Краткое содержание предыдущей части:

Выдающийся общественный деятель Российской Федерации и самый ярый антикоммунист обнаружил себя после смерти… в теле Льва Троцкого! Май 1917 года, Петроград.

Он не допустил переворот в Октябре, ликвидировал Ульянова и верхушку РСДРП(б), создал собственную партию на обломках большевистской, свергнул Временное правительство, в результате сам стал во главе России, формально — социалистической. На деле установил авторитарный режим и начал строительство развитой рыночной экономики, избежав Гражданской войны.

После Версальского мира Российская республика из союзника превращается в главного конкурента государств Антанты. Спасти страну от неизбежной войны с Великобританией может только он, обладающий послезнанием и колоссальным опытом политической борьбы в постсоветской Российской Федерации.

Напоминание: политическая позиция автора может отличаться от воззрений главного героя (и отличается существенно). Герой романа не является литературным портретом прототипа и не может служить для исторической оценки его личности.

Цитаты, взятые из публичных речей усопшего политика, послужившего прототипом центрального персонажа, хорошо известны и приведены дословно, в тексте выделены курсивом.

1.

Первомай, праздник трудящихся, заменивший собой имперские торжественные даты, Седов встретил в Петрограде. «Колыбель революции», она же Северная Пальмира, давшая возможность прыгнуть к вершине единоличной власти, оставалась одним из главных источников для беспокойства. Социалистическая партия России, куда более умеренная, чем кровожадная РСДРП(б), хоть и укомплектованная бывшими большевиками, отчасти — меньшевиками, эсерами, а то и вообще «классово чуждыми» пролетариату элементами, особой жестокости не проявила, ограничившись подавлением офицерских выступлений и эсеровского бунта, десятки тысяч жертв, умопомрачительная цифра для нормального времени и нормальной страны, была более чем скромной по сравнению с ленинским вариантом красного террора, когда и «классовых врагов», и близких по фразеологии социалистических оппонентов истребляли поголовно — по списку. Но ленинского «триумфального шествия Советской власти» по лужам крови в этой реальности не знал никто. Поэтому стихийно возникали либеральные и социалистические движения, проводившие митинги и выпускавшие газетки, клеймившие Седова, ВЦИК и Совнарком как исчадий ада и палачей российского народа. По недоброй традиции центром оппозиции служил тот же Питер-Петроград.

В качестве председателя Петросовет избрал бывшего меньшевика, теперь — внешне очень преданного члена СПР товарища Сергея Мироновича Кострикова, более известного как Киров. Словно предчувствуя, что любой лишний шаг вправо или влево приведёт к роковому выстрелу, этот Киров просто из шкуры лез, пытаясь понравиться московской делегации. Луначарского утащили демонстрировать нечто гуманитарное, а председателя СНК новый градоначальник пригласил проехаться на Путиловский, зная, что именно там, с первого же митинга, рванула вверх как ракета политическая карьера Седова. Желающий выслужиться, экс-меньшевик не предполагал, что именно этот завод не стоило показывать Товарищу Первому.

Настроение главы правительства упало тотчас, стоило пройти за проходную, именно здесь он впервые встретил Евдокию, так жестоко и нелепо предавшую его. Прошло больше недели со дня её бегства, но злость не стихала. Каких-то высоких или нежных чувств, подло обманутых, он не испытывал. «Вернись и всё прощу» — никогда в жизни. Жгла обида от её измены. Не от того, что миловалась с жандармским офицером, пусть трахалась бы, не убудет. Но посвящённая в самые сокровенные тайны… Даже в «провидчество», после чего оставался единственный шаг до признания в попаданстве из будущего, и эти секреты паразитка увезла с собой, в тайне научившаяся управлять автомотором.

Несмотря на то, что Ева застрелила собственного любовника, спасая Седову жизнь, встречи со спасенным она не переживёт. Объявлена в розыск как воровка по всем милицейским участкам, приказ — схватить и доставить в Москву. Там уж ей мало не покажется…

Не пощадит, несмотря на то, что у них много раз был секс. А секс — это самые сложные отношения между мужчиной и женщиной. После него просто не бывает. Но Еву приятные воспоминания не спасут. Потому что их перекрывают неприятные — о том самом последнем вечере.

Седов зажмурился и вспомнил своё состояние после мнимого визита к мнимым спонсорам: Никого нет. Москва далеко. Я иду один. Сам. Все меня бросили! Суки! Вы у меня увидите…

— … Таким образом, пролетарии Путиловского завода, взявшие на себя повышенные обязательства в социалистическом соревновании навстречу празднику Первомая, эти обязательства выполнят! — журчал меж тем Киров, подписавшийся на роль доброхотного гида по предприятию. — Социалистическое соревнование как новейшая форма трудового почина чрезвычайно способствует повышению производительности!

Что бы он ни проблеял, всё звучало для Седова железом по стеклу. Воистину «всё сказанное может быть использовано против вас».

— Пролетарии? То есть — нищие, обездоленные, у которых нет ничего кроме своих цепей⁈ Киров, ты — мерзавец! Однозначно! Почему рабочим платят так мало, что они по-прежнему остаются несчастными пролетариями? Товарищ Лацис, арестуй подонка!

Угрюмый латыш отделился от свиты Товарища Первого, прихватил Кирова за локоток и увёл. Потом, естественно, отпустил. Он знал, что подобные приказы отдаются чисто для показухи, в виде игры на публику. Настоящие расправы Седов планировал и обсуждал с окружением без взрывов эмоций. Но Киров этого не ведал, рыхлое круглое лицо посерело от страха. К тому моменту, как Лацис его спровадил на свободный выгул, градоначальник едва не намочил штаны.

С исчезновением экскурсовода воцарилось неприятное молчание. Наконец, один из инженеров, вполне интеллигентный и солидный мужчина, не самой смелой наружности, решился подхватить упавшее знамя.

— А не желаете ли полюбопытствовать, товарищ председатель? Один из петроградских купцов привёз диковинные вещицы из Гамбурга.

То есть официально запрещённая, но неофициально поощряемая торговля с врагом процветает, догадался Седов и изволил сменить гнев на милость. Точнее — полумилость или даже четверть. Вальяжно кивнул.

Оказалось — трофейная техника, у немцев годная лишь на переплавку, потому и продали русскому за гроши. По большому счёту, сплошная чушь, Англия и Франция до сих пор считаются союзниками, поэтому их пушечки, пулемёты и искровые радиостанции секретами не являются, попроси — и привезут в Россию, было бы чем заплатить.

А вот возвышающееся в углу заводского цеха стальное чудище с опалёнными огнём броневыми листами заставило сердце учащённо забиться. Инженер, правда, истолковал интерес Седова к подбитому танку совершенно превратно.

— Германские господа считают этот французский броневик свидетельством, что к сему времени промышленность Франции выдохлась совершенно. Угодно ли вам заглянуть внутрь? Броня — тонкая, на вооружении лишь один пулемёт или лёгонькая пушка, в то время как военная наука в точности доказала: будущее — за сухопутными дредноутами! Но у французов не осталось на них средств. Нелепый образчик ничем не лучше автомотора «Остин» с бронёй, защищающей разве что от винтовочных пуль, зато менее проворный из-за шасси.

Седов хотел было послать говоруна подальше, но сдержался. Самодовольный инженеришка знать не мог, что FT-17 — папаша и дедушка практически всех массовых танков планеты на ближайшие сто лет. Одна башня с вооружением, сильно сдвинутая вперёд из-за продольно расположенного двигателя в центре корпуса, трансмиссия в корме, привод на заднюю ось — это компоновка будущего танка Победы Т-34!

Вторая вкусняшка чернела сзади — тракторный артиллерийский тягач, железное свидетельство, что экскурсия на Путиловский завод оказалась очень кстати. Большевики, развалив к чертям собачьим промышленность империи, были вынуждены покупать технологию производства и FT-17, и всяких там фордзонов-путиловцев… Здесь кардинально по-другому! В освобождённой от немцев Риге сохранился завод «Руссо-Балт». В Питере имеются практически все компетенции дореволюционного периода, можно построить линкор класса «Императрица Мария», что было совершенно непосильно для большевиков-сталинцев вплоть до момента, когда линкоры утратили актуальность. Двигатели? К сожалению, из танка он был выдран, как и трансмиссия, гусеницы сохранились лишь в виде изношенных траков на люке мехвода, трактор смотрелся ещё печальнее. Тем не менее, разумному достаточно.

Измазавшись, Седов выбрался из танка через задний башенный люк, но не ругался, а радовался: поставим другие моторы, чуть подмарафетим и пошлём французов куда подальше, если возбухнут об авторских правах. Сразу прицепился к инженеру-интеллигенту.

— Кто ответственный за эти экспонаты? Ты? Головой отвечаешь за сохранность. Чтоб ни один болт не пропал. России нужен трактор. России нужен лёгкий танк. Обе железяки бесценны для конструкторов. Понял меня? — Седов обратился к Лацису, не отвечающему за хозяйство, но старшему из присутствующих в свите. — Мартын! Я упустил, ты мне напомни в Москве. Создаём комитет по науке и технике. Бонч-Бруевича за ноздри — и туда. Я скажу, что нужно в первую очередь. Танки тоже! — он хлопнул по грязному лобовому щиту уродливого «рено». — Я скажу что именно. Однозначно! ВЧК обязано проконтролировать. Саботажников — к стенке! Идём, товарищи.

Первомайскую демонстрацию он принимал на трибуне Дворцовой площади. В Зимний дворец правительство не вселялось, он уже получил статус музея.

— Праздник Великой Августовской революции отметим демонстрацией у Смольного? — подобострастно спросил Киров, пока Седов махал рукой колонне рабочих из Сестрорецка. — Там же вы принимали самые судьбоносные решения? Или на Сенатской, где случилось первое восстание против царизма…

Петроградский городской голова категорически раздражал Первого. Бывают же люди, умеющие всё делать не в масть! Восстание декабристов Седов считал предательством гвардии своего законного императора и ничуть не осуждал Николая I за расстрел бунтовщиков из пушек, в противном случае гражданская война ждала бы Россию ещё в те годы.

Одёрнул Кирова:

— Дворцовая площадь — главная площадь и Петрограда, и Российской империи. Российская республика — преемница империи. Поэтому Дворцовая и Красная площадь остаются нашими символами, понятно? Не фантазируй! Лучше помолчи.

Вообще, Петроград произвёл гнетущее впечатление. Вроде — ура Советской власти, все как один приветствуем визит товарища Седова, председателя Социалистической партии России, ВЦИКа и Совнаркома, не то чтобы помазанника божия, но очень близко к нему. С другой…

Именно здесь зародились новые партии, пока мелкие. Товарищи Лацис и Петерс особенно тревожились по поводу Христианско-демократической, чей вождь Борис Савинков, бывший эсер и бывший корниловец, счастливо избежавший расстрела за оба бунта, теперь особенно давил на попрание Советами православных ценностей. В анафему гражданам Романову и Колчаку Савинков не верил и к тому же неверию призывал россиян через газету «Петроградский набат».

Чекисты принесли Седову свежие питерские газеты перед отправлением в Москву. Первый просмотрел их в персональном вагоне, пока поезд не тронулся, мог отдать приказ, и тогда…

— Погодите. Пусть распинаются. Вот, их собственный корреспондент в Красноярске сообщает, что к подонку адмиралу присоединились омские казаки числом в полторы тысячи сабель. А наша красноярская агентура на ладан дышит после арестов. Кто-то слышал про омское казачество, Мартын?

— Я не слышал, товарищ председатель, — сознался чекист. — Но сейчас любой голодранец, нацепив синие рейтузы и взяв ржавую шашку, объявляет себя казаком. Например — чукотским.

— Чукча-казак? — прикинул Седов. — На боевом олене? Наверно — страшно. Я другое вижу. Колчак качает мышцы, но выступать не спешит. Газеты стращают, что у него под 40 тысяч войска. Это столько придётся прокормить, вооружить да перевести к Москве, за Уралом с нами ему драться не сподручно… У товарища адмирала — проблемы. Ждём-с. А оппозиционеров не трогайте, пока только ляпают языком. Следите. Но ежели услышите, что получили хоть марку от кайзера — не жалеть. Знаешь же, Мартын, немцы нам большевиков в запломбированном вагоне прислали, золото дали Ульянову, чтоб Россию изнутри развалил. Хватит! Кайзера ещё полгода терпеть, подонка тевтонского.

Не столь близкий к вождю как беглая Евдокия, Лацис тоже начал понимать, что у Седова порой случаются прозрения. Если сказал про полгода, значит — так и будет.

К сожалению, провидческий дар никак не распространялся на версию российской истории, где вместо Октябрьской произошла Великая Августовская революция. В том числе Седов не мог предполагать, что «разведданные» Савинкова изрядно устарели. По возвращении в Москву получил сообщение, что отряд Красной гвардии, верной Советам, отбил казачье нападение на станцию Кемерово близ городка Щегловска. Что отбились — хорошо. Но это означает, что Колчак в обнимку с отставным царьком прощупывает дорогу в Европу. Транссиб перерезан, Иркутск во власти колчаковцев… Плохо! Если столь обширные земли годами не находятся под «руководящей и направляющей» дланью, их жители забудут, что столица страны — Москва, оттуда надлежит принимать приказы, туда отвозить налоги… Да и японцы, считавшие себя победителями в войне с Россией, в любой момент захотят прибрать бесхозные русские земли. Не Колчак же с Николашкой им организуют отпор.

В Кремле Седов созвал военный совет, призвав Брусилова, главкома армии, Васильковского, военного наркома, Фрунзе, командовавшего НКВД, Лациса с Петерсом и ещё несколько силовиков помельче. Вопрос стоял один: что делать с колчаковским мятежом. В открытые окна кремлёвского кабинета товарища Первого светило майское солнце, тёплый ветер колыхал занавески, а словно потянуло сибирским холодом.

— Алексей Алексеевич, к вам два вопроса, — начал Седов. — Оцените состояние колчаковской армии как боеспособной единицы, второе — скажите, какие соединения, если прижмёт как кровь из носу, мы можем снять с австро-германского или турецкого фронта, перебросив за Урал.

Брусилов поднялся, одёрнул китель. Со дня повторного назначения на главнокомандование после отставки Корнилова, когда напоминал бледную усатую тень самого себя, изменился к лучшему — стал увереннее, энергичнее. Исчезла апатия, на впалых щеках даже румянец заиграл.

— Докладываю, товарищи. Всего у гражданина Колчака до 60 тысяч войска. Часть имеет боевой опыт. Но в целом это разношёрстное стадо. В реальных боевых действиях будет управляться чрезвычайно плохо. Сам Колчак никакого сухопутного опыта не имеет, — Брусилов повернулся к военному наркому. — Морского?

— Разве что по морским минным заграждениям, далеко не Нельсон, — поддакнул Васильковский.

— Вооружение у мятежников также не в наилучшем состоянии. Артиллерии мало. Бронемашин и аэропланов нет. Имеют возможность на скорую руку оборудовать бронепоезда, но коль при налёте на Кемерово бронепоезд не участвовал, ничего точно сказать не представляется возможным.

Формулировки вроде «не представляется возможным», как и излюбленное царскими чиновниками «представляется неудобоприменимым», раздражали Седова до бешенства. Тот же Лацис при вопросе о казаках прямо ответил «не знаю». Плохо, что не знает, зато не крутит жопой.

— Значит, разведка у тебя на Восточном фронте — как импотент с плоскостопием? Ни в манду, ни в Русскую армию? — вскипел Первый. — Что смотришь? Противник собрал 60 тысяч и объявил нам войну, тебе нужно особое приглашение создать новый фронт, отправить разведку? Или ждёшь, пока колчаковцы дойдут до Волги? Так Колчак — не Наполеон, его войско в походе будет не таять, а расти! Срочно мне на стол — сколько дивизий можешь забрать из Белоруссии, из-под Риги и от Карса? Фрунзе! Сколько твоих мобилизуем?

Пока Брусилов, ошеломлённый наездом, собирался с мыслями, Фрунзе чётко отрапортовал: если отозвать из губерний отряды милиции и свести в батальоны, выйдет полк.

— Отлично! Неча штаны просиживать в тылу, когда враг со всех сторон! Лацис, Петерс! Подготовить из латышей новый стрелковый полк, пока проверенные во взятии Риги поедут за Урал. Что ещё… Снимем армян из-под Карса. Жалуются на них, что они турок щемят, мстят за семнадцатый год. И бронепоезда! Больше поездов! Потом они вернутся на запад.

Раздав ценные и особо ценные указания, Седов расслабился и развалился в кресле. Он пытался понять: Гражданская война в этой реальности пройдёт по сценарию лайт, или Колчак выполняет ту же гадскую роль, что чехословаки в прошлом мире, выступив фитилём, подорвавшим порох под Россией? Адмиралишка, верховный правитель хренов… Амбиции у него, видишь ли. Мерзавец, однозначно. Колю Романова держит в холуях или как ширму, на трон метит сам.

Вдруг расслабление прошло. Словно вытолкнутый незримой пружиной, Седов вскочил, пробежался к окну и запахнул его. Не хватало, чтоб ещё продуло перед дальней дорогой…

А ведь ни один из покинувших кабинет не предложил простую и очевидную вещь: не пытаться бороться с Колчаком, а просто купить его, сбродное сибирское воинство, большую такую криминальную банду, использовать против германцев и австрияк. По возможности — как штрафбаты, на убой. Главное — дать Колчаку возможность героически погибнуть за Родину. Едва только из войны вышла Румыния, у австрийцев и болгар высвободились кое-какие силёнки, чтоб ещё раз попробовать двинуть на Киев…

Никто из окружения не способен мыслить гибко, сокрушался Седов, всё должен сам, сам, ему ни одного сменщика на всей планете Земля не подготовит никто! Значит, придётся самому, единственному и незаменимому.

Он снова вызвал Лациса и Петерса. Операция настолько деликатная, что к её организации стоит привлекать только чекистов.

Оба изумились. Затем прониклись. Накидали план. Лацис ушёл, назначенный ответственным за подготовку, Петерс задержался.

— Яков Христофорович! — его Седов не называл «Яшей», чтоб не путать в мыслях и эмоциях с ложным Яшей, застреленным у Рогожской заставы. — Как там дела с секретаршей? Чтоб не ждать подлости как от Евдокии.

— Да, Леонид Дмитриевич. Вы же английским владеете? Тут счастливое совпадение. Третьего дня приедет через Гельсингфорс свояченица, сестра моей супруги Маши. Уверяю, чрезвычайно благопристойная девица.

— И сразу же английская шпионка?

— Да что вы такое говорите! Да, британская подданная. Но мой тесть разорился и умер, тёща ещё раньше. Мэри осталась одна, сестра — единственная родня. Вот и решила в Москву.

— Не понял. Маша — это Мэри. И та — Мэри. Что, у двух девиц в семье одно имя?

— Мою супругу в девичестве звали Мейзи Фримен. Ближе чем Маша мы русского аналога не нашли.

И бедная сиротка даже не знает, что ей уготована участь любовницы Председателя Совнаркома, усмехнулся про себя Седов, которому воздержание начало давить внизу в живота и вообще расшатывать нервную систему. Каждый начальник, не имеющий возможность нахлобучить секретаршу, имеет своих подчинённых с утроенной силой, это однозначно и на пользу делу не идёт. Любовница вождя — важнейшая государственная должность для стабильности державы! Понятно, что поначалу дал маху, Евдокии было разрешено слишком многое, потому что по бедности завёл себе единственную подругу, больше поначалу позволить не мог, а там интриганка закрутила так, что вокруг остались или уродины, или бывшие жёны Троцкого.

Конечно, прямо с поезда девицу в постель не затащить. Разве что под конвоем чекистов да в наручниках, но это не наши методы. Глава правительства — самый желанный любовник для российских гражданок, они сами должны набрасываться и сдирать с него штаны.

Вообще, с угасанием привычной светской жизни в Москве стало скучно. Знать ранее собиралась на всякие рауты, и туда мамаши выводили молоденьких мамзелей — искать женихов. Или высоких покровителей, готовых покровительствовать да покрывать без венчания в церкви. Ныне знакомиться сложнее. Социалистические тусовки только зарождались, тем более тургеневские барышни будут крутить носиками от соседства с пролетарскими одногодками.

А ещё растворилась как утреннее облако иллюзия, что секс после революции станет доступен как стакан воды. Социалистическая партия России, в отличие от большевиков, не объявила о сломе «морали эксплуататорских классов» и отказе от «буржуазного ханжества». Поэтому лёгкими для приглашения в койку остались те же фемины, что не чурались подобного и до войны — шлюшки из домов терпимости для простого люда и балерины для великих князей. Правда, балерин меньше не стало, а князья, лишённые привилегий, в основном попрятались, бестолочи.

Не сходить ли мне в Большой театр, прикинул Седов. Как раз питомник и гнездовье балерин. Стоит выбрать себе подарок — к годовщине прибытия в 1917 год, почему бы и нет? Как минимум, там все стройные, в отличие от дебелых купеческих дочек. Когда начнётся многоходовка с Колчаком, будет не до амурных услад.

А пока сдержал обещание, данное себе в Петрограде — учредил при СНК Комитет по науке и технике, не наркомат, рангом пониже, но всё равно всероссийское ведомство. Дал список фамилий — Сикорский, Прокофьев-Северский, Зворыкин… Всех найти, обласкать как Бонч-Бруевича, не дать уехать за кордон! Собственно, они особо и не рвутся. Не сравнить, как бежали в той реальности из большевистского вертепа.

В общем, Седов был собой доволен. Конечно, продолжается Мировая война, внутренняя смута не задавлена, миллион трудностей маячит по сей день и впереди, но большей частью России повезло на правителя.

А ему самому везёт? Перед отъездом в Кемерово повелел придержать обдирание Русской православной церкви. Безбожник, конечно, ничуть в святость церкви не верующий, товарищ Первый вдруг подумал: а не был ли эпизод с изменой Якова и Евдокии воздаянием за жестокое обращение с патриархом? Вдруг святоши всё же имеют некоторое влияние на неподвластные разуму силы? Решил не рисковать.

Бронепоезда по сравнению с обычными железнодорожными составами смотрелись нелепыми железными коротышками, эдакими боевыми гномами в доспехах. Бронепаровоз с тендером и пара броневагонов, обшитых стальными листами толщиной в пару сантиметров, весили изрядно, и если что-то ещё прицепить, локомотив стандартной серии О («овечка») потянет с трудом, оттого снизится маневренность под огнём врага.

И уж точно бронепоезд «Красный Август», стоявший под парами на Троицком вокзале Ярославской железной дороги, не предлагал условий, достойных товарища Первого для пребывания под бронёй неделями. Посему к составу были прицеплены обычные вагоны, включая персональный председательский и вагон-ресторацию, а ещё бронепоезд был дополнен вторым локомотивом, без брони, предназначенным для ускорения хода.

И это не всё. К станции Кемерово уже отправился по Транссибу пехотный полк из гарнизона Москвы, за бронепоездом изготовился следующий воинский состав. Конечно, Седов в куда большей мере полагался на собственный острый язык. Но с бронепоездом и двумя полками инфантерии любые аргументы звучат гораздо более увесисто, нежели голый трёп.

Вся авантюра строилась на предположении, что посланному впереди основной политической силы товарищу Чичерину удастся вытащить Колчака на переговоры. Седов намеревался расцепить состав на станции Кемерово, что удерживалась сторонниками Москвы, далее начиналась земля «свободной России» гражданина-царя Николая и верховного правителя всея Руси гражданина Колчака, адмиральского звания, как и любого другого воинского, он лишён. За неделю пути с неизбежными остановками Первый вознамерился выдрессировать Чичерина, человека умного, интеллигентного, не чуждого психологических приёмов, но несколько женственного, как взять мятежника на слабо.

Торжественных проводов не затевали. Петерс привёл свой подарок — британскую барышню, не балерину Большого, конечно, но миленькую, ладненькую, настоящую леди. Про самые широкие секретарские обязанности товарищ чекист, видимо, её не просветил, не проблема. Одну длинноногую танцорку из варьете, надо сказать, вполне грамотную во всех отношениях, Седов уже завербовал в штат секретариата. Ничего, много — не мало. Британка Мэри, если не дура совсем, быстро догадается: Россия — страна простых нравов, как персидскую княжну в набежавшую волну её не выбросят, но вот ссадить на какой-то промежуточной станции ничто не помешает.

Тронулись. Устроившись в вагоне, Седов вызвал Чичерина и принялся за обучение.

— Получишь письмо к Колчаку за моей подписью. Оно будет весьма сдержанным и личным. Верховным правителем России, как он себя обозвал, его величать не собираюсь.

— Понятно, — въехал Чичерин. — Для заурядного и ординарного гражданина России разжалованный адмирал — слишком мелкая персона, ради которой председатель ВЦИК и СНК проехал половину страны. А личная встреча двух мужчин представляет дело совершенно в ином свете. Даже если колчаковские газеты преподнесут её как переговоры двух политиков…

— То мне насрать на колчаковские газеты. Когда этот тупорылый клюнет на мои посулы и поедет на Западный фронт, слишком резвых и зарвавшихся его прихлебателей развесим на соснах. Много в Сибири сосен, Георгий Васильевич?

Благодаря бородке-испаньолке и усишкам Чичерин отдалённо напоминал самого Седова до сбривания пошлой растительности на лице, очков никогда не носил, достаточно интеллигентный и без аксессуара, лысеть начал рано. Предпочитал обходной маневр лобовому удару и от брутальных методов товарища Первого приходил в ужас. Поговаривали — мальчиков предпочитает девочкам. Но пересилил себя и подтвердил:

— Сосен достаточно. Хватит на всех колчаковцев.

— Теперь имей в виду, в письме не напишу слишком многого. Это документ. Тебя выгонит взашей или даже расстреляет, не беда, но бумага останется у него. Покажет газетчикам, истолкуют превратно. Московские и петроградские недоноски радостно перепечатают, довольные до посинения — вставили власти пыжа.

— Да. Они могут.

— Нам нужны средства массовой информации другой ориентации — советской. Но пока что играю в либерализм. А ты, Жора, обязан заинтересовать проходимца. Надо, чтоб тот из шкуры вон выпрыгивал от нетерпения узнать, что за пряник я ему привёз. Тогда точно тебя не расстреляет.

Чичерин нервически сглотнул слюну. Конечно, поездка в логово врага — не самое безопасное развлечение. Но всё же не рассчитывал, что риск столь конкретный и угрожающий.

— Весьма постараюсь, Леонид Дмитриевич. Жить-то хочется!

А также пережить 1937 год. Седов помнил, что биография Чичерина где-то там и прервалась, при каких обстоятельствах — с билетом в один конец на «Коммунарку» или как-то иначе — не важно.

Что интересно, в прошлой жизни ездил в Минск с думской делегацией, встречался с белорусским лидером, тот рассказал о положении в стране и между делом предложил отправить всех приехавших россиян на «Коммунарку», смотрел недоумённо, отчего у Седова и его коллег вытянулись лица. Оказывается, имелась в виду «Коммунарка» — не расстрельный полигон в Подмосковье, а кондитерская фабрика! Но название… Всё равно, что зефирная фабрика «Бухенвальдский крепыш».

За сочинением письма Колчаку, обедом и просвещающим чтением прошёл день. К удовольствию товарища Первого, к его вояжу на Восток московские типографии отпечатали некоторое количество книг в нормальной орфографии, без дурацких ятей и россыпей твёрдых знаков. Периодические издания, не без сопротивления, конечно, тоже перевелись на новую вёрстку. Однако в Ярославле в стопке свежих газет затесалась местная «Ярославскiй колоколъ», за одну только первую полосу редактора надлежало бы сгноить в ЧК.

Подпорченное настроение несколько восстановило выступление вокального трио из Московского театра варьете, их прима по имени Лола осталась в купе Седова и после концерта, отложив совращение импортной молодой леди на будущее.

Если бы и далее все неурядицы проходили столь легко, не оставляя на душе заметного следа!

Часов на шесть задержались в Вятке, которой никогда не стать Кировом, как бы ни пыжился петроградский бургомистр, пусть даже обретёт «героическую» смерть, составы заправлялись водой и углём, а также съестными припасами. Именно там дошли известия о вторичном нападении на станцию Кемерово. Оно также отбито — благодаря подкреплениям из милиции и красногвардейских рабочих дружин из ближайших советских городков и поселений, но с потерями у наших. Судя по всему, не последнее, и усиление обороны благодаря пехотному полку совсем не лишнее.

Худо другое, думал Седов, Транссибирская магистраль важна, но Сибирь велика, казаки обойдут Кемерово с юга и перережут железнодорожное сообщение с советскими территориями. Тогда законной власти — каюк. Но, с другой стороны, столь медленное продвижение колчаковцев на запад однозначно позволяет не спешить и дожидаться момента, когда будет дозволено без скандала с союзниками по Антанте снимать дивизии с германо-австрийского фронта, чтоб боевые ветераны раскатали сибирских партизан как тележное колесо коровью лепёшку.

Время! Надо выиграть время, если в расставленные силки Колчак не угодит.

Вечерком после Вятки товарищ Первый, морально приготавливаясь к главной битве года — за Восточную Сибирь, начал для вдохновения малый штурм, избрав в качестве Измаила светловолосую британскую крепостицу. Молодая леди выдала довольно стандартный набор попыток сопротивления: я не такая, я не могу, девственность отдам только законному мужу и по любви, мы не слишком знакомы… Усиливая напор, Седов, обладающий багажом многоопытного мужчины, догадался, что барышня отрабатывает обычную программу недотроги на пороге капитуляции. Отдаться без возражений — неприлично дли истинной леди. Наконец, привела последний аргумент, больше не пытаясь освободиться из объятий: у неё red days. Была отпущена немедленно, ибо сие, по мнению мужчины, было равнозначно обещанию интима по окончании «красных дней», то есть через 3–4 дня.

Невзятая крепость одёрнула юбки и упорхнула, Седов развалился на диване под настенными часами и вдруг рассмеялся, вспомнив старые шутки Константина Мелихана. Советского юмориста порядком забыли, а придуманные им анекдоты живут своей жизнью: должен ли джентльмен назначать свидание даме под часами, если часы висят у него над кроватью?

Чтоб снять возбуждение, накатившее, пока тискал импортную милашку, велел позвать Лолу. Незаменимых нет, как не скажет товарищ Сталин. В конце концов, у нас женщин больше, чем мужчин. Надо больше женщин призывать, это будет наводить ужас на армию противника, они будут бояться… Тогда не станет вопрос о подкреплениях для Кемерово, мол — бойцов мало. Это женский резерв не учтён. Сомнут бабоньки колчаковцев. В руки кочергу или скалку, даже винтовок не надо, домашняя утварь им привычнее, и — вперёд!

После ухода красотки из варьете вдруг вспомнилась предательница Ева. Оказывается, если смотреть ретроспективно, последние месяцы ценил её не за альковные утехи, хоть там было за что ценить, а за умение выслушать. Только при ней высказывал сокровенное, упорядочивал свои мысли, произнеся их вслух. Кто же знал, что тайны прямиком сливаются к врагу?

Тот же Колчак, если последние её намеки правдивы, знает от Евдокии об излюбленных приёмах Седова, сводящиеся к главной технологии — наеб… В смысле обмануть всех — и друзей, и врагов. Тот же Чичерин только в самых общих чертах представляет, что уготовано самозваному начальнику России. Но благодаря предательнице адмирал предупреждён, провернуть фарс стократно тяжелее. Если вообще возможно.

Впрочем, первоначальный стратегический план — переманить Колчака и его свору на свою сторону, победив бескровно, рухнул по прибытии в Ново-Николаевск. Товарища Первого на вокзале встретил командующий округом генерал Кудасов в сопровождении комиссара округа. Он доложил, что колчаковцы сосредоточили перед Кемерово изрядные силы и готовы к решительному наступлению.

Прямо на вокзале, отклонив приглашение генерала отобедать, Седов спросил:

— У вас же гарнизон — десятки тысяч! Отчего не дадите отпор?

— Так выполняем прежний приказ, товарищ Председатель. Отправляем рекрутов на запад. К Кемерово передислоцирована лишь пешая Томская дружина ополчения. Я отправил телеграфическое донесение в штаб, получил ответ: действовать согласно распорядка.

Вернусь в Москву — вырву Брусилову ус, решил про себя Седов. — Но только один ус. Второй выдерну, когда ещё раз проштрафится.

— Отставить. Срочно составляем план операции! Заседание с вашим штабом — в моём вагоне через час. Мы обязаны остановить колчаковцев. Однозначно! Этот адмирал пехотой командует как крейсерами?

— Нет, товарищ Председатель, — доложил Кудасов. — За оперативные дела у него отвечает генерал от инфантерии Алексеев, бывший начальник штаба при ставке царя в Могилёве. Тот умеет планировать и воевать.

— Бить сильного противника — больше славы. Жду в вагоне!

Перед визитом военных Седов гнал от себя опасения: в Ново-Николаевске (куда привычнее звучало бы — Новосибирск) сплошь учебные да резервные части, знают как воевать, но лишь в теории. Когда собрались, предчувствие лишь усилилось. Офицеры Кудасова предлагали слишком грандиозный план, уповая, что противник пойдёт на охват станции, а они окружат его ещё более широким полукольцом, прижимая к реке.

Они увлечённо двигали фишки по карте, прикидывая расположение частей у близлежащих сёл: Щеглово, Евсеево, Давыдово, Боровая, Красный Яр, пеклись о секретности, чтоб враг не узнал о западне. Пытались угадать, в какой день колчаковцы примут окончательный штурм.

Это потом на месте Щеглово и прочих деревень возникнет большой промышленный город, на 1918 год ничего особо ценного там не находилось, в отличие от Ново-Николаевска. Седов решил повысить ставки.

— Товарищи! Организуйте мне встречу с депутатами городского Совета, да чтоб газеты напечатали: Председатель ВЦИК и СНК намеревается 24 мая посетить станцию Кемерово, дабы лично проследить за укреплением обороны. Шпионы Колчака в Ново-Николаевске имеются?

— Как не быть, — пожал кожаными плечами комиссар Шиндер. — Есть в городе сочувствующие им. Как-то наверняка сообщат.

— И у Колчака стократ вырастет желание напасть на Кемерово и вас схватить, Леонид Дмитриевич, — согласился Кудасов. — Стало быть, время их наступления предположительно узнаем. Но стоит ли вам подвергаться риску?

— Самому лезть в петлю? — Седов удивился прямолинейности и прямоте генерала. — Обожду подальше.

— И то — славно, — согласился Кудасов.

Остальные военные тоже приветствовали. Им не придётся заботиться, что к Колчаку попадёт самый важный пленник на Руси.

— Аэропланная разведка имеется? — уточнил Седов.

— Два аэроплана «вуазен», товарищ Председатель, и один «фарман», — не без гордости сообщил генерал. — Все вражьи перемещения обнаружит.

Но и враг будет знать, что мы осведомлены о его прибытии, подумал Первый, эпоха разведдронов придёт лет через сто. Столько времени ждать у Кемерово он не намеревался.

Офицеры продолжили выкладки, скелет плана обрастал мясом, распределяли, где станут московские пехотные полки, где — ново-николаевские. К концу обсуждения Кудасов посмурнел.

— Что печалитесь, Глеб Спиридонович? — спросил Седов.

— Гладко на бумаге… Как бы не пошла баталия, столько русской крови прольётся!

В предках у Кудасова наверняка были кавказцы, какие-нибудь осетины. Несмотря на немолодой возраст, смотрелся он как джигит, пусть не первой свежести. А пёкся о русских. Обо всех россиянах. Человек.

— Ведь пролилась уже… Когда оборону станции щупали.

— Так-то оно так, Леонид Дмитриевич. Но там лишь раненые у нас, один богу душу отдал на следующий день. У них коль и были павшие, то мало, и увезли всех. Сейчас же будет форменное братоубийство.

— Его предотвратить в состоянии только Колчак, если сдастся в плен. Не сдастся? Тоже так думаю. Значит, товарищи офицеры, кровопролитие неизбежно. И пусть оно будет уроком остальным — с социалистической армией России шутки плохи. Сдавайтесь! Или переходите под наши знамёна. Чем решительнее победим, тем проще станет дальнейшее. И смотрите мне, чтоб ни у кого не дрогнула рука с винтовкой или шашкой, чтоб я не слышал стенаний — там такие же русские люди. Пусть русские, но выбрали неправильную сторону. Значит, пришёл час держать ответ.

Больше других решению дать бой, а не отправлять к адмиралу гонца с авантюрным предложением, радовался Чичерин. Но у Седова тревога и боль грызли душу изнутри. Прав, сто раз прав Кудасов. Не гоже, когда русские убивают русских. Пусть это ещё не Гражданская война в полную силу, её, быть может, удастся предотвратить, но как горько!

До 23 мая Седов в преддверии похода демонстрировал себя где мог, выступал на митингах перед рабочими, солдатами, необученными рекрутами и даже германскими пленными, их лагерь под Ново-Николаевском был велик. О поездке в Кемерово упоминал, но вскользь, дабы слушатели не заподозрили, что слишком напирает.

Поутру 24 мая штабные вагоны стояли на перегоне среди поля, верстах в пяти от станции. Седов, не поехавший в город, уговаривал себя не встревать, не мешать Кудасову в операции, оттого метался от окна к окну, часто выскакивал наружу, на откос насыпи. Оттуда же увидел кургузый нелепый «вуаузен» с толкающим пропеллером позади кабины, идущий на снижение. Как только аппарат замедлился на земле, и колёса перестали подпрыгивать на неровностях, из передней открытой кабины спрыгнул военлёт и помчался к вагону генерала. Седова отдельным докладом не удостоил, тот поднялся в вагон вторым.

— Товарищ генерал-майор! — доложил лётчик-наблюдатель. — За мостом через Томь разгружаются составы. Не менее восьми сотен кавалерии, до полка пехоты. Пушек не наблюдается. Движутся пешим и конным ходом к мосту через Томь.

— Отлично! Захватят мост, перейдут на левый берег, обратно уже не вернутся, — потёр руки Кутасов и начал диктовать приказы адъютанту. — Полковнику Баранову — приготовиться. Штабс-капитану Мироненко ждать начала боя и отрезать отход.

Команды бригадиру, держащему КП в Кемерово, и батальону, долженствующему закупорить выход через мост обратно на правый берег реки, донесут искровые приёмо-передатчики конструкции Маркони. Нормальными, с применением ламп-аудионов, Бонч-Бруевич армию пока не обеспечил.

Что происходило дальше… Седов, наверно, согласился бы пожертвовать если не рукой, то пальцем, чтоб имелась возможность наблюдать бой на мониторах с камер, а не пытаться понять развитие событий лишь по отрывочным донесениям. Услышанное дополнилось воображением.

Захватив мост, колчаковская конница разделилась и начала охват станции. А вот пехота преподнесла сюрприз. Как только разбросали завал на рельсах, состав о четырнадцати вагонах на полных парах двинул к станции. Видимо, генерал Алексеев спланировал операцию с намерением захватить Кемерово изнутри, одновременно отсекая любые попытки выбраться через казачье окружение. И о подмоге обороняющимся они вряд ли знали, рассчитывая встретить лишь милицию да Томскую дружину ополчения.

А уж какие сюрпризы ждали участников штурма… Влетев на станцию, многие даже не успели выпрыгнуть из вагонов-теплушек, угодив под огонь пулемётов и пушек бронепоезда. Кто не погиб сразу, просто залёг на шпалы между рельсами.

Конники в это время наткнулись на первый заслон и вознамерились прорвать его с ходу. Седов, хорошо знавший историю Великой Отечественной войны, помнил о трагической странице обороны на Волоколамском шоссе, когда Рокоссовский и Жуков без подготовки и разведки кинули в наступление севернее этого шоссе кавалерийские и танковые соединения, уничтоженные немцами моментально и практически вчистую без особого ущерба для себя. Сдерживать танки, рвущиеся к Москве, пришлось сильно потрёпанным частям дивизии Панфилова, бригады Катукова и корпуса Доватора…

Разумеется, в отличие от Седова, колчаковский генерал от инфантерии Алексеев о просчётах советских полководцев слышать не мог. Наверняка полагал, что у них четырёхкратное преимущество, а если судить по выучке и боевому духу — стократное. При столь значительном перевесе любые неучтённые трудности — лишь пыль на дороге.

Но он ошибся.

Товарищ Первый, слушая донесения, даже глаза зажмурил, вообразив дикую картину. Вот несутся казачьи сотни, при виде советских перестраиваются в линии, шашки наголо — вперёд! Бурки развеваются, клинки блестят, с конских губ слетает пена, кто и что остановит этот девятый вал?

Но тут подают голос пушки — полевые трёхдюймовки. Трещат пулемёты «максим», способные опустошить ленту без задержек и не перегреваясь, они с водяным охлаждением. Гулко бабахают винтовочные залпы пехотинцев… И блестящая картина атакующей конницы сминается, разрывается, сменяется полотном смерти и ужаса.

Падают на всём скаку передние кони, поражённые осколками и пулями, седоки перелетают через лошадиные головы, ломая руки, ноги, спины, шеи. Скакуны второй линии натыкаются на бьющихся в агонии жеребцов, сами падают, сбрасывают ездоков, испуганно долбят ногами, убивая копытами спасшихся было людей.

Часть казаков, убедившись в неизбежности смерти от лавины пуль и осколков, разворачивает лошадей и тут же сталкивается с наседающими сзади. На поле образуется настоящее месиво из тел людей и животных, среди чего методично продолжают рваться снаряды, выкрашивая живую плоть в мелкие ошмётки.

Дальше — понятно. У штурмующих станцию управление нарушено, пехота и кавалерия превратились в паникующую массу, у всех лишь одна мысль — вырваться обратно на правый берег. Инфантерия бежит первой, сбиваясь в пробку у моста, конники врубаются в человеческую массу, стегают «товарищей по оружию» нагайками, спихивают с настила на берег и в воду.

Первые «счастливчики» достигли противоположной стороны моста… чтобы тут же упасть на рельсы скошенными пулемётным огнём. Кто-то бросился в воду и попытался перебраться вплавь, а река здесь широкая и в мае, мягко говоря, отнюдь не тёплая, но выйти на правый берег не смог. Стрелки с винтовками стояли на круче и тщательно выцеливали пловцов.

Полукольцо охвата тем временем сжималось и к окончанию боя оттеснило последних колчаковцев к мосту. Самые благоразумные кидали оружие, опускались на колени и тянули руки вверх, получив шанс выжить в плену, если только разгорячённый боец из Ново-Николаевска не полоснёт шашкой по шее или не воткнёт штык в брюхо.

Пленных набралось каких-то полторы сотни, большей частью раненые. Когда поезд с четырьмя штабными вагонами притормозил у станции, основательно попорченной пушками бронепоезда, и начальство спустилось на землю, Седов в толпе ведомых пленников сразу выделил фигуру с неправдоподобно горделивой осанкой, совершенно неуместной, когда тебя ведут, подгоняя штыком. Будь очки на носу, рассмотрел бы сразу, а так был вынужден приблизиться для подтверждения догадки.

— Ба, какие люди! Начальник всея Руси и окрестностей пожаловал собственной персоной! Пройдёмте с нами, гражданин Колчак.

— Не гражданин, а ваше превосходительство.

— Полноте! Решением Совнаркома, единственного законного правительства России, вы лишены воинских званий. Штатский человек, штафирка… а лезет в бой. Не смешно ли?

Пока препирались, колонна остановилась, конвоиры — тоже.

— Я не признаю твоё самозваное правительство, — упёрся Колчак.

— А кого волнует твоё личное мнение? — чувствуя неуважение собеседника, Первый тоже перескочил на «ты». — Судить тебя и приговаривать к повешению будет обычный штатский окружной суд, а не военный ревтрибунал. Офицерскую и генеральскую честь ты давно просрал. Прими расплату.

Штабной офицер вытолкнул экс-адмирала из кучи пленных и повёл к вагонам для допроса. Седов остался дыхнуть воздуха, более свежего, чем в помещении, хоть с кислым привкусом дыма вперемешку с едва уловимым ароматом свежей крови. В мыслях раз за разом пережёвывал диспозицию.

Столько манёвров, столько подготовки, чтоб обвести Колчака вокруг пальца, столько ненужных смертей — не менее тысячи, а всё улетело псу под хвост! Колчак — вот он, доживает последние часы, никому не нужен и никому не страшен. Но его Добровольческая армия осталась под началом Алексеева, человека куда более умного и не ослеплённого мечтами о верховной власти.

Так что это было у станции Кемерово — победа или неудача?

Зато в вагоне, не тяготясь сомнениями, объявил «товарищу Мэри», что одержал выдающуюся викторию и заслуживает награды, после чего толкнул её на койку, схватил за ноги и задрал подол. Девушка (через минуту — женщина) сочла за лучшее не сопротивляться. Знала ещё в Москве, когда ехала на вокзал, к чему приведёт поездка с мужчиной, чувствующим себя хозяином державы. Без иллюзий.

Следующий ход Седова удивил не только обречённого Колчака, но и соратников. Товарищ Первый решил посоветоваться с пленным.

Экс-адмирал выглядел подавленным и раздавленным, от горделивой позы, всего пару часов демонстрированной среди остатков разбитого войска, не осталось и тени. Казалось, длинный нос ещё более заострился, морщины избороздили не только лицо, но и бритое темя. Допрос, даже вежливый, основательно убавил сил у побеждённого.

Седов шумно плюхнулся на кресло по другую сторону стола.

— Папироской не угостите? Штабс-капитан не расщедрился, — пожаловался сухопутный мореплаватель.

— Бросил, чего и вам желаю — для сохранности здоровья.

— Это — шутка? Довольно дурного тона. Больше чем на сутки оно мне не понадобится.

— Ваша правда, — не стал спорить Первый. — Предлагаю в оставшиеся часы принести пользу России. Ведь это вторая из ваших задач? Первая была — установить единоличную власть от Риги до Владивостока, она, увы, недостижима навсегда. Да и вчера была нереальна.

— Отчего же? Приток желающих в Добровольческую армию изрядный. Все как один недовольны вышей Советской властью.

— Армия изгоев… Вы преданы анафеме. Последний пёс в Центральной России знает: пока Русская армия героически сражается с германцами, австрияками и турками, Колчак-предатель в компании с Романовым-предателем, оба — мерзавцы-антихристы, наносят удар в спину Отчизне. Вы названы пособниками кайзера. С этим и пойдёте под суд.

— Клевета! — отмахнулся пленник.

— Зато работает. Всенародная поддержка вам не светила. Недовольные есть всегда, но сейчас их слишком мало для контрреволюции.

— И что же за пользу вы от меня ждёте для России? — слово «польза» он буквально выплюнул изо рта как неприличное ругательство.

— Очевидно же! Прекратить дальнейшее истребление ошмётков так называемой Добровольческой армии. Завтра же я намерен отправить своего посланца в Красноярск, отвезёт тела ваших павших для христианского погребения и предложит обратить оружие не против соотечественников, а германских и австрийских оккупантов. Пусть вы все, не только вы лично, не любите Советы, но Родина же не безразлична!

Колчак с минуту думал, потом склонил носатую голову вперёд и бросился в наступление, открыв последний информационный козырь.

— Господин Троцкий! Зачем все эти социалистические игрушки? Я прекрасно осведомлен от приближенной лично к вам особы, что вы не питаете никаких упований на райское марксистское будущее для России, в душе — такой же буржуа, как питерские заводчики. И сторонник жёсткой центральной власти, а какая может быть крепче самодержавной?

Седов постарался скрыть эмоции за покер-фейсом, хоть внутри поднялся девятый вал огненной лавы. Прошмандовка всё же добралась до колчаковцев и нагадила, разгласив его сокровенные мысли. Зачем⁈ Сама уверяла: ты — единственное зло, которое нужно России сейчас, оно для неё наименьшее. Так зачем мешает? Ради зла большего — реставрации монархии?

— И что вам не нравится, гражданин Колчак? Кто бы спорил, только в условиях самодержавия может развиваться Россия, это её особенность. Как и остальные элементы власти и управления. Восстановить православие в полном объеме, где должны быть церкви. И чтобы было самодержавие. Царь. Император. Эти выбранные президенты — название дурацкое. Президент. Что это такое вообще? В Америке живем? Или во Франции? Но именно ваш Алексеев, адъютант царя, и всякие генералы-адмиралы вроде вас склонили скудоумного монарха к отречению. В Белоруссии мальчик Коленька испугался революционеров и стыдливо спрятал корону под свою детскую кроватку? Да, для роли самодержца и главкома армии эта слабовольная бездарь была пригодна как из говна пуля. Но связали бы убогого, сунули в чулан, туда же отправили пинком германскую дуру-императрицу, правившую под диктовку дикаря Распутина, злые языки говорят — её любовника. И управляли бы сами, с толком и умом, что — подпись сложно подделать? Российская власть, в представлении тёмной массы, дарована от бога, Николаша — помазанник божий, ха-ха, любая другая незаконна. Хранили бы его как ширму, как вывеску, как фиговый листок!

— В том числе ваша власть незаконна, — ввернул Колчак, воспользовавшись паузой после длинного и страстного спича.

— Моя узаконена через Советы. Власть Директории или правительства Сибири — нет.

— Чепуха. В акте об отречении чётко сказано: любая — временная до Учредительного собрания. Отрицая Учредительное собрание, вы ставите себя вне закона навечно.

В Седове взыграл юрист.

— Перво-наперво главный источник права — воля народа. Народ избрал Советы в самом равном представительном порядке за тысячелетнюю историю Руси. В октябре-ноябре проведём новый съезд Советов, утвердив Конституцию. Да, чёрт побери, с выборным, бл… президентом, иначе никак. Царедворцы ваши, суки гнойные, убили возможность реставрации монархии на десятилетия. Стране нужен избранный, всенародно поддержанный президент, способный в нужный момент короноваться. Далеко не сразу.

— Вы? Самодержец российский из еврейской нации?

— Я. Или кто-то другой. Пока не вижу себе преемника. Даст бог, среди русских найду достойного.

— Чтоб удавить, дабы не составлял конкуренцию, — съязвил Колчак.

— Этого вы не увидите, — вернул его на землю Седов. — Итак. Уйдёте в ад как обычный мятежник против власти трудового народа или, во искупление грехов, пусть отчасти, поможете мне договориться с Алексеевым?

— Не помогу. И не только потому, что не хочу. Боюсь, ваш посланник даже не доедет до генерала, если повезёт тела казаков.

— Хоть что-то. Отправится налегке.

В который раз Седов попал пальцем в небо, примеряя методы XXI века к этой эпохе. В несколько более цивилизованном мире выдача павших расценивалась в качестве жеста доброй воли и служила смазкой для дальнейших переговоров. Но не в Сибири 1918 года. Колчак прав: мерзавцы из Добровольческой армии воспримут груз 200 как намёк — и с вами случится то же самое, однозначно. Чичерина не жаль, жаль провала его будущей миссии.

Поэтому 25 мая посланник тронулся в дорогу налегке. Паровоз «овечка» тянул только тендер и единственный вагон с Чичериным и его секретарём. Впереди на котле локомотива торчало древко белого парламентёрского флага, правда, полотнище из простыни грозило покрыться сажей от дыма и обрести угрожающий чёрный цвет Весёлого Роджера.

Георгий Васильевич поднялся в вагон добровольно, хоть и безрадостно. Трусил отчаянно. Приковать посла к поручням наручниками, если тот запаникует в последний момент, Седов не желал.

Ждать пришлось три дня, за это время солдаты из Ново-Николаевска привели станцию в надлежащий вид, прибрали трупы, священники отпели их, колчаковцев зарыли в большую братскую могилу, их вождя туда же. Среди советских были только раненые, бой из засады шёл в одни ворота. Разумеется, лёгкая победа подняла кураж и у армейцев, и у бойцов рабочей Красной гвардии. Пленные укатили в Ново-Николаевск — пополнить лагерь, без того забитый германцами и австрияками.

Наконец, посланный на северо-восток военлёт сообщил по прибытии, что к Кемерово катит тот же самый короткий состав с одним пассажирским вагоном. Там могла приехать и расчленёнка, но через несколько часов вполне живой Чичерин спрыгнул с подножки — бледный и осунувшийся, зато вполне комплектный.

Алексеев согласился на переговоры без дополнительных условий, отставного царька посол не видел. Проблема одна — генерал местом встречи назначил Мариинск, город верстах в шестидесяти от Кемерово. То есть в глубине территории, подконтрольной «верховному правительству России».

— Западня! — безапелляционно отрезал Кудасов.

При виде заходящего на снижение аэроплана он шустро метнул полнеющее тело прочь из штабного вагона, чтоб узнать быстрее свежие новости — не последует ли за подтверждением переговоров выдвижение новых войск Добровольческой армии на Запад. Нет, с воздуха ничто замечено не было.

Седов лихорадочно размышлял. Алексеева обыграть — не Мэри оседлать, надо просчитывать каждый шаг… Выбрался наружу за Кудасовым.

— Она не будет западнёй, если меня сопроводят два полка пехоты с артиллерией. Встретимся лицом к лицу с Алексеевым как два полководца — перед строем своих армий.

По пути встретится ещё несколько станций Транссиба, занятых монархистами. Не беда, их проще всего зачистить между делом.

Кудасов, надо отдать ему должное, ни одним мановением брови не выдал своего мнения о Седове как о полководце, бой за Кемерово спланировали и выиграли другие. Лишь возразил:

— Возьмём ещё войск. Чтоб оставлять наш гарнизон на каждой станции. Хотя бы ополченцев-красногвардейцев.

«Лучше меньше, да лучше», писал Ульянов в другой жизни и как всегда был неправ. Дайте побольше и всё самого высокого качества, тогда держава не рассыплется как в 1991-м. Больше солдат не помешает.

Выехали 29 мая и около суток добрались до Мариинска, потому что занимали станции по пути, что требовало времени. На первых местные даже не трепыхнулись при виде бронепоезда и составов с военными, никто не протестовал против подъёма флага Российской республики и подчинения Москве. Лишь на последней перед городом лежали брёвна поперёк рельс, и от станционных строений полетели пули. Видно, кто-то с предыдущей отстучал по телеграфу, что к ним катится северный пушной зверёк на букву «П», здесь приготовились.

Заговорили обе пушки бронепоезда, сравнительно малокалиберные, но весьма внушительные против пулемётчиков, засевших за деревянными стенами. Когда брёвна отодвинули, и составы втянулись на станцию, Кудасов выразительно глянул на Седова, тот согласился: здесь гарнизончик не оставляем. Ему банально негде разместиться на пепелище.

Мариинск открылся на рассвете, такой мирный в солнечных лучах — обширная россыпь одноэтажных деревянных домиков, редкие дымящие трубы. Товарищ Первый вдруг вспомнил один спектакль в Московском театре сатиры, после которого был приглашён на фуршет с артистами, и Спартак Мишулин, главный народный Карлсон всея Руси, вдруг выдал пару откровенно уголовных шуток. Оказывается — и правда сидел, причём рассказывал о пересыльной тюрьме в Мариинске.

«Раз у вас такой папаня, значит мы — пардон», — пробормотал под нос реплику Мишулина бенефиса Театра сатиры. Папаня — это Алексеев.

Что удалось о нём узнать? Немолод, почти 60. Генерал-адъютант, штабист. Внешне его описывают как маленького старичка с курносым носиком и печальными глазами. Монархист, выступивший, тем не менее, за отречение Николая, а теперь снова поднявший жёлто-чёрное имперское знамя Романовых. Говорят, патриот-идеалист. Странное смешение. Покойный Колчак абсолютно на идеалиста не смахивал, был циником и прагматиком до мозга костей.

Жаль, что адмирала пришлось пустить в расход. Он — единственный, с кем Первый позволил себе откровенность. Правда, лишь в уверенности, что услышанное Колчак унесёт с собой на тот свет, даже судья не стал его выслушивать, петля — и точка. Не будешь же делиться сокровенным только с висельниками!

Важно ещё, что Алексеев наверняка осведомлён о том же, что и покойник, информированный Евдокией. Генерал-адъютант знает слабое место Седова: Председатель ВЦИК и СНК откровенно врёт своей марксистско-социалистической пастве, в душе оставаясь сторонником империи и русского империализма, вынужденный рядиться в социалистические одежды.

Значит, с Алексеевым придётся также играть в открытую, почти, что сильно снижает простор для маневра. Ладно… Раз карты сданы — начинаем!

Рельсы впереди блестели ровными нитками, но въезжать в город, тем более бронепоездом впереди, казалось неблагоразумным. Поднятый с постели Чичерин, крайне разочарованный, что это не очередная маленькая станция, на один зуб красногвардейцам, взял поданного ему коня за повод, неуклюже вскарабкался в седло и пустил скакуна к Мариинску шагом.

Седов сладко потянулся, глядя ему вслед, и отправился к себе — смотреть последние утренние сны. Нервничать и волноваться из-за предстоящей встречи с монархистом почему-то не тянуло совершенно. Не захочет добром, захватим Красноярск силой, куда деваться-то.

Не прогадал, Чичерин прискакал назад лишь в час пополудни, уставший и напуганный, зато опять живой.

— Генерал здесь, — доложился. — Изволит гневаться, что мы покрошили станционных и прибыли сюда с целой армией и с бронепоездом.

— А надо было — с тщательно подмытой голой задницей? — вскипел Первый. — Если наглый дедунчик так будет себя вести и на встрече, сорву с него очки и заставлю их сжевать. Когда к нам явится?

— Опасается.

— Только не говори, что я должен один и без охраны топать в их вертеп. Ну? — Седов был готов схватить неуклюжего дипломата за грудки.

— Я объяснил генералу, что без охраны вы никуда. Он покричал, успокоился и предложил выкатить один вагон — между городом и нами. Там побеседуете.

— На расстоянии винтовочного выстрела? Нашёл фраера! Впрочем, вы тоже его достанете, если что-то со мной произойдёт. Когда?

— В четыре пополудни.

Седов вытаращил глаза, потом согласился, кивнув. Раздражение, тем не менее, выплёскивалось через край.

— «Мне нужно принять ванну, выпить чашечку кофе…» Не торопится, мерзавец. Вынуждает ждать. Товарищ Кудасов! Распорядитесь, чтоб наш авиатор полетал над Мариинском. Чую, боевые пидарасы покойного Колчака готовят нам сюрприз.

Генерала происходящее тоже тревожило. Минуло 8 часов, как они увидели город, а часовые Добровольческой армии — дымы паровозов. За треть суток можно много сюрпризов настрогать.

После обеда Седов попросил оставить его одного, расселся в кресле, опустил голову на грудь, закрыл глаза. Попытался успокоить нервы самовнушением: руки тёплые, тяжёлые, плечи тёплые расслабленные, я спокоен и уверен в себе… После чего треснул кулаком по столу и снова попытался самособраться по методике откуда-то с Востока. Ни хрена не вышло.

Вдруг услышал лёгкие шаги за спиной. Не успел обернуться, как очень нежные пальчики скользнули по его щекам, принялись гладить коротко стриженые волосы, затем мягко помассировали затылок и шею.

— Are you ОК? — спросила Мери.

— Ага. Иес! Весь из себя окейный. Учи русский язык, подруга. Тут даже офицеры, кроме русского, понимают лишь французский. И то на уровне «пардон, мадам, разрешите вас…». Да можно и без разрешения — запросто, как я тебя. Не поняла?

Он повторил ту же фразу по-английски, смягчив резкости.

Она вздохнула, потом призналась, что предпочла бы посещать одного только Леонида Дмитриевича.

— Но я же с тобой не слишком нежен. Использую, потом выгоняю. Никаких мармеладных разговоров, высоких чувств. Никакой идиллии. Не говори, что немедля воспылала ко мне лютой страстью.

— Нет, сэр. Страсти нет, зато есть глубокое уважение. Вы как Наполеон, только ваша империя больше. Читала, что Наполеон именно так делал любовь с Жозефиной, тут же возвращаясь к государственным бумагам.

Всегда думал, что выражение to make love, «делать любовь», точнее — заниматься любовью, пришло в английский язык гораздо позже, удивился Седов, ан нет, современная по меркам 1918 года британская молодёжь — вполне продвинутая.

— За сравнение с Наполеоном — большое и искреннее сенкью. Уверяю, наполеоновских планов не держу. Мне бы Россию поставить на ноги, вернуть в 1914 год, позволить ей расти и цвести дальше.

— Дальше вглубь Османской империи?

Седов как ужаленный вывернулся из гладивших его ручек.

— Почему ты спрашиваешь? Ты же ни разу не интересовалась политикой?

— Когда отплывала из Британии, о русском наступлении в Малой Азии пресса писала куда больше, чем о событиях в Европе. По улице не пройти — несётся мальчишка и, размахивая газетой, орёт: покупайте «Таймс», русские захватили какой-то там очередной город с непроизносимым названием.

— Который англичане намеревались прибрать сами?

— А вот это уже находится за пределами понимания бедной молодой леди, сэр! — она упорно протянула ладони и снова принялась обрабатывать председателеву шею.

Добилась легко ожидаемого последствия, Седов проверил, заперта ли дверь, после чего приступил к куда более плотному контакту с подданной короля.

Настроение вернулось к нормальному куда быстрее, чем от бесплодных попыток освоить восточные практики. Тем более вестовой принёс записку от Кудасова — военлёт не заметил подозрительных перемещений добровольческих войск. Ближе к четырём показался паровоз, тянувший единственный вагон.

Генерал отправил навстречу конный разъезд — проверить, находится ли Алексеев в вагоне, а также взять на прицел паровозную бригаду, чтоб не рванули назад в Мариинск и не увезли похищенного товарища Первого. Наконец, Кудасов заверил, что всё готово.

Седов шлёпал от своей резиденции на колёсах к Алексееву пешком. В прошлой жизни катался верхом, но ни разу не проверил, годно ли для сего способа передвижения тело Троцкого, предпочитая автомоторы, поезда или, на крайний случай, весьма ненадёжные аэропланы. Перед врагами и союзниками срамиться не стал, не хватало ещё опозориться как едва не сверзившийся Чичерин.

Понимал, что его снимет единственным выстрелом любой, обладающий пристрелянной винтовкой. Получается, демонстрировал отвагу. Даже не пустил вперёд себя живым щитом одного из трёх сопровождавших офицеров-красногвардейцев.

Алексеев, согбенный и седоусый карла, был вполне узнаваем. Себе в сопровождающие выбрал тоже троих, почему-то красавцев кавалергардского типа. На советскую четвёрку те вылупились как на вылезших из травы дождевых червей.

— Михаил Васильевич, рад встрече, — начал первым Седов. — Но давайте обставим её тет-а-тет. Я своих отошлю.

— Этих — отошлёте. Но у вас за спиной — бронепоезд! — брюзжал Алексеев и закашлялся, утерев губы платочком, видать, сибирский воздух не на всех действовал закаляющее.

Внешне — лет 80 по меркам 2022 года. Здесь в свои 59 смотрелся дряхлым стариком с глазами, слезящимися за стёклами маленьких круглых очков. А лезет туда же — командовать.

— Бронепоезд не станет стрелять, пока я здесь.

— Зачем вообще вы притащили его и целую армию? Зачем нападали на наши гарнизоны? Мы же договорились с вашим… этим — толстощёким, что встречаемся разговаривать, а не воевать.

— Так мы и разговариваем. Что же касательно станций, я не мог позволить, чтоб случае провала переговоров ваши отрезали нам дорогу в Кемерово.

— Я же дал честное слово, что с вашей головы ни волос не упадёт!

«Но не обещал, что голова не отвалится целиком», — раздражённо подумал Седов.

— Всякий меряет по себе. На мне держится революция, вся Российская советская республика. Я на вашем месте непременно закопал бы такого противника, не откладывая. Сейчас же за моей спиной войска, за вашей спиной войска. Оба вынуждены быть честными, как бы ни хотелось иного.

Генерал помолчал, потом гыгыкнул коротким кашляющим смехом.

— Вас характеризовали как мерзавца. Но не ожидал, что столь прямолинейного.

— Тем лучше. И так, я скомандую своим удалиться, если вы поступите так же.

Выдержав короткую, несколько театральную паузу, Алексеев махнул своим дланью: подите прочь. Красногвардейцы тоже покинули вагон.

Седов начал с места в карьер:

— Вам известно всё то же, что перебежчица Евдокия Покровская рассказала Колчаку?

— Вполне. Мы оба беседовали с ней в контрразведке Добровольческой армии. Да… Теперь я понял, отчего вы настаивали на разговоре с глазу на глаз. Вашим красным это не стоит слышать.

— Чепуха! Мало ли что наболтала беглая любовница! — самоуверенно возразил Седов. — Но без них мне проще называть вещи своими именами.

Пожилой генерал даже сидя сохранял ровную спину и осанку. Товарищ Председатель вальяжно развалился на стуле напротив.

— Перед тем, как перейдём к делу… могу поинтересоваться судьбой адмирала?

— Не адмирала, а заурядного штатского гражданина Колчака. Власть республики лишила его воинских званий. Предлагаю вернуться к вопросу о нём позже, не обостряя. Тем более до сего момента вы, Михаил Васильевич, выпали из нашего поля зрения, не лишены генерал-адъютантских погон и не преданы анафеме как Романов и экс-адмирал. То есть у меня сохранилась возможность вернуть вас и ваших людей в тело российского общества на самых благих началах и вместе бороться за прекрасную Россию будущего. В первую очередь — против германских и австрийских оккупантов.

— Прекрасную Россию будущего? Марксистскую социалистическую? Тогда, простите, нам не по пути. Или всё же Покровская права относительно ваших истинных склонностей?

— Не знаю дословно, что она натрепала. В Смольном и Кремле она куда усерднее работала иным местом, нежели голосовыми связками, именно так и воспринималась, — пошло соврал Седов. — Я сам расскажу о своём видении будущего для России. Увы, марксистско-социалистический этап для неё неизбежен, как бы он ни был нежелателен. Но это вы, не только лично, но и весь царский генералитет, своим предательством в январе и феврале 1917 года толкнули страну в лапы левых. Не возражайте! Знаю, хотели как лучше, исходя из обстоятельств, получилось как всегда на Руси — отвратительно.

Он пересказал Алексееву то же, что и Колчаку — лучше было бы запереть царька в чулане на пару с императрицей году примерно в 1915-м, отлучив его от штурвала державы, а его вздорную бабу — от советчика Распутина, подделывать подпись и шлёпать большую императорскую печать на царские указы. Фальшивые, зато куда более разумные, чем при полоумном самодержце.

Алексеев только головой покачал.

— Вы всё сводите до примитива. Опошляете. Уверен, императрица не находилась в предосудительной близости с мошенником-«старцем», это технически невозможно. Августейшая особа находится под круглосуточным надзором десятков женщин. Случись что — стало бы точно известно.

— Но влияние юродивого на державную политику оспариванию не подлежит. Вот и доигрались. В том числе — до раскола. Намерены отделить Восточную Сибирь от России? На Западе вам ничего не светит, народ вас не примет. Романовы преданы анафеме, на каждой службе их проклинают попы. Бывшие чистые сословия пребывают в ожидании великой победы над кайзером, он на издыхании, а мы держимся. Вас любая газета, даже не благоволящая к моей партии социалистов, относит к сообщникам германцев, что вполне справедливо.

— Чушь! — Алексеев заметно обиделся, вскинул голову, блеснув очками. — Если возвратить Романова на трон, а текущее управление вверить толковым министрам, мы справимся с кайзером быстрее и лучше. Ваша клевета…

— Не клевета, а военная пропаганда в военное время, — перебил Седов. — Она не знает полутонов. Во главе СНК — исключительный гений и ангел по плоти в моём лице, все противники — мерзавцы, однозначно, заслуживающие одного лишь истребления. Без оттенков и полутонов. Закончится военное положение, тогда отпущу вожжи. Пока же для абсолютного большинства российских обывателей вы и ваша Добровольческая армия — изменщики и враги Руси. Хороши будете только прикопанными на пару метров под землю.

Он бы ещё добавил: хороший враг — тот, что перестал различаться в тепловизоре. Но Алексеев про тепловизоры не осведомлён. Зато был уверен в другом:

— Восточнее Мариинска, тем не менее, мы укрепляемся.

— Да на здоровье! Война в Европе заканчивается. Через месяц-два в моём распоряжении окажутся десятки освободившихся дивизий, люди полны куража от одержанной победы. А тут в Сибири засели недобитые пособники кайзера? Ату их! На штыки. Не хочу вас шантажировать, тем более — глубоко уважаю, но если не договоримся, армия Российской республики через месяца три сотрёт вас в порошок. Если не сбежите за кордон, придётся примерять верёвочный галстук. И это не моя прихоть, а логика событий, логика истории. Альтернатива есть, но готовы ли вы её выслушать?

— Как минимум — из любопытства.

— Странно… Вам лично и десяткам тысяч ваших людей грозит неминуемая гибель, а движет только любопытствующий интерес?

— Скажем — именно так, — не сдавался Алексеев.

— Первое. Я объявляю, что нападение на Кемерово было исключительно личной инициативой Колчака, за что он поплатился. Добровольческая армия горит желанием сражаться с истинным врагом России и просит отправки на фронт. Далее самое интересное. Я точно знаю, что Британия и Франция оторвут у Рейха часть земель и обложат непомерными репарациями. Как и когда репарации взыскать — непонятно. А Россия задолжала союзничкам по Антанте совершенно непомерные суммы, спасибо Николаше Александровичу и его министрам, назначенным по протекции императрицы и её советчика Распутина. Отсрочка — только до конца войны!

— К чему вы клоните?

— Когда немцы и особенно австрияки прекратят сопротивление, мы сами обязаны вторгнуться в Германию и Австро-Венгрию, самим забрать причитающееся. Золото храмов, картины, скульптуры. Заводское оборудование. Ценности городов и городских жителей. Напали на Россию, суки мрачные, платите за ущерб! Тихо замнём, что войну как таковую начал ваш любимый царёк, объявив мобилизацию против Австро-Венгрии.

Алексеев, осознавший, что этот план Седов воплотит в жизнь независимо от участия в нём Добровольческой армии, натурально схватился за голову.

— Это против законов войны! Против всех международных законов!

— Международные законы существуют только в учебниках международных законов, — он со злостью процитировал Эйнштейна. — Генерал! Мы сейчас сами пишем историю и устанавливаем правила. Жёсткие! Россия требует только жесткости. Мы — страна, которая может делать великие дела, но раз в 100 лет, не чаще, и свой лимит в ХХ веке уже исчерпали.

— Больно слышать…

— А надо. Вопрос ребром: согласны ли вы на передислокацию Добровольческой армии в Западную Малороссию, чтоб лично возглавить мародёрство в стане врага, удержав конфискацию ценностей в пристойных рамках? Или в Европу двинутся пролетарские полки с евреями-комиссарами, жаждущими поквитаться за столетия антисемитизма?

— Вы же сами — еврей…

— Поэтому слишком хорошо знаю, на что способны евреи во гневе.

Седов чувствовал, что генерал поплыл, не удерживая более твердокаменную позицию. Припечатал:

— Закрыв бреши, пробитые в экономике войной и бездарным царским управлением, мы сможем вернуть её к здоровым товарным отношениям с защитой частной собственности, а не марксистской «экспроприации экспроприаторов». На Съезд Советов, его планирую на осень по окончании войны, будет вынесен проект республиканской Конституции, но никто не препятствует рассмотрению проекта реставрации монархии, их можем вынести на всенародное голосование оба. Оно — куда значительней вашего возлюбленного Учредительного собрания.

Алексеев не знал что ответить. Уж то, что массы не проголосуют за возвращение Романовых, преданных анафеме и объявленных изменниками, он понимал с очевидностью.

Разумеется, даже заручившись вымученным и ограниченным согласием Алексеева, Седов ещё не одержал победы, бескровной после захвата промежуточных полустанков Транссиба. Офицеры частей Мариинска, не говоря о полках, расквартированных далее к Красноярску, жили в ожидании крестового похода против красной нечисти, заполонившей европейскую часть Руси, и, мягко говоря, не были готовы влиться в ряды этой нечисти самим. Большинство старших и средних чинов имело собственные обиды или иные резоны не любить Советскую власть. Как испокон веку в России: всё не так однозначно.

Алексеев созвал офицерское собрание, куда пригласил всех, начиная с прапорщиков пехотных частей города и кончая полковниками, а также, само собой, Седова. Тот, мысленно чертыхаясь из-за отсутствия усилителя на аудионах, пытался убедить бывших колчаковцев прекратить борьбу против власти ВЦИК и СНК, а желающих воевать — готовиться к походу в Центральную Европу.

Уговорил далеко не всех. Здесь был вынужден прямо признать, что экс-адмирал повешен по приговору суда, виновный в мятеже и гибели более чем тысячи православных.

— С вами мне говорить проще, присутствующие не запятнали себя преступлениями против власти, после которых невозможно включить задний ход…

— Власти быдла? — выкрикнул ротмистр из первых рядов, перебивая.

— Честь офицера требует хотя бы вежливости, сударь. Извольте выслушать до конца.

— Кого? Самоуверенного жидка? Быдло чумазое? Отходить тебя плетьми на конюшне — и то великая честь!

— Не странно ли, что именно я, «жидок и быдло», разговариваю культурно? Ваше превосходительство, — обратился он к Алексееву, с трудом сдерживая кипение в груди. — Боюсь, этот невежа потерян для любой армии. Значит, волен снять погоны и жить где угодно в республике, не нарушая её законов.

Кавалерист хотел выкрикнуть что-то ещё, но генерал приказал ему заткнуться и покинуть помещение. Тот вышел, демонстративно гремя шпорами.

— Догнать его и вразумить? — шепнул один из офицеров Петерса, сопровождавший Первого в осином гнезде.

— Ни в коем случае. Мы на территории врага. Потом.

Что получилось… В начале июня граница владений Советской власти сдвинулась по Транссибу на северо-восток от Кемерово до Мариинска, над которым вместо двуглавого орла теперь парил Георгий-Победоносец, символ республики. Из оставшихся в Мариинске военных штаб Кудасова сформировал два полнокровных полка — кавалерийский и инфантерии, отчасти разбавив офицерами из Ново-Николаевска, они убыли в распоряжение Брусилова к западной границе.

Алексеев с военными, не пожелавшими подчиняться Москве, уехал в Красноярск. Седов несколько беспокоился за своего непонятного и неверного союзника, ибо красноярские монархисты запросто сочтут действия генерала в Мариинске изменой и запихнут в мясорубку, а фарш, как известно, не провернёшь назад. Зато позиции Советов в Восточной Сибири несколько окрепли, противника — ослабли. После разгрома у Кемерово и капитуляции в Мариинске к бабке не ходи: Добровольческая армия не блещет наступательной готовностью. Значит, вопрос её ликвидации можно отложить до капитуляции Германии.

Из привезённого с собой Седов оставил Кудасову лишь бронепоезд. Правительственный состав и два состава с московскими полками, набравшимися боевого опыта и победной уверенности, тронулись к столице.

В Ново-Николаевске получил тревожное сообщение из МИДа и дублировавшее его из Генштаба: немцы проломили оборону французов и американцев, скоро пойдут на штурм Парижа! До него осталось каких-то полста вёрст. Умоляют ударить по германцам в Белоруссии и Малороссии, отвлечь хотя бы часть кайзеровских сил. По крайней мере, пресечь отправку любых германских подкреплений во Францию, если германцы почувствуют опасность на востоке. Австро-венгерские войска активизируются в Италии…

Седов читал телеграфические депеши, не покидая штабной вагон. Вестовой замер столбом, ожидая поручений, но Первый отослал его и поручил лакею принести самовар.

— Не испить ли нам чаю, дарлинг?

Мэри, присутствовавшая тут же, кивнула, но добавила:

— Я плохо понимаю русский. Но вроде же случилось что-то серьёзное?

— Да. Всё пропало — гипс снимают, клиент уезжает. Не смотри так, последние мои слова никто не поймёт ещё полвека. А что касается дел… Германцы штурмуют Париж, потом намерены высадиться на ваших островах и двинуть к Лондону. И как я могу повлиять на события в Европе из Ново-Николаевска? Приедем в Москву — решим. Впрочем… Хотя бы подбодрю лягушатников.

Он вызвал Лолу со стенографисткой и продиктовал письмо для МИДа и вручения французскому послу: сибирская Добровольческая армия переходит на сторону законной власти. Обезопасив тыл, республика перебрасывает сибирские полки к западной границе для подготовки наступления. Подпись: Председатель ВЦИК и СНК Российской республики Седов.

Заполучив текст, Лола стрельнула глазами в сторону англичанки и исчезла из кабинета. Довольная или нет, что призывается для альковных утех всё реже, уступая место белобрысой иностранке, понять сложно.

Из спича по-русски Мэри выхватила главное: восточные дивизии доедут до фронта не скоро, Париж к этому времени будет в лапах гуннов.

— Ещё раз повторяю: успокойся. Я знаю что делаю. Спорим, германцы не войдут в Париж?

— На что спорить? — молодая леди реалистично смотрела на вещи. — Вы и так вольны делать со мной что угодно.

— Но многое не делал. Например, мы не занимались любовью по-французски. Как раз битва за Париж — подходящий повод.

— По-французски⁈ Это же… Фу, какая гадость!

— О, мон амур, мы с тобой не перепробовали и десятой части всевозможных гадостей. Уверен, что-то и тебе понравится, мне — решительно всё.

Повод не заставил себя долго ждать: уже в Ярославле узнали, что германский натиск на Париж иссяк. Американцы с французами переломили ход боёв в пользу Антанты.

Приготовившись отходить ко сну, Седов напомнил Мэри о пари.

— Заставите меня приласкать вас по-французски?

— Для начала предлагаю не убегать, исполнив женский долг, а остаться у меня до утра. Времени хватит на любые гадости.

Вдохновлённый, что всё получается на Востоке и на Западе, он постарался. Вообще, будить в женщине сексуальность, когда та ещё недавно хранила девственность, занятие прелюбопытное. Седов догадывался, что холодная англичанка со временем разогреется. Возможно не так, как вероломная Евдокия, и не будет притворяться, как замечательно выходит у артистичной Лолы, но природные задатки есть, неравнодушна. Старательна, не отнимешь. Утром, проснувшись, не без удовольствия обнаружил головку в блондинистых кудрях на подушке рядом.

Во времена студенческой молодости умудрялись совокупляться на узких железнодорожных койках — едва шире почтовой бандероли. Статус главы правительства позволил путешествовать комфортнее, его лежбище в вагонной спальне вместит и третьего желающего (желающую). Как шутили в СССР: трёхспальная кровать «Ленин с нами».

Торжественная встреча на Ярославском вокзале победителя колчаковцев смазалась известиями о проблемах с хлебом. Если Москва с Петроградом ещё снабжались, в губернских и уездных городах местные Советы начинали вводить карточки на хлеб, как в 1917 году. Урожай прошлого года кончился, крестьяне придерживали остатки зерна, дабы продать втридорога. Продразвёрстка и комбеды не входили в планы Седова.

На срочном расширенном заседании правительства он согласился с единственно возможным, хоть и крайне нежелательным вариантом: включить печатный станок на повышенные обороты, создать фонд для закупки пшеницы и ржи у крестьян по нынешним спекулятивным ценам.

— Товарищи, через это надо пройти. Тем более имперские рубли придётся изымать из обращения. Новые советские будут котировать один к десяти царским. Восстановим покупательную способность рубля.

Деньги-деньги-деньги… Головная боль любого правителя. Чем богаче государство, тем больше нехватка. Вдобавок куда больше желалось заниматься вещами интересными, прорывными, а не рутиной.

Что приятно, Комитет по науке и технике начал приносить плоды. Перво-наперво вздохнули свободнее военные, получавшие от энтузиастов тонны макулатуры с разными милитаристскими прожектами, от сухопутных дредноутов в тысячи тонн веса до летающих танков (бронированных аэропланов). Их энтузиазм подстёгивался германской гигантоманией, кайзеровцы построили анекдотического размера пушку для обстрела Парижа, доморощенные кулибины стучали себя копытами в грудь: мы тоже могём большое и страшное! Теперь ниагарский поток откровений сливался Комитету, где пара сотрудников сортировала почту, авось сыщется нечто толковое.

К чести Бонч-Бруевича, тот не лез в материи, ему малознакомые. Относительно танка фирмы «Рено» вообще выразил скепсис, тем паче в столь маленькую скорлупку не вместится радиостанция на аудионах, это не «Сен-Шамон», дом на гусеницах. Образовал группу питерских офицеров, в том числе имевших опыт применения колёсных броневиков, отдал им бразды правления. До возвращения Седова в Москву «бронеходцы» развинтили FT-17 до последней гайки, обмеряли, составили чертежи, выбрали сорта металла для каждой детали. Посчитали, что 40-сильный автомобильный мотор от «Руссо-Балт» слабоват для танка, но при соответствующих передаточных числах трансмиссии вполне поедет с пехотой, поддерживая огнём. Один к одному, понятное дело, копировать француза не желали и набросали эскиз — тот же танк, но потяжелевший, с пушечкой и пулемётом «максим» в башне, выбраны гусеницы шире и толще лобовой лист, выдерживающий попадание артиллерийского снаряда с трубкой на удар. Мотор в 65 лошадок, а такой нашли только опытовый для грузовиков «Руссо-Балт-Т», более чем достаточный для FT-17 в «родном» виде, рассматривался как временный. Надо, надо развивать танкостроение, оно потянет за собой и металлургию, и двигателестроение… Если сдюжит оправившаяся от потрясений экономика.

Сам Бонч-Бруевич представил проект фабрики по выделке вентилей (вакуумных диодов) и аудионов (усилительных триодов), первой в стране вещательной радиостанции и фабрики гражданских радиоприёмников с наушниками и даже рупорными громкоговорителями — для группового слушания радиопередач.

Что нужно? Деньги! Для разнообразия — ещё раз деньги.

Услышав про нищету казны, Бонч-Бруевич не сдержался и косо глянул на английскую секретаршу, скромно сидящую за столиком в углу кремлёвского кабинета товарища Первого, чем вызвал всплеск неудовольствия. Британка обходилась московской казне крайне дёшево, исполняя секретарские обязанности, в самом широком смысле слова, буквально за еду и за покупку одежды, а Седов крайне не любил намёки, что утоляет личную похоть за народный счёт. Глава правительства принимает самые важные решения в стране, значит, должен работать в максимальном комфорте, дабы не наделать ошибок, сбитый с толку голодным желудком и переполненными семенниками. Неужто не ясно⁈

Сдержался в бесчисленный раз. Не плеснул в Бонч-Бруевича водой из стакана, как разок прилетело Луначарскому. Даже не обматерил, потому что мысли вдруг повернулись к духовному. Православную церковь товарищ Первый прекратил прессовать, но отчего бы не привлечь батюшек к сотрудничеству по-хорошему? В добровольно-принудительном порядке вовлечь Патриархат в организацию радиовещания, пусть летит слово пастыря по невидимым эфирным волнам… Остальное время отведётся для мирских передач.

Услышав про гешефт с РПЦ, Бонч-Бруевич не поверил.

— Леонид Дмитриевич! Так консерваторы они. Всё новое непонятное считают порождением Сатаны.

— Однажды в обиход войдёт выражение: я сделаю им предложение, от которого они не смогут отказаться. Пригрожу все храмы передать католической церкви. Как в Британии.

— В Британии это есть не католическая, это есть англиканская церковь, — не выдержала импортная леди, быстро прогрессирующая в русском.

— Плевать. Слово от имени бога должно доносится по радио. Глас народа — глас божий, однозначно, а поскольку народ выбрал СПР и меня, то я тоже господом уполномоченный. Ну — как бы. Радиоцерковь будет главной, а потом и единственной в стране. А если патриарх не внемлет голосу разума, что же… Думаешь, мусульмане не настроены слушать радио?

У Бонч-Бруевича аж челюсть отпала, когда услышал о подобной беспринципности. Он, не сильно набожный, и то рискнул замолвить слово за патриархат:

— Боюсь, Леонид Дмитриевич, насильный перевод всей Руси в иную конфессию чреват серьёзными потрясениями…

— Да шучу я! Православие вне конкуренции. Святую русскую церковь в обиду не дам. Но если святоши вздумают артачиться, надо иметь аргументы в запасе.

И снова мысли вернулись к танкам… Пока нет средств борьбы с ними, это — вундерваффе. Выпуск FT-17 быстро не наладить. А бронетехника нужна и быстро. В том числе — выгружаемая на берег с морских транспортов.

Получив подкрепление из Сибири, а также надеясь, что Алексеев снабдит Западный фронт ещё парой-другой дивизий, Седов лелеял мечту, до поры изгнанную на задворки сознания. Тут дело даже не стратегической необходимости, а в принципе: за предательство нужно мстить жестоко.

Независимо от того, какие исторические причины привели Болгарию в объятия турок, германцев и австро-венгров, участие болгар в войне против России невозможно называть иначе чем предательством славянского мира и чёрной неблагодарностью за освобождение от осман. Что важно в текущем раскладе: главная тяжесть войны перенеслась на западную часть Европы. До Балкан французам, англичанам и американцам после битвы при Пьяве временно не будет никакого дела, это не 1999 год, когда им всем свербело бомбить Белград. Значит, наша цель — София!

Чтобы мечта превратилась в конкретный план, в понедельник 10 июня он посвятил в неё двух человек: начальника Главного штаба Архангельского и главнокомандующего армией республики Брусилова. Разговор происходил в ставке главнокомандования в сугубо секретной обстановке: в комнате с огромной картой Европы на стене находились лишь они трое. Начал с исторического экскурса, ткнув дланью в область Дона.

— Осенью 1380 года литовско-белорусский князь Ягайло, тогда Литва и Белоруссия были одно и то же, вышел с войском к месту будущей Куликовской битвы. Формально считался союзником Мамая против московского войска, но не знал, кто победит — Дмитрий Донской или татары. Поэтому в сражение не ввязался и выжидал, а когда потрепанные остатки русских возвращались с победой, напал на них, перебил изрядную часть, в том числе всех раненых, забрал оружие и добычу. Через два года к Москве подступил хан Тохтамыш, и Дмитрию просто нечем было ответить, потери не восполнились, сдался и выплатил дань за два года с Куликовской битвы. А Ягайло жировал с русской добычи! Ну и кто победитель? Идея, надеюсь, достаточно прозрачна — Мировая война заканчивается, европейцы пусть режут друг дружку на Западе, а мы ударим по слабым, обескровленным. Да, от «благородной» рыцарской морали далеко. И совсем не то, о чём просит Антанта. Но война диктует свои правила. Ягайло не снискал славы, зато получил знатные трофеи, не потеряв в бою ни единого воина. Кого назначим в жертву вместо Дмитрия Донского?

— Австро-Венгрию! — практически хором ответили собеседники, особенно уверен был Брусилов, на том фронте успешный.

— Но сильно резвиться нам в Австро-Венгрии не позволят, это уже политика, а не военная стратегия. Товарищи генералы! Моя идея радикальнее, чем просто накостылять Габсбургам и ограбить Вену, это от нас не убежит. Смотрите глубже! Сибирские полки, остатки чехословацкого корпуса, всё, что можем снять с турецкого фронта, наскрести из пополнений — бросаем в Западную Малороссию, отбираем у Австрии Галичину, исконно славянскую землю, и поворачиваем на юг! Для румын будем освободителями. А болгары… Что болгары? Изменники. Видите ли, обиделись за проигрыш во Второй Балканской войне. Наша цель — контроль над Софией и особенно над Варной. Возьмём порт в пользование на 100 лет. Постепенно всё Чёрное море станет внутренним озером России!

Парадокс, но именно к этому ближе всего подошёл адмирал Колчак в 1916 году и начале 1917-го, подготовив десантную операцию с высадкой в Константинополе и захватом Босфора… Но грёбаные революции похоронили эти планы в обеих реальностях надолго, если не навсегда. Омыть сапоги русской пехоты пусть не в Индийском океане, то хоть в Мраморном море — вряд ли получится.

К великому разочарованию, оба генерала оптимизм товарища Председателя по поводу Болгарии не разделили. Брусилов напирал, что из Добровольческой армии пополнений не предвидится. Алексеев заболел и слёг, на его место назначен ярый монархист-романовец по фамилии Юденич. Офицеры, съехавшие с командующим в Красноярск, уже тогда скорее были готовы отказаться от вступления в войска республики, желавшие воевать в Европе убыли в Ново-Николаевск сразу, но это не та сила, что перевернёт положение дел на австрийском фронте. Так что в активе на Востоке — разве что неготовность монархистов снова предпринять атаки после поражения у Кемерово и оставления Мариинска.

Архангельский заметил, что переброска войск из Западной Малороссии в Болгарию — через Румынию или морем — основательно ослабит фронт. И если германцы наскребут хотя бы корпус для контрудара, став в Европе в оборону, это обернётся катастрофой.

— К тому же снабжение войск хуже с каждым месяцем, товарищ Председатель. Мы пережили две революции, но пока обошлись без крайних мер. Ежели вводить особое положение — на три месяца…

— Никаких «особых положений», — взвился Седов, не допускавший и намёка на «военный коммунизм». — Российская экономика сейчас в измотанном состоянии, любые крутые реформы или преобразования могут окончательно уничтожить национальную экономику. Извольте предоставить мне соображения как устроить поход в Болгарию, а не отговорки отчего «не представляется возможным». Имеющимися силами. Срок — неделя!

О программе быстрого вооружения легкобронированными машинами, о танках ранее 1919 года не приходится и мечтать, он даже не заикался. Пусть генералитет проникнется неизбежностью операции, потом стоит искать средства.

Вернувшись в Кремль, Седов узнал от чекистов неприятную новость. В Брест-Литовске группа энтузиастов, именующих себя Радой Беларуской Народной Республики, объявила о создании независимого белорусского государства… Независимого в составе кайзеровской Германии⁈ Естественно, заявив о полной лояльности и нежной преданности Вильгельму.

Насколько помнилось, в прежнем мире это политическое чудо случилось на несколько месяцев ранее и в Минске, оккупанты предпочли по возможности его не замечать. Значит, история не желает меняться. Даже срыв «великой» Октябрьской революции не сказался столь радикально за пределами земель, управляемых из Москвы.

Петерс, самый информированный из окружения Седова, даже представить не мог, отчего известие из оккупированных белорусских губерний столь опечалило вождя. Чекист не знал, что изменения истории не перекроили мировую карту. Что нерешённые проблемы передела мира очень скоро могут привести к новой всеохватывающей войне. Что Франция, Британия и США, вроде как союзники на данный момент, однажды запросто окажутся врагами.

Значит, нужны танки и самолёты, вообще — механизация сухопутных сил. С тяжёлыми кораблями придётся повременить. В число приоритетов включаются средства связи, буксируемая и самоходная артиллерия. Передовая медицина, способная спасать и возвращать раненых в строй, так, как этому научились в Вермахте. Армию придётся содержать в несколько миллионов — даже в мирное время.

А главное — экономика, способная выдержать военную махину, противостоящую всему «цивилизованному» миру.

Навалилась усталость, скорее — моральная. Ведь с мая 1917 года не отдыхал толком, так, расслаблялся лишь иногда — в выходные да в женском обществе. Мечтал ведь: «жизнь человеку дана один раз, и прожить её нужно в городе Сочи». Махнуть в июле на Чёрное море?

Увы. Пока идёт война, ничего подобного глава правительства себе не позволит.

17 июля, к восторгу противников Германской империи, мировая пресса опубликовала телеграфические сообщения с западноевропейского театра военных действий, где французы при поддержке британцев и американцев остановили немецкое наступление на Марне и отбросили врага. То, что это была последняя попытка Берлина перехватить инициативу, догадывались уже практически все, империя исчерпала последние резервы. Коалиция центральных держав фактически распалась, у них уже элементарно не хватало ресурсов для взаимодействия — каждый барахтался сам как мог. А для России этот поворот перед финишной прямой войны сулил очередные проблемы. Чичерин доложил о письме из Форин Офис: сэр Ллойд Джордж, британский премьер, настаивает на конференции с участием представителей Великобритании, Франции, США, Италии и России о грядущем мировом устройстве. Иными словами, аналог Ялтинской конференции 1945 года, где был достигнут крайне сложный компромисс, всех не устраивающий.

Кроме того, Сталин в Ялте выступал как главнокомандующий самой мощной сухопутной армии союзников в Европе, для которой перспектива взятия Берлина была делом нескольких месяцев, а после разгрома под Арденнами нацистам просто нечем было сопротивляться всерьёз ни на Западе, ни на Востоке. Российская императорская армия, а теперь республиканская отличилась лишь удержанием фронта с уступкой малой части земель Российской империи и ни в какое сравнение не шла с вооружёнными силами Антанты на Западе.

— Что думаешь, Георгий?

Нарком оттянул пальцем ворот кителя. Несмотря на лёгкий ветерок из открытого окна, в кабинете Первого было жарко. Седов, плюнув на условности 1918 года, работал в одной сорочке.

— Дело серьёзное, Леонид Дмитриевич. Ллойд Джордж будет давить. Максимум что позволит восстановить в Европе границы Российской империи, они закроют глаза на присоединении части Армянского нагорья. А вот уж по поводу Северной Персии будут бороться аки львы, рядом промыслы Баку, принадлежащие британским концессиям…

— Национализируем. Но не сейчас.

Ллойд Джордж был премьером, что санкционировал интервенцию против РСФСР. И вообще этот тот самый «друг» и союзник, что хуже врага.

— Конечно, Леонид Дмитриевич. Думаю, время подвинуть англичан придёт позднее. Война им обошлась очень дорого. А правительство Ллойд Джорджа протолкнуло через парламент несколько законов, дабы избежать народного недовольства от военных лишений. После поражения германцев Лондон несколько лет не пойдёт на крупный конфликт.

— Но просто ограбить британских нефтепромышленников не имеем права, как бы руки ни чесались, Жора. Но платить им нечем… Подумаем. Что ты предлагаешь перед конференцией?

— Оттянуть её начало и предпринять что-то самим, когда уверимся, что германцы не дадут сдачи. Но Брусилов подчиняется только вам…

— Скорее он подчиняется обстоятельствам. Думаешь, Брусилов сам не жаждет водрузить Георгия Победоносца над Кёнигсбергом, Берлином и Веной? Немцы ослабли, но и мы — не гераклы. Будем думать…

А что тут думать? Соглашение о прекращении военных действий с германцами, заключённое в 1917 году, чисто устное. На фоне перебоев с хлебом Седов постановил не выпускать никакие суда с зерном из питерских портов и из Гельсингфорса, в Германии не только население, уже и армия голодает, у австрияков ничем не лучше. Значит, надо рискнуть! Война — страшная штука, но только в военное время открываются некоторые возможности. Если после подписания мира Россия вдруг вторгнется в Восточную Пруссию, поднимется вой не только среди противников. Те же французы и англичане будут орать больше всех, отчасти из зависти, что сражались все, ослабили Германию именно они, но только Россия урвёт себе на Балтике кусок, не оговоренный заранее.

А пока что — хватай всё, что плохо лежит.

К сожалению, Седов плохо помнил хронологию летнего наступления Антанты, после начала которого фрицы и думать не захотят об укреплении своего Восточного фронта. Август или начало сентября… На середину августа он ориентировал Главный штаб Русской армии.

Как раз поспевал первый урожай зерновых после земельной реформы, сказались плоды массовой приватизации, проведённой Наркомземом, да и год выдался благоприятным по погоде. В Комитете по науке и технике образовался Аграрный отдел, возглавляемый Иваном Мичуриным, если всё сложится правильно, селекционная работа в России будет впереди планеты всей.

В первых числах августа Бонч-Бруевич притащил, наконец, диковинный аппарат с длинной антенной, питаемый от целого сундука с батареями, увенчанный граммофонным рупором. Сбегал во двор Кремля отдать какие-то распоряжения, вернулся с выражением Деда Мороза на физиономии…

— Намерен удивить меня граммофоном? — слова Седова были как черпак воды, брошенной в парилке на раскалённые камни, дамповый изобретатель аж вскипел да зашипел.

— Только прошу заметить, что граммофонная пластинка крутится в грузовике, оставленном на площади. А то, что мы услышим, передано через эфирные волны!

Он щёлкнул выключателями, по размеру пригодными для небольшой электростанции эдак на несколько мегаватт, аппарат тихонько загудел. Несколько раз внутри что-то щёлкнуло, видно — пробила искра. Колбы аудионов и вентилей, не прикрытые даже решёткой, начали светиться красным изнутри. Через пару минут из раструба послышалось гуденье и шипенье, потом в самом деле проступила музыка, основательно искажённая, ни разу не Hi-Fi и не Hi-End, но всё же достаточно различимая. Играл гимн Российской республики (автор слов и музыки — Л. Седов, если кто забыл). Когда прохрипели последние аккорды, из аппарата раздался голос:

— Михаил Александрович! Слышно было?

— Ага… В грузовике у тебя крутился граммофон, твой ассистент держал у него микрофон вроде тех, что даёшь мне на выступления, — догадался Первый.

— Именно! — Бонч-Бруевич лучился торжеством.

— Ерунда полная. Добейся, чтоб колебания с иглы сразу превращались в радиоволны, минуя раструб граммофона и микрофон. Тогда звук станет лучше, а не это позорище. Второе. Я так понимаю, это опытовый приёмник, не для массовой выделки. Изволь мне представить аппарат, питаемый от розетки. Чтоб для начала снабдить им каждый губернский и уездный город. Соединить приёмник с громкоговорителями, что стоят для митингов. Тогда слово Москвы услышит и вся страна! А также слово церкви. С ними как, договорился?

Изобретатель в эти секунды изображал цветомузыку. Яркий румянец торжества, заливший щёки, когда по кремлёвскому кабинету поплыли первые аккорды гимна «Россия великая наша держава…», сменился бледностью после уничижительной критики «ерунда полная», затем бедняга едва не позеленел, когда вождь, отнюдь не инженер, подсказал очевидное техническое решение без микрофона, почему-то упущенное самим ламповым первопроходцем.

— Я… Да… Ну…

— Что ты булькаешь? Попы освятили твою игрушку?

Тот отдышался.

— Заверили, что дадут ассигнования, когда голос проповеди будет достаточно ясен.

— Правильно сказали. Но ты — молодец, на правильном пути. Жаль, что лишь в начале. Знаю, обскакал американцев, всяких там Теслу… Или кто у них ещё? К концу года сделаешь проект радиовещания Руси хотя бы для центральных губерний?

— Так мощность передатчика… чтоб голос передавать, а не телеграфические точки-тире, много больше должна быть. Американцы делали уже передачу музыки, но на считанные мили…

— Американцы пусть завистливо смотрят нам вслед. А ты — действуй!

— Если проложить провода от центрального бюро в Москве, где будет сидеть батюшка перед микрофоном, к передатчикам в губерниях, то очень мощные и не понадобятся. Постараюсь, очень постараюсь, Леонид Дмитриевич!

Когда он удалился, Седов довольно потёр руки. Вот что такое — своевременная начальственная взбучка! Бонч-Бруевич в страхе от неудовольствия товарища Первого вдруг родил идею сотовой сети, опередив время… на сколько? Да где-то на полвека или больше.

Плохо, что радиоаппаратура для промывания народных мозгов не поспеет к началу августовского наступления. За истекшие месяцы люди успели привыкнуть к практически мирному времени. Боевых действий нет, как и боевых потерь. Рекрутчина более чем умеренная. Даже в прифронтовых областях не летают немецкие аэропланы и дирижабли. Налоги и прочие сборы — вполне ординарные. Губернские госпитали опустели, раненые или вылечились, вернувшись в части, или выпущены на гражданку с увечьями, или получили билет в лучший мир, пополнения нет.

А сейчас снова закрутится… И обвинения в кровопролитии лягут на Седова, его партию и правительство. В том участь глав государств — посылать на смерть тысячи людей, чтоб потом не страдали миллионы, но сразу никто не оценит жертвы.

Одним из признаков почти мирной жизни в Москве стали многочисленные поэтические концерты, Леонид Дмитриевич даже сам посетил один из них, прихватив в качестве эскорт-сопровождения Лолу и Мэри, представлявших рядом друг с дружкой и под локти с вождём выразительный контраст.

В летнем театре сада «Аквариум» взлохмаченный поэт Маяковский, наверняка услышавший о прибытии высочайшего гостя, немедленно выстрелил подхалимским стихом, переполненным почтением к установившейся год назад власти.

Мы —

Эдисоны

невиданных взлетов,

энергий

и светов.

Но главное в нас —

и это

ничем не засло́нится, —

главное в нас

это — наша

Страна Советов!

— Лизоблюд! — с усмешкой шепнула Лола.

— Зато — полезный лизоблюд, — отмахнулся Седов. — Как только наладим радиовещание по центральным губерниям и до Урала, этот сочинитель получит доступ к микрофону.

— Дарлинг! Ты обещал: сегодня день есть выходной. А сам ты есть озабоченный работой, — ввинтилась Мэри.

Он не ответил, а поэт тем временем, набрав полную грудь воздуха, микрофона ему пока никто не предоставил, продолжил загибать глубоко социальное:

Нам трудно

и тяжко,

не надо прикрас,

но нас

не сгноить в оковах.

Мы ждем

на наших постах

приказ

вождя

России

Седова.

Ой как нескромно… Но делать нечего, товарищ Первый встал и аплодировал стоя. Это всё же дешевле, чем выписывать стихоплёту Государственную премию.

Вторым вышел Есенин, он тоже попал в масть, хоть вряд ли задумывался о политике.

Никогда я не был на Босфоре,

Ты меня не спрашивай о нем…

Да! Босфорский десант Колчака не состоялся. Но после десанта в Варну главные ворота в Средиземноморье будут на расстоянии протянутой руки, и однажды эта рука сожмётся в кулак да как ударит!

Лирические стихи Есенина, известные по школьной программе, мало тронули Седова, но Мэри вдруг расчувствовалась при этих словах:

И с тобой целуюсь по привычке,

Потому что многих целовал,

И, как будто зажигая спички,

Говорю любовные слова.

В общем, понятно. У себя на острове она пережила, наверно, какие-то полудетские влюблённости, в целом приехала в Россию девственной как телом, так и душой, оказавшись в собственности мужчины, который от поцелуев сразу перешёл к делу, иногда нежен и достаточно заботлив как любовник… Но скорее по привычке относиться к женщинам определённым образом, а не из-за привязанности лично к ней. В 23 года всё ещё мечтала о большой и чистой любви, воспетой поэтами, прекрасно отдавая себе отчёт, что с Седовым ничего возвышенного ей не светит.

Даже Лола, утратившая невинность и в телесном, и в ментальном отношении достаточно рано, пару раз всхлипнула, потом, когда шли к машине, продекламировала:

Ну, целуй меня, целуй,

Хоть до крови, хоть до боли.

Не в ладу с холодной волей

Кипяток сердечных струй!

— Хотела бы стать любовницей настоящего поэта? — хмыкнул Седов, когда уселись в авто. — Вон как тебя рассиропило от розовых соплей!

— Девушки всегда мечтают о лучшем. Поэты, кажись, дарят иллюзию. Хоть и ненадолго. Вот бы познакомиться с настоящим!

— Лола, да каждый второй из них — больше на мальчиков смотрит, а не на красоток вроде тебя.

— И вы таких не жалуете.

Седов вздохнул и неожиданно, наверно — тоже попавший под расслабляющее влияние поэзии, ответил мягко по отношению к сексменьшинствам:

— От отношений между мальчиками дети не рождаются. Но это часть эротической культуры. Пусть делают что хотят.

— О, да! — воскликнула Мэри. — Ты тоже есть такой. Всегда делаешь как хочешь.

— Я не из этих. В смысле — не сплю с мужчинами, — недовольно возразил он, отметив, что любовница порой ведёт себя слишком вольно. Или неточно употребляет русские слова. — В остальном я такой, какой я есть. В этом моя прелесть.

Обе молодые дамы прыснули в кулачок, открыто и явно потешаться над еврейским лидером русской нации ни одна бы из них не посмела.

Его же поэтические экзерсисы будущих классиков из школьной программы и заигрывания двух милашек, ещё не знавших, кому из них начальник России уделит вечер, не могли отвлечь ещё от одной проблемы, накатывающейся неотвратимо. Порой она без остатка заполоняла разум Седова. На осень был объявлен III Съезд Советов для принятия Конституции. Оппозиция разрознена, но она есть. Если бы Съезд состоялся немедля, победа СПР и её председателя не вызывала бы сомнений. Но он упустил момент! Тот же Съезд на фоне возобновления боевых действий и тысяч новых солдатских и матросских могил запросто выйдет боком. Теперь подходящий момент — после капитуляции Германии. Если не осень, то декабрь… Да, желательно восстановить подчинение центральным властям Восточной Сибири, образовать там Советы и привлечь их депутатов на Съезд, чтоб последняя тварь убедилась: Съезд представляет всю Россию! Исключений нет! Остальным подчиниться или валить нахрен!

Он ударил кулаком правой руки по ладони левой, породив недоумение спутниц — какие же вирши вызвали у патрона взрыв эмоций.

Совсем иные эмоции вызвала встреча с другими женщинами, куда менее привлекательными внешне. Офицер из дежурного наряда по Кремлю сообщил, что встречи с товарищем Первым настойчиво добиваются две дамы, специально для прибывшими из Германии, они устроены в гостевых комнатах.

— Без приглашения? Гони их прочь. Все проблемы в мире из-за женщин! — он отмахнулся от возмущённо фыркнувшей Лолы. — Нам хватает своих женщин и своих проблем.

— Есть, товарищ Первый! Она просила передать записку.

Каллиграфическим почерком по-немецки: «Дорогой камрад Седов! Уделите нам 10 минут вашего драгоценного времени. Клара Цеткин, Роза Люксембург».

— Отставить. Через полчаса зови их ко мне. И распорядись, чтобы подали ужин на троих, — засёк взгляд Мэри и смилостивился: — На четверых.

Немецкие гостьи, надо полагать, воспитанные и с привитыми хорошими манерами, не просто ели — они жрали. Немка, которая выше ростом, извинилась, когда на секунду опустошила рот.

— Простите нас, герр Председатель. С самой Финляндии не можем наесться. В Германии нормальную еду не купить ни за какие деньги!

Миниатюрная еврейка Роза Люксембург только глазами хлопала и не переставала жевать. На их фоне Мэри, деликатно колупавшая вилкой кусочек куриной грудки, смотрелась воплощением деликатности. И, конечно, ухоженности, дурная кормёжка скверно отразилась на внешности приехавшей парочки.

Англичанка понимала немецкий куда хуже, чем русский, но суть уловила.

— Леонид! Это есть ужас. В Москве это есть поэтические представления, хорошая еда, культура. Русский народ не чувствует военный ужас. Эти леди приехали из настоящий ад!

— Чем хуже в Германии, тем лучше для нас и твоих британцев. Бросят винтовки, не в силах воевать против сытой Антанты.

На фоне продовольственного бедствия у германцев, где котлеты из брюквенной шелухи, как уверяют газетчики, поднялись в ранг деликатеса, недавние перебои с поставками хлеба в России воспринимались не страшнее насморка.

Наконец, посланницы бедствующего пролетариата, четыре года исправно ковавшего оружие для убийства русских, англичан и французов, насытились и начали наперебой предлагать помощь для разложения Родины изнутри. До разгрома РСДРП(б) эти борцы за мировой коммунизм здорово контачили с ленинцами, но после исчезновения Ульянова связи прервались. Из-за изоляции Германии прекратилась финансовая поддержка, компартия держится на голом энтузиазме, зато энтузиазма хоть отбавляй из-за скверных условий жизни и нежелания кайзера закончить войну, тем более условием для перемирия Антанта ставит его отречение.

— А он не такой тряпка как наш Коленька, — понимающе кивнул Седов. — Держится за трон побелевшими пальцами до последнего. Волевой идиот. Что вы хотите конкретно?

Две революционерки намеревались прямо сейчас, в конце августа, развернуть вооружённое восстание в Гамбурге и поднять над городом красное знамя коммунизма в надежде, что поднимется и вся страна.

Революция там по расписанию намечена на следующий год, прикинул Седов, и не факт, что беспорядки охватят все земли… Но такой переполох в тылу врага точно не будет лишним!

— Что нужно?

— Оружие и продовольствие, — отчеканила Клара Цеткин.

— А также деньги, — добавила еврейка.

Ради такого дела… Уже к ночи был образован Временный германский отдел при ВЧК, отбиты телеграфные запросы и получены ответы — какие суда могут сменить флаг и выйти из балтийских портов к Гамбургу. Как бы ни хотелось не посвящать союзничков, никак не обойтись без них, потому что какой-нибудь шальной британский крейсер или, тем паче, подводная лодка запросто тормознут, а то и захватят судно для коммуняк. То есть придётся трясти британского посла и требовать сверхсрочно убрать все до единого британские боевые единицы из той зоны, потому что в военной неразберихе не доведёшь каждому капитану — кого топить, а кого пропускать.

Первый кораблик водоизмещением чуть больше рыбацкой шхуны отплыл уже через четыре дня, как раз столько времени нужно бвло двум коммунистическим амазонкам, чтоб организовать его встречу без досмотра. Основной груз составили револьверы, патроны к ним и ручные бомбы. Винтовок «маузер» из числа трофейных сотни три, пару пулемётов и патроны к ним — на случай уличных боёв. Роза и Клара рассчитывали, что измождённые полиция и ландвер не окажут большого сопротивления, и повстанцы пополнят запасы стволов из их арсеналов. Главное, что в день восстания в Гамбург прибудет сухогруз с мукой, за ним через неделю ещё один с продуктами, и дальнейшая политика будет строиться чисто на слюнном рефлексе: если ты с коммунистами, кушай на здоровье, за кайзера — мечтай о брюквенных котлетах как несбыточном лакомстве.

Брусилов, один из немногих, посвящённых в операцию «Брюква», воспылал энтузиазмом.

— Леонид Дмитриевич! На Западе сейчас горячо. Если немцы начнут снимать войска с фронта, чтоб погасить Гамбург, то из белорусских губерний или Восточной Пруссии.

— Белорусские губернии и Польшу без того отберём, однозначно. Нам нужен Кёнигсберг! Готовь план наступления. Покажем прусским тараканам большой русский тапок. Подонки узнают…

Главное — успеть до «ялтинской» конференции. Ллойд Джордж намерен восстановить Речь Посполитую, отобрав у побеждённых Австрии и Германии земли, захваченные ими в конце XVIII века. Но Варшава и основная часть Польши была российской, а Россия — в стане победителей, тут ничто не изменится. Значит, как бы ни было тяжело, русские войска обязаны прорваться на западную и южную границу прежнего польского государства, какой она была до разделов, только тогда удастся навязать свою волю союзникам по Антанте, будь прокляты эти мерзавцы.

Почему Лондону интересна Польша, возрождённая их усилиями? Для того же, для чего нужна была Наполеону — как сила против России. Ровно этому же она служит в интересах НАТО.

И только он, Седов, может и должен помешать.

Любая военная операция первым делом опрокидывает расчёты, на которых она строилась. Карпатское наступление Русской армии, предпринятое 1 сентября, накануне годовщины революции, буквально захлёбывалось из-за изобилия пленных, заполонивших дороги…

Организация буксовала из-за управленческой неразберихи, Главный штаб уповал, что пленные — головная боль тыла, то есть малороссийских губернаторов, а тех не предупредили вовремя из соображений секретности… Чешские, австрийские и всякие смешанные соединения сдавались практически сразу, как правило — до вступления в огневой контакт, сопротивлялись лишь мадьяры, однако они практически сразу были вынуждены отступать из-за провала флангов и возможного окружения. На четвёртый день операции чехословацкие бригады вышли к Пожони (Братиславе), сразу вернув городу славянское название вместо оккупационного, на шестой был освобождён Бухарест. А количество пленных превысило миллион. Голодных ртов и впалых животов.

Чем мог пригодится опыт другой жизни?

В 1945 года западные союзники СССР, не в силах прокормить сдавшуюся немецкую ораву, выдумали иезуитский ход: именовать их не пленными, а «разоружёнными». Следовательно, на них не распространяются нормы, принятые для военнопленных. Свобода, знаете ли: выживай как хочешь или подыхай, твой выбор. Вкупе с массовыми сексуальными развлечениями чернокожих американцев, а также французских вояк из колониальных войск, дорвавшихся до беззащитных белых женщин, «освободители» Западной Европы оставили после себя мрачный след. Спасибо, что Красная армия взяла Берлин в начале мая, и «освободители» не успели одарить Европу ядерными грибами.

Седов, при всём его цинично-рациональном отношении к жизни и политике, так поступить не мог. Ну не либерал он и не демократ, как бы ни называл себя в прошлой жизни! Пусть диктатура, но чтоб все были сыты и в тепле, тогда пусть ругают диктатора, это лучше, чем молчать в могилах.

Во время мозговых штурмов — что делать с толпой тевтонских белокурых бестий средней массой в 40 кило — через Мэри ему передали письмо. Глянув мельком шапку, он собрался было отправить бумажку по назначению — в корзину для мусора, но взгляд случайно зацепился за фамилию внизу около подписи: Вернадский. Только что досадовавший, что его зазря оторвали во время совещания, Первый выгнал министров (ну да — пока ещё народных комиссаров, через год-два отменит это дурацкое наименование должности) и впился глазами в текст.

«Товарищ Председатель ВЦИК и СНК Российской республики! Располагаю неопровержимыми научными доказательствами, что на реке Вилюй в Якутии имеются обширные залежи голубой глины, свидетельствующие о значительных запасах алмазов, не уступающих южноафриканским…»

Перед внутренним взором поплыли кадры научно-популярных фильмов СССР, демонстрирующих колоссальный рукотворный кратер, по стенкам которого извилистыми дорожками ползут БелАЗы, кажущиеся крохотными с большой высоты. Трубка «Мир»!

БелАЗов у Седова нет, как и Белорусского автозавода в Жодино, клепающего колёсных монстров грузоподъёмностью в десятки и сотни тонн. Но есть пленные прошлых лет и больше миллиона свежих как майская трава, хоть и пожухлых от голода. «Два солдата из стройбата заменяют экскаватор», шутили в годы его армейской молодости! С полумиллионом экскаваторов что-то можно и откопать.

Упс… А ведь Якутск находится в двух с чем-то тысячах вёрст к северо-востоку от Красноярска, монархической столицы Сибири. То есть залежи алмазов остались на неподконтрольной территории. Да, там ещё ждут своего часа нефть, газ и множество другого полезного, но первые сливки с алмазных месторождений удастся снять быстро и без огромных затрат, для транспортировки добычи не нужны трубопроводы. Но ничего не получится, пока не устранить монархистов. Что же выходит? Развернули широкий фронт против Австро-Венгрии и Болгарии, через несколько дней ожидается начало восстания в Гамбурге, как следствие — вторжение в Восточную Пруссию, тут надо ещё открывать и третий фронт — против Коли Романова с его недотёпной армией. Уфф… Большевики как-то умудрились воевать сразу на четыре направления, но ценой полного истощения страны, чего Седов кровь из носу стремился избегать.

Что делать? Есть слона по кусочкам.

Брусилов, вызванный в Кремль, и слышать не хотел о начале планирования новой операции, пришлось на него наорать. Тем более — сентябрь, пока всё завершится в Европе, так и грянут холода, воевать в Восточной Сибири зимой самоубийственно. Всё это генерал вывалил вождю. Тот подошёл вплотную и вдруг крепко обнял главнокомандующего.

— Я — незлопамятный и очень добрый человек, могу уже через полчаса со всеми обниматься… чтобы задохнулись в моих объятиях, — резко отпихнул генерала. — Вспомни, каким я тебя нашёл! Нытик, весь в соплях, не желавший принять главнокомандование обратно после отставки Корнилова! А сейчас? Клыки отрастил, думаешь со мной спорить⁈ Никто не говорит — тотчас снимать дивизии с германского фронта и перебрасывать к Красноярску. Но как только возьмёшь Софию, Вену и Кёнигсберг, у тебя должен быть готов план передислокации. И пленных туда погоним загодя. Чуть подкормим, лопаты, тачки в зубы — и вперёд, мерзавцы! Хотите вернуться в фатерлянд? Половина, быть может, и вернётся. Если выживет.

— Вы уверены, что алмазы в самом деле есть?

— Больше, чем в том, что вижу тебя перед собой.

Брусилов выдохнул:

— Есть готовить план по передислокации.

— План по вывозу ценностей из Будапешта и Вены готов? — резко сменил тему Седов.

— Готов… Офицеры протестуют.

— Считают мародёрством?

Генерал коротко кивнул.

— Так объясни своим соплежуям, что сграбастать австрийскую бабёнку, затащить в подворотню, задрать подол, а потом ещё забрать её золотые серёжки — это мародёрство, за такое необходимо расстреливать на месте, будь там хоть полный георгиевский кавалер. А если по приказу из Москвы, по инструкции, уложению и по описи изъятого, то вполне оправданное и богоугодное дело. Дворцы Вены — под ноль. Будапешта — под ноль. Дворцы всяких там князей и прочих угнетателей трудового народа — забрать каждую серебряную вилку, каждую картину на стене, что можно потом продать, всё забрать до нитки. Автомобили, трактора, локомотивы, вагоны. Даже велосипеды! Станочное оборудование. Главная организация лежит на военном наркоме и наркоме путей сообщения, но армия, что первой войдёт в города — на твоей совести. Чтоб всё в казну, а не в карман!

— Будет исполнено, Леонид Дмитриевич.

— Пруссию и Польшу не грабить! Они останутся наши, российские. Словакию…

— Пусть грабят сами чехословаки, — догадался Брусилов.

Вселенский вой поднимется до небес, зло представил себе Седов, когда командующий удалился. Союзники будут орать громче пострадавших. Хрен на них длиной с лошадиную голову! Потерпим. Всё же лучше обретаться в роли Ягайло, обдирающего слабых, чем в роли благородного терпилы Дмитрия Донского.

9 сентября разведка донесла, что прогнозы Брусилова и Седова сбываются в главном: начался вывод более-менее боеспособных частей из Восточной Пруссии и Белоруссии. Генералы кайзера, как несложно догадаться, решили, что увязшая на юго-западе Русская армия не предпримет ничего более, не наступит ещё раз на те же грабли, что и летом 1917 года. Плотность войск осталась ничтожная, сплошь ландвер… И этот ландвер, голодный, плохо обученный и с минимумом вооружения, сражался очень стойко и достойно против русских превосходящих численностью сил, каждая верста прусской земли давалась с кровью.

Поскольку германский флот после Ютландской битвы практически утратил способность предпринимать крупные операции, Северное море и Балтика перешли под контроль британцев и Балтфлота. Но это были странные союзнические отношения… Когда русская инфантерия при поддержке огня кронштадтских крейсеров пробивалась вдоль побережья к городу Канта, два британских корабля находились тут же и не выпустили по Кёнигу ни единого снаряда, зато их маневры прямо поперёк курса русских заставляли капитанов нервничать и снижать ход, избегая столкновения. Выходит, те выражали недовольство успехами союзников? Спасибо, что не заминировали протраленные подходы к городу.

За сотни вёрст от Восточной Пруссии Седов и Брусилов спорили до хрипоты, генерал настаивал на снижении темпа наступления, товарища Первого куда больше волновала политика: пришёл дедлайн объявлять о выдвижении депутатов на III Съезд Советов, и сделать это он намеревался, объявив: Кёнигсберг, Бухарест и Вена взяты доблестными русскими воинами! Под руководством СПР и его лично Россия добилась в войне куда большего, чем лузеры-предшественники — монархисты и Временное правительство. Но Кёнигсберг держался. Чем ввязываться в уличные бои, войска Северо-Западного фронта взяли его в кольцо, флот заблокировал с моря. При почти полном отсутствии съестных припасов гарнизон сдастся или вымрет с голода.

— Но, чёрт побери этих мерзавцев, они околеют слишком поздно, после выдвижения депутатов Съезда! — снова и снова повторял Седов, в очередной раз просчитывая шансы получить подавляющее большинство. Несмотря на явные успехи социалистов, стоило учесть, что огромное количество партийцев — на фронте, потому дома активизировалась и набрала баллы оппозиционная шваль.

Он категорически отметал намёки использовать, говоря языком XXI века, административный ресурс. На заседании Совнаркома убеждал товарищей:

— Мы победим при любом раскладе. Но честная чистая победа даёт долгий устойчивый результат. Если удержать власть на штыках, на них придётся сидеть и дальше, а штыки колют жопу. Не забывайте, лет через пять — следующие выборы в Советы.

— К ним вы уже готовитесь? — полуутвердительно вставил Петерс, и вот эта лёгкая нотка недоуверенности вдруг выбесила премьера.

— И на следующих, и до самой смерти буду участвовать в выборах, даже с кладбища буду участвовать, ещё и оттуда буду давать вам сигналы!

Не коммунист, но он тоже собирался уходить из верхней власти коммунистической элиты — только вперёд ногами. Чего даже не пытался скрыть.

— Товарищи наркомы! В самое ближайшее время нам предстоит поход на Восток — вернуть России всё ей принадлежащее от Красноярска и далее. У меня есть неожиданное предложение: разослать во все губернские города монархистов предложение прислать своих делегатов на Съезд с правом голоса при обсуждении и принятии Конституции. То есть фактически на Учредительное собрание. Квоты мест выделим сообразно количеству проживающих в Восточной Сибири. Хотят — поставим на голосование и их вариант. Вышинский! Наш вариант готов?

— Конечно, товарищ Председатель, — поднялся нарком юстиции Вышинский, в другой реальности прославившийся обвинительными речами в процессах тридцать седьмого года с призывами «расстрелять изменников Родины как бешенных собак», здесь вполне интеллигентный, поскольку сталинизм не разбудил в нём цепного пса. — Проект подан вам и находится на согласовании в заинтересованных ведомствах, включая суд, НКВД и ВЧК. Президентско-парламентская республика, как вы пожелали.

— Не как я пожелал, а как требует логика момента! Жаль, Андрей Януарьевич, вы сами её не улавливаете, ждёте подсказки. Ясно, что пройдёт наш вариант. Тогда 1919 год — это год новых избирательных испытаний, президентские и парламентские выборы. Всеобщие, прямые и равные. Даже с женщинами, самым непредсказуемым электоратом.

— Что если монархисты не примут наш жест? А они точно не примут, — вставил Петерс.

— Тем хуже для них. Не хотели по-хорошему, получите по-плохому. Заодно прибавятся новые рабочие руки каторжан на великую сибирскую стройку, о которой все наверняка слышали… Вопросов не задавать! Придёт время — узнаете подробности.

Вместе с тем, новое время, приближавшее победу в Мировой войне, приносило новые проблемы. Мало того, что британцы ратовали за выделение Польши в самостоятельное государство, так пришли достоверные сведения, что установили сношение с монархистами Красноярска и за «высочайшим дозволением» получили от Николая право на концессии во Владивостоке. Седов, узнав о предательстве «союзников», проскрипел сквозь зубы:

— Британия — это самое подлое и коварное, что есть в мировой политике. Значит, навяжем им разговор на наших условиях!

«Ялтинская» конференция открылась в Вене 1 октября. Несмотря на договорённость о прибытии первых лиц, Лондон прислал всего лишь министра иностранных дел — лорда Бальфура, что ещё раз подсказало товарищу Первому: конфронтация с островной империей неумолимо приближается. Само собой, аристократ и консерватор, возглавлявший Форин офис, органически ненавидел всё на свете с прилагательным «социалистический», включая СПР и Советскую Россию.

Естественно, лично явился Фердинанд, король Румынии, по гроб жизни обязанный русским восстановлением его власти и разгромом остатков болгарской и венгерской армии, отчего под управление Бухареста вернулись обширные территории, спорные с соседями. Правда, о Бессарабии ему пришлось забыть.

Раймон Пуанкаре, президент Франции, относился к российским левым куда лояльнее британцев, но пришёл в ужас от того, что трофейные команды русской армии творили в Вене и в Австрии вообще. К слову — и в Венгрии, но обдирание той части бывшей империи не столь бросалось в глаза. Он представил, что вот такая казацкая орда залетает в Версаль, сдирает золотые покрытия, увозит картины, скульптуры, гобелены, старинное оружие, отчасти даже мебель… Сто лет назад, заняв Париж, русские вели себя довольно культурно, но Председатель Седов явно был совершенно иной формации, да и не русский вообще. Он велел пощадить лишь Бельведер, чтоб удобно было заседать. В остальном не хватало составов, чтоб увозить в Россию сокровища рухнувшей державы.

Итальянскому премьеру Витторио Орландо на разграбление поверженного заклятого врага было глубоко плевать. Он весьма рассчитывал на коалицию с Седовым в вопросе расчленения земель империи, одному оттяпать себе тысячи квадратных километров на севере, превратив итальянский сапог в ботфорт, как-то не комильфо, а заодно с Россией, задававшей тон — вполне-вполне.

Вудро Вильсон, звёздно-полосатый президент, не прибыл также. Но, в отличие от британцев, американцы извинялись перед всеми остальными, объясняя отсутствие самого главного мистера ухудшением его самочувствия. Штаты представляли вице-президент Маршалл и госсекретарь.

Наконец, в Бельведере обнаружились ещё две делегации из британского обоза, никакой радости своим присутствием Седову не доставившие — представители Рады УНР и Рады БНР. На первом же заседании он потребовал выгнать белорусов, ставших подданными кайзера: «вы бы ещё самого Вильгельма позвали». Нахождение малороссийских экс-парламентариев вызвало более продолжительный спич:

— Это русская земля и русские люди на все времена. Есть такая сказка, где говорится: «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет!». Но нигде нет никакой такой сказки, где бы говорилось: «Здесь Украиной пахнет!»

Поскольку в краткий период своего существования Украинская Народная Республика в войне Антанты с Германией себя не проявила, зато установила с врагом сношения и некоторое время поставляла ему продовольствие, члены совещания, за исключением воздержавшегося лорда Бальфура, проголосовали не допустить УНРовцев к переговорам. В переводе с дипломатического языка на понятный — выставить взашей.

Уловив, что с самого начала конференция разворачивается не в пользу Лондона, британец стал напирать, что все достигнутые здесь договорённости будут носить лишь предварительный характер и не иметь силы международных законов.

— Дорогой коллега! — отвечал ему Седов с той самой фирменной улыбкой, предшествующей удушению в объятиях. — Международные законы имеют обязательную силу только в учебниках международных законов. В реальности исполнение зависит лишь от желания их исполнять. Если мы оговорим правильное мироустройство, то на следующей, уже послевоенной конференции, надеюсь — скоро, лишь уточним детали. Я, например, привёз послание от ВЦИК, верховной власти государства: Российская республика восстанавливает свою территорию по границам 1903 года и присоединяет часть земель побеждённых государств, освобождённых от их войск нашей доблестной армией.

Он перескочил через регламентные вопросы и одновременно катнул первый шар в сторону дискуссии, понимая, что слишком сильная Российская республика, региональный гегемон, решительно противна британским интересам.

— 1903 года? — моментально сориентировался лорд. — То есть до поражения от Японии⁈

— Именно. Что японцы забыли на нашем Сахалине? Разумеется, с ними разберёмся после. Сразу после капитуляции Германии вернём себе Восточную Сибирь и Дальний Восток. Колю Романова повесим на первой сосне, как только мерзавец попадётся нам в руки, однозначно. Это я о «силе международных законов» касательно договоров, которые ваши лондонские деляги заключили с этой падалью.

Заседание было открытым, присутствовали журналисты, яростно чёркавшие в блокнотах. Редко кому приходилось слышать столь откровенные спичи из уст глав государств или правительств. Зрела сенсация: взаимоотношения России и Британской империи резко ухудшаются. Собственно, весьма ожидаемая сенсация.

Германия ещё сопротивлялась, истекая кровью. Стоял непокорённый Кёнигсберг. А будущие победители уже делили шкуру рушащейся империи. Седов заявил о претензиях на все земли Речи Посполитой, в том числе находившиеся под Германией и Австро-Венгрией до 1914 года, ради воссоздания Царства Польского, но в составе Российской республики. Разумеется, не какого-то отдельного федерального образования по примеру штатов США, а всего лишь группы губерний с этнографическим разнообразием и широким употреблением польского языка. Не забыл и о Калининградской области, здесь пока именовавшейся Восточной Пруссией — по недоразумению. Упомянул об Армянском нагорье до Карса включительно, откуда отступать не намерены, и южном побережье Каспия с преимущественно азербайджанским населением.

Практически все были впечатлены размахом претензий, но бурно возражал лишь лорд Бальфур. Его Седов осадил очень просто:

— Так вы же решили оттяпать остальную Персию, Палестину, почти весь север Африки и… что ещё там? Ближний Восток от Османской империи. Вам не нравятся наши приобретения на Армянском нагорье? Хорошо, мы подвинемся. Но с условием, что и вы не заберёте у турок ни единого квадратного дюйма.

— Не вам здесь ставить условия! — трепыхался британский аристократ. — Моя страна и Франция вынесли основную тяжесть войны, понесли основные потери и затраты. Вы в 1918 году пришли на готовое! И погрязли в долгах — нашим державам.

— Вы только что сделали самый большой комплимент российской внешней политике: мы выиграли Мировую войну с меньшими, чем у вас, затратами и потерями. Что касается долгов, со временем выплатим все, в том числе за счёт реквизиций в Австро-Венгрии. Но французам — раньше, месье президент ведёт себя как культурный и воспитанный человек, моё почтение, месье Пуанкаре.

Седова несло, его речи проскакивали на опасной грани прямых оскорблений в адрес Великобритании, а то и порой пересекали эту грань. Чувствовал, что говорит лишнее, что аукнется, что последует расплата, но остановиться не мог.

Спасибо англичанам за вклад в разгром Германии в Мировой войне, но… Задрали!

И всё же счёл, что словесные баталии на конференции принесли России победу. Когда вышли из Бельведера поздно вечером, хлынул дождь. Седов успел промокнуть, сделав всего несколько шагов к автомобилю, Чичерин торопливо раскрыл зонт, но не успел. Несмотря ни на что, настроение у вождя сохранилось бодрое. Мокрый, он весело подмигнул наркому:

— Главное правило осени — промочил ноги, промочи и горло. У этих нищебродов ничего не осталось, а что и было — наши вывезли и выпили. Но я припас! Присоединишься?

Отказывать Первому было неблагоразумно — хотя бы из карьерных соображений.

Зачастую центральные события международных переговоров происходят не при свете магниевых вспышек фоторепортёров, а за кулисами. В Вене такими стали консультации с американцами 2 октября — без помпы, всего лишь в гостиничном номере «люкс». Седов вывалил целую простыню хотелок, утоляемых с американской помощью. Не напрягая фантазию, он всего лишь вспомнил сталинскую индустриализацию и великие американские стройки в стране Советов, собственно говоря, и обеспечившие эту индустриализацию разрушенной Гражданской войной страны.

Нынешняя Россия получила несравнимо лучшую стартовую послевоенную позицию, и за американские заводы не придётся платить вывозом миллионов пудов зерна, обрекая целые губернии на вымирание из-за голодомора. Седов часто упрекал деятелей КПСС: у вас всегда человек на последнем месте, если только это человек не из номенклатуры ЦК. Сейчас, придя к власти, изо всех сил щемился доказать, в первую очередь — самому себе, что он не такой как коммунисты.

Живых денег для расчёта за заводы, ГЭС и железные дороги всё равно мало, и долг Антанте тоже надо отдавать — хотя бы обозначить. Поэтому американцам предложил несколько способов расчёта: в кредит, эстетическими ценностями из музеев-дворцов Вены и Будапешта или в виде концессий на добычу в России древесины, нефти, металлов. Об алмазах пока не заикался, поверхностные запасы соберутся и так, а вот если копать ямку километровой ширины и глубины… Не всё сразу.

Маршалл заверил, что видит отменные перспективы российской экономики, и американские предприниматели наверняка заинтересуются на предмет вложений. В том числе — построить машиностроительные заводы за свой счёт, отбивая затраты продажами техники на рынке России и Восточной Европы, чем несказанно обрадовал. Как бы лорд Бальфур не отращивал большой жёлтый клык, готовый при случае вонзиться в русскую плоть, они не посмеют сунуться, если нарушат интересы США. Бывшая колония становится сильнее метрополии!

На прощание Седов сказал:

— Дорогие заокеанские друзья! Соединённые Штаты были превосходным союзником Франции и Великобритании в завершающий год войны. Но в мирное время вы — враги. Франция, Британия и Испания владеют самыми обширными колониями. Вам нужен весь мир — рынок сырья, рынок сбыта, рынок рабочей силы, рынок обращения капиталов. Всего три страны, пользующиеся результатами средневекового пиратства, пилят между собой колоссальный кусок мирового пирога. Россия открывает свой рынок американцам. Так давайте же вместе думать, как развалить колониальные цепи Азии, Африки и Латинской Америки. Без войны такого масштаба, как заканчивается сейчас — чем? Только экономической логикой развития.

— Экономическая логика — это прекрасно, — согласился вице-президент. — Но мы только теперь поняли, насколько уязвимы. Атлантический океан скоро перестанет быть защитой, ровно так же как Ла-Манш ни от чего не спас бы Англию, не будь у неё мощного флота. Я надеюсь на мир… и голосую за вооружение США. Если наш шаг вперёд ускорится благодаря торговле с Россией, буду счастлив.

«Дорогие друзья!» Слишком дорогие, думал Седов, распрощавшись с ними. Но дешевле не найти. И слишком глубоко запускать в российскую почву их тоже не стоит, иначе хрен потом выкорчуешь.

Он вообще считал, что огромная держава способна всё себе производить сама: «Давайте своё делать, в том числе и противозачаточные средства. Наши некрасивые, но более прочные и надёжные».

С французами говорить было сложнее, единственный козырь — поддержка их претензий на спорные с Германией земли… А, ещё делёж бывших германских колоний, на которые готовы наложить лапу ненасытные островитяне. Собственно, от Пуанкаре Седов ждал лишь одного — удобоваримого графика погашения долгов. Дефолт по долгам не слишком страшен, но неприятен. Тем более в свете неминуемого конфликта с Лондоном хотелось иметь лягушатников если не в друзьях, то хотя бы в доброжелательных партнёрах. Отдельные экономические соглашения, например с «Рено» об автомобильных и авиационных моторах, высочайшего правительственного одобрямса не требуют.

Он ехал в Москву, обгоняя своим литерным составом длинные вереницы вагонов с австрийским барахлом, понимал, что Россия откусила кусок, который трудно прожевать и ещё труднее проглотить, но и упустить момент нельзя… Тем более в Киеве его догнала новость, что немцы толком не успели погасить восстание в Гамбурге (Роза и Клара предусмотрительно смылись), как поднялась Польша — не из симпатии к русским, тут никаких иллюзий, а чисто с голодухи.

Вспомнилась старая шутка, озвученная юмористом с экрана телевизора где-то в 1991 году, тот предложил свой выход из продовольственного кризиса СССР: «Давайте объявим войну… Японии! И капитулируем, пока враги не опомнились. А пленных полагается кормить». Что русские делятся богатым урожаем, снабжая хлебом хотя бы минимально занятые ими города, разнеслось повсеместно. В октябре казалось, что одна дивизия запросто завоюет всю Польшу, лишь бы нашлись люди сопровождать и кормить пленных.

Ноябрьское перемирие 1918 года было подписано со скандалом: Чичерин не ставил крючок от имени России, пока гарнизон Кёнигсберга продолжает сопротивление. Поскольку в самой Германии уже практически по всей стране полыхала марксистская революция, армия развалилась, немцам пришлось уступить. Фон Гинденбург отдал приказ о прекращении обороны прусской столицы, тогда Чичерин расписался. Ниже вывел свой вензель Эрцбергер. Маршал Фош вообще переговоры игнорировал, явившись лишь на финальный аккорд. Война кончилась.

А в России бушевала предвыборная компания. В отсутствие прямого избирательного права выборы депутатов на Съезд Советов от местных Советов проходили в режиме баталий, и далеко не везде СПР получила перевес. Вдруг всплывали некие независимые и беспартийные политики, силой слова убеждавшие, что им одним открыта сакральная истина. Седова невероятно злила воспрянувшая из небытия марксистская социал-демократическая партия из ленинских недобитков, вооружённых теми же ленинскими лозунгами о буржуазном характере войны, что она интересна капиталистам, что простой люд только гибнул на фронтах ради их обогащения… И на фоне сообщений о потерях трёх месяцев 1918 года, куда более ощутимых, чем в предыдущее затишье, большевистская демагогия находила отклик. Они во многом нивелировали патриотический порыв, охвативший нацию при известиях о победах русского оружия. Им вторили христианские демократы, вряд ли способные когда-либо перетянуть на свою сторону большинство, но какое-то количество мандатов у СПР отгрызли.

Седов был вынужден ехать в Петроград и выступать на многочисленных митингах, проклиная оживших покойников:

— Новые большевики? Тоже опора на уголовников, на тех, кто был выгнан из предыдущих политических структур. Политический мусор подбирают под себя…

Голос, усиленный аудионами и рупорными динамиками, летел над площадями и Невой, но только там, где выступал товарищ Первый. Распоряжение Бонч-Бруевичу организовать производства по изготовлению радиовещательной и радиоприёмной аппаратуры, а также запустить радиотрансляции в центре России, так и осталось пожеланием. Изобретатель не мог прыгнуть выше головы и технических возможностей промышленности. Единственно, оппозиционеры не имели и таких матюгальников, на митингах орали чисто силой горла. Некоторые использовали жестяные рупоры, отчего звук становился громче, но неразборчивее. На их фоне ораторы от СПР смотрелись глашатаями прогресса.

Поскольку избирательные права новая власть даровала и женщинам, Седов, забив на иные государственные дела, много времени уделял поездкам по установлениям, где женский труд преобладал или, по крайней мере, широко применялся наравне с мужским, — в больницах, гимназиях, домах призрения, сопровождаемый придворным журналистами из издания «Социалист России». Крайне удовлетворённый встречей с воспитанниками Московского реального машиностроительного училища, заявил для прессы:

— Давайте возраст продлим: детьми будут считаться те, кому до 30 лет. Они ничего не соображают до 30 лет, они все дети! — про себя добавил: — Я люблю детей. Они — тупые, ничего не соображают. Их можно обмануть… всё что угодно.

Объявил широкую демобилизацию армии, газеты полнились фотографиями счастливых солдат, возвращающихся с фронта, эшелоны шли из Пруссии, Австрии, Венгрии и Румынии на восток… Но далеко не все разгружались, некоторые из лучших частей продолжали путь дальше — к Новосибирску, его прежнее название, отсылающее к какому-то Николаю, уж не тому ли, кого обещано прилюдно повесить, никак более не годилось.

Специально для них Седов подготовил особое обращение — ваш последний бой поставит окончательную точку в войне, славные герои России! И даже записал на граммофонные диски песню своего сочинения (точнее — сочинения Михаила Ножкина, но тот вряд ли в претензии):

Мы так давно, мы так давно не отдыхали,

Нам было просто не до отдыха с тобой.

Мы пол-Европы по-пластунски пропахали,

И завтра, завтра, наконец, последний бой!

Ещё немного, ещё чуть-чуть,

Последний бой — он трудный самый.

А я в Россию домой хочу,

Я так давно не видел маму…

Зимовать им придётся там — в стране лютых морозов. Всего месяца не хватило, чтоб успеть к Красноярску в ноябре. Само собой, никаких депутатов самопровозглашённое Российское государство не прислало.

Чему удивляться? Алексеев, едва ли не единственный сторонник примирения с Москвой среди генералитета монархистов, умер. Главой «всероссийского» правительства в Красноярске стал обрюзглый генерал от инфантерии Юденич, тоже Коля, тёзка недоимператора, он же главнокомандующий Добровольческой армией, с весны не вступавшей ни в какие боестолкновения.

К чести Юденича и его соратников, они сторожили российские земли от алчных загребущих рук соседей, ибо на Владивосток зарились и англичане, и японцы, американцам приглянулась Чукотка. Купили же у русских задарма Аляску, отчего бы и Чукотку не прибрать… долларов за двести?

Пока что подлежащие сокращению или полному расформированию полки в обязательном порядке проходили парадом по губернским городам. Самый массовый и претенциозный парад Седов устроил в Москве в совершенно сталинском духе — с бесконечными рядами войск, колоннами броневиков, а также полевых орудий на автомобильной тяге, гарцевали конные эскадроны, на фоне низкого серого неба пролетели аэропланы. Несмотря на холод, народу пришла тьма, заполонили и площадь, и все близлежащие проспекты. А уж финал был вчистую слизан с парада 1945 года: гвардейская инфантерия несла австрийские, болгарские, турецкие и германские знамёна, а также портреты императоров поверженных стран, бросая их на брусчатку после прохождения трибун. Возможно, эти символы бывшей мощи имели какое-то историческое значение, но Седов предпочёл картинку для прессы, когда свалку знамён перегрузили на бортовой автомобиль, отвезли на мусорный полигон и там под объективами фото- и кинокамер спалили.

Сам председатель много фотографировался с ветеранами и особенно инвалидами, последним обещал пособия, хоть они и без того получали вспомоществование. Исходил из главного предвыборного принципа: обещаний лишних не бывает.

Съезд открывался в середине декабря с успокаивающим Седова перевесом: явные сторонники СПР набрали свыше двух третей мандатов. Но буквально дней за десять начался бунт на корабле, Рыков, Бухарин, Пятаков и Томский, четверо наркомов, а также несколько чиновников следующего ранга, преимущественно — перетянутые на свою сторону Седовым бывшие члены РСДРП(б), написали петицию в ЦК партии с требованием внутрипартийной дискуссии. Пеняли, что Центральный Комитет не созывался на заседание уже полгода. Утверждали, что Седов ввёл в стране и в партии практически единоличную диктатуру, которую намерен закрепить в Конституции, предлагали изменить её с целью усиления коллективного начала в управлении страной, не вводить поста президента, развивать государство как чисто парламентскую республику.

«Диктатор» собрал ближайшее личное окружение. Был сосредоточен и спокоен, от него буквально веяло холодом. Мэри, обычно заседавшая около стенографистки, отодвинулась как можно дальше, саму стенографистку Председатель вскоре выгнал, не считая, что сказанное нужно фиксировать на память потомкам.

Роль жертвы для первого председателева взрыва взял на себя Луначарский, человек настолько мягкий, что как его ни ударь — синяка не останется.

— Эти товарищи слишком прямолинейно восприняли ваше обещание поднять внутрипартийную демократию после войны.

— Внутри? — вопреки ожиданиям публики, Луначарский не получил в нос даже морально. — Но эти мерзавцы разослали копию петиции в несколько газет, её перепечатали и самые оппозиционные! Хрен с вами, будет дискуссия. Но почему накануне съезда⁈ Где мы обязаны быть монолитом!

— Выслушаем их? — дипломатично ввинтил Чичерин. — Что это за такая «демократическая платформа» в СПР?

— Заткнуть их грубо — невозможно и незаконно, — заметил Петерс. — Мы гарантировали всем депутатам, независимо от партийной принадлежности, полную неприкосновенность до Съезда и месяц после него. Кто же знал, что уздечку придётся набросить на своих же.

— Ты и должен был знать! — вспыхнул, наконец, Седов. — Ты чекист или сраный царский жандарм, проспавший революцию?

— Виноват! — не стал спорить латыш. — Стало быть, меняем направление работы. Следили за явными врагами, не учли, что нужен глаз за своими.

Остальные поёжились, осознав сказанное: все теперь под пристальным надзором ВЧК.

— Вышинский! Наш проект Конституции поздно менять…

— Поправки можно внести прямо по ходу Съезда, — моментально сориентировался тот. — Кто-то из наших внесёт, вы одобрите, большинство поддержит.

— Какое большинство? — простонал Седов. — Кто мне скажет: каков процент сторонников игры в демократию? Сколько депутатов, считающихся «нашими», проголосуют под дудку Пятакова и Бухарина?

— Так в худшем случае у вас останется вся полнота власти, имеющаяся на сей день, — продолжил Вышинский. — Вы и на должности премьера, то есть Председателя Совнаркома, управляете всем и вся.

— Ты хоть сам читал, что вы с Штейнбергом насочиняли? Сейчас я — и глава ВЦИК, то есть глава государства, и глава СНК, то есть правительства. Хочешь первый пост у меня отобрать? Сам станешь главой законодательной власти, будешь давать мне указания? Или рекомендуешь дать этот портфель Бухарину, уж тот развернётся… «Демократическая платформа»! Слышали про такую? Всё равно, что Международная лига сексуальных реформ. Срам…

Выработали позицию: в случае отклонения варианта с президентской республикой партии так или иначе придётся участвовать в парламентских выборах, естественно — побеждать. Председателем парламента социалисты выдвинут какое-то декоративное существо вроде Михаила Калинина 43 лет от роду.

— Молодой для главного парламентария державы, — усмехнулся Седов, сам на 4 года моложе. — Но если хоть шаг в сторону ступит, завтра его повесят. Он чист, молод, полон сил и энергии. Мы выбрали девственницу.

Присутствующие тихо засмеялись. Калинин ни малейшим авторитетом не пользовался, занимая техническую должность. Но, главное, гроза разрядилась без молний и ударов грома. Поскольку открытие съезда было назначено на понедельник 16 декабря, Седов предложил созвать ЦК на пятницу, 13-е, как раз подходящее совпадении числа и дня недели. Никоим образом не заявлять, что заседание носит чрезвычайный характер и связано с демаршем группы Бухарина, чисто рабочее, на повестке один вопрос: о тактике социалистической фракции на Съезде Советов.

— Но истолкуют, что Бухарин, Пятков и их «Демократическая платформа» добились своего, — вздохнул Петерс. — Тут уж ничего не попишешь.

8 декабря принесло долгожданную весть: германские оккупационные войска начали покидать губернии Западной Белоруссии. В Восточной Пруссии, получившей временное наименование Кёнигсбергской губернии, вооружённых сил бывшей кайзеровской армии не осталось совсем, газеты печатали очень трогательные снимки расставания цивильных жителей с защитниками края, измождёнными, но готовыми продолжать борьбу, если бы не приказ из Берлина. К новой российской власти германские обыватели не испытывали ни малейшего доверия, хоть сюда отправлялись чины преимущественно остзейского происхождения, тех всё равно не принимали за своих.

Вышинский, услышав про Белоруссию, немедля примчался в Кремль с предложением отсрочить Съезд: нужно образовать Советы в возвращенных белорусских и польских губерниях, выдвинуть кандидатов оттуда, на что Седов резонно заметил: а ты уверен в поддержке СПР со стороны панов и пруссаков? Хрен знает, за что будут голосовать их делегаты, не исключено — против резолюций, подготовленных правящей партией. Принятие Конституции отложится на полгода, там понадобится ещё полгода — на укрепление Советской власти от Красноярска до Владивостока, ждать нельзя. И так ВЦИК и СНК весьма условно легитимны, фактически держатся на обещании созвать учредительный Съезд.

— Хорошо, что у нас не Временное правительство, как у Львова и Керенского, а своевременное, — подвёл черту Седов. — Но и его срок закончится, если затянем с Конституцией до бесконечности.

Наркому юстиции ничего не оставалось кроме согласия.

Председатель в тот же день получил достаточное жёсткое письмо из Лондона с возражениями на счёт присоединения к России Восточной Пруссии и всей Польши, на азиатские приобретения и Галицию англичане, похоже, забили. Ллойд Джордж настаивал, чтоб территориальные разногласия были утрясены до Парижской конференции, утверждающей послевоенное мироустройство.

Начиналась довольно сложная возня, Седов ломал голову, как произвести манёвр с другими победителями, тоже жаждущими кусок германского тухлого пирога. И если с французами договариваться бесполезно, они и так отгрызают спорные провинции, как ни возражай, совокупный голос Италии и Румынии достаточно силён. В Штаты уже отправилась делегация по подготовке контрактов на индустриализацию России, налог с прибыли компаний, решившихся подписать эти контракты, в некоторой степени окупит расходы федерального бюджета на войну в Европе. Таким образом, в Париже у России главным противником будет Великобритания при нейтралитете Франции и США, но при поддержке двух сравнительно слабых государств.

Знание будущего помогало, но далеко не на 100%. Державы-победительницы однозначно обдерут Германию до нитки, породив мощные реваншистские настроения, которые однажды приведут к победе нацистов, тем более к обдиральщикам активно присоединилась Россия. Конечно, стоит попытаться не допустить к власти Гитлера, его персональная роль велика, но наверняка и кто-то другой сможет крикнуть «Германия для германцев», ради неё провозгласить Тысячелетний Третий Рейх. Тем не менее, общий расклад к 1939 вряд ли изменится кардинально. Стоит попытаться не допустить сближения итальянцев, венгров и особенно румын с нацистами, без румынской и мадьярской нефти пусть Люфтваффе заправляет свои самолёты как лошадей — сеном и овсом.

Проблем — громадьё! А тут ещё мерзавец Бухарин ставит палки в колёса. Не до него…

Николай Иванович произнёс на заседании ЦК целую обвинительную речь в зажиме демократии, нарушении принципов… Наверно, тех, что кружились лишь у него в голове и его соратников, Седов никому особого либерализма не обещал, партия создавалась под конкретного вождя, что не скрывалось ничуть. Слушая оппонента, старался не скрипеть зубами. Почему так не везёт на людей по имени Николай? Романов, Юденич, теперь вот Бухарин. Среди членов ЦК превосходство сторонников Председателя было абсолютным, потому без проблем прошла резолюция, обязывающая всех партийцев голосовать на Съезде исключительно за предложения, исходящие от СПР, любое самовольство приравнивается к нарушению партийной дисциплины с немедленными санкциями вплоть до исключения.

Если Бухарин намеревался одолеть внутрипартийную диктатуру, то добился противоположного. Но по лицу было видно — не сдался, что и подтвердил Съезд.

Председательствовать Седов посадил достаточно неожиданного человека — Мишу Бонч-Бруевича, формально беспартийного и возглавлявшего, казалось бы, не самый престижный госорган — Комитет по науке и технике. Но тот был бесконечно благодарен за внимание и выделяемые средства на исследования, особенно в области радиосвязи и радиовещания, к регулярным выволочкам за срывы сверхсрочных заданий относился понимающе и крайне ценил нестандартные подходы вождя, включая финансирование церковью строительства радиостанций.

Поскольку возводить Кремлёвский дворец съездов, ради которого сносить православные соборы, никто в здравом уме на территории Кремля не собирался, мероприятие проходило в Петрограде в Таврическом дворце, наиболее приспособленном со времён империи к подобному. К открытию в президиум поступили целых шесть альтернативных предложений по Конституции. Бонч-Бруевич, коротко посоветовавшись с Седовым и Вышинским, взял микрофон:

— К сожалению, товарищи делегаты не удосужились довести содержание их проектов до остальных участников Съезда заранее. Значит, откладываем прения на три дня до ознакомления? Или сразу берём за основу правительственный проект? Кто за то, чтоб принять за основу правительственный проект и не обсуждать остальные, поднимите мандаты! Счётная комиссия, прошу считать голоса. Успешно? Кто против? Кто воздержался? Точную цифру внесём в протокол по итогам подсчётов, но и без того очевидно: проект СНК набрал подавляющее большинство голосов.

Первая победа… Если и второе голосование пройдёт столь же гладко, останется назначить выборы, и Съезд можно закрывать.

— С докладом об основных положениях проекта выступит председатель Конституционного комитета товарищ Вышинский, — продолжил Бонч-Бруевич. — Прошу!

О, бывший меньшевик подготовился сверхтщательно, отполировал каждую фразу, это был его звёздный час, отнюдь не импровизация, Седов знакомился с текстом и вносил правки. Говорил недолго, примерно четверть часа, не испытывая терпение аудитории, в отличие от Председателя, как-то бросившего в публику: «Стойте и слушайте, пока уши не завянут»!

Вышинский напирал, что местные Советы, от уездного до губернского и краевого, суть те же муниципальные установления, что приняты в странах с развитой демократией, но с углубленным внимаем к правам трудящихся, национальных меньшинств, женщин, словом, всех тех, кого успешно угнетала царская деспотия, а потом буржуазия Временного правительства. На тех же принципах строится парламент (Верховный Совет), орган всеобщего народовластия, а не закрытый элитарный клуб. Президентом же будет избран истинно народный ставленник, не обязательно — член партии, набравшей парламентское большинство.

Речь была встречена аплодисментами. Пока он говорил, в президиум посыпались записки с желающих выступить.

Первым Бонч-Бруевич пропустил к микрофону махрового монархиста, эдакого реликта из 1913 года, вещавшего, что святая Русь может быть управляема только «Святым Государем, Помазанником Божьим», это звучало настолько диссонансно, что вызвало смех. Седов придвинул к себе другой микрофон с ободком диаметра с суповую тарелку.

— Отчего же ваш помазанник божий так науправлялся, что его армия сдала Польшу, Западную Белоруссию, часть Украины, а сам трусливо сбросил корону под койку и отрёкся, позже, открыто перейдя на сторону кайзера, принялся бить России в спину из Сибири? Я обещал, что он будет помазанником крепкой верёвки на сосновом суку, и сдержу слово.

Записки перебирали Вышинский и Владимир Бонч-Бруевич, выделяя тех лузеров, кто имел наибольшие шансы на освистание. Но, не будучи приглашённым, к трибуне рванул Бухарин, с ним в кильватере следовали человек тридцать (слишком много!), что гарантировало скандал наподобие тех, что любило транслировать телевидение с заседаний Государственной Думы РФ, украинской Верховной Рады и парламента Тайваня. Там бы, как минимум, мордобой был гарантирован. Седов потянулся к графину с водой, прикидывая, чтоб графин угодил Бухарину точно в голову… но передумал.

— Михаил! Пусти засранца на трибуну. Регламент 5 минут, потом выключай микрофон.

Услышав про столь жёсткие рамки, Бухарин набрал темп радиодиктора в рекламе, стрекочущего скороговоркой: «лекарственный препарат, имеются противопоказания». Лишившись вскоре микрофона, отправился в зал и там продолжал кричать. Добился своего: текст Конституции не стали одобрять целиком, как планировалось, а начали обсуждение каждого раздела.

Пункт о введении президентской власти в России прошёл с минимальным перевесом в каких-то пять-семь голосов после трёх пересчётов, подлец Бухарин убедил практически всех независимых и колеблющихся оставить республику парламентской, сохранив премьеру урезанные полномочия. Седов даже особого облегчения не испытал, когда счётная комиссия, перебрав голоса поимённо, родила, наконец, итоговую цифру. Раздражение фонтанировало из будущего кандидата в президенты, когда он произносил финальную речь на закрытии Съезда:

— Вам Конституция нужна? Мы вам дали Конституцию!

Это была победа, но далеко не столь абсолютная, как он того желал.

Бедненько, но чистенько…

В католический сочельник Варшава походила на пани из приличной, но разорившейся семьи, из кожи вон стремящейся выглядеть празднично накануне Рождества. Всего неделю, как ушли последние германские солдаты, и над дворцом Круля Посполитого развернулся красный флаг Российской республики. Под этим же флагом Новый год, скорее всего, встретит Краков, очищенный от австрийцев, Данциг стал Гданьском, река Одер — Одрой.

Проезжая по Иерусалимским аллеям, те обрывались сразу за Центральным вокзалом, дальше начинался пригород, Седов видел Варшаву, известную только по хроникам. После восстания 1944 года в его реальности нацисты уничтожили большинство исторической застройки, здесь она сохранилась. Пока…

И, похоже, никто здесь не горел желанием благодарить российских освободителей. Неподалёку от Крулевского тракта дорогу группе автомобилей преградила демонстрация с плакатами Rosjanie, wynoście się! То есть — «Русские, выметайтесь». Местная интеллигенция, как и в 1944−45 годах, пребывала в настроении, что не произошло никаких изменений, одни оккупанты сменили других, причём на смену полуцивилизованным европейским немцам пришли совсем уж нецивилизованные азиаты.

Как всё похоже! Из числа пленных, взятых Красной армией к 1945 году, большинство не являвшихся немцами составили не союзники Гитлера, в том числе целые итальянские и румынские соединения, сдавшиеся на Волге, а поляки, которые как бы жертвы нацистской оккупации. И здесь…

Из переднего авто выскочили чины военной полиции и оттеснили протестующих в сторону, освобождая проезд лимузинам с красными флажками. Колонна повернула направо и покатила по Краковскому предместью к особняку, вместившему резиденцию только что назначенного генерал-губернатора. С неба падал совершенно не рождественский снег — мокрый и липкий, моментально таявший на булыжной мостовой, чёрной в тусклом свете фонарей.

Пока лимузины разворачивались к стоянке как к причалу, достаточно просторной — рассчитанной на экипажи, запряжённые четвёркой лошадей, генерал-губернатор успел накинуть шинель и выскочить к парадному входу.

Генерал-майор Пётр Тышкевич, наследник рода польско-литовской шляхты в бог знает каком поколении, верно ещё из когорты грабивших Дмитрия Донского, внешность имел соответствующую — с длинными отвислыми усами на красном щекастом лице. Когда пожимал руку «дорогому товарищу Председателю», тот сразу обратил внимание на отсутствие мизинца на правой генеральской руке — весьма распространённая отметина у любителей махаться тяжёлыми саблями, у которых часть кисти, ближайшая к навершию рукояти, не защищена ничем.

Словом, это был достаточно типичный персонаж для Речи Посполитой с гордой осанкой и надменным взглядом, только годы царской службы наложили неизгладимый отпечаток чинопочитания по отношению к вышеназначенным. «Дорогой товарищ Председатель» в его устах звучало с интонацией «дорогой товарищ Леонид Ильич Брежнев». Ровно с той же долей искренности — нулевой.

С Лолой и Мэри расшаркивался куда убедительнее, обеим пани поцеловал шёлковые ручки. Себе граф позволить подобного не мог, завидовал Седову, оставившему где-то далеко обеих жён, законную Троцкого и его же гражданскую, обеих с детьми. Председатель путешествовал с двумя барышнями много моложе, миниатюрной нежной и крупной яркой. Пани Тышкевич смотрела на происходящее с непроницаемым выражением лица.

Ульянов, став Председателем Совнаркома, предпочитал являться «городу и миру» в компании жены и любовницы. Когда Инесса умерла, то жены и сестры. Седов, сопровождаемый под локти двумя эскортницами, обскакал «вождя мирового пролетариата».

«Старая добрая» Польша жила иными представлениями, следствием католической морали, акты прелюбодеяния, в любом обществе неизбежные, считались греховными и замалчивались, точно — не афишировались. Это три четверти века спустя, когда придут новые европейские нравы, мало кого удивит, что польская невеста изменила тебе сразу с целым автобусом арабов (1).

После протокольного ужина в компании весьма немногочисленной польской элиты, откликнувшейся на приглашение отужинать, Тышкевич уединился с Председателем в рабочем кабинете и здесь был вполне искренен.

— Вспоминая варшавское обчество до четырнадцатого года, должен заметить, что разговоры о свободной от русских Полонии звучали несравнимо реже. Вспоминать о героях восстания 1863 года было не принято — не желали бередить старые раны. Война всё изменила в корне, особенно последние месяцы, когда даже слепой видел: дни кайзера сочтены. Если бы победили русские социал-демократы, ратующие за сепаратный мир с германцами ещё в 1917 году, шанс на восстановление Польши увеличился бы… К тому же ни для кого не секрет, что германцев разгромили западные страны Антанты и САСШ. Поляки считают — русские пришли на готовенькое…

Седов кивнул. В 1990-е годы телевизионный персонаж Лёня Голубков из МММ убеждал россиян: «Я — не халявщик, я — партнёр». Паны приняли Российскую республику именно как халявщиков. В данном конкретном случае столь не лестная характеристика не лишена оснований.

— Товарищ пан генерал… Давай конкретно. Только коньячку ещё плесни, он знатный.

— Довоенные запасы, — похвастался губернатор.

— На заседании ВЦИК мы обсуждали особый статус бывшего Финляндского Княжества и бывшего Царства Польского. К конечным выводам не пришли. Что бы сами поляки хотели? Конечно, кроме выхода из республики и создания условий для выхода в дальнейшем. Понятно — язык, католицизм. Избрание местных муниципальных органов, назначаемые из Москвы — только губернаторы, командиры расквартированных частей, начальники губернских управ полиции.

— ВЧК? Чекистов боятся и ненавидят пуще всего. Заранее. Хоть ЧК ничем себя пока не проявила.

— ВЧК будет распущена, заменена на травоядный орган, более соответственный мирному времени — как закончим с Сибирью. Но всё равно это чисто московская служба.

— Понимаю…

— Товарищ пан! По нынешней обстановке — что лучше? Объявим приём в губернаторском особняке, меня подадим как украшение стола? Или созовём прессу?

— Бесспорно — газетчиков. Дорогой Леонид Дмитриевич, на приём явятся банкиры и заводчики, им едино при какой власти работать — русской, германской, польской, абы капали пенёнзы. Офицеры расквартированных русских частей придут охотно. Ещё, быть может, полдюжины. Остальные фыркнут: ежели согласимся, тем покажем признание русских оккупантов. А вот журналисты все прибегут: шанс задать вопрос самому Седову и потом высмеять его в бульварном листке мало кто упустит. Но будьте осторожны: перевернут и переврут каждое сказанное слово.

— Митинг организовать? Например — рабочих варшавских заводов? Я всё же — Председатель ЦК социалистической партии, к власти пришёл под лозунгами прав трудового народа, причём, заметьте, изрядную долю обещаний исполнил — землю крестьянам дал, армию распускаю, возвращая кормильцев к семьям. В России не голодают, да и в Польше голод уходит, как вернулись в родную русскую гавань.

— Только газетчикам не скажите про «родную русскую»! Для них — как красная тряпка для быка.

— Думаете, удивили меня? Что поляки русских ненавидят? Вместе с литовцами, без литовцев, вместе с турками, так или иначе, они с нами враждовали. Или нам приходилось вступать в мировые конфликты, и армии Наполеона или ещё кого-то двигались через Польшу на нас. Поляки помнят 1863 год? Мы тоже помним. Говорят: насильно мил не будешь? Значит, пусть изображают любовный оргазм и подмахивают.

Седов видел, что симпатии Тышкевича скорее на стороне сепаратистов. Зато верен Москве, потому что националисты не простят ему службу русским, только благодаря Русской армии сделал карьеру, получил достойное положение по окончании войны… Да, лишился части панских пахотных земель в Минской губернии, отданных крестьянам, получит за них компенсацию. Наравне со всеми и когда-нибудь. Если Польшу отделить, и он в ней останется, о каких компенсациях может идти речь? Скорее о конфискации всего родового поместья.

— Не нужно митинга с рабочими, — устало произнёс генерал-губернатор. — Как ушли немцы, политические партии вылезли что грибы после дождя, за считанные дни. Главная социалистическая — партия Пилсудского, а большего ненавистника русских в Царстве не сыскать.

При всём неоднозначном отношении к своему ставленнику одно Седов понимал точно: поляк тонко чувствует местную обстановку, разобрался в реалиях моментально. Ставка на него пока себя оправдывает. Жаль, что в глазах местных он — ренегат и шестёрка оккупантов.

Встречу с газетчиками Тышкевич запустил уже на следующий день, то, что через десятилетия будет именоваться пресс-конференцией. Не было софитов, микрофонов, диктофонов, кинокамер. Журналисты были вооружены блокнотами, фотографы — довольно массивными камерами, увенчанными лотками с магнием, его вспышки слепили, помещение домашнего театра в губернаторском особняке наполнялось неприятным дымом.

Поскольку стенографирование никогда не даст точности как звукозапись, переврать и извратить слова допрашиваемых VIP-персон здесь считалось обыкновенным делом. Седов, не баловавший вниманием русских газетчиков, кроме сотрудников придворного «Социалиста России», был готов, что подонки и мерзавцы припишут ему отсебячину, затем размажут Председателя за несказанные им слова.

Наряду с чисто польскими «Варшавски дневник», «Курьер Варшавски», «Час», сюда по первому свистку слетелись репортёры московских и петроградских газет, двигавшиеся на запад вместе с русскими войсками. Скорость, с которой люди генерал-губернатора оповестили их, впечатляла: здесь нет ни пресс-центров, ни общего чата в интернете, куда можно сбросить уведомление.

На сцене стояли всего два кресла — для самого Седова и Тышкевича. Дамское сопровождение сочли излишним и провоцирующим неприятные вопросы. В узком кругу Председатель вполне мог пошутить: «обнажённые женщины — это те места отдыха, где отдыхают европейцы», причисляя себя именно к таким любвеобильным европейцам, но не перед журналистами в религиозно-католической Польше.

Началось с неприятного: гости сетовали на личный досмотр и изъятие револьверов. Здесь ещё не привыкли к мерам безопасности, и именно с этого Председатель начал общение с ними:

— Пшепрашам, панове, за некоторые неудобства, а также господа, судари, товарищи и граждане, у нас победила республика, приветствуется демократичность в обращении. Война приостановлена, но не прекращена, и невозможно исключить, что в ваши ряды не проникнут агенты кайзера, замыслившие покушение на меня и товарища генерал-губернатора. Германцы, прекрасно зная, что Россия по праву претендует на все земли Речи Посполитой в границах до разделов, не выведут войска из западных воеводств. То же самое касается оккупации Кракова. Можете записать как первую сенсацию: командующий Западным фронтом Русской армии получил приказ занять Краков в ближайшие три дня! Если австрийские оккупанты рискнут оказать сопротивление, бои возобновятся.

Заявление вызвало нешуточное воодушевление, посыпались вопросы, практически в каждом звучало: когда русские предоставят Польше независимость.

Ульянов в прошлой реальности дал её сразу, с тем же успехом мог подарить независимость Калифорнии от США. Осенью 1917 года Польшу полностью контролировали австрийцы и германцы, русские вооружённые силы к этому времени большей частью были позорищем, а не армией, зато «вождь мирового пролетариата» встал в гордую позу, протянул пятерню в воздух и изобразил себя борцом за право народов на самоопределение. Седов позволить себе подобной клоунады не мог.

— Панове! Наипервейшей задачей российское правительство видит восстановление территориальной целостности Польши, разорванной в конце XVIII века преступным сговором трёх императоров при предательской поддержке разделов частью польской шляхты. Статус Польши определим позднее.

— То есть вы не обещаете свободу польскому народу? — не смирился представитель «Варшавы вечерней».

— Свободу поляки уже получили — как граждане самой свободной в Европе и Азии республики. Судьба Польши после её объединения пока не обсуждалась.

Как он не выкручивался, поляки практически единодушно гнули одно: отказ от обещания суверенитета равен отказу отпустить Польшу из российских объятий. То есть русская оккупация сменила германскую. Никакие прожекты восстановления экономики и помощи в развитии национальной культуры их не интересовали, если платой остаётся пребывание в составе России. Пусть бедные, но гордые и самостоятельные…

Это — всего лишь газетчики, не народные избранники-представители. Но показательный срез общества.

— Безопасность будущей Польши никак не возможна без русских, — попробовал он последний аргумент. — Знаю наверняка, что обиженная условиями капитуляции Германия в самые ближайшие годы взыграет реваншизмом.

Он знал, что может произойти, когда наступит 1 сентября 1939 года, но паны — нет! Заверения в необходимости русской защиты вызвали лишь ухмылки, газетчики считали не без оснований, что кайзеровскую армию размолотили французы, британцы и американцы, роль Российской империи, а потом Российской республики более чем скромна. А ведь если Польша и СССР находились бы в 1939 году в едином блоке против нацистов, Гитлер не полез бы в сентябре в Польшу! Но объединение было в принципе невозможно, никакой вменяемый польский политик не стал бы заключать альянс с людоедским коммунистическим режимом, как считал Седов, ненавидевший коммунистов хуже, чем Пилсудский — русских.

Если кто-то думает, что историю легко поменять, отправившись в прошлое наподобие янки из Коннектикута, попавшего во времена короля Артура, то — нет. Исторические события зависят от частных людских решений и от случайностей, но далеко не на 100%. Если бы сербский мерзавец-террорист не застрелил эрцгерцога в Сараево, Мировая война всё равно бы началась рано или поздно, слишком много было пушек заряжено, много конфликтов накопилось и слишком у многих чесались руки пострелять.

Но польскую прессу глобальности не интересовали. Газетчикам удалось продавить Седова лишь на обещание, что с социалистическими реформами, включая перераспределение сельхозугодий и частичную национализацию крупной промышленности, в польских землях спешить не будут, эти вопросы лягут на плечи избираемых из местного населения уездных и повятовых Советов. Генерал-губернатор, обладающей высшей административной и судебной властью, по-прежнему будет назначаться в Москве.

Апелляция к решению Даунинг-стрит признать самостоятельность Варшавы вызвала лишь раздражение. Желание обвинить Лондон во вмешательстве во внутренние дела России и послать товарищей лордов в пеший сексуальный поход Седов с усилием подавил в себе лишь потому, что хорошо представил, в каком ключе этот спич выставят в передовицах.

Уезжал утром следующего дня, отметив, что около особняка собралось куда больше народу, чем наблюдалось вечером прибытия. Её сдерживали солдаты. Когда шёл к машине, вдруг поскользнулся на булыжнике, нога уехала вперёд, повалился навзничь… И в этот миг грохнул выстрел.

Окружавшие бросились к рухнувшему вождю, думали — убит, но всего лишь отбившему пятую точку. Донеслись свистки и крики — ловили стрелявшего. Только когда Седова подняли, он первым заметил лежащую Лолу. Пуля, летевшая в его голову, угодила девушке в шею, не надо было иметь медицинской подготовки, чтобы понять — не выживет.

Он толкнул Мэри на заднее сиденье лимузина, вслед нырнул сам, пригнулся. Машина не бронированная, стрелок вполне мог ждать не один, но прицелиться из револьвера по сидящим внутри гораздо сложнее. Седов выкрикнул приказы позаботиться о раненой девушке и быстрее трогать.

К отправлению поезда примчался посыльный с запиской от Тышкевича: «Злоумышленник схвачен».

— Что-то передать?

— Передай: никаких своевольных расправ! Судить по всей строгости российских законов и прилюдно повесить. Что с пострадавшей?

— Преставилась, товарищ Председатель. До лекаря не довезли. Виноваты…

Седов только рукой махнул и велел быстрее отправить состав. По пути отметил, что Мэри не снимает зимнюю шубку, хоть в вагоне тепло. И не потому, что шубка соболиная-шикарная, любой пани на зависть, подругу бил озноб, не получалось согреться.

— Я могла там лежать…

Слышно было, как мелко стучат её зубы.

— Вообще-то пуля предназначалась мне. За то, что не пообещал Польше незалежность. Кур-рвы, мать их… Пообещал бы — никто бы в нас не стрелял. Но потом пролилось бы куда больше крови. Да, со мной рядом опасно! Какой-нибудь сумасбродный шляхтич вдруг подорвёт путь и пустит наш литерный под откос, почему-то считая, что тем самым обрушит на Польшу свободу, а не заставит объявить комендантский час по всей стране и ввести военно-полевые суды, приговаривающие к виселице за любое недовольство.

— Вы точно введёте?

— Не знаю. Стоило бы. Когда приедем в Москву — сама решай, останешься со мной, рискуя, или уйдёшь. Денег дам. Щедро. Хочешь — возвращайся в свою Англию. Или живи здесь, в России.

Поезд, наконец, тронулся. Мэри смотрела на сменяющиеся за окном станционные строения. По щеке сползла слезинка. Она ничуть не радовалась, что устранена соперница на место подле главного мужчины державы, тот щелчком пальцев пристроит рядом с собой целый кордебалет. Если захочет.

— Спасибо, Леонид. Я есть… отказываюсь ехать. Я имею сестру в Москве. Я не имею никого в Англии. И… Я имею тебя. Ты мне не есть муж. Но ты есть не чужой, — она, переходя на ломаный русский, говорила почтительно, правда, часто путала «ты» и «вы», не имея точного аналога «вы» в английском. — Ты без меня будешь одинокий.

«А я регулярно имею тебя», — хотел пошутить Седов, но в такой ситуации, да когда ещё Лола не остыла, шутка получилась бы неуместной даже по его меркам. Что двигало Мэри — в самом деле появилась привязанность либо положение суррогатной первой леди державы оставалось слишком мощным стимулом, он не знал.

Сам не то чтобы прикипел к любовнице, но — привык. И если бы та, приняв великодушное предложение, собрала чемоданы и сказала «Мани, иес? Гудбай!», точно не обрадовался бы. Женщины — это не только места отдыха для европейских мужчин, нечто большее.

Хорошо, что англичанка неизбалованная. Приодёл девушку, купил косметики, духов, колечек, пару серёжек, дал на карманные, не скупясь, — счастлива. Седов невольно сравнивал каждую подругу в революционной России с женой в прошлой жизни, не в пользу последней: «тридцать лет эта её дурацкая фраза: сапоги, шуба, сапоги, шуба. Всё, что интересует — сапоги, шуба, сапоги, шуба. Уже сто пар сапог у неё, двадцать шуб, и всё одно и то же. И ещё чего-нибудь». Краткосрочные связи лучше — за ограниченное время даже самый щедрый мужик свою не распустит безгранично.

А импортная мисс добросовестно исполняет обязанности в обстановке, приближенной к боевой. Вон, даже под пулями. Пусть остаётся.

(1). Отсылка к известной у них песне «Jolka-Jolka pamiętasz…» 1982 года рок-группы Budka Suflera, в ней есть слова: «Невеста с автобусэм арабов здрадзила». О времена, о нравы… Кстати, сама песня прекрасна: https://www.youtube.com/watch?v=NpZHBMjyzN0 или https://www.facebook.com/reel/615793469489532

Вопреки тревожным ожиданиям Мери, Седов по прибытии в Москву не объявил никаких репрессивных мер в отношении поляков. Траура по Лоле — тоже, словно забыл о происшедшем в Варшаве. Устроил застолье по случаю наступившего Нового года, в России никаким праздником не считавшегося, все ждали Рождество. Несмотря на переход на Григорианский календарь, РПЦ продолжала отмечать даты по старому летоисчислению, Председатель не возражал.

На Новый год позвал ближайших соратников по правительству и СПР, кто женат — с жёнами, англичанка тоже присутствовала, без какой-либо новой напарницы в эскорте лидера. Произнёс тост за успехи России в 1919 году. Под рюмку водки вспомнил эпизод из детства, мама попросила его повесить на ёлке гирлянду с флажками, на каждом — буква, образующими слова «С НОВЫМ ГОДОМ!», а юный хулиган сложил «ГОВНО С ДЫМОМ!», за что был взгрет по самые помидоры. Присутствующие вежливо улыбнулись, правда, юмора не поняли, как и то, зачем в еврейской семье отмечали новый год зимой, не в традиционное время для Рош ха-Шана, и откуда взялась ёлка, никак иудейской традицией не предусмотренная.

К Рождеству Седов записал обращение к россиянам. Поскольку радиовещание только налаживалось, его перепечатали газеты. А ещё зачитывали священники в церквях, ибо сосуществование Советской власти с духовной кое-как наладилось. Правда, тон послания весьма отличался от текстов, озвучиваемых на телекамеру Брежневым, Ельциным или Путиным. Председатель СНК желал соотечественникам:

— Не скулить! И всё воспринимать нормально, спокойно. Ждать худшего, и когда это худшее не наступает, радоваться, что оно не наступило.

Далее он обещал в 1919 году не худшее, а лучшее. В том числе возвращение Восточной Сибири. Насколько это хорошо было для «той» России, формально возглавляемой Романовым, фактически — Юденичем, история умалчивает. Люди, наверно, как-то приспособились к определённой стабильной реальности, привыкли считать новые царские рубли, имевшие хождение по курсу примерно 5000 за старый золотой червонец, подчинялись новым законом.

Седов считал красноярский режим раковой опухолью, вырезать её — делать куда больнее, чем до операции, но хирургическое вмешательство неизбежно, и чем позже — тем горше. Если затянуть на десятилетия, регион станет для России чем-то вроде Тайваня для Китая. Свой, а не возьмёшь.

Вместо запланированного на март начала операции, когда ослабнут сибирские морозы, началась переброска и выгрузка войск под «столицей России» уже в январе. Одновременно аэропланные эскадрильи, чьи крылатые машины были оборудованы лыжами, переправили десятки казаков-пластунов и пуды взрывчатки в тыл Добровольческой армии, за Красноярск. Накануне наступления Транссибирская магистраль была подорвана в дюжине мест, в том числе в сложных местах, где полотно за пару-тройку дней никак не восстановить.

Не предпринимая штурм в лоб, Брусилов, лично командовавший операцией, начал окружение города, пользуясь четырёх- или даже пятикратным численным преимуществом, а также воздушной разведкой. С аэроплана посыпались листовки с призывами прекратить сопротивление, рядовому и младшему офицерскому составу гарантировалось, что добровольно сложившим оружие ничто не грозит, аресту подлежат лишь граждане Российской республики Николай Романов и Николай Юденич для предания справедливому суду, а также их ближайшие сподвижники.

Гарнизон не капитулировал, и через сутки на окраинные кварталы посыпались снаряды. Поскольку город был преимущественно застроен одно- и двухэтажными деревянными домами, каждое попадание 152-миллиметрового фугаса превращала здание в кучу дымящихся брёвен. Занялись пожары.

Батальоны Добровольческой армии сопротивлялись слабо, ответный огонь доносился редко. Группы солдат, унтеров, иногда — с младшими офицерами, выходили навстречу атакующим с поднятыми руками, швыряя винтовки на снег.

Как и предугадывал Седов, Николай Романов пытался прорваться через окружение. Поскольку на железную дорогу надежды не было, его команда использовала английские бронеавтомобили. Не повезло — увязли в снегу. Причём первыми увязли две машины, гружёные золотом, в другой версии истории — знаменитым «золотом Колчака», доставшимся Франции. Без этого кошелька на чёрный день экс-царёк и его окружение жить не хотели, пытались вытолкать транспорт из сугробов, даже вечно больной наследник фамилии пытался плечиком пихать машины наравне с имеющими «подлое происхождение», пока не увидели конников с красной полосой на папахе и не услышали насмешливое предложение командира эскадрона: «Чай, подсобить?»

Республиканская казна пополнилась на десятки миллионов рублей золотом.

11 января генерал отправил телеграмму товарищу Председателю, ожидавшему развязки в Новосибирске: город полностью перешёл в распоряжение Советской власти, Николай Романов с семьёй схвачен, Юденич и высшее командование Добровольческой армии либо погибли от обстрелов во время штурма, либо покончили с собой, золотой запас монархии конфискован и находится под охраной до переправки в Москву.

Что любопытно, у экс-царя нашлась стопка корреспонденции, свидетельствующая о бурной переписке с Лондоном. Британские правительственные чиновники явно рассчитывали, что при дальнейшем разрастании конфликта с Москвой бездельник Коля Романов с его «настоящей Россией» отыграет роль троянского коня или что-то подобное.

Седов изъявил желание лично допросить его, доставленного в Новосибирск. Невзрачный коротко стриженый мужчина с бритым лицом, остались лишь жидкие усики, одетый в партикулярное, напоминал кого угодно, только не августейшую персону. Заключённый на гарнизонной гауптвахте, он скорее походил на проштрафившегося мелкого офицера или даже унтера, но никак не полковника, именно такое звание неудачник носил в своём императорском прошлом.

Часовой привёл Романова в кабинет начальника гауптвахты и без малейшего почтения подтолкнул в спину к столу, за которым устроился Председатель.

— Садитесь, гражданин Романов, — устало бросил Седов. — Что скажете в своё оправдание?

— Моя совесть чиста перед Богом и перед Россией, — тихо ответил тот, присаживаясь на уголок стула.

— Совесть остаётся чистой лишь у тех, кто ей не пользуется. Ваш случай. Объясните, какого чёрта после отречения вы снова вздумали напялить на голову корону? Утратив даже самые иллюзорные права на неё.

— Потому что Милюков, Гучков, Львов, эта компания вместе с военными, обманули меня! Текст отречения подменили. Всё должно было быть иначе… Здесь, в Сибири, я пытался поправить ошибки, устранить последствия. Но вы — сущий дьявол. Оказались хитрее. Монархисты проиграли, но ничего. История нас рассудит.

— Наивная надежда побеждённых. Истории на вас плевать. Подросло поколение, которое вам ничего не простит и всех вас накажет. Но лично вы до этого не доживёте. Я не такой размазня как Львов или Керенский, закончу дело гораздо быстрее.

— Меня расстреляют?

— Суд решит. Скорее всего — нет, — Селов выдержал короткую паузу. — Повесят. Вы же ординарное штатское лицо.

Экс-царь опустил голову и тяжко вздохнул. Вряд ли ждал иного исхода после того, как пехотинцы вытащили его из броневика. Но услышать это прямым текстом и безапелляционно — приятного мало. Глухо произнёс:

— А моя семья?

— В том ваша проблема, Николай, что вы всегда больше заботились о семье в ущерб государственным обязанностям. Престол вынуждает монарха принести себя в жертву служению Отчизне, вы были отвратительным исключением. Крутили любовь с балеринами, выбрали себе бабу — далеко не лучшую партию для русского императора. Её тоже стоит вздёрнуть рядом с вами, она причинила стране неисчислимый ущерб, когда плясала под дудку своего разлюбезного Распутина и вас также заставила плясать. Отчасти тем самым и обеспечила развал империи. России не повезло: в один момент на престоле оказались самые никудышные царь с царицей со времён Василия Шуйского… Но я зря теряю время, трачу его на покойника.

Он переоценил кротость пленного. Любые упрёки в свой адрес стерпел бы, но поношение Александры Фёдоровны с угрозой повесить разбудило что-то мужское даже в этом слюнтяе. Он с рычанием бросился на Седова, протянул ручонки к его горлу… И был оттянут солдатами, прибежавшими на шум. Вырывался из их объятий, кричал:

— Негодяй! Подлец! Сам окружил себя кучей непотребных баб и смеешь упрекать! Хочешь убить Алекс⁈

— Стоило бы. Все беды от женщин, все преступления. Но я с ними не воюю. Пусть она убирается к родным в Германию.

— Она — сирота!

— Тогда в Британию. Да хоть к пингвинам в Антарктиду. Ты убил российскую монархию своей бездарностью, с 1917 года все Романовы — ординарные городские обыватели, рядовые граждане, беспородные как уличные дворняжки, твоя Александра и дети никому не интересны. Сословия и титулы при республике упразднены. Ты этого хотел, гражданин Николай? Получи и распишись.

Время действительно поджимало. Пусть ещё не над всеми городами Востока взвился республиканский Георгий-Победоносец, Седов имел основания гнать в Париж с новым и очень большим козырем. В ближайшие дни открывалась мирная конференция по послевоенному мироустройству, и российская делегация, чуть опережая события, получила возможность заявить: суверенитет над восточной частью державы восстановлен.

В прошлой жизни Седов громадное количество раз выезжал за рубеж, представляя партию или думскую фракцию, здесь же это был всего только второй опыт после венских баталий.

На сутки опоздал к открытию, дорога через Финляндское княжество и морем до Франции заняла чуть больше расчётного времени. Кусал ногти по пути, прекрасно понимая, что Ллойд Джордж использует отсутствие русских, но Красноярская операция значила слишком много и тоже требовала личного нахождения. Именно из-за конференции в Версале гнал за Урал дивизии по лютому морозу, чтобы припереть союзников-соперников фактом: Сибирь — вся наша.

Не ошибся, британская делегация уже выкатила своё предложение, с французами согласованное, и оно бурно обсуждалось весь первый день. За Российской республикой признавалась её территория в Европе, кроме Царства польского, и ничего больше. Из османских владений — так и быть, восток Армянского нагорья, граница у Карса, на этом — всё.

Седов неторопливо поднялся на трибуну и начал заготовленную речь по-английски. Конечно, его язык, выученный в конце века, несколько отличался от привычного для островитян в 1919 году, но любые несовпадения, во-первых, простительны иностранцу, во-вторых, черновик правила Мэри, грамматикой владевшая в совершенстве.

Сперва рассыпался в благодарностях союзникам, без которых Россия, несомненно, оказалась бы в сложном положении, останься она один на один с Австро-Венгрией и Германской империей.

Уже это заявление вызвало недовольный шорох-шепоток под роскошными сводами дворца. Очевидно же, что без соратников по Антанте ситуация на Восточном фронте была бы не «сложной» для России, а катастрофической. То есть, фонтанируя комплиментами в адрес Британии-Франции-США, Седов одновременно резко умалил их роль в разгроме врага.

— Теперь о главном, господа. Есть старая непреложная истина: где ступил сапог русского солдата — то наше. Поэтому западная граница державы пройдёт по Карпатам, до границы Румынского царства, Венгрии и Чехословакии. Сегодня я получил отчёт, что наши войска восстановили Царство Польское в исторических границах — до разделов Речи Посполитой. В бывшей Восточной Пруссии установлена Советская власть, сами немцы голосуют в выборные органы нашей республики, признавая российское гражданство. Север Ирана? Его населяет народ, идентичный нашему азербайджанскому. Что же касается так называемого Российского государства со столицей в Красноярске, то оборонявшая его так называемая Добровольческая армия сложила оружие, самозваный царёк Николай, с которым британский Форин Офис почему-то поспешил установить сношения, арестован и предан трибуналу за посягательство на территориальную целостность республики. Решение за трибуналом, но я почти уверен, что преступник будет приговорён к повешению. Есть у кого-то сомнения? Это всё — наше. Кто попытается отобрать завоёванное русской кровью, тот объявляет войну России и весьма рискует. Мы восстановили вооружённые силы, подорванные революцией 1917 года, а до этого дилетантским управлением царских властей. Какая из стран бывшей Антанты рискнёт напасть? К тому же у нас содержится более сотни тысяч германских и австрийских пленных, они с удовольствием возьмут в руки винтовки, чтоб отомстить за Верден, особенно если пообещаю им досрочное возвращение в фатерлянд.

Он переждал волну возмущения и вколотил как гвоздь:

— И так, не теряем времени, с границами России определились. Обсуждаем остальное.

Итоги первого дня конференции улетели в унитаз. Дальнейшие прения в общем зале теряли смысл, саммит вылился в кучу кулуарных встреч и разговоров.

— Не пригласили никого из побеждённых, — заметил Чичерин, находившийся в Версале с самого начала. — Им сообщат волю победителей как ультиматум.

— Как и я им. Ты чего тянул кота за яйца? Сказал бы: Кёнигсберг наш. Точка, окончательный факт, однозначно. Русские войска уже два раза в Кёнигсберг входили — при Екатерине и при Александре. По доброте душевной оставляли им ради «вечного мира», а мерзавцы не успокоились. Хватит! На третий раз не прокатит. Или сравняем его с землёй к едрёной бабушке, эту заразу тевтонскую.

Нарком иностранных дел только вздохнул, не имея энергии, напора и бесцеремонности своего босса. Тот, напротив, просто бурлил инициативой, по коридорам Версаля не бродил, а скорее бегал.

Для начала заручился заверениями румын и итальянцев, на которых давил Ллойд Джордж и, кажется, несколько сдвинул их с позиции, обещая пряники, если скажут «никакой поддержки русским». Потом долго работал с американцами, развивая успех, достигнутый в Вене, те понимали, что громадьё задумок и контрактов с их компаниями на послевоенное время прямо зависит от объёма куска, который Россия урвёт.

Обедали вместе с российским послом Василием Маклаковым, отправленным в Париж ещё в 1917 году, Седов ему как бывшему кадету ничуть не доверял, но пока наркомат Чичерина испытывал острую нехватку людей, менять было не на кого. Прислуживали французские официанты.

— Завтра британцы перейдут в наступление, — предупредил дипломат. — Нужно продумать тактику.

— Тактику? Вы вчера родились, Василий Алексеевич? — проскрежетал Седов. — Решает грубая сила. Британцы истощены войной. Да, их армия велика, флот куда больше нашего, даже после Ютланда. И всё же против нас не решатся воевать минимум лет десять.

— У вас припасены другие козыри?

— Играем в открытую! — Председатель ковырнул устрицы и отодвинул тарелку, он предпочёл бы деликатесам кусок хорошо прожаренного свиного мяса с картохой. — Или мы делим трофеи, забирая земли побеждённых, или нет. Во втором случае англичане тоже пусть уёбы… Пусть сваливают с Ближнего и Среднего Востока, из Баку тем более их со временем выдавим.

Посол только покачал с сомнением головой. Вопреки моде на козлиные эспаньолки, носил шкиперскую бородку, несколько неопрятную, тем самым ещё более раздражая Седова, всегда чисто выбритого.

— Неужели мы есть намерены оставить себе Будапешт и Вену? — удивилась Мэри.

— Это — разменные козыри. Если французы с британцами возьмутся за ум, настаивать не буду. Вывоз ценного заканчивается. И так более тысячи составов… Пусть нищенствуют без нас.

Она куда-то упорхнула после трапезы, не ограниченная в передвижениях, Чичерин взял курс на французскую делегацию — готовить почву для их переговоров с Седовым. Если он в чём-то сомневался, включая дипломатические таланты вождя, то вскоре получил урок, тот добился немыслимого. К встрече с Ллойд Джорджем согласовал предложение и с французами, и с американцами, фактически приперев британского премьера к стене. Тот довольно долго не сдавался, утверждая, что Россия желает слишком много, непропорционально много по сравнению с военными заслугами.

— Пользуюсь шансом, только и всего! — с неожиданно милой улыбкой согласился Председатель. — Давайте раскурим по сигаре, дорогой сэр, и я объявлю о грандиозной уступке, которая наверняка подтолкнёт вас пойти навстречу остальным российским пожеланиям.

Сэр закурил, но не торопился раскрыть объятия. Седов чувствовал, что органически неприятен британцу, в том числе еврейской внешностью, унаследованной от Троцкого. Куда проще бы вышел разговор с лордом Бальфуром, сторонником создания еврейского государства в Палестине, но тот не вмешивался, а решения принимал откровенный антисемит.

— Что же за «грандиозная уступка»?

— Вы признали законным руководством Речи Посполитой правительство Пилсудского в изгнании. Что если я подпишу обязательство вывести не позднее 1920 года русские войска из Польши?

Удивил так удивил. Пока премьер переваривал услышанное, Бальфур осторожно переспросил:

— Речь обо всех землях до разделов?

— Нет. Только исторических, принадлежащих Королевству Польскому. Примерно по границе Польши и Литвы при подписании Люблинской унии. Литва — наша, однозначно. Львов, Брест-Литовский, Белосток и Гродно остаются в составе России навсегда.

Выяснилось, что британский премьер слабо знал историю Восточной Европы времён Ливонской войны, это мало его касалось. На лице мелькнуло торгашеское выражение, он прикидывал как продать эту уступку русских Парламенту, заработав очки.

— У каждого даяния есть своя цена, — осадил его энтузиазм Седов. — Мы потеряли линкор «Императрица Мария», поэтому претендуем на раздел кайзеровского флота, забираем линкоры «Баерн» и «Баден», а также четыре линейных крейсера и несколько кораблей меньше, список у меня. Не нравится? Тогда судоверфи в Данциге нам построят подобные корабли… лет за пять. Но Польша останется у России. Нужны также U-боты, но только для изучения.

Пришлось уступить в плане требований о репарациях, западные державы единогласно вопили, что Россия и так урвала себе слишком много за счёт ограбления оккупированных земель Австро-Венгрии. В итоговом документе Седов пытался продавить пункт, которому никто более из присутствующих в зале не придал значения, не принимая всерьёз германскую угрозу: в случае нарушения побеждёнными государствами лимита о количестве и типах вооружений Версальский мирный договор автоматически расторгается, а государства Антанты объявляются в состоянии войны с нарушителем. К сожалению, французы и британцы слишком уверовали, что версальская схема европейского устройства спасёт их от новой большой войны на континенте… Наивные!

Предложение не прошло.

По возвращении в Москву Председатель дал Петерсу поручение, напирая на его исключительную важность.

— После роспуска кайзеровской армии появится такой персонаж — отставной ефрейтор Адольф Гитлер. Необходимо за ним внимательно следить, при случае — физически ликвидировать. А также следить за всеми националистическими партиями, исповедующими реванш за поражение в войне. Никаких сложных манёвров! Только мочить. Но аккуратно — как при ограблении, например. Или свалишь в случае чего на коммунистов.

Клара и Роза засыпали письмами Совнарком с воплями о помощи, но её не получили. Коммунистическая Германия была столь же неинтересна Москве, как и национал-социалистическая. Революция сошла на нет, на месте империи возникла Веймарская республика, очередной раз напомнившая Седову об инерции истории. Вроде Мировая война закончилась иначе, а человечество продолжает идти ровно по той же дороге и топчет аналогичные грабли.

Парижская конференция оставила неприятный осадок из-за ощущения, что Ллойд Джордж и лорд Бальфур знали о готовности русских уйти из Австрии и Венгрии, эта уступка практически не возымела действия. Неужели кто-то из официантов подслушал разговор? Маловероятно. А вот что Маклаков — предатель, очень даже может быть.

Послевоенная Москва 1919 года к весне раскрылась как цветочный бутон. Пусть горожане не испытывали настоящих тягот, пережитых двумя годами ранее, военное время накладывало отпечаток. Словно путник, преодолевший долгий тяжкий путь, кстати — успешно, столица позволила себе расслабиться. И в военное время здесь проходили выставки, ставились новые пьесы, синематограф зазывал на премьеры фильмов, Большой не переставлял удивлять оперными спектаклями и балетом. Теперь индустрия развлечений развернулась на полную. Открылся новый цирк с медведями. Молодёжь валом валила на всякие атлетические соревнования, в моду входили английский бокс и французская борьба. В футбол, до войны мало известный, играли на каждой удобной площадке.

Город захватила просто эйфория счастья. Закончились бои не только в Европе, но и на Дальнем Востоке, людям просто хотелось жить, не опасаясь за завтрашний день, не ожидая мобилизации в армию и отправки на фронт.

Седов на расширенном заседании ЦК СПР, ВЦИК и Совнаркома выступил перед соратниками и предложил провести выборы в парламент и на должность президента немедленно, пока в народных массах не затих восторг от наступления мира.

— Русский народ — это дикость вообще! — напирал Председатель. — Благодарность за мир, за Конституцию, за благоденствие и всякие иные блага крайне не прочны и краткосрочны. Снова потребует чего-то, а мы — не боги, ежедневным чудесам не научены. Товарищ Кашкин, на какое число назначим выборы?

Председатель Центрального избирательного комитета, рыхлый еврей с тщательно скрываемым эсеровским прошлым, встал и одёрнул френч.

— Сегодня 10 марта, Леонид Дмитриевич. Стало быть, не ранее чем на 10 июня. За три месяца до голосования.

— Пусть! Сегодня же даём в газеты сообщение, — он спохватился и включил «демократа». — Товарищи, никто не против? Ольга, внесите в протокол: совместным решением ВЦИК и СНК выборы назначены на 10 июня, начинаем выдвижение депутатов.

Ольга Дмитриевна, некогда княжеская дочь, а теперь просто сирота в связи с гибелью отца на фронте, заняла почётное место в секретариате Седова. Барышня строгого вида, миловидная, с собранными на затылке длинными каштановыми волосами, она в совершенстве знала английский, французский, немецкий и мёртвые языки, была обучена танцам и музицированию, а также секретарским обязанностям, правда — кроме самых личных. Но Мэри не сомневалась — товарищ Первый очень скоро «снимет пробу» и расширит круг обязанностей аристократки.

Почему-то не спешил, погружённый по уши в государственные дела.

— Леонид Дмитриевич! — осторожно поинтересовался Луначарский. — Поскольку мы отдаём посполитые губернии, там выборы проводим?

— Чрезвычайно своевременный вопрос, и задать его должен был товарищ Кашкин. В местные Советы — да, они будут муниципальными органами до отделения Польши, потом пусть сами делают что хотят. В Думу Российской республики и президентские выборы им не нужны. Зачем нам президент, которого поддержат какие-то иностранцы? Или всё же проведём, ведь участие в наших выборах означает признание пребывания в составе России.

— Сдача Польши снизит нашу популярность в войсках, — бросил Брусилов, в мирное время — заместитель военного наркома. — Сражались, за Данциг-Гданьск немцы держались, выбили их, пролив русскую кровь.

— Самому жаль, — признался Седов. — Пожертвовал Польшей не только оттого, чтоб выторговать у Лондона терпимость к остальным нашим приобретениям. Но давайте признаем правду, Алексей Алексеевич, вся история Польши внутри России — сплошь череда восстаний и недовольства, её при царизме удерживали только штыками. Мне тут посчитали, во что обойдётся содержание шести дивизий в польских губерниях, полиции, польского отдела ЧК. Не покрывается прибылью от налогов от этой земли. Отпустим, но заключим кабальный договор, включая право пользования Гданьским портом на 100 лет. Благодарности не жду, такой там народ. Но будет спокойнее всем. Военным объясните стратегической целесообразностью.

Что занятно, в Княжестве Финляндском столь упорного желания отделиться не проявлялось. Государство в государстве имело собственный парламент и несколько отличные от общероссийских законы, кроме того, финны опасались насильственного поглощения шведами с ассимиляцией. В общем, это была довольно спокойная часть республики.

В отличие от Петрограда. Группа Бухарина-Пятакова, исключённая из СПР за нарушение партийной дисциплины в ходе III Съезда Советов, создала в северной столице собственную партию, окрестив её Российской социал-демократической, без упоминания о рабочем гегемоне пролетарской революции. По опыту 1917 года экс-большевики усвоили, что чем шире опора на народные массы, в том числе на крестьянство, тем больше избирателей удастся перетянуть на свою сторону.

Трудовая крестьянская партия вобрала в себя бывших эсеров, уцелевших после событий 1917 и 1918 года. Те критиковали агрополитику СПР и требовали более радикальных реформ на селе. Были и другие, включая христианских демократов, но две упомянутые образовали ядро оппозиции.

Седов с превеликим удовольствием расстрелял бы их всех как Николай I декабристов из пушек, но понимал полезность оппозиции ради видимости демократии. Пусть резвятся.

Решение о проведении всеобщих выборов поставило их в центр внимания — в ущерб остальным государственным делам. 1919 год чем-то напомнил лето 1917-го — бесконечными митингами и встречами с избирателями. Как раз в Москве открылся съезд представителей системы образования и народного призрения, Седов не упустил случая выступить перед теми, кто растит юных будущих избирателей. Призвал учить детей реалистичному образу мыслей и жизни:

— Не должно быть никакой мечты. Это всё чушь. Вбивают детям в голову: мечта, идея, любовь. Ничего этого нет, есть обычная каждодневная работа, маленький успех и большие неудачи, которые ждут каждого из нас в жизни. И всё. И выдумывать ничего не надо…

Пообещал повышение жалования, ассигнования на строительство и ремонт школ. Старался обаять женщин, среди педагогов немногочисленных, но присутствовавших, что получалось не очень: внешние данные, унаследованные от Троцкого, не располагали к роли Дон Жуана или сердцееда.

«Снятие пробы» с княжеской дочери произошло проще. Барышня ответственная, она узнала от сотрудников Кремля, что ждёт приближённую товарища Председателя. Только спросила делово, что светит ей в случае беременности и родов, получила заверения: на улице и без средств к существованию не останется. После чего покорно потянула вверх юбки — и верхнюю, и нижнюю.

Седов овладел ею прямо в своём кабинете на рабочем столе, просто и безыскусно. Поляки называют такое «отпердолил». Ольга даже не пробовала изображать восторг или волнение. Отдав девственность, поправила одежду и вернулась на место стенографистки. Наверно, если бы в самый патетический момент в помещение вошла Мэри, не вела бы себя иначе.

Её покорность несколько обескуражила. За месяцы сожительства с англичанкой та если и не демонстрировала какую-ту сентиментальную нежность, всё же определённая близость укрепилась. Не забыть её слёзы после смерти Лолы и обещания, что не уйдёт от Седова, потому что тот останется совершенно одинок. Ольга, внешне похожая на тургеневскую барышню, утончённая и породистая, вела себя как полная противоположность — подчёркнуто бесстрастно, не давая надежды считать, что позже изменит отношение. «Отпердолив», Председатель обозначил своё владение ей, без чего ему сложно доверять сотруднице, посвящённой в некоторые высшие тайны страны, и, собственно, всё. Зато никаких проблем, охов-ахов, слёз и упрёков «ты меня не любишь». Идеальные отношения!

Занявшая место Лолы в мини-гареме, секретарша была привлечена к эскорту, а также получала дополнительные рублики из партийной кассы СПР, дабы выглядеть достойно около главного человека державы, вынужденного постоянно крутиться на публике. Первый выход состоялся на выставку картин в Манеже, более привычном к виду красивых лошадей, а не полотен.

Было довольно прохладно, март месяц — не май. Вокруг вождя крутились репортёры, изготовившиеся запечатлеть его покровительство искусству.

Правда, восторгаться там было особо нечем. Седов не уподобился чиновникам нацистского рейхсминистерства пропаганды, пробивавших полотна еврейской абстрактной живописи ударом сапога, хоть ему порой хотелось. Авангард в виде кубизма и прочих «измов» захватил богему, и над ними можно было бы смеяться, если бы в прошлой жизни не видел инсталляции хрен знает какого жанра, похожих на кучу говна и оцененных в миллионы долларов.

Премьер кривил губы и ничего не мог сказать ободряющего, достойного воспроизведения в газете, пока Ольга не остановилась около малоприметного полотна.

— Я знаю эту картину. Если не ошибаюсь, это Петров-Водкин, «Купание красного коня».

По крайней мере, конь был как конь — не шарик с рогами и квадратными копытами. Голый мальчик на нём сидел пристойно, не демонстрируя причинные места. Властью главы правительства Седов мог, конечно, заставить живописца закрасить бёдра наездника, одев на того штаны, но высказать соображений не успел, продолжила монолог обычно молчаливая Ольга:

— Точно, «Купание красного коня». Такой масти не бывает, художественная условность. Форма создаётся цветом, а красный флаг символизирует революционную эпоху перемен.

Он вдруг оценил полезность спутницы и, поддержав её спич, выдавил несколько высокопарных фраз о новом витке развития русской культуры, ярким представителем которой является… оно, ну — это вот. Обещал поддержку гениям молодой республики, газетчики тщательно чёркали в блокнотах, боясь пропустить хоть слово из откровений великого современника. Хорошо получилось.

Мэри, воспитанная сугубо в классических традициях, держалась безучастно. Её вряд ли бы впечатлил и «Квадрат» Малевича. Даже если его случайно повесить вверх ногами.

С этого дня русская начала тихонько вытеснять британскую коллегу-конкурентку. Не в постели, туда вообще не стремилась, а в делах. К тому же русским языком пользовалась куда более умело, классическое образование пальцем не заткнёшь.

Она же готовила речь Седова на открытии Первой московской радиостанции. Не сложно, конечно, было её записать на граммофонный диск и пустить с диска, но в 1919 году к «фанере» ещё не привыкли. Как, собственно, и к радиовещанию.

Накануне радиоприёмники, снабжённые громкоговорителями с огромными раструбами, разъехались по ближайшим губернским и уездным городам, Бонч-Бруевич провёл пробную передачу, получил телеграфические сообщения от помощников — слышимость удовлетворительная.

Ровно в полдень в первой радиостудии страны на Шабловке ассистент взвёл пружину, игла патефона опустилась на вращающуюся пластинку. Хор московского гарнизона грянул: «Россия — великая наша держава». Чуть искажённый и приправленный шорохами, но всё также величественный гимн, его ничем не испортить, полетел в магнитное поле, достигая Смоленской, Ярославской, Тверской, Владимирской и других губерний, где неискушённые обыватели, некоторые и граммофон не видали, услышали торжественное пение и обалдели. Потом разнёсся церковный гимн «Коль славен наш Господь в Сионе». По его окончании к микрофону подошёл Патриарх Московский и Всея Руси.

Многочисленные репортёры, описывавшие праздник радио, фотографы, запечатлевшие коленопреклонённых людей — тысячи, десятки тысяч на площадях городов, обычные свидетели, все они описывали событие как чудо, едва ли не равное второму пришествию. Когда первосвященник объявил, что нынешняя власть дарована России богом в знак особого расположения господа к любимому народу, в грядущей победе СПР на парламентских и президентских выборах уже мало кто сомневался. Седов после них готовился позиционировать себя как избранник народный и избранник божий — два в одном.

Его собственная речь была пронизана смирением и благочестием, а также сопровождалась многочисленными предвыборными обещаниями, часть по срокам исполнения относилась на весьма отдалённое будущее, то есть примерно… никогда.

Ему вспомнилась КВНовская шутка-пародия: «больше президентом быть не хочу, устал… завтра — коронация». Рождённый евреем — на российском престоле? И что? Ульянов тоже был разных странных кровей, поговаривали, что по матери у него вполне могли затесаться предки из богоизбранного народа, да и Сталин на русского не похож.

Мысленно примерив корону, Седов столь же мысленно спрятал её в сейф. Идея хорошая, но несвоевременная. Россияне должны привыкнуть к его единственной персоне на вершине властной пирамиды. Он отвёл себе 12 лет — два президентских срока, то есть до 1931 года. У покойного товарища Сталина начало тридцатых пришлось на «Головокружение от успехов», надо надеяться, у претендента на престол ничто не закружится.

Тем не менее, мысль о воссоздании монархии влияла и даже довлела, в частности, он решился восстановить петровский Табель о рангах, памятуя о разговоре с генералом Тышкевичем в Польше, иногда подчёркивание военного чина во главе губернии или генерал-губернаторства несёт неприятный оттенок военной диктатуры и даже оккупации. Конечно, именование чиновника «коллежским регистратором» или «титулярным советником» в ХХ веке отдаёт архаикой. Не особо напрягая голову, Седов накидал черновик. Чины, соответствующие младшим офицерским, он назвал «инспектор», «инструктор», «специалист», для системы образования — «педагог», соответственно — от 3 класса, равного армейскому лейтенанту, до 1 (капитанского) класса. Далее младший советник, советник, старший советник. Генеральские — от государственного советника 3 класса и выше.

При обсуждении проекта на заседании СНК неожиданную критику развил Луначарский.

— Преемственность с имперскими традициями хороша, но… В чём смысл этих слов? Инспектор ничего не решает, а проверяет других товарищей. Инструктор и советник советуют. Народ спросит: работать кто будет?

— Дипломат 1 класса, — подкинул идею Чичерин.

Васильковский с военной прямолинейностью ляпнул:

— Чиновник должен командовать, начальствовать. Значит, пусть будет начальник соответствующего ранга.

— Не очень хорошо, — возразил Фрунзе. — Мы же внушаем, что новая власть не командует с кнутом в руках, а служит народу. Слуга народа 1 класса — как звучит?

Он не понял, почему Седов взвился как ужаленный, потому что не смотрел украинский сериал «Слуга народа» и понятия не имел, как Председатель в прошлой жизни относился к комику, сыгравшему в сериале главную роль.

— Никаких «слуг народа», слышите? Собираем идеи. Но только не самые глупые. «Слуга народа», придумал же. Отчего не «холоп народа»? Вот, собрались главные люди державы, всё понимают, а сказать не в силах. Книг читаете мало, товарищи. Чтение хорошей литературы повышает умение грамотно излагать мысли на родном языке. Следующий вопрос. Товарищ Орджоникидзе, что там за американцы приехали?

Оказалось, идя навстречу пожеланиям россиян заключить масштабные контракты об индустриализации, заокеанские инициативные парни решили устроить целую выставку достижений народного хозяйства, североамериканского. Орджоникидзе распорядился выделить им площади и отправил на переговоры представителей заинтересованных наркоматов.

На Седова падал самый болезненный вопрос — чем платить. Всякий антиквариат, вывезенный из побеждённых стран, их мало интересовал, об отсрочках платежа и слышать не хотели, зная, насколько велики долги России перед Антантой. Чувствуя, что столь деликатную проблему никто за него не решит, Председатель сам засобирался в США.

Это в век реактивной авиации перелёт из Европы в Америку занимает несколько часов. В 1919 году рядовой обыватель должен был добираться до Канала по железной дороге, благо через Германию поезда уже двинулись, на пароме пересекать канал, далее ехать до Ливерпуля, ждать подходящий корабль до Нью-Йорка… На всё про всё — несколько недель.

Глава правительства такого себе позволить не мог — ни по затратам времени, ни по статусу. Он вызвал Дыбенко и напомнил о бывшей императорской яхте, вполне мореходной для путешествия через океан, где они вдвоём принимали на грудь во времена Центробалта.

— Так… Виноват, Леонид Дмитриевич. Посадили её на мель. В сухом доке стоит. Капитан разжалован.

Переехав в Москву, Седов снизил контроль за Балтфлотом, и вот — результат. Судя по красным прожилкам на лице, развал дисциплины начинался с командующего флотом. Эх, Колчака бы на его место… Но адмирал столь низкой жердочкой в клетке не удовлетворился бы.

— Павел, скажи по чести, пьёшь каждый день?

Первый из числа моряков, получивший адмиральский чин от Советской власти, тяжко вздохнул.

— Так ведь — тоска! Война закончилась, а толком немца на Балтике и не погоняли.

— И что? Новая война в любом случае не за горами. К ней сейчас готовиться надо!

— Так часть экипажей распущена. Матросы шумели: солдат с фронта распускают, кого тотчас, кого после Сибирской компании.

Порой Седов сам себе напоминал покупательницу в супермаркете, не взявшую ни корзинку на входе, ни сумку. Всё пытается нести в руках, рук не хватает, товары вываливаются, нагнулся — поднял, но вывалился другой… Он, единственный на планете с опытом XXI века, пытался завести всё управление на себя, справедливо полагая, что разбирается в делах несравнимо лучше тех же Луначарского, Чичерина, Орджоникидзе. Но одному не разорваться… А бывшие социал-демократы и эсеры, как правило, особыми талантами не блистали.

— Есть хоть один корабль на Балтике, годный к немедленному выходу в море для похода в США?

— Куда⁈ — вытаращился Дыбенко, и Седов понял — разговаривает с пустым местом. — Так «Аврора» в нормальном виде…

По неким суеверным причинам Председатель именно на «Авроре» идти в Америку не хотел, может — зря, крейсер выдержал поход на Дальний Восток, уцелел в Цусимском побоище, вернулся на Балтику. Как минимум — проверенный. Отпустив Дыбенко, поручил чекистам произвести розыск адмиралов Императорского флота — несущих службу или уволенных в отставку, отсеять замеченных в причастности к мятежу Корнилова, офицерским бунтам в Петрограде и к Добровольческой армии Колчака-Юденича. К 1 апреля, и это не шутка, получил доклад: из адмиралов царского флота во флоте республики их осталось ровно ноль. Дыбенко извёл их всех, заменив «сознательными» братишками из Балтфлота, прошедшими ускоренную подготовку для получения начального офицерского звания, за самое короткое время они доросли до капитанов 1-го ранга и адмиралов.

Когда Петерс докладывал, он осторожно держался на шаг дальше обычного, опасаясь гневного взрыва, но услышал только стон:

— У нас нет флота! Потому что корабли без флотоводцев — лишь груды железа… — вытащив из ящика стола рюмку и початую бутылку, вождь плеснул себе коньяка грамм тридцать, опрокинул рюмку, чекисту не предложил.

— Могу рекомендовать минимум троих, имевших заслуги, опыт, не слишком старых, из прежнего флота, ничем себя не запятнавших: контр-адмирал Михаил Беренс, 1879 года рождения, командовал линкором «Петропавловск» Балтфлота, контр-адмирал Михаил Кедров, 1878 года рождения, командовал линкором «Гангут» Балтфлота…

Третью фамилию Седов не дослушал:

— Этих двоих ко мне — срочно! Но вежливо. А то знаю ваших, приведут в наручниках да в побоях.

— Вполне вероятно, — не стал отрицать латыш. — За обходительным отношением прослежу.

— И ещё… Яков! Война закончилась, стало быть, и чрезвычайщина тоже. Надо твою богадельню переименовать. Не знаю… Народно-революционная жандармерия?

Прозвучало не очень. Как и в ситуации с Табелем о рангах требовалось подумать. А моряков чекисты доставили очень быстро, Беренса буквально на следующий день.

Худощавый мужчина в штатском, лицо сильно вытянутое, от седых волос остались лишь островки над ушами, что-то кавказское в наружности, он подтвердил худшие опасения Седова: после Кёнигсбергской операции Балтфлот стремительно деградировал, Черноморский — тоже, Тихоокеанскому досталось ещё больше, потому что экипажи были ссажены на берег и воевали против сухопутных сил республики, многие погибли при обороне Владивостока. По крайней мере, общение с бывшими сослуживцами приносило исключительно печальные вести.

— Леонид Дмитриевич! Судя по газетам, британцы наглеют. Вчера воспрепятствовали выходу из Скапа-Флоу полагающихся нам по Версальскому соглашению германских дредноутов. Я не политик, но смею предположить, что они наслышаны об удручающем виде Балтфлота, знают, что противопоставить им не можем ничего. Значит, без колебаний нарушат подписанное.

О, да! Но, если откровенно, Седов уже придумал как использовать эту провокацию в пользу России. Вы присвоили себе нашу добычу, лорды- союзники? А ведь цена германских кораблей больше, чем сумма долга России перед британской короной. Забирайте! И долг погашен. Что не снимает проблемы реанимации Балтфлота.

— Михаил Андреевич! Сколько времени нужно, чтоб восстановить его боеготовность?

Адмирал покачал головой.

— Не могу знать. Нужно выехать в Петроград и лично проинспектировать. А до этого решить: в каком статусе я поеду и что за полномочиями располагаю.

Неуловимое восьмое чувство, никогда не подводившее в общении с малознакомыми людьми, подсказало: этому человеку можно доверять. Дыбенко — не предатель, но бестолочь, он своё отработал.

— Если заручусь вашим согласием, то особого выбора нет: вице-адмирал флота республики, заместитель наркома, командующий флотом. Кого поставить на Балтфлот, определитесь сами и представьте мне кандидатуру на утверждение.

В глазах моряка мелькнула ирония, Седов её истолковал в неприятном для себя ключе: Дыбенко тоже представлял кандидатуры на утверждение, своих собутыльников. Чтоб не вспылить и не поругаться с главвоенмором ещё до того, как тот вступил в должность, Председатель счёл за лучшее с ним распрощаться.

Перед выходом адмирал сказал:

— Германские корабли — мощные, но станут обузой Балтфлоту. Освоение, обучение, выпуск боеприпасов под германский калибр или перевооружение под наши 302 мм… Долго, хлопотно, затратно. Надобно определить стратегию на Балтике и Чёрном море, под неё подбирать корабли. Честь имею.

Как только за ним захлопнулась дверь кабинета, Седов развернулся к секретаршам, задокументировавшим визит.

— Ольга Дмитриевна! Пиши черновик ноты от российского наркомата иностранный дел в Форин Офис: по причине отказа британских властей от выпуска в море двух российских дредноутов «Баерн» и «Баден», а также семи кораблей согласно списка, считаем их перешедшими в собственность британской короны по цене… цену уточним, пусть ещё они останутся должны. Оля, записала? Мэри, потом переведёшь как следует. И сегодня же чтоб эта нота от имени Чичерина легла на стол британскому послу.

Он не сомневался, что их адмиралтейство интересуется новейшими германскими корытинами. В межгосударственных торгашеских дрязгах одно дело — не выпускать их из германского порта, другое — получить официальный отказ, тем более корабли были конкретными и осязаемыми, в отличие от возможности и желания русских гасить долг. Всего в переводе на рубли Российская империя задолжала странам Антанты более чем 10 миллиардов, британская доля меньше французской, а один только «Баерн» оценивается больше чем в 200 миллионов.

Через двое суток пришло согласие с предложением обсудить детали. Не ожидая переговоров, Беренс отдал приказ сдать трофеи британцам и командам вернуться в Россию.

Адмирал доложил, что к концу апреля «Гангут» и два крейсера сопровождения, в том числе злополучная «Аврора», будут готовы к рейсу через океан. Но в боевые действия на них лучше не соваться.

11 апреля телеграфные агентства разнесли очередную сенсацию: «Баерн» и «Баден», оба под британскими флагами, взорваны своими бывшими экипажами, часть из которых допускалась на борт ради обслуживания, разрушенные корпуса легли на дно бухты. Германские моряки решили — пусть лучше так, чем гордость Флота открытого моря достанется врагу в целом виде.

Англичане перегнали к себе только более лёгкие и старые боевые единицы, годные лишь как учебные суда или плавучие мишени. Факт потери линкоров они пытались использовать в торге с Седовым, но не на того нарвались. Когда очередная британская делегация покинула его кабинет, не добившись уступок, он усмехнулся им вслед:

— Пережившего в России «лихие девяностые» вы вздумали кинуть на бабки? Обломитесь!

Ни Мэри, выучившая русский уже неплохо, ни Ольга, в языках куда более подкованная, вообще не поняли, что он сказал.

24 апреля в их сопровождении, а также с представительной делегацией из Наркоминдела, Наркомтяжпрома и с несколькими крупнейшими промышленниками, сохранившими контроль над своими заводами, несмотря на «пролетарскую» революцию, Председатель СНК отплыл в США, но не на «Гангуте», а на линкоре «Воля» Черноморского флота. Этот корабль, ранее именовавшийся «Император Александр III», несколько раз использовался против турецкого флота, поддерживал огнём наступление войск на Армянском нагорье и находился в лучшем состоянии, чем запущенные экипажами балтийские корабли.

Смотрелся линкор… крупно. В отличие от большинства привычных дредноудных броненосных кораблей, имел несколько странную компоновку, прямо по курсу могла стрелять только одна башня главного калибра. Он, спроектированный до Мировой войны, полностью оправдывал мудрость: готовятся всегда к минувшей войне, не зная, какой станет новая. «Император» рассчитывался на линейный бой, повернувшись к противнику бортом, тогда по цели могли палить все 12 его тяжёлых орудий, что оправдывало себя, например, во время сражений типа Трафальгарского, когда парусники били по неприятельскому строю борт в борт, открыв орудийные порты. Но такое больше не повторится никогда.

Вместе с политиками и промышленниками в США отправились академик Крылов и инженер Коромальди, обоих интересовало, как стальной гигант переживёт трансатлантический переход. Линкоры для Балтфлота строились в Петербурге, для Чёрного моря — в Николеве, океанская мореходность в расчёты не закладывалась, запас хода предусматривался менее 4 тысяч миль… Любопытно же!

Через двое суток после выхода корабля из Лиссабона, где загрузили уголь и припасы на бросок к Нью-Йорку, Седов проклял этот линкор, экипаж, океан и даже свою судьбу, забросившую его в 1917 год, чтобы встретить смерть столь бездарно.

Начался шторм. «Императора» швыряло так, будто это простой виконт. Корабль стонал, скрипел, трещал. Его подбрасывало вверх и опускало, валяло с борта на борт, с носа на корму и обратно. Хуже, чем американские горки, те заканчиваются через несколько секунд, на них безопасно даже детям… Пытка штормом продолжалась много часов, каждый из которых был длиннее года.

Свеситься за борт и вывернуть содержимое желудка? Дикая идея, смоет на раз. Измождённый, изнервничавшийся, Седов покинул свою каюту и отправился на мостик — узнавать, когда закончится это безобразие.

В коридорах было ещё хуже. Он поскальзывался на лужах с остатками чьего-то ужина. Его било о переборки. Спотыкался. Освещение было тусклым и мигало. Сбивался с дороги, сновавшие моряки в лучшем случае указывали направление, а то и вовсе игнорировали, занятые исполнением приказов, ни один не взялся сопроводить.

Чуть легче было на лестницах, Седов вцеплялся в поручни и полз, полз… Раз сорвался, сильно ударившись. Сам не поверил своим глазам, когда выбрался к мостику. Стоявший у входа старшина какой-то статьи не пускал его, пока не услышал, что реально получит статью и 10 лет, если не даст дорогу начальнику России.

Открывшаяся через остекление мостика картина была ужасна. Корабль ухнул носовой частью в какую-то бездонную пропасть между громадными водяными валами и зарылся в волну, прокатившуюся по палубе и едва не поглотившую первую орудийную башню, брызги долетели до стекла. Нехотя выровнялся, но с таким скрежетом, треском и скрипом, что, казалось, каждый сварной шов прощается с жизнью, а заклёпки вылетают со звуком пулемётной очереди.

Каперанг Степанов, капитан линкора, изредка отдавал короткие команды. Больше советовался с Крыловым. Перебирая руками по поручням, Седов подобрался к ним и хрипло скомандовал:

— Доложите обстановку!

Степанов обернулся. Дисциплинированный, как и все военные моряки, попытался подавить гримасу, означавшую «только тебя здесь не хватало», не вполне удалось.

— Сохраняем ход 10 узлов. В трёх отсеках открылась течь. Откачиваем воду, одновременно вынуждены принимать воду в отсеки противоположного борта, избегая крена. Поясняю: крен — это наклон корпуса на борт, если он превысит 38 градусов и вода сорвёт заслонки, она захлестнёт вентиляцию и проникнет в нижние отсеки.

Седов разозлился, хоть на гнев не хватало сил:

— По-русски говори, скотина! Мы тонем⁈

— Нет. Но ситуация угрожающая. Должны выйти из шторма своим ходом. Если даже дадим сигнал SOS, никто не снимет людей с борта при такой качке. И шлюпки не спустим.

— Шлюпки наверняка сорваны, — «утешил» Крылов.

Вопрос — сколько же времени понадобится, чтобы дотянуть до сравнительно тихой воды, Седов не задал. Что взять, каменный век, над Атлантикой не висят спутники, не сообщают погоду.

— Но пассажирские лайнеры ходят от Нью-Йорка до Ливерпуля постоянно! Кроме «Титаника» и «Лузитании», — только и вымолвил он.

— «Лузитания» потоплена германской подлодкой, «Титаник» ударился об айсберг, — сообщил капитан Степанов, он же Капитан Очевидность. — В это время года айсбергов нет, и война закончилась. Но линкор не предназначен выдерживать шторм в открытом океане. Он — для боя в Чёрном или Балтийском море.

— У пассажирских судов совершенно иная конфигурация, — снова вмешался Крылов. — Высокий борт, высокий полубак. Линкор так не построишь, у него низкий бронированный корпус. Полубак мешал бы стрельбе. Кроме того, «Воля» имеет постоянный дифферент на нос.

— Мне похрен… Дифферент, полубак, четвертьбак… До Америки доедем? Нам ещё домой на чём-то надо доплыть!

— Конструкторские расчёты говорят: если корпус выдержит — дойдём. Но в Нью-Йорке нужна постановка в сухой док для устранения течей, — не обрадовал академик. — Шли бы вы вниз, Леонид Дмитриевич.

Не мешались бы под ногами — Крылов из вежливости этого не добавил, но и так ясно.

По пути в каюту одолевали совсем печальные мысли. Седов принял под командование государство с очень слабым, разваливающимся флотом. О сомнительных боевых качествах линкоров наслышан и без этого — слабой эффективности броневой защиты особенно, отчего на Балтике изо всех сил стремились, чтоб четвёрка самых мощных кораблей, не приведи господь, не вступила в перестрелку с новейшими германцами. Фактически это были здоровенные плавучие батареи, чтоб лупить 302-миллиметровыми «чемоданами» по целям на суше. Причём британцы, главные союзники, а теперь главные соперники, получили бесценный боевой опыт, имеют фунты на постройку флота нового поколения, а русские… В лучшем случае научились минированию акваторий.

И выучка моряков так себе, особенно после кадровых художеств Дыбенко. Опыта не хватает. Если хирург двести человек отправил в морг, то двести первого он, может быть, вылечит. С офицерами флота так не получится, если утопили первый корабль, второго случая им не представится, скорее всего, пойдут ко дну вместе с судном.

Не доходя до своей каюты, заглянул в секретариат, тем более дверь была не заперта. Обе нежные спутницы лежали на койках навзничь, растрёпанные и с серо-сине-зелёными лицами, на полу смердела отвратительная лужа. Если бы кто-то из матросни надумал развлечься, ни одна не нашла бы сил к сопротивлению. Седов не принял бы участие в эротических играх даже за миллион, только спросил:

— Как вы?

Ольга Дмитриевна лишь простонала, Мэри выдавила из себя вежливое «факинг щит» и умолкла. Морской круиз обеим пришёлся не по вкусу.

Шторм выпустил несчастное плавсредство из своих объятий только на следующие сутки. Седов выбрался на палубу — дыхнуть целебным морским воздухом.

Трубы испускали густой угольный дым, корабль явно прибавил ход. Матросы суетились, что-то исправляя в палубном хозяйстве, если там что-то осталось исправлять, шлюпочные балки торчали пустые, хорошо хоть, что сохранился паровой катер, а то срам-то какой — не вплавь же выбираться на берег руководителю державы.

Заметил Крылова, тот тоже заспешил к начальству.

— Серьёзных поломок нет, Леонид Дмитриевич. Но ремонт в доке неизбежен.

— Неделя! Как раз время съездить в Вашингтон и вернуться.

— Двадцать дней…

Он схватил академика за грудки.

— Сдурели⁈ 10 июня выборы!

— Так к выборам точно успеем.

— За-ра-не-е надо быть, неужто не понимаешь? Если не победим, и к власти прорвётся коалиция Бухарина с бывшими эсерами, нахрен вообще эта поездка в США! Они всё разрушат, поломают, мерзавцы, однозначно. Проще сразу признать себя британской колонией.

— Выработаем программу ремонта самую сокращённую, — заверил Крылов. — Ну а если по пути назад влетим в такой же шторм?

— Ты мне скажи: корабль — говно? Как же британцы строят и не боятся ходить по морям-океанам? И флот, что в Цусимском бою погиб, он же всю Европу и Азию обогнул!

Крылов покачал головой.

— Не совсем так. Да, ошибки в проекте есть, не спорю. Но серия «Севастополь» была только для Балтики, серия «Императрица Мария» — только для обороны в Чёрном море. Там их мореходность достаточна. И, как бы меня не распинали морские теоретики, у тяжёлых линкоров с большими пушками нет будущего.

— У кого же есть?

— У более дешёвых и опасных кораблей. Субмарин и авианосцев.

Академик словно заглянул во вторую половину ХХ века. Неужто тоже попаданец? Вряд ли.

— Давай подробнее.

— Мы пришли к пределу. Главным калибром пушки линкора бьют на десятки миль. Впечатляет… Увы, попасть в другой корабль, едва ли не за горизонтом — задача изрядной сложности. Но авианосец способен поразить цель много дальше! У нашего линкора всего 4 зенитных пушечки, да поставь их хоть десять, во все аэропланы не попасть. А те целятся не с десятков миль, сбрасывают бомбы и торпедо практически в упор. Если даже два-три аэроплана не вернётся на авианосец, это ничтожно мало по сравнению с потерей линкора или крейсера.

— Подводные лодки?

— Партизаны морской войны. Нападают только из засады. Я, признаться, относился к ним с недоверием, пока они имели паровые или даже бензиновые моторы надводного хода, лодки годились лишь на ближнее прибрежное плавание и не могли запускать торпедо, находясь в погруженном состоянии. Но немецкие дизеля на U-ботах полностью перевернули представление о них. Тот негодяй, что утопил «Лузитанию», прошёл через Северное море к Британским островам, обогнул их, атаковал и безнаказанно вернулся обратно. Леонид Дмитриевич, традиционные пушечные корабли тоже нужны, лёгкие крейсера и эскадренные миноносцы, тральщики, минные заградители. Но я бы предложил переправить часть ассигнований на мои предложения.

— Уверены? Авианосец — не дёшев!

— Почему? Британские корабелы использовали торговые суда, сместив надстройку и накатав ровную лётную палубу. Все одно во много раз дешевле линкора или линейного крейсера.

Наверняка в другой реальности Крылов высказывал свои идеи большевистскому правительству. Скорее всего — безрезультатно. Историю флота СССР Седов знал поверхностно, но сто пудов — авианосные группы в Союзе не строили. Подводных лодок, правда, было много, но почему-то в войну советский подплав не показал таких успехов, как нацистский.

Остаток пути прошёл без происшествий. Тем не менее, Седов зарёкся в отношении морских вояжей, железная дорога не сулит так много неожиданностей, а лучше подождать лет семь-восемь, пока не появятся нормальные пассажирские самолёты. Вынужденные рейсы на «Илье Муромце» он вспоминал не с меньшим содроганием, чем шторм на борту линкора.

Прибытие в Нью-Йорк было обставлено с помпой. Линкор чисто внешне выглядел мало пострадавшим от шторма, если не считать отсутствия шлюпок, но это у круизных лайнеров они бросаются в глаза, у боевого корабля куда больше внимания привлекают пушки.

Точное время подхода радист передал по радио. Президент США Вудро Вильсон, лично знакомый с Седовым по переговорам в Версале, сам организовал встречу. Более того, как только линкор бросил якорь, от пирса отвалил катер, доставивший президента и первую леди на борт корабля.

Радушие американца не было чем-то неожиданным, он заканчивал второй президентский срок и весьма желал передать престол преемнику из Демократической партии, а не уступить республиканцам, поэтому изо всех сил набирал очки. В частности, добивался ратификации Конгрессом билля о создании Лиги Наций, а теперь был готов ухватиться за возможности, которые открылись для США на российских просторах. Мелкую частную просьбу — помочь с оживлением грозного (но только с виду) линкора — обещал легко, контакты с бизнесменами — ещё легче, все как бабочки на огонь слетаются в Нью-Йорк, где дорогим гостям приготовлены лучшие апартаменты, незачем тесниться в вашингтонском здании посольства.

Всё так хорошо начиналось… Чтоб через несколько дней иллюзии неизбежного успеха рассыпались в прах. Американцы напрочь и категорически отказывались что-либо инвестировать в Россию.

Хочешь электростанцию? Плати живыми долларами, и мы тебе её построим. А если строить совместно, российская сторона предоставит шикарное место на реке, потом прибыль от продажи электричества поделим, заработаете куда больше, нежели чисто от контракта на сооружение ГЭС? Нет-нет, платите и делайте потом с вашей ГЭС что угодно.

Или с автомобилями, тракторами, радиостанциями… Платите и дальше барахтайтесь без нас.

Расхаживая вечером после очередного провала по гостиничному номеру, Седов едва ли не слюной брызгал. Наркомы и бизнесмены-заводчики терпеливо слушали.

— Им же предлагается определённое, осязаемое — доля в предприятиях, в месторождениях. Нет же, доллары давай! Они все по своей жадности никак не поймут, что скоро за эту бумажку не то что рубля не дадут — а дадут просто в морду!

Сострадания на лицах сподвижников он не видел. Те, не знавшие, что мировой кризис 1929 года надвигается неумолимо, тоже на месте американцев предпочли бы твёрдые доллары, а не расплывчатые права на что-то неопределённое в далёкой стране, где за два с небольшим года власть с монархической сменилась на буржуазно-демократическую, та — на социалистическую, и совершенно неясно, что ждёт государство в дальнейшем.

Это был вечер пятницы, накануне выходных, и на следующий день никаких визитов не намечалось. Американцы честно отдыхали в законный уикенд. Седов, готовый пахать и субботу, и воскресенье, лишь бы привезти в Россию результат, горестно вздыхал:

— Вот смотрите: пятница — мусульмане не работают, суббота — евреи не работают, воскресенье — православные не работают… в понедельник — революция.

Про революцию это была шутка. Нью-Йорк жил гораздо богаче Москвы, глубинка, можно не сомневаться, лучше российских губерний. Нафиг им революция?

Но именно этот город стал местом другой революции, тоже повлекшей многочисленные смерти, преступления, самоубийства, особенно после биржевого краха 1929 года. Первым полезность ценных бумаг осознал еврейский предприниматель Эммануэль Леман, их введение в обращение произвело, наверно, куда больший переворот в истории, чем все русские революции вместе взятые.

Предложение к переговорам Седов получил с посыльным вечером субботы по окончании шабада, пара евреев заявилась к ним в отель в воскресенье, когда гои-шлимазлы не работают и упускают шанс на гешефт.

Их было двое — Филипп Леман и его сын Роберт, представлявшие фирму «Леман Бразерс», при упоминании названия которой российский премьер едва не икнул. Тот самый «Леман Бразерс», который рухнет лет через девяносто, обвалив рынок ценных бумаг не в одних только США! Может, надо им поспособствовать обанкротиться раньше?

Оба, одетые как вполне типичные американские буржуа в чёрные костюмы, без пейсов, ермолок и прочих бросающихся в глаза признаков иудейства, тем не менее не оставляли сомнений в национальной принадлежности. Седов предпочёл начать с ними разговор с глазу на глаз, самому пришлось включить режим еврея, что очень не хотелось делать в присутствии соратников.

— Шолом, братья! При рождении меня звали Лейба Бронштейн, но в борьбе за власть в стране гоев пришлось поменять имя и образ.

— Как вижу, вам вполне удалось, — сделал комплимент старший. Он сидел на кресле напротив, сняв котелок, трость прислонил к подлокотнику, сын занял позицию сбоку, демонстративно уступив номер первый отцу.

— Отчасти. Разумная власть — это только первый шаг после хаоса. Страна обладает несметными богатствами, использовать их на благо русского… — он нарочито сделал паузу. — И на пользу нашего народа возможно, но довольно сложно.

Он правдиво обрисовал ситуацию, не вызвав пессимизма у парочки. Наоборот.

— Таки именно в подобном положении мой отец Эммануэль сделал свой первый миллион, — поведал старший финансист. — Он продавал товары на юге США, разорённом после поражения, где у владельцев хлопковых плантацией после войны с северянами не хватало денег, взимал плату не долларами, а хлопком. Потом стал брать долговые расписки под будущий урожай хлопка, но под расписки увеличивал цену, затем продавал эти расписки с дисконтом, оставляя себе профит. Механика отработана! Причём он действовал на свой страх и риск, без покровительства из Вашингтона.

Седов с готовностью пообещал правительственную «крышу», технически её обеспечит ВЧК. К обсуждению деталей пригласил наркомов.

К концу дня сам обалдел от масштаба сделок. Леманы вызвались привлечь финансирование на строительство ДнепроГЭСа, на алмазную добычу в Якутии, на возведение Московского и Нижегородского автозавода, Тверского электровакуумного…

— Таки я очень извиняюсь, — он оттянул в сторону младшего, пока наркомы и заводчики наперебой договаривались с отцом. — Откуда вы возьмёте столько денег? Сотни миллионов долларов!

— Разумеется, у нас столько нет. И своих не вложим ни цента — только на почтовые и подобные расходы.

Роберт несколькими мазками обрисовал перспективы акционирования предприятий, выпуска государственных облигаций, упомянул о расширении оборота ценных бумаг внутри России и соединения её рынка с европейским и мировым. Идеи сыпались из молодого человека Ниагарским водопадом.

— А что вы предложите конкретно нашим?

— Привлечём французских Ротшильдов и ещё… Заранее говорить не буду. Вы же знаете, российские и европейские евреи едут в Палестину. Вот, в их интересах определённые круги готовы финансировать крупные начинания. Таки попрошу вас, будьте любезны, обсудить с Ротшильдами царский долг.

Как ни торопился Седов в обратный путь, столь обильные проекты требовали детальной проработки. Делегация зависла в Нью-Йорке до середины мая, более чем достаточно для ремонта линкора. Крылов настоял на частичной выгрузке боекомплекта передних орудий, чтоб убрать дифферент на нос и даже несколько его поднять. С русскими собрались отправиться три десятка инженеров и экономистов из самых разных фирм, кому Леманы гарантировали оплату. Они же наняли оценщика антиквариата, взявшись распродать австрийские трофеи, на которые не находилось покупателей в Европе из-за опасений, что прежние владельцы потребуют их назад.

Перед выходом линкора в море оба правителя по настоянию американского президента дали большую пресс-конференцию, ставшую рекламой для демократов — как много сделано для США нынешней администрацией, сколько новых рабочих мест для американцев сулит партнёрство с Россией. Седов, в прошлой жизни ненавидевший это государство, готов был подпевать «Боже, храни Америку». Здесь и сейчас Штаты оказались очень полезны России.

Из всех способов решения вопросов Седов предпочитал те, что сопровождались обманом британских союзников-конкурентов. В этот раз речь шла о флоте.

Крылов прекрасно знал состояние российского. В отвратительных мореходных качествах лучшего из отечественных линкоров убедился только что. А ведь это поколение кораблей предполагалось заменой прежнего, чьи способности воевать наглядно показала Цусима. Прошло 14 лет, потрачены миллиарды, а российский флот по-прежнему на корпус отстаёт от флотов ведущих держав. В числе крайне дорогостоящего металлолома — его детища, спроектированные при непосредственном участии академика. Принимая печальную действительность, он предложил массовое списание старья, особенно додредноутной эпохи — броненосцев и бронепалубных крейсеров.

— Взамен — субмарины и авианосцы? — спросил Седов.

Пользуясь прекрасной погодой, они беседовали на самом носу «Воли» у лееров, словно главные герои «Титаника», только не обнимались, и Председатель не расставлял руки в стороны в отличие от Кейт Уинслейт, а Крылов не собирался тонуть подобно Леонардо ди Каприо.

— Не только. Я успел пообщаться с американскими военными, посетившими наш линкор, и узнал прелюбопытную вещь. «Баерн», лучший немецкий корабль нашего времени, лежит на боку, левый борт торчит над водой. Британцы ушли из Скапа-Флоу, угнали остальные трофеи, потеряв интерес к обоим взорванным кораблям. Предлагаю выкупить «Баерна» как есть, поднять и частично отремонтировать в Германии, чтоб выдержал буксировку в Кронштадт. Только, боюсь, нам британцы не захотят его отдать…

Ответ созрел в течение секунды.

— Отдадут американцам по цене лома! Уверен, что два наших новых друга-еврея за умеренный свой процентик подкинут американскую фирму и даже кредит.

Линкоры типа «Севастополь» и «Императрица Мария» обошлись царской казне более чем в 160 миллионов рублей каждый, за два флагманских корабля германского Флота открытого моря Седов требовал списать по 250 миллионов долга, вместе с крейсерами и остальными плавсредствами, удержанными англичанами от передачи России, сумма отказа от выплат приближалась к миллиарду.

— Обязательно один U-бот новейшей серии! — ввернул Крылов, о желании исследовать германских подводных хищников он все уши прожужжал. — «Баерн» мы не только исследуем по винтикам, но и восстановим! Обойдётся нам куда дешевле, чем забрали бы целый. Отчего вы смеётесь, Леонид Дмитриевич?

Седов вспомнил, как в нищебродском начале 1990-е годов один из товарищей горячо доказывал — брать бывший в употреблении немецкий лимузин выгоднее, чем новый, а ещё выгоднее привезти биток на восстановление. Крылов рассуждал точно также, только на три четверти столетия раньше!

— Не обращайте внимания, подумал о своём. По прибытии в Москву ступайте к Беренсу. Мне нужна программа развития флота! Пока — только для обороны морских рубежей России. О дальних походах не время мечтать.

При всех попытках отнестись к будущему военному кораблестроению России экономно и разумно, плановая кастрация флота была для Крылова как серпом по фаберже. Он вздохнул и продекламировал, глядя на океанские волны:

В синем небе звезды блещут,

В синем море волны хлещут;

Туча по небу идет,

Бочка по морю плывет.

И добавил:

— Так что, нам в море-океан останется выбираться только как у Пушкина — в бочке?

На что Седов отреагировал туманно:

— Пушкин несчастный был. Лучше бы его не было совсем.

То есть вождь не против секвестрировать не только кораблестроительные программы, но и Пушкина, ахнул про себя корабел. Трудно сказать. Великие люди порой изрекают загадочные фразы, понятные лишь им самим.

По возвращении в Москву Председателю пришлось выражаться предельно ясно и доступно. Обе оппозиционные партии, социал-демократы Бухарина и недобитки из эсеров, наперебой использовали отсутствие главы СПР для агитации в свою пользу, в то время как предвыборная кампания социалистов буксовала. Оппы обвиняли правительство Седова в недостаточной глубине реформ в пользу трудового народа, в сохранении власти капиталистов — угнетателей того самого трудового народа.

Ораторы вопили на митингах о «предательстве революции», что забыт главный её лозунг «Смерть буржуям!». Пролетариату, как учил Карл Маркс, нечего терять кроме своих цепей, а новая власть вместо освобождения заковала рабочих в новые цепи, лишь чуть подсластив пилюлю акционированием да повышением зарплат. На нескольких предприятиях, большей частью в мятежном по своей природе Петрограде, прокатились забастовки с политическими требованиями, зазвучали призывы к всероссийской стачке.

Крестьянская партия вопила о разрушении общинного уклада русской деревни и обнищании части селян, используя старые ленинские теоретические наработки, в этой реальности ещё не опробованные на практике. «Вождь мирового пролетариата» намеревался делать ставку на деревенский пролетариат, пьяниц, лодырей и бездельников, завидующих работящим фермерам-кулакам, его подражатели не отставали. Особенно прилетало первым капиталистическим сельхозпредприятиям, где владельцы вкладывались в дорогую технику, включая тракторы, племенной скот, качественные посевные материалы, удобрения, тем самым намереваясь достичь высокой производительности, а, следовательно, барышей, подлежащих, согласно марксистской логике, изъятию и дележу между желающими.

Иными словами, оппозиция сделала ставку на самые примитивные инстинкты русских (и не только русских) низов. А простые пути — зачастую и наиболее эффективные.

Седов устроил разнос аппарату, затем запустил экстренные меры по догонялкам в борьбе за рейтинг. В ход пошли газеты, радиовещание, церковные проповеди. Если сказать очень грубо, тем самым языком, которым лидер социалистов строил подчинённых, агитация велась под лозунгом «п#здеть — не мешки ворочать». Успехи Совнаркома, руководимого СПР, преподносились и превозносились как самое разумное реальное правление за всю историю Руси, что не сложно, ибо толковых правителей страна и правда знала немного. Противники курса выставлялись как бестолковые трепачи, ничего не сделавшие путного и лишь сотрясавшие воздух, а все их предложения приведут только к потерям позиций, завоёванных россиянами под мудрым руководством товарища Седова, и снижению уровня жизни.

Он хвалил себя за то, что передумал и дал избирательные права полякам. Обе стаи оппозиционеров клевали власть за обещание предоставить Польше независимость, паны однозначно проголосуют за сторонника большей гибкости.

За 4 дня до голосования Седов устроил публичную дискуссию с Бухариным — под звукозапись, а также с представителями прессы. Зная, что в качестве соперника по диспуту тот не слишком силён, не хватает наглости и энергетики, был уверен в успехе. Бухарин согласился на встречу, и это стало его ошибкой. Многочисленные ток-шоу на российском телевидении и думские баталии настолько закалили, что Председатель просто растоптал оппонента — и логикой, и эмоциями. Когда тот пытался возражать, затыкал ему рот, разве что водой не облил:

— Да замолчать нужно, сидеть! Лидер партии выступает. Сидит и все время мне мозги компостирует… Помолчи!

Саму организацию подсчёта голосов избирком провёл гладко… Почти. Чтоб никто не посмел упрекать в нечистоплотности, социалисты привлекли к наблюдению за выборами иностранцев из Франции и Великобритании, что ранее в России, естественно, никогда не практиковалось. Правительство Седова не отказывалось выплачивать царские долги — огромный многомиллиардный Франции и уменьшенный морскими зачётами британцам, в то время как социал-демократы требовали полного отказа от обязательств. Тем самым лояльность иностранной публики была гарантирована.

Каждый избиратель, даже в самой глухой деревне в русских губерниях и в далёких кишлаках Средней Азии, знал, что социалисты Седова победили в войне, гарантируют небывалый расцвет за счёт привлечения американских денег и технологий, подняли с колен сельское хозяйство, обеспечили рост зарплат в промышленности, дали равные права нациям и гендерам… В общем, всё, о чем раньше невозможно было мечтать. Но этот информационный напор запоздал. Окончательный итог выборов оказался далёк от ожидаемого. В качестве президента Седов не имел конкурентов и победил с отрывом в первом туре. А вот парламентское большинство СПР не сохранила, жители отдалённых районов и Польши отдали голоса чисто своим беспартийным. То есть, если отбросить беспартийных, социал-демократы и крестьянские депутаты, объединившись, обеспечили себе паритет с партией Седова. Следовательно, придётся подкупать независимых, перетягивать их на свою сторону, иначе Верховный Совет заблокирует президентские указы.

На банкете в Кремле по поводу результатов выборов и объявленной победы новоизбранный президент, точнее — Президент, свою должность он велел писать в большой буквы, это всякий там Вудро Вильсон — с маленькой, в общем, сохранивший лидерство вождь сидел насупившийся, кривил губы, считая эту победу пирровой. Он понимал, что совершил ошибку, свойственную многим авторитарным лидерам ХХ и XXI века, считая своё правление абсолютно удачным и оттого пребывая в уверенности, что народ добровольно и с песней пойдёт за ним во всём. Ошибкой был и успешный, казалось бы, вояж в США, в России власть потеряла больше, чем Седов привёз из-за океана, а могли бы потерять буквально всё, страна покатилась бы в хаос, такой как при большевиках или аналогичный. Или хуже.

Пил немного, почти не пьянел. По завершении банкета в Большом зале отправился в личные покои, взяв с собой Ольгу Дмитриевну, а не более раскованную Мери.

Холодная уступчивость красивой русской аристократки вызывала у него какое-то нездоровое возбуждение. Причём, если Мери демонстрировала какую-то эмоциональную привязанность, Оля оставалась бесстрастной, но гораздо лучше понимала умом — всё же соотечественница. Точно знала, какой её любовнику понадобится секс. Он должен выплеснуть в женщину все разочарования прошедшей недели, несбывшиеся надежды, раздражение от собственных просчётов. Поэтому будет вести себя одновременно грубо и не совсем уверенно, понимая, что дал маху, недовольный собой, поэтому нуждавшийся в доказательстве, что как мужчина не потерян, на мягком ложе ещё силён.

Как это у Маяковского? «Ночью хочется звон свой спрятать в мягкое, в женское».

Силён? Ну… что-то получилось. Ещё не в том возрасте, чтоб организм, если только не пьян и не вусмерть уставший, дал осечку.

Она не стала осыпать его неискренними поцелуями, говорить, что он гигант, тем более не стонала в духе неизвестных ей немецких порнофильмов «Я!.. Я!.. Даст ист фантастиш! Натюрлих!» Только провела пальцами по его щеке.

— Лёонид. У вас ещё на всё сил хватает. И на Россию, и на меня.

Получилось несколько двусмысленно. Выходит, он и Россией овладел как Ольгой Дмитриевной — используя момент и не особо интересуясь её желанием. А если учесть истребление Ульянова с большевиками, корниловцев, мятежного офицерства, эсеров, колчаковцев, теперь вот приближающегося повешения Николая, то овладел не без насилия.

Его подруга, словно телепатка, уловила или угадала его мысли.

— Вышел срок рассмотрения прошения о помиловании Николая Романова. Как только вы его отклоните, бывшего царя вздёрнут.

— Ты за него просишь? Зря. Надо было до. Знаешь же мужскую психологию, когда у меня твёрдый, душа мягкая. А когда он мягкий, душа твёрдая как железо.

— Она у вас никогда не твёрдая. Я же вижу. Если нужно объявить жестокое решение, сами себя взводите, убеждаете, настраиваете и только тогда: пли! Хотя, конечно, зачастую взрываетесь от наплыва чувств, кои не в силах сдержать. Седов! Вы — не настолько плохой человек, как пытаетесь казаться. Вот юлить или обманывать у вас получается легко, даже с удовольствием.

Если раньше и копошилось желание повторить соитие, как только удастся перезарядиться, сейчас всякое желание опало и пропало. Неужто эта женщина рассмотрела его столь глубоко? Вместо секса он предпочёл признание.

— Общаясь с моими служащими, ты наверняка много раз слышала о пророчествах, прозрениях. Меня называют русским Нострадамусом?

— Чаще еврейским.

Это неприятно кольнуло. Седов убеждал себя, что давно задвинул в чулан происхождение Троцкого от еврейских родителей, стал русским куда больше, чем всякие Петровы-Ивановы-Сидоровы, чьи предки покланялись Перуну и Велесу, а если и испытали примесь чужой крови, то лишь монгольской. Но не стал упрёками разрушать тонкую паутинку откровенности. Обычно замкнутая Ольга легко открывала только промежность, но не свои мысли. Тем более она хорошо знала, что 21-й палец на организме сожителя обрезан по иудейскому образцу, что у русских не встретишь.

— Пусть буду «российский Нострадамус». Устраивает? Теперь ты услышишь то, что никому не говорил.

— Даже Евдокии? Слышала, вы с ней были куда более близки, чем со мной, Мэри или Лолой.

Он не придавал этому значения. Но, похоже, его придворный аппарат пробавляется сплетнями про лидера ничуть не меньше, чем в других местах. Перемывают кости за милую душу! Хорошо, что ему, не выводящему в свет какую-то женщину в роли первой леди, не грозит скандал в духе Клинтон-Левински.

— Что же тебе нашептали про Евдокию?

— Страсти всякие! — Ольга приподнялась на локте, в опочивальне, площадью достойной монархов, но без балдахина и прочих некомфортных излишеств, стоял полумрак, её глаза казались чрезвычайно глубокими. — Она изменила вам, пыталась сбежать, вы её убили, тело не найдено… Поскольку и Лола погибла, шанс выжить рядом с вами — фифти-фифти.

Он не понял, насколько подруга серьёзна. Подначивает? Раньше за ней такого не водилось.

— 75 процентов. На момент расставания Евдокия была вполне жива-здорова и чрезвычайно активна, застрелив одного… Подробности не важны. В одном ты права: её тело не найдено ни в живом, ни в мёртвом виде. Полагаю, спряталась и устроилась где-то далеко. Да, обладает сведениями, могущими причинить мне вред, но пока не вижу признаков, что они обнародованы. Со временем утратят всякую ценность.

— Это и есть «то, что никому не говорил»? Признаться, рассчитывала на большее.

— Правда?

— Женщины любопытные. Я — не исключение. Только вида не подаю.

— Тогда лови: я не знаю нашего будущего. То есть никакой не Нострадамус и не пророк. Но очень чётко представляю иной вариант для России, если бы в 1917 году власть захватили большевики Ульянова — крах, террор, разруха, Гражданская война, физическое истребление всех так называемых «эксплуататорских классов», а фактически всей интеллектуальной элиты страны, затем новая и куда более страшная война… Можешь верить или нет. Но я готов на самые жестокие меры, самые крайние и кровавые репрессии, вплоть до истребления политических противников, лишь бы в России не победил вульгарный марксизм.

— Откуда у тебя это представление? Эта уверенность?

— Потому что я сам был в партии Ульянова — ещё когда председательствовал в Петросовете в 1905 году, — соврал Седов, практически ничего не помнивший о той страничке жизни Троцкого. — Только я остановил большевиков летом 1917 года, образовав отдельную партию из межрайонцев и отколов от Ульянова наиболее толковых. Иначе…

Он ненадолго замолк, и Ольга, отбросив всякую сдержанность, подтолкнула к продолжению:

— Что иначе?

— Ульянов в силу своей бездарности провалил июльское выступление. Но сделал правильный вывод: у него мозгов не хватает правильно организовать вооружённое восстание, сам спрятался под Сестрорецком, подготовку перепоручил другим, более умелым, рассчитывая прийти на готовенькое и подмять Советы под себя. Тогда бы уж упырь развернулся! Красный террор с массовыми убийствами — это и есть марксизм по-ленински. Бухарин не столь злобен и кровожаден, как тот кровавый маньяк, но с сорняками проще бороться сразу, а не когда они поглотили всю Россию как борщевик.

Ольга вряд ли слышала про борщевик Сосновского, кошмарный подарок для России от Грузии, пыталась ухватить другое, воспользовавшись редчайшим окном откровенности вождя.

— Убийство Ульянова… Вы тоже причастны?

Он вздохнул. Отрицать — глупо, тем более противоречит логике его признания. И, скорее всего, явную ложь Ольга почувствует интуитивно. Вот потому постельные откровения столь часто и успешно используют спецслужбы. Соседство голышом не способствует вранью. Разве что ложным клятвам «я тебя люблю», но это не столько обман, сколько уступка романтическому настроению момента. Опытные джеймсбонды используют койку для вербовки и разбалтывания женщин, «представляющих оперативный интерес», но о своих делах помалкивают. Седов же держал женщин на расстоянии доступности для интимной близости именно для того, чтобы нырнуть «в мягкое женское» не только шаловливым кусочком мужского организма, но расслабиться морально.

— Некоторые подробности тебе лучше не знать. Скажу, что когда стало известно о его исчезновении, моя жизнь упростилась. Когда обнаружили трупы, ничуть не сожалел. Негодяя казнили за совершённые и заодно за готовившиеся преступления.

— Корнилов? Он тоже был бы тираном как Ульянов? — Ольга позволила соскользнуть с неудобной темы.

— Нет, ничуть. Его выступление было спровоцировано тем же Ульяновым и его июльским демаршем, генерал был совершенно прав — большевиков стоило уничтожить, предотвратив распад российской государственности. Проблема в том, что тем самым Корнилов спасал правительство Керенского, слишком левое, там орудовали РСДРП(о), те же социал-демократы, но не столь озверевшие как ленинцы, и эсеры, потомки террористов-бомбистов. Из Советской системы власти получилось выковать нормальную вертикаль — от главы России до последнего станового пристава, ну а Временное правительство было мёртворождённым.

— Даже во главе с Корниловым?

Седов откинулся на спину. Хотелось курить, такое случалось редко с тех пор, как отучил себя от привычки, унаследованной от Троцкого.

— Не поверишь, я был бы счастлив видеть Корнилова военным наркомом России. У него имелось сознание чести, долга, в отличие от Ульянова, ценившего лишь созревшее в его плешивой башке. Корнилов чтил принципы!

— И что?

— Как говорил один мой хороший знакомый по фамилии Черномырдин, «принципы, которые были принципиальны, были непринципиальны». А если без шуток, я бы сегодня же велел привезти Корнилова из Петропавловки или Крестов и сказал бы: Лавр Георгиевич, Учредительное собрание в форме Съезда Советов состоялось, всенародные равные выборы — тоже. Народ России определил свою судьбу. Хочешь — верну погоны, возвращайся на службу, если присягнёшь народу и республике. Не судьба. Клянусь, к его гибели непричастен от слова «совсем».

— От слова «совсем»… От тебя часто слышу выраженья, вроде бы русские, но русской речи несвойственные. Ты — наш и одновременно будто чужой, но не приспосабливающийся к России, а переделывающий её под себя.

Знала бы Ольга, насколько она недалека от истины! Переварив услышанное либо разложив по полочкам в голове для дальнейшей кулинарной обработки, обняла Седова, привлекла к себе. Поработала пальчиками, сделав продолжение неизбежным.

Впервые пережив близость по её инициативе, новоизбранный почувствовал редкий прилив моральных сил. Хоть один избиратель на его стороне по-настоящему!

А наутро пощадил Романова, заменив повешение пожизненным заключением. Но Ольга совершенно зря приписала помилование ночным утехам. Седов не исключал вариант войны против радикальных марксистов, начавших кучковаться вокруг Бухарина-Рыкова-Томского, которых до поры до времени намеревался терпеть, скрипя зубами, ради видимости плюрализма и демократии. Но если вдруг ситуация примет неконтролируемый оборот, понадобятся и монархисты, и старое титулованное дворянство, всё, кому бродящий по Европе призрак коммунизма невыносим. А для привлечения этих странных попутчиков нужен живой экс-император, здоровый, хорошо откормленный и полный сил.

Оттого его «разлюбезная Алекс» с детьми получила возможность проживания в Петроградской губернии, разумеется — в изоляции, и право на ежемесячные продолжительные свидания с супругом. Монархические круги просто обомлели от такого акта милосердия, не зная его истинной причины.

— Россия обречена быть империей, не важно, какая в ней власть — монархическая, диктаторско-тираническая или прикрывающаяся фиговым листком выборной демократии, поэтому… обращаем взоры на Восток.

В соответствии с Конституцией, Президент принял отставку прежнего правительства, внёс Верховному Совету список нового Совета Народных Комиссаров. Составлению этого списка предшествовала нешуточная подковёрная борьба. Независимые депутаты, пробившиеся в Верховный Совет, они были преимущественно из периферии, получили щедрые предложения, в том числе ввести в правительство хотя бы на уровне заместителей наркомов их протеже.

Проще всего удалось договориться с депутатами из азиатских губерний. Их вообще мало интересовала общереспубликанская политика, беспокоили лишь бонусы для себя любимого и какие-то выгоды для избирателей своего региона. На редкость лояльными оказались поляки, чьи люди получили портфели в наркомате по делам национальностей — под заверения о постепенном расширении автономии до полного отделения Речи Посполитой. Искомое большинство фракция СПР получила, тем более у крестьянских депутатов начался разброд из-за идеологических разногласий с социал-демократами и христианскими демократами, но надолго ли?

Премьером, то есть Председателем СНК, Седов протолкнул молодого Молотова, неполных 30 лет, руководствуясь соображением: если умудрился хранить верность Сталину, куда более неудобному патрону, тут сам бог велел.

ВЦИК упразднялся, Конституция предусматривала Президиум Верховного Совета, его возглавил «девственница» Калинин, чья инициативность не простиралась дальше, чем ежедневно спрашивать «чего изволите».

Первое заседание СНК, в котором участвовали и наркомы, и их замы, Седов открыл сам и, к удивлению собравшихся, начал не с текущих животрепещущих проблем, а решил глобалить и почему-то сразу свернул на китайскую тему, а не на предстоящее подписание мирного договора, окончательно (как бы окончательно) определяющего послевоенное устройство и границы ощипанной Германии.

— Товарищи! Харбин по сути — русский город, хоть и на территории Китая-Манчжурии. Движение поездов через южную ветку КВЖД никак не удаётся восстановить. Из-за чего? В городе собрались недобитки бывшей Добровольческой армии, не признающие Советскую власть, горсовет распущен, его председатель застрелен. Китай слаб, от него готовы отрывать куски и японцы, и британцы. Мы обязаны быть сильны по всему периметру границ! Русских людей и других народов России очень мало на такой огромной территории с несметными природными богатствами, некоторые месторождения, уверен, ещё не открыты. Нас постоянно будут пробовать на прочность. Пока длится передышка после Мировой войны, но недолгая. Мы обязаны использовать момент, восстановить влияние в Манчжурии и присутствие нашей власти, это и есть имперская политика. В Сибирь привлекаем американцев с огромными деньгами, их вливания возможны лишь в безопасности. Деньги любят стабильность!

Жёсткий урок первых всеобщих выборов вынудил принять кучу мер, в том числе затратных и не везде популярных, для укрепления внутреннего положения. Во-первых, давно пора было обратить внимание на профсоюзы, прикормить профсоюзных вождей, создать всероссийские объединения и самый главный их орган — Россовпроф, под самым чутким контролем СПР. Во-вторых, наркомат, ведающий религиозными делами, укрупнился до воспитательно-идеологического. С отказом от марксистской риторики в духе «религия — опиум для народа» Русская православная церковь всё больше походила на петровский Священный Синод. Кто сказал, что церковь должна быть отделена от государства? Все установления в стране обязаны служить государству! Католикам аккуратно дали понять, что суверенитизация Польши находится в прямой зависимости от отсутствия конфликтов на почве вероисповедования, хотите отделяться — хвалите Москву или хотя бы молчите. Мусульманское духовенство подтвердило, что Советская власть угодна Аллаху, выторговав условие содействия в создании исламской радиостанции для правоверных. Иудеи… те и без подсказки поняли, что колебаться в отношении линии правящей партии возможно лишь синхронно с колебаниями этой самой линии.

В армии и на флоте потихоньку началось сворачивание двоевластия, комиссары призывались заниматься исключительно политвоспитательной работой.

Памятуя о книгах и фильмах, повествовавших о пиаре первых советских десятилетий в СССР, Седов задумался о привлечении молодых к милитаристским игрищам, в юном возрасте все склонны играть в войнушку. Была такая программа — «Комсомолец на самолёт»… Но в Российской республике нет комсомола! Упущение.

Поскольку заседание СНК он уже закончил, раздав кучу поручений по принципу «всем сёстрам по серьгам», во главу угла поставив экспансию в Манчжурию, переговорил с отдельными наркомами, теперь остался один. Когда Мэри принесла ему обед в кабинет, опустив поднос на стол, Президент сосредоточенно смотрел в потолок.

— Маша! — он оторвался от созерцания росписи над головой. — Если бы коммунисты создавали молодёжную организацию, назвали бы её «комсомол». Коммунистический союз молодёжи, однозначно. А социалистический? Соцсомол? Сосомол?

— Насколько я выучила русский, это есть нехорошо, когда название перекликается со словом «сосать». Вы вкладываете в него неприличное значение. Впрочем, если вечером призовёте меня, а не Ольгу Дмитриевну, я есть не против заняться… сосомолом.

Седов посмеялся, выбор на вечер не сделал и продолжил жонглировать словами и слогами.

Демократический? Десомол… Не то! Прогрессивный? Просомол, ещё хуже, напоминает Даздраперму, Правлену или Ленару в большевистском духе. Вообще «сомол» с чем-либо не стыкуется. Спартаковцы! Тем более что болел за московский «Спартак»… Спартомол? Но германцы недавно разгромили восстание спартаковцев, да и в Древнем Риме что-то не сложилось, навевает нехорошие пораженческие ассоциации.

Не придумав ничего путного-благозвучного, набрал Луначарского и огорошил того поручением: срочно создать Ревмол, Союз революционной молодёжи при ЦК СПР. Срок? Вчера! Первичные ячейки учредить в каждой начальной школе, гимназии, училище, университетах, на заводах, в воинских частях. Чтоб каждый до 25 лет пропитался насквозь и проникся идеями социализма в версии правящей партии. Об исполнении доложить.

С докладом гораздо раньше явился нарком госбезопасности Петерс, озадаченный сбором сведений о положении в Германии накануне подписания мирного договора.

— Краткое резюме: как только сократилась наша помощь коммунистам, революция пошла на спад. Карл Либкнехт, Роза Люксембург и Клара Цеткин убиты. В стране организована буржуазная Веймарская республика.

Вроде Цеткин должна была жить дольше? Не важно. Коммунисты могли собрать страну в кулак за считанные месяцы, как это удалось большевикам. Новорождённая демократическая республика, сырая и до конца не оформленная — идеальный материал, чтоб прессовать её представителей в Версале.

— Моё особое поручение…

— Да, Леонид Дмитриевич, вы как всегда сумели предусмотреть неожиданные вещи. Ефрейтор Адольф Гитлер, ничем ранее не примечательный, начал выступления перед солдатами. Обвиняет евреев-коммунистов в разложении Германии изнутри, ставит им в вину военное поражение. Красноречив, горяч. Начинает спокойно, потом взвинчивается, срывается на крик, удивительным образом увлекая слушателей. Ликвидировать?

Заманчиво, ох как заманчиво… Для каждого, кто видел хронику с разрушенным Сталинградом, с грудами трупов в концлагерях, придавить будущего фюрера в молодости, пока не натворил самых страшных дел, желалось до скрежета зубовного. Пока Гитлер никто, его на улице Мюнхена запросто прирежет любой бродяга, полиция даже не особо постарается отыскать убийцу.

Нельзя! Не Гитлер один привёл Вермахт в СССР. Не факт, что в его отсутствие НСДАП не придёт к власти и не наломает дров. Кто ещё там? Ну, Рем… Седов помнил фамилии сплошь на букву Г — Гиммлер, Геринг, Гесс, Гейдрих, но это люди фюрера, их он вытащит за собой. Поборов желание отдать команду «фас», принял решение ждать и следить, причём едва ли не вплотную до роковых выборов в Рейхстаг, приведших нацистов к власти. И вот тогда… Главное — не упустить момент, чтоб спустить всё это немецкое Г в унитаз.

— Что доносят наши люди из Гамбурга, Киля?

Внешняя разведка России, почти полностью растерявшая довоенную агентуру, пополнялась за счёт коммунистов, по-прежнему ненавидевших правящий режим — хоть кайзеровский, хоть Веймарской республики, но разочаровавшихся в перспективах коммунистического восстания.

— Британцы по-прежнему контролируют северные порты. По крайней мере, подъём линкора для американцев, хоть и русскими подрядчиками, не встретил сопротивления. Готовим операцию по угону подводной лодки. Деньги переведены, бумаги подписаны, но наши доносят: Лондон, скорее всего, не желает её отдавать.

Седов улыбнулся, в некоторые детали не был посвящён даже Петерс.

Тремя днями позднее с лодкой новейшего типа UB-III вышла неприятность, британцы выставили караул, не допуская экипаж на борт для подготовки к выходу в море — якобы на перегон в Швецию для разделки на металлолом. Капитан Балтфлота Апраскин решился на авантюру, высадив с катера дюжину моряков на её борт, противоположный от пирса. Те обрезали швартовые канаты, а катер оттащил лодку на кабельтов, где её взяло на буксир судно под американским флагом. Вряд ли бы англичане осмелились останавливать нечто плывущее под звёздно-полосатым полотенцем на мачте, тем более у охраны порта имелись только винтовки и громкие голоса, чтоб пальнуть в воздух и проорать проклятия.

Как и следовало ожидать, из-за погодных условий буксировка закончилась в Гельсингфорсе. С некоторой наценкой, а также компенсацией всех расходов, подводный корабль был продан военному наркомату России. Исаак Гершвин, провернувший сделку от имени конторы из Нью-Йорка, позже жаловался журналистам: он планировал по выходу из германских вод направиться не в Швецию, а в США. Американскому флоту загнал бы лодку вдвое дороже, но проклятые британцы не дали её подготовить, чтоб выдержала буксировку через океан. Ой вей, пришлось задёшево уступить русским, а что делать бедному еврею?

Англичанам тоже ничего не оставалось, как заявить протест. Он был услышан… и проигнорирован.

Адмирал Беренс и академик Крылов при известии, что UB-III, с иголочки и целёхонькая, пришвартована в российском порту, чтоб быть поднятой в специально сооружаемый эллинг и разобранной до последней заклёпки, примчались в Кремль довольные донельзя, оба собрались немедленно ехать в Финляндию — осматривать трофей.

Седов, оглядев обоих, лишь плечами пожал.

— Конечно, она нам досталась не слишком дорого. Но ещё за меньшие деньги люди товарища Петерса нашли бы сознательных рабочих в Киле, чтоб элементарно спёрли документацию — с марками применённых материалов и размерами каждой детальки. Стоит ваша игрушка свеч?

Беренс чуть притух, Крылов замахал руками, не утратив ни йоты энтузиазма.

— Мы в любом случае не будем повторять её. Учтём опыт британцев, наши судостроительные мощности, сорта проката. Спроектируем лучше и построим!

Лучше⁈ Наиновейший русский линкор едва не развалился в шторм в океане, не получив ни единого попадания, в то время как кайзеровские корабли… Что говорить… Но других судостроителей в России нет, пусть делает как знает. Уж Крылов точно разбирается в этом деле больше Седова, у того от выражений типа «метацентрическая высота» скулы сводит.

Правда, он смотрел несколько фильмов про подводников Второй мировой и более поздних, «Командир счастливой 'Щуки», «Поднять перископ», «Погоня за 'Красным Октябрём»… Кое-что натолкнуло на здравую мысль.

— Товарищи, каков запас подводного хода у немки?

— Миль 40–50, точнее не скажу, — удивился вопросу академик.

— Плохо! Отвратительно! Однозначно. Нужны сотни миль!

— Так аккумуляторы не выдержат, сядут, — воскликнул Беренс, Крылов добавил: — Тогда одни аккумуляторы будут весить тысячу тонн.

— Чушь! — отмахнулся Президент. — Оборудуйте лодку трубой, чтоб шла под перископом и сосала воздух над волнами для дизеля, понимаете? Сосала! Ясно? Выхлоп — в воду, чтоб не дымить на весь океан. Как оборудовать? Сами придумайте. Я, что ли, за вас всё делать должен? Распустились у меня! — наорав, вдруг смягчился, улыбнулся. — Да шучу я. Молодцы, что удалось. Дерзайте. Денег мало, но на флот наскребём.

Забегая вперёд, это приспособление, в Германии именуемое шноркель, в России получило название «сосомол». Кто его подсказал корабелам, осталось загадкой.

Раздав ценные указания, Седов отправился в Версаль на подписание унизительного для Германии мирного договора и немало удивил союзников, предложив самые щадящие условия побеждённым в плане репараций — рассрочка выплат на 100 лет.

— А что вы хотите, господа, — убеждал он, вглядываясь в каменно-надменные рожи британцев, не желавших двинуться ни на один час, ни на один фунт. — Экономика Германии и так ослаблена потерей территорий, производственных мощностей и колоний. Вы хотите загнать население их страны в каменный век и наивно рассчитываете, что они сумеют заработать деньги на выкуп из долгового рабства? Помните, Германия — это не только бывший император и его агрессивная военщина, но и миллионы семей, таких же, как французские и английские, им война не нужна была абсолютно, но у них никто не спрашивал.

— Мистер Седов, мы обязаны беспокоиться о семьях подданных его величества, а не континентальных европейцах, — возразил Ллойд Джордж, сразу пустив чёрную кошку между собой и французами, как и немцы имевшими несчастье жить на континенте.

Оставшиеся дни пребывания в Париже также были посвящены долговым вопросам. С министерством финансов Франции он добился пересмотра кредитного соглашения, Россия обязалась погасить долг в рассрочку на 20 лет, но с выплатой процентов, куда более подъёмных для экономики, чем возврат всей суммы за 2 года, на чём первоначально настаивали французы. Затем выдержал наезд держателей ценных бумаг Ротшильдов, продавших, хоть и с дисконтом, долговые обязательства семьи Романовых.

Обманутые вкладчики чрезвычайно напоминали сообщество жертв Мавроди и МММ, эдакие молочные братья-сёстры вышеупомянутого Лёни Голубкова в духе «я не халявщик, я — партнёр». Рокфеллеры развели их капитально и умыли руки. Терпилы объединились, наняли адвокатов, те как раз и штурмовали Седова, воспользовавшись его приездом во Францию, и едва ли не осаждали российское посольство в Париже, Президент смилостивился и разрешил запустить внутрь человек пять, не более, чтоб не создавали толпу.

Месье Дюваль, глава адвокатского эскадрона, настаивал на правопреемстве Российской республики.

— Вследствие того, что Российская республика заполучила территорию и иные активы Российской империи, включая имущество за границей страны, она наследует и обременения, включая долговые обязательства.

Седов внутри себя хихикнул, потому что в прошлой жизни получил неплохое юридическое образование, имел практику в Инюрколлегии, а уж как кого объехать на кривой кобыле — получил бесценный опыт в политической борьбе.

— Вы абсолютно правы, месье! Позвольте выразить своё восхищение вашими познаниями в международном и гражданском праве. Российская республика в полном объёме признала суверенный долг по всем заимствованиям Российской империи и приступила к его погашению. Но если вы ознакомитесь с оригиналом договора с Ротшильдами в полном объёме, то убедитесь, что этот долг никак не относится к государственному. Империя на исходе своего существования оказалась в финансовой жо… простите, давно не практиковался во французском, в финансовой яме. Рассчитывать на государственные кредиты, даже на поставку военного снаряжения в долг для борьбы с общим противником, не могла. Романов занимал у Ротшильдов не от имени государства, а от имени себя лично.

— В абсолютной монархии действует правило «государство — это я», — возразил адвокат. — Действия от имени императора равнозначны действиям от имени империи.

— Не соглашусь. И, боюсь, с этим не согласятся и французские суды. Под слово империи в 1916 году никто уже не хотел давать ни франка. Романов закладывал под кредит имущество короны, то есть принадлежащее их семье. Ваша проблема в том, что бывший царь признан виновным и осуждён, всё его имущество в погашение ущерба, причинённого его преступлениями государству и народу, перешло в собственность Российской республики, включая недвижимость за границей.

— А вот тут мы поспорим! — ощерился Дюваль. — Если вы отказываетесь добровольно погасить долг, мы опротестуем переход собственности заграничных владений Романовых в вашу республиканскую собственность.

— Отказываюсь. Валяйте. Потом расскажете, что у вас получилось.

Ситуацию с этой недвижимостью Седов представлял. Часть имений оформлена на «великих князей», это их личное имущество, никак с долгами бедного Коленьки не связанное. Часть уже передана Франции в погашение суверенного долга. Часть… А больше частей и нету.

Лощёный и мордатый французский адвокат отнюдь не выглядел шлимазлом, готовым суетиться за клиента без предоплаты. Значит, держатели акций французского МММ потратились и на него, вряд ли имея шанс надеяться, что на вырученные деньги купят жене сапоги.

Дефолт по романовскому долгу никак не упростил переговоры с представителем банка Рокфеллеров. Приём «включить еврея», выручивший во время визита отца и сына Лемонов в Нью-Йорке, не оказал ни малейшего воздействия. Хотя…

— О пгямом кредитовании России или российских заёмщиков и речи не идёт, — гнусавил мрачный ашкеназ в чёрном, очень ароматный мужчина с капельками пота на лбу, что не слишком удивляет, когда одет столь плотно, а на улице летняя жара. К тому же на выдохе улавливался запах переваренного чеснока. — Но ми оказываем помощь в переселении иудеев в Палестину.

— Само по себе переселение не интересно уже нам, — бросил Седов, не слишком понимавший, зачем Лемоны настаивали на гешефте с Рокфеллерами. — Евреи — далеко не худшая часть народа республики.

— Ви не знаете, в какие условия в Палестине попадают наши бгатья. Страна разорена османами и арабами. Экономика в упадке. Нам нужны пгедприятия, возможно — российско-палестинские, поднимающие торговлю и пгоизводство. Эмигрантам из России проще наладить дело в компании с соотечественниками. Вот им мы дадим кредиты.

С паршивой овцы… Седов, тем не менее, широко улыбался, а после ухода банкира велел хорошо проветрить помещение. Почему-то американские евреи так не пахли.

В целом поездка удалась. Особенно радовались Мери и Ольга, получившие из фонда дипломатического представительства сколько-то тысяч франков и оставившие их в модных магазинах на Елисейских полях, свою признательность Седову наперебой выражали на обратном пути. Президент хмурился, вспоминая, какую звериную ненависть у советских женщин, затравленных вечными и тотальными дефицитами, вызывала расфуфыренная Раиса Горбачёва, чем внесла заметный вклад в падение авторитета руководства и, в конечном итоге, в развал великой страны. Мерзавка, однозначно. Привычка Президента всюду появляться с двумя весьма декоративными дамочками по обеим сторонам организма тоже замечена, отмечена и истолкована журналюгами как злоупотребление служебным положением. Придётся обеих переместить в хвост свиты на публичных мероприятиях.

Ещё более испортили настроения сообщения из Китая. Север Манчурии, включая Харбин, практически полностью взят под контроль японцами. Наш посол получил письменные заверения от правительства, что китайцы рады бы вернуться к исполнению договоров о совместном использовании КВЖД, подписанных ещё с имперской Россией, но у Пекина силёнок нет выбросить оттуда японцев, фактически — оккупантов.

Седов собрал военный совет в узком кругу.

— Если возьмём Харбин, это — война с Японией? — он поставил вопрос ребром.

— Не обязательно, — покачал головой Чичерин.

— Крупных сухопутных сил у японцев там нет, — заверил Брусилов. — Вообще, японцы славны умением бить слабых — китайцев или дезорганизованную армию дуралея Куропаткина. Корея им была важна, Манчжурия в меньшей степени. Главный штаб подготовил список мер. Если поступит приказ — составим точный план и приступим к реализации.

Генерал предусмотрел накачку войсками Владивостока, чтоб морской десант или сухопутное наступление из Кореи выглядели утопией. Потом наступление на Харбин вдоль железнодорожного полотна одновременно с запада и востока, далее операция разворачивается на юг — до соединения Южного Транссиба с внутренней железнодорожной сетью Китая. На этом этапе — предложение тройственного договора с правительствами обеих азиатских стран и прекращение боевых действий.

Присутствующие уставились на Президента, взявшего долгую паузу. Тот молчал, даже глаза прикрыл.

Азия… Как часто локальные военные операции, призванные решить ограниченную задачу, перерастали здесь в затяжную войну. Американцы рассчитывали разбомбить Северный Вьетнам за несколько месяцев. Ну, в крайнем случае, годом позже дожать Вьетконг в джунглях, высадив морпехов на полуостров. Чем кончилась их специальная военная операция? Позорным бегством из Сеула через десятилетие. Потом наши захватили Кабул, пристрелив доверчивого Амина, думали — вот, вопрос решён, марионеточный глава государства, поддерживаемый советскими штыками, удержит власть долго-долго… Облом. Затем американцы наступили на те же грабли с прогнозируемым успехом.

Но!

Как-то раз в 2010-х годах в московском офисе партии отмечали очередную годовщину падения коммунизма в Европе. Некто из молодых, зная зоологическую нелюбовь лидера партии к коммунистам, запустил видео с польской песней, написанной до крушения Берлинской стены и развала Варшавского договора. Пела симпатичная дамочка на фоне огромной красно-белой физиономии (2): Mój dom murem podzielony…

Парень переводил, никто больше не знал польский: «Мой дом стеной поделен, поделена лестница, по левой стороне уборная, по правой — кухня», и сложно было поначалу въехать, что имеется в виду, пока голос не взлетел до крика: «Одна сторона улицы сияет неоновыми огнями, вторая погружена в тьму». Песня была пронизана болью за прозябавших в темноте, вечно сонных и не способных проснуться.

Когда-то в молодости Седов, как и большинство в СССР, находился в плену у иллюзии, что разделение стеной происходит по идеологическому принципу, у нас «справедливость» и коммунизм, у них — «загнивающий» капитализм и эксплуатация человека человеком. А потом? В постсоветской России построен такой же частный и государственный капитализм, как на Западе, только размах меньше и уровень жизни ниже. И снова — стена разделяющая, наращиваемая с обеих сторон.

Потом ему показали снимки в Интернете — два пограничных города на Дальнем Востоке, российский и китайский, стоят друг против друга по берегам реки Амур. Их город Хэйхэ, совсем недавно — сущий зажопинск, разросся до миллионника и «светит неонами», Дубай в миниатюре. Ну а русский Благовещенск будто застрял глубоко в ХХ веке, словно тёмная сторона улицы в той песне. Вероятно, фотографии подобраны намеренно, со злым умыслом, в любом городе России найдётся срань, как и в китайском, тем не менее…

А ведь было всё наоборот! Именно русская цивилизация вдохнула жизнь в безлюдные степи Северной Манчжурии, проложив дорогу через Харбин, до этого — обычное захолустное село. Тот же Хэйхэ зародился от приграничной торговли через реку, благодаря существованию Благовещенска. От России должен идти прогресс! И как его символ — светить неоновые огни.

Значит, придётся рискнуть.

Он открыл глаза.

— Готовим и начинаем операцию. Брусилов! Действовать придётся далеко от баз и на чужой территории. Обеспечь 4-х или даже 5-кратное преимущество, используй авиацию. Провизия, боеприпасы, топливо — чтоб хватило идти отбивать Порт-Артур.

— Именно так и намеревались, товарищ Президент. Война в Азии зачастую труднопредсказуема.

До конца дня Седов мучился сомнениями. Да, порой лучше сделать и жалеть, чем жалеть о несделанном. Да, конфликты, запомнившиеся как Хасан и Халхин-Гол, завершились благополучно для России, а в 1945 году японская военщина, деморализованная ядерными бомбардировками, оказала слабое сопротивление Красной армии. Но всё может пойти не так…

Он прибег к испытанному способу снимать стресс и преуспел, пока Ольга, дав ему отдышаться, не огорошила:

— Леонид! У вас работает шпион — на самом высшем уровне.

В спальне менее всего он был расположен к разговором о делах, поэтому переспросил лениво:

— Уверена?

— Да. Через меня проходят все документы о переговорах с англичанами, многое слышу сама. Обрати внимание: они знают твои козыри наперёд. А кто их предупредил, что подлодка попадёт к русским? Иначе бы не стерегли её.

Благостное настроение слетело как паутина под шквальным ветром. Если с лодкой утечки возможны прямо там — в порту, то обсуждение тактики будущих переговоров происходило только в присутствии самых доверенных лиц.

— Шпионка — ты? Самая информированная. Как Евдокия.

— Шпионов внедряют, насколько я читала, — не смутилась Ольга Дмитриевна. — Ты сам меня выбрал из машинисток, хоть и не самую эффектную на вид. Кого тебе подсватали намеренно?

— Машку. Это понятно. Ты хочешь устранить её и остаться около меня в одиночестве? Не выйдет. Мне часто нужна женщина, ждать, когда пройдут «эти дни», не желаю.

— Да возьми хоть танцовщицу типа Лолы, только проверь на сифилис, не хватало мне через тебя подцепить.

Седов отодвинулся.

— Уходи. Ты — злая. Мне нужны утешение, сочувствие, ласка. Я работаю на разрыв для всей России. А теперь не отдыхать, не спать, думать о шпионах? Всё, о чём ты говорила, не обязательно исходит от кого-то вроде Мэри или высокопоставленного чиновника в ЦК или СНК. Возможны, наконец, отдельные утечки сведений, совпадения.

— Совпадений не бывает, — огрызнулась Ольга и ушла, одевшись.

А Седов грыз подушку в одиночестве, снедаемый мыслью: вдруг она права.

(2). Автор слов — Казик Сташевский, группа «Культ», 1987 год. Лучший кавер этой песни (в исполнении Эвы Фарна) доступен по ссылкам https://www.youtube.com/watch?v=B7sXl9UzOZ8&t=12s или https://www.facebook.com/reel/1974619969284112, рекомендую. Кто не понимает польский (белорусы практически все понимают), имеет смысл ознакомиться с переводом и ощутить смысл, тогда последний куплет производит сильный эффект.

Бонч-Бруевич притащил двух авиаконструкторов. Сикорский был хорошо знаком Седову, один раз сам пилотировал «Илью Муромца», когда Председатель использовал громадный аэроплан в качестве «такси в булочную». При упоминании имени-фамилии второго вздрогнул и постарался сдержать эмоции, подогретые эхом советского воспитания и многочисленными фильмами о Великой Отечественной войне, где немецкие бомбардировщики превращали в щебень и пепел наши города, первым порывом было схватить телефонный аппарат и разбить о голову гостя, чтобы эта голова никогда не выдумала…

Сейчас другая история, одёрнул себя Президент, и нужно сделать, чтоб бомбардировщики фирмы «Хейнкель» никогда не летели в Россию бомбить.

Немец был довольно неприятным типом лет тридцати — в круглых очках, с жиденькими волосёнками, длинным, хоть и нееврейским носом, кривил губы в гримасе брезгливости. Встреть такого на улице, ни за что не скажешь, что это сам Эрнст Хейнкель, гений мирового авиапрома.

Седов отправил Мэри за чаем для всех четверых, сам кивнул Бонч-Бруевичу:

— Грузи, раз привёл.

Тот вряд ли знал глагол «грузи» в этом значении, но догадался и начал спич о неизбежности создания собственного самолётостроения.

— А, помню. Летал на «Илье Муромце». С тех пор не взлетаю выше ступеньки вагона поезда, — осадил его Президент. — Надеюсь, речь не идёт о возобновлении выпуска этих каракатиц?

Сикорский обиделся.

— Зря вы так, товарищ Президент. Для того времени, начала войны, самый передовой аэроплан в мире. Но многое что изменилось. России нужны массово и военные, и цивильные модели аэропланов.

— Самолётов, — отчеканил Седов. — Хватит кланяться перед иностранщиной, свои слова имеются. Герр Хейнкель! Что вы предложите?

Последние слова прозвучали по-немецки, и очкарик незамедлительно разлепил рот:

— Нам известно, что в Версале вы, герр Президент, заняли наиболее взвешенную позицию по поводу ограничения прав Германии на создание военной техники. Потеря колоний и Восточной Пруссии, непомерное долговое время, последствия войны и беспорядков вызвали гросс-кризис. Я уверен, что в ближайшие годы мы не получим заказы и на гражданские аэропланы.

Он развил мысль, что до 1914 года авиация воспринималась исключительно как спорт и развлечение, в войну — как оружие, но теперь пришло время пассажирских и почтовых перевозок. Сикорский, владевший немецким, кивал и поддакивал.

Хейнкель подгрёб к самому главному — созданию в России некого конструкторского центра для создания аэропланов на нужды обеих стран.

— Не пойдёт! — сразу осадил его Седов. — Мы подписали Версальский договор, зачем же России нарушать его — сразу и явно? Давайте же лучше подпишем концессию и учредим предприятие с российским государственным и германским частным капиталом. Пусть создаёт самолёты и производит.

Он видел, что с капиталами на первый взнос у Хейнкеля не богато. Тем лучше, проще оставить у русских контрольный пакет. Часть акций можно отдать Сикорскому, ушлый тип, денег точно наскребёт.

Тот сразу обозначил больную точку:

— Несколько инженеров и конструкторов — это одно. А много немецких рабочих не пригласим. Не любят у нас германцев.

— Городские обыватели побьют их камнями. И правильно сделают, нефиг. Но я знаю, где немцев не обидят! В Кёнигсбергской губернии. Как раз море рядом — испытывать гидропланы. А ещё флот очень заинтересован в самолётах для авианосцев. Как раз в программе на 1920 год перестройка двух сухогрузов под авианосцы.

Это была одна очень болезненная проблема, в милитаризованной по самые уши Российской империи, чьи императоры лелеяли мысль иметь армию и флот больше британских, громадная часть заводов жила за счёт казённых военных подрядов. Одно только распоряжение прекратить достройку в Николаеве четвёртого линкора типа «Императрица Мария» вызвало бурю протестов, вторую бурю — когда СНК не возобновил работы.

Но мощности — огромные, металла много, та же «Императрица Мария», если её поднять, что несложно, списанные старые броненосцы и крейсера. На разделку пойдёт и незавершённый корабль. Часть старого царского флота шла на модернизацию, четырём линкорам серии «Севастополь» предстояло стать тяжёлыми крейсерами с усиленным бронированием, передние башни с орудиями главного калибра разместятся — вторая выше первой, но одной башней придётся пожертвовать. Седов надеялся, что часть стапелей будет занята торговыми судами. И отдельно придётся организовывать изготовление подлодок, чья конструкция и начинка, по заверениям Крылова, выйдет лучше, чем у немок третьей серии.

— Михаил Александрович! — дёрнул он Бонч-Бруевича. — А перед тобой, дорогой ты наш Архимед, вырастает новая задача. Ты гордился, что радиостанция на аудионах вмещается в грузовик? Будь любезен не позднее 1920 года придумать радио для самолёта. Хотя бы большого о двух моторах. Разведчик должен сразу передавать в штаб — что увидел за линией фронта. Вдруг собьют? А так — передал, и уже не жалко… Шучу!

— Да, про моторы, — вспомнил Сикорский. — Придумывать самолёт многие горазды. А вот хороших моторов — мощных, лёгких и в то же время надёжных — удручающе мало. Нас выручали французские, но лишь до поры. И… при всём уважении, Леонид Дмитриевич, искровые передатчики стояли на русских аэропланах уже с самого начала войны. Не только на «Илье Муромце», на разведчиках «вуаузен» тоже.

Президент постарался скрыть смущение, уличённый в невежестве, его выручил немец, услышавший слово «мотор», не требовавшее перевода, и тут же предложил организовать концессию с фирмой BMW, дав возможность работать в России. Они-то сделают и авиационные, и автомобильные двигатели. Карл Рапп, их ведущий изобретатель-моторист, точно не откажется от визита в Москву для обсуждения контракта.

— Чёрный бумер, чёрный бумер, стоп-сигнальные огни, — промурлыкал Седов, обескуражив присутствующих. — Отличная идея! Не одним американцам осваивать русские возможности.

Авиаторы раскланялись и вышли, Бонч-Бруевич вернулся к столу Президента.

— Леонид Дмитриевич! Они вдвоём спелись прекрасно, но как дойдёт до дела — перегрызутся. Каждый имеет своё видение.

— Со временем учредим наркомат авиапрома, пусть Игорь рулит, не немец же. А самолётостроительную фирму разделим между ними. Как только люди Хейнкеля перестанут быть нужными — ауф видерзейн. Или принимайте российское гражданство. Учти, всё, что эти сумрачные тевтонские гении насочиняют, у нас должно и остаться. Про удовлетворение нужд обеих сторон — забыть как страшный сон. Это сейчас, когда гансов натянули на кукан, они милые и покладистые. А если с ними ещё раз воевать?

— Я понял, — промямлил Бонч-Бруевич, не задумывавшийся о таком обороте, как и большинство российских обывателей он тешился иллюзией, что мир пришёл надолго.

— Запомни ещё несколько имён: Курт Танк, Вилли Мессершмитт. Сумеем их перетянуть к нам — хорошо. Если нет…

Если нет, эти люди попадают в список подлежащих ликвидации наравне с Г-командой нацистов, зло подумал Седов, но учёному это знать не следует.

Когда Мэри убирала чайные приборы, невинно поинтересовалась: отчего в Россию не зовут британских новаторов. Удивилась резкой отповеди. Седову весьма не понравилось, что обе его постельные подруги вдруг обрели голос и начали высказываться о государственных делах. Шибко умной ему хватило Евдокии, больше не надо. В их советах нуждался менее всего, дела налаживались и шли в нужном направлении.

Открылось представительство «Братья Леман» в Москве, затем германское торговое представительство. Предложения о концессиях хлынули рекой. Россия, обременённая, но не раздавленная долгами, приросшая территориями, лишённая разрушительных внутренних конфликтов и выходящая на довоенный уровень экономики, была куда привлекательнее для дельцов, чем сильно пострадавшие Германия, Австрия, Венгрия, Болгария. Государственное финансирование проектов сохранилось, но больше не выбрасывались на ветер миллиарды рублей ради строительства не нужных в этот час огромных кораблей, на содержание и развлечение весьма обширной семьи Романовых, любивших закатить костюмированный бал, потратив на него сумму, равную годовому бюджету небольшой страны.

Считая, что привёл дела в относительный порядок, к концу августа Седов велел цеплять вагоны президентского состава к поезду, следующему по Транссибирской магистрали с пунктом назначения Харбин. За ними стучали на стыках рельс штабные вагоны. В одном из них находилась коротковолновая радиостанция, если остановить поезд и развернуть антенну на полную высоту, она должна была обеспечить связь с Москвой. Или Бонч-Бруевичу лучше застрелиться до возвращения Президента, если радиообмен сорвётся.

Брусилов, по статусу призванный решать проблемы пушками, всё же спросил: почему наша сторона не пыталась решить проблему с японцами дипломатическим путём. Седов, лениво поглядывая на проплывающие за окном степные пейзажи, процедил:

— Вот ты — умный человек и отличный вояка. Но простейших вещей не понимаешь. Наш договор с китайским императором о совместном использовании КВЖД расторгнут? Нет. Японцы нас уведомили, что развесили на телеграфных столбах уродов-офицеров из Добровольческой армии? Тоже нет. Значит, по умолчанию считаем: дорогу перерезали наши собственные выблядки, их мочим где хотим и когда хотим — как изменников России. Теперь рассмотрим вариант: под снаряды попали подданные микадо.

— Попадут, а как же иначе, — пока не въехал Брусилов.

— Думаешь, я зря тащу в обозе две дюжины журналистов, включая европейских? Соберу их и громко всплакну: ой как неловко вышло. Кто мог знать? Наверно, хорошими людьми были эти покойники, мои искренние соболезнования. Что? Нет, мы никакой ответственности не несём, какого ляда эти парни сунулись в Харбин, к русским мятежникам? Пленных, раненых, тела погибших, конечно, выдадим японским властям, ещё раз выразим сожаление. Ты же предлагаешь публично признать, что мы вступаем в конфликт с японской армией. Для начала — дипломатический, самураи нас, естественно, послали бы далеко нахрен, тогда началась бы стрельба — конкретно по макакам. А это уже тотальная война — как в 1903 году. Она привела к революции и вообще цепи событий, разваливших империю, я её едва собрал. Ты мне желаешь повторения судьбы Николашки?

— Виноват. Не учёл. Но если Харбин возьмём с наскока, то дальше на юг…

— Двинемся, но аккуратно. Гладить самураев против шерсти тоже стоит слишком долго. Дорога ведёт в наш бывший Порт-Артур, и это нормально для торговли с Японией. Есть ответвление на Пекин, вот оно нас интересует. Когда удастся наладить сообщение с Пекином, и составы начнут уверенно ходить туда-сюда, мне до лампочки, кому принадлежит остальная Манчжурия. Но Север и прямая дорога к Владивостоку — наши.

Он, конечно, врал. Ещё в детстве смотрел на карту и недоумевал — как так вышло, что столь важный город-порт соединён с телом России узкой соплёй суши. Неужели ни при Романовых, ни в смутное время между мировыми войнами никто не удосужился чуть перекроить карту, расширить перешеек? Земли там едва заселённые, мало кому нужные. Вдобавок из-за оккупации японцами Кореи и части Сахалина город оказался словно внутри громадных пассатижей. Товарищ микадо скажет «фас», и губки пассатижей сомкнутся, лишая Россию выхода в Тихий океан. Что там есть ещё, севернее Амурского залива? Магадан…

«Еду в Магадан», — едва не спел Седов, но не стал вгонять в удивление генерала, не слышавшего эту песню, равно как и авиаконструкторы — «Чёрный бумер». Тем более ехать некуда, этот дальний город на Колыме вроде даже не основан.

Составы к Владивостоку по Уссурийской железной дороге выдвинулись ранее, чтоб вторжение в Манчжурию состоялось одновременно. В назначенные ночные часы делали долгую остановку, разворачивали антенну. Радиограммы из штаба Брусилова летели к штабным вагонам генерала Орлова, командовавшего Восточным корпусом, синхронность действий определяла успех.

14 сентября первый состав пересёк русско-китайскую границу, с их стороны никак не охраняемую. Одетый в броню локомотив толкал обшитый металлом вагон с горной пушкой и пулемётами, первой шла открытая платформа с рельсами, шпалами, различным инструментарием и бригадой путейцев. Впереди поезда катила мотодрезина с солдатами.

Железнодорожные пути, тронутые лёгким налётом ржавчины, местами присыпанные песком, в целом сохранились в приличном состоянии, хоть здесь больше года никто не ездил. Небольшие посёлки, примыкавшие к станциям, почти обезлюдили. К поездам выходили китайцы, смотрели с некоторым любопытством, но не более того. Смена власти их волновала куда менее смены времени суток. Вдоль полотна виднелись телеграфные столбы, но провода местами висели обрывками, телеграфная связь вдоль дороги отсутствовала. То есть о приближении Западного корпуса японцы не могли быть предупреждены.

Репортёры выскакивали из вагонов, что-то сочиняли-писали в блокнотах. Фотографы запечатлевали эпизоды похода и унылые ландшафты. К радиостанции, чтоб передать телеграмму в свою газету, не подпускали никого, даже корреспондента «Социалиста России», Седов с Брусиловым не желали информировать противника.

От близости боя Президент, хоть и не собиравшийся бросаться на японские штыки в первых рядах атакующей пехоты, пришёл в хищное возбуждение, что отметили обе его спутницы, которым едва уделял внимание, увлечённый более опасной и капризной дамой — войной.

Первая длинная ночная остановка в Манчжурии произошла в городке Цицихаре, и к поезду Седова, окружённому часовыми, вскоре приблизилась группа мужчин в офицерской форме Русской императорской армии, но без погон. Президент, разбуженный адъютантом, вызвался побеседовать с ними лично, вскоре послал за Брусиловым.

— Такое дело, Алексей Алексеич. Тут офицеры, кто у Юденича служил, здесь спасался, кто ещё до войны служил и остался. Трое всего. Не важно. В один голос говорят: япошки в Харбине лютуют. Наши готовы поднять восстание при приближении поездов. Твоё мнение?

К разочарованию местных, командующий идею не поддержал.

— Чтоб сорганизовать их, нужно отправить посыльных в город, время терять. А если японцы схватят наших? Будут предупреждены.

— Они и так предупреждены, — ответил мужчина, отрекомендовавшийся поручиком Самусенковым. — Я третьего дня из Харбина. Готовятся.

Конечно, такую войсковую операцию — с переброской через всю страну двух армейских корпусов инфантерии с приданной артиллерией и бронетехникой, даже аэропланами, сложно полностью сохранить в тайне. Но… Седов совершенно некстати вспомнил слова голой Ольги о предателе из ближайшего окружения.

Она пеняет на Мэри. Но ту привёл Петерс, самый что ни на есть ответственный и доверенный в вопросах безопасности. Приехала из Англии сиротка — совершенно никакая, потерянная, не знавшая ни русского, ни России. Если бы Седов её не пригрел, вообще не понятно, как сложилась бы её жизнь здесь и получилась ли бы вообще. Отпадает.

Чичерин… Наиболее осведомлённый во всём, касающемся отношений с иными державами. Интеллигент, эстет. Гомосексуалист, поддерживающий отношения с поэтом Мишей Кузьминым, воспевающим в стихах однополую любовь. Но — вряд ли. При всей своей нелюбви к извращённому сексу (компенсированной пристрастием к сексу с противоположным полом), Президент не опускался до примитивной формулы: пидарас — он и Родину предаст. Чичерина мог упрекнуть в излишней мягкости, не из тех, кто треснет башмаком по трибуне ООН, но в качестве профессионального дипломата сделал столько для России, что подозревать его не стоит.

Калинин. Ни рыба, ни мясо. Декоративный начальник на декоративной должности, реальной власти — ноль. Но имеющий доступ практически ко всем секретным сведеньям государственной важности. Может, его бесхребетность — маска? Надо бы приглядеться.

Молотов… Его исключать нельзя. Но, похоже, утечки происходили и до его выдвижения.

Отвлёкшись на пару минут, Седов вернулся к разговору, слушая доклады о состоянии японских войск в Харбине и организации обороны. В принципе, ситуация не вызывала беспокойства, пехотный полк, далеко не лучший в армии императора, не мог оказать упорного сопротивления. Но кто помешает подбросить в Харбин подкрепления по железной дороге с юга?

— Мы помешаем, — объявил Брусилов. — Господа! Правильнее теперь сказать — товарищи. Кто готов влиться в состав нашего корпуса? Леонид Дмитриевич не будет против?

Президент кивнул, Самусенков и оба его товарища вскочили, вытянулись во фрунт.

— Если не знаете, что сказать, говорите: служу России, — помог им генерал. — Теперь слушайте. У нас имеется аэроплан. Собрать его и подготовить к вылету — дело двух-трёх часов. Кто из вас вызовется, снабдим взрывчаткой. Подниметесь в воздух, посмотрите на укрепления вокруг Харбина, потом надо подорвать железнодорожное полотно на южной ветке. Кто имеет опыт с динамитом?

Тот же поручик шагнул вперёд, Брусилов приказал готовить самолёт, двух других спросил:

— С кем-то дома проститься нужно?

— Нужно! — ответил немолодой есаул. — По окончании компании просим день отпуска — навестить родных.

— Добро. Сейчас определю вас в полк. Расскажете командиру о местных условиях.

До Харбина оставалось под три сотни вёрст. Для авиации 1919 года — неподъёмное расстояние, если брать на круг. Уже через час тронулись в ночь, чтоб быстрее добраться до посёлка и одноимённой станции Сынь, откуда спорный город и подъезды к нему лежат в доступности полёта аэроплана.

Ночной перегон вселял тревогу. Поезда шли только при свете огней, противник тоже запросто додумается о повреждении путей. Если бронепоезд сойдёт с рельс, совсем нехорошо. Седов ворочался и не мог уснуть, чувствуя, что задуманная маленькая победоносная спецоперация грозит обернуться непредсказуемыми продолжением и финалом. Вышел из своего просторного купе в общий коридор и увидел Мэри, она стояла с распущенными волосами у открытого окна, ветер трепал ей кудри.

— Иди спать! Скоро будет шумно.

— Скоро будет страшно. Я просила вас не брать меня в Манчжурию. Мне уже есть страшно!

Седов подошёл, обнял? Ничуть. Почему он один должен за всех думать, решать, утешать? Короля делает свита! Так почему свита распустила сопли? Он вернулся в купе и больше не выходил до самой Сыни, где солдаты начали выгружать части аэроплана «вуазен».

Самолётик вернулся к вечеру и довольно быстро. Лейтенант-военлёт и поручик в один голос доложили: на станции в Харбине видны составы, войска, присланные на подкрепление, уже наверняка развернулись, подрывать полотно поздно. Самусенков достал карту города.

— С нашей стороны, господин генерал, отрыт один пояс полевых укреплений — с западной стороны города. Я насчитал четыре батареи полевых орудий, точнее тип орудий с воздуха не рассмотреть.

Харбин был разделён на две неравные части полотном КВЖД и Железнодорожным проспектом, у восточной оконечности лежал поворот на юг, на Люйшунь-Рёдзюн, бывший Порт-Артур, с северо-запада город огибала река Сунгари. В самом оптимистичном варианте рассчитывали с наскока захватить железнодорожный мост через реку и подавить противника пальбой из пушек и пулемётов бронепоезда. Уже сейчас очевидно — не получится. Пушки простреливают подступы, и если канониры, узнав опыт боёв в Европе, поставят трубки снарядов на подрыв от удара, они за пять минут сделают из бронепоезда дуршлаг.

Начинать штурм с восточного направления выгоднее — нет реки. Но там и окопались лучше.

— Вас заметили? — спросил Седов.

— Обстреляли — не попали.

Президент повернулся к командующему.

— Запускаем запасной вариант?

— Хорошо, что его предусмотрели, — вздохнул Брусилов.

Зато можно не спешить, изготавливаться к штурму практически на глазах у неприятеля. Особенно в надежде, что японцы не рискнут первыми начать боевые действия.

В ночь на 17 сентября выгрузился и развернулся к наступлению корпус генерала Орлова. Харбинский гарнизон попал в клещи.

Дивизионная и тем более корпусная артиллерия против полковой — это дубина против хворостины. «Лишь утро только засветилось», точь-в-точь как у Лермонтова, заговорили гаубицы. После нескольких пристрелочных выстрелов снаряды начали падать ровно там, где воздушная разведка обнаружила линию окопов и артиллерийские позиции.

Брусилов забрался на башенку бронепоезда и старался хоть что-то рассмотреть в бинокль, но противоположный берег реки обильно заволокло дымом. Из его облаков периодически взметались гейзеры огня и земли от разрыва очередного фугаса. Нечто похожее, согласно донесений, происходило и на востоке.

Вдруг через мост пронеслась группа всадников, скакавший впереди, кажется, нёс белый флаг… Седов, топтавшийся на башне рядом с генералом, тронул его за плечо, желая привлечь внимание к японцам, но не успел: из того же вагона загрохотал пулемёт, лишая конников всякой возможности вести переговоры, а заодно и жизни.

— Парламентёров расстреляли? — рассердился Брусилов, но Седов его успокоил: так проще.

Артподготовка, на самом деле, не предваряла штурм позиций, а отвлекала от действий сапёров, наводивших переправу правее на версту. Как только на противоположной стороне реки появились движущиеся тёмные силуэты, Брусилов отдал приказ остановить огонь и отдал бинокль Седову.

Было на что посмотреть. Впереди двигались бронеавтомобили, каждый с двумя пулемётными башенками вверху. За ними ползли три танка, весьма похожие на FT-17, но со спаренным пулемётом «максим», первые предсерийные прототипы советского производства вышли на испытания.

Конечно, если бы японцы имели хотя бы два-три уцелевших орудия да вовремя развернули их, тонкая сталь вряд ли бы спасла бронетехнику. Но от пуль из винтовок «арисака» защиты хватало. К тому же вряд ли хоть один расчёт в императорской армии обучался стрельбе из короткоствольной полевой пушки по столь небольшой движущейся цели.

Как потом убедились и сняли газетные фотографы, пехотные окопы были отрыты неправильно, без необходимых поворотов, опущенные вниз пулемёты одной непрерывной очередью выкашивали сразу десятки солдат.

Русская пехота хлынула через мост — добивать оставшихся. Городских боёв не случилось, небольшие группы вражеских солдат выходили с поднятыми руками.

Седов попросил Брусилова найти и привести к нему самого старшего японского офицера. Переводчиком вызвался быть тот же Самусенков. А пока Президент неторопливо двинул к своему вагону — позавтракать, наконец.

Насладиться трапезой не получилось. Выстрел, звон разбитого оконного стекла, пуля разнесла стакан с чаем. Не выпустив французскую булку из руки, Седов бросился ничком на ковёр.

Бахнуло ещё три-четыре выстрела, рявкнула пулемётная очередь, и всё стихло, в купе вбежал адъютант.

— Товарищ Президент, вы целы?

— Вроде — да, — он принял руку адъютанта и поднялся. — Что это было?

— Какой-то безумный японец прискакал под окна и начал стрелять, пока его не срезал пулемётчик.

— Какого чёрта подпустили так близко⁈

— Думали — кончилось всё уже… Виноват, товарищ Президент.

Как раз этот парень виноват меньше всего. А вот что охрана опростоволосилась — придётся объявить выговор с занесением в челюсть.

— Кто-нибудь ранен в вагоне?

— Не могу знать… Сейчас пробегусь.

Ольга и Мэри явились обе до его доклада, целые и не простреленные, только весьма напуганные. Если бы не продолжительность вояжа, сто процентов не стоило их брать. Душещипательной беседы, тем более притворного «как мы за вас волновались» не случилось, примчавшийся вестовой сообщил, что Брусилов отправил в президентский вагон полковника Накимуру, командира части охранявшей Харбин; командир второго полка, присланного на подмогу, погиб. Самусенков зашёл следом, представил японца, назвал пленному Седова. За ними виднелся едва ли не подпрыгивающий от трудового энтузиазма репортёр «Социалиста России».

— Позвольте спросить, господин Президент. По какому праву вы напали на военных армии императора и убили сотни человек?

Отслуживший в Харбине, японский офицер достойно овладел русским, перевод был не нужен, что облегчило дело. Низкорослый, он стоял идеально прямо, в глазу поблёскивало стёклышко монокля. Абсолютно выбрит, на бой собирался как на смерть — подготовленным.

— Поверьте, это чистой воды досадное недоразумение. Изменники, сражавшиеся против законного правительства Российской республики, вы наверняка знаете, так называемая Добровольческая армия, сбежали в Харбин и окопались. С ними мы были намерены расправиться без всякой пощады! Как только ваши солдаты начали сдаваться, и мне доложили, что в городе находятся японцы, я тотчас велел командующему операцией прекратить огонь.

Нет сомнений, полковник не поверил ни единому слову Седова, но обвинять публично во лжи не стал. Удовольствовался заявлением, что его люди (оставшиеся в живых) вправе погрузиться в вагоны и немедля отправляться в Рёдзюн, сохранив оружие и забрав раненых. Россию интересует только свободное перемещение составов по КВЖД, а не сама принадлежность территории.

Он получил письмо для командования, в котором русские заверяли, что явились освободить Харбин от ренегатов-монархистов из Добровольческой армии, принадлежащий им по праву на основании договора с Китаем, и бахнули по японцам непреднамеренно. С тонким намёком на толстые обстоятельства: город наш, и вам здесь делать нечего, если не хотите «случайно» угодить под обстрел. Обмен гневными дипломатическими нотами последует позже.

Японца увели, Президент почувствовал, что нервное напряжение отпускает его. Маленькая победоносная война началась и закончилась удачно. Что исход запросто мог быть иной, напоминала дырка в стекле, но стекло заменят.

Седов заставил себя отвести глаза от отверстия, вызвал адъютанта и отдал распоряжения — отправить бронепоезд и полк сопровождения на юг, проверить путь до Пекина, чухая вслед за составом Накимуры. Подумав, велел найти представителей русской общины и доставить под свои светлы очи.

Часа через полтора перед ним переминался с ноги на ногу породистый мужчина лет тридцати в светлом плаще, почтительно снявший шляпу.

— Устрялов Николай Васильевич, председатель дворянского собрания. Чем могу служить?

«Предводитель уездного дворянства Киса Воробьянинов», — немедленно пришло на ум, но, в отличие от персонажа из «Двенадцати стульев», этот смеха не вызывал.

— Дворянского… Монархист, стало быть. Кадет? В Добровольческой армии служил?

— Признаю. При штабе Колчака, потом Юденича. Но счёл их дело провальным, а Советскую власть законной, оттого оставил службу и съехал в Харбин.

— Сколько же вас таких… передумавших?

— До 60 тысяч, точнее не скажу.

— Николай Васильевич… почти Гоголь. Ответьте как на духу. С сегодняшнего дня и надолго, возможно — навсегда, в Северной Манчжурии установлена Советская власть. Столица — Москва, я — Президент. Русские жители Харбина примут её?

— После того, как с нами обходились японцы — без сомнений. Их патруль имел право застрелить гражданского при малейшем подозрении! Могли вломиться в лавку и забрать понравившиеся товары.

— Девушек забирали насильно?

— Русских — нет. Предпочитали китаянок. Да те и не сопротивлялись.

— Понятно, — примерно на это Седов и рассчитывал, любая стабильная власть, тем паче — своя, лучше оккупационного беспредела. — Значит, так. Сегодня же в Харбине организуется комендатура, следящая за порядком. А что касаемо русских, у них есть время до завтра — соглашаются с гражданством республики или пусть валят на все четыре стороны. Карать за службу Колчаку и Юденича не собираюсь.

Устрялов обомлел.

— До завтра? Всего сутки? Но у этих же людей дома, лавки, мастерские… У них паспортов даже нет, старые императорские недействительны!

— Раньше надо было думать. Империя приказала долго жить в феврале 1917 года. Времени предостаточно. А пятую колонну, не признающую нашу власть, я в Манчжурии не потерплю. Пойдут под арест, потом голышом в степь. Что-то не ясно?

Большевики бы вообще никакого выбора не предоставили, особенно офицерству, выстроили бы у стены железнодорожного пакгауза и выкосили из пулемёта. Этот дворянчик не понимает, как им повезло на доброго правителя.

Само собой, о согласии на гражданство заявили почти все бывшие царские подданные, погрузились в телеги и на лошадей, чтоб тронуться на юг, считанные единицы.

18 сентября перед отъездом Седов совершил обход новых владений. Мэри, напуганная вчерашним обстрелом, предпочла не покидать вагон, Ольга увязалась. Пока Президент отвечал на вопросы новых граждан и обещал в скорейшем времени организовать выдачу паспортов новой России, успела обежать несколько лавок, купила бамбуковый веер и ещё какие-то сувениры. Когда поезд потянулся на Запад, спросила за трапезой:

— Леонид Дмитриевич! Вы желаете присоединить Северную Манчжурию к России окончательно?

Мэри, также присутствующая в президентском купе, мудро сохранила молчание, Седов неоднократно раздражался, когда его дамы лезли в политику. Но сейчас на гребне успеха он был благодушен. К тому же готовился к большой встрече с газетчиками, в Харбине никто из них не задержался, все спешили в Москву.

— Желаю. Иначе удержание Владивостока затруднится. К тому же больно удобный случай. Сначала навяжу китайцам арендный договор лет на двести, далее, когда им совсем припрёт, выкупим эти земли. Кроме как близостью к России они ничем не ценны.

— Хотите войти в историю как «собиратель земли русской»?

— Я уже вошёл как основатель Российской социалистической республики.

— И всё же? Тем более готовность отдать Польшу…

— Это не готовность, а вынужденная уступка британским империалистам и польским националистам. К тому же сейчас, по окончании войны, полякам даны привилегии и широчайшая автономия. Перед их окончательным отделением проведём плебисцит. Это такое всеобщее голосование. И если хоть 51 процент будет против или воздержится, не отпущу.

Мэри едва заметно покачала головой. Съездившая в Варшаву вместе с шефом, она не особо верила, что паньство сменит настроения.

— То есть вы намерены наращивать земли России при каждом удобном случае?

— Нет. Был у меня такой знакомый философ, ты его не знаешь, — Седов не стал добавлять, что сей профессор ещё не родился. — Он доказывал, что русский этнос является наиболее приоритетным в Евразии, ему неизбежно предстоит исполнить цивилизационную миссию и сформировать Евразийскую империю на весь континент, распространив по нему Русский мир. Наиболее предпочтительной формой правления для русской империи могут быть только диктатура и тоталитарное устройство государства.

— Не дай бог. Это же страшно!

— Хуже того — неосуществимо. Смотри сама. Мы забрали Восточную Пруссию, немцы смирились и дисциплинированно работают, не бунтуют, тем более живут куда лучше, чем в голодающей и пострадавшей от революции Германии. Мы забрали Западную Украину, и братья-славяне радуются, что избавились от австро-венгров. А вот поляки нас не хотят, и с ними вопрос открытый. Пойми, даже если нам удастся силой оружия покорить всю Европу, а я такого шанса не вижу, то удержать исключительно на штыках невозможно даже чудом. В политике — как в любви и в постели, насильно мил не будешь.

«У вас же получается», — озорно блеснули глаза Ольги, вслух, естественно, она ничего не сказала.

— Поэтому мы не имеем права откусить кусок больше, чем сможем прожевать и проглотить. Русский мир не просуществует на одном принуждении. Россия в этих огромных границах, включая Сибирь и Дальний Восток, живёт с времён Ивана Грозного. Посмотри на Британскую империю, они уже потеряли львиную часть владений в Америке, постоянно ведут войны, но всё равно в самое ближайшее время потеряют Индию, Австралию, Южную Африку…

— Импоссибл! — невежливо перебила Мэри. — Это есть главные бриллианты короны!

— Бриллианты, но не ваши. Чужие, силой взятые на время. Маша, я же тебе российский паспорт выписал. Неужто за державу обидно — оставленную?

— Она сохранила британское подданство, — как бы невзначай подчеркнула Ольга с прямым намёком: «я же вам говорила».

Что любопытно, с коллегой по обслуживанию Президента та вела себя ровно, по-дружески, без единой нотки неприязни. А за спиной могла наговорить гадости. Женщины…

Ночью в постели призналась:

— Думала уйти от вас — самым обычным образом, с беременностью. Вы же обещали заботиться? Но не выходит.

Он тоже обратил внимание. Мэри ещё раньше с ним — и без очевидных последствий.

— А твоя импортная напарница?

— О, Маша боится. В самые опасные дни просит меня с вами кокетничать, чтоб самой в койку не идти. Пилюльки глотает. Раз задержка была — плакала, тоже какие-то пилюльки и отвары пила. Повезло — отбой тревоги.

— Как много всего нового узнаёшь! Оля, но ведь ты меня не любишь и приходишь только отрабатывать повинность. Как сможешь любить дитя от нелюбимого мужчины?

В 1919 году — это не то, что столетием позже, мать-одиночка весьма выделялась в глазах окружающих, вызывая неодобрение. Вот в деревнях было проще, бабы и девки залетали от барина, и что такого? Облагораживали породу. А для дворянки из хорошей семьи — позор!

Что забавно, не допустив большевиков во власть, Седов спас Россию и от волны распущенности, вызванной коммунистами, отрицавшими дореволюционную мораль. В начале ХХ века страна нормально прирастала населением и без чрезвычайных мер по спасению демографической ситуации, не требовалось плодить матерей-одиночек, безотцовщину и беспризорничество.

Ольга Дмитриевна о демографии не задумывалась.

— Это будет мой и только мой ребёнок. Безотносительно личности отца.

На этом — хватит. Президент слишком разоткровенничался со своими добровольными наложницами. Чем меньше они узнают — тем лучше.

Не признался им, как намерен встрять в войну с Японией ради возвращения Сахалина. Взять и напасть, разорвав мирный договор царского правительства? Можно, конечно, но чревато последствиями. Разумнее будет заключить некий договор с китайцами о военном союзе, и поскольку самураи неизбежно полезут в Китай, возникнет замечательный повод кричать «на нас напали». Но лучше не сейчас. Если в сухопутных силах и в авиации удастся армию подтянуть, то императорский флот, один из крупнейших в мире, русским не догнать, не устроить им Мидуэй. А без превосходства на море идея возвращения островов — чистая утопия. Если только не погасить японское превосходство в надводных кораблях дешёвыми способами — подлодками и морской авиацией. Надо подумать. Пять-шесть лет на раскачку ещё осталось.

Про морскую авиацию… В Москве к Президенту прорвался Артур Антонович Анатра, прямо-таки с криком. Толстый как все солидные итальянцы после 40 лет, он размахивал пухлыми ручками и был дико возмущён, когда до него дошли слухи, что возрождение авиастроения в России поручено Сикорскому, рассказал неприглядную историю, связанную с продажей армии «Муромцев», которая в ХХI веке именовалась бы «коррупционный скандал».

Седов понял, что если хотя бы десятая часть сказанного — правда, то казённые контракты, идущие через украинского изобретателя, окажутся изрядно дороже. Игорь Иванович оказался находчив не только в создании летательных аппаратов.

— Что вы предложите взамен? Другого «Илью Муромца»?

— Он устарел и не отвечает потребностям времени, — итальянец продолжил топить конкурента. — Лучше и крупнейшие авиационные заводы России — мой и московский «Дукс».

— Что же выпускает ваш завод, лучший, чем у Сикорского?

Седов никогда не забывал, как ему пришлось обращаться в течение времени к разным стоматологам, и никто не упускал случая обосрать работу предшественника. Один постучал по пломбированным зубам и ехидно спросил: а эти пломбы вы сами себе ставили? У Антары «эффект стоматолога» зашкаливал.

Но к этому вопросу он был готов и вывалил на стол целую пачку фотографических снимков.

— Ничего не выпускает, потому что с 1917 года я не получил ни рубля от казны. В Одессе и в Симферополе на складах скопилось более двух сотен аэропланов «Фарман», «Анаде», «Анасаль», а также истребители «Ньюпор-17». Не считая начатых строительством ещё полутора сотен, в том числе практически готовых, но без моторов.

Седов едва за голову не схватился. В боях с турками, с немцами за Восточную Пруссию, в походе на Вену и на Софию, потом при добивании Добровольческой армии самолётов не хватало катастрофически. И одновременно по чьему-то недосмотру простаивал целый воздушный флот! Причём аэропланы стремительно устаревают. Военный министр (нарком), к которому уже накопились вопросы, за это безобразие отправится в отставку.

Скрывая эмоции, начал рассматривать фото. Монстров, подобных «Муромцу», завод не выпускал, сплошь истребители, разведчики и лёгкие бомбардировщики.

— Допустим. Но — дорога ложка к обеду, вся эта техника устаревает. Годится разве что как учебная. Моторчики в сотню лошадей?

— До ста тридцати. Но вы совершенно правы, воевать они не будут, зато послужат в качестве почтовых. Для новых нужны совершенно иные авиадвигатели, у меня есть опытовые образцы — 8- и 12-цилиндровый, 420 и 500 лошадиных сил, только нужен очень особый бензин, с числом 80, иначе не получится нужной компрессии.

А Сикорский с Хейнкелем что-то втирали про БМВ, когда есть своё… Впрочем, пусть конкурируют, а там посмотрим — давать деньги немцу или итальянцу, может, и русские кулибины что предложат. Покрутив фото двигателя, Седов уточнил:

— То есть вы готовы запустить в серию 500-сильный мотор?

— Не готов. Не хватает станочного оборудования — точного металлорежущего. Контракт на него был подписан с «Рено», но не выполнен, те сообщили, что мои станки изъяты для нужд французской армии. Потом пришло письмо: неча тут, закупайте французские моторы. А на что закупать, коль казна не оплатила готовые аэропланы?

Они беседовали ещё час, потом Седов назначил аудиенцию директору «Дукса» и Брусилову. Генерала просил навести порядок с закупками для авиации, не слишком щедро, но деньги же на неё выделяются. Обсудил смену военного наркома.

Позже, оставшись в одиночестве, Президент задумался о проблеме всеобщей, которую не решить как с Харбином — одним наскоком. В России назрела очередная засада с бюрократией.

Если большевики порешили царских чиновников оптом и вместо царских столоначальников посадили пролетариев, идейных, но безграмотных и бестолковых, Российская республика отчасти сохранила прежний аппарат вместе с его традициями — рассматривать прошение лишь после того, как хапужистая ручка обладателя полномочий сгребла ассигнации за решение вопроса. С другой стороны, новорождённые чинуши — голодные и потому куда более торопящиеся набивать мошну, чем привыкшие щипать население и казну планомерно — год за годом, поколение за поколением.

Мало того, что воровали и брали, само управление было местами кривым и косым, случай с одесскими самолётами — далеко не единственный, скорее –типичный. То есть нужно немедленно создавать надзорную антикоррупционную службу и обеспечить, чтоб она не превратилась в такой же взяточно-бестолковый отросток вертикали власти.

С военным наркомом Седов решил просто, представив Верховному Совету новую, но очень знакомую фигуру — Михаила Фрунзе, а на должность наркома внутренних дел выдвинул его зама. Куда сложнее было разобраться с Петерсом и его протеже.

Президент прикинул варианты и пришёл к выводу: спешить не стоит.

Сырой и резкий октябрьский ветер норовил сорвать шляпу с головы, забирался под плащ и выдувал последние остатки хорошего настроения. Короткий путь от вагона на Московском вокзале до авто Седов проделал трусцой, не обращая внимания на производимое впечатление, паства, скорее всего, ожидала более солидное и царственное поведение лидера государства и партии.

На минуту Седову закралась мысль: отвратительный климат Петрограда стал одной из причин революции. Большевикам в той реальности было столь неуютно в столице в России, а до бога с претензиями не докричишься, что осталось разогреваться хотя бы смещением небожителей Керенского.

В Мариинском дворце, где по-прежнему располагался Петросовет, его ждали многие, потому что много вопросов накопилось. Однако при виде толпы встречавших у главного входа, а люди упорно терпели пронизывающие вихри, вождь испытал раздражение. Каждый из них — чиновник, винтик аппарата управления, изначально весьма сокращённого по сравнению с царской бюрократией и Временного правительства, теперь он снова разросся. Похоже, что и стал больше, а подобострастные рожи столоначальников свидетельствовали, что те готовы отморозить и носы, и причиндалы, лишь бы первыми лизнуть задний фасад Президента. Киров, председатель Петросовета и хитрая морда, держал корзину с цветами, настолько огромную, будто репетировал похороны Седова.

Приехал Президент сюда именно по морде — по морским делам. Фрунзе утвердил программу адмиралтейства по реформе флота, ждали только ассигнований на 1920-й год, настаивая на увеличении этой статьи расхода по сравнению с проектом, внесённым в Верховный Совет России. Не будучи профессионалом, Седов хотел заслушать более компетентных на месте — у стоянок боевых кораблей и у стапелей судостроительных заводов, оценить аргументы и только тогда сформировать мнение. Городские власти, по своей сути — цивильные, пылали желанием заполучить милитаристские программы, оборонные предприятия во многом формировали муниципальный бюджет. К тому же сказывалась вечная конкуренция с Николаевом и строителями флота для Чёрного моря, тем более там же планировалось заложить корабли для ТОФа — с генеральным испытанием в виде перегона через Индийский океан. Если не сапоги обмыть в Индийском океане, по известному выражению Седова из прошлой жизни, то хотя бы форштевни крейсеров.

В перерыве между словесными баталиями Президентом завладел Лацис, попросив 5 минут тет-а-тет, Седов уединился с ним.

— Я получаю тревожные донесения, что разведка британского флота осведомлена о каждом нашем шаге. Изловлены их агенты, все дали показания… после некоторого нажима. Каждый имел определённое задание, и очевидно, что это задание дано, исходя из чёткого представления о состоянии наших дел.

— Петерсу доложил? Вся картина известна лишь в Москве.

Лацис на миг замялся.

— Докладывал… раньше. Боюсь, он не понимает серьёзности угрозы.

Между двумя латышами давно пробежала чёрная кошка. Петерс хотя бы для видимости пытался придать деятельности ВЧК, а теперь наркомата госбезопасности подобие законности и справедливости. Лацис на его фоне выглядел сущим ястребом, начиная с времён службы Ульянову, когда сформулировал своё оправдание революционной жестокости: «Для нас нет и не может быть старых устоев морали и „гуманности“, выдуманных буржуазией для угнетения и эксплуатации „низших классов“. Наша мораль новая, наша гуманность абсолютная, ибо она покоится на светлом идеале уничтожения всякого гнёта и насилия. Нам всё разрешено, ибо мы первые в мире подняли меч не во имя закрепощения и угнетения кого-либо, а во имя раскрепощения от гнёта и рабства всех». Соответственно, Петерса считал излишне мягкотелым. Словом, был идеальным Ежовым, если бы Седову вздумалось устроить здесь 1937 год.

Он развёл латышей, Лацис в должности заместителя наркома ГБ командовал чекистами северо-западного края, включая Финляндию, Прибалтику, Петроградскую и прилегающие губернии, теперь ему досталась и Кёнигсбергская губерния. Если бы не постоянные одёргивая из Москвы, давно бы уже насадил деспотию, а так держался в рамках. Губернское начальство боялось его пуще огня.

Слушая клеврета, озвучивающего донос на Петерса и ряд других персон, Седов понимал: оставлять Лациса даже вторым лицом в НКГБ не стоит, он силён и компетентен, но слишком, запредельно свиреп. А вот использовать в комбинации, бросающей тень на Петерса — самое то.

Он снизошёл до откровений с чекистом, объяснил, почему делит ложе с секретаршами, а не с законной женой, и теперь подозревает одну из них в двурушничестве.

— Я знаю, Мартын Иванович, ты как-то устроил отношения в браке, мне не дано. Может, у тебя супруга уникальная, у меня была обычная. Лишь заполучила меня в официальном виде — пиши пропало. Вечно бубнит, бубнит, бубнит, бубнит. Даже голос раздражает. Как можно громко разговаривать? Женщина и громко разговаривать? Ну нельзя! Она должна быть ниже на тон мужчины. Обязательно. Обязательно ниже. А она громко, всё. И долго. И не смотрит на человека. Не понимает, что он уже не хочет слышать её. А она продолжает говорить, говорить, говорить. А голос почти мужской. Такой командный. Вот, что самое страшное. Когда в мужской организм закладывается характер женщины, а в женщину характер мужчины. И она начинает повелевать, властвовать. А на самом деле то она женщина, она забывает о том, что она жен-щи-на. Вот в чём проблема.

— Ясно. Секретарше можно просто приказать заткнуться. Я понял задачу, Леонид Дмитриевич. Предлагаю самую простую комбинацию. Продиктуйте подозреваемой фальшивую депешу о неких планах, задевающих кровные интересы британцев. Я пришлю нескольких доверенных людей, троих нужно внедрить в обслугу Кремля. Остальные проследят за фигуранткой, если покинет Кремль одна. Подберу неизвестных сотрудникам Петерса.

Вообще-то, все подчинённые Лациса — они и есть сотрудники Петерса, наркома ГБ… Похоже, петроградский чекист дошёл до создания своей ЧК внутри всероссийской ЧК. Сколько ещё упущений скрывается за фасадом внешнего благополучия и вылезает на поверхность, стоит только коснуться…

Мэри с Ольгой, расположившиеся в гостинице Петросовета, даже не подозревали, что вокруг них замышляется. Не ездили они и на верфи, а Седов потащился, рискуя подхватить простуду на ветрах. В том числе осмотрел авианосец «Кронштадт», рождённый первоначально под другим очень мирным именем и для перевозки зерна, а теперь лишившийся надстроек и переживавший капитальную реконструкцию. В качестве экскурсовода выступал академик Крылов.

— В ожидании его спуска на воду в Гатчине оборудовали «авианосец на суше». То есть площадку размером с палубу «Кронштадта». Авиаторы взлетают и снижаются на неё.

— Получается?

— С трудом, товарищ Президент. Для взлёта дополнительный разгон самолёту придаёт хитроумный ускоритель, на посадке авиатор обязан зацепить тормозной трос специальным крюком-зацепом, вдоль борта лежат мешки, дабы не свалился в море невзначай… Пока — в условное море. Военлёты ропщут и требуют вернуть привычные гидроаэропланы на поплавках, взлетающие с воды.

— Исключено. Сколько времени требуется, чтоб спустить на воду эскадрилью? А сколько для старта с палубы? Я не моряк, но понимаю — при изрядном волнении не очень-то взлетишь!

— Именно. Потому британцы держат всего один-два гидросамолёта лишь на крейсерах да линкорах, у которых нет лётной палубы, чисто для разведки. За авианосцами — будущее.

Если удастся притаранить в Петроград поднятый германский линкор… В сопровождении «Севастополя» и «Гангута», а также крейсеров и пары таких авианосцев республика получает вполне себе грозную эскадру. Одну. С Грандфлотом Британии тягаться смешно. Но если в поход заодно выдвинется «волчья стая» из подлодок, созданных по подобию германской третьей серии, часть акватории устлать минными заграждениями да усилить флот самолётами с береговых аэродромов, Балтика для любого врага станет неприступной. То же самое предстоит сотворить с Чёрным морем.

— Алексей Николаевич! Одесса и Симферополь рядом с морем?

Академик аж рот разинул от столь несуразного вопроса.

— К чему это вы, Леонид Дмитриевич?

— Я знаю, кого назначить главным за морскую авиацию — и для авианосцев, и с поплавками, и взлетающую с суши… То-то итальянский толстяк придёт в восторг!

Крылов, догадавшийся, что счастливчиком будет Антара, согласно кивнул.

От поездки в Гельсингфорс — осмотреть германскую подлодку — Президент отказался и поспешил в Москву готовить предложенную Лацисом провокацию. Наверно, если бы речь не шла о личном (весьма личном) секретаре главы государства, петроградский чекист немедленно приказал бы её арестовать и допросить так, чтоб моментом вспомнила девичью фамилию пра-пра-прабабушки. Но тут даже он понимал: требуется деликатность.

Через сутки по возвращении в столицу неприметный человечек, введённый в аппарат как младший делопроизводитель, подал условный знак, и Седов начал провокацию, услав Ольгу Дмитриевну с невинным поручением, а адъютанту в приёмной велел никого не пускать.

— Мэри! Печатай в одном экземпляре, в канцелярии не регистрируй. Сам отдам Чичерину… Возможно, внесу правку.

— Я есть готова.

Под диктовку она печатала довольно сносно и грамотно, а вот говорила с ошибками. Постоянно вворачиваемое «есть» означало, что дамочка думает до сих пор по-английски и этим словом переводит глагол to be.

— Георгий Васильевич! Срочно и чрезвычайно секретно. Подготовь тайное поручение нашему послу в Пекине следующего содержания. Императору… или президенту… Кто у них там сейчас работает начальником Китая? Уточни. Короче… Господин император, в целях укрепления союзнических отношений между нашими государствами и суверенитета Китая перед лицом иностранных интервентов предлагаю считать недействительным договор о расширении Гонконга, подписанный под принуждением от имени Цинской империи, который вы исполнять не обязаны. Поскольку в Харбине находятся два пехотных корпуса Русской армии с танками, броневиками, артиллерией и некоторым количеством авиации, предлагаем в течение ближайших суток начать переброску их к Гонконгу и вернуть оккупированные британцами земли правительству и народу Китая. Взамен просим право аренды Циндао сроком на 100 лет — на выгодных для вас условиях.

Он потёр руки.

— На материке у британцев войск практически нет, они даже сопротивления не окажут! Так что обойдёмся без войны. Эй! Этого не печатай, просто мысли вслух. Циндао оккупировано японцами, выбить японцев из Китая русскими штыками — любой китаец примет на ура. У нас нет шансов на поражение. Лишь бы узкоглазые не испугались дёрнуть за усы британского льва. Ведь ты же не против, дарлинг, если мы немного пощупаем твоих соотечественников? Не волнуйся, Гонконг от Британских островов весьма далеко, для метрополии не убудет.

— Я поняла…

— Давай сюда!

Он выдернул лист из машинки под треск барабана каретки, пробежался по тексту глазами.

— Пусть Чичерин сам сформулирует дипломатически и куртуазно. Идея и так ясна — натянуть сэров-лордов на шишку, пока не очухались.

Седов подмигнул секретарше, намекая, что сегодня намерен натянуть лишь одну подданную громадной империи в качестве разминки перед авантюрой на юге Китая.

Вызов Чичерину назначил на конец дня, сам спрятал черновик письма в сейф и углубился в иные проблемы, в начале пятого вечера, когда вернулась Ольга, отпустил Мэри — пусть приведёт себя в образцовый порядок перед вечерним свиданием.

Вторая секретарша наверняка заметила некоторое нервическое возбуждение у босса, но вопросов не задала. Она точно не соответствовала описанию тётки, которая «продолжает говорить, говорить, говорить». Седов едва знал двух жён Троцкого, в беседе с Лацисом описание говоруна женского пола почерпнул из прошлой жизни.

«Птица Говорун отличается умом и сообразительностью!» (Мультфильм «Тайна третьей планеты») Нет, не отличается. Ольга выглядит гораздо умнее, особенно когда не открывает рот.

На четверть часа ради встречи с наркомом иностранных дел Седов услал и её, причём Чичерин вряд ли догадался, отчего был неотложно выдернут для обсуждения вполне несрочных дел. Президент интересовался соблюдением Версальского договора в отношении бывших колоний Германии в Китае, незаконно захваченных японцами. Бумажку с бомбическим посланием китайским властям, естественно, ему не показывал и запер в сейфе.

К свиданию Мэри действительно подготовилась — навестила парикмахера и прикупила новый корсет, поспев в опочивальню к милому другу лишь после девяти вечера. Тот с удовольствием воспользовался её усилиями понравиться, отметив, что молодая женщина вполне могла почистить пёрышки, не покидая Кремль.

Утро было посвящено встрече с функционерами Верховного Совета перед итоговым заседанием по бюджету, он выходил с некоторым дефицитом даже без дополнительных ассигнований на авиацию и флот. Седов рассчитывал, что совместные с американцами экспедиции в Якутск за алмазами и на Колыму за золотом, довольно успешные в прошедшем сезоне, в следующем году принесут изрядные дивиденды, в доходную часть бюджета пока не заложенные. К сожалению, придётся отпустить остатки австрийских, венгерских и болгарских пленных, кто не вымерз насмерть от сибирских морозов, а вот пленники из Добровольческой армии ещё потрудятся… Пока их не сменят японцы или кто ещё, неосмотрительно перешедший дорогу российскому паровозу.

Возможно, кроме незапланированных в финплане доходов будут ещё и новые расходы. Седов распорядился дать Антаре карт-бланш на использование станочного оборудования, вывезенного из Австро-Венгрии, часть его уже пришла в негодность от небрежных погрузки-разгрузки и хранения, это же Русская армия, там не до нежностей и аккуратности. Предложил узнать, что можно недорого приобрести из техники, простаивающей на заводах Германии, где революция закончилась, а экономический кризис только расправлял чёрные крылья, всё равно для закупок нужны деньги. А если Хейнкель и администрация BMW раскрутят производство в России — замечательно, пусть конкурируют. Благодаря немцам и американцам маховик индустриализации России начал раскручиваться лет на десять раньше, чем при Сталине, причём стартовав с более высоких позиций и без экстремальных мер типа вывоза зерна из голодающих губерний…

Доклад незаметного человека из команды Лациса прервал мечты о светлом будущем России.

— Мисс Мери Фриман немедленно после выхода из Кремля отправилась в квартиру Петерса на Патриарших прудах, где предположительно имела встречу с его супругой, своей сестрой Мэй, в девичестве также Фриман. После этого зашла в дамский магазин на Тверской за покупками и вернулась в Кремль. Посетила парикмахера, потом…

— Не смущайся. Отправилась обслужить меня. Скажи, в магазине могла передать записку приказчику?

— Маловероятно, но мой агент наблюдал с некоторого расстояния. На 100 процентов не может быть уверен, — признался чекист.

— Да, филёр-мужчина в дамском магазине…

— Наружное наблюдение вела пара — мужчина и женщина, — поправил офицер бесстрастно.

— Благодарю за службу. Продолжайте наблюдение. Кстати, вы можете отправить депешу питерскому начальству скрытно от Петерса? Я, глава государства, здесь у него на виду.

— Конечно, товарищ Президент.

— Я хочу, чтоб он установил слежку и за самим Петерсом.

— Сделано с вчерашнего дня, товарищ Президент.

— Даже так… И что она показала?

— Не введён в курс подробностей, но знаю — существенного компромата не обнаружено.

— А несущественный?

— Имеет любовницу по имени Антонина, прижил с ней сына.

— Этот грех пусть отмаливает у патриарха, не у меня. Я сам — не святой, вы в курсе. Но вот измена… Работаем дальше, товарищ.

Следующий день выпал на пятницу, за ним — выходные, они никаких экстраординарных новостей не принесли. А в понедельник британский посол изъявил желание встретиться с Чичериным и ласкового, но настойчиво попросил не лезть в Гонконг, ибо последствия для России будут разрушительны. Чичерин немедленно примчался в Кремль и заверил Президента, что постарался держаться бесстрастно, когда англичанин нёс эту дичь.

— Ты сказал, что мы и не собирались?

— Исключительно дипломатическим языком: у меня отсутствую сведения о подобных намерениях.

— Хорошо. Ступай.

Разговор происходил с глазу на глаз, и это хорошо. Попадись Мэри под руку… Не удавил бы, но что-то наверняка сделал.

Радоваться, что задуманное реализовано успешно? Радость — последнее из чувств, что посетило Седова. Он вызвал Менжинского, начальника безопасности Кремля, формально подчинённого наркому, но по факту — только лично Президенту. Познакомил с оперативником Лациса. Те нашли общий язык моментально, у Менжинского имелись собственные претензии к Петерсу. Обсудили план действий и приступили, вождь остался в своей резиденции подобно пауку, ждущего жертву в центре раскинутой паутины.

С Лубянской площади до Кремля — рукой подать. Петерс обычно морщил физиономию от частых срочных вызовов, потому что срочность нередко диктовалась нервическим нетерпением вождя, но не реальной значимостью повода. Тем не менее, всегда приезжал вовремя, не выразил удивления, когда у него за спиной выросла массивная фигура Менжинского, поляк весил не менее центнера, и двух солдат с винтовками.

— Товарищ Петерс! Моим приказом вы временно отстранены от исполнения обязанностей наркома госбезопасности и задержаны. Товарищ Менжинский! Заберите у него оружие.

«Наган» перекочевал в карман кителя толстяка, тот ощупал экс-наркома и обнаружил ещё «браунинг».

— Присаживайтесь. Пришли ко мне с двумя пистолями? Не иначе как на охоту собрались. На меня в качестве дичи?

Петерс хотел опуститься на кресло у самого стола Президента, но Менжинский вытащил стул и расположил на расстоянии метров пяти. Так ставят стул в полиции, когда допрашивают арестантов.

— Леонид Дмитриевич! Не говорите глупостей. Я с вами с самого начала и надеялся, что до самого конца. Меня наверняка оклеветали. Скажите — кто. Иначе не смогу очисть своё честное имя.

— Да что вы! Никто о вас и полслова дурного не сказал. Но факты таковы: я продиктовал сестре вашей супруги липовое послание, крайне неприятное для британской короны, о нём не знала больше ни единая живая душа. Если бы оно было настоящим, считай — повод к войне. Мэри, едва переступив порог моего кабинета, опрометью кинулась к вам на квартиру, больше ни с кем не контактировала, и, тем не менее, сообщение попало в Форин Офис, после чего британский посол набросился на Чичерина с претензиями. Мэри арестована, за Мей выехала группа товарищей, сейчас её привезут. А также привезут Антонину, выясним, каким боком она причастна к вашим злодеяниям.

— Ни к чему она не причастна… У нас сыну всего год!

— Дочке от законной жены — пять. Думаете, это хоть на что-то повлияет? В стране десятки тысяч беспризорников. Пристроим обоих в детский дом, вырастут нормальными гражданами республиками, чтоб их дети их не стыдились. А вот дедушку — пусть стыдятся, — он нажал на кнопку звонка и скомандовал вошедшей Ольге Дмитриевне. — Свяжитесь с управлением НКГБ по Петрограду, сообщите товарищу Лацису, что в связи с арестом гражданина Петерса он с сего дня исполняет обязанности наркома госбезопасности. Пусть срочно выезжает в Москву и возглавляет расследование.

Это был удар, пробивший защитную броню латыша сразу и навылет.

— Мей и Тоню отдадите Лацису? Он же — зверь!

О свояченице Мери, которую собственноручно втравил в историю, даже не упомянул.

— Товарищ Лацис — и.о. наркома ГБ. Исполняя должность начальника Петроградского управления, не допустил на своей территории шпионов такого уровня, как ты, соответственно, у меня нет оснований ему не доверять. Как и его методам.

Петерс побледнел. Схватился за грудь.

— Воды? Пилюльку?

— Нет… Пока он не приехал, я могу договориться с вами?

— О чём? — Седов склонил голову набок и прищурил один глаз. — Агента 007 из вас не получилось, всё и так в основном понятно.

Что это за птица «агент 007» как раз не понял никто.

— Я всё признаю. Всё расскажу. Но прошу: выпустите сестёр Фриман и мою Тоню в Англию.

— Да запросто… Сейчас только президентским указом переименую в Англию какой-нибудь посёлок в Сибири. Давай-ка ты не будешь мне диктовать условий, ладно? Товарищ Менжинский! Конвой свободен, пусть пообедают, пока гражданин Петерс пишет чистосердечное признание, — он швырнул листы бумаги на стол и пододвинул письменный прибор. — Не выпущу. Но оставлю в живых, матерей — с детьми. Хоть по революционным законам женщина равна мужчине, а, значит, тоже при случае вполне примерит петлю.

Петерс придвинул стул ближе, взял перо и обмакнул в чернильницу. Принялся писать. С минуту слышалось только шуршание по бумаге и тяжкое, с отдышкой, дыхание Менжинского.

Расписавшись, экс-чекист взял пресс-папье, но не промокнул написанное, а наставил перо ручки себе в глаз и с резким хэканьем ударил этим пресс-папье по хвостовику. Ни Седов, ни Менжинский ничего не успели предпринять. Ручка вошла в голову практически на полную длину, пробив глаз и вонзившись в мозг. Ранение убило Петерса не сразу, он свалился со стула, мычал, сучил руками и ногами, кровь лилась из глаза, пока не затих.

В «повинной» содержалось только его признание. Он клялся, что давно сотрудничал с британской разведкой, но Мэри непричастна к шпионажу, она лишь рассказывала ему услышанное в Кремле, считая доверенным лицом Президента, Петерс пользовался её наивностью и передавал сведения в Лондон.

— Что скажешь?

Седов протянул писульку Менжинскому, поляк пробежался по тексту глазами, шевеля толстыми губами.

— Враньё. Не исключаю, что он и не знал о кознях сестёр. Но понял, что ему конец, и взял вину на себя.

Ночью всесильный Президент, лидер правящей партии и вождь нации в одном флаконе, не мог успокоиться, нервно дрожал и даже мёрз. Ольга не сумела привести его в чувство или хотя бы согреть. К её чести, ни разу не заявила «я же предупреждала», хоть у любой женщины в подобной ситуации язвительная реплика крутится на языке — до нестерпимого зуда.

На следующий день всеми тремя женщинами покойного наркома занялся Лацис и без труда расколол их, не прибегая к мерам, которых боялся Петерс. Антонина признала, что любовник обещал ей бегство в Англию и роскошную жизнь до конца дней. На вопрос — почему не сообщила куда следует об измене, только всплеснула руками: кому сообщать, если изменник — лично сам глава ведомства, искореняющего измены. Отделалась высылкой из Москвы к родне куда-то в глушь.

Обеих англичанок латыш купил чрезвычайно просто: ваш папа — правда богатый банкир? Тогда если признаетесь в шпионаже и сдадите всех пособников, папа получит предложение забрать обеих… скажем, за миллион фунтов стерлингов. Изучив Седова, Лацис не сомневался — такая сделка точно получит одобрение, а он — повышение. Странно только, что версия о сиротке и покойном разорившемся была принята на веру, она разлетелась вдребезги при первой же проверке. Хотя… Бедной и бесприютной девушку объявил Петерс, подразумевалось — у него достоверная информация.

Надежды чекиста сбылись наполовину. Президент действительно распорядился продать дочек отцу (цена окончательная, торг неуместен!), но не отдал вожделенный наркомовский пост отличившемуся. Перед назначением объяснил:

— Мартын Иванович! Знаю, ты заслуживаешь большего, но посылаю туда, где особенно нужен республике и мне лично — начальником УНКГБ по Сибири, где бродят монархические недобитки, где начата добыча золота и алмазов, где японцы нюхают, как бы оттяпать наш Дальний Восток. Подчиняешься мне напрямую. Наркомат на год или два возглавит Менжинский, но у него здоровье ни к чёрту. Потом… Потом будет потом. Тебе по гроб жизни обязан.

Обнял на прощание. С Мэри после её ареста и до отъезда в Британию не виделся ни разу, если облапал бы — задавил бы нахрен. Мерзавка! Однозначно.

Выкуп, пусть в кредит, самолётов в Одессе и Симферополе сделал ненужным их производство в Москве на заводе «Дукс». Там по инерции продолжали штамповать устаревшие аэропланы 1915–1916 года, несколько опережая контракт… И дирекция получила уведомление из военного наркомата: спасибо, больше не надо.

Три человека, определявшие военную политику государства — Седов, Фрунзе и Брусилов — сошлись во мнении, что для авиашкол и на ближайшее время хватит летательных аппаратов, имеющихся в армии и на флоте. Кроме того, прибыло воздушное пополнение от Артура Антары. Новые заказы не имеет смысла размещать, пока лучшие умы России и Германии не придумают новые модели, рассчитанные на моторы в полтыщи лошадиных сил.

Владелец завода «Дукс», известный фабрикант, явился на личный приём к Седову, как некогда Антара, умолял о продлении казённых авиационных контрактов. Его ввела из приёмной Ольга Дмитриевна и объявила:

— Леонид Дмитриевич, к вам товарищ Брежнев! — посмотрела в бумажку и добавила: — Юрий Александрович.

Очень удивилась, заметив, как перекосило Президента, стоило назвать фамилию авиастроителя. А что удивляться? Если бы заводчика звали Леонидом Ильичом, лететь ему с лестницы как аэроплану в штопоре.

— Зарплата рабочим два месяца не плачена! Я, считайте, банкрут! — распричитался предприниматель, посетовав на прекращение казённых подрядов и затаривание самолётами, на которые нет спроса.

— Что же вы, дражайший, не сориентировались? Война год как кончилась. И к чему Русской армии ваши устаревшие этажерки? Неужто нет конструкторов своих, горазды только французское и английское передирать?

— Сманил одного инженера с «Авиабалта» у Сикорского, — признался Брежнев. — Чтоб какие-никакие изменения вносить в чертежи «фарманов». Так он свой нарисовал, сущая нелепица. Позвольте… у меня эскиз завалялся в бумагах.

Порывшись в портфеле, он извлёк листок в половинку машинописного. Седов впился глазами в чёткий карандашный рисунок. В памяти моментально всплыли кадры из фильма «Небесный тихоход» и уничижительная реплика дамочки, ни хрена не понимавшей в авиации: «Я думала, вы — ас, а вы — у-двас!» Ужас, но главный авиапромышленник России оказался столь же недальновидным, как та вертихвостка.

— Фамилия конструктора?

— Поликарпов, товарищ Президент.

Брежневу невдомёк, что мозги Поликарпова, автора У-2 и множества других самолётов, стоят дороже, чем все цеха и станки его завода. Но всё равно — прямо завтра «Дукс» заказами не обеспечить.

— Что же вы ещё выпускали, Юрий Александрович?

— Велосипеды, автомоторы, автобусы. Дирижабли.

— Отчего к автомобилям не вернуться? Сбыт всегда имеется, дело верное.

— Так ведь цеха перестроены, станки налажены… С 1912 года — только аэропланы! «Дукс» — главная аэропланная фабрика империи. Кто же знал, что Антара перейдёт мне дорогу.

— Он, кстати, о вас наилучшего мнения. А ему деньги даны под проект новейшего и мощного авиамотора. Слышали? Один из заводов под Кёнигсбергом передан в концессию германской компании BMW, уже в следующем году в России будут собственные моторы от двухсот до пятисот лошадей. Вот под эти моторы и нужны самолёты! В том числе гражданские. При хорошей цене продадите их не только в России, но и в Европу.

— В следующем году… — выделил главное Брежнев. — Эти ваши слова для меня как смертный приговор.

Сглазил.

Назавтра «Социалист России» опубликовал репортаж с «Дукса», сопровождаемый леденящей душу фотографией разъярённой толпы рабочих, бегущих навстречу. Они разбили камеру и потоптали фотографа, но пластинка со снимком уцелела и даже не засветилась.

Взбешённые сообщением об увольнениях и сокращениях, а также обещанием выплатить долг по зарплате лишь с распродажи активов, рабочие схватили инструменты как можно тяжелее и помчались в заводоуправление, где замолотили Брежнева насмерть.

— Мерзавцы, однозначно, — привычно поставил диагноз Седов и поручил московской полиции арестовать всех, попавших в объектив камеры, как погромщиков и убийц.

С заводом всё равно что-то нужно было решать, России он нужен! Президент издал указ о национализации «Дукса» и, к огромному удивлению всех причастных к его судьбе, директором рекомендовал никому не известного Николая Поликарпова 27 лет от роду. Казна погасила долги по зарплате сотрудникам, всего-то две с половиной тысячи человек, не считая дюжины злоумышленников, получивших сроки за убийство прежнего владельца.

Тем временем наступил ноябрь. Адмирал Беренс доложил: приготовленное к списанию на металлолом несамоходное судно «Айова» под флагом США, удивительно напоминавшее лучший кайзеровский линкор, готово к выходу в море на буксире.

— Англичане мешали? — в голосе Седова смешались вопросительная и утвердительная интонации.

— Конечно, товарищ Президент! Но едва только его, поднятого со дна и с заваренной пробоиной, перевернули на ровный киль, люди Леманов тотчас подняли на нём американский флаг и поставили на палубу матросов с ружьями. Те же матросы днём и ночью несли вахту у сходней. Но… На Балтийском и Северном море замечена активность подводных лодок. Чьи — не понять.

— Готов ставить руку на отсечение, что британские. Ваши мысли, адмирал?

— Тянуть «Айову» прямо сейчас опасно. Лодка может пустить торпеду или выставить мины поперёк хода. Все догадаются, чьих рук дело, но без прямых доказательств…

— Без прямых доказательств любые обвинения в адрес Лондона — пердёж в муку. Беренс! Я так и не услышал предложения.

— Оно простое: обождать, пока на Балтике установится лёд. Ни один капитан не рискнёт всплывать во льдах, ибо снесёт всё на рубке — перископ, антенну, леера ограждения. Никто под лёд не сунется. Пустим ледокол, потом буксир, замкнёт строй кто-то из крейсеров, что не жалко, та же «Аврора», если британец всё же объявится и сгоряча пальнёт торпедой вслед.

«Аврора»… Легенда «великой» революции, по той самой легенде устаревший бронепалубный крейсер приплыл к Зимнему дворцу, дал залп носовым орудием, послуживший сигналом к штурму.

В этой легенде коммунисты нагородили столько глупостей, что слушать тошно. Ещё в детстве Седов, тогда он носил иную фамилию, спросил в школе учителя истории: как так получилось — дать залп одной пушкой? Залп — это когда несколько стволов стреляют одновременно! За излишнее свободомыслие был вызван к директору и подвергся строгой отповеди, ибо история «Авроры» приравнена к святым текстам наравне с Уставом КПСС или «Манифестом Коммунистической партии», то есть до последней запятой, в ней сомневаться не положено. Особенно вслух.

Позже, в перестроечное время, стало известно, что к Зимнему пресловутая «Аврора» вообще не добралась, сбросив ход где-то у Васильевского острова, стреляла или не стреляла — хрен её знает. В любом случае, пуканье холостым из носового орудия потонуло бы в грохоте мощных пушек Петропавловской крепости.

Вообще, что за дурацкий, предельно нерациональный способ давать сигнал — несколько часов разводить пары, пригонять из Кронштадта целый корабль? Не проще ли пальнуть в воздух из «нагана», крикнув «товарищи, вперёд»? Не говоря о том, что штурм Зимнего имел место лишь в фильме Эйзенштейна, но никак не в действительности. Группа вооружённых рабочих с матросами зашла, повязала замешкавшихся министров, после чего «сознательный пролетариат» принялся обгаживать дворец, протыкая штыками бесценные картины, пока не нашли более интересное занятие — опустошать царские винные погреба. Большевики, одним словом, верны себе. Легенду выдумали задним числом.

Легенда живёт лишь тогда, когда она нужна, помнил Седов. При коммунистах и СССР — ради развешивания лапши на уши о «штурме Зимнего», зато в постсоветской России враньё вышло на качественно новый уровень. Оригинальная «Аврора» давно уничтожена, борта её корпуса гниют на дне Финского залива где-то в восточной его части. На Малой Невке стоит муляж в натуральную величину с ограниченным числом деталей от настоящего корабля, неспособный ни к выходу в море, ни на самостоятельное движение по реке. Даже пушки, в том числе якобы давшая «исторический залп» одиночным выстрелом, утеряны более полувека назад. Макет «Авроры», тем не менее, числится во флоте России как самая настоящая военная единица, средства на его содержание отпускаются немалые и благополучно… в смысле — осваиваются.

Партийная фракция Седова требовала обсуждения вопроса «Авроры» в Государственной Думе, её макет достоин быть военно-морским музеем. Как бы то ни было, экипаж доблестно сохранил крейсер во время Цусимы, слава русским морякам! Надо лишь очистить историю корабля от извращённых коммунистических фантазий. Выступая, тряс кулаком, КПСС и КПРФ вместе взятые вызывали такую ненависть у главы фракции, что страсть была неподдельной.

Само собой, коммунисты из-за «покушения на святое» взвыли как резаные… Ничего, конечно же, не изменилось. Что-то поменять выпало Седову только во второй жизни.

— Ваше предложение — ваша же ответственность, адмирал. До конца декабря «Баерн» обязан прибыть к доку Кронштадтского морского завода. Головой отвечаете! Оборудование, вооружение, всё цело?

— Ничего не снято, — заверил командующий флотом. — Хоть британцы и настаивали. — Наши под командованием американцев только выгрузили боеприпасы ради безопасности и облегчения буксировки.

В предвкушении удовольствия показать англосаксам фигу Седов потёр руки. Как же он ненавидел островных мерзавцев! В это трудно поверить, но иногда даже больше, чем коммунистов. Презирал англичан и не испытывал ни грамма добрых чувств, несмотря на все длительные интимные услуги британки Мэри, включая «сосомол». Женщину-предательницу Леонид Дмитриевич ненавидел персонально.

Как бы ни было сложно, 1919 год страна заканчивала превосходно. Россия восстановила прежнюю территорию, включив в неё завоевания Первой мировой, снова заняла китайскую Северную Манчжурию. Заложено более сорока новых заводов — с привлечением американского, германского, межгосударственного еврейского и чисто русского капитала, а также при участии казны. Среди них выделялись огромные автозаводы Форда в Нижнем Новгороде и Дженерал Моторс в Подмосковье. Причём в Поволжье американцы просто отрабатывают подряд, зато второй строится на условиях концессии ради завоевания американскими марками местного рынка. Появились алмазы Якутии и золото Колымы, пока это лишь начало. Увеличение площади пахотных земель и передача казённых угодий в частные руки дали знатный урожай, в казну потекли налоги, в том числе от продажи за рубеж. Российский рубль, ослабший было от щедрой печати денег в 1917 и в 1918 годах, окреп по отношению к франку и фунту до довоенных курсов. В Москве и Петрограде открылись филиалы практически всех крупных банков мира — Россия стала для них привлекательна. Наконец, вялый «девственница» Калинин вдруг сотворил благое дело — перетянул на сторону фракции СПР в Верховном Совете целую дюжину депутатов — беспартийных и из других партий, перебежчики получили партбилеты лично из рук Председателя ЦК СПР, а также заверения, что их карьера устроится, даже если не переизберутся в новый состав.

Под Новый год остроносая туша «Баерна» заползла в Кронштадтский док. Ноту Форин Офиса о нарушении условий расчётов по долгам Российской империи с требованием пересмотреть баланс между Россией и Великобританией Седов хотел проигнорировать. Бритиши настаивали: поскольку линкор всё же достался Балтфлоту относительно целым, его цена в фунтах стерлингов увеличивает долг России. Президент, повторив присказку о том, что переживший 90-е, не боится голимых наездов и кидняка на бабки (Ольга привыкла пропускать непонятное мимо ушей), всё же поручил Чичерину заявить: корабль приобретён у американской компании, и не ваше собачье дело — на каких условиях, посему к суверенному долгу отношения не имеет. Трусливый нарком вычеркнул «собачье дело» при подготовке ответной ноты, за что получил взбучку.

И что в результате, страна рукоплескала, по Москве и Петрограду прокатывались демонстрации в поддержку СПР и лично Седова? Как бы ни так. Народ понятия не имел об альтернативе, никто не знал, какой входила в 1920 год другая Россия, названная РСФСР, разорённая, разрушенная, обескровленная Гражданской войной, красным террором, военным коммунизмом и продразвёрсткой, потерявшая более десяти миллионов погибшими и сбежавшими из коммунистического ада, спасибо товарищу Ульянову и его банде отморозков. Кто оценит, что Седов отвёл эту напасть от страны, ликвидировал главного плешивого подонка и его ближайшее окружение — Зиновьева, Сталина, Дзержинского, оставшихся большевиков, от кровожадного Лациса до бесхребетного Калинина, пристроил в госаппарат на пользу дела… Всё равно недовольны!

Допросы Мей Петерс перед депортацией в Британию позволили выявить мощный заговор в верхушке НКГБ. Нарком каким-то образом узнал или догадался, что Седов собственноручно грохнул «вождя мирового пролетариата», считал, что рыночные реформы в России с сохранением всех форм частной собственности и отказ от поддержки германского восстания являются в чистом виде «предательством пролетарской революции». Латыш честно и эффективно исполнял обязанности главы ВЧК, ограничиваясь сотрудничеством с британцами в расчёте на их помощь, и одновременно готовил переворот. Было арестовано свыше трёх десятков чекистов, пяти или шести удалось сбежать.

Чистка в наркомате привела к изменению национального состава, резко снизилось представительство ультрарадикальных латышей, стало больше поляков, русских, евреев. Именно евреи составили ядро внешней разведки с задачей установить контакты с марксистскими организациями Западной Европы, тоже преимущественно еврейскими, новый интернационал должен был стать чем-то вроде всеевропейского ЦРУ. Если кто-то в центральном аппарате НКГБ и выжил из сочувствующих группе Петерса, то сидел, не отсвечивал и тщательно нёс службу.

Седов не понимал поначалу, на что рассчитывали заговорщики. Госаппарат, экономика, армия, полиция уже устоялись. Вертикаль власти, жёстко подчинённая Президенту, не рассыплется от его смены… Он просчитался. Банда Петерса чётко ориентировалась на недовольство рабочих крупных городов, подогреваемое оппозиционными социал-демократами и христианскими демократами.

В Москве, Петрограде и прилежащих губерниях разорились мелкие и средние предприятия, жившие с 1914 года военными подрядами, за год после войны не приспособились к изменениям, вошли в убытки и были окончательно уничтожены волной забастовок, накрывших обе столицы под Новый год. Вышла боком национализация «Дукса» с выплатой брежневских долгов, другие протестующие требовали взять на бюджетный буксир и их фабрики. Никакие заверения, что в 1920 году начнётся массовый набор во вновь открывшихся компаниях, рабочих не успокоили, их лозунгом было: «Нам прямо сегодня нечего жрать!»

В Москве, Петрограде, а также в Киеве и Риге пришлось ввести военное положение, выпустить на улицы военные патрули. Бастующие рабочие тут и там устраивали митинги, требовали отставки «буржуазного правительства» и социальных гарантий, словом, возвращали страну в хаос 1917 года. По традиции более всех протестовал пролетариат Северной Пальмиры, там к всероссийской стачке и всеобщему гражданскому неповиновению призывали социал-демократы Николая Бухарина.

Терпение Седова лопнуло. Только «оранжевой революции» ему не хватало. Тем более революционной ситуации в чистом виде не сложилось, недовольство проявила очень небольшая группа горожан. Но очень громкая. Их придётся задавить, невзирая на возмущённый вой обиженных.

Он отозвал Лациса из Сибири, собрал в Кремле общее совещание глав силовых наркоматов — военного, внутренних дел и госбезопасности. Без предисловий и поздравлений с Православным Рождеством (по старому стилю), влепил:

— Уверен, что взрыв недовольства связан с происками британской разведки. Они, суки мрачные, вертят носом из-за перегона к нам линкора и подводной лодки, разоблачения группы Петерса и расширения влияния в Азии. Словом, у сэров накипело. Пользуются, что Россия ещё не вызрела для демократии. У них внутри несогласие выражается цивилизованно — требованием досрочных выборов, вынесением проблем на рассмотрение в парламенте. Наши долботрахи готовы по любому поводу вывалить на улицу и орать «долой власть». Что эта власть демократически избрана большинством населения, мерзавцам насрать.

По лицам видел: присутствующие согласились потому, что сами так думали, а не из чинопочитания перед Президентом.

— Отдать приказ патрулям действовать жёстче? — уточнил Фрунзе.

— Да! Но одно только это не спасёт. Уроды-подстрекатели начнут изображать задержанных жертвами военно-полицейского произвола, зазывая на новые протесты. Менжинский! У госбезопасности есть доказательства, что Бухарин взял британские деньги на подрывную деятельность?

— Прямых нет, но…

— Бездарь! — взвился Седов. — Товарищ Лацис, вам Петроград хорошо знаком. Поднимайте старые связи, землю ройте, но доказательства дайте! А после ареста этих обормотов — кладите мне на стол их чистосердечные признания.

Фактически приказал выбить показания. В кабинете находились только они пятеро. Президент не допустил на это совещание никого из техперсонала, даже Ольгу. Хватит!

Накидали план действий. Кроме прямых военно-полицейских репрессий Седов потребовал вывести на улицы столиц отряды ревмола, пообещав: каждая отличившаяся в борьбе против бунтовщиков группа получит летательный аппарат из «Дукса» и инструктора. Хотите в воздух под лозунгом «Ревмолец на самолёт»? Заслужите!

Радио. Газеты. Мобилизовать всех! Православная церковь пусть осудит негодяев, вождей предаст анафеме. Не хотите по-хорошему, получится как всегда.

В качестве последней меры перед наступлением над страной прогремел указ Президента о создании «чёрных списков». Каждый задержанный во время беспорядков, либо о ком имеются сведения об участии в таковых деяниях, более не вправе поступить на казённый завод, в том числе в товарищество с долей казённого капитала, не может нести службу в казённых учреждениях. Когда диктовал текст секретарше, Ольга Дмитриевна спросила, остановив стук пишмашинки:

— Леонид Дмитриевич, как назовём нарушителей?

— Ясно же: иноагенты, мать их… Не, не поймут это слово. Пусть будут «враги революции и трудового народа».

— Враревтрунары… — Ольга пробовала сочинить сокращение в популярном для тех лет духе. — Нет, не звучит.

— Вэ-эРы! Что непонятного? Как подвесим за яйца пару директоров, что осмелились принять ВР на работу, не сверившись со списком, так сразу количество ВР пойдёт на спад, жрать-то хочется. И в частные лавки спустим: не желаем видеть у вас подобных элементов, иначе полиция примется проверять уплату податей едва ли не ежедневно и каждый раз что-то находить. Пусть недовольные катят в Сибирь и осваивают, туда им и дорога. Они ещё красный террор не видели.

Зато товарищ Лацис, вернув себе полномочия в Петрограде, успешно его развернул. Апофеозом стал штурм штаб-квартиры социал-демократов, Бухарин, Рыков, Томский и Пятаков погибли в перестрелке. Фоторепортёр из «Социалиста России» вынужден был замазать на фотопластинках перед печатью дырки во лбах четырёх оппозиционеров, свирепый чекист каждому добавил по контрольной пуле в голову. Затем настойчиво поговорил с уцелевшими партийцами из окружения павших антигероев, те с удивительной быстротой и готовностью подписали показания, что партия щедро финансировалась из-за рубежа, жить-то хочется. Даже квитанции о переводах нашлись!

После массовой волны арестов, ликвидации верхушки сопротивления и публикации в газетах свидетельств предательства протесты пошли на спад и затихли. Почти… Какой-то непримиримый подкараулил Лациса и застрелил в упор, стрелявшего тут же изрешетили чекисты. Погибший прибалт был объявлен героем борьбы за революцию и счастье трудового народа, его похороны там же в Петрограде прошли организованно — как апофеоз народного траура, у могилы выставлен постоянный чекистский караул.

По возвращении в Москву с похорон Седов ничуть не выглядел удручённым, на что Ольга немедленно обратила внимание.

К секретарше-любовнице он испытывал весьма противоречивые чувства. Вовремя указав на измену Мэри, Ольга Дмитриевна предотвратила массу неприятностей, оказав помощь в изобличении Петерса. В то же время поставила шефа в неловкое положение, доказав, что в некоторых ситуациях прозорливее.

С тех событий Седов ещё менее доверял окружению, чем после бегства Евдокии. Зачастую изгонял Ольгу с совещаний, чтоб не слышала лишнего. Но порой не мог сдержаться и выплёскивал накипевшее, правда, скорее выдавал свои истинные чувства, а не раскрывал факты, как и в тот вечер, когда она, придя к нему в спальню, отметила игривое настроение партнёра без тени скорби.

— Вы не жалеете о соратнике?

— Я сам его побаивался. В итоге всё сложилось наилучшим образом. Если меня обвинят в перегибах при подавлении питерских волнений, лишь разведу руками: Лацис перестарался, а с покойника взятки гладки. Иди ко мне!

Она послушно уселась к нему на колени, ощутила его руку у себя на бедре, но вместо положенных эротических поползновений спросила:

— Это же не вы…

— Не я ли послал к Лацису убийцу? Ты права, я способен на многое, но не стал бы. Представь, что-то пошло не так, стрелка бы схватили, ниточка потянулась ко мне… Как строить отношения с Фрунзе, Менжинским, Брусиловым, Луначарским, Калининым, если обрету репутацию деспота-самодура, отстреливающего соратников? Они же все начнут бояться за свою шкуру и мечтать — как бы от меня скорее избавиться. А так мы — банда! И не стой у нас на пути, как рискнул стать Бухарин. Ты же со мной?

— С вами, с вами. И не стою, лежу уже, лежу…

К её обычной покорности прибавилась ирония. Женщина, столь непростительно долго пребывающая в связи с одним и тем же мужчиной, всегда переиначивает сложившиеся отношения, хоть продолжала называть на «вы».

Тем более усложнило ситуацию, что Седов не завёл ей напарницы-дублёрши, опасаясь в третий раз наступить на те же грабли, что придало Ольге Дмитриевне ещё большей уверенности во влиянии на самого заметного персонажа в государстве.

Он порой чертыхался: почему ради утоления столь простой и естественной мужской потребности вынужден идти на ухищрения? Петерс запросто жил на две семьи, и ничего, и продолжал бы жить, если бы его свояченица не спалила малину.

События последних месяцев вынудили взять Ольгу под самый плотный в стране надзор НКГБ, в том числе в стенах Кремля. За его пределами — тоже, и когда сопровождала Седова в поездках, и если выходила в Москву по своим делам, что случалось редко. Её сопровождали и отслеживали каждый контакт, не скрывая слежку. Ординарному уличному хулигану, вздумавшему вырвать у неё сумку, охранник прострелил ногу из «нагана», а потом полиция прессовала в больнице: с каким особым умыслом шпанёнок прицепился именно к этой даме.

Обречённая на странную жизнь, Ольга не противилась. В декабре неделю температурила от инфлюэнции, ежемесячно дня четыре страдала женскими недомоганиями, Президент стойко переносил воздержание и не приглашал к себе ни танцовщиц из московских театров и кабаре, ни других сотрудниц Кремля.

Как долго продлится подобная моногамность, не знал никто.

Седов по понятным причинам не поддерживал никаких отношений с родственниками Лейбы Бронштейна, всячески их избегал, особенно когда те настаивали. Шутка ли — глава России, близость с ним сулила головокружительные возможности. А он неизменно отталкивал, охране не велел пускать, заверяя: в 1917 году новая жизнь началась и для меня, и для страны, я — Леонид Седов, человек без прошлого и, конечно, совершенно русский. Признать, что живущий в Херсонской губернии старик Давид Бронштейн является его отцом, означало бы крепко подпортить реноме.

Мама Лейбы давно умерла, жену и бывшую сожительницу Троцкого Президент держал на удалении, озаботившись, чтоб они с его четырьмя детьми не голодали, тем ограничивался.

В конце февраля — начале марта 1920 года он позволил себе заграничный тур, навестив Румынию, где был принят лучше, чем во время последнего визита в неспокойный Петроград, румыны помнили, кто вышиб из страны австро-венгерские войска и поддержал территориальные претензии Бухареста к поверженным соседям. Затем в Югославию, носившую пока иное название — Королевство сербов, хорватов и словенцев, тоже желанный гость, ведь Российская империя вступилась за Сербию в 1914 году и фактически развязала ради этого Мировую войну, объявив мобилизацию против Австро-Венгрии. Седов принимал славословия и помалкивал. Управляй он Россией в то время, ни за что бы не впрягся за них, зная, сколько бед и лишений война принесёт Европе.

В Северной Италии уже чувствовалась весна, хоть в Москве ещё лежал снег. Президент не отказал себе в удовольствии прокатиться на гондоле по каналам Венеции, ничего особенного, впрочем, но красиво. Зато Ольга так обрадовалась этой прогулке! Женщины начала ХХ века умели находить приятное в эстетических ценностях, а не только стремились в Милан на распродажи в бутиках.

Вечный город произвёл впечатление несколько запущенного музея под открытым небом. Мировая война перенапрягла экономику Италии, выгоды от нахождения в стане победителей оказались меньше ожидаемых, несмотря на сблокированную политику с русскими в Версале, те защищали свои интересы и лоббировали притязания Румынии и Италии. Но древние бессмертные руины города, не ставшего ареной уличных боёв ни в Первую мировую, ни (забегая вперёд) во Вторую мировую, по-прежнему смотрелись внушительно. Седов встретился с крохотным монархом Виктором Эммануилом, порядка полутора метров ростом, а затем с премьером Франческо Нитти. Первый больше говорил о славном прошлом, сожалея, что не вышло оттяпать у Австрии больше, премьера куда больше волновали протесты, в том числе подогреваемые ультраправыми из-за мизерности территориальных приобретений: «За что боролись и умирали?»

Беседовали в здании парламента и по-английски. Премьер жаловался:

— Правые собрались в партию, назвав её «Союз борьбы», Fascio di combattimento.

— То есть фашисты, — уточнил Седов.

— Си, синьор Президент. Их возглавляет некто Бенито Муссолини. Я наслышан, что у вас имеется свежий опыт подавления подобных выступлений.

— Вы же сами назвали причину. Разгоните фашистов, ликвидируйте Муссолини и его приближённых. По закону… или как придётся. Без зачинщиков и организаторов бунты сходят на нет.

Нитти испуганно всплеснул руками.

— Никак невозможно! Мы прошли такой исторический путь, добились всеобщих парламентских выборов… Я не вправе жертвовать нашими ценностями ради этой кучки мужланов.

Ну и дурак, подумал Седов, не понимает, что демократию иногда приходится защищать совсем недемократическими методами. Жаль, нет у тебя товарища Лациса, готового прострелить башку будущему «великому дуче», как латыш это сделал с Бухариным.

Куда более конструктивный разговор получился в Ватикане. Папа Римский Бенедикт XV, очень немолодой интеллигентный мужчина в очках, согласился на встречу тет-а-тет, но полного уединения не получилось, он предпочитал вести диалог по-итальянски, и с папской стороны присутствовал молодой монах-переводчик.

Седов подготовился, изучил репутацию Папы, человека весьма энергичного и гибкого, изо всех сил пытавшегося ускорить прекращение Мировой войны, вот только сил у него не хватало. Президент рассчитывал заключить с ним «большую красивую сделку».

Неприязненно относясь к Соединённым Штатам, как и ко всему англо-саксонскому миру, в прошлой жизни Седов с болезненным любопытством следил за деятельностью Трампа, достаточно неудобного президента для русских (а для России все неудобны, кроме FDR в годы Второй мировой), но забавного, непредсказуемого и в чём-то даже вызывавшего уважение, не то что «укравший победу» в 2020-м году «сонный Байден». И вот сейчас одно из любимых изречений Трампа про большую сделку грело душу.

Покрутившись вокруг да около, Президент перевёл тему на будущее Польши.

— Кардинал Сапега чрезвычайно решительно настроен на отделение страны от России. И если поляки так решат, моё правительство препятствовать не будет.

— Замечательные слова! — похвалил его папа, воздерживаясь от слов вроде «сын мой» и прочих клише, неуместных в отношении еврея-атеиста, к тому же лидера левой партии. — В Европе появится ещё одна чисто католическая страна.

— Да, ваше Святейшество. Но на пользу ли народу и Святой Римской Церкви это отделение? Вы практически полностью теряете влияние на Россию, а РПЦ на Польшу — нет, там уже настроено множество православных храмов, действуют большие приходы. Моноконфессиональной Польша не будет никогда, — он подался вперёд на гостевом кресле, даже оно было золочёным, не говоря о папском. — У меня совершенно иное предложение. Пусть костёл выступит за сохранение Польши в России. Назовите ваши условия, какие бы вы за это хотели привилегии для вашей церкви — и в Польше, и на остальной территории республики?

Предложение было не просто неожиданным — шокирующим. Такую «большую сделку» Святому Престолу не предлагали давно. Примерно — никогда.

— Кардинал Сапега точно не пойдёт ни на какие уступки, — промолвил, наконец, Бенедикт XV.

— Отзовите его в Ватикан… Не мне же вам советовать, не хочу вмешиваться во внутренние дела. Просто взвесьте и объявите условия. Выделение земель для строительства костёлов в великорусских, белорусских, малороссийских губерниях, на Кавказе? Получите. Освобождение от всяческих налогов на десять, да что мелочиться — на двадцать лет, в том числе любым церковным предприятиям, считайте, уже подписано. Обещаю, что создам льготы даже лучше, чем для РПЦ. Потом сравняем, не взыщите.

Видно было, что церковник наживку проглотил. Миротворческая миссия ему никак не удалась, возможно, он захочет увековечить своё имя как расширителя сферы влияния Ватикана, через это попасть в число католических святых. Эти деятели честолюбивы даже после смерти.

Разумеется, Седов понимал, насколько чревато запускать щупальца Рима вглубь России. Но сохранение Польши того стоит. Позднее наверняка удастся отыграть.

Ещё говорили о примирении с Московским Патриархатом, Президент вызвался быть посредником.

— Вы же социалист! Практически марксист, — уточнил на прощание Папа Римский. — Как же вы относитесь к делам духовным?

— Чрезвычайно просто! — рассмеялся Седов. — Бог существует? Конечно! Следовательно, он — объективная реальность, ничего противоречащего материализму. А кто без бога в душе, все эти люди — подонки, однозначно.

— Всего лишь заблудшие грешные души, — смягчил Его Святейшество.

Потом осматривали Собор Святого Петра, Ольга шепнула:

— Как ваша «большая сделка»?

— Не заключил, но подписал протокол о намерениях. Потом объясню разницу.

Не объяснил, даже когда вернулись в Москву. Там она на правах личного секретаря разбирала персональную корреспонденцию, жалуясь, что проводит за этим занятием по полдня, и надо бы начальную сортировку поручить другим дамам из секретариата, вряд ли вот так, на адрес «Москва, Кремль, Товарищу Президенту», часто — с орфографическими ошибками уже на конверте, прилетит что-то личное. На этот раз одно было, писала Зинаида, старшая дочь Троцкого от законной супруги.

«Папа, ты, наверно, меня не помнишь совсем. Это твой выбор. Но должна сказать, что мама, твоя жена Александра, сегодня умерла. Я везу её к твоему отцу в Херсонскую губернию. С ним ты тоже не видишься, я знаю. Но хочу, чтоб и ты знал: мы всё равно о тебе помним, и мама о тебе помнила — до последнего дня. Если хочешь, если считаешь нужным, ты успеешь до похорон. Если нет… я пойму».

Письмо было датировано днём отъезда в Румынию и пришло не по почте, его кто-то, наверно сама Зина, принёс на проходную у кремлёвской башни и опустил в ящик для корреспонденции. Седов пристроил женщин Троцкого в канцелярии Смольного ещё в 1917 году и с тех пор о них не вспоминал.

— Ты прочла?

Ольга мотнула головой.

— Нет, только начало. Но суть поняла. Ты их оставил, они не предъявляют счетов.

Почему-то захотелось оправдаться. Обычно он поступал, как тот же бывший американский президент Трамп, заявляя: «не помню ничего подобного, значит, ничего и не было». Кто осудит, кто пристыдит? Оппозиционная пресса? Так они в любом случае выплеснут ушат дерьма, мерзавцы.

Зинаида, так, кажется, её зовут, не слила политическим противникам неприятный факт, что Седов проигнорировал похороны законной жены, использовали бы для клеветы непременно. А Ольга стояла напротив стола, не требовала отчёта или самооправдания. Тем не менее…

— В мае 1917 года со мной произошла странная, труднообъяснимая вещь. Возможно, чем-то переболел, не знаю. Как только сошёл на Финляндском вокзале, и меня встретили большевики, вдруг как отрезало память о прошлом, остались лоскуты. Только факты, например, точно знал, что был председателем Петросовета в 1905 году и поддерживал Ульянова… Но как именно председательствовал, что делал в Петросовете — хоть убей. Не помню лиц отца и матери, детство. Вообще ничего до выхода из вагона, дорогу от Гельсингфорса — тоже. Вскоре получил телеграмму, что приезжает Наталья Седова с моими сыном и дочкой. Их тоже не помнил! Совершенно незнакомая женщина с малыми детьми. Всех их не бросил, как-то помог устроиться, но лишь ощущая некую формальную обязанность. К ним не испытывал никаких чувств, понимаешь?

— Не понимаю. Вы же моментально сориентировались, говорят — с первых часов включились в революционную борьбу, сколотили партию из межрайонцев, сманили большевиков у Ульянова-Ленина. Человек, потерявший память, на подобное не способен!

— Ты мне не веришь. Не виню, звучит в самом деле странно. В политической ситуации ориентировался прекрасно, чувствовал себя как рыба в воде, если чего-то не знал, то выяснил в первый же день. Разобрался, что политика Ульянова с его мечтой о «диктатуре пролетариата», то есть его собственной диктатуре, основанной на марксистской болтологии, губительна для России. Вытеснил и сам занял место лидера. Словно кто-то нарочно в тот майский день стёр мне из памяти всё лишнее, мешающее революционной борьбе. Ничего личного, только политика… И секс, но не любовь-секс, а всего лишь утоление мужского голода, женат я был только на революции.

— Знаете, как вас называла Мэри? Мистер Редиска. Потому что снаружи революционно-красный, а под тонкой кожицей совершенно белый. К так называемым эксплуататорским классам куда ближе, чем к трудящимся, кого должны, по идее, защищать социалисты. Она в полной мере права.

— О чём сообщила сестре, та — Петерсу, и он счёл меня предателем революции, — Седов хлопнул себя по лбу. — И всё едва не развалилось из-за обычной женской сплетни.

— А вы даже не поблагодарили за то, что первой открыла вам глаза на эту бледную мерзавку.

К Седову вернулось позитивное расположение духа.

— Столько месяцев прошло, а я всё ждал — когда ты это скажешь. Думал, присовокупишь с умным видом: я же предупреждала!

— Я же предупреждала. А вы не слушались, пока не получили подтверждение от мужчин. Баба — дура, зачем обращать внимание на её глупости, сказанные исключительно из ревности. Какая ревность? Я сама предлагала вам пользоваться танцовщицами.

— Оль… У тебя был ещё хоть один мужчина кроме меня?

Поскольку он первый «снял пробу», вопрос получился… хм… не совсем тактичный.

— Нет. Но это не имеет значения.

Она резко отвернулась и быстрым шагом отправилась к своему столу, к ещё не разобранным письмам. В глазах мелькнули слёзы? Седов решил не приближаться, чтоб удостовериться. Не хватало ещё слезливых истерик на рабочем месте.

Сказал только:

— Знаешь, с того солнечного майского дня в Петрограде, когда обнаружил пропажу воспоминаний, не чувствовал себя женатым. Теперь, выходит, и в самом деле не женат.

Осёкся. Естественно, продолжение в духе «теперь ты выходи за меня замуж» невозможно и не нужно обоим. «Ранее ты греховодила с женатым, теперь оба свободны» тоже не к месту.

В общем, всё зря. Зря сначала любовницу сделал секретаршей и зря секретарш затаскивал себе в койку. А что делать? Брать уродину в секретари или мужчину — дурной тон. А если смазливая барышня что ни день крутится перед глазами, хлопает ресницами, шлёпает алыми губками, ну как тут устоишь?

Западня, тупик. Проблема не имеет решения, это не линкор у англичан украсть, в делах личных всё гораздо сложнее и запутаннее.

Очередную задачку в лице очередного немца подогнал Бонч-Бруевич. «Главный по тарелочкам», как его именовал про себя Седов в духе советского фильма «Блондинка за углом», настаивал на аудиенции для германского изобретателя по фамилии Оберт, эта фамилия Президенту ничего не говорила. Он обругал «главного по тарелочкам», что сам не обрабатывает всяких чудиков с гениальными идеями, а перекладывает на главного шефа страны. Тем более упомянутый Оберт предлагал… не более или менее, а строительство ракеты для освоения космического пространства! На минуточку, на дворе — март 1920 года!

Ругань с Бонч-Бруевичем шла через телефонный аппарат, связанный с телефоном Ольги. Та зажала трубку ладонью и тихо попросила:

— Пусти его. Посмеёмся.

Как раз накануне в воскресенье они посетили лекцию «Исследование мировых пространств реактивными приборами», где взлохмаченный поляк Цилковски вместо обещанного рассказа о звёздных кораблях нёс околофилософскую муть, противопоставляя «несовершенную» земную биологическую жизнь идеальной «космической». Он то впадал в религиозную мистику, объявляя целью человеческой жизни «спасение» в единстве со Вселенной, то бросался в физику, яростно отрицая теорию относительности и утверждая, что свет переносится «атомами эфира». А уж его рассуждения об идеальных людях, живущих на Луне и дышащих вакуумом, вызвали весёлое оживление публики.

Даже Ольга Дмитриевна, от точных наук весьма далёкая, по выходу из синематорафического театра, ангажированного ради лекции, с сомнением обронила:

— Но ведь существование эфира опровергнуто уже лет двадцать как? Что он нёс…

— Ты не права. В главном этот юродивый высказал совершенную истину: конечной целью нашей жизни является единение с Универсумом. Когда наш прах после смерти закопают, точно сольёмся с матушкой природой. Вырастим цветочки из собственного пузика. Но спасёмся ли — вопрос.

Если Ольга рассчитывала глянуть на такого же чудака, только германского розлива, то жестоко ошиблась. Оберт куда более походил на фабричного инженера, признающего лишь те расчёты и чертежи, что возможны только к воплощению в металле и немедленно. В первую очередь, он скрупулёзно рассчитал отведённые ему пять минут и использовал сполна, не дав ни слова ввернуть Бонч-Бруевичу.

— Герр Президент! В эпоху нарезной артиллерии военное использование ракет утратило прежний смысл. Тем более заряжаемых порохом в виде топлива. Но у ствольной артиллерии есть предел дальности, даже у колоссальной германской пушки для обстрела Парижа. Я разработал ракеты на спирте и жидком кислороде. Эти ракеты могут иметь военное применение. Со временем самые большие из них достигнут космоса. Я подсчитал размер трёхступенчатой ракеты, способной развить скорость в безвоздушном пространстве, чтоб она вращалась вокруг Земли и не падала даже после выработки топлива.

Наверно, секретарша ожидала, что Седов отошьёт его, как и иных просителей ассигнований на квазинаучные эксперименты, едва удерживаясь на грани вежливости или даже заступив за эту грань, но реакция шефа поразила её.

Молча и не перебивая дослушал, потом повернул голову к Бонч-Бруевичу.

— Запиши, пока я не забыл, два имени. Сергей Королёв, он — наш, то ли белорус, то ли украинец. И Вернер фон Браун, немец. Возможно, пока ничем себя не проявили. Сделай герру Оберту лабораторию для изучения реактивного движения и обязательно привлеки обоих — Королёва и фон Брауна. Найди их где сможешь, не получится — подключи НКГБ и Менжинского, ссылайся на моё поручение. Замани, укради, подкупи, шантажируй, хоть баб под них подкладывай, но чтоб эти двое работали у Оберта. Деньги? Найду. Обрежу другие проекты. Но чтоб у нас была многоступенчатая ракета на жидком топливе, управляемая по радио с помощью твоих аудионов. Срок… Вчера!

Когда вышли, Ольга подтолкнула пальцем отвисшую челюсть, чтоб рот закрылся.

— Простите, что лезу не в своё дело… Но что это было?

— Шаг в будущее, моя очаровательная наперсница. Проблема этих мечтателей в том, что они мечтают о звёздах, а все, кто способен дать им денег, мечтает лишь о самом убойном оружии. Ракетчикам приходится делать средства убийства в надежде, что однажды извлекут взрывчатку из головной части и полетят на боевой ракете в космос. Если не к звёздам, то хотя бы к Луне… свежим вакуумом подышать. Оберт это точно уловил и начал с боевого применения, чтоб меня заинтересовать. Не только инженер, но и психолог. Браво!

Седов вскочил из-за стола и начал расхаживать, придя в возбуждение.

— Представь, у России есть несколько дюжин ракет, на каждой тонна или даже две тонны взрывчатки. Во время очередного обострения с британцами они посылают флот в Балтийское море, дают издали залп по Кёнигсбергу, чисто для острастки, чувствуя себя в полной безопасности — что могут эти жалкие русские. И тут в Лондон прилетает ракета. Это не дирижабль и не бомбардировщик, хрен собьёшь. А перед её пуском наш агент установил, скажем, под каким-то историческим мостом через Темзу передатчик, испускающий бип-бип в столь любимый Цилковским эфир. Ба-бах! И мост «хрустальный анженерной конструкции» падает в реку. Смотрит англицкий царь в окошко: где мост? Нет моста! И получает письмо из российского посольства, так, мол, и так, следующими целями русской ракеты «Кузькина мать» намечены Вестминстер, Даунинг-Стрит, Тауэр… Что там у них в ландонах ещё найдётся интересного? Если мало показалось, у нас в запасе на стартовом столе «Кузькин папа» дымит кислородом, он покрепче «мамы». Эх, жаль Мери не слышит и не передаст мои слова своему британскому начальству, обделались бы заранее.

Поскольку Ольга не смотрела советский мультфильм «Волшебное кольцо» про хрустальный мост и не слышала речей Хрущёва, грозившего ботинком Соединённым Штатам, шуточки пролетели мимо её понимания. Зато отметила, что Седов извлёк из себя две новые фамилии.

— Не знаю, что улетучилось из вашей памяти в тот майский день на Финляндском вокзале. Но что-то попало взамен. Кто такие Королёв и фон Браун? Изобретатели?

— Самые выдающиеся ракетчики нашего времени. Точнее — в ближайшем будущем. Откуда я знаю? Не знаю откуда. А знал бы — не сказал. Таинственный мужчина смотрится интригующе и привлекательнее.

— Скажите, таинственный мужчина, на следующее воскресенье у нас намечена акция на Ходынском поле около завода «Дукс»: «Ревмолец — на самолёт». Вы почтите её своим присутствием?

— По хитрым глазам вижу: раз поеду туда, тебя прихвачу непременно, и ты сама посмотришь на авиационное представление. Угадал?

— Я же уговорила принять Оберта! Заслуживаю награды.

Это не понравилось. С каждым месяцем Ольга становилась всё требовательнее. Ещё полгода назад молча исполняла обязанности, даже заикнуться не могла о каких-то заслугах. Теперь всё чаще мелькала мысль — пора её заменить. И всё больше осознавал: менять не хочет. И даже дополнять, хоть она на словах не против.

Но обещание сдержал, взял её на митинг, по социалистическому (как и коммунистическому) обыкновению словообильный. На Ходынку выгнали грузовик с микрофоном и репродукторами, его открытый кузов послужил трибуной.

Под самый конец марта подморозило, уплотнённый и подтаявший снег прихватился коркой, а изо рта Седова, прославляющего подвиги революционной молодёжи во время подавления беспорядков, валил пар.

Окружившие машину ревмоловцы, если откровенно, имели не слишком привлекательный вид. Парни в январе выходили подраться с рабочими не только из особой преданности социалистическому правительству, а ещё из чисто молодецкой удали и благодаря обещаниям безнаказанности. Обе стороны побоища моментом уяснили, что молодчики в одинаковых толстых суконных куртках с литерами РМ на груди и спине пользуются покровительством полиции, она их не трогает и моментально отпускает по окончании драки, пострадавших ведёт к медикам. Наоборот, любому работяге, осмелившемуся хотя бы косо посмотреть на полицейского, вваливали как коню. В общем, во исполнение задумки Седова, брожения выброшенных на улицу работников закрытых заводов были усмирены в значительной степени «усилиями сознательных граждан». Самые «сознательные» щеголяли с отметинами на роже от кулаков и даже гаечных ключей.

Президент спустился «в народ» и спросил у долговязого детины с широкой улыбкой, открывающей отсутствие верхних передних зубов:

— Скажи честно, зубы потерял, защищая революцию?

— А как же! На Пресне.

Говорил он с присвистом и немного невнятно: «на Префне», у него и другие зубы были не в комплекте.

— Получишь новые «зубы Ватерлоо» за казённый счёт. И летишь первым. Как твоя фамилия?

— Чкалов!

— Валерий?

— Не-а, Прохор.

— Удачи тебе, Прохор. Спасибо за службу революции!

Он пожал руку кулачному бойцу, остальные аплодировали, к «сознательным» вышли трое инструкторов, пригласив добровольцев. Поначалу парни, не боявшиеся выйти против толпы раза в три больше численностью, робели. Прохор Чкалов, отмеченный Седовым, и ещё пара его товарищей шагнули вперёд.

— Остальные — помогите выкатить аэропланы!

Открылись ворота ангаров, скрывавших двухместные «вуазены», подобные применённому у Харбина. Новейших самолётов, о которых мечтал итальянский одессит, с моторами до пяти сотен лошадей, здесь не имелось. Но для никогда не поднимавшихся в воздух юношей, не летавших кроме как с полатей на пол, и эти этажерки были чудом техники.

Вместо колёс аэропланы несли лыжи и скользили по подмёрзшей снежной корке, каждый толкался десятком энтузиастов. Инструкторы усадили подопечных в передние кабины, в войсках там размещаются летнабы, коротко проинструктировали, проверили ремни, сами устроились позади.

— Контакт!

— Есть контакт.

Помощники дёргали за винт, а лётчик, как объяснили Седову, лихорадочно крутил в кабине рукоятку магнето, чтобы в свечах проскочила искра, и мотор «схватил». Некоторое время они крылатые машины тарахтели на земле, точнее — на льду, наконец, первый двинул вперёд, к концу поля, двое прицепились за ним. Там развернулись и пошли на взлёт, как только оторвались, молодняк радостно завопил «ура».

Самолёты в умелых руках держались синхронно, заложили круг. Потом начались виражи с крутыми кренами, снижения, тройка прошла над зрителями столь низко, что самые слабонервные присели, потом резко набрала высоту.

По сравнению со стремительными реактивными «Русскими витязями», пилотажной группой вооружённых сил Российской Федерации, тройка бипланов с полотняными крыльями тянулась по воздуху неправдоподобно медленно — на автомобильной, скорее даже велосипедной скорости. Скоро, скоро Хейнкель поставит ракетный двигатель на самолёт, потом турбореактивный, а ещё через десять-пятнадцать лет преодолеют скорость звука, Седов намеревался дожить до этих времён, как дожил бы Троцкий, не помешай ему ледоруб в затылке. Всё равно, увиденное вдохновляло. И пусть не все эти драчуны-хулиганы станут военлётами, желающих покорять небо у России в избытке…

— Я полечу в следующей партии, — прервала его мысли Ольга.

— Ты же не дралась на Пресне? Ходатайствовать за тебя не собираюсь.

— Не нужно.

Она не спрашивала разрешения. Здесь, на Ходынском поле, Ольга — не секретарша. И не постельные обязанности исполняет. Решила продемонстрировать независимость? Ну-ну…

Поскольку все до единого мордобойцы представляли исключительно мужской пол, женщина легко их раздвинула и приблизилась к главному инструктору, коротко переговорив. Тот кивнул и усадил её в «вуазен», дольше чем нужно задержав руки на её фюзеляже, долго инструктировал. Когда взлетели вторично, головной самолёт отвернул и принялся исполнять отдельную программу.

Глядя на представление, Седов скрипел зубами. Субтильную этажерку кидало и кренило, она то опускала вниз, то задирала нос. Выровнялась, наконец, и полетела над самым полем — не более двух метров надо льдом. Вдруг аэроплан клюнул носом, лишь на миг, но этого хватило на ничтожной высоте, ударился о твердь и развалился на куски.

Седов бросился к обломкам бегом, поскальзывался, падал, снова бежал… Понимал, что его торопливость уже ровным счётом ни на что не повлияет, что произошло, то произошло бесповоротно, ничего не отменить и не изменить, тем не менее, сучил ногами в нелепом беге… Когда до кучи тряпок, реек и верёвочек осталось шагов тридцать, закричал:

— О-ольга-а!

Но ничего не услышал в ответ.

Из кучи мусора высунулась рука и отбросила фрагмент крыла. Ольга с ошарашенным видом распрямилась над обломками, обернулась. Сзади пытался освободиться от останков аэроплана инструктор.

Если бы Седов находился к ней ближе, неизвестно что бы сделал — обнял от радости что жива или отшлёпал за пережитое. Но их разделяла путаница тросов, стоек, ломаных нервюр и других элементов набора, вызвавшая паузу в выражении чувств.

— Простите меня, Леонид Дмитриевич! Стоимость аэроплана можете вычесть из моей зарплаты… лет за десять.

Избыток эмоций Президент выплеснул на инструктора. В этом аэроплане в передней кабине имелось дублирующее управление, Ольга перестаралась, очаровывая лётчика, он не только пропустил её впереди «сознательных» мордоворотов, но объяснил, как «рулевать» самолётом (действительный авиационный термин начала ХХ века) и даже обещал предоставить такую возможность. К чему это привело, видели сотни глаз. Любой инструктор по автовождению знает, что начинающая водительница запросто перепутает педали, примерно то же самое она выкинула в воздухе, толкнув ручку управления рулём глубины от себя, а не на себя, вот и врезалась в лёд. Повезло, что скорость ощутимо ниже, чем у Су-27 из реактивной пилотажной группы.

— Из его зарплаты вычтем! — рявкнул Седов. — Не имел права пускать за управление не прошедшую подготовку. Не побилась?

Ольга, наконец, выскреблась из останков «вуазена».

— Не особо. Попа немного болит.

— К врачу!

Возможно, от пережитого она не особо почувствовала боль, ушиб был серьёзный. Скорее даже трещина. Кремлёвский медик, осматривавший Ольгу, доверительно сообщил Президенту:

— Если у вас с ней… те самые отношения, должен предупредить. Подобные встряски для женского органона не проходят бесследно. Кто знает, что у неё внутри.

— А внутри солёная, словно кровь, текила любовь, — механически пробормотал Седов, не склонный в этот момент к шуткам.

Врач, успешно проживший без песен Меладзе, сделал вид, что не услышал реплики Президента и продолжил:

— Не удивлюсь, ежели пациентка не будет способна забеременеть и родить. Современная медицина тут бессильна.

А типа через 100 лет будет сильна? Куча вакцин, куча прививок от КОВИДа и смерть от КОВИДа, эти мерзавцы ничем не лучше эскулапа из 1920 года, однозначно! Так взводил себя Седов, направляясь к жилым комнатам, выделенным Ольге в Кремле, неподалёку от его куда более обширных покоев. К ней, правда, не заходил ни разу.

Постучался, не заперто, вошёл.

— Это я!

— Сейчас. Переодеваюсь.

Она вышла в домашнем халате. Возможно, чуть хромала, или показалось.

— Ты как?

— Нормально. Но, прости, сколько-то дней к тебе не зайду. Болит…

Впервые назвала на «ты», он не стал упрекать.

— Понимаю.

— Хочешь, в среду пойдём в оперетту. Дают «Летучую мышь». Выберешь себе кого-нибудь — приму или из кордебалета.

Вымученно улыбнулась.

— Сходим, когда тебе не больно будет сидеть. Я спрашивал твоего доктора, он сказал, что прописал тебе лежать, ходить только в уборную.

— Вот ещё!

— Иначе ходить будешь под себя. От работы отстранена, потому что ни у меня в кабинете, ни в приёмной сидеть не сможешь. Кто у нас самая страшная в секретариате, кто умеет стенографировать?

— Да возьми уж нормальную. Я не ревнивая.

Она подошла, обняла и тихонько поцеловала в губы. Трудно сказать, что именно поменялось, но в чём-то этот поцелуй был важнее, чем их первое соитие.

Вскоре расстались, Седов отправился в достаточно далёкое путешествие — в Китай, чтоб наблюдать за выведением японских войск из бывшей германской колонии, это продавила Лига наций. Позади китайских частей, изготовившихся занять освобождённый полуостров, развернулся корпус Русской армии, а у побережья бросила якоря британская эскадра, имевшая в своём составе транспорты с пехотой для десанта. Ни российское, ни британское правительство не желали, чтоб другой занял эти земли, пользуясь раздраем внутри Китая, поэтому прислали войска. Ситуация была как при искрящей электропроводке на пороховом складе, вот-вот начнётся война, обошлось, хоть тепла в российско-британских отношениях не прибавилось.

Потом Президент совершил турне по сибирским городам, посетил Владивосток, Хабаровск, Якутск, Красноярск. Пришло время освобождать последних австрийских и германских пленных, агитировал их остаться в России, сулил наделы пахотных земель. Согласились единицы, кого дома никто не ждёт, некоторые обещали подумать. Седов был уверен, что часть воспользуется предложением позже, увидев, в каком плачевном положении пребывает фатерлянд.

В Москве его ждало посольство Ватикана, нунций вручил письмо папы с условиями «большой красивой сделки» по Польше, прочитав которое Седов едва не распорядился объявить католицизм в стране вне закона. Потом пообещал себе терпеть, при первой возможности отыграть. А пока…

Резиденция его преосвященства переносилась из Кракова в Москву, причём возведение главного кафедрального собора финансировалось за российский казённый счёт. Проводить через парламент столь крупные платежи гласно не получалось ни при каких условиях, Московская патриархия возмутилась бы на совершенно законных основаниях. Прикинув варианты, Седов распорядился пускать «мимо кассы» часть драгоценностей, добытых в Восточной Сибири.

Возмущённый приближением конкурентов, патриарх Тихон готов был избить посохом папского нунция, хоть это и грех, когда Президент вытащил обоих к себе в Кремль. Дав обменяться колкостями, переключил виртуальный микрофон на себя.

— Господа священники! В одном вы правы: вас слишком много, а паства ограничена. Но православный мир не примет католицизм, даже в греко-католической форме, как и приверженцы Римской церкви не спешат перейти под сень московского креста. Россия чем уникальна, здесь границы вашего влияния, включая зоны совместного влияния, очерчены достаточно явно. Именно в России должно состояться… нет, не объединение и не примирение, я не сторонник несбыточных надежд, а хотя бы поиск взаимопонимания и точек соприкосновения, они есть. У вас есть конкуренты: англиканская церковь, лютеране, кальвинисты, баптисты и прочие протестанты. С юга и востока давит ислам. Евреи, а они занимают в обществе куда большее место, чем их доля в населении, исповедуют или иудаизм, или марксистский атеизм. Отчего бы вам не координировать усилия в распространении истинного учения о Христе? Я не силён в теологии, но различия в православии и католицизме не столь катастрофичны, верно? Потому готов помочь диалогу.

Святые отцы препирались четверть часа, в этот момент не производя впечатления истинно святых, и о чём-то всё же договорились, хотя бы рамочно. Свою часть «большой сделки» Седов выполнил и получил фидбэк, на должность кардинала Московского, начальника над Краковом, приехал пан Чарторыйский, литвин, а не поляк. По всем костёлам зазвучали призывы, что только под крылом Руси люд посполитый защищён от козней диавольских. Всё же хороша церковная дисциплина: последовал приказ из Рима, и весь личный состав внезапно выполнил поворот кругом через левое плечо, отставив поношение русских и объявив «святое единство». Интеллигенция Польши и Кракова возмущалась, клялась, что из попыток сохранить Польшу в России nic nie będzie (ничего не будет), но при всеобщем и равном избирательном праве побеждает тот, кто направляет толпу. К тому же слишком силён был контраст между уровнем жизни в Германии и польской частью Российской республики.

— Я всё могу! — похвастался Седов, когда Ольга передала ему отчёт из НКГБ о настроениях в польских губерниях. — Веришь ли? Прекратил бы вековой конфликт между евреями и арабами.

— Так прекрати.

— Вот ещё! В Палестине — не российские граждане.

Тем более именно неугасимый арабо-еврейский конфликт на Ближнем Востоке привёл к созданию предприятий с капиталом Ротшильдов, чья прибыль шла переселенцам, а налоги — российской казне. Зачем ломать хорошо работающее?

Далее пошла полоса других хороших новостей. Большие новые автозаводы только строились, но возобновил выпуск легковых автомобилей «Руссо-Балт», а «Дукс» освоил небольшие грузовики. Компания Антары и конструкторы BMW независимо предложили два проекта авиационных двигателей жидкостного охлаждения по 500 лошадиных сил, оба со своими достоинствами и недостатками, Седов рекомендовал к производству оба. Ушлый итальянец немедленно подогнал вариант своего детища с уменьшенной вдвое мощностью, но большим крутящим моментом. Российская армия, получившая пока лишь небольшое число лёгких танков, подобных FT-17, обрела перспективу вооружиться куда более мощными и современными с двигателями Антары. Германский линкор, прибывший в российскую гавань под американским флагом, закончил ремонт, получил наименование «Августовская революция» и впервые вышел в Балтику — демонстрировать флаг в сопровождении миноносцев, крейсера и авианосца. Старые линкоры царской постройки отправились на переоборудование под тяжёлые крейсера. Были заложены сразу шесть подводных лодок на базе усовершенствованной германской III серии. Авиаконструкторы предложили сразу дюжину эскизных проектов самолётов в надежде получить новые двигатели. Один Поликарпов удовлетворялся мощностью до 200 лошадей в «небесном тихоходе», остальные упивались идеей скоростных истребителей, разгоняющихся свыше 400 километров в час, 2-х, 3-х и особенно 4-х-моторных бомбардировщиков, а также вполне мирных машин почтового назначения и пассажирских, в том числе способных преодолевать огромные расстояния над Сибирью и азиатскими губерниями без посадки и дозаправки. Такие освоили бы регулярное сообщение между Британией и США, но вряд ли: гордость не позволит англосаксам покупать машины, сделанные в России.

А ещё трактора и прочие довольно многочисленные сельскохозяйственные машины. Дизельные локомотивы с двигателем, сконструированным по мотивам стоявшего на угнанной германской подлодке. Экскаваторы…

Масса техники, в том числе едва вышедшей из заводских ворот, немедленно отправлялась на строительство огромных плотин гидроэлектростанций на Днепре и Волге. Специальные машины понадобятся для добычи алмазов и золота в Восточной Сибири, но вопрос их выпуска только решался.

Бонч-Бруевич запустил в Твери фабрику первых в России частных радиоприёмников, а не только громкоговорящих для улиц губернских и уездных городов. Дорогой вариант, в магазине он стоил 95 рублей, снабжался громкоговорителем с раструбом и вещал на целую комнату. Что попроще обходился в 50 рублей, он продавался с двумя наушниками — его могли слушать одновременно двое. Количество радиостанций тоже стремительно росло — казённых, частных и церковных, причём к голосу РПЦ, к неудовольствию православных клириков, прибавился «Голос Рима» на русском языке. Впрочем, народ предпочитал светские трансляции музыки.

В политике наступило затишье, которое Седов расценивал как перегруппировку оппозиционных сил перед парламентскими и президентскими выборами. Христианские демократы Савинкова потеряли опору верующих в борьбе против СПР, как только социалисты Седова примирились с патриархатом, перекрасились и сдвинулись к социал-демократии, заняв нишу, пустующую после ликвидации партии Бухарина с опорой на часть рабочего класса, её теперь правильнее было бы называть лейбористской. Крестьянская партия отказалась от протестов, поскольку положение сельхозтружеников по сравнению с предвоенным и военным временем улучшилось радикально, и очень мягко требовала для них некоторых новых льгот. Монархисты ратовали за освобождение Николая Александровича из тюрьмы, но это была не та идея, чтоб под неё объединить достаточное количество людей. В итоге Россия приобрела полуторапартийную систему: единственная партия Седова во главе и все остальные течения в совокупности тянут максимум на полпартии.

Но стоит совершить одну какую-нибудь грубую и заметную ошибку, как с таким трудом завоёванная стабильность полетит в унитаз, оппозиционеры поднимут крик, взбудораженные ими граждане выйдут на улицы — бороться за всё хорошее против всего плохого, а воплощением зла будет объявлена СПР.

В политике всегда всё очень шатко. Кроме стальной диктатуры, которую Седов не хотел, потому что владел послезнанием: они крепки, но недолговечны.

В августе собирался в Крым… или в Пицунду, но не поехал и, взяв Ольгу, приказал вести их в одно из бывших имений Романовых, ныне национализированное, южнее Батума. В Пицунде отдыхал Хрущёв, в Форосе — Горбачёв, оба вернулись в Москву безработными. Ну нафиг такой отпуск!

Ольга жаловалась, что галечный пляж болезненный для её ножек, просила отвези на лодке поглубже, там плавала, одетая в более чем целомудренный купальный костюм из сшитых воедино панталон и рубашки. Седов бултыхался рядом, мода-мораль требовала от мужчины чего-то типа кальсон, он собственноручно обрезал их, превратив если не в стринги, то в довольно короткие трусы со словами: я — Президент, мне — можно.

По возвращении в особняк Ольгу вырвало.

— Воды наглоталась?

Она тщательно убрала за собой, не вызывая горничную, переоделась и только тогда ответила на вопрос Седова, о котором он успел забыть.

— Не наглоталась. У меня 10 дней задержки. Странно, что ты не заметил, я же не попросила перерыва в свиданьях.

Он не знал как на это реагировать. Вообще-то предполагал, что с мая 1917 года у него в этом теле сохранилась только видимость репродукционной функции. Хотел он часто и это своё желание утолял тоже часто, но Ева, Мэри, Лола и Ольга на беременность не жаловались, уж точно бы не стали скрывать ни саму беременность, ни её прерывание. К тому же нынешняя подруга пережила крушение аэроплана и сильный ушиб, врач говорил — надежды на материнство нет, но что они понимают в здоровье людей, эти мясники?

Он, тоже сменивший мокрые плавательные трусы на сухую одежду, подошёл к Ольге вплотную.

— Это значит…

— Это значит — всё. Если я действительно беременна, то скоро не буду способна тебя услаждать. Ищи другую, меня отпусти. Ты обещал деньги — в достаточном количестве для меня и ребёнка.

Да, всё правильно. Но он не хотел такого исхода. Сел на край кровати, привлёк Ольгу к себе и, чуть согнувшись, прижался ухом к её чреву. Разумеется, ничего не услышал кроме сердцебиения и лёгкого бульканья в кишечнике, совсем не поэтичного.

— Давай переиграем. Ты остаёшься со мной. Не сможешь «услаждать»? Потерплю, все мужчины терпят. Большинство не заводит на это время интрижек с балеринами.

— Ой, Седов… Скажешь ещё, что сам хотел от меня ребёнка?

— Почему бы и нет? — он пресекал её попытки отступить и разорвать дистанцию.

— У тебя их и так четверо! Никому из них не уделяешь внимания!

— Потому что я их не растил. А даже если и растил, то совершенно не помню. Говорил же тебе… Они — дети некого человека по фамилии Бронштейн или Троцкий, раньше жившего в этом теле. Формально — мои, но я их не знаю, не чувствую. А нашего вырастим вместе. Или я слишком старый для тебя, 15 лет разницы?

— Старый… с сединой в волосах, оправдывающей фамилию. Какая разница! Знаешь, чего я боюсь? Не возраста твоего. Постоянно строила стены. Ты — начальник, я всего лишь любовница-секретарша. Как говорили в старину, наложница царя. Но свободная уйти, так? Если я с тобой останусь, стены рухнут, рухнут! И развалится прежняя схема отношений, мы будем вместе, пусть не муж и жена, но в одно непрекрасное утро я проснусь, а ты всё забудешь — как в мае 1917 года, посмотришь удивлёнными глазами и спросишь: ты кто⁈ Я не переживу.

Он привлёк её плотнее.

— Почему не муж и жена? Я формально вдов, ты вроде бы и замужем не была. Что нам мешает? Конечно, история для газетчиков выйдет немного комичной: глава государства женился на собственной секретарше по залёту! Это же неприлично… Невеста к венчанию была не девицей!

Она довольно болезненно хлопнула его по плечам.

— Седов! Ты несносен. Неужели не можешь обойтись без шуточек даже во время серьёзного разговора⁈ А особенно обижает, что ты мне предложения не сделал. Рассуждаешь, будто решаешь всё один. Я тебе не Молотов и не Совет Народных Комиссаров.

— Наверно, ты — единственная женщина России, способная отказать самому козырному жениху страны. Поэтому спрашиваю смиренно: ты выйдешь за меня замуж?

— А где кольцо? — нарочито капризным голосом прогнусавила Ольга.

— За кольцом задержки не будет, обещаю, это не суверенный долг перед Францией, который я растянул на 10 лет или вообще их кину. Не мучай, скажи: выйдешь?

— Да… Да-а!

Поцелуй. Занавес.

Он построил государство, теперь построил и семью, зная, что Ольга — не та женщина, от которой очень быстро захочется держаться подальше, в отличие от…. Не хотелось вспоминать о других. Но семья и держава сами по себе не слишком устойчивы, требуют постоянного балансирования. Покой нам только снится.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.