Для достижения вышеописанного эффекта человека надо погрузить в иллюзию. На самом деле когнитивные войны – это помещение каждого человека в ту самую матрицу, только информационную. За счет чего это работает? За счет иллюзии информационной реальности. Практически у каждого современного человека есть вторая идентичность – информационно-социальная. В 90 % случаев она привязана к смартфону, где хранятся и персональные данные, и деньги, и переписка с друзьями, и даже сведения о хобби и увлечениях. У кого-то несколько информационно-социальных идентичностей, а у кого-то – одна, но привязанная к нескольким гаджетам. После того как наши бабушки освоили мессенджеры в смартфонах, можно считать, что эпоха доминирования телевизора у данной целевой аудитории закончилась.

Итак, современный человек живет в четырех медиаизмерениях, откуда черпает и одновременно распространяет информацию. Остались считаные единицы личностей, способных молча читать ленту политического «Телеграма» и ни с кем ее не обсуждать.

Объемы информации, имеющиеся сегодня в свободном доступе у каждого, превышают те объемы, которые могли получать наши родители, в сотни, если не в тысячи раз. Всего 30 лет назад в библиотеке записывались в очередь, чтобы взять на две недели «Трех мушкетеров». Теперь этот текст есть в свободном доступе, но его никто не читает.

Свободный рынок не означает появление свободного потребителя. Пример информационной гонки XXI века показал прямую зависимость между ростом вычислительных возможностей, падением общего уровня образования и утратой целых квалификаций. Несмотря на развитие строительных технологий, не факт, что в наше время живут архитекторы и мастеровые, способные построить новый Исаакиевский собор или Большой театр. Технологии вроде развиваются, а наши дома все больше похожи на инсулы – жилища римских плебеев.

Аналогичным образом обстоят дела с медиапотоками и информационным воздействием – оно уже избыточно для современного человека. Тем, кто интересуется данной темой, рекомендую книгу Евгении Стуловой «Четыре всадника информационного Апокалипсиса».

Рядовой гражданин каждый день пропускает через себя такой объем информации, который 10 лет назад пропускал профессиональный новостной редактор. В таком потоке не может существовать ни один любитель, поэтому вокруг человека формируется четыре медиаконтура: два в физической и два в медиареальности.

Контур 1, «личный», – родные и близкие, друзья, с которыми все обсуждаешь максимально откровенно.

Контур 2, «социальный», – рабочий коллектив, клубы по интересам, хобби и т. д.

Контур 3, «традиционный», – классические СМИ (ТВ, радио, информагентства, газеты).

Контур 4, «коммуникационный», – СМК, социальные сети и мессенджеры.

Как человек делает выводы о том, что происходит в мире? По следующему принципу: что ему сообщают СМИ, о чем пишут в соцсетях и что он слышит от своего так называемого круга общения. Круг общения даже самого общительного человека – сотня человек. Если говорить про соцсети, то больше сотни новостных лент тоже не прочитаешь – это физически невозможно.

У среднестатистического человека круг общения – 20–30 человек, круг семьи – 3–7 человек, а самое массовое хобби редко охватывает больше дюжины людей. Итого в физической реальности в среднем 30–50 человек, с которыми мы можем обсудить важные новости и чье мнение способно на нас повлиять.

И когда одновременно во всех четырех медиаконтурах на человека обрушивается один и тот же когнитивный удар, его просто сбивает с ног, мышление коротит, а мозг плавится. Он начинает воспринимать информацию в черно-белой гамме. И самое главное – поддаваться эмоциональным порывам.

Когда тебя на работе все спросили: «Как там наши, опять не взяли Киев?» и «Не слышал, что там Навальный[2]?». Затем невзятым Киевом и здоровьем Навального поинтересовался партнер, когда вы говорили по телефону, а после напомнил телевыпуск новостей за обедом. Стоя в вечерних пробках вы слушали по радио модного политолога, который доказывал, что лучший выход для России – обменять Навального на Киев. За семейным ужином разговор, естественно, зашел сами знаете о каком городе и человеке. Добавьте к этому вечерний звонок мамы, которой подруга прислала «ужасный ролик, где черт знает что творится под Киевом, а у Навального вообще СПИД – он его от негров в Америке подцепил». Финалом дня будет сообщение от одноклассника: «Ты это видел?» – с видосом, просмотренным 10 раз и обсужденным с мамой 15 раз.

Когнитивный удар наносится через все возможные коммуникационные каналы современного человека. По большому счету, мы имеем дело со старой доброй паникой. Однако в XXI веке мозг человека сильно изменился. Вернее, не сам мозг, а его способность отделять истину от лжи. Мышление не справляется с обработкой информации и отключает рациональное восприятие. Запускается эмоциональное восприятие информации по совершенно иным критериям: человек ориентируется на то, какую эмоцию приносит ему та или иная информация.

Критерий подлинности информации подменяется иными критериями.

Например, если во всех четырех медиаконтурах наносится один и тот же когнитивный удар, человек начинает вибрировать. Эта вибрация – желание распространять информацию, переубеждать и поучать всех вокруг. Человеку некомфортно под когнитивными ударами, и он хочет, чтобы как можно больше людей испытали его состояние. Это странное состояние, которое часто описывают участники «майданов», – желание прыгать от радости с незнакомыми людьми, а затем всем подряд пересказывать ободряющую новость, которая уже завтра окажется никчемным слухом.

С февраля по май 2014 года украинская государственность как организационная форма разложилась на пять объектов: ушедшие в юрисдикцию РФ Крым и Севастополь, ДНР, ЛНР и остатки Украины. Четыре из пяти находятся под протекторатом России.

На повестке дня – вопрос утверждения государственности на территориях, с которых выбивают киевскую власть. На уровне социальных процессов это ремейк гражданской войны, когда одно государство демонтирует остатки иной умирающей государственности, при этом общество особо не меняется.

Государственность Украины демонтировали на Евромайдане, после чего был произведен самозахват власти. В Киеве власть взяли Турчинов и Порошенко, в Севастополе и Крыму – Чалый и Аксенов, в Луганске – Плотницкий, в Донецке – Захарченко.

Украины давным-давно нет. Она сгорела в одесском Доме профсоюзов 2 мая 2014 года, если говорить на уровне метафор.

На уровне схемы мы имеем дело с обычным рейдерским захватом: одни самозахватчики власти обвинили других самозахватчиков в сепаратизме и под шумок начали убивать политических конкурентов. Классическая гражданская война. Но так как государственности на Украине практически не осталось, то эта гражданская война изначально опиралась на внешних союзников.

Киев выбрал себе в союзники США, ЕС и Британию. Донецк, Луганск, Симферополь и Севастополь стали протекторатом России. Следовательно, происходит конфликт России с Британией, ЕС и США на территории бывшей Украины.

Государственностей на территории Украины несколько, они конфликтуют, общество в Донецке, Киеве и Севастополе очень разное. Поэтому территории бывшей Украины, где проходит конфликт России с объединенным Западом, нужно дать более точное имя.

Предлагаю использовать рабочее понятие «постУкраина», с которым мы имеем дело в реальности. Это сложная территория, где уже восемь лет развиваются очень разные модели государства и общества. Житель Донецка все эти годы жил в условиях комендантского часа. У жителя Горловки «прилеты» как были ежедневными, так и остались. В Крыму к 2017 году уже шла жизнь обычного субъекта Федерации. Как только открыли мост, вопрос полной интеграции решился на символическом уровне. К 2020 году в Крыму забыли время, когда находились в составе Украины.

В Киеве все это время работали рестораны, «тусовочка» шутила о взорвавшихся кондиционерах в Луганске, националисты охотились на сепаратистов, законодатели осложняли жизнь русским, «соросята» проводили реформы, граждане выбирали Зеленского и наслаждались безвизом. Украинская провинция нищала и уезжала по безвизу на заработки в ЕС. В Одессе беззаботно гуляли до рассвета – ничто в Аркадии и на Дерибасовской не напоминало о том, что Донецк опять обстреляли, а Крыму отключили свет и воду.

Процессы в разных городах и областях Украины протекали по разным сценариям и с разной скоростью. Украина и в лучшие годы была республикой городов с кардинально разными жизненными укладами: одно дело – Луганск, другое – Тернополь. После краха государственности не только появились новые государственные образования, но и происходила серьезная трансформация общества. Так, с помощью политического террора, символом которого стало 2 мая в Одессе, активных граждан, не согласных с захватом власти ОПГ Турчинова – Яценюка – Порошенко, заставили молчать.

Когда запугали, посадили, избили активных, менее активные все поняли и заткнулись сами.

Восемьдесят процентов богатств постУкраины сосредоточено в трех бассейнах – Донецком угольном, Криворожском железорудном и Черноморском. Между ними на левобережье Днепра находятся одни из самых плодородных черноземов в мире.

Первый бассейн располагается преимущественно в Донецкой, второй – в Днепропетровской области, а третий – в трех областях с главным портом в Одессе.

Для сравнения: на одном комбинате «Криворожсталь», который после продажи индо-британским инвесторам носит имя «АрселорМиттал Кривой Рог», работает больше людей, чем во всей металлургической отрасли Белоруссии. В одной Днепропетровской области находится 8 горно-обогатительных комбинатов и 11 металлургических заводов, если считать вместе с трубными. То есть именно на Юго-Востоке постУкраины, который по исторической логике попадет под протекторат или в состав России, сосредоточены основные энергетические и минеральные запасы. Правобережье – Центральная и Западная постУкраина – это в основном сельскохозяйственный регион без крупных городов и предприятий.

Девяносто процентов промышленного производства располагаются в шести областях: Донецкой, Днепропетровской, Запорожской, Одесской, Луганской и Николаевской.

Легендарный чернозем занимает 28 млн гектаров, или 45 % территории всей постУкраины. Из них около 22 млн гектаров – пахотные земли. Самые плодородные – в Харьковской, Полтавской и Кировоградской областях, на западе Одесской и востоке Донецкой областей. Не менее привлекательны Сумская, Днепропетровская и Николаевская области, а также часть Луганской, где плодородие почвы – на уровне «выше среднего».

Украинская экономическая модель строилась на добыче ресурсов на Юго-Востоке и их продаже через порты Одессы и Мариуполя. Если убрать ненужных посредников, Киев в этой схеме не нужен. Его слабость как столицы сразу прочувствовали мощные «донецкие» и «днепропетровские» кланы. Высшую власть в Киеве в лице Кравчука принудили к отставке и досрочным выборам забастовки шахтеров Донбасса. Подвинув партноменклатуру, к центральной власти пришли «днепропетровские» во главе с Леонидом Кучмой. Политическая, экономическая, медийная, криминальная борьба между «донецкими» и «днепропетровскими» за центральную власть в Киеве – вот фабула всех 30 лет украинской политики.

ПостУкраина – страна городов. Поэтому теперь нет судьбы постУкраины в целом – есть судьба каждого отдельно взятого города. Но теперь это не просто города, а города с гарнизонами.

После 24 февраля постУкраина живет в особой административной логике – военно-гражданской. И каждый город будет принимать решение, самоопределяться. Сейчас Украина разложилась на сотню городов с гарнизонами. Ситуация похожа на Киевскую Русь периода феодальной раздробленности: каждый мелкий князь творит что хочет.

Поэтому на границы украинских областей, которые мы привыкли видеть, не надо смотреть. Больше не имеет значения, кто и в какой области, – все зависит от двух факторов: насколько нацифицирован гарнизон и сможет ли местная элита договориться с русской армией, как сделали в Херсоне, Бердянске и, например, в Мелитополе.

Там, где мэр сможет стать феодалом, чтобы у него в руках были сосредоточены и городская власть, и контроль над гарнизоном через территориальную оборону, все может пойти по легкому сценарию смены флагов. Там же, где местные элиты проявят малодушие, город отдадут на разграбление гарнизону.

Перед городами, у которых останутся гарнизоны, встанет вопрос: договариваться или обороняться? Это будет самый сложный вопрос, от которого сдадут нервы еще у многих мэров, начальников горотделов и прочих «отцов города».

Государство – это сложно устроенная система. При должном умении можно понять, как оно работает и, будучи упорным, достучаться практически до любой инстанции и войти в любой кабинет.

Однако в каждом случае государственная система состоит из конкретных людей в определенном городе. И здесь начинается самое интересное – пересечение частных и государственных каналов коммуникации. Одновременно формируются государственные ренты – сложная система бонусов, зависимостей и кормлений.

Например, семья Х уже 20 лет занимает ключевые управленческие должности в «Облгазе». Сменились три директора и два председателя правления, а семья Х как контролировала процессы, так и контролирует. Аналогично обстоят дела в полиции, прокуратуре, образовании и ЖКХ.

Каждый город представляет собой сложную систему формальных и неформальных связей. Городская элита – «нобилитет» – сильно отличается от сельской – «феодалов».

В городе пересекаются сотни интересов, в том числе более крупных игроков, поэтому «нобилитетная» элита умеет и любит договариваться. Однако чаще всего городская элита не может договориться внутри себя.

«Феодальная» элита немногочисленна и привязана к своим физическим активам – земле и предприятиям. На уровне среднего района реальная экономическая и, соответственно, административная власть принадлежит 5–10 семьям.

Города организованы сложнее, поэтому процесс самоопределения городов с гарнизонами на постУкраине предстоит крайне непростой. В каждом из них по мере приближения русской армии будут искать «российских шпионов», пятую колонну и предателей, прежде чем принять разумное решение.

Из городов, где «нобилитет» спасует перед гарнизоном и согласится отдать территорию на разграбление во имя войны с Россией, лучше уезжать под любым предлогом.

Адекватность «нобилитета» и «феодалов» конкретного населенного пункта – главный показатель миропорядка постУкраины. Чем дальше будет продвигаться российская армия, тем больше невероятных кульбитов будет совершать местная элита.

После демилитаризации выяснится, что практически все втайне носили георгиевскую ленточку и учили детей русскому языку по вечерам.

Процесс самоопределения «нобилитета» будет сопровождаться глубокими кризисами. Сначала будут делить активы «агентов России», потом раздербанят «доносчика Зеленского».

«Нобилитет» поредеет – одни уедут в эмиграцию, другие просто разорятся. Буквально через три года на региональном уровне пройдет серьезное обновление элит.

ПостУкраина – это уникальное территориальное образование. Другого такого полисно-производственно-ресурсного региона на пространстве СНГ больше нет. Для сравнения: в Центральном федеральном округе (ЦФО), который включает Москву и 17 областей, на площади 650 тыс. кв. км проживают около 40 млн человек. И следует учитывать, что из них от 12 до 15 млн – это Москва, столичная агломерация. Единственное природное богатство мирового значения здесь – крупнейший железорудный бассейн, Курская магнитная аномалия. При этом ЦФО занимает всего 3,8 % территории России.

Вся постУкраина с учетом Крыма и ЛДНР – это 603 тыс. кв. км, что сопоставимо с площадью ЦФО. По официальным данным, на 1 января 2022 года на всей этой территории проживало чуть более 40 млн человек, что опять-таки сопоставимо с ЦФО – уже с ее населением. Естественно, из-за двойного учета крымчан Москвой и Киевом, неучтенной трудовой миграции и бегства граждан из зоны боевых действий понять, сколько людей сегодня проживает на постУкраине, невозможно. Однако сколько бы ни было граждан, полезные ископаемые, промышленные предприятия, инженерные школы остаются.

На территории постУкраины расположены шесть мегаполисов, дюжина немаленьких областных центров, около сотни крупных и небольших городов, два мировых бассейна – железорудный и угольный, выход в Мировой океан с незамерзающими портами, черноземы, редкоземельные металлы, трубные и металлургические заводы и собственное машиностроение. И что главное, короткое транспортное плечо в Западную Европу и на Балканы.

Это как если бы на территории ЦФО разместили нефтегазовые месторождения Тюменской области, добавили порты Ленинградской области, но в теплом море; приплюсовали Карагандинский и Кемеровский уголь; в награду – четверть региона – плодородную и теплую землю размером с Кубань и Ростовскую область. Бонусом прямо посередине ЦФО – огромную судоходную реку, почти Волгу, но поменьше. И чтобы никто не нуждался – пять АЭС, ДнепроГЭС и пару тысяч предприятий электрогенерации.

По сравнению с постУкраиной ни один регион Евразии не может похвастаться таким сочетанием полезных ископаемых, пресной воды, выхода в Мировой океан, городских агломераций и плодородных почв.

Парадокс экономического развития постУкраины: чем меньше граждан останется на ее территории, тем быстрее пойдет восстановительный рост. А чем он быстрее, тем больше людей поедет в новые регионы империи – и начнет появляться новый тип жителя. Так, после 2014 года люди стали активно переезжать в Крым из Сибири. Где-то, например в Севастополе, сибиряк как особый социальный тип горожанина уже явно выделяется. Следовательно, критическая масса, необходимая для перехода из состояния «понаехавшие» в состояние «наши», уже накоплена.

Восемьдесят процентов богатств, промышленного, сельскохозяйственного и научного потенциала сосредоточено в восьми из двадцати четырех областей постУкраины: Харьковской, Луганской, Донецкой, Днепропетровской, Запорожской, Одесской, Николаевской и Херсонской. Это и есть имперский регион, куда инвестировали правители от Екатерины Великой до Леонида Брежнева. У него много имен – Юго-Восток (Украины), Новороссия с Донбассом и Слобожанщиной, Левобережье, Северное Причерноморье, Дикое поле и Ногайская Орда.

Остальные 16 областей постУкраины являются получателями ренты из восьми регионов Новороссии за счет примитивных унитарных управленческих моделей.

Будучи густонаселенной, но неравномерно развитой и обеспеченной энергией, постУкраина разделится на два экономических субрегиона. Левобережье, располагающее поддержкой России, будет демонстрировать какие бы ни были, но темпы восстановления, а затем – развития. И регионы, где будут упорно сопротивляться СВО и где развитие в лучшем случае остановится. Говоря это, я исхожу из того, что кризис постУкраины затянется минимум на десятилетие – до умиротворения в общих чертах. За этот период судьбы городов будут разительно отличаться. Где-то, как в Мелитополе, летом 2022 года уже работали детские сады и выдавались паспорта, а где-то, как в Харькове, на улицах правили бал вооруженные уголовники, националисты, садисты, иностранные наемники и неадекваты.

В одном случае местные элиты приняли конструктивные решения, смогли сохранить и капитал, и влияние, получив протекторат России. Защита с ее стороны гарантирована на всех уровнях. В Харькове одержали верх мародерские элиты, которые сочли, что разграбление города во имя войны с Россией и русской культурой – более выгодное мероприятие, чем добровольная имперская интеграция.

Поэтому главные этапы гражданской войны на территории постУкраины впереди – по мере того, как начнут самоопределяться города, районы и крупные райцентры. Самоопределение будет проходить на прагматичных основаниях: оценки местными элитами доступа к энергоресурсам, общей управляемости и законности. Кто обеспечит выживание городам и весям постУкраины и гарантирует безопасность капиталам местных элит, того и миропорядок. Надо помнить, что эти процессы не будут проходить в вакууме: местные элиты, которые перейдут на сторону имперского миропорядка, ждут террор и санкции с отъемом собственности со стороны Киева.

В душе каждого элитария, который к своим 50 годам прирос активами и на малой родине, и в Киеве, и в Евросоюзе, будет разворачиваться персональная трагедия. Те, кто покрупнее, давно являются резидентами, а многие и подданными Британской короны. Например, Одесский порт уже лет двадцать как «распилен» по схеме долгосрочной аренды на отдельные причалы. Каждый причал гарантировал доходность в десятки миллионов долларов ежегодно. Вокруг каждого причала кормились сотни посредников, брокеров и страховщиков, пограничников и таможенников, контрабандистов и СБУ.

Каждый украинский мегаполис дал несколько долларовых миллиардеров. Такие регионы, как Донецкая и Днепропетровская области, совокупно сформировали частные капиталы, сопоставимые с ВВП Литвы или Хорватии.

Каждый областной центр дал путевку в жизнь крепким долларовым миллионерам, которые рождались на каждом промышленном предприятии.

В каждом райцентре постУкраины вы найдете твердо стоящего на ногах элитария с хорошими связями и в Москве, и в Лондоне, и в Польше, и в Израиле.

Совокупность интересов «нобилитета» и «феодалов» в каждом городе и будет определять судьбу постУкраины. В каждом мегаполисе, городе и райцентре будет разыгрываться своя трагедия. Местным украинским элитам предстоит выбирать между «домашними» активами, генерирующими прибыль, и вывезенными «на черный день» капиталами в заблаговременно купленные шале, виллы и студии.

Самоопределение каждого элитария будет сопровождаться истерикой: прощание с иллюзиями по-другому не происходит.

Судьба постУкраины будет решаться на микрорегиональном уровне еще и потому, что данная территория всегда была перекрестком империй. Здесь заканчивался Улус Джучи и проходил западный фронтир Монгольского мира (Pax Mongolica). Здесь же почти тысячу лет проходила граница между Русью и половцами, печенегами и затем Золотой Ордой.

Помните, как в фильме «Иван Васильевич меняет профессию» самозванец отправляет стрельцов «выгонять хана с Изюмского шляха»? Это те самые края, где СВО проходила в острой форме – вокруг реки Северский Донец и города Изюма.

Карта постУкраины представляет собой две разные по происхождению территории. Центральная постУкраина во главе с Киевом возникла вокруг южного ответвления стратегического торгового пути «из варяг в греки» – из Балтики в Черное море. Западная постУкраина – это ближняя периферия Древней Руси с центрами в Новгороде и Киеве. Анализируя общую для русских, украинцев и белорусов историю государства и общества, надо всегда держать в уме факт, что развитие обеспечивали два мегаполиса своего времени – Великий Новгород и Киев. Расцвет Древней Руси как средневековой империи вплоть до смерти Ярослава Мудрого в 1054 году пришелся на развитие северной столицы на Волхове и южной – на Днепре.

В Киеве и Великом Новгороде сформировались принципиально разные общественно-политические модели. На Юге было сильно влияние православной церкви за счет Киево-Печерской лавры, а княжеская власть там являлась автономной. На Севере князь был наемным менеджером, а политическая власть принадлежала акционерному обществу местной олигархии в лице местного парламента – вече.

Относительно мегаполисов – Новгорода и Киева – региональные княжества с центрами в Суздале/Владимире/Москве или в Галиче/Львове были глубоко периферийными образованиями, платившими князю свою долю.

Волею исторических судеб, которые мы обязательно разберем, когда дойдем до анализа каждого региона постУкраины, из провинциальных княжеств выросли самостоятельные центры силы.

После краха империи Ярослава Русь раскололась на субрегионы, где начали доминировать города, расположенные вдоль крупных рек. Так растет богатство и влияние Нижнего Новгорода и Ярославля на Волге, Бреста на Западном Буге и Полоцка на Западной Двине.

На территории Западной постУкраины, в народе именуемой «Западенщиной», главной торгово-экономической магистралью был Днестр, на берегу которого расположена первая столица этой части Руси – город Галич. Такая ориентированность Западенщины роднит историю этого края с историей средневековой Молдавии, развивавшейся вокруг Днестра, а также Дуная.

Междуречье Днепра и Днестра вплоть до Карпатских гор можно определить как «русскую Западенщину» – исторические регионы Древней Руси, с которыми в рамках имперской государственности у жителей России очень много общего.

На указанном пространстве – от современного Киева, Житомира, Винницы и далее на запад – проходила территория колонизации Руси. С момента Крещения она, получив централизованное управление с помощью династии Рюриковичей, перешла в состояние империи. Вовлечение язычников в свою веру являлось деятельностью по централизации Руси. Именно поэтому расцвет и Киева, и Новгорода приходится на времена раннего христианства. Русь получила источник мировой культуры, законодательство и деловую письменность, научно-инженерных специалистов, советников для князей, учителей для малолетних элитариев, новейшие образцы вооружений из Византии. Доступ к более высокому культурно-производственному уровню дал толчок к ее развитию.

На ближайшей периферии Западной Руси возник ряд небольших княжеств – Галичина (по названию райцентра Галич в Ивано-Франковской области) и Волынь.

На северо-востоке Новгород, а затем Москва сталкивались с малонаселенными регионами, где приходилось создавать новые города и обращать в православие местные народы. На западе же ситуация была принципиально иной – русские княжества граничили с густонаселенными землями венгров, поляков, молдаван. Естественной границей Руси стали Карпаты, которые разделяли финно-угорскую католическую Венгрию, западнославянскую католическую Польшу и восточнославянскую православную Западную Русь.

Такие серьезные лингво-этно-религиозные различия превратили Западенщину в территорию очень жесткой конкуренции между империями.

Феодальная раздробленность Руси заставляла пограничные княжества вступать в альянсы с соседями. Так разошлись судьбы Северной и Южной Западенщины – современной Белоруссии и Западной постУкраины.

Полоцкое, Минское, Туровское и другие русские княжества оказались внутри сильной региональной державы – Великого княжества Литовского (ВКЛ). Это еще один претендент на звание восточноевропейской империи наравне с Московским царством и Королевством Польским.

ВКЛ представляло собой династию язычников Гедеминовичей, которые подчинили себе литовские деревни и развитые земли Западной Руси. Гедеминовичи долго не могли выбрать между православием и католичеством, но в конце концов поляки соблазнили князя Ягайло короной объединенного королевства и княжества. Так возникла польская династия Ягеллонов. Корону-то литовские князья получили и своих личных целей достигли, но в результате унии (союза) в состав объединённого католическим браком государства вошли и русские православные земли. Если в рамках ВКЛ православные составляли большинство, то в Речи Посполитой они превратились в меньшинство.

Южные западенские города в лице Галицко-Волынского княжества были разделены между Королевством Польским и тем же ВКЛ. Самая ярая, бандеровская Западенщина находилась в составе Польши на 200 лет больше, чем остальные западенские земли.

Примерно в Средневековье формируются различия между региональными русскими этносами, которые к XIX веку начнут называть белорусами, русинами, карпаторусами, западными украинцами, рутенами и руськими. Сегодня хорошо видно, насколько похожи жители украинского и белорусского Полесья – начиная от говора, общих ремесел и заканчивая семейными связями поколений. Аналогично обстоят дела на Волыни – в пограничном с Польшей и Белоруссией регионе.

Галичина, попавшая под культурно-политическое влияние и прямое административное управление Польши в конце XIV века, кардинально отличается от всех регионов. Польским культурным администраторам наравне с архитекторами удалось вытравить из западенских городов Галичины древнерусское наследство.

Предки будущих белорусов и западных украинцев из Галиции и Волыни подвергались наибольшей полонизации, которая зачастую была насильственной и носила характер геноцида. Восстания казаков, гайдамаков и опрышков уничтожали целые польские колонии от младенцев до стариков, а ответные карательные экспедиции выжигали православных деревнями. Одновременно проходили еврейские погромы со всех сторон, потому что Речь Посполитая была самой густонаселённой евреями средневековой державой.

Польское влияние распространялось достаточно жестко. Вспомните название классического польского исторического романа – «Огнем и мечом». До сих пор польская католическая церковь (костел), культурные и научные связи, совместный приграничный бизнес оказывают сильное влияние на Западную Украину и Белоруссию. В белорусском случае есть еще один фактор влияния – Литва, которая использует историческую память о ВКЛ для работы с белорусской интеллигенцией и молодежью.

Западенщину – от Гродно до Ужгорода – следует рассматривать как польско-венгерское пограничье, где придется учитывать тысячелетнюю историю конфликтов разных народов.

Западенщина – крайне опасный регион для экспериментов с нацизмом. Именно здесь была Хатынь, концлагеря Талергоф и Терезин, Волынская резня. Со времен Средневековья Западенщина – территория от Карпат до Немана – была местом резни и кровавых выяснений отношений. В этом регионе, как и на Балканах, соседи с завидной периодичностью геноцидили друг друга из-за религиозных и языковых различий.

Средневековая история междуречья Днепр-Днестр – это история постоянных конфликтов. Не было столетия, чтобы в регионе не случилось мощного восстания либо войны. После падения Византии на юге, через Черное море появился еще один центр конкурентной силы – Османская империя. Стамбул обеспечивал протекторат Крымскому ханству – осколку Золотой Орды. Этот протекторат имел экономическую основу: Крымское ханство являлось крупнейшим поставщиком невольников. Порт Кафа (современная Феодосия в Восточном Крыму) был важнейшим логистическим центром работорговли.

Вся территория Руси вплоть до ближнего Подмосковья и современной Белоруссии находилась в зоне риска. Сегодня пашешь землю или отправляешься в дозор, завтра – пленник, а через год – раб на галерах. Даже княжеский титул не гарантировал безопасность. Крымские татары были неуловимы, потому что после набега уходили в безводный и жаркий Крым, куда регулярная армия не могла добраться через степи и пороги Днепра.

Междуречье Днепр-Днестр страдало особенно сильно. Хотя происходили и невероятные истории. Так, легендарная наложница турецкого султана – Хюррем Хасеки-султан, у нас более известная как Роксолана из западенского города Рогатина (между Львовом и Ивано-Франковском) – стала влиятельнейшим политиком Османской империи, женой и матерью наследников. Она была похищена крымскими татарами и через несколько рук попала в гарем к султану. Там прошла все круги гаремной политики и заняла первое место возле султана. Роксолане удалось настроить его против старшего сына-наследника, которого казнили в интересах ее сыновей.

За Днестром, в Карпатах и за Карпатами, находятся западенские города, с которыми наши исторические судьбы разошлись в Средневековье и вплоть до советского периода не пересекались. Закарпатье и Прикарпатье – периферия всех империй во все времена. На флаге Закарпатья не зря изображен медведь: эти края действительно еще тот медвежий угол.

На Карпатских склонах жили разные народности, у которых были намешаны восточно- и западнославянские, румынские, венгерские/мадьярские и молдавские крови, наречия и традиции. В дореволюционной политологии и этнографии в отношении них применяли удачный термин – «карпатороссы». В Польше этот народ называют лемками. Внутри карпатороссов четко выделяются бойки и гуцулы. Еще одно самоназвание – русины. По крайней мере, под этим именем их знают в Словакии, Чехии, Румынии, Молдавии, Сербии, Хорватии и той же Польше. Тем не менее на постУкраине русинская идентичность находится под запретом, а ее носители и популяризаторы считаются сепаратистами. Как ни называй этих людей – карпаторосами, русинами или угрорусами, – сам факт отдельной идентичности, близкой, но непохожей на галичан, волынян и белорусов, не скроешь.

Карпаты – уникальный регион, где наследники Руси стали горными жителями. На всех остальных направлениях имперской экспансии встречаются лесные, степные и речные города, поселения, племенные союзы, орды и караваны. Только в Карпатах древнерусская культура законсервировалась в горах. Здесь, на перевалах, до сих пор можно найти руины русских крепостей.

Однако за 500 лет Варшава, а затем Вена серьезно зачистили древнерусскую историю на землях Западенщины. В рамках колониальной концепции ее цивилизованная история начинается с XIV века – момента включения в состав Польской Короны и ВКЛ. Более пяти веков общерусского развития оказались вычеркнуты из истории.

Способность мимикрировать и подстраиваться под обстоятельства – основа идентичности жителя Западенщины. Так называемые оккупанты и их потомки, с недавних пор проживающие на Западенщине, в незначительной степени владеют этим навыком, но как минимум умеют мимикрировать под западенцев.

Густонаселенная территория, не богатая ресурсами, психология горских народов, постоянное давление польской и венгерской католической культуры, оторванность от остальной Руси на протяжении более 500 лет – вот социокультурная и экономическая основа мировоззрения Западенщины.

Слишком много разных обществ в междуречье Днепр – Днестр плюс постоянные конфликты. Карпатский же регион без малого тысячу лет находится на задворках исторических процессов. Поэтому он настолько погружен в этнику, аналогично республикам Северного Кавказа и Закавказья.

Западенщина постУкраины в широком смысле – от Хмельницкого до Ужгорода – это около 10 млн человек на площади 131 тыс. кв. км. Для сравнения: в Беларуси проживают 9,5 млн человек на 207 тыс. кв. км.

Западенщина – это самый странный регион постУкраины, который совершенно не похож на регионы России, но при этом напоминает регионы Белоруссии. Думаю, по мере нормализации ситуации на постУкраине у этого региона сложатся особые отношения с Белоруссией, которая выступит гарантом региональной безопасности и уравновесит влияние Польши.

В историческом контексте важно, что территории Западенщины, как и ядро территорий Московского царства, – глубокая провинция империи Рюриковичей. По мере ослабления влияния Киева и Новгорода и в Москве, и во Львове рождаются свои региональные проекты империй. Галицко-Волынское княжество в период своего 200-летнего расцвета на треть состояло из земель, сейчас находящихся на территории Польши и Белоруссии, влияло на молдавских господарей и ставило своих кандидатов на княжеский престол в Киеве.

Московский интеграционный проект в этот период объединял северо-восточные провинции Руси. Новгород к тому времени превратился в торговую республику, где правила олигархия, начал терять вассалов и влияние.

Вплоть до конца XIV века галицко-волынская, новгородская и московская альтернативы для наследников Руси были наиболее актуальны. Но затем их исторические судьбы кардинально расходятся. Галицко-Волынская Русь в ходе внутриполитических кризисов между князьями Рюриковичами и львовской боярской олигархией разваливается, так как престолонаследие прерывается. Наследство Руси на Западенщине в 1392 году делят Польша и Литва.

В этот же исторический период – в 1380 году – произошла Куликовская битва, после которой началось восхождение Московского княжества как империи. Отечественная историография и культурология видят здесь начало формирования русского (до революции – великорусского) народа, языка и культуры. Освобождение от внешнего управления Золотой Орды стало общим знаменателем для жителей разных княжеств будущего Московского царства. Собственно, тогда и зарождается средневековая имперская идентичность – подданные Московского царства. Подданные – значит «под данью». Ранее дань взимала Орда, теперь этим занялась Москва.

Получается, что в момент исторического рождения прототипа будущей России – Московского царства – пути предков жителей нынешней Западенщины кардинально разошлись с путями наших русских предков. Такие города, как Львов и Ужгород, развивались вне общерусского, имперского контекста более 500 лет. Все эти годы близкие нам по общерусской идентичности люди на этих землях подвергались гонениям, репрессиям и унижению.

Государственные связи той части Руси, что впоследствии стала Россией, с большей частью Западенщины прервались в конце XIV века и восстановились только в 1939 году. Пять веков наши предки жили в разных финансовых, правовых и культурных системах. Конечно, между Россией и Польшей, а затем Австро-Венгерской империей сохранялись горизонтальные связи. Москва, а затем Петербург всячески поддерживали православные братства и москвофилов Западенщины, но генеральная идеологическая линия была ориентирована на размывание идентичности, связанной с Русью.

Итак, Западенщина является одним из перекрестков Евразии, где уже много столетий сталкиваются интересы крупных игроков.

Вторым по значимости континентальным перекрестком является территория Левобережья. Однако, в отличие от лесистой местности Западенщины, Левобережье/Новороссия преимущественно состоит из степей, черноземов и удивительных лесных оазисов вроде Аскании-Нова в Херсонской области. В эпоху торжества степных цивилизаций данная территория была коридором, откуда приходили кочевники.

Днепровские пороги/перекаты позволяли кочевым армиям форсировать Днепр, за которым лежала дорога на запад, до самого Рейна. Этим путем пришли гунны во главе с Аттилой, здесь предки мадьяров/венгров двигались из Поволжья в Центральную Европу.

Мы почти 1000 лет живем в эпоху огнестрельного оружия и 100 лет как перешли от военных животных к военным машинам. Технологический прорыв XX века и оружие массового убийства кардинально изменили философию войны.

Вся предыдущая история военной мысли строилась вокруг использования кавалерии как оружия быстрой победы. А изобретение пулемета положило конец этому самому благородному роду войск, существовавшему с незапамятных времен.

Время от времени в степной части Евразии, которая тянется от Новосибирска до Одессы, рождались империи кочевников. Это не государства в привычном смысле слова, потому что они не имели ни городов, ни столицы, ни бюрократии. Была ставка военно-политического вождя, и она передвигалась вместе с ним. Не располагая имперскими атрибутами, степные повелители могли собрать армию более эффективную, чем у оседлых соседей.

Более важно то, как кочевые империи относятся к степи. Если для нас степь – одна из разновидностей ландшафта, то для кочевника это среда обитания и место, где лошади будут сыты. Степная империя живет в движении, в лесу и в горах она крайне уязвима.

Мы не много знаем об империи Чингисхана и Золотой Орде, а история отношений наших предков со степными культурами намного глубже, чем кажется.

Рюриковичи роднились с вождями печенегов, половецкими ханами и хазарскими каганами чаще, чем с польскими и венгерскими королями. К моменту рождения России из Московского царства территория Левобережья/Новороссии была кочевой территорией небольшой ногайской орды и местом самоуправления казачества. К XVIII веку Россия как империя решила «польский вопрос», после чего территория Левобережья/Новороссии превратилась во внутреннюю. Присоединение Крыма и Бессарабии, завершившееся взятием Суворовым Измаила, открыло вопрос о развитии огромных, практически пустых степных территорий размером с Австрию. Одновременно территории исторической Руси – современные РФ, Беларусь и постУкраина – были серьезно перенаселены. Как только вопрос безопасности от степняков в Левобережье/Новороссии решили, туда отовсюду хлынули потоки переселенцев.

Переезжали не только русские. В Петербурге открыли зеленый коридор для европейцев. Так, на территории современной Запорожской области оказались меннониты – маленький народ, который занимался интенсивным животноводством со всем трудолюбием протестантской этики. Деревню Шабо, что в Одесской области, основали переселенцы из Швейцарии. Они посадили виноградники и создали винодельное производство, которое существует до сих пор.

Развитие Левобережья/Новороссии было обречено на успех, потому что появился глубоководный южный порт Одессы, а главным экспортным ресурсом империи являлось зерно, которым засеяли черноземы по обе стороны Днепра. Концентрация цепочки «производство зерна – порты – торговый флот» обеспечила империи гарантированные доходы с мирового рынка. Вывоз зерна был настолько прибыльным делом, что всего за 100 лет Одесса из рыбацкой деревни с причалом превратилась в третий по величине город Российской империи.

Само слово «Новороссия» неоднозначное. Восстание 2014 года на Юго-Востоке Украины его политизировало. Существует очень мало трудов, посвященных именно этому историко-политическому явлению. При этом очертания Новороссии просматривались после каждых президентских выборов или всеукраинского соцопроса.

Регион Левобережье/Новороссия уникален своим происхождением. Он сразу проектировался как имперский, с прямым управлением из центра. Всемогущество генерал-губернаторов, имевших неограниченные полномочия, и новые органы власти привлекали молодых чиновников. Порты, верфи, фермы требовали моряков, инженеров, ветеринаров.

Новороссия, как и Сибирь, – край, основанный предприимчивыми и решительными людьми. И там и там было мало бюрократии, можно было селиться где душе угодно, ни тебе крепостного права, ни большого количества дворян. Два этих региона являлись своеобразной «русской Америкой». Только Сибирь была аналогом Канады и северных штатов США, а Новороссия – Техасом, Калифорнией, Мексикой и Амазонкой.

На данных территориях сформировался особый тип людей. В Новороссии, как и в Сибири, нет понятия «приезжий» или «эмигрант»: если человек приехал и живет бок о бок, значит, он – наш, свой, местный.

К сожалению, понятие «Новороссия» сильно политизировано, хотя общие черты у людей, проживающих в названных краях, однозначно есть.

Вторым толчком к развитию Новороссии стало открытие недр Донецкого угольного и Криворожского железорудного бассейнов. В конце XIX века началось освоение природных богатств и строительство заводов, фабрик, комбинатов, шахт. Были нужны станки и машины, а также требовались рабочие руки. Поэтому города Новороссии росли как на дрожжах. В Донецк, Екатеринослав (Днепропетровск), Одессу, Харьков съезжались со всей империи. Каждый из городов был образцом культурного сожительства народов. В Новороссию стали приезжать греки, сербы, болгары, которым давали особые привилегии как православным. Между Османской и Российской империями начался негласный обмен населением: Петербург не препятствовал выезду мусульман, а Стамбул – православных.

Рост производства, торговли и, как следствие, стремительно разбогатевшие буржуазия, чиновничество и дворянство, которые привлекали в города новинки науки и техники, нанимали столичных архитекторов, лоббировали в Петербурге открытие университетов и налоговые льготы.

Казак – это форма русского сухопутного пиратства как возможности жить за счет империи, но вне ее правового поля. Для Руси и России степь выполняла ту же функцию, что для Британии – Мировой океан. Как Москва строила города и дороги в степи, так Лондон открывал порты, форты и торговые фактории на побережье Мирового океана.

Казачество не просто образ жизни, а особое мировоззрение. В основании казачьей идентичности лежит осознание себя частью особого народа-войска.

Казачья социальная картина мира рациональна и фундаментальна. Есть казаки – и все остальные. У казаков есть атаман, есаул, писарь, пушкарь – все понятно и четко. Те, кто не вооружен, – низшая каста. А в Российской империи вооружены только дворяне и военнослужащие. Здесь и рождается трагедия казачества: они себя считают дворянами, а империя хочет видеть в них солдат. Отсюда – гордыня и ересь «мазепинства».

К «мужикам» и иному «подлому сословию» у казаков отношение презрительное: украинских крестьян запорожцы презрительно называли «гречкосеями». Империя гарантировала казакам особые права и вольности, но в четких географических рамках – за пределами войсковой или станичной земли действовало обычное право. Империя вела сложную игру с разными казачьими войсками. Договариваться с Сечью оказалось сложнее всего, потому что эта степная форма государственности изжила себя к XVIII веку и превратилась во внутреннюю угрозу.

Сечь и запорожские вольности больше всего угрожали местным крестьянам, мелким помещикам и ремесленникам. Козаки постоянно поднимали восстания, под шумок грабили местное население и откочевывали через Днепр на территорию, где действовал польский закон. Аналогичные налеты проходили и на польской территории, после чего они откочевывали на Левобережье. Удобно переправиться через Днепр можно было в районе порогов, то есть через земли войска Запорожского. Также Сечь оставалась местом, где можно спрятаться от наказаний за преступления и начать новую жизнь, что не могло не злить имперских администраторов.

Однако козаки и тем более Сечь не имеют отношения к 90 % тех, кто считает себя украинцами. Предки большинства украинцев после отселения Сечи с территории Левобережья вздохнули с облегчением, что подтверждает внутренняя миграция – в начале XIX века, когда дороги Новороссии стали безопасны, в Харьков, Одессу, Екатеринослав, Николаев и Херсон потянулись как русские, так и украинские крестьяне. Ликвидация русского степного пиратства открыла путь к мирному сожительству великороссов и малороссов, как их тогда называли в переписях.

Девяносто процентов запорожцев мирно превратились в кубанцев, а вредный националистический миф остался. В конце XIX века он лег в основу украинского национализма, который позволил потомкам «гречкосеев» почувствовать себя «вольным сословием». Империя часто имела конфликты с казаками. Например, яицкое казачество за поддержку бунта Пугачева было серьезно наказано и переименовано в уральское.

Можно этот исторический факт положить в основание регионального национализма Оренбургской и Самарской областей, на территории которых жили когда-то уральские казаки. Написать учебник истории. Выдавать гранты на поиск различий между уральскими казаками и русскими. Ставить памятные знаки жертвам екатерининских репрессий. Создать раскольную церковь, чтобы канонизировать Пугачева и предать анафеме Суворова. А главное – в течение 30 лет преподавать в школах и вузах историю о том, что свободная пугачевская Россия была уничтожена петербургскими оккупантами с немецкими корнями.

В рамках «козачьего» национализма территория Левобережья – зона национального конфликта между украинцами и русскими. Исконные украинские козацкие земли – те, где жили мирные «гречкосеи» – украинцы, но пришла подлая Москва и нарушила идиллию. Москва не только обманула, забрав козачью независимость, но и начала перевозить на украинские земли русских. Империя хотела уничтожить козаков, чтобы лишить защиты украинского селянина и отдать русскому землю украинца. Эта средневековая идеологическая дичь прорастает в современность.

Следовательно, сейчас на Левобережье живут потомки оккупантов и потомки жертв русских репрессий – вольных козаков. Кто против нас – оккупант или пособник оккупанта. Кто с нами – козак.

Козачий националистический миф создан с подачи русской либеральной интеллигенции, которая всячески романтизировала образ запорожца как православного рыцаря и представителя свободного сословия. Этот образ противопоставлялся солдату империи – безымянному линейному пехотинцу или стрельцу.

Русская интеллигенция середины XIX века сделала для украинского козачьего национализма главное – дала ему идеологический стержень. Политизация рядового конфликта с одним из казачьих войск стала безусловной аксиомой. Сечевой уклад бравых православных воинов противопоставлялся бездушному государству с засильем немцев в бюрократии.

Запорожские козаки были нужны русской интеллигенции как культурный таран против самодержавия. Поэтому понадобился и Тарас Шевченко – его показывали в столице как пример угнетенного крестьянина в рамках борьбы за отмену крепостного права.

Реформа 1861 года готовилась очень долго: первые проекты освобождения крестьян рассматривались после победы над Наполеоном. Отмену лоббировал зарождающийся промышленный капитал, которому были нужны люди как свободные экономические агенты. Причем в городах и рабочих поселках, а не в деревне, где отрабатывалась барщина. Борьба за отмену крепостного права велась почти 50 лет. Украинский националистический миф родился на волне этой борьбы, что придало ему флер прогрессивности.

Однако есть еще одна важная черта украинского национализма – европейский расизм. Все, что находится восточнее украинских земель, – варварские территории, которые должны быть колонизированы. На территории постУкраины есть расово верные украинцы, которые понимают свою миссию передового отряда Европы, а есть полуварвары и убежденные местные варвары. Полуварвары имеют шансы, если будут слушать расово верных украинцев. То есть забудут варварский язык, перестанут ходить в варварскую школу и публично отрекутся от своих варварских корней и родственников. С убежденными местными варварами разговаривать не о чем: либо «Чемодан. Вокзал. Варваристан», либо сиди тихо и не вякай.

В рамках этой идеологической картины чем дальше на восток, тем больше варваров. Следовательно, данные территории требуют особой «дезинфекции», потому что варвары не совсем люди. «Личинки колорада», «сепарские самки», «шашлыки» 2 мая – мы всё помним и ничего не забыли. Но хотим понять, как так получилось и что надо искоренить, чтобы оно не повторилось в дальнейшем.

Итак, откуда растут идеологические корни украинского расизма? По всей вероятности, разгадка в концепции, разработанной Михаилом Грушевским в начале XX века, согласно которой Украина является наследницей Галицко-Волынской Руси, а она, в свою очередь, дала начало европейской русской традиции. Следовательно, украинцы – европейские русские. Русские из России являются предыдущей ступенью развития украинца, который по определению европеец.

«Европеизация» украинца случилась еще в Средние века, когда его предки «слились в экстазе» с польскими королями и литовскими князьями. Эта идеологическая конструкция роднит украинский и белорусский национализм, который видит свои народы расово верными русскими. В то время как русские – это «угрофинотатары», укравшие европейское имя Руси. Соответственно, вся история Орды-Московии – это история азиатского уничтожения альтернативной европейской, настоящей ветви Руси-Украины. Следовательно, миссия украинца – защищать свою «европейскость», будучи форпостом Запада на варварском Востоке.

Украинский национализм, который довел постУкраину до гражданской войны, – не виртуальная реальность и не кривляния интеллигенции, а реальная идеология, которая системно вкладывается в людские головы с первого класса по пятый курс вуза. Враждебность и чужеродность России, русских и русской культуры доказывается на исторических примерах, которые воспеты в новостях и доктринально зафиксированы в учебниках истории.

Реальность такова, что в ближайшее время нашими согражданами станут миллионы, в перспективе – десятки миллионов людей с подобным историческим и политическим мировоззрением. Идеология украинского национализма за 30 лет пропитала практически все государственные институты. Но самый серьезный ущерб она нанесла системе образования – выросло уже три поколения школьников, которым навязывали расово-националистическо-козацкое мировоззрение.

Идеология ненависти постУкраины построена за счет противопоставления одних регионов другим. Как уже говорилось, Украина была федеративной по сути, но унитарной по форме. В региональных различиях, которые отчетливо проявлялись, следовало искать преимущества и пропагандировать разнообразие. Однако выбрали модель противопоставления регионов на основе их близости к России или Евросоюзу.

Центральной идеей стала евроинтеграция, тоже помещенная в черно-белую апокалиптическую картину мира. Миссия евроинтеграции – окончательно порвать с российским азиатским наследством и «выпилиться» отовсюду, где есть Россия. Сузить железнодорожную колею, отказаться от бензина и газа, запретить русскую культуру.

Евроинтеграция прекрасно легла на базу расистского мифа о Галицко-Волынской «евро-Руси».

Существует много стран, где есть региональный раскол. Если посмотреть, как голосуют на выборах немцы, станет очевидно, что выделяется территория ГДР; в США – четкие границы между штатами республиканцев и демократов. И так далее. Россия, где нет регионального раскола, является скорее исключением, чем правилом. Ближайший западный сосед постУкраины – Польша – тоже отчетливо делится на восток и запад: воеводства, граничащие с Германией и Чехией, голосуют за более либеральные и европейские силы; электорат Восточной Польши массово поддерживает правых консерваторов и националистов; Варшава – традиционно проевропейская и оппозиционная, хотя находится скорее на востоке страны. Кстати, последние президентские выборы кандидат от восточных националистов Анджей Дуда выиграл с минимальным преимуществом в 3 %. При этом никто в Польше не устраивает госперевороты, не требует переголосовать выборы в третьем туре, не захватывает политическим табором центральную площадь в Варшаве и не начинает жечь покрышки и плодить бомжей в округе. И никто не создает из Восточной или Западной Польши образ внутреннего врага. Нет, польские элиты направляют национал-шовинистический порыв вовне, а не внутрь страны. Даже мысли не может возникнуть, что политики от Запада Польши возьмут власть и объявят восточных жителей «недополяками», подлежащими либо перевоспитанию, либо изгнанию. У себя польские элиты не позволяют никому играть на региональных различиях.

Джинна гражданского конфликта очень просто выпустить, а мир в обществе устанавливается десятилетиями. Достаточно одного погрома в городе, и жители еще много лет будут бояться толпы, ставить бронированные двери и решетки на окна. Политический национализм отличается от культурного тем, что проникает во все группы общества. Культурный национализм можно десятилетиями держать в формате этнографии, лингвистики и увлечений интеллигенции и провинциальной «элитки». А уничтожить национализм невозможно, потому что национальные различия существуют. Соответственно, актуальна задача сделать национализм немассовым и конструктивным.

В случае постУкраины региональные различия, доведенные до политического раскола, стали питательным бульоном для национализма. Майдан-2004 показал украинским политическим элитам, что уличный шантаж при поддержке США позволяет захватывать власть и становиться над законом. Так был легитимизирован украинский евронационализм, строившийся на трех принципах, таких как:

• деколонизация, то есть выход из всех форм сотрудничества с РФ;

• дерусификация, то есть дискриминация русской культуры и языка;

• демократизация, то есть получение власти теми, кого США и ЕС обозначат как демократов.

Украинские политические элиты, получившие доступ к евронационализму, посчитали, что смогут вечно использовать его как политтехнологию. «Республика все равно расколота, так давайте использовать раскол с пользой для себя, – решили элитарии, подумав: – Раз ЕС и США готовы вкладывать в евронационализм, деньги надо брать».

Политтехнологические игры Восток – Запад, языковые спекуляции и практика евронационализма продолжались более 20 лет. В 2014 году они перешли в фазу гражданской войны. Но для украинских элитариев раскол и национализм – политические игрушки, только теперь еще можно безнаказанно убивать. Первопричина украинского евронационализма кроется в безнаказанности украинских элитариев.

Так как республиканская государственность была разделена между сотней влиятельных кланов и семей, на уровне регионов возникли менее богатые, но по-своему более влиятельные группы и семьи.

К 2002–2004 годам государство было заменено системой негласных договоренностей. Как это работало на практике: решением правительства ФПГ получила право строить частные причалы в порту, который формально был государственным, а фактически являлся «кормовой базой» для местных элитариев. Крупный инвестор, заходя с частным причалом, ищет в регионе операторов проекта. Рано или поздно происходит слияние или поглощение частным капиталом государственных активов. Местные элитарии чаще всего становятся младшими партнерами ФПГ – после того, как обанкротят возглавляемое госпредприятие и подготовят поглощение. В результате через 10 лет работы происходило полное сращивание интересов местных элитариев и влиятельной олигархии. Общие интересы приводили к тому, что вокруг каждой крупной «темы», как с частным причалом, формировалась городская группа влияния, помогающая проекту: прокуроры, судьи, таможенники, пограничники, строители, перевозчики, страховщики, банкиры и прочие контрабандисты. Прочные социальные связи между ФПГ и местными элитами сделали государство ненужным. Коррупционные связи оказались настолько сильны, что госаппарат начал обслуживать этот процесс. Евронационализм и межрегиональные противоречия в ситуации расползания государства на боярско-олигархические уделы были прекрасным инструментом отвлечения внимания и ширмой.

Итак, рождение идеологии евронационализма как коктейля из обиды, нанесенной «вольному козачеству» Екатериной, борьбы с русификацией и верной расовой «европейскости» стало стержнем постУкраины.

Пока Украина разлагалась до состояния постУкраины, ее гражданам системно вбивали в голову: «Во всех бедах виновата Россия и русские, следовательно, как только случится новая беда – опять Россия нагадит». Эту идеологию внедряли в остатках государства, а более радикальная часть общества усиливала тезис: «Только уничтожение России является условием существования Украины. Иначе история повторится».

Общество с такой идеологией не могло не прийти в тупик. То, что постУкраина разваливается так долго, – заслуга исключительно хозяйственно-экономической крепости, заложенной советской властью. Электрогенерация, инфраструктура, ТЭЦ и котельные скрипят, ломаются, но работают. Но хозяйство и финансы постУкраины живут в разных действительностях. Первое держится за счет выносливости советских инженерных конструкций. Финансирование же на 60 % обеспечено внешними займами, кредитами и помощью.

Идеология постУкраины много лет затачивалась под гражданскую войну. То, что элитарии воспринимали как невинную политтехнологическую игрушку, обернулось обозленным вооруженным обществом.

Когда в США прямо говорили, что видят своей целью превратить постУкраину в новый Афганистан для России, имелось в виду именно состояние общества, которое за 30 лет пропаганды войны с Россией, регионального, религиозного, языкового и культурного раскола подготовлено к войне всех против всех.

Теперь сотни тысяч людей с идеологией ненависти в голове, которых научили убивать, станут внутренней проблемой России. Одновременно это миллионы людей, которые последние 20 лет были в эпицентре когнитивных войн. Причем всем им так или иначе прививали основы евронационализма.

И тут случилось 24 февраля 2022 года. Для «хатаскрайников», восемь лет назад включивших режим «я – ромашка!», начало спецоперации стало подтверждением всех антироссийских идеологических выкладок, которым учили в школе. Вот она, подлая Россия, которая хочет разрушить уютный мир! Для обывателя евронационализм стал естественной и понятной идеологией. Россия – враг, и все, кто с ней, – враги. Все, кто с нашей стороны, – друзья. Евронационализм очень четко расставляет все по местам, а главное, позволяет элитам во главе государства отождествить себя с обществом.

Постукраинскому обывателю невдомек, что Россия проводит спецоперацию в интересах таких же украинских сограждан, но из Донбасса. Демилитаризация постУкраины – аналог ликвидации опэгэшных козацких формирований в XVII–XVIII веках. В результате спокойнее всего вздохнут простые обыватели и местная элита. Однако у нас на глазах зарождается идеологема будущего – о разгроме евромечты Украины. Мины будущего украинского евронационализма закладываются сегодня.

Главный вызов, стоящий перед Россией, – это общество постУкраины. Его очень долго сводили с ума, проводили над ним эксперименты и постоянно учили ненавидеть. На уровне схемы постУкраина уже представляет собой Афганистан. Все предпосылки есть: серьезные региональные различия, много доступного оружия, безработных мужчин и молодежи – проходной двор для солдат удачи и авантюристов, наркотрафик, неофеодальная власть и спецслужбы под ЦРУ. Однако на поверку дела могут обстоять хуже, чем с Афганистаном, потому что России предстоит интегрировать общество постУкраины, что чревато украинизацией.

Следовательно, по мере восстановления государственности постУкраины необходимо переходить к изучению, а затем к идеологическому переформатированию общества постУкраины. Самоубийственную и разрушительную идеологию евронационализма придется демонтировать. России предстоит предложить собственную непротиворечивую историко-идеологическую концепцию, которая сможет вытеснить евронационализм.

Обществу постУкраины следует объяснить, как Украина докатилась до такой жизни и при чем тут евронационализм.

Я не испытываю иллюзий относительно идеологического потенциала современной России – у нас, вообще-то, нет официальной идеологии. Поэтому государство, скорее всего, бросит переформатирование общества постУкраины на самотек. Получив ритуально необходимые цифры на референдуме, построив имитационные общественные структуры и создав баланс элит, оно решит, что дело сделано. И когда это произойдет, начнется тихая украинизация России. Поэтому в интересах общества как минимум сигнализировать о процессах украинизации.

Принципиальное разделение общества и государства при анализе украинской трагедии позволяет видеть многие противоречия. Так, государство является организационным каркасом для общества, но живет в своей иерархии. Его строгая иерархичность рождает феномен власти. Люди почему-то договариваются, что есть начальники, лучшие люди города, элиты, генералы и миллиардеры.

Монополия государства на насилие и установление правопорядка делает державные элиты главными держателями баланса. Власть устанавливает отношения с обществом через ответственность. Комфортность государства определяется степенью ответственности. Если у общества есть только обязанности перед государством, получается унылая диктатура, откуда разбегаются люди. Если же государство не может призвать общество к порядку, политические кризисы будут бесконечными. Многие республики в Африке и Латинской Америке живут в таком режиме десятилетиями.

Власть стремится подчинить общество государству, но ей это не удается: общество с его горизонтальными связями не может контролировать иерархическая структура. Да и не должна. Мудрая власть выстраивает каналы коммуникации с обществом, следит за настроениями и активно привлекает к сотрудничеству так называемых общественников – особо неугомонный тип граждан. Обычная власть выстраивает имитационные инструменты, которые изображают общество в телевизоре.

Власть хочет контролировать общество, вместо того чтобы понимать, организовывать и общаться с ним. Желание контролировать приводит к формированию имитационных сущностей, которые создают у власти иллюзию контроля над обществом. Если эта иллюзия усилена качественными медиа и пропагандой, происходит самооблучение пропагандой.

Специально отобранные активисты из специально созданных организаций в актовом зале. У такой власти общество обычно спит. Иногда, чтобы поддать общественно-политического «газку», власть устраивает конфликтные выборы, куда слетаются политтехнологи. Тогда примерно на год политическая жизнь в регионе начинает бить ключом. Но выборы заканчиваются – начинаются специально отобранные активисты. Общество, соответственно, засыпает.

Глупая власть вообще не интересуется обществом. Считается, что за полгода до выборов можно снова навешать лапши с помощью рекламы, а остальное решается в комиссиях, судах и кабинетах начальников. У такой власти обществом начинают интересоваться иностранцы со всеми вытекающими последствиями.

На Украине, как мы выяснили, в 2004 году государство разложилось – оно было заменено системой негласных договоренностей элит и акционерными раскладами в парламенте.

Из этого возник феномен многовластия – как формального, так и негласного. Например, в Одессе был местный олигарх, который организовал систему производства и повышения квалификации судей в своих частных вузах. За 15 лет через эту систему прошло более половины судей Украины. Автор и владелец системы являлся скромным обладателем мандата депутата парламента, при этом уровень реальной власти кратно превышал формальный статус.

Система украинского многовластия – чрезвычайно запутанный клубок интересов, где отдельные государственные органы и отрасли контролировал непонятно кто.

Общество Украины в системе безгосударственного многовластия очень быстро стало беспризорным. Расцвели секты, пирамиды типа «МММ», псевдохристианские организации, мошенники под видом благотворителей. В условиях коммерциализации безгосударственности это было удобно – так создавалась иллюзия выбора и свободы.

Несмотря на многовластие, общество Украины не стояло на месте. В период с 2000 по 2010 год Запад создал на ее территории более 10 000 НКО, сеть региональных СМИ, главные интернет-СМИ республики.

Пока местные элиты выясняли отношения и относились к обществу по остаточному принципу, внутри республики проросли иностранные сети влияния.

Однако общество сопротивлялось. Первым тестом на устойчивость украинского общества к манипуляциям стала так называемая Оранжевая революция, или Майдан-2004. Все мегаполисы Новороссии: Харьков, Донецк, Днепропетровск, Одесса, Запорожье – устояли под ударами когнитивной войны. Общества этих городов не удалось погрузить в состояние, когда взрослые люди загаживают собственные города, а милиция смотрит на это, не вмешиваясь. То, что Майдан был массовым помешательством от когнитивного удара, доказывает рейтинг Виктора Ющенко. Человек, за которого в 2004 году рвали глотки десятки и обматывали себя оранжевыми ленточками сотни тысяч, на следующих выборах 2010 года поддержали менее 5 %. Очарование Ющенко закончилось быстро, потому что это был морок когнитивных войн. Кстати, на тех же выборах 2010 года победил тот самый Янукович, против которого в 2004-м собирали Майдан. На сей раз за Тимошенко, проигравшую выборы, на Майдан никто не вышел. Когда ее вскоре посадили, массовых протестов тоже не наблюдалось. Получается, за пять лет украинское общество пережило в себе массовый психоз, сделало выводы и оправилось от последствий когнитивной войны, более известной как Майдан-2004.

Точка относительной нормализации определена – 2010 год. Предлагаю окунуться в сравнительную социологию, чтобы понять, насколько были похожи и различались общества России и Украины.

При анализе буду опираться на данные украинской социологической группы «Рейтинг», которая много лет мониторит общественное мнение с помощью западной поддержки. То есть заподозрить этих социологов в «пророссийскости» нельзя. Понятно, какую позицию заняли украинские социологи после начала СВО, – они и не могли поступить иначе – можно сесть или голову проломят. Говорить о социологии постУкраины после 24 февраля 2022 года непрофессионально: общество находится в стрессе и снять что-либо, кроме эмоций, не получится, пока все не успокоится либо пока общество за полтора-два года не привыкнет к новой нормальности.

Общество – это бездна. Никакой интеллект не способен охватить проходящие в нем социальные процессы: кто кому сват и брат; где, кто и с кем зарабатывает. К тому же общество живет в динамике, и социальный расклад, понятный месяц назад, сегодня может быть неактуален. Оно подобно реке – вроде бы одно и то же, но войти дважды не получится. При этом общество существует не в вакууме и оставляет следы жизнедеятельности. По ним можно понять, чем общество завтракало и не хромает ли оно.

Социология как наука несовершенна. Как минимум потому, что из набора частных мнений она формирует общую картину. Что, в общем-то, ненаучно (с позиции точных наук). Статистика учитывает весь объем информации, прежде чем дает прогнозы. Представляете, если бы математические задачи решались с погрешностью 2–3 %?

С точки зрения гуманитарной науки чтобы делать обобщения и выводить социальные типажи, не нужна суета с анкетами, выборкой, формулами, проверочными вопросами, контролем и подсчетом. Однако есть совершенно иная социология.

Например, работы Александра Зиновьева. Его «Русскую трагедию» рекомендую к прочтению всем, кто считает себя образованным человеком. Зиновьев называл свой метод «логической социологией» – описанием процессов в обществе через диалоги условных граждан. Метод как у Сократа, который видел философию только в форме диалога. В социологии Зиновьева нет ни процентов, ни погрешностей. Зато есть шанс многое понять про общество.

Я буду говорить о практической социологии, которая применяется на выборах и в корпоративных проектах, во время экспертных исследований и является первой помощницей профессионального политтехнолога, консультанта, политика, чиновника, медийщика. Все эти профессии хотят знать, что скрывает бездна общества. Социологи хранят ключик к тайне.

Есть две практические социологии – количественная и качественная. Первая описывает те самые проценты, учитывает погрешность и выявляет вторичные связи. Вторая описывает тенденции, делает обобщения и выдвигает гипотезы. Основной рабочий инструмент количественной социологии – социологический опрос, а качественной – фокус-группа.

Если вы начнете общаться с социологом, то поймете, что у каждого в этой профессии есть уникальный метод, у его коллег-социологов, конечно, все неплохо, но так глубоко анализировать, как он, никто не умеет. Каждый практический социолог в душе немного алхимик и Менделеев! Поэтому социологию правильно считать техническим искусством сродни программированию. Можно просто писать коды на заказ, а можно – изобретать и внедрять решения, от которых захватывает дух. Аналогично работает социология: можно скучать на кафедре, занимаясь академической наукой, а можно – изучать глубины общества на практике. Социологи – очень востребованные специалисты, к профессионалу надо записываться за полгода, особенно если год предвыборный.

Российская социология корнями уходит в социологию советскую. В эпоху социализма был крайне прагматичный подход. В 1980-х годах на большинстве предприятий и в крупных организациях появились штатные социологи. Вспомните Сусанну – героиню Татьяны Васильевой в фильме «Самая обаятельная и привлекательная». Она как раз работала социологом. К опросам общественного мнения советская власть относилась со всей ответственностью. В мемуарах Николая Рыжкова описано, как последствия любого решения отзывались в обществе. Политбюро видело, какой процент рабочих металлургических предприятий недоволен повышением цен на бензин, а сколько считают повышение ничтожным на уровне заработков.

В России изучать и понимать общественное мнение умеют и любят. Первым социологом, вероятно, был Ярослав Мудрый, потому что его «Русская правда» – это описание уклада жизни общества, запреты и наказания. И она явно больше, чем уголовный кодекс. «Домострой» протопопа Сильвестра тоже правильно считать качественной социологией.

Джонатан Свифт с его «Гулливером» – социология в иносказательной форме.

Социология является одним из инструментов политики и одновременно – судьей политиков. Двукратное падение рейтинга загонит в депрессию многих губернаторов и президентов. А рейтингами правят социологи.

Давление социологией – один из инструментов когнитивной войны. Поэтому когда США начинают работать с территорией, они первым делом создают несколько социологических центров. В каждой постсоветской республике у США, Британии и ЕС есть одна или несколько аффилированных социологических структур. В нормализованной Украине семь из десяти крупнейших социологических структур полностью либо частично финансировались Западом. Но это не значит, что социологи Украины занимались дезинформацией. Нет, они просто делали свое дело – изучали результаты трансформации общества. Трансформировали же общество Украины с помощью иных инструментов, но из того же посольства. Западу, который профессионально занимается трансформацией колонизируемых обществ СНГ, необходимы обратная связь и понимание, есть ли толк от мероприятий и вливаний. Для этого им нужны свои социологи.

В России сохранена отечественная социологическая школа, как академическая, так и практическая. Поэтому рекомендую всем добавить в закладки ФОМ (фонд «Общественное мнение») и ВЦИОМ (Всероссийский центр изучения общественного мнения) – крупнейшие практические социологические структуры России – и следить за обновлениями. Для разнообразия можно заглядывать к иноагенту «Левада-центр».

Социология – крайне странная наука, в которой можно обобщать, но нельзя делать выводы. Поэтому ее надо как можно чаще применять, чтобы повысить качество исследования о социологических исследованиях.

Итак, сначала разбираем исследование под названием «Чем гордятся украинцы и россияне и что для них означает патриотизм», которое проходило в сентябре 2010 года по всей Украине. И сравниваем его с аналогичным исследованием российского ВЦИОМа, проведенного в июне того же того года[8].

Итак, 76 % жителей Украины и 80 % россиян считали себя патриотами. Интересно, где сосредоточены главные патриоты. В России себя назвали патриотами в первую очередь москвичи и петербуржцы, а на Украине – жители Центра, Севера и Запада.

О чем говорят эти цифры? О том, «кому на Руси жить хорошо» и кто себя чувствует хозяином положения. В России это столичные жители, на Украине – западенцы, приднепровцы и киевляне.

Около 10 % и на Украине, и в России признались, что патриотизм им чужд. В России это жители малых городов, на Украине – Донбасса. Надо отметить, что население украинских городов менее патриотично, чем население украинских сел.

Это очень показательные цифры. В России малые города больше всех пострадали от 1990-х и трудовой миграции в областные центры и мегаполисы. Во многих райцентрах девяностые до сих пор не закончились, особенно если свернуть с федеральной трассы в глушь, километров на сто пятьдесят. На Украине чувствовали себя наиболее непатриотично, то есть дискомфортно, городские жители (то есть русскоязычные) и Донбасс.

Есть и показательные различия. Для жителей Украины главным поводом для гордости является место, где они родились и выросли (33 %), а также земля, на которой они живут (31 %). Для россиян же историческое прошлое страны (47 %) лидирует безальтернативно. Эти цифры четко показывают, что имперскость для россиян доминирует в качестве центральной идеи, в то время как для жителей Украины важнее регионализм.

Так, отвечая на вопрос «Кто я такой?», жителем российского региона себя назвали 19 %, а на Украине – 29 %. Региональная идентичность сильнее всего просматривается у жителей центра (40 %) и Донбасса (38 %).

«Советскими людьми» видят себя 15 % россиян и 8 % украинцев. При этом среди жителей Донбасса таковых 11 %, а среди жителей Юга – 14 %. Опять-таки выделяется Донбасс, где 43 % считают себя «просто человеком», что значительно выше, чем в среднем по Украине (26 %) и России (30 %).

При этом у жителей Украины уже в 2010 году просматривается фиксация на национальных особенностях. Так, они больше, чем россияне, гордятся великими людьми своей национальности (28 % – Украина и 22 % – РФ), душевными качествами своего народа (20 % – Украина и 15 % – РФ), языком (17 % – Украина и 13 % – РФ), трудолюбием и умением хозяйничать (21 % – Украина и 6 % – РФ), песнями, праздниками и обычаями (20 % – Украина и 12 % – РФ), верой и религией (17 % – Украина и 9 % – РФ).

Цифры говорят, что уже к 2010 году украинское общество отчуждено от государства и самоопределяется, отталкиваясь от региона, в котором живет. Одновременно просматривается постоянное ядро национально озабоченных граждан: от 15 до 20 % – в зависимости от вопроса. Давайте запомним эти 20 %, они будут всплывать в дальнейшем.

Не менее показательны сравнения общества внутри Украины. Так, у южан главным поводом для гордости является место, где они родились и выросли (41 %); у жителей центральных областей – великие люди своей национальности (37 %); у жителей Западной Украины – язык (28 %), а на Севере сосредоточенность на языке почти такая же, как на Западе (27 %).

Выделяется Донбасс, где выше, чем в других регионах, гордость за историю и прошлое (30 %) и успехи спортсменов (28 %).

В региональной идентичности тоже видны различия. Так, в первую очередь гражданами Украины считают себя на Западе (69 %) и в Центре (68 %), в то время как на Юге и на Донбассе таковых в полтора раза меньше – 44 %.

Уже в 2010 году видно, насколько разошлись общество России и общество Украины. Во всех украинских регионах просматривается отчуждение от государства и поиск своей идентичности вне его. Напоминаю: это тенденции в обществе, которое еще не терроризируют.

Что в первую очередь для вас является предметом гордости за свою страну, свой народ?

Что в первую очередь для вас является предметом гордости за свою страну, свой народ?

Как бы вы ответили сами себе на вопрос «Кто я такой»?

СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ГРУППА «РЕЙТИНГ» | ЧЕМ ГОРДЯТСЯ УКРАИНЦЫ И РОССИЯНЕ И ЧТО ДЛЯ НАС ОЗНАЧАЕТ ПАТРИОТИЗМ. СЕНТЯБРЬ 2010

Не менее важно разобраться в идеологических предпочтениях украинского общества. В качестве примера разберем постоянное мониторинговое исследование «Идеологические маркеры» за 2010 год социологической группы «Рейтинг».[9]

Приступая к анализу идеологического измерения постУкраины, нужно всегда помнить, что с 2014 года правящей, а с 2004-го – рукопожатной, легальной, модной и карьерно выгодной была идеология евронационализма.

Евронационализм – это идеология альянса националистов и евроинтеграторов.

Основан на:

• ненависти к «совкам», «сепарам», русским и России;

• желании угнетать идеологически «неправильных» местных жителей;

• системном финансировании извне;

• идее фикс об участии в будущем демонтаже России вместе с Западом;

• низком культурном и образовательном уровне жителей.

Сторонников (45 %) и противников (47 %) придания русскому языку статуса государственного примерно одинаковое количество. При этом на Донбассе – 95 % за и 3 % против. На Западе ситуация зеркальная – 6 % за при 78 % против. На Юге довлеют сторонники (69 %), однако просматривается серьезное ядро противников (26 %). На Востоке – 62 % за при 25 % против.

Цифры показывают, насколько политизирован языковой вопрос. Еще в 1994 году Леонид Кучма шел на выборы под флагами языкового и культурного равноправия. От выборов к выборам вопрос языка поднимали, желая получить политические бонусы, но после выборов его убирали в долгий ящик – до следующих выборов. Политики Юго-Востока думали, что открыли секрет проведения универсальной предвыборной кампании.

Не менее остро проявляются внешнеполитические противоречия: 45 % жителей Украины поддерживают создание общего государства с Россией при 46 % против.

Однако на Донбассе сторонников 84 %, на Юге – 62 %, на Востоке – 49 %. При этом просматривается ядро радикальных противников (ответ «однозначно нет») на Востоке (14 %) и на Юге (19 %). На Севере, куда исследователи относят и Киев, и на Западе доминируют радикальные противники союза с Россией – 45 и 68 % соответственно.

В данных цифрах интересно то, что в реальной политической повестке Украины вопрос создания единого или хотя бы союзного государства, как с Беларусью, никогда не стоял.

Следовательно, сторонники отталкивались от собственных представлений, которые были фактически нелегальны в официальной политике. Можно утверждать, что данная категория граждан поддержала бы любые формы интеграции с Россией.

Показательно и отношение к размещению Черноморского флота России. Идею сохранить его в Крыму поддерживали 45 % при 41 % против. При этом на Юге сторонников было 74 %, а на Донбассе – 86 %.

Украинских политиков с Юго-Востока/Новороссии погубил языковой вопрос. Общество Украины начиная с середины 1990-х, когда немного оправилось от гиперинфляции, ценового шока и рэкета, постоянно сигнализировало политической элите: «Решите языковой вопрос!»

Вопрос русского языка оказался шире, чем практическое удобство.

Во-первых, города Новороссии на уровне культуры, научных связей и производств были завязаны на русский язык как мировой. Вопрос языка являлся вопросом сохранения уровня цивилизации, который выражается в достижениях науки и техники, изобретениях и произведениях искусства мирового уровня.

Во-вторых, двуязычность Украины была естественна, как и федеративность. Имелась территория, где 90 % говорили на русском, и территория, где для 90 % родным был украинский. Эти территории несоразмерны, потому что по населению одна русскоязычная Донецкая область равнялась самой украиноязычной Галиции (три области). Вопрос статуса русского языка был вопросом равноправия. Языковой вопрос долгие годы оставался маркером на национализм.

С президентских выборов 1994 года встал политический вопрос о русском языке. Однако Леонид Кучма, пообещавший статус русскому языку, не спешил выполнять данное обещание. В дальнейшем сложилась традиция: политики Юго-Востока обещали разобраться с несправедливостью, но откладывали это до следующих выборов. Эта простейшая политтехнология считалась универсальной и безотказной, как автомат Калашникова.

Хотя нельзя сказать, что усиливался украинский язык. Литература мельчала. Музыка была первосортной, потому что высший сорт уезжал в Москву. Наука и образование на мове откровенно деградировали. Но не потому, что украинский язык ущербный. Просто приходилось все переводить с русского и обратно, из-за чего вымывалось содержание.

Единственная сфера, где украинский язык действительно агрессивно вытеснял русский, – госуправление. Поэтому языковое сопротивление проходило и на городском уровне. Так, в Харькове еще в 1990-х годах с помощью городского референдума и решения горсовета определили русский как язык делопроизводства и образования. В Крыму пользовались тем, что в республиканской конституции зафиксировано триязычие – русский, украинский и крымско-татарский.

Одновременно вокруг языка разворачивался иной политический дискурс – антиколониальный. Так как Украина была колонией России и Москва всегда угнетала, русский язык – не просто язык, а имперский инструмент угнетения. Именно так ставил вопрос евронационализм, который в условиях идеологического вакуума заполнял пустоты в головах политиков, чиновников и коммерсантов. Следовательно, носители русского языка являются либо угнетенными жертвами, либо угнетателями. В идеологии евронационализма вопрос о статусе русского языка – вопрос не равноправия, справедливости и доступа к мировой культуре, а вопрос лояльности к Украине. Если ты угнетаемая жертва, признай себя таковой и переучивайся. Если ты – угнетатель, с тобой иной разговор.

На уровне схемы с языком становится понятно, как общество Украины вступило в фазу ненормальности. Языковой вопрос, подобно земельному, уже более 100 лет на повестке дня. И еще ни одной власти не удалось его решить гармонично – ни русификаторам, ни украинизаторам. России предстоит это сделать на постУкраине, и не в одиночку, а в сопровождении истерики Запада о русификации и нарушении прав носителей украинского языка. Придется устанавливать языковое равноправие, стиснув зубы. Потому что язык до Киева доведет.

Несмотря на то что евроатлантическая интеграция, в отличие от евразийской и союзной, была легальной и рукопожатной политикой, ее сторонников оказалось значительно меньше. Так, против вступления в НАТО высказались 64 % (из них 45 % – ядро, «однозначно против»). Поддержало эту идею 26 % (ядро – 15 %).

На Донбассе против выступило 94 % (ядро – 84 %), на Юге – 84 % (ядро – 62 %), на Востоке – 74 % (ядро – 47 %). Даже на Западе ядро сторонников было 35 % (всего за НАТО – 62 %) при ядре противников – 18 % (всего против – 30 %). В Киеве и окрестностях (Север) противников – 42 %, сторонников – 33 %.

Несмотря на массовую рекламу, украинское общество сопротивлялось идее вступления в НАТО. Поэтому ее маскировали под общую идею евроатлантической интеграции. Мол, стать частью ЕС можно только «в пакете». Для чего Западу и его контрагентам на Украине понадобилась такая стратегия, демонстрирует социология: граждане Украины упорно и массово не хотели быть участниками однозначно антироссийских альянсов.

Евроинтеграция была и остается центральной идеологемой постУкраины. В Центре, на Западе и на Севере число сторонников максимальное – 60 %. В целом вступление в ЕС поддерживали 57 % (ядро – 30 %). Противников – менее трети общества (28 %). Даже на Донбассе евроинтеграцию поддерживали 47 % (ядро – 25 %), а ее противники оказались в меньшинстве (36 %). Самое маленькое ядро сторонников – 14 % – проявилось на Юге, где противников – 23 %.

Вступление в ЕС преподносилось украинскому обществу как далекая цель. В отличие от НАТО у Евросоюза был исключительно «белый и пушистый» имидж, усиленный региональными программами, кредитами и близостью соседских Польши, Румынии, Венгрии и Прибалтики, которые выступали позитивными примерами.

Показательно также отношение к потенциальным врагам. Наиболее миролюбивы и не видят угроз жители Новороссии – таких большинство на Юге (57 %), Востоке (58 %) и на Донбассе (61 %). Наименее миролюбив Запад – там таких всего 24 %, зато большинство (46 %) видят главным врагом Россию.

В целом русофобов на Украине в 2010-м было 19 %, крайне неравномерно распределенных по республике. Интересно, что США считали врагом в два раза меньше граждан, чем Россию (10 %). Важно отметить и тот факт, что Польша не выбилась в лидеры угроз.

Приведенные цифры очень хорошо показывают результат десятилетнего доминирования США, ЕС и Британии в общественном и информационном пространстве Украины.

Впрочем, доверять информации социологов, которых финансируют западные фонды, в части поддержки евроинтеграции и НАТО следует с осторожностью. Социологическая группа «Рейтинг» относится к прозападным организациям, но в откровенных подлогах замечена не была. В целом в те годы все социологи отмечали парадокс: негативное отношение к НАТО при позитивном к ЕС. Хотя политики «продавали» евроатлантическую интеграцию «пакетом».

К 2010 году глобальному Западу удалось соблазнить украинское общество образом ЕС как успешного проекта будущего. В отличие от НАТО Евросоюз не противопоставлялся России. Поэтому в украинском обществе наблюдалась определенная политическая шизофрения – и создание единого государства с Россией, и вступление в Евросоюз поддерживало большинство граждан.

Одновременно было сформировано четко выраженное антироссийское ядро (15–20 %), которое преимущественно сосредоточено на Западе, в Центре и в Киеве. Однако антироссийское и в широком смысле антирусское ядро уже формировалось и на Востоке.

Форпостами равноправия и дружбы, вплоть до создания единого государства, оставались Донбасс и Юг.

ПОДДЕРЖКА ПРЕДОСТАВЛЕНИЯ РУССКОМУ ЯЗЫКУ СТАТУСА ГОСУДАРСТВЕННОГО

СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ГРУППА «РЕЙТИНГ» | ДИНАМИКА ИДЕОЛОГИЧЕСКИХ МАРКЕРОВ. СЕНТЯБРЬ 2010

ПОДДЕРЖКА ЕДИНОГО ГОСУДАРСТВА С РОССИЕЙ

СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ГРУППА «РЕЙТИНГ» | ДИНАМИКА ИДЕОЛОГИЧЕСКИХ МАРКЕРОВ. СЕНТЯБРЬ 2010

ПОДДЕРЖКА ВСТУПЛЕНИЯ УКРАИНЫ В НАТО

СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ГРУППА «РЕЙТИНГ» | ДИНАМИКА ИДЕОЛОГИЧЕСКИХ МАРКЕРОВ. СЕНТЯБРЬ 2010

ПОДДЕРЖКА ЕВРОИНТЕГРАЦИИ

СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ГРУППА «РЕЙТИНГ» | ДИНАМИКА ИДЕОЛОГИЧЕСКИХ МАРКЕРОВ. СЕНТЯБРЬ 2010

ПОДДЕРЖКА ПРОДЛЕНИЯ БАЗИРОВАНИЯ ЧЕРНОМОРСКОГО ФЛОТА РФ В СЕВАСТОПОЛЕ

СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ГРУППА «РЕЙТИНГ» | ДИНАМИКА ИДЕОЛОГИЧЕСКИХ МАРКЕРОВ. СЕНТЯБРЬ 2010

ВНЕШНИЕ УГРОЗЫ УКРАИНЫ

СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ГРУППА «РЕЙТИНГ» | ДИНАМИКА ИДЕОЛОГИЧЕСКИХ МАРКЕРОВ

СЕНТЯБРЬ 2010

Не менее важным показателем является протестный потенциал общества. Особенно в случае с республикой, которая уже пережила один уличный госпереворот.

Нормализованное общество постУкраины разберем на материале исследования 2010 года «Протестные настроения граждан Украины по некоторым идеологическим маркерам»[10].

Социологи «Рейтинга» предлагают интересный метод исследования протестного потенциала. Они определили отношение к пяти политизированным темам Украины с точки зрения их активной поддержки или неприятия:

• присвоить русскому языку статус государственного;

• разрешить местным советам самим выбирать языки образования и делопроизводства;

• отменить указ президента Ющенко о присвоении Степану Бандере звания «Герой Украины»;

• оставить Черноморский флот России после 2017 года;

• создать газовый консорциум России, Евросоюза и Украины.

Исследование показало, что в случае установления языкового равноправия 18 % граждан готовы протестовать. Причем радикально настроены лишь 5,7 %. Одновременно поддержать решение о статусе русского языка готовы около 15 %, из которых радикально настроены 2,2 %.

Если Бандеру дегероизируют или продлят пребывание Черноморского флота РФ, то около 15 % готовы на протест. Из них чуть более 4 % – ядро.

Во всех случаях более 60 % аполитичны и не видят повода для протестов или поддержки.

Большинство (57 %) жителей Украины ожидали, что Виктор Янукович выполнит обязательства по статусу русского языка. Около 50 % предполагали, что местным органам власти разрешат определять языковой статус.

Интересно проявляется протестный потенциал по вопросу Степана Бандеры. На Западе, если его лишат звания героя, готовы протестовать всего 34 %, из которых 10 % – активно. Еще в 2010 году «бандеровцев» в Центре и на Севере было до 5–6 %, на Юге и Востоке – не более 3 %, а на Донбассе – менее погрешности.

Общество нормализованной Украины было на 60 % далеко от политики. Граждане жили в своей, преимущественно региональной и семейной действительности. Общество, напуганное радикализацией «оранжевой» пятилетки, ожидало, что власть снимет основные политические противоречия. В то же время фиксируется протестное политизированное меньшинство – 15–20 % на каждом полюсе.

ОЖИДАЕТЕ ЛИ ВЫ, ЧТО В. ЯНУКОВИЧ ИСПОЛНИТ СВОЕ ОБЕЩАНИЕ О ПРИДАНИИ РУССКОМУ ЯЗЫКУ СТАТУСА ВТОРОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО, И ЕСЛИ ДА, ТО КОГДА?

СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ГРУППА «РЕЙТИНГ» | ПРОТЕСТНЫЕ НАСТРОЕНИЯ ГРАЖДАН УКРАИНЫ ПО ОТДЕЛЬНЫМ ИДЕОЛОГИЧЕСКИМ МАРКЕРАМ. МАРТ 2010

ВОПРОС СТАТУСА РУССКОГО ЯЗЫКА: ПОДДЕРЖКА И ПРОТЕСТЫ

СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ГРУППА «РЕЙТИНГ» | ПРОТЕСТНЫЕ НАСТРОЕНИЯ ГРАЖДАН УКРАИНЫ ПО ОТДЕЛЬНЫМ ИДЕОЛОГИЧЕСКИМ МАРКЕРАМ | МАРТ 2010

ВОПРОС ПРОДЛЕНИЯ БАЗИРОВАНИЯ ЧФ РФ В УКРАИНЕ: ПОДДЕРЖКА И ПРОТЕСТЫ

СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ГРУППА «РЕЙТИНГ». ПРОТЕСТНЫЕ НАСТРОЕНИЯ ГРАЖДАН УКРАИНЫ ПО ОТДЕЛЬНЫМ ИДЕОЛОГИЧЕСКИМ МАРКЕРАМ. МАРТ 2010

Не менее важно анализировать общество в сравнении с другими осколками СССР. Оно меняется эволюционно, и расхождения проявляются в течение десятилетия. Советское общество начало меняться еще и потому, что жители национальных республик оказались на небольшом пространстве. В России это не так остро чувствовалось – страна уменьшилась, но большая часть осталась на месте. Жители остальных республик, кроме РФ, попали в противоположную ситуацию – отвалилась большая часть страны, и они остались в маленьком закутке.

В некоторых республиках наблюдался всплеск национализма – там освобождение от большой и единой страны утверждается как благо.

На Украине 1990-е годы прошли в обстановке идеологической шизофрении. Общество всеми силами пытались убедить, что «незалежность» не исторический крах великой страны, а истинное благо, ради которого 52 млн человек должны терпеть хаос в политике и беспредел в экономике. В «нулевые» наблюдался восстановительный экономический рост, что привело к общественному компромиссу вокруг «незалежности». Отрезвление принес Майдан-2004, в ходе которого общество раскололось, посмотрев на себя в зеркало: игнорировать разницу было невозможно.

Практически в каждой республике СНГ есть часть общества, ностальгирующая по СССР либо желающая увидеть СССР 2.0. Социологи выявляют такое меньшинство даже в Прибалтике, уже не говоря о Западной Украине. По своему профессиональному опыту могу сказать: чем больше эта группа, тем хуже обстоят дела с собственной государственностью. Идеализация ближайшего прошлого свойственна обществам с неустойчивым настоящим и пугающим будущим. В обществе нормализованной Украины это чувствовалось.

Разберем эту ситуацию на примере исследования «Интеграционные настроения жителей России, Белоруссии, Украины, Казахстана, Армении и Киргизии» от 2007 года, которое провел российский ВЦИОМ вместе с некоммерческим партнерством «Международное исследовательское агентство “Евразийский монитор”»[11].

Гражданам задали вопрос: «В какой стране вы хотели бы жить?»

Показательно доминировало желание граждан Украины жить в «объединенном союзе России, Украины, Белоруссии и Казахстана» – 33 %. В самой России таковых всего 18 %, в Белоруссии – 25 %, в Казахстане – 21 %. Желание жить в таком союзе играет ведущую роль у жителей Киргизии – 39 %, хотя название республики не фигурировало в вопросе. В двух последних республиках чуть менее популярны иные союзы. В СССР хотели бы попасть 23 % респондентов из Киргизии и 12 % – с Украины. За Европейский союз на Украине выступают 22 %, в Киргизии – 11 %.

Что объединяло жителей Украины и Киргизии в 2007 году, раз они идеализировали такой гипотетический союз? Ответ кроется в анализе состояния общества, в котором находились тогда республики. Киев и Бишкек пережили свои Майданы – «оранжевый» (2004) и «тюльпановый» (2005) соответственно. За пару лет общество увидело, каких проходимцев, бездарей и откровенные ОПГ вынесла на поверхность волна госпереворота. В Киргизии все происходило намного круче, чем на Украине. Президент Бакиев начал строить криминально-клановую вертикаль, похожую на ту, что позднее построил на Украине Янукович. Но в Киргизии ситуацию дополняли восточный колорит и горные условия. Если сложить желающих присоединить свою республику хотя бы к какому-нибудь союзу, то на Украине таковых будет 33 % + 22 % + + 12 % = 67 %, а в Киргизии – 39 % + 23 % + + 11 % = 73 %.

Итак, мы видим, что уже к 2007 году две трети общества на Украине и в Киргизии так или иначе понимало, что национальный путь завел республики в тупик и что только союзные формы государственности являются спасением. Однако Киргизия, в отличие от Украины, смогла сохранить суверенитет, вовремя вступив в ОДКБ, затем – в ЕАЭС. Украинские элиты, несмотря на отчаянный крик общества, продолжили политическую возню.

Показательна и динамика союзной поддержки на Украине с 2005 по 2007 год. Так, популярность «Союза Россия + Беларусь + Киргизия + Украина» стабильно росла, начиная с 26 %. А популярность ЕС, наоборот, падала, находясь в 2005 году на пике в 30 %.

Количество сторонников полной «незалежности» оставалось стабильным – 20–25 %.

Общество нормализованной (2004–2014) Украины осознавало крах государственности и тупиковость политического курса. Однако политические элиты в 2004 году почувствовали прямую выгоду от раскола общества. В противостоянии «оранжевых» и «бело-синих» элитарии видели формирование устойчивой двухпартийной системы, как в США. Так как по факту в обоих лагерях были партии-союзники, эволюция политической системы виделась наподобие британской.

Общество требовало нормализации Украины, а ему предлагали поиграть в раскол под видом партийных игр. Причем играли как политики Новороссии, в сотый раз обещая русский язык и союз с Россией, так и политики Киева, Центра и Западенщины, расчесывая национальное эго эфемерной евроинтеграцией.

Общество не видело выхода из тупика и пыталось его разглядеть в союзных формах государственности.

Для понимания деградации Украины в постУкраину не менее важен региональный разбор обществ. Дело в том, что 80 % жителей страны годами не покидали свой регион, а около 40 % вообще знали только родные стены и улицы. При такой социальной мобильности насаждать стереотипы евронационализма значительно проще.

Естественно, по большим городам – совершенно иная статистика. Но именно города до последнего были оплотом сопротивления евронационализму. Поэтому каждый регион постУкраины уже более 20 лет погружен в собственную повестку. Ощущение Украины создается исключительно за счет агрессивной информационной политики в формате зрелищного шоу. Как только пуповина шоу-политики, связывающая Киев с постукраинской провинцией, будет разорвана, исчезнет и это ощущение.

Изучение и понимание постУкраины в региональном разрезе – ключ к ее умиротворению.

Пятьдесят восемь процентов жителей Одесской области предпочли евразийскую интеграцию в Таможенный (предыдущая версия ЕАЭС) союз, а за евроинтеграцию выступили 25 %, что немало.

Шестьдесят восемь процентов хотели бы, чтобы Украина и Россия были дружественными странами с открытыми границами, 19 % – чтобы они объединились в одно государство. Визовый режим с Россией поддерживало меньшинство – 11 %.

При этом геополитический выбор местных жителей глубоко прагматичен: 56 % понимали, что украинская продукция сельхоз- и промышленного производства будет лучше продаваться в Таможенном союзе. К тому же 58 % считают, что двойное гражданство – норма. Если бы его разрешили, 31 % жителей Одесской области хотели бы получить российское гражданство, 7 % – немецкое и 4 % – американское; 27 % не стали бы получать двойное гражданство.

Если бы всем предоставили выбор, то ситуация оказалась бы еще более интересной: 52 % жителей Одесской области получили бы российское гражданство при сохранении украинского, а 38 % не хотели бы его получать.

Итого, если ставить вопрос ребром, то в 2013 году в Одесской области потенциальных российских граждан было на 14 % (52 % – 38 %) больше, чем потенциальных антироссийских.

На протяжении всего исследования фигурировало одно и то же количество прагматиков – около половины. За государственный статус для русского языка выступили 52 %. Что Украину никогда не примут в ЕС, полагали 50 %. При этом 40 % считали, что Украине нужно федеративное устройство, и практически столько же – 38 %, – что унитарное.

Однако абсолютное большинство (73 %) выступало за расширение инструментов народовластия в виде референдума. Более 70 % хотели на местных референдумах иметь возможность отправлять в отставку мэров и распускать местные советы. Столько же – получить право на всеукраинском референдуме отправлять в отставку правительство и парламент, вносить изменения в конституцию и принимать решения о вступлении в союзы.

Показательна также вовлеченность в социальные сети жителей Одесской области – лидируют российские «ВКонтакте» (32 %) и «Одноклассники» (32 %), сильно отстает экстремистский «Фейсбук» (11 %).

Итак, социологический портрет местного жителя получается вполне сочно. В массе своей перед нами прагматичные люди, которые понимают интересы своего региона, видят слабости Украины и хотели бы исправить их, вступив в союз с Россией. При том что исследование проводила служба из прозападной орбиты влияния.

Глубже, чем в общество города-героя Одессы, лично я никуда не погружался. В течение пяти лет с разной степенью интенсивности запускалось уличное исследование, которое мониторило там общие настроения. В двух интересующих меня районах, где ожидалась жесткая предвыборная схватка, приходилось мониторить еще глубже – на уровне избирательных участков и крупных «спальников». Несколько раз в год у внешних социологов заказывали социально-демографические подробности.

Подробные знания об Одессе требовались, потому что политическая борьба проходила сразу на нескольких уровнях – общегородском (выборы мэра) и микрорайонном (выборы в горсовет в 30 округах).

У жителей Одессы очень ярко выражена региональная идентичность, которая является подчеркнуто городской. Самоопределение одессита начинается с района. Если ты не понимаешь, чем Слободка отличается от Молдаванки, где 6-я станция Фонтана и Сахалинчик, почему у Ковалевского дача так далеко, а Люстдорф так близко, – значит, ты не живешь в Одессе.

В мирные годы Одесса живет дворами. Теплый климат, большой город и Черное море не дают одесситам стать домоседами. Влияние молдавской, болгарской, греческой, арнаутской, гагаузской и еврейской культур и кровей делает этот город русским мегаполисом с самым южным характером. Здесь больше всего жестикулируют, возмущаются и восхищаются. И конечно, торгуются. Поэтому публичное пространство в Одессе намного ярче, чем в любом другом мегаполисе. Местные жители интересовались городской политикой гораздо больше, чем республиканской. Презрение к общеукраинской политике выражалось в претензиях к городским политикам. «Вы шо, такие же поцы, как там, в Киеве?» – как бы говорил среднестатистический одессит. Одесскому политику, который на 80 % был спекулятивным коммерсантом средней руки, приходилось доказывать, что «он таки не такой поц, как там, в Киеве».

Государство Украина одесситы воспринимали как вынужденное неудобство, с которым к концу «нулевых» они научились мириться. В обществе Одессы большинство (60–70 %) выступало за разные формы союза с Россией. Внутри этого большинства просматривалось ядро (15–25 %), которое выступало за вхождение в состав России. Около 5 % – ядро евронационалистов и 10–15 % – сторонников евроинтеграции. Эта картина принципиально не менялась все пять лет, в течение которых мне довелось пристально изучать Одессу. Последнее исследование состоялось в феврале 2014 года в рамках партнерского проекта «Центр изучения Одессы» в разгар Евромайдана. Тогда более 70 % выступили против того, чтобы Евромайдан пришел в город, из них около 20 % были готовы активно протестовать.

Если бы в феврале 2014 года в Одессе провели референдум, аналогичный Крымскому, то за вхождение в состав России проголосовало бы минимум 70 % при 5–15 % против. Результаты зависели бы от явки – испуганные «хатаскрайники», составлявшие до 40–50 % одесситов, просто проигнорировали бы такое рискованное мероприятие.

Таким было нормализованное общество Одессы до 2 мая и мучеников Дома профсоюзов.

Все дальнейшие метаморфозы местного общества – ненормальное состояние, потому что проводить соцопросы среди заложников бессмысленно.

Тем не менее даже в условиях террора общество сохраняет глубинные убеждения. Так, в сентябре 2021 года прозападная организация «Украинский институт будущего» провела исследование «Социально-политические настроения одесситов». В качестве идеологического маркера задали вопрос: «Насколько вы согласны с тезисом Владимира Путина, что украинцы и русские – один народ?» Полностью согласились с этим высказыванием 55 % одесситов и 13 % скорее согласны. Будущее Украины большинство (38 %) одесситов видели в восстановлении связей с Россией и другими странами СНГ. Только 20 % поддержали евроинтеграцию – столько же, сколько несогласных с тезисом Путина об «одном народе»; 27 % выступили за нейтралитет, но можно предположить, что этот вариант люди выбирали из-за обстановки террора.

На примере Одессы и Одесской области можно видеть, что за 15 лет общество если и изменилось, то не сильно. Даже в 2021 году основные идеологические установки сохранились.

Местные жители, как раньше, сосредоточены на своих локальных проблемах (чистота пляжей, наркозакладки и т. д.) на фоне тотального отчуждения от всеукраинской политики.

Двадцать процентов евронационалистического меньшинства изображает из себя все общество, пользуясь безнаказанностью. Поэтому большинство сейчас молчит, крайне осторожно высказывая свою позицию даже социологам.

Нормализованное общество Украины было очень плюралистично. Идеологема «свобода слова» после Майдана-2004 стала главным фетишем. На фоне остальных провалов и антироссийского крена украинскому обществу объясняли: «Зато у нас полная свобода слова!»

Фетишизация «свободы слова» была в интересах элит Украины. Дело в том, что главные медиаинструменты страны в середине 1990-х стали частными. Государственное ТВ, не говоря уже о радио, интернет-медиа и газетах, на Украине всегда было непрофессиональным и неконкурентным явлением. Олигархические группы, к середине «нулевых» контролировавшие 90 % медиаактивов в республике, находились в постоянной конкурентной борьбе между собой. «Свобода слова» требовалась хозяевам Украины, чтобы выяснять между собой отношения в борьбе за куски и части государственной власти. Мы же помним, что в 2004 году государство заменили системой негласных договоренностей, которые формализовали в виде парламентаризма.

Компенсация «свободой слова» экономического самоубийства и развала государственных институтов – слабое утешение. Однако в ее фетишизации был заинтересован и Запад, который много лет вкладывал в журналистов и медиаинтеллигенцию.

Складывалась интересная ситуация: платят за СМИ местные олигархи, которым они нужны для местных разборок, а идеологической и профессиональной подготовкой журналистов занимаются наши бледнолицые братья с местными подельниками из сетей влияния. С этим феноменом впервые столкнулись «донецкие» ФПГ в 2004 году. Накануне президентских выборов и Майдана-2004 «донецкие» активно скупали медиаактивы в Киеве и везде где можно. А когда дело дошло до Майдана, оказалось, что инвесторы свои СМИ не контролируют, потому что все журналисты как один за «свободу слова». Она же в тот момент была сертифицирована у Ющенко, а не у Януковича.

Точкой входа в ненормальность следует считать рубеж 2013–2014 годов, когда в центральных медиа республики сформировался «антисепаратистский» консенсус – все, кто выступал против евроинтеграции, автоматически получали клеймо сепаратиста, то есть изменника. Именно в этот момент произошла смычка евролибералов и националистов, после чего центральной идеологией стал евронационализм.

Сложилась интересная конструкция: идеология евронационализма устраивает правящие элиты, киевскую интеллигенцию, медиапрослойку и активных участников Евромайдана-2014 и националистов в количестве 20–30 тысяч человек.

Майдан-2004 показал, что можно захватить власть, а на следующих выборах закончить с 4 %, как Ющенко. Русскоязычный избиратель Юго-Востока и крупных городов соберется, подтянет явку и на очередных выборах перечеркнет карьеру евронационалистов, как уже бывало со многими политическими силами. Выборы не отменишь. Избирательных прав «неправильных» граждан не лишишь. Хотя разговоры о неполноценности «совков» евролибералы вели давно. Доктрина украинского национализма предполагает поражение в правах русскоязычных по принципу, реализованному в Латвии.

Государственный переворот 2014 года закрыл этап «свободы слова», «публичной конкуренции», «плюрализма мнений» и «оппозиционных прав», которые фетишировались с 2004 года как главные достижения.

После ухода Крыма в Россию часть общества объявили вне закона. Но это не помогло. Поэтому организовали показательное 2 мая в Одессе. Но даже массовые убийства не могли остановить бурление общества Новороссии. И последовало 9 мая в Мариуполе. Остановиться уже не представлялось возможным.

В 2014 году вожди Евромайдана понимали, что власть может уйти как вода сквозь пальцы. По факту они контролировали только Киев и Львов, в то время как четыре мегаполиса были явно на стороне Антимайдана. При мирном течении событий команда Евромайдана проиграла бы ближайшие выборы.

Весна 2014 – лето 2015 года – срок, за который было изнасиловано общество мегаполисов Новороссии. Летом 2015 года общество постУкраины уже находилось в состоянии ненормальности. В этот период власть в Харькове, Одессе и Днепропетровске отдали олигархии с опэгэшными методами работы. Днепр и Одессу получила команда Коломойского, Харьков поручили Авакову. Сотни арестов и тысячи уголовных дел, исчезновения людей, уличные банды с домашними адресами «сепаров»; продажная милиция, которая задерживает человека на несколько часов, а затем отпускает из участка в руки «правого сектора» с обрезками труб и битами.

Общество не так велико, как кажется. Людей в городе может быть очень много, но почти все они предсказуемы, потому что движутся согласно алгоритмам, которые задает город экономикой, культурой, образом жизни. Отсюда – час пик в метро и проблемы с парковкой у супермаркета по субботам.

Совсем иначе ведет себя общество в состоянии стресса. Большинство людей ориентируются на авторитеты: смотрят на более богатых, опытных и успешных, чтобы принять собственные решения. Например, в полуторамиллионном Харькове есть несколько тысяч человек, которые задают социальный ритм. Назовем их «лучшие люди города». Они связаны друг с другом невидимыми социальными нитями – на уровне семей, капиталов, активов, интриг, подстав, дружбы и долгов. От каждого зависит коллектив, а кроме того, есть «связи влияния» за пределами города. Если эти люди начнут паковать чемоданы и вывозить родных, через несколько дней весь город будет стоять на ушах.

В спокойное время гражданин живет по отработанным социальным алгоритмам – так едет на работу, здесь лечит зубы, там пьет пиво, тут обедает. Но когда общество попадает в ситуацию стресса, алгоритмы нарушаются. Привычный образ жизни ломается, а вместе с ним – уверенность в собственных силах. Человек не может принять решение. И создается идеальная ситуация, усиленная когнитивной войной. Либо когнитивная война создает ситуацию стресса.

Аналогично устроена жизнь города в период политического стресса – Майдана, переворота, бунта. Горожанин растерян, ищет подобных себе.

На первом шаге люди собираются на площадях – эта культура поведения жива с библейских времен. Любой стихийный митинг, каким бы стихийным он ни был, дает начало самоорганизации.

На втором шаге обычно появляются сотни организаторов, претендующих на роль главного. Выстраивается иерархия. Возникают мегафоны и сцена, затем – микрофоны и колонки.

На третьем шаге доступ к микрофону начинают контролировать, возникает местная цензура.

Любой политический стресс проявляется в уличной политике. Люди сбиваются в группы и идут на митинг, чтобы упорядочить свою жизнь, разрушенную стрессом. В этот момент им нужны максимально простые ответы на вопросы «Кто виноват?» и «Что делать?».

На толпу из 5–6 тысяч найдутся 5–10 человек с подходящими навыками организаторов и ораторов. Они сразу выдвинутся в первые ряды.

Мегаполисы, города и райцентры Новороссии бурлили. Митинги в выходные собирали десятки тысяч человек, а социологи фиксировали острое (до 80 %) непринятие госпереворота под брендом Евромайдан-2014. Подавить движение народных масс можно было только жестоким террором, который развернулся на постУкраине весной 2014 года и продолжается до сих пор.

Чтобы подавить уличный протест, были арестованы либо изгнаны те самые 5–10 человек на 5–6 тысяч. «Лучшие люди города» получали постоянные предупреждения от органов, вооруженных националистов, губернатора и ОПГ – мол, помогать митингующим не надо. Наоборот, лучше повлиять на коллективы так, чтобы они сидели тихо или шли на море.

Одновременно в течение года прошла зачистка так называемого Антимайдана: посадки и принуждение к эмиграции активистов левых, пророссийских и сепаратистских движений. В городах вроде Харькова или Одессы это коснулось сотен людей.

Ненормальность прививалась обществу постУкраины постепенно. Сначала нормой стало поржать в соцсетях над шуткой о «жареных колорадах» и шашлыке из «сепаров» 2 мая. Из месяца в месяц показывали примеры нового террора, которым упивались в личных бложиках интеллигенты, евролибералы и инфлюенсеры. Нормой стали самовзрывающиеся кондиционеры и разорванная бомбой мать с ребенком в Горловке.

Преступление перестало быть преступлением, если оно направлено против России, русских, «сепаров», пятой колонны и т. д. Убийство изменников и предателей превратилось в лицензированную деятельность, а при СБУ существуют организации националистов на субподряде для незаконных силовых акций. Скажем, у вас есть конкурент по бизнесу и вы хотите ему насолить. Сначала заказываете пару публикаций в местном интернете о том, какой он «сепар». Затем натравливаете на него банду отморозков с бандеровскими флагами. И нанимаете ее не на улице, а получаете проверенных исполнителей по рекомендации знакомого офицера. Примерно так разворачивался террор, который лежит в основе ненормальности общества постУкраины.

Смещение норм в сторону откровенного бандитизма и неофеодализма не могло не сказаться на общественной морали. Когда террор становится социальным регулятором, повышается роль стукачей. Люди начинают видеть в соседях и коллегах доносчиков.

Общество постУкраины взято в заложники 2 мая 2014 года. После начала СВО заложнику приставили к виску пистолет и взвели курок.

Ненормальность общества постУкраины еще предстоит изучить, когда будет открыт доступ к архивам спецслужб. Тогда мы поймем, как именно устроили террор и сколько так называемых сепаров отработали. Вероятно, мы не получим точных цифр, но раскрыть механизмы и технологии террора стоит. Для нормализации постУкраины и просвещения российского общества это будет полезно.

С 2014 года украинское общество находится в состоянии ненормальности, поэтому изучить его полноценно сейчас не представляется возможным. Это все равно что брать пробы воды в реке, когда выше по течению сливают отходы. Можно понять лишь степень отравления, то есть в данном случае – нацификации постУкраины.

Социологические исследования косвенно показывают, как разворачивался террор, а вчерашняя ненормальность становилась нормальностью. Разберем ситуацию на примере исследования 2015 года «Динамика отношения к ОУН-УПА»[13].

В течение 2014–2015 годов количество сторонников признания ОУН-УПА (официальное название бандеровского движения) выросло с 27 до 41 %. При этом его противников стало меньше – 38 вместо 52 %.

Исследователи отмечают, что «впервые за годы изучения данного вопроса количество сторонников признания ОУН-УПА в Украине превысило количество противников».

Что произошло? С одной стороны, исследование уже не учитывало Крым, Севастополь и большую часть Донбасса. Но это не главное. Дело в том, что ядро сторонников реабилитации бандеровщины как было 19 % в 2014 году, так и осталось в 2015-м. Однако в два раза – с 11 до 22 % – увеличилось количество тех, кто «скорее да». Хорошо видно, как работает террор и как «хатаскрайники» начинают ориентироваться на официальную идеологию, мимикрируя под лояльных граждан.

Также на графике отчетливо видно, как внедрялась ненормальность на примере бандеровщины. В 2010 году ядро сторонников признания ОУН-УПА было 10 %; тех, которые «скорее да», – тоже 10 %. К 2015 году, после начала террора, ядро увеличилось в два раза и еще приросло «хатаскрайниками».

Но, несмотря на террор, по острым идеологическим вопросам регионы Новороссии оставались едины. На Юге реабилитацию ОУН-УПА поддерживали 27 %, а на Востоке – 23 %.

ПОДДЕРЖИВАЕТЕ ЛИ ВЫ ПРИЗНАНИЕ ОУН-УПА УЧАСТНИКАМИ БОРЬБЫ ЗА ГОСУДАРСТВЕННУЮ НЕЗАВИСИМОСТЬ УКРАИНЫ?

СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ГРУППА «РЕЙТИНГ» | ОТНОШЕНИЕ К ПРИЗНАНИЮ ОУН-УПА. ОКТЯБРЬ 2015

Ненормальность общества постУкраины объяснялась необходимостью постоянно защищать «незалежность», за которую отдали свои жизни миллионы предков.

Украина преподносилась обществу не как мирная республика и наследница УССР, вышедшая из лона гражданской войны в Российской империи, а как метафизическая цель, которую на протяжении столетий выстрадали многие поколения интеллигенции и простого народа.

Страдания во имя независимости объединяли правящие элиты и общество.

Однако в реальности УССР была развитой и сытой республикой со здоровым обществом. «Страдали» за независимость только диссиденты и сосланные бандеровцы с женами и детьми. Эта социальная группа была чужда обществу и составляла менее 1 %.

Поэтому для создания комплекса жертвы была проведена голодоморизация украинского общества – сформирован массовый комплекс жертвы. Голод в СССР периода коллективизации использовался как центральный исторический пример «страдания за незалежность». Голодоморизация является примером когнитивной войны, когда общество заставляют концентрироваться на страданиях прошлого, в которых обвиняют часть общества. Она базируется на трех аксиомах.

1. Голод был организован красными специально, чтоб уморить украинский народ.

2. Красные – это те, кто пришел из России, плюс их местные пособники.

3. Потомки красных и русских пособников живут среди нас.

Важнейшая точка в голодоморизации Украины – законопроект президента Ющенко о признании голодомора геноцидом и ответственности за его отрицание. В декабре 2006 года был принят базовый закон для последующей нацификации.

Дело в том, что факт голода в УССР никто не скрывал. Архивы открыли в 1980-х, а начальники УССР, допустившие голод, почти все были расстреляны или посажены еще при Сталине. Голод никто не скрывал, но власть этого факта стеснялась, что вполне объяснимо: инспекционные комиссии Политбюро и следователи НКВД разобрались давным-давно. Почти во всех случаях – что на Украине, что на Дону, что в Поволжье и Казахстане – имело место самоуправство властей, которые, пользуясь правом силы, часто обирали крестьян. Для объективности: также наблюдалось массовое укрывательство зерна и ответные жесткие карательные экспедиции. Действовали жестко не потому, что сильно жестокими были, а потому, что крестьяне были вооружены и еще вчера воевали на фронтах Гражданской войны. В каждой отдельно взятой деревне разворачивался конфликт по изъятию зерна или закупка его государством по фиксированной цене. Где-то договаривались, где-то стреляли, где-то прятали.

Но крестьянин, естественно, хотел сам продать зерно на рынке по более выгодной цене. Поэтому появилось много крестьянских банд, которые устраивали засады на небольшие отряды, занимавшиеся скупкой и изъятием зерна. Кроме того, под видом властей часто действовали мародеры.

История голода в СССР достаточно глубоко исследована, а вот голодоморизация общества должна быть не только исследована, но и надлежаще оценена в категориях когнитивных войн. Главное – развести в сознании историческую трагедию голода в СССР и голодоморизацию как управляемый процесс раскола общества и погружения граждан в состояние «взрослого подростка»/«малолетнего дебила»©.

Голодоморизацию как технологию для работы с обществом подробно разобрал минский политолог Юрий Шевцов в книге «Новая идеология: голодомор» еще в 2009 году.

Дальнейшее развитие сюжета было предопределено.

Голодоморизация – это демоверсия последующей нацификации. Общество убедили либо заставили согласиться, что оно жертва. Одновременно из него выделили группу пассионариев, которых убедили, что за геноцид нужно отомстить. Кому отомстить? Тем, кто ближе, – русским и их пособникам внутри Украины.

В целом 83 % согласились с формулой «голодомор = геноцид украинского народа». С другой стороны, как с этим не согласиться, если уже больше 10 лет за отрицание наказывают? Особенно если перед глазами – судьбы «сепаров», которые пошли против официальной идеологии.

Динамика цифр показывает, как процент «голодоморизированных» начал стремительно расти после 2014 года. К официозу стали присоединяться «хатаскрайники», и люди просто боялись высказывать свою позицию.

Интересно это выглядит и в региональном разрезе. Геноцидом голодомор считают 95 % жителей Запада, 87 % – Центра, 72 % – Юга и 61 % – Востока. Притом что на Западенщине голода совсем не было. На Востоке, где он как раз был, нет такого единомыслия. Эти цифры говорят о полном подчинении «хатаскрайников» евронационалистам в украинском обществе в 2019 году.

СОГЛАСНЫ ЛИ ВЫ С ТЕМ, ЧТО ГОЛОДОМОР 1932–1933 гг. БЫЛ ГЕНОЦИДОМ УКРАИНСКОГО НАРОДА?

СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ГРУППА «РЕЙТИНГ» | ДИНАМИКА ОТНОШЕНИЯ К ГОЛОДОМОРУ 1932–33. НОЯБРЬ 2019

Общество, управляемое террором, никому не доверяет. В украинском случае это усилено ростом преступности и крахом государства. Террор и шоу-политика стали единственными каркасами Украины.

Во-первых, общество тотально разочаровано: 68 % заявили, что ситуация на постУкраине развивается в неправильном направлении, все устраивало лишь 19 %.

На вопрос «В какой мере были успешны реформы, проводимые с 2014 года?» более 50 % ответили, что ни одна реформа не дала желаемого результата. Самой успешной признана инфраструктура (33 %). При этом 43 % считают, что и с ней не все хорошо.

Граждане недовольны всем, что происходит с 2014 года. Более 60 % считают проваленными судебную, антикоррупционную, здравоохранительную и образовательную реформы. Претензии к правоохранительным органам – у 57 % при успешной оценке их деятельности у 16 % жителей постУкраины.

Ненормальность выражается в том, что большая часть общества вынуждена мимикрировать под меньшинство. С помощью террора евронационалистическую идеологию меньшинства поддерживает относительное большинство «хатаскрайников». Реальное же большинство отчуждается от политических процессов.

Доверия не было ни к одной из ветвей власти. Парламенту доверяли 14 % при недоверии в 75 %. Кабинету министров доверяли 16 % при недоверии в 65 %. Доверие президенту Зеленскому упало с 67 % в июне 2019 года до 40 % в марте 2021-го. При этом антирейтинг вырос с 14 до 53 %.

Общество постУкраины имело необоснованные ожидания перемен при президенте Зеленском, но начало сознавать, что он ничем не управляет, а система остается прежней.

Оно смирилось с тем, что евронационализм взял власть окончательно и бесповоротно.

Так, выбор в пользу международного экономического союза (ЕС) поддержали 54 %, а Евразийский союз – 20 %. Хотя все годы до госпереворота-2014 европейская и евразийская интеграции являлись конкурентными идеями. Как мы выяснили ранее, все зависело от региона. При этом на Востоке ЕАЭС по-прежнему был популярнее ЕС – 38 % против 31 %. На Юге евроинтеграция опережала евразийскую на 4 %.

А на уровне понимания политических процессов общество находилось в позиции страуса. Так, на вопрос «Каким вы видите статус Крыма?» 61 % опрошенных ответили, что он должен быть в статусе автономной республики, как до февраля 2014 года. Аналогично, 69 % считают, что ДНР и ЛНР должны вернуться в статус обычных областей.

То есть общество за семь лет Минских соглашений и после референдума в Крыму не отрефлексировало новую реальность. В своих желаниях оно бежало в 2013 год, ненавидя реальность, – террор и шоу-политика сделали свое дело.

Ненормальное общество Украины дает пример того, как далеко способно зайти отчуждение общества и государства. Неприятие всех органов власти и нарастающее разочарование в Зеленском показали длительную депрессию общества. Сейчас оно, вырванное из объятия иллюзий «хатаскрайничества» с помощью СВО, испытывает тяжелейший стресс. Только адаптировались к террору, как начался новый виток событий.

НАСКОЛЬКО ВЫ ОДОБРЯЕТЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ВЕРХОВНОЙ РАДЫ УКРАИНЫ?

СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ГРУППА «РЕЙТИНГ» | ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ В УКРАИНЕ. МАРТ 2021

ЕСЛИ БЫ УКРАИНА МОГЛА СТАТЬ ЧЛЕНОМ ТОЛЬКО ОДНОГО МЕЖДУНАРОДНОГО ЭКОНОМИЧЕСКОГО СОЮЗА, ЭТО МОЖНО БЫЛО БЫ СДЕЛАТЬ С:

СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ГРУППА «РЕЙТИНГ» | ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ В УКРАИНЕ. МАРТ 2021

ЕСЛИ БЫ УКРАИНА МОГЛА СТАТЬ ЧЛЕНОМ ТОЛЬКО ОДНОГО МЕЖДУНАРОДНОГО ЭКОНОМИЧЕСКОГО СОЮЗА, ЭТО МОЖНО БЫЛО БЫ СДЕЛАТЬ С:

СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ГРУППА «РЕЙТИНГ» | ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ В УКРАИНЕ. МАРТ 2021

ЕСЛИ БЫ СЕГОДНЯ ПРОВОДИЛСЯ РЕФЕРЕНДУМ О ВСТУПЛЕНИИ УКРАИНЫ В НАТО, КАК БЫ ВЫ ПРОГОЛОСОВАЛИ?

СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ГРУППА «РЕЙТИНГ» | ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ В УКРАИНЕ. МАРТ 2021

КАКИМ ДОЛЖЕН БЫТЬ СТАТУС ТЕРРИТОРИЙ ДОНБАССА, КОТОРЫЕ СЕГОДНЯ КОНТРОЛИРУЮТСЯ ТАК НАЗЫВАЕМЫМИ ДНР И ЛНР?

СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ГРУППА «РЕЙТИНГ» | ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ В УКРАИНЕ. МАРТ 2021

НА ВАШ ВЗГЛЯД, В КАКОЙ МЕРЕ СЛЕДУЮЩИЕ РЕФОРМЫ БЫЛИ УСПЕШНЫМИ ИЛИ НЕУДАЧНЫМИ ПОСЛЕ 2014 ГОДА?

СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ГРУППА «РЕЙТИНГ» | ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ В УКРАИНЕ. МАРТ 2021

Российское общество относилось к обществу Украины и Белоруссии как к самому себе, но немного в иных политико-географических условиях. Даже во времена СССР к республикам вроде Грузии, Узбекистана и Эстонии относились как к частям общего государства, но непохожим обществам. Исключением были комсомольские и ударные стройки, которые разворачивались в разных точках Союза. В этих регионах общество было без национального колорита.

На уровне стереотипов жители современных России, Украины и Белоруссии за долгие годы привыкли относиться друг другу как к единому обществу. Переезд по работе или семейным обстоятельствам из Бреста в Новосибирск или Харьков не воспринимался как переезд в другое общество. Так было на протяжении столетий.

Внезапно появилась граница. Например, между Белгородом и Харьковом она возникла впервые в истории. Как и между Ростовом и Донецком. Если не считать румынско-немецко-петлюровской оккупации, между Одессой и Петербургом тоже не было границ с момента основания городов-героев.

Граница стала менять сознание. Простой человек не рассуждает в логике миропорядка, ему сложно начать относиться к Украине как к иностранному государству и при этом как к своему. Российское общество никогда не сможет относиться к обществу постУкраины отстраненно. Когнитивная война, уничтожившая украинское государство, не должна перерасти в фазу войны между российским и украинским обществами. Поэтому перед Россией в Украинской трагедии стоит сверхзадача – провести поглощение остатков государственности и слияние обществ.

Государству Россия будет намного проще, чем российскому обществу. Потому что у государства есть как минимум законодательная база, нормы, правила и инструменты принуждения. Общество же будет переживать слияние с обществом постУкраины неуправляемо. У общества нет инструментов принуждения. Грубо говоря, если к вам во двор переедет полтора десятка «беженцев», орущих «Слава Украине!», у вас нет средств их угомонить. Придется обращаться к государству, иначе можно самому «присесть» за самоуправство и хулиганку. Похожим образом устроены процессы слияния общества России и общества постУкраины. Истеричное, дезориентированное и разочарованное общество постУкраины начнет погружать в похожее состояние общество российское. Следовательно, последнему нужно выработать методы противодействия украинизации России. Иного способа, кроме самоорганизации, я не вижу.

Важно помнить, что весь процесс растянется во времени. Каркас единого государства будет сконструирован за годы, а слияние в единое общество продлится десятилетия. Прежде чем удастся окончательно преодолеть смуту, сегодняшние первоклассники на постУкраине должны вырасти и отправить собственных внуков в первый класс. Чтобы сформировалось единое общество, необходимы три поколения, обученные на общих учебниках, – то есть 60–75 лет. Конечно, регионы, которые столетиями находились внутри России, адаптируются значительно быстрее. Но не следует забывать, что и внутри постУкраины шли миграционные процессы. В Одессу, например, западенцы начали активно переселяться в конце «нулевых» годов.

Слияние с обществом постУкраины будет очень непростым. Нам предстоит интегрировать миллионы, среди которых тысячи нас искренне ненавидят. Ненависть евронационалистов к России не должна стать причиной ответной ненависти нашего общества ко всем жителям постУкраины, этническим украинцам или украиноязычным. Террористы добиваются именно этого – ненависти между обществом России и обществом постУкраины. Если у них получится, разразятся главные битвы когнитивной войны. Русский национализм – крайне опасное явление, как и любой русский радикализм.

Поэтому для общества России важно сохранить здоровую и гуманистическую позицию, которая базируется на простом принципе: постУкраина – это мы, но в иных политических условиях. «Всего 20 лет жизни без государства, и до чего людей довели» – таково должно быть понимание украинской трагедии у российского обывателя. «Россия – это мы, но с государством» – так должен понимать реальность житель постУкраины. На этой базе возможно вполне гармоничное слияние. И для него есть все предпосылки.

В разгар Евромайдана активистка Анастасия Дмитрук написала эмоциональный текст «Никогда мы не будем братьями», обращенный к россиянам, русским, советским, российским, «совкам», «сепарам» и прочим, кто против госпереворота. Он стал символом черно-белой картины мира, своеобразным гимном евронационализма. Ключевая мысль «вы – рабы, мы – свободные» обернута в женские образы и украинские метафоры.

«Никогда мы не будем братьями» – действительно яркий эмоциональный аргумент. Однако если рассмотреть эту фразу как незавершенную, многое встанет на свои места.

Полностью она должна звучать так: «Никогда мы не будем братьями, потому что мы – сестры».

В русской мировой и украинской национальной культуре образы и слова, связанные с понятием «Родина», в большей степени ориентированы на женское начало. Родина-мать, Родная земля, Россия-матушка, Ненька Украина и т. д. Отношения гражданина со страной на уровне образов строятся как отношения сына и матери. Мы знаем с детства, что есть два чувства долга – перед матерью и перед Родиной.

Отношения между Россией и Украиной не были братскими с момента разрушения СССР. До тех пор пока сохранялся общий государственный контур, можно было говорить о братских, то есть мужских, отношениях – более рациональных и менее эмоциональных.

После того как рамка общей государственности была разрушена, отношения России и Украины из братских стали сестринскими. Причем они обострены взаимными претензиями в части наследства.

С теми регионами постУкраины, которые окажутся в едином государстве с регионами РФ, нам предстоит налаживать братские отношения. Однако когда интеграция достигнет такого уровня, неизвестно, потому что они более 30 лет являлись сестринскими. А последние восемь лет это были вовсе не отношения, а истерики, проклятия и плевки в борщ.

Конечно, «сестринские» и «братские» отношения – это метафоры. Политические и культурные процессы будут гораздо сложнее. Но на уровне схемы выходом из кризиса должна стать максимальная рационализация. Обществу России и обществу постУкраины предстоит сложная интеграция с последующим слиянием и формированием единого целого. И происходить это будет в условиях когнитивной войны, поэтому российскому обществу, чтобы не украинизироваться, следует помнить: «Никогда мы не будем братьями, потому что мы – сестры».

Пятьдесят два процента опрошенных считают, что «украинцы – братский народ», 31 % относится к ним нейтрально, а 11 % считают украинский народ враждебно настроенным по отношению к русскому.

Давайте разберемся с этими цифрами: 52 % – большинство, но неуверенное; 31 % – российские обыватели; 11 % – украинофобы, потенциальные кандидаты на украинизацию и получение статуса жертвы когнитивных войн.

Важно понимать динамику: чем острее кризис на постУкраине, тем радикальнее будут настроения в обществе. Часть «хатаскрайников» неизбежно украинизируется.

Если в обществе будет 15–20 % украинизированных носителей ненависти к сестринскому народу, их когнитивная война с остальным обществом неизбежна. Представьте, что каждый пятый вокруг нас не просто считает, что «украинцы – зло», но и активно продвигает эту идею, массово рассылая матерные политические картинки и кровожадные ролики. Поверьте, как только каждый пятый россиянин станет неустойчив к когнитивным войнам и потенциально украинизирован, все это прочувствуют. Причем в повседневной жизни – в метро и в такси, на рынке и в офисе, в столовой и на родительском собрании. Соцсети и мессенджеры начнут бурлить, а реальность дополнит их паническими слухами и кровожадными сплетнями.

На уровне поколений ситуация в российском обществе выглядит не сильно позитивно. Так, среди респондентов 18–24 лет «братское» отношение только у 32 %. Нейтралов более 60 %, но зато настроенных враждебно всего 1 %. Мы видим, что молодежь заняла «хатаскрайную» позицию, потому что для нее Украина всегда воспринималась заграницей, а украинское общество – чужим. Представители этого поколения были детьми, когда в Киеве произошел госпереворот-2014. Они лишены советских идеологем и стереотипов, всю сознательную жизнь видели гражданскую войну на территории Украины. Им нужно самим себе ответить на вопрос «А что это было?». Но главное – этому поколению и предстоит то самое слияние с обществом постУкраины. Следовательно, несмотря на «нейтральность», придется вырабатывать собственную позицию. От нее и будет зависеть глубина украинизации России.

Самый неприятный эффект – если между наиболее молодыми поколениями общества России и общества постУкраины родится взаимная ненависть. Внушает надежду тот факт, что по мере взросления растет гуманистическое русское отношение к украинскому народу: 43 % поколения 24–35-летних придерживается братских и 42 % – нейтральных взглядов. Однако потенциальных украинофобов и «взрослых подростков»/«малолетних дебилов»© уже 9 %. А в поколении 60+ целых 16 % стоят на враждебных позициях, правда, при 61 % – на братских.

Очевидно, что чем более политизировано поколение, тем сильнее оно расколото. Следовательно, юное поколение этот процесс тоже не минует. В интересах внутреннего миропорядка России сделать так, чтобы самоопределение прошло максимально неконфликтно.

К Украине как к государству отношение значительно хуже, чем к народу: 12 % видят в Украине источник угроз для России; 9 % считают ее враждебной страной, 29 % – братской, а 26 % – просто соседом. Еще 12 % смотрят на Украину как на дружественное государство.

Здесь налицо раскол общества на три большие части, между которыми просматривается потенциальный будущий конфликт. Тем, кто считал Украину братской страной и дружественным государством, придется объяснить, почему Россия пошла на демонтаж остатков украинской государственности.

Общество России и общество постУкраины смогли просуществовать в разорванном состоянии менее 30 лет. Реальная граница возникла только к 1998–2000 годам. У поколения 60+ большая часть жизни прошла без границ, а разрыв между обществами воспринимался как личная или семейная трагедия.

Жители постУкраины, кроме стресса, связанного с разрушением СССР в 1991–1993 годах, начиная с 2004 года испытывают стресс в условиях перманентной когнитивной войны. Фактически в их жизни было всего одно относительно спокойное десятилетие – 1994–2004 годы, – на которое пришлось формирование будущих ФПГ, ставших хозяевами украинской экономики (их мы рассмотрим далее).

Украинское общество оставили в покое на это десятилетие, потому что элиты были заняты первичным накоплением капитала. Но даже в спокойном состоянии оно проявляло недовольство, которое от выборов к выборам выражалось в голосовании за оппозицию. Правящие элиты не понимали, что делать с таким обществом, зато понимали США, Британия, ЕС и Польша. Так, общество, брошенное собственным государством, начали постепенно соблазнять идеями евроинтеграции, одновременно внедряя идеологемы народа-жертвы. Результатом стал дикий гибрид украинского и евронационализма, который хоть и не успел стать идеологией большинства, но уже очень глубоко пустил корни.

Двадцать процентов нацифицированных, которые проявляются от исследования к исследованию, – это на самом деле очень много. Особенно на фоне 11 % зеркально радикальных в российском обществе. При неизбежном слиянии такая пропорция может вызвать серьезные конфликты внутри нового общества.

Слияние не будет простым, но сохранено главное – в российском обществе доминирует восприятие общества (народа) постУкраины как братского. Необходимо не только сохранить такое восприятие и привить его молодому поколению, но и подготовить общественное сознание к переходу на следующий уровень – понимания процессов интеграции и слияния.

Нельзя сказать, что украинское общество было невинной овечкой, которую подлые политические элиты вели на убой. В нем долгие годы наслаждались отсутствием государственности. Можно построить на дачном участке девятиэтажку и легализовать ее через суд. Можно годами жить без прописки, паспорта и основных документов и при этом свободно перемещаться по всей республике. Налоги есть, но почти никто их не платит. Такса гаишника в том или ином городе известна каждому водителю.

Безгосударственность была выгодна не только политическим элитам. Она устраивала тех, кого принято называть малым и средним бизнесом, – самую активную социальную прослойку.

В республике взошла поросль регионального капитала и элит, которым уже было тесно у себя, а в столичной политике их ждали такие же агрессивные хищники, как и они сами.

Итак, мы выяснили, как правящие элиты превратили Киев в арену политической борьбы. Теперь посмотрим, как менялось украинское общество от выборов к выборам.

Все выборы проходят в три этапа. Первый этап – закрытый кастинг внутри элит, когда определяется, кто и куда баллотируется, от какой партии и кто за это заплатит. Данный процесс невидимый. Второй этап – электоральный. Выборы, которые видят все, – с агитацией, роликами, интригами и листовками. Третий этап – оборонительный. Важно не только как проголосуют, но и как подсчитают. Минимально необходимый вариант – сохранить свой электоральный результат, а лучше – приумножить его на этапе подсчета голосов. Данный процесс видят лишь те, кто профессионально занимается выборами. Плюс иногда скандалы или курьезы в рамках избирательных комиссий докатываются до публики.

Понять что-либо о выборах можно, только погрузившись во все три этапа. Обычный человек следит за электоральным этапом и видит результаты. Поэтому прагматичнее относиться к выборам как к самому большому социологическому опросу. Тем, кто действительно интересуется политикой, они позволяют ковыряться в списках депутатов и разбирать группы влияния в новом составе Заксобрания. Знатоки муниципальной политики могут взглянуть на карту голосования по районам и понять, кто из городских авторитетов и крупных предприятий кого реально поддержал.

Ходить или не ходить на выборы – дело личное. Но как источник уникальной информации об обществе они незаменимы. Любознательному гражданину полезно изучать результаты выборов применительно к местности.

Социология голосования – наиболее точное исследование. Поэтому мы будем рассматривать трансформацию общества Украины в общество постУкраины сквозь призму выборов. Даже не столько их, сколько политических кризисов, неизменно завершавшихся выборами, которые по задумке должны были разрешить противоречия. Но вместо завершения одного политического кризиса начинался новый, и общество снова пытались в него вовлечь.

Украина, как и все постсоветские республики, родилась из политического кризиса в СССР. В конце 1980-х годов политическую монополию КПСС ломали через систему советов, куда в 1989 году впервые пустили некоммунистов. Так в жизни украинского общества появилась Верховная рада – национальный парламент. Пока действовала монополия коммунистов, о Верховном Совете УССР никто слыхом не слыхивал. Это был формально-парламентский орган власти, членство в котором являлось либо почетным статусом, либо шагом в карьере. Не политический, а административный орган политической власти. Его решения оформлялись в виде законопроектов и регулировали жизнь УССР.

Запуск в Верховный Совет демократов с улицы и диссидентов из лагерей превратил его в Верховную раду. Произошла политизация, к которой никто не был готов. Надо отметить, что аналогичные процессы шли по всему Союзу. Практически во всех республиках местные парламенты тогда превратились в политические центры республик. Возник феномен двоевластия: партийная вертикаль и советская. Власть партии удалось сломать там, где она родилась, – в советах.

УССР накануне краха Союза была одной из самых благополучных республик. Такой борьбы, как у Ельцина с Горбачевым, не наблюдалось. В Киеве протестующие не дрались с ОМОНом и армией, как в Тбилиси и Вильнюсе. Часть республики не отделилась, как Приднестровье от Молдавии. Не было погромов, как в Баку, Нагорном Карабахе и Узбекистане.

Украина и Белоруссия были оплотом стабильности на фоне бушующих национальных окраин и сошедшей с ума столицы, где собирались 100-тысячные митинги и за Ельцина, и за сохранение СССР. В Москву ехали со всех окраин, чтобы принять участие в исторических событиях. Ленинград бурлил в своей демократической повестке.

Скромные митинги, которые собирали оппозиционные студенты в Киеве, были несерьезны по сравнению с иными событиями в Союзе. Первые легальные евронационалисты – «Народный рух» (от укр. «Народное движение») – изначально назывались «Рух за перестройку» и выступали союзниками центральной власти Горбачева по давлению на местную партноменклатуру, чтобы та не тормозила ускорение и гласность. «Рух» хоть и занимал активную позицию, но равнять его деятельность и деятельность БНФ в Белоруссии или Саюдиса в Литве нельзя. По сравнению с вооруженными организациями националистов в Молдавии, Грузии, Азербайджане и Армении украинский «Рух» был юношеской секцией по вольной борьбе.

На Украине власть держалась до последнего. Украинское общество, в свою очередь, было погружено в перестройку и возможности, которые она перед ним открыла. Регионы Западенщины УССР за пару лет превратились в главные приграничные регионы и логистические центры зарождающейся частной торговли. Одесский порт работал в условиях тотальной контрабандизации экономики, а также смерти союзной таможни и погранслужбы.

Польша, Венгрия, Чехословакия, Румыния, а вскоре и Турция превратились в каналы массового «западного» импорта. За счет этого общесоюзный экономический кризис в УССР был не таким острым.

«Рух» и другие евронационалисты оставались этнографическим элементом ландшафта. Поэтому его без опаски пустили в местные советы и Верховный Совет УССР. Во-первых, во исполнение указов о гласности. Во-вторых, никакой погоды не сыграет – партия монолитна, украинского Ельцина не наблюдается.

Вплоть до августа 1991 года украинские коммунисты уверенно удерживали власть. Однако за несколько лет Верховный Совет превратился в Раду. Постоянные демарши оппозиции, пространные демагогические речи – новая оппозиция, будучи в меньшинстве, использовала попадание в Раду как площадку. К тому же заседания проводились в прямом эфире, и новая оппозиция играла на яркую картинку. На фоне скучных компартийных лиц в единообразных пальто она была с национальным колоритом. Как в Москве, но – в вышиванках и с усами. Тем более что в каждом областном совете шли похожие процессы. Гласность и ускорение были в каждой радиоточке. Советское общество к 1990 году подустало от гласности, его немного тошнило от ускорения, но политическая элита на полных парах неслась в будущее.

Точкой входа в будущее стало 24 августа 1991 года – день неудавшегося путча в Москве.

Напомню: Советский Союз переживал два институциональных кризиса.

С одной стороны, заклинило институт распределения полномочий между союзным центром и республиканской периферией. Некоторые республики перестали делать отчисления в союзный бюджет. Кто-то тихо, не афишируя, саботировал поставки продукции. Началось первичное накопление капитала под предлогом политического кризиса. Но в основе лежал кризис института союзной власти.

Второй институциональный кризис бушевал в экономике. За пять лет кооперативного движения сформировался частный капитал. Балансовая экономика, когда Госплан задавал параметры роста производства вплоть до небольшого города, была возможна только в условиях сохранения 100 % прибыли на счетах предприятия. Как только появляется возможность отчуждать прибыль в интересах третьего лица, государственная экономика рушится, потому что становится невозможным планирование. Создание посредников вокруг госпредприятий с последующим изъятием добавленной стоимости положило экономику на бок. Заклинило важнейший экономический институт СССР – планово-распределительный.

Общество остро переживало два этих кризиса. Вместе с институтом союзной власти рушилась и вера в силу власти как таковой: если власти нет, можно все. В конце 1980-х как грибы после дождя в городах появились молодежные группировки, наркопритоны и подобные явления, о которых раньше советское общество читало в книжках про капитализм. Экономический кризис воспринимался через внезапно возникшее социальное неравенство. Появление в фольклоре понятия «новый русский» показывает, насколько общество изумилось происходящему.

Институт власти в Советском Союзе был сакрален, как и в Российской империи и в современной России. Устройство власти – тайна тайн, которую не купишь за деньги. В русской культуре, подобно любой имперской, высшая власть наделена исторической ответственностью. Страна же настолько огромная, что власть должна быть безупречно авторитетна и всесильна.

В конце 1980-х над властью начинают смеяться и откровенно глумиться. И происходит это на самом высшем уровне – в Верховной раде. Пятьдесят наглых и отмороженных «руховцев» в парламенте заставляют плясать под свою дудку 400 степенных коммунистов.

Советское общество накануне краха было очаровано западным образом жизни. И дело не только в широком ассортименте потребительских товаров. Некий обобщенный Запад воспринимался как потерянный рай: там настоящая жизнь, полная красок, а здесь – унылый серый «совок». Настоящая свобода не у нас – в России даже картофель в мундире.

Отдельно формировался образ Америки как заокеанской Атлантиды, где уж точно царство свободы и потребления. Очарованность часто переходила в преклонение. За товары с лейблом «мэйд ин ЮЭсЭй» обыватели были готовы отваливать тройную цену.

Как только началась эпоха видеомагнитофонов, часть советского общества буквально засосало в этот виртуальный мир. Десятки человек, сидя в душном помещении, смотрят на небольшом телевизоре не самый лучший голливудский фильм с отвратной картинкой и гнусавым переводом.

Для кого-то идеей фикс стало получить грин-карту и быстро свалить в Штаты. Кто-то искал себе мужа/жену-еврейку, чтобы репатриироваться в Израиль. В Одессе мне рассказывали, что была целая индустрия по эмиграции гоев в Израиль с помощью фиктивных браков.

Значительная часть советского общества была очарована Западом как земным раем, а еще одна часть мечтала эмигрировать и пафосно, на публику ненавидела «эту страну». Таких было меньшинство, но это то самое меньшинство в состоянии «взрослых подростков»/«малолетних дебилов»©, которое само вибрировало и заставляло вибрировать общество в целом.

Советский гражданин, за 30 лет привыкший к понятному распорядку жизни, оказался не готов к новым условиям. Реальность удручала, а советское воспитание требовало идеализации. Место веры в коммунизм как в идеальное общественное устройство заняла вера в «западнизм» как идеал. Следовательно, имелось два выхода – либо самому уехать на Запад, либо сделать Запад у себя. В этом ложном выборе скрыт моральный крах постсоветского человека, открытого сотрудничеству с колониальной или оккупационной администрацией.

Предательство требовалось идеализировать. В качестве консенсуса предлагали построить Запад на Украине. Украинскому обществу начали рисовать картину невероятных богатств республики, которые ранее забирал союзный центр. Если избавиться от московских нахлебников, Украина станет богата, как Франция. Из этого любящий идеализировать советский человек сделал вывод, что денег у него давно должно быть как у француза, но Москва и коммунисты все забрали себе.

Постсоветский человек не задумывался над тем, что он по многим позициям был значительно богаче идеализируемого француза. Просто это богатство скрыто в копеечном ЖКХ и ежегодных путевках, недорогом бензине и длинных отпусках.

В 1991 году общество и политические элиты достигли консенсуса: мы – богатая республика, избавимся от нахлебников, заживем сыто и без лишних имперских амбиций. Это действительно был консенсус. На всеукраинском референдуме 1 декабря 1991 года более 90 % избирателей поддержали «акт о незалежности», принятый 24 августа. Так произошла полная легитимизация Украины – решение элит скрепила позиция общества.

Данный факт следует учитывать. Несмотря на манипуляции, откровенную ложь и отсутствие агитации против «незалежности», 90 % – убедительная цифра. Украина стала легитимной в глазах собственного общества. Она была таковой всегда и будет еще долгие годы. Самые большие проблемы ожидаются с поколением «незалежности» – теми, кому 30 лет и меньше. Среди этой социальной группы СВО еще долго будет считаться оккупацией.

Надо признать, что в целом украинское общество если не приняло, то согласилось с «незалежностью». Другой вопрос, как проходила ее трансформация. Изначально в ней была зашита идея оправдания предательства. Союзный «Титаник» тонет, а мы на нашей крепкой лодке с кучей запасов первыми доплывем до обетованного Запада.

Второй слой идеологии «незалежности» – ответ на вопрос «А от кого мы зависели, что стали независимыми?».

Здесь украинскому обществу предложили такой же идеологический конструкт, как и российскому, – антикоммунизм. Общество, вчера ходившее на демонстрации, теперь стали кормить конченой антисоветчиной. Шизофреничность картине придавало то, что декоммунизацию возглавил вчерашний коммунистический идеолог, который, по его же рассказам, в детстве на Волыни тайно помогал бандеровцам. И вообще всю жизнь считал себя подпольным борцом внутри партии.

Как мы понимаем, если политическая элита демонстрирует такую модель поведения, она начинает воспроизводиться на всех уровнях. Тем не менее в 1991 году на Украине был консенсус, и первые президентские выборы его подтвердили: Леонид Кравчук выиграл в первом же туре, набрав почти 62 % голосов, а ближайший конкурент – Вячеслав Черновол, глава «Руха», – получил 23,7 %. Было еще два кандидата – радикальный националист Лукьяненко (4,6 %) и заместитель Кравчука по Раде, в прошлом харьковский математик Гринев (4,17 %).

Кравчук выиграл выборы во всех областях, кроме трех – Львовской, Ивано-Франковской и Тернопольской. Там победил лидер «Руха» Черновол.

Шестьдесят два процента Кравчука – достаточный результат, чтобы опереться на большинство в обществе. Однако быстрое очарование реформами сменилось экономической реальностью 1993–1994 годов. В России это вылилось в штурм Белого дома и разгон парламента, а на Украине более мелкие по масштабу события привели к досрочной отставке. Так в 1993–1994 годах модели государства и общества на Украине и в России разошлись.

Схема кризиса на Украине и в России в начале 1990-х была одна и та же. Новоизбранный президент столкнулся с парламентом в вопросах полномочий. На кону стояло главное – кто воспользуется плодами «незалежности». Партийно-политическую вертикаль ликвидировали совместными усилиями «красные директора» и «руховцы».

Леонид Кравчук на Украине, как и Борис Ельцин в России, решил создать политический центр в лице института президентства. То есть поступить так, как недавно попытался Михаил Горбачев в СССР. Убив прежнего дракона, новоизбранный президент очень быстро сам становился драконом.

На Украине политический кризис в парламенте был усилен массовыми забастовками шахтеров, и не только. Общество приходило в себя после позднесоветской очарованности демократией и свободой слова. Реальность пришла в виде полугодовых задержек зарплаты, отпусков за свой счет и гиперинфляции.

В середине 1990-х значительная часть общества и Украины, и России бурлила от возмущения после вскрывшегося обмана. Другая часть, наоборот, ушла в иллюзии и стала жертвой пирамид по типу «МММ».

Независимо от мотива, кризисы власти в Москве и Киеве были идентичны. Общество, ждавшее быстрой «западнизации», то есть «перемоги», за несколько лет разочаровалось отсутствием жизни как на Западе и в итоге погрузилось в состояние «зрады», которое подхватил и парламент. Понятно, что Верховный Совет в РФ и Верховная рада на Украине играли в свою игру борьбы за полномочия. Конституцию еще не приняли, решался вопрос, кто и как будет влиять на правительство, губернаторов, силовиков и дипломатов.

В России конфликт привел к расстрелу Белого дома и становлению президентской вертикали как политического центра. Схема, придуманная еще Горбачевым, сработала. Правда, для этого пришлось расстрелять парламент.

На Украине кризис между президентом Кравчуком и Радой разворачивался в более спокойном русле. Кравчук добровольно ушел в отставку и назначил перевыборы. В те годы это воспринималось как великий демократический компромисс во имя гражданского мира. Так политические элиты в лице Верховной рады впервые использовали недовольство украинского общества, чтобы решить свои вопросы борьбы за полномочия с президентом.

Перевыборы назначили, но противоречий в обществе они не сняли. Более того, в 1994 году обозначился географический электоральный раскол, существующий до сих пор. Он является результатом нарушения общественного договора между политическими элитами и обществом. В 1991 году общество совершило предательство по отношению к СССР, но объясняло себе, что заключило с республиканской элитой контракт на миропорядок. В метафорах феодализма: вече решило, что отныне мир в обществе и порядок в государстве гарантирует киевский, а не московский князь. Однако по факту элита не смогла договориться внутри себя и приступить к установлению миропорядка.

Начиная с 1993 года обществу вместо обсуждения развития предлагали поиграть в политическую борьбу. Общество интересует: «Почему гиперинфляция?» Ему отвечают: «Потому что надо на выборах правильно голосовать!» Общество идет и голосует – результата нет. Общество снова задается вопросом, а ему объясняют: «Дело в том, что не за тех в прошлый раз проголосовали. Они оказались сволочами. “Зрада”. Но вот в следующий раз точно за тех проголосуете – и будет “перемога”».

Общество бурлило. Региональные элиты не хотели соглашаться с курсом Киева. В Крыму еще до развала Советского Союза прошел свой региональный референдум о самоопределении региона как равноправной части СССР. В Закарпатье одновременно с референдумом о «незалежности» прошел местный – о создании Закарпатской автономии.

Нельзя сказать, что общество сильно очаровалось Леонидом Кучмой – юрким директором оборонного завода-гиганта «Южмаш» в Днепропетровске. Кучма был выдвиженцем самой мощной тогда экономической группы – «красных директоров». Это были остатки экономической вертикали власти, части которой также искали себе новую субъектность.

Выдвинутый на пост премьер-министра, он начал перетягивать полномочия на себя, из-за чего вошел в конфликт с Кравчуком. Верховная рада не то чтобы поддерживала Кучму – она поддерживала перевыборы.

На президентских выборах 1994 года первый тур никому не принес победы: действующий президент Кравчук получил 38 %, Кучма – 31 % голосов. На этих же выборах появился кандидат от левых – лидер социалистов Мороз, который набрал чуть больше 13 %. Кандидат от «Руха» Лановой получил около 10 %.

Сейчас мы не анализируем личности политических персонажей, партии и движения – это будет сделано в части о государстве. Для оценки настроений в обществе важны образы и идеология, которые транслируют политики. Так можно понять, какая часть общества с кем себя ассоциирует.

Итак, на президентских выборах в первом туре победила Верховная рада. Кто бы ни стал президентом, у него уже не будет мандата полного доверия от общества. Свое слово сказали и регионы. На Донбассе в 1994 году одновременно с президентскими выборами прошел референдум. За то, чтобы «Конституция Украины закрепила федеративно-земельное устройство Украины», в Донецкой области проголосовали 80 %. Русский язык в качестве государственного поддержали 87 % в Донецкой и 90 % – в Луганской области.

Затем центральная власть этот референдум проигнорировала, как и Крымский с Закарпатским.

Формально все постсоветские осколки являются наследниками союзных республик. Однако часто политические элиты целенаправленно подменяют историческую память, проводя политическую преемственность не от СССР, а от странных образований времен Гражданской войны и интервенции начала ХХ века. Так, в Азербайджане провозгласили свою государственность не от АзССР, а от Азербайджанской Демократической Республики, существовавшей до 1920 года. Пример такого исторического фокуса подали Прибалтийские республики, объявившие советскую государственность периодом оккупации. Не везде в бывшем СССР национальные элиты были готовы идти так далеко, как прибалтийские, – подобный плевок в память общества мог обернуться протестом.

На уровне идеологии объявление советской государственности преступной открывало невероятные возможности для махинаций с собственностью и манипуляций с обществом.

Магистральный процесс тех лет – приватизация. Объявляя советский период оккупацией, правящие элиты получали невероятные индустриально-промышленные активы. Национальные элиты 1990-х оказались несоразмерны промышленным объектам, которые им достались. Политического центра давно не было, а в экономическом центре боролись за полномочия. Элитам, оставшимся наедине с предприятиями, фабриками и заводами, ничего не оставалось, кроме как брать все, что плохо лежит.

Идеология «советской оккупации» была нужна в начале 1990-х, чтобы легитимизировать раздел активов. Далее она прижилась, так как позволяла манипулировать обществом: здесь мы празднуем 9 Мая, а там – скорбим о советской оккупации.

В украинском случае в качестве колыбели предложили УНР – странное гособразование, которое мало что контролировало, но издавало много пафосных актов-универсалов и было бесславно отстранено от власти гетманом Скоропадским на немецких штыках, которого тоже бесславно отстранил Петлюра, после чего всех окончательно разогнали большевики.

Украинскому обществу предлагали в качестве исторической модели проигравшую и ничего не достигшую государственность периода Гражданской войны. Эта схема обязательно сработала бы, если бы не регионы Новороссии, жившие в псевдороссийской культуре.

В общественном пространстве две эти культуры странным образом симбиотически существовали долгие годы. Однако псевдоприбалтийская была культурой медиа, модной интеллигенции, ЛОМов и всячески рукопожатна в посольствах и фондах. А псевдороссийская была «совковой», провинциальной, устаревшей, пенсионерской.

Какое-то время в обществе Украины существовало деление на тех, кто обращался вежливо «пан», и тех, кто такое обращение принципиально игнорировал, потому что «все паны в Варшаве». Употребление обращения «пан» и понятия «панство» – первый признак принадлежности к псевдоприбалтийской политической культуре.

В общественной жизни переход в псевдоприбалтийскую культуру воспринимался не как предательство, а как следующий этап развития и шаг в сторону света. Этот кульбит Леонид Кучма проделал на выборах 1999 года, когда баллотировался на второй срок.

Свои первые выборы он выиграл как кандидат от Юго-Востока/Новороссии. Однако за пять лет потерял общественную поддержку в этих регионах. Вопрос русского языка не решен. Особых успехов в экономике не было. К тому же Леонид Кучма провернул с Верховной радой фокус, которым заложил особую украинскую политическую культуру.

В 1994 году избирали не только президента, но и Верховную раду. Предыдущий состав был советским, а этот уже полностью «незалежным». Выбирать решили по одномандатным округам, исключив партийность. Это привело к тому, что в парламент пришли очень разные люди, не связанные между собой никакой дисциплиной. Так родился феномен Верховной рады. На публике – громкие обсуждения, депутаты возмущаются и сетуют на народное недовольство, а как дело доходит до голосования – хлоп, и решение принимается. Поскольку депутат никому не подотчетен, а голосование тайное, парламент превратился в хаотические 450 человек. Нет, фракции формально имелись, и кое-где даже наблюдалась дисциплина.

Показательна история с принятием Конституции. Верховная рада долго торговалась, но в результате проголосовала за Конституцию президентской республики. Ее принятие было первым нескрываемым актом массовой политической коррупции политического и законодательного центров власти. Вы же помните, что в 1995 году Рада и Кучма подписали «мировую»? Конституция и была этой мировой, в итоге Леонид Кучма получил полноту власти, а Верховная рада превратилась в элитарный представительский орган, который обладает главным правом – принимать бюджет и голосовать за кабмин. Законотворчества от нее больше никто не ждал.

Чтобы победить Верховную раду, Леонид Кучма коррумпировал ее на системном уровне. Согласно сделке, центром политической власти становился президент, а Рада – лоббистским органом высокого уровня, где утрясаются интересы крупных игроков и ищут свои гешефты игроки мелкие.

Верховная рада нормализовала мафиозное понимание политики. Все имело свою цену и было максимально удобно организовано. Коллективная ответственность позволяла парламенту принимать дичайшие с точки зрения государственных интересов законы, когда комбинаты и фабрики уходили за сотни тысяч местным, которые затем продавали их иностранцам за десятки миллионов. Первичная приватизация проходила как раз в 1993–2000 годах и в 1998 году преимущественно закончилась. Все нынешние миллиардеры сформировались еще при Леониде Кучме.

Общество видело, как насквозь продажная Рада на пару с Кучмой устроила аттракцион невиданной щедрости в интересах 1000 избранных семей Украины. Ответом на сговор стали парламентские выборы 1998 года.

Коммунисты заняли первое место с результатом 25 %. Вторым номером – чуть более 9 % – пришел «Рух» – легальные националисты. Третьими с 8,55 % стали еще одни левые – блок социалистов и «селян». Народно-демократическая партия власти, прямо связанная с Леонидом Кучмой, пришла пятой и набрала 5,01 %, уступив никому не известной партии зеленых с 5,43 %. Чуть меньше партии власти – 4,67 % – взяла партия «Громада», политическая сила бывшего влиятельного союзника Кучмы, а ныне злейшего оппонента Павла Лазаренко. Также в парламент прошли еще две партии, позиционирующие себя как левые, – Прогрессивная социалистическая (4,04 %) и Социал-демократическая объединенная (4,01 %).

Что мы видим по результатам голосования? Партию власти поддержали около 5 % избирателей. Общество Новороссии, четыре года назад поддержавшее Кучму на парламентских выборах, проигнорировало партию власти. В родной для Кучмы Днепропетровской области его НДП получила 3,02 %, а оппозиционная «Громада» ненавистного Лазаренко – 35,34 %. Коммунисты разгромили партию власти в Харьковской (35,49 против 6,05 %), Донецкой (35,45 против 3,44 %) и Одесской (28,23 против 3,58 %) областях. Даже на Западенщине они заняли лидирующую позицию. На Волыни КПУ получила 9,21 %, блок Соцпартия/«селяне» – 5,97 %, а партия власти НДП – всего 5,07 %.

Украинское общество на своих первых парламентских выборах по партийным спискам продемонстрировало такую же ненависть к власти, как и российское, которое несколькими годами ранее отдало оппозиционным КПРФ и ЛДПР более 30 %. В то время как за партию власти «Наш дом Россия» проголосовали чуть более 10 %.

На Украине все было радикальнее. Политическая реальность пугала правящие элиты: националисты в два раза популярнее партии президента. Левая оппозиция в общей сложности набрала 42 %. На тех выборах за левых голосовали тотально. Ненависть к Кучме и Верховной раде, чья деятельность все больше напоминала ОПГ, в обществе зашкаливала.

Парламентские выборы 1998 года – последняя попытка еще во многом советского общества выразить недовольство сложившимся на Украине миропорядком.

Однако, несмотря на идеологические настроения в обществе, политическая реальность оказалась иной. Прежде всего, выборы проходили не только по партийным спискам, но и по одномандатным округам. Следовательно, половина Верховной рады состояла из таких же персонажей, как и в прошлом созыве, когда принимали Конституцию. Именно на этих выборах 1998 года в политику пришли те, чьи фамилии мы сегодня знаем. Петр Порошенко избирался от округа в Винницкой области. Виктор Медведчук шел по списку объединенных социал-демократов, которые имитировали европейских левых, но быстро заключили сделку с президентом Кучмой. Благодаря этому Медведчук занял пост вице-спикера Рады. Поэтому хотя левых и поддерживало подавляющее большинство, никакого большинства они не имели. В основной своей части Рада являлась сообществом коммерсантов, а главным призом был пост президента, потому что выборы планировались в следующем, 1999 году.

Общество ждало от левых консолидированной политики, направленной на демонтаж системы Кучмы, которая к тому времени опиралась на олигархию. Но вместо общей борьбы каждый лидер оппозиции присматривал себе пост президента. Все готовились предать друг друга.

Кучма был настолько непопулярен в обществе, что самонадеянные левые оппозиционеры пребывали в уверенности, что каждый из них без труда у него выиграет. Оставим за скобками политтехнологический анализ того, как получилось, что во второй тур вышли еще год назад непопулярный Кучма и лидер коммунистов Симоненко. По сути, на Украине скопировали стратегию избирательной кампании 1996 года, Ельцина против Зюганова. С одной стороны, это привело к возрождению всех антисоветских демонов перестройки, с другой – к консолидации новых хозяев экономики вокруг действующего президента.

Наконец, на выборах 1999 года на Украине, как и на выборах 1996 года в России, складывалось ощущение, что кандидат-коммунист во втором туре боролся не за победу, а за место главного оппозиционера.

Выборы 1999 года положили начало вере украинской элиты в торжество политических технологий. Многие годы украинские политики и коммерсанты не могли понять, почему жители Львовской области в 1994 году на 90 % голосовали против Кучмы, а в 1999-м – на 93 % за него. Как это произошло? С политтехнологической точки зрения все понятно – антирейтинг коммуниста Симоненко оказался выше антирейтинга Кучмы. С точки зрения украинской политической культуры правящая элита сделала выбор в пользу псевдоприбалтийской идеи. Псевдороссийскую политическую культуру загнали в нишу оппозиционно-коммунистической и маргинализировали.

После 1999 года украинская политика перестала походить на российскую, а общества наших стран начали серьезно отличаться друг от друга. В России собрался консенсус вокруг личности нового президента, который постепенно сосредоточивал в своих руках всю полноту власти. На Украине непопулярный президент Кучма, выбранный гражданами потому, что коммунистов они не хотели еще сильнее, продолжал политику странных альянсов, больше напоминавших предательство.

Сначала пост премьер-министра отдали Виктору Ющенко – молодому аполитичному главе Нацбанка. На уровне образа он попадал в стереотипы псевдоприбалтийской культуры. Сельский парень, сделавший карьеру и женившийся на американке. Мало того что сам молодец, еще и дети – граждане США. Украинская мечта как она есть.

В украинском обществе намечается серьезный перелом. Псевдоприбалтийская культура наполнялась привлекательными молодыми политиками. Псевдороссийскую представляли комические образы позднесоветских партийцев – говорливых, но безвольных и алчных. Политизированная часть ее носителей после выборов 1999 года была полностью деморализована. Реальные элиты, которым принадлежит экономика, находились на стороне власти, потому что они всегда за нее. Президентская власть Кучмы была не просто крепка, а еще и одобрена США.

Появление молодого человечного политика в качестве премьер-министра на фоне Кучмы выглядело более чем выигрышно.

Так украинская политика перешла в эмоциональную стадию развития, когда обозленное на всех общество, которое неоднократно обманывали и которому не давали выпустить пар, переходит к разрушительным действиям.

Второй срок Кучмы и премьерство Ющенко совпали с общественной уличной активностью. В течение 2000–2001 годов ручейки протестов постепенно превратились в марши по Киеву с прямыми лозунгами «Кучму геть!». После «Гонгадзегейта» была предпринята наглая попытка госпереворота в центре украинской столицы «комитетом национального спасения», возглавляемым Юлией Тимошенко, всего месяц назад работавшей у Кучмы вице-премьером в правительстве.

Общество бурлило недовольством. И это уже было не постсоветское недовольство, а именно украинское, «незалежное» состояние «зрады». Отставка Ющенко с поста премьера и переход в оппозицию явились точкой входа украинского общества в состояние «взрослого подростка»/«малолетнего дебила»©. Его политизированная часть была до такой степени разочарована действующими политиками и раздосадована обманом выборов 1999 года, что страстно хотела очароваться заново. Ющенко стал подходящей кандидатурой. Основная же часть общества постепенно эволюционировала в «хатаскрайников». Потому что иначе реагировать на постоянные политические предательства было сложно.

В украинском обществе было еще одно политизированное меньшинство – те, кто считал, что тесный военно-политический союз с Россией, вплоть до полного слияния, является единственным правильным курсом. Внутри этого меньшинства шли дискуссии о глубине и методах интеграции.

Долгие годы это меньшинство пыталось склонить на свою сторону большинство. На президентских выборах 1994-го и парламентских 1998 года ему удалось это сделать. Но политическая система переиграла общество.

Поэтому постепенно меньшинство пришло к выводу, что национальные элиты заинтересованы в имитации интеграции. Следовательно, нужно ставить в приоритет интересы региона и города. Если в Киеве решили самоубиться, это не значит, что так решили в Харькове, Донецке и Одессе. Поэтому федерализм смотрелся своеобразным предохранителем, спасательным кругом в случае краха Украины.

За федерализмом скрывался здоровый прагматизм, который базировался на русском империализме. Если Одесса построена как самый западный порт Российской империи, то для развития ей надо быть таким портом. Если в Харькове живут люди, неотличимые от белгородцев, зачем им граница?

Ощущение близости и понятности российского общества и государства, в которых проходили прямо противоположные процессы, рождало сепаратизм. Но не сепаратизм как желание устроить отдельную, свою «незалежность», а как стремление сбежать из чумного барака, пока не заразился.

Украинский сепаратизм конца 1980-х базировался на национальном эгоизме и «хатаскрайничестве». Послемайданный сепаратизм – это здоровое желание жить в нормальном обществе и понятном государстве, которым постепенно становилась Российская Федерация.

С точки зрения русской политической культуры данное явление не было сепаратизмом. По сути, это русский региональный империализм – когда здоровые части умирающей национальной периферии тянутся к имперскому центру.

Итак, государственность республики подменили внутриэлитарными договоренностями. В обществе воспитали 20 % меньшинства, которое начинало играть роль правильной демократической общественности. Его вожди – журналисты, интеллигенция, шоу-деятели, коммерсанты и прочий креативный класс – преимущественно обитали в Киеве. Эта шумная социальная группа очень быстро превратилась в тусовочку, которая стала играть роль прогрессивной интеллигенции.

Мы знаем фамилии только самых ярких ее представителей вроде Мустафы Найема – благодаря мему из его поста в запрещенном «Фейсбуке» «Берите зонтики, чай, кофе, хорошее настроение и друзей», с которого начался Евромайдан-2014.

За 10–15 лет в Киеве образовалась прослойка талантливых и амбициозных провинциалов гуманитарных профессий, потому как политические конфликты создавали спрос на политологов, редакторов, рекламистов, пиарщиков, продюсеров и прочих политтехнологов.

По большому счету, аналогичные процессы шли и в Москве несколькими годами ранее. Но рынок гуманитарных услуг формировался из корпоративных проектов, рейдерских конфликтов, рекламных кампаний и лоббизма. Власть в России всегда оставалась сакральной, а на Украине ее контрольные пакеты оказались у людей, которых в УССР к начальникам пускали только с черного хода.

Из-за тотальной коммерциализации политики на Украине стремительно деградировали. Среди народных депутатов становилось все меньше людей, занимающихся законотворчеством, и все больше лоббистов. Когда количество лоббистов превысило 50–60 %, Рада перешла на абсолютно коммерческие рельсы: имелась такса на депутатский запрос, законопроект, позитивное или негативное голосование. Было несколько десятков депутатов Рады, которые выступали коммуникаторами с внешними лоббистами. Были корпоративные депутаты – те, кого делегировали финансово-промышленные группы, либо олигархи собственной персоной.

В период с 2004 по 2014 год политическая и экономическая власть в Киеве настолько срослась, что было непонятно, где заканчиваются интересы вассалов Януковича и начинаются интересы вассалов Ющенко. Имелось два политических лагеря, но внутри элит интересы были так переплетены, что переход из лагеря в лагерь стал нормой. Яркий пример – харьковский региональный олигарх, владелец крупнейшего в Восточной Европе рынка «Барабашово». На выборах 2004 года он был доверенным лицом Януковича, затем перешел под знамена Тимошенко, а когда «оранжевых» отодвинули от власти, вернулся в партию Януковича.

Казалось, что в украинской политике наступил долгожданный баланс. Политические партии превратились в бренды, были понятны держатели контрольных пакетов, оформилась обслуживающая политические элиты прослойка. В обществе же разворачивались противоположные процессы: доминировали «хатаскрайники» и 80 % считали, что ситуация развивается в неправильном направлении. Зрело активное меньшинство, которое при доминировании «хатаскрайников» становилось решающим. Негативная энергия общества, как и перед первым Майданом, бурлила.

Путь Януковича и «донецких» во власть напоминал путь Леонида Кучмы. Выиграв выборы с обрезанными президентскими полномочиями, Янукович очень быстро вернул себе сверхпрезидентскую власть. Без всяких политреформ и торгов – решением Конституционного суда.

Украинская политическая история пошла на новый круг. Очередной президент, который стал главой государства благодаря компромиссам, едва заняв пост, тут же нарушил баланс. Главного оппозиционера, Юлию Тимошенко, «донецкие» сразу посадили. Многие их влиятельные оппоненты, включая Коломойского, покинули Украину.

Власть «донецких», от которой ждали федерализации, русского языка и отношений с Россией, в реальности оказалась коммерческой сущностью с сильным налетом 1990-х.

Про общество, поддержавшее Януковича, забыли на следующий день после выборов. Взяв власть во всей Украине, «донецкие» решили купить лояльность киевского политического класса. Тусовочка деньги у «донецких» брала, но ненавидела их еще больше.

Ненависть киевского креативно-политического класса к «донецким» наблюдалась с 2004 года. Как часто бывает, она основана на зависти. Киевский интеллигент, работающий на «донецких», был более оппозиционен, чем просто киевский интеллигент. Феномен популярности Владимира Зеленского и сатирического шоу «Вечерний квартал», который по пятницам смотрела почти вся Украина, основан на желании киевской интеллигенции посмеяться над политиками, которых она считала недостойными. В лице Зеленского тусовочка наконец выбрала себе вождя, но что-то пошло не так.

Недовольство и агрессия в украинском обществе накануне Евромайдана-2014 бурлили. Произошел ряд резонансных событий, всколыхнувших людей. Например, охота народного депутата Лозинского с ружьем на местного жителя как на животное.

В 2012–2013 годах социологи фиксировали проигрыш Януковича во втором туре президентских выборов, запланированных на 2015 год. Тогда в недрах администрации президента, которую в то время возглавлял всемогущий Сергей Левочкин, созрел нехитрый план: вывести во второй тур против действующего президента кого-то из националистов. Выбор пал на лидера партии «Свобода» Олега Тягнибока. «Донецкие» начали негласно поддерживать националистов, делая из них настоящую, патриотическую оппозицию. Киевская интеллигенция, напомню, тоже системно подкормлена.

Общество Юго-Востока остро реагировало на то, что центральная власть откровенно приручала настоящих националистов. Аресты коснулись не только «оранжевых» – досталось и излишне пророссийским. «Донецкие» выстраивали собственную монополию и стремились контролировать все. Накануне Евромайдана-2014 казалось, что на постУкраине сформировалась специфическая, полубандитская, но вертикаль власти. При отсутствии государственных институтов мафиозные структуры заполняют вакуум. По внешним признакам на Украине наконец возникла супер-ОПГ, которая смогла подчинить себе всех остальных.

Однако реальность оказалась сложнее. Евромайдан-2014 показал, что «донецкая» политическая вертикаль рассыпалась в считаные дни – так разбегаются члены ОПГ, когда ОМОН приезжает на «стрелку». Прикормленная киевская интеллигенция с радостью кинула «донецких» и поддержала Евромайдан-2014. Посыпались депутаты Верховной рады. Регионы объявили неповиновение.

«Донецкие» выбрали бегство со своими капиталами. И победу одержало евронационалистическое меньшинство. Однако, в отличие от предыдущих кризисов, внутри этого меньшинства появилось вооруженное ядро, которое решили использовать для подавления общественной активности на Юго-Востоке, бурлившем не меньше, чем Киев, но с другим знаком. В Харькове, Одессе, Донецке, Крыму, Днепропетровске улица принадлежала Антимайдану – ответной социальной реакции на Евромайдан. У Антимайдана тоже было ядро, не менее решительное, чем ядро Майдана.

Оставался шаг до гражданской войны. И его сделали 2 мая в Одессе, когда одной части общества дали право безнаказанно убивать другую часть.

Политические элиты, пришедшие к власти на волне Евромайдана-2014, были плоть от плоти системы Кучмы, Ющенко и Януковича. Турчинов, начавший преступную АТО против мирного Донбасса, являлся советником Кучмы еще в начале 1990-х. Порошенко занимал пост главы МИДа у Януковича, главы Совбеза, – при Ющенко, а в Верховную раду впервые попал в союзе с Виктором Медведчуком.

Называть новую власть Евромайдана оппозицией или новыми лицами нельзя. Это системные политики и давным-давно многократные долларовые миллионеры.

Однако после Евромайдана-2014 принципиально изменились правила игры. Произошла та самая нацификация – вооруженным активистам дали зеленый свет на террор и насилие. Ту часть общества, что выступила против госпереворота, объявили вне закона.

Мирное сосуществование разных идентичностей в украинском обществе закончилось. Начался ненормальный этап. После 2014 года уже не имели значения выборы и рейтинги. Был нарушен миропорядок, поэтому общество в первую очередь выживало, старалось не пересекаться с вооруженным ядром и не спорить с евронационалистическими 20 %. «Хатаскрайничество» и нигилизм стали единственной формой выживания. Общество Украины мутировало окончательно.

Перековка «хатаскрайника» в регионального прагматика – условие гармоничного слияния обществ России и постУкраины.

От результатов СВО на постУкраине будет зависеть миропорядок как минимум в Евразии. Однополярная система уже не работает, а многополярная еще не зафиксировала, сколько будет полюсов. Сейчас просматриваются Китай, США и Россия, но это лишь начало. Россия воюет ради избавления от глобальной финансовой зависимости. Выход из долларовой системы важнее СВО, но закрепляет его именно спецоперация.

От эффективности интеграции остатков постУкраины и России будет зависеть наш внутренний миропорядок. Государство с первых дней занимается восстановлением порядка и управляемости на освобожденных территориях. Однако в обществе процессы интеграции будут идти значительно медленнее, чем в государстве. Потому что 32 года жизни в украинской реальности быстро не забудутся. А если учитывать фактор родственников, друзей и знакомых на неосвобожденных территориях, тревоги и стрессы еще долго будут доминировать в обществе постУкраины.

Я убежден: главные вызовы для России в украинской трагедии – в среднесрочном будущем. И они будут зависеть от конфигурации, которая образуется на территории постУкраины.

Если в любом виде и размерах сохранится государство – формальный наследник Украины, то будет велика вероятность исторического реваншизма.

В рамках идеологии евронационализма происходящие сейчас события – это очередной исторический круг лишения украинской нации свободы и «незалежности». Эта идеология основана на страданиях и поражениях, поэтому она такая кровавая и строится на терроризме. Если где-то сохранится государственное образование, в котором украинский евронационализм станет легальной идеологией, проблемы для России и русских в перспективе обеспечены.

Данный сценарий будет означать фактический раздел на зоны влияния, где зафиксируют противоположные миропорядки. Такое не раз случалось в истории: ГДР/ФРГ; КНДР/Южная Корея; Тайвань – пусть маленькая, но противоположность Китая; Индия и Пакистан, разделенные на «незалежные» государства Британской империей.

Однако этот сценарий с высокой вероятностью является конфликтным. Во всех приведенных выше примерах между государствами существует либо усиленная граница, либо полоса отчуждения.

Этот сценарий означает постоянное напряжение и стресс в обществе. Из приграничных регионов будут разбегаться люди, сохранится высокая угроза терактов и бандеровщины, потребуются постоянные повышенные меры безопасности, а общество будет подозрительно относиться ко всем чужакам.

Границы между регионами постУкраины и Россией еще долго будут усиленными. Из-за их наличия общества не смогут совершить полноценное слияние.

Жители регионов постУкраины будут ощущать себя как колониальные, слегка неполноценные граждане. Более того, сохранится граница между приезжими из РФ и местными. Это до сих пор проявляется в Крыму, где территорию России за пределами полуострова называют «материком».

Может сложиться достаточно странная, шизофреническая ситуация, когда государство фактически станет единым, а на уровне общества будет ощущаться отчуждение.

Сохранятся социальные, культурные, медийные связи между двумя зонами влияния. Общество разных осколков постУкраины будет чувствовать взаимную симпатию на фоне общего горя. И все – ностальгировать по 23 февраля 2022 года. Такая ностальгия может стать питательным социальным бульоном для евронационализма.

Наши бледнолицые братья не преминут инвестировать в создание специальных медиа- и блогерских проектов, ориентированных на нашу часть постУкраины. Будет повсеместная шпиономания.

Такой сценарий делает общество постУкраины уязвимым для когнитивной войны. Истерики, психозы и паника распространятся и на российское общество. Слияние будет проходить медленно, рывками.

Кроме того, следует ждать массового исхода молодежи и трудоспособного населения из зон влияния. Если интеграция не будет полноценной, граждане начнут покидать территории из-за ощущения отчуждения и страха перед будущим.

В рамках данного сценария крах постУкраины будет проходить постепенно и управляемо, а регионы будут попадать под управление России максимально организованно. После нескольких прецедентов выработается практика интеграции, когда переход на бивалютную систему расчетов будет осуществляться автоматически. Информационные технологии и интернет позволяют ускорить отраслевую интеграцию.

Начнут возникать новые образовательные, управленческие, силовые решения для новых регионов. Одновременно местные жители будут открывать для себя Россию и понимать, как устроено государство, чем отличается российское общество.

Для гармоничного слияния на территории постУкраины нужны информационно-разъяснительные кампании о том, как устроена жизнь в России. Это должны быть понятные и запоминаемые инструкции и схемы, а не агитация. Как стать индивидуальным предпринимателем. Как начисляется пенсия. Чем чревато нарушение УК. Куда обращаться, если динамит чиновник. Как платить налоги. И так далее и тому подобное.

Успешность слияния можно обеспечить, только используя проектно-кооперационный подход и реализуя значимые проекты на окраинах, куда массово вовлекается местное общество. Так зарождались Херсон, Николаев, Одесса. Аналогичным образом вырос Донецк из поселка Юзовка.

Если интеграция пойдет по имперским, но неконтролируемым рельсам, Россия рискует попасть в ловушку, подобную разделам Польши в XVIII веке. Неудачная интеграция новых регионов неоднократно приводила к кризисам в ее истории.

Нечто подобное происходило с Речью Посполитой (РП) накануне краха. Дело в том, что Российская империя долго не желала краха польского государства. В Варшаве было влиятельное лобби Санкт-Петербурга, многократно удавалось усадить «русского» кандидата на королевский престол, русские царедворцы были крупнейшими землевладельцами в РП. Однако ничего хорошего из этого не вышло.

Варшаву сгубили выборы и шляхетская демократия. Еще во времена правления Петра Великого в Речи Посполитой существовал внутренний конфликт. Саксонский ставленник, польский король Август I пытался усилить королевскую власть. Однако Россия поддержала Тарногродскую конфедерацию шляхты, выступавшую против политреформы. Так удивительным образом пересеклись интересы самодержавной России и польской шляхты.

В XVIII веке Петербург через польскую шляхту влиял на политику Варшавы. Речь Посполитая была слабым, коррумпированным государством с нищей, но гонористой шляхтой и магнатами-олигархами, имевшими частные армии. Король в этой схеме являлся фигурой вечного компромисса вроде президента Украины по задумке политреформы Кучмы, разобранной нами выше.

Россию полностью устраивали коррумпированная шляхта и слабые короли. Казалось, ключик к польской политике найден на века. Но что-то пошло не так. Екатерине Великой не удалось посадить на трон своего фаворита Станислава Понятовского, который пытался провести внутриполитические реформы. Формально речь шла о равноправии для православного населения Речи Посполитой, но фактически Сейм (парламент РП) присвоил для этого русской императрице статус гаранта «кардинальных прав». Это давало Петербургу возможность многое блокировать в государственных процессах Варшавы. Нельзя сказать, что это была инициатива исключительно России, односторонний акт надругательства над «незалежностью». На стороне Екатерины выступал не только сам король Понятовский, но и влиятельные семьи вроде Чарторыйских. В общем, в шляхте действовал раскол по вопросам евразийской интеграции с Российской империей.

Было много взяток, интриг и предательств, а в результате возникла Барская конфедерация, которая начала вооруженное сопротивление «русскому оккупанту» королю и всей пятой колонне. В Речи Посполитой случился свой Евромайдан. Жгли поместья и урожай, ловили друг друга и продавали за выкуп, обстреливали из артиллерии города. Одновременно на Правобережной Украине, которая тогда входила в состав РП, началось свое восстание, которое позднее назовут Колеевщиной, – одна из самых драматических страниц истории польского и еврейского меньшинств на Украине. Восставшие козаки резали всех подряд, но если поляки еще могли рассчитывать на защиту, создавая ополчение и нанимая других козаков для обороны, то безопасность евреев не гарантировал никто. Особенностью погромов было то, что в Речи Посполитой евреи, не являясь шляхтой, брали землю и недвижимость в аренду у местной элиты. Так повелось и происходило веками, что кабаки в местечках и мелкие банковские услуги (кредит, обмен валюты, перевод в другой город) были отданы на откуп еврейской общине. Естественно, грабили в первую очередь тех, у кого есть деньги и алкоголь.

В итоге нужная инициатива о равноправии для православных в Речи Посполитой превратилась в серьезную проблему на западных границах. Пылало от современного Гродно до современного Днепропетровска – более 1000 километров.

Пока разгоралась гражданская война с погромами в РП, Турция объявила войну России. Таков результат сложной интриги Франции, которая в польском кризисе играла против России.

В регионе не было силы, кроме русской армии, которая могла бы остановить войну на границе, грозящую в любой день перекинуться на новую территорию. Однако Россия оказалась не готова взять под контроль всю территорию Речи Посполитой – не имелось «калибров» в достаточном количестве и Черноморский флот еще не окреп.

В итоге Петербург на троих с Берлином и Веной забрал под свой контроль проблемные регионы РП. России досталась Прибалтика и часть современной Белоруссии, а большая часть Правобережной Украины осталась за Варшавой.

Даже после первого раздела никто не хотел полного краха Речи Посполитой – слабая, зависимая РП устраивала всех. Интересно, что первому разделу военного сопротивления никто не оказал. Переход под контроль состоялся в 1772 году, а в 1773-м Сейм уже признал новую реальность. Австрии достались Галиция и Южная Польша, Германии – Померания (Поморье) со стратегически важным устьем Вислы. Так Варшаву фактически отрезали от Балтики.

Россия, может, и хотела взять под контроль больше, но вела войну с Турцией. Одновременно вспыхнуло восстание Пугачева в тылу. Вскоре оно распространилось на все Поволжье, Южный Урал и калмыцкую степь, грозя перекинуться на заводские города Урала и в казахскую степь.

Казалось, польская проблема решена малой кровью. Не будем вдаваться в перипетии польской внутренней политики, но в 1791 году там снова организовали Майдан. В итоге утвердили новую конституцию, серьезно ограничившую власть шляхты, и провели централизацию королевской власти. Одновременно в городе Пинске, что сейчас в Белоруссии, король Понятовский, который 20 лет назад был ставленником России, объявил о намерении создать отдельную православную церковь, которая будет подчинена Константинополю.

Решения короля снова раскололи шляхту – образовалась Тарговицкая конфедерация, выступавшая против политических реформ. Россия решила поддержать эту группировку, которая в наших реалиях по своей легитимности ничем не отличается от ЛДНР.

Через три месяца после вступления русской армии сопротивление прекратилось, король Понятовский присоединился к конфедератам и отменил свои же решения.

И даже после этого Россия не стремилась присоединять новые регионы Речи Посполитой. Нарастала новая угроза: во Франции свергли монархию и учредили первую внесословную республику. Эти революционные и опасные идеи начали активно распространяться в демократически-хаотической Польше. В Петербурге, Берлине и Вене больше всего боялись аналогичной революции в Речи Посполитой. Поэтому приняли решение о новом разделе, так как центральная власть в Варшаве не контролировала регионы, где правили магнаты либо преступная анархия.

В эти годы православные крестьяне массово бежали на территорию Российской империи, спасаясь от взаимных польско-козацких зачисток, которые продолжались до ликвидации Речи Посполитой.

После второго раздела РП России досталась практически вся современная Белоруссия и Правобережная Украина, включая Волынь.

Несмотря на желание сохранить хотя бы виртуальную Речь Посполитую, Варшаве оставили лишь номинальную «незалежность». А через год произошел третий раздел, потому что государство в Польше было полностью уничтожено – шляхта разобрала суверенитет по «незалежным маеткам».

Регионы Речи Посполитой достались Российской империи помимо ее воли. Ей требовались ресурсы для развития новых регионов – Новороссии и Бессарабии. Целью-максимум Петербурга был Царьград, то есть изгнание турок из Константинополя. Польские проблемы в качестве внутренних имперских проблем явно не мотивировали Екатерину Великую на разделы Речи Посполитой. Империя до последнего не хотела брать себе регионы вечных бунтов и майданов, надеясь закапсулировать хаос внутри. Однако центральная власть в Варшаве уже ничего не контролировала – на границе с Россией разгорелось восстание Костюшко, которое быстро перебросилось на Литву и Привислинский край, что создало угрозы для империи. Поэтому польскую проблему пришлось ликвидировать окончательно – вместе с восстанием. Суворов сделал это за полгода.

На уровне общества кризис постРечи Посполитой был похлеще кризиса постУкраины. Российская империя вместе с этими регионами получила огромное количество еврейского населения. До этого момента лицам иудейского вероисповедания было запрещено селиться в империи, автохтонов же насчитывались единицы. Что делать с евреями, имперская администрация не знала, поэтому пошла по пути ограничений и дискриминации вроде черты оседлости, запрета на профессии, невозможности карьеры в ряде отраслей и многого другого. Правда, после крещения все эти ограничения снимались, поэтому евреи активно переселялись в столицы и по всей России.

Самой большой социальной проблемой стали поляки. Не крестьяне, а польская шляхта, представителей которой было очень много. В России правящую элиту представляли дворяне численностью около 1–1,5 % населения. В Речи Посполитой накануне финального раздела шляхта составляла 8–10 %. После интеграции этих регионов она стала претендовать на равные с российским дворянством права. Если бы имперские администраторы пошли на данный шаг, это изменило бы расклад в правящем классе.

Понижать шляхту в правах тоже никто не хотел, поэтому для региона создали уникальную автономию. Петербург хотел избавиться от проблемы и не заниматься интеграцией, разрешив польским элитам полную самодеятельность. В регионах проживало такое количество шляхты, что с ее интересами приходилось считаться.

Тем более что правящие элиты Петербурга были тесно связаны с правящими элитами Варшавы – гораздо сильнее, чем сегодня элиты Москвы и Киева. Польские шляхтичи делали карьеру в империи, а при условии принятия православия многие выгодно женились и достигали таких высот влияния и размеров богатства, каких в Варшаве у бедного шляхтича не могло быть в принципе.

Нежелание заниматься интеграцией общества Речи Посполитой скоро привело к проблемам. Прежде всего, в польской элите жила идея реванша, которая выразилась в том, что в наполеоновских войсках во время Отечественной войны 1812 года в польских легионах воевали около 40 тысяч человек (8–10 % всей Великой армии).

В дальнейшем польская проблема постоянно возникала в империи. В XIX веке было два восстания, после чего игры в «незалежность» закончились. Но даже после ликвидации шляхетской автономии полного слияния не произошло. Вплоть до революции западные и юго-западные губернии оставались не самым безопасным местом. Например, именно в Киеве в 1911 году убили Столыпина.

Национальный украинский сепаратизм был результатом польского культурного движения «хлопоманства». Сегодня, как и 300 лет назад, мы интегрируем регион с очень сильным влиянием польской культуры и политической традиции. Это выражается в слабых королях/президентах, сверхвлиятельных магнатах/олигархах и гонористой шляхте/депутатах Рады. Конечно, исторические аналогии никогда не бывают полными. Однако влияние польской политической культуры на украинскую элиту и общество нельзя недооценивать. И эта тема занимает отдельное место в Украинской трагедии.

Отныне постУкраина – внутренняя проблема России. Очевидно, что государственность будет устанавливаться постепенно, проходя контрольные точки. Сначала будет ликвидирован таможенный контроль, и это активизирует товарооборот. Как только наши общества начнут покупать одни товары и смотреть одну рекламу, это станет шагом вперед на пути к слиянию. Параметры успешного слияния общества России и общества постУкраины сложно задать. Сегодня это уравнение со слишком многими неизвестными. Однако на уровне ощущений оно выглядит так: попадая из Новосибирска в Донецк, вы должны чувствовать себя так, как сегодня чувствуете в Екатеринбурге. Или как москвич чувствует себя в Питере. Да – другой город, иной темперамент горожан, местные словечки и климат, но общестрановой уклад общий. Нет ощущения заграницы. Когда в Херсоне, Донецке, Одессе и Харькове мы будем чувствовать себя так же свободно, как в Санкт-Петербурге, Новосибирске и Владивостоке, можно будет говорить об успешном слиянии наших обществ и завершении Украинской трагедии. Да будет так!

P. S.

В этом томе «Украинской трагедии» предметно разобрана проблема постУкраины как социально-политического феномена, который теперь является внутренней головоломкой России. Также освещена эволюция общества Украины до состояния постУкраины. В следующем томе будет рассмотрена деградация государства, экономики и политической системы.