После трех с половиной месяцев моей жизни в Ченнай началось наводнение, какое случается раз в сто лет, — знак судьбы, не иначе. Накануне весь день шел проливной дождь. Я закончила уроки пораньше и отправила учеников по домам, а когда утром открыла окно, вокруг моего дома уже несла свои воды кофейного цвета река. Потом зазвонил мобильный.

— Из-за наводнения сегодня занятий не будет, — сказала я, глядя на коричневую реку.

— Да, сэнсэй… Хорошо… — Голос Ананды прерывался, поэтому расслышала я его с трудом. Добродушный парень нередко помогал мне общаться с учениками, вот и сегодня забеспокоился и позвонил сам.

Закончив разговор, я посмотрела на вход в дом напротив. Верхушка ворот будто недавно выросла из воды — судя по всему, налило уже больше метра. Надо поблагодарить Будду за то, что меня поселили на пятом этаже.

Вчера, услышав шум дождя за окнами класса, я оторвалась от учебника.

— Завтра нас, видимо, затопит, — с улыбкой сказала я и написала на доске слово «затопление» по-английски и по-японски. Это было словно целую вечность назад.

Я присмотрелась к дому на противоположном берегу: из окна на втором этаже выглядывали пять лиц — очевидно, вся семья оказалась в заложниках у стихии. Справа по улице, сопротивляясь потоку грязной воды, шли мужчина и женщина с большими тюками на головах. Проводив их взглядом, я открыла ноутбук и прочла заголовки новостей в интернете: «Наводнение в Ченнай! Раз в сто лет река Адьяр выходит из берегов! Весь город затоплен!» Тут я вспомнила, что не сказала Ананде домашнее задание на время наводнения, и снова схватила телефон, однако, набрав номер, услышала только: «Соединение не может быть установлено». В ноутбуке теперь вместо новостных страниц значилась надпись: «Нет подключения к интернету». Вскоре выяснилось, что электричество пропало еще ночью, а через некоторое время отключили и воду.

В Ченнай круглый год влажно и тепло, но жарче всего в мае и июне. Я приехала во второй половине августа, поэтому самого сильного пекла не застала, зато начался сезон дождей. Однажды на рассвете оглушительно пророкотал гром, затем хлынул дождь, и он лил утром, лил днем и лил вечером, затопив дороги, так что по ним стало не проехать ни автобусу, ни байку, поэтому в октябре и ноябре на уроки приходили всего два-три ученика, а вдобавок постоянно отключалось электричество. Я раньше в Индии не бывала и только решила, что на этом злоключения окончены, как вчера вечером на реке Адьяр прорвало плотину.

Мой дом стоит на одном берегу, а работаю я на другом, минутах в пятнадцати пешком, и каждый день хожу по мосту через реку, чтобы обучать сотрудников айти-компании японскому языку. До приезда в Индию я влезла в большие долги. Потому что один мужчина, которого я знала всего полгода, попросил денег. Он называет себя внештатным журналистом — кажется, пишет статьи для газет, в основном о скачках, но я скачками не интересуюсь, так что никогда не читала его заметок. У него неопрятная борода и длинные волосы, которые всегда собраны в хвост, а еще он постоянно повторяет «раз такое дело» и «совершенно».

— Я столько кредитов набрал, что везде уже в черных списках, больше взять не у кого. Раз такое дело, ты уж помоги, а я через месяцок верну, когда мне заплатят за одно дельце. Проблем совершенно никаких не доставлю, будь уверена.

Совершенно никаких.

Накоплений у меня не было, поэтому пришлось взять заем. Через два дня мужчина перестал отвечать на звонки и сообщения. Я так и не узнала, заплатили ему за «одно дельце» или нет. Спустя еще неделю меня начали навещать бравые молодчики с гортанным говорком. Их настойчивость показалась мне подозрительной, и в ответ на мой вопрос они пояснили, что на мое имя и номер медицинской страховки разными кредитными фирмами выдано более десятка займов. Фирмы эти обычно не требуют подтверждения личности и в деньгах не отказывают, зато взыскивают долги весьма агрессивно. Вот что бывает, когда слушаешь вполуха.

Я впала в такое отчаяние, что однажды поборола стыд и решила обратиться к бывшему мужу, с которым мы расстались около года назад. На самом деле я не впервые просила у него денег и предыдущие четыре долга пока не вернула. Мой бывший муж работал в компании, занимавшейся всем подряд, от торговли недвижимостью и акциями до организации вечеров знакомств для пенсионеров, от подготовки платных свиданий до сдачи в аренду оборудования для подводной рыбалки. Я пришла в здание без лифта напротив станции «Такаданобаба»[1], поднялась на третий этаж, объяснила цель своего визита администратору у импровизированной стойки и попросила позвать бывшего мужа.

Через полчаса он все же появился и заявил:

— Я нашел тебе работу в Ченнай.

— Но я никогда не была в Таиланде, — ответила я.

Он похлопал себя по лбу.

— Не в Чиангмае, а в Ченнай. Это в Южной Индии.

— И что нужно делать?

— Преподавать японский. Одна крупная индийская айти-компания сотрудничает с нашими фирмами, ищет учителя для своих сотрудников.

Я никогда ничего не преподавала, однако, помня о долгах перед бывшим мужем, возражать не осмелилась. Он объяснил, что мне предлагают контракт на год с возможностью продления. Зарплата в пересчете на иены была небольшой, зато цены в Индии намного ниже японских, поэтому денег на жизнь будет хватать с избытком.

— Переводя их каждый месяц на мой счет… Ну, лет за пять ты долги выплатишь.

— Слушай, я раньше не говорила, но выросла я в холодном климате…

— Погоди, я не посчитал расходы на обмен валюты… За пять лет рассчитаться не выйдет. Только за семь-восемь.

Через два дня в токийском филиале «Хинду Текнолоджис» я прошла собеседование с вице-президентом компании, который как раз приехал в Японию по делам, и почему-то меня тут же приняли на работу. Визу выдали на удивление быстро, через две недели я уже была в Ченнай, а на следующий день начались занятия.

Произошедшее далеко не сразу уложилось у меня в голове, но первое, что я узнала об Индии, — здесь многие скрывают свои лица. Они не супергерои, а лишь спасаются от загрязненного воздуха. При ближайшем рассмотрении почти все оказывались женщинами и выглядели одинаково: верхом на скутере, в шарфах, намотанных до самых глаз, и темных очках. Как и во всех быстро растущих индийских городах, в Ченнай, который мой всклокоченный учитель географии в средней школе называл по-старому Мадрасом, воздух сильно загазован, даже несмотря на близость моря, несколько смягчающего атмосферу этого шумного дикого места. На собеседовании в Токио вице-президент Картикеян сказал мне: «Ченнай недалеко от моря, к востоку лежит Бенгальский залив, поэтому там и летом не очень жарко». Глядя на карту, его словам еще можно поверить, но, очутившись в городской сутолоке, начинаешь сомневаться. А существует ли вообще это ваше море?

Третий день наводнения. Утром из окна я наконец увидела землю. Схватив сумку, помчалась вниз по лестнице. Лифты пока не работали. Мне хотелось почувствовать сушу. Впервые за три дня улицы не были скрыты под водой, и, пусть они все в грязи, я ступила на землю одной ногой, потом другой, — ах, твердая почва! Наслаждаясь этим ощущением, я пошла на работу. Офисное здание, как и мой дом, стояло не совсем на берегу, но все же неподалеку от реки Адьяр. Классы находились на втором этаже, и я гадала, добралась ли до них вода.

Стоило только выйти в город, как в нос ударил невообразимый запах. Резкий, кисло-сладкий и смутно знакомый — запах утра после моего первого наводнения. В жилых кварталах по обеим сторонам дорог громоздились кучи покрытого илом мусора и вещей, которые в прошлой жизни были коврами и матрасами, клетчатыми рубашками, школьной формой и сари, сандалиями, ветками деревьев, крысами, игрушечными белыми медведями в ярко-красных жилетах, какие выставляли здесь перед многочисленными христианскими домами, фигурками Человека-паука и много чем еще. От этих куч на обочинах исходил липкий, беспощадный, будто знакомый запах, он стал меня обволакивать, пока не начало казаться, что я отчетливо слышу, как он проникает в каждую пору на моей коже. На мгновение у меня потемнело в глазах, я споткнулась и чуть не упала, но вовремя ухватилась за ветку дерева. Я ждала, пока туман передо мной рассеется, когда услышала:

— Вам плохо?

Подняв голову, я увидела неподалеку седую женщину в сари, в правой руке она несла пакет молока, а в левой — мешок, полный томатов и бамии.

— Нет, все нормально, — машинально ответила я.

Женщина мягко улыбнулась, склонила голову набок, как часто делают в Индии, и сказала:

— Будьте осторожны.

Она удалилась, а в моей затуманенной голове мелькнула мысль: «Странно это». Однако я от нее отмахнулась и поспешила на работу.

По мере того как я приближалась к реке Адьяр и дорога начинала подниматься к мосту, вокруг становилось все больше людей: замотанных в объемные сари женщин, держащих за руки детей, стариков с тростями и юношей, идущих по трое в ряд. Замедлив шаг, я мельком взглянула на мост поверх множества голов: там собралась целая толпа.

Люди из близлежащих районов пришли посмотреть на наводнение, которое случается раз в сто лет.

Офис был на другом берегу, так что мне в любом случае пришлось бы пройти по мосту. Обычно я поднималась к нему по склону за пару минут, но сейчас, пробираясь через толпу, потратила добрую четверть часа. Я разглядывала улицу внизу: вдоль нее у берега выстроились хозяйственные и строительные магазины, лавки с фруктовыми соками, был даже магазин мотоциклов с большим рекламным баннером японской марки «Ямаха» — все они до сих пор стояли в мутной воде. Там, где раньше высился прилавок с кокосами, торговец сбивал с орехов верхушки ловким ударом ножа, а покупатели потягивали кокосовое молоко через соломинки, тоже клубилась коричневая жижа. Я старалась не думать о том, что неподалеку оттуда раньше был общественный туалет. Вдруг я снова чуть не потеряла равновесие, споткнувшись о ступеньку. Наконец добралась до моста.

Толпа влекла меня вперед и подталкивала в спину, но мне удалось взглянуть на реку сквозь перила. Ошеломленно я смотрела на поток охряного цвета, бушующий у опор моста — ближе, чем когда-либо. До сезона дождей Адьяр казалась мне просто большим городским водостоком.

Вдруг в нос ударил запах гниения, настолько сильный, что захотелось зажмурить глаза. Прищурившись, я увидела мусор, плавающий в реке, и полоски стоячей темно-зеленой воды вдоль песчаных отмелей. Ченнай, в котором живет пять миллионов человек, каждый день сливает огромные объемы стоков прямо в Адьяр и другие реки, которые несут эти отходы в Бенгальский залив. Скажу честно, есть местную рыбу я не собираюсь. Однако, глядя на множество птиц, кружащих над водой и отдыхающих на отмелях, или иногда замечая на поверхности реки фиолетовые цветы эйхорнии, я всякий раз с удивлением вспоминаю, что Адьяр остается источником жизни.

Впрочем, сейчас было видно, с каким задором неслась река по мосту во время наводнения. По обеим сторонам расчищенной в центре дороги тянулись грязные наносы в полметра высотой и горы хлама — все это оставила на тротуаре схлынувшая вода. Должно быть, десятки людей часами трудились, чтобы освободить проход. Если такое наводнение случилось впервые за сотню лет, то сейчас перед моими глазами предстал накопленный за столетие мусор, собранный в комок и выплюнутый на поверхность.

Удушливый, навязчивый запах, преследовавший меня от самого дома, набрал полную силу, а источала его именно эта вековая грязь; все мои поры впитали запах потопа, и, казалось, я уже отдала ему свое тело и разум, позабыв даже о том, куда направлялась. Женщина в желтом сари, шагавшая передо мной, вдруг сунула правую руку прямо в грязную кучу и воскликнула:

— Ах, значит, вот ты где!

Она подтащила к себе мальчишку лет пяти с бритой головой и, не переставая громко его отчитывать, левой рукой несколько раз плеснула на ребенка водой из лужи, затем вытерла ему лицо шарфиком. Женщина отбросила с лица прядь волос и раздраженно щелкнула языком.

— Ну и где ты шатался целых семь лет, а, Динакаран? Совсем о родителях не думаешь! А ведь мы волнуемся! — Она крепко схватила мальчика за ухо и потянула за собой, тот заплакал, но мать была непреклонна, и вскоре оба скрылись в толпе.

— Ты что, Джайкумар, прямо здесь и уснул? — раздался мужской голос у меня за спиной.

Я обернулась и увидела пару крепких ног, торчащих из вековой грязи. Их обладателя уже поднимали двое мужчин лет шестидесяти, одетых в дхоти цвета куркумы — длинные юбки из отреза ткани, который оборачивают вокруг талии. Молодой человек, извлеченный из кучи, все еще сонно моргал и потирал перепачканное лицо руками.

— Сколько можно спать! Ну-ка, идем с нами!

Я смотрела, как двое друзей волокут юношу по грязному тротуару, и удивлялась: как это человека ростом чуть ли не два метра полностью завалило илом и мусором?

— Ты и так вечно дрыхнешь на занятиях. Тебе что, не хватило побоев от учителей?

— Да, Джай, неужели ты забыл учителя Балраджа?

Юноша, по-прежнему зевая, смущенно улыбался. Седовласые мужчины, державшие его с обеих сторон, были намного старше, и эта дружба казалась странной, однако все трое сияли от счастья.

— А давайте в кино сходим? Столько лет ничего не смотрели вместе!

— Матушка твоя с ног сбилась, искала тебя до самой своей смерти лет десять назад.

— А вот жена повторно замуж выскочила, и года не прошло…

Троица разразилась дружным смехом и, трясясь от хохота, растворилась в толпе. Лишь тогда я поняла, что за странное чувство не давало мне покоя. Почему я понимаю местных? Вплоть до сегодняшнего дня я не разбирала ни слова по-тамильски, а потом чуть не потеряла сознание, и вот теперь творится что-то необъяснимое, — естественно, я подозревала, что все из-за этого запаха столетней грязи.

— Доброе утро, сэнсэй! — по-японски сказал кто-то у меня за спиной, прервав мои размышления.

Голос я узнала сразу и, обернувшись, действительно увидела Девараджа, одного из своих учеников. Он стоял, как всегда слегка растянув губы в улыбке, в руках он держал нечто вроде бамбуковых грабель. Вместо офисной одежды на нем были футболка и лунги, мужская юбка, похожая на дхоти, только короткая. Такие обычно носят дорожные рабочие, поэтому я решила, что он помогал расчищать мост.

— Доброе утро, Деварадж. Что ты здесь делаешь?

— Мне назначили наказанию за нарушение.

— Назначили наказание, — машинально исправила я, припоминая, что в штате Тамилнад нарушение правил на дорогах отрабатывают общественно полезным трудом. Однажды на встречу со мной не пришел сотрудник отдела кадров, и его коллеги объяснили, что он занят такой же отработкой.

Девараджа учить непросто. Через две недели после начала работы у меня на макушке появилась лысина размером с монету в десять иен, и по меньшей мере восемь из них я приписывала заслугам Девараджа. Например, знакомя студентов с первыми иероглифами, я рассказывала о том, что в каждом символе заложено изображение, и написала на доске иероглиф «любить».

— Он состоит из двух частей. Слева — элемент «женщина», справа — «ребенок». Потому что женщины любят детей. — Я снова указала на доску: — Иероглиф означает «любить» или «нравиться».

— Сэнсэй! — тут же встрял Деварадж. — Вчера я ехал в автобусе. Он был переполнен. Рядом со мной стояли две слепые девочки. А прямо перед ними сидела женщина. Но она не уступила им место. Так что женщины совсем не любят детей.

Говорил он, конечно, по-английски, а я слушала и недоумевала, зачем понадобилась эта проповедь посреди урока иероглифики. Всем и так известно, что в час пик на ченнайских дорогах и в общественном транспорте творится невообразимый ужас; к примеру, руководители в фирме, где я работаю, чтобы избежать пробок, добираются до офиса по воздуху, и даже я к этому уже привыкла. Почти каждое утро я прихожу на уроки к девяти часам, когда температура воздуха давно превысила тридцать градусов. И тут прямо передо мной возникает крупная мужская фигура — это вице-президент компании. Я вежливо здороваюсь, он делает приветственный жест. Затем поправляет воротничок стильной голубой рубашки, снимает крылья и небрежно отбрасывает в сторону, где уже поджидает специально обученный сотрудник. Тот ловит крылья, не давая им упасть, аккуратно складывает и развешивает для сушки в углу парковки.

Незадолго до отъезда в Индию я на станции «Икэбукуро» в ресторанчике, где подают удон, познакомилась с девушкой из Осаки, которая сразу и не спросив разрешения стала звать меня тетушкой, потому что, мол, я похожа на ее покойную тетю. Когда я тащила огромный чемодан на регистрацию в аэропорту, от нее пришло сообщение: «Тетушка, а индийцы правда летать научились? Мне только что в интернете видео попалось». Я решила, что у жителей Осаки странное чувство юмора, однако наутро после прилета в Индию по дороге на работу действительно увидела летящих по небу людей.

У «Хинду Текнолоджис» есть филиалы в Токио, Осаке и Фукуоке, а ее вице-президент Картикеян раньше возглавлял фукуокский филиал и говорит по-японски почти свободно, не считая некоторых промахов вроде использования вежливого стиля в речи о собственной семье.

— Как ваши дела? — спросил он, осторожно приглаживая наполовину седые волосы, растрепавшиеся во время полета.

Глядя на его красивое мужественное лицо, я подумала, что в молодости он был хорош собой.

— Ну, как сказать, — ответила я, не отрывая глаз от позолоченных ярким утренним солнцем крыльев, развешанных на огромном банановом дереве, на которое свет попадал весь день. Разумеется, в случае дождя дежурный собирал крылья и уносил под крышу.

Пока мы с вице-президентом обменивались приветствиями, к нам спикировал еще один мужчина. Едва коснувшись земли ногами, он быстрым движением снял крылья, затем его рука с большими золотыми кольцами на среднем и безымянном пальцах швырнула крылья в сторону, словно окурок, а дежурный поймал их и повесил на просушку.

Под банановым деревом была зона отдыха, где служащие могли выпить чаю и перекусить. Уловив манящий аромат, я повернула голову: на импровизированной кухне стоял длинный стол с разделочными досками и плитой, а повара, одетые в сари, деловито готовили завтрак — чай с молоком и жареные бананы. На юге Индии настоящей зимы не бывает, поэтому независимо от времени года ветви банановых деревьев, тянущиеся к небу, всегда усыпаны зелеными плодами. Я завороженно смотрела, как слаженно трудились кулинары, разделив задачи между собой: один разминал и чистил фрукты, другой нарезал, третий обваливал в тесте и жарил, а четвертый наливал чай только что пришедшим сотрудникам. Банановые деревья здесь в большом почете, ведь их незрелые плоды жарят, спелые едят сырыми, цветы кладут в карри, стебли — в салаты, а листья используют в качестве посуды.

— Что ж, мне пора на совещание. — Картикеян кивнул охраннику, придержавшему дверь, дружелюбно улыбнулся и исчез.

На парковку один за другим спускались с неба руководители отделов и разного рода начальники, а дежурный аккуратно развешивал крылья так, чтобы на них падал солнечный свет. Пробки в Ченнай и правда ужасные, однако лишь в прошлом году были сняты ограничения, из-за которых пользоваться крыльями могла только небольшая привилегированная группа.

Когда бывший муж практически навязал мою кандидатуру компании «Хинду Текнолоджис», вице-президент провел со мной собеседование, на котором задал всего несколько общих вопросов, например, бывала ли я в Индии и крепкое ли у меня здоровье. Он даже не проверил, какое у меня образование и насколько хорошо я знаю японский язык. Если бы Картикеян копнул чуть глубже, сразу бы вскрылось, что преподаванию я никогда не училась. В Японии стать преподавателем можно только после соответствующего университета, специальных курсов профессиональной подготовки или квалификационного экзамена, — впрочем, идя на собеседование, я этого тоже еще не знала.

Поскольку у компании были филиалы в Японии, сотрудники часто ездили туда работать и в командировки, некоторые отделы раз в неделю проводили с японскими партнерами совещания по видеосвязи, да и сами японцы нередко бывали в головном офисе в Ченнай. Поэтому несколько лет назад здесь запустили программу обучения сотрудников японскому языку, однако все настоящие преподаватели увольнялись в течение года, и руководство пришло к выводу, что нужно найти хотя бы просто носителя языка и довольствоваться этим. Щедрость индийцев и история длиной в пять тысяч лет, безусловно, впечатляют, но порой для меня Индия превращалась в ад на земле. По одной из буддийских концепций, для монахов существует три особых ада, так вот для неопытного учителя классная комната — как раз такой ад.

Приехав в Ченнай и поднявшись в кабинет на втором этаже офисного здания, я обнаружила на полке два толстых тома учебника «Японский для всех». Как позже я узнала в интернете, это самое популярное пособие для иностранцев. К нему прилагался сборник комментариев на английском языке, в котором было объяснение грамматических конструкций, поурочные словари и перевод примеров. Продолжив лихорадочно рыться в материалах, я нашла еще хрестоматию, которой, похоже, пользовался прежний учитель. В общем, у меня была книга с подсказками для преподавателя и заметки предшественника, однако изучить их не спеша времени уже не оставалось. Я просидела в офисе до поздней ночи, делая конспект красной, черной и синей ручками на бумаге, взятой в отделе кадров, и продумывая план первого урока. По-тамильски я не говорила, так что пришлось использовать английский в качестве языка-посредника, пока ученики не станут в состоянии понимать объяснения хотя бы на очень простом японском. С того дня я придерживалась строгого распорядка: накануне подготавливала все английские реплики, а затем проводила урок, подглядывая в записи.

Деварадж, судя по всему, раскусил меня в первый же день и прекрасно понимал, что я как учитель его уважения не заслуживаю. А вот сам он завоевал авторитету остальных студентов почти мгновенно и всегда смотрел на них свысока. Когда в классе поднимался шум, я могла сколько угодно просить тишины без малейшей реакции со стороны учеников, но стоило Девараджу щелкнуть языком — все мигом успокаивались. Кстати, он был очень привлекателен, глаз не отвести, однако его поведение и бранные словечки выдавали плохое воспитание.

К примеру, во время первого теста по грамматике я должна была внимательно следить за классом, но так увлеклась планированием урока, что забыла обо всем на свете. Я подняла голову над бумагами как раз в тот момент, когда Деварадж обменялся взглядами с другим студентом и опустил свою тетрадь на стол. Он наверняка дал слабому однокурснику списать контрольную, но за руку я его не поймала. Деварадж молча смотрел мне прямо в глаза с такой свирепостью, что я не выдержала его взгляда и снова уткнулась в книгу.

В этом классе изначально было семь юношей, но потом одного уволили из компании. За исключением Девараджа, все они выросли в семьях не слишком богатых, однако достаточно обеспеченных, чтобы дать сыну высшее образование. В индийских университетах обучение заканчивается в мае, и всех выпускников, нанятых в компанию, допускали к работе лишь после четырехмесячного курса японского языка. Как потом оказалось, правило касалось не только недавних студентов: чтобы устроиться в «Хинду Текнолоджис», даже опытным специалистам нужно было уволиться с прежней работы и четыре месяца сражаться с японскими иероглифами. Само собой, мои ученики находились в совершенно ином положении, нежели те, кто добровольно и за свой счет посещал уроки японского языка, чтобы, допустим, завести отношения с японкой, которая не говорит ни по-тамильски, ни по-английски, или найти работу в Японии. Компания наняла преподавателя, предоставила учебники и тетради, а еще, разумеется, все четыре месяца выдавала обучаемым полную зарплату. Только вот они продолжали себя вести как беспечные студенты и ни на секунду не задумывались ни о целях своего целиком оплаченного обучения, ни о том, что этот курс может дать им в будущем. Как по мне, ребят сильно переоценили, и психологически они были десятилетними детьми.

Сколько бы раз я ни просила говорить в классе только на японском, на мои слова никто не реагировал. Когда я однажды спросила ученика по имени Ананда, как называются по-японски переходные глаголы, он без тени смущения повернулся к Девараджу, спросил что-то на тамильском, затем посмотрел на меня и объявил:

— Тадоки!

— Тадоси, — тут же подсказал Деварадж, явно копируя мою интонацию и манеру речи. Он частенько меня пародировал, а потом сам же глуповато хихикал.

Полуторачасовой урок в такой обстановке показался вечностью.

— Что ж, давайте немного отдохнем, — услышала я собственный голос будто со стороны и со вздохом облегчения вышла из кабинета.

Занятия начинались в половине десятого утра и заканчивались в без пятнадцати шесть часов вечера, а перерывов было всего два, по пятнадцать минут, утром и днем. После полутора часов стояния у доски я чувствовала, что еще один урок не продержусь, к тому же у меня пересохло в горле. Я поплелась в свой кабинет, однако чая на моем столе не оказалось, поэтому я пошла к девушке-секретарю и попросила чаю, та кивнула в ответ и подняла трубку корпоративного телефона. В перерывах чай готовили в комнате отдыха на четвертом этаже, рядовые сотрудники ходили туда сами, а руководителям приносили чашки прямо в их кабинеты. Я тоже считаюсь руководителем, однако гораздо ниже по статусу, чем директора и начальники отделов, поэтому почти всегда приходилось напоминать о том, чтобы мне принесли перекус. На юге Индии чай называют по-английски tea, а кофе здесь готовят не так, как на севере страны, хотя оба варианта очень сладкие.

Девушка положила телефонную трубку и кивнула мне в знак того, что дело улажено, а я вдруг заметила фигурку манэки-нэко[2] мордочкой очень походившую на секретаря. Белая кошка с удивленными глазами сидела на красной подушке, подняв правую лапу, а левой прижимая к животу золотую монету с надписью «Десять миллионов рупий».

Я вспомнила, что новая знакомая из ресторана в Икэбукуро снова написала мне через неделю после приезда в Ченнай: «Тетушка! Из Осаки исчезли все манэки-нэко, и даже та, что стояла перед магазином морской капусты у станции „Синсайбасисудзи“, пропала, а вместо нее теперь стоит какой-то странный слон».

В спешке готовясь к внезапному отъезду, я не читала новостей, однако, приехав в Индию, узнала, что Ченнай и Осака стали городами-побратимами и сразу же в знак дружбы обменяли всех осакских манэки-нэко на фигурки Ганеши. Вот и «Хинду Текнолоджис» приняла участие в обмене: Ганеша, более трех лет охранявший двери в это офисное здание, теперь стоял у телевизора в вестибюле осакской мэрии на втором этаже, а кошачья статуэтка из кофейни при мэрии переместилась к входу в нашу компанию. В соответствии с южноиндийским обычаем, кошке на шею надевают пышную гирлянду из желтых и белых цветов, а на правую лапу, поднятую к морде, вешают браслет из цветков лотоса. Ганеша — индуистское божество, символ богатства и мудрости, приносящий, как говорят, процветание в бизнесе. В Индии его любят настолько, что изображения бога со слоновьей головой можно увидеть в каждой лавке, даже в магазине для мусульман, хотя их религия запрещает идолопоклонство. Поскольку считается, что Ганеша также устраняет все препятствия, он украшает и приборные панели автомобилей, однако в роскошном «лексусе» вице-президента компании стоит очаровательная манэки-нэко на красной подушечке. Водитель полирует кузов до блеска, так что проходящие мимо сотрудники используют машину Картикеяна как зеркало, если нужно поправить прическу. Вице-президент отвечает за прием японских гостей и лично встречает их в аэропорту, поэтому постоянно держит машину с водителем на парковке у офиса, чтобы иметь возможность отвезти важных клиентов на экскурсию или пообедать. Однажды он показал на кошачью фигурку и, очевидно желая похвастать своей дальновидностью, сообщил:

— А ведь она у меня в машине уже давно.

В Японии верят, что манэки-нэко с поднятой правой лапой привлекает деньги, а с левой — клиентов, но в Индии все они начали поднимать обе лапы сразу, будто сами кошки раскрыли объятия для индийцев и с радостью стали частью этой страны.

Что же касается возраста моих учеников, ведущих себя как пятиклассники, то я спросила, сколько им лет, когда дошло до использования японских числительных. Ответы меня удивили: почти всем оказался двадцать один год, кроме двадцатитрехлетнего выпускника магистратуры Муруганандана и двадцатилетнего Вишну, старший брат которого был талантливым программистом и работал в японском филиале другой известной айти-компании.

— Разве здесь обучение в университете меньше четырех лет? — изумилась я.

Тогда мне объяснили, что в Индии родители нередко лгут о возрасте своих отпрысков, чтобы отдать их в детский сад в три года вместо четырех. Многие и в школу поступают в пять лет, а не в шесть. Очевидно, богатые родители хотят, чтобы дети как можно раньше начали учить английский, а вот насчет остальных высказался Вишну, который в первый класс пошел вообще в четыре года.

— Сэнсэй, в младшей школе никто не умеет так! — Он поднял правую руку над головой, согнул ее и ущипнул свое левое ухо. Маленькие дети так сделать не могут, потому что у них короткие ручки и большие головы.

Я смотрела на студентов с недоумением — в Японии такое было попросту невозможно.

— Почему же родителям не терпится отправить детей в школу?

Мой наивный вопрос привел учеников в замешательство.

— Потому что дети раньше начнут работать! — переглянувшись, хором ответили они.

Тут я и узнала горькую правду: в Индии сыновья, пока не заведут свою семью, должны отдавать заработок родителям. Если живут в родительском доме, то отдают всю зарплату. У тех, кто покидает родной город, принято навещать отца с матерью раз в пару месяцев и все равно отдавать им деньги, но за вычетом платы за жилье и карманных расходов. Кроме того, для студентов стало обычным делом собирать дома соседских детей и заниматься репетиторством. Я вспомнила, что рядом со своей квартирой часто видела объявления вроде: «Репетитор — 500 рупий в месяц» — и считала их свидетельством серьезного отношения индийцев к образованию. Однако теперь выяснилось, что это лишь средство дополнительного заработка: студенты университета брали за ежедневные уроки по двум предметам триста рупий с младшеклассников и пятьсот с учеников средней школы и все деньги отдавали родителям. Это прямое отражение желаний родителей и индийской морали, которая гласит: «Мы приложили немало усилий, чтобы ты мог получить образование от начальной школы до университета, так что начинай зарабатывать поскорее», — и я не могу не охать от изумления всякий раз, когда сталкиваюсь с прозорливой рациональностью местных.

Впрочем, охать мне приходится не только поэтому. Для студентов установлено правило: если кто-то из них не может присутствовать на уроке, он должен меня предупредить и назвать уважительную причину. «Мы вчера ехали с отцом на мопеде, увидели на дороге спящую корову и резко свернули. Я ушибся, пойду в больницу». «Отец упал в обморок». «Сегодня младшей сестре прокалывают уши». Слушая эти отговорки, я тоже охала и горестно стонала. Изо всех сил я пыталась навести порядок в классе, но, заметив лысину размером с монету на макушке, пошла к начальнику отдела кадров, и в результате студента, списавшего первую контрольную и продолжавшего из рук вон плохо учиться, уволили.

Я хотела и Девараджа исключить из класса, однако вынуждена была его оставить, потому что он преуспевал в учебе. Он схватывал на лету и хорошо усваивал материал, а даже если не всегда мог сразу вспомнить нужную грамматическую конструкцию, языковое чутье у него было развито больше, чем у остальных. Без него проводить занятия стало бы невозможно.

На уроках я постоянно повторяла «Тихо! Успокойтесь!», но на самом деле студентам часто приходилось обращаться к Девараджу за переводом, и без его пояснений они бы попросту ничего не поняли, поскольку моего знания английского языка откровенно не хватало.

— Что она сказала? — спрашивали у Девараджа, и он начинал объяснять вместо меня.

Ситуация сложилась патовая. Деварадж прекрасно осознавал свое привилегированное положение: он, в отличие от остальных, мог позволить себе развалиться на стуле, зевать во весь рот или ковыряться в носу, глядя на меня как на дурочку. А я всякий раз смотрела на него и жалела, что не выгнала.

С другой стороны, Деварадж как никто умел угождать начальству: когда вице-президент Картикеян пришел ко мне на урок с фотографом, чтобы сделать снимки для корпоративного издания, передо мной предстал новый Деварадж. Он был теперь не просто тише воды и ниже травы, а сидел, выпрямившись и положив руки на колени, с широкой ослепительной улыбкой и без пререканий повторял за мной примеры предложений на японском языке: «Я люблю творожный рис!», «Принесите мне еще самбара!», «Если бы вам дали сто миллионов иен, как бы вы поступили?». Кстати, творожный рис — это белая каша из риса и чего-то вроде йогурта, которую подают во всех тамильских столовых, а самбар — густой суп из чечевицы, томатов, лука и других овощей. Проводив Картикеяна и фотографа, я написала на доске японское слово «бэцудзин» и объяснила, что означает оно «другой человек» в предложениях вроде «Он казался совершенно другим человеком». Деварадж, думаю, понял мой намек — он слегка улыбнулся уголками красиво очерченных губ, и улыбка эта отличалась от обычной ухмылочки. Тем не менее навыки приспособленчества на пустом месте не появляются и чаще всего говорят о наличии горького опыта, о котором Деварадж не распространялся. Я тоже не собиралась развивать эту тему, к тому же мир не настолько просто устроен, чтобы такое подобострастие понравилось начальству.

— Эй, ты чем занимаешься? А ну, принимайся за работу!

От толпы на мосту отделился человек в облегающей форме цвета хаки, похожей на полицейскую, и строго отчитал Девараджа за несерьезное отношение к делу. Тот поспешно схватил грабли и запустил в грязную кучу на обочине. Зубья глубоко погрузились в вековую грязь, потом Деварадж, будто почувствовав сопротивление, дернул посильнее — из грязи что-то выпало и покатилось по земле.

Повинуясь внезапному порыву, я выбралась из толчеи, подняла предмет и смахнула с него грязь — это была бутылка виски. «Сантори Ямадзаки» двенадцатилетней выдержки. На этикетке я заметила надпись черным маркером и, приглядевшись, смогла разобрать что-то вроде «Мужской страх», а еще имя бывшего мужа. Он всегда держал свою бутылку алкоголя в любимом баре, но в основном выбирал виски подешевле. На «Ямадзаки» он мог раскошелиться только по какому-то поводу, и бутылка была уже пуста. Надо же было выудить здесь именно ее!

Честно говоря, мне не нравится то, что слишком долго длится, будь то урок, ожидание в очереди или встреча. Я не люблю длинные лианы — лучше какая-нибудь звездчатка, трава, которая прижимается к земле. И за этим стоит целая история.

Мой отец мне не родной. Мать овдовела, когда мне было пять лет, вскоре встретила другого мужчину, они стали жить вместе и поженились, как только закончился период запрета на повторный брак[3]. Отец тоже раньше был женат, но детьми не обзавелся. Работал он клерком, но, едва женился на моей матери, его уволили, и быстро найти новое место получилось только в финансовой компании. Его работу называли разъездной, а на самом деле она заключалась в выбивании долгов. Однажды, когда мать сильно простудилась, отец взял меня с собой на работу, понимая, что коллектору с маленьким ребенком деньги отдадут охотнее. Хотя к отцу я неприязни не испытывала, сама предпочла бы остаться с мамой.

Я мало что помню из раннего детства, но тот день врезался мне в память. В одной книге с голубой обложкой я прочла, что в мозге людей, которые берут слишком много денег в долг, появляется какое-то загадочное вещество. Даже сейчас я припоминаю свой сон о том, как должник и коллектор стали одним человеком. Все отпечаталось в моей памяти так хорошо, потому что в тот день я впервые надела часы, которые отец подарил мне на день рождения накануне.

На розовом циферблате были изображены мои любимые Кики и Лала[4], кружащиеся в танце, а часовая и минутная стрелки изображали их волшебные палочки, и вот я сидела, покачиваясь, в вагоне электрички, а отец чуть ли не поминутно спрашивал:

— Который час?

Обычно от меня едва ли можно было услышать хоть слово, а теперь я каждый раз приходила в восторг, напряженно смотрела на часики и говорила:

— Три часа… и двадцать пять минут!

От станции, оказалось, довольно далеко идти, и мы с отцом шагали молча. Когда мы вошли в густой лес, я начала сомневаться, действительно ли все еще нахожусь в Токио: я снова и снова переступала через грибы, папоротники и разнообразные виды мха всех цветов радуги, а затем заросли кончились, и передо мной простерлось цветочное поле. По нему вилась узкая тропинка, а вдалеке виднелся одинокий домик, принадлежавший, наверное, должнику. Тускло-красная черепица, казалось, поглощала лучи послеполуденного солнца.

Мы ступили на тропинку и вошли в цветочное море. Цветы закачались, они непрерывно двигались, их сердцевинки закручивались в маленькие спирали, из которых один за другим распускались новые бутоны. Все это множество цветов словно смотрело на меня, и стало казаться, что силы меня покидают, а потом отец вдруг свернул направо.

— Господин Китамура, я из компании «Эйко Кредит», мы вчера вам звонили. — Отец без колебаний запустил руку в цветочный вихрь и вытянул за ухо мужчину лет пятидесяти. Тот едва слышно отозвался:

— Я верну деньги завтра. Только снова проверю свой счет…

Мужчина, вырванный из цветочного сна, придерживал в другом ухе наушник и почти неразборчиво бормотал:

— Индекс «Никкэй» на Токийской бирже впервые за три дня резко вырос… по сравнению с предыдущим периодом… сильнейший скачок в этом году… — Его тело и разум были захвачены фондовым рынком. С остекленевшим взглядом он прошептал: — Вексель, выданный материнской компанией на оплату доставки, будет погашен завтра, никаких сомнений, завтра утром…

Должник по фамилии Китамура раньше работал в Токио дизайнером интерьеров. Когда к нему в прошлый раз пришли коллекторы, он поступил неординарно: притворился, будто его нет дома, надев одежду с точно таким же рисунком, как обои у него в комнате, и замерев неподвижно у стены. Мой отец к таким техникам маскировки уже привык.

— У меня другое предложение, — сказал он, похлопывая руками по одежде Китамуры, чтобы стряхнуть цветы.

Отец, очевидно, решил воспользоваться зачарованным состоянием Китамуры и предложил пойти в другую кредитную фирму, оформить новый заем и выплатить «Эйко Кредит» хотя бы проценты. Китамура согласился, и мы втроем зашагали по цветочному полю.

Потом мы снова шли через лесной сумрак по мху: Китамура с отцом впереди, а я следом за ними. Во время этого мрачного шествия я вдруг почувствовала покалывание на запястье. Взглянула на левую руку — ничего. Однако ощущение не проходило, и через минуту я снова посмотрела на руку и увидела висящую на ней багровую сосиску с мое запястье толщиной. Я завопила во все горло, отец бросился ко мне.

— Пиявка! Тебя укусила пиявка! — Он схватил меня за руку, сорвал раздувшуюся пиявку и швырнул в сторону. Видимо, она заползла под ремешок часов и вволю напилась моей крови. От потрясения сердце колотилось как бешеное, и всю дорогу домой я проплакала. Разумеется, еще три дня мне снились кошмары. С тех пор я и не переношу того, что может растягиваться, а при виде иероглифов в имени Ёсикадзу Эбису[5] мне становится дурно.

В любом случае, как уже говорила, у меня нет никаких предубеждений против работы по взысканию долгов, и благодаря этому я познакомилась с бывшим мужем, когда откликнулась на объявление о вакансии в его компании и начала работать там на полставки.

Помню, как спустя полгода со дня свадьбы, прекрасным утром после дождя шла по улице и увидела между магазином и залом игровых автоматов клочок притягательно влажной земли. Не удержавшись, я свернула с тротуара и стала топтать эту землю, разглядывая остающиеся на ней следы, пока не заметила, что кто-то машет мне из окна кофейни на первом этаже магазина. Я пригляделась — человек показался мне знакомым. Когда я вошла в кофейню, эта женщина лет шестидесяти уже стояла у кассы, она тут же заказала для меня кофе, и я даже не успела предупредить, что больше люблю чай. Она встречалась мне несколько раз в мужнином офисе, приходила в отдел подбора персонала.

— Только на дегустационных прилавках я работать не стану! Знаете, в супермаркетах полно молодых мамаш, которые отпускают детей бегать где попало, вот они и лопают какие-нибудь сосиски без разбору. Как-то я такой мамаше посоветовала лучше следить, чем питается ее ребенок, а она возьми да и пожалуйся управляющему магазином. В общем, такая работа не по мне.

За кофе она рассказала, что в конце концов ей предложили работу по душе, — теперь она три-четыре дня в неделю убирает в отеле для свиданий неподалеку и только что закончила очередную ночную смену. Она курила сигарету за сигаретой, пепельница на столике уже заполнилась доверху, а женщина продолжала курить, рассказывая, что в отелях для свиданий платят слишком мало, поэтому она ищет другую работу, и, кстати, овощи в последнее время подорожали, ну где это видано — триста иен за китайскую капусту, а затем она внезапно понизила голос и добавила:

— Присматривай за своим мужем. Сегодня видела, как он выходил из отеля, где я работаю. — Наверное, ей стало жарко, и она ослабила шарф, обмотанный вокруг шеи, потом закурила еще одну сигарету. — А ведь у него такая молодая и красивая жена… Но таковы все мужчины. — Она выдохнула дым в потолок, и я заметила намек на усики под ее носом.

Это было начало истории, а продолжение я узнала от хозяйки бара, в который часто захаживал мой муж. Попрощавшись с курильщицей, я тут же решила проверить, правду ли она мне рассказала. Я отправилась в бар, поскольку сама бывала там пару раз, и слушала болтовню владелицы:

— У Танаки, похоже, дела так себе. Нашла у мужа в кошельке карточку постоянного гостя сети любовных отелей. Позвонила туда, и ей любезно во всех подробностях рассказали о его похождениях. Говорит, сейчас ищет адвоката… А вот Судзуки однажды остановился в отеле, вызвал девушку в номер, а пришла его теща… О, а вы знаете Такахаси? У него жена принимала ванну, и тут зазвонил ее телефон. Такахаси взял трубку, а там мужской голос: «Чем завтра занимаешься?» Такахаси машинально ответил: «Буду налоговую декларацию заполнять», а ему из телефона: «Да, уже пора».

В общем, хозяйка бара совершенно не умела хранить секреты посетителей, и я надеялась этим воспользоваться. Она полностью оправдала мои ожидания: я попросила стакан воды, она встала за стойку и, готовя коктейли для других клиентов, начала говорить:

— Ваш муж заходил где-то неделю назад… Много выпил, на него не похоже.

Затем последовал подробный пересказ услышанного от моего благоверного. Ему написала женщина, с которой он когда-то имел отношения. Она давно замужем, но попросила о встрече, потому что хотела увидеться до того, как ей проведут операцию по удалению матки. Оригинальный повод.

Ничто в мире не умеет так растягиваться, как матка. Она может расширяться бесконечно, до самых краев земли и времени, а может и сжиматься, втягивать в себя человека без остатка.

Первым, о ком я тогда подумала, был мужчина, который то и дело пытался за мной ухлестывать. Измена мужа служила мне теперь оправданием. Тот мужчина работал учителем обществознания в частной средней школе в Токио и считал скачки и караоке величайшими удовольствиями в жизни. Мыслил он необычно: ему не нравилось, что банки требуют документы для выдачи кредита и хранят всю кредитную историю, поэтому он обращался к фирмам-ростовщикам. Увидел в газете рекламу, которую компания мужа каждую неделю размещала в разделе о скачках, и однажды появился в приемной, где сидела я. Затем приходил еще несколько раз и, улучив минуту, когда муж не слышал, приглашал меня на свидание. После откровений барменши я впервые приняла его приглашение и пошла в караоке-бар, где он заставил меня спеть дуэтом «Люблю тебя и после расставания»[6], а потом вручил диск с песней «Можешь меня забыть»[7] и велел к следующему разу выучить слова — не зря же он преподаватель.

Учить песню я, конечно, не собиралась, зато при следующей встрече мы с ним пошли в тот самый бар с болтливой хозяйкой и выпили виски «Ямадзаки» двенадцатилетней выдержки, который оставил там мой муж.

— У нас учительница японского языка уходит в декрет, и мне предложили вести кружок хайку[8], — сказал любитель караоке.

Я вылила остатки виски в стакан, размешала мадлером и спросила:

— А ты тоже пишешь хайку?

— Не то чтобы мне нужно их писать, но иногда прямо руки чешутся. Хотя таланта у меня нет.

Он попросил у барменши маркер и неровным пьяным почерком написал на опустевшей бутылке:

Главный мужской страх: Не ставка, а подстава, — Растоптана честь.

Видимо, он намекал на недавнее самоубийство обанкротившегося клиента моего мужа, из которого коллекторы выбивали деньги. Кредитные фирмы и впрямь назначали грабительские ставки — тридцать процентов за десять дней, и учитель удачно применил созвучное слово «подстава», однако талантом он действительно не мог похвастать. Никакое это было не хайку.

Пока мы пили «Ямадзаки», я краем глаза замечала, что хозяйка бара уже сгорает от нетерпения и не может дождаться, когда мы уйдем, — моя уловка сработала, и через месяц я развелась. Чтобы выдерживать встречи с учителем, мне приходилось изрядно напиваться, да и песни он давал все сложнее, так что вскоре мы расстались. Впрочем, даже после развода я частенько обращалась к бывшему мужу за помощью в трудную минуту.

Я немного забежала вперед в своем рассказе, поэтому вернусь к беседе с барменшей в день, когда узнала о неверности мужа от женщины, не любившей работать в дегустационных киосках. По словам хозяйки бара, мой супруг был один, напился в стельку, проболтался об измене, и разговор зашел обо мне.

— А как же твоя жена? Она ведь у тебя красавица, такая стройная…

— Она красивая, конечно… — со вздохом протянул муж. Осушив свой стакан, он добавил: — Просто… не то чтобы я ей особенно нравился… Женщина она привлекательная, но какая-то недружелюбная.

Я-то думала, что мы оба ценим в отношениях отстраненность, поэтому была разочарована, — с другой стороны, он хотя бы не критиковал мою внешность. Честно говоря, я ощущала вину за то, что не выказывала бывшему мужу привязанность в достаточной степени, однако репутацию недружелюбной я приобретала почти везде и всегда. Такой меня считает, вероятно, и сердобольная барменша, выболтавшая мне чужие секреты, хотя я даже ни о чем ее не спрашивала. А может, она в моего бывшего мужа была влюблена.

Из всех непостижимых для меня загадок в мире отношений больше всего недоумения вызывает то, что многие злятся, когда человек рядом молчит. Стоит остаться с кем-то наедине, будь то коллега или муж, через несколько минут я слышу: «Почему не отвечаешь? На что-то обиделась?» — а я либо забыла ответить, либо вообще пропустила вопрос мимо ушей. Эта река берет начало, скорее всего, в том, что я не нахожу нужным отвечать и постоянно поддерживать диалог, — может, поэтому все мои отношения длятся не больше месяца, причем по лунному календарю. Просто в раннем детстве меня окружали люди, которым мои ответы не требовались, и я, если честно, не считаю молчаливость предосудительной. Что вообще можно назвать бесспорно предосудительным? Например, вскоре после развода до меня дошли слухи об аресте одного из клиентов мужа. Будучи монахом, мужчина поместил тело погибшей возлюбленной в статую богини Каннон в главном зале буддийского храма и пять лет подряд совершал по ней поминальные обряды.

— Не стойте! Проходите! — послышались из кустов гневные выкрики.

Полицейские, размахивая дубинками длиной чуть ли не больше их собственного роста, начали разгонять толпу на мосту. Здесь надо сказать, что все местные телеканалы с самого утра вели репортажи с берегов реки Адьяр. И вот наконец посреди хаоса удалось поставить стремянки, соорудить на них небольшую площадку, и оператор с телекамерой на плече начал безостановочно снимать сверху реку и собравшихся у нее зевак. Дети прыгали перед камерой и показывали знак мира в объектив. Многие смотрели трансляции по телевизору и, словно что-то предчувствуя, выбегали из домов, мчались к мосту и всматривались в реку, вцепившись в перила обеими руками.

— Что вы тут забыли? Не стойте, проходите! — кричали им полицейские.

С полицией в Индии лучше не спорить. На днях я спросила на уроке Ганешу, почему у него сколот передний зуб, и он ответил, что еще в студенческие времена по ошибке сел в женский вагон поезда, а женщина-полицейский, не утруждая себя расспросами, столкнула Ганешу на перрон. Глядя на добродушные лица моих учеников и слушая их беспечную болтовню, трудно поверить, что все они, за исключением Девараджа, выросли в суровой обстановке и много чего повидали.

Сразу после приезда в Индию я просмотрела список студентов, предоставленный отделом кадров, и немного смутилась, увидев, что большинство из них носят имена богов, вроде Вишну, Шивы и Ганеши. Оказалось, в Индии такие имена считаются вполне обычными, как Таро или Итиро в Японии, и мое благоговение быстро испарилось, стоило приступить к занятиям. Если быть откровенной, значительную часть урока мои ученики просто кричали что-то на гремучей смеси тамильского, английского и японского языков. Хотела бы я сказать, что побуждаю их говорить и вырабатывать навык спонтанной японской речи, но на самом деле я не могла взять класс под контроль и не пользовалась у студентов хоть малейшим авторитетом.

Например, однажды утром мы написали тест по словам и фразам, выученным накануне, и Ананда, сидевший прямо передо мной, очень весело сказал на японском:

— Сэнсэй, а вы знаешь на «Ютубе» канал «Говорим по-японски»?

— Правильно будет «вы знаете», нужно использовать форму глагола… — начала было я, но Шива не стал слушать.

— Я знаешь, я знаешь! — закричал он. — Кономи красивая девушка!

Все мои ученики наняты программистами в компанию «Хинду Текнолоджис», название которой известно каждому жителю Тамилнада. Кстати, по словам вице-президента Картикеяна, есть международный стандарт для оценки надежности айти-предприятий. Первая в мире компания, получившая высшую оценку по этому стандарту, была индийская, и большинство компаний, достигших такого же уровня на сегодняшний день, основаны в Бангалоре.

— Мы бы тоже хотели получить высшую оценку, — с энтузиазмом заявил вице-президент.

В том числе и ради этого организовали обучение сотрудников японскому языку. В любом случае, «Хинду Текнолоджис» была крупной прогрессивной компанией, и тем удивительнее наблюдать, как ее сотрудники, при поступлении на работу справившиеся с невероятно сложными заданиями, часами просиживают в интернете за просмотром бесполезных видеороликов. Насколько я понимаю, многие школы японского языка в качестве рекламы своих курсов выкладывают в Сеть разные видео для иностранцев, и я имела возможность убедиться, что не зря в этих видео снимают привлекательных девушек. Подобных школ и курсов наверняка тысячи, но, как только прозвучало имя Кономи, в классе поднялась буря.

— Нет, нет! Аяно гораздо красивее! — завопил Ганеша.

— А мне нравится Айрин из «Я люблю японский язык», — пытался перекричать всех Муруганандан.

Когда мне начало казаться, что они вот-вот полезут в драку, раздался голос Девараджа.

— Тсс! — Он поднял указательный палец, чтобы привлечь внимание. — Юрика из «Вместе учим японский» лучше всех.

В других обстоятельствах все бы зааплодировали императору и конфликт был бы улажен, однако дело касалось женской красоты.

— Неправда, Кономи самая милая! — тут же возразил Шива. Разговор вернулся к началу, зато грамматические частицы выбраны верно, а также использована превосходная степень прилагательного. — Хочу увидеть с Кономи! В следующем году поеду в Япония!

Шива продолжал кричать, раздувая ноздри и делая ошибки, а я сказала:

— А вы помните форму предложения совместного действия? Мы недавно ее проходили.

— Да, нужно сказать «Не хотите ли сделать то-то», — мгновенно ответил Деварадж.

— Правильно. Тогда, Шива-сан, попробуй пригласить Кономи на прогулку.

Глаза Шивы вдруг наполнились слезами.

— Кономи-сан, не хотите ли пойти в отель?

Точно. В Индии «пойти в отель» означает «сходить поужинать», но интересно было бы посмотреть, как кто-нибудь из учеников предложит такое японке. Впрочем, объяснять им, почему эта фраза может привести к международному конфликту, мне не хотелось.

— Сэнсэй! — с улыбкой обратился ко мне Вишну. — Мой брат в прошлом месяце ходил в «Макдоналдс» на станции «Кавасаки». Теперь он там работает.

Я уже слышала, что его старший брат последние три года жил в Японии и работал на руководящей должности в «Бангалор Бриллиант Текнолоджис», известной айти-компании, которая, по-видимому, на международном уровне обскакала даже «Хинду Текнолоджис». Он с отличием окончил университет, а буквально накануне мне показывали фотографию, на которой он с женой и ребенком в коляске прогуливается по набережной Токийского залива. Вишну, чьи глаза в последнее время сияли ярче на занятиях, поскольку он стремился пойти по стопам брата, самого успешного человека в семье, вдруг заявил, что его всеми любимый старший брат в прошлом месяце начал работать в «Макдоналдсе» напротив станции «Кавасаки». Я решила, что чего-то не поняла, поэтому переспросила:

— Твой брат работает в «макдо»? Почему?

Все с недоумением уставились на меня.

— В Японии «Макдоналдс» сокращают до «макдо», — пояснила я. — Давайте повторим это слово все вместе!

Мне удалось ввести в лексикон студентов новое слово, но меня съедало любопытство. Я слышала, что сотрудники индийских компаний, работающие в Японии, получают особые надбавки к зарплате, — так почему же брат Вишну предпочел стоять за кассой и спрашивать: «Желаете добавить картошку фри?» Тут Вишну вдруг изменился в лице и воскликнул:

— Ой! Нет! Не брат, а сестра! Жена брата!

Выяснив, что он перепутал японские слова «ани» и «анэ», которые означают «старший брат» и «старшая сестра», я приняла решение в пятницу сделать тест по названиям членов семьи. У меня в голове крутился вопрос, может ли индиец продавать еду из говядины, и еще одна мысль: раньше я считала, что, несмотря на величественные имена, мои ученики способны болтать только о всякой ерунде, но убедилась в обратном. Иногда они поднимают такие вопросы, что преподаватель лишается дара речи.

Например, однажды в учебнике встретился диалог о чайной церемонии. В нем впервые появилось слово «сэйдза», к которому в словаре дали только краткое объяснение — «традиционный способ сидеть на полу», и мне пришлось сесть на стуле, поджав под себя ноги, чтобы показать эту позу. Ученики изумленно спросили:

— Это такое наказание?

Я принялась рассказывать, что так в Японии сидят в формальной обстановке или во время мероприятий, но вскоре мы все равно переключились на обсуждение телесных наказаний в индийских школах. Шива, убежденный, что Кономи приедет за ним в аэропорт Нарита, если только он доберется до Японии, рассказал, как учитель приказал ему стоять на стуле и держать руки над головой весь урок, а другие ученики над ним смеялись, добавляя к физическому насилию еще и психологическое. Вишну, чья невестка, по-видимому, трудится на станции «Кавасаки» в красной униформе, поделился историей о том, как его заставляли ползать на коленях по зданию школы и по горячему песку. От их рассказов у меня кровь стыла в жилах, но, похоже, эти наказания были далеко не самыми изощренными. По словам студентов, особенно суровыми считались учителя средней школы, но совсем недавно телесные наказания были полностью запрещены после нашумевшего случая самоубийства.

Тем не менее Шива и Вишну, вспоминая школьные годы, как-то напряженно улыбались, а едва закончив говорить, словно не в силах больше сдерживаться, рассмеялись и стали так хлопать однокурсников по плечам и спине, что в Японии это наверняка признали бы побоями. Глядя на их невинные улыбки, я поняла, почему любая попытка приструнить их строгим голосом или угрозами обречена на провал.

Я часто убеждалась в том, что, родившись в стране, где в пользе наказаний никто не сомневается, мои ученики выросли порядочными людьми. Объясняя, как выразить по-японски желание, я решила спросить их: «Кем бы вы хотели переродиться в следующей жизни?» Конечно, пришлось ввести слова «следующая жизнь» и «перерождаться», которые совсем не требуются для начального уровня, но, к моему удивлению, почти все дали похожие ответы: «Хочу переродиться сыном своей матери», «Хочу переродиться сыном своего отца» или «старшим братом своего младшего брата». Лишь один сказал, что хочет переродиться «отцом своего отца», и после десяти минут попыток все-таки смог пояснить на японском языке с примесью английского:

— Я хочу сделать для родителей то, что они сделали для меня.

Тогда я написала на доске японское слово «онгаэси» и объяснила, что оно означает «ответная благодарность человеку, который проявил к вам доброту». В тот день я сделала вывод, что индийцы любят себя, любят свою семью и свое настоящее. У всех моих студентов величайшим желанием было остаться такими, какие они есть сейчас, со своими нынешними семьями, навсегда, даже в следующей жизни и в жизни после нее. По отношению к индийцам бытует много предрассудков, но один из самых глубоко укоренившихся — о том, что они религиозный народ, мыслящий трансцендентно и умеющий видеть дальше рамок бренного бытия. Например, когда я спросила: «Кто из вас верит в загробную жизнь?», почти все в моем классе без колебаний подняли руки. Но есть одна загвоздка. Я под религией всегда смутно понимала нечто метафизическое, выходящее за рамки реальности, но для индийцев, как ясно показал эпизод выше, это способ устройства мира, это и есть наш мир, а все религиозные концепции вроде «перерождения» — часть жизни. В любом случае, меня поразила их безграничная любовь к своей семье и настоящему моменту.

Я заметила, что Деварадж, коротко ответив: «Не знаю», больше не произнес ни слова и даже ни разу не поднял взгляд. Подойдя к его парте, я увидела, что он рисует карандашом лицо женщины с длинными волосами, разделенными пробором.

— Если не участвуешь в занятии, можешь покинуть класс, — строго сказала я, на что Деварадж с необычной кротостью извинился.

Я помолчала, размышляя, отчитывать ли его дальше, а когда решила все же отчитать, он сам нарушил тишину.

— Отца не было дома. Мама родился ребенка.

— Что это значит? — уточнила я.

Деварадж спросил, как сказать по-японски «рожать ребенка», и затем произнес:

— Отца не было дома. Мама родила ребенка. — Потом добавил нарочито небрежным тоном: — Отца не было в стране целый год. Мы с ним соперничали.

Носители тамильского языка часто делают ошибки в словах с долгими гласными — вот и сейчас у Девараджа вместо «путешествовать» получилось «соперничать». Пока я объясняла разницу в произношении этих слов, моя рука машинально вывела на доске: «Отец путешествовал за границей один год, а мать родила ребенка». Недавно мы проходили сопоставительный союз «а», и я, видимо, подсознательно продолжала составлять с ним примеры фраз.

— Этот ребенок в другом доме, — добавил Деварадж, завершая историю.

Написав на доске слово «усыновление», я сказала:

— Можете не запоминать.

Я стояла перед классом со стопкой бумаги в руках и думала. Меня ведь забросили под это палящее солнце, в эту страну, где все вокруг пропахло специями для карри, чтобы я расплатилась с долгами. Мои дни неотличимы друг от друга: провожу уроки и составляю план на следующий день, провожу уроки и составляю план на следующий день, и так по кругу. Хоть и стараюсь отвечать на вопросы студентов и подстраиваться под их нужды, я ненастоящий учитель, я вынуждена постоянно смотреть в свои записи и листать учебники. Так что о судьбе могу сказать лишь одно: слишком поздно.

Не желая вдаваться в подробности, почему Деварадж начал рассказывать о своей судьбе и почему он в детстве так долго находился вдали от родного города, я взглянула на часы и дала указание классу:

— Откройте раздел «Новые слова».

Начиная новый урок, я всегда прошу студентов открыть книги с английскими комментариями к учебнику, и мы обсуждаем и стараемся запомнить новую лексику. На этот раз одним из новых слов стало «сумо». В учебнике объяснялось, что сумо — японский вид борьбы и популярный традиционный вид спорта, а также приводились иллюстрации.

— Сэнсэй, а можно сказать «делать борьбу»? — спросил Деварадж.

— Лучше использовать глагол «бороться», — ответила я.

Деварадж не любил проигрывать.

— Мой отец ежедневный боролся, — заявил он.

Я не знала, бывают ли индийские сумоисты, поэтому сказала:

— Не «ежедневный», а «ежедневно». Что ты имеешь в виду? С кем твой отец боролся и где?

— Мой отец ежедневно боролся с медведем в деревне, — тут же отозвался Деварадж.

— С каким медведем? В какой деревне?

Хотя слово «медведь» мы уже успели выучить вместе с названиями других животных вроде собаки, кошки, коровы, козы, овцы, тигра и слона, я подумала, что Деварадж ошибся. Но вместо ответа он начал громко разговаривать на тамильском с другими учениками, и в классе воцарился хаос. Спустя добрых десять минут и не без помощи однокурсников Деварадж объяснил на смеси японского и английского, что его отец был артистом, ездил по деревням и зарабатывал на жизнь представлениями, на которых боролся с дрессированными борцовскими медведями. Его маленький сын отвечал за сбор денег у зрителей. Вот что имелось в виду под «путешествием».

Я живо представила, как юный Деварадж собирает в большую пиалу монеты, рассыпанные по арене цирка, ходит среди людей, сидящих на циновках, и наклоняется к каждому зрителю с очаровательной легкой улыбкой. Тем временем маркер в моей правой руке скользил по доске, выводя фразу: «Мой отец боролся с медведем».

— Мы изучали эту форму глагола, верно? — спросила я. — Что она означает? Да, Ананда.

— Это прошедшее время.

— Правильно. — Я кивнула. — Поскольку действие совершалось в прошлом, мы используем эту форму.

Затем я попросила всех повторить предложение три раза. Прошедшее время мы изучили уже давно, однако я всегда старалась использовать случайно подвернувшиеся примеры для отработки материала. Потом я рассказала ученикам о глаголах направленности действия — служебных словах, которые используют, когда действие совершается в чьих-то интересах.

— Сэнсэй, как по-японски будет «миска»? — спросил Деварадж.

— «Ован», — ответила я, и он снова принялся рассказывать об отце:

— Отец ежедневно боролся с медведем. Люди складывали деньги в мою миску.

— Тебе следует использовать глагол направленности действия, ведь ты в этом случае получал выгоду, — объяснила я.

— А если человек делает Будде «куё»?

— «Куё»? — переспросила я.

Деварадж растерянно молчал. Я обратилась ко всему классу:

— Какая в Японии основная религия?

— Буддизм, — хором отозвались студенты.

— По-японски «буддизм» — это «буккё». Давайте вместе повторим.

— Буккё!

— Из какой страны был привезен в Японию буддизм?

— Из Китая, — ответили студенты.

На прошлых уроках я уже рассказывала им о буддизме и японской культуре, попутно вводя и некоторые слова. Удовлетворившись ответами, я решила не возвращаться к странному замечанию Девараджа, и только когда повернулась к доске, подумала — уж не пытался ли он сказать «подношение»? Однако я отмахнулась от этой мысли, решив, что слово слишком сложное для моих учеников, и написала фразу «Люди складывали деньги в мою миску». Слушая, как студенты ее произносят, я смотрела на спокойное лицо Девараджа. У меня начали закрадываться подозрения, пусть и запоздало, что он намеренно придумывал вопросы, которые давали мне возможность отработать пройденную грамматику. Во всяком случае, предложение про деньги и миску идеально иллюстрировало применение новых глаголов. Если мои догадки верны, то, выходит, Деварадж не только играл роль переводчика для остальных учеников, но и мягко направлял меня на уроке, помогая лучше объяснить классу грамматику. Другими словами, занятия мне удавались зачастую именно благодаря Девараджу. «Я получаю помощь от Девараджа» или «Деварадж меня выручает» — вот что следовало бы написать на доске в качестве примеров, но делать это мне совсем не хотелось.

Так или иначе, среди сидевших на моих уроках талантливых выпускников известных университетов, нанятых программистами в «Хинду Текнолоджис», одну из крупнейших айти-компаний страны, похоже, только Девараджу довелось пройти через огонь, воду и медные трубы. За исключением братишки, которого отдали на усыновление, других братьев и сестер у него не было, родителей тоже давно не стало. Как мне позже рассказали, Деварадж всегда отличался исключительным умом, поэтому зажиточные семьи в его родной деревне вскладчину оплатили ему обучение в университете.

Бам-бам-бам! Высокий полноватый полицейский ходил по мосту и бил длинной палкой по перилам, с каждым ударом все сильнее. Под мостом неистово бурлила река Адьяр, а наверху собралась огромная толпа, и отчего-то мне почудилось, что эти люди — с теми же лицами, в той же одежде — были здесь и сто лет назад, и тогда они тоже собрались посмотреть на реку, которая раз в столетие смывает все созданное человеком. Как бы зевакам ни грозили, как бы их ни уговаривали, толпа продолжала расти, и полицейский, потеряв терпение, стал пинать и осыпать ругательствами каждого, кто оказывался перед ним. Рядом с полицейским стояла семья из пяти человек в одинаковых черных футболках с Бэтменом, все с мобильными телефонами в руках, улыбались и позировали для селфи, а неподалеку ехал, напевая себе под нос, пожилой мужчина на велосипеде с горой зеленых бананов на багажнике, пытаясь проскользнуть между машинами и мотоциклами. Над яркой зеленью бананов высоко в небе висели пышные облака.

Я вспомнила, что еще недавно вышла из дома впервые за три дня и по горам из мусора и грязи пробиралась к офису, и продолжила свой путь, стараясь не обращать внимания на смрад и разруху. Увидев на дороге кожуру банана, явно только что съеденного, и бумажный стаканчик из-под чая, явно только что выпитого, я поразилась: даже сейчас люди продолжали мусорить. Чистое небо Ченнай, белоснежные облака и сияющее солнце отражались в прозрачных каплях росы на свежевыброшенном мусоре. Уже вернулись и шум, и выхлопные газы — наводнения будто и не бывало. Едва схлынула вода, город погрузился в привычную суету.

В ясном небе вдоль края облаков летел человек с крыльями. Справа показался еще один со смартфоном в руке — видимо, на его крылья установлена новейшая система автоматического торможения, поэтому он мчался на головокружительной скорости, даже не глядя по сторонам. Внезапно свернув влево, он едва не столкнулся с другим летуном, на что тот жестом выразил возмущение, вытянув руку ладонью вверх. Однако лихач, так и не оторвав глаз от телефона, понесся дальше.

Тем временем на земле полицейский все еще ругал зевак, кто-то хлопал в ладоши, кто-то пытался отойти подальше — в общем, царил хаос. Трое крепких молодых мужчин с короткими стрижками, воспользовавшись суматохой, забрались на парапет и фотографировались, размахивая руками и делая вид, как будто вот-вот свалятся в реку. Один из них, смеясь, толкал другого в спину:

— Смотри не шлепнись, дурень!

Второй с оскорбленным видом расставил руки:

— Это я дурень? Ты хоть в курсе, с кем разговариваешь? Ой, отстань! — Он театрально покачал головой. — Вон, видал дядьку моего в небе? Круто летает, а? На него все глазеют раскрывши рты.

— А отец твой чего не летает?

— На семью можно только одно разрешение на полеты получить, в пределах родства третьей степени. Ты что, даже этого не знаешь?

— Разве дядьку твоего в тюрьму не упекли? В прошлом году, за взятки?

— Да с чего ты решил? И вообще, какая разница?! — Он закатал рукав футболки, демонстрируя бицепс. — Главное — чтоб сила была. Если есть власть, тебе денежки приносят на блюдечке, даже просить не надо. А ты, если завидуешь, — он указал на расчеркивающих небо летунов, — попробуй на работе дослужиться до того, чтоб крылья дали.

— Ну да, как же, — усмехнулся первый. — Я вчера в интернете видел, что на аукцион выставили летные права с двумя комплектами крыльев и системой торможения. Сегодня утром стоили они примерно как два роскошных дома в Ашок-Нагаре. В прекрасном мире мы живем, да? Когда куплю себе крылья, прилечу тебя навестить.

— Ага, как же. Сначала в унитаз научись попадать.

— Ах ты урод!

Один схватил другого за грудки и снова толкнул к перилам.

— Помогите! — завопил второй. — Река Адьяр, намаете!

Он сложил ладони у груди и отвесил поклон в сторону реки, троица дружно расхохоталась. Пока они делали фотографии, я смотрела на покрытую рябью поверхность реки, выглядывавшую из-за их спин. Наверное, впервые за сто лет эта бездонная мутная, непрестанно гудящая река привлекла внимание жителей Ченнай. Когда я только приехала, уровень воды был еще относительно низким, и все ходили вдоль реки быстрым шагом, зажав носы, но однажды по дороге на работу видела человека, который мощными гребками переплывал реку, по которой постоянно расходились круги из-за поднимающегося со дна метана.

На мосту, в центре оживленной толпы, Деварадж с явной неохотой работал граблями, вгрызаясь зубьями в вековую грязь и переступая своими красивыми стройными ногами вперед и назад, словно вспахивал поле. Затем грабли щелкнули — снова обо что-то ударились. Я мед ленно приблизилась к парапету, который наконец покинуло трио любителей селфи, и увидела небольшой потертый стеклянный короб. Я узнала его мгновенно, даже различая лишь смутные очертания, — это был, без сомнения, короб из храма, куда я ходила на экскурсию в начальной школе.

Когда я училась в пятом классе, мы с учителем сели в автобус и поехали в небольшой храм у моря. Пожилой настоятель со вставными челюстями говорил неразборчиво и сыпал буддийскими терминами — «Бодхисаттва», «Чистая земля», «Амитабха», — так что его речь не нашла отклика у пятиклассников. Однако незадолго до окончания беседы наше внимание привлекло то, что находилось внутри потертого стеклянного короба в углу главного зала, куда нас привел священник.

— Это мумия русалки, — сказал священник, кланяясь коробу.

Мумия, единственная на всю страну, представляла собой туловище, из которого торчало нечто похожее на человеческие ноги и рыбьи плавники. О ней было известно только, что ее подарили этому храму в эпоху Эдо[9]. Разумеется, с тех пор темой разговоров в классе стали не монахи, посвятившие жизнь служению в храме на берегу моря, а русалка. Все придумывали разные версии происхождения мумии, но финальную точку поставил мальчик по фамилии Окамура:

— Моя мама говорит, что на берег неподалеку когда-то давно выбросило русалку, над ней местные издевались и в итоге убили. И с тех пор здесь везде русалочье проклятие.

Окамура переехал из Осаки и с первого дня покорил сердца одноклассников своей жизнерадостностью и умением рассказывать истории. Еще он терпеть не мог пудинг, который часто входил в школьные обеды, и поэтому в дни, когда на обед ожидался пудинг, друзья выстраивались в очередь перед домом Окамуры, желая проводить его в школу. Он родился и вырос в Осаке, но после развода родителей переехал в родной город матери, поэтому она знала все местные легенды.

— В этой школе, — вкрадчиво добавил Окамура, — в каждом классе учится по одной русалке.

В общем, это была уловка, чтобы заставить всех снять штаны. Увы, в ходе столь детального исследования русалкой никого не признали. Конечно. Моя мать была русалкой. Об этом знала только я. И только я знала: настоящие русалки не умеют говорить. Лучшим доказательством служило то, что никто из моих одноклассников об этом не вспомнил. Зато так написано в сказке «Русалочка», поэтому я, чувствуя опасность разоблачения, решила спрятать книгу под одеждой и тайком унести ее домой из библиотеки, но все равно считаю, что мера была вынужденная. С самого детства я почти не слышала, как мама разговаривает. Вне дома она всегда опускала глаза и говорила очень тихо, а как только собеседник отвечал, тут же исчезала, словно русалка, выпущенная в воду. Однако даже это случалось весьма редко. В магазине ведь достаточно указать на товар, который хочешь купить, а когда я подросла, стала сопровождать маму за покупками и говорить «Вот это, пожалуйста» вместо нее.

Как я уже упоминала, брак моих родителей был для каждого из них вторым. Судя по всему, бывшая жена отца болтала без умолку: злилась, если он не отвечал сразу, а как только отвечал, начинала говорить о чем-то другом. Она устраивала скандалы, если он работал в праздники, если свекровь долго не приезжала их навестить, а уж тем более — если свекровь все-таки приезжала. К концу их отношений она критиковала все подряд: то, как отец ест, как нажимает на выключатель и как выносит мусор, то, что до свадьбы он водил ее только в дешевые ресторанчики, а также кран на кухне, оконные рамы, пятна по краям татами и на потолке, — и так пока она не нашла другого мужчину и не сбежала от отца.

Полгода спустя, когда отца познакомили с моей матерью, она понравилась ему с первого взгляда — красавица, еще и молчаливая. Оба уже побывали в браке, так что в букетах роз и пылких признаниях не было нужды, а новая жена не осыпала отца проклятиями — просто мечта. Кроме того, он любил выпить и не нуждался в общении, пока на столе не переводилась закуска.

Вскоре после экскурсии в храм мы с мамой пошли по магазинам и в мясной лавке столкнулись с моей одноклассницей. Мама, как обычно, указала мне на то, что нужно купить, и жестами объяснила, сколько требуется, а затем я обратилась к продавцу:

— Дайте, пожалуйста, двести граммов свиного фарша.

Одноклассница внимательно наблюдала, а когда мама достала кошелек, чтобы расплатиться, приблизилась ко мне.

— Твоя мама красивая, но похожа на Юкимбу, — прошептала она мне на ухо и убежала.

Юкимбой звали главную героиню чрезвычайно популярной среди школьников книги с картинками, стоявшей на полке в углу класса. В других регионах Японии ее знали под именем Юки-онна, то есть Снежная женщина[10]. Никто не помнил, как и когда книга появилась в классе, но восторгу юных читателей вызывали в первую очередь иллюстрации, изображающие Юкимбу, а именно их большое количество и реалистичность, от которой кровь стыла в жилах. Книга, видимо, обладала загадочной притягательностью. Один мальчик увлеченно читал ее на перемене, а когда на уроке учительница произнесла слово «снег», он обмочился. Его тут же отвели в кабинет медсестры, чтобы сменить нижнее белье, а на следующей перемене он снова сидел стой же книгой в руках. Одноклассница, вероятно, имела в виду, что моя мать была очень бледной, двигалась неторопливо, никогда не смотрела людям в лицо, не произносила ни звука и никак не выражала эмоции, — мне же это никогда не казалось странным. Если мне становилось тоскливо, я просто подолгу стояла позади мамы и обнимала ее, пока та занималась вязанием. Мама любила вязать и шить и хорошо готовила. Я никогда не встречалась с бабушкой и дедушкой или другими родственниками по материнской линии, поэтому о мамином прошлом слышала только, что она выросла у моря, что ее родная мать умерла вскоре после родов и что она не ладила со своей мачехой.

Помню, весной мы часто вместе собирали полынь вдоль реки. Гуляли вдвоем, глядя на воду. Когда мама встречала знакомых, она много раз вежливо кланялась, пока они не пройдут мимо. Конечно, это была уловка, позволявшая избегать разговоров. Мы наблюдали за уткой с утятами, плавающими в реке, и за белой цаплей, стоящей посреди течения. На влажной насыпи оставались следы от наших ботинок, и мама часто оглядывалась, чтобы на них посмотреть, и тогда она сама походила на ребенка. Думаю, ей нравилось видеть, как земля принимает ее шаги и отвечает своими шагами. Придя домой, мы готовили данго[11] с полынью. Я старалась подражать движениям матери. Мы осторожно срывали листья полыни и кипятили в воде с содой. Я отвечала за то, чтобы измельчать листья пестиком, а мама замешивала тесто из рисовой муки, сахара и полыни, скатывала шарики и отправляла в пароварку. Через пятнадцать минут она стояла у пароварки, и я вместе с ней. Мама снимала крышку, мы вдыхали восхитительный теплый аромат, и обычно бесстрастное выражение на мамином лице слегка смягчалось.

Я была мечтательным ребенком. Например, однажды в воскресенье я дома, мама тоже, сидит за вязанием. Сегодня воскресенье, думаю я про себя. Затем приходит мысль, что где-то может быть еще одно воскресенье. Такое воскресенье, каким я его провела, и другое воскресенье. Оба — одно и то же воскресенье, и ни одно из них не является единственно правильным. Вероятно, будет существовать другой понедельник или другой вторник. Я размышляю о них. Думаю о среде, которую я провела по-другому, и о четверге, каким я могла бы его провести. О переулках, по которым не прошла, о пейзажах, которых не увидела, о песнях, которых не услышала. Я закрываю глаза. Слова, не произнесенные моей матерью. Голос мамы, который мне не слышен. Его уносит прочь ветер из другой пятницы или другой субботы. Или смывает дождь в другое воскресенье. Прижимаясь к маме, я представляю, как ее слова и голос каплями собираются на цветах космеи и листьях звездчатки, как они падают на жестяную крышу струями дождя, сверкают в водосточных желобах, стекают по трубе в реку и впадают в море.

Мама лишила меня всякой возможности участвовать в школьных мероприятиях, на которых предполагалось присутствие родителей.

— Отдай маме с папой, — говорила мне учительница, вручая очередную листовку с информацией о родительских собраниях, спортивных праздниках и классных дежурствах.

Мама каждый раз лишь качала головой, а мне оставалось только изобретать оправдания: «Мама простудилась», «Утром у мамы случился приступ эпилепсии», «Уехала в командировку», — в итоге классная руководительница начала сомневаться в существовании моих родителей. Однажды она все-таки прорвалась ко мне домой и, усевшись прямо на ступеньку в прихожей, добрых пятнадцать минут беседовала с мамой обо мне и моем поведении:

— Она серьезно относится к учебе, но редко поднимает руку и совсем не проявляет инициативу. Близких друзей, кажется, так и не завела, а пока весь класс на перемене играет, она…

Мать сидела с безучастным выражением лица и медленно кивала, двигая подбородком вверх-вниз, вверх-вниз. Поговорив сама с собой, классная руководительница удалилась, а в отчете о своем визите написала, что «родители согласились со всеми рекомендациями». Я же тщательно встряхнула подушку, на которой сидела учительница, чтобы от ее пятнадцатиминутного пребывания не осталось и следа, и убрала в шкаф.

В третьем классе средней школы у меня появилась одноклассница, которая никогда не разговаривала ни с кем из ребят. Она была миниатюрной девочкой и оценки получала ниже средних — впрочем, и я успеваемостью не блистала. В то время все школьники играли в баскетбол, и как-то на перемене ее тоже позвали на площадку, однако девочка ничего не ответила, лишь потупила взгляд, а ее обычно бесстрастное лицо стало пунцово-красным. Когда остальные вернулись с перерыва, разгоряченные после игры, нашли одноклассницу стоящей ровно на том же месте с опущенной головой.

Я всегда обращала внимание на то, как к ней относятся сверстники и учителя. Вероятно, эта девочка переживала примерно то же, что моя мать в детстве. И я наблюдала. Например, когда мы пели хором на уроке музыки, я заметила, что она только беззвучно открывает и закрывает рот. А еще, если на уроке японского языка учитель велел ей вслух читать текст, это заканчивалось восклицанием «Громче! Я вообще тебя не слышу!», или «Ты что, нарочно?», или «Пока не прочитаешь как следует, из класса никто не выйдет!», — а потом мы еще несколько минут слушали, как учитель ее отчитывает. Одноклассники, время от времени тяжело вздыхая, смотрели на ее хрупкий силуэт на фоне окна, за которым осыпались лепестки сакуры. На переменах я наблюдала, как она сидит за партой и читает книгу или делает вид, что любуется золотыми рыбками в аквариуме. На самом деле мы с ней не были особенно близки, но никогда и не ссорились. Тем не менее однажды мы всем классом смотрели фильм в актовом зале, и по дороге обратно в наш кабинет та девочка повернулась ко мне и начала тихо, едва слышно, делиться впечатлениями. Шедшая рядом одноклассница воскликнула:

— Ничего себе, Синдо заговорила! — Затем, повернувшись к другим ребятам, она закричала: — Вы только послушайте! Синдо разговаривает!

Когда вокруг собралась толпа, она начала подбадривать Синдо:

— Ну же, давай, скажи что-нибудь!

Я стояла и смотрела, как удаляется одинокая фигурка Синдо, и больше она со мной не заговаривала.

Дважды год в каждом классе моей школы выбирали старосту и его заместителя.

— Есть желающие? — спросила прежняя староста в начале второго семестра. — Если хотите кого-то предложить, поднимите руку.

В жарком летнем воздухе повисла тишина, но спустя минуту подняла руку ученица, которая пользовалась у всех непререкаемым авторитетом.

— Предлагаю в старосты Синдо, а ее заместителем — Ногаву.

Она выдвинула меня и всегда молчащую девочку. Ухмылка на лице одноклассницы ясно давала понять ее намерения. Я повернулась и взглянула на темнеющий на фоне окна силуэт Синдо, обрамленный белоснежными облаками. Раньше меня саму упрекали в молчаливости. Оно и понятно — для меня ведь нет разницы между беседой и молчанием. Я выработала тактику отвечать «ага» или «да, точно» на любой вопрос, считая неуместными всякие «Да ты что!» и «Правда? А потом?», но в тот день стало очевидно, что для всего класса мы с Синдо одного поля ягоды.

Наши фамилии написали на доске, других кандидатур никто не выдвигал, и повисла неловкая пауза. Затем классная руководительница, наблюдавшая за нами, подошла к доске и молча все стерла.

Поздней осенью того же года мы всем классом гуляли по побережью. Я и Синдо, немного отставая от других ребят, шли вдоль плавного изгиба моря. Одноклассницы кричали и смеялись, брызгая друг на друга водой, а учительница их отчитывала. Я задумалась, глядя на мелкий песок под ногами, и даже не заметила, как мы оказались рядом. Видимо, давление со стороны окружающих все-таки на мне отразилось. К тому времени я перестала разговаривать с одноклассниками, как и Синдо, шагавшая слева от меня. Месяц назад моя мама внезапно скончалась от потери крови из-за миомы матки. Она чистила фасоль на кухне и упала в обморок, а дома больше никого не было — я после школы пошла в гости к подруге, отец задержался на работе. Маму нашли на полу в луже крови, доставили в больницу, однако она умерла, так и не придя в сознание. Внезапно шум волн прорезал пронзительный, похожий на звон натянутой струны звук — одна девочка, вся мокрая от брызг, что-то кричала, а остальные ребята хлопали в ладоши и подбадривали ее. Песок впереди усеяли следы одноклассников насколько хватало глаз, поэтому наши с Синдо отпечатки тут же терялись среди прочих, словно их и не было. Все же я ждала, когда волны протянут свои влажные ладони и очистят песок передо мной, и, ступая в такт морскому гулу, чувствовала, что на душе становится легче.

Вдруг мне почудился какой-то невнятный звук, я огляделась. Слева по-прежнему шагала Синдо, она не поднимала головы, а я была намного выше ростом, поэтому не могла увидеть движения губ. Я никогда толком не слышала ее голоса, не верила, что звук исходит из ее горла, и приняла ее речь за шум волн, поющих перед сумерками. Девочка, окончательно утратившая голос, пением волн рассказала свою историю, отозвавшуюся в глубине моего сердца.

Вот что поведало море:

— Моя мать умерла, когда я была маленькой, и меня воспитывала мачеха. В соседнем доме жила одинокая пожилая женщина, я частенько ходила к ней в гости. Старушка спрашивала меня: «Почему ты молчишь?», однако, не услышав ответа, она не отвешивала мне пощечину и не кричала: «Не хочешь говорить? Тогда и есть тебе необязательно!» Старушка продолжала со мной разговаривать, хоть я и не произносила ни слова. Я отвечала ей в своем сердце. Она жила на деньги, которые присылал сын, и на небольшой заработок консьержки. Иногда мы вместе гуляли по берегу моря. Ходили босиком по песку, оставляя следы. То шагали только на пятках, то на носочках, то направляя ступни влево или вправо, чтобы получился какой-нибудь узор. Весной мы ходили к реке собирать полынь. Потом готовили данго с полынью. Мне, вечно голодной, показалось, что ничего вкуснее этих рисовых шариков я никогда в жизни не ела. Однажды старушка даже принесла данго с полынью ко мне домой. Мачеха поблагодарила ее, но как только закрыла за старушкой дверь, ее выражение лица и голос изменились, словно она сняла маску. «Какой кошмар…» — сказала она с кривой ухмылкой, открыв пакет с данго. Затем вздохнула и принялась объяснять: «Я тоже когда-то угощала эту женщину данго, но… Ты только посмотри. Она и стебли положила. Горько, даже есть невозможно. Должны быть только листья, сваренные в соде, а это что? Муку надо брать мелкую, не меньше двухсот граммов, и тесто вымешать как следует. Сахара тоже не хватает, нужна примерно столовая ложка…» Данго она тут же выбросила, но я запомнила все, что мачеха бормотала себе под нос. Меня поразило то, насколько хорошо она знала рецепт, ведь сама она данго с полынью никогда не готовила. Полгода спустя старушку нашли в ее квартире мертвой. Мне сказали — сердечный приступ. В последний раз, когда мы вместе гуляли у моря, на мне были новые кроссовки. Возможно, она что-то предчувствовала, хотя ей оставалось еще больше месяца, но старушка вдруг сказала: «По-моему, у тебя скоро день рождения» — и купила мне пару кроссовок, о которых я всегда мечтала. У мачехи попросить новую обувь я бы не смогла. Я переобулась прямо в магазине, взяла старушку за руку, и мы пошли к морю. Мое сердце замирало от радости. Я ступила на песок, и кроссовки оставили четкие, свежие следы. Мир запросто отбирает и щедро дает. Я шла, оглядываясь на свои следы. Смотрела, как над морем собираются пухлые облака. Мне хотелось гулять со старушкой вечно. А на следующее утро кроссовки пропали с полки для обуви, и пришлось снова надеть старые туфли.

Морской бриз ерошил мне волосы, а я представляла, как все это говорит моя мать. Вспоминала, как подолгу стояла, прижавшись к ее спине. Мама не любила врачей, никогда не ходила на осмотры, и, хотя во время менструаций у нее были ненормально сильные кровотечения и боли, она никогда не пыталась выяснить причину. Думаю, разговаривать с врачами и подробно рассказывать о своем здоровье было для нее невыносимо. На следующий день после похорон я открыла книгу, украденную из школьной библиотеки. Русалка потеряла голос и обрела человеческий облик. На что обменяла свой голос мама, я не знаю. Убирая в ее комнате, я вдруг поняла: а ведь ее ногами всегда были мои. И я решила в это верить.

Как я уже упоминала, меня почти все знакомые считали нелюбезной. На самом деле чаще всего я слышала в свой адрес что-то вроде: «Тебе совсем нечего сказать? Будь общительнее!» Затем мужчина цокал языком и поворачивался ко мне спиной, что, разумеется, лишь усугубляло ситуацию. Еще хуже я понимала концепцию женского обаяния, поэтому даже пьяный бывший муж в разговоре с барменшей назвал меня недружелюбной. Если мужчина на свидании со мной звонит другой женщине, а я тут же разрываю отношения, он непременно скажет: «Какая же ты холодная! Невозможно с тобой общаться!» — потом спрячет телефон в карман и уйдет.

Как стать дружелюбной и обаятельной, на спине у мужчин не написано, ну или написано на незнакомом мне языке. Может, я смотрю в будущее с излишним оптимизмом, однако мне кажется, что эта жизнь лишь одна из возможных, один вариант из бесконечного числа вероятностей, и порой случается разбить нос, запнувшись о камень. Для меня гораздо важнее слова, которые не были сказаны, но подразумевались. И навсегда ушедшее время, проведенное с матерью в молчании, между моим появлением на свет и днем, когда до меня добрались всякие «зачем» и «почему». В итоге каждый второй мужчина, с которым я встречалась, был пожилым. Люди на одно-два поколения старше оказывались, как правило, более терпимы. Сначала встречалась с мужчиной старше меня, потом с мужчиной своего возраста, потом с еще одним старше меня и так далее. В конце концов за третьего мужчину старше себя я импульсивно вышла замуж, развелась с ним из-за четвертого, а пятый взял у меня денег в долг. Так я и очутилась в Индии.

Однажды я провела целый урок на тему «О каком будущем вы мечтаете?». Студенты отвечали: «Хочу дом у моря и дорогую машину», «Хочу много зарабатывать», «Хочу на работу летать на крыльях». Только Деварадж решительно заявил: «Хочу жениться по любовь!» Объясняя, почему правильно сказать «по любви», я не могла отделаться от мысли, что его желание осуществить гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Я спросила, у кого есть пара, и ни один из моих учеников не поднял руку. Более того, ни у кого из них не было ни малейшего опыта романтических отношений «по любовь».

Когда смотришь индийское кино, трудно себе такое представить, однако, со слов моих студентов, в начальной и средней школе мальчики и девочки могут свободно общаться, а вот если заговорят друг с другом старшеклассник и старшеклассница, им грозит строгий выговор от учителей. Даже в университетах совместного обучения девушкам и юношам беседовать запрещено, места в лекционных залах разделены на мужские и женские, а еще установлены камеры видеонаблюдения. Однажды Ганеша хотел познакомиться с приглянувшейся ему девушкой.

— Привет! Можно посмотреть твои конспекты прошлого занятия? — Он старался говорить так, чтобы не было видно дырку вместо выбитого зуба.

Не прошло и нескольких секунд, как его похлопал по плечу устрашающего вида охранник.

— На территории кампуса такое поведение не допускается, — строго произнес он.

На уроках японского языка мы разбирали конструкцию приглашения к действию и примеры предложений с ее использованием, например: «А не пойти ли нам вместе в отель?», однако для студентов, сидящих передо мной, все это было не более чем игрой, частью какого-то вымышленного мира — такой же фикцией, как симпатичные девушки из видеороликов в интернете. В реальности же все мои ученики не имели никакого сексуального опыта.

Наверное, попытка ограничить общение между представителями разных полов естественным образом вытекает из индуистских обычаев, но неизбежно возникает вопрос: зачем тогда вообще нужны школы и университеты со смешанным обучением? Впрочем, этот вопрос теряется в необъятных просторах Индии. Честно говоря, сначала рассказы студентов показались мне странными, поскольку я каждый день видела, как в «Хинду Текнолоджис» мужчины и женщины — сотрудники, персонал кафе, уборщики — совершенно спокойно разговаривают и перешучиваются друг с другом. Но потом я вспомнила: в ченнайских автобусах мужчины всегда сидят с правой стороны от прохода, а женщины с левой.

— А вы хотели бы жениться по любви или по договоренности?

Все, кроме Девараджа, выбрали брак по расчету. Кономи, Айрин и Аяно мгновенно забыты, вместо них у каждого над головой светилась неоновая надпись «примерный сын». Было что-то трогательное в том, как покорно они принимали устои общества, в котором живут, однако втайне я радовалась, что меня эти правила не касались.

— Брак по любовь часто становится разводом, — сказал Ганеша. — Мой двоюродный брат развелся.

У него только с третьей попытки получилось сформулировать фразу по-японски, однако он лишь подтвердил мою догадку: в стране, где решение о свадьбе принимается всей семьей с учетом множества факторов от кастовой принадлежности и профессии родителей до гороскопа, выбора между браком по расчету и браком по любви изначально не существует. И все же иногда система дает сбой.

В каждой семье есть одна-две истории о попытке убежать от судьбы. Ананда рассказал о своем приятеле, который признался отцу, что у него есть девушка. Они познакомились в храме и полюбили друг друга. Отец молча его выслушал, а потом снял сандалии и принялся лупить ими сына. Он избил юношу так сильно, что тому пришлось искать укрытие в полицейском участке. Ананда говорил с беззаботной улыбкой на лице.

Впрочем, в сандалиях индийского брака торчит еще один гвоздик. В случае женитьбы «по любовь» у семьи невесты появляется преимущество — ей необязательно собирать приданое. Возможно, поэтому родители сыновей всегда стремятся заключить брак по договоренности. Однако все вышесказанное имеет смысл, когда у потенциального жениха есть семья. В случае Девараджа, у которого вообще не осталось родственников, трудностей и преград для женитьбы возникнет еще больше. Тем не менее благодаря преодолению этих трудностей он и сумеет исполнить мечту о настоящей любви, и на занятиях я неоднократно в этом убеждалась.

Например, однажды на уроке я поочередно вызывала учеников к доске и просила написать иероглифы. Деварадж без единой заминки вывел иероглифы «ухо», «рот» и «глаз», а потом, глядя, как я обвожу последний символ красным маркером, вдруг сказал:

— Сэнсэй, я вчера на автобусной остановке видел женщину. У нее были очень красивые глаза.

Я молча смотрела на него, замерев с учебником в одной руке и маркером в другой. Деварадж продолжил:

— Мне нравятся красивые женщины, и, когда я вижу действительно красивую женщину, — он слегка подался вперед, — я смотрю на нее и надеюсь, что она станет моей. Хочу, чтобы она была моей. И тогда у меня такие глаза.

Мы встретились взглядами, и в моей голове осталась лишь одна мысль: как же я хочу, чтобы на меня вот так смотрел красивый мужчина. Глаза Девараджа засияли странным жгучим светом, а я больше не управляла собой и не могла отвести взгляд.

— Как по-японски называют такие глаза? — спросил он.

Его глаза внезапно наполнились жаждой убийства, и я, видимо, на секунду потеряла сознание, потому что в следующее мгновение уже сидела на полу, а рядом лежал выпавший из рук учебник. Я услышала слабое жужжание возле уха, а когда потрогала свои виски, обнаружила, что волосы на них опалены. Деварадж смотрел на меня сверху вниз, его бритые щеки блестели в флуоресцентном свете ламп, свисавших с потолка, и каждый волосок был отчетливо виден — настолько отчетливо, что я словно попала в ад. Уголки губ на гладком, как свежевыглаженная рубашка, лице приподнялись.

— Как это будет по-японски?

— В японском языке такого слова нет.

В языке не возникает слов для того, чего не существует, а у японцев нет такой силы взгляда. Да, только с такой силой напряженное сплетение взглядов может заменить разговор о любви, и я поняла, что страсть в индийских фильмах создается именно такой силой взгляда.

Вдруг раздался глухой удар, я подняла глаза — слева в небе над рекой столкнулись два летуна. Поблескивая под лучами утреннего солнца, в воздухе кружились белые и черные перья. Летун с черными крыльями сумел сразу восстановить равновесие и помчал дальше вниз по течению, а другой, с белыми крыльями, описав большую дугу, упал в мутную бурлящую воду. Однако его крылья, похоже, были оснащены системой отслеживания, и почти тут же на место происшествия явилась служба спасения и выловила пострадавшего из воды огромной сетью. Хотя мужчина непрерывно сыпал проклятиями, даже издалека было ясно, что он занимает высокую должность. В его крылья наверняка встроена функция предотвращения столкновений, но и она далеко не всегда помогает. Возможность летать на работу задумана как привилегия только для начальников высшего звена, однако в последнее время резко выросло число нелегальных летунов, и многие из них пренебрегали всеми правилами безопасности. Я много раз видела, как два летуна чуть не врезались друг в друга, но до столкновений не доходило, а теперь я стала понимать, почему все больше летунов надевают на голову дорогие китайские сковороды-воки. Так что по утрам в Индии можно наблюдать поистине уникальное зрелище — слияние технологий и смекалки.

Как во сне, когда сомневаешься в реальности происходящего, я стояла в толпе на мосту, уже позабыв, чего именно жду. Слева от меня вдруг возник молодой человек, и я смотрела на охряную реку Адьяр, выглядывавшую между его силуэтом и экраном мобильного телефона, от которого он не отводил взгляд. Неужели там, где кончается эта бурая вода, действительно океан? Деварадж, не обращая внимания на шум вокруг, продолжал работать: он снова наклонился, запустил руку в вековую грязь и вытащил что-то на тротуар у моих ног.

На этот раз находка была значительно меньше. Я подняла ее и стерла грязь. Это оказалась старая, почерневшая монета. Видимо, ее носили как кулон, потому что монета висела на тонкой цепочке.

— Это памятная монета с выставки в Осаке, сэнсэй, — раздался совсем рядом чей-то голос.

Я удивленно подняла глаза — неподалеку в толпе Деварадж орудовал граблями, но стоял ко мне спиной, да и голос был необычный, производила его не вибрация голосовых связок. Вдруг в моем сердце, заставляя его трепетать, зазвучало послание: «В детстве я довольно долго проводил большую часть года, разъезжая по разным городам и селам в грузовичке с отцом и медвежонком в клетке. Вообще представления — сезонная работа, но, например, если в Южной Индии в октябре и ноябре сезон дождей, то на севере сухо, поэтому иногда поездки получались весьма долгими. Как правило, выгоднее всего выступать на крупных фестивалях, поскольку на них люди охотнее тратят деньги. Хотя от года к году даты могут меняться, в Южной Индии больше всего заработать удается во время Дивали, индуистского праздника огней в октябре или ноябре, и на Понгал, праздник урожая в январе, а на север мы иногда ездили в марте, на весенний фестиваль Холи. Насколько я помню, в крупных городах мы почти не бывали. Там на выступления собирается много людей, однако большинство из них приходит просто поглазеть, а вот за жилье нужно отдать немаленькую сумму. Поэтому отец предпочитал ездить по провинциальным городишкам и селам, что, разумеется, тоже не гарантировало солидных барышей. До созревания урожая у людей не было денег, поэтому мы не давали представлений, возвращались домой, и отец находил работу у знакомых. Я тоже подрабатывал, выполняя поручения зажиточных соседей — например, присматривал за детьми. Однажды мы провели в отъезде целый год. Тогда обострился конфликт в Кашмире, и в деревне, куда мы приехали с представлением, один богатый фермер попросил отца помочь с хозяйством, поскольку трое сыновей ушли служить и не вернулись, рабочих рук не хватало. Мама в это время работала служанкой у колдуньи в нашей родной деревне. Она никогда не сопровождала отца в поездках. Мои отец и мать родом из одной деревни. Их семьи не одобрили их брак, поэтому, когда отцу было двадцать лет, а матери восемнадцать, они сбежали. Сегодня обстановка не особенно изменилась, но в прошлом было принято жениться исключительно по согласованию с родителями, а влюбленность считалась безнравственной. Несмотря на это, многие решались на побег, навлекая позор на всю свою семью. От их родственников все отворачивались, встречая на улице, с ними прекращали разговаривать и больше не приглашали на важные деревенские собрания или свадьбы. Считается, что для детей естественно подчиняться, а родители, которые не способны добиться послушания, сами приносят всевозможные несчастья. До сих пор нередко доходит до того, что родители или братья и сестры влюбленных, сбежавших из дома, находят и убивают обоих. Это называют „самман хатейя“,то есть „убийства чести“, и виновные почти никогда не предстают перед судом. Мои родители сбежали потому, что в их деревне все жители считались братьями и сестрами, а браки между ними были запрещены с древних времен. Но это еще не все. Родители отца наотрез отказались одобрить их брак, поскольку мою мать когда-то бросили. Когда мама появилась на свет и стало ясно, что родилась девочка, повитуха выбросила ее из окна. В Индии это не редкость. Например, сейчас здесь запрещено законом определять пол ребенка с помощью УЗИ, иначе многие родители, узнав, что у них дочь, прерывали бы беременность. Впрочем, и это не всегда спасает: новорожденных девочек частенько топят в реке, или выбрасывают в мусорный бак, или травят крысиным ядом, или попросту оставляют умирать от голода в запертой комнате. Сыновья становятся кормильцами семьи, а дочери не только не в состоянии заботиться о родителях, но и должны иметь большое приданое для замужества. Но вернемся к моей истории. Мать моей матери, то есть моя бабушка, измученная тяжелыми родами, задремала, но на рассвете она проснулась и пошла справить нужду. Выглянув из окна, она увидела несколько перезрелых плодов папайи, упавших с дерева, а среди них что-то шевелилось. Она присмотрелась, и в слабом утреннем свете показалось крохотное тельце ребенка, цеплявшегося за папайю. Младенец, будто приняв спелый плод за грудь матери, жадно слизывал сок из трещины на шкурке. Бабушка сжалилась над ребенком, подняла, отнесла в дом и уговорила семью его оставить. Три месяца спустя на ноге девочки сделали татуировку. Это местный обычай — многие родители делают татуировки дочерям в надежде, что ребенок вырастет здоровым и в следующей жизни переродится мужчиной. Кто мог знать, что в судьбе матери татуировка сыграет роковую роль? В деревне был один западный врач, но прием у него и лекарства стоили немалых денег, поэтому большинство жителей деревни полагались на народных целителей, которые практиковали народную медицину вперемешку с магическими обрядами. У такого целителя моя мать и работала с малых лет служанкой. Она никогда не училась в школе, однако была сообразительной: мгновенно запоминала лечебные свойства разных трав и умела собирать, измельчать, высушивать и обрабатывать растения для снадобий, поэтому ее высоко ценили. После побега с моим отцом, когда я подрос, мама начала работать у деревенской знахарки. Целительница по имени Хена не отпускала маму от себя ни на минуту — настолько глубокими оказались мамины знания. В деревне Хену за глаза называли ведьмой, поэтому вполне вероятно, что она имела дело с темной магией. С другой стороны, ей доверяли больше других целителей, и с любыми недугами или жизненными невзгодами шли к Хене. Хотя мама никогда не ездила с отцом, она непременно давала ему с собой мешочек с целебными травами, ведь, как гласит индийская пословица, богам помолись, но и про лекарства не забывай. Если у меня начинался жар, мамины снадобья помогали безотказно.

Во время осеннего праздника Дивали мы с отцом отправились на север и давали представления недалеко от Дхарамсалы. Перед выступлением я ходил по деревне, играя на дудочке, чтобы привлечь зрителей, и однажды заметил женщину, внимательно осматривавшую дома. Увидев меня, она быстро ушла, а позже гадала жителям деревни под деревом на площади. Вскоре я понял, что эта женщина выдавала себя за гадалку, чтобы разузнать о жизни местных. Ночью в деревню явилось не меньше десятка бандитов, которые в мгновение ока разграбили дома богатых жителей деревни. Побывали они и в гостинице, где мы с отцом остановились. Дав представления в нескольких селах, мы собрали приличную сумму, и, когда главарь банды, угрожая ножом, потребовал отдать ему деньги, отец взмолился:

— Пощадите нас! Мы всего лишь бедные странствующие артисты! У меня почти закончился бензин, и, если мы останемся без гроша, наверняка умрем с голоду. Вы уже нашли чем поживиться. Прошу, не трогайте нас!

Бандит ничуть не сжалился. Он сказал:

— Слышал выражение „Есть только один вор, которого не поймать, и это король“?

Отец молчал.

— На самом деле — не только король. Домовладельцы, полицейские, военные — в этой стране одни воры, куда ни глянь. И я всем им приплачиваю. Поэтому и меня тоже не поймать. Так зачем мне тебя отпускать?

За спиной бандита, у входа, стояла та самая гадалка, которую я видел днем, и тут я заметил, что ребенок у нее на руках болен: он тяжело дышал, а его щеки и лоб были красными. Мне в голову пришла идея, и я завопил во все горло:

— Что вам нужнее: деньги или лекарство?

Бандит удивленно вскинул брови.

— У меня есть лекарство, оно хорошо снимает жар у детей, — объяснил я. — Отдам его вам, если оставите нам деньги.

Гадалка, похоже, была женой бандита. Они какое-то время горячо спорили, но вскоре женщина повернулась ко мне и твердо сказала:

— Мы возьмем лекарство.

Я вручил ей мамино снадобье. Ребенку, вероятно, раньше не давали никаких лекарств, поэтому краснота сразу сошла с его личика, он глубоко вздохнул и погрузился в сон. Главарь банды явно обрадовался, посмотрел на меня и сказал с невеселой улыбкой:

— Из-за какого-то зелья, сделанного горе-лекарем, в моей деревне недавно умерли пять человек. Фальшивый врач отправился вслед за ними.

Тогда я понял, каких душевных сил ему стоило довериться нам. Уходя, бандит добавил:

— Дарю это тебе. Ты спас мое сокровище, а я в благодарность отдаю тебе другую мою драгоценность. Я хранил ее много лет.

Он вынул из кармана темную монетку-подвеску с иероглифами, каких я никогда прежде не видел.

— Один мужчина ждал автобус на остановке в Дхарамсале и разглядывал карту, положив рюкзак у ног. Монету я нашел в рюкзаке. Из паспорта узнал, что он японец. Наверное, приехал в центр медитаций — там часто предлагают работу иностранцам, любящим Индию и периодически сюда приезжающим.

Так или иначе, монета была японской. Из надписей на ней я понимал только ЕХРО’70, другие символы оставались загадкой. Они понравились мне с первого взгляда. Глядя на таинственные знаки, я почему-то чувствовал умиротворение. Я надел цепочку на шею и разглядывал монету каждую свободную минуту. Мне это никогда не надоедало, я мог часами воображать, что значат японские надписи. Известие застало нас за сборами в обратную дорогу. Нам сообщили только одно: мама умерла. Мы тут же помчались домой, не догадываясь, что лучше было бежать как можно дальше от нашей деревни. Сначала нам сказали, что маму арестовали и она умерла на допросе. Как выяснилось позже, арестовали не ее — мама поехала в полицию как сопровождающая, и ей стало плохо в участке. Допрашивали же на самом деле Хену. Муж одной из ее пациенток утверждал, что его беременная супруга скончалась по вине целительницы. Они с женой, узнав о беременности, спросили у Хены средство, которое поможет зачать ребенка определенного пола. У них уже была дочь, и еще одну девочку они не хотели. Знахарка дала женщине снадобье и подробные указания: ей следовало просыпаться в пять часов утра и молиться, пить молоко от коровы, которая не более трех месяцев назад отелилась бычком, стараться не смотреть в глаза женщинам и принимать лекарство, искренне желая рождения сына. По словам мужа, его супруга выполняла все предписания, пила снадобье утром и вечером пять дней подряд, а потом внезапно скончалась. Думаю, мой отец о состоянии матери не знал. Помню, незадолго до смерти мама начала быстро уставать и, хлопоча по дому, постоянно делала передышки, чтобы полежать. Однажды мы столкнулись на улице с единственным в округе западным врачом.

— Да у тебя желтуха! — воскликнул он, глядя на маму. — Быстро устаешь? Живот вздувается? Зайди ко мне на осмотр в ближайшее время.

Мама молча прошла мимо. Вопреки тому, что я слышал от нее и Хены, врач оказался дружелюбным и приятным человеком. Я тогда толком ничего не понял, лишь уловил, что у матери неважное здоровье, а врач пытался ей помочь. Поступив в университет, я познакомился со студентом-медиком, который рассказал мне, что такое „желтуха“, — это слово засело у меня в голове со дня встречи с доктором. Так я узнал, что у матери, вероятно, была терминальная стадия гепатита. Когда он перерастает в цирроз, начинается варикозное расширение вен, одна из них может лопнуть и вызвать сильное кровотечение.

— Скорее всего, дело в татуировке, — сказал тот студент. — Твоя мама заразилась гепатитом, когда ей делали татуировку. В Индии такое часто случается.

Другими словами, мама умерла из-за татуировки, которая должна была принести ей здоровье и долголетие. Еще студент рассказал про знакомого своего друга, тоже умершего после тату-сеанса. Хотел сделать себе татуировку, как у героя любимого фильма. Мама, словно что-то предчувствуя, когда-то попросила отца развеять ее прах над рекой Ганг. Говорят, воды Ганга смывают грехи бесчисленных прошлых жизней. Перевозить тело в Варанаси пришлось на специальном автомобиле. Тело матери завернули в несколько слоев ткани и положили в гроб, закрепленный на крыше машины металлическими скобами. Проехав около трети пути, мы обнаружили, что после сильного дождя в горах сошел оползень и полностью перегородил дорогу. Мы поехали в объезд, сделали большой крюк и только через три дня и три ночи прибыли в Варанаси. Судя по всему, начался сезон, и у берегов Ганга толпились паломники и иностранные туристы. Водитель потребовал заплатить ему намного больше, чем мы договаривались, покидая родную деревню.

— Мы ехали в три раза дольше, чем планировали, — напирал он. — Вы знаете, сколько сейчас стоит бензин?

На кремацию и похороны в Индии нужны тысячи рупий. После уплаты водителю денег оставалось мало, однако отец решил попробовать договориться. Я ждал его у гхата[12] и смотрел на Ганг. Помню, как глядел на воду и думал: если бы я тогда отвел маму к врачу, это спасло бы ей жизнь? Справа от меня прошаркала старушка, медленно спустилась по лестнице гхата и прямо в сари вошла в реку по пояс. Она начала бормотать под нос мантры и плескать воду себе на голову, плечи и спину, чтобы смыть грехи; неподалеку от нее на нижней ступени сидел юноша, он стирал джинсы и нижнее белье, создавая целые облака мыльной пены; туда же прибежал мужчина с маленькой девочкой на руках, поставил ее на ступеньку и стал уговаривать помочиться в Ганг. Через некоторое время вернулся отец.

— Я не смог оплатить дрова, — проговорил он.

Ему отказали. Не оставалось другого выхода, кроме как отпустить тело матери плыть по реке. У отца подкосились колени, и он сел на корточки рядом со мной. Несколько лет назад он позволил отдать моего младшего брата или сестру на усыновление, отчасти потому, что чувствовал вину за постоянное отсутствие дома, а еще за свои интрижки на стороне, однако прежде всего — потому что любил мою мать, и я понимал это, как никто другой.

— Ты ведь хочешь кремировать тело матери? — спросил отец, глядя мне в глаза.

Я кивнул, он подался вперед и, понизив голос, сказал:

— Здесь много иностранных туристов. А у них много денег. Например, вон тот… — Отец качнул головой, указывая на мужчину у дерева. Тот стоял, вытирая пот со лба и читая путеводитель, а у его ног лежала сумка. — Принеси вещи этого олуха. Если он тебя заметит, громко кричи: „Простите, дяденька, я голодный!“ Понял? На бедного маленького мальчика у него рука не поднимется.

Я коснулся подвески на груди. Туриста ждет та же участь, что и владельца монеты. Однако я решил, что ради матери готов на все.

В городе Варанаси, одном из главных центров паломничества в Индии, вдоль западного берега Ганга построены восемьдесят четыре гхата: от гхата Асси на юге до гхата Ади-Кешав на севере они тянулись более шести километров. Строения вокруг гхатов практически одинаковы: храмы, кафе, сувенирные магазины и другие заведения ступенями поднимаются от реки, за ними прячется похожий на лабиринт жилой район, а еще дальше — базар, где местные жители делают покупки.

Мы с отцом были у Асси, на ступенях группками сидели, глядя на реку, туристы. Сначала я спокойно, не привлекая внимания, поднялся по лестнице и огляделся сверху в поисках жертвы. Остановился на мужчине в зеленой клетчатой рубашке, который был поглощен чтением путеводителя. Я тихо спустился и подошел к нему сзади. Однако стоило мне протянуть руку к сумке у его ног, как откуда-то появилась маленькая ловкая ладошка и увела добычу у меня из-под носа. Мне оставалось лишь смотреть на убегающего мальчишку — маленького, с виду лет четырех, и юркого, как детеныш обезьяны.

— Эй, стой! — переполошился турист.

Я стоял совсем рядом, так что смог за пару прыжков догнать мальчишку, но тот извернулся и укусил меня за руку. Я завопил от боли, воришка припустил дальше по улице, однако у гхата Тулси я снова его настиг, схватил за шиворот и вырвал сумку из цепких пальцев.

— Пусти! — крикнул он.

Одно из немногих слов на хинди, которые я знал. Мгновение спустя обезьяний детеныш уже мчался к лестнице слева. Позади меня послышалось тяжелое дыхание.

— Ох, спасибо! — Это был тот самый турист в зеленой клетчатой рубашке, мужчина лет сорока.

Я отдал ему сумку.

— Огромное спасибо! В сумке все мои деньги, без нее мне пришлось бы туго. Ты понимаешь по-английски?

— Да, — ответил я.

Он уставился на подвеску на моей груди, глаза у него округлились.

— Не может быть… — пробормотал он, трогая монету и качая головой. — Она же со всемирной выставки в Осаке, да? Невероятно… Откуда она у тебя?

— Подарил один японец, в благодарность за то, что я его проводил, — с улыбкой объяснил я.

— Ясно… Я тоже был на той выставке. Наверное, как раз в твоем возрасте. — Мужчина вытер пот со лба и тоже улыбнулся.

— Извините, вы из Японии? — спросил я.

— Да. — Он кивнул. — А сколько тебе лет? Ты удивительно хорошо говоришь по-английски.

Я впервые встретил японца и даже разволновался.

— Мне пять. Я присматриваю за соседскими детьми. Мы с ними часто ходим к ближайшей школе и сидим у стены. Потому что там прохладно. Мы сидим под окнами кабинета английского, я слушаю разные слова и фразы, вот и научился. Повторяю английские предложения каждый день. Я под окном запоминаю все быстрее, чем ученики в классе.

— А, вот оно как… — удивленно протянул мужчина.

Он вдруг перевел взгляд на что-то позади меня, я обернулся и увидел столб черного дыма, поднимающийся от гхата впереди.

— Это у гхата Харишчандра. Дым от кремации, — пояснил я.

— Разве кремации проводят не у гхата Маникарника? Я слышал только про него.

— У Ганга есть два места кремации: гхат Маникарника и гхат Харишчандра. Маникарника больше и известнее, он расположен ближе к главному гхату, поэтому большинство туристов едут туда.

— Значит, обычно в Индии тело покойного сжигают, а пепел развеивают над Гангом?

— Верно. Во время сжигания душа поднимается на небеса вместе с дымом. В воду высыпают только кости. Воды Ганга очищают человека от грязи прошлого.

Пока я как мог объяснял, мужчина пристально смотрел на меня, как будто сопереживая, поэтому я вдруг выпалил:

— Послушайте… Я хочу устроить похороны матери! — В красках рассказав мужчине нашу историю, я добавил: — Если не найдем деньги, придется бросить тело матери в реку. Я хочу, чтобы ее кремировали. Прошу, дайте нам немного денег в долг, а я верну их, даже если на это уйдет вся жизнь!

Он задумался и после минутного молчания ответил:

— В долг я тебе не дам. Потому что тогда я рано или поздно начну на тебя сердиться. Лучше я их тебе подарю. На самом деле я тоже потерял маму… в том же возрасте, что и ты. А монета, — он указал на мою подвеску, — напоминает о ней. Мы с мамой вместе поехали на выставку „Осака Экспо“. Она уже долгое время лежала в больнице, и отец лишь иногда забирал ее домой. Выставка — мое последнее воспоминание о маме. К осколку Луны выстроилась длинная очередь, и я его не увидел, но папа купил мне памятную монету, такую же, как у тебя. Вскоре мама умерла, и я был просто… убит горем. Тебе, наверное, тоже тяжело.

Переполненный эмоциями, мужчина снова замолчал, лишь глядел на Ганг и подставлял ветру лицо. Затем он тихо произнес:

— Когда увидел твою монету, я не поверил своим глазам. Свою монету я берегу как самую большую драгоценность. В годовщину смерти матери я кладу ее на поминальный алтарь. Поэтому я уверен: наша с тобой встреча — не совпадение. Пусть твою мать похоронят как положено — в память о моей маме.

Я рухнул перед ним на колени и стал в знак глубочайшего почтения кланяться, касаясь лбом его ботинка. Мужчина смотрел с удивлением, а когда я наконец поднялся, сказал:

— Хочу тебя кое о чем попросить… Запомни одно японское слово — „куё“.

— Что оно значит?

— Дань памяти Будде, подношение умершему, которое делается от всего сердца, с искренними молитвами. Думаю, „куё“ для твоей матери станет подношением и для моей.

Затем он вручил мне деньги, которых с лихвой хватило на кремацию, и ушел, не оставив мне ни номера телефона, ни своего имени и адреса. Я по сей день благодарен тому японцу. Мама попала на небеса. И мне не пришлось становиться вором. Если бы мужчина не дал мне денег, я бы стал искать другую жертву. А украв одну сумку, пошел бы за следующей».

«Такаданобаба» — станция в районе Синдзюку в Токио. — Здесь и далее примеч. перев.

Манэки-нэко (букв. манящая кошка) — приносящая удачу статуэтка в виде кошки с поднятой лапой.

До недавнего времени в Японии женщины могли выйти замуж повторно только по истечении определенного срока.

Звездочки близнецы Кики и Лала — персонажи, созданные компанией «Санрио» для рождественской рекламной кампании в 1975 году.

Ёсикадзу Эбису — японский актер и комиксист, имя и фамилия которого пишутся иероглифами «пиявка», «ребенок», «возможность» и «собирать».

Песня, впервые исполненная в 1979 году Кэмэко Мацудайрой.

Песня 1984 года в исполнении Синдзи Танимуры.

Хайку — японские стихотворения из трех строк, содержащих 5, 7 и 5 слогов соответственно.

Эпоха Эдо — период в истории Японии с 1603 по 1868 год.

Судя по всему, действие происходит в префектуре Эхимэ на юге Японии.

Данго — шарики из рисового теста.

Гхат — каменная арка со ступенями, спускающимися к воде; используется индуистами для ритуальных омовений или кремации умерших.