© Соковенина Е., текст, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2022

Однажды утром дядя Тёма встал, приготовил завтрак, сварил кофе и только сел за компьютер, как услышал у себя под окном голос соседки, Антонины Петровны:

– Только посмотрите на это! Какие теперь дети стали ужасные!

– Мы такими не были! – подтвердила Елизавета Яковлевна.

– Кругом сплошное насилие! Неудивительно, что у них ТАКОЕ в головах. А что вы хотите?

Голоса стали удаляться. Антонина Петровна и Елизавета Яковлевна вошли в подъезд.

Дядя Тёма подождал для надежности, чтобы они ушли, и выглянул в окно. Он на втором этаже жил. И увидел на асфальте фею. Видимо, ее нарисовала какая-то девочка (по крайней мере, ни одного мальчика, рисующего фей, дядя Тёма пока не встречал). У феи не было головы. Точнее, голова была: она лежала рядом с ногами феи.

Но дядя Тёма и не подумал удивиться. У него папа математиком был. Поэтому дядя Тёма всегда начинал с простого.

«Очевидно, – предположил он, – девочка начала рисовать фею с ног. А когда дошла до головы, тротуар кончился: шея феи кончалась в точности там же, где асфальт. Рассчитывать нужно верно! Поэтому пришлось нарисовать голову рядом».

– Однако, не баг, а фича! – сказал он сам себе и пошел в кухню варить вторую чашку кофе.

Дядя Тёма всегда по утрам пьет кофе. Он тестирует всякие компьютерные программы, работает из дома, поэтому ему почти никогда не нужно ходить на работу.

Тем утром дядя Тёма уже жарил себе на второй завтрак омлет, как вдруг позвонила Аня.

Ане девять лет, и она дочка дяди Стёпы – друга дяди Темы. А поскольку ее папа всегда занят и часто зовет своего друга на помощь, она тоже всегда звонит дяде Теме.

– Нам ванну привезли, – сказала Аня, забыв сказать «Доброе утро».

– И что?

– Ну, что-что. Поставили и уехали. Прихожую перегородили. Я в школу пойти не могу. Бабушка ванну поднять не может. А папа на работе.

Дядя Тёма собрался ответить, но тут из кухни повалил черный дым.

– Караул! – закричал дядя Тёма и побежал туда, но поздно.

Омлет превратился в угли.

Дядя Тёма очень спешил. Ему надо было работать. Он яростно отскребал сковородку. Сковородка не отскребалась. Как вдруг послышался звонок в дверь. Это пришла Аня.

– Так я не поняла, – она почесала нос, – как с ванной-то будет? Ой!

То, что дядя Тёма держал в руках, было недавно сковородкой. А теперь стало неизвестно чем.

– Ты что, скрутил сковородку в трубу? – Аня не верила своим глазам.

– Ничего особенного, – дядя Тёма спрятал руку со скрученной сковородкой за спину, – она даже не чугунная.

И он понес выбрасывать испорченную вещь. У самого мусорного ведра дядя Тёма попробовал сковородку разогнуть. Ничего не вышло.

– Нервы сдают, – огорчился дядя Тёма. – Старею.

– Так что с ванной-то? – напомнила Аня у него из-за спины.

– Раз ты выбралась из квартиры, – дядя Тёма торжественно швырнул в ведро скрученную в трубу сковороду (раздался стук), – значит, не всё так страшно. Дело не срочное. Мне нужно работать. Иди в школу.

– Всё очень страшно, – не согласилась Аня. – Там еще мама застряла. У нее телефон под ванну упал, и она его ищет. Уже на работу опоздала. А в школу она уже звонила. «По семейным обстоятельствам». Так что дело срочное. Иди нас спасать.

И дядя Тёма пошел спасать. Он почему-то не стал звонить грузчикам. Он считал, что это глупость – беспокоить людей по мелочам. Сначала он подпёр ванну, чтобы Анина мама смогла достать свой телефон и выбраться из квартиры. Потом потребовал болгарку. Болгарки не было. Ему дали ножовку. И он стал пилить ванну. И распилил.

А половинки по очереди на помойку вынес. И домой пошел.

– Простите, Артемий Владимирович, – остановила его третья соседка, Елизавета Яковлевна, – это вы сделали?

– Я, – честно сказал дядя Тёма. И осмотрел свои руки. Надо же, как велики возможности человека, подумал он.

По лицам соседок было понятно, что: 1) ему не поверили, 2) подозревают неизвестно в чем, 3) что-то нужно делать.

– У вас что-то случилось? – спросил дядя Тёма. – Помощь нужна?

– У меня ничего… пока ничего, – чуточку струсила соседка. – А я хотела спросить: вы чем занимаетесь? Работаете кем?

Этот вопрос уже очень давно обсуждался между жильцами дома номер восемь, и дома номер двенадцать, и некоторых других домов по Ботанической улице. Вы пробовали объяснить соседям, что работаете удалённо? Нет? Вот и не пробуйте, добром не кончится. Нормальные люди на работу ходят. Каждая Елизавета Яковлевна знает, что это в любой работе самое главное. Только бездельники дома сидят.

– Вы что, бомж? – продолжала наседать соседка.

Она следователем была. На пенсии.

– Что вы, Елизавета Яковлевна, какой же я бомж, – удивился дядя Тёма. – Бомж – это человек без определенного места жительства, а я в своей квартире живу.

– Да-да, но чем вы все-таки занимаетесь? Мне Анечка сказала, у вас какая-то недвижимость? Какая, если не секрет?

Аня сказала всем то, что ей дядя Тёма велел говорить. А что он велел, он уже сам забыл.

– У меня ежиная ферма в Куала-Лумпуре, – выкрутился дядя Тёма. – По производству рукавиц.

К счастью, это было именно то, что он сказал Ане. Показания совпали, соседка осталась довольна, и дядя Тёма с облегчением пошел домой.

Он здорово такие штуки умеет.

Никто не знает, а он даже книжку написал. Про него потом в одном журнале сказали: «…господин с типично английским чувством юмора». Это потому, что никогда нельзя понять, шутит он или нет.

Зато его назначили присяжным заседателем. Это когда происходят всякие особо тяжкие преступления и обыкновенный суд не справляется. Не может он решение принять – виновен или невиновен. Вот и назначают суд присяжных.

Поэтому дядя Тёма иногда говорит, что к нему нужно обращаться «господин присяжный заседатель».

А еще он ходит на митинги. Так и говорит: не могу, мол, Анна, с тобой в кино, у меня в три митинг с немцами. Или с японцами. У него иногда митинги с немцами, а иногда – с японцами.

Но никто никогда не видел, чтобы он вообще выходил из дома дальше супермаркета. Если не считать тех нескольких недель, когда он ездил охотиться на львов.

Короче, никто никогда не может понять, что у него было, чего не было и вообще что он имеет в виду.

А, ну и недвижимость: это же домик в маленькой деревне под Тверью. Он, правда, совсем развалился и нужно чинить, зато рядом лес, пруд с бобрами, старинная дубовая аллея и много-много земли. Потому что даже летом, в разгар дачного сезона, здесь живет восемь человек, вот его мама и подумала, что надо прикупить соседние участки. Ведь цена – почти даром.

Большая, в общем, у них недвижимость.

Однажды дядя Тёма сидел с Аней в очереди к зубному врачу. Так Анина мама велела.

– Ой, как я не хочу идти! – вздохнула Аня. – Дядя Тёма, сходи за меня, а?

– Да с удовольствием, – говорит ей дядя Тёма. – У меня вон два зуба чинить надо. Только что мы маме скажем?

– А мы скажем, что всё сделали!

Тут из кабинета сказали: «Следующий!» – и дядя Тёма храбро вошел внутрь.

Сначала оттуда было слышно, как позвякивают инструменты. Потом жужжала бормашина. Потом она пищала, как гигантский комар. Потом снова жужжала. Потом опять звякало. Затем зашипела и заплевалась полоскательница. И наконец дверь открылась и появился бледный дядя Тёма.

– Ты живой? – спросила Аня.

– Аы, аы, – ответил дядя Тёма. – Аыой.

– Какой еще аыой, – Аня недовольно поморщилась. – Видишь, как все быстро? Чик, и готово. Пошли в кафешку мороженое есть.

Это у них с дядей Темой традиция такая: после зубного идти есть мороженое. В утешение и вообще.

– Чего? – говорит Аня. – Повтори, я не разбираю, что ты там бормочешь.

– Ниыо э ауфиса. – Дядя Тёма выплюнул ватку в мусорник и повторил: – Ничего не получится.

– Как? – возмутилась Аня. – Это еще почему?

– А у меня и денег-то не осталось, – сказал дядя Тёма и в доказательство раскрыл кошелек.

В кошельке лежала бумажка от конфеты, два билета в зоопарк, кусочек веревочки, шесть зубочисток и еще пакетик сахара из кафе.

– Не может быть! – твердо сказала Аня. – Ты опять меня разыгрываешь! Разыгрываешь ведь? Ха-ха, так я и знала!

Она вывернула кошелек наизнанку. Залезла дяде Теме в карманы. Заставила раскрыть сначала правую ладонь, потом левую. И даже у себя в сумке на всякий случай посмотрела. Денег не было. Ни одной копеечки.

– Наркоза больше понадобилось, – печально сообщил дядя Тёма. – Двойная порция… Пятьсот рублей да пятьсот рублей – как раз наша кафешка и выходит.

– А что, больше у тебя нету?

– Нет, больше у меня нету. Нашу компанию китайцы съели.

– Ладно, – говорит тогда Аня. – Ты только маме не говори.

Но настроение у нее испортилось. На весь день.

И на завтра тоже, даже еще больше. Особенно к вечеру, когда зуб опять стал болеть и пришлось снова записываться к зубному врачу.

А дядя Тёма – тот был очень рад. Ему уже давно пора было идти лечить зубы. Просто он боялся. А тут такой случай – повезло.

Однажды вечером дядя Тёма Ане по телефону математику решал. А еще у него срочная работа была. И вдруг в трубке раздался треск, шум, грохот! Охнул дядя Тёма – и всё. Тишина.

Аня в телефон:

– Алло! Алло!

Но никто ей не отвечает.

– Странно, – говорит Аня. – Куда он делся?

Самым странным было, что и трубку дядя Тёма не положил. Связь есть, а дяди Темы на связи нет. Аня послушала-послушала и вдруг думает: что, если с ним что-нибудь случилось?

Аня испугалась. Она еще покричала «Алло!», потом взяла домашний телефон и стала звонить дяде Теме на домашний. Трубку никто не брал. Тогда Аня отправила сообщение в ватсап. Телеграм. Вайбер. И из своего вконтакта написала. Ти-ши-на.

Аня сунула ноги в кроссовки и бегом через двор – к дяде Теме. Она представляла, что он упал со стула и потерял сознание. Что к нему ворвались бандиты, стукнули его по голове и связали. Что он сломал палец. Что его дом захватили марсиане. Что стряслось что-нибудь ужасное и непоправимое!

Но дом стоял как стоял. И с дверью все было в порядке. Только дымом пахло.

– Все ясно, – сказала Аня, – пожар. А где же пожарные? Как маленький, в самом деле! В доме пожар, а ему хоть бы хны!

И только пожарным позвонила, как дверь открылась.

– Бульон, – сказал дядя Тёма, размахивая полотенцем, как флагом.

– Чего? – сказала Аня и закашлялась.

Дядя Тёма вручил ей второе полотенце, и они стали вдвоем размахивать в прихожей. Потом в кухне. Потом в комнате.

– Забыл про бульон, – говорит дядя Тёма. – Представляешь? Мы же когда математику начали – в семь? Я как раз перед этим бульон вариться поставил. Потом слышу – как будто что-то потрескивает. Я в кухню – а там!

Аня посмотрела на часы. Часы показывали одиннадцать.

– А чего там? – спросила она.

Они пошли на кухню.

– Кастрюля, – дядя Тёма продемонстрировал почерневшую кастрюлю, – когда она раскаляется, сначала чернеет. Потом краснеет. Так вот, моя кастрюля была белой и потрескивала. Схватил тряпку снять ее с огня – загорелась тряпка. От тряпки схватились занавески!

– Ты что, сказать не мог? Я чуть со страху не умерла!

– Когда? – рявкнул дядя Тёма. – Я занавески тушил! Я кастрюлю спасал! От дыма прибежали соседи – соседей успокаивал, чтобы они пожарных не вызывали!

– Ясно, – сказала Аня. – Давай доделывать математику.

Однажды дядя Тёма шел по улице с Аней – он ее из школы забрал. И рассказывал, как делаются сосиски. Как вдруг – ой! – провалился в люк. Там на дороге с люка крышку сняли.

– Анька! – кричит он из-под земли. – Руку дай!

Аня задумчиво говорит:

– Какой ты смешной, дядя Тёма!

Но руку дала. Дядя Тёма вылез, отдышался и говорит:

– Я стихи сочинил.

– Хм, – сказала Аня. – Только ты больше не делай так, ладно?

И они пошли дальше.

– Слушай, – спросила вдруг Аня, – а сколько тебе лет? Ну, вообще – сколько?

А дядя Тёма ей:

– Шестьдесят восемь.

Аня говорит:

– А-а. Ну ладно.

Так они шли, шли, и тут он как рявкнет:

– Анна! Ты что, совсем сдурела?

– Нет еще, – говорит Аня. – А что?

– Ну, ты посмотри на меня! Какие шестьдесят восемь?

Аня вздохнула и остановилась.

– Ну чего? – говорит. – Чего тебе? Ну посмотрела, и что? – Дядя Тёма бросил на нее грозный взгляд.

– Да пошутил я! Сорок два мне, курица ты слепая!

Аня подумала и говорит:

– А-а. Ну ладно.

Вот они пришли и сели за математику.

– Так, – говорит дядя Тёма, – что там у нас? Деление в столбик. Очень хорошо-с. Я тебе вчера все объяснил, давай теперь сама.

Аня в носу пальцем покрутила и говорит:

– Ладно. Сейчас.

Написала в тетрадке: «45 678 разделить на 567» и сидит. В окно смотрит.

Дядя Тёма подождал и говорит:

– Ну?

– Сто, – говорит Аня.

Там по двору кошка шла.

– Анна, – говорит дядя Тёма, – ты что, с елки упала? Какие еще сто?

– Ну, двести семьдесят, – говорит Аня.

Посмотрела, что дядя Тёма сидит мрачный, и поправилась:

– Ну ладно, ладно. Сто тысяч!

Опять посмотрела. Дядя Тёма был уже немножко не такой мрачный.

– Ну, – говорит Аня, – тогда девяносто.

– Чего – девяносто?

– Девяносто тысяч.

– Подумай еще.

– Ну, или восемьдесят.

– Восемьдесят тысяч?

– Ага.

Дядя Тёма выдохнул, как кит, откинулся на спинку стула и говорит:

– Нормально. Пиши теперь свое деление в столбик.

Аня посмотрела в тетрадку, опять сказала «ага», взяла линейку, провела линию под «45 678» и опять сидит, в окно смотрит. Там кошка в песочнице лапкой ямку копала.

– Та-ак! – говорит дядя Тёма. – Все понятно! Опять гадала, гадюка габонская? С печки спрыгнула, в сапоги попала? Пальцем небеси проковыряла?

Но тут под ним стул сломался.

Дядя Тёма пробормотал: «Проблемы со стулом», – встал, стул заново собрал и клей потребовал. Потом над столом нагнулся, на бумажке решение написал и домой пошел.

Поздно уже было потому что.

– Вызывали? – спрашивает он на следующий день.

Аня говорит:

– Ага, вызывали.

– Двойку поставили?

– Нет, – говорит Аня, – не поставили.

– Забыли, что ли?

– Дождешься, – Аня даже фыркнула. – Как бы не так. Тройка мне.

Дядя Тёма присвистнул.

– Это за что же? – спрашивает.

А Аня ему говорит:

– За то, что я слишком умная. Что ты смотришь? Да что ты ржешь-то? Ну не совсем же я дура.

Тут как бы и возразить было нечего.

В новогодние каникулы все разъехались кто куда. Аня, например, уехала с родителями в Финляндию. А дядя Тёма дома остался. У него ангина еще не прошла.

Анин папа ему позвонил и говорит:

– Да. Да. Нет. Да нет. Да нет. Да нет.

Аня подергала его за рукав, но папа отмахнулся, и она стала играть вокруг него в поезд. Потом в лошадку. Лошадка скакала галопом и уже в единорога превратилась, а папа с дядей Темой по работе разговаривали. Релиз, говорят, релиз, а конь не валялся. Аня вокруг папы скачет – папа за ней поворачивается. Поворачивается такой, поворачивается, а сам в телефон говорит:

– Куда уехала? А. Ну да. Ну да. Так ты один совсем, что ли?

Тут папа помолчал, а потом такой говорит:

– Ну давай. Ты там с голоду не помри только!

И положил трубку.

Тем временем дядя Тёма готовился к Новому году. Он все прибрал, обмахнул тряпкой гипсовую мушку-дрозофилу, засунул в шкаф чугунный крюк от ворот, резиновому слону на полке придал правильное положение. Потом нашел под столом расческу и отнес на полку в ванной.

Потом он нарядил елку. Включил лампочки. Лампочки сияли и подмигивали.

Тут дядя Тёма вспомнил, что стиральная машина тоже со вчерашнего дня подмигивает, и в ванную побежал. А потом ему в голову пришли стихи. На кухне, когда он утку в духовку ставил. Дядя Тёма побежал, чтобы их записать, но оказалось, что, пока бежал, все забыл. И никак не вспомнить.

Совсем никак.

Дядя Тёма разозлился и обиделся. Еще и телефон под руку пищит: сообщение кто-то прислал.

– Верблюды многогорбые! – зарычал дядя Тёма. – Свиньи морские летающие! Страусы ужасные! Лемуры бестолковые! Бородавочники безногие!

От злости он решил не читать сообщение. Но потом все-таки его открыл. Сообщение было от Ани.

«Купила лакричные конфеты, чтобы ты не помер с голоду».

Дядя Тёма очень любил лакричные конфеты. Правда, как раз сегодня он принял железное решение: раз и навсегда покончить со сладким. Поэтому он съел один (1!) кусок пирога, два (2!) маленьких пирожка с вареньем и мармеладку одну.

И четыре печенья напоследок. И всё.

Дядя Тёма долго думал. Он прочел сообщение про лакричные конфеты двадцать пять раз, а потом ответил: «Соленые или сладкие? Леденцы или ириски?»

Аня ответила через минуту: «Всякие разные!»

И на дядю Тему такое вдохновение нашло, что он тут же написал стихи. Но не те, которые про утку, а другие:

Когда Аня приехала, дядя Тёма уже здоров был. Аня ему сперва не поверила, но он вставил себе в рукав чугунный крюк от ворот и громко закричал:

– Р-р-рому, канальи! Свистать всех наверх!

И Ане подарок подарил. Ногу от скелета. Гипсовую, правда, но это была еще хорошая нога.

– Режим дня? – переспросил дядя Тёма. – И чего тут такого сложного? Ты не можешь описать свой режим дня, что ли?

Описать режим дня Ане по окружайке задали.

– Ну, ты же представь! – Аня постучала себя по лбу. – Что я напишу? Что у меня подъем с семи до семи сорока пяти, а потом сразу начало уроков? А где утренняя гимнастика? Завтрак где? Умывание куда девается? Или мне написать, что время отхода ко сну – час ночи? Если папа вовремя планшет отберет.

– Да я уж понял, – хмыкнул дядя Тёма. – Про то, что у тебя пункт «Выполнение домашнего задания» с трех до половины второго ночи, я бы и сам не стал писать. Это просто опасно.

– Наконец-то, – обрадовалась Аня. – Наконец-то ты понял. Так а делать что?

– Нет, не понял. – Дядя Тёма почесал ухо. – Что мешает тебе написать то, что надо написать?

– Так все напишут. Я-то не глупая. Спросила в чате класса. Они все так и напишут. Им же даже в голову не пришло! Подумать. Что это будет выглядеть, как будто списали!

– Ах ты стратег! – не то выругался, не то обрадовался дядя Тёма.

Он всё взвесил и понял, что задачу надо решать по-другому. Причем всем. Всему классу. Сел и написал:

Режим дня. Алгоритм

Нужно учесть возникающие проблемы:

1) регулярное чередование труда и отдыха;

2) определение времени для гигиенических процедур;

3) регулярный прием пищи;

4) определение времени для подготовки домашней работы с рандомными 10-минутными брейками;

5) определение времени на продуктивный отдых на свежем воздухе;

6) точное определение времени на отход ко сну.

– Ты рехнулся? – спросила Аня.

Дядя Тёма удобно сел в кресле. Сложил руки на животе.

– Анна, любой режим дня – это программа действий. А программа – это алгоритм. Не будет программы – режима дня не получится. Поняла?

– Поняла, – грустно сказала Аня. – Вечно ты всё усложняешь.

Она взяла листок с алгоритмом и пошла домой. Дома всё взвесила. Переписала то, что написал дядя Тёма, к себе в тетрадку и взяла планшет.

– Что? – дядя Тёма не поверил своим ушам, уронил зубную щетку и полез ее доставать. – Как – «неудовлетворительно»? За что?!

– Задание выполнено некорректно, – сказала Аня в трубку. (Ее было очень плохо слышно, потому что кругом стоял гвалт, шум, визг – ну, перемена в школе.)

А у дяди Темы, как назло, самое рабочее время.

– Так, – он соображал на ходу (шел из ванной завтракать). – Пойди сейчас к учительнице. Скажи, пускай сформулирует.

Он уже час как работал в поте лица. И зарычал, когда опять зазвонил телефон. Приличные люди, считал дядя Тёма, не звонят. Они пишут сообщения.

– Учительница спрашивает, ЧТО именно сформулировать. Если задание выполнено некорректно, – сказала Аня в трубке. На этот раз ее было слышно хорошо: звонила, закрывшись в кабинке туалета. – Она, кстати, слово «рандомно» тремя красными линиями подчеркнула, а потом зачеркнула. Еще раз: задача была – описать режим дня. А ты что сделал?

– Никакого режима дня давно нет, – возмутился дядя Тёма. – Он умер. Его нужно строить. С учетом текущих потребностей, запросов пользователей и требований их родителей. Окружайка же?

– Ну да.

Дядя Тёма забегал по клавишам компьютера своими толстыми пальцами.

– «Цель урока – познакомить ребенка с понятием режима дня и помочь выработать свой». Так?

– Вроде так.

– Тогда все верно. – И дядя Тёма положил трубку.

После обеда в учительской разразился скандал. Сцилла Робертовна, классный руководитель, просила помощи у коллег. Она не могла объяснить ученице Анне П., что именно не так в выполненной ею работе.

– Аня понимает цель задания, – указала Сцилла Робертовна своим коллегам. – «Познакомить ребенка с понятием режима дня и помочь выработать свой». Но вместо режима дня написала какой-то алгоритм.

– Ничего себе девочки пошли, – сказала учительница труда Мария Ивановна Убейволк (она зашла в учительскую выпить чаю с печеньем). – Мы такими не были.

– Питоните[1] потихоньку, Сцилла Робертовна? – Учитель информатики Эдик посмотрел за ее плечо.

– Не хамите, Эдуард Дмитриевич, – возмутилась та.

– Позвольте, – учитель информатики Эдик внимательно прочел все, что написал дядя Тёма, – но это не алгоритм!

– А что? – спросили все.

– Это ТЗ. Техническое задание. Для построения алгоритма. Алгоритм ведь как: 1) спустить ноги с кровати; 2) вставить ноги в тапки; 3) пойти этими ногами в ванную и почистить зубы. И так далее. Шаг за шагом. Вот это алгоритм.

– Дайте, – забрала листок учительница английского Ася Рашидовна. – Я бы сказала, что это просто схема.

– Ну что вы, какая же это схема, – сказал учитель физики Дима Булкин, – это описание.

– А какова цель, Сцилла Робертовна? – влез учитель математики Юрий Яковлевич. – Что требуется от вас? Ведь, как я понимаю, вы поставили девочку в известность, что задание выполнено некорректно?

– Девочка спрашивает, чем именно, – убито ответила Сцилла Робертовна. – Чем именно оно некорректно. Я не понимаю, почему не могу ей это объяснить! Когда цель урока – «познакомить ребенка с понятием режима дня и помочь выработать свой».

– Ее требования обоснованы, – заметил учитель математики.

И сбежал.

И все сбежали.

Сцилла Робертовна все взвесила, пришла к выводу, что задача не имеет решения, и поставила Ане «удовлетворительно». Чтобы не связываться. И сказала, вопрос закрыт.

Узнав об этом, дядя Тёма долго стучался лбом о гипсовую дрозофилу.

– Чего? – переспросила Аня. Она прислушивалась к шуму в трубке.

– Маглы[2], – проговорил дядя Тёма так, будто ругался плохими словами. – Гарри Поттер. Будет трудно, Ким. Держаться нету больше сил. Планета Шелезяка[3].

– Спокойно, – подбодрила его Аня. Она знала, как надо сказать. Папа всегда так делал. – Держи курс на систему Медузы[4].

Хотя не очень понимала, ЧТО это значит. Главное – работает.

Однажды дядя Тёма с Аней менялись. Он ей – ложку. Она ему – нарисованную кошку. Он ей – шапку. Она ему – прозрачную папку. Он ей – булку. Она ему – от яйца всмятку скорлупку. Он ей – игрушечный вертолет. Она ему – шапку задом наперед. Он ей – теннисный мяч. Она ему – бумажку от жвач. От смеха Аня наступила в корзинку для бумаг. Нога застряла.

– Так и ходи! – сказал дядя Тёма.

И Аня стала так ходить. Ходила-ходила да и нашла в буфете вставную челюсть.

– Твоя? – спрашивает.

– Конечно, – говорит дядя Тёма, – моя.

Аня челюсть в руках вертит.

– О, – говорит, – так вот, что такое «положить зубы на полку»! Ты же сам говорил: впору зубы на полку класть.

– Точно, – говорит дядя Тёма. – Так и было.

– Ну-ка, рот открой, – велела Аня. – Почему у тебя во рту зубы? А эти тогда чьи?

– Это мои запасные зубы, – говорит дядя Тёма. – Нельзя же класть все зубы на полку. Чем-то я должен жевать?

– Что-то твои запасные зубы какие-то маленькие.

И правда, у дяди Темы лицо вон какое большое, а вставная челюсть – вон какая маленькая. Что-то не то.

– Какая ты недогадливая! – говорит дядя Тёма. – Челюсть досталась мне по наследству. От дедушки.

– Неужели у твоего дедушки были такие маленькие зубы? Ты же вон какой большой. А дедушка что, маленький, что ли?

– Дедушка у меня был нормальный, – обиделся дядя Тёма. – Он эти зубы у кого-то тоже выменял. На валенки, шерстяной носок, одну галошу и половину ножниц.

– Понятно теперь, почему ты так любишь меняться, – говорит Аня.

И они запели:

Допели и гулять пошли. Вокруг Академии наук.

– Когда мы станем с тобой старенькие, – говорит Аня, – мы тоже будем вот так гулять.

– Конечно будем, – говорит дядя Тёма. – Мы будем с тобой старичок и старушка. Только я к тому времени совершенно выживу из ума.

– А может, – говорит Аня, – и я тоже выживу.

– Тогда, – говорит дядя Тёма, – мы будем с тобой безмозглые. Будут такие две головы трястись.

И он показал, как это будет. У дяди Темы очень здорово выходит изображать старенького старичка. Как он трясет головой, кашляет и семенит ножками.

– Мы будем как наши соседки во дворе! – Аня прыгала впереди. – Будем выходить так, шаркая, на улицу, в шарфиках каких-нибудь и с зонтиками, – и под ручку идти погулять. Вокруг Академии наук. По пятницам.

– Конечно, – говорит дядя Тёма. – Мы с тобой откроем свою Академию наук и станем вокруг нее гулять.

– А Академия будет у нас в песочнице, – прибавила Аня.

И они взялись под ручки, затрясли головами и зашаркали вокруг своей собственной Академии наук. То есть вокруг песочницы.

Это не такое простое дело. Дядя Тёма большой. Аня маленькая. У дяди Темы руки вон какие. А у Ани – как у суслика лапки. Ну и вообще. Попробуйте пошаркать как старенький старичок – сами узнаете.

– Ух, – выдохнул дядя Тёма. – Устал я что-то. Я уже старенький.

– И я устала, – пыхтит Аня. – Я тоже уже старенькая.

А дядя Тёма ей говорит:

– Пойдем, старая калоша, на лавочке посидим.

Они пошли, сели на лавочку и там сочинили стихи:

Однажды дядя Тёма к Ане пришел, математику делать. Аня его спрашивает:

– Ты чего такой грустный?

Дядя Тёма за голову взялся и давай ходить туда-сюда. Туда-сюда, туда-сюда. Потом на стул упал и говорит:

– Ужасно! Это ужасно!

– Да что ужасно-то? – говорит Аня.

Дядя Тёма достал из кармана джинсов аккуратно сложенное бумажное полотенце, расправил его на коленях, лоб вытер, высморкался и стал рассказывать.

– Пошел я сегодня в магазин. Взял там полную корзину еды, стою себе в очереди в кассу, о всяких важных вещах думаю. Например, так: если есть полезные ископаемые, должны быть и вредные? Или: если большое озеро называется Титикака, то как же тогда оно называлось, если бы было маленьким? Титикакашка, что ли? Потом придумал соус барбильон. И новую картину «Вирус ест папирус».

Но тут наконец моя очередь подошла. Я расплачиваюсь, лезу в карман, чтобы положить в кошелек сдачу, – а кошелька нет.

И тут я вспомнил, как в очереди меня один старик пихнул. Неприятной такой наружности старикан. Я от кассы – прыг! Смотрю: вон он, старикан, не ушел еще. Идет себе со своим кулечком, в кулечке – хлебушек. Я быстро его догнал. Навис над ним и говорю шепотом:

– Дед, отдавай кошелек!

– Какой, – говорит он, – какой еще кошелек!

Я еще ближе к нему придвинулся.

– Отдавай кошелек, кому говорят!

– Да я! – возмущается старикашка. – Да ты! Да я тебе!

Я как на него зарычу – шепотом, чтобы внимания не привлекать.

– Гад ты, – говорит мне дед.

И за кошельком полез.

– На, – говорит, – подавись, змеюка зловредная.

И тут вдруг я сообразил, что никакого кошелька дед у меня не брал. Кошелек мой в рюкзаке лежит, рюкзак на плечах, на плечах голова, а в голове дин-дон, дин-дон – пусто!

А дед тот кошелек свой вытащить не может – застрял он, – шипит:

– Бандит ты такой-разэтакий. Мерзавец. Развелось вас тут. Совсем стыд потеряли!

Кошелек из кармана выковырял и мне в руки сует. Я испугался, кошелек дедов назад пихаю и тоже шиплю:

– Извини, отец! Недоразумение получилось. Недоразумение, понимаешь?

А дед не унимается.

– Гад, – говорит, – ты неприятный. Бить, – говорит, – тебя некому. Совести, – говорит, – у тебя нет!

А сам чуть не плачет. Тут я его за плечи обнял и еще тише шепчу:

– Ошибся я, дедушка. Прости ты меня, пожалуйста.

И задом, задом из магазина скорее вышел.

Аня подумала и говорит:

– Так ты же на той неделе полицейскому сумку с документами нашел? Нашел. Вернул? Вернул! Вообще-то это несправедливо. Какой же он полицейский, если документы теряет?

– Так ведь ему попало бы!

– За дело бы попало.

– Нет, – говорит дядя Тёма. – Так нельзя. Мало ли с кем не бывает.

Тогда Аня его по коленке похлопала и говорит:

– Какой ты, дядя Тёма, смешной. Помнишь, как ты поймал на вокзале старушку и уговорил ехать в другую сторону? Вот не спросила бы она тебя, приехала бы спокойно в свое Калище. И вспомнить было бы нечего.

К этому времени дядя Тёма уже успел немного прийти в себя. И все взвесить.

– Анна, – грозно сказал он, – спасибо тебе. Ты настоящий друг. Но я имел в виду…

Он посмотрел в Анину тетрадку и показал пальцем:

– Я имел в виду, спешка заставляет нас делать глупости.

– Окей, – Аня вздохнула. – Считай, выкрутился.

У дяди Темы была мама. Однажды ночью ее разбудило нечто страшное. Кто-то был в комнате! Этот кто-то тихонько постукивал на полке над телевизором. Постучит – подумает. Постучит – подумает. От страха мама дяди Темы боялась даже повернуться в ту сторону. Она лежала под одеялом и надеялась, что ее не заметят.

Пока она так лежала, ей стали приходить мысли. Если это воры решили украсть телевизор, то чего они там возятся? Для чего им понадобилось постукивать?

Может быть, чтобы вскрыть буфет?

Буфет не заперт. Открывай и бери что хочешь.

Может быть, пока крали телевизор, в нем что-нибудь сломалось и теперь его чинят?

– Двоечники! – возмутилась старенькая мама дяди Темы (она была учительницей математики). – Телевизор и то украсть не могут!

Негодяи перестали постукивать и затаились.

– Правильно, – сказала им мама дяди Темы. – Мне бы тоже на вашем месте стало стыдно. А ну, выходи по одному!

Тогда грабители, наверное, подняли руки и выронили свое оружие. Было слышно, как оно брякнулось на пол.

Мама дяди Темы зажгла свет.

Никаких грабителей в комнате не было. Зато на полу лежала заводная курица. Она еле-еле шевелила лапками.

И тогда мама дяди Темы вспомнила, что сын ее сто раз говорил: эту курицу нужно постукать по голове. Чтобы у нее завод до конца дошел. Но маме-то он это сказал, а Ане, видно, забыл. А Аня как раз сегодня в гостях была и с курицей играла!

Логично? Логично.

Доказательства были очевидны, дело раскрыто.

– Двоечник, – сказала мама дяди Темы.

И уснула.

Мама дяди Темы не знала, что это еще не все. Той же ночью дядя Тёма проснулся и увидел на книжной полке потустороннее свечение. Он тоже долго думал, что бы это могло быть, но ничего не придумал и включил посюстороннюю лампу.

И увидел осла. Осел стоял на полке. Невероятно, но факт: на книжной полке стоял совершенно незнакомый осел!

Дядя Тёма вытаращил глаза.

Но вскоре догадался, что осел такого размера как раз помещается в шоколадное яйцо. Догадку подтверждала фольга, которую кто-то скатал в шарик и положил потихоньку на полку.

– Ага, – сказал дядя Тёма и уснул.

Не таким уж он был двоечником. Кое-что соображал.

Дядя Тёма с Аней ходили в клуб – на занятия по рисованию. Потому что папа с работы не успевал, и мама тоже никак не успевала, а бабушка вообще про рисование ничего не знала, потому что ей решили об этом не говорить. Бабушка водила Аню на трубе играть. У нее в музыкальной школе, на отделении трубы, как раз связи были.

Сама Аня не хотела играть на трубе. Она хотела рисовать. Тогда ее мама попросила дядю Тему водить Аню в клуб. Клуб был в огромном старом кинозале. Кинозал давно уже не работал и был похож на пустой, скрипучий, полутемный дворец. Дядя Тёма с Аней заходили в кинозал, спускались в люк, на сцену, потом залезали наверх по железной лестнице – чтобы посмотреть, что там. Там прожектора стояли.

Вдруг Аня говорит:

– А где Баба-яга живет? Не здесь?

А дядя Тёма ей:

– Конечно здесь. Вон в том коридоре.

Коридор был отгорожен стальной решеткой. Решетка эта всегда была закрыта. Аня с дядей Темой всегда очень тихо крались по коридору – чтобы не разбудить Бабу-ягу.

– А какая она, Баба-яга? – спрашивает как-то Аня. – Как хоть выглядит теперь?

Дядя Тёма ей говорит:

– Я тебя честно предупреждаю: она здесь с синтетической метлой, в резиновых сапогах и в халате.

Вдруг Аня как подскочит! Стой, говорит. И хватает дядю Тему за руку. Глядят: решетка открыта.

– Это она, – шепчет дядя Тёма. – Баба-яга.

– Пойдем? – тоже шепотом говорит Аня. – А то вдруг она нас увидит!

– Может, – соглашается дядя Тёма.

– А чего тогда будет?

– Как это – чего? То и будет.

– Ой, дядя Тёма, пойдем тогда отсюда скорее!

Но не успели они уйти – точно, она самая. В халате, в сапогах, с синтетической метлой, пол моет.

– Это правда она? – шепчет Аня.

– Ну конечно, правда!

– А это не уборщица?

– Да какая уборщица, ты что! Хочешь, спроси у нее.

– Ой нет, сам спроси!

Дядя Тёма подошел и спрашивает:

– Мадам, отвечайте честно: вы – Баба-яга?

А та как рявкнет:

– Айгуль Жаксыбаевна я! Зачем тут ходишь? Туда ходи отсюда, туда ходи, далеко ходи!

Тут Аня ухватила дядю Тему за рукав, и они вышли. И пошли есть мороженое.

– Нет, – говорит Аня, – это все-таки была уборщица.

– Конечно, – говорит дядя Тёма. – Кто же еще.

Аня посмотрела на него подозрительно и говорит:

– Точно, что ли?

– Спрашиваешь!

– Ну ты же врешь!

– Еще чего.

– Нет, да!

– Нет-нет!

– Да-да-да-да-да! – топнула ногой Аня. – Да – сто тысяч миллионов раз!

И только дядя Тёма собрался ответить, как наверху открылось окно. Руки в желтых резиновых перчатках поставили на подоконник ведро. Потом появились ноги. Это были ноги Айгуль Жаксыбаевны. И наконец вся Айгуль Жаксыбаевна выбралась в окно. Швабру она держала подмышкой. Айгуль Жаксыбаевна взяла ведро и как ни в чем не бывало пошла по карнизу.

Идет и что-то там себе под нос напевает.

– Все понятно, – говорит Аня. – Это настоящая Баба-яга. Идем, пока она нас не заколдовала.

– Что мы знаем о Древнем Египте? – спросила однажды учительница на уроке истории. – Кто хочет ответить? Аня, ты?

Учительница удивилась и обрадовалась, потому что Аня еще никогда сама руку не поднимала.

– Ну-ка, – говорит, – ну-ка. Что ты нам расскажешь?

– Во-первых, – говорит Аня, – именно в Древнем Египте появилась туалетная бумага.

– Гм, – говорит учительница. – Ну хорошо. Продолжай.

– Туалетную бумагу делали из папируса, – продолжает Аня. – Уже у древних египтян было слово «попирус».

Тут учительница говорит, быть этого не может. Ерунда, говорит, какая-то. Но Аня не сдалась. Она еще аргумент выдвинула.

– Недаром, – она подняла палец, – в Древней Руси использовали выражение «Говорит как пописанному»[5].

– Кто тебе такое сказал?

– Дядя Тёма, – говорит Аня. – Он все знает. Он книгу написал. Он сковороду в трубку скрутить может. Он ванну ножовкой распилил! У него дома крокодил жил! И еще он ездил охотиться на львов!

Но учительница сказала, что это не доказательство. И еще сказала, что у Ани в голове каша. Журнал перелистала, вздохнула и двойку поставила.

Дома оказалось, что папа сидит за кухонным столом, но не ест, а за голову держится. И дядя Тёма тоже не ест. Он по кухне туда-сюда ходит. И говорит:

– Да неужели ты не понимаешь? Она же моллюск! Что ты ей объяснять собрался?

«Он еще и мысли читать умеет!» – подумала Аня про дядю Тему.

А папа тогда говорит:

– Неправ ты, Артемий Владимирович. Всем все объяснить можно. Только я к этой даме подход найти не могу.

– Тьфу! – разозлился дядя Тёма.

Он сел на табуретку и съел: два огурца, четыре картошки и вот такой кусок мяса. Бабушка ему еще один положила! Вот, говорит, хоть кто-то в доме хорошо ест. А дядя Тёма и второй кусок съел, даже не заметив.

Папа тоже мясо обгрыз и говорит:

– Если ты кому-то что-то объясняешь, а этот кто-то не понимает, значит, объясняешь ты плохо. Лучше надо объяснять!

Папа был начальником отдела технической поддержки в той же компании, что и дядя Тёма.

«Хм, – подумала Аня. – Тоже верно. Все можно объяснить. Если хорошо объяснять».

И задумалась, как бы все объяснить учительнице.

А дядя Тёма сказал, что у него сил больше нету. Что он устал объяснять элементарные вещи.

Бабушку за обед поблагодарил и домой пошел.

А папа остался. Он мрачно ходил из угла в угол. Он настойчиво звонил по телефону. Он громко печатал что-то на компьютере. Потом тоже сказал «тьфу!», сел на диван и загородился газетой.

Он так всегда делал.

И Аня подумала, что не стоит ничего говорить.

И так же все ясно.

На следующий день Древнюю Грецию проходили. Учительница говорит:

– Вот бог сновидений. Древние греки звали его Морфей.

Аня руку поднимает и говорит:

– Морфей Исаакович.

Учительница сделала вид, что не слышит.

Аня тогда погромче:

– Не Морфей, а Морфей Исаакович!

Учительница опять сделала вид, что глухая.

– Считалось, – продолжает она, – что этот древний бог может принимать вид любого существа, говорить любым голосом, превращаться в любые вещи. Морфей – сын Гипноса, бога сна. Имя Морфей, или, по-гречески, Морфеус означает…

Аня опять с места:

– Я говорю, Морфей Исаакович!

– …«управляющий снами», – уже свирепо продолжала учительница. – От имени этого бога пошло выражение «пасть в объятия Морфея». То есть уснуть.

– Ну да! – громко подтвердила Аня. – Так и говорят: пойду паду в объятия Морфея Исааковича.

– Нет, – говорит учительница. – Так не говорят.

– Нет, говорят, – спорит Аня.

– Нет, не говорят!

– Нет, говорят!

– Кто так говорит! – закричала учительница, потому что у нее уже нервы не выдерживали.

Аня встала и говорит:

– Так дядя Тёма говорит. Он все книги прочел! Он то знает, что вы не знаете. Он на всех языках мира читать умеет! Он вообще телепат!

– Ха, – говорит учительница, – так не бывает!

– Бывает, – усмехается Аня. – Еще как бывает! И еще он умеет водить вертолет и верблюда. И варить кашалота с луком-шалот. Он все бом-брамсели как свой пупок выучил! И еще он на пылесосе летал и мне Бабу-ягу показывал! Он с Пушкиным разговаривал!

Учительница села, за грудь подержалась и говорит… Но нет, она ничего не сказала. Звонок прозвенел. И вот тогда учительница говорит:

– Урок окончен.

Главное, что с папой не поговорить было. У него на работе были неприятности. И он слишком переживал. Злой ходил и несчастный. На все только рукой махал.

Аня все шесть уроков думала. Думала-думала. Думала-думала-думала и придумала, что надо домой идти. Там в холодильнике мороженое лежит.

И только она мороженого в вазочку наложила – дядя Тёма как в квартиру влетит! Как на балкон бросится! Как с веревки простыню сдерёт, как обмотает себе вокруг туловища!

В таком виде он двинулся на кухню, встал перед папой, уткнул руки в боки и писклявым таким женским голосом говорит:

– А почему это мы должны вам верить? По какой, так сказать, причине? Вы что, Пушкин? Толстой? Достоевский?

Папа так хохотал, что лицом в чашку с чаем ткнулся – и захрюкал.

– Да, – сказала Аня. – Вы целый учебник написали, а она еще спрашивает!

Про учебник ей мама сказала. Это учебник занимательной истории был.

Дядя Тёма сквозь смех спрашивает:

– Какой учебник?

– Ну, какой-какой. Будто не знаешь.

– А? – говорит дядя Тёма.

– Чего-чего? – говорит папа.

Аня очень обиделась.

– Вот почему вы такие зануды, а? Нормально сказать нельзя, что ли? Притворяться надо?

Она как раз хотела добавить, что все-таки ребенок. И что их книжка «Почему Холмс не был богат?» подписана «Финансовый справочник эпохи Шерлока Холмса». Ведь справочник – это учебник, нет разве?

Но папа в ее электронный дневник посмотрел, а там написано: «Прошу родителей прийти в школу для объяснений по поводу странного поведения вашей дочери».

– Анька, – спрашивает папа, – это как понимать?

Аня тоже руки в боки, как дядя Тёма, уткнула и говорит:

– А? Какой дневник?

Но тут пришла мама, руки ей вдоль туловища обдернула и тоже в дневник смотрит.

Папа сказал:

– Ну всё. Я в школу пошел.

А мама сказала:

– Не надо. Я пойду. Чтобы неприятностей не было.

И пошла в школу.

– Вот, – говорит ей учительница истории, – вы только посмотрите! Сегодня у нее «попирус» и «говорит как пописанному». А что будет завтра? Что с ней будет, я спрашиваю?

– Не знаю, – опешила Анина мама.

– А кто будет знать? – напирает учительница.

Анина мама испугалась и обещала провести с дочерью соответствующую беседу. Выходит она на улицу, телефон достает и говорит:

– Тема! Придумай что-нибудь!

Но дядя Тёма сказал, что он ничего придумать не может, что все это бред сивой кобылы, что он еще свои баги не все выловил, с чужими системными ошибками возиться не собирается и что это изначально кривая ось и он ничем не может помочь, потому что тут только запить холодной водой и выкинуть. Ну и еще многое.

В общем, Анина мама решила сделать вид, что она соответствующую беседу провела.

Может, эту историю забыли бы. Может, учительница истории сама рада была ее забыть. У нее тридцать шесть человек в классе. Но тут Древний Рим проходить стали.

– Что мы знаем о Древнем Риме? – спрашивает учительница.

Аня подняла руку, но учительница сделала вид, что не видит. Тогда она сама встала и говорит:

– Взяли Рим готы. Напялили колготы[6].

Учительница контроль над собой потеряла и как закричит:

– Чего!

– Того, – спокойно говорит Аня. – Мне дядя Тёма сказал. У него дома на шкафу древний римлянин. Они разговаривают.

И тогда учительница упала в обморок.

Но быстро очнулась и велела завтра же, без всяких отговорок, чтобы этот дядя явился в школу.

На педсовет.

На педсовете присутствовали психолог Катя, социальный педагог Диана, Вера Дмитриевна – директор. Надежда Анатольевна – завуч. Надежда Федоровна – тоже завуч. Надежда Генриховна – опять завуч. Потом Любовь Петровна – учительница истории. Валентина Михайловна – учительница литературы. И еще Сцилла Робертовна – классный руководитель.

– Кем вы работаете? – сразу же пошла в наступление Надежда Анатольевна.

– Я… – Дядя Тёма посмотрел на нее и обречённо сказал, – Я программист.

Потому что нельзя объяснить людям, что программист, тестировщик, разработчик, сотрудник службы технической поддержки и многие другие – разные профессии. Не все занимаются программированием. И не всем людям можно сказать даже «Работаю в IT». Очень странный, но абсолютно правдивый факт: все, кто связан с компьютерами, почти для всех – программисты. А дядя Тёма, хоть и умел программировать, если надо, был супертестером – начальником отдела качества.

– Почему у вас на шкафу сидит древний римлянин? – строго потребовала учительница истории.

– А где ему сидеть? – дядя Тёма пожал плечами. – Варвар ведь. Очень неплохой собеседник, видит суть вещей. Представляешь, говорит, как было смешно: ведь никто в нас не верил! Эти, в хитонах, так смеялись. Показывали на нас пальцами, говорили, что мы дикари неграмотные, даже одеваться не умеем. Как они глумились над нашими штанами! А потом весь мир надел штаны и признал, что мы носители великой культуры. Разве это не блестяще?

– Я говорила с девочкой, – страдальчески произнесла Сцилла Робертовна. – Это правда, что вы говорите на всех языках?

– Нет, – говорит дядя Тёма, – ну что вы. Какое там на всех языках. В английском у меня страшный ирландский акцент. Да и немецкий, в общем, средне знаю. Вот мой дядя в Берлине – так тот…

– Нам про дядю неинтересно, – говорит педсовет. – Вы за себя говорите.

– По-французски я в основном читаю, – продолжает дядя Тёма. – Говорю только простыми фразами. И, кроме того, латынь. Латынь-то я знаю плоховато. Самому стыдно.

Все зашептались, а Любовь Петровна что-то написала в тетрадке.

– Это правда, что вы водите вертолет и верблюда? – сурово спросил педсовет.

– Правда, – застеснялся дядя Тёма. – Я в молодости проходил службу в воздушных войсках.

– Но при чем здесь верблюд?! – возмутилась Любовь Петровна.

– Так получилось, – дядя Тёма пожал плечами. – В Египте верблюды…

– Нам про Египет неинтересно! – отрезал педсовет.

– Пушкин, – учительница литературы дождалась тишины. – Догадываюсь, что вы беседуете с Александром Сергеевичем мысленно. Это хорошо о вас говорит. Вы, видимо, человек тонкой душевной организации. Но зачем же мистифицировать ребенка!

– А правда, что вы сковороду в трубку скрутили? – влезла любопытная Сцилла Робертовна.

– Я не виноват, – дядя Тёма даже прижал к груди руку, приподнялся, готовясь давать объяснения, но тут классный руководитель подняла палец.

– Так, – все испуганно замолкли. – Ванную кто распилил? Эх вы, а еще присяжный заседатель!

– Ванную комнату, – загрустил дядя Тёма, – я не трогал. А ванну – распилил. Новую ванну привезли? Привезли. Старую вынести надо? Надо. Помочь-то мне некому было! Вот я и…

Любовь Петровна опять записала что-то в своей тетрадке. А педсовет говорит:

– Нам про «некому» неинтересно. Все говорят «некому»!

– А крокодил?! – спохватилась Надежда Федоровна.

– Что – крокодил? – удивился дядя Тёма. – Это вообще не мой крокодил был.

– А чей же это крокодил? А? – строго спросила директор.

Дядя Тёма достал носовой платок и вытер шею.

– Это моего приятеля крокодил, – объяснил он. – Приятель в командировку уехал.

Тогда учительница истории постучала пальцем по столу.

– Нам про командировку… – очень строго сказала она.

– …неинтересно! – хором закончили остальные.

– Да, – подтвердила учительница истории. – Нечего тут отвлекать внимание на всяких ваших приятелей. Дело, собственно, не в этом.

– Не в этом? – дядя Тёма вытер платком лоб.

– Нет, не в этом! – Любовь Петровна сжала губы.

Она перелистала тетрадь.

– «Говорит как пописанному». «Морфей Исаакович». И наконец, шедевр: «Взяли Рим готы, напялили колготы»! Это ваше?

Дядя Тёма как следует все обдумал.

– Мое, – осторожно признался он.

Тогда Любовь Петровна принялась рвать и метать.

– Как можно забивать ребенку голову такой ерундой! – возмущалась она. – И потом, что это за неуважение к истории! Про Пушкина вы тоже скажете «напялил колготы»?

– Что же здесь такого? – спросил дядя Тёма.

– Это несерьезно! – отрезала Любовь Петровна.

– Это несерьезно! – подтвердил педсовет.

– Это неслыханно! – сказала директор, держась за голову. – Идите, Артемий Владимирович. Идите и подумайте о своем поведении.

И дядя Тёма пошел домой.

Пришел дядя Тёма не домой, а к Ане. Пришел – и давай ходить из угла в угол.

– Верблюды! – грохотал он. – Нет, не так: бесконечно терпеливые верблюды! Несчастные мандрилы! Могущественные пингвины! Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его! Анна, что мне делать?

Папа сказал:

– Лучше бы тебе, конечно, молчать. Но теперь уже поздно. Делай что-нибудь, Пингвин Денисович.

А Аня спросила:

– А кто такой царь Давид? А кротость что такое? А почему нужно, чтобы Господь ее поминал?

Дядя Тёма страшно завращал глазами. Ему до смерти хотелось сказать, что кротость – это когда кто-нибудь слепой как крот. Но он быстро взял себя в руки и присел в кресло.

– Давид – такой библейский царь, – сказал он и быстро замолк.

– Ну, – говорит Аня.

– Кротость – это такое…

Дядя Тёма уже почти принял обычный вид, но тут папа погрозил ему кулаком и он испугался.

– …это такое… – пыхтя от натуги, продолжал он, – ну, такое качество. Ну, вот если бы я сказал тебе: «Молчи, клизма полосатая!», а ты бы не квакнула: «Чегой-то!» или «Сам ты клизма!», а приятным голосом сказала бы: «Хорошо, дядя Тёма», – ты была бы кроткое, послушное дитя. Ну, а что касается того, зачем нужно поминать кротость царя Давида, то это из молитвы. Чтобы молить Господа даровать тебе кротость этого царя.

– Значит, кротость – это послушание? – спросила Аня.

– ДА! – закричали хором папа и дядя Тёма.

– А в чем разница? – опять спросила Аня.

Дядя Тёма открыл рот, но папа его перебил:

– Это синонимы. Ты знаешь, что такое синонимы?

– Ну-у, похожие слова, – зевая, протянула Аня.

– Не «ну»! – раздраженно рявкнул папа. – И перестань в ухе ковырять!

– Ну-у, перестала, – опять протянула Аня. – Можно я уже пойду?

– Я только одного не понимаю, – сказал дядя Тёма папе, – почему сейчас у нее хватило мозгов задуматься, а на уроке – нет? Анька, стой! Ты почему головой не думаешь?

– Да я вообще не понимаю, чего вам всем от меня нужно! – заявила Аня и ушла.

Ушла она, вообще говоря, делать уроки. Открыла тетрадь, написала: число, домашняя работа – и задумалась. Ни о чем, а так, вообще.

Но скоро к ней на стол прилетел бумажный самолет. «ПАПИРУС» было написано на его крыльях огромными буквами. Рядом нарисован перечеркнутый слон – вид сзади, и опять написано: «ПА! ПА! ПАПИРУС!»

– Па-па-па-па, – запело из соседней комнаты голосом дяди Темы.

– Па-па-па-па, – подхватило уже папиным голосом.

– Па-па-па-па, па-па-па-па! – закончили они хором.

– Все ясно, – сказала Аня. Она как раз заканчивала писать «Дамашняя робота». – Вы сумасшедшие.

– Видал? – спросил папа. – И что прикажешь с ней делать?

Тогда дядя Тёма сказал, что, следуя Аниной логике, он – ро́бот из Дамаска. Дамаск – город такой, столица Сирии, через «а» пишется. А папа тогда сунул ему в пасть яблоко из вазы, а сам написал прямо в альбоме для рисования: «ДОМ! ДОМ-ашняя работа».

– Понятно? – спросил папа.

– Ну, – говорит Аня.

– Чего – «ну»? – говорит папа.

– Ну – значит нуд-ны-е! – И Аня нарисовала в альбоме сначала рожу с высунутым языком, а потом и дом. Заодно. – Почему, интересно, Морфей не может быть Морфеем Исааковичем? – спросила она кстати. – Может быть, это правда.

– Нет, это неправда, – вздохнул папа.

Тогда Аня ему сказала: «У тебя всё неправда». А папа ей сказал: «Не хами». А Аня сказала: «Да я и не хамлю». А папа сказал: «Нет, хамишь». А Аня тогда сказала: «Я у тебя всегда чуть что, так хамлю!»

Чуть не поругались.

– Стоять! – загремел дядя Тёма. – Молчать. Бояться.

Но папа ему сказать не дал. Он сказал, что просто у древних греков не было отчества. Поэтому и Морфей Исааковичем быть не мог.

– Ясно, – сказала Аня. – Все понятно и очень скучно.

– Только у древних греков было отчество, – сказал вдруг дядя Тёма.

Папа сунул в ему в рот второе яблоко, но дядя Тёма половину съел и принялся объяснять.

– Вот, например, Демосфен, – сказал он. – Был в Древней Греции такой знаменитый оратор. Конечно, на самом деле его имя было Демосфе́нес Демосфе́нус Пэаниэ́ус, что означает «Демосфен, сын Демосфена из Пэании», но произносить все это было слишком долго, и поэтому к нему обращались просто «Демосфен».

– Значит, Морфея не называли Исааковичем потому, что это долго говорить? – догадалась Аня.

– Нет, Морфея не называли Исааковичем в основном потому, что его отцом был не Исаак, который вообще не имел к нему никакого отношения, потому что жил на земле Израилевой. Отцом Морфея был Гипнос – бог сна. У нас, в России, его бы называли Морфей Гипносович. Но древние греки говорили по-гречески и поэтому могли бы называть его Морфей Гипнос.

– А почему «могли бы»?

– Потому что незачем, – невозмутимо сказал дядя Тёма. – Незачем это делать. Это вон люди дают друг другу отчества и фамилии, чтобы не перепутать Степана Анатольевича со Степаном Александровичем. А Морфей – он и есть Морфей. Бог. Любого бога и так все знают.

Аня засунула в нос карандаш. И говорит:

– Но другие боги-то, наверное, могли обращаться к нему «Морфей Гипнос»?

– Зачем? – удивился дядя Тёма. – Второго-то Морфея не было. Стало быть, и перепутывать не с кем.

Тогда Аня сказала, что теперь наконец ей все ясно и что все вы здесь ужасные зануды.

А дядя Тёма очень быстро домой ушел.

Сбежал.

Дядя Тёма стал нервный. Он плохо спал. У него дергался глаз и тряслись руки. И, главное, ему все время хотелось есть. Он боялся выходить на улицу. И к телефону подходить тоже боялся.

Потому что это Аня забыла про «готы-колготы». И папа ее забыл.

А дядя Тёма не забыл! И он все время думал, что Любовь Петровна тоже не забыла.

– Что за безумный мир! – возмущался дядя Тёма себе под нос. – Уже пошутить нельзя!

И ходил туда-сюда, мысленно беседуя с учительницей истории.

«Дорогая Любовь Петровна! – торжественно говорил сам себе дядя Тёма. – Представьте себе нашествие готских войск. И все в колготах: солдаты, полководцы, даже лошади! А?» И сам себе отвечал голосом учительницы: «Не несите чепухи! Это несерьезно!»

После этого он от страха бежал на кухню и съедал бутерброд с сыром и двумя маленькими помидорами, разрезанными на половинки. И, немного успокоившись, опять начинал беседовать сам с собой.

«Нельзя же, – говорил дядя Тёма, – все время быть серьезным!» «Можно! Можно!» – отвечала учительница. «Нет, нельзя!» – «Нет, можно! Можно сто тысяч миллионов раз!» А когда дядя Тёма опять сказал «нельзя!» и прибавил, сколько миллиардов раз, неожиданно заявила: «Да, вы правы, Артемий Денисович. Вынуждена с вами согласиться. Не „можно“, а „нужно“! Важно, нужно, необходимо всегда быть серьезным!»

Дядя Тёма съел шесть бутербродов с сыром, два с колбасой и один с котлетой, а сверху – с ломтиком малосольного огурца. Он чуть не заболел на нервной почве. И чуть не сбежал из дома, когда все-таки зазвонил телефон.

– Алло! – сказал он, нацепив на нос прищепку. – Кто это говорит? Любовь Петровна? Нет, его нет. Он ушел. Я кто? Я его замужняя сестра из Кокчетава, Артемида Владимировна!

– Как жаль, – огорчилась учительница истории. – Ну, вот что, Артемида Владимировна. Я вас попрошу передать вашему брату, что Аня прекрасно отвечала на уроке. Она поделилась с одноклассниками массой интересных фактов. Она сказала мне, что ваш брат с ней занимался. Он удивительно умеет заинтересовать детей! У него настоящий талант!

– Я очень рада! – застеснялась Артемида Владимировна. – Я передам. Да, да. Всего доброго.

Но не успела она повесить трубку, как телефон зазвонил снова.

– Да, вот еще что, – сказала Любовь Петровна. – Когда он вернется, попросите его, пожалуйста, зайти ко мне.

Артемида Владимировна потемнела лицом.

– Зачем это? – подозрительно спросила она.

– У меня есть для Артемия Владимировича одно предложение, – сказала учительница и попрощалась.

– Верблюды! – закричал дядя Тёма. – Слоноподобные лягушки!

Его мучило любопытство. Сколько он ни уговаривал сам себя, что никаких интересных предложений от учительниц истории не дождешься и вообще ничего хорошего от них не жди, все-таки ему было страшно интересно.

– Может быть, мне дадут яблочный пирог? – размышлял он. – Посыпанный корицей с сахаром. За заслуги перед отечественной педагогикой.

Но здравый смысл нашептывал противным голосом, что дадут ему, в самом лучшем случае, хлеб-соль. На вышитом полотенце и с плясками школьного ансамбля народного танца. И еще праздничный концерт смотреть заставят. И перед школьниками выступать.

Дядя Тёма терпеть не мог выступать перед публикой.

– Никогда! – воскликнул он.

Но Любовь Петровна была женщина упрямая. На следующий день она позвонила снова. И через день тоже. И хотя Артемида Владимировна каждый раз кричала в трубку, что у нее горят котлеты, убегает кофе или кипит суп, а Артемия Владимировича нет дома, в конце концов случилась беда. У замужней сестры из Кокчетава кончились объяснения. Кипящие супы и варенья, убегающие кофе и каши, горящие пироги, котлеты и яичницы, а также жареная картошка, рыба и креветки с лимоном перестали звучать убедительно.

Это был провал.

Дядя Тёма считал ниже своего достоинства плести про мытье полов и стирку носков, а также вытирание пыли. Поэтому он перестал брать трубку. Но поскольку это вообще трудное дело – не брать трубку, а дядя Тёма еще к нему и не привык, то теперь у него дергались оба глаза. Каждую ночь ему снилась учительница истории и напоминала:

– У меня есть к вам предложение!

От ужаса дядя Тёма просыпался и бежал в кухню. Теперь он делал по два бутерброда. И еще выпивал две больших чашки чая с сахаром. И съедал несколько конфет.

После этого он немного успокаивался и опять шел спать.

– Плохо дело, – сказала Аня, когда дядя Тёма рассказал ей, что его жизнь превратилась в кошмар. – Она от тебя не отстанет, уж я-то знаю. Знаешь что? Положи под подушку крюк. И если наша историчка опять притащится к тебе во сне, напугай ее как следует.

Дядя Тёма обрадовался и так и сделал. Только он теперь по улице ходил осторожно: всё от тротуара подальше к стенам жался. И на каждом перекрестке сначала смотрел из-за угла. А один раз, когда ему показалось, что навстречу идет учительница истории, он так распереживался, что два дня передвигался по крышам. Это было неудобно. К тому же там прогуливалась Баба-яга. Она делала вид, что моет окна, а сама недружелюбно косилась в сторону дяди Темы.

Дядя Тёма мужественно боролся с любопытством.

Он положил под подушку чугунный крюк. Крюк он стащил с одних ворот еще в школе и хранил в память о счастливом детстве.

Ночью ему приснилась Любовь Петровна. Дядя Тёма поднял руку с крюком и крикнул громовым голосом: «Р-Р-РОМУ!» Но учительница истории почему-то усмехнулась.

– Я не боялся Флинта живым, – сказала она хриплым мужским голосом, – не испугаюсь его и мертвого.

И ухромала в туман на своей деревянной ноге.

На следующий вечер учительница истории позвонила опять.

– Простите? – сказала она в трубку. – Я вас не понимаю. Кто это? Кто у телефона?

И на всякий случай потрясла телефон. И у себя в ухе пальцем повертела.

– Эта Мамажон, – говорит трубка. – Артемида? Артемида квартира нет. Ремонта она делам. Начальника делает ремонта, к телефон не подходитя. Телефон нельзя звонить, да? Савысем отключена телефон. Артемида Иванна дом нет, она уехал совсем к родственникам в Сиянь. На речка она живет, Веревочка.

– Где она живет? – не поняла Любовь Петровна.

– Веревочка, Сияньвино, – повторила трубка. – Она совсем нет, уехала совсем. А я совсем здесь ремонта делам она.

– Хорошо, – терпеливо сказала Любовь Петровна. – А когда кто-нибудь будет? Когда я смогу поговорить с кем-нибудь из хозяев?

А трубка ей:

– А их лахматам, их она, и хана-мана-мана. Да свидання.

Аня посмотрела, как дядя Тёма баррикадирует телефон диванными подушками, и говорит:

– Сиди дома. Я буду носить тебе еду.

– Не надо, – сказал дядя Тёма. – Я завтра уезжаю. Так ей и передай. Скажи, что я еду в Африку охотиться на львов.

А Любовь Петровна про Африку не поверила. Она позвонила дяди-Теминой маме.

– Артемий Владимирович просил передать, что он поехал в Африку охотиться на львов, – сказала та.

И быстро попрощалась. Потому что ей надоело всем одно и то же объяснять.

И Любовь Петровна рассердилась. Она сказала, что как не стыдно, взрослый человек, а сказки, как мальчик, рассказывает.

– Не верю! – заявила она. – Не верю ни одному слову!

И потом сказала, что это безобразие. И всё директору передала. Вера Дмитриевна как раз ей в коридоре встретилась. Они хором сказали: «А еще присяжный заседатель!» – и разошлись.

– Ну вот, красота, – пробормотала Аня и пошла, по-прежнему не отрываясь от своего планшета.

Тут можно было бы сказать, что дядя Тёма спасся, но это неправда. Он возмутился. Потому что он на самом деле в Африку ездил – в командировку. На две недели. А про охоту на львов пошутил. Просто его мама тоже не всегда понимала, когда он шутит, а когда нет, да и махнула рукой. На львов так на львов.

Дядя Тёма приехал из аэропорта, швырнул рюкзак в угол, сел на стул и тяжело вздохнул. Потом встал и отправился на кухню. Там он съел штук шесть котлет с макаронами, два маленьких бутерброда и пирожное с кремом. Все это время он непрерывно вздыхал.

Он устал скрываться. Устал лазать по крышам. В конце концов, он уже был немолод.

– Приехали? – сурово спрашивает Любовь Петровна. – Ну, садитесь. Так вот что, милый мой.

Она строго посмотрела на дядю Тему через очки.

– Вот что, – говорит, – милый мой. Я ухожу на пенсию. Мне хотелось бы, чтобы вы заняли мое место.

– Я? – испугался дяда Тема.

– Именно вы. Это решение связано с тем, что…

Любовь Петровна набрала воздуха, но спохватилась и говорит нормальным голосом:

– Детям будет интересно.

– Да, но…

– Голубчик, какие могут быть «но»?!

– Но… – дядя Тёма судорожно искал какие-нибудь уважительные причины, – но… я слишком люблю шутить, вот!

– Но это прекрасно.

– Да ведь дети не смогут понять моих шуток. Вы же сами видели!

Любовь Петровна долго щурилась через очки.

– Это было недоразумение. Небольшое.

– Нет, большое! – возразил дядя Тёма, достал платок и вытер вспотевший лоб.

– А я вам говорю, небольшое! – Учительница истории хлопнула ладонью по столу.

– Нет, оно было большое! – не уступил дядя Тёма.

– А я вам говорю, небольшое! – подскочила на стуле Любовь Петровна. – Небольшое! Совсем! И даже маленькое! Вот такое!

И учительница истории показала пальцами, какое это было маленькое недоразумение.

– Позвольте, это было большое недоразумение! – вскричал дядя Тёма.

Он вскочил, прошел по кабинету туда-сюда так, что вздрогнула мебель, наклонился над столом и заявил:

– Дети не могут понять моих шуток. Чтобы понимать шутки, надо хоть что-то знать. А они ничего не знают.

– Им неинтересно, – вздохнула Любовь Петровна. – Да, им ничего не интересно…

Он посидела немного с печальным видом и спохватилась:

– Но именно поэтому вы и нужны! Вы им все расскажете – так, как вы это умеете, – и всему научите!

– Я не могу! – и дядя Тёма схватился за голову.

Всю свою жизнь он выкручивался. Проявлял дьявольскую изобретательность. Выкручивался, выворачивался, держал оборону – и все только для того, чтобы спокойно работать у себя дома, а ни в каком не в офисе и уж тем более не в школе. Еще чего!

Дядя Тёма не любил тратить время. Ему лучше всего работалось одному. И вообще, он считал, что всякие собрания и совещания можно отлично вести по почте. Если, конечно, это в самом деле необходимо. И потом, он вообще не любил скопления людей. Любых.

«Помогите!» – закричал дядя Тёма… мысленно.

И тут ему на телефон пришло сообщение: «Скажи ей что у тебя Ипотека!»

Сообщение было от Ани[7].

– У меня, – голос дяди Темы звучал, как на похоронах, – квартира по ипотеке куплена. В новом доме.

– Как! – Любовь Петровна даже очки сняла. – У вас же ремонт!

– Ремонт для мамы. Квартира для меня, – упрямо сказал дядя Тёма. – Сами понимаете, на нашу… то есть на вашу зарплату…

Тут Любовь Петровна наклонилась вперед и конфиденциально прошептала:

– Какие проценты?

Дядя Тёма еще никогда в жизни не то что квартиру – телефона в кредит не брал. Он тоже конфиденциально улыбнулся и сделал отчаянные глаза.

– Понимаю… – еще более конфиденциально прошептала учительница истории. – Понимаю, голубчик, понимаю. Да, это печально.

Она вздохнула – и он вздохнул. Она выпрямилась – и он выпрямился.

– Ну что же, – сказала учительница истории. – Больше я вас не задерживаю. Идите, голубчик. Будем думать.

Дядя Тёма тяжело встал и побрел к двери. Это «будем думать» пугало его больше всего. Оно говорило, что уйти от учительницы истории так просто не получится.

И правда. Не успел он закрыть за собой дверь (за которой пряталась Аня), историчка как закричит:

– Стойте! Я придумала!

Дверь захлопнулась, не успев открыться.

– Вы можете вести исторический кружок! – радостно сообщил голос учительницы истории.

Послышался вздох дяди Темы. Потом он сказал:

– Сколько?

– Денег? – уныло спросила историчка.

– Раз в неделю сколько! – рявкнул дядя Тёма.

И они стали торговаться.

– Три.

– Ох!

– Два.

– Ы-ы-ы.

– Один? – чуть не плача, спросила историчка.

– Гм, – ответил ей дядя Тёма.

Теперь по понедельникам и по пятницам он учит детей всяким историческим вещам:

делать арбалеты, как в Древнем Риме и цветные бумажные зонты, как это умели древние китайцы;

солнечные часы, как в Древней Греции;

а также лепить из пластилина древнегреческое чудовище Минотавра;

а из глины – горшки и даже кирпичи, как замученные жестокой неволей рабы Древнего Египта;

и еще очки, как в Средние века – правда, из проволоки;

термометр из стеклянной трубки, как во времена Возрождения;

и, кроме того, сам, лично, сделал одну из первых стиральных машин, почти такую же, как в семнадцатом веке;

и потом еще зубную пасту из мела – тоже как в семнадцатом веке;

и роликовые коньки, как в восемнадцатом;

и еще изготовлять сальную свечу, как это делалось в девятнадцатом веке, зажигать керосиновый фонарь, чистить раскрошенным кирпичом сгоревшие кастрюли, выплавлять леденцы из жженого сахара и варить лакричный сироп, вырезать марионеток из картона и другим полезным вещам;

ну, и конструировать лабиринт. Какой Минотавр без лабиринта, он же интроверт.

Совсем как дядя Тёма.

Из кабинета номер тридцать шесть, что на втором этаже, за библиотекой направо, непрерывно валил дым, раздавался стук и скрежет, пахло сначала конфетами, потом сгоревшими конфетами, лилась вода и шипели бенгальские огни.

– Главное, чтобы он не показал детям, как надо изобретать порох, – глубокомысленно заметила директор.

Но дядя Тёма все-таки изобрел порох. Вместе с учениками 4 «Б».

– Дети, – сказал он, – сегодня вечером после уроков мы будем делать порох. Порох мы будем делать из пиццы. Поэтому все пиццы, которые вы будете покупать в столовой, вы режете пополам, половинки складываете в большую коробку и передаете мне.

И все стали есть по полпиццы. А остальные полпиццы…

– Не понимаю, – сказала Аня. Они с дядей Темой как раз шли домой после занятий. – Как это ты собрался делать из пицц порох?

– Какой порох? – отмахнулся дядя Тёма. – К чему портить прекрасную идею каким-то порохом?

– Как? Ты что… ты… дядя Тёма?

Дядя Тёма поправил под мышкой коробку с половинами пицц.

– Анна, – строго произнес он, – ты большая девочка. Почти что взрослый человек. Ну как, как, КАК, спрашиваю я, можно сделать ПОРОХ из ПИЦЦЫ? Это же глупость.

– Но ведь это жульничество!

Дядя Тёма подумал и говорит:

– Ну, жульничество.

– Зачем же ты это сделал? Ты что, голодаешь?

Дядя Тёма опять поправил под мышкой коробку.

– Конечно, можно их разогреть в микроволновке… – пробормотал он. – Ты бы лучше подумала, как сделать ужин из ужасных, холодных, вымазанных в томатном соусе, потерявших всякую свежесть пицц! Ведь они же пропадут!

– Но зачем! – простонала Аня. – Зачем ты это устроил?

– Не приставай ко мне! – загремел дядя Тёма. – Зачем-зачем. Откуда я знаю!

И они пошли дальше. Молча.

Идут, идут – и тут Аня начинает хихикать. Дядя Тёма посмотрел на нее, но ничего не сказал. Опять идут. Идут, идут. Тут начал хрюкать в кулак дядя Тёма. Но быстро сделал обычное лицо и опять ничего не сказал. Идут, в общем, и идут.

И тут как начнут хохотать.

– Порох из пиццы! – говорит Аня.

– Ага!

– Если кто-нибудь узнает!

– Ага!

– Так ты специально, что ли? – Аня перестала смеяться и чуть не заплакала.

Дядя Тёма остановился, посмотрел на нее и говорит:

– Да нет же!

– Ну а как же?

– Да вот, само как-то получилось, – и дядя Тёма поскреб в затылке. – Я только подумал: вот будет номер, если сказать: «А теперь, дети, мы будем делать порох из пиццы» – и вдруг оно само сказалось.

– А делать теперь что?

– Что-что. Что-что, – пробормотал дядя Тёма. – Откуда я знаю.

Он так расстроился, что пошел вперед гораздо быстрее, чем это было нужно. Аня его догнала и говорит:

– А если ничего не делать?

– Не получится.

– А если сказать, что ты пошутил просто?

– Некрасиво.

Аня опять догнала дядю Тему, подергала за рукав и говорит:

– А если сказать, что это экзамен такой? На внимательность. А? Ты же мне сто раз говорил: «Как меня бесит, Анна, вот эта ваша тенденция вместо того, чтобы думать, пытаться угадать правильный ответ!» А?

Тут дядя Тёма как затормозит. Как какая-то тетенька-прохожая на него налетит! А другая тетенька – на ту тетеньку, а на ту – дяденька, а за дяденькой – старичок со старушкой, и за ними еще две тетки с колясками и таксой на невидимом (и очень длинном) поводке.

– Что вы тут дергаетесь, мужчина! Смотреть надо! – кричат.

Пришлось бежать.

В пятницу дядя Тёма говорит:

– Дорогие дети. Пороха из пиццы не будет. Потому что из пиццы нельзя сделать порох.

Четвертый «Б» как стоял, так и сел.

– Ничего себе! – говорят.

И давай ругаться. Кричат, руками машут, один другого перекрикивает, и такой гвалт стоит, что хоть спасайся бегством. А дядя Тёма туда-сюда по кабинету прошелся и говорит:

– Я пошутил. Это во-первых. Пицца – продукт неполезный. Это во-вторых. Я вполовину снизил вред от неполезной еды. Прошу оценить мою гуманоидность. Ну, и в-третьих. Это была такая контрольная. Прошу оценить…

И давай на доске писать:

– И вообще, – говорит. – Чем вы думали? Хотел бы я это знать.

А дети все равно кричат: «Нечестно!»

– Нечестно, – согласился дядя Тёма. – Зато эффективно!

– Да ведь, – подала голос одна девочка, – как же? Вы много делаете всяких штук, которые нам и в голову не могли прийти!

– Но ведь спросить-то! – возмутился дядя Тёма. – Спросить можно было! Как, мол, да как это делается. Что для этого нужно. Почему из пиццы, а не из пирожков с рисом! А?

Пришлось всем согласиться: спросить можно было, но никто почему-то не спросил.

Дядя Тёма уже сам поверил, что затеял все это безобразие нарочно, но тут пришла Безопасная комиссия и говорит:

– Тут на вас жалоба поступила. Вот она. Родители пятнадцати детей обеспокоены тем, что вы обещали их научить делать порох.

Четвертый «Б» как весь закричит:

– Он пошутил! Он же пошутил!

– Здесь вам не шуточки, – заявила Безопасная комиссия. – Здесь вам школа. Дома шутить будете.

И исторический кружок быстренько закрыли.

А дядя Тёма домой пошел.

Он от горя собранные половинки пицц тертым сыром посыпал, в микроволновку сунул, разогрел и съел.

Все.

– Папа меня не понимает, – горько сказала Аня. – То у него Денис олимпиаду по математике выиграл, то какая-то Ксюша английский знает как родной, то вчера весь вечер ныл, что китайцы вот-вот всех съедят и чтобы я китайский учила. Заблаговременно.

– А от меня чего ты хочешь? – Дядя Тёма был занят. Он смотрел не на Аню, а в монитор.

– Ну как! Ну как – чего! Скажи, что мне делать. Не хочу я учить китайский.

Тут дядя Тёма вроде бы как осознал масштаб проблемы. И даже пододвинул телефон. Но дядя Стёпе звонил не стал, а вместо этого рассказал историю.

Когда дядя Тёма был маленький, у него была тетя Женя. Тетя Женя каталась на лыжах. Она была уверена, что у нее гайморит – это когда все время насморк. Поэтому тетя Женя всегда тепло укутывалась. Однажды пришли гости и подарили маленькому дяде Теме нос на резинке. Громадный такой пластмассовый нос, в очках и с бровями. Розовый. С двумя дырочками. Тетя Женя его увидела и говорит:

– Ой, Тёмочка! Ты бы мне не дал этот нос?

А маленький дядя Тёма сопит:

– Зачем?

– А я его набью изнутри ватой, – говорит тетя Женя, – и буду в нем на лыжах ездить.

Маленькому дяде Теме стало жалко носа, и он не дал.

А тетя Женя обиделась. И пожаловалась дяде Саше (тому самому дяде, который потом уехал в Берлин). Дядя Саша, когда узнал, говорит:

– Ты что наделал, Артемий?

– А что? – удивился маленький дядя Тёма. – Что я сделал?

– Ты почему не дал тете Жене нос?

Маленький дядя Тёма посопел и говорит:

– Мне жалко.

Дядя Саша за голову схватился и давай по комнате бегать – туда-сюда. Бегает и кричит:

– Что ты наделал! Что ты наделал! Только представь: увидеть нашу тетю Женю с этим носом на лыжне в Воейково! Сзади кто-нибудь догоняет и кричит: «Лыжню!» Те-тя-Же-ня-по-во-ра-чивается… А? П-понимаешь, что натворил?

Тут только маленький дядя Тёма понял. Случилась беда. Потому что тетя Женя уже уехала.

– Ладно, дядя Саша, – говорит он. – Я эту историю запомню и больше никогда так делать не буду.

– То есть ты упустил важное, так? – уточнила Аня. – Смотрел на проблему только с одной стороны? Дядя Тёма? Что с тобой? Ты плачешь, что ли?

Она даже испугалась.

– От радости, Аня, – дядя Тёма достал свой большой клетчатый платок, вытер глаза и громко высморкался. – От радости.

Однажды дядя Тёма пришел к Ане в гости. То есть он ко всем пришел, просто на дядю Степу срочная работа свалилась. Сидит дядя Тёма, сидит, а Аня тычет пальцем в планшет и даже головы не поднимает.

Дядя Тёма ей говорит:

– Клизма ты, Анька, полосатая. Ты почему уроки не делаешь?

– Чего не делаю! – обиделась Аня. – Я делаю!

– А про кого училка матери в ватсап пишет: «Систематически не выполняет домашние задания»?

Тут Аня все-таки оторвалась от планшета.

– А, – говорит. – Да ну.

– Погоди, погоди, – говорит дядя Тёма. – Что значит – «да ну»? Ты о чем вообще думаешь? О будущем-то кто будет думать?

Аня опять в планшет уткнулась. Только плечами пожимает.

– Какая разница? Толку-то от этой школы. Я все в интернете посмотреть могу.

Она зевнула, потянулась, потыкала пальцем в экран планшета и пробормотала:

– Все равно бабушка говорит, из меня ничего не выйдет.

– Как-как она говорит? – Дядя Тёма стал похож то ли на оскорбленного до глубины души ската, то ли на злого кабана.

– Ой, какой ты! – Аня пихнула его в бок. – Сдуйся. Так и говорит: звезд ты, Анна, с неба не хватаешь, ни к чему не стремишься, ничего не хочешь.

Дядя Тёма аж поперхнулся. Так они и сидели: Аня в планшет пальцем тыкает, папа, как робот, за компьютером сидит, а дядя Тёма на диване скучает.

– Ха, – говорит он немного погодя, – так бабушка это же самое и папе твоему говорила.

Но Аня только отмахнулась: не поверила. Потому что про ее папу все говорили, какой он талантливый.

– Анька, – привстал дядя Тёма, – а ведь я помню, когда твой папа понял, что он не просто так – осадки в виде фрикаделек[8], а сила! Это ж с ним в первом классе было.

– Чего – в первом классе? – пробормотала Аня. Она слушала одним ухом.

– В ванне, Анна! Брось «Веселую ферму», я лучше. Значит, смотри сюда. Сидит как-то твой папаша в ванне и намыливает мочалку. Сидит, сидит, мылит, мылит – не мылится. Он ее так, этак – не мылится.

Папа развернулся и с выражением посмотрел.

– И вдруг, – продолжает дядя Тёма, даже не моргнув, – озарение: что, если мочалку намочить? Звонит он мне: «Тёмка, сегодня я понял, что могу все!»

– Все? – не поверила Аня.

– Да, – подтвердил папа. – Все что хочешь. Тогда-то я и понял главное: все сложные проблемы имеют простое решение. Нужно только его найти.

– Так, – сказала Аня, не отрываясь от планшета, – с папой все ясно. Как был занудой, так занудой и вырос. Как вы там говорите: у горбатого могила горбатая[9].

И тоже повернулась к дяде Тёме.

– А ты когда поверил в свои силы?

– Я?

Когда маленький дядя Тёма учился во втором классе – а учился он в основном хорошо, – то очень любил ставить оценки. Ему ужасно нравилось, когда разрешали поставить оценку себе в дневник. Только это бывало редко.

Тогда папа дяди Тёмы предложил отдельный дневник завести и туда отметки ставить – будто за поведение, как сам дядя Тёма себя оценивает.

Но маленький дядя Тёма был не так прост. Он хотел, чтобы все было по-настоящему. И стал в настоящий дневник оценки ставить. И двойку ему случалось самому себе прописать, и единицы были, и замечания – по справедливости. Но, конечно, он ставил оценки в ту часть дневника, которая уже использована. Туда-то ведь никто никогда не заглядывает, незачем. Логично?

И вот однажды вызвали его к доске. Стоит он у доски, решает спокойно пример, и вдруг учительница, которой он положил на стол свой дневник, берет его и листает. Листает-листает… листает-листает… назад листает! Листает-листает – раз! – и видит четверку по своему предмету. Сидит. Думает. А дядя Тёма чувствует, что сейчас под ним будет лужа. Учительница открывает классный журнал… ищет-ищет, смотрит-смотрит… в журнал – в дневник, в журнал – в дневник. И наконец ставит в журнал, между пятерками, его четверку.

– Вот в этот момент, – сказал дядя Тёма, – в этот момент я понял: я могу все!

– А подпись? – спросила Аня. – Подписи там не было, что ли?

– Почему это не было? – дядя Тёма чуть не обиделся. – Была. И даже неплохая подпись. От настоящей не отличишь.

Тут Аня выпрямилась и строго так говорит:

– Дядя Тёма! Ты чему меня учишь? Документы подделывать?

– Никогда не знаешь, какие таланты можно в себе обнаружить, – дядя Тёма почесал в затылке. – Кто знает, что в тебе там спрятано. Я вон после школы в Академию художеств поступил. Думал, стану архитектором. Такие строить города стану, что все укакаются!

– Ладно, – вздохнула Аня. – Мысль ваша мне понятна. Академию ты бросил, это я помню, но тоже куда-нибудь поступлю. Уговорили.

– Например? – дядя Тёма уперся руками в колени.

– Например? – отмок папа и перестал быть роботом.

Он уже видел, как его ребенок наконец становится кем-то выдающимся. Или нет, надо все же быть реалистом. Допустим, просто создает самую лучшую нейросеть для обнаружения объектов по малым фрагментам.

Тут даже мама вошла.

– Например? – тоже спросила она.

Аня осторожно посмотрела на взрослых, поправила очки, прокашлялась.

– Например, такая есть у меня идея: куда нужно поступить, чтобы сохранять редкие виды комодских варанов? Или хотя бы стать смотрителем маяка?

Все посмотрели на дядю Тему.

– Отвечай что-нибудь, – сказал Анин папа.