. Почитатель таланта… который не видел ни одной моей фильмы!

СЛУГА. День и ночь она рыдала, красота ее увяла… Я ухожу.

КЛОД. Куда же? Ты мне нужен.

СЛУГА. Нужен? На что?

КЛОД. Приготовь нам что-нибудь выпить… как ты умеешь. Представьте себе, что до войны этот старикашка лучше всех во всех европейских столицах умел смешивать коктейли! Только в мой коктейль не клади оливку… я их не люблю, ты же знаешь…

СЛУГА. Значит, все как всегда.

КЛОД. Да, все как всегда. А ты что думал? Поднос подашь в постель!

Мой старый наивный слуга все не поймет одну вещь… что случается все только в синематографе. Пора бы уже понять это, но упрямство! А вы упрямы, мой почитатель моего таланта! Боже мой! Как давно у меня не было поклонников! Как давно никого не было в этой комнате! Никого, кроме… ночных кошмаров!

В сущности, из‐за этих, впрочем, достаточно редких кошмаров я и начала. Мы, артисты, так ранимы! Тут-то я и познакомилась с Косым… впрочем, я всегда знала, что могу бросить, у меня совершенно железная сила воли…

Что ты хотел сказать, глупый, упрямый старик? Мне, пожалуйста, покрепче… Я напьюсь сегодня… со своим фильмовым поклонником!

СЛУГА (мрачно, покорно). Разрешите, я уйду.

КЛОД. Нет-нет… не сейчас. Ты уйдешь… чуть позже. И не больше чем на два часа! Ты же знаешь, что больше чем два часа я не могу без тебя обходиться. Мы, фильмовые звезды, так капризны…

ТАПЕР. Я именно такой вас и представлял.

КЛОД. Вы, наверное, удивляетесь… зачем мне этот грязный старикашка лакей… Когда я могла бы нанять проворную горничную… Но дело в том, что я совершенно не выношу женщин… Все, что женщины твердят о равноправии, – это полное лицемерие. Сами они прекрасно сознают свою неполноценность. Оттого они не могут не предавать… Женщины всегда предают. Всегда…

ТАПЕР. Предательство – это неизбежно, не правда ли? Это жизнь. Каждый день мы предаем то, что было вчера, – и мужчины и женщины.

КЛОД. Мужчина хотя бы иногда верен самому себе. А женщина! Она сама не знает, какой хочет быть, поэтому она может быть любой…

Мужчина – это совсем другое дело! Каких только мужчин не приводилось мне любить на экране! Но никогда не приходилось любить полицейского… Может быть, оттого, что мои фильмовые героини всегда имели роман с героями и любовниками. Полицейский же фигура скорей комическая… В первый раз я пью мой вечерний коктейль с полицейским.

ТАПЕР. Но сейчас еще далеко до вечера.

КЛОД. Ах, действительно.

ТАПЕР. И я должен признаться… Я вовсе не полицейский. И мне нет дела до Косого и до его кокаина. Не в кинематографе же мы, в самом деле.

Я обманул вас… Я вовсе не журналист и не полицейский агент по борьбе с наркотиками. Я с фильмовой студии «Гомон».

Я пришел уговаривать сняться в фильме…

КЛОД (кричит). Я не статистка! Я героиня! Я не снимаюсь в эпизодах!

ТАПЕР. О нет. Это большая, интересная роль… в остросюжетной фильме, где будет и любовь, и измена, и музыка… Главная роль…

Главная роль в нашей новой фильме о Мате Хари. Вы же слышали о Мате Хари, самой знаменитой в мире шпионке? Ее расстреляли десять лет тому назад.

ЖЕНЩИНА (доверительно). Возможно все. Я же говорила тебе, моя дорогая. Ты спрашиваешь, как я танцую? Это очень просто. Все остальное тоже просто. Нужно только захотеть.

КЛОД (повторяет машинально, словно давно известные слова). Больше всего на свете мне хочется стать вами.

ЖЕНЩИНА (ласково). Стать такой, как я?

КЛОД. Нет. Стать вами. Быть Матой Хари. Как это у вас получается?

ЖЕНЩИНА. Просто нужно понять это – что ты можешь все. Ты поймешь это. Потом становишься на цыпочки, на самые кончики пальцев. Набираешь в грудь как можно больше воздуха. До конца, до конца. И тогда, все, что было с тобой, все, что было с тобой, что сделали с тобой другие люди, что ты сделала с другими людьми, – все исчезает. И ты можешь танцевать. И ты можешь все.

…Ты можешь все, Гертруда. Ты можешь быть хорошей женой. Пока не получается, но это только потому, что надо больше стараться…

ТАПЕР (глядя на сцену). Ужасная участь молодой жены в Сингапуре.

КЛОД (истерически). Если отвернешься от экрана, если не смотришь на него, то титры прочесть невозможно… Если отвернуться, то…

ТАПЕР. Тише. От вас уже ничего не зависит.

ЖЕНЩИНА (возникает. Доверительно). Моя дорогая, ты просишь, чтоб я научила тебя любить мужчину. Это просто. Это самый прямой путь к ничтожеству и унижению. Выйти замуж легко. Легче этого только прыжок вниз головой в грязную тинистую реку. В Сингапуре, куда меня увез мой муж, капитан Ричард Маклеод, под нашим домом текла именно такая река. Стоит ли вспоминать ее название.

КАПИТАН. Ужасный климат. Ты что-то хотела сказать?

Отвечай, когда тебя спрашивает муж!

Ужасный климат. Не знаю, как я еще жив. Не знаю, не знаю, не знаю.

Что ты делала целый день?

ГЕРТРУДА. Как вам будет угодно.

КАПИТАН. Как вам будет угодно, мой капитан!

ГЕРТРУДА. Как вам будет угодно, мой капитан.

КАПИТАН. Ты на что намекаешь? Будто меня разжаловали? Понизили в должности? Как ты смеешь намекать на это?

ГЕРТРУДА. Прилягте, мой капитан. У вас усталый вид.

КАПИТАН. Твоя кротость меня не обманет больше! Этот твой взгляд! Все кругом жалеют тебя, все считают, вся голландская колония, будто ты ангел… Но меня ты не обманешь больше! В тебе сидит черт! Да-да! Ты сама знаешь, что там, внутри – черт! Уйди от меня!

ГЕРТРУДА. Чем я вновь прогневала…

КАПИТАН. Они все жалеют тебя. Никто не жалеет меня. Никто не понимает, во что я влип, женившись на тебе.

Что мне делать? Что мне делать, что мне делать?

ГЕРТРУДА (тихо). Ужасный климат, мой капитан?

КАПИТАН. Я гибну. Ты понимаешь это? Мне страшно смотреть в зеркало по утрам… Когда я еще трезв. Как ты терпишь это, Гертруда?

ГЕРТРУДА (тихо). Это все климат.

КАПИТАН. Зачем ты так стараешься, Гертруда? О Боже мой… Что ты делала целый день?

ГЕРТРУДА. Я молилась.

КАПИТАН. Черт побери!!!

Бесполезно. Это бесполезно. Неужели ты не понимаешь, что это бесполезно!

Я проклят. Вот в чем дело. Я проклят, проклят. Я проклят, раз я приехал в эту страну. Раз я связался с тобой. О, тысяча чертей. Никогда не связывайся с туземками, иначе ты пропал. Так говорил мне мой полковник. А он знал, что говорил. Туземная женщина – это болото, в котором увязнет белый человек. Нет спасения.

ГЕРТРУДА (с возмущением). Но я вовсе не…

КАПИТАН. Нет спасенья, нет спасенья, нет спасенья… Вот в чем дело.

ГЕРТРУДА. Но я голландка!

КАПИТАН. Гертруда. Ты не обманешь меня больше. Как в день нашей первой встречи. Ты не обманешь меня больше никогда. Я вооружен против тебя, Гертруда.

ГЕРТРУДА. Мой отец владеет шляпной мастерской! Он джентльмен!

КАПИТАН. Я вооружен против тебя, Гертруда. Я вооружен, я вооружен.

Иди сюда. Иди сюда ближе. Еще ближе. Вот так.

Обними меня. Это ты умеешь, Гертруда. Это ты умеешь. Болото. Жаркое туземное болото. Белые женщины всегда остаются холодны, всегда, всегда.

ГЕРТРУДА. О, Ричард. Я люблю тебя. Уедем отсюда… Уедем… Все будет, как раньше…

КАПИТАН (обнимая ее). Всегда холодны и свежи, всегда, всегда. А ты… Ты дрожишь, когда я обнимаю тебя. Ты льнешь ко мне. Ты дурная женщина, Гертруда, раз ты так льнешь к мужчине.

ГЕРТРУДА. Просто я люблю тебя…

КАПИТАН (отшвыривает ее). Черт! В тебе сидит черт!

ГЕРТРУДА. Как ты можешь так, Ричард, как ты можешь…

КАПИТАН. В тебе сидит черт. Ты сама это скоро увидишь. И все увидят. Я погиб, связавшись с такой женщиной. Все кончено.

ГЕРТРУДА. О, Ричард. О, мой капитан. Отчего вы всегда недовольны мной? У нас может быть еще ребенок, другой ребенок, вместо того, который…

КАПИТАН. Молчи.

ГЕРТРУДА (в отчаянии). О, мой капитан. Неужели и впрямь вы вновь идете к… непотребным женщинам…

КАПИТАН. Да!

ГЕРТРУДА. О Боже мой.

КАПИТАН. Любая из них лучше тебя, Гертруда… И ты еще сама это поймешь. И все поймут.

ГЕРТРУДА. Господи! Я всегда старалась быть хорошей. Я молилась на ночь, как нас учили в монастыре. Я буду стараться еще больше. Я перестану танцевать. Пусть он только вернется. Пусть только ко мне вернется мой муж. Мой единственный на всю жизнь мужчина. Сделай так, о Господи, и я никогда больше ни о чем не буду просить тебя. Я не буду даже просить больше о новом ребенке. Пусть только ко мне вернется мой муж, мой муж…

ГОЛОС КАПИТАНА. Гертруда! Это я! Где ты там!

ГЕРТРУДА (замерев). О Боже мой! Ты услышал меня! Он вернулся! Благодарю Тебя… Прости, что я сомневалась в Тебе. Прости, что я ходила в языческие капища. Прости, что я училась этим дьявольским пляскам… Никогда больше…

КАПИТАН. Почему ты не встречаешь своего мужа, тварь! Туземная тварь! К тебе пришел твой муж! К тебе пришел белый мужчина!

ГЕРТРУДА. Кто эти женщины?

КАПИТАН (смеясь). Посмотри на них получше. Разве не ясно?

ГЕРТРУДА (тихо). Ричард… это ведь наша постель… На этой постели я рожала нашего бедного сыночка… Ричард…

КАПИТАН. Иди сюда, к нам. Две шлюхи или три, разницы нет для белого человека, когда такая жара и нет ветра.

Иди сюда. Ты должна быть с нами. Ты будешь делать все, что велит твой муж.

ГЕРТРУДА. Ричард, я боюсь за тебя.

КАПИТАН. А ты за меня не бойся. Бойся за себя. Я сейчас отделаю тебя так, что ты не встанешь. Ты не сможешь, как тогда, жаловаться губернатору на свои синяки…

ГЕРТРУДА. Но я никогда…

КАПИТАН. Молчи. Не смей оправдываться. Ты мне мешаешь. Или иди к нам сюда, или убирайся прочь, навсегда.

ГЕРТРУДА (с болью). Скажи мне одно, Ричард…

КАПИТАН. Называй меня – мой капитан!

ГЕРТРУДА (глотая слезы). Мой капитан… Отчего, мой капитан, вы не хотите, чтоб все было хорошо? Чтоб мы с вами жили, как живут хорошие жены с хорошими мужьями… Что я сделала не так, когда я так старалась?

КАПИТАН (убежденно). В тебе сидит черт. В первую же нашу ночь я понял это.

ГЕРТРУДА (в отчаянии). Что я сделала не так?

КАПИТАН. Либо ты уничтожишь меня, Гертруда, либо я тебя. Иди сюда, к нам. В нашу постель. Раздевайся, Гертруда. Ну-ка, тащите ее сюда.

ГЕРТРУДА. Но я твоя жена, Ричард! Мы венчались в церкви! Я… я люблю тебя…

(Отчаянно.) Я твоя жена, Ричард! Не делай этого!

КАПИТАН (хладнокровно смотрит на происходящее. Берет бутылку, пьет из горла). Ужасный климат. Ужасный климат для белого человека.

ТАПЕР. Вам нехорошо?

КЛОД. Какое неожиданное предложение.

ТАПЕР. Мата Хари, она же Гертруда Целле, рассталась при невыясненных обстоятельствах со своим мужем, капитаном Ричардом Маклеодом. Там, в Сингапуре, она похоронила своего маленького сына. О, в нашей фильме достаточно драматических событий и душераздирающих сцен… Важно, чтобы нас не опередили… Осведомленные люди сообщили мне, что готовятся сразу две фильмы о Мате Хари: одна с Гретой Гарбо, другая с Марлен Дитрих…

КЛОД. С чего вы взяли, что я – смогу сыграть эту роль?

ТАПЕР. Вы можете все. Важно понять это. Набрать в грудь побольше воздуха… До конца, до конца…

Признайтесь, вам давно хочется сыграть Мату Хари…

КЛОД (со смешком). Что вы знаете обо мне?

ТАПЕР. Все, что фильмовый режиссер должен знать о своей героине. Ваше настоящее имя – Ханна Виттиг. Вы родились в Лозанне. Потом вышли замуж за графа Рауля де Шайни… В высшей степени аристократический брак… Но вы предпочли карьеру фильмовой дивы… Та роль, что я вам предлагаю, прославит вас…

СЛУГА. День и ночь она рыдала, красота ее увяла…

ТАПЕР (удивленно). Что это?

КЛОД. Мой старый верный слуга выживает из ума.

СЛУГА (себе под нос). До конца, до конца… Понять, что можешь все… И тогда случится все, на что перестал уже надеяться…

ТАПЕР. Кто вы такой, черт побери? Что за загадки строите?

СЛУГА (воодушевляясь). …тогда можно все, если очень захотеть. Можно танцевать. Можно любить. Можно умереть и родиться заново.

ТАПЕР (тревожно). Кто вы такой?

СЛУГА. У меня тоже есть роль в вашей фильме.

КЛОД (кисло). Разве я не познакомила вас? Разрешите представить – граф Рауль де Шайни. Мой муж. Как ни странно, мы до сих пор живем вместе.

ТАПЕР (поражен). Но ведь граф Рауль умер десять лет тому назад, сразу после своей женитьбы!

СЛУГА. Разве она не научила вас… Что смерти не существует?

РАУЛЬ. Отчего ты называла меня всю ночь – мой капитан?

Ты мне понравилась.

Отчего ты не говоришь, что принято в таких случаях?

ГЕРТРУДА. А что принято говорить?

РАУЛЬ. Что ты счастлива. Что тебе было хорошо со мной, как ни с кем и никогда.

ГЕРТРУДА. Я многого не знаю. Я недавно приехала в Париж.

РАУЛЬ. Сколько тебе лет?

ГЕРТРУДА. Отчего вам это интересно?

РАУЛЬ. Мне хочется поболтать с тобой. Другие так не делали?

ГЕРТРУДА. Мадам Тереза редко присылает мне своих друзей.

РАУЛЬ. Здесь, в Париже, много женщин красивей тебя и моложе. Ты понимаешь это? Здесь, в Париже, все женщины молоды и красивы, такой уж это город.

ГЕРТРУДА. Мне не нужно столько денег. Отдайте все мадам Терезе.

РАУЛЬ. Но мадам Тереза…

ГЕРТРУДА. Оставьте деньги мадам Терезе. Мы с ней так договорились.

РАУЛЬ. В тебе есть что-то странное. Тебе говорили об этом?

ГЕРТРУДА. О чем вы еще хотите спросить меня, мсье?

РАУЛЬ. Отчего ты называла меня всю ночь – мой капитан?

ГЕРТРУДА. Я не помню.

РАУЛЬ. Ты забываешь обо всем, когда ты с мужчиной? Что ж… тот, кто был с тобой, может в это поверить. Я приду к тебе еще.

ГЕРТРУДА. Быть может, я уеду скоро.

РАУЛЬ. Уедешь? Куда тебе ехать?

ГЕРТРУДА. Дорога сама выбирает человека…

РАУЛЬ. Расскажи мне что-нибудь, и я уйду. Ты ведь хочешь, чтоб я ушел?

ГЕРТРУДА. Что же мне рассказать вам?

РАУЛЬ. Ты все равно не расскажешь правду. Женщины всегда лгут. Поэтому расскажи что-нибудь, все равно что.

ГЕРТРУДА. Дело в том, что я недавно приехала в Париж. Вы – первый, кого прислала ко мне мадам Тереза.

РАУЛЬ. Так, так. Замечательно. Все так говорят.

ГЕРТРУДА. Таким образом, вы второй мужчина, которого я узнала.

РАУЛЬ. Ну конечно же. Вы все так говорите.

ГЕРТРУДА. Но это правда.

РАУЛЬ. Ну, ну. Кто же был твой первый любовник?

ГЕРТРУДА. Это был мой муж. Он был ирландец-офицер. Мы прожили много лет. Потом он умер.

РАУЛЬ. Обычная история.

ГЕРТРУДА. Мы жили на Суматре, потом в Сингапуре. Там был тяжелый климат. У мужа начались неприятности с подчиненными, с туземцами… Он плохо ладил с туземцами. Наш маленький сын умер. Муж стал пить. Он часто бил меня…

РАУЛЬ. Английский офицер? Плохо верится в это.

ГЕРТРУДА. Моя бабушка была малайская принцесса.

РАУЛЬ. Никому больше не рассказывай это. Вся эта история совершенно фантастична.

ГЕРТРУДА. Но это правда.

РАУЛЬ. Правдивые жизненные истории звучат особенно фантастично.

Послушай… Мой отец умер. Он оставил мне много денег. Меня бросила моя невеста… Я совсем один. Хочешь, ты будешь жить у меня?

ГЕРТРУДА. Горе скоро проходит. День сменяет день, снова восходит солнце…

РАУЛЬ. Хочешь ли ты жить у меня? Я богат. Я одинок.

ГЕРТРУДА. В Париже много женщин моложе и красивее, чем я. Даже у мадам Терезы среди женщин, которым она помогает…

РАУЛЬ. Тебе было плохо со мной?

ГЕРТРУДА. Вы очень красивы.

РАУЛЬ. Тебе было плохо со мной. Даже тебе. О боже. Даже этой презренной…

ГЕРТРУДА. После всего, что со мною было, меня невозможно оскорбить.

РАУЛЬ. Меня не любят женщины.

ГЕРТРУДА. Ваша невеста не сумела оценить вас. Вы настоящий мужчина. Я впервые в своей жизни прелюбодействовала, поэтому у меня тяжело на сердце. Вы настоящий мужчина. С вами можно забыть обо всем.

РАУЛЬ. Послушай… Ты недавно приехала в Париж и у тебя нет денег. Ты связалась с мадам Терезой, а от нее одна дорога – на улицу, на бульвары…

ГЕРТРУДА. Я могу танцевать.

РАУЛЬ. Не смеши меня. Ты? В Париже? Где так много всего и ничем никого не удивишь?

ГЕРТРУДА. Вы не любите Париж.

РАУЛЬ. Да-да, одна дорога – на панель… Потом больница… После того как мадам Тереза познакомит тебя со всеми своими приятелями… Ты ведь совсем некрасива, у тебя просто своеобразная внешность и ты можешь быть обаятельной. Особенно когда вот так горят свечи…

ГЕРТРУДА (настойчиво). Я могу танцевать.

РАУЛЬ. Все парижские проститутки собирались либо петь, либо танцевать.

Ты погибнешь.

ГЕРТРУДА. Нет, нет. Не сейчас.

РАУЛЬ. Отчего ты не хочешь жить со мной у меня в доме? Я щедр. Иногда мне бывает грустно, но я щедр, я добр с теми, с кем я живу…

ГЕРТРУДА. Нет-нет. Ни за что на свете. Вы погубите меня.

(Ему вслед.) Я могу танцевать. Это очень просто. Встать на цыпочки, набрать в грудь побольше воздуха и… Я не могу больше молиться Пресвятой Деве, но я могу теперь умирать и рождаться заново. Я не могу больше любить, но я могу танцевать…

Моя дорогая. Ты спрашиваешь, как я стала Матой Хари. Мата Хари по-малайски – «глаза дня», солнце. Каждый вечер Солнце умирает, чтобы утром родиться заново. Солнце никого не любит, ни о ком не жалеет. Если ты не передумаешь, моя дорогая, я научу тебя танцевать. Прошли годы, прежде чем я научилась этому. Но что думает Солнце об этих годах? Знает ли оно о них? Тень набежала на солнечный луч. Не думай об этой тени, дорогая моя.

РАУЛЬ. Ханна, куда вы привели меня?

ХАННА. Не знаю… По крайней мере, здесь сухо. Неужели в Париже весной такой холод?

РАУЛЬ. Ханна… Вы прекрасно знаете…

ХАННА. Нет, нет.

РАУЛЬ. Дайте мне договорить. От вас зависит…

ХАННА. Молчите.

РАУЛЬ. Мой дом здесь неподалеку… Совсем нет необходимости мерзнуть на улицах или посещать всякие необязательные места вроде… Ханна.

ХАННА. Зачем вы все испортили. Все, все.

РАУЛЬ. Я просто сказал…

ХАННА. Вы пригласили меня пойти к вам.

РАУЛЬ. Да.

ХАННА. Вы считаете, что я одна из ваших знакомых женщин, с которыми… Их было много, я знаю!

РАУЛЬ. Вы мне нравитесь, Ханна.

ХАННА. Прощайте. Я никогда…

РАУЛЬ. Ханна, милая…

ХАННА. Не смейте так говорить со мной!

РАУЛЬ. Я знаю, что обязан вам жизнью… Вы спасли меня – тогда, в госпитале…

ХАННА. Послушайте, господин граф де Шайни… Неужто вы думаете, что война может стереть пропасть между нами?

РАУЛЬ. Не будем ссориться, Ханна… Жизнь так прекрасна!

ХАННА. Есть вещи важнее красоты жизни…

РАУЛЬ. Любовь…

ХАННА. Важнее любви.

РАУЛЬ. Вы и впрямь считаете… что такие вещи существуют?

ХАННА (серьезно). Да.

РАУЛЬ. Ханна… я никогда не встречал такой женщины, как вы.

ХАННА. Молчите.

РАУЛЬ. Мы друзья, Ханна?

ХАННА. Что такое «друзья», Рауль?

РАУЛЬ. Как вам будет угодно. Я готов на все. Мужчина, который ради вас пришел в музей восточных культур. Но здесь действительно тепло и хваленая парижская весна…

ХАННА (тихо). Вы мне тоже нравитесь, Рауль…

РАУЛЬ. Повторите это еще раз…

ХАННА. Кажется, начинается программа. Видите, сколько народу.

Вы когда-нибудь видели сакральные индийские танцы? Я нет.

РАУЛЬ (настойчиво). Повторите это еще раз, Ханна! Я столько времени жду этого…

ХАННА. Я… Я люблю вас, Рауль. Видит Господь, я не хотела этого… Старая дева, сестра милосердия… Я люблю вас с той минуты, как увидела.

ГЕРТРУДА (низким, волнующим голосом). Мое имя Мата Хари. По-малайски это означает «глаза дня», иначе солнце. Солнце, которое всходит и заходит и будет и впредь восходить и заходить… И что есть наша жизнь, как не отблеск его света и переплетение теней? Узор на крыле бабочки без смысла и цели…

ХАННА (Раулю). Это какая-то языческая философия… Она язычница, эта женщина?

(Встает.) Но это невозможно!

ГЕРТРУДА. Как вы настойчивы. Отчего вы не уходите?

РАУЛЬ. Вы не привыкли к настойчивости мужчин?

ГЕРТРУДА. Мы разве уже встречались?

РАУЛЬ. А мне говорили, будто у вас блестящая память… просто блестящая память.

ГЕРТРУДА (нахмурясь). Я артистка. Артисты часто рассеяны.

РАУЛЬ. …что вам достаточно бросить взгляд на любой документ… на любую географическую карту… и…

ГЕРТРУДА. У меня болит голова.

РАУЛЬ. Погодите звать прислугу. Я хочу поговорить с вами без свидетелей.

ГЕРТРУДА. Послушайте. Что из того, что я узнала вас. Человек может жить несколько жизней… И танцовщица Мата Хари не отвечает за ту ночь… Гертруды Маклеод, молодой вдовы, только что приехавшей в Париж.

РАУЛЬ. Вы полюбили Париж?

ГЕРТРУДА. Чего вы добиваетесь?

РАУЛЬ. Я ваш друг. И я хочу сказать вам, что есть намерение вас выслать из Парижа и вообще из Франции.

О Боже мой. Защищайтесь же. Говорите что-нибудь. Кричите о своих правах. Негодуйте, спрашивайте, за что вас хотят выслать.

ГЕРТРУДА. За что?

РАУЛЬ. Боже мой, вы совсем не умеете лгать! Это плохо при той профессии, которую вы избрали.

ГЕРТРУДА. Я танцовщица.

РАУЛЬ. Не смешите меня! Я видел ваши танцы. Публика в Париже невежественна и легко возбудима. А вы сумели этим воспользоваться, вот весь ваш талант. Я о другой вашей профессии.

Есть убеждение… среди людей, которых я не называю… что вы и есть агент германской разведки под шифром «АШ-21».

Я не верю в это… Женщина вашего пошиба – не может быть столь хладнокровной и неустрашимой, как «АШ-21».

ГЕРТРУДА. Зачем вы говорите мне все это?

РАУЛЬ. Я ваш друг. Я хочу быть вашим другом.

Почему вы так не хотите уехать из Парижа?

ГЕРТРУДА. Только не это, нет, только не это.

РАУЛЬ. Говорят – чего только не говорят – будто здесь, в госпитале Сен-Роше, ваш любовник, русский пленный… Будто он ослеп в результате ранения и вам нужны деньги на его лечение… Какая фантастическая душещипательная история! Прямо сейчас в синематограф!

ГЕРТРУДА. Я танцовщица. Я артистка. Я слабая женщина, и я ничего не знаю…

РАУЛЬ. Соглашайтесь на предложение капитана Леду, это ваш единственный выход. Тогда вам не придется покидать Париж… Вы сумеете быть ему полезной и здесь.