© Григорьев А.С., 2021

© Галимова Е.Ш., 2021

© ООО «Паулсен», 2025

Степан Григорьевич Писахов

Сочинять и рассказывать сказки я начал давно, записывал редко.

Мои деды и бабка со стороны матери родом из Пинежского района. Мой дед был сказочник. Звали его сказочник Леонтий. Записывать сказки деда Леонтия никому в голову не приходило. Говорили о нем: большой выдумщик был, рассказывал все к слову, все к месту. На промысел деда Леонтия брали сказочником.

В плохую погоду набивались в промысловую избушку. В тесноте да в темноте: светила коптилка в плошке с звериным салом. Книг с собой не брали. Про радио и знати не было. Начинает сказочник сказку длинную или бывальщину с небывальщиной заведет. Говорит долго, остановится, спросит:

– Други-товарищи, спите ли?

Кто-нибудь сонным голосом отзовется:

– Нет, еще не спим, сказывай.

Сказочник дальше плетет сказку. Коли никто голоса не подаст, сказочник мог спать. Сказочник получал два пая: один за промысел, другой за сказки.

Я не застал деда Леонтия и не слыхал его сказок.

С детства я был среди богатого северного словотворчества. В работе над сказками память восстанавливает отдельные фразы, поговорки, слова. Например:

– Какой ты горячий, тебя тронуть – руки обожжешь.

Девица, гостья из Пинеги, рассказывала о своем житье:

– Утресь маменька меня будит, а я сплю-тороплюсь!

При встрече старуха спросила:

– Што тебя давно не видно, ни в сноп, ни в горсть?

Спрашивали меня, откуда беру темы для сказок? Ответ прост:

Сказки пишу часто с натуры, почти с натуры. Многое помнится и многое просится в сказку. Долго перечислять, что дало ту или иную сказку. Скажу к примеру. Один заезжий спросил, с какого года я живу в Архангельске.

Секрет не велик. Я сказал:

– С 1879 года.

– Скажите, сколько домов было раньше в Архангельске?

Что-то небрежно-снисходительное было в тоне, в вопросе. Я в тон заезжему дал ответ:

– Раньше стоял один столб, на столбе доска с надписью: А-р-х-а-н-г-е-л-ь-с-к.

Народ ютился кругом столба.

Домов не было, о них и не знали. Одни хвойными ветками прикрывались, другие в снег зарывались, зимой в звериные шкуры завертывались. У меня был медведь. Утром я вытряхивал медведя из шкуры, сам залезал в шкуру. Тепло ходить в медвежьей шкуре, и мороз – дело постороннее. На ночь шкуру медведю отдавал…

Можно было сказку сплести. А заезжий готов верить. Он попал в «дикий север». Ему хотелось полярных впечатлений.

Оставил я заезжего додумывать: каким был город без домов.

В 1924 году в сборнике «На Северной Двине» напечатана моя первая сказка «Не любо – не слушай. Морожены песни».

С Сеней Малиной я познакомился в 1928 году. Жил Малина в деревне Уйме, в 18 километрах от города. Это была единственная встреча. Старик рассказывал о своем тяжелом детстве. На прощанье рассказал, как он с дедом «на корабле через Карпаты ездил» и «как собака Розка волков ловила». Умер Малина, кажется, в том же 1928 году.

Чтя память безвестных северных сказителей – моих сородичей и земляков, – я свои сказки веду от имени Сени Малины.

Степан Писахов

Про наш Архангельский край столько всякой неправды да напраслины говорят, что придумал я сказать все, как есть у нас. Всю сущу правду, что ни скажу – все правда. Кругом земляки, соврать не дадут. К примеру, река наша Двина в узком месте тридцать пять верст, а в широком – шире моря. А ездили по ней на льдинах вечных. У нас и ледяники есть. Таки люди, которы ледяным промыслом живут. Льдины с моря гонят да дают в прокат, кому желательно.

Запасливы старухи в вечных льдинах проруби делали. Сколько годов держится прорубь!

Весной, чтобы занапрасно льдина с прорубью не таяла, ее на погребицу затаскивали – квас, пиво студили. В стары годы девкам в придано первым делом вечну льдину давали, вторым делом – лисью шубу, чтобы было на чем да в чем за реку в гости ездить.

Летом к нам много народу приезжат. Вот придут к ледянику да торговаться учнут, чтобы дал льдину получше, а взял бы по три копейки с человека. А транвай в те поры брал пятнадцать копеек.

Ну, ледяник ничего, для виду согласен. Подсунет дохлу льдину – стару, иглисту, чуть живу (льдины хоть и вечны, да и им век приходит).

Приезжи от берега отъедут верст с десяток, тоже как путевы, песню заведут. Наши робята уж караулят – крепкой льдиной толконут, стара-то и сыпаться начнет. Приезжи завизжат: «Ой, тонем, ой, спасите!»

Ну, робята подъедут на крепких льдинах, обступят: «По целковому с рыла, а то вон и медведь плывет, да и моржей напустим!»

А мишки белы с моржами, вроде как на жалованье али на поденщине, – свое дело знают. Уж и плывут. Приезжи с перепугу платят по целковому. Впредь не торгуйся! А мы-то сами хорошей конпанией наймем льдину. Сначала пешней попробуем, сколько ей годов узнам, коли больше ста – не возьмем, коли сотни нет – значит, к делу гожа; у нас и старики, которым меньше ста, козырем ходят.

На льдину сядем, парус для скорости поставим, а от солнца зонтики растопырим, чтобы не очень припекало. У нас летом солнце-то не закатыватся: ему на одном месте стоять скучно, ну, оно и крутит по небу. В сутки раз пятьдесят обернется, а коли погода хороша да поветерь, то и семьдесят; коли дождь да мокреть, так солнце отдыхат, стоит.

А на том берегу всяка благодать, всяческо благорастворение. Морошка крупна, ягоды по три фунта и боле, и всяка друга ягода.

Семга да треска сами ловятся, сами потрошатся, сами солятся, сами в бочки ложатся. Рыбаки только бочки порозны к берегу подкатывают да днища заколачивают. А котора рыба побойче – выпотрошится да в пирог завернется. Семга да палтусина ловче всех рыб в пирог заворачиваются. Хозяйки только маслом смазывают да в печку подсаживают.

Белы медведи молоком торгуют – приучены. Белы медвежата семечками и папиросами промышляют. Птички всяки чирикают: полярны совы, чайки, гаги, гагарки, гуси, лебеди, северны орлы, пингвины.

Пингвины у нас хоть не водятся, но приезжают на заработки, с шарманкой ходят да с бубном, а ины облизьяной одеваются, всяки штуки представляют, им и не пристало облизьяной одеваться – ноги коротки, ну, да мы не привередливы, нам хоть и не всамделишна облизьяна, лишь бы смешно было.

А в большой праздник да возьмутся пингвины с белыми медведями хороводы водить, да еще вприсядку пустятся, ну, до уморенья! А моржи да тюлени с нерпами у берега в воде хлюпают да поуркивают – музыку делают по-своему.

А робята поймают кита или двух, привяжут к берегу и заставят для прохлаждения воздуха воду столбом пускать. А бурым медведям ход настрого запрещен. По-зажилью столбы понаставлены и надписи на них: «Бурым медведям ходу нет».

Раз вез мужик муки мешок. Это было вверху, выше Лявли. Вот мужик и обронил мешок в лесу. Медведь нашел, в муке вывалялся весь и стал на манер белого. Стащил лодку да приехал в город: его водой да поветерью несло, он рулем ворочал. До рынка доехал, на льдину пересел. Думал сначала промышлять семечками да квасом, а как разживется, и самогоном торговать. Да его узнали – как не узнать? – обличье-то показало! Что смеху было! В воде выкупали. Мокрехонек, фыркат, а его с хохотом да с песнями робята за город прогнали.

Медведь заплакал от обиды. Народ у нас добрый: дали ему вязку калачей с анисом, сахару полпуда да велели кой-когда за шаньгами приходить.

На что волки вредны животны, а коли к разу придутся, то и волки в пользу живут.

Дело вышло из-за медведя.

По осени я медведя заприметил.

Я по лесу бродил, а зверь спать собирался. Я притаился за деревом, притаился со всей неприметностью и посматривал.

Медведь на задни лапы выстал, запотягивался, вовсе как наш брат мужик, когда на печку али на полати ладится. Мишка и спину, и бока чешет и зеват во всю пасточку: ох-ох-охо! Залез в берлогу, ход хворостиной заклал.

Кто не знат, ни в жизнь не сдогадается.

Я свои приметины поставил и оставил медведя про запас.

Зимой я пошел проведать, тут ли мой запас медвежий?

Иду себе, барыши незаработанны считаю.

Вдруг волки! И много волков.

Волки окружили. Я до того не замечал холоду, и было-то всего градусов сорок с малым, а тут сразу озяб.

Волки зубами пощелкивают. Мороз крепчать стал, до ста градусов скочил. На морозе все себя легче чувствуют, на морозе да при волках я себя очень легко чуял. Подскочил аршин на двадцать пять, за ветку ухватился. Дерево потрескиват на холоду, а мороз еще крепчат. По носу слышу – градусов на двести!

Волки кругом дерева сидят да зубами пощелкивают, подвывают, меня поджидают, когда свалюсь.

Сутки провисел на дереве. И вот зло меня взяло на волков, в горячность меня бросило.

Я разгорячился! Да так разгорячился, что бок ожгло! Хватил рукой, а в кармане у меня бутылка с водой была, так вода от моей горячности вскипела.

Я бутылку вытащил, горячего выпил, ну, тут-то я житель, с горячей водой полдела висеть.

На вторы сутки волки замерзли, сидят с разинутыми пастями. Я горячу воду допил и любешенько на землю спустился.

Двух волков шапкой надел, десяток на себя навесил заместо шубы, остатных волков хвостами связал, к дому приволок. Склал костром под окошком.

И только намерился в избу идти – слышу, колокольчик тренькат да шаркунки брякают.

Исправник едет!

Увидал исправник волков и заорал дико (с нашим братом-мужиком исправник по-человечески не разговаривал):

– Что это, – кричит, – за поленница?

Я объяснил исправнику:

– Так и так, как есть это волки морожены, – и добавил: – Теперь я на волков не с ружьем, а с морозом охочусь.

Исправник моих слов и в рассужденье не берет, волков за хвосты хватат, в сани кидат и счет ведет по-своему:

И только за последнего волка три копейки выкинул. Волков-то полсотни было.

Куда пойдешь – кому скажешь?

Исправников-волков и мороз не брал.

В городу исправник пошел лисий хвост подвешивать. И к губернатору, к полицмейстеру, к архиерею и к другим, кто поважней его – исправника.

Исправник поклоны отвешиват, ножки сгибат и говорит с ужимкой и самым сахарным голосом:

– Пожалте мороженого волка под ноги заместо чучела.

Ну, губернатор, полицмейстер, архиерей и други прочи сидят, важничают – ноги на волков поставили. А волки в теплом месте отогрелись, отошли и ожили. Да начальство за ноги! Вот начальство взвилось. Видимость важну потеряло и пустилось вскачь и наубег!

Мы без губернатора, без полицмейстера да без архиерея с полгода жили – отдышались малость.

В бывалошно время я на бане в море вышел.

Пришло время в море за рыбой идти. Все товарищи, кумовья, сватовья, братовья да соседи ладятся, собираются. А я на тот час убегался, умаялся от хлопот по своим делам да по жониным всяким несусветным выдумкам, прилег отдохнуть и заспал, да столь крепко, что криков, сборов и отчальной суматошни не слыхал.

Проснулся, оглянулся – я один из промышленников в Уйме остался. Все начисто ушли, суда все угнали, мне и догонять не на чем.

Я недолго думал. Столкнул баню углом в воду, в крышу воткнул жердину с половиком – вышла настояща мачта с парусом. Стару воротину рулем оборотил. Баню натопил, пару нагонил, трубой дым пустил.

Баня с места вскачь пошла, мимо городу пароходным ходом да в море вывернулась и мимо наших уемских судов на полюбование все кругами, все кругами, по воде вавилоны развела.

У бани всякий угол носом идет, всяка сторона – корма. Воротина-руль свое дело справлят, баня с того дела и заповорачивалась, поворотами большого ходу набрала.

Я в печке помешал, пару прибавил, сам тороплюсь – рулем ворочаю. Баня разошлась, углами воду за версту зараскидывала, небывалошну, невидалошну одноместну бурю подняла. Кругом море в спокое, берега киснут. А посередке, ежели со стороны глядеть, что-то вьется, пена бьется, вода брызжется и дым валит, как из заводской трубы.

До кого хошь доведись, переполошится. Со стороны глядеть – похоже и на животину, и на машину. Животина страшна, а машина того страшне. Ну, страшно-то не мне да не нашим уемским.

Рыбы – народ любопытный, им все надо знать, а в бане новости завсегда самы свежи, сами новы. Рыбы к бане со всех сторон заторопились.

А мы промышлям.

С судов промышляют по-обнаковенному, по старому заведению. А я с бани рыбу стал брать по-новому, по-банному. Шайкой в воде поболтаю, рыба думат: ее в гости зовут – и в шайку стайками, а к бане косяками. Мне и сваливать рыбу места нет: на полок немного накладешь. Стали наши рыбацки суда чередом да всяко в свою очередь к бане подходить. Я шайкой рыбу черпаю, бочки набью, трюма накладу, на палубе выше бортов навалю, полно судно отходит, друго подходит. Это дело с краю бани, а в середке баня топится, народ в бане парится, рябиновыми вениками хвощется. От рябинового веника пару больше, жар легче и дух вольготнее.

Чтобы дым позанапрасно не пропадал, в трубе коптилку завели. Это уж без меня. Я баню топил да рыбу ловил.

В коротком времени все суда полнехоньки рыбой набил. Судно не брюхо, не раздастся, больше меры в него не набьешь. Набрали рыбы, сколько в суда да в нас влезло. Остальну в море на развод оставили.

К дому поворотились гружены суда. Тут я с баней расстался, за дверну ручку попрощался. Домой пошли – я на заднем суденышке сел на корме да на воду муку стал легонько трусить. Мука на воде ровненькой дорожкой от бани до Уймы легла. Легла мучка на морску воду, на рассоле закисла разом и тестяной дорожкой стала.

За нами следом зима шла, морозом пристукнула, вода застыла. Тестяная дорожка смерзлась от середки моря до самой нашей деревни.

Мы в ту зиму на коньках в баню по морю бегали. Рыбы учуяли хлебный дух тестяной дорожки и по обе стороны сбивались видимо-невидимо, мамаевыми полчищами. Мы в баню идем – невода закидывам, вымоемся, выпаримся, в морской прохладности продышимся, невода рыбой полнехоньки на лыжи поставим. На коньках бежим, ветру рукавицей помахивам, показывам, куда нам поветерь нужна.

У нас в банных вениках пар не успевал остывать, вот сколь скоро домой доставлялись.

Всю зимушку рыбу ловили, а в море рыбы не переловишь.

С того разу и повелись зимны рыбны промыслы. Весной лед мякнуть стал, рыбьи стаи тестяну дорожку растолкали, и понесло ее по многим становищам хорошему народу на пользу. К весне тесто в море в полну пору выходило. Промышленники тесто из моря в печки лопатами закидывали. Который кусок пекся караваем, а который рыбным пирогом – рыба в тесто сама влипала. Просолено было здорово. Поешь, осолонишься и опосля чай пьешь в охотку.

С той поры, как баня жаром да паром море нагревать стала, и потепление пошло, и льды пораздвинулись, и зимы легче стали.

В наших местах болота больши, топки, а ягодны. За болотами ягод больше того, и грибов там! Кабы дорога проезжа была – возами возили бы.

Одна болотина верст на пятьдесят будет. По болотине досточки настелены концом на конец, досточка на досточку. На эти досточки ступать надо с опаской, а я, чтобы других опередить да по ту сторону болота первому быть, безо всякой бережности скочил на перву досточку.

Как доска-то выгалила! Да не одна, а все пятьдесят верст вызнялись стойком над болотиной-трясиной.

Что тут делать?

Тонуть в болоте нет охоты, полез вверх, избоченился на манер крюка и иду.

Вылез наверх. Вот просторно! И видать ясно, не в пример ясне, чем внизу на земле.

Смотрю – мой дом стоит, как на ладошке видать. А вниз пятьдесят верст, да по земле пять.

Да, дом стоит. На крыльце кот сидит дремлет, у кота на носу блоха.

До чего явственно все видно!

Сидит блоха и левой лапой в носу ковырят, а правой бок почесыват. Меня зло взяло, я блохе пальцем погрозил, чтобы сон коту не сбивала. А блоха подмигнула да ухмыльнулась, дескать, достань. Вот не знал, что блохи подмигивать и ухмыляться умеют.

Тут кот чихнул.

Блоха стукнулась теменем об крыльцо, чувствий лишилась. Наскочили блохи, больну унесли.

А пока я охал да руками махал, доски-то раскачались, да шибко порато.

«Ахти, – думаю, – из-за блохи в болоте топнуть обидно». А уцепиться не за что.

Мимо туча шла и близко над головой, близко, а рукой не достать.

Схватил веревку – у меня завсегда веревка про запас, – петлю сделал да на тучу накинул. Притянул к себе. На тучу уселся и поехал. Мягко сидеть, хорошо!

Туча до деревни дошла, над деревней пошла.

Мне слезать пора. Ехал мимо бани, а у самой бани черемуха росла. Свободным концом веревки за черемуху зацепил. Подтянулся. Тучу на веревке держу. Один край тучи в котел смял на горячу воду, другой край – в кадку для холодной воды, окачиваться, а остатну тучу отпустил с благодарением, за доставку к дому.

Туча хорошо обхожденье понимат. Далеко не пошла, над моим огородом раскинулась и пала теплым дождичком.

В прежно время к нам заграничны корабли приезжали за лесом. От нас лес увозили. Стали и песни увозить.

Мы до той поры и в толк не брали, что можно песнями торговать.

В нашем обиходе песня постоянно живет, завсегда в ходу. На работе песня – подмога, на гулянье – для пляса, в гостьбе – для общего веселья. Чтобы песнями торговать – мы и в уме не держали.

Про это дело надо объяснительно обсказать, чтобы сказанному вера была. Это не выдумка, а так дело было.

В стары годы морозы жили градусов на двести, на триста. На моей памяти доходило до пятисот. Старухи сказывают – до семисот бывало, да мы не очень верим. Что не при нас было, того, может, и вовсе не было.

На морозе всяко слово как вылетит – и замерзнет! Его не слышно, а видно. У всякого слова свой вид, свой цвет, свой свет. Мы по льдинкам видим, что сказано, как сказано. Ежели новость кака али заделье – это, значит, деловой разговор – домой несем, дома в тепле слушам, а то на улице в руках отогрем. В морозны дни мы при встрече шапок не снимали, а перекидывались мороженым словом приветным. С той поры повелось говорить: словом перекидываться. В морозны дни над Уймой морожены слова веселыми стайками перелетали от дома к дому да через улицу. Это наши хозяйки новостями перебрасывались. Бабам без новостей дня не прожить.

Как-то у проруби сошлись наша Анисья да сватья из-за реки. Спервоначалу ладно говорили, слова сыпали гладкими льдинками на снег, да покажись Анисье, что сватья сказала кисло слово. По льдинке видно.

– Ты это что? – кричит Анисья, – како слово сказала? Я хошь ухом не воймую, да глазом вижу!

И пошла, и пошла, ну, прямо без удержу, до потемни сыпала. Сватья тоже не отставала, как подскочит (ее злостью подбрасывало) да как начнет переплеты ледяны выплетать. Слова-то – все дыбом.

А когда за кучами мерзлых слов друг дружку не видно стало, разошлись. Анисья дома свекровке нажалилась, что сватья ей всяких кислых слов наговорила.

– Ну и я ей навалила, только бы теплого дня дождаться, оно хошь и задом наперед начнет таять, да ее, ругательницу, насквозь прошибет!

Свекровка-то ей говорит:

– Верно, Анисьюшка, уж вот как верно твое слово. И таки они горлопанихи на том берегу, просто страсть! Прошлу зиму я отругиваться бегала, мало не сутки ругалась, чтобы всю-то деревню переругать. Духу не переводила, насилу отругалась. Было на уме еще часик-другой поругаться, да опара на пиво была поставлена, боялась, кабы не перестояла. Посулила еще на спутье забежать поругать.

А малым робятам забавы нужны – матери потаковщицы на улицу выбежат, наговорят круглых ласковых слов. Робята ласковыми словами играют, слова блестят, звенят музыкой. За день много ласковых слов переломают. Ну да матери на ласковы слова для робят устали не знают.

А девкам перво дело песни. На улицу выскочат, от мороза подол на голову накинут, затянут песню старинну, длинну, с переливами, с выносом! Песня мерзнет колечушками тонюсенькими-тонюсенькими, колечушко в колечушко, отсвечиват цветом каменья драгоценного, отсвечиват светом радуги. Девки из мороженых песен кружева сплетут да всяки узорности. Дом по переду весь улепят да увесят. На конек затейно слово с прискоком скажут. По краям частушек навесят. Где свободно место окажется, приладят слово ласково: «Милый, приходи, любый, заглядывай!»

Нарядне нашей деревни нигде не было.

Весной песни затают, зазвенят, как птицы каки невиданны запоют!

С этого и повелась торговля песнями.

Как-то шел заморский купец, он зиму проводил по торговым делам, нашему языку обучался. Увидал украшенье – морожены песни – и давай от удивленья ахать да руками размахивать.

– Ах, ах, ах! Ах, ах, ах! Кака распрекрасна интересность диковинна, без всякого береженья на само опасно место прилажена!

Изловчился купец да отломил кусок песни, думал – не видит никто. Да, не видит, как же! Робята со всех сторон слов всяческих наговорили, и ну в него швырять. Купец спрашиват того, кто с ним шел:

– Что за штуки колки каки, чем они швыряют?

– Так, пустяки.

Иноземец и «пустяков» набрал охапку. Пришел домой, где жил, «пустяки» по полу рассыпал, а песню рассматривать стал. Песня растаяла да только в ушах прозвенела, а «пустяки» на полу тоже растаяли да запоскакивали кому в нос, кому в рыло. Купцу выговор сделали, чтобы таких слов в избу не носил.

Иноземцу загорелось песен назаказывать: в свою страну завезти на полюбование да на прослушанье.

Вот и стали песни заказывать да в особы ящики складывать (таки, что термоящиками прозываются). Песню уложат да обозначат, которо – перед, которо – зад, чтобы с другого конца не начать. Больши кучи напели. А по весне на пароходах и отправили. Пароходищи нагрузили до труб. В заморску страну привезли. Народу любопытно, каки таки морожены песни из Архангельскова? Театр набили полнехонек.

Вот ящики раскупорили, песни порастаяли да как взвились, да как зазвенели! Да дальше, да звонче, да и все. Люди в ладоши захлопали, закричали:

– Еще, еще! Слушать хотим!

Да ведь слово не воробей, выпустишь – не поймашь, а песня, что соловей, прозвенит – и вся тут. К нам письма слали и заказны, и просты, и доплатны, и депеши одну за другой: «Пойте больше, песни заказывам, пароходы готовим, деньги шлем, упросом просим: пойте!»

Коли деньги шлют, значит, не обманывают. Наши девки, бабы и старухи, которы в голосе, – все принялись песни тянуть, морозить.

Сватьина свекровка, ну, та сама, котора отругиваться бегала, тоже в песенно дело вошла. Поет да песенным словом помахиват, а песня мерзнет, как белы птицы летят. Внучка старухина у бабки подголоском была. Бабкина песня – жемчуга да брильянты-самоцветы, внучкино вторенье, как изумруды.

Девки поют, бабы поют, старухи поют.

Песня делам не мешат, рядом с делом идет, доход дает.

Во всех кузницах стукоток, брякоток стоит – ящики для песен сколачивают.

Мужики бороды в стороны отвернули, с помешки чтобы бороды слов не задерживали.

– Дакосе и мы их разуважим, свое «почтение» скажем.

Ну, и запели!

Проходящи мимо сторонились от тех песен. Льдины летели тяжело, но складно. Нам забавно: пето не для нас, слушать не нам.

Для тех песен особы ящики делали и таки большущи, что едва в улице поворачивали. К весне мороженых песен больши кучи накопились.

Заморски купцы приехали. Деньги платят, ящики таскают, на пароход грузят и говорят:

– Что таки тяжелы сейгод песни?

Мужики бородами рты прикрыли, чтобы смеху не было слышно, и отвечают:

– Это особенны песни, с весом, с особенным уважением в честь ваших хозяев напеты. Мы их завсегда оченно уважам. Как к слову приведется, каждый раз говорили: «Кабы им ни дна ни покрышки». Это-то, по-вашему, значит – всего хорошего желаем. Так у нас испокон века заведено. Так всем и скажите, что это от архангельского народу особенно уважение.

Иноземцы и обрадели. Пароходы нагрузили, флагами обтянули, в музыку заиграли. Поехали. Домой приехали, сейчас афиши и объявления в газетах крупно отпечатали, что от архангельского народу особенно уважение заморской королеве: песни с весом!

Король и королева ночь не спали, спозаранку задним ходом в театр забрались, чтобы хороши места захватить. Их знакома сторожиха пропустила.

Вот ящики поставили и все разом раскупорили. Ждут. Все вперед подались, чтобы ни одного слова не пропустить.

Песни порастаяли и начали звенеть.

На что заморски хозяева нашему языку не обучены, а поняли!

Весновал я на Мурмане, рыбу в артели ловил. Тралов в ту пору в знати не было, ловили на поддев, ловили ярусами – по рыбе на крючок. Так это мешкотно было, что терпенья не стало глядеть.

А рыбины в воде вперегонки одна за другой: столько рыбы, что вода кипит.

Надумал я ловить на подман. Прицепил на крючок наживку да в воде наживкой мимо рыбьих носов и вожу. Рыбы в раж вошли, норовят наживку слопать. А я ловчусь, кручу да мимо продергиваю.

Рыбы всяку свою опаску бросили, так их разобрало. И треска, и пикша, и палтусина, и сайда – все заодно. Хвостами по воде бьют, шумят:

– Отдай нам, Малина, наживку, аппетиту нашего не дразни!

Я ногами уперся да приослабил крючок с наживкой. Рыбы кинулись все разом. За крючок одна ухватилась, а друга за ее, а там одна за другу!

Вот тут надо не зевать. Я натужился, чуть живот не оборвал, махнул удилищем да выкинул рыбу из воды. Да с самого с Мурмана перекинул в нашу Уйму!

Рыбу отправил, а как будут знать, чья рыба и откудова?

Я живым манером чайку рыбиной подманил, за лапы да за крылья схватил. К носу бумажку с адресом нацепил, а на хвост – записку жоне и отписал:

«Рыбу собирай, соли. Да не скупись – соседям дай. В море рыбы хватит. Я малость отдохну да опять выхвостывать начну».

Об этом у кого хошь спроси, вся деревня знат. А чайка приобыкла и часто у нас гащивала да записочки носила из Уймы на Мурман, а с Мурмана в Уйму, и посылки, если не велики, нашивала, так и звали – Малининска чайка.

Как домой воротился – на пароходе али в лодке?

На! На пароходе!

Его жди сколько ден! Мурмански пароходы ходили одинова в две недели, да шли с заворотами. А я торопился к горячим шаньгам.

Смастерил ходули, да таки, чтобы по дну моря шагать, а самому над морем стоять, и чтобы волной не мочило. Табаку взял пять пудов. Трубку раскурил, дым пустил – и зашагал. С трубкой иттить скорей, и устали меньше.

Потом береговые сказывали, что думали: какой такой новый пароход идет? Над водой одна труба, а дыму за пять больших пароходов. Эдакова парохода еще ни в заведеньи, ни в знати нет!

Вышагиваю себе да дым пущаю. Пристал. А тут иностранец меня настиг. Ну, ухватку ихну иностранскую я знаю: капитан носом в карту либо в кружку с пивом; штурмана на себя любуются или счет ведут, сколько наживут; команда – друг дружку по мордам лупит (это у них заместо приятного разговора – мордобой, и зовут эту приятность «боксой»).

Я остановил ходули, трубку выколотил. Иностранец со мной сравнялся, я на него и ступил да ходулями к мачтам прижался, – оно и неприметно, и еду. Есть захотел. Вижу – капитану мясо зажарили, полкоровы. Я веревкой мясо зацепил и поел. Так вот до городу доехал. Иностранцы смотрят только на выгоду и ни разу наверх не посмотрели.

А от города до Уймы – рукой подать.

Сказывал кум Ферапонт – мы его Ферочкой звали, – сказывал про свое ружье. Ствол, мол, широченной, калибру номер четыре.

Это что четыре! У меня вот ружье, тоже своедельно – ствол калибру номер два!

Кабы еще чуть пошире, я бы в ствол спать ложился. А так в ём, в стволе ружейном калибру номер два, я сапоги сушил, провиант носил.

Опосля охоты, опосля пальбы ствол до большой горячности нагревался, и жар в ём долго держался.

В зимни морозы, в осенню стужу это было часто очень к месту и ко времени. От устали отдыхать али зверя дожидать на теплом стволе хорошо! Приляжешь и поспишь часок другой-третий, как на лежанке.

Чтобы тепло попусту не тратилось, я к стволу крышку сделал. Выпалю для тепла, крышкой захлопну и ладно.

Бывало, сплю на теплом ружье, на горячем стволе, а Розка, собачонка, около сторожем бегат. Как какой непорядок: полицейского, волка или другого какого зверя почует, ставень от ствола оттолкнет в сторону, меня холодом разбудит. Ну, я с ружьем своим от всякого оборону имею. Мое ружье не убивало, а только оглушало, тако оглушительно было.

Раз я дров нарубил, устал, на ружье, на теплом стволе спать повалился.

Лесничий с полицейским заподкрадывались. Рубил-то я в казенном лесу. Розка тихомолком ставень откинула, меня холодом разбудила. Кабы малость дольше спал, меня бы сцапали и с дровами и с ружьем.

Я скочил, стряхнулся, выпалил да так хорошо оглушил лесничего с полицейским, что у них отшибло и память и всяко пониманье, а движенье осталось. Я на лесничем, на полицейском, как на заправской паре дрова из лесу вывез. Оглушенных в деревне на улице оставил, сам в лес воротился. Мне и ответ держать не надо.

С этим оглушительным ружьем я на уток охотился. В саму утрешну рань нашел озерко, на ём утки плавают, в туманной прохладности покрякивают, меня не слышат.

Ружье-то утки видят, таку махину не всегда спрячешь. Видят утки ружье, да в своем утином соображении ствол калибру номер два и за ружье не признают. Это мне даже сквозь туман явственно понятно.

Утки оглушительно ружье за пароходну трубу сосчитали: думали, труба в отпуску и прогуливат себя по лесу. Не все ей по воде носиться, а захотела по горе походить. Утки таким манером раздумывают, по воде разводье ведут, плясом кружатся.

Туман тоньшать стал, утки в мою сторону запоглядывали. Я пальнул. Разом все утки кверху лапками перевернулись и стихли.

Надо уток достать, надо в воду залезать, а мне неохота, вода холодна. Кабы Розка, собака, была, она бы живо всех уток вытащила. Да Розка дома осталась.

Жона шаньги житны пекла. Об эту пору у Розки большое дело – попа Сиволдая к дому не допускать. А поп по деревне бродил, носом поводил, выискивал, чем поживиться.

Розка – умна животна: пока все не съедено, пока со стола не убрано, ни попа, ни урядника полицейского, ни чиновника (не к ночи будь помянуто, чтобы во снах не привиделся) и близко не подпустит. Коли свой человек идет: кум, сват, брат, Розка хвостом вилят, мордой двери отворят.

Сижу, про собаку раздумываю, трубку покуриваю, про уток позабыл.

К уткам понятие и все ихны чувства воротились. Утки зашевелились, в порядок привелись, крылами замахали и вызнялись. «Вот, – думаю, – достанется мне от жоны за эко упущенье».

Утки вызнялись, тесно сбились, совещание ведут. Я опять пальнул. Уток оглушило, они на раскинутых крыльях не падают, не летят, на месте держатся.

Тут-то взять дело просто. Я веревку накинул и всю стаю к дому потащил.

Дождь набежал. Я под уток стал и иду, будто под зонтиком. Меня вода не мочит, меня дождь не берет. Дождь пробежал, солнышко припекло, я под утками иду – меня жаром не печет.

Дома утки отжились, ко двору пришлись. Для уток у меня во дворе пруд для купанья, двор да задворки для гулянья. Как замечу уткински сборы к полету-отлету, я оглушительно ружье покажу, утки хвосты прижмут, домашностью займутся. Яйца несут, утят выводят.

Вскорости у всех уемских хозяек утки развелись. Всем веселы хлопоты, всем сыто.

Поп Сиволдай выбрал время, когда собаки Розки дома не было, пришел ко мне и замурлыкал таки речи:

– Я, Малина, не как други прочи, я не прошу у тебя ни уток, ни утят, дай ты мне ружья твоего, я сам на охоту пойду, скоре всех, больше всех разбогатею.

От попа скоро не отвяжешься – дал ему ружье.

Сиволдай с вечера на охоту пошел. Ружье ему не под силу нести, он ружье то в охапке, то волоком тащил. А к месту притащился вовремя и в пору.

На озере уток много, больше чем я словил. Поп Сиволдай ружьем поцелил и курок нажал, да ружье-то перевернулось, выпалило и оглушило.

Очень хорошо оглушило, только не уток, а Сиволдая! Попа подкинуло да на воду на спину бросило.

Поп не потоп, весь день по озеру плавал вверх животом.

Эко чудо увидали старухи-грибницы, ягодницы. Увидали и запричитали:

С того дня стали озеро святым звать. Рыба в озере перевелась, утки на озеро садиться перестали. Озер у нас много. Мы на других охотимся, на других рыбу ловим.

А Сиволдай на воде отлежался, из озера выкарабкался. На охоту ходить потерял охоту.

Кабатчиха у нас в деревне была богаче всех и хвастунья больше всех. Нарядов у кабатчихи на пол-Уймы хватило бы.

В большой праздник это было. Вся деревня по улице гулянкой шла. Все наряжены, кто как смог, кто как сумел.

И кабатчиха выдвинула себя. И так себя вырядила, что народ столбами становился: на кабатчиху глядит, глаза протирают, глаза проверяют, так ли видится, как есть?

Такой нарядности мы до той поры не видывали.

Напялила кабатчиха на себя платье само широко с бантами, с лентами, с оборками, со вставками, с трахмалеными кружевами.

Оделась широко. А кабатчихе все мало кажет. Нарядов много, охота всеми похвастать. Попробовала она комоду с нарядами и шкап платяной на себя взвалить, да силы не хватило тащить.

Придумала-таки кабатчиха, как народ удивить. Себе на бок по пятнадцать платьев нацепила для показу нарядностей запаса.

На голову надела медной таз для варки варенья. Оно верно: посудина у нас в деревне редкостна – пожалуй, всего одна.

Медной таз ручкой вперед, малость набок. На таз большой цветошник с живыми розанами поставила, шелковой шалью подвязала.

Под мышкой у кабатчихи охапка зонтиков и парусолей.

Это еще не все. Перед самым праздником кабатчик привез из городу больши часы стенны. Часы с боем, с большим маятником. Народ этой обновы еще не видал, еще не знал.

Кабатчиха и часы на себя налепила. Спереди повесила. Идет и завод вертит, на громкой бой заводит.

Маятник из стороны в сторону размахиват. Народ увертыватся, едва успеват отскакивать.

Пришла пора часам бить. Зашипело. Мы думали, кабатчиха на горячу сковороду села. Шипит громко, а пару не видать и жареным не пахнет.

Часы отшипели и ударили бой частым громким звоном, в один колокол и на всю Уйму.

Как сполох ударили.

Вольнопожарны услыхали, мешкать не стали, вытащили вольнопожарну машину с двенадцатью рукавами. В кабатчиху воду стеной пустили из двенадцати рукавов.

Раз бьют сполох – значит, заливай.

Кабатчиха зонтики, парусоли растопырила, от воды загородилась, домой итти поворотилась. Она бы еще погуляла, да наряды носить на своих больших телесах устала и промялась, есть захотела.

Часы все еще бьют, вольнопожарна машина воду из двенадцати рукавов все еще льет.

Перед кабатчихой разлилась лужа большашша, широчашша, глубочашша – во всю ширину улицы. Лужу не обойти, не перескочить.

Робята догадались, лодку притащили, перевоз устроили. Цену брали по копейке с человека.

Кабатчиха, чтобы маятнику не мешать, мелкими шажками шла, к перевозу пришагала:

– Везите меня на ту сторону, мне-ка обедать пора!

Робята ей и говорят:

– С тебя, богачихи, копейки одной мало, плати по грошу с пуда. Как раз гривенник и будет.

Кабатчиха носом дернула, медным тазом на голове блеснула, розанами живыми махнула:

– Я с мелкими деньгами не знаюсь. У меня деньги только крупны, сама мелка монета рупь. Сдачи давайте четыре двоегривенных и один гривенник. И сдачу за мной несите до дому, как я мелких денег в руки не беру.

Где робятам эстолько сдачи набрать?

– Хошь, дак садись за весь целковой, а не хошь – жди, ковда лужа высохнет!

У кабатчихи от злости волненье произошло, от голоду в животе заурчало. Отдала рупь.

Тут поп Сиволдай, как по сговору, как по заказу явился. От праздничных сборов-доходов поповска широка одежа, как амбар, раздулась: карманы, как чемоданы. Поп руки воздел и запел:

Сиволдай с кабатчихой в лодку разом сели. Лодка булькнула и на дно ушла.

В большой праздник, да посередке деревни, да при всем честном народе поп да кабатчиха в лужу сели.

Сели от тяжести богатства, которо на них.

Сиволдай руками, ногами воду бурлит, вода через край пошла. Часы маятником размахивают, воду выплескивают. Вода вскорости вся ушла.

На улице только мокро, грязно место, а в нем Сиволдай с кабатчихой сидят, на два голоса кричат, чтобы их вызняли.

Мы бы и вызняли, да об попа, об кабатчиху свои одежи пачкать пожалели.

Крик полицейски услыхали, прибежали. Поглядели, обрадели.

С кабатчихи часы стащили, все наряды скрутили, себе под мундиры накрутили. У попа евонны доходы, праздничны сборы отобрали.

Попа с кабатчихой из лужи подняли, домой увели, грязный след замели.

Ну, это дело ихно, полицейско, нам оно посторонне.

Сидел я у моря, ждал белуху. Она быть не сулилась, да я и ждал не в гости, а ради корысти. Белуху мы на сало промышлям.

Да ты, гостюшко, не думай, что я рыбу белугу дожидался, – нет, другу белуху, котора зверь и с рыбиной и не в родстве. Может стать, через каку-нибудь куму-канбалу и в свойстве.

Так вот сижу, жду. По моим догадкам, пора быть белухину ходу. Меня товарищи-артель караулить послали. Как заподымаются белы спины, я должон артели знать дать.

Без дела сидеть нельзя. Это городски жители бывалошны без дела много сиживали, время мимо рук пропускали, а потом столько же на оханье тратили. «Ах, да как это мы недосмотрели, время мимо носу, мимо глазу пропустили. Да кабы знатье, кабы ум в пору!»

Я сидел, два дела делал: на море глядел, белуху ждал да гарпун налаживал.

Берег высокой, море глубоко; чтобы гарпун в воду не опустить, я веревку круг себя обвязал и работаю глазами и руками.

Море взбелилось!

Белуха пришла, играт, белы спины выставлят, хвостами фигурныма вертит.

Я в становище шапкой помахал, товарищам знать дал. Гарпуном в белушьего вожака запустил и попал!

Рванулся белуший вожак и так рывком сорвал меня с высокого берега в глубоку воду. Я в воду угрузнул мало не до дна. Кабы море в этом месте было мельче верст на пять, я мог бы о каку-нибудь подводность головой стукнуться.

Все белушье стадо поворотило в море, в голоменье – в открыто место, значит, от берега дальше.

Все выскакивают, спины над водой выгибают, мне то же надо делать. Люби не люби – чаще взглядывай, плыви не плыви – чаще над водой выскакивай!

Я плыву, я выскакиваю да над водой спину выгинаю.

Все белы, я один черный. Я нижно белье с себя стащил, поверх верхней одежи натянул. Тут-то и я по виду взаправдашной белухой стал: то над водой спиной выстану, то ноги скручу и бахилами как хвостом вывертываю. Со стороны поглядеть – у меня от белух никакого отлику нет, ничем не разнился, только весом меньше, белухи пудов на семьдесят, а я своего весу.

Пока я белушьи фасоны выделывал, мы уж много дали захватили, берег краешком чуть темнел.

Иностранны промышленники на своих судах досмотрели белуху, а меня не признали; кабы признали меня – подальше бы увернулись. Иностранцы в наших местах безо всякого дозволенья промысел вели. Они вороваты да увертливы.

Иностранцы погнались за белухами да за мной. Я в воде булькаю и раздумываю: настигнут, в спину гарпун влепят.

Я кинул в вожака запасной гарпун да двумя веревками от гарпунов на мелко место правлю. Мы-то, белушье стадо, проскочили через мель, а иностранцы с полного разбегу на мели застопорились.

Я вожжи натянул и к дому повернул. Тут туман растянулся по морю и толсто лег на воду.

Чайки в тумане летят, крыльями шевелят, от чаячьих крыл узорочье осталось в густоте туманной. Те узоры я в память взял, нашим бабам, девкам обсказал.

И по сю пору наши вышивки да кружева всем на удивленье!

Я ногами выкинул и на тумане «мыслете» написал. Так «мыслете» и полетело к нашему становищу.

Я дальше ногами писать принялся и отписал товарищам:

«Други, гоню стадо белух, не стреляйте, сетями ловите, чтобы мне поврежденья не сделать».

Мы с промыслом управились. Туман ушел. А иностранцы перед нами на мели сидят.

Мы море раскачали!

Рубахами, шапками махали-махали. Море сморщилось, и волна пошла, и валы поднялись, и белы гребешки побежали, вода стенкой поднялась и смыла иностранны суда, как слизнула с мели.

Запонадобилась мне нова баня: у старой зад выпал да пол провалился. За сосновым али еловым лесом ехать далеко. А тут у нас наотмашь за деревней, на сыром месте ивы росли. Я их и срубил, четыре столба сваями под углы вбил, поставил баню всю ивову. Да в свежу, нову мыться пошел. Баню жарко натопил.

Вот моюсь да окачиваюсь, а про веник позабыл.

– Охти мнеченьки, как же париться без веника!

Отворил дверь из бани, глянул – а я высоко над деревней!

Умом раскинул и в разуменье пришел: ивовы столбы от теплой воды проросли да и выросли дерёвами и вызняли меня в поднебесну, да и вся баня зеленью взялась. Я от стен да от косяков дверных ивовых веток свежих наломал, веник связал. И так это я в полну меру напарился!

Из бани вышел, жона догадалась лесенку приставить.

А банный пар из бани тучей выпер, поостыл да дождиком теплым и пал.

Это дело я стал в уме держать.

Вот стало время жарко-прежарко, а без дождя. Хлеба да травы почали гореть.

Вижу – поп Сиволдай с конца деревни обход начинат, кадилом машет и вопит во всю глотку:

– Жертвуйте мне больше, я вам дождь вымолю!

Я забежал с другого конца деревни и тоже заорал:

– Не давайте Сиволдаю ни копейки, ни гроша! Я вам дождь через баню достану, приходите, кому париться охота!

Баню натопил самосильно. Старики да старухи у банной лесенки стабунились, дожидают моего зову в баню карабкаться. Я велел им стать чередом парами и здыматься по две пары париться.

А я парю-хвощу да пар поддаю. Старье только покрехтыват от полного удовольствия.

Как отпарю две пары, на веревке вниз спущу. Двери банны настежь отворю, пар стариковский толстой тучей выпрет. А родня стариков, что парились, подхватит тучу вилами да граблями и волочет на свое поле. Там туча поостынет и дождем теплым падет.

Столько в тот год у нас наросло, что сами были сыты и всю округу прокормили.

Ну, и урожай был на моем огороде! Столько назрело да выросло, что из огорода выперло. Которо в поле, то ничего, а одна репина на дорогу выбоченилась – ни проехать ни пройти.

Дак мы всей деревней два дня в репе ход прорубали. Кто сколько вырубит, столько и домой везет. Старательно рубили. Дорогу вырубили в репе таку, что два воза с сеном в ряд ехали.

А капуста выросла така, что я одним листом дом от дождя закрывал. Учены всяки приезжали, мне диплом посулили. У меня и рама для него готова – как пошлют, так вставлю.

На том же огороде, из которого репа выперла на дорогу, хмель вырос-вызнялся. Да какой! Кажну хмелеву ягоду охапкой домой перли. А котора хмелева ягода больша, ту катили с «Дубинушкой»!

Стали пиво варить с новоурожайным хмелем. Пиво сварено, бродит.

А поп у нас был, Сиволдаем мы его звали: отец Сиволдай да отец Сиволдай. Настояще имя позабыли, подходяще и это было.

Терпежа нет у Сиволдая дождать, ковды пиво выбродит.

– Я, – говорит, – братия, для пива готов, значит, и пиво для меня готово!

Нам что. Брюхо не наше – пей. Назудился Сиволдай пива. Вот в ём пиво-то и забродило, заурчало. Сиволдая горой разнесло.

Мы с диву только пятимся – долго ли до греха!

А Сиволдай на месте пораскачался, да и заподымался, да и полетел. И вопит:

– Людие, киньте веревку, а то далеко улечу!

А мы от удивленья рты разинули и закрыть забыли. Куды тут веревка.

Сиволдая отнесло в надполье. Поп летит и перекувыркивается через голову. Потом объяснил, что это он земны поклоны клал. Видно, большого лишку выпил поп – его как прорвало!

Дак хошь верь, хошь не верь – через семь деревень радугой!

Воротился Сиволдай без вредимости. Упал на кучу сена, свежекошено было.

Теперича летать нипочем. Примус разведут, приладятся и летят. А в старо время только наша деревня летала.

В больши праздники, в гулянки мы лётно пиво особливо варили.

Как которы пьяны забуянят – сейчас мы этого пива лётного чашку али ковш поднесем.

– Выпей-ко, сватушко!

Пьяной что понимат? Вылакат – его и выздынет над деревней. За ногу веревку привяжем, чтобы далеко не улетел, да прицепим к огороду али к мельнице. Спервоначалу в одно место привязывали, дак пьяны-то драку учиняли в небе. Ну, за веревку их живым манером растаскивали жоны; своих мужиков кажна к своему дому на веревке, как змеек бумажной на бечевке, волокут. Мужики пьяны в небе руками машут, жон колотить хотят, а жоны с земли мужиков отругивают во всю охотку. Мужики протрезвятся в вольном воздухе скоро, как раз к тому времени, как бабы ругаться устанут. Тут жоны веревки укоротят, ну мужья и дома.

Хорошо дружить с ветром, хорошо и с дождем дружбу вести.

Раз вот я работал на огороде, это было перед утром. Солнышко чуть спорыдало.

Высоко в небе что-то запело переливчато. Прислушался. Песня звонче птичьей. Песня ближе, громче, а это дождик урожайный мне здравствуй кричит.

Я дождику во встречу руки раскинул и свое слово сказал:

– Любимый дружок, сегодня я никаку деревянность в рост пускать не буду, а сам расти хочу.

Дождик перестал по сторонам разливаться, а весь на меня, и не то что брызгал аль обдавал, а всего меня обнял, пригладил, буди в обнову одел. Я от ласки такой весь согрелся внутрях, а сверху в прохладной свежести себя чувствую.

Стал я на огороде с краю да у дорожного краю босыми ногами в мягку землю. Чую, в рост пошел! Ноги корнями, руки ветвями. Вверх не очень подаюсь: что за охота – с колокольней ростом гоняться.

Стою, силу набираю да придумываю, чем расти, чем цвести? Ежели малиной, дак этого от моего имени по всей округе много.

Придумал стать яблоней. Задумано – сделано. На мне ветки кружевятся, листики развертываются. Я плечами повел и зацвел. Цветом яблонным.

Я подбоченился, а на мне яблоки спеют, наливаются, румянятся. От спелых яблоков яблонный дух разнесся, вся деревня зарадовалась.

Моя жона перва увидала яблоню на огороде – это меня-то! За цветущей нарядностью меня не приметила. Рот растворила, крик распустила:

– И где это Малина запропастился, как его надо, так его нету! У нас тут заместо репы да гороху на огороде яблоня стоит! Да как на это начальство поглядит?

Моя жона словами кричит сердито, а личиком улыбается. И я ей улыбку сделал, да по-своему. Ветками чуть тряхнул и вырядил жону в невиданну обнову.

Платье из зеленых листиков, оподолье цветом густо усыпано, а по оплечью спелы яблоки румянятся. Моя баба приосанилась, свои телеса в стройность привела. На месте повернулась павой, по деревне поплыла лебедью.

Вся деревня просто ахнула! Парни гармони растянули, песню грянули:

Тако званье два раза сказывать не надо. Ко мне девки, бабы идут, улыбаются, да так хорошо, что теплый день еще больше потеплел. Все, что росло, что зеленело кое-как – все полной мерой в рост пошло. Дерева вызнялись, кусты расширились, травки встрепенулись, цветочками запестрели. Вся деревня садом стала. Дома как на именинах сидят.

Девки, жонки на меня дивуются да поахивают.

Коли что людям на пользу – мне того не жалко. Я всех девок и баб-молодух одел яблонями. За ними старухи: котора выступками кожаными ширкат, котора шлепанцами матерчатыми шлепат, котора палкой выстукиват. А тоже стары кости расправили, на меня глядя, улыбаются. И от старух весело, коли старухи веселы.

Я и старух обрядил и цветами, и яблоками.

Старухи помолодели. Старики увидали – только крякнули, бороды расправили, волосы пригладили, себя одернули, козырем пошли за старухами.

Наша Уйма вся в зеленях, вся в цветах, а по улице – фруктовый хоровод.

Яблочно благорастворенье во все стороны понеслось и до городу дошло.

Чиновники носами повели – завынюхивали.

– Приятственно пахнет, а не жареным, не пареным, не разобрать, много ли доходу можно взять.

К нам в Уйму саранчой налетели. Высмотрели, вынюхали. И на чиновничьем собрании порешили:

– В деревне воздух приятне, жить легче, на том месте большо согласье, а по сему всему обсказанному – перенести город в деревню, а деревню перебросить на городско место.

Ведь так и сделали бы! Чиновникам чем диче, тем ловче. Остановка вышла из-за купцов: им тяжело было свои туши с места подымать.

У чиновников сила в чинах да в печатях: припечатывать, опечатывать, запечатывать. У купцов сила была в капиталах ихних, в местах больших с лавками, лабазами, с домами каменными. Купцы пузами в прилавки уперлись, из утроб, как в трубы, затрубили:

– Не хотим с места шевелить себя. Мы деревню и отсюда хорошо обирам. Мы отступного дать не отступимся, а что касательно хорошего духу в деревне, то коли его в город нельзя перевезти – надо извести.

Чиновникам без купцов не житье, а нас, мужиков, они и во всех деревнях грабить доставали.

Чиновницы, полицейщицы тоже запах яблонный услыхали:

– Ах, каки приятственны духи! Ах, надобно нам такими духами намазаться!

К нам барыни-чиновницы, полицейщицы заторопились, которы на извозчиках, которы пешком заявились. Увидали наших девок, жонок, у всех ведь оподолье в цветах, оплечье в спелых яблоках. Барыни от зависти, от злости позеленели и зашипели:

– И совсем не пристало деревенским так наряжаться! Это только для нас подходяще. И где таки нарядности давают, почем продавают, с которого конца в очередь становиться? А мы и без очереди, по нашей образованности и по нашей важности!

А мы живем в саду, в ладу, у нас ни злости, ни сердитости. При нашем согласье печки сами топятся, обеды сами варятся, пироги, шаньги, хлебы сами пекутся.

В ответ чиновницам старухи прошамкали, жонки проговорили, а девки песней вывели:

Барыни и дослушивать не стали. С толкотней, с перебранкой ко мне прибежали, зубы щерят, глаза щурят, губы в ниточки жмут.

На них посмотреть – отвернуться хочется.

Я ногами-корнями двинул, ветвями-руками махнул и всю крапиву с Уймы собрал, весь репейник выдергал. На злыдень городских налепил. Они с важностью себя встряхивают, носы вверх задирают, друг на дружку не глядят, друг от дружки отодвигаются, чтобы себя не примять, чтобы до городу в сохранности свой вид донести.

Прибежали попадьи с большущими саквояжами. Сначала яблоками саквояжи туго набили, а потом передо мной стали тумбами да копнами.

Охота попадьям яблонями стать и боятся: а дозволено ли оно, а показано ли? Нет ли тут силы нечистой? У своих попов не спросили, не сдогадались спросить у Сиволдая, да к нему с пустыми руками не пойдешь.

От раздумчивости у поповских жен рожи стали похожи на булки недопечены, глаза изюминками, а рты разинуты печными отдушинами, из этих отдушин пар со страхом вперемежку так и вылетал.

У меня ни крапивы, ни репейника. Собрал я лопухи, собрал чертополох и облепил одну попадью за другой. Попадьи искоса глянули на себя, видят – широко, значит, ладно.

В город поплыли зелеными кучами.

И полицейщицы и чиновницы со всей церемонностью в город заявились. Идут, будто в расписну стеклянну посуду одеты и боятся разбиться. Сердито на всех фыркают. Почему-де никто не ахат, руками не всплескиват, и почему малы робята яблочков не просят?

К знакомым подходят, об ручку здороваться, а знакомы от крапивы и репейника в сторону отскакивают.

По домам барыни разошлись, перед мужьями вертятся, себя показывают, мужей и колют и жгут. В ихних домах ругань да визготня поднялась, да для них это дело завсегдашно, лишь бы не на людях.

Приплыли в город попадьи, а были они многомясы, телом сыты – на них лопухи во всю силу выросли. Шли попадьи каждая шириной во всю улицу. К домам подошли, а ни в калитку, ни в ворота влезть не могут.

Хоть и конфузно было при народе раздеваться, а верхни платья с себя сняли, в домы заскочили.

Попадьи отдышались и пошли по городу трезвонить!

– И вовсе нет ничего хорошего в Уйме. Ихно согласное, ладное житье от глупости да от непониманья чинопочитанья. То ли дело мы: перекоримся, переругаемся – и делом заняты, и друг про дружку все вызнали! И скуки не знам.

Чиновницы заместо телефона из форточки в форточку кричали – попадьям вторили.

Чиновницы с попадьями о лопухах говорили с хихиканьем.

А попадьи чиновниц крапивным семенем обозвали.

Это значит – повели благородный разговор.

Теперица-то городски жители и не знают, каково раньше жилось в городу. Нынче всюду и цветы, и дерева. Дух вольготный, жить легко.

Ужо, повремени малость, мы нашу Уйму яблонями обсадим, только уж всамделишными.

Вот моя старуха сердится за мои рассказы, корит – зачем выдумываю.

А ежели выдумка – правда? Да моя-то выдумка, коли на то пошло, дак верне жониной правды.

К примеру хошь: стоит вот дом, в котором живу, в котором сичас сижу.

По-еённому, по-жониному, дом на четвереньках стоит – на четырех углах. А по-моему, это уже выдумка. Мой дом ковды как выстанет – и все по-разному.

В утрешну рань, коли взглядывать мельком, дом-то после ночи, после сна при солнышке весь расправится, вздынется да станет всяки штуки выделывать: и так и сяк повернется, а сам довольнехонек, окошками светится, улыбается.

Коли в дом глазами вперишься, то он стоять будет, как истукан, не шевельнется, только крыша на солнце зарумянится.

Глядеть нужно вполглаза, как бы ненароком.

Да что дом! Баня у меня и вся-то никудышна: скособочилась, как старуха, да как у старухи-табашницы под носом от табаку грязно, у бани весь перед от дыму закоптел.

Вот и было единово эко дело: глянул я на баню вполглаза, а баня-то, как путева постройка, окошечком улыбочку сосветила, коньком тряхнула, сперва поприсела, потом подскочила и двинулась, и пошла!

Я рот разинул от экой небывалости, в баню глазами уставился, – баня хошь бы што: банным полком скрипнула да мимо меня ходом.

Гляжу – за баней овин вприпрыжку без оглядки бежит, баню догонят.

Ну, тут и меня надо. Скочил на овин и поехал!

А за мной и дом со свай сдвинулся: охнул, поветью, как подолом, махнул, поразмялся на месте – и за мной.

По дороге как гулянка кака невиданна. Оно, может быть, и не первый раз дело эко, да я-то впервой увидал.

Дома степенно идут, не качаются, для форсу крыши набекрень, светлыми окошками улыбаются, повети распустили, как наши бабы сарафанны подолы на гулянке. Которы дома крашены да у которых крыши железны – те норовят вперед протолкаться. А бани да овины, как малы робята, вперегонки.

– Эй, вы, постройки, постойте! Скажите, куды спешите, куды дорогу топчете?

Дома дверями заскрипели, петлями дверными завизжали и такой мне ответ дали:

– В город на свадьбу торопимся. Соборна колокольня за пожарну каланчу взамуж идет. Гостей уйму назвали. Мы всей Уймой и идем.

В городу нас дожидались. Невеста – соборна колокольня – вся в пыли, как в кисейном платье, голова золочена – блестит кокошником.

Мучной лабаз – сват в удовольствии от невестиного наряду:

– Ах, сколь разнарядно! И пыль-то стародавня. Ежели эту пыль да в нос пустишь – всяк зачихат.

Это слово сватово на издевку похоже: невеста – перестарок, не перву сотню стоит да на постройки заглядыватся.

Сам сват – мучной лабаз подскочил, пыль пустил тучей.

Городски гости расфуфырены, каменны домы с флигелями пришли, носы кверху задрали. Важны гости расчихались, мы в ту пору их, городских, порастолкали, наперед выстали – и как раз в пору.

Пришел жоних – пожарна каланча, весь обшоркан. Щикатурка обвалилась, покраска слиняла, флагами обвесился, грехи поприпрятал, наверху пожарный ходит, как перо на шляпе.

Пришли и гости жониховы – фонарны столбы, непогашенныма ланпами коптят, думают блеском-светом удивить. Да куды там фонариному свету супротив бела дня, а фонарям сухопарым супротив нашей дородности.

Тут тако вышло, что свадьба чуть не расстроилась ведь.

Большой колокол проспал: дело свадебно, он все дни пил да раскачивался – глаза не вовсе открыл, а так вполпросыпа похмельным голосом рявкнул:

По-чем треска?

По-чем треска?

Малы колокола ночь не спали – тоже гуляли всю ночь – цену трески не вызнали и наобум затараторили:

Две ко-пей-ки с по-ло-ви-ной!

Две ко-пей-ки с по-ло-ви-ной!

На рынке у Никольской церквы колоколишки – робята-озорники цену трески знали, они и рванули:

Врешь, врешь – полторы!

Врешь, врешь – полторы!

Большой колокол языком болтнул, о край размахнулся:

Пусть молчат!

Не кричат!

Их убрать!

Их убрать!

Хорошо еще други соборны колокола остроглазы были, наши приносы-подарки давно высмотрели и завыпевали:

К нам! К нам!

С пивом к нам!

К нам! К нам!

С брагой к нам!

К нам! К нам!

С водкой к нам!

К нам! К нам!

С чаркой к нам!

К нам! К нам!

Невеста – соборна колокольня ограду, как подол, за собой потащила. Жоних – пожарна каланча фонарями обставился да кой-кому из гостей фонари наставил. И пошли жоних и невеста круг собору.

Что тут началось, повелось! Кто «Во лузях» поет, кто «Ах вы, сени, мои сени». Колокола пляс вызванивают. Все поют вперегонки и без удержу.

Время пришло полному дню быть, городскому народу жить пора.

А дома-то все пьяным-пьяны, от круженья на месте свои места позабыли и кто на какой улице стоит, не знают. Тут пошла кутерьма, улицы с задворками переплелись!

Жители из домов вышли, кто по делам, кто по бездельям, и не знают, как идтить. Тудою, сюдою али етойдою?

Мы, уемски, домой весело шли. По дороге кто вдоль, кто поперек останавливались, дух переводили да отдыхали.

В ту пору ни конному, ни пешему пути не было.

Я на овине выехал, на овине и в Уйму приехал. Дом мой уж на месте стоит. Баня в свое гнездо за огородом ткнулась – спит пьяным спаньем, окошки прикрыла, как глаза зажмурила. Я в избу заглянул, узнать, как жона – заприметила ли, что в городу с домом была?

А жона-то моя, пока в дому мимо лавок в красном ряду кружила, себе обнов накупила, в новы обновы вырядилась, перед зеркалом поворачиватся, на себя любуется. И я засмотрелся, залюбовался и говорю:

– Сколь хороша ты, жонушка, как из орешка ядрышко!

Жона мне в ответ сказала:

– Вот этому твоему сказу, муженек, я верю.

Было это давно, в старопрежно время. Я в те поры не видал еще, каки парады живут.

По зиме праздник был. На Соборной площади парад устроили. Солдатов нагнали, пушки привезли, народ сбежался.

Я пришел поглядеть.

От толкотни отошел к угору, сел к забору, призадумался. Пушки в мою сторону поворочены. Я сижу себе спокойно, знаю – на холосту заряжены.

Как из пушек грохнули! Меня как подхватило, выкинуло! Через забор, через угор, через пристань, через два парохода, что у пристани во льду стояли! Покрутило да как об лед ногами! (Хорошо, что не головой.) Я лед пробил и до самого дна пошел. Потемень в воде. Свету, что из проруби, да скрозь лед чуточку сосвечиват.

Ко дну иду и вижу – рыба всяка спит. Рыбы множество. Чем глубже, тем рыба крупне.

На самом дне я на матерущего налима наскочил. Спал налим крепкой спячкой. Разбудился налим и спросонок – к проруби. Я на налима верхом скочил, в прорубь выскочил, на лед налима вытащил. На морозном солнышке наскоро пообсох, рыбину под мышку – и прямиком на Соборну площадь.

И подходящий покупатель оказался. Протопоп идет из собора. И не просто идет, а передвигает себя. Ножки ставит мерно, будто шагам счет ведет. Что шаг, то пятак, через дорогу – гривенник. Сапожками скрипит, шелковой одежой шуршит.

Я подумал: «Вот покупатель такой, какой надо».

Зашел протопопу спереду и чинный поклон отвесил.

Увидал протопоп налима, остановился и проговорил:

– Ах, сколь подходяще для меня налим на уху, печенка на пашкет. Неси рыбину за мной!

Протопоп опять ногами шевелить стал. Ногам скорости малость прибавил, ему охота скоре к налимьей ухе. Дома мне за налима рупь серебряной дал, велел протопопихе налима в кладовку снести.

Налим в окошечко выскользнул и ко мне. Я опять к протопопу. Протопоп обрадел.

– Кабы еще таку налимину, в полный мой аппетит будет!

Опять рупь дал, опять протопопиха в кладовку вынесла. Налим тем же ходом в окошечко да и опять ко мне.

Взял я налима на цепочку и повел, как собачку, налим хвостом отталкиватся, припрыгиват – бежит.

На транвай не пустили – кондукторша требовала бумагу с печатью, что налим не рыба, а охотничья собака.

Мы и пешком до дому доставились. Дома в собачью конуру я поставил стару квашню с водой и налима туда пустил. На калитку налепил записку: «Остерегайтесь цепного налима».

Чаю напился, сел к окну покрасоваться, личико рученькой подпер и придумал нового сторожа звать «Налим Малиныч».

Сегодня, гостюшко, я тебя угощу для разнолику кислыма штями – это квас такой бутылошный, ты, поди, и не слыхивал про квас такой. Скоро и званья не останется от этого названья.

В нашей Уйме кислы шти были первеющи, и такой крепости, что пробки, как пули, выскакивали из бутылок.

Я вот охотник и на белку с кислымя штями завсегда хожу. Приослаблю пробку, белку высмотрю и палю. И шкурка не рвана, очень ладно выходит.

Раз я в белку только наметил стрелить, гляжу – волки обступили. Глазищами сверлят, зубищами щелкают по-страшному.

А у меня ни ружьишка, ни ножишка, только бутылки с кислыми штями.

Ну, я пробки поослабил да кислыми штями в волков – да по мордам, да по глазам!

Кислоштейной пеной едучей волкам глаза залепило. Вот они закружились, визгом взялись, всяко соображенье потеряли.

Я волков переловил, хвостами связал, на лыжи стал да в город. На рынке продал живьем для зверинца.

А один волк в кустах остался, о снег да лапами глаза прочистил, нашел бутылку кислых штей – это я обронил. Хватил волк бутылку зубами, а пробка вырвалась да в волка! Кислы шти в волка!

И так его зарядило, и так волком выпалило из лесу, что его в город бросило!

А тут на углу Буяновой у трахтира у «Золотого якоря» – такой большой трактир был – истуканствовал городовой полицейской, он пасть открыл – орал на проходящих.

Волк со всего маху городовому в пасть! Летел волк вперед хвостом. Так ведь и застрял в пасти. Да оттуда и лает на проходящих жителев, за карманы хватат, всяко добро отымат. Городовой чужо добро подбират, в будку к себе сваливат.

Потом этому городовому медаль дали за то, что хорошо лаял на жителев.

Сколько делов всяких у нас с этими кислыми штями было, что и не пересказать.

Да вот хоша бы и птицы.

День был светлый, теплый, сидел я около дома, с соседом хорошой разговор говорил, собрался соседа кислыми штями угостить. Кислы шти посогрелись, пробка выпалила, и шти вверх выфоркнули на полторы версты.

Вороны не проворонили, налетели кислы шти пить.

Гляжу – ястреб норовит каку ни на есть ворону сцапать.

«Ах, ты, – думаю, – полицейска ты грабительска птица, не дам тебе ворон изобижать. Ворона – она птица обстоятельна, около дому приборку делат».

Я в пробку гвоздь всадил – да в ястреба. Ну, известно, наповал.

Еще что. А вот орел налетел. Высоко стал над деревней и высматриват. И наприметил-таки, что моя баба коров на поветь загнала – три коровы – и доить стала. На повети и две телки были.

Орел крылами шевельнул, упал на деревню, хватил поветь и вызнял и понес с коровами, с телками и с бабой моей.

Я хватил бутылку кислых штей, гвоздь барочной в пробку вбил да и стрелил в орла.

Гвоздем орла-то проткнуло!

Орел в остатнем лете вернул-таки поветь и с коровами, и с телятами, и с бабой. На те же сваи угодил, малость скособочил.

Думашь, вру? Пойдем покажу, сам увидишь, что поветь у меня в одну сторону кривовата.

А с чиновником оказия вышла, и все из-за кислых штей. Прискакал к нам чиновнишко-сутяга и почал стращать, запугивать: сейчас пойду неполадки найду, протокол составлю, штраф платить заставлю!

Давай ему того и другого, и штей кислых бочонок. Жонки бочонок притащили, порастрясли, обручи поослабили, в тарантас под чиновника и сунули.

Чиновнишко на бочонок плюхнулся, напыжился – придумыват, что бы еще стребовать.

Кислы шти согрелись, бочка разорвалась, как пушка выпалила!

Чиновника выкинуло столь высоко, что через два дня воротило.

Кислы шти пеной взялись, пол-Уймы пеной закрыло. Хорошо, что половину – друга пол-Уймы нас откопала. Пену кислоштейну лопатами на реку бросали.

По реке – что твой ледоход. На пять дён всяко пароходно движенье остановилось.

А рыба пеной этой наелась и така жирна стала, что нырять силы не было, так поверху воды и плавала.

Мы рыбу голыма руками ловили.

А птицы столько рыбы наели, что сами ожирели, от жиру пешком ходить стали. Мы птиц голыма руками имали.

А звери столько птиц сожрали, что ожирели и бегать занемогли. Мы и их голыма руками ловили.

И лисиц, и куниц, и соболей, и всяких других зверей, которых у нас и вовсе нет.

И были бы мы первеющими богатеями, да мы-то ловили, имали голыма руками, а чиновники нас грабили в перчатках.

Имя Степана Григорьевича Писахова по-особому дорого архангелогородцам. При жизни он воспринимался как олицетворение Архангельска, его живое воплощение. Сейчас, спустя более полувека после кончины, осознается как один из самых достойных сынов родного города, как гений места. «Живой достопримечательностью Архангельска» назвал его Илья Бражнин, «Писаховым Севера» – Илья Эренбург. А сам Степан Григорьевич говорил, что для приезжих стал обязательным «объектом» посещения при знакомстве с нашим городом: «Сначала осматривают Архангельск, потом меня». Это неудивительно: и сама личность Писахова, и все его творчество отмечены неиссякаемой любовью к родному архангельскому Северу, преданностью нашему краю, историю, культуру, традиции, природу которого он знал прекрасно и неповторимые образы которого создал в своих многочисленных картинах и в уникальных сказках. Писахов из всех дальних краев стремился домой, чтобы вновь и вновь убеждаться: «Север своей красотой венчает земной шар».

Каждый северянин, читавший сказки и очерки Степана Писахова, смотрит на свой край писаховскими глазами. Что стоит за писаховской фантазией, за его безудержными гиперболами, почему они так радуют и ложатся на сердце? «Летом у нас круглые сутки светло, мы и не спим: день работаем, а ночь гуляем да с оленями вперегонки бегам. А с осени к зиме готовимся. Северно сияние сушим… Бабы да девки с бани дергают, а робята с заборов». Наверное, причина нашей потребности в Писахове – то, что образы его сказок рождают светлое щемящее чувство гордости за свой край, не декларированное с пафосом, а переданное так, как это ближе и свойственнее северянам – с улыбкой и розыгрышем. Эти, казалось бы, далекие от реальности образы помогают рождению чувства связи с родной землей, неслучайности своего пребывания на ней, осознанию достоинств и ценности края, где родился и живешь. Не «доска, треска и тоска», не унылая болотистая местность досталась нам на жительство, а праздничная, сказочная земля: «У нас летом солнце-то не закатывается: ему на одном месте стоять скучно, ну, оно и крутит по небу. В сутки раз пятьдесят обернется, а коли погода хороша да поветерь, то и семьдесят…» Писахов неизменно присутствует в нашей жизни, укрепляя в верности родному краю. Чего, казалось бы, хорошего в нашей бесконечной темной зиме, а вспомнишь, как весело приносить домой охапки северного сияния или перекидываться на улице мороженым словом приветным, – и не так тяжело зимовать…

Вместе с тем личность Степана Григорьевича Писахова во многом остается загадкой. При всей своей известности и общительности он был человеком закрытым. Можно сказать, его знали в Архангельске почти все, но по-настоящему не знал никто. Об этом говорит самый обстоятельный биограф Писахова Ирина Борисовна Пономарева, которой довелось разговаривать со многими людьми, хорошо помнившими Степана Григорьевича: «И каждому казалось, что он может рассказать о нем много. Все начинали рассказывать с большой охотой и даже с энтузиазмом. К удивлению рассказчиков, повествование их оказывалось хоть и живописным, но кратким. А к моему удивлению, воспоминания очень разных людей были странным образом похожи: рассказывать, по существу, было нечего». В воспоминаниях архангелогородцев «шли все больше какие-нибудь байки», а в очерках писателей и журналистов создавался образ «„косматого, как леший, мудрого“ старика-сказочника, за плечами которого яркая, но бесконечно далекая (такая далекая, что и упомнить нельзя), странная, абсолютно непонятная тогдашнему советскому человеку, особенно провинциалу, жизнь. Какая-то легенда, или фантазия, или сказка?» Степан Писахов сам вполне сознательно и целенаправленно способствовал мифологизации своей личности, сообщая собеседникам только то и так, что и как хотел подчеркнуть сам, прибегая к розыгрышам и мистификациям, старательно подчеркивая в своей внешности черты едва ли не столетнего старца.

Размышляя о том, зачем Писахову нужна была эта игра, И. Б. Пономарева высказывает предположение, что он, будучи человеком творческим, «таким образом отчасти реализовывал себя. Ему претили скука и серость, подтрунивая над людьми, он развлекался сам и их развлекал. Кроме того, Писахов был очень стеснителен, и эта игра… помогала ему скрывать то, что он не хотел показывать другим». Но самой важной причиной инициированной Писаховым мифологизации его личности и биографии было, по мнению исследовательницы, то, что таким образом в советское время «он защищал себя, отодвигая свое происхождение, свое прошлое вглубь десятилетий… Очень нехорошо было, опасно, страшно, что он сын ювелира, что когда-то учился в Париже, ездил по заграницам, имел там родственников и друзей, совершал паломничество к святым местам… (Замечу, что еще более опасными, поистине – смертельно опасными для Писахова, дамокловым мечом, висевшим над ним все последние сорок лет его жизни, были обвинения в его сотрудничестве с белогвардейцами и интервентами во время Гражданской войны на Севере.– Е. Г.) Вот он и прятался как бы за давность лет, за туман из слухов и сплетен, переплетенных с истиной».

А в современном читательском восприятии образ Писахова нередко сливается с образом Сени Малины, от лица которого ведется повествование в писаховских сказках. Подобное происходило с Михаилом Зощенко, которого также отождествляли с рассказчиком его сказовых произведений. И кажется порой нынешнему читателю сказок Писахова, что и сам автор был этаким беззаботным балагуром, развеселым шутником, очень похожим на созданного им героя.

В результате мы знаем скорее не столько реального человека Степана Григорьевича Писахова, сколько его полулегендарный образ. Этот образ, безусловно, привлекателен и колоритен. Именно его сегодня порой именуют на безобразном торгово-рекламном языке «главным брендом Архангельска». Но Писахов как личность неизмеримо глубже, сложнее, интереснее и значительнее расхожего тиражируемого представления о нем. Думается, что людей, всерьез интересующихся историей и культурой Русского Севера, знакомство с истинным Писаховым может по-настоящему обогатить. Такое знакомство – пусть и не полное – возможно благодаря усилиям его биографов, архивным материалам, публикациям его писем и очерков, воспоминаниям о нем.

Степан Писахов любил подчеркивать – и в автобиографиях, и в письмах, что живет в родительском доме. В одном из писем он говорит об этом так: «Родился в Архангельске в той самой комнате, где теперь моя мастерская. Если старый план Архангельска перечеркнуть вдоль и поперек, то в перекрестке, в центре дом – место, где я родился». И в автобиографиях неизменно писал: «Родился в той комнате, в которой живу». Это было для него важно, потому что свидетельствовало о прочности его связи с отчим домом, из которого в юности он так стремился убежать.

Любой архангелогородец мог показать приезжим этот дом – № 27 по улице Поморской, – где жил Степан Писахов и куда приходили многие и многие гости города, потому что лучшего знатока Севера, чем Писахов, в Архангельске не было. Бывали здесь известные на весь мир полярники, ученые, писатели. Писатель Владимир Лидин в очерке, посвященном Писахову и опубликованном в 1926 году, писал: «Писахова знают в Архангельске, как домик Петра Великого или памятник Ломоносову. И дом Степана Писахова – это путевая почтовая станция, которую не минует ни один исследователь Русского Севера».

Этот двухэтажный деревянный дом, который до революции принадлежал семье Писаховых и в одной из комнат которого, оставленной ему, он жил до своей кончины, был, к величайшему сожалению, снесен в 1984 году.

В метрической книге Рождественской церкви Архангельска на 1879 год в актовой записи под № 37 говорится: «13 окт. 1879 г. у мещанина Григория Михайловича Пейсахова и законной его жены Ирины Ивановны родился сын Стефан».

Отец писателя Год Пейсах, мещанин Шкловского общества Могилевской губернии (Белоруссия), крестился, стал Григорием Пейсаховым, получил отчество Михайлович от крестного отца архангельского мещанина Михаила Прохорова. В исследовании И. Б. Пономаревой говорится о том, что Григорий Пейсахов, «приезжий еврей-ремесленник (серебряник, чеканщик, ювелир и гравер) влюбился в соломбальскую красавицу… женился и навсегда осел в Архангельске, завел тут дом и мастерскую, честно проработал всю жизнь, вырастил семерых детей – двух сыновей и пятерых дочерей (а всего в семье родилось 14 детей) и умер в самом конце 1917 года».

Когда именно Степан Григорьевич изменил отцовскую фамилию на «Писахов», его биографы не сообщают. Но в документах петербургского училища барона Штиглица 1904–1905 годов, которые приводит Е. И. Ружникова, еще сохраняется написание «Пейсахов».

Ирина Ивановна, мать Писахова, была дочерью писаря конторы над Архангельским портом Ивана Романовича Милюкова и его жены Хионии Васильевны. Бабушка и дед Писахова по материнской линии родом из пинежской деревни Труфанова Гора. «Род староверский, – свидетельствовал Писахов. – К бабушке собирались старухи из-за реки, из скитов Короды да из Амбурского. Приезжали начетники-старики. „Строга и правильна в вере“, – говорили про нее старухи, про бабушку-то».

Степан Писахов и Борис Шергин

Интересно, что в рассказе Бориса Шергина «Мимолетное виденье» одну из героинь-архангелогородок зовут Хионья Васильевна. Конечно, шергинская «горлопаниха» вряд ли похожа на бабушку Степана Писахова. Видимо, Шергин хотел увековечить столь редкое и колоритное имя, а также, возможно, по-приятельски пошутить над Писаховым и напомнить ему их общую архангельскую юность. Но в одном Хионья Васильевна из «Мимолетного виденья» и бабушка Степана Писахова сходны: в облике шергинской героини, идущей впереди похоронной процессии «заместо духовенства» и облаченной в старинный косоклинный сарафан и шитый золотом платок, подчеркнуты именно старообрядческие черты. Писахов также упоминал о косоклинном сарафане – «костыче», в котором ходила его бабушка. В конце ХIХ – начале ХХ века такие сарафаны носили чаще всего старухи-староверки.

Петрозаводский литературовед Ю. И. Дюжев, размышляя о становлении личности будущего художника и сказочника, пишет, что душа С. Г. Писахова «вылепилась в раннем детстве под влиянием двух противоположных стихий: устремленной к Царю Небесному материнской старообрядческой веры и отцовской жажды практического устроения здесь, на земле, благочестивой и зажиточной жизни».

В автобиографии Степан Писахов упоминает о том, что его назвали Степаном в честь деда, и подчеркивает: «С детства жил среди богатого словотворчества. Язык моих сказок мне более близок, нежели обычный литературный язык». Пишет он и о неслучайности своего интереса к сказочному жанру: «Творчество сказок наследственное. Мой дед был сказочник».

Этого деда, точнее – двоюродного деда, брата бабушки, пинежского сказочника Леонтия, Степан Писахов не застал в живых, но слышал в семье рассказы о нем и упомянул его имя в предисловии к сборнику своих сказок: «Говорили о нем: большой выдумщик был, рассказывал все к слову, все к месту. На промысел деда Леонтия брали сказочником».

Судя по всему, родители Писахова не считали необходимым дать детям хорошее образование, полагая, что важнее подготовить их к практической деятельности. Степан Писахов учился не в гимназии, которая закладывала качественные основы фундаментального классического образования, а в городском училище, о чем позже сожалел. Не поощрялось в семье и чтение. Но творческая и мечтательная натура будущего художника и сказочника проявилась рано. Не случайно с детства его любимой книгой стал «Дон Кихот» Сервантеса, пронзительно-трогательного героя которой Писахов полюбил, по его признанию, на всю жизнь. Думается, это очень многое, может быть, главное говорит о Писахове, о том, что было в нем скрыто от посторонних глаз: о его ранимости и чистоте, о вере в благородство и честь, мечтах о возможности прекрасной жизни по законам добра, любви и красоты. По-настоящему близкие ему люди знали его таким. Анна Константиновна Покровская, с которой Писахов дружил много десятилетий, говорила о нем: «Он жил непосредственной жизнью, какой должен жить человек. У него огромная культура сочетается с непосредственностью младенца».

Удовлетворить запросы такой натуры купеческая среда вряд ли могла. Отец хотел видеть сыновей продолжателями его дела – и ремесленного, и торгового. Но сначала его надежд не оправдал старший сын Павел, ставший художником и вскоре покинувший родной город (он внезапно исчез, и в семье поначалу решили, что он утонул, и лишь через пятнадцать лет подал весточку о себе – из Америки), а затем и Степан потянулся к живописи. В автобиографии Писахов приводит увещевания отца: «Будь сапожником, доктором, учителем, будь человеком нужным, а без художника люди проживут».

Но от мечты получить художественное образование Писахов не отказался и решил попытать счастья в Петербурге. Судя по всему, убедить отца в правильности своего выбора ему так и не удалось. «Чтобы попасть в Петербург, – вспоминал впоследствии Писахов, – нужны были деньги на дорогу. Я поступил рабочим на лесопильный завод Я. Макарова, убирал хлам на бирже. К концу лета в руках были деньги на дорогу».

В Петербурге Степан Писахов поступает в 1902 году вольнослушателем в Центральное училище технического рисования барона Штиглица, созданное в 1876 году на средства банкира и промышленника Александра Людвиговича Штиглица. Это училище ориентировалось на известные художественно-промышленные учебные заведения Англии, Германии, Австрии и готовило художников декоративно-прикладного искусства, а также учителей рисования и черчения. Студенты получали здесь, наряду с навыками художественного ремесла, и разностороннее образование. Наиболее способные ученики могли получить дополнительную подготовку по станковой живописи и ваянию. Несколько лет Писахов занимался живописью под руководством академика А. Н. Новоскольцева. Брал он уроки живописи и вне училища.

За короткими фразами в автобиографии: «Из дому получал 10 р. в месяц. На питание оставалось по 4 к. в день», – трудности полуголодного существования, необходимость оплачивать жилье (он мог позволить себе снимать в доходном доме на Литейном проспекте даже не каморку, а только угол), покупать материалы для работы. О своих студенческих годах Писахов собирался написать воспоминания, придумав им выразительное название «Голодная академия». К сожалению, полностью этот свой замысел он, видимо, так и не осуществил. Но отдельные фрагменты этой рукописи опубликованы в книге И. Б. Пономаревой «Главы из жизни Степана Писахова» (Архангельск, 2005).

Несмотря на все трудности, с которыми ему пришлось столкнуться, Писахов не унывал: много читал (особенно полюбил Достоевского), ходил в музеи, на выставки, в театры. «Я вырос на галерке Александринского и Мариинского», – писал он спустя десятилетия И. С. Соколову-Микитову. Эрмитаж он полюбил так, что даже сочинил сказочную историю о том, что встречал Новый год в его залах вместе с Рафаэлем, Микеланджело, Леонардо да Винчи, Рембрандтом и Ван Дейком.

В автобиографии Писахова, которую цитируют во многих работах, посвященных ему, говорится: «В 1905 г. за протест против самодержавия я был лишен права продолжать образование». Искусствовед Е. И. Ружникова, изучившая архивные документы училища Штиглица, утверждает: документы свидетельствуют о том, что дирекцией училища предпринимались попытки вернуть студентов, пропускавших занятия в разгар революционных волнений, в училище, чтобы «закончить курс текущего года в полном порядке». «Теперь уже невозможно выяснить, – пишет Е. И. Ружникова, – почему Писахов оказался среди тех, кто не возобновил занятия. Сам же факт отчисления из училища за участие в студенческих волнениях помог ему выдержать притеснения и недоброжелательство местных чиновников в советскую пору». В статье А. А. Горелова «Череда чудес», посвященной Писахову, говорится (видимо, со слов самого Степана Григорьевича), что Писахов был в числе ста сорока семи студентов училища, подписавших петицию на имя «товарища министра финансов», содержащую протест против существующей системы обучения и требования внести в нее изменения. Вместе с несколькими десятками соучеников он ушел из училища, автоматически лишившись права заниматься в других отечественных художественных учебных заведениях.

В автобиографиях советского времени Писахов неизменно повторял, что был «за протест против самодержавия лишен права продолжения художественного образования в России», это обстоятельство избавляло его от необходимости объясняться, почему он подолгу жил и учился живописи в Париже и в Риме.

Забегая вперед, отметим, что отсутствие документа о получении профессионального образования осложняло и без того нелегкую жизнь Писахова в послереволюционные годы. На протяжении многих лет он работал учителем рисования в школах Архангельска («с 1928 года стал преподавать в средней школе»), но официально аттестован как «учитель средней школы» был только в 1936 году.

1905 год – этапный в жизни Степана Писахова. По-видимому, он пережил серьезный кризис: позднее в письме А. В. Журавскому он признавался: «В начале японской войны я пробовал поступить добровольцем… тогда был не просто патриотический подъем, а мысль о собственной никудышности и просто хотелось заменить кого-нибудь из „нужных“». Поскольку война с Японией началась в январе 1904 года, можно предположить, что «мысль о собственной никудышности» мучила Писахова еще до отчисления из училища. Но, так или иначе, в 1905 году он резко меняет образ жизни. Этот год стал годом рождения Писахова-путешественника. И. Б. Пономарева пишет, что «первая его поездка была на Север» – в Арктику. И во всех автобиографиях Писахов упоминает о том, что летом 1905 года он направился на Новую Землю. Однако в статье А. А. Горелова указан другой маршрут, с которого начались путешествия Писахова: «Сначала он направился к легендарному старику – новгородскому художнику Передольскому, оберегателю древнерусского искусства». Сведениям, содержащимся в работе очень добросовестного исследователя Александра Горелова, доверять, безусловно, можно. Свою статью он писал на основании информации, которую ему сообщил сам Степан Григорьевич (всегда очень точный во всем, что касалось фактов). Писахов в одном из писем другу одобрительно отзывается о дотошном ленинградском исследователе, приславшем ему подробный вопросник, на который он откликнулся двумя письмами – в 10 и 18 страниц. Видимо, на этих страницах были и сведения о поездке Писахова в Новгород. «От общения с Передольским, – пишет А. А. Горелов, – в жизни будущего сказочника протянется путь к глубинным селениям Печоры, Мезени, Пинеги, Онеги, куда он отправится в поисках сокровищ национальной культуры и где ему удастся осязаемо ощутить ХIV, ХVII, ХVIII века русской истории. В 1910 году с натуры будет написан этюд, а затем и картина „Место сожжения протопопа Аввакума в Пустозерске“. Сотни акварелей Писахова запечатлеют в предреволюционные годы известные и затерявшиеся по всему поморскому, лесному северу памятники древненовгородской, архангельской архитектуры. Местные жители настежь распахнут свои сердца перед человеком, который благоговел перед народной рукотворной красотой».

Вернувшись из Новгорода, Писахов отправляется в Арктику. С этой первой поездки, которую он описал в начале очерка «На Новой Земле. Из записок художника», арктический Север навсегда становится для Степана Писахова воплощением чистоты, настраивающим человеческие помыслы на высокую волну: «Там теряется мысль о благах обычных, так загораживающих наше мышление». Впоследствии он возвращался в Арктику – на Новую Землю, в Карское море, к Земле Франца-Иосифа – вновь и вновь, то ежегодно, то через год; только на Новой Земле побывал не меньше шестнадцати раз. Отдельно упоминает Писахов об участии в 1914 году в поисках экспедиции Г. Я. Седова и в 1928 году – в экспедиции по спасению Нобиле. Из писем и воспоминаний можно восстановить маршруты и ряда других арктических путешествий Писахова: в 1907 году – был на Новой Земле, в 1912 и 1913 годах ему довелось «быть при постройке первых радиостанций в Ледовитом океане и в Карском море»; в 1931 году на маленьком моторном суденышке «пришлось терпеть аварию на Карской стороне Новой Земли», в 1934 году – Русская Гавань, ледник Шокальского, в 1935 году «взял с собой кукольный театр» и давал представления на острове Колгуев и «на Новой Земле во всех становищах», в 1936 году – мыс Желания.

Последний раз он побывал в Арктике в 1945 году и во многих письмах упоминает эту дату – год своей последней поездки в самые дорогие для него края.

Новая Земля, арктические моря для Писахова – не просто редкостно красивые места. Это особый, почти неземной, почти идеальный первозданный мир, «утро Земли», где «в летние солнечные ночи солнце не просто светит, солнце поет». Всех своих друзей – писателей, художников – Писахов звал в Арктику, уговаривал, убеждал поехать туда, сожалея, что они лишают себя возможности лучше понять мир и себя, да и просто – стать лучше: «Там вы увидите себя свободного и нового для себя». В одном из писем он приводит слова полярника Эрнеста Шеклтона, признавшегося, что «пребывание долгое в полярных странах научило его быть честным». В другом письме цитирует академика Берга, который сказал, оказавшись на Новой Земле, «что он видит Землю в первый день ее творения, вот-вот сейчас проснется жизнь!».

Неоднократно – и в очерках, и в письмах – вспоминает Писахов о белой ночи, проведенной им на маленьком островке в Карских Воротах: «Океан был спокоен. Полночь. Солнце висит над горизонтом, а с другой стороны – луна, чуть золотистая. Она не светила, а только светилась, отражаясь в океане. Из воды торчали маленькие островки. Свет ровный, ласковый окружил и меня, и островки, и все видимое пространство. Казалось, что все стало почти прозрачным. Я написал этюд. Сидел в свете, в тишине и рад был, что один среди этого великого молчания». А в зарисовке «Церковь, путь к которой потерян (Сон в Карском море)» передано, наверное, самое важное, сокровенное из пережитого, понятого и прочувствованного Писаховым в Арктике: «Широко раскинул руки и весь разом почувствовал, что и льды, и море, и камни, и берег, и те дальние острова, что чуть виднелись, – ВСЕ ЭТО Я».

После возвращения из арктического путешествия, заработав денег на очередную поездку, Писахов отправляется на Ближний Восток. «Летом был на Новой Земле. На зиму решил ехать за границу. Западная Европа не влекла. Хотел посмотреть восток – яркий, красочный. Турция, Палестина, Египет», – сообщал он в автобиографии. Из Одессы в Египет Писахов отправился на пароходе. «Денег 4 копейки, провизии 2 куска сахару», – с такими «запасами» он пустился в странствие. В путевых очерках «Отъезды и приезды» Писахов описывает свое пребывание в Порт-Саиде, Александрии, Бриндизе, Афинах очень выразительно и ярко, однако, к сожалению, весьма лаконично. Но даже эти краткие заметки позволяют понять и то, как сильно прочувствовал Писахов соприкосновение с древностью – египетскими пирамидами, камнями Акрополя, и то, каким он был человеком: внутренне свободным, естественным, открытым миру и людям. Почти детская беспечность и легкость восприятия всяческих бытовых и материальных трудностей в сочетании с неиссякаемым интересом к миру и людям, отразившиеся в этих очерках, открывают нам Писахова как человека подлинно художественного склада, удивительно обаятельного и непосредственного.

Резкий контраст Арктики и Ближнего Востока – самое сильное впечатление Писахова от этих поездок. Об этом контрасте он пишет в своих дневниках той поры: «Яркий звонкий юг мне кажется праздником шумным – ярмаркой с плясками, выкриками – звонкий праздник! Север (Арктика)– огромнейший кафедрал. Простор напоен стройным песнопением. Свет полный, без теней. Мир только что создан. Для меня Арктика – утро Земли». И другая запись: «Пока не был на юге, я вместе со всеми твердил о „сером севере“, о „солнечном юге“ и другую такую же чепуху. В 1905 году попал на юг. Проехал до Египта. По пути останавливался в Константинополе, Бейруте. <…> Красиво на юге, но я его не чувствовал, смотрел, как на декорации. Как на что-то ненастоящее. <…> Из Каира я торопился домой – к солнцу, к светлым летним ночам. Увидел березки, родные сосны. Я понял, что для меня тоненькая березка, сосна, искривленная бурями, ближе, дороже и во много раз красивее всех садов юга…»

Но прежде чем навсегда вернуться в Архангельск, Писахов в дореволюционные годы много путешествует. И учится. Зиму 1906 года он провел в Риме, следующую зиму – в Париже, стремясь стать профессиональным художником. В официальном документе – личном листке по учету кадров, заполненном в 1939 году, он указывает предельно лаконично: «Свободная академия Рим, Париж (сезоны 1906–1907 гг.)». А в письме А. С. Яковлеву (1925 год) упоминает: «Рим дал знакомство с Микеланджело. Величайший художник. Чудятся в нем громадные, обнявшие столетия мысли, как на Новой Земле. Больше Микеланджело не знаю…»

В течение нескольких зим (1908–1910) Писахов занимался в Петербурге в частных художественных школах. А летом – Арктика, Печора, Пинега, Мезень…

В 1925 году в письме А. С. Яковлеву Писахов признавался: «Жить в Архангельске долго не думал. Архангельск как дверь на Север. И мама, если я бродил по губернии или болтался в океане, говорила: „Дома Степан“. А если уезжал в Питер или за границу, считала, что „дома нет“. Не могу долго жить без родного края. Тоска по родине является».

Началом своей профессиональной творческой деятельности как художника Степан Писахов считал 1899 год, когда его работы впервые экспонировались на выставке в Петербурге.

К началу 1910-х годов он уже был известным художником.

11 августа 1910 года в Архангельске в Биржевом зале таможни открылась выставка «Русский Север», инициатором проведения которой было созданное в Архангельске в 1908 году Общество по изучению Русского Севера. На выставке экспонировались более 600 картин и акварелей, свыше 1500 фотографий, карты, исторические и этнографические предметы, чучела животных, сельскохозяйственная продукция самой северной в России Печорской опытной станции. Писахов принял активное участие в организации художественного отдела выставки, на которой было представлено свыше двухсот его картин.

«В 1911 г. в Петербурге награжден большой серебряной медалью за изображение Севера в картинах», – сообщает Писахов в автобиографии. Это была «Выставка морских изданий и видов», проходившая в помещении музея новейших изобретений на Мойке, 12. Представлены его работы были и на Царскосельской юбилейной выставке 1911 года, посвященной 200-летию Царского Села. В 1914 году его картины экспонируются на «Выставке трех» (Я. Бельзена, С. Писахова, И. Ясинского) в Петербурге.

В письме, датированном 1956 годом, искусствоведу М. В. Бабенчикову Степан Писахов рассказывает о встрече на одной из этих выставок с И. Е. Репиным, который одобрительно отозвался о работах архангельского художника: «Ему особенно понравилась „Сосна, пережившая бури“. Илья Ефимович уговаривал сделать большое полотно. Я бормотал что-то о размерах комнаты. „Знаю: холст на стене над кроватью, краски на кровати и до стены два шага. Ко мне в Пенаты. И места будет довольно, и краски можете не привозить. Хватит…“ Товарищи поздравляли, зависти не скрывали. А я… не поехал, боялся, что от смущения не будет силы работать».

В 1939 году в письме к литератору П. Е. Безруких Писахов так характеризовал свое творчество: «Как художник я реалист, к сожалению, только пейзажист, и тема моих работ – Север и Арктика». А в очерках признавался: «В своих картинах я весь отдался Северу».

Тягу к литературному творчеству Степан Писахов ощутил еще в отрочестве. «Сказки стал писать лет с 14-ти. Вернее, сочинял», – вспоминал он уже в преклонном возрасте. Но не только в сказках он пытался выразить себя. Его путевые очерки, как и этнографические зарисовки «Дорогая гора на Мезени», «В Заозерье близ Пустозерска», «Хваленки», «В большом наряде» и др. свидетельствуют о незаурядном писательском таланте. Однако публиковать свои литературные произведения Писахов стал только после революции.

В 1916 году либеральная газета «Северное утро», издававшаяся в Архангельске Максимом Леоновичем Леоновым, публикует очерки Писахова «Самоедская сказка» и «Сон в Новгороде». Поддержка М. Л. Леонова, сосланного в Архангельск в 1910 году поэта-суриковца, печатавшегося под псевдонимом Максим Горемыка, воодушевила Писахова, подвигла его продолжать пробовать свои силы в литературном творчестве. Позднее, в 1919 году, в сборнике стихов и рассказов «На Севере дальнем» Писахов печатает главы из задуманного им романа (публикация названа «Мои Я»), отрывок из которого «Моя антипатия» в том же году был опубликован в архангельской газете «Возрождение Севера».

После демобилизации Писахов в 1918 году вернулся в Архангельск. 3 мая в «Северном утре» был опубликован очерк сына издателя газеты, девятнадцатилетнего Леонида Леонова, будущего известнейшего русского писателя, «Поэт Севера» с подзаголовком «У художника С. Г. Писахова». 21 июля в родном городе открылась персональная выставка картин Писахова. А 2 августа 1918 года в Архангельске высадились войска интервентов, и вскоре начались военные действия на основных направлениях Северного фронта. «Верховное управление Северной области», возглавляемое Н. В. Чайковским и созданное для борьбы «под знаменами демократии» вместе с союзниками по Антанте против большевиков и немцев, ввело всеобщую воинскую повинность и объявило призыв всех офицеров в возрасте до 35 лет и военнообязанных пяти возрастов.

Судя по опубликованным дореволюционным письмам и очеркам, политические взгляды Степана Писахова, как и у большей части российской интеллигенции тех лет, были близки к либерально-демократическим. При всей своей нелюбви к царским чиновникам и критическому отношению ко многим сторонам дореволюционной жизни России, большевистскую идеологию он не разделял.

В ноябре – декабре 1919 года в «Северном утре» были опубликованы три очерка Степана Писахова – «Первый день боя», «На фронте» и «В. Н. Давыдов на фронте». В них рассказывается о поездке Писахова к линии фронта в район Плесецка на поезде тяжелой артиллерии «Деникин», о спокойной уверенности офицеров и солдат, противостоявших «красным», о выступлении артистов на передовой. Есть и такая фраза: «С разрешения капитана С-го я пустил снаряд к большевикам, встав на место стреляющего».

Кроме того, Писахов стал автором эскиза знамени Дайеровской роты (позднее – батальона; в ряде публикаций говорится о Дайеровском полку), сформированной из пленных красноармейцев и выпущенных на свободу заключенных. В июне 1919 года газета «Северное утро» сообщала: «Английское командование в знак того, что герои дайеровцы своей неустрашимой храбростью в борьбе с большевиками вернули себе доброе имя, выразило желание дать полку имени Дайера знамя, которое и было исполнено по проекту нашего талантливого художника С. Г. Писахова. Знамя, очень красиво исполненное, изображает на фоне трехцветного русского национального флага меч, обвитый лаврами, – символ: мечом „возвращается доброе имя“. На трехцветных национальных лентах надпись: „полк имени Дайера“ и „г. Архангельск. 1919 г.“ На древке очень красиво копье с орлом, хищно раскинувшим крылья, в лапах орла меч и бомба. На голове орла изображен крест, как символ победы – „сим победиши“».

И все же после эвакуации военных сил интервентов из Архангельска и поражения Белого движения на Русском Севере Писахов не эмигрирует. Он остается дома. 20 февраля 1920 года в Архангельске была восстановлена советская власть. Начинается вторая половина жизни «поэта Севера».

В двадцатые годы творческая и общественная активность Степана Писахова очень высока. Как пишет И. Б. Пономарева, «за сезон 1920–1921 гг. он подготовил пять своих выставок, на двух из них были представлены портреты героев труда. В 1923 году Степана Григорьевича как большого знатока Севера пригласили оформлять Северный отдел на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке. За участие в этой работе он получил Диплом I степени. А в 1927 году его картина „Памятник жертвам интервенции на о. Иоканьга“ занимала центральное место на Всесоюзной выставке „10 лет Октября“. За эту картину Писахова премировали персональной выставкой, которая состоялась через год в Москве. <…> Две его картины были приобретены ВЦИКом и помещены в кабинете М. И. Калинина».

Как член Архангельского общества краеведения Писахов много внимания и времени уделяет вопросам сохранения и изучения северной культуры. Он упоминает о том, что в 1920 году работал в секции музеев и охраны памятников искусства, старины, в секции ИЗО, в 1924–1928 годах – в Доме работников просвещения. Историк-краевед М. А. Смирнова установила, что «он участвовал в разборке и вывозе архивов Пертоминского и Сийского монастырей, в разборке ризницы Соловецкого монастыря». Его этнографические заметки появляются в архангельских краеведческих сборниках.

В литературно-художественном сборнике «На Северной Двине», изданном в Архангельске в 1924 году, Степан Писахов наряду с очерком «Воспоминания» (в последующих публикациях – «Ненецкие сказки») рискнул опубликовать и свою сказку «Не любо – не слушай» («Морожены песни»).

Но опубликоваться в столичном журнале «30 дней» Писахову удалось лишь в 1935 году. В пятом номере этого ежемесячного художественно-литературного и научно-популярного журнала, издававшегося в Москве в 1925–1941 годах, были напечатаны сказки Писахова «Уйма в город на свадьбу пошла», «Из-за блохи», «Волчья шуба», «За дровами на охоту», «На корабле через Карпаты». Публикация сказок в известном журнале (а в «30 днях» печатались В. Маяковский, И. Бабель, Н. Тихонов, М. Пришвин, С. Михалков, Ю. Герман, Н. Асеев, Ю. Олеша, К. Паустовский и др.; в нем впервые были напечатаны романы И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок») воодушевила Писахова. «Когда сказки стали появляться в „30 дней“, меня как подхлестнуло», – писал он. За короткое время (1935–1938 годы) в этом журнале было опубликовано более тридцати сказок Писахова. В 1938 году в Архангельске вышла первая книга сказок Степана Писахова, следом, в 1940-м, – вторая. В эти книги вошло восемьдесят шесть сказок. Уже по первой книге в 1939 году шестидесятилетнего сказочника приняли в члены Союза писателей.

Писахов мечтал о выходе книги в столице. В 1939–1940 годах в Москве, в Государственном издательстве художественной литературы подготовили книгу его сказок, но издать не успели – началась война, и книга так и осталась в рукописи.

После войны Писахов приносит в Архангельское издательство новую рукопись сказок. В письме Якову Шведову он горько шутит о «подарке», который сделало ему издательство на 70-летний юбилей: «Издали девять сказок. Два года перечитывали, представил около ста сказок. Боялись, „как бы чего не вышло“. Вышло! Вышли девять сказок. Эти девять сказок, пожалуй, последнее издание при мне».

Но все-таки Писахову довелось дожить до выхода его книги в Москве. В 1957 году издательство «Советский писатель» печатает большой сборник его сказок, выразительно оформленный художником И. Кузнецовым.

С тех пор сказки Писахова, неоднократно издававшиеся, а впоследствии переиздававшиеся и в Архангельске, и в Москве, прочно утвердились в читательских сердцах и навсегда вошли в золотой фонд литературной сказки.

«Буйным северным сиянием взыграл в нашей литературе Степан Писахов. По безудержности и буйству фантазии и выдумки, по невероятному сплаву были и небыли, по слову, задорному, хлесткому, радужно-цветастому и всегда с крепким наваром северной говори, наконец, по особенностям характера главного героя сказки Писахова не с чем сравнить в нашей литературе, да только ли в нашей!» – так характеризовал творчество писателя-сказочника Федор Абрамов, отмечая, что сказки Писахова столь самобытны, столь неподражаемо оригинальны, «что сочинителя их можно смело отнести к первым сказочникам мира».

Писахов-сказочник совсем не похож на Писахова-художника. Если как живописец он стремится как можно точнее запечатлеть открывшуюся ему красоту мира и строго следует собственному требованию: «Только правда. Ничего добавлять не надо», то, создавая сказки, дает волю своему богатейшему воображению, реализует с детства жившую в нем потребность в сочинительстве: «Фантастика – мир другой. Все крутится узором»; «В сказках не надо сдерживать себя – врать надо вовсю».

Удивителен мир писаховских сказок: в нем все узнаваемо, близко и все фантастично. Действие происходит не за «тридевять земель», а в конкретной деревне Уйме, которая похожа на все северные деревни: стоят в ней избы, бани да амбары, а жители ее ловят рыбу, ходят на охоту и промышляют на Новой Земле. Но писаховская Уйма – избы, бани, амбары – может отправиться в город на свадьбу колокольни и пожарной каланчи, а рыбу ее жители могут исхитриться ловить шайкой с бани, которая «мимо городу пароходным ходом в море вывернулась».

Своеобразный колорит сказочного мира Писахова создается во многом с помощью гипербол, на которые писатель особенно щедр: морозы на Севере «живут на двести пятьдесят да на триста градусов», в огороде у Сени Малины вырастает такая репа, что через нее всей деревней приходится два дня ход прорубать; косяк трески оказывается «километров на пятьсот», а у медвежьей шкуры «кажная волосина метров пять».

Реальное и фантастическое переплелось и в образе рассказчика и главного героя сказок Сени Малины. В его характере – знакомые черты северянина, только на этой земле он возможен, и имя (точнее – прозвище) досталось ему от реального прототипа. Его жизнелюбие, уверенность в своих силах, независимость и постоянная готовность к розыгрышу – не столько плод фантазии писателя, сколько неотъемлемые свойства северорусского народного менталитета. Но Писахов беспредельно расширяет его возможности, делая их практически неограниченными. Малина жил всегда: и при Мамае, и при Наполеоне. Он может все: летает на Луну, катается верхом на туче, цветет яблоней, раздваивается, вырастает до небес, проходит землю насквозь, поднимает реку, ловит ветры…

Писаховский вымысел, способность его рассказчика-повествователя Сени Малины излагать фантастические события с подчеркнутой установкой на достоверность («что ни скажу – все правда. Кругом земляки, соврать не дадут») заставляют вспомнить бессмертного барона Мюнхгаузена с его «правдивыми» историями. Не случайно в журнале «30 дней» первая публикация сказок Писахова была дана под заголовком «Мюнхгаузен из деревни Уйма».

Фантазия Писахова, кажущаяся поистине безграничной, призвана не только насмешить и удивить читателя. Основной пафос его сказок – вера в жизнестойкость и жизнеспособность могучего поморского духа, в талант и силы народа. Сеня Малина – олицетворение северного крестьянства, русского человека всех времен. Именно поэтому он жил всегда и может все. И этой своей убежденностью писатель щедро делится с нами.

Сказки Писахова – это литературные сказки, продукт индивидуального писательского творчества. Народные по духу, насыщенные фольклорными образами и мотивами, рассказанные выразительной северной «говорей», близкие народной социально-бытовой, сатирической сказке, они в то же время являются авторскими, литературными произведениями. Вымысел – да какой! – переплетается в них с выразительными и точными реалиями жизни пригородной деревни Уймы и дореволюционного Архангельска, с узнаваемыми, несмотря на безудержную гиперболизацию, природными особенностями и хозяйственными, культурными традициями Русского Севера.

Развивая традиции сказочников-балагуров, традиции скоморохов, Писахов устами своего Сени Малины «врет» самозабвенно, не оглядываясь на жанровые сказочные каноны.

У чудес в сказках Писахова совершенно иная природа, чем у чудес народных сказок. Они порождены писательской фантазией и вполне мотивированы, хотя мотивировка эта не реалистична, а фантастична. Никаких строгих канонов у литературной сказки нет и быть не может, характер сказочного вымысла целиком обусловлен авторской фантазией. Толчком для развития писаховской фантазии во многих сказках становится один из его излюбленных приемов – материализация природных явлений (слова застывают льдинками на морозе, северное сияние дергают с неба и сушат и т. д.). Это во многом определяет тот особый юмор, который так характерен для сказок Писахова: все, о чем говорится в них, вполне может быть, если в самом начале допустить наличие таких овеществленных явлений.

«Сказки Писахова необычны, – пишет И. Б. Пономарева, – в истории существования сказки, пожалуй, не найти им подобных. Но, оригинальные и уникальные, они в то же время – типичное явление северной культуры».

В. Дементьев писал о том, что в сказках Писахова «заложен заряд великого жизнелюбия, бодрости, смеха и столь же великой любви к родному народу, равно как и досконального знания жизни и быта земляков-архангелогородцев».

«Сказки Писахова – это не просто увлекательные, поражающие воображение произведения, это литература с большой буквы, способная по-настоящему увлечь, заинтересовать читателя как источник эмоций и эстетического наслаждения», – размышляет Ю. И. Дюжев, подчеркивая, что знакомство со сказочным творчеством Писахова «помогает ощутить полнокровную радость человеческого бытия, устраивает праздник солнечного самоутверждения личности».

Встретив свое восьмидесятилетие, Писахов полушутя-полусерьезно не раз говорил о том, что собирается отметить не только свой вековой юбилей, но и непременно дожить до 2000 года. Об этом он сочинил последнюю свою сказку, которую «рассказывал» своим адресатам в письмах 1959 года.

Степан Григорьевич Писахов скончался 3 мая 1960 года. Но Писахов-художник, Писахов-сказочник перешагнул свой столетний рубеж и живет в новом тысячелетии. Издаются его сказки, создан музей Писахова на его родной Поморской улице, где экспонируются его картины; в деревне Уйма, откуда родом герой его сказок Сеня Малина, ежегодно проводится праздник «Малиновые зори».

Наследие Степана Писахова, как и всякого большого художника, с течением времени не теряет своего значения, не утрачивает силы воздействия, а, напротив, позволяет открывать в нем все новые и новые грани. Его картины, его сказки, все его огромное творческое наследие способны обогатить и нас, и наших потомков, подарить немало радостных открытий.

«Радуйтесь и радуйте», – таким пожеланием иногда завершал Степан Григорьевич Писахов свои письма. И во всем его творческом наследии – в нежнейших жемчужных красках его картин и ярких фантасмагориях сказок – звучит это пожелание нам, его потомкам.

Елена Галимова,

доктор филологических наук,

профессор,

член Союза писателей России

Книга, которую вы держите в руках, проиллюстрирована заслуженным художником РФ Алексеем Григорьевым. Он живет в Архангельске – столице Поморья, месте, которое до сих пор остается сокровищницей традиционной русской культуры. Отсюда бесстрашные мореходы уходили на Грумант (Шпицберген), на Новую Землю. Отсюда уходили в высокие широты первые полярные экспедиции – кто за славой, кто за смертью. Богатое историческое наследие Севера нашло свое отражение в графических сериях, картинах, иллюстрациях и книгах Алексея Григорьева. В издательстве «Паулсен» увидели свет издания «Седов. Вперед на полюс!», «Победитель. Героическая жизнь ледокола „Красин“». Обе книги, написанные и оформленные художником, получили высокую оценку профессионального сообщества, вошли в топ-листы детской литературы.

«Сказки Степана Писахова» – это новый шаг в сотрудничестве издательства и художника. В творческом портфолио Алексея Григорьева сформировалась целая подборка книг замечательных северных писателей, и один из самых ярких в этом созвездии несомненно Писахов. В Архангельске Степана Григорьевича помнят и чтут. Создан музей на улице Поморской, где он родился, в котором собрано живописное и литературное наследие мастера. Выдающийся архангельский сказочник, художник и путешественник уже при жизни стал знаменитостью города на Двине. Незадолго до смерти он обещал, в свойственной ему шутливой манере, прилететь в Архангельск на зонтике с охапкой красных роз. И он не покинул родной город, а остался в фантастических сюжетах своих сказок, обаятельных персонажах и колоритном северном говоре, возвращаясь к нам снова и снова в каждом новом издании замечательных книг.