18+ (в книге присутствует нецензурная лексика и сцены сексуального характера) Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО! Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Фея/Фейри/Эльфы

Вынужденная близость

Обретённая семья

Политика, заговоры и дворцовые интриги

Истинные пары

Сильная главная героиня

От врагов к возлюбленным

Защищающий (властный) главный герой

Слоуберн

Шпионы, убийцы, плохие парни

Глоссарий

● Ари

● Богья

● Филиас

● Кишек

● Медиа

● Миажна

● Мьюри

● Найя

● Нурай

● Риа

● Риш

● Шивария

● Сисери

● Тахейна

● Вакеш

● Валтура

● Ватрук

● Зейвиан

Глава 1

ЮЖНАЯ КРЕПОСТЬ, ЛА'ТАРИ

Восемь лет назад

— Да, Шивария, ты должна встретиться с новым мастером теней и тренироваться с ним. Больше не спрашивай.

Лианна никогда не отличалась терпением, и, хотя я на самом деле не повторялась, меня не удивляет, что она отвечает так, будто я задавала этот вопрос уже раз восемь. Я ненавижу свои уроки теней почти так же сильно, как люблю спарринги с Бронтом.

Предыдущий мастер теней был щуплым человечком с редкими, сальными черными волосами и лицом, настолько изрытым оспой, что это каким-то образом отвлекало от резкой кривизны его носа, хотя не поэтому я его ненавидела. Ему вообще не следовало быть мастером чего бы то ни было. Он был горделив, высокомерен и никогда не желал обучать меня больше того, что сам считал достаточным.

Годы назад я совершила ошибку, превзойдя его в задании, которому он же меня и обучал. Этот человек понятия не имел, сколько часов я провела в одиночестве, оттачивая навык. Это было что-то, что позже я сочла бы простым, но в то время, с толпой зрителей и ладонями, потеющими от бьющего по венам адреналина, это казалось чем-то грандиозным.

Я сидела на земле перед хитроумно запертым сундуком, мастер теней делал то же самое рядом со мной. Мои инструменты едва коснулись замка, как крышка отскочила с громким щелчком. Стоял теплый летний день, и собралась небольшая толпа поглазеть. Даже серьезный Бронт вскинул кулак в воздух и улюлюкал мне, пока другие хлопали, а кто-то смеялся. Именно смех заработал мне испепеляющий взгляд инструктора.

Все оставшееся время, что я знала этого человека, он просто натаскивал меня на неудачу во всем. Он злорадствовал и высмеивал мои провальные попытки, тем громче, чем больше народу было вокруг. Расстроенная, я пожаловалась Лианне. Сама не знаю почему. К тому времени я уже понимала, что помощи от нее ждать не стоит. Она лишь фыркнула на мои жалобы и сказала, что управление людьми — такая же часть работы Феа Диен, как и мастерство теней.

Мне никогда не стать Дракай, если я провалю обучение теням. Я начала пропускать приемы пищи — единственные перерывы в моем плотном расписании — и шпионила за мастером теней, пока он обучал учеников, которых счел достойными своего так называемого мастерства. Я впитывала те крохи, что могла, и тренировалась до глубокой ночи, всё лишь для того, чтобы едва поспевать за взыскательными ожиданиями Лианны.

Я была рада перерыву в тренировках, когда мастера теней отправили на простую разведывательную миссию с низким риском, и он так и не вернулся. Кажется, были какие-то споры о том, что могло с ним случиться. Но я уверена, что враги его раскрыли и убили, скорее всего, силами хорошо обученной домашней кошки.

Сегодняшнее утро знаменует месяц без уроков теней. И хотя я знаю, что они мне нужны, ничто на Терре не могло бы обрадовать меня меньше, чем нежданное прибытие нового мастера теней. Лицо Лианны хранит привычную смесь спокойствия и надвигающейся бури, пока я следую за ней через двор сухостоя. Каскад длинных желтых волос ниспадает ей на спину, и на ней безупречная боевая кожа — та, что она обычно приберегает для особых случаев. Сомневаюсь, что кто-то еще заметит, но этот факт определенно подогревает мой интерес.

Проследив за взглядом Лианны, я нахожу высокого мужчину, небрежно прислонившегося к старому, гниющему дубу; его руки скрещены на груди, уголки полных губ ползут вверх, пока он выжидающе смотрит на меня. Я ожидала, что он будет выглядеть старше, хотя волосы, обрамляющие его волевую челюсть, чисто-белые — верный признак того, что он разделяет позор моего наследия фейн. Физически он совершенно не похож на предыдущего мастера. Мужчина, стоящий передо мной, широк в плечах, и даже под свободной белой туникой угадываются рельефные мышцы. Его кожаные штаны могли бы быть и потеснее. Нет, правда, теснее уже некуда, и краем глаза я вижу, что Лианна оценивает вид по достоинству.

Я закатываю глаза.

Звезды небесные. Надеюсь, эти двое не сочтут необходимым усложнять мне жизнь, прыгнув в постель вместе.

На его лице играет дерзкая улыбка, и одна бровь изогнута, когда я смотрю на него в ответ, словно этот человек может прочесть каждую капризную мысль в моей голове. Придав лицу бесстрастное выражение, я встаю рядом с Лианной, когда она останавливается перед ним.

Он нарушает тишину сухостоя и говорит:

— Благодарю, что пришли встретиться со мной так срочно.

Мне нравится его голос: он глубокий и мягкий, ложится на слух легким бризом. Кожу покалывает от этого звука, и мурашки бегут по рукам, скрытым под темной боевой кожей.

— Не стоит благодарности. Я счастлива прийти, когда бы вы ни решили меня призвать, — говорит Лианна сладко, с намеком.

Она правда это сказала? Мерзость.

Мне стоит огромных усилий сохранять невозмутимое лицо и подавлять желчь, подступающую к горлу. Я удивлена, когда улыбка исчезает с лица мужчины — не жестоко или пренебрежительно, она просто пропадает. Лианна напрягается рядом со мной, заметив то же самое, затем кладет руку мне на поясницу и подталкивает вперед.

— Шивария, познакомься с новым мастером теней, Вакешем. — Вся сладость улетучилась из ее голоса, когда она разворачивается на каблуках. — Оставлю вас двоих познакомиться.

Я рискую бросить взгляд назад, пока она шагает обратно к крепости подчеркнуто гневной походкой. Не завидую мужчине, вызвавшему ее ярость.

— Идем. — Он отдает приказ, поворачиваясь к деревьям, и я следую за ним в лес.

Двадцать минут мы идем в тишине. Ну, то есть, он идет в тишине. Этот мужчина двигается абсолютно бесшумно. Его ноги скользят под листвой, опавшей на раннюю изморозь, и я стараюсь подражать его движениям, пока мы проходим под редкой порослью. Время от времени он останавливается, прислушиваясь и наблюдая за лесом вокруг нас. К тому моменту, как мы подходим к небольшому ручью, я уже полна решимости овладеть этим навыком самостоятельно, мысленно уже присвоив себе титул «безмолвная смерть».

У основания древнего клена ждет толстый кожаный мешок, и я с недоумением наблюдаю, как мастер теней плюхается у воды, отбрасывает сапоги в сторону и ложится на спину прямо на землю, опуская ноги в ледяную воду. Он удовлетворенно вздыхает, глядя на меня одним прищуренным глазом. Солнечный свет мерцает на его лице, просачиваясь сквозь полог из ярко-желтых и темно-красных крон, пока листья трепещут на легком ветерке.

— Чему бы ты хотела научиться сегодня? — спрашивает он, звуча почти скучающе.

Если я чему-то и научилась за последние двенадцать лет подготовки в Дракай, так это тому, что на его вопрос существует правильный ответ. Он пытается что-то из меня вытянуть; мне просто нужно понять, что именно. Поведя плечами, я перебираю в уме варианты ответа, который он ищет. Он разглядывает меня с любопытством, уголки его рта едва заметно ползут вверх. Мои щеки начинают гореть под его взглядом, и я ненавижу то, что он, кажется, получает удовольствие от моего смущения.

— Ну так что?

— Я буду рада научиться всему, чему мастер теней пожелает меня научить, — отвечаю я сухо.

— Хм, — задумчиво тянет он. — Это ведь на самом деле не отвечает на мой вопрос, верно?

Я хмурю брови и ругаю себя. Конечно, это вопрос с подвохом. Я уже провалила первое задание, которое он мне дал.

Я обдумываю возможные ответы, сначала подумывая выбрать что-то, в чем я уже хорошо разбираюсь, чтобы показать ему свое мастерство, но быстро отбрасываю эту идею. Никто не любит выскочек. Подумываю выбрать навык, которому меня никогда не обучали, хотя на данном этапе моей жизни таких осталось немного, и мне бы не хотелось сразу же демонстрировать ему свои пробелы.

— Мне говорили, что ты исключительная ученица и схватываешь все на лету. Честно говоря, я немного удивлен, что тебе требуется так много времени, чтобы ответить на такой простой вопрос. Но, пожалуйста, думай столько, сколько тебе нужно. — Он улыбается, и это кажется почти искренним, но я знаю, что верить этому нельзя.

— Научи меня ходить бесшумно, как ты, — выпаливаю я, не подумав, но это безопасный выбор.

Если он захочет, я уверена, он сможет улучшить мою технику, но я также достаточно уверена в только что приобретенном навыке, чтобы не рисковать полным позором и унижением, пытаясь продемонстрировать его под его пристальным взглядом.

— Отлично! — улыбается он, вскакивая на ноги. — Хотя, судя по твоему прогрессу этим утром, я ожидал, что к моменту нашего возвращения в крепость ты уже почти в совершенстве овладеешь этим навыком.

Мое лицо вытягивается, и я подозрительно смотрю на него. Он хмурится, заметив перемену, и тревога скручивает мой желудок. Я не заметила, чтобы он обращал на меня внимание, пока мы пробирались через лес. Щеки начинает покалывать, когда я представляю, насколько хорошо он, должно быть, видел каждую ошибку, допущенную мной в попытках подражать его движениям.

Его губы сжимаются в тонкую линию, пока он наблюдает за мной, но затем быстро возвращаются к расслабленной улыбке, которую он, похоже, предпочитает.

— Начнем?

Мастер теней устанавливает палочку на плоском куске дерева и вращает ее между ладонями, нахмурив брови от крайнего напряжения. Солнце только начало опускаться за горизонт, отбрасывая всё более яркие оранжевые и пурпурные оттенки на тонкий слой облаков, окутывающих горы на востоке. В мгновение ока его усилия порождают вьющуюся струйку дыма, поднимающуюся от небольшого пучка сухого мха у основания палочки.

Прошло шесть месяцев с тех пор, как меня привели к мастеру теней. Шесть месяцев с тех пор, как он научил меня ступать по лесной подстилке, не издавая ни звука. Шесть месяцев, как он учит меня всему, о чем я прошу, без вопросов и колебаний. Месяцы его терпеливого наставничества и добрых улыбок, без которых он, кажется, никогда не обходится.

Я подозрительно щурюсь, глядя, как уголки его губ ползут вверх, хотя его взгляд не отрывается от дела. В глубине души я знаю: это продлится недолго. Однажды, совсем скоро, он сломается. Веселая маска спадет с его лица, и истина о монстре, которого он прячет внутри, наконец откроется.

Подняв пучок дымящегося мха, он подносит его к губам. Осторожно вдувая струйки воздуха в сердцевину тлеющего уголька, он раздувает крошечные язычки пламени. Его глаза метнулись к моим, и он улыбается, помещая огонь в центр связки хвороста, лежащей рядом с ним.

— Хочешь попробовать? — спрашивает он.

Он всегда спрашивает, хотя уже должен знать: нет ничего, чему я не хотела бы научиться, что не хотела бы довести до совершенства. Я киваю, сворачивая длинные волосы в узел на затылке. Его улыбка становится шире, когда он протягивает мне мой собственный пучок мха и длинную узкую палочку для вращения в ладонях.

— Чему Лианна учила тебя вчера? — каждый день один и тот же вопрос. Не знаю, зачем ему это знать, и по какой-то непонятной причине необходимость отвечать всегда заставляет меня нервничать. Есть множество навыков, которые должны освоить Дракай, и, хотя каждый из нас неизбежно преуспеет в чем-то своем, по большей части нас всех учат одним и тем же вещам.

— На этой неделе она учит меня ядам, — отвечая, я не свожу глаз с основания своей палочки.

— Целую неделю на яды? Сколько же смертоносных трав знает эта женщина? — последнее он шепчет достаточно громко, зная, что я услышу.

— Тридцать семь, — я знаю, потому что спрашивала ее о том же. Хотя мое любопытство было искренним, в отличие от мужчины, сидящего передо мной, чей язык пропитан сарказмом.

— Тридцать семь? — изумляется он. — Что ж, если кто на континенте и знает, как убить человека одной лишь травинкой, так это Лианна. Скажи, она уже просила тебя меня отравить?

Я резко поднимаю голову от работы, руки дрогнули, и палочка едва не выпадает из ладоней. Я открываю рот, готовая защищать ее, защищать себя. Если этот человек думает, что я способна его прикончить, то не сомневаюсь: живой я с этого урока не уйду.

Мастер теней встречает мою зарождающуюся тревогу дерзкой улыбкой и игрой бровей. Моргнув в ответ, я заставляю узел в животе развязаться; тихий вздох срывается с губ, прежде чем я возвращаюсь к своей задаче.

— Звезды небесные. Это что, был смех, Шивария? — никогда не слышала его таким заинтригованным.

— Нет.

Я не смеюсь. Не то чтобы мне нужно было ему это говорить. Он знает. Его попытки вызвать у меня смешок поначалу раздражали, но за эти месяцы я к ним привыкла. Хотя я ни разу не видела, чтобы его задевали неудачи на этом фронте, чем дольше это продолжается, тем больше силы я ощущаю в своей стоической натуре.

Мне неприятно признавать даже самой себе, что в последнее время его шутки и остроумие становятся для меня некоторой проблемой. Я чуть не рассмеялась на прошлой неделе, когда посреди упражнения на скрытность он решил изобразить пародию на Бронта. Его неуклюжесть и отсутствие грации, когда он двигался сквозь тени, были переданы безупречно точно. Очевидно, он внимательно наблюдал за генералом и знал, как именно нужно утрировать его движения, чтобы нарисовать идеальную картину провальной попытки быть незаметным. Я симулировала першение в горле и закашлялась, чтобы скрыть непрошенный смешок, вместо того чтобы позволить настоящему веселью прорваться наружу.

Может, посмеяться было бы не так уж страшно, но это длится так долго, что сейчас я чувствовала бы себя проигравшей битву, словно я что-то упустила. Благодаря тщательному обучению Лианны я всегда оцениваю свои взаимодействия с другими с точки зрения сделки. Это безопасная позиция, помогающая мне сохранять преимущество в большинстве социальных ситуаций. Если мастер теней жаждет моего смеха, значит, мой смех — это товар, это то, что есть у меня и что имеет ценность для него. Ничего ценного не следует отдавать без цены — еще один урок Лианны, и все же всё, что я хочу получить от этого человека, он дает мне свободно и в изобилии.

Мой пучок мха наконец начинает дымиться, и я ускоряю темп, с рвением вращая палочку. Наконец крошечное пламя вспыхивает в центре рыхлого пучка у ее основания.

— Шивария. Иди ко мне, — строго говорит мастер теней.

— Но у меня получилось, — настаиваю я, ощетинившись от приказа.

Интонация в его голосе — такая, какую я не привыкла от него слышать.

— Сейчас же, — он смертельно серьезен, его голос едва громче шепота.

Я резко поднимаю голову в раздражении. Я не сделала ничего плохого, и я напрягаюсь под тяжестью его убийственного тона. Но когда мой яростный взгляд находит его, он смотрит не на меня, а на лес, и мрачная тень ложится складками на его лбу.

Комок нервов прокатывается по моему телу. Я не слышала, чтобы он обнажал оружие, но он сжимает по кинжалу в каждой руке, и кожу покалывает, когда я замечаю пружину напряжения во всем его теле. Бросив свой угасающий уголек, я медленно выпрямляюсь во весь рост; макушка моей головы едва достает ему до плеча. Я сканирую край поляны, где его прищуренный взгляд прикован к густой чаще деревьев.

— Бежать слишком поздно, — шепчет он. — Ничего не говори и не вмешивайся.

Я киваю один раз, хотя дурное предчувствие пронзает меня холодом. Я понятия не имею, о чем он говорит или на что я только что согласилась. От чего во всей Ла'тари мог бы бежать мастер теней?

Он движется как ветер, стремительно и бесшумно, пока не оказывается передо мной, словно прикрывая меня собой. Я напрягаю слух, но ничего не слышу. Заставляю глаза сфокусироваться на тенях, отбрасываемых древними дубами вокруг нас, но ничего не вижу. Мне приходит в голову, что это может быть простой проверкой, и я ловлю себя на мысли: не ищу ли я несуществующую угрозу в быстро темнеющем лесу? Часть напряжения начинает покидать мое тело.

И тут я их слышу. Мужские голоса просачиваются сквозь деревья — я насчитываю четыре разных, которые могу различить. Они не поняли, что мы здесь, иначе бы притихли, приближаясь к нам. Я хмурю брови. Это не имеет смысла.

Напряжение исходит от моего спутника волнами. Разумеется, он увел бы нас с их пути, если бы они нас не заметили. И какая угроза посмела бы забрести так близко к крепости? Кожу покалывает, ужас пропитывает вены, когда одно простое слово скользит по лесной подстилке, как плоский камень по зеркальной глади озера, и достигает моих ушей.

— …дурах…

Я заставляю дыхание выровняться, а узлы мышц в плечах расслабиться, пока мой разум хватается за любую возможную причину, почему я слышу речь фейнов. Чужие голоса и само слово, возможно, не заставили бы меня так нервничать — в конце концов, мы должны жить в мире, — но от позы мужчины, стоящего передо мной, разит насилием.

Глубокий смех эхом разносится среди деревьев, прежде чем голоса резко обрываются. Момент безошибочно узнаваем, и мое подсознание прячет его как жизненно важную информацию. Это простая ошибка с их стороны: их голоса дрогнули в тот миг, когда они поняли, что мы здесь. Их молчание — простое, непреднамеренное признание того, что они нас заметили.

Задолго до того, как я вижу, как они выходят из-под темного полога, я чувствую на себе их взгляды. Пятеро мужчин появляются из теней. Они первые из их рода, кого я когда-либо видела, и они далеки от кошмарных чудовищ, которых я рисовала в воображении ребенком. Их черты почти человеческие, но более резкие и четкие, с пугающей и безошибочной потусторонней красотой, которая, несмотря на опасность, манит меня. Я всегда полагала, что заостренные кончики ушей будут самым простым способом отличить их от людей. Теперь я понимаю, что на Терре нет такой завесы, в которой их можно было бы принять за смертных, с острыми ушами или без.

В каждом их шаге к нам сквозит смертоносная грация, и я никогда не чувствовала себя больше похожей на добычу. Даже со сведенными бровями и глубокими морщинами, подчеркивающими их хмурые гримасы, они прекрасны, и я никогда не чувствовала себя менее достойной титула Феа Диен, чем в этот момент.

— Шивай латрек. — Эти слова, исходящие от мастера теней, заставляют меня вздрогнуть.

Даже фейны запинаются в своем приближении; их дискомфорт очевиден, когда он обращается к ним на их родном языке.

— Шивай тиен, — отвечает крупный мужчина, возглавляющий их, и его хмурый взгляд становится еще мрачнее.

Они обмениваются взглядами между собой, прежде чем их лидер кивает головой в нашу сторону, и, как один, они продолжают движение к нам. Я подавляю дрожь, когда капля пота стекает между лопаток. Ошибиться в намерениях, написанных на их лицах, невозможно. Так же легко, как я могу определить, что это закаленные в боях солдаты по тому, как они движутся по маленькой поляне, я могу сказать, что они не намерены отпускать нас отсюда живыми.

— Ма'хи вей'ру лай'ан ка'вар ди'еш на'вей, — говорит мастер теней на этом незнакомом языке. Мне требуется вся сила воли, чтобы не перевести взгляд и не уставиться на него, пока он говорит.

На этот раз в шагах мужчин нет колебаний, когда крупный фейн во главе их процессии отвечает с ухмылкой:

— Ла'тари дурах, вье'ди тиара вей'на эн валтура.

Мой разум мечется, и я быстро загоняю его обратно в мирный комфорт того пространства, которое он занимает на спарринг-ринге. Я заставляю себя успокоиться и оценить ситуацию, но времени на раздумья нет: они веером расходятся, стратегически занимая позиции вокруг нас. Они осторожны и остаются вне зоны поражения, окружая мастера теней.

Мое сердце готово разорваться в груди, пока мир замедляется. Мастер теней делает выпад вперед, смещается вправо и наносит сокрушительный удар в грудь высокого широкоплечего мужчины. Тело с глухим стуком валится на землю, и вокруг меня разверзается сущий халиэль.

Мгновенно они набрасываются на него в ярости, все, кроме одного. Крупный мужчина, возглавляющий их, огибает схватку, несмотря на попытки мастера теней остановить его. Он выше и больше меня на голову, шире и, безусловно, сильнее. Но Бронт не зря годами учил меня, как побеждать врага не одной лишь силой. Я рано усвоила, что всегда найдутся те, с кем мне не тягаться в мощи.

Переступая ногами, я готовлюсь к его атаке. Его глаза метнулись вниз, озадаченное выражение мелькнуло на лице, когда он изучает мое движение, но этого едва ли достаточно, чтобы его остановить. Он одаривает меня самодовольной улыбкой. Такую я видела у каждого Дракай, которого Бронт выставлял против меня годами, и каждый из них узнавал, что их мускулы — ничто против отточенного мастерства. Каждый урок, усвоенный мною на ринге, дался нелегко, и, возможно, мне следовало бы пожалеть, что этот урок будет стоить мужчине жизни.

Я не думаю об этом, когда он наносит удар, и я его отбиваю. Схватив его за руку, я позволяю своему весу увлечь меня к земле и подсекаю его ногу своей стопой, нанося удар по колену со всей силой ноги. Я уже на ногах, когда мужчина падает с ревом боли, сустав его ноги вывернут под неестественным углом.

Его крика достаточно, чтобы привлечь внимание одного из его союзников. Мужчина со шрамами и багровой меткой, опоясывающей предплечье. Воспользовавшись моментом, мастер теней обрушивает смертоносную серию ударов на другого мужчину. Его тело падает на землю как раз в тот момент, когда я отражаю удар шрамированного фейна, чье внимание теперь прочно приковано ко мне. Его поверженный товарищ изрыгает поток того, что я могу принять только за проклятия, указывая на меня с земли и вынимая из ножен на бедре клинок.

Я должна была двигаться быстрее, знаю, что должна была. Должна была прикончить его до того, как мое внимание перехватил другой. Еще один урок, усвоенный горьким опытом: опасность отчаянного и раненого противника. Урок, который я, по-видимому, усвоила недостаточно хорошо.

Годы тренировок с Бронтом обострили мои рефлексы и превратили каждое заученное движение в чистый инстинкт, но если я думаю, что готова к бою, то мои провальные попытки нанести хоть один удар фейну передо мной доказывают, что я ужасно ошибаюсь. Это почти невыполнимая задача — сосредоточиться на кулаках, которые он выбрасывает в мою сторону. Мое внимание разделено между мужчиной передо мной и мужчиной на земле, который взвешивает кончик кинжала в пальцах, выжидая брешь в моей обороне, чтобы вонзить в меня клинок с расстояния.

Я пропускаю ошеломляющий удар по лицу, моя губа лопается, и тонкая струйка крови бежит по подбородку. Нет никаких сомнений, что в этот момент я позволила себе стать слишком уязвимой. Мне требуются все мои навыки, чтобы просто защищаться от града ударов, которые он обрушивает на меня, стараясь при этом держать его тело между собой и его другом. Когда я представляла себе войну, картина боя в моем воображении была иной. Здесь нет удара за удар, нет крови за кровь.

Облегчение — единственное, что я чувствую, когда мастер теней уклоняется от атаки, огибает своего противника, выхватывает клинок из руки лежащего фейна и вонзает его ему в грудь. Фейн хрипит, его тело обмякает, и на мгновение внимание моего атакующего переключается на теперь уже безжизненное тело, оставляя его совершенно открытым.

Это грандиозный издевательский жест, говорящий всё без единого слова. Я для него — не то, чего стоит бояться, не стою усилий, чтобы держать на мне взгляд.

Я рано усвоила на тренировках с Бронтом, что высокомерие может стать смертным приговором, и я не собираюсь упускать его ошибку. Я использую этот момент, чтобы доказать ему, какую оплошность он совершил, повернувшись ко мне спиной. Рванувшись вперед, я выбрасываю кулак, целясь ударом в центр его горла. Простой удар, не требующий большой силы, чтобы свалить более крупного противника. Мой кулак уже на полпути к цели, когда сердце резко подпрыгивает к горлу. Я вижу её, свою ошибку. Это мое высокомерие мне следовало осознавать, а не его; он разыграл меня, как дурочку.

Он ухмыляется, перехватывая мою руку, и резко разворачивает меня, прижимая спиной к своей груди. Он фиксирует мою руку за спиной, выкручивая ее так, что грозит сломать. Мой взгляд встречается с глазами мастера теней в тот момент, когда мужчина позади меня выхватывает кинжал из ножен на бедре и заносит его в побелевшем кулаке высоко над головой.

Какой-то отдаленной частью сознания я понимаю, что сейчас я всего лишь отвлекающий маневр, не более чем обуза. Мастер теней наносит удар своему последнему противнику, заставляя того выругаться и пошатнуться; струя крови хлещет из его носа, заливая нижнюю половину лица густой багровой маской.

Мастер теней использует короткую передышку, чтобы оглянуться на меня, и я чувствую, как мужчина позади меня смещается, его тело напрягается, прижимаясь к моему, и он замахивается, чтобы вогнать клинок мне глубоко в грудь. Я не сомневаюсь, что рана будет смертельной, и стараюсь взглядом попросить прощения у своего учителя. Мне следовало быть лучшей ученицей.

Раненый фейн, противостоящий мастеру теней, приходит в себя, стирая скользкий слой крови с подбородка и стряхивая капли на лесную подстилку. Он завладел одним из обсидиановых кинжалов мастера. Не знаю, куда делся второй, — без сомнения, он торчит в теле одного из павших. Фейн движется, чтобы нанести удар, как раз в тот момент, когда я чувствую, что мой захватчик вкладывает силу в замах клинка.

Я не могу сдержать гримасу, глядя, как мастер теней бросается ко мне, подставляясь под удар мужчине за своей спиной. Глаза фейна вспыхивают, видя представившуюся возможность, и мастер теней получает удар кинжалом в плечо, делая выпад и быстро обезоруживая мужчину, который держит меня. Не знаю, кто из нас удивлен больше, когда мастер теней одним плавным движением разворачивает нацеленный мне в шею кинжал против моего захватчика, и тот валится на землю.

Резко развернувшись к мужчине, атакующему его со спины, мастер теней проскальзывает клинком между ребер фейна, пронзая его сердце.

Мир вокруг меня замирает, и тишина становится оглушительной. Тяжесть момента полностью обрушивается на меня, пока я смотрю, как последний из них падает на лесную подстилку, и свет покидает его глаза.

Мне с трудом верится, что я жива. Все мое тело дрожит, и я пытаюсь делать неглубокие вдохи, следуя за мастером теней обратно к его тлеющему костру. Он садится, скрестив ноги, прижимая раненую руку к боку; другой рукой он подтягивает к себе свой мешок оттуда, где тот лежал у основания гнилого дерева.

Он быстро извлекает из его недр толстый рулон марли; кровь стекает по его плечу, когда он вытаскивает клинок, издав лишь короткий стон. Нет сомнений, что он переживет ранение, если не будет заражения. Клинок прошел далеко от жизненно важных органов.

Рвя марлю зубами, он неуклюже накладывает компресс из трав и пытается перевязать рану. Мой желудок скручивает от вины, пока я смотрю, как он мучается, сначала с травами, потом с повязкой. Это моя вина. Упав на колени рядом с ним, я забираю перевязочный материал из его руки и начинаю процесс заново, туго бинтуя рану и стараясь остановить кровотечение, надавливая так сильно, как только могу.

Я изучаю рану, накладывая марлю так, чтобы она держалась. Судя по расположению, фейн, несомненно, намеревался вонзить кинжал в более смертоносную часть его тела. Я чувствую, как хмурится мое лицо, пока я обматываю марлю вокруг его груди, чтобы надежно зафиксировать. Он никак не мог знать, что мужчина промахнется мимо чего-то жизненно важного. Он повернулся спиной к смертельной угрозе, полностью приняв свою судьбу, ради шанса спасти меня. Это не поддается логике.

— Ты хорошо справилась, — говорит мастер теней, поднимаясь на ноги и закидывая мешок на здоровое плечо, как только я затянула узел, закрепив повязку.

— Он собирался меня убить, — говорю я, снимая мешок с его плеча и вешая на свое. — Не обращайся со мной как с ребенком.

Может, в стычке я была бесполезна, но я могу хотя бы нести его вещи, пока он ранен.

— Шивария, — рявкает он, хватая меня за руку и резко разворачивая лицом к себе. — Ты. Справилась. Хорошо. Я знал взрослых мужчин, которые годами были полноправными Дракай, и все равно падали от рук воинов-фейнов за считанные секунды. Иногда «справиться хорошо» — значит просто выжить.

Я скрещиваю руки на груди и закатываю глаза.

— Это была не случайная группа бродячих фейнов. Они обучены бою, — говорит он, подтверждая мои подозрения.

— Что они здесь делали? И зачем им нападать на нас? Я думала, у нас мир.

— И среди фейнов, и среди людей полно тех, кто никогда не одобрял этот договор, — объясняет он. — Ла'тари не любят об этом говорить, но даже люди готовы закрывать глаза, когда посреди деревни без всяких объяснений находят изуродованное тело фейна.

Мне следовало бы сожалеть об этом — невинная жизнь есть невинная жизнь, — но всё, чему меня учили, твердит: большинство фейнов такие же, как те, с кем мы столкнулись сегодня. Я не могу избавиться от чувства, что чем их меньше, тем безопаснее мир. Это единственная мысль, которую я допускаю в свое сознание, оглядывая тела, разбросанные по маленькой поляне.

— Спасибо, что спас меня. — Произнося это, я пожимаю плечами, поудобнее устраивая тяжелый мешок на спине.

Он хмуро смотрит на меня сверху вниз.

— Ты не ожидала, что я вмешаюсь. Я увидел это на твоем лице в тот миг, когда наши взгляды встретились.

Я качаю головой и отвожу глаза, мечтая исчезнуть под тяжестью его пристального взгляда.

— Посмотри на меня, — требует он.

Я давлю в себе всхлип, подчиняясь, и прикусываю губу, чтобы унять подступающую дрожь: нервы наконец сдают.

— Ты можешь считать иначе, но твою жизнь стоит спасать. И я бы принял этот удар еще сотню раз, лишь бы видеть, как ты уходишь отсюда невредимой.

— Зачем тебе это? — Я не хочу, чтобы это прозвучало как обвинение.

— Потому что так поступают друзья. — Он звучит так уверенно.

— Мы не друзья, — напоминаю я ему.

— Ты права, — вздыхает он, и я киваю, словно на этом всё и закончится. — Но я хотел бы быть твоим другом, — добавляет он.

Я снова закатываю глаза, да так сильно, что запрокидываю голову, и направляюсь обратно к крепости.

— Никто не хочет быть моим другом.

— Я хочу, а до остальных какое дело? Любой, кто не хочет с тобой дружить, просто боится того, кто ты есть.

Я успеваю сделать еще три шага, прежде чем неохотно заглатываю наживку.

— И кто же я?

— Та, кому можно позавидовать, — ухмыляется он. — Никто не хочет проводить жизнь рядом с солнцем, когда его собственный свет на этом фоне кажется тусклым огоньком.

Понятия не имею, что он имеет в виду, но спорить больше не хочу. Должно быть, он потерял слишком много крови и начал бредить. Надеюсь, завтра он ничего из этого не вспомнит.

Путь до крепости занимает два часа, и половину этого времени я размышляю о том, что такое дружба между Дракай. Это чуждое понятие, которое мне не постичь. Слишком велика конкуренция, слишком высок риск предательства, а цена этого предательства — еще выше. Как же тогда я могу представить себе дружбу с мастером теней, и зачем ему вообще нужно что-то подобное — со мной? Эта мысль не дает мне покоя так долго, что я в конце концов сдаюсь и задаю вопрос — не то, чтобы я на самом деле всерьез рассматривала эту дружбу.

— Что бы это значило — если бы мы были друзьями?

Мастер теней пытается выглядеть безразличным, отвечая мне, но безуспешно. Я вижу, что мой вопрос привел его в восторг, и тот факт, что я его хоть чем-то порадовала, меня раздражает.

— Дружба для всех разная, — пожимает он плечами, — но, полагаю, для меня она выглядит так: я доверяю тебе, а ты доверяешь мне. Если я тебе понадоблюсь, я буду рядом, несмотря ни на что. А если ты понадобишься мне, я знаю, что ты тоже придешь на помощь.

— То есть ты сможешь просто призвать меня, когда захочешь? — хмурюсь я.

Он посмеивается.

— Друзей не призывают, но на них можно положиться.

Я задумчиво хмыкаю, благодарная, что он не давит на меня, пока мы продолжаем путь. Время от времени я поглядываю на него, проверяя, не открылось ли кровотечение. Он спас мне жизнь, а я обработала его рану — это дружба? То, как он это объясняет, звучит не так уж плохо, и я всегда смогу передумать, когда он неизбежно не оправдает этот титул.

Когда мы добираемся до края сухостоя, окружающего крепость, я останавливаюсь как вкопанная, игнорируя тревожное трепетание в груди, и поворачиваюсь к нему.

— Думаю, я хотела бы попробовать стать друзьями, — говорю я, и он улыбается, — но я тебе не доверяю.

Улыбка не сходит с его лица. Единственный знак того, что он услышал конец моей фразы, — легкое пожатие плеч.

— Тогда давай будем друзьями, а с остальным разберемся по пути.

Я киваю и дарю ему то, чего он, как я знаю, хочет, то, что он ценит. Улыбку.

Если я думала, что видела, как этот мужчина улыбается раньше, то я ошибалась. Улыбка, которой он одаривает меня в ответ, подобна желанным лучам солнца в унылый весенний день, когда зима оставила землю бесплодной, и ты отчаянно жаждешь обещания лета. Не знаю, что нас ждет дальше, но я делаю своей личной миссией выяснить, как заставить его улыбаться так снова — так часто, как только смогу.

Наши дни

В полдень в дверь стучат. Открыв ее, я не удивляюсь, обнаружив на пороге Вакеша с лукавой улыбкой на лице и подносом с вяленым мясом и сыром в руках. Он обещал составить мне компанию за едой, а за все те годы, что я его знаю, он ни разу не нарушил своего слова.

Он толкает дверь плечом и вальяжно входит в комнату, волоча за собой маленький деревянный стул. В моей тесной каюте и так почти нет места, но я не жалуюсь, когда он ставит стул напротив кровати и придвигает между ними маленький столик. Я улыбаюсь, радуясь его обществу, и устраиваюсь на койке; его стул стоит прямо напротив, а между нами — поднос с едой.

— Известно, сколько леди отправилось из Ла'тари в А'кори в этом сезоне? — спрашиваю я с набитым сыром ртом.

— В последнем отчете говорилось, что не больше тридцати пяти, — отвечает он, усаживаясь.

— Тридцать пять, — повторяю я себе под нос. — Так много.

Он смеется, а когда я поднимаю взгляд, то вижу, что он смотрит на меня с недоумением.

— Тебе совершенно не о чем беспокоиться, Вари. Что бы там ни вбивала тебе в голову Лианна, король должен выжить из ума, чтобы тебя не заметить.

Я недоверчиво фыркаю, а Вакеш закатывает глаза и качает головой. Мне не нужно, чтобы король заметил меня в этом смысле, не по-настоящему, но это помогло бы подобраться ближе. Красавицы Лианны тем и славятся, что выполняют свои миссии не самыми очевидными способами.

Желудок скручивает узлом: как столько женщин могут считать себя достаточно соблазнительными, чтобы увлечь такого мужчину? И становится еще тошнее, когда я представляю уровень женщин, которые будут меня окружать. И каждая из них будет бороться за его внимание.

Я никогда не была уверена в своей красоте — не тогда, когда росла бок о бок с Феа Диен, щеголяющими золотисто-медовыми волосами, свидетельствующими о чистоте крови в Ла'тари. Хотя я не могу не задаваться вопросом: может быть, король фейнов будет более благосклонен к черным локонам, вьющимся по моей спине?

— Никогда не понимала, зачем женщине вешаться на того, кто способен подчинить ее волю, — признаюсь я.

Вакеш откидывается на стуле к стене, сцепляет пальцы за затылком, разводя локти в стороны, и пожимает плечами.

— Власть, деньги, безопасность, влияние семьи, отчаяние. Полагаю, они делают это по тем же причинам, по которым люди вообще совершают опасные поступки.

Каковы бы ни были их причины, меня удивляет, что кто-то из них вообще пытается. Ни для кого не секрет, что, несмотря на растущее число леди, готовых пожертвовать королю свою невинность, у него не было супруги с довоенных времен. Именно этот довод я привела, когда Лианна впервые предположила, что проще всего будет убить его через соблазнение.

Я родилась в разгар той войны; мне было четыре года, когда подписали договор, — слишком мало, чтобы помнить всё самой. Мои единственные воспоминания тех времен — жестокие видения, преследующие меня во сне. Женщина, падающая на пол окровавленной грудой; слезы, бегущие по ее лицу, пока она тянется ко мне. Мужской голос, кричащий от муки, и булькающий хрип этого голоса, когда он захлебывается потоком собственной крови.

Таковы были зверства королевства А'кори, народа фейн, и насилие, которое они обрушили на мой народ, было вызвано ничем иным, как жадностью.

— Достаточно лишь одной смерти, чтобы изменить курс, проложенный судьбой, Вари, — тихо говорит Вакеш, словно он тоже видит картины прошлого, проносящиеся в моем сознании.

Я мрачно улыбаюсь.

— Ты забыл один из первых уроков, который сам мне преподал?

— Напомни.

— Смерть никогда не бывает сыта.

Уголок его рта ползет вверх, и он встает, подхватывая с пола свой мешок и перекидывая его через плечо.

— Тогда убедись, что души, которые ты отправляешь в халиэль, — это те души, которыми он захочет попировать.

Пообещав присоединиться ко мне за ужином, он уходит, оставляя меня наедине с моими мыслями. Мыслями, что перескакивают от окровавленной женщины, тянущей ко мне руки, к Лианне. В ту ночь, когда она вытащила меня из горящих руин моего дома, она путешествовала с вооруженным отрядом. Самым удачливым семьям перерезали горло во сне, еще до того, как занялся пожар. Но не всем так повезло, и многие погибли в огне — или того хуже.

Единая династия одаренных мужчин правила фейнами гораздо дольше, чем существует наша письменная история, и всегда отдавала предпочтение тем, кто родился с даром. Тем, кто черпает силу из нашего мира, силу Терра. Для фейнов те из нас, кто рожден без этой связи, не имеют никакой ценности, кроме той, что мы можем произвести своим трудом. Дурах, называют они нас, и хотя я никогда не уделяла должного времени изучению их языка, каждый ребенок, рожденный в Ла'тари, понимает значение этого слова. Бесполезный.

Лианна приютила меня в ту ночь, когда закончилась война. Она подняла меня с залитого кровью пола моего дома и привезла в крепость, воспитывая единственным известным ей способом.

Согласно договору, южная территория за морем была отсечена и передана Ла'тари под управление смертных нашего мира. Теперь это безопасная гавань для тех, кто иначе подвергся бы угнетению; наши законы хранят Ла'тари в безопасности для всех, кто решит искать здесь убежища — или так задумывалось.

С окончанием войны и уходом фейнов за море по нашей земле начала распространяться все растущая порча. Сначала начали умирать леса, затем — поля. Полноводные реки превратились в жалкие ручейки, и даже ухоженная почва никогда не дает достаточно урожая, чтобы прокормить семьи, трудящиеся на ней.

В то время как остальная часть Терра остается свободной от порчи, наш народ продолжает голодать, не задаваясь вопросом почему. Было оговорено, что если Ла'тари когда-либо покинут свою родину, она снова попадет под власть фейнов. То, что тогда казалось незначительным требованием договора, наверняка стало предлогом, необходимым им, чтобы окончательно покончить с каждой жизнью смертного на континенте. Теперь наша единственная надежда на выживание — небольшая оговорка, вписанная нашими лидерами. Если правящая линия прервется, договор наделяет короля Ла'тари правом править А'кори. Единственный человек из ныне живущих, кто направит континенты на путь к истинному миру.

С годами напряженность продолжает спадать. Торговля восстанавливается, и, хотя это редкость, я даже слышала о союзах и рожденных от них детях. Конечно, моя собственная жизнь — доказательство того, что такие союзы существовали на протяжении всей нашей истории. Характерные черные или белые волосы в сочетании с ярко-голубыми глазами — явный признак крови фейнов.

Хотя мир временами кажется шатким, он работает, по большей части. Но в годы, предшествовавшие этому моменту, нам всем стало ясно, что мы не можем позволить себе ждать естественного конца их линии преемственности. Одна жизнь ради спасения тысяч.

Я откидываюсь на свою койку и вздыхаю, пытаясь представить мир, в котором рождение без силы не означает жизнь в постоянной борьбе с голодом. Мой день поглощен сводящей с ума спиралью мрачных мыслей о жизни, которую мне скоро предстоит оборвать, пока не приходит Вакеш с двумя небольшими мисками пресного супа и свежим хлебом на ужин.

Он шумно выдыхает, проходя мимо меня, чтобы поставить поднос на стол.

— Тебе бы лучше оставить эти мысли на корабле, когда сойдешь на берег. Выражение твоего лица кричит о мести. Возможно, Лианна была слишком самоуверенна насчет твоей способности скрывать истинные чувства.

Я ощетиниваюсь от этого предположения.

— Ты мне нравишься достаточно, чтобы я не намекала Лианне, что ты сомневаешься в ее выборе.

— Слава фоку за это, — смеется он, отрывая кусок хлеба и запихивая его в рот, жестом приглашая меня сесть напротив. — Шутки в сторону, я не сомневаюсь в твоих способностях. Во всей Терре нет никого, кто подходил бы для выполнения этой задачи лучше тебя.

— Так мне говорили. — И говорили, всю мою жизнь я слышала именно это от каждой души, приложившей руку к моему обучению. — Не хочешь пояснить? — сухо спрашиваю я.

— Нет, — ровно отвечает он.

Никто и никогда не хотел.

Мы едим свои пайки в тишине, вероятно, каждый обдумывает будущее и множество возможных исходов следующих нескольких недель. Я гадаю о миссии Вакеша, зная, что спрашивать его об этом бесполезно. Такие вещи никогда не обсуждаются. Вакеш, однако, посвящен во все миссии, находящиеся в его ведении, включая мою.

Мой взгляд блуждает к кинжалам, лежащим в изголовье моей койки.

Его глаза прослеживают мой взгляд до темных обсидиановых клинков, и он вздыхает.

— Мне не следовало возвращать их тебе. Это костыль. Тот, без которого тебе скоро придется обходиться.

— Тогда зачем ты мне их оставил? — с любопытством спрашиваю я.

— Может, мне нравится наблюдать, как ты сражаешься с тьмой внутри себя. — Он пожимает плечами и поднимает взгляд с грустной улыбкой.

Я невольно задумываюсь о его собственных личных демонах. Демонах, которых он скрывает от меня, спрятанных глубоко под его безмятежной внешностью. Я поднимаю клинки, еще раз верчу их в руках, затем протягиваю ему.

— Никогда больше не давай мне костыль, — говорю я, пытаясь унять злость в голосе. — Какой мне от тебя толк, если тебе больше нечему меня научить?

Его голова откидывается назад, словно я его ударила, и он задумчиво приподнимает бровь. Он всегда поощрял меня быть с ним предельно честной, без прикрас и фальши. Я всегда удивлялась, как он это выносит.

И все же, я не могу заставить себя сказать ему, что его дружба значит для меня больше, чем любой урок, который он мне когда-либо преподаст. Что даже когда мне нечему будет учиться, он всегда будет ценен для меня просто потому, какой он человек.

— Расскажи мне о них. О твоих снах, — говорит он с набитым хлебом ртом.

Раньше он никогда не спрашивал, и я невольно колеблюсь, раздумывая, как много я хочу рассказать. Я знаю, он не станет давить, если я скажу, что не хочу об этом говорить. Вакеш всегда давал предельно ясно понять, что будет уважать любые границы, которые я решу установить между нами.

Вздохнув, я откидываюсь назад.

— Сны всегда одни и те же.

Я рассказываю ему о женщине, которая тянется ко мне, и о мужчине, который оплакивает ее, прежде чем последовать за ней в загробный мир. Я предусмотрительно умалчиваю о том, что сны стали хуже, иногда просачиваясь в мою явь.

Пока я рассказываю, отсутствие клинков под подушкой донимает, как зуд под сапогом. Я знаю, что не смогу взять их с собой, когда покину корабль. Это знание продолжает преследовать меня больше, чем любая другая часть моей миссии. Хотя я знаю, что они не могут отогнать ужасы, терзающие мой разум, они всегда были якорем, когда я боялась, что мой демон может утащить меня в бурное море и раздавить под яростными волнами.

— Эти люди в твоих снах, ты их знаешь?

— Такое чувство, что да, — признаюсь я. — Словно с каждой их смертью от меня отрывают кусок, и я больше никогда не буду целой. Потом я просыпаюсь, и каждая частица этой пустоты заполняется растущей тьмой, которую я едва могу сдержать.

Это настолько близко к полной правде, насколько я могу себе позволить.

— Но ты ведь ее сдерживаешь. — Он пытается говорить утешающе, но безуспешно.

Я киваю — успокаивающая ложь, хотя я уверена, что вопрос был риторическим.

— А кинжалы тебя успокаивают? — спрашивает он озадаченно.

Я снова качаю головой.

— Не совсем. Мне просто спокойнее, когда они у меня. Спарринги помогают. Это снимает напряжение и выжигает немного этой затаенной тьмы.

Он издает горловой смешок и подается вперед, почесывая затылок, не решаясь высказать всё, что у него на уме.

— Выкладывай, — подбадриваю я его.

— Может, это дерьмовый совет, но тебе никогда не убежать от того, что тебя преследует. Так что дерись, пей или трахайся. Делай что угодно, чтобы держать это под контролем. Если упустишь контроль, ты с такой же вероятностью станешь причиной собственной гибели, как и чьей-то еще.

— Ты прав, — говорю я с саркастической улыбкой, — совет — дерьмо.

— Я же так и сказал. — Он улыбается, вставая, пряча мои кинжалы в свой мешок и направляется к двери. — Увидимся за завтраком.

Как только его шаги затихают, я пересекаю комнату и дергаю за висящую у двери веревку, звоня в колокольчик для прислуги. Вскоре появляется капитан, его лицо перекошено от раздражения из-за позднего часа.

— Эль, — говорю я через щель в двери. — Много эля.

Шесть лет назад

Я не задаю лишних вопросов, когда мастер теней приходит за мной еще до рассвета. Его заплечный мешок висит низко, он явно тяжелее обычного, но я молчу, протирая заспанные глаза и набивая пустую коричневую сумку самым необходимым, как он и велел.

— Куда мы идем? — зеваю я.

— Это сюрприз.

— Надолго?

— Бери вещей на неделю. Если тебе придется не по душе, я верну тебя раньше.

Он знает, что мне понравится. С тех пор как я встретила мастера теней, время, проведенное с ним, быстро стало моей главной ценностью. Не то чтобы я когда-нибудь сказала ему об этом. Да мне и не нужно.

Я следую за ним в лес; небо все еще подернуто тьмой там, куда слабый свет зари еще не добрался на западе. Он не произносит ни слова, но тишина меня не тяготит. Я использую это время, чтобы сориентироваться, и моя бдительность растет, пока он ведет меня на юг.

К полудню, когда мы останавливаемся в тени тополя, меня уже распирает от вопросов. Прислонив мешок к дереву, я открываю рот, но тут же захлопываю его, когда мастер теней с лукавой улыбкой вручает мне яблоко и ломоть сыра. Разумеется, он знает, что я сгораю от любопытства, но я не доставлю ему удовольствия, не сломаюсь и не спрошу, куда мы идем.

Я без всякого изящества плюхаюсь на землю, подняв вокруг нас небольшое облачко пыли. Скрестив ноги, я вгрызаюсь в яблоко, чтобы занять рот чем-то другим, кроме озвучивания растущего списка вопросов в моей голове.

Он от души смеется над этим представлением, и его глаза сверкают.

— Чего бы я только не отдал, чтобы провести денек в твоей голове.

— Там не так уж интересно, — возражаю я.

— Как скажешь, — в его глазах играют блики высокого солнца, пробивающегося сквозь кроны сухостоя.

Как и большая часть лесов вокруг крепости, эти деревья мертвы уже много лет. Их ветви высохли и опали, кора облезла, обнажив гладкую древесину. От некогда величественных рощ остались лишь скелеты, тянущиеся к солнцу на кладбище наших лесов.

Я откусываю еще кусок и решаю сменить тактику.

— Мы идем на юг.

Это не вопрос.

— Идем, — он ухмыляется.

Терпеть не могу, когда он так на меня смотрит — словно выиграл какой-то приз. Я хмурюсь, но затем напряжение покидает мои плечи: он сам дает ответы на все вопросы, которые я слишком горда, чтобы задать вслух.

— Я сказал Лианне, что хочу поработать над твоими навыками выживания. Собирательство, охота, чтение следов…

Еще несколько месяцев назад он говорил мне, что я довела эти навыки до совершенства, и я не могла сдержать гордости от его похвалы. Услышать сейчас, что он передумал, — словно получить пощечину, а тот факт, что он высказал это мнение Лианне, делает всё намного хуже. Если мастер теней считает, что я не дотягиваю, я потрачу эту неделю, чтобы доказать ему, как сильно он ошибается.

— Я соврал, — говорит он, прожевывая сыр. — Твои навыки выживания безупречны.

— Ты солгал Лианне о моем обучении?

Мои глаза округляются. Если Лианна когда-нибудь узнает, что он ей солгал, по какой бы то ни было причине, я сильно сомневаюсь, что увижу этого мужчину снова.

— Солгал. И я бы предпочел, чтобы ты ей об этом не говорила, — он притворно хмурится.

А вот и мой козырь. Его улыбка гаснет, когда моя начинает расплываться, и я нарочито расслабленно откидываюсь на поваленное бревно позади меня, довольно вздыхая и отправляя кусочек сыра в рот.

— Понимаю, почему ты нервничаешь. Мало того что ты вытащил меня из крепости прямо перед Испытанием, так ты еще и солгал Лианне, чтобы она согласилась тебя отпустить, — я присвистываю, протяжно и тихо. — Она очень надеется, что в этом году я одержу победу.

На самом деле, она готова меня сломать, загоняя за грань возможного, лишь бы добиться своего. Неделя в лесу означает, что мы вернемся как раз к началу состязания, но всё это время у меня будет передышка от пыточного режима тренировок Лианны. Даже мастер теней не пришел в восторг от перелома руки, который я получила по ее милости два месяца назад, и это было только начало. Когда дело касается Лианны, для слабости места нет.

— Лианна надеется, что ты победишь, а я привел тебя сюда, чтобы гарантировать это. Лианна — это боевой топор, а тебе нужно научиться быть ветром. Не всё в этом мире можно взять силой.

С этим я спорить не могу. Лианна — эффективное оружие, но не для всякой задачи оно годится.

— Ладно. Ты научишь меня, как выиграть в Испытании, а я не скажу Лианне, что ты меня похитил.

Он удивленно вскидывает бровь на мое требование и криво ухмыляется.

— Я помогу тебе отточить навыки, но победа будет целиком зависеть от тебя.

Мы идем весь день, останавливаясь, только когда солнце опускается к горизонту, окрашивая густую гряду дождевых туч в прелестный розовый оттенок. Так далеко на юг я еще никогда не забиралась. На то есть веская причина. Не знаю, что это за причины, но всё, что лежит южнее границы Ла'тари, на всех картах, что я видела, замазано зловещим слоем черного угля. Пятно. Так я назвала это место много лет назад, когда ни один из моих учителей не захотел сказать мне его настоящего названия.

Хотя точно знать, где мы, невозможно, я поняла это в тот момент, когда мы пересекли границу, а это было несколько часов назад. Не было ни опознавательных знаков, ни резкой смены ландшафта, кроме всё большего обилия здоровых деревьев, но я знала. Так же точно, как знаю, что нет такой завесы в Терре, в которой Лианна позволила бы мастеру теней привести меня сюда. Я начинаю гадать, сколько лжи он скормил Лианне, чтобы устроить это путешествие. Если она когда-нибудь узнает, что я хранила его секреты и потакала им, меня высекут рядом с ним.

Мастер теней сбрасывает свой мешок и достает спрятанный пучок трута из расщелины в здоровой ветке дерева. Я приподнимаю бровь, глядя, как он осматривает землю неподалеку, проводя ладонью по толстому слою опавших листьев, устилающих лесную подстилку. За секунды он убирает стратегически разложенную листву, открывая неглубокую яму для костра. Мои глаза расширяются, и я оглядываю местность. Он был здесь раньше.

Меня не удивляет, что он разведал местность, прежде чем привести меня сюда, или, скорее, не удивило бы, если бы не место, где мы находимся. Никогда в жизни я не могла подумать, что кто-то намеренно станет проводить время в Пятне. Меня учили об этом месте только одному: это самое опасное место на Терре. И те, кто рискует зайти за его границы, редко возвращаются.

— Устраивайся поудобнее. Это наш дом на ближайшую неделю.

Как я ни стараюсь, мне не удается расслабиться, пока мы сидим у костра. По всем правилам этот лес должен кипеть жизнью: каждое дерево живое, яркие листья трепещут на ветру, гуляющем в кронах. Но мое внимание к окружающему густому лесу приковано не шорохом в кустах и не треском веток. Жуткая тишина и неестественная неподвижность покалывают кожу и заставляют меня оставаться настороже до глубокой ночи.

Я сплю отвратительно, ворочаясь всю ночь. Не могу винить в этом ни раскаты грома вдалеке, ни корни, впивающиеся в спину сквозь тонкую подстилку. Виноват образ, который постоянно рисует мой разум: черная пустота юга на каждой карте, которую я когда-либо видела. Пустота, в которой я сейчас нахожусь. И я не могу не задаваться вопросом: что могло заставить Ла'тари стереть это место со всех карт?

Я испытываю облегчение, когда с первыми лучами рассвета проливной дождь, принесенный ветром, резко прекращается, не дойдя до нашего лагеря. Тучи быстро рассеиваются, и погода сменяется не посезонному теплым осенним днем, который я встречаю с усталой улыбкой.

Хотя он обещал мне тренировки, я не жалуюсь, когда мастер теней вручает мне удочку и ведет к звериной тропе неподалеку, которая выводит к извилистому ручью. Рыбы здесь абсурдно много, я никогда не видела ничего подобного. Сомневаюсь, что кто-то, живущий на землях Ла'тари, видел. По крайней мере, никто из рожденных при моей жизни. Животные стали редкостью, ушли с наших земель, когда истощенная почва больше не могла поддерживать жизнь. Хотя соленая рыба, выловленная в северных морях, — обычное дело в крепости, я никогда в жизни не ела свежего мяса.

Под небольшим руководством мастера теней я в два счета добываю нам завтрак. Он занимается тем, что разводит и поддерживает небольшой костер у кромки воды, и мы проводим ленивый день на берегу, довольные обществом друг друга и долгими периодами молчания, которые мы делим.

Ближе к вечеру я начинаю клевать носом, с животом, полным рыбы — роскошной и сытной, не похожей ни на что, что я пробовала раньше. Теплый ветерок шелестит разноцветными листьями надо мной, когда из тишины раздается его голос:

— Я приготовлю нам ужин сегодня, если ты поймаешь одну голыми руками.

Я приоткрываю один глаз, глядя на него: он сидит на краю берега, наблюдая за лениво проплывающими рыбами. На его лице расплывается насмешливая улыбка, и мои глаза распахиваются полностью, а кулаки сжимаются по бокам. Пожалуй, это моя самая большая слабость: я никогда не могла отказаться от вызова. Факт, который мастер теней эксплуатирует с тех пор, как узнал о нем в самом начале моего обучения.

— Ты будешь готовить всю неделю, или спора не будет, — блефую я.

Я приму пари в любом случае, и мы оба это знаем.

— Ладно, договорились, — смеется он.

Я соскальзываю в воду и становлюсь ногами на гладкие камни, устилающие дно ручья. Рыбы настороженно мечутся при первых признаках вторжения, но быстро привыкают к моему присутствию и возвращаются в поток, бурлящий вокруг моих ног. Интересно, есть ли у этих рыб естественные враги? Каждая из них жирная, хвосты лениво ходят туда-сюда, пока они блаженно зависают в пятнах солнечного света, пробивающегося сквозь листву.

Это будет легко.

Два часа спустя я промокла до нитки после множества неудачных попыток схватить рыбу. Мне удалось обхватить руками двух, но обе выскользнули из хватки с разочаровывающей легкостью. Теперь большая часть форели попряталась под укрытием ближайшего скального выступа, откуда они насмешливо наблюдают за мной из тени. Я уже готова сдаться на сегодня и вернуться к удочке, предпочтя позорную капитуляцию голоду. Но будь то сегодня или в другой день на этой неделе, я поймаю рыбу голыми руками. Теперь это моя единственная цель в жизни.

Одинокая упитанная форель лениво шевелит хвостом между мной и берегом. Невозмутимая моими попытками схватить остальных, она, кажется, счастлива плыть по течению и просто существовать, будто меня здесь и нет.

Я поднимаю взгляд и обнаруживаю, что мастер теней пристально наблюдает за мной. Он нахмурился, изучая мою цель с огромным интересом. Я подавляю стыд от неминуемой неудачи, сужая глаза на воду. Стыд, который обещает вогнать меня в легкую депрессию на весь вечер.

Сначала я двигаюсь медленно, подводя руки за толстую рыбину, шепча почти беззвучные молитвы звездам. Я делаю выпад, замечая взмах ее хвоста в тот же миг, как она меня замечает. Я опоздала. Упитанная форель бросается к спасительным теням скального навеса, но лишь для того, чтобы попасть в сильный водоворот, который швыряет ее прямо на меня, почти заставляя скользнуть прямо мне в руки.

Мой разум мечется между шоком и полнейшим восторгом; я вцепляюсь в нее так, словно от этого единственного действия зависит мое выживание. С ликующим возгласом и широкой улыбкой я выбрасываю ее на берег, где она бьется, осыпая щеки мастера теней брызгами воды, ловящими угасающий свет дня.

Вытерев лицо насухо, он весело хлопает в ладоши, отвечая на мою улыбку своей собственной — широкой и зубастой.

— Стоило оно того? — посмеивается он.

— Полагаю, это зависит от того, насколько хороши твои кулинарные навыки, — язвлю я, кивая в сторону рыбы.

Моя колкость имеет желаемый эффект, и я практически пускаю слюни от таинственных запахов, доносящихся от костра. Солнце разливает по горизонту широкий спектр оранжевых и красных оттенков, опускаясь за горы на западе. Лианна, может, и научила меня другим, более смертоносным травам, но забыла упомянуть о тех, что лес дарит исключительно ради вкуса. Я говорю себе, что заставлю мастера теней пообещать научить меня всем этим травам, как только съем свою с трудом добытую награду.

С самодовольной ухмылкой он вручает мне большой свернутый лист с моим ужином, и я набрасываюсь на еду. Это, безусловно, лучшее, что я когда-либо пробовала, и мне с трудом удается замедлиться достаточно, чтобы убедиться, что я не глотаю крошечные кости.

Ну и ладно, если умру, оно того стоит.

Требуется всего три укуса, чтобы все мои тщательно продуманные планы изменились. Моя единственная цель на оставшуюся часть недели — съесть столько, сколько смогу, пока он всё еще связан нашим спором и вынужден мне готовить. Роскошь, которую я вряд ли когда-либо получу снова.

Его глаза сверкают, пока он смотрит, как я ем, явно довольный собой от того, как сильно мне нравится его стряпня. Он с меньшим энтузиазмом приступает к своей порции, но, полагаю, он избалован тем, что всю жизнь наслаждался собственной едой.

Я обсасываю нежное мясо с каждой тонкой косточки, облизывая пальцы от маслянистых трав, пока не остается ничего. Как только я заканчиваю, веки тяжелеют, и я заползаю в свой спальник с удовлетворенным стоном. Одна бессонная ночь и живот, полный рыбы, — и всё, о чем я могу думать, это как приятно тепло костра на лице и какой идеальной была бы жизнь, будь каждый день похож на этот.

Я открываю глаза только тогда, когда на следующее утро солнце прорывается сквозь восточный горизонт. Я зеваю, глядя через костер, и обнаруживаю, что мастер теней всё ещё крепко спит. Уголки моих губ ползут вверх. Похоже, не я одна впала в рыбную кому.

Довольная тем, что могу дать ему поспать еще немного, я разминаю ноги, прежде чем тихо выбраться из спальника и направиться к ручью умыться. В лесу жутко тихо. Единственные звуки, пока я бреду обратно в лагерь, — шорох моих штанов, трущихся о бедра, и редкий хруст опавшей листвы под моими кожаными сапогами.

Мои ноги замирают на границе лагеря, волосы на затылке встают дыбом. Я настороженно щурюсь, видя, что мастер теней всё ещё спит. Я проверяю положение солнца, убеждая себя, что еще рано, но по непонятным причинам нервы начинают сдавать, и все инстинкты вопят, что что-то не так, пока я подхожу к нему. Я никогда не видела, чтобы он спал после восхода.

Сузив глаза через костер, я подавляю вздох ужаса. Его кожа блестит от пота и слегка отливает тревожным желтым оттенком. Каждый его хриплый вдох неглубок, а тело слишком неподвижно.

Я останавливаю себя, не давая прикоснуться к нему, когда мой взгляд падает на блеск у его бока, и дыхание перехватывает в горле. Небольшая гадюка свернулась кольцом у его бедра, ее зеленая чешуя переливается оттенками пурпурного и розового в свете восходящего солнца. Я не свожу с нее глаз, и змея так же настороженно следит за каждым моим движением.

Я приседаю и вытаскиваю клинок из мешка мастера теней. Гадюка высовывает язык, пробуя воздух, пока я прицеливаюсь. Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, я швыряю кинжал в тварь, отсекая голову от тела с глухим стуком клинка, вонзающегося в землю. Хвост существа извивается и бьется, подталкивая все еще очень живую и смертоносную голову ближе к боку мастера теней. Я делаю выпад, осторожно выхватывая голову из извивающейся массы и отбрасывая ее в лес.

Желудок скручивает, когда я опускаюсь на колени рядом с ним, и мой взгляд падает на воспаленный укус на его предплечье.

Это плохо, очень, очень плохо.

Разум лихорадочно работает, хватаясь за всё, чему меня учили о выживании после яда такого укуса. Эти уроки мне давали очень давно. Уроки, которые мне не приходилось применять много лет. Я стискиваю зубы, мышцы рук напрягаются, кулаки сжимаются по бокам, словно физическое усилие может как-то вызвать давно погребенные воспоминания. Я хмурюсь от досады, обыскивая глубокие и дремлющие пещеры своего разума.

— Латрис. — Я втягиваю это слово с коротким вдохом, едва не спотыкаясь, когда вскакиваю на ноги и бегу в густые заросли леса.

Лианна рассказала мне об этой траве, когда мы впервые начали заходить в сухостой вокруг крепости. Я была мала, и до того, как месячные заявят о моем превращении в женщину, оставались еще долгие годы. Лианна сунула руку в змеиное логово, позволив укусить себя в запястье так, что это должно было стать смертельным; это стало бы смертельным, если бы не небольшая полянка латриса, растущего неподалеку.

Разумеется, урок не закончился, пока Лианна не засунула мою руку в то же логово. Трава сработала как надо, и если бы я не получила три укуса, прежде чем она позволила мне убрать руку из ямы, трава спасла бы меня от недели рвоты и постельного режима, которые последовали за этим.

Копаясь в закоулках памяти, я вызываю образ того, что ищу. Тонкий побег с множеством темных, восковых листьев, украшенный маленькими белоснежными колокольчиками. Именно листья растения нейтрализуют токсин, но только если их проглотить вскоре после укуса. Не зная, когда его укусили, я вполне могу опоздать. Я подавляю ужас, ледяными волнами накатывающий на вены, заставляя себя ускорить шаг, лавируя между деревьями с ловкой грацией, которую я едва узнаю как свою собственную.

Мой безумный бег замедляется лишь тогда, когда я нахожу густую рощу древних дубов с широкими раскидистыми ветвями. Я проклинаю убегающие мгновения, щурясь, пока глаза привыкают к полумраку. Мир переворачивается с ног на голову, когда тонкие лучи мерцающего света пробиваются сквозь густой полог листвы; каждый луч падает на мшистую землю под ногами, делая ее похожей на усыпанное звездами ночное небо.

Я ищу признаки воды, текущей под поверхностью, спотыкаясь, когда носок сапога цепляется за толстый слой лишайника. Сердце с надеждой замирает, когда я следую по следу потемневшего мха, словно по карте, обыскивая северную сторону каждого дерева в поисках нужного мне ростка.

Сердце падает, горло горит, и я сдерживаю жалкие, бесполезные слезы отчаяния, готовые пролиться, когда наконец нахожу то, что искала. Опустившись на колени на мягкий зеленый ковер, я осматриваю траву, растущую у основания узловатого, искривленного дуба, и хмурюсь.

Хотя меня учили многим целебным травам, на каждую из них приходится дюжина тех, что могут оборвать жизнь. Я едва не давлюсь знанием о том, что у латриса есть смертоносный двойник. Единственный способ различить их, которому меня учили, — это крошечные цветы в форме колокольчиков, украшающие латрис весной. В остальном они идентичны, по крайней мере, для моих глаз.

Я изучаю находку, вертя листья в руке, разминая их между пальцами, вдыхая их едкий аромат. Я заставляю себя вспомнить больше: запах, ощущение, любую мелкую деталь, которую я заперла в памяти и которая поможет мне различить травы. Эти стебли давно лишились характерных цветов, возвещающих о целебных свойствах, которые я ищу. Но вспомнить больше нечего: никаких воспоминаний, никаких скрытых знаков, никакого способа быть уверенной. Если я скормлю это мастеру теней, я с такой же вероятностью помогу ему отправиться в халиэль, или же исцелю его.

Я швыряю размятую траву на землю и кричу в приступе ярости. Каждая клеточка моего существа требует обрушить весь лес вокруг меня. Если эта земля не может помочь мне спасти его, я сожгу ее дотла и так же уничтожу ее жизнь. Мой голос продолжает вырываться наружу непрошенным надрывным воем.

Вскочив на ноги, я бью кулаком по дереву, оставляя небольшое багровое пятно там, где кожа на костяшках лопается о грубую кору. Я едва замечаю жжение, так как в груди начинает зарождаться новая, мучительная боль, которой я никогда не знала.

Прижавшись лбом к стволу, я закрываю глаза и пытаюсь замедлить дыхание. Должно быть какое-то другое средство, какое-то знание, все еще спрятанное в закоулках моего разума, которое спасет его.

Хотя с тех пор, как мы пересекли границу, земля была странно тихой, более глубокая неподвижность оседает в окружающем кустарнике. Мурашки бегут по рукам, и ледяные щупальца лижут нежную кожу между лопатками; тяжесть чьего-то взгляда сгущается в воздухе, и легкие сдуваются.

Сделав один глубокий, судорожный вдох, я резко разворачиваясь, подняв кулаки перед лицом и щурясь в темноту, готовая встретиться с любыми монстрами, нашедшими меня в глубине леса. Чертыхаясь под нос, я едва не спотыкаюсь о собственные ноги в своем испуганном вращении. Я отшатываюсь назад, ударяясь позвоночником о дуб.

Грациозно.

Моя голова резко поворачивается на низкое хихиканье, доносящееся из небольшого пятна глубокой тени. Я заставляю глаза сфокусироваться на фигуре старой, дряхлой карги, сидящей на большом мшистом валуне в нескольких футах от меня, и ругаю себя за то, что не взяла оружие в этот странный и незнакомый лес.

Длинный потрепанный плащ висит на ее плечах, большой капюшон низко надвинут на макушку. Ее руки и глаза замотаны множеством истрепанных тряпок. Она склоняет голову набок, наблюдая за мной из-под изъеденной молью ткани, пока я принимаю оборонительную стойку.

Невозмутимая, она улыбается почти беззубым ртом, растягивая уголки тонких, бесцветных губ. Те немногие зубы, что у нее остались, почернели от гниения, как и ногти, торчащие из ее повязок; ими она ритмично постукивает по бедру. Каждый ноготь покрыт коркой грязи, расщеплен до самого основания и обломан зазубринами на кончиках.

Долгим, медленным движением головы она с любопытством осматривает меня с ног до головы; мы оцениваем друг друга.

— Кто ты? — требую я, вкладывая силу в голос.

— Разве это важно? — хрипит она неестественно высоким голосом, от которого волосы на моем затылке встают дыбом.

Полагаю, не важно, но ее ответ ничуть не успокаивает, так что я пробую другой подход.

— Чего ты хочешь?

— Я пришла задать этот вопрос тебе, — она ухмыляется, указывая на меня скрюченным пальцем. — Твоя нужда позвала меня. Она выманила меня из моего дома и привела сюда. Так скажи мне, что тебе нужно, дитя, и давай заключим сделку.

Я взвешиваю ответ, колеблясь лишь секунду, прежде чем рассказать ей о траве, которую ищу. У мастера теней истекает время, и я сомневаюсь, что есть опасность в той малой правде, которую я ей предлагаю. Я бы предпочла не обрывать жизнь старой ведьмы, живущей в глуши, и даже когда эта мысль пытается проскользнуть в моем сознании без должной оценки, я с трудом могу заставить себя поверить, что она — нечто большее, чем кажется.

— Такая простая просьба, — каркает она. — Я могу дать тебе то, что ты ищешь.

Ее рука исчезает под плащом, а когда появляется вновь, она держит в пальцах высокий стебель латриса. В отличие от травы, устилающей лесную подстилку, этот стебель усыпан несезонными цветами, подтверждающими, что это именно то, о чем она говорит.

Я делаю шаг вперед, протягивая руку, чтобы взять его, спотыкаюсь и снова ударяюсь спиной о дерево, когда ее лицо внезапно превращается в темную массу острых зубов. Я напрягаюсь, когда нечеловеческое рычание вырывается из ее груди, предупреждая. Когда я не делаю новой попытки схватить ветку, ее лицо снова становится лицом изможденной, морщинистой старухи, которую я увидела первой.

— Ты можешь получить ее за справедливую цену, — воркует она с тем, что, как я полагаю, должно быть жалкой попыткой теплой и ободряющей улыбки.

— Мне нечем торговать, — объясняю я, стараясь скрыть отчаяние в голосе.

Гортанный смех срывается с ее губ, и она цокает языком.

— Даруй мне часть лжи, что сковывает тебя, и дело сделано. Маленькую щепотку, едва заметную. И делай выбор быстро, дитя, пока яд не достиг его сердца.

Кровь стынет в жилах; понимающая ухмылка рассекает лицо старухи.

Откуда она знает? И что, во имя всего Терра, она просит меня обменять на его жизнь?

— Мне будет больно? — это единственное, что приходит мне в голову спросить, единственное, что мне действительно нужно знать. И, каков бы ни был ее ответ, я не совсем уверена, что меня можно отговорить от принятия ее предложения.

— Нет. Но как только нить будет удалена, это лишь вопрос времени, когда всё остальное начнет распутываться.

Годится.

— Тогда по рукам.

Она тянется ко мне, и я оцениваю угрозу, которой она легко может стать, когда неохотно делаю шаг ей навстречу и хватаю за протянутую руку. Мои глаза расширяются от шока. Знакомый ритм пробегает по моей коже, подобно прохладным волнам, что гуляют вдоль берега Ла’тари, когда я ребенком лежала в его глубоких песках. Толчок, а затем рывок. Что-то чуждое и в то же время столь знакомое, что какая-то глубокая часть меня называет это домом. Словно сам пульс Терра вырывается из нее, лаская мою кожу, призывая меня присоединиться к ритму всех, кто был до меня, и всех, кто придет после.

— Свершилось, — просто говорит она, отпуская мою руку и протягивая траву, зажатую между двумя узловатыми пальцами.

Сожаление, тоска, желание — больше, чем эти эмоции, мечутся в моем сознании, когда ритм моего мира затихает без ее прикосновения. Она с любопытством изучает меня, и я придаю лицу бесстрастное выражение, загоняя любые оставшиеся вопросы в самые дальние уголки памяти.

Двигаясь медленно, я слежу за ее реакцией. Когда она не делает попыток превратиться в зубастое существо, которым была мгновение назад, я выхватываю траву из ее рук и отшатываюсь прочь, вне пределов ее досягаемости. Сердце колотится в груди — от облегчения или от страха, я и сама не знаю.

Я рискую оглянуться, сузив глаза в сторону поляны, где мастер теней всё еще балансирует на краю смерти. Когда я поворачиваюсь обратно, старухи уже нет. Сердце пропускает удар; я резко кручу головой, пытаясь найти хоть какой-то ее след.

Я срываюсь с места и бегу изо всех сил, спотыкаясь о выпирающий корень, обдирая руку об острые, неровные камни, торчащие из лесной подстилки. Выругавшись под нос, я вскакиваю на ноги и снова бросаюсь в бег, превращая окружающий лес в размытое пятно из призрачных теней.

Я прижимаю траву к сердцу, словно это самый драгоценный груз, который я когда-либо несла, боясь потерять хоть один стебелек. Это действие находится в резком контрасте с яростной решимостью и диким отчаянием, нарастающими внутри меня.

Я не замедляюсь, пока не достигаю поляны. Колени подкашиваются, когда я резко торможу и падаю на землю рядом с мастером теней. Сморщив нос, я хватаю обмякшее тело змеи и швыряю его в ближайший куст. Руки дрожат, пока пальцы обрывают изящные листья с тонкого побега; я растираю их, превращая в густую темно-зеленую пасту. Эту кашицу я добавляю в его бурдюк, яростно встряхивая его, пока она не растворяется, а затем прижимаю горлышко к его губам и массирую горло, заставляя его тело проглотить горькое снадобье.

Опорожнив всё до последней капли ему на язык, я вываливаю содержимое его мешка на землю, вознося безмолвную молитву, пока мои руки мечутся к марле, которую он догадался взять с собой. Я перебираю различные припарки, обнюхивая и отбрасывая каждую, пока не нахожу то, что ищу. Я густо намазываю фиолетовую пасту на укус и туго перебинтовываю. Это должно помочь вытянуть яд. Если, конечно, я не опоздала.

Остается только одно — ждать и обдумывать прошедший день. Это наверняка будет самый долгий день в моей жизни, день, который отнимет годы от ее конца, и всё это будет стоить того, если он выживет.

Когда солнце достигает зенита, я оттаскиваю его тело в прохладную тень деревьев, выливая остатки воды из своего бурдюка ему в рот. Страх и разочарование по очереди борются за мое внимание, пока проходят часы. Я мало что могу сделать, кроме как вытирать пот с его лба и оставаться рядом, не желая оставлять его одного даже ради того, чтобы сходить за водой для себя. Никогда еще я не чувствовала себя такой бесполезной.

Я никогда не была более бесполезной.

Его дыхание остается прерывистым до глубокой ночи. Лишь с огромным трудом я отрываю взгляд от него достаточно надолго, чтобы высечь искру и развести костер, молясь, чтобы грозы, рокочущие вдалеке, не спускались с горных вершин. Построить укрытие, чтобы он не промок, будет непростой задачей, и я не уверена, что у меня хватит сил уйти на поиски материалов. Спать бесполезно — я едва могу моргнуть, тщетно высматривая хоть малейший признак улучшения.

Проходящие минуты обретают новый смысл, когда они тянутся в издевательски медленном ритме. Теперь я измеряю время по слабому биению его пульса там, где его запястье лежит под моими пальцами. Наконец, за несколько часов до того, как рассвет коснется горизонта, его дыхание меняется. Его грудь высоко поднимается при первом полном вдохе с тех пор, как я нашла его без сознания. Тяжкий груз падает с моей души, и напряжение уходит из моих плеч.

Никогда больше я не хочу чувствовать себя так. Никогда больше я не позволю себе быть беспомощной, когда могу быть сильной, быть во власти судьбы, когда могу сама управлять своей участью.

Я еще не успела задуматься о том, что именно я отдала в лесу, но это неважно. Я не могу заставить себя сожалеть об этом и знаю: что бы это ни было, я отдала бы это снова без тени сомнения, каким бы безрассудным ни был этот поступок.

Глубокой ночью — или, может быть, ранним утром — пульс мастера теней становится сильным. Краска возвращается к его щекам, и неестественная, тревожная неподвижность его тела сменяется глубоким и спокойным сном.

Я бросаю взгляд на свой спальник и отбрасываю эту мысль, прежде чем она успевает полностью оформиться в голове. Несмотря на тяжесть, давящую на веки, я не рискну уснуть и проснуться, обнаружив его мертвым. Я встряхиваю головой, прогоняя туман, и сажусь рядом с ним, подтянув колени к груди и положив на них щеку. Тепло костра проникает в кости, звезды расплываются перед глазами, пока солнце не приглушает их сияние лучами своего обещания взойти.

Я покачиваюсь на пятках, когда нежный свет зари падает на его веки и они трепещут, открываясь. Это, безусловно, самое прекрасное, что я когда-либо видела.

— Вакеш? — голос звучит как хрип.

У меня сосет под ложечкой, когда его единственным ответом становится тихий стон. Его лицо искажается от беспокойства; глаза часто моргают, фокусируясь на моем лице. Я заставляю себя не плакать, смахивая с щеки одну-единственную мятежную слезу. Я плакала и раньше — от злости или разочарования, но это совсем другое. Что-то в этом делает меня слабой, и я не могу не ненавидеть это чувство.

Он хмурится и резко садится на своем спальнике. Подозреваю, что от этого движения у него кружится голова: рука взлетает ко лбу, он придерживает голову, покачиваясь и пытаясь сориентироваться.

— Что случилось? — требует он ответа, хмуро прослеживая взглядом мокрый след на моей щеке.

У меня нет заготовленной истории. С моих губ срывается чистая, не отрепетированная правда о последнем дне. Первую часть он воспринимает довольно спокойно, учитывая, что выглядел почти мертвецом, когда я его нашла. Но он напрягается, глаза сужаются, а брови сдвигаются при первом же упоминании старухи. Его одеревеневшая спина и тот жадный интерес, с которым он впивается в меня при одном лишь упоминании о женщине в лесу, заставляют мое нутро похолодеть.

Он дает мне закончить рассказ, от начала до конца, не перебивая, а затем задает точный вопрос:

— Скажи мне еще раз. Что именно она сказала? Ее точные слова.

Он заставляет меня повторить трижды, пока не убеждается, что я ничего не упустила и не забыла ни единого слова из нашего разговора. Он не спрашивает меня о сделке и не просит объяснить, что именно она у меня забрала. Должно быть, он увидел достаточно моего собственного замешательства, когда я рассказывала эту часть истории.

Когда мой рассказ окончен и расспросы прекращены, мы оба замолкаем, погружаясь в раздумья. Ближе к полудню у меня урчит в животе, и хотя я пытаюсь потребовать, чтобы он не вставал на ноги, он настаивает на том, чтобы пойти со мной ловить рыбу на завтрак, а после — приготовить ее. Его шутка о том, что он всё еще обязан готовить мне еду после проигрыша в споре, не находит отклика. В каждом его шаге вдоль берега реки я вижу натужность его улыбки и напряжение мышц. Ему здесь больше не по себе.

К тому времени как солнце заходит, а я в одиночку съедаю целую рыбу, запеченную в травах, последние два дня начинают казаться сном. С мастером теней всё в порядке, а без того, что старуха забрала в нашей сделке, я, очевидно, вполне могу жить. Мои веки наконец смыкаются, и я засыпаю под треск костра и осознание того, что всё будет хорошо.

Кровь. Повсюду столько крови. Мои руки взлетают, чтобы закрыть уши, и я кричу, пытаясь заглушить скрежет клинка по полу, который сверкает языками пламени.

Женщина лежит передо мной, неподвижная, ее рука протянута ко мне. Ее красота поражает даже сквозь мокрые багровые ленты, украшающие ее щеки. Хотя свет покинул ее глаза, а губы не шевелятся, она зовет меня.

— Шивария, — призрачный шепот леденит кровь, и мой крик вспыхивает вновь на ноте истинного ужаса.

— Шивария!

Глаза распахиваются, дрожащие руки впиваются в шею, я судорожно хватаю ртом воздух. Желчь подступает к охваченному паникой горлу, и я выбрасываю свое тело из спальника в ближайшие кусты, где меня начинает неудержимо рвать. Мой ужин принесен в жертву узлам в моем желудке и смятению в моем разуму.

Нервы не сразу успокаиваются, как и дрожь, сотрясающая мое взмокшее от пота тело. Когда спазмы в животе прекращаются, я вытираю рот и сажусь на краю леса. Спиной к огню, лицом к чаще, я закрываю глаза и делаю долгие, успокаивающие вдохи через нос.

Живые образы окровавленной женщины грозят снова прокрутиться в моей голове. У меня и раньше бывали кошмары, но ничего подобного. Даже после пробуждения всё кажется слишком реальным, будто я всё ещё в той комнате, скованная страхом и кричащая при виде окружающей меня бойни.

Обхватив живот рукой, я снова содрогаюсь в позыве, изо всех сил стараясь загнать мрачные мысли в самые дальние уголки сознания.

Ты в безопасности. Это был просто сон.

Я нахожу мастера теней сидящим на спальнике, готовым в любой момент перемахнуть через костер ко мне. Подняв с земли бурдюк, я опустошаю половину, полоща рот и наблюдая за ним.

— Наверное, съела что-то не то, — лгу я.

Его лицо бледно, на нем нет и намека на улыбку, которой он обычно одаривает меня. Его рот сжат в тонкую линию, он качает головой.

Я падаю обратно на спальник с бесформенным стуком.

— Это был просто дурной сон.

Его брови взлетают до линии роста волос.

— Просто дурной сон?

— Да. Просто дурной сон.

Перевернувшись на бок, я поворачиваюсь спиной к огню и к своему другу. У меня нет ни малейшего желания обсуждать с ним ужасные подробности. Уходят часы на то, чтобы унять дрожь в теле, с которой я проснулась, и я забываюсь сном лишь тогда, когда ночное небо начинает сереть от первого слабого света грядущей зари.

Когда я просыпаюсь поздним утром, мастер теней выглядит так, будто он не шелохнулся с тех пор, как я видела его в последний раз. Всё еще начеку, с убийственной гримасой на лице, он, кажется, по крайней мере, обрел прежний цвет кожи.

— Почему ты выглядишь так, будто собираешься кого-то прикончить? — фыркаю я, пытаясь поднять ему настроение, пока поднимаюсь на ноги.

Он дважды моргает, переводя взгляд с моего спальника на лицо, словно не заметил моего подъема. Глубоким вдохом и кивком головы он сбрасывает часть напряжения, его лицо смягчается.

— Прости. Что?

— Неважно, — я качаю головой. — Я поймаю нам что-нибудь на завтрак.

Остаток недели пролетает слишком быстро. Я привыкаю к нашему ленивому распорядку из рыбалки и лежания на солнце. Мастер теней даже учит меня искать в лесу свежие травы и смешивать их, чтобы еда была вкуснее. Я представляю, что такой и была бы идеальная жизнь, если бы не одно «но». Сны.

Кошмары не прекращаются, и хотя после первой ночи меня больше не рвет, я продолжаю каждое утро в панике выныривать из кровавых видений. Каждое утро одно и то же: я просыпаюсь и вижу, как мастер теней наблюдает за мной, готовый броситься через костер. Нить чего-то неведомого мне таится в глубине его глаз. Под этими глазами залегли темные и усталые круги к тому времени, как мы собираем сумки в последнее утро. Невольно гадаю, выгляжу ли я так же.

— Вот, — он протягивает мне два обсидиановых клинка, закидывая мешок на плечо. — Оставь их себе.

— Зачем? — я не хочу спорить, но эти кинжалы — странный жест.

Мне разрешено иметь оружие, но по обычаю Дракай мы должны заслужить свои клинки в бою.

— Чтобы отгонять демонов, — это единственный ответ, который он дает мне, прежде чем повернуть на север и направиться к крепости.

Я не спрашиваю, что он имеет в виду, закидываю мешок на плечи и следую за ним. Я не хочу знать, что он заметил за время нашего пребывания в Пятне, или каких демонов он видел — тех, что лишили его сна.

Я крепко сжимаю их рукояти, не боясь ничего в мире яви, и чувствую себя глупо оттого, что холодный гладкий камень под кончиками пальцев как-то успокаивает мой разум. Может, они и не приспособлены для борьбы с тьмой, что терзает меня, но я чувствую, как плечи расслабляются, когда я мысленно загоняю эту тьму в клинки — на хранение.

Наши дни

Я вздрагиваю, когда на следующее утро Вакеш без спросу входит в мою каюту; скрип распахивающейся двери бьет по ушам, словно раскат грома. Желудок скручивает, а голова раскалывается так, словно готова лопнуть от каждого его тяжелого шага в мою сторону. Простонав свое недовольство его присутствием, я приоткрываю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как он поднимает пустой кувшин, валяющийся в ногах моей кровати. Он принюхивается, проверяя содержимое — или его отсутствие, — и резко отшатывается с явным отвращением.

— Что ты натворила? — спрашивает он с легким ужасом.

— Я последовала твоему совету.

— Это ужасная идея. Зачем ты так поступила? — смеется он.

Я изо всех сил пытаюсь испепелить его взглядом, но от этого он лишь хохочет громче; звук болезненно отдается в голове, и в награду он получает слабый удар кулаком в бедро.

— А вот это было совершенно незаслуженно, — он улыбается, потирая место удара. — Я принес тебе завтрак. Могла бы хотя бы сесть и поблагодарить меня, как леди.

— Кеш, — стону я, закрывая глаза и желая, чтобы он исчез.

Я хочу проспать еще десять часов, а потом получить жирную еду и горячую ванну, и я совершенно не в настроении для его дерзкого сарказма. Мое тело кренится к нему, когда он присаживается на край кровати рядом со мной. Его большие пальцы творят магию, разминая напряженные мышцы у основания шеи.

— Кеш, — мурлычет он мне на ухо. — Ты не называла меня так много лет.

Я стону, мои мышцы становятся податливее с каждым движением.

— Почему ты перестала? — спрашивает он, переходя руками к мышцам вдоль моих рук.

— Лианна, — признаюсь я, мысленно возвращаясь к болезненным моментам, которые помню слишком отчетливо.

— Ну и гарпия, — усмехается он.

— Она сказала, что «Кеш» — это слишком фамильярное имя для мастера теней, — простонала я, когда его пальцы вдавились в напряженную мышцу между лопатками.

— Будь это кто-то другой, я бы с ней согласился, но ты, — говорит он, переворачивая меня на спину и насмешливо щелкая меня по носу пальцем, — ты миажна, и ты можешь называть меня так, как тебе угодно.

— Неугомонный, — я улыбаюсь. — Невыносимый, — я выгибаю бровь. Он хватается за сердце, изображая ранение. — Туголобый, — я тихонько посмеиваюсь, пока он закатывает глаза, и подношу руку ко лбу, чтобы унять боль.

— Как я и сказал, ты можешь называть меня как угодно, хотя я бы предпочел, чтобы ты выбрала одно прозвище и придерживалась его. Или, может, будет проще, если я просто буду отзываться на каждое оскорбление, которое ты выкрикнешь в мою сторону? — дуется он.

Я не могу удержаться от смеха, и в голове болезненно пульсирует, когда он спрыгивает с кровати, расправляя широкие плечи.

— Я принес тебе достаточно еды, чтобы хватило до ужина, — он указывает на маленькую корзинку на столе.

Я хочу пожаловаться на его предстоящее отсутствие, но не буду. Развлекать меня во время переправы не входит в его обязанности. И все же я сойду с ума от скуки еще до полудня, и мы оба это знаем.

— Сегодня мы в порту, и у меня есть дела на берегу, — говорит он, словно уже знает каждый вопрос, который я оставила невысказанным. — Я присоединюсь к тебе за ужином.

Он направляется к двери, и мой взгляд падает на обсидиановые кинжалы, которые он оставил рядом со мной. Лениво потянувшись, я зажимаю один из клинков между пальцами, позволяя прохладному камню успокоить мою душу. Это те самые, что он подарил мне много лет назад. Я знаю вид и ощущение каждой зазубрины и бороздки от обернутой кожей рукояти до кончика лезвия. Даже когда я забуду свое имя, а те немногие теплые воспоминания, что я храню, будут разграблены похитителем времени, я буду помнить их.

— Ты сказал, что это костыль, — говорю я ему в спину, когда его рука тянется к двери.

— Они костыль, только если они тебе нужны, а я оставляю их всего лишь на день.

Он останавливается в дверях и прислоняется к косяку, выковыривая невидимую грязь из-под ногтей, когда говорит:

— Могу я попросить тебя об одолжении?

— Ты знаешь, что можешь.

Я принимаю сидячее положение, сдвинув брови и гадая, какое задание я могу выполнить для него в душной комнате, где я заперта. О чем бы он ни попросил, если это в моих силах, я сделаю это. После всего, через что мы прошли вместе, даже после времени, проведенного порознь, ничто не сможет убедить меня нарушить договор дружбы, который мы заключили много лет назад.

— Хорошо. Это хорошо, — он торжественно кивает, и я начинаю волноваться. — В таком случае, — драматично вздыхает он, — я попрошу капитана принести таз с теплой водой и немного мыла, потому что Вари, моя леди Совершенство, ты пахнешь как дешевая таверна воскресным утром.

Моя спина деревенеет, а щеки вспыхивают жаром смущения. Одной рукой я прижимаю тонкую простыню к груди, другой швыряю кинжал в сторону двери. Он попадает в цель, вонзаясь в дерево прямо рядом с его челюстью. Он даже не поднимает взгляда от своей руки, которую всё еще пристально изучает. Просто стоит там, не дрогнув, и довольная улыбка трогает уголок его губ, когда он поворачивается, чтобы уйти.

Кинжал вибрирует и с грохотом падает на пол, когда он закрывает за собой дверь. Я уверена, что мои щеки всё еще пунцовые, когда вскоре после этого капитан доставляет дымящийся горшок с водой и маленький кусочек жасминового мыла.

Каждый слой пота исчезает под цветочной пеной, которую я растираю по телу. Смывая с кожи липкий пот — последствие целого кувшина эля, — я мысленно благодарю Вакеша за доброту, хотя вслух я эти слова никогда не произнесу.

Я позволяю волосам высохнуть, завиваясь в естественные спирали, и с удивлением обнаруживаю, что не сразу начинаю скучать по своей боевой коже, надевая одно из шелковых платьев Лианны. Тонкая ткань окутывает тело, лаская его при каждом шаге. Если уж мне суждено сидеть взаперти в своей маленькой комнате, сходя с ума от скуки до конца плавания, я не вижу причин не делать это с превеликим комфортом.

Праздно разглаживая платье, я вспоминаю, как отчаянно упиралась, когда Лианна преподнесла мне первое из платьев, заказанных ею для моего задания. Как Дракай, я имею привилегию на три горячих приема пищи в день, крышу над головой и боевую форму. Дракай не платят за службу короне, и все остальные вещи, которыми я когда-либо буду владеть, будут либо подарены мне, либо добыты на миссиях или в испытаниях. Феа Диен часто возвращаются со своих заданий с всевозможными богатыми и красивыми дарами, хотя лично я не знаю ни одной миссии, которая начиналась бы с пожертвования от короны.

Я ни при каких обстоятельствах не пристращусь к шелкам.

Эту мантру, я знаю, мне придется повторять часто, если я намерена остаться неиспорченной этой тканью.

Большую часть дня я провожу, упражняясь с кинжалами. Это успокаивающее занятие, которое меня поощряли практиковать годами. Я никогда не буду претендовать на звание самой красивой из Феа Диен, и хотя я давно превзошла и Бронта, и Лианну на ринге, есть другие Дракай с талантами, которые мне даже не постичь. Но когда дело доходит до клинков, во всей Ла'тари нет ни души, кто мог бы приблизиться к победе надо мной. По крайней мере, из тех, кого я встречала.

Часы проходят, и наконец наше отбытие из порта отмечается приглушенными криками наверху. Корабль покачивается, перекатываясь на волнах открытого моря. Я бросаю взгляд на стол, мой желудок урчит при виде вяленого мяса и остатков толстого куска сыра, которым я наслаждалась за обедом. Я хожу из угла в угол по маленькой каюте, ожидая, поглощаю кусочки оставшейся еды, пока поздний час не наваливается тяжестью на веки.

Наконец я уступаю требованию тела и ложусь спать. Прикрутив фитиль фонаря у койки и повесив платье в шкаф, я устраиваюсь на ночь. Вопреки моим ожиданиям, сон не приходит легко: мой разум цепляется за любую возможную причину, почему он не пришел.

Возможно, дела задержали его на берегу. Может быть, его убили. Дракай не славятся исключительно долгой жизнью.

И я предпочитаю эти варианты назойливому голосу, который твердит, что ему так же скучно в моем обществе, как мне без его.

В конце концов качка корабля убаюкивает меня. Мучение от сводящего с ума коктейля из беспокойства, жалости к себе и ненависти уступает место более привычной кровавой бане, которая сушит горло и оставляет зияющую дыру в груди каждую ночь.

Она так прекрасна, эта женщина, тянущаяся ко мне. Толстая темная коса перекинута через плечо, волочится по полу, пока она ползет ко мне. Темный след крови тянется за ней, окрашивая деревянный пол в тошнотворный оттенок красного.

— Вари, — шепчет она.

Желчь подступает к горлу, обжигая нежную ткань, когда женщина падает на пол у моих ног. Ее глаза прикованы ко мне, и я смотрю, как они тускнеют, когда дыхание покидает ее.

— Шивария.

— Проснись.

Какая-то бессвязная, далекая часть меня ликует от скрежета моих клинков, скользящих друг о друга, когда я вытаскиваю их из-под подушки. Я делаю рваный вдох, легкие отказываются расширяться полностью, грудь бурлит от демона, которого я никогда не смогу изгнать до конца.

— Вари, остановись! — голос звучит резким шепотом прямо в ухо, и я заставляю глаза сфокусироваться в полумраке. Я борюсь под незнакомым весом, мои требования отпустить заглушены ладонью на моем рту, руки прижаты над головой.

Темные глаза смотрят на меня сверху вниз сквозь путаницу белых волос, перебегая с моего лица на клинки, которые я сжимаю мертвой хваткой.

Просто сон. Я в безопасности.

Я ослабляю хватку, и Вакеш с облегчением выдыхает, плечи напряжены, когда он убирает руку с моего рта, осторожно вынимая кинжалы из моих пальцев. Он коротко кивает мне. Лишь после того как я киваю в ответ, заверяя, что пришла в себя, он снимает с меня свой вес и садится на край койки, щипая переносицу и резко выдыхая.

Через мгновение он берет себя в руки и встает, снимая плащ и протягивая его мне, пока его взгляд метнулся к двери.

— Надень это и иди со мной.

Я опускаю подбородок в знак согласия и позволяю тишине, к которой я привыкла с мастером теней, заполнить комнату, пока он поворачивается ко мне спиной. Наслаждаясь запахом грозы, который хранит его плащ, я накидываю его поверх шелкового платья, вытащенного из шкафа, и следую за ним в ночь.

Я с облегчением обнаруживаю, что верхняя палуба пуста. У меня нет сомнений, что он знал: мы будем здесь одни. Он никогда не пренебрегал риском, когда дело касалось меня, если мог этого избежать. Лишь капитан стоит у штурвала, глядя сквозь меня, словно я всего лишь призрак.

Умный человек.

Прислонившись к носу корабля, я втягиваю полные легкие свежего, бодрящего воздуха, потом еще и еще. С большим усилием, чем я готова признать вслух, мне удается унять легкую дрожь в теле и позволить прохладному морскому бризу попытаться усмирить зверя, бушующего внутри меня.

— Стало хуже, — говорит он, не отрывая взгляда от моря.

Это не вопрос, но я один раз киваю.

— Лианна не знает? — спрашивает он, хотя уже знает ответ.

Я лишь скептически смотрю на него и качаю головой. Знай она, никогда бы не поручила мне миссию. Я была бы отброшена в ее малую коллекцию сломленных Дракай, которые так и не прошли отбор.

— Разумеется, не знает, — вздыхает он.

Я стараюсь не думать об окровавленной женщине, преследующей меня во снах. Вместо этого я сосредотачиваюсь на том, как лунный свет рябит на волнах. Меня убаюкивает звук моря, рассекаемого кораблем, пока ветер гонит его по открытой воде. Ранней весной в море воздух еще холоднее. Он заполняет мой капюшон, обвиваясь вокруг щек и хлеща холодными щупальцами по затылку.

Я наблюдаю за Вакешем краем глаза. Желваки на его скулах играют, потом расслабляются, и тело следует их примеру. Губы сжаты в тонкую, жесткую линию, нарушая мужественную красоту его привычной веселой улыбки.

— Мы можем высадиться в Дайдроне. Я придумаю оправдание для нашей задержки. Возможно, там найдется кто-то, кто сможет помочь с…

Я резко поворачиваю голову к нему.

— Абсолютно исключено. В этом нет необходимости.

— Не будь гордячкой, Шивария.

Я плотно сжимаю губы, не зная, что меня оскорбляет больше: намек на то, что я слишком горда, или тот факт, что он назвал меня полным именем.

— Ты не можешь просто явиться на север и оказаться принятой в присутствии короля. Могут пройти недели или даже месяцы, прежде чем тебя допустят ко двору, и если кто-то станет свидетелем этого в то время…

— Ты думаешь, за беспокойный сон меня дисквалифицируют? — слабо возражаю я, зная ответ.

— Беспокойный сон? — изумляется он, и когда я закатываю глаза, он хватает меня за руку и разворачивает к себе лицом. — Беспокойный сон? — повторяет он резким шепотом. — Называй это как хочешь, но помни, что я своими глазами видел то, что ты называешь беспокойным сном. Ты могла бы остаться незамеченной, если бы просто просыпалась в испуге, но ты просыпаешься так, будто находишься посреди вечной битвы, бушующей вокруг, готовая отправить в халиэль любую душу, до которой дотянешься.

— Я могу это контролировать, — лгу я.

— Как? — требует он, но не ждет ответа, поднимая палец, — Драки, которых в А'кори у тебя не будет, — он поднимает второй палец. — Пьянство. И хотя я не совсем против периодического одурманивания чувств, ты не можешь ложиться спать пьяной каждую ночь и ожидать, что тебя сочтут подходящей для высшего общества, — он поднимает третий палец, запинаясь, и я выгибаю бровь.

— Трах?

Он сглатывает комок в горле, и его лицо принимает совершенно бесстрастное выражение.

— Тоже не вариант, — неубедительно говорит он.

Ребенок во мне хочет поспорить о мнимой моральной добродетели, но я понимаю, почему он протестует. Если до этого дойдет, король сочтет меня более привлекательной при гарантии моей невинности. Хотя я не сомневаюсь, что мне придется найти другой способ прикончить мужчину. Несоответствие стандартам красоты не сулит мне никаких поблажек как Феа Диен.

В отчаянии я снова перевожу взгляд на море; границы воды теперь едва различимы в сером свете раннего рассвета. Я отталкиваюсь от носа корабля и спускаюсь под палубу в свою тесную каюту. Вакеш следует за мной, закрывая дверь, прежде чем прислониться к стене, чтобы наблюдать за мной.

— Я не откажусь от своей миссии, — настаиваю я, меряя шагами маленькое пространство.

— Я не прошу тебя отказываться, Вари. Я просто предлагаю отложить ее. Я больше, чем кто-либо, хочу видеть тебя на берегах А'кори, принятой в присутствии короля, чтобы всё это могло закончиться.

— Ты не хуже меня знаешь, что задержка может отбросить нас на годы назад. Помоги мне найти другой способ, — умоляю я.

— Другие способы не для тебя, — говорит он.

— Но другие способы есть? — я перестаю ходить и сажусь на край койки, глядя на него в поисках ответов, которых отчаянно ищу.

— Смола, — он пожимает плечами. — Но потребуется слишком много времени, чтобы найти тебе запас, и даже тогда, если тебя поймают…

Смола. Наркотик запрещен на всем южном континенте и широко используется измотанными боями Дракай для сна без сновидений. Он вызывает сильное привыкание, и я знаю не одного, кто умер после злоупотребления этой чернящей зубы субстанцией. Хотя более частая смерть, связанная с наркотиком, — это голод. Забвение имеет свою притягательность, но оно быстро становится всепоглощающим. Часы под кайфом легко превращаются в дни или недели безразличия ко всему, кроме обещания пустоты.

— Тот факт, что ты всерьез обдумываешь смолу, меня беспокоит, — говорит он, возвращая меня к разговору с тревожной гримасой.

— Немного, чтобы проспать ночь, — спорю я.

— Выбрось это из головы. Мне не следовало этого предлагать.

— Если не смола, то что еще?

Его взгляд скользит по полу, и он прочищает горло.

— Смола, выпивка, драки — все они дают схожую разрядку, — он почти давится последним словом, — забвение, которого все Дракай начинают отчаянно жаждать. Неужели ты не можешь придумать ничего другого, что могло бы дать тебе такую же… передышку?

Я думаю мгновение, прежде чем ответить.

— Нет. Ничего. А что еще есть?

Он чертыхается и потирает затылок. Зажмурившись, он с глухим стуком откидывает голову к стене.

— Лианна должна была научить тебя.

— Научить меня чему? — я неловко смеюсь над его очевидным дискомфортом.

Между нами никогда такого не было, и мне не нравится, как он подбирает слова, и невидимая стена, которую он выстроил с помощью маски. Он смотрит на меня через комнату, резко выдыхает и поворачивается, чтобы уйти, останавливаясь прямо перед тем, как его рука хватается за ручку двери.

Его рука сжимается, затем он резко разворачивается на пятках, шагает через комнату, подтягивает стул к краю кровати и опускается на него.

— Неужели, — говорит он, запуская пальцы в волосы, — Лианна не научила тебя хоть чему-то, чего стоит ожидать, если окажешься наедине с мужчиной в его покоях?

Я закатываю глаза и издаю смешок.

— Вообще-то, нет. Лианна придерживается мнения, что я более привлекательна для мужчин, если эти вещи остаются своего рода тайной. И она твердо намерена использовать эту наивность любым возможным способом.

Даже я слышу горечь в своем голосе от признания, что Лианна продолжает лепить меня в своих интересах. Возможно, оставляя меня обделенной там, где я и не ожидала.

Вакеш прячет лицо в ладонях и качает головой.

— Я не совсем уж ничего не знаю, — заверяю я его. — Я понимаю сам… процесс, — я краснею, не в силах сдержаться.

— Процесс? — он бледнеет.

— То, чего ждут, — говорю я, надеясь, что это подходящее уточнение, и вскидываю руки в воздух.

— Звезды небесные, — ругается он, глядя вверх, словно вознося безмолвную молитву небесам.

— Почему мы вообще об этом говорим? — я глубоко вздыхаю, поводя плечами и заставляя мышцы шеи расслабиться.

— Не уверен, что ты хочешь, чтобы этот урок преподал тебе я, — говорит он, не глядя мне в глаза.

— Ты сказал, что Лианна уже должна была научить меня…

Он разражается смехом, прежде чем я успеваю закончить, и вскоре его глаза начинают слезиться от искреннего веселья. Смех поднимается и в моей груди, присоединяясь к нему, хотя я понятия не имею, что он нашел такого смешного.

— Лианна должна была, хотя, полагаю, у нее был бы совершенно иной подход, — он задумчиво пожимает плечами, — Хотя, кто знает, может, она действовала бы точно так же.

Его глаза сверкают неведомыми мыслями, пока он полностью осматривает меня.

— Ладно, — говорит он с решительным видом.

— Ладно? — переспрашиваю я, низко опустив брови.

— Я не должен был этого говорить, но это нужно сказать, — он расстегивает плащ, который на мне, и сталкивает его с моих плеч, — Трудно не принимать некоторые уроки близко к сердцу, но этот ты не можешь позволить себе воспринимать лично. Понимаешь?

— Да, — легко отвечаю я.

За те годы, что я его знаю, он преподал мне много суровых уроков, и я никогда не принимала их близко к сердцу. Стойкость, при всех моих недостатках, — это навык, которым я обладаю в избытке. Он сжимает мой подбородок большим и указательным пальцами, притягивая мой взгляд к своему.

— Ты не понимаешь, — ровно говорит он. — Но ты должна, так что просто не забудь это.

Он встает, отпуская плащ, и жестом велит мне встать вместе с ним. Я не колеблюсь, и как только оказываюсь на ногах, он обхватывает рукой мою талию, притягивая к себе. Дыхание перехватывает, щеки вспыхивают, и я замираю под его взглядом. Я смотрю на него снизу вверх сквозь густые ресницы; его челюсть дергается, прежде чем он разворачивает нас с той удивительной грацией, которой всегда обладал, так что задняя часть его ног касается койки.

— Скажи «стоп», и урок закончится; никакого осуждения и никаких объяснений не потребуется. Здесь нет никаких ожиданий, — его голос настолько серьезен, что я повторяю его слова в голове, пытаясь, но не в силах постичь их смысл.

— Хорошо, — мой голос срывается на придыхание, и внезапно я осознаю лишь то, насколько он близко.

Мои соски твердеют, когда стягивающий их шелк трется о его тунику, и я вспоминаю жаркий летний день, когда мы в последний раз были так близки. День, который я сотню раз желала пережить заново, чтобы исправить ошибку, разделившую наши пути и отправившую его так далеко от меня.

Его глаза не отрываются от моих, пока руки скользят к моим бедрам. Он собирает ткань моего платья, пока она не поднимается достаточно высоко, чтобы обнажить мое лоно перед легким ветерком, проникающим под дверь каюты.

Кожу покалывает мурашками, и дыхание с дрожью вырывается шепотом, когда меня начинает трясти. Все тело напрягается, руки сжимаются в кулаки по бокам. Его глаза ловят малейшую реакцию на его прикосновения, изучая, как он на меня действует.

— Расслабься, — говорит он. — Ничего не выйдет, если ты не расслабишься.

Четыре года назад

Блаженный ветерок вьется среди высоких берез, окружающих нас, шелестя их листвой и омывая мое тело нежной лаской, остужая капельки пота, выступившие на шее. Тень, отбрасываемая древней рощей, дарит желанную передышку от суровой и затяжной летней жары.

Прошла неделя с тех пор, как мастер теней впервые привел меня в эту скрытую рощу. Неделя с тех пор, как крепость практически замерла в удушающем зное. Бронт отменил наши утренние тренировки, и даже закаленная Лианна отправила меня в библиотеку крепости учиться, вместо того чтобы напрягаться самой в попытках меня обучить. Пока другие пребывали в блаженстве в прохладных стенах крепости, я быстро потеряла покой. Темная туча нависла надо мной, когда мои сны начали просачиваться в явь.

Только Вакеш заметил перемену во мне и вытащил меня из постели рано утром без объяснений. Это было свидетельством нашей дружбы и доверия, которое мы разделяем: я пошла за ним без вопросов, через лес и вниз по опасной каменистой осыпи, покрывающей склон долины.

Когда мы вышли из густой листвы леса к берегу извилистой реки, в которой мы сейчас тренируемся, мои глаза загорелись, и наши планы разошлись. Хотя мастер теней думал, что мое мрачное настроение можно развеять более праздными занятиями, я быстро втянула его обратно в уроки, которые отвлекают от мучающих меня кошмаров.

Течение здесь все еще быстрое, несмотря на время года. Словно работая в тандеме с ветром, вода обтекает мои икры, нежно поглаживая усталые мышцы, пока прохладный бриз ласкает открытую кожу. Это рай.

Вакеш, по моей просьбе, с радостью взялся учить меня двигаться бесшумно в воде. После двух дней жалких неудач я стала лишь более решительной в стремлении овладеть этим мастерством. Это моя единственная цель, и, несмотря на все старания, дела идут не очень.

Мастер теней стоит в двух шагах передо мной; легкая ткань его белой туники трепещет на животе, пока листья над головой подражают шуму моря. Его глаза закрыты черной полоской ткани, которую он повязал поверх них. Я говорила ему, что это не обязательно; я ему доверяю. Он самый честный человек из всех, кого я встречала, но он продолжает настаивать, привязывая ее каждое утро без исключения.

Медленно я отрываю ногу от каменистого дна реки и делаю шаг вперед левой ногой. Вакеш указывает на ногу, и я возвращаюсь на исходную позицию. Начинаю снова, стараясь двигаться вместе с течением там, где оно огибает большой валун. Я ставлю подушечку стопы на шаткий камень под ней и задерживаю дыхание. Когда он не шевелится, я переношу на него весь вес, мысленно заклиная камень оставаться на месте. Один сдвиг сланца выдаст мою позицию.

Следующий шаг приближает меня к нему на расстояние вытянутой руки; у меня ушли дни на то, чтобы подобраться так близко, и я боюсь выдохнуть воздух из легких, пока не коснусь его и не заберу титул мастера на сегодня. Уверена, Вакеш уже жалеет об игре, которую сам же и придумал. Каждый раз, когда я выигрываю, я заставляю его поймать дичь и приготовить мне свежий ужин. Он никогда не жалуется.

Я удерживаю равновесие на подвижных камнях под ногами, делая выпад вперед так быстро, как только могу. У меня сосет под ложечкой в тот момент, когда я вкладываюсь в удар, замечая ухмылку на его лице. У меня не было ни шанса. Он не только блокирует мой удар, но и хватает меня за руку, и меня кренит вбок.

— Хишт. — Ругательство вылетает одновременно с тем, как качается сланцевый камень у меня под ногой, отправляя меня кувырком в воду.

Он срывает черную ткань с глаз и безуспешно пытается подавить смех, протягивая мне руку.

— Прости, я не хотел… — говорит он, но остальное тонет в его нарастающем хохоте.

Смешок срывается и у меня, и я беру его за руку. Он вытягивает меня из воды, сланцевые камни сдвигаются под ногами, когда я поднимаюсь и врезаюсь в его грудь. Его руки перемещаются мне на талию, удерживая вертикально, пока я восстанавливаю равновесие.

Я краснею, когда его взгляд прослеживает капли, стекающие с моего лица, по шее и по затвердевшим соскам. Розовая кожа в центре груди стала отчетливо видна сквозь тонкую ткань туники, намокшей от прохладной воды. Когда его глаза снова находят мои, я приподнимаю бровь, и уголок моего рта ползет вверх. Румянец, заливающий его щеки, восхитителен, хотя я жалею об отсутствии его рук на моей талии, когда он резко их убирает.

— Ради любви к завесе, Вари, — бормочет он себе под нос, переводя взгляд на что угодно, кроме меня.

Я смеюсь.

— Никогда не думала, что мастер теней разделяет ту же слабость, что и любой другой мужчина на лике Терра.

Я чувствую себя так, словно что-то выиграла, когда он лишь тяжело выдыхает, всё еще не желая встречаться со мной взглядом. Не каждый день удается застать мастера теней врасплох.

Проверив положение солнца, я начинаю паниковать. Сегодня первый день, когда я должна возобновить тренировки с Бронтом после наступления жары, и я опаздываю.

— Кеш, — я выкручиваю косу, отжимая из нее воду, — дай мне свою рубашку.

Наконец он смотрит на меня, но хмурит брови, изучая мою протянутую руку, озадаченный просьбой. Я знаю, что он меня слышал, но начинаю волноваться, когда он не спешит немедленно отдать мне свою тунику.

— Пожалуйста, Кеш. Я опоздаю на утреннюю тренировку с Бронтом, и я не могу вернуться в крепость в таком виде. И вообще, это ты виноват, что я промокла до нитки.

Я не люблю умолять, но заметила, что Вакеш к этому особенно податлив.

— Звезды небесные, Вари. Ладно, бери рубашку, — он сдается со вздохом и стягивает через голову свою почти сухую тунику.

Трудно не заметить перекатывающиеся, потом и кровью заработанные мышцы, украшающие его живот, или очертания тех отвлекающих ямочек на бедрах, исчезающих за поясом штанов.

Я резко разворачиваюсь, прежде чем он поймает мой взгляд на себе и подразнит меня так же, как я только что подразнила его. Стянув промокшую тунику, я бросаю ее на берег сохнуть, затем протягиваю руку через плечо и жду, пока не почувствую, как он вкладывает свою рубашку мне в ладонь. Натягивая ее через голову, я вдыхаю полные легкие успокаивающего запаха Кеша. Он пахнет домом, словно ветер, несущий обещание скорого дождя.

— Увидимся на тренировке! — кричу я, с ухмылкой устремляясь через лес и представляя, как мастер теней пойдет по крепости в моей насквозь промокшей тунике, когда будет возвращаться.

Я жалею о каждом шаге, отдаляющем меня от него, пока мчусь через лес к крепости. Что-то изменилось, хотя я не могу точно определить, что именно и когда это случилось. Между нами повисло напряжение, не то чтобы неприятное, но оно лишило нас той легкости, что была между нами годами.

Я больше не чувствую себя совершенно спокойно в присутствии мастера теней, а он начал вести себя со мной так, будто я лань на одной из наших охот. Которую может спугнуть треск ветки. Я этого не понимаю.

Вещи, которые я терпела годами, начали раздражать. Месяц назад я отправила одну из красавиц Лианны в лазарет, спровоцировав ее на спарринг. Никто не задал вопросов, когда я отбросила свою обычную сдержанность и уложила ее на пол ринга одним точным ударом.

Я подслушала, как она шептала девушке из своего класса мрачные обещания о том, что она сделает с мастером теней, когда проскользнет в его комнату этой ночью. Разговор необоснованно разозлил меня, хотя я не уверена почему. За эти годы я наслушалась подобных комментариев, даже смеялась год назад, когда группа леди делала ставки, кто первой затащит его в постель.

Я гоню посторонние мысли прочь, выбегая из сухостоя и трусцой направляясь к рингу в поисках Бронта. Разберусь со всем этим в другой раз. Я уже опаздываю, но знаю, что он даст мне время переодеться в боевую кожу перед тренировкой. Вот только сегодня меня ждет не Бронт. А Лианна.

Я стараюсь не вздрогнуть, спрашивая, видела ли она генерала. Опоздание на уроки с этой женщиной никогда не было допустимым вариантом, и я не сомневаюсь, что она заставит меня пожалеть о моем выборе сполна еще до конца дня. Мороз проходит по коже, когда она не упоминает ни о моем опоздании, ни о моем наряде, хотя я прекрасно понимаю, что она заметила и то, и другое.

— Бронт занят другим. Я заменю его и помогу с твоими уроками войны, пока он не вернется.

Фок.

Бронт ни разу не пропускал наши запланированные тренировки, и Лианна — последний человек во всей Терре, которого я выбрала бы ему на замену. Не то чтобы мне когда-либо давали выбор.

Я придаю лицу бесстрастное выражение, выпрямляя спину, и говорю:

— Хорошо. Я только пойду переоденусь в свою кожу.

— Нет нужды. Оставайся в том, в чем есть.

Она разворачивается и направляется к спарринг-рингу, а я хмурю лоб, настороженно следуя за ней. Есть уроки войны, не требующие стали или доспехов, но Лианна — не тактик, по крайней мере, я этого никогда не видела. Спарринг-ринг пугающе пуст для этого времени дня, несмотря на жару, и это никак не помогает унять внезапную тревогу, когда моя наставница вытаскивает длинный кожаный ремень из стойки с оружием.

— Я проверю, как ты владеешь нерабочей рукой, — говорит она, заводя мою правую руку мне за спину и привязывая ее к позвоночнику.

— Я атакую. Ты защищаешься.

Едва она заканчивает фразу, как ее сжатый кулак наносит удар мне в челюсть, заставляя меня пошатнуться в сторону.

Я встряхиваю головой, прогоняя туман, и мой взгляд впивается в ее глаза. Теперь я вижу это: гнев в ее глазах, и от этого в животе становится пусто.

— Я услышала кое-что интересное сегодня, — говорит она прямо перед тем, как замахнуться снова.

На этот раз я уклоняюсь.

— Ты ведь помнишь Аванжелин? — спрашивает она, проводя пальцем по своей щеке. Словно мне когда-нибудь нужно будет напоминать о девушке, которой я случайно оставила шрам своим клинком много лет назад. — Она была в лесу сегодня утром и утверждает, что наткнулась на прелюбопытнейшую вещь.

Я чувствую, как складка между бровей становится глубже, пока я пытаюсь понять, к чему всё это. Она делает выпад влево, но я вижу обманный маневр и блокирую кулак, летящий справа, прежде чем перекатиться вне ее досягаемости и снова принять оборонительную стойку на ногах.

— Скажи мне, Шивария. Что ты делала в лесу сегодня утром с мастером теней?

— Тренировалась, — я чувствую, как еще сильнее хмурюсь, отвечая.

— Без одежды? — она дергает подбородком в сторону слишком большой туники, надетой на мне, и когда мой взгляд опускается на нее, она наносит еще один удар.

На этот раз ее костяшки врезаются, будто они из камня, рассекая нежную кожу под моим левым глазом. Я втягиваю воздух с проклятием, отчасти от боли, но также и от ярости на себя за то, что позволила отвести взгляд от угрозы передо мной.

— Я часто гадала, почему ты всегда была его любимой ученицей. Полагаю, теперь вся крепость знает, как именно ты получала свои баллы. Надеюсь лишь, у тебя хватило ума сохранить себя в целости.

Ее глаза блуждают по моим щекам, впитывая румянец, проступающий на коже под тяжестью ее обвинений.

Прежде чем она успеет истолковать мою ярость как смущение, я шиплю:

— У нас никогда… Всё не так.

Она лающе смеется — отвратительный и горький звук. Ветер усиливается, поднимая сухую грязь у нас под ногами, и, словно вдохновленная погодой, Лианна пинает облако пыли мне в лицо. Я отшатываюсь, пытаясь выморгать песчинки, царапающие под веками, и пропускаю еще один сокрушительный удар в челюсть. Удар точен, он отправляет меня на землю со вспышкой яркого света, который поглощает мир.

Не успеваю я обрести равновесие, как кулак врезается мне в бок, и я вскрикиваю в тот же миг, как хруст сломанного ребра раздается в ушах.

— Я слышала, у тебя даже есть маленькое прозвище для мастера теней. Кеш, да?

Я хватаюсь за бок свободной рукой, защищая сломанное ребро, и с мукой втягиваю воздух в легкие. Лианна возвышается надо мной с самодовольной улыбкой.

— Вставай, — требует она.

Я делаю еще один поверхностный вдох, осторожно поднимаясь на ноги. Я чувствую себя дурой, когда Лианна снова заходит на меня. Она не побеждала меня в спаррингах уже несколько месяцев благодаря моим тренировкам с Вакешем. Неудивительно, что она связала мне руку и велела остаться в тонкой ткани туники. Она никогда не планировала это как урок, не в том смысле, как я это восприняла. Это избиение.

Я выбрасываю руку, чтобы блокировать очередной удар Лианны, но лишь подставляю ребра под круговой удар ногой. Даже когда ее колено врезается в меня, а острая, жестокая боль вырывает из моих легких вопль, я чувствую ее сдержанность. Ребро гуляет в груди, словно кинжал. Хотя я не до конца уверена, что она не загонит его мне в сердце, я надеюсь, что ее контроль — это знак: она слишком высоко ценит мою жизнь, чтобы оборвать ее сейчас.

Прежде чем я успеваю оправиться от боли, она сбивает меня с ног ударом сверху, рассекая мне губу. Теплая струйка крови смешивается с потом, скользит по подбородку и капает, образуя лужицу на пыльном полу ринга. Я не встаю. В этой схватке мне изначально не светила победа — она об этом позаботилась.

Надвигается летняя гроза, ее порывистый ветер треплет косу Лианны, пока та возвышается надо мной, торжествуя победу.

— Никогда не считала тебя одной из тех глупых девиц, что дают мужчине власть сломать их. Я думала, что научила тебя лучшему. А теперь вставай, — цедит она сквозь стиснутые зубы, делая шаг назад и ожидая, когда я выполню ее приказ.

Рука подо мной дрожит, когда я отталкиваюсь от земли, отрывая окровавленное лицо от грязи и оставляя багровое пятно на покрытии ринга. Во мне не осталось сил для защиты, и она это знает. Но я давно усвоила, что наказание за непослушание всегда будет куда тяжелее, чем сиюминутный дискомфорт от подчинения.

Я еще не успеваю встать на ноги, как тыльная сторона ее ладони врезается мне в лицо, снова опрокидывая меня на землю. Удар точен, он приходится высоко в висок, и мир подо мной начинает вращаться после очередной ослепительной белой вспышки, застилающей взор.

— Твои уроки теней окончены. Мастер теней уже отправлен на длительное задание. Я об этом позаботилась, — вдалеке рокочет гром, заглушая всхлип, который мне не удается сдержать при этих новостях. — Ты более чем преуспела в искусстве теней, так что в возобновлении занятий не будет нужды, если он вернется.

Горло обжигает сдавленный спазм, пока я подавляю слезы ярости. Разум мечется, цепляясь за ту единственную фразу, что грозит окончательно меня сломить. Если он вернется. Я не могу понять, угроза это или она просто констатирует очевидное. В конце концов, он Дракай, а значит, куда бы она его ни отправила, его жизнь будет в опасности.

Лианна приседает на корточки и стирает кровь с моей щеки болезненным движением большого пальца.

— Видишь, какой слабой он тебя сделал? Вот к чему приводит доверие, Шивария, — она указывает жестом на мое искалеченное тело, все еще связанное и находящееся в ее полной власти. — Никогда больше не позволяй никому делать тебя уязвимой. Даже мне.

Ее палец убирает тонкие прядки выбившихся локонов с моего лица, посылая дрожь страха вниз по позвоночнику.

— Уцепись за этот урок, держи его крепче. Потому что, когда ты его забудешь — а я не сомневаюсь, что забудешь, — и решишь, что можно безопасно впустить кого-то в душу, тот человек, которому ты решишь доверить свое сердце, или жизнь, или что-то еще, дорогое тебе, — этот человек предаст тебя.

Она заводит руку мне за спину, и с рывком кожаного ремня путы ослабевают, освобождая мою руку.

— Иди переоденься. Потом найди меня. Очевидно, в твоем образовании есть пробелы, которые нужно устранить.

Она нависает надо мной, и, хотя я не встречаюсь с ней взглядом, я чувствую, как ее глаза жгут мне щеку.

— Кеш, — ее рот кривится от отвращения, — Если я когда-нибудь услышу, что ты используешь такое неформальное, ласковое обращение с кем-либо, я позабочусь о том, чтобы они пожалели, что вообще встретили тебя.

Начинает накрапывать дождь, когда она поворачивается к крепости и уходит внутрь, оставляя меня одну — унимать боль от каждого ядовитого слова, сорвавшегося с ее губ. Но не наливающиеся синяки на щеке и не острая боль в ребрах занимают мои мысли. Мое сердце сжимается от боли, когда я представляю жизнь без мастера теней.

Дождь барабанит по лицу, скапливаясь в уголках глаз, стекая по полосам крови, окрашивающим мои щеки в постыдный алый цвет. Дождь — желанная маска, скрывающая следы печали, что льется из моих глаз и которую я не в силах сдержать.

Лианна права. Мастер теней — это слабость, это то, что отвлекает. Слабость, которую я эгоистично храню, потому что в моей жизни, состоящей лишь из холодной и пустынной зимы, он — обещание весны.

Я не сомневаюсь, что он пожалеет о знакомстве со мной, когда Лианна с ним закончит. Я говорю себе, что смогу вынести его ненависть, лишь бы он вернулся живым.

Глядя на крепость, я заставляю себя подняться на ноги, придерживая ребро, которое нужно перевязать, прежде чем я явлюсь к Лианне на следующий урок. Я не позволяю себе думать о том, каким он будет. Медленно уходя под дождем, я клянусь звездам, что сделаю всё, что потребуется, чтобы уберечь Вакеша от ее ярости, даже если это означает, что я никогда больше не увижу весны мастера теней.

Наши дни

Я закрываю глаза, делая глубокий вдох носом и заставляя напряжение покинуть мышцы вместе с выдохом. Запах грозовых ливней и ветра наполняет комнату. Его запах.

— Расслабься, — шепчет он; его пальцы нежно очерчивают линию моих бедер, где он держит меня.

Я разжимаю кулаки, встречаюсь с ним взглядом и решительно киваю. Одним грациозным движением Вакеш подхватывает меня, садится на койку и усаживает к себе на колени так, что я оказываюсь верхом на его бедрах. Шелковое платье сбивается смущающе высоко, и я уверена, что каждая капля крови в моем теле прилила к щекам. Дрожь пробегает вдоль позвоночника, когда его руки скользят с моих бедер по сбившейся ткани на мои обнаженные ляжки, большие пальцы мягко поглаживают кожу.

Его темные глаза прикованы к моим, зрачки расширены настолько, что кажется, если я наклонюсь, то смогу нырнуть в эти темные омуты прямо в глубины его души. Я хочу одновременно сбежать из комнаты и умолять его о большем. Я — комок нервов, балансирующий на краю неизведанного с мужчиной, которому доверяю свою жизнь. Бесчисленные вопросы всплывают в сознании, но в легких не хватает воздуха, чтобы сформулировать хотя бы один.

Устраиваясь удобнее подо мной, он притягивает меня ближе, пока его губы не касаются ушной раковины.

— Перестань думать об этом, — говорит он.

Прежде чем я успеваю возразить, прежде чем успеваю подумать, его пальцы проводят по моему лону, отделенному тонкой полоской ткани под платьем. Он проводит одним пальцем по моему центру, ведя вверх, пока не задевает тот чувствительный узелок нервов между моих ног. Дыхание застревает в горле, и я с трудом сглатываю. Тщетная попытка вернуть голос. Он ухмыляется как дурак, цепляет пальцем тонкую преграду между нами и дергает, разрывая швы и сбрасывая белье на пол.

Его рука скользит вдоль моего бедра, пока не касается влажного свидетельства моего желания, теперь обнаженного перед ним. Он резко втягивает воздух одновременно со мной; его маска спадает почти незаметно, самообладание возвращается так быстро, что я сомневаюсь в увиденном.

Почему он прячется от меня?

Его пальцы медленно скользят по моему входу, дразня и раздвигая меня лишь для того, чтобы отступить и начать снова — одновременно издевательство и обещание. Его взгляд скользит по моей груди, соски затвердели под натянутой тканью, удерживающей их, касаясь его при каждом моем тяжелом вдохе.

— Кеш, — это вырывается как просящий выдох; я закрываю глаза, прижимаясь лбом к его лбу.

Медленной лаской он раздвигает меня, его пальцы собирают влагу желания между моих ног. Я хочу большего и, не думая, подаюсь бедрами вперед; мое желание, само мое естество побуждает его войти в меня.

Он шипит и отдергивает руку.

— Ничего подобного.

Я задерживаю дыхание, жалея, что попросила большего, чем он готов дать. Воздух с тихим трепетом покидает легкие, когда он возвращает руку между моих бедер. Его палец выписывает ленивые круги, очерчивая и дразня этот крошечный бутон чувствительных нервов, словно жидким шелком.

Я не могу сдержать стон, срывающийся с губ, веки трепещут и смыкаются. Желудок сжимается с каждым движением его пальца, а его хватка на моей талии усиливается. Тьма внутри меня притупляется, сменяясь потребностью, которая быстро нарастает в единую ослепляющую точку. Она грозится захлестнуть меня, но я оседлала эту волну, пока она не достигает изнуряющего экстаза, даря сладчайшее избавление.

— Молодец, — шепчет Кеш, когда все мышцы моего тела обмякают.

Он отпускает мое бедро, нежно убирая выбившиеся волосы с моих раскрасневшихся щек и заправляя их за уши, пока я покачиваюсь у него на коленях.

— Почему бы тебе не попробовать поспать, а я вернусь через несколько часов? — мягко говорит он, снимая меня с колен и расправляя мое платье до пола. — Если это удержит твоих чудовищ на расстоянии, в следующий раз ты сможешь сделать это сама.

Улыбка, которую он дарит мне перед уходом, кажется натянутой, но, возможно, он просто чувствует себя так же неловко, как и я. Сон не идет легко, хотя мне кажется, что должен бы. Каждый незаданный вопрос крутится в голове, но по-настоящему меня волнует лишь один.

Изменит ли это всё? Нет. Не думаю. Не может.

Потому что в этом мире нет ничего, что я взяла бы, ничего, что я не оставила бы, если бы это означало, что он никогда больше не посмотрит на меня так же. Даже моего демона. Я бы оставила его без вопросов и с радостью сражалась бы с ним каждую ночь до конца своих дней, лишь бы всё осталось по-прежнему. Я просто не могу избавиться от чувства, что уже слишком поздно и что я только что принесла самое дорогое, что у меня есть в этом мире, в жертву на алтарь собственной глупости.

— Как твои сны прошлой ночью?

Вакеш сидит напротив меня; на столе между нами заботливо разложены разнообразные фрукты. Он пришел поздно утром, с привычной дерзкой улыбкой, наполняя мое сердце обещаниями нормальности. Хотя он кажется неизменившимся после вчерашнего урока, я смотрю на него скептически.

— Туманные? — я делаю глоток горячего черного чая, который он принес с собой, задумчиво склонив голову набок. — Сны были те же, только менее…

— Жестокие? — он выгибает бровь.

Я улыбаюсь и качаю головой.

— Их просто было меньше. Не знаю, как еще описать.

— А если бы ты была дома, ты бы направилась сегодня утром на спарринг-ринг?

— Безусловно, — я ухмыляюсь.

Он хмурится.

— Но только потому, что люблю напоминать Бронту, что он не побеждал меня уже много лет, — говорю я.

Сияющая улыбка, за которой следует его прекрасный смех, заставляет его глаза сверкать в тусклом свете комнаты.

— Не уверен, что ему нужно напоминать. Тебе едва исполнилось восемнадцать, когда я понял, что ты уже переросла большинство своих учителей.

— Когда это я тебя переросла? — лукаво спрашиваю я, разглядывая его поверх дымящейся кружки.

— Раз я всё еще учу тебя чему-то, значит, еще не переросла.

Воздух в комнате, кажется, застывает вокруг нас, и я готова поклясться, что слышу, как скрипят его мышцы от напряжения.

— Полагаю, ты прав, — смеюсь я, пытаясь разрядить обстановку. — Хотя признаю, я рада, что это был ты, а не Лианна, кто преподал мне мой последний урок.

Его раскатистый смех гремит в комнате, глаза увлажняются, и вот так просто напряжение покидает его тело, а тяжесть, что легла между нами, испаряется.

Мы. Мы — это просто мы. Мы счастливы, и ничего не изменится.

Я провожу весь день, напоминая себе об этом. Каждый раз, когда он смеется, каждый саркастический комментарий и дерзкая улыбка, которой он меня одаривает, я говорю себе, что мы в порядке.

Он остается весь день, и мы предаемся воспоминаниям о годах, когда я была его ученицей.

— Ты всегда была моей любимицей, — признается он, словно я этого не знаю.

— А ты всегда был моим, — уверяю я его с самой сладкой улыбкой.

И сердце щемит, потому что по какой-то причине, которую я не совсем понимаю, эти слова звучат слишком похоже на прощание.

Он остается на ужин, уходя вскоре после него с обещаниями вернуться утром. Еще два дня в море, и следующий рассвет застанет нас в порту А'кори, заставляя расстаться на срок, который известен лишь звездам. Слишком много неизвестных в будущем каждого из нас, чтобы давать обещания о грядущих днях.

Я ненавижу, что это меня беспокоит, и ненавижу Лианну за то, что разлучила нас много лет назад. «Ты всегда была моей любимицей». Эти слова крутятся в голове. Лианна знала это и думала, что его благосклонность делает меня слабой — во многих смыслах, о которых она бы никогда не сказала вслух. У Лианны всегда были свои причины, и я жила рядом с ней достаточно долго, чтобы знать, что она обычно права в своих решениях. Еще одна вещь, в которой я ей никогда не признаюсь.

Я вешаю платье в шкаф и устраиваюсь на койке на ночь, прикрутив фитиль фонаря. Мысли возвращаются к уроку этим ранним утром, и снова вопросы наводняют разум. Это то, что мне придется делать каждую ночь? Не то чтобы я возражаю, но это может оказаться сложным, если мне когда-нибудь придется делить комнату. Одобрила бы Лианна? А мне не всё ли равно? Могу ли я вообще сделать это сама?

Именно последний вопрос останавливает поток мыслей. Ничто другое не имеет значения, если я не смогу сделать для себя то, что Вакеш так легко сделал для меня. Я переворачиваюсь на спину, глубоко выдыхаю и, нахмурив брови от решимости, просовываю руку между ног. Я в точности повторяю его движения. Круг здесь, завиток там, легкое погружение и скольжение. Мой живот сжимается, и тело дергается прочь от руки в явном неодобрении.

Слишком сильное давление. Попробуй снова.

Двадцать минут спустя я рычу от разочарования. Если Вакеш может вызвать мою разрядку за секунды, нет причин, почему я не могу сделать то же самое. Я раздумываю, попробовать ли снова. Раздумываю, позволить ли снам захватить меня и попробовать утром. Раздумываю о смоле.

Как быстро я смогу найти поставщика в А'кори?

Я решаю дернуть за шнур колокольчика для прислуги. Через пять минут раздается стук, и я открываю дверь, чтобы увидеть довольно помятого со сна капитана с усталым взглядом.

Прижимая простыню к груди, я просто говорю:

— Эль. Много эля.

Он хмыкает, уходя выполнять мою просьбу. Я спрячу улики и помоюсь до того, как Вакеш придет утром. То, чего он не знает, не навредит мне и не приведет к потенциально смущающим вопросам о моей несостоятельности.

Я радостно подскакиваю через комнату, когда раздается стук, объявляющий о моей ночной доставке. Улыбка быстро сходит с лица, когда я встречаю Вакеша с другой стороны двери — вид у него наполовину мрачный, наполовину дерзкий. Он поднимает кувшин с элем, раскачивая его на пальце, и выгибает бровь.

Я расправляю плечи, вызывающе вскидываю подбородок и с простым «Спасибо» тянусь за кувшином.

Он лишь отдергивает его, прежде чем протиснуться в мою комнату.

— Не знала, что капитан — один из твоих шпионов, — сладко говорю я, поправляя простыню, обернутую вокруг тела. Закрывая дверь, я мысленно готовлюсь к разочарованию, которое, несомненно, вот-вот сорвется с его губ.

— Небольшой совет, миажна? — он улыбается. — Просто прими как данность на всю оставшуюся жизнь, что каждый встречный — один из моих шпионов, и тебя больше никогда не застанут врасплох.

Это хороший совет, но я не собираюсь говорить ему, насколько серьезно я его восприму.

Вакеш усаживается на стул напротив моей койки, так что я устраиваюсь на краю кровати. Он ставит кувшин на стол, дразняще, и медленно толкает его ко мне.

— Хочешь поговорить об этом? — спрашивает он, скрестив руки на груди и пригвоздив меня взглядом.

— Не особо, — признаюсь я.

— У нас с тобой был уговор. Возьми это под контроль, или я ссажу тебя с корабля, прежде чем мы достигнем А'кори.

Я хочу закричать, что мы не заключали сделку, что он ведет себя как властный говнюк и что ему не стоит лезть не в свое дело. Но он прав, и мы оба это знаем. Я не могу напиваться до беспамятства каждую ночь; хватит одного эпизода, одного утра, когда я проснусь, сражаясь за свою жизнь, и никто никогда не подпустит меня к королю.

— Разве это не… — Вакеш вздыхает, и я с недоумением наблюдаю, как он пытается собраться с мыслями. — Разве урок не возымел желаемого эффекта?

— Я же сказала, что возымел, — отвечаю я, хмурясь в замешательстве.

— Но тебе не понравилось? — предполагает он, кивая головой, словно это единственный разумный вывод. — Тебе правда стоит хотя бы попытаться самой. Это совершенно другой опыт.

Я сглатываю комок в горле и приказываю щекам не краснеть. Я не чувствовала себя таким ребенком с тех пор, как в двенадцать лет заглянула за конюшни и нашла мальчика-ровесника со спущенными до лодыжек штанами, самозабвенно сжимающего себя в кулак. После того как я потребовала имя мальчика, Лианна нарисовала мне довольно грубую анатомическую схему, чтобы объяснить, что именно я видела, и я больше никогда не видела этого мальчика.

— Или не пробуй вовсе, — быстро добавляет Вакеш, пренебрежительно отмахнувшись и стараясь не встречаться со мной взглядом. — Это не для всех, и если тебе не понравилось…

— Понравилось, — говорю я, и его взгляд взлетает к моему. — Мне понравилось.

— Но? — спрашивает он, приподнимая бровь.

— Но…

Как, во имя Терра, он ожидает, что я поведу этот разговор, не сгорев со стыда?

Я закидываю ногу на ногу, и его взгляд скользит по моей коже, когда простыня соскальзывает в сторону, обнажая бедро. Раньше я никогда не чувствовала необходимости быть с ним чрезмерно скромной, но теперь, по причинам, которые я все еще пытаюсь осмыслить, эта узкая полоска открытой кожи кажется уязвимой. И все же в этом есть и неоспоримое чувство власти.

— Помнишь, как мы начинали мои уроки с кинжалами? — спрашиваю я.

Он улыбается и давится смешком, который быстро маскирует ужасно фальшивым кашлем, пытаясь вернуть лицу серьезность. Я притворно-сердито щурюсь на него. Он обещал никогда больше над этим не смеяться. Полагаю, он старается изо всех сил, и, учитывая обстоятельства, я вряд ли могу его винить.

— У тебя это выглядело так легко, — продолжаю я. — Ты стоял во дворе и метал кинжал за кинжалом, и каждый ложился вплотную к предыдущему в самый центр мишени.

Его глаза блестят, и я вижу, что он погрузился в наше общее воспоминание.

— Ты был так уверен в себе, ни разу не заколебался, не дрогнул. Глядя на тебя, я помню, как на мгновение подумала, что могла бы быть так же хороша, как ты, будь у меня твоя уверенность.

Его губы расплываются в искренней, широкой улыбке; это великолепно.

— Ты мне этого не говорила, — говорит он, подавляя очередной смешок. — Я всегда гадал, о чем ты думала, когда выхватила кинжал со стойки и, глядя мне прямо в глаза, метнула клинок через двор, даже не взглянув на мишень.

Все его лицо становится пунцовым, как свекла, а на шее и лбу вздуваются вены.

— Ладно, можешь смеяться, но только в этот раз.

Я улыбаюсь, когда он дает себе волю, и прекрасный смех срывается с его губ.

— Звезды, — выдыхает он, — я думал, Петрон убьет тебя, когда твой кинжал нашел свою цель в его руке.

Я не могу сдержаться и тоже смеюсь над этим воспоминанием. Мой кинжал отклонился от цели добрых десять пядей, прочно вонзившись в руку любимого сына генерала. Он был самодовольным ублюдком, и даже Бронт простил меня за это, сказав, что любой, кто стоит достаточно близко к мишени, чтобы получить клинком, заслуживает того, что получил. Петрон взял несколько месяцев на восстановление, и инцидент был быстро забыт всеми, кроме Вакеша, который бесконечно меня этим подкалывал.

— Прошли месяцы, прежде чем я научилась попадать в центр мишени, — продолжаю я.

— У тебя ушло меньше недели, — поправляет он, и я закатываю глаза.

— Суть в том, что в тот день я усвоила ценный урок. Практику ничем не заменишь, и ни один навык не отточить, не вложив в это время.

— Значит, — говорит он, нахмурившись, — тебе нужно время?

— Мне нужна практика, — говорю я. — И, может быть, немного инструкций?

Кажется, его немного удивляет эта просьба, но он задумчиво кивает и соглашается. Я признаюсь ему, что моя ранняя попытка с треском провалилась, и он не смеется и не отпускает шуточек, просто слушает, пока я не закончу.

— Ты сказала, что делала всё точно так, как я тебе показал? — с любопытством спрашивает он, слегка приподнимая бровь.

— В точности, — говорю я.

Он кивает, словно я только что подтвердила его подозрения.

— Это не спарринг, Вари. Заученные движения тебе не помогут. Дело не столько в движениях, сколько в ощущениях, а я не могу научить тебя чувствовать. Это зависит только от тебя.

— Это совершенно не помогает, — сухо улыбаюсь я.

Он улыбается в ответ, встает со стула и указывает на кровать.

— Ложись и практикуйся.

Я выполняю его указание, поправляя простыню на теле и устраиваясь поудобнее, полностью ожидая, что он оставит меня заниматься этим самой. Кожу покалывает, когда Вакеш усаживается рядом и начинает наблюдать за мной. Я напоминаю себе, что сама попросила мужчину о наставлении, и приказываю нервам успокоиться, пока лежу под его взглядом.

Как и раньше, я просовываю руку под одеяло и между ног. Но прежде чем я добираюсь до цели, его рука змеей скользит по простыням, следуя по пути моей руки, и смыкается, как тиски, на моем запястье. Он вытаскивает мою руку из-под простыни и кладет ее мне на грудь.

— Начни здесь.

— Ты этого не делал, — возражаю я.

— Мне и не нужно было. В первый раз всегда…

— Проще?

— С правильным человеком — да. А теперь сосредоточься на ощущениях.

Я закрываю глаза и держу руку на груди, разминая мягкую плоть. Может, он ошибается насчет этой части. Я знаю, у мужчин странная одержимость ими, но им не приходится управляться с ними так, как женщинам. Трогает ли он свои, когда делает это сам?

Нет. Абсолютно нет. Я об этом не думаю.

Но уже поздно, и образ уже возник в моей голове. Прямо как тот мальчик, которого я нашла держащим себя в кулаке. Прежде чем я успеваю стряхнуть этот образ, невесомое прикосновение ловких пальцев Вакеша скользит по розовой коже вокруг моего соска.

— Вот так, — шепчет он, и мой желудок сжимается, когда он слегка пощипывает затвердевшую плоть, а моя спина выгибается над кроватью.

Мое дыхание учащается, а его пальцы переходят на мой бок, очерчивая изгиб фигуры, пока не достигают бедра. Я довольно вздыхаю.

Почему его руки чувствуются намного лучше, чем мои?

Я слышу, как он улыбается; он убирает руку, перехватывает мое запястье и ведет мою собственную ладонь по тем же чувствительным линиям моего тела, которые очерчивал мгновение назад.

— Практикуйся, — мягко говорит он. — Увидимся утром.

Он гасит фонарь, прежде чем оставить меня одну. Спустя, казалось бы, целую вечность, мою руку начинает сводить судорогой между бедер. Я вырываю ее из простыней, ворча под нос, и в разочаровании роняю голову обратно на подушку.

Я сдаюсь, и мой взгляд блуждает к кувшину с элем, который, я уверена, всё еще стоит на маленьком столике в кромешной тьме моей комнаты, маня к себе. Я отвергаю эту идею, даже не обдумав ее всерьез, и настраиваюсь на ночь ужаса и утро жажды крови.

Женщина падает на пол, тянется ко мне. Она такая красивая, даже когда свет покидает ее глаза.

Высокий мужчина с широкими плечами и сильными руками издает рев. Его лицо — маска ярости, когда клинок пронзает его шею. Булькающий хрип его агонии заставляет мои глаза гореть, но я не могу заставить себя отвести взгляд, пока его кровь течет рекой по груди на пол. Он падает на колени, и мои глаза впиваются в демона, возвышающегося за ним. Черное пламя лижет темную чешую, покрывающую его. Он шагает ко мне, тянется, а окровавленный клинок, который он волочит следом, оставляет борозды на деревянном полу.

Его кулак смыкается на моем горле. Я не могу кричать. Я даже не могу дышать.

Наши дни

Я срываю руку со своего горла. Нет. С плеча. Наношу удар по руке, которая замахивается, чтобы прижать меня. Демон, — кричит мой разум, — Убийца. Я отталкиваюсь от земли. Нет. От койки. Клочья тени вьются вокруг темной фигуры, нападающей на меня, скрывая черты лица. Демон на целую голову выше меня, широк в плечах и мускулист.

Я ищу на полу окровавленный меч, но клинка нигде нет. Он поднимает руку, шагая ко мне, бормоча что-то неразборчивое. Я бью быстро, хватая демона за руку и ударяя коленом в бок. Он подается навстречу удару, смягчая столкновение, прижимает мою ногу к своему боку и двигается вперед, чтобы нарушить мое равновесие.

Я отталкиваюсь от пола свободной ногой, перенося вес на ту, что захвачена у него сбоку, вкладывая силу в удар с разворота, от которого он едва уклоняется. Моя нога скользит по его голове. Он быстрее меня, сильнее. Я умру в кровавой куче на полу, совсем как они. Я это знаю.

Демон рычит — неразборчивый, гортанный звук, — смещая вес, пока я окончательно не теряю равновесие. Я начинаю падать, и он обхватывает меня за талию, прежде чем я рухну на пол. Он швыряет меня к стене, прижимая мои бедра своими, затем перехватывает мои запястья одной рукой и закрепляет их у меня над головой.

Дыши, — приказываю я себе, — Дыши.

Но слышу я не свой голос.

— Дыши. Вари, проснись. Ты в порядке. Это не по-настоящему, — голос становится мягким.

В безопасности. Ты в безопасности. Это не по-настоящему.

Знакомый запах наполняет мои легкие, успокаивая демона, бушующего внутри меня. Я прижимаюсь к нему, делая глубокий вдох, кладу голову в изгиб его шеи. Его хватка на моих запястьях ослабевает.

— Я здесь, — бормочет он.

— Кеш? — мой голос срывается.

— Да, — говорит он.

Он обнимает меня и притягивает к себе, когда мое тело начинает трясти. В это время я обычно позволяю Бронту нанести пару ударов на спарринг-ринге, чтобы перефокусировать разум.

— Что тебе нужно?

Что мне нужно? Мне нужно начать надевать ночную сорочку в постель.

С этой мыслью я высвобождаюсь из его объятий и делаю шаг назад от мужчины, прижимаясь спиной к стене, пока заставляю мир снова обрести четкость. Вакеш не сводит глаз с моего лица, пока я стою перед ним, обнажая больше, чем просто свое голое тело. Этот мужчина только что увидел частичку демона, который терзает меня.

Тусклая свеча стоит на маленькой полке у двери; ее теплое сияние подсвечивает блеск пота на его обнаженном торсе. Интересно, когда он пришел, сколько он видел и как так получается, что он всегда знает, когда он мне нужен.

— Я слышал, как ты кричала, — говорит он, словно читая каждую мою мысль.

— Прости.

— Нет, — твердо говорит он, — это мне жаль. Я не должен был оставлять тебя так, как оставил. Я должен был остаться. Убедиться, что ты… — его челюсть дергается, губы сжимаются в тонкую линию.

Он делает шаг ко мне и прислоняется к стене. Нависая надо мной, он упирается толстыми мускулистыми руками по обе стороны от меня.

Он делает глубокий вдох и мягко повторяет свой вопрос, свое требование:

— Скажи мне, что тебе нужно.

Я прижимаю ладонь к его груди и выдыхаю.

— Мне нужен спарринг.

— Думаю, мы это уже пробовали, — он улыбается, ободряюще накрывая мою руку своей. — Но я не против еще одного раунда.

Я осматриваю тесное пространство и обдумываю это. Я потрясена тем, что в нашей стычке ничего не сломалось, но сильно сомневаюсь, что шаткая мебель, украшающая комнату, переживет еще одну схватку.

Я проверяю тьму внутри себя, обнаруживая, что она свернулась кольцом, как змея. Она не спит, но и не бушует. Она ждет — чего, я понятия не имею. Это чувство нервирует.

— Где ты находишь разрядку, когда спаррингуешь? — спрашивает он. — В контроле на ринге?

— Нет, — я качаю головой. — Когда я позволяю контролю ослабнуть, когда отпускаю себя и погружаюсь в хаос.

Его брови взлетают вверх, и он понимающе улыбается. Он знает это чувство, каждый Дракай знает. Контроль — это жизнь, и его отсутствие часто ведет к гибели. Принять хаос — значит пойти против самой нашей природы, но чувствовать себя свободно в этом пространстве, быть спокойным, когда теряешь контроль, — это тоже необходимо, и этот урок усвоить гораздо труднее.

— Неудивительно, что у тебя трудности с уроками, — он злобно улыбается, обхватывая мозолистой рукой мое горло. — Скажи мне остановиться, и всё закончится, — шепчет он, давая мне мгновение, чтобы прекратить это, прежде чем всё начнется.

Я выдерживаю его взгляд, ничего не говоря, заставляя себя отпустить этот контроль. Его бедра прижимаются к моим, вжимая меня в стену каюты. Я думаю о том, что это тот же урок, который он преподал мне, когда усадил к себе на колени. Так и есть, но и не так.

Это ощущается… иначе. Почти как спарринг, но не совсем. Его бедра перекатываются по моим, его твердая плоть трется о чувствительный узелок нервов над моим лоном. Я стону от трения, и его рука на моем горле сжимается.

Мои пальцы запутываются в его локонах. Он отпускает мою шею, перехватывает мои запястья и прижимает их над моей головой. Я смутно осознаю, что он держал меня в той же позе, когда я очнулась от кровавого видения, но смысл этого совершенно иной. Он подается ко мне, прижимаясь грудью к моей груди, его губы касаются изгиба моего плеча легкими, как перышко, движениями.

Ближе, он нужен мне ближе.

Он просовывает руку между нами, и трение его штанов сменяется его ладонью. Он проводит одним пальцем по моему лону, раздвигая меня, и мой желудок сжимается, когда его дыхание учащается на покалывающей коже моей шеи.

— Кеш, — шепчу я, — я хочу большего.

Его тело замирает, прижатое к моему, напрягшись от нерешительности; низкий рокот зарождается глубоко в его груди.

— Я могу дать тебе лишь столько сейчас, миажна, — говорит он с нотками сожаления в голосе.

Я толкаю его назад, пока не встречаю взгляд темных омутов его глаз, а затем подаюсь к нему, предлагая свои разомкнутые губы, и опускаю взгляд на его рот. Он напрягается; его глаза метнулись к моим губам, затем обратно к глазам, а рокот в его груди нарастает. Я чувствую жар его дыхания на своей коже вместе со всей нерешительностью, скопившейся в его теле. Я вижу тот миг, когда он сдерживает себя, и хороню чувство утраты прежде, чем оно успевает зацепить струны моего сердца: я не хочу, чтобы это испортило то, что он готов дать мне прямо сейчас.

— Я хочу всё, — тихо говорю я, прекрасно понимая, что понятия не имею, о чем прошу, но, тем не менее, желая его целиком.

— Ты просишь слишком многого, — я наблюдаю, как в его глазах бушует безмолвная битва.

— Не думай об этом, — говорю я, возвращая ему его же совет, и, прежде чем он успевает возразить, обвиваю ногами его талию, прижимая жар своего лона к твердой плоти под его штанами.

Он вжимается в меня, притискивая меня спиной к стене, чтобы удержать мой вес, а его руки подхватывают мои бедра прямо под ягодицами.

Прислонившись лбом к моему лбу, он шепчет:

— Ты и так возненавидишь меня за это.

Я не хочу думать обо всех вариантах плохого исхода. Я хочу сказать ему, что он никогда ничего не сможет сделать, чтобы заставить меня ненавидеть его. Но прямо сейчас мне просто нужно, чтобы он остался.

— Скажи «стоп», и всё закончится, — говорю я ему; слова вылетают из легких придыханием. Я опускаю руку вниз, обхватывая твердый ствол между нами.

Даже через ткань брюк он вздрагивает от прикосновения, и его бедра дергаются навстречу моей руке. С рычанием он разворачивает нас, бросает меня на койку и накрывает своим телом. В его глазах полыхает что-то сродни той тьме, с которой я сражаюсь внутри себя. Интересно, какие демоны преследуют мастера теней?

Он вытаскивает мою руку из пространства между нами, поднося её к губам. Проведя по ним костяшками моих пальцев, он втягивает мой большой палец в рот, обвивая его языком. Внизу живота всё сжимается, когда он вынимает палец с влажным чмоканьем. Он прижимает свой большой палец к моей нижней губе, и мой рот открывается по его безмолвному приказу. Мой язык работает вокруг его пальца так же, как его язык — вокруг моего. Его грудь вибрирует от рокота, пока он наблюдает за этим, прежде чем вынуть палец с довольной улыбкой.

— Хорошая девочка, — говорит он, и эти два простых слова начинают сводить меня с ума.

Тем же пальцем, теплым и влажным, он очерчивает чувствительный бугорок над моим лоном, одновременно прижимаясь к моему входу. Мое тело сжимается, и бедра приподнимаются ему навстречу. Разочарование омрачает удовольствие, когда я чувствую давление тонкой ткани его штанов между нами.

Он слегка щелкает по этому нежному бугорку, прежде чем успокоить его новой лаской, и демон внутри меня начинает бушевать. Мое тело начинает трястись под ним, пока мои руки скользят вниз по его бокам. Они крадут воспоминания о твердых линиях его тела, пряча их на хранение, прежде чем пальцы скользят под его штаны, стягивая их вниз.

Он перехватывает мои руки и подтягивает штаны обратно, пока они снова надежно не садятся на талии, а затем наматывает мои волосы на кулак, оттягивая голову назад и обнажая шею. Он проводит зубами по мочке моего уха; жар его дыхания дразнит тонкие прядки волос, когда он шепчет:

— Какая жадная.

Я скулю, когда два пальца раздвигают вход в мое лоно, а другой скользит прямо по центру. Его большой палец перебирает мой чувствительный бугорок, а пальцы ныряют в меня — неглубоко и дразняще, — пока он отдает почти беззвучный приказ:

— Кончи для меня, миажна.

От этой простой команды я теряю контроль. Его губы касаются изгиба моей шеи, и он глубоко вздыхает, когда моя спина выгибается, прижимая грудь к его груди; его тело содрогается, словно он тоже нашел разрядку. Его пальцы ласкают меня на протяжении всего пика. Медленно, когда моя разбитая душа возвращается в тело и я полностью обмякаю на койке, его ласки прекращаются.

Он бесцеремонно отстраняется от меня, подхватывая с пола простыню, которая, должно быть, упала туда ранее. Накрыв мое тело, он изучает мое лицо, пытаясь совладать с собственным выражением.

— Еще рано. Поспи, если сможешь. У меня сегодня дела на берегу.

Он задерживается у края койки, окидывая взглядом мое тело, словно простыня не может скрыть того, что под ней. Его глаза встречаются с моими, и его лицо превращается в пустую маску мастера теней, прежде чем он направляется к двери.

— Скажи, что я увижу тебя снова до того, как мы достигнем северного континента. — когда я озвучиваю просьбу, он сбивается с шага.

— Ты увидишь меня снова, — говорит он, не оглядываясь, и исчезает.

Не знаю, почему я спрашиваю, но, если он говорит, что я его увижу, я знаю: он сдержит слово.

Как я ни стараюсь, сон не приходит. Вакеш забрал весь воздух из комнаты вместе с собой, когда ушел. Я лежу в постели, размышляя о будущем и о прошлом. Сегодня будет моя последняя ночь на корабле, а затем я исчезну в северном королевстве, пока моя миссия не будет завершена. Я вернусь домой героем, с кровью короля на руках. Мне просто нужно сначала добраться до него.

На южном континенте я не встречала ни единой души, которая не желала бы смерти королю фейнов. Каждый прикончил бы его, будь способен выполнить эту задачу сам. Таких же, как я, сирот войны, готовых искать мщения любой ценой, предостаточно. Король А'кори знает это, и я давно подозреваю, что именно этот простой факт заставляет его скрываться.

Ни один ла'тарианец не видел этого мужчину уже более восьмидесяти лет. Мой собственный король мог бы даже заподозрить, что тот мертв, если бы не постоянный поток мужчин и женщин, призываемых ко двору А'кори. В то время как большинство моих людей никогда не взяли бы заморскую невесту, похоже, есть что-то в нашем народе, что привлекает фейнов.

Я пытаюсь вспомнить, говорили ли мне когда-нибудь, сколько ему лет. Думала ли я вообще спросить? Полагаю, это не имеет особого значения. Насколько мне известно, все фейны были бессмертны до Раскола. Хотя он, может быть, и не бессмертен, как его предки, они продолжают жить неестественно долго по сравнению со смертными вроде меня.

Он одарен, в этом я уверена. А значит, в его жилах течет хоть сколько-то крови фейнов, хотя я понятия не имею, сколько именно крови требуется, чтобы получить дары их рода.

Я звоню в колокольчик для прислуги, требуя таз с водой, мыло и немного еды, что капитан с радостью предоставляет. Он ничего не говорит, когда я возвращаю ему полный кувшин эля, который он принес мне прошлой ночью. Я не могу сдержать смех, когда он тащит его в свою каюту, вместо того чтобы вернуть на склад.

Я умываюсь в небольшом тазу и запихиваю остатки жасминового мыла в маленький кожаный мешочек. Цветочный аромат не похож ни на что, чем я пользовалась раньше, и, как бы я ни старалась не обращать внимания, мне нравится, как он льнет ко мне.

Высыхая, я укладываю волосы в привычные спирали, затем достаю платье, которое выбрала для меня Лианна. Она была весьма придирчива к его крою и к тому, какие украшения я должна надеть по прибытии. Не сомневаюсь, что король получает полный отчет о каждой леди, пересекающей море.

День проходит в тумане размышлений, но то, как корабль отходит от порта, заставляет меня напрячься. На палубе раздаются тяжелые шаги, и я вскакиваю на ноги, склонив голову набок, пытаясь разобрать приглушенные крики команды. Корабль кренится набок, сбивая меня с ног. Я падаю с глухим стуком и проклятием на губах, вскакивая на ноги секунды спустя.

Какофония с верхней палубы быстро стихает. Хаотичные звуки сменяются приглушенным криком в недрах корабля. Я долго стою у двери, готовая к удару — ожидая, что в мою каюту ворвутся, и готовая сама вырваться наружу, чтобы вступить в бой, если потребуется. Но никто не приходит. Крики сменяются убаюкивающим гулом скрипящего корабля, качающегося на волнах открытого океана.

Ещё долго после того, как суматоха утихает, я беспокойно хожу из угла в угол. Ненавижу быть в неведении. Маленький шнур у двери умоляет, чтобы его дернули, вызвали капитана, чтобы я могла потребовать ответов, но я не могу заставить себя это сделать. Если есть проблема, я лишь отвлеку его от обязанностей, а если нет — я могу подождать.

Я заплетаю косу, чтобы тут же расплести ее, и так десять раз подряд, сидя на краю койки. Желудок урчит. И все же я не делаю попыток дернуть за шнур.

Я знаю, что это лишь вопрос времени, когда придет Кеш и объяснит мне, что случилось. Он посмеется над тем, что я волновалась, и расскажет историю о нашем знакомстве, которую, как он думает, я забыла. Он всегда так делает, чтобы успокоить меня. Я никогда не останавливаю его, чтобы сказать, что за все годы, проведенные вместе, я не забыла ни единого момента, потому что мне нравится, когда он рассказывает эти истории.

Глубокой ночью мой желудок скручен в тугой узел. Я кладу голову на бугристую подушку на койке, и сон наконец побеждает тревогу. Я шевелюсь, только когда знакомая тяжесть опускается рядом со мной.

— Прости, что заставил ждать, — говорит он, касаясь пальцем моей щеки.

Мой взгляд фокусируется на мужчине, сидящем передо мной, и я приказываю себе не плакать, не бросаться к двери, чтобы развернуть корабль обратно в порт и сравнять тот город с землей силой своей ярости. Его кожа бледна, а вокруг глаз залегли темные круги. Часть из них — синяки, часть — нечто совершенно иное.

Я сажусь и хватаю его за подбородок, поворачивая голову, чтобы осмотреть лицо со всех сторон, хмуря брови, когда спрашиваю:

— Что, во имя халиэля, случилось?

— Просто небольшая потасовка с местными, — говорит он, морщась от прикосновений моей руки.

Не сбитая кожа на костяшках и не то, что они покрыты засохшей кровью, пробуждает во мне демона. А рука, обхватывающая талию, и то, как он прижимает ее к боку, скрывая рану.

— Покажи, — холодно требую я.

— Пустяки, — говорит он.

— Я сказала, покажи, — мой голос не дрожит, и он уступает, вставая и опуская руку, чтобы я могла осмотреть рану под ней.

Я встаю на колени на койке, осторожно приподнимаю ткань туники, подавляя вздох. Длинный порез проходит горизонтально по его боку, и, учитывая местоположение, ему повезло, что лезвие ударило по ребру, а не по уязвимой плоти между ними. Это не смертельно, если не будет инфекции, и рану уже зашили. Горло сжимается, когда я опускаю ткань обратно на его бок.

— Как это случилось?

В ответ он кладет мне на ладонь небольшой кожаный мешочек. Я развязываю кожаный ремешок, стягивающий его, и едва не роняю сверток на койку, когда заглядываю внутрь.

— Смола?! — шиплю я в шоке.

Его лоб морщится.

— Нет такой завесы в расколе, в которой я дал бы тебе смолу, Вари. Это трава, успокоительное. Она поможет тебе со снами. Используй экономно. Попробуй найти другой способ разрядки, если сможешь. Вряд ли ты найдешь еще, так что, когда она закончится, ты останешься одна.

Я чувствую, как кровь закипает под кожей, руки начинают дрожать.

— Ты позволил им избить себя ради этого?! — кричу я, вскакивая на ноги, чтобы испепелить его взглядом, находясь ближе к уровню его глаз.

Понятия не имею, кто эти «они», но ничто из того, что этот человек мог бы мне дать, не стоит риска его жизнью.

— Я достал то, что тебе было нужно, — огрызается он.

Я не могу позволить себе думать о том, через что он прошел, чтобы достать эту траву. Это не обычные бандиты сделали с ним такое. Это не какая-то сделка в темном переулке, пошедшая не так. Кто во всем Терре мог подобраться так близко к тому, чтобы прикончить мастера теней одним лишь клинком?

— Мне это не нужно, — выплевываю я, швыряя мешочек на пол. — Мне нужен ты, живой и целый.

— Я никогда не был тебе нужен, Вари, — ровно говорит он.

— Ладно, — я сжимаю кулаки по бокам и сглатываю, подавляя каждый инстинкт выживания, вбитый в меня годами. — Я не хочу этого. Я хочу тебя.

— Живого и целого, — добавляет он как ни в чем не бывало.

Я с трудом сглатываю, заставляя себя сделать шаг вперед, вопреки тому, что каждый мой инстинкт бунтует против этого действия. Прижимаюсь лбом к его груди и вдыхаю его запах.

Желудок скручивает, когда правда, которую я не желала признавать даже самой себе, срывается с моих губ непрошенной:

— Я просто хочу тебя, Кеш.

На мгновение мне кажется, что я чувствую, как он подается ко мне. Я представляю, как его руки обнимают меня и притягивают к себе, как он шепчет каждое обещание, которое мое сердце жаждет сорвать с его губ. Когда он заговаривает, у меня стынет кровь.

— Ты теряешь бдительность, Вари.

Моя спина деревенеет, и он делает шаг назад, растворяется в пространстве — и в этом жесте кроется столько изощренной жестокости. Все мышцы моего тела сжимаются, пока я готовлюсь к удару, который он вот-вот нанесет. Он говорил это сотни раз за эти годы, всегда во время наших тренировок. Так он всегда сообщал мне, что я вот-вот проиграю. Своеобразное милосердие с его стороны — дать мне возможность заметить ошибку до того, как он прикончит меня.

Я неохотно поднимаю взгляд на его лицо. Он так искусно носит свою маску; его глаза лишены всяких эмоций, заставляя меня чувствовать себя жалкой ученицей под его взором.

— Не надо, — умоляю я, едва не давясь этой просьбой.

— Ты больше никогда не должна доверять никому подобные знания.

— Кроме тебя, — спорю я.

Он всегда был исключением.

— Даже мне, — рычит он. — Опасны все, а те, кому ты доверяешь и кого впускаешь в свои тайны — опасны вдвойне.

— Но ты бы никогда не…

— Довольно! — кричит он. — Что бы ты ни собиралась сказать — я бы смог, я уже это делал и сделаю снова. Ты погубишь себя, если продолжишь верить, что люди — это те версии самих себя, которые они тебе показывают. Нас по-настоящему определяют темные, ненавистные частицы, которые мы прячем глубоко внутри, и никто никогда не доверит тебе их.

— Хватит, Кеш. Ты звучишь как Лианна, — мой голос слаб, во рту пересохло, но в словах, которые я швыряю в него, всё еще есть яд.

— А ты, — он тычет в меня пальцем, не в силах унять дрожь в руке, пока слова льются потоком, — звучишь как капризный ребенок на грани слез, потому что ей сказали, что она не может играть со своей любимой игрушкой.

Я принимаю каждое слово, которое он бросает в меня, как истинный солдат. Спина прямая, подбородок выше, взгляд пригвожден вперед. А он тем временем разносит в щепки самые хрупкие части моей души — те части, которые я доверила ему хранить, когда сложила их у его ног.

Убедившись, что я не стану возражать, он направляется к двери, останавливаясь с рукой на рычаге.

— Мне жаль сообщать тебе об этом, Шивария, но все твои игрушки сломаны. И если по какой-то жестокой иронии судьбы тебе когда-нибудь вручат что-то безупречное, советую тебе выбросить это прежде, чем твоя собственная порча заразит эту вещь, превратив ее в нечто, что ты никогда не смогла бы обожать.

Я не вздрагиваю, когда за ним хлопает дверь. Я не падаю на колени и не плачу. Мне просто жаль ее — девушку, стоящую в одиночестве в этой комнате. Ту девушку, которой я была раньше.

Я пытаюсь воссоздать в памяти образ той девчонки, понимая в глубине души, что никогда больше ее не увижу. Через десять лет я забуду часть ее черт; те черты, с которыми, я уверена, важные люди в моем далеком будущем хотели бы познакомиться, но теперь никогда не узнают. Части, которые я хочу сохранить, и части, которые я жажду забыть.

Я подбираю с пола маленький кожаный мешочек, трачу час на то, чтобы довести свои локоны до совершенства, и искусно вплетаю в пряди множество драгоценностей, пока шелковистые черные спирали не начинают сверкать, как небеса в новолуние.

Лианна сделала правильный выбор, собрав платье, которое я надела для прибытия. Линия выреза проходит высоко и широко по плечам. Тонкая ткань закрывает каждую часть моего тела, и всё же каким-то образом её цвет слоновой кости сливается с моей кожей, не оставляя места воображению.

Я накидываю на плечи легкий плащ, оттенок серого в котором идеально сочетается с моими глазами. Маленький кожаный мешочек, оставленный мастером теней, я кладу в надежно спрятанный внутренний карман, гадая, законно ли вообще это вещество. Лучше держать его подальше от глаз, на всякий случай.

Я жду на койке, и вскоре корабль бросает якорь в порту. Когда капитан приходит за мной, я следую за ним без колебаний, оставляя в этой маленькой комнате, где ее разбили на куски, ту женщину-Дракай, которой я была еще несколько часов назад.

— Леди Шивария, — капитан предлагает мне руку и выпячивает грудь, пока я осматриваю его парадную форму и киваю в знак одобрения.

Взяв его под локоть, я плавно надеваю маску женщины, роль которой мне суждено сыграть. Капитан с показной торжественностью ведет меня по верхней палубе. Его команда разглядывает меня, перешептываясь. Без сомнения, все они гадали о таинственной леди, привезенной из-за моря в надежде соблазнить короля. Местные рабочие в доках провожают меня взглядами, а изящные экипажи замедляют ход, проезжая мимо — их пассажиры с любопытством выглядывают наружу.

Простая, но элегантная карета подъезжает к подножию трапа, и капитан сопровождает меня на пристань. Дверца распахивается, и из кареты вальяжно выходит рослый, слегка полноватый мужчина с темными глазами и тщательно уложенными золотистыми волосами, которые изысканно контрастируют с его смуглой кожей цвета палисандра. Он одет в претенциозный костюм из пурпурного бархата с пуговицами, усыпанными бриллиантами. Достав из кармана яркий платок, он бросает свирепый взгляд на свежую кучу навоза. Махая тканью перед лицом, он обходит кучу с натренированным изяществом и улыбается, взглянув на меня.

— Ах, моя прелестная племянница! — говорит он, когда подходит, целует меня в обе щеки и заключает в теплые объятия. — Как я рад тебя видеть! Как поживает мой дорогой брат? О небо, как же ты выросла! — он сияет и указывает на карету. — Идем. Уверен, ты устала после долгого путешествия.

Я позволяю капитану передать меня незнакомцу, принимая предложенную руку. В тот миг, когда моя нога касается ступеньки кареты, кожу покалывает — нежный ветерок скользит по щеке, принося с собой запах шторма. Моя спина невольно деревенеет, шаг сбивается. Я уже знаю, что увижу, если обернусь. Поэтому я лишь благодарю «дядю» за поддержку и сажусь в карету, не оглядываясь назад.

Наши дни

Филиас, мой «дядя», кажется на редкость жизнерадостным человеком. Разыгрывает ли он спектакль для меня или для зевак, нас разглядывающих, но он картинно указывает на все самые впечатляющие места, мимо которых мы проезжаем, пока карета скользит по безупречным дорогам А'кори. Древние мощеные улицы бесконечно далеки от грязных, изрытых войной колей, покрывающих Ла'тари.

Весь этот город на склоне холма — потрясающая вереница смелых красочных зданий, громоздящихся друг на друге; каждый дом и лавка выше предыдущего. Большие балконы украшают большинство домов. Широко распахнутые двери открыты навстречу весеннему бризу, вытягивающему длинные полотнища прозрачных тканей в сторону моря.

Парки на утесах, спроектированные с большим умом, украшены большими медными статуями, давно покрывшимися патиной от соленого морского воздуха. Многие из них обращены взором к открытым водам океана; настолько реалистичные в своем исполнении, словно они когда-то несли дозор, но застыли в своей форме после столетий охраны родных домов.

Нежный порыв ветра щекочет нос, дразня ароматом свежей сладкой выпечки, и желудок предает меня громким урчанием. Колокольчики, висящие над дверями местных лавок, весело звенят, когда посетители входят и выходят, растворяясь в тихом гуле приветствий и прощаний. Это разительно отличается от мрачного города, который я ожидала увидеть.

Кажется, что главный бульвар будет бесконечно виться на север, пока вдруг город не закончится, вырвавшись из плена разноцветных стен и расступившись перед открытым простором пышной, дикой зелени. Вдалеке, у подножия множества высоких заснеженных пиков, приютился дворец. Его темные шпили устремляются ввысь на сотни футов, пронзая облака, словно они были построены, чтобы украшать их, как корона. Лучи раннего утреннего солнца преломляются в окнах самых высоких башен, разбрасывая сверкающие блики, подобные драгоценным камням среди небес.

— Разве это не грандиозно? — со вздохом произносит мой дядя, явно очарованный видом, и я не могу поспорить: дух захватывает.

Лишь однажды я была в столице Ла'тари. Именно там меня отобрали для службы в Дракай, хотя Лианна тренировала меня пять лет, прежде чем представить королю. С того дня, как она нашла меня в нежном возрасте четырех лет, каждое мгновение бодрствования уходило на мое обучение.

Я сомневалась, что меня примут в ряды, когда Лианна привела меня к королю. Не секрет, что я была самой нелюбимой ученицей Лианны; меня всегда было недостаточно, чтобы удовлетворить ее потребность в совершенстве. Недостаточно быстрая, недостаточно ловкая, недостаточно умная и уж точно бесконечно далекая от тех красавиц, которым она привыкла даровать титул Феа Диен. Но ничто из увиденного в столице Ла'тари не могло подготовить меня к роскоши королевства А'кори.

Карета замедляет ход, начиная подъем к дворцовым землям; размер и величие каждого поместья, которое мы проезжаем, возрастают по мере приближения к хорошо укрепленной территории дворца. Сам дворец расположен за высокими, толстыми стенами из темного гранита, на вершине крутого склона, за прекрасным лесом, у подножия которого протекает широкая полноводная река. Теперь мне ясно, почему он никогда не был захвачен. Это воплощение тактического кошмара для любого, кто осмелится попытаться прорваться внутрь, и мне не терпится спросить Бронта, как бы он взялся за его захват.

Отвлеченная красотой королевства, я едва замечаю, как карета останавливается во дворе того, что станет моим новым домом на обозримое будущее. По размеру и состоянию поместья ясно, что Филиас — невероятно богатый человек, и я невольно задаюсь вопросом, какая часть его средств поступает от короны Ла'тари. Его поместье стоит на небольшом возвышении прямо напротив дворцовых земель, гранича с восточной стороны с густым вековым лесом. Каждый сантиметр его дома, не занятый окном или дверью, от земли до крыши покрыт пышно цветущей лозой с самыми изысканными красными цветами, какие я когда-либо видела.

Дверца кареты распахивается, и я вдыхаю полные легкие цветочного воздуха; дыхание покидает легкие со вздохом. Я рада освободиться из своего заточения на корабле, оказаться там, где можно размять ноги, где-то… в другом месте. Я гоню мысли о корабле в тот же миг, как они возникают, подавляя запутанное минное поле воспоминаний, которые не желаю переживать заново.

— Ты превратилась в настоящую юную леди с тех пор, как я в последний раз видел тебя на праздновании твоего права по рождению, — голос Филиаса вырывает меня из мрачных мыслей, и я понимаю, что взяла его под руку и позволила вести меня в дом.

Мимо проносятся слуги с охапками срезанных цветов фиолетовых и синих оттенков, их подносы высоко нагружены маленькими, богато украшенными пирожными. Интересно, скольким из его людей можно доверять? Не всем, раз даже в уединении своего дома он продолжает соблюдать приличия.

Его взгляд, а следом и мой, падает на серебряный поднос, заваленный письмами с его золотой печатью — маленькой прыгающей лисицей. Кажется, подходящий герб для шпиона, пожалуй, слишком уж прямолинейный, но кто я такая, чтобы судить? Этот человек явно делает свое дело, раз ему доверили заботу обо мне на время выполнения задания. Впечатляет, что, работая так тесно с Ла'тари, он умудрился остаться столь близким ко двору короля фейнов.

Я не могу контролировать глубокую яму, образующуюся в желудке, когда мимо меня торопливо проходит худощавый мужчина-фейн с волосами цвета ржавчины, вынося письма через парадную дверь. Хотя он и обладает всей неземной красотой их расы, в нем нет ни капли той смертоносной грации, которую я видела в детстве. Привыкнуть к присутствию фейнов — это одновременно и необходимость для моей миссии, и величайшая угроза для моей жизни. Я смотрю, как он исчезает за высокой живой изгородью, окаймляющей двор, с любопытством гадая, каков может быть его дар, когда голос дяди прерывает мои размышления.

— Я решил устроить прием в твою честь, племянница, — говорит Филиас, ведя меня вверх по парадной лестнице. — Уверен, к завтрашнему вечеру ты хорошо отдохнешь и будешь готова принять моих гостей.

— Спасибо, дядя. Для меня будет честью познакомиться с твоими друзьями, — отвечаю я, когда мы выходим на площадку второго этажа.

Хотя знакомство с его друзьями, возможно, и не такая уж честь, как я утверждаю, мне не терпится завести связи, необходимые для выполнения миссии.

— Уверен, довольно скоро ты заведешь и множество своих собственных, — он улыбается и подмигивает, явно довольный нашим маленьким представлением на данный момент.

Мне требуется все самообладание, чтобы сохранить бесстрастное выражение лица, когда он открывает дверь, заводя меня в угловую комнату с видом и на дворец, и на его собственные обширные сады.

— Я распоряжусь, чтобы подняли твой багаж и принесли немного еды. Уверен, твой вкус отчаянно нуждается в чем-то куда более изысканном, чем корабельная пища.

— Это очень любезно с твоей стороны.

— Вовсе нет, — говорит он, отмахиваясь рукой. — Надеюсь, ты будешь чувствовать себя как дома. Если тебе что-нибудь понадобится, вот здесь шнур для вызова прислуги, — он указывает на длинный золотой шнур у двери.

Я склоняю голову в благодарности, и он учтиво удаляется.

Никогда в жизни я не видела такой огромной комнаты; конечно же, одному человеку не нужно столько места просто для сна. Не то чтобы я жаловалась. На одной только кровати поместилось бы восемь таких, как я, и я невольно стону, когда моя рука касается темных шелковых простыней, ниспадающих на деревянный пол. Не терпится скользнуть в них всем телом.

За позолоченными дверями находится отдельная комната для купания. Темные каменные полы зеленого оттенка сияют в свете, льющемся сквозь высокие окна с освинцованным стеклом. В центре комнаты стоит большая ванна, а рядом — рычаг, призывающий воду наполнить чашу. Я никогда не видела ничего подобного и мысленно ругаю себя за восторг. Жду не дождусь, чтобы опробовать это. Лианна предупреждала меня о том, как дворяне на севере кичатся своим богатством, но ничто из того, что я узнала об А'кори, не подготовило меня к тому, что я вижу.

Вернувшись в главную комнату, я вешаю плащ и приоткрываю окно, выходящее в сад. Сладкий цветочный бриз, пропитавший территорию, врывается в мои покои, колыша легкие шторы длиной до пола. Я устраиваюсь в большом, обитом бархатом кресле с прекрасным видом на поместье и откидываю голову на высокую мягкую спинку.

Горло обжигает, глаза начинают слезиться. Я говорю себе, что это, должно быть, цветы, аллергия, небольшое неудобство и не более того. Губы слегка дрожат, и я говорю себе, что просто устала. Так и есть. Я почти не спала прошлой ночью. После сна мне станет лучше. Глаза закрываются, когда щебетание девичьего смеха влетает в окно с ветерком и проносится мимо ушей. Голоса, уносимые ветром, убаюкивают меня как раз в тот момент, когда одинокая предательская слеза скатывается по щеке.

Меня будит стук в дверь; всё мое существо протестует против отсутствия кинжалов, пока я встаю, чтобы открыть. Вероятно, еще слишком рано, чтобы я привлекла какое-то реальное внимание, и я напоминаю себе, что тот, кто пришел причинить мне вред, вряд ли стал бы стучать. Трудно почувствовать полное облегчение, когда я обнаруживаю за дверью худощавого мужчину с рыжеватыми волосами. Он предлагает большую тарелку с домашней едой, от одного запаха которой у меня текут слюнки. Он задерживается лишь для того, чтобы затащить мой сундук в комнату и передать приглашение на ужин от Филиаса, прежде чем оставить меня наедине с трапезой.

Часы сна, упущенные прошлой ночью, начинают сказываться, когда еда укладывается в желудке, но я не могу позволить себе спать дальше. Я провожу день, исследуя дом. Я отмечаю в уме выходы, кратчайший путь к каждому из них, предметы по всему дому, которые можно использовать как оружие, если возникнет необходимость. Всё как обычно.

Смесь фейнов и людей работают бок о бок, готовясь к завтрашним торжествам. Я постоянно напоминаю себе, что не все фейны такие, как те, с кем я столкнулась в лесу много лет назад, и что жизнь под властью продажного короля не делает их злом. Люди здесь чувствуют себя непринужденно рядом с ними, несмотря на трудности, которые их народ испытывает на своей истинной родине за морем. Интересно, знают ли они вообще о состоянии Ла'тари? О его людях. Их людях.

Мой взгляд привлекает поразительная фейн с серебряными волосами. Она стоит у большого окна на первом этаже, открытого в сад. Лоза, подобная тем, что украшают фасад, обвита вокруг ее руки, и поначалу я думаю, что она, должно быть, подрезает ее. Мое тело напрягается, глаза расширяются, когда лоза извивается в ее руке и выпускает крошечный бутон, который расцветает пунцовым цветком прямо у меня на глазах.

Кожу покалывает, словно я попала в эпицентр грозы, волосы на затылке встают дыбом. Я не могу оторвать взгляд от этой сцены. Ошеломленная, я наблюдаю, как лоза растет — сначала на дюймы, затем на футы. Она говорит с ней, побуждая ее закрепиться, пока внутренняя стена, перед которой она стоит, не покрывается от пола до потолка ковром переплетенных лоз, густо усыпанных тяжелыми ароматными цветами.

Она выглядывает в окно и тихо говорит «спасибо» кому-то, кто стоит вне поля моего зрения. Возможно, она снова разговаривает с лозой. Я ловлю себя на мысли: отвечают ли ей растения? И решаю, что, пока я не узнаю наверняка, лучше вести себя так, будто они могут.

В течение дня я замечаю и других одаренных А'кори. Некоторые используют легкие порывы воздуха, чтобы смахивать пыль, другие зажигают огонь мановением руки, когда к вечеру в доме становится прохладно. Я провела свои исследования и знаю об их способностях не меньше любого Дракай. Мои ресурсы в крепости были ограничены, но меня научили достаточно, чтобы понимать: дары, используемые открыто, — это лишь салонные фокусы по сравнению с более редкими дарами, которые всегда были тщательно охраняемыми секретами.

В поместье нет недостатка в роскоши. О многом из этого я слышала в ярких описаниях Лианны, но никогда не видела. Оказавшись в библиотеке, я ничего не могу с собой поделать: челюсть отвисает, когда я осматриваю корешки на нижних полках. Окна тянутся от пола до потолка, освещая мягким угасающим светом два этажа книг в кожаных переплетах.

Я благоговейно касаюсь корешков пальцами, когда рыжеволосый мужчина приходит за мной к ужину. Филиас составляет мне компанию своей непринужденной беседой, расспрашивая сначала о своем брате — моем отце, затем о погоде в Ла'тари и так далее.

За обильной трапезой из ароматного мяса, пряного хлеба и подносов с приправленными овощами, которых я никогда не пробовала и вряд ли смогу описать, мы обсуждаем тех, кто приглашен завтра на мое представление свету. Он особо отмечает горстку молодых девушек, с которыми мне было бы полезно подружиться, называя имена тех, кого король держит в большом почтении. Именно их я должна убедить принять меня и внушить им, что я достойна аудиенции с их королем.

— Боюсь, сам король присутствовать не будет. Я только что узнал, что у него возникли дела за пределами столицы, и он уехал лишь вчера, чтобы заняться ими. Мой источник не смог сказать точно, когда он вернется.

Это не идеальный расклад, но я вряд ли ожидала, что судьба притянет его на мою орбиту сразу по прибытии.

— Какая жалость, — говорю я. — Надеюсь, дела не задержат его на весь сезон.

— Думаю, это маловероятно, но не сомневаюсь, что мы узнаем больше на приеме. Мои гости наверняка снабдят нас множеством великолепных сплетен на эту тему.

Он подмигивает мне поверх хрустального кубка, наполненного темно-красной жидкостью, и я думаю, что в какой-то момент мне действительно придется найти время, чтобы поговорить с этим человеком о его методах скрытности.

После ужина и роскошного десерта из торта «Черный лес» и замороженных сладких сливок Филиас отправляет меня в мою комнату. Он напоминает мне чувствовать себя как дома, обещая зайти утром, прежде чем обязанности хозяина, несомненно, поглотят всё его внимание.

Я совершенно вымотана к тому времени, как добираюсь до своих покоев, и, как бы я ни предвкушала это ранее, я даже не смотрю в сторону ванны. Идея искупаться звучит потрясающе, но я могу просто уснуть и утонуть, если попытаюсь сделать это сейчас.

Я направляюсь к шкафу и выуживаю маленький мешочек с травами из внутреннего кармана плаща. Развязываю тесемки и принюхиваюсь, морща нос, когда меня встречает едкий, горький запах земли и цитруса. Опыт подсказывает, что на вкус это должно быть так же гадко, как и на запах. Я зажимаю крошечную щепотку двумя пальцами и кладу ее на корень языка, готовясь к худшему.

К моему приятному удивлению, трава растворяется почти мгновенно, оставляя после себя сладковатое послевкусие. Надо будет выяснить, как она называется. Если она работает так хорошо, как я предполагаю, знание об этой траве станет ценным дополнением к моему и без того обширному списку домашних снадобий.

Вернув мешочек в потайной карман плаща, я вешаю платье и заползаю в постель. С моих губ срывается стон, когда тело скользит под шелковое одеяло. Ничто не имеет права быть настолько приятным. Вытянувшись между простынями, я шевелю пальцами ног.

Я не привыкну к шелку.

Но почему бы не насладиться им, пока я здесь.

Мои веки тяжелеют, и разум вскоре следует за ними в блаженную пустоту сна без сновидений, которого я искала годами. Последняя мысль, скользнувшая по поверхности сознания, прежде чем я отключаюсь, — это он.

Наши дни

— Ты уверен, что это уместно? — спрашиваю я с полным недоверием.

Мои глаза круглые, как блюдца, щеки залиты пунцовым румянцем, пока я разглядываю свое отражение. Платье, украшающее мою плоть, — не из тех, что прислала Лианна. Это одно из тех, что Филиас принес в мою комнату поздно утром.

Слово «платье», по правде говоря, может быть преувеличением для этого хлипкого творения из паутинки, наброшенного на мое тело. Юбка платья имеет высокие разрезы и справа, и слева, и, хотя я могу оценить свободу движений для боя, при ходьбе она обнажает мою голую плоть до самого бедра. Лиф куда скромнее, и все же совсем не скромен. Он скроен широко по плечам, вырез глубокий, открывающий пологий изгиб моей груди, прежде чем она скрывается под бледной, слишком тонкой тканью, которая с таким же успехом могла бы быть прозрачной, учитывая, как мало она скрывает. Рукава, к счастью, длинные, сужающиеся на концах, где они выходят за запястья, закрывая половину ладони, хотя они слишком узкие, чтобы спрятать хоть какое-то оружие.

— Вполне уместно. Я заказал их, чтобы ты не чувствовала себя не в своей тарелке. Это типичный дизайн А'кори. На вечеринке сегодня ты увидишь многих в подобных нарядах.

На самом деле Филиас забил мой гардероб платьями такого же кроя. Он с силой шлепнул меня по руке, когда я потянулась к ансамблю, предлагавшему комфорт свободных штанов, плотно прилегающих к лодыжке. Их, по-видимому, носят только во время занятий, где есть риск оголить слишком много кожи. Я не стала спрашивать, сколько это — «слишком много». Очевидно, у нас совершенно разные мнения на этот счет.

Мой дядя распорядился принести легкий завтрак в мою комнату, и мы сидим у окна с видом на сад, обсуждая его планы на вечер. Этот человек понятия не имеет, какого рода Дракай ему прислали, когда говорит мне, что на вечер у меня простая задача. Быть очаровательной, а он сделает все необходимые представления.

Очарование никогда не было моей сильной стороной. Это одна из многих причин, почему я была шокирована, получив свое задание. Ясно, что король Ла'тари считает, что моя фейнская внешность расположит ко мне знать А'кори. Всё, что я могу делать, — это надеяться, что этого будет достаточно.

Филиас снова перечисляет имена тех, кого он считает достаточно важными для моего знакомства, беспокоясь, что я каким-то образом их уже забыла. Внезапно в дверь врывается мужчина с рыжеватыми волосами, запыхавшийся, со лбом, покрытым густым слоем пота; он бормочет что-то о пожаре в фойе. Хотя и он, и мой дядя поспешно покидают комнату, общее отсутствие удивления заставляет меня задуматься: какие же странные происшествия должны быть обычным делом, когда живешь бок о бок с одаренной расой.

Большая ванна в умывальной зовет меня, и я улыбаюсь как дурочка, когда от простого нажатия рычага она наполняется дымящейся водой. Я достаю кусочек жасминового мыла из плаща и погружаюсь в ванну, наслаждаясь его ароматом, пока оно скользит по каждому дюйму моего тела. Соски твердеют, когда мои руки проводят по ним — теперь я остро осознаю удовольствие, которое могут доставить ловкие пальцы. Между ног возникает ноющая тяга, пустота, зеркально отражающая пустоту в моем сердце — чувство, которое я хороню, прежде чем оно успевает полностью ожить в памяти.

Я откладываю мыло на маленький поднос и выхожу из воды, оставляя свои мысли утекать в слив вместе с остатками грязи, прилипшей ко мне из прошлой жизни.

Мягкое кресло с видом на сад уже стало моим любимым местом существования в этих обширных покоях. Полки, заставленные всевозможными толстыми книгами в богатых переплетах, обрамляют окна. Небольшие картины висят на стенах, рассказывая истории, заключенные на страницах книг поблизости. Бурные путешествия по неспокойным морям. Чужеземные страны с красочными рынками и яркими городами. Каждое изображение и том — суровое напоминание о том, как мало я видела в нашем мире.

Я открываю окно и позволяю умеренному ветерку помочь высушить мои волосы. Подавшись навстречу ветру, я склоняю голову набок, напрягая слух, чтобы услышать больше тех мягких женских голосов, доносящихся с территории внизу, но их уносит прочь, прежде чем я успеваю их разобрать. Я опираюсь на подоконник и высовываюсь, чтобы осмотреть сад, но не нахожу ни души на усаженных цветами дорожках внизу.

Любопытно.

Оставив волосы незаплетенными, я позволяю им ниспадать до поясницы каскадом темных спиралей. Натянув платье, подаренное Филиасом для вечеринки, я выхожу наружу, чтобы исследовать территорию на предмет любых тактических преимуществ. Все поместье трещит по швам от фейнов и людей, снующих в праздничных нарядах, усердно работающих, чтобы завершить свои задачи до того, как неизбежно рано прибудут первые гости.

Тихое уединение сада — желанная передышка, да и желанное отвлечение тоже. Никогда не видела столько цветущих растений и подозреваю, что у Филиаса есть солидный запас одаренных фейнов для помощи в создании изысканных цветочных композиций по всему поместью. Проскользнув в тень высокого дуба, я закрываю глаза, вдыхая аромат живого букета, который меня окружает.

Вот бы я могла привезти частичку А'кори обратно в Ла'тари. Сколько времени прошло с тех пор, как у моего народа была плодородная почва для посадок? Аромат цветов становится невыносимым, когда я думаю о том, что их дары тратятся на такую мелочь, как садовая вечеринка, пока дети за морем голодают.

Ясно, что король фейнов позволит каждому человеку за пределами его владений иссохнуть и исчезнуть, прежде чем пошлет хотя бы одного из своих подданных на помощь моему народу. И ради чего? Власти?

Он заслуживает смерти за зверства, совершенные им во время войны, и он заслуживает смерти снова за свое безразличие к страданиям, которым он в силах положить конец. Я никогда не отнимала жизнь, его жизнь станет первой, и я буду наслаждаться каждым его предсмертным вздохом. Видеть, как угасает свет в его глазах, станет тем единственным воспоминанием, с которым я буду счастливо жить до конца своих дней.

— Ты! — глубокий голос гремит над лужайкой и проносится прямо по моему позвоночнику; спина деревенеет, глаза распахиваются.

Высокий мужчина с широкими плечами и ледяным взглядом надвигается на меня; черная кожа его штанов скрипит при каждом раздраженном шаге в мою сторону. Ветерок треплет черную ткань его туники, и выбившиеся пряди полуночно-черных волос падают на его грозовые синие глаза. Длинный серебряный шрам, резко выделяющийся на оливковом оттенке кожи, тянется от правого виска к затылку, а на заостренном ухе виднеется небольшая зазубрина — след от клинка, который, должно быть, задел его. Его пухлые губы сжаты в тугую, тонкую линию, что никак не подчеркивает его природную красоту фейна.

Его осанка говорит мне о мужчине всё, что нужно знать. Он двигается как солдат, смертоносно и точно, и от его хмурого взгляда разит насилием. Взгляда, который он направляет на меня.

Я моргаю, и мой разум просеивает свои самые темные уголки, извлекая воспоминание, которое я изо всех сил старалась подавить с момента прибытия. Я переношусь в кровавую сцену многолетней давности, где пять тел фейнов лежат у моих ног. Я подавляю дрожь, снова открывая глаза и возвращаясь в мир яви.

Как можно незаметнее я отвожу ногу назад, мышцы рук пружинятся, готовясь к удару или защите. Он останавливается в двух шагах от меня и наклоняет голову, изучая. Я гадаю, не выдала ли я уже слишком много, и заставляю себя расслабиться, отпуская напряжение в теле.

— Я тебя не знаю, — цедит он сквозь стиснутые зубы; его голос глубок и властен.

Он утверждает или спрашивает?

Когда я не делаю попыток ответить, он делает еще один шаг ко мне, и его брови сдвигаются.

— Это частное мероприятие. Я выпровожу тебя с территории, — ворчит он и тянется, чтобы схватить меня за руку.

— Кем, во имя халиэля, ты себя возомнил? — огрызаюсь я, отступая из зоны его досягаемости.

Его ноги длиннее моих, и одним шагом он преодолевает расстояние, обхватив всей ладонью мою руку тисками, грозя оставить синяки.

Нависая надо мной, он ухмыляется:

— Это платье, может, и придает тебе вид леди, но слова эти — простолюдинки.

— Я смотрю, тебе знаком язык твоего собственного племени, — язвлю я.

Это выстрел вслепую, но, судя по выражению его лица, он попадает прямо в глубокую рану.

— Что ты только что мне сказала? — рычит он, дергая меня ближе и злобно глядя сверху вниз.

Я вздергиваю подбородок и вызывающе встречаю его взгляд. Если он думает, что может убрать меня с территории, которая должна стать моим домом, он скоро обнаружит, что жестоко ошибается.

— Племянница! — ревет Филиас через лужайку, и я рискую бросить взгляд за спину мрачного мужчины, вцепившегося в мою руку.

Его хватка ослабевает, и после краткого колебания он оглядывается через плечо, замечая моего дядю. Я не должна оскорбляться тем, что он отводит от меня взгляд — он понятия не имеет, кто я, — но не могу сдержать мысли, что проносятся в голове. Я могла бы поставить его на колени двумя точными ударами.

— Вижу, ты уже познакомилась с генералом. — Филиас выдавливает улыбку, спеша к нам.

— Племянница? — фыркает мужчина, возвращая взгляд ко мне и осматривая меня более тщательно.

— Генерал? — парирую я, стараясь звучать так же удивленной его званием, как он, по-видимому, моим родством.

Он свирепо смотрит на меня, и я полагаю, что раз уж не могу сломать ему руку за то, что он меня коснулся, то ограничусь тем, что собью с него спесь. Хотя первый вариант мне нравился куда больше.

Филиас подбегает, запыхавшись; его взгляд мечется между генералом и мной, отмечая, что мужчина всё еще не разжал руку на моем предплечье.

— Генерал Зейвиан, с удовольствием представляю вам мою племянницу, Шиварию.

Официальное представление заставляет его еще больше ослабить хватку, и когда он наконец отпускает меня, мне требуется вся сила воли, чтобы не отдернуть руку и не сломать ему нос локтем, который он только что освободил.

— Я не знал, что ты рожден фейном, Филиас, — это утверждение сочится скептицизмом.

Глаза генерала скользят по каскаду эбеновых волос, струящихся по моей спине, затем останавливаются на моих серых глазах — чертах, говорящих о моем происхождении.

— Она пошла в мать, генерал. — Филиасу удается нацепить на лицо сладкую улыбку, пока он осматривает меня, выглядя точь-в-точь как любящий дядюшка.

Генерал отрывает от меня взгляд с пренебрежительным хмыканьем, и я беру дядю под руку, когда он предлагает ее.

— Вы довольны осмотром территории? — спрашивает Филиас.

Генерал кивает.

— Благодарю, что позволили мне войти в ваш дом, Филиас. У вас сегодня весьма внушительный список гостей.

— Это первый сезон Шиварии, и я хочу убедиться, что у нее есть все возможности, — говорит он, ласково похлопывая меня по руке.

Мужчина оглядывает меня пренебрежительно, словно я совершенно ничем не примечательна. Всего лишь простая травинка среди миллиона таких же.

— Уверен, завтра о ней будет говорить весь город.

В тоне мужчины нет ни капли искренности, а самодовольная ухмылка в уголке губ подсказывает мне, что комментарий вовсе не был задуман как любезность.

— Прошу меня извинить, я просто обязан вернуться к приготовлениям и отправить племянницу готовиться к ее выходу. Надеюсь увидеть вас сегодня вечером.

В тот момент, когда генерал склоняет голову в знак прощания, Филиас быстро увлекает меня в сторону особняка. Он ничего не объясняет, ведя меня прямо в мою комнату; он явно выбит из колеи и, по-видимому, полагает, что мне нужны часы, чтобы подготовиться к вечеринке. Он выглядит так, словно собирается отчитать меня за стычку с генералом, но вместо этого просто издает раздраженный вздох, закрывая за собой дверь и оставляя меня одну.

День тянется, и мое раздражение на генерала угасает, растворяясь в тихом гуле приготовлений во дворе. Даже сидя в кресле с видом на сад и наблюдая, как огни гирлянд натягивают от дерева к дереву, пока маленькая армия фейнов уговаривает каждый куст зацвести раньше срока, я теряю покой. Время идет мучительно медленно, и, несмотря на мою природную нелюбовь к большим толпам, я быстро начинаю жаждать избавления от одиночества и любого занятия, которое предложит вечер.

Когда наконец начинают прибывать гости, я надеваю пару изящно вышитых шелковых туфелек в тон платью и жду, когда дядя заберет меня. Вопреки требованиям Лианны, или, возможно, назло самой женщине, я оставляю волосы распущенными, без каких-либо украшений.

К тому времени, как дядя приходит в мои покои, солнце полностью садится, и большинство гостей уже в сборе. Хотя меня и раздражает, что он бросил меня страдать от скуки весь день, я быстро понимаю: этот человек — гениальный тактик, по крайней мере, в том, что касается светских мероприятий.

В переполненных залах фейны смешиваются с людьми. Высокие золотые подносы с экзотическими фруктами и пузырящимися напитками громоздятся на богато украшенных столах вдоль стен. Мужчины и женщины, в одинаковой синей униформе, снуют в толпе с подносами, полными вкусно пахнущей еды, предлагая ее каждому встречному гостю. Танцовщицы в кружевах спускаются с потолка каскадом ярких лент, кружась над головами под звонкий гул хрустальных люстр.

— Что думаешь? — голос Филиаса вырывает меня из задумчивости.

Одного взгляда на самодовольное лицо дяди достаточно, чтобы подавить благоговение, которое наверняка отразилось на моем собственном лице. Он должен знать, что я никогда не видела ничего столь грандиозного. Даже мое самое смелое воображение не могло создать и доли того зрелища, что окружает меня.

— Это невероятно, — признаю я.

Не уверена, что этого слова достаточно, чтобы описать то, чего добился этот человек. Я даже не уверена, что существует слово, способное отдать этому должное.

Он улыбается, явно довольный собой. Он останавливает меня посреди большого зала, где в день моего прибытия я видела, как женщина вырастила стену из алых цветов.

— Жди здесь. Я бы хотел познакомить тебя с несколькими нашими близкими соседями.

Филиас поспешно удаляется через большие украшенные двери, исчезая в другой комнате, из которой доносится смех. В одно мгновение я удивляюсь, что он оставил меня одну, а в следующее — слишком хорошо понимаю, чего добился мой дядя. Каждый взгляд в комнате устремлен на меня. Глаза, которые не смели задерживаться так долго, пока мой сопровождающий был рядом.

Этот человек поистине гений.

Я изо всех сил стараюсь отвести взгляд, пытаясь выглядеть совершенно не замечающей того, как он выставил меня напоказ. Розовый румянец, расцветающий на моих щеках, совершенно искренен, и с этим ничего не поделаешь. Я ловлю мимолетные взгляды мужчин, обнажающих клыки в хитрых ухмылках, пока они осматривают меня, и женщин рядом с ними, оценивающих меня по совершенно иным причинам. Не секрет, что они — дикая раса, и я ничуть не удивлюсь, обнаружив клыки у своего горла, если одна из женщин решит, что я угрожаю ее положению рядом с ее избранником.

Проходит совсем немного времени, прежде чем ко мне подходит первый мужчина, предлагая провести меня в танце. Едва заметный рыжий оттенок в его волосах и зеленые крапинки в глазах говорят о том, что в его жилах течет человеческая кровь. Древние представители их рода известны своими поразительными голубыми глазами и волосами либо чисто-белого, либо черного цвета. Те самые черты, которые клеймят меня как нечистую в Ла'тари.

Я беру его под руку, и музыка затихает; долгий аккорд скрипки переводит квартет в более медленный и интимный танец. Он обхватывает мою талию, притягивая ближе, чем того требуют па. Мне стоит огромных усилий скользить по полу с улыбкой, как учила Лианна, а не заехать ему кулаком в челюсть, когда он кружит меня.

Я чувствую, как горят щеки, когда полотнища моего платья расходятся в такт грациозным движениям. Он ухмыляется, его взгляд с одобрением скользит по линии моей ноги, пока танец не заканчивается, и меня тут же подхватывает другой жаждущий мужчина, ожидающий в стороне.

Я решаю, что, гениально это или нет, но я прикончу своего дядю за то, что он заставил меня это терпеть. У меня нет сомнений, что его чрезмерно долгое отсутствие намеренно, хотя чего он ожидает, что я добьюсь с этими мужчинами, — выше моего понимания. Хотя полезные связи и занимают главное место в моих мыслях, мне ясно, что единственное, чего они ищут, — это спутницу, чтобы согреть их постели сегодня вечером.

Только после четвертого танца я нахожу предлог удалиться и пробираюсь в другой конец зала, чтобы найти стакан прохладной воды и столь необходимый глоток свежего воздуха. Прохладный весенний ветерок щиплет ухо, перебирая локон на плече. Волосы на шее встают дыбом, и в следующее мгновение ледяная волна пробегает по позвоночнику. Сердце замирает, а легкие сдуваются, когда я встречаюсь взглядом с высоким мужчиной, стоящим у большого окна, увитого множеством ярких цветов.

Его короткие белые волосы и светло-бронзовая кожа составляют резкий контраст со стеной алых цветов позади него. Его ледяные голубые глаза покоятся под сведенными, озадаченными бровями, и они прикованы ко мне. Рядом стоит мучительно красивая женщина, ее рука неформально лежит на его предплечье. Она — его точная копия в женском обличье, с длинной прядью шелковистых волос, ниспадающих ниже талии.

Она улыбается, вежливо извиняясь посреди разговора, когда ее взгляд падает на ее спутника. Его лоб хмурится еще сильнее, а холод в моем позвоночнике разрастается, сковывая ребра. В глубине меня шевелится демон, лениво разворачиваясь, словно желая самому изучить мужчину.

Фок.

Его взгляд отрывается от моего, унося с собой ледяные путы, сковавшие мое тело, и я делаю вдох такой глубокий, будто с меня сняли тяжесть всей крепости Ла'тари. Я шепчу безмолвную молитву звездам, когда демон отступает, возвращаясь к своему беспокойному сну. Я подавляю удивление от его реакции на мужчину.

Незнакомец наклоняется, шепча своей спутнице и намеренно кивая в мою сторону. Ее брови взлетают вверх, и она поворачивается ко мне, с любопытством изучая.

Она улыбается, встретившись со мной взглядом, и я стараюсь не попятиться, когда она начинает плыть ко мне, увлекая за собой встревоженного мужчину. В животе все сжимается.

Она движется сквозь толпу, словно на ее пути нет ни единого препятствия, как шелк, парящий на легком ветру, ни разу не сбиваясь с шага. С каждым шагом ко мне ее бронзовые ноги мерцают в дрожащем свете люстр, мелькая в разрезах желтого платья.

Встав передо мной, она дарит мне добрую улыбку. Ее бледно-голубые глаза пригвождают меня к месту, изучая каждый дюйм. Женщина даже не склоняет головы, представляясь, и тишина накрывает комнату.

— Ты, должно быть, Шивария. Меня зовут Ари, а это мой брат Риш.

Внешне Ари кажется настолько же жизнерадостной и милой, насколько ее брат выглядит унылым и озабоченным. Здесь, среди фейнов, мне не нужно напоминать себе, что внешность бывает обманчива.

— Рада познакомиться с вами обоими, — говорю я.

Я не узнаю имен и предполагаю, что они, должно быть, не дотянули до строгих стандартов Филиаса относительно того, кого он лично счел достойным представления.

— Ла'тарианка? — бровь Риша опускается еще ниже, когда он это произносит.

Я не могу унять холодок в животе и гадаю, какая малая оплошность в ритме моей речи выдала меня или почему это должно его волновать. Я далеко не первая ла'тарианка, почтившая северные берега в поисках союзов.

— Ари! Риш! Я так рад, что вы смогли прийти сегодня вечером, — сияет Филиас, ковыляя ко мне.

Мужчина протягивает руку моему дяде, который жадно пожимает ее с растущей улыбкой. Они обмениваются любезностями, и Филиас извиняется перед юной девушкой, которую привел с собой, отсылая ее с быстрым извинением.

— Напомни мне, — говорит Риш моему дяде, — кем была жена твоего брата?

— Ее звали Талиана.

Филиас действительно потерял невестку при родах, и я знаю, что в грустной улыбке, скользнувшей по его лицу при упоминании ее имени, нет притворства. Это был редчайший союз, когда его очень человеческий брат взял одну из них в жены. Хотя я не могу унять укол боли в сердце из-за потери Филиаса, я никогда не пойму, почему любой смертный добровольно связывает себя с фейном.

— Верно, — говорит мужчина. И я не уверена, что его брови могут сойтись еще сильнее, но они сходятся, когда он спрашивает: — Неодаренная?

— Да, она была такой, — говорит Филиас с серией коротких кивков.

Я подумываю уйти, когда брат с сестрой обмениваются тревожным взглядом, и становится ясно: происходит что-то за пределами моего понимания. Мой разум мечется, пытаясь собрать воедино каждую грань моего краткого общения с ними, силясь найти смысл. Я никогда была сильна в тонком искусстве светских манер, а тем более в тактических интригах и манипуляциях, свойственных тем, кто в этом искусен.

Ари оставляет брата и подходит ко мне, беря меня под руку.

— Покажешь мне территорию, Шивария?

Филиас кивает в знак одобрения, прежде чем я отвечаю:

— Конечно.

Я выдавливаю улыбку и позволяю ей увести меня в тихое уединение на улице. Ночь спокойная, полная луна укрывает землю бледным мерцающим светом. Звездные цветы усеивают землю, их перламутрово-белые лепестки раскрыты. Они тянутся к небу, преломляя лунный свет, сияя как множество звезд, упавших на поверхность Терра.

— Тебе нравится А'кори? — спрашивает она рассеянно, сворачивая на узкую тропинку, огибающую густой клен.

— У меня на самом деле было не так много времени для осмотра, но то, что я видела, исключительно грандиозно.

Она бросает на меня взгляд с лукавой улыбкой и сладким смешком.

— Вы определенно видели недостаточно столицы, если «грандиозно» — единственное слово, которым вы ее описываете. Я настаиваю, позвольте мне показать вам город по-настоящему. Я пришлю за вами карету утром, если желаете?

Я почти спотыкаюсь на идеально ровной, ухоженной дорожке, когда она это предлагает, и она сдерживает смешок. Я колеблюсь лишь мгновение. Несмотря на мое неловкое знакомство с этой парой, Филиас казался довольным их присутствием. А я не хочу рисковать, упуская возможность, которая может оказаться полезной.

Я нацепляю на лицо благодарную улыбку, выравнивая шаг.

— Спасибо. Это было бы…

— Ари! — голос генерала гремит в ночи, и я с трудом подавляю гримасу, когда поднимаю взгляд и обнаруживаю его на дорожке прямо перед нами. — Слава звездам. Что я говорил о том, чтобы убегать, когда я… Что ты делаешь с ней? — рявкает он, указывая на меня длинным пальцем.

Пронзая меня угрожающим взглядом, он тяжело шагает к нам. Я, по крайней мере, рада видеть, что его поведение не меняется даже рядом с теми, с кем он явно близок. Я начинаю думать, что есть хороший шанс, что этот мужчина попросту угрюм всегда.

— Вы знакомы? — брови Ари ползут вверх на лоб, прежде чем опуститься в замешательстве, когда она замечает его решительный шаг и складку на переносице.

Или, может быть, дело только во мне.

— О да. Зейвиан и я — старые друзья, — сладко говорю я с тошнотворно невинной улыбкой.

— Зейвиан? — ее брови снова взлетают, пораженные моим панибратством и тем, что я опустила титул генерала.

Он вклинивается между нами, разъединяя наши с Ари руки. Театрально скрестив руки на груди, он свирепо смотрит на меня сверху вниз.

Звезды, какой он высокий.

Я наклоняюсь в сторону, выглядывая из-за него, пока не ловлю взгляд Ари, отмечая замешательство на ее лице. Я улыбаюсь. Мое раздражение его грубостью и необоснованным презрением ко мне зашкаливает, и я не могу не выпустить наружу немного своего природного сарказма.

— Генерал и я любим играть в маленькую игру под названием «кто более угрюмый ребенок», — я картинно вздыхаю и благодарю небеса, когда Ари улыбается моей колкости, давясь смехом. Я продолжаю: — Я ужасно азартна, и мне ненавистно признавать, что мне еще предстоит победить его в этой игре.

— Не смей так со мной разговаривать, — шипит он.

— А я и не с тобой. Я разговаривала с Ари, пока ты не перебил. Мы как раз обсуждали наши планы на завтра.

Он заливается восхитительным оттенком красного, когда я сообщаю эту новость, и я улыбаюсь ему. Этого мужчину слишком легко вывести из себя. Улыбка быстро сходит с моего лица, когда я думаю о том, кого именно я дразню и каким препятствием он может стать для моего представления его королю.

Уголки его губ дергаются вверх, словно он точно знает, о чем я думаю, и я решаю, что мне совсем не хочется находиться в его присутствии — ни сейчас, ни когда-либо снова.

— Генерал, может быть, ты оставишь нас ненадолго? — сладко произносит Ари, и я жалею, что не знаю, как сделать свой голос таким же умиротворяющим, как это легко удается ей.

Я делаю мысленную заметку потренировать именно такой тон и это нежное трепетание ресниц.

— Думаю, я останусь, — цедит он сквозь зубы.

— Я не спрашиваю, генерал. Я скоро к тебе присоединюсь, — она указывает подбородком в конец садовой дорожки, и вот так просто он отходит от нас на двадцать шагов, даже не фыркнув. Хотя он кажется типом, который любит пофыркать.

— Я не знала, что ты можешь командовать генералом, — шепчу я, стараясь встретиться взглядом с мужчиной, просто чтобы позлить его, прежде чем снова напомнить себе, почему я не хочу его больше злить. — Это может пригодиться.

— Только если ты намереваешься начать войну, — смеется она, и я присоединяюсь, надеясь, что это не выглядит наигранно.

Ари быстро назначает время для нашей утренней встречи, прежде чем задобрить генерала, позволив ему проводить ее обратно к брату. Я ловлю ее улыбки в мою сторону на протяжении всего вечера так же часто, как замечаю ее брата и генерала, мрачно склонивших головы друг к другу и бросающих косые взгляды в моем направлении.

Мой дядя хорошо исполняет свой долг, проведя остаток вечера за важными знакомствами. Хотя он сообщает мне, что настроен на то, чтобы я развивала дружбу с этими братом и сестрой превыше всех остальных.

Лишь поздно вечером я понимаю, что на вечеринке присутствуют и другие красивые молодые женщины, чья единственная задача — завести подобные связи. Интересно, сколько из них приехали в А'кори с той же целью, что и я — получить момент наедине с королем. Полагаю, если они преуспеют, их планы на мужчину будут сильно отличаться от моих.

Наши дни

— Они близкие друзья короля, — говорит Филиас, доставая из шкафа хлипкое бледно-голубое платье в стиле А'кори. — Лучших связей тебе не найти на всем континенте.

Он пришел ко мне рано, все еще в восторге от моей встречи с братом и сестрой, и жаждал просветить меня насчет того, что знает о них.

Зевая, я протираю глаза, прогоняя сон, прежде чем затянуть тонкий халат на талии.

— Почему ты не упоминал о них раньше? — спрашиваю я.

— Я считал маловероятным, что ты им приглянешься.

Я стараюсь не обижаться, подходя к туалетному столику и запуская пальцы в волосы, прочесывая густые колтуны, скопившиеся за время сна.

— Сядь, — говорит Филиас, практически силой усаживая меня на мягкую банкетку за темным деревянным столом под цветным витражным окном.

Я хмурюсь, глядя на свое помятое со сна лицо в зеркале, точно так же, как делает мой дядя, хотя его внимание приковано к моим волосам. Он проводит по ним пальцами, с легкостью распутывая пряди, затем выбирает со стола золотой гребень, скручивает половину волос в узел и закалывает их на затылке.

— Должно быть, они могущественны, раз близки к королю, — рассеянно говорю я.

Это занимало мои мысли, пока я не уснула прошлой ночью, и стало первым, о чем я подумала, проснувшись. Сближение с не тем типом фейнов в моей профессии стало бы смертным приговором. Что, если они умеют читать мысли? Влиять на эмоции? Провоцировать желание?

— Так и есть, но не в том смысле, как ты можешь ожидать. Ари — Глиер. У нее есть способность изменять внешний вид чего-то или кого-то.

Это был бы удобный трюк для Дракай на задании по устранению короля.

— Ее брат, Риш, — Брек, — его язык спотыкается на «р», раскатисто проходя по нёбу. — Он может усиливать чужой дар или блокировать его полностью.

— Любой дар? — спрашиваю я, пораженная.

— Ты ведь в курсе, что фейны весьма скрытны в том, что касается их даров и пределов их силы? — говорит он с явным укором моему любопытству.

Я подавляю желание вздрогнуть от нотки осуждения, сделавшей его тон глубже. Конечно, я не жду, что он знает все их дары или пределы их могущества.

— До меня доходили слухи, что он весьма силен, — признает он. — Хотя, уверен, ты уже знаешь: дар фейна силен ровно настолько, насколько слаб его противник.

На самом деле, этому меня не учили. Я бы хотела, чтобы он объяснил подробнее, но решаю не говорить дяде, насколько я прискорбно неподготовлена, когда дело доходит до реальных знаний об их виде. Еще один из самых ранних и жестоких уроков Лианны: никогда не обнажай слабость.

— А генерал? — поспешно спрашиваю я, пока он не решил сменить тему.

— Ради любви к звездам, просто держись от этого мужчины так далеко, как только сможешь. Тебя никогда не пустят в одну комнату с королем, если генерал решит иначе.

Я не удивлена; в конце концов, вряд ли он стал генералом без хороших инстинктов. Я не давлю на Филиаса, требуя больше информации, не сегодня. Если бы он родился фейном, он бы никогда не раскрыл мне чужой дар, и уж тем более не намекнул бы на силу их мощи. Может, он и на стороне Ла'тари, но, прожив жизнь в А'кори, разумно, что он поддерживает некоторые их обычаи. Обычаи, которые, вероятно, удерживают мужчину от того, чтобы раскрыть всю глубину его знаний об одаренных.

Дядя оставляет меня одеваться, и, как только он выходит из комнаты, я достаю пару свободных штанов, затягивающихся на щиколотке. Мой хозяин может не одобрить, но вся высшая знать по эту сторону моря уже видела меня от пальцев ног до бедер, за исключением нескольких клочков плоти, которые не были выставлены напоказ вчера вечером. Я не намерена выставлять себя так снова, что бы ни говорило их общество.

Карета Ари прибывает рано, и я сбегаю вниз поприветствовать ее, прежде чем успеваю раздобыть что-нибудь поесть. Она не выходит меня встречать, просто распахивает дверцу, едва завидев меня, и с улыбкой машет рукой, попутно изучая мой выбор одежды. Я съеживаюсь, переосмысливая свое решение надеть удобные штаны под платье, когда мой взгляд падает на поразительную кобальтовую ткань ее собственных штанов.

— О, отлично. Я боялась, что ты слишком вырядишься, — говорит она.

— Разве нет? — вслух удивляюсь я, разводя руки и картинно осматривая себя.

— Вовсе нет, — сияет она. — Залезай.

Как только я сажусь, она стучит по крыше кареты, кучер щелкает поводьями, и колеса начинают стучать по камню, катясь по мощеной улице.

— Знаю, я обещала показать тебе город, но Риш заказал новый лук к моему дню рождения, и он только что прибыл. Я умираю от желания его увидеть. Ты не будешь сильно против, если я внесу небольшую поправку в наши планы? — спрашивает она, как будто у меня есть выбор.

Как я вообще могла бы отказать в такой просьбе? Не то чтобы я стала. Не то чтобы меня это волнует. Моя единственная задача — убедить ее, что я достойная компаньонка.

Я нацепляю самую убедительную улыбку. По крайней мере, она везет меня посмотреть на оружие. Мне приходило в голову, что эта женщина может заставить меня тратить время на покупку лент и кружев. Возможность осмотреть лук фейнской работы намного превосходит любые ожидания того, как мы могли бы провести день.

— С удовольствием взгляну. Что за лук?

— Длинный лук, — она наклоняет голову и задумчиво смотрит на меня; кончики ее ушей выглядывают из шелковистых волос. — Сделан из маклюры.

— Ты охотишься? — с любопытством спрашиваю я.

— Да. Отец научил меня, когда я была маленькой.

Я не могу не задаваться вопросом, как давно это было. Судя по тому, что я знаю о старении их вида, женщина передо мной живет уже сотни лет.

— Хотя я не могла выносить этого годами после окончания войны, — говорит она с болью в голосе.

Она выглядит ненамного старше меня, но, если она участвовала в войне, ей как минимум вдвое больше лет. Глиер. Так назвал ее Филиас. Фейн с даром иллюзии.

Я ловлю себя на мысли, сколько разных лиц она носила во время войны, обманывая мужчин, заставляя их думать, что их убивают собственные товарищи. Возможно, она действовала менее прямолинейно, маскируя смертных людей под фейнов и позволяя им убивать друг друга. По крайней мере, у нее хватает совести стыдиться всех тех жизней, что она оборвала. Или, как минимум, испытывать меланхолию.

— Могу только представить, — говорю я, искривив лицо в притворном сочувствии.

Тряска кареты привлекает мое внимание к окну, и мои глаза расширяются. Ари хихикает, явно довольная моим удивлением.

— Куда ты думала, мы направляемся? — спрашивает она с кокетливой улыбкой, приподнимающей уголки губ.

Мы углубились на территорию дворца; карета свернула на восток, следуя вдоль широкой реки.

— Ты живешь во дворце? — изумленно спрашиваю я.

— Я живу на территории дворца, в своем собственном доме, — говорит она. — Нас таких несколько. Мой брат и генерал среди них.

— У генерала есть дом? — сухо спрашиваю я.

— А что? — она злобно ухмыляется. — Хочешь нанести визит? Уверяю тебя, устроить это не составит никакого труда.

— Хочу знать, какой дом обходить стороной, если мне вдруг понадобится одолжить чашку сахара, — отвечаю я тем же тоном.

Она смеется; звук раздражающе изящный и очаровательный. Я снова начинаю сомневаться, стоит ли насмехаться над ее… другом?

— Прости, я не должна была этого говорить.

— Пожалуйста, не останавливайся из-за меня, — она снова смеется. — Прошла целая вечность с тех пор, как я видела, чтобы кто-то так легко взъерошил перья Зея. Это очень забавно.

— Как давно вы знакомы?

Что я действительно хочу знать, так это сколько им лет, но предполагаю, что спрашивать об этом невежливо. Со временем несколько удачно поставленных наводящих вопросов должны приблизить меня к ответу, который я ищу.

— Я близко узнала генерала во время войны, но он был другом моей семьи задолго до моего рождения.

Карета снова подпрыгивает, и, выглянув наружу, я чувствую себя так, словно попала в один из красиво нарисованных домиков из сказок, которые читала в детстве. Толстые балки из темного дерева поддерживают соломенную крышу. Каждое окно выложено ромбовидным свинцовым переплетом и окаймлено камнем. Дом примыкает к реке, полевые цветы смешиваются с садом трав, а позади виднеется простая конюшня.

Ари направляет кучера к конюшне, где, к моему полному разочарованию, нас ждет Риш, а рядом с ним — генерал. Брат одет в костюм из льна веселой расцветки с длинным тонким сюртуком и натянутой улыбкой. Он предлагает мне руку, помогая спуститься на мшистую землю, затем поворачивается, чтобы предложить то же самое сестре. Она выпрыгивает из кареты, не принимая помощи, и генерал встает между нами — совершенно неэффективный жест, так как Ари выскакивает из-за него, по-видимому, не замечая его неприязни ко мне.

Я не удивлена, обнаружив, что его поведение продолжает соответствовать его мрачному одеянию. Он выглядит точь-в-точь как злодей, хотя ни черная одежда, ни шрам на виске не умаляют его смертоносной красоты фейна. Я изо всех сил стараюсь изобразить приятную улыбку, и, пожалуй, больше, чем его гнев, меня раздражает та легкость, с которой он отмахивается от меня, переводя взгляд на своих спутников.

Ари практически скачет вокруг брата, хлопая в ладоши, словно она девочка лет пяти, не больше. Он сияет, глядя на нее. По выражению его лица ясно, что ее сердце у него на ладони.

— С днем рождения, сестра, — говорит он, указывая рукой на длинный деревянный ящик, лежащий на длинном столе.

Она взвизгивает, срывает крышку и погружает руки глубоко в соломенную подстилку. Ее глаза блестят, когда она с благоговением, которое мне хорошо знакомо, извлекает лук из ящика. С таким же взглядом я буду смотреть на свои кинжалы, когда они снова окажутся у меня в руках.

Лук украшен резьбой в виде позолоченных листьев — это такое же произведение искусства, как и оружие. Она натягивает тетиву, проверяя ее, затем накладывает стрелу и повторяет движение. Прижимая тетиву к щеке, она дает плечам привыкнуть к весу лука и натяжению нити. Я думаю, она вот-вот выпустит стрелу, но она опускает лук и бросается в объятия брата.

— Он идеален, — говорит она, уткнувшись ему в плечо.

— Ты заслуживаешь не меньшего, — говорит он ей в макушку.

Она сдерживает слезы, глядя на меня, возможно, вспоминая, что у нее есть зрители.

— Что думаешь о нем, Шивария? — спрашивает она, протягивая лук.

Я благоговейно беру его, восхищаясь оружием и проводя пальцами по всей длине. Никогда не видела ничего подобного. Хотя он и несовершенен, я нахожу, что правильный изъян удивительным образом делает вещь еще более изысканной.

Проводя пальцем по гравировке на рукояти, я не могу не вспомнить, как впервые взяла в руки лук; мой предательский разум блуждает к мужчине, который меня учил. Я отбрасываю это воспоминание, так же как возвращаю лук в ее руки, выдавливая улыбку.

— Он прекрасен, — говорю я.

Генерал фыркает на мой совершенно искренний комплимент, и я хмуро смотрю на него.

— Не согласен, генерал? — спрашивает Ари, приподняв бровь.

— Вовсе нет. Просто… только женщина может описать оружие таким образом.

— А как бы описал его ты? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Я мог бы описать его как точное.

— Ты уже опробовал лук? — спрашиваю я.

Генерал возмущается моим вопросом, принимая его за обвинение. Глядя поверх моей головы, он спешит заверить Ари:

— Разумеется, нет. Я бы никогда не позволил себе такую вольность. Первый выстрел — твой.

Я задумчиво хмыкаю.

— Что? — требует генерал со вздохом.

— Просто нахожу интересным, что ты осуждаешь женщину за описание простой истины о вещи, в то время как ты, будучи мужчиной, комментируешь лишь свои предположения о ней.

Широкая улыбка расплывается на лице Ари, пока генерал пытается взять себя в руки.

— Ари, почему бы тебе не сделать выстрел и не разрешить наш спор? Полагаю, ты найдешь мои предположения весьма точными, — говорит генерал, протягивая ей стрелу.

— С удовольствием, — усмехается она, направляясь к ближайшему дереву, усыпанному розовыми цветами размером с мою ладонь, и прицеливается.

Она выпускает стрелу, едва не попадая в цель, лишь заставляя лепестки трепетать от порыва ветра. Ее губы кривятся, когда она смотрит на лук.

— Позволишь? — Генерал протягивает руку, и она неохотно передает ему оружие.

Его стрела промахивается мимо цветка с меньшим отрывом, увлекая за собой один из лепестков. Он хмурится, почти не медля перед тем, как наложить новую стрелу. Он не торопится, внося незначительные поправки в позу, смещая траекторию выстрела. У меня почти нет сомнений, что он верно скомпенсировал изъян — крошечный изгиб в древке оружия. На этот раз он поразит цель.

Розовые лепестки порхают на легком ветру; скрип кожаного наруча генерала — единственный звук, нарушающий тишину, пока он натягивает тетиву к щеке. Я резко втягиваю воздух, и моя рука метнулась к его предплечью — мольба в форме мягкого сжатия. Слова не приходят достаточно быстро, и я не жду, что он остановится. Я потрясена, когда он ослабляет натяжение тетивы, прослеживая мой взгляд.

— Что там? — тихо спрашивает он.

— Там, — я указываю. — На дереве.

Прямо под его целью пара ярких фиолетовых глаз смотрит на нас из густой листвы. Он кивает один раз, давая понять, что видит, и возвращает лук Ари. Брат с сестрой с любопытством осматривают дерево, пытаясь найти то, что заставило мужчину отказаться от выстрела.

Когда я оглядываюсь, фиолетовые глаза уже исчезли. Сильный порыв ветра налетает с моря, закручивая лепестки в вихрь и срывая их с дерева целым каскадом. Если бы генерал не подтвердил то, что я видела, не уверена, что поверила бы собственным глазам.

Мы направляемся к коттеджу; Риш и Ари идут впереди нашей группы. Она все еще благодарит брата за лук, а он продолжает твердить, что она заслуживает этого. Я невольно задаюсь вопросом, все ли братья и сестры такие.

— Что это было за существо? — спрашиваю я, оглядываясь через плечо на дерево, вряд ли ожидая, что генерал ответит.

— Лесной дух.

— Правда?

Он кивает, и я резко разворачиваюсь, тщетно пытаясь найти создание снова.

— Она уже ушла, — говорит он.

Я разочарованно вздыхаю и поворачиваюсь обратно, делая несколько быстрых шагов, чтобы догнать остальных.

— Я думала, все создания феа сбежали из этой завесы во время Раскола.

— Не все мы, — уверяет он меня.

— Я не имела в виду фейнов, — очевидно.

— Но мы ведь создания феа. Разве нет? — усмехается он над моей непреднамеренной оговоркой.

Он не ошибается. Фейны на самом деле создания феа, но если они живут бок о бок с людьми Терра, то остальные феа в основном принадлежали лесам и редко взаимодействовали с человеческой расой — или так меня учили. Я хочу накричать на него за то, что он намеренно усложняет все, но мне приходит в голову, что, возможно, это моя вина, что он до сих пор не оттаял ко мне. Если Ари склонна симпатизировать мне, нет причин, почему генерал не может научиться тому же.

— Прости, — говорю я. — Я не это имела в виду.

Он недоверчиво фыркает.

— Не волнуйся. Я редко встречал ла'тарианца, который считал бы фейнов чем-то большим, чем просто тварями. Твой особый сорт презрения совершенно банален.

Ну и фок его.

В этот момент в мире мало чего мне хочется больше, чем разобрать генерала на кусочки: начав с разума, перейдя к телу и закончив душой. Насколько я знаю, он старейший фейн на лике Терра, и если это так, неудивительно, что его оставили здесь при Расколе. Вероятно, он сам и начал великую войну своим хишт характером.

— Всё в порядке, Шивария? — Риш останавливается, чтобы открыть мне дверь коттеджа, с довольно обеспокоенным видом изучая нас.

Его взгляд метнулся к генералу, и я не уверена, что он видит, но он хмурится, глядя на друга.

— Всё идеально. Спасибо, Риш, — говорю я.

Мои мысли об убийстве генерала исчезают, как только ноги переступают порог, ступая на пол из узловатого дерева. Дом внутри столь же очарователен, как и снаружи. Множество красочных, мягких кресел разбросано по комнате у каменного камина. Большой стол, вырезанный из корней древнего дерева, стоит в центре.

— Не ожидал, что вы вернетесь так скоро, — раздается незнакомый голос.

Высокий мужчина с зелеными глазами и копной темно-каштановых волос сбегает вниз по лестнице с широкой улыбкой, держась за перила, вырезанные в форме искривленных ветвей.

Он бросается к Ари и заключает ее в объятия, прижимаясь щекой к ее макушке.

— Она бы никогда не выдержала целый день, зная, что ее ждет нераспакованный подарок, — улыбаясь, говорит Риш.

— Не только это, — она высвобождается из объятий мужчины и переводит взгляд с меня на него. — Я хотела познакомить тебя с новой подругой, о которой рассказывала. Кишек, это Шивария.

Он склоняет голову и дарит мне теплую улыбку — на оливковых щеках появляются ямочки, — и я тепло улыбаюсь в ответ. Ари вручает мужчине свой лук с гордой улыбкой, приклеенной к лицу, пока он осматривает его, одобрительно кивая. Риш чувствует себя как дома, вешая чайник над потрескивающим огнем, а генерал просто стоит в углу, излучая свою вечную мрачность.

Стол завален бумагами и разнообразными книгами, под которыми лежит карта Терра. Целиком.

В животе все трепещет от предвкушения, когда я подхожу к столу — возможно, слишком быстро. Генерал в углу напрягается; пол скрипит, когда он переносит вес от стены, чтобы нависнуть у меня за спиной. Я сплетаю пальцы за спиной, наклоняясь, чтобы рассмотреть ту малую часть карты, что видна под грудами бумаг и книг, разбросанных сверху.

Не желая показаться слишком наглой и сдвигать что-либо на столе, я жадно впитываю детали, видимые ниже южной границы Ла'тари. Там, где я всегда видела лишь Пятно, эта карта хвастается красочными изображениями горных хребтов и сельской местности на земле столь обширной, что А'кори могло бы поместиться внутри нее пять раз.

— Мне говорили, что Ла'тари вымарывают Бракс со своих карт, — говорит Риш, и я вздрагиваю, не заметив, как он пристроился у стола рядом со мной.

— Бракс? — вслух удивляюсь я.

— Это название земли между Ла'тари и южным морем.

— Это правда, — я ненавижу признавать вслух, что меня держали в неведении о том, что явно является общеизвестным фактом на севере. — Я всегда называла это Пятном. Просто темная полоса на наших картах, и ничего больше.

— Как думаешь, почему? — спрашивает он.

Я хмурюсь, глядя на него. По его тону ясно, что у него есть свои соображения насчет того, почему так происходит.

— Чтобы уберечь нас, — говорю я просто потому, что мне всегда так говорили.

Пятно — Бракс — невероятно опасно. За эти годы я знала многих Дракай, которые отправлялись на задания в его неизведанные дебри и исчезали бесследно. Если у меня и были сомнения насчет опасности, таящейся за южной границей, все они исчезли в тот день, когда я встретила старуху в лесу.

— Какая еще у них может быть причина? — спрашиваю я, позволяя втянуть себя в спор, которого он, по-видимому, так жаждет.

В конце концов, будь мы во всем согласны, мы бы не балансировали на грани войны всю мою жизнь. Риш бросает взгляд мне за спину, указывая подбородком на генерала. Обернувшись, я вижу, что мужчина вернулся в свою расслабленную позу у стены: руки скрещены на груди, взгляд пригвожден к карте передо мной.

Не поднимая глаз, он говорит:

— Ари, не хочешь показать Шиварии свои рисунки феа?

Мое лицо искажается от недоумения, но, похоже, я единственная, кого сбила с толку внезапная смена темы генералом: Ари кивает и поворачивается, чтобы порыться в большом деревянном сундуке под окном, в которое барабанит дождь. Мгновение спустя толстая книга в кожаном переплете с гулким стуком падает на стол, заставив края карты всколыхнуться.

— Если я правильно помню, лесные духи где-то ближе к середине, — говорит генерал, кивком предлагая мне доступ к страницам фолианта.

Я видела изображения этих существ раньше, но это было давно, в детской книжке, и тогда Лианна заверила меня, что здесь они больше не существуют. Когда древние использовали жизненную силу Терра, чтобы разделить завесы во время Раскола, большинство созданий феа бежали, прежде чем врата между завесами были запечатаны навеки. Меня учили, что те немногие, кто остался, давно умерли.

Я вынуждена задаться вопросом: как так вышло, что Ла'тари понятия не имеют об их продолжающемся существовании? Хотя Ари и Риш казались заинтересованными существом, никто из них не выглядел сильно удивленным, увидев его. Несмотря на все возникающие в голове вопросы, я не могу не чувствовать прилив гордости от того, что открыла еще одну крупицу ценных знаний, чтобы преподнести их своему королю по возвращении. Хотя я понятия не имею, что он будет делать с этой информацией. Какая польза от лесного духа моему народу?

Я раскрываю книгу где-то посередине и листаю страницы, пока рука Ари не выстреливает вперед, останавливая движение.

— Это то, что ты видела? — взволнованно спрашивает она.

— Я не то чтобы видела ее, — объясняю я. — Только глаза.

— Ее глаза, — поправляет меня Риш, и в его тоне звучит резкая нотка. Я отрываю взгляд от страниц, чтобы встретиться с его глазами, пока он объясняет: — Все лесные духи, оставшиеся после Раскола, — женского пола.

— Она жива со времен Раскола? — говорю я чуть громче шепота, возвращаясь взглядом к страницам.

— Возможно. Хотя биология феа довольно сильно отличается от человеческой, — говорит Кишек, перегибаясь через стол и переворачивая страницу.

Рисунки с прекрасно изображенными лесными духами лежат под кончиками моих пальцев. Несмотря на то, что все рисунки черно-белые, невозможно принять их ни за кого, кроме феа. Их резкие черты лица и заостренные уши похожи на фейнские, хотя у этих духов по краю ушной раковины идет зазубренная кромка, напоминающая листья, что падали с высоких дубов вокруг крепости Ла'тари, когда я была маленькой. Словно они проросли из более близкой к природе формы, чем фейны, они облачены в лозы, а не в платья, и в их волосах торчат веточки, большинство из которых украшены бутонами цветов или ягодами.

Бесконечный шквал вопросов формируется в моем сознании. Их так много, что я легко могла бы провести весь день, изучая только маленьких лесных духов, но мои жадные глаза приклеены к листам, а руки действуют сами по себе. Они продолжают листать фолиант, жадно впитывая все виды феа. Бесчисленные изображения существ заполняют страницы, прорисованные в ярких деталях, и добрая половина из них — виды, о которых я никогда не слышала.

— Ты нарисовала всё это? — спрашиваю я Ари.

Она склоняет голову, и на яблочках ее щек расцветает румянец.

— Они невероятны, — говорю я ей. — Я никогда не знала никого, кто мог бы так перенести образ на бумагу.

Румянец на ее щеках становится гуще, и я не могу не чувствовать себя немного виноватой за то, что смутила ее, хотя Риш расправляет плечи рядом с ней и с гордостью улыбается, глядя на сестру.

— Ты копировала их из книг с картинками?

— О нет. Это только те феа, которых я видела сама. Есть еще великое множество тех, кого я хотела бы найти и добавить на страницы, — говорит она, перекидывая густую прядь волос через плечо.

Мой разум в восторге кружится от этой мысли. Как такое возможно, что я прожила жизнь бок о бок с этими существами и никогда не знала? Еще один переворот страницы, и у меня перехватывает дыхание от темного изображения в центре.

— Я видела одну из таких, — говорю я.

Ари и двое мужчин по бокам от нее обмениваются удивленными взглядами. Половицы скрипят, когда генерал делает шаг к столу. Он смотрит через мое плечо, скользя взглядом по детально прорисованному изображению старухи, которая нашла меня в лесу много лет назад.

— Богья? — Он звучит так же удивленно, как выглядят остальные.

— Так они называются? — удивляюсь я, пока пальцы прослеживают линии ее мантии.

— Она не вид феа, она просто… Богья, — говорит он.

— Как ты ее нашла? — изумляется Ари, и мужчины рядом с ней выжидающе смотрят на меня.

— Она нашла меня, — говорю я.

Странный, сдавленный стон вырывается из груди Кишека.

— Ты заключила с ней сделку, — констатирует Ари как факт.

— Откуда ты знаешь? — упираюсь я.

— Она бы никогда не стала искать тебя, если бы ты отчаянно в чем-то не нуждалась, и даже тогда — только если бы у тебя было что-то, чего она сильно желала.

Я подавляю дрожь, силясь заглушить воспоминания о прошлой жизни — воспоминания, которые всё еще ощущаются как удар под дых каждый раз, когда грозят всплыть на поверхность. И по сей день мне никогда не было страшнее, и не по тем причинам, которые я готова признать. Возможно, старуха должна была напугать меня сильнее. По их лицам я вижу, что должна была, но, полагаю, мой страх был занят другим. И даже после всего, если бы мне пришлось всё повторить, я бы отдала существу всё, о чем оно просило, если бы это означало, что он будет в безопасности.

— Ты тоже заключила с ней сделку? — спрашиваю я Ари, пытаясь вырваться из затягивающей спирали воспоминаний.

У нее это на лице написано. Она слишком хорошо знает, что значит встретить старуху.

— Да. Она попросила меня создать маску, которая скрыла бы ее лицо. Эта маска была платой, которую она потребовала за спасение жизни, — такова была сделка.

Как и я, Ари, кажется, проваливается в глубокий колодец собственных воспоминаний, и воздух сгущается от мрака, за который я чувствую себя всецело ответственной.

— Должно быть, она ее потеряла, — язвлю я в попытке разрядить внезапно нависшую тоску. — Рисунок точный, но, насколько я помню, зубы у нее были острее.

Моя жалкая попытка пошутить тонет в очередном скорбном стоне Кишека, и лицо Ари слегка бледнеет. Вода в чайнике закипает, и Ари вздрагивает, когда он свистит у нее за спиной. Наши глаза встречаются, мы смеемся, и я переворачиваю страницу.

Настроение улучшается за чашкой чая; Кишек хлопочет на кухне, возвращаясь с подносами пряного масла, свежеиспеченных булочек и всевозможных нарезок сыра и фруктов. Он опускает гремящую стопку тарелок на стол как раз вовремя, чтобы заглушить урчание моего желудка.

Начинается ранний весенний дождь, и как только Ари убеждается, что я согласна остаться и переждать непогоду, она отправляет гонца известить моего дядю. Я довольна, пусть и немного удивлена, когда женщина устраивается рядом со мной в большом кресле у потрескивающего огня. Она передает мне тяжелый том о феа, предлагая ответить на любой мой вопрос о существах, заключенных на его страницах.

Всю мою жизнь меня учили, что феа, оставшиеся в нашей завесе, давно вымерли, и не могу сказать, что мне грустно от того, что мои наставники ошибались. Кажется, будто мой мир увеличился втрое за один день, и я начинаю гадать, какие еще тайны откроются мне, прежде чем я выполню миссию и вернусь домой.

Ближе к вечеру гроза приносит плотную пелену темных туч. Дождь обрушивается внезапным ливнем, и на затянутом горизонте нет ни единого просвета, обещающего его окончание.

— У меня более чем достаточно комнат для нас всех. Ты можешь остаться здесь сегодня, — сладко предлагает Ари, пока Кишек несет к столу торт, разрезая его и раскладывая по тарелкам толстые шоколадные ломти.

— Мне правда не стоит. Дядя будет волноваться, — лгу я.

На самом деле, мужчина наверняка будет в восторге от этого предложения, но я, как дура, оставила свой плащ в гардеробе, а содержимое моего маленького мешочка — в его кармане. Свою потребность в этой траве я вряд ли смогу объяснить женщине, не будучи с позором изгнанной из внутреннего круга, в котором каким-то образом оказалась.

— Я настаиваю. В моем письме говорилось, что ты останешься, пока не закончится дождь, так что ему не о чем волноваться. Сейчас слишком грязно для кареты, и я не позволю тебе идти назад в такую бурю.

Она сжимает мою руку, сидя рядом.

— Это не составит труда, Шивария. Места действительно предостаточно. Просто считай это ночевкой с подружками, как в детстве. Будет весело.

Ее теплая улыбка полна ожидания, а я могу думать лишь о выражении ужаса на лице Аванжелин, когда мой клинок вонзился в ее плоть, навсегда лишив ее безупречной красоты. Я улыбаюсь и киваю, даже когда желудок сжимается от нервов, грозя извергнуть ужин.

Поздно вечером Ари провожает меня в комнату, спрятанную в самом дальнем углу коттеджа. Генералу отводят комнату прямо по соседству с моей, и я не сомневаюсь, что это решение с его стороны чисто тактическое. Мне придется проходить мимо его двери, чтобы попасть в любую другую часть дома.

Моя комната столь же причудлива, как и остальной дом Ари. Розовые простыни с оборками ниспадают на пол с кровати, которая выглядит так, словно вырезана из большого переплетения толстых корней. Маленькое окно выходит на реку, и, убедившись, что оно открывается беззвучно, я помечаю его как самый быстрый путь к отступлению.

Я складываю штаны и кладу их на деревянный комод, расписанный веточками лаванды, когда над головой раздаются шаги. Остальная компания устраивается на ночлег, и я с любопытством прислушиваюсь к потолку, когда наверху закрываются лишь две двери.

Я понятия не имею, сколько комнат наверху лестницы, и ругаю себя за то, что не попросила Ари устроить мне полную экскурсию по дому, когда была возможность. Хотя вполне возможно, что надо мной всего две комнаты, и одну из них делят, я не смогу уснуть, пока не осмотрю первый этаж и не убежусь, что знаю, кто где спит сегодня ночью. Мне уже не по себе от того, что я делю стену с генералом, а наличие еще одного неучтенного тела — недопустимо. Каждый мой инстинкт велит мне знать, где находятся враги.

Я открываю дверь так медленно, как только могу, благословляя звезды, когда петли не издают ни звука. Выхожу в коридор и делаю шесть благословенно тихих шагов, прежде чем меня обдает порывом воздуха от распахнувшейся двери генерала. Очевидно, он готовился ко сну; как и я, он без обуви.

Мой взгляд блуждает от пола вверх, задерживаясь выше талии. На его тунике не хватает нескольких пуговиц сверху, и она распахнута, открывая опасно очерченную рельефную грудь, о которой я предпочла бы оставаться в неведении. Я не удивлена, обнаружив, что мужчина свирепо смотрит на меня сверху вниз, когда наши глаза встречаются.

— Что ты делаешь? — умудряется рявкнуть он даже приглушенным шепотом.

— Я просто шла на кухню за водой. — Ложь легко слетает с языка.

— Тогда почему ты крадешься?

— Я не крадусь. Я стараюсь никого не разбудить. — Я так же свирепо смотрю в ответ. — Это называется вежливость. Я объясню тебе эту концепцию в другой раз.

Он хмурится и делает шаг в коридор, обхватывая мою руку и подталкивая меня обратно к моей комнате. Его плечи достаточно широки, чтобы он фактически создал стену, отрезающую меня от остальной части коттеджа.

— Оставайся здесь, — говорит он с явным раздражением, указывая на мою дверь. — Я принесу тебе стакан воды.

— Не будь смешным, — шепчу я, пытаясь вырвать руку из его хватки. — Раз уж мне, по-видимому, приходится объясняться перед тобой на каждом шагу: мне также нужно справить нужду. Или ты планируешь сделать это за меня тоже?

Он прекращает попытки затолкнуть меня обратно по коридору в комнату, но не делает попыток пропустить. Его челюсть напрягается, и мне интересно, действительно ли он всерьез раздумывает, позволить ли мне эту привилегию. Его глаза сужаются, хватка усиливается, но на этот раз он тащит меня из коридора в сторону ванной комнаты рядом с кухней. Он ставит меня перед дверью, отпускает руку, скрещивает свои на груди и ждет.

— Ты так и будешь стоять прямо под дверью и слушать? — спрашиваю я.

Когда он не делает ни малейшего движения, чтобы ответить или отойти и предоставить мне уединение, я раздраженно выдыхаю и проскальзываю внутрь, дергая рычаг у раковины, чтобы дать ему хоть что-то послушать.

Мне на самом деле не нужна эта комната, но я всё равно быстро осматриваю её. Не удивлена, обнаружив, что она пуста, а маленькое окошко у ванны слишком узкое, чтобы стать удобным выходом, если он мне понадобится.

В тот момент, когда я выхожу, рука генерала смыкается на моем плече до синяков, и он тащит меня обратно в сторону спальни. Я упираюсь ногами в пол — не то чтобы я могла остановить его, если только не планирую сломать ему руку.

Заманчиво.

Когда он оборачивается, чтобы посмотреть, почему я сопротивляюсь, я просто сладко улыбаюсь и говорю:

— Воды?

С ухмылкой он тащит меня на кухню, и я гадаю, не пытается ли этот мужчина выдернуть мне руку из сустава. Он ставит меня перед раковиной и вручает стакан. Я наполняю его до краев, не торопясь отпиваю и наполняю снова; его настроение мрачнеет с каждой минутой.

Не сомневаюсь, что он вмешается в любые дальнейшие попытки покинуть комнату сегодня вечером, поэтому решаю извлечь максимум из своей нынешней свободы. Если это вообще можно так назвать с моим угрюмым стражем на хвосте.

Мой взгляд падает на чайник, стоящий на столешнице среди чистой стопки чашек.

— Знаешь, что мне действительно нужно? Чашка чая, чтобы лучше спалось.

— Я не буду готовить тебе чай, — цедит он сквозь зубы; его терпение к моей игре явно на исходе.

— Прекрасно. Я сделаю его сама.

Я хватаю чайник со стойки и поворачиваюсь к камину. Он снова вцепляется в мое плечо, притягивая меня так близко, что смотрит на меня сверху вниз, и я чувствую жар его дыхания, когда он рычит:

— Ты получила свою воду, а теперь марш в постель, пока я тебя туда не затащил.

Он понятия не имеет, скольких мужчин, подобных ему, я знала. Мужчин, которые пытались командовать мной, ожидая, что я сожмусь и брошусь выполнять эти требования в ту же секунду, как они будут произнесены. Они все одинаковы, и я уверена, что, как и у любого другого мужчины или самца на лике Терра, его бравада не так глубока, как ему хотелось бы, чтобы я думала.

Я смягчаю выражение лица и смотрю на него снизу вверх сквозь длинные темные ресницы, делая шаг к нему, а не отстраняясь, и выдыхаю шепотом:

— Прости, что разочаровываю, генерал. Но это то единственное место, куда я никогда не позволю тебе себя затащить.

Его глаза расширяются, а голова откидывается назад, словно я попыталась его ударить. Он стискивает челюсти так сильно, что мне кажется, я слышу, как его зубы начинают крошиться под давлением. Наконец он отпускает мою руку.

Беглый взгляд по главной комнате говорит мне, что внизу больше никто не спит.

Интересно.

Я откладываю это знание в памяти и вешаю чайник над огнем, прежде чем взять книгу Ари о феа со стола и упасть в большое удобное кресло перед камином. Мне не нужно смотреть, чтобы знать: генерал стоит в дверном проеме между кухней и комнатой, которую я теперь занимаю. Из той стороны клубится изрядная доза мрачной мелодрамы.

— Как только выпьешь чай, ты пойдешь в свою комнату?

Я не могу сдержать усмешку от этой мольбы, перелистывая страницы перед собой.

— Возможно, — говорю я, и генерал фыркает на мой ответ. — Я плохо сплю в незнакомых местах.

В этом я ему уступаю. Это честный ответ, хотя я и не намерена вдаваться в подробности. Без трав, сдерживающих моего демона, я всерьез подумываю о том, чтобы не спать всю ночь. Если кто-то из моих новых спутников станет свидетелем хотя бы одного из моих приступов, я никогда не попаду к королю.

— Ладно, — говорит он.

Я оборачиваюсь, потрясенная тем, что он разрешил это, не закатив скандал. К тому времени, как моя голова поворачивается, его уже нет. Я хмурюсь, когда он появляется из кухни с банкой рассыпного чая в одной руке и двумя чашками в другой.

— Ты гостья в доме моего друга. Было бы грубо с моей стороны не составить тебе компанию, — говорит он.

Ненавижу этот дразнящий изгиб в уголках его губ.

С другой стороны, возможность успокоить генерала на мой счет — не худший вариант. Он ясно дал понять о своем недоверии ко мне с нашей первой встречи в поместье дяди. Я уже начинала гадать, не потеряла ли бдительность ненароком, позволив ему увидеть проблески Дракай, скрывающейся под моей оболочкой. Хотя, учитывая его натуру, я подозреваю, что он крайне недоверчив ко всем при первом знакомстве. В любом случае, он лишь еще одно препятствие, которое мне нужно преодолеть до возвращения его короля.

Я устраиваюсь в кресле и переворачиваю страницу. Старуха смотрит на меня в ответ.

— Ты хмуришься, — говорит он голосом, хриплым от желания спать.

— Вовсе нет, — отвечаю я.

Он недоверчиво выдыхает, и я беру лицо под контроль, разглаживая морщинки, стянувшие лоб, когда спрашиваю:

— Ты когда-нибудь видел её?

Он наклоняется, чтобы взглянуть на страницу.

— К счастью, нет. Надеюсь, я никогда не буду нуждаться в чем-то настолько отчаянно, чтобы она нашла меня.

— Я бы никому не пожелала такой нужды, — говорю я ему.

Это правда, я бы не стала. Даже ему. Это воспоминание я ненавижу переживать заново больше всего. Даже спустя все эти годы страх и беспомощность того дня слишком сильны и легко всплывают в памяти. Словно рана, которая никогда не заживет полностью. Временами о ней легко забыть, легко научиться с ней жить, но достаточно лишь легкого укола в нужное место, чтобы напомнить мне о том, что я едва не потеряла.

Я вздрагиваю, когда свистит чайник. Генерал снимает его с огня, наливает две чашки горячего чая и протягивает мне одну, прежде чем сесть в кресло рядом со мной.

— Спасибо, — говорю я.

Он лишь хмыкает себе под нос и дует на пар, поднимающийся от чашки, глядя в огонь. Гром продолжает рокотать над головой, молнии наполняют ночь мерцающими дугами. Плотная стена дождя барабанит по крыше и окнам, скрывая вид снаружи, пока не остается лишь яркий, размытый шар луны, висящий в ночном небе, вырываясь из облаков.

— О чем была твоя сделка? — Его голос звучит чуть громче шепота, и мой взгляд метнулся к потолку, вспоминая о наших спящих наверху спутниках.

Воспоминание кажется личным. То, чем я делилась лишь с одной живой душой. Но, может быть, я могу отдать генералу крошечный осколок своей истории как предложение мира. Возможно, капля правды успокоит его.

— Я торговалась за жизнь, — тихо говорю я.

— Немалая просьба. — Он обдумывает мой ответ, делая глоток дымящегося чая. — Что Богья попросила взамен?

— Я не знаю, — признаюсь я.

Его брови взлетают вверх. Не самое красивое выражение лица этого мужчины, но я предпочту его угрюмой гримасе.

— Ты пообещала ей услугу в будущем? — предполагает он.

— Нет. Она что-то забрала, я просто не уверена, что именно. Она не была особо ясна в своем требовании, а у меня не было времени, чтобы задать правильные вопросы.

Хотя о том, что бы я у нее спросила, я размышляю и по сей день.

Он хмыкает и продолжает пить чай. Я осторожно делаю глоток горячего напитка, и когда язык встречается с самой восхитительно сладкой смесью трав и специй, я делаю еще несколько жадных глотков. Мужчина определенно умеет заваривать чай.

— Она не сказала тебе, чего хочет? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами, словно это пустяк, но я прокручивала этот момент в голове тысячи раз, отчаянно пытаясь понять, что женщина у меня забрала.

— Она сказала, что цена — это часть лжи. Я была молода, — говорю я, беспокоясь, что он назовет меня дурой за то, что отдала то, чего сама до сих пор не понимаю, — и в отчаянии, и догадалась лишь спросить, навредит ли это мне. В тот момент, когда она сказала, что нет, я согласилась, и на этом всё.

Его лицо возвращается к привычному хмурому выражению, хотя на этот раз я чувствую облегчение, что оно направлено на огонь. Даже пламя, кажется, немного съеживается под его взглядом.

Треск в очаге сливается с шумом дождя над головой, убаюкивая меня, погружая в сонную дымку. В тот момент, когда глаза закрываются, я резко распахиваю их, встряхиваясь и подавляя зевок.

Непрошенно генерал замечает:

— Поверь мне, никогда не стоит заключать сделку с феа. Цена всегда будет слишком высока.

— Ты ошибаешься, — говорю я, и он поворачивается, чтобы испытующе посмотреть на меня. — Ооона могла попросить у меня что угодно, и я бы отдала ей это. Даже сейчас, в тттот же миг, я бы сделала это снова.

У меня заплетается язык?

— Если ты действительно так считаешь, — говорит он, ставя чашку и вставая, чтобы посмотреть на меня сверху вниз, — то лишь потому, что ты еще не начала понимать, чем пожертвовала ради той жизни.

Я хочу возразить, но забыла, как пользоваться языком. Шея вдруг отказывается держать тяжесть головы, и она откидывается на спинку кресла, а затем не остается ничего, кроме пустоты.

Наши дни

Бодрое пение птиц врывается в маленькое окно; каждая милая нота раскалывает мне голову. Стоная, я закрываю уши руками, чтобы отгородиться от шума, и морщусь. С чересчур большим усилием мне удается открыть один глаз. Сожаление. Это единственное слово, приходящее на ум, когда роговицу заливает яркий утренний свет, обжигающий так, словно я только что посмотрела прямо на солнце.

Сколько же я выпила вчера вечером?

Оторвав лицо от маленькой лужицы слюны, я нежно поддерживаю голову ладонью и издаю жалобный стон. Зрение расплывается, когда я, покачиваясь, приподнимаюсь с кровати, опираясь на свободную руку. Если бы Лианна когда-нибудь увидела меня в таком состоянии, она бы просто прикончила меня, чтобы доказать, насколько уязвимой я стала. И была бы права.

Заставив глаза сфокусироваться, я опираюсь на руки и даю себе мгновение, чтобы осмотреть комнату. Взгляд останавливается на комоде, расписанном веточками лаванды, и меня вырывает из оцепенения, когда я вспоминаю, где именно нахожусь.

Ноги касаются пола, следом падает легкое покрывало, под которым я спала. Спеша натянуть штаны под платье, которое я всё еще ношу со вчерашнего вечера, я бросаю взгляд в зеркало на другой стороне комнаты. Я стону и провожу пальцами по жалкому гнезду на голове. Выругавшись себе под нос, я сдаюсь и заплетаю волосы в более-менее сносную косу.

Пока пальцы ловко перебирают пряди, я прокручиваю в голове события предыдущего вечера. Я не помню, как вернулась в свою комнату. Видимо, я даже не забралась под одеяло, прежде чем уснуть. Я хмурюсь, глядя на тонкое покрывало на полу. Разум словно окутан густым туманом. Помню, как сидела у огня и… чай… улыбка генерала. Ублюдок.

Я завязываю косу тонкой прядью волос и марширую к двери. Ему повезло, что успокоительное, которое он мне подсунул, сдерживало моего демона всю ночь. Мне придется расспросить его о травах, которые он использовал. И я расспрошу. Но сначала я его убью.

Едва открыв дверь, я слышу приглушенные голоса, доносящиеся с кухни. Судя по звукам, я проснулась последней. Голос Риша разносится дальше остальных, или это Кишек? Я слышала их обоих недостаточно часто, чтобы различать на таком расстоянии, хотя ни у одного из них нет той глубины раскатистого баса генерала-ублюдка.

— Я не говорил, что не могу. Я сказал, что на это потребуется время.

Я делаю несколько осторожных шагов по пустому коридору, вспоминая, что ни одна половица не скрипнула, когда я кралась по ним вчера вечером.

Из конца коридора я отчетливо слышу голос Ари:

— Послушай его, Зей. Это не то, с чем мы можем спешить, не рискуя навредить. Не только нам, но и девушке.

— Думаешь, это Ватрук? — спрашивает генерал.

Один из мужчин отвечает:

— Скорее один из Ватрук, чем кто-либо другой из фейнов, работающих с Ла'тари. Ничего подобного не рождалось на Терре со времен до Раскола.

Ледяной холод разливается по венам, и в животе образуется пустота. Ла'тари никогда не стали бы работать с фейнами, и что, во имя халиэля, такое Ватрук?

— Может, реликвия? — предполагает Ари.

— Нет, Кишек бы почувствовал, — задумчиво говорит генерал.

— Это может только… — Голос Ари резко обрывается.

Тишина, которую я хорошо знаю, накрывает коттедж. Та же тишина, что я испытала, когда впервые увидела фейнов в детстве. Оглушительная тишина, кричащая о том, что они знают о моем присутствии. Я не теряю ни секунды, выходя из коридора и стараясь топать погромче, направляясь на кухню. Я говорю себе: если они только что заметили мое присутствие, есть хороший шанс, что они не заподозрят, что я подслушивала.

Я улыбаюсь, встретившись взглядом с Ари через кухню. Она улыбается в ответ. Улыбка искренняя, но она выглядит усталой, они все выглядят усталыми, и я гадаю, не просидели ли они всю ночь, обсуждая… что бы это ни было.

Кишек, в частности, выглядит так, словно сон вовсе обошел его стороной. Темные круги залегли под глазами, и он опирается на каменную столешницу, будто ему нужна поддержка, чтобы устоять на ногах.

— Доброе утро. Надеюсь, я не помешала. — Я стараюсь звучать как можно бодрее.

— Вовсе нет. Присаживайся, я сделаю тебе чай. — Ари хватается за чайник, но я останавливаю ее, прежде чем она успевает покинуть комнату.

— Спасибо за предложение, но мне действительно пора возвращаться к дяде.

Это не ложь, но, более того, от одной мысли о еще одной чашке чая у меня сводит желудок.

— Конечно. — Она улыбается. — На самом деле, я уже вызвала карету. Надеюсь, ты не возражаешь. У меня есть дела в городе этим утром. Мы только что получили письмо от короля.

Это пробуждает мой интерес, и я выпрямляюсь, склонив голову набок с неподдельным любопытством.

— Он очень надеется вернуться вовремя, чтобы провести свой ежегодный маскарад. Это грандиозное событие, и, боюсь, он попросил меня заняться организацией в его отсутствие.

— Я никогда не была на маскараде, — рассеянно говорю я.

На самом деле, я никогда не была ни на одном официальном приеме до прибытия к этим берегам. Впрочем, Лианна основательно подошла к моему образованию в таких вопросах и позаботилась о том, чтобы я была хорошо обучена танцам, правилам этикета за столом и всем прочим светским тонкостям, необходимым для присутствия.

— Что ж, надеюсь, это не помешает тебе прийти на наш, — приглашает она.

Я улыбаюсь и киваю. Если мне не удастся добраться до короля иным способом, этот бал может стать моим лучшим шансом прикончить его.

— Сколько у меня времени на подготовку костюма? — спрашиваю я.

На самом деле я хочу знать, когда король наконец окажется в пределах досягаемости моего удара.

— Бал состоится чуть меньше чем через месяц, — говорит она.

— Так скоро? — Я не скрываю удивления, и Ари хихикает, явно позабавленная моим шоком.

— Не волнуйся. Я познакомлю тебя со своей швеей, к которой обращаюсь для таких случаев. Она подготовит твое платье вовремя.

Мы все поворачиваемся к окну, когда появляется карета, и Ари берет меня под руку, ведя к двери; остальные следуют по пятам.

— Мне так жаль, что буря не пустила тебя в твою постель прошлой ночью. Генерал сказал мне, что ты плохо спишь в незнакомых местах.

Я чувствую, как краснеют щеки, и гадаю, рассказал ли он ей в подробностях, как именно умудрился уложить меня спать.

— Пожалуйста, не извиняйся, — говорю я. — Я чудесно провела время. Спасибо, что показала свои рисунки и ответила на мои вопросы о феа. У меня их еще сотни, и боюсь, многие твои ответы породят лишь новые вопросы.

— Ну, я надеялась соблазнить тебя помочь мне с подготовкой к маскараду. Если ты согласна, это определенно даст тебе уйму времени, чтобы задать эти вопросы. — Она кокетливо улыбается.

— С удовольствием, — отвечаю я ей, хотя и понимаю, что усилия Лианны в моем обучении могли оказаться тщетными, когда дело доходит до планирования мероприятий.

Это, безусловно, не та просьба, с которой обычно обращаются к Дракай. Но я почти не сомневаюсь, что мои старания на этом фронте обеспечат мне аудиенцию с королем по его возвращении.

— Чудесно. Я дам знать.

Она целует меня в щеку, и ее брат помогает мне сесть в карету. Кишек стоит рядом с ним, заложив руки за спину, лоб прорезан задумчивой складкой.

Даже генерал выходит проводить меня, и пока карета трясется по дороге, я гадаю, исчезнет ли его хмурый взгляд, как только я скроюсь из виду. Не то чтобы меня это волнует.

— О, милое дитя. Я так рад, что ты вернулась, — лебезит Филиас, словно не видел меня несколько месяцев, заключая в теплые объятия посреди своего двора.

Слуги не останавливаются, чтобы поглазеть, но я не настолько глупа, чтобы думать, что они не обращают пристального внимания, снуя по территории и деловито выполняя свои задачи.

— Уверен, ты захочешь освежиться. Ты ела? Неважно, я распоряжусь, чтобы нам приготовили ранний ланч. Хочу знать абсолютно всё о твоей ночи вне дома.

Этот мужчина слишком убедителен для своего же блага. Если мне придется терпеть это еще месяц, даже я начну верить, что мы родственники. Он подгоняет меня вверх по лестнице в мою комнату. Как только я закрываю дверь своих покоев, я наконец выдыхаю воздух, застрявший в груди с тех пор, как вошла в коридор коттеджа этим утром.

Я открываю окно, выходящее в сад, и вдыхаю нежный ветерок, шевелящий волосы, обрамляющие лицо. Сирень. Сегодня воздух наполнен сиренью и лилиями. Я вздыхаю, когда тонкий букет проникает в легкие.

Я поворачиваю голову из стороны в сторону, ветер ласкает щеки, обвиваясь вокруг основания шеи и унося прочь часть тревоги, что мучает меня. Голоса проносятся мимо ушей, и я перегибаюсь через подоконник, окидывая взглядом обширную территорию внизу. Я с любопытством хмурюсь, обнаружив лишь птиц, перелетающих между деревьями, да маленького кролика с пушистым хвостом, жующего островок клевера.

Странно.

Огромная ванна в умывальной зовет меня, обещая снять напряжение и размять узлы в плечах. Я поворачиваю рычаг над ванной и раздеваюсь, пока густой пар поднимается в воздух, затуманивая зеркала и высокие стеклянные окна вдоль стен. Я погружаюсь в воду дюйм за дюймом, втягивая воздух сквозь сжатые губы. Вода почти кипяток, на самом деле идеальная, и я балансирую на тонкой грани между болью и удовольствием, медленно погружаясь по самый подбородок.

Большую часть жизни я мылась в реках и ручьях, окружающих крепость. Зимой и ранней весной они были мучительно холодными. Мне всегда нравились купания в теплой летней воде, смывавшие грязь с тела после ранних утренних тренировок.

В редких случаях мне удавалось тайком пронести ведро теплой воды в свою комнату и насладиться роскошью мытья с тряпкой, но Лианна ясно дала понять, что это ненужное потворство слабостям, которое сделает меня лишь мягкотелой. Хотя ее предупреждение порой оставалось без внимания, не сомневаюсь, что женщина содрала бы с меня кожу живьем, если бы узнала.

Так что я позволяю жару воды проникнуть в кости, готовая воспользоваться моментом и насладиться ролью леди, которую я играю. Может, мне и не по душе платья, вечеринки или уловки для продвижения в обществе. Однако я возьму любое время, которое смогу утаить для себя, полностью осознавая, что даже вернувшись к своему народу героем, я снова буду помещена в скромную жизнь.

Мысли, которые мне удавалось отгонять с самого утра, оседают в голове, пока вода начинает остывать. Я гадаю, почему они не казались подозрительными насчет того, что я подслушивала, но полагаю, что они разговаривали бы в более укромном месте, если бы беспокоились, что их услышат.

Они не сказали ничего, что я не могла бы повторить короне в А'кори. Никаких государственных тайн не прошептали. Никаких темных заговоров против моего короля. И всё же мой разум бурлит.

— Ватрук. — Я пробую слово на языке.

Возможно, Филиас знает, что это значит. Как они вообще могут думать, что Ла'тари стали бы работать с фейнами — это за гранью моего воображения. Меня никогда особо не учили точке зрения А'кори касательно… да чего угодно. Не сомневаюсь, что меня намеренно не учили этим вещам. Хотя какую пользу моему заданию приносит мое невежество, я постичь не могу. Но солдаты не задают вопросов, мы просто делаем то, что нам велят.

Я неохотно вылезаю из ванны, когда вода становится прохладной. Вытираясь до абсурда мягким полотенцем, я заворачиваюсь в шелковый халат, висящий на стене. Когда я наклоняюсь, чтобы открыть слив на дне ванны, мое внимание цепляется за мелькнувшее движение краем глаза.

Голова резко поворачивается к большим двойным дверям, ведущим в спальню, и дыхание перехватывает в груди. Два хрупких создания феа стоят в дверном проеме. Ну, одно стоит в проеме, другое выглядывает из-за стены, дергая свою спутницу за руку, словно пытаясь утащить ее с глаз долой.

Мне должно быть страшно. Я знаю об этих существах достаточно, чтобы понимать: многие из них одарены, как и фейны. Я выросла на сказках о злобных монстрах, которые разрывали детей голыми руками и пожирали их своими острыми клыками. Ребенком я с облегчением узнала, что они больше не живут в нашей завесе. Каждый феа, сбежавший при Расколе, — это на одного зверя меньше в моих кошмарах.

Но лица, которые я вижу перед собой, не те, что я рисовала в воображении в детстве; эти двое — женственные и мягкие. Благодаря подробным рисункам Ари их также довольно легко узнать.

— Ты лесной дух, — говорю я, гадая, поймут ли они меня вообще.

Дух посреди дверного проема расплывается в зубастой улыбке, тычет пальцем себе в грудь и энергично кивает.

Звезды, какие у нее острые зубы.

Мне определенно стоит нервничать: они умудрились пробраться в мою комнату, пока я ничего не подозревала, но их поза не угрожающая. Скорее, они кажутся столь же любопытными по отношению ко мне, как и я к ним.

Мои глаза скользят по их чертам. Даже прекрасные рисунки Ари не могли передать неземную прелесть феа. Мне следовало бы догадаться, учитывая, что сами фейны поразительно неземные. Кажется естественным, что другие феа разделяют эту черту.

Их черты схожи. Обе едва достают мне до бедра, головы покрыты прядками зеленых волос, напоминающих тонкую траву, колышущуюся на легком ветру. Из волос растут маленькие веточки, на каждой — множество нежных бутонов и ярких цветов среди восковых зеленых листьев. Их кожа бронзовая, цвета золотистой пшеницы, с россыпью латунных веснушек под глазами.

Смелый дух в дверях смотрит на меня в ответ; ее ярко-зеленые глаза изучают каждый дюйм меня — я со стыдом осознаю, что только что делала то же самое с ней. Синий и зеленый сливаются на ее веках в мерцающий узор, напоминающий мне красочные крылья бабочки, приколотой булавкой в стеклянной витрине, которую я однажды видела. Ее подруга смотрит на меня парой красивых, но испуганных фиолетовых глаз с таким же мерцающим золочением за густыми ресницами. На большом цветке у нее на макушке не хватает одного пурпурного лепестка. Я втягиваю воздух.

— Это была ты вчера на дереве.

Это не совсем вопрос, но храбрый дух снова с энтузиазмом кивает, указывая на свою спутницу.

— Прошу прощения. Мы вас не видели. — Кажется правильным извиниться, хоть я и не сделала ни одного выстрела из лука.

Она делает шаг назад, жестом приглашая меня выйти и присоединиться к ним в главной комнате. Тревожная дрожь пробегает по позвоночнику, и я колеблюсь. Возможно, я совершенно неверно их истолковала, и если они расстроены тем, что в них стреляли — что было бы совершенно разумно, — я не готова к тому, что может потребоваться для отпора.

Входя в спальню, я решаю, что если они страшнее, чем я думаю, то мне вряд ли удастся победить в драке, где бы она ни происходила. И все же я направляюсь к туалетному столику, не сводя глаз с духов, и незаметно хватаю одну из длинных шпилек — на всякий случай.

Робкий дух бросается наутек, прячась за дальним краем гардероба, пока другая смеется над ней, качая головой. Волосы у меня на руках встают дыбом, когда я слышу этот смех: словно он раздается где-то вдалеке, принесенный ветром лишь затем, чтобы его унесло прочь, прежде чем он успеет полностью осесть в ушах. Это знакомый звук, который я сразу узнаю: призрачные голоса, которые я слышала в садах поместья.

Весь этот момент слишком странный, чтобы убеждать себя в совпадении. Каждое произнесенное ими слово отскакивает от моих ушей, как камешек, прыгающий по глади озера, чтобы приземлиться на противоположном берегу. Кажется, они спорят, но трудно быть уверенной.

Смелый дух топает ногой в гневе, указывая требовательным пальцем, пока более пугливая из двоих выходит из-за шкафа, не сводя с меня глаз. Она начинает рыться внутри, в то время как ее храбрая подруга жестом указывает мне на стул перед туалетным столиком, приглашая сесть взмахом руки. Я не задаю вопросов. Не уверена, что это поможет.

Я сажусь, как велено; костяшки пальцев белеют от того, как сильно я сжимаю большую шпильку, спрятанную в кулаке. Дух берется за мои волосы и осматривает их, постукивая изящным пальчиком по подбородку. Она принимается скручивать и заплетать их, пока не создает из моих локонов довольно причудливый шедевр. Посмотрев на себя в зеркало, дух срывает мягкий белый цветок со своих веток и втыкает его в мою прическу.

— Пожалуйста, не делай этого.

Она с любопытством склоняет голову набок, когда я говорю.

— Разве это не больно? — удивляюсь я.

Дух улыбается и качает головой, срывая еще один цветок со своих веток и вплетая его рядом с тем, что поместила за моим ухом.

Я наблюдаю в зеркале, как ее застенчивая подруга вываливается из шкафа в вихре разноцветных шелков; ее щеки залиты румянцем, когда она обретает равновесие. Она издает свистящее рычание в сторону подруги, передавая ей розовое платье и стараясь держаться от меня как можно дальше, но так, чтобы дотянуться до духа, стоящего рядом со мной.

Храбрый дух сгоняет меня со стула и встает на него сама. Теперь, когда она почти одного роста со мной, она поднимает платье, опуская его мне через голову. Я могу одеться вдвое быстрее, но каждый раз, когда пытаюсь помочь и ускорить процесс, получаю бесцеремонный шлепок по руке.

Я смиряюсь и позволяю ей делать с моей одеждой всё, что ей вздумается, изучая покров из лиственных лоз, который кажется частью ее кожи, закрывая все интимные места ниже талии. Ее грудь прикрыта похожим образом, хотя под лозами угадывается округлость плоти, и я ловлю себя на мысли: можно ли снять эти лозы как одежду?

Ее крошечные пальчики обхватывают мой подбородок и поднимают мой взгляд к ее глазам, пока она приподнимает бровь. Мои щеки вспыхивают, когда я понимаю, что пялилась на ее грудь с расстояния в несколько дюймов.

— Прости.

Она отпускает мой подбородок с фырканьем и твердым кивком.

Спрыгнув со стула, она подталкивает меня к двери спальни. Ее робкая подруга с писком шаркает через комнату и прячется за кровать, как только я делаю движение в ее сторону. Я бросаю взгляд на разбросанную по полу одежду и рискую схватить пару штанов в тон платью, быстро натягивая их на ноги.

Это решение побуждает робкую выскочить из-за кровати и обрушить на меня свое недовольство. Сжав кулаки по бокам, она топает ногой и свирепо смотрит через комнату; ее ветреный голос проносится мимо моих ушей с явным раздражением. Подруга отмахивается от нее взмахом руки и выталкивает меня за дверь, в коридор, закрывая ее с громким стуком и щелчком.

Что, во имя завесы?

Мужчина с рыжеватыми волосами появляется наверху лестницы, прежде чем у меня появляется хоть секунда, чтобы осознать произошедшее.

— Ваш дядя прислал меня за вами. Он распорядился приготовить ланч в саду.

Он ведет меня вглубь бесчисленных пышных цветов, искусно расположенных в центре извилистого лабиринта каменных дорожек. Довольно роскошный ланч накрыт среди множества ваз, переполненных гроздьями ниспадающих цветов. Высокие хрустальные бокалы с витиеватой резьбой стоят среди этого великолепия, а фарфоровые тарелки, расписанные тонкими цветочными узорами, ломятся от аппетитных блюд.

Если бы я не знала лучше, я бы сказала, что мужчина готовится к садовой вечеринке, но приборов только на двоих. Он уже говорил мне, что хочет знать всё, что произошло вчера, и я отмечаю уединение, которое предлагает сад. Интересно, представится ли мне наконец возможность задать несколько собственных вопросов, не боясь, что меня подслушают.

Филиас вальяжно шагает по лужайке как раз в тот момент, когда я подхожу; его голос разносится по двору.

— Как же ты прелестно выглядишь, Шивария. — Он машет рукой мужчине с рыжеватыми волосами, отпуская его. — Спасибо, Энрик, дальше я сам.

Я уже привыкла ожидать его теплых объятий и легкого поцелуя в щеку, но на этот раз он задерживается, прежде чем отстраниться. Его глаза блестят, когда он замечает цветы, вплетенные в мои волосы.

— Вижу, ты познакомилась с Тиг и Эон, — говорит он с понимающей улыбкой.

У меня не было времени обдумать, рассказывать ли Филиасу о духах, и я потрясена, узнав, что он не просто осведомлен о них.

— Ты их знаешь?

— Всю жизнь. — Он выдвигает стул из-под стола, предлагая мне сесть вытянутой рукой.

Я ожидаю, что дядя сядет напротив, но он выдвигает стул слева от меня, устраиваясь рядом. Мне требуется лишь мгновение, чтобы понять почему. Он хочет говорить откровенно, не рискуя, что наши голоса долетят до любопытных ушей.

Он поднимает палец, призывая меня к молчанию, прежде чем я успеваю выпустить поток вопросов, который он наверняка видит, готовый вырваться наружу.

— Сначала, — говорит он, — ты расскажешь мне всё, что произошло вчера, а затем я расскажу тебе всё, что ты хочешь знать о сестрах.

— Сестрах?

Его глаза блестят, и я ругаю себя за то, что позволяю ему так легко читать меня. Он машет морковкой перед носом, и я хочу ее так, словно не ела ни разу в жизни. Я быстро излагаю свою историю, стараясь не упустить ни одной детали, какой бы незначительной она ни казалась. Этот человек знает участников моего рассказа гораздо дольше меня, и я была бы дурой, если бы не была с ним полностью откровенна — на случай, если я что-то упустила.

— Я говорил тебе держаться подальше от генерала. — Он хмурится.

— Прости, думаю, ты меня не так понял, — говорю я. — Это генерал накачал меня наркотиками, а не наоборот.

— Должен сказать, я никогда не знал, чтобы этот мужчина был столь неприятен, как ты его описываешь. Хотя он никогда не был особо веселым парнем.

Я с облегчением выдыхаю. Приятно знать, что я не целиком в ответе за неизменно скверное настроение генерала.

— И все же, ты не хуже меня знаешь, что тебе понадобится его благосклонность, если ты намерена встретиться с королем по его возвращении, — говорит он, намазывая толстый слой масла на ломоть сладкого ягодного пирога.

— Я остро осознаю этот факт. — Я хмурюсь. — Он просто всем недоволен.

— Всем? — Он недоверчиво приподнимает бровь.

— Всем, — говорю я, делая маленький глоток лавандового лимонада.

— Ну, что-то же должно нравиться этому мужчине, — настаивает он. — Тебе бы стоило выяснить, что это, и немедленно проникнуться к этому живым и здоровым интересом.

Я киваю. Он прав, и при таком раскладе мне нужно как можно скорее найти подход к генералу. Ари милая и, кажется, невероятно щедра к своим друзьям. Если он ей нравится, значит, у него должны быть хорошие качества. Верно?

— Есть еще вопросы? — спрашиваю я.

— Нет. Слово за тобой, дорогая, — говорит он, театрально разведя руками.

— Честно говоря, не знаю, с чего начать… Ты понимаешь их? Сестер.

— Конечно, и ты тоже можешь. Это просто вопрос умения слушать.

— Я слушала, — говорю я.

— И ты их поняла? — спрашивает он с лукавой улыбкой, явно зная, каким будет ответ.

— Нет.

— Тогда учись слушать лучше. — Он улыбается поверх своего бокала, делая глоток и изящно отставив мизинец в сторону.

— Кто из них Тиг, а кто Эон?

— У Тиг зеленые глаза, она чуть более прямолинейна, она была старшей из сестер. Она пришла ко мне в ночь твоего прибытия и объявила, что будет прислуживать тебе. — его лоб слегка морщится. Кажется, он так же озадачен действиями духов, как и я. — Я счел разумным подождать, но, похоже, она взяла дело в свои руки.

— Прислуживать мне? Зачем ей это?

Он пожимает плечами, словно это не самая странная вещь, которую он когда-либо слышал.

— Феа редко объясняются перед смертными, но я не сомневаюсь, что у нее есть веская причина. Хотя, что есть «веская причина» для феа, часто ускользает от моего понимания, — посмеивается он про себя.

Филиас берет меня за руку, и его лицо становится серьезным.

— Нечасто их род настолько смел, чтобы так полностью раскрыться перед незнакомцем. Как перед другими феа, так и перед людьми. Тебе стоит отнестись к этому доверию как к чести. Есть причина, по которой феа бежали из этой завесы, и причина, по которой те, кто остался, всё еще скрываются.

Не в обиду будет сказано, но будь моя воля, ты бы покинула А'кори, так и не узнав о существовании сестер. Но раз уж так вышло, всё, о чем я могу просить, — держи это в тайне. В дружбе феа есть сила, и в тайне этой дружбы — тоже.

Кое-что из сказанного им меня озадачивает, но последнюю часть я понимаю той глубокой, первобытной частью Дракай, которой меня создали. Знание — сила, а правильная тайна — сила поистине огромная.

— Ты доверяешь им? — вслух размышляю я.

Он явно предвидел мой вопрос, потому что ответ срывается с его губ без секунды раздумий:

— Как самому себе.

— А моей жизнью? — спрашиваю я смертельно серьезно, потому что ставки именно таковы, и именно этим я пожертвую, если он ошибается насчет сестер.

Ари не говорила так, будто феа тесно сотрудничают с фейнами; она даже описывала феа как нечто неуловимое, но я не собираюсь строить догадки, которые могут поставить под угрозу мою миссию или мою жизнь.

— Твоей жизнью — особенно, — говорит он.

Я открываю рот, чтобы спросить, что он имеет в виду, но тут же резко вскидываю голову, заметив краем глаза быстрое движение. Энрик несется по лужайке со скоростью, слишком поспешной для обычной прогулки. Он прибегает, запыхавшись, и передает письмо Филиасу, который бледнеет, прочитав его.

— Прошу меня простить, Шивария. Мне нужно кое с чем разобраться.

Мужчина убегает прежде, чем я успеваю сказать хоть слово, и сотни вопросов о феа, которые у меня еще остались, замирают на языке. Я тут же жалею, что не спросила его о Ватрук, пока у нас было время поговорить наедине. Встав, я смахиваю невидимую крошку с платья, твердо решив убедиться, что у нас скоро появится еще одна возможность поговорить.

Наши дни

Прошло три дня с тех пор, как я покинула коттедж, — три дня тишины и скуки. С каждым днем становится все труднее подавлять тревогу, сжимающую грудь. Вопреки моим ожиданиям, я не получила ни весточки от Ари. Хотя я определенно провалила попытку быть идеальной леди, она, казалось, не возражала против моих шуток. Я постоянно напоминаю себе, что она попросила меня помочь с планированием вечеринки короля, и ей не было бы никакой выгоды от этой просьбы, если бы она не намеревалась увидеться со мной снова.

Филиас, по крайней мере, воодушевлен моей растущей репутацией и очевидной зарождающейся дружбой с любимцами короля. Он забросил широкую сеть в высшие слои общества, и за последние два дня я приняла горстку дружелюбных посетителей, жаждущих воспользоваться моими новообретенными связями. Светские обеды утомительны, и я нахожу, что мое любимое время дня — это когда Тиг и Эон приходят прислуживать мне. В отличие от светских приживал, сестры забавны, и с ними легко.

Раскинувшись на мягкой бархатной кушетке с книгой в руке, я наблюдаю за духами и посмеиваюсь, пока они спорят между собой. Эон, хоть все еще робкая, перестала прятаться за мебелью, и я начинаю думать, что Тиг, возможно, нравилось больше, когда та вела себя застенчиво в моем присутствии. Эон не потребовалось много времени, чтобы сообразить: я предпочитаю комфорт шелковых штанов под платьями. Хотя, похоже, духу наскучило подбирать ткани по цветам, так как сейчас она находится в разгаре жаркого спора с Тиг, который, как я полагаю, имеет какое-то отношение к синему платью и зеленым штанам, которые она пытается мне предложить.

Легкий шорох скольжения по паркету заставляет обоих духов резко повернуть головы в сторону коридора; с губ Эон срывается настороженное рычание. Я смотрю мимо них и обнаруживаю письмо, просунутое под большие двери. Тиг пользуется моментом, выхватывает разноцветные шелка из рук Эон и топнув ногой указывает сестре на письмо. Эон выпускает поток ветреных слов, которые проносятся мимо моих ушей, пока она идет к двери, уныло поднимая с пола запечатанный конверт.

Я серьезно отнеслась к совету Филиаса, когда он сказал мне слушать внимательнее, и последние два дня провела, силясь понять духов. Я вижу их в своих покоях каждое утро и каждый вечер, и хотя я все еще не понимаю их, они не страдают от недостатка общения между собой. Лишь прошлой ночью мне наконец удалось уловить одно-единственное слово, когда оно попыталось скользнуть мимо ушей. Это был чарующий звук, придыхательное эхо на ветру, и это лишь укрепило мою решимость слушать до тех пор, пока я не смогу разобрать каждое слово.

Эон протягивает мне письмо, вытянув руку так далеко, как только может, едва ли не выгибаясь назад, чтобы держаться от меня подальше. Дух боязливо полна решимости сохранять между нами максимальную дистанцию. По крайней мере, она больше не прячется за мебелью. Прогресс.

В тот момент, когда моя ладонь смыкается на конверте, она отскакивает в центр комнаты, ее глаза — огромные фиолетовые блюдца.

— Тахейна, — говорит дух, склоняя голову, и моя собственная голова с любопытством склоняется набок от этого странного ветреного слова.

Я повторяю слово, желая узнать, как оно будет ощущаться на языке, и сестры переглядываются, улыбаясь.

— Что это значит? — спрашиваю я вслух.

Я слышу возбуждение в их голосах, когда они начинают говорить наперебой, но сами слова снова теряются в ветре. Я изо всех сил стараюсь скрыть разочарование и прячу это слово в памяти, чтобы спросить снова, в другой раз.

Мой взгляд падает на письмо в руке, и я выдыхаю с облегчением, увидев печать Ари. Я уже начинала думать, не передумала ли она быть моим другом. Я бы ее точно не винила.

Письмо туманное, и она не просит ответа.

— Она везет меня в город, — говорю я духам, — и будет здесь в течение часа.

Тиг упирает руку в бок и вскидывает бровь. Сестры столь же оживленны и экспрессивны, сколь неуловимы их слова.

— Согласна. — Я в ответ вскидываю бровь, глядя на духа. — Немного самонадеянно с ее стороны.

Тиг выдыхает свое согласие и выбирает бледно-серебристое платье и подходящую пару штанов, чтобы одеть меня. Каким бы бесцеремонным ни было приглашение, я испытываю почти такое же облегчение от возможности выбраться из поместья, как и от продолжения дружбы с этой женщиной.

Я не привыкла сидеть без дела, и, несмотря на то что трава продолжает сдерживать моего демона по ночам, если копнуть глубже, я чувствую тьму, свернувшуюся внутри меня. Она ждет своего часа, ожидая разрядки, которая мне отчаянно необходима. Трава не будет длиться вечно, и с этим мне придется разобраться, но не сегодня.

Я стряхиваю эту мысль и вместо этого наблюдаю, как Тиг заплетает мне волосы. Ее руки не перестают двигаться, но глаза прикованы к моим, и на лице нет привычной улыбки.

Я спешу во внутренний двор, когда вижу приближающуюся карету Ари. Остатки моего волнения исчезают в тот миг, когда она распахивает дверцу, и я вижу тепло ее жизнерадостного лица. Мое настроение портится так же быстро, когда я замечаю генерала, сидящего напротив нее. Очередная волна облегчения накатывает на меня, когда она усаживает меня рядом с собой так, что я оказываюсь лицом к нему, а не делю с ним скамью.

— Я так рада, что ты смогла поехать с нами сегодня, — сияет она.

— И я тоже. Спасибо за приглашение, — говорю я, когда Ари стучит по крыше кареты, и та с рывком трогается с места.

— Рада видеть, что ты тоже решил к нам присоединиться, генерал, — сладко произношу я.

Мужчина, который и взглядом меня не удостоил с тех пор, как я села в карету, резко поворачивает голову в мою сторону, словно я ему только что угрожала. Он оглядывает меня, его губы сжимаются в жесткую линию, но он все же кивает в знак приветствия, прежде чем вернуться к созерцанию пейзажа за окном. Я стараюсь не выказывать самодовольства от того, что уже успела его раздразнить, даже не пытаясь.

— Я подумала, мы могли бы заглянуть к Адоре, — говорит Ари. — Она моя хорошая подруга и, безусловно, лучшая швея в А'кори. Она не берет новых клиентов, но я уверена, что для тебя она сделает исключение. Я разослала приглашения на маскарад только сегодня утром, и ее, как и любую другую портниху в городе, наверняка завалят заказами, как только они будут получены.

— Я буду очень рада, Ари. Спасибо, — говорю я, подавляя гримасу.

— Тогда почему у тебя такой вид, будто ты испытываешь боль? — язвительно замечает генерал.

Я не заметила, что он на меня смотрит, и, пожалуй, мне больше нравилось, когда этот мужчина меня игнорировал. Я заставляю лицо расплыться в приятной улыбке и прикусываю язык, чтобы не огрызнуться. Незачем говорить ему, что если у меня и страдальческий вид, то лишь потому, что я остро осознаю: мне придется терпеть его «очаровательную» личность весь остаток дня.

— Будет весело, — говорит Ари, беря меня под руку. — Обычно я терпеть не могу, когда с меня снимают мерки, но, думаю, Адора покажется тебе весьма занятной.

Она наклоняется и шепчет мне на ухо достаточно громко, чтобы генерал услышал:

— Полагаю, генерал боится, что вы с ней можете спеться даже слишком хорошо.

Понятия не имею, что она имеет в виду, но мне не терпится узнать, особенно когда генерал косится на нее, и его хмурый вид становится еще мрачнее.

Когда мы входим в ярко раскрашенную лавку недалеко от центра города, звенит колокольчик. Я не придала этому значения в день прибытия в А'кори, но из-за пологого склона, на котором стоит город, здесь мало мест, откуда не открывался бы обширный вид на море. За маленьким столиком с сэндвичами и пирожными стоит кушетка под большим окном, из которого открывается панорама сверкающей гавани. Хрусталики, свисающие с небольшой люстры над зоной отдыха, танцуют и искрятся в солнечном свете. Вазы со срезанными пионами украшают каждую поверхность, наполняя воздух ароматом весны.

Стройная фейн выбегает из-за тяжелой занавески, ведущей в заднюю часть магазина. Ее волосы темного оттенка блонда скручены в узел на макушке. На ней платье типичного для А'кори фасона, но она взяла передние полотнища юбки и завязала их узлом ниже бедра, превратив наряд в подобие туники и штанов. Ее темно-карие глаза осматривают меня с головы до ног, прежде чем она смотрит на Ари и раскрывает объятия; ее губы растягиваются в теплой улыбке.

Ари быстро заключает ее в долгие объятия и говорит:

— Мы слишком давно не виделись.

— Ты всегда так говоришь, — посмеивается Адора.

— Что ж, это всегда правда. — Ари отстраняется от подруги, вручая ей запечатанное письмо, извлеченное из-под плаща.

Швея ломает печать, вытаскивает плотное темно-зеленое приглашение с золотыми завитками и издает долгий свист.

— Я прослежу, чтобы мои девочки ждали заказов. Но твое платье я сошью сама, — сияет Адора.

— Надеюсь, у тебя найдется время для двоих, — говорит Ари и подзывает меня. — Адора, это Шивария. Она недавно приехала из Ла'тари, чтобы провести сезон у своего дяди, и ей нужно нечто изысканное, что может быть создано только твоими волшебными руками.

Я заставляю себя не смотреть на ее руки, гадая, действительно ли швея одарена или это просто оборот речи. Глаза Адоры блестят от комплимента, и она дарит мне небольшую добрую улыбку.

— Рада познакомиться, Шивария. Если тебе удалось завоевать расположение Ари, я уверена, что смогу найти время, чтобы создать наряд и для тебя. — Ее взгляд возвращается к приглашению. — Какая тема?

— Феа, — говорит Ари, подпрыгивая на пятках и хлопая в ладоши. — Вдохновленная моей новой подругой. — Она кивает в мою сторону.

— Звезды небесные. Ты понимаешь, что мои девочки будут работать круглыми сутками, чтобы удовлетворить спрос на такое событие? Не могла просто выбрать цвет для темы? Синий, например?

Когда взгляд Адоры падает на генерала, она тщательно его осматривает, словно только сейчас заметила его присутствие. Уголки ее губ ползут вверх, когда она говорит:

— Полагаю, вы тоже захотите платье? Думаю, я смогла бы вписать и третьего. Что-нибудь яркое и веселое, чтобы прикрыть этот ваш скверный нрав.

О, она мне нравится.

Генерал же, напротив, не выглядит особо развеселившимся. Что делает ситуацию только лучше.

Я подавляю смешок, кривя губы, чтобы сдержать улыбку. Ари озорно подмигивает мне, и я думаю, что, возможно, это будет первый раз, когда мне понравится визит к портнихе.

Адора предлагает мне место у окна, призывая угощаться закусками, пока она будет снимать мерки с Ари на другом конце комнаты. Генерал устраивается в кресле рядом с моим, стараясь сесть прямо между нами. Он все еще не доверяет мне, хотя я понятия не имею почему. Мне следовало понять это в тот момент, когда я увидела его в карете: он, вероятно, приехал ради ее защиты.

— Тема — феа? — спрашиваю я, пытаясь завязать разговор с мужчиной.

— Именно.

Он выглядит вполне довольным тем, чтобы на этом и закончить, но я полна решимости завоевать его расположение. Поэтому я продолжаю.

— Любые феа? — спрашиваю я.

Он поджимает губы, постукивая пальцами по подлокотнику кресла, прежде чем повернуться и встретиться со мной взглядом.

— По традиции одеваются в того феа, с которым имели дело в последний раз. Полагаю, раз ты общалась только с одним, выбор для тебя будет легким.

Мне требуется мгновение, чтобы проследить ход его мыслей. Он не знает о лесных духах, а единственный другой феа, с которым я имела дело…

От мысли о старухе у меня скручивает желудок.

— Богья. — Это слово срывается с моих губ чуть громче шепота.

— Хороший выбор, — пожимает он плечами, — и уникальный. Она показывает себя так редко, что ты вряд ли встретишь кого-то еще, одетого в ее подобие.

— Шивария. Я сниму с тебя мерки.

Ари садится рядом с генералом, пока швея провожает меня через комнату.

Она усаживает меня на небольшом подиуме, окруженном с трех сторон высокими зеркалами, и спрашивает:

— Есть мысли о том, каким бы вы хотели видеть свой костюм?

— А что выбрала Ари? — интересуюсь я.

— Пусть она сама вам расскажет, если захочет, — говорит она с легкой улыбкой. — Большинство леди предпочитают, чтобы это был сюрприз, а быть портнихой — это умение держать рот на замке в той же мере, что и создавать прекрасные вещи.

Я размышляю обо всех тщательно охраняемых секретах, в которые наверняка посвящена эта женщина, и решаю, что иметь ее в друзьях может быть весьма полезно.

— Богья, — тихо говорю я.

Ее руки замирают, и она поднимает глаза, встречаясь с моими; полуулыбка трогает уголок ее рта, когда она произносит:

— Кажется, вы мне понравитесь.

Она возвращается к измерению моих рук, прежде чем я успеваю ответить.

— Смелый выбор костюма. Я получу массу удовольствия, работая над дизайном. Если только вы не предпочитаете разработать его сами? Ари обычно дает мне полную свободу в создании своих платьев.

— Дизайн полностью ваш.

Она смеется над явным облегчением в моем голосе, растягивая измерительную ленту по верху моей руки, прежде чем записать цифру в маленькую книжечку.

— Ари говорит, вы двое познакомились недавно, — замечает она. — Она редко сходится с кем-то так быстро. Вам повезло. Она исключительная леди и хороший друг.

— Я вижу.

— Рада это слышать, — говорит Адора, вставая, чтобы обернуть матерчатую ленту вокруг моей груди. — Генерал тоже хороший мужчина. Просто ему требуется время, чтобы оттаять.

— Не уверена, что проживу так долго, — говорю я.

— Возможно, и нет, — усмехается она, — но если проживете, его дружба стоит того, чтобы подождать.

Адора хмурится, когда мое тело напрягается при звуке открывающейся двери магазина, возвещающем о приходе нового клиента нежным звоном серебряного колокольчика над входом.

— Ари, — сладко воркует женский голос, — как мне повезло застать тебя здесь.

Адора закатывает глаза, фыркая с полным ртом булавок, но, кажется, никто этого не замечает.

— Подхалимы, — бормочет она себе под нос.

Женщина выплывает из дверного проема; за ней вьется шлейф из красного шелка. Она глубоко склоняет голову, приближаясь к Ари. У меня нет сомнений: родись она в Ла'тари, Лианна признала бы ее одной из своих.

Ее темные пряди блестят на солнце, как перья ворона; оттенки синего пляшут в локонах, перекликаясь с глубоким морем в ее глазах. Фарфоровая кожа резко контрастирует с темно-красными капризными губами. Губами, которые можно описать лишь как насмешку над печалью. Ибо ничто в этой женщине не убедит меня, что у нее был хоть один тяжелый день в жизни.

На ее коже нет ни единого шрама, в ее фигуре — ни намека на сросшиеся кости. Ни мозолей, ни следов усталости на лице. Если у совершенства есть форма, то она стоит на другом конце комнаты. Кровь фейнов в ее жилах наверняка ответственна за огромную часть ее неземной красоты, но даже для одной из них она поразительна.

Ари улыбается тепло — почти достаточно тепло, чтобы убедить меня в симпатии к этой женщине.

— Едва ли удивлена видеть тебя здесь, Ишара, — говорит Ари. — Полагаю, ты уже получила свое приглашение.

Ишара притворно-сладко смеется, ее глаза на миг метнулись к генералу и обратно.

— Так и есть, — говорит она. Достает приглашение из искусно спрятанного кармана и игриво обмахивается им. — Я надеялась прийти достаточно рано, чтобы заполучить одно из творений Адоры.

— Боюсь, моя запись забита до отказа, — говорит Адора, стоя спиной к двери и измеряя мою правую руку в четвертый раз с момента появления Ишары. — Я только что взяла последнего клиента.

Ишара впервые смотрит на меня; ее глаза выражают недовольство, блуждая по моей фигуре, прежде чем встретиться с моим взглядом.

— Ла'тарианка? — Ее губы сжимаются в явном раздражении.

— Ишара, позволь представить тебе Шиварию, племянницу Филиаса. — Добрая улыбка Ари не меркнет.

— Дура? — спрашивает она, и мои кулаки сжимаются по бокам.

Ари бросает взгляд на генерала, который делает едва заметный кивок, прежде чем подтвердить своим собственным кивком.

— Да.

Никчемная.

Я говорю себе, что, может быть, дружба значит для них что-то другое, а даже если и нет — дружба никогда не была моей целью, лишь средством.

— Какая неудача, — говорит она с чрезмерно сочувствующей улыбкой, которую вижу только я.

Легкость, с которой она отмахивается от меня, пожалуй, ранит сильнее всего, что она сказала или сделала. Ее внимание переключается на генерала, и я не могу не почувствовать к нему толику жалости. Ровно до тех пор, пока она не заговаривает.

— А вы уже решили, каким будет ваш костюм, генерал? — говорит она, склонив голову в ложной скромности и трепеща густыми ресницами перед мужчиной. — Я закажу свой под стать вашему, если вы согласитесь на пару.

— Я еще не решил, — ровно отвечает он, заложив руки за спину.

Она делает шаг к нему, совершенно не смущенная его тоном.

— Тогда скажите, что вам было бы приятнее всего, и я закажу именно это.

Она останавливается, только когда расстояние между ними становится интимным.

— Быть может, одну из островных нимф Катора?

Руки Адоры замирают, глаза расширяются, и она оглядывается через плечо, чтобы оценить сцену. Ари напрягается, а генерал чопорно выпрямляется во весь рост. Хотя это предложение прошло бы мимо меня всего пару дней назад, я тщательно изучила рисунки Ари во время пребывания в коттедже.

Нимф было много, большинство появлялись в лесу, прячась в кустах, сливаясь с корой любимых деревьев. Некоторые предпочитали море, исчезая в водорослях и пене. Нимфы Катора, однако, отличались полным отсутствием одежды и предпочитали резвиться обнаженными под звездами, причем непременно при зрителях.

Снова звенит колокольчик. Три молодые девушки, о приходе которых он возвещает, вносят в комнату свежий воздух, разряжая небольшое, но заметное напряжение.

— Доброе утро, леди, — приветствует их Адора, словно разговора на другом конце комнаты не существует.

Снова я начинаю гадать, не слишком ли мало меня просветили насчет социальных норм фейнов.

Я вздрагиваю, услышав, как генерал говорит себе под нос:

— Ничто, что ты могла бы добавить или убрать из своего облика, не убедит меня рассматривать твою кандидатуру, Ишара.

— Зей, — тихо предостерегает Ари.

Я знаю этот тон и видела эту напряженную позу тысячи раз за годы в крепости Ла'тари. Хотя я не знаю масштабов, опасность здесь есть.

Если бы я не увидела легкий румянец на щеках Ишары и не заметила, как быстро сжались и разжались ее кулаки, я могла бы пропустить тонкий холод гнева в ее голосе, когда Ишара снова заговаривает.

— Ну же, генерал, разве так разговаривают с будущей сестрой вашего короля?

Пока лицо генерала остается каменной маской невозмутимости, губа Ари дергается в почти зверином оскале. Странный контраст красоты и гнева, отразившийся на ее чертах.

Едва заметно откинув голову назад и вскинув брови, генерал смотрит на женщину перед собой сверху вниз; улыбка трогает уголки его губ.

— Мой король? Разве он не твой король тоже? — говорит он.

Хотя спина Ишары вызывающе деревенеет, она благоразумно делает маленький шаг назад. Если бы такое было произнесено на земле Ла'тари, это означало бы смертный приговор для говорившего и долгую, полную невзгод жизнь для всех, кто с ним связан. Неважно, какой континент, во время войны нигде нет места сомнительной верности.

Я напоминаю себе, что у нас мир, каким бы хрупким он ни был, и откладываю в памяти знание о том, что даже среди их элиты есть место интригам.

— Разумеется, он мой король, — яростно отвечает она.

— Тогда мне не нужно напоминать тебе, чтобы ты тщательнее подбирала слова. Иначе некоторые могут подумать, что ты бунтуешь против короны. Или того хуже.

Среди зрительниц, толпящихся у входной двери, разносится шепот, и уверенность Ишары тает; она делает еще один шаг назад.

— Я напишу королю и расскажу ему о том, что, как я полагаю, является просьбой твоей матери о союзе между вашим домом и короной. Будь уверена, я объясню в мельчайших подробностях каждое слово, сказанное здесь сегодня.

Она бледнеет, и мне становится интересно, что сделает с ней король по возвращении. У меня нет сомнений, что генерал отправит письмо, и сделает это с радостью.

К моему удивлению — и, судя по выражению лица Ари, к ее тоже, — Ишара падает на одно колено в изящном вихре шелка. Она поднимает руки над головой ладонями вверх, опустив взгляд в пол. Жест покорности.

Я не до конца уверена, что генерал примет ее поражение. На его лице нет и признака веселья или даже удовлетворения от триумфа. Лишь легкое движение желваков и жесткий блеск в глазах дают намек на то, о чем мужчина может думать на самом деле.

— Прибереги свои извинения для короля, — говорит он размеренным, резким тоном.

Медленно, словно ей больно, Ишара поднимается на ноги. Она окидывает взглядом комнату и тех, кто стал свидетелем ее позора. Побежденная, но с вызывающей осанкой, она шагает к двери, тянется к ручке.

— Ишара, — произносит он, и ее глаза снова встречаются с глазами генерала. — Советую тебе оставить свои попытки преследовать меня.

Она напрягается от этого приказа, но коротко кивает генералу, прежде чем отдать команду леди, которые продолжают наблюдать неподалеку:

— Забудьте все, что вы видели здесь сегодня.

Хотя я не могу представить, чтобы кто-то в комнате просто взял и забыл тот спектакль, что она устроила, от ее угрожающего тона у меня волосы встают дыбом, а по спине пробегает холод, когда она уходит.

Я чуть не подпрыгиваю, когда Адора захлопывает свой блокнот рядом со мной и с веселой улыбкой объявляет:

— Готово.

И словно Ишара действительно королева А'кори, дамы, которые всего мгновение назад были свидетелями ее социального уничтожения, начинают суетиться по лавке, рассматривая толстые рулоны тонких тканей.

Странно.

Похоже, моему удивлению светским выкрутасам фейнов не будет конца. Я направляюсь к двери, замедляя шаг, наблюдая за Ари и генералом рядом с ней.

Встреть я их в этот момент, я бы предположила, что военный командир здесь Ари. Ее взгляд не отрывается от Ишары, пока та исчезает на мощеных улицах в развевающемся на морском ветру облаке пунцовой ткани. Возможно, именно острое зрение фейнов позволяет ей следить за улицей еще долго после ухода женщины.

— Мы закончили, — говорит она в никуда, прежде чем подарить Адоре теплую улыбку и быстрые объятия.

Где-то между дверью лавки и каретой настроение моей компании меняется. Генерал открывает дверь для Ари и, по умолчанию из-за моего присутствия позади нее, для меня тоже. Хотя мужчина даже не удостаивает меня взглядом в ответ на благодарность, когда я проскальзываю на сиденье рядом с ней.

Карета трогается в тот же миг, как генерал захлопывает дверь. Широкая гамма эмоций сменяется на лице сидящей рядом со мной женщины. Гнев. Раздумья. Любопытство. Когда ее бурные черты наконец успокаиваются, она выглядит явно раздраженной, терпеливо ожидая, когда генерал встретится с ней взглядом.

Когда он это делает, лишь наклон ее головы и поднятые брови задают немой вопрос.

— Три недели назад, — начинает он, — Ишка обратилась к королю, предложив союз домов.

Ее брови сходятся на переносице.

— И он отказал, — говорит она с яростной уверенностью; задумчивое выражение мелькает на ее лице, прежде чем она добавляет: — А затем он покинул А'кори.

Генерал кивает в подтверждение; лоб Ари разглаживается, она выдыхает напряжение из плеч, но в следующую секунду ее взгляд становится задумчивым.

— Ишка — мать Ишары, — говорит она мне. — Давным-давно ее дед едва не был коронован королем фейнов, и хотя ее семья никогда открыто не выступала против короля, они остаются великой силой с огромным влиянием в королевстве.

— Звучит как идеальная партия, — признаю я.

Настроение генерала заметно портится, а Ари посмеивается, говоря:

— Если бы король хотел жениться на гадюке, так бы и было.

— Если они опасны, почему король позволяет им оставаться здесь? — спрашиваю я, тут же жалея о вопросе, когда генерал награждает меня своим презрительным взглядом.

— Сказано как истинная ла'тарианка, — говорит он. — Мы не убиваем просто так любого, кто не подчиняется.

Мне стоит огромных усилий сохранить невозмутимое лицо и прикусить язык. Предоставьте этому мужчине взять простой вопрос и превратить его в самое ужасное обвинение.

Словно желая разрядить растущее напряжение в карете, Ари кладет руку мне на предплечье, привлекая внимание:

— Ты ведь не против, если мы сделаем еще одну остановку, пока мы в городе, Шивария?

— Вовсе нет. — Я выдавливаю улыбку. Как я могу сказать ей, если я против?

К счастью, генерал довольствуется тем, что мрачно смотрит в окно кареты всю дорогу. Блаженная, пусть и несколько напряженная тишина опускается на нас. Ари явно погружена в мысли, и в этот момент я рада оставаться забытой. Мои собственные мысли пытаются распутать всё, что я узнала сегодня.

Я откладываю в памяти знание о том, что есть семьи фейнов, которые хотели бы видеть короля свергнутым. Хотя много лет назад я усвоила, что враг моего врага не всегда мой друг, безусловно, существуют способы использовать такую вражду. Если я правильно разыграю карты, возможно, мне удастся покончить с королем, не пошевелив и пальцем.

Я теряю счет времени, пока мы едем к окраине города, останавливаясь у высокого здания, приютившегося в большой лесистой роще, полной играющих детей. Нас встречает высокий мужчина в темно-синем жилете, ожидающий у входной двери.

— Я подожду здесь, — говорит генерал, передавая Ари большой мешок и откидываясь на спинку сиденья.

Я почти ожидаю, что мужчина потребует, чтобы я осталась с ним, но он лишь бросает на меня беглый взгляд, когда я следую за ней.

Ари быстро знакомит меня с Лиасом, стариком в жилете. У него густая копна седых волос и глубоко морщинистое лицо.

— Мальчишки ждут внутри. Ждали всё утро.

— Мне жаль, что заставила их ждать, — сладко отвечает Ари.

— Ба, — ворчит он, — не смей им этого говорить. Они будут торчать там каждую неделю, если подумают, что это заставит тебя прийти раньше. Им бы на улице играть с остальными.

Ари посмеивается.

— Думаю, у меня есть решение твоей проблемы.

Она поднимает мешок с земли, и Лиас улыбается, кивком указывая на дверь. Ари оглядывается, чтобы убедиться, что я иду следом, прежде чем войти внутрь.

Трое мальчишек гоняются друг за другом в большой комнате, заваленной всевозможными игрушками; стены увешаны красочными детскими рисунками. Их головы одновременно поворачиваются к двери, и мальчики расплываются в широких улыбках, завидев Ари. Двое возбужденно выкрикивают ее имя и бросаются к ней. Нежная улыбка на ее лице, когда она смотрит на них сверху вниз, чиста и искренна, придавая женщине возвышенную красоту, которая кажется совершенно непристойной.

— Том, Фэндри. — Она приветствует каждого кивком и указывает на худого мальчика-фейна, стоящего позади них. — А это кто?

— Элиан. Он новенький, — говорит Том, мальчик с густой гривой темно-каштановых волос и темными глазами. — Он хочет увидеть короля.

— Правда? — спрашивает Ари, приседая на корточки, чтобы быть ближе к росту мальчика. — Боюсь, у короля возникли дела в другом месте, и он не планирует возвращаться раньше, чем через две недели.

Мальчики заметно поникают, их лица вытягиваются.

Том шаркает ботинком по полу, уныло вздыхая:

— Я сказал Элиану, что король сделает ему меч, чтобы он мог тренироваться быть рыцарем, как мы.

— Я сама передам твою просьбу королю, — твердо говорит она, и они немного выпрямляются. — Не сомневаюсь, что король смастерит еще один меч для вашего нового друга. — Ари развязывает завязки на верху своего мешка и достает два маленьких деревянных меча, вручая их Тому и Фэндри. — А до тех пор, может быть, вы двое поделитесь с вашим новым другом?

Мальчики с готовностью кивают, хватая свои новые сокровища. Мечи сделаны добротно, вырезаны из дерева гораздо более легкого и мягкого, чем те, с которыми я тренировалась в их возрасте. В отличие от того, что вручили мне в детстве, эти не сломают кость, если мальчишки слишком увлекутся.

— А когда король вернется, ты уверена, что он вырежет такой же и для Элиана? — спрашивает Том, ничуть не смущаясь.

Я потрясена его вопросом. Не из-за его прямоты, а из-за его предположения, что король сам вырезает игрушки. Я, может, никогда ничем не правила, но полагаю, что у королей нет времени на такие вещи.

— Я в этом уверена. А теперь идите играть с друзьями, увидимся на следующей неделе.

Мальчики машут Ари, выбегая за дверь; их крики и смех тонут в мириадах веселых голосов, доносящихся из рощи снаружи. Мои ноги сами несут меня, прежде чем я понимаю куда, и Ари следует за мной в заднюю часть здания, где большое окно выходит во двор. Дети снуют между стволами гигантских сосен, гоняясь друг за другом в пятнашки, пока другие качаются на скамейках, привязанных длинными веревками к ветвям широкого клена.

— Что это за место? — удивляюсь я.

— Приют. Это место, где дети, оставшиеся без семьи, могут жить, пока мы не найдем им хороший дом.

— Вы находите им дома? — говорю я, поражаясь этой идее.

— Находим, а до тех пор они живут здесь. Корона обеспечивает их одеждой и едой, и они посещают школу, как и любой другой ребенок в А'кори.

Я чувствую, как вспыхнули мои щеки. Она не удивлена, когда становится очевидно, что я никогда в жизни не видела приюта; она должна знать, что у нас в Ла'тари такого нет. Не то чтобы у наших детей без родителей не было выбора. Им всегда рады в армии. Там они получают трехразовое питание, крышу над головой и форму, как получила я, когда Лианна нашла меня.

Смесь детей фейнов и людей, играющих друг с другом, скручивает мне желудок. Что станет с людьми, когда разразится новая война между континентами? Война, которую я, вероятно, и начну. Будут ли они растить их, чтобы те сражались против собственного рода, или просто перебьют?

Я выдавливаю улыбку, глядя на Ари, и направляюсь к карете. Каждый день, проведенный с этой женщиной, порождает сотню раздражающих вопросов, на которые у меня нет ответов. Генерал открывает дверь кареты, и я сажусь внутрь. Ари останавливается снаружи, хватая тяжелый мешок с монетами со скамьи и поворачиваясь обратно к приюту.

— Чуть не забыла. Сейчас вернусь, — говорит она, закрывая за собой дверь и завязывая разговор с Лиасом после того, как вручает ему монеты.

Я откидываюсь на спинку сиденья и напрягаюсь, обнаружив, что генерал сверлит меня взглядом.

— Что думаешь? — спрашивает он.

— О чем?

— О приюте.

Снова мои щеки начинают гореть.

— Он очаровательный.

— Ты считаешь новаторской идею кормить и одевать беспомощных детей?

Я не могу не посмотреть на мужчину с яростью.

— Я думаю, ты никогда не был в Ла'тари, если считаешь, что у него есть ресурсы, чтобы кормить и одевать каждого ребенка, осиротевшего из-за отголосков войны.

Я хочу предложить, чтобы его король прислал припасы для человеческих детей в Ла'тари, но я не добьюсь никакой благосклонности, намекая, что его король жадничает.

— Ресурсов определенно хватает, чтобы кормить свою вечно растущую армию, — ровно говорит он.

— А армия — это всегда вариант для любого ребенка, оставшегося без родителей на наших берегах. Они никому не отказывают, — говорю я.

Он усмехается:

— Какая малая цена за то, чтобы не умереть с голоду. Быть взращенным с пеленок для жизни в кабальном служении короне.

Тут я смеюсь над ним.

— Ты будешь читать мне нотации о вербовке детей, когда я только что видела, как этим мальчишкам вручили игрушечные мечи, присланные их королем? Лицемер. Как ты можешь оправдывать те же действия, которые осуждаешь? — горячо говорю я.

Его глаза расширяются, он стискивает челюсти и рычит:

— Это не одно и то же.

— Потому что это делает твой король?

— Потому что мы ничего не требуем от ребенка в обмен на безопасность, обещание теплой постели и еды. Того, что должно быть у каждого ребенка, кем бы он ни родился и кем бы ни решил стать, когда вырастет.

Я открываю рот, чтобы возразить, но тут же захлопываю его, обнаружив, что возражать нечего. Я не имею возражений, и если бы у меня была способность накормить каждого голодающего ребенка одним лишь желанием, я бы не ставила им никаких условий взамен.

— Откуда именно в Ла'тари ты родом? — он свирепо смотрит на меня сверху вниз. — Очевидно, что ты прожила жизнь, бесконечно далекую от низшего сословия.

Его слова остры, как кинжалы, когда он продолжает:

— Как, должно быть, легко опускать эту хорошенькую головку на шелковую подушку и засыпать в безопасности своей высокой башни, и ни хишта не заботиться о страданиях тех, кому не посчастливилось родиться вне твоего сословия.

Я представляю, как раздроблю ему трахею одним точным ударом; шею покалывает, когда вся кровь приливает к лицу. Он понятия не имеет, какую жизнь я прожила и что видела. И все же яд его слов жжет мои вены, будто каждое слово — правда, потому что именно так, так он меня видит. Вот почему он меня ненавидит.

Мне следовало бы быть польщенной тем, что он так основательно купился на мое притворство — звезды знают, я не давала мужчине особых поводов считать меня леди. Я остужаю свой пыл, вжимаясь спиной в стенку кареты и усилием воли изгоняя напряжение из тела. Требуется колоссальное усилие, чтобы подавить ярость, которую он во мне будит, успокоить свернувшегося внутри демона, требующего, чтобы его спустили на него. Но я могу это использовать. Я цепляюсь за все его предположения, позволяю им влиться в меня, оттачивая маску леди, и надеваю ее.

Когда мое лицо становится безмятежным, его собственная маска сползает, но лишь на мгновение. Гнев и предубеждение сменяются замешательством, прежде чем он возвращает самообладание.

— Ты прав, — говорю я. — У меня мало опыта общения с теми, кому повезло меньше. Приют — это хорошая идея, и, честно говоря, мне жаль, что это первый приют, который я когда-либо видела.

Я ненавижу каждое шелковистое слово, срывающееся с моего языка. На самом деле я согласна с большей частью сказанного. Я презираю именно ложь, запутанную в несчастливой паутине правды. У меня нет опыта общения с теми, кому повезло больше.

У меня есть опыт только с теми, кому повезло меньше, и если кто здесь и привык класть голову на шелковую подушку по ночам, так это точно он.

Воздух вырывается из кареты, когда Ари распахивает дверцу.

— Простите, что заставила ждать, — говорит она.

Хотя между нами остается натянутая нить напряжения, если Ари и замечает это, она ничего не говорит.

Уже поздний день, когда меня высаживают перед поместьем, обещая, что карета будет ждать меня утром. Я смотрю, как экипаж пересекает аллею, направляясь к территории дворца.

Не считая замечаний Ари о том, что приют был очень благодарен за монеты, оставленные королем, поездка домой прошла в молчании. Я не могу понять: то ли я рада, что ему больше нечего было сказать, то ли раздражена, что он так и не признал мое заявление о том, что он был прав. Может, и то и другое понемногу.

Восемь лет назад

— Шивария, в строй! — голос Лианны суров, когда она отдает приказ, хотя я не так уж далеко отошла от строя нашей роты, марширующей через заброшенную пограничную деревню.

Впрочем, Лианна всегда звучит сурово. Я редко замечала какие-либо перемены в тоне этой женщины, независимо от ее настроения или того, что именно она мне говорит.

Я бегу на свое место, проскальзывая обратно в строй среди толп пехотинцев, одетых в стандартную казенную грязно-коричневую форму. Эта марширующая колонна была послана нашим королем с приказом оказать помощь маленьким городам вдоль побережья Ла'тари. Хотя на протяжении всего нашего похода я так и не смогла понять, какую помощь, если вообще какую-то, мы можем предложить нашему народу. Земля остается опустошенной, умирая с каждым годом все сильнее, а вместе с ней — и народ Ла'тари.

Каждый шаг по илистой, изрытой колеями дороге поднимает в воздух клубы пыли, пока мы не начинаем маршировать в облаке грязи настолько густом, что она скрипит на зубах. Даже обычно безупречные черные кожаные доспехи Дракай, возглавляющих нас, покрываются коркой грязи, маскируя их среди остального легиона.

Когда во время войны пришли фейны, они забрали больше, чем жизни смертных; они забрали из этих земель саму жизненную силу Терра. Обескровленная, лишенная своей сущности земля Ла'тари показала, что, хотя семена все еще можно сеять, мы никогда больше не увидим обильного урожая на наших берегах. Такова была цена, которую фейны взыскали с нас за то, что мы дали отпор их резне. И если то, что они украли у земли, можно вернуть, мы определенно еще не нашли способа.

Дома, мимо которых мы проходим, сколочены кое-как. Некоторые из гнилых бревен, другие — из глины и любого выброшенного морем мусора, который их обитатели нашли на побережье. Мало какие строения остались стоять с тех пор, как я родилась. Их легко заметить. Почерневшие доски, вздувшиеся от жестоких пожаров, отмечают их как остатки войны. Я не могу не задаваться вопросом, сколько из них сгорели дотла вместе с семьями внутри. Так же, как тот дом, из которого Лианна вытащила меня ребенком.

Я смотрю на остатки маленького сада возле покосившегося дома, построенного из гнилых досок, и внутри все обрывается. Это не первый сад, мимо которого мы проходим. Каждый крошечный огород, засаженный ранней весной, неизбежно заканчивается отчаянной тщетностью усилий. Земли, которые не так давно давали урожай в изобилии, превосходящем все, что я когда-либо видела, теперь представляют собой не более чем бесплодные пустоши. Огромные просторы мертвой почвы простираются во всех направлениях, насколько хватает глаз.

Нередко можно найти тело, лежащее на дороге, раздутое на солнце или уже полностью разложившееся. Я видела и тех, и других, перешагнув через троих за два дня. Мне никогда не хватало смелости заглянуть им в лица.

Сквозь клубящуюся пыль я замечаю небольшую группу детей, жмущихся к большому зданию, давно заброшенному. Они цепляются друг за друга маленькими кучками, свернувшись калачиком рядом с блохастыми псами ради тепла. Все что угодно, лишь бы защитить себя от холодного воздуха, обещающего раннюю зиму. Я не видела ни крошки еды, кроме моего пайка, с тех пор как мы покинули крепость три дня назад, и по их запавшим глазам и вздутым животам ясно, что каждая душа, которую мы встречаем, не видела теплой еды гораздо дольше.

— Стоять! — отдает приказ Лианна, выбрасывая кулак в воздух, чтобы подать сигнал об окончании марша. — Разбить лагерь.

Строй ломается. Не проходит и мгновения, как масса тел вокруг меня начинает бурлить: каждый солдат уверен в задаче, которая ему поручена. Это всё, что требуется. Одно слово Лианны, и вся рота скакала бы на одной ноге, пока она не разрешит им отдохнуть.

Будучи младше, я часто задавалась вопросом, как она внушает такую преданность и послушание. Теперь, окруженная напоминанием о том, где были бы наши войска, если бы они не посвятили свои жизни службе, выбор, который они сделали, очевиден. Служба или голодная смерть. Я чувствую облегчение от того, что у наших военных, по крайней мере, достаточно еды, чтобы прокормить своих.

Бросив рюкзак у обочины, я ставлю свою маленькую брезентовую палатку, прежде чем убежать на поиски Лианны. Это мой первый поход с ротой, и из всех нас у меня, безусловно, самая простая задача. Смотреть, слушать и учиться.

Я нахожу ее в маленьком доме, который выглядит так, будто один хороший порыв ветра может его опрокинуть. Она стоит рядом с Бронтом и двумя другими командирами, склонившись над шатким столом с разложенной на нем картой. Как всегда, все к югу от Ла'тари на карте замазано толстым слоем черного угля.

Пятно. Хоть раз я хотела бы увидеть, что скрывается под ним. Кто-то же должен знать.

— Наши осведомители говорят, оно упало здесь, — Бронт тычет в карту толстым пальцем, указывая на небольшую полоску земли вдоль побережья.

— Сори, разведай берег. Одна миля в каждом направлении. Давик, обыщи дома. — Лианна откидывает за спину длинную золотую косу, отдавая приказ, и двое солдат молча покидают хлипкое укрытие.

Я хмурюсь. Всей роте сказали, что мы пришли помочь жителям, но мы три дня только и делали, что маршировали мимо них. Лианна не объясняла миссию, ей и не нужно было, а я достаточно умна, чтобы не спрашивать.

Давик и Сори трусцой подбегают к двери, и я с любопытством смотрю на них. Не может быть, чтобы они пробежали по миле в каждую сторону и вернулись так быстро.

— Мы нашли его, — пыхтит Сори, задыхаясь, — В погребе, у берега.

Она ведет нас к маленькой хижине, стоящей на песчаном возвышении с видом на море. Наклонившись, она открывает маленький люк в центре лачуги, и я ахаю. Большой погреб под строением ломится от еды. Свежее и сушеное, вяленое мясо и консервы в банках. Достаточно, чтобы пять деревень пережили самую суровую зиму.

— Отлично, — Лианна осматривает изобилие, ничуть не удивившись. — Грузите на телегу.

Жители наблюдают издалека, как драгоценный груз грузят и увозят обратно на дорогу. Его надежно размещают в наших рядах, и после заката, когда мы все съели свои пайки, каждому члену роты выдают по свежему яблоку. У меня текут слюнки, как только красновато-розовый фрукт плюхается в мою протянутую руку. Пайки — это всего лишь черствый хлеб и жесткое вяленое мясо. Я перестала спрашивать, что это за мясо. Я давно поняла, что не хочу этого знать.

Солдаты устраиваются в палатках вокруг меня, и я вытираю присыпанное песком яблоко о штаны. Поднося розовый плод к губам, я глубоко вдыхаю, наслаждаясь свежим ароматом, желая, чтобы у меня была еще дюжина таких же.

Мои зубы касаются кожуры, когда я встречаюсь с потухшим взглядом мальчика вдвое моложе меня, дрожащего в дверях ветхого дома напротив. Я видела сотню таких, как он. Он не переживет зиму, если не примет предложение, которое Лианна делает в каждой деревне: присоединиться к маршу обратно в крепость и присягнуть на верность короне. Я стараюсь не зацикливаться на мысли, что в их нынешнем состоянии меньше половины переживет обратный путь в крепость.

У меня скручивает желудок, когда мальчик протягивает ко мне руку. Его взгляд упал на яблоко, которое я держу на коленях, и мое горло обжигает. Он слишком мал, слишком тощ, и я знаю, что означает тусклый цвет его глаз. Он не справится. Не дойдет до крепости, не переживет зиму. Он уже призрак, просто еще не знает об этом.

Я качу яблоко к нему, и он прыгает, хватая его с земли, прежде чем убежать в ночь, словно за ним гонится стая фейнов. Это бесполезный поступок; с тем же успехом я могла бы кормить труп, учитывая, сколько пользы это ему принесет. Но, может быть, мальчик уйдет за завесу к звездам с воспоминанием о доброте и чем-то сладком на губах.

Его лицо — последнее, о чем я думаю, засыпая, и последнее, что я вижу, когда мы выступаем обратно в крепость следующим утром. В его глазах больше нет того тусклого оттенка тех, кто стоит на краю гибели; в них не осталось света. Он ушел недалеко, и я гадаю, как же так вышло, что никто не слышал, как его избивали на обочине. Его рука лежит раскрытой перед ним, лишенная того маленького кусочка еды, который, я уверена, стоил мальчику жизни.

Вина проворачивается в животе, как нож. Я бросаю последний взгляд через плечо, считая жителей, которые следуют за нашим маршем, движимые голодом, или надеждой, или отчаянием иного рода. Худой, но широкоплечий мужчина во главе жителей ловит мой взгляд, поднося руку ко рту и вгрызаясь в яблоко. Мое яблоко. Яблоко мальчика. Я давлюсь увиденным, заставляя себя смотреть вперед и маршировать, как солдат, которым меня учили быть.

Наши дни

Когда я возвращаюсь в поместье, Энрик сообщает, что Филиаса всё еще нет. Я надеюсь найти время поговорить с ним наедине, но пока это может подождать. Я захожу на кухню, роюсь в подносах с ягодами и сырами, которые повара оставляют там на весь день, а затем направляюсь в сад. Слишком рано для ужина, слишком рано для сна и слишком поздно, чтобы рассылать приглашения гостям.

Слава звездам.

Я захожу вглубь сада, где на большом дубе висит подвесная кровать, закрепленная на сплетенных ветвях. Я раскидываюсь на спине, утопая в пуховых подушках. Невозможно не думать о сиротах и моем разговоре с генералом. В А'кори наверняка есть вещи, которые не соответствуют тому ужасающему образу, который я нарисовала для фейнов, но этого я не ожидала.

Я была бы достаточно удивлена, увидев там только детей фейнов, но то, что они позволяют оставаться и человеческим детям, вызывает у меня тошноту. Не потому, что я считаю, что детей нужно держать порознь, а потому, что даже если бы подобное место существовало в Ла'тари, жизнь на Терре закончилась бы раньше, чем они предложили бы ребенку фейнов безопасность, которую заслуживают все дети.

Я не забываю, что дети фейнов вырастают и становятся воинами. Но ребенок никогда не должен быть наказан за то, кем он может стать. Я отбрасываю мысли, которые кажутся железным грузом, тянущим меня в глубины халиэля.

Плотный порыв ветра толкает кровать, пока она не начинает качаться под листвой, и я накручиваю выбившуюся прядь волос на палец. Я закрываю глаза, готовая позволить ветреному дню убаюкать меня, когда тихий женский голос скользит мимо моих ушей. Я улыбаюсь, делаю глубокий вдох, медленно выдыхаю и слушаю.

Ее шепот прорывается сквозь нежный шелест листвы над головой.

— Тахейна. Она спит.

Я приоткрываю глаза и обнаруживаю две пары ярких глаз феа, смотрящих на меня из густой листвы дерева надо мной.

— Вы здесь живете? — удивляюсь я, и легкий смех проносится мимо ушей.

— Каждое дерево — дом духа, — их слова звучат как шепчущее эхо, и широкая улыбка расплывается на моем лице.

Я закрываю глаза, делая еще один глубокий вдох, боясь упустить этот момент и того, что слова духов снова растворятся в ветре.

— Что значит «Тахейна»?

Еще один сильный порыв ветра раскачивает кровать подо мной, и мой разум начинает уплывать. Нежный бриз ласкает слух, пока сознание поглощает тьма.

— Древняя кровь.

Мир рождается в глубоком оттенке красного. Полосы темно-малинового размазаны по полу. Прекрасные глаза, потускневшие от смерти, смотрят из-под темной копны волос, испачканных кровью.

Высокий мужчина падает на колени с тошнотворным стуком, захлебываясь в бульканье своих последних мыслей — мыслей, которые он никогда не озвучит. Глаза слезятся, легкие горят, я задыхаюсь от густого дыма, поднимающегося с пола.

Демон стоит в дверном проеме. Я чувствую звук его клинка позвоночником, когда он волочит его по полу и тянется ко мне.

— Вихи’Валтур, — его голос впивается в глубины моего разума, мучительно острый, ищущий.

Я кричу сквозь ужас и всепоглощающую агонию.

— Шивария, — мое имя. Обещание смерти на его языке.

— Шивария.

Я бросаюсь к двери и делаю то, чего никогда раньше не делала. Я бегу.

Я вырываюсь с территории в лес. Рощи древних деревьев затмевают ночное небо над головой, закрывая тот скудный свет, что убывающая луна отбрасывает на этот мир в алых тонах. Я слышу стук каблуков демона позади, его тяжелое дыхание, когда он настигает меня широкими шагами.

Я ухожу влево, огибая ствол гигантского кедра, когда его рука смыкается на моем предплечье, и я врезаюсь в ствол со всей силы инерции.

Я умру.

Страх запускает инстинкты. Всё, чему меня когда-либо учили о самообороне, выходит на передний план, перехватывая контроль над телом, словно все годы тренировок обрели собственную жизнь.

Я хватаю запястье руки, держащей меня, и выкручиваю его, пока неестественный угол не грозит сломать кость. Хватка ослабевает, демон с шипением втягивает воздух. Я не теряю момента. Используя рычаг, чтобы притянуть его темную фигуру к себе, я наношу удар свободной рукой. Мой кулак попадает прямо под глаз, прежде чем соскользнуть с лица по скользкой свежей крови.

— Фок! — орет демон.

Я поворачиваюсь, чтобы бежать; страх гонит меня глубже в лес, где мне будет легче потерять его в темноте. Жесткая рука обхватывает мою талию и дергает назад, впечатывая меня в дерево.

— Почему ты меня боишься? — спрашивает он.

Багровый мир вокруг меня содрогается, и я моргаю, пытаясь сфокусировать зрение. Я выкручиваюсь из руки, сковывающей талию, блокируя ладонь, которая вылетает, чтобы схватить меня. Я хватаю демона за рубашку и дергаю вперед, используя вес его инерции, и выбрасываю ногу, ставя подножку. Я недостаточно быстра, когда он вцепляется в мои рукава, увлекая меня вниз силой своего падения.

Остатки багрового мира разлетаются вдребезги, когда воздух вышибает из моих легких тяжелым весом, приземлившимся сверху и прижавшим мою спину к лесной подстилке.

— Стой! — рычит генерал, сжимая мои бицепсы.

Я вцепляюсь в его рукава и моргаю, вдыхая свежий, чистый лесной воздух; мир обретает четкость, как удар под дых.

Что я наделала?

Я заставляю тело расслабиться и делаю судорожный вдох, роняя голову набок и упираясь подбородком в плечо. Я не могу заставить себя посмотреть ему в глаза, позволить ему увидеть меня в этот момент, когда я знаю, что провалилась.

— Ты закончила? — его голос мягче, чем я ожидала, и я бы вздрогнула, если бы у меня было место, чтобы пошевелиться.

Я киваю, цепляясь за любую возможность спасти положение.

— Посмотри на меня, — мягко требует он.

Я поворачиваю голову к нему; просвет в кронах деревьев пропускает несколько случайных лучей лунного света. Мягкое свечение ложится серебром на шрам генерала, а случайная прядь черных волос падает на его грозовые глаза.

— Почему ты убегала от меня? — спрашивает он.

Потому что я думала, что ты демон.

— Почему ты гнался за мной? — огрызаюсь я, хотя злобного тона, который этот мужчина обычно вытягивает из меня, и в помине нет.

— Я гнался за тобой, потому что ты убегала, и ты была в ужасе, — говорит он.

— Я убегала, потому что ты гнался за мной.

— Это бессмыслица, — рычит он.

— Я просто… мне приснился ужасный сон, и следующее, что я помню — ты гонишься за мной по лесу.

Я заставляю голос смягчиться и жалею, что Лианне не удалось научить меня плакать по команде. Не то чтобы эти уроки были очень веселыми.

Его хватка на моих руках ослабевает, и он изучает меня. Я уверена, он пытается решить, верить мне или нет, и я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Когда моя грудь вздымается, касаясь его, дыхание перехватывает, и я решаю перестать дышать вовсе. От контакта соски твердеют, и мурашки бегут по рукам. Лунный свет играет на его челюсти, когда она напрягается, и он переносит вес, убирая ногу, зажатую между моих, и поднимается с меня.

— Я провожу тебя, — говорит он, протягивая руку.

Я беру ее с неохотой, отпуская в тот же миг, как оказываюсь на ногах.

Мы идем молча довольно долго, и я испытываю облегчение от того, что он, кажется, знает дорогу. Мне, вероятно, пришлось бы ждать утра, чтобы определиться с направлением, или рисковать уйти еще глубже в лес.

— Кто научил тебя так драться? — Его вопрос возникает из ниоткуда, но у меня было достаточно времени до этого момента, чтобы обдумать ответ.

Не то чтобы я вообще ожидала такой ситуации.

— Отец заставлял меня брать уроки. Он считал разумным убедиться, что я смогу защитить себя в случае необходимости, — говорю я.

Я бросаю взгляд на рассеченную кожу под его глазом и морщусь. Кровотечение остановилось, но синяк уже начал проступать.

— Он действовал, как мудрый человек, — говорит он. — Отец Ари придерживался того же мнения.

— Правда? — в моем голосе слышится удивление.

— Правда, — он кивает. — Хотя она не отрабатывает эти навыки на своих друзьях.

— Я тоже, — колкость слетает с языка прежде, чем я успеваю ее сдержать.

Генерал фыркает. Это был смешок? И он оставляет это без внимания.

Лес расступается, открывая мягкие огни поместья впереди. Мы останавливаемся на опушке, и я ожидаю, что он расстанется со мной здесь. Вечер определенно мог пройти лучше, но мог быть и куда хуже, и после такой мягкой реакции мужчины я не могу не питать слабую надежду, что не испортила всё окончательно.

Генерал опускается на колени у небольшого ручья, текущего вдоль границы леса, и отрывает лоскут ткани от низа своей туники. Он макает ткань в воду, выжимая ее, прежде чем протянуть мне.

— Умой лицо. Я не могу вернуть тебя дяде в таком виде, у него и так будет слишком много вопросов.

— Ты порвал свою тунику ради этого? — я промокаю лицо влажной тканью. — Это чересчур драматично. Я могла бы воспользоваться руками.

— Ты считаешь необходимым иметь язвительное замечание на каждый случай? — спрашивает он, явно раздраженный. — Ты как змея, которую кормят: с такой же вероятностью укусит руку, которая ее кормит, как и… ради любви к завесе, дай сюда.

Он вырывает тряпку из моих рук и вытирает мне лицо, словно я ребенок.

— Лучше, — ворчит он.

Я выхватываю ткань из его пальцев так же, как он сделал с моей.

— Твоя очередь, — я улыбаюсь и подношу тряпку к его щеке. Когда он отстраняется, я вскидываю бровь. — Ты бы предпочел объяснить моему дяде, что я ударила тебя по лицу, когда ты швырнул меня на дерево?

Он колеблется мгновение, прежде чем неохотно наклониться вперед. Несмотря на то, что он сказал в карете о моей привилегированной жизни, я стараюсь быть нежной, смывая кровь с его лица.

— Ты был у моего дяди, когда нашел меня? — спрашиваю я.

— Был, — признает он, морщась, пока я обрабатываю засохшую кровь вокруг раны на его щеке. — Я пришел извиниться за то, что сказал в приюте. Я говорил неуместно и не должен был делать предположения о твоей жизни.

Движение моей руки замирает, и я жду, пока он встретится со мной взглядом.

— Было больно? — спрашиваю я.

— Немного, но заживет.

— Не порез, извинение, — язвлю я.

Он свирепо смотрит на меня, и я возвращаю ему оторванный кусок туники, теперь покрытый тонким слоем грязи и крови. Он качает головой, снова направляясь к поместью, а я перекидываю косу через плечо, покусывая нижнюю губу.

— Спасибо за извинение, — тихо говорю я, когда мы пересекаем лужайки.

— Было больно? — спрашивает он.

— Немного, — признаюсь я, и уголок его рта дергается вверх, а затем опускается так быстро, что я не уверена, видела ли это.

— Шивария! Слава звездам, — кричит Филиас из сада. — И спасибо вам, генерал, — он подходит и пожимает руку генерала, прежде чем броситься обнимать меня. — Где вы ее нашли?

Моя спина напрягается, пока я готовлюсь к истории, которая наверняка станет концом моего пребывания при дворе А'кори.

— Я пошел по ее следам в лес. Похоже, она немного заблудилась, когда солнце село, и упала в неглубокую яму.

— И вы ее вытащили? — ахает Филиас.

— Вытащил, — он кивает один раз, глядя мне в глаза, пока лжет моему дяде.

— Мой мальчик! — Филиас заключает его в неловкие объятия и хлопает по спине. — Шивария, поблагодари генерала, — говорит он.

— Я уже поблагодарила, — уверяю я его.

— Разве? — Генерал наклоняет голову, пронзая меня взглядом в ожидании.

— Разве нет? — я постукиваю пальцем по подбородку, задумчиво щурясь на небо. — Возможно, когда ты упал на меня, ты ударился головой, и это вылетело у тебя из памяти?

Глаза генерала мерцают в лунном свете.

— Спасибо, — говорю я с легким поклоном головы. Хотя понятия не имею, с чего бы ему это делать, но если он готов хранить этот секрет, то и я тоже.

Филиас провожает меня внутрь, предварительно одарив генерала долгой и искренней благодарностью, а также открытым приглашением заходить снова в ближайшее время, что лично меня не особо радует. Дядя оставляет меня у двери, обещая, что скоро выделит время для еще одного обеда в саду.

Я немного удивлена, увидев Тиг и Эон, ожидающих меня в моих покоях. Должно быть, они видели, как я возвращаюсь домой; по крайней мере, надеюсь, они не ждали здесь весь вечер. Эон выглядит так, словно вот-вот заснет, сонно маша мне с моей кровати, где она лежит. Тиг указывает на ванну, и я, спотыкаясь, иду к парующей купели, постанывая от одной мысли о горячей воде, успокаивающей новые ушибы, полученные в борьбе с генералом.

Я погружаюсь в нее, позволяя почти кипящей воде омыть меня. Представляю, что генералу тоже понадобится ванна, когда он доберется домой. Маленькая часть меня не может не чувствовать себя немного виноватой за синяк, который ему придется объяснять утром. Воин во мне не может дождаться, чтобы увидеть доказательства моей ручной работы на его лице.

Я мою волосы, прежде чем уснуть в ванне, и неохотно вылезаю, пока вода не остыла. Тиг подает мне халат и расчесывает спутанную копну волос, пока я проглатываю щепотку травы, отгоняющей сны. Я гадаю, сколько времени, потом решаю, что мне всё равно, и направляюсь к кровати. Эон крепко спит поверх пухового одеяла. Когда Тиг выглядит так, будто собирается разбудить ее, я стягиваю небольшое покрывало с конца кровати и набрасываю на спящего духа.

— Она может остаться, — говорю я, забираясь рядом с ней. — Ты тоже можешь остаться, если хочешь.

На секунду мне кажется, что она собирается разбудить сестру и вытащить ее в ночь. Но момент проходит так же быстро, как и наступил, и Тиг спешит погасить свет. Я закрываю глаза, и толстые подушки кушетки слегка шуршат, когда она устраивается у огня, как раз в тот момент, когда тьма забирает меня.

Наши дни

Солнечный свет танцует перед глазами, и я зеваю, вытягивая остатки сна из напряженных мышц рук. Я сонно моргаю, открывая глаза, и резко вдыхаю. Пугающе зубастая ухмылка Эон находится всего в нескольких дюймах от моего лица. Хотя она всегда была против того, чтобы приближаться ко мне, похоже, ночь в одной постели сотворила чудеса для нашего взаимопонимания.

— Звезды, какие у тебя острые зубы, — шепчу я.

Она кивает, словно мне нужно ее подтверждение этого факта, и уголки моих губ ползут вверх.

— Хорошо спала? — спрашиваю я, и она снова кивает. — Рада это слышать.

Я нахожу взглядом Тиг, ожидающую у изножья кровати, склонив голову набок.

— А ты? Ты спала нормально?

Она пожимает плечами, потом кивает, с чуть меньшим энтузиазмом относясь ко сну, чем ее сестра. Я выбираюсь из теплой постели, и сестры помогают мне одеться на день, прежде чем я звоню в колокольчик для прислуги, прося Энрика принести завтрак мне в комнату. Духи быстро расправляются с моей утренней миской ягод, и я откладываю эту информацию в свою копилку любопытных фактов о духах. Это не может быть единственным, что они едят, иначе зачем им острые зубы. Несложно представить, как они вгрызаются в плоть, пока сок особо спелой малины стекает по подбородку Эон густой красной лентой.

— Ари вчера водила меня к портнихе. Тема маскарада — феа, и она будет шить мне костюм, — рассказываю я им.

Хотя те немногие разговоры, что у меня были с духами, в основном были односторонними, им, похоже, нравится общение.

— Хотите знать, какой у меня будет костюм? — спрашиваю я, жуя кусочек сушеного фрукта.

Сестры с энтузиазмом кивают, когда я говорю им:

— Богья.

Затем они быстро мотают головами из стороны в сторону и хмурят брови.

— Всё не так уж плохо, — говорю я, и Тиг вскидывает бровь, глядя на меня, — Уверена, платье будет прелестным, — надеюсь, что так.

Я замечаю карету Ари, подъезжающую по подъездной аллее, и быстро прощаюсь с духами, прежде чем направиться во двор. Мое темно-синее платье взметается от легкого ветерка, обвиваясь вокруг щиколоток, когда я забираюсь на сиденье. Карета трогается с места в тот же миг, как я закрываю дверь, и вскоре доставляет меня к коттеджу Ари.

Входная дверь открыта, когда я прибываю, и я вхожу без стука; этот маленький нюанс заставляет меня чувствовать себя немного более желанной гостьей, чем раньше. Ари стоит по ту сторону стола, Риш с одной стороны, Кишек — с другой. Генерал нависает над толстой стопкой бумаг, свирепо глядя вниз с торца стола; костяшки его пальцев побелели от того, как сильно он сжимает края столешницы. По крайней мере, на этот раз его хмурый взгляд направлен не на меня.

— Доброе утро, — сияет Ари и обегает стол, чтобы поприветствовать меня.

Кишек и Риш переглядываются с усмешкой, когда поднимают головы и замечают, как я вхожу в дверь.

— Доброе утро. Что всё это? — спрашиваю я, указывая на бумаги, разложенные под руками генерала.

— Планы сражения, — говорит он, и я морщусь, когда он поворачивается, чтобы встретиться со мной взглядом.

Синяк хуже, чем я ожидала. Но его заявление о войне быстро затмевает стыд, который я чувствую за то, что оставила этот след. Я делаю шаг к столу, и внутри всё сжимается.

— Планы сражения за что? — спрашиваю я с замиранием сердца.

— Он имеет в виду планы маскарада, — хихикает Ари.

Я пытаюсь рассмеяться вместе с ней, но когда звук получается таким же нервным, как я себя чувствую, я вместо этого прочищаю горло. Конечно, они не пригласили бы меня в комнату, где обсуждают войну.

— Я слышал, тебе удалось достать Зейвиана прошлой ночью, когда он пошел за тобой в лес, — говорит Риш. Мой взгляд метнулся к нему, но я обнаруживаю лишь широкую улыбку и блеск в глазах.

Я поворачиваюсь, чтобы оценить генерала, гадая, что еще он им рассказал.

— Так вот что вы слышали? — спрашиваю я, чуть более весело, чем следовало. — А у меня сложилось впечатление, что я упала в неглубокую яму. Как это обычно делают беспомощные девицы.

— Я же говорил, у твоего дяди было бы слишком много вопросов, — говорит генерал.

Я пожимаю плечами, делая вид, что меня совершенно не волнует, что его друзьям рассказали его версию событий, и абсолютно не уверена, насколько эта история отличается от той, которую рассказала бы я.

— Я просто удивлена, что ты захотел, чтобы твои друзья знали, что за это ответственна я, — я жестом указываю на синяк.

— Меня застали врасплох. Этого больше не повторится, — он говорит это так буднично, возвращаясь к бумагам на столе, что мне хочется показать ему, как легко это может повториться.

— Я не так уверен, Зей. Она выглядит так, словно собирается доказать тебе обратное, — говорит Риш с другой стороны стола, и я беру лицо под контроль под его раздражающе веселым взглядом.

На моем лице застывает хорошо отрепетированное безразличие к тому времени, когда генерал поднимает голову, чтобы посмотреть, о чем он говорит. Я опускаю взгляд на бумаги, разбросанные по столу. Вероятно, к лучшему, если воспоминания о прошлой ночи исчезнут вместе со следом под глазом генерала. Убежденность в том, что я, по крайней мере, могу защитить себя — это то, что я предпочла бы сохранить в тайне до тех пор, пока мне не понадобятся эти навыки. Я в какой-то мере потеряю преимущество внезапности, если дело до этого дойдет.

Я раскладываю бумаги под пальцами: на каждом листе чернильный набросок каждого аспекта, из которых, как я представляю, состоит вечеринка. О многом я бы даже не подумала. Цветочные композиции, сезонные цветы, варианты ваз для них, цветовые схемы, вкусы тортов, размеры и формы.

— У вас есть пекарь, который может сделать торт в виде лебедя? — мои брови взлетают вверх от недоверия.

— Есть, — тепло говорит Ари. — Хотя я думаю, что лебедь немного не в тему. Ты так не считаешь?

— Считаю, — отвечаю я, внезапно осознавая, что у нее будет подобный вопрос к каждой бумажке на столе, и не все они будут такими простыми.

Мы проводим день, разбирая несколько умопомрачительно скучных деталей вечеринки. Она спрашивает мое мнение обо всём, и, хотя я уверена, что выставляю себя полной дурой своими ответами, она ни разу не подает виду. Вопреки моим предположениям, я действительно нахожу выгоду в том, что согласилась помочь с планированием. Подобно тому, как Филиас нанимает людей для выращивания цветов, Ари составила список фейнов с различными дарами, которые будут помогать с мероприятием. Я запоминаю каждое имя и дар, с которым они родились. Чем больше я знаю об их способностях, тем лучше.

Риш и Кишек пытаются вставлять свои замечания в течение дня, и Ари благодарит их, одновременно полностью, но вежливо пресекая их попытки. Не знаю, как она это делает. Они совсем сдаются после позднего ланча и исчезают в направлении конюшен, чтобы потренироваться в спарринге просив друг друга. Если раньше я думала, что ненавижу планирование вечеринок, то сидеть за этим занятием под звон стали почти невыносимо.

Я ожидала, что генерал будет более взвинчен после событий прошлого вечера. Он несколько более расслаблен, и это меня озадачивает. Возможно, он думает, что хорошо понимает мои навыки и уверен, что сможет одолеть меня в бою. Какова бы ни была причина, хотя он всё еще держится рядом весь день, он, похоже, больше не чувствует необходимости быть физическим барьером между Ари и мной.

Когда свет начинает меркнуть, Ари вызывает свою карету и настаивает на том, чтобы поехать со мной в поместье.

— Я бы назвала сегодняшний день успешным, а ты? — спрашивает она через плечо, пока генерал помогает ей сесть в карету.

— Я буду чувствовать себя немного более удовлетворенной, когда мы одолеем хотя бы половину этой стопки бумаг, — говорю я, прикрывая зевок.

Она смеется немного маниакально из глубины кареты, и почему-то это заставляет меня улыбнуться. Я тянусь, чтобы достать до подножки, и у меня перехватывает дыхание, когда генерал перехватывает мою руку в воздухе, поднося ее близко к своему лицу. И меня вместе с ней.

— Что ты делаешь? — удивляюсь я.

— Проверяю, не слишком ли сильно ты поранилась, — говорит он.

Я фыркаю, когда понимаю, что он осматривает крошечную ссадину на костяшке, где кожа лопнула, когда я ударила его. Она такая маленькая, что я сама едва заметила.

— Не волнуйся, — дразню я, — я спала на подушках жестче, чем твое лицо.

Ари маскирует смешок, и я клянусь, уголок его рта дергается. Он поднимает мою руку, помогая мне забраться внутрь, и я думаю, что, возможно, ударила мужчину сильнее, чем мы оба поняли, если это вызвало в нем такую перемену.

Ари стучит костяшками пальцев по крыше, как только он закрывает дверь, и я стараюсь не пялиться в изумлении, когда он исчезает в коттедже. Он оставил меня наедине со своей подругой. Это совершенно неожиданно.

Несмотря на то, что он почти не смотрел на меня с момента нашего знакомства, я всегда чувствовала его взгляд на себе. Он пристально следил каждую секунду, готовый вмешаться в… ну, я не совсем уверена, чего именно он ожидает. Хотя наша стычка в лесу кажется вероятной причиной его перемены, в этом нет смысла. Если мужчине нужна была причина не доверять мне, причина изгнать меня из милости его подруги и держать подальше от своего короля — она у него есть.

Поездка до поместья проходит в тишине и раздумьях, по крайней мере, с моей стороны. Карета останавливается во дворе, и я поворачиваюсь, чтобы попрощаться, когда Ари проскальзывает мимо меня без слова. Я чуть не выпадаю из кареты, пытаясь догнать ее, пока она направляется к входной двери.

— Могу я войти? — выжидающе спрашивает она, стоя на каменном пороге поместья.

— Конечно, — говорю я, хмурясь, и жестом приглашаю ее внутрь.

Ничто в этом не кажется мне правильным, и в животе завязывается узел. Может быть, у нее есть собственное мнение о событиях прошлого вечера. Мне следовало бы сделать больше, чтобы выяснить, что именно рассказал ей генерал, но если кого-то из остальных и встревожил его рассказ, они этого определенно не показали.

Энрик встречает нас у двери, выглядя таким же неуверенным в ситуации, как и я, когда спрашивает:

— Леди присоединится к нам за ужином?

Ари снова одаривает меня взглядом, полным решительного ожидания, и мне требуется слишком много времени, чтобы понять, чего она от меня хочет.

Я спотыкаюсь на словах, когда они вылетают изо рта сбивчивым потоком:

— Хочешь остаться на ужин?

— Как мило с твоей стороны предложить, — воркует она. — Если это не затруднит, было бы чудесно.

Она передает Энрику свой плащ и скользит дальше из фойе. Я обмениваюсь вопросительным взглядом с мужчиной, пока он забирает и мой плащ, вешая их в большой шкаф у двери, прежде чем метнуться на кухню.

Я спешу за Ари и останавливаю ее легким прикосновением к руке, надеясь, что не обидела ее.

— Прости, — говорю я. — Я должна была пригласить тебя на ужин еще раньше. Тебе не стоило просить.

— Мне никогда не нравились нюансы того, что считается приличным в обществе, — говорит она, беря меня за руку и ободряюще сжимая ее. — Давай заключим сделку. Я всегда буду говорить тебе, чего хочу, хотя ты не будешь обязана это выполнять, если сама не захочешь, а взамен ты предложишь мне то же самое.

Я более чем ошеломлена ее предложением. Это кажется слишком простым. Я тут готовлюсь к тому, что она меня отвергнет, а то, что она предлагает, — это настоящая дружба. Нечто, что я знала лишь однажды. Я была бы дурой, если бы не ухватилась за это предложение, несмотря на горечь, которая приходит с моим согласием. Хотя она никогда не узнает об этом, пока не станет слишком поздно, это никогда не будет настоящим в полном смысле этого слова. Я использую ее и убью ее короля. Ее друга.

— Эту сделку я с радостью заключу, — соглашаюсь я с самой теплой улыбкой, на которую способна, заталкивая мысли о грядущем предательстве глубоко на задворки сознания.

— Леди! — сияет Филиас, врываясь в комнату в сшитом на заказ костюме из фиолетового бархата, в который, я уверена, он переоделся после того, как Энрик предупредил его о нашей неожиданной гостье. — Как чудесно, что сегодня вечером компанию мне составит не одна, а две прелестные юные леди. Надеюсь, вы абсолютно голодны.

Он берет Ари под руку, ведя ее в столовую.

— По случайности повар работал над новым шедевром, и мне просто необходимо ваше мнение об этом блюде, — шепчет он ей на ухо.

Ари дарит мне кривую улыбку, и я следую по пятам. Уверена, ни у кого из нас нет сомнений, что шеф-повар не работал ни над чем подобным, пока его не известили о нашем прибытии.

Ужин восхитителен, но я не из тех, кто жалуется на качество горячей еды. На щеках Филиаса появляются ямочки, когда Ари выражает восторг, пробуя каждое блюдо, которое он представляет, и я невольно задаюсь вопросом, не из вежливости ли она это делает.

Я удивляюсь, когда после ужина Ари принимает приглашение посидеть у камина и выпить с нами вечернюю чашку чая. Я мысленно мотаю на ус то, что, как я полагаю, является принятым ритуалом приглашений, предложений и подобающих ответов, пока Филиас лебезит перед ней и рассыпается в любезностях.

Как Лианна вообще надеялась выдать меня за леди с такими пробелами в моем образовании — выше моего понимания. Но, полагаю, никто не планировал, что я останусь в А'кори так надолго. Если бы король был на месте по моему прибытию, он был бы уже мертв, а я бы вернулась домой. Мысли о моем неизбежном возвращении в Ла'тари достаточно, чтобы заставить меня наслаждаться теплой чашкой пряного чая в руках.

— Как продвигаются планы насчет маскарада? — спрашивает Филиас над дымящейся чашкой.

— Гораздо медленнее, чем я ожидала, — напыщенно вздыхает она. — Я бы хотела иметь больше времени, чтобы сделать всё идеальным для нашего короля. Слишком уж много дел.

Ее ресницы трепещут, и она одаривает его печальной улыбкой. Мне приходится сдерживаться, чтобы не размять плечи, сбрасывая напряжение. Такое чувство, будто я наблюдаю за танцем, которого никогда не видела, и, несмотря на незнание движений, я каким-то образом вовлечена в ритм.

— Лично я не сомневаюсь в твоих способностях, — говорит Филиас с изящным взмахом руки. — И, если я могу хоть чем-то помочь, тебе стоит лишь сказать слово. Если это в моей власти, для меня будет честью исполнить твою просьбу.

Мужчина звучит так, словно присягает на верность лорду, и у меня внутри всё сжимается, когда я вижу довольное выражение на лице подруги. Ари не злобная женщина, я в этом уверена, но каждая фибра моего существа бунтует против идеи давать кому-то столько власти.

Губы Ари кривятся в усмешке за чайной чашкой, а глаза сияют чуть ярче. Я знаю этот взгляд: она знает, что победила. Она придает лицу спокойное выражение, задумчиво склонив голову набок, словно ей только что пришла в голову мысль.

— У меня только что появилась чудесная идея, — говорит она с блеском в глазах.

У меня нет ни малейших сомнений, что это именно то, что она планировала, и теперь ее внезапная просьба остаться на ужин становится понятнее.

— Я намерена временно поселиться во дворце, чтобы ускорить подготовку. Что, если твоя племянница присоединится ко мне? Только до маскарада.

Я вижу момент, когда Филиас осознает свою ошибку, предложив ей так много, хотя он довольно хорошо это скрывает.

— Она так помогла в подготовке к событию, — говорит она, наклоняясь к нему и кладя свою руку поверх его. — Уверена, что с Шиварией рядом я смогу выполнить месячный план всего за следующую неделю. Это было бы таким облегчением.

Она кажется такой светлой и оптимистичной; я не понимаю, как Филиас не выполняет немедленно каждую просьбу, срывающуюся с ее розовых губ.

— Не могу сказать, что не буду страдать от потери племянницы, но, если Шивария согласна, я буду рад отправить ее помогать тебе в твоем начинании.

Они оба смотрят на меня, молча ожидая ответа. Если Филиас думает, что оставил решение за мной, он понятия не имеет о тактическом мастерстве, которым обладает эта женщина. Она предложила мне дружбу, которую я жаждала принять, и в тот же вечер попросила об услуге, в которой у меня нет причин отказывать. Как я могу отказать, чтобы это не выглядело полным отвержением этой связи?

Поэтому я даю им единственный ответ, который могу, — ответ, который она вложила в мои уста.

— Я буду счастлива.

— Чудесно, — она улыбается. — Тогда оставим твоего дядю наслаждаться остатком вечера, а я помогу тебе устроиться.

Я едва не давлюсь горячим чаем и бормочу:

— Сегодня?

Это единственное слово, которое я могу выдавить, пока жидкость рвется из груди наружу.

— Только если ты согласна, — говорит она, выжидающе склонив голову набок. — Так мы сможем начать с самого утра.

Я уже не уверена, что она действительно спрашивает; это похоже на ожидание. У меня такое чувство, что она решила, как пройдет этот вечер, задолго до того, как переступила порог поместья сегодня. Я гадаю, не слишком ли высока цена дружбы этой женщины.

Филиас встает; его голос выводит меня из ступора.

— Почему бы тебе не пойти и не собрать вещи, которые понадобятся сегодня вечером, Шивария? Остальное я пришлю утром.

Я киваю и стараюсь не бежать в свою комнату так, словно спасаюсь от хищника. Говорю себе, что это хорошо. Вчера я волновалась, что у меня никогда не будет возможности предстать перед королем. Сегодня меня швыряют в самое сердце его дома. Меня беспокоит не место назначения, а то, как я туда попала.

Ари спланировала этот вечер и обеспечила мое присутствие рядом с собой так, словно я сама себя упаковала и подарила ей по собственной воле. Войны выигрывают тактики, а не солдаты, которые в них сражаются, и, в отличие от моей новообретенной подруги, я не тактик.

Тиг и Эон не вздрагивают, когда я врываюсь в комнату, хотя их, кажется, тревожит мое отсутствие самообладания. Я раздумываю, не попросить ли Филиаса переправить их тайком с моим багажом. Не то чтобы мне нужна была прислуга, но их присутствие по вечерам и каждое утро при пробуждении стало моим самым ценным временем суток. Если король вернется, пока я буду во дворце, велик шанс, что я больше никогда не увижу духов. Острая вспышка сожаления поражает сердце при этой мысли.

Я беру себя в руки и отмахиваюсь от чувства потери, доставая из шкафа маленький бархатный мешочек и запихивая внутрь самое необходимое.

Сестры с любопытством следуют за мной по комнате, пока я объясняю:

— Я поживу во дворце несколько дней. Надеюсь. Может быть, дольше. Я не уверена.

Шепот их голосов проносится мимо моих ушей, но я не могу успокоиться, чтобы прислушаться к нему прямо сейчас. Я иду к двери и бросаю последний взгляд на комнату, пока не убеждаюсь, что взяла всё необходимое на ночь.

— Хотела бы я взять вас с собой, — говорю я.

И, может быть, я обманываю себя, но мне кажется, им бы этого тоже хотелось.

Когда я спускаюсь вниз, Ари и Филиас ждут в фойе. Энрик подает мне плащ, и я незаметно провожу рукой по скрытому внутреннему карману, проверяя, не выпал ли маленький мешочек с травами. Я больше не рискну остаться без него.

Филиас легко целует меня в обе щеки. Жаль, что я не знаю этого человека лучше, потому что выражение его лица кричит о том, что он хочет сказать, но я не понимаю ни единой вещи, которую он пытается донести.

Ари поворачивается к нему.

— Спасибо, Филиас. Ты понятия не имеешь, какое это облегчение — иметь твою племянницу рядом. Уверена, король захочет должным образом отблагодарить вас обоих за ваши усилия.

Это последнее, что она говорит, прежде чем повести меня к карете, и я цепляюсь за надежду, что это именно тот шаг, который приведет меня к ее государю. Мы едем молча; карета начинает подъем к дворцу, а мой желудок скручивается в узлы. По самодовольному выражению ее лица ясно, что она довольна собой и хорошо срежиссированным исходом вечера. Я даже не могу ее винить.

— Тебе придется научить меня, как это делать, — говорю я.

Ее глаза отрываются от окна и останавливаются на моих.

— Научить чему? — спрашивает она, меняя позу.

— Как заставить всех в комнате согласиться дать мне именно то, что я хочу, еще до того, как я об этом попрошу.

— Это довольно прямолинейно, — она улыбается.

— Я не думала, что ты будешь против, — говорю я.

— Я не против. Мало что я ценю больше, чем честность.

Мне не нравится тот укол, который ее простое заявление посылает глубоко в нутро. Настанет день, когда женщина напротив возненавидит меня, и я не буду винить ее за это. Это лишь вопрос времени, когда она усвоит от меня урок, которому Лианна пыталась научить меня много лет назад. Когда ты заботишься о других, ты открываешься для ран, от которых не можешь защититься.

— Этому навыку нужно учиться долгое время, — ее голос возвращает меня к нашему разговору.

Я издаю смешок.

— Не уверена, что проживу достаточно долго, чтобы довести его до совершенства.

— Я бы не была так уверена, — тихо говорит она; ее глаза полностью изучают меня, прежде чем вернуться к окну, и я оставляю ее наедине с ее мыслями.

Я не проживу достаточно долго, чтобы в совершенстве овладеть искусством, которое она так легко творит. Полагаю, она давно забыла, насколько коротки и хрупки жизни смертных. Что значат девяносто лет для фейна? Могут ли они по-настоящему осознать быстротечную природу нашей смертности? Думаю, нет.

Карета останавливается, и Ари исчезает в ночи. Я следую за ней, рот приоткрывается, когда поднимаю глаза к небу. Я тщетно пытаюсь отличить черные шпили дворца от темных пиков гор, нависающих позади них.

В то время как снаружи дворец из темного камня, ступени, ведущие к главному входу, и всё, что я вижу внутри, вырезано из белого мрамора с толстыми прожилками золота. Узорчатые колонны обрамляют вход, каждая вырезана уникальным образом, чтобы показать богатые вкрапления золота, впаянные в камень.

Некоторые вырезаны в виде выступающих цветов. Другие — в виде птиц в полете. Потребовались бы дни, чтобы изучить их все. Часть меня хотела бы потратить на это время, потому что каждая, на которую падает мой взгляд, прекраснее предыдущей.

Мой трепет перед величием быстро сменяется горечью, когда взгляд падает на белую колонну, увитую решеткой из золотых лоз, и я прикидываю, сколько монет можно было бы выручить за одну-единственную золотую розу. Я видела детей, умирающих от голода, стариков, умоляющих на улицах о крошках. Как кто-то может жить в такой непристойной роскоши, зная, что так много людей страдает? Я напоминаю себе, что, когда король Ла'тари займет трон А'кори, эти колонны будут разрушены, а богатства этого королевства будут розданы тем, кто в них нуждается больше всего.

Я следую за Ари, решив игнорировать величие дворца и сосредоточиться вместо этого на нашем маршруте и расстановке стражи. Я отмечаю их численность, какие залы они охраняют и вход в какие двери преграждают. Я следую за ней вглубь дворца, зная, что потребуется несколько разведывательных вылазок, прежде чем я четко нарисую карту в своем воображении.

— Пришли, — говорит она, распахивая большие высокие двери.

Мои глаза расширяются, и моя комната в поместье внезапно кажется такой же пустой и примитивной, как была моя комната в крепости Ла'тари.

Высокие окна тянутся вдоль южной стены от пола до потолка, увенчанные свинцовым переплетом из стеклянных ромбов. Цветущие лозы дико свисают снаружи каждого стекла. Большая кровать стоит напротив камина, со столбиками, вырезанными в подобие деревьев; высокие ветви их крон тянутся друг к другу и переплетаются над центром кровати. Темно-синие шелка ниспадают со столбов, каскадом собираясь в лужицы ткани на мраморном полу. Небольшая зона отдыха для приема гостей расположена у камина, напротив нее — еще одни большие двери. Ари объясняет, что двери ведут в мои купальни, хотя сама не заходит внутрь.

Заверив ее, что мне ничего не нужно, я провожаю ее, получив обещание, что она зайдет за мной утром. Я вхожу в ванную комнату, чтобы подготовиться ко сну, и стону, когда взгляд падает на ванну. Она стоит в центре комнаты — гигантская чаша, вырезанная из мшисто-зеленого камня, достаточно большая, чтобы вместить еще четверых, кроме меня. Не то чтобы я собиралась кого-то приглашать присоединиться ко мне.

Я хочу принять ванну, но день меня вымотал, поэтому я просто обтираюсь теплой мыльной тряпкой и заползаю в постель. Я съедаю маленькую щепотку своих трав, заглядывая глубоко в мешочек и стараясь не думать о том, что моих запасов не хватит на недели до возвращения короля. На протяжении всей моей жизни часто бывали ночи, когда я хотела бы призвать сон побыстрее, и сегодняшняя определенно будет одной из них.

Общее чувство тревоги овладело мной. Оно началось в тот момент, когда я согласилась на предложение дружбы Ари. Это ничего не меняет. Не может изменить.

И все же мои мысли блуждают к урокам, полученным от Лианны, а затем к Вакешу. Я вздрагиваю при мысли о его имени — впервые я позволила себе подумать о нем с тех пор, как ступила на землю А'кори. Хотя Лианна пыталась научить меня тому же уроку давным-давно, ее методы были куда менее болезненными. Она никогда не могла задеть меня так, как он.

Оказывается, в итоге я предпочла ее методы обучения. В конце концов, кости срастаются, а плоть заживает. Полагаю, некоторые уроки требуют более глубоких ран — ран невидимых, которые заживают гораздо дольше.

Звезды, надеюсь, они заживут. Так же сильно, как надеюсь, что останутся шрамы. Всегда труднее пробиться сквозь рану, которая зарубцевалась.

Я не позволю себе злиться из-за этих уроков, но не могу перестать ненавидеть себя за готовность причинить ту же боль другому. Я говорю себе, что оно того стоит, что ее боль — ничто по сравнению с жизнями, которые будут спасены. Я напоминаю себе, что Ари сражалась на войне и ответственна за причинение такой же боли бесчисленному множеству других.

Но ничто из того, что я говорю себе, не успокаивает бурлящий комок вины внутри меня. Спустя какое-то время я сдаюсь и перестаю бороться, позволяя этому чувству накрыть меня с головой. Я купаюсь в этом уродстве, напоминая себе, что именно для этого я была создана, и это то, чего я заслуживаю.

Наши дни

Сколько бы пользы ни приносила мне трава, сплю я всё равно как хишт. Я рада, что у меня больше нет при себе кинжалов, когда кто-то начинает колотить в мою дверь, вырывая меня из остатков того скудного беспокойного сна, который у меня был. Я бы метнула клинок с достаточной силой, чтобы его острие пробило дверь насквозь. Честное выражение моего раздражения.

— Иду! — кричу я, скатываясь с кровати, заворачиваясь в шелковую простыню и позволяя пуховому одеялу упасть на пол.

Я не взяла с собой ничего для сна, а в большом шкафу, соединенном с ванной, не висело ничего, когда я проверяла вчера вечером.

Раздается еще один удар, и я свирепо смотрю сквозь прищуренные глаза, все еще чувствительные к свету утреннего солнца. Ари действительно говорила, что хочет начать пораньше, но я не ожидала пробуждения до рассвета. Я выглядываю в окно, распахивая тяжелую дверь, и… ладно, может, я преувеличиваю, не так уж и рано. Обычно я бы уже час как была на ногах.

Пухлая женщина с аккуратным каштановым пучком и мышиным носиком пятится в мою комнату, волоча за собой большой сундук.

— Доброе утро, леди. Я Тиана. Меня прислали с вашими вещами и попросили вам прислуживать.

Я уже собираюсь возразить, что не нуждаюсь в ее услугах, когда она исчезает в ванной, и я замолкаю, пораженная серией трепещущих шепотков, скользящих мимо ушей. Моя голова резко поворачивается к кровати, где я обнаруживаю двух сердитых духов, вяло прячущихся за столбиком кровати.

Я никогда не задумывалась о том, что может сделать один из духов, если его обидеть, но у меня нет никакого намерения это выяснять. Тиана поворачивает рычаг над ванной; вода плещется, наполняя купель. Прекрасные золотистые оттенки кожи духов начинают стремительно темнеть, пока они синхронно и злобно смотрят на женщину.

Не сводя с них глаз, я кричу:

— Спасибо, Тиана. Это очень мило с твоей стороны, но мне не понадобится ваша помощь.

Женщина выходит в главную комнату, и я встаю между ней и кипящими от гнева сестрами, совершенно не уверенная, защищаю ли я их от нее или наоборот.

— Но мне сказали…

— Неважно, что тебе сказали, — говорю я, хватая ее за руку и таща к двери. — Я прослежу, чтобы все узнали о твоих стараниях и о том, что это было моим решением.

— Но…

— Спасибо, — я выпроваживаю ее в коридор, положив руку ей на поясницу, закрываю дверь и прижимаюсь к ней ухом, пока не слышу, как она уходит, ворча себе под нос.

К тому времени, как я оборачиваюсь, цвет Тиг стал немного ближе к нормальному, но ее глаза приклеены к двери. Думаю, она, возможно, обдумывает логистику преследования бедной женщины.

— Она просто делала свою работу, — уверяю я ее.

Тиг раздраженно выдыхает и направляется к ванне. Я тоже делаю глубокий выдох, благодаря звезды за то, что дух, похоже, отказался от любых планов, которые у нее были на женщину. Надеюсь.

Эон вприпрыжку следует за сестрой без малейшей заботы, и духи готовят мне ванну, как обычно. Однако, в отличие от любого другого дня, у раковины стоит золотой поднос с солями и цветами, ароматическими маслами и пенящимся мылом. Тиг выбирает масло, запах которого я не могу точно определить. Оно пахнет весенним лесом, когда начинают распускаться цветы, а тополя сбрасывают пух.

Эон забирается на мраморную столешницу, и я улыбаюсь, наблюдая, как она откупоривает и нюхает каждое снадобье в пределах досягаемости; все, кроме одного, вызывают у феа вздох удовольствия. Последним она драматично давится, хватаясь за горло и отводя бутылочку как можно дальше от своего крошечного носа.

Остаток утра проходит как обычно. Почти. Эон выбирает а'корианское платье серовато-голубого цвета, которое делает мои глаза ярче на фоне бледного оттенка кожи. Когда она не предлагает привычный комплект подходящих штанов, я иду в большой шкаф, чтобы найти их.

Хотя Филиас не одобрял того, что я постоянно их ношу, я никогда не ожидала, что он зайдет так далеко и уберет их из моего гардероба вовсе. Мои щеки горят, когда я осматриваю себя в зеркале: одна часть смущения, две части ярости. Широкий вырез топа, открывающий плечи и округлость груди, уже достаточно плох, но разрезы от пола до бедра по бокам платья — это дико непристойно.

С той ночи на вечеринке Филиаса я поняла, почему фейны предпочитают эту моду. У них нет нужды прятаться за одеждой. Это лишь отвлекает от их природной красоты. Но я не фейн, и каждая деталь кроя платья, призванная подчеркнуть их прелесть, служит лишь для того, чтобы обнажить каждый из моих недостатков.

К счастью, Тиг оставляет мои волосы распущенными, и я перекидываю несколько свободных локонов на плечи, пытаясь добиться хоть какого-то подобия скромности. Я раздумываю, не написать ли Филиасу с требованием прислать остальные мои вещи, но, если он не хочет, чтобы они у меня были, что я могу сделать? Я могу ненавидеть и понимать его мотивы одновременно. Убийство путем соблазнения всегда было на столе, даже если только как крайняя мера. В конце концов, таков путь большинства из Феа Диен.

Я замираю, когда моя рука ложится на рычаг двери спальни, оглядываясь на сестер.

— Я рада, что вы здесь, — говорю я.

Это даже близко не передает того облегчения, что я испытываю в их присутствии, но они выглядят довольными этим признанием, и я выдавливаю улыбку, прежде чем выйти в коридор.

— Ты всегда такая веселая по утрам? — глубокий голос генерала эхом разносится по коридору.

Он стоит на другой стороне холла, прислонившись плечом к камню. Улыбка сползает с моего лица, когда я вижу его, и он хмурится; его взгляд опускается к моим губам.

— Где Ари? — спрашиваю я.

— Кое-что случилось, — говорит он, — и она задерживается.

Он неспешно подходит ко мне; его синяк выглядит заметно лучше. Меня учили, что фейны исцеляются гораздо быстрее людей, но я никогда не видела этого своими глазами.

— Я пришел предложить тебе экскурсию по дворцу, пока Ари не освободится, — говорит он.

— Хорошо.

Я уверена, что могу отказаться, и он не станет настаивать. Но отказ не сыграет мне на руку, если я планирую сохранить то расположение, которого каким-то образом добилась.

Он делает жест рукой вдоль по коридору, и я шагаю рядом с ним; его тяжелые сапоги громко цокают по мрамору. Кровь приливает к щекам, когда его взгляд скользит по всей длине моей ноги от бедра до пола.

— Ты не надела штаны, — говорит он.

— Какая наблюдательность, — язвлю я.

Он косится на меня краем глаза и спрашивает:

— Почему?

— А мне нужна причина? Мне сказали, что это вполне уместно, — невозможно сдержать румянец, заливающий щеки, пока я отвечаю, но мне дышится легче, когда его глаза возвращаются к моему лицу. Это чувство длится недолго.

— Уместно, — заверяет он меня. — Просто, не считая дня нашего знакомства, я никогда не видел тебя без них.

Я задумчиво хмыкаю, морща нос, словно пытаюсь вызвать в памяти давнее воспоминание.

— Ах да, припоминаю. Это был тот день, когда ты пытался выдворить меня из дома моего дяди.

— Не меняй тему, — он свирепо смотрит на меня.

Я опускаю взгляд на свои ноги и говорю:

— Подумала попробовать что-то новенькое.

Конечно, это ложь, но я надеюсь, этого достаточно, чтобы побудить его оставить эту тему. Его шаг сбивается, и он поворачивается ко мне лицом.

— Почему с тобой всегда так сложно? — рычит он, но его усмешка исчезает так же быстро, как и появилась, когда приходит осознание, и он озвучивает догадку вслух: — Твой дядя их не прислал, верно?

Я не успеваю ответить, как он лающе смеется.

— Разумеется, не прислал.

Он кажется искренне довольным собой, снова шагая по коридору, качая головой и выглядя слишком уж развеселившимся, словно раскопал какую-то великую тайну, затерянную в веках.

Я сверлю взглядом его затылок.

— Что ты имеешь в виду: «Разумеется, не прислал»?

— Ты притворяешься несведущей? — выдыхает он. — Или ты правда не знаешь, что у твоего дяди на тебя планы касательно короля? Касательно его постели.

Я чуть не спотыкаюсь, когда его слова наносят удар по мягкой и незащищенной части моего глубинного «я», с которой я совершенно не знакома. Я смеюсь, чтобы защититься, чтобы почувствовать себя лучше, чтобы сделать что угодно, лишь бы не отвечать на вопрос.

Конечно, он рассмеялся. Я смеялась, когда Лианна впервые сказала мне, что я соблазню их короля, но слышать это от мужчины рядом со мной — словно тупой кинжал, проворачиваемый в животе.

— Не волнуйся, генерал, — язвительно говорю я. — Я прекрасно понимаю, что не дотягиваю до стандартов даже самых низших из фейнов. У меня нет намерения унижаться в погоне за твоим государем.

У него хватает наглости выглядеть рассерженным на меня за то, что я сказала правду. Вероятно, я испортила всё веселье, которое он хотел получить за мой счет, насмехаясь надо мной на основе своих предположений и того печального факта, что я родилась смертной, а значит, в чем-то неполноценной. Он открывает рот, чтобы возразить, но его благословенно прерывает Ари, вылетающая из-за угла в конце коридора.

Она — каскад бирюзового шелка, бегущий к нам, и я никогда не была так рада видеть ее или так не завидовала наличию штанов. Я решаю, что просить ее одолжить мне пару будет невежливо.

— Простите, что заставила ждать, — говорит она, запыхавшись, и наклоняется, чтобы чмокнуть меня в щеку. — Тебе понравилась экскурсия?

Должно быть, генерал ждал у моих покоев довольно долго, раз она думает, что у нас было достаточно времени, чтобы уйти дальше коридора.

— Понравилась, — я улыбаюсь, чтобы скрыть ложь, и пронзаю генерала взглядом. — Я как раз говорила генералу, что знаю: я совершенно не заслуживаю привилегии находиться здесь.

— Я бы не пригласила тебя, если бы так считала, — заверяет она меня, с любопытством склонив голову.

Генерал не двигается. Он не моргает и не произносит ни слова, пока Ари ведет меня за угол, прочь из его поля зрения. Хотела бы я сказать, что в тот момент, когда скрываюсь из виду, я отмахиваюсь от его комментария. Я сильна во многом, о чем он не знает, и это не должно меня беспокоить. Он не сказал ничего, чего бы я уже не знала. Ничего во мне не достаточно, чтобы соблазнить короля.

— Зей что-то сказал тебе? — спрашивает Ари.

Я не заметила, что она смотрит на меня. Я дарю ей легкую улыбку и качаю головой.

— Вовсе нет. Я просто плохо спала, — говорю я, что напоминает мне: — В ту ночь, что мы провели в коттедже, генерал заварил чай, чтобы помочь мне уснуть. Я собиралась спросить о травах, которые он использовал.

— Зейвиан сделал тебе чай?

Почему-то мне кажется, она была бы менее шокирована, скажи я ей, что он подмешал туда наркотик. То, что она не знает об этом инциденте, одновременно и разочаровывает, и приносит облегчение. Мне нужно найти замену тающим запасам в моем маленьком мешочке, но хорошо знать, что она не была соучастницей моего усыпления.

Я решаю, что пока ей лучше не знать. Есть все шансы, что она встанет на сторону генерала, и это лишь вобьет клин между нами.

— Сделал, — говорю я, изо всех сил стараясь улыбнуться с благодарностью. — Мне придется попросить у него рецепт.

И я попрошу. Может быть.

Мой шаг замедляется, когда Ари вводит меня в огромный зал с высоким куполообразным потолком, расписанным плющом и звездным светом. Плющ вьется по стенам, ниспадая в густое изобилие папоротников, в которых играют преломленные лучи лунного света. Среди папоротников нарисованы множества разноцветных глаз. Могу лишь предположить, что они призваны изображать феа. Словно я забрела в середину пышного и дикого пейзажа, подобного которому никогда не видела.

— Тебе нравится, — сияет она. — Я вижу это.

— Это невероятно, — говорю я голосом, тихим от благоговения.

— Рада, что ты согласилась. На выбор есть несколько залов, но, учитывая нашу тему, думаю, это идеальное место для проведения мероприятия.

Она берет связку образцов ткани со стола в центре комнаты, и я стараюсь не морщиться. Несомненно, она захочет услышать мнение о скатертях и салфетках, за чем последует просьба высказаться насчет освещения и музыки. Скорее бы этот день закончился.

Часы, проведенные за планированием, тянутся, ощущаясь как дни, пока не приходит Кишек, чтобы напомнить Ари сделать перерыв на еду. Этот мужчина всегда был молчалив по сравнению с остальными, но сегодня он окутан аурой вялости, а темные круги впали под глазами. Моя подруга хорошо держит лицо, пока мы следуем за ним к маленькому столику, накрытому для позднего ланча, но ее лоб прорезает морщинка беспокойства, которую она не в силах скрыть каждый раз, когда смотрит на него.

Они отмахиваются от меня, когда я спрашиваю, всё ли в порядке, объясняя, что дела короны не давали ему спать допоздна. У меня мурашки бегут по спине от тяжести возможных вариантов, и я ловлю себя на вопросе: какова роль этого мужчины при дворе? Они должны быть больше, чем просто близкими друзьями короля. Они должны быть жизненно важны в чем-то еще. Еще один вопрос для Филиаса.

После того как солнце полностью садится за горы и в вечернем небе не остается ни отблеска заката, Ари провожает меня в мои покои, оставляя с простым пожеланием доброй ночи. Я никогда так не уставала. Чувствую себя так, словно вышла на битву с чайными вкусами и сувенирами для вечеринки, и у меня не было ни единого шанса.

Готовая отбиваться от духов и упасть в постель без всяких приготовлений, я вхожу в свою комнату. В очаге потрескивает небольшой огонь, лампы приглушены, но сестер нигде не видно. Дрожь пробегает по позвоночнику, и чувства обостряются. Я хватаю острое лезвие с ближайшего стола. Оно предназначено для вскрытия писем, но послужит той же цели, что и кинжал, если возникнет нужда.

Поднявшись на носки, я бесшумно крадусь к ванной, а затем к гардеробной. Не уверена, что ожидаю найти, и, может быть, дело просто в отсутствии духов, но что-то кажется неправильным. С ножом для писем, превратившимся в кинжал, зажатым в кулаке у сердца, готовая нанести удар, я возвращаюсь в главную комнату. В животе образуется узелок, когда мой взгляд падает на сверток, лежащий в изножье моей кровати.

Нет записки, объясняющей их присутствие, но я обнаруживаю, что мне и не нужно письмо, чтобы понять, кто их оставил. Это простые черные кожаные штаны, почти наверняка взятые из комплекта униформы.

Возможно, это его способ извиниться, или, может быть, он просто предпочитает, чтобы я была прикрыта. Для меня нет разницы. Это самое близкое к моей кожаной броне, что у меня было с момента отъезда из дома, и даже если это задумано как оскорбление, я приму их с радостью.

Я отбрасываю мысль о том, чтобы упасть в постель. Глаза перемещаются со штанов на импровизированный кинжал у меня на боку. Ночь еще молода, и до рассвета достаточно времени, чтобы сделать что-то для себя. Что-то большее, чем планирование вечеринок и светские беседы. Что-то, что значит… ну, что-то.

Я бросаюсь к шкафу и переодеваюсь в самое темное платье, которое нахожу. Оно истинно черное, темное, как море в штормовой день. Я натягиваю кожаные штаны, подворачивая лишнюю ткань на лодыжках. Они явно сшиты для мужчины, кого-то более высокого, но, к счастью, худощавого. Они сидят как влитые, повторяя изгибы моих ног, и когда я затягиваю их на талии, ощущение почти такое же, как в день, когда мне выдали мою первую пару. Мне хочется взвизгнуть.

Я набрасываю темный плащ на плечи, натягиваю капюшон и распахиваю одно из высоких окон моей комнаты. Мне выделили комнату с видом на лес с западной стороны дворца, и я благодарю звезды за удачу, выбираясь из окна и ступая на лужайку с полевыми цветами. Комната на первом этаже не идеальна для обороны от осады, но в данном случае она идеально подходит для моих тайных вылазок в темноте.

Мне удается с легкостью обойти патрулирующую территорию стражу. Мне приходит в голову, что, зная о существовании феа, мне следовало бы быть осторожнее, пробираясь через темный лес в чужой стране. Но если и есть лес, через который безопасно идти, то это тот, что ближе всего к дворцу. Сомневаюсь, что они позволяют злобным феа разгуливать в этих лесах.

Не требуется много времени, чтобы найти то, что я ищу. Молодая береза стоит посреди залитой звездным светом рощи; сбоку свисает свежесломанная ветка. Я отрываю ветку, завязываю полы платья узлом ниже бедра и устраиваюсь на небольшом валуне в центре поляны.

Маленькое лезвие врезается в мягкую плоть ветки, как в масло. Я работаю быстро; каждый взмах лезвия придает форму и оттачивает ее, пока она не перестает напоминать меч; она становится им. Ветерок обвивается вокруг основания шеи, лижет холодными языками челюсть. Верхушки деревьев качаются, и в шелесте их листвы я слышу шум моря. Плотные лучи лунного света пробиваются сквозь лес за поляной, и мне вспоминается купольный зал с глазами феа.

Громкий хруст из темного леса рядом привлекает мое внимание. Может быть, ничего особенного. Еще один хруст и шелест листьев заставляют меня вскочить на ноги.

Я прислоняю игрушечный меч к камню и подбрасываю кинжал в руке, проверяя его вес. Шум становится громче, ближе. Что бы это ни было, оно большое. Я меняю стойку, расставляя ноги шире, готовясь к атаке.

Я не испытываю полного облегчения, когда из кромки леса появляется высокая лошадь с генералом в седле, но делаю глубокий выдох, и мышцы расслабляются. Возможно, я бы предпочла дикого феа, которого нарисовало воображение, мужчине, удерживающему мой взгляд через поляну; его губы сжаты в тонкую линию недовольства.

Я не обязана ничего ему объяснять, хотя не сомневаюсь, что он скоро потребует объяснений. Я уверяю себя, что не сделала ничего плохого, и снова сажусь на валун, продолжая вырезать последние штрихи на рукояти игрушечного меча.

Спешившись, он привязывает лошадь к дереву, прежде чем пересечь рощу широким шагом, чтобы изучить мою работу.

— Зачем ты тайком выбралась из своей комнаты? — его голос мягок, и если бы я не знала его лучше, могла бы подумать, что он обеспокоен.

— С чего ты взял, что я выбралась тайком?

Он фыркает, словно мой вопрос — самая нелепая вещь, которую он когда-либо слышал.

— Стража доложила бы мне, если бы видела, как ты выходишь, — говорит он.

— Тогда откуда ты узнал, что я ушла? — я провоцирую его, желая получить ответ.

Я была уверена, что меня не заметили, но его присутствие здесь говорит об обратном. Если существует какой-то иной способ, с помощью которого мужчина может узнать о моем местонахождении, я хочу знать, в чем он заключается.

— Это не относится к делу, — рявкает он в ночную тишину.

Проклятье.

— Я не знала, что должна сидеть взаперти в своих комнатах без сопровождения. Может, заведешь маленькую книгу, в которой я буду расписываться каждый раз, выходя из комнаты, чтобы фиксировать свои передвижения?

Я жалею об этом предложении, едва оно срывается с губ. Не хочу подкидывать ему идеи, которыми он действительно может воспользоваться.

— Ты не пленница, — говорит он, и в голосе звенит сталь; вся мягкость исчезла без следа. Я с трудом сдерживаю улыбку, видя, как проявляется его нрав. — Ты вольна приходить и уходить из дворца, когда тебе вздумается.

Я это знаю, но я также знала, что мужчину заденет необходимость оправдываться, а после его утренних комментариев я больше не чувствую нужды тешить его эго.

— Тогда почему ты здесь? — спрашиваю я, сдувая завиток стружки с вырезанной рукояти.

— Мне следовало сказать тебе раньше, чтобы ты чувствовала себя во дворце как дома. Я собирался, — он переминается с ноги на ногу и вздыхает. — А также были вещи, о которых я жалею, что сказал. То, чего я на самом деле не имел в виду, — в его голосе прорезается раздражение. — Ты прекратишь строгать эту палку и посмотришь на меня?

Я опускаю палку на колени и встречаюсь с ним взглядом, издав раздраженный вздох и выгнув бровь.

— Что ты делаешь? — спрашивает он, глядя на меч.

Я провожу рукой по гладкому дереву, напоминая себе, зачем пришла.

— Когда Ари водила меня в приют, там был мальчик, Элиан. Она пообещала ему меч, чтобы он мог играть с остальными. Не думаю, что он расстроится, если меч будет не от короля.

— Ты назвала это вербовкой, — напоминает он мне.

— Назвала, — говорю я. — И, возможно, так оно и есть. А может, это просто проявление доброты к маленькому мальчику, который хочет игрушечный меч, чтобы играть с друзьями.

Меня до бесконечности бесит то, что он, кажется, шокирован моим заявлением. Что же он должен думать обо мне, если такой простой поступок его удивляет? Я решаю, что мне плевать, и поднимаюсь с валуна, убирая нож для писем в ножны для кинжала, вшитые в бедро моих кожаных штанов, и сжимая меч в другой руке.

Я мысленно ругаю себя, когда его взгляд следит за движением моей руки, пока я загоняю «кинжал» на место, даже не глядя на него. Я не даю ему времени задать вопросы и шагаю под сень леса.

— А теперь куда ты собралась? — требует он ответа.

Я вздыхаю, не желая больше ничего объяснять.

— Доставить меч.

— Пешком? — голос звучит еще более удивленным, чем по поводу подарка.

Мужчина явно считает меня неспособной пройти даже короткое расстояние.

— Пешком, — подтверждаю я кивком.

— Ты не вернешься до рассвета, — говорит он.

Я пожимаю плечами с облегчением: если путешествие действительно задержит меня до рассвета, я избегу встречи со своим демоном еще на одну ночь.

— Ради любви к завесе, — он выхватывает меч из моей руки и шагает к своей лошади.

— Что ты творишь? Верни сейчас же! — кричу я, бросаясь за ним.

Он игнорирует меня, привязывая меч к седлу, и бросает через плечо:

— Я везу меч в приют, и ты едешь со мной.

Я останавливаюсь позади него, щурясь ему в спину. Когда он поворачивается ко мне, его лоб прорезан жесткими линиями решимости; он указывает на меня пальцем и говорит:

— Я бы хотел сегодня поспать, а этого не случится, если ты будешь шляться по всему А'кори без сопровождения.

Я открываю рот, чтобы возразить, но воздух вышибает из легких, когда он обхватывает мою талию обеими руками и усаживает на лошадь боком. Он запрыгивает позади меня, и, прежде чем я успеваю соскользнуть на землю в знак протеста, щелкает языком, и лошадь срывается во тьму леса.

Ветер срывает капюшон с макушки, отбрасывая его мне на лопатки. Генерал обхватывает меня за талию, прижимая так плотно к себе, что я чувствую твердый рельеф его груди боковой стороной руки.

Не совсем уверена, видит ли он мой яростный взгляд, пока мы мчимся через лес, но меня это не останавливает. Когда скакун резко поворачивает вокруг основания возвышающегося кедра, я начинаю заваливаться вперед; мое равновесие, мягко говоря, шаткое.

Рука генерала напрягается на моей талии, и он плотнее притягивает меня, помещая между своих бедер. В этом действии не было бы никакой нужды, дай он мне шанс перекинуть ногу и сесть верхом. Никогда не пойму, почему леди предпочитают ездить боком, платье или нет.

Недолго поразмыслив над тем, чтобы сброситься с лошади и тем самым совершенно ясно выразить свое недовольство, я решаю этого не делать. Нет нужды рисковать травмой, чтобы доказать то, что мужчине и так прекрасно известно. Вместо этого я позволяю своему телу прижаться к его телу. Я мало что могу сделать, кроме как довериться его руке, обнимающей меня, пока лошадь несется сквозь ночь; сидеть, одеревенело выпрямившись, мне не поможет, а лишь истерзает мышцы, о чем я пожалею утром.

Легкое натяжение поводьев, и лошадь замедляется до шага, когда мы вырываемся из леса. Я снова подумываю броситься на землю, но давлю эту мысль, когда вижу впереди приют. Мы выехали позади здания, из той самой рощи, где я видела играющих детей. Я ненавижу себя за то, что немного впечатлена тем, как легко он нашел дорогу сквозь густые лесные заросли, но я никогда ему в этом не признаюсь.

Генерал не спешивается; он отвязывает игрушечный меч и прислоняет его к входной двери здания.

— Утром я отправлю письмо с объяснением, что это ты вырезала его для мальчика. — Жар его дыхания мягко ласкает раковину моего уха, когда он произносит это.

— Почему было просто не отправить меч вместе с письмом? — спрашиваю я, пока он разворачивает лошадь к мощеным улицам А'кори.

— Не думал, что ты согласишься. Ты казалась весьма решительно настроенной доставить его сегодня ночью.

— Ты мог бы спросить, — говорю я, явно раздраженная, несмотря на тот факт, что я бы непременно настояла на доставке сегодня же ночью.

— В следующий раз попробую. — Он посмеивается, и этот звук скользит по моему позвоночнику, словно касание перышком, посылая волну мурашек по коже.

Я вздрагиваю от ощущения, которое это вызывает, и он оборачивает вокруг меня свой плащ, защищая от прохладного вечернего воздуха. Кажется, мы оба довольны тем, что едем молча. Я любуюсь видом на гавань: огни ночного города мерцают на катящихся морских волнах. Свет очагов пляшет в пустых окнах, и ни одной живой души не видно на хорошо освещенных мощеных улицах.

— Зачем ты вырезала меч для мальчика? — Его голос звучит почти шепотом.

— Я тебе уже говорила.

— Ты сказала, что это акт доброты. Но не сказала почему.

Отвечая, я нарочито внимательно разглядываю дома, позволяя взгляду блуждать в тенях их темных залов.

— Ты, должно быть, не слишком высокого мнения обо мне, если думаешь, что мне нужна причина, чтобы быть доброй к ребенку, — говорю я. — Может быть, ты считаешь, что я неспособна на доброту, потому что я ла'тарианка или человек, но в любом случае ты ошибаешься. Я видела достаточно страданий, чтобы хватило на всю жизнь. Я наблюдала, как те, кто мог дать, предпочитали этого не делать, позволяя тем, кто родился ни с чем, страдать от незаслуженной участи.

Его тело позади меня напрягается.

— Я давно решила не быть одной из тех, кто стоит в стороне. — Я сглатываю комок в горле. — Я выбрала действовать, а не оставаться безучастной, даже когда эта доброта была бесполезной.

— В доброте нет бесполезности, — говорит он, и я издаю горький смешок.

— Может быть, не на этом континенте.

— Тебе никогда не приходило в голову, что в этом что-то есть? — спрашивает он.

— Мне приходит в голову, что у А'кори есть больше, чем им нужно, и всё же они оставляют тех, кто за морем, страдать от своей участи, — огрызаюсь я.

— Ла'тарианская пропаганда, — резко отвечает он. — Тебе следовало бы знать, что А'кори отправляют регулярные поставки продовольствия в прибрежные деревни; мы закладываем эти поставки в каждый урожай с момента окончания войны.

— Это бессмыслица, — говорю я. — Если бы это было правдой, жители тех деревень не умирали бы от голода.

— И не умирали бы, — соглашается он. — Если бы армия Ла'тари позволяла им оставлять эти запасы себе.

Его плащ ничуть не спасает от холода, который пробирает меня до костей, когда он произносит последнее. Всё мое существо бунтует против мысли, что мой народ может красть еду, предназначенную для бедняков.

Воспоминания о моей юности всплывают на передний план, воспоминания о маленьком мальчике и яблоке, которое подтолкнуло его к безвременной смерти. Разве не это именно я видела? Режим Ла'тари, забирающий продовольственные запасы из прибрежных деревень, чтобы кормить свои ряды и заманивать голодающих на службу.

— Король никогда бы этого не позволил, — говорю я, и как только слова срываются с языка, я чувствую вкус лжи.

— Ты сама в это не веришь, — тихо говорит он.

Я не спорю. Сказать нечего. Он понятия не имеет, как глубоко эта жестокая правда режет нутро той женщины, которой я являюсь. Я говорю себе, что эти запасы забирали не без причины. Но какая причина может быть достаточно веской, чтобы позволить этим людям голодать?

Мы погружаемся в неловкое молчание; стражники лишь коротко кивают, когда мы проезжаем через ворота дворцовой территории. Без мерцающего света ярких колонн, освещающих улицы А'кори, тьма ложится вокруг нас плотным одеялом; луна скрыта лоскутным слоем облаков, плывущих над головой.

— У меня не было возможности извиниться раньше. — Его голос нарушает тишину. — За то, как я заставил тебя чувствовать себя сегодня утром.

— Тебе не нужно извиняться, — уверяю я его. — Ты не сказал ничего, чего бы я уже не знала.

— Я знаю, что тебе послышалось, но я никогда не говорил, что король не найдет тебя привлекательной. — Я смеюсь, и он добавляет: — Вижу, ты мне не веришь. Просто не понимаю почему.

— Тогда почему ты смеялся надо мной? — спрашиваю я, сверля его взглядом и бросая вызов: пусть попробует убедить меня, что имел в виду что-то другое.

— Я смеялся, потому что твой дядя ничуть не скрывает своих намерений. Это не имеет никакого отношения к тому, что я лично думаю о тебе. Это не должно удерживать тебя от преследования короля, когда он вернется, если таково твое желание. Я знаю его всю жизнь и уверяю тебя: его больше волнует качество ума и искренность сердца, чем вещи, касающиеся тщеславия.

— Не совсем уверена, что это комплимент, — говорю я.

Он издает тяжелый вздох, и шепот тонет в моих волосах:

— С тобой так сложно.

— Кроме того, я уже говорила тебе: у меня нет планов на твоего короля.

Его взгляд не отрывается от моего, но он молчит, и я думаю, что на этом он и закончит, когда он произносит:

— Я тебе верю. Но если передумаешь, я замолвлю за тебя словечко.

Я знаю, что должна выхватить это предложение из воздуха, пока ветер не унес его прочь. Это всё, чего я ждала, но меня коробит, что он считает меня неспособной добиться успеха перед королем собственными заслугами. Я никогда не была из тех, кто умоляет о помощи.

— Я бы подумала, что если кто-то достоин встречи с вашим королем, тебе не нужно говорить от его имени, — говорю я.

Он не отвечает. Огни дворца появляются в поле зрения над подъемом ландшафта; его высокие шпили теряются в залитых лунным светом облаках на пути к небесам. Его большой палец касается моей талии, лениво разглаживая тонкую ткань платья широким движением. Мой желудок сжимается от этого внимания, дыхание застревает в горле. Его рука замирает, и мужчина свирепо смотрит на нее сверху вниз, словно видит сквозь преграду плащей, и она его чем-то оскорбила.

Генерал ведет лошадь к маленькой двери в задней части дворца. Прежде чем я успеваю соскользнуть на землю самостоятельно, он спешивается, берет меня за талию и помогает спуститься. Только я открываю рот, чтобы отчитать его, как из темной двери выскакивает мальчишка и берет лошадь под уздцы.

Мальчик склоняет голову, когда генерал благодарит его, прежде чем исчезнуть в слабом свете, льющемся из дворцовых стен. Сгорая от любопытства, я следую за мужчиной в теплую кухню, сложенную из толстого серого камня. Длинный тяжелый деревянный стол стоит в центре; комната освещена лишь уютным свечением угасающих углей в большом очаге.

Кресло-качалка перед ним скрипит, раскачиваясь. В нем сидит старая женщина; тонкое одеяло наброшено на колени и собирается у лодыжек. Темные глаза смотрят из-под глубоко морщинистого лба и густой копны белых волос. Она улыбается.

— Зейвиан, мальчик мой. — Ее глаза сужаются, глядя на него, когда она перебрасывает одеяло через подлокотник кресла. — Ты похудел. Тебя что, не кормят? Идем, я налью тебе миску рагу.

— Спасибо, Медиа, но мне нужно проводить юную леди в ее комнату, — говорит он, останавливая ее движение поднятием руки.

Старуха оценивающе смотрит на меня из-под нахмуренной брови.

— И кто ты такая будешь? — спрашивает она.

Я представляюсь, но это мало помогает смягчить ее выражение лица.

— Ты придешь ко мне снова. Скоро. Я хочу знать, что это за женщина, которую Зейвиан тайком проводит во дворец глубокой ночью. — Она хмыкает и кивает, словно только что подтвердила мое согласие на ее приглашение. — Раз с этим решили, лучше проводи юную леди в ее комнату, пока час не стал еще более неприличным, чем сейчас.

— Да, Медиа. — Генерал кивает ей и выводит меня из кухни через длинные мраморные залы. Я чувствую взгляд старухи на себе, пока полностью не скрываюсь из виду.

Дворец спит, ни души не бодрствует, кроме стражи. Единственный звук — цокот сапог генерала, эхом отдающийся в такт его шагам. Серебряный шрам на его виске мерцает, когда он проходит через длинные полосы лунного света, проникающие сквозь окна в коридоре.

— Почему мы пошли этим путем? И кто это был? — интересуюсь я.

Он указывает на коридор справа, и я поворачиваю, позволяя ему вести меня через лабиринт, ставший моим нынешним домом. Он гораздо обширнее, чем крепость Ла'тари, в которой я выросла.

— Медиа присматривала за Ари и Ришем, когда они были детьми. Как и ты, она из Ла'тари, но переехала жить в А'кори, когда была моложе. Примерно за двадцать лет до войны.

— Она человек, — говорю я рассеянно, больше себе, чем генералу.

— Тебя удивляет, что у детей фейнов была няня-человек? — спрашивает он. Он вскидывает бровь, глядя на меня, словно я уже должна была это понять; непослушная прядь эбеновых волос падает ему на глаз.

Я качаю головой.

— Дело не в этом. Я просто думала, что Ари старше.

— Я не скажу ей, что ты это сказала.

Я щурюсь на него. Все фейны перестают стареть в тридцать лет, он понимает, что я имею в виду. Я ошибочно полагала, что раз Ари была на войне, она была старше, когда та началась. Если они были детьми, когда пришла Медиа, ну, она едва ли старше меня более чем в два раза. Для них, я полагаю, она всё еще совсем ребенок.

— Я провел тебя через кухню, чтобы показать, где находятся наши покои, если возникнет нужда, — говорит он.

Его комната и комнаты его спутников находятся совсем недалеко от моей. Комнаты Ари и Риша ближе всего, а покои генерала отделены от них несколькими закрытыми дверями, о которых он не распространяется. Вероятно, это комнаты для других, кто остается при дворе по милости короля.

До моей комнаты идти быстро, и я бы предпочла этот путь парадному входу во дворец, если бы не приходилось сталкиваться нос к носу с Медиа каждый раз, когда я захожу на кухню. Не то чтобы я боялась этой женщины, но она казалась довольно заботливой по отношению к генералу и, возможно, немного подозрительной ко мне. Мне не пойдет на пользу, если эта женщина будет допрашивать меня каждый раз, когда я вхожу или выхожу. Несомненно, она будет докладывать ему о каждом моем шаге.

Он останавливается перед моей комнатой и задерживается, изучая взглядом дверь.

— Если я оставлю тебя здесь, ты пойдешь спать? — спрашивает он.

— Честно говоря, я немного боюсь отвечать на это после того, что случилось в прошлый раз, когда ты спросил, — дразню я.

Его рот сжимается в тонкую линию.

— По крайней мере, в следующий раз выходи через двери.

Я улыбаюсь его требованию.

— Ничего не обещаю.

Распахнув дверь, я поворачиваюсь, чтобы встретиться с ним взглядом, прежде чем войти внутрь, и говорю:

— Спасибо за штаны.

Его глаза метнулись к моим ногам, и он кивает. Когда его взгляд опускается к моим ступням, он хмурится, замечая состояние моих грязных тапочек. Они не идеальны для хождения по лесу, но это был мой единственный вариант. Придется их выбросить. Этот истерзанный комок грязи уже не спасти.

Его глаза скользят обратно к моим, и лицо смягчается.

— Я уже поговорил с дворцовым портным насчет штанов. Он подготовит несколько пар для тебя в течение пары дней.

— Это лишнее, — протестую я. — У меня полный шкаф их у дяди. Я пойду к нему завтра, и уверена, он будет благоразумен. Я прослежу за этим.

Генерал вскидывает бровь.

— Думаю, у тебя может получиться. Но не стоит. Мне бы не хотелось, чтобы ты лишила его всей радости от его интриг.

— Посмотрим, — говорю я.

— У Ари есть дела, которые нужно уладить, прежде чем она зайдет за тобой завтра. Отдыхай утром, исследуй дворец, если хочешь, и она найдет тебя, когда закончит. Доброй ночи, Шивария, — говорит генерал, кивнув, прежде чем зашагать по коридору к своим покоям.

— Доброй ночи, генерал.

Он останавливается в нескольких шагах от моей двери.

— Зейвиан. Ты можешь звать меня Зейвиан.

Я смотрю, как он исчезает за углом, и проскальзываю в свою комнату, заинтригованная переменами, которые вижу в нем. Я думала, что, раскрыв слишком много своей истинной сути, лишусь его расположения, да и расположения фейнов в целом. Возможно, существует более тонкая грань между правдой и ложью той женщины, которой я являюсь, по которой нужно пройти, чтобы меня приняли полностью, как бы опасно это ни было.

Какие бы перемены с ним ни происходили, я приму их с радостью, с объяснениями или без. Что угодно лучше того недоверчивого, мрачного мужчины, которого я встретила на лужайке дяди.

Духов всё еще нигде не видно, когда я возвращаюсь в комфорт своей комнаты, и я рада, что они не стали ждать ради меня. Я готовлюсь ко сну и опускаю руку в потайной карман плаща. Пальцы касаются шелковой подкладки, и кровь отливает от моего тела рывком.

Маленький мешочек исчез. Должно быть, выпал в лесу.

Я стою в изножье кровати, уставившись на покрывала, раздумывая, стоит ли вообще пытаться уснуть. Принятая или нет, мой демон никогда не станет частью того, что я могу раскрыть своим новым друзьям.

За эти годы я смешивала множество снадобий после того, как Лианна обучила меня искусству травничества. Оставив попытки с известными сонными зельями, когда обнаружила, что они ничего не могут сделать, чтобы подавить тьму внутри меня, я начала пробовать принимать яды в малых дозах. Последнее не всегда проходило гладко и часто не давало мне спать до раннего утра по совсем другим причинам.

Несмотря на всё это, я выхожу за дверь, готовая встретиться с Медиа, в конце концов, если это значит, что у нее может быть что-то, что сдержит тьму до рассвета.

— Кишек. — Я приветствую мужчину кивком головы.

Он кажется таким же удивленным, видя меня выходящей из комнаты, как и я, обнаружив его прислонившимся к стене напротив. Он разглаживает складку на тунике, отталкиваясь от мрамора, чтобы встать передо мной.

— Я просто искал Ари, — объясняет он.

— Мне жаль, ее здесь нет.

Женщина почти не отходила от меня, но если только мужчина не думает, что мы делим постель, это кажется странным временем для визита.

— Понимаю. — Он хмурится. — Прости, что побеспокоил.

Он направляется к своей комнате; кулаки слегка ударяются о бедра, когда он останавливается и поворачивается ко мне с вопросом:

— Я могу чем-то помочь?

Уверена, я выгляжу совершенно озадаченной его вопросом, когда он продолжает:

— Я подумал, тебе может что-то понадобиться? Раз ты выходишь из комнаты так поздно.

— Я просто шла на кухню за сонным зельем, — говорю я.

Не знаю почему, но он улыбается этому и спрашивает:

— Могу я составить тебе компанию?

Я киваю. А что мне остается? По крайней мере, он может отвлечь Медиа.

— Я тоже плохо сплю, — говорит он, когда мы направляемся к кухне. — С самой войны.

Я кошусь на мужчину краем глаза, гадая, какие именно видения зверств, совершенных им против моего народа, не дают ему спать по ночам. По крайней мере, это его мучает.

— Могу себе представить, — просто говорю я.

— Я буду рад помочь тебе приготовить отвар, если хочешь, — предлагает он. — У меня ушли годы на то, чтобы найти правильное сочетание трав, отгоняющее сны.

Я с любопытством смотрю на него, а он посмеивается над какой-то невысказанной мыслью.

— У судьбы странное чувство юмора, — говорит он. — Это часть моего дара: помогать другим в том, в чем не могу помочь себе.

— Ты помогаешь другим спать? — Я знаю, что не должна спрашивать, но он сам поднял эту тему, и я чувствую облегчение, когда он улыбается и, кажется, не возражает.

— Иногда, — говорит он. — Иногда это что-то другое. У всех нас свои демоны.

Дыхание перехватывает в горле, и я чуть не спотыкаюсь, входя в кухонную дверь. Кресло Медиа пустует. Вероятно, она ушла спать, как только я ушла с генералом.

Я следую за Кишеком в небольшую кладовую в дальнем конце кухни, заглядывая через его плечо, пока он роется на полках; звон стекла — единственный звук, наполняющий комнату. Он набирает полную охапку бутылочек с травами, на каждой из которых аккуратно подписаны название и назначение. Многих я узнаю, некоторых никогда не видела.

Подвинув чайник на огонь по пути к большому столу в центре комнаты, он достает чашку с ближайшей полки и принимается за дело, отмеряя смесь на глаз. Ясно, что он делал это достаточно часто, чтобы это стало рутиной, и я не могу не надеяться, что травы фейнов станут ответом на мои ужасы.

— Что именно лишает тебя сна? — спрашивает он, постукивая по стенке маленького флакона и отсчитывая три лепестка незнакомого желтого цветка, прежде чем вернуть пробку на место и отставить его в сторону.

— Сны, — признаюсь я.

Он понимающе кивает, и я замечаю последнюю из незнакомых трав, которую он добавляет в смесь, прежде чем сгрести банки и вернуть их на место.

— Ты не сделаешь и для себя? — спрашиваю я.

Он качает головой, заворачивая травы в лоскут похожей на марлю ткани и помещая их в чашку, прежде чем залить кипятком.

— Боюсь, у меня впереди долгие ночи. — В его глазах читается нечто большее, когда он это говорит, и, вспомнив причину, по которой он был у моей комнаты, я предполагаю: какое бы задание ему ни дали, оно связано с Ари.

Я откладываю эту информацию в памяти, решив, что даже если зелье не сработает, это послужит хорошим предлогом, чтобы выбираться в коридоры в часы, когда любая леди крепко спит. Я дую на тонкую струйку пара, поднимающуюся от чашки, следуя за Кишеком обратно в коридор.

Мы стоим перед дверями моей комнаты, когда он говорит:

— Если поможет, скажи Ари, и я с радостью сделаю для тебя еще.

Я не скажу ей, даже если поможет. Но я улыбаюсь и киваю в знак благодарности; мягкий тембр его голоса останавливает меня, прежде чем я успеваю скользнуть в свои покои.

— Она хороший друг, Ари, — говорит он, и я замираю с рукой на деревянной панели. — И хороший слушатель. Если тебе когда-нибудь понадобится поговорить о своих снах или о чем-то еще.

— Спасибо, Кишек, — отвечаю я, салютуя ему чашкой, прежде чем оставить его в коридоре.

Я не сомневаюсь в словах мужчины. Уверена, что эта женщина — хороший друг, для кого-то. Но не для меня, потому что она никогда не узнает меня, пока не станет слишком поздно.

Целый час я меряю шагами комнату, ожидая, подействует ли тоник. Я начинаю сомневаться в его эффективности, когда неприятная тяжесть ложится на веки.

Стоя у края кровати и глядя на мягкое пуховое одеяло, я взвешиваю варианты и вероятность того, что тоник удержит моего демона. Я решаю, что в любом случае утром разыщу генерала ради рецепта его особого чая. Несмотря на мой опыт с этой конкретной смесью, она была эффективной.

Решив, что не могу рисковать появлением демона, я натягиваю одеяло на колени и сажусь у огня. Это будет не первая моя бессонная ночь, хотя сохранять ясность ума всегда легче, когда есть чем заняться.

Мой взгляд метнулся к двери, и я подумываю найти библиотеку или просто использовать это как предлог, чтобы обыскать замок. Хотя мне не проводили подробной экскурсии, и я с такой же вероятностью войду в чью-то спальню, как и найду пустую комнату.

Я всё еще взвешиваю варианты, когда голова становится тяжелой; густой черный туман застилает зрение, и я проваливаюсь в пустоту.

Наши дни

Я распахиваю глаза в тот момент, когда понимаю, что заснула. Уже слишком поздно, уже утро. Я проверяю тьму внутри себя, удивленная тем, что нет привычного скрученного напряжения, которое я обычно чувствую по утрам. Глядя на пустую чашку рядом с собой, я размышляю: то ли мне просто повезло этой ночью, то ли травы оказались эффективнее, чем я ожидала. Я не настолько глупа, чтобы предполагать, что эта перемена навсегда, но я с радостью принимаю передышку, обещая себе, что найду дорогу на кухню, чтобы раздобыть еще этой смеси.

Густой цветочный пар выплывает из ванной комнаты. Я сонно улыбаюсь, сползая с кушетки, где уснула. Меня посещает интригующая мысль, когда я наблюдаю, как духи выщипывают ароматные цветы из своих волос, бросая их плавать на поверхности воды.

Подойдя к шкафу, чтобы достать плащ, я выворачиваю его потайной карман наизнанку, чувствуя облегчение, когда несколько мелких крошек падают мне на ладонь. Сомневаюсь, что этого хватит, чтобы помочь мне со сном, но, поднеся раздавленные листья к носу, я узнаю уникальный, едкий запах травы.

Наклонившись, чтобы оказаться ближе к уровню глаз духов, я протягиваю к ним руку.

— Вы знаете, что это такое? — спрашиваю я.

Шансов мало, но они не просто лесные духи, хорошо знакомые со всеми природными вещами; они также хранят знания о множестве прожитых смертных жизней. Тиг делает шаг к моей руке, оценивающе разглядывая мелкие фрагменты. Наклонившись, она нюхает их, пока Эон, оттолкнув сестру, не следует ее примеру с гораздо большим энтузиазмом.

Дух кивает, затем чихает. Резкий выдох поднимает остатки моего мешочка в воздух, прежде чем они рассыпаются по полу.

— Ма'шай, — говорит она застенчиво.

Мои брови почти взлетают на лоб, когда я спрашиваю:

— Это было извинение?

Впервые ее слова духов так легко легли мне на слух, и она кивает со счастливой улыбкой.

— Вы узнаете эту траву? — спрашиваю я.

Сестры кивают в унисон; Тиг выглядит более заинтригованной моим вопросом, чем ее жизнерадостная сестра.

— Можете показать мне, где взять еще? — спрашиваю я с надеждой.

Улыбка сползает с лица Эон, и обе сестры качают головами, подтверждая мои опасения, что эту траву не так-то легко достать. Между духами проносится несколько шепотков, и Тиг указывает на цветущие ветви в своих волосах.

— Вырастить, — мягкое эхо ее голоса достигает моих ушей.

— Вы можете их вырастить? — говорю я в полном шоке, и она, кажется, довольна удивленным выражением моего лица, кивая, прежде чем проводить меня в ванну.

Пока я отмокаю в ванне, мои мысли возвращаются к разговору с Филиасом. Он говорил, что в дружбе с феа есть сила, и я не могу не гадать, какими еще скрытыми талантами обладают сестры. Хотя, думаю, спрашивать их об этом будет невежливо. Ясно, что в их мире есть глубина, о которой я совершенно не ведаю, и это то, что мне нужно исправить как можно скорее.

Ари была готова ответить на каждый мой вопрос в ту ночь, когда я узнала о продолжающемся существовании феа в нашей завесе. Никогда не размышляя об этих существах больше, чем мне рассказывали, все те вопросы были довольно поверхностными. Знай я тогда всё, что знаю сейчас, мои вопросы были бы совсем другими.

Я остаюсь в своей комнате всё утро, довольствуясь тем, что Ари сама найдет меня, когда освободится. Я начинаю сомневаться, зачем я нужна ей во дворце, когда каждый день у меня полно времени, чтобы приходить и уходить из поместья дяди, но я не придаю этому слишком большого значения. Если она хочет, чтобы я была под рукой, я воспользуюсь этой возможностью без вопросов.

Голоса духов доносятся до меня быстрее, чем когда-либо прежде. В то время как Тиг говорит со мной на человеческом языке с сильным акцентом и немного ломано, Эон, похоже, предпочитает странный, придыхательный язык духов. Я не спрашиваю, знает ли она человеческий язык; полагаю, у нее было достаточно времени выучить его, если бы она захотела. Вместо этого я ловлю себя на том, что прошу духа научить меня ее языку, и на это она с радостью соглашается.

В голове у меня полная каша из слов духов, когда мне наконец становится достаточно скучно, чтобы отважиться выйти из комнаты с намерением исследовать дворец и, возможно, найти немного еды. Эон выбрала серебристо-белое платье на сегодня и свирепо посмотрела на мои кожаные штаны, вместо того чтобы предложить их мне. Я недолго раздумываю, не надеть ли их, и хотя мне бы ничего так не хотелось, я решаю, что, несмотря на то что подарок — это любезный жест, невзирая на дарителя, они могут быть неподобающим нарядом для двора.

Ноги несут меня по тем же коридорам, через которые генерал вел меня всего несколько часов назад. По крайней мере, я знаю, где найти кухню, хотя хватит ли у меня смелости встретиться с Медиа этим утром, я еще не решила. Без сомнения, женщина вернулась на свое место у огня.

Мой шаг замедляется, когда я заворачиваю за угол за покоями генерала, и слышу голос Риша, отскакивающий от стен прохода:

— Вдоль северной границы становится хуже. Не уверен, как долго мы сможем сохранять нейтралитет, Зей.

— Мы никогда не были нейтральны. Ни единого дня со времен Раскола, — гремит глубокий голос генерала.

— Позволь мне перефразировать. Мы больше не можем позволить себе казаться нейтральными для Ла'тари, — отвечает Риш.

— Ты бы ничего не предпринял? — спрашивает Ари.

Я замираю на месте, заставляя себя не делать шаг вперед, чтобы заглянуть за дверь.

— Ты знаешь, я бы отдал всё, чтобы увидеть конец этой войны, но нам нужно действовать с умом. Если мы разозлим Ватрук, последствия понесем не ты и не я. Пострадают люди, так же, как это было раньше.

— Сопротивление… — говорит Риш.

— Я не стану рассматривать союз с ними, — рычит генерал. — Они безрассудны, готовы рисковать жизнями тех самых феа, которых, как они утверждают, защищают. Я не буду тратить жизни феа впустую. Древние никогда бы этого не позволили.

— Древних здесь нет, но они оставили нам сильного лидера и силу, чтобы вернуть Терр, — возражает Ари. — Валтура…

— Эта сила в южном королевстве, вне нашей досягаемости, — голос генерала едва долетает до моих ушей, когда сзади кто-то прочищает горло.

Я резко оборачиваюсь и вижу Кишека, смотрящего на меня сверху вниз с кривой улыбкой на лице. Я не единственная, кого он прервал, и я подавляю желание съежиться, когда генерал выходит в коридор, сопровождаемый Ари и Ришем.

— Я начинаю думать, что она может быть ла'тарианской шпионкой, — дразнит Кишек.

Я изо всех сил стараюсь не дрогнуть под свирепым взглядом генерала, когда он делает шаг вперед.

— Вряд ли это можно назвать шпионажем, когда вы говорите при открытых дверях, — говорю я.

— Он просто шутит, — успокаивает меня Ари. — В А'кори мы не копим секреты.

Не то что в Ла'тари. Невысказанные слова кажутся непреднамеренным уколом, и мне хочется сказать ей, что то, что они обсуждали, — это именно те секреты, которые им следует сохранить. Но я прикусываю язык и благодарю звезды за малые милости. Я не уверена, что всё это значит, но откладываю разговор в памяти, чтобы обдумать позже.

Глаза Кишека отяжелели от темных кругов, когда он задумчиво смотрит на меня. Он выглядит так, будто не спал неделю.

— Всё в порядке? — спрашиваю я.

Он коротко кивает мне и поворачивается к Ари.

— Пойду посплю.

Глаза Ари подернуты тревогой; она провожает его взглядом, пока он не исчезает в коридоре. Заметив, что я наблюдаю за ней, она дарит мне легкую улыбку, которая не совсем касается глаз.

Риш извиняется и уходит, когда Ари направляется к купольному залу феа, и я следую за ней. Мне требуется мгновение, чтобы понять, что генерал пошел за нами. Синяк под его глазом почти полностью зажил, и это первый раз, когда я позавидовала фейнам. Я знала многих, кто мечтал об их могущественных дарах или жаждал их долголетия. Если бы мне когда-либо пришлось выбирать из их черт, их природная способность к исцелению была бы моей. Не могу не задаваться вопросом, исцеляет ли эта черта что-то большее, чем раны плоти.

Ари подходит к большому столу, заваленному списками для вечеринки, и просматривает их. Не уверена, что она ищет. Я даже не уверена, что она сама знает, что ищет. Моя подруга, кажется, склонна к причудам, когда дело доходит до планирования маскарада.

— У тебя голые ноги, — говорит генерал у меня за спиной, и я оборачиваюсь, обнаруживая, что он сверлит взглядом обнаженную плоть, открытую развевающимися полами платья.

— Так и есть, — я улыбаюсь мужчине, словно он только что раскопал какую-то великую тайну, затерянную на Терре, — Они тебя оскорбили?

Я вскидываю бровь, когда он встречается со мной взглядом, и его челюсть напрягается. Быстрый взгляд на Ари говорит мне, что она так же озадачена им, как и я.

— Я поговорю с портным еще раз, — говорит он, обращая внимание на стражников, стоящих у входа и выхода из комнаты.

— Джия, — он призывает красивую темноволосую женщину с легким шрамом на щеке. Она подбегает, склоняя голову, пока он отдает приказ. — Освободи Редика и Андрина от обязанностей до маскарада. Ауна и Кайла должны их заменить.

— Как скажешь, — она спешит отпустить мужчин, охраняющих южную дверь, перепоручая приказ о замене женщине, стоящей рядом.

Я смотрю на Ари и вижу, что она наблюдает за генералом с огромным интересом. Ее лицо искажено любопытством и полнейшим замешательством. Генерал бросает на нее ровный взгляд, и между ними проходит больше, чем я способна уловить, потому что без слова она разглаживает лицо и протягивает мне лист бумаги из стопки.

— Торт? — спрашиваю я.

И почему я удивлена? При том, как моя нерешительная подруга планирует эту вечеринку, не сомневаюсь, что на его заказ уйдет большая часть дня.

— Нам просто нужно решить с формой и вкусом, — говорит Ари, как будто эти два решения не займут у нее часы, с моей помощью или без нее.

— Какие варианты? — спрашиваю я.

— Варианты бесконечны, — сияет она, явно довольная этим фактом, и возбужденно подпрыгивает, перечисляя каждый вариант в алфавитном порядке.

Уходит час, чтобы договориться, что торт будет в форме лесного гриба, покрытого толстым слоем синей глазури с темно-бордовыми пятнами на шляпке. Очевидно, этот конкретный гриб — старый любимец феа, поедаемый с живым энтузиазмом и лишь слегка опьяняющий.

Ари и я спорим о вкусах, и когда я сдаюсь и перестаю высказывать свое мнение, женщина начинает спорить сама с собой.

Даже генерал начинает смотреть на меня с жалостью, когда наконец предлагает:

— Шоколад, — это всё, что он говорит, но этого достаточно, чтобы заставить Ари замолчать в недолгом раздумье, прежде чем она щурит на него глаза.

— У тебя нет дел поважнее? — игриво говорит она.

— Есть много вещей, которые мне следовало бы делать, — признает он, — но я начинаю сомневаться в твоей способности выполнить задачу, которую поставил перед тобой король.

Она награждает его свирепым взглядом, и я горжусь ею, когда он переминается с ноги на ногу и начинает идти к двери.

— Сделай шоколадный. Это его любимый, — бросает он через плечо.

— Я его любимая, — парирует Ари.

— Я почти уверен, что это больше не так, — отвечает он.

Ари посмеивается, когда он заворачивает за угол, и, не теряя ни секунды, выводит «шоколад» своим изящным почерком вверху листа. Когда к раннему полудню Ари расправляется с остальной стопкой, я не могу не восхищаться тактикой генерала в отношении планирования его подруги. Как и Ари, мужчина, очевидно, мастер искусства социальных маневров. Факт, который я откладываю в памяти.

Ее прежнее беспокойство о Кишеке никогда полностью не покидает ее глаз, и без задачи, занимающей ум, становится более очевидным, что он на переднем плане ее мыслей. Потирая ладонью грудину, она извиняется, чтобы проверить его, предоставляя мне полную свободу действий во дворце.

Намереваясь воспользоваться передышкой, чтобы собрать еще несколько мешочков чая Кишека, я иду на кухню. Молодая человеческая девушка, примерно моего возраста, с золотистыми кудрями и темными глазами открывает дверь. Запах ароматных трав и жареного мяса заставляет мой желудок сжаться и заурчать. Она сладко посмеивается и приглашает меня войти.

Медиа именно такая, какой я ее ожидала: ритмичный скрип следует за каждым толчком пятки, пока ее кресло качается прочь от огня и обратно. Она не поворачивается, чтобы поприветствовать меня, но тем не менее бросает взгляд в мою сторону.

— Рада видеть, что ты вернулась так скоро, — она улыбается и стучит тростью по ножке пустого стула рядом с собой. — Присаживайся, составь мне компанию.

Я опускаюсь на сиденье, поджимая ноги под тонкую ткань платья. Она даже не пытается скрыть, что тщательно меня разглядывает, ее взгляд скользит по моему телу, когда мой желудок снова урчит.

— Сера, миску рагу для нашей гостьи, пожалуйста.

Молодая девушка быстро приносит дымящуюся миску с толстым ломтем щедро намазанного маслом хлеба. Она склоняет голову, когда я благодарю ее, а затем принимается раскатывать толстый пласт теста на массивном столе в центре кухни.

— Сера — моя внучка, — объясняет Медиа.

— У нее твои глаза, — говорю я, дуя на горячее рагу.

Женщина с любовью улыбается девушке и кивает в знак согласия.

— Генерал сказал мне, что вы знали Ари и Риша детьми, — говорю я.

— Знала. Вели они себя не так хорошо, как мои собственные дети. Они едва начали ходить, когда их мать исчезла за южной границей Ла'тари. Их отец оставил их на попечение короля и сложил с себя полномочия генерала, чтобы отправиться на ее поиски.

Ее взгляд опускается на морщинистые руки, лежащие на коленях, и она переворачивает их ладонями вверх.

— Он так и не нашел ее, — грустно говорит она. — Забавно, какие события, рожденные судьбой, лежат вне нашего контроля. Мужчина ушел искать свою пару, женщину, с которой прожил бок о бок столетия, а вернулся вместо этого с кораблем, полным хилых людей, потеряв часть собственной души.

Я съедаю ложку рагу; его насыщенный вкус теряется на фоне горькой истории, срывающейся с губ женщины.

— Он возвращался годами, столько раз, всегда в поисках ее. И всегда возвращался с кораблем, полным смертных, отчаянно желающих покинуть те самые берега, на которых они родились.

Она смотрит в огонь, наблюдая, как пламя лижет смолистые поленья, потрескивающие в очаге.

— Это что-то отняло у него — возвращаться без нее все эти разы. Годы полных надежды поисков стали отдавать горечью, и когда стало ясно, что она никогда не вернется, всё, что мы могли делать, — это надеяться ради нее самой, что он ошибался, когда уверял нас, что она всё еще жива.

— Почему вы надеялись на это? — спрашиваю я.

— Это лучше, чем альтернатива, — говорит она.

— Какая альтернатива?

— То, что Ла'тари всегда делали с фейнами, — она хмурит брови и смотрит на меня так, словно я только что задала самый нелепый вопрос, который она когда-либо слышала. — Держать ее в плену, сломать ее и заставить использовать свой дар, чтобы помогать им.

Я отставляю миску с рагу; аппетит внезапно исчезает. Искорка ярости вспыхивает глубоко внутри. Они всю жизнь лили эту ненавистную ложь в уши этой женщины, и теперь она верит каждому лживому слову, которым ее кормили.

— Ла'тари никогда не держали пленных фейнов, — уверяю я ее. — Даже во время войны.

— Согласно кому? Как ты думаешь, дитя, из-за чего именно началась война?

Я ощетиниваюсь, когда меня называют ребенком. Может, я и намного моложе годами, но быстро становится ясно, что у меня больше опыта жизни на южных берегах и куда лучшее понимание того, как правили смертные короли Ла'тари в прошлом.

— Война началась, когда фейны вторглись на наши берега, убивая каждую душу на своем пути: мужчин, женщин и детей, — мне требуется вся моя выдержка, чтобы голос не сорвался на крик. — Всё ради того, чтобы выкачать ресурсы из нашей земли и привезти их сюда, своему народу.

— Что же это были за ресурсы? — спрашивает она.

— Одаренные лишили землю плодородия, — объясняю я, — и теперь Ла'тари — это не более чем бесплодная пустошь. Урожай не растет, воды не хватает. Целые семьи голодают, не в силах вырастить еду, чтобы прокормить себя.

Часть меня жалеет ее. Она покинула родину до того, как пришли фейны и разорили ее, и никогда не видела своими глазами то опустошение, которое они оставили после себя.

Я напрягаюсь на стуле, когда она хрипло хохочет.

— Этому теперь учат? Эта земля была бесплодной задолго до того, как мой прадед родился в этот мир, — она качает головой, глядя на меня. — Смертные жизни коротки, а наша память еще короче. Это великое подспорье для тех, кто хочет поработить наш разум и переписать нашу историю.

— Зачем людям переписывать собственную историю? — возражаю я, надеясь, что она прислушается к голосу разума.

— Не людям. Ватрук.

Мое сердце почти останавливается, когда это слово срывается с ее губ.

— Кто такие Ватрук? — спрашиваю я, не заботясь о том, решит ли она, что я полная невежда.

Ее брови взлетают вверх, и она отвечает:

— Я не ожидала, что Ватрук выпадут из памяти Ла'тари. Это именно они обескровливают нашу почву, вытягивая сущность Терра, — она стучит тростью по ножке моего стула и спрашивает: — Что ты знаешь о Расколе?

— Столько же, сколько любой ла'тарианский ребенок.

Она недовольно фыркает.

— Если то, чем ты поделилась со мной до сих пор, — показатель остального твоего образования, я порекомендую Зейвиану нанять тебе учителя истории, и хорошего.

Я стараюсь не смотреть на женщину с злостью, когда она начинает свой рассказ:

— Жизненная сила Терра всегда была драгоценна для фейнов. Шивай — так они называют ее. Душа мира. Свет всего живого. Это та сущность, из которой они черпают силы для своих даров. Когда смертные впервые нашли фейнов, они боялись того, чего не понимали. Некоторые вещи мало меняются со временем. Сколько бы лет ни прошло, человек никогда не перестает бояться неизведанного, — добавляет она рассеянно. — Мы всегда были слишком скоры на суждения и иррациональны в своем страхе перед чем-то новым. Тогда фейны были могущественны сверх того, что ты или я можем постичь. Им была доступна вся душа Терра, а не тот изодранный клочок, что остался в этой завесе.

Фейны боролись годами, чтобы установить мир с нами, построить мир, где феа и смертные могли бы счастливо жить бок о бок. Но предрассудки нашего рода видели в них немногим больше, чем тварей, и относились к ним соответственно. Вскоре люди начали охотиться на феа.

— Люди никогда не были достаточно сильны, чтобы охотиться на феа, — возражаю я.

— Думаешь, нет? Дракай охотятся на них, даже по сей день.

У меня скручивает желудок при упоминании моего народа. Она не ошибается, но большинство Дракай с рождения воспитываются так, чтобы пережить встречу с фейнами, и немногие возвращаются с таких заданий.

— Феа могут быть могущественнее нас, — продолжает она, — но у них также есть благоговение перед жизнью, которого смертные никогда не могли бы достичь в столь быстротечном существовании. Когда стало ясно, что мира между нами никогда не будет, самые могущественные среди феа собрались, чтобы обсудить, что можно сделать. Первое упоминание о Расколе родилось в ту ночь — соглашение разделить Терр на пять завес, где феа могли бы жить бок о бок со смертными, невидимые друг для друга. Но душу Терра пришлось разделить между пятью завесами нашего мира, и это ослабило фейнов.

Большинство феа последовали путем в новый мир, жаждая оставить людей и их войны позади, но некоторые остались, и среди них — Ватрук.

— Ты так и не сказала мне, кто они.

— Терпение, дитя. Я подхожу к этому, — цокает она. — Ватрук взбунтовались из-за потери силы и с тех пор делают всё возможное, чтобы вернуть ее.

— Ватрук — это феа?

— Это небольшая группа фейнов, бывшая могущественной давным-давно. Полагаю, они, возможно, все еще таковы, но трудно сказать, кем становится тот, кто прожил много жизней в ненависти и жажде власти и мести.

— Если Ватрук таковы, как ты утверждаешь, разве они не должны ненавидеть людей? Почему они работают с Ла'тари? — спрашиваю я.

— Я часто задавала себе тот же вопрос, — ее глаза стекленеют, и она смотрит в огонь; ее разум теряется в видениях, понятных только ей одной. — Может быть, они и ненавидят людей. Но именно фейны лишили их силы во время Раскола, и именно люди теперь помогают им охотиться на феа в их стремлении вернуть эту силу.

Это та еще история, и я нахожу невозможным различить, какие части были тщательно созданы фейнами, чтобы скрыть истинную историю нашего мира. Я не могу представить, чтобы фейны отказались от своей силы, как она утверждает, или чтобы Ла'тари работали с группой древних.

Веки Медиа тяжелеют, и ее голова клюет носом, пока она борется со сном, который, я уверена, отчаянно нужен ее телу.

— Спасибо за рассказ и за обед, — говорю я, вставая.

— Приходи еще, дитя, — слова едва срываются с ее губ, когда подбородок падает на грудь, и глаза закрываются.

Я не задерживаюсь, тратя время только на то, чтобы собрать запас варева Кишека на три ночи, прежде чем уйти. Сера молча машет мне рукой, когда я выскальзываю за дверь обратно в мраморные залы дворца.

Ари не вернулась в купольный зал феа к тому времени, как я пришла проверить, и свет, проникающий через окна, быстро тускнеет. В животе всё сжимается, когда я думаю о том, чтобы вернуться в свою комнату на вечер. Есть еще одно дело, которое я намерена выполнить сегодня. То, о чем мне следовало позаботиться, когда генерал был под рукой этим утром.

Я обнаруживаю себя перед его комнатой, свирепо глядя на двери, словно они одни виноваты в моем присутствии. Мне следовало спросить Медиа, знает ли она о чае генерала, прежде чем она заснула. Я не хочу быть ничем обязанной этому мужчине.

Я говорю себе, что свертков в моем кармане должно хватить, но нет гарантии, что тоник продолжит действовать. Я не могу рисковать тем, что мой демон раскроет себя. И если с помощью варева Кишека и генеральского чая я смогу предотвратить свои кошмары, то время, потраченное на сбор всего, что удастся, окупится с лихвой.

Легкие шаги в коридоре позади меня, и Риш оказывается рядом.

— Ты собираешься постучать? — спрашивает он с веселой улыбкой.

— Не уверена, — признаюсь я.

Риш тихо смеется.

— Его там всё равно нет. Я могу чем-то помочь?

Я скрещиваю руки на груди и смотрю на мужчину, наполовину испытывая облегчение и наполовину раздражение от того, что генерала здесь нет.

— Я надеялась получить у него рецепт, — говорю я. — Сонного отвара, который он однажды сделал для меня.

Риш криво улыбается, и я подозреваю, что, в отличие от своей сестры, он знает правду о том, что случилось в ночь, когда генерал опоил меня в коттедже.

— Я знаю этот рецепт, — говорит он, — но ингредиенты нелегко достать. Я пошлю за травами, но может пройти неделя или две, прежде чем они прибудут.

— Неделя? — стону я.

— Или две, — добавляет он. — Я закажу немного. Всегда есть шанс, что они прибудут раньше.

Я благодарю его и начинаю обдумывать, не вылезти ли мне через окно и не поспать ли под звездами, но напоминаю себе, что генерал каким-то образом узнал, что я ушла в прошлый раз. Этого я наверняка смогу избежать в будущем, проявив немного больше осторожности.

— Сера сказала мне, что ты провела время с Медиа сегодня, — говорит Риш. — Спасибо тебе за это. Ей тяжело передвигаться последние несколько лет. Она никогда не признается, но я думаю, ей иногда бывает одиноко. Я стараюсь навещать ее каждый день, но это не всегда возможно.

— У нее есть семья, — уверяю я его.

Он качает головой.

— У нее есть Сера. Ее муж и трое их детей погибли во время войны.

Мне не нужно спрашивать, на чьей стороне они сражались. Я никогда не могла представить людей, не говоря уже о рожденных на земле Ла'тари, убивающих своих же по приказу фейнов. Мне жаль женщину за ее заблуждение, что фейны спасли ее, когда на самом деле они лишь развратили ее разум до такой степени, что она была готова смотреть, как ее близкие умирают за их дело.

— Мне жаль это слышать, — говорю я.

Он кивает и извиняется, чтобы передать мою просьбу о чае дворцовому курьеру. У меня не было возможности спросить Медиа, что случилось с его отцом, но, судя по его отсутствию, полагаю, Риш и Ари тоже потеряли его на войне.

К тому времени, как я возвращаюсь в свою комнату и выпиваю один из чаев Кишека, я решаю рискнуть и провести ночь в своей постели. Нет никаких признаков демона, терзающего меня, или затаенной тьмы, которая его сопровождает.

Эон продолжает мои уроки языка духов, пока Тиг расчесывает мне волосы гребнем. Теперь, когда я выразила интерес, дух, кажется, твердо намерена заставить меня бегло заговорить на их придыхательном языке в ближайшее время и не стесняется исправлять мое произношение, которое, как я понимаю, ожидаемо плохое. Не уверена, что языки смертных предназначены для создания слов феа, по крайней мере, тех, что используют духи.

Тиг облачает меня в одну из коротких тонких ночных сорочек, и я вытаскиваю нож для писем из кармана своих кожаных штанов, пряча его под подушку, когда ложусь. Это жалкое подобие моих обсидиановых кинжалов, и я скучаю по каждой зазубрине и выемке, врезавшейся в мою память, сжимая прохладный, гладкий металл чужой рукояти.

Завтра будет день для изучения вариантов, которые остаются за пределами моего потерянного мешочка с травами и чаев. Опыт подсказывает мне, что это лишь вопрос времени, когда мой демон начнет проявлять беспокойство.

Наши дни

Я удивляюсь, когда свет зари озаряет горизонт, и я просыпаюсь без малейшего признака моего демона. Ари приходит рано; под ее глазами залегли темные круги, очень похожие на те, что в последнее время темнеют у Кишека. Несмотря на свой внешний вид, она остается все той же жизнерадостной собой, с ухмылкой подпрыгивая на носках, когда делает объявление:

— Шеф-повар запросил кабана для вечеринки. Традиция требует, чтобы король поохотился и предоставил животное для пира. Поскольку его здесь нет, я подумала, что ты, возможно, захочешь присоединиться ко мне ради этой привилегии.

Она наблюдает, как я загораюсь, и ее улыбка становится шире, зеркально отражая ту гримасу чистого восторга, что застыла на моем лице. Прошло слишком много времени с тех пор, как я держала в руках оружие, слишком много времени с тех пор, как у меня был шанс применить свои навыки. И это ощущается как ленивое потягивание после глубокого сна, в который проваливаешься после битвы, когда я бегу к шкафу и натягиваю свои кожаные штаны. Накинув самое темное из моих серых платьев, достаточно темное, чтобы слиться с тенями под пологом леса, я подвязываю шелковые полы ниже бедер, где ткань не будет мешать движению ног.

Глаза Ари опускаются на мою кожаную одежду в тот момент, когда я выхожу из-за угла ванной в свои покои; мой темный плащ развевается позади.

— Где ты их взяла? — с любопытством спрашивает она.

— Генерал дал их мне, — говорю я, направляясь к изголовью кровати, незаметно вытаскивая нож для писем из-под подушки и пряча его в штанину, прежде чем подойти к туалетному столику.

— Я почти уверена, что никогда не знала представителя противоположного пола, который находил бы женские формы столь неприятными, — дразню я.

Она задумчиво наклоняет голову.

— Я всегда знала, что Зейвиан ценит красоту прекрасного пола.

— Похоже, он нашел предел этой оценки во мне, — смеюсь я.

Она оглядывает меня с головы до ног, вскидывая бровь.

— Сильно в этом сомневаюсь.

Я пожимаю плечами. Она никогда не узнает, каково это — быть кем-то меньшим, чем она есть — фейном. Вечно молодые и мучительно прекрасные. Каждая пара глаз, удостоенная привилегии созерцать грацию ее форм, без сомнения, желала ее или завидовала ей. Я не могу винить ее за отсутствие опыта с острым уколом отвержения, и я бы никогда не пожелала ей этого.

Я заплетаю волосы от самой макушки, над ушами, в толстую косу, тяжело падающую на спину, прежде чем последовать за Ари в жутковатую тишину дворца ранним утром. Стражники, утомленные ночным дежурством, выпрямляют спины при нашем появлении, пока она ведет меня по череде незнакомых коридоров. Арки, ведущие в бесчисленные мраморные залы, проносятся туманным пятном, пока золотые прожилки под нашими ногами не выводят нас через широкие двери. Толстая каменная плита выливается на восточную территорию дворца в виде украшенной парадной лестницы, примыкающей к диким лужайкам.

Я мельком вижу конюшни, прежде чем мы спускаемся. Вид быстро скрывается за дикой живой изгородью, окаймляющей извилистую тропинку под нашими ногами. Знакомый звук посылает дрожащий разряд предвкушения по телу, и мои ладони начинают потеть. Я уже знаю, что увижу, когда мы обогнем последний из высоких кустов, окаймляющих конюшню.

Риш делает выпад в бок генерала, и мужчина уходит от удара с грациозной легкостью. Они занимаются этим уже довольно долго. Пот блестит на четко очерченных мышцах, бугрящихся на животах и обвивающих руки. Оба мужчины — воплощение фейнов древности, очень похожие на то, как я представляла их на полях войны.

Впервые мои глаза видят опоясывающие клятвы феа, льнущие к их бокам и рукам. Большинство из них — простые черные линии, идущие вдоль ребер от позвоночника. Группа багровых полос обвивает предплечье генерала; на предплечье Риша две такого же оттенка, и я ловлю себя на вопросе, что каждая из них означает. Всю жизнь сделки фейнов вызывали мое любопытство, хотя то немногое, что я о них знаю, вряд ли полезно.

Небольшое пятно мелкого песка прилипло к Ришу прямо над плечом. Его уже валили на землю. Явное очко в пользу генерала. На этот раз именно генерал решает атаковать, вкладывая вес в удар ногой. Я морщусь как раз в тот момент, когда вижу, как Риш осознает свою ошибку.

Его глаза опускаются к земле, отслеживая движение ноги генерала. Генерал пользуется моментом, нанося удар кулаком, прежде чем мужчина успевает вернуть взгляд к угрозе перед собой. Удар приходится с глухим стуком, и Риш отшатывается назад. Генерал сдержал удар, но недостаточно, чтобы предотвратить появление маленькой капли крови на разбитой губе фейна. Риш вскидывает руки в воздух, явно признавая поражение.

— Есть причина, по которой ты счел нужным пустить кровь моему брату этим утром? — сухо спрашивает Ари.

Тыльной стороной запястья генерал стирает пот со лба и проводит пальцами через густую гриву черных волос. Игнорируя ее вопрос, он кивает в мою сторону, указывая на пару кожаных сапог за пределами ринга, и говорит:

— Это для тебя.

Ари вскидывает брови, глядя на мужчину, явно шокированная. Она не говорит ни слова, но исчезает в конюшне. Я уверена, что неправильно его поняла, но, заметив, как нерешительно я на них смотрю, он поднимает их и протягивает мне. Я благодарю его, и он бурчит что-то в ответ.

Скинув тапочки, я плотно шнурую сапоги вокруг икр, стараясь не выдать, насколько мне нравится ощущение кожи и знакомая безопасность, которую оно приносит. Риш толкает генерала локтем, оглядывая мой новый наряд с широкой ухмылкой, и шепчет:

— Теперь она и правда выглядит так, будто может потягаться с тобой.

Хотела бы я, чтобы он перестал подкалывать друга насчет синяка. Он был слишком уж впечатлен тем фактом, что это я наградила им его друга. След почти исчез, и я бы предпочла, чтобы воспоминание о том вечере исчезло вместе с ним.

— Она застала меня врасплох. Это может случиться с каждым, — говорит генерал.

Я явно не справляюсь с тем, чтобы сохранить невозмутимое лицо, когда ощетиниваюсь от высокомерия мужчины, и Риш хлопает генерала по плечу. Указывая в мою сторону, он говорит:

— Это тот же взгляд, которым она наградила тебя в прошлый раз, когда ты это сказал. Я действительно думаю, что она, возможно, захочет попробовать еще раз и доказать, что ты неправ.

Я качаю головой, сгоняя следы раздражения с лица, пока у генерала не появился шанс самому увидеть, о чем именно говорит его друг.

— Уверена, он прав, — слова жгут язык, словно кислота. — Я просто застала его врасплох.

Я действительно хочу доказать, что он ошибается, но есть сила в том, чтобы казаться слабее противника, и пока он продолжает меня недооценивать, преимущество на моей стороне, если оно мне понадобится. Я надеюсь быть уже далеко отсюда к тому времени, как он поймет, что я убила его короля, но я была бы дурой, не подготовься я к любому возможному исходу.

— Пожалуйста, скажи мне в тот момент, когда передумаешь и решишь сбить спесь с моего друга, — говорит Риш с шутливой улыбкой. — Я никогда себе не прощу, если пропущу это, и не сомневаюсь, что этот момент настанет.

Генерал фыркает, натягивая тунику через голову, и подбирает лук и колчан, прислоненные к деревянной ограде арены. Риш следует его примеру, и в своих темных кожаных доспехах и черных туниках они выглядят в точности как смертоносные, зловещие фейны из детских сказок Ла'тари.

Ари неспешно выходит из конюшни, облаченная в такие же кожаные штаны и с такими же завязанными полотнищами темного шелка у бедра. Брат с любопытством разглядывает ее.

— Если она может их носить, то и я могу, — говорит она; решимость ясно читается на ее лице.

— У нее нет другой подходящей одежды, — парирует генерал.

Я наклоняюсь к подруге и шепчу:

— Что я тебе говорила? Он завернул бы меня в простыню и назвал это подходящим нарядом, лишь бы не видеть моей обнаженной плоти.

Я уверена, что генерал услышал меня, потому что его голова резко поворачивается в мою сторону, а лоб морщится. Он не спорит, словно мне нужно жгучее подтверждение его неприязни.

— Идем, пока не упустили преимущество утра, — говорит Риш, направляясь к кромке леса, примыкающего к поместью.

Я следую за ним, уходя от неизменного хмурого взгляда генерала. Ари шагает рядом со мной, вручая мне лук, полный колчан и небольшую сумку. Лук, который она получила на день рождения, уже пристегнут у нее за спиной.

Лес густой, с плотным подлеском. Свет, пронзающий полог листвы, падает на мшистую лесную подстилку словно осколки разбитого солнца. На нашу группу опускается негласная тишина; единственные звуки — перекличка птиц в утреннем воздухе и слабый шелест листьев под ногами.

Мы идем несколько часов. Единственный признак жизни — кроличьи тропы, исчезающие в темных норах у корней возвышающихся древних деревьев. В полдень мы останавливаемся на старой стоянке с обугленными остатками костра, который погас давным-давно. Генерал бросает лук и колчан, затем скидывает сумку с плеча, позволяя ей упасть на землю с глухим стуком, и говорит:

— Сделаем перерыв на обед, затем пойдем на восток еще час, прежде чем повернуть на юг к дворцу.

Ари и Риш следуют его примеру, садясь на полусгнившие бревна, подтащенные к кострищу много лет назад. Хотя я сомневаюсь, что в этом есть нужда, я не могу побороть желание проверить периметр, прежде чем позволить себе расслабиться в открытой и незнакомой местности. Я делаю небольшой круг вокруг лагеря, делая вид, что рассматриваю ранние весенние цветы и другую флору, чуждую моей родине.

Генерал с любопытством наблюдает за мной. Легкий стук дождя заставляет меня поднять глаза к кронам деревьев, а вдалеке гремит гром.

— Сворачиваемся, — говорит он, заворачивая обратно вяленое мясо, которое взял на обед. — Прямо к югу есть небольшая хижина, переждем грозу там.

Гулкий хруст ветки привлекает мой взгляд к лесу, и я встречаюсь глазами с кабаном. Биение моего сердца вторит раскату грома над головой, пока я медленно тянусь назад, чтобы достать стрелу из колчана. Что-то шевелится позади меня, и кабан срывается с места, устремляясь вглубь леса.

Ругаясь себе под нос, я ныряю меж деревьев за ним. Генерал ругается позади меня, и я слышу треск кустарника, когда он бросается в погоню. Я петляю между кустами, ныряю под низко висящие ветви, перепрыгиваю через ручьи, текущие ледяными потоками с гор на севере. Легкий перестук дождя быстро сменяется тяжелыми, частыми каплями, пока я мчусь через открытую поляну. Молния сверкает вдалеке, и гром прокатывается по земле.

Кабан исчезает в лесу на противоположном конце поляны, и генерал кричит мне вслед:

— На мост!

У меня нет времени разгадывать его слова, я снова ныряю в лес. Плотное скопление деревьев начинает редеть передо мной, и открывается вид на широкую бурную реку. Мост находится к югу, но я упускаю кабана, а спутанный клубок упавших бревен перекинут через реку прямо у моих ног, образуя естественную переправу.

Будь у меня время остановиться и закатить глаза, замедлиться и обдумать жар своего раздражения, я бы так и сделала. Я провела большую часть жизни, доказывая мужчинам режима Ла'тари, насколько я способна, лишь для того, чтобы мужчина позади меня усомнился в моей способности удержать равновесие на широком настиле из упавших бревен.

Я не колеблюсь, прежде чем запрыгнуть на поваленные деревья. На середине пути я резко торможу, быстро накладывая стрелу для выстрела. Делаю глубокий вдох, прицеливаюсь в кабана и выдыхаю, игнорируя генерала, когда он выкрикивает мое имя. Он снова зовет меня по имени, остаток его слов тонет в рокочущем раскате грома прямо над головой.

И тут я чувствую это: ледяное щупальце, которое скользит вверх по позвоночнику, когда на тебе останавливается скрытый взгляд. Мое сердце замирает, и снова гром грохочет в тучах, когда я резко оборачиваюсь к мужчине, стоящему на берегу позади меня. Его глаза расширяются как раз в тот момент, когда ледяная железная хватка смыкается на моей лодыжке, вырывая ногу из-под меня.

Я падаю тяжело; голова ударяется о бревно подо мной с противным звуком, прежде чем я погружаюсь в ледяные глубины бурлящей воды.

Течение несет меня на восток, холодное и быстрое, кувыркая по острым камням под белой пеной. Корни и обломки поваленных деревьев засоряют русло реки, раздирая любую открытую плоть, которую находят. Тонкая ветка режет мне щеку, пока меня проносит мимо, и я тянусь, отчаянно пытаясь ухватиться за что-то надежное. Мои руки обхватывают толстый сук дерева, и я упираюсь ногами в дно, отталкиваясь, пока не выныриваю на поверхность, жадно глотая воздух и освобождаясь от тяжести мокрого плаща, дернув за застежку.

Холодная рука обхватывает мою икру, утягивая меня под воду, и вода попадает в легкие, когда меня швыряет обратно в течение. Я влетаю в затопленный терновник; острые шипы режут нежную кожу под грудью прямо перед тем, как меня подхватывает водоворот и бросает на большой валун.

Удар приходится мне в бок, громкий хруст моего ребра — лишь глухой хлопок под водой. Легкие горят, требуя воздуха, когда остатки дыхания вышибает из груди. Я освобождаюсь из сплетения ветвей и отталкиваюсь от дна, направляясь к берегу.

Я вкладываю нож для писем в руку, готовясь к моменту, когда вынырну. Я захожусь влажным кашлем, когда прохладный воздух касается щек. Твердая рука обхватывает мою икру, и я вонзаю кинжал в воду, прежде чем она успевает утянуть меня на дно. Визг существа пронзает реку оглушительным звуком, от которого в ушах пульсирует в бешеном ритме сердца. Оно отпускает меня, и я выдергиваю свой импровизированный кинжал, быстро направляясь к берегу.

Легкие исторгают ледяную жидкость, пока я втаскиваю себя на насыпь северного берега. Я хватаюсь за толстые корни ближайшей ивы, морщась каждый раз, когда подтягиваюсь дальше на сушу. Я позволяю себе перевернуться на спину и перевести дыхание только тогда, когда ноги оказываются далеко от течения.

Вопреки моим надеждам, существу не требуется много времени, чтобы найти меня. Холодная игла страха пронзает вены, когда его голова показывается над поверхностью воды; глаза как темные речные камни. Добравшись до берега, оно крадется ко мне, и я успеваю лишь отползти на несколько шагов назад, прежде чем оно прижимает меня к грязной земле.

Его волосы — вонючая масса зеленых водорослей, усеянная множеством икринок. Кожа отливает темно-зеленым, а зубы такие же острые, как у духов. Этих зубов мне стоит бояться, пока глаза существа изучают обнаженную плоть моей шеи. Синяя жидкость сочится из раны на предплечье, куда я ударила его лезвием. Его глаза следят за моим взглядом, и злобное рычание вырывается из глотки, когда оно неестественно широко разевает пасть.

— Стоять!

Я не свожу глаз с существа, услышав голос генерала, но оно, похоже, понимает его, так как замирает.

— Услуга за ее жизнь, — говорит он.

Феа наклоняет голову в сторону генерала, обдумывая предложение, и произносит:

— Хаасей'эт, кай'ден вессай.

— Сделка, — говорит он без колебаний, шагая к существу.

Феа падает на живот и, не сводя настороженного взгляда с ножа для писем, уползает назад, исчезая в темной бурной реке.

Я убираю лезвие обратно в ножны и беру руку генерала, когда он протягивает ее. Моя левая нога подкашивается в тот момент, когда я переношу на нее вес, и я валюсь вперед, навстречу земле. Рука подхватывает меня под колени, а другая обхватывает талию. Я ахаю от боли, когда он поднимает меня, прижимая к своей груди.

— Я в порядке, просто голова закружилась, — лгу я и морщусь, хватаясь за бок от острой боли, пытаясь вырваться из его рук.

Он с шумом выдыхает свое недоверие, крепче сжимая мою талию и поворачивая на север, а не на юг, как я ожидала. Небо вспыхивает, и очередной грохот эхом разносится над головой, как раз когда стук дождя по кронам превращается в яростный ливень. Мое тело начинает дрожать, когда адреналин, согревавший меня, начинает угасать, и ледяной холод реки просачивается в кости. Я напрягаю мышцы, заставляя тело замереть, подавляя хрупкость своей человеческой формы.

— Куда мы идем? — стучу я зубами.

Генерал свирепо смотрит на меня. Ускоряя шаг, он говорит:

— Здесь поблизости есть зимний охотничий домик. До утра сгодится.

Я даже не хочу спорить, и это плохой знак. Сухое место для отдыха, пока я восстанавливаю силы — это лучшее, на что я могу надеяться. Голова кажется налитой свинцом, когда она бессильно склоняется к плечу генерала. Мой лоб упирается в изгиб его шеи, и под всем этим льдом его внешности я никогда не ожидала, что мужчина окажется таким теплым.

— Фок, — говорит он себе под нос, и острая боль пронзает внутренности, опустошая желудок.

Я игнорирую замирание сердца и его отвращение к прикосновению моей кожи к его собственной. Я не могу заставить себя волноваться об этом или собрать силы, чтобы вырваться из его рук. Он ускоряет шаг, поднимаясь по крутому склону из больших валунов, покрытых многолетними зарослями и мхом. Я закрываю глаза, стискивая челюсти, чтобы зубы не стучали друг о друга.

Я смутно осознаю громкий треск расщепляемого дерева, когда он ударом ноги открывает дверь хижины. От удара она отскакивает от стены и захлопывается за ним на защелку. Я чувствую странное родство с защелкой, оставшейся крепкой вопреки его грубой силе и требованиям.

Холодная стена хижины давит мне в спину, когда он осторожно опускает меня с рук на пол. Я немедленно жалею о потере его тепла, когда он убирает руку из-под моих коленей, но тут же представляю, как вонзаю лезвие в ту самую руку, когда он сжимает пальцами мой подбородок и встряхивает мою голову.

— Открой глаза, — резко требует он. — Снимай сапоги. Нам нужно снять с тебя эту одежду и переодеть во что-то сухое. Либо ты сделаешь это сама, либо это сделаю я.

Я сверлю мужчину взглядом — действие, которое, я даже не уверена, он заметил, прежде чем выбежать под дождь. Далекая и быстро угасающая часть меня знает, что он прав. Мне нужно высохнуть. Мне нужно согреться.

Пальцы путаются в толстых шнурках, руки онемели, и каждая попытка ухватиться за шнур кажется колоссальным усилием впустую. Я никогда не была так раздосадована тем, что завязывала шнурки на узел вместо простого аккуратного бантика — привычка, которую я переняла, когда начала спарринговать, где развязавшийся шнурок редко означал что-то, кроме поражения.

Генерал врывается в хижину с охапкой сухих поленьев, хмурясь еще сильнее, когда его взгляд падает на сапоги, всё еще надежно зашнурованные на моих икрах. Он укладывает поленья в каменный камин, достает кресало и кремень из сумки и высекает искру в растопку. Не успеваю я услышать, как вспыхивает пламя, как чувствую, что он поспешно освобождает мои ноги от сапог.

— Скоро согреешься, — уверяет он меня, стягивая обувь с моих ног.

— Я в порядке. Мне не холодно, — говорю я, подавляя дрожь.

— Нет, холодно, — рычит он. — Ты замерзаешь.

Он подхватывает меня за талию, и я морщусь от острой боли в боку, когда он укладывает меня перед огнем. Он уже на ногах, роется в большом сундуке в темном углу комнаты, прежде чем я осознаю, что он отошел от меня. Когда он возвращается, в его руках толстое стеганое одеяло, и его он тоже кладет поближе к огню.

Он опускается на колени рядом со мной; линия его челюсти напрягается, когда он тянется к шнуровке моих кожаных штанов. Голова идет кругом, и я даже не могу сформулировать слова протеста, прежде чем он стягивает штаны с моих ног. У меня едва хватает времени схватить рукоять крошечного лезвия, спрятанного в ножнах на бедре, прежде чем он снимает кожу, перебрасывая ее через спинку ближайшего стула.

Он приподнимает меня, усаживая, и собирает ткань платья, сбивая ее вокруг моей талии. Это всё слишком — слишком быстро, и поднимает слишком много воспоминаний и чувств, которые я предпочла бы оставить на кладбище своего сердца.

Свет мелькает в окне, и моя рука выбрасывается вперед, прижимая лезвие к его горлу еще до того, как ответный раскат грома сотрясает темнеющее небо. Его брови взлетают вверх, руки замирают на моей талии. Должно быть, я выгляжу как напуганный зверь с выпущенными когтями и оскаленными зубами, судя по тому, как он смотрит на меня.

Это был первый урок, который я усвоила, когда училась охотиться: никогда не приближайся к раненому животному. Они непредсказуемы и полны смертельного отчаяния.

Его лицо возвращается к привычному хмурому выражению.

— Я пытаюсь тебе помочь.

— Не надо, — хриплю я.

Он изучает мои глаза и пронзает меня взглядом.

— Если уснешь в этом платье, можешь не проснуться.

— Я в п-порядке. — Мои зубы стучат.

— Ты не в порядке. Тебя трясет так сильно, что я практически слышу, как гремят твои кости, — рычит он. — Пусти в ход это лезвие или нет, но я не буду сидеть здесь и смотреть, как ты умираешь, только ради твоей скромности.

Я не делаю попытки убрать лезвие от его горла, и он смягчает голос.

— Смотри, я держу глаза вот здесь.

Он удерживает мой взгляд, пока его пальцы начинают сминать остатки ткани в лужицу вокруг моей талии. Он стягивает платье через голову, сдирает рукава с моих рук, оставляя меня с кинжалом, хотя у него есть все причины и возможности отобрать его. Мы оба знаем, что я не в том состоянии, чтобы одолеть его. Он разворачивает одеяло и заворачивает меня в него.

— Я просто проверяю раны, — говорит он, ожидая, пока я коротко кивну, прежде чем провести быстрый осмотр ног, торса и шеи.

Он старается держать одеяло так, чтобы не открыть больше необходимого, и задерживается лишь ненадолго у пореза под моей грудью.

— Ничего угрожающего жизни, — говорит он, выпрямляясь.

Дрожь тела становится болезненной, сильный жар огня обжигает меня. Несмотря на холод и боль, я никогда в жизни так отчаянно не хотела спать. Я кладу голову на деревянный пол, используя лишь тяжелое одеяло вместо подушки, и быстро проваливаюсь в сон под звук сплошной стены дождя, барабанящего по крыше.

Холодный порыв воздуха вызывает мурашки на коже, и холод вырывает меня из сна. Я свирепо смотрю на генерала, когда он откидывает мое одеяло, уже избавившись от собственной промокшей одежды.

— Что ты д-делаешь? — требую я.

— Убеждаюсь, что ты получишь необходимое тепло, — говорит он, словно это всё исправит.

Мой взгляд метнулся к кинжалу над головой, куда я положила его, когда он уложил меня перед огнем, и его глаза следят за моим взглядом.

— Я бы предпочел, чтобы меня не зарезали за мои попытки спасти твою жизнь, — говорит он, — но я бы понял. Особенно после этого.

Он обнимает меня, крепко прижимая к груди, зажимая мои руки между нами. Мои бицепсы приклеены к бокам, скованные железным обручем его рук. Я втягиваю воздух, задерживая дыхание, пока мое тело напрягается, готовясь к защите, но мужчина не двигается. Он просто лежит неподвижно, прижавшись грудью к моей груди, а моя спина обращена к огню.

Напряжение медленно покидает тело, и я заставляю себя сделать глубокий вдох; легкие наполняются запахом цитруса и кедра. Его запахом. Мои веки тяжелеют, пока жар его тела просачивается в мое. Я чувствую себя ледяной лужицей, тающей в оттепель, и глубоко вздыхаю, закрывая глаза.

— Еще нет, — бормочет он; его губы и несколько выбившихся прядей мокрых черных волос касаются моего лба. — Побудь без сна еще немного. Ты ударилась головой, когда упала.

— Я в порядке, — шепчу я.

— Ты продолжаешь это говорить. Я начинаю сомневаться, знаешь ли ты вообще, что значит это слово.

Его хватка ослабевает, и он обхватывает ладонью мой затылок; пальцы ощупывают болезненную шишку, полученную при падении. Я с шипением втягиваю воздух сквозь зубы, и его рука падает мне на спину, ложась между лопатками.

— Что это было за существо? — спрашиваю я вслух.

— Наяда. Она охраняет источник у переправы.

Полагаю, это значит, что некоторые феа похожи на тех, что в сказках Ла'тари. Хотя наяды, о которых я читала в детстве, были доброжелательными созданиями, прекрасными и робкими. Совсем не похожими на ту мерзкую тварь, что пыталась меня утопить. Он говорил с ней, и не на языке фейнов. Я не говорю свободно, но знаю достаточно, чтобы узнать его, когда слышу.

— Что она сказала тебе? — Мои глаза закрываются с такой тяжестью, что я начинаю сомневаться, открою ли их когда-нибудь снова.

— Она назвала цену за твою жизнь, — тихо говорит он.

— Какую? — бормочу я, пока тьма приходит, чтобы забрать меня.

— Это неважно. — Его губы такие мягкие, а дыхание такое теплое, когда он шепчет прямо мне в кожу: — Я бы заплатил ее сотню раз.

Слова почти теряются в пустоте.

Наши дни

Просто сон. Я в безопасности.

Я повторяю эти слова про себя, пытаясь стряхнуть кровавые сны со своей реальности. Похоже, передышка от моего демона была недолгой. Моя тьма теперь на переднем крае сознания, со своими собственными требованиями.

Глаза с трудом фокусируются, и меня накрывают воспоминания о ледяной реке, бурлящей вокруг, пробивающей путь в мои легкие.

Я в безопасности, мне тепло и…

Высокие языки пламени всё еще лижут поленья в потрескивающем огне. Должно быть, генерал подкармливал его всю ночь. Иначе он бы давно погас.

Тяжесть его руки лежит на моем бедре, его большой палец выводит ленивые круги опасно низко на моем животе. Его дыхание — ритмичная пульсация, дразнящая тонкие волоски на моей шее, его твердая плоть плотно прижата к моей спине.

Моя тьма разворачивается под вниманием его ласки, пробиваясь к поверхности, чтобы встретить его. С каждым движением его большого пальца она жаждет удовлетворения, так же как толкала меня искать разрядку на ринге каждое утро. В животе порхают бабочки, напряжение нарастает, когда мое лоно сжимается, и нежное движение его руки сбивается. Он поднимается с нашей импровизированной постели на полу; одежда шуршит, пока он одевается позади меня.

Я застываю на полу; слишком много озадаченных мыслей бушует в бурном потоке моего разума. Мне приходит в голову, что он касался меня почти так же в ту ночь, когда мы доставляли меч в приют, и тогда он был явно недоволен действиями своей руки. Убеждая себя, что это прикосновение — не более чем бессознательное движение, я дышу немного легче. Лианна научила меня достаточно, чтобы легко оправдать теплое давление его мужского естества по утрам. Некоторые вещи, как меня учили, неподвластны мужскому контролю.

Половицы скрипят под тяжестью его шагов, и он кладет мою одежду аккуратно сложенной стопкой у моей головы, прежде чем покинуть хижину.

— Одевайся. Мы недолго пробудем одни, — говорит он.

В тот момент, когда защелка двери закрывается за ним, я затаскиваю одежду под одеяло и одеваюсь так быстро, как только могу. Чувство исчезает, как только я натягиваю свою кожаную одежду. Она сухая до нитки, всё еще теплая от огня, как и мои сапоги, когда я затягиваю их на икрах. Шелковое платье готово отправиться в следующую жизнь: разорвано на спине, лиф и юбка истрепаны почти по всем швам. И всё же это лучше, чем ничего.

Большая прореха в тонкой ткани обнажает воспаленную рану под грудью. Она чувствительна на ощупь, но не опасна для жизни, если не занести инфекцию.

Я провожу пальцами по волосам; коса расплелась в реке, и я легла спать с мокрой головой. Уверена, я выгляжу ужасно. Кудрявое гнездо спутанных волос может быть непослушным и в лучшие дни. Я с шипением втягиваю воздух, когда руки находят шишку в том месте, где я ударилась головой. Тоже больно, тоже не смертельно. Наверное.

Пульсирующая боль в боку — пожалуй, единственная рана, которая ощущается гораздо хуже после пробуждения. Стоя посреди хижины, я поднимаю платье, чтобы осмотреть масштаб повреждений, когда генерал врывается через входную дверь. Единственную дверь. Кроме небольшой полки с одинокой фигуркой волка, хижину мало что украшает, кроме сундука в углу и маленькой кровати, встроенной в стену.

Глаза генерала метнулись к моему синеющему боку, прежде чем я успела одернуть платье и прикрыть его. Его глаза сужаются, глядя на кровоподтек, и он указывает на кровать, отдавая приказ:

— Сядь. — Я вскидываю бровь, глядя на него, и он добавляет: — Пожалуйста.

Я не спорю. Мое тело чувствует себя именно так, как я бы представила, если бы кто-то сказал, что его протащили милю по корням и камням по дну быстрой реки. Я едва могу дождаться возвращения во дворец, чтобы погрузиться в самую горячую, самую долгую ванну в моей жизни.

Он опускается на одно колено передо мной, роняя сумку на пол, и спрашивает:

— Позволишь?

Он ждет моего короткого кивка, прежде чем поднять тонкую ткань платья, обнажая мой торс. Он свирепо смотрит на расцветающий синяк, и я вздрагиваю, когда его рука касается поврежденной кожи — немного от боли и немного от неожиданного контакта.

— Может быть перелом, — говорит он. — Целитель скажет точнее.

— Всё в порядке, — уверяю я его.

— Опять это слово, — говорит он со вздохом.

Он достает мазь из сумки и покрывает пальцы густым мазком едкого снадобья, прежде чем размазать его по синяку, пока оно не впитывается в кожу. Как только мазь касается тела, боль значительно утихает.

— Что такого было в твоей жизни в Ла'тари, что заставило тебя чувствовать необходимость быть такой сильной? — спрашивает он, не встречаясь со мной взглядом.

— Я не знаю, — говорю я. — А что такого в твоей жизни здесь, что сохраняет это выражение вечного раздражения на твоем лице?

— Я не раздражен, — возражает он.

Я недоверчиво хмыкаю, пока мужчина расправляет платье вокруг моей талии, смазывая большой палец еще одной порцией мази. Ее он наносит на порез под моей грудью, и кровь приливает к моим щекам, когда я вспоминаю о ленивом движении его большого пальца, которое чувствовала при пробуждении.

— Возможно, то, что ты воспринимаешь как раздражение, — это просто осторожность, — говорит он.

— Не знаю насчет этого. Ты казался довольно раздраженным в ту ночь, когда опоил меня чаем.

Его лоб морщится, когда я упоминаю об этом; его глаза встречаются с моими на мгновение, когда он говорит:

— Мне жаль, что так вышло. Я тогда тебя не знал.

— А теперь думаешь, что знаешь?

— Начинаю узнавать, — говорит он, смазывая большой палец свежей мазью и обхватывая мой подбородок, проводя снадобьем по длинному порезу на моей щеке.

— Я не отношусь к жизням своих друзей легкомысленно, и мое доверие к незнакомцам нелегко заслужить, — добавляет он.

— И ты мне доверяешь? — спрашиваю я, зная ответ.

— Нет, — признает он, — но я надеюсь, ты заслужишь это доверие.

Я не могу винить его за честность, и все же его признание жалит, хотя не должно. У него есть полное право не доверять мне, все причины защищать тех, кого он любит. Особенно от меня.

— У тебя в привычке ложиться в постель с женщинами, которым ты не доверяешь? — язвлю я, пытаясь удержаться от мрачного водоворота мыслей.

— Нет, — говорит он, закрывая мазь крышкой и бросая ее в сумку, прежде чем снова схватить меня за подбородок и пригвоздить взглядом. — Но если кто-то и мог бы меня убедить, то это ты.

Я втягиваю воздух, когда его взгляд падает на мои губы. Что он только что сказал? Нет времени распутывать этот беспорядочный клубок вопросов, возражений и эмоций, прежде чем его глаза опускаются в пол, и он поворачивает заостренное ухо к двери.

— Они здесь, — он отпускает мой подбородок и встает, предлагая мне руку без необходимости.

Я беру ее, потому что что еще мне делать? Мужчина только что признал, что не доверяет мне, и на том же дыхании предложил прямой путь к своему расположению. Кажется.

Приглушенные голоса просачиваются сквозь толстые стены, и он помогает мне встать, отпуская руку, когда направляется к двери. Я следую за ним наружу, щурясь от ослепительного света утреннего солнца. Ари и Риш возглавляют небольшой отряд конных солдат, поднимающихся по крутому склону к хижине.

— Немного чересчур, — говорит генерал.

Он адресует комментарий Ришу, который смеется в ответ:

— Радуйся, что Торен не послал всю армию прочесывать лес в поисках пропавшего генерала. Это меньшее, что он позволил мне взять, когда я сказал ему, что мы потеряли тебя в лесу.

Мой мрачный спутник едва ли удивлен, в следующее мгновение поворачиваясь к Ари.

— Кишек?

— Все еще восстанавливается, — вздыхает она, серьезно покачав головой.

— Вы привели целителя? — спрашивает генерал, нахмурив бровь.

Густое напряжение пропитывает весь отряд: каждая спина выпрямляется, каждый взгляд ищет раны на генерале.

Риш машет темноволосому мужчине с эбеновой кожей, который спрашивает, ранен ли генерал. Тот качает головой и указывает на меня; напряжение покидает отряд так же быстро, как и появилось, как только они понимают, что единственная пострадавшая здесь — хрупкая смертная. Я с раздражением втягиваю воздух и свирепо смотрю на генерала.

— Я в п…

— Порядке, — говорит он, заканчивая мое повторяющееся утверждение. — Ты уже говорила. Ты все равно позволишь Кадену осмотреть тебя, прежде чем мы отправимся назад.

Не предложение. Требование.

Мне удается подавить протесты по поводу выполнения его приказов. Я не возражаю против самой идеи осмотра целителем, но этот самодовольный мужчина не имеет права заставлять меня жить на его условиях.

Каден даже не спешивается, качая головой и виновато хмурясь, глядя на генерала.

— Ты использовал на ней мазь ильяндис. Я чувствую это.

Генерал кивает мужчине.

— Тогда ты знаешь, что ее нельзя исцелить, пока действие травы не пройдет.

Челюсть генерала напрягается, и он отказывается от своей попытки исцелить меня с тяжелым вздохом. Видя, что он не удивлен заявлением целителя, я задаюсь вопросом, зачем он вообще спрашивал.

Я повторяю название травы про себя, пока не убеждаюсь, что не забуду его. Интересная дихотомия. Трава, которая при нанесении почти полностью убирает боль, но препятствует исцелению. Я представляю битвы, которые можно было бы вести с такой травой. Солдат, который не сдастся до последнего вздоха. Я мельком задумываюсь, можно ли превратить траву в отвар или тоник, прежде чем генерал вырывает меня из раздумий.

— Ты поедешь со мной, — говорит он, привязывая свою сумку к кобыле без всадника.

— Это лишнее, — твердо заявляю я; мой взгляд падает на другую свободную лошадь поблизости.

Я хочу добавить, что чувствую себя прекрасно, но решаю на этом остановиться.

Он подводит свою лошадь ко мне, закрывая обзор остальной группе, и понижает голос до шепота:

— Ты ранена. Я знаю, сейчас ты чувствуешь себя лучше, но действие травы, скорее всего, пройдет до того, как мы доберемся до дворца.

Я не сразу возражаю, но уверена, что он видит это по моему лицу, когда добавляет:

— Я ездил с похожей раной, и поверь мне: ты возненавидишь себя, если не отдохнешь, пока ее нельзя будет залечить.

Он понятия не имеет, насколько хорошо я знакома именно с той болью, которую он описывает, но сказать ему об этом — значит выдать слишком многое. Я киваю, позволяя ему обхватить мои бедра и подсадить на коня. Он закидывает ногу позади меня, уютно устраивая меня между своих бедер, точно так же, как в ту ночь, когда мы доставляли меч в приют.

Он достает сухой плащ из рюкзака, пристегнутого к седлу, и оборачивает вокруг нас. Щелкнув языком, мы начинаем спуск по каменистой тропе, ведущей на юг. Глаза Ари встречаются с моими, когда мы проезжаем мимо солдат, и я не могу сдержать румянец на щеках, когда она с любопытством наблюдает за нами.

Без единого слова от их лидера половина солдат занимает позицию впереди нас, другая половина отстает, и мы выдвигаемся неспешным шагом. Не могу отделаться от ощущения, что темп, который они задали, предназначен исключительно для моего комфорта. Небольшой укол вины пронзает внутренности, пока вокруг нас не поднимается довольное бормотание фейнов и их веселая беседа. Никто не кажется сильно расстроенным тем, что их вызвали в лес спасать пропавшего генерала и безрассудную человеческую гостью Ари.

Ари и Риш пристраиваются рядом с нами, и я начинаю гадать, что с ними сталось после моей погони за кабаном. Ари объясняет, что они остались в укрытии неподалеку от того места, где я видела их в последний раз. Они пробыли там до тех пор, пока буря не утихла — весь день и добрую часть ночи. Поскольку сильный дождь скрыл наши следы у реки, они вернулись во дворец за свежей едой и лошадьми.

Несмотря на мой собственный опыт в лесу, Ари рассказывает эту историю будничным и беззаботным тоном. Встречи с дикими феа, должно быть, не редкость, раз они не были так уж сильно встревожены.

С кривой улыбкой Риш добавляет, что они собирались приехать и забрать нас вдвоем, но Торен, кто бы он ни был, настоял на эскорте, следопыте и целителе.

— Как вы узнали, где нас искать? — спрашиваю я.

— На этой стороне реки не так много стоянок, — объясняет Риш. — Следующая хижина на востоке находится ниже водопадов. Когда мы отследили вас до переправы, нам оставалось надеяться, что вы выбрались оттуда до них.

— Думаю, я бы предпочла водопад вашей зеленой подруге, — признаюсь я, и руки генерала напрягаются вокруг меня.

— Зеленой подруге? — спрашивает Ари.

— У нее была стычка с Найей, — поясняет генерал.

Взгляд, которым одаривает меня Риш, говорит о том, что он точно знает, какого рода встреча у меня была с феа.

— Что ты сделала? — спрашивает он, широко раскрыв глаза.

Я рада, что отвечает генерал, потому что понятия не имею, что я что-то сделала.

— Она не воспользовалась мостом, — ровно говорит он.

— Мостом?! — я чуть не кричу. — Она пыталась утопить меня, потому что я не воспользовалась мостом?

— У нас есть соглашения со всеми видами феа в этом лесу, — объясняет генерал. — Найя — хранительница источника, впадающего в реку у переправы. Это ее территория, и она позволяет нам безопасный проход, пока мы пользуемся мостом.

— Ты мог бы мне сказать, — ворчу я.

— Я сказал, — сурово отвечает он.

— Едва ли, — фыркаю я. — Ты сказал: «на мост», и, учитывая обстоятельства, я бы ожидала большего.

— Может, если бы ты доверяла мне, тебе бы не понадобилось большего, — рявкает он.

— Может, если бы ты дал мне хоть немного больше, я бы поняла, что тебе можно доверять, — выплевываю я в ответ.

Его глаза вспыхивают, словно я только что бросила ему вызов, и он произносит:

— Я начинаю думать, что твое доверие завоевать так же трудно, как и мое.

Это не обвинение, как я могла бы предположить при нашей первой встрече. Скорее, в этом заявлении есть уважение и более глубокое понимание, чем то, к которому я привыкла.

Я отрываю взгляд от него и немного съеживаюсь под продолжающимся оценивающим взглядом подруги. Если бы я не знала лучше, я бы сказала, что она пришла в хижину раньше и видела меня в объятиях генерала. Я испытываю облегчение, когда Каден привлекает ее внимание, и она кивает мне, прежде чем отстать, чтобы поговорить с ним, увлекая за собой Риша.

Хотя мазь ильяндис творит чудеса с моей болью, она ничего не делает, чтобы унять усталость тела. Мой разум может не осознавать травм, но по его вялой работе я понимаю, что мне нужно отдохнуть и восстановиться.

Тихая беседа вокруг нас и мягкое покачивание лошади подо мной убаюкивают, погружая в легкий сон и вырывая из него. Я не протестую и, по сути, лишь смутно осознаю, когда генерал легким, как перышко, прикосновением укладывает мою голову себе на грудь, и я соскальзываю в глубокую и желанную тьму.

Я просыпаюсь только тогда, когда действие мази начинает ослабевать, эффект травы угасает так же быстро, как и наступил. Я очень внезапно и остро осознаю каждую кровоточащую царапину и каждый синяк, разбросанные по моему телу. Быстрый взгляд на окружение говорит мне всё, что нужно знать, чтобы укрепиться против натиска боли. Наш отряд только что прорвался сквозь густой подлесок древнего леса, граничащего с дворцовой территорией на севере, и скоро я вернусь в комфорт своих покоев.

В детстве это была колоссальная задача — не стонать и не морщиться от боли после особенно жестокой тренировки под руководством Лианны. Любая из них легко могла закончиться сломанной костью, и часто так и было. Мои уроки по использованию слабости начались рано: Лианна обращала мою собственную слабость против меня, пытаясь показать ценность восприятия. Она хорошо научила меня тому, что единственная слабость, которая у тебя есть, — это та слабость, которую ты показываешь.

Каждого заостренного уха и косого взгляда ближайших всадников достаточно, чтобы напомнить мне, чего может стоить мне слабость сейчас, чего она будет стоить моему народу, если я потерплю неудачу. Я подавляю боль, как и ожидается от любого солдата, и не произношу ни слова. Я могу плохо знать генерала, но почти не сомневаюсь, что он остановил бы всю процессию, чтобы меня исцелили, и каждому присутствующему солдату напомнили бы о том, насколько хрупкими могут быть смертные.

Генерал остается позади, чтобы поговорить с Тореном, пока я медленными и расчетливыми шагами вхожу во дворец. Торен ждал нас, когда мы прибыли; глубокие морщины беспокойства прорезали его лоб цвета слоновой кости. Один взгляд сказал мне, что эти морщины были вырезаны на его лице давным-давно, и он забыл, как быть без них. Хотя я не спрашивала, кто он, перед отъездом, по его одежде было ясно, что он один из их высокопоставленных военачальников.

Ари провожает меня до моей комнаты, оставляя у двери. Она обещает проверить меня позже, прежде чем исчезнуть в коридоре.

Еще рано, небо лишь достаточно потемнело, чтобы первые из самых ярких звезд возвестили о наступлении ночи. Я набираю ванну и погружаюсь в нее, внимательно осматривая усиливающийся синяк на боку. Мытье становится тяжким трудом из-за напряжения раны, и я спешу выбраться и вытереться. Расчесывание узлов в волосах кажется отдельным подвигом, и мне даже всё равно, в какую незначительную кружевную ночную сорочку я оделась, когда наконец тащусь к кровати.

Громовой стук раздается в мою дверь, и я горестно стону, всерьез раздумывая проигнорировать его. Мой взгляд задерживается на шелковых простынях. Всё, что я хочу сделать, — это скользнуть под них и уснуть. Я слишком устала, чтобы хоть на миг задуматься о своем демоне, хотя мне хотелось бы знать, куда делся мой нож для писем, чтобы я могла сунуть его под подушку.

Стук раздается снова, и я тяжело вздыхаю, набрасывая легкий халат, прежде чем с гримасой боли распахнуть тяжелую деревянную дверь.

Генерал врывается внутрь, таща за собой довольно бледного Кадена.

— Сделай это. Сейчас же, — рычит он.

— Не могли бы вы присесть? — спрашивает Каден, в полной растерянности бросаясь к кушетке у камина и жестом приглашая меня, с мольбой в глазах.

Я с любопытством хмурюсь и сажусь.

— Позвольте мне приложить руку к вашему боку, леди? — спрашивает он, и я киваю, но целитель колеблется, прежде чем дотронуться до меня.

Его руки легки на моей коже, но невольное шипение боли срывается с моих губ, когда он выпускает шокирующее прикосновение своего дара в мое тело.

— Осторожнее, — говорит генерал себе под нос.

Я свирепо смотрю на мужчину, наблюдающего от двери, но он полностью сосредоточен на руке Кадена на моем боку. Дар проносится по ребру волной искрящихся ручейков, прежде чем схлынуть, рассеиваясь только тогда, когда целитель забирает свою силу из меня. Он повторяет действие на порезе под моей грудью, а затем на челюсти.

— Голова, — рявкает генерал, когда целитель выглядит так, будто готов бежать к двери.

На этот раз я лучше подготовлена к шоку от его дара и мне удается сохранить невозмутимость под пристальным вниманием генерала. В тот момент, когда дар Кадена покидает мое тело, он выжидающе поворачивается к генералу и, отпущенный коротким кивком, спешит в коридор.

Я поблагодарю целителя позже, но скрыть свое раздражение по отношению к генералу за то, что он ворвался в мою комнату и заставил Кадена лечить меня, невозможно.

— Я сказала, что я в порядке, — рявкаю я на генерала и встаю на ноги. — И я не лгала. Если мне понадобится целитель, я найду его сама.

— Какая упрямая, — говорит он, качая головой, словно я всего лишь непослушный ребенок. — Ребро было сломано, Шивария, это не просто трещина. Каден почувствовал перелом в тот момент, когда действие мази прошло.

Буду знать.

— Он мог бы исцелить тебя в тот момент, когда ты почувствовала возвращение боли. Ты знала это и ничего не сказала, — сердито говорит он.

— Я же сказала: если мне понадобится целитель, я его найду, — говорю я сквозь стиснутые зубы; кулаки сжимаются по бокам.

— Что с тобой случилось? — спрашивает генерал, и у меня внутри всё переворачивается от беспокойства, перекрывающего гнев в его голосе. — Что сделало тебя такой твердой?

— Эти люди потратили целый день, преследуя меня из-за моей ошибки. Меньшее, что я могла сделать, — это вернуть их к семьям как можно скорее, — ухожу я от ответа.

— Ты ожидаешь, что я поверю, будто ты сделала это ради них? — огрызается он.

— Я не жду, что ты поверишь хоть единому моему слову, генерал. Ты предельно ясно дал понять, что не доверяешь мне.

Он свирепо смотрит на меня, и я обнаруживаю, что мне немного комфортнее с такой версией мужчины. С мрачным и полным ненависти я могу справиться; меня пугает нежный мужчина с мягким прикосновением. Я понятия не имею, как вести себя с этой его версией.

— Я устала, — говорю я.

Это не ложь, но он смотрит на меня так, словно пытается определить истинность этого заявления.

— Хорошо.

Как только он произносит это, я иду к кровати, уверенная, что услышу щелчок двери за его спиной, когда он уйдет.

— Дай мне проверить твои раны, и я уйду.

— Ты сам видел, как Каден исцелил меня, — возражаю я, разворачиваясь, чтобы пронзить его взглядом, полным чистого раздражения.

— Поскольку исцеление никогда не гарантировано, а тебе нельзя доверять в том, чтобы сказать мне, когда ты ранена, я посмотрю сам, прежде чем оставлю тебя, — говорит он.

Уверена, я заливаюсь густой краской, когда неохотно киваю в знак согласия. Это небольшая плата за его уход, и я не сомневаюсь, что он простоит здесь с мрачным видом всю ночь, если я не позволю провести осмотр.

Он широкими шагами пересекает комнату, и я внезапно задаюсь вопросом, какую именно ночную сорочку я рассеянно надела. Он обхватывает мою челюсть, и я расслабляю мышцы шеи, позволяя ему повернуть мою голову в сторону, чтобы он мог тщательно меня осмотреть. Его большой палец очерчивает линию моей щеки, где был порез, и его брови сдвигаются, челюсть напрягается, когда палец гладит дальше линии исцеления, проходя под моей губой.

Дыхание перехватывает в груди, как раз когда он выпускает свой вздох и скользит руками вниз по изгибу моей талии, пока не развязывает свободный узел моего халата. Он медленно раздвигает полы ткани, стягивая его с моих плеч, позволяя шелку упасть на пол и собраться у моих лодыжек.

— Судьбы, — выдыхает он, сжимая мою талию и делая еще один шаг ко мне. — Ты так красива.

Это признание ошеломляет меня, и щеки горят под жаром его взгляда. Быстрый взгляд вниз на мою ночную сорочку заставляет живот трепетать по иным причинам. Две бретельки удерживают белую полупрозрачную комбинацию на моих плечах; ткань настолько тонка, что я уверена: он может видеть розовую плоть в центре моей груди. Сорочка едва опускается ниже бедер, открывая больше, чем даже платья А'кори. Я сжимаю бедра, жалея, что не надела тот изящный лоскуток кружева, который фейны, по-видимому, считают разумным нижним бельем.

Его голубые глаза полыхают огнем, когда большой палец очерчивает линию под моей грудью, где был порез. Удовлетворенный, он продолжает движение к тому месту, где у меня был перелом на боку; его прикосновение мучительно медленное и нежное. Я вздрагиваю от этого ласкового внимания, и он свирепо смотрит туда, где его рука теперь покоится на исцеленном переломе; моя кожа скрыта прозрачной тканью.

— Ты все еще ранена, — его брови хмурятся, когда он это говорит.

Я качаю головой.

— Просто щекотно.

Он выдыхает, наклоняет голову, пока его лоб не касается моего, и обхватывает мое лицо обеими руками, тихо говоря:

— Я хочу знать это.

— Что? — спрашиваю я, затаив дыхание.

— Что тебе щекотно, — шепчет он. — Где тебе щекотно. Где тебе нравится, когда тебя целуют. — Я судорожно втягиваю воздух, и у меня всё переворачивается внутри. — Как тебе нравится, когда тебя касаются.

Его руки скользят с моей челюсти, почтительно оглаживая линию шеи. Мои глаза закрываются со вздохом, когда его большие пальцы слегка надавливают на уязвимую плоть горла. Его вздох вторит моему, полный чистого удовлетворения от моей реакции на его прикосновение.

— Что еще тебе нравится, миажна?

В тот момент, когда эти слова срываются с его губ, у меня внутри все скручивается.

Прежде чем я успеваю подумать, он преодолевает то небольшое расстояние, что оставалось между нами, и захватывает мой рот своим. Жесткая требовательность его желания — прямой контраст с его полными, мягкими губами. Каждый нерв в моем теле отзывается ему, даже когда жало его слов пронзает сердце.

Словно маяк под кожей, вспыхивает молния, посылая нарастающее пламя желания в самый мой центр. Кто знал, что одни лишь губы могут дарить такое наслаждение?

Я едва осознаю себя, когда мои руки сжимают ткань его туники; мой разум путает мужчину передо мной с тем, кто касался меня так в последний раз. Он ослабляет хватку на моей шее, позволяя мне притянуть его тело к себе. Его твердая плоть прижимается к моему животу, и он проглатывает стон, срывающийся с моих губ, когда его пальцы касаются тончайшей ткани, отделяющей его от чувствительной плоти моих сосков.

Он прикусывает мою нижнюю губу, затем проводит языком по укусу, чтобы успокоить его. Это действие он повторяет на моем ухе, прежде чем клыки задевают нежную кожу в изгибе шеи, заставляя меня дрожать. До приезда в А'кори я забыла сказки, утверждавшие, что у фейнов есть клыки, и, возможно, они должны меня пугать, но большая часть меня, чем я готова признать, хочет, чтобы он вонзил их глубоко в меня.

— Что еще, миажна. Покажи мне, — мягко требует он.

Я почти давлюсь словами, даже когда его рука следует по изгибу моего бедра, скользя под ткань сорочки, чтобы сжать ляжку. Дразнящее поглаживание его большого пальца так близко к тому месту, где я его хочу. Мое лоно сжимается от тоски — требование, которое я изо всех сил пытаюсь игнорировать.

На мгновение я колеблюсь: призрак воспоминания служит напоминанием о том, чем именно это заканчивается. На мгновение я начинаю слишком много думать обо всём. А затем его свободная рука поднимается по моей груди, скользя по ключице, чтобы освободить плечо от бретельки, удерживающей сорочку на месте.

Бретелька падает на руку, увлекая за собой тонкую ткань и обнажая грудь. Сосок твердеет под прохладным поцелуем воздуха, а затем его рот накрывает его, принося с собой расплавленный жар, который затопляет мой центр. Его язык мелькает по чувствительной коже, пока он покусывает и сосет, и я забываю, что за пределами этого момента что-то существует.

Моя рука скользит по всей длине его руки, удерживая ее на месте, и я подаюсь бедрами, ахая, когда следующий мазок его большого пальца задевает тот чувствительный бугорок плоти между моих ног. Низкое рычание вибрирует в моей груди, когда его пальцы скользят между складок, покрываясь доказательством моего желания.

— Фок, — его дыхание ласкает мое ухо, когда он перемещает другую руку к моему горлу, отстраняясь, чтобы пригвоздить меня взглядом.

Я стону, когда его пальцы смазывают мой клитор, лаская меня ритмичными круговыми движениями. Выражение его глаз выдает слишком многое. За этим взглядом стоит больше, чем простое желание, больше, чем похоть. Ему это нужно так же сильно, как и мне.

Мое нутро сжимается, и напряжение нарастает, пока не начинает казаться, что тело разорвется от растущего внутри давления. И просто так я ломаюсь, падая на него, разлетаясь на миллион осколков неоспоримого экстаза. Он ловит стон моей разрядки ртом; его пальцы лениво кружат, пока он не вытягивает из моего тела последнюю дрожь удовольствия.

Я в оцепенении, когда он отпускает мою шею, и мурашки бегут по следу успокаивающих поцелуев, которые он оставляет там, где сжимал мое горло. У меня внутри всё обрывается, когда он подхватывает меня за бедра и укладывает на кровать. Я не останавливалась достаточно надолго, чтобы задаться вопросом, чего мужчина может захотеть взамен за свои старания ради меня, и не уверена, что готова оправдать эти ожидания. Он наклоняется вперед, и дыхание застревает в легких по совершенно неправильным причинам.

Вернув упавшую бретельку на мое плечо и прикрыв грудь, он берет меня за подбородок, касаясь своими губами моих, и тихо говорит:

— Скажи мне, что ты хотя бы рассмотришь меня в качестве спутника.

Я слегка киваю, не доверяя своему голосу. Он захватывает мои губы своими — сладко, мягко, явно довольный моим ответом. Затем он поворачивается и без лишних слов исчезает в коридоре. Я сижу в ступоре, уставившись на высокие деревянные панели двери, пытаясь осмыслить всё, что только что произошло. Этого вечера никогда не должно было случиться, я никогда не должна была этого позволить.

Зачем я это сделала? Зачем это сделал он?

Блаженство, в котором я потерялась, угасает слишком быстро, сменяясь ужасом перед тем, что принесет завтрашний день. Он захочет ответа, и хотя я, возможно, смогу откладывать этот разговор несколько дней, он должен состояться. Я знаю его достаточно хорошо, чтобы понимать: он не позволит этому остаться без внимания.

Генерал короля — вероятно, самый глупый выбор для спутника, учитывая мою миссию. С другой стороны, его благосклонность, несомненно, поставит меня перед королем в тот момент, когда тот вернется. Это тонкая грань, по которой мне придется пройти, если я выберу это, и одна ошибка будет стоить мне жизни.

Наши дни

В дверь снова стучат, и я стону, стаскивая себя с уютного матраса, чтобы открыть. Либо генерал что-то забыл, либо…

— Я обещала проведать тебя, — ярко-синие глаза Ари сверкают в свете факелов коридора.

Я широко распахиваю дверь, и она с улыбкой вплывает внутрь; ее взгляд падает на тонкую сорочку, в которую я одета.

— Ты всех своих гостей принимаешь в таком наряде? — дразнит она с понимающей улыбкой, падая в большое кресло у огня и оборачиваясь, чтобы выглянуть из-за его спинки на меня.

Мои щеки вспыхивают, кажется, в тысячный раз с рассвета, когда я парирую:

— Только тебя, — и поворачиваюсь на пятках, чтобы поднять с пола халат.

— А Зейвиана? — она вскидывает бровь, глядя на меня, пока я туго затягиваю халат на талии. — Я разминулась с ним в коридоре по пути сюда.

— Он просто зашел проверить, соответствует ли работа Кадена его строгим стандартам, — говорю я, желая чувствовать то раздражение, которое пытаюсь изобразить, но голова всё еще идет кругом от всего, что произошло между нами.

— Ты полностью исцелилась? — спрашивает она; морщинка беспокойства появляется на лбу, когда она осматривает меня.

— Определенно похоже на то. Исцеление всегда такое болезненное?

Никогда раньше меня не исцелял фейн, и я не слышала рассказов от других, с кем это случалось. Хотя боль не была невыносимой, я бы определенно дважды подумала, прежде чем прибегать к этому без крайней необходимости.

— Не всегда, — говорит она. — Боль часто соответствует тяжести раны. Но не все тела реагируют на дары одинаково. Будь ты одной крови с Каденом, ты бы, скорее всего, вообще ничего не почувствовала.

— Отлично, — язвлю я. — Поскольку во мне нет крови фейнов, я ожидаю, что каждый раз будет больно, как в халиэле.

— Может, тебе просто стоит избегать необходимости в целителе, — с легким смешком подкалывает она.

— Я попробую, — усмехаюсь я.

Огонь потрескивает позади нее, и она задумчиво хмурится, когда говорит:

— Я бы тебя не осудила, знаешь? Если бы у вас с Зейвианом вышло что-то большее. Я бы даже поддержала это.

Ноги сами несут меня через комнату, без всякой мысли или цели. Это не тот визит, которого я от нее ожидала. Хотя, полагаю, ни один из моих визитов сегодня вечером не прошел так, как ожидалось.

— Я гадала, есть ли что-то между вами двумя, — продолжает она, даже когда я начинаю протестовать. — Я не была уверена, пока не увидела выражение лица Зея, когда ты убежала в лес.

— Какое выражение? — спрашиваю я, откидывая защелку на одном из больших окон южной стены, распахивая его и вдыхая полную грудь столь необходимого воздуха.

— Страх, — говорит она, и у меня все внутри сжимается. — Он боялся того, что может случиться с тобой в лесу. Если у меня и были сомнения после этого, они все исчезли, когда я увидела, как он разозлился на Кадена за то, что тот позволил тебе ехать, испытывая боль, когда мог бы исцелить тебя. Это, и тот факт, что он не выпускал тебя из виду на обратном пути во дворец. Совсем на него не похоже. Он никогда не был из тех, кто суетится без нужды.

Я обмахиваюсь ладонью, подаваясь навстречу прохладному весеннему бризу, дующему с моря, и говорю:

— Полагаю, ты думаешь, мне должно льстить, что он хочет меня в любовницы на сезон?

— Он так сказал? — спрашивает она, и я оборачиваюсь, обнаруживая на ее лице выражение шока, соответствующее тону.

— Не совсем такими словами.

— Меня бы удивило, если бы он так сказал, — говорит она. — Зей никогда не был склонен к мимолетным увлечениям.

— Только к мимолетным постельным связям? — я вскидываю бровь, и она пожимает плечами.

— Не знаю. Я никогда не замечала, чтобы этот мужчина заводил любовницу. Звезды знают, многие пытались и потерпели неудачу, преследуя его. Хотя я не могу притворяться, что знаю о нем всё. У всех нас есть свои секреты.

Я не говорю ей, насколько хорошо я осознаю этот простой факт.

— Назови меня циничной, — говорю я, — но я не могу не задаваться вопросом, какой интерес высокопоставленный, могущественный фейн может иметь ко мне.

— Красивый, — добавляет Ари с лукавой улыбкой. — Ты забыла добавить «красивый и со связями».

— Уверена, ты лишь помогаешь доказать мою правоту, — вздыхаю я.

Она поднимается с кресла и подходит к окну, чтобы встать рядом со мной.

— Я пришла не для того, чтобы убеждать тебя в его качествах, — говорит она, беря мою руку в свою. — Только чтобы проведать тебя и рассказать немного из того, что знаю о нем. И дать тебе свое благословение, — она нежно сжимает мою руку, прежде чем отпустить ее. — Ты мне нравишься, и я думаю, ты пошла бы ему на пользу.

Сказав это, Ари идет к двери, оглядываясь через плечо, и говорит:

— Он хороший мужчина, и если ты решишь принять его, надеюсь, ты не докажешь, что я ошибалась.

Дверь за ней закрывается со щелчком, и воздух с шумом покидает мои легкие. Я говорю себе, что она не может быть таким уж хорошим знатоком характеров, раз доверяет мне его чувства. Кроме того, по тому, как искусно он обращался с моим телом, ясно, что мужчине не чужды женские формы. Тот факт, что Ари никогда не видела, чтобы он заводил любовницу, ничего не значит, и это всё не относится к делу. Мне нельзя, чтобы мне было не все равно.

Мои мысли слишком спутаны, чтобы я могла уснуть; я кипячу воду на огне, собирая волю в кулак, чтобы заварить чашку чая Кишека, прежде чем бросить халат на мягкое кресло у прикроватной тумбочки и упасть в постель. Сомневаюсь, что сон придет ко мне в ближайшее время, и, возможно, мне не стоит удивляться, когда мимо ушей проносится шелестящий шепот сестер. Остается лишь надеяться, что они не расстроены тем, что я помылась и улеглась спать.

Тиг приглушает фонарь, который я оставила у двери, и, когда кровать подо мной прогибается, я предполагаю, что Эон устраивается на ночлег. Не знаю, почему сестры иногда решают остаться со мной. Будь у меня выбор, я бы предпочла жить среди деревьев и спать под звездами.

— Ре'деш, — шепчу я сестрам.

У духов, при всех их сложных эмоциях и утрированных жестах, похоже, простой язык. Эти слова можно использовать так же, как люди желают друг другу спокойной ночи или доброго утра, только время суток подразумевается… ну, самим временем суток.

— Ре'деш, Тахейна, — шепчет Эон мне в спину.

Древняя кровь. Любопытный титул, хотя любому, у кого есть глаза, ясно, что давным-давно мои предки были фейнами. Возможно, это должно меня беспокоить, но меня не тревожит, что духи делают это различие.

Может быть, дело в успокаивающем присутствии сестер, чае или простом истощении от событий дня, но мой разум перестает гнаться за пониманием того, что произошло с генералом. Без особых усилий он затихает, и пустота приходит, чтобы поглотить меня.

— Слишком рано, — стону я, когда кто-то стучит в мою дверь.

Прищурив глаза, я снова стону, обнаружив, что солнце встало уже несколько часов назад. Стук повторяется, и я раздумываю, не перевернуться ли на другой бок и не уснуть ли снова. Я говорю себе, что если бы это было так важно, они бы не стучали. Очередной удар, и Эон тычет меня между лопаток костлявым пальцем.

— Ладно. Иду я.

Я сбрасываю одеяло, надеясь, что оно накроет назойливого духа, накидываю халат и открываю дверь.

— Доброе утро, Сера, — говорю я сквозь зевок.

Молодая женщина улыбается, отвечая на приветствие; ее золотистые кудри касаются плеч, сияя в утреннем свете.

— Пожалуйста, заходи, — предлагаю я, но она застенчиво качает головой и протягивает мне корзинку, накрытую декоративной тканью.

— Мне нужно вернуться к бабушке, — говорит она.

— Конечно, — я улыбаюсь. — Пожалуйста, передай Медиа привет и скажи, что я скоро зайду ее навестить.

— Уверена, ей это понравится, — говорит она, и ее кудри подпрыгивают, когда она бежит по коридору.

Я закрываю дверь, качая головой. Придется выкроить время, чтобы сдержать это обещание. Медиа может быть на стороне фейнов, но она все еще пожилая смертная, заслуживающая посетителей время от времени. И хотя мне приходится просеивать истории, которые она рассказывает, чтобы найти правду, у нее всё еще есть множество знаний, которых мне не хватает.

Я ставлю корзинку на маленький столик у двери, сдергивая салфетку, чтобы изучить содержимое. Желудок громко урчит, когда меня накрывает облаком пара от ароматного масла с травами, свежего хлеба и хрустящего бекона. Рот наполняется слюной, и я уверена, что сестры тоже чувствуют этот запах, когда слышу топот ножек Эон, подбегающей сзади.

Она встает на цыпочки, заглядывая через край корзины как раз в тот момент, когда я обнаруживаю на дне спрятанную маленькую миску с ягодами. Я отдаю ее ей и посмеиваюсь, когда она на своем восхищенном языке духов лопочет что-то нечленораздельное, спеша с миской к сестре.

Оторвав кусочек хлеба от толстой, пышной буханки, я макаю его в мягкое масло с зеленью, прежде чем отправить в рот. Удовлетворенный вздох срывается с губ, когда вкусы смешиваются на языке.

Я уже собираюсь проглотить всю буханку, когда мое внимание привлекает сложенный лист пергамента, выглядывающий из-за толстой булочки с сахаром и специями. Я вытаскиваю его из корзины и любуюсь золотой печатью. Восковой оттиск пуст, но я не придаю этому особого значения, прежде чем вскрыть его.

Шивария,

Я ушел, чтобы исполнить сделку, которую заключил в лесу.

Дар исцеления истощает твои силы, а я хочу видеть тебя сильной. Возьми день на отдых. Ешь, спи и обдумай мое предложение. Я приду к тебе утром и с уважением приму твое решение, каким бы оно ни было.

Зейвиан

Мой желудок скручивает в узел, когда я заставляю себя съесть кусочек хрустящего бекона. Знай я, что содержится в письме, я бы подождала с чтением и сохранила аппетит. Я не могу не обдумывать предложение генерала. Оно слишком заманчиво, во многих смыслах, чем я готова признать.

Как его спутница, я не только буду в хорошем положении, чтобы покончить с королем по его возвращении, но генерал также готов и способен помочь мне с нависшей проблемой моего демона. Мне везло до сих пор, но я не могу полагаться на удачу. Не тогда, когда решение стоит передо мной с протянутой рукой.

Я провожу день с духами, спрятавшись в уединении своей комнаты, слушая и изучая их речь. И всё это время говорю себе, что подумаю о предложении генерала позже. Солнце полностью скрывается за самыми дальними пределами западного неба, когда сестры оставляют меня, и я переодеваюсь в свои кожаные штаны и темное платье, прежде чем накинуть на плечи одолженный плащ. Уставшая от дневной тишины и желая занять лучшую позицию для выполнения своей миссии, я задуваю свечи в комнате и выскальзываю в окно.

Патрули, расставленные возле дворца, — не более чем садовые украшения, судя по тому, как мало от них толку, пока я незамеченной скольжу сквозь тени. Даже стражники у ворот легко отвлекаются на шелест листвы в высоком кусте неподалеку, и я начинаю гадать: то ли уверенность в своих дарах делает их такими беспечными, то ли простой факт, что дворец никогда не видел осады.

Поздно вечером я взбираюсь по толстым ветвям лозы и толкаю окно своей спальни в поместье Филиаса. Я размышляю, как шпион его ранга может существовать, не имея возможности доверять своему персоналу. Мне не пойдет на пользу, если генерал узнает, что я снова выбралась тайком, и сомневаюсь, что мужчину убедит, что мои мотивы остаются столь же невинными, как и раньше.

Прихватив кошелек с монетами из своих вещей, три пучка трав и небольшой мешочек с инструментами — на всякий случай, — я открываю окно, выходящее во внутренний сад, и оцениваю кирпичный выступ под окнами второго этажа. Цепляясь за толстые лозы, я выбираюсь в ночь, переступая ногами в сторону по карнизу, пробираясь к комнате моего дяди. Мне следовало спросить у него адрес дома Ишки в тот же момент, когда я вернулась из магазина платьев, но я не упущу возможность, которую дает эта ночь, даже если придется разбудить его.

Я почти не удивляюсь, обнаружив, что его окно заперто на защелку. В его деле никогда нельзя быть слишком осторожным. Зажав маленький кожаный мешочек в зубах, я достаю из его глубин тонкий стержень, просовывая его между рамой окна и хрупким стеклом. Хорошо отработанным движением стержень ударяет по защелке, откидывая ее, и я распахиваю окно настежь, прежде чем влезть внутрь.

— Филиас, — шепчу я.

Долгий раскатистый храп обрывается, и он вздрагивает, просыпаясь и обнаруживая меня стоящей в изножье его кровати.

— Судьбы! — почти кричит он.

— Ты знаешь об Ишаре? — спрашиваю я, прежде чем мужчина успевает отчитать меня за то, что я вломилась в его комнату.

Может быть, мне следовало бы чувствовать вину, но он здесь, чтобы помочь мне любым возможным способом в выполнении моей миссии.

— Это может подождать до утра, моя дорогая? — вздыхает он, потирая переносицу.

— Мне нужно найти дом ее отца, — говорю я без дальнейших объяснений.

— Понимаю, — говорит он, вскидывая бровь. — Полагаю, ты не собираешься стучать, нанося визит в такой час?

Я лишь свирепо смотрю на мужчину, пока он не ворчит что-то себе под нос и не отбрасывает толстое пуховое одеяло в сторону. Он сует ноги в пару бархатных тапочек у кровати и идет к небольшому столу в углу комнаты.

— Вот, — он достает большую карту из ящика стола, разворачивает ее и тычет толстым пальцем в большой дом на берегу моря.

Холст хорошо освещен лунным светом, льющимся из окна за его спиной, и я намечаю самый быстрый маршрут, прежде чем повернуться к окну.

— Будь осторожна, племянница, — его голос доносится мне в спину, и я замираю ровно настолько, чтобы услышать предупреждение. — Мало на что не пошла бы эта семья, чтобы захватить власть в А'кори.

— Хорошо, — говорю я, перекидывая ногу на карниз за окном.

— И ничто не остановит их от того, чтобы лишить жизни каждого смертного в этой завесе, если это когда-нибудь произойдет, — добавляет он.

Моя спина деревенеет, и я встречаюсь взглядом с мужчиной; его лицо отягощено тревогой.

— Враг твоего врага не всегда твой друг, — предупреждает он.

Я киваю в знак понимания, прежде чем исчезнуть в ночи; его предупреждения меняют форму моих планов на вечер. Пусть это было лишь однажды, когда мы выходили из магазина Адоры, но Ари не стеснялась открыто говорить о матриархе семьи, Ишке, и ее желании занять трон. Хотя мой собственный король не давал мне разрешения составлять условия, которые вгонят его в долги, я была бы дурой, не исследуй я возможность союза.

Остается лишь надеяться, что их желание видеть своего короля свергнутым перевешивает их желание получить корону, так как я не сомневаюсь, что мой собственный государь никогда больше не позволит фейну править в А'кори.

Уже поздно вечером я наконец добираюсь до высокого особняка, возвышающегося над морем. Его стены темно-синего цвета, а полосы света от огня из самых высоких окон падают на мощеную улицу внизу. Нижние комнаты темны, за исключением горстки маленьких огоньков, освещающих коридоры. Единственное движение на первом этаже — силуэт стройной женщины, поднимающейся по лестнице. Ее густая копна рыжих волос блестит в мерцающем свете свечей, мимо которых она проходит.

С помощью небольшого гостевого домика я пробираюсь к ярко освещенным окнам второго этажа. Встав на декоративный камень, чтобы дотянуться выше, я цепляюсь за край крыши, хватаясь за фарфоровую черепицу, которая грозит выскользнуть из-под рук. Лишь одна плитка умудряется выскользнуть из пальцев, и я благодарю звезды, когда мои рефлексы срабатывают: нога выстреливает вперед, отбивая черепицу на газон, прежде чем она успевает разбиться о камень подо мной и объявить о моем присутствии всему А'кори.

Я с облегчением выдыхаю, подтягиваясь на крышу, чтобы прокрасться по коньку и занять позицию за дымовой трубой. Я наблюдаю за собранием, проходящим на втором этаже главного здания. Это небольшая группа, не более десяти фейнов; среди них Ишара, а также рыжеволосая женщина, которую я видела внизу.

Приглушенные тона их голосов едва доносятся в ночь, и, поскольку все стоят спиной к высоким стеклянным панелям дверей, я не могу удержаться. Делаю шаг назад и бросаюсь вперед, прыгая с крыши, чтобы приземлиться на балкон темной комнаты рядом с местом их встречи.

Любопытно, что, в отличие от окна Филиаса, двери на балкон не заперты. Волоски на затылке встают дыбом. Хотя вполне возможно, что кто-то просто забыл запереть дверь, Дракай во мне ясно говорит: сила, заключенная в этих стенах, не нуждается в защите замков.

Моим глазам требуется мгновение, чтобы привыкнуть к тусклой, залитой лунным светом комнате. Низкий гул их голосов доносится до моих ушей неразборчиво. Я обнаруживаю себя в своего рода кабинете. Книги выстроились вдоль стен, карты выставлены в застекленных рамах. Потертое кожаное кресло стоит за широким столом, в центре которого лежит тонкий клинок, а рядом — письмо со сломанной печатью.

Схватив письмо, я подношу его к маленькому окну; почерк освещается лунным светом.

Генералу Зейвиану,

Донесения о сопротивлении остаются распространенными среди фейнов в А'кори. Число их новобранцев утроилось за последнюю неделю. Многие из нашей молодежи присягают их делу, намереваясь совершить путешествие через море.

К этому не имеет отношения активность флота Ла'тари, которая также значительно возросла. Мы прилагаем большие усилия, чтобы выяснить причину, и выпустим еще один отчет по факту обнаружения.

Я кладу послание обратно точно так, как нашла, пряча информацию с его страниц, чтобы обдумать в другое время. Четкие голоса прислуги в коридоре зовут меня к двери; я прижимаюсь спиной к стене на случай, если кто-то войдет в кабинет без предупреждения.

— Где гарнир, девка? — требует женский голос в коридоре.

— Я… У нас его нет.

— Есть, — резко отвечает первая женщина. — Ты должна следовать рецептам в точности. Я не буду повторять снова. Хозяйка очень привередлива. Идем, я покажу тебе, где хранятся травы.

Вторая бормочет что-то себе под нос, и их шаги затихают. Я приоткрываю дверь и обнаруживаю благословенно пустой коридор с лестницей на одном конце и окном на другом.

Напротив комнаты собрания стоит большой поднос, уставленный пузырящимися напитками. Я почти не раздумываю, когда достаю маленький мешочек из плаща, посыпая каждый бокал порошком талиса. У травы приятный вкус, лишь слабый намек на миндаль в аромате. Она чрезвычайно редка там, где растет на южной границе Ла'тари. Поскольку наши военные приберегают ее для себя, я полагаю, что в А'кори мало кто знаком с ней настолько, чтобы распознать. В такой дозировке трава является лишь мягким опьяняющим средством, хотя ее главное назначение, ради которого Ла'тари собирают ее, — развязывать языки тем, кто ее принимает.

Уверенный женский голос с низким тембром просачивается сквозь стены:

— Ты оказываешь себе медвежью услугу, недооценивая короля, Ишка. Он, вероятно, знает больше, чем ты полагаешь.

Хмыканье доносится в коридор, за которым следуют мелодичные тона голоса другой женщины.

— Он высокомерен, если думает, что у него есть власть скрыться от нас. Он стал слишком самоуверенным на своем троне.

Я слышу болтовню прислуги, поднимающейся по лестнице, и прячусь за высоким буфетом, исчезая в его глубокой тени. Хрустальный поднос поднимают с маленького столика, и голоса в комнате становятся громче, когда дверь, отделяющая меня от собрания, распахивается настежь.

— Пусть будет самоуверенным, — говорит первая женщина. — Пусть думает, что обманул вас всех. В этом обмане есть сила. Пока он продолжает верить, что он самое могущественное существо на северном континенте, его защита будет оставаться слабой.

Мужской голос возражает:

— Не хочу обидеть, леди, но это лишь вопрос времени, когда вас здесь обнаружат.

— Новые приливы приносят зов к войне, старый друг, — отвечает она, — и есть многие, отбывающие наказание, чье освобождение давно назрело, кто станет союзником нашему делу. Пусть мой супруг и его братья и сестры служат отвлекающим маневром, пока я ближе знакомлюсь с даром твоей дочери. Сила внушения редка и сослужит нам хорошую службу.

— Я рада служить любым возможным способом, — невозможно спутать голос Ишары, когда он скользит в коридор.

— Как только король будет отстранен от власти, ничто не помешает нам очистить эту завесу от оставшихся смертных, — говорит женщина.

— И ничто не удержит нас от феа, — мурлычет женщина с низким голосом.

Грохот большого подноса, падающего на пол, и звон бьющегося хрусталя заставляют меня выпрямить спину.

— Как ты смеешь, — гремит та же женщина с низким голосом. — Ты думаешь, я не знаю назначения каждого растения, что растет под сенью Браксиана?

— Сай… — говорит мужчина.

— Молчать! — кричит она. — Кто из вас был достаточно дерзок, чтобы подмешать талис в мой напиток?

Хишт.

Всхлип вырывается из комнаты, и мои ноги сами несут меня к спасительному выходу.

— Ты ответишь ей правду, — приказывает Ишара.

— Я бы никогда не подумала обесчестить мою госпожу таким образом, — протестует одна из служанок.

— Пожалуйста, — умоляет другая, — это была не я.

— Сай, — говорит мужчина, — ни одна душа в этом доме не посмела бы.

Остальная часть спора теряется для моих ушей, когда я проскальзываю в кабинет, натягивая низкий капюшон плаща, чтобы скрыть черты лица, прежде чем открыть дверь на балкон. Я взбираюсь на каменные перила и сажусь на корточки, готовясь к прыжку и перекату на крышу коттеджа.

Моя голова резко поворачивается в сторону, когда балконные двери зала собраний распахиваются настежь, и высокий мужчина с густой копной черных волос и ярко-синими глазами выходит наружу, чтобы осмотреть территорию. Его голова резко поворачивается ко мне, глаза встречаются с моими, и у меня внутри всё обрывается, когда холод расцветает вдоль позвоночника, а воздух выбивает из легких. Его лоб морщится, и я не жду, чтобы осознать тот взгляд, которым он меня одаривает, прежде чем прыгнуть на крышу внизу, скатываясь с карниза на землю и приземляясь на ноги.

Я мчусь через лужайку, когда слышу голос Ишары позади.

— Стоять! — требует она, и я делаю вдох, преодолевая ледяные щупальца, лижущие позвоночник, ныряя в темные переулки А'кори.

Я не замедляюсь, чтобы оглянуться, когда крики позади становятся громче, а звонкий стук копыт раздается по мощеным улицам. Ругаясь себе под нос, я сворачиваю к центру города, когда всадник проносится через узкий переулок, пришпоривая коня в галоп. Я скольжу в тень; его стремена высекают искры из каменных стен зданий, когда он проносится мимо.

Я выдыхаю, когда он поворачивает на юг, петляя по лабиринту А'кори, а я поворачиваю на север, к дворцу. Это осторожное и рассчитанное путешествие к краю города. Крики стихают, когда луна поднимается над самым высоким из окружающих строений, лишая меня теней, которые обещали укрытие в начале вечера.

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я оказываюсь на границе своего укрытия и полной открытости. Разноцветные здания у меня за спиной, а передо мной раскинулся обширный парк, отделяющий город от дороги, которая приведет меня в мою постель. Я медленно ступаю на траву, готовая метнуться обратно в лабиринт, если меня заметят.

Низкий женский смех раздается позади, и я разворачиваюсь на каблуках, только чтобы столкнуться с женщиной, преграждающей мне путь к узким улицам. Нет времени размышлять, откуда она взялась или как я ее не заметила, прежде чем она склоняет голову набок и тщательно меня оглядывает. Ее длинные белые волосы падают на кожу цвета слоновой кости, а голубые глаза сверкают в лунном свете.

— Не припоминаю, чтобы приглашала тебя на свою вечеринку сегодня, — говорит она.

Мой лоб хмурится, когда мороз снова разворачивается вдоль позвоночника; мой демон разжимает кольца, чтобы встретить ее с яростным намерением. Наконец я начинаю понимать это ощущение таким, какое оно есть. Прикосновение дара фейнов. Хотя ни одно описание их сил, которое мне давали, не было таким тонким, как этот мимолетный холод.

Ее брови поднимаются, когда она улыбается.

— Хотя, возможно, это было приглашение, которое я просто упустила из виду.

Волоски на затылке встают дыбом, когда она начинает обходить меня, словно крупная кошка, оценивающая добычу. Прищурив глаза с любопытством, она спрашивает:

— Кто ты?

— Я могла бы быть союзницей, — лгу я.

Ничто не убедило бы меня заключить союз с этой женщиной после того, как я услышала последние из ее заявлений. По крайней мере, нынешний король фейнов не намерен истреблять людей. Нет. Он предпочел бы, чтобы они умерли от голода. Возможно, более жестокая смерть, но по крайней мере она дает моему народу время.

Она задумчиво хмыкает.

— Ты можешь быть шпионкой.

— Любой в той комнате может быть шпионом, — возражаю я.

— Тц, — она задирает длинный белый рукав, открывая несколько багровых меток, обвивающих предплечье. — Я не дура. Я не верю словам, только доказательству клятв, которые ношу на своей плоти. Дай мне свою, так же, как те, кто поклялся в верности до тебя, и я подумаю о том, чтобы оставить тебе жизнь.

Фок.

— Какую клятву? — спрашиваю я, выигрывая время, взвешивая варианты, гадая, как, во имя халиэля, я влипла в это и, что важнее, как найти выход.

Она фыркает на вопрос.

— Думаешь, сможешь меня обмануть? Когда даже твой король провалил такую простую задачу. Твоя клятва или твоя жизнь — выбор за тобой.

Ее лицо темнеет, когда она достает длинный тонкий клинок из складок своего платья. Когда я не делаю попытки дать женщине то, чего она хочет, ее губы растягиваются в оскале, и она рычит:

— Значит, жизнь.

Она шагает ко мне, но в следующее мгновение ее взгляд устремляется к земле, и ужасающий визг вырывается из ее легких. Она сгибается пополам, раздирая колючие лозы, прорастающие сквозь ее ступни, пронзающие плоть ног.

Я бросаюсь на север без колебаний; мой взгляд цепляется за тонкие ленты крови, текущие с ее рук, пока она пытается освободиться. Тонкая лоза пробивает ее ладонь насквозь, и она извергает поток проклятий фейнов. Смысл ее слов ускользает от меня, когда она бросает ясное требование ближайшему дереву.

Ее крики затихают, пока мои легкие горят; ноги несут меня на север так быстро, как только могут. Я сворачиваю в лес. Хотя подлесок замедлит мой подъем, нет сомнений, что долгая ночь предпочтительнее встречи с этой женщиной на открытой дороге, если ей удастся освободиться до того, как я окажусь за высокими гранитными стенами, окаймляющими территорию дворца.

Я едва успеваю начать обдумывать всё случившееся, как шелестящий шепот сестер достигает моих ушей. Это не те радостные тона, которые я привыкла слышать в их присутствии. Хотя не каждое слово пробивается сквозь грохот моего пульса, они явно взволнованы. Я быстро вспоминаю слова Филиаса о пользе дружбы с феа, обдумывая кровавую сцену, от которой сбежала. Если бы сестры не вмешались, у меня нет сомнений, что я не дожила бы до восхода солнца.

С помощью высокого дерева, растущего вдоль границы дворцовой территории, я перебираюсь на лужайки. Если бы мои нервы не были так расшатаны, меня бы больше позабавила та легкость, с которой я прихожу и ухожу совершенно незамеченной. Сейчас же, пока ноги продолжают нести меня к комфорту моей комнаты, мой разум всё еще в доме Ишки, взвешивая всё, что я узнала.

Забираясь в свое окно, я лихорадочно соображаю, пока завариваю чашку чая Кишека и переодеваюсь в ночную сорочку. О любом союзе с семьей Ишары, на который я надеялась, не может быть и речи. Я никогда по-настоящему не задумывалась о том, что среди фейнов могут быть варианты правителей и похуже, и испытываю легкое облегчение от того, что их нынешний суверен остается на троне. По крайней мере, пока.

Чай помогает немного снять напряжение, скопившееся в мышцах, и я делаю всё возможное, чтобы отложить мысли о вечере на потом. Я в безопасности и, к счастью, осталась неопознанной теми, кто меня преследовал. Мало что я могу сделать с собранной информацией, кроме как запомнить ее.

Небо окрашивается едва заметным светом зари, когда я заползаю в постель. Мне следовало бы закрыть глаза и позволить сну забрать меня, но есть вещи, которые стоит обдумать помимо событий вечера. Вещи, на которые мне вскоре понадобятся ответы.

Мои мысли блуждают к генералу и его предложению. Я обнаруживаю, что в своем решении продвинулась не дальше, чем в тот момент, когда мужчина покинул мою комнату. Веки тяжелеют, и я переворачиваюсь на спину, полная решимости не спать, пока не приму решение, даже если это значит, что я пролежу всю ночь. Это последняя мысль, которая проплывает в быстро затуманивающемся разуме, когда тьма забирает меня.

ДВОРЕЦ А'КОРИ

Наши дни

Духов не видать, когда я просыпаюсь в кроваво-багровой пелене, едва цепляясь за реальность. Прошлой ночью я пролежала без сна несколько часов. Мои попытки отключить поток мыслей и просто уснуть потерпели полное и безоговорочное фиаско. Грохот в голове — доказательство того, что тот скудный сон, который мне достался, был завоеван с трудом, и победа моя была совсем не впечатляющей.

Пульсация вместе с жестокими видениями утихает, пока я готовлюсь к новому дню. Я расчесываю кудри, когда под дверь проскальзывает письмо с печатью в виде воскового журавля — знак Ари. Я думала о ней, когда сон наконец одолел меня. Даже в разгар ее гнева я не сомневалась, что она снова будет искать встречи со мной. Надеюсь лишь, что для того, чтобы наладить связи, а не порвать их окончательно.

Странная смесь радости и тревоги скручивает желудок, когда в письме она просит меня встретиться с ней у конюшен. Она хочет, чтобы я присоединилась к ней на охоте, только мы вдвоем. Я более чем удивлена приглашением и могу лишь надеяться, что она не планирует мою кончину в виде метко пущенной стрелы. Я так не думаю, но никто никогда не попадает в такие переплеты, если только не слеп к ним.

Прохладный весенний воздух щиплет нос. Ранний утренний туман окутывает А'кори, скрывая город из виду. Я иду на гулкий звон скрещивающихся клинков в тишине рассвета; каждый удар эхом отдается в плотной дымке. Я дарю подруге легкую улыбку, когда она появляется из тумана, облаченная в такие же кожаные одежды, что и я, и с такой же задумчивой улыбкой.

У меня нет возможности сказать ни слова, прежде чем она заключает меня в объятия. Похлопывая ладонями по моей спине, она говорит:

— Мне правда очень жаль. Мне не следовало говорить с тобой в таком тоне. Не тогда, когда я называю тебя другом. Пожалуйста, прости меня.

Я отвечаю на объятия, нежно сжимая ее в ответ, совершенно не готовая к милосердию, которое она проявляет. Лежа в постели, я долго размышляла, как она подойдет ко мне, что, скорее всего, скажет, и что я отвечу. Из всех разговоров, которые я выстроила в голове, этого там не было.

— Нечего прощать, — говорю я. — Я понимаю, как это выглядит, но…

— Не надо, — перебивает она. — Ты не обязана объяснять, — она отстраняется и гордо улыбается мне. — То, что ты чтишь секреты друзей, — свидетельство твоего характера.

Тупая боль пронзает грудь, когда она это говорит. В том, что я планирую, нет чести. Долг — да. Но нет чести в жизни, которую я отниму, и в ране, которую получит ее сердце из-за ее доверия ко мне.

Я не упускаю из виду, что, как и генерал, она, похоже, имеет свои подозрения насчет того, где я выучила язык духов, но я ловлю ее на слове, когда она говорит, что мне не нужно объясняться, и оставляю всё как есть.

Я выдавливаю улыбку, и она ведет меня к конюшням. Я завидую Ришу и Кишеку, когда мы проходим мимо тренировочного ринга. Они кружат друг вокруг друга с длинными тяжелыми мечами, и я сжимаю руку, желая снова почувствовать рукоять меча. Генерал наблюдает со стороны; его грудь все еще блестит от пота после раундов, которые он провел до моего прихода. Мои глаза не могут не задержаться, пируя на его плоти. Я корю себя за то, что смотрю, когда его глаза ловят мои, и всё его тело напрягается, узнавая мой взгляд.

Я с облегчением выдыхаю, когда взгляд генерала перекрывается стеной конюшни, и я следую за Ари внутрь. Быстрый осмотр говорит мне, что женщина организовала всё это с раннего утра. Ее серая в яблоках кобыла оседлана рядом с вороной кобылой, которую я одолжила у Филиаса.

Мне нужно будет найти время, чтобы вернуть лошадь в ближайшее время, возможно, когда я зайду к нему на очередной ланч и чтобы забрать свои штаны. Не могу не задаваться вопросом, продолжит ли мужчина раскрывать мне свою истинную сущность, и если да, то какой еще информацией он может поделиться.

Она вручает мне колчан, закидывая свой за спину. Я затягиваю ремень на груди и, ухватившись за гриву, вскакиваю в седло. Ари с любопытством отмечает этот маневр, скользя в свое собственное седло.

— Я езжу верхом с детства, — объясняю я.

Лук, пристегнутый к седлу позади меня, легко достать, он закреплен небольшим кожаным ремешком. Поправив плащ на плечах, я щелкаю языком, и кобыла неспешно шагает вперед; Ари и ее скакун следуют по пятам. Не понимаю, почему Ари смеется, когда видит генерала, натягивающего тунику через голову с обычной для него мрачной хмуростью, пока она не начинает подкалывать друга.

— Мы будем держаться кромки леса, — заверяет она его. — И я обещаю держать ее подальше от любых источников.

Мужчина издает раздраженный вздох, который только заставляет ее смеяться громче, прежде чем она хлещет поводьями в воздухе, пуская наших коней в галоп к лесу. Мой плащ развевается на встречном ветру, и я закрываю глаза, счастливая позволить кобыле бежать во всю прыть. Бодрящий холод утреннего воздуха сменяется несезонным теплом по мере приближения к лесу. Плотные потоки воздуха ласкают мочки моих ушей, прежде чем устремиться вниз по шее и наполнить лиф, пока кожу не начинает покалывать, и широкая улыбка не расплывается на моем лице.

Верная своему слову, мы проводим утро, объезжая деревья. Лишь изредка углубляясь в густой подлесок пешком, чтобы проверить наличие следов нашей добычи.

— Мне правда очень жаль, — ее голос нарушает тишину как раз перед полуднем.

— Не стоит, — пытаюсь я заверить ее снова.

Тишина охоты приносит облегчение; время, проведенное рядом друг с другом, немного снимает напряжение между нами.

— Было бы легко списать мои действия на усталость, — говорит она. — Как сказал Кишек вчера вечером, планирование маскарада дало о себе знать, как и другие дела, которыми мне приходилось заниматься в последнее время. Но дело не в этом, — она вздыхает, позволяя разговору повиснуть в воздухе, пока я не думаю, что на этом всё и закончится. — Ты застала меня совершенно врасплох. Когда я увидела тебя с тем духом, было такое чувство, будто я тебя совсем не знаю. Будто я смотрю на незнакомку.

Я подавляю вспышку вины. Она меня не знает. Не по-настоящему. И это то, о чем, я уверена, она еще пожалеет.

— Но это было несправедливо с моей стороны, — продолжает она. — Ты имеешь право на жизнь, не подвергающуюся пристальному изучению мной или кем-либо еще. Мне следовало поблагодарить тебя за то, что ты сделала.

— Тебе не нуж…

— Спасибо, — прерывает она меня свирепым взглядом.

После секундной паузы я опускаю подбородок, и, похоже, этого простого жеста ей достаточно.

Лес тих, почти зловеще тих, и я ловлю себя на мыслях о наяде и других феа, которые могут скрываться в глубоких тенях, отбрасываемых пологом листвы сверху.

— Почему генерал не хотел, чтобы ты сегодня охотилась? — спрашиваю я, не сводя глаз с леса.

Она смеется.

— Зей не суетился надо мной так с тех пор, как я была ребенком. Ты, с другой стороны, — уголки ее губ приподнимаются в насмешливой ухмылке, — пробуждаешь в мужчине совсем другую сторону. Думаю, он послал бы целый батальон, если бы я позволила.

Мои глаза почти вылезают из орбит. Она шутит, конечно, но возникает вопрос: действительно ли у генерала есть батальон людей, прячущихся вблизи дворца? Я провела слишком много часов в помещении, планируя вечеринки, если это правда, а я каким-то образом оставалась в полном неведении.

— Он беспокоится о других феа в лесу? — спрашиваю я. — Он говорил мне, что их там живет больше.

— Их там тысячи, — говорит она. — Лес простирается за горы, вплоть до самого северного моря. Король дарует право жить на этой земле любому феа, ищущему убежища.

Она смотрит в сторону заснеженных вершин, словно может каким-то образом видеть бескрайние просторы земли, лежащие за ними.

— Корабль, который ты видела прошлой ночью, был далеко не первым, — объясняет она. — И, к сожалению, они стали появляться чаще. Бракс остался под опекой феа после Раскола, но жизнь для них изменилась, и это уже не тот дом, который был у них когда-то. Многие пытаются переправиться с юга, но очень немногие доживают до того, чтобы увидеть щедрость северных лесов.

— Они погибают при переправе? От чего? — удивляюсь я.

— Прибрежные воды, окружающие Бракс, делают путешествие коварным. Они полны непредсказуемых течений и мелководных рифов, известных как чай'брукар, разрушители кораблей. Большинство кораблей тонет еще до того, как выйдет в открытое море.

Мне не нужно спрашивать, какую жизнь должны вести феа, чтобы дойти до такого отчаяния. Я жила там. Видела это своими глазами в Ла'тари.

— Ты была в Браксе? — спрашиваю я.

— Не была уже много лет, — задумчиво отвечает она. — В последний раз я была там во время войны. Даже тогда это было далеко не то, что было до того, как Ла'тари начали охотиться на феа. С момента заключения договора для них всё стало только хуже.

Это привлекает мое внимание, и я резко поворачиваю голову к ней.

— Как стало хуже? — спрашиваю я, боясь, что уже знаю ответ.

— Договор должен был положить конец охоте на феа, — говорит она, — но он лишь разделил наш народ и ослабил нас. Феа в Браксе находятся во власти ла'тарианцев и их слова.

— И Ватрук, — добавляю я, внимательно наблюдая за ней, чтобы оценить реакцию.

Она не выдает многого, когда кивает.

— Ватрук были бы достаточно плохи и без помощи военных Ла'тари. Для феа на юге выбор невелик: рискнуть смертью на чай'брукар или плен. Если ты знаешь о Ватрук, то понимаешь, почему многие могут счесть смерть предпочтительнее.

Громкий треск эхом разносится по лесу, и я тянусь за луком, резко поворачивая голову к кромке деревьев. Кабан роется в куче листового опада под низкой веткой лиственницы. Я накладываю стрелу, осознавая легкий стук дерева о дерево рядом со мной, когда Ари делает то же самое. Я натягиваю тетиву, делаю глубокий вдох, прицеливаюсь и спускаю. Ари стреляет на секунду быстрее, но промахивается на ладонь. Моя же стрела летит точно в цель, в следующее мгновение пронзая сердце кабана.

Небо начало темнеть к тому времени, как мы разделали тушу и навьючили ее на лошадей. Ари бросает на меня довольную ухмылку, садясь в седло; улыбку, на которую я отвечаю, сканируя темнеющий горизонт, но тут мой желудок скручивает. Улыбка сползает с лица, и я ахаю. Ари ругается себе под нос, проследив за моим взглядом.

— В седло, быстро, — требует она. — Нам нужно предупредить стражу.

Схватив горсть гривы, я влетаю в седло, и, словно напряжение в моем теле раскололо воздух, лошади срываются к дворцу на бешеной скорости. Я оглядываюсь на военный корабль Ла'тари, заходящий в бухту позади нас, и не могу не гадать, кто на борту.

Причины их высадки здесь кажутся достаточно ясными. Если бы их миссия предполагала что-то, кроме смерти, они бы причалили в главной гавани. Высадка так далеко от города в сумерках разит злым умыслом.

Уже темно, когда мы прибываем к парадным дверям дворца. Ари спрыгивает со своей кобылы еще до того, как лошадь успевает остановиться. Моя собственная кобыла, мокрая от пены, нервно перекатывает удила во рту.

Молодой человек забирает ее лошадь, предлагая взять и мою, пока Ари исчезает во дворце, обменявшись несколькими торопливыми словами с горсткой солдат у входа. Один бросается к конюшням, в то время как другие быстро расходятся, чтобы распространить весть о вторжении.

Я ожидаю увидеть больше панических лиц, но, полагаю, это всего лишь один корабль. В залах царит обычная вечерняя тишина. Хотя у меня мало сомнений, судя по тому, как стражники настороженно на меня косятся, что сегодня я для них не более чем ла'тарианка. Чужеземка из страны, которая, похоже, вторгается на их берега.

Этих взглядов достаточно, чтобы я быстро отбросила мысль о добыче еще чая Кишека. Завтра, когда новости о корабле не будут так свежи в умах окружающих меня солдат, я наберу достаточно, чтобы хватило на те дни, что понадобятся королю для возвращения в А'кори. Постоянное притупление моего демона делает меня немного смелее, чем я могла бы быть до того, как нашла тоник.

Я спокойно иду обратно в свою комнату, чтобы спрятаться на ночь. Мысли о знакомых лицах и войне тяжелым грузом лежат на душе, пока я готовлюсь ко сну. Что случилось такого, что заставило моего короля рискнуть войной с А'кори, тайно послав корабль к их берегам? Были ли мы когда-нибудь по-настоящему в мире? Я начинаю верить в обратное.

Я натягиваю халат, когда из коридора раздается стук. Генерал не ждет, пока я отвечу, приоткрывая дверь и проскальзывая внутрь, успев мельком увидеть тонкую черную ночную сорочку, что на мне, прежде чем я запахиваю халат.

— Ты пришел арестовать меня за то, что я ла'тарийская шпионка? — язвлю я, немедленно пожалев о мысли, которую могла заронить в его голову.

Он хмыкает, словно я только что сказала полную глупость, и я не могу понять, испытываю ли я облегчение или раздражение от того, что он считает меня на это неспособной.

— Я беру отряд людей, чтобы обыскать судно, — говорит он. — Остальные присоединятся ко мне. Я просто пришел заверить тебя, что ты в безопасности в этих стенах, и попросить воздержаться от любых твоих вечерних вылазок на время.

— Я буду стараться, — дразню я.

— Нет, — требует он. — Ты мне пообещаешь.

Я хочу закатить глаза, сказать что-то умное, заявить, что он не имеет права принимать решения за меня, но взгляд его глаз меня останавливает. Беспокойство прорезает его лоб и собирает кожу складками. Я вздыхаю, говоря себе оставить это. Напоминаю себе, что до того, как он пришел со своими требованиями, я и так собиралась ложиться спать.

— Я обещаю, — говорю я.

Он выдыхает воздух, который удерживал.

— Спасибо.

Я проверяю территорию в тот момент, когда он покидает мою комнату, и не удивляюсь, обнаружив, что она кишит стражниками. Вполне логично, что они усилили патрули, но крошечная часть меня начинает гадать, не стала ли я теперь военнопленной. Это вопрос, на который мне не нужно отвечать сегодня ночью, и который наверняка прояснится, когда я выйду из комнаты, чтобы найти Ари завтра.

Духов нигде не видно. Учитывая беспокойство во дворце и мужчину, за которым они, несомненно, ухаживают, я подозреваю, что может пройти немало времени, прежде чем я снова увижу их лица. Помимо того, что я скучаю по забавному присутствию сестер, я жажду увидеть их снова, чтобы поговорить с мужчиной. У меня есть вопросы о Браксе, ответы на которые я доверю только ему. Если, конечно, окажется, что он оттуда.

Я падаю в постель, но, будь то мысли о духах, мой разговор с Ари или присутствие корабля Ла'тари, сон ускользает от меня. Кажется, я ворочаюсь часами. Мой разум скачет, как плоский камешек по чистому озеру, от одного к другому. Я ненавижу, когда мысли застревают на образе прекрасной женщины, которую я встретила у покоев генерала. Хуже того, ее лицо — последнее, что я вижу, прежде чем сон наконец забирает меня.

Меня резко вырывает из сна, когда генерал врывается в мою комнату в час, ведомый одним лишь звездам. Придется найти другой замок для двери — крепкий, от которого у него не будет ключа. Я смаргиваю сон с глаз, когда он просовывает руку под мои колени, другую вокруг талии, прижимая меня к себе и стаскивая с кровати.

— Что ты делаешь? Поставь меня, — сонно стону я.

— Мы нашли корабль. Он был пуст, — это всё, что он говорит, направляясь к двери, и я упираюсь в его грудь, извиваясь, пока он не ставит меня на пол.

Я судорожно втягиваю воздух, когда ступни касаются прохладного мрамора в коридоре, только для того, чтобы мужчина сердито посмотрел на них сверху вниз. Мои пальцы поджимаются в тщетной попытке спрятаться от его хмурого взгляда. Положив руку мне на спину, он толкает меня по коридору.

— Стоп, — требую я в раздражении, упираясь ногами. — Куда ты меня ведешь?

— Пока мы не найдем отряд Ла'тари, тебе небезопасно оставаться одной, — говорит он. — На это время ты останешься в моей комнате.

Это меня будит окончательно. Я щурись, глядя на него, и выражаю свой протест:

— Ни за что.

— Пока мы не выясним, кто был на борту военного корабля, для тебя нет места безопаснее, — спорит он, настойчиво подталкивая меня в поясницу.

Я делаю шаг в сторону; мужчина почти спотыкается без веса моего тела, на который опиралась его рука. Поворачиваясь обратно к своей комнате, я хмурю лоб в вызове и раздражении, совершенно не осознавая, что чувствую сильнее. Я бросаю через плечо:

— Я рискну. Премного благодарна.

— А я не спрашиваю, — рычит он, подхватывая меня за талию, отрывая от земли и перекидывая через плечо, словно я не более чем мешок с перьями.

Мужчина находится на середине своего третьего шага, когда я наношу меткий удар ему по почкам, и он кряхтит, падая на колено. Я выворачиваюсь из его хватки; босые ноги шлепают по холодному камню, когда я уверенно приземляюсь и начинаю маршировать обратно к своей комнате; самодовольная улыбка трогает уголок моих губ.

— Хватит! — ревет он. — Ты идешь со мной, и точка.

Мои руки сжимаются в кулаки по бокам, жар гнева приливает к щекам, когда я снова выражаю протест несносному мужчине.

— Нет. Я… Нет… — слово обрывается криком, когда он хватает меня за талию, закидывая на плечо.

Он устраивает мои ноги так, чтобы они свисали у него за спиной, и сжимает мои запястья одной огромной ладонью. Каждый раз, когда я пытаюсь лягнуть его, он сдвигает плечо подо мной, смещая мой вес настолько, что я теряю равновесие и терплю неудачу.

— Что? — язвлю я; стражники в коридоре наблюдают за спектаклем. — Никогда не слышал, чтобы женщина говорила «нет»?

— Это не имеет ничего общего с твоим отказом, — шипит он.

— Не можешь получить желаемое просьбой, так просто берешь силой? — ехидничаю я, пока он с рычанием распахивает свою дверь ногой, швыряя меня на середину кровати.

Он указывает на подушки и орет:

— Спать!

— С удовольствием, — выплевываю я, — как только вернусь в свою комнату.

— Этого не будет, — гремит он. — Если они решат напасть сегодня ночью, ты будешь беззащитна одна.

Я издаю недоверчивый смешок, подползая к краю кровати. Он понятия не имеет, насколько невероятно ошибается на этот счет.

— Если ты так обеспокоен, я останусь с Ари, — говорю я.

— Это не вариант, — говорит он; жар в его голосе угасает, когда он запирает дверь. — Ее постель уже занята.

Интересно.

— Тогда я останусь с Ришем, — легкомысленно бросаю я, направляясь к выходу.

Он слишком быстр: перехватывает меня за талию сзади, швыряя обратно на середину кровати, и рычит:

— Через мой труп.

— Не искушай меня! — огрызаюсь я.

Его брови сдвигаются, и он пронзает меня темным взглядом. Опершись о матрас по обе стороны от моих ног, он говорит:

— Я не буду спать до рассвета, затаскивая тебя обратно в эту кровать, если это потребуется, чтобы удержать тебя на месте. Ты останешься прямо здесь, где я смогу присматривать за тобой, нравится тебе это или нет.

Он не ждет моего согласия, прежде чем отойти и придвинуть большое кресло к двери. Когда он усаживается на темную бархатную подушку, я сдаюсь. Мне никогда не было дела до того, где спать, почему это должно беспокоить меня сейчас? Если он готов держать руки при себе, я с радостью позволю ему провести неудобную ночь без сна, играя в телохранителя.

Я забираюсь под одеяло и поворачиваюсь к нему спиной, гадая, как именно я впуталась в эту передрягу. Позади раздается шорох, прежде чем огни гаснут, и комната погружается во тьму.

Мой разум — жестокое и мучительное орудие пытки, когда вызывает в воображении очередной образ зеленоглазой женщины. Я провожу рукой по шелковым простыням; желудок скручивается в узел, когда я гадаю, когда она в последний раз спала там, где сейчас я.

Слишком поздно, когда сон наконец приходит за мной. Я уже подумала о его губах на ее шее. Гадала, касается ли он ее так же, как касался меня. И в кои-то веки кровавые видения моих снов становятся желанным избавлением.

Наши дни

Низкий гул мужских голосов доносится через открытую дверь с другого конца комнаты. Я сажусь, протирая глаза от сна в ранних сумерках рассвета, только чтобы обнаружить, что генерал пристально смотрит на меня с противоположной стороны длинного полированного стола. Риш и Кишек склонились над кипой бумаг и фигурок; их лица искажены глубокой задумчивостью. Должно быть, они обсуждают судно Ла'тари.

Я хватаю халат, разложенный на кровати рядом со мной, и набрасываю его на плечи, направляясь в коридор.

— Куда это ты собралась? — гремит голос генерала у меня за спиной.

— Одеться и подготовиться к новому дню, — говорю я, вздыхая от раздражения.

— На случай, если я вчера выразился недостаточно ясно: ты остаешься там, где я могу за тобой присматривать, — он обхватывает рукой мой бицепс и затаскивает меня в свою ванную комнату, указывая на большой ящик. — Ты должна найти там всё необходимое. Если потребуется что-то еще, скажешь мне.

Я свирепо смотрю ему в спину, когда он удаляется в главную комнату. Ящик выдвигается от малейшего усилия, звеня всевозможными маслами и духами. Ближе к задней стенке аккуратно сложены лотки с пудрой разных оттенков розового и карандаши сурьмы. Я выуживаю зубную щетку и пасту, щурясь на туалетный столик. Шесть ящиков.

— У тебя для каждой любовницы по такому ящику? — спрашиваю я, прищурившись глядя на мужчину. — Или ты заставляешь их делить всё на всех?

Его челюсти сжимаются.

— Я приказал принести эти вещи сюда, когда вернулся из леса. В то время я надеялся, что они тебе пригодятся.

— Понимаю, — тяну я. — А в каком ящике ты держишь вещи той зеленоглазой женщины? Или это недостаточно сужает круг поиска для тебя?

Генерал открывает рот, затем захлопывает его, с рычанием разворачиваясь на пятках, когда Риш кричит из другой комнаты:

— Его здесь нет, Зей!

Его ванная комната легко в два раза больше моей. Глубокий бассейн с проточной горячей водой вырезан прямо в полу; длинная узкая прорезь в мраморе над ним создает парящий водопад, наполняющий бурлящую чашу. Я щурюсь на кран, врезанный в потолок, и раздумываю, не дернуть ли рычаг под ним. Мысль исчезает, когда голоса из другой комнаты становятся громче.

Я заворачиваю за угол как раз вовремя, чтобы услышать, как генерал лжет своим друзьям:

— Кроме твоей сестры и людей в этой комнате, никому не был разрешен доступ в мои покои уже больше недели. Если оно пропало, значит, кто-то его украл.

— Ну, это не совсем правда, не так ли? — говорю я с кривой улыбкой, прислоняясь к стене.

Мой разум кричит «предатель», пока он пытается обмануть друзей прямо у меня на глазах. Неудивительно, что Ари не знает об этой женщине, раз очевидно, что он не сказал о ней ни Ришу, ни Кишеку. Не могу отделаться от мысли, что хотела бы показать им всем, что он за мужчина на самом деле.

— Не соблаговолишь ли объяснить это мнение? — говорит он, глядя на меня сверху вниз и склонив голову набок.

Мне интересно, как далеко он готов зайти в своем обмане, и я предлагаю:

— Возможно, ты передумал и хочешь, чтобы я ушла? Чтобы ты мог честно поговорить с друзьями о том, кого пускаешь в свою спальню?

— Чего бы я хотел, — говорит он, закрывая глаза, чтобы унять гнев, — так это чтобы ты сказала мне, о чем, во имя халиэля, ты говоришь.

— Я говорю о рыжей в прозрачном кружевном платье, которая присоединилась к тебе в твоих покоях в то утро, когда ты вернулся из леса, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и безразлично.

Я решаю, что мужчина — лучший актер, чем я ожидала, когда он хмурится и кажется искренне озадаченным моим заявлением.

— Сисери? — спрашивает Кишек с округлившимися глазами.

Я пожимаю плечами.

— Она не представилась, когда оставила генерала досыпать.

Его хмурый взгляд становится тяжелее.

— Пожалуйста, проверьте комнату Сисери на наличие послания и передайте ей, что я хотел бы перекинуться парой слов.

Его друзья гуськом выходят в коридор. В тот момент, когда дверь за ними щелкает, его голос становится низким и задумчивым:

— Скажи мне, зачем ты приходила в мою комнату в то утро.

И просто так я осознаю ошибку, которую совершила. Всё, что мне нужно было сделать, — это промолчать, и он никогда бы не узнал, что я приходила.

— Я не знала, что мне нужна причина, — говорю я, уклоняясь от ответа.

Он делает неуверенный шаг ко мне, спрашивая прямо:

— Ты приходила, чтобы принять мое предложение?

— Это немного самонадеянно с твоей стороны, — язвлю я, приказывая румянцу не приливать к щекам.

— Но ты ведь приходила, да? — спрашивает он.

Он задумчиво смотрит на меня, собирая воедино каждый момент, который мы разделили с того дня, каждый разговор, каждый взгляд. Содержимое моей жизни, которое я хотела бы держать под надежной охраной, теперь складывается вместе, чтобы сказать ему, что именно сделало его предложение таким отвратительным для меня.

— Ты провела весь день, избегая меня, прежде чем отказала, так зачем бы тебе искать меня тем утром? Если только ты не пришла принять мое предложение, а потом что-то заставило тебя передумать?

Как бы мне ни было ненавистно, что он это разгадал, что теперь он знает, как близка я была к тому, чтобы прийти к нему, я не отрицаю этого. В любом случае, это не имеет значения. Я отрываю взгляд от него и смотрю в окно.

— Даже если бы это было правдой, это ничего не меняет, — выдавливаю я себе под нос.

— Думаю, могло бы, — мягко говорит он, — в зависимости от того, что именно заставило тебя передумать.

Не уверена, спрашивает ли он, но я не произношу ни слова. Я уже сказала слишком много, выдала слишком многое. Гордость не позволяет мне озвучить, что именно мысль о том, что он делит ложе с той женщиной, приняла решение за меня. Я не доставлю ему удовольствия знать, что он меня ранил.

Он берет меня за подбородок пальцами и возвращает мой взгляд к своему.

— Я знаю Сисери более двухсот лет, и ни разу у меня не возникало желания затащить ее в свою постель.

У меня внутри все обрывается, и я медлю отстраниться: его глаза кажутся такими искренними. И все же я видела эту женщину, и ничто, сказанное любым мужчиной на Терре, не убедит меня, что она для него нежеланна.

— Она кажется полностью убежденной в обратном, — говорю я, высвобождая подбородок из его пальцев.

— Меня не интересуют мысли или чувства этой женщины. Однако мне было бы очень интересно услышать о твоих собственных желаниях, как только этот вопрос будет закрыт, — говорит он, обходя меня, когда в дверь стучат.

Опираясь о край массивного стола, он держится расслабленно, но каким-то образом все равно выглядит настоящим генералом короля. Его лицо принимает выражение уверенной властности, и я ругаю себя за то, что нахожу это привлекательным.

Он тянет меня за руку и устраивает между своих бедер. Прежде чем я успеваю возразить, он говорит:

— Войдите.

Его руки обвивают мою талию, и он притягивает меня ближе, пока моя спина не прижимается плотно к его груди.

— Смотри, — требует он.

Я напрягаюсь в его руках, в ярости от приказа или от того факта, что он трогает меня — или от того и другого сразу. Я дергаюсь, чтобы отстраниться, когда дверь распахивается настежь.

Первым входит Кишек, следом за ним — Сисери. Судя по ее платью, она, по-видимому, сочла наряд, в котором я ее видела, вполне подходящим для повседневной носки. Прозрачный темно-зеленый шелк ее платья повторяет каждый изгиб ее тела; он искусно сшит так, чтобы напоминать змеиную чешую, вьющуюся от пола до горла. Горсть чешуек продуманно расположены в изобилии, чтобы скрыть ее самые интимные места.

Соблазнительная улыбка приподнимает уголки ее губ, и она бросает томный взгляд на генерала из-под густых, трепещущих ресниц. Ее улыбка меркнет почти незаметно, когда взгляд прослеживает линию его рук на моей талии. Но она быстро приходит в себя, снова загораясь, стоит ей взглянуть на генерала.

Кишек обходит ее и передает генералу сложенный лист бумаги, который тот немедленно бросает на стол. В отличие от того, что я видела в доме ее матери, печать на нем цела, а почерк, которым адресовано письмо генералу, принадлежит другой руке.

— Спасибо, — говорит генерал своему другу, взглядом отпуская Кишека из комнаты.

Она делает томный шаг вперед; ее голос мягок и притягателен, когда она говорит:

— Могу я чем-то помочь вам, генерал? Вы знаете, я в вашем полном распоряжении, как всегда.

Если ее слов было недостаточно, чтобы я разгадала смысл, язык ее тела не оставляет у меня сомнений в ее намерениях. Я напрягаюсь, готовясь выбраться из его рук, когда объятия генерала сжимаются еще крепче. Ее взгляд метнулся к движению его большого пальца на моем животе, и лицо исказилось от презрения.

Полный ненависти взгляд, которым она меня сверлит, убеждает меня сладко улыбнуться этой женщине и откинуться спиной на грудь генерала. Он ясно дал понять, что я никуда не уйду, пока не стану свидетелем всего этого, а женщина, похоже, предпочла бы, чтобы я была где угодно в мире, только не там, где нахожусь. Хоть я и не придаю этому особого значения, но нахожу, что больше, чем любого другого фейна, встреченного мною до сих пор, именно ее мне хотелось бы вывести из равновесия сильнее всего.

— Рад слышать это от тебя, — говорит он; его губы касаются моего виска, когда он произносит это. — Полагаю, вы двое уже встречались.

— Официально — нет, — говорит она; ее прелестное лицо искажается под давлением стиснутых челюстей.

— Сисери, — его голос становится смертельно опасным, — это Шивария, миажна.

Ее глаза расширяются, даже когда мое горло горит. Я подавляю каждое воспоминание, грозящее захлестнуть меня, когда она склоняет голову в легком поклоне приветствия. Удивленная ее реакцией, я не могу не задаться вопросом, что же она слышала обо мне такого, что объясняло бы столь резкую перемену в ее поведении при звуке моего имени.

— Разве она не прелестна? — мурлычет он, касаясь губами основания моей шеи.

— Она изысканна, — соглашается та.

Я не принимаю комплимент близко к сердцу. Ясно, что в этот момент она согласилась бы с чем угодно, что скажет генерал, а мужчина позади меня подвергает ее особому виду пытки, которой я, как мне неловко признать, наслаждаюсь.

— Рад, что ты согласна, — говорит он. — А теперь, можешь объяснить мне, как Шивария пришла к выводу, что мы с тобой делим ложе?

Женщина напрягается, заметно бледнея, когда говорит:

— Уверена, я вовсе не хотела создать у нее такое впечатление.

Губы генерала дразнят мочку моего уха, и он шепчет достаточно громко, чтобы она услышала:

— Ты ей веришь?

Он действительно спрашивает меня? Я поворачиваю голову и встречаюсь с ним взглядом. Но он уже знает ответ. Я не верила ему из-за нее и того, что она мне сказала.

Он целует меня в переносицу и тихо говорит:

— Я тоже.

— Кишек, — зовет генерал.

Мужчина, должно быть, ждал вызова, так как оказывается в комнате еще до того, как я замечаю, что он вошел.

— В казармах есть свободные камеры? — спрашивает генерал.

— Много, — отвечает Кишек со слишком уж нетерпеливой улыбкой.

— Ты же не серьезно, — фыркает Сисери. — Это была безобидная шутка. Я не шпионка. Я даже не читала его! — она указывает на сложенную бумагу, отброшенную генералом.

— Ты совершенно меня не поняла, — заверяет ее генерал.

Она издает облегченный вздох.

— Спасибо, Зейвиан.

— Я отправляю тебя в казармы не за украденное тобой послание, — говорит он, — несмотря на то, что оно является собственностью короны. Я отправляю тебя туда за то, что ты украла у меня два дня с миажной, которые я никогда не верну.

Что происходит?

Даже Кишек выглядит потрясенным; его глаза округляются от этого заявления.

— Позволь мне выразиться предельно ясно, Сисери, — генерал понижает тон, предупреждая. — Если ты когда-нибудь снова ворвешься в мои покои, я отправлю тебя в Бракс. А если ты когда-нибудь снова вмешаешься в дела Шиварии любым способом, который она или я сочтем неприятным, я велю Ришу сковать твой дар и отправить тебя в Ла'тари.

Она бледнеет при последних словах, и даже я нахожу это несколько суровым. У меня нет сомнений, что в любом случае это было бы смертным приговором. Кишек хватает ее за руку и вытаскивает из комнаты; толстая деревянная дверь, которую он закрывает за ними, заглушает ее протесты. Я выдыхаю, разминая плечи. По крайней мере, теперь я знаю, что мужчина не в сговоре с ее семьей. Это могло бы стать сложным препятствием, учитывая всё, что я узнала в их поместье.

Генерал поворачивает меня лицом к себе, заправляя выбившийся локон мне за ухо, и говорит:

— Я оставлю длительность ее наказания на твое усмотрение.

Мои брови взлетают вверх, и я недолго раздумываю, не отказаться ли от предложения, но передумываю. Он дарит мне ее наказание за то, как она обошлась со мной. Она не умрет, посидев пару дней в камере, хотя я не совсем уверена, будет ли она отбывать приговор генерала или мой собственный.

Он встречается со мной взглядом — нежным, но решительным.

— Больше никого нет. Клянусь.

Я прерываю зрительный контакт; мои глаза задумчиво опускаются в пол, возможно, под тяжестью легкого стыда. Я говорю себе, что он дал мне массу причин не доверять ему, затем напоминаю себе, что ничего из этого не имеет значения. Мои оправдания исчезли, и он — прямой путь к королю, к выполнению моей миссии.

— Останешься со мной сегодня? — спрашивает он.

Я чувствую, как мое тело напрягается, пока я обдумываю его предложение, не уверенная в том, о чем именно он просит, и все еще совершенно не уверенная, сколько я готова дать этому мужчине.

— У меня нет никаких ожиданий на твой счет, — заверяет он меня, и я удивляюсь, когда это меня стало так легко читать. — Я просто хотел бы, чтобы ты побыла со мной немного.

— Я думала, у меня нет выбора, — язвлю я. — Корабль Ла'тари…

— Я могу договориться с Ари, если ты предпочтешь не спать здесь снова, — звучит так, словно он жалеет о словах еще в тот момент, как они срываются с его языка, и я невольно задаюсь вопросом, мог ли он сделать те же распоряжения прошлой ночью.

— Просто спать? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Я не прошу большего.

Стук костяшек о высокие панели двери отвлекает его внимание от меня.

— Просто подумай об этом, пожалуйста, — говорит он, неохотно выпуская меня из кольца своих бедер и направляясь к двери.

Ари влетает внутрь, одаривая меня жизнерадостной улыбкой, и мой взгляд цепляется за ее кожаную одежду. Не просто кожаные штаны, которые она взяла в конюшне для нашей охоты, но и высокие кожаные сапоги, такие же, как мои, туго зашнурованные на икрах. Поверх кобальтового платья на ней надета темная кираса. Ее волосы заплетены в косу и уложены в аккуратную спираль на затылке, подчеркивая острые линии ее черт и заостренные кончики ушей. Она выглядит готовой к битве.

Она хихикает после тщательного осмотра моего лица и машет рукой молодому человеку, приглашая войти. Он протягивает мне стопку сложенной кожи, и мои пальцы на ногах с восторгом поджимаются, зарываясь в густой мех под ногами. Это реакция, над которой я не успеваю задуматься, когда утыкаюсь носом в вещи и вдыхаю запах дома, запах меня.

— Мне кажется, ей следовало быть воином, Зей, — говорит Ари и смеется.

— Я почти уверен, что она уже воин, — отвечает он.

Дрожь беспокойства пробегает по спине, когда мой взгляд метнулся к нему. Я стряхиваю озноб, с облегчением замечая шутку в его глазах.

— Я бы хотел, чтобы Ари начала тренироваться с тобой по утрам, — говорит он. — По крайней мере, пока мы не разгадаем загадку брошенного корабля на восточном берегу.

Он подталкивает меня к ванной, положив руку на поясницу.

— Ты говорила, что у тебя дома был инструктор по боевым искусствам, и я хотел бы, чтобы твои навыки оставались острыми.

Тошнотворный налет вины покрывает радостное волнение, расцветающее внутри. Я хочу этого. Мне это нужно. Я — хорошо сделанный инструмент с единственной целью, а любой инструмент может затупиться, если его забросить и слишком долго не ухаживать за ним. Но генерал понятия не имеет, какой клинок он точит и для какой цели тот был создан. Как и доверие Ари ко мне, это станет еще одним моментом, на который они будут оглядываться с сожалением.

К тому времени, как я облачаюсь в черную кожу и темное платье, которое было спрятано между ней, мое настроение портится окончательно. Я перекидываю длинную косу через плечо, выходя из ванной, и вижу Ари, терпеливо ожидающую у двери. Приглушенные голоса в военном кабинете говорят мне, что генерал возобновил свои прежние обсуждения с Ришем и Кишеком. Легко предположить, что они останутся там до конца дня, обсуждая последствия появления корабля и возможность войны.

Ари кивает головой в сторону двери, и я хмурюсь.

— Генерал сказал, что мне нельзя покидать комнату.

— Уверена, он считает, что со мной ты в достаточной безопасности, — она улыбается. — Если только ты не хочешь тренироваться здесь, — она оглядывает пространство, тыкая пальцем в изящную вазу, пока та не опрокидывается назад на стол, едва не упав.

— Может, и здесь, — фыркаю я. — Просто чтобы показать мужчине, что он заслужил своими требованиями.

Она смеется и ведет меня к тренировочному рингу у конюшен. Территория кажется немного меньше, чем обычно. По моим подсчетам, генерал, должно быть, утроил внешнюю охрану. Интересно, учитывали ли Ла'тари те трудности, которые они добавят моей миссии, фактически объявив войну. Без сомнения, они рассчитывали, что у них будет больше времени, прежде чем их обнаружат.

Ринг ухожен: толстый слой свежего песка, деревянная ограда по периметру.

— Почему бы тебе не показать, чему ты научилась у своего инструктора, и мы начнем с этого, — говорит Ари.

Осторожно.

Как бы ни вскипала кровь, отвечая на вызов, сегодня предстоит опасная игра: убедить их в своей истории, не став при этом угрозой. Искусство войны — это то, чему никогда не перестаешь учиться, и женщина передо мной, без сомнения, обучалась этому искусству еще до моего рождения.

Я завязываю полы платья ниже бедра и встаю в стойку, с облегчением отмечая, что она не предложила мне оружие. Мастерство владения оружием скрыть было бы гораздо труднее. Кажется разумным, что леди в стране, раздираемой войной, была бы обучена хотя бы искусству самообороны. Так что я делаю стойку шире и киваю ей.

Она делает выпад вперед, открываясь для ответного удара, явно не беспокоясь о моих способностях. Комбинация, которую я возвращаю, проста — то, чему я научилась еще ребенком, — и я ожидаю, что она с легкостью увернется. Я блокирую удар, нацеленный мне в лицо, и продолжаю выпад той же рукой, нанося удар ей в челюсть. Она отшатывается назад.

— О, хишт. Прости, я не хотела…

Мое лицо искажается, и я испускаю облегченный вздох, когда она начинает смеяться, потирая шишку на челюсти.

— Что ж, мой брат будет рад узнать, что он был прав в своей оценке твоих навыков, — говорит она.

Я морщусь. Риш проявлял слишком большой интерес к моим способностям с тех пор, как я поставила синяк на лице генерала.

— Еще раз, — говорит она, снова принимая стойку и приглашая меня в центр жестом.

Она делает ложный выпад вправо, но я не смотрю на ее ноги, и от удара увернуться достаточно легко. Она открывается. На этот раз я не пользуюсь возможностью нанести удар.

— Теперь ты сдерживаешься, — она не пытается скрыть раздражение.

— Почему ты так говоришь? — спрашиваю я.

В ответ она снова выбрасывает кулак, и на этот раз не делает попытки смягчить удар. Я едва уклоняюсь от удара, скручиваясь вправо. Она цепляет мою лодыжку ногой, пытаясь вывести меня из равновесия. Вопреки здравому смыслу и несмотря на все, что я говорила себе, входя на ринг, мои рефлексы берут верх.

Я хватаю ее за руку, выворачиваюсь из захвата лодыжки и использую инерцию ее удара, чтобы ударить коленом ей в живот. Она падает на одно колено, жадно ловя ртом воздух, который я выбила из ее легких. Небольшая группа стражников собирается посмотреть, и высокая светлокожая женщина в солдатской форме внимательно изучает меня своими ледяными голубыми глазами.

Я протягиваю подруге руку, шепча себе под нос:

— Не уверена, что это хорошая идея.

Ари сжимает мое предплечье, позволяя помочь ей подняться, и ухмыляется, заметив, что мы собрали толпу.

— А я думаю, это отличная идея, — выдыхает она, отряхиваясь. — Тебе просто нужен партнер с лучшими навыками, чем у меня. Зей, по крайней мере, будет рад услышать, что у тебя хорошие рефлексы. А мне, с другой стороны, возможно, придется присоединиться к тебе на тренировках, — она смеется и жестом приглашает женщину-солдата присоединиться к нам. — Риа, не могла бы ты занять мое место? — спрашивает она.

Риа оглядывает меня с головы до ног — медленная и тщательная оценка противника. Ее лицо мало что выражает, и я не могу не задаваться вопросом, что, по ее мнению, она видит.

Она криво ухмыляется мне.

— Вы уверены? — спрашивает она; в ее голосе проскальзывает нотка самоуверенности.

Не уверена, кого она спрашивает, но ее глаза всё еще на мне, поэтому я без колебаний отвечаю:

— Уверена.

Ари выходит с ринга, и я начинаю жалеть о своем длинном языке, когда вижу, что группа зрителей увеличилась более чем вдвое. Звон серебра перекрывает шепот толпы: идет обмен монетами и заключаются пари. Мой демон шевелится внутри, словно ждал именно этого момента. Он разжимает кольца в моем животе, умоляя показать этой женщине свои зубы.

Риа снимает шлем, отбрасывая его в сторону, открывая густые черные волосы, подстриженные по линии челюсти. Тонкий белый шрам, поблекший от столетий, тянется от кончика ее правой брови через глаз и переносицу. Ей повезло, что она не ослепла.

— Готова? — спрашивает она, вставая в расслабленную стойку напротив меня.

Я киваю, принимая намеренно небрежную стойку. У меня уже есть преимущество, но оно не продлится дольше этого раунда. Ее форма говорит мне все, что нужно знать о ее боевых способностях. Я же, по ее мнению, привилегированная леди, которую научили паре приемов рукопашного боя по просьбе чрезмерно опекающего отца.

Чем дольше мы обмениваемся атаками и контратаками, чем дольше она наблюдает за моими движениями на ринге, тем больше рушится созданная мною иллюзия. Она не торопится, изучая неправильную постановку моих ног, уровень моих рук, мои кулаки. Как раз когда я думаю, что она может атаковать, она идет через ринг.

— Тебе не следует так стоять. Это делает тебя открытой для атаки в этом месте, — она указывает на мой бок, затем ее руки опускаются мне на бедра, и она корректирует мою стойку, пока не остается довольна.

Ее глаза следят за изгибом моих рук от плеча до запястья. Осмотрев положение локтей, она сдвигает и их, прижимая ближе к бокам. Удовлетворенная своей работой, она снова принимает стойку, возвращаясь на позицию.

Я чувствую, как хмурится лоб, пока я разглядываю женщину. Я ожидала, что она будет учить меня на моих ошибках так, как училась всегда сама: болезненным ударом по открытому месту. Таков путь Дракай. Болезненные уроки труднее забыть. То, что, как я недавно узнала, применимо не только к сломанным костям.

Риа наносит серию ударов, некоторые в лицо, другие в живот, оценивая мои защитные навыки. Я внимательно слежу за ней, и когда ее брови начинают хмуриться от той легкости, с которой я уклоняюсь, я позволяю ей нанести удар. Удар в живот был бы идеален, но я уже решила позволить ей попасть, что бы ни последовало дальше. Я вижу, что она ожидала, что я легко увернусь, так как она не сдерживает удар, и моя щека рассекается под силой ее костяшек.

Это далеко не самый сильный удар, который я когда-либо пропускала, но я отшатываюсь на шаг назад и шиплю от боли, картинно тыча пальцем в нежную кровоточащую плоть, как, полагаю, сделала бы любая леди.

Ари врывается на ринг.

— Ты в порядке?

— В порядке, — уверяю я ее, радуясь, что генерала здесь нет, чтобы усмехнуться этому заявлению.

— На сегодня хватит, — говорит Ари, и я с трудом контролирую тон своего голоса, когда Риа поворачивается, чтобы покинуть ринг.

— Нет. Я в порядке, — твердо говорю я. — Давай еще раз.

— Ты уверена? — спрашивает Ари; ее голос полон нерешительности.

— Ты правда думаешь, что я стану лучше, если буду уходить каждый раз, когда получаю удар? — спрашиваю я.

Искра вспыхивает в глазах Риа, когда я задаю этот вопрос подруге. Ари кивает мне и отступает за пределы ринга. Хотя по выражению ее лица я вижу: она не уверена, что ей стоит это позволять.

— На этот раз нападай ты, я буду защищаться, — говорит Риа достаточно громко, чтобы Ари услышала.

Без сомнения, пытаясь успокоить нервы моей подруги.

Мой первый удар намеренно медленный и немного небрежный. Она отмахивается от моей руки, словно я не более чем назойливая муха, покушающаяся на ее обед, и делает несколько мелких поправок в моей стойке. Я пользуюсь моментом, когда она ослабляет бдительность, сосредоточив внимание на моей стойке, а не на траектории. Ее попытка поставить блок запаздывает, и мой кулак врезается в ее лицо, разбивая губу.

Ее глаза расширяются от шока после удара, и она делает шаг назад. Ее язык высовывается, чтобы слизнуть кровь с губы, и, вопреки моему ожиданию гнева, зубастая ухмылка расплывается на ее лице.

— Полагаю, я это заслужила, — посмеивается она.

Она обходит меня по рингу, и теперь начинается настоящий спарринг. Голоса на обочине становятся громче, и, не глядя, я могу сказать, что наша аудитория продолжает расти. Удары немного вялые, так как мы обе сдерживаемся по совершенно разным причинам. С ее стороны, я уверена, она беспокоится, что причинит мне боль. Что касается меня, у меня нет намерения демонстрировать истинный масштаб моей подготовки.

Не знаю, как долго мы этим занимаемся, когда она убирает темную, влажную от пота прядь волос со лба. Толпа затихает; тишину заполняет только звук нашего тяжелого дыхания. Когда становится ясно, что наше время на ринге подходит к концу, я делаю выпад, полная решимости нанести еще один удар, не желая упускать этот момент после недель жажды этого, нужды в этом.

Я делаю ложный выпад влево, и она заглатывает наживку, осознавая свою ошибку слишком поздно. Я замахиваюсь, и мой взгляд метнулся вправо, цепляясь за мрачный, свирепый взгляд генерала, шагающего через площадку. Я запинаюсь, и она пользуется моим замешательством, нанося еще один удар, на этот раз по моей губе. Она лопается, и хмурый взгляд генерала становится еще тяжелее.

Риа улыбается, довольная ударом. Мы обменялись достаточным количеством ударов, чтобы она знала, что я могу это выдержать, и я сама подарила ей достаточно самодовольных ухмылок, чтобы оправдать тот гордый взгляд, которым она меня награждает.

— Лейтенант, — рычит генерал.

Риа разворачивается на пятках; улыбка исчезает, спина выпрямляется, когда она приветствует мужчину. Зрители в суматохе разбегаются, возвращаясь к патрулированию или любым другим задачам, которые им были поручены.

— Вон, — он отдает простую команду четко, и Риа трусцой выбегает с ринга.

— Я попросила ее заменить меня, — говорит Ари, готовая защищать женщину.

— По какой причине? — требует он, проходя прямо мимо лейтенанта, перемахивая через ограду и оказываясь на ринге.

— Риа гораздо больше подходила для этой задачи, — объясняет Ари.

Он фыркает и хватает меня за подбородок, запрокидывая мою голову, чтобы лучше рассмотреть мои травмы, какими бы незначительными они ни были.

— Иди и приведи себя в порядок, лейтенант, — приказывает он. — Я хочу поговорить с тобой завтра с утра пораньше.

Риа убегает, и генерал издает недовольный звук.

— Я веду тебя к Кадену.

Я вскидываю бровь.

— Уверена, в этом нет необходимости.

— Это не предложение, — сурово говорит он, беря меня за руку и ведя к дворцу.

Наши дни

Каден, как я узнаю, в настоящее время находится в небольшой деревушке к западу от города. Несмотря на мою настойчивость, что целитель мне не нужен, его всё же вызывают. Он добирается до дворца, когда солнце садится за северные хребты. Я шиплю, втягивая воздух, когда исцеляющее прикосновение его дара обжигает кожу.

— Я позабочусь о том, чтобы Риа больше не участвовала в твоих уроках, — говорит генерал, когда я благодарю целителя.

Каден застенчиво улыбается и быстро кивает мне, прежде чем выскочить из комнаты с настороженным взглядом в сторону генерала. Каден, похоже, так же стремится убраться из присутствия генерала, как и в прошлый раз, когда лечил меня, и я задаюсь вопросом, как он вообще оказался у него на службе.

— Ты правда ожидал, что я уйду с тренировки совершенно невредимой? — недоверчиво спрашиваю я.

Он бросает на меня взгляд, который говорит, что именно так он и думал.

— Ожидал. Не так ли? Вот почему ты отправил меня с Ари, — я смеюсь. — Признаюсь, я ожидала, что фейн, сражавшийся на войне, окажет большее сопротивление.

— Ари никогда не сражалась на войне, — говорит он буднично.

Озадаченное выражение появляется на моем лице, когда я говорю:

— Она сама сказала мне, что была в Браксе во время войны.

— Была, но не по тем причинам, о которых ты могла подумать.

Он берет меня за подбородок и поворачивает лицо, проверяя работу Кадена, хотя я не сомневаюсь, что он решил, что работа выполнена адекватно, еще до того, как позволил целителю покинуть комнату.

— Тогда что она делала на юге? — спрашиваю я.

Его челюсть напрягается, когда взгляд останавливается на моем. Я пытаюсь сделать свою ответную улыбку успокаивающей. Последнее, что мне нужно, — чтобы генерал решил, что я выуживаю информацию.

— Иногда легко забыть, что прямо сейчас я — враг, — говорю я.

На самом деле, я всегда была врагом, без их ведома. Но с недавней высадкой военного корабля у меня нет сомнений, что им придется провести более жесткие границы.

— Ты не враг, — настаивает он. — Я просто не уверен, что ты сама это уже знаешь.

Я должна бы гордиться тем, что так тщательно его обманула, но не гордость поднимается во мне, когда он это говорит.

Он обхватывает мою челюсть, нежно проводя большим пальцем по щеке, и спрашивает:

— Ты передумала насчет моего предложения?

— Не совсем, — признаюсь я.

Что мне всегда нравилось в спаррингах, помимо разрядки, которая временно избавляет меня от демона, так это простой факт, что на ринге всё остальное исчезает.

Он кивает.

— Я могу поговорить с Ари. Ты можешь остаться в ее комнате, если предпочитаешь.

Я подавляю гримасу. Она уже начала покрываться синяками, когда генерал вытащил меня с ринга, и кажется маловероятным, что ей понравится делить комнату со мной, как только боль даст о себе знать. Генерал также намекнул, что она делит постель с кем-то. Обе причины весьма весомы, чтобы не прерывать ее вечер.

— Каден сейчас на пути к ней, чтобы исцелить ее, — говорит он.

Я уверена, что эти слова призваны утешить, но они служат лишь напоминанием о том, что, когда я теряю бдительность, меня слишком легко прочесть.

Он начинает отстраняться, принимая мое молчание и нерешительность за ответ. Я удивляю саму себя, когда моя рука выбрасывается вперед, и я хватаю его за запястье, удерживая руку там, где она все еще покоится на линии моей челюсти. Мои губы изгибаются в улыбке, довольные шокированным выражением его лица, когда он замечает реакцию.

— Ты сказал: никаких ожиданий, — напоминаю я ему, и себе, о его обещании.

— Никаких ожиданий, — соглашается он. — Если захочешь поговорить — мы будем говорить. Захочешь спать — будем спать, — он наклоняет голову, пока его губы не касаются моих, когда он произносит последнее: — Если пожелаешь большего, для меня будет честью исполнить любую твою прихоть.

У меня есть время, чтобы оттолкнуть его, время, чтобы отказать ему. Но недостаточно времени, чтобы подумать о последствиях и обо всем, что может пойти не так, прежде чем он наклоняется и захватывает мои губы своими. Его рука обхватывает мой затылок, и я приоткрываю рот, предлагая, — предложение, которое он жадно принимает, лаская мой язык своим.

Он не настаивает на большем, и, возможно, я жалею об этом, когда его губы неохотно покидают мои. Я должна чувствовать облегчение. Знаю, что должна. Было бы мудро вести мужчину за нос, не давая ничего, кроме крох, пока я не прикончу его короля и не сяду на корабль домой. Теперь, с его поощрением моих тренировок, мне не нужен этот мужчина, чтобы удерживать демона от раскрашивания ткани моих снов.

— Я приготовил для тебя ванну, — говорит генерал, и я вскидываю бровь, глядя на него. — Подумал, тебе, возможно, захочется помыться после урока.

Он не ошибается. Ванна всегда звучит как блаженство после тяжелого дня тренировок; просто у меня редко была возможность побаловать себя.

Воздух густой от ароматного пара, когда он ведет меня в ванную, держа за руку. Густая дымка завихряется, когда он закрывает за нами дверь, удерживая ее внутри.

— Это жасмин? — я почти стону этот вопрос.

— Он самый, — говорит он, вставая позади меня и возясь с застежками моей кирасы.

Розовые лепестки усыпают ванну, кружась в ленивых водоворотах бурлящего потока. Когда он стягивает кожу с моей груди, я делаю глубокий вдох, тело чувствует облегчение от тяжести и скованности.

Генерал опускается на одно колено, расшнуровывая мои ботинки. Действие совершенно ненужное и абсолютно пьянящее. Я не могу не восхищаться этим видом, гадая, перед сколькими немногими он преклонял колено за свою долгую жизнь. Он стаскивает их с моих икр, отбрасывая в сторону двери, и поднимается, вставая передо мной.

Уверена, я выгляжу ужасно. Платье прилипло к торсу от высохшего пота. Волосы покрыты тонким слоем пыли, а на лице — больше чем немного грязи. Ничто из этого не мешает его взгляду с признательностью скользить по линиям моей фигуры, задерживаясь на выпуклости груди, прежде чем подняться к губам и остановиться на глазах.

— Хочешь компанию? — спрашивает он.

У меня внутри все сжимается, и взгляд метнулся к ванной. Она определенно достаточно большая для двоих, может, даже для пяти или шести. Но о чем он спрашивает на самом деле?

— Просто компанию?

— Решай сама, миажна. Просто скажи мне, чего ты хочешь.

Миажна. Я проглатываю это слово — колючие шипы, которые раздирают сердце, прежде чем осесть тяжестью в животе. С огромным усилием я заставляю разум сбросить груз каждой мысли, грозящей поглотить меня. Вместо этого я сосредотачиваюсь на данном моменте и на всем, что предлагает мне этот мужчина.

Я решаю? Я решаю, что я трусиха. Мысль о том, чтобы обнажить перед ним тело — единственная причина, по которой я хочу отказаться. Какая привлекательность может быть в моей слабой смертной оболочке, когда любое количество женщин, обладающих неземной красотой фейн, с радостью упадут в его постель. И все же, больше, чем когда-либо могли бы сказать его слова, его глаза говорят мне, что он находит во мне много притягательного, фейн я или нет, и я собираюсь с духом.

Он предлагает дать мне что-то, что угодно, определенно больше, чем я даже осознаю. Я говорю себе, что, несмотря на утренний спарринг, мне стоит принять его предложение, просто чтобы перестраховаться. Это эгоистичная ложь, но если я собираюсь спать в покоях мужчины, мне нужно быть осторожнее, чем когда-либо, держа своего демона в узде. Слабое оправдание, между отваром Кишека и привилегией спаррингов по утрам, но я отчаянно цепляюсь за него.

В ответ я стягиваю его тунику через голову, позволяя ей упасть на пол. Он подцепляет пальцем пояс моих кожаных штанов и тянет меня ближе, ослабляя шнуровку и опускаясь обратно на колени, пока стаскивает их с моих ног.

Медленно поднимаясь, его руки синхронно скользят вверх по моим икрам, на изгиб бедер, выше талии. Скользнув под платье, они следуют по бокам, вверх по шее, собирая ткань над головой; платье падает грудой шелка к моим ногам.

Мои щеки горят под пристальностью его взгляда; румянец становится гуще, когда он произносит благоговейным тоном:

— Судьбы, должно быть, благоволят мне.

Его голос полон трепета, и для меня удивительно, что что-то столь простое, как женское тело, может вызывать подобное чувство в мужчине. Мои руки начинают дрожать, когда я в свою очередь ослабляю шнуровку на его штанах, и он с легкостью из них выбирается. Я стараюсь не сводить глаз с его лица, уверенная, что потеряю самообладание, если взгляд скользнет ниже мускулистых линий, очерчивающих его бедра.

Взяв меня за руку, он ведет меня вниз по четырем мраморным ступеням, вырезанным под поверхностью воды. Вода рябит у моего живота, когда ступни касаются дна бассейна, плещется о грудь, заставляя соски затвердеть. Дно ванны полого уходит вниз под ногами, становясь глубже ближе к каскаду воды, бьющему между двумя толстыми золотыми жилами, вмурованными в камень.

Генерал ведет меня к потоку, и всё, чего я хочу в этом мире прямо сейчас, — это уйти под воду и впитать тепло. Но у него, похоже, другие идеи насчет того, как я проведу здесь время: он стягивает ленту с моей дикой гривы и расплетает ее с удивительной легкостью. Он откидывает меня назад, пока свободные спирали волос не промокают под потоком горячей воды, бьющей из стены. Мужчина явно понятия не имеет, сколько времени потребуется, чтобы их высушить.

Прежде чем у меня появляется шанс хотя бы сверкнуть на него глазами, он уже втирает восхитительную растительную пену в мою кожу головы, и я стону:

— Звезды.

Я закрываю глаза, наслаждаясь ощущением его пальцев на затылке, больших пальцев на висках, его огромных ладоней, баюкающих мою голову. Он, кажется, доволен тем, что втирает тоник глубоко в корни, пока каждый последний пузырек не лопнет и не исчезнет. Я не пытаюсь его остановить. Не произношу ни слова. Не уверена, что смогла бы, даже если бы попыталась.

Единственные звуки, срывающиеся с моих губ, — неслышные вздохи и гортанное мурлыканье удовольствия. Покрывая мои волосы густым кремом с тем же усердием, с каким мыл их, он издает хриплый смешок и говорит:

— Какие звуки ты издаешь.

— Не привыкай, — не уверена, говорю ли я это ему или себе, пока ополаскиваю и выжимаю волосы, закрепляя пряди в небрежный узел на макушке.

Он мурлычет себе под нос, усаживая меня обратно между своих ног, когда сам устраивается на каменном выступе, скрытом под рябью воды.

— А что, если я хочу слышать эти звуки каждую ночь? — говорит он мне в ухо, проводя ладонью с толстым куском цветочного мыла по моей спине, вдавливая большие пальцы и разминая узлы у основания шеи.

— Судьбы, — стону я.

Если у меня и были сомнения в способностях рук этого мужчины, они все развеялись в тот момент, когда он начинает терпеливо разминать напряженные мышцы между лопатками, превращая их в хорошо взбитое масло. Еще один стон срывается с моих губ.

Вот оно. Момент, когда я могу умереть счастливой.

Его губы касаются раковины моего уха, когда он шепчет:

— Продолжай издавать эти звуки, и мне придется удалиться.

В животе порхают бабочки, мое лоно сжимается, когда я чувствую твердое давление его желания, прижатого к моей спине. Его руки пробираются к ямочкам на пояснице, и я ловлю себя на желании, чтобы эти искусные пальцы проявили усердие в другом месте. В конце концов, он ясно дал понять, что более чем готов предложить любые ласки, которые я позволю.

Откинув голову назад на его плечо, я переплетаю его пальцы со своими и веду его руку к нежной розовой плоти в центре моей груди. Прижимаясь телом к нему, он стонет от давления моих ягодиц на его член. Когда его свободная рука замирает в нерешительности на моем бедре, я раздвигаю ноги — приглашение принято в тот момент, когда я открываюсь для него. Его большой палец очерчивает этот чувствительный пучок нервов, и я втягиваю воздух, который застревает в легких.

Мои руки вцепляются в его бедра, и живот сокращается. Обещание разрядки уже нарастает внутри меня, но слишком рано, и я хочу большего. Когда он щипает податливую плоть моих сосков, и я вспоминаю, как его язык ощущался на груди, как его клыки задевали кожу, я вырываюсь из его хватки и разворачиваюсь к нему лицом. Я не горю желанием так быстро гнаться за своим удовольствием.

Взгляд, которым он меня одаривает, задумчив и неуверен, пока я не усаживаюсь к нему на колени, оседлав его бедра. Его челюсть дергается, и он обхватывает ладонями полушария моей задницы, притягивая меня к себе. Я выдыхаю со вздохом, когда этот маленький бугорок ноющей плоти прижимается к твердому подтверждению его страсти. Я покачиваю бедрами, скользя вверх и вниз по его длине; мучительное нарастание разрядки манит меня, умоляя о большем. Я прижимаюсь к нему сильнее и вздрагиваю, извиваясь на его стволе.

— Фок, — стонет он. И в глазах мужчины читается смертельное обещание, когда он говорит: — Я планировал этот вечер исключительно для твоего удовольствия, но если ты продолжишь в том же духе, я не уверен, чем он закончится.

Жажды в его голосе достаточно, чтобы столкнуть меня в пропасть. Я издаю дрожащий стон, достигая пика у его основания. Когда я слишком захвачена собственной разрядкой, чтобы продолжать, его рука скользит между моих ног, и он проводит меня через каждую блаженную волну дрожи, пока мое тело не затихает.

Слишком скоро всё закончилось. Мне следовало бы растянуть это. Я могла бы. Наверное.

Его рука накрывает мое лоно, и палец скользит в складки, пока его дыхание щекочет мне ухо.

— Я хочу попробовать тебя на вкус.

— Что? — спрашиваю я, взгляд скользит по острым кончикам его клыков.

Еще один палец касается моего перевозбужденного бугорка, и я ахаю.

— Дай мне попробовать тебя.

Это не требование, и я понятия не имею, о чем он просит, но когда он снова проводит по этому чувствительному холмику плоти, я стону и киваю. Я тут же жалею о потере его руки между моих бедер. Почему я соглашаюсь на что-то, что мешает мужчине продолжать доставлять мне удовольствие?

Прежде чем я успеваю осознать происходящее, он закидывает мои ноги себе на талию и выносит нас из бассейна в кружащийся туман ванной комнаты; его твердая плоть прижата между его животом и моим лоном.

Усадив меня на каменный столик, он пронзает меня горячим взглядом. Его губы накрывают мои, язык дразнит их, нуждаясь и требуя. Я открываюсь для него, лаская его язык своим. Его пальцы вплетаются в спирали моих волос, ослабляя узел, пока пряди не падают, касаясь поясницы.

Его рот опускается к моей шее, затем к груди. Мой сосок дразнит сначала его язык, а затем край острого клыка. Я задыхаюсь от желания и тоски, когда чувствую, как кончик его члена дразнит мой вход. Он подает бедра вперед, проводя стволом по этому пучку нервов, наблюдая, как я трепещу, прежде чем его рука скользит вверх по моему животу и между грудей, толкая меня на спину.

Вся кровь в моем теле приливает к щекам, когда он закидывает мои колени себе на плечи, и его глаза жадно скользят по каждому дюйму моей обнаженной плоти. Его взгляд падает между моих ног, и он замирает. На его лице смесь благоговения и нужды, которую я едва могу вынести, не то что понять. Когда я думаю, что это уже слишком и что, возможно, всё это было ужасной идеей, он наклоняется и целует мой живот. В животе порхают бабочки.

Его клыки задевают плоть моего бедра, за чем следует прикосновение языка. Каждое прикосновение его губ преследует жгучую боль, которую оставляют его клыки. А затем жар его дыхания касается моего лона, язык жадно лижет.

Я ахаю, мое тело непроизвольно напрягается, когда я содрогаюсь. Его язык слизывает влажный жар моей страсти, лакая меня так, словно мужчина умирает от жажды, а я — единственный оазис в его пустыне. Его язык движется выше, и я стону, когда он сосет и пощипывает этот маленький бутон нервов. Моя спина выгибается над мрамором, пальцы вплетаются в его волосы, и дыхание застревает в легких, когда его язык проникает внутрь. Мое тело сжимается вокруг него, и он стонет в мои глубины, довольный моей реакцией на его поклонение.

Когда его язык становится плоским, снова скользя вверх с мучительным обещанием экстаза, я начинаю терять контроль. Мои пальцы сжимаются в его волосах по мере нарастания напряжения. Дыхание учащается, и когда его язык снова щекочет меня, я с глубоким удовлетворенным вздохом выплескиваю разрядку, выгибаясь дугой. Его язык проводит меня через каждую судорожную волну, проходящую через тело, и когда я обессиленно падаю на камень подо мной, он оставляет нежный поцелуй на том нежном, чувствительном холмике плоти, заставляя мое лоно сжаться в дрожи.

Я не виню его за самодовольное выражение лица, когда он наклоняется, чтобы подарить мне целомудренный поцелуй. Но я не хочу целомудрия, и мой язык слизывает блестящее доказательство моего удовлетворенного желания с его губ. Он пожирает меня, и я стону ему в рот, пробуя свою страсть на его языке. Я довольна, когда он углубляет поцелуй, готовый дать мне всё, о чем я попрошу в этот момент.

У меня внутри всё обрывается, когда его головка толкается в мой вход. Его губы отрываются от моих, и он ищет мой взгляд.

Сидя на краю столика с мужчиной между ног, я говорю себе не смотреть вниз. То, что у него между ног, не мое дело. Так ведь? Могло бы быть. И все же. Не стоит.

Я смотрю.

Мои глаза расширяются. Не то чтобы мне совсем не нравилось увиденное, но я понятия не имею, как мужчина может рассчитывать, что это поместится хоть где-то в моем теле. Не то чтобы я собиралась позволить ему попробовать. Когда мой взгляд возвращается к его глазам, я уверена, что мои щеки пылают неизвестным оттенком багрового, и я отвожу взгляд. Он только что стал свидетелем моего очевидного изучения его достоинства и выглядит совершенно самодовольным по этому поводу.

Схватив меня за подбородок, он возвращает мой взгляд к своему, указывая на свое тело, и говорит:

— Это принадлежит тебе. Так что смотри сколько хочешь и трогай, когда тебе будет угодно.

У меня голова идет кругом от этого заявления, когда он оборачивает роскошное плюшевое полотенце вокруг моих плеч, завязывая другое у себя на талии. Я выщипываю розовые лепестки из своих распущенных локонов, расчесывая волосы, а генерал открывает большое окно, позволяя ароматному пару, наполняющему комнату, улетучиться в ночь.

Он показывает мне большой гардероб, спрятанный в дальнем конце ванной, вдвое больше моей старой комнаты в Ла'тари. Возможно, мне следовало бы разозлиться, увидев, что он уже взял на себя смелость принести несколько моих платьев, но жест кажется заботливым, пусть и немного дерзким. Я надеваю угольно-черную ночную сорочку из тончайшей ткани и крошечный лоскуток кружева, чтобы прикрыть лоно. В своей собственной комнате, в одиночестве, я бы обошлась без него, но ложиться в постель без него сегодня кажется слишком сильным искушением судьбы.

К тому времени, как я добираюсь до спальни, единственный свет исходит от потрескивающего камина. Генерал сидит перед ним на корточках в длинных темных льняных штанах, свободно висящих на бедрах. Его грудь обнажена; мерцающий свет огня подчеркивает резкий рельеф мышц. Но именно клятвы феа, обвивающие его тело темными полосами вдоль бока и вниз по руке, удерживают мое внимание.

Его челюсть слегка дергается, когда он встает, чтобы поприветствовать меня, запечатлевая нежный поцелуй на моем виске, и спрашивает:

— Ты готова спать?

— Спать? — я удивляюсь подтексту, скользя взглядом по темным шелковым простыням на огромном матрасе. — Ты присоединишься ко мне? — спрашиваю я, совершенно не готовая к его ответу.

— Ты бы этого хотела? — спрашивает он, убирая тонкий локон с моих глаз.

— Да, — отвечаю я не раздумывая.

Что я делаю?

Это не ложь, но мне следовало бы обдумать всё тщательнее. Вполне разумно предположить, что я могу пожалеть о каждом решении, принятом здесь сегодня ночью.

— Слава звездам, — говорит он, с облегчением выдыхая. — Если я когда-то считал себя сильным, то смотреть, как ты спишь, когда могла бы быть в моих объятиях, было испытанием силы большим, чем я когда-либо выносил.

Странно.

Мне не следует, но я беру его за руку, и он крепко сжимает ее, пока я веду его к изножью кровати. Я ползу по верху шелкового одеяла, слишком поздно осознавая, какой вид открываю голодному мужчине, уставившемуся на мою спину. Кажется, генералу стоит огромных усилий отвести взгляд, но он справляется, стиснув челюсти. Кровать прогибается, когда он заползает рядом со мной.

Между жаром, всё еще идущим из ванной, и огнем слишком тепло, чтобы залезать под одеяло, поэтому я падаю на живот, добравшись до изголовья. Мое тело измотано, приятно и не только; глаза закрываются, чтобы распахнуться в следующую секунду, когда он берет мою руку и кладет себе на грудь. Его ладонь накрывает мою, мои пальцы обхватывают его большой палец, и он удовлетворенно вдыхает, закрывая глаза.

Мой взгляд с любопытством задерживается на мужчине, пока его дыхание не становится глубоким и ровным. Волосы расступаются вокруг щербинки на ухе — вероятно, боевой шрам давних времен. Маленькая черная прядь завивается на конце, падая ему на глаза. Напряжение на лице спадает, и мои губы приподнимаются в улыбке, когда я вижу, что даже во сне мужчина хмурит брови. Он красив, гораздо больше, чем я позволяла себе признать раньше. И он мой. Или так он утверждает.

Почему? Что я сделала, чтобы заслужить его привязанность? Я добавлю это в свой растущий список вопросов, которые у меня никогда не будет возможности задать, вещей, которые я оставлю на этих берегах, так и не узнав. Я никогда не смогу быть его. Не в этой жизни, не с моей миссией.

Наши пути пересекутся, но не так, как описывают истории о встрече влюбленных, предназначенных друг другу судьбой, под звездами. Наша история будет совсем другой, рассказанной лишь отчасти, но я знаю, как она закончится, как закончимся мы.

Ты уже будешь ненавидеть меня за это. Слова отдаются эхом, проворачиваясь, как кинжал, который я никак не могу вытащить из сердца. Я загоняю их глубже, запечатывая вместе с остальными воспоминаниями, которые пыталась оставить на борту того корабля. Я бы утопила их, если бы могла. Отправила бы на дно какой-нибудь темной бездны, где они никогда не достигли бы моих ушей, а воспоминания никогда не посещали бы мой разум.

Боль. Сожаление. Вот и всё, чем я стану для генерала в конце. Ненавистным воспоминанием, которое он сделает всё, чтобы вырвать из ткани своего разума. Ошибка. Вот всё, чем я когда-либо буду для кого-либо.

Наши дни

Неужели мне вечно придется просыпаться от стука в дверь? Я открываю глаза, щурясь от света и свирепо глядя на высокие деревянные панели на другом конце комнаты, желая, чтобы они обратились в камень, дабы я могла снова провалиться в сон.

Нет. Не моей комнаты.

Генерал наклоняется надо мной, целует меня в макушку и набрасывает на меня халат. Он полностью одет и совершенно бодр. Слишком бодр. Я бросаю взгляд на ту сторону кровати, где он спал, когда я задремала, и на простынях едва ли есть хоть одна складка.

Сидя на коленях, я завязываю халат на талии, подавляя зевок. Я сонно улыбаюсь Риа, когда она входит, приглашенная генералом в военный кабинет. Женщина становится пепельно-серой, ее глаза вылезают из орбит, когда она видит меня. Несмотря на обмен ударами между нами, это определенно не то приветствие, которого я ожидала, и я хмурюсь, когда теряю ее из виду за дверями.

Я думала, мы неплохо поладили.

Протирая глаза ото сна, я склоняю голову к двери. Даже сквозь закрытую дверь я слышу, как голос генерала повышается за толстым деревом. Я улавливаю лишь несколько слов, но ясно, что она получает словесную взбучку за мой ненужный визит к Кадену прошлой ночью. Женщина лишь сделала то, о чем ее просила Ари, и я была более чем готова пойти на это. Я не приказываю ногам двигаться, они просто идут. Мгновение спустя я уже в военном кабинете с ошеломленной и все еще бледной Риа и сердитым генералом, стоящим напротив нее.

— Тебе что-то нужно, миажна? — спрашивает он.

Риа стонет, и мне кажется, что ее глаза вот-вот закатятся. Эта женщина не похожа на ту, что падает в обморок, но то, что он наговорил ей до моего прихода, определенно подвергает эту теорию испытанию.

— Я просто пришла узнать, в какое время Риа хотела бы встретиться для наших утренних тренировок, — говорю я, словно это самая естественная вещь в мире.

— Лейтенант не будет…

— Семь утра — не слишком рано? — спрашиваю я, и она открывает рот, когда я игнорирую возражение генерала. — Возможно, после обеда тебе будет удобнее?

— Не оставите ли вы нас, лейтенант? — генерал заставляет себя говорить ровным голосом.

Она вздрагивает от приказа генерала, не поднимая глаз от пола, пока шаркает в главную комнату, закрывая за собой дверь.

Он смахивает невидимую пылинку со своей туники и приподнимает мой подбородок одним пальцем, пока я не упираюсь взглядом в море темно-синих глаз, и говорит:

— Нет.

Этот приказ должен бы меня разозлить, должен бы задеть мою упрямую натуру, но от этого слова и требовательного взгляда мужчины у меня внутри все плавится.

— Я найду кого-нибудь другого, чтобы учить тебя, — говорит он, как будто на этом вопрос исчерпан.

— Кого-то менее умелого, — говорю я, с раздражением вырывая подбородок из его пальцев.

Его челюсть дергается.

— Того, кто не вернет тебя мне сломанной.

— Это была всего лишь царапина, — говорю я, и он фыркает на это заявление, пока я продолжаю спорить. — И она мне нравится.

— Тебе нравится Риа? — он таращится на меня, — Ты приставляешь нож к моему горлу, когда я пытаюсь тебе помочь, но женщина ставит тебе фингал, и она тебе нравится?

— Она не пыталась меня раздеть, — говорю я с многозначительным взглядом.

— Я спасал твою жизнь, — рычит он.

Очевидно, он все еще не забыл об этом.

— Как и она, тренируя меня, — огрызаюсь я. — Но она не сможет, если ты ей не позволишь.

Выглядит так, будто его зубы вот-вот треснут под давлением челюстей, когда я смягчаю позицию и беру его руку в свою.

— Пожалуйста, Зейвиан.

Я думала, что моя мольба смягчит его, но я ошиблась. В его глазах — чистое желание, когда он поднимает меня на военный стол. Рассыпая деревянные корабли и пехоту по картам Терра, он вжимается между моих ног, и в следующую секунду его рот накрывает мой.

Страстный жар его губ. Горсть волос, которую он сжимает на моем затылке. Давление его тела на мое. Мужчина практически дикий. Он прерывает поцелуй, и я делаю глубокий вдох; сердце грохочет в груди.

— Скажи это снова, — говорит он.

Я сглатываю ком в горле.

— Пожалуйста.

Он улыбается, качая головой.

— Другую часть.

Теперь я понимаю, что разожгло в нем огонь. Чего он хочет от меня. Я касаюсь губами его губ, когда повторяю его имя придыхательным шепотом.

— Зейвиан.

Он проглатывает звук, его язык проникает внутрь долгими движениями, словно он запоминает изгиб моих губ, форму моего рта. Он заключает меня в объятия, его пальцы — спутанный клубок в моих черных кудрях, пока он пьет меня. Острый клык прикусывает мою нижнюю губу, и я улыбаюсь ему в рот.

Вынырнув за воздухом, он прижимается лбом к моему лбу и глубоко вздыхает. Весь боевой запал покидает мужчину, когда он говорит:

— Не раньше восьми. До этого времени я хочу видеть тебя в своей постели.

Я киваю, и ничто в мире не может стереть улыбку с моего лица, когда он целует меня в кончик носа и направляется к двери. Он зовет лейтенанта, и ее взгляд метнулся туда, где я сижу на столе, с разбросанными остатками армии А'кори за спиной.

— Пусть Секе возьмет на себя твои утренние обязанности, — приказывает он. — Впредь ты будешь тренироваться с Шиварией.

Она послушно кивает, и как раз когда румянец возвращается на ее лицо, генерал делает резкий шаг к ней и предупреждает:

— Осторожнее с ней, Риа.

Я закатываю глаза. Мужчина, должно быть, думает, что я сделана из стекла.

— Как скажете, генерал, — она салютует.

Она исчезает в ту же секунду, как ее отпускают, и почти сразу ее сменяют Риш и Кишек. Круги под глазами Кишека продолжают темнеть, и если бы он не был фейном, я бы забеспокоилась. Хотя, учитывая, как мало я на самом деле знаю о фейнах, может, мне все же стоит беспокоиться.

Ари заходит за мной вскоре после этого; ее лицо такое же осунувшееся, как у ее брата, но все же они оба выглядят лучше, чем Кишек. Этим утром на территории тихо, и подруга рассказывает мне, что многих стражников разослали в погоню за экипажем Ла'тари. Она говорит, что ходят слухи, будто их видели недалеко от города, но пока все их поиски тщетны.

В бризе, дующем из гавани, отсутствует обычная утренняя прохлада, а голубое небо над головой несет с собой обещание скорых теплых летних дней. Трели птиц наполняют воздух весельем, но моя подруга выглядит как нельзя более мрачной, плетясь рядом со мной.

— Всё в порядке? — спрашиваю я, зная, что это глупый вопрос.

Ей не удается выдавить убедительную улыбку, когда она кивает. Я хмурю брови, и она со вздохом позволяет маске упасть, когда я смотрю на нее с недоверием.

— Кишек, — признается она.

— С ним всё хорошо?

— Будет, — она говорит это как предупреждение судьбам, чтобы так и было. — Он никогда не знал, когда остановиться.

— Звучит как весьма характерная черта фейнов, включая присутствующих, — говорю я, дружески толкая ее плечом, когда в поле зрения появляются конюшни.

Я внутренне сжимаюсь, когда она хмурится лишь сильнее и говорит:

— То, что тебя трудно убить, имеет тенденцию искажать твое представление о том, что считать опасным. Проходят столетия, и легко начать испытывать смертность на прочность. Проходят тысячелетия, и, возможно, начинаешь верить, что ты действительно бессмертен. А потом случается что-то, что напоминает тебе: где-то там, незримая, есть крошечная нить, невидимая линия, сплетенная судьбами, которая отмечает конец.

Риа появляется в поле зрения, когда мы огибаем последнюю из диких изгородей, окаймляющих нашу тропу. Она меряет шагами ринг, сцепив руки за спиной; мощный желвак ходит ходуном на ее скуле. Похоже, присутствие военного корабля давит на военных А'кори даже тяжелее, чем я думала сначала.

— Я никогда не умела утешать или давать советы, — говорю я подруге, — но скажу, что нуждаться в напоминании о собственной смертности — это черта не только фейнов.

Я стряхиваю с себя воспоминание о ледяной воде, наполняющей легкие, когда рука обхватывает мою лодыжку, чтобы утащить в глубину.

Я продолжаю:

— Возможно, людям не нужно напоминать об этом так часто, потому что наши жизни и так коротки по сравнению с вашими, но именно осознание собственной хрупкости делает остальную жизнь такой сладкой.

Она задумчиво хмыкает, пока я хватаюсь за деревянное ограждение ринга и перепрыгиваю через него. Риа вскидывает бровь, и я делаю мысленную заметку в следующий раз воспользоваться калиткой.

— Ты будешь тренироваться с нами сегодня, Ари? — спрашивает лейтенант.

Когда она не отвечает сразу, я оглядываюсь через плечо и вижу, что она раздумывает.

— Если это имеет для тебя значение, тренировки всегда помогают мне прочистить голову, — говорю я.

Она делает глубокий вдох, твердо кивает и бросается к конюшням, чтобы переодеться.

— Кто занимался твоим обучением в Ла'тари? — спрашивает Риа.

Я резко поворачиваю голову к лейтенанту и вижу, что ее глаза сощурены на мне.

— Друг моего отца. Солдат, ушедший в отставку после войны, — ложь легко срывается с моего языка.

— Солдат? — упирается она, и я задаюсь вопросом, не была ли я слишком небрежна в своей технике, чтобы эта история прозвучала убедительно.

Воздух покидает мои легкие с резким выдохом, когда ее кулак летит к моему сердцу. Это смертельный удар, если нанести его достаточно сильно. Сила удара, прерывающая естественный ритм сердца, может остановить его совсем, покончив с противником еще до начала боя. Атака — чистый стиль Дракай, и она исполняет ее идеально: стойка, изгиб локтя — безупречный портрет, которому поаплодировал бы даже Бронт. Она совершает лишь одну ошибку, и она не имеет ничего общего с ее техникой. Ошибка — в выборе цели.

На каждый смертельный удар, созданный Дракай, есть столь же смертоносный контрудар. Я смещаю корпус ровно настолько, чтобы удар прошел вскользь по груди, делая шаг к ней и выбрасывая кулак ей в ребра. Это рефлекс, которому меня научили ради выживания. Ответный удар сломает ребро при правильном попадании, часто пробивая легкое. Верный смертный приговор на поле боя.

Мой кулак встречается с тонкой стальной пластиной, спрятанной под ее кожаной одеждой. Моя рука хрустит; боль воспламеняет каждый нерв и лоскуток плоти, словно разряд молнии.

— Фок! — крик срывается с моих губ непрошенно, когда Риа сжимает мою сломанную руку в своей.

Боль от каждого перелома притупляется обжигающей агонией ее целительского дара, пока он сращивает меня заново. Я настороженно смотрю на женщину, когда она вытаскивает металлический лист из-под одежды и выбрасывает его за пределы ринга. Он невелик, чуть больше моего кулака. Она знала, куда я ударю.

— Твой учитель был Дракай, не так ли? — спрашивает она, высоко подняв брови.

Мы обе знаем, что на самом деле это не вопрос. Женщина спровоцировала меня раскрыть себя способом, достойным аплодисментов.

— Тебе следовало сказать мне, когда мы тренировались вчера, — говорит она.

— Это не казалось важным, — говорю я, глядя на пол ринга.

— Кракенхишт, — говорит она. — Ты более искусна, чем пыталась меня убедить. Почему?

— Это казалось безопасным выбором. С тех пор как причалил военный корабль, для каждого солдата, мимо которого я прохожу, я всего лишь ла'тарианка. Враг, — немного правды, чтобы лучше скрыть ложь.

— Но ты не просто ла'тарианка. Ты принадлежишь генералу, — говорит она вопросительно.

— Я не принадлежу генералу, — говорю я сквозь стиснутые зубы, ощетинившись от ее предположения, что раз она видела меня в его постели, я являюсь собственностью мужчины.

Ее брови ползут на лоб, но, похоже, она принимает мою позицию и все объяснения, что я ей дала, так как напряжение покидает ее плечи. Она проводит ладонью по голове, запуская пальцы в волосы, и выдыхает. Глядя на свою руку, я сгибаю ее, затем сжимаю в кулак, чтобы проверить, как она работает.

— Почему генерал позвал Кадена вчера, если ты целитель? — спрашиваю я.

— Мой дар работает только на костях, — объясняет она, задерживая взгляд на кулаке у моего бока.

Я замечаю Ари, бегущую к нам, облаченную в полный комплект кожаной брони; часть меланхолии уже исчезла с ее лица. Я отхожу в сторону, когда она входит и решительно шагает к Риа. Лейтенант не пытается поправить ее технику. Она просто стоически стоит в центре ринга, блокируя каждый удар, который наносит Ари, пока та выпускает всё, что накопилось у нее внутри.

Как только Ари выдыхается, и ее лоб больше не морщится в несчастной гримасе, я занимаю ее место. Риа не требуется много времени, чтобы составить более верное представление о моих навыках. Она проводит серию ударов руками и ногами, которые я учила еще ребенком. За каждым отраженным мною ударом следует другой, от которого уклониться чуть сложнее, пока я не начинаю чувствовать себя как дома, повторяя свои упражнения с Бронтом.

Облегчение наступает, когда приходит Сера с корзиной свежих фруктов и стопкой толстых сэндвичей к обеду. Хотя убедить Риа сесть на пол ринга и присоединиться к нам за едой стоит немалых трудов. Мой язык ворочает во рту ягоды, когда привлекательный мужчина с длинными каштановыми кудрями и голубыми глазами проходит мимо. Мы с Ари переглядываемся и улыбаемся, когда уголок его рта приподнимается, и он подмигивает Риа.

— Твоя пара? — смело спрашивает Ари.

Риа качает головой, улыбаясь ему вслед, пока он скрывается за углом конюшни.

— Просто мужчина, с которым я обмениваюсь удовольствием.

— В каком смысле? — спрашиваю я; кровь приливает к моим щекам, когда они обе с любопытством смотрят на меня.

— В обычном, полагаю, — смеется она, прежде чем откусить от сэндвича.

Она не кажется ни капли смущенной моим вопросом, поэтому я рискую задать еще один.

— Ты сказала, что вы обмениваетесь удовольствием. Что именно ты делаешь для него? — только когда слова полностью срываются с губ, я чувствую, насколько они неловкие.

— Значит ли это, что ты передумала насчет Зейвиана? — спрашивает Ари, явно удивленная.

Не уверена, что хочу вдаваться в подробности, объясняя, как грандиозно я попалась на обман Сисери или что она была единственной причиной, по которой я ему отказала.

Поэтому я говорю лишь:

— Я не уверена.

— Насчет какой части? — спрашивает Ари.

— Всего, — говорю я.

Я вкладываю смысл в каждое слово, слетающее с моих губ, и в тот же момент понимаю, что это неправда. Я пересмотрела свое отношение к нему, и, хоть я и говорю себе, что всё это ради долга, ради моей цели, невозможно отрицать мое желание. Желание для себя и исполнение его собственного. И почему бы и нет? Это ничего не меняет.

— Это ложь, — признаюсь я, и Ари косится на меня, вытаскивая ломтик сыра из сэндвича и отправляя его в рот. — Я пересмотрела свое отношение к нему.

Слова льются потоком, прорвав плотину в моем разуме, пока я объясняю всё. Момент, когда я шла, чтобы принять его предложение, как наткнулась на Сисери, как он забрал меня в свои покои посреди ночи, и как он узнал о моей стычке с этой женщиной на следующее утро.

— Он сказал ей, что скует ее и отправит в Ла'тари? — спрашивает Ари, уставившись на меня с открытым ртом.

— Надеюсь, ты не обидишься, если я скажу, что искренне надеюсь, что она снова перейдет тебе дорогу, чтобы я имела удовольствие видеть, как ее отправляют на юг, — говорит Риа, фыркнув, и я решаю, что мне действительно нравится эта женщина.

— Я склонна согласиться, — подхватывает Ари, — после того, как наблюдала, как она гоняется за Зеем веками. Как будто он вообще когда-нибудь посмотрел бы на нее.

— А почему нет? — спрашиваю я. — Она исключительно красива.

— Не прекраснее тебя, — говорит Ари, и я пропускаю ложь мимо ушей.

Как бы я ни была уверена, что она просто пытается меня подбодрить, я никогда не была настолько тщеславной, чтобы нуждаться в лести.

— И эта женщина — абсолютная змея, как и ее сестра, — продолжает она. — Она последний фейн на континенте, которого я подпустила бы к королю. Уверена, Зей чувствует то же самое.

Если он так чувствует, то они обе ошибаются на этот счет. Если бы они действительно знали меня, Сисери была бы второй в этом списке.

Я вгрызаюсь в сочное яблоко, когда Ари спрашивает с набитым ртом:

— Ты помнишь Ишару?

Я киваю, но, в отличие от воспоминания, которое, я уверена, вызвала моя подруга, на ум приходит не тот день, когда я встретила эту женщину в ателье. Это ее голос, зовущий меня вслед, когда я прыгнула с ее балкона.

— Сисери и Ишара — сестры, — объясняет она.

Я слышала о соперничестве между братьями и сестрами, и хотя я росла без них, всё же трудно представить, почему сестры стали бы преследовать одного и того же мужчину.

Я пытаюсь вспомнить всё, что Ари говорила об их семье, когда на краю дороги, обрамленной живой изгородью, появляется Кишек, и она оживляется, расплываясь в улыбке. Бросив свой обед, она срывается с места, чтобы поприветствовать его, и они исчезают за густым кустарником.

Риа ухмыляется мне и говорит:

— Тот вопрос, который ты задала раньше, насчет того, как доставлять удовольствие мужчине… — я едва не давлюсь крупной ягодой, — я могу рассказать тебе как, если хочешь?

Прежде чем я успеваю понять, что согласилась, женщина уже плетет истории о долгих страстных ночах, которые она провела, усердно занимаясь именно этим делом. Искрепывающие отчеты о том, что, как она узнала за свою долгую жизнь, может поставить мужчину на колени. Она весьма живописна в описаниях, и пока леди, которую я изображаю, должна бы чураться таких вещей, любознательная ученица, которой я являюсь на самом деле, ловит каждую деталь, задавая вопросы, вытягивающие тончайшие нюансы описываемых ею актов.

Ее глубокий гортанный смех призывает Ари обратно на ринг, пока я пытаюсь взять себя в руки. Я выкашливаю маленький глоток воды, который вдохнула, когда она начала описывать долгую ночь, проведенную не с одним, а с двумя мужчинами. Я всё еще не уверена, как справлюсь с внушительным размером генерала любым из тех способов, что она описала, не говоря уж о том, чтобы иметь дело с еще одним.

Кишек возвращается с Ари туда, где мы сидим над почти доеденным обедом. Она сияет, вся утренняя мрачность развеялась на ринге, а может, за высокой живой изгородью, где она задержалась вне поля зрения с мужчиной рядом.

— О чем это вы двое шепчетесь? — спрашивает она с подозрительной улыбкой.

Я выплевываю остатки воды из легких; глаза слезятся, когда Риа отвечает:

— Об искусстве войны.

Рот Кишека кривится.

— Не уверен, что генерал имел в виду именно это для ваших уроков.

— Поверь мне, — возражает лейтенант с подмигиванием, — генерал скажет мне спасибо позже.

Я шлепаю ее по руке тыльной стороной ладони и смеюсь. Не коротким или натянутым смешком, а смехом, от которого блестят глаза и болит живот. Смехом, который выжигает счастливое воспоминание в памяти. Я смеюсь так, как редко смеялась раньше; бока болят от выражения чистого замешательства, исказившего лицо мужчины.

Лейтенант убегает, помахав рукой, когда Кишек собирает остатки нашего пикника и ведет нас во дворец. Ари, по-видимому, договорилась, чтобы Адора пришла для последней примерки перед маскарадом, и я обнаруживаю, что у нас есть время лишь на то, чтобы помыться и переодеться в чистую одежду до ее прихода.

Кишек ждет в главной комнате генеральских покоев, пока я моюсь, и я улыбаюсь, когда после быстрого купания обнаруживаю, что генерал приказал принести остальную мою одежду и развесить ее в своем шкафу. Я выуживаю с вешалок яркое платье и пару подходящих брюк, сшитых из прозрачного расшитого бисером кружева.

Адора занимается примеркой Ари в уединении ее собственных покоев, прежде чем прийти ко мне. Должно быть, она уверена в своей работе, когда завязывает мне глаза плотной черной тканью, скрывая костюм от моего взора. Я ошиблась, думая, что она будет искать моего одобрения платья. Вместо этого женщина утверждает, что половина удовольствия от маскарада — в том, чтобы показать себя присутствующим, а другая половина — в предвкушении события. Она заверяет меня, что ни одна из дам не видит своих платьев до вечера вечеринки, и я полагаю, что всегда смогу отказаться от него в пользу простого повседневного платья, если сочту это необходимым.

Ари остается со мной до раннего вечера; в руках у нее стопка бумаг с решениями и приказами для вечеринки, которые еще предстоит принять. Она ведет себя в генеральских покоях как дома, и я полагаю, что она провела много дней в военном кабинете с остальными. Она извиняется и уходит, когда темнеет, маша на прощание с заверениями, что продолжит тренироваться со мной. Мне не следует давить на нее по этому поводу; в конце концов, она в хорошем положении, чтобы вмешаться от имени короля, когда придет время, и любой навык, который она приобретет до тех пор, лишь помешает моей задаче.

Мою спутницу быстро сменяет Риш, выглядящий измученным. Он входит в комнату, неся небольшую тарелку, высоко нагруженную чрезмерно обильным ужином. Мы сидим у огня и делим трапезу; мужчина объясняет, что генерал занят на стратегических совещаниях.

— Вы уверены, что у побережья видели еще один ла'тарийский корабль? — спрашиваю я, поднимая брови.

— Я не сомневаюсь в мужчине, который его видел, но никто другой не видел корабль с момента первого наблюдения, — объясняет он.

Это не имеет смысла. Зачем посылать одинокий корабль, а через несколько дней еще один? Нет способа подойти к берегам А'кори незамеченным. Возможно, мы с Ари были первыми, кто увидел военный корабль, когда он входил в бухту, но вскоре после этого поступило множество других сообщений о судне.

— Что говорят ла'тари? — интересуюсь я.

— Их король утверждает, что ничего не знает о судах.

Их король. Небольшая оговорка с его стороны, но я не поправляю его. Может, они начали доверять мне больше, чем я понимаю.

— А что ты думаешь? — спрашиваю я.

Он открывает рот, чтобы ответить, захлопывая его, когда голос генерала гремит из-за толстых дверей, ведущих в коридор. Он не один, и о чем бы они ни говорили, разговор становится горячим.

— Прошу прощения, — говорит Риш, поднимаясь со стула и выскальзывая в коридор; дверь щелкает за ним.

Я тянусь за чашкой чая с насыщенным вкусом, теперь, к сожалению, тепловатого. Щелчок дверной защелки раздается у меня за спиной, и холод пробирает до костей. Ставя чашку, не успев поднести ее к губам, я небрежно встаю, спина напряжена, натягивая маску безразличия, пока глаза осматривают тени. Мои ноги двигаются по комнате медленными уверенными шагами; воздух, выходящий из легких, — единственный звук, который я слышу поверх спора, нарастающего в коридоре. Волосы встают дыбом на затылке, и я разворачиваюсь на пятках — слишком поздно.

— Закричишь — и я тебя прикончу, — говорит незнакомец.

Мужчина, приставивший нож к моему горлу, — чистокровный ла'тари. Волны золотистых волос обрамляют его лицо, а закругленная раковина уха — уже не то утешительное зрелище, каким когда-то было. На каждый его шаг вперед я делаю шаг назад, пока моя спина не прижимается к высокому деревянному столбику в углу кровати. Кончик его ножа пронзает мою плоть, выманивая маленькую каплю крови. Теплая жидкость стекает по шее, пачкая ткань моего платья.

Он Дракай средних лет, судя по его кожаной одежде и тому, как он держится. Свободной рукой он приподнимает мои густые локоны, фыркая, когда его взгляд останавливается на кончиках моих ушей.

— Ты похожа на одну из них, — выплевывает он оскорбление. — С таким же успехом можешь ею и быть, раз фокаешь одного из них.

Он придвигается вплотную, прижимаясь телом к моему, кивая головой в сторону двери, когда говорит:

— Не похоже, что они скоро войдут. Может, я покажу тебе, что ты упускаешь, пока занята тем, что воротишь нос от своего собственного вида, — он наклоняется близко, его голос падает до шепота, когда он добавляет: — Прежде чем оставлю тебя истекать кровью на полу.

Его свободная рука возится со шнуровкой на штанах.

Если я попытаюсь заговорить, я не сомневаюсь, что мужчина перережет мне горло, не рискуя предупредить остальных. В конце концов, я не та причина, по которой он пришел. Не случайно мужчина оказался в комнате генерала. И даже если бы он выслушал, что я могу сказать? Очень немногие знают о моей миссии здесь.

Я могла бы обезоружить мужчину, взять его в захват и попытаться убедить, что мы на одной стороне. Но всё мое существо бунтует против мысли оставить его в живых. Этот человек может носить кожаные одежды Дракай, но его действия позорят это имя. Последняя милосердная мысль, оставшаяся у меня для него, поглощается моим демоном, когда он шепчет напоследок:

— Я получу удовольствие, убивая его, пока он смотрит, как ты умираешь.

В коридоре воцаряется тишина, когда генерал выкрикивает срочную команду. Словно в ответ на печь ярости, разгорающуюся внутри меня, сама Терра начинает содрогаться у меня под ногами. Слишком легко обезоружить мужчину, когда он отвлечен нарастающей дрожью земли.

Я хватаю его запястье, выкручиваю и позволяю кинжалу упасть в мою свободную руку. Время, кажется, замедляется, и я ухмыляюсь, довольная шоком, переполняющим его черты. Он делает шаг назад — ошибка, которая будет стоить ему жизни. Не то чтобы у него вообще был шанс выйти из комнаты живым. Простое движение дает мне пространство, необходимое, чтобы отпрянуть и нанести мощный удар ногой ему в грудь, сбивая с ног.

Двери комнаты стонут и трещат громоподобными раскатами, когда мужчина падает на маленький столик, опрокидывая дребезжащую вазу, которая разбивается на полу вокруг него. Едва он успевает прийти в себя, как я уже сижу на нем, зажав его ноги между своих бедер; его собственный нож полосует нежную плоть его горла. Его глаза вылезают из орбит, и мой демон извивается от тошнотворного звука булькающего хрипа, который я слышала почти каждую ночь годами.

Кровь начинает заполнять легкие мужчины, и я наклоняюсь, мысленно заставляя его осознать свое преступление, прежде чем свет покинет его глаза.

— Угрожай тому, что принадлежит мне, и я буду охотиться за самой твоей душой даже за вратами халиэля.

Двери прогибаются и распахиваются настежь; дрожь земли прекращается, когда они ударяются о стены с такой силой, что мрамор трескается. Я выдергиваю нож из горла мужчины; теплая струя крови заливает перед моего платья, когда я поднимаю голову, встречаясь взглядом с генералом.

Есть много вещей, которые я ожидаю увидеть на его лице, пока он оценивает открывшуюся картину. Отвращение, страх, настороженность, шок, но ничто не подготовило меня к выражению беспокойства, когда его взгляд падает на меня, и к ярости, которая следует за ним, когда он замечает тело.

Он пересекает комнату стремительным шагом, заключая меня в объятия, выкрикивая приказы стражникам, которые вливаются в комнату следом за ним.

— Ты ранена? — спрашивает он, и его голос полон тревоги.

Я едва слышу его сквозь звон в ушах и качаю головой.

Риш осматривает место бойни, стиснув челюсти и широко раскрыв глаза. Он одобрительно кивает мне, прежде чем генерал увлекает меня в ванную комнату, закрывая за нами двери.

Время превращается в туманное подобие реальности. Зубы начинают стучать. Мое тело сотрясает дрожь, словно я часами была погружена в лед. Генерал поворачивает рычаг на стене, и поток теплой воды срывается из отверстия в потолке, падая мне на голову, как тяжелые капли дождя.

Он стягивает пропитанное кровью платье через мою голову, бросая его на пол, где оно приземляется с влажным шлепком. Избавившись от моих брюк, он затягивает меня под воду. Он намыливает темную ткань густым слоем мыла и быстро стирает все следы крови с моей кожи.

Обойдя вокруг меня по небольшому кругу, он тщательно осматривает каждый дюйм моего тела. Я отмахиваюсь от него, когда он заходит на второй круг. Я не ребенок, и мне не нужно, чтобы мужчина со мной нянчился.

Я выхватываю банку с пенящимся кремом и вымываю кровь из волос, едва не выронив сосуд, когда руки снова начинают дрожать. Он не пытается сделать это за меня. Он просто стоит в стороне, давая мне возможность дышать, наблюдая из-под нахмуренных бровей; его брюки и туника насквозь промокли и облепили тело.

Я всё еще грязная, я чувствую это. Я скребу тело другой густо намыленной тканью, пока бледная слоновая кость моей кожи не начинает краснеть. Всё еще грязная. Я тянусь за другой тряпкой, но он перехватывает мое запястье.

— Хватит, миажна.

Я не могу встретиться с ним взглядом, не выношу скорбного тона его голоса. Выдернув запястье из его хватки, я беру большое сложенное полотенце с соседнего столика и вытираюсь. Он следует за мной в гардеробную, меняя мокрую одежду на сухие свободные льняные штаны, и терпеливо ждет, пока я переодеваюсь в ночную сорочку.

Я прохожу мимо него в главную комнату, замирая в дверной арке и бросая взгляд на белый каменный пол, где я оставила тело. От мужчины не осталось и следа. Осколки опрокинутой вазы уже убраны. Если не считать трещины в мраморной стене и разбитой в щепки деревянной двери, ведущей в коридор, нет никаких признаков борьбы.

Генерал подходит и встает рядом, когда мой взгляд задерживается на том месте, где я оставила окровавленный труп. Я убила одного из своих. Ради него. Ради мужчины, стоящего рядом. Я могу солгать и сказать, что это было ради защиты моей чести. Учитывая обстоятельства, никто и не подумает иначе, но я знаю правду.

Я могла бы использовать это в своих интересах. Могла бы помочь убийце прикончить мужчину, устранить генерала королевской армии, и всё это — сохраняя маску невинности. Но я не могу заставить себя пожалеть о своем решении. Я вкладывала смысл в свои слова, даже сейчас, и я поступила бы гораздо хуже с любым, кто попытался бы навредить ему. Даже при том, что сама я готова причинить этому мужчине вред больший, чем удар кинжала в сердце. По крайней мере, он будет жить. Я прослежу за этим.

— Он пришел сюда, чтобы убить тебя, — говорю я себе под нос.

Я отваживаюсь взглянуть на генерала. В его глазах всё еще читается мягкость и тревога, когда он кивает.

— Я не могла ему позволить, — признаюсь я.

Генерал снова кивает и говорит:

— Я знаю.

Откуда он может знать? Я и сама этого не знала.

Я смотрю на пустое пространство на полу, совершенно потеряв счет времени, пока генерал не берет мою руку в свою.

— Скажи мне, что тебе нужно, миажна.

Как я могу сказать ему, что мне нужно, если я даже сама этого не знаю? Что мне нужно? Смерть каждого убийцы на том корабле. Конец войны. Мир между нашими королевствами и сытость для каждой голодающей души на Терре. Безопасный дом для феа. Как всё стало так сложно?

У меня нет слов, чтобы начать объяснять всё, в чем я нуждаюсь, и даже если бы были, это то, что он не может мне дать. Поэтому я веду его к кровати и забираюсь под одеяло. Генерал гасит последние мерцающие огни и молча ложится рядом.

Я только устроилась, когда его рука скользит под меня, и он притягивает меня к себе. Он кладет подбородок мне на макушку, и я утыкаюсь носом ему в грудь, вдыхая его запах. Напряжение покидает мое тело в то мгновение, когда легкие наполняются ароматом цитруса и кедра. Я не просила об этом, но, возможно, он знал то, чего не знала я. Что это, именно это — то, что мне нужно.

Наши дни

— Поцелуй меня на прощание, миажна, — он касается губами моего виска, пока его пальцы нежно скользят вдоль линии моей челюсти.

Я сажусь прямо, одеяло падает с груди, увлекая за собой тонкую бретельку с плеча. Он в полном комплекте кожаной брони; два меча с длинными черными клинками закреплены за спиной, а на плечи наброшен плотный плащ. Я в замешательстве хмурю брови и спрашиваю:

— Куда ты собрался?

— Этим утром мы получили надежные сведения о том, где может скрываться остальная часть команды Ла'тари, — объясняет он.

Я сбрасываю одеяло с ног и прохожу мимо него в ванную, бросая на ходу:

— Я иду с тобой.

Мужчина погибнет, если попытается справиться с двумя военными кораблями Дракай. Я не позволяю себе слишком задумываться о том, кто может быть на этих кораблях, и о жизнях ла'тари, которые я, вероятно, отниму, прежде чем всё это закончится.

— Нет. Ты не идешь, — говорит он, следуя за мной.

Я сплевываю остатки мятной пасты в раковину и бросаюсь к шкафу, чтобы облачиться в кожу.

— Шивария, пожалуйста. Ты должна остаться здесь.

Мои штаны уже завязаны, и я закрепляю кирасу поверх темного платья, когда он входит в комнату следом за мной. Я тянусь за сапогами, свирепо глядя на мужчину, когда он выхватывает их из моей руки и швыряет на пол позади себя.

Он обхватывает мое лицо ладонями; его дыхание обжигает щеку, когда он говорит:

— Пожалуйста, останься здесь, — у меня внутри всё переворачивается от мольбы в его голосе. — Ради меня, останься. Я не хочу, чтобы ты была где-то поблизости от них.

Я — это они.

Я хочу прокричать это. Заставить его понять, насколько ужасно он недооценил Дракай. Велика вероятность, что полученная им информация была слита намеренно, и он идет прямиком в хорошо спланированную ловушку.

Но я не могу сказать ему. Не могу, не признавшись, кто я такая. Что я такое.

Что я делаю? Леди не сражаются в войнах. Они не убивают потенциальных убийц, проникающих в их покои по ночам. И уж точно не бегают за своими генералами, чтобы защитить их.

Я разглаживаю морщинки на лбу и киваю.

— Конечно. Я останусь.

— Не делай так, — говорит он с тяжелым вздохом, качая головой.

— Что? Ты попросил меня остаться, и я говорю, что останусь, — мне не удается скрыть раздражение в голосе.

— И я рад, потому что здесь ты будешь в большей безопасности. Но не притворяйся кем-то, кем ты не являешься, просто чтобы успокоить меня. Звезды мне в помощь, я люблю твой огонь. Я люблю, что ты предпочла бы быть рядом со мной, чем сидеть сложа руки. Но если ты пойдешь, ты будешь только отвлекать меня от того, что мне нужно сделать.

Я знаю, что он пытается сказать, но от этого не легче. Поэтому я провожаю его простой просьбой:

— Просто будь осторожен. Пожалуйста.

Он оставляет поцелуй на моем виске и говорит:

— У меня есть кое-что для тебя.

В его глазах вспыхивает искра, когда он извлекает два черных кинжала из рукавов своей кожаной куртки. Я никогда не видела ничего подобного.

Клинки тоньше тех, что были у меня раньше. И если обсидиан, к которому я привыкла, был безупречно черным и легко скрываемым в темноте, то эти — нечто совершенно иное.

Я беру их с его ладоней, медленно вращая перед лицом и рассматривая. Каменные лезвия словно притягивают свет в комнате, как будто хотят втянуть в себя само пламя и погрузить нас во тьму. Заинтригованная, я бросаю взгляд на темные клинки у него за спиной и обнаруживаю, что они обладают тем же странным свойством.

— Они вырезаны из фейнского камня, — говорит он.

— Я думала, фейнский камень — это миф, — в моем голосе явно слышится шок.

— Редкий, но не миф.

Он забирает кинжалы из моих рук, вкладывая их в скрытые ножны, вшитые в кожу на внешней стороне моих бедер. Они практически исчезают из виду — настолько искусна работа, и мое лицо расплывается в дикой, довольной улыбке.

— Ты, кажется, умеешь обращаться с клинком, — говорит он. — И мне нужно, чтобы ты могла защитить себя. Даже если я надеюсь, что тебе никогда больше не придется этого делать.

Я приподнимаюсь на цыпочки и целую мужчину, хватаясь за его кожаную куртку и прижимаясь грудью к его груди. Его рука обхватывает основание моей шеи, а большой палец нежно гладит челюсть. Но когда я отстраняюсь, именно его улыбка перехватывает мое дыхание. Я никогда раньше не видела, чтобы этот мужчина так улыбался, и от этого у меня внутри всё переворачивается, заставляя сердце биться в сбивчивом ритме.

Мои губы изгибаются в ответ, когда я спрашиваю:

— Почему ты так улыбаешься?

— Это первый раз, когда ты меня поцеловала, — говорит он.

Я уже собираюсь возразить, что целовала его много раз, когда до меня доходит смысл его слов. Он целовал меня раньше, и я отвечала на ласку. Но никогда я не шла к нему первой, предлагая свои губы в желании и страсти.

Я вытягиваю шею, смотрю на него снизу вверх и говорю с усмешкой:

— Тогда возвращайся ко мне поскорее, чтобы я могла сделать это снова.

Он обвивает мои ноги вокруг своей талии, прижимая меня спиной к стене, прежде чем я успеваю сделать вдох. Его рот на моей шее, его бедра покачиваются, прижимая его длину к моему лону. Я не думаю, когда моя рука ныряет между нами, и я расшнуровываю его штаны.

Он судорожно втягивает воздух, когда моя рука скользит вниз по его стволу. Он вздыхает от прикосновения, и его рот путешествует вверх по моему горлу, вдоль челюсти и к губам. Я обхватываю его толщину рукой, не в силах сомкнуть ее полностью, и делаю долгое, медленное движение, изучая форму и длину его плоти.

Риш орет из главной комнаты, и тело Зейвиана замирает, прижатое ко мне. Мы задерживаемся на краю… чего-то. Оба не желаем упускать этот момент.

— Я хочу тебя, — шепчу я.

Кулак колотит в дверь ванной, и на челюсти генерала дергается мускул.

— Когда я вернусь, миажна. Я дам тебе всё.

Я неохотно убираю руку, и он ставит меня на ноги. На мгновение он колеблется; на мгновение кажется, что он готов послать друга в халиэль, прежде чем взять меня прямо у стены гардеробной. Может, я бы этого и хотела. Момент проходит слишком быстро, когда он исчезает из комнаты; его темный плащ развевается следом.

— Какого фока с вами двумя случилось? — рявкает Риа с ринга.

Мы представляем собой жалкую парочку сегодня, Ари и я. Она выглядит такой усталой — всегда усталой, — а сегодня еще и обеспокоенной.

— Я слышала, генерал оставил тебя в качестве няньки, — язвлю я, запрыгивая на ринг.

Она фыркает от смеха.

— Если это так, то, думаю, я завидую задаче мужчины.

Ари упирается взглядом в женщину.

— Ты предпочла бы совершать налет на трактир, полный Дракай, чем проводить день с нами? — говорит она, картинно прижимая руку к сердцу.

— Да, — говорим мы с лейтенантом хором, и я не могу сдержать ухмылку.

— Без обид, — добавляю я, когда Ари сверлит меня взглядом.

Риа начинает разминку с Ари, пока я наблюдаю, сидя на верхней перекладине ограды.

— Риш сказал тебе, как долго их не будет? — спрашиваю я.

— Как минимум два дня, — говорит Ари, тяжело вздыхая между словами.

Два дня взаперти во дворце покажутся вечностью. Это также слишком долго, чтобы оставаться наедине со своими мыслями, учитывая то, как мы расстались с генералом. Я щипаю переносицу. То, что объяснила мне Риа, и так достаточно пугающе. Он пообещал мне всё, а я едва понимаю, что это значит.

Никакое количество спаррингов не отвлекает меня от мыслей сегодня. Судя по выражению лица моей подруги, ее постигла та же участь.

— Ты беспокоишься о Кишеке? — спрашиваю я, когда мы прерываемся на обед.

— Нет. То есть да. Но я также беспокоюсь о Зее, — признается Ари.

Я подавляю дрожь; мурашки бегут по рукам, когда я спрашиваю:

— Почему ты беспокоишься о нем?

Несмотря на все мои опасения этим утром, нет сомнений, что генерал А'кори способен постоять за себя. Или, по крайней мере, достаточно умен, чтобы знать, когда отступить.

Она кусает нижнюю губу и качает головой, затем откусывает сэндвич. Жует. Глотает. Снова кусает.

— Ари, скажи мне, — требую я.

— Он сильный, — говорит она, — и я знаю, что с ним всё будет в порядке. Мне просто не нравится мысль, что он идет туда, когда его дар…

Мне кажется, меня сейчас стошнит, и я откладываю вяленое мясо, которым с жадностью лакомилась, спрашивая прямо:

— Что с его даром?

Я никогда не расспрашивала их о дарах, хотя, естественно, мне становилось всё любопытнее, на что именно способен генерал. Логично, что мужчина, возглавляющий армию, должен обладать невероятно мощным атакующим даром. Именно это я говорила себе при его отъезде, чтобы унять тревогу, всё еще таящуюся глубоко в животе.

— Ты помнишь Найю? — спрашивает она.

Я только киваю. Не понимаю, как эта женщина может думать, что есть хоть какой-то шанс во всем халиэле, что я могла забыть о наяде, которая чуть не утопила меня.

— Она попросила небольшую часть его силы в обмен на твою жизнь.

Она кусает нижнюю губу, говоря это, и я задаюсь вопросом, одобрил бы генерал, что она делится этим знанием.

У меня отвисает челюсть, когда до меня доходит смысл ее слов, и я подавляю каждое опасение, пытающееся проникнуть в мой разум. Я не уверена, что чувствую сильнее: беспокойство или раздражение на мужчину за то, что он был так опрометчив, заключая сделку с феа.

— Насколько небольшую? — спрашиваю я.

— Разве это имеет значение? — говорит она.

— Нет, — признаю я. — Она вернет её?

— Конечно, нет, — она выглядит сбитой с толку тем, что я вообще спросила.

— Должен быть способ вернуть её, — настаиваю я, гадая, будет ли неправильным предложить убить наяду. Вероятно.

— Найя не откажется от такой силы, и это была честная сделка, так что на самом деле ничего нельзя сделать, — говорит Ари.

— Но она могла бы решить отдать её добровольно? — наседаю я.

— Могла бы, но я не представляю, что могло бы ее искусить. Наяды — защитницы, — говорит она, и я издаю недоверчивый смешок. Ари продолжает: — Золото для нее не имеет ценности, в еде или союзах она не нуждается.

— Разве король не может заставить ее вернуть силу? — спрашиваю я. — Если он позволяет феа жить в лесу, можно подумать, что у него должна быть какая-то власть над ними.

Настала очередь Риа смеяться.

— Никто не имеет власти над феа.

— Это правда, — соглашается Ари. — И даже если бы имел, король никогда бы не заставил ни одного феа отказаться от того, что они честно получили в сделке.

Я знаю ее достаточно хорошо, чтобы понимать: она бы уже пошла к Найе, если бы чувствовала, что феа можно переубедить. Но я не феа, и если наяда не внемлет голосу разума, я почти уверена, что смерть аннулирует сделку.

Я не совсем шокирована, когда Ари объявляет, что будет спать в комнате генерала со мной, пока он не вернется. Кажется немного самонадеянным оставаться в его огромных апартаментах, но мужчина перенес сюда всю мою одежду, даже не спросив. Перед отъездом он более чем удвоил охрану в коридоре, и по меньшей мере пятнадцать солдат патрулируют территорию под его окнами.

У меня не хватает духу показать Ари и Риа мои новые кинжалы. Это кажется немного хвастовством, и немного признанием того, что мы с ним стали чем-то большим. Поэтому я держу их в ножнах и аккуратно складываю свою кожаную одежду в стопку, отодвигая ее на дальний край тумбочки, где она не будет бросаться в глаза. Несмотря на спарринг, мой разум никак не может отпустить кровавый образ женщины, которую я изуродовала много лет назад.

Мы устраиваемся на ночь, и я лишь ненадолго задумываюсь о том, чтобы лежать без сна до утра, прежде чем меня затягивает в темную бездну моих снов.

Ари принимает ванну, когда на следующее утро меня будит тычок костлявого пальца в бок. Мне не нужно открывать глаза, чтобы понять, что это Эон. Дыхание шепота сестер порхает у моих ушей, а Тиг никогда не стала бы будить меня так грубо.

Я в восторге, когда обнаруживаю, что они привели мужчину с собой. Он представляется как Редж и рассыпается в благодарностях за то, что я привела его к паре, которую он искал. Мужчина не знает ни единого слова на человеческом языке, но Тиг, похоже, счастлива взять на себя задачу перевода того, что я не понимаю.

Вода в ванной выключается прежде, чем я успеваю задать мужчине хоть один из длинного списка вопросов, которые у меня к нему есть. Пока сестры не исчезли, я хватаю Тиг за запястье.

— Можешь встретиться со мной в лесу через полчаса?

Спрайт кивает с озадаченным выражением лица.

— Спасибо, — шепчу я, отпуская феа как раз в тот момент, когда Ари врывается в дверь.

Я поднимаю глаза и дарю ей быструю улыбку; сестры исчезают вместе с мужчиной через открытое окно.

Я облачаюсь в кожу, повязывая темно-малиновое платье ниже бедра, и вытаскиваю два тонких плаща из шкафа, передавая один подруге.

— Мы едем кататься, — объявляю я.

— Мы должны встретиться с Риа, — говорит она, хмуря брови.

— Она может поехать с нами.

Мне не требуется много времени, чтобы убедить Риа оседлать лошадь; Ари же смотрит на меня подозрительно, пока я перекидываю ногу через свою кобылу. Чем меньше я объясняю, тем лучше. Всё, что мне действительно нужно, — это перекинуться парой слов с сестрами, но они не горят желанием показываться моим друзьям. А так как я больше никогда не бываю одна, нужно что-то предпринимать.

Я останавливаюсь на опушке леса; Ари всё еще смотрит на меня, задумчиво склонив голову набок.

— Мне нужно побыть одной, — объявляю я, спешиваясь и привязывая кобылу к ближайшей березе.

— Ни в коем случае, — сурово говорит Ари. — Зей убьет меня, если я позволю чему-то случиться с тобой.

— Ничего со мной не случится, — спорю я. — Ла'тари уж точно не прячутся в лесу, полном смертельно опасных феа.

Ари спрыгивает на землю и топает ко мне, заявляя:

— Ни при каких обстоятельствах ты не пойдешь в этот лес одна.

Я смотрю на Риа в поисках поддержки, но женщина разглядывает небо так, словно это самая интересная вещь, которую она когда-либо видела, явно не желая занимать чью-то сторону.

— Я иду в лес одна, — я указываю на деревья. — И ты можешь либо стоять здесь и ждать меня, либо тащить меня обратно во дворец и сажать под домашний арест.

Я знаю, что не стоило этого говорить, когда она смотрит на меня так, будто это лучший из двух вариантов, поэтому добавляю:

— В таком случае я сбегу обратно сюда в первый же момент, когда ты отвлечешься, и тогда тебя не будет в двадцати футах от меня, если сама земля решит меня поглотить.

Она стискивает челюсти, скрещивая руки на груди и отказываясь встречаться со мной взглядом. Я принимаю это за напряженное одобрение — или за то, что ближе всего к нему получу, — и вхожу в лес одна. Я прохожу меньше двадцати футов сквозь густой кустарник, когда что-то хватает меня за руку, и я подавляю крик. Опустив взгляд, я вижу руку Тиг, торчащую из пестрого куста.

Спрайт явно довольна тем, что напугала меня. Игнорируя ее злорадную улыбку, я рассказываю ей о наяде, о даре генерала и о том, что он отдал его часть, чтобы спасти мне жизнь. Она спрашивает имя феа, и когда я называю его, по выражению ее лица вижу, что они знакомы.

— Моя подруга говорит, что Найя могла бы вернуть дар, если бы захотела. Ты знаешь, что она могла бы принять в обмен? — спрашиваю я.

Этот простой вопрос — единственная цель моей встречи со спрайтом сегодня. Она скажет мне, и я достану это, что бы это ни было.

— Никакого обмена, — говорит она просто. — Мы идем.

Она начинает тянуть меня глубже в лес, и я упираюсь пятками в землю. Спрайт указывает на север; разочарование, которое она испытывает, ясно читается на ее лице.

— Я не могу оставить остальных, — объясняю я. — Что значит «никакого обмена»?

— Са Тахейна, — говорит она, дергая меня за руку. — Возьми старую кровь.

— Ты не можешь отвести меня туда сейчас. Я встречу тебя там до полудня. Постараюсь прийти одна, но остальные могут быть поблизости…

— Шивария! — кричит Ари.

— Иду! — кричу я через плечо, а когда оборачиваюсь, Тиг уже исчезла.

Ари практически кипит от злости, когда я выхожу из кустов, и то, что я должна ей сказать, едва не застревает у меня в горле.

— Не расстраивайся так сильно, — начинаю я, — тебе понадобится немного этого настроя, когда я скажу, куда мы направляемся.

— Мы возвращаемся во дворец, — с нажимом говорит Ари, пока Риа выковыривает грязь из-под ногтей.

— Мы идем к Найе, — поправляю я.

— Нет такой завесы на Терре, в которой я позволю тебе приблизиться к этой наяде снова. Зей, может, и выторговал твою жизнь, но феа всё еще могут таить обиду, а ты ударила ее ножом, Шивария.

— Ты ударила ее ножом?! — кричит Риа.

— Спасибо, что присоединилась к разговору, — язвлю я. — Да, я ударила ее ножом, потому что она пыталась меня утопить.

— Я бы послушала Ари, — говорит Риа, округлив глаза. — Наяды — это мерзкое дело, когда они злы.

— Я тоже, — отвечаю я, запрыгивая в седло. — Я еду с вами или без вас, но в любом случае я не вернусь, пока она не восстановит дар генерала.

Мы едем молча; рука Риа свободно висит сбоку, где, как я представляю, она обычно носила бы меч, если бы я должным образом предупредила ее о том, что повлечет за собой этот день. Ари не встречается со мной взглядом, и я ее не виню. Я злоупотребила доверием, которое она мне оказала, используя его, чтобы получить желаемое, не включив ее в решение. Я дрянная подруга, и чем скорее она это поймет, тем лучше.

Я узнаю старый лагерь, где мы останавливались на обед в тот день, когда я погналась за кабаном. Река совсем рядом, впереди, и мне нужно пойти одной, чтобы быть уверенной в помощи Тиг.

— Ждите здесь, — говорю я.

Только чтобы остановить лошадь в пяти шагах в кустах, когда Ари и Риа следуют за мной. Я открываю рот, чтобы возразить, но Ари перебивает меня.

— Поскольку ты отказываешься вести цивилизованный разговор, я не буду утруждать себя объяснениями, почему я отказываюсь просто позволить тебе снова уйти на территорию Найи.

Я открываю рот, чтобы поспорить с женщиной, когда слышу спрайтов. Это не музыкальный смех, к которому я привыкла; это леденящая душу гортанная ярость, подобной которой я никогда не видела у сестер.

Моя голова резко поворачивается на звук, и я цокаю языком, пока моя кобыла несется через лес, а я уклоняюсь от низко висящих веток, чтобы остаться в седле. Я спрыгиваю с лошади еще до того, как животное полностью останавливается, готовая защищать спрайтов от наяды или от чего бы то ни было еще, на что они наткнулись.

Сестры не прекращают проявлять агрессию, когда Риа и Ари врываются на поляну позади меня. Я потрясена, обнаружив Тиг, оседлавшую прекрасную феа с длинными, развевающимися волосами цвета морского мха. Ее зеленые глаза сверкают, как бриллиантовые изумруды, в солнечном свете, пробивающемся сквозь густой полог листвы над головой. Ее губа дрожит, когда Эон дергает ее за волосы, обнажив зубы в свирепом оскале.

— Тахейна ватай, — сердито говорит Тиг, указывая на меня.

Странная феа скорбно воет, протягивая ко мне руку в мольбе.

— Звезды, — выдыхает Ари. — Найя.

Найя? Определенно не та версия, которую я встретила в реке.

— Мех'а! — кричит наяда. — Мех'а!

Тиг кажется довольной ответом феа, хотя язык не принадлежит спрайтам, и смысл ее слов ускользает от меня. Тиг перестает давить весом на бедное создание, а Эон отпускает ее волосы. Подползая ко мне на коленях, наяда протягивает руку в мольбе, оказываясь у моих ног.

— Прости меня, — тихо говорит феа; в ее голосе слышится слабая дрожь. — Я не знала.

Я не утруждаю себя вопросом, о чем она говорит. Я пришла по одной причине и не рискну потерять покорность, которую сестры так по-детски вымучили из нее.

— Что ты возьмешь в обмен на дар Зейвиана? — спрашиваю я безэмоционально.

Тиг начинает спорить на своем ветреном языке спрайтов. Она не хочет, чтобы я что-либо отдавала ей, но я верю словам Ари о феа и не могу заставить себя принуждать существо, если могу дать ей что-то взамен.

— Мой источник умирал, — говорит Найя. — Мне нужна была сила его дара, чтобы снова сделать его мощным.

— А что, если я найду тебе другой источник? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Этот источник питает жизнью лес, он охраняет границы наших земель и всех феа, которые обитают внутри. Я не могу его бросить, Тахейна.

— Должен быть другой путь, — настаиваю я.

— Я… — она колеблется. — Я чувствую то, что ты уже отдала частично. Часть привязки. Даруй мне тоже маленькую часть, это то, что я приму в обмен на дар, который ты ищешь.

— По рукам.

Как и годы назад, мне не нужно обдумывать это. Я уже заключала такую сделку однажды, и она ничего мне не сделала. Что бы ни забирали у меня эти феа, это фантом. Ничто из того, что я когда-либо знала.

Наяда протягивает мне руку, и когда я беру ее, тьма расцветает между нашими ладонями, втягивая в себя свет на маленькой поляне. Она растет, закручиваясь в вихрь, который притягивает ветра издалека и затемняет небо. А потом — ничего. Ничего, кроме знакомого ощущения демона внутри меня. Только его стало больше, и это ощущается как возвращение домой.

— Как мне вернуть его ему? — спрашиваю я.

— Дар привязан к жизни, в которой он был рожден, — отвечает она, — и он всегда будет стремиться воссоединиться с тем, кому принадлежит. Простое прикосновение освободит дар, это всё, что требуется.

— Спасибо, — говорю я, и ее брови ползут вверх от удивления.

— Всё что угодно для тахейна ватай, — говорит она. — Если я понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти.

У меня кровь стынет в жилах, когда этот титул срывается с ее губ, и желудок скручивается в узел. Мне стоит огромных усилий не спросить, что она имеет в виду. Но я не могу. Не здесь. Не в присутствии женщин, которые отказываются отходить от меня ни на шаг и которые наверняка доложат обо всем генералу.

Спрайты исчезают, когда я поднимаюсь на ноги. Ари и Риа выглядят немного так, словно увидели глупую сказочную лошадку с волшебным рогом из детских книжек. Наяда ускользает обратно в реку, пока я сажусь на лошадь и поворачиваю ко дворцу; мои спутницы быстро следуют за мной.

— Полагаю, мы все можем договориться сохранить это между нами? — спрашиваю я, прекрасно понимая, что на Терре нет такой завесы, в которой Ари не рассказала бы всё генералу в ту же секунду, как он вернется.

Не уверена, почему меня это волнует или почему я вообще спрашиваю. Возможно, отчасти потому, что я все еще чувствую желание защитить сестер, и я никогда не хотела, чтобы они раскрыли себя моим спутницам.

— Я буду первой, кто признает, что не совсем уверена, что сейчас произошло, — посмеивается Риа. — Как она тебя назвала? Тай на вайти?

— Тахейна ватай, — поправляю я.

— Что это значит? — спрашивает она.

— Я не знаю, — лгу я.

Хотела бы я не знать. Мне нужно будет спросить Тиг, что она имела в виду, но я не хочу строить догадки.

Тахейна ватай. Старая кровь феа.

Глава 28

ДВОРЕЦ А'КОРИ

Наши дни

Риа оставляет меня наедине с моими мыслями, пока мы едем обратно во дворец. Я говорю себе, что причина, по которой они обращаются со своими солдатами лучше, заключается в том, что они могут себе это позволить. Я говорю себе, что причина, по которой ла'тарийские заключенные часто умирают от голода, заключается в том, что у нас не хватает ресурсов, чтобы их прокормить. И всё это, говорю я себе, вина А'кори, вина их короля. Но сколько бы раз я ни повторяла эту ложь, я не могу заставить себя в неё поверить.

Меня вырывает из сводящего с ума потока мыслей на полпути обратно во дворец тихое ругательство лейтенанта. Я следую за ее взглядом к пятерым всадникам, приближающимся с севера.

— Что случилось? — спрашиваю я, щурясь в тщетной попытке разглядеть то, что ее острые глаза фейна так легко видят издалека.

— Постарайся не ввязываться в драку, но если придется, постарайся не умереть.

Это всё, что она успевает сказать, прежде чем они едва не сталкиваются с нами, преграждая нам путь на восток. Четверо людей — трое мужчин и одна женщина — сидят верхом на своих лошадях рядом с седовласым мужчиной с темно-коричневой кожей и темно-синими глазами.

— Шивай латрек, — приветствует его Риа.

— Шивай тиен, — отвечает он хриплым голосом.

Одна из немногих фраз, которые я подхватила в детстве, движимая любопытством после моей первой встречи с фейнами. Это древнее и формальное приветствие из времен их истории.

Шивай латрек. Пусть свет всего живого встретит тебя утром.

Шивай тиен. Пусть свет всего живого найдет тебя во тьме.

— Быть может, вы будете так добры предложить нам небольшую помощь. Мы немного заплутали в поисках казарм, — говорит мужчина-фейн со знающей улыбкой.

Даже если бы Риа не была напряжена до этого, его расспросы заставили бы мурашки пробежать по моей спине.

Лейтенант без колебаний отвечает:

— Прошу прощения, друг. Я не знала, что в этих краях есть какие-то казармы.

Мужчина ухмыляется ей с недоверием, картинно осматривая ее форму. Риа натягивает поводья, заставляя кобылу отступить от их группы.

— Если я больше ничем не могу вам помочь, нам нужно ехать, — говорит она.

Именно напряжение в ее голосе заставляет меня вытащить кинжалы из ножен, чтобы они легли в ладони. Едва рукояти касаются моих рук, как его улыбка становится зловещей.

— Я могу придумать массу способов, как вы можете оказать мне дальнейшую помощь, — он кивает головой в нашу сторону, отдавая приказ остальным: — Взять их живыми.

Риа могла бы ничего не говорить, учитывая, сколько внимания я уделила ее предупреждению. Не раздумывая, я делаю движение запястьем, и один из моих клинков из фейнского камня прочно вонзается в глаз мужчины. Я не ожидаю, что это убьет его: всю жизнь меня учили, насколько трудно убить фейна. Но он падает с лошади, обрушиваясь кучей неподвижной плоти.

Риа даже не смотрит в мою сторону, направляя кобылу в гущу всадников-людей. Она не вооружена, по крайней мере, оружием. Я убеждаюсь, что оно ей и не нужно, когда она хватает одного из светловолосых мужчин за горло, и тот издает мучительный вопль, резко оборвавшийся тошнотворным хрустом шеи, прежде чем упасть с лошади.

Судьбы.

Мужчины обнажают мечи, нанося удары по лейтенанту. Она уходит в оборону, пытаясь обезоружить одного и завладеть его оружием. Я метаю второй клинок в человека, пытающегося атаковать ее сзади. Нож проносится мимо Риа и с глухим звуком вонзается ему в яремную вену. Его глаза расширяются, он скребет руками у клинка, но он уже мертв; извлечение ножа лишь ускорит его спуск в халиэль.

— Хватит разбрасываться оружием! — рычит Риа.

«Спасибо» было бы более уместно, но я понимаю ход ее мыслей. Я обезоружила себя, пусть даже для того, чтобы спасти ее от удара мечом в спину.

Я слишком поглощена схваткой Риа, чтобы заметить, что женщина спешилась позади меня. Ошибка, которая по правде должна стоить мне жизни. Она дергает меня за ногу, выводя из равновесия и отправляя на землю.

Нависая надо мной с самоуверенной ухмылкой, она глумится:

— Сейчас ты пожалеешь, что не послушала совета своей подруги. Если бы ты имела хоть малейшее представление, кто мы такие, ты бы не только осталась вооруженной, ты бы бежала.

Ее улыбка сменяется хмурой гримасой, когда я ухмыляюсь в ответ; жар битвы накрывает меня с головой, бурля в венах. Я подсекаю ее ноги и, разворачиваясь, наношу удар ногой ей в голову прямо перед тем, как она касается земли. С громким треском голова ударяется о большой камень, наполовину ушедший в землю. Кровь хлещет из раны, и тело обмякает. Женщина больше не встанет.

К тому времени, как я поднимаюсь на ноги, Риа вытирает густую полосу крови с клинка, добытого у противника; останки нападавшего лежат неподвижно у ее ног. Она указывает им на меня, пока я вытаскиваю свой собственный клинок из пробитой глазницы фейна, задерживая взгляд на странной зазубренной раковине его уха.

— Тебе придется кое-что объяснить, — говорит она.

Я вытираю клинок начисто, вкладывая его в ножны, прежде чем забрать второй и проделать то же самое.

— Это подарок от генерала, — отвечаю я.

— Это я и так поняла. Единственный фейнский камень, оставшийся со времен Раскола, находится в хранилищах короны. Что я хотела бы знать, так это имя того Дракай, который тебя тренировал, и почему твой отец решил, что леди нужно учиться драться как убийца, вместо того чтобы рисовать, или играть музыку, или…

— Рожать? — язвлю я, запрыгивая в седло и стараясь увести разговор в сторону.

— Я собиралась сказать «шить», — поправляет она, изо всех сил стараясь сдержать улыбку, дразнящую уголки ее губ.

— Полагаю, он хотел, чтобы я научилась этому по той же причине, по которой любой отец сделал бы такое. Чтобы обезопасить свою дочь.

Она качает головой, совершенно не желая мне верить.

— Большинство отцов просто дали бы дочери нож и телохранителя.

— Полагаю, на самом деле большинство отцов продали бы своих дочерей мужу и поручили их безопасность ему, — говорю я с презрением.

Риа на время оставляет эту тему, занявшись тем, что привязывает каждое найденное оружие к седлу своей лошади, оставив осмотр мужчины напоследок. Она опускается на колени рядом с ним, отвязывая кинжал с его бедра, когда ее пальцы замирают; глаза расширяются, когда она рассматривает его лицо внимательнее, чем раньше.

— Фок, — выдыхает она, вскакивая на ноги и сканируя опушку леса, пока спешит сесть в седло. — Езжай, немедленно, — приказывает она мне, — так быстро, как только понесет твоя лошадь. Не останавливайся, пока не доберемся до дворца. Я прямо за тобой.

Заунывный визг раздается из-за линии деревьев, заставляя волосы на затылке встать дыбом. У меня нет времени оглянуться и найти источник, прежде чем Риа хлещет поводьями в воздухе, посылая мою лошадь в стремительный галоп. Ее лоб морщится, когда она рискует бросить взгляд назад, и то, что она видит, высасывает все краски с ее лица.

Перекинув ногу через седло, Риа не останавливается, чтобы привязать лошадь, влетая в гигантские позолоченные двери дворца. Я спешу за ней, когда она несется по коридорам, врываясь в военный кабинет генерала без доклада.

Я следую по пятам, нахмурившись от смеси беспокойства и любопытства. Что она увидела такого, что так ее встревожило?

— Ватруки. На возвышенности, на полпути между дворцом и казармами, — говорит она, задыхаясь, — они прячутся с ла'тари с военного корабля вдоль опушки северного леса.

Взгляд генерала на мгновение метнулся ко мне, прежде чем вернуться к лейтенанту.

— Сколько? — спрашивает он.

— Мы встретили только пятерых на открытой местности, — говорит она. — Четверо Дракай и один из Ватруков. Нам повезло, меня не узнали.

— Как вы спаслись? — спрашивает Риш, широко раскрыв глаза.

— Мы сражались, — объясняет она.

Генерал подходит ко мне, его взгляд скользит по мне, проверяя, нет ли признаков ранения.

— Вам удалось убить всех пятерых совершенно невредимыми? — говорит Риш. Я стараюсь не обижаться на шок в его голосе, хотя вопрос он адресует Риа.

— Я сразила только двух Дракай, — признает она. — Шивария забрала жизни остальных.

У меня внутри всё обрывается, когда она это говорит, и в комнате повисает неловкая тишина. Каждый из них по очереди осматривает меня, словно видит впервые. В кои-то веки я рада, что Ари отсутствует, всё еще ухаживая за своей парой. Она и так слишком часто смотрит на меня странно. Не то чтобы я не давала ей для этого веских причин.

— Как? — вопрос генерала направлен Риа, но мужчина отказывается отрывать от меня взгляд.

Лейтенант докладывает, начиная с того, где начался наш день, — с казарм. Не уверена, что ей было так уж необходимо раскрывать все подробности моего жаркого спора с Сисери, но гордость, наполнившая глаза генерала, когда он услышал мой ответ на ярость той женщины, стоит пересказа.

Несмотря на серьезность истории, Риш раскатисто смеется, узнав, что я подарила срок ее заключения Торену. Может, я была слишком резка. Что, если мужчина оставит ее там на сотню лет? С другой стороны, он, вероятно, гораздо лучше меня знает, как долго она заслуживает томиться в заточении.

Но не одобрение генералом моего решения оставить ее там привлекает мое внимание. А ярость в его глазах, когда Риа повторяет полные ненависти слова, которые Сисери выплюнула в мою сторону перед нашим уходом. «Она — всего лишь ошибка».

— Что она имела в виду? — спрашиваю я, прерывая рассказ Риа. — Когда сказала, что я привязана к вашему королю?

Какой тип сделки с феа я невольно заключила с их королем? Я снова ловлю себя на мысли, может ли сделка с феа быть аннулирована смертью. Мне нужно будет выяснить это.

— Судьбы, — говорю я себе под нос. — Это сделка, которую я заключила с Найей, не так ли? Та же сделка, что я заключила с Богьей.

Конечно, логично, что если я заключила сделку с подданным их монарха, это могло легко распространиться и на него. Опрометчиво. Мне нужно выяснить, что именно я пообещала Найе и как освободиться от связи с их сувереном, и быстро.

— Богья? — изумляется Риа. — Я начинаю чувствовать, что даже не знаю, кто ты такая, — говорит она, щипая себя за переносицу.

— Советую тебе привыкнуть к этому чувству, если намереваешься оставаться ее подругой. Я вот привык, — язвит Риш, и я не совсем уверена, что он шутит.

Генерал бросает на них обоих свирепый взгляд, прежде чем снова посмотреть на меня. Он убирает выбившийся локон с моих глаз и говорит:

— Мы разберемся со сделками, которые ты заключила и с Найей, и с Богьей. Но сначала нам нужно разобраться с Ватруками, — он смотрит на лейтенанта. — Ты говоришь, что видела больше одного?

Риа кивает.

— На опушке леса, — так вот что она увидела, когда мы бежали. — Это была Вос, генерал, — говорит она.

Всё его тело напрягается.

— Ты уверена?

Риа снова кивает. Не знаю, почему мне не приходило в голову, что они могут знать Ватруков. Насколько я знаю, они все живут достаточно долго, чтобы их пути пересекались множество раз.

— Кто из мужчин пал от руки Шиварии? — требует ответа генерал; едва уловимый страх скрыт за его глазами, пока он ждет ее ответа.

— Кезик, — лейтенант произносит имя нерешительно, словно произнесение его вслух может как-то навредить ей.

— Фок, — ругается Риш, в тот же момент генерал спрашивает:

— Ты уверена?

— Бесспорно, — отвечает она, возвращая себе некоторое подобие самообладания.

Приказы, слетающие с губ генерала, звучат настойчиво, а его тон еще более требователен, чем я привыкла слышать.

— Риш, сообщи своей сестре и подними стражу. Риа, возвращайся к Торену, он должен знать, с чем мы имеем дело. Оставь небольшой отряд в казармах. Я хочу, чтобы каждый оставшийся солдат был размещен снаружи дворца к рассвету, если возможно — раньше.

— Как скажете, — отвечают они в один голос, поспешно покидая комнату.

— Что происходит? — спрашиваю я, сбитая с толку этим разговором.

— Кезик был парой Вос, — объясняет он. — Если Риа видела её на опушке леса, значит, она видела и вас обеих, и она будет жаждать крови.

И вот так, словно опрокинутый витраж, моя жизнь начинает трещать по швам. Каждый цветной кусочек — разный путь, разная жизнь, которую я прожила или могла бы прожить, но связь, удерживающая эти пути вместе, начинает ломаться. Я тогда этого не знала, но вижу сейчас, что каждое возможное будущее, которое я могла бы познать, разбилось вдребезги в тот момент, когда клинок покинул мою руку.

Вся ложь обращается в прах. Каждое оправдание — в дым. Я снова убила. Своих собственных людей, снова. Я сделала это, не удостоив их жизни ни единой мысли.

Мне никогда не грозила настоящая опасность, не от Дракай. Если бы они меня схватили, меня бы освободили в тот же миг, как я рассказала бы им о своей цели здесь. Я могла бы привести их в казармы, помочь проникнуть во дворец, остановить войну, которая грядет, войну, которая уже здесь.

Но жизнь Риа была бы потеряна, и скольких еще? Я не могу этого сделать. Я не могу жертвовать невинными жизнями, фейн или смертных. Я не буду.

И какова цена всех жизней, которые я спасла, предав свой народ? Я заплачу собственной жизнью. Если Вос ищет мести, а Ватруки сотрудничают с Ла'тари, смогу ли я когда-нибудь вернуться домой? Почтит ли она помилование, которое король наверняка дарует мне за успех миссии? Вряд ли.

Генерал неверно истолковывает причину моего беспокойства и притягивает меня в свои объятия.

— Не волнуйся, — говорит он мне в волосы. — Нет ни одной армии в этой завесе или любой другой, которую я бы не отправил в халиэль, если бы это означало твою безопасность.

— Ари была права, — говорю я, прижавшись лицом к его груди. — Ты должен отослать меня прочь.

Мое горло горит, когда мужчина притягивает меня ближе, шепча на ухо:

— Тебе нет другого места, кроме как рядом со мной, миажна. Клянусь судьбами, я никогда тебя не отошлю.

Но он отошлет. Он сделал бы это сейчас, если бы по-настоящему знал меня, если бы знал, зачем я пришла, кто я такая, что я намеревалась — и всё еще намереваюсь — сделать.

Намереваюсь ведь, да?

В моем разуме никогда не было такого хаотичного нагромождения вопросов без ответов, и моя решимость начинает трещать по швам.

— Твой король не будет здесь в безопасности. — Это самое близкое к предупреждению, на что я могу решиться, но он не понимает, и, может быть, это к лучшему.

— Король уже знает о Ватруках, — отвечает он.

Я вопросительно поднимаю взгляд.

— Это значит…

— Он вернулся в А'кори, — он улыбается моему удивленному лицу и касается губами моего лба, бормоча в кожу: — Хочешь встретиться с ним?

У меня внутри всё обрывается, вся моя жизнь разделяется на два отчетливых пути. Один — спланированный с детства, сформированный другими и навязанный мне, и другой — новый и неизведанный, о котором я не помышляла до сих пор.

Я качаю головой:

— Не сейчас.

Я не готова выбирать, не готова отпустить мужчину, который держит меня так, словно я какая-то драгоценность. Потому что любой путь, который я выберу, начинается с раскрытия себя, и мужчина, обнимающий меня, увидит меня именно такой, какая я есть.

— Хорошо. Он будет на маскараде. Сможешь встретиться с ним тогда, — он оставляет поцелуй на моем виске. — Мне нужно помочь Ришу организовать охрану. Может, хочешь навестить Медиа?

Идея навестить женщину кажется мне странной, пока генерал не ведет меня на кухню, и я впервые оцениваю маршрут как военный стратег.

Это маловероятное место для поиска кого-либо в случае набега на дворец, а коридоры, ведущие на кухню, напоминают лабиринт. Стражники выстроились в узких, удобных для обороны коридорах, и, словно всего этого было недостаточно, генерал оставляет меня на попечение фейн по имени Файдра.

Ярко-рыжие кудряшки Файдры — настоящий маяк по сравнению с темно-каштановыми локонами Сисери. У нее сияющие глаза похожего зеленого оттенка, медовая кожа и необычайно милое веснушчатое лицо. Эта женщина — не солдат, это очевидно по коричневому платью, которое она носит, и по ее легкомысленному поведению. Я невольно задаюсь вопросом, указывает ли цвет ее волос на дар этой женщины, пока наблюдаю, как она шутит с Серой на другом конце комнаты.

— Вернулась за еще одним уроком истории? — тепло хихикает Медиа, когда видит, что я вошла в комнату.

Она стучит тростью по ножке пустого стула. Я улыбаюсь женщине, подтягиваю стул к огню и сажусь рядом с ней.

— Я так и не поблагодарила вас за всё, чем вы поделились со мной, когда я приходила в прошлый раз, — говорю я.

Ее брови ползут вверх, а уголок губ приподнимается.

— Всё еще не поблагодарила.

Я ухмыляюсь и благодарю женщину, ценя ее юмор так же высоко, как и ее прямоту.

— По правде говоря, — вздыхает она, откидываясь на спинку стула, — я не ожидала увидеть тебя снова так скоро. Ты не выглядела особо убежденной моим рассказом.

— С тех пор я многое повидала, — признаюсь я.

Ее плечи подрагивают от смешка.

— Забавно, какие вещи могут изменить нас за такое короткое время.

Она понятия не имеет. А может, и имеет. В любом случае, она кажется удовлетворенной, когда я соглашаюсь с этим мнением.

— Что еще вы знаете о Ватруках? — спрашиваю я.

— Только то, что написано в книгах по истории. Их было восемь; один родился вскоре после Раскола, один погиб на войне, и один оставил их дело.

— Девять, — поправляет старуху Файдра с набитым хлебом ртом, поднимая девять пальцев в воздух. — После Раскола их было девять. Потом родился ребенок, — она добавляет палец. — Потом Мьюри была убита в первой войне, она была самой могущественной, — говорит она, адресуя последнее утверждение мне и снова опуская палец, — так что в завесе осталось девять Ватруков.

Медиа фыркает на девушку, подзывая её жестом, и извиняющимся взглядом смотрит на меня.

— Прошли годы с тех пор, как меня просили вспомнить подобные вещи, — говорит Медиа, — и какой бы вздорной ни была эта особа, я доверяю её памяти в этом вопросе.

— И вам следует, — гордо говорит Файдра. — Мой профессор как раз проходил Ватруков на моих занятиях. Мне пришлось написать о них десять страниц.

— Сколько тебе лет? — вопрос срывается с моих губ прежде, чем я успеваю его сдержать.

— Шестнадцать. А тебе сколько? — спрашивает она совершенно беспечно.

— Двадцать четыре, — отвечаю я.

Ее глаза округляются.

— А ты не слишком молода?

— Я старше тебя, — говорю я, не в силах подавить раздражение в голосе, не догадываясь, что она может иметь в виду.

— В смысле, не слишком ли ты молода для генерала? — она ухмыляется.

Мои щеки вспыхивают, а она играет бровями, глядя на меня.

— Файдра, оставь девочку в покое, — вздыхает Медиа. — Ты скоро узнаешь, что есть вещи, предначертанные судьбами, над которыми мы не властны. — Она натягивает легкое одеяло на ноги и откашливается. — Впрочем, расскажи нам, что ты узнала о Ватруках.

Раскол

Скорбный вопль пронзает тьму, изливая горечь и раздирающую сердце агонию в ночь. Густой бракский лес затихает под высокой каменной башней крепости; все твари сжимаются от гнева Ватрука в ее стенах.

Руки Вос дрожат, зависнув над слишком неподвижным тельцем младенца, завернутого в пеленки.

— Нет, — скулит она; ее голубые глаза наполняются свежими слезами горя. — Нет.

Ребенок родился слабым, он появился слишком рано, был слишком хрупок, чтобы выжить. Но она не простая смертная, не существо, обреченное покориться воле судеб. Она фейн, древняя и могущественная, как те древние, что пришли до нее.

Они сражались, чтобы привязать угасающие нити жизни ребенка к Терру. Сражались и победили, привязав эту жизнь к жизненной силе их мира. Но именно тогда, когда его угасающее сердцебиение начало биться в такт ритму океанов, завесы были разорваны. Раскол вырвал нежные, распускающиеся нити жизни, которые они так тщательно сплели.

— Нет, — шепчет она.

Ее пара укачивает ее на руках, его лицо искажено скорбью. Тщетная попытка унять незаживающую, вечную боль ее разбитого сердца.

— Позволь мне забрать дитя, миажна, — умоляет он почти беззвучным шепотом, зарывшись губами глубоко в черноту ее длинных волос.

— Нет, — молит она, качая ребенка у груди.

— Пожалуйста, мидейра, — говорит он. — Дитя ушло.

— Нет! — Жестокая волна силы вырывается из женщины вместе с криком, выплескивая ее ярость в комнату.

Ее пару отрывает от нее, отбрасывает и прижимает к массивным каменным стенам башни. Широко раскрыв глаза, он стонет, сопротивляясь дару, который его удерживает. Пока ее сила не ослабевает, и он не рушится на пол.

Он стряхивает пыль с рук и собирается с духом, оставляя любящий поцелуй у нее на макушке и обхватывая ее щеку ладонью. Ее взгляд остается прикованным к крошечному свертку в руках, когда он говорит:

— Я приведу остальных взглянуть на дитя, прежде чем заберу его.

Соленые лужицы ее скорби собираются на каменном полу, когда она слегка кивает, и Кезик выскальзывает из комнаты во тьму коридора.

— Как она?

Он вздрагивает от звука голоса Мьюри. В ее тоне слышится дрожащая скорбь и тяжкий груз беспокойства в медленном и осторожном ритме вопроса.

Женщина выходит из тени; ее ярко-голубые глаза покраснели, тени лежат на светлых щеках. Очевидно, она разделяет их горе. Из них всех она всегда была самой мягкосердечной.

Ожидая его ответа, она перебрасывает длинную прядь черных волос через плечо и скрещивает руки на груди.

— Сломана, — как еще он мог описать женщину, которую оставили внутри.

Но Мьюри уже знала. Ей не нужно было спрашивать, что значит потерять ребенка. Никакое время — ни столетия, ни тысячелетия — не утихомирит боль в сердце ее сестры. Так же, как время не смогло исцелить ее собственную.

— Ты поговоришь с ней? — в его голосе звучит мольба.

— Конечно, — она делает решительный шаг к двери, собираясь с силами, и замирает, оглядываясь, чтобы сказать ему: — Остальные ждут.

Он кивает, когда она разворачивается на каблуках, исчезая в комнате.

Кезик уходит от скорбных криков своей пары, петляя по темным каменным коридорам к месту их сбора. Он заворачивает за угол и находит их неподвижными, все еще ждущими у большого огня, куда они пришли, чтобы поприветствовать дитя.

Четверо мужчин стоят у массивной каминной полки из темного дерева, сглаженной веками использования. Каждый камень очага вырезан так, чтобы напоминать им об их истории. О времени, когда фейн жили бок о бок с остальными феа, глубоко в лесах Бракса.

Он склоняет голову в приветствии. Комната кажется больше сегодня вечером без двух женщин, которых он оставил позади. Мужчины приветствуют его по очереди: один с белыми волосами и трое с черными, у всех поразительные голубые глаза фейнов. Он делает долгий выдох; небольшое облегчение омывает его, когда он видит печаль в их глазах. Они уже знают.

Две женщины сидят рядом друг с другом на большом кресле с мягкой обивкой; у обеих длинные густые косы чисто-белого цвета. Низкий гул их голосов затихает, когда они видят его; его собственная скорбь отражается в их глазах. Беловолосый мужчина, Дюрек, подходит к нему и прижимается своим лбом ко лбу Кезика.

— Мне жаль, Кезик, — говорит Дюрек. — Каждый из нас чувствует твою потерю так же остро, как свою собственную.

В тишине, когда он говорит, звучит не хрупкость горя. Это его гнев, чистая и неумолимая ненависть к фейнам, вызвавшим это. Фейнам, разбившим мир.

— Мы это исправим.

— Слишком поздно, — голос Кезика срывается.

Никто не повышает голос, чтобы возразить. Ведь что они могли сказать? Никто из них еще не знает масштаба их уменьшившейся силы. Вос пострадала первой, но каждый знает, что со временем это страдание разделят они все.

Пронзительный и леденящий кровь крик нарушает тишину, и все головы резко поворачиваются к коридору. Проходят считанные мгновения, прежде чем они преодолевают коридор и оказываются в комнате, где он оставил свою пару горевать.

Мьюри стоит на коленях перед ребенком; ее удерживает кулак, намотавший ее волосы, а у горла — клинок из фейнского камня.

— Сделай это! — требует Вос сквозь стиснутые зубы.

— Я не могу, — говорит Мьюри, ее нижняя губа дрожит.

— Отпусти её, Вос! — кричит Дюрек, перекрывая раскатистый треск грома, за которым следует паутина молний, освещающая небо.

— Скажи своей паре делать, как я говорю, и я отпущу её! — кричит Вос сквозь внезапный ливень, вызванный силой Дюрека.

— Кезик, — рычит Дюрек предупреждающе, — успокой свою пару, пока я не прикончил её.

Кезик осторожно приближается к женщинам. Его взгляд перебегает с глаз его пары на кинжал, который она сжимает, пуская ручейки крови по шее Мьюри, собирающиеся на белом шелке её платья. Он опускается на колени рядом с ней, нашептывая успокаивающие слова, которые размягчают сталь женщины. Она ослабляет хватку на волосах Мьюри и отпускает клинок; тот с грохотом падает на пол.

Мьюри вырывается от неё, бросаясь в объятия Дюрека с сотрясающим рыданием страха. Кезик единственный кажется незатронутым гневом собственной пары, когда сгребает её в охапку, приглаживая волосы на макушке.

— Ты эгоистка! — кричит Вос через всю комнату; её голос хриплый и усталый. — Судьбы даровали тебе силу Шивай, а ты не хочешь использовать её, чтобы спасти невинное у моих ног!

— Дар не обходится без жертв, Вос. Ты это знаешь, — рычит Дюрек в защиту своей пары.

— Я заплачу цену, — говорит Вос, горячие слезы текут по ее лицу. — Я заплачу её!

— Нет, — рычит Кезик, заставляя её замолчать.

— Всё, что мы можем делать, — это доверять судьбам, — слабо говорит Мьюри.

— Фок. Судьбы, — выплевывает Вос. — И фок фейнов.

Буря бушует глубокой ночью, гром гремит с громким треском и вспышками, когда ветра усиливаются, воя в древних лесах Бракса.

Когда на следующее утро рассвет озаряет горизонт, бракские дожди наконец начинают утихать. Это новый день, и жизнь на Терре никогда не будет прежней. Древние разорвали завесы, чтобы спасти людей, оставив свой собственный вид на жалкую участь. Их сила была сорвана с них, осталась лишь пятая часть того, что они знали тысячелетиями. Возможно, они могли бы научиться жить с этим — если бы это уже не стоило им так дорого.

Дюрек ушел в тот момент, когда Мьюри уснула рядом с ним. Не в силах заснуть сам, слишком встревоженный и терзаемый горем. Его глаза тяжелые, когда он возвращается в крепость, голова затуманена дымкой истощения. Истощения, которое дразнит его мягкими призрачными отголосками плачущего ребенка.

Нет. Это не призрачные отголоски, посланные мучить его разум.

Его ноги ускоряются, когда он несется по коридорам, сквозь глубокие тени и яркие полосы света, отбрасываемые рассветом. Замерев на месте, когда он видит ее, он выдыхает, широко раскрыв глаза:

— Как?

Вос сияет, глядя на новорожденного младенца, уютно устроившегося у нее на руках, пока она его укачивает.

— Вос, — он повышает голос, повторяя вопрос: — Как?

— Мьюри, — воркует она, улыбаясь ребенку. — Мьюри вернула дитя.

Несмотря на всю радость, которую новоиспеченная мать держит на руках, его терзает равная тяжесть ужаса. Он бросается в их комнату, дыхание перехватывает в груди, сердце грохочет. Какую цену судьбы запросили у его пары за жизнь ребенка? Какую цену она была готова заплатить за счастье сестры? Слишком большую. Он уже знает: цена слишком высока.

Он врывается в их покои, падая на кровать рядом со своей парой, хватая её за плечи и с силой тряся.

— Мьюри. Проснись.

Она стонет, и он с облегчением выдыхает. Она жива. Он берет её руки в свои и спрашивает:

— Что ты наделала?

Её улыбка слаба.

— Ты видел?

Он кивает, предлагая ей слабую улыбку в ответ. Не желая признаваться, что это был ужас, а не радость, что он почувствовал, увидев ребенка в руках Вос.

— Какова была цена за жизнь ребенка? — спрашивает он.

Она поворачивается к балкону, не в силах встретиться с ним взглядом, когда говорит:

— Терра.

Его лоб хмурится, пока он пытается разобрать смысл её слов.

— Шивай теперь в ребенке, — говорит она, и её голос дрожит.

— Мьюри, к…

— Я знаю, — её глаза наполняются слезами, — Сколько умрет за жизнь всего лишь одного ребенка? Но как я могла не сделать этого?

Она поворачивается к нему; слеза падает, пачкая подушку под щекой.

— Она бы возненавидела меня. Так же, как я ненавижу себя за то, что позволила нашему собственному ребенку…

— Прекрати, — требует он мягко, стирая соленую дорожку с ее щеки. — Никогда больше не говори этого.

Он касается губами ее лба, шепча:

— Ты — яркий свет во всей тьме этого мира. Твое теплое сердце — остаток того, что я давно забыл бы, не будь ты рядом со мной, — он проводит пальцами по ее щекам. — Отпусти свое сожаление, миажна. В нашей жизни нет для него места.

Она встречает его губы своими — обещание отпустить прошлое. Обещание, которое, как они оба знают, она никогда не сможет сдержать, ибо ни время, ни безмерная радость не могут исцелить рану в ее сердце.

Наши дни

— Ватруки обратились против феа только после Раскола. — Файдра рассеянно заплетает несколько тонких прядей, рассказывая историю.

— Ты имеешь в виду фейнов, — поправляю я.

Она хмурит брови, озадаченная, словно я сказала нелепость.

— Я имею в виду феа, — говорит она. — Именно это начало первую войну.

— Но, — нерешительно говорю я, — феа никогда не сражались в войнах. Первая война велась между смертными и фейнами.

Файдра лишь фыркает на это заявление, и я изо всех сил стараюсь не сверлить девчонку взглядом. Я уже перестала ожидать, что их история совпадет с той, которой меня учили в детстве, но то, что она говорит, лишено смысла.

— Много смертных погибло в первой войне, как и во второй, — говорит Медиа. — Но ты никогда не останавливалась, чтобы спросить себя: почему? После того как они разбили мир при Расколе, после того как уменьшили свою силу, чтобы предотвратить кровопролитие, зачем фейнам нападать на тех самых людей, ради защиты которых они ушли?

Я не спрашивала. Ни разу не задумывалась об этом. И хотя истории нашего прошлого сильно различаются на континентах, где-то в глубине души я знаю, что ее слова — правда.

Дары фейнов, несмотря на то что я видела очень мало за время пребывания в А'кори, могущественнее, чем я могла вообразить. Я не могу поверить, что на Терре существует завеса, в которой одаренный не мог бы с легкостью погасить жизнь смертного. Изобилие силы, которой обладали фейны до Раскола — это то, что я даже не могу начать постигать.

Я все еще пытаюсь собрать головоломку, когда Файдра закатывает глаза, явно сомневаясь, что мой разум способен на такой подвиг.

— Когда фейны пришли на помощь феа, — начинает она, — Ватруки встали за спинами смертных людей. Они выставили твою расу как пушечное мясо, зная, что фейны, которые уже пошли на такие огромные жертвы ради защиты твоего народа, предпочтут отступить, чем устроить бойню.

У меня голова идет кругом, пока она плетет этот рассказ.

— Ватрукам было так легко убедить смертных, что фейны наконец пришли уничтожить их. Война едва началась, как уже закончилась. Ватруки победили в тот момент, когда отступили в Бракс.

— Почему их отступление что-то изменило? Почему фейны не последовали за ними? — спрашиваю я.

Файдра качает головой:

— Бракс практически недоступен с моря. У фейнов было два выбора. Бежать или оборвать жизнь каждого смертного, стоявшего между северным берегом и бракскими лесами.

— А вторая война? — спрашиваю я, любопытствуя, как она может оправдать войну, в которую я родилась. Даже смертная память, короткая как есть, помнит, как фейны сжигали прибрежные деревни.

Отвечает Медиа.

— Потребовались поколения, чтобы фейны залатали разрыв, созданный первой войной. Медленно возобновилась торговля между континентами, заключались шаткие союзы, даже завязывалась дружба. Но Ватруки позволили этому продолжаться лишь до поры до времени. Когда они увидели, что сердца смертных смягчаются по отношению к фейнам, они поняли, что должны вмешаться, иначе рискуют, что наши армии пройдут через южные границы в Бракс. При поддержке Дракай они совершали набеги на деревни, сжигали дома и забирали осиротевших детей, чтобы воспитать их на службе вашего короля.

Невозможно. С каждым вопросом и каждым ответом я лишь больше запутываюсь в паутине лжи.

Трясу головой, чтобы прояснить мысли, и говорю ей:

— Я была в тех деревнях, говорила с выжившими. Это фейны забрали у них всё.

Она торжественно качает головой.

— Это были Ватруки, но раса людей не увидела разницы между ними, и война возродилась.

Я вздрагиваю, услышав голос генерала из дверного проема.

— Всё, что мы построили с Ла'тари, поколения тщательного планирования — исчезло за считанные часы, — говорит он, — как и наша надежда добраться до феа, оставшихся на юге.

— Что они с ними делают? — спрашиваю я.

— Мы до сих пор не знаем, — говорит Файдра.

Я качаю головой, не желая принимать то, что они мне говорят.

— Ари сказала мне, что вы были во второй войне вместе. Скажи мне, как это возможно, если фейны не были вовлечены, — спорю я, цепляясь, ища что-то, чтобы остановить распад истории моей жизни.

Взгляд, которым он меня одаривает, — это не лицо мужчины, пойманного на лжи.

— Многие из нас были на южном континенте в ту ночь, когда они начали войну, — говорит он. — Риа, Торен, Ари и я, среди прочих. Все с одной целью. Мы искали Валтуру, — он тяжело вздыхает. — Мы были там, когда начались пожары. Когда плач молодых матерей был слышен вдоль всего побережья. Так что да, мы сражались в войне, против Ватруков, против Дракай, но никогда — против людей.

— Жители деревень увидели бы. Они пришли бы вам на помощь, — настаиваю я.

Я знаю, что пришли бы. Даже сейчас сердца народа Ла'тари сильны. Даже после всего, что они пережили.

Генерал пожимает плечами.

— Что значат два монстра, сражающиеся друг с другом посреди горящего мира, пока ты пытаешься сбежать и спасти свою семью?

Я ненавижу каждое слово. Ненавижу правду, которую чувствую во всём этом. Ненавижу, что позволила себя так обмануть, быть такой слепой. Какой бардак мы устроили в нашем мире. И как быстро бы это всё закончилось, если бы народ Ла'тари заставили увидеть правду.

Хотя некоторые знают. Вспоминая отряд Дракай, что ехали с мужчиной-Ватруком, я невольно задаюсь вопросом, сколько еще знают правду об этом мире. Лианна? Бронт?…Вакеш?

Знал ли кто-нибудь из тех, кто принимал участие в моем становлении, масштаб лжи, которой меня кормили всю жизнь? Знали ли они все? Нет. Не все. Есть один, и даже после всего я не могу заставить себя поверить, что он обманул бы меня.

— В детстве, — говорю я никому конкретно, хватаясь за последнюю нить, связывающую тот хрупкий фасад, которым является моя жизнь, — я стала свидетелем того, как группа фейнов напала на людей в лесу. — Небольшая ложь, и я подозреваю, что знаю ответ еще до того, как слышу голос Файдры.

— Те, что встали на сторону Ватруков.

— Или, — добавляет генерал, — заключили сделки с королем Ла'тари, не понимая, чего это будет им стоить.

Моя компания, кажется, довольна тем, что я сижу в тишине некоторое время. Мои глаза устремлены на огонь, потерявшись в мерцающем жаре, исходящем от темного камня вокруг него.

К тому времени, как я встаю, чтобы удалиться на вечер, Медиа заснула в своем кресле. Старуха глубоко дышит, ее пестрое одеяло соскальзывает с узловатых коленей. Поправив одеяло у нее на коленях, я благодарю Файдру, прежде чем последовать за генералом обратно в нашу комнату.

— Если твои предки пытались спасти фейнов, зачем они оставили Ватруков позади? Зная, что они были против Раскола, они должны были ожидать, что может случиться нечто подобное, — спрашиваю я генерала, запуская пальцы в спутанные локоны, перекинутые через плечо.

Он расхаживает перед камином, не в силах полностью расслабиться после новостей, которые мы с Риа принесли сегодня днем.

— Древние знали, что Ватруки могут стать мстительными, но они не стали бы вмешиваться в выбор тех из нас, кто решил остаться. Поэтому они оставили нам семя Шивай, душу, чтобы охранять нас, если возникнет нужда. Мы называем это Валтура.

Я озадаченно наклоняю голову.

— Почему эта Валтура не показала себя во время первой войны? Или второй? Если она была предназначена для защиты фейнов, наверняка это было самое время.

— Я задавал себе этот вопрос много раз, — говорит он, пропуская пальцы сквозь волосы.

Раздается стук в дверь, и хмурый взгляд на лице генерала комично пугающ. Хотя я, вероятно, не чувствовала бы то же самое, будь он направлен на меня. Он подлетает и целует меня в макушку, проходя мимо, чтобы открыть.

— Был долгий день, миажна. Поспи. Я не уверен, сколько времени это займет.

Я замечаю Риа в коридоре, направляясь в ванную. Она будет докладывать генералу о своей поездке к Торену в казармы. Если она не столкнулась с неприятностями, отчет не займет много времени, и, судя по звуку ее голоса, она не передает ничего ужасно срочного.

Я закалываю волосы в узел на макушке и поворачиваю рычаг, заставляя воду литься дождем из отверстия наверху. Мои мысли задерживаются на Ватруках, на Вос и ее паре. Я упираюсь вытянутыми руками в стены, опустив голову между ними; стены прохладного, гладкого мрамора под ладонями. Вода каскадом стекает между лопаток и вниз по спине. Мой разум кружится, как бесконечный поток воды, утекающий в слив.

Я умру. Интересно, сколько Дракай видят момент, когда судьбы обрезают нить их жизни. Я всегда думала, что смерть придет быстрее. Что я буду на поле битвы и встречусь взглядом со своим роком перед концом. Никогда я не представляла ничего подобного. Быть ненавидимой и преследуемой за то, что забрала то, что принадлежало ей.

Сделает ли она это быстро? Я бы не стала.

Я едва знаю мужчину, с которым делю ложе, и уже убивала ради него. Насколько сильнее была бы эта ярость, если бы мы прожили много смертных жизней рядом друг с другом? Насколько дороже стала бы мне эта жизнь?

Я вздрагиваю, когда губы генерала находят изгиб моей шеи.

— Что тебя тревожит, миажна?

— Ничего такого, что не могло бы подождать до утра, — говорю я.

Его губы задерживаются, руки опускаются на мои бедра, а большие пальцы разминают ямочки на пояснице.

— Скажи мне, — это не требование, скорее простая просьба заглянуть в мой разум.

— Вос, — признаюсь я, зная, что она занимает его мысли так же, как и мои.

Он напрягается, даже когда его руки продолжают успокаивать мои мышцы.

— Она никогда не доберется до тебя внутри дворца, — заверяет он меня.

Я издаю недоверчивый смешок. Сегодня вечером я узнала достаточно, чтобы понять: Ватруки невероятно могущественны.

— Даже если ты веришь в это, ты правда думаешь, что сможешь удержать меня здесь? Запертой, как заключенную?

Руки его замирают.

— Вряд ли это тюрьма, Шивария.

— Золотая клетка, — говорю я, поворачиваясь к нему лицом.

Он втягивает воздух, проглатывая любой ответ, который придумал, и я говорю:

— Даже если я решу остаться здесь, ты правда думаешь, что она позволит мне дожить мою жизнь? Шелковые подушки и полный живот, пока я не умру от старости? — я вздыхаю, — Я бы не позволила, будь я на ее месте. Не если бы это был…

Слишком много. Ты выдаешь слишком много. Сердце пропускает удар, желудок выворачивает наизнанку, и внезапно я снова на том корабле. Ты теряешь бдительность, Шивария.

Я вырываюсь из его прикосновений, намереваясь оставить мужчину мыться в одиночестве. Он останавливает меня, схватив за запястье, прежде чем мои ноги успевают унести меня из воды.

— Однажды, миажна, ты доверишься мне, — говорит он так обыденно. — Это не обязательно должно быть сегодня. И по правде говоря, это будет только в тот день, когда ты решишь, что я стою риска того, чего ты боишься во мне.

Я не могу доверять ему. Так же, как он не может доверять мне. Я не буду спорить с ним и напоминать, что есть вещи, которые он мне не говорит. Секреты, которые он мудро хранит.

Тонкий мускул дергается на его скуле.

— Спроси меня, — умоляет он. — Я расскажу тебе всё, что ты хочешь знать.

Вот оно. Каждое мгновение в А'кори вело меня к этому. Я должна ухватиться за это, взять каждую крупицу того, что он предлагает. Это способ выполнить мою миссию. Но разве я уже не упустила каждую возможность сделать именно это?

Возможно, Вос отправит меня в загробный мир до того, как я поддамся безумию своего разума. Может быть, это он и есть. Мой последний шанс получить ответы на все вопросы перед концом. Но когда я думаю о том, как может закончиться моя жизнь и как я хотела бы провести свои последние дни, часы, минуты, я обнаруживаю, что мне нужны не его ответы.

Дело не в доверии, когда я подаюсь вперед, касаясь его губ своими. И не в моей миссии, когда я поощряю твердый напор его тела, прижимающегося ко мне. Когда он обхватывает мою челюсть, а его язык глубоко проникает в мой рот, все мои страхи о грядущем исчезают без следа.

— Я хочу тебя, — повторяю я те же слова, что сказала мужчине перед его уходом.

— Я весь твой, — жар его дыхания щекочет мои губы; его ладони обхватывают округлости моих ягодиц, когда он поднимает меня, обвивая мои ноги вокруг своей талии.

Я думаю, что он, возможно, несет меня к кровати, но он проходит мимо нее, укладывая меня на толстую серую шкуру, расстеленную перед камином.

Его губы охватывают мою грудь, и я судорожно втягиваю воздух. Его зубы нежно дразнят, прежде чем смениться мягкой лаской языка. Его руки блуждают по моему телу, изучая мои формы. Изгиб талии, линию бедер, очертания ног.

Когда его рот начинает спускаться ниже пупка, я поджимаю пальцы на ногах в предвкушении. Медленное движение его языка, скользящего по моему лону, — это всё, что существует.

— Да, — шепчу я, запуская пальцы в его густые черные локоны.

Я чувствую его улыбку, когда хватка на моих бедрах усиливается, крепко прижимая меня к его лицу. Трение его языка между моих ног заставляет меня выгнуть спину, отрываясь от мягкого меха, и я стону в ночную тишину.

Он чутко ловит каждый вздох, каждое движение моих бедер, каждый резкий глоток воздуха, жадно пожирая меня. Он не желает останавливаться, пока я едва сдерживаюсь, чтобы не выкрикнуть его имя.

Его язык творит порочные вещи. Он лениво кружит над чувствительным узелком нервов, нагнетая напряжение, когда он втягивает меня в себя, прежде чем снова успокоить блаженно медленными ласками и долгими, тягучими движениями. Я извиваюсь под ним; его язык движется в такт пульсу экстаза, нарастающего внутри меня. Каждая дрожь моего тела встречается движением его языка между моих ног.

Я напрягаюсь от его ласк. Это слишком, слишком сильно. Каждое ощущение приближает меня к краю пропасти, и мое тело содрогается, пока я стремлюсь к разрядке.

— Еще нет, — мурлычет он, пока я балансирую на грани экстаза, и замедляется до дьявольски дразнящего ритма.

Дыхание застревает у меня в горле, когда его клыки оставляют изысканные дорожки сладкой боли на моем торсе, пока он поднимается ко мне. Он прихватывает зубами нежную розовую плоть соска, и я судорожно ахаю.

— Зейвиан, — его имя срывается с моих губ мольбой, и я почти ломаюсь, когда мужчина рычит, прежде чем снова завладеть моим ртом; сладкий вкус моей страсти все еще на его губах.

Он прижимается своей внушительной длиной к нежному бутону нервов и прикусывает мою губу. Я не думаю, когда подаю бедра навстречу, пока головка его члена не упирается во влажные складки моего лона. Его тело каменеет; нерешительность, которую он испытывает, ясно читается на его лице.

Поэтому я жду, так же терпеливо, как он всегда ждал меня. Улыбаюсь ему — улыбкой, которая говорит ему, что я этого хочу. Я касаюсь губами его плеча, шеи, уха. Позволяю рукам изучать его тело так же, как он изучал мое. Каждый мускулистый изгиб и жесткую линию — карту, которую я заставляю себя запомнить навечно.

Напряжение покидает его челюсть, когда он проводит большим пальцем по линии моей скулы. Он хмурится еще сильнее, а затем нерешительность покидает мужчину, и его губы накрывают мои. В этом поцелуе нет настойчивости, давления или требовательности. Он мягкий, ласковый, нежный. То, чего я не знала, пока не встретила его. Мои руки обвивают его шею, и я думаю, что, возможно, если мне суждено умереть, я бы хотела умереть в его объятиях.

Одной рукой он держит мое лицо, другой подхватывает мое бедро, притягивая его к своему боку, и погружается в меня.

Гул безмолвного грома пульсирует подобно эху. Я судорожно вздыхаю, когда боль, не похожая ни на что, что я чувствовала раньше, — ослепительно белая и полная восторга, — вспыхивает в груди, прожигая торс и бицепс. Она приносит с собой нечто, что я не могу определить, словно фундамент, заложенный в глубочайшей части моего существа. Так же быстро, как она пришла, эта сила начинает утихать, обрывая что-то туго натянутое внутри меня.

Брови Зейвиана сдвигаются, и, словно призванная его резким вдохом, темная вязь древних письмен обвивает его бицепс, тянется через грудь и заканчивается под сердцем. Мужчина прижимается лбом к моему; глубокий вздох срывается с его губ, когда он начинает размеренно двигать бедрами.

Поначалу он медлителен и нежен. Ничего общего с тем, чего меня учили ожидать рассказы других Феа Диен. Он не торопится, исследуя границы нашего союза, воодушевленный тем, что я начинаю двигаться в такт с ним.

Его руки на моей талии, ласкают грудь, нежно поглаживают мягкую кожу рук. Его губы исследуют изгиб горла, челюсть. Каждый обнаженный участок плоти, который он может найти, он одаривает прикосновением.

Я стону в ночную тишину, переполненная восхитительным ощущением того, как мое тело растягивается, принимая его. Его рот ловит этот звук; его язык играет на моих губах, когда он входит внутрь, лишь для того, чтобы дразняще отступить. Когда он снова подается вперед, я отвечаю на медленный толчок его плоти, приподнимая бедра, чтобы принять его глубже. На этот раз я проглатываю стон мужчины — его собственный гортанный ответ на зов моего тела, когда я принимаю его в себя.

Он не торопится, заполняя меня дюйм за дюймом; каждое плавное движение глубже предыдущего, позволяя мне привыкнуть к его толщине, длине, его присутствию внутри меня. Мое лоно жадно сжимается, охватывая его, когда он наконец делает сильный толчок, входя до самого основания. Мучительно идеальное чувство наполненности, когда я принимаю мужчину полностью, — это и есть сам восторг.

— Судьбы, — стонет он, отстраняясь и снова толкаясь внутрь, усаживаясь глубоко в моем лоне. — Ты идеальна, — выдыхает он. — Это…

— Идеально, — ахаю я, вторя его чувству, когда он с силой вбивается в меня.

С каждым толчком он скользит по этому крошечному узелку нервов, создавая напряжение, которое я не в силах подавить. Я хочу, чтобы это длилось вечно. Хочу часами выпивать его страсть до дна, пока мы оба не будем опустошены окончательно и бесповоротно.

Но невозможно отрицать поток блаженства, который обрушивается на мое тело.

Я судорожно хватаю ртом воздух, когда разлетаюсь на осколки, словно преломленный звездный свет, из которого рождаются новые галактики. Каждая волна моей разрядки отбрасывает меня все дальше в небытие, пока я полностью не теряю себя, скользя по краю жизни, света и абсолютной тьмы.

Я исчезаю, танцуя на самых дальних просторах вселенной, когда глубокое бормотание касается моего слуха. Знакомый голос тянет за нить в моей груди, и у меня нет выбора, кроме как последовать за ним. Это сладкий звук, за которым следует нежное прикосновение его губ к моей щеке. Мужчина мурлычет мне на ухо, шепча что-то с придыханием на языке фейнов, и я издаю глубокий вздох полнейшего удовлетворения.

Еще. Я хочу еще. Потому что разве может этого когда-нибудь быть достаточно?

Я закидываю ногу ему за спину и переношу вес, перекатываясь на него сверху. Никогда не думала, что использую этот прием вне драки, но обнаруживаю, что для этой цели он мне нравится гораздо больше. Он выглядит удивленным, прежде чем улыбнуться и сжать мои бедра, подбадривая меня, показывая, как двигаться. Я упираюсь руками в его грудь, опускаясь на его член, и стону. Мне приятно обнаружить, что эта поза позволяет ему проникнуть в меня глубже.

Его большой палец проводит по моему клитору, пока я скачу на нем, играя на мне, словно на струне, которую он настраивает на идеальный лад. Мое нутро сжимается с каждым движением его пальца, с каждым глубоким толчком его плоти. Мускул дергается на его скуле, когда его взгляд опускается на округлости моей груди.

Я запрокидываю голову назад, когда он приподнимается, чтобы захватить нежную розовую плоть моей груди в рот. С каждым движением его языка я чувствую приближение нового срыва, и его стон вибрирует в моей груди предупреждением.

— Я знаю, — выдыхаю я.

Его бедра толкаются вверх мне навстречу, когда я скольжу по нему вниз, и я окончательно распадаюсь, расплетенная мужчиной на тысячи крошечных нитей, которые никогда не будут связаны обратно. Переживая волны моей страсти, он содрогается подо мной, стеная, когда изливается глубоко внутри моего пульсирующего лона.

Его тело обмякает на меху под ним, и я падаю без сил, касаясь губами его груди, пока его сердце пытается вырваться из-под грудины. Мои волосы разметались перед огнем. Его пальцы лениво чертят линии вдоль моего позвоночника, пока мы переводим дыхание.

Это опасно. Потому что в этот момент я отдала бы мужчине всё.

В ту секунду, когда он сдвигает бедра, выходя из меня, я понимаю, насколько пустой я всегда была. Что-то большее, чем физическая потеря его присутствия, скручивает желудок, и я отгоняю каждую мысль, которая могла бы увести меня из этого момента.

Может быть, мне следовало бы, но я не хочу останавливаться и спрашивать о тайнах фейнов, которым меня никогда не учили. О метке, расцветшей на его теле во время нашей близости, о том, что я сама почувствовала, когда он вошел в меня. Не сегодня.

Треск огня убаюкивает меня; моя кожа всё еще покалывает от каждой упоительной разрядки, которую мужчина извлек из моего тела. Я дремлю под звук его сердцебиения, прижавшись ухом к его груди, когда его голос нарушает уютную тишину ночи.

— Скажи мне, что ты останешься в А'кори со мной, — и прежде чем я успеваю полностью осознать его просьбу, он добавляет: — Навсегда.

Я не уверена, что сильнее — трепет сердца или мучительный спазм в животе, — когда смысл его просьбы наконец доходит до меня. Зачем ему желать такого? Если бы я была той леди, за которую себя выдаю, у меня было бы множество причин остаться по его просьбе, но что выигрывает он?

Потеряв дар речи, я просто киваю, и он запускает пальцы в мои волосы. Я ожидаю, что мне будет трудно уснуть с нависшей угрозой войны и мыслями о Вос и ее мести, всё еще стоящими на переднем плане моего разума. Но не эти мысли сплетаются в туманный клубок, когда я проваливаюсь в сон. Это мысли о Зейвиане и о невозможной жизни, которую я могла бы прожить с этим мужчиной, будь я другой женщиной. Жизни, которой, как я понимаю, я отчаянно хочу, но которой у меня никогда не будет.

Наши дни

— Ты закончила притворяться спящей? — посмеивается Зейвиан, и я проклинаю себя за то, что уголки моих губ дрогнули, когда я пыталась сдержать улыбку.

Я не хочу просыпаться. Думаю, я бы хотела просто лежать здесь вечно. Огонь все еще греет спину, его грудь — твердая и успокаивающая под моей щекой. Моя голова поднимается и опускается в такт каждому его глубокому вдоху. Я открываю глаза. Еще рано, солнце только показывается над горизонтом, даря свежий свет рассвета.

Простыня, которой он накрыл нас где-то среди ночи, теперь небрежно переплетена между моих ног, прикрывая немногим больше, чем мой зад. Я поднимаю подбородок, пока не вижу, как его взгляд оценивающе блуждает по моим изгибам; мои же глаза исследуют линии новой сделки, отпечатавшиеся на его коже. Он улыбается, поймав мой взгляд, и от изгиба его губ у меня в животе начинают порхать бабочки. То, что этот мужчина может сделать со мной простой улыбкой…

— Ты остаешься в А'кори со мной, — он не спрашивает, но это и не совсем приказ. — Скажи это.

А вот это уже приказ, и я ругаю себя за то, что от этих слов мне хочется сжать бедра.

Я отрываю от него взгляд, вдыхая полной грудью его запах, и тычусь в него носом, прикусывая выпуклость мышц на его груди. Он резко втягивает воздух, напрягаясь подо мной, и наматывает мои волосы на кулак; я улыбаюсь ему снизу вверх.

— Думаю, я бы хотела принять душ, прежде чем мы это обсудим, — моя улыбка становится озорной.

Его челюсть напряжена, когда он отпускает меня, и я нависаю над ним, уперевшись руками по обе стороны его торса. Возможно, я слишком наслаждаюсь этим, когда спрашиваю:

— Присоединишься?

Этого достаточно, чтобы его глаза вспыхнули огнем. Я наблюдаю, как каждая мысль стирается из его разума, сменяясь лишь желанием, которое я передаю своим взглядом.

Поднявшись с густого меха, я беру его за руку и веду в ванную. Мой взгляд цепляется за наше отражение, когда мы проходим мимо высоких зеркал, выстроившихся вдоль стен. Хотя фейны относились к моей внешности более благосклонно, чем красавицы, среди которых я росла, резкий контраст красоты мужчины и моей собственной ощущается очевиднее, чем когда-либо.

Может быть, дело в том, как я нахмурилась, или в том, как сбился мой шаг, но он разворачивается ко мне, беря мой подбородок пальцами. Он смотрит на меня сверху вниз с ободряющей улыбкой и говорит:

— Ты самое прекрасное, что я когда-либо видел, миажна. Никогда не сомневайся в этом.

Я не могу не улыбнуться в ответ, даже если моя улыбка выходит натянутой. Уверена, мужчина, проживший сотни лет, видел немало женщин куда прекраснее меня. Он подсекает мои ноги, поднимая на руки и посмеиваясь над удивленным писком, вылетевшим из моих легких. Он выглядит слишком уж гордым тем звуком, который извлек из меня. Когда мои ноги шлепают по полу под верхним душем, я выскакиваю из-под него, прежде чем он успевает призвать воду и намочить мои волосы.

Он поворачивает рычаг, и пар завивается в воздухе. Он наливает масло в маленькую полую трубку, торчащую из стены, и она выплевывает туманную дымку, наполняя комнату запахом толченой мяты. Очевидно, я могла бы провести целую смертную жизнь, изучая тонкости дворца, и всё равно оставаться в благоговении.

Он слишком быстр: хватает меня за руку и затягивает под воду. Мои протесты тонут в потоке над головой, который мгновенно пропитывает мои густые кудри. Ясно, что он точно знал, что делает: я вижу игривое выражение в его глазах.

Кто этот мужчина? Где тот мрачный генерал, которого я узнала?

Зейвиан намыливает руки большим бруском мыла, прежде чем распределить пену по моему телу. Его ладони скользят по моей спине, затем пальцы вытягивают напряжение, скопившееся в мышцах моих рук. Давление его пальцев на моих ягодицах перед тем, как они спускаются к бедрам и икрам, пьянит. Он опускается на одно колено передо мной, поднимая мои ноги одну за другой, массируя напряженные мышцы, которые находит там, прежде чем вымыть мои ступни.

Только когда он тщательно оттер и обласкал каждый дюйм и каждую ноющую мышцу моего тела, он подносит мыло к себе. Моя рука выстреливает, хватая его за запястье, чтобы остановить руку, и я вынимаю мыльный брусок из его пальцев. Я вижу момент, когда он понимает мое намерение, и не знаю, почему он настороженно переносит вес.

До меня доходит слишком быстро, и я подавляю малую волну стыда. Хотя он ясно давал понять свои намерения и жаждал удовлетворить мои желания, это первый раз, когда я предлагаю ему какую-либо форму удовольствия, которая была бы полностью бескорыстной.

С таким же успехом его тело могло быть сделано из камня, судя по тому, как мало у меня получается размять узлы и вековое напряжение в его плечах. Тем не менее, он закрывает глаза и откидывает голову назад со стоном, когда я медленно прохожусь вниз по его позвоночнику.

Я раздумываю, не пропустить ли мускулистые полушария его зада. И решаю, что, пожалуй, этот акт не так уж бескорыстен, когда начинаю разминать его твердую задницу, оценивающе разглядывая её. Мои руки касаются каждой линии тела мужчины, прежде чем я опускаюсь на колени, намереваясь вымыть его ноги так же, как он мои.

Стоя перед ним на коленях, я ловлю взглядом струйки воды, стекающие между кубиками его пресса. Я слежу за этим следом вниз, завороженная движением воды, пока не утыкаюсь похотливым взглядом в его твердую плоть. Разговоры с Риа проигрываются в моем разуме — о том, как она ловила восторг своего мужчины на кончик языка.

Я смотрю на него снизу вверх; желваки играют на его скулах, пока он пристально смотрит на меня. Его грудь начинает часто вздыматься и опускаться, когда я подаюсь вперед, проводя языком по соленой капле на его головке.

— Фок, — выдыхает он, и у меня внутри всё сжимается, когда он запускает пальцы в мои волосы.

Я провожу языком от его головки к основанию и обратно, наслаждаясь стонами мужчины. Я пробую охватить ртом его толщину, растягивая челюсть так, как делала это лишь при глубоком зевке. Я начинаю задаваться вопросом, во что я ввязалась. Видя трепет в моих глазах, он нежно обхватывает мою челюсть, меняя угол и показывая, как принять его.

Дышать становится легче, и я чувствую пьянящий прилив, когда он проталкивает свою длину глубоко мне в горло. Я внимательно наблюдаю за ним, выпуская его из губ и вбирая обратно. Я замечаю каждое подрагивание мышц, вслушиваюсь в каждый глубокий вздох, запоминаю каждое движение и сжатие моего рта, заставляющее пульс мужчины учащаться. Его руки сжимают мои волосы, когда я вытягиваю из его горла глубокий рокочущий стон.

Мое имя звучит шепотом молитвы на его губах, когда его бедра дергаются, толкаясь глубоко внутрь. Я чувствую, как нарастает его страсть, когда он подается назад, пытаясь выйти из моего рта. Но Риа была весьма подробна в описании того, как обеспечить ему самое изысканное наслаждение. Поэтому я сжимаю хватку на его бедрах и затягиваю его глубоко в горло, пока он содрогается, изливаясь глубоко внутри.

Вкус его экстаза обволакивает мой язык, когда он выходит из меня. Вкус его страсти, совсем не неприятный, стоит того огня, что горит в его глазах, когда он поднимает меня на ноги. Он медленным движением мозолистого большого пальца стирает последние остатки своего желания с моей нижней губы. Очарование, благоговение, трепет — все это кружится в шторме его глаз, пока он смотрит на меня сквозь пар горячей воды.

Один шаг вперед, и он овладевает моим ртом; его язык жадно ищет подтверждение моих стараний. Его нос ласково касается моего, когда наши губы размыкаются. Одной рукой он поворачивает рычаг, останавливая поток с потолка, а другой хватает толстое полотенце.

Я знаю, что будет дальше, и не хочу лгать ему, когда он спросит меня снова. Я не могу остаться. Я бы осталась. С радостью осталась бы, будь я другой женщиной, но я не она. И я была рождена, чтобы заслужить ненависть этого мужчины. Может, это делает меня трусихой, но я не думаю, что смогу вынести это выражение в его глазах. Не уверена, что переживу момент, когда он узнает, кто я на самом деле.

Низкий рокот в его груди возвращает меня в настоящее, и я бросаю на него короткий взгляд, прежде чем отвести глаза от пристальности его взора. Я чем-то выдала себя, стоя напротив него и потерявшись в мыслях. Не уверена, что именно он увидел, но ясно, что ему это не понравилось.

Он оборачивает полотенце вокруг моих плеч и притягивает меня на шаг ближе. Я закрываю глаза, когда его губы касаются моего виска, заставляя себя запомнить это ощущение. Они захватывают мочку моего уха, и я довольно вздыхаю, прижимаясь к его телу. Он задерживается на этом месте, нежно кусая и успокаивая боль, прежде чем спуститься вниз по шее медленными, мучительно приятными движениями языка. Каждый раз, когда он вызывает вздох с моих губ или легкий ах, он остается, исследуя эту зону, пока не убедится, что довел мое удовольствие до совершенства.

Эхо его обещанных намерений звучит в моем разуме. Я хочу знать это… где тебе нравится, чтобы тебя целовали. Как тебе нравится, чтобы тебя касались.

Мужчина старательно обрабатывает каждый дюйм моего тела, чтобы убедиться, что он обнаружит именно это.

Я еще не совсем высохла, когда он бросает полотенце на пол, обхватывает ладонями мои ягодицы и поднимает меня, чтобы я обхватила ногами его талию. Его взгляд не отрывается от моего, пока он несет меня к кровати. Эмоции, которых я не узнаю, вещи, которых я никогда не знала, безмолвно передаются между нами.

В тот момент, когда моя спина касается кровати, он продолжает свое тщательное исследование моего тела. Мучительное и восхитительное напряжение нарастает глубоко внутри меня, когда он пропускает каждый нежный, чувствительный участок плоти, который уже покорил своим языком. Он расточает внимание на моей лодыжке, когда я ловлю блеск его клыков в первых лучах солнца, просачивающихся сквозь окна. Мне не нужно смотреть вниз, чтобы увидеть, что он разделяет глубокую растущую потребность, увлажняющую мое лоно.

Его глаза прожигают меня насквозь, когда он говорит:

— Я уже сказал тебе, что я твой, — он наклоняется надо мной; мои соски твердеют, касаясь его груди. — Теперь позволь мне показать тебе, что значит быть моей.

У меня все переворачивается внутри от хрипоты в его голосе, когда он это произносит. Прежде чем я понимаю, что он задумал, мужчина ложится на спину, поднимает меня над головой и устраивает мои ноги по обе стороны, так что я оказываюсь верхом на его лице. Мои щеки горят, но прежде чем я успеваю вырваться из его хватки, его ладони сжимают мои ягодицы, а язык проходится по моему входу. Он стонет от вкуса, и мои колени дрожат, грозя подогнуться.

Его руки перемещаются с ягодиц на бедра, побуждая меня отдаться его жадному языку. Требуется лишь легкий наклон торса, и тот нежный бугорок, который он старательно избегал в своей дорожке поцелуев, теперь усердно дразнят губы и зубы.

Он улыбается, когда я стону, и, схватив меня за бедра, притягивает к своему лицу. Это всё поощрение, которое мне нужно, чтобы воспользоваться положением, и я прижимаюсь к его жадному рту.

Его. Вот что он сказал. И я не могу отрицать, что в этот момент я хочу быть именно такой.

Его язык проникает глубоко внутрь меня, пока большой палец играет между моих ног, заставляя дыхание застревать в легких. Он стонет прямо в мое лоно, когда я запрокидываю голову и содрогаюсь в удовольствии; его язык ласкает и щекочет клитор при каждом восторженном спазме.

С самодовольной улыбкой и поцелуем в этот нежный холмик он поднимает меня и укладывает обратно, животом на шелковые простыни. Он подхватывает меня за талию, поднимая на колени, притягивает к себе, и его толстый ствол скользит между моих ног, проходя по чувствительной возвышенности.

Его грудь прижимается к моей спине, когда он наклоняется надо мной, обхватывая мою челюсть и шепча на ухо:

— Скажи мне, что ты останешься со мной в А'кори.

Должно быть, он чувствует мою тревогу, потому что прежде, чем я успеваю ответить, он пристраивается сзади, встает на колени и упирается в мой вход. Медленное растяжение, когда он входит в меня, вырывает громкий крик удовольствия с моих губ. Я сжимаю простыни в кулаках и утыкаюсь лицом в одеяло.

Должно быть, этот мужчина — мастер пыток, и почему я не заподозрила этого раньше? Он прерывает каждый дразнящий толчок, прежде чем я успеваю обрести блаженство нашей разрядки.

— Зейвиан, — умоляю я, пока он дразнит меня. — Я хочу тебя.

— Мне знакомо это чувство, миажна, — его дыхание ласкает мое ухо. — Скажи это.

Требование, отказ, мучительное обещание восторга, если я уступлю. Этот мужчина — демон, и я даже не могу убедить себя ненавидеть его за это. Я пытаюсь отстраниться. Я не позволю себе лгать ему, не в этом.

Его хватка на моей талии крепнет, и он погружается глубоко, пока его бедра не ударяются о мои ягодицы, и я вздыхаю от облегчения, когда он издает свой собственный гортанный стон. Он одаривает мое тело долгими, медленными движениями, от которых дрожь пробегает по позвоночнику. Его губы касаются места между лопатками, когда он просовывает руку между моих ног и снова оглаживает этот чувствительный бугорок плоти большим пальцем.

— Судьбы, — это срывается с моих губ шепотом, когда он полностью вталкивает себя в меня. Никогда я не чувствую себя такой целостной.

Мое лоно сжимается вокруг него, пока я взбираюсь на вершину своей разрядки.

— Скажи это, — от его требования я плавлюсь, и мне стоит огромных усилий подавить желание дать мужчине всё, чего он хочет.

Тихое ругательство срывается с его губ, когда я достигаю пика, сжимаясь вокруг его идеальной длины; каждая пульсация моего экстаза затягивает его глубже в меня.

Прежде чем мое тело успевает безвольно упасть на шелковые простыни под нами, он выходит из меня и переворачивает на бок, зажимая одну мою ногу между своих бедер, а другую обвивая вокруг своего бока. Я едва успеваю осознать позу, как он снова погружается в меня.

Он сжимает мою грудь, отстраняясь и толкаясь глубоко внутрь — действие, которое он повторяет в ускоряющемся темпе. Моя спина выгибается, и я подавляю стон: мое тело слишком чувствительно, чтобы его внимание было чем-то иным, кроме как умопомрачением.

Его руки обвивают мой торс, и он притягивает меня спиной к себе в тот же момент, когда толкает бедра вперед. Голова идет кругом, руки цепляются за простыни, тело натягивается, как струна, готовая лопнуть. Напряжение нарастает в животе, и мужчина самодовольно улыбается мне сверху вниз, повторяя движение.

С хриплым стоном, когда каждый мускул моего тела напрягается в неконтролируемом требовании разрядки, я срываюсь в небытие. Его собственная страсть захлестывает меня, когда он следует за мной, преследуя звезды и перекраивая известные созвездия в ряби нашего общего срыва.

Я потеряна среди неведомых миров, когда он убирает темный локон с моего лица, проводя большим пальцем по румянцу на щеках, возвращая меня к нему.

— Скажи мне, что ты останешься, — умоляет он, — потому что теперь, когда я нашел тебя, я знаю: та жизнь, которая, как я думал, была у меня раньше, была лишь существованием.

Его мольба переворачивает мне душу, и я обнаруживаю, что больше, чем я когда-либо хотела чего-либо для себя, для своего королевства, для своего короля, я хочу дать этому мужчине всё, о чем он просит. Но как я могу?

Даже если я расскажу ему всё, и он позволит мне жить — чего он не сделает. Как он мог бы? Даже если выяснится, что всё, что мне говорили о Ла'тари, — правда, то мне есть о чем подумать.

— Вос, — говорю я.

Его брови сдвигаются, и он проводит костяшками пальцев по моей щеке.

— Мы достаточно сильны, чтобы справиться с Вос, когда она придет за тобой, и на Терре нет для тебя места безопаснее, чем рядом со мной.

Я знаю, что он верит в это, и, возможно, он прав, но какой ценой? Я не дура. Я знаю, что мне повезло, когда я сразила ее пару. То немногое, что я узнала об этой женщине с тех пор, говорит мне всё, что нужно знать о ее силе и о том невероятном могуществе, которым она обладает.

Тик на краю его челюсти привлекает мое внимание.

— Не нужно обладать сострадательностью, чтобы увидеть ненависть в твоих глазах, миажна.

Это не вопрос, но потребность объясниться вскипает во мне.

— Я хочу остаться, — признаюсь я, даже когда внутри всё сжимается от страха перед этим заявлением, даже зная, что это ничего не изменит. Он хочет большего; я вижу это в его глазах так же ясно, как он читает бурю спутанных мыслей в моих, но он не давит.

Он просто кивает и оставляет нежный поцелуй на моих губах, говоря:

— Этого достаточно, пока.

Он начинает отстраняться от меня; вспышка разочарования обнажает его слабость. Всю жизнь меня учили использовать эту слабость, применять ее против него для достижения собственных амбиций. Но я не думаю, прежде чем запустить пальцы в его волосы и притянуть его рот к своему.

Я не хочу использовать слабости мужчины против него; всё, чего я хочу в этом мире, — это заверить его, что я хочу его. Что, если бы были только мы, я отдалась бы ему без колебаний. С лаской его языка он углубляет поцелуй; его рука лежит на моем сердце. Когда он отстраняется, прижимаясь лбом к моему, напряжение покидает его тело с глубоким вздохом.

Он ставит меня на ноги и подталкивает обратно в ванную, а сам проходит дальше, направляясь к гардеробной. Поморщившись при взгляде в зеркало, я нахожу гребень, чтобы распутать беспорядок локонов, сбившихся в узлы на спине. Я едва закончила приводить свою гриву в послушные локоны, когда он подходит сзади, уже готовый к новому дню, оставляя долгий поцелуй на изгибе моей шеи.

— Я отправил приглашение на маскарад своей старой подруге, — говорит он. — Она должна прибыть завтра, и я хотел бы тебя с ней познакомить.

У меня внутри всё холодеет от тона его голоса и серьезного выражения глаз. Но я улыбаюсь и киваю, размышляя, как всегда с фейнами, каков может быть ее дар и как мгновение наедине с неправильным одаренным может изменить всё.

Стук в дверь зовет его в главную комнату, и он закрывает за собой двери ванной. Облачаясь в сине-серое платье с парой подходящих по цвету брюк, я тут же жалею об отсутствии кожи на теле. Жалея, что у меня нет возможности спрятать мои драгоценные клинки под юбкой платья, я выхожу в соседнюю комнату.

Генерал стоит в дверном проеме военного кабинета, разговаривая с Ришем; его брови хмурятся в замешательстве, когда он видит мой наряд. Я провожу пальцами по волосам и поднимаю брови. Если мужчине есть что сказать…?

— Ты не планируешь тренироваться с Риа сегодня утром? — с любопытством спрашивает он.

Я качаю головой, расправляя плечи, прекрасно осознавая, какие протесты сейчас услышу от него.

— Я собираюсь навестить дядю, — объявляю я.

Несмотря на то, что это не вопрос, он делает глубокий вдох, разглядывая меня.

— Я возьму Риа с собой, — я говорю это только потому, что уверена: нет такой завесы на Терре, в которой этот мужчина отпустит меня одну, пока Вос остается на континенте.

Он качает головой, и моя решимость крепнет. Я готова воевать с ним, если он попытается запереть меня во дворце ради моего же блага.

— Позволь мне послать за ним экипаж, — говорит он, предлагая решение.

Я не могу винить его за желание сохранить меня в безопасности в стенах дворца, поэтому соглашаюсь на его просьбу. Это может показаться излишней опекой, но когда я вспоминаю, что чувствовала, когда Дракай пришли за его жизнью, я понимаю его слишком хорошо.

Он отправляет молодого пажа с письмом, передавая приглашение во дворец и объясняя мое желание повидаться с дядей. Не сомневаюсь, что он приедет. Вызов от генерала короля — это то, к чему, как я знаю, этот человек не отнесется легкомысленно.

Филиас прибывает к полудню. И словно его настойчивости, чтобы я оставалась на территории дворца, было недостаточно, Зейвиан поручает Риа возглавить небольшой отряд солдат для его встречи. Когда я настаиваю на том, чтобы показать дяде сады, генерал присоединяется к нам, приказывая солдатам держаться на расстоянии.

Мы обмениваемся непринужденными фразами, пока генерал, чувствуя мою потребность в приватном разговоре с дядей, не извиняется и не отходит назад, чтобы поговорить с Риа.

Нет времени ходить вокруг да около причины моего вызова. Нет времени танцевать вокруг смысла. Поэтому я делаю глубокий вдох и позволяю словам вырваться наружу.

— Я видела груз из Ла'тари, — говорю я.

Филиас кивает, хмыкая себе под нос, прежде чем ответить:

— Так мне сказали, когда сестры представили меня паре Эона.

Я не вздрагиваю от этого заявления. Я так и предполагала.

— Почему этот корабль был полон груза из феа? — мой желудок скручивается, даже когда я спрашиваю.

— Ты спрашивала, откуда Ватруки черпают силу. Теперь ты знаешь, — говорит он, словно это единственное предложение отвечает на каждый жгучий вопрос, который, как он знает, у меня есть.

— Что Ватруки делают с феа? — спрашиваю я.

— Ты видела, в каком состоянии была пара Эона, — говорит он просто. — Он далеко не первый, кто прибыл в таком состоянии.

Это не отвечает на мой вопрос, но я вряд ли ожидаю большего от этого человека. Чем больше я узнаю, тем больше убеждаюсь, что он никогда не был со мной до конца откровенен. Я испускаю раздраженный вздох, качая головой. Он предлагает мне утешительную улыбку, говоря:

— Если бы я знал, я бы рассказал тебе больше.

— Ты никогда не спрашивал? — возмущаюсь я.

Наверняка сестры рассказали бы ему, даже если пара Эона остается замкнутой.

— Феа, которые добираются до берегов А'кори, — это те феа, которым удается сбежать до того, как они сломаются, — вспышка сожаления мелькает в его глазах. — Что происходит с теми, кто не может оставаться сильным? Я искренне хотел бы знать.

Трещины начинают расползаться по стеклам моего мира. Я не хочу его слушать. Не хочу верить, что это правда. Какие монстры будут вытягивать жизненную силу другого существа, чтобы утолить свою жажду власти?

И разве не именно это я здесь делаю для своего короля? Я не знала этого, когда приехала, но если я начала верить тому, что узнала за время пребывания здесь, я должна спросить себя: лучше ли я Ватруков из-за того, что планирую?

— Знает ли король? — этот вопрос отдает моим стыдом.

— Оба короля прекрасно осведомлены об этом злодеянии, — говорит он, прекрасно зная, что я спрашиваю о своем собственном короле.

— Но король фейнов предлагает им убежище, — говорю я. — Почему он не делает больше?

Даже после историй, которые Файдра рассказывала у огня, мне трудно позволить себе поверить, что у фейнов нет выбора. Так почему они не делают больше, чтобы помочь феа, которых, как они утверждают, защищают?

— Он пошел на войну, Шивария. Что еще он мог сделать?

— Но он подписал договор. Почему? — спрашиваю я.

Конечно, даже если он пошел на войну, чтобы защитить жизни феа, как и людей, он предал любые благие намерения, когда подписал эту бумагу, отдав их всех Ватрукам.

Он пожимает плечами.

— Возможно, он сделал то, что считал лучшим для сохранения жизней своего народа.

— Фейнов? — спрашиваю я.

— Всех феа, — говорит он, пристально глядя мне в глаза, пока мое сердце колотится в груди.

Разве Филиас не говорил мне, что он на стороне феа?

— Ты работаешь с фейнами, — говорю я; холодок ползет по спине. Я проклинаю себя за то, что не нашла способа взять кинжалы. — Почему ты не рассказал им обо мне?

Или рассказал?

— Потому что, Тахейна, как я уже сказал, я на стороне феа. И поняла ты это или нет, ты здесь ради них.

Даже если я не хочу прикончить его за риск, который он представляет для моей жизни, я определенно хочу сделать это за загадку, которой он машет, как пучком моркови перед прожорливым пони.

Скажи ей. Скажи ей или отошли её прочь. Голос Ари врывается во внезапную бурю в моем разуме. Что бы этот человек ни скрывал от меня, они все уже знают.

Генерал подбегает и встает рядом со мной, и я вздрагиваю, когда он тянется к моей руке; мой разум захвачен пугающим вихрем всего того, что может готовить мое будущее. Его брови хмурятся, и я выдавливаю извиняющуюся улыбку, сжимая его руку.

— Не возражаешь дать нам еще пару минут? — спрашиваю я.

Он кивает, отходя назад к Риа без лишних слов. Я качаю головой и слегка улыбаюсь, размышляя, как генерал отреагировал бы на ту же просьбу на прошлой неделе.

Я хмурюсь на Филиаса, когда он посмеивается.

— Не смогла удержаться от него, да? Должен сказать, когда судьбы не заняты тем, что путают мою собственную жизнь, я нахожу, что у них довольно своеобразное чувство юмора, — он раздраженно вздыхает. — Твоя привязанность к мужчине не имеет значения сейчас. У меня такое чувство, что мы все движемся курсом, над которым у нас мало контроля.

Я игнорирую его бормотание, уверенная, что то немногое время, которое у меня есть с этим человеком, скоро закончится, и спрашиваю:

— Почему ты говоришь, что я здесь, чтобы помочь феа?

— Потому что так и есть, — говорит он просто, и мне приходится подавить желание задушить его.

— Ты знаешь, кто я, — говорю я с плохо скрытой угрозой.

Дракай. Слово остается невысказанным, но я вижу по недоверчивой улыбке на лице мужчины, что он точно знает, что я имею в виду.

— Или ты нечто совершенно иное? — он задает вопрос с ухмылкой.

— Расскажи мне, что, как ты думаешь, ты знаешь, — требую я.

Он пожимает плечами, но затем его улыбка исчезает, и он съеживается под моим суровым взглядом.

— Я знаю только то, что сестры сказали мне в ночь твоего прибытия. Они ждали тебя, Тахейна, они приняли тебя без колебаний и представлений, и теперь даже феа в северных лесах начали шептаться о твоем появлении.

— Мне нужно увидеть сестер, — если он не может — или не хочет — отвечать на мои вопросы, я уверена, что они будут несколько более откровенны.

Он кивает.

— Я передам им.

— Спасибо.

Я оглядываюсь на генерала. Его глаза сверлят меня, и желудок сжимается. Он что-то знает. Он не доверяет мне, он так и сказал, но он также скрывает от меня вещи.

Филиас уходит без единого полезного слова. Мы обмениваемся прощальным объятием и заверениями, что скоро увидимся, хотя я не уверена, что кто-то из нас действительно в это верит. Всё вот-вот изменится. Ни единого слова, сказанного им, не требовалось, чтобы я узнала эту простую истину.

Наши дни

Я почти не видела сестер с тех пор, как забрала пару Эон с корабля. Я ожидала этого, зная, что они, скорее всего, будут заняты уходом за мужчиной. Но сестры никогда не любили показываться на глаза — по крайней мере, другим. И я невольно задаюсь вопросом, насколько их отсутствие связано с тем, что генерал поселил меня в своей комнате.

Какова бы ни была причина, я не сомневаюсь, что Филиас передаст сестрам мою просьбу о встрече. И еще меньше я сомневаюсь в том, что они найдут меня, как только он это сделает. Спрайты могут быть озорными, но они всегда были честны и никогда ничего от меня не скрывали. Насколько мне известно.

Когда я настаиваю на том, чтобы провести день в саду, вне стен дворца, генерал не спорит, как я того ожидала. Он просто переносит свои совещания военного совета на лужайку неподалеку.

Я не могу сдержать смех, когда четверо крупных мужчин вытаскивают длинный стол на траву и расставляют стулья для всех, кто приходит и уходит с совещания. Это любопытное зрелище: мужчины и женщины в полной военной форме и регалиях, снующие среди буйства цветов.

Зейвиан наблюдает за мной, пока я стою у разросшегося куста, украшенного крупными шарами фиолетовых цветов. Он проверяет положение солнца, отмечая время, и заказывает легкий обед с кухни. Вскоре появляется Сера с тарелками фруктов, сладкими напитками и прочим.

Я наслаждаюсь зрелищем, напоминающим чаепитие во время подготовки к осаде, когда Зейвиан протягивает мне тарелку, полную ягод, сыров, вяленого мяса и сладкой выпечки. Я улыбаюсь, когда Торен занимает место рядом с генералом. На его лице появляется странное выражение, когда он оглядывает их цветочное окружение и высокую стопку аккуратно нарезанных сэндвичей в центре стола.

Никто не замолкает, когда я подхожу ближе. Ни единого слова не произносится шепотом, ни один критический взгляд не брошен в мою сторону. Хотя Лианна учила меня, что постель может быть быстрым способом усыпить чью-то бдительность, я не ожидала, что это сработает настолько эффективно. Уж точно не с генералом А'кори.

— Феа в северных лесах осведомлены о присутствии Ватруков, — говорит Торен, и у меня внутри всё сжимается, — но никто не сообщал, что видел их.

Привычный мрачный взгляд генерала прикован к лицу командира, пока он слушает его доклад. Легкий тик на виске — единственный намек на то, что напряжение мужчины превосходит то, к чему я привыкла.

— Арда, — говорит он себе под нос; его глаза прожигают дыры в карте под его прижатыми ладонями, словно он может выявить местоположение врага, запугивая цветное полотно.

Торен кивает.

— У меня те же подозрения. Если бы Арда не сопровождал остальных, мы бы наверняка уже обнаружили их местонахождение.

— Кезик, Вос и Арда, — говорит генерал, потирая переносицу. — Признаюсь, я никогда не думал, что их нога снова ступит на эти берега. Это усложняет дело.

Торен кивает, но взгляд генерала устремлен на меня, когда он это говорит.

— Пропадал ли кто-нибудь из феа в северных лесах? — спрашивает генерал, и я напрягаюсь, хотя не совсем понимаю почему.

Возможно, именно беспокойство о сестрах обостряет мои чувства к словам Торена, когда он отвечает:

— Никто, о ком нам было бы известно.

— Если не за феа, зачем им приходить? — спрашивает генерал в замешательстве.

Торен вздыхает, отвечая:

— В последнее время этот вопрос занимает мои мысли до самого рассвета. Но ни одно объяснение, которое я могу придумать, не кажется правильным и ничуть меня не успокаивает.

Я ускользаю от стола, от небольшой компании, собравшейся, чтобы выяснить местонахождение захватчиков. Этого не было в плане. Когда я уезжала, ни одному Дракай не приказывали прийти мне на помощь. Никаких запасных планов на случай моего отъезда не составлялось. Их присутствие лишь поставит под угрозу мою миссию, усложняя доступ к королю.

Мою попытку протащить логику сквозь густую трясину, заполнившую разум, прерывает далекий смех, принесенный легким ветерком. Все мысли о Дракай отброшены, когда я отправляюсь на поиски сестер. Я стараюсь держать генерала в поле зрения, понимая, что каждый шаг, который я делаю в сторону от мужчины, пока он продолжает сидеть, — свидетельство его самообладания. Я почти не сомневаюсь, что он предпочел бы, чтобы я оставалась в буквальном смысле на расстоянии вытянутой руки.

Я демонстративно нюхаю и рассматриваю яркие цветы, искусно высаженные вдоль протоптанной, мощеной булыжником дорожки. Маленькие деревянные качели, привязанные к гигантскому дубу, покачиваются на ветру; земля под ними вытоптана до голой почвы годами частого использования.

Тиг первой показывается мне, хотя и остается тщательно скрытой густым кустарником за бордюром из низкорослых цветов. Ее зеленые глаза почти теряются в море листвы. Фиолетовые глаза Эон и розовые глаза ее пары спрятаны в густом кусте пионов поблизости, и я обнаруживаю, что странным образом испытываю облегчение, снова увидев сестер.

Оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, что я все еще одна, я прямо спрашиваю Тиг:

— Ты думаешь, что я такая же, как вы? Феа?

Я чувствую облегчение, когда Тиг пылко качает головой, подтверждая мои подозрения, что всё, на что намекал Филиас, было либо совершенно неверным, либо сказано просто для того, чтобы вывести меня из равновесия.

У меня внутри всё холодеет, когда Тиг уверенно заявляет:

— Бре, — раскатистое «р» срывается с её языка спрайта.

— Что значит «больше»? — спрашиваю я, совершенно не уверенная, что хочу знать её ответ.

— Тахейна ватай э'бре, — отвечает она. — Старая кровь феа — это нечто большее.

— Я не понимаю, что это значит.

— Ле'сей'ли хай'во.

Я качаю головой, щурясь в замешательстве, пытаясь собрать воедино это заявление.

— Что-то об обещаниях и судьбе, — шепчу я себе под нос.

Даже сквозь густую листву, скрывающую её лицо, я вижу, как хмурится её лоб, пока она пытается подобрать слова.

— Вей'ло хай Тахейна ватай. — Что-то, оставленное старой кровью феа.

Мой лоб морщится от непонимания.

— Как старая кровь феа может оставить себе что-то, обещанное старой кровью феа? — у меня начинает раскалываться голова, пока мой разум пытается уловить её смысл.

— Ле'ру вей'ло хай ватай, — говорит пара Эона, и меня поражает хрипотца в голосе мужчины; она проносится по моим ушам, как бурлящий ручей, охлажденный той ясностью, которую он привносит своими словами.

Язык феа все еще порой ставит меня в тупик, и меня часто сбивают с толку слова, смысл которых может тонко меняться в зависимости от того, что было сказано до или после. Но сейчас у меня нет сомнений в его смысле.

Ты — то, что оставили феа.

— А Ватруки, — начинаю я, и Тиг рычит при этом слове, прежде чем я успеваю закончить вопрос, — кто они?

— Дейдж, — говорит мужчина ровно. — Зло.

— Шивария.

Я вздрагиваю от звука голоса Зейвиана и резко оборачиваюсь, обнаруживая его позади себя. Его глаза прикованы к кустам за моей спиной. Мне не нужно оглядываться, чтобы знать, что спрайты исчезли. Я начинаю гадать, видел ли он их, когда его голова склоняется набок, и он, кажется, напрягает слух, прислушиваясь к нежному ветерку, дующему с северных хребтов.

На его скуле дергается мускул, когда его взгляд наконец поднимается, чтобы встретиться с моим. Я вижу прилив невысказанных вопросов, поднимающийся и опадающий в глубоком море его глаз, и мои ноги переступают по земле. Это оборонительная стойка, та, которую я выучила давным-давно. Позиция, которую занимают против более крупного противника, идущего в атаку, если ты оказалась безоружной. Это стойка, которую я не собиралась принимать перед мужчиной, — и которую он заметно отмечает.

Генерал выглядит уязвленным, делая медленный шаг ко мне и примирительно разводя руки в стороны. Он не задает вопросов, не требует ответов. Он просто проводит ладонью вверх по задней стороне моей руки и наклоняется, чтобы прижаться губами к моему виску, спрашивая:

— Ты готова идти внутрь, миажна?

Я была слишком поглощена сестрами, чтобы заметить предвещающие беду дождевые тучи, идущие с востока. Небо быстро темнеет, и военный стол генерала уже убирают с лужайки. Военная компания, которую он держал при себе, расходится в ранних сумерках вечера.

Я киваю.

— Я хотела бы увидеть Ари.

Это простая просьба, хотя я не совсем понимаю, зачем спрашиваю. Теперь, когда генерал принял меня так полно, мне почти не нужна эта женщина. Если я буду стараться держать ее близко, вполне вероятно, что она лишь усложнит всё еще больше.

Я говорю себе, что лучше оставаться у нее на хорошем счету, даже если она мне больше не нужна. Даже если я не пробуду здесь достаточно долго, чтобы разгладить складки на ткани того, чем мы стали друг для друга. Не то чтобы я вообще была уверена, что это такое.

Генерал ведет меня по коридорам к комнате Ари; потоки весеннего ливня скрывают каждое большое окно, мимо которого мы проходим. Он стучит костяшками пальцев по массивной деревянной двери, удивляя меня тем, что прислоняется к стене напротив.

— Я подожду тебя здесь, — говорит он.

Когда она открывает дверь, встречая меня без привычной улыбки на лице, я понимаю, что предпочла бы, чтобы он не оставлял меня наедине с этой женщиной.

Она одаривает генерала вымученной улыбкой из своей комнаты.

— Есть новости о Ватруках?

Он качает головой.

— Нет, но мы подозреваем, что Арда должен быть среди них.

Она понимающе кивает, тяжело вздыхая. Она выглядит усталой. И это не просто усталость от долгих ночей без сна. В ее глазах читается смертельное изнеможение от событий, неподвластных ее контролю.

За свою жизнь я видела такое же выражение на бесчисленных лицах ла'тари. На крестьянах, решивших вверить свои жизни королю и попытаться совершить долгий путь к крепости. Даже делая этот выбор, некоторые знали, что не доживут до места назначения.

Широким взмахом руки она приглашает меня войти. Причина такой тяжелой усталости открывается мне в тот момент, когда я вижу Кишека, спящего в ее постели. Его глаза глубоко запали, болезненная синева залегла под длинными ресницами, покоящимися на щеках. Его дыхание глубокое и ровное. Единственный признак того, что мужчине, возможно, лучше, чем он выглядит.

— С ним всё будет в порядке, — заверяет меня Ари, и я сбрасываю часть напряжения, скрутившего мышцы плеч.

— Я думала, Каден исцелил его? — спрашиваю я с тревогой.

Она с сожалением качает головой.

— Кишек почти истощил свой дар сверх меры, а Каден не может исцелить это. Целители сделали то немногое, что могли.

Я никогда не спрашивала об их дарах. Никогда не ходила вокруг да около своего любопытства в наших многочисленных разговорах. Я почти ничего не знаю об их мире в том, что касается их силы, и хватаюсь за крошечную ниточку знаний.

Я следую за ней, когда она проходит вглубь комнаты. Она обставлена очень похоже на ее коттедж. Стулья, вырезанные из узловатых корней, стоят перед камином. Ковры, сотканные так, чтобы имитировать моховой ковер лесного пола, устилают пространство между мебелью. Детальный портрет двух роскошно одетых фейнов висит на стене между двумя большими окнами, под ним — маленький столик с резными фигурками существ.

— Мои родители, — говорит она. — День, когда они праздновали создание союза своей пары.

Я киваю и вежливо улыбаюсь, словно это не первый раз в моей жизни, когда я слышу о союзе пары. Меня учили, что фейны выбирают себе пару, но на этом мои знания по этой теме заканчиваются. Пока мой разум продолжает просеивать ложь от правды в историях, на которых я выросла, Ари протягивает руку, предлагая мне удобное место на мягкой подушке из зеленого бархата у потрескивающего огня.

— Ты хорошо это скрываешь, — говорит она, садясь напротив меня и глядя в окно.

— Что? — спрашиваю я.

— Свое любопытство, — отвечает она.

Когда я молчу, уголок ее губ приподнимается в улыбке, и она говорит:

— Признаюсь, когда ты так расспрашивала о феа, я ожидала, что ты будешь более открыта для всех возможностей за пределами того, чему тебя учили Ла'тари.

— Думаешь, я узколобая? — я почти фыркаю, даже пока мой разум спотыкается обо все то, что я узнала и пыталась отвергнуть с тех пор, как высадилась на этих берегах.

— Я уверена, должна быть причина, по которой ты продолжаешь отрицать любую истину, что открывается перед тобой. И хотя ты кажешься довольной жизнью в неведении, это имеет свою цену, — говорит Ари; ее глаза тускнеют, когда останавливаются на фигуре ее пары. Вся защита, выстраиваемая внутри меня, рушится, когда я следую за ее взглядом.

Это не тот разговор, который я ожидала с ней вести. Я подумываю извиниться и уйти, разорвав то хрупкое подобие дружбы, что все еще остается между нами. Но мои ноги не двигаются к двери, когда я приказываю себе оставить ее наедине с ее горем. Словно тело мне неподвластно, я обнаруживаю, что вместо этого стою перед ней на коленях, сжимая ее руку в своих.

— Ты сказала, что не винишь меня в этом, — слова срываются с моих губ чуть громче шепота.

Та малая надежда, что была у меня на искренность ее заявления, исчезает, когда она отвечает:

— Может быть, я тоже лгу сама себе.

Тонкая нить, связывающая нас друг с другом, начинает ускользать, грозя разрушить всё, что осталось. Я могу быть не согласна с ней — что я вообще могла знать такого, что изменило бы это?

— Что я могу сделать? — все мое существо протестует против этого вопроса, даже когда я его задаю. Он слишком открытый, он предлагает слишком много. Какую цену потребует с меня эта женщина?

Но я не могу придумать другого способа исправить это, поэтому умоляю:

— Скажи мне.

Она не колеблется с ответом, не останавливается, чтобы подумать или взвесить то, что может сказать. Она наклоняется вперед в кресле с вызовом в глазах, и ее рука сжимается, как тиски, вокруг моей.

— Спрашивай, — говорит она просто. — Какие тайны фейнов, А'кори, Терра ты хочешь знать?

Никаких. Все.

Что может сказать мне эта женщина, не разбив последние маленькие стекла, оставшиеся от моей жизни? Что она может сказать такого, что не перепишет историю моего мира и всего, что я знаю?

— А что бы ты хотела, чтобы я знала? — уклоняюсь я, совершенно не уверенная, что хочу услышать ее ответ.

Ари шумно выдыхает. Я задала честный вопрос, просто не тот, которого она хотела. Я даже не уверена, что это за вопрос, но уверена, что ответ будет стоить мне дороже, чем я могу себе позволить.

Я напоминаю себе о весе ее предложения, обо всех их тщательно охраняемых секретах. Сколько Дракай расстались с жизнью в поисках информации, которой она так жаждет поделиться со мной?

Ее брови сдвигаются, напоминая хмурый взгляд генерала, когда она отвечает:

— Всё, Шивария. Я бы хотела, чтобы ты знала всё.

Ее взгляд метнулся к двери, и я сразу понимаю ее. Зейвиан предлагал почти то же самое. Все, что я узнала с момента прибытия, было по моей просьбе. В коттедже они отвечали на каждый мой вопрос о феа. Медиа с радостью просветила меня о Ватруках, когда я спросила.

Может быть, это чистая наивность, но я не думаю, что они будут насильно разрушать мой мир. Это такая простая просьба, которую они продолжают повторять. «Спроси».

Я уже искала ответы у Филиаса и сестер. Почему так невозможно задать те же вопросы им? Я говорю себе, что это потому, что есть слишком много лжи, которую мне еще предстоит распутать. Но в глубине души я знаю: меня останавливает угроза, которую их правда представляет для моей реальности.

Даже после всего, что они мне рассказали, что я на самом деле знаю? Феа — единственные истинно невинные в этой войне, и Ватруки охотятся на них при содействии Дракай.

Я с трудом сглатываю, выбирая вопрос, который проверит ее, но без особого риска.

— Расскажи мне о силе фейнов.

Она поднимает брови, склоняя голову набок, явно удивленная тем, что я наконец дала ей то, чего она хочет. Я ожидаю, что она воспротивится вопросу, заберет предложение назад, заверит меня, что, хотя я могу спрашивать о чем угодно, есть вещи, которые она не готова разглашать. Вместо этого она машет рукой на сиденье напротив себя.

Разглаживая мерцающую оранжевую ткань платья на бедрах, она говорит:

— Каждый ребенок фейнов рождается со связью с Шивай, душой мира. По мере того, как мы растем, эта связь крепнет, превращаясь в узы, которые Шивай использует, чтобы породить дар внутри нас.

— Ты говоришь так, словно она живая, — удивляюсь я ее выбору слов.

— Разве ты не веришь, что душа Терра живая? — спрашивает она, словно это самый простой вопрос в мире.

Я не уверена, собиралась ли она ждать моего ответа, так как она сразу продолжает:

— Каждый дар уникален, некоторые отличаются друг от друга лишь тонкими нюансами, и все они имеют разную степень силы.

Она встает с кресла, занимаясь тем, что подогревает чайник над огнем.

— Как вы определяете, кто сильнее? — спрашиваю я.

— Обычно фейны, одаренные силой разума, считаются самыми могущественными. Хотя это не всегда так, — говорит она, подходя к ближайшему шкафчику и опускаясь на колени, чтобы порыться в нем. — Мощь наших даров зависит только от крепости нашей связи с Шивай. Дар, подобный дару Торена, имеет физическую природу и может навредить дереву так же легко, как и любому фейну. Дары вроде моего — иллюзии — и другие способности воздействия на разум, хоть и невероятно мощны, по-настоящему эффективны только в том случае, если связь нашей цели с Шивай слабее, чем наша собственная.

Ари встает, закрывая шкафчик легким движением ноги, и идет к парящему чайнику с двумя маленькими чашками и набором чая в руках.

— Когда я была ребенком, я часто расстраивалась из-за брата и ревновала к тому, как к нему благоволили из-за его дара. Однажды ночью я проникла в его разум, пока он спал, внушив ему, что он уснул в лесу и проснулся посреди лесного пожара, — улыбка озаряет ее лицо, когда она воскрешает это воспоминание. — Только когда он выплеснул ведро воды на горящее полено, я освободила его от видения. Поленом был мой отец, — посмеивается она, — и он был в ярости.

Я никогда не представляла ее в юности, но мне трудно вообразить сцену с озорным и ревнивым ребенком, которую она описывает.

— Риш так и не рассказал отцу. Не знаю почему.

— Почему бы тебе не спросить его? — предлагаю я, чувствуя любопытство узнать его причину.

Она пожимает плечами, протягивая мне дымящуюся чашку с горячей жидкостью.

— Полагаю, мне нравится это воспоминание таким, какое оно есть.

Я не говорю ей, насколько хорошо понимаю, что она имеет в виду. Воспоминания — такие хрупкие вещи. Искаженные не только течением времени, но и каждым переживанием до и после того, как они были созданы.

— Твой дар невероятен, — признаю я.

Даже дар вроде льда Торена был бы бесполезен, если бы его можно было убедить в реальности, выбранной противником.

Ари гордо улыбается комплименту, прежде чем отмахнуться от него рукой.

— Это очень мощный дар. Но он становится совершенно бесполезным против фейна с большей силой.

Дуя на поверхность чая, я вопросительно смотрю на нее, пока она объясняет:

— Возьми, к примеру, Зейвиана. Мне повезет, если я смогу убедить его, что мой ковер другого оттенка зеленого.

Я чувствую, как мои брови ползут к линии волос, прежде чем я возвращаю самообладание и спрашиваю:

— Он настолько сильнее тебя?

Она кивает, поджимая губы, чтобы подуть на напиток в руках.

— А что, если Риш усилит твою мощь? — интересуюсь я. — Ты бы смогла сделать это тогда?

Она снова кивает, но уже несколько более неуверенно.

— Хотя дары моего брата — далеко не секрет, надеюсь, ты поймешь, если я не буду много о них говорить. Знание о наших дарах и силе нашей связи с Шивай может стать разницей между жизнью и смертью.

— Я понимаю, — говорю я. Как я могла бы спорить, даже если бы захотела? Сомневаюсь, что в Ла'тари есть кто-то, кто знает даже эту малость об их дарах.

— Ранее ты сказала, что дар вроде дара Торена может навредить любому фейну, — говорю я. — Ты имеешь в виду, что физические дары, как ты их называешь, не подчиняются тем же законам силы?

Она колеблется мгновение, прежде чем ответить, тщательно подбирая слова.

— Если фейн выращивает куст роз и уходит, куст роз остается. Если подойдет ребенок и уколет палец о шип с этого куста, палец закровоточит. Дар, принимающий физическую форму, принадлежит Терру, как только покидает тело, и он больше не привязан к силе дара того, кто его создал.

Я киваю в знак понимания, хотя не уверена, что она убеждена в этом, когда пожимает плечами и выдыхает.

— Не знаю, как еще это объяснить.

— Спасибо, что попыталась, — говорю я с улыбкой, прежде чем проверить угасающий свет за окном.

Допив остатки чая, я встаю со своего места. Ари поднимается мне навстречу, забирая чашку из моих рук с легкой улыбкой, которая кажется искренней.

— Спасибо, что пришла навестить меня. И за твое любопытство.

Я склоняю голову, не зная, как ответить женщине. Сегодняшний вечер, кажется, прошел хорошо, даже если Кишеку не стало лучше, несмотря на ее настойчивые утверждения, что мои вопросы помогут ему. Я направляюсь к двери, останавливаясь, когда моя рука обхватывает ручку, и оглядываюсь через плечо.

— Ты покажешь мне свой дар? — спрашиваю я.

Легкая улыбка исчезает с ее утонченных черт, и она качает головой. Я стараюсь не показывать разочарования. Конечно, она не покажет. Она только что сказала мне, насколько важны их секреты, а затем подтолкнула меня задавать вопросы, на которые дает лишь частичные ответы. Я чувствую, как спина непроизвольно напрягается от отказа на мою просьбу, и ее лицо поникает.

— Надеюсь, ты поверишь мне, когда я скажу: если бы я могла показать тебе, я бы это сделала, — говорит она.

Я снова киваю, принимая это, и выскальзываю в коридор.

Наши дни

— Полагаю, ты не получил никаких вестей о Ватруках, пока я была у Ари? — спрашиваю я, когда генерал закрывает за нами двери своей комнаты, прекрасно понимая: если бы он что-то узнал, это было бы написано на каждой суровой черте его лица.

— Нет. Сомневаюсь, что мы найдем их, пока они сами не решат нам показаться. А они решат. Всё, что мы можем делать до тех пор, — это готовиться к этому дню, — генерал подталкивает меня в ванную. — Феа в северных лесах уже нашли бы лагерь Ватруков, если бы среди них не было Арды. Он — глайер, как и Ари.

— Он скрывает их? — я сама удивляюсь своему тону и не понимаю, почему не пришла к этому выводу раньше.

Конечно, у Ватруков должны быть средства, чтобы скрывать себя и Дракай. Иначе они никогда не отправили бы в А'кори так мало сил, учитывая, что их миссия отнюдь не мирная. Хотя я до сих пор не имею представления об истинной силе, которой обладают фейны, я должна предположить: если бы Ватруки были достаточно сильны, чтобы пойти войной на своего короля и его подданных, они бы сделали это давным-давно.

Меня не воспитывали командовать армией, но Бронт научил меня тактике достаточно, чтобы у меня побежали мурашки по коже, когда я взвешиваю их варианты. Их пришло слишком мало, чтобы ввязываться в открытую войну. Нет. Это будет не битва мастерства на открытом поле боя. Если они здесь, чтобы забирать жизни, они будут действовать через стратегию и хитрость.

Генерал разглаживает складку на моем лбу большим пальцем, даже когда сам пытается сдержать хмурую гримасу. Он тоже это знает: всё, что мы на самом деле можем, — это оставаться начеку, надеяться на лучшее и готовиться к худшему.

Я знаю, что мне нужно подумать об этом: о Вос, о Ла'тари, о Филиасе и обо всём, на что намекал этот человек сегодня днем; о спрайтах и их заявлениях, обо всех вопросах, которые я позволяю себе не задавать. Но когда мужчина позади меня притягивает меня спиной к своей груди, и его рот касается моего плеча, я изгоняю каждую мысль, кроме ощущения его губ на моей коже. Я закрываю глаза и наклоняю голову в сторону, открывая ему доступ к горлу, улыбаясь, когда чувствую, как его клыки скользят по неглубоким венам, пульсирующим под кожей.

— Они только для вида? — спрашиваю я с кокетливой улыбкой на лице. — Или мне стоит беспокоиться?

Я разворачиваюсь в его объятиях, опуская взгляд на тонкие кончики его четырех острых зубов.

— Я никогда не дал бы тебе повода бояться меня, миажна. Но если бы кто-то другой когда-либо обнажил на тебя клыки, он не прожил бы дольше этого мгновения.

Я решаю здесь и сейчас, что никогда не расскажу ему подробности моей стычки с Сисери. Я не сомневаюсь, что мужчина выполнит свою угрозу, а мне бы очень не хотелось лишать Торена его пожизненной заключенной.

— Значит, они для насилия? — спрашиваю я.

— Для насилия, — заверяет он меня, касаясь губами моего виска, — и для удовольствия.

Последнее он мурлычет мне на ухо, и я дрожу от невысказанного обещания в его словах.

— Покажи мне, — говорю я, прижимаясь к нему и задумываясь об опасной природе своей просьбы только после того, как она уже сорвалась с языка.

— Скоро, — его глаза сверкают обещанием этого будущего, но всё, что я чувствую, — это сожаление.

Мое пребывание здесь никогда не планировалось как долгое, и «скоро» может наступить недостаточно быстро.

День не был особенно изнурительным, но я не протестую, когда мужчина стягивает платье с моего тела, прежде чем раздеться самому и увлечь меня в глубокую ванну, вырезанную в полу. Если это рай, я возьму от него всё, пока он в пределах досягаемости. Звезды знают, пустынные залы халиэля куда вероятнее станут моим будущим жилищем.

Он не спорит, когда я собираю волосы на макушке, чтобы не намочить их, хотя я готова убрать руку мужчины с его тела, если он попытается снова их намочить. Я откидываюсь в его объятиях, когда он садится на мраморную скамью под водой и усаживает меня к себе на колени; мы оба совершенно довольны просто быть здесь.

Тишина и покой должны были стать передышкой, но пока его руки разминают уставшие мышцы моих предплечий, мои мысли возвращаются к разговору с Филиасом. Повернувшись к нему лицом, я устраиваю ноги по обе стороны его бедер, вопросительно глядя на него. Я открываю рот, но тут же снова его захлопываю: мой взгляд цепляется за новую сделку, украшающую его кожу.

Я забыла о ней с тех пор, как впервые увидела этим утром, и провожу пальцем по метке. Древняя вязь вьется от боковой части его руки, останавливаясь в центре груди, где изгибается крюком над его сердцем. Он наблюдает за тем, как моя рука исследует странный знак, и накрывает её своей, когда она замирает там, где заканчивается след, чуть выше основания его грудины.

Это настолько отличается от простых темных полос, опоясывающих его бока, что я не могу не спросить:

— Что это была за сделка?

— Это узы, Шивария. Не сделка.

— Выглядит иначе, — говорю я.

— Так и есть. Сделки с феа должны быть исполнены. Узы даруются без соглашения или цены.

Его пальцы прочерчивают ту же линию, которой следовала я, но на его коже, по обнаженной плоти моего собственного тела, от боковой части руки до самой грудины. Он наблюдает, как я проглатываю вопросы, следя за путем его руки, и выдыхает с разочарованием. Я бросаю на него сердитый взгляд, и он сжимает мою талию прежде, чем я успеваю вырваться из его объятий.

— Спрашивай, миажна. В этом мире нет ничего, что я скрыл бы от тебя.

Я недоверчиво хмыкаю себе под нос и вынуждена спросить себя: есть ли хоть что-то, что он мог бы мне сказать и во что я позволила бы себе поверить?

— Ты всё еще не доверяешь мне, — в его голосе звучит боль, и этот тон — как удар под дых.

— Ты тоже мне не доверяешь, — парирую я, не желая признавать, что у него есть все причины мне не доверять.

Даже если бы я могла доверять этому мужчине, я не уверена, о чем бы я его спросила, с чего бы вообще начала. Я всё еще не до конца уверена, хочу ли я знать всё или вообще ничего. Что изменят его ответы? Ничего. Так же, как ответы Ари ничего не изменили.

Каждый возможный путь, по которому я могла бы пойти в этой жизни, сузился в тот момент, когда кинжал вылетел из моей руки, и из множества вариантов будущего, которые у меня могли бы быть, осталось совсем немного. Если Вос не прикончит меня здесь, она сделает это в тот момент, когда моя нога ступит на землю Ла'тари. Я не настолько наивна, чтобы верить, что мой король спасет меня от Ватруков по возвращении. Они слишком важные союзники для него, а я — ничто. Не более чем пушечное мясо в его легионах.

В тот момент, когда я получила свое задание от короля, я знала, что есть шанс, что я никогда не вернусь к берегам, на которых выросла. И всё же я покинула бы эту жизнь, зная, что послужила катализатором чего-то большего, чем я сама. Я бы спасла бесчисленное количество жизней, или так я надеялась. Теперь, узнав всё, что я узнала, — если верить тому, что они говорят, — я знаю, что смерть их короля лишь приведет к гибели большего числа жизней, чем спасет: человеческих жизней, но также и жизней феа.

Желчь подступает к горлу, когда я думаю о судьбе феа и о той роли, которую могу сыграть в этом будущем. Легко представить мир, который я хотела бы оставить после себя, но труднее представить за то короткое время, что мне осталось, как я могла бы помочь проложить этот курс.

Ватруки. Их конец означает истинный конец войны. Не говоря уже о жизнях феа, которые будут спасены.

Когда мои глаза встречаются с глазами генерала, он с любопытством изучает меня. Его взгляд смягчается, когда он проводит пальцем по линии моей челюсти.

— Я доверяю тебе, Шивария.

Я издаю смешок, хотя вина скручивается в животе, словно тупой зазубренный клинок.

— С каких пор? — спрашиваю я.

— Прямо сейчас, миажна. Это тот момент, когда я выбираю доверять тебе.

— Ты выбираешь доверять мне?

Его темно-синие глаза блуждают по чертам моего лица, когда он говорит:

— Поскольку я не могу читать твои мысли, так же как ты не можешь читать мои, это должно быть моим выбором.

Может быть, часть меня жалеет, что он не может читать мои мысли. Всё было бы намного проще, будь это так. Потому что знать — это одно, но выбор без уверенности — это совсем другое; и так же легко, как он может выбрать доверять мне, я могу выбрать доверять ему.

Даже мое тело напрягается в протесте, когда я думаю о том, чтобы дать ему такую власть надо мной.

— Я доверяла раньше, — признаюсь я, и мускул дергается на его скуле.

— Я знаю, — говорит он, и я вскидываю бровь на его явное предположение о моем прошлом. — Ты слишком молода, чтобы быть такой настороженной, не испытав боли предательства, — его глаза темнеют, челюсть напрягается, а голос становится низким, когда он рычит: — Если бы я знал, кто он, я бы прикончил его за то, что он обманул это доверие.

Я не сомневаюсь в мужчине, когда он говорит это, и малая часть меня оттаивает, когда я обнаруживаю, что на самом деле не возражаю против его чрезмерной опеки, когда дело касается моего сердца. Хотя, если бы траектория моей жизни могла быть иной, чем она есть, я бы никогда не оставила его в одной комнате с повелителем теней. Даже после всего, меня бы сломало безвозвратно, если бы я увидела, как один из них ранит другого. И, фейн он или нет, я не сомневаюсь, что схватка была бы более равной, чем кто-либо мог бы предположить.

Когда я молчу, его рука начинает разминать мышцы моих плеч.

— Когда будешь готова, миажна. Я расскажу тебе всё.

— Что значит миажна? — спрашиваю я, не уверенная, что действительно хочу знать, но это начало. Что-то простое. Или я так предполагаю.

Он вздыхает, сжимая мой подбородок, когда говорит:

— Миажна — это нечто драгоценное. Жизненно важная часть, которой не хватает в сердцевине каждого фейна при рождении. То, без чего жизнь бессмысленна. Ты — миажна, и я искал тебя тысячелетиями. Никогда я не ожидал, что судьбы будут так добры, создав тебя для меня. Так же, как я был создан для тебя.

Я сминаю его губы своими, обхватывая его шею. Моя глубокая тоска по мужчине вскипает во мне, переполняясь с каждым ласковым прикосновением, каждым мягким словом и сдержанным обещанием, которые он когда-либо шептал мне на ухо. Может, я дура. Но награда обладания им значительно перевешивает любую боль, которую я когда-либо могла бы претерпеть от его руки.

Он возвращает всю ту огненную страсть, что я вливаю в него, сжимая мои ягодицы, приподнимая меня, пока не помещает над своей головкой и не начинает дразнить мой вход.

— Я хочу тебя, Шивария, — дыхание застревает у меня в горле, когда он это произносит.

Это простое заявление, которое я хорошо понимаю, которое я говорила ему раньше. Но когда он это произносит, это дергает за невидимую нить в моей груди, которая прочно привязана к его собственной на другом конце.

— Я вся твоя, — отвечаю я, впервые понимая обещания, заключенные в тех же словах, что он говорил мне.

Его глаза полны этого обещания, когда он раздвигает мой вход и насаживает меня на свою длину. Я стону от идеального растяжения моего тела вокруг него, когда он входит до самого основания.

— Скажи это снова, — его глаза горят желанием от собственной просьбы, пока он двигает своим толстым стволом внутрь и наружу долгими, размашистыми толчками, направляя меня вверх и вниз руками на моих бедрах.

— Я вся твоя, — у меня внутри всё пустеет, когда я произношу эти слова вслух; множество эмоций сталкиваются глубоко в животе.

Как бы ни было облегчением наконец признаться в этом себе и произнести вслух ему, меня охватывает страх от того, что я отдаю мужчине. Саму себя, незащищенную и безоружную теперь, когда он знает, что именно его я хочу. Лишь однажды я говорила эти слова кому-то другому, и я подавляю воспоминания так же быстро, как они поднимаются.

— Никогда, миажна, — я едва слышу шепот, когда его рука скользит между моих ног, и он проводит идеально мозолистым большим пальцем по моему клитору. — Я никогда не причиню тебе боль, никогда не предам тебя.

Горло жжет, даже когда мое лоно сжимается, и он ловит каждый стон наслаждения своими губами. С последним глубоким толчком и движением по этому чувствительному бугорку плоти я распадаюсь. Миллионы маленьких нитей, что когда-то составляли целое, выброшены в небытие, чтобы порхать по волнам звездного света. Он встречает меня там, даже когда я танцую в неземной красоте бесконечных небес, терпеливо собирая эти нити, связывая меня обратно воедино, пока я снова не стану целой. Я содрогаюсь от последних отголосков разрядки, пока он набухает внутри моего пульсирующего лона, изливая в меня свое утоленное желание.

Я касаюсь губами его плеча, сожалея, что момент прошел. Этого недостаточно. Никогда не бывает достаточно.

Его гортанный смешок щекочет мне ухо.

— Позволь мне отнести тебя в постель, миажна. Ночь еще молода, а я только начал.

— Ты сказал, что не можешь читать мои мысли, — скептически говорю я, положив голову ему на плечо.

— Мне не нужно читать твои мысли, чтобы чувствовать желание, вскипающее в тебе; оно такое же, как и мое.

— Ты можешь это чувствовать? — спрашиваю я, отстраняясь, чтобы прочитать ответ в его глазах, гадая о даре мужчины.

Он кивает.

— Иногда я чувствую очень многое от тебя. В другие моменты — совсем ничего.

Я хмыкаю себе под нос, гадая, как много из моего убийственного намерения он почувствовал в начале. Полагаю, это могло бы объяснить некоторые наши ранние взаимодействия. Решив, что лучше выбросить все эти мысли из головы, я опускаю взгляд на его рот и прикусываю нижнюю губу.

Этого достаточно, чтобы мужчина подхватил меня под ноги и вынес из ванны. По пути в спальню он нажимает ногой рычаг у пола, и мои брови ползут на лоб, когда бурлящий водопад отключается, а вода из мраморной ванны уходит в гигантский водоворот. Возможно, я действительно могла бы провести целую жизнь, изучая дворец и все тщательно созданные изобретения фейнов.

Поздно ночью, после того как Зейвиан часами доводил мою страсть до блаженной разрядки, я кладу голову ему на грудь. Мои мысли блуждают, пока я слушаю прекрасный звук каждого вдоха, который он втягивает в легкие во сне.

Слишком о многом нужно подумать, слишком многое обдумать за одну ночь. Но есть одна простая истина, которую я больше не могу отрицать. У меня нет желания убивать короля фейнов.

Узнав, что он защищает феа от Ватруков, я получила достаточно причин желать ему жизни. Но, помимо этого, теперь я знаю, что никогда не смогла бы намеренно навредить мужчине, который лежит рядом со мной. Ни лишив жизни его короля, ни каким-либо иным образом, который я могу себе представить. Всё мое существо содрогается при мысли об этом предательстве.

Даже признаваясь во всем этом самой себе, я не чувствую горечи поражения, которую ожидала. Я больше не Дракай, и я никогда не буду Феа Диен — не в том смысле, в каком меня лепили.

У меня внутри всё пустеет, когда я думаю о своем будущем. Я должна ему сказать. Это не тот секрет, который я могу скрывать от него вечно. Даже если бы могла, сама мысль о поддержании этого обмана между нами отвратительна.

Несмотря на то, что он утверждает, что никогда не причинит мне боли, его верность принадлежит прежде всего его королю, а я — угроза всему, за что он стоит. Я не стану винить его, если он бросит меня в камеру. Как у генерала короля, у него не будет выбора, как только он узнает, кто я. Даже когда я думаю об этом, вина разрастается у меня в животе. Вина за то, что мужчина, который отдал себя мне, будет вынужден привести мое наказание в исполнение.

Я хмурюсь, пораженная осознанием того, что выбор наказать меня — это то, что я могу забрать из его рук. Я могу сделать это ради него.

Я расскажу королю и позволю ему вершить правосудие так, как он сочтет нужным. Я должна верить, что мужчина милосерден в какой-то мере, хотя вполне возможно, что его терпимость и убежище, которое он предлагает феа, не распространятся на смертную, посланную прикончить его.

Завтра я найду короля и позволю судьбам решить, по какому из немногих оставшихся путей моей жизни я пойду.

Наши дни

— Мидейра, — глубокий голос Зейвиана рокочет у меня над ухом, и я потягиваюсь всем телом, как совершенно довольная кошка.

Мои глаза распахиваются в утреннем свете, который дробится, проходя сквозь высокие окна в свинцовых переплетах, и разбрасывает маленькие радуги по комнате.

Я смотрю на него снизу вверх, ловя его улыбку, и сонно спрашиваю:

— Что это значит?

Его пальцы скользят вниз по моей руке, оставляя за собой дорожку мурашек, когда он произносит хриплым со сна голосом:

— Мидейра — так мы называем того, кто ближе всего к нашему сердцу.

Я улыбаюсь этому, поворачиваясь, чтобы прикусить нежную плоть на его животе.

— Не уверена, что сейчас я ближе всего именно к твоему сердцу, генерал, — дразню я, смеясь над вспышкой огня, загоревшейся в глубине его глаз; пальцы на ногах поджимаются под простынями, когда я сжимаю бедра.

Но так же быстро, как в его глазах поднимается жар, его брови сдвигаются, образуя хмурую складку, и он смотрит на дверь за мгновение до того, как с другой стороны раздается стук. Я вздыхаю, когда он спускает ноги с кровати и натягивает свободные льняные штаны, прежде чем оставить меня, чтобы открыть.

Я не узнаю голос, доносящийся из коридора, но тон не срочный. Я накидываю халат и направляюсь к гардеробной; планы на сегодня всё еще формируются в моей голове. Король — во главе этих планов. Но для аудиенции еще слишком рано, а пара часов спарринга отвлечет мой разум от мрачности моего будущего.

Защелка щелкает, когда Зейвиан закрывает дверь, и он находит меня завязывающей темное платье узлом ниже бедра; под ним на мне черная кожаная броня.

— Ты тренируешься с Риа сегодня утром, — говорит он, увидев мою экипировку.

Это не совсем вопрос, но я киваю.

— Я попрошу Торена выставить дополнительные патрули у конюшен и вдоль границы северных лесов.

Я не спорю. Я почти ожидаю, что мужчина выделит мне батальон в качестве эскорта. Если ему от этого станет легче, я с радостью соглашусь. Я заплетаю волосы в косу, проверив, не покинули ли свои места мои фейнские клинки, плотно прижатые в ножнах к бедрам.

— Моя подруга приехала поздно ночью, — говорит он, и причина раннего стука в дверь становится ясна. — Я бы хотел, чтобы вы познакомились до маскарада.

Он разглаживает ткань платья на моих руках, хотя там нет ни единой морщинки.

— Ты не будешь против встретиться с ней сегодня за ужином? — спрашивает он. — Ари и остальные тоже присоединятся к нам.

Когда я не отвечаю сразу, он предлагает:

— Я могу организовать что-то более непринужденное, если ты предпочитаешь.

Мужчина продолжает разглаживать линии моего платья, и хотя я не понимаю, почему он нервничает, я стараюсь его успокоить.

— Ужин подойдет.

И так и будет. Я улыбаюсь, когда вижу, как часть тревоги исчезает с его лица, когда он слышит мой ответ.

Пока мой разум сосредоточен на встрече с королем, далеко от мыслей о формальных ужинах и новых знакомствах, обещания увидеть знакомые лица достаточно, чтобы соблазнить меня. Это облегчает то небольшое беспокойство, которое я внезапно ощущаю перед встречей с этой подругой. Я поднимаю брови, видя выражение досады на его лице, когда в дверь снова стучат, и одариваю его сочувственной улыбкой, когда он уходит открывать.

Генерал быстро целует меня в макушку, когда я проскальзываю между ним и Тореном в коридор. Эхо инструкций Зейвиана усилить охрану преследует меня по коридору, пока я направляюсь к конюшням.

Я удивляюсь, когда Торен догоняет меня как раз в тот момент, когда я выхожу из дворца. Тяжелый стук его сапог затихает, когда он замедляет шаг, чтобы идти рядом со мной.

— Риш говорит мне, что ты весьма искусный боец, — говорит он, косясь на меня сбоку.

Моя спина напрягается, и я бросаю взгляд на мужчину уголком глаза. Я всё еще на вражеской территории, и пока у меня не появится шанс поговорить с королем, моя причина нахождения здесь должна оставаться скрытой. Хоть Торен мне и нравится, у меня такое чувство, что он, даже больше, чем остальные, скорее бросит меня в камеру, если когда-нибудь заподозрит во мне угрозу, которой я являюсь.

— Риа говорит мне, что тебя тренировал Дракай, — говорит он прямо.

— Так и есть, — признаю я.

— Мне кажется странным, что у твоего дяди, человека с такой преданностью феа, есть брат, который готов нанять Дракай, чтобы обучить свою дочь искусству войны.

Если бы я знала об истинной верности Филиаса феа, возможно, я бы сочинила другую историю относительно моих навыков. Но время для другой истории прошло.

— Скажи мне, Торен, у тебя есть дочь?

— У меня их три, — говорит он, и я не знаю, почему это меня удивляет.

Почему бы у него не быть семьи?

Я откашливаюсь и спрашиваю:

— А если бы ты сам не мог научить их драться, ты бы ограничил их способность защищать себя, отказавшись от лучшего инструктора, которого смог найти, просто потому что она была Дракай?

— Она? — его брови ползут вниз.

Фок. Это не самая страшная оговорка, которую я могла совершить, но женщин-Дракай всегда было гораздо меньше, чем множество мужчин, выбравших эту профессию. Это заявление резко сужает круг возможных учителей.

— Я не знала, что вы считаете женщин неспособными к обучению, командир, — говорю я. Это маленький укол, призванный отвлечь от текущей траектории разговора, и я чувствую облегчение, когда это срабатывает.

— У меня под командованием много женщин, обучающих других, — говорит он, пытаясь объясниться, даже когда его щеки заливает легкий румянец.

— Рада это слышать, — говорю я, одаривая Торена коротким кивком, который он возвращает; румянец слегка сходит с его щек.

Я выдыхаю, пытаясь скрыть облегчение, когда в поле зрения появляется Риа. Я киваю Торену, прежде чем свернуть к рингу. Риа с любопытством склоняет голову, когда я подхожу к калитке и вхожу внутрь, вместо того чтобы перепрыгнуть через забор, как обычно делаю. Слыша, как Торен отдает приказы стражникам, стоящим поблизости, я оглядываюсь назад, и желудок сжимается, когда вижу, что он занял позицию рядом с рингом.

Он лениво прислонился к толстому, потрепанному столбу; его глаза смотрят куда угодно, но не на меня. Несмотря на его небрежность, я не сомневаюсь, что я — единственный объект его внимания, и если возникнет угроза, нападающий обнаружит, что поза Торена — лишь притворная расслабленность.

— Может, сегодня полегче? — умоляю я Риа чуть громче шепота.

Ее брови опускаются, и она выглядит так, словно готова лично осмотреть всё мое тело, когда спрашивает:

— Ты ранена?

— Просто немного устала, — говорю я.

Я устала, но более того, мне совершенно не хочется, чтобы Торен, из всех фейнов, решил присмотреться ко мне повнимательнее в тот самый день, когда я решила сдаться. Это чудо, что Риа сама не бросила меня в камеру в тот день, когда сломала мне руку. С моей стороны создание нашей связи было беспечным, и я всё еще не понимаю, почему она никогда не задает больше вопросов.

— Устала? — зубастая ухмылка расплывается по ее милому лицу; шрам на брови натягивает кожу, когда она играет бровями.

Я не могу сдержать смешок, даже пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица и не дать румянцу залить щеки.

— Не в этом смысле, — настаиваю я.

— Какая жалость, — говорит она, игриво ударяя меня по руке.

Уважая мою просьбу, она действительно начинает медленно, но быстро решает, что я не так уж устала, как притворяюсь, когда я с легкостью отражаю каждый ее удар. То, что я планировала как легкий раунд простых рутинных ударов и блоков, стремительно набирает обороты.

Вскоре мы обе получаем меткие удары друг от друга, пот блестит на лбу. Я вижу по выражению ее лица, что ей нравится спарринг так же, как и мне, хотя она все еще сдерживает удары, вероятно, опасаясь возмездия генерала.

Мы приближаемся к концу нашей сессии; теплое солнце почти в зените на ясном весеннем небе, когда ледяное покалывание пробегает по позвоночнику от голоса Торена, раздавшегося прямо за спиной:

— Могу я присоединиться к вам на ринге?

Я встречаюсь взглядом с Риа, едва заметно качая головой, умоляя ее глазами отказаться. Ее улыбка говорит всё за себя, когда она приглашает командира на ринг, полностью игнорируя меня.

— Конечно. Мне не помешает перерыв, — говорит она, запрыгивая на ограду ринга и выглядя слишком уж довольной собой и неожиданным поворотом событий.

Торен снимает кожаные перчатки, прежде чем закатать рукава, и я фыркаю себе под нос от высокомерия мужчины. Хотел он меня оскорбить или нет, ему это удалось. Нет никакой причины снимать доспехи во время спарринга, если только ты не считаешь, что угрозы нет. Это явное заявление о том, как он оценивает мои способности, и я ощетиниваюсь; моя гордость получает первый удар еще до начала раунда.

Поэтому я делаю то, что сделал бы любой идиот на моем месте: тоже снимаю перчатки, вскоре добавляя кирасу к куче отброшенной брони. Уголки его губ приподнимаются, когда я радостно намекаю, что он в большем невыгодном положении на этом ринге. Дерзко, он тоже снимает кирасу, бросая ее в кучу кожи.

Стражники поблизости начинают собираться небольшими группами, и я вспоминаю первый раунд, который когда-то провела с Риа. Они пытаются — и безуспешно — выглядеть беззаботно, переговариваясь приглушенными голосами; каждый глаз внимательно следит за разворачивающейся сценой. Я могу лишь предположить, что у покрытого шрамами мужчины передо мной сотни лет опыта против моих жалких двадцати лет тренировок. Но он прожил последние двадцать лет в мире, каким бы шатким он ни был. Я же, напротив, провела почти каждое мгновение бодрствования за это время, тренируясь ради своей цели.

Он не начинает медленно, как всегда делает Риа, прощупывая мои пределы перед выбором следующей серии ударов. Мужчина бросается на меня в полную силу, ни капли сомнения в его теле. Лишь чудом я избегаю кулака, нацеленного мне в челюсть. Он отправил бы меня на пол ринга. Может быть, мне не следует, но я не могу сдержаться, когда злая улыбка появляется на моем лице, кровь закипает по мере нарастания напряжения.

Это. Вот чего мне не хватало.

Торен быстр и наносит удар снова, но он наклоняется слишком далеко, проваливаясь в попытке застать меня врасплох. Я уклоняюсь от удара и одновременно бросаюсь к нему, отталкиваясь от его согнутого колена и скручиваясь в воздухе, вкладывая всю силу в свое колено, когда оно сталкивается с боковой частью его головы. Безошибочный звук удара кости о кость трещит в воздухе, и мужчина тяжело падает.

Риа ругается с обочины, напрягаясь, словно готова спрыгнуть с забора, где сидит. Она подавляет нервный смешок, когда Торен стряхивает с себя удар и начинает подниматься. Может, мне и не стоило этого делать, но он определенно начал первым.

Командир хватается за руку, которую я ему предлагаю, и я помогаю ему подняться, немного удивленная, когда он принимает стойку, подразумевающую желание продолжить. Но, с другой стороны, я тоже этого хочу.

Кажется, он усвоил урок и не подставляется под еще одну жестокую атаку. Он также не сдерживает удары, как женщина, весело наблюдающая со своего насеста на заборе. Если я и думала позволить ему нанести несколько ударов, чтобы сбить его с толку насчет моих способностей, это время прошло. Почти каждый замах мужчины обещает перелом или трещину, которые я предпочла бы не испытывать.

Я считаю, что мы равны, до того ужасного момента, когда его губы изгибаются в хитрой улыбке. Я знаю эту улыбку. Слова, сказанные мне бесчисленное количество раз в детстве, всплывают в памяти бесконтрольно. Ты теряешь бдительность, Вари.

Слишком поздно восстанавливаться, я знаю это. И кровь стынет в жилах, когда я блокирую удар в бок, видя в последний момент колено, которое он выбрасывает, как раз когда оно врезается в мое бедро. Что-то острое лопается внутри меня. Кость, мое сердце — я не уверена, что именно, и то и другое обещает быть одинаково болезненным до полного исцеления. Я загоняю вглубь волну эмоций, захлестнувших меня, когда запертый отсек моих воспоминаний взламывается, и его содержимое просачивается наружу, пропитывая сердце и разум.

Кость. Просто кость. Слава звездам.

Я отшатываюсь назад, морщась и пытаясь перевести дыхание сквозь боль, и Риа бросается ко мне; облачко мелкой пыли взметается в воздух под ее ногами.

— Я в порядке, — заверяю я ее.

Когда она не отвечает, я следую за ее взглядом. Кровь отлила от ее лица не из-за синяков, которые ей придется объяснять Кадену, а от вида генерала, огибающего последнюю из диких изгородей, отделяющих дворец от конюшен. Мужчина идет к нам широкими шагами, и ничто не может его замедлить.

Я стискиваю зубы, выпрямляясь во весь рост, когда через силу переношу вес на ногу, которая вряд ли сможет долго его выдержать. У меня нет желания видеть наказание, которое генерал обрушит на Торена, если узнает, что мужчина сломал во мне хоть одну кость. Я гадаю, как, во имя халиэля, поддержать обман, когда Риа хватает мою сломанную ногу, и я подавляю крик агонии.

— Прости за это, — это единственное предупреждение, которое она дает, прежде чем обхватить ладонью мой бок, и меня поражает ослепляющая боль ее исцеления, когда оно достигает кости.

Мое лицо бледнеет, я судорожно втягиваю воздух сквозь зубы и заставляю свой разум не потеряться во тьме, которая сгущается по краям зрения.

Торен с любопытством наблюдает, как я скриплю зубами во время жестокого лечения; на моем лбу выступает пот, когда кость срастается обратно со слышимым хрустом. Командир, кажется, ни капли не обеспокоен, хотя он должен уже понимать, что генерал почти здесь.

Я дивлюсь его спокойствию. Если я что-то и знаю о мужчине, хищно идущем к нам, так это то, что он, скорее всего, выпотрошит любого, кто хотя бы поставит мне синяк. Я уверена, что сломанная кость повлекла бы за собой наказание, по сравнению с которым смертный приговор показался бы милосердием.

— Шивария, — произносит Зейвиан. Я встречаюсь с ним взглядом и улыбаюсь как раз в тот момент, когда Риа отпускает меня.

Шагая к нему, я игнорирую знакомое жжение в ноге. Годы тренировок Лианны если чему и научили, так это игнорировать боль переломов. Поскольку Риа может лечить только кости, а не плоть, останется небольшое повреждение от удара, которое она не смогла исцелить.

Я не буду рисковать и просить позвать Кадена: это не только совершенно излишне, но и заставит генерала потребовать подробного объяснения случившегося. Я выхожу с ринга, подхватывая сброшенную броню с земли, прежде чем генерал останавливается передо мной как вкопанный.

— Всё в порядке? — спрашиваю я.

— Да, — говорит он. — Я просто подумал, что ты, возможно, захочешь переодеться и отдохнуть перед встречей с нашей гостьей.

Уголки его губ приподнимаются, когда он осматривает меня, и я уверена, что представляю собой то еще зрелище, хотя он достаточно добр, чтобы не говорить мне, насколько сильно мне нужна ванна. Я совершенно потеряла счет времени, и когда проверяю небо, солнце только начинает свой спуск к горизонту. Еще только начало дня. Теплые весенние дни А'кори становятся длиннее с каждым заходом солнца.

Ни Риа, ни Торен не произносят ни слова, сопровождая нас обратно во дворец. Но когда я оглядываюсь через плечо, командир одаривает меня коротким кивком признания; его брови сдвинуты, пока он рассматривает меня более задумчиво, чем когда-либо прежде. Интересно, что мужчина думает о нашем спарринге. Возможно, напрасно, но я надеюсь, что немногое.

Наши спутники отделяются от нас, когда мы входим во дворец, и генерал ведет меня обратно в свою комнату, чтобы я могла помыться и одеться к вечеру. Это само по себе подвиг — скрыть первые признаки большого синяка там, куда Торен нанес удар. Но Зейвиан кажется более озабоченным, чем обычно, и я успеваю облачиться в темно-синее шелковое платье, прежде чем у него появляется шанс заметить отметину.

Он гладит мои волосы, рассеянно глядя в окно, пока я подвожу глаза углем.

— Я бы хотела поговорить с вашим королем, — говорю я. Возможно, это не то, что стоит говорить мужчине в данный момент, и, судя по выражению его лица, просьба неожиданна.

— Это можно устроить, — говорит он, не в силах скрыть любопытство, вызванное моей просьбой. — Хотя я намеревался представить тебя на маскараде.

— Это может подождать до тех пор. — Я цепляюсь за последнюю ночь, которую он предлагает мне провести рядом с собой.

Это эгоистичная отсрочка, и я не имею права тратить еще один день его жизни, зная вероятный исход моего будущего. Я говорю себе, что праздник всего через день, и, возможно, это отвлечение поможет ему сохранить бодрость духа, когда я положу свою жизнь к ногам его государя.

— Ты все-таки решила его соблазнить? — спрашивает он с дразнящей улыбкой. — Я уверен, ты бы отлично справилась с задачей, если бы решила это сделать.

Я игриво смотрю на мужчину.

— Я хотела бы поблагодарить его за гостеприимство во дворце. — Я делаю паузу, прежде чем добавить: — И я хотела бы попросить у него разрешения остаться с тобой в А'кори. — Последнее — не ложь, и я надеюсь, что заявление о том, что я останусь с ним, смягчит его по отношению ко мне, когда он узнает, кто я.

Он бросает на меня странный взгляд. Возможно, это скептицизм, возможно, опасение. Я не совсем уверена.

— Ты намерена остаться? Насовсем? — спрашивает он.

— Да. — Я улыбаюсь, и хорошо, что в этот момент я отодвинула от себя красную помаду, потому что мужчина подхватывает меня на руки.

Прислонившись лбом к моему, он с облегчением вздыхает, прежде чем поцеловать меня в губы. Это нежно, не поспешно и не движимо страстью. Это мягко и сладко, поцелуй, чтобы запомнить момент, который изменит траекторию наших жизней.

Я провожу пальцами по линии его челюсти. Одной жизни с этим мужчиной никогда не будет достаточно. Я гоню прочь мысли о том, как он будет наблюдать за моим старением, как моя молодость и красота будут разрушены временем, пока он останется точно таким же, как сейчас. Ядовитые мысли, влитые мне в уши Сисери, но это не делает их неправдой.

Его губы касаются моего виска, когда он шепчет:

— Как я вообще жил так долго без тебя?

Это на самом деле не вопрос, и я не могу сдержать улыбку, которая трогает мои губы, маскируя все трещины моего разбитого сердца, не в силах представить боль нашей неизбежной разлуки. Нас разлучит смерть — будь то от руки Вос, его короля или времени, этому придет конец. И это только если он не научится ненавидеть меня раньше.

Нехотя он опускает меня на пол, позволяя закончить подготовку к встрече с его гостем.

Небо окрашено густой акварелью розовых и красных тонов, солнце исчезает в западном море, когда он берет меня под руку и ведет к двери.

— Пора, мидейра, — говорит он. — Наша гостья будет ждать.

Все бабочки, которых я подавляла весь день, начинают бешено порхать в животе. Может быть, это лишь тайна, окружающая его друга, или, может быть, мои планы на завтра, но в моем нутре есть пустота, которую я, кажется, не могу заполнить.

Мне незнакома маленькая и уютная столовая, в которой я оказалась. Она может похвастаться высокими панелями из темного дерева с экстравагантно большим камином, расположенным между окнами в свинцовых переплетах от пояса до потолка, которые я привыкла видеть в каждой комнате. Маленький стол сервирован скромно, что несколько неожиданно для королевского дворца. Безусловно, это разительно отличается от золотых залов, по которым я шла в день своего прибытия.

Я едва успеваю осмотреть комнату, когда дверь скрипит за моей спиной, возвещая о приходе Риша, Ари и высокой, стройной женщины, которую я никогда раньше не видела. Я склоняю голову в приветствии, с трудом сохраняя улыбку, когда замечаю отсутствие Кишека и всё еще тяжелую тревогу на чертах его пары.

Я бы хотела успокоить ее, но как? Я едва понимаю, что не так с мужчиной. Даже если бы понимала, я все еще совершенно не уверена, как принять женщину после нашего последнего разговора.

— Нурай, спасибо, что пришла. — Зейвиан тепло улыбается незнакомке, беря ее руку в свою и склоняясь над ней.

Это странное приветствие, которого я раньше не видела, и оно лишь усиливает мою неуверенность, когда он ведет незнакомку ко мне.

Женщина двигается, как кошка. Ее гибкое тело покачивается почти незаметно под темно-багровым платьем. Ее длинные волосы — густо-черные, которые потерялись бы в тени темной ночи; оливковый оттенок ее кожи делает омуты ее штормово-синих глаз еще глубже. Ее губы идеально розовые, естественный румянец украшает яблоки ее высоких скул. Даже среди фейнов она поразительна.

Она делает шаг вперед, и я едва не отступаю назад. Лишь с большим усилием я привожу свои черты в порядок и заставляю себя шагнуть навстречу под мерцающим светом люстры, висящей над головой.

— Шивария, это Нурай, — говорит генерал, кладя руку мне на поясницу.

Она дарит мне слабую и неубедительную улыбку, оглядывая с головы до пят. Весь мой трепет превращается в тонкий слой раздражения, когда она встречается со мной взглядом; ее лицо остается бесстрастным. Я знаю этот взгляд, я терпела его годами, ежедневно видя на прекрасном лице Лианны. Очевидно, эта женщина не находит во мне ничего примечательного.

— Нурай, это Шивария, — говорит Зейвиан, — Миажна.

Резкий вздох Ари привлекает мое внимание. Она снова оглядывает меня так, словно никогда раньше не видела, и я гадаю, всегда ли так будет между нами. Я вижу, что она впервые слышит это слово вслух, и удивляюсь, почему Кишек еще не рассказал ей. В конце концов, ее пара был в комнате, когда Зейвиан сделал то же самое заявление Сисери.

— Ажна? — Даже Нурай, которая меня совсем не знает, звучит удивленно; ее лицо искажается, когда она осматривает меня более тщательно.

Это более медленный осмотр, словно женщина может найти что-то, что пропустила. Что угодно, что объяснило бы ей, почему мужчина рядом со мной заявил на меня такие права.

Она ничего не находит; я вижу это в ее глазах, когда она пронзает меня уничтожающим взглядом. Позвоночник покалывает, ледяные осколки ее дара ползут вниз по спине, сердце колотится в груди, а воздух выбивает из легких.

Мой лоб хмурится, и я не могу не думать о том, на что она способна. Холод, пробирающийся по венам, не похож ни на одно прикосновение дара фейнов, которое я чувствовала раньше. Он растет и углубляется, ища, пока мой демон не начинает шевелиться.

И как раз в тот момент, когда я думаю, что женщина передо мной может вытянуть моего демона в реальный мир, голова Нурай склоняется набок, а брови сдвигаются в недовольстве.

— Интересно, — говорит она себе под нос, пока лед внутри меня начинает таять.

Я бросаю взгляд на Риша и на складки, изрезавшие его лоб в замешательстве, но его глаза не на мне — они намертво приклеены к Нурай. Я с облегчением выдыхаю, когда горстка фейнов входит в комнату с дымящимися подносами, на которых громоздится разнообразная еда. Стол кажется странно широким, пока не начинает казаться, что он вот-вот переполнится от ошеломляющего ассортимента, аккуратно расставленного в центре.

Зейвиан отодвигает один из двух стульев во главе стола, предлагая его мне, и я подавляю неловкость, принимая место рядом с ним. С огромным усилием мне удается держать взгляд на своей тарелке, не желая стать свидетелем еще одного оценивающего осмотра со стороны Ари или подруги генерала.

Я жестоко ошибаюсь, думая, что еда предложит хоть какую-то передышку от разговоров. Нурай не торопится накладывать себе еду, предпочитая вместо этого заняться допросом.

— Откуда ты, Шивария? — спрашивает женщина, зачерпывая скромную порцию зелени с серебряного подноса.

— С юга, — отвечаю я просто, намеренно выбирая еду, которую придется жевать дольше всего.

Ее глаза сверкают, когда она отрезает кусочек мягкого сыра и спрашивает:

— Насколько далеко с юга?

Я чувствую облегчение, когда Зейвиан отвечает:

— Шивария прибыла из Ла'тари.

Мой желудок скручивается при мысли о том, какие чувства у нее может вызвать это заявление. Спутник-человек. Ла'тарианка. Не то чтобы этой женщине требовалось больше, чем вопиющие недостатки моей физической формы, чтобы обесценить мою значимость.

— У тебя внешность фейна, — говорит она прямо. — Ты знаешь свою родословную?

Я ощетиниваюсь от вопроса. Может, она просто поддерживает беседу, но я не могу избавиться от мысли, что она сочла бы меня более достойной мужчины рядом со мной, если бы я могла заявить о каком-то родстве с их видом. Неважно, насколько отдаленной была бы эта связь.

— Да. По линии матери, — лгу я, решив придерживаться истории, которую сочинила для меня Лианна.

— Неужели? — говорит она, вскинув бровь.

Я ожидаю, что женщина будет удивлена, заинтересована, любопытна. Конечно, она захочет узнать, как кто-то вроде меня, неодаренный и человек, оказался под руку с генералом. Я готова выложить историю своего воспитания именно так, как репетировала ее бесчисленное количество раз, сплести сказку до совершенства. Но взгляд, которым она меня одаривает, пересушивает мне горло. Уголок ее губ приподнимается в недоверии.

Хишт. Мне следовало спросить генерала о даре этой женщины, как бы маловероятно ни было, что он раскрыл бы его мне. Я позволила себе слишком расслабиться рядом с ними, слишком довериться генералу и его выбору компании. Мне не следовало быть здесь.

Мои щеки горят, и рука генерала сжимает мою ногу, когда я хватаюсь за нож, лежащий сбоку от тарелки. Я совершенно не уверена, вызвано ли это сжатие потоком эмоций, наверняка исходящим от меня, или тем фактом, что я вооружилась. Я делаю глубокий вдох и улыбаюсь, выпуская оружие и демонстративно откидываясь на спинку стула.

Глаза Нурай мерцают, глядя на меня через стол, и мне кажется, что женщина уловила в тот момент больше, чем мне хотелось бы. Я едва не вздыхаю с облегчением, когда она оставляет попытки узнать меня и вместо этого переключает внимание на Ари.

— Как твой спутник? — спрашивает она. — Зейвиан сообщил мне, что он нездоров.

— Он поправляется, медленно, — отвечает Ари.

Не знаю, почему меня удивляет, когда Нурай тянется через стол, чтобы сжать руку Ари. Это интимный жест, призванный утешить ее, то, что должна была сделать я сама. То, на что я на самом деле не имею права, — не по отношению к кому-то, кому я лгала, даже называя другом.

— С ним все будет хорошо, — говорит Нурай, предлагая ей уверенность, которую я не смогла дать. — Бывали времена, на протяжении лет, когда я истощала себя сверх меры. Помни, наши тела были созданы, чтобы жить вечно. Мы более стойкие, чем ты можешь представить.

Я могла бы поверить ей, если бы так легко не покончила с одним из Ватруков. По крайней мере, Ари кажется успокоенной этим заявлением, и ради нее я надеюсь, что это правда.

— Признаюсь, — продолжает Нурай, — я была потрясена, когда Зейвиан написал мне и рассказал о ситуации. Насколько мне известно, твой спутник — сильнейший целитель своего рода, рожденный со времен войны.

— Какой войны? — удивляюсь я вслух. Женщина, может, и не дала мне особых причин для симпатии, но я не могу сдержать любопытство, когда она это говорит.

— Первой, — отвечает она.

У меня едва не отвисает челюсть, и мне приходит в голову, что генерал, несмотря на свою внешность, вполне может быть старше Нурай, старше первой войны. Не знаю, почему я никогда не спрашивала, — уверена, он бы мне сказал. Если мужчина не возненавидит меня после завтрашнего дня, я спрошу его. Вместе с множеством других вопросов.

— Я родилась в Браксе, — говорит она, — незадолго до Раскола.

Я не спрашиваю, но женщина должна знать, когда я подаюсь на край сиденья, что я в благоговении от истории ее жизни. От богатой истории, что живет в ее памяти. О времени, когда феа процветали глубоко в лесах южного континента. Она хитро улыбается, и как раз когда я думаю, что она больше не скажет ни слова на эту тему, она воскрешает воспоминание из далекого прошлого.

Три года после Раскола

— Мьюри! — кричит Нурай, и широкая улыбка озаряет ее лицо, когда она машет рукой в воздухе — дикое движение, почти беспорядочное.

Ее жизнерадостной энергии достаточно, чтобы привлечь внимание женщины, стоящей среди множества ярко украшенных прилавков. Рынок переполнен всевозможными созданиями феа, торгующимися и обменивающимися товарами у лотков, полных глиняной посуды ручной работы, фермерских продуктов и лесных даров. Домовые и гномы снуют под ногами сатиров, дриад и всех видов лесных феа, крича и потрясая кулаками, когда чья-то неуклюжая ступня опускается слишком близко к крошечным феа.

Лес Бракса поет, когда дышит. Его глубокие легкие вздымаются медленными и ровными толчками, смягчая жаркий и влажный летний день. Песни, доносящиеся из глубины его легких, — это песни существ, живущих в нем. Многие поют о новых пробуждениях и несут обещание обнадеживающих начал, в то время как другие рассказывают древние предания о временах давно минувших.

— Нурай! — сияет Мьюри, обнимая высокую, стройную женщину; длинные пряди ее иссиня-черных волос блестят в свете утреннего солнца. — Я не ожидала увидеть тебя, пока не пройдет еще одна луна.

Нурай невозможно скрыть разочарование, когда она признается:

— Я бы хотела остаться подольше, но мой хозяин, казалось, не мог дождаться, когда я вернусь в Бракс.

Озадаченное выражение появляется на прелестном лице Мьюри.

— Я думала, человеческий король был тем, кто пригласил тебя в Ла'тари?

— Так и было, — отвечает она, беря Мьюри под руку и уводя ее с пути тяжело нагруженной тележки с фруктами, которую толкают через рынок. — Но даже король подчиняется желаниям своего народа.

— Такой странный вид, — фыркает Мьюри. — Словно каждый из них родился с потребностью уничтожить что-то прекрасное за время своей мимолетной жизни.

Нурай кивает, словно пришла к тому же выводу, и говорит:

— Их король действительно попросил меня вернуться, но я начинаю сомневаться, не напрасны ли мои попытки сблизиться с его народом. Боюсь, что Раскол мог лишь разжечь их желание увидеть, как то, что осталось от феа, будет стерто с лица земли. Вопреки моим надеждам, я не уверена, что дипломатия изменит это.

Мьюри внимательно изучает подругу, собирая воедино все невысказанные слова, которые та держит за языком.

— Но ты думаешь, что знаешь что-то, что может помочь? — спрашивает Мьюри.

— Или кого-то, — говорит Нурай; ее нерешительность создает ощутимое напряжение, когда она подхватывает Мьюри под руку и заводит ее за большую тележку, доверху нагруженную дикими лесными грибами.

Сатир, работающий у тележки, с любопытством разглядывает женщин, пока к нему не подходит гном, доставая большой пучок красного мха из маленькой сумки на бедре. Редкую траву собирают только в ночь полнолуния, и растет она лишь в предгорьях восточных гор. К счастью, этого достаточно, чтобы вовлечь сатира в отвлекающий торг.

За тележкой, понизив голос до шепота, который почти исчезает в оживленной суете, Нурай говорит:

— Я подумала, что могла бы попросить брата сопровождать меня, если решу снова вернуться к человеческому двору.

Глаза Мьюри расширяются; шок от того, на что намекает подруга, ясно написан на ее лице.

— Ты попросишь его использовать свой дар, чтобы убедить людей?

С неохотным вздохом Нурай признается:

— Я подумываю об этом.

— Ты не можешь, — говорит Мьюри, вырывая руку из хватки подруги. — И даже если бы ты попросила его, он никогда бы на это не пошел.

— Разве? — спрашивает Нурай, с вызовом вскинув бровь. — Ты лучше многих знаешь, на что мы готовы пойти, чтобы помочь тем, кого любим.

Мьюри не может сдержать гримасу боли, последовавшую за этим заявлением. Она слишком хорошо знает цену, которую часто приходится платить за выполнение такой просьбы.

— Я знаю, — говорит Мьюри, делая шаг вперед. — И я не хотела бы, чтобы кто-то из вас был обременен виной за такое.

Печаль проскальзывает в глубине ее ледяных голубых глаз; ее взгляд останавливается на дереве на опушке леса. Это высокий дуб, когда-то бывший крепким и цветущим. Он был взращен феа как саженец на плодородной почве Терра.

Сотни лет он рос в этом лесу, раскидывая ветви, чтобы предложить защиту своей тени. Его ствол искривлен, словно он провел жизнь в танце, вращаясь и тянусь к солнцу за густым пологом листвы над головой. Но его листья слишком золотистые для жары середины лета, и многие падают на землю от легкого ветерка, который их колышет. Дупло в стволе, где, без сомнения, бесчисленные белки растили потомство и прятали свои запасы на зиму, теперь потрескалось и раскололось. Меньше похоже на дом, чем раньше.

— Что-то не так? — спрашивает Нурай, хмурясь от беспокойства.

— Нет. Ничего, — говорит Мьюри, слегка качая головой.

Мьюри сжимает руку подруги, умоляя:

— Угрозы — это не ответ, Нурай. Разве наша собственная история не говорит нам достаточно о зверствах, совершенных во имя мира как людьми, так и фейнами?

— Ты права, — соглашается она, мягко сжимая руку подруги.

Мьюри вздыхает; облегчение ясно читается на ее лице, когда она говорит:

— Мы найдем другой путь.

Они некоторое время гуляют по шумному рынку, каждая обдумывает всё, что сказала другая.

— Тебе может быть полезно узнать, — говорит Мьюри, проводя рукой по искусно расписанному шелковому полотну, висящему среди множества других в лавке молодого фейна, — что Арда, Никс и Вос уже пытались убедить твоего брата и потерпели неудачу.

С глубоким вздохом и покачиванием головы Нурай отвечает:

— Честно говоря, я не удивлена, что они попытались. Когда люди отняли жизнь твоей матери, я думала, мы потеряли вас всех в этом горе. Звезды знают, что большинство человеческих жизней, отнятых фейнами, были местью за подобные вещи.

Мьюри кивает, не в силах скрыть скорбь при воспоминании об этом. Наконец она говорит:

— Арда и Никс горевали много лет; они всё еще скорбят по ней. Я не думаю, что фейны были созданы, чтобы переносить утрату так, как это делают смертные. Но Вос… я никогда не видела в ней печали, хотя уверена, что она была там, похороненная глубоко. Всё, что она когда-либо мне показывала, — это свою ярость.

— Я помню, — говорит Нурай, рассеянно разглаживая один из шелковых отрезов, аккуратно сложенных на прилавке.

— Бывали дни, когда я думала, что она сама покончит со всем человеческим родом. Она была так поглощена этим. А потом, — говорит Мьюри; на её лице появляется легкая улыбка, когда она вспоминает об этом, — ее живот начал округляться, и весь этот гнев исчез. Я никогда не смогла бы объяснить радость, которую чувствовала от того, что ко мне вернулась сестра, каково было снова видеть ее улыбку. Словно она забыла, что значит жить, и с этой жизнью, растущей внутри нее, она начала вспоминать.

Мьюри прикусывает дрожащую губу, продолжая:

— Если бы с этим ребенком что-то случилось, думаю, она могла бы утопить весь Терр в своей скорби.

— К счастью, — заверяет ее Нурай, — судьбы знали, что не стоит отнимать у нее ребенка, и в таком мире нам никогда не придется жить.

Мьюри кивает; теперь ее улыбка кажется несколько более тусклой.

— А теперь скажи мне, как твоей сестре нравится материнство? — спрашивает Нурай.

— Я никогда не видела ее такой, — говорит Мьюри. — Ее мир начинается и заканчивается этим ребенком.

— Как и должно быть.

Мьюри кивает в знак согласия, и подруги забредают в лавку болотного спрайта, переполненную охапками редких цветов и трав, которые можно найти только в топях глубоко в лесу Бракса.

Спрайт шаркает вперед; ее коротко стриженные тонкие зеленые волосы развеваются в воздухе, словно она находится под водой. Спутанный клубок мшистых веток, торчащих из ее головы, украшен желанными белыми лилиями, растущими на болотистых топях ее дома. Ее кожа меняется на свету при движении. Сначала она покрыта узором из сверкающей чешуи, мерцающей на солнце, затем тускнеет до матовой толстой чешуи, как у некоторых более крупных и менее приятных тварей, обитающих в водных путях. Наконец, она застывает в виде кожи, которая является идеальным отражением потрепанных непогодой, покрытых мхом деревьев ее родины.

Она роется в стоящей рядом корзине, доставая крупное семя из-под плотного слоя цветов.

— Ру тана хи рин ти'ле ме, — говорит она, протягивая семя Мьюри.

Брови Мьюри с любопытством опускаются, когда фейн отвечает на собственном языке спрайта:

— Варе?

Ни один спрайт никогда не учил Нурай своему языку. На самом деле, Мьюри была единственным фейном в завесе, которого она знала, кого спрайты сочли достойным такой чести.

Это глодало ее. По какой-то причине ее было недостаточно. Она не могла отделаться от мысли, что ей не хватает чего-то жизненно важного для феа, как и почти всем фейнам, иначе спрайты приняли бы ее так же охотно, как и женщину рядом с ней.

Возможно, это лишь тщеславие и эгоизм заставляют ее хотеть, чтобы они приняли ее таким образом. Звезды знают, что они — самые назойливые из феа. Ей следовало бы радоваться, что они привязались к Мьюри, а не к ней. Но спрайты, казалось, ткали полотна замысла судеб, тщательно вышивая узор, пока проживали свои жизни. На всем Терре, в каждой завесе, никогда не будет дружбы более желанной, чем дружба спрайта.

Бледно-зеленые глаза спрайта метнулись к Нурай, и разговор изменился; слова феа были унесены ветром от всех, кроме Мьюри.

Нурай отходит от пары, предоставляя им уединение, которого явно желает спрайт. Она изучает каждую охапку трав, набирая горсть редких и труднодоступных. Она изо всех сил старается отвлечься и не проявлять любопытства к разговору, происходящему всего в нескольких футах, — или обиды за то, что ее от него отстранили.

Мьюри кивает спрайту в знак явного согласия с чем-то.

— Мне жаль, — шепчет Мьюри себе под нос, возвращаясь к Нурай и кладя руку ей на предплечье, явно обеспокоенная тем, как та может воспринять этот отказ.

— Все в порядке, — говорит Нурай, улыбаясь подруге и показывая спрайту все, что она выбрала в лавке.

Крошечная феа заводит одну руку за спину, положив ее на поясницу, и постукивает пальцем по подбородку, задумчиво разглядывая травы.

— Х'теш, — говорит она со слишком уж нетерпеливой улыбкой.

Мьюри с трудом сдерживает удивление, переводя:

— Она просит услугу в обмен на товары.

— Какую услугу? — спрашивает Нурай с неподдельным любопытством.

Редко, но не неслыханно, чтобы сделки заключались таким образом. И все же, какой бы молодой она ни была, она прекрасно знает, что к сделке с феа никогда не стоит относиться легкомысленно.

— Ма'рей хет ла'вей ма неш эй'ле, — отвечает спрайт.

— Она говорит, что скажет тебе, когда ты ей понадобишься. — В голосе Мьюри звучит вопрос, когда она это говорит; она явно сбита с толку тем, почему маленькая феа требует такую высокую цену за пучок трав.

Нурай рассматривает небольшую горсть трав — ничего чрезмерно редкого, только, возможно, труднодоступного. Травы были бы наиболее ценны для торговли с людьми, а она еще не решила, вернется ли к их двору. В то время как розовые цветы можно высушить и растереть в порошок, чтобы румянить лица смертных, а другие использовать для лечения, фейнам от таких вещей мало пользы.

Она опускает руку к корзине, готовая положить пучок обратно к остальным и оставить их. Безымянная сделка неразумна и может стоить высочайшей цены. И все же ее рука дрогнула, прежде чем она смогла выпустить их; в голове сформировался вопрос. Почему? Почему она просит такую цену?

Возможно, это не более чем юношеское высокомерие заставляет ее крепче сжать травы, повернуться к спрайту и согласиться. Или, возможно, это воля судеб, когда она чувствует, как сделка проступает на ее коже, вплетая ее в ткацкий станок их замысла.

Наши дни

— Ты больше никогда не видела спрайта? — спрашиваю я, пытаясь, хоть и безуспешно, притвориться, что просто поддерживаю светскую беседу с этой женщиной.

Она едва начала рассказ о своей юности, а вопросы, возникшие в моей голове, уже могли бы продержать нас здесь до рассвета.

— Никогда, — говорит она, улыбаясь и отпивая глоток пряного напитка. — Но я все еще ношу метку нашей сделки и часто гадаю о дне, когда она придет потребовать свою цену.

Память фейнов явно отличается от памяти моего вида. Кажется, они с идеальной ясностью вспоминают события прошлого, будь то два дня назад или двести лет. Я не сомневаюсь, что спрайт всегда будет помнить о сделке, даже если она не высечена на ее коже. А вот как феа найдет ее, чтобы взыскать эту плату — это уже совершенно другой вопрос.

— И… ты близка с Ватруками? — спрашиваю я.

Она кивает, и я испытываю облегчение, когда она отвечает:

— Я была близка с ними тогда. До того, как они стали известны как Ватруки. Разделение среди фейнов началось только после Раскола. Думаю, многие из нас хотели бы сохранить эти узы, но Ватруки сделали это невозможным. Я была либо с ними, либо против них. Как и все мы.

— Как вы могли поддерживать дружбу, когда они забирали жизни феа? — горячо спрашиваю я, и Нурай вскидывает бровь от моего тона.

— Это, дитя, и есть причина, по которой я не с ними.

Я стараюсь не ощетиниваться. Для нее, древней, какой она является, я буду ребенком до того дня, пока не перейду в иной мир. Возможно, даже тогда.

— После Раскола братья и сестры стали очень осторожными, очень избирательными в том, кого держали близко, — говорит она.

— Братья и сестры? — удивляюсь я вслух.

Отвечает Зейвиан со своего места рядом со мной:

— Арда, Вос и Никс.

— И Мьюри, — добавляет Нурай; тень печали искажает ее черты.

Зейвиан кивает.

— Какое-то время. Хотя Мьюри отвернулась от них во время первой войны.

— Файдра сказала, что Мьюри была убита в первой войне, — говорю я. Это не вопрос, но я довольна, когда Нурай продолжает объяснять, не заставляя меня выуживать ответы, которые я явно ищу.

— Мьюри всегда была близка с феа, и остальные должны были знать, что она никогда не согласится причинить им вред. Я полагаю, они скрывали это от нее столько, сколько могли, а когда она узнала… — Нурай замолкает, не в силах произнести окончание вслух. — Она пришла ко мне как раз перед войной и рассказала о разговоре со спрайтом на рынке. Феа исчезали, древние рощи начали умирать, и никто из фейнов не знал почему. Спрайт была послана феа, чтобы попросить ее о помощи и предложить содействие.

— Какое содействие? — спрашиваю я.

Нурай пожимает плечами.

— Хотела бы я знать. Мьюри так и не сказала мне, а потом… ее не стало.

— И ты никогда не искала спрайта, чтобы спросить? — недоверчиво удивляюсь я.

Нурай поднимает руку к ребрам, рассеянно поглаживая место, где, как я могу только предположить, под платьем скрыта метка сделки с феа.

— Если бы она хотела, чтобы я что-то знала, она бы нашла меня давным-давно, — говорит она. — Я же, с другой стороны, не сомневаюсь, что могла бы провести целую жизнь фейна, рыская по Терру в поисках спрайта, и никогда не найти ее, если она намерена оставаться скрытой.

С этим не поспоришь. Даже Тиг и Эона бывает трудно найти, хотя они, кажется, сами охотно ищут моей компании. И всё же вопрос срывается с моего языка прежде, чем я понимаю, что задаю его:

— Что ты сделала феа, что заставило их не доверять тебе?

Вилка Риша со звоном падает на фарфоровую тарелку, выскользнув из его руки, и генерал напрягается рядом со мной.

Ее лицо слишком спокойно, когда она отвечает:

— Почему ты решила, что это я что-то сделала им? Когда феа начали пропадать и наш мир погрузился в войну, они бежали в леса Бракса и с тех пор имели очень мало общего с фейнами.

— Но они ищут убежища в А'кори? — спрашиваю я, удивляясь противоречию в ее словах.

— Когда они достаточно отчаялись, да. — Она элегантно откусывает кусочек еды, словно только что не подтвердила мою точку зрения.

Феа готовы рискнуть пройти через чай'брукар, моря, разбивающие корабли у берегов Бракса, и все же спрайт, связавшая Нурай, не разыскала ее. Почему?

Нурай прикрывает зевок шелковой салфеткой, прежде чем промокнуть ею уголок рта.

— Должно быть, ты устала, — говорит ей Зейвиан, касаясь рукой моего бедра. — Путь был долгим.

— Так и есть, — отвечает она с улыбкой, отодвигая стул и вставая из-за стола.

— Было приятно познакомиться, Шивария. Уверена, у нас еще будет время поговорить в ближайшее время. — Она едва заметно кивает, ее взгляд еще раз пробегает по моей фигуре, прежде чем она вскидывает бровь и поворачивается, чтобы уйти.

— Знаешь, — говорит Риш с набитым ртом, указывая на меня вилкой, — феа действительно отдалились от фейнов после первой войны. Дело не только в Нурай.

Я это знаю. Я видела это сама. Хотя я и не особо пыталась скрыть свой скептицизм, пока женщина плела свою историю. И все же я чувствую легкое раздражение, когда Риш выступает в ее защиту.

— Тебя тогда даже не было на свете, — говорю я.

Всё, что он знает о том времени, он либо вычитал в хрониках, либо услышал от кого-то другого. И хотя мне неприятно признавать, что этот урок я начинаю усваивать слишком хорошо: если он не видел этого сам, ему следовало бы подвергнуть сомнению правдивость истории.

— Верно. — Он накалывает кусок птицы в панировке и отправляет в рот. — Но я верю тому, что Зей рассказывает мне о том времени.

Потому что Зейвиан был жив тогда.

Я не упускаю невысказанный смысл его слов, и почему я не заподозрила этого раньше? Мужчина уже говорил мне, что знал Сисери двести лет. Сколько ему лет? Больше вопросов, всегда больше вопросов.

Он кажется довольным выражением моего лица, когда я отодвигаю стул; генерал следует моему примеру, благодаря друзей за то, что они присоединились к нам. Риш, похоже, доволен тем, что остается, когда мы уходим, явно намереваясь предпринять доблестную попытку поглотить каждый кусочек еды перед сном. Ари не задерживается, выплывая из комнаты за нами; она направляется в свои покои, к своему спутнику.

Я стягиваю его тунику через голову и бросаю на пол. Его руки медленно скользят по обнаженной коже моей шеи, вниз по боку и на бедра, пока одним плавным движением он не подхватывает меня, обвивая моими ногами свою талию, и несет к кровати.

Свет от огня пляшет в глубоком море его глаз, когда он укладывает меня на толстое пуховое одеяло. Он делает шаг назад, не торопясь, пока его взгляд блуждает по ландшафту моего тела. Тонкая, как паутинка, сорочка сбилась у бедер, одна бретелька упала с плеча, но Зейвиан смотрит на меня так, словно я полностью обнажена перед ним. Словно он уже запомнил каждый изгиб и впадинку моего тела и может воскресить их в памяти по желанию.

Я напрягаюсь, когда его взгляд останавливается на расцветающем синяке, который оставил Торен на моей ноге. Он еще не выглядит так ужасно, как будет через два дня. И всё же я волнуюсь, что он оставит меня, чтобы найти Кадена, или, что еще хуже, в погоне за знанием о том, кто посмел оставить отметину на моей плоти. Возможно, дело в жаре его страсти, или, может быть, в молящем выражении моих глаз, но он с трудом отводит взгляд от синяка и встречается с моим.

Он опускается на колено у края кровати; его намерение ясно написано на лице, когда он закидывает мою лодыжку себе на шею и прикусывает чувствительную кожу икры.

Резкий вдох, срывающийся с моих губ, привлекает его внимание, и уголки его рта приподнимаются; клыки блестят в тусклом свете комнаты. Дыхание перехватывает в горле, когда его язык скользит вверх по внутренней стороне бедра; желудок сжимается от предвкушения.

Мне следовало бы опасаться мужчины и того шаткого положения, в котором я нахожусь, но я чувствую не его клыки, когда его рот накрывает мое лоно. Это медленное скольжение его языка по моим складкам, когда он слизывает мою страсть.

Я ахаю, когда он закидывает мою свободную ногу себе на плечо, точно так же, как расположил другую. Его язык проникает в мои глубины. Как хищник, он наблюдает за мной поверх моей вздымающейся груди, пока мой пульс учащается с каждым прикосновением мужчины. Я сжимаю простыню, когда он прокладывает путь к этому чувствительному узелку нервов, задевая его острым клыком, прежде чем успокоить плашмя языком и втянуть меня между губ.

Я теряю его из виду, когда моя голова падает на кровать: её вес внезапно становится слишком тяжелым, чтобы удерживать. Моя спина напрягается, выгибаясь; приятная потребность скручивается внутри меня. Он мастер этого ремесла, и он доводит мое тело до совершенства каждым движением по этой нежной вершине плоти. Он нагнетает напряжение, словно прилив, влекомый луной, чтобы разбиться о берег. И когда я ломаюсь, моя спина ударяется о кровать, тело сотрясает хриплый стон, его руки находят мою талию, и он притягивает меня к своему рту с отчаянием, которое я хорошо понимаю.

Его язык движется в такт ритму моей дрожи. Мужчина между моих ног не желает позволить высотам, на которые он меня вознес, хоть немного уменьшиться. Он усердствует между моих бедер, пока я не вскрикиваю в ночную тишину, срываясь вновь; всё мое существо жаждет удовлетворить требования его языка. Только когда все мое тело начинает бесконтрольно извиваться под интенсивностью его ласк, он отстраняется.

Он встречается со мной взглядом; дьявольская улыбка играет на его лице, когда он оставляет поцелуй на внутренней стороне моего бедра, заставляя мое тело содрогаться. Каждый нерв в огне, щеки пылают от приливающей крови моего колотящегося сердца. Он выглядит по-настоящему довольным собой, когда я обнаруживаю, что не в силах собрать силы, чтобы пошевелиться, и гадаю, всегда ли это было его планом.

Поднимая ткань моей сорочки, он оставляет нежный поцелуй на моем животе. Мои соски уже затвердели, когда он смотрит на меня через ложбинку груди, избавляя меня от тонкой паутинки одежды и отбрасывая её прочь.

Я восстановила достаточно сил, чтобы ответить на его поцелуй, когда он прижимается губами к моим, наслаждаясь вкусом моего удовольствия на своем языке. Мои руки путешествуют по линиям его спины, очерчивая мышцы под плечами, вниз по бокам и на его твердые ягодицы. Судьбы определенно не торопились, когда ваяли его форму, и сегодня я полна решимости запомнить ощущение его тела, когда он прижимает его к моему.

Он проводит своим толстым стволом по влаге моего лона, дразняще отступая, когда мои бедра поднимаются, побуждая его войти. Он улыбается мне в шею, задевая поверхность клыками, и я выгибаю шею в сторону в приглашении.

Мне не нужно смотреть, чтобы знать, что улыбка исчезла с его губ. Напряженная неподвижность его тела говорит обо всем; низкий рокот зарождается в его груди. Он колеблется; жар его дыхания ласкает изгиб моей шеи.

— Не заставляй меня умолять, — шепчу я.

Эти слова призваны поддразнить его, но я понимаю, что могу сделать именно это, если мужчина продолжит эту приятную пытку.

— Я дам тебе всё, — выдыхает он у основания моей шеи. — Но только когда ты поймешь, о чем просишь.

Прежде чем я успеваю осознать движение, он просовывает руку мне под поясницу, хватает за бедро и переворачивает меня на живот. Оттягивая меня назад, пока я не оказываюсь на коленях, он встает на колени позади меня; мой зад покоится у него на паху, его грудь прижимается к моей спине. Его рука скользит вверх по моему горлу, пока он не обхватывает мою челюсть и не поворачивает мою голову к себе.

— Если ты не понимаешь ничего другого, пойми это, — говорит он тихо; мое лоно растягивается вокруг его длины, когда он скользит в меня, заполняя до краев. — Твое удовольствие — это мое удовольствие, и тебе никогда не придется умолять меня об этом или о чем-либо другом.

Он входит до самого основания, ловя мой стон своим ртом, прежде чем выйти из моего тела мучительно медленным движением, пока я сжимаюсь вокруг его толщины. Каждое движение его языка о мой язык вторит движению его члена; его бедра лениво качаются взад и вперед, словно мое тело было создано для его удовольствия, так же, как его тело было создано для моего.

Его рука накрывает мою грудь, и вибрирующий рокот нарастает в его груди, когда его пальцы оглаживают мой сосок, и он твердеет в ответ на его прикосновение. Он приподнимается на коленях, сжимая мои бедра руками, и отстраняется, только чтобы погрузиться в меня на глубину, которой я никогда не знала. Я ахаю, и мое тело взрывается мириадами покалывающих искр.

Мой разум затуманивается, даже когда остальные чувства обостряются. Мои колени начинают дрожать, когда он снова вбивается в меня, еще глубже и жаднее, чем раньше. Его темп ускоряется с каждым толчком, который он вгоняет в мое лоно, притягивая мои бедра, пока я не оказываюсь плотно прижатой к его паху.

Я думаю, что он, возможно, близок к разрядке. Мысли о том, как страсть мужчины изливается в меня, достаточно, чтобы усилить напряжение, уже скручивающееся в моем животе. Он стонет, когда я сжимаю ноги вместе, и мое тело сжимается вокруг него. Влага моей страсти заново покрывает его длину, и он ругается себе под нос, выходя из меня и переворачивая меня на бок.

Отчаянное выражение написано на его лице, когда он опускает ноги на пол и подтягивает меня к краю кровати. Обхватив руками мой торс, он проталкивает себя между моих ног с глубоким удовлетворенным стоном; мои колени почти прижаты к груди. Его взгляд блуждает по моему телу, отмечая складку на моем лбу и покачивание моей груди в такт каждому толчку. Они блуждают к изгибу моей спины; его зрачки расширены, когда взгляд наконец перемещается туда, где мы соединены.

Именно мучительное желание на лице мужчины окончательно заставляет мое тело взлететь на гребень нарастающей страсти. Это слишком — сила подъема, набухание моего лона, пока он ритмично двигается внутри меня.

— Зейвиан, — молю я на поверхностном вдохе, и это всё, что ему нужно, чтобы потерять себя, изливаясь в меня.

Его тело замирает, дыхание превращается в дрожь, пока его ствол пульсирует внутри меня. Я не уверена, что могу продолжать, но даже так, когда он отделяется от меня, я с трудом подавляю чувство утраты от разрыва нашего соединения. Его дыхание частое и глубокое, когда он падает на кровать. Обхватив меня руками, он притягивает меня к груди, прижимая мое ухо к грохоту своего сердца, и удовлетворенно вздыхает.

Сладкая тишина наполняет комнату, и какое-то время мне удается удерживать разум от блужданий, оставаясь в этом моменте.

Спустя время вздымание и опускание его груди становится более ровным, и он чертит невидимые узоры на моей спине. Эти драгоценные секунды я прячу поглубже, не желая позволить воспоминанию стереться из моего смертного разума. Я вдыхаю его запах, отмечаю, как идеально его руки обвивают мое тело, как я никогда не чувствовала себя более дома, чем сейчас, убаюканная на его груди. Я запоминаю звук его дыхания, свист воздуха, покидающего его легкие, и звук его сердца, бьющегося в такт с моим.

Но эти моменты не созданы, чтобы длиться вечно, и даже посреди этого уютного совершенства я не могу остановить поток мыслей, грозящий захлестнуть меня.

Я уже почти решила лежать в тишине, пока меня не найдет сон, когда вопрос срывается с моих губ.

— Если есть вещи, которые ты хочешь мне рассказать, почему заставляешь меня спрашивать? — тихо говорю я в полумрак ночи.

Он наматывает локон моих волос на палец и смотрит на меня сверху вниз.

— Потому что, миажна, я верю, что ты спросишь, когда будешь готова, и я доверяю тебе самой понять, когда придет подходящее время.

Ничто из этого не будет иметь значения, если король прогонит меня или запрет в камере — или что похуже. Но я улыбаюсь и молчу, нежно целуя его, прежде чем положить голову ему на плечо и закрыть глаза.

Есть один исход, который я не позволяла себе рассматривать: если король действительно похититель, он может лишить меня разума, если захочет. Мрачные мысли о разрушенном разуме — последние, что просачиваются сквозь меня, когда пустота приходит забрать меня, к моему сожалению. Ибо сегодня та ночь, в которой я хотела бы жить вечно.

Кровь скапливается у моих ног, и дрожь пробегает по спине от скрежета демонического клинка, скользящего по полу. Сердце колотится о ребра. Каждый рваный вдох дыма, клубящегося в воздухе, обжигает легкие. Кровь пропитывает волосы неподвижной фигуры женщины, тянущейся ко мне.

Демон делает шаг ко мне. Я кричу; темная буря разрывает ткань завесы, пронзая демона черным клинком, вытравленным звездным светом. Он сверкает, когда демон падает на колени с воплем; темная кровь сочится из его груди, капая на пол.

Старуха в лохмотьях поднимается с того места, где демон упал бесформенной грудой; чернозубая улыбка украшает ее морщинистые черты. Она закутана в тряпье, большой капюшон скрывает лицо. Она протягивает ко мне узловатую руку.

— Откажись от лжи, дитя.

Вдали кто-то зовет меня, и багровый мир содрогается.

— Нет, — умоляю я каргу.

— Шивария!

Покрытый черной чешуей демон врывается в дверь. Его глаза впиваются в мои. Бежать некуда, каждая стена здания вокруг меня охвачена пламенем. Я бросаюсь на демона с исполненной страха решимостью. Я не умру, не так. Врезавшись плечом ему в живот, я с рычанием сбиваю его на землю.

— Шивария!

Багровый мир дает трещину. Я трясу головой, разгоняя туман, и обнажаю зубы, когда двое странных демонов врываются в тесное пространство.

— Держите ее!

Я наношу удар одному, и он отшатывается; старуха хихикает позади них. Я пользуюсь брешью в их строю, чтобы рвануться к двери, но меня останавливает рука, словно стальной обруч, обхватившая талию и затягивающая обратно в драку.

— Шивария, стой!

Я бью другого демона, приближающегося справа, и наношу меткий удар ногой в колено демона, ныряющего на меня слева.

— Хватит, Зейвиан. Она слишком сильна. Давай, сейчас же!

Багровый мир вокруг меня распадается, поглощенный тьмой, и последний звук в моих ушах — это крик моей собственной яростной злобы, когда пустота забирает меня.

Наши дни

Хватая ртом воздух, с трясущимися руками, я вытягиваю себя из густой трясины небытия. Сердце колотится, пока я карабкаюсь на поверхность, уверенная, что если оступлюсь, она затянет меня в свои глубины, и я утону, чтобы никогда больше не всплыть.

В безопасности. Ты в безопасности.

Наконец-то мой демон пришел забрать свою долю из моих снов. Моя рука скользит по горлу, успокаивая ноющие мышцы. Глаза распахиваются; глубокая паника нарастает внутри меня, когда я вспоминаю, где нахожусь.

Я сжимаю пустые простыни рядом с собой, вздыхая с облегчением, когда обнаруживаю, что генерала нет на его обычном месте в постели. Небо окрашено в темно-серый цвет — лишь слабый намек на то, что солнце должно взойти, и до рассвета еще несколько часов.

Мои чувства всё еще притуплены затуманенными видениями кошмаров, и мне требуется слишком много времени, чтобы заметить ропот приглушенных голосов за дверями военного кабинета. Если бы не время суток, я бы не придала этому значения. В конце концов, в эту комнату часто заходят те, кому он доверяет.

Я невольно задаюсь вопросом, не были ли замечены Ватруки, и с трудом могу представить что-то еще, что заставило бы мужчину покинуть меня в предрассветные часы. Сбросив простыни, я затягиваю на талии тонкий халат; любопытство тянет меня к мерцающему свету, льющемуся из-под дверей. Я поднимаю руку к ручке, мое тело замирает, когда с другой стороны раздается голос Нурай:

— То, о чем ты просишь, невозможно, Зейвиан. Нет в живых фейна, у которого еще осталась бы сила, чтобы освободить ее.

— Кто-то есть, — сердито рычит он. — Иначе она не была бы такой, какая есть.

— Ватруки? — предполагает Риш.

— Мьюри была единственной, у кого осталась такая сила после Раскола, — говорит Зейвиан.

Задумчивая тишина повисает в комнате, прежде чем Нурай предлагает немыслимый вариант:

— Отвези ее обратно в Ла'тари. Конечно, если она оттуда, именно там ты найдешь ответы, которые ищешь.

— Это хороший план, Зей, — говорит Риш. — И это убережет ее от досягаемости Вос.

— Вос не сможет легко добраться до нее за этими стенами, — спорит генерал.

— Ты недооцениваешь ее, если думаешь, что это так, — говорит Нурай ровно, подтверждая все мои страхи относительно женщины, что охотится за мной.

Тишина опускается на них; генерал обдумывает всё, что они сказали.

— Я буду сопровождать вас, — предлагает Ари. — Морок, чтобы скрыть, кто вы есть, и вы сможете беспрепятственно передвигаться по южному континенту.

В голосе генерала слышится слишком много колебаний, когда он отвечает:

— Хорошо. Мы отвезем ее в Ла'тари. Риш, ты пойдешь с нами.

— Я тоже присоединюсь к вам, — говорит Нурай, и мне очень жаль, что она это сказала.

— Я предупрежу Торена, — говорит Зейвиан. — Ари, скажи Кадену, что он присоединится к нашему отряду, и пришли Риа в мои покои. Пусть подготовят корабль к переправе и хорошо снабдят припасами для высадки. Мы отправляемся завтра, с самым ранним приливом.

Есть момент, когда я трушу. Момент, когда я говорю себе, что, может быть, можно прожить жизнь посреди этой лжи. Я могу уехать с мужчиной, оказаться далеко от любого вреда, который могла бы причинить его королю. Насладиться тем временем, которое нам удастся разделить.

Но это не будет по-настоящему. Ничто из этого. Пока он действительно не узнает, кто я.

Риш первым выходит из военного кабинета в спальню генерала. Я не пытаюсь притворяться, что не подслушивала их. Пауза, которую делает мужчина, встретившись со мной взглядом, говорит лишь об облегчении, которое он испытывает от этого знания. С коротким кивком он уходит выполнять приказы генерала. Вскоре за ним следует Ари; на ее лице тоже играет улыбка облегчения, когда она спешит выполнить свое поручение.

— Возьми глайера, если должен, но оставь остальных, — говорит Нурай, и я ощетиниваюсь от требовательности в ее тоне. — Маленький отряд будет гораздо легче скрыть.

— Если бы это было не так, — отвечает генерал; его голос низок с предупреждением, — я бы взял с собой и Торена, флот кораблей, идущий на юг, и легион на борту. Поверь мне, когда я говорю, что это тот минимум, который я позволю для нашего сопровождения, и это далеко от того, что меня бы успокоило. Когда дело касается ее, я не нахожу границ, и я отдал бы всё, чтобы обеспечить ей безопасность в этом деле.

— Осторожнее, Зейвиан, — говорит она просто. — Судьбы могут решить испытать это заявление.

Она улыбается мне, выходя из комнаты, и я не уверена, почему это кажется насмешкой. Я говорю себе, что мне просто не нравится эта женщина, и гоню все мысли о ней прочь.

Генерал последним присоединяется ко мне в главной комнате, окутанный мраком. По выражению его лица ясно, что он ничуть не удивлен, обнаружив меня бодрствующей. Я же, напротив, не привыкла видеть его с темными кругами под глазами. Как и остальные, он дарит мне улыбку, но выглядит лишь измотанным, когда притягивает меня к груди, положив подбородок мне на макушку.

— Ты спал? — спрашиваю я, зная, что простой бессонной ночи недостаточно, чтобы так измотать его.

— Немного, — говорит он, оставляя поцелуй на моей голове, прежде чем сесть на край кровати и притянуть меня между ног.

— Итак, миажна, ты поедешь в Ла'тари? — спрашивает он без притворства.

— У меня есть выбор? — спрашиваю я.

Это справедливый вопрос. В конце концов, он составил планы, не посоветовавшись со мной, и все приготовления уже идут полным ходом.

— Я никогда не лишу тебя выбора, мидейра, — его брови сдвигаются, словно он с трудом верит, что ему приходится мне это объяснять, и, возможно, мне не стоит его заставлять. — Если ты хочешь остаться, тогда мы останемся и найдем другой путь.

Другой путь к чему? Чтобы освободить ее. Чтобы освободить меня.

Я напоминаю себе, что он обещал помочь мне расторгнуть сделки с феа, но я не спрашиваю его, что имела в виду Нурай, боясь того, каким может быть его ответ.

Сегодняшний день — для нас, эта ночь — для моего признания, а завтра — новое начало, независимо от того, за какие нити моей жизни решат потянуть судьбы.

— Ты только что просил меня остаться в А'кори, — дразню я, слегка уводя разговор в сторону.

Он пронзает меня тяжелым взглядом и говорит:

— Позволь мне прояснить мои намерения. Мне было бы приятно видеть тебя рядом с собой всегда. А'кори, Бракс, континенты, неведомые фейнам. Пусть твой дом будет здесь, — он хватает меня за запястье, прикладывая мою ладонь к своему колотящемуся сердцу, и мне хочется поперхнуться каждой ложью, в которую я позволила поверить этому мужчине. — Твое сердце — мой дом. Каждая частичка того, кто ты есть, украшает залы моей жизни ярким великолепием, которым я и не мечтал обладать, — он обхватывает мою челюсть. — Ты намного больше, чем всё, на что я когда-либо надеялся.

Я прячу свою печаль в поцелуе, наслаждаясь его вкусом, пока мое горло горит, а в груди ноет.

— Если ты все еще будешь чувствовать то же самое завтра, — говорю я, — спроси меня снова.

Тень хмурости мелькает на его лице, но он медленно кивает в знак согласия.

— У меня есть для тебя подарок, — говорит он, доставая из кармана маленькую коробочку, вырезанную из узловатого дерева. — Я хотел подарить тебе это с той ночи, как ты упала в реку. Было время, пока ты спала, когда я был уверен, что ты больше никогда не очнешься, — на его лбу пролегают морщины, когда он вспоминает об этом. — Найти тебя только для того, чтобы потерять…

Он отгоняет воспоминание, не в силах облечь в слова всё, чего он боялся той ночью. Больше, чем когда-либо, я хотела бы, чтобы мы жили в мире, где я могла бы заверить его, что он никогда меня не потеряет. Но я не буду ему лгать. Больше не буду.

Он берет себя в руки и движением большого пальца открывает коробочку, вкладывая её мне в ладонь.

— Думаю, я уже достаточно хорошо тебя знаю, чтобы понимать: ты предпочитаешь клинки, которые я тебе подарил, но ты не можешь носить их повсюду, — говорит он.

Я вскидываю бровь на мужчину, но не спорю. Это правда: тонкие придворные платья мало чем помогут их скрыть, но я уверена, что если бы задалась целью, то справилась бы.

Он посмеивается.

— Что ж, тогда ради меня, подумай о том, чтобы носить его.

Придерживая крышку, он открывает взору кольцо из фейн-камня, простое и прекрасное, утопающее в густой складке черного бархата. Так же, как и мои клинки, камень обладает странным свойством притягивать свет, словно он может собрать каждое пламя, погрузив нас во тьму. Камень в форме ромба оправлен в тонкий ободок из изящного золота, и, хотя драгоценность не создавалась как оружие, заостренная форма её вершины прямо-таки напрашивается на такое использование.

Я не могу сдержать улыбку, расплывающуюся на моем лице; довольная ухмылка появляется и на его губах, когда он вынимает кольцо из коробки и надевает мне на палец.

— Оно прекрасное, — говорю я, никогда не думая, что когда-либо удостою драгоценность такими словами.

— Оно ничто по сравнению с тобой, — отвечает он, и хоть убей, я не могу понять почему, но знаю, что он говорит искренне.

Он неохотно поднимается с кровати; усталость всё еще читается на его лице, когда он говорит:

— Мне нужно поговорить с Тореном и помочь ему укрепить территорию до прибытия гостей.

Я киваю.

— Я пойду с тобой.

— Ты останешься здесь, — говорит он. И, видя, что я собираюсь возразить, добавляет простое: — Пожалуйста.

Ему везет, что стук в дверь отвлекает мое внимание. И везет еще больше, что с другой стороны оказывается Риа. Если мужчина не позволяет мне присоединиться к нему, то по крайней мере женщина, с которой он меня оставляет, скорее всего, предложит какую-нибудь форму развлечения, которой я действительно смогу насладиться.

Генерал целует меня в макушку, нежно покручивая кольцо на моей руке, прежде чем уйти. Укол скорби отдается в груди, когда он выходит. Мне следовало быть более усердной, чтобы запечатлеть последние гарантированные моменты с ним. Мне следовало оставить его со словами, которые он мог бы запомнить, как он делал это для меня столько раз. Судьбы не обещают никакого «завтра», а я была беспечна с драгоценными мгновениями, которые легко могли стать нашими последними.

Риа разглядывает кольцо; улыбка шире обычной расплывается по её лицу.

— Ну и подарок. Полагаю, ты не расскажешь мне, как ты его получила.

Она играет бровями, глядя на меня, и я поворачиваюсь к гардеробной, прежде чем у нее появляется шанс увидеть, как вспыхнули мои щеки. Она следует за мной по пятам. Когда я тянусь за своей кожаной броней, она встает передо мной и поднимает руку, останавливая меня.

— Что ты делаешь? — спрашивает она; её брови хмурятся в замешательстве, хотя она явно понимает мои намерения.

Я хмурюсь.

— Спарринг.

— Не сегодня, — говорит она категорично. — Генерал хочет, чтобы территория была свободна, когда прибудут гости.

— Тогда у нас куча времени, — говорю я, пытаясь обойти её. — Вечеринка не начнется до захода солнца.

Риа фыркает.

— А каждый дворянин с приглашением будет здесь уже к полудню. Я предполагала, что при дворах Ла'тари всё так же. Каждый фейн и смертный, удостоенный чести быть приглашенным, будет жаждать возможности втереться в доверие к моему сеньору.

Она драматично кланяется с широким взмахом рук, и я не могу удержаться, чтобы не закатить глаза от нарисованной ею картины.

— Мы можем спарринговать до полудня, — спорю я, но она бросает на меня взгляд, который говорит, что ничто в этой завесе не соблазнит её выйти со мной на ринг сегодня утром.

Ее взгляд возвращается к моему кольцу, когда я скрещиваю руки на груди, и лицо её темнеет, пока она рассматривает его.

— Ты знала, что клинок из фейн-камня убил бы Кезика, когда ты его метнула? — спрашивает она смертельно серьезно.

— Нет, — признаюсь я, сама разглядывая кольцо, внезапно очень заинтересованная редким камнем, который оно держит.

— Я так и думала. На Терре на самом деле не так много вещей, которые могут так легко оборвать жизнь фейна, и уж тем более одного из Ватруков.

И генерал А'кори вложил эту силу в руки врага. В мои руки. Всю мою жизнь меня учили, как оборвать жизнь фейна. И несмотря на легкость, с которой повелитель теней расправлялся с ними, когда я была маленькой, ничему из того, чему меня учили, не было так просто, как клинок.

Она ухмыляется, явно позабавленная, когда говорит:

— Признаюсь, я с нетерпением жду, чтобы увидеть лица дворян, когда они увидят это кольцо на твоем пальце.

— Почему?

— По ряду причин, — она пожимает плечами. — Самый редкий камень на Терре, взятый прямо из сокровищницы короля, камень, который может легко оборвать жизнь фейна, — на руке смертной, — она присвистывает, намекая на последствия, — Генерал определенно хочет сделать заявление любому, кто может счесть тебя…

— Дурой, — подсказываю я с явным раздражением.

Она закатывает глаза.

— Уязвимой — вот слово, которое я искала.

Мой лоб задумчиво морщится, когда я спрашиваю:

— Зачем королю давать ему кольцо только для того, чтобы он мог подарить его мне?

— Тебе придется задать этот вопрос королю. Не знаю, как в Ла'тари, но в А'кори король делает то, что хочет, — дразнит она.

Может быть, я спрошу его. Может быть. У меня будет чем занять разговор с её государем, и хотя мне действительно любопытны его мотивы, касающиеся кольца, я знаю, что мы оба будем слишком поглощены темой моей жизни.

Я еще раз бросаю взгляд на свою кожаную броню, прежде чем шумно выдохнуть от разочарования.

— Если мы не спаррингуем, чем ты намерена заниматься весь день?

Я решительно ненавижу шахматы. Как Риа вообще могла подумать, что это отвлечет меня от нашей обычной утренней рутины, я ума не приложу.

— Еще раз? — радостно спрашивает она, сметая моего короля с доски.

— Нет, — говорю я категорично. — Спасибо.

Солнце наконец поднимается над восточным морем, и даже я вынуждена признать, что ошеломляющее количество патрулей, выставленных на территории, кажется чрезмерным.

— Он волнуется, — говорю я рассеянно, оглядывая солдат в форме, прочесывающих территорию.

— Сегодняшняя ночь была бы самой подходящей, — говорит Риа, подтверждая мой невысказанный страх, и я уверена, страх всех остальных, — если Ватруки хотят устроить неприятности.

— У меня не сложилось впечатления, что они искали именно неприятностей, — говорю я.

Откинувшись на спинку стула, она пожимает плечами.

— Они отказались от элемента внезапности, когда открылись нам. Без сомнения, они думали, что одинокий фейн, сопровождающий свою леди, будет достаточно легкой добычей.

— Они должны быть невероятно сильны, если готовы рискнуть совершить такую ошибку, — говорю я, расставляя фигуры на доске.

Она кивает:

— Так и есть, — затем хмурится, размышляя. — Ватруки привыкли к своей силе, но они не глупцы. Я не думаю, что они рискнут раскрыть себя среди могущественных союзников, присутствующих сегодня вечером.

То, что она говорит, имеет смысл. Но тут я вспоминаю один момент из их неудачной засады, который не дает мне покоя, прежде чем воспоминание успевает померкнуть.

— Почему Кезик искал казармы? — удивляюсь я вслух.

Это то, что я не должна была упустить из виду. Я ругаю себя за то, что была так поглощена запутанной паутиной собственной жизни, что до сих пор не задала себе этот вопрос.

Я вижу по выражению ее лица, что она тоже не задавалась этим вопросом. На мгновение ее взгляд уплывает в задумчивость, а когда ее глаза резко встречаются с моими, это момент, который я бы не хотела пережить снова. Вся тяжесть ее собственного ужаса наполняет меня, когда она вскакивает с места и без единого слова выбегает в коридор.

Прежде чем я успеваю осознать, куда несут меня ноги, я стою в центре комнаты генерала, глядя, как защелка двери закрывается за ней.

Не только выражение ее лица заставляет волосы на моем затылке встать дыбом. К какому бы выводу она ни пришла, он достаточно тревожен, чтобы она оставила свой пост ради доклада. Я одна впервые с тех пор, как убийца ворвался в покои генерала.

Я жду в тишине своей комнаты, сжимая кулаки по бокам. Очевидно, прошло слишком много времени с тех пор, как я была одна. Я с трудом пытаюсь унять нервную дрожь, пока тянутся минуты. С большим усилием, чем мне хотелось бы признать, я беру себя в руки, решая, что лучшее использование моего времени — это вовсе не пялиться на высокие деревянные двери в ожидании возвращения моей компаньонки.

Я напоминаю себе, что осторожность — это не трусость, собирая свои клинки из фейн-камня и держа их поблизости, пока моюсь. Я открываю высокое окно в ванной, выпуская пар в воздух позднего утра, когда дверь главной комнаты со щелчком закрывается.

Волоски на моих руках встают дыбом. Прекрасно понимая, что беспокоиться неразумно, я хватаю один из клинков и прячу его за спину. Зажав острый кончик между пальцами, я огибаю дверь в главную комнату. Лучше застать незваного гостя врасплох, чем позволить загнать себя в угол.

Я говорю себе, что никто, пришедший лишить меня жизни, не воспользовался бы дверью из главного коридора. И все же моя кровь поет об осторожности. Напрягая руку для броска кинжала, я с облегчением вздыхаю при виде Риа.

Замерев на пороге, она приподнимает бровь, когда я опускаю клинок. Я отвечаю ей тем же взглядом. А чего она ожидала?

— Обязательно объявлю о себе в следующий раз, — дразнит она.

— Неплохая мысль, — парирую я.

Хотя мне, безусловно, любопытно, какие мысли выгнали ее из комнаты, я не спрашиваю. Она может не сказать мне, а даже если бы и сказала, я уверена, что ее король не одобрил бы человека, знающего их секреты. Вероятно, я уже знаю слишком много, и чем больше он найдет в моем разуме того, что ему не понравится, тем более определенной будет моя судьба.

Я направляюсь обратно в ванную, когда Риа поворачивается, чтобы ответить на стук в дверь. Я завязываю халат на талии, возвращаясь к своей компаньонке, когда мой взгляд цепляется за свежий букет темных глянцевых цветов, лежащий на тяжелой каменной плите под зеркалом. Они перевязаны гибкой лозой, и я сразу узнаю их по запаху.

Легкий ветерок доносится из окна, и я склоняю голову, прислушиваясь. После всего случившегося я почти забыла о цветах, которые Тиг предложила вырастить, — тех, что помогут сдерживать моего демона. Хотя это не похоже на сестер — прийти, только чтобы исчезнуть до того, как я их увижу, — я не придаю этому большого значения. Учитывая, что Риа рядом, я вряд ли могу винить их за то, что они держатся на расстоянии, даже если бы я хотела увидеть их снова, прежде чем окажусь в камере.

Я нахожу Риа стоящей у края кровати. Она разглядывает большую черную коробку, перевязанную мерцающим кружевом, с золотой надписью ателье Адоры. Рядом с ней — маленький конверт, подписанный рукой генерала.

— Вижу, генерал держит тебя именно там, где хочет, — посмеивается Риа, когда я подхожу к ней и тянусь за письмом.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, ломая чистую печать.

— Я знала достаточно благородных леди за свою долгую жизнь, чтобы с уверенностью сказать: большинство потянулись бы к коробке с платьем, прежде чем читать письмо от своего мужчины, — объясняет она.

Я морщу нос от отвращения и говорю:

— Тогда мне жаль леди, которых ты знала, так же сильно, как и мужчин, пытавшихся их развлечь.

Она смеется, пока я достаю записку из складок конверта, плюхаясь на край кровати с тяжелым вздохом, и вслух пересказываю суть:

— Он извиняется, что не успеет вернуться до вечеринки, и говорит, что ты сопроводишь меня туда.

Это не то, как я представляла себе последние моменты с ним, но я мало что могу с этим поделать сейчас. Я уныло кладу письмо на кровать, глядя на черную коробку.

Я дергаю за кружево в вялой попытке развязать его, когда мой взгляд цепляется за черный бархатный сверток, лежащий сверху. Расстегнув центр и откинув тонкую ткань, я обнаруживаю изящное ожерелье из черного мерцающего камня.

— Полагаю, ты тоже держишь его именно там, где хочешь. — Риа улыбается.

Я не говорю ей, что если бы это было так, он был бы здесь, рядом со мной. Я просто кладу украшение обратно на бархат и переключаю внимание на платье.

Адора превзошла саму себя. И хотя платье далеко от тех воспоминаний, что я храню о старухе, встреченной в лесу, оно, безусловно, послужит своей цели сегодня вечером.

Наши дни

— Ты готова? — спрашивает Риа из главной комнаты; ее голос приглушен высокими дверями ванной.

Я вздыхаю, совсем не впечатленная тем, что вижу в зеркале. По крайней мере, платье предпринимает доблестную попытку отвлечь внимание от тусклых черт моей человеческой кожи и множества недостатков. Это самая легкая ткань, которую я когда-либо носила, несмотря на плотные слои юбки.

Адора сохранила высокие разрезы, столь популярные при дворе А'кори, открывая постыдное количество плоти. Я никогда не скажу швее и могу лишь надеяться, что ее не будет сегодня, чтобы увидеть: я оторвала один из множества слоев юбки и обмотала им ноги, чтобы скрыть их. Бинты, пожалуй, лучше соответствуют образу старухи во всех ее лохмотьях и служат цели, которую я изначально не планировала. Те же длинные полосы ткани, что обвивают мои ноги, служат для сокрытия клинков из фейн-камня, пристегнутых к моим бедрам.

Швея отлично скроила корсаж, и темно-синее кружево платья зажигает огонь в моих глазах, хотя вырез опускается ниже, чем я бы выбрала для себя сама. Плоть под грудью и вдоль рук скрыта лишь тонкой панелью прозрачного кружева.

Я никогда не была поклонницей придворных платьев или экстравагантных украшений, которые их сопровождают, но не могу не оценить несравненную красоту ткани в движении. Я восхищенно вдыхаю, когда тысячи крошечных кристаллов, вшитых в ткань, мерцают, словно я укутана в одеяло из звездного света.

— Шивария?

— Иду.

Я вплетаю последние из драгоценных цветов, оставленных сестрами, в длинный каскад моих густых спиралей. Я не планировала их использовать, но после всего случившегося я совершенно не желаю выпускать их из виду. Если я оставлю их здесь, я могу никогда не вернуться в его комнату, чтобы забрать их. Это чистая удача, что восковые лепестки отливают темно-синим и фиолетовым, когда ловят свет. Они почти теряются в глубине моих кудрей, едва заметно поблескивая, словно мои локоны хранят свой собственный секрет.

Я вожусь с застежкой ожерелья, толкая дверь в главную комнату. Я сердито смотрю на нелепые сандалии на каблуках, в которых Лианна учила меня ходить. Хотя мне никогда не нравилась нагрузка, которую они оказывают на тело, я могу по крайней мере оценить острый кончик каждого каблука как импровизированное оружие. Я ожидаю, что Риа будет насмехаться надо мной, и готовлюсь к шокированному выражению ее лица, когда она увидит меня в таком виде. Но она лишь улыбается, кивая, словно это самая естественная вещь в мире, и наконец-то все встало на свои места.

— Богья — смелый выбор, — говорит она.

— Не уверена, что «выбор» — правильное слово, — дразню я.

Ее голова с любопытством склоняется набок, когда она спрашивает:

— Что ты имеешь в виду?

— Я уж точно не планировала выбирать Богью, пока генерал не объяснил обычай этого выбора, — говорю я, — что это должен быть последний феа, с которым я имела дело.

У меня все опускается внутри, когда ее брови подозрительно поднимаются, и она спрашивает:

— Генерал сказал тебе, что есть такой обычай?

Я киваю, ухитрившись наконец застегнуть ожерелье.

Она вскидывает руки и ухмыляется, качая головой:

— Никогда не слышала о подобном.

Я знаю правду еще до того, как вопрос срывается с моих губ.

— Он солгал мне?

— Я этого не говорила, — утверждает она, подняв палец вверх, — и я доверяю тебе убедиться, что он это знает.

Я с трудом могу винить его, вспоминая, как мы относились друг к другу в начале. До Найи. Кроме того, тяжелый труд и воображение Адоры создали шедевр, который совершенно уникален сам по себе. Не могу представить, чтобы кто-то еще сделал такой же выбор. Даже если бы ничего из этого не было правдой, я не в том положении, чтобы судить мужчину за что-либо, что он сделал. Я не позволю себе надеяться, что это милость, которую он проявит ко мне после сегодняшнего вечера.

Мои шаги неуверенны, когда Риа выводит меня в коридоры. Не знаю, чего я ожидаю. Наверняка гостям, прибывшим сегодня вечером, вход в эту часть дворца закрыт. Она занимает свое место рядом со мной; веселое лицо, к которому я привыкла, превращается в лицо военного командира, которым она является. У генерала определенно было видение того, как он представит меня фейнам сегодня вечером.

Стражники ведут себя гораздо тише, чем я видела раньше. Все напряжены. Никто не кивает в знак приветствия, когда мы проходим мимо. Единственный шум в коридорах — слабый смех и непринужденная беседа, доносящиеся с вечеринки, поверх звона хрусталя и гула квартета.

Сжимая последнюю деталь своего костюма, я поднимаю кусок плотного прозрачного кружева, туго завязывая его на затылке, когда располагаю маску на глазах. Риа следит за движением, и мои руки стремятся к клинкам на бедрах, когда она ахает.

— Фоковы судьбы, Шивария, — она раскрывает рот, — это теневой отравой?

Ее глаза прикованы к маленьким цветам, разбросанным по моим кудрям. Она выщипывает один, прижимает к носу и делает глубокий вдох горького цитрусового аромата, прежде чем спросить:

— Где во всем Терре ты нашла их?

Я открываю рот, не зная, какая история сорвется с моих губ. Я знаю только, что, какой бы она ни была, в ней не будет сестер.

— Стоп, — говорит она, подняв руку и зажмурившись. — Я не хочу знать, — она повторяет последнее самой себе, словно это может как-то сделать это правдой. — Я. Не. Хочу. Знать.

Она кладет крошечный цветок в карман и одаривает меня повелительным взглядом, говоря:

— Просто пообещай мне, что не подсыплешь их никому в еду.

Я думаю, что она, возможно, шутит, пока внезапно не становлюсь абсолютно уверена, что она останется здесь всю ночь, пока я не сделаю именно это.

— Обещаю, — говорю я; мой лоб хмурится в замешательстве.

Я вижу, что этого едва хватает, чтобы убедить ее, когда она колеблется и с глубоким вздохом продолжает путь к купольному залу феа.

Напряжение на ринге перед спаррингом — ничто по сравнению с тем, что я чувствую, поворачивая за угол и входя в зал торжества. Сотни фейнов отрываются от бесед. Они смотрят поверх маленьких тарелочек с изысканными закусками и сквозь грани гравированного хрусталя, наполненного пузырящимися напитками. Лишь с огромным усилием — и благодаря руке, которую Риа кладет мне на поясницу, подталкивая вперед, — я продолжаю путь в их среду.

Ари наняла горстку фейнов, которых она считает художниками высшего класса, и я никогда не поспорю с тем, что художниками они, безусловно, являются. Некоторые вырастили потрясающее множество цветущих лиан, ползущих к сумеречному небу, нарисованному над головой; форма и цвет цветов не похожи ни на что, виденное мною ранее. Они тонко изменяют великолепно расписанные стены, придавая им поразительную глубину.

Живые лозы переплетаются с нарисованными деревьями, словно они связаны друг с другом. Я представляю попытку художника сымитировать пышные леса Бракса, истинный дом феа.

Я теряюсь в восхищении, когда Риа толкает меня локтем, указывая подбородком на большой стол. Риш накладывает гору вкусной еды на широкую тарелку, пока Ари и Нурай беседуют с группой фейнов неподалеку. Несколько незнакомцев расходятся при моем приближении, настороженно поглядывая на меня.

— Шивария. — Ари тепло приветствует меня, и я невольно задаюсь вопросом, имеет ли маленький бокал красного вина в ее руке какое-то отношение к улучшению ее настроения.

Ее костюм сделан из тонкого зеленого тюля, искусно сшитого так, чтобы изображать маскировочные листья спрайтов. На мгновение я ловлю себя на желании оказаться в компании сестер и невольно думаю, что им бы понравились торжества в честь их вида.

Глаза Ари сияют, когда она осматривает меня с одобрением и признательностью. Нурай стоит рядом с ней; улыбка женщины явно скрывает недовольство. Я не удивлена, обнаружив ее одетой как наяда. Хотя, если бы кто-то спросил мое мнение, я бы предложила более ужасающую версию феа и с радостью снабдила бы ее мшистой рыбьей икрой для волос.

Одна из спутниц Ари делает шаг ко мне, и у меня внутри все сжимается. Вовсе не гневный огонь в ее глазах заставляет меня внутренне собраться, когда она склоняет голову, не в силах скрыть презрение, которое явно испытывает ко мне. Это воспоминание о последнем разе, когда я видела эту женщину, и о приказе, который она отдала, когда я сбежала.

Хотя на ней платье, напоминающее наряд водяной нимфы, это не тот образ нимф Катора, которым женщина угрожала генералу при нашей первой встрече.

— Не думаю, что мы знакомы. Я — Ишара.

Мои брови сходятся в недоумении, и я отвечаю:

— Мы встречались. У Адоры.

Она отшатывается, когда я это говорю, шипя:

— Я велела тебе забыть об этом.

Ледяные щупальца ее дара скользят по моему позвоночнику, когда она одаривает меня выжидающим взглядом, прежде чем нахмуриться. Она приводит лицо в порядок привычным образом, глядя на Ари, и говорит:

— Полагаю, ты сочла забавным обмануть всех в А'кори, заставив поверить, что генерал предпочел компанию человека моей.

— Я ничего не делала, Ишара, — настаивает Ари.

Но именно Нурай удается успокоить женщину, схватив ее за руку и предупредив:

— Оставь это, дорогая. Генерал сделал свой выбор. Теперь я предлагаю тебе уйти, пока король не увидел тебя здесь.

На мгновение между ними что-то проскальзывает, понимание, которое остужает огонь ее ярости. Ишара кивает один раз, показывая, что поняла, и уходит без лишних слов.

Она не единственная, на кого подействовала угроза Нурай, и я смахиваю озноб с рук, вспоминая, что для меня у сегодняшнего вечера есть единственная цель. Я оглядываю комнату, но мои поиски генерала прерываются, когда Ари представляет меня другим незнакомцам, стоящим рядом. Мой взгляд следует за Риа, когда она извиняется, чтобы поговорить с Тореном.

Мужчина в аккуратно отглаженной парадной форме, одна рука лежит на пояснице, волосы собраны в привычные косы, сплетенные в одну толстую колонну. Дыхание перехватывает в горле, когда она достает маленький цветок, который взяла из моих волос. Позвоночник покалывает, когда она наклоняется и шепчет что-то в острое ухо Торена. В мгновение ока холодная сталь его глаз устремляется на меня, заставляя выпрямить спину.

Сам жест мог бы и не быть тревожным, если бы не настойчивость женщины в том, чтобы я не скармливала крошечный цветок никому из присутствующих. Но когда Торен коротко кивает лейтенанту и извиняется перед собеседниками, с которыми разговаривал — выглядящими довольно важными персонами, — я не могу не задаться вопросом о потенциальном использовании цветка помимо того, что мне известно.

Хишт.

С каждым его шагом ко мне я чувствую, как паутина судеб связывает мое будущее, пока он не оказывается рядом, предлагая мне руку.

— Шивария, мне сказали, что ты просила аудиенции у короля, — говорит он.

Даже когда я кладу руку на его предплечье, извиняясь перед остальными по мере ухода, я напоминаю себе, что это был мой выбор. Это мой выбор. Из тех немногих и узких путей, что уготованы мне будущим, лишь один — это путь, которым я желаю жить, и он начинается с этого.

Нет времени на прощания, пока он ведет меня через зал; мой взгляд задерживается на Ари, пока она не исчезает за толпой танцующих гостей. Укол сожаления поднимается в животе, когда я думаю о том, чего будет стоить ей эта правда. Мои действия как ее подруги заставили ее относиться ко мне с осторожностью, и справедливо. После сегодняшнего вечера я не могу представить способа преодолеть пропасть, которая разверзнется между нами.

Время для исправлений прошло. А дружба — это навык, которому меня никогда не учили: в конце концов, Дракай не видят пользы ни в ком, кроме как в инструменте.

Может быть, это только мои нервы, но я клянусь, что каждый глаз в комнате устремлен на меня. Я выпрямляю спину, высоко подняв голову, проходя сквозь них, стараясь не думать о своем будущем.

Я ожидаю, что меня проведут через высокие двери, великолепно вырезанные и инкрустированные золотом. Двери короля. Двери в тронный зал. Но дверь, которую он открывает, пропуская меня внутрь взмахом руки, скромна и проста.

У меня все опускается внутри, когда я вхожу; каждый вдох требует монументальных усилий. Кажется, мои легкие хотят сдаться, позволить этому стать концом. Они горят в явном противодействии моим шагам.

Это большая комната. Во многих отношениях очень похожая на любую другую, в которой я бывала во дворце. Белый камень, толстые прожилки золота под ногами, высокие окна вдоль каждой стены. Однако, в отличие от любой другой комнаты, она может похвастаться большим разнообразием растений. Некоторые в больших горшках расставлены вдоль освещенных свечами дорожек, другие высажены прямо в землю, где были убраны большие куски камня, открывая почву внизу.

Большая часть листвы находится в буйстве раннего весеннего цветения. Разноцветные цветы появляются и исчезают во тьме с каждым пролетающим светлячком, дрейфующим на ветерке, проникающем через открытые окна.

— Король скоро будет здесь, — говорит Торен, следуя за мной по дорожке, вьющейся на север.

Я киваю в знак понимания, полная изумления и ужаса, надежды и страха; все мое существо ведет безмолвную войну внутри себя.

— Могу я спросить, почему ты просила об этой аудиенции? — спрашивает он ровно.

— Чтобы поблагодарить его, — говорю я ту же ложь, что сказала Зейвиану.

— Ты могла бы сделать это на маскараде, — поддевает он.

— И спросить, позволит ли он мне остаться в А'кори, — добавляю я.

— Опять же, о чем-то подобном ты могла бы спросить и вне частной встречи, — говорит он.

Мои ноги замирают, когда тропинка выводит нас на большую поляну; стеклянный купол крыши открывает потрясающий вид на сверкающие звезды, взирающие на Терр. Одинокая звезда срывается с небес; мои глаза следят за ее путем, пока она пересекает простор наших небес. Пока она не падает за северные горы, исчезая из виду.

— Скажи мне, — низкий голос Торена отскакивает от камня, — ты здесь, чтобы убить его?

Мой взгляд падает на него; его глаза темнеют, изучая меня. Кровь стынет в жилах, когда он смотрит на меня так, словно знает каждый секрет, который я когда-либо хранила, каждую ложь, которую я когда-либо произнесла, и каждую правду, которую я оставила невысказанной. Ладони начинают потеть, когда я вспоминаю рассказы об их короле, о его даре, и мне требуется вся моя сила воли, чтобы не потянуться к клинкам из фейн-камня, пристегнутым к бедрам.

Я разглядываю мужчину перед собой, словно никогда раньше его не видела, задаваясь вопросами, которые должны были всплыть в моем сознании давным-давно. Что, если король А'кори всё это время был здесь? На мгновение я сомневаюсь, вспоминая ледяное прикосновение, которым Торен одарил Сисери, но разве Ари не говорила мне, что их дары уникальны? Мне следовало спросить, когда у меня была возможность понять всё, что она имела в виду.

— Что тебе нужно от моего короля, Дракай? — угрожающий тон его голоса соответствует обещанию гнева в его глазах.

Всё мое существо желает остаться скрытым среди лжи, в которой я практиковалась так долго, когда я настаиваю:

— Я не Дракай.

— Ложь, — рычит он.

— Нет. Но была, — признаю я.

— Умно, — улыбается он, — сплетать свою ложь с правдой. Но Дракай не может перестать быть Дракай, так же как на Терре нет дара, который мог бы лишить фейна его сущности.

Он кружит вокруг меня, как лев, медленными и бесшумными шагами. Каждый шаг — верное свидетельство сдержанности мужчины. Его дыхание вырывается облачком ледяного тумана, а яркие синие вены проступают на каждом дюйме его открытой кожи.

Значит, правда, вся целиком. Ибо у меня нет сомнений, что я не выйду из этой комнаты живой, если не смогу заставить его поверить мне.

Правда срывается с моих губ потоком. О том, что меня воспитали как Дракай, о дне, когда я получила задание от короля Ла'тари, о моих намерениях покончить с жизнью его короля. Он бросается на меня, обнажив клыки, и я падаю на колени, поднимая руки над головой ладонями вверх в мольбе, точно так же, как Ишара сделала это с генералом.

Он нависает надо мной; низкий рокот звучит в глубине его горла. Я с трудом сглатываю, не отрывая взгляда от золотой жилы подо мной. Опустив руку перед моим лицом, он крутит между пальцами маленький цветок из моих волос.

— Наглость, — низкое вибрато его тона почти переходит в рык, — покрыть себя теневым отравом, пристегнуть эти клинки к телу и встретиться с мужчиной, которого тебя послали убить, и всё это, заявляя о невиновности.

Быстрый взгляд, и я вижу, что высокие разрезы платья сместились, обнажив клинки из фейн-камня. Это ошибка, о которой я наверняка буду жалеть всю оставшуюся жизнь. Мерцающие полотнища платья драпируются между моих бедер, собираясь на мраморе подо мной.

— Клянусь, я взяла их только для защиты, если придут Ватруки, — говорю я.

— Это было мудро, — женский шелковистый голос ласкает мой слух, и кожа на руках покрывается мурашками.

Рискнув взглянуть вверх, я вижу, как тело Торена напряглось; он стоит лицом к высокому силуэту, который выплывает в тусклый свет.

— Бесполезно, но мудро, — она улыбается.

— Вос, — произносит Торен с тихим предупреждением. Воздух вышибает из моих легких, когда это имя наконец обретает смысл в моем смятенном разуме.

Ее гибкая фигура покачивается при ходьбе; длинное черное платье сливается с тенями, темные волосы поблескивают, когда порыв ветра с северных хребтов перебрасывает их через плечи.

— Торен, — говорит она в приветствии. — Прости, что подслушивала, но я не могла не услышать.

Она цокает языком, глядя на меня, когда я рискую подняться на ноги рядом с Тореном. Сжимая клинки в ладонях, я прячу их от ее взгляда, прижимая к тыльной стороне предплечий.

— Уходи, Вос. Я попрошу только один раз, — угрожает Торен, и я невольно задаюсь вопросом, достаточно ли его дара, чтобы сравниться с ее силой.

Думаю, что нет, когда она смеется. Пренебрежительно махнув рукой на мужчину, она говорит:

— Отдай мне девчонку, и я уйду. Она — единственная причина, по которой я пришла сюда сегодня вечером.

У меня внутри всё холодеет от ужаса, когда она предлагает Торену простое решение его проблемы. Отдать Дракай. Жизнь, уже висящую на краю его милосердия — мою жизнь — как подношение его врагу. То, что умиротворит ее, хотя бы на эту ночь.

— Я не могу, — говорит он просто, удивляя меня тем, что встает между нами.

— Неужели? — мурлычет она. — В таком случае, я уверена, ты поймешь.

По мановению ее руки Торен кряхтит, и в следующее мгновение мужчина летит по воздуху. Он останавливается, столкнувшись с толстой каменной стеной крепости; тошнотворный хруст разносится в ночи, прежде чем он падает на землю бесформенной грудой.

Она склоняет голову набок, наблюдая за мной.

— Я думала, твоя смерть заставит меня почувствовать себя лучше, — признает она. — Но ты — ничто, и даже я забуду твое лицо через несколько коротких лет.

Я заставляю свои ноги держать меня, когда она шагает в мою сторону.

— Я бы хотела растянуть это подольше, — говорит она, — не торопиться с тобой. Мне бы понравилось смотреть, как ты страдаешь, как страдала я, но месть есть месть, и я получу свое.

Она машет рукой в мою сторону, и я не могу сдержать пружинистое напряжение тела, вздрагивая, но мой взгляд остается прикованным к женщине. Если мне суждено умереть, я не позволю ей увидеть страх, который кровоточит во мне, пачкая саму суть моего существа. Лед ползет по позвоночнику, даже когда мои вены вспыхивают, словно вот-вот загорятся, и воздух вышибает из легких. Женщина хмурится, опуская руку, и мой демон разворачивается внутри меня.

Злобная улыбка овладевает ее чертами; выражение ее лица искренне довольное, когда она произносит:

— Шивай латрек, Валтура.

Она делает еще один грациозный шаг в моем направлении. Я смещаюсь в сторону, не желая поворачиваться к женщине спиной. Я пробираюсь к более широкой поляне среди растительности, где мне будет легче защищаться, если дойдет до драки.

— Я думала, мне придется сжечь каждый лес в Браксе, чтобы найти тебя, — говорит она с ликованием. — А все это время Зейвиан прятал тебя здесь. Умно.

Ее слова не имеют значения. Каждая мысль, существующая во мне, сосредоточена на одной простой задаче. Выжить. Я обхожу внутренний двор в защитной стойке, ища выход, любой способ избежать неизбежности моего будущего, если я окажусь в ее досягаемости.

— Если бы я не разыскала тебя после того, как ты убила моего спутника, я могла бы не заметить тебя в этом обличье, — говорит она. — Ошибка, которую я больше не совершу.

Громкий щелчок массивной двери в дальнем конце комнаты привлекает ее внимание, и я срываюсь с места. Ныряя под низкие ветви, отягощенные мириадами цветов, я огибаю высокие кусты, покрытые густыми восковыми листьями. Я направляюсь к любому из открытых окон, которые позволят выбраться на северные лужайки. Желудок сжимается от ужаса, когда ее смех преследует меня; женщина следует за мной по пятам.

Каждое окно с грохотом захлопывается в тот момент, когда я тянусь к нему. Каждая попытка метнуться к проему и обрести свободу стоит мне лишь драгоценных дюймов того небольшого пространства, что остается между нами. Пока я не оказываюсь лицом к лицу с Вос, прижатая спиной к прохладной каменной стене дворца.

— Шивария!

Я готова разрыдаться, когда голос Зейвиана доносится с самой дальней стороны комнаты, как раз в тот момент, когда я слышу начало схватки между мужчиной, которым я дорожу, и тем, что, как я могу только предположить, является отрядом Дракай. Я не позволяю себе думать о его судьбе, если ему противостоят Ватруки, а не ла'тарианские убийцы.

— Какое разочарование, — мягко говорит Вос, ее лицо искажается в притворной печали. — Ты будешь только бежать? Или покажешь мне то, чего древние велели бы мне бояться?

Я бросаюсь на женщину, разворачивая острие клинка в ладони, и наношу удар ей в грудь. Она не вздрагивает, не моргает, когда я вонзаю кинжал в цель, но он останавливается в тот момент, когда пронзает ее плоть. Одинокая капля крови выступает и падает в ложбинку ее груди.

Ее голова с любопытством склоняется набок, глаза щурятся в замешательстве, когда она спрашивает:

— Почему ты сдерживаешься, Валтура? Ты знаешь не хуже меня, что твоя человеческая форма недостаточно сильна, чтобы владеть этими клинками против мощи моей силы.

Ее взгляд падает на клинки. Ледяные щупальца расползаются по моему телу; ее дар грозит вырвать оружие из моих рук. Мои брови сдвигаются, когда они начинают выскальзывать, и я изо всех сил пытаюсь удержать свою последнюю защиту. Бесполезно бороться с мощью ее силы. Я знаю, что проиграла еще до того, как клинки вылетают прочь; один из них оставляет глубокий порез на моей ладони. Они с лязгом отскакивают от каменной дорожки, которая, как я надеялась, приведет меня к свободе, и катятся во тьму, исчезая из виду.

Даже думая об этом, я знаю, что это лишь тщетная надежда — что генерал доберется до нас прежде, чем Вос прикончит меня. Любая надежда выбраться живой тает с каждой проходящей секундой. Он не успеет, если вообще доберется.

Это паника или безумие, я не уверена. Хотя только безумие может объяснить мысли, проносящиеся в голове, когда я бью ее всего лишь сжатым кулаком. Ни один урок о войне с фейнами, который я когда-либо получала, не давал повода думать, что это хорошая идея. И все же, когда мой кулак врезается в ее нос, я чувствую удовлетворение от того, как неестественно он сгибается. Хрупкие кости внутри поддаются тарану моей руки с громким хрустом.

Поток ругательств фейнов срывается с губ женщины, когда ее рука взлетает к носу, пытаясь остановить сильный поток хлынувшей крови. Этого достаточно. В тот момент, когда ее глаза смыкаются, я бросаюсь прочь, уверенная, что смогу спрятаться где-нибудь в густой листве вокруг, пока кто-то более подготовленный для этой битвы не придет мне на помощь.

— Ты доживешь до того, чтобы пожалеть об этом, Валтура. — Ее голос раздается позади меня, и в нем я слышу то благословенное расстояние, которое успела создать между нами.

— Спи крепко, — говорит она.

Укол ужаса пронзает меня глубоко внутри, когда во вспышке раздуваемого ветром пламени большой камень врезается мне в висок, и тьма застилает мой взор.

Наши дни

Я просыпаюсь, захлебываясь мощной струей воды, льющейся сверху. Я отползаю из-под нее, выталкивая жидкость из легких серией хриплых кашлей. Густой туман окутывает мой разум, а череп раскалывается от головной боли. Я едва замечаю знакомую качку волн, покачивающую пол подо мной.

Меня тошнит, когда едкий запах разложения наполняет ноздри. В темном, сыром чреве военного корабля мало света, к которому могли бы привыкнуть глаза. Маленький мерцающий фонарь у двери напротив моей камеры отбрасывает слабейшее свечение, наполняя тесное пространство, в котором я заключена, еще большим количеством теней.

— Наконец-то проснулась, Валтура, — мурлычет Вос, стоя надо мной.

По обе стороны от нее стоят двое мужчин-фейнов. Оба с черными волосами, оба с чертами, похожими на ее, и оба наделены такой же странной формой ушей, как у Кезика. Тот, что покрупнее, держит перевернутый кувшин, отставляя его в сторону, когда опускается на колени перед решеткой, разделяющей нас.

Мое нынешнее положение — распластанной на животе — слишком уязвимо, и мир кружится, когда я пытаюсь подняться, отталкиваясь торсом от пола. Я замираю на полпути, оставаясь на коленях, и осторожно обхватываю голову рукой там, где от виска исходит острая боль. Невозможно не заметить липкую кровь, которую я там нахожу, но все мои уроки по обработке ран сейчас далеки от моих мыслей.

— Валтура? — говорит коленопреклоненный мужчина с притворным удивлением. — Я ожидал большего от древних.

— Будь осторожнее, Никс, — предупреждает Вос из-за его спины; ее палец проводит по небольшому пятну на груди, где я едва не прикончила ее своим клинком. Или так она позволила мне поверить. — Она может быть в клетке, но у нее все еще есть когти.

Его голова склоняется набок; небольшая прядь свободных волос выбивается оттуда, где они частично собраны, и повисает перед его глазами. Этот мужчина, Никс, словно высечен из гранита Терра, намного крупнее любого фейна, которого я когда-либо видела. У него не то подтянутое, гибкое тело, которое я привыкла ожидать от их вида, а мощная, мускулистая масса воинов, среди которых я росла в Ла'тари.

— Ты уверена, что это Валтура? — спрашивает мужчина, оставшийся рядом с ней, явно скептически относясь к истории, которую сплела женщина о нашей встрече.

Любопытный взгляд, которым он одаривает меня, пробуждает воспоминание о последнем и единственном разе, когда я его видела. Это было на балконе Ишки, в ту ночь, когда я искала дом Ишары в поисках союзников. Волоски на руках встают дыбом; целый мир откровений обрушивается на мой разум. Ватруки были в А'кори дольше, чем я или кто-либо другой осознавал, работая с единственным домом, обладающим именем и властью, чтобы узурпировать трон фейнов.

Вос оглядывает меня, колеблясь с ответом. Я знаю этот взгляд, я видела его бесчисленное количество раз в своей жизни, он появлялся на моем собственном лице каждый раз, когда я смотрела в зеркало. Женщина не уверена в себе, и я цепляюсь за этот момент откровения.

— Я не Валтура, — говорю я слабо, и, возможно, мне не стоило этого делать, потому что я уверена: это единственное, что сохраняет мне жизнь. Хотя участь, которая может ждать меня среди Ватруков, если я буду утверждать, что я та, кем они меня называют, достаточна, чтобы к горлу подступила желчь.

— Я была уверена, — говорит Вос, и я слышу вопрос в ее голосе; она больше не убеждена в том, во что верит.

— Если ты не Валтура, то кто ты? — требует Никс.

— Дракай, — признаюсь я; правда и ложь, которой она стала, покрывают мой язык густой пленкой горечи.

Никс поднимается с корточек передо мной, издавая недоверчивый смешок.

— Фейн-Дракай? — его брови недоверчиво ползут вверх. — Такого не существует на Терре.

Фейн.

Я обнаруживаю, что моя ладонь рассеянно потирает грудную клетку, непроизвольно. Словно это может унять неизвестную боль, таящуюся под поверхностью кожи. Мужчина, оставшийся рядом с Вос, смотрит на меня из-под нахмуренных бровей, следя за рукой у меня на груди.

— Связана узами? Возможно, она просто фейн, — последнее он адресует Вос, шагая вперед, чтобы рассмотреть меня поближе.

Я сжимаю ткань платья, заставляя руку замереть.

Связана узами.

— Возможно, она просто фейн, — говорит она; улыбка возвращается на ее лицо. — Но связана узами она определенно. Арда, почему бы тебе не пойти и не посмотреть, нужна ли капитану помощь.

Мужчина рядом с ней бледнеет, его челюсть напрягается, когда он выходит из комнаты.

— У него никогда не было смелости для таких вещей, — объясняет Вос, но именно возбуждение, украшающее лицо Никса, леденит меня, когда он отпирает дверь моей камеры.

Он без колебаний шагает ко мне. Одной огромной рукой схватив мои кудрявые волосы, он поднимает меня, пока я не встречаюсь с его глазами; мои пальцы ног скребут по палубе в тщетной попытке найти опору. Мои руки обхватывают его запястье, пытаясь освободиться. Но он лишь смеется, пока я сопротивляюсь; его хватка словно из спаянного железа.

— Я могла бы спросить, — говорит Вос, скользя в камеру, — кто ты. Имя того, с кем ты связана, которое я вырву из твоих уз так же, как ты сделала с моим, — она проплывает передо мной с самодовольной улыбкой на губах. — Но даже если ты расскажешь мне все, что я хочу знать, ты должна мне, долг, который я буду взыскивать всю оставшуюся часть твоей долгой жизни.

Это единственное предупреждение, которое она дает, прежде чем обнажить зазубренный клинок, спрятанный сбоку, приставить его к моим ребрам и начать резать.

Крик раздирает нежную плоть моего горла, когда лезвие проходит рядом с моим позвоночником. Пронзая кожу на спине, пока не проходит по ребру внизу, перерезая сухожилия и нервы, широко вскрывая плоть. Вос не торопится, медленно разрезая мышцы. Каждая часть горит огнем, пока жилы медленно разделяются, ее нож прокладывает путь к плоти моего бока.

Моя голова откидывается назад, когда последние силы покидают меня. Никс смотрит на обнаженную плоть моего горла, его клыки похотливо выступают.

— Покажи мне свою истинную форму, — говорит Вос, то же требование, которое она выдвигала после каждого из пяти ребер, теперь демонстрирующих кровавые свидетельства ее внимания.

Но мои руки безвольно висят по бокам, обессиленные борьбой во время четырех предыдущих попыток, которые она предприняла на моем боку. Мое тело отяжелело от смеси горячей и остывающей крови, засыхающей коркой на коже, а разум затуманен, не в силах сформировать слова, которые я предлагала в начале.

Я не могу.

Когда железная хватка Никса наконец отпускает меня, я падаю на пол в тошнотворную лужу собственной крови и рвоты.

Я смутно слышу удаляющиеся шаги, когда голос Вос доносится с другой стороны тесного пространства:

— Оставь ее, брат, она слишком хрупкая, чтобы выдержать такие пытки и дальше.

Его походка выглядит слишком неохотной, когда он уходит. Я вздрагиваю, думая о том, как далеко мог зайти мужчина, если бы не его сестра. Впервые с тех пор, как я очнулась на корабле, я чувствую облегчение, слушая, как стихают их шаги, покидающие темную комнату.

Ничто не может остановить медленную струйку крови, сочащуюся из моих ребер. Я не могу не думать, что это лучший конец, чем то, что я могла бы перенести от их рук, будь мое тело прочнее.

Я едва замечаю дверь, когда она снова открывается, или стук легких шагов, вступающих в растущую лужу моей крови. Миниатюрная женщина опускается на колени у моей головы. Кончики ее длинных белых волос впитывают глубокий багровый цвет с пола; ткань ее белоснежного платья делает то же самое.

Она бросает взгляд на дверь, и большая часть меня, чем я хотела бы признать, ощущает мучительную утрату, когда она стягивает кольцо из фейн-камня с моего пальца и прячет его в карман. Ее руки обхватывают мой торс, и в следующее мгновение ослепляющая боль пронзает мое тело.

Я издаю крик прямо из глубин халиэля. Знакомая агония исцеления смешивается с ужасом, который поднимается во мне, когда я ясно вижу план Вос на мое будущее. Я не сомневаюсь, что, как только я буду исцелена, пытка начнется снова. Цикл, который будет повторяться, пока она не будет удовлетворена тем, что я вынесла наказание, которое она считает достойным мужчины, которого я отняла у нее.

Я хватаю запястья целительницы в ярости так же, как и в страхе; демон, живущий во мне, восстает против дара женщины. Смерть. Я выбираю смерть вместо жизни, которую они приготовили для меня.

— Нет! — кричу я; мой голос хриплый и пронзительный, даже когда ее дар пытается исцелить его.

Какой бы маленькой она ни была, ее брови сдвигаются в пугающей решимости, когда она наваливается всем весом мне на грудь, насильно вливая в меня свой дар. Я скриплю зубами, свирепо глядя на целительницу. Корабль скрипит и стонет, содрогаясь под нами. Я лишь смутно осознаю тревожные крики, раздающиеся наверху.

— Прекрати, — шипит женщина; на ее лбу выступает пот, когда она оглядывается назад.

Я подавляю рыдание, когда дверь с грохотом ударяется о стену, и Никс, пригнувшись в дверном проеме, входит внутрь. Целительница отстраняется от меня. Корабль прекращает свой бурный грохот, когда она спешит встать перед ним, склонив голову.

Он перекидывает ее волосы ей через плечо. Жест, который я могла бы счесть нежным, если бы не видела темные мысли, таящиеся в глубине его глаз, когда его взгляд падает на меня в тот же момент.

Он подносит клыки к ее уху и шепчет:

— Хочешь посмотреть, миажна?

Она оглядывается на меня со скорбным выражением лица и кивает ему один раз.

— Хорошо, — говорит он, широко обходя женщину и шагая ко мне.

Его глаза пробегают по моим ранам, и он хмурится.

— Тебе было велено исцелить ее.

Женщина сжимается от гневных нот в его тоне.

— Она сопротивлялась мне, — говорит она; тембр ее голоса дрожит.

— Приведи хирурга, — требует он, отмахиваясь от нее; леденящая улыбка расплывается по его лицу. — Если ты думаешь, что моя сестра позволит твоей жизни закончиться так легко, ты ошибаешься, — говорит он, обхватывая толстой мозолистой рукой мое горло.

Он отрывает меня от пола, и я судорожно вдыхаю, когда вес моего тела рвет мою истерзанную плоть.

— И, если ты думаешь, что поврежденное состояние твоего тела хоть сколько-нибудь непривлекательно для меня, позволь мне опровергнуть это предположение.

Я не могу сдержать скулеж, срывающийся с губ, когда он прижимает меня к стене корабля своими бедрами. Обещание каждого желания, которое таит в себе мужчина, вжато между моих ног.

— Твой спутник должен был пометить тебя, когда у него был шанс, — это единственное предупреждение, которое он дает, прежде чем сломать мое ожерелье в кулаке и швырнуть его на пол, когда его клыки впиваются в нежную кожу на моем горле.

Его язык слизывает кровь; довольный рокот звучит в его груди. Я царапаю его лицо. Жалкая и отчаянная попытка оторвать его от моей плоти. Он отбивает мои руки, прежде чем провести пальцами по раскрытой ране на моем боку, и я издаю крик полной агонии и ярости, который заставляет мужчину улыбнуться у моего горла.

— Хватит! — кричит Вос из дверного проема, и он роняет меня обратно на окровавленную палубу.

Я подавляю рыдание; ощущение клыков мужчины под моей кожей более омерзительное и оскверняющее, чем можно выразить словами.

Я не слышу резких слов, которыми они обмениваются, пока хирург льет отвратительно пахнущий раствор на мои раны. Мои глаза расширяются, когда он достает маленькую проволочную щетку из черной сумки и подносит ее к моему боку. Меня рвет желчью, когда он начинает чистить открытые мышцы на моих ребрах, наверняка скребя по костям, лежащим под ними.

Мир схлопывается, когда мое зрение затуманивается. Я смотрю, как маленькая женщина, пропитанная моей кровью, падает на колени и прячет ожерелье в карман. Если бы пустота, зовущая меня, была смертью, я обрела бы покой, когда она наконец пришла бы забрать меня.

Если частота моих приемов пищи является хоть каким-то показателем времени, прошла неделя с тех пор, как я пришла в себя в карцере. Неделя почти полного одиночества, если не считать хирурга, который посещает меня ежедневно. Он промыл мои раны в тот первый день, зашил и перевязал их, прежде чем я проснулась в темноте и заплакала.

Два дня спустя я проснулась с лихорадкой и ужасной болью в боку. Я кричала, когда он вскрыл швы и снова промыл рану, гораздо тщательнее, чем в первый раз. После этого он наложил припарку на мои ребра; зелень трав смешалась со свежим потоком моей крови, пропитав бинты.

Моя лихорадка спала три дня спустя, и сегодня Вос присоединилась к хирургу, чтобы самой убедиться в моем состоянии. Хотя хирург заверил ее, что еще слишком рано продолжать мои пытки, ясно, что терпение женщины на исходе. Я могу только надеяться, что это будет клинок, а не ее брат, кто оставит свой след на моем теле, когда мы начнем снова.

Спустя долгое время после визита хирурга этим утром, лежа в полумраке карцера, я отмечаю скрип корабля, когда он начинает крениться по прихоти резких порывов ветра наверху. Большие волны бьют в борта, и мой желудок скручивается в тугой узел.

Я едва сдвинулась с того места, где моя кровь въелась в глубокие борозды деревянного пола. В компании только моих мыслей, дни полны страданий, пока я размышляю о том, во что превратила свою жизнь. Одиночество тьмы и воспоминания, которые я не могу изгнать из разума, возможно, являются более острой пыткой, чем то, что Вос вырезала на моей плоти.

Спрашивай.

Эхо, звучащее во мне днем и ночью. Звук его голоса — первое, что я слышу при каждом пробуждении. Я дура, что не спросила мужчину, который предложил мне так много, что не поверила всему, что он положил к моим ногам. И я трусиха, что сбежала от правды, которая разрушила бы всё, чем я являюсь, так же сильно, как освободила бы меня от оков моего воспитания.

Слеза падает из глаза, смачивая багровое пятно подо мной. Это не первая слеза. Их было много, и я не сомневаюсь, что будет еще больше. Там, где когда-то было множество путей, по которым я могла бы пойти, теперь, кажется, остался только один. Тот, о котором я не нахожу удовольствия размышлять.

Моя ладонь лежит на груди — тщетная попытка унять боль, которая, как я боюсь, будет мучить меня всю оставшуюся жизнь. Какая бы ее малость ни осталась. Еще одна слеза падает, и я гадаю, найдет ли мужчина, с которым я связана, способ сбросить узы между нами. Я бы нашла, будь я на его месте, так же как я пыталась сбросить узы своего прошлого, когда ступила на берега А'кори.

Я смотрю на припарку, желая сорвать марлю с кожи и позволить ранам гноиться, пока не встречу смерть наконец. Но их лишь заменят, и я не сомневаюсь, что за свои старания окажусь прикованной к стене. Еще одна слеза падает на пол, и я морщусь от боли в боку, когда вздрагиваю от голоса, доносящегося из темноты.

— Глупая, — хрипит она из тени. — Ты или я, не знаю, кто именно.

Я напрягаю зрение, чтобы найти источник, скрытый во мраке.

— Богья, — я втягиваю ее имя с болезненным и поверхностным вдохом.

Неизменная с тех пор, как я видела ее в последний раз, старуха сидит на ящике с грузом, спрятавшись в темном углу на другом конце комнаты. Закутанная в лохмотья, с большим капюшоном, скрывающим лицо, она растягивает губы в безобразной и щербатой улыбке.

— Полагаю, пока сойдет и Богья, — говорит она просто.

Мне следовало бы бояться ее, я знаю. Предупреждение генерала звучит в голове, и все же, какая цена будет слишком велика, чтобы освободиться из этой клетки? Я не могу сдержать надежду, которая поднимается во мне, соразмерную всему ужасу, который я испытываю, видя ее снова.

— Ты пришла заключить еще одну сделку? — хриплю я, не желая цепляться за надежду, если она пришла лишь насмехаться надо мной.

— Это зависит от обстоятельств, — говорит она. — Ты покончила с ложью, дитя? Или будешь носить ее с собой вечно?

Я презрительно фыркаю. Лишь мельком задумываясь над загадкой ее вопроса.

Фоковы феа.

— Я покончила с ложью, — говорю я; голос слаб. Я подавляю легкую дрожь губ, вызванную обманом, который я хранила слишком долго.

Моя честность пришла слишком поздно и стоила слишком дорого. Я перекрываю поток воспоминаний, не желая думать о жизнях, которые могли быть потеряны, пока мое безвольное тело тащили из дворца.

— Тогда у нас будет сделка. Ложь в обмен на твою свободу, — говорит она.

Мне хочется прикончить каргу, сказать ей, что ее слова так же извращены, как и обман, который держал меня в плену жизни, построенной на лжи. Но что я могу сделать? Пока Вос жива, мое будущее предопределено, и это не то будущее, в котором я хочу жить. Как и тогда, когда я была ребенком, феа, сидящая передо мной, обладает властью даровать мне единственное, что мне действительно нужно.

Почему я беспокоюсь? Разве я уже не отдала ей то же самое? И ни на мгновение в своей жизни я не пожалела об этом обмене. Оставаться на корабле — значит умереть, и если я останусь, эта смерть будет желанным избавлением, когда наконец придет.

— Это сделка, — говорю я тихо, проглатывая свое поражение, все еще не уверенная, от чего отказываюсь.

Лед наполняет мои вены, сердце бешено колотится в груди, пока я пытаюсь дышать. Он отступает, и я делаю глубокий вдох, морщась от мучительной боли в боку.

— Дело сделано, — голос старухи звучит шепчущим эхом, когда она растворяется в тенях, окружающих ее, исчезая, пока я остаюсь за холодной стальной решеткой своей клетки.

Проходят мгновения, а корабль продолжает крениться из стороны в сторону. Оставшись одна в камере, я чувствую, как внутри начинает разгораться огонь. Я хочу отдать себя халиэлю. Кричать в лица судьбам и требовать, чтобы они объяснили шутку, в которую превратили мою жизнь.

Я стискиваю зубы и с огромным усилием поднимаюсь достаточно, чтобы ухватиться за дверь клетки и потрясти решетку. Она остается наглухо запертой, и я оседаю с сотрясающим рыданием. Ярость наполняет меня, в ушах стучит биение сердца и…

Нет. Не моего сердца.

Изгоняя свежие слезы гнева, я слушаю, как волны Терра бьются о брюхо корабля в ритмичной пульсации, знакомой и сладкой. Меня укачивает с каждым движением. Двигает в такт волнам, как ребенка укачивает мать, прижимая к груди. Ветер, словно наполняющий и освобождающий легкие, вырывается в своем собственном ритме, проносясь по палубе наверху.

Вцепившись в решетку, я изо всех сил пытаюсь подняться на ноги, позволяя своим обостряющимся чувствам окутать меня странным ощущением, которое есть сама жизнь Терра. Мой взгляд задерживается на руках, на новизне моей собственной плоти; пальцы нежно ощупывают незнакомую форму моего тела.

У меня все опускается внутри, когда кончики пальцев касаются заостренного кончика уха. Не такой формы, как у фейнов, а с неровными краями, как у Ватруков.

Звук тяжелых шагов привлекает мое внимание к двери напротив. Тени манят, и я пячусь в темный угол камеры; пульс Терра поглощает меня, пока мы не сливаемся воедино и наши сердца не начинают биться как одно.

Никс входит в комнату, пригнувшись; его нерешительность очевидна в каждом шаге, когда он не может меня разглядеть. Я покачиваюсь, затерянная среди густых завес тяжелой тьмы, цепляющейся за каждый угол тесного пространства. Сила в ногах грозит изменить мне.

Слишком самоуверенный в своей силе, он отпирает дверь клетки, входя внутрь. Я почти не думаю, когда перемещаюсь сквозь тени, оказываясь у него за спиной. Прежде чем я успеваю осознать, что сделала, мои быстрые рефлексы захлопывают дверь камеры, запирая его внутри. Он резко оборачивается ко мне; медленная улыбка расплывается по его лицу, он ничуть не обеспокоен заключением.

— Вот ты где, — говорит он мягко, отрывая взгляд от элегантных и окровавленных ног под моим порванным платьем и переводя его на странной формы кончики моих ушей.

Последнее заставляет его глаза расшириться, и улыбка становится шире.

— Думаю, такой ты мне нравишься больше, — признается он, хватаясь руками за толстые стальные прутья между нами. — Гораздо труднее сломать.

Он сжимает хватку, и металл гнется, со стоном уступая его мощи.

Я не думаю, когда выбегаю за дверь. Патруль замечает меня с лестницы, ведущей наверх, и я ругаюсь себе под нос. Я срываюсь на бег, придерживая рукой раны на боку, пока его голос перекрывает бурю, предупреждая остальных.

Корабль сильно кренится, когда я выбираюсь на верхнюю палубу. Я проглатываю крик боли, врезавшись в перила — единственное, что удерживает меня от падения в бушующее море. Дождь барабанит по кораблю оглушительным ревом для моих вновь обостренных чувств. Молния озаряет темные моря короткими вспышками, позволяя мне на мгновение увидеть корабль А'кори, преследующий Ватруков.

Облегчение. На мгновение. Пока мои глаза не расширяются, когда я сама вижу массивные скалы, торчащие из мелководных рифов Чай'брукар. Белая пена яростно разбивается сама о себя. Гром грохочет, пока молния мерцает над берегом Бракса; густые леса феа наполняются светом, чтобы в следующее мгновение снова погрузиться во тьму.

— Валтура!

Я резко оборачиваюсь к Вос, уверенная, что единственным концом этому будет плата ее жизнью или моей.

Она стоит у двери каюты капитана, рядом Арда. Никс выбирается снизу и начинает медленно заходить на меня.

— Тебе некуда бежать! — кричит она сквозь грохот волн, разбивающихся о нос корабля. — Давай оставим это позади.

Она делает осторожный шаг ко мне; ее глаза жадно осматривают каждый кусочек моей новой формы.

Еще шаг.

— Идем со мной, и я покажу тебе, что такое истинная сила.

Еще шаг.

— Позволь мне освободить тебя от уз твоей судьбы.

Никс почти у меня за спиной, когда я делаю шаг к ней. Она улыбается, протягивая руку. Когда я обрушиваю на нее жар своей ярости, ее лицо вытягивается.

Корабль кренится под нами. Пока она пытается удержать равновесие, я хватаюсь за перила, используя инерцию волн и полученное преимущество, чтобы выброситься за борт. Раны на торсе разрываются с новой силой.

Крики ярости Вос тонут в ледяной воде, когда я падаю в море. Спокойствие его лона резко контрастирует с бушующей поверхностью наверху. Темные воды окружают меня. Лишь далекий мерцающий свет над лесами Бракса указывает, где я могу найти воздух. Воздух, в котором мои легкие должны отчаянно нуждаться. Но в груди нет жжения, нет судорожной необходимости вдохнуть.

Мое платье вьется по течению; тысячи крошечных кристаллов мерцают в воде. Я понимаю, что довольна оставаться в тихой темноте, и закрываю глаза, позволяя себе отдохнуть, возможно, впервые в жизни. После всего я нашла покой в неподвижности и тишине своего конца.

В глубине раздается гул, и я открываю глаза. Молния прочерчивает небо, танцуя на волнах, что рябят над головой. Во тьме вокруг вспыхивают крошечные огоньки. Прекрасный гул в моей груди поднимается навстречу ее песне. Теперь я чувствую ее, моего демона. Танцующую посреди звездного света, что окружает меня. Такая знакомая, и все же…

Она приветствует меня как никогда прежде, разбивая последние хрупкие преграды, разделяющие нас. Она изливается в меня, заполняя глубокую пустоту в моем существе, разделяя каждую печаль, каждую радость и каждый страх. Она поет мне сладко, нежно, перенося боль нашего разрушения, пока, связанные вместе, мы не будем сотканы заново.

Шепот из глубин Терра. Ее имя — мягкая ласка, скользящая по моим ушам, всего лишь шепот во тьме.

— Шивай.

Наши дни

По глубокой тишине проходит рябь — сердце, бьющееся в такт с моим, — когда поверхность воды над головой разбивается.

Рука сжимает мое запястье — прикосновение, которое я хорошо знаю. Еще один слом, который я вынесла, чтобы стать тем, кто я есть. Он притягивает меня к себе; ужасная боль от моих открытых ран ничто по сравнению с болью тех воспоминаний, что всплывают на поверхность так же, как мы прорываемся сквозь бурные воды наверху.

— Вари! — кричит он; его голос тонет в шуме дождя, бьющего по морю. — Останься со мной.

И разве это не та же самая просьба, в которой он так жестоко отказал мне, когда я умоляла его об этом?

Мои легкие горят, но не от нехватки воздуха, когда он вытаскивает меня на песчаный берег Бракса. Его руки на моем боку, ругательство на губах, пока он пытается перевязать марлю, спадающую с окровавленных ран.

Но я смотрю на военный корабль вдалеке, на пламя, что лижет его нос, пока молнии продолжают бить в него неестественным образом. Мачта трещит, раскалываясь надвое и падая на палубу; корабль обречен, отданный на растерзание изогнутому огню судеб. Словно сама Терр пожелала положить конец жизням тех, кто на борту. Я ее не виню.

Обхватив меня одной рукой за талию, а другой под коленями, он прижимает меня к груди. Он рвется к кораблю А'кори, добравшемуся до берега. Дождь молотит по земле вокруг нас; небольшой разрыв в облаках наверху предлагает минутную паузу в ливне, крадущем тепло из моих костей.

Хотя на корабле много голосов, все они проскальзывают мимо моих ушей, пока он мчится в каюту капитана, укладывая меня в центре большого деревянного стола и крича:

— Бри'век э хивен!

Я едва осознаю тяжелое одеяло, которым он накрывает мое сотрясающееся тело. В следующее мгновение в комнату врывается молодой фейн с добрым веснушчатым лицом. Они обмениваются быстрым шепотом на языке фейнов, прежде чем, бросив извиняющийся взгляд, молодой мужчина хватает меня за бок, выпуская свой дар.

Я кричу, когда разорванные сухожилия на моем боку срастаются. Хотя боль исцеления ничто по сравнению с отвращением, которое я чувствую от метки Никса, выжигаемой на моей шее. Мое зрение становится ослепительно белым, прежде чем провалиться в черноту.

— Ты в безопасности, Вари.

Это последнее, что я слышу, прежде чем позволить себе утонуть в пустоте своей агонии.

В безопасности. Ты в безопасности.

Нежный утренний свет резко контрастирует с тяжелым одеялом тьмы, в котором я жила последнюю неделю своей жизни. Окна капитанской каюты — желанное зрелище для того, кто не был уверен, увидит ли он когда-нибудь снова восход солнца.

Осторожно проведя рукой по боку, я проверяю работу целителя. Он справился хорошо. Лишь небольшое количество рубцовой ткани осталось напоминанием о переправе. Не то чтобы я могла когда-нибудь забыть это, даже без отметин на коже.

Свесив ноги с края стола, я ступаю босыми ступнями на деревянный пол. Возможно, именно тщеславие заставляет меня пройти мимо больших дверей каюты, хотя свобода ждет за ними. Но я оказываюсь перед небольшим зеркалом, висящим над чашей с пресной водой, со страхом и любопытством глядя на существо, которое освободила старуха.

Это все еще я. Только другая. Только… фейн. Мои черты стали острее и четче. Синева моих глаз — как ледяные воды ранней весной; темные волосы, словно мягкие спирали шелка, ловят свет, будто могут удержать его в себе.

Странная, похожая на лист форма моих ушей — единственное, что заявляет о том, что я, как и предупреждал Филиас, нечто совершенно иное.

— Вари?

Если бы я не запомнила его голос, когда была еще слишком юна, чтобы быть призванной на службу короне, запах надвигающейся бури возвестил бы о его прибытии. Он не кажется удивленным, когда я поворачиваюсь к нему лицом. Не в ужасе, как я ожидала. Может быть, дело лишь в том, что у него была целая ночь, чтобы смириться с тем, кто я есть.

Его взгляд не блуждает. Он намертво прикован к моему. Извинение, которого я не понимаю, написано в морщинках вокруг его глаз.

Глаза, которыми я дорожу. Глаза, которые, как и его голос, я думала, что запомнила много лет назад. Теперь другие. Теперь… фейн.

Глаза, которые теперь ярко-синие, ледяные, как мои собственные. Заостренные кончики его ушей выглядывают из-под густой пелены его белых волос. Он начинает двигаться ко мне; его лоб нахмурен, челюсть сжата. Я понимаю, что едва знаю этого мужчину. Ни намека на приятную улыбку, которая так часто успокаивала меня в юности. Ни намека на мужчину, который сломал каждый барьер, который меня учили возводить.

Каждый шаг осторожен, словно он боится, что я сбегу. Может, мне и стоит. Может, я только обманываю себя, думая, что знаю хоть какую-то часть мужчины, стоящего передо мной.

Человек, которому я доверяла. Свою жизнь. Свои секреты. Свое сердце.

Он был беспечен со всем, кроме одного. Желудок скручивается в узел, который мне никогда не развязать, когда я понимаю: секреты обо мне, которые он хранил, не были секретами, которые я знала.

— Ты лгал мне, — говорю я. Слова вгрызаются в тихую неподвижность, и я не позволяю пелене моей скорби проступить в глазах.

Лучше встретить его гневом, чем позволить ему снова сломать меня.

— Только чтобы защитить тебя, — объясняет он.

Я киваю — саркастическое изображение понимания.

— Защитить меня от чего? От Лианны? — спрашиваю я с притворным любопытством. — Или от фейнов? Или от феа? Вос? Никса? — Мой голос срывается, и он с трудом сглатывает; его взгляд смягчается.

Он тянется ко мне, но его рука замирает в тот момент, когда моя спина напрягается в ответ, а на лицо опускается маска безразличия.

— Не делай этого, — умоляет он.

— Разве не этому ты меня учил? — спрашиваю я холодно, словно это совершенно не трогает меня — словно он меня не трогает.

— Я приехал в Ла'тари, чтобы найти тебя, когда ты была маленькой. — Слова льются из него, пока я пытаюсь обойти его, не заинтересованная в истории, которую он плетет. Правда или ложь, для меня это не имеет значения.

Он преграждает мне путь, продолжая:

— Я не был уверен, что это ты, до того дня, как ты встретила Богью в лесу, и она ослабила нити, сковывающие твою силу. Она сказала мне…

— Богья сказала тебе? — выплевываю я вопрос.

Предательница.

— Что сказала тебе Богья, Вакеш?

Словно сами облака чувствуют ярость, нарастающую во мне, они застилают утреннее солнце, и комната темнеет.

— Она велела тебе лгать мне? Велела тренировать меня? Втереться в доверие? Использовать меня? Трахнуть меня?!

Сжав кулаки по бокам, на этот раз он не преграждает мне путь, когда я обхожу его. Его рот приоткрыт, словно он собирался заговорить, но обнаружил, что весь воздух вышел из легких. Я не оглядываюсь, когда моя рука ложится на ручку двери, но на мгновение мои ноги замирают.

— Ты можешь винить весь Терр, Вакеш. Но всё это был твой выбор. Каждый из них. И, может быть, ты делал то, что делал, чтобы защитить меня, но, как распорядились судьбы, ты — единственный, от кого мне когда-либо нужна была защита.

Каждый шаг прочь от него распутывает узы, которые, как я не осознавала, привязывали саму мою душу. Каждый вдох, который я втягиваю в легкие, — это мольба о новой жизни, жизни без тяжести тоски и страха.

Палуба корабля оживлена: экипаж спешит выполнять приказы, но именно Филиас ловит мой взгляд, склоняя подбородок в знак узнавания. Я отворачиваюсь без единого слова. Всё, что я должна была сказать этому мужчине, уже сказано.

Долгие и решительные шаги приводят меня на берег. Нет пути, который привел бы меня в густые леса Бракса, кроме того, который я проложу сама. Я отправляюсь на восток, полная решимости затеряться среди древних рощ.

Всё, что я знаю о себе, — это то, что мне говорили. Дракай, Феа Диен, леди, миажна. Все имена, данные мне другими вместо имени, которым я должна была называть себя сама. Возможно, затерявшись на чужой земле, без дома и без никого, кто сказал бы мне, кто я и что я, я наконец смогу начать узнавать её. Женщину, самку, незнакомку, которая смотрела на меня из зеркала каждый день моей жизни и никогда не покидала меня.

— Тахейна? — Нежный голос Тиг успокаивает яростную бурю моей души, и я останавливаюсь ровно настолько, чтобы ответить.

Спрайт скрыта среди диких колючих кустов, растущих на дюнах, когда я говорю ветру:

— Лауна рек'хи мейур. Рин'ник во рей тай'ес.

Идем со мной, друг. Туда, где судьба найдет нас.

Я не жду ее ответа. В этом нет нужды. Ибо так же верно, как то, что спрайт — мой друг, она трудилась, чтобы сплести паутину моей судьбы, переплетая ее со своей собственной.

ДВОРЕЦ А'КОРИ