Все события, герои, названия организаций, заведений и иных объектов являются вымышленными. Любое совпадение с реально существующими людьми или местами — случайность.

В тексте присутствуют откровенные сцены, эмоциональные моменты и нецензурную брань.

Автор не преследует цели пропаганды нетрадиционных отношений. И подчеркивает, что произведение является художественным вымыслом.

Я бегу по коридору, не разбирая дороги, и слезы застилают обзор. Тушь наверняка уже потекла и я похожа на ведьму из фильма ужасов, а каблуки выбивают по мраморному полу такую отчаянную дробь, что, кажется, весь этаж меня слышит.

Но мне абсолютно все равно.

Два года. Целых два года я встречалась с этим... с этим человеком, для которого теперь не нахожу слов. Хотя нет, слова находятся — грубые, хлесткие, такие, после которых мама печально качала бы головой и напоминала, что приличные девушки так не выражаются.

Но разве приличные парни спят с другими, пока их девушка в красивом платье ждет за столиком ресторана, нервно проверяя телефон каждые тридцать секунд?

Костя. Мой Костя. Теперь уже — бывший парень Костя. С Ленкой. В нашем номере, на смятых простынях кровати, которую он оплатил моей картой, потому что «малыш, у меня что-то приложение глючит, скинь за бронь пока со своей, я потом переведу».

Горло сжимается так, что каждый вдох дается с трудом. Слезы текут горячими дорожками по щекам, и злость — на него, на себя, на весь этот проклятый пансионат с его рекламными обещаниями о «романтических выходных» — клокочет внутри, не находя выхода.

Романтика, значит. Незабываемые впечатления. Получите и распишитесь.

Мне просто нужно где-то перевести дух. Умыть лицо. Перестать рыдать посреди коридора, где меня может увидеть любой из полсотни человек нашего потока, приехавших сюда на эти злосчастные выходные.

Я толкаю дверь и влетаю внутрь, не думая.

И в ту же секунду понимаю, что этот день решил добить меня окончательно.

Номер оказывается люксом — из тех, что стоят как недельная зарплата обычного человека. Огромные панорамные окна открывают вид на темный сосновый лес, кожаный диван цвета горького шоколада манит утонуть в его мягких подушках, а на низком столике из черного мрамора стоит бутылка чего-то явно дорогого.

И двое парней.

Первый развалился в кресле с бокалом в руке. Светлые волосы, холодный оценивающий взгляд, а на запястье поблескивают часы, которые наверняка дорого стоят.

Артем Ларин.

Наши отцы каждую первую субботу месяца играют в гольф и обсуждают акции за дорогим коньяком, но мы с Артемом за все время знакомства обменялись от силы десятком ничего не значащих слов. Он всегда смотрит на людей так, будто прикидывает, стоит ли вообще тратить на них свое драгоценное время.

Второй стоит у окна, прислонившись плечом к раме, его силуэт четко вырисовывается на фоне вечернего неба. Темные волосы, широкие плечи, футболка обтягивает торс так, что сразу становится ясно — спортзал его второй дом.

Кирилл Северов.

Капитан университетской сборной по плаванию, гордость факультета, парень, на которого девчонки вешаются гроздьями и ради которого устраивают войны за места в первых рядах на соревнованиях.

Оба учатся в моей группе. И почему-то именно они двое, пара лучших друзей, никогда и ни с кем не общаются, предпочитая проводить свободное время где-то вне универа и не заводя лишние знакомства.

Хотя с обоими безумно выгодно просто находиться рядом, это факт.

— Ошиблась дверью, — выдавливаю я, собственный голос кажется чужим. — Извините.

Я разворачиваюсь к выходу, и тут же утыкаюсь носом в черную футболку.

Кирилл. Когда он успел пересечь комнату?

— Куда это ты собралась? — низкий голос, с ленивой насмешкой, которая почему-то царапает что-то внутри.

— В свой номер. Куда угодно, только не…

Пытаюсь обойти его слева — он плавно сдвигается, перекрывая путь. Мечусь вправо — та же история. Он двигается легко, почти играючи как кот с мышкой, будто это забавная игра, а не мои жалкие попытки сбежать.

— Северов, — рычу сквозь зубы, — отойди с дороги.

— В таком виде? — он чуть приподнимает бровь, окидывая мое лицо внимательным взглядом. — Ты сейчас выйдешь в коридор, тебя кто-нибудь сфотографирует, и завтра вся университетская группа будет бурно обсуждать, как Алиса Никольская рыдала в первый же вечер выходных.

Ненавижу, что он прав. Ненавижу его спокойную уверенность и то, как точно он точно и верно просчитывает ситуацию.

— Это не твое дело, — огрызаюсь я, но голос предательски дрожит.

— Из-за Кости, да? — подает голос Артем со своего места. Он даже не удосуживается встать с кресла, лениво покачивая бокал в длинных пальцах. — Можешь не отвечать. Весь поток уже в курсе, что он тебе изменял. Слепышка.

Я замираю. Внутри все обрывается, будто кто-то дергает за невидимый рубильник.

— Что... что значит «изменял»? — слова даются с трудом, будто язык вдруг становится чужим. — В смысле — это сейчас… было не первый раз?

Кирилл хмыкает — коротко и без тени сочувствия:

— А ты думала, он только сегодня решил попробовать что-то новенькое? Или у вас все хорошо?

Земля качается под ногами. Стены плывут. Не первый раз. Он делал это раньше — может, много раз, может, все это время. И все знали. Все вокруг — одногруппники, приятели, случайные знакомые — знали правду. Все, кроме меня. Кроме яркой, уверенной в себе Алисы Никольской, папиной принцессы, которая привыкла, что жизнь всегда складывается именно так, как она хочет.

Дура. Слепая, наивная дура.

Кирилл отступает на шаг, давая мне пространство, чтобы дышать, но к двери все равно не пускает — стоит так, что пройти мимо него невозможно. Вместо этого он кивает на столик с бутылкой:

— Выпей. Тебе сейчас точно не помешает.

— Я не… — начинаю было я. — Пью.

— Это «Макаллан» за триста тысяч, — перебивает Артем, лениво крутя бокал так, что янтарная жидкость играет в свете лампы. — Поверь, он способен на чудо.

Я перевожу взгляд с одного на другого. Потом на дверь за широкой спиной Кирилла. Потом на бутылку виски.

И думаю о Косте. О том, какой непроходимой идиоткой была все эти два года, пока верила в его «люблю» и «ты у меня одна».

Я медленно подхожу к дивану и опускаюсь на мягкую кожу.

— Наливай.

Дорогие, это 1 часть нашей большой и чувственной истории, потому присаживайтесь, и читайте в удовольствие, вся 1 часть уже доступна!

За 10 часов до этого.

— И вот представь: бассейн с подогревом, где вода такая теплая, что можно лежать часами, потом сауна с видом на горы, а вечером — ужин в ресторане при свечах, — Костя загибает пальцы, и глаза у него блестят так, будто он уже мысленно там. — А ночью… мы наконец помиримся окончательно…

— Костя, я за рулем, — напоминаю я, но губы сами расползаются в улыбке, которую невозможно сдержать.

Он откидывается на пассажирское сиденье моего белого «Мерседеса», вытягивает длинные ноги и смотрит на меня тем самым взглядом — теплым, восхищенным, будто я не просто девушка за рулем, а восьмое чудо света, случайно материализовавшееся рядом с ним. Я люблю этот его взгляд больше, чем готова признать вслух. Ради него готова терпеть и вечные опоздания, и забытые важные даты, и то, как он иногда пропадает на целый день, отвечая односложными сообщениями.

За окном мелькают высокие сосны. Асфальт петляет в гору плавными изгибами, и с каждым поворотом воздух из вентиляции становится все свежее, все чище, пропитанный смолистым хвойным ароматом. Навигатор на панели обещает еще двадцать минут до «Сосновой рощи» — того самого пансионата, куда сейчас съезжается, кажется, почти весь наш университетский поток.

— А чья вообще была идея с этой поездкой? — спрашиваю, плавно притормаживая на очередном повороте, где дорога особенно круто поднимается вверх. — Я уже совершенно запуталась в этой цепочке.

— Да кто-то в общий чат кинул предложение. Вроде бы Макс первый написал?

— Или это была Света со своими вечными идеями.

— Или Игорь, он тоже любит такое организовывать. Короче, неважно, кто именно начал. Важно, что идея оказалась просто огненной.

И это чистая правда. Всего три дня назад кто-то написал в общий чат простое сообщение: «А может, рванем куда-нибудь на выходные всей компанией? Надоело в городе киснуть, хочется вырваться». И понеслось. Сначала откликнулось пять человек, потом десять, потом кто-то откопал в интернете этот пансионат — с рестораном на террасе, бассейном с панорамными окнами, спа-зоной и какими-то невероятными видами на горы, — и к вечеру того же дня набралось уже человек сорок желающих.

— Там еще хаммам есть, представляешь, — продолжает Костя, листая что-то в телефоне с видом заправского исследователя. — И массаж нескольких видов. Хочешь, закажем тебе какой-нибудь расслабляющий, с горячими камнями или ароматическими маслами?

— Очень хочу, — признаюсь я, и предвкушение тут же разливается по телу.

Он наклоняется ко мне через подлокотник, быстро целует в щеку. От него пахнет тем древесно-пряным парфюмом, который я подарила ему на годовщину.

— Все для моей принцессы, — говорит он тем голосом, от которого у меня до сих пор что-то сжимается в груди.

Я закатываю глаза с преувеличенным драматизмом, но внутри разливается тепло. Два года вместе — два года совместных вечеров, дурацких шуток, ссор из-за ерунды и примирений, от которых кружится голова, — а он все еще заставляет меня улыбаться так широко, что щеки начинают болеть.

Сейчас вот правда, мы только помирились, спустя больше месяца ссоры и эта поездка идеальный шанс наладить отношения.

Через пятнадцать минут мы наконец выезжаем из густого соснового леса, и передо мной открывается вид, от которого я непроизвольно убираю ногу с педали газа. Пансионат раскинулся на небольшом плато — красивое трехэтажное здание из светлого песчаника, которое будто вырастает из самого склона горы. Огромные панорамные окна ловят последние лучи заходящего солнца и вспыхивают расплавленным золотом. Вокруг — вековые сосны, чьи кроны покачиваются на легком горном ветру, а за ними, на горизонте, синеют горные хребты, подернутые легкой дымкой.

— Ничего себе, — выдыхаю я, и машина почти сама катится к парковке, пока я пытаюсь охватить взглядом все это великолепие.

— А я тебе о чем говорил, — самодовольно тянет Костя, и по его голосу слышно, что он тоже впечатлен, хоть и пытается это скрыть.

Парковка перед главным входом уже забита машинами разных мастей, и я узнаю добрую половину из них по первому взгляду. Вон ярко-красная «Ауди» Светки — с той самой царапиной на бампере, которую она получила еще на первом курсе. Вон черный, хищно поблескивающий «Гелендваген» Артема Ларина — ну разумеется, он тоже здесь, куда же без него.

Наши отцы дружат столько, сколько я себя помню. Вместе играют в гольф, вместе летают на рыбалку в Норвегию каждое лето, вместе обсуждают за дорогим коньяком какие-то свои миллионерские дела, от которых у меня сводит скулы от скуки. По всем законам логики и здравого смысла мы с Артемом должны были бы вырасти лучшими друзьями, почти как брат и сестра.

Но нет, не сложилось и близко.

Артем вообще ни с кем особо не дружит, насколько я могу судить. Ходит по университету с таким выражением лица, будто все окружающие должны ему уже за сам факт того, что он снисходит до их присутствия. Смотрит сквозь людей так, словно прикидывает, достойны ли они того, чтобы он потратил на них хотя бы секунду своего драгоценного времени.

Высокомерие, возведенное в абсолют.

Я нахожу свободное место рядом с серебристым «БМВ» и аккуратно паркуюсь, выравнивая машину почти идеально — есть у меня такой маленький пунктик. Глушу мотор, и наступает та особенная тишина, которая бывает только в горах — глубокая, звенящая, наполненная шелестом хвои и далеким пением птиц.

Костя тут же выскакивает наружу с энергией маленького ребенка, которого наконец выпустили на прогулку, обегает машину и распахивает мою дверь с преувеличенно галантным поклоном.

— Мадемуазель, ваш экипаж прибыл к месту назначения.

— Дурак, — смеюсь я, принимая его протянутую руку и выбираясь из машины.

Горный воздух обнимает меня сразу — прохладный, свежий, пахнущий смолой и нагретой солнцем хвоей. После кондиционированного салона он кажется почти осязаемым, его хочется вдыхать полной грудью.

И тут телефон в сумке начинает настойчиво вибрировать. Я достаю его, и на экране появляется фотография, от которой мое сердце привычно сжимается от нежности: папа обнимает маму за плечи, оба щурятся на солнце и широко улыбаются. Это их любимый снимок с прошлогоднего отпуска на Мальдивах — счастливые, загорелые, мои самые родные люди на всей планете.

— Подожди секунду, — киваю Косте и принимаю вызов, прижимая телефон к уху. — Алло?

— Солнышко мое, доехала нормально? — спрашивает сразу мама, с той самой ноткой едва заметной тревоги, которая появляется у нее каждый раз, когда я сажусь за руль и еду куда-то дальше соседнего района.

— Только что припарковались, все отлично, — отвечаю я.

— Ну и замечательно, отдыхай там по полной программе, ни о чем не думай, расслабляйся, — тут же вклинивается папин голос, и я понимаю, что они, как обычно, на громкой связи, явно оба склонились к телефону, переглядываясь друг с другом. — Деньги на карте проверяла? Хватает?

— Пап, ну там же более чем…

— Я закинул еще, на всякий случай, — перебивает он с той непреклонной интонацией, которая означает «не спорь со мной». — Мало ли, вдруг спа захочешь хороший, массаж какой-нибудь особенный, коктейли дорогие в баре, свечи ароматические, вино…

Мама на фоне тихо смеется.

— Он с самого утра проверял баланс на твоей карте, — шепчет она заговорщически, будто выдает мне страшную тайну. — Ужасно боялся, что ты там без утреннего латте останешься или, не дай бог, на чем-нибудь сэкономить придется.

Я прислоняюсь спиной к теплому боку машины, закрываю глаза на секунду и чувствую, как внутри разливается огромное, всеобъемлющее, почти осязаемое счастье. Оно заполняет грудь до краев, поднимается к горлу, щиплет глаза. У меня самая лучшая, самая невозможная, самая замечательная семья во всей вселенной. Папа, который в свои пятьдесят с лишним до сих пор искренне верит, что может защитить меня от любых невзгод одной лишней тысячей на банковской карте. Мама, которая всегда безошибочно знает, как разрядить его чрезмерную заботливость мягкой шуткой, и при этом сама волнуется ничуть не меньше, просто прячет это за смехом и шутками над папой. Они — мой надежный тыл, мой настоящий дом, моя самая прочная точка опоры в этом непредсказуемом мире.

— Спасибо вам огромное за все, — говорю я тихо. — Люблю вас обоих так сильно, что даже словами не передать.

— И мы тебя, зайка, больше всего на свете, — отвечают они почти хором, их голоса сливаются в один, и я слышу, как мама звонко чмокает воздух, посылая мне поцелуй через десятки километров, а папа добавляет с привычной серьезностью:

— Если вдруг что-то случится, что угодно — звони сразу, не раздумывая, хоть в три часа ночи, хоть в пять утра, поняла меня? Я всегда на связи.

— Да все будет просто замечательно, обещаю вам, — успокаиваю их, хотя прекрасно знаю, что папу это не успокоит ни на грамм.

— Артем Ларин там, кстати? — вдруг спрашивает папа.

Я кошусь через плечо на черный «Гелендваген», угрожающе поблескивающий на другом конце парковки.

— Судя по машине, определенно да.

— Отлично, прекрасно. Я его отцу, Игорю Васильевичу, уже сказал вчера, что ты тоже будешь там отдыхать. Если вдруг что — обращайся к Артему, он присмотрит. Игорь Васильевич его предупредил.

Я мысленно закатываю глаза так, что они едва не совершают полный оборот, но улыбаюсь еще шире. Папа и его неистребимая, неутолимая потребность держать абсолютно все под своим контролем. Мама на фоне негромко фыркает — я почти вижу, как она качает головой.

— Пашенька, дорогой, ей двадцать два года уже. Она взрослая самостоятельная девушка, а не маленький ребенок. Она едет не в пионерский лагерь с ночевкой.

— И что с того? — парирует папа без малейшей тени сомнения в голосе. — Хоть сорок ей будет, хоть шестьдесят — она все равно навсегда останется моей маленькой девочкой. Это не обсуждается.

— Ладно, ладно, сдаюсь, — смеюсь я в голос, и несколько человек на парковке оборачиваются на звук. — Все, родные мои, мне уже пора бежать, заселяться надо. Целую вас крепко-крепко-крепко.

— И мы тебя, солнышко наше! Отдыхай там за всех нас троих, засыпай от счастья, ешь вкусности, ни в чем себе не отказывай! — кричит мама напоследок так громко, что я немного отодвигаю телефон от уха.

Сбрасываю вызов и убираю телефон обратно в сумку, но еще несколько секунд просто стою, глядя на сосны и горы вокруг. В груди разливается такая нежность, такая глубокая благодарность за этих двоих людей, что хочется обнять весь этот пансионат целиком, все сосны до единой, и даже тот претенциозный черный «Гелендваген» высокомерного Артема. У меня есть они. У меня есть мама и папа, которые любят меня так сильно, так безусловно, так всеобъемлюще, что это чувствуется даже сквозь расстояние.

Я поправляю волосы, ловлю свое отражение в тонированном стекле машины — раскрасневшиеся от дороги щеки, блестящие глаза.

Какая же я все-таки невероятно счастливая.

Костя тем временем уже вытащил из багажника наши сумки и теперь стоит, перекинув через плечо свой черный рюкзак и держа в руке мою розовую дорожную сумку.

— Все в порядке? — спрашивает он, склоняя голову набок с легким беспокойством.

— Да, абсолютно. Просто папа, ты же знаешь. Переживает, как обычно.

Костя понимающе кивает, и на его губах появляется мягкая улыбка. Он знает моего отца — был у нас дома несколько раз, пережил папины «собеседования» за ужином, выдержал его испытывающие взгляды. Папа его в целом одобряет — не то чтобы с распростертыми объятиями и щенячьим восторгом, но и без явной враждебности или холодных колкостей. Для моего папы это практически высший комплимент, который только может получить парень его дочери.

Мы идем к главному входу по дорожке, выложенной светлым камнем. На широком крыльце из того же песчаника, что и все здание, стоит Макс, затягиваясь сигаретой и щурясь на закатное солнце. Завидев нас, он широко машет рукой и расплывается в улыбке.

Из просторного холла с высокими потолками и огромной хрустальной люстрой доносится многоголосый смех — там уже собралась шумная компания человек в десять, судя по голосам, активно обсуждают планы на вечер.

— Никольская! — пронзительно вопит Света, вылетая откуда-то сбоку и бросаясь меня обнимать с такой силой, что я едва удерживаюсь на ногах. Ее рыжие кудри щекочут мне лицо, и пахнет от нее каким-то новым цветочным парфюмом. — Вы последние почти приехали! Все уже давно заселились и исследуют территорию!

— Пробки были ужасные на выезде из города, — легко вру я, стараясь не улыбаться слишком широко. На самом деле Костя просто два с лишним часа собирался, не в силах решить, какую футболку взять — синюю или серую.

— Ребят, вечером в ресторане столы сдвигаем, делаем одну большую компанию! — громко сообщает Игорь откуда-то из глубины холла, перекрывая общий гул голосов. — В восемь вечера, ровно! Будем знакомиться поближе! Ну, в смысле — пить коктейли и орать песни!

— Принято, товарищ командир! — смеется Костя, отдавая шутливый салют.

Девушка за стойкой ресепшна — миловидная блондинка в форменном темно-зеленом жакете — смотрит на нас с той особой усталостью в глазах, которая появляется после нескольких часов регистрации шумной и непредсказуемой студенческой толпы.

— Фамилия, пожалуйста? — спрашивает она профессионально-вежливым голосом.

— Никольская, — отвечаю я. — Бронь на двухместный номер.

Она стучит по клавиатуре длинными ухоженными ногтями, сосредоточенно хмурится на монитор, потом кивает и выдает нам два электронных ключа в картонных чехлах с логотипом пансионата.

— Третий этаж, номер триста двенадцатый, окна выходят на лес. Завтрак сервируется с восьми до одиннадцати утра в главном ресторане, бассейн работает до двадцати трех ноль-ноль, спа-зона до двадцати двух.

— Спасибо большое, — улыбаюсь я.

Костя ловко подхватывает обе наши сумки и направляется к лифтам. Я иду следом, и в огромной зеркальной стене, занимающей всю стену напротив, ловлю свое отражение в полный рост. Длинные светлые волосы, которые я специально выпрямила сегодня утром, блестят в свете люстры. Белый брючный вязанный костюм, белая курточка.

Неплохо, Алиса. Очень даже неплохо.

— О чем задумалась с таким загадочным видом? — спрашивает Костя, нажимая кнопку вызова лифта.

— О том, какие потрясающие выходные нас ждут впереди, — отвечаю я, поворачиваясь к нему.

Он улыбается и целует меня. Уже по-настоящему, глубоко, так, что весь мир вокруг расплывается и исчезает. Его губы теплые и мягкие, и на вкус еще чувствуется мятная жвачка.

— Лучшие выходные в твоей жизни, — шепчет он, отстраняясь. — Обещаю тебе.

Лифт мелодично звенит, хромированные двери разъезжаются в стороны, приглашая внутрь.

Лучшие выходные в моей жизни…

Если бы я только знала тогда, как жестоко ошибаюсь.

Платье было ошибкой.

Красное, шелковое, с открытой спиной — я купила его специально для этой поездки. Хотела увидеть, как у Кости глаза станут круглыми. Хотела, чтобы он весь вечер не мог отвести взгляд.

Вместо этого сижу одна за столиком у окна и верчу в пальцах телефон.

«Малыш, задержусь на 10 мин. Душ»

Это было полчаса назад.

Ресторан гудит голосами. Наши заняли почти весь зал — сдвинули столы, как и обещал Игорь, и теперь шумят так, что официанты морщатся. Кто-то уже заказал шоты, кто-то спорит о футболе, Светка хохочет над чем-то так громко, что я слышу ее через весь зал.

А я сижу. Жду. Как дура.

— Скучаешь?

Поднимаю глаза. Передо мной — парень из параллельного потока. Кажется, Влад? Или Слава? Симпатичный, но смотрит так, будто уже мысленно снял с меня это платье.

— Жду парня, — отвечаю ровно.

— Да? Костю? А его что-то не видно.

— Он скоро будет.

Влад-или-Слава не уходит. Садится напротив, хотя его никто не приглашал.

— Может, пока выпьем? За знакомство?

— Я не хочу.

— Жестко. — Он ухмыляется. — Люблю таких.

— Слушай. — Я наклоняюсь чуть вперед и улыбаюсь. — Ты же знаешь, кто мой папа. Поищи в инете на досуге. И подумай, хочешь ли ты, чтобы я ему рассказала, как ты ко мне подкатывал.

Улыбка сползает с его лица. Он встает и уходит, не прощаясь.

Потом был следующий.

Их было трое за эти полчаса. Один хотя бы цветы притащил — спер из вазы на соседнем столике. Романтик хренов.

Смотрю на часы. Сорок минут.

Набираю Костю. Гудки, гудки, гудки.

«Абонент не отвечает…»

Ладно. Может, в душе до сих пор. Может, телефон не слышит. Может, заснул — он вечно вырубается после дороги.

Еще десять минут.

Заказываю себе бокал вина, чтобы хоть чем-то занять руки. Белое, сухое, кислит на языке.

Мимо проходит Артем Ларин — в черной рубашке, с бокалом виски. Скользит по мне взглядом, чуть кивает. Я киваю в ответ. Вот и весь наш диалог за последние… всегда?

Следом — Кирилл Северов. Этот даже не смотрит в мою сторону.

Час.

Костя, какого черта?

Звоню еще раз. И еще. Сбрасывает.

Сбрасывает?

В груди шевелится что-то неприятное. Даже не тревога еще — так, легкий холодок.

Допиваю вино одним глотком, кидаю купюры на стол, встаю. Света что-то кричит вслед, я только отмахиваюсь — потом, потом, блять.

Лифт. Третий. Ковролин, тусклые светильники, таблички с номерами.

Подхожу, рука уже в воздухе, чтобы постучать — и тут доносится…

Смех.

Ее.

Низкий, влажный, с придыханием, такой, от которого у нормальных мужиков встает за секунду.

Все внутри обрывается.

Нет. Это телек. Или он в скайпе с кем-то ржет. Или…

Толкаю дверь.

Она не заперта. Конечно, блять, не заперта.

Смятые простыни, как после войны. Рыжие патлы раскиданы по подушке. Ее голая спина, грудь даже вижу… А он — мой Костя — сверху, между ее раздвинутых ног, еще двигается пару раз по инерции, пока не понимает, что в комнату кто-то вошел.

Они замечают меня не сразу. Секунд пять я смотрю что-то из разряда видео для взрослых… он в ней, она выгибается, простыня сползла…

Потом он резко оборачивается.

— Алиса… это… подожди, это не…

Голос у меня ледяной, чужой:

— Что ты, даже не вынимай. Продолжайте, я же не мешаю.

Ленка — эта сука — даже не пытается прикрыться. Лежит, чуть приподнимается на локтях, смотрит на меня снизу вверх и улыбается. Медленно. Прямо в глаза.

Мол, смотри, я себе твоего парня урвала…

Костя вскакивает, хозяйство болтается, он путается в простыне, чуть не падает, хватает меня за запястье:

— Малыш, я клянусь, это она сама! Я не хотел, она…

Вырываю руку так, что кожа остается красной.

— Не трогай меня!

Разворачиваюсь.

Иду.

Коридор плывет.

В ушах — только ее тихий смешок за спиной и его жалкое:

— Алиса, пожалуйста…

Да пошел ты нахер, Костя.

Оба идите.

Он что-то кричит вслед. Его шаги — босые, шлепают по полу. Потом матерится — видимо, споткнулся.

Плевать…

Два года. Два гребаных года.

Я бегу по коридору, не разбирая дороги, и слезы застилают обзор. Тушь наверняка уже потекла и я похожа на ведьму из фильма ужасов, а каблуки выбивают по мраморному полу такую отчаянную дробь, что, кажется, весь этаж меня слышит.

Но мне абсолютно все равно.

Два года. Целых два года я встречалась с этим... с этим человеком, для которого теперь не нахожу слов. Хотя нет, слова находятся — грубые, хлесткие, такие, после которых мама печально качала бы головой и напоминала, что приличные девушки так не выражаются.

Но разве приличные парни спят с другими, пока их девушка в красивом платье ждет за столиком ресторана, нервно проверяя телефон каждые тридцать секунд?

Костя. Мой Костя. Теперь уже — бывший парень Костя. С Ленкой. В нашем номере, на смятых простынях кровати, которую он оплатил моей картой, потому что «малыш, у меня что-то приложение глючит, скинь за бронь пока со своей, я потом переведу».

Горло сжимается так, что каждый вдох дается с трудом. Слезы текут горячими дорожками по щекам, и злость — на него, на себя, на весь этот проклятый пансионат с его рекламными обещаниями о «романтических выходных» — клокочет внутри, не находя выхода.

Романтика, значит. Незабываемые впечатления. Получите и распишитесь.

Мне просто нужно где-то перевести дух. Умыть лицо. Перестать рыдать посреди коридора, где меня может увидеть любой из полсотни человек нашего потока, приехавших сюда на эти злосчастные выходные.

Я толкаю дверь и влетаю внутрь, не думая.

И в ту же секунду понимаю, что этот день решил добить меня окончательно.

Номер оказывается люксом — из тех, что стоят как недельная зарплата обычного человека. Огромные панорамные окна открывают вид на темный сосновый лес, кожаный диван цвета горького шоколада манит утонуть в его мягких подушках, а на низком столике из черного мрамора стоит бутылка чего-то явно дорогого.

И двое парней.

Первый развалился в кресле с бокалом в руке. Светлые волосы, холодный оценивающий взгляд, а на запястье поблескивают часы, которые наверняка дорого стоят.

Артем Ларин.

Наши отцы каждую первую субботу месяца играют в гольф и обсуждают акции за дорогим коньяком, но мы с Артемом за все время знакомства обменялись от силы десятком ничего не значащих слов. Он всегда смотрит на людей так, будто прикидывает, стоит ли вообще тратить на них свое драгоценное время.

Второй стоит у окна, прислонившись плечом к раме, его силуэт четко вырисовывается на фоне вечернего неба. Темные волосы, широкие плечи, футболка обтягивает торс так, что сразу становится ясно — спортзал его второй дом.

Кирилл Северов.

Капитан университетской сборной по плаванию, гордость факультета, парень, на которого девчонки вешаются гроздьями и ради которого устраивают войны за места в первых рядах на соревнованиях.

Оба учатся в моей группе. И почему-то именно они двое, пара лучших друзей, никогда и ни с кем не общаются, предпочитая проводить свободное время где-то вне универа и не заводя лишние знакомства.

Хотя с обоими безумно выгодно просто находиться рядом, это факт.

— Ошиблась дверью, — выдавливаю я, собственный голос кажется чужим. — Извините.

Я разворачиваюсь к выходу, и тут же утыкаюсь носом в черную футболку.

Кирилл. Когда он успел пересечь комнату?

— Куда это ты собралась? — низкий голос, с ленивой насмешкой, которая почему-то царапает что-то внутри.

— В свой номер. Куда угодно, только не…

Пытаюсь обойти его слева — он плавно сдвигается, перекрывая путь. Мечусь вправо — та же история. Он двигается легко, почти играючи как кот с мышкой, будто это забавная игра, а не мои жалкие попытки сбежать.

— Северов, — рычу сквозь зубы, — отойди с дороги.

— В таком виде? — он чуть приподнимает бровь, окидывая мое лицо внимательным взглядом. — Ты сейчас выйдешь в коридор, тебя кто-нибудь сфотографирует, и завтра вся университетская группа будет бурно обсуждать, как Алиса Никольская рыдала в первый же вечер выходных.

Ненавижу, что он прав. Ненавижу его спокойную уверенность и то, как точно он точно и верно просчитывает ситуацию.

— Это не твое дело, — огрызаюсь я, но голос предательски дрожит.

— Из-за Кости, да? — подает голос Артем со своего места. Он даже не удосуживается встать с кресла, лениво покачивая бокал в длинных пальцах. — Можешь не отвечать. Весь поток уже в курсе, что он тебе изменял. Слепышка.

Я замираю. Внутри все обрывается, будто кто-то дергает за невидимый рубильник.

— Что... что значит «изменял»? — слова даются с трудом, будто язык вдруг становится чужим. — В смысле — это сейчас… было не первый раз?

Кирилл хмыкает — коротко и без тени сочувствия:

— А ты думала, он только сегодня решил попробовать что-то новенькое? Или у вас все хорошо?

Земля качается под ногами. Стены плывут. Не первый раз. Он делал это раньше — может, много раз, может, все это время. И все знали. Все вокруг — одногруппники, приятели, случайные знакомые — знали правду. Все, кроме меня. Кроме яркой, уверенной в себе Алисы Никольской, папиной принцессы, которая привыкла, что жизнь всегда складывается именно так, как она хочет.

Дура. Слепая, наивная дура.

Кирилл отступает на шаг, давая мне пространство, чтобы дышать, но к двери все равно не пускает — стоит так, что пройти мимо него невозможно. Вместо этого он кивает на столик с бутылкой:

— Выпей. Тебе сейчас точно не помешает.

— Я не… — начинаю было я. — Пью.

— Это «Макаллан» за триста тысяч, — перебивает Артем, лениво крутя бокал так, что янтарная жидкость играет в свете лампы. — Поверь, он способен на чудо.

Я перевожу взгляд с одного на другого. Потом на дверь за широкой спиной Кирилла. Потом на бутылку виски.

И думаю о Косте. О том, какой непроходимой идиоткой была все эти два года, пока верила в его «люблю» и «ты у меня одна».

Я медленно подхожу к дивану и опускаюсь на мягкую кожу.

— Наливай.

Руки предательски дрожат, когда Артем протягивает мне бокал с виски — тяжелый, из настоящего хрусталя, с янтарной жидкостью, которая лениво плещется внутри, ловя отблески приглушенного света торшера. «Макаллан» за триста тысяч, сказал он минуту назад таким тоном, будто это должно меня впечатлить или утешить. И, черт возьми, впечатляет — папа бы определенно одобрил этот выбор, он всегда говорит, что по-настоящему хорошие вещи просто не могут стоить дешево.

— Спасибо, — бормочу я, принимая бокал в ладони. Мои пальцы ледяные от пережитого стресса, и они странно контрастируют с теплом нагретого стекла. Делаю первый глоток — алкоголь обжигает горло огненной дорожкой и растекается по груди теплой, почти осязаемой волной. Я никогда особенно не любила виски, всегда предпочитала что-нибудь полегче и послаще, но сейчас это лучше, чем ничего.

Лучше, чем сидеть в тишине наедине со своими мыслями. Лучше, чем снова и снова прокручивать в голове картину, которую я застала в номере Кости, — его и эту рыжую предательницу, которую я считала если не подругой, то хотя бы приятельницей…

Артем молча кивает в ответ на мою благодарность, не считая нужным добавить что-либо еще, и возвращается в свое кресло с той ленивой грацией, которая, кажется, присуща ему от рождения. Он устраивается там с видом человека, которому принадлежит весь мир, — расслабленная поза, скрещенные ноги, бокал небрежно покачивается в длинных пальцах. Его взгляд скользит по мне без особого интереса или сочувствия — так смотрят на картину в музее, которую видели уже сотню раз и которая давно перестала вызывать какие-либо эмоции.

Кирилл, который все это время стоял у огромного панорамного окна, за которым уже сгустились вечерние сумерки и зажглись первые звезды над черными силуэтами сосен, теперь отходит от своего наблюдательного поста. Он неторопливо наливает себе еще виски — янтарная струя льется в бокал с тихим бульканьем — и опускается на диван рядом со мной. Но не слишком близко, оставляя между нами около метра свободного пространства — ровно столько, чтобы не вторгаться в мою личную зону, но достаточно, чтобы я остро ощущала его присутствие каждой клеточкой тела. Запах его одеколона — свежий, с древесными нотами и едва уловимым оттенком мускуса — смешивается с дымным ароматом дорогого виски и почему-то действует успокаивающе, как будто в этом странном сочетании есть что-то правильное. Или это алкоголь уже начинает действовать на мой измученный разум?

Мы молчим несколько долгих минут. За окном ветер шевелит верхушки сосен, и их тени танцуют на потолке люкса причудливыми узорами. Я пью маленькими глотками, стараясь не морщиться от непривычной горечи и крепости напитка. Слезы медленно высыхают на моих щеках, стягивая кожу и оставляя соленый привкус на губах, который смешивается со вкусом виски во что-то горько-сладкое. Где-то внизу, этажами ниже, наверняка все еще гудит ресторан — оттуда, должно быть, доносятся взрывы смеха, звон бокалов, нестройные тосты. Кто-то уже определенно напивается, кто-то флиртует, кто-то танцует под музыку, которую сюда не очень слышно. А я сижу в компании двух парней, которых едва знаю, несмотря на годы учебы на одной группе.

Странная, абсурдная ситуация.

Но все равно это лучше, чем возвращаться в свой номер, где постель все еще хранит тепло их тел и, наверное, пахнет Ленкиными приторными духами…

Бр-р-р…

— Ну, — наконец нарушает затянувшуюся тишину Кирилл, задумчиво вертя бокал в руках. Его пальцы сильные, с характерными мозолями — от бесконечных часов в бассейне, от хватки за бортики и стартовые тумбы. — Как тебе пансионат, в целом? Бассейн здешний еще не успела попробовать?

Было лучше, когда мы молчали…

Но это самый обычный, ничего не значащий разговор. Никаких личных вопросов, никакого вторжения в мою жизнь. Они не лезут с участливыми «что случилось?» или бессмысленными «не плачь, все обязательно наладится». Не пытаются неловко обнять или утешить, как непременно сделала бы Света, если бы я сейчас была с ней.

И это именно то, что нужно. Если бы они полезли мне в душу с расспросами и сочувствием, я бы, наверное, разревелась снова, позорно и некрасиво, с всхлипами и соплями. А так я могу притвориться, что все более-менее нормально, что я справляюсь, что мир не рухнул двадцать минут назад…

— Нет, не успела еще, — отвечаю я, заставляя свой голос звучать ровно и почти безразлично. — Завтра, может быть, схожу. Если вообще не свалю отсюда к чертовой матери на рассвете.

Артем негромко хмыкает, делает неторопливый глоток из своего бокала, прежде чем ответить.

— Сваливать было бы преждевременным решением. Здесь еще отличная спа-зона есть, я слышал. Хороший массаж с горячими камнями — именно то, что доктор прописал после такого.

«После такого».

Все все знали…

Эта мысль жжет где-то в солнечном сплетении, гораздо сильнее и болезненнее, чем любой виски. Я осторожно ставлю бокал на низкий мраморный столик, потому что чувствую, как пальцы непроизвольно сжимаются. Волна гнева накатывает изнутри и я не уверена, на кого злюсь сильнее: на Костю с его лживыми улыбками, на Ленку с ее притворным дружелюбием или на саму себя. Как я могла не замечать так долго? Два года абсолютной, непростительной слепоты. Все эти нежные улыбки по утрам, поцелуи на прощание, ласковое «малыш» и «ты у меня единственная» — и все это оказалось дешевой, грязной фальшью, пустой оберткой без содержания.

— Расскажи мне о плавании, — говорю я Кириллу, отчаянно хватаясь за любую тему, которая поможет отвлечься от пожирающих мыслей. — Ты же капитан университетской сборной, я слышала. Сколько у тебя медалей за все время?

Он усмехается — не насмешливо, а скорее удивленно, будто не ожидал такого вопроса, — и откидывается на мягкую спинку дивана. Его темная футболка натягивается на широких плечах при этом движении, и я невольно отмечаю, как рельефные мышцы перекатываются под тканью. Не то чтобы я смотрю специально или с каким-то умыслом — просто это настолько очевидно, что невозможно не заметить. Тело спортсмена, привыкшего к ежедневным изнурительным тренировкам.

— Двадцать три на данный момент, если считать все официальные соревнования, — отвечает он с ноткой сдержанной гордости в голосе. — Последняя — на универсиаде в прошлом месяце в Казани. Золото в эстафете четыре по сто вольным стилем. Мы буквально вырвали победу на последних метрах.

— Это действительно впечатляет, — киваю я, и это не просто вежливость — я правда впечатлена. Мой голос все еще слегка хриплый от недавних слез. Тепло разливается по всему телу, притупляет ту ледяную пустоту в груди, которая образовалась, когда я увидела их вместе.

Артем по-прежнему хранит молчание в своем кресле, но я чувствую, что он внимательно слушает наш разговор, время от времени делая глотки и задумчиво покручивая бокал в пальцах. Мы болтаем с Кириллом о всякой ерунде — об университетских делах, о том, какие лекции можно безболезненно прогуливать, а на какие лучше являться, о том, как Игорь вечно устраивает эти спонтанные вылазки и как половина потока каждый раз ведется на его энтузиазм. Обычный студенческий разговор ни о чем и обо всем одновременно. Никто не упоминает Костю, не произносит его имени, будто по негласному соглашению это табу. Никто не смотрит на меня с жалостью или неловким сочувствием. И именно это помогает больше всего.

Я допиваю остатки виски, и Кирилл молча, без лишних вопросов и комментариев, берет мой бокал и наливает еще — ровно столько же, сколько было в первый раз.

Второй бокал идет значительно легче — то ли я привыкаю к вкусу, то ли мои вкусовые рецепторы уже достаточно онемели. Комната начинает едва заметно плыть по краям, но я не сильно пьяна — просто приятно расслаблена, будто кто-то ослабил тугую пружину, которая все это время сжималась у меня внутри. Достаточно расслаблена, чтобы задать вопрос, который вертится в голове уже несколько минут, требуя ответа.

— Послушайте, — говорю я, глядя в янтарную глубину своего бокала, где отражаются крошечные огоньки торшера. — А вы сами верите в верность в отношениях? Или это все романтическая ерунда из книжек и мелодрам, которая не имеет никакого отношения к реальной жизни?

Артем слегка приподнимает темную бровь, явно удивленный такой откровенностью, но первым отвечает Кирилл. Он ставит свой бокал на столик с тихим стуком и поворачивается ко мне всем корпусом.

— У разных людей совершенно разные подходы к отношениям, это правда, — говорит он медленно, будто тщательно подбирая слова. — Далеко не все мужчины в принципе способны на верность, даже если они клянутся в ней на каждом углу. Кто-то видит в изменах свободу, кто-то воспринимает отношения как игру без четких правил, кто-то просто эгоист до мозга костей. Зависит исключительно от конкретного человека и от того, что у него внутри.

Его слова попадают точно в цель, в самую больную точку. Не все верны. Не все способны на верность. Как Костя, который два года смотрел мне в глаза и врал, врал, врал. Я сжимаю губы в тонкую линию, изо всех сил стараясь не дать слезам вырваться наружу снова. Гнев внутри смешивается с горькой обидой и порождает удушливый коктейль эмоций — почему я выбрала именно такого человека? Почему не разглядела раньше? Почему все вокруг видели правду, а я упорно отказывалась замечать очевидное?

— А если говорить конкретно о тебе? — спрашиваю я, поднимая глаза и встречаясь с ним взглядом. Его глаза оказываются серыми, с необычными золотистыми искрами в глубине — или это просто теплый свет лампы? — Ты сам способен быть верным одной девушке?

Кирилл молчит долгую минуту, которая растягивается в вечность, а потом плавно поднимается с места и пересаживается ближе ко мне. Теперь наши колени почти соприкасаются, и я чувствую тепло, исходящее от его тела даже сквозь ткань одежды. Он наклоняется немного вперед, сокращая расстояние между нами, и я слышу его ровное, глубокое дыхание, ощущаю аромат его одеколона так близко, что голова начинает слегка кружиться. В груди что-то сжимается — не страх, это определенно не страх, а что-то совсем другое. Предвкушение? Волнение? Или просто алкоголь окончательно затуманивает мой рассудок?

— Я верен по своей природе, — говорит он тихо, и его низкий голос вибрирует в воздухе между нами, оседает на коже. — Просто до сих пор никто по-настоящему не ценил этого. Никто не оказался достоин того, чтобы я держался за эти отношения всерьез. Не нашлось той, ради которой хотелось бы.

Его взгляд медленно скользит по моему лицу — по припухшим от слез губам, по щекам, где еще блестят непросохшие соленые дорожки, по глазам, в которых, наверное, до сих пор плещется боль и растерянность. Теперь в его взгляде нет той ленивой насмешки, которая была раньше. Сейчас он совершенно серьезен, сосредоточен, и в этом есть что-то интимное, что-то обжигающее, от чего трудно дышать.

Я чувствую, как кровь приливает к щекам, как жар разливается по лицу и шее, но не отворачиваюсь, не разрываю этот зрительный контакт. Виски в моих венах поет свою сладкую песню, притупляя острую боль от предательства и разжигая взамен что-то новое, незнакомое и пугающее. Может быть, это просто желание отомстить Косте? Или глубинная потребность почувствовать себя желанной, привлекательной, стоящей чего-то после того, как меня так унизили? Я не знаю ответа, и прямо сейчас мне, честно говоря, абсолютно все равно. В этот момент я не думаю о Косте, о предательстве, о завтрашнем дне. Только о том, как близко сейчас Кирилл, как его слова странным эхом отдаются где-то в самой глубине моего существа, и как весь мир за пределами этого дивана перестает иметь значение.

— А ты? — спрашивает он, не отводя своего пристального взгляда ни на секунду. Его голос звучит еще тише, почти шепотом. — Ты стоишь того, чтобы быть верным?

— Может, стою, — наконец шепчу я, не находя в себе сил отвести глаза от его лица. Мои губы пересохли от волнения и от алкоголя, и я машинально облизываю их, не задумываясь о том, как это выглядит со стороны. Кирилл улыбается одним уголком рта — не насмешливо, не снисходительно, а как-то по-особенному. Артем по-прежнему сидит в своем кресле поодаль, наблюдая за нами с отстраненным вниманием музейного смотрителя — холодный, похожий на мраморную статую какого-нибудь греческого бога. Но даже в его ледяном взгляде мелькает что-то новое, какая-то искра интереса, которой не было раньше.

Они не давят на меня, не требуют немедленного ответа или объяснений, не пытаются форсировать ситуацию. Вместо этого Кирилл плавно откидывается назад, возвращая между нами приличную дистанцию, делает неторопливый глоток из своего бокала и произносит тоном человека, который просто рассуждает вслух о погоде:

— Знаешь, с Костей на самом деле все предельно просто и прозрачно. Он из тех людей, которые панически боятся скуки, боятся обыденности и рутины. Он изменял тебе не потому, что ты была недостаточно хороша для него, недостаточно красива или интересна. Совсем нет. Скорее всего… Он изменял, потому что сам абсолютно пустой внутри, как красивая ваза без цветов. Вечно ищет чем заполнить эту зияющую пустоту, и ему все равно, чем именно.

Его слова попадают точно в цель, бьют в самое яблочко — так, будто он каким-то образом научился читать мои мысли, будто провел последние два года наблюдая за нашими отношениями из тени. Я моргаю несколько раз, пытаясь осмыслить услышанное, переварить эту информацию. Откуда он может знать такие вещи? Но Кирилл продолжает говорить — спокойно, без лишних эмоций, с отстраненной точностью психолога на терапевтическом сеансе:

— Ты замечала, может, что он постоянно опаздывал? На каждую вашу встречу, на каждое свидание? Это ведь была не обычная лень или рассеянность, как ты наверняка себе говорила. Это был тест. Проверка. Он каждый раз смотрел, насколько долго ты готова его ждать, насколько сильно ты в нем нуждаешься. А ты ждала. Терпеливо, покорно, без упреков. Каждый чертов раз.

Я медленно киваю, не находя в себе сил отрицать очевидное. В памяти всплывают все эти бесконечные «еще буквально пять минуточек, малыш», все вежливые оправдания, которые я принимала с улыбкой, все часы, проведенные в ожидании, пока я убеждала себя, что это мелочи, что в отношениях нужно быть терпеливой. Гнев вспыхивает внутри с новой силой, но теперь он смешивается с чем-то другим — с горьким, но освобождающим пониманием. Кирилл не жалеет меня, не сюсюкает, не гладит по голове с сочувствующими вздохами.

Он методично разбирает произошедшее по полочкам, как опытный механик разбирает сломанный двигатель. И это, как ни странно, помогает гораздо больше, чем любые слова утешения. Боль никуда не девается, она все еще есть, пульсирует где-то глубоко, но теперь я чувствую что-то похожее на контроль над ситуацией. Как будто я больше не беспомощная жертва обстоятельств, а хладнокровный аналитик, препарирующий собственную драму с научной отстраненностью.

Артем вступает в разговор, его голос звучит ровно и невозмутимо:

— А Ленка — это вообще классика жанра, учебный пример из книжки по женской психологии. Возможно, она никогда не хотела Костю как такового. Ей нужен был не он, а возможность унизить тебя, опустить с пьедестала. Потому что ты — та девушка, которую все замечают первой, когда она входит в комнату. Та, на кого оборачиваются, кому завидуют, кого хотят ненавидеть просто за сам факт существования. Обычная зависть, Алиса.

Он произносит это как набор сухих, неоспоримых фактов, без тени сочувствия или эмоциональной окраски в голосе, но с такой хирургической точностью, которая вскрывает правду лучше любого скальпеля. Я чувствую, как мои плечи медленно опускаются, как напряжение, которое держало меня в тисках весь этот бесконечный вечер, наконец начинает отпускать.

Они не утешают меня так, как сделали бы подруги, с обязательным набором фраз вроде «он полный мудак, а ты настоящая королева, он еще пожалеет». Ничего подобного. Они методично разбирают ситуацию на составные части, объясняют механику произошедшего, дают мне инструменты для понимания. Психологические уловки? Возможно, даже наверняка. Но это работает, и прямо сейчас мне совершенно все равно, манипуляция это или искреннее желание помочь.

Кирилл едва заметно кивает в ответ на мои слова и как бы невзначай зеркалит мою позу — чуть наклоняется вперед, когда я наклоняюсь, неосознанно повторяет мои жесты. Возможно, он не специально. Это маленькое отзеркаливание делает наш разговор странно интимным, создает ощущение, будто мы настроены на одну волну, будто между нами существует какая-то невидимая связь. Артем добавляет в эту атмосферу щепотку юмора — сухого, ироничного, с едва заметной усмешкой:

— Представь себе картину: через год, максимум полтора, твой бывший будет сидеть в каком-нибудь баре, напиваться дешевым пивом и ныть случайным собутыльникам о том, как бездарно потерял лучшую девушку в своей никчемной жизни. А ты к тому моменту будешь уже где-то настолько высоко, что даже не вспомнишь его фамилию.

Я тихо хмыкаю. Виски в моем бокале снова почти закончился, и я делаю еще глоток.

Они не осуждают меня за глупость и слепоту. Не флиртуют открыто и навязчиво, не пытаются воспользоваться моей уязвимостью. Просто слушают с искренним вниманием и задают вопросы — правильные вопросы, которые заставляют меня говорить, выплескивать наружу все, что накопилось.

— Почему ты так долго терпела все его опоздания? — спрашивает Кирилл, склонив голову набок с неподдельным любопытством.

И я вдруг начинаю рассказывать — сбивчиво, путано, не выбирая выражений. Про его взгляд, от которого у меня всегда замирало сердце. Про то тепло, которое разливалось внутри каждый раз, когда он называл меня «малыш». Про все красные флаги, которые я упорно игнорировала, потому что хотела верить в сказку. А они кивают, не перебивая, не комментируя, просто впитывают каждое мое слово, и в какой-то момент я с удивлением осознаю, что это настоящий катарсис.

Мне становится легче дышать.

Комната вокруг кажется теплее, чем была полчаса назад, или это виски так меняет восприятие. Мои ноги расслаблены, все тело медленно тонет в мягких объятиях кожаного дивана. Слезы давно высохли на щеках, и тушь наверняка все еще размазана до подбородка страшными черными разводами, но мне уже совершенно на это наплевать. Эти двое оказываются совсем не теми монстрами или небожителями, какими казались мне все эти годы. Не надменные принцы на недосягаемых пьедесталах, не снобы, смотрящие на остальных свысока. Просто нормальные люди. Даже интересные, если быть честной. И они смотрят на меня не как на папину избалованную принцессу с золотой ложкой во рту, а как на живого человека с трещинами и изъянами, который прямо сейчас переживает одну из худших ночей в своей жизни.

— Вы знаете, — говорю я. Мой голос звучит мягче и расслабленнее от алкоголя, с придыханием, которого раньше не было, — вы оказывается совсем не такие уж плохие. А я-то всегда думала, что вы... ну, вы сами понимаете. Высокомерные снобы, или что-то в этом духе. Недоступные, холодные.

Кирилл смеется — тихо, негромко. Артем позволяет себе легкую усмешку, которая на секунду делает его лицо почти человечным. И именно в этот момент он поднимается из своего кресла — медленно, с той грацией, которая свойственна крупным хищникам, уверенным в своей силе. Пересекает пространство между нами несколькими неторопливыми шагами и опускается на диван с другой стороны от меня.

И вот я оказываюсь между ними — Кирилл слева от меня, его тепло ощущается даже через слой одежды, Артем справа, так близко, что я чувствую древесный аромат его одеколона. Его колено случайно, или не случайно, касается моего, разряд электричества пробегает по коже, заставляя волоски на руках встать дыбом.

Артем поворачивает мое лицо к себе — его пальцы ложатся на мой подбородок нежно, но одновременно твердо, не допуская возражений. Его лицо оказывается совсем близко, так близко, что я вижу крошечные золотистые искры в глубине темных глаз, вижу каждую ресницу, чувствую его теплое дыхание на своих губах.

— Не такой уж плохой, значит? — шепчет он, и его губы находятся так близко от моих, что почти касаются при каждом слове. — А что если я скажу тебе, что могу сделать так, чтобы ты полностью забыла его за одну эту ночь? Что если я покажу тебе, как должен вести себя настоящий мужчина рядом с такой женщиной, как ты?

Эта провокация бьет точно в цель, попадает в самое уязвимое место. Его глаза — темные, бездонные, пронизывающие насквозь — удерживают мой взгляд, не давая отвести глаза. Сердце колотится в груди так громко и часто. Разумная часть меня кричит, что я должна оттолкнуть его, сказать твердое «нет», встать и уйти, пока не поздно. Но вместо этого я чувствую, как теряю контроль над ситуацией, как качусь под откос. Тепло внизу живота разгорается жарким пламенем, виски в венах шепчет коварное «почему бы и нет, ты свободна, ты никому ничего не должна», а его близость притягивает меня как мощный магнит, сопротивляться которому бессмысленно. Боль от предательства Кости отступает куда-то на задний план, вытесняется этим новым чувством — смесью желания, жажды мести и настоящего любопытства.

Я наклоняюсь ближе к нему, сокращая последние сантиметры расстояния между нами, мои губы приоткрываются сами собой, и я слышу собственный шепот, который срывается с них:

— Покажи.

Я наклоняюсь первой.

Не потому, что во мне вдруг просыпается какая-то невиданная смелость. Просто его губы уже слишком близко. Дыхание Артема обжигает мне кожу, а внутри — уже не та тупая, ноющая боль, а совсем другое. Голод. Жгучий, злой, почти болезненный. Он ловит мой взгляд в последнее мгновение — за долю секунды до того, как я закрываю глаза, — и улыбается. Коротко. Хищно. Так, будто уже выиграл.

А потом целует.

Медленно.

Сначала только легкое, почти невесомое касание — губы едва касаются губ, как будто пробуют, можно ли. Но я не выдерживаю этой тонкой, дразнящей нежности. Открываю рот — и он мгновенно принимает приглашение. Врывается языком, глубоко, жадно, словно хочет попробовать меня всю: горьковатый привкус виски, соль моих высохших слез, остатки сладкой помады, которую я так старательно наносила сегодня вечером… для другого.

Его пальцы ложатся мне на затылок, впиваются в волосы — не больно, но очень властно. Держит крепко, не дает даже сформировать мысль о том, чтобы отстраниться. Я стону ему прямо в рот — тихо, почти против воли, — и этот звук словно переключает что-то внутри него. Артем рычит в ответ, низко, по-звериному, прикусывает мою нижнюю губу, тянет ее, отпускает. И я чувствую, как между ног становится горячо и влажно, как пульс бьется там так сильно, что кажется — сейчас разорвет меня всю.

Он отстраняется первым.

Дышит тяжело, неровно. Зрачки огромные, черные, почти без ободка радужки. Смотрит на меня так, будто я — самое вкусное, самое запретное, что он пробовал за всю свою жизнь.

— Теперь ты, — хрипло выдыхает он, мягко, но настойчиво поворачивая мое лицо к Кириллу.

Я даже не успеваю испугаться.

Кирилл уже рядом. Его большая, теплая ладонь ложится мне на щеку. Он не торопится. Смотрит долго, несколько долгих секунд — дает мне последнюю возможность отступить. Но я не хочу отступать. Я сама тянусь к нему, и он встречает меня на полпути.

Поцелуй Кирилла совсем другой.

Если Артем — это пожар и стальная хватка, то Кирилл — глубокая, теплая волна, которая накатывает медленно и неотвратимо. Он целует так, будто у нас впереди целая вечность. Язык скользит по моему мягко, но уверенно — исследует, пробует, запоминает каждый мой вздох. Его вторая рука ложится мне на талию, притягивает ближе, и я всем телом ощущаю, насколько он напряжен, насколько тверд, насколько сильно хочет. Я прижимаюсь к нему грудью — и он тихо, почти мучительно выдыхает мне в губы.

Артем не остается в стороне.

Он наклоняется сзади. Горячее дыхание касается шеи, потом легкий поцелуй, потом зубы — осторожно, но ощутимо прикусывает кожу под ухом. Я выгибаюсь, как кошка, всем телом подаюсь назад, в его руки. Его ладони скользят по моим плечам, вниз по рукам, потом снова вверх — уже под платье, по ребрам, останавливаются как раз под грудью. Дразнит. Не касается сразу. Заставляет меня задыхаться от этого двойного, невыносимо прекрасного внимания.

Кирилл целует меня глубоко, жадно, а Артем тем временем проводит языком по шее, оставляя влажный, горячий след, и шепчет прямо в ухо хриплым, темным голосом:

— Какая ты сладкая… особенно когда злишься. Хочешь?

Я киваю. Быстро. Отчаянно.

Слова уже не нужны. Все мое тело кричит «да».

Кирилл отрывается от моих губ, спускается ниже — целует подбородок, линию ключицы, а Артем в это время находит молнию на спине моего платья и тянет ее вниз — медленно, мучительно медленно. Ткань расходится. Холодный воздух касается разгоряченной кожи. Я вздрагиваю — не от холода, а от дикого, почти пугающего предвкушения.

Платье сползает до талии.

Оба замирают на мгновение. Смотрят. И в этом взгляде — столько восхищения, столько голода, что я впервые за долгое время чувствую себя по-настоящему, невыносимо желанной.

А потом все становится еще жарче, еще ближе, еще откровеннее.

Мы тонем.

В запахе виски, пота, их одеколонов, в их тяжелом дыхании, в низких стонах, в моих собственных всхлипах.

В их руках, губах, языках.

В этом безумном, вкусном, жадном вихре.

И впервые за весь этот проклятый вечер мне не больно.

Мне хорошо.

Очень.

Невероятно хорошо.

Свет в комнате приглушенный, почти волшебный — мягкое золотое сияние от настенного бра и холодное серебро лунного света, льющееся через огромное окно и обводящее края простыней тонкой мерцающей каймой.

Артем касается меня первым.

Кончиками пальцев проводит по внутренней стороне моего запястья. От этого почти невесомого касания по всему телу разбегаются сладкие мурашки. Он не торопится. Никто из нас не торопится. Мы словно заключили безмолвный договор: растягивать каждое мгновение, пока оно не начнет казаться вечным.

С другой стороны Кирилл.

Его большая, теплая ладонь ложится мне на живот — просто лежит, не двигается, не гладит, не требует. Его дыхание касается моей шеи.

Я поворачиваюсь к Артему.

В полумраке его глаза кажутся почти черными, но в них нет того привычного холода, от которого я когда-то вздрагивала. Там — голод. И одновременно — удивительная, почти болезненная нежность. Он наклоняется и целует меня снова — медленно, глубоко, будто хочет выпить всю мою боль, всю мою ярость, всю мою горечь и превратить их во что-то другое. В чистое, жгучее желание. В огонь, который не обжигает, а греет изнутри.

Кирилл в это время целует мою шею — там, где под тонкой кожей бьется пульс. Его губы мягкие, теплые, чуть влажные.

Я выгибаюсь навстречу, даже не замечая этого. Мои руки сами находят их: пальцы зарываются в волосы Артема, ладонь ложится на грудь Кирилла.

Мы движемся, словно в танце без правил. Одежда исчезает незаметно, будто ее и не было никогда. Кожа касается кожи. Тепло к теплу. Я ощущаю их повсюду: горячее дыхание на плечах, губы на груди, руки, которые скользят по мне с такой благоговейной осторожностью, словно я — нечто невероятно хрупкое и бесконечно драгоценное.

И вот тогда я растворяюсь.

По-настоящему.

Это уже не просто тела, сплетенные вместе. Это больше. Это когда все стены, которые я два года возводила вокруг себя — из обиды, из стыда, из страха, — рушатся не от боли, а от нежности. Артем целует меня. Кирилл прижимается ко мне всем телом.

Я закрываю глаза и отдаюсь этому чувству полностью.

Волны удовольствия сносят меня медленно, как большой морской прилив — поднимают меня все выше, выше, пока я не оказываюсь где-то между небом и землей, где нет ни вчера, ни завтра. Только сейчас. Только их руки. Только их губы. Только их дыхание, смешанное с моим.

Когда волна наконец накрывает меня с головой, я рассыпаюсь на атомы, не ведая, что сейчас происходит в реальности…

Воздух в комнате густой, пропитанный запахом виски, кожи и чего-то еще — сладковато-соленого, нашего общего. Я устроилась посередине, спиной к груди Кирилла, его рука лениво лежит на моей талии, пальцы иногда чуть сжимаются, словно проверяя, что я никуда не исчезну. Артем напротив, полусидя, опирается на локоть, в другой руке — бокал с остатками «Макаллана». Он смотрит на меня так, будто я — самая интересная загадка, которую он когда-либо разгадывал.

Кирилл тянется к бутылке на прикроватной тумбочке, наливает всем троим — не спрашивая, просто делает, как будто это само собой разумеющееся. Протягивает мне бокал, я беру, делаю глоток. Жидкость обжигает горло мягко, уже привычно, и оставляет послевкусие карамели и дыма.

— Знаешь, — вдруг говорит Кирилл, и в его голосе сквозит та самая ленивая насмешка, от которой у меня снова мурашки, — я тут подумал: если бы Костя сейчас зашел в номер, он бы, наверное, умер на месте. Три секунды — и инфаркт. А мы бы даже не заметили.

Я фыркаю, а потом не выдерживаю и смеюсь — громко, искренне, так, что грудь трясется. Смех вырывается из меня неожиданно легко, как будто кто-то открыл заслонку, и вся накопившаяся тяжесть выплескивается наружу.

— Он бы начал бред нести, — подхватываю я, все еще хихикая. — «Малыш, как же так! Я всего лишь с Ленкой, тебе нельзя на других пялиться, только мне!»

Кирилл ржет в голос, откидывая голову назад, и его смех такой заразительный, что я смеюсь еще сильнее. Артем только усмехается уголком рта, но глаза у него блестят — он явно наслаждается.

Он только в одних трусах и вся его расслабленная поза говорит о том, чем он только что занимался.

— А Ленка бы стояла и строила планы по завоеванию меня или Кира, — добавляет Артем тихо, но с такой ядовитой интонацией, что я снова прыскаю.

Я кладу голову Киру на плечо, все еще посмеиваясь, и в этот момент он наклоняется и целует меня в шею — медленно, влажно, оставляя горячую дорожку губами. Я вздрагиваю, смех обрывается на полутонах и превращается в тихий вздох. Его язык касается кожи чуть ниже уха, и я чувствую, как по позвоночнику пробегает длинная волна удовольствия.

— Ты такая вкусная, когда смеешься, — шепчет он мне в шею, и его голос низкий, бархатный, почти вибрирует. — Хочу, чтобы ты смеялась чаще. Особенно когда я внутри тебя.

От этих слов у меня внутри все сжимается сладко и горячо. Я поворачиваю голову, ловлю его губы своими — поцелуй получается глубоким, ленивым, с привкусом виски и нашего общего дыхания. Пока мы целуемся, Артем придвигается ближе сзади, его губы находят мое плечо, потом спускаются по лопатке, оставляя влажные следы. Его рука скользит по моему бедру, медленно, без спешки.

Мы снова говорим — между поцелуями, между глотками виски, между тихими стонами, которые уже не сдерживаем.

— Знаете, что меня всегда бесило в Косте? — бормочу я, когда Артем на секунду отрывается от моей шеи, чтобы сделать глоток. — Он всегда старался выглядеть крутым. А на деле…

Кирилл хмыкает, его губы касаются моего уха:

— Он старался. А мы не стараемся. Мы просто берем и делаем. И тебе нравится, да?..

Я киваю, не стесняясь. Нравится. Очень. Потому что здесь нет игры в «кто главный», нет попыток доказать что-то. Только чистое, честное желание.

Артем ставит бокал на тумбочку, перекатывается ближе. Его губы снова находят мои, и этот поцелуй уже другой — медленный, тягучий, такой, от которого кружится голова. Я запускаю пальцы в его волосы, тяну чуть сильнее, чем нужно, и он тихо рычит мне в рот — звук такой низкий, что я чувствую его вибрацию всем телом.

Кирилл же тем временем целует мою спину, спускается ниже, вдоль позвоночника. Его руки скользят по моим бокам, обхватывают грудь, сжимают нежно, но уверенно, и я выгибаюсь навстречу, отдаваясь этому ощущению полностью.

Мы не торопимся никуда.

Мы просто существуем в этом моменте — трое людей, которые нашли друг друга в самый неподходящий и в самый правильный час. Я чувствую их дыхание на своей коже, их тепло, их силу, их нежность. Чувствую, как они смотрят на меня — не как на трофей, не как на замену, а как на женщину, которую они хотят прямо сейчас, целиком, без остатка.

И мне так хорошо с ними…

***

Мы засыпаем почти одновременно.

Я лежу посередине — теплая, укрытая одеялом и ими со всех сторон. Нос уткнулся в твердое плечо Кирилла, его тяжелая ладонь покоится на моей талии, будто охраняет. Дыхание ровное, глубокое, размеренное — как у большого спокойного зверя, который наконец-то нашел свое место. Артем сзади: его грудь плотно прижата к моей спине, подбородок уютно устроился на моей макушке, и даже во сне его руки обнимают меня так крепко, словно он боится, что я растворюсь в темноте, если отпустит хоть на миг.

Простыни пахнут нами — терпким виски, соленым потом, сексом, чем-то диким, живым и настоящим. Я улыбаюсь в темноту, чувствуя, как последние острые осколки вчерашней боли медленно тают в этом густом, обволакивающем тепле. А потом проваливаюсь в сон — тяжелый, но сладкий, без единого сновидения.

Просыпаюсь от резкого, настойчивого стука в дверь.

Тук-тук-тук.

Тук-тук-тук.

Сначала кажется, что это часть сна, но стук повторяется — громче, настойчивее, почти злой. Сердце мгновенно подскакивает куда-то в горло. Я резко сажусь, простыня сползает до бедер, холодный утренний воздух обжигает обнаженную кожу. В комнате почти темно, только тонкая, резкая полоска света пробивается из-под двери.

Артем просыпается мгновенно — я чувствую, как все его тело за моей спиной превращается в натянутую струну. Он не вскакивает, не суетится. Просто приподнимается на локте, одной рукой обхватывает меня за талию, прижимает к себе защитным движением, а второй прикладывает палец к моим губам — жестко, требовательно.

— Тс-с…

В полумраке его глаза блестят.

— Кто там? — голос низкий, чуть хриплый ото сна, но в нем ни тени растерянности.

С той стороны двери — голос, знакомый до дрожи в костях.

Костя.

— Артем, открой, бля! Это я. Мне нужна Алиса. Срочно. Я уже все номера облазил, ее нигде нет!

Мир на мгновение замирает.

Кровь отливает от лица, потом возвращается горячей, злой волной. Кирилл тоже просыпается — садится медленно, молча смотрит на дверь, потом переводит взгляд на нас. Никто не двигается. Только стук продолжается.

Артем встает с кровати — плавно, без единого лишнего движения. Накидывает черный халат, который висел на спинке кресла, завязывает пояс одним точным, уверенным жестом. Потом наклоняется ко мне, быстро, но крепко целует в губы.

— В ванную спрячься, — шепчет прямо в ухо. — Ни звука.

Ноги дрожат, но я слушаюсь. Хватаю первое, что попадается под руку — огромную черную футболку Кира, все еще пахнущую им. Натягиваю на ходу, бегу босиком по ледяному паркету, закрываю дверь ванной, прислоняюсь к ней спиной. Сердце колотится так громко, что кажется — его слышно в коридоре.

Щелчок замка.

Дверь открывается.

— Ты какого хрена тут делаешь в пять утра? — голос Артема ледяной, презрительный, режущий. — И какого хрена ты вообще стучишь ко мне? Ты бухой?

Костя явно не ожидал такого приема. Его голос звучит растерянно, почти жалобно:

— Артем, я… я ищу Алису. Ее телефон показывает, что она здесь. Она не отвечает, я… волнуюсь.

Артем смеется — коротко, зло, издевательски.

— Волнуешься? Серьезно? После того, как вчера весь пансионат услышал, как ты ей изменял с Ленкой? Или ты думал, она будет сидеть и ждать, пока ты закончишь?

Тишина. Долгая. Тяжелая.

— Это… это не так было, — начинает Костя, но Артем обрывает его:

— Заткнись. Она здесь была. Да. Мы выпили, как старые приятели, и решили что ты идешь лесом со своим «малыш, я не хотел». Так что да — она тебя бросила. И, судя по всему, сделала это не зря.

Я прижимаю ладонь ко рту, чтобы не выдать себя всхлипом. Слезы жгут глаза, но это не слезы боли. Это слезы облегчения. Злости. Дикой, торжествующей свободы.

Костя пытается вставить хоть слово:

— Артем, послушай… я люблю ее, я…

— Любишь? — Артем почти рычит. — Тогда иди нахуй со своей любовью. А еще раз подойдешь, я сам лично покажу тебе где выезд из города с манатками и без шанса на жизнь и работу примерно… навсегда.

Еще одна секунда гнетущей тишины.

Я все еще стою в ванной, прижавшись спиной к холодной двери, когда она открывается.

Артем входит. Закрывает дверь за собой. Поворачивает ключ. В тесном пространстве сразу становится жарко — от его присутствия, от его дыхания, от того, как воздух вокруг него будто густеет. Он смотрит на меня молча — одну долгую секунду, вторую. В этом взгляде нет ни триумфа, ни злости. Только что-то очень глубокое, почти болезненно нежное, от чего внутри все сжимается сладкой судорогой.

— Все, — говорит он тихо, почти шепотом. — Он ушел.

Я выдыхаю так резко, что это выходит почти всхлипом. Ноги подкашиваются, и я падаю вперед — прямо к нему на грудь. Он ловит меня мгновенно: одной рукой обхватывает талию, другой прижимает мою голову к своему плечу, впивается пальцами в плечо. Я вдыхаю его запах.

— Душ, — шепчет он мне в волосы. — Пойдем, согрею тебя…

Он не спрашивает. Просто включает воду — горячую, почти обжигающую. Пар мгновенно заполняет маленькую ванную комнату, зеркало покрывается плотной белой пеленой, и весь внешний мир исчезает за этой мягкой, влажной завесой. Артем медленно стягивает с меня футболку— так бережно, словно разворачивает что-то очень хрупкое и драгоценное. Я поднимаю руки, помогаю ему. Потом он сбрасывает халат.

Вода льется на плечи, на спины, на лица. Я запрокидываю голову, закрываю глаза — горячие капли стекают по щекам, смешиваются со слезами, которые я даже не заметила. Артем наклоняется и целует меня. Его губы скользят по моим скулам, по вискам, по шее, собирая соленые дорожки. Потом берет мое лицо в ладони и поворачивает к себе. Мы целуемся под водой — медленно, глубоко…

Кирилл появляется в дверях — босой, в одних черных боксерах, волосы растрепаны после сна, глаза еще чуть сонные. Он смотрит на нас мгновение, потом улыбается. Шагает внутрь, закрывает дверь. Снимает боксеры. Входит под душ.

Теперь нас трое в этом тесном, наполненном паром пространстве.

— Мог бы поспать…

— Я не хочу спать этой ночью, молчи уже…

Этот короткий диалог снова навевает на меня мысли, что они возможно проводили такие ночи с другими девушками… Но я ничего не говорю.

Незачем.

Кирилл становится сзади — обнимает меня за талию, прижимает к себе. Его грудь горячая, сердце бьется сильно и быстро. Артем спереди — целует меня в губы, потом спускается ниже, к ключицам, к груди. Вода делает кожу скользкой, невероятно чувствительной. Каждое прикосновение ощущается в тысячу раз ярче: губы Артема на соске, язык Кирилла на моей шее, их ладони, которые одновременно скользят по бедрам, по животу, по спине — синхронно, нежно, жадно.

Это не просто близость.

Это очищение.

Это окончательное прощание со всем, что болело, унижало, держало в клетке до этой ночи.

Мы двигаемся медленно, словно танцуем под струями воды. Артем поднимает меня — легко, будто я ничего не вешу. Я обхватываю его бедрами. Кирилл прижимается сзади, поддерживает, держит. Их тела становятся одной большой, надежной опорой. Я опускаюсь на Артема — медленно, чувствуя, как он входит, как заполняет меня целиком, до самого края. Стон вырывается из горла — низкий, протяжный, почти животный. Кирилл целует мою спину, шепчет что-то ласковое, неразборчивое, его руки гладят мою грудь, живот, внутреннюю сторону бедер.

Мы не торопимся.

Каждое движение — как волна: накатывает, отступает, оставляя после себя только большее тепло, большее ощущение жизни. Я чувствую их обоих — их тяжелое дыхание, их приглушенные стоны, их желание, которое сейчас принадлежит только мне. Артем смотрит мне прямо в глаза — даже сквозь пар, даже сквозь капли на ресницах. В его взгляде нет ничего и никого, кроме меня. Кирилл целует мою шею, плечо, шепчет мое имя…

Когда волна снова накрывает нас, она приходит одновременно — для всех троих. Я кричу — не громко, но отчаянно, сладко, растворяясь в этом ощущении полностью. Они держат меня — крепко, нежно, не отпуская ни на мгновение. Мы дрожим вместе, пока горячая вода смывает последние капли напряжения и удовольствия.

Потом мы просто стоим под душем.

Вода постепенно становится прохладнее. Артем выключает кран.

Кирилл берет большое мягкое полотенце, укутывает меня, вытирает волосы, плечи, спину — медленно, заботливо, будто я самая хрупкая и драгоценная вещь во всем мире. Артем целует меня в висок и первый выходит.

Падаем обратно в постель. Я ложусь посередине. Кирилл обнимает меня сзади, Артем ложится напротив, берет мою руку, переплетает наши пальцы.

За окном уже светло — серое, холодное зимнее утро. Но здесь темно и уютно — шторы плотно задернуты, в комнате царит мягкий, теплый полумрак.

Я кладу голову на грудь Артема, слушаю, как бьется его сердце — сначала быстро, потом все медленнее, спокойнее. Он чиркает зажигалкой и закуривает. Кирилл целует меня в затылок, его дыхание ровное, теплое, убаюкивающее.

— Спи…

***

Я просыпаюсь медленно.

Кирилл уже не спит.

— Мы всего лишь переспали… Как и всегда. Ничего серьезного, не усложняй.

Я чувствую это по дыханию — ровному, глубокому, которое касается моей шеи легкими, почти невесомыми касаниями. Он словно боится меня разбудить, но все равно не может удержаться. Его пальцы начинают двигаться первыми — медленно, едва ощутимо, рисуют мягкие круги на моем животе. Кожа мгновенно покрывается мурашками, и я невольно улыбаюсь, не открывая глаз.

Он замечает эту улыбку.

— Дай покурить… Да уж, я в шоке…

— И я. Никогда бы не подумал, что мы с ней познакомимся настолько близко…

Губы Кирилла касаются моего плеча — сначала просто теплое дыхание, потом мягкий, влажный поцелуй. Еще один — чуть ниже, вдоль тонкой линии ключицы. Я вздыхаю — тихо, сонно, с легкой дрожью — и поворачиваюсь к нему лицом. Глаза все еще закрыты, но я всем телом ощущаю его взгляд.

Кирилл наклоняется и целует меня в висок.

Потом в уголок закрытого глаза. В переносицу. В самый кончик носа. И наконец в губы — едва-едва, только касаясь. Я приоткрываю рот навстречу, и он медленно отвечает. Его язык скользит по моему, пробует на вкус остатки сна, тепло моего дыхания.

— Алиса должна сама понимать, что это не больше, чем на одну ночь. Думаю, ей последствия тоже не нужны…

— Это супер заряд перед соревнованиями…

В голове звучат еще обрывки фраз, что я слышала сквозь сон. Возможно, они вырваны из контекста, но даже так — я согласна что это на одну ночь.

Не больше.

Его сильные руки, с четко проступающими венами сейчас невероятно ласковые. Он гладит меня так, будто я соткана из самого тонкого, драгоценного шелка, который можно порвать одним неосторожным движением. Пальцы скользят по ребрам, обводят грудь, едва задевая соски — так нежно, что я невольно выгибаюсь навстречу, и с губ срывается тихий, дрожащий стон.

— Доброе утро, — шепчет он прямо в мои губы.

Голос хриплый от сна, низкий, бархатистый, и от одного этого звука внутри все сладко сжимается.

Артем все еще спит — или притворяется, что спит. Его дыхание остается ровным. Это утро принадлежит только нам двоим — мне и Кириллу.

Кирилл опускается ниже.

Целует шею, ключицы, потом грудь — медленно, обводя языком ареолу, потом нежно посасывает, и я запрокидываю голову, впиваюсь пальцами в его мягкие волосы. Он не торопится. Его ладонь скользит по внутренней стороне бедра — выше, выше, но не сразу туда. Он дразнит: гладит кожу вокруг, проводит ногтями по самым чувствительным местам, и я дрожу, тихо постанывая ему в шею.

Когда наконец его пальцы находят меня, я уже давно мокрая — от одного только его дыхания, от его бесконечной нежности. Он не входит сразу. Сначала просто гладит — медленно, круговыми движениями, едва касаясь, потом чуть сильнее, чувствуя, как мое тело отзывается на каждое прикосновение. Я прижимаюсь к нему ближе, целую плечо, шею, шепчу его имя — почти беззвучно, но он слышит.

— Красивая, — бормочет он. — Такая красивая утром…

Он продолжает ласкать меня — пальцами, губами, языком, всем своим большим, теплым телом. Я растворяюсь в этом: в его силе, которая сейчас такая мягкая, в его внимании, которое вот такое, в его дыхании, которое сливается с моим. Волна удовольствия накатывает медленно… Я кончаю тихо — почти без крика, только длинный, дрожащий выдох и его имя на губах. Он держит меня всю эту волну, не отпуская ни на мгновение, целует висок, щеку, уголок рта…

Когда я наконец открываю глаза, он смотрит на меня с такой нежностью, что сердце сжимается почти до боли.

Я тянусь к нему, целую — глубоко, благодарно, жадно. Он улыбается в поцелуй, и в этот самый момент раздается тихий, вежливый стук в дверь.

— Room service, — доносится приглушенный голос из коридора.

Кирилл целует меня в кончик носа, встает, накидывает халат. Я тяну простыню до подбородка, улыбаюсь, чувствуя, как щеки заливает горячий румянец. Он открывает дверь ровно настолько, чтобы принять поднос, тихо благодарит, закрывает.

На подносе — две чашки ароматного кофе, маленький кувшин с молоком, сахарница, два свежайших круассана и крошечная вазочка с ярко-алым джемом.

Кирилл возвращается, ставит поднос на кровать. Артем наконец просыпается — потягивается, как огромный довольный кот, смотрит на нас сонными, теплыми глазами. Сгребает меня и целует долго в губы.

— Кофе?..

Я сижу за рулем своей белой машины — той самой, на которой мы с Костей приехали сюда всего два дня назад, хотя сейчас это кажется целой вечностью. Дорога петляет вниз по горному серпантину, и сосны за окном мелькают размытыми зелеными пятнами. Из радио льется что-то легкое, ненавязчивое — я даже не пытаюсь вслушиваться в слова, просто позволяю мелодии играть мягким, ни к чему не обязывающим фоном. Окно приоткрыто на пару сантиметров, и холодный январский воздух врывается в теплый салон резкими порывами, принося с собой запах хвои, мокрой земли и чего-то еще — чего-то, похожего на свободу.