EVERYONE WHO CAN FORGIVE ME IS DEAD

© 2024 by Jenny Hollander This edition published by arrangement with InkWell Management LLC and Synopsis Literary Agency.

© Волкова Н., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2025

© Макет, верстка. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2025

Те, кто был там или притворялся, что был там, сходятся в одном: пресса все обставила не так. На самом деле эта история куда сложнее.

Журналисты утверждали: Шарлотта Колберт не пострадала. И это правда. Пока остальные лежали в операционной или уже в морге, я была в душе, смывала их кровь с шеи и плеч. Их вынесли, я вышла сама – точнее, судя по фотографиям, два фельдшера вывели меня под руки.

Но я этого не помню. Собственно, потому я и здесь.

Они писали: Ничто не предвещало беды. Это тоже правда, но только если вы не знаете, на что нужно обращать внимание. Я не знала. Господи, мне было двадцать три, я была наивна и по уши влюблена. Я ни черта не знала.

Они с наслаждением смаковали подробности: кровавые отпечатки ладоней на белых стенах, хруст, с которым тело – тела – ударялись о землю. Заросли плюща, обвивающего столетнее здание. Правда. Правда. Правда.

(Треклятый плющ вообще ни при чем. Да и вся эта история совсем не об убийстве, ведь так? Не для прессы. Им бы только писать про золотую молодежь, прелестные голубые глазки и шестизначный счет Школы журналистики университета Кэрролла. Число погибших – всего лишь бонус.)

Иногда они писали: Шарлотта Колберт, жертва, а иногда – Шарлотта Колберт, выжившая, будто не могли определиться.

Первое, что вам следует знать, доктор Назари: все это неправда.

Без паники. Эти слова я повторяю как мантру.

– Шарлотта, судя по отзывам читателей, нам нужно больше полос, – говорит Уолтер Монтегю, шестидесятипятилетний глава «Кроникл».

Делаю глоток воды, прежде чем ответить: я взяла на заметку совет из нашей майской статьи о том, как оставаться спокойным на работе. Не отвечайте, пока не будете точно знать, что скажете, – так советовал наш коуч.

– Можем ли мы рассчитывать на увеличение финансирования? Как вы знаете, я бы с удовольствием усилила нашу команду по фактчекингу. А еще один старший редактор…

– Нет, – говорит Уолтер. – Может, в следующем году.

– Сколько именно полос вы хотите?

Я слышу в своем голосе нарастающие нотки британской чопорности. Я давно заметила одну вещь: чтобы подавить американцев, нужно косить под британскую королеву – чем больше, тем лучше.

– Шестнадцать, – спокойно отвечает Уолтер.

Черт.

– Уолтер, как вы знаете, у «Кей» небольшой штат. – К сожалению, Уолтер знает еще и то, что, если он прикажет мне прыгнуть, я спрошу, как высоко. – Я бы с удовольствием увеличила количество полос. У команды отдела моды есть несколько великолепных идей относительно грядущих съемок. – Грядущих? Полегче, Чарли. – Однако при наших нынешних возможностях я не…

– Шестнадцать полос, – повторяет Уолтер. – С третьего квартала. – Он смотрит на часы. – Мне нужно идти. Шарлотта, как всегда, был рад встрече.

Лично я никогда не была рада встречам с Уолтером, ставшим главой корпорации два года назад, после смерти его отца. Меня же в то время только назначили главным редактором «Кей», воскресного приложения к «Кроникл», входящей в четверку крупнейших газет страны. Уолтер пригласил меня на ланч и, брызжа слюной, стал рассуждать о «старых добрых временах», когда «мужчины могли быть мужчинами, а женщины – женщинами». Я улыбалась во все тридцать два, терпела, пока он «грел» мои руки в своих, но не позволила ему зайти дальше. Именно тогда он впервые потребовал от моей команды больше полос: больше полос – больше рекламы, больше рекламы – больше денег, для него это так же просто, как заказать лосося.

Я целую его в обе щеки. Этой уловке я научилась, когда переехала в Нью-Йорк девять лет назад. Такое поведение смущает и обезоруживает американцев.

– Надеюсь, вы прекрасно проведете время в Куршевеле. Передайте Лианне привет от меня.

Как только он уходит, я падаю в кресло рядом с Алисией, моим шеф-редактором.

– Он что, издевается? – Ко мне возвращается мой британско-нью-йоркский выговор. – Еще шестнадцать полос? Мы и так еле справляемся.

– Можем выжать еще четыре из «Путешествий». – Алисия достает свой «Смитсон» и что-то записывает. – Можем растянуть раздел с подарками на весь четвертый квартал… Но нам придется придумать что-то новое к январю.

– Господи. – Я разглаживаю брюки и встаю. – Можешь подключить Кристин и Миру, когда поднимешься? Я буду минут через десять. Или пятнадцать.

– Будет сделано. – Алисия указывает на лифт наманикюренной рукой. – Ты ведь не пойдешь по лестнице, да? Тут же двадцать этажей.

– Ну и прекрасно, – говорю я, – лучше кофеина.

Нет, это не лучше кофеина. Я взмокла, я в отчаянии, а еще – мне страшно. На лестнице никогда никого нет, и только мои каблуки цокают по ступенькам. Моя команда видит в этом причуду успешной женщины: Ты же знаешь Шарлотту, она из чего угодно сделает тренировку! Вот он, образ, создаваемый годами: суровый босс, который работает усерднее всех, уходит позже всех и требует от своих сотрудников полной отдачи. Иногда переполненные энтузиазмом стажеры или новенькие редакторы поднимаются со мной по лестнице, используя мою привычку как предлог для разговора тет-а-тет, но надолго их не хватает. Слава богу.

Я останавливаюсь, чтобы отдышаться, роюсь в сумочке от «Шанель», пытаясь найти супердезодорант, который ношу с собой именно для таких случаев.

Я уже много лет хочу избавиться от боязни лифта. Нур, мой психотерапевт, говорит, что преодоление травмирующего воспоминания начинается с десенсибилизации: сначала ненадолго зайти в лифт, не давая дверям закрыться, в следующий раз проехать один этаж. Но в лифте я всегда кого-нибудь встречаю. Я работаю в «Кроникл» с тех пор, как закончила Кэрролл, здесь я знаю всех. И даже если я кого-то не знаю, меня знают все. Я выделяюсь из толпы благодаря своему прошлому, профайлу[1] на сайте «Форбс» и деловому костюму, которому никогда не изменяю (темная рубашка и черные брюки: могу пролить на себя все что угодно, никто не заметит). Иногда я говорю себе, что можно было бы попробовать терапию с лифтом в субботу. Но я так ни разу и не попробовала.

С другой стороны, у меня крепкие ноги.

В моем кабинете на восемнадцатом этаже ждет Мира, глава отдела «Путешествия», этакий кудрявый ураган. Она может свернуть горы, но только если будет уверена, что вся слава достанется ей. Не могу поверить, что Джули, моя помощница, разрешила Мире зайти ко мне в неназначенное время. Нам придется еще раз поговорить о том, кого и когда пускать в мой кабинет, Джули.

– Еще четыре полосы? – спрашивает Мира, как только я вхожу. – Шарлотта, это просто безумие. С третьего квартала? Даже не знаю, с чего начать.

Я сажусь и жду. Я уже работала с такими людьми, как Мира, и знаю, как вести себя с ними. Жаль только, что во время разговора передо мной не будет чашечки чая.

– Это просто невозможно, Шарлотта! – Мира начинает ныть. – Ты знаешь, какой у нас низкий бюджет на съемки. Артовая съемка никогда не дает достаточно эффектной картинки, и часть текстов, с которыми мы работаем…

– Я слышу тебя, Мира, – говорю я. (Этому приему меня научил мой первый босс в «Кей»: сначала «Я слышу тебя», затем многозначительная пауза. Каждый раз срабатывает.) – Конечно, это непростая задача.

– Да, – жалобно говорит Мира. – Просто…

– Полагаю, у нас назначена встреча на среду. – Для большего эффекта я щелкаю мышкой и смотрю на экран, будто просматриваю свой календарь. Компьютер даже не включен. – Я бы хотела услышать твои соображения насчет того, как мы можем заполнить эти полосы. Я знаю, мы справимся.

Мира продолжает смотреть на меня.

Господи.

– Я знаю, это в наших силах, – повторяю я. – И рассчитываю на тебя.

Вот оно. Лицо Миры смягчается: она уже почти готова согласиться.

– Спасибо, – говорит она. – Ты права. Мы ведь всегда справляемся, не так ли?

Она старается строить фразы на британский манер. Интересно, понимают ли люди, что они коверкают британский английский, когда пытаются произвести на меня впечатление? Даже не знаю, это меня раздражает или скорее забавляет.

После ухода Миры я включаю компьютер и проверяю входящие. Джули разделила мои письма на папки: «Срочные», «Приглашения» и «Игнорировать».

Первое в «Срочных» – письмо от Джордана Форда. Тема: «Кое-какие новости».

– Джули? – зову я, мой голос слегка дрожит. – Можно чашку чая?

Электронные письма – это его новая фишка. Привет, Чарли – так начиналось первое, отправленное чуть больше двух лет назад. Я почти слышала, как он это говорит, как раскатывает р в моем имени. Я пойму, если ты не ответишь, – утверждало второе. – Надеюсь, с тобой все в порядке. Потом вежливые поздравления с назначением на должность главного редактора и… Что там было последним? Боже. Восьмая годовщина. Дерьмовый день, – написал он, но вообще он должен был догадаться, что я не отвечу и на это.

Навожу курсор на его имя. Даже не замечаю, как кликаю по нему, но вдруг письмо открывается.

Входит Джули с чаем. Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь про письмо – как Джордан посмел заговорить о Кэрролле с моей помощницей? – но почти сразу же закрываю его, так и не найдя слов. Меня это бесит. Я еще никогда не теряла дар речи на работе. Неужели мой бывший всю оставшуюся жизнь будет ходить по пятам за новой, к-счастью-все-пережившей версией меня?

– Спасибо, – бормочу я Джули, но она уже закрывает дверь.

Я обхватываю кружку ладонями. Она невыносимо горячая, как я люблю. Фарфор обжигает пальцы. Мне легче, но ненамного.

Я представляю себе актрису – энергичную и неловкую, какой была я в двадцать три: она сползает по стене маленькой комнаты, она в шоке, ее глаза широко раскрыты. За кадром кричат: «Снято!»

Стеф говорит, что все мы должны в этом участвовать. Говорит, это и наша история тоже. Она довольно серьезно настроена – думаю, из-за того, что случилось с Кейт.

Мое дыхание учащается. Перед глазами все плывет. Иди домой, – строго приказывает голос в моей голове. – Возьми себя в руки. Разберись во всем. Ты можешь с этим разобраться.

Я судорожно хватаю телефон.

– Привет, – говорю я, когда слышу знакомый голос. – Мне… мне нужно тебя видеть. Как можно скорее.

Добравшись до кабинета с табличкой «Доктор Назари», спрятанного в лабиринте комнат помпезного здания на Колумбус-Серкл, я меняю каблуки на кроссы – я так давно в Америке, что уже не называю их кроссовками, – и натягиваю старый свитер поверх рубашки. Дело в том, что перед сеансом мне нужно перевоплощение из «меня-редактора» в «меня-пациента». Иначе я ловлю себя на том, что отрывисто говорю Нур нечто вроде: «Таков прогнозируемый рост во втором квартале». Я утрирую, но лишь слегка. Я плачу кучу денег за то, чтобы распутать узлы в моей голове, и мне нужно знать, что оно того стоит. Так что да, кроссы и свитер.

– Шарлотта, – мягко произносит Нур.

Она приглашает меня войти.

– Привет. – Когда я разговариваю с Нур, мой голос тоже меняется: он становится тихим, похожим на мой прежний. От личины «меня-редактора», резкого и строгого босса, на сеансе я избавляюсь, как от старой кожи. – Спасибо, что впихнула меня в расписание.

– Всегда пожалуйста, – говорит Нур. – Ты сказала, это срочно?

Я осторожно опускаюсь на диван. Этот момент – ощущение, что я вот-вот сломаюсь, – напоминает мне о маме.

– Стеф хочет снять об этом фильм, – говорю я без предисловий. – На десятую годовщину. Я не знаю, что делать.

Это не совсем так. Я потратила последние несколько часов на то, чтобы придумать план А, план Б и вариант на самый крайний случай. Но я не могу рассказать об этих планах Нур.

– Стефани Андерсон? – переспрашивает Нур. – Ведущая «Кей-би-си»? – Она что-то записывает. – Которая училась с тобой в Кэрролле? Сестра-близнец…

Нур замолкает. Слово Кейт – одно из тех, что мы не используем в ее кабинете, – повисает в воздухе.

– Да.

– И кто-то будет играть тебя в этом фильме?

– Ну да. – Будто ком встал в горле. Конечно, это не так. Просто я ощущаю нечто подобное каждый раз, когда говорю о Кэрролле. – Думаю, Стеф выберет кого-нибудь на мою роль.

– Понимаю.

– Я не могу, – говорю я. Обычно на сеансах я спокойна и сосредоточенна, мне нравится думать, что из всех пациентов Нур я лучше всех выражаю свои мысли. – Я не могу.

– Не можешь что? – спрашивает Нур.

– Не могу пережить те события снова. Не могу.

Это правда. Не вся, конечно. Но правда.

– Ты уже пережила… это, – осторожно говорит Нур.

В самом начале я составила для нее список слов, которых нужно избегать. Багровое Рождество. Гуннар Корхонен. Кейт Андерсон.

– Но это… – Я пытаюсь продолжить. И замолкаю.

Тогда часть меня умерла. Я могу сказать Нур об этом. Но я не могу сказать ей, что если моя ложь раскроется, то от меня, наверное, ничего не останется.

– Это другое, – говорю я наконец.

– Правда? – мягко спрашивает Нур. – Давай обсудим. Ты пережила все, что тогда случилось. Пережила и выход книги.

Книга. Тогда я еще не знала, но Аарон Кац готовил бомбу замедленного действия с того самого дня, с того самого момента. Месяцами эта история преследовала меня повсюду – название, которое дали ей журналисты, я не произношу. И только я подумала, что все закончилось, Кац подписал контракт на книгу. «Падение» вышло на вторую годовщину: трагедия, что потрясла нацию, – первый полный отчет, записанный со слов очевидцев. И я, дура, прочитала книгу.

Она меня уничтожила.

Несколько месяцев спустя, когда я снова начала выходить из квартиры, после всех лекарств, бесед с психотерапевтом и долгов, я поняла, что больше не хочу быть писательницей. Для разговора о произошедшем не было слов. Не то чтобы я не могла их найти, нет, их просто не существовало. В итоге я решила стать редактором: я хотела работать с уже существующими словами, а не выдумывать собственные. Тогда это казалось мне таким ненужным, таким бессмысленным.

В тот год я многое для себя решила. Например, что больше не позволю себе так сломаться.

– Сейчас все иначе, – говорит Нур. – Сколько мы уже работаем, семь лет? Подумай о навыках, которые тебе удалось развить. О навыках, которых не было, когда мы впервые встретились.

Когда мы впервые встретились. До Триппа, до «Кей», до таунхауса в Верхнем Ист-Сайде[2] и моей грин-карты. Трипп любит рассказывать о том, как мы познакомились: «Ты выпивала в одиночестве, строила глазки официантам. Я увидел тебя и подумал, что ты, наверное, самый интересный человек в зале». (Затем я добавляю: «А потом я заговорила», и этим мы каждый раз смешим людей на всяких званых ужинах.) Но мне больше нравится слушать рассказ Нур о том, как она увидела меня в первый раз. Я испытываю странное удовольствие, когда слышу, что была ужасно худой, бледной, похожей на загнанного в клетку зверя. Ее слова напоминают мне: я больше не такая. И не могу снова стать такой.

Когда я говорю это вслух, Нур начинает разглагольствовать о том, что все мы лишь улучшенные версии себя самих, что мы носим в себе наши прошлые «я», как русские матрешки. Я не часто пропускаю мимо ушей слова Нур, но это как раз тот случай.

Она продолжает:

– Давай поговорим о кубиках, из которых состоит твоя жизнь.

Мы уже делали такое упражнение раньше. В теории оно должно успокаивать меня: если один кубик выпадет – например, мы с Триппом расстанемся, – другие не сдвинутся с места. Честно говоря, после таких игр мне кажется, что моя жизнь – цепочка костяшек домино, которые сейчас начнут падать, но, как говорит Нур, это мозг меня обманывает.

– Работа, – сразу же отвечаю я. – На работе меня уважают, сотрудники восхищаются мной. Я была в списке «40 до 40», я стала «Человеком года», я получила две награды за инновации в медиа, у меня появился профайл в «Форбс».

Я снова начинаю чувствовать себя собой.

– Что еще?

– Ну, Трипп. В следующем году он станет моим мужем. – Я вспоминаю Триппа: его широкую мальчишескую улыбку, его дрожащие руки, когда он протягивал мне коробочку с кольцом своей бабушки. Я запомнила, потому что это шло вразрез с его знаменитой решительностью. Он очень меня любит, вот почему боялся отказа. Раньше я никогда не видела его таким. – И моя семья в Лондоне, конечно. Моя сестра. – Фелисити, ей восемнадцать, и я люблю ее больше всех на свете. – Мои мама и папа.

Я никогда не прощу себе того, что им пришлось пережить по моей вине. Заголовки «Дейли мейл» пестрели моим именем, в парадную дверь ломились журналисты, одноклассники Фелисити своими вопросами доводили ее до слез. Тогда я закрылась ото всех, жила внутри плотного серого облака, но сейчас мне ужасно тяжело думать об этом. Будто мои родители и так мало страдали.

– Мама и папа любят Триппа, – вдруг говорю я. – Они так гордятся… мной. Они даже заказывают «Кроникл», чтобы иметь возможность почитать мой журнал, хотя он приходит с опозданием в месяц.

Я знаю, мама рассказывает обо мне всем: продавцам, соседям, эрготерапевту Фелисити. Чарли все еще в Нью-Йорке, у нее важная работа, вы бы видели, где она сейчас живет, она выходит замуж, можете себе представить?

– Как мило, – говорит Нур. – Что еще?

– Ну, Оливия, конечно.

Мало что уцелело после тех событий, обрушившихся на мою жизнь, словно ядерный взрыв, но наша дружба не пострадала, и то только потому, что Лив всегда была рядом. Моя лучшая подруга до сих пор звонит мне минимум раз в неделю и приезжает раз в год – ровно на четыре дня, с четверга по воскресенье. В этом году она не приехала, но лишь потому, что недавно родила. Я видела ребенка по «Фейстайму». Он немного странный.

– Что-нибудь еще? – говорит Нур.

– Ну… Нью-Йорк.

Я не могу сказать никому, кроме Нур, потому что это слишком глупо. Но после случившегося я влюбилась в этот город. Раньше я не видела в нем ничего особенного: все время слишком жарко или слишком холодно, вокруг грязь, ругань и заоблачные цены. Почти как Лондон, но злее, дороже и суровее в плане погоды.

– Я бы не смогла отсюда уехать, – продолжаю я. – Мне нравится в Нью-Йорке все, даже самое плохое.

Нью-Йорк – это город непотопляемых. Вокруг ходят люди, одетые как Папа Смурф или Человек-паук, они напевают себе под нос, носят змей вместо шарфов, но именно эти люди возьмут тебя за руку, если вдруг у тебя случится паническая атака в метро (лондонцы ни за что так не поступят). В Нью-Йорке постоянно ощущаешь себя живым, ведь, когда тебе грубят, льстят, предлагают бесплатный кофе и все это в течение получаса, ты чувствуешь, что так и должно быть. Быстрый ритм города похож на морской прилив – сначала снесет, потом опять поставит на ноги. Говорят, если ты проведешь здесь десять лет, то станешь настоящим ньюйоркцем. Мне осталось восемь месяцев.

– Позволь добавить. Ты стала заботиться о себе гораздо лучше, Чарли. Ты ешь, даже когда не голодна. – Нур знает: голод – первое, что покидает меня, когда начинаются проблемы. – Ты принимаешь пищевые добавки. – Это заслуга Триппа: он считает, что ключ к полноценной жизни – гольф и пищевые добавки. – Ты держишь себя в форме.

– Раньше я уделяла себе мало внимания, потому что была моложе, – пытаюсь я оправдаться за свою молодость, когда мой рацион состоял из кусочков пиццы за доллар и коктейлей за двадцать.

– Да. Теперь ты старше, ты лучше знаешь, как о себе позаботиться, – заключает Нур.

Я думаю, но не говорю вслух: теперь я могу потерять гораздо больше.

Иногда я спрашиваю себя, не случись этого, было бы в моей жизни все то, чем я дорожу: моя работа, Трипп, наши отношения? Я не могу представить одно без другого. Моя прежняя натура – беззаботная, наивная, открытая – как-то не вяжется с Триппом, таким целеустремленным и успешным, что братья называют его Молотом (к тому же у Триппа еще и довольно квадратная голова). Прежняя «я» не вяжется с работой в «Кей». Но, наверное, все так думают о своей молодости.

– Послушай, Чарли, не пришло ли время поговорить о тех событиях?

– Мы и так о них говорим, – упираюсь я почти как ребенок.

Нур не обращает внимания на мои слова.

– Можем начать с самого начала. – Она говорит все так же мягко, но уже более оживленно. – Когда ты только приехала в Нью-Йорк. И дойдем до той самой ночи. Медленно. Спокойно. – Она обводит рукой комнату. – Если захочешь остановиться, мы остановимся.

– К чему это все? – как-то хрипло спрашиваю я, хотя знаю ответ.

Нур не первый год пытается склонить меня к такому эксперименту – вроде бы это называется проработкой травмы. Мы можем сильно продвинуться, – мягко сказала она однажды, а потом строго добавила: – При условии, что пока не будем говорить о той самой ночи.

Нур продолжает:

– Представь, что твой мозг – фабрика. – Это я тоже уже слышала. – Мозг обрабатывает большинство происходящих с тобой событий и трансформирует их в воспоминания. Но когда случается что-то ужасное, как, например, то, через что тебе пришлось пройти, Чарли, фабрика не справляется. Механизмы ломаются. Все отключается. Воспоминание не обрабатывается и превращается в – как ты это называешь? – черную дыру.

Я сказала это во время нашего первого сеанса. Доктор Назари, та ночь для меня как черная дыра.

– Мозг пытается защитить тебя и не дает вспомнить. Остро реагирует на некоторые моменты. – Лифты. Чьи-то резкие движения. Первый снег. – Он не хочет больше отключаться. Но если в течение нескольких сеансов разобрать тот год по косточкам, в безопасной и доверительной обстановке… – Ее голос так успокаивает. – …твой мозг сможет обработать… те события. Они трансформируются в воспоминания, страшные воспоминания, разумеется, – спешит добавить она. – Но ты станешь к ним менее… восприимчива.

– И все вспомню.

Прозвучало как упрек.

– Этого я не знаю. – Нур слегка улыбается. – Но, мне кажется, Чарли, такой подход может помочь.

Твое «кажется» – это не то, за что я плачу. Я лишь думаю об этом. Вслух не говорю. Плачу, как тебе известно, сотни долларов в неделю, чтобы научиться справляться с собой: правильно дышать, успокаивать себя, контролировать эмоции. Твое «кажется» не…

Но Нур все еще продолжает:

– Десятая годовщина в любом случае стала бы для тебя испытанием, Чарли. Даже без фильма. Об этом снова будут говорить в новостях. Люди снова начнут спрашивать тебя о случившемся. Их вопросы не будут такими тактичными, как мои. – Она улыбается так, будто мы делимся секретами. – Наш новый метод может тебе помочь. Когда выйдет фильм Стефани…

– Если ее фильм выйдет, – перебиваю я.

– Да. Конечно. – Нур указывает на настенные часы. – Наше время подошло к концу, Чарли. Подумай о моем предложении. Что бы ты ни решила, запомни: ты со всем справишься. Ты прошла долгий путь.

Я хотела бы сказать ей правду. В самом деле хотела бы. Ты права, Нур, я прошла долгий путь. Теперь мне и падать гораздо дольше, чем тогда, когда я только начинала лгать.

Рядом со станцией метро «57-я улица» в витрине магазина электроники стоит телевизор. Он постоянно транслирует «Кей-би-си», канал Стеф. Обычно я вижу только рекламу с ней – я сижу у Нур с шести до семи, а шоу Стеф начинается в восемь, – но сегодня сеанс был вне расписания, и по дороге к метро я чувствую на себе взгляд Стеф, ее глаза такие же зеленые и выразительные, как у сестры.

Иногда я перехожу дорогу, чтобы только ее не видеть. Но сегодня мне уже все равно. Ведь я и так думаю о ней. В новом выпуске «Вечера со Стефани Андерсон» на Стеф приталенное темно-синее платье – кажется, от «Пьер Мосс» – и жемчужные серьги. Она не сильно изменилась за девять лет, хотя я уверена, что ради этого она пошла на многое. Ей не дашь больше двадцати пяти. Стеф всегда казалась мне холодной и даже какой-то жуткой – в этом был ее шарм, в том, как она умела включать и выключать это выражение лица, – но перед камерой она такая приветливая, сама добродетель.

Я останавливаюсь, чтобы посмотреть на нее. Гость что-то говорит, и она смеется, откидывая голову назад, ее пышные волосы касаются спины. Будто бы ей ни до чего нет дела.

Я вспоминаю письмо Джордана: Она говорит, что пришло время внести ясность.

Она говорит, что пришло время.

Глядя на нее, я думаю о своей сестре. О маме и папе. Если Стеф снимет фильм, все повторится. Прячущиеся в кустах папарацци, нечеткие полароидные фото в газетах. Моим родителям шестьдесят три и шестьдесят девять, но они выглядят лет на десять старше: из-за смерти Адама они постарели раньше времени, стали слабыми и заторможенными еще до того, как им исполнилось сорок. Папа забывает принимать лекарство от давления. Сестра уже достаточно взрослая для того, чтобы задавать вопросы, на которые они не смогут ответить. Если все повторится, они не выдержат.

Но вдруг я осознаю, что это не повторится.

Сейчас все будет гораздо хуже.

Девять лет назад я была никем. Сейчас я главный редактор, невеста богатого наследника, женщина, которую сотни раз снимали профессиональные фотографы. Единственная свидетельница, до сих пор не имевшая дело с журналистами. Вот о чем они будут писать снова и снова. Для прессы нет более лакомого кусочка, чем успешный, безупречный человек, хранящий свои тайны. Раньше мое молчание их раздражало. На этот раз оно приведет их в ярость.

Я слежу за тем, как двигаются губы Стеф, как она смотрит в камеру своим фирменным взглядом: полуулыбка, прищуренные глаза, устремленные прямо на тебя. Для Стеф этот фильм – очередной тщеславный проект, попытка стать ближе к зрителю. Вступительные титры перетекают в надпись «Посвящается Кейт», надпись недолго светится, затем гаснет. Потому что быть успешной, красивой и беспечной недостаточно. Даже я это знаю. Нужна какая-то трагическая история за плечами, иначе пол-Америки переключится на другой канал, приговаривая: «Что за противная ведущая?»

Мои руки сжимаются в кулаки. Я не могу позволить ей это сделать.

Я не позволю.

Поезд в метро тащится до Верхнего Ист-Сайда дольше обычного. Трипп не понимает, почему я не беру машину – бывший главред «Кей» Табита не заходила в метро с восемьдесят седьмого, – но я терпеть не могу долгие поездки в тишине и тесные мягкие салоны. Обычно мне нравятся шум и грохот метро, обрывки чьих-то разговоров, свет как в террариуме. Метро успокаивает. Отвлекает от всего.

Но сегодня я просто хочу – как сказала бы мама – немного покоя, черт побери.

Ведь я знаю, вернее, знала с того самого момента, как Нур впервые завела об этом разговор: я должна вспомнить. Не только потому, что мне надоела паника, охватывающая меня каждый раз, когда кто-то говорит: Ой, а помнишь ту историю… или Ой, а ты похожа на…. Не только потому, что я годами заставляла себя существовать, игнорируя ту часть меня, которая тогда умерла. Нет, мне нужно все вспомнить потому, что материалы дела теперь в открытом доступе: они оказались там по прошествии семи лет. Материалы засекретили из-за повышенного журналистского интереса, а также в связи с книгой Аарона – суд постановил, что свидетельские показания моих однокурсников и некоторых родителей «привлекут лишнее внимание», – но почти два года назад они стали достоянием общественности и, по закону о свободе информации[3], доступны любому, кто сделает соответствующий запрос.

Парочка журналистов так и поступила. Я опять начала принимать «Клонопин», глотая его словно мятное драже всякий раз, когда проверяла гугл-оповещения. Опять ненадолго перестала есть.

Но ничего не случилось. Постепенно я пришла в себя.

Только вот Стеф знает, что делает. Она будет использовать цитаты из показаний – моих показаний, записанных сразу после случившегося, когда я была настолько глупа и недальновидна, что говорила без адвоката. Она привлечет целую команду людей, которые будут копаться в справках, словах очевидцев и фотографиях с тайм-кодом, выискивая сенсацию. И они ее найдут, если будут усердно искать.

Если – когда – они наткнутся на странные нестыковки, на детали, которые не сходятся, мне нужно будет знать больше, чем я знаю сейчас.

Сидя в вагоне, я думаю: зачем ждать?

Без паники. Эти слова я повторяла как мантру.

– Я спрашиваю, – уставшим голосом повторил сотрудник пограничного патруля аэропорта Кеннеди, – какова цель вашего визита в Соединенные Штаты Америки?

Я будто онемела. Отчасти из-за массивного пистолета, торчащего из кобуры у него на бедре, отчасти потому, что надеялась на подсказку – от него или кого-нибудь другого.

– Обучение в магистратуре, сэр, – сказала я наконец.

– Да? – Он почесал лицо. – И где же?

Я все еще смотрела на пистолет.

– Школа журналистики университета Кэрролла. Сэр.

– Четыре пальца правой руки на сканер, – сказал сотрудник. – Всё. Подождите. Отличное место этот Кэрролл. Да ведь?

Школа журналистики Кэрролла – Гарвард среди факультетов журналистики, повод козырнуть дипломом, когда кто-то высокомерно спрашивает тебя об образовании. Я никогда не думала, что поступлю туда, никогда не думала даже о подаче документов. Но после неудачного свидания я неожиданно для себя села заполнять онлайн-формы – в голове звучали слова того парня: «Знаешь, если бы твоя писанина куда-нибудь годилась, тебе бы уже платили», – а потом поняла, как это глупо, и совсем забыла о своей заявке. Пока не пришло письмо.

Труднее всего мне дался разговор с сестрой. Фелисити уже исполнилось девять, она была болезненно худым ребенком с длинными, как у Бэмби, ресницами и собакой-помощником по кличке Пять. (Она выбрала это имя, потому что именно в пять лет получила пса в подарок. Тогда это казалось вполне логичным.) Когда годом ранее я окончила университет и вернулась в лондонский дом родителей, она очень обрадовалась. «Теперь мы настоящие сестры», – сказала она. Для Фелисити переезд в Америку был равноценен переезду на Луну. «Но ведь Чарли только вернулась», – растерянно сказала она маме.

Когда я пыталась найти свой кампус среди усыпанного листвой Вест-Виллиджа, я вспоминала тихий плач Фелисити в аэропорту, ее маленькую головку, прижавшуюся к моей груди. К тому моменту, как я увидела здание с большим оливковым флагом Кэрролла, я еле сдерживала слезы. Сонный консьерж всучил мне связку ключей с брелоком 4F и проводил до маленькой темной комнаты на четвертом этаже. Внутри были видавшая виды кровать с матрасом, шкаф, крошечная ванная и – это что? – лежащий на спине таракан. Господи. Пока я смотрела на него, одна из его лапок пошевелилась.

– Привет, а ты кто? – От неожиданности я подпрыгнула на месте. – Ой! Какой здоровенный.

Я обернулась и увидела в дверном проеме девушку примерно моего возраста. Нагнувшись, она сняла желтый пушистый тапочек и ткнула им таракана.

– Точно сдох, – заявила она.

Бросившись в ванную, она выскочила оттуда с клочком туалетной бумаги и подхватила им тараканью мумию. Затем открыла окно и выбросила ее на Третью улицу.

– Спасибо, – пробормотала я. (Что, если он упал на кого-нибудь?)

– Боже, так ты британка! – Девушка раскрыла окно еще шире. – Как-то здесь затхло, да? Знаешь, я целый семестр жила во Франции. В Бордо!

– Круто, – сказала я, не совсем улавливая ход ее мыслей.

– Я рада, что ты здесь. Я как раз шла в ванную. Это судьба! – Девушка плюхнулась на голый матрас и широко улыбнулась. У нее были красивые, добрые глаза в крапинку. – Ты новенькая? На третьем этаже студенты Школы бизнеса, с ними не очень весело общаться, я пробовала, а на втором – студенты-медики. Кстати, я Кейт. – Несмотря на всю ее уверенность, интонации девушки робко взлетали вверх в конце фраз, как будто она все время что-то спрашивала. – Кейт Андерсон. Я местная – ну, почти. Из Гринвича. Правда, никогда раньше не жила в городе. Я только вчера переехала.

Я не сразу поняла, что она закончила говорить.

– Я Чарли. Шарлотта. Лучше Чарли.

– Дай угадаю, – оживилась Кейт. – Ты из Лондона? Хочешь маффин?

Я и правда хотела маффин. Еще я хотела проспать следующие сорок восемь часов, но и маффин я бы съела.

– Да! И про Лондон тоже да.

Кейт исчезла и вернулась с маффином и салфеткой.

– Ты, наверное, еще и чай хочешь, – сказала она. У нее было одно из тех светлых, открытых лиц со следами от акне и восторженным румянцем. – Ну, Британия и все такое? У нашего учебного ассистента Ди – она тоже на этом этаже – есть электрический чайник, можешь попросить у нее. Тебе так повезло, что у тебя своя ванная, общая – это кошмар. А ты с какого потока?

– «Журналы», – сказала я, жуя маффин. Он был вполне неплох. Яблоко с корицей.

– Я тоже! И моя сестра, она живет напротив по коридору. Хотя мы не очень близки. Сама поймешь, когда с ней познакомишься. – Кейт внезапно замолчала и накрутила прядь мягких волос на палец. – Я слишком много болтаю, да? Извини. Ты, наверное, очень устала. – Она пристально посмотрела на меня. – В смысле выглядишь очень устало.

– Все нормально, – сказала я. На удивление, маффин вернул меня к жизни. – Не переживай.

– Нет-нет, тебе нужно отдохнуть! – Она вскочила на ноги. – У тебя есть типа одеяло, да? И подушка?

– Эм-м. Нет. Но у меня с собой одежда. Я могу укрыться ею, все в порядке.

– Ну уж нет, подруга. – Кейт рванула из комнаты и вернулась с плюшевым пледом и подушкой. – На, возьми. Плед цвета Кэрролла! Папа купил в сувенирном, он у меня такой чудик.

– Спасибо, – неловко сказала я.

– Как классно! – Выбегая из комнаты, она помахала мне рукой. Ее ногти были выкрашены в разные цвета, выглядело это ярко и неаккуратно. – Кстати, я в 4D.

Так Кейт Андерсон ворвалась в мою жизнь.

Вот она, красивая история о том, как я взяла и переехала в Америку, потому что неожиданно для себя подала документы в университет совсем не моего уровня. Но на самом деле не все было так просто, и об этом мало кто знает. Например: я понимала, что смогу оплатить учебу, потому что бабушка завещала мне часть денег, оставшихся от вложений в одну французскую кондитерскую фабрику, – «сладкие деньги», как говорят у нас в семье. А еще по утрам я лежала в своей детской спальне, смотрела на потолочный плинтус и думала: я больше не могу здесь жить.

Дело не в принципе, мне нравилось жить дома. Но у нас повсюду висят фотографии Адама. Я смотрела, как он лежит в своей кроватке, когда ела хлопья на завтрак, проходила мимо его удивленного личика, собираясь на смену в бар. И каждый раз при виде его слюнявой улыбки – Адам умер до того, как у него прорезались молочные зубы, – я вспоминала, что трачу свою драгоценную жизнь на тесный, грязный бар, в котором подаю джин-тоник посетителям. Вспоминала, что я на двадцать лет старше своего умершего брата, но до сих пор сплю на кровати с балдахином, которую выклянчила у родителей еще в детском саду.

Родители. Они тоже есть на этих фотографиях. Их счастливые, полные надежды лица еще хуже улыбки Адама. Их сын утыкан трубками, но они все равно выглядят такими радостными, какими я их никогда не видела. А еще они кажутся гораздо моложе, хотя Адам умер всего за год до моего рождения. Мама и папа никогда не говорили, что я должна стать их гордостью, что я должна прожить яркую жизнь за Адама, но из-за фотографий, на которые я смотрела изо дня в день, мне становилось стыдно. Я понимала, что не могу и дальше их подводить.

Однажды вечером, где-то через год после моего выпуска, я сидела в ресторане с шотландцем, банковским стажером, с которым меня свела Оливия и у которого было чертовски самодовольное лицо. Внезапно он спросил:

– Чем бы ты хотела заниматься?

– Я хочу писать.

И это было правдой. В течение нескольких недель после возвращения домой я подавала резюме куда только можно: в крупные газеты, модные журналы, на разные сайты. «Когда у вас будет больше опыта», – отвечали одни. «Когда у нас будет больше вакансий», – утверждали другие. В итоге друг моего отца предложил мне работу в одном из своих пабов, и на этом все закончилось.

Шотландец спросил:

– Ну и как, ты хороша в этом?

– Надеюсь, что да, – ответила я, делая глоток вина.

– Но если бы твоя писанина хоть на что-то годилась, тебе бы уже платили за нее, а? – Его водянистые глаза впились в мои. – Ну то есть ты понимаешь?

Это было больно, но не больнее пореза бумагой. Ничего нового он мне не сказал. И все же через час, когда я прикончила большую часть бутылки вина, во мне кипел праведный гнев. Черт возьми, да кем он себя возомнил? Некоторым недостаточно просто зарабатывать деньги! А голос в моей голове твердил: Чарли, ты даже этого не делаешь.

И вот я холодно попрощалась с ним, пошла домой и легла спать, а на следующий день выпила три таблетки ибупрофена и подала документы в Школу журналистики Кэрролла. Конечно же, не для того, чтобы поступить туда. Просто мне хотелось доказать тому парню, да и себе самой тоже, что я куда-то двигаюсь. Через тернии к звездам, и прочая философская хрень.

Я и не думала, что у меня все получится.

В своем эссе я написала о Фелисити. О том, как сначала меня испугал ее синдром Дауна. Как я старалась избегать ее, а она, совсем еще ребенок, ходила вокруг, раскинув ручонки. Как я впервые разрешила ей забраться ко мне в постель, тогда Фелисити было пять. В тот год я очень сильно привязалась к сестре, я лежала рядом, пока она что-то лепетала, и расчесывала пальцами ее золотистые волосы, веселила ее, корча глупые рожицы. Уехав в университет, я каждый вечер звонила домой, чтобы она могла рассказать мне, чем они с псом занимались. За три года не было ни одного вечера, когда бы я не позвонила.

Я писала это эссе и плакала. Я впервые так остро осознала, что без Фелисити моя жизнь была бы совсем другой, осознала, сколько радости она принесла всем нам. Поняла, что никогда не смогу уехать от нее. Но я подавала документы в Кэрролл, в чертов Кэрролл, поэтому и не собиралась уезжать от сестры.

А потом я поступила. И прежде чем хоть немного подумать, я поделилась этим с родителями.

– Это довольно дорого, – сказала я.

– «Сладкие деньги», – тихо напомнил папа.

– Фелисити, – продолжила я.

– Будешь звонить ей, – ответила мама. – Когда и сколько захочешь.

– Малышка, мы так гордимся тобой, – подбодрил меня папа.

Правду я сказала только Ди. Правду о том, что, если бы не слезы отца и благоговейный взгляд мамы, я бы никуда не поехала. Никакой смелости и целеустремленности не было, просто я боялась подвести их. Мне казалось, Ди поймет. Сейчас я содрогаюсь от этой мысли. Я должна была понимать, еще тогда, в двадцать три, что мечты моих вечно скорбящих родителей не совпадают с мечтами отца Ди, американца индийского происхождения.

Отец Ди. Хунар. Я видела его всего один раз. Сначала я его не узнала: Ди показывала мне фотографии доброго великана, рассказывала о его громком смехе и шутках, но мужчина на похоронах был сгорбленным и безучастным, его глаза смотрели в никуда, пока он пел вместе со священником. Я хотела сказать ему правду. Но в итоге подумала – и до сих пор так думаю, – что Хунару лучше верить в официальную версию событий. Вдобавок уже тогда, стоя в белом платье и представляя, как Ди превращается в пепел, я знала. Знала, что мне нет прощения.

Я не могу… я должна…

Двери вагона закрываются, но я бросаюсь между ними и почти падаю на платформу, с трудом пытаюсь вдохнуть, мне не хватает воздуха…

Поезд уходит, а я так близко к краю. Чарли, твою мать, не смей отключаться, но вдруг кто-то хватает меня за локоть – Боже, благослови ньюйоркцев – и оттаскивает от путей:

– Дамочка, вы с ума сошли? Вставайте!

– Простите. – Я еле дышу. – Простите меня…

Воздух наполняет мои легкие, пульс замедляется, и я – господи, я все еще держусь за лохматого незнакомца.

– Простите, – повторяю я и, пошатываясь, иду к выходу.

В безопасной и доверительной обстановке, – говорила Нур.

А не в чертовом поезде, Чарли. Даже не пытайся сделать это снова.

Когда я возвращаюсь в наш таунхаус, на часах уже почти девять. Я торопливо вешаю пальто в прихожей, отодвигая ветви пальмы. Господи, пальма. В моей первой нью-йоркской квартире рядом с духовкой был душ, а между кроватью и мусорным ведром постоянно сновали муравьи, теперь же у меня в прихожей стоит чертова пальма.

– Привет, детка! – кричит мне Трипп из кухни.

Я не осознавала, насколько он богат, пока не увидела его дом. Вообще-то я чуть не порвала с ним в ту ночь. Пианино, горящий камин, желание в глазах Триппа, когда он протягивал мне хрустальный бокал с одному-только-богу-известно-насколько-дорогим бурбоном, – это было уже чересчур. «Чарли, ты стала для меня такой особенной», – сказал он в ту ночь, через месяц после нашего первого свидания, а мне хотелось плакать, хотелось встать и уйти, но я не сделала ни того ни другого.

Мы познакомились благодаря Тео, сестре Оливии. Тео, для меня тогда еще Теодора, приехала в Нью-Йорк на ежегодную встречу сотрудников в головном офисе «Гудмен-Уэст» в Сохо. Она работала – и до сих пор работает – в небольшом лондонском подразделении «Гудмен-Уэст», нью-йоркского печатного гиганта, основанного в тысяча девятьсот шестом году прадедом Триппа. Тео говорила, что эта встреча – ее самое любимое мероприятие: издательство оплачивает всем бизнес-класс и номера в шикарном отеле в центре.

У Тео был парный пригласительный на коктейльную вечеринку «Гудмен-Уэст», и она позвала меня с собой. На самом деле он предназначался для супругов, но Тео настояла на том, чтобы с ней пошла именно я. Думаю, Оливия попросила сестру присмотреть за мной, хотя прошло уже два года с момента выхода книги Аарона, спровоцировавшей то, что мы с Нур называем эпизодом. Тем не менее благодаря «Кей» я часто посещала подобные мероприятия и знала, что при желании там можно наесться до отвала, а я в то время была помощником редактора и жила на китайской лапше, так что муки выбора терзали меня недолго.

Вечеринка проходила в банкетном зале «Марриотт» в Файненшел-дистрикт. Я быстро потеряла Тео из вида, но это меня не расстроило. В зале был бесплатный бар и гора закусок, поэтому я уселась за стойку с бокалом шампанского и стала пробовать все, что проносили мимо официанты. Работа ужасно выматывала – тогда я изо всех сил карабкалась вверх по карьерной лестнице, приходила в офис в шесть, уходила около девяти, – так что спокойно посидеть в одиночестве было очень приятно. Мне нравилось наблюдать, как гости собираются в шумные стайки, порхают от одного кружка к другому. Видимо, я уже была немного пьяна.

Меня вернул к реальности тяжелый вздох типа-такого-несчастного мужчины, сидящего рядом со мной. Он заказал «Виски сауэр», и бармен, как мне показалось, со всех ног бросился обслуживать его – ну конечно, мне же шампанского больше не надо, – а затем сделал такой громкий глоток, будто хотел, чтобы его заметили. Потом он повернулся на стуле, чтобы, как и я, сидеть лицом к залу. Я не обращала на него внимания и уплетала свою крабовую котлетку.

– Выглядит неплохо, – сказал он бодрым голосом.

– И на вкус ничего, – ответила я, не пытаясь скрыть свой британский выговор, и откусила еще кусочек.

– Так вы британка.

– Ага.

– Давно в Штатах?

– Как сказать.

Я даже не посмотрела в его сторону. Этим вечером меня интересовало лишь одно – еда.

– Работаете в «Гудмен-Уэст»?

– Нет.

– Вот как. Тогда почему вы здесь?

Да уж, проигнорировать его у меня не вышло.

Я на минуту повернулась к нему. Довольно привлекательный для тех, кому по душе широкая улыбка и редкие веснушки.

– На самом деле я оказалась тут случайно. Никому не говорите.

Казалось, он удивился.

– Вы серьезно?

– Да. – Официант предложил мне что-то розовое, завернутое в прошутто, и я взяла. – Я журналистка.

– Пишете о «Гудмен-Уэст»?

– Ну уж нет, – сказала я. – Ужасно скучная тема. Без обид.

Мужчина рассмеялся немного громче, чем следовало бы.

– Все в порядке.

– Вы из Нью-Йорка? – спросила я.

Говорят, что люди, родившиеся и выросшие в этом городе, слегка не в себе.

– Да, – сказал он. В уголках его добрых глаз виднелись морщинки. – Но не из самого Нью-Йорка, а из пригорода. Из Уэстчестера.

– У нас в Англии тоже есть разные Честеры, – сказала я ему, кусая завернутое в прошутто… нечто. Шампанское ударило мне в голову. – И вообще, я часто слышу здесь названия типа «Манчестер», «Рочестер», «Кембридж». Почти как дома.

– Это все английские поселенцы, – ответил мой собеседник.

Мне понравилось, что он не стал углубляться в тему. Мужчины, пытающиеся пересказать мне всю американскую историю, были – и остаются – моим проклятьем.

Повисла пауза, а затем он сказал:

– Кстати, я Трипп.

– Шарлотта. – Я заметила другого официанта. – А это случайно не ребрышки?

Он прищурился.

– Думаю, там жареная спаржа. Извините, что обманул ваши надежды.

Мы еще немного поговорили. Официантов тянуло к нему, как к магниту, и я смогла попробовать все: жареных кальмаров, ананасы на шпажках, бургеры размером с большой палец. Я видела, что он флиртовал со мной, но мне было наплевать. Меня уже давно никто не интересовал.

В тот вечер Трипп позвал меня на свидание. Почему бы и нет, сказала я (к сожалению, это прямая цитата, я не стала включать ее в объявление о помолвке для «Таймс»). Разумеется, серым кардиналом была Оливия, под ее началом Тео настаивала на том, чтобы я «двигалась дальше». Я надеялась, что они отстанут от меня.

Так оно и вышло. Тем же вечером Тео назвала мне полное имя Триппа: Уильям Гудмен-Уэст III.

Я захожу на кухню и вижу его: рукава рубашки закатаны, лицо напряжено. Трипп нарезает сладкий перец: хрясь-хрясь-хрясь.

– Ужин через двадцать минут, – говорит он.

От одной мысли о еде мне становится не по себе.

– Отлично, – тихо отвечаю я.

– Иди ко мне, – говорит он, вытирая руки кухонным полотенцем. Я позволяю ему прикоснуться губами к моим губам, позволяю обхватить свою талию сильной рукой. Позволяю себе выдохнуть, но лишь на секунду. Уткнувшись лицом мне в волосы, он жалуется: – Не день, а чертов кошмар. Снова Тоби и Трент.

Тоби и Трент тоже Гудмен-Уэсты, второй и третий в очереди на трон. В зависимости от настроения ленивые и заносчивые братья по очереди пытаются подорвать авторитет Триппа как главы компании или же убедить его назначить их вице-президентами.

– Что случилось? – выдавливаю я из себя.

– Вытащили меня на ланч, угощали вином за счет фирмы, пытались убедить, что не стоило покупать «Локтон». – Он драматично высыпает нарезанный перец в сковородку. – Все как обычно. Два часа пропали впустую. Завтра мне придется раньше вставать. В самую рань.

Он преувеличивает. Несмотря на все его разговоры о том, что из всех Гудмен-Уэстов о трудовой этике знает лишь он один, Трипп никогда не встает раньше восьми. Бонус наследника компании. Я молчу и наливаю себе бокал красного.

Трипп продолжает:

– Как прошла встреча с Уолтером?

Он делает быстрый глоток вина. Я тоже довела до совершенства этот «глоток богатого человека»: едва касаешься губами края бокала, почти незаметно глотаешь. С тех пор как мы стали жить вместе, я еще потихоньку научилась правильно есть пасту (накручиваешь макароны на вилку, отправляешь их в рот, затем промокаешь уголки рта салфеткой) и готовить кофе (измельчаешь зерна, аккуратно опускаешь поршень во френч-прессе).

– Ты знаешь, отлично.

– Давай вечером что-нибудь посмотрим. – Он выкладывает стейки на сковороду, посыпает их солью и перцем, затем переворачивает. Стейки начинают шипеть, из них слегка сочится кровь. – Мне нужно отвлечься, – говорит он, но я все еще сама не своя из-за паники в метро, воспоминаний о Кейт и Хунаре, и, наверное, именно поэтому я делаю едва заметный шаг назад, поэтому сердце, желудок, все внутри меня сжимается.

Черт.

Что, говорила Нур, нужно делать в таких случаях? Фиксировать свои чувства, вот что. Перечислять их про себя. Не сопротивляться им.

Я чувствую, как бешено стучит сердце. Чувствую, как покалывает кончики пальцев. Чувствую, как учащается дыхание.

Нур спросила бы, насколько мне плохо, по шкале от одного до десяти.

Четыре. Ну, может, пять. Я еще пока дышу.

– Разве твои сеансы не по вторникам? – спрашивает Трипп.

– Мы отменили, – слышу я свой голос.

Я не могу даже спокойно думать о Кейт или Ди. Что же со мной будет, когда я увижу их на сорокафутовом экране, увижу детальную пародию на ту самую ночь? Когда актрисы, накрашенные и одетые как мои подруги, будут подмигивать мне с рекламных щитов?

Я чувствую, что мои нервы раскалены до предела, будто я на самом верху американских горок.

– Может, посмотрим документалку? – Трипп проверяет стейки. – Начнем хотя бы. Просто мне могут позвонить…

Трипп не видит, что я выхожу из своего тела и испытываю дежавю наоборот. Будто бы я была в этой комнате раньше, но все вокруг такое незнакомое. Трипп не замечает происходящего со мной, никогда не замечал, и я благодарна ему за это. Он думает, что я занята мыслями о работе, о своих планах. Он никогда не спрашивает, в порядке ли я, – и слава богу, иначе я бы, наверное, не выдержала.

– Давай посмотрим ту, про китов, – говорю я.

У меня такое чувство, что вместо меня говорит кто-то другой.

– Да, можно.

Подобные моменты просто ужасны, но мне хотя бы не приходится говорить о них с Триппом. Наконец я прихожу в чувство, снова узнаю все вокруг. Трипп по-прежнему стоит у плиты и возится со стейками.

– Милый, позови меня, когда будет готово, – говорю я и целую его в щеку.

В нашей домашней библиотеке я достаю из-под дивана свой видавший виды макбук. Я редко им пользуюсь – он тупит и гудит, ведь он у меня еще с Кэрролла, – но как-то не хочется делать это на моем рабочем компьютере или на компьютере Триппа. Конечно, я всегда могу сказать, что подбираю материал для статьи. Но – как бы странно это ни звучало – я не люблю врать просто так.

Быстро забиваю в поисковик: «Стефани Андерсон».

Появляются результаты поиска. Из всех нас только Стеф избежала того, что я называю гугл-проклятием. Когда вы вбиваете имя Гуннара или мое, всплывает множество ссылок о Багровом Рождестве: полицейские отчеты, фотографии с вечеринки «Пузырьки и кандалы». Еще один снимок все видели сотни раз, первое фото «выжившей»: меня то ли выводят, то ли выносят на улицу, волосы свисают на лицо. Я смотрю прямо в камеру, как бы говоря: Что?

Но к результатам на имя Стеф не подкопаешься. Страница в Википедии, профайл на сайте «Кей-би-си», статья в «Вог», аккаунты в «Твиттере» и «Инстаграме»[4]. Интересно, мог ли кто-нибудь с ее канала все подчистить? Когда вы гуглите меня – как это сделали после нашей встречи Джуд и Гудмен-Уэст-старший, родители Триппа, – первое, что вы видите: «Шарлотта Колберт, пережившая Багровое Рождество, заняла высокий пост в „Кей“». Взглянув на заголовок, они в ужасе позвонили Триппу.

Я знаю, что ищу, и это не статья в «Вог». Я открываю страницу Стеф в Википедии и прокручиваю до раздела «Карьера», пока не нахожу то, что искала, строчку в самом конце: В 2019 году Андерсон основала продюсерскую компанию «С. Андерсон медиа». Она отказалась комментировать как сферу деятельности компании, так и ее будущие проекты.

Не то чтобы я думала, что Джордан мне солгал. Но ощущение реальности происходящего наполняет меня смесью адреналина, тошноты и безнадежности: нет, пожалуйста, нет, только не это.

Закрой ноутбук, сказала бы Нур. Прислушайся к себе. Дыши.

Я забиваю в поиске: «Стефани Андерсон Багровое Рождество».

Теперь результатов меньше. Стеф там не было – на самом деле была, но она ничего не видела, – и ее имя не упоминалось в новостях. На самом верху поиска – блоги. Такого поворота я не ожидал! – написал кто-то. Дальше отрывок из книги Аарона «Падение», в котором упоминается Стеф. Видео под названием: «Стефани Андерсон РЕЗКО ОТВЕЧАЕТ Оттоману о БАГРОВОМ РОЖДЕСТВЕ!»

Мне становится все тяжелее и тяжелее дышать, будто меня забинтовывают как египетскую мумию, но я все равно кликаю на видео.

– Безопасность кампуса всегда была у нас в приоритете, – говорит пожилой мужчина. Я смутно помню его: бывший министр образования. – Вооруженная охрана, металлодетекторы – все эти меры предназначены для защиты…

– Тем не менее в прошлом месяце вы поручили учебным заведениям сократить средства на поддержку психического здоровья. – Тон у Стеф резкий. – Вы также лишили кампусы защиты, гарантированной Разделом IX[5]. Если вы так решаете вопросы безопасности…

– Существует множество факторов, которые позволяют студентам чувствовать себя в безопасности: например, знакомые мне юноши говорят, что одно только голословное заявление…

Я узнаю тот самый блеск в глазах Стеф.

– Каждая вторая девушка подвергается сексуальному насилию в кампусе, господин Оттоман.

– Это не…

– Более того. – Голос Стеф звенит как сталь. – Если говорить о подобном насилии, господин министр, то я знаю об этом не понаслышке. А еще я могу вам сказать, что никакой охранник, вооруженный или нет, не смог бы защитить мою сестру и однокурсников от Багрового Рождества. – Она выдерживает паузу. – Теперь по поводу поддержки психического здоровья. Здесь дело в другом, господин министр…

Я не слушаю голос Нур в своей голове – остановись, подумай, сосредоточься, – выключаю видео и возвращаюсь к результатам поиска. Мне бросается в глаза интервью, которое Стеф дала «Форчун».

Я смотрю на дату, мое сердце бешено стучит. Три года назад. Видимо, в какой-то момент Стеф поняла – или хотела всех убедить в том, что поняла: она не будет лезть в самую гущу событий и уж тем более снимать фильм. Может быть, она все еще не уверена, даже сейчас. Может быть, мне не придется ковыряться в своей памяти. Вот бы только…

– Детка? – Трипп просовывает голову в дверь, и я подпрыгиваю от неожиданности.

– Да! – Я как можно незаметнее отворачиваю от него ноутбук. – Я… В чем дело?

– Тебе же нравятся хорошо прожаренные стейки, да? Я помню, ты мне уже говорила…

– Хорошо прожаренные – просто супер. – Слова вырываются все разом: хорошопрожаренныепростосупер.

– Тогда еще пять минут. – Трипп грозит мне пальцем. – Хватит работать! Поздно уже.

– Сейчас закончу. – Я растягиваю слова, чтобы скрыть неровное дыхание.

Как только он уходит, я захожу на сервер «Кей». У нас есть база данных важных персон, запароленный список, доступ к которому есть только у меня и отдела кадров. Одна минута, и я уже вижу адрес и телефон Стеф.

– Почти готово! – кричит Трипп.

Я быстро набираю номер. Слышу несколько гудков, потом меня переводят на автоответчик. Вы позвонили Стефани Андерсон. Буду говорить максимально серьезным и холодным тоном, чтобы она поняла: я больше не наивная дурочка. Этот тон даже суровее того, что я использую на работе.

– Стеф, это Шарлотта Колберт. Знаю, прошло много времени. Я бы хотела с тобой встретиться. Срочно. По поводу… – Чего может хотеть такая, как Стеф? – По поводу обложки. Мы хотели бы кое-что… прояснить. – Я диктую мобильный и рабочий номера. – С нетерпением жду встречи. Пока. Пока…

– Детка, все готово.

На этот раз в голосе Триппа угадывается нотка досады. Ему нравится, когда все вокруг думают, что у него легкий характер. Мой стиль управления основан на доверии, – восторженно сказал он в интервью «Гарвард бизнес ревью», когда возглавил «Гудмен-Уэст». – Я предоставляю сотрудникам свободу действий, чтобы они выполняли свою работу наилучшим образом. Но на самом деле он обожает правила, расписания, рутину и все черно-белое. Поэтому я и влюбилась в него – отчасти. Поэтому я никогда не смогу рассказать ему правду.

– Почти все! – кричу я в ответ.

Иногда я вспоминаю, как обошлась с Джорданом, и говорю себе, что у нас с Триппом все по-другому. В двадцать три я ни черта не понимала в отношениях. Я не знала о личных границах, эмоциональном багаже и тех чертах характера, которым в отношениях не место. Я жестоко поступила с Джорданом, поэтому сразу решила, что Триппу буду рассказывать не все. Из уважения к нему, к себе сегодняшней, к будущему, которое мы создаем вместе.

– Иду, дорогой.

Я запихиваю макбук обратно под диван.

Прошла неделя, а Стеф все молчит. Я оставила ей еще два сообщения. Стеф, привет, это Шарлотта Колберт. Привет, Стеф, это снова Шарлотта. Сегодня утром я даже попросила Джули связаться с личным помощником Стеф. Тишина.

Странно это все. Стеф говорит, что все мы должны в этом участвовать, – написал Джордан. – Говорит, это и наша история тоже. Я даже использовала свой главный козырь: обложку «Кей». У нас на обложке были четыре обладателя «Оскара», два нобелевских лауреата и один президент, их черно-белые фотографии блестяще сделал фотограф, которого я переманила к нам из британского «Вог», а Стеф хочет рискнуть своей обложкой, чтобы переиграть меня?

Просто Стеф все еще думает, что мы равны, говорю я себе. Это хорошо. Стеф не знает, насколько она сильнее.

Она довольно серьезно настроена, – написал Джордан. – Думаю, из-за того, что случилось с Кейт…

– Шарлотта? – Киша, помощница Вик, выглядывает из-за двери. – Она скоро будет. Уолтер, – беззвучно произносит она.

Я сижу на этаже отдела кадров, жду совещания по финансам с Викторией «Вик» Соловьевой, главой отдела кадров «Кроникл».

Киша многозначительно смотрит на мои лабутены:

– Извини, но…

Я вдруг понимаю, что стучу каблуком по полу.

– Прости, – слышу я свой ответ.

Спокойный голос Нур звучит в моей голове: Назови три предмета, которые ты видишь. Два предмета, которые ты можешь потрогать. Один звук, который ты слышишь. Перед собой, на мраморном журнальном столике, я вижу стопку «Кроникл». И ни одного «Кей», что очень меня бесит. Ведь именно мы привлекаем богатых рекламодателей, всех этих «Картье» и «Шанель», но все только и говорят о сенсационных материалах с Уолл-стрит, где «Кроникл» эффектно разоблачает знаменитых мужчин. Не поймите меня неправильно, эти материалы прекрасны. Но откуда берутся деньги на поддержку филиалов по всему миру и статьи о глобальном потеплении на двенадцать тысяч слов? От наших рекламных контрактов, вот откуда.

Может быть, я скажу Вик, что «Кей» должен занять почетное место на этом столе.

Хотя кого я обманываю? Я ужасно боюсь Вик.

Мы с ней давно знаем друг друга. Не она наняла меня стажером – такими мелочами она не занимается, – но, когда у меня был так называемый эпизод, именно Вик сказала, что у меня вряд ли получится сохранить свое место, когда «все снова наладится». Я была младшим редактором и зарабатывала тридцать пять тысяч долларов в год. У меня даже не было 401(k)[6].

Я не знаю, помнит ли это Вик. Наверное, нет. Когда через четыре месяца я вернулась, мое место действительно было занято, но свободно другое: личный помощник в «Кей». Работая под началом Табиты, предыдущего главреда, я подлизывалась ко всем вокруг, бралась за самую противную работу, организовывала модные показы, на которые даже стажерам было наплевать. Через год меня назначили штатным редактором, через два – старшим редактором. Когда Табита ушла в декрет, я из кожи вон лезла, чтобы получить место исполняющего обязанности главного редактора. За несколько недель до ее возвращения я добилась встречи с отцом Уолтера, тогдашним президентом «Кроникл», и показала ему результаты своей работы за последние полгода. Доходы от рекламы удвоились. Наш сайт стал гораздо популярнее. Мы напечатали статью, которая вылилась в расследование конгресса, еще по одной должны были снять телешоу. Я сказала ему: либо Табита, либо я. Я намекнула на то, что могу перейти к конкурентам. На мне был блейзер в тонкую полоску. Я ни о чем не жалею.

Не удивлюсь, если Вик думает, что зашуганный младший редактор, умолявший об отпуске, и хваткая личная помощница, которая смогла забраться на самый верх, – это два совершенно разных человека.

Два предмета, которые ты можешь потрогать. Я беру выпуск «Кроникл» с мраморного столика. Мне бросается в глаза заголовок: «Потерянный рай: Фиджи Корхонена».

Мое дыхание учащается. Рецензия на последнюю книгу Гуннара, о которой ходит много разговоров. Она о том, как глобальное потепление негативно влияет на острова в южной части Тихого океана. Третья книга Гуннара, может четвертая. После Кэрролла мы почти не общались, за исключением того электронного письма несколько лет назад: Дорогая Чарли, пишу тебе с целью предложить купить мое эссе о том семестре в Университете Кэрролла… В ответ я, еле попадая на нужные клавиши дрожащими руками, написала, что его эссе – пошлая безвкусица, эксплуатирующая наше прошлое, что такое может попасть в «Кроникл» или «Кей» только через мой труп. В итоге Гуннар продал его одному из наших конкурентов, и оно побило все рейтинги, принеся ему премию Вайнхарта и еще три номинации. Мы по-прежнему иногда пересекаемся на мероприятиях, сердечно друг друга приветствуем, но на этом все.

Я бегло просматриваю рецензию. Гуннар описал страдания фиджийцев со всех сторон, отмечает рецензент, он рассказывает истории тех, «кто оказался втянут в борьбу человека и природы». Слово «первозданный» использовано дважды. Рецензия довольно пафосная, но книга такой не будет. Я уверена в этом, потому что перед тем, как отказать Гуннару, прочла черновик его эссе. Гуннар хорош, даже лучше, чем был в Кэрролле. Хорош настолько, что у меня перехватило дыхание. Я разозлилась на него, злюсь до сих пор: как он мог подумать, что я захочу пережить это заново, что я напечатаю его эссе в своем журнале. Ну и наглость.

Взгляд сам выхватывает ее: приписку, которая появляется в любой статье о моих достижениях, достижениях Гуннара, Стеф, даже Триппа. «Корхонен был студентом Университета Кэрролла, когда произошло так называемое Багровое Рождество – трагедия, унесшая жизни трех студентов. Позже Корхонен написал удостоенную многих наград статью “Год, которого не было” о своих взаимоотношениях как с убийцей, так и с жертвами…»

На меня накатывает знакомое тянущее чувство, да, я снова начинаю выходить из тела, мои пальцы вцепились в журнал, каблук все еще стучит по полу – нет, нет, только не на работе. Я кладу руку на диафрагму и глубоко вдыхаю, как учила меня Нур несколько лет назад. Вдох на четыре счета, задержка дыхания на шесть…

– Шарлотта? – Глаза Киши выражают тревогу. Наверное, со стороны кажется, будто я глажу округлившийся живот. Беременность для отдела кадров – то же, что для меня лифты. – Она готова тебя принять.

Я поднимаюсь.

– Спасибо, Киша, – говорю я, проходя мимо нее в кабинет Вик.

Я даже выдавливаю из себя улыбку.

Вернувшись в свой кабинет, я проверяю телефон, электронную почту, автоответчик, чертов почтовый ящик – вдруг среди заискивающих записочек от рекламодателей и будущих стажеров я найду что-нибудь от Стеф. Пусто.

– Джули? Мне кто-нибудь звонил?

– Привет, э-э-э, да. – Стоя в дверях, Джули смотрит на синий стикер. – Вероника из «Гуччи», э-э-э, Оливия и… – Она поднимает взгляд на меня. – Нет, не Стефани. Хочешь, я еще раз уточню у Райли?

– Райли? – переспрашиваю я.

– Райли Мюллер. Личная помощница Стефани.

Я напрягаюсь. Так, стоп.

– Можешь кое-что проверить? Эта Райли случайно в Кэрролле не училась?

При слове Кэрролл Джули вздрагивает.

– Ну, э-э-э, да, я слышала, что Райли и Стефани учились вместе. Райли, она вроде как…

Джули морщит нос.

Райли. Одна из студенток с потока «Радио»: эффектных, ухоженных, постоянно норовящих коснуться твоей руки. В моей памяти все они сливаются в одну энергичную девушку с идеальной осанкой, которая наклоняет голову набок, когда слушает тебя, но, кажется, я помню Райли. Она из Мельбурна. Активная. Чрезвычайно привлекательная. Не с таким сложным характером, как описывает Джули, и уж точно – это я знаю – не подруга Стеф. У Стеф не было друзей. Отчасти это делало ее и Кейт настолько разными: Кейт так хотелось теплоты и внимания, Стеф всегда была нужна только сама Стеф.

– Сколько Райли лет? – спрашиваю я. – Как мне?

Джули выглядит испуганной.

– Я, я не…

– Мне тридцать два.

– Ну да. Думаю, ей… примерно столько же.

Наверное, это она.

– Ты знаешь Райли? – спрашиваю я. – В смысле, вы встречались?

– Да, э-э-э, раз или два. – Джули прижимается к двери. – Райли такая…

Она показывает на свое лицо.

– Красотка, – говорю я.

– Да. Да. Но есть в ней, ну, э-э-э, что-то пугающее.

Значит, Стеф сделала нашу однокурсницу своей личной помощницей. Будь это кто-нибудь другой, я бы назвала это «жестом помощи», но Стеф наверняка кайфует оттого, что помыкает Райли. Живое напоминание о том, какой длинный путь она прошла за последние девять лет.

– Пожалуй, я…

Джули пятится к выходу из моего кабинета.

– Подожди.

Если кто-то и догадывается, почему Стеф так одержима этим фильмом, то это Райли. Личным помощникам доступно все: электронные письма, расписание встреч, семейное положение, другие тайны. Видит бог, Джули читала столько писем от Джордана, что знает много моих секретов.

– Перезвони Райли, пожалуйста, – диктую я Джули. – Спроси ее, свободна ли она сегодня вечером. Скажи, что я хотела бы пригласить ее выпить.

К тому моменту, как Райли заходит в «Саван», винный бар рядом с офисами «Кей-би-си», который порекомендовала мне Джули, я выпиваю два бокала розового и снова чувствую себя самой собой: спокойной и собранной. Немного воспоминаний о Кэрролле, парочка намеков на вакансии в «Кей», несколько уместных вопросов о Стеф, и я пойму, как это остановить. Пойму, что изменилось для Стеф за последние три года, что нужно изменить, чтобы все это кончилось.

– Чарли, – еле выдыхает запыхавшаяся Райли. – Я опоздала.

Я добродушно машу рукой.

– Все хорошо, все хорошо. – Я включаю тон, которым обычно разговариваю с рекламодателями. Такой, словно мы с ними лучшие друзья, хотя на кону стоят сотни тысяч долларов. – Прошло так много времени. Выглядишь замечательно.

Это и правда и неправда. Райли по-прежнему красива: яркие светло-голубые глаза, гладкий прямой пробор, но вокруг носа и рта появились глубокие морщинки.

– Спасибо, – говорит она, падая на стул напротив меня. – Это мне? – Она показывает на стоящее перед ней вино, и я киваю. – Спасибо. Ты выглядишь…

Я жду. Для большего эффекта кладу руку на свою «Шанель», как на любимого питомца.

– Иначе, – предсказуемо отвечает она.

– Старше, – дежурно отшучиваюсь я, хотя знаю, что она имеет в виду не это.

Я никогда не была одной из тех, кого мамаши называют куколками, и в Кэрролле даже не пыталась что-то в себе изменить: моя кожа сияла без макияжа, волосы казались нарочито взъерошенными, а не спутанными. Но потом посторонние начали узнавать меня – из-за той фотографии, где меня выводят под руки, где волосы еще темные, а лицо ненакрашенное, – и постепенно я начала меняться. Отбелила зубы на свою первую рождественскую премию. Сделала новый нос на остатки «сладких денег». Сначала осветлила волосы, потом перекрасилась в медовый блонд. Научилась ходить на каблуках. В тот день, когда меня назначили главным редактором, я пошла в «Барнис»[7] – боже, как я скучаю по «Барнису», – чтобы купить свой первый клатч от «Ив Сен-Лоран».

Как я уже говорила, я не могу представить все то, что есть у меня сейчас, без той самой ночи. Чарли из Лондона, Чарли из Кэрролла, с ее джинсами из «Топшоп», отвратительной осанкой и гнездом на голове, та Чарли не выдержала бы и дня в моей новой жизни.

– Если честно, – говорит Райли, – я удивилась, получив твое… приглашение. Конечно, я знала, что ты все еще в городе, но…

Я вижу, что ей хотелось бы сказать ты куда-то пропала.

– Рада тебя видеть, – вру я.

– И я, и я. Что ж. – Она вздыхает. – Многое вспоминается, конечно. И конечно, не самое приятное. Но это… – Она машет рукой. – Это не твоя вина.

Господи, да тебя там даже не было. Но я не перестаю улыбаться.

– Я и не знала, что ты теперь работаешь со Стеф.

«Со Стеф» звучит лучше, чем «на Стеф».

– Ну. – Райли фыркает. За эти годы она изменилась не только внешне. В Кэрролле мы мало общались, но я помню, что она была веселой и дружелюбной. Кажется, она стала жестче. – На самом деле я пошла к ней не по своей воле. Проблемы с визой и все такое. Стефани финансово помогла мне. Сказала, что я буду ее помощницей всего пару лет, а потом стану продюсером. – Она снова фыркает. – Так и не стала, конечно же.

– Это ужасно, – сочувственно говорю я.

– Да уж. Я все еще должна Кэрроллу. Не могу погасить даже минимум из своей зарплаты. Мы не были близки во время учебы, но, когда я услышала об этой работе, подумала… – Она замолкает. – Ну, ты же ее знаешь.

Я киваю.

Райли допивает свой бокал и подзывает официанта. Он доливает ей вина, и я спрашиваю:

– Что ты думаешь про… фильм?

– Ты знаешь про фильм? – Райли удивленно наклоняет голову.

– Да.

– Вау. А я-то думала, это такой большой секрет. – Она делает глоток. – Вы со Стефани сейчас не общаетесь, да?

– Нет. Но…

– От меня ничего не зависит, – говорит она прежде, чем я успеваю спросить. – Я передала ей твои сообщения. Дважды. Как обычно, она просто сказала: «Спасибо», и все. Может, она и перезвонит тебе, а может, и нет. – Райли пожимает плечами. – А что ты думаешь о фильме?

Я осторожно подбираю слова.

– Очень… странное решение. С чего вдруг она решила сделать это именно сейчас? И почему именно фильм?

– Вот-вот. – Райли кивает.

Я выжидаю.

– Это было очень странно, – продолжает Райли. – Ей вдруг просто взбрело это в голову, понимаешь? Раньше тема Кэрролла была, так сказать, под запретом. Никому из ее команды не разрешалось говорить о нем. Любые интервью, в которых был хоть намек на Кэрролл, – ба-бах! – летели со стола. Она сказала мне никогда не передавать ей подобные сообщения. Сказала, что они ее расстраивают.

Я пытаюсь это осмыслить. Райли продолжает:

– То есть она никогда даже и думать об этом не хотела, а потом она уже встречается с Аароном – ну с этим, который книгу написал, – встречается с продюсерами, режиссерами, я переношу ее рабочие встречи, чтобы она смогла встретиться со Стивеном, мать его, Спилбергом…

– Она встречалась со Спилбергом?

– Он отказал ей. Сказал, что занят. – Райли закатывает глаза. – Да кем она себя возомнила?

– Да уж, – тихо говорю я.

– По-моему, все дело в той истории. Она заставила ее снова задуматься о Кэрролле. Стеф поняла, что теперь можно заработать еще больше денег, подумала: ну-у, у меня же всего три дома, – а ведь она разговаривала с риелтором по поводу Мальдив…

– Какая еще история? – перебиваю я.

Райли явно не нравится, что ее перебили.

– Ну типа та история. Разоблачение. В «Таймс», помнишь?

– История, – повторяю я.

– Да. Как я уже говорила…

– Так что за история? – Райли смотрит на меня с прищуром, но я гну свое. – Ты сказала… разоблачение?

Кто-то что-то раскопал?

– Вообще-то я не должна говорить об этом. – Райли упивается чувством собственного превосходства. – Просто я думала, ты знаешь. – Она не сдерживается и добавляет: – То есть остальные-то все знают.

– Знают что? – Слова сами срываются с моих губ. – Что-то новое? О том, что тогда случилось? Я ничего не читала…

Я знаю, что ничего не пропустила. Каждое утро я проверяю гугл-оповещения.

– Нет, не то чтобы новое. Ну, не совсем.

Не совсем?

– Пожалуйста… пожалуйста, расскажи.

Я пытаюсь держать себя в руках, но мой голос дрожит. Я вдруг вспоминаю, как заикался Джордан, когда нервничал.

Райли пожимает плечами: видимо, ей надоели эти кошки-мышки.

– Как ты помнишь, было расследование. – Трехмесячное расследование, позволившее прессе и дальше мусолить нашу историю. – Так вот, по этому поводу выходит разоблачительная статья. «Таймс» или, может быть, «Джорнэл», не помню, вроде как несколько месяцев над ней работали. В расследовании было какое-то сокрытие информации или типа того. – Она зевает. Господи, она зевает. – Ты и правда ничего не слышала? Да все из Кэрролла только об этом и говорили.

Я уже очень давно не разговаривала ни с кем из Кэрролла.

– Какое… какое сокрытие информации?

– Без понятия. Но там что-то масштабное. Этим целая команда занимается, но никто ничего не говорит. Ты же знаешь, журналисты не любят раскрывать свои источники. – Она закатывает глаза. Да, ее сто тысяч долларов за обучение в Школе журналистики вылетели в трубу. – Ну так вот, Стефани узнала об этом, поняла, что людей все еще интересует эта тема, и такая: хм. – Райли многозначительно вскидывает бровь и пафосно добавляет: – Деньги. Знаешь, с тех пор как Кейт…

Нет, нет, нет.

– Мне нужно идти, – выпаливаю я.

– Что ж. Ладно.

Кажется, это ее обидело.

– Мне нужно бежать обратно в офис. – Мои руки дрожат, я с трудом нащупываю несколько двадцаток и засовываю их под свой бокал. – Я угощаю. Нужно будет как-нибудь еще встретиться, и если ты не против…

– Я напомню Стефани позвонить тебе, – угрюмо говорит Райли.

– Спасибо. – Я неловко прижимаюсь к ее щеке. – Рада была повидаться.

– И я, и я. Спасибо за вино.

Она уже набирает номер.

Это не имеет ко мне никакого отношения. Я строго внушаю это сама себе, плетясь по 42-й улице. Я не принимала участия в расследовании – оно проводилось под надзором офиса госпрокурора по требованию налогоплательщиков (якобы) и газеты «Нью-Йорк пост» (вот это уже ближе к правде), – в итоге меня лишь кратко упомянули в отчете (мое имя встречается четыре раза, мои показания цитируются лишь дважды). Ради бога, да всем было наплевать на британскую жертву-слэш-выжившую, никто бы не стал инсценировать в мою честь сокрытие информации или типа того…

Я чувствую, как звонит телефон, и роюсь в сумке, чтобы найти его. Стеф?

– Да? Это Шарлотта.

– Здравствуй, Шарлотта.

Я сразу же узнаю этот голос. Твою мать. И зачем я взяла трубку?

– Я бы хотела к вам зайти, – говорит она.

Ни «как дела?», ничего.

На том конце провода Джуд, мать Триппа. Когда мы с Джуд только познакомились, я подумала, что ее резкий, холодный тон, вероятно, в порядке вещей для нью-йоркских васпов[8], но Трипп говорит, что она просто держит дистанцию. После нашей свадьбы, настаивает он, Джуд примет меня как родную дочь. Мне с трудом верится, что женщина, которая однажды спросила, придется ли ей планировать свадьбу по грин-карте, будет считать меня дочерью, поэтому каждый из нас остался при своем мнении. (Трипп говорит, что она пошутила. Она не шутила.)

– В восемь часов подойдет? – спрашивает она.

Слава богу, Трипп уехал по работе.

– Джуд, мы бы с радостью, но, видите ли, Трипп в Бостоне, так что…

– Я знаю, Шарлотта. – Черт. – Я уже говорила с Триппом. Я все равно хотела бы к вам зайти.

Думай, Чарли, думай.

– Дело в том, что я еще на работе, у нас тут проблема со спецвыпуском…

– Если ты выйдешь сейчас, то как раз успеешь, – говорит Джуд. – Увидимся в восемь, Шарлотта.

– Джуд… – начинаю я, но она уже бросила трубку. – Твою мать.

Сейчас мне меньше всего, меньше всего на свете хочется иметь дело с Джуд. Я уверена, ей что-то нужно от меня. Джуд – наш местный мафиози: она знает, что на меня легче давить, когда мы остаемся наедине. После нашей с Триппом помолвки она пригласила меня на обед, на котором заявила, что фамильные драгоценности в их поместье в Уэстчестере принадлежат «нам по крови», и я никогда в жизни не слышала ничего ужаснее. В последний раз, когда мне пришлось встретиться с Джуд один на один, она захотела удостовериться, что мы поженимся в семейной часовне в Нантакете, а не, цитирую, «на чьем-то там заднем дворе в Англии».

Едва я успеваю вернуться в наш таунхаус, принять душ, переодеться и снова повторить про себя слова сокрытие информации или типа того, как дверь открывается и входит Джуд. Потому что она, конечно же, не будет ждать, когда ее впустят как простого смертного.

– Шарлотта, – говорит она, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в щеку. Джуд около шести футов ростом и настолько худая, что похожа на загорелый, безупречно одетый скелет. – Пройдем в салон?

(Да, у нас не гостиная, а салон. Не обращайте внимания.)

– Не хотите ли чего-нибудь выпить? – спрашиваю я.

– Спасибо, с удовольствием. Красное, пожалуйста. Бордо, если есть.

– У нас только шардоне, – говорю я извиняющимся тоном. – Я могу сбегать…

– Нет, нет. – Как все богатые женщины, Джуд взмахивает руками, будто это предложение (которого явно от меня ожидали) повергает ее в ужас. Ничего, я как-нибудь переживу, вот что говорит этот скорбный жест. – Шардоне подойдет.

На кухне я бросаю кубик льда в ее шардоне – Джуд выросла в Джорджии, в Саванне, и, хотя она скорее умрет, чем выдаст свой южный акцент, она пьет белое вино со льдом – и попутно делаю большой глоток из своего бокала, слово сокрытие все еще крутится в моей голове. Слава богу, от вина становится легче.

– Давай присядем, – говорит Джуд, когда я возвращаюсь с ее бокалом.

Это мой дом, Джудит.

– У меня еще есть кое-какие дела, – пытаюсь я от нее отвязаться.

– Это не займет много времени. Интригует, да? Есть вещи, которые я считаю нужным обсудить лично. Во-первых, подружки невесты.

У меня две подружки невесты: Оливия и Фелисити. Дочь Оливии, Роуз, будет разбрасывать лепестки.

– А что?

– У тебя есть еще какие-нибудь подруги, которых ты хотела бы видеть на своей свадьбе?

У меня особо нет подруг. Такое случается, когда долго живешь за границей.

– Да нет. А в чем дело?

– У Триппа шесть шаферов, – чопорно отвечает Джуд. – Каждому в пару нужна подружка невесты, правда же? Может быть, ты могла бы пригласить еще несколько подходящих подруг для визуальной гармонии?

Это же не то, что я думаю, да?

– Что вы имеете в виду?

– Ну, во-первых, дети на свадьбе ни к чему. Дочери вашей подруги – Рози? – только-только исполнится два. Уверена, тебе приходилось бывать на тех ужасных свадьбах, которые испортили детские крики. Еще я думаю, что мы должны позаботиться о фотографиях. Даже если «Вог» решит опубликовать их только онлайн, нам нужно создать определенный образ.

Внутри меня все кипит от гнева. На минуту я даже забываю о Стеф и Райли.

– Вы говорите о Фелисити?

– Я говорю о свадьбе в целом, – спокойно отвечает Джуд. – Церемония будет смотреться органичнее, если добавить подружек невесты.

Чушь собачья.

– Если вы имеете в виду мою сестру, – резко говорю я, – то я не собираюсь прятать ее за кучей подружек невесты.

(Я же не включила британский выговор, да?)

Джуд остается невозмутимой. И неудивительно: она не может пошевелить лицом с девяностых.

– Думаю, ты неправильно меня поняла, Шарлотта. Меня волнует свадьба, а не какой-то конкретный человек.

Надо будет сказать маме и папе, чтобы они не подпускали Фелисити к Джуд после церемонии. Если она доведет мою сестру до слез, сказав, что у нее пошла стрелка на колготках или размазалась помада, я вышвырну ее со свадьбы, которую она же и оплатила.

– Я подумаю насчет подружек невесты.

Да пошла ты, даже не собираюсь об этом думать.

– Хорошо. Хорошо. Есть еще… кое-что. – Впервые за все время нашего знакомства с Джуд я замечаю в ее глазах что-то похожее на страх. – Сегодня Старшему позвонили. – Гудмен-Уэст-старший – отец Триппа, бывший президент их семейной компании. Я бы назвала его личностью мирового масштаба – в том смысле, что он большой и громкий, а еще кайфует от звука собственного голоса, хотя семья называет его, цитирую, «патриархом». – Позвонил наш старый друг, – говорит Джуд. – Исполнительный директор, э-э, сайта «Дедлайн». – Она произносит слово «сайт» так, будто это притон для наркоманов. – Может быть, ты еще не знаешь, но то, что произошло в Университете Кэрролла, ляжет в основу будущего фильма.

Если только я что-нибудь не придумаю.

– Да, я об этом слышала, – осторожно говорю я.

Джуд никогда не нравилась моя причастность к той самой ночи. Я редактор известного журнала, но для Джуд я все еще глупая двадцатитрехлетняя девчонка, угодившая в водоворот желтой прессы. И все же Джуд, равно как и ее сын, ценит тактичность. О неприглядных вещах надлежит говорить осторожно. Это первый раз, когда она напрямую обсуждает со мной – не с Триппом – мое прошлое.

– Кажется, в среду должен выйти анонс, – продолжает Джуд. – У «Дедлайна» есть «эксклюзив».

Я чуть не роняю свой бокал. Господи. Я-то думала, у меня есть недели, месяцы. Как только мир узнает об этом, как только фильм перестанет быть просто идеей в голове Стеф…

Джуд продолжает:

– Нам сказали, что ты будешь главной героиней.

Ну конечно, я. Ну конечно, я.

Пройдет совсем мало времени. Все начнется с какого-нибудь подкаста о преступлениях, чересчур бдительного пользователя «Реддита». Послушайте, здесь что-то не сходится. Затем сыщики-любители из каждого уголка страны начнут изучать протоколы, временную шкалу, угол, под которым ее конечности раскинулись на снегу…

– Когда этот фильм выйдет на экраны, ты будешь Гудмен-Уэст…

Я выхожу из тела, мое тело все еще здесь, оно сидит на заботливо отреставрированной кушетке бабушки Триппа, слушает, как Джуд рассуждает о клевете, сплетнях и репутации семьи, но часть меня где-то там, далеко-далеко, она не слушает, она вообще в другом месте…

– …брачный контракт, – говорит она. – Даже если бы не эти обстоятельства, мы со Старшим все равно настаивали бы на этом. Это нормально для подобного брака…

Подобного брака? Я с трудом соображаю.

– …мы считаем, что тебе нужно встретиться с Грегори. И как можно скорее.

Грегори – семейный адвокат. Точнее, главный семейный адвокат. Не секрет, что они задействуют целую команду адвокатов каждый раз, когда Тоби попадает под суд за вождение в нетрезвом виде или Трент лапает стажера по маркетингу…

Стоп. Стоп.

– У вас же много адвокатов, – выпаливаю я. – То есть у «Гудмен-Уэст».

Джуд быстро кивает.

Я никогда особо не задумывалась о возможностях Гудмен-Уэстов. Но теперь, когда фильм Стеф кружит вокруг меня, как голодная акула, я вдруг осознаю: у меня есть адвокаты. Я пока не Гудмен-Уэст, но на моем пальце уже красуется фамильное кольцо времен Гражданской войны, в которой семейство Джуд было не на той стороне. Через несколько месяцев адвокаты Гудмен-Уэстов будут работать на меня так же, как и на Джуд.

– Могу я… Может быть, я могла бы встретиться с ними? Узнать, в силах ли они… сделать что-нибудь с фильмом?

Мне кажется, я вижу, как роятся мысли в голове у Джуд. Она думает: Шарлотта Гудмен-Уэст будет тем самым именем, которое они используют в конце фильма. Над фото Школы журналистики медленно появятся слова: Шарлотта Гудмен-Уэст все еще живет в Нью-Йорке. Пауза. Слова исчезают. Она никогда не высказывалась о событиях той ночи.

Что ж, Джуд, если ты думаешь, что это самое страшное…

– Думаешь, мы еще можем что-то сделать? – спрашивает она. Прежде чем я успеваю ответить, она продолжает: – Ты же знаешь, Триппу уже пришлось через многое пройти.

Я не сразу понимаю, о чем речь. Она говорит о Дениз, университетской подружке Триппа, которая разбилась в автокатастрофе, когда ему было чуть за двадцать. В моем воображении Дениз носит свитера от «Лилли Пулитцер» и называет себя «хорошей наездницей» без всякой задней мысли, что, наверное, не очень справедливо по отношению к бедной погибшей девочке.

– Да, – твердо говорю я.

Не знаю, при чем здесь Дениз, но, когда спасательный круг проплывает мимо меня, я за него хватаюсь.

– Если можно что-то сделать, чтобы защитить вас… вас обоих… – говорит Джуд теперь уже почти ласковым тоном.

Впервые мне кажется, что мы с Джуд на одной стороне. Я выпила три бокала вина, и, наверное, поэтому мне хочется плакать, поэтому мне хочется рассказать ей, как я боюсь, что они найдут что-нибудь.

Она позвонит в полицию, – напоминаю я себе. – Она будет защищать своего сына, свою семью от такой, как ты.

Поэтому я просто говорю:

– Я понимаю.

– Разумеется, мне нужно поговорить со Старшим.

– Разумеется, – тихо повторяю я. Чтобы добиться своего от Джуд, вы должны подыграть ей, когда она изображает из себя помощницу своего мужа, даже если прекрасно знаете, что на самом деле всем заправляет именно Джуд. – Спасибо.

Она тянется за своей сумочкой от «Эрмес». Я знаю, снаружи ждет водитель, чтобы отвезти ее обратно в Уэстчестер.

– Будем на связи.

Как только Джуд уходит, я иду в спальню и задергиваю шторы. Нужно позвонить Триппу и сообщить ему новости об анонсе. «Думаю, будет лучше, если он услышит это от тебя, Шарлотта», – сказала Джуд перед уходом, но я не звоню ему. Вместо этого я снимаю юбку и свитер и смотрю на себя в зеркало. Я все такая же худая, как и девять лет назад. После той самой ночи аппетит ко мне так и не вернулся, и на это Кейт могла бы много что сказать. Кейт обожала делиться едой, она всегда забегала ко мне, чтобы всучить что-нибудь кипящее, отдающее пластиком: покупные мак-энд-чиз, лапшу рамэн, все, что она могла приготовить в мультиварке, которую прятала, когда в дверь стучался какой-нибудь лаборант…

Стоп. Это мой телефон?

Я бегу обратно в салон. Когда я нахожу телефон где-то среди подушек, он уже не звонит. Я проверяю номер: мобильный Стеф, тот, который я нашла в базе данных «Кей». Уже поздно, почти полдесятого, но она же ведет вечернее шоу. Наверное, только что закончила.

Я перезваниваю.

– Стефани Андерсон.

– Стеф? Это… это Чарли.

– Стефани, – поправляет она.

– Точно. Прости. Это Чарли.

Черт, я уже говорила это, да?

– Извини, что не отвечала на твои звонки. – За последние годы я несколько раз слышала ее голос в рекламе на радио и, конечно, в шоу, но он все равно меня напрягает. Хотя, возможно, голос Стеф, приторный и слегка гнусавый, всегда меня напрягал. – Знаешь, шоу было просто огонь. Ты что-то хотела?

И она не скажет ни слова про фильм?

– Я… я бы очень хотела встретиться с тобой, – чуть помедлив, говорю я. – Как можно скорее.

– Можно узнать, в чем дело?

Не стоит говорить об этом по телефону. Мой звонок не заставит ее передумать.

– Я бы лучше поговорила лично.

– Подожди, я проверю расписание. – Пауза. – Почти весь следующий месяц я буду в Лос-Анджелесе, потом поеду в Гринвич на каникулы. Как насчет второй недели января?

Это же два с лишним месяца.

– Вообще-то, мне хотелось поскорее, – говорю я мягко, но настойчиво. – В идеале – на этой неделе.

– Я в самом деле занята…

– Да, понимаю. Для меня это очень важно, Стеф.

Черт возьми, ну я же четко сказала себе, что не буду перед ней пресмыкаться.

Несколько секунд она молчит.

– Я готовлю спецвыпуск своего шоу, – говорит она наконец. – Мы работаем над новым проектом. Средства гигиены для сомалийских девушек, чтобы они могли спокойно ходить в школу.

Ее слова совсем сбивают меня с толку.

– Понятно. Это… здорово.

– Мы были бы так благодарны «Кей» за помощь. – Ее тон стал немного теплее. – В конце концов, когда речь заходит о поддержке женщин, особенно малоимущих, мы все должны быть солидарны. Что касается обложки…

– Ну, я…

– Но ты должна сделать спецвыпуск, – нагло заявляет она. – На обложке я и несколько девушек. Заголовок «Отстаивание прав женщин».

– Наверное, я смогу это устроить.

На работе, конечно, сильно удивятся, но мне плевать.

– Твой спецвыпуск должен выйти на той же неделе, что и мой. Скорее всего, в начале декабря.

– Ладно.

– Отлично. – Еще одна пауза. – Я смогу в пятницу. В одиннадцать утра. У меня будет свободный час. Тебе придется прийти ко мне в офис.

Пятница. Через два дня после анонса фильма. Я хотела поговорить со Стеф до среды, убедить ее отказаться от этой идеи.

– А может быть, в начале недели…

– Я ужасно занята, – перебивает Стеф. – Если ты не можешь в пятницу…

Ничего страшного не случится. Сколько фильмов после анонса забросили куда подальше.

– Я могу в пятницу, – быстро отвечаю я.

– Отлично. Я поручу Райли все подготовить. И да, Чарли.

– Да? – Я стискиваю зубы.

– Если поедешь из центра, не захватишь с собой какой-нибудь нормальный кофе со льдом? Немного молока, побольше льда. Кофе здесь просто кошмар.

– Попробуем экспозиционную терапию, – говорит Нур. – Мы поговорим о том, что ты помнишь, сначала поверхностно, а затем углубимся в детали. Когда почувствуешь сильную эмоцию, постарайся зафиксировать ее. Даже если это будет неприятно…

Сидя на плюшевом диване в кабинете Нур, я подаюсь вперед, подпираю голову руками и, стиснув зубы, говорю:

– Хорошо, я готова.

– Когда появится чувство дискомфорта, я, как всегда, попрошу тебя оценить его по десятибалльной шкале. – (Это что, треклятый отзыв на «Амазоне»?! – завожусь я, а потом говорю себе: – Ты ведешь себя как стерва. Потому что нервничаешь. Ненавижу терапию.) – Если захочешь остановиться, мы остановимся. Иногда я буду прерывать тебя, даже если ты решишь продолжать, ведь мы же хотим, чтобы все было под контролем. Правда?

Нур подмигивает мне так, будто она в восторге от всего этого.

– Правда. – Я не собираюсь улыбаться ей в ответ. Я злюсь, злюсь беспричинно и по-детски из-за того, что вынуждена это делать, что не могу сама разобраться с пробелами в памяти. – И я вспомню вещи, которые блокирует мой мозг? Вот так просто?

– Я не знаю, что именно ты помнишь, Чарли, – мягко говорит Нур. – Мы никогда не говорили о том, что ты видела той ночью. Я знаю только то, о чем писали в газетах.

– А о чем писали в газетах?

Ощущение такое, что мне отдирают болячку.

– Среди вас был человек с ментальным расстройством, и ему не оказывалась должная помощь…

Я фыркаю.

– Думаешь?

Надо отдать должное Нур, она и бровью не повела. Я ценю ее за то, что она позволяет мне злиться. Даже огрызаться.

– Этот человек принес с собой нож. Произошла ссора. Несколько твоих друзей были ранены. Двое из них погибли. Ты была там, но не пострадала. Я все верно говорю или что-то не так?

– Не все они были моими друзьями, – бормочу я.

Нур ждет.

– Я солгала полиции, – говорю я хриплым голосом. Знаю, Нур ничего не расскажет, но все равно чувствую себя беззащитной. – Я им сказала, что помню все. От начала до конца. Я была единственной, кто видел все, абсолютно все, так что они… – Я перевожу дыхание. – Они поверили.

– А что именно было ложью? – спрашивает Нур.

– То, что случилось в конце. Я все выдумала… – Меня бросает в жар, когда она начинает что-то писать. – Не надо! Пожалуйста.

Нур кладет ручку и в извинении поднимает руки.

– Это черная дыра. Как я тебе и говорила. На первом сеансе. Но я так боюсь, что… – Я замолкаю. В моей голове звучат слова, сказанные Лив много лет назад, когда она еще училась на психолога: Все, что рассказывают пациенты, является врачебной тайной, если только это не причиняет вреда им самим или кому-то другому. – Я боюсь, что с выходом фильма все узнают о моей лжи, – тихо договариваю я.

По крайней мере, это хотя бы отчасти правда. Как и все, что я сказала полиции.

– И я не хочу, чтобы моя семья снова переживала такое, – добавляю я. – Не хочу… очень не хочу иметь дело с… – Я закрываю глаза, вспоминаю вспышки камер и шепот за спиной. Мою сестру, плачущую в трубку. Это все правда. – В прошлый раз я еле справилась. Ты помнишь.

Она кивает.

– Почему ты думаешь…

– Я должна вспомнить, – перебиваю я. В этом весь смысл, вся соль, вся фишка. Наконец-то узнать, что произошло, пока кто-нибудь не опередил меня. Узнать, что произошло, пока Стеф или кто-либо другой не использовал это против меня. – Пожалуйста. Давай начнем.

Нур попадается на крючок.

– Расскажи о своих первых днях в Кэрролле.

– Я, Кейт и Гуннар, – начинаю я. Так непривычно. Прошли годы с тех пор, как я в последний раз произносила эти имена вслух. – Нас было трое.

В тот первый вечер я пошла к Кейт, держа в руках мягкий зеленый плед, и робко постучала в дверь. Внутри раздался хохот, но никто мне не ответил.

Я постучала еще раз.

Она открыла дверь. Веселая, босая, в шортах и гигантской футболке.

– Чарли! – радостно воскликнула она, как будто увидела старого друга.

– Спасибо, возвращаю, – сказала я, протягивая плед, но Кейт уже махала мне: «Давай, заходи!»

У нее на кровати худенький парень с платиновыми волосами и в круглых очках сворачивал косячок.

– Знакомься, это Гуннар! – взвизгнула Кейт. – Гуннар, это Чарли, помнишь, я говорила, она тоже с «Журналов»…

– Привет, – ответил Гуннар. – Чарли – это же мужское имя, разве нет?

– Извини за сегодняшнее утро, – сказала Кейт. – Ты, наверное, подумала: «Какая-то чокнутая!»

– Ну…

– Со мной было то же самое, – сказал Гуннар. – Я только прилетел, приехал сюда и, типа, так устал. Кейт схватила меня и завопила. – Он запищал с американским акцентом: – «Боже мой, Гуннар, ты из Осло, это так клево!»

– Эй, «клево» я не говорила, – смеясь, сказала Кейт. – Чарли, а хочешь пиццу? Чарли из Лондона, – торжественно добавила она, глядя на Гуннара.

– В Америке очень классная пицца, – сказал Гуннар.

– Уверена, в Норвегии тоже есть много чего классного, – любезно ответила Кейт.

Я думала, как бы мне уйти. Кейт была такой милой, веселой и жизнерадостной, но на лице Гуннара читалось равнодушие, и я так ужасно устала.

– Наверное, мне лучше, ну…

– Лучше остаться и затусить с нами! Пожалуйста! – Кейт похлопала по кровати рядом с собой. – Нам с Гуннаром нужен новый лучший друг!

– Да хватит уже, – проворчал Гуннар.

– А еще, еще… – Кейт нырнула под кровать и начала что-то там искать. – …где-то тут… Ага, вот!

Она радостно помахала перед нами бутылкой водки.

Я посмотрела на Гуннара. (Мне было двадцать три, не пятнадцать.)

– Американцам позже разрешают пить, – объяснил Гуннар. – В двадцать один. Они так, – ухмыльнулся он, – этого ждут.

– Да я уже давно пью, – быстро сказала Кейт. Она сделала глоток водки и поморщилась. – Брр. Я, конечно, привыкла, но все-таки… брр!

– Ну да, привыкла она. – Гуннара явно не убедили ее слова. – Еще что-нибудь найдется?

Немного пошарив под кроватью, Кейт бросила ему банку диетической колы. Гуннар встал с кровати – ростом он был ниже меня и Кейт, стройный, грациозный, чем-то похожий на танцора, – и налил водку с колой в пластиковые стаканчики.

– Не думаю, что это вкусно, – сказал он, протягивая мне стаканчик.

К тому моменту, когда принесли пиццу, я уже освоилась: мы с Кейт хихикали, расслабленно растянувшись на полу. Ее нога иногда случайно задевала мою. Я всегда питала слабость к «Кейт мира сего»: веселым девчонкам, которые говорили все, что взбредет им в голову. Как и все они, Кейт быстро привязывалась к людям – не знаю, была ли она такой всегда или же так на нее повлияла водка, мне было все равно, – она постоянно дотрагивалась до меня, тянулась к моей руке, и от этого я чувствовала себя в безопасности.

– Эй, эй. – Она тыкала пальцем в телефон. – Зак пишет, что у них намечается вечеринка. Мы же пойдем, да?

– Стеф и Зак – та еще парочка, – произнес Гуннар, жуя пиццу. Он сидел по другую сторону от меня и энергично ел, тихонько задевая меня плечом. – Зак такой…

– Тебе надо просто узнать его получше. – Кейт склонилась над телефоном, ее ногти застучали по экрану. – И они не парочка. Не совсем. Да и вообще, Джордан тебе понравится!

– Джордан? – переспросила я.

– Скоро познакомитесь, – сказала Кейт, кидая телефон в сторону. – Прикончим пиццу? Я написала Заку, что мы придем через пятнадцать минут.

Апартаменты Зака были в нескольких кварталах от нашего кампуса, на предпоследнем этаже шикарного здания. Дверь открыл высокий и очень привлекательный парень: глаза цвета морской волны, рельефные мышцы.

– Так-так, кто это тут у нас, – сказал он хриплым голосом. – Моя любимая близняшка. И… – Он перевел взгляд на меня. – Мы же не знакомы, да? Я Зак.

– Чарли.

Что-то смутило меня в том, как он смотрел на нас с Кейт. Как на добычу.

– И тебе привет, – буркнул Гуннар.

– Что ж, добро пожаловать в Шато де Зак! – Зак жестом пригласил нас пройти за ним в стильную просторную кухню. За окном виднелась пожарная лестница, вся в сверкающих огоньках. – Могу я предложить вам что-нибудь выпить, mes chéries[9]? Джин, розовое, сидр…

– От сидра бы… – начала я, и Зак бросил мне банку, но я не смогла ее поймать, она с грохотом упала на пол. – Извини, – пробормотала я.

По винтовой лестнице на кухню взбежал парень с веснушками и волосами пшеничного цвета. Он поднял мою банку. На нем была рубашка в цветочек и шлепанцы, обычно так ходят мачо, но он, увидев нас, застенчиво опустил голову.

– Эй, народ, как здорово, что вы пришли.

– Не трогай банку, а то она рванет, – сказал мне Зак, снова открывая холодильник.

– Я Джордан. – Парень в рубашке в цветочек неловко помахал мне. Он говорил с южным акцентом, тянул гласные, его речь звучала почти нараспев. – Сосед Зака по комнате.

Ко-о-ом-нате.

Зак крикнул кому-то внизу:

– Эй, девчонки! Кейт, Гуннар и, э-э-э, Челси уже здесь!

В состав «девчонок» входили: Элиза, худощавая девушка с белокурыми локонами до талии, Райли, красотка с потока «Радио», говорившая с сильным австралийским акцентом, и Дия – Ди – учебный ассистент нашего потока. «Я на несколько лет старше всех вас», – сухо пояснила она. То, что Ди старше, чувствовалось сразу – в длинной плиссированной юбке и накрахмаленной блузке она была похожа на учительницу, – но мне понравилось, как она нахмурилась и недовольно сжала губы, когда Зак начал хвастаться своими рекордами по серфингу и алкогольными победами.

– Кейт, где твоя сестра? – резко спросил он.

– Наверное, ролики монтирует.

Кейт сказала это как бы невзначай, но явно с подколом.

Зак присвистнул.

– Ух, какая штучка, – сказал он мне, кивая в сторону Кейт. – Прямо как ее сестра. А ты уже знакома со Стеф?

– Еще нет. – Я попыталась поймать взгляд Ди, той самой остроумной ассистентки, но она смеялась вместе с Гуннаром, поэтому я повернулась к миниатюрной девушке с кудряшками, как у Рапунцель. К Элизе. – Ты тоже живешь в общежитии?

– Конечно.

Она моргнула, глядя на меня из-под белесых ресниц. В своем легком розовом сарафане Элиза была похожа на ребенка. Только вот она не ребенок, – подумала я, увидев, с каким вожделением смотрит на нее Зак.

– Я только сегодня приехала, – сказала я после неловкой паузы.

– Круто, – ответила Элиза.

У нее был высокий, почти детский голос. Не знаю, стеснялась она или просто уже опьянела, или и то и другое, но я все пыталась разговорить ее.

– Честно говоря, я никак не могу поверить, что я здесь, может, из-за разницы во времени, но это так…

– Я испытывала то же самое, когда приехала сюда. – У Элизы, как и у Джордана, был южный акцент, но у нее он казался не таким заметным. – Этот город такой… шумный? – Она говорила медленно и осторожно, как бы потихоньку расслабляясь. – Но мой парень, Мэтт, ну, мой бывший парень, он всегда мечтал жить здесь…

К нам подошел Джордан, он приобнял Элизу за плечи. В нем удивительным образом сочетались уверенность и застенчивость, одной рукой он обнимал белокурую феечку, а другой нервно убирал волосы с лица.

– Народ, вы в кампусе встретились?

– Мы только познакомились, – ответила Элиза.

– Ты откуда? – поинтересовалась я у Джордана.

Он хорошо бы смотрелся на ферме, за рулем трактора. Вокруг снуют куры, а он кричит им: «А ну, мотайте отсюда!»

– Из Меридиана, это такой городок в Миссисипи. – В отличие от Зака, во время разговора Джордан смотрел мне в глаза, но его голова все еще была низко опущена, пшеничные волосы почти закрывали верхнюю половину лица. – Но учился я в Вашингтоне. – Элиза сбросила руку Джордана и отошла от нас. – Ты из Лондона, да? Я всегда хотел побывать там, но…

Побы-ва-а-а-ать.

– Мне нравится твой акцент, – вырвалось у меня.

– Да? – ухмыльнулся Джордан. Я заметила эту милую привычку, еще когда Элиза дразнила его. (О боже, Чарли. Хватит.) – На самом деле я почти уже избавился от него. Дома надо мной посмеиваются. Раньше я говорил так… – Он низким голосом протянул: – «Ну, черт побери, Саванна!»

– Какая Саванна? – спросила я.

– У нас там все Саванны, – сказал он. – Ну, не все. Хотя я был влюблен в парочку Саванн. – Под его веснушками показался легкий румянец. – Народ, а вы все только сегодня приехали?

– «Народ»! – Я радостно захлопала в ладоши. Видимо, я опьянела сильнее, чем думала. – Будет странно, если я начну так говорить?

– Да уж, – послышался голос Гуннара за моей спиной.

Кейт растолкала всех и обняла меня за талию.

– У тебя такой милый акцент. – У нее заплетался язык: акцнт. – Смотри не попади под влияние Джордана, подружка! – Она стукнула меня бедром. – А то ведь он у нас такой, типа, секси-фермер.

– Справедливости ради, – невозмутимо вставила Ди, – Джордан не фермер.

Еще один шот – «обязательный в Шато де Зак», по словам самого Зака, – и Кейт уже с трудом стояла на ногах. Зак поручил нам с Гуннаром вывести ее из квартиры, если вдруг «она начнет блевать», но даже на лифте мы еле успели. Кейт, шатаясь, вышла на улицу и села на землю, уткнувшись лицом в колени.

– Американцы, – надменно произнес Гуннар.

Но мне хотелось защитить Кейт, у которой тушь уже размазалась по щекам. Одной рукой я убрала ей волосы с лица, а другой погладила по спине, как делала с Фелисити, когда та болела.

Ее вырвало в канаву.

– Все хорошо, – посочувствовала я.

– Извини, – прошептала Кейт.

– Знаешь, ее отец сенатор, – вдруг сказал Гуннар. – Отец Элизы. Сенатор Моррисон-Винтер. Я читал о нем…

– Что за…

Перед нами стояла более худая и злая версия Кейт. У Кейт 2.0 были длинные волосы, темные и блестящие (а у Кейт – жидкие, каштановые), и загорелые костлявые ноги. Идеально сидящий топ и шелковые шорты – на такой наряд я бы уже давно что-нибудь пролила.

– Кейт, черт возьми, встань! – рявкнула она.

– Стеф, – простонала Кейт.

– О, близняшка! – воскликнул Гуннар.

– Да уж. – Стеф рывком подняла Кейт на ноги и вытерла ей рот тыльной стороной ладони. – Смешно даже.

– Она в порядке? – спросил знакомый голос позади нас.

– Подождите. – Стеф поправила волосы сестры. У нее, в отличие от Кейт, не было шрамов от угревой сыпи. И вообще, ее кожа сияла как у модели из глянцевого журнала. – Господи, на кого ты похожа. – Она повернулась ко мне. – Поможешь отвести ее домой?

– Народ, у вас все в порядке? – К нам подошел Джордан. – Мы увидели вас сверху.

Ди стала деловито нащупывать пульс Кейт, что, кажется, было уже чересчур.

– Кейт, ты меня слышишь? Ты понимаешь, где находишься?

– Д-да, – икнула Кейт.

Я хотела подойти к ней поближе, но споткнулась и схватила Ди за руку, чтобы не упасть.

– Ты что, тоже на ногах не стоишь? – резко бросила мне Стеф, взваливая на себя сестру. – Боже, Кейт, я думала, ты на диете.

Господи. Теперь мне стало понятно, как могла бы выглядеть злобная Кейт.

– Я вызываю такси, – сказала Ди тоном, не требующим возражений. Она обратилась ко мне: – Чарли, загляни к ней ночью, убедись, что она в порядке…

Послышался тяжелый вздох Стеф.

– Боже, да у нее кровь.

Все мы, включая саму пострадавшую, проследили за взглядом Стеф и увидели кровь и царапины на коленях Кейт…

– Так, так, Чарли, продолжаем, – говорит Нур. – Кровь и царапины на коленях Кейт.

Я отвечаю не сразу.

– Шесть, – говорю я, в горле пересохло. – Это… это шесть.

– Хорошо. Хорошо. Зафиксируй эмоцию.

В горле пересохло? Да. Кончики пальцев онемели? Да. Меня бросает в жар? Да.

До этого момента я не помнила про колени Кейт, разбитые как у ребенка. Мы с Гуннаром мазали их антисептиком и наклеивали пластыри на царапины, словно мы знали ее уже очень давно.

А еще я не помнила, как через несколько недель ей наложили швы.

Швы были тонкими и черными, будто ее волосы были пришиты ко лбу, как у куклы. Часть их, слева от пробора, пришлось состричь. Кожа вокруг швов была розовой и воспаленной. Франкенкейт, как прозвал ее Гуннар.

Но Кейт нравились ее швы. Их можно было обсудить с кем угодно.

– Я напилась в хлам, – говорила она об этом всем подряд, махала руками, рассказывая о «Пузырьках и кандалах», черничной водке и море крови, потому что даже от легкой травмы головы бывает много крови, ты же в курсе, да?

Однокурсники морщились, но по-доброму, потому что Кейт любили все. Прошел всего месяц с начала учебы, но она уже стала душой компании.

Мы сидели в больнице на жестких пластиковых стульях, пока ей зашивали голову, и Гуннар спросил меня:

– Как это произошло? Она просто… упала?

Я зевнула.

– Гуннар, она так напилась…

– Все, стоп, – раздается голос Нур. Я слышу ее, но не могу ответить.

А что делала я в тот момент, когда Кейт упала с винтовой лестницы в доме Зака на вечеринке «Пузырьки и кандалы»? Помню, я много выпила, я пила так бездумно, почти так же, как Кейт в ту первую ночь, после которой я часто подкалывала ее. На той вечеринке она меня выбесила, мы подустали друг от друга после первого месяца учебы, когда были неразлучны. В тот вечер она, шмыгая носом, икая и шатаясь, оттащила меня от Джордана, ее разноцветные ногти впились мне в руку, а потом она сорвалась на меня и убежала, а я пошла еще выпить. Типичная Кейт, – раздраженно бросила я кому-то.

Почему я не помню, что делала, когда она упала с лестницы? У Зака были большие апартаменты, одни из самых больших, что я видела в городе, но все равно – это были апартаменты в Нью-Йорке, а не какой-нибудь там замок. Может, футов девятьсот. Конечно, я слышала, как Кейт кричала.

Все эти годы меня пугала мысль о том, что я могла сделать той ночью на одиннадцатом этаже. Я не стала бы этого делать, – твердила я сама себе. – Не стала бы. Но даже если я все-таки это сделала – это был первый и последний раз, когда мой мозг отключился и кто-то пострадал.

Но что, если такое уже случалось?

– Чарли. Чарли. – Голос Нур звучит более настойчиво. – Мы закончили.

Я прихожу в себя, мне страшно, меня тошнит.

Первый звонок застал меня в душе.

С тех пор как мы с Нур стали вспоминать Кэрролл, я хожу в душ два раза в день, утром и вечером. Еще немного – и Трипп заметит. Я встаю под обжигающе горячую воду и принимаюсь за свой ежедневный ритуал: тщательно брею ноги, даже если волосы еще не отросли, намыливаю голову медленными круговыми движениями, тру кожу мочалкой, пока она не покраснеет. После того, как это случилось, я часто садилась на пол в душе, обхватывала колени руками и пыталась спокойно дышать, но теперь я взрослая, поэтому просто моюсь так, что аж кожа скрипит.

Наша с Триппом ванная – улучшенная версия ванной, которую я делила с тремя девчонками в квартире в Уильямсберге (здесь мне хватает напора, чтобы промыть волосы). Там не проходило и десяти минут, как кто-нибудь начинал стучать в дверь, вежливо, но настойчиво интересуясь, скоро ли я выйду. Теперь я могу провести в тишине целый час – только я и шум воды. Мне не хочется, чтобы Трипп или кто-то еще стучался ко мне, но я как будто чего-то жду, сама не знаю чего.

Я в мельчайших деталях помню, как принимала душ в ту самую ночь. Мне пришлось долго сидеть в запачканной одежде, и даже после того, как они забрали ее и упаковали в пакет, я все так же сидела там с пятнами крови на шее и руках, только теперь уже в больничном халате. Облегчение наступило от того самого душа, я смотрела, как кровь стекает мне под ноги и исчезает в сливе. Я почти не помню тот день и весь последующий месяц, но я помню чувство невероятного облегчения от того душа, как будто я смыла с себя то, что произошло, и вышла чистой, благоухающей и обновленной.

Когда раздается этот звонок, примерно через час после анонса в «Дедлайн» – он вышел в среду утром, как и сказала Джуд, – я сижу в душе по-турецки, подставив лицо под струи воды.

– Детка? – зовет меня Трипп, и я хватаю бритву, чтобы мои страдания могли сойти за бритье ног.

Но он не заходит ко мне, поэтому я выключаю воду и кричу:

– Что?

– Тебя к телефону. Городскому.

Городскому? Мне никогда не звонят на городской. У кого вообще есть номер моего городского? У мамы и папы, с ужасом вспоминаю я. Если что-то случилось и родители не дозвонились на мобильный, они могут позвонить на городской.

Я бросаю бритву и выбегаю из ванной, на ходу хватая полотенце. Мои ноги скользят по паркету.

– Да? Алло?

У меня перехватывает дыхание.

– Алло, это Шарлотта Колберт?

Голос звучит очень официально.

Больница? Полицейский участок?

– Да, да, это я.

– Это Рене Кампо из «Вэнити Фэйр». – Она не дает мне опомниться и продолжает тараторить. – Я звоню, потому что мне поручили написать о вас в связи с выходом фильма…

– Что?

– Это не очередной вброс, – быстро говорит она. – Я таким не занимаюсь. Мы хотим напомнить о вас читателям. Понимаю, вы имеете право на частную жизнь, но все-таки вы публичная персона, и когда люди поймут, что главный редактор журнала «Кей» и девушка, засветившаяся в новостях, – это один и тот же…

– Я не публичная персона! – Господи, да я редактор! – Как вы вообще узнали этот номер?

– Шарлотта, мы можем всех опередить. Я помогу вам. – Я слышу в ее голосе нездоровый азарт. Мне становится не по себе. – Мы устроим фотосессию. Стильные черно-белые фотографии, как на ваших обложках. Все будут вам сочувствовать…

– Сочувствовать? – Статья в «Дедлайне» вышла всего час назад, а я уже стала той, кому нужно сочувствовать? – Не звоните сюда больше. И забудьте о нашем разговоре. – Тяжело дыша, я швыряю трубку.

Это не должно повториться. Я знаю, я могу это остановить. Мне просто нужно больше времени. Поговорить со Стеф, с юристами, с родителями…

Родители.

Слава богу, они вряд ли увидят статью в «Дедлайне». Мои мама и папа никогда не были особыми поклонниками Всемирной паутины, а после того, как они «залезли в интернет» и прочитали, что люди говорят об их дочери, их равнодушие сменилось презрением.

Но что, если Рене из «Вэнити Фэйр» позвонит и им?

Я хватаю телефон и набираю номер, который знаю наизусть. Представляю себе треньканье, разносящееся по кухне моих родителей, представляю, как папа вытирает руки о свой любимый фартук, поднимает трубку и кричит: «Милая, я подойду!»

– Алло-о?

Но это не папа. Это Фелисити.

– Привет, ангелочек. Это всего лишь я.

Я пытаюсь говорить спокойно. Мы с родителями используем одни и те же слова в разговоре с Фелисити: мой ангелочек, милая, моя дорогая. У нас троих общая цель: показать Фелисити, что мы любим ее так же сильно, как она любит нас.

– Привет, Чарли! – радостно отвечает она. – Что ты делаешь?

Я глубоко, очень глубоко вдыхаю. Для Фелисити я все та же добрая старшая сестра с наивными глазами, которая девять лет назад села на самолет, летевший в Америку. Несмотря на то, как я изменилась – теперь у меня улыбка как из рекламы зубной пасты, нос, который больше не похож на папин, светлые волосы, – Фелисити помнит лишь девчонку, которую она обняла на прощание в Хитроу. Я не хочу, чтобы это менялось.

– Только что вышла из душа. Из голубой ванной. – Я всегда стараюсь, чтобы она могла получше представить себе пространство вокруг меня. – А ты что делаешь?

– Рисую, – говорит она. – Пять спит у меня в ногах.

Я как будто вижу их: Пять лежит у ее ног, его длинные поседевшие уши щекочут ее босые пальцы.

– Можно мне поговорить с мамой? – спрашиваю я как можно спокойнее.

– Ты обычно звонишь вечером, – напоминает она мне. Затем я слышу: «Ма-ам! Чарли звонит!»

Мама берет трубку.

– Привет, любимая. Все в порядке? Обычно ты звонишь позже… Фел, милая, не трогай голову.

– Опять голова? – Это одна из вредных привычек моей сестры, она постоянно расчесывает кожу на голове. Я вдруг отчетливо понимаю: нельзя, чтобы все это коснулось ее. – Мам, вам никто не звонил? Насчет меня?

– Эм-м, да вроде нет. – Ее голос звучит рассеянно. – Ты имеешь в виду друзей?

– Нет, не друзей. Журналистов.

– Журналистов?

Ее тон меняется. Я знаю, она вспоминает неприятный случай, когда журналисты нагло постучались в дом с вопросами о ее старшей дочери, той самой, что попала в ужасную историю в Америке. Так продолжалось несколько недель, пока наконец мама с папой не поставили на лужайке перед домом знак с надписью «Частная собственность. Не беспокоить». Соседи до сих пор обсуждают это.

После небольшой паузы она спрашивает:

– Чарли, что-то случилось?

Когда мне было пять или шесть, я была уверена, что моя мама умирает. Я видела, что с ней что-то не так: иногда она замирала, хваталась руками за сердце и тихонько охала. Это могло случиться из-за чего угодно: из-за позиции в меню «Макдоналдс», понравившегося мне мультфильма, нового слова, которое я выучила. Если в этот момент папа был рядом, он обнимал ее так, словно тоже знал, что она умирает. Наконец я спросила маму, нет ли у нее рака (как у мамы моей подруги Аннабель). Она заплакала и рассказала мне об Адаме, какой он был милый и славный, а теперь он стал моим ангелом-хранителем, но я подумала только об одном: вот почему я никогда не смогу сделать тебя по-настоящему счастливой.

Жизнь изменилась к лучшему, когда родилась Фелисити. Как будто выглянуло солнце. Но мамина рана так и не зажила. Когда она смеется, в ее глазах пустота. Во всех ее движениях чувствуется усталость. Еще до того, как я узнала об Адаме, я всячески оберегала ее, как будто она в любую секунду могла разбиться.

Я не могу рассказать маме о фильме. Если только не остановлю это.

– Нет, ничего не случилось. Там… там по работе. Как было с профайлом в «Форбс». – Тогда моим родителям тоже позвонил журналист, но в тот раз они общались по видеосвязи, ели сконы и вспоминали, какие сказки я писала о своих мягких игрушках, когда мне было пять. – Ты же скажешь мне, если они позвонят?

– Конечно, моя дорогая. – Ее голос снова становится спокойным. Мама может целый день рассказывать о моей работе, о том, как я в девять лет начала поправлять ее речь, как я подделывала библиотечные карточки, чтобы брать больше книг. – Ты только предупреждай нас, ладно? Я скажу папе.

– Спасибо, мам. Люблю тебя.

– А я тебя больше, милая.

Возможно, Рене напишет о моей работе. Что нового можно сказать о тех убийствах?

Много, если Рене набросает план событий той ночи или посмотрит протоколы моих допросов и поймет, что что-то здесь не так.

– Детка? – Трипп выскакивает на меня, как черт из табакерки. – Мама пришла. – Он забирает у меня полотенце, мокрые волосы облепили мой лоб. – Я пока… приготовлю ей кофе. Не торопись.

Твою мать. Я совсем забыла, зачем пошла в душ.

Мы с Джуд едем выбирать свадебное платье.

Через три часа я уже в Нантакете, сижу с бокалом шампанского в трясущихся руках и якобы думаю о том, какая я невеста: невеста с лифом в виде сердечка, невеста в пышном платье принцессы, невеста в платье-футляре из тюля.

Я невеста, которая напивается на примерках.

– Думаю, грудь должна быть закрыта, – говорит Джуд продавщице. – Вопрос в том насколько.

Прозвучит довольно глупо, но я думала, что уж Джуд-то меня поймет.

– Мне уже начали звонить журналисты, – тихо сказала я, как только поняла, что Трипп нас не слышит. (Разумеется, я расскажу ему об этом. Мне просто нужно больше времени.) – Может быть, мы сегодня никуда…

Джуд перебила меня.

– До свадьбы осталось десять месяцев. Откровенно говоря, я думала, ты будешь рада отвлечься, Шарлотта. К тому же ты так сильно хочешь воспользоваться услугами, которые доступны тебе только благодаря нашей семье…

Гейм, сет, матч. Я знала, что так будет. Она знала, что так будет.

– Пойду оденусь, – сказала я.

К обеду я, Джуд и Синтия, свадебный распорядитель, нанятая моей будущей свекровью, уже были в Нантакете. Как только я решу, какой именно невестой мне надлежит быть, я смогу ходить на примерки в Нью-Йорке, но этот бутик обслуживал четыре поколения невест Гудмен-Уэстов. Я в курсе, потому что Джуд весь полет твердила об этом. Жизненное кредо Гудмен-Уэстов гласит: если вести себя как подобает, все тревоги и волнения обязательно исчезнут. Джуд, вероятно, думает, что очень помогает мне своими поездками в другой штат ради лифов ручной работы и шампанского.

– Вам будет из чего выбрать, мисс Колберт. – Говоря это, продавщица ловко наполняет мой бокал. – Начнем?

Она указывает на примерочную.

– Ага, спасибо, – холодно говорю я.

Последние несколько лет всякий раз, когда я чувствую себя не в своей тарелке, я становлюсь самой суровой версией «меня-редактора». Я не замечаю, как это происходит, пока люди не начинают вести себя так же. Продавщица кивает и торопливо уходит.

– Ждем вас тут! – кричит Синтия.

Они с Джуд сидят в мягких креслах напротив подиума, потягивая шампанское.

– Хорошо, – бормочу я тоном избалованного ребенка и задергиваю занавеску.

Многие женщины умерли бы за это. Я знаю. Но я ненавижу всю эту хрень. Вся эта суета и беготня, примерки и дегустации, электронные письма Синтии об оформлении, закусках, операторах. Я пыталась перейти в скрытую копию, но они с Джуд продолжают добавлять меня в основную рассылку. Я повторяла им миллион раз: Мне. Все. Равно. Орхидеи, тюльпаны, ризотто, суфле – мне все равно. Я попыталась пошутить: «Просто скажите мне, во сколько начало!» – ведь мужчинам такое всегда сходит с рук. Но, видимо, это мой долг – тратить впустую свое время и силы.

Все это похоже на мучительный обратный отсчет. Не до самого брака, брак меня не пугает. Но мне становится не по себе при одной мысли о людях, которые пялятся на меня, шушукаются, фотографируют, сидя на корточках. То, что Трипп сделал мне предложение и втянул меня в очередной цирк, кажется каким-то предательством, хотя я знаю, что он и подумать о таком не мог, знаю, что проблема только во мне.

А Кейт бы понравилось. Эта мысль приходит мне в голову прежде, чем я успеваю ее отогнать.

Кейт ворвалась бы в самую гущу событий и взяла все на себя. Она защитила бы меня от язвительности Джуд и отвечала на звонки Синтии. Кейт выбрала бы мне свадебное платье, расположила к себе продавщицу, и уже к вечеру мы сидели бы в самолете. (Самолет ей понравился бы больше всего.)

Платье. Нужно сосредоточиться на платье. Только на каком? Какое там должно быть первым?

Шампанское ударяет мне в голову, у меня почти начинается истерика оттого, что я как будто заперта в тюрьме из тюля, кружев и атласа.

Я неуверенно беру одно из платьев и снимаю его с вешалки. Оно самое простое из четырех: длинное платье-футляр цвета слоновой кости, сильно приталенное. В таком можно было бы пойти и на обычную вечеринку, если бы не кружева и длинная юбка. Я очень аккуратно влезаю в платье и застегиваю его.

– Ну и как у нас дела? – щебечет продавщица.

Ну давай, Чарли. Я выхожу из примерочной на небольшой подиум, окруженный зеркалами. Выгляжу строго, утонченно. Не совсем как невеста, да и платье меня немного старит, но сойдет. Продавщица колдует со спинкой, воркуя о том, как великолепно я выгляжу, с каждым новым зажимом лиф все сильнее обтягивает мое тело. Джуд оценивающе оглядывает меня с ног до головы. Не знаю, о чем она думает, и не хочу знать. Жаль, что я не взяла с собой расческу. (Не думала, что в Нантакете так влажно.)

– Принесешь мне еще, Рейчел? – только и говорит Джуд, показывая на бокал с шампанским. (Надо бы запомнить, что продавщицу зовут Рейчел.)

– Конечно, миссис Гудмен-Уэст!

Бросив меня стоять с зажимами на спине, Рейчел бросается к Джуд, чтобы взять ее пустой бокал, а затем и мой. Я разглаживаю юбку и прикидываю, могу ли я сказать «это то, что надо!» и пойти домой, как вдруг бокал выскальзывает из рук Рейчел, со звоном падает на пол и разлетается вдребезги прямо у ног Джуд.

– Боже! – вскрикивает она.

Лицо Рейчел выражает неподдельный ужас.

– Простите, простите меня, – лепечет она, судорожно пытаясь подобрать с пола крупные осколки. Она вся раскраснелась. – Я ужасно виновата! Господи, я так виновата.

– Все целы? – Синтия вопит так, будто это была бомба, а не хрустальный бокал.

– Я во всем виновата, – заикается Рейчел, все еще ползая по полу. – Не понимаю, как он выскользнул…

Я знаю, каково это – уронить что-то дорогое в самый неподходящий момент, и потому испытываю сочувствие к Рейчел, которая так напоминает двадцатилетнюю меня.

– Осторожнее, – говорю я, спускаясь с подиума и наклоняясь, чтобы помочь ей, – эти осколки…

– Нет! – одновременно кричат Джуд и Синтия.

Их вопль пугает меня до чертиков, и от неожиданности я сжимаю в руке осколок, который только что подняла. Ай!

– Не трогайте! – орет мне Синтия, но уже слишком поздно.

Рейчел жалобно всхлипывает.

Я машинально раскрываю ладонь, чтобы посмотреть, что там. Тонкий порез, красный от крови, при виде него у меня вдруг начинает сильно кружиться голова, и я едва стою на ногах. (Раньше я не боялась крови. Глазом не моргнув препарировала мышь на уроке биологии.) Я отшатываюсь назад, подальше от сверкающих осколков, и пытаюсь сохранить равновесие.

– Не трогай платье! – визжит Джуд, но я, наверное, уже дотронулась до него, потому что на лифе виднеется кровь, размазанная по кружевам.

– Мне так жаль, – сквозь икоту говорит Рейчел, но я почти ее не слышу, я уставилась в огромные зеркала. Кровь на ткани цвета слоновой кости. Яркое красное пятно медленно проступает на белом. У меня перехватывает дыхание.

Я всегда боюсь выйти из своего тела, но сейчас я бы отдала все что угодно, только бы оказаться вне себя, подальше от пульсирующих нервов и белого шума в голове. Скажи мне, сколько по десятибалльной шкале, – слышится голос Нур, но я не могу, не могу, это уже слишком, слишком.

Она была в белом. В белой шелковой блузке. Слегка мятой, без рукавов, поверх нее черный кардиган. Кровь быстро расплывалась. Потом границы пятна исчезли под кардиганом. Я не помню выражение ее лица, не помню, кричала ли она, говорила ли что-нибудь. Помню только кровь, то, как она окрашивала шелк ее блузки и продолжала расплываться.

– Шарлотта!

Я слышу, как кто-то зовет меня, и смутно осознаю, что стою на коленях и изо всех сил дергаю тесный лиф платья.

Было жарко. Для такой маленькой комнаты там было очень много людей. Батареи работали слишком сильно. Я думала, что скоро умру, но чувствовала только то, что мне жарко. Так жарко. Потом вдруг стало холодно, комната как-то опустела, и наступила тишина. Время будто остановилось. Я лежала неподвижно, не знаю, как долго, и думала о том, что если бы время в самом деле остановилось, то его можно было бы отмотать и вернуться всего на пять минут назад. А потом закричала Стеф, и я была так зла, ведь это она нарушила тишину, ведь это из-за нее время снова пошло. Так зла, что мне захотелось ударить ее.

Кто-то хватает меня за плечи.

– Шарлотта, очнитесь! Очнитесь! Шарлотта, с вами все в порядке?

Я отрываю взгляд от пятна, от разорванного лифа, который все еще стягивает меня, и смотрю на Синтию, она стоит на коленях, держа меня за плечи.

– Дышите, – командует Синтия.

Я дышу часто и резко, чувствую и отчетливо слышу каждый свой вдох, как во время снорклинга.

Джуд выглядывает из-за Синтии и смотрит на меня с отвисшей челюстью.

– Вдох. И выдох, – продолжает Синтия. – А теперь вместе. Вдох… и… выдох.

Я повторяю за ней, как ребенок.

– Хорошо, – участливо говорит она. – Хорошо.

– Я…

– У вас была паническая атака, – констатирует Синтия. – Такое часто случается, особенно при подготовке к свадьбе.

– Платье… – вполголоса говорит Джуд из-за ее спины.

– Можно поправить, – деловито отвечает Синтия. – Если обработать пятно сразу же, оно сойдет. И порвано несильно, – добавляет она. – Рейчел, пожалуйста, помогите Шарлотте снять платье. И займитесь им.

– Да, конечно.

Рейчел подбегает ко мне и помогает подняться.

Когда в примерочной с меня снимают платье, я слышу, как Джуд спрашивает Синтию: «Нам придется за это платить?» Синтия отвечает неразборчиво, но, что бы она ни сказала, ее тон обнадеживающе спокоен. Я никогда не испытывала к Синтии большей симпатии. Точнее, не испытывала вообще. Но сейчас испытываю.

Такое чувство, будто меня огрели чем-то по голове. Оно всегда появляется после очередного выхода из тела.

Мне нужно срочно уйти отсюда.

Раньше я снимала усталость, которая накатывала на меня после сильной панической атаки, алкоголем – не на работе, конечно, а с друзьями или соседками по квартире в Уильямсберге. Они думали, что моя заторможенность и остекленевшие глаза – это реакция на выпивку, но, когда мои друзья выпивали столько же, сколько и я, они вообще ничего не замечали. Я входила в транс и как бы парила в облаках, отстранялась от всех и вся, мне было плевать. Позже, когда мне прописали «Ксанакс», я узнала это чувство.

Я говорю себе, что потеряла связь со своими прежними подругами – а они могли бы стать моими подружками невесты в какой-нибудь параллельной реальности, – потому что со мной было не очень-то весело. Но эти подруги, девчонки, с которыми я делила квартиру в Бруклине после Кэрролла, все так же общались со мной. Дело было во мне. Мне больше не хотелось проводить время с кем-то, поэтому я просто перестала это делать. Любая коммуникация вызывала так называемые микроэпизоды, странное ощущение, при котором я разговаривала, ела, смеялась как обычный человек, но в то же время как бы выходила из тела, равнодушно наблюдая за всем со стороны, и это пугало меня. Оно того не стоило.

– Джуд, мне нужно домой.

Она явно недовольна.

– Но мы же не выбрали платье, Шарлотта. Нам придется остаться.

– Мне очень жаль, – говорю я со всем достоинством, на какое только способна. – Я плохо себя чувствую.

Она вздыхает.

– Я предупрежу пилота, – сухо говорит она, стуча по экрану своим красным маникюром. Так просто, как будто она «Убер» заказывает.

– Рейчел, напишите мне на почту, – говорит Синтия. – И пожалуйста, передайте Донне, что мы увидимся с ней в следующий раз.

– Конечно, конечно, – с жалким видом отвечает Рейчел, которой, наверное, недолго осталось здесь работать.

Я осознаю, что мы уже уходим, только когда Синтия слегка подталкивает меня в спину. Вот еще одно последствие панической атаки: замедленная реакция, как будто синапсы в моем мозгу не контачат.

– Еще раз спасибо, – говорит она Рейчел, а затем обращается ко мне: – Ну что, Чарли, отвезем вас домой?

Меня, как ребенка, выводят из бутика и усаживают в машину.

Джуд даже не смотрит на нас, когда мы забираемся внутрь.

– Поехали, – сухо говорит она водителю, и мы трогаемся прежде, чем я успеваю пристегнуться.

Панические атаки начались накануне первой годовщины. Через пять месяцев после выпускного, на который я не пришла, и через три месяца после того, как в «Кроникл» меня перевели из стажеров в основной штат. Атаки пугали, душили и ослепляли меня, но я изо всех сил старалась не обращать на них внимания. Я не понимала, что они связаны с произошедшим в Кэрролле, и списывала все на новую Работу, Работу с большой буквы Р, которую безумно обожала даже тогда. Другие ненавидели сверхурочку, из-за которой приходилось жертвовать свиданиями и посиделками в баре, а я упивалась ею. Я хотела, чтобы мое рабочее «я» поглотило меня прежнюю. Старалась как можно меньше оставаться с собой наедине.

Но паника все время возвращалась, она настигала меня во время деловых встреч, на званых обедах, в ночь перед дедлайном. Я погуглила «как бороться с тревожностью». Занимайтесь спортом – вот что советовали во всех статьях. Так организм избавляется от стресса. Поэтому я купила беговые кроссовки и начала бегать трусцой, сначала одну-две минуты, потом одну-две мили. Нашла небольшой местный стадион неподалеку от моей новой квартиры в Уильямсберге. Прожектора освещали его всю ночь напролет. На стадионе всегда можно было встретить каких-нибудь бегунов, даже в час или два ночи. Там я чувствовала себя в безопасности. Я ни разу с ними не разговаривала, но их присутствие меня успокаивало. Может быть, они тоже погуглили «как бороться с тревожностью» и решили, что это самый верный способ.

Моя физическая форма в тот год была лучше, чем когда-либо. Я пробежала пару десятикилометровок, просто так, забавы ради. (Даже представить не могла, что приму участие в забеге забавы ради.) Соседки по квартире пришли поболеть за меня, они принесли с собой блестящую картонку с надписью «Вперед, Чарли!».

И, возможно, у меня бы все наладилось, если бы не одно «но».

Аарон Кац выпустил книгу на вторую годовщину. Ее представили как «первый полный отчет о Багровом Рождестве, записанный со слов очевидцев». Я слышала о его планах, но понятия не имела, что все дали ему интервью и я была единственной, кто этого не сделала. Я получила парочку электронных писем от Каца, но мне часто писали журналисты. Недолго думая, я просто удалила их.

Издатели Аарона не поскупились на рекламу. Обложка с красно-черным силуэтом Школы журналистики попадалась мне повсюду. Буквально повсюду: в метро, на автобусных остановках и витринах книжных магазинов, на дверцах такси. Как-то вечером я шла домой после неудачного свидания или скучной вечеринки, не помню точно, и спьяну оторвала часть рекламной афиши в метро. (Да, это хулиганство. Но у них наверняка был не один экземпляр.)

Я твердила себе, что Аарон не мог ничего узнать. Полиция уже давно не беспокоила меня. Но я не знала, что именно он написал обо мне. Не знала, мог ли кто-нибудь, прочитав книгу, заинтересоваться моей ролью во всем этом. За несколько недель до выхода книги я перестала спать. Перестала есть. Почти ни с кем не говорила.

Я прочитала ее целиком в тот же день, когда она вышла. Я думала, что почувствую облегчение. Аарон так прекрасно описал мою версию произошедшего – детали и хронологию событий, которые я выдумала, – что я сама почти поверила в нее. И все же, когда я закрыла книгу, мне стало хуже, нервы раскалились до предела, сердце бешено колотилось от ужаса.

Я ничего не могла с этим поделать.

Через несколько дней на работе я отключилась в лифте. В нем было так тесно, так жарко, почти как в той комнате. В следующий раз, поднимаясь на лифте, где-то между вторым и девятнадцатым этажом, я увидела ее: красную иллюстрацию на обороте чьего-то «Нью-Йоркера». Этого хватило: я снова оказалась в западне, в смертельной ловушке, как муха в паутине. Удушающая жара. Запах крови. Сладкий. С ноткой железа.

Хуже панической атаки у меня в жизни не было. Думаю, люди до сих пор о ней вспоминают. Именно после того случая я перестала пользоваться лифтом. Даже сейчас одна только мысль о том, что я окажусь в лифте – в этой тесной прямоугольной ловушке, залитой искусственным светом, вместе с людьми, способными на все, на все что угодно, – пробуждает во мне первобытный ужас. Я не могу. Вот что я сказала Вик после того, как поднялась на тридцать шесть лестничных пролетов, чтобы попросить об отпуске. Я просто не могу.

– Детка?

Дверь спальни приоткрывается. В проеме, нахмурив брови, стоит Трипп.

Я продираю глаза и смотрю на него. Я погрузилась в такую глубокую бездну сна, а теперь Трипп выдернул меня из нее. Такое состояние у меня уже было после выхода книги Аарона, когда каждые выходные я спала целыми днями, прерываясь только на еду и туалет.

– Мама звонила, – говорит он.

Я опускаю голову на шелковую подушку. Я не понимала, в чем прелесть шелковых наволочек, пока не встретила Триппа. Теперь, когда мы останавливаемся в отелях, даже пятизвездочных, подушки кажутся мне какими-то шершавыми и неудобными. Смех да и только.

Трипп подходит ко мне и садится рядом.

– Мама рассказала мне о платье. И… о том, что она заходила. Когда я был в Бостоне. Она показала мне анонс фильма. – Он говорит ласково, но в его голосе чувствуется досада. – Она думала, что я знаю.

Мне так сильно хочется снова заснуть, аж все тело ноет.

– Прости, – сонно говорю я.

– Как ты?

– Я в порядке.

Оставь меня в покое.

– Детка, почему ты мне не сказала? – Трипп берет мою руку. Большим пальцем он слегка гладит мою ладонь. Я молчу, и он продолжает: – Мама говорит, что у тебя был нервный срыв. В свадебном салоне.

Нервный срыв. Какой старый термин. В современной психиатрии это называется «большой депрессивный эпизод». Но у меня было другое. Паническая атака, вызванная триггером травмы. Я посещала психиатра, проходила когнитивно-поведенческую терапию, у меня за спиной годы сеансов с Нур. Уж я-то знаю, что сегодня случилось.

Но я не могу сказать об этом Триппу.

Не то чтобы мы не говорили о той ночи. Я рассказала ему о ней вкратце, в сухих выражениях, опустив несколько важных моментов. Всегда так делаю, когда меня об этом спрашивают. Кажется, это было на нашем втором свидании? Я сказала, что через два года после того происшествия я словно умерла, а потом воскресла. Что с тех пор хожу к психотерапевту. Я сделала все, чтобы он понял: мне не стыдно за это. Триппа моя история не испугала. Подтекст был таков: я жива, я успешна, то, что нас не убивает, делает нас сильнее.

Я и вправду стала сильнее. В некотором смысле.

Я не рассказала ему о том, что солгала. Не рассказала о моментах, когда я выхожу из тела, когда я смотрю на свою руку и на сто процентов уверена, что это чужая рука. Симптомы диссоциации. Они встречаются чаще, чем вы думаете. Они возникают даже у людей, живущих абсолютно нормальной жизнью, с которыми не случалось ничего такого, что могло бы стать броским заголовком в «Нью-Йорк пост». Не то чтобы я стыжусь их. Просто не хочу о них говорить.

– Ты слишком боишься этих симптомов, – сказала однажды Нур.

Ну конечно, боюсь. Вот почему я никогда не употребляла галлюциногены. Неужели кто-то захочет добровольно увидеть то, чего на самом деле нет? Это же ужасно, когда твой мозг отрицает то, что чувствует твое тело. Ты понимаешь, насколько спокойно обычное течение жизни, что в такие моменты тобой движет лишь неукротимая энергия чувств. Все это так… нестабильно.

Да и вообще, как о таком скажешь? «Минуточку, дорогой, я тут вроде как вышла из своего тела, хотя понимаю, что этого не может быть?»

– Мы же команда, Чарли. По крайней мере, я так думал. – На самом деле Трипп не сердится на меня, но что-то внутри него все-таки клокочет – сильное чувство, как сказала бы Фелисити. – Это было… обидно, пришлось сказать маме, что я не понимаю, о чем речь. Почему у моей невесты нервный срыв…

– Прости. – Я так хочу спать. – Ты прав.

Я знаю, как для Триппа важно то, что мы команда. Я знаю, что во время свадебной клятвы он упомянет об этом, прослезится и скажет что-то вроде: Ты мой верный друг, лучшая половина меня. В мире Триппа – и всех Гудмен-Уэстов – либо ты в команде, слаженно гребущей к финишу, либо ты за бортом.

– Мама говорит, что свадьба тебя не интересует. У тебя случился нервный срыв во время примерки платья. Я не могу не спросить… – Он замолкает, я вижу, как на его шее бьется жилка, и вдруг до меня доходит: он боится. Боится, что ошибается на мой счет. – Ты вообще хочешь за меня замуж?

– Да. – Я заставляю себя сесть. – Конечно, хочу! – Теперь уже я замолкаю. Я не могу потерять и Триппа. – Дорогой, понимаешь… это все фильм Стеф. Столько воспоминаний. Мне тяжело. Но надо было сказать тебе. Прости.

– Хорошо. Я тебя прощаю. – Немного успокоившись, он сжимает мою руку. Сейчас его тон уверенный и ровный, именно таким голосом он говорит на работе. Голосом, унаследованным от своей матери. – Что ж, я слышал, нам предстоит встреча с юристами. Прекрасно. Ты была у… – Он пытается вспомнить имя моего психотерапевта. – …Нур? Вы с ней обсуждали… это?

– Да.

– Ты можешь поделиться этим и со мной. Ты же знаешь. Я вижу, тебе тяжело. Ты такая независимая. – Он снова сжимает мою руку. – Мне тоже тяжело говорить о трудных периодах моей жизни. Но… – он вдруг замолкает, как будто не зная, что сказать, – я думаю, нам нужно поговорить о Багровом Рождестве, потому что…

– Прошу тебя, – хрипло говорю я. – Хватит.

– Есть вещи, которые…

– Хватит! – Я собираю все силы, чтобы сказать это резко, и выдергиваю руку. – Прошу тебя, дорогой. Не сейчас.

Я не могу сегодня заводить бесконечные разговоры о работе в команде, важности контакта и взаимопонимания. Мне нужно отдохнуть, нужно поспать, а потом мне нужно встать и придумать, как я собираюсь все это остановить, будь то в команде или в одиночку.

Он чего-то ждет, сидя рядом со мной в темноте. Ждет, что я извинюсь, подбодрю его, предложу какой-нибудь план, не знаю, чего именно он ждет, но это длится минуту, может быть, две, а потом он встает и уходит.

Я зарываюсь в одеяло, выдыхаю, закрываю глаза и возвращаюсь в бездну сна.

Все это время я была уверена, что мы со Стеф одинаково успешны. Но в тот момент, когда я вижу этаж, отведенный под «Вечер со Стефани Андерсон», я понимаю, что мы в разных весовых категориях. Повсюду висят ее увеличенные фото: Стеф пожимает руку Бушу-старшему, Стеф хихикает вместе с Опрой, Стеф кланяется королеве. На этаже суетятся пятьдесят или шестьдесят человек, они деловито перекрикиваются и показывают на мониторы. «Ну и где Сэл?» – возмущается кто-то.

Я думала, что буду нервничать, особенно после позавчерашнего происшествия в свадебном салоне, особенно после утреннего письма от Джордана. Но я абсолютно спокойна, дышу медленно и ровно. Я знаю Стеф. Смысл ее жизни – тешить свое профессиональное эго. Ей нужна яркая предыстория, какая-то изюминка, о которой будут говорить. Белая девушка из Коннектикута, которая всегда получала то, что хотела, – такая биография вряд ли кому-то интересна.

Мне нужно убедить ее, что этот фильм не добавит ей популярности. Что воспроизведение на экране всего того, что случилось с ее сестрой и однокурсниками, только бросит тень на ее репутацию. Отравит ей жизнь, поставит крест на карьере.

Если мне удастся убедить ее, то все закончится.

– Чем я могу вам помочь? – вдруг слышу я нервный голос и осознаю, что стою слишком близко к чьему-то рабочему столу.

– Мне нужна Стефани Андерсон.

– Вам наверх, – отвечает женщина, указывая на лестницу.

– Спасибо.

Она громко вздыхает.

Я поднимаюсь на застекленную площадку, за столом у двери со скучающим видом сидит Райли.

– Привет, Чарли, – говорит она, на секунду отрывая взгляд от монитора. – Подожди пару минут. Она скоро освободится.

– Спасибо.

Я смотрю на копошащуюся внизу армию рабочих пчел Стеф. На стене красуется трафаретная надпись: «Когда увлеченные люди собираются вместе, происходят удивительные вещи» – Стефани Андерсон. Господи, я как будто в Лос-Анджелес попала. Я невольно улыбаюсь. По дороге сюда я выпила «Ативан», и моя тревога по поводу этой встречи потихоньку рассеялась.

Вдруг Райли оказывается у меня за спиной, немного ближе, чем мне хотелось бы.

– Стеф готова принять тебя.

Она ведет меня в огромный, отделанный деревом кабинет с панорамными окнами. Стеф сидит за гигантским столом, печатая что-то на блестящем макбуке. Ее кожа выглядит даже лучше, чем по телевизору.

– Чарли! Добро пожаловать на «Кей-би-си». – Она продолжает печатать, затем кивает Райли. – Спасибо, Райлс.

– Это тебе. – Я протягиваю ей кофе со льдом и маленький коричневый пакетик. – Тут еще маффин.

– О-о, спасибо. – Стеф берет кофе и пакетик, затем жестом приглашает меня сесть напротив. Когда Райли закрывает дверь, раздается щелчок. – Чарли Колберт. А ты хорошо выглядишь, – слегка недоверчиво говорит Стеф. Она внимательно разглядывает меня: мои сшитые на заказ брюки, переделанный нос и медовые волосы. – Как-то иначе.

В ее голосе чувствуется нотка одобрения.

– Спасибо. – Она разворачивает маффин. – Он же…

– Без орехов.

Я помню, Кейт всегда носила с собой «Эпипен»[10] на случай, если у Стеф начнется приступ аллергии.

– Отлично. – Она откусывает немного. – Боже, и когда мы виделись в последний раз? – Она спохватывается. – Ах, ну да. Припоминаю. Непростое, непростое было время.

– Да. – Ненадолго между нами повисает пауза. – Я смотрю, у тебя все хорошо?

– Это точно. – Стеф щелкает ручкой. – Да и у тебя тоже! Ты же выходишь замуж за одного из Гудмен-Уэстов, да? За президента.

А я-то думала, что Стеф первым делом спросит про «Кей».

– Да.

– Встречала его пару раз на каких-то мероприятиях. – Щелк-щелк, щелкает ее ручка. – Я подумала, не поэтому ли ты так сильно хотела со мной встретиться.

– Прости?

– Ну, я могла бы пригласить его… – Я молчу, и она добавляет: – На шоу. Ему не помешало бы почаще светиться, да и тебе тоже. Он так похож на молодого Грегори Пека[11]. Просто бомба. – Она снова пристально смотрит меня. – Знаешь, Чарли, а ты и правда хорошо выглядишь. Детей нет?

– Детей нет. – Она кивает, будто я прошла тест. Дальше я произношу свою дежурную фразу: – Всему свое время. – Понятия не имею, когда настанет это время. – Послушай, Стеф… Стефани. Я хотела встретиться с тобой, чтобы… сказать кое-что. Про твой… фильм.

Она машет рукой, как бы говоря: продолжай.

Я проговаривала про себя эти слова последние несколько ночей, лежа на спине рядом с храпящим Триппом.

– Узнав о твоих планах, я стала думать о том, как усердно мы работали, ты и я, чтобы нас не ассоциировали с тем… происшествием. Наш личный пример показывает, как стать безупречной. Уважаемой. Влиятельной. Как перестать быть просто… материалом для желтой прессы.

Стеф кивает. Уже неплохо.

– Как любит говорить мой агент, в одну реку дважды не войдешь. Стоит только людям связать твое имя с чем-то ужасным – и все, второго шанса не будет. – У меня нет агента. – Для наших однокурсников этот проект может стать настоящим прорывом. Они заработают кучу денег, снова и снова говоря о том, что произошло, особенно если будут ссылаться на тебя. Но я, как человек, уже добившийся определенного успеха, – здесь я позволяю себе скромную паузу, – постоянно спрашиваю себя: разве это не шаг назад?

– М-м-м.

Я подаюсь вперед.

– Я долго думала, стоит ли мне вообще об этом говорить. Но мы знаем друг друга очень давно, Стеф… ани. Мы многое пережили. Поэтому я просто скажу тебе: по-моему, – делаю я вид, что морщусь, – это безвкусица. Использовать то, что случилось с Кейт и другими, в качестве приманки для… – Я показываю воздушные кавычки. – …«доморощенных сыщиков». Люди, которые поддерживают твой проект, хотят только заработать, они не думают о твоей репутации. Они не учитывают возможную негативную реакцию.

Я знаю, как действует выражение негативная реакция на женщин, добившихся успеха. Хуже лишь отмена. Оно отрезвляет, напоминая о том, что мы можем сорваться с вершины из-за одного неверного шага. Что мужчинам всегда дается второй шанс, а нам нет.

– И вот я подумала, – продолжаю я. – Мы могли бы стать потрясающей командой, ты и я, учитывая наши… возможности. Так что. – Я смотрю ей в глаза. – Мы могли бы поработать вместе над чем-нибудь другим. Над спецвыпуском, о котором ты говорила. Или над чем-то более масштабным. Чем мы сможем гордиться, – заканчиваю я.

– Так, – задумчиво говорит Стеф. – Допустим, допустим.

Я жду.

– Минус успеха состоит в том, – медленно произносит она, – и я уверена, ты тоже это знаешь, Чарли… что нас окружают одни подхалимы.

Боже, неужели сработало?

– Спасибо тебе за то, что пришла сказать это лично, – продолжает она. – Наверное, тебе было нелегко. – Что ж, прозвучало немного свысока, но сойдет. – Я понимаю твои опасения. И хочу, чтобы ты знала: я слышу тебя.

Так, стоп, это то, что я думаю?

– Такие мысли приходили мне в голову, Чарли. Я никогда не занималась фильмами раньше. А этот еще и такой тяжелый. Для меня… из-за Кейт. – Она отрепетированно прикусывает губу. – У остальных есть свои причины. Но если я чему-то и научилась, – подается она вперед, – так это тому, что успех не приходит без страха. Без риска. И это тот самый риск, на который я готова пойти. Я верю в свой фильм, Чарли. Очень верю.

Я с трудом понимаю, к чему она клонит.

– Так ты… ты все-таки решила продолжать съемки?

– Ну конечно, – уверенно говорит она. – К тому же позавчера вышел анонс. Может быть, ты его пропустила? Но мы, так сказать, уже выпустили кота из мешка.

Что ж. Ладно. Перехожу к плану Б.

– Стеф… Я надеялась, что до этого не дойдет. Но, как ты знаешь, скоро я стану частью семьи Гудмен-Уэстов.

– Да.

Ей явно не нравится, что я назвала ее Стеф.

– На нас работает команда высококлассных юристов. – Это я тоже репетировала. – Мы вмешаемся… если ты все же решишь продолжить.

– Ого, Чарли. – Она откидывается назад. – Ты серьезно?

– Серьезно, – твердо говорю я.

Она вздыхает.

– Фильм выйдет. Нравится тебе это или нет. Неужели ты думаешь, что мои люди не подготовились? Это было первое, о чем я спросила: что, если семьи пострадавших наймут адвокатов? Мы под защитой. Наша история в открытом доступе. Ты не сможешь подать на меня в суд.

– Тебя там даже не было! – вырывается у меня.

– Нет, я там была. – Стеф встает. – Думаю, разговор окончен.

– Тебя там не было! А я была!

Мой взгляд упирается в ее холодные зеленые глаза. Я была там, говорят они. Я знаю, что ты сделала.

– Спасибо, что пришла, – говорит Стеф после небольшой паузы. Она смотрит на меня так, будто уже победила. – Надеюсь, ты передумаешь, Чарли. Очень надеюсь.

Сначала мне показалось, что толпа журналистов у дверей «Кей-би-си» поджидает Стеф. Я наклоняю голову, дышу часто и резко – могла ли она увидеть что-нибудь? что-то, чего не помню я? – и пытаюсь проскользнуть мимо них. «Шарлотта!» – кричит один из журналистов, и только я успеваю подумать: Господи, нет, только не это, как вдруг раздаются щелчки фотокамер и меня ослепляет вспышка.

– Шарлотта! Можете прокомментировать?

– Посмотрите сюда, Шарлотта! Чарли! Вам больше нравится «Чарли»?

– Шарлотта, как вы думаете, кто бы мог сыграть вас?

Они налетают на меня, как рой насекомых, я слышу лишь щелк-щелк-щелк и жужжание их голосов. Кто-то хватает меня за локоть и шепчет мне на ухо:

– Тихо, ничего не говори.

Я впадаю в ступор, замираю, словно дикий зверь, но этот кто-то проводит меня сквозь толпу и подталкивает к стоящему рядом такси.

– Надо убира-а-аться отсюда, – говорит голос, я чувствую горячее дыхание у своего уха и даже в таком состоянии узнаю эту речь нараспев…

– Ну давай, – настойчиво говорит он, стараясь запихнуть меня в салон, мои ноги не слушаются – вперед! вперед! – и я словно во сне, в котором тебя парализует свет приближающегося поезда, вижу, как Джордан ныряет на сиденье рядом со мной. – Прошу, поехали, – обращается он к таксисту, торопливо, но как всегда вежливо.

– Все в порядке? – Джордан поворачивается ко мне, и я вижу, как он изменился за эти годы: седина на висках, морщинки в уголках глаз. – Я пытался предупредить тебя…

Я сразу же вспоминаю его утреннее письмо: Привет, Чарли. Вышла статья. Постарайся не выходить из дома…

Решив, что он имеет в виду анонс, я с презрением подумала: я на несколько шагов впереди.

Он продолжает:

– У меня есть знакомый. В «Вэнити Фэйр». Я узнал обо всем прошлой ночью.

– «Вэнити Фэйр», – тупо повторяю я.

Джордан достает телефон из кармана своего пальто – черного дорогого пальто с металлическими пуговицами, так сильно отличающегося от нелепых спортивных курток, которые он носил в Кэрролле, – и протягивает его мне.

– Тут о тебе. – Затем он обращается к водителю: – Сверните на 59-ю, пожалуйста. Чарли, ты ведь живешь в Верхнем Ист-Сайде, да?

Я касаюсь экрана онемевшими пальцами. Появляются две моих фотографии: справа – редактор «Кей», серьезная, с красной помадой, слева – жертва, которую под руки выводят из Школы журналистики. Шарлотта Колберт, тогда и сейчас, гласит подпись. Как будто всех этих лет и не было. Ниже статья из «Вэнити Фэйр».

Началось. Вот и началось. Они будут копать, рассматривать фотографии десятилетней давности, изучать мои разговоры с полицией и больничным персоналом. Я знала, почему-то всегда знала, что все это всплывет, но думала, у меня больше времени, думала…

– Проясним один момент, – говорит Джордан. – Я не слежу за тобой. Я работаю в филиале «Кей-би-си» и сегодня увидел тебя в вестибюле. Ты, конечно, изменилась, но…

Я смотрю на него, на его посветлевшие веснушки, на очки, которых раньше не было, на лицо, все еще красивое лицо, и внезапно начинаю злиться. Очень сильно злиться.

– Это… – Я делаю над собой усилие, чтобы не сказать: это все твоя вина. В последний раз я думала так очень давно, но сейчас снова повторяю про себя: Твоя вина, твоя вина, все произошло из-за тебя.

Вместо этого я говорю:

– Выпусти меня, мать твою.

– Эй, – мягко произносит он.

Таким тоном обычно разговаривают с испуганным животным. Я продолжаю смотреть на него, на его знакомое, но все же изменившееся лицо, на его волосы, они стали темнее и короче. На костюм, темно-синий, отутюженный – интересно, он по-прежнему гладит свои рубашки накануне вечером? или кто-нибудь делает это за него? – и немыслимый бирюзовый галстук, расшитый улыбающимися маргаритками. Именно он напоминает мне о том самом Джордане, выводит меня из себя.

– Остановите машину, – гневно обращаюсь я к водителю. – Или я звоню в 911.

Машина резко останавливается, тормоза слегка взвизгивают.

– Отстань от меня, черт возьми, – говорю я Джордану и выскакиваю из машины.

Они уезжают, а я стою посреди улицы, мне больно и страшно.

Нур вполне могла бы сказать: Лишь небольшой процент сеансов относится к категории срочных, Чарли. Но вместо этого она спрашивает:

– Что случилось?

Я тяжело дышу, у меня на затылке появляется испарина. Я почти бежала от того места, где меня высадило такси, до Колумбус-Серкл и остановилась только раз, чтобы позвонить Нур. Это срочно, сказала я, переводя дыхание.

– Мне нужно вспомнить, что произошло. Все. Абсолютно все.

Она кивает, медленно и осторожно, как всегда.

– Понимаю. Согласна с тобой. Вот почему я так рада, что мы начали работу над…

– Нет. Я не об этом. – Я снова начинаю волноваться, внутри меня бурлит адреналин. – Мы должны начать сейчас. Мне нужно все вспомнить прямо сейчас.

Как я могла подумать, что справлюсь со Стеф? Она всегда была лучше. И в Школе журналистики – тогда, по крайней мере, я это понимала, но потом годы, проведенные в Америке, дали ложную надежду на то, что я могу делать что угодно и быть кем угодно, исполнять любые свои желания, – и сейчас. Особенно сейчас.

Я знала, что у Стеф есть деньги. Возможности. Власть. Но я не знала – до нашего сегодняшнего разговора, – что у нее есть нечто большее. Когда я уходила, она смерила меня тем же взглядом, что и министра Оттомана, как будто она уже почти поставила нам мат. Она играла с нами, как кошка с мышкой, упиваясь тем, что может растоптать нас в любую минуту.

Стеф была там, когда я пришла в себя. Она закричала. Нарушила тишину.

Она могла прийти и раньше. Не знаю когда. Я вообще, черт возьми, многого не знаю. Но одно я знаю наверняка: она единственная – единственная выжившая, – кто помнит о той ночи больше, чем я.

Это надо исправить. Прямо сейчас.

– Давай начнем. Пожалуйста. – У нас осталось всего тридцать пять минут. – Я, э-э-э, я познакомилась с Кейт, Гуннаром и Ди, я втюрилась в Джордана, но подумала, что он с Элизой…

– Нельзя так торопиться, Чарли. – Господи, ну она же не умрет, если будет говорить быстрее? – Нам нужно идти шаг за шагом. Помни, мозг – это фабрика…

– Да помню я про фабрику! Послушай, давай просто начнем. Вечеринка «Пузырьки и кандалы», – тараторю я. – Именно в тот вечер Кейт упала с лестницы. Именно тогда все и началось – у нас с Джорданом.

– «Пузырьки и кандалы», – медленно повторяет Нур.

Я сдерживаюсь, чтобы не сказать: «Не притворяйся, что ты не в курсе». Все читалось уже тогда, как писала пресса. Фото с этой вечеринки довольно быстро утекли в сеть после трагедии: на них мы, молодые и счастливые, держим в руках бутылки шампанского – точнее, кавы, ведь мы были студентами, – позируем в обнимку под вспышками фотокамер, кайфуя от новых друзей и золотистых пузырьков.

– Ну, вечеринка у Зака, – говорю я. – Он пригласил половину группы. Нам попарно сковывали руки и вручали бутылку. Дешевые пластиковые наручники. Дешевое шампанское. Наручники нельзя было снять, пока не допьешь бутылку.

Может быть, мне показалось, но консьерж в доме Зака насторожился, когда мы сказали, что пришли на вечеринку.

– Она называется «Пузырьки и кандалы», Ашар, – выпалила Кейт. – Пишешь имена на бумажках, кидаешь их в шляпу и…

– Поднимайтесь, – быстро сказал Ашар.

– Спасибо, Ашар! – Кейт послала ему воздушный поцелуй (наверное, нам стоило уйти из кампуса на пару стаканчиков раньше), Гуннар взял ее за локоть, его взгляд говорил: сегодня мы с ней намучаемся. Кейт положила голову мне на плечо, когда мы поднимались на лифте. – Будет так весело, – сказала она радостно, почти про себя.

К тому времени у нас появился определенный распорядок дня, общие привычки и ритм жизни. Почти каждое утро фонтанирующая энергией Кейт врывалась в мою комнату, закидывая меня вопросами о планах на день, о завтраке, о моих снах (кому вообще интересны чужие сны?). Мы заходили за Гуннаром и шли через парк на Кэрролл-авеню в сторону Школы журналистики, стоящей между Школой бизнеса и факультетом медицины, – в жизни наш корпус больше, чем кажется на фото, где видны только дорические колонны и плющ. В перерывах между занятиями мы пили кофе в комнате отдыха (на первом этаже) или работали в одном из боксов на «бокс-этаже» (на одиннадцатом). Боксы представляли собой маленькие стеклянные кабинки, в которых как раз помещалось три человека, если они были не против потесниться. (Мы были не против. Ну, Гуннар был, но мы все равно уговаривали его остаться.)

Нам больше всего нравился угловой бокс: он был ближе всего к кухне, а значит, и к кофемашине. Все знали, где нас найти: Зак забегал, чтобы похвастаться сюжетами для статей и успехами в серфинге и обронить парочку двусмысленных фраз насчет Стеф, а Джордан готовил нам кофе, даже если мы не просили, и заходил в нашу капсулу в одном из своих «джордановских» нарядов: рубашках с яркими принтами, потертых джинсах, безрукавках. (Как только он уходил, мы втроем оценивали его очередной образ по десятибалльной шкале: мы с Кейт давали ему баллы за смелость, а Гуннар, каждый раз приходивший в ужас, отнимал их по той же причине.)

В тот вечер Джордан появился на пороге квартиры Зака в том, что сам Джордан называл «одеждой поформальнее»: лоферы вместо «нью-бэлансов», шелковая рубашка в маленьких кукурузных початках.

– Скучаешь по родным краям, да? – спросила Кейт, обвивая руками его шею.

– Ты не первая, кто это говорит, подруга. – Голос Джордана звучал глухо из-за повисшей на нем Кейт. – Все уже посмеялись над этой рубашкой. Мне она нравится.

– Мне нравится твоя рубашка, – услышала я свой голос. (Как я уже говорила, нам стоило уйти из кампуса на пару стаканчиков раньше.)

– Спасибо, Чарли, – широко улыбнулся Джордан.

– Эй, все сюда! – вдруг донеслось из кухни, где Зак размахивал бейсболкой, явно наслаждаясь вниманием толпы. – Время пришло!

Кейт с трудом протиснулась через душную, битком набитую комнату и обняла его.

– Зак, давай я! – капризно сказала она, уткнувшись ему в грудь. – Давай я буду тянуть бумажки!

Со временем я заметила, что на людях Кейт была само бахвальство: становилась шумной и чересчур активной, могла подойти к незнакомому человеку и рассказать ему всю свою биографию. Но потом, когда мы оставались одни, она впадала в панику. Фраза «не могу поверить, что я это сказала» была ее вечным рефреном. Фраза «думаешь, они меня ненавидят?» была еще одним. Успокаивать Кейт где-нибудь в укромном уголке уже вошло у меня в привычку. Я говорила: «Они же слушали тебя. Ты не дурочка». – «Хорошо, спасибо, лапочка, ты права», – соглашалась она, а затем выбирала себе очередную жертву, и все повторялось снова. Мы с Гуннаром с отвисшей челюстью наблюдали за происходящим: это было все равно что смотреть, как первая скрипка в оркестре после концерта падает за кулисами, а затем возвращается на бис.

Гуннар же, наоборот, был более закрытым и сдержанным – его внимание еще нужно было заслужить. Но мы с ним любили толкать друг друга локтями каждый раз, когда Кейт, смеясь своим пронзительным смехом, запросто болтала с каким-нибудь американцем, несшим очередную чушь. Кейт во многом напоминала Оливию, и от этого мне становилось легко на душе. Начиная с нашего первого дня в школе мы с Лив были как инь и ян, с того самого момента, как она подошла ко мне и сказала, что мой новый сарафанчик испачкался. Когда я заплакала, Лив взяла меня за руку, отвела в ванную и смыла грязь. С Кейт я чувствовала то же самое, как будто мы не случайно встретились в этом странном новом мире.

– Хочу тянуть бумажки! – повторила Кейт.

На лице Зака промелькнуло раздражение, он натянуто улыбнулся.

– Конечно, Кэтрин, – промурлыкал он, протягивая ей бейсболку.

– Ура! – Кейт, пошатываясь, запустила руку в бумажки и сгребла несколько штук. Гуннар подошел к ней поближе на случай, если она вдруг потеряет равновесие. – Стеф и… Майкл! – прокричала Кейт.

– Глупость какая, – пробурчала Стеф, но все же позволила пристегнуть себя наручниками к Майклу, застенчивому рыжему парню с потока «Цифровые медиакоммуникации».

– Ди и… Гуннар! – воскликнула Кейт. Ди решительно шагнула вперед, и Зак пристегнул ее к Гуннару. – Чарли… и Джордан!

Кейт даже не пыталась сделать вид, что смотрит на бумажки. Тонкая работа, Кейт.

– Кажется, мы вместе, Чарли! – крикнул мне Джордан через всю толпу. Он снова был с Элизой. – Держу пари, первыми мы не станем!

– Держу пари, ты прав! – крикнула я в ответ. – Я не могу пить шампанское слишком быстро, пузырьки нос щекочут.

Где-то у меня за спиной фыркнул Гуннар.

– Хочешь, пойдем на пожарную лестницу? – спросил меня Джордан, когда Зак застегнул на нас наручники. – Там просто потрясающе.

– Зак и… Кейт! – Кейт попыталась изобразить удивление (она никогда не умела врать). – Ой, да это же я!

Джордан открыл окно и вывел меня наружу, аккуратно, чтобы наручники не впивались в кожу. Город внизу был залит огнями: такси шныряли, как муравьи, мосты освещали воду, бассейны на крышах мерцали аквамарином.

– Ну потрясающе же, правда? – спросил Джордан.

– Правда, – повторила я. Честно говоря, вид был похож на фотографию из чьего-то фотоальбома – тогда я еще не понимала, почему все сходят с ума по Нью-Йорку, – но не хотела говорить об этом Джордану. – Очень круто.

Какое-то время мы молча смотрели на город, а потом Джордан снова заговорил:

– Держу пари, в Лондоне тоже красиво. – Он открыл бутылку – хлоп! – чуть спустился и сел на ступеньки пожарной лестницы. – Ну и как там живется?

Я осторожно присела рядом.

– В Лондоне тебе кажется, что он такой шумный. Но по сравнению с Нью-Йорком… – Я поежилась. – Никогда не считала лондонцев закрытыми, пока не пообщалась с ньюйоркцами. В Англии люди открываются тебе далеко не сразу, понимаешь? Здесь же каждый готов рассказать о себе первому встречному. Не нужно… – Я немного подумала. – …заслуживать чье-то доверие. Понимаешь?

Джордан кивнул.

– Да я хотел спросить, правда ли, что в Лондоне все время дождь, действительно ли у вас так хорошо готовят индийскую еду и все такое.

Черт.

– А-а-а…

Джордан рассмеялся.

– Чарли, я пошутил. – Он слегка толкнул меня плечом. – Вот что мне в тебе нравится. Все эти пустые разговоры – не твое. Ты, типа, не мыслишь такими категориями.

Для него я просто друг, напомнила я сама себе, но по телу все равно пробежали мурашки.

– Что ж, спасибо. – Свободной рукой я взяла бутылку и сделала глоток. – Это у меня от мамы.

– Да?

– Да. – Когда мама в хорошем настроении, она просто чудо: веселая и открытая, много смеется. В плохом настроении – а до рождения Фелисити оно у нее было часто – она почти не разговаривает. Иногда трудно понять, где заканчивается мамина скорбь и начинается ее настоящий характер, но мне не хотелось обсуждать это с Джорданом. – Знаешь, моя сестра такая же. Фелисити. Она всегда говорит то, что думает. Всегда.

– Круто, – ответил Джордан. – Хотел бы я, чтобы моя семья была такой.

– Они в… Миссисипи?

– Да.

– Ты никогда не думал там остаться?

Он пожал плечами.

– Ну а ты осталась бы в Миссисипи?

Мне показалось, что он уже машинально шутит о родном штате.

– Не знаю. Я никогда не была в Миссисипи. Может, мне бы там и понравилось. – Осмелев, я добавила: – По крайней мере, акцент мне нравится.

– От всей души благодарю, – сказал Джордан, нарочно растягивая слова. – Ну вообще-то я пытался от него избавиться. В Вашингтоне никто не воспринимал всерьез простачка из Меридиана, да еще и с таким акцентом. Хотя, когда я выпью, он становится сильнее. – Джордан вытащил из кармана джинсов помятый косячок. – Эй, не хочешь?

Я заглянула в окно. Кейт, задрав голову, что-то увлеченно говорила Заку, но он отвернулся от нее и не отрываясь смотрел куда-то в другой конец комнаты. Джордан проследил за моим взглядом.

– Не хочешь – не надо, я просто…

– Нет, нет, все нормально. Извини. – Я взяла сигарету, затянулась. (Только спустя годы я поняла, что эта самая затяжка ни фига меня не успокоила.) – Просто, – сказала я, кивая в сторону Кейт и Зака, – я переживаю за то, что он ей нравится. Ну реально нравится.

Джордан явно смутился.

– Это ты насчет него и Стеф?

– Именно.

Я вернула ему сигарету.

– А тебе здесь нравится? – вдруг спросил он. – В смысле в Нью-Йорке.

В таких случаях я всегда отвечала «очень нравится», но это было не совсем так.

– Не знаю. Еще не решила.

Джордан кивнул.

– Понимаю. У меня было то же самое с Вашингтоном. Иногда чтобы понять, подхо-о-дит тебе что-то или нет, нужно просто к этому привы-ы-кнуть.

– Твой акцент! – перебила его я. – Он становится сильнее!

Джордан рассмеялся.

– Господи, это так глупо…

– Нет, это…

– Чарли! – Кейт пыталась открыть окно. Она почти плакала. – Ты можешь, типа, вернуться сюда?

– Но мы еще не допили бутылку.

Ничего лучше я не придумала.

Джордан осторожно расстегнул наручники. Меня, уже не совсем трезвую от кавы, охватило разочарование.

– Иди, – сказал он. – Я допью.

– Спасибо, Джордан, – шмыгнула носом Кейт.

Я влезла обратно в окно, и мы с ней протиснулись через битком набитую гостиную, где уже выключили свет, в ванную. Я недовольно сощурилась от света.

– Он отстегнул меня! – завыла Кейт.

– Что?

– Зак! На нас были наручники, мы так мило болтали, а потом пришла Стеф и сказала, что уходит, что ей все это надоело…

– Ну…

– Вот, и Зак такой: «Нет, Стеф, останься!» А она такая: «Ну уж нет, спасибо». А я: «Зак, все в порядке, пусть идет». И она такая: «Да, Зак», а Зак такой: «Тише, Кейт, ш-ш-ш». Он шикнул на меня!

Мне не хотелось говорить «ни хрена себе», поэтому я промолчала.

– Он ведь ей даже не нравится! – Кейт уже безудержно рыдала. – Я знаю, она просто, типа, хочет, чтобы кто-то пресмыкался перед ней, а меня он не замечает, хотя мне он, типа, интересен как личность…

Я взяла салфетку, начала вытирать ее лицо от слез и сказала:

– Но они же спят, разве нет?

– Это н-ничего не значит! – взвыла Кейт. – Уж точно не для Стеф. Только если для Зака, ведь у него такая ранимая душа и…

Это было уже чересчур. Я не удержалась и фыркнула.

– Кейт, ну хватит.

Она оттолкнула мою руку от лица.

– Да пошла ты. – Ее язык заплетался, она вылетела из ванной и чуть не сбила с ног Ди.

– Ты чего? – отшатнувшись, вскрикнула та.

А Кейт, повернувшись ко мне, выпалила:

– Оставь меня в покое!

Как говорит мой папа: Хорошенько подумай, прежде чем сказать то, о чем пожалеешь.

– Ты в порядке? – спросила Ди, когда Кейт скрылась в толпе.

– Все хорошо, – солгала я. – Типичная Кейт.

– Может, тебе воды принести?

Она с сочувствием посмотрела на меня.

– Все хорошо, – повторила я. – Спасибо.

Потом я отправилась на кухню и сделала себе тот еще коктейль: имбирный эль, остатки кавы, текила.

А затем…

– Ты отключилась? – спрашивает Нур.

– Не совсем. Помню, как мы ехали в больницу.

Еще помню звук, с которым Кейт падала с винтовой лестницы на кухне Зака: бум-бум-бум. Помню, как смотрела на нее сверху: ее глаза, опухшие и мокрые от слез, были открыты, рука ощупывала голову. Я сбежала вниз, склонилась над ней, она невнятно пробормотала: «А давайте поедем в Макдоналдс», а Гуннар фыркнул: «Лучше поедем в больницу».

Неужели я столкнула ее?

Словно читая мои мысли, Нур говорит:

– Ты много выпила. Это было девять лет назад. Всего ты не вспомнишь.

Я пошла на кухню. Сделала коктейль (коктейлем это можно было назвать с большой натяжкой). Что произошло дальше?

– Давай продолжим, – предлагает Нур.

Я хочу ей возразить, но потом смотрю на часы: осталось двадцать минут.

Разумеется, все обошлось. Пять швов, легкое сотрясение. Позднее, уже после того, как это случилось, я вспоминала о ее швах. Она говорила о своем падении с такой радостью и даже представить не могла, что через несколько месяцев ей причинят очень сильную боль и это еще долго будут обсуждать в новостях и ток-шоу.

В то время все мои мысли были примерно такими. Вот почему я замкнулась в себе.

После той вечеринки я поняла одно: Джордан мне нравится. Дело было не только в акценте, в слове «народ», которым он разбавлял свою речь, в легкой улыбке. Мне нравилась его мягкость в общении, то, как он изо всех сил старался поднять людям настроение. Мне нравились его чудные наряды. Мне нравилось, как он защищал своих друзей, даже если этим другом был Зак.

Но, конечно же, я помнила об Элизе. Она всегда была рядом с ним, они вместе занимались на «бокс-этаже», вместе стояли в очереди в кафетерии, вместе болтались по кампусу. Никто никогда не видел, чтобы они целовались, но все знали, что между ними что-то есть, точно так же, как все знали о Заке и Стеф. (По крайней мере, я знала о Заке и Стеф, потому что Кейт постоянно спрашивала, что я «думаю на их счет». А думала я, что Зак и Стеф стоят друг друга.)

– Элиза такая красивая, – пожаловалась я Ди, теперь уже куратору моего проекта и вроде-как-подруге, поскольку я не могла пожаловаться Гуннару или Кейт. Первый дружил с Элизой, вторая, видит бог, обязательно проговорилась бы, а еще потому, что тогда я верила: красота решает все, особенно если эта красота – дочь сенатора ростом пять футов два дюйма.

– Зато у тебя статья будет лучше, – поддержала меня Ди. Она считала, что сравнивать женщин с точки зрения внешности просто неприемлемо.

Ди тоже была красивой, но это не бросалось в глаза: высокие скулы и выразительные брови прятались за челкой и квадратными очками. Ее назначили куратором моей работы – мы учились по системе «один семестр – один проект», статью на пять тысяч слов нужно было сдать в конце, ну, соответственно, первого семестра. Сначала я немного побаивалась Ди, но вскоре у нас завязалось нечто вроде дружбы. В своих коронных саркастических фразочках Ди часто намекала на то, что она старше и мудрее всех нас – на самом деле она была старше всего на три года, но казалось, что между нами пропасть. Правда, иногда Ди менялась. Например, когда разговор заходил о ее парне, моднике из Нью-Йоркского университета, по которому она сходила с ума. В ответ я рассказывала ей о Джордане, когда нам надоедал мой проект. (Надо сказать, это случалось довольно часто, потому что я, по совету Гуннара, решила написать об изменении климата – тема, конечно, важная, но очень, очень скучная.)

– Когда я сказала Лиаму, что он мне нравится… – начала Ди.

– Это другое, – сразу же возразила я.

Ди уже рассказывала мне их историю: когда она училась на выпускном курсе, они с ее будущим парнем вместе были волонтерами в центре для пожилых людей. «Ну как тут было отказаться», – шутила она. Уже на второй день работы Ди, сидя за стойкой администратора, заявила ему: «Знаешь, а ты мне нравишься». Он рассмеялся, пригласил ее на свидание, и с тех пор они стали встречаться.

Но это Ди. Она получала желаемое, потому что не боялась проявлять инициативу. А я, Чарли Колберт, боялась.

– Ты должна признаться ему, – категорично заявила Ди.

Забавно, но раньше мне казалось, что мы с Ди очень разные. Ее ироничное «да что ты говоришь» и поразительная целеустремленность одновременно привлекали и пугали меня. С Ди я чувствовала себя рассеянной и несерьезной, почти ребенком. В отличие от Кейт, рядом с которой мне постоянно приходилось играть роль взрослой.

Я заныла:

– Здесь слишком жарко. Невозможно сосредоточиться.

Ди только пожала плечами. Она родилась в Калькутте и подростком переехала в Куинс вместе с отцом. От невыносимой, почти аномальной сентябрьской жары у меня чесались ладони, но Ди, казалось, ее не ощущала.

– Понимаю.

Я потянулась к окну.

– Оно вообще открывается?

Ни в одном из боксов не было кондиционера, и всего за шесть недель в Нью-Йорке я поняла, что, наверное, летом здесь без него никак. Окно со скрипом распахнулось. Я шарахнулась в сторону и тут заметила надпись «Не открывать».

Ди тяжело вздохнула и, привстав, закрыла окно, словно исправила что-то за непослушным ребенком.

– Ну давай закончим на сегодня, – сказала она. – Возвращайся к своим шумным друзьям и кондиционеру.

(Ди не особо любила Кейт – «ее всегда слишком много», – но Гуннар ей нравился, и я думала, что тоже ей нравлюсь, даже если иногда спрашивала себя, не считает ли она меня неудачницей в учебе и в любви.)

В тот вечер я рано легла спать – у Зака была очередная вечеринка, но я устала, измучилась от жары и к тому же боялась снова сорваться на Кейт или показаться Джордану круглой дурой, – но ночью кто-то забарабанил в мою дверь.

– Чарли, Чарли, Чарли! – Послышался смешок. – Открой! Ну пожалуйста, подружка!

Я поднялась с кровати – трудно было не узнать этот голос – и открыла дверь. Там, обняв Джордана за талию, стояла Кейт, они оба глуповато улыбались мне.

– Ну куда ты делась? – взвизгнула Кейт.

– Спать легла. – Я одернула свою безразмерную футболку. – Что…

Кейт уже запрыгнула на мою кровать.

– Мы пришли рассказать о вечеринке! Тебя же там не было!

– Как… мило.

– Джордан, садись сюда, на кровать! – Повернувшись ко мне, Кейт добавила: – Джордан здесь не ради Элизы.

Ее лицо растянулось в крайне самодовольной улыбке.

Как будто Кейт ничего не понимала. Как будто Джордан ничего не понимал. Но она все трещала:

– Мы сыграли раунд в «Я никогда не…»!

– Несколько раундов, – вставил Джордан, севший с другой стороны от меня.

– Несколько раундов, – зевнула Кейт.

– Значит, ты был у себя, – сказала я Джордану. – Но… ушел?

– Я же должен был проводить Кейт! – возмущенно ответил Джордан.

– Все так, – согласилась Кейт. – Он настоящий джентльмен. Боже, я так устала! – Она театрально зевнула. Кейт училась на актрису, но потом ушла, чтобы заняться журналистикой («Голливуд ждал меня, но я передумала»), и каждый раз, когда она начинала врать, я понимала почему. – Я пошла спать! Люблю вас, ребята, – прощебетала она и выбежала вон.

Джордан прислонился головой к моему плечу.

– Ну почему ты не пришла?

Его акцент заметно усилился – не-е-е п-р-р-ри-шла-а-а, – а еще от него разило какой-то выпивкой. Пиво?

– Ну, я занималась… – неловко сказала я. – Вместе с Ди. Потом… пошла спать.

– Спать! – Джордан часто заморгал. – Спать – это прекрасно.

Ром. Точно ром.

– Ты, э-э-э, не хочешь водички?

– Нет! Я в порядке. – Он как будто внезапно протрезвел. – Это странно, да? Я просто… Кейт сказала, что мы должны проведать тебя после того, как я… я ее провожу…

Ладно, не совсем протрезвел. Его глаза медленно закрывались.

– Э-э-э, да нет, все нормально, – сказала я. – Может быть, ты… ты хочешь, ну не знаю… здесь поспать?

– Это странно, да?

Да.

– Нет.

– Чарли, не говори никому, но мне не всегда там нравится. У Зака то есть. – Он громко зевнул. – Эй, Чарли, ты лучшая. Ты же это знаешь?

– Знаю.

Я перегнулась через него и выключила свет.

– Самая лучшая, – пробормотал он.

Я накрылась одеялом. Потом накрыла и его.

– От всей души благодарю, – пробурчал он, не открывая глаз.

Благо-дарю-ю-ю.

– Спокойной ночи, Джордан.

Интересно, он хотел остаться у Элизы? Может, он шел туда, а потом забыл?

– Спокойной ночи, Чарли.

Но у меня никак не получалось снова заснуть. Джордан, как оказалось, храпел будь здоров, к тому же его длинное тело излучало жар. Каждый раз, когда я отодвигалась от него – что уже было нелегко, поскольку мы лежали на односпальной кровати, – он опять придвигался поближе. Той ночью было ужасно жарко, дешевый вентилятор в углу еле-еле гонял воздух, и через какое-то время я заставила себя встать и выйти попить. (А еще принести ему воды на утро.)

Потом началась настоящая комедия ошибок.

Во-первых, Элиза. Она слонялась взад-вперед по коридору – а было уже три или четыре часа ночи, – может, ходила во сне или пыталась поймать сигнал, потому что в руке она держала телефон. Не знаю, откуда она там пришла, но на ней все еще было платье, похожее на тонкую белую комбинацию. Вся ее фигура казалась такой бледной на фоне темного коридора, что я чуть не закричала.

– Боже мой, прости! – Вид у нее был испуганный. – Прости! Подумать не могла, что кого-нибудь встречу!

– Господи! – Я перевела дыхание. – С тобой… с тобой все в порядке?

– Все хорошо! – Она покачала кудрявой головой. – Телефон, кажется, совсем сломался… – Она попятилась так, будто это ее напугали, будто это я бродила по коридору, словно привидение из готических романов, и скрылась в темном проеме своей комнаты. – Прости, – услышала я ее шепот из-за закрывающейся двери.

Во-вторых, Ди. Она умывалась, склонившись над раковиной в общей ванной. В отличие от Элизы, Ди, по крайней мере, приготовилась ко сну – надела старенькие шорты и майку, – но, казалось, она тоже была не в себе: что-то бормотала под нос и терла лицо.

– Ди?

Мне уже начало казаться, что это сон.

– Ой. – Ди обернулась. – Чарли.

– Я за водой. – В качестве доказательства я продемонстрировала ей кружку. – Видела, тут Элиза по коридорам шастает? Напугала меня до чертиков…

– Напомни, а Элиза это у нас кто?

Ди выглядела уставшей.

– Которая дочка сенатора.

Я открыла соседний кран и подставила под него кружку.

– А-а. – Ди шмыгнула носом.

Я вдруг заметила, что ее глаза припухли и покраснели.

– Эй, ты что, плакала?

Я была уверена, что она начнет отнекиваться. Но Ди опустилась на кафельный пол, все еще держась за край раковины.

– Ох, мать твою, – сказала она почти срывающимся голосом.

Обычно Ди не ругалась.

Неожиданно я почувствовала себя такой взрослой.

– Ну чего ты. – Я присела рядом с ней. – Успокойся. Что случилось? Вроде все было хорошо…

– Мой па-папа. – Она заикалась от слез. – Он… он вернул мое письмо.

Мы с отцом отдалились друг от друга, – сказала она мне на прошлой неделе во время наших занятий. Она улыбалась, как будто ничего особенного в этом не было. – Сейчас не общаемся. Мы всегда были близки, даже слишком близки. Так будет лучше.

– Ты написала ему письмо?

Она кивнула, крупные слезы катились по ее щекам.

Что у них произошло? Я попыталась вспомнить. Лиам? Что-то связанное с Лиамом? С его родителями, может быть. Они поругались с Хунаром. Или что?

– Уверена, вы скоро помиритесь. – Прозвучало довольно глупо.

Она опять шмыгнула носом.

– Ты не знаешь моего папу. Ну, типа, он самый упрямый человек на свете.

– Моя мама тоже упрямая, – ответила я.

(Господи. Ну как отца Ди – который, как я знала, забрал ее из школы в Калькутте, когда понял, что из нее выйдет толк, который посадил ее на самолет и отправил к родственникам в Куинс, а сам смог приехать только через несколько месяцев, – как его вообще можно было сравнить с моей мамой? Я пыталась поддержать Ди, но сейчас мне стыдно за свои слова.)

– Спасибо, – только и сказала она. – Надеюсь, ты права.

– А у меня в постели Джордан.

– Что?

– Знаю. – Я глотнула воды из кружки. – Кстати, мне надо разобраться с… этим. – В тот момент я чувствовала себя такой взрослой, гордилась тем, что справилась с пьяным Джорданом, рыдающей Ди и еще бог-знает-какой Элизой. – Не переживай, все наладится. У вас с отцом. Вот увидишь.

– Да, – тяжело вздохнула Ди. – Спасибо, Чарли. Увидимся завтра.

В-третьих, Джордан. Когда я почти уже заснула, он прикоснулся к моей руке. Так нежно, что я снова подумала, не сон ли это.

Я почувствовала, как он дотрагивается до сгиба моего локтя. Я повернулась и посмотрела на него. Казалось, что он спит.

Как бы не так.

Он открыл глаза. Затем медленно провел рукой по моему лицу.

– Эй, ты не против? – прошептал он.

Я покачала головой.

Он подался вперед, и его губы нежно коснулись моих. Они были такими мягкими. От него пахло ромом. Обеими руками он слегка притянул мое лицо к себе. И поцеловал меня по-настоящему, сначала осторожно, а затем более страстно.

Потом выдохнул, почти с облегчением.

– Чарли. – Он немного отстранился, но его лицо все еще было напротив моего. – Я так устал.

– Я тоже, – растерянно прошептала я.

Он приобнял меня и положил свою руку поверх моей. Совсем скоро снова послышался храп.

Когда я проснулась, Джордана уже не было.

– Время вышло, Чарли, – говорит Нур.

– Хорошо.

Я с трудом встаю. Чувствую слабость, еле дышу, как будто подцепила вирус. Я забыла, какой была моя любовь к Джордану: никаких бабочек в животе, скорее стадо слонов, проносящееся по голове и груди. Немало усилий ушло на то, чтобы забыть это чувство. Об этом я тоже забыла.

Мой внутренний голос твердит: А дальше будет только хуже.

– Может, продолжим завтра? – выпаливаю я.

Мы даже не дошли до Дня благодарения, где все это и началось.

– У меня недельный отпуск, – мягко напоминает Нур.

Твою мать. И зачем я так долго копалась в своих чувствах?

– Может… когда ты вернешься, мы…

– Конечно. – Меня бесит, что Нур разговаривает со мной так, будто я какая-то ненормальная, которую ей придется оставить без присмотра. – Давай во вторник, в десять. Ты будешь первой. – Я уже собираюсь уходить. – Чарли…

У меня кружится голова.

– Да?

– Я знаю, тебе тяжело. Так и должно быть, по-другому не получится.

– Все в порядке. – Нур должна видеть, что я справлюсь. Должна видеть, что я готова, иначе она откажется продолжать. – Я в норме.

– Дам небольшой совет. Пока меня не будет, не сопротивляйся своим чувствам. Наблюдай за ними так, будто сидишь на берегу реки. Смотришь, как плывет лист по течению.

– Лист, – повторяю я. – Понятно. Постараюсь.

– Увидимся в следующий вторник.

Пошатываясь, я выхожу из кабинета. Наблюдай за своими чувствами. Как плывет лист. Господи.

Ничего хорошего в этих чувствах нет. Они во всем и виноваты.

Неужели тогда все было так же плохо? Журналисты, обрывающие мой телефон, вспышки фотокамер, как только я выхожу из дома, противоречивые комментарии? Я мало что помню, но не уверена, что в тот раз был такой… ажиотаж. Все как будто сошли с ума, все хотят быть причастными к происходящему. Подкасты, колонки, чертовы статейки вроде «Пережившие Кэрролл: где они сейчас?». Какая-то массовая эйфория, аппетит к такого рода контенту – кажется, в прошлый раз всего этого не было.

Трипп винит обстоятельства. Он на каждом углу твердит о том, что дело в прошедших выборах. Тотальная нехватка новостей. Багровое Рождество оказалось идеальным сочетанием нездорового интереса к преступлениям и ностальгии. Да, ностальгии. Люди помнят, как следили за теми событиями, пытались разглядеть что-то на полароидных снимках и фотографиях студентов. Они помнят, как обсуждали это в школьной столовой, хотя их родители говорили, что убийства – не самая подходящая тема для обеденного стола. К тому времени, когда госпрокурор завершил расследование, прессу интересовали уже совсем другие вещи, и у миллионов людей осталось ощущение, что они так и не получили ответов. (На самом деле получили. По большей части.)

На этот раз журналисты не ограничиваются фактами или тем, что они считают фактами. Выпустят статью, день, два, и вот они уже смакуют новый ракурс, даже уважаемые СМИ включаются в игру. Каждый хочет напечатать какой-нибудь материал с названием вроде «Другой взгляд на Кэрролл». Тот комментарий был сексистским! Преступника пытались оправдать! Бедных детишек преследовали, никто не считался с их личными границами! (Ну ни фига себе!) Авторы колонок и ведущие подкастов твердят о том, что теперь все хорошо, что это было иное время, но и то и другое – ложь, просто они научились эксплуатировать нас другими способами, чтобы спокойно спать по ночам.

Ну ладно, не всех нас. Стеф, например, просто кайфует, выступая на «Кей-би-си», «Эм-эс-эн-би-си», «Си-эн-эн» и бог знает где еще. Благодаря стилистам она вся такая в образе: черные платья, со вкусом подобранные украшения, светлая помада. Она кладет руки на колени и говорит о том, что нужно внести ясность, говорит об уроках, которые мы должны усвоить. Но с прессой общается не только Стеф, еще Гуннар, и парочка наших преподавателей, и Аарон Кац – все они повторяют слова Стеф о том, что нужно внести ясность, как будто считают, что этому фильму уготовано место в чертовой Библиотеке Конгресса. И хотя никто из них не упоминает меня напрямую, любезно отказываясь от любых комментариев насчет главного редактора «Кей» Шарлотты Колберт, им все равно продолжают задавать вопросы вроде: Вы все еще поддерживаете связь с Шарлоттой? Что думает Шарлотта?

Шарлотта думает, что вы все один гигантский кусок дерьма.

Даже «Кроникл» вступил в эту гонку, опубликовав две статьи о фильме Стеф. Первая, с кричащим заголовком «Смотрим в прошлое под новым углом: Кэрролл десять лет спустя», вторая – «Выжившие в Кэрролле обещают внести ясность». «Никаких статей, никаких новых фотографий», – заверил меня Уолтер, как будто от его невнятных фраз мне станет легче. «Ничего о тебе», – добавил он, и мне пришлось сдержаться, чтобы в ответ не фыркнуть: «Ах ты бедненький». Слава богу, в этой истории не я главное действующее лицо. Всем заправляет Стеф. Она не позволит никому перетянуть одеяло на себя, даже если мне бы вдруг этого захотелось. После статьи Рене в «Вэнити Фэйр» обо мне появилась всего пара коротеньких заметок со ссылками на «источники» и какими-то сомнительными цитатами – уверена, здесь не обошлось без Джуд, хотя Трипп говорит, что пресекает такого рода разговоры, – но в этих заметках нет ничего нового, прессе нечем поживиться, она ищет свежачок. И находит – в лице Стефани Андерсон с ее траурными нарядами и бесконечными интервью, в каждом новая деталь, которую обязательно нужно рассмотреть под микроскопом: место преступления, кровавые отпечатки ладоней. Лица ее родителей, когда она рассказала им о случившемся. (Стеф ничего им не рассказывала. Это сделали врачи. Как я уже говорила, это я была там.)

Все уляжется, – считает Оливия. (Теперь она звонит мне каждый день. Иногда я беру трубку, чаще нет.) В прошлый раз ведь обошлось, – говорит она. – И сейчас обойдется. Оливия ошибается. Это всего лишь прелюдия, кульминацией станет выход самого фильма. Как пишет «Дедлайн», на роль Шарлотты Колберт уже рассматривается молодая британская актриса с рыжими волосами – придется ей их покрасить, – которая засветилась в каком-то фильме про рак. Ну, из тех, где больная девочка влюбляется в больного мальчика, и у них каждое мгновение на счету. Однажды я смотрела этот фильм в самолете. Она хороша: неплохо передает отчаяние и к тому же достаточно миленькая – точно вызовет у зрителя симпатию. Она изобразит меня такой наивной, в ее исполнении история нашей с Джорданом любви будет похожа на ту, из фильма про рак: тоже трогательная и обреченная. Миллионы людей, которые пойдут на фильм Стеф, будут смотреть на эту актрису и думать, что девушка с милым, искренним лицом – это я. Что они имеют право проникнуть во все мои тайны.

Спустя шесть дней и сорок четыре статьи после официального анонса Уолтер просит меня зайти к нему в кабинет, чтобы «поговорить». Я осторожно преодолеваю девятнадцать лестничных пролетов, пусть на мне и терапевтические кроссы вместо рабочих каблуков, а все потому, что я не чувствую себя в безопасности – и это забавно, хотя сейчас мне не до смеха. С тех пор как мы с Нур стали вспоминать Кэрролл, я не ощущаю себя хозяйкой собственного тела. Боюсь прикасаться к ножам или кипятить воду, открывать окна, подниматься или спускаться по лестнице. Езжу на такси вместо метро, чтобы не стоять на краю платформы.

Что тут страшного? – издевательски спрашивает мой внутренний голос. – Ты пережила такое, но боишься сломать себе шею между двадцать седьмым и двадцать восьмым этажами?

Поднявшись на этаж Уолтера, я понимаю, что опаздываю. Амма, его секретарша, смотрит на меня с упреком, молча открывая дверь в кабинет.

– Уолтер, – мягко говорю я. (Просто удивительно, как легко мне удается сбрасывать эту кожу и надевать ее снова.) – Прошу прощения, совещание по поводу поисковой оптимизации немного затянулось.

(Уолтер в ужасе от поисковой оптимизации. Он в ней не разбирается. Ему интересны лишь доходы, как мультяшному персонажу с долларами в глазах.)

– Все в порядке. – Я сажусь, Уолтер откидывается на спинку кресла и слегка хлопает в ладоши. – Итак, Шарлотта. Фильм. – Отец Уолтера был образцом женоненавистничества, но он, по крайней мере, имел хоть какое-то представление о такте. – То, что ты связана со всем этим, – настоящий кошмар для нашей пиар-команды.

Я изображаю искреннее раскаяние.

– Да.

– И все же. «Кроникл» тоже собирается написать о Багровом Рождестве. Мы уже начали работать над этим сегодня утром после того, как команда по фактчекингу встретилась с кое-какими источниками. Материал выйдет завтра.

Никаких статей, – сказал он мне неделю назад.

– Но вы сказали…

– Ты должна понять, обстоятельства изменились. – Уолтер показывает на свой компьютер, который он, видимо, считает олицетворением интернета. – За последние дни интерес к этой истории резко возрос. На самом деле мы не планировали заострять на ней внимание. Источники сами обратились к нам.

– Источники, – повторяю я.

Мой взгляд падает на его стол, где лежит нож для писем: серебряный с черной ручкой, похожий на крошечный самурайский меч.

– Да. Изначально они обратились в «Таймс», но были разочарованы их медлительностью. Мы в «Кроникл» работаем намного быстрее. – Он явно в восторге от всего этого. – Наши источники были вовлечены в расследование госпрокурора. Похоже, часть информации утаили от общественности.

В голове звучит голос Райли: какое-то сокрытие информации или типа того.

– Какой информации? – Я делаю все, чтобы мой голос не дрожал. – Какие источники?

– Детали пока уточняются. Наши источники очень заботятся об анонимности. Они же еще работают в федеральном правительстве! – Снесло крышу. Уолтеру снесло крышу. – Не говоря уже о том, что мы взяли интервью у Стефани Андерсон. Эксклюзивно…

– Что она говорит? Стеф?

Уолтер делает небольшую паузу, как будто вспоминая, с кем он разговаривает.

– Ты же знаешь, это конфиденциально. Дело вот в чем, Шарлотта. Конечно, я хотел, чтобы ты была в курсе, но главная проблема заключается в том, что я боюсь… обострения ситуации. – Боится. Да он, мать его, чертовски рад. – Многие жалуются на фотографов у входа. – Трое или четверо из них и правда постоянно караулят меня. – И еще, Шарлотта: твои сотрудники считают, что в последнее время ты немного… не в себе.

Что? Мой взгляд снова падает на нож для писем.

– Простите?

– Конечно, этого следовало ожидать, но все же…

На самом деле из всего того, о чем я сейчас узнала – предательство «Кроникл», двуличие Уолтера, сотрудничество моего журнала со Стеф, – именно это ранит больше всего. На прошлой неделе я приходила в офис очень рано – иначе, видит бог, фотографы бы меня сцапали – и уходила очень поздно, уверяя себя в том, что, даже если все вокруг развалится, журнала, который я создала, это не коснется.

И я еще немного не в себе?

– …в отпуск. – Уолтер что-то говорит мне, но я пропускаю его слова мимо ушей, потому что сейчас я действительно немного не в себе.

– Вы хотите, чтобы я ушла в отпуск?

– Восемьдесят процентов от зарплаты. Даже больше, чем пособие по беременности.

– Ну прекрасно! – вырывается у меня. – Уолтер, кажется, вы не понимаете…

– Это не просьба, Шарлотта. Это очень щедрое предложение в данных обстоятельствах…

Луч света падает на нож для писем, и он посылает мне солнечного зайчика. Я думаю о словах немного не в себе, о том, как Уолтер убирает меня с дороги, прежде чем его драгоценный, потенциально пулицеровский проект станет жертвой конфликта интересов.

Я представляю нож для писем у него в шее, его обмякшее в кресле тело.

Представляю Кейт, лежащую внизу у лестницы в квартире Зака.

Представляю кровь на снегу…

Нет.

– Я уйду, – говорю я быстро, обрывая его на полуслове. – Уйду. Прямо сейчас.

Уолтер как будто ждал этого:

– Будем на связи.

Я резко встаю и выхожу, подальше от сверкающего ножа для писем и от того, что я себе представила. Например, от крови Уолтера, растекающейся по бумагам из отдела кадров, которые он, наверное, попросил подготовить еще несколько дней назад, и, получается, он все это время знал, что…

Не злись.

Не знаю, смогу ли я снова чувствовать себя в безопасности в своем собственном теле.

Прошло несколько часов, я стою в душе и тру себя пемзой так усердно, что на коже остаются красные следы, и вдруг мой телефон начинает пищать, снова и снова. Это странно, и не только потому, что у меня маловато друзей. Звук на моем телефоне почти всегда выключен, за исключением звонков или сообщений от близких. Мамы. Папы. Фелисити. Оливии. Триппа.

Пип! Пип! Телефон не успокаивается.

Я хватаю полотенце с теплого полотенцесушителя и вылезаю из-под душа. На экране высвечиваются сообщения от Фелисити. Это тоже странно. У нее есть специальный смартфон для людей с ограниченными возможностями, но она не любит им пользоваться и всегда звонит с домашнего.

Их много, но дальше я не читаю. Вместо этого я набираю ей, капли стекают по моему телу, образуя на полу лужу. Гудки все идут и идут, так что я сбрасываю и звоню на домашний. На этот раз отвечает папа.

– Алло, дом Колбертов.

– Папа, это я.

Я сказала родителям о фильме несколько дней назад, когда интерес к нему начал набирать обороты. Сказала, что беспокоиться не о чем, ажиотаж скоро спадет, все в порядке, пожалуйста, мама, не волнуйся, я повторила это два или три раза, а потом Трипп осторожно забрал у меня телефон и заговорил с родителями спокойным, ободряющим тоном: «Фил, Кэт, мы свяжемся с юристами, мы не хотим, чтобы вы переживали…»

Они поверили ему. Они доверяют Триппу.

– Привет, милая, – говорит папа. – Ты как, держишься?

Я стараюсь не заплакать.

– Все в порядке… Можно поговорить с Фелисити?

Повисает пауза.

– Она сейчас отдыхает.

Я знаю своего папу. Врать он не умеет.

– Тогда можно маму?

– Ну… она тоже отдыхает.

Моя мама не спит днем. В последний раз, когда ей захотелось прилечь, у нее была пневмония.

– Папа. – Я сжимаю телефон все еще мокрой рукой. – Что случилось? Мне пришло несколько сообщений от Фелисити…

– А-а-а. – Он явно прикидывает, что именно мне можно сказать. – И что там?

– Скажи мне, что происходит! – требую я тоном пятилетнего ребенка.

– Ладно, ладно. – Его голос становится таким усталым. – Дело в том, что… Ну, несколько журналистов преследовали Фел до самого дома. Кажется, они… что-то кричали ей. Она очень расстроилась. И мама тоже.

Нет, нет, нет.

– Это незаконно! – выпаливаю я. – Она же, мать их, несовершеннолетняя!

– Не ругайся, милая. Я не особо в курсе. Мама разбиралась с этим. Честно говоря, я мало что знаю. Они обе… – Он делает паузу. – …очень расстроены.

Сама мысль о толпе чужих людей, которые шли за моей сестрой до самого дома с камерами в руках, что-то кричали ей, доводили ее до слез…

Как я могла забыть о кровожадных британских журналистах? О том, как они преследовали мою семью в прошлый раз, развернув на нашей улице целый лагерь с фургонами и перископическими камерами? Как они смакуют истории о британцах за рубежом, особенно если эти истории кровавые и слегка пошлые, особенно если эти самые британцы белые и принадлежат к верхушке среднего класса?

Сколько денег принесло газетчикам мое растерянное лицо в прошлый раз? Сколько еще они хотят выжать из меня и моей семьи? Если я приеду в Англию, они переключатся с Фелисити на меня. Если я приеду, я смогу защитить ее, защитить маму…

– Папа, я лечу домой. Вылетаю следующим же рейсом…

– В этом нет необходимости, милая.

Он не хочет, чтобы я приезжала домой.

– Мы пытаемся… залечь на дно. Сейчас уже лучше, чем пару дней назад, – бодро говорит он. – Тот случай с Фелисити… больше ничего такого не было. Мы даже не собирались говорить тебе, мама подумала, что это только расстроит тебя…

Может, мне найти им телохранителей? Двойников? Поселить семью в отель? Нет, нет, нет, они никогда на это не пойдут…

Я перевожу дыхание.

– Папа, прости.

– Милая, ты не виновата. – Обычно таким тоном он разговаривает с Фелисити: нежным и успокаивающим. – Все это даже немного бодрит. – Ох, мой любимый папочка. – Ну, не сегодня, конечно. Но, знаешь, мама всегда говорит, что, наверное, именно так чувствуют себя знаменитости… – Он как будто задумывается. – Мы стараемся видеть во всем хорошее. И хотим, чтобы ты делала то же самое. У тебя прекрасно идут дела в Нью-Йорке, милая. Не позволяй этому все испортить. Хорошо?

– Хорошо, – повторяю я.

– Мы любим тебя, медвежонок Чарли.

– Я тоже вас люблю, – отвечаю я. Затем кладу трубку и бегу в кабинет Триппа, мои волосы все еще в шампуне. – Они преследовали Фелисити! – Я больше не могу сдерживаться. – Они кричали на нее, довели ее до слез, Трипп!

– Ох, детка…

Трипп тянется ко мне, но я отшатываюсь.

– Мне нужны адвокаты! Прошла уже неделя! Трипп, похоже, твоя мама откладывает встречу, я знаю, ты думаешь, что я сошла с ума, но…

Трипп качает головой.

– Ты же знаешь, в чем дело. Тот адвокат в отпуске до понедельника. Когда дело доходит до такого рода вещей, с ним никто не сравнится. Мы встретимся с его командой, как только он вернется. В понедельник, – повторяет он.

– Твоя мама… – начинаю я.

– Детка. – Трипп снимает очки и протирает их. – Поверь мне, мама больше других хочет, чтобы все это закончилось. Видела бы ты ее письма Филу, нашему адвокату. Она прямо настаивает на том, чтобы он скорее вернулся из Цюриха.

– Может, это ему надо посмотреть ее письма!

– У тебя был тяжелый день. Прости. Иди ко мне, – говорит Трипп, раскидывая руки. – Иди ко мне.

Я отворачиваюсь.

– Мне нужно смыть шампунь.

Может, от пара, может, от паники, может, оттого, что я почти ничего не ела последние несколько дней, но, когда я возвращаюсь в душ, у меня подкашиваются ноги. Я опускаюсь на пол, шлепаясь задницей о кафель. Вода обжигает голову и плечи. Трипп выбрал эту модель душа из-за напора воды. Он всегда думает о подобных вещах.

Они что-то кричали ей, сказал папа.

Тогда, в самом начале, люди особо не знали, кто я такая. Они видели фото, тот первый снимок, на котором меня, бледную, растрепанную, отупевшую от всего произошедшего, выводят под руки. Но та версия меня была второстепенным персонажем, про которого забыли через несколько месяцев, чтобы спустя почти девять лет его обсуждали всякие доморощенные сыщики. Не знаю, как я не понимала этого раньше. Не понимала, как мне повезло. Я смогла начать новую жизнь, избежав назойливого внимания прессы. Все эти годы обо мне особо никто не вспоминал.

Если худший день в моей жизни войдет в историю – смотрите на больших экранах за тридцать долларов с попкорном, – я тоже войду в историю.

Я заслуживаю этого. Но моя семья – нет.

До сегодняшнего дня я не вспоминала о том, что у Стеф аллергия на орехи. Ну, почти не вспоминала. Почти.

Казалось, что Стеф не боялась ничего, кроме аллергии. Она всегда готовила себе сама, в ее ланч-боксе лежали разноцветные сладкие перцы и полезные злаки. Она не ела ничего покупного, даже если там не было орехов. Кейт просто обожала делиться едой, заказывать столики в кафешках, таскать что-нибудь из бумажных пакетов наших однокурсников. Потому что Стеф так не могла. Но еще я помню, что Кейт никогда не запирала дверь на ночь, всегда включала звук на телефоне и ставила у двери обувь на случай, если Стеф нужно будет ввести «Эпипен».

Это было бы так просто. Стеф доверяет мне: тогда в ее кабинете она взяла мой маффин. Она поверила бы мне снова. Интересно, сколько времени это займет. Полчаса? Не хочу гуглить. Из отчета госпрокурора – я его прочитала, хотя, кажется, больше этого не делал никто, – из отчета я знаю, как на истории поисковых запросов можно построить целое судебное дело.

Но я не могу.

Или могу?

Меня сдерживают не какие-то там детские представления о том, что хорошо, а что плохо. И не страх – гораздо больше я боюсь того, что это продолжится. Меня пугает психологический груз, который, я знаю, не заставит себя ждать, если я сделаю что-то подобное.

И откуда ты это знаешь? – язвит мой внутренний голос.

Я спрашивала себя, будет ли он расти. Этот груз. Может быть, таких, как я, нужно чем-то мотивировать, чтобы мы больше не причиняли смертей. Этот груз не похож на острое чувство вины, или тупое сожаление, или обжигающий гнев. Он больше похож на… тяжесть. Словно человек, чью жизнь ты оборвал, сидит у тебя на груди, давит на нее всем своим телом, или как будто он тянет тебя назад в течение всего дня, пока ты пытаешься идти вперед.

Я такого не ожидала. Когда это случилось, я наивно предполагала, что эмоции будут сменять друг друга: сначала предсказуемые, вроде печали, потом странные, например облегчение. Как было со мной раньше, когда я была нормальной. Как бывает со всеми нормальными людьми. Но я застряла на месте. Я что-то чувствовала, все еще что-то чувствую, я не психопатка, но эта тяжесть – больше, чем просто чувство. Она как физическая сила. Тянет меня вниз, словно гравитация. Все мои чувства – тревога, обострения депрессии, волнение, радость, фрустрация, другие эмоции – нарастают и спадают, хотя плохие исчезают быстрее, если я работаю над ними с Нур. Но тяжесть стоит особняком. Она всегда со мной.

Я не боюсь увидеть, как жизнь исчезает с лица Стеф. Я не боюсь смотреть на ее страдания, хотя после того, что произошло на одиннадцатом этаже, я знаю, как это ужасно. Может быть, мне будет легче, если я буду думать о журналистах, преследовавших Фелисити, о том, что мне запретили появляться в собственном офисе, о словах Стеф: Фильм выйдет. Нравится тебе это или нет.

Но я боюсь, что груз, который я ношу в своем сердце, станет только тяжелее. С тех пор как они умерли, я и так уже не совсем жива. Я призрак. То появляюсь, то исчезаю из собственной жизни, крепко держусь за то, что еще могу контролировать.

«Будет ли хуже?» – спросила я Нур, когда мы впервые встретились. Я не могла представить, не могла даже вообразить, что ноша станет еще невыносимее, и все же боялась, что рано или поздно этот момент наступит.

– Душевная боль не имеет границ, – ответила Нур.

Она сказала это с такой грустью, будто посвящала меня в тайну, которую никто не должен знать.

Я много думала о том, что может стать хуже. Еще хуже.

Я не могу этого допустить.

«Кроникл» отправил меня в отпуск на три недели. Три недели! За все время работы в «Кей» я никогда не брала больше четырех дней отпуска. В другой ситуации я сказала бы, что три недели – это невероятно много (на нашу свадьбу я планирую потратить всего одну), но Вик «настоятельно рекомендовала» мне принять их условия, чтобы не провоцировать «Кроникл» «рассматривать дальнейшие действия». Я не могу работать, не могу спать, не могу выйти на улицу, не наткнувшись на фотографов, поэтому я слоняюсь из комнаты в комнату, трогаю выпуклые переплеты книг в домашней библиотеке, проверяю и перепроверяю гугл-оповещения на свое имя и вообще, по словам Триппа, «веду себя как-то странно».

От разговоров с Триппом мне становится только хуже, поэтому сейчас я с ним почти не говорю.

Вместо этого я читаю про закон о клевете. Такой американский, просто ужас. В нем многое зависит от того, какие сведения о вашей жизни являются правдой, а какие – ложью. Я не особо верю в то, что все можно разделить на черное и белое – вы бы тоже не верили на моем месте, – но я верю в деньги, извечный американский идол. Гудмен-Уэсты, особенно Джуд, ясно дали понять, что не пожалеют средств, чтобы защитить репутацию семьи от «прошлого Шарлотты». Раньше меня бы расстроило то, что они так говорят обо мне, но сейчас я даже испытываю благодарность.

Потому что я знаю, насколько хороши их адвокаты. Я видела их в действии благодаря Тренту и тому, что Джуд называет «его маленькими слабостями», а я – хищными повадками. За последние несколько лет их гениальные адвокаты сняли по меньшей мере семь обвинений в сексуальных домогательствах (Трент), два обвинения в вождении в нетрезвом виде (Джуд) и еще одно в хранении тяжелых наркотиков (Тоби). И это только те, о которых я знаю.

– Детка, ты все еще работаешь? – спрашивает меня Трипп.

Я сижу на кухне, склонившись над телефоном, и читаю юридическое обоснование по делу о клевете, которое нашла в интернете. Член городского совета подал в суд на телеканал за репортаж о его второй семье. Нетипичный случай, как пишет Гугл.

– Да, – вру я. (Так проще.)

Я чувствую, что Трипп садится рядом. Сегодня суббота, и он пытается соблюсти наш обычный распорядок субботнего утра: халаты, газеты и кофеин. У меня – чай из миниатюрного чайничка, который мы купили на аукционе, у Триппа – эфиопский кофе, приготовленный при помощи его любимого френч-пресса. Когда я начала оставаться у него на ночь, все это показалось мне уж слишком официальным, но со временем мне даже стало нравиться. Только не сегодня.

– Думаю, тебе стоит приодеться, – говорит Трипп.

– Что?

– Не обязательно надевать что-то особенное. Просто… – Он кивает на мой халат, который на самом деле его. – Что-то другое.

– К нам кто-то придет?

Господи, надеюсь, это не Джуд с брачным контрактом?

– Не скажу.

У Триппа такой озорной взгляд, почти как у ребенка, узнавшего какой-то секрет.

Совсем смутившись, я возвращаюсь в спальню Триппа – для меня она все еще спальня Триппа, может быть, потому, что она вся такая холостяцкая, с огромной кроватью и стенами цвета индиго, – и переодеваюсь в длинную юбку и джемпер, одежду, которая намекает: «Меня не интересуют деньги вашей семьи». Вдруг раздается звонок. Что странно, потому что Джуд обычно открывает дверь сама.

– Впусти их! – радостно кричит Трипп.

Их?

Я нажимаю кнопку.

Сначала тишина, затем:

– Милая, пожалуйста, не дергай мамины волосы. Лучше подергай папины, а?

– От них мало что осталось, – печально произносит мужской голос. – Черт возьми, только посмотри на этот дом.

– Ш-ш-ш! – сразу же шикает женщина.

О господи.

– Оливия?

Я не верю своим ушам.

– Чарли! – Входная дверь распахивается. Моя лучшая подруга кидает мужу свое маленькое чудо и летит ко мне с распростертыми объятиями. Мы не виделись полтора года, дольше, чем когда-либо. Она крепко обнимает меня. – Чарли, боже мой, Чарли. – Она делает шаг назад и смотрит на меня, в ее глазах стоят слезы. – Я так волновалась!

– Лив. – Меня переполняют эмоции, кажется даже, что я тоже вот-вот заплачу, но постепенно это чувство проходит, затаившись где-то внутри. – Лив, – тупо повторяю я, и она снова обнимает меня, от знакомого запаха ее шампуня я ненадолго расслабляюсь: как будто гора с плеч свалилась.

– Фредди. – Я слышу, как Фредди, ее муж, разговаривает с Триппом. – Рад познакомиться, приятель. Отличный дом. Это малышка Роуз.

– Твоя крестница! – с восторгом кричит Оливия, выхватывая девочку у Фредди и протягивая ее мне.

Слегка отшатываясь, я беру ее на руки.

– О-о-о, да она красавица, – неуверенно говорю я. – Не… не могу поверить, что вы здесь.

Я вру, но только насчет того, что Роуз красавица. (На самом деле Роуз – маленькая лысая копия Фредди.) Я даже не могла себе представить, что все они смогут это провернуть, да и Трипп едва знает Лив. С тех пор как я переехала в таунхаус, она навещала меня всего один раз, и Триппу как раз пришлось работать в те самые дни. Кроме того, Лив – моя милая, предсказуемая Лив – никогда, никогда не приезжала в субботу. Я бы ни за что не подумала, что она может нарушить свою традицию и приехать не в четверг, если бы живое доказательство тому не стояло прямо передо мной, утирая слезы.

– Мы приехали ради тебя, – говорит она. – Я не могла просто сидеть дома, пока все это…

– Мы так рады, что вы здесь, – тепло отвечает Трипп. – Давайте я помогу вам с чемоданами. Ваша комната дальше по коридору.

– У нас будет своя комната? – визжит Оливия.

(Лив сто процентов не приехала бы, не будь она уверена, что ей дадут отдельную комнату.)

– Разумеется. – Трипп берет в каждую руку по чемодану и ведет Фредди вместе с его мини-копией в гостевую комнату. – И конечно же, там есть колыбелька для Роуз…

– Есть что? – удивляюсь я.

– Он имеет в виду детскую кроватку, – говорит Оливия.

– У нас есть кроватка в комнате для гостей?

Я просто в шоке.

– О, Чар. – Оливия берет мои руки в свои. – Мне нравится твоя новая прическа. Боже, как я рада тебя видеть! Я немного перебрала шампанского в самолете…

– Шампанское в самолете?

– Трипп оплатил нам первый класс. – Лив пытается быть серьезной (сидя в самолете с шампанским в руке, она наверняка сказала что-то вроде: Мы не развлекаться едем, Фред), но я вижу: ей хочется прыгать от радости. – Мы здесь до вторника.

Черт. Встреча с адвокатами назначена на понедельник.

– Но… обычно ты приезжаешь в четверг, – медленно говорю я.

– Ты похудела, детка. – Не обращая внимания на мои слова, Лив протягивает руку с ухоженными миндалевидными ногтями, которые я знаю так же хорошо, как свои собственные, и разглаживает складку на моем джемпере. – Очень похудела. Ты хорошо ешь?..

Но я не могу сосредоточиться. Все, абсолютно все зависит от этой встречи в понедельник. Мне нужно, чтобы адвокаты Гудмен-Уэстов начали действовать в полную силу (я представляю их как армию в деловых костюмах, вооруженную чековыми книжками и всяческими угрозами, армию, которая шаг за шагом сведет решимость Стеф к нулю), и мне нужно, чтобы они сделали это быстро. Команда Стеф уже выбрала актера на роль Джордана, мне пришло гугл-оповещение…

– Я вот что думаю. – Трипп уже сидит рядом и качает Роуз на коленях. – Вам двоим нужно немного отдохнуть. Мы с Чарли побудем с нашей крестницей, правда, Роуз? А когда вы проснетесь, мы все пойдем куда-нибудь на бранч.

Кажется, Оливия опять готова заплакать.

– О-о-о, Трипп, ты серьезно? Мы не…

– Мы настаиваем, – говорит Трипп, провожая их двоих в гостевую комнату. – Мама и папа заслужили отдых, правда, Роуз?

– Трипп, ты просто ангел, – говорит Оливия, сначала потрепав за щеку Роуз, а затем и Триппа. У меня такое чувство, что она сейчас обменяла бы Фредди на него. – Я только быстренько приведу себя в порядок. Сейчас вернусь.

Фредди уже скрылся в дверях комнаты для гостей.

Трипп поворачивается ко мне, улыбаясь во все тридцать два.

– Каков сюрприз, а?

– Да уж, – вяло говорю я.

Дело не в том, что я им не рада. Оливия – моя самая первая, самая близкая подруга, моя будущая подружка невесты, инь для моего ян. Фредди мне как брат. Просто…

– Нам нужно получше подготовиться, – слышу я свой голос. – К встрече. В понедельник.

Трипп все еще качает Роуз, почти не слушая.

– Твой отец предложил их позвать. А я ответил: «Фил, это именно то, что ей нужно».

В этом весь Трипп: он свято верит в слово должен. Если он должен быть веселым, расстроенным, несчастным, каким бы то ни было, то он таким и будет. Он считает, что если тебе должно стать лучше, но этого не произошло, ты должен стараться больше.

– Мог бы предупредить меня. – Знаю, мне стоит быть добрее к нему, стоит намекать поосторожнее, но я расстроена. – Ты купил детское питание? Подгузники? Им же надо…

– Они все привезли с собой.

Трипп притворяется, что сейчас откусит Роуз пальчики.

Все наши ссоры с Триппом, как правило, сводятся к одному и тому же: я – Злая Ведьма Запада, он – мученик. То, что нам приходится играть свои роли шепотом, раздражает меня еще больше.

– Трипп, у нас сейчас столько проблем…

– Они семья, детка. Могут сами о себе позаботиться.

– Черт возьми, да как бы не так! Ты не знаешь Лив, ей нужны рестораны, билеты на Бродвей, фотографии с гигантскими Элмо[12]…

– Она приехала ради тебя. Ты слишком остро реагируешь.

– Нет! – На самом деле да, но я ничего не могу с собой поделать. – Тебя вообще волнует то, чего хочу я?

– Чарли. – Трипп понижает голос с беззаботного тенора до тона под названием я серьезен. – Я только о тебе и думаю. Оливия и твои родители тоже. Понимаю, тебе сейчас нелегко, но ты должна помочь нам помочь тебе. – Он в восторге от того, как это звучит, поэтому повторяет: – Помочь нам помочь тебе. Хорошо?

Это мне не поможет. Но спорить с ним бесполезно. Даже если Оливия будет развлекать меня сутками напролет. Оливия, которая относится ко мне так, будто я все еще открытая и милая, будто я все еще иду по жизни с улыбкой на лице, хотя это не так. Их приезд не поможет мне отвлечься от того, что сейчас занимает все мои мысли: как при помощи бутылки вина и разговоров по душам заставить адвокатов снять фильм Стеф с производства. Мне ничего не поможет. Не сейчас, когда от этого зависит так много.

– Мы так решили, все мы, – говорит Трипп. – Для всех будет лучше, если Оливия сейчас…

Но я не слушаю его. Мой взгляд падает на светящийся экран телефона, лежащего на кухонном столе.

Пропущенный звонок от Стеф. И сообщения.

– Твои родители, конечно, тоже хотели приехать, – говорит Трипп, – но из-за Фелисити мы подумали…

Я игнорирую его и открываю сообщение.

Она все отменит? У меня получилось?

Я цепенею.

Трипп продолжает говорить, я бормочу что-то про душ, ухожу от него и Роуз, раздеваюсь, встаю под горячую воду, делаю самый сильный напор и подставляю лицо под секущие струи.

Когда мы выходим из дома, я вижу возле нашего таунхауса притаившегося фотографа. Про себя отмечаю, что сегодня он здесь один, хотя вчера их было двое, а несколько дней назад – четверо. Это значит, что кампания Стеф по привлечению внимания к себе и только себе работает, и мне стало бы легче, если бы я снова не вышла из тела и не наблюдала со стороны за собой, своими друзьями и женихом, как все мы проходим мимо фотографа, прячась от вспышек камеры, и бормочем друг другу: «Идите дальше, просто идите дальше…»

Но я успеваю заметить блеск в глазах Оливии, волнение, которое она точно испытывает прямо сейчас, и, когда она тянется к моей руке, я отстраняюсь.

Фотограф не заходит за нами в брассерию. Я слышу, как он уезжает на своем мопеде, слышу, как Оливия выдыхает и говорит: «Боже мой, какой ужас», слышу, как Трипп отвечает ей: «Да, это было неприятно». Все еще не вернувшись в свое тело, я вижу, как иду по улице с новой стрижкой за четыреста долларов, в плиссированной юбке и дурацкой бейсболке, низко надвинутой на глаза, как будто я считаю себя Анджелиной Джоли, мать ее.

Мы с Оливией садимся за стол, она ждет, пока ребята уйдут искать детский стульчик для Роуз, а потом хватает меня за руку:

– Чар, ты как? Только честно?

– Это было неприятно, – повторяю я фразу Триппа. Можно было бы сказать, что все хорошо, но только не Оливии. – Я в порядке.

– Просто это, наверное, такой… – Она колеблется. – Триггер.

Мне приходится посмотреть ей прямо в глаза – иначе она ни за что мне не поверит, – но ее взгляд отвлекает меня от того, что я хотела сказать: она переживает за меня, по-настоящему переживает, ее веки розовые и припухшие, как будто она сдерживает слезы.

– Не плачь, – вырывается у меня. – Пожалуйста. Тогда я тоже заплачу, и…

Лив делает резкий, глубокий вдох.

– Хорошо. Хорошо. Не буду. Просто тяжело… видеть тебя такой. Ты очень похудела. – Ее голос срывается. – Ненавижу их за то, что они снова втягивают тебя в это. Ненавижу. У тебя же все было так прекрасно… – Примерно так же говорил папа. – Черт, – бормочет она, вытирая глаза. – Прости, прости, я же сказала, что не буду плакать…

Несмотря на всю свою прямоту, Оливия редко заводит разговор о том, что произошло. Надо отдать ей должное, она никогда не расспрашивала меня о подробностях, хотя я уверена, что ей хотелось (думаю, Фредди ее попросил). Она знает, что я все еще принимаю антидепрессанты и хожу к Нур. Знает, что я больше не общаюсь со своими однокурсниками. Но ей почти ничего не известно о случившемся, и я благодарна ей за то, что она никогда не изводила меня вопросами. Не хочу ей лгать.

– На этот раз я должна быть рядом, – продолжает она. – Ты говоришь «все в порядке», но в прошлый раз ты говорила то же самое, и я до сих пор жалею, что так мало сделала для тебя, мне хочется…

И вот так происходит каждый раз, стоит нам заговорить об этом. Когда я поступила в Кэрролл, Оливия была по уши в делах из-за практики – следующим летом она получила степень магистра психологии. Лив считает, что тогда уделяла мне мало внимания и не понимала, к чему это приведет. Несмотря на свой опыт работы психологом, она не ожидала, что у меня будет такой срыв из-за книги Аарона. Она ужасно переживает из-за этого. Всегда переживала.

Я специально позволяю ей думать, что она была плохой подругой, и из-за этого она не выпытывает у меня подробности. По правде сказать, не помню, что я тогда думала насчет Оливии. Вряд ли ее слова или действия могли бы что-то изменить. Но пока она чувствует себя виноватой, она не станет расспрашивать меня о том, что произошло.

Чувство вины. Вот что написано у нее на лице. Это чувство вины.

О, Лив.

– Тогда ты ничем не могла мне помочь, Лив. Клянусь. Но сегодня… – Кажется, я тоже сейчас расплачусь. – Это просто… – Я не знаю, что сказать, поэтому повторяю ее слово: – Триггер.

– Солнышко мое, – говорит она, держа мои руки в своих. – Солнышко мое, – повторяет Лив, и ком подкатывает к моему горлу.

Вот оно, то, чего я так боялась: рядом со своей лучшей подругой я становлюсь другим человеком, не тем, кем мне нужно быть сейчас. Снова становлюсь слабой, ранимой, готовой к тому, что меня изобьют до полусмерти. Снова.

Нет.

Я перевожу дыхание и выдавливаю из себя шутку:

– На самом деле не все так плохо, правда?

Оливия знает, о чем я: о кашемировом джемпере и дорогой прическе, о бриллианте на моем пальце, о роскошном таунхаусе, который принадлежал родителям Триппа. Она знает, что моя жизнь не всегда была такой.

– Да, да. – Лив отпускает мои руки и вытирает лицо. – Но то, что творится с твоими мамой и папой…

– Ну вот, малышка Рози! – Фредди сажает ребенка на детский стульчик и садится за свое место. – Эй, Чарли, а в Штатах готовят английский завтрак?

Я все еще думаю над словами Оливии.

– А что с моими мамой и папой?

– Детка, – говорит Трипп, – может быть, мы…

– Лив. – Я стараюсь держаться спокойно. – Скажи мне.

– Они в порядке, Чар. – Я слышу мягкий ирландский акцент Фредди. – Это самое главное.

– Да, они в порядке.

Оливия гладит Роуз по голове. И не смотрит мне в глаза.

– Лив.

– Да ничего особенного, – быстро говорит Оливия. Она потирает нос, я знаю этот жест: Лив нервничает. – Ну просто журналисты немного их достают. Твои родители намекнули мне, чтобы я не приходила, но я звоню твоей маме, и мы разговариваем. А еще у Фелисити проблемы с кем-то из класса…

– Какие проблемы?

– Э-э-эм. – Лив рассматривает свои идеальные ногти. – Твои родители не хотели, чтобы я…

Фредди бросает на нее взгляд, который говорит: план был не такой.

– Лив, рассказывай, – резко говорю я.

– Ну над ней кто-то издевается, как я поняла. Говорит о тебе всякое, чтобы она заплакала. Но у твоих родителей все схвачено, они попросили школу выделить классу еще одного помощника, а еще ей больше не разрешают гулять с собакой в одиночку…

– Подожди. – Я с трудом перевариваю услышанное. – Фотографы все еще караулят Фелисити? Я думала, это было всего один раз…

– Нет! Ну то есть… я не знаю. Фелисити… мало что рассказывает. В этом-то и проблема, она почти ни с кем не разговаривает, просто уходит куда-то с собакой, и все. У нее новый психиатр, это я посоветовала…

Она замолкает.

Фредди продолжает за нее:

– Прости, Чар. Мы хотели рассказать это как-то по-другому.

Я думаю: А дальше будет только хуже.

Потом я снова выхожу из тела, оставляя своих друзей грустно сидеть за столом, пока официант впаривает им бранч и скидку на «Беллини».

В воскресенье Трипп решает устроить нам еще один сюрприз. Он убедил Джуд присмотреть за Роуз, чтобы мы вчетвером могли сходить в модный итальянский ресторан в Сохо. Перед нашим уходом Джуд кладет свою костлявую руку мне на плечо (впервые ее прикосновение – не просто условность) и тихо говорит:

– Адвокаты знают, что делать.

Почему-то – может быть, из-за «Ативана», который я приняла, пока мы собирались, – я верю ей.

Всю дорогу, пока мы едем в такси по Рузвельт-драйв, я повторяю эти слова, как мантру. Адвокаты знают, что делать. Лучи заходящего солнца играют на остроконечных зданиях. Адвокаты знают, что делать.

– Какой вид! – восхищенно вздыхает Оливия. – Красотища.

Оливия влюбилась в Нью-Йорк гораздо раньше меня – может быть, даже во время своего первого приезда сюда. Я мало что помню – это было много лет назад, всего через несколько месяцев после тех событий, – но я никогда не забуду ее восторженный взгляд, когда мы шли по маршруту из ее нью-йоркского путеводителя, в котором были отмечены места с наилучшим видом на город. Лив всегда хотела жить здесь. В то время как на меня Нью-Йорк долгое время не производил никакого впечатления.

Адвокаты знают, что делать.

Такси останавливается у ресторана. Поскольку мы с Триппом как-то ходили сюда с его родителями, то ресторан, скорее всего, имеет звезду Мишлен и, слава богу, здесь не потерпят присутствия репортеров, а Трипп сможет незаметно оплатить счет (или, как говорят американцы, «чек»), прежде чем Оливия и Фредди заметят это и захотят скинуться (ради бога, они же работают в Национальной службе здравоохранения). Трипп всегда чувствует себя как дома в подобных заведениях, отстраненно думаю я, когда нас провожают к столику. Наверное, потому, что родители брали его сюда еще младенцем.

– Думаешь, что заказать? – Трипп сжимает мою руку, официант выжидающе смотрит на меня сверху вниз. – Тут есть окунь, звучит заманчиво…

Я благодарна Триппу за то, что он никогда не спрашивает, почему я теряю нить разговора. Он просто всегда рядом и готов помочь. Сколько раз на свадьбах меня что-то спрашивали и Триппу приходилось вклиниваться в разговор, говоря нечто вроде: «Все еще никак не оправишься после самолета, детка? Видели бы вы ее, когда мы прилетели на Антигуа…»

– Отлично, я возьму окуня, – говорю я официанту.

– Хорошо, мэм.

За ужином я пью больше обычного. Я знаю, что нельзя смешивать алкоголь и бензодиазепины – я же не дура, – но я не вижу другого способа вынести все это: пьяную болтовню о Роуз, работе и достопримечательностях, чередующуюся с молчанием, когда вдруг они вспоминают, из-за чего мы тут собрались. Блюдо за блюдом, бутылка за бутылкой, Лив, Фредди и Трипп начинают расслабляться, говорить громче, смеяться чаще, общаться и налаживать связь. Любой другой женщине это понравилось бы – сейчас они дружно обсуждают образование, районы, округа, подготовительную школу, в которую Трипп хочет отправить наших детей, – а я сижу молча, натянуто улыбаюсь, глушу бокал за бокалом. (Официанты подливают мне вина каждый раз, когда оно заканчивается. Дай бог им здоровья.)

В таком состоянии мне нужно пару секунд, чтобы понять, что происходит, когда по пути из дамской комнаты я чувствую чье-то прикосновение к руке. Мое сердце начинает бешено колотиться.

– Шарлотта.

Голос низкий, знакомый.

Привычка сильнее меня – женщина моложе тридцати, брюнетка, ухоженная, похожая на большинство моих сотрудниц, – и я заставляю себя широко улыбнуться.

– Да, здравствуйте?

– Меня зовут Рене. – Она говорит быстро, держа меня за локоть. – Я журналистка. Мы разговаривали с вами по телефону несколько недель назад, и я знаю, Шарлотта, знаю, что вы не хотите…

– Вы из «Вэнити Фэйр». – А я пьянее, чем мне казалось, понимаю я, когда коридор плывет у меня перед глазами. – Вы написали ту статью.

– Да. Послушайте, вам никуда от этого не деться. Вы умны, Шарлотта, и вы это знаете. Если вас не устраивает формат статьи, мы сделаем интервью, вы сами утвердите вопросы, можем даже не говорить о Кэтрин…

– Отстань от меня.

Я неловким движением вырываю руку. Как она смеет прикасаться ко мне? Держу пари, в своей Школе журналистики она была на потоке «Радио».

– Я говорила со Стефани Андерсон, – бросает она мне, когда я отворачиваюсь.

– Мне плевать!

Я, шатаясь, бреду по малиновому коридору, хотя все кругом двоится.

– Она рассказала мне кое-что, – продолжает она, я слышу ее голос даже несмотря на то, что ухожу все дальше и дальше. – Ее вряд ли можно назвать вашей поклонницей, не так ли?

Я распахиваю дверь, неровной походкой прохожу мимо кухни и, с трудом переводя дыхание, возвращаюсь к столику. Рука Триппа на моем колене, его слова «ты вся дрожишь, детка, возьми мою куртку», болтовня Фредди об экологической политике – они разбираются в экологической политике? – и мой бокал, слава богу, мой бокал полон. Делая большой глоток, я чувствую прохладную кислинку и повторяю про себя: Адвокаты знают, что делать.

Когда я просыпаюсь, мое сердце бешено колотится, глаза не открываются, а головная боль пульсирует в такт словам: Тебе уже тридцать два, тебе уже тридцать два. Сейчас глубокая ночь, сквозь небрежно задернутые шторы виднеется черное небо, рядом тихонько похрапывает Трипп. Я протягиваю руку в надежде найти чашку с водой на прикроватном столике. Нет. До этого я не додумалась.

Мне нужно срочно заснуть, или я умру. Мне нужно срочно попить, или я умру.

Я со стоном натягиваю халат Триппа и медленно выхожу из спальни. Шаркаю на кухню, наливаю себе стакан воды, выпиваю его залпом. Боже, вода в Нью-Йорке такая вкусная. Самая чистая в стране, как говорит Трипп…

– Ты слышала, что сказал Трипп. – Это голос Фредди. – Бывало и хуже.

– Чушь какая-то! – Оливия точно выпила еще как минимум два бокала. – Что, что за хрень он несет? Она сильнее, чем я думаю? Вообще-то я знаю ее с пяти лет…

– Я думал, он тебе нравится. – Снова Фредди, на этот раз мягче.

– Он мне нравится! Но он ничего не понимает, Фред, он просто ничего не понимает. Она. Не. В порядке!

Кабинет Триппа находится рядом с комнатой для гостей, сразу за кухней. Я тихонько прошмыгиваю в него, опускаюсь в типичное-стариковское-кресло – настоящий кошмар из дерева и кожи, Старший оставил его здесь, когда они с Джуд перебрались в Уэстчестер, – и слушаю. (Господи, покажите мне человека, который, услышав, что его обсуждают в соседней комнате, взял бы и спокойно ушел.)

– Я тоже давно ее знаю, милая. Я тоже ее люблю. – Когда Фредди пьян, он всегда такой: серьезный и в то же время эмоциональный. – Она выросла. Конечно, ей через многое пришлось пройти. Но люди меняются. Только из-за того, что она была не очень разговорчивой, не стоит…

– Ты меня не слушаешь. – Когда Лив злится, она, как и я, переходит на сильный британский акцент, холодный и резкий по сравнению с мелодичным акцентом Фредди. – Ты познакомился с ней, когда тебе было девятнадцать. А я знаю ее практически всю жизнь. И я говорю тебе: что бы ни думал этот чертов Трипп, она не в порядке. Она ни хрена не в порядке, я…

– Ладно. Ладно. – Я представляю, как Фредди поднимает руки. – Тебе виднее. Ты думаешь, у нее очередной нервный срыв или что?

– Да не знаю я, мать твою…

Раздается крик – видимо, это Роуз, – потом они начинают говорить одновременно. Фредди успокаивает ребенка:

– Ну-ну, зайка, с мамочкой все хорошо.

А Оливия продолжает:

– Ты знаешь, она так ничего мне и не рассказала. Я имею в виду, о трагедии. Я знаю только то, что прочла в газетах. А она ведь моя лучшая подруга!

– Тише, тише… Тебе тогда было некогда, не надо чувствовать себя виноватой из-за…

– Господи, Фред, отстань, я не чувствую себя виноватой, я переживаю! Ты помнишь, помнишь, какой она была до того, как переехала в Штаты? Я имею в виду не внешность, люди любили ее, она всегда была такой бесстрашной, открытой и забавной, словно маленький беспокойный ураганчик, носившийся с места на место…

– Ну конечно помню. – Фредди снова расчувствовался. – Это же она посоветовала мне пригласить тебя на свидание. Тише, Роуз, тише…

Я бесшумно открываю верхний ящик стола и ищу обезболивающие. У Триппа часто болит голова, для него «Адвил» почти как мятное драже.

– А теперь она такая, такая… Фред, эта чертова стрижка, ботокс… Когда она с Триппом, она будто играет чужую роль, я ее не узнаю…

– Думаешь, он виноват? – Фредди имеет в виду Триппа. Фредди всегда не прочь помахать кулаками после нескольких рюмок и парочки громких слов. – Кстати, что это за имя такое – Трипп?

– Нет, нет, все началось гораздо раньше. Хотя меня кое-что пугает, Фред, да и тебя должно, ведь она собирается выйти замуж за человека, который ее совсем не знает, который думает, что она хочет детей, «лендровер» и треклятый дом в Хэмптоне, но она…

Продолжения я не слышу.

Дети. «Лендровер». Треклятый дом в Хэмптоне. От слов Оливии у меня по спине пробегает дрожь, и это пугает. Внутри зарождается какое-то ощущение помимо опьянения и страха – и оно похоже на искру. Через тело как будто пропустили ток. Я чувствую, что меня поняли. Меня наконец-то поняли. (Вот только я бы не назвала себя маленьким беспокойным ураганчиком.)

Я не могла ей рассказать, да и сейчас не могу. Начнется вечное почему? почему? почему?

– …потому что все получилось как-то неправильно. – Кажется, Лив вот-вот расплачется. – Я никогда не видела ее в таком плохом состоянии, даже после той ночи. А я этого не заметила, совсем ничего не заметила. Я так давно к ней не приезжала…

– Мы были заняты ребенком, милая. Спи, малышка Рози. Спи.

В верхнем ящике «Адвила» нет. В среднем тоже. Господи, ну я же сотни раз видела, как Трипп закидывает таблетку в рот и бросает баночку обратно в ящик. Ящик с бумагами забит доверху, но я все равно просовываю туда руку и натыкаюсь на что-то холодное. Нащупываю гладкий и ровный предмет, спрятанный среди всяческих квитанций и страховок. Я достаю его.

– Из-за нашего внезапного приезда все стало только хуже. – Оливия шмыгает носом. – Я обещала родителям Чарли помочь ей. Фил попросил меня поддержать ее…

Но я уже не слушаю. В моей руке фотография: Трипп широко улыбается, его волосы длиннее и светлее, чем сейчас. Есть что-то дерзкое в его позе, грудь колесом. Я никогда не видела Триппа таким. Он прижимается щекой к щеке девушки – селфи, хотя снимок сделан задолго до появления этого слова, – девушка показывает язык. Я не вижу, где они стоят, так как их лица занимают большую часть кадра: бледные веснушки Триппа на фоне смуглой кожи девушки.

– Чарли, – неожиданно раздается голос Триппа.

Он стоит в дверях кабинета. Оливия и Фредди резко замолчали. Я смотрю Триппу в глаза, и впервые с момента нашего знакомства мне становится страшно от его взгляда.

Девушка на фотографии – это Ди.

– Что это?

Прозвучало довольно строго.

Трипп отвечает:

– Фотография.

– Я вижу, черт возьми. Почему…

Я показываю на фото, не находя нужных слов. Откуда ты ее знаешь? Почему ты мне не сказал?

Он не может знать, что связывало меня с Ди. Да вот только… он знает, потому что знает, как умерла Ди. И знает, что я была там. Я рассказала ему об этом на нашем втором свидании. Вкратце, в сухих выражениях. Всегда так делаю, когда меня спрашивают о той ночи.

Трипп закрывает за собой дверь, чтобы Лив и Фредди нас не слышали.

– Я пытался тебе сказать, – тихо говорит он. – Я хотел тебе сказать.

– Ты знал ее.

– Да.

Все сходится. Тот самый вечер. В банкетном зале «Марриотт». Он подсел ко мне и громко вздохнул. Когда я не обратила на него внимания, он сам заговорил со мной – выглядит неплохо, так вы британка, – пока я наконец не сдалась.

– Ты знал, кто я. Когда мы познакомились.

– Да.

– Ты ничего не говорил!

Я все еще не могу в это поверить. У Триппа нет секретов. Не от меня. С самого начала – с той зимней ночи в таунхаусе, когда он протянул мне стакан бурбона и описал наше с ним будущее, словно гадалка на картах Таро, – Трипп был открытым и честным, рассказывал о себе все, даже если я не спрашивала, делился со мной тем, что для него важно.

Мы встретились не случайно.

Я не могу это осознать.

– Я собирался тебе сказать. Даже не представляешь, сколько раз. – Трипп прислоняется к стене. – Но все, что хоть как-то связано с Кэрроллом, так тяжело для тебя. Я не хотел быть еще одним…

Еще одним триггером.

Заботливый ублюдок.

– Я был неправ, – заключает он с видом вечного мученика. – Мне очень жаль.

Я смотрю на фотографию. Его щека прижата к щеке Ди. Она показывает язык.

– Как вы вообще познакомились? Она же была на два года старше.

Трипп сползает по стене и садится на пол. Он изо всех сил пытается казаться безобидным, таким я его никогда не видела. Своим видом он говорит: я не причиню тебе вреда. Клянусь. Мерзко, он ведет себя очень мерзко. Ясно одно: я больше не чувствую себя с ним в безопасности. Это знакомое, пугающе знакомое чувство: я и подумать не могла, что ты на самом деле такой.

– Мы были волонтерами, – говорит он. – Я на втором курсе. Она на последнем.

Все сходится. Ее парень из Нью-Йоркского университета. Только…

– Она называла тебя Лиамом.

– Уильям, – говорит он.

Его полное имя. Его настоящее имя. Я вдруг вспоминаю, что все начали называть его Триппом, когда он стал работать у своего отца. Трипп значит «третий».

– Я сказал тебе… – Он переводит дыхание. – Сказал, что ее звали Дениз.

О боже. Ди – это Дениз. Бывшая девушка Триппа. Хорошая наездница. Которая погибла в автокатастрофе.

– Что за… хрень, Трипп?

Трипп с силой трет глаза.

– Ты помнишь ее отца.

Хунар. Ди немного рассказывала о своем отце – в конце концов, мы с ней были знакомы всего несколько месяцев, – но я читала о нем после ее смерти, в небольших отрывках, которые посвятили ей «Пипл» и «Ас уикли» в своих репортажах. Когда Ди была маленькой, ее мама умерла, и Хунар растил дочь один. Он был врачом в Калькутте, но изо всех сил старался попасть в программу ординатуры в Нью-Йорке, а еще подрабатывал в доме престарелых, чтобы платить за учебу Ди. Она считала его человеком большой души, очень общительным и открытым, хотя я за ним этого не замечала. Она говорила, что он ее лучший друг.

– Я ему не нравился, – продолжает Трипп. – Он был уверен, что его дочь могла бы найти кого-нибудь получше. И я… не осуждаю его. Я был молодым и глупым, много тусовался. Мои друзья, родители… Ну, можешь представить, как мама относилась к Ди.

Я вздрагиваю.

– Они поссорились из-за меня, – говорит он. – В смысле Ди и ее отец. Он считал, что я тяну ее назад, что мне просто нужна домохозяйка, ведь у меня и тогда было много денег и наследство в виде компании.

Во взгляде Триппа читается что-то вроде нет, ну как тебе такое, а я вспоминаю его вечное не думай об этом, я разберусь. Он оплачивал мои иммиграционные сборы, лыжное снаряжение, долг психиатру. Весь такой щедрый. Великодушный.

Он продолжает:

– Мы с Ди ненадолго разошлись. Она обвинила в этом отца, тогда их отношения совсем испортились. Когда мы снова сошлись, они не разговаривали, но она очень, очень хотела все исправить, вот что не дает мне покоя… – Он выдыхает. – Она мечтала об одном: помириться с ним. И не успела. А если бы не я, они бы и не поругались.

Неужели ты тоже винишь себя?

– Начав встречаться во второй раз, мы поступили по-другому. Никому об этом не сказали. Только я и она – ни друзей, ни семьи. Она не хотела, чтобы ее отец знал о нас, между ними и так все было плохо. Это был ее выбор, не мой, – добавляет он, как бы оправдываясь. – Я не стеснялся ее. Наоборот, я ею гордился.

Про себя я отмечаю, что ему до сих пор больно говорить об этом.

– Она рассказывала мне о тебе. – Трипп потирает затылок. – Ты ей нравилась.

– Почему ты мне не говорил? – Я все еще не могу понять. – Мы даже никогда не встречались.

– Встречались, – тихо говорит Трипп.

Очередная черная дыра. Меня мутит.

– Чарли, Ди познакомила нас на той вечеринке. С тобой была Кейт. Кажется, она… злилась.

Трипп видел Кейт. Я резко поднимаю руку.

– Стоп. Подожди. Пожалуйста.

Он ждет.

– Кто вообще знал о вас? – спрашиваю я наконец.

– Никто. Когда она умерла… – Он слегка стукается головой о стену. – Когда она умерла, все стало… все рухнуло, Чарли. Никто не знал, как… как сильно мы… – Он спохватывается. – Мне казалось, никто не должен знать. Как будто я предам ее, если…

– Серьезно? А как же Дениз? И автокатастрофа?

Триппу хватает совести сделать вид, что ему стыдно.

– Мне же нужно было что-то сказать маме. Она чуть не отправила меня в психушку. Думала, я схожу с ума. – Он потирает лоб. – Честно говоря, я был близок к этому. Но, Чарли… Все это не имеет никакого отношения к тебе, к нам с тобой.

Ты что, издеваешься?

Даже не считаю нужным спрашивать его об этом. Он продолжает оправдываться:

– Да, в каком-то смысле я солгал тебе, ничего не рассказав. Просто… просто увидел твое имя в списке гостей, а ведь я ничего толком не знал о той ночи в Кэрролле, мы с Ди собирались поужинать, она не пришла, потом я увидел новости и… Мне нужно было поговорить с кем-нибудь, кто был с ней знаком. Тогда мне казалось, что я все выдумал. Выдумал наши отношения. Это чувство сводило меня с ума.

В прессе про Ди почти ничего не писали. Вот на что потом обратили внимание в статье «Разберем произошедшее в Кэрролле»: будущий доктор наук индийского происхождения с блестящими перспективами и смуглой кожей никогда не попадала на первые полосы, в отличие от всех нас. Журналисты называли ее последней жертвой, словно ее так и звали, а когда они все же упоминали ее фамилию, то всегда с ошибками: Алувалия превращалась в Алувалан, Алувал, Алуен, как будто им хотелось написать Аллен, и они ничуть этого не стыдились.

Трипп все говорит и говорит, слова льются рекой.

– Я подумал, мы оба знаем, что это такое – годы после трагедии. Когда мы встретились… Мне просто было любопытно. Потом мы начали общаться, и я увидел… – Он смотрит на меня снизу вверх, его глаза кажутся большими, как у ребенка. Не знаю, специально он это делает или нет. – Увидел, какая ты потрясающая.

Первое время Трипп был мне не очень интересен. Совсем не интересен. Эти цветы, шоколадки, мальчишеские улыбки и галантные поступки. Мне нужен был… не именно Джордан (хотя нет, именно Джордан, мелькало у меня в голове), а такой человек, чья жизнь не была «безмятежным до» по сравнению с моим «мучительным после». Спустя некоторое время я начала замечать в поведении Триппа отголоски травмы: его навязчивое желание работать, непоколебимая вера в черное и белое, отказ говорить о прошлом. Чарли, ты стала для меня такой особенной, – сказал он тогда, протягивая мне бурбон. – Я хочу быть честным с тобой. У меня была любимая девушка. Она умерла. Это случилось внезапно. А потом… потом я вдруг поверила. В нас.

– Ты многое пережила, – продолжает Трипп. – И ты… выстояла. В тебе был какой-то драйв. Ты точно знала, чего хочешь. Тебе ничего не было нужно: ни я, ни… все это. – Да, правда. Мне было плевать на его деньги и связи. Когда я встретила Триппа, мне на многое было плевать. – Ты была такой сильной… Ты и сейчас такая сильная, – поправляет он себя.

Мои первые чувства к Триппу полярно отличались от моих первых чувств к Джордану. Как будто я замерзла и мне накинули на плечи теплое одеяло. Я подумала: жизнь продолжается. Я подумала: с ним я могу быть в безопасности. Не Трипп спас меня, я спасла себя сама – или, точнее, меня спасли Нур и американские фармацевты, – но благодаря чувствам к Триппу и нашим отношениям я сожгла все мосты. Да, моя новая жизнь отличалась от той, что была до Кэрролла. Я стала другой. Но все же продолжала жить.

– Я понял, что не обязательно… Понял, что мне тоже нужно больше работать, – не унимается Трипп. – Найти цель. Двигаться вперед. Как ты. И я… хотел быть с тобой. Не мог представить себе даже дня без тебя. С тех пор, как мы познакомились. Это правда…

Притяжение по травме. Разве это не так называется? Это все, что было между нами?

– Ты врал мне, – говорю я. – Все время.

Я думала, что ты такой, каким я тебя знаю.

– Клянусь, я собирался рассказать тебе. – Трипп взмахивает руками. – Клянусь. Этой фотографии раньше там не было. Ты же знаешь. Ты видела, что лежит в том ящике. Помнишь, как мы помечали квитанции разными цветами?

Я выхожу из тела и снова вхожу в него, туда-сюда, туда-сюда, слышу только обрывки его фраз.

– Вроде да.

– Мне нужно было найти парочку фотографий. Несколько дней назад. Для э-э-эм…

Он слегка наклоняет голову, волосы падают ему на лицо. Я совершенно не в себе, я в прострации, на мгновение мне кажется, что передо мной Джордан.

– Для Ричарда, – продолжает Трипп. – Частного детектива.

А вот эти слова возвращают меня к реальности.

– Частного детектива?

– Ну да, они же скрыли какую-то информацию. Упустили что-то во время расследования или намеренно умолчали об этом, я не знаю… – Он уже почти тараторит. – Уверен, это связано с Ди. С тем, как она умерла… Я не верю официальной версии. Что, если…

– Подожди. Помедленнее. – Я пытаюсь глубоко дышать, как учила Нур, но у меня не получается. – Ты нанял частного детектива? Чтобы узнать…

– Чтобы узнать о сокрытии! – Трипп входит в раж. – Источники, которые обращались в «Таймс» и «Кроникл», утверждали, что там что-то скрыли. Помнишь?

– Откуда… откуда ты знаешь?

– Ты мне сказала, – с легкостью отвечает Трипп.

Я так долго ему врала. А вот об этом почему-то сказала правду.

– Трипп, не думаю, что…

– Она достойна правды. Ди. Она достойна лучшего. – Он говорит так быстро, что я с трудом понимаю ход его мыслей. – К нам с тобой это не имеет никакого отношения, детка, я люблю тебя, ты это знаешь, дело в ее отце, Ди была для него смыслом жизни, я посылал ему деньги, но…

– Ты посылал Хунару деньги?

– Я пытался! Назвался ее другом. Он так и не обналичил чек. Может, заподозрил что-то, я не знаю. Но я хочу… хочу, чтобы он узнал, что на самом деле случилось с его дочерью. Ричард, частный детектив, говорит, что не только «Таймс» занимается этим делом, что команда Стефани Андерсон ведет свое расследование, ведь уже все догадываются: следствие намеренно не включило в отчет какую-то информацию, осталось только выяснить, какую именно и почему…

Его уже не остановить, он размахивает руками, тараторит, но я не слушаю. В своем воображении я вижу, как один из прихвостней Стеф изучает хронологию событий, фото с места преступления, протоколы. И тут до него доходит. «Эй, чувак, – скажет он парню за соседним столом. – Взгляни-ка на это».

Я даже не представляю, что будет дальше. И не хочу представлять. Конец один: мой мир рушится, карьера летит к чертям, семья убита горем, на этот раз окончательно.

А Трипп… Трипп узнает, что я сделала с его девушкой.

Конечно, я все потеряю. Таунхаус. Погашение долгов. Бриллиант на пальце. Но это еще цветочки.

У вас же много адвокатов, – сказала я Джуд.

С ним никто не сравнится, – хвастался нашим адвокатом Трипп.

Адвокаты знают, что делать. Им нужно защитить меня. Или – если Трипп и остальные Гудмен-Уэсты щелкнут пальцами – уничтожить меня.

– Знаю, тебе было очень тяжело, – говорит Трипп. – Я понимаю. Мне тоже не хочется заново переживать те события. Но я уверен, фильм Стефани Андерсон… и все, что с ним связано… Уверен, он наконец принесет нам облегчение.

У меня просто нет слов.

– Иди ко мне, – говорит он, поднимаясь на ноги. – Иди ко мне. – Трипп обнимает меня, от него пахнет мылом «Доктор Броннер» и явно-очень-дорогим-одеколоном, он гладит меня по волосам и говорит, что мы вместе, мы через многое прошли, мы обязательно узнаем, что они скрывают от нас. – Мы узнаем, – повторяет он, и я испытываю облегчение от этого мы.

Я кладу голову ему на грудь. Теперь я наконец-то знаю, что мне делать дальше.

В прошлом году один женский журнал напечатал интервью Стеф, одну из тех статеек в стиле «Проведи день со звездой», в которых обязательно упоминается какой-нибудь бренд: водичка с витаминами и прочая хрень. Десять утра: пятиминутная прогулка по кварталу с бутылочкой воды от «Лайтуотер™». В эти пять минут я стараюсь настроить себя на продуктивный лад, напомнить себе, зачем я занимаюсь этой работой и за что я благодарна небу. Не знаю, как умудряешься благодарить небо прямо посреди Таймс-сквер, но сегодня, в понедельник, ровно в десять утра я все равно сижу в «Старбаксе» напротив «Кей-би-си» и жду тебя.

Я уехала из дома, сославшись на ЧП на работе. Не может быть никаких ЧП, когда компания блокирует твою электронную почту и запрещает связываться с коллегами, но Трипп, Лив и Фредди об этом не знают. (Я расскажу им. Разумеется. Мне просто нужно больше времени.) Одной как-то легче. Одной, вдали от Триппа – сегодня он засыпал, крепко обнимая меня, потом приготовил полный английский завтрак на всех и поцеловал меня так страстно, что Фредди даже присвистнул…

А вот и Стеф.

Она, как всегда, одета с иголочки, все для шоу – сливовый костюм с юбкой и шпильки на красной подошве. Несколько парней, прислонившихся к стенке, оживляются и вытягиваются по стойке смирно – я вдруг понимаю, что это фотографы, у них длиннофокусные объективы, – и она любезно машет рукой, когда они начинают снимать. Я незаметно выхожу из «Старбакса» и иду за ней по другой стороне улицы, примерно в двадцати-тридцати футах позади, надвинув на глаза бейсболку. Улицы кишат туристами, так что меня вряд ли заметят.

Я следую за Стеф, пока она «настраивает себя на продуктивный лад», что больше напоминает работу на камеру. Прохожие оборачиваются ей вслед не столько потому, что это «сама Стефани Андерсон», сколько потому, что она, как Звезда, привлекает кучу папарацци. Туристы не смотрят ее шоу. Может быть, именно поэтому она не обращает на них внимания, вместо этого Стеф каждую минуту находит повод повернуть голову так, чтобы фотографы смогли запечатлеть ее профиль. Щелк. Щелк.

Я должна была увидеть ее. Чтобы убедиться: я смогу это сделать.

Я буду смотреть, как ее тело медленно убивает само себя. Полная противоположность тому, насколько быстро все было тогда – кровь, крики, нож – там, на одиннадцатом этаже. Позволить Стеф самой заткнуть себе глотку, пусть естественный отбор идет своим чередом…

Естественный отбор? О чем это я? Господи. Я не такой человек. Я не должна забивать себе голову всякой ерундой о превосходстве. Стеф не заслужила смерти. Это не игра, где выживает сильнейший. Это самое настоящее убийство.

Но, возможно, у меня нет другого выхода.

Если фильма не будет – если Стеф не будет, – то и всего остального тоже. Бешеного ажиотажа, на этот раз вполне масштабного, ведь прошло так много времени. Постоянного притока новых статей. «Нового взгляда» на Кэрролл. Прихвостней Стеф, без конца подающих запросы по закону о свободе информации. Повышенного внимания к материалу Уолтера. Сеансов, где я предаюсь воспоминаниям. Людей, преследующих мою сестру. Рене.

«Таймс» – а теперь еще и «Кроникл» – с ними я еще могу справиться. Несмотря на весь мой треп о том, что я не журналист с большой буквы, несмотря на то, что люди далеко не всегда опознают во мне человека, окончившего именитую Школу журналистики (Кэрролл, правда? Вы были там, когда…), я видела такие статьи, о которых журналисты с большой буквы могут только мечтать. Если «Таймс» тянет резину, если на уточнение подробностей этого сокрытия уходят месяцы, значит: а) оно масштабное и б) раз оно масштабное, его нужно проверять и перепроверять. Опросить источники по второму кругу, снова просмотреть протоколы, запросить комментарий виновных и их адвокатов. Куча людей занята одним человеком, ну, может, двумя – и это не самая большая тайна. Ведь Уолтер знает, о ком идет речь в расследовании. Родители Триппа, вероятно, тоже. Если бы там было обо мне, я бы уже поняла.

Кто бы ни был в центре этой истории, это не я. Не в этот раз.

Но материалы дела теперь в открытом доступе. И Стеф… Стеф обожает дразнить людей, заставляя их пускать слюни: сначала раскрывает одну деталь, затем другую, каждая из них – отдельный новостной цикл. Этакий след из хлебных крошек, и если Стеф видела, что я сделала той ночью, – видела те минуты, которые я не помню, минуты, о которых, как я думала, никто не знает, – это станет самым лакомым кусочком, правда? Ты сказала, что меня там не было, но я была, – написала она в сообщении. – Я знаю, что произошло. Может быть, она даст мне еще год, прежде чем расскажет то, что видела. Может, подождет до выхода фильма, когда людская жажда зрелищ достигнет пика. Как бы то ни было, Стеф знает, что выиграет от правды больше, чем кто-либо еще из ныне живущих. Она не пойдет на уступки. Для нее я просто подруга Кейт, просто знакомая, которая оказалась не в том месте не в то время.

И даже если она пощадит меня, моя ложь не выдержит интереса к той ночи, который обязательно возникнет после выхода фильма.

Я не выдержу.

Вдруг в сумочке начинает звонить телефон, и я резко сворачиваю в переулок. Стеф уже вряд ли меня заметит – она заходит в здание, – а вот фотографы могут, поэтому нельзя терять бдительность, даже на секунду.

– Алло? – шепчу я в трубку.

– Привет, милая. – Это мама. – Как тебе наш сюрприз? Лив справилась?

В ее голосе звучит энтузиазм, но он какой-то наигранный. Мама никогда не умела врать.

– Да. Да, справилась. Мама…

Мне хочется сказать: Прости меня. Я не допущу, чтобы ты снова страдала.

– Тут рядом папа! И Фелисити. – Я слышу их голоса. Фелисити тихо говорит: «Привет», а папа бодро выкрикивает: «Малышка, у тебя там все хорошо?» Мама продолжает: – Послушай, милая. Знаю, Оливия все тебе рассказала. Эта болтушка не умеет хранить тайны, да?

Сегодня у мамы хорошее настроение. Она приводит себя в порядок, напевает во время работы в саду, вставляет в разговор всякие фразочки вроде «такова жизнь». Мне почти физически больно думать о том, сколько еще плохих дней ее ждет из-за меня.

– Мы со всем справимся, – говорит она. Подразумевается: бывало и хуже. Когда у нее хорошее настроение, она всегда напоминает себе о том, что ничто не может сравниться с потерей Адама. Когда плохое, она не думает ни о чем, кроме потери Адама. – К тому же стало спокойнее. Фотографы оставили Фел в покое, да, милая?

Я слышу тихий голос Фелисити:

– Они больше не ходят за мной.

Больше не ходят.

– И знаешь, иногда так здорово отключить телефон! – Она смеется тем самым смехом: глубоким, грудным. Он, как всегда, кажется немного усталым. – Мы хотим, чтобы ты хорошо провела время с Лив. Сходите на что-нибудь бродвейское, может быть, снова на «Злую», нам ведь тогда понравилось, правда, Фел?

Я помню, как мы пошли на этот мюзикл. В тот день Трипп познакомился с моей семьей. Он использовал свои связи, чтобы достать места в ложу, угостил родителей винтажным вином из семейного погреба, скупил почти весь конфетный киоск ради Фелисити. Мама с сестрой довольно улыбались мне между песнями, а папа усиленно подмигивал: Так хорошо. Так здорово.

И вдруг я вспоминаю, что я все еще на Таймс-сквер, прячусь в переулке и замышляю убийство своей однокурсницы.

Черт.

– Мам, мне пора, – говорю я.

Мне просто хочется поскорее убраться отсюда: из этого богом забытого переулка, вернуться в таунхаус, к моим друзьям, к Триппу и той версии меня, которую они так хорошо знают и которая бы даже и не подумала отравить того, кто встал у нее на пути.

– Да, тебе пора. Возвращайся к Лив. Крепко обними ее за всех нас.

Но: адреналин в моей крови там, на одиннадцатом этаже. Как раз перед тем, как я отключилась. Отчаяние загнанного в угол животного. Она сейчас убьет меня.

Но: розовые и воспаленные швы Кейт после того, как она упала с лестницы. После того, как я столкнула ее с лестницы. На секунду я прислушиваюсь к себе, примериваюсь к этой мысли. Она не кажется мне чем-то невероятным.

– Мы любим тебя, медвежонок Чарли, – говорит папа.

Но: может быть, на самом деле я всегда была такой.

– Не стоит так торопиться, – напоминает Нур.

Я отвечаю ей улыбкой, говорящей «все в порядке».

– День благодарения, – терпеливо повторяю я, – очень важен. Если бы не то, что случилось в День благодарения…

– Понимаю. Но несколько месяцев всего за пару сеансов… – Нур специально говорит так медленно? – Мы даже не начали прорабатывать большую часть…

– Мне нужно все вспомнить.

Я смотрю на часы: осталось сорок две минуты.

– Травма так не работает! – Сегодня мы вспыльчивые, да, Нур? – Я понимаю, у тебя есть своя цель, Чарли, но моя цель – дать тебе время, обеспечить поддержку, чтобы в этот раз твой мозг смог обработать те события так, как не смог в прошлый…

Цель. Как будто мне, мать твою, просто любопытно копаться в своем мозгу, приговаривая: Так, а тут у нас что? Вот мои цели: узнать, что, черт возьми, там произошло. Узнать, что именно известно Стеф. Бонусом: вспомнить, столкнула ли я свою лучшую подругу с лестницы. (За правду о Кейт я заплачу пятьсот, Нур.)

Мне нельзя портить отношения с психотерапевтом. Я знаю. И все же.

– На День благодарения, – перебиваю я Нур, – Кейт пригласила всех нас в Гринвич.

Да что она мне сделает, выгонит?

Родители Кейт встретили нас на вокзале. У них были одинаковые кроссоверы: красный у матери, синий у отца. Гринвич напоминал мне Старз Холлоу[14], только чище, зеленее и с большим количеством автосалонов «Ягуар». Он был настолько красивым и нарядным, что я сразу влюбилась в него так, как должна была влюбиться в Нью-Йорк. Кейт держала меня за руку на заднем сиденье, а Сью, ее мама, показывала нам праздничные огни, загородный клуб и магазин «Тиффани» с бирюзовыми снежинками в витрине.

– Здесь так чудесно, – сказала я Сью, и это было правдой.

– Спасибо, милая, – обрадовалась она. – Мы так рады всех вас видеть.

Джордан тоже ехал с нами и, смущаясь, отвечал на вопросы Сью о Миссисипи, вроде «Милый, а там очень жарко?». Прошло три недели после нашего поцелуя в кампусе, и, казалось, Джордан совсем о нем забыл. Он по-прежнему был милым, как ни в чем не бывало приносил нам кофе на одиннадцатом этаже и дразнил Кейт, а потом исчезал в одном из боксов вместе с Элизой или Заком. Если он помнил про поцелуй, то делал вид, что не помнит. И я не знала, что из этого хуже.

– Не забывай, он из Миссисипи, – говорил Гуннар. – У них там все по-другому.

– Представляешь, а я вообще не помню, что была в твоей комнате, – смеялась Кейт.

Поездка в Гринвич на День благодарения была ее идеей. Сначала должны были поехать только она, я и Гуннар – «клуб лучших друзей», как Кейт назвала нашу троицу, Гуннар закатывал глаза от этого названия, а мне оно нравилось, – потом к нам добавился Зак, потому что они с Кейт однажды говорили про День благодарения и это как-то само получилось, ну а если позвали Зака, то, конечно же, нужно было позвать и Джордана. Не Ди, потому что Кейт и Ди не ладили – Кейт называла ее высокомерной и скучной, а Ди считала Кейт чокнутой, – и не Элизу, потому что за последние три недели Кейт успела объявить ей негласный бойкот. Кейт говорила, что Элиза вцепилась в Джордана мертвой хваткой («В твоего Джордана», – возмущенно уточняла она), говорила, что Элизе нельзя доверять, а еще лучше даже не разговаривать с ней. (Элиза же, казалось, пребывала в блаженном неведении о своем новом заклятом враге.)

Мы с Гуннаром не раз пытались представить себе чету Андерсонов – что за люди вырастили Кейт и Стеф? – но Сью была замечательной, милой и дружелюбной. Свернув с основной дороги, она, как бы извиняясь, сказала: «Надеюсь, дом не покажется вам слишком огромным», и, даже несмотря на сумерки, я поняла, о чем она. Дом Андерсонов больше напоминал загородный особняк, чем дом: как минимум дюжина комнат и увитая плющом веранда по периметру. Но внутри было тепло и уютно, в большом камине потрескивал огонь, а бежевые пледы украшали диваны и мягкую зону у окна.

– Здесь так чудесно, – снова сказала я Сью, когда она вешала мою куртку.

– Спасибо, золотце. – Она крепко обняла меня. По характеру Сью была похожа на Кейт, только мягче, такая же добродушная болтушка. – Теперь, когда все в сборе, наконец-то наступил настоящий День благодарения, да, Грэм?

– Да, – буркнул Грэм, отец Кейт, который, похоже, был не слишком разговорчив.

Два лабрадора жизнерадостно сбежали вниз по лестнице, вслед за ними спустилась куда менее жизнерадостная Стеф.

– Скаут, Лиза! – воскликнула Кейт.

– Всем привет, – холодно сказала Стеф.

Стеф жутко взбесилась, когда узнала, что Кейт пригласила Зака. Это было странно, потому что Стеф никогда не упускала возможности похвастаться перед сестрой щенячьей любовью Зака («Хочешь, отдам? – спрашивала она, стоя в дверях комнаты Кейт и размахивая букетом. – Их прислал Зак, но ты же знаешь, как я отношусь к подсолнухам»). Весь этаж слышал их разборки, сначала крик Стеф: «Нужно было спросить перед тем, как приглашать людей к нам домой!» – потом ответ Кейт: «Сестричка, но ты же легко приглашала Зака в свою…» В итоге Стеф так сильно хлопнула дверью, что мне на голову посыпалась штукатурка. «Она у нас королева драмы» – вот и все, что сказала Кейт, когда я спросила ее об этом.

Сью не обратила внимания на исходящий от Стеф холод – а может, она уже просто привыкла к нему – и повела нас наверх, лабрадоры тоже увязались за нами.

– Гуннар, милый, вот твоя комната… Зак, ты в соседней… А вы двое здесь! – Она кивнула нам с Джорданом в сторону просторной комнаты, в которой висела огромная картина, изображающая близняшек (на ней Стеф, этакая улыбчивая феечка лет шести-семи, собирала маргаритки рядом со скучающей Кейт), а еще там была большая кровать. Одна кровать. – Можете потихоньку располагаться.

Джордан словно застыл на месте. Я резко повернулась к Кейт, она сделала вид, что смотрит в другую сторону.

– Мам, а когда будут коктейли? – пропела она.

– Может быть… э-э-э… в полседьмого? Валери позовет вас.

Сью потрепала Кейт по щеке и пошла вниз, собаки помчались за ней.

– Схожу-ка я за сумками, – пробормотал Джордан и тут же скрылся.

Кейт улыбалась во весь рот, почти как Джокер.

– Ке-е-ейт, – грозно протянула я. – Что ты сказала своим родителям?

– Я? Хм-м-м… – Кейт приложила палец к губам, как будто пыталась вспомнить. – Ну, кажется, я сказала… Точно, я сказала, что вы вместе! Упс!

– Но мы… – Я замолчала, потому что к нам вернулся Джордан.

– Вот твоя сумка, – сказал он, запыхавшись.

– Супер! – У меня даже сорвался голос. – И твоя… тоже тут?

– Увидимся за коктейлем, ребята! – громко крикнула Кейт и куда-то пошла, видимо, в ту часть дома, которую Сью называла «крылом близняшек».

Джордан (который наверняка решил, что мы с Кейт все это придумали) занес наши сумки в комнату с видом человека, идущего на казнь.

– Что ж… э-э-э… – начал Джордан, как только мы остались наедине. – Думаю, я буду спать на полу. Или пойду к Заку.

В его голосе слышались нотки отчаяния, ведь мы оба знали, что в комнате Зака едва хватало места для одного.

– У Гуннара двуспальная кровать, – тихо напомнила я.

– Круто! – Джордану явно стало легче. – Держу пари, Гуннар меня пустит… Просто потому, что он классный. Гуннар то есть.

– Это точно.

Разумеется, я знала, что Гуннар его не интересует, но все равно мне было очень больно видеть, как сильно ему хотелось уйти.

– И это… э-э-э… еще кое-что. – Джордан заправил прядь волос за ухо. – Я… хотел с тобой поговорить. Наверное, лучше после коктейля, – задумался он. – Но не знаю, получится ли…

Господи. А мне казалось, что хуже уже быть не может. Заставив себя улыбнуться, я кивнула ему в ответ. Конечно, – скажу я. – Давай останемся друзьями.

– Э-э-э, ну… – Джордан как будто играл в гляделки с картиной. – В тот раз я напился в стельку, а потом заявился к тебе. Прости, что так вышло. – Он откашлялся. – Эта картина со Стеф и Кейт какая-то жуткая, да? Прямо как в «Сиянии».

– Да. – Мне хотелось поскорее закончить этот разговор. – Все в порядке, правда. Тебе не стоит…

– Нельзя было так поступать. – Прозвучало довольно уверенно, словно он долго это репетировал. – Заявляться, когда ты спишь и… э-э-э… Да, не круто.

– Все хорошо. – Я уже начала беситься.

– Э-э-э… ладно. – Его нога в лаймово-зеленом кроссе отбивала ритм по полу. – Просто… если х-хочешь… Может, э-э-э… перекусим?

– Сейчас?

Мы уже ели бейглы на Центральном вокзале.

– Нет! – Он как будто испугался. – Ну да, сейчас? Если хочешь?

Все это было крайне странно.

– Джордан, я тебя не понимаю, – призналась я.

– Ага. Вот как. – Волосы упали ему на лицо, и он сразу же откинул их рукой, этот нервный жест я в последний раз видела на нашей первой вечеринке в Кэрролле. – Дело в том… я очень жалею о том, что произошло в кампусе.

Я так и знала.

– Но если х-хочешь… может, ну это, затусим как-нибудь? Только не после пьяной вечеринки у Зака?

– Как… друзья?

– Как хочешь! – Он уже выглядел совсем потерянным. – Но если хочешь… может, ну… на свидание сходим? – Он потер нос. – Прости. Ладно. Я хотел пригласить тебя на свидание. Если хочешь. Но я правда жалею о том, что тогда произошло, я и не думал делать ничего такого, – хмуро добавил он.

– А как же Элиза?

Больше мне в голову ничего не пришло.

– Элиза?

Он смутился.

– Мне казалось… – Я подбирала слова. – Ну, типа, вы все время вместе.

– Мы с Элизой друзья, – твердо сказал Джордан. – Просто друзья. Зак и Элиза были первыми, с кем я познакомился в Кэрролле. – Он немного помолчал. – Эй, не переживай, у нас все хорошо. То есть у нас с тобой. Все хорошо. – Он закинул сумку на плечо. – Пойду договорюсь с Гуннаром, увидимся… э-э-э… за коктейлем…

– Джордан. – Это был один из самых неловких моментов в моей жизни, но я была так… так счастлива. – Я с удовольствием пойду с тобой на свидание.

– Правда? Пойдешь?

– Да. – Я старалась не улыбаться как дурочка. – Пойду.

На ужине в честь Дня благодарения внутри меня был целый фейерверк чувств, мне хотелось скакать от радости. Я пыталась успокоить себя вином и мыслями вроде: одно свидание еще ни о чем не говорит, это просто свидание. Не сработало. Когда ужин закончился и мы отправились в «подвальчик» к некоему Эшли, я никак не могла с собой справиться – я ему нравлюсь, он пригласил меня на свидание – и была близка к тому, чтобы напиться.

«Подвальчик» Эшли оказался просто гигантским (как минимум шесть комнат и полноценный тренажерный зал), там собрался почти весь бывший класс Кейт и Стеф. Внутри было темно и шумно, а пол уже был липким от пива.

– Ого! – воскликнул Джордан.

– Клевое местечко, – громко сказал Зак.

Он попытался приобнять Стеф, но та отмахнулась от него.

– Мне нужно выпить, – буркнула она и исчезла в толпе.

– Грейси! – Кейт сгребла в объятия мелированную блондинку, стоящую неподалеку. – Боже мой, как я рада, как же я рада! – Она, уже нетвердо стоя на ногах, слегка трепала девушку по щекам. Затем Кейт потащила ее куда-то. – Нам надо столько друг другу рассказать…

Джордан одарил меня своей фирменной полуулыбкой. По мне пробежала дрожь.

– Тебе принести выпить?

– Боже мой, это же друзья Кейт из Кэрролла, – произнес кто-то невнятно. – Ну привет, друзья Кейт!

Незнакомка уже напилась и покрылась испариной, цвет ее волос представлял собой что-то среднее между розовым и фиолетовым. Девушку повело в сторону, и я сразу же протянула руку, чтобы подхватить ее.

– Спасибо. – Я ощутила ее горячее дыхание на своем лице. – А ты милая. Ты кто?

– Я Чарли, – нехотя ответила я.

– Чарли! Я так и знала, что это ты! – воскликнула она. – Кейт, ну типа, все время что-то про тебя выкладывает, кажется, она просто одержима тобой, да?

Гуннар посмотрел на нее и сощурился.

– Мне надо пописать, – пьяно пробормотала она мне на ухо. – Пойдем со мной?

– Э-э-эм…

Она сунула мне в руку стакан.

– Выпей! Мне-то уже точно хватит!

Пришлось попробовать. Было неплохо, что-то тропическое с привкусом водки.

– Пойдем. – Она потянула меня за собой. – Кстати, я Дарси. – По дороге в ванную она два раза чуть не упала, но мою руку так и не отпустила. – Ты, типа, лучшая подруга Кейт, – пробормотала она, закрывая дверь.

– Что-то вроде того. – Я неловко присела на бортик встроенной ванны. – Что ж… э-э-э… весь этот народ учился вместе?

Народ. Это слово я взяла у Джордана.

– Ну да. С самого первого класса. Я училась с Кейт и Стеф, с ними обеими. – Она задрала юбку. – Ну, в последнем классе Кейт не было, разумеется.

– Ты про выпускной год?

Я сделала большой глоток из стакана. А что еще мне оставалось? Я была наедине с пьяной незнакомкой с фиолетовой головой.

– Выпускным он был не для всех. – Она фыркнула. – Эй, послушай, я никак не могу понять. Как она попала в Кэрролл? Ее родители подарили им библиотеку или что-то типа этого? Или они им Стеф подарили?

Она снова фыркнула, все еще сидя на унитазе.

Я попыталась пошутить:

– А как вообще попадают в Кэрролл?

Она странно посмотрела на меня.

– Наверное, попасть туда проще, если ты никому ничего не подсыпаешь, детка.

– Что?

– Ты не знаешь об этом?

Она нажала на смыв.

– Не знаю о чем?

Дарси мыла руки. Вдруг она посмотрела в зеркало и встретилась со мной взглядом.

– Ну тогда надо тебе, типа, рассказать, раз ты ничего не знаешь. Для твоей же безопасности.

Было видно, что она в восторге от всего этого.

– Не знаю о чем? – повторила я.

– За год до выпуска произошел один инцидент. С Кейт. И другими девчонками, но заводилой была Кейт. Все знали, что это она виновата. – Дарси закрыла кран. – Ее вышвырнули. Могло быть и хуже, но ее отец, он, типа, лучший друг шефа полиции, так что…

– Серьезно?

Кейт никогда не говорила, что ее выгнали из школы.

– Да, все было очень плохо. Родителям Кейт пришлось оплачивать медицинские счета. Ходят слухи, что она даже не извинилась перед ней. – Дарси слегка покачнулась. – Она… не то чтобы опасная. Скорее, ну типа, токсичная.

Кейт токсичная? Мне хотелось рассмеяться, но еще больше мне хотелось уйти оттуда.

– Понятно. Что ж, спасибо, что рассказала…

– Та девчонка была ее подругой. – Дарси погрозила мне пальцем. – Типа, одна из ее лучших подруг. Я тебя предупредила. Будь осторожна!

Я ей не поверила. К тому же эта Дарси была какая-то чокнутая.

– Спасибо, – неловко сказала я.

Она, спотыкаясь, подошла к двери и вывалилась наружу. Я вышла вслед за ней и специально пошла в противоположную сторону. Что это было? Кейт никогда бы не стала никому ничего подсыпать. Господи, если бы кому-то что-то и подсыпали, то это самой Кейт, ведь она пила все, что ей предлагали…

– Чар-ли! – Кейт махала рукой, подзывая меня к кухонному столу. – Подружка, мы тут играем в бирпонг! – Она радостно прыгала вверх-вниз, волосы били ее по лицу. – Мы с Гуннаром надираем задницу Джордану и Заку!

Самая первая вечеринка у Зака. Тогда я опьянела сильнее, чем должна была, все плыло у меня перед глазами, пока Ди мучила проблевавшуюся Кейт вопросами. Потом я решила, что это акклиматизация. В тот день я ела только пиццу. К тому же Кейт было еще хуже, чем мне. К тому же Кейт не стала бы ничего мне подсыпать.

– Да мы просто поддаемся тебе, Андерсон, – ответил Джордан.

Я слегка покачала головой, отгоняя свои мысли. Этого не может быть.

– Не пойми меня неправильно, Чарли, – сказал Гуннар. – Но ты же пойдешь в их команду, да?

– Мы тебя к нам не пустим! – повисла на мне раскрасневшаяся Кейт. – Без обид, но мы побеждаем.

– Не поняла, – сказала я нарочито высокомерным тоном.

– Да, Чарли, иди в их команду, пожалуйста, – вставил Зак.

Я прищурилась на него, выглядывая из-за Кейт. Гуннар и Кейт имели право шутить о моем пространственном мышлении или его отсутствии, это было смешно, но чертов Зак не…

– Может, будешь судьей, Чарли? – добродушно предложил Джордан.

– Не то чтобы я стала думать: она наверняка что-то мне подсыпала, – говорю я Нур. – Но после того случая я была настороже. В памяти всплыли все странные поступки Кейт… Раньше я думала: ну это просто Кейт. До моего разговора с Дарси. Но после…

Нур ждет.

– Я подумала, – неуверенно говорю я, – что это были тревожные звоночки.

– Например?

– Ну… – Я облизываю пересохшие губы. Даже сейчас чувствую себя предательницей. – Мы все время были вместе. Все время. Иногда она даже засыпала в моей постели, хотя ее комната была совсем рядом, она всегда обнимала меня, держала за руку…

– Что-то еще? – подсказывает Нур.

– Ну, она… всегда защищала меня. Особенно от Элизы. – Я с трудом перевожу дыхание. – Она ненавидела ее. Она не верила, что Элиза и Джордан просто друзья. А еще Кейт странно реагировала на Зака и Стеф, и после Дня благодарения я начала думать…

Нур ободряюще кивает.

– Я подумала: здесь что-то не так.

В конце концов мы, конечно же, очутились в той самой комнате в доме Андерсонов. Мы с Джорданом. Целовались, как подростки, только вот подростком я никогда не испытывала таких чувств, целуясь с кем-то. Мне стоило больших усилий – помогло и вино, бурлившее в животе, – не начать на радостях прыгать по комнате. Джордан пригласил меня на свидание. Я ему нравлюсь.

– Эй, – тихо сказал Джордан, целуя меня.

– Эй.

Я улыбалась от счастья.

– Ты уверена, что…

– Хватит уже. – Прозвучало резче, чем я ожидала, и Джордан немного отстранился от меня. – Нет-нет, просто… ты мне нравишься, – быстро сказала я. – Ты очень давно мне нравишься.

Даже при тусклом свете я увидела, что он улыбается.

– И ты мне.

Он снова подался вперед, но было темно, а мы много выпили, и в итоге сильно стукнулись зубами.

– Ох, черт, – испугался он. – Прости меня!

Он так растерялся, что я не смогла удержаться от смеха.

– Не смейся надо мной, – сказал он, но ему тоже было смешно. – Мне и так стыдно!

Я все еще смеялась:

– Ты такой чудной.

– Я знаю.

– Попробуем еще раз?

– Даже не знаю, Чарли, стоит ли?

Он продолжал смеяться.

– Только не выбей нам зубы, ладно?

– Эй, не могу ничего обещать. – Все еще смеясь, он наклонился и поцеловал меня. Через секунду мы снова захохотали. – Перестань, перестань, – сказал он мне в губы.

– Ты перестань. – Я поцеловала его в ответ, обняв за шею. Потом посмотрела на стену. – Ой, эта картина, она…

– Слава богу, ты тоже это видишь. – Джордан плюхнулся обратно на кровать и взял меня за руку. – Как будто Стеф следит за нами, только она, ну типа, такая маленькая и жуткая…

– Что она сказала? – донесся из соседней комнаты голос, громкий и злой.

Это Зак.

Мы замерли. Послышался другой голос: высокий и гнусавый. Стеф.

– Ты, мать твою, издеваешься надо мной. – Зак злился все сильнее. – И ты ей веришь? Какая-то чушь собачья…

Джордан сел, прислонившись к изголовью кровати.

– И чтоб я больше этого не слышал, – прорычал Зак. Стеф хотела что-то сказать, но он перебил ее: – Она одержима мной, ты же знаешь, да? Да?

Раздался грохот.

В одну секунду Джордан оказался в коридоре.

– Эй, – сказал он ровным и спокойным тоном. – Андерсон, ты в порядке?

Быстрые шаги – я догадалась, что Стеф почти бежит в крыло близнецов.

Потом голос Зака:

– Да пошел ты, Джордан.

Одна за другой хлопнули двери.

Джордан вернулся ко мне и сказал:

– Зак… Он бывает таким…

– Ты не обязан его защищать.

– Да. Я знаю. – Его глаза забегали так, будто он боялся, что Зак его услышит. – Эй, мне пора идти, уже поздно. – Он подошел и быстро поцеловал меня в губы. – Послушай, мне действительно очень…

– Жаль, – невозмутимо продолжила я.

– Да, жаль, – сказал он и снова поцеловал меня. – Увидимся завтра.

Я подождала, пока он уйдет в комнату Гуннара, а потом радостно потянулась и завизжала, словно мне снова шесть и я выиграла забег с яйцом в ложке на школьных соревнованиях. Я ему нравлюсь. Мы пойдем на свидание…

Я задела рукой что-то твердое и тут же вспомнила про свой телефон – Ди бы мной гордилась, – только это оказался не мой телефон, а Джордана, на экране высветилось сообщение.

Она прикрепила фото. Никакой обнаженки – ее отец был конгрессменом, она ни за что не стала бы портить ему репутацию, – но Элиза все равно выглядела очень сексуально, наклонившись вперед в зеленом кружевном топе. Нежный и застенчивый взгляд, лицо сердечком, платиновые локоны, какая-то знойная версия Златовласки, и, стыдно признаться, я сразу же подумала, какая она красивая.

В ту минуту внутри меня что-то оборвалось, как будто ударило молнией. Мне вдруг захотелось выцарапать ее невинные глазки, схватить ее за волосы так, чтобы она завыла. Нет. Больше того. Мне захотелось врезать ей по лицу, а потом еще и еще до тех пор, пока с него не исчезнет эта приторная улыбочка. Мне захотелось, чтобы она исчезла, в моей голове звучало только одно слово: мой, мой, мой.

Раньше я никогда не чувствовала ничего подобного, никогда, поэтому мне и в голову не пришло, что это тревожный сигнал.

Я в самом деле хотела причинить ей боль.

Вот. Я все сказала.

Нур держит меня за руку. Почему Нур держит меня за руку?

– Чарли. Чарли. – Она мягко, но настойчиво зовет меня. – Это Нур.

Точно, Нур, смутно припоминаю я, а потом до меня вдруг доходит, что я лежу на полу, на полу в ее кабинете, нет, нет, только не это…

– Что случилось?

– Ты упала в обморок. У тебя был приступ гипервентиляции. Он начался, когда ты рассказывала. – Кажется, Нур не на шутку испугалась. – Я же говорила, что не надо…

– Нет, до этого! До того, как я отрубилась!

– Ты рассказывала мне о том… – Нур выдыхает. – О том, что увидела сообщение в телефоне Джордана. От Элизы. Ты… расстроилась.

Обошлось без черных дыр. Слава богу.

А еще: ты расстроилась. Я не расстроилась. Я не разозлилась. Я горела, кипела, через каждую клеточку моего организма проходил ток. Я была молодой и глупой и думала, что именно такой должна быть любовь.

– У нас еще есть время? Кажется, я…

– Нет, время вышло. Послушай, Чарли… – Нур помогает мне сесть. – Мы не можем двигаться в таком темпе. Твое тело предупреждает тебя…

Я не слушаю ее. Медленно встаю. Колени, локти, спина, шея. Все в порядке.

– Мы можем встретиться завтра?

– Мне не нравится, как мы…

– Пожалуйста. Мы снизим темп. – Черта с два. – Просто… мне это необходимо. Я чувствую, что я… – Подбираюсь все ближе и ближе. – Делаю успехи. Наконец-то.

Нур смягчается.

– У меня есть окно во вторник. – Она садится в кресло. – Ты здорово напугала меня, Чарли.

– Вторник, – повторяю я. – Увидимся во вторник.

Встреча с адвокатами проходит в штаб-квартире Гудмен-Уэстов, в конференц-зале на самом верхнем этаже. На лицах Джуд и Старшего застыло то самое выражение, которое я уже видела у Триппа: такое решительное, сосредоточенное. Напротив сидят шестеро адвокатов. Их галстуки развязаны, покрасневшие глаза слезятся, как после бессонной ночи, и все же адвокаты бодро и уверенно рассказывают о том, что мы можем сделать.

Они говорят, что некоторые факты моей биографии уже не такие и личные. Например, то, что я была там. Что я дружила с жертвами. Что я из Лондона, но осталась жить в Нью-Йорке, стала главным редактором и согласилась выйти замуж за наследника издательства. Эти факты может использовать кто угодно. Они были опубликованы в объявлении о нашей помолвке в «Нью-Йорк таймс», в моем профайле в «Форбс», в статье Гуннара.

Филип, один из адвокатов, – крупный мужчина, который при встрече поцеловал Джуд в щеку и пожал руку Старшему, – кладет перед нами распечатку статьи Гуннара.

– Вот она, наша самая большая проблема.

Филип поясняет: в статье Гуннара говорится обо мне. Говорится обо всех, кого он знал в Кэрролле. В ней фигурируют наши имена, описывается наше участие, наша реакция…

– Знаю, я читал ее, – перебивает его Трипп. – Чарли, ты ведь тоже?

Я киваю. Не могу выдавить из себя ни слова.

Продюсерская компания Стеф начала задействовать материалы из «Года, которого не было», продолжает Филип. Это значит, что попавшие в статью факты моей биографии уже не являются чисто личной информацией.

– Только если мистер Корхонен не солгал, – с надеждой в голосе говорит один из адвокатов. – Если он солгал, нам это на руку.

Я качаю головой. Все, что он написал, правда.

Если бы я тогда взяла у него статью, если бы я напечатала ее в «Кей», права на нее принадлежали бы «Кроникл». Сейчас я могла бы запретить Стеф ее использовать.

Я впервые задумываюсь: что, если предложение Гуннара было одолжением с его стороны?

Филип говорит, что, хотя Стеф и может беспрепятственно включать в фильм те факты моей биографии, которые были хоть где-то опубликованы, она не имеет права добавлять в сценарий детали, порочащие мою честь и достоинство. Если она это сделает, у нас появятся основания для подачи судебного иска…

– Но тогда уже будет слишком поздно, – перебиваю я.

– Шарлотта, позволь ему закончить, – говорит Джуд.

Филип с энтузиазмом продолжает. У его команды есть план. Запросить сценарий, как только он будет готов, и найти реплики или эпизоды, которые могут «причинить ущерб» мне или моей карьере. Лишь только мы поймем, какой они хотят показать меня, мы найдем повод для жалоб. И будем их подавать. Подавать и подавать.

– Подадим целую кучу жалоб, – подхватывает другой адвокат. – В конце концов им придется сдаться. Сократить количество сцен с вашим персонажем. Игра просто не будет стоить свеч.

В моей голове проносится: что, если мы не найдем в сценарии эпизоды, «причиняющие мне ущерб»? Что, если все окажется правдой? Что, если они ничего не сократят? Что, если мы не сможем их остановить?

Филип как будто слышит меня:

– По крайней мере, мы сможем сократить экранное время вашего персонажа.

– Звучит неплохо, – говорит Джуд.

– А как же фамилия? – слышу я низкий голос Старшего.

Я не сразу понимаю, о какой фамилии идет речь.

– Вы собираетесь пожениться следующим летом? – спрашивает Филип.

– Да, – отвечает Трипп. – В июле.

– Вам с невестой придется принять решение, – продолжает Филип. Он смотрит только на Триппа, не на меня. – Они хотят выпустить фильм к десятой годовщине. К следующему декабрю. Если вы поженитесь, ну, скажем, в июле…

Он многозначительно смотрит на родителей Триппа.

– Они не станут указывать фамилию Гудмен-Уэст, – заканчивает за него Старший.

– Нет, – говорит Филип. – В титрах она так и останется Колберт.

Джуд выдыхает.

– Ну это уже слишком… – возмущается Трипп.

Старший резко обрывает его:

– Поговорим об этом позже.

– Отец, им нужно это знать, – упорствует Трипп. Он демонстративно берет меня за руку. – Мы с Чарли поженимся в июле. Тогда же она станет Гудмен-Уэст.

– Трипп, я прошу тебя.

Старший уже начинает злиться.

– Когда фильм выйдет, она уже будет Гудмен-Уэст, – говорит Трипп адвокатам. До прошлой ночи я никогда не видела его таким: он слишком возбужден, его темные глаза лихорадочно горят. Мужчина, которого я полюбила, был спокойным, даже хладнокровным, и по лицам его родителей я понимаю, что именно такого Триппа они ожидали увидеть сегодня. – Это не обсуждается. Надеюсь, вы меня услышали.

Шарлотта Гудмен-Уэст. Вот она, новая жизнь.

– Можем немного отложить свадьбу, чтобы лучше подготовиться, – вставляет Джуд. – Шарлотта еще даже не выбрала платье…

– Нет, – отвечает Трипп, но при этом он смотрит не на Джуд, а на отца. – Я сказал «нет».

Старший в ярости. Он, как и его сын, гордится тем, что умеет быть спокойным и приветливым, особенно на людях. Но, в отличие от своего сына, Старший – сама солидность: плечи как у полузащитника, привычка говорить неторопливо и размеренно, от которой у многих, и у меня в том числе, поджилки трясутся. Я ни разу не слышала, чтобы Трипп перечил Старшему. Я ни разу не слышала, чтобы хоть кто-то перечил Старшему.

Трипп все еще сжимает мою руку, я пытаюсь высвободить ее, но он держит слишком крепко.

– Она будет Шарлоттой Гудмен-Уэст, – с вызовом говорит Трипп. – Будет частью нашей семьи.

Молчание.

– На сегодня все, – говорит Старший адвокатам. – Фил, спасибо за…

– Неужели вы ничего не можете сделать? – спрашиваю я Филипа. Мой голос срывается. – Чтобы остановить фильм?

Филип смотрит на Старшего, затем переводит взгляд на Джуд. Лишь после этого он поворачивается ко мне, наименее важному человеку в этой комнате.

– Мы сделаем все, что в наших силах.

Трипп хочет пойти куда-нибудь на ланч. Только он и я. Нам нужно кое-что «обсудить». Лив и Фредди где-то в городе, кажется, в Детском музее или типа того, но Трипп говорит, что у нас есть дела поважнее. Он хочет обсудить наш «план действий». Наши «дальнейшие шаги». Он намерен пойти в мэрию до июля, может быть, даже до Рождества, чтобы подать заявление и показать всем, что мы команда, что я…

Я не могу.

Я говорю это вслух:

– Я не могу.

Как я раньше этого не поняла. Вот что крутится у меня в голове. Думала, что мы с Триппом встретились случайно, что мы просто взяли и влюбились друг в друга, что наши отношения завязались благодаря общим интересам, а не травме – господи, неужели я такая наивная? Поверила, что существует некая граница между моим прошлым и будущим, между маленьким беспокойным ураганчиком и Шарлоттой Гудмен-Уэст. Поверила в будущее с Триппом – этакий финиш, – в тихую гавань, в островок суши после нескольких лет в открытом океане.

– Я не могу, – повторяю я. – Мне нужно на работу.

Он морщится, как ребенок.

Я слегка целую его в губы и делаю вид, что иду на север, в «Кроникл». Трипп уверен: мы ужасно заняты работой над ноябрьским выпуском, стараемся закончить его к середине недели. Я все еще не рассказала ему про свой отпуск, потому что знаю, как он отреагирует: О, детка, мне так жаль. Он обязательно нахмурится, крепко обнимет меня, а потом, через день или два: Ты уверена, что хочешь туда вернуться? После того, как они с тобой обошлись…

Я никогда не слышала от него фразы Тебе не нужно работать. Но ему хочется, чтобы я думала не о карьере, а о другом: о маленьком теплом свертке в моих руках, о набухшей груди, которая мешает работе, о крошечных ножках, шлепающих по ореховому полу нашего таунхауса: Мамочка! Папочка!

У меня в голове звучат слова Лив: Он думает, что она хочет детей, «лендровер» и треклятый дом в Хэмптоне.

Меня всю передергивает. Я не могу потерять свой журнал. Ни из-за Триппа, ни из-за наших вымышленных детей, и уж точно не из-за Стефани, мать ее, Андерсон.

Но… и журнал не может меня потерять.

Цитата из профайла в «Форбс»: Благодаря острым комментариям и ироничным статьям «Кей» удалось значительно увеличить аудиторию империи «Кроникл». «Кей» – младшая сестра всем известной газеты, ее более продвинутая версия, позволяющая читателю отдохнуть от сухого изложения событий. И еще одна цитата: Уникальными отношениями между «Кей» и читателями мы обязаны тридцатидвухлетней Шарлотте Колберт, главному редактору «Кей».

А самые первые предложения я вообще хотела распечатать и повесить в нашем домашнем салоне – только Трипп сказал, что это уже «чересчур», – главный бриллиант в короне «Кроникл» – это не обзор политических событий или скандальные разоблачения. Это «Кей», воскресное приложение к газете.

Мой бриллиант.

Корона Уолтера.

К одиннадцати утра я уже в приемной Уолтера. Болтаю с его секретаршей Марлой, пудрю ей мозги вопросами о ее двухлетнем внуке и непослушном бигле. В одиннадцать пятнадцать я захожу в кабинет.

– Шарлотта? – Уолтер удивленно смотрит на меня. Его взгляд скользит по темно-синему платью и останавливается на изгибах моей задницы. Он тут же берет себя в руки. – А ты разве не…

– Вот такая неожиданная встреча.

Не дожидаясь приглашения, я сажусь и кладу локти на стол. В моем журнале это назвали бы эффектным появлением.

Уолтер откидывается на спинку стула.

– Чем обязан?

– Во-первых, я хотела бы попросить вас о том, чтобы содержание нашего разговора осталось в тайне.

Я специально интригую его, заставляю думать, что мы заодно. (И зачем мы платим нашему карьерному коучу? Разбуди меня ночью, и я напишу эту колонку одной левой.)

– Хорошо.

Лицо Уолтера непроницаемо.

– У меня деликатный вопрос. И… довольно личный. – На секунду я сбрасываю маску уверенной в себе женщины. Чтобы мой план сработал, мне нужно найти идеальный баланс между «девой в беде» и «невероятно компетентным сотрудником». – Не скрою, Уолтер, мне было нелегко…

– Да, знаю. Вот почему я отправил тебя в отпуск.

Меня не трогают его слова. Я как пуля, летящая в цель. Не думаю ни о чем другом.

– Буду с вами откровенна. Есть факты, о которых никогда нигде не упоминалось. Я о… Багровом Рождестве. Эти факты имеют отношение ко мне.

Он слушает.

– Если они раскроются, – говорю я, – репутация «Кей» серьезно пострадает.

– Хм-м.

– Фильм Стеф наверняка вызовет огромный интерес. Еще до того, как к нам обратились источники «Таймс», – я не могу не кольнуть его насчет «Таймс», – я боялась того, что они могут рассказать. Обо мне.

Я никогда никому не говорила этого, даже Нур.

Уолтер щелкает ручкой.

– Ты переживаешь насчет обвинений?

Переживаю? Я переживаю насчет глобального потепления, Фелисити, нашествия тараканов в нашей прачечной. Вот что можно назвать переживаниями.

– Да, я боюсь реакции, которая последует за раскрытием деталей. Там ничего криминального, – быстро добавляю я. Ну, на самом деле это не совсем так. – Но это может негативно отразиться на репутации «Кей» и лично на мне. Возможно, мне даже… придется уволиться.

Последняя фраза делает свое дело. Ведь именно я подняла «Кей» на новые высоты, и Уолтер упивается нашими успехами. Он в восторге от того, что я привлекаю много знаменитых спонсоров, а еще от деловых завтраков с «Гуччи» и от «Ролекса», который ему подарили на Рождество.

– Понимаю.

– Если мне придется уйти, – продолжаю я, – у «Кей» начнутся проблемы.

Уолтер приподнимает бровь. Ублюдок.

– Я говорила со своими адвокатами. И со своим женихом. – Уолтер, конечно, знает, кто такой Трипп. В нашем списке бестселлеров львиная доля книг от издательства Гудмен-Уэстов. – Как только фильм выйдет, мы будем готовы подать иск о клевете. И мы решили… – Я знаю, что мы звучит солиднее, если под этим мы подразумевается целая армия белых мужчин. – …решили, что для всех будет лучше, если мы с «Кроникл» объединим свои усилия.

Уолтер снова щелкает ручкой.

– Что ты имеешь в виду?

Попался.

– Мы примем меры. В конце концов, это СМИ пытаются оклеветать главного редактора «Кей». – Я подаюсь вперед. – Мы замнем всю эту историю. Потом подключим наши связи. На телевидении. В изданиях, с которыми мы сотрудничаем. Будем угрожать судом, настаивать на бойкоте. А «Кроникл» значит для них гораздо больше, чем…

– Шарлотта.

– Мы способны на многое. Никто не станет портить с нами отношения. Актеры, которые будут играть главные роли, обязательно захотят, чтобы о них написали. Все рекламодатели…

– Шарлотта. – Уолтер поднимает свою пухлую руку. – Подожди минуту.

Я замолкаю.

– Ты же знаешь Тони? – спрашивает он. Я качаю головой. – Тони Лю из отдела расследований? Мы переманили его из «Пост»? Ну неважно. Так вот, он отвечает за наш материал о Багровом Рождестве. Ты же помнишь, насколько плохо провели официальное расследование…

Похоже, часть информации утаили от общественности. Вот что сказал Уолтер в нашу прошлую встречу.

– …поэтому Тони тесно сотрудничал со Стефани Андерсон и ее командой. Ты знаешь, что именно она обнаружила жертв?

Я вдруг понимаю, что он задает мне вопрос.

– Да, – выдавливаю я из себя.

– Да. Конечно, знаешь. Тони проработал на «Кей-би-си» шесть лет, они с Андерсон хорошо знакомы. Вчера Джанет пришла ко мне и сказала, что во всей этой истории есть нечто большее, чем думал Тони, что Андерсон сказала ему что-то по секрету…

– По секрету… – слышу я свой голос.

– Да. Да. Пойми, я мало что знаю, Джанет вообще не в курсе, а Тони никогда не раскрывает свои карты. Но послушай, Шарлотта, – и Уолтеру еще хватает наглости пожимать плечами, – ты же знаешь, как это бывает, Андерсон все равно расскажет правду – если не нам, то кому-нибудь другому. Материал выйдет, и если он так хорош, как говорит Тони, то, видит бог, я не хотел бы упустить свой шанс.

У меня нет слов. Он продолжает:

– У нас достаточно времени на то, чтобы проработать все детали и сделать такой материал, какой тебя устроит. Но пока ты в отпуске. Честно говоря, нам важно, чтобы ты была в отпуске, пока мы опрашиваем источники, а Тони занимается Андерсон. Официально, разумеется. – Он кивает в сторону стены, где в рамках висят пулицеровские сертификаты. Девятнадцать штук. Когда-то я так гордилась ими. – А пока давай поговорим о тех самых… фактах, как ты их называешь. Которые могут повлиять на судьбу «Кей»…

Но что-то еще не дает мне покоя. Андерсон сказала ему что-то по секрету…

Во всей этой истории есть нечто большее, чем думал Тони…

Стеф не хочет, чтобы я принимала участие в ее проекте.

Внести ясность. Именно эту фразу Стеф постоянно повторяет в интервью. Мы хотим внести ясность.

Что, если…

Я уже с трудом соображаю.

Нам сказали, что ты будешь главной героиней, – говорила Джуд.

Что, если фильм Стеф обо мне? Если они хотят внести ясность насчет того, что я сделала?

Я резко встаю. Комната кружится перед глазами.

– Мне нужно идти.

– Я не смогу тебе помочь, если ты не…

Помоги мне помочь тебе. Господи, эти мужчины.

– Вернемся к этому позже, – говорю на автомате. – Мне пора идти.

– Эй, детка. – Кто-то стоит надо мной, гладит меня по голове. – Чар, это я. Всего лишь я.

Глаза болят, в теле тяжесть. Я растянулась на кровати в нашей спальне, на губах струйка слюны, узкое платье стягивает мои бедра.

– Вот так, вот так. – Голос Оливии одновременно строгий и ласковый, точно таким же тоном она разговаривает с Роуз. – Я сделала тебе чай.

Помню, как вернулась в таунхаус. Оливия, Фредди и Роуз еще гуляли. Трипп, наверное, ушел в офис. Я выпила таблетку «Ксанакса». Нет. Две.

– Трипп все нам рассказал, – говорит Лив.

Смотрю на нее снизу вверх, словно ребенок, не понимающий, что ему делать.

– Я знала, что что-то не так. – Она продолжает гладить меня по голове. – Ты пыталась помешать выходу фильма. Трипп сказал, ты очень расстроилась, когда адвокаты ответили, что это не в их силах. О, Чар. Ты переживаешь за родителей.

Я молча прижимаюсь лбом к ее руке.

– Знаю, ты хочешь защитить их. Но они сильнее, чем ты думаешь.

Нет, не сильнее.

– Посмотри на меня. Чар. – Оливия слегка приподнимает мою голову. – Мы во всем разберемся. Ты и я. Хорошо?

Может, дело в том, что она застала меня врасплох (ведь я еще не успела до конца проснуться), – может, виноват «Ксанакс», – но как только я замечаю в ее карих глазах беспокойство, словно мне снова семь и я упала с велосипеда, словно мне снова семнадцать и меня бросил Финн Томпсон, как только я вижу этот взгляд, я сразу же начинаю рыдать.

Лив забирается ко мне в кровать, крепко обнимает меня и гладит по спине, ее волосы щекочут мне лицо.

– Тише, тише, – шепчет она. – Милая, все хорошо. Все хорошо. Я с тобой.

Мне вспоминается их разговор с Фредди: И я говорю тебе, что бы ни думал этот чертов Трипп, она не в порядке. Она ни хрена не в порядке…

Я плачу все сильнее и сильнее, плачу до тех пор, пока у меня не пересыхает в горле и не начинают течь сопли. Мне даже становится немного легче оттого, что я даю волю эмоциям в объятиях единственного человека, которого я еще не оттолкнула.

Она будто играет чужую роль, я ее не узнаю…

– Детка, все хорошо, – говорит она. – Я с тобой. Все хорошо.

– Нет, не хорошо!

Она даже не пытается возражать, просто гладит меня по голове.

– Знаю, что не хорошо.

– «Кроникл»… – Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Не помогает. Я снова начинаю плакать. – «Кроникл» работает со Стеф, меня даже не пускают в мой собственный офис.

– О чем ты?

– Они отправили меня в отпуск! – Я нервно вытираю слезы. – Прости, я врала тебе, Трипп ничего не знает, просто я… я не могу…

– Наверное, это было ужасно. – В голосе Лив я узнаю знакомые нотки «психолога», она говорит с таким пониманием и тактом, но мне наплевать. Главное, что это работает. – Чар, почему ты думаешь, что…

– Да, просто ужасно! Лив, мне нужно… мне нужно остановить ее, но я не м-могу, не могу, я пробовала…

– Ты про Стефани?

– Да! И дело в том, что… – Я с трудом могу говорить, мне плохо, рыдания сдавливают мне горло. – Лив, я солгала. Полиции. Я… я отключилась, а потом все умерли, и… – Я собираюсь с силами. – Думаю, это я их убила, а потом отключилась.

– Почему ты так думаешь, детка?

У Лив такой спокойный голос, будто мы тут о погоде разговариваем.

И я рассказываю. Рассказываю о «Пузырьках и кандалах», о том, как сильно я разозлилась на Кейт, о ее «падении» с лестницы. О том, что это была моя первая черная дыра и первый раз, когда кто-то пострадал. Рассказываю о другой девчонке, которая тоже «упала» в канун Рождества, только на этот раз с одиннадцатого этажа, и о том, как я говорила полиции, что видела ее прыжок. Я цитирую Нур: Мозг пытается защитить тебя. Не дает вспомнить.

Рассказываю ей о том, с каким облегчением я узнала о результатах официального расследования и поняла, что они мне поверили, о том, как спустя годы до кого-то все же дошло: в отчете что-то не сходится. Рассказываю, как я просила Стеф отменить съемки, зная, что благодаря открытому доступу к протоколам и заполонившим интернет доморощенным сыщикам меня быстро разоблачат. Рассказываю ей о бесконечных интервью Стеф, о следе из хлебных крошек и лакомом кусочке, о том самом сообщении: Я знаю, что произошло. Я говорю ей, что если мои родители не переживут этой правды, а я окажусь в тюрьме, то у Фелисити никого не останется…

– Значит, нам нужно разобраться со Стефани, с этой мерзкой телеведущей, – перебивает Лив. – И ее фильмом. Надо тебя спасать.

И это все?

– Лив, – я подбираю слова, – со мной ты вряд ли будешь в безопасности.

Она смеется. Она смеется.

– Чарли, да я знаю тебя почти всю свою жизнь. Не верю, что ты можешь кому-нибудь навредить. – Она высвобождается из объятий и встает. – Есть у меня одна мысль. Я на секунду, ладно?

Обессилев от слез, я жду.

Она возвращается и кладет на кровать какие-то бумаги.

– Трипп принес со встречи с адвокатами. – Это распечатка «Года, которого не было». – Он сказал, что Стефани хочет купить права на нее, да? Чтобы задействовать материал – кажется, это так называется? Ну неважно. Главное, что в ней есть много про тебя.

Она читает вслух: «Я съехал из кампуса в тот же день. И больше не вернулся. Я не подумал о том, что Чарли останется совсем одна…»

– Пожалуйста, перестань, – прошу я, отталкивая от себя страницы. – Пожалуйста…

– Нет, Чар, послушай. Тут в самом деле много про тебя. Он пишет, что ты была на удивление бесчувственной, пишет про вас с Кейт и про то, как вы…

– Перестань, – умоляю я.

– Но Гуннар был твоим другом! Я же помню. Ты все время о нем говорила. Он был твоим лучшим другом после Кейт. Я помню, потому что ревновала тебя к нему. Глупо, правда?

Мне очень хочется заткнуть уши.

– Ты любила его. А он любил тебя. Здесь все написано. – Она тычет пальцем в распечатку. – Я читала и думала: он переживает за нее. Он в самом деле переживает за нее. Такая дружба не забывается. Он бы не хотел, чтобы ты была, – она показывает на меня, – такой.

Я пожимаю плечами.

– Да, может, ты и не остановишь ее фильм. Но что, если Гуннар не разрешил им использовать свою статью? Что, если он передумал? Может, он понял, что это плохая затея? – Она размахивает руками, режим я-Оливия-и-у-меня-есть-план включен на полную. – Только представь: Гуннар не даст им использовать информацию о тебе, адвокаты Триппа сделают все, чтобы сократить твою роль…

Звучит вполне себе. Далеко не идеально. Но и не плохо.

– Фильм выйдет. Пусть. Но тебя в нем почти не будет. Было бы круто, да? – нетерпеливо спрашивает она. – Тебе стало бы легче от этого?

– Да. – Я с трудом приподнимаюсь. Меня в фильме почти не будет. Как будто тогда меня вообще там не было. Как будто во мне нет ничего примечательного. – Да, – повторяю я.

– Вот и хорошо. – Оливия поглаживает меня по руке. – План такой. – Мои родители обожают шутить про то, что план такой – это любимая фраза Оливии с самого детства. – Выпей чаю, сходи в душ. Я пока приготовлю тебе что-нибудь поесть. Потом ты, – она дергает меня за рукав, – переоденешься во что-нибудь нормальное, в чем не будешь выглядеть на пятьдесят. И встретишься с Гуннаром.

Я долго стою под горячим душем. Когда я выхожу, Лив заворачивает меня, как ребенка, в большое пушистое полотенце. При этом она нежно приговаривает да, вот так, вот так, потом подводит меня к туалетному столику и начинает расчесывать.

– Мы со всем разберемся, – говорит она, проводя щеткой по моим волосам.

Я прижимаюсь к ней и – всего на секунду – расслабляюсь. Мне хорошо. Я в безопасности.

Тук-тук-тук. Трипп стучит в дверь своей собственной спальни.

– Входи, – отзывается Оливия, продолжая меня расчесывать.

Трипп заходит и целует меня в мокрую макушку.

– Тебе лучше, детка?

– Да, – честно отвечаю я.

Ведь Лив права. Все следы ведут к Гуннару. Он очень много рассказал о той ночи, больше, чем кто-либо любой другой из нашей маленькой труппы. Он ключ ко всему. И в отличие от Стеф, Гуннар был моим другом. Он ко мне прислушается.

– У нас есть план, – говорит ему Лив.

– Как интересно. – Трипп улыбается. – И у меня хорошие новости.

– Правда?

Неужели адвокаты что-нибудь придумали?

– Правда. – Трипп становится серьезным, его глаза блестят. – Я сделал несколько звонков. Думаю, мои родители все не так поняли. Они люди другого поколения, они по-другому смотрят на мир…

Новые адвокаты. Лучше прежних. Слава богу.

– Прости за сегодняшнее утро, – бормочу я. – Я была так…

– Знаю, детка. Знаю. – В зеркале я вижу, как Трипп тепло улыбается мне. – На тебя так давили. Но все будет хорошо.

Лив смотрит на меня с довольным видом: ну вот! Я же говорила.

– Мы взрослые люди, – продолжает Трипп. – И мы должны решать свои проблемы как взрослые. Никаких адвокатов. Только честный, открытый диалог. Этому я научился у тебя, Чарли.

– О-о-о, – умиляется Оливия.

Никаких адвокатов?..

– Стефани согласилась прийти к нам. Обсудить это лично. Только мы и она. Родители поступили бы по-другому, но…

Стефани согласилась прийти к нам…

– Не спеши, Чарли, мы подождем. Оказывается, у нас столько общих знакомых. Знаешь, а она готова к сотрудничеству. Не понимаю, почему мы раньше…

Я резко встаю.

– Стеф… Стеф здесь?

Трипп гордо кивает.

– Она в салоне.

Стеф вальяжно сидит на кушетке, закинув ногу на ногу и демонстрируя свой идеальный загар. Она встает, сильно прижимается своей щекой к моей – «Чарли, мы так давно не виделись», – а я стараюсь не спасовать, не сказать что-то вроде давайте не сейчас и не уйти прочь. Ведь я не успела подготовиться, переодеть футболку и легинсы, высушить волосы и выйти с гордым видом, чтобы все поняли: я достойный соперник.

– Привет, – тихо говорю я и при этом чувствую: она очень довольна тем, что застала меня врасплох, когда я вся такая расстроенная, уязвимая и апатичная.

– Здравствуйте. – Лив быстро подходит к нам. – Я Оливия. Лучшая подруга Чарли.

Если Стеф и думает что-то вроде забавно, а раньше ею была моя сестра, то не подает виду.

– Рада знакомству. – Она снова усаживается на кушетку. Трипп тоже садится, затем и мы с Оливией. – Так хорошо, что мы встретились, – говорит Стеф, подавшись вперед. – Прошло… м-м-м… лет восемь? Девять?

– Вроде того.

Не прошло и пяти минут, а Стеф уже держит меня на мушке. Я не была готова к этой схватке, и теперь, как только я скажу Эй, маньячка, да я видела тебя пять дней назад, она тут же нажмет на курок.

– Еще вина, Стефани?

Трипп тянется к ее хрустальному бокалу – он принадлежал его бабушке, очередная семейная реликвия, оставшаяся после переезда родителей в Уэстчестер, – и подливает вина плавным, привычным жестом. Стеф кивает и принимает бокал, блаженно принюхиваясь.

– «Пюлиньи-Монраше», – говорит Трипп.

– М-м-м. Я так и думала.

Стеф и Трипп говорят на одном языке. На том языке богатства и роскоши, который впитывают с молоком матери. Стеф с ее модным мелированием и «Биркин» на первый взгляд кажется богаче Триппа с его приталенными костюмами и безупречными манерами, но тот, кто знает в этом толк, сразу скажет, что дети Андерсонов и Гудмен-Уэстов выросли в мире, где правят дисциплина, родительские надежды и, ну… деньги. Меня не должно удивлять то, что мой жених «сделал несколько звонков» и она оказалась здесь в считаные минуты. Люди вроде Триппа и Стеф всегда относятся к себе подобным как к близким друзьям семьи.

– Как я уже говорил, Стефани, – Трипп приобнимает меня за плечи, меня, этакое чучело с мокрыми волосами и без грамма косметики, – Шарлотта и мои родители переживают о том, какой вы покажете ее в фильме. К тому времени она уже будет Гудмен-Уэст, а ты знаешь, как пресса…

– Конечно. Конечно. – Стефани понимающе кивает. – Могу заверить вас, вас обоих, что я преследую лишь одну цель. Внести ясность. – Опять эта идиотская фраза. – Мы делаем все, чтобы сохранить максимальную конфиденциальность, максимальное уважение к жертвам этой трагедии. Как к живым, – она кивает мне, – так и к тем, кого уже нет с нами.

Она траурно склоняет голову.

– Стефани, и еще кое-что, – мягко говорит Трипп, – пресса уделяет этому слишком много внимания. Мы с Чарли люди закрытые…

– Внимания ровно столько, сколько нужно, – категорично заявляет Стеф. – Надо открыть людям правду. Девиз нашего шоу: все тайное становится явным. Особенно если приложить усилия. И мы их приложим. Я приложу. Чтобы выяснить, что произошло на самом деле.

Она быстро переводит взгляд на меня.

– Что произошло на самом деле, – с интересом повторяет Трипп.

У меня перехватывает дыхание.

– О чем это вы? – настороженно спрашивает Лив.

Стеф открывает рот, но прежде, чем она успевает сказать хоть слово, Трипп отвечает:

– О хронологии событий.

Черт.

– Что-то не сходится. В официальной хронологии. Я давно это заметил. – Трипп так тараторит, что с трудом выговаривает слова. – Как сказано в отчете, карты-ключи Чарли и Кейт лежали на полу уже в восемь двадцать восемь, но несчастный случай с Ди… произошел только в восемь пятьдесят две, это видно на записях с камер видеонаблюдения… – На его лице появляется гримаса боли. – …ведь, ведь прошло слишком много времени, да? Этого не может быть…

Он замолкает.

– Да, – почти сразу же говорит Стеф. – Да. Что-то здесь не так.

Трипп продолжает:

– Стефани, я должен признаться…

Вдруг я понимаю, что он хочет сказать.

– Дорогой, – пытаюсь я остановить его.

Стеф молча смотрит ему в глаза. Этому нас учили в Кэрролле: ничего не говори, жди. Они сами все расскажут.

– Дорогой, – повторяю я.

Но Трипп говорит одновременно со мной:

– Дия Алувалия была моей девушкой. – Господи, он молчал девять лет, а теперь будет рассказывать об этом всем подряд? – Я… я думаю, она оказалась там из-за меня. Ей нужно было заехать в университет, я все писал ей, подгонял… Она опаздывала на ужин, она всегда опаздывала, я просил ее поторопиться и…

Он мне про это рассказывал? Не припоминаю. Видимо, я прослушала.

– Трипп, – мягко говорит Стеф, – я очень сожалею о твоей утрате.

Видимо, я еще ему и не посочувствовала.

– Обещаю тебе, – говорит она все так же мягко, но чуть более решительно, – мы обязательно докопаемся до сути.

Трипп кивает. Он смотрит на Стеф как на путеводную звезду. Как будто у нее есть ответы на все вопросы. В последний раз я видела в его глазах такую надежду, когда он протягивал мне коробочку с бабушкиным кольцом.

– Мне всегда казалось, – говорит Трипп, – что в этом деле слишком много совпадений…

На идеальном лице Стеф читается недоумение.

– Почему она оказалась там? Именно там? – Его голос становится хриплым. – Это не просто несчастный случай. Конечно нет.

– У нас у всех много вопросов, – соглашается Стеф.

– Я хочу помочь, – продолжает Трипп. – Хочу знать, что произошло. Что они скрывают. Ее семья имеет право знать. Я, – его голос снова звучит уверенно, уверенно и грозно, – имею право знать.

– Да. – Стеф уже откровенно подзадоривает его. – Ты должен знать. И они тоже. Разумеется.

– Чарли, – неожиданно говорит Лив. Она пристально смотрит на меня. – А что ты думаешь?

Что я думаю? Я даже не понимаю, где я. Я словно парю где-то под потолком салона, кончики пальцев рук и ног покалывает, они как будто отделились от моего тела, и язык тоже онемел и стал ватным.

Я дышу или нет? Я вообще здесь?

– Милая?

Это Трипп, чувствую, как он касается моей руки.

Мне кажется, я сейчас потеряю сознание, ведь я знаю, что со мной происходит – я не могу нормально дышать, мне не хватает воздуха, кислород не поступает в мозг, – и я готова отключиться, даже буду рада этому.

Но я не теряю сознание.

– Я… я думаю… – Я вдруг вспоминаю блестящие туфельки Злой Ведьмы Востока из «Волшебника страны Оз», те самые, которые очутились под домиком Дороти, и тут мне начинает казаться, что я уже умерла, что меня тоже похоронило под чьим-то домом, и теперь мне нужно выбраться, воскреснуть из мертвых. – Мне… нехорошо…

– Ты что-нибудь ела сегодня?

Это Трипп, он дотрагивается до моего лица.

– Я как раз собиралась приготовить ей что-нибудь.

Это Лив, она оправдывается.

– Мне пора.

Это Стеф.

Лив уводит меня в спальню – я слышу, как в коридоре Трипп говорит Стеф что-то о звонке, встрече, ужине, о том, что рядом с его офисом есть подходящее местечко, но его голос звучит все тише и постепенно затихает. Лив откидывает одеяло и помогает мне лечь. Она молчит. Интересно, не хочет ли она забрать свои слова назад. Не верю, что ты можешь кому-нибудь навредить.

Как будто читая мои мысли, она говорит – хотя и не так уверенно, как раньше:

– Ты не могла никому навредить, Чар. Я знаю это.

Мне нечего ответить. Я Злая Ведьма, и через секунду на меня упадет дом. Через секунду меня настигнет кара за все, что я совершила.

Я отворачиваюсь от Лив, натягиваю на себя одеяло. Она целует меня в макушку. Потом вздыхает. Потом уходит.

В детстве у меня был любимый трюк. Я ложилась, закрывала глаза, думала о конкретном времени – четыре часа, четыре часа – и говорила себе, что проснусь именно в это время. Срабатывало. Не всегда, конечно, но достаточно часто для того, чтобы я поверила: это особый дар, который исчезнет, если я расскажу о нем кому-нибудь.

Теперь я взрослая. Я не могу поставить будильник на пять, иначе мой жених проснется и продолжит наше так называемое обсуждение дальнейших шагов, и все же, когда я падаю в пучину сна, я на всякий случай говорю сама себе: пять часов, пять часов.

Открываю глаза, на часах четыре сорок пять. Трипп слегка похрапывает, закинув на меня руку.

Сработало, мать твою.

И тут я вспоминаю: Стеф приходила к нам домой. Стеф околдовала Триппа. Стеф положит конец моей привычной жизни, потянув за ниточки, которые откроют миру правду или, что еще хуже, позволят этому миру самому увидеть правду на большом экране. Адвокаты не смогут мне помочь. «Кроникл» тоже. Адвокаты первыми же вцепятся мне в горло, как только Трипп узнает, что я сделала с его девушкой, «Кроникл» напечатает на первой полосе все, что не войдет в фильм. На мою сестру объявлена охота, здоровье и психика моих родителей уже на пределе.

– Гуннар любил тебя, – сказала Лив. – А ты любила его.

Филип, тот самый адвокат, говорил, что наша самая большая проблема – это статья. В ней слишком много про меня, слишком много фактов о Шарлотте Колберт, которые Гуннар явил миру, а теперь может продать их чертовой Стеф Андерсон.

В темноте я нащупываю телефон и начинаю печатать. Гуннар, это Шарлотта. Мне нужно срочно поговорить с тобой. Вот мой номер.

Вижу новое входящее. У меня перехватывает дыхание. Но это всего лишь автоматически сгенерированный ответ: Спасибо за ваше электронное письмо. Я провожу журналистское расследование в Вашингтоне, поэтому могу не сразу ответить на сообщение.

Я открываю новую вкладку.

И арендую машину.

У меня всегда есть наготове собранная сумка, как у беременной на последнем месяце, только вместо ребенка я жду срочную рабочую поездку. Там лежит все самое необходимое: бронзер, «Адвил», чистые лифчики, «Клонопин». На улице холодает, в любой момент может выпасть проклятый первый снег, поэтому я беру с собой куртку.

Я не оставляю никаких записок. Все равно никто не разберет мой почерк. Пишу Лив сообщение: Еду в Вашингтон повидаться с Гуннаром. Не говори Триппу, где я. Напиши, как приземлишься. Люблю тебя. Потом отправляю еще одно, Триппу, у которого, к счастью, телефон всегда на беззвучном: Целый день буду за городом. Хочу подышать свежим воздухом. Я специально намекаю ему на хайкинг или, по крайней мере, на долгую, полезную прогулку. Трипп обожает подобного рода вещи.

На рассвете я останавливаюсь отдохнуть в Нью-Джерси и отправляю еще одно письмо: Гуннар, я еду в Вашингтон. Пожалуйста, позвони, когда прочитаешь это сообщение. Потом звоню Джули и прошу ее найти в базе данных «Кей» мобильный Гуннара Корхонена. (Кажется, она растерялась. Наверное, потому, что на часах половина седьмого, да и я вроде как в отпуске. А ведь в требованиях к должности я указывала, что мой личный помощник «должен быть доступен 24/7».)

Звонит Трипп. Я переключаю его на автоответчик.

Мне перезванивает Джули. Агент Гуннара тесно сотрудничает с нашей редакцией. Она дает нам два номера Гуннара: рабочий и личный.

– Раз уж мы созвонились, – говорит Джули, – у меня есть для тебя несколько сообщений от Рене Кам…

– Нет, – перебиваю я. – Скажи нет. Чего бы она ни хотела – нет.

– Она все еще…

– Я сказала «нет».

Вешаю трубку и пишу Рене: Хватит донимать меня. Тогда, в ресторане, я ясно дала понять, что мне это неинтересно.

Потом я снова пишу Гуннару, только уже не письмо, а сообщение: Это Чарли Колберт. Мне нужно срочно увидеться с тобой. Я еду в Вашингтон.

Я стою на заправке недалеко от Филадельфии, и тут Гуннар отвечает мне: Привет, Чарли. К сожалению, я сегодня занят. Хорошо тебе доехать.

Протягиваю кассиру деньги и одновременно печатаю: Это срочно. Иначе я не стала бы тебя беспокоить. Пожалуйста. Мне нужно срочно увидеть тебя.

Тишина.

Пожалуйста, – пишу я еще раз.

Хорошо. Я отменю несколько интервью.

Через некоторое время приходит еще одно сообщение: У меня здесь есть апартаменты. Я закончу кое-какие дела, и мы сможем встретиться.

Спасибо, – отвечаю я.

Он скидывает мне адрес. И говорит, что будет на месте через три часа.

– Привет, – говорю я по громкой связи в машине. – Извини, я не смогла прийти.

Это правда. Я хотела очный сеанс. Но если бы я задержалась, то уже никак не успела бы к Гуннару.

– Мы можем перенести… – орет голос Нур на весь крошечный салон «фиата». Я поворачиваю ручку громкости и делаю потише. – Чарли, когда ты возвращаешься?

– Нет. Я могу и сейчас. – Прежде чем Нур опять начнет ныть о доверительной обстановке и медленном темпе, я продолжаю гнуть свое: – У нас была праздничная вечеринка. В кампусе. За день до тех событий. Это Ди предложила…

– Чарли, мне придется…

– После Дня благодарения все пошло кувырком.

Кейт никогда ему не верила.

– Просто друзья? – фыркнула она. – Просто друзья? Ну уж нет. Ты когда-нибудь видела, чтобы я кидала полуголые фотографии своим друзьям?

– Они в самом деле просто друзья, – ответила я со всей уверенностью втрескавшейся девчонки, решившей, что ее парень – а к тому времени мы уже называли друг друга парень и девушка и кайфовали от этого – не станет ей врать.

У меня чуть не вырвалось: Элизе нужен такой друг, как Джордан. Но я обещала ему, что не буду никому об этом говорить. После Дня благодарения, после того как я два дня игнорировала его (Кейт в это время просто рвала и метала), Джордан все же рассказал мне правду: Элиза пережила трагедию. Ее парень Мэтт умер от передозировки за несколько недель до того, как она приехала в Кэрролл. Его тело обнаружили в мотеле в Атлантик-Сити. Джордан хотел поддержать ее. Да, Элиза напилась и отправила парочку непонятных сообщений, но все это из-за переживаний. Из-за того, через что она прошла.

Слава богу, слава богу, – подумала я и на радостях пообещала, что никому не скажу, даже Кейт. Элизе нравилось, что в Кэрролле ее считают странной, даже немного высокомерной. На самом же деле ее мучали одиночество и чувство вины, она принимала коктейли из бензодиазепинов и антидепрессантов, чтобы хоть как-то держаться. «Теперь ты понимаешь, – сказал Джордан, – ей нужен такой друг, как я».

Кто-то надежный. Честный. Отзывчивый. Добрый самаритянин, если хотите.

Когда я узнала об этом, Джордан стал нравиться мне еще больше. Даже Элиза стала нравиться мне больше, когда я узнала, что она в беде. У нас с Джорданом все было хорошо, но ей требовалась помощь.

– Чарли, детка, – сказала Кейт, почесывая голову – ее швы уже заживали и жутко чесались, – эти двое не просто друзья.

Если бы я ей рассказала. Если бы я только ей рассказала.

Праздничная вечеринка у Ди. За два дня до Рождества. Гуннар называл ее «вечеринкой для всех оставшихся», потому что многие студенты уже разъехались на каникулы. Но нам нужно было сдать проекты за первый семестр – засунуть распечатки в ячейки наших учебных консультантов – в канун Рождества. Поэтому мы остались. И вот Ди устроила вечеринку.

Я же спрашивала ее про Лиама? Должна была. В свободное от проекта время Ди давала мне поручения насчет вечеринки: расклеить на двери флаеры, выпросить у парня на елочном базаре какую-нибудь полузасохшую ель. (Зак и Джордан отнесли ее в кампус, Зак всю дорогу с надеждой высматривал Стеф.) Разумеется, я спрашивала Ди о том, придет ли ее парень на вечеринку. Но все, что я помню из наших разговоров – а я потратила месяцы, годы, копаясь в своих воспоминаниях, – это болтовню о Джордане. Мне же нужно купить ему подарок на Рождество, да? Как думаешь, он поедет в Миссисипи?

Ди терпела все это. Слушала, кивала, странно улыбалась. Наверное, она думала, что я ужасно тупая, этакая бестолковая девочка с сердечками в глазах, потерявшая голову из-за парня, которого она знает всего несколько месяцев. Но мне приходилось говорить с ней об этом, потому что с Кейт я поговорить не могла. Кейт была не в духе с самого Дня благодарения, она зациклилась на своем проекте и огрызалась на всех, даже на меня. Обсуждать свою личную жизнь с Гуннаром мне не хотелось. Он был реалистом, а иногда и самым настоящим циником. «Это все дофамин, – как-то сказал он. – Будто нюхаешь. Та же мозговая активность. Это пройдет». Потом он подмигнул мне и спросил: «А как у вас в плане секса?» – но я злилась и на него, и на Кейт, поэтому не стала отвечать.

«Вечеринка для всех оставшихся» в итоге произвела фурор. Ди украсила гостиную чайными свечами и мишурой, развесила повсюду гирлянды, переоборудовала бильярдный стол в слегка шаткий бар. Когда мы с Кейт спустились к Ди, слегка покачиваясь от коктейльчиков с текилой, в которые Кейт намешала текилу и воду из-под крана, в гостиной уже толпилась куча народу, от пьяных тел стало невыносимо душно.

– Чарли, Кейт, идите сюда! – крикнул Джордан. Он, весь раскрасневшийся, стоял у бара. Он притянул меня к себе, чтобы поцеловать. – Прекрасно выглядишь.

– Ты тоже.

Так оно и было. В отличие от большинства собравшихся парней, Джордан не жаловал узкие галстуки и брюки со стрелками. Он пришел в темных джинсах, лакированных ботинках и очередной пестрой рубашке. Она вся была расшита – я прищурилась – маленькими тиграми.

– Хочешь, типа, выпить? – крикнула Кейт, хотя стояла совсем рядом.

Она снова была в паршивом настроении, несмотря на коктейльчики с текилой – а может быть, как раз из-за них.

– Да, с удовольствием. Неважно что. – Я ткнула пальцем в одного из тигров. – Мне нравится вот этот.

– А мне нравишься ты, – сказал Джордан.

– Господи, вас самих еще не тошнит? – Кейт побрела к импровизированному бару и вернулась с двумя стаканчиками. – Неплохо выглядишь, Джордан.

– Спасибо, Кейт.

Мимо нас прошла Элиза – девочка-картинка в пурпурном платье-футляре (кроме Элизы надеть такое могла бы только Барби), ее длинные локоны пружинили с каждым шагом. Они… блестели?

– Глиттер для волос? – пробормотала Кейт. – Что ж, оригинально.

– Перестань, – тихо сказала я. Потом, уже погромче, добавила: – Сейчас вернусь.

Я подалась вперед и страстно поцеловала Джордана. Это продолжалось так долго, что Кейт стала давиться, изображая рвоту.

– Чего это ты? – спросил Джордан, улыбаясь.

– Да ничего.

Я попыталась сказать это кокетливо, так, как сказала бы Элиза.

В уборной я, как могла, расчесала волосы пальцами и стерла расплывшуюся тушь с уголков глаз. В то время я не часто стеснялась себя, но наши с Джорданом отношения пробудили что-то внутри меня. Я не хотела, чтобы он считал меня странной. Не хотела, чтобы он понял, что мог найти кого-нибудь получше.

– Хватит, – сказала я сама себе. – Ты же ему доверяешь.

(Вот что еще изменилось с тех пор: теперь я доверяю только себе.)

Кейт влетела в уборную вслед за мной.

– Господи, когда ты перестанешь? – Фыркнув, она ввалилась в одну из кабинок. – Знаешь, – сказала она, и ее слова эхом разнеслись по ванной, – я и подумать не могла, что ты такая же.

– Я не такая же.

Я не стала делать вид, что не понимаю ее. Она имела в виду девчонок, которые меняются, когда начинают с кем-то встречаться. Девчонок, которые бросают друзей ради маленькой вселенной для двоих.

– Ага. – Она вышла из кабинки и начала мыть руки, наши глаза встретились в зеркале. – Обманывай себя дальше, детка.

– Эй. – Мне уже становилось обидно. – Мы же только что выпивали. Ты и я.

– Тебе медаль выдать?

Она направилась к двери.

Я поспешила за ней. Зак и Стеф неслись по коридору, застеленному линолеумом, – точнее, Стеф неслась по коридору, Зак бежал за ней.

– Да ладно тебе, – говорил он. – Не будь такой…

Стеф остановилась у двери в уборную.

– О, замечательно, – сказала она с сарказмом в голосе. – Моя сестра.

– Что я тебе сделала? – возмутилась Кейт, останавливаясь напротив Стеф.

– Я же просила тебя не приглашать его на День благодарения…

– Кейт просто пыталась быть милой. – Зак даже не посмотрел на Кейт. – Знаешь, Стеф, тебе бы тоже не мешало попробовать…

– Я Стефани!

Разъяренная Стеф ворвалась в уборную, а мы втроем так и остались топтаться в коридоре.

Когда Зак ушел, я попыталась разрядить обстановку:

– Еще одна жертва нашей Горгоны.

Мы любили шутить о том, что взгляд Стеф превращает людей в камень. Я замираю, когда она смотрит на меня, – сказала я как-то Кейт.

– Можешь говорить о моей сестре что хочешь, – Кейт сделала ударение на слове сестра, цоканье ее каблуков разносилось по коридору, – но она никогда бы не потеряла голову из-за какого-то парня. Моя сестра, – теперь в ее голосе появилась нотка смиренной гордости, – точно знает, кто она такая.

– Что ты хочешь этим сказать? – Я старалась не отставать от нее. – Кейт, я знаю, кто я. Только потому, что у меня есть парень…

– Парень, который сто процентов путается с другой…

– Чарли! – К нам приближалась светящаяся от радости Ди, за ней тащился какой-то веснушчатый парень. – Привет, Кейт. Девочки, это мой…

– Лиам, – неловко сказал парень.

– Привет, Лиам.

Кейт даже не подумала притормозить.

– Подожди. – Я поспешила за ней, на ходу бросив: – Привет, Лиам, извини, Лиам, увидимся позже, ребята…

Я услышала, как Ди сказала Лиаму:

– У них довольно странные отношения.

– Иди поищи своего ненаглядного! – рявкнула Кейт. – Хотя он наверняка сейчас с Элизой, да?

– Зачем ты так?

Я остановилась. Кажется, даже топнула ногой, словно пятилетний ребенок.

– Потому что ты… господи! – Кейт тоже остановилась, но только потому, что в ее сумочке зазвонил телефон. – Что? – выпалила она в трубку. – Ты серьезно? Ладно. Ладно. Все равно эта вечеринка – отстой.

Она пошла к лифту.

– Ты куда?

– Наверх. Гуннар просит у меня «Ред Булл».

Гуннар все еще сидел в кампусе, заканчивал работу над своим проектом.

– Ты вернешься?

– Не знаю. – Кейт без конца тыкала кнопку вызова лифта. – Нет особого смысла, да? К тому же я нужна Гуннару, это называется быть хорошим другом…

– Я с тобой, – упрямо сказала я. – Я тоже его друг.

– Как хочешь.

– Вот так вы и оказались на одиннадцатом этаже.

Нур говорит это почти с гордостью, так, словно решила сложную головоломку.

Я моргаю. Включив круиз-контроль, я еду по Пуласки-хайвей, по обе стороны от меня несутся машины.

– Что? Нет. – Она вообще слушает? – Одиннадцатый этаж был в здании Школы журналистики. А в тот вечер, когда Ди устроила вечеринку, мы были в кампусе. Накануне тех событий.

– Ну да. Конечно. – Нур явно смутилась. Оно и понятно. – Значит, вы пошли наверх и…

– И ничего. Гуннар сказал нам, чтобы мы вернулись на вечеринку. Кейт решила остаться. – Она обняла его за шею. Посмотрела на меня, как бы говоря ты нам не нужна. – Я спустилась обратно. Мы с Джорданом скоро ушли, после ссоры с Кейт мне было не до веселья. Он ночевал у меня. Мы проговорили с ним полночи, и – сейчас это звучит так по-детски, наверное, оно так и было – именно тогда я поняла, что люблю его.

– Ты сказала ему об этом?

– Нет. Господи, мы встречались всего, ну, типа, месяц. Короче, мы проснулись и… наступил сочельник. Шел снег. Я подумала: все это так романтично.

Идеально – вот что я подумала. Лежать в объятиях Джордана. Смотреть, как за окном кружится снег. Просто идеально.

– А Кейт?

– Она извинилась.

Кейт подождала, пока Джордан уйдет, а потом постучалась ко мне в дверь. Прости, – сказала она, хотя в ее голосе все еще слышались нотки обиды. – Я вела себя как сучка. Всё в порядке, – ответила я. – Давай поедим чего-нибудь.

– А потом? – спрашивает Нур.

– А потом… – Я даже не заметила, что прикусила щеку, пока вдруг не почувствовала вкус крови. – Мы должны были сдать наши работы. К полуночи. Кейт, Гуннар и я… мы купили шампанское. «Моэт». Чтобы отметить сочельник. Мы взяли бутылку и пошли к преподавательской.

– Готовы? – спросила я. – Раз… два…

– Мне и так плохо!

– Это была твоя идея, Кейт, – заметил Гуннар.

Мы стояли возле ячеек с бутылкой «Моэт» наготове. Но каждый раз, когда мы уже почти опускали наши проекты внутрь, Кейт издавала звук, похожий на крик раненого тюленя.

– Кейт, это всего лишь письменное задание.

Я старалась говорить как можно спокойнее.

– Нет, это половина оценки!

– Вылететь из магистратуры довольно трудно. – Гуннар тоже пытался говорить как можно спокойнее. – Просто вовремя сдаешь все письменные задания, даже если они не очень… ай!

(Тут я его толкнула.)

Утром, перед тем как уйти, Джордан спросил:

– Какие у тебя планы на Новый год?

– Пережить бы сегодняшний день для начала. – Несмотря на то, что благодаря Ди я закончила проект уже несколько дней назад, несмотря на то, что благодаря Джордану я была невероятно счастлива, всеобщие причитания а-ля банши[15] насчет дедлайна нервировали и меня. – А вообще я не знаю. Кейт собирается в Гринвич. Она сказала, мы должны поехать вместе, но…

Я вспомнила о вчерашней ссоре.

– Можем остаться здесь. – Джордан смотрел, как за окном падает снег. – Только ты и я. – Мы хотели провести Рождество вместе с Заком и Гуннаром, но никаких планов на Новый год у нас не было. – Будет так уютно.

– И так приторно, – сказала я, потому что не хотела говорить я люблю тебя, я так люблю тебя.

– Когда ты рядом, мне на это как-то наплевать.

Он обернулся и быстро взглянул на меня, словно проверяя мою реакцию на его слова.

У меня на душе потеплело.

– Мне тоже.

Он посмотрел в телефон и сказал:

– Элиза останется одна на Рождество. Ее отцу пришлось задержаться в Луизиане. Может быть, мы…

Я не горела желанием встречать Рождество вместе с Элизой. Милой и прекрасной Элизой, безупречно одетой и причесанной Элизой, с Элизой, рядом с которой я чувствовала себя каким-то троллем. Мне хотелось надеть флисовую пижаму, улечься в обнимку со своим парнем и включить любимый рождественский фильм на гигантском телевизоре Зака. Я сказала первое, что пришло в голову, – типичную «взрослую» фразу, которую часто произносят в кино:

– Мне кажется, это будет… не очень правильно.

– Без проблем, – ответил Джордан.

Я предложила Ди пойти сдавать проект вместе. Сейчас я понимаю, что попросила о глупости – это было всего лишь эссе, а не дело вселенского масштаба, и Ди, конечно, знала это, но все равно согласилась прийти.

– Вообще я ужинаю с Лиамом, – сказала она, – но, думаю, он переживет, если я немного опоздаю. В любом случае он любит рестораны больше меня.

– У нас есть шампанское, – с гордостью сообщила я.

– Я приду. Обещаю.

Я привыкла к лондонскому снегу. Рыхлому, тяжелому, мокрому. В тот день весь Нью-Йорк укутало снегом, почти как в сказке: снег был таким пушистым, искрящимся и – по крайней мере в первые несколько часов, когда большинство ньюйоркцев было за городом, – абсолютно нетронутым. Кейт, Гуннар, Джордан и я оделись потеплее и пошли в Вашингтон-Сквер-парк, мы делали снежных ангелов, лепили снежные замки, а потом пили обжигающе горячий кофе c пончиками около занесенного снегом фудтрака.

К тому времени я жила в Нью-Йорке уже четыре месяца – дольше, с горечью думала я, чем все эти умники из инстаграма[16], которые, приехав на три дня, пишут оды городу, где может случиться все! Но в отличие от них я так и не решила, нравится он мне или нет. Как я уже поняла, внутри киношных небоскребов были все те же бежевые ковры и невзрачные двери, как в разорившемся «Холидей инн». Теперь вместо духоты жаркого августа меня донимал холод, от которого я промерзала до мозга костей. Ньюйоркцы казались мне грубыми и циничными из-за их колких вопросов, пренебрежительного цоканья и того самого взгляда, каким они смотрели на меня, если я подходила слишком близко, типа даже не думай. Но в то утро, когда притихший город блестел под двухфутовым слоем снега, мне на секунду показалось, что я поняла его.

(Честно говоря, не знаю, смогла бы я понять его, если бы не то, что случилось. Я усвоила одно: Нью-Йорк открывается тем, у кого в жизни всё хуже некуда. Борись, и тогда город признает в тебе своего.)

Мы вернулись в кампус. Джордан пошел к Заку. Гуннар, Кейт и я по очереди долго грелись под душем, а потом сели смотреть «Эту замечательную жизнь»[17]. Кейт приготовила нам мак-энд-чиз в своей запрещенной мультиварке. Затем мы снова оделись потеплее, распечатали наши работы на принтере Кейт и пошли в Школу журналистики.

Здание Школы журналистики нельзя было назвать красивым. (Сейчас оно выглядит куда лучше. Когда убрали бокс-этаж, то появилась возможность отремонтировать фасад и переделать вестибюль.) Но в тот вечер корпус выглядел прямо-таки готично, заросли плюща и башенки припорошило снегом. Кто-то расчистил главную лестницу и дорожку, получилось нечто вроде тропинки, по которой мы добрались до входа. Казалось, что у нас под ногами облака.

Шел такой сильный снег, что скорая ехала до нас в два раза дольше обычного. (Это было в отчете.)

Шел такой сильный снег, что, если бы ту дорожку не почистили, их тела приземлились бы на слой снега толщиной в девятнадцать дюймов. Этого не было в отчете, но я никак не могла перестать прокручивать это в голове. Физику произошедшего. Если бы они упали на снег. Если бы их спасли.

Вы, наверное, думаете, что они кричали. По крайней мере одна из них. Но в тишине – а в заснеженной тишине мне казалось, что я слышу все, – раздался лишь хруст костей об асфальт. Этот хруст.

Я съезжаю на обочину.

Я отключаю Нур.

Я не могу говорить об этом вслух.

Я почувствовала его всей своей кожей. Тот хруст.

Протяжный скрип щеколды. Окно распахнулось в ночь, как бы удивляясь. Я помнила ту щеколду, на ней была наклейка «Не открывать». Я слышала, как заскрипела щеколда, видела, как открылось большое окно. Я уже открывала его раньше, во время занятия с Ди, когда стояла та жуткая жара.

Холодный воздух ворвался внутрь. Как будто окно было пастью дракона, извергающего мороз и лед в маленькую комнату.

То ощущение. Словно падаешь в горящем самолете. Словно ты рыба, выброшенная на сушу. Сердце билось о ребра, каждая клеточка моего тела горела от осознания того, что они мертвы, что я тоже скоро умру. Я знала это, я чувствовала себя как загнанный в угол зверь.

Она сказала: «Не надо».

Она сказала: «Чарли».

Она сказала: «Пожалуйста…»

Нур была права. Воспоминания никуда не исчезли.

Скрип щеколды, распахнутое окно.

Холодный воздух. Ворвался внутрь. Заполняя маленькую комнату.

«Не надо, Чарли, пожалуйста…»

Хруст костей.

Тишина.

Так вот что случилось.

Твою мать, я так и знала.

– Мэм?

Я смотрю на себя в зеркало позади стойки администратора. Я похудела, лицо осунулось. Ключицы печально торчат из-под блейзера, а под глазами круги, которые я не стала замазывать.

Выгляжу дерьмово.

Отлично.

– Мэм? – повторяет портье.

Разговор с Гуннаром – это тебе не разговор со Стеф. Его не тронут никакие профессиональные аргументы. Нужно, чтобы он подумал: это ее погубит. Нужно, чтобы он подумал – как сказала Оливия, – я любил ее.

– Гуннар Корхонен, – говорю я. – 19F.

Слегка ворча, портье проверяет мои документы.

– Лифт справа от вас.

Глядя в зеркало, я еще немного размазываю тушь. Так я больше похожа на себя прежнюю.

– Я пойду по лестнице. Спасибо.

– Оке-е-ей, – тянет портье. – Счастливых праздников.

Господи. Ненавижу, когда так говорят.

После третьего этажа мне приходится снять каблуки. Так противно идти босыми ногами по полу, но выбора у меня нет. Когда я добираюсь до нужного этажа, по моей спине уже течет пот. Я наклоняюсь, пытаясь отдышаться.

– Привет, Чарли.

Я буквально подпрыгиваю от неожиданности.

Одна из дверей на этаже открыта, в проеме стоит Гуннар. За последние десять лет я видела его на нескольких мероприятиях, но, даже несмотря на это, я в шоке от того, как мало он изменился. Да, теперь он предпочитает не свободные рубашки, а черные водолазки в стиле Стива Джобса, к тому же его волосы слегка потемнели, но выражение лица осталось прежним: спокойным и сосредоточенным.

– Привет, Гуннар.

Я все еще держу туфли в руках.

– Думаю, тебе лучше войти.

Он разворачивается. Я с трудом всовываю опухшие ноги в туфли от «Маноло» и ковыляю за ним. Мы входим в огромные, похожие на лофт апартаменты с большими окнами и свисающими сверху растениями. Гуннар останавливается на противоположной стороне кухни, словно хочет сохранить дистанцию между нами.

– Не знал, что ты бываешь в Вашингтоне, – говорит он.

– А я и не бываю. – Под пристальным взглядом Гуннара я чувствую себя уязвимой, голой, безоружной. – Я… приехала, чтобы увидеться с тобой.

– Я уже давно живу в Нью-Йорке.

– Знаю.

Медленно, не торопясь, Гуннар разливает вино по бокалам и протягивает один мне.

– Выпьем, – говорю я, – за… за старых друзей.

Мой язык словно онемел.

– Хм-м. – Гуннар отпивает немного вина. – Можешь присесть.

Я сажусь. Он тоже.

– Зачем ты приехала, Чарли?

– Я… я хочу попросить тебя об одолжении.

Я специально говорю это жалостливым тоном. Чтобы показать ему, какая я несчастная. Обреченная.

– Об одолжении. – Он пристально смотрит на меня. – Чарли хочет одолжение, – повторяет он почти про себя.

Я продолжаю. Сейчас мне уже нельзя останавливаться.

– Я про фильм, который готовит Стеф. Так ужасно… переживать все это снова. Бесконечные статьи, фотографы. Я не справляюсь. Я… боюсь того, что могу натворить. – Довольно дешевый ход, но я уже отчаялась. Теперь, когда я знаю, что это я их убила, что Стеф видела, как я их убила, это мой последний шанс. – Если ее фильм выйдет…

– Когда он выйдет, – невозмутимо говорит Гуннар. – Они начали… как это называется?.. Препродакшен.

– Но если ты не передашь им права на свою статью, если ты скажешь…

Он смотрит на меня и прищуривается. Я вдруг понимаю, что зря все это затеяла.

– Права на мою статью, – говорит он. – Статью, которую ты назвала пошлой безвкусицей? Что же еще… – Он делает вид, что пытается вспомнить. – Я наглец. Эгоист. Эксплуататор. Твои слова, верно?

– Гуннар, тогда прошло еще так мало времени…

– Позволь мне, э-э-э, прояснить ситуацию. Сначала ты бросаешь нас. – Его глаза впиваются в мои. – Ты даже не удосужилась попрощаться.

– Я…

– Ты обвиняешь меня в эксплуатации. Игнорируешь меня годами. Настаиваешь на том, чтобы я встретился с тобой, просишь меня отказаться от денег и престижа. Ради чего, Чарли? Ради тебя?

– Ты прав! Ты прав. – Он прав. – Но, Гуннар, в ту ночь там, наверху, произошло то, о чем ты не знаешь…

– Это неважно. Все кончено. – Он откидывается на спинку стула. – Мы всё подписали. Ты опоздала.

– Позвони ей. Позвони Стеф. Пожалуйста. – Мой голос срывается. – Скажи, что берешь свои слова назад. Что тебя, тебя не устраивают условия, что ты…

– Ради тебя, Чарли? – Он ухмыляется. – И зачем мне это?

– Потому что ты, ты…

– Я сказал «нет». – Он встает. – Тебе лучше уйти.

– У тебя, мать твою, нет другого выбора! – Во мне закипает ярость, я резко вскакиваю и горделиво демонстрирую левую руку с огромным бриллиантом на безымянном пальце. – Ты же знаешь, кто такой Трипп, мать его, Гудмен-Уэст, правда? Тот, кому принадлежит твое издательство? Я выхожу за него замуж, Гуннар. И если ты мне не поможешь, клянусь, я…

– Ты мне угрожаешь?

– Да, мать твою, угрожаю! Я стану Шарлоттой Гудмен-Уэст, ты это понимаешь? Вижу, что понимаешь, ты же знаешь все о власти, разве не об этом твои чертовы книжки? – Я наклоняюсь к нему, тяжело дыша. – Хотя не уверена, что тебе дадут написать еще хоть одну. Ты пожалеешь о том, что перешел мне дорогу, Гуннар, это я тебе гарантирую!

Он отворачивается и уходит в другой конец комнаты. Я уверена, сейчас он скажет мне уйти, может быть, даже вызовет полицию, но вместо этого он прижимается лбом к стеклу. Закрывает глаза.

– Что с тобой случилось, Чарли?

Я не знаю, что ответить.

– Ты другая. – Он поворачивается ко мне, его губы плотно сжаты. – Я говорю всем, что ты стала другой. Вот почему никто… – Его взгляд мечется по комнате, он подбирает слова. – …не узнает тебя.

– Ты знаешь, что произошло, – тихо говорю я.

– Нет. Есть что-то еще. – Он качает головой. – Ты могла рассказать нам. Что бы это ни было. «Клуб лучших друзей». Помнишь?

Мне нужно срочно бежать отсюда.

– Мы скучали по тебе. Все эти годы.

Спотыкаясь, я спешу к двери. Пока он не сказал что-нибудь еще.

– Почему ты нас бросила?

Я выскакиваю на лестницу и мчусь вниз по ступенькам. Так, будто за мной кто-то гонится.

Проезжая через Балтимор, Уилмингтон и Филадельфию, я перебирала в голове варианты действий. Сдаться властям (это убьет маму). Уговорить Стеф отступить (Стеф никогда не отступает). Вернуться в Лондон (в Лондоне меня сразу арестуют). Убедить Гудмен-Уэстов купить что-нибудь: продюсерскую компанию Стеф, права на статью Гуннара или книгу Аарона, – все что угодно, лишь бы помогло (а поможет ли?).

Но я постоянно возвращаюсь к одному и тому же, к единственному варианту, который может меня спасти.

Я не могу. Я на такое не способна.

Но ведь я уже делала это раньше, правда?

Я останавливаюсь и проверяю свой телефон где-то посреди Нью-Джерси. Кажется, я схожу с ума, потому что Рене из «Вэнити Фэйр» уверяет меня в том, что мы никогда не встречались, хотя я все еще чувствую ее тонкие пальцы на своей руке. Лив прислала сообщение: Мы приземлились. Люблю тебя. Позвони, когда сможешь. Трипп прислал полдюжины сообщений: Ты вернешься сегодня вечером? Эй? Пожалуйста, перезвони мне.

Я не обращаю на него внимания. Если тогда в ресторане это была не Рене, то кто же? Другая журналистка? Полицейская под прикрытием? Плод моего воображения? Неужели я была настолько пьяна? Или это «Ативан»?

Снова Трипп: Ты должна это увидеть.

Господи.

Он присылает еще одно сообщение, на этот раз ссылку на какую-то британскую газету. Из числа тех, которые, как сказал бы мой папа, годятся лишь на то, чтобы заворачивать в них фиш-энд-чипс.

Нет. Нет. Нет. Внизу кадр из видео: Фелисити раскраснелась, она кричит, за спиной виднеется ее любимый фиолетовый рюкзак.

Я швыряю телефон на заднее сиденье и в бешенстве сигналю, ударяя по рулю снова и снова. Черт! Черт!

Что они ей сказали, чтобы довести до такого состояния? Неужели все это время они бегали за ней по пятам, тыча камерами ей в лицо? Я рыдаю, прижавшись лбом к рулю, меня бьет дрожь. Почему она не рассказала родителям? Тоже пыталась их защитить? Господи, когда они это увидят…

Ох, Фелисити, Фелисити…

Я уверена: будет только хуже.

Я выпрямляюсь. Вытираю нос.

Я знаю, что делать.

– Алло, это Стефани Андерсон.

– Это Шарлотта. Чарли. – В ответ тишина. – Я хочу извиниться. За то, как вела себя в твоем офисе. – Я специально говорю слегка дрожащим голосом. – Мне было… трудно. Снова пережить ту ночь. Я пыталась забыть обо всем этом.

– Понятно. – В ее голосе все еще слышится настороженность. – Извинения приняты. Знаю, сейчас не самое подходящее время, но мы с Триппом говорили о том, чтобы устроить…

– Ты написала, что видела что-то. В ночь трагедии, – перебиваю я. – В том сообщении.

Ты сказала, что меня там не было, но я была – так она написала. Я знаю, что произошло.

– Да. Верно.

Я слышу, что она нервничает, значит, она точно в курсе.

Стеф знает, на что я способна. Всегда знала.

– Ясно.

Мои руки, слишком худые и бледные, с длинными пальцами, обхватившими руль, кажутся чужими. Кажется, мое тело где-то очень далеко, но я спокойна, дышу медленно и ровно.

У меня нет другого выбора. Гуннар прав. Фильм выйдет. Если я не сделаю что-нибудь.

– Я в деле, – говорю я.

– То есть?

– Ну, фильм. Я в деле. Вчера вечером ты так убедительно говорила. – Стеф всегда была падка на лесть. – Ты права. Ты была права с самого начала. Пришло время внести ясность.

– Мы уже…

– Начали препродакшен. Знаю. А еще я знаю, что ты планируешь выпустить фильм к десятой годовщине. Я могу помочь. Я хочу… хочу стать частью этого проекта.

Пауза.

– В качестве кого?

– Могу помочь со сценарием. Я была там. Есть вещи… о которых больше никто не знает. Я могу проследить за тем, чтобы в сценарии… – Я перевожу дыхание. – …все было верно.

– Ты все помнишь.

Это как бы вопрос.

– Я все помню.

Тишина.

– Нам нужно встретиться, – внезапно говорит Стеф.

Я будто прошла какую-то проверку.

– Могу снова прийти в твой офис…

– Нет. Нет, давай встретимся у меня дома. Может, завтра утром?

Я в шоке от того, насколько удачно все складывается. Просто удивительно. Я-то думала, будет трудно остаться с ней один на один, ведь она знает правду.

– Да, – говорю я. – Да, мне подходит.

– Я живу в Бруклин-Хайтс, – отвечает Стеф. – Сейчас скину тебе адрес.

Я думала, сложнее всего будет добраться до Стеф. Однако выяснилось, что проблема в другом: я ни хрена не знаю об аллергии на орехи. Можно съехать с шоссе и найти в каком-нибудь городке библиотеку с компьютером, погуглить так, чтобы меня не отследили по истории поиска, но это же не чертов «C.S.I.: Место преступления». Ну и вообще, название аллергии говорит само за себя, правда? Мне просто нужны орехи.

Но как-то это смешно – что, просто сходить в магазинчик и купить там арахисовое драже?

Неожиданный звонок пугает меня до чертиков. Это снова мама. Уверена, она звонит насчет Фелисити. Я выключаю телефон и засовываю его в карман на боковой двери. Мне нельзя отвлекаться.

Испечь. Я могу что-нибудь испечь.

Я не из тех женщин, которые предлагают выпечку вместо того, чтобы нормально договориться. Но Стеф этого не знает. Мы со Стеф вообще мало что знаем друг о друге. Думаю, это сыграет мне на руку.

К тому времени, как я возвращаюсь в таунхаус, уже почти полночь. Трипп крепко спит, уткнувшись лицом в шелковую подушку, и я забираюсь под одеяло рядом с ним. Через некоторое время он притягивает меня к себе, упирается острым подбородком мне в лопатку. Я не отодвигаюсь, потому что это в последний раз. Нет, не объятия – в этих объятиях я буду лежать все оставшиеся ночи в своей жизни. Просто сегодня последняя ночь перед тем, как все снова изменится. Отчетливо помню, как это было в прошлый раз: меня терзала горечь раскаяния, ведь я не ценила то, что имела. Я годами вспоминала ту последнюю ночь в кампусе после вечеринки у Ди, когда Джордан тихонько похрапывал, а я лежала рядом, прижимаясь к нему всем телом. Вспоминала то сладостное чувство удовлетворения. Тогда на меня почти ничто не давило. Наверное, потерю именно этого чувства я перенесла тяжелее всего.

На следующее утро я пеку. Разбиваю яйца, замешиваю тесто, разминаю бананы. Перемалываю горсть арахиса в порошок и добавляю к остальным ингредиентам. Окунаю палец в смесь и пробую ее на вкус, раздумывая, не положить ли, ну не знаю, побольше сахара? Какими должны быть банановые маффины? Я не перекусываю сладостями или чем-то еще. Уже много лет. Я ем, когда испытываю голод, ем, потому что мне это нужно, и все.

Но маффины получаются вполне себе аппетитными. Даже я это признаю. Такие аккуратные, с золотисто-коричневой корочкой. Оказывается, у нас есть подставка для торта, подарок на помолвку от кого-то, кто явно не очень хорошо нас знает. Я выкладываю кексы на подставку и накрываю их стеклянным колпаком.

– Ты печешь?

У Триппа такой обалдевший вид, будто он уличил меня в измене.

– Почему ты еще дома? – спрашиваю я. – Уже почти одиннадцать.

– Проспал немного. Я устал. После вчерашнего. – На лице Триппа появляется выражение, которое я называю мученическим. – Отвез Лив, Фредди и Роуз в аэропорт.

– Спасибо. – Я отворачиваюсь. – Мне нужно переодеться. У меня важная встреча.

Трипп идет за мной в гардеробную.

– Ты отпросилась с работы? – Прежде чем я успеваю ответить, он спрашивает: – Где ты вчера остановилась?

– Что?

– Я про хайкинг.

– А. Ну да. – Я снимаю спортивные штаны и футболку. – В Колд-Спрингс.

Трипп смотрит на мое тело. Только не сейчас, Трипп…

– Ты похудела.

– Предсвадебная диета.

Я не из тех, кто худеет перед свадьбой, но сегодня у меня такая роль – роль другой женщины. Той, что печет маффины и сгоняет вес. Вдохновившись новой ролью, я надеваю двубортный блейзер в тонкую полоску, черную юбку и туфли-лодочки. Я никогда раньше не вела себя как герои «Безумцев»[18], но сегодня мне это нужно. Возможно, я дополню свой образ красной помадой.

– Ты говорила с Фелисити? С ней все в порядке?

Мой телефон спрятан в кабинете Триппа, он до сих пор выключен, чтобы меня нельзя было отследить.

– Пока нет.

– Ну а я сегодня обедаю с ужасной парочкой. – Так мы называем его братьев. – Как думаешь, чем они удивят меня на этот раз?

Сама мысль о том, что Трипп будет пить белое вино с Трентом и Тоби, когда я буду делать это, выводит меня из себя. А он все продолжает:

– Уверен, Трент будет выклянчивать больше акций…

– Черт возьми, Трипп!

Кажется, я его задела.

– Что?

– Ты можешь просто оставить меня в покое? Пожалуйста?

Я уже очень давно не вела себя как стерва, настоящая стерва, с тем, кого люблю, – еще со времен Джордана, – но я ничего не могу с собой поделать.

– Все, ухожу, ухожу. Увидимся позже, да?

В голосе Триппа звучат жалобные нотки, от них мне становится немного не по себе.

– Увидимся.

Я поворачиваюсь к нему спиной. Обычно мы целуемся на прощание, но сегодня я этого не вынесу.

Трипп уходит, и я наливаю себе бурбон. Эта бутылка стоит дороже, чем наш телевизор, но от ее содержимого меня мутит. Вместе с виски я выпиваю «Клонопин», потому что все еще чувствую себя самой собой, даже несмотря на блейзер в тонкую полоску и красную помаду на губах.

Я беру подставку для торта и вызываю машину.

Еще до того, как я выехала из Верхнего Ист-Сайда, пошел снег. Редкий, легкий, почти как дождь – совсем не похожий на частые, крупные хлопья, что падали в тот день, – но это первый снег в году, а в нем всегда есть что-то волшебное и умиротворяющее.

Так хорошо. Не сопротивляться воспоминаниям.

Мне нужно было уехать отсюда. После трагедии. Обратно в Лондон или, может быть, в другой город – Мельбурн или Париж. Начать все сначала. Отправить Джордану и Гуннару по дружескому письму – Дай знать, если когда-нибудь приедешь сюда, буду рада повидаться, – и на этом все. Но к тому времени, как я до этого додумалась, Нью-Йорк уже обострил мои чувства, сделал меня деловой и прямолинейной, я стала пробивать себе дорогу наверх. Меня, как всех ньюйоркцев, словно закалили в огне, и, как все ньюйоркцы, я знала, что больше нигде не найду себе места. Я была слишком резка для Мельбурна, слишком неотесанна для Парижа, слишком напориста для Лондона. Мне это нравилось. Прежняя версия меня ушла в небытие, но я все еще могла быть частью Нью-Йорка.

Это единственное, чего я не хотела бы менять. То, как я влюбилась в этот город, приспособилась к его ритму.

Я прислоняюсь головой к стеклу, смотрю, как падает снег, и погружаюсь в воспоминания.

– Давайте еще раз, – сказала я Кейт и Гуннару. Мне хотелось, чтобы в этот момент Ди была рядом (на самом деле я немного разозлилась из-за того, что она не пришла), но не могли же мы стоять там всю ночь. – Раз… два…

– Ох, – тяжело выдохнула Кейт.

– …три!

Мы с Гуннаром засунули наши распечатки в ячейки. Кейт все еще держала свою в руках, по-детски выпятив нижнюю губу. Я взяла ее проект и аккуратно положила его в ячейку с именем профессора Ковальски.

– Я сейчас его достану!

Она потянулась к ячейке.

– Кейт! – Гуннар повертел перед ней бутылкой, словно игрушкой перед ребенком. – Время пришло! – Он протянул мне закрытое шампанское. – Не окажешь нам честь?

– Ну, если тебе не жалко глаза, – машинально ответила я.

– Понял. – Гуннар стал сам возиться с пробкой. – Выпьем за…

– «Клуб лучших друзей», – быстро сказала я, пока Кейт снова на что-нибудь не отвлеклась.

– За нас. – Гуннар вытащил пробку. Раздался хлопок, пошла пена. – Ой-ой, – запаниковал он, когда шампанское потекло по его пальцам.

– Пьем скорее! – Кейт внезапно оживилась. – Иначе нам ничего не достанется!

Шампанское уже лилось на пол. (Я подумала: а вот Ди позаботилась бы о посуде.)

– Пойду принесу стаканчики…

– На стаканчики уже нет времени! – Кейт схватила бутылку и сделала большой глоток. – О-о-о! А неплохо!

Гуннар забрал у нее шампанское и тоже отпил.

– У-ух! – радостно выкрикнул он. – Мы сделали это!

– Ага.

Теперь я взяла бутылку.

Кейт оглянулась на ячейку со своим проектом.

– Ребят…

– Нет! – Я всунула бутылку ей в руку. – Выпей еще!

– Нам пора, – вмешался Гуннар. – Хочу уже уйти отсюда. Мы всё сдали!

– По крайней мере пока, – проворчала Кейт и нехотя ушла прочь от своего проекта.

Мы, уже слегка опьянев, осторожно спускались по запорошенным снегом ступенькам, Кейт держалась за руку Гуннара, и тут я почувствовала вибрацию в кармане куртки. Это Джордан: Ты еще здесь? Я в боксе.

Я остановилась, чтобы написать: Уже ухожу, все ок?

– Поторопись, пожалуйста, – проворчал Гуннар. Ветер усилился, белые тяжелые хлопья снега теперь падали еще быстрее. – Холодно же!

Джордан тут же ответил: Застрял на вступлении. Может, быстренько прочитаешь?

Оттого, что он хотел узнать мое мнение, именно мое, у меня стало тепло на душе.

– Я, пожалуй, вернусь на секунду! – Мне пришлось перекрикивать ветер. – Джордан переживает насчет вступления…

– Что ж, понятно. – Я должна была предвидеть реакцию Кейт. – Плевать на «Клуб лучших друзей», там же Джордан переживает насчет…

– Заткнись, Кейт. Пойдемте со мной. – Я махнула в сторону корпуса. – Займет две минуты. Потом поедим.

– Увы! – Гуннар прижал руку в перчатке к сердцу. – До Нового года я объявляю бойкот этому зданию. Торжественно клянусь. – Он слегка склонил голову. – К тому же я проголодался. К тому же я уверен, что мы и так встретимся через час, когда Кейт заставит нас всем скопом смотреть «Настоящих домохозяек».

– Аминь, – сказала Кейт.

– Увидимся.

Гуннар помахал рукой и зашагал прочь, его зеленый шарф развевался на ветру.

Он прихватил с собой бутылку.

– Давай там побыстрее, – проворчала Кейт, когда мы поднимались по ступенькам. В отсутствие Гуннара она взяла меня за руку, и на мгновение я даже поверила в то, что между нами все по-прежнему хорошо. – Соври и скажи, что его вступление отличное, как ты сказала мне.

– Твое и вправду было хорошим! – запротестовала я, перекрикивая ветер.

– Хреново врешь, Колберт.

Мы поднялись на лифте на одиннадцатый этаж – бокс-этаж.

Вестибюль в доме Стеф напоминает домик Санта-Клауса. Четыре рождественские ели, каждая высотой в двенадцать футов. Повсюду отчаянно мигают крошечные лампочки. На полу громоздятся блестящие коробки, все в золотой фольге и серебряных лентах.

Ненавижу эту предпраздничную суету. Бешеный восторг, нарастающий с каждым днем – Рождество все ближе и ближе! Всеобщая эйфория от обратного отсчета до худшего дня в моей жизни. Если бы я все еще перекусывала сладостями, купила бы себе шоколадный адвент-календарь и съела его одним махом.

– Она готова принять вас, мисс Колберт. Поднимайтесь в пентхаус, – говорит мне портье в шапочке Санта-Клауса.

Он широко улыбается. Держу пари, в праздники Стеф дает хорошие чаевые. Стеф умная, она знает, кого привлечь на свою сторону.

Я оглядываюсь.

– Где лестница?

Улыбка исчезает с его лица.

– Здесь двадцать два этажа, мэм.

– Понятно. Где лестница?

Он качает головой. На его бейджике написано Расти.

– Чтобы попасть в пентхаус, вам придется воспользоваться лифтом. По-другому никак.

Господи.

– Я слышу, Расти, – напираю я, – но мне бы лучше…

Он тянется к телефону.

– Могу попросить ее спуститься…

– Нет! – Нельзя допустить, чтобы что-то пошло не так. – Все хорошо, все хорошо. – Я говорю это скорее себе, чем Расти. Это меньшее из зол, Чарли. – Все хорошо, – повторяю я, делая шаг назад. – Спасибо.

Парень-лифтер приглашает меня в открытый лифт и нажимает кнопку «Пентхаус». Потом он выходит, на прощание приподнимая шапочку Санта-Клауса, и двери закрываются, прежде чем меня охватывает паника. Лифт трогается – свободной рукой я хватаюсь за золотой поручень, ладони у меня уже вспотели, – и маленькая стрелка начинает ползти вместе с лифтом: 1, 2, 3, 4…

Я не хочу этого делать.

Я так зла из-за того, что мне приходится это делать.

6, 7, 8, 9…

На самом деле еще не поздно. Стеф еще может спастись. Ей надо только сказать: «Все отменяется». Тогда я уберу подставку для торта. Готова даже вырвать маффин у нее из рук. «Ох, какая же я дура, – сказала бы я, – прости, я готовила по семейному рецепту и совсем забыла про…»

Но даже когда я представляю это, в голове проносится: Стеф ничего не отменит.

Сегодня все будет по-другому. У меня есть умысел. В прошлый раз было не так. В прошлый раз я была глупой девчонкой, маленьким беспокойным ураганчиком, что носился туда-сюда, пока наконец не оказался в комнате, из которой нет выхода.

В ту ночь ты могла убежать, – напоминаю я себе. Я уже не глупая девчонка. Ты сама решила убить их.

Золотая стрелка скользит вправо: 12, 13, 14, 15…

Я смотрю на подставку для торта. Ты и Стеф решила убить. Почему-то в моей голове у этой фразы уже не настоящее время, а прошедшее.

19, 20, 21, 22.

Двери лифта открываются, и я оказываюсь в апартаментах Стеф. Апартаменты – не то слово. Это самый настоящий дворец, изысканный и элегантный, в ее стиле: столы из оникса, кремовые ковры, кроваво-красные и бирюзовые абстракции на стенах. И в центре всего этого восседает Стеф в белой накрахмаленной рубашке и джинсах.

– Чарли. – Жестом она приглашает меня сесть рядом с ней на диван. На ее спокойном лице нет косметики, и я понимаю, что это манипуляция. Ведь я тоже хотела вызвать у Гуннара жалость, размазывая тушь под глазами. – Большое спасибо за то, что пришла.

Пока я устанавливаю подставку для торта на кофейный столик, она кладет себе на колени подушку. В ее движениях чувствуется наигранная беззащитность, будто она уже знает, зачем я здесь, и надеется, что я передумаю. Но это невозможно, если только Стеф сама не хочет умереть.

– Спасибо, что пригласила, – машинально говорю я. – Я испекла маффины.

– Так мило с твоей стороны.

Стеф говорит со мной нежно, примерно так же она разговаривает на своем шоу с детьми и жертвами преступлений. Она пытается обмануть тебя, – напоминаю я себе. Стеф ничего не делает просто так.

Но зачем ей меня обманывать? У нее на руках все козыри. Теперь она это знает. Она знает, что я убила их, а затем соврала. Она знает – должна знать, – что я в ужасе от шумихи, которую она подняла. Ведь когда ажиотаж спадет, правда выйдет наружу.

Ее доброжелательность сбивает меня с толку.

Стеф хочет сбить меня с толку.

– Знаешь, она это заслужила, – мягко говорит Стеф.

Она что, мне сочувствует?

– Да, – отвечаю я. – А вот Ди нет.

Стеф кивает в знак согласия, и я продолжаю:

– Я мало что помнила о той ночи. До недавнего времени. – Не понимаю, зачем я оправдываюсь перед ней. Но почему-то мне важно, чтобы единственный человек, который знает правду, знал ее полностью. – Я хожу к психотерапевту, она заставила меня… – Я перевожу дыхание. – Ну нет, не заставила. Мне… самой захотелось вспомнить.

Из-за тебя.

Она снова кивает, на этот раз с интересом.

– Ты в самом деле ничего не помнила?

Говорить правду так легко. Испытываешь большое облегчение.

– Знаешь, это даже забавно. Я ведь подозревала. Вот почему я солгала полиции. Солгала почти… машинально. Но та ночь как черная дыра. Так мы с моим психотерапевтом называем провалы в памяти. Помню только, она, она… – я запинаюсь. – …ударила их ножом, а я опустилась на пол. Помню это чувство. Отчаяние. Вот и все. Очнулась и увидела тебя.

– Да.

В ее взгляде нет осуждения, и на секунду, впервые за все время нашего знакомства, она мне почти нравится.

Осторожнее, Чарли. Именно этого она и хочет.

– Почему фильм? – Я пытаюсь поддержать разговор, но, честно говоря, мне в самом деле интересно. – Прошло столько времени. Деньги тебе не нужны. Я подумала, может, ты хочешь смягчить свой образ перед зрителями…

Стеф фыркает, и в этот момент я вижу ее настоящее лицо.

– Смягчить мой образ? Чарли, я одна из двух женщин-ведущих в прайм-тайм. Мне надо быть в два раза жестче, чем кому бы то ни было. Одна слезинка в прямом эфире – и моей карьере конец. Черт возьми, ну пораскинь мозгами.

Она что, специально подталкивает меня к этому?

– Весной до меня дошли слухи, – говорит она, снова надевая маску сочувствия. – Тогда-то у меня и появилась эта идея. Насчет фильма. Это было верное решение, – говорит она, прежде чем я успеваю вставить хоть слово. – Пусть даже оказалось, что слухи были о нем. Не о нас. В конце концов, никто не делал из этого тайну. Разоблачители, как они себя называют, не стали ходить вокруг да около. Все, конечно, твердят о том, что не могут больше молчать. Только не сейчас, когда он баллотируется в губернаторы.

Я, конечно, знала, что он баллотируется на пост губернатора. Я много лет следила за его карьерой. Проект «Руки прочь от оружия», кампания «Защити жизнь». Каждый раз, когда я слышу его имя, все внутри меня сжимается.

– Значит, он… подкупил людей, участвовавших в расследовании?

– Подкупил. Запугал. Какая разница. – Она пожимает плечами. – Если подумать, они неплохо поработали. Прошло столько лет, а все до сих пор списывают это на нервный срыв. Как будто никто не замечал ее странностей. Как будто, – в глазах Стеф мелькает боль, – ее нельзя было остановить. А ее можно было остановить, понимаешь.

– Понимаю.

– Что ж, ладно. – Стеф резко откидывает волосы назад. И вот опять: сначала она пытается казаться слабой, а потом один жест, и я снова вижу ее настоящую. – Даже если ты ничего не помнила, я, конечно же, помнила все. – На слове если она слегка морщится. – Я знала, что статья в «Таймс» – точнее, теперь уже статья в «Кроникл» – перевернет ситуацию с ног на голову. Потому что та красивая сказка о девочке, у которой однажды утром внутри что-то сломалось, на самом деле врала им. Узнав об этом, люди подумают: «Так, что еще нам тут наплели?»

Я с трудом понимаю ее логику.

– Ну да.

– Ты знаешь, сколько я веду это шоу? – Вот теперь она окончательно отказывается от игры в белую и пушистую. – Пять лет, Чарли. Я знаю это телевизионное дерьмо изнутри. Если ты не расскажешь свою версию событий, кто-нибудь другой обязательно расскажет свою, вывернет правду в свою сторону. Ты, я, другие причастные, в чужой версии все мы стали бы лишь случайными жертвами. – Она фыркает. – И я, черт возьми, не могла этого допустить.

Стеф хочет защитить меня? Меня и остальных? Я пытаюсь осмыслить ее слова, но у меня не очень-то получается.

– А… фильм?

– Ну не снимать же документалку? – Она смотрит на меня как на дуру. – Прикол художественных фильмов в том, что в титры можно запросто влепить «основано на реальных событиях». Но зрители будут уверены, что именно так все и было. Бац. Больше никаких вопросов. Особенно если фильм продвигают люди, которые там были.

Она самодовольно смотрит на меня, как бы говоря: Видишь?

– Ну да, – говорю я. – Да. То есть, конечно, и не поспоришь. – Она ведет себя так, будто мы с ней сообщники, будто мы на одной стороне, и на секунду я задумываюсь: а вдруг все это еще может закончиться хеппи-эндом? – Но ведь ты не знаешь наверняка. Не знаешь, хочет ли кто-нибудь… присвоить нашу историю. – Мне даже трудно себе такое вообразить. – Может, все уляжется. Как раньше. И мы просто… вернемся к нормальной жизни.

– Не будь наивной.

Я меняю тактику.

– Твой план вполне хорош. – Доброму слову – добрый ответ. Так говорит моя мама. – Просто… Моя семья уже столько пережила. – Стану ли я разыгрывать эту карту? Да, черт возьми. – Мой брат Адам умер еще совсем малышом. А британская пресса…

– Моя семья, – перебивает Стеф, – тоже многое пережила, Чарли.

– Да. Конечно. Просто… – Придумай что-нибудь, срочно придумай что-нибудь. – А что, если ты… выкинешь меня из сценария? Ты же сказала, что фильм будет основан не только на реальных событиях…

Стеф отрицательно качает головой.

– Не выйдет. Люди хотят знать о тебе, детка. – При слове детка я вздрагиваю. – Меня спрашивают о Шарлотте Колберт во всех интервью. Ты никогда не высказывалась насчет той ночи, ты шикарно выглядишь. – Она показывает на мое лицо. – Ты вот-вот станешь женой богатого наследника. Господи, ты редактор модного журнала. Если бы ты хотела залечь на дно, могла бы устроиться в страховую. – Она слегка улыбается. – Выйти замуж за бармена, я не знаю.

Я украдкой бросаю взгляд на маффины, которые лежат на мраморном кофейном столике. Вот бы придумать, как переубедить ее, вот бы…

– А что, если я пойду в полицию? – вдруг говорю я. – Расскажу им правду?

На самом деле я ни за что не пойду в полицию. Мои родители уже не молоды, они слишком много страдали. Это убьет их, и что тогда будет с Фелисити?

– Полиция тебе не поверит, – говорит Стеф. Ее зеленые глаза впиваются в меня. – После всей твоей лжи? Я предлагаю тебе выход, Чарли. Неужели ты этого не понимаешь?

– Да, но…

– Не думаю, – продолжает она, ее голос звенит как сталь, – что ты захочешь перейти мне дорогу. – Она кивает на маффины. – Я и не знала, что ты печешь.

Стеф снова само дружелюбие.

Я поднимаю стеклянную крышку с подставки для торта и беру маффин. Я ни к чему ее не принуждаю, – говорю я себе. – Просто ем. Немного откусываю. С трудом проглатываю рассыпчатый кусочек.

– Мне пора, – говорю я.

Я не делаю ничего такого. Просто оставляю ей маффины.

– А я ведь серьезно, – внезапно говорит Стеф. – Насчет полиции.

– Понимаю. – Я встаю. – Я к ним не пойду.

Это правда.

– Хорошо. Отлично. – Она тоже встает. – И еще кое-что. Я оставлю Триппа в покое. Если хочешь. Он не очень-то мне нужен.

Я не врубаюсь.

– О чем ты?

Она искоса смотрит на меня. Ну ты и дура.

– О его издательстве. Я хотела заключить контракт на книгу. Чтобы она вышла вместе с фильмом. Чтобы моя версия точно стала главной, понимаешь? Ему понравилось мое предложение, мы договорились пообедать в четверг…

– Ясно.

Мне нужно срочно бежать отсюда.

– Но я могу отменить встречу, – великодушно говорит она. – Я же сказала. Трипп не очень-то мне нужен. В конце концов, он твой жених.

До меня вдруг доходит: она пытается раскурить со мной трубку мира.

– Отлично, – отвечаю я. – Спасибо.

– Это «Тиффани»?

– Что?

Она берет в руки изящную стеклянную крышку. Рассматривает ее.

– Подставка. Она от «Тиффани»? Красивая.

– Ой… М-м-м… – Я забираю у нее крышку и пытаюсь найти бренд. – Я… не знаю. Это подарок. На помолвку…

Дальше начинается нечто необъяснимое.

В голове вдруг проносится что-то вроде предчувствия. Точнее, даже не предчувствие, а воспоминание. Бокал с шампанским выскальзывает у меня из рук и разбивается вдребезги. На свадебном платье проступают капли крови. Я выхожу из тела и смотрю на то, как это происходит снова.

Крышка выскальзывает у меня из рук.

Ударяется о мраморный столик.

Разлетается на мелкие осколки.

– Черт! – кричит Стеф, а я уже тянусь за самым большим осколком, он толще и острее того, что был в Нантакете, я беру его и сжимаю в ладони…

– Какого хрена!

Стеф делает шаг назад, прижимая руки к груди.

Она думает, я хочу ей навредить.

За этим я и пришла.

Я разжимаю ноющую от боли руку, багровый осколок падает на столик. Струйка крови быстро стекает по моему запястью, на мраморе появляются красные пятна. Кексы разлетелись во все стороны, я пришла убить Стеф, а убила маффины – я бы посмеялась над этим, да только мне не до смеха, – часть из них лежит на полу, часть – на столике. Они все в осколках, на некоторых виднеется кровь.

Теперь она точно не станет их есть.

Будто гора с плеч свалилась. Больше никакой скованности, только облегчение. Я была неправа. Я не убийца. Как и говорила Лив. Не верю, что ты можешь кому-нибудь навредить.

Но ведь… я уже убивала.

– Чарли, твоя рука!

Стеф берет мою руку – черт, как больно, – и рассматривает порез, теперь она обращается со мной почти нежно, зная, что я не буду причинять ей вред, что я сейчас просто не в себе, она говорит что-то про швы, про больницу…

Кровь капает на ее белую шелковую рубашку, но она не обращает на это внимания.

Кейт.

Кейт была в белом. В белой шелковой блузке. Слегка мятой, без рукавов, поверх нее черный кардиган. Кровь быстро расплывалась. Я не помню выражение ее лица, не помню, кричала ли она, говорила ли что-нибудь. Помню только кровь, то, как она окрашивала шелк ее блузки и продолжала расплываться.

Стеф все еще продолжает говорить, держа меня за руку. Она смотрит на меня снизу вверх, ее зеленые глаза так похожи на глаза Кейт.

Я бегу прочь.

Лифт. На светло-сером ковролине хорошо видны малиновые пятна.

21, 20, 19, 18, стрелка ползет влево.

Я облажалась.

Я облажалась.

17, 16, 15, 14…

Я не смогла…

Я не могу…

13, 12, 11…

11…

11…

Лифт останавливается.

Лифт останавливается.

Я жду, что двери откроются, но они не открываются, все никак не открываются.

Я не могу.

Я опускаюсь на пол. Меня охватывает паника, каждая клеточка моего тела пульсирует.

Я не могу.

Я снова в той маленькой комнате. Сползаю по стене.

Я все еще там. Все еще там.

Джордан сидел, склонившись над компьютером в одном из боксов. Несколько секунд я смотрела на него через стекло. Он откидывал с лица пшеничные волосы и зевал, как кот, весь такой милый…

Кейт резко толкнула дверь бокса:

– Ну что, напугался?

– Привет, девчонки, – устало улыбнулся Джордан.

Кейт пододвинула к нему стул.

– Поступим так. Сначала разбираемся с твоим вступлением, а потом мы втроем, ты, я и твоя девушка, идем пить. – Она сделала ударение на слове девушка. – Но много пить мы не будем, потому что мне завтра ехать домой на поезде. – Она подумала и добавила: – Хотя немного-то можно…

– Ну вот. – Джордан повернул к ней экран. – Посмотри. Не очень, да?

– Та-а-ак. Поглядим. – Кейт наклонилась поближе. – Зря ты поставил «но» в начало предложения. Лучше… «тем не менее».

– Да, так и вправду лучше, – вежливо сказал Джордан.

Кейт стала читать дальше.

– Что за «курьезный»?

– Ну, «смешной» и все такое, – ответила я из-за спины Кейт.

– Звучит как-то вычурно, – сказала Кейт, обращаясь к Джордану.

– Черт.

Он потер глаза.

– А мне кажется, неплохо, – заступилась я.

Они переглянулись.

– М-да, – сказала она. – Чарли у нас такая.

– Какая?

Я потихоньку начинала закипать.

– Ну, типа, тебе-то этот проект легко дался?

Кейт закатила глаза, как бы говоря: типичная Чарли.

Мне очень хотелось ответить. Сказать: ты начала свой проект восемь дней назад. Мы с Ди работали над моим два месяца. Но, как говорит мой папа, хорошенько подумай, прежде чем сказать то, о чем пожалеешь.

– Может, сделаем перерыв, – процедила я сквозь зубы.

– Мы еще не закончили, Чарли… – возразила Кейт. Вдруг она взвизгнула: – Твою ж мать!

За стеклом мелькнула чья-то белокурая голова, дверь бокса распахнулась, и на пороге появилась Элиза. Она насквозь промокла, с ее волос падали капли, ее ресницы слиплись, а кожа была белее снега. Еще никогда Элиза не казалась мне такой красивой, даже на вечеринке Ди.

– Привет, народ, – сказала она.

Кейт схватилась за сердце:

– Господи, как ты меня напугала!

– Это всего лишь я, всего лишь я! – Элиза закрыла за собой дверь и убрала с лица мокрые волосы. Ее широко раскрытые глаза блестели так, будто она уже вовсю праздновала сдачу проекта, и вообще она выглядела как-то непривычно естественно, как мокрый ребенок или русалка. – Что у вас тут происходит?

– Я почти закончил.

Джордан повернулся обратно к экрану.

– Ты, наверное, замерзла, – тихо сказала я.

– Джордан, дай-ка я взгляну на твою работу.

Элиза довольно грубо потеснила Кейт в сторону – та поморщилась, когда капли с ярко-красной куртки Элизы упали ей на колени, – и заглянула Джордану через плечо.

– Эй, аккуратнее!

Кейт многозначительно посмотрела на меня: нет, ну ты видела?

Я пожала плечами и отвела взгляд. Мне надоели вечные придирки Кейт к Элизе. Кейт не знала о Мэтте, ее парне, о мотеле в Атлантик-Сити, но даже несмотря на это…

– Нет, нет, эта часть должна идти позже. Может, в разделе о пьесе две тысячи девятого года? – предложила Элиза Джордану.

Она уже читала его работу?

– Спасибо, – отрывисто сказал Джордан.

Кажется, он хотел, чтобы мы все ушли.

– Осталось немного! – Элиза широко улыбнулась ему, ее лицо уже было всего в нескольких дюймах от его лица. – Можно переставить предложение про помощника тренера…

Какое еще предложение про помощника тренера? Я читала текст, но там было что-то про бейсбол, и я особо не вникала…

– Ага, да. – Джордан кивнул. – Спасибо, но…

– Я поняла! – воскликнула Элиза. – Может, выкинуть это вступление и написать новое? Начнем с цитаты о питчере. – Она все еще стояла, наклонившись над Джорданом, с ее волос продолжало капать, и тут она накрыла его руку своей. – Я помогу…

Для Кейт это было уже слишком.

– Слушай, подруга, ничего, что его девушка, типа, здесь? – выпалила она.

– Все в порядке, – быстро сказала я.

Элиза перевела взгляд на Кейт:

– Какие-то проблемы?

– По-моему, это не у меня проблемы?

– Эй, девчонки, хватит. – Тон Джордана стал резким. – Все хорошо, Элиза просто пытается помочь…

Кейт покачала головой.

– Перестань защищать ее!

– Ты вообще о чем? – Элиза сорвалась на крик.

Джордан начал:

– Послушайте, давайте успокоимся…

Одновременно с ним я сказала:

– Кейт, перестань, Элиза не…

– Может, вы уже уйдете отсюда? – Элиза указала на дверь. У нее дрожали руки. – Нам с Джорданом нужно поговорить.

Кейт поднялась со стула и скрестила руки на груди:

– Это мы должны уйти?

Элиза шагнула к ней. На ее щеках выступил румянец.

– Я сказала, мне нужно с ним поговорить. Вы уйдете или как?

– Уходим, уходим. – Я потянула Кейт за руку. Почему-то мне стало не по себе от нараставшего напряжения в этом душном, тесном боксе. – Можете поговорить, все в порядке…

– Хватит уже говорить, что все в порядке! – прорычала Кейт. – Эта сучка только и думает о том, чтобы увести у тебя парня!

– Кейт! – крикнул Джордан, и впервые за все время нашего знакомства я услышала в его голосе злость.

– Как ты, мать твою, только что меня назвала?

Я машинально отступила назад.

– Ребят, мы все немного на взводе. – Я старалась говорить как можно спокойнее. – Последние несколько недель выдались очень тяжелыми…

– А мне кажется, у тебя все просто замечательно, Чарли, – холодно сказала Элиза.

– Эй, эй, полегче, – вклинился Джордан.

– На что ты надеешься, а? – Было видно, что Кейт упивается этим моментом, как будто она уже очень давно хотела сцепиться с Элизой. Я вдруг поняла, что мне надо было рассказать ей о проблемах Элизы. Кейт была бомбой замедленного действия. Она продолжала: – Думаешь, он скажет тебе, что хочет быть с тобой, а не с Чарли? На самом же деле…

– Ты. Ни. Черта. Не. Знаешь, – отчеканила Элиза.

– Да все я знаю, дорогуша. Даже про ту фоточку, что ты прислала ему на День благодарения. Вся такая секси, боже мой! – Кейт издевалась над ней, по-другому и не скажешь, а потом подалась вперед и слегка дернула Элизу за мокрую прядь. – Неужели ты думаешь, что можешь просто ходить и мотать своими дурацкими волосами, а все вокруг…

Элиза сделала какое-то странное движение, и на секунду мне показалось, что она схватила Кейт за талию, чтобы повалить ее на пол, почти как в джиу-джитсу, я бросилась вперед, хотела разнять их, в голове пронеслось: только не это, Кейт. Джордан тоже вскочил со стула…

И тут я увидела кровь.

Сначала это было всего лишь пятнышко, потом оно стало расти, расплываться ярко-красным по белой блузке, Кейт дотронулась до него, но оно расплывалось быстро, слишком быстро, она подняла руку и посмотрела на свою ладонь, просто посмотрела на нее, затем согнулась, сделала шаг назад, привалилась спиной к стене, а я застыла, я не могла понять, как это случилось, я…

– Господи, господи, господи, – повторял Джордан, сидя на корточках рядом с Кейт и пытаясь найти свой телефон, – господи, Кейт, Кейт…

– Отойди от нее!

Джордан держал Кейт за руку и плакал, а мне казалось, что я где-то очень, очень далеко, я сделала шаг назад, затем второй, прижалась к стене, уставившись на багровое пятно, расползающееся по животу Кейт, я не могла, я не…

– Я сказала, отойди от нее!

Элиза кричала и размахивала чем-то маленьким и блестящим, я осела на пол, все поплыло перед глазами…

Джордан все еще сидел над Кейт и тыкал кнопки на своем телефоне. Элиза рявкнула:

– Положи его!

– Мне н-н-нужна… – Джордан задыхался от ужаса. – Нам нужна… с-с-скорая…

– Ты врал мне!

– С-с-скорая…

Джордан уже лежал на полу, хватая ртом воздух, а я вжалась в стену так, будто пыталась пройти сквозь нее, если бы я только могла…

– Я знаю, ты не специально. – Теперь Элиза тоже плакала. – Ты, ты…

Не трогай его. Мне хотелось сказать это вслух, но я не смогла, потому что ничего не соображала, Элиза потянулась к Джордану, и я решила, что она сейчас поднимет его на ноги и уведет прочь от Кейт, но тут я увидела нож, Элиза ударила Джордана в спину раз, другой, все происходящее не могло быть правдой, не могло, он издал крик, похожий на звериный вопль…

– Ты соврал! – заорала Элиза.

Джордан обмяк, мои ноги стали как ватные…

«Нет! – закричал кто-то. – Нет!» И я увидела, как два студента понеслись к Элизе. «Нет, нет», – повторяли они, пытаясь отобрать у нее нож, потом послышались хрипы и стоны, парни закрывались от Элизы руками, продолжая повторять «нет, не надо», а я все жалась к стене, словно пыталась пройти сквозь нее, испариться, исчезнуть…

Но передо мной лежали Джордан и Кейт, и я должна была быть с ними, я поползла к ним на четвереньках и стала зажимать их раны на животе, на спине, но крови было слишком много, меня вырвало, она все еще держала нож в руке, и я знала, что следующей буду я, стоя на коленях рядом с Джорданом, я наклонилась над ним, он все еще двигался, дергался, а я ждала удара ножом, ждала своей очереди…

А потом – ничего.

Когда двери лифта наконец открываются, я, едва сдерживая рвоту, стою на коленях и молю хоть о какой-нибудь помощи.

Стеф уже здесь, она смотрит на меня, прижимая телефон к уху, портье в шапке Санта-Клауса тоже тут, он усаживает меня на стул в вестибюле, они говорят со мной – Стеф, управляющий, портье, пожилая женщина, которая все твердит про 911…

Она входит в вестибюль.

Она замечает меня.

Теперь она блондинка, ее волосы выбиваются из-под заснеженной шапки, лицо, когда-то пухленькое, осунулось, шрамы от акне почти полностью исчезли, но это все еще Кейт, моя Кейт, в ее зеленых глазах отражаются огоньки рождественских гирлянд.

Я с трудом поднимаюсь, ком в горле мешает мне прокричать то самое имя – Кейт, Кейт, – она протягивает руки, я падаю в ее объятия, вдыхаю знакомый запах и в шоке повторяю: Прости, прости, прости.

– Все хорошо. – Она прижимает меня к себе. – Все хорошо.

Они не сразу поняли, что я в порядке. Вся моя одежда была в крови. Они успокаивали меня, но без толку. Мне надо было быть настороже, ведь Элиза могла вернуться в любой момент. Я постоянно спрашивала: Где она? Где она?

Я знала: Кейт и Джордан мертвы, она убила их и, как только я расслаблюсь, она вернется и убьет меня тоже.

Они сказали, что Кейт и Джордан живы, и я им не поверила.

Они сказали, что Элиза мертва, и я им не поверила.

Вообще-то я послала их на хрен.

Она осторожно высвобождается из моих объятий, выводит меня на улицу и усаживает на заднее сиденье машины.

– Жди тут, – говорит она, и я жду, жду.

Она возвращается с подушками, пледами, бутылками с водой и антисептиком, раскладывает все это на сиденье, обматывает мою руку марлей и пристегивает меня ремнем безопасности, как ребенка.

Мне все равно, куда мы едем. Никогда в жизни так не уставала.

Я растворяюсь в облаке подушек и пледов. Кейт молча ведет машину, и мы просто едем. Не знаю, как долго. Я так хочу спать.

Они принесли больничную одежду, медсестра помогла мне снять джинсы, свитер и нижнее белье. Куртки не было. Я оставила ее в боксе.

Я хотела принять душ, но медсестра сказала, что нельзя, пока нельзя.

Они уложили меня в кровать, хотя я уверяла, что со мной все в порядке, потом пришли трое мужчин и стали задавать мне вопросы. Врач постоянно перебивал их, говоря, что я в шоке и им лучше прийти завтра, они не слушали, твердили о срочности дела.

Они спросили меня, что произошло, и я ответила: их убила Элиза. Они попросили меня уточнить ее полное имя. Ненадолго оставив меня в покое, они все же вернулись и попросили сделать это еще раз.

– Я же сказала, Моррисон-Винтер, чтоб ее, не стойте столбом, найдите убийцу!

– Мисс Моррисон-Винтер мертва, – сказал один из них.

– Нет, жива, – ответила я. – Она придет за мной.

Я вдруг понимаю, что машина стоит на месте. Все мои силы уходят на то, чтобы открыть глаза. На водительском сиденье я вижу Кейт, она читает что-то в телефоне и ест макмаффин с яйцом.

– Куда… – шепчу я. – Куда мы едем?

Она оборачивается.

– Эй, – нежно говорит она. – Вот ты и проснулась. Ты все еще любишь наггетсы?

Я отрицательно качаю головой.

– Отвезти тебя домой?

На секунду мне кажется, что она имеет в виду наш кампус.

– Поедем? – спрашивает она.

Я киваю. Она заводит машину, а я снова погружаюсь в пучину сна.

Они дали мне какое-то снотворное, а потом будили меня, светя крошечным фонариком в глаза, так что я, конечно, не спала, они продолжали говорить, что Элиза умерла, но откуда им было это знать? Мне снилось одно и то же, снова и снова. Элиза размахивает ножом, я пытаюсь помочь ребятам. Кровь, много крови.

Добрая медсестра с приятным ирландским акцентом, та самая, что помогала мне раздеваться, попросила меня съесть хоть немного каши, и я послушалась.

Она все спрашивала, кому можно сообщить обо мне, но ответа так и не добилась. Позвонить Кейт или Джордану я не могла, а родителям не хотела: я же не пострадала, к тому же внезапный звонок из американской больницы был их худшим кошмаром.

После завтрака один из следователей предупредил меня, что на улице полно журналистов и мне лучше не говорить с ними, поскольку это может навредить следствию.

Когда я спросила, зачем здесь журналисты, он ответил:

– У нас шесть жертв, трое погибших, одна из них – дочь уважаемого сенатора.

– Но Кейт и Джордан живы?

Я задала этот вопрос в тысячный раз, потому что все еще не могла поверить.

– Да, – сказал он. – С мисс Андерсон все будет хорошо. Ее родители уже здесь. Мистер Форд в более тяжелом состоянии. Похоже, он потерял много крови.

– Можно мне навестить его?

– Он в реанимации. Туда пускают только родных.

Я снова просыпаюсь, когда он забирается в машину. На нем та же водолазка, что и вчера, только мятая и усеянная чем-то вроде кошачьей шерсти. Он не улыбается, но и сердитым не выглядит.

– Еще раз привет, – говорит он. – Как твоя рука?

Я ничего не понимаю.

– Мы… мы что, в Вашингтоне?

– Он приехал в Нью-Йорк прошлой ночью, – говорит Кейт. – Переживал за тебя.

– Ты не отвечала на мои сообщения, – добавляет Гуннар.

Я удивленно моргаю. У него усталый вид.

– Прости, – говорит он. – Я знал, что здесь что-то не то.

– Мы всегда знали, – подхватывает Кейт.

До сих пор не понимаю, почему они не выписали меня раньше. Наверное, потому, что я не сказала им, кому позвонить. Или же они хотели, чтобы я все время была в их поле зрения, чтобы иметь возможность задать как можно больше вопросов.

Наконец мне разрешили принять душ. Дозатор для мыла заклинило, и я отскребала застывшую кровь ногтями до тех пор, пока кожа не покраснела, а медсестра-ирландка не спросила:

– Деточка, у тебя все хорошо?

Потом ко мне зашли родители Кейт, бледные, с опухшими от слез глазами. Они подтвердили, что Кейт жива.

– Все могло быть намного хуже, – заключил ее отец.

Сью заплакала и взяла меня за руку:

– Ты ничего не могла сделать, золотце.

Они рассказали, что ребята, бросившиеся нам на помощь, тоже пострадали. Майкл и Сальваторе, двое студентов с потока «Цифровые медиакоммуникации», которых мы едва знали, пытались спасти нас. Настоящие герои, вот как их назвали родители Кейт.

Майкл не выжил.

Родители Джордана уже выехали к сыну. Ему сделали переливание крови. Андерсоны сказали, что Джордан был на грани жизни и смерти, но сейчас держится.

Они ушли, а я села на край кровати и стала загибать пальцы.

Кейт жива.

Джордан жив – едва, но жив.

Элиза мертва.

Майкл мертв.

Следователь сказал, что погибших трое.

Мы едем в Верхний Ист-Сайд, я, как младенец, дремлю на заднем сиденье, впереди тихо переговариваются Кейт и Гуннар. Снег валит все сильнее, лужайку перед нашим домом и ступеньки у входа уже замело. В эркерных окнах таунхауса темно. Триппа нет дома.

Кейт глушит машину.

– Не хотите… – Мой голос срывается. – Не хотите зайти?

Я не предлагаю им чай, воду, вино. Даже не приглашаю их присесть. Просто жду, пока они повесят свои куртки, и говорю:

– Я соврала вам.

Мы стоим в гостиной, образуя тесный треугольник. Пялимся друг на друга, как подростки, собирающиеся воскресить мертвого.

Кейт кивает, ее взгляд по-прежнему лучится добротой.

– Может, сначала… – начинает Гуннар, но я перебиваю его.

– Соврала о том, что случилось. – В горле першит (наверное, от криков в лифте), но мне плевать. – Соврала вам и полиции, а Стеф… Стеф обо всем узнала.

Они не могут простить меня. Все, кто мог простить меня, мертвы.

Мне все равно нужно рассказать им правду.

Я перевожу дыхание.

– Сейчас я объясню вам. Что произошло.

До этого я никогда не была в полицейском участке. Разумеется, нет. Я, уроженка Лондона, белая девушка из верхушки среднего класса, имеющая определенные привилегии, которые я принимала как данность. У меня не было адвоката. Я даже не позвонила родителям. Когда меня выписали из больницы, я вернулась в кампус, еще раз приняла душ (на этот раз долго, очень долго), а потом нашла визитку, которую мне дал один из мужчин со словами «приезжай в участок при первой же возможности», поймала такси и назвала водителю адрес.

Даже не верится. Какой же я была дурой.

Поймите, тогда я доверяла полиции. Опять же, белая, с безупречным британским выговором. К тому же безнадежно наивная. Мне хотелось знать, что произошло. Знать, кто погиб. Я все еще верила в слова доброго полицейского, которые услышала в школе во втором классе: Мы работаем для того, чтобы помочь вам. Чтобы защитить вас.

Наверное, вы думаете, что событием, разделившим мою жизнь на до и после, стал момент нападения. Отчасти так оно и было. Но еще сильнее на меня повлияли часы, которые я провела в полицейском участке. Я вошла туда как в тумане. Хотела, чтобы кто-то помог мне осмыслить произошедшее. А когда я, узнав тяжелую правду, выходила оттуда, то хотела лишь одного – быть уверенной, что моя ложь никогда не раскроется.

– Спасибо, что пришли, – обратился ко мне один из полицейских. Не помню, как его звали. Возможно, я вообще не знала его имени. У него была жидкая бородка и торчащие в разные стороны брови, я подумала, что он предложит мне кофе, как в кино, но он не предложил. – Мы поговорили с Кэтрин, – сказал полицейский. – Она подтвердила, что мисс Моррисон-Винтер напала на нее и мистера Форда. Потом на мистера Риччи и мистера О'Нила.

– Она знала, – выпалила я.

– Кто?

– Кейт. Она знала, что Элизе нравился Джордан. Мой парень.

– Верно, верно. – Полицейский заглянул в свои записи. – Во время нашего разговора в больнице вы сказали, что не помните ничего после… нападения.

– Приехала скорая. Стеф уже была наверху.

Я помнила немногое из того, что произошло после. Не то, как меня выводили из здания, нет, другое. Синие и белые огни. Холод. Стеф обнимала свою сестру и кричала. Какие-то люди, увидев кровь, всё повторяли: Что случилось? Что случилось? Что случилось?

– Где была мисс Моррисон-Винтер? – спросил полицейский.

– Не знаю. Вы сказали, она умерла.

– Когда патрульные прибыли на место происшествия, – сказал он, – они сначала нашли мисс Моррисон-Винтер. Вместе с мисс… мисс Алувалия.

Он протараторил фамилию так, будто не мог ее выговорить. А-лу-лия.

– С кем?

Он снова заглянул в свой блокнот.

– Дия. Дия Алу… валия.

– Ди.

Меня не удивило то, что Ди нашла Элизу. Что она оказалась там, где надо. Ди наверняка пробовала делать искусственное дыхание. Ди никогда не сдавалась.

– Вы знали ее?

Я даже не заметила, что он говорит в прошедшем времени.

– Она моя подруга.

– Простите, мне очень жаль, – сказал полицейский. Судя по голосу, ему было совсем не жаль. – Я не знал. Сказал бы вам раньше. – Он даже не сделал паузы: – Дия Алу… м-м-м… Ди. Ди умерла прошлой ночью.

Я не верила своим ушам. Казалось, он вообще не понимал, о чем речь.

Я попыталась объяснить:

– Ди не было в боксе. Она ужинала со своим парнем.

– Врачи констатировали ее смерть на месте происшествия, – сказал полицейский. Я ничего не понимала. – Вероятно, обе умерли мгновенно.

Я уставилась на него.

– От падения с большой высоты, – пояснил он. – Мисс Моррисон-Винтер упала с одиннадцатого этажа.

Поверьте, я сама не знаю, зачем соврала. Могла бы сказать им правду. Что я отключилась, а когда пришла в себя, Элиза исчезла. Окно было распахнуто настежь.

Но как только он сказал про падение, я все поняла.

Я не помнила того момента. Ну, как я ее столкнула. До сих пор не помню. По словам Нур, мозг пытается защитить меня. Но когда полицейский сказал: Она упала с одиннадцатого этажа, я снова ощутила это: животная ярость проникла в каждую клеточку моего тела, меня разрывало на части, ведь она убила Джордана и Кейт, моего Джордана, мою Кейт, – и я все поняла.

Позже я говорила себе, что все это лишь плод моего воображения. Повлиял посттравматический стресс. Или чувство вины выжившего. Неважно. К тому времени я уже научилась хорошо играть свою роль и не отступать от нее ни на шаг. Это была вспышка, галлюцинация, реакция на травму. На самом деле не было никаких оснований думать, что я кого-то убила. Моим единственным, честное слово, единственным воспоминанием после того, как я отключилась, было следующее: тишина, холодный, разреженный воздух, никакого движения, пока вдруг не появилась Стеф, она кричала, трясла сестру за плечи и кричала: Что случилось? Элиза? Она выпрыгнула? Выпрыгнула из окна? Чарли, отвечай! Чарли!

Я до сих пор думаю, что могла бы сказать им правду. Прямо тогда. Если бы не Ди. Сказать: Да, может быть, это я столкнула Элизу. Открыла окно, столкнула ее и отключилась. Раньше мне очень нравилось говорить правду. К тому же я могла оправдаться. Перед самой собой. Перед ними. Это была самозащита. Может быть, кто-то другой и выхватил бы у нее нож, применив какой-нибудь изощренный прием из крав-мага[19], не знаю. Мне бы очень хотелось быть человеком, уверенным в своем теле, но я даже мяч ловлю с трудом.

Меня останавливали мысли о Ди. Они приводили меня в ужас. Она пробиралась сквозь метель, чтобы попасть в здание. Чтобы увидеть меня. Когда мне вернули куртку и телефон, я увидела ее сообщения. Прости меня, – написала она. – Я ужасно опаздываю. Очень горжусь тобой. Скоро буду. Коронер подтвердил: они обе умерли мгновенно, Ди сломала шею в ту же секунду, как коснулась земли.

А я, я вышла сама – точнее, судя по фотографиям, два фельдшера вывели меня под руки, – и на мне не было ни единой царапины.

Я долго не могла решить, что им сказать. К тому же они сменили тактику и стали показывать мне распечатки данных с телефона Джордана. Тысячи сообщений от Элизы, собранные в дело толщиной с кулак. Звонки, целая куча звонков, большинство из них были пропущены. В папке «Разное» нашли спрятанное Элизой приложение, которое отслеживало Джордана с помощью GPS.

– Как вы думаете, он знал, что за ним следили? – спросили они со всей серьезностью, а я чуть не рассмеялась, потому что поняла, что ничего не знаю о Джордане, абсолютно ничего.

Потом они показали мне ее сообщения после праздничной вечеринки. Она написала: Ты сказал, что не будешь целовать ее при мне. Но он не целовал меня. Я целовала его, страстно и долго, потому что знала: она смотрит на нас.

– Это было отправлено за несколько часов до… нападения, – сказал один из следователей.

Я попыталась сопоставить.

– Да, наверное.

– Мы считаем, что последние сообщения мистера Форда сыграли решающую роль. – Он постучал ручкой по распечатке (я разглядела там фразу Это как-то не очень правильно, которую Джордан позаимствовал у меня, а еще Пожалуйста, не пиши мне больше). – Нам пока неизвестно, что мисс Моррисон-Винтер делала в течение дня, но на момент смерти в ее организме были лекарства, отпускаемые по рецепту, и вещества…

– Она спрыгнула, – сказала я. – Теперь я вспомнила.

Все трое тут же оживились.

– Я лежала на полу, она открыла окно и прыгнула.

В тот момент я подумала: Они ни за что мне не поверят.

Но тут один из них спросил:

– Вы подпишете свои показания?

Тем вечером Стеф пришла ко мне в кампус. Я была почти уверена: она знает, что случилось с Элизой. Но все равно впустила ее. Мне было интересно, наступит ли облегчение. Надолго ли меня посадят. Вышлют ли в Британию. Будет ли суд.

Но вдруг она сказала:

– Родители увозят Кейт.

– Что?

– В какую-то клинику. Ну, для реабилитации. – Стеф медленно опустилась на мою кровать. – Она в порядке. Много швов, но она в порядке. Я подумала, тебе нужно знать.

– Да, – сказала я.

– Когда я поднялась на этаж… – Она посмотрела мне прямо в глаза. – …то решила, что моя сестра умерла.

– Я тоже.

– Не могу поверить, что эта психопатка покончила с собой.

Мне стало не по себе.

– И я.

– Полиция называет это «убийством-самоубийством». Термин такой. – Она теребила нитку на одеяле. – Знаешь, так забавно. Я думала, что самая большая проблема – Зак. Вот почему я делала вид, что влюблена в него. Чтобы им сильно не увлекалась Кейт. Не хотела, чтобы этот козел испортил ей год. Я-то справлюсь с любыми его выходками, но вот сестра… – Она фыркнула. – А на эту девчонку я даже, типа, внимания не обращала.

– Я тоже, – соврала я.

Какое-то время мы сидели в тишине, а потом я спросила:

– Ты услышала крики?

Стеф посмотрела на меня взглядом, в котором читалось: ну ты и дура.

– Боксы звуконепроницаемы. – Точно, я вспомнила, в боксах сделали звукоизоляцию для студентов с потока «Радио». – Вообще-то я шла на кухню. Слава богу, успела вовремя. Это было ужасно. – Она бросила на меня такой взгляд, как будто хотела, чтобы я снова это прочувствовала. – Повсюду кровь. Окно распахнуто настежь. К тому времени ее, конечно, уже не было, а ты лежала на полу с закрытыми глазами…

– Да. – Я поднялась с кровати. – Мне нужно немного отдохнуть.

Она тоже встала.

– Разумеется. Что ж, я буду здесь. Если тебе вдруг что-нибудь понадобится. Узнать новости о Кейт или… еще что-то.

– Спасибо, – глухо сказала я.

Джордан пролежал в больнице три недели. Я пыталась познакомиться с его семьей (рыдающей мамой и истеричными сестрами), но они пропустили слово «девушка» мимо ушей. Даже после того, как худшее миновало и его перевели из реанимации, они все пялились на меня – мне же не показалось? – пялились, когда я приходила к нему в палату, сжимая в руках какие-то дурацкие цветы.

Как только я появлялась, одна из его сестер говорила другой:

– О, это же Чарли.

А я махала им рукой, как идиотка, и бормотала что-то вроде:

– Привет, э-э-э, как он?

Они пристально смотрели на меня все время, пока я была там. Джордан спал, а я тупо стояла около его кровати, стараясь не заплакать. (Ведь кто я такая, чтобы плакать? Они же его семья, его плоть и кровь – наверное, примерно так они и думали.) Однажды я спросила, не хотят ли они сыграть в карты – когда я приходила, его сестры обычно играли в карты, – но одна из них сказала:

– Мы только что закончили.

– Саманта! – воскликнула другая, игриво шлепнув ее, я неловко улыбнулась и придумала предлог, чтобы уйти.

Я никогда не оставалась дольше, чем на десять минут. Максимум пятнадцать.

Мне так не хватало Кейт. Но она не отвечала на мои сообщения и звонки. Стеф сказала, что, скорее всего, Кейт проведет в больнице несколько недель. Гуннар первым понял, что мы стали историей, и к тому моменту, как журналисты начали появляться в кампусе, его уже там не было. Он присылал мне всевозможные статьи, пестрящие заголовками об Элизе и о том, что произошло, сопровождая их цитатами из интервью «однокурсников, пожелавших остаться неизвестными», а я лежала в постели и жадно читала эти статьи, одну за другой.

И все же я никак не могла поверить в то, что Ди мертва. Ведь я была там и не видела ее ни в боксе, ни на улице, когда меня запихивали в скорую. Ее имя нигде не упоминалось – пресса называла Ди просто «однокурсницей» или «последней жертвой». Я не могла отделаться от ощущения, что она все еще в кампусе, сидит, сгорбившись над письменным столом. Может, мне стоило зайти к ней в комнату и лично убедиться в том, что ее там нет, но я так этого и не сделала. Проходя мимо, я держалась за противоположную стену коридора, почти как какая-нибудь старушка, которая опирается на перила.

К тому времени кампус уже опустел. Занятия приостановили на неопределенный срок. Мне некуда было пойти, нечем заняться. Я ненавидела свою комнату, это тесное, уродливое помещение, которое казалось уютным, только если рядом были Джордан или Кейт, но видеть сочувствие в глазах посторонних я больше не могла, поэтому стала заказывать еду на дом, доплачивая за доставку до двери. Обычно я лежала на кровати и читала статьи, которые присылал мне Гуннар, иногда надевала бейсболку, будто считала себя какой-то знаменитостью, и тайком выбиралась из кампуса, чтобы навестить Джордана. Но от этого мне было только хуже. Тогда я стала приходить к нему каждые два дня, потом каждые три, и к тому моменту, когда Джордан пришел в себя, я там почти не появлялась.

Первые недели после случившегося… Я никогда не испытывала ничего подобного. Ни злости, ни чувства вины или даже грусти – все это пришло позже, – только странное, смутное ощущение, что меня больше нет. Что я привидение, которое застряло в мире живых и теперь притворяется человеком. Раньше со мной такого не было: я ничего не хотела, ни на что не реагировала, не радовалась, не грустила. Просто лежала, как в забытьи, в тумане, лежала и существовала или делала вид, что существую, но даже тогда я знала, что часть меня осталась там, в чертовом боксе, я знала: это моя вина и мне никогда не стать прежней.

При других обстоятельствах я бы призналась. Я никогда не любила секреты. Даже в юности. Через год, может, через два, может, с выходом книги Аарона, неважно, я бы раскололась. К тому времени я уже знала, что груз этой тайны никуда не денется. Я бы сказала: Это была ложь. Я не видела, как она прыгнула. Не знаю, что произошло. Не знаю, могла ли я убить их или нет. Даже если бы меня посадили в камеру шесть на четыре, даже если бы все вокруг считали меня чудовищем, мне было бы легче. Я бы надеялась на прощение.

Но каждый раз, когда я думала о том, чтобы сознаться, я вспоминала о родителях и Фелисити. Мой груз перекинулся бы на их плечи.

Родители знают, что такое горе. Они понимают, что жизнь несправедлива. Я не помню, чтобы мама хоть на секунду расслабилась, она как будто всегда была готова к очередному удару судьбы. Поэтому поступок Элизы не очень сильно ошарашил родителей. Она была больна. Она не ведала, что творила. Слава богу, нашей Чарли повезло.

Родители, конечно, гордились мной. Хотя дело не только в этом. У них было трое детей, но только мне удалось чего-то добиться, попасть в мир ярких огней Нью-Йорка. Наша фамилия появилась на страницах большого журнала.

Как бы я ни старалась, мои достижения не перекроют того, что они пережили.

Но я делала все, что могла.

Родители всегда считали меня такой же хорошей, как мой брат Адам, который прожил слишком мало, чтобы стать другим. Как Фелисити, наш солнечный лучик. Я не могла позволить им узнать правду: что их девочка, которую они окружали любовью и заботой, в итоге стала чудовищем.

К тому времени я уже поняла, что черные дыры в моей памяти не имеют значения. Все это неважно. Как ни крути, только я виновата в том, что произошло той ночью.

– Когда Стеф обо всем узнала, я… я…

Кейт держит меня за руку, за ту, что не забинтована. Мы сидим в салоне, на диване, я в центре, Гуннар и Кейт по бокам.

– Спокойно, дыши, – шепчет Кейт.

– Я пришла к Стеф, – с трудом говорю я, выдергивая свою руку. – И принесла…

Из прихожей доносится голос Триппа:

– Чарли? Детка?

Черт.

– Мы здесь! – кричит Кейт.

Трипп заходит в салон, перекинув пальто через руку.

– Здравствуйте. – Он тепло улыбается гостям, как будто ничего такого не происходит. (Только ведь для Триппа и вправду ничего не происходит, да? Трипп думает, что я, как обычно, пошла на работу, встретилась с Уолтером, приехала домой на метро. Господи.) – Кэтрин, верно? И Гуннар?

На секунду я теряю дар речи – откуда он?.. – но потом до меня доходит: конечно, ну конечно, Трипп тоже читал взахлеб все, что касалось той ночи.

– Все так, это мы. – Кейт встает, чтобы обнять его. Как будто она, я и Гуннар просто старые друзья, которые давно не виделись. Которые наконец воссоединяются. Она продолжает: – Так приятно наконец-то с тобой познакомиться.

– И мне, и мне. – Если Трипп и удивлен, что я пригласила к нам друзей (что у меня вообще есть какие-то друзья, кроме Оливии), то он этого не показывает. – Может, немного вина?

– Спасибо, но нам уже пора. – Кейт похлопывает Гуннара по плечу. – Ему к другу. А мне – к кошке.

– Всегда хотел кошку, – мечтательно говорит Трипп.

Господи, я что, сплю?

– Но прежде чем мы уйдем… – Кейт достает из сумочки какую-то квитанцию и пишет на ней. Потом протягивает мне. Я замечаю, как взгляд Триппа останавливается на моей забинтованной руке. – Держи, это мой номер.

Мне так хочется сказать: Не уходи.

Но я говорю просто:

– Спасибо.

Кейт и Гуннар машут нам и потихоньку спускаются по ступенькам, осторожно наступая на тонкий слой льда. Мы с Триппом стоим в дверях и смотрим им вслед, Трипп задумчиво утыкается лицом в мои волосы.

– Так здорово, что вы снова общаетесь. А твоя рука…

– Они были моими лучшими друзьями в Кэрролле, – говорю я, наблюдая, как Кейт игриво толкает Гуннара, когда они садятся в запорошенный снегом «форд».

– Я знаю, детка.

Конечно, знает. Все наши фотографии, которые утекли в Сеть, – «Пузырьки и кандалы», поздние вечера в боксах, пятничные посиделки в грязных забегаловках, – все эти снимки показывают, насколько мы были близки: здесь Кейт целует меня в щеку, тут обнимает. Сейчас мне ужасно больно думать о том, что я подозревала ее в чем-то. Подвергала сомнению ее привязанность ко мне.

– Чарли, как думаешь, может, они нам помогут?

– Помогут с чем?

Я все еще не в себе после случившегося, выжата как лимон.

– Кейт же сестра Стефани, – говорит Трипп почти про себя. – Если бы она что-нибудь знала, уверен, Стефани…

Я хочу знать, что произошло, – сказал он Стеф. – Что они скрывают.

Кейт и Гуннар поняли меня. Когда я все объяснила. По крайней мере, мне показалось, что поняли.

Я имею право знать, – заявил Трипп.

И это правда.

– Трипп, мне нужно кое о чем с тобой поговорить.

– Конечно, детка. – Он закрывает входную дверь. – А может, нам открыть бутылочку…

Сейчас в моих поступках нет ни логики, ни здравого смысла. Просто я больше не могу молчать.

– Я соврала тебе. Соврала всем. Мои показания насчет… – Я собираю волю в кулак и произношу: – …Багрового Рождества были ложью. Я во всем виновата, и…

– Детка. Детка. Подожди, успокойся. – Трипп берет меня за руку, за ту, что не забинтована. Мы все еще стоим в прихожей, листья пальмы щекочут мне шею. – Детка, я понимаю. Точнее, не понимаю, но я знал, что с тобой что-то происходит. Можешь рассказать мне все что угодно. Мы команда. Мы всегда будем командой…

– Я их убила!

Трипп фыркает. Он в самом деле фыркает.

– Чарли, нет. Прости, не хочу показаться черствым, я понимаю, ты чувствуешь себя виноватой, но только из-за того, что ты встречалась с тем парнем…

– Нет. Нет. Ты должен меня выслушать. Я сказала полиции, что видела, как Элиза выпрыгнула из окна. Но я этого не видела!

Трипп гладит меня по голове словно ребенка.

– Чарли, ты…

– Да послушай же! Я убила ее!

Тут он замолкает.

– Вот почему я соврала. Понимаешь? Она не прыгала, я ее убила, Ди тоже умерла из-за меня, я всегда это подозревала, но не могла вспомнить, а потом мы с Нур стали прорабатывать травму, и…

Трипп резко поднимает руку.

– Подожди. Стоп. Подожди минутку.

Я жду.

– Что ты имеешь в виду под словами «я убила ее»? – Он слегка, еле заметно отстраняется от меня. – Элиза Моррисон-Винтер не покончила с собой?

– Нет! Она напала на них, и тогда я… я вытолкнула ее из…

Мой голос слабеет.

Трипп качает головой.

– Какая-то бессмыслица. Зачем ты это сделала? – Вдруг его осеняет. – На тебя она тоже напала?

– Я не знаю, – говорю я, отчаявшись. – Помню только звук, который издало окно, когда я его открыла, что-то вроде скрипа, помню, стало очень холодно, и она, Элиза, она сказала: «Не надо, Чарли, пожалуйста».

Он аккуратно, но довольно твердо разжимает мои пальцы.

– Ты хотела ей навредить? Я о Ди.

– Нет! Она была моей подругой! Я любила ее, – бормочу я и снова вру, потому что я не то чтобы любила Ди, просто она мне очень нравилась, я хотела быть немного похожей на нее, как дети хотят быть похожими на вожатого в лагере. – Я не видела ее сообщений и понятия не имела, что она уже шла туда, я…

– Шла туда? – Его лицо непроницаемо. – К… тебе?

Я вдруг вспоминаю его слова. Ведь я ничего толком не знал о той ночи, – сказал он. – Мы с Ди собирались поужинать, она не пришла, потом я увидел новости…

Теперь мне незачем больше врать.

– Она… она хотела поздравить меня…

– Вот почему ты все это время не общалась со Стефани, Кэтрин и остальными? – Он делает еще один шаг назад. – Они знали, что ты сделала?

– Нет. Никто не знал. Я была… психологически травмирована. – Звучит ужасно глупо. Травмирована тем, что произошло по моей же вине. – Мне было тяжело видеть их…

– Вот почему ты вела себя как сумасшедшая, – говорит он почти про себя. От слова сумасшедшая я вздрагиваю. – Ты боишься, что все узнают.

– Да. То есть… да.

– А что, это было бы так страшно? Если бы все узнали? – На его щеках выступили красные пятна. – Раз ты у нас такая травмированная. Может, тебя бы больше не мучила совесть?

Я никогда, никогда в жизни не слышала, чтобы Трипп так разговаривал.

– Мои родители, – тихо говорю я.

– Точно. Твои родители.

Наступает пауза.

Я пытаюсь оправдаться:

– Ты тоже соврал мне. Помнишь? Ты никогда не рассказывал о Ди, о том, как…

– Я уважал ее желания! – Трипп уже близок к тому, чтобы закричать. – Пытался защитить тебя! Защитить нас! Ты… То, о чем ты говоришь, больше, чем просто… оплошность. Это… Господи, Чарли, это непредумышленное убийство! Как минимум!

– Я понимаю…

– Знаешь, как долго я думал об этом? Как Ди оказалась там. Почему никто не видел ее смерть! Я прокручивал ту ночь в голове снова и снова, знаешь, каково это? Я сходил с ума, представлял себе бог знает что, как какой-нибудь чертов конспиролог. – Он чеканит слова. – И все это время. Ты знала правду.

Я виновато склоняю голову.

– Прости.

Еще одна пауза, на этот раз подлиннее.

Наконец он говорит:

– Я ухожу. Не от тебя. Мне нужно немного времени. Поживу у родителей. Можешь остаться здесь.

Я впадаю в ступор.

– Ты уходишь от меня? – тупо повторяю я.

– Я же только что сказал, что нет. – Трипп отворачивается. – Но это… просто охренеть, Чарли.

– Знаю…

– Мне было легче, когда я думал, что та девушка убила ее.

Я не нахожу, что ответить.

Трипп медленно идет в спальню. Достает с верхней полки свою сумку от «Л. Л. Бин». Начинает собирать вещи: нижнее белье, носки, рубашки вместе с вешалками. Я осторожно присаживаюсь на краешек кровати. Кровати, которая больше не кажется моей.

– На этой неделе приедет дезинсектор, – сухо говорит Трипп, бросая в сумку галстук. – В пятницу. Я напишу тебе насчет времени. – Его взгляд снова останавливается на моей руке. – В гостевой ванной есть антисептик.

Почему-то именно эта фраза добивает меня.

– Пожалуйста, не уходи. – Мой голос срывается. – Ты же сказал, что мы команда, ты…

Он резко поднимает руки:

– Не могу, только не сейчас.

Он торопливо собирает сумку.

Господи, нет, нет, все как-то неправильно.

– Трипп, это же твой дом!

– А куда еще тебе идти, – говорит он. И это не вопрос. – Не то чтобы у тебя есть…

Он замолкает. Это уже чересчур.

– Пожалуйста. Давай лучше я уйду. Пожалуйста. – Я беру свою сумку (кажется, Трипп купил эти парные сумки от «Л. Л. Бин» на нашу третью годовщину, я никогда особо не ценила желание Триппа делиться со мной тем, что он любит) и начинаю закидывать в нее все подряд. Мне невыносима мысль о том, что я останусь одна здесь, в этом доме, в котором каждая вещь напоминает о Триппе. Мне невыносим этот дом, всё, точка. – Трипп, я не могу остаться. Не хочу.

Слава богу, он отходит от своей сумки.

– Ладно. Ладно. – Он проводит рукой по волосам. – Слушай, не торопись. Не спеши. Оставайся на ночь, если хочешь. Я посплю в комнате для гостей. Ты меняла простыни после Лив и Фредди? – Трипп спохватывается. – Неважно. Мне все равно. – Он хватает спортивные шорты и выходит из комнаты. – Я… Мы еще поговорим. Просто…

Он качает головой.

– Я понимаю, – говорю я.

Он снова качает головой и уходит. Я кидаю в сумку все, что попадается под руку. Мне нужно уйти отсюда. Пусть я забуду что-нибудь. Куплю новое…

Но Трипп прав. Куда я пойду?

Хотя нет, я знаю куда. Конечно, знаю.

Я слышу, как Трипп уходит в комнату для гостей и хлопает дверью, выхожу в коридор, беру городской телефон. Набираю номер, который Кейт написала на потрепанной квитанции. Жду, когда она возьмет трубку.

Первые пару дней после того, как Кейт пустила меня в свою квартиру в Коббл-Хилл, я просто сплю.

Ее кошка Тихоня быстро понимает, что я одновременно самое теплое и самое малоподвижное существо в доме, и теперь постоянно устраивается около меня. Я просыпаюсь, обвожу взглядом светлую гостевую комнату и, положив руку на Тихоню, снова засыпаю под ее ровное, мерное сопение.

Кейт приносит мне чай с молоком и суп, словно какой-нибудь больной барышне из восемнадцатого века. (Еще она пытается выманить Тихоню из моей комнаты кошачьей мятой, но Тихоня не сдается.) Кейт говорит, что я могу оставаться у нее столько, сколько захочу, что она отвезет меня обратно к Триппу, когда я буду готова. Но с меня будто содрали кожу, я чувствую себя беззащитной, измученной, совсем не похожей на ту женщину, которую любит – или любил – Трипп, и поэтому твержу: нет, не сегодня, мне нужно больше времени.

А еще я постоянно повторяю: прости, прости, прости.

– Хорошо, – говорит она, – но, пожалуйста, хватит уже.

– Ладно, – отвечаю я, кладу руку на розовое пузико Тихони и снова засыпаю.

Кейт изменилась, но в то же время осталась прежней.

Тогда она была само бахвальство. Сейчас от нее исходят жизнерадостная уверенность, внутренняя гармония, когда она бегает по квартире и разговаривает с Тихоней и комнатными растениями. Трудно поверить в то, что она сестра-близнец Стеф. Стеф с ее острыми, как бритва, скулами и блестящими темными волосами и Кейт с ее соблазнительными формами и растрепанным светлым пучком. У них обеих зеленые глаза, но если у Стеф они суровые и сосредоточенные, то у Кейт – добрые, обрамленные морщинками.

(Знаете, что больше всего смешит Кейт? Мрачные шутки о том, что ее пырнули ножом. Я начинаю к этому привыкать. Постепенно.)

Она не сердится на меня, по крайней мере так кажется. Мой рассказ о той ночи ее не удивил. Новая Кейт спокойно реагирует на то, что вывело бы из себя Кейт прежнюю.

– Я уже не надеялась снова увидеть тебя, – говорит она. – Кто бы мог подумать, что мы встретимся у Стеф? Это был приятный сюрприз.

– Приятный сюрприз? Я пришла убить твою сестру.

Она молча закатывает глаза. (Кейт смеялась, когда я рассказывала ей про маффины. Смеялась. «Ты? Кем ты себя возомнила, Джеймсом Бондом? Ведь тебя видел портье! Кроме того, думаешь, ты просто стояла бы и смотрела, как она умирает? Да ты бы побежала за ее «Эпипеном», а потом сказала, что это был несчастный случай».)

Прежняя Кейт уже давно усадила бы меня за стол и потребовала рассказать все, что произошло в моей жизни за последние девять лет. Но за эти годы она стала гораздо спокойнее, поэтому не пристает ко мне с расспросами. Мы разговариваем всего несколько минут в день, как правило, когда она готовит ужин или нежится в ванне (Кейт по-прежнему чужда условностей).

Обычно она спрашивает что-то вроде:

– Ну и что ты делала сегодня, Спящая красавица?

Я отвечаю:

– Тусила с Тихоней.

Или:

– Сегодня поспала побольше.

Она говорит:

– Завидую.

Или:

– Может, побольше поперчить?

Но новая Кейт все равно осталась Кейт, и я чувствую, что ей не терпится узнать все до конца.

К середине января было много разговоров о возвращении к «нормальной жизни» и «учебному графику». Некоторые помещения Школы журналистики снова открыли для студентов (не бокс-этаж, разумеется: руководство решило снести перегородки и сделать там библиотеку), и занятия начались, но пока только в Школе бизнеса и здании факультета медицины. Комната Ди освободилась, Джордана выписали, Кейт вернулась в кампус. Все было как раньше, но почему-то стало только хуже.

Я с нетерпением ждала начала занятий. Нет, я не была настолько глупа и не думала, что все вернется на круги своя, просто у меня наконец появилась бы возможность чем-то заняться, куда-то пойти. Поговорить с кем-нибудь, может быть даже о вещах, не связанных с Багровым Рождеством (к тому времени уже все его так называли). Но в первый учебный день нового семестра, сидя рядом с Кейт и Джорданом и слушая слова декана о том, что «нужно жить дальше», я поняла: потерять что-то – не самое страшное. Страшнее притворяться, что все осталось по-прежнему.

(Да и притворяться было глупо. Глядя на Кейт. Глядя на Джордана. Глядя на семью Ди, семью Майкла. Разве я имела право чувствовать себя жертвой? Я сама была во всем виновата. Я выставляла напоказ свои чувства к Джордану перед девушкой, которая была не в себе. Я позволила своей лучшей подруге довести ее до предела. Я вытолкнула ее из окна одиннадцатого этажа. Моя хорошая знакомая тоже погибла из-за меня. И мне хватало наглости жалеть себя?)

Было как-то нелепо снова разговаривать о журналистских источниках и подаче материала. Но я ожидала этого. Проблема заключалась в другом: я не понимала, как вести себя с Кейт и Джорданом, и это было просто ужасно. Кейт, как всегда, не унывала («Эй, выше нос», – подбадривала она меня, а потом принималась болтать о своем), но я видела, что Джордан тоже не знал, как ему быть. Он стал менее чудаковатым и открытым, наверное, я тоже стала другой, только еще не понимала этого. Мы пытались вернуть ту связь, ту глупую, милую химию, которая была между нами, но у нас не получалось.

Возможно, нам стоило обсудить события той ночи. Но мы так и не смогли нормально поговорить. Что было странно, ведь все вокруг только и болтали об этом. Когда мы брели по кампусу, на нас пялились все, даже абсолютно незнакомые люди. «Привет! Да, это я!» – радостно восклицала Кейт, махая рукой, как королева. А Джордан пригибал голову и опускал глаза. «Тише, тише», – просил он.

Странно, но тогда мы много занимались сексом. Сам секс был вполне себе неплох, если честно, даже лучше, чем раньше. Но я чувствовала себя какой-то… грязной. Не потому, что секс был грязным, а потому, что он напоминал мне о том первобытном, животном чувстве, которое поглотило меня на бокс-этаже. А еще я знала, почему, несмотря на категорический запрет врачей Джордана, мы все равно продолжали заниматься этим: секс стал нашим единственным способом достучаться друг до друга. Раньше он был лишь приправой к нашим отношениям, бонусом к разговорам, объятиям, смеху. Теперь же только во время секса мы не чувствовали себя зажатыми, напряженными и, я не знаю, озлобленными.

Вот в это я никак не могла поверить. Что мы оба были так злы друг на друга.

Хорошо. Я не знала наверняка, злился на меня Джордан или нет. Он не ругался и не грубил – конечно нет, это же Джордан, – но между нами было какое-то напряжение. Он не смотрел мне в глаза. Сначала я думала, что он просто нервничает, но через несколько недель поняла: дело в другом. Однажды он выпалил: «Почему ты не навещала меня в больнице?» Я попыталась сказать ему, что приходила, но он ответил: «Один или два раза не в счет, Чарли». Я не стала оправдываться или обвинять в этом его близких, просто пожала плечами. Раньше я бы обязательно спросила его: Ты злишься на меня? Что мне сделать, чтобы ты меня простил? Но в итоге я так и не спросила, а он больше не говорил об этом, и мы проводили время, молча смотря телевизор, как пожилая супружеская пара, которой надо было развестись много лет назад.

Главная причина, по которой я не спрашивала его ни о чем – и за это мне стыдно больше всего, – заключалась в том, что я злилась на него.

Такая бесконтрольная злость была для меня в новинку. Раньше я не понимала людей, которые не могут «управлять гневом» и позволяют одному чувству доминировать над остальными. И вот я ощутила на собственной шкуре: на самом деле это гнев управляет тобой. Живет внутри тебя. Жаждет вырваться наружу, и неважно, сидишь ли ты на паре или смотришь кино. Иногда, глядя в зеркало, я изображала дикий, беззвучный крик, просто чтобы выплеснуть это чувство, – и с ужасом понимала, что творится у меня внутри.

Да и из-за чего мне было злиться, черт возьми? Это была моя вина, моя и ничья больше. Джордан – жертва. Журналисты так его и называли. Кейт тоже, она оказалась не в том месте не в то время. Ди, Майкл, Сальваторе – все они жертвы. Даже Элиза, хотя об этом знала только я.

И все же, когда я проводила время с ними обоими, когда я оставалась одна, во мне кипела ярость: Джордан, ты должен был все мне рассказать. Джордан, ты не должен был этого допустить.

А тебе, Кейт, не стоило ее провоцировать. Не надо было зажигать спичку. Да, ты не знала, что Элиза может взорваться в любой момент, – но все равно ты зажгла эту чертову спичку.

Джордан, ты должен был сказать, что Элиза взрывоопасна.

Мы с Кейт сидим на диване, между нами устроилась Тихоня. И тут началось.

– Ох, черт, – мрачно произносит Кейт, читая что-то в своем телефоне, и переключает канал на «Кей-би-си».

– Сегодня, – говорит мужчина в плаще, – у нас появилась новая информация, которая угрожает подорвать карьеру бывшего сенатора от Луизианы и кандидата на пост губернатора Бриггса Моррисона-Винтера…

Камера отъезжает, и я замираю, мои пальцы вцепляются в шерстку Тихони. Репортер стоит у входа в Школу журналистики Кэрролла, за его спиной виднеется этот вечный плющ. Идет легкий дождь, мужчина натягивает капюшон, затем продолжает:

– Информация, любезно предоставленная сотрудником «Кроникл» Тони Лю, касается трагического инцидента, известного как Багровое Рождество. Это произошло здесь, – указывает он на здание, – почти десять лет назад. Мисс Моррисон-Винтер поднялась на одиннадцатый этаж, так называемый бокс-этаж, прошла на кухню и взяла нож…

– Кейт, – в панике говорю я, чувствуя, что начинаю покидать свое тело.

– А? Ох, нет. – Посмотрев на меня, Кейт выключает звук. – Эй. Чарли. Дыши, хорошо? Вдох. Выдох. Ну же, ты справишься. Вот так. Просто дыши.

Я дышу. Стараюсь дышать.

Она тянется в мою сторону и берет меня за руку.

– Держись, – властно говорит она, включая звук.

– …положит конец многочисленным вопросам о том, что случилось с мисс Моррисон-Винтер, которой на момент совершения убийства было двадцать четыре года. Большинство сотрудников офиса мистера Моррисона-Винтера, включая бывшего главу его администрации, утверждают, что сенатор подкупал, запугивал и оказывал всевозможное давление на местные и федеральные власти в связи с криминальной историей и психическими проблемами его дочери…

Свободной рукой Кейт начинает тискать Тихоню, та протестующе мяукает и спрыгивает с дивана.

– …Лю указывает на «явные тревожные звоночки», как то: четыре задержания за преследование и еще два за нападение при отягчающих обстоятельствах. Все это произошло за восемнадцать месяцев до того, как мисс Моррисон-Винтер поступила в университет Кэрролла. Опрошенные Лю сотрудники рассказали о масштабной кампании по сокрытию доказательств: бывший сенатор вынудил полицейское управление Метэри снять обвинения с его дочери, кроме того имело место «умышленное игнорирование» рекомендаций психиатра. Мистер Моррисон-Винтер, всенародный любимец, считающийся фаворитом на предстоящих выборах губернатора в Луизиане, теперь обвиняется не только во вмешательстве в федеральное расследование…

Оператор наконец-то переводит камеру со здания Школы журналистики. Теперь в кадре отец Элизы, пробирающийся сквозь толпу журналистов. «Пожалуйста, пожалуйста», – говорит он, и, если бы я не знала, что он сделал, мне было бы даже жаль его.

За ложь я его не осуждаю. Сама через это прошла.

– Я знаю, есть люди, – начал Бриггс Моррисон-Винтер, – которые хотят, чтобы я ушел в отставку. Которые говорят: «Как он может служить на благо общества после того, что совершила его дочь?» – Он сделал паузу. – Я отвечаю этим людям: теперь я по-настоящему понимаю, кто я. Чего могу достичь, а чего нет. Жаль, я не мог… – Он прослезился, причем так искренне, что в прежние времена я бы точно прониклась. – …не мог предвидеть, что мою дочь, мою малышку, смысл моей жизни и жизни ее матери, так сильно сломит горе. – Он говорил о парне Элизы, которого нашли в мотеле в Атлантик-Сити. – И она совершит поступок, который не поддается… разумному объяснению. – По его суровому лицу скатилась одинокая слезинка, ее было видно даже на экране моего недорогого ноутбука. – Сейчас я могу сделать для вас лишь одно: продолжить дело своей жизни. И пусть я больше не буду вашим сенатором, я продолжу бороться за вас. Продолжу делать все, чтобы вас и вашу семью защитили от самых темных и безумных помыслов. Чтобы вы были в безопасности.

Оружие. Он имел в виду оружие.

Как оказалось, поступок Элизы сыграл ему на руку. Я про политическую карьеру. Теперь он был не просто законопослушным сенатором, а скорбящим отцом. Не представителем вашингтонской элиты, а тем, кто искренне стремится не допустить подобных инцидентов. Бриггс, конечно, никогда напрямую не говорил о том, что, если бы тогда в Кэрролле оказался хороший парень с пушкой, все остались бы живы, но в его словах был скрытый подтекст: я пожертвовал бы всем ради вашей безопасности. Опросы показали, что многие американцы поверили в серьезность его намерений, что заявления Бриггса насчет оружия больше не кажутся им политическими. В конце концов, он ведь больше не участвовал в политике: параллельно Бриггс был членом Национальной стрелковой ассоциации, советником президента-консерватора, любимцем «Фокс-ньюс».

И в каждой новой речи о вооружении учителей и защите американцев был скрыт еще один подтекст: кто посмеет помешать скорбящему отцу заниматься делом его жизни?

Посмели родители Майкла. Они ходили на «Си-эн-эн», на программу к Стеф, на чертово шоу Такера Карлсона. Распространение оружия приведет к большему насилию, – твердили они. – Этот человек наживается на нашей трагедии, на убийстве нашего сына, он продвигает кампанию, которая унесет еще больше жизней. Но все это – угрозы, бесконечные домыслы, каверзные вопросы Такера – было так отвратительно. В конце концов родители Майкла сдались, и пресса продолжила смаковать материалы об Элизе.

Пресса обожала ее. Не только за то, что она была дочерью Бриггса, не только за то, что она отличалась красотой, но еще и за то, что женщины редко пускаются в «кровавый кутеж». (Я бы это так не назвала, ведь я была там, но меня никто не спрашивал.) В их распоряжении имелось множество кадров, которые они печатали снова и снова: записи работы Элизы на камеру в качестве стажера, фотографии с отцом на публичных мероприятиях, все, что было на ее странице в «Фейсбуке»[20] (после трагедии она просуществовала еще несколько дней, прежде чем офис Бриггса удалил ее). Чаще всего пресса помещала на своих страницах снимок, сделанный во время одной из стажировок – Элиза улыбается в камеру, кокетливо откинув голову назад, как бы говоря: Хочешь узнать, о чем я думаю?

Журналисты почти не упоминали Ди. А когда упоминали, то использовали фразы из ее некролога – Дия Алувалия, прилежная ученица, любящая дочь – и охотно вставляли их в свои статьи, словно напоминая читателю о том, что именно это важнее всего. Ди, которой уже никогда не исполнится двадцать семь, Ди, которая могла бы стать единственным цветным доктором наук на факультете, Ди, которую всегда называли активной и преданной, как какое-нибудь домашнее животное. До начала расследования, до того, как Стеф решила внести ясность, их оправданием для поддержания интереса к нашей истории была Ди, ведь она заслуживала справедливости.

Ди заслуживала того, чтобы жить. Но она умерла. Вот и все.

Несколько часов спустя Кейт кричит из ванной:

– Как думаешь, это что-то изменило бы?

Я знаю, о чем она.

– Нет, – отвечаю я достаточно громко, чтобы она могла меня услышать.

Во время своего так называемого вечернего купания Кейт любит поболтать. Я отвечаю ей из своей спальни (она же гостевая комната). Ее голос гулко отражается от кафеля в ванной.

– Почему?

Слышно, как булькает вода.

Я перевожу дыхание. Никак не могу привыкнуть к разговорам на эту тему.

– Нет, наверное, что-нибудь изменилось бы. Заголовки, например. Не «Доведенная до отчаяния красотка сорвалась с катушек», а что-то вроде… – Я ненадолго задумываюсь. – «Тупой белый папаша закрыл глаза на причуды дочери. Из-за него погибла куча людей».

Кейт хихикает.

– Думаешь, этого никто бы не заметил? У вас в Англии что, не учат историю?

Я невольно улыбаюсь.

– По крайней мере, все внимание было бы приковано к нему. А не к нам.

– Да. – Бульк. – Знаешь… а мне стало бы легче, – задумчиво произносит она. – Возможно, я бы не так сильно злилась. Понимаешь?

– А ты злилась? – не подумав, спрашиваю я.

Господи, конечно же она злилась. Просто я была слишком молода и поглощена собой, чтобы это заметить.

– О да. – Пауза. – Я, знаешь ли, никогда не нравилась себе. Даже раньше. Казалось, что я наконец… получила по заслугам, что ли? Болтала без умолку, пока кто-нибудь не затыкал мне рот. – Она смеется, но как-то натянуто. – Я столько раз рассказывала об этом. На собраниях анонимных алкоголиков. У них же принято делиться тем, что подтолкнуло тебя к бутылке. В конце концов кто-то спросил меня: Почему ты говоришь так, словно это ты их убила? Но мне некого было винить, кроме себя. По крайней мере никого из выживших. – Бульк. – Если бы все всплыло раньше, я винила бы Бриггса.

Я стараюсь осмыслить ее слова.

– А для меня… ничего бы не изменилось. В моих чувствах. Ведь я знаю, что убила людей, остальное неважно… – Я не вижу лица Кейт. Так проще говорить об этом. – Мне не стало бы легче.

И уже не станет.

– Ну…

В ванной опять забулькало.

– Да, да. Это была самозащита. Но вина все равно лежит на мне. – Я кусаю свою щеку до тех пор, пока не начинаю чувствовать вкус крови. – Элиза сделала это, потому что Джордан отдалился от нее. Из-за меня. А накануне вечером, на вечеринке у Ди, я специально поцеловала его, чтобы она увидела. – Даже сейчас тяжело вспоминать. – Я не слушала тебя. Когда ты говорила, что между ними что-то есть. Что с ней что-то не так. – Я упустила и другие странности: Элиза расхаживала по коридору, пытаясь отследить Джордана с помощью GPS, ее бывший умер от зависимости, о которой никто не знал, его тело нашли при загадочных обстоятельствах. – Кейт, я могла этого и не делать. В конце концов, она убила только одного человека, ты когда-нибудь задумывалась об этом? Только Майкла. А я убила двоих.

Тишина.

– И еще. – Я сосредотачиваюсь на соленом привкусе крови. – Насчет той вечеринки у Зака… Ты думала, что сама упала с лестницы, и, поверь, мне тоже так казалось, но, зная, что произошло с Элизой, я думаю, это… я столкнула тебя.

Слышу звук льющейся воды. Кейт с шумом вылезает из ванны. Раздается шорох, и вот она, надев халат, уже стоит передо мной. Пристально смотрит на меня.

В голове проносится лишь одно слово. Прости. Прости.

Вместо этого я говорю:

– Я могу уйти.

– Ох, детка. – Она обнимает меня. Капли с ее мокрых волос стекают мне на шею. – Я сама упала с лестницы, дурочка. Ты хоть помнишь, сколько я тогда пила? Ох, Чарли.

Мне хочется уткнуться в ее толстый, влажный халат и разреветься, как ребенок, но я не могу. Она должна услышать.

– Понимаю, ты не хочешь даже думать о том, что я причинила тебе боль, но ведь я сделала то же самое с Элизой, буквально то же самое…

– Тише, тише. – Кейт наверняка не слушает, потому что все еще гладит меня по голове. Вдруг она спрашивает: – А ты это помнишь? Как столкнула Элизу?

– Да. – Я не буду плакать. Кейт здесь жертва, не я. – Все как в тумане, но я… знаю, что произошло.

Никто, кроме меня, не мог открыть окно. Никто, кроме меня, не мог убить ее. Да и последние слова Элизы были не надо, Чарли, пожалуйста…

– Но… девять лет прошло, – удивленно говорит Кейт.

– Да.

– Чарли, послушай. – Она выпускает меня из объятий. – Ты их не убивала. Ни Элизу, ни Ди. Ты этого не делала.

Я опускаю голову.

– Помню, помню. Самозащита. Я уже поняла. Просто…

– Нет. Ты не толкала Элизу. – Ее голос звучит уверенно и четко. – Это сделала Стеф.

Сначала Кейт подумала: ей это приснилось. В полиции сказали, что Элиза прыгнула сама, и я это видела. Она помнила немногое: Стеф на коленях, ее рука тянется к щеколде. Но Кейт потеряла так много крови, а все вокруг – семья, пресса, полиция, даже я – говорили, что Элиза сама бросилась в объятия смерти.

Прошли годы. Кейт почти забыла о том воспоминании. В больнице ей снилось много странных снов, и все они слились воедино. То немногое, что она помнила, практически стерлось из ее памяти.

И тут Стеф загорелась идеей снять фильм.

Кейт не могла понять, почему ее сестре вдруг захотелось превратить худший день их жизни в самый настоящий цирк. Стеф особо не говорила о той ночи ни с Кейт, ни с кем бы то ни было еще: парочка интервью Аарону, несколько фраз в своем шоу, и все. Но теперь она постоянно твердила о том, что нужно внести ясность, при этом ее глаза безумно блестели. Кейт уж было подумала, не принимает ли Стеф что-нибудь, «Аддералл» например.

Потом пришел ответ от киностудии. Нам нравится ваш замысел, сказали они, но мы не можем показать, как она прыгает. Они боялись включать в фильм сцену самоубийства: из-за нее рейтинг картины пришлось бы повысить до R[21] и, возможно, поместить специальную плашку.

Стеф заявила, что не будет это сокращать.

Киношники стали сопротивляться. Фильм плохо примут, ответили они. Дурной пример заразителен, особенно для впечатлительной молодежи. Если только фильм не получит соответствующий рейтинг и впечатлительная молодежь его не увидит.

Стеф пригрозила найти другую студию.

Они предложили компромисс. Что, если камера переключится на что-то другое в нужный момент? Что, если открытое окно будет последним кадром? Что, если…

Стеф сказала: либо мы показываем, как она прыгает без всяких там фокусов и уловок, либо я нахожу компанию, которая согласится на мои условия.

Кейт не понимала, что происходит. Обычно Стеф не тряслась над каждой деталью. Да, она всегда была педантичной, твердой, требовательной, целеустремленной, но, решая проблемы, она никогда не забывала о собственной выгоде. Студия, с которой она работала, была лучшей в своем деле. Именно поэтому Стеф первым делом обратилась к ним. Если бы они отвергли ее проект, другие крупные студии сразу насторожились бы. Стеф понимала это.

Кейт не могла успокоиться. Она знала свою сестру. Что-то было не так.

Кейт сдружилась с Аароном после того, как он взял у нее интервью. Это было первое и единственное интервью в ее жизни, и ей понравилось, какой получилась его книга. Она доверяла Аарону. Когда Кейт спросила его об этом, он сказал: Стеф не первый раз себя так ведет. Она задавала мне бесконечные вопросы о том, как я опишу смерть Элизы, она хотела прочитать эту главу сразу же, как я ее закончу. Боже, у нее было так много замечаний.

И тогда Кейт мысленно вернулась в ночь трагедии. Попыталась воскресить в памяти то самое воспоминание. Стеф была на полу, она возилась с щеколдой.

Но я же сказала полиции, что видела, как Элиза прыгнула.

Если только… я не соврала ради Стеф.

Но мы со Стеф даже не были подругами.

Кейт взяла еду навынос и пришла к Стеф. Я помню кое-что странное насчет той ночи, – сказала она сестре.

Ты потеряла много крови, – ответила Стеф.

Я видела, как ты открываешь окно.

Открываю окно?

Да.

Стеф молча встала и начала убирать остатки еды. В тот момент Кейт все поняла.

Ты столкнула ее?

Открыв холодильник, Стеф замерла.

Да.

Зачем?

В смысле зачем? Она пыталась убить тебя. Я подумала, что ты умерла.

Но Чарли сказала, что она сама спрыгнула.

Чарли была без сознания. Когда я пришла туда, вы все лежали в отключке.

Кейт потребовалось время, чтобы осмыслить слова Стеф. Она не могла рассказать об их разговоре никому, даже своему психотерапевту, а ведь Кейт было важно выговориться. Она много думала о том случае, что произошел давно, еще в старших классах. В пятнадцать лет, когда у Кейт вдруг обозначилась грудь и появилась напускная уверенность в себе, она в одночасье стала популярной. Она бросила своих тихих, невзрачных подружек, с которыми общалась со средней школы, – они были не то чтобы изгоями, но далеко не самыми крутыми. Ее бывшие подружки принялись распускать слухи: Кейт делает минет всем желающим, у нее куча венерических болячек. Крутые девчонки не приняли ее в свой круг. Когда на вечеринке в честь шестнадцатилетия трем бывшим подружкам Кейт что-то подсыпали, причем одной из них даже пришлось промывать желудок, они уверяли, что во всем виновата Кейт.

Кейт была ни при чем. Но она знала, кто это сделал. Взяв один из клатчей Стеф, она нашла в нем два пустых пузырька. В течение нескольких месяцев Стеф каждый день видела, как ее сестра плачет, приходя из школы. Стеф ни разу, ни разу не утешила ее. Казалось, она была только рада избавиться от шумных друзей Кейт и их вечной болтовни. Но все же Стеф с ними расквиталась.

Когда Кейт спросила ее насчет той ночи, Стеф ответила честно. Да, хреново, что Ди оказалась там. Но это не моя вина.

Стеф сказала: Чарли ни хрена не знала. Ну типа, она отключилась. Элиза даже звала на помощь: «Чарли, пожалуйста», а потом заорала: «Не надо!» – ее последние слова были «Чарли, пожалуйста», она кричала ее имя, но Чарли лежала неподвижно. Когда она пришла в себя, я завопила: «Элиза спрыгнула! Элиза выпрыгнула из окна!» Это она и сказала копам.

Стеф сказала: Я надеялась, что Чарли уедет, в Лондон или куда-нибудь еще, неважно. Я не хотела, чтобы она работала над фильмом. Не доверяла ей. Вдруг она почувствовала бы себя виноватой и начала трепаться: «Эй, ребят, а я соврала». Так что я подсказала парочке журналистов, где ее можно найти, и попросила подругу из «Вэнити Фэйр» поморочить ей голову. Не сработало. Она распсиховалась, пришла ко мне в офис и принялась сыпать угрозами. Меня удивила ее реакция. Она была так напугана. Я решила, что смогу использовать это в своих целях.

Стеф сказала: Кейт, ну конечно, мне жаль, что так вышло. Но всю эту хрень затеяла не я, а Элиза.

Самое смешное, что признание Стеф никак не повлияло на их отношения. Правда не сблизила сестер, но и не отдалила их друг от друга.

Ты бы сделала для меня то же самое, – пошутила Стеф.

Мы думали, что как только начнется новый семестр, пресса оставит нас в покое. Но к середине февраля – месяца, холодного во всех возможных смыслах, – ситуация только ухудшилась. Расследование затягивалось, и каждый день появлялись новые заголовки: Комиссия пытается восстановить цепочку событий Багрового Рождества. Новая теория о мотивах дочери Моррисона-Винтера. Университет Кэрролла отрицает обвинения в халатности. И так далее. И так далее.

Не нужно быть журналистом, чтобы понимать: подобные вопросы – зачем красивая, подающая надежды студентка сделала это? – висят над резонансными делами до тех пор, пока кто-нибудь не раскопает правду. Но даже после завершения расследования, итогом которого стало «установление причин произошедшего», ответов не прибавилось. Они предположили, что к трагедии привели нервное расстройство, вызванное личными переживаниями, химическое взаимодействие сильнодействующих препаратов и наркотиков, а также недиагностированное психическое заболевание (ну да, конечно). По просьбе Джордана его имя не упоминалось, поэтому после выхода итогового отчета появилось еще больше вопросов насчет мотивов Элизы, ее настоящей мишени. Она хотела убить Кейт? Меня? Кого-нибудь другого?

Я злилась на них. Злилась на руководство Кэрролла, ведь они думали, что мы все сможем легко и просто вернуться к прежней жизни. Но больше всего я злилась на Кейт, Джордана и саму себя. Я уже начала думать, что от этого никуда не деться. Что я буду испытывать гнев и всепоглощающую ярость до тех пор, пока буду оставаться там, с ними.

Мои следующие шаги были крайне осторожными.

Сначала я подала заявление на стажировку. Я не стеснялась называть свое настоящее имя и рассказывать о случившемся, я знала, что это только привлечет их внимание. Дедлайн для подачи заявления на стажировку давно прошел, но мне казалось, что к тому моменту правила Кэрролла больше на меня не распространяются. Я прошла на четыре собеседования, получила два предложения и в итоге согласилась на шестимесячную стажировку в «Кроникл». Я мало что знала об этой газете, но слышала об ее авторитетности.

Затем я пошла на встречу с деканом. На парах по юриспруденции я была слишком занята мечтами о нас с Джорданом, но всем известно, что американские вузы до ужаса боятся судебных исков. Конечно, я не сказала ни слова о суде. Но я заявила, что в кампусе мне неуютно, что я хочу закончить учебный год дистанционно и что для моего психического здоровья крайне важно получить разрешение на все это после пережитого мной в Кэрролле.

Декан, разумеется, согласился. Сразу же.

Я хотела попросить его вернуть плату за обучение, но не стала. Мне не хватило наглости. У меня еще оставалось немного «сладких денег», и я внесла залог за одну из четырех комнат в квартире в Уильямсберге. Я выбрала ее, поскольку она находилась далеко от Кэрролла, но при этом я все равно могла доехать до «Кроникл» на метро. Три девчонки, которые там жили, тоже учились в магистратуре, и я уже была готова к тому, что мне нужно будет им понравиться. Я никогда не была очаровашкой, но после случившегося стала совершенно нелюдимой. Однако они пришли в такой восторг от моего британского выговора, что предложили мне переехать почти сразу же. Кэрролл нашел, кого поселить в мою комнату – студентку-заочницу, которая захотела перебраться туда как можно скорее.

На весенние каникулы Кейт легла в клинику, и связи с ней не было. (Возможно, она говорила мне, что там запрещены телефоны. Я не вслушивалась в ее слова.) Записки я не оставила. Да, наверное, это надо было сделать, мне в самом деле хотелось ей написать, но я не знала что. Не писать же: Я съезжаю. Пытаюсь двигаться дальше. Пожалуйста, не звони мне. В конце концов я просто собрала вещи и ушла. Люди на нашем этаже видели, как я уходила. Они по-любому бы ей рассказали.

Оставался только Джордан.

Я должна была сделать это лично. Я не могла связаться с Кейт, даже если бы захотела, но Джордан-то остался в кампусе. Он был моим парнем. Он тоже через многое прошел. Я не могла просто взять и отправить ему сообщение. Привет. Можешь считать, что это сообщение свидетельствует о нашем расставании. Дело не в тебе, а во мне. P. S. Не приходи ко мне в комнату – испугаешь новенькую.

Я попросила его встретиться со мной в кафе рядом с кампусом. Казалось, он не слишком удивился, поэтому я решила, что он понял, к чему я веду.

Он не понял.

До меня дошло, что мой план провалился. Нет, я не отчисляюсь. Да, я переезжаю. Нет, я не возвращаюсь в Англию. Да, я буду посещать пары. Нет, на самих парах меня не будет. Я пыталась свести разговор к «нам», чтобы покончить с этим раз и навсегда, но Джордан все закидывал меня вопросами. Когда ты подала заявление на стажировку? Где ты собираешься жить? Ты типа… уверена?

– Да, уверена, – сказала я.

Я и вправду была уверена. Довольно забавно, потому что меня никогда нельзя было назвать решительной. Господи, я даже в Америку попала чисто случайно и лишь потому, что родители не дали мне шанса передумать. Но в случае со стажировкой я не сомневалась – это было не просто верное, а единственно верное решение. Я не могла представить, что пробуду в Кэрролле еще три месяца или хотя бы три дня. Что случилось, то случилось, меня уже лишили выбора. Не стоило даже сопротивляться.

– А как же мы, Чарли? – спросил Джордан. – В смысле ты и я?

И вот он наступил, тот момент, которого я так боялась, и меня захлестнуло лишь одно чувство – чувство облегчения. Ведь я понимала: это был последний кусочек пазла, последняя ниточка, связывающая меня с прошлым, и, как только я обрублю ее, я стану свободной. Больше никакой злости. Никакой боли. Я больше не буду молча сидеть наедине с Джорданом, мечтая о том, чтобы все сложилось по-другому.

– Наверное, наши отношения подошли к концу.

Джордан откинулся на спинку стула и уставился на флуоресцентную лампу.

– Ты бросаешь меня.

– Да.

Он задумался. В глубине души я ощутила грусть. Но чувство облегчения было сильнее.

– Чарли… я люблю тебя, – сказал он, все еще глядя на лампу. – Но ты ведь и так в курсе, да?

Я не знала, что ответить. Я сделала это, все было кончено. Мне просто хотелось уйти.

– Прости меня.

Он кивнул. Даже не посмотрел на меня.

– Мне нужно идти, – сказала я.

– Ладно, ладно.

Он опустил голову. Затем поднял взгляд на меня. Его глаза блестели. Я хотела лишь одного: убежать, вырваться наружу, просто уйти.

– Надеюсь… надеюсь, у тебя все будет хорошо, – сказал он. – Ты всегда можешь позвонить мне. Если захочешь.

Уж лучше бы он разозлился. Так было бы проще.

– И ты тоже, – неловко ответила я. – Пока, Джордан.

Я не скучала по ним. Совсем.

Знаю, что вы думаете. Он был моим парнем. Я любила его. Она была моей… Кейт. Я бросила их, когда они нуждались во мне больше всего, и даже не скучала по ним?

Ну, поймите меня правильно. Я ощутила облегчение. Такое сильное, что от него я почти словила кайф. Такое же чувство испытываешь, когда наконец пьешь воду после долгой жажды, когда укрываешься одеялом в холодный вечер.

Позже, когда я рассказывала, что одновременно проходила стажировку и училась в магистратуре – смотрела записи лекций по вечерам, работала над письменными заданиями до глубокой ночи, ставила будильник на шесть, – люди воспринимали это как свидетельство моих амбиций. Но они были в корне неправы. Я делала это не потому, что была амбициозной. Я не была амбициозной, просто знала: если я перестану двигаться вперед хоть на минуту, то меня отбросит назад. В Кэрролл. В ту самую ночь. В мое прошлое.

Оглядываясь назад, я понимаю, что именно с этого все и началось.

Та зима казалась какой-то бесконечной. Со временем до меня дошло, что в Нью-Йорке все зимы такие. Лето не лучше. Эти времена года тянутся настолько долго, что уже невозможно представить себе другую погоду помимо пронизывающего холода или удушающей жары. Переждать их дома не получится. Нужно просто смириться с этим. Только так удастся выдержать местные зиму или лето.

Но в мой первый год в Нью-Йорке я такого не ожидала. В Лондоне в феврале-марте уже теплеет. Здесь погода лишь становится более суровой. В ту зиму метель накрывала город, наверное, раз тринадцать, и в течение нескольких дней после этого было почти невозможно ходить. Каждый раз, когда мне приходилось спускаться по обледенелым ступенькам метро, я была уверена, что рискую жизнью. На ночь я натягивала на себя два свитера, потому что мои соседки по квартире решили сэкономить на электричестве.

Та зима только усилила чувство, которое зрело внутри меня, – я поняла, что все это нужно просто пережить.

Однажды в апреле – точнее, в конце апреля, когда в Лондоне уже практически лето, – наконец-то выглянуло солнце. Я шла на работу и вдруг почувствовала что-то. Это был худший период в моей жизни, но я до сих пор помню тот момент. Мне стало как-то теплее. Так просто. И так прекрасно.

Я подумала: вот что мне нравится в Нью-Йорке. Сначала он толкает тебя к самому краю пропасти, а потом, если ты не сдаешься, принимает обратно. Мне была приятна мысль о том, что я живу в городе непотопляемых.

В мае я получила степень магистра. На выпускной я не пошла.

Со временем мне удалось привыкнуть. Вставать, умываться, готовить завтрак и так далее, и так далее, и так далее, одновременно чувствовать себя марионеткой и тем, кто дергает за ниточки. Спасала работа. На работе я могла не притворяться, и чем успешнее я становилась, тем легче мне было скрываться от прошлого.

Когда я встретила Триппа, когда в ту первую ночь в таунхаусе он сказал мне, что не чувствовал себя так с тех пор, как погибла его девушка, я подумала: я не могу на это пойти. Я подумала: это слишком амбициозно. Я подумала: да, Чарли, вот почему ты должна попробовать. Я взяла напиток, который он мне предложил, и стала думать, что делать дальше.

Он был таким привлекательным, энергичным, заботливым.

И все же чего-то не хватало. Мы с трудом находили темы для разговора, нам было трудно понять друг друга. У нас не получалось вести себя как влюбленные: смеяться над одними и теми же шутками, понимающе переглядываться, ходить нога в ногу. Наши отношения сильно отличались от моего идеала. Они должны были быть искренними, естественными.

Как с Джорданом.

Вдруг мои прежние представления о любви показались мне ребячеством. Все эти мысли о том, что мне нужна родственная душа, а не сокомандник. (Сокомандник – Трипп всегда любил это слово.) Трипп верил в то, что отношения нужно строить, а не бросаться в них с головой. Он расспрашивал меня о моей жизни и внимательно слушал ответы, а затем подумал и выбрал меня – новую версию Чарли, а не сплав личностей, прячущихся внутри нее, как русские матрешки.

Я подумала: есть что-то романтичное, романтичное и по-настоящему зрелое в том, чтобы выбирать партнера, выбирать жизнь, воплощать мечты в реальность, а не падать в кроличью нору, которая ведет бог знает куда. Это напомнило мне о любимой работе, о том удовольствии, которое она приносила (пусть я его и не заслуживала).

Это напомнило мне о том, что теперь я контролирую свою жизнь.

– Ты тоже стал для меня особенным, – ответила я.

С таким же успехом я могла бы сразу сказать «я согласна».

Все хорошо. Без паники. Да, торт-мороженое уже тает, и да, я вся перепачкалась, и да, я немного нервничаю, но это нормально. Этого следовало ожидать. По крайней мере, у меня есть…

Стоп. Где подарок?

– Джексон! – кричу я.

Тишина. Что всегда подозрительно.

– Джексон!

Джексон вбегает в кухню и плюхается у моих ног. Это было бы очень мило, если бы из его пасти не торчал кусочек оберточной бумаги.

– Джексон, нет! – Я мчусь в спальню. Браслет валяется на полу. Слава богу, он все еще цел, в отличие от коробки, оберточной бумаги, открытки… – Джексон, – вздыхаю я, поднимая подарок.

Он тычется носом мне в руку, как бы говоря: мам, я не хотел.

– Знаю, милый. Знаю. – Это моя вина, нельзя оставлять важные вещи там, где Джексон может их найти. – Никак не нарадуешься свободе, да?

Я протягиваю руку, чтобы почесать его за ухом, он это любит. Джексон вырвался из приюта «на свободу» почти год назад. Либо он до сих пор кайфует от этого, либо у меня просто безбашенный пес.

– Чарли!

Слыша знакомый стук в окно, Джексон вскакивает с места.

– Чарли! Впусти меня!

Я говорила ей, чтобы она больше не спускалась ко мне по пожарной лестнице. Дабы не поощрять ее поведение – у нее же есть ключ, она легко может зайти в дверь, как нормальный человек, – я остаюсь в спальне, только вот мне приходится держать Джексона, который неистово воет, зовя свою тетю.

– Джексон! Я слышу тебя, Джексон! Ну где же мой хороший мальчик?

Джексон вырывается и бежит ей навстречу. Я нехотя иду за ним и открываю окно, она забирается внутрь.

– В следующий раз не открою, – предупреждаю я. – Останешься там. Клянусь.

Кейт не отвечает, она слишком увлечена Джексоном.

– Ну привет, мой красивый мальчик! Ты что, стал еще красивее с сегодняшнего утра? Конечно, конечно…

Вот блин. Торт. Я пытаюсь встать так, чтобы заслонить его от Кейт.

– Я видела его из окна, – говорит Кейт, не сводя глаз с Джексона. – Твоя мамочка взяла не тот торт, да, малыш? Да, не тот! Не тот…

– Но ты же любишь торт-мороженое! – оправдываюсь я.

– Люблю, конечно. Но не когда он уже растаял.

– Он не растаял…

Дело в том, что этот торт – на самом деле я и не собиралась его заказывать, надо было внимательнее читать описание на сайте, но Джексон просился на улицу и тем самым мешал мне – оказался слишком большим для моей морозилки.

– Разрежем торт пополам, – твердо говорю я. – Потом запихнем в морозилку. Гости и так его съедят.

– Как скажешь, подруга. – Кейт поднимается на ноги и берет в руки нож. От этой картины у меня внутри все сжимается, всего на секунду, и я быстро перевожу взгляд на Джексона, который тянет лапу в попытке достать торт. – Но его мы оставим себе, – говорит она, разрезая тающее лакомство на кусочки. – Гуннар принесет другой. Я только что написала ему.

– Вот как.

Меня разрывают два чувства: облегчение и раздражение.

– Этот мы съедим завтра, когда у тебя будет похмелье, – говорит Кейт.

– У меня не будет похмелья, – высокомерно заявляю я.

(В этот раз точно не будет. Ничто не раздражает меня так, как поведение Кейт, когда меня мучает похмелье. Недавно она отметила пятилетие трезвости и теперь встает в восемь утра, чтобы на рассвете позаниматься этой чертовой йогой.)

– Ага, конечно. – Она смотрит на меня. – Ты как, справишься?

– Да. Наверное.

– Если что, скажи, мы сразу же уйдем.

– Ладно.

Джексон издает протестующий вопль из-за того, что ему не дали торт.

– Сегодня не твой день рождения, – строго говорит Кейт. – На твой день рождения у тебя будет торт. Ты же знаешь.

(Это правда. На третий день рождения Джексона, его первый день рождения со мной и его тетей-слэш-крестной, мы нарядили Тихоню в праздничный колпак и испекли моему песику торт с арахисовым маслом. После этого его вырвало, но, кажется, он не жалел об этом.)

– Что ж, позволю тебе самой разобраться… с этим. – Кейт указывает на сладкое месиво, которое раньше было тортом, а теперь превратилось в восемь кусочков стремительно тающего мороженого. – Подойдешь минут примерно через десять, ладно? Хочу убедиться, что галстук-бабочка хорошо сидит на Джексоне прежде, чем придут гости.

– Ладно.

Она постукивает меня по носу пальцем, испачканным мороженым.

– Ты справишься. Правда же?

Я вытираю нос.

– Да. Иди к себе.

Теперь я живу прямо под Кейт, в квартире на втором этаже кирпичного особняка в Коббл-Хилле. Я съехала от Триппа в позапрошлом январе. Это был ужасный, мрачный период, о котором мне не хочется вспоминать. Вы, наверное, думаете, что я испытала облегчение, узнав правду. Ничего подобного. Я словно проснулась на другой планете, словно посмотрела в зеркало и увидела там чужое лицо. Я выстроила свою жизнь вокруг того, что, как я думала, произошло. Когда Кейт рассказала мне о Стеф, все рухнуло. Мой мир рухнул.

Кейт отвезла меня в клинику, в которой она восстанавливалась после Багрового Рождества. Я пробыла там три недели. К моменту выхода из нее мне так и не удалось понять, кто же такая Чарли (именно это все время повторяли сотрудники клиники: нам нужно выяснить, кто такая Чарли). Зато я поняла, что с Триппом у меня все. Я не была женщиной его мечты, хотя и позволяла ему думать иначе. И, как вы уже знаете, я понятия не имела, чего хочу я сама. Он заслуживал лучшего.

Это был худший поступок в моей жизни. Не сам разрыв с Триппом – хотя это тоже было ужасно, даже хуже, чем с Джорданом, просто жуть. Нет, я о том, что он потратил на меня столько лет своей жизни, а потом еще и получил пощечину от «Нью-Йорк таймс» (заголовок был такой: Издательский магнат и главный редактор расторгли помолвку). Джина, мой психотерапевт из клиники, считает, что я была не в себе и делала то, что считала правильным. Но в ответ я всегда говорю ей: Элиза тоже была не в себе, но Элиза все же должна нести ответственность, так же как и я, потому что причинять вред другим нельзя ни при каких обстоятельствах.

Трипп сопротивлялся как мог. Правила жизни Гудмен-Уэстов гласят: если ты чего-то хочешь, старайся изо всех сил, и оно станет твоим. В течение нескольких месяцев он верил, что меня еще можно переубедить, что бесконечные цветы, письма и откровенные разговоры во время прогулок по Центральному парку вернут мое расположение, хотя я, Джуд и все остальные твердили ему одно и то же: тут уже ничего не поделаешь.

– Во время нашей первой встречи ты тоже не верила в наше будущее, – повторял Трипп. – А я верил. Мне нужно было просто запастись терпением.

Я даже не стала говорить ему, что не убивала Ди. В этом не было смысла. Он и так простил меня, признал, что мы оба врали друг другу, и пообещал «оставить все случившееся позади». Меня убивала его непоколебимая вера в то, что если он просто будет вести себя так, как должен, то есть простит, проявит терпение и настойчивость, у нас все наладится. Я не просто разбила ему сердце, я разрушила его картину мира. И я знала, каково это.

Я жила у Кейт три месяца. Потом пара из квартиры снизу съехала. То, что мне нужно заселиться туда, даже не обсуждалось. Хотя бы для того, чтобы показать Триппу, что все действительно кончено. Моя новая квартира была маленькой и светлой, я украсила ее вещицами, приносившими мне радость: фотографиями моей семьи, старомодной пишущей машинкой, всякими чудными лампами, которые я нашла на блошином рынке, – но все равно в ней было слишком тихо, чего-то не хватало. Уж точно не мужчины, сказала моя внутренняя феминистка.

Как-то вечером я разговаривала по телефону с Фелисити, и она спросила, нужно ли выбросить платье подружки невесты. Я заплакала – господи, как же я ненавижу плакать, остановиться просто невозможно, – и она испуганно сказала:

– Не плачь, не плачь!

Я всхлипнула.

– Прости, моя милая.

Мы с Фелисити теперь разговариваем каждый день, в основном о ее новой собаке по кличке Шесть и Кейт. (Фелисити просто обожает Кейт. Они очень сблизились во время последней встречи, и Кейт стала называть Фелисити своей «новой сестричкой», от чего та каждый раз визжит от восторга.)

Фелисити притихла.

– Когда я плачу, – наконец сказала она, – мне становится легче, если рядом Пять… или Шесть. Тебе нужна собака.

– Может быть, – ответила я.

– Абсолютно точно, – заключила Фелисити.

Я рассказала Кейт о ее словах. Ну не подумала. После этого она каждое воскресенье брала меня с собой «покататься», и всякий раз мы оказывались в приюте для животных. Это было ужасно, как будто меня заставляли играть роль вершителя судеб. Я смотрела на ряды запертых в клетки собак и плакала, они жалобно выли, когда мы проходили мимо, я тащила Кейт на улицу и требовала отвезти меня домой. Но в пятое воскресенье мы пришли на благотворительную акцию по раздаче бездомных собак. Она не расстроила меня – да, собаки выглядели грустными и исхудавшими, но они хотя бы играли на улице, – и тут я заметила тощего коричневого песика с висячими ушами и крошечным ирокезом. Он сердито стоял в стороне.

– А это кто? – спросила я одного из волонтеров.

– Ах, это! – Женщина взяла в руки пса, который зарычал в ответ, и протянула его мне. Я взяла его с осторожностью, так, будто мне давали ершик для унитаза. – Мы думаем, ему около двух лет. Его оставили в коробке на обочине. Люди бывают такими жестокими, правда?

Пес был весь грязный и ужасно вонял. Но вдруг он положил свою маленькую голову с запачканным ирокезом мне на плечо и тяжело вздохнул, так, будто ему все надоело. Я сразу же влюбилась. В тот же день мы привезли его домой и долго мыли с мылом, за что он до сих пор не простил ни меня, ни Кейт.

На тот момент я уже очень давно не думала о том, чтобы завести собаку. И Джексону, наверное, тоже не очень-то хотелось обзаводиться хозяином после всего, через что ему пришлось пройти. Но мы многому научили друг друга. Например, благодаря Джексону я ощутила целительные свойства длительных прогулок, поедания вкусняшек и обильного питья воды. Я в свою очередь отучила Джексона гоняться за белками. (Ну почти. Мы работаем над этим.)

Именно из-за Джексона состоялся тот самый разговор с Уолтером. Когда я вернулась в «Кей», для меня началась настоящая каторга. Работа с утра до ночи, бесконечные электронные письма, неимоверное количество текстов на утверждение – все это выматывало меня сильнее, чем раньше, или, может быть, раньше я этого не замечала. (К тому же теперь у меня не было помощницы: пришлось уволить Джули, после того как выяснилось, что она «анонимно» предоставляла информацию обо мне Рене и всем желающим.) Мы с Джиной обсуждали это на наших еженедельных встречах по «Фейс-тайму», но именно появление Джексона сыграло решающую роль: я не могла заботиться о нем при таком объеме работы. (О себе я тоже не могла нормально заботиться. Джина говорила об этом миллион раз. Но мне нравится думать, что я решила изменить свою жизнь из-за Джексона.)

Я вошла в кабинет Уолтера с речью наготове. Мне нравилось работать в «Кей», но теперь пришла пора прощаться… Тут Уолтер перебил меня. Слышали фразы вроде «он стал белым как мел»? Раньше я никогда такого не видела. Кровь моментально отхлынула от лица Уолтера, он вскочил с места со словами:

– Шарлотта, я уверен, мы что-нибудь придумаем…

– При всем уважении, Уолтер, – сказала я, – не думаю, что это возможно.

Видимо, последняя фраза сделала свое дело. Он понял, что я не блефую. Бедняга изо всех сил старался меня остановить, он предлагал мне то, чего я никак не ожидала. Больше денег. (Нет, спасибо.) Еще одного помощника. (Спасибо, но нет.) Двух помощников! (Очень ценю, но…)

– Шарлотта, – наконец сказал Уолтер, и, может, я преувеличиваю, но мне показалось, что он с трудом дышит, – что именно ты хочешь изменить?

– Мне нужен баланс между работой и личной жизнью, – честно ответила я. – Не думаю, что, работая в «Кей»…

– Обещаю, Шарлотта, – резко сказал он, – мы тебе это обеспечим.

Сначала я подумала, что он, как обычно, вешает мне лапшу на уши. Но потом мы составили список всех дел, которые мне нужно было сделать за день, список всех причин, по которым я не могла просто встать и уйти домой в пять часов, и Уолтер нашел выход. Мы наняли еще одного сотрудника для работы с текстами. Перенаправили рекламодателей и их письма в рекламный отдел. Взяли личного помощника, чтобы мне было легче распоряжаться своим временем. (Уолтер отказался от идеи нанять двух, ну да ладно.)

Конечно, ситуация не изменилась в одночасье. Мне пришлось обучать всех этих новеньких, то есть у меня появилось еще больше работы. (Я до сих пор чувствую себя виноватой из-за того, что не уделяла Джексону достаточно внимания. Но Кейт говорит, что почти все это время он спал, как будто наверстывал упущенное.) Тем не менее через какое-то время я начала уходить с работы немного пораньше. Потом все раньше и раньше. Затем я стала работать удаленно по пятницам, просто потому, что мне хотелось валяться с Джексоном на диване и пить чай. Сейчас я, как правило, ухожу из дома позже Кейт и возвращаюсь раньше нее, чему она ужасно рада…

Бам. Бам. Бам. Раздается стук сверху. Можно было бы подумать, что это какое-то стихийное бедствие, но я уже давно здесь живу и знаю, что так Кейт подает сигнал «поднимайся сюда». Сегодня вечеринка в честь ее тридцатипятилетия.

– Иду!

Я беру Джексона на руки. Он настаивает, чтобы его носили на руках, как младенца, несмотря на то, что с момента обретения нового дома он стал на пятнадцать фунтов тяжелее. (Ветеринар говорит, что Джексон «рискует заработать ожирение», если я продолжу давать ему его любимое лакомство – кусочки нежной курицы, сваренной в костном бульоне. А как по мне, лишать его этого удовольствия будет немного подло.)

– Сегодня все пройдет хорошо, приятель, – говорю я.

Он облизывает мое лицо в знак солидарности.

После трагедии я уже встречалась с некоторыми людьми из Кэрролла. Гуннар и Джон часто приезжают к нам с годовалыми близняшками Ив и Блэр, а со Стеф мы вообще провели кучу времени в прошлом году. Не стоит переживать, говорю я себе, наливая в бокал больше вина, чем обычно.

– О, а вот и ты. – Это Джон. Он сгребает меня в объятия. – Ты как, в порядке?

Раньше я думала, что после тридцати друзей уже не заведешь. И да, благодаря Гуннару Джон стал моим другом практически по умолчанию, но мне нравится думать, что мы с Джоном сдружились бы даже без Гуннара. Кейт и Гуннар шутят, что они уже ревнуют нас друг к другу, но Джон – один из самых классных знакомых, которые появились у меня за последние пару лет. Он единственный, не считая Джины, кому я могу рассказать все, абсолютно все, и он меня поймет.

– Думаю, да, – бормочу я. – Еще не поняла.

– Джексон просто великолепен, – подбадривает меня Джон.

(Джексон и вправду великолепен в своем галстуке-бабочке. Я, конечно, предвзята, но для меня нет никого милее моего песика в таком наряде.)

– Да, это точно.

Я оглядываю комнату. Удивительно, как Кейт удается поддерживать связь с таким количеством наших однокурсников. Здесь Райли и Сальваторе, еще парочка человек, имена которых я даже не помню, конечно же, Стеф и – да ну ладно – Зак. (Кстати, время не пощадило его шевелюру.)

Джон следит за моим взглядом.

– Уже пообщалась с кем-нибудь?

– Не совсем.

Он молча кивает.

– Ладно, ладно. – Я делаю глоток вина. – Пойду.

В уголках его глаз появляются морщинки.

– Вот это я понимаю. Буду тебя ждать.

Первым делом я подхожу к Стеф и целую ее в щеку.

– Привет, – говорю я. – Как дела?

Сейчас у нас со Стеф временное перемирие. Нам пришлось пойти на него во время обсуждения фильма.

Тогда Кейт властно сказала:

– Да, мы будем решать все вопросы вместе. – Мы со Стеф стояли на кухне у Кейт и пристально смотрели друг на друга. – У нас было достаточно секретов. Нам надо придумать план действий.

Я хотела, чтобы Стеф свернула съемки. Даже если в фильме меня почти не будет, даже если пользователям «Реддита» нечем будет поживиться, я не хотела, чтобы моя семья снова оказалась в центре внимания. Стеф продолжала повторять, что это не сработает, что нужно обязательно показать прыжок Элизы, что у зрителя не должно возникнуть и тени сомнения и что с моей семьей все будет в порядке.

На что я ответила:

– Я ведь могу в любой момент пойти в полицию, ты же это знаешь, да?

А Стеф сказала:

– Но ты не пойдешь, хотя бы потому, что тебе придется признаться во вранье. Кто поверит тебе после стольких лет лжи?

Тут в разговор вмешалась Кейт. Она обнаружила в себе новый талант – умение улаживать конфликты. Отчасти поэтому она открыла собственное пиар-агентство. Кейт считает, что это помогло ей отвлечься от того, что произошло в Кэрролле.

– Никто не пойдет в полицию, – сказала она. – Давайте лучше вернемся к нашему плану действий.

Я неохотно согласилась с тем, что съемки на данном этапе будет уже трудно свернуть. Стеф еще более неохотно согласилась с тем, что мы с моей семьей и так через многое прошли («Да, я не знала, что ты считала себя убийцей, но, типа, никто и не собирался делать тебя главной героиней! Ты же тогда валялась без сознания!»). Через несколько недель (и несколько встреч в квартире Кейт) мы все же пришли к компромиссу: экранное время моей героини урежут до минимума, она будет второстепенным персонажем, не привлекающим особого внимания. Любому СМИ, которое решит связаться с моей семьей, будет отказано в интервью и доступе к закрытому показу. Фильм, как и планировалось, выйдет в прокат на десятую годовщину. Пятнадцать процентов вырученных средств пойдут в благотворительный фонд, выбранный отцом Ди.

– Мне жаль, что ты считала себя убийцей, – уходя, проворчала Стеф.

(Я не стала говорить: Мне жаль, что я заявилась к тебе домой с собственноручно испеченными маффинами в надежде отравить тебя, потому что… ну зачем портить всем настроение?)

Поздравив Стеф с днем рождения, я иду к Заку, Райли и остальным. Десятью годами ранее, когда мы с ними только познакомились, я была такой нелепой и неуклюжей. Какое-то время назад я сказала бы себе, что я успешнее каждого из них, так зачем переживать? Но сейчас я заново учусь общаться с людьми. Не так надменно, как раньше, но и без чрезмерной наивности, присущей мне в молодости. Я до сих пор не нашла золотую середину. Кажется, я все еще выгляжу нелепо.

Но я стараюсь. Правда стараюсь. Болтаю с ними о жизни, спрашиваю о том о сем, умиляюсь их обручальным кольцам. Они в свою очередь расспрашивают меня про «Кей» и моего жениха. Я пытаюсь отвечать честно: На работе все нормально. Иногда устаю, конечно. Нет, мы с ним расстались. В прошлом году. Да, это было тяжело.

– Понимаешь, Чарли, мне кажется, что должность в компании Гудмен-Уэстов пришлась бы мне по душе, – говорит Зак. Такое впечатление, что он появился на свет лишь для того, чтобы испытывать мое терпение. – Может, замолвишь за меня словечко? Не помню, рассказывал ли я тебе, чем я сейчас занимаюсь, но…

Он рассказывал. Дважды.

– Скорее всего, не смогу, – отвечаю я. – Мы с бывшим больше не общаемся.

(Привожу слова Триппа: Я не хочу оставаться друзьями, совершенно точно не хочу, Чарли, но спасибо за предложение.)

Зак почесывает лицо.

– Хм. Может, ты знаешь кого-нибудь из их отдела кадров?

К нам подлетает Джон. Он обнимает меня за плечи.

– Пойдем покурим?

(На самом деле он в жизни не выкурил ни одной сигареты. Просто обожаю его.)

– Звучит заманчиво. – Я вежливо улыбаюсь Заку. – Извини.

Мы с Джоном уходим, и я шепчу ему:

– Я же рассказывала тебе о нем?

– Кейт рассказывала, – бормочет Джон. – Это он сходил с ума по Стеф, да?

– Он самый.

Мы открываем окно и вылезаем наружу. Площадка пожарной лестницы у окна Кейт – точная копия моей, только этажом выше: такая же крошечная и заставленная горшочками с суккулентами. С нее открывается великолепный вид на город.

– Может, мне сделать вид, что я курю? – шутит Джон.

– Не надо. – Я кладу голову ему на плечо. – А то к нам понабегут курильщики.

Он похлопывает меня по спине.

– Знаешь, а ты отлично справляешься.

– Спасибо.

Какое-то время мы сидим, наслаждаясь тишиной. Перед нами, мерцая огнями, раскинулся Манхэттен.

– Кто остался с близнецами? – спрашиваю я.

– Моя мама. Помолчи. Не порти момент.

– Ребята. – В окне появляется голова Кейт. – Вы же не будете сидеть здесь весь вечер…

– Но, Кейт, там не протолкнуться! – оправдываюсь я.

Вдруг из-за спины Кейт раздается голос:

– И не говори.

Я замираю.

– Джордан! – визжит Кейт. – Ты пришел!

Боже мой.

– Я проторчал снаружи минут двадцать, – говорит Джордан. – Ты ведь в курсе, что звонок не работает?

(Чарли, ты же знала, что он может прийти. И морально готовилась к этому.)

– Вот черт. – Кейт поворачивается на каблуках и начинает протискиваться сквозь толпу.

(Что ж, кажется, я не очень хорошо подготовилась, да?)

– Привет, Джордан! – весело восклицает Джон. Он стряхивает мою руку со своей (оказывается, я впилась в нее ногтями) и поднимается на ноги. – Я Джон. Пойду помогу Кейт.

Наверное, мне нужно что-то сказать, но я не могу.

Джордан отходит от окна, и Джон забирается внутрь.

Мы одновременно произносим:

– Может, присядешь…

– Ничего, если я?..

И тут же отвечаем:

– Разумеется.

– Конечно.

Усаживаясь рядом, Джордан говорит:

– Рад тебя видеть.

Я слегка кошусь на него. Вот оно, чувство дежавю наоборот, которого я раньше так боялась. Ты вроде бы знаешь, что был здесь, но ничего не узнаёшь. Теперь у него другая прическа, другой стиль одежды, но профиль все тот же, что и тогда, когда я просыпалась ночью в той убогой комнате в кампусе и смотрела на него.

– Я х-хотел извиниться, – говорит он.

На секунду я теряю дар речи.

– Ты хотел извиниться? За что? Я была дурой. Я все испортила.

Он улыбается. Напряжение между нами немного спадает.

– Ты сделала все, что могла.

Не плачь, Чарли.

– То письмо, которое я тебе отправил, – продолжает он. – Оно было… довольно резким.

– Да нет, ничего подобного.

(Оно в самом деле было немного резким.)

– Ты была такой… тактичной. В своем письме. Такой… искренней, понимаешь? Такой, как раньше. – Он низко опускает голову, и я узнаю это движение. – Твое письмо словно вернуло меня в прошлое.

Я не сразу понимаю, о чем он. Ах да. О том электронном письме, которое я отправила ему из клиники в прошлом году, – моя личная версия искупления вины из программы двенадцати шагов: Я должна была быть честной с тобой. Я убедила себя в том, что ты злишься на меня, наверное, потому, что я сама злилась на себя…

– Ты был вежлив, – говорю я. – И написал хорошее письмо.

(Тогда именно это я себе и твердила. Несмотря ни на что, он был со мной вежлив.)

– Я пытался быть вежливым. Но мне было тяжело. Вспоминать то время. – Он качает головой. – Ты была права. Я тоже злился. Очень сильно злился. Я… я ненавидел себя. За то, что не защитил тебя и остальных. За то, что ничего не сказал… о ней. – Он переводит дыхание. – Я…

– Тебе не нужно оправдываться, – поспешно говорю я. – Все в порядке…

– Да нет, подожди. Я хочу извиниться. В своем письме ты извинилась передо мной, а я нет. Ну, в общем, прости меня. Прости. За… за все.

Я молчу, потому что боюсь расплакаться.

– А твой жених довольно милый, – неловко бормочет он. – Поздравляю. Знаю, звучит странно, но…

– Что, прости?

– Ну да, ладно. Это было странно. Извини.

Я удивленно смотрю на него:

– Мой жених?

– Тот высокий парень. Он ничего. – Джордан кивает в сторону окна. – Короче, я…

Я фыркаю от смеха. Не нарочно, это вырвалось само собой.

– Он не со мной.

– А-а.

– У меня нет жениха. – Да, ситуация и вправду странная. – Точнее, больше нет. Мы расстались.

– Понятно.

Какое-то время мы сидим молча.

– Классный суккулент, – вдруг говорит Джордан, рассматривая одно из маленьких ярких растений Кейт. – Такой… зеленый.

Я едва сдерживаю смешок.

– Зеленый?

Он тоже начинает смеяться.

– Слушай… ну да, я веду себя странно, довольна?

– Не могу поверить, что ты все еще такой дурачок.

Я смеюсь и наконец чувствую облегчение, словно внутри меня разжимается пружина.

– Сама дурочка. – Он продолжает смеяться. – Я тут извиняюсь…

– Что выглядит чертовски глупо…

Он слегка толкает меня плечом.

– У нас все хорошо, Колберт. У нас с тобой. Да?

– Да.

После очередной паузы он говорит:

– Мне пора вернуться к остальным.

Я ничего не могу с собой поделать. Меня накрывает волна разочарования.

– Да. Конечно. Спасибо за… компанию. Я… рада, что мы поговорили.

Он встает.

– Если ты вдруг захочешь…

Я замираю, мое сердце бешено колотится.

Он продолжает:

– Ну не знаю, прогуляться или что-нибудь типа того. – Он кивает в сторону суккулентов. – Сходить в какой-нибудь… питомник растений и поговорить о том, что они такие зеленые. Просто дай мне знать. У Кейт есть мой номер. – Он перелезает через подоконник. – Увидимся, да? Да.

Он неловко машет рукой и исчезает в толпе.

Мне тоже пора. Пора вернуться на вечеринку.

Но вместо этого я все так же сижу на площадке пожарной лестницы, обхватив колени руками, и позволяю чувствам накрыть меня с головой. Здесь и трепет, и страх, и все остальное.

– Да, – шепчу я.

Две женщины помогли мне создать эту книгу. Мой агент Клэр Фридман поверила в меня и придуманную мной историю, что изменило мою жизнь. А мой редактор Салли Лотц привнесла множество прекрасных идей и открытий, сделала процесс редактирования легким и радостным. Мне невероятно повезло работать с вами обеими.

Эта книга посвящается женщинам, без которых я не представляю своей жизни: Джордане Чонг, Амелии Картон, Софи Хатчисон, Жасмин Джойнсон, Элизабет Барбер, Китти Форбс, Саре Фрэнсис, Эрин Делмор, Аннализ Уон и Эбигейл Шерлок. Посвящается моей маме, которая всегда верила, что у меня все получится, и моему папе, который внимательно читал каждый новый черновик, вот почему в этой книге так мало секса. (Я шучу. По большей части.) Самому первому читателю – моему брату Эндрю, самому последнему читателю – моему брату Иэну, а еще моей прекрасной, замечательной сестре Хилари.

Моим американским родителям, Дэррису и Ванессе Маккаррелл, которые светились от гордости, когда я, неуклюжая подружка вашего сына, пыталась написать книгу об убийстве или что-то типа того. Моим девочкам из «Си-Пи», конечно, а еще Сандре Кларк, Салли Холмс и Даниэль Макнелли.

Я очень благодарна командам издательств «Майнотор» и «Сент-Мартинс Пресс», особенно Кэтрин Ричардс, Джен Эндерлин, Сарош Ариф, Кайле Джанас и Эллисон Зиглер. Мне также посчастливилось поработать с Ханной Ванн из «Литтл, Браун», Мариной де Пасс из «Сохо Эдженси» и Орли Гринберг из «Ю-ти-эй».

Наконец – Лукас. Я все еще не дала тебе прочитать свою книгу, но ты, наверное, уже нашел способ это сделать. Надеюсь, она тебе понравилась. Если нет – что ж, без тебя ее бы не было.

Профайл – здесь: статья, в которой указаны профессиональные достижения человека, а также его качества и характеристики.

Верхний Ист-Сайд – один из самых престижных районов Нью-Йорка.

Закон о свободе информации – федеральный закон, гарантирующий гражданам США предоставление любых документов (помимо нескольких исключений) при обращении в соответствующее ведомство.

Деятельность Meta Platforms, Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

Раздел IX – федеральный закон, запрещающий дискриминацию по половому признаку в образовательных учреждениях страны.

401(k) – пенсионный план частной пенсионной системы в США. Накопительный счет может быть открыт только через работодателя.

«Барнис Нью-Йорк» – американская сеть магазинов, специализирующаяся на продаже фирменной брендовой одежды. В 2020 году находящиеся на территории США магазины были закрыты.

Васпы – сокращение от «белые англосаксонские протестанты» (White Anglo-Saxon Protestants), идеологическое клише, получившее распространение в середине XX века. Обозначает представителей зажиточных слоев американского общества, способных влиять на разные аспекты жизни страны.

Мои дорогие (фр.).

«Эпипен» – автоинъектор эпинефрина (устройство для введения синтетического адреналина). Используется для лечения анафилактического шока.

Грегори Пек (1916–2003) – один из наиболее известных голливудских актеров XX века.

Элмо – персонаж семейного телешоу «Улица Сезам».

«Рокетс» – известный женский танцевальный коллектив из Нью-Йорка. Пик выступлений коллектива приходится на рождественский сезон.

Старз Холлоу – вымышленный живописный городок из телесериала «Девочки Гилмор».

Банши – персонаж ирландского фольклора, вестница смерти, издающая пронзительные вопли.

Деятельность Meta Platforms, Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

«Эта замечательная жизнь» – фильм Фрэнка Капры, снятый в 1946 году. В США его традиционно показывают по телевидению в канун Рождества.

«Безумцы» – телесериал, действие которого разворачивается в США 1960–1970-х годов. В сериале отражены остросоциальные проблемы, актуальные для американского общества.

Крав-мага – система рукопашного боя, предназначенная для быстрого и эффективного устранения угрозы жизни.

Деятельность Meta Platforms, Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

Рейтинг R – один из рейтингов Американской киноассоциации. Рейтинг R сигнализирует о том, что лица, не достигшие семнадцатилетнего возраста, допускаются на фильм только в сопровождении одного из родителей либо законного представителя.