Лена проснулась резко, как от удара. За окнами было пасмурно, осень выдалась промозглой в этом году.

Ей снова снились тревожные сны. Лена каждую ночь тяжело засыпала: долго ворочалась, не могла найти удобное положение, а потом незаметно проваливалась в сон, больше похожий на забытье. Всякий раз бессознательное показывало ей правду о том, насколько она несчастлива и как долго обманывает саму себя.

«Это просто сон. Очередной глупый сон», – подумала она, вытаскивая ноги из-под теплого одеяла. Белоснежного, как и вся мебель в ее сумрачной квартире.

Обстановка у нее всегда была минималистичная, но функциональная. Все стояло на своих местах и никуда не передвигалось с тех самых пор, как она сняла эту квартиру. Лена хорошо зарабатывала и могла платить больше 100 тысяч за двушку в центре. Иногда она грезила о большом, просторном доме вблизи города, но это было так далеко и так недоступно, что страшно было подумать.

Кот Лучик недовольно мяукнул и уткнулся носом в складки одеяла: ему не нужно так рано вставать. После сытного завтрака – по его собственному, давно установленному расписанию, в четыре утра, – он хотел только сладко спать в уютном тепле кровати. В отличие от Лены, он не мучился из-за тревожных снов.

Лена бросила взгляд на часы. 6:35. Она медленно побрела на кухню, включила кофемашину, открыла холодильник и оценила его содержимое: бутылка вина (давнишняя), пожухлый виноград, греческий йогурт и никому не нужный сельдерей, принесенный подругой-зожницей, которая все надеялась привить Лене «вкус к здоровой пище».

Незатейливый набор тридцатилетней женщины, которой некогда готовить, да и не для кого. С этими мыслями Лена закрыла холодильник и отправилась в ванную. Она никогда не опаздывала, но сегодня торопиться было некуда. Сегодня она ждала звонка и на работе заранее взяла отгул.

Лена терялась в подсчетах, как давно это все началось. Эти странные отношения, этот удивительный человек, буквально сводящий ее с ума. Из-за череды снующих туда-сюда мыслей она стала страдать бессонницей, и даже успокаивающие чаи не помогали. Она забыла то время, когда была без него. Казалось, они знакомы вечность. Лена была уверена в том, что они родственные души, но после первого визита к психотерапевту (на нем настояла та самая подруга), оказалось, что с родственными душами следует обождать. А вот оценить то, что происходит между ними, очень даже стоит.

Лене оценивать не хотелось. Она и сама все понимала и разбиралась не хуже других. Слишком долго было объяснять, что она просто готова была ждать его решения, его слова, его взгляда, его внимания и совместного времени. Разве она так много просит?

Иногда она на него злилась за неотвеченные звонки и забытые сообщения, за опоздания на встречи и даже их пропуски, за то, что они ходили в одни и те же места и занимались, в общем-то, одним и тем же – преимущественно сексом.

Лена успокаивала себя: так живут все, и только так сейчас строят отношения одинокие женщины в районе 30. Она была по уши влюблена, и ей совершенно не хотелось анализировать это чувство. Главное, он был в ее жизни, пусть даже дозами, пусть ровно столько, сколько он сможет дать.

– Ленка, я сейчас ни к чему серьезному не готов. Все сейчас как-то непросто в жизни. Нам так хорошо вместе, почему бы просто не наслаждаться моментом?

А потом:

– Зачем ты все так усложняешь?

Лена тогда подумала, что он прав. Она действительно всегда усложняла, копалась в себе и в других, решала свои и чужие проблемы, рефлексировала, анализировала, выстраивала десятки гипотез. Благодаря этому она заняла руководящую должность в крупной компании. Но, может, в отношениях все совсем не так? Может, ей надо сбавить обороты?

Им ведь правда так хорошо вместе.

Это «хорошо» продолжалось уже больше года. Лена догадывалась, что он женат или играет на два фронта, но на подобные вопросы он всегда отвечал уклончиво, поэтому со временем она просто перестала их задавать. Все равно толку мало, а раздражался он от таких разговоров быстро.

Он говорил о себе, но как-то изредка и вскользь. Больше любил философию, искусство и общие темы, с конкретных вопросов предпочитал соскакивать. Это качество всегда бесило ее в подчиненных, но только не в нем. Несмотря на продолжительность их связи, он до сих пор оставался загадкой. Она никогда не могла понять его до конца, это и тревожило, и привлекало.

Ее вообще все устраивало. Зря все так за нее беспокоятся: и мать, и двоюродная сестра Оля, и подруга. Все винят его, а она постоянно его защищает. Она всегда оставалась на его стороне, ведь это правильно, – мать так учила с самого детства: женщина должна быть за мужчину, а не против него. Иначе что же это за отношения.

Какой бы ни был – жена должна быть с мужем. Только вот Лена ему не жена. Но это вопрос десятый, а пока…

Ей будет достаточно того, чтобы он сдержал свое обещание и позвонил. Работа подождет, никуда не денется. С работой она всегда сможет разобраться, а вот с ним – уже задача со звездочкой.

Оксана вышла замуж в 25. Идеальный возраст для создания семьи и рождения детей. Так любила говорить ее мать. Матери не стало в позапрошлом году. Отца Оксана никогда не видела. С детства она слышала: «Мужикам доверять нельзя!» – а потом смотрела, как мать снова и снова по ним страдает.

Наблюдая за этими стенаниями, Оксана решила, что страдать себе не позволит. Не стоят они того. Слишком много в ней накопилось боли за мать, которая топила в алкоголе свое горе от одинокой и заброшенной жизни. Оксана старалась скрасить ее одиночество и отвлечь, но получалось не всегда, а то и вовсе заканчивалось побоями и обвинениями.

«Все из-за тебя. Кто меня с прицепом таким возьмет?» – не уставала повторять ей мать.

Оксана это пропускала мимо ушей, уговаривала ее поскорее лечь спать, укрывала теплым одеялом и подолгу сидела рядом, глядя в темноту их бедной комнаты. Они жили на окраине города, в жуткой нищете и затхлости. Этот запах Оксана отчетливо помнит до сих пор, словно он навсегда въелся в кожу. Тогда ей было гадко и боязно. Не видеть этого бытового дна она не могла, и мириться с каждым годом было тяжелее.

Иногда, глядя на храпящую мать, Оксана с отвращением отворачивалась. Она знала, что через пару часов та проснется и придется нести тазы, а потом вновь ходить по комнате из угла в угол и наводить хоть какую-то видимость порядка. Матери было все равно, а Оксане становилось тошно от пыли, пустых грязных бутылок на полу, пятен на стенах и клоков волос на скомканном одеяле.

Она мечтала только об одном: чтобы детство поскорее закончилось. А потом появился бы хороший человек – такой, ради которого не нужно страдать. В ее фантазиях он был богат и умен: «Только умный человек может стать богатым навсегда», – рассуждала она.

Достойного человека Оксана искала долго, поначалу попадались все не те. Она хорошо помнила свое обещание не страдать, потому, даже если ей делали очень больно, она лишь крепче стискивала зубы и шла дальше, оставив непутевого ухажера в прошлом. А ухажеров было немало.

Оксана была высокая, с большими зелеными глазами на бледном лице и длинными темными волосами, которые спускались мягкими волнами по плечам. Еще в подростковом возрасте у нее стали проявляться женственные формы, которые не давали покоя одноклассникам, так что Оксану часто дразнили и подзадоривали. Сказывались материнские гены – в роду у них все женщины были в теле. Несмотря на это, от недоедания и постоянного напряжения ей удавалось сохранять гибкое тело, узкие бедра и худые ноги. Мать, глядя на нее, очень ею гордилась: на местных застольях хвасталась, какую красавицу-дочь она вырастила.

Оксана в такие моменты выдавливала жалкое подобие улыбки и пыталась сдержать закипающую ярость. «Никто меня не выращивал. Уж точно не ты», – злобно думала она, украдкой бросая взгляд на охающих подруг матери: как бы ее истинные мысли не прошмыгнули наружу. В таком маленьком городе от пересудов было не скрыться.

От матери она сбежала в 18. Буквально. Собрала свои скудные вещи, умчалась на вокзал и села в поезд до Москвы. На билет потратила все свои сбережения – время от времени подрабатывала уборщицей в детском саду и продуктовом. Свои деньги мать практически всегда пропивала.

В Москве Оксана поступила на филологический факультет, получила место в общежитии, а потом стала работать то здесь, то там. Ей было не привыкать. Она давно уже поняла – в этом мире надеяться можно только на себя.

С матерью общалась редко, чаще просто отправляла ей деньги или перекидывалась парой-тройкой фраз. Мать звонила сама, с пьяными возгласами и обвинениями в том, какую неблагодарную дочь она вырастила. Жаловалась, что осталась одна и все ее бросили. Оксана слушала, трубку не бросала, но после таких разговоров ей ужасно хотелось чего-нибудь разбить, или пойти напиться, или утопиться.

Бить особо было нечего – не так уж много она зарабатывала. Топиться было жалко, все-таки оставалась надежда на светлое будущее. А вот напиться – в самый раз. Только откуда ж взять лишних денег. Потому Оксана страдала молча и много работала.

В один из таких несчастливых дней, после очередного неприятного разговора с матерью, она расплакалась от обиды и бессилия: сколько бы она ни пыталась жить и работать, все ее старания оказывались уничтоженными одним только материнским вскриком.

– Где ты там все время шляешься?! – кричала в трубку мать.

– Мама, я вообще-то работаю. Деньги я тебе перевела.

– От матери родной откупаешься, да? Кому ты нужна там, в этой Москве! Шла бы лучше на завод работать. И то больше пользы…

И так по кругу. Непутевый отец, соседка Людка – дрянь, цены сумасшедшие, есть нечего, никому не нужна я осталась. Репертуар матери не менялся, а вот нервы у Оксаны сдавали.

Подруга, как-то раз оказавшаяся рядом, ее выслушала, а на следующий день предложила работу там же, где работала сама: и зарплата, и чаевые, и напрягаться не надо. Так через пару недель Оксана стала хостес в одном из дорогих ресторанов.

Там она и встретила Александра. Он был на 20 лет старше. Сын жил с его бывшей женой, с которой Александр был в натянутых отношениях. Оксана сразу обратила на него внимание: высокий, представительный, с ухоженной бородой, дорогущими часами на руке и новеньким Porsche на парковке. О последнем ей рассказала подруга, потому что сама хорошо разбиралась в машинах и гордилась своим умением видеть истинную роскошь за версту.

– Ну а что, надо же как-то выкручиваться. А то подкатит какой-нибудь на крутой бэхе, а ты и знать не знаешь, что она пятнадцатилетней давности. Да еще и в кредит. Ну и зачем? Пыль в глаза тут все любят пускать, а это точно вариант что надо, ты приглядись, – советовала подруга.

И Оксана ее совету последовала.

Он поначалу относился к ней равнодушно, но однажды пришел с другом, и тому Оксана, видимо, понравилась. Саша, как выяснилось после, не выносил конкуренции. Все, что было у друга, должно было быть и у него, притом как можно скорее, ведь он всегда действовал на опережение.

На следующий день он пришел один и пригласил ее на свидание. Так у них все и закрутилось.

Оксана была уверена: с этим уж точно никаких страданий. Богатый, умный, уравновешенный. По всему было видно, что действует он рационально, каждый ход просчитывает наперед. Никаких эмоций – только действие. Все у него было схвачено, на любой вопрос находился весомый ответ. Наверное, впервые в жизни она ощутила себя маленькой девочкой, о которой кто-то заботится. С работы быстро уволилась и переехала в его шикарную двухэтажную квартиру в центре Москвы.

Он покупал ей все, что она захочет, возил ее по миру, много с ней разговаривал, многое советовал и вообще чаще решал все за них двоих.

Через два месяца после знакомства он признался ей в любви и сделал предложение. Все было как в ее детских мечтах: ярко-алый закат, белоснежный песок, океан вокруг и брызги шампанского. Оксана поняла: такой шанс выпадает раз в жизни – и, не задумываясь, надела белое платье, фату и обручальное кольцо из белого золота.

Она носила его до сих пор, несмотря на то что кольцо стало мало, сильно натирало безымянный палец и доставляло больше неудобств, чем радости. Как напоминание о том, ради чего она все это сделала.

Их брак длился уже шесть лет. В первый год все шло хорошо, даже сложно было поверить, что так бывает. Иногда Оксана просыпалась с тяжело бьющимся сердцем – ей снились кошмары о том, что все это вдруг закончилось. Она была так счастлива – ее пугала перспектива его потерять. Казалось, ее прошлое осталось далеко позади, она даже перестала общаться с матерью: слишком устала от истерик, пьянства и претензий ко всем вокруг.

Иногда резкий укол вины саднил где-то в груди, но она быстро от него отмахивалась – натерпелась уже, хватит – и жила свою счастливую жизнь дальше.

Проблемы начались позже, на четвертый год их брака, когда бывшая жена Александра стала требовать алименты. Оксана знала, что платил он всегда исправно, и не понимала, что могло пойти не так. Все чаще муж приходил с работы угрюмый, уходил в свой кабинет и запирался там с бутылкой виски. Сначала Оксана не волновалась: на очередном женском тренинге, которыми она увлеклась, когда вышла замуж и ушла с работы, ей рассказали, что мужчину беспокоить не стоит: ему иногда нужно побыть одному.

Оксана этим инструкциям прилежно следовала, но чем дальше шло, тем больше она сомневалась в их правильности. Даже ее такое поведение стало смущать. Его «побыть одному» случалось каждый вечер, пустых бутылок становилось все больше, а денег все меньше.

Он говорил, что у него проблемы на работе, но он их решит. Утверждал, что ей не о чем волноваться, что бывшая жена все придумывает и алименты он платит.

«Это временные трудности, оставь меня в покое!» – говорил он.

Оксана успокаивалась, но ненадолго. Чем больше она допытывалась о причинах происходящего, тем агрессивнее он становился, тем больше употреблял спиртного. Теперь бутылки в их доме не переводились. Оксана плакала, просила, кричала и протестовала, но все без толку.

Сначала он просто хлопал дверью, не желая ее слушать. Потом стал орать на нее в ответ. Когда она плакала, он ухмылялся и напивался еще сильнее. Потом на ее теле стали появляться синяки.

Однажды вечером, сидя в коридоре на холодном полу и растирая грязные от туши слезы по щекам, Оксана вдруг поняла, что вновь оказалась в своем детстве. Снова она во всем виновата. Снова старается помочь – и снова бесполезно.

Оксана не понимала, в какой момент ее идеальная жизнь пошла наперекосяк, пыталась найти причину в себе, в муже, в мировой обстановке. Ко всему прочему выяснилось, что его бизнес прогорел и у него многомиллионные долги. Пришлось подавать на банкротство, и тогда пьянство в их доме стало регулярным, как будто для этого появилась весомая причина.

На каждую ее претензию у него находился ответ:

– Не видишь, что ли, в какой мы заднице? Я всю жизнь пахал, а теперь я никто. Никто!

Он хлопал дверью, бросался мебелью, швырял в нее бутылки спиртного, которые разлетались на тонкие осколки по всему дому. Оксана молча плакала, подметала, ранилась о разбитое стекло, пылесосила и без конца меняла грязное белье.

Ей пришлось выйти на работу и содержать их непутевую семью. Она по-прежнему верила в то, что все образуется и он станет таким, каким был прежде. Каждый день она просыпалась с единственной мыслью о том, что рано или поздно он сможет построить бизнес заново и вернуть ей ту сказку, которую они проживали вместе в самом начале.

Марина была старшей сестрой. Младшую всегда любили больше – так она сказала на первом сеансе у психотерапевта.

Когда они выяснили, что не в этом основная причина ее поведения, Марина сильно удивилась и на следующий сеанс не пришла. Ей казалось, ее история была максимально проста и понятна – странно, что психотерапевт этого не понял.

За последний год Марина сменила семерых парней, но ни с кем из них так и не получилось построить крепкие отношения, хотя она упрямо утверждала, что хочет семью и детей. Все они были «те самые», но почему-то дальше секса не заходило.

Марина всегда была легкой на подъем, веселой и свободной девушкой. Она привлекала внимание мужчин тем, что светилась неиссякаемой живостью и энергией. Она легко знакомилась, легко заводила романы, легко влюблялась и теряла голову. Ей казалось, она никогда не бывает одна. Мужчины в ее жизни сменяли друг друга, не давая ей продыху даже на пару дней.

Марина никогда не задумывалась о том, что бывает как-то по-другому. Она сочувствовала тем женщинам, которые годами не могли никого найти, и была уверена: уж она своего не упустит. Достаточно зайти в любой приличный ресторан, уронить ключи где-то на парковке или попросить придержать дверь, а потом слегка улыбнуться, поймать его взгляд и поблагодарить.

Она умела быть очаровательной, беззащитной, теплой. Умела быть разной, не похожей на себя вчерашнюю. Все в ее жизни было хаотично и, как сказал ее последний бывший, «наживульку». Сказал он это, когда они занимались сексом без презерватива. Противозачаточные таблетки она уже давно не принимала, так что пришлось бежать в аптеку, чтобы желаемая семья не случилась раньше времени. Парень бросил ее через неделю, написав простое сообщение и заблокировав ее контакт.

С этим она и пришла на сеанс.

– Нормальных мужиков не осталось, всем нужно только одно, – жаловалась Марина.

Психотерапевт ее выслушал, покивал, заметил, что не только мужчины себя ведут поверхностно в отношениях, но и с женщинами это случается, на что Марина прищурилась и нервно закусила губу.

«Тоже мне, нашелся умник», – подумала она тогда.

На этом все и закончилось.

Вместо сеансов у психотерапевта Марина начала писать дневники, а потом зачитывать их подругам. Те выслушивали, поддерживали, вздыхали, а потом разбегались по своим делам, не дав ей конкретного ответа, что же с ней не так и почему с отношениями не складывается. Пару раз Марина заводила романы с мужьями подруг, но ни один ради нее семью не бросил, а вот подруг она теряла.

В конце концов Марина оказалась на йоге, а потом занялась дыхательными практиками и эзотерикой. Если с первыми двумя все было понятно, то эзотерика увлекла ее окончательно и бесповоротно. Здесь ей нравилось все: и то, как сверкали глаза у участниц группы, и размеренный голос наставницы, и мысли, которые та транслировала.

Марине нравилось «входить в поток», слушать свою внутреннюю женщину, учиться техникам соблазнения и «притягивать в свою жизнь» желаемое. Она не сильно задумывалась о том, откуда у нее взялась идея семьи и почему это так важно. Марина знала одно: чтобы была семья, нужен мужчина. А чтобы он появился, нужно как следует постараться и стать той самой «настоящей женщиной».

Потому все ее внимание сфокусировалось на «личностных трансформациях и энергиях души». Так говорила наставница Инга, и Марина ей верила, ведь та явно что-то понимала в этой жизни, раз стала женой очень состоятельного человека, который эти тренинги и спонсировал.

Марина все так же ходила на свидания и была уверена: однажды ей повезет. Нужно просто раскачать свою женскую энергию и научиться грамотно управлять мужчиной. Ведь мужчина – голова, а женщина – шея.

Безрезультатно прождав весь день заветного звонка, Лена сама набрала его номер. Он не ответил, а потом и вовсе стал недоступен. Первая мысль: «А вдруг с ним что-то случилось?» Лена ощутила, как скрутило живот и вспотели ладони, а мозг судорожно стал перебирать катастрофические варианты.

Она стояла на кухне и гоняла тревожные мысли по кругу, пока не заметила, что стучит ложкой по стенкам кружки и та вот-вот взмолится о пощаде.

«Да ничего с ним не случилось. Такое уже было, и не раз. Заявлялся как ни в чем не бывало после недели молчания. Ни извинений, ни подарков, ни цветов. Одно пустое – “был сильно занят, не гунди”».

Лена знала этот ехидный голосок внутри себя, он прорывался изредка, но всегда очень точно попадал в ее боль. Он говорил ей то, в чем она не хотела себе признаваться. Это всегда было ужасно неприятно. Она называла его голосом трезвости. На работе он спасал ее от лишней суеты и ошибок, а вот в отношениях зудел, как комар над ухом в летнюю ночь: и убить не получается, и заснуть не можешь.

Лена готова была разреветься от обиды и несправедливости. Почему она, такая красивая, умная и успешная, стоит сейчас здесь совершенно одна и проводит свой день в бессмысленном ожидании человека, который не соизволил написать даже банальное сообщение? Почему она все время должна ждать?

Лена разозлилась настолько, что чуть было не швырнула телефон в коридорный пуфик. Хватит с нее, терпение не резиновое. Зря только отгул на работе взяла!

Она быстро позвонила подруге и уже через полчаса выходила из подъезда в черном обтягивающем платье, длинном пальто и сапожках на высоких каблуках. Не удался день, но вечер она себе загубить не позволит. Ей все равно, что у него там случилось на этот раз. Она не даст ему вытирать об себя ноги.

Злость закипала в груди и разрывала сознание. Лена старалась не думать о том, как сильно она в нем нуждается и как мечтала сегодня ощутить его прикосновения. Слишком много сил она потратила за день, чтобы еще тратить их на ненависть, бешенство и унижение.

Шел ливень. Череда машин медленно плелась по Садовому кольцу. Время от времени Лена поглядывала на черный экран телефона, но он оставался таким же безучастным, как и три часа назад. Даже рабочие чаты сегодня молчали – она еще утром перевела их в режим «не беспокоить». Лену мутило от одной мысли о том, что она стала жертвовать работой ради этого человека, ведь работа – единственная оставшаяся опора в ее жизни, только там она ощущала себя в своей тарелке.

Она подъехала к бару около десяти вечера и только в этот момент сообразила, что не сможет выпить или придется оставить машину здесь, а домой ехать на такси. Она уже собиралась открыть дверь, как вдруг заметила в дверях бара Марка. Лена узнала его прежде, чем смогла разглядеть лицо, – больно екнуло сердце.

Он был с девушкой, совсем молоденькой и очень красивой. Длинные каштановые волосы, чувственные губы, идеальная фигура: на ней были джинсы-скинни, мартинсы и косуха. Она держала его за руку и смеялась, чуть запрокинув голову назад. Они были так поглощены друг другом, что совсем не замечали плохую погоду. Марк повернулся к девушке и… у Лены помутилось перед глазами, потому что ее Марк целовал другую и выглядел абсолютно счастливым. Ее Марку прямо сейчас было абсолютно все равно, что она целый день ждет от него звонка.

Он доволен тем, что рядом с ним другая, он выпивает с ней в баре и явно собирается продолжить вечер в ее компании. Девушка привлекательная, и это отвратительно – отрицать этот факт было глупо, а расписываться в том, что тебе предпочли другую, и того хуже.

Лена прижалась к рулю, пытаясь разглядеть счастливую парочку сквозь потоки дождя. Сейчас ей было все равно, узнает он ее машину или нет. Казалось, он вообще ничего не видит, кроме этой шатенки рядом с ним.

Они ждали такси. Когда машина подъехала, Марк открыл перед девушкой дверь и подал ей руку. Точно так же он когда-то относился к Лене – в самом начале их романа: тогда он тоже был галантным и буквально носил ее на руках.

Они исчезли на заднем сиденье и покатили прочь. Дворники работали в бешеном ритме, а ливень колотил по крыше. Вдох-выдох. Горло перехватило, в груди поднялась жгучая обида. Внутренний сердечный ритм дал сбой. Лена чувствовала себя так, будто ей только что сильно дали под дых. Не было никакого смысла в этом дне и во всех днях рядом с ним. Не было никакого смысла в ее усилиях, в ее вложениях в эти отношения, никакого смысла в ее любви к нему.

Она взяла телефон и быстро отыскала запрятанный далеко номер: хранила его на случай ЧП. Трясущимися руками набрала сообщение:

«Здравствуйте! Хочу записаться к вам на прием как можно скорее. Когда у вас ближайшее свободное окошко?»

Оксана открыла дверь и ужаснулась: все было в полном беспорядке. Разбитая ваза и вода на ковре, порванная в клочья бумага разбросана по полу, пустые бутылки и грязная одежда на всех поверхностях. Так теперь выглядел дом, когда она уезжала в командировку больше чем на сутки.

Помощницы по дому у них не было уже полгода, Оксана как могла справлялась сама. Все деньги уходили на долги мужа и на базовые вещи вроде еды и оплаты коммуналки. Ей долго удавалось скрывать истинное положение их семьи от знакомых и друзей – состоятельных, успешных, уверенных в себе. С ними она вела себя так, словно их бюджет по-прежнему безлимитный, а в браке нет никаких проблем.

Нет никакого пьянства, никаких побоев, ничего этого нет. Оксана старалась играть свою роль до последнего, чтобы никто ни о чем не догадался. Надевала закрытые вещи с длинными рукавами, маскировала синяки тональником и подводила глаза так, чтобы нельзя было разобрать: она всю ночь плакала, читала или просто много работала. Для друзей у нее была легенда о новом хобби, отнимающем все ее время целиком. Больше всего на свете она боялась испытать то чувство унижения, которое преследовало ее с самого детства. Сначала было стыдно за мать и нищету, теперь стало стыдно за мужа и отголоски его дебошей на своем теле.

Оксану все это сильно коробило, особенно потому что в своем окружении Саша все так же держался молодцом. Был энергичен и свеж, так же привлекал внимание своим интеллектом и харизмой. Его выдавал только взгляд и чуть одутловатое лицо: сказывалось количество спиртного и долгое бездействие.

Он убеждал ее, что находится в шаге от нового партнерства, что вот-вот запустит перспективный проект, что нужно просто немного потерпеть. Оксане казалось, что она только и делает, что терпит и ждет, а еще тащит все на себе. Ее поддерживала лишь призрачная надежда на то, что рано или поздно все образуется – снова наступит та идиллия, которая была в их жизни в первые годы брака.

Она часто думала о прежних временах, вспоминала, каким он был, когда все только начиналось, думала о том, как верила в его любовь и защиту. Тогда ей казалось, что кошмары прошлого больше не повторятся.

Но время шло, и ничего не менялось. Кроме того, что бутылок становилось все больше, а ее командировки случались все чаще. То ли она бежала от него, то ли от себя. Возвращаясь домой, она с замиранием открывала входную дверь: что же ее ждет на этот раз? Чаще всего она заставала беспорядок и хаос в некогда идеально обставленном доме.

У них до сих пор не было детей. И если в первые годы брака Оксана переживала, ходила по врачам и каждый месяц ждала заветного положительного результата, теперь она думала об этой неудаче с величайшим облегчением, сейчас она всегда предохранялась. Было страшно от одной мысли, что она могла оказаться во всем этом одна, да еще с младенцем на руках. Она не хотела, чтобы ребенок прошел через то, что прошла она сама.

Оксана вошла в кабинет. Сквозь щель в тяжелых шторах просачивался слабый свет. Эти шторы они вешали вместе – в один из редких вечеров, когда он был дома и отложил дела ради нее. Она часто на него обижалась за то, что он все свободное время проводит либо в офисе, либо не отрываясь от дел. Сначала это была молчаливая обида, которую она так же тихо, но упорно старалась ему продемонстрировать. Он понимающе улыбался, на несколько минут откладывал свой телефон и бумаги, а потом раздавался очередной звонок, и он снова про все забывал. Постепенно ей стало казаться, что у него никогда нет для нее времени, так что тихая обида переросла в громкие истерики, а показное молчание превратилось в колкие претензии.

Тот вечер, когда они вешали шторы, остался в ее памяти как один из редких и потому самых лучших совместных моментов. Оксана ликовала. Она уже и забыла то чувство, когда что-то делают только для тебя. Ради тебя. Из-за тебя.

Она не помнила того, что накануне заснула вся в слезах от злости и бессилия перед тем, что ее давно никто не замечает и не берет ее желания в расчет. Особенно ее задевало, что никто не слышал ее молчания – громкого, почти отчаянного.

В ту ночь он тихо зашел в комнату, лег рядом с ней на кровать и попытался ее обнять. Оксана только дернулась и смахнула его руку. Она уже почти спала и точно не собиралась с ним мириться. Александр тяжело вздохнул, аккуратно накрыл ее одеялом, чтобы не замерзла, и затворил за собой дверь. Это был первый раз, когда он спал на диване у себя в кабинете, а она проснулась опухшая от слез и в гордом одиночестве.

Сейчас он так же спал на маленьком диване у стены, на полу рядом стояла открытая бутылка виски. Раньше Саша выбирал дорогой коньяк, но теперь ему было все равно, что пить, лишь бы не трезветь. На рабочем столе были разбросаны бумаги и старые документы, как будто он искал что-то важное и бросил, как многое из того, за что брался в последнее время.

Оксана ощутила, как к горлу подступает тошнота, и поняла, что ее воротит от отвращения и злости. Вся ее молодость, все ее силы, вся ее красота была растрачена впустую – на этого никчемного человека, который не способен удержать то, что создавал долгие годы. Который сдался точно так же, как и ее мать. Который настолько слаб и жалок, что тошно ему сочувствовать.

Она резко развернулась и громко хлопнула дверью. Та неприятно ухнула и нещадно заскрипела на петлях. Пусть слышит, ничего страшного, ее это все достало.

Она примостилась за кухонным столом и быстро набрала в поисковике: «Психотерапевтическая помощь людям с зависимостью». Мельком пролистала пару страниц, закусила губу и хлопнула крышкой ноутбука.

«Неужели я сама не могу с этим справиться?»

Из кабинета донесся громкий стон.

«Видимо, нет», – подумала Оксана.

Она глубоко вздохнула и прикинула в уме: сколько раз уже собиралась подать на развод? За шесть лет по меньшей мере семь попыток – по попытке в год. Каждый раз все заканчивалось одинаково: его слезы, извинения, она – в смятении. Вдруг все образуется? Не всегда же он был таким. Шанс есть. Главное – выбрать правильную стратегию. Есть ведь лечение, группы помощи, психотерапевты в конце концов. Он и сам все время обещал обратиться за помощью. Пару раз даже записывался, но всегда что-то мешало.

Она старалась не слушать шорохи из кабинета и глухие стоны. Взяла телефон и написала сообщение: «Привет, дорогая! Как ты? Я к тебе с просьбой. Помнишь, ты говорила, что ходила к психотерапевту и она тебе помогла в отношениях с мужем? Можешь прислать ее контакт? Целую и заранее благодарю. Объяснения потом».

Марина очень старалась. Она стала одеваться в тех же магазинах, что и Инга, говорить как Инга, так же пожимать плечами и мягко двигать кистями рук. Инга завораживала, и Марина понимала, что в этом ее особый дар. Его можно перенять и использовать для себя. Она даже в кредиты залезла, чтобы соответствовать тому уровню жизни, который ее наставница активно проповедовала. «Только так ты сможешь найти правильного мужчину, – говорила она. – Ты должна соответствовать, серая мышь никому не нужна».

Марину раздражало, что Инга считает ее «серой мышью», но в глубине души признавала, что до уровня наставницы сильно недотягивает. Всю жизнь ее не покидало чувство, будто она во всем недостаточно хороша: для мужчин, которые возникали в ее фантазиях, для подруг, с которыми ей хотелось проводить время, для наставников, коих в ее жизни было немало. Это было неприятное, склизкое ощущение собственной никчемности, которого Марина всячески избегала, надевая перед зеркалом задорную улыбку и аккуратно подводя слегка заплаканные глаза.

Она стала ходить в дорогие рестораны и часами просиживать там за бокалом игристого в поисках подходящего кандидата – успешного, видного мужчины, который бросит весь мир к ее ногам. Инга утверждала, что все они одинаковые, женщины просто не умеют пользоваться их слабостями и сдаются слишком быстро. Хитрая женщина заставит мужчину играть по своим правилам, и тогда он никуда от нее не денется.

Выбирать мужчину нужно внимательно и по определенным критериям: на тех, кто не проходит первоначальный отбор, не стоит тратить время. Людей весомых видно сразу, а тех, кто реально располагает финансами, и подавно. Нужно просто внимательно наблюдать: как он себя ведет, как общается с персоналом, как одевается и заботится ли о себе, как часто ездит отдыхать и куда именно, что ему интересно и сколько у него бизнесов, на кого записана недвижимость и есть ли сбережения, какие у него партнеры, машина и нет ли у него кредитов.

Все это можно разузнать и использовать себе на благо. Этому искусству Марина обучалась несколько месяцев. Инга наставляла ее не только в личном общении с мужчиной, но и в переписке. Читала все ее сообщения и диктовала ответы, чтобы «посадить его на крючок», советовала, какую «фишку» применить сегодня, как показать себя с лучшей стороны и заставить думать о себе, объясняла, когда следует проявлять больше инициативы, а когда – выдержать дистанцию.

У Марины время от времени голова пухла – столько тонкостей в обольщении мужчин самостоятельно она бы за всю жизнь не узнала. Но вопреки всем стараниям, «тот самый» все не появлялся. Зато долги росли: Инга стоила дорого.

В остальном все шло хорошо. Неделю назад она познакомилась с очень представительным мужчиной. Он ей сразу понравился: статный, уверенный, темноволосый, в шикарном костюме и блестящих ботинках, которые с виду стоили в два раза больше ее арендной квартиры. Ей нужно было привлечь его внимание, поэтому она громко позвала к себе официанта, грациозно откинула волосы за спину и бросила прищуренный взгляд в его сторону: заметил или нет. Ее сложно было пропустить, и Марина об этом знала. Мужчины летели на нее как на мед, но и улетали так же быстро. Она мечтала сломать этот сценарий, и для этого у нее была Инга, которая никогда не ошибалась.

Он ее, конечно же, заметил. Оплатил ее счет, а потом подошел познакомиться. Она сделала все, чтобы не показать ему свою заинтересованность, будто таких, как он, у нее очередь, а она – женщина независимая и состоявшаяся. Они вместе вышли из ресторана, и он предложил ее подвезти. У него была та самая Ferrari с ее карты желаний, которую она делала вместе с Ингой в день летнего солнцестояния.

Марина поймала себя на жгучей, приятной мысли, что в этот раз ей точно повезло. В дороге она слушала больше, чем говорила, восхищалась им и его стилем вождения, задавала «правильные» вопросы и все время держала наставления Инги в голове: «Не гони лошадей, тебя должно быть мало, чтобы ему захотелось еще».

Они подъехали к дому, и Марина почувствовала, как ее охватывает стыд. Многоэтажка и квартира, которую она снимала на окраине города, совершенно не соответствовали его уровню. Оставалось надеяться, что в темноте не будет видно ее пылающих щек и побелевших от напряжения пальцев.

Он намекнул, что не против продолжить вечер в более интересном месте, но она не поддалась, за что потом себя очень хвалила. Ей хотелось заполучить эту добычу, а для этого нужно терпение и все те приемы, которым учила ее наставница. Инга была незаметной третьей между ними – Марина словно впитала все ее указания. Она просто дала ему свой номер, вышла из машины и грациозно направилась к дому. Он написал ей на следующий день и предложил встретиться. Ей очень хотелось согласиться, потому что стало страшно – а что, если она недостаточно ему понравилась и он больше ее никуда не пригласит? Лучше согласиться сейчас, чем упустить такой шанс снова. Но Инга попросила скинуть их переписку и сама написала сообщение, которое Марине оставалось лишь скопировать и отправить: «Сегодня не могу, очень большая занятость на новом проекте. Спасибо тебе за вчерашний вечер, было потрясающе. Думаю, что у меня найдется пару часов в середине недели».

Никакого нового проекта у Марины, конечно, не было, поэтому она еле выдержала положенные два дня и потратила четыре часа на сборы перед встречей с ним.

Они прекрасно провели вечер: он пригласил ее в шикарный ресторан, а потом они встречали закат и катались по ночному городу. Марина помнила, что сейчас еще рано переходить к близости, но игристое дало о себе знать, а он был настойчив, так что на следующее утро она проснулась в его апартаментах.

Марина была совершенно разбита: голова предательски болела, во рту пересохло. Сколько же она вчера выпила? Казалось, не так уж и много, но состояние говорило обратное. Марина услышала шум воды за дверью ванной комнаты, обвела взглядом холостяцкое жилище и не нашла ничего интересного: дорогая мебель, пологие поверхности, пустые рамки для фотографий на рабочем столе и ни одной картины на стене. Как будто он не жил здесь вовсе.

Марина натянула одеяло до подбородка и села, облокотившись на подушки. Она провалила свой план не сдаваться раньше времени, остается лишь надеяться, что это была любовь с первого взгляда и он не захочет ее отпускать.

Было слышно, как выключилась вода в душе. Марина сидела, не шевелясь, в ожидании своего приговора. Все решит его взгляд, когда он выйдет пожелать ей доброго утра. Тогда она сможет все понять без слов, ведь она привыкла наблюдать за другими и угадывать, в каком состоянии они находятся.

Он вышел через десять минут. В отглаженных брюках и белоснежной рубашке, на ходу застегивая наручные часы.

– Проснулась? – бросил он. Его взгляд был быстрым и абсолютно отрешенным.

Марина ощутила, как сдавило горло, но кивнула в ответ.

– Хорошо. Через час придет уборщица, к этому времени тебя здесь быть не должно. Дверь можешь просто захлопнуть. – Он взял со стола бумажник и принялся отсчитывать купюры.

От этого ледяного тона все внутри сжалось в тугой комок.

– Вот, здесь 50 тысяч. Думаю, этого достаточно за одну ночь. Я не против встречаться время от времени, но отношения мне не нужны. – Он бросил деньги на кровать рядом с ней.

Марина оцепенела. Она молча уставилась на купюры, не в силах поднять на него взгляд.

– Зачем это? – выдавила она хрипло.

– Затем, что мне не нужны ожидания и истерики. Тебе нужны деньги, а мне нужен секс. – Он уже направлялся в коридор. – Давай не будем усложнять, ладно? Я привык называть вещи своими именами.

Марина видела, как он включил в прихожей свет и надевал ботинки. Видела, как они блестели на свету и как он самодовольно посмотрел в зеркало. На нее он не обращал внимания – Марина была для него таким же пустым местом, как эти рамки на рабочем столе.

– Я тебе как-нибудь позвоню. И давай без глупостей, – с этими словами он щелкнул выключателем, взял ключи от машины и захлопнул за собой дверь.

Пару минут Марина тупо смотрела в пустоту, а потом рухнула на подушку и залилась слезами.

«Как же я тебя ненавижу. Ненавижу. Ненавижу».

В эту минуту она думала вовсе не о нем, а о своем потерянном детстве и точно таком же равнодушном, вечно отсутствующем отце.

Знаете, что объединяет человека зависимого и созависимого? Ни тот ни другой не хотят признавать свою проблему. Оба находятся в отрицании, а отрицание – это первичная психическая защита. Она включается автоматически там, где мы сталкиваемся с болезненным переживанием такой силы, что легче от него отстраниться, чем действительно воспринять.

Защита почти всегда возникает там, где у нас закупорился травматичный опыт. Психика отправляет его в бессознательное и выставляет «заграждения», чтобы не разрушиться и суметь «переварить» произошедшее. Защиты могут принимать разные формы: в виде того же отрицания, диссоциации, рационализации или идеализации в связке с обесцениванием. Вариантов психических защит много – матушка-природа постаралась на славу, ведь психика нуждается в целостности и хочет сохранить ее любой ценой. Наш организм сделает все возможное, чтобы мы могли выжить, вырасти и продолжить свое существование. Это всего лишь закон эволюции, хотя открытию самих защит мы обязаны Фрейду.

Ребенок, не желая признавать, что сегодня у мамы нет денег на новую игрушку, закрывает уши руками и громко кричит: «А-а-а, я тебя не слышу, я тебя не вижу!» Потом он убегает в свой безопасный уголок, где может нарыдаться вдоволь и дождаться примирения. Он надеется, что к нему обязательно подойдут, погладят по голове и все станет как прежде. Желательно с обещанием покупки, пусть даже за хорошее поведение.

Тяжелобольному бывает сложно признать свой диагноз. Это кажется парадоксальным, но не тому, кто остается один на один с фактом скорой смерти. Слишком хочется жить и сохранить ощущение целостности и здоровья. Если признать болезнь – придется полностью перестраивать сложившийся бытовой уклад, когда уже не жизнь будет стоять во главе угла, а смерть, от которой приходится обороняться. Нужно сдавать анализы, менять режим, проходить десятки обследований, и, скорее всего, надеяться и ждать, пребывая в большой неопределенности. Придется лишиться всего привычного, родного и предсказуемого.

То же самое происходит и с созависимостью: в ней бывает невыносимо больно, но как-то привычно и понятно. Созависимость – это не травма, которая оголяется ярким ощущением тревоги при столкновении с триггером. Созависимость – это привычный паттерн, с помощью которого мы выстраиваем отношения с людьми каждый день. Не разово, а постоянно, на протяжении долгих лет, а то и всю жизнь.

Созависимость похожа на хронический стресс. Поначалу не замечаете, а она врастает в нас все сильнее, как корень, уходящий все глубже в землю. Только побеги у этого корня вредоносные, разрушающие не только почву, но и тех, кто оказывается рядом. Приставка «со», как вы уже могли догадаться, о многом говорит: например, о том, что без другого меня нет.

Со – это вместе, но не сообща, как партнеры и равноценные личности. В случае созависимости «со» – это полное слияние и отсутствие автономности. Это невозможность стать тем, кто я есть на самом деле, потому что в фокусе моего внимания – кто угодно, кроме меня самого, а я всегда где-то рядом с ним, как та самая приставка к главному корню. В целом, можно обойтись и без нее, но созависимому, конечно, кажется, что без него никак.

Муж, который уходит в запои или не выходит из них вовсе, вызывает у жены одну реакцию: «Как же я тебя оставлю? Ты же пропадешь без меня, бедолага». Мать, которая не может отпустить половозрелого ребенка слегка за 30, утверждает, что «моему сыночку в жены нужна только самая лучшая, а я пока о нем позабочусь, посоветую и подскажу». Скорее всего, он так и не женится, ведь вакантное место рядом с ним всегда занято.

Девушка, которая встречается с парнем с многочисленными долгами и кредитками, повторяет: «Сейчас мы со всем этим расквитаемся и наконец-то нормально заживем», – и вытаскивает свои сбережения, вручает их непутевому ухажеру и ждет, что этот кредит точно будет последним. С ее помощью он непременно справится. С ее помощью проблема решится в разы быстрее. Но проходит год, и ничего не меняется.

Поэтому созависимый всегда старается приложить максимум усилий, чтобы заполнить собой пространство другого. Своего пространства у него нет, как нет и веры в то, что быть нужным можно просто так, по факту рождения. Просто потому, что вы пришли в этот мир, стали личностью и имеете значение сами по себе. Самому по себе очень страшно, хочется к чему-то прилепиться и никогда не отрываться, ведь жить за другого всегда чуточку проще, понятнее и «со стороны виднее».

В глубоком анамнезе это попытка удержать питающего родителя при себе. Вы скажете: при чем здесь родитель, если мне уже давно за двадцать, сорок, пятьдесят? У некоторых из нас родителей и в живых-то нет. И все-таки речь именно о родителе. Вы спросите – почему? Зачем? Что это дает?

Я объясню.

Если вам кажется, что вы существуете в настоящем и прошлое на вас никак не влияет, придется вас расстроить. Мы во многом продукт того, что с нами случилось, и тех, кто с нами случился. Пока мы это отрицаем, с мертвой точки не сдвинуться. Если же мы приняли это как факт, на месте отрицания могло родиться любопытство, а это уже немало.

Мне понадобилось много времени, чтобы понять не в теории, а на практике, что в основе многих психических процессов лежит любовь. В основе каждого страдания содержится ее дефицит, а в основе каждого счастья – ее изобилие. С любви все начинается и ею же заканчивается. Каждый справляется с ее нехваткой как может, как научился, как скопировал с тех, за кем пришлось наблюдать в детстве.

Ребенок, приходя в мир, исполнен потребности в родительской заботе и любви. Это норма, так задумано природой. Всем нам сложно покидать уютное, безопасное пространство материнского тепла и приходить в суровую реальность, которая требует нашей решимости, независимости, а временами терпения и сил.

Чтобы выжить, приходится бороться, и ребенок борется инстинктивно. Например, первым делом кричит о своем присутствии и потребностях. Замечательно, если на его крик откликаются, плохо – если на него откликаются с переменным успехом, а то и вовсе игнорируют.

В столкновении с реальностью очень много подобных «поворотных» переживаний, потому что реальный мир – это мощное напряжение, которое маленький человек не способен выдерживать без поддержки зрелого взрослого. Слишком многое надо познать, изучить, попробовать «на зуб». Для этого и существует более старший и опытный, который направит, подскажет, защитит, но дело в том, что на практике это не всегда работает.

Старших действительно много, но опыт и зрелость – это дополнительная опция, которая не входит в базовую комплектацию. Это грустно, потому что именно она определяет то, как мы выстраиваем отношения с собой и окружающими, в частности со своими детьми, вне зависимости от их возраста и характера.

Было бы хорошо, если бы мир не состоял из ограничений, сложных чувств, случайностей и неопределенностей. Но он именно такой. И даже при очень хороших вводных нет никакой гарантии, что ребенок будет расти в тепличных условиях и не испытает на себе издержек бытия в виде его конечности, временных ограничений, свободы выбора и ответственности, а еще высокой вероятности того, что не все будет исполняться так, как он того хочет, чего он, по его мнению, заслуживает.

Как говорится, пришел в мир – вот тебе налог на жизнь. В ней будет не только радость и удовольствие, но и фрустрация с другими тяжело переносимыми чувствами:

• хочу быть самым лучшим, но обязательно найдется Танька из параллельного класса с отличным дневником, школьными грамотами и хвалебными одами учителей;

• хочу, чтобы мне все завидовали, но завидуют Пете, потому что в воскресенье ему подарили новый велосипед;

• хочу гордиться своими родителями, но вместо гордости испытываю лишь стыд, потому что они уходят в запой чаще, чем появляются на школьном собрании.

Тут можно добавить еще десяток «хочу», с которыми мы сталкиваемся на разных жизненных этапах. С возрастом они становятся масштабнее и реализовать их все сложнее.

Самое страшное, что ребенок может потерять в детстве и юности – это родителя с его безусловной любовью, заботой и пониманием. Потому что такая потеря – все равно что остаться на поле боя без оружия и защиты. Психика реагирует тревогой и включает режим выживания на полную мощность.

В основе нашего страдания чаще всего лежит страх утраты и боль оттого, что это все-таки произошло. Утратить можно что угодно и в каком угодно возрасте – для психики нет разницы и полумер, если то, что мы потеряли, было значимым. Потеря может выглядеть по-разному и фонить в различных ситуациях смешанными чувствами, но так или иначе к ней относятся:

• внимание родителя, который принадлежал вам одним, а потом вдруг родился второй ребенок и все внимание досталось ему, а вам пришлось «стать большим» и выполнять роль няньки;

• постоянное молчание родителя там, где ребенку нужны внимание, тепло и поддержка;

• общение через манипуляции в стиле «Зачем ты вообще появился на свет, всю жизнь нам испортил!»;

• неожиданный уход папы или мамы, в то время как все было так хорошо, а потом вы видите, как кто-то из них складывает свои вещи в чемодан и говорит избитое: «Ты поймешь, когда вырастешь»;

• дистанцирование мамы, когда она обижена, а вы не понимаете, что сделали не так, – для ребенка тот факт, что его игнорируют и не замечают, уже считывается как потеря, вызывающая ужас и чувство вины.

Ко всему прочему, это может быть невозможность, а чаще нежелание взрослого отделиться от ребенка или отпустить его развиваться самостоятельно. Так проявляется гиперопека, в которой становится душно настолько, что нельзя вздохнуть. Ребенок в таком случае лишен необходимого опыта преодоления и навыка справляться с трудностями. Родитель для него – незаменимый субъект, без которого не выжить. Закладывается эта идея рано, но накрепко, так что не выбьешь. И тут, конечно, проявляется больше страха самого родителя, который не преодолел в себе созависимые паттерны и теперь передает их маленькому существу.

Члены такой семьи по разным причинам чувствуют отчужденность, одиночество, неприятие или бессилие. Базовые потребности, не говоря уже о потребностях высшего уровня, в таких семьях не удовлетворяются. Часто есть зависимость у одного или более ее членов.

Именно поэтому созависимые склонны к базовому недоверию и чувству, что мир – это среда, где постоянно нужно обороняться, а значит, быть в постоянном напряжении, которое может не осознаваться человеком не только в детстве, но и в зрелые годы. Напряжение такого рода может проявляться:

• В постоянной тревоге и попытках все контролировать.

• Нетолерантности к неопределенности.

• Вспышках агрессии в связи с чувством собственного бессилия.

• Бессоннице и непрерывном потоке мыслей, мешающих расслаблению.

• Телесной «мобилизации» и мышечных зажимах.

• Соматизации и склонности к болезням при столкновении с сильным стресс-фактором.

• Тяге к любого рода зависимостям: начиная от алкоголя и заканчивая трудоголизмом.

Главное страдание созависимых – ощущение тотальной небезопасности, и от этого они бегут, не в силах встретиться с реальностью. Среди самых частых причин такого самоощущения:

• Нестабильное и непредсказуемое поведение одного или нескольких членов семьи.

• Эмоциональное или физическое насилие.

• Эмоциональная депривация (нет общности, каждый «переваривает» свои переживания самостоятельно, о важных темах принято умалчивать и не говорить).

• Развод, потеря родителя или сразу двух.

• Отсутствие поддержки и возможности обратиться за помощью.

• Чрезмерные требования, авторитарный режим существования семьи, где за любую провинность нещадно карают.

• Инцест и другие виды агрессивного слияния.

• Нарушение или отсутствие личных границ у членов семьи.

• Отсутствие личного пространства и насаждение чувства вины и стыда при попытках отстоять себя и сепарироваться.

• Манипуляции и попытки одного из членов семьи «привязать» к себе другого.

Если взрослый может рассмотреть реальность как альтернативу, то ребенок – нет. Он во всем видит только одну причину – себя и свою сущность. «Если что-то плохо, дело во мне», – этот механизм очень ранний, эгоцентричный и закольцованный, но только он на ранних стадиях развития и работает. Так психика адаптируется к реальности, в которой случаются страшные вещи:

• Если родители разводятся, это из-за меня.

• Когда мама молчит и злится, это значит, что я что-то сделал не так.

• Если я буду хорошим и послушным ребенком, отец перестанет пить.

Или «Если я буду больше кричать, мама обратит на меня внимание». Или «Если я буду улыбаться, мама улыбнется мне в ответ». Так формируется вера в то, что выживание зависит от моего собственного поведения – и только от него.

Эти идеи позволяют ребенку справляться с невыносимостью фрустрации и тревогой, они же позволяют поддерживать иллюзию того, что мир сконцентрирован вокруг него и, если сильно постараться, можно получить необходимые для выживания любовь, защиту, поддержку и принятие.

Это же помогает ощущать управляемость той реальности, в которой ребенок находится. Особенно если она хаотична и перенасыщена взрослыми проблемами, с которыми ребенок пытается справиться в одиночку. Иллюзия контроля дает хоть какую-то устойчивость и понятность происходящего, но в то же время закрепляет травму и формирует те самые стратегии выживания, которые потом включаются на автомате даже там, где вредны..

Вы спросите: как эти стратегии определить?

Когда мы обнаруживаем себя в одном и том же событийном ряду, когда встречаем похожих друг на друга партнеров или когда чувствуем себя с разными людьми одинаково, в то время как ожидали совсем другого, – это яркий маячок того, что мы попали в слепую зону, именно там у нас болит.

Наша внешняя реальность выстраивается по образу и подобию реальности внутренней. Она редко бывает против нас, хотя в моменте нам кажется именно так – идея о несправедливости мира и жизни вообще очень свойственна человеку с созависимыми паттернами. На деле же реальность просто отражает ту боль, которая скрыта глубоко внутри. Она возвращает нас к травматичному опыту до тех пор, пока мы его не обнаружим и не научимся действовать иначе. Но это следующий шаг, а сперва нужно честно признать: как я действую по-старому? Почему этот способ до сих пор со мной?

Для того чтобы не откладывать это в долгий ящик, предлагаю вам сделать паузу и выполнить небольшие задания. Делать практики можно в любом удобном формате, даже если ответы не найдутся сразу – это не страшно. Главное, время от времени к практикам возвращаться и исследовать все, что возникает внутри.

ПРАКТИКА «ПРИЗНАНИЕ»

Задача: признать проблему и точку А. Обозначить ее в деталях.

• В каких сферах проявляется моя созависимость? (Отношения, работа, семья.)

• Как именно проявляется моя созависимость, что конкретно я делаю?

• Что мне в этом не нравится? Чем мне это вредит?

Задача: обозначить и прописать точку B – куда я хочу прийти.

• Как теперь выглядит сфера, над которой я работаю?

• Какой/ая я в ней? Как я себя веду?

• Что конкретно поменялось (в деталях)?

1. Каково расстояние между моей точкой А и точкой В на данный момент? (Можно начертить линию и обозначить эти точки на рисунке.)

2. Что останавливает меня от реализации точки В, (Прописать подробно.)

Задача: определить, какие есть причины для того, чтобы ничего не менять.

• Что я получаю от нынешнего положения вещей в той сфере, над которой работаю?

• Чем для меня выгодна созависимость?

• Чего я лишусь, если начну действовать по-другому?

• Что я боюсь потерять и почему это настолько значимо, что заставляет меня оставлять все как есть? (Выписать все страхи подробно.)

1. Признаю ли я выгоды оставаться там, где я есть, или сопротивляюсь этому признанию? Если да, то почему?

Лена росла в полной семье: мама, папа и кошка Муся. Она была единственным ребенком, за исключением двоюродной сестры Оли по маминой линии, которая гостила у них летом. Лене казалось, что Олю мать любит больше, потому что все похвалы и комплименты доставались ей. Как только Оля уезжала, мать набрасывалась на Лену с едкими комментариями: «Ты посмотри, какая твоя сестра умница – и в школе отличница, и балетом занимается, на шпагат садится… А ты у меня что?»

Эти слова отзывались в Лене острой болью. Олю она искренне любила, но чем больше слушала мать, тем тяжелее ей эта любовь давалась. Все чаще Лена ловила себя на скрытой зависти к сестре, все тяжелее ей было в ее компании. Когда начался подростковый возраст и за ними стали ухлестывать ребята, все совсем пошло наперекосяк.

За Олей ходили толпы: она была веселая, общительная, свободная, с прекрасным чувством юмора и потоком интересных идей, которые все в компании моментально поддерживали. Лена была ее противоположностью – сдержанная и скромная, ей сложно давались разговоры с мальчиками, тем более заигрывания и флирт. Она смотрела на Олю и хотела быть похожей на нее, но в этом негласном поединке, который начался еще в детстве и в котором Лена сама не собиралась участвовать, она всегда проигрывала.

Ей всюду мерещился материнский звонкий голос, твердящий, что Оля во всем лучше нее. Иногда Лене казалось, будто родители хотели бы видеть своим ребенком Олю. Будто лучше бы ее, Лены, вообще не существовало, раз она такая никчемная. Даже в первой любви она столкнулась с раздирающим чувством собственной ничтожности и проигрыша, потому что Женя выбрал ее сестру. Это воспоминание причиняло больше боли, чем все их ссоры и недомолвки, коих за много лет скопилось немало.

Сколько бы Лена ни старалась: в школе, в спорте, в красоте, – она все равно оставалась с приставкой «недо». Она старалась еще усерднее, лишь бы в глазах матери, а потом и молодого человека хоть раз мелькнуло искреннее восхищение. Лишь бы услышать, что она – та самая, единственная и неповторимая. Не лучше Оли или кого-то еще, а просто лучшая сама по себе. Без приставок, суффиксов и обесценивающего: «Ты, конечно, молодец, НО…»

Похвалы от матери она не дождалась до сих пор. Даже когда переехала в Москву и добилась успеха в карьере, когда купила шикарную машину и подарила родителям отпуск в Европе. Мать, получив путевку, вместо благодарности стала причитать: «Ну, удумала! Как же мы там разговаривать будем, никто из нас языка не знает. Ты почему с нами не едешь? Переводчиком бы была». Лене на это ответить было нечего. А если и было, она предпочла промолчать, как она привыкла молчать обо всем, что ее задевает и трогает.

Ее мать была сильная, властная женщина с устоявшимися, не меняющимися всю сознательную жизнь взглядами и безапелляционным, единственно правильным мнением. В их доме она всегда была главной. Отец был тихим, покладистым мужчиной, который больше помалкивал и подчинялся. Он стоически выдерживал характер жены и ее ежедневные истерики, играл с Леной, когда та была совсем маленькая, а когда она подросла, брал ее с собой на рыбалку, где они могли молча сидеть часами и думать каждый о своем.

С отцом Лене было хорошо, но она сама от себя она это скрывала – чувствовала, что мать отца ни в грош не ставит и по-настоящему его не уважает. Лене было сложно увязать в себе такие противоречивые чувства. Когда она тянулась к отцу, мать переставала ее замечать. Когда она отдалялась от отца, мать была довольна, а Лене важнее было удовольствие матери и покой в доме, который целиком и полностью зависел от ее настроений.

Эту систему она выучила хорошо. Спокойствие могло быть только в том случае, если Лена все делала правильно – как мать скажет. То же самое старался делать отец. Поэтому большую часть времени она угадывала, что же от нее хотят, и старалась этому не прекословить.

Семья Оксаны оставляла желать лучшего. Отец бросил ее мать на втором месяце беременности, когда узнал, что та не может обойтись без алкоголя даже в положении. Возможно, были и другие причины, но Оксане легче было думать так. Она вообще многое в своей жизни оправдывала материнским пьянством – так проще было увязывать несостыковки и выносить чувство несправедливости.

Про отца мать никогда не говорила, лишь презрительно бросала: «Козел!». Единственную фотографию, сохранившуюся со времен их знакомства, мать однажды разорвала в приступе истерики, а истерик было много, и случались они ежедневно.

По утрам она всегда мучилась от похмелья, так что Оксана знала этот распорядок наизусть. Мать работала на заводе, иногда сутками, возвращалась уже навеселе и говорила своим зычным голосом: «Что смотришь, глазенки растопырила? Мать что ли не видела? Пришла я. Да ты не суди, не судима будешь. Поди лучше закуски принеси, посидим немного». Так мать «сидела» до поздней ночи, иногда в гордом одиночестве, иногда в компании собутыльников, отчего Оксане становилось еще невыносимее.

Когда она подросла, некоторые из материнских «дружков» стали на нее липко посматривать, а потом и вовсе перешли к активным действиям. То за руку схватят, то на коленях заставят сидеть, то пониже спины хлопнут как бы невзначай. Оксана вся сжималась от отвращения. Поначалу запиралась у себя в комнате, а после того, как один из особо резвых и сильных пьянчуг выломал дверь, стала убегать из дома и ночевать у подруг, которым с родителями повезло больше.

Город был маленький, многие после девятого класса шли либо в техникум, либо на завод – больше работы не было, разве что на кассе в продуктовом за копейки. Потому и пили – много и поголовно, не было такой семьи, которую алкоголь обошел бы стороной. Оксану утешало, что не только у нее так, но на душе то и дело скребли кошки. Многие пили понемногу и становились тихими, в отличие от ее буйной матери и ее дружков. Некоторые не пили месяцами, и это было золотое время, потому что тогда Оксане было где укрываться и пережидать то, что творилось дома.

Чужие родители Оксану в основном любили. Она была послушная, аккуратная, мягко улыбалась и светилась каким-то теплым ощущением надежды на лучшую, совершенно другую жизнь. Судя по старой фотографии, которую мать разорвала, Оксана больше походила на отца. Он был интеллигентного вида: высокий, смугловатый, с точеными чертами лица и острым, глубоким взглядом темных глаз. Оксане нравилось смотреть на этот снимок, где он одной рукой обнимает мать за талию, а вторую держит в кармане серых брюк. В те минуты ей казалось: все настоящее было тогда, до ее рождения. А теперь – все фальшь.

Мать часто кидалась фразами: «Лучше б тебя вообще не было» или «Родила на свою голову, потому батя твой меня и бросил», – а потом рыдала крокодиловыми слезами о своей непутевой жизни и дочери, которая все испортила. Оксана тогда не находила себе места, хотела провалиться сквозь землю или просто что-то с собой сделать, лишь бы исчезнуть и не доставлять матери такое страдание. Когда та ее била, Оксане казалось, что так и нужно – она заслужила наказание, и чувство вины отступало.

Это состояние сохранялось у нее вплоть до подросткового возраста. В ее воспаленном сознании то и дело мелькали способы, как уйти из этой реальности и больше никогда не чувствовать стыда, сжирающей изнутри ненависти и обиды, а еще вины за себя, свою жизнь и чувства.

А потом с ней случилось то, чего она так боялась. В один из поздних вечеров, когда никого не было дома и Оксана надеялась хоть несколько часов провести в тишине и уединении, один из пьяных дружков матери все-таки ворвался в их обветшалое жилище и ее изнасиловал. Бежать было некуда, сопротивляться бесполезно. Соседи делали вид, что ничего не слышат – это было не в новинку, многие уже привыкли к пьяным дебошам, крикам и дракам. Глухие вскрики Оксаны мало кого интересовали – ее мать давно была не в чести. Воспоминание о произошедшем Оксана надолго похоронила в своей памяти. Ей сложно было об этом говорить и еще сложнее вспоминать тот шаг, на который она чуть было не решилась. Оксана была уверена – ее отвело.

В школе у нее была подруга Стеша, именно к ней она прибегала чаще всего, чтобы переждать алкогольную бурю. У Стеши была большая семья – отец, мать, трое братьев и дед Саша. Все они жили на окраине небольшого поселка, примыкавшего к городу, в двухэтажном домике с настоящей русской печью, скрипучими половицами и лампадкой в красном углу. При входе в большую комнату приходилось нагибаться, Оксану это забавляло – каждый раз она приходила сюда с поклоном и ни разу это не вызвало в ней отторжения. Это было единственное по-настоящему безопасное место в ее маленьком, ожесточенном мире.

Дед Саша был грибником, разбирался в травах, говорил иногда древнерусскими пословицами и сочинял удивительные сказки, которые рассказывал братьям Стеши и дворовой ребятне, пока те не подрастали и не покидали насиженных мест. Оксане нравились его истории, его спокойствие и тепло, которое она чувствовала интуитивно. Дед Саша никогда ни с кем не спорил, но умел найти верные слова и настоять на своем – к нему прислушивались и с его мнением считались.

Тем утром Оксана и сама не понимала, почему пошла именно в эту сторону. Наверное, это была самая знакомая и быстрая дорога к лесу. Она сжимала в руках веревку и думала об одном – ей в этой жизни уже нечего терять. Он ушел сразу, как все было сделано. Просто застегнул брюки и хлопнул входной дверью, оставив Оксану растерзанной на грязной, засаленной кровати.

Тогда ей хотелось только одного – чтобы все поскорее закончилось и настало облегчение: никакой матери, никаких тревог, никаких вопросов «за что» и «почему все это происходит именно со мной».

Когда она проходила мимо дома Стеши, дед Саша сидел на скамеечке у забора и вязал очередную корзину. Он продавал их на местном базаре и, кажется, слыл на все руки мастером. Оксана его заметила и хотела быстро пройти мимо, чтобы он не успел узнать ее и окликнуть. В горле саднило, а в глазах стояли слезы, в тот момент ей не нужны были отвлечения и пустые разговоры, слишком давили стыд и отвращение.

– Что ты, дитятко, не заходишь? – услышала она его мягкий зовущий голос.

Пришлось остановиться. Ее тело сжалось от сдерживаемых рыданий. Она медленно развернулась и, тяжело ступая, направилась к забору.

Дед Саша встал ей навстречу с корзиной в руке.

– Что ты, милая, мимо проходишь? Случилось чего? – спросил он, подходя к ней.

Они стояли друг напротив друга, и Оксана не выдержала – расплакалась, видя его добрый, понимающий взгляд. Казалось, дед Саша прожил уже сотню лет, потому что лицо его давно избороздили глубокие морщины, взгляд был спокойным и уравновешенным, голос зычным и в то же время убаюкивающим. У него были сильные руки, и до сих пор он мог ходить по поселку и лесу, наматывая несколько десятков километров зараз. Казалось, что он знал ответы на любые вопросы. Все в его мире было просто, а в ее – все так сложно и запутанно.

Оксана прошла в открытую калитку и тут же привалилась к забору. Он осторожно ее подхватил и усадил на пенек у старого сарая, где хранились его поделки из дерева и стоял гончарный станок. Сам присел рядом на небольшой скамеечке и внимательно на нее поглядел.

– Расскажи, дитятко. Не мучь себя, – сказал он мягко, но настойчиво.

И Оксана рассказала. Она говорила долго, как будто хотела уместить в этих словах всю свою жизнь, всю боль, которая с ней случилась, – хотелось выпотрошить ее раз и навсегда. Дед Саша слушал молча и не перебивал, только изредка покачивал головой и хмурился.

Оксана говорила про мать, про ее алкоголизм и про стыд, который она испытывала без перерыва. Говорила про материнских собутыльников и того самого, кто все же добился своего силой. Говорила о том, что теперь ей не хочется жить – невыносимо с собой стало, гадко и больно за себя и свою беспомощность. Ее трясло, слова сбивались в кучу и лились изломанным потоком.

Дед Саша налил в кадку, стоявшую неподалеку, свежей воды из колодца, и протянул ей, чтобы она немного успокоилась.

– Тяжко жить на этом свете, Оксютка, – так он звал ее с самого детства. – А жить-то надо. Оно, знаешь, как бывает: так на душе дурно, вот как у тебя сейчас, да и есть с чего, – а все ж таки живешь. Время проходит, годы идут, и многое забывается. А уж эти люди и подавно. Не стоят они того, чтобы ты из-за них топилась или вон. – Он аккуратно разжал ее пальцы и вынул веревку из рук, которую она по-прежнему крепко сжимала, уже не стараясь прятать.

– Никто, ни одна злая собака твоей жизни не стоит, ты это запомни. Для чего-то же Бог тебя придумал и жизнь тебе дал.

Он помолчал. Оксана плакала, роняя горькие слезы и растирая их руками по щекам.

– Ты лучше вот что сделай. Восемнадцать тебе скоро будет, как школу закончишь – сразу отсюда в Москву поезжай. Нечего тебе тут делать, а там место себе найдешь, жизнь обустроишь. К матери не возвращайся, загубишь себя только. Ты девочка смышленная, со всем справишься, а там, глядишь, и человек хороший найдется. Не печалься, дитятко, все еще образуется, все у тебя еще будет. – Дед Саша улыбнулся и мягко погладил ее ладонь.

После этого Оксана за веревку на бралась, а через месяц действительно закончила школу и унеслась в Москву. С матерью она с тех пор не виделась, только на похороны приехала.

Марина росла с мамой и младшей сестрой. Время от времени появлялся отец – приезжал из очередной «командировки» с подарками, а потом снова исчезал, как будто его и не было. Пока он отсутствовал, от него не было ни звонков, ни сообщений, так что о нем, кажется, забывали все, кроме Марины. Позже она узнала, что родители не были расписаны, а у отца все это время была вторая, а то и третья семья, и все они тоже хотели его внимания. К ним он и наведывался, оправдываясь перед другими работой и большой занятостью.

Она к отцу тянулась всю жизнь и всю жизнь сильно ранилась от его холодности и недоступности. Всякий раз, когда он уезжал, Марина плакала и не могла понять, за что он ее так не любит и почему все время бросает. В ее головку ни разу не закралась мысль о том, что его отъезды и отсутствующий вид к ней самой никакого отношения не имеют. Для нее он был центром всего, значит, и она для него – центр.

Мать от отца гуляла и со временем даже перестала это скрывать. В доме то и дело появлялись «дядя Коля», «дядя Костя» и прочие «дяди». Мать ничего не объясняла, только становилась рядом с ними шелковая и покладистая. Сменяющие друг друга мужчины, едва освоившись в их доме, начинали устанавливать свои порядки. Они часто противоречили друг другу, так что девочки путались и не понимали, как им следует себя вести.

Один требовал, чтобы они каждое утро вставали в семь, застилали постель и готовили завтрак. Второй – чтобы были тише воды ниже травы. Третий – чтобы не мешали им с матерью «заниматься взрослыми делами», а четвертый вообще заставлял их гулять часами в любую погоду.

Марина сбилась со счета от количества мужчин, их привычек и особенностей. Ей было сложно увязать все правила и распорядки, она искренне не понимала, почему никак не приедет отец и не выгонит их всех к чертовой матери.

Когда он все-таки появлялся, «дяди» бесследно исчезали. Мать делала вид, что никого и не было, а разговоры соседей – это все сплетни. Но отцу, похоже, было все равно.

Мать дочерей не защищала.

– Старших надо слушаться, – говорила она. – Ругают – значит, есть за что.

Взрослея, Марина стала понимать, что мать сама была как подросток и не выносила одинокой жизни: она многого не умела, часто просила помощи, делала вид, что ей многое не под силу. Ей все время нужен был совет других: Марининой бабушки, подруги, соседки тети Маши. Своего мнения мать не имела, больше поддакивала старшим и, по ее мнению, более опытным.

Марина ее не уважала, хоть и старалась в этом себе не признаваться. Она настолько запуталась, что не знала, кому верить. Ей все время нужно было подстраиваться и ждать… Главным в ее жизни было ожидание приезда отца. Это были самые счастливые минуты – понимать, что вот-вот повернется ключ в двери, а на пороге – папа.

Пускай он и не ластится, пускай редко обнимает ее, пускай молчит, лишь бы почувствовать его запах, прикоснуться к колкой щетине… Марине большего и не нужно. С ним она старалась вести себя как маленькая женщина, изредка замечала на себе его восхищенный взгляд, и это было ей особенно приятно.

Через этот взгляд она узнала, что она – красивая. Потом научилась просить у него особенные подарки, особое внимание. Мать ее, кажется, к нему ревновала – после его отъезда у них случались стычки. Обе были отходчивые, ссоры быстро заканчивались, но осадок оставался.

Сестра Алиса ее тяги к отцу не разделяла – старалась держаться от него на расстоянии. Она была младше, и ей долгое время казалось, что все мужчины в их доме – отцы, поэтому она тоже не всегда понимала, чьи порядки верны и кого надо слушаться на этот раз.

Сестры держались вместе и пытались создать общую картину мира, в которой они имеют хоть какое-то определенное место и значение. Получалось с переменным успехом, с матерью они своими тревогами привыкли не делиться – все равно не поймет и ничего толкового не скажет.

Впоследствии Марина поняла, насколько ее мать была инфантильна. Возможно, она вообще не была готова стать матерью, потому что родила ее в 18, а Алису – в 22.

– Молодость потратила на пеленки, а хотела – на гулянки, – как-то сказала она.

Марину это задевало, но она старалась не подавать виду. Больше всего на свете ей хотелось встретить свою любовь: в ее мечтах он был очень похож на отца, такой же сильный, спокойный и уверенный. С 14 лет она вовсю бегала на свидания, ярко красила глаза и выбирала одежду попривлекательнее.

Молодым людям она нравилась, но то ли недостаточно сильно, то ли недостаточно долго – все они быстро с ней сходились и быстро ее бросали, иногда не удосужившись объяснить причину. Один-единственный раз ей повезло надолго – это был Димка из соседней школы, на год ее старше. С ним она впервые ощутила себя в безопасности и покое, к нему же переехала жить, едва исполнилось 18.

Димка был славный, воспитанный парень и любил ее до беспамятства. Марине сначала это нравилось, а через пару месяцев стало скучно. Она начала ходить на свидания с другими, а через полгода ушла, сказав, что полюбила другого. Димка этот разрыв переживал тяжело – так ей рассказывали общие друзья – но Марина уже сломя голову неслась в новую любовную историю, которая вспыхнула и погасла так же быстро, как и предыдущие.

Задетый в своей гордости и самолюбии Димка назад ее не принял, только послал на три буквы. Грустила Марина недолго: все-таки свет клином на нем не сошелся, нужно было двигаться дальше и как-то бороться за свое существование. Провалив вступительные в театральный, она закончила курсы по макияжу, быстренько нашла работу недалеко от квартиры, которую сняла на свои первые сбережения, и принялась покорять Москву.

С матерью они общались как подружки. Та иногда выдавала такие перлы, что Марина закатывала глаза и ощущала стыдную неловкость – удивлялась, как могла столько времени всего этого не замечать и считать, будто мать что-то в этой жизни понимает. Марина чувствовала себя взрослее матери, и все же ей частенько хотелось набрать ее номер и рассказать про «очередного мудака». Мать слушала, соглашалась с ней, а потом отфутболивала к Алисе – мол, сестра даст дельный совет.

Неудивительно, что в жизни Марины появилась понимающая, все ведающая Инга. Она заменила ей мать, сестру и голос разума, и все-таки даже она в чем-то ошибалась. Выходил диссонанс: кому же верить и кого ей слушаться, если в итоге все равно ничего не получается.

После 18 отец Марины исчез окончательно. Иногда он навещал их мать, но с дочерьми почти не общался – звонил только по праздникам. Марина сначала сильно тосковала, плакала, просила, а потом перестала. Усталость и обида взяли свое, да и в конце концов, сколько у нее было после него замещающих отцов – со счета сбиться можно.

Лена с детства занималась спортом. Сначала мать отдала ее на плавание, а потом на художественную гимнастику – посоветовал тренер, когда увидел, какой у нее высокий подъем стопы. Лена навсегда запомнила ту боль – физическую и моральную. Каждый раз ее унижали, сравнивали с другими, превращая тренировки в пытку— эти часы она ненавидела всей душой.

Однажды Лена не выдержала и, придя домой, расплакалась от обиды, чувства несправедливости и ужасной усталости. У нее не было особенных данных и предрасположенности к большому спорту, поэтому каждое упражнение давалось ей титаническими усилиями. Мать тогда на нее накричала, назвала «нюней» и запретила жаловаться. С той поры Лена переносила каждую тренировку стиснув зубы и лишь изредка плакала в раздевалке, пока никто не видит. В те годы Лена хорошо усвоила, что жаловаться и плакать нельзя – получишь выговор, а то и хуже. В остальном было то же: на учебе она старалась быть лучшей в классе, ниже четверки никогда не получала. А когда силы ее подводили, дома непременно ждала взбучка и ежедневное напоминание о том, что Машка из параллели мать не расстраивает и всегда получает «отлично».

Пару раз она приходила жаловаться отцу, тот ее обнимал, говорил какие-то тихие слова, и ей становилось легче. Мать об этом узнала и рассвирепела еще больше: «Что вы тут за моей спиной шепчетесь! Что, мать плохая, отец хороший?!» На том и разошлись: ни отец, ни Лена не хотели нарушать «мир» в семье, так что с той поры Лена не жаловалась никому, старалась держать свои мысли и переживания при себе. Постепенно это вошло в привычку.

Со временем стала с презрением относиться к девочкам, которые позволяли себе «распускать нюни» на людях, плакать и обижаться. Чужая слабость была ей отвратительна, а себе она ее больше не позволяла. Всякий раз, когда было особенно больно, Лена только крепче сжимала кулаки и делала все, чтобы выдохнуть ком в горле. Слезы время от времени предательски текли, но только в одиночестве и по ночам – когда никто не видит. В такие минуты Лена себя ненавидела.

Она стала верить в то, что другие люди знают, как для нее лучше. Если мать сказала, значит, это для ее блага. Своим ощущениям Лена доверять перестала в подростковом возрасте, когда случилась ее несчастная любовь. Тогда она признала как аксиому: ощущения подводят, чувства – тем более, а ее счастье должно быть стабильным и долговечным. Для начала спрятала свои чувства в дальний ящик, и чем старше становилась, тем реже стала их замечать.

Жить без чувств было спокойнее, понятнее и проще. Только со сном стали возникать проблемы, часто случались бессонницы, иногда она не могла заснуть без бокала красного полусладкого. Это настораживало, но Лена от таких тревог быстро отмахивалась: может же она себе позволить хоть какое-то наслаждение? И без того жизнь не сахар.

Лене часто было горько. Сначала оттого, что ее старания никогда не были достаточными. Потом оттого, что выбирали не ее. После – потому, что сколько бы она ни пробовала быть выше, сильнее, успешнее, все было без толку.

Сколько она себя помнила, все время тревожилась и бежала быстрее партнера. В карьере, в быту, в любви. Такой у нее был темп под названием «не замечай того, что живешь, важна лишь цель». Пока партнер выбирал, какую сегодня надеть рубашку, Лена успевала приготовить завтрак, привести себя в порядок, убраться на кухне и одеться на работу.

Пока он думал, нужна ли она ему, в ее голове они уже воспитывали двоих детей и строили дом в ближайшем Подмосковье. Когда она пыталась предложить эти планы партнеру, он отмахивался и быстро менял тему. Лена смирялась и ждала более подходящего момента, который то наступал ей на пятки, то снова убегал далеко вперед. Гонка была неизбежна, но хуже всего давалось ожидание.

Когда Марк предложил ей «наслаждаться моментом и не усложнять», Лена засомневалась. Она буквально отмахнулась от неприятно саднящего ощущения, что что-то идет не так и ее это совсем не устраивает, а потом оно вовсе исчезло. Казалось, Марк лучше знает – он ведь такой прекрасный, интересный, умный, а еще обязательно защитит ее от усталости и бесконечных забот повседневности. Он сможет дать ей поддержку и тепло: вечером будет забирать ее с работы, а после они будут ужинать в уютной светлой квартирке и смотреть веселые комедии, лежа в обнимку на мягком диване.

Лене в целом было все равно, в каких условиях и так ли оно случится на самом деле – лишь бы Марк оставался рядом. Когда возникли первые звоночки отдаления, ее тревога увеличилась в разы, а внимание сконцентрировалось на их связи. Марк стал центром ее вселенной. Работа спасала, но не сильно – это был шанс переключиться хотя бы на пару часов, а потом ее снова засасывала пучина сложных, перепутанных в тугой клубок мыслей.

В сторону чувств она себе по-прежнему смотреть запрещала. Запрещал и Марк. Ему не до ее истерик и «выносов мозга». Изредка он добавлял: «Если тебя что-то не устраивает, можем разойтись». Услышав это, Лена замолкала и старалась хоть как-то исправить ситуацию, ведь в такие минуты он становился особенно угрюм. Потерять его было страшно. В их ссорах Лена винила только себя. Она и без него считала себя невыносимой, а сейчас так вообще. Все из-за того, что она сильно его любит или сильно привязана – в этом Лена толком не могла разобраться.

Она вообще много сомневалась. Иногда злилась настолько, что готова была разорвать его в клочья. Вмиг перед ней обнажалось его равнодушие, холодность и зацикленность на себе, обнаруживалось несоответствие его вклада в отношения и ее собственного. В эти минуты Лена была уверена: она старается значительно больше, и их отношения держатся только на ее усилиях. Пережить эти мгновенья отчаяния и ярости удавалось с трудом, изредка помогало вино, а последние пару месяцев даже оно не спасало.

Выпив бокал-другой, она тянулась за телефоном – набрать его номер и высказать все, что о нем думает. Пару раз даже удавалось, правда, после таких звонков он не разговаривал с ней неделями, поэтому Лена быстро прекратила и то, и другое.

Она никогда не говорила ему правду: например, о том, что она в нем нуждается и буквально зависима от его внимания. Не признавалась в том, что хочет создать семью и быть в официальных отношениях, а не «жить моментом, а там посмотрим». Она не говорила ему о том, как ежедневно плачет из-за страха, неопределенности и отсутствия подтверждений его любви.

Она умалчивала, что уже давно перешагнула от теплого чувства к ненависти, и это мучило ее в разы сильнее. Но чем больше она на него злилась, тем больше хотела его получить. Ей казалось, что их история – самая настоящая, и ей обязательно воздастся за все те страдания, которые она терпит в их отношениях.

Все это она переживала в одиночестве, а он был с кем-то другим, о ком Лена старалась не думать. Что-то, конечно, чувствовала, но убеждала себя в том, что ей все это только кажется. Ей было не впервой столкнуться с другой женщиной в отношениях – Лена к этому привыкла и верила, что за свою любовь надо бороться до конца. Если у мужчины нет выводка женщин, значит, не так он кому-то и нужен. Марк же явно пользовался спросом у слабого пола. В чем у него такая особая ценность, Лена не разбиралась. Для нее он был идолом, который никогда не ошибается и всегда знает, как лучше. Она была готова к конкурентной гонке за своим трофеем, пока не обнаружила свою боль и уязвимость.

– Лена, как вам кажется, сколько в ваших отношениях вклада с обеих сторон? Сколько даете партнеру вы, а сколько он?

– Ну, по-разному. На первых порах мне кажется, что он дает в разы больше. За мной всегда красиво ухаживают, организовывают досуг. Я чувствую себя принцессой и, если честно, довольно быстро сдаюсь. Иногда мне кажется, что это мой последний шанс и самый лучший мужчина, которого я когда-либо встречала.

– А что вы чувствуете на этом этапе отношений?

– Чувствую себя любимой и нужной, как будто ради меня готовы горы свернуть. Чувствую себя маленькой девочкой, о которой заботятся и которой не нужно решать все самой. Даже выгляжу в это время лучше.

– А в какой момент все меняется?

– Не знаю… Мне кажется, всему виной секс. Мужчины слишком быстро получают то, что хотят. Я не даю им времени узнать меня получше, влюбиться. Мне кажется, что он уже в первый день в меня влюблен – ведь он дает мне столько внимания. Я даже не всегда сама могу разобраться, точно ли мне нужен именно этот мужчина. Если у меня возникают сомнения, я гоню их прочь. Мне просто очень нравится быть желанной, нужной, ценной…

– С Марком было так же?

– Да, с ним тот же сценарий. Быстро познакомились, быстро влюбились и сошлись. А потом он стал все реже отвечать на мои сообщения, говорил, что занят работой. Я не хотела навязываться и докучать. Пару раз даже пыталась его игнорировать, но меня хватало на несколько часов, в то время как он мог не отвечать сутками. Он всегда сам назначал встречи, а я должна была подстроиться.

– Должны?

– Ну да, иначе он просто говорил: «Ну ок». Я чувствовала его раздражение.

– А как реагировали на это раздражение?

– Винила себя, что не могу выкроить время. Его и так было мало, хотелось хвататься за каждую минуту.

– Получается, время с ним стало вашим приоритетом? Как часто вы пытались «хвататься» за эти минуты?

– Да почти всегда. Отменяла другие дела и приезжала к нему, или он приезжал ко мне. Выходили мы куда-то редко.

– Как вам с этим, когда вы сейчас об этом говорите?

– Ужасно… Чувствую вину перед собой: будто он управлял мной, а я позволяла. Я постоянно сомневалась в себе, пыталась лучше выглядеть, писать интригующие сообщения, но он реагировал только на намеки про близость. Это единственное, что его привлекало. В конце концов наши отношения превратились в пятничный секс.

– То есть вы не делились с ним своими тревогами? Переживали все в одиночестве?

– Ну да, я вообще не представляю, как можно было этим поделиться. Это так отвратительно, будто я что-то выпрашиваю. Хотя я и так постоянно выпрашивала: то цветы, то внимание, то комплимент. Аж вспоминать тошно. – Лена передергивает плечами и жмурится, как будто ей неприятно на что-то смотреть.

– Вы никогда не хотели закончить эти отношения?

– Хотела, и не раз. Когда он игнорировал меня и пропадал на три дня, на месяц, я думала, что никогда его не прощу. Так его ненавидела, до помутнения. А потом он снова появлялся, говорил какие-то красивые слова, убеждал, что я сама себе все придумала, и все начиналось по новой. Хотите правду?

– Хочу.

– Больше всего в этой истории я ненавижу не его, а себя. Особенно когда проговариваю это вслух. Мне даже перед вами стыдно, что я такая слабая дура. Вся эта история – сплошное унижение. Иногда мне кажется, что, если об этом узнают на работе, об меня и там начнут вытирать ноги. Никому такая Лена не нужна.

Оксана избегала реальности всеми возможными способами: существовать в доме с вечно пьяной матерью было невыносимо. В детстве ее спасали сказки о прекрасном принце, в юношестве – надежды на то, что такой принц обязательно появится, а в зрелые годы – что он наконец появился, и теперь все в ее жизни будет идти как надо.

Александр долгое время ее ожидания оправдывал, хоть и не всегда на сто процентов. Иногда он давал обещания, о которых благополучно забывал, потом оправдывался, что у него слишком много дел, рабочих задач и планов. Желания Оксаны с каждым годом становились все грандиознее и настойчивее. Ей хотелось жить в более шикарных условиях, одеваться в более дорогих магазинах, а самым желанным был переезд в Швейцарию. В России она чувствовала себя неуютно, все здесь напоминало ей о прошлом.

Александр сначала ее во всем поддерживал и старался угодить, гладил по голове и называл своей «самой лучшей девочкой». Он говорил, что она мотивирует его как никто другой, и Оксане это льстило. Она понимала, как много для него значит и насколько сильно ее влияние.

Оксана не могла сказать, что сильно на него давила: все-таки она была женщина умная и знала, что так нельзя. Да и не получится – не той породы был ее муж. С ним нужно было действовать аккуратно, мягко, последовательно, чтобы он ничего не заподозрил. Высшим пилотажем было преподнести идею так, чтобы в конечном итоге муж был уверен, что сам до этой мысли дошел и сам ее реализовал. В этом искусстве за годы их брака Оксане не было равных.

Она потихоньку спрашивала его о рабочих делах и людях, с которыми он общается. Завела дружбу с женами его друзей и всякий раз сверялась, так ли устойчиво его положение в обществе и что о нем говорят за спиной.

Оксана старалась уследить за всем, чтобы не упустить момент, когда что-то пойдет не так. Весомых причин для такого беспокойства не было, но Оксана не сомневалась: если не будешь контролировать, все обязательно рухнет. Не сегодня, так завтра. Она жила с этим ощущением всю свою жизнь, с той поры, как стала прислушиваться к скрежету дверного замка, ожидая мать с работы. Всякий раз у нее замирало сердце: пьяная та пришла или нет.

Она всегда пыталась предугадать, за что же влетит сегодня, и потому старалась снизить любой риск, заметить любой возможный повод. Ей нужно было быть настороже, иначе беды не миновать. Дед Саша был прав: она умненькая и со всем справится. Ей просто нужно найти правильного человека, на которого она сможет положиться.

Оксана нескоро заметила, что на мужа она положиться также не могла. Безоблачные месяцы закончились спустя год их брака, когда он впервые отказал ей в большой покупке, а на следующий вечер выпил так много, что ей стало противно от его покрасневшего лица и заплывших глаз. Она не разговаривала с ним неделю – и тогда он все-таки купил ей вожделенную сумку Birkin, в которой отказал до этого.

Оксана, конечно, еще чуточку подулась: все-таки приятно было одержать победу. Она видела его виноватым и извиняющимся, и в этот момент с ней произошло что-то странное. Оксана почувствовала свою власть над мужем, и это отдалось внутри нее какой-то неконтролируемой эйфорией, как будто ей нравилось его унижение. В тот момент ее это напугало, но в то же время она ощутила в своих руках козырь, с которым не хотелось расставаться.

Со временем такие ситуации стали случаться чаще. Иногда ей казалось, что ее засасывает в воронку отчаяния, вины и злости, которую нет сил прекратить. Ей стали сниться сны, в которых она все чаще видела мать в невменяемом состоянии. Сначала она смотрела на это как бы со стороны: вот их маленькая комнатушка, засаленная грязная кровать и лежащая на ней мама. Потом она видела, как мать подходит к зеркалу, и вдруг обнаруживала себя в ее теле. Она смотрелась в зеркало, видела морщины вокруг глаз и опухшие веки, ощущала тяжесть в груди и ужасалась тому, как теперь выглядит.

Тут же ее могло пронзить чувство, словно никаких границ больше нет. Будто она совершенно свободна и обладает такой властью, с которой в реальной жизни не сталкивалась. Ей казалось, что она может подчинить себе то существо, которое находится в этой комнате рядом с ней. Она видела его в углу, сжавшееся в комочек и забитое ее вечными нападками и истериками. Ей было жаль это существо, и в то же время она не находила в себе сил остановиться. Она продолжала его мучить, издеваться над ним, глумиться и винить его во всех своих бедах.

После такого сна Оксана просыпалась в холодном поту и тяжело дышала. Она мысленно благодарила Бога, в которого, кстати, не верила, за то, что все это – давно забытое прошлое, которое ее больше не касается. Она медленно поднималась, шла в ванную и так долго стояла под обжигающими струями душа, что запотевали зеркала.

Потом она вытиралась мягким полотенцем, проводила пальцем по запотевшей поверхности и смотрела на свое отражение. Она по-прежнему была молода и красива, и знала, что муж ее сильно любит.

Все у них хорошо. Нет никаких темных углов и никаких спрятавшихся в них существ.

Говорить об этих снах она боялась, матери звонить давно перестала, а настоящие подруги у нее так и не появились – слишком много женщин хотели завести с ней дружбу лишь затем, чтобы быть поближе к ее мужу. Такие мотивы Оксана считывала сразу и подобных женщин из ближнего круга удаляла.

В конце концов она так утомилась от ночных кошмаров и мыслей, что перестала копаться в себе. Жизнь требовала от нее ежесекундных решений, и она не собиралась сдаваться перед какими-то там фантазиями.

Ее обижало то, что усилия, которые она прикладывала для поддержания семейной жизни и их статуса в обществе, никто не ценит. В первую очередь, конечно, ее муж. Порой она специально давила на его жалость – мол, посмотри, сколько всего я для тебя сделала и как много ты сумел достичь вместе со мной. Александр с ней соглашался, но однажды вдруг рявкнул, что она просто-напросто обесценивает его усилия: все-таки и до нее он сделал очень много.

Оксана мгновенно надулась и не разговаривала с ним неделю: «Будет еще голос на меня повышать – пусть знает!». Муж ходил как в воду опущенный и старался поймать ее снисходительный взгляд, но она лишь отворачивалась и молча занималась своими делами. В тот период он завалил ее подарками и цветами, чтобы она наконец оттаяла, и тогда Оксана поняла: нет лучшего управления мужем, чем маленький, но надежный якорек вины.

Чем больше он перед ней виноват, тем легче ему бросить мир к ее ногам, а Оксане этого очень хотелось. Поэтому ситуации, где он оказывался неправым, всплывали с завидной регулярностью. Оксана же внутренне ликовала: чаще всего она оказывалась права, и ему первому приходилось извиняться.

Когда начались побои, поводов для извинений стало во сто крат больше. Она сначала плакала, переживала, угрожала подать на развод и пойти с заявлением в полицию, но каждый раз ее что-то останавливало. Никаких заявлений за годы их брака она так и не написала и порог дома в такие моменты не переступала. Она рыдала, заламывала руки, а потом сидела на кухне в ожидании, когда он прозреет и придет к ней с покаянием. Он отмахивался от ее угроз, но потом все равно падал на колени и умолял его простить.

Так они жили на протяжении последних пяти лет. По нарастающей. Пока долги, потеря имущества, отвращение к нему и жалость к себе не переключили внимание Оксаны на себя.

– Оксана, что вы чувствуете, когда ваш муж приходит к вам просить прощения?

– Не знаю… это очень сложно объяснить.

– Попробуйте, как сможете.

– Ну… я чувствую себя главной. Как будто я действительно права, а ему есть за что себя винить. Это ведь ненормально, что он поднимает на меня руку?

– Конечно, это неправильно. Но что-то же заставляет вас переживать это снова и снова?

– Да, и меня это удивляет. Я уже давно собиралась уйти, но всякий раз что-то меня держит. Я верю, что он изменится.

– Каким образом?

– Не знаю… Перестанет пить. Наладит бизнес. Пойдет к психологу.

– Но пока этого не происходит.

– Ну да, я его уговариваю, но пока не получается. Я поэтому и просила вас с ним поговорить – может, вас он послушает.

– Оксана, к сожалению, мы не можем привести человека туда, где он быть не хочет. Если человек увидит проблему, он придет, но пока пришли вы, и мы можем понять, в чем заключается ваша сложность. И в чем бы вам хотелось разобраться?

– Я бы хотела понять, как мне повлиять на моего мужа. Вот и все.

– А если вы не будете на него влиять, то какую перспективу видите?

– Все станет только хуже. Если я не буду его контролировать, мы попадем в ад. Я и так все тащу на себе, а он только пьет.

– Судя по тому, что вы описывали до этого, вы уже как будто в аду.

– Ну да, это точно. Мне немного проще, когда вы признаете, что это не ок.

– А вы сомневаетесь в этом?

– Да… мне кажется, я к этому привыкла. Знаете, сейчас я не думаю, что это должно скоро кончиться, а вот когда мы жили хорошо, я каждый день боялась, что этому придет конец. Я никогда не могла расслабиться. Я все время была в напряжении, хотя никаких причин тогда для этого не было. Они вот сейчас есть, а тогда все было хорошо, но мое состояние… Оно было как на пороховой бочке, невыносимо. Я ничего не понимаю теперь…

– То есть то, как вы живете сейчас, ощущается более понятным, чем то, как вы жили раньше?

– Да, по крайней мере тут я понимаю, чего ждать. А там все время боишься, что счастье закончится, или что оно какое-то ненастоящее, или что я его не заслуживаю. Это ужасно.

– Что именно ужасно?

– Что я все время мечтала об этом счастье, а сейчас говорю, что не заслуживаю. Мне так не хочется.

– Счастье обязательно нужно заслужить?

– Не знаю… Раньше мне казалось, что да. Есть люди, которые заслуживают его по факту рождения, а есть такие, как я.

– Такие, как вы, это какие?

– Ну, я росла в бедности, с зависимой матерью, жили мы плохо. Я вообще не верила, что сама выбьюсь в люди. Мне казалось, я смогу это осуществить только за счет мужа, который будет из другого теста. Когда я его встретила, я была на седьмом небе от счастья: он давал мне все, о чем я когда-то мечтала, но я все время боялась, что сейчас вскроется правда обо мне и моей семье, и он меня разлюбит, или бросит, или будет изменять, или еще что-нибудь. Начало нашего брака было сказочным временем, но мне уже тогда снились кошмары из моего прошлого, и я каждое утро просыпалась с ужасом от того, что не сегодня-завтра это потеряю.

– И вы делали все возможное, чтобы этого избежать?

– Ну конечно, я постоянно была настороже. Пороховая бочка – это самое точное описание. И вот оно снова рвануло…

– А в чем вы видите причину такого изменения? В какой момент все пошло по-другому?

– Мне бы хотелось вам сказать, что это случилось, когда Саша взялся за бутылку, но теперь я догадываюсь, что все началось несколько раньше. Не знаю…

– Раньше?

– Да, мне очень хочется обвинить его одного. Сказать, что дело в нем, в его пьянстве. Я и мать всю жизнь в этом обвиняла, но при этом оставалась с ней, контролировала, проверяла, поддерживала, жалела. Я ее ненавижу, честное слово. И в то же время не могу простить себя за это.

– А к мужу что чувствуете?

– То же самое, один в один. Какая-то смесь из ненависти, жалости и вместе с тем привязанности, зависимости что ли…

– Зависимости? В чем она для вас выражается?

– В том, что я не могу от него уйти. Я хожу, жалуюсь, страдаю, но не бросаю. Мне плохо, но я остаюсь. Все надеюсь, что изменится, если я еще чуточку постараюсь. С самого начала было так, я сначала считала его идеальным, а потом он просто упал в моих глазах, и понеслось.

– Упал в ваших глазах, когда не оправдал ваших ожиданий?

– Ну да, а теперь он их всегда не оправдывает – редкий проблеск, когда подходит извиняться, и на этом все.

– А мама перед вами извинялась?

– Никогда.

– А вам хотелось?

– Да, я все время ждала этих ее извинений, но не пришлось.

– Похоже, для вас действительно очень важен момент, когда муж подходит к вам с извинениями, вы их действительно ждете.

– Да. Это редкий момент моего торжества.

Марина долгое время не понимала, на что ей опираться, если в мире нет ничего постоянного, стабильного и приятного. Все казалось красивой оберткой, которую рано или поздно выкинут на помойку с остальным ненужным хламом. Она впитывала в себя информацию от других, как губка, и старалась использовать ее по максимуму, без разбору. Что-то получалось удачно, а что-то заставляло наступать на те же грабли снова и снова.

Пару раз она была у тарологов, пару раз ходила к бабке «снимать порчу» – к ней ее привела подруга, которая с восторженными глазами и возгласами продемонстрировала Марине своего нового ухажера. Сколько этот ухажер продержался, история умалчивает, но результат был налицо.

Марина к бабке сходила, задала кучу вопросов, ничего не поняла, но вышла «просветленная» и «навсегда во всем разобравшаяся». Через пару недель она вновь обнаружила себя сидящей на полу в прихожей в слезах о несостоявшемся мужчине ее мечты. Марина не очень понимала, что ей делать со своей жизнью.

Она просто хотела быть счастливой, любимой, желанной и одной-единственной во всем мире. Инга говорила, что нет ничего невозможного, нужно просто ее во всем слушаться.

И Марина слушалась. Как до этого слушалась бесконечно сменяющих друг друга отчимов, которые проявляли свои воспитательские навыки как могли. Никто не объяснял Марине, почему нужно сделать именно так, а не иначе, и она в конце концов перестала спрашивать. Ведь самый очевидный ответ: «Потому что я так сказал, и точка». Одна сплошная точка, которую Марине хотелось поставить всякий раз после маминого очередного мужчины, а во взрослом возрасте после каждого разбитого сердца.

Ей казалось, что больнее уже быть не может, что сердце больше не выдержит и навсегда зачерствеет. Но оно, как назло, загоралось с новой силой при каждом новом шансе на вечную влюбленность.

Марина не замечала того, что мужчины в ее жизни сменяют друг друга, как картинки в ленте социальной сети, и что в этом она очень похожа на мать. Признание этого ее бы сильно покоробило: все-таки походить на мать ей совсем не хотелось. Она была к ней привязана, но не слишком удовлетворена тем, как сложилась ее жизнь. К тому же ощущение, что она мудрее своей матери и должна жить иначе, не покидало ее даже в самые отчаянные минуты.

Она чувствовала: в ее идеальном плане не хватает одного-единственного пазла, чтобы все сошлось. Но где его взять, оставалось загадкой. Когда она оказалась в кресле психотерапевта впервые, процесс ее не удовлетворил отсутствием решений и конкретики. С Ингой все было в разы понятнее: есть инструкция, которой нужно следовать, и будет тебе счастье. Это создавало хоть какой-то фон безопасности и определенности.

Когда Марина обратилась к психотерапевту во второй раз, у нее уже было неясное, но все-таки зарождающееся сомнение в том, что кто-то знает, как правильно. Возможно, ее смогут направить, подсказать, показать ей то, чего она не замечает, и на этот раз Марина не ошибалась. Ей все-таки удалось заметить то, что оставалось в «слепой зоне» долгие годы.

Она вдруг обнаружила, что никакой Марины нет – есть десяток других персонажей, которые она вбирала в себя, и голоса их друг другу противоречили. Из-за этого случалась невероятная путаница, у которой никак не находился общий знаменатель. Она качалась, как ива на ветру, не в силах справиться с его порывами, и кренилась то в одну сторону, то в другую. Это выматывало, а удовлетворения не приносило.

Марина часто сравнивала себя с пустым сосудом, куда попадает все подряд из-за того, что сосуд не особо разборчив: он же сосуд, предмет неодушевленный, он вообще не в силах выбирать. Сравнение это давалось ей с трудом, слишком унизительным было осознание того, что она как личность полностью растворена в окружающих и полностью их отражает.

Поначалу очень хотелось зацепиться за новую значимую фигуру – терапевта, а потом, на одном из первых сеансов, она вдруг услышала: «Я буду рядом с вами, но никак не вместо вас. Мы вместе сможем в этом разобраться, но решение вы будете принимать самостоятельно, потому что вам с этим жить». Это было неприятно, но отрезвляюще. В тот момент Марина подумала, что никто никогда не был рядом с ней по-настоящему, все были понарошку – и это было в разы болезненнее, чем вот такой, предложенный психотерапевтом союз.

– Марина, какой вы себя видите? Можете себя описать?

– Ну, я открытая, дружелюбная, добрая. Мне кажется, я достаточно красивая, искренняя. Вроде неглупая, но иногда чувствую себя полной дурой.

– В какие моменты?

– Когда проигрываю, когда мужчине удается меня обыграть. Поматросил и бросил – это про меня поговорка. Чувствую себя обманутой, как будто с умными женщинами такого не происходит.

– Умных не бросают?

– Мне кажется, нет. Если бы я умела лучше подыгрывать, знала больше техник, понимала потребности мужчины, я бы точно могла его привязать получше, а у меня все как-то не выходит.

– Когда вы говорите про «привязать», «подыгрывать», я слышу здесь попытки быть не собой. Я правильно понимаю, что вы всегда стараетесь создать образ себя под каждого конкретного мужчину?

– Вроде того, хотя я так об этом не думала. Мне кажется, я искренняя, хотя, наверное, это не так. Я не показываю себя настоящую, стараюсь больше понравиться ему.

– А как вы понимаете, что ему понравится, а что нет?

– Интуитивно. Стараюсь побольше улыбаться, флиртовать. Мужчины это любят: чтобы с женщиной было легко и не нужно было напрягаться. Еще они любят, когда ими восхищаются. Вот я все это и делаю.

– Получается, вы просто закрываете собой потребности мужчины, которые, как вам кажется, для него важны именно сейчас?

– Мне кажется, они всегда одинаковы. Ну и, наверное, да. Чем больше я закрою его потребности, тем сложнее ему будет от меня отказаться.

– Похоже, на практике ваша система не совсем работает.

– Вот я и думаю, что мне не хватает ума, навыков и знаний. Я поэтому и пришла. Мне кажется, что это похоже на вашу работу: чем лучше ты понимаешь психологию мужчины, тем легче его привязать.

– В плане того, что психолог умеет привязывать?

– Ну, вы как-то не очень меня привязываете, а вот Инга точно да. Я думаю, она знает, куда давить. У нее так и с мужем, и с ученицами. Она всем нужна, никто от нее не отказывается.

– И вы хотите так же?

– Когда я была у нее, да. Мне хотелось быть такой же, как она. Я вообще была уверена, что она знает, как жить эту жизнь.

– А почему засомневались и от нее ушли?

Пауза.

– Я, честно говоря, не совсем от нее ушла. Я все еще разговариваю с ней внутри себя, а еще мне все время хочется набрать ее номер, чтобы узнать, как мне поступить, каким еще навыкам поучиться… Просто у меня не так много денег, а у нее ценник в два раза больше, чем у вас. Ну и, честно сказать, моя сестра Алиса, когда узнала об Инге, закатила скандал. Она сказала, что это ненормально и что Инга меня просто доит, а я сижу на поводке. Всем удобно, кроме меня. Ваш контакт мне тоже Алиса дала.

– И как вам с тем, что здесь вы не чувствуете такой привязки и вас тянет туда?

– Сейчас мне уже самой кажется, что это не ок, хотя меня смущает, что вы, например, никогда конкретики не даете. Никаких инструкций, никаких проверок моих сообщений. Но, как ни странно, я чувствую себя лучше. Алиса говорила, что так и будет.

– Как вам кажется, вы доверяете мнению Алисы или действительно слушаете свои ощущения?

– И то и другое.

– Марина, смотрите, вы говорите о мужчинах как о ком-то, кого надо обслуживать, привязывать, обыгрывать. Говорите об Инге, которая будто бы знает, как жить правильно. Похоже, что вы скучаете по ней и по тому, чему она вас учила. Сейчас мы говорим о том, как вы пришли на сеанс, и видим, что вы доверились мнению сестры. Но пока непонятно, действительно вы ощущаете для себя эффективность терапии или нет. Я предлагаю вам посмотреть на то, где в этом всем именно вы – именно ваши ощущения и желания.

Пока мы дети, у нас нет особого выбора. Феномен созависимости как раз в том, что это ощущение сохраняется и во взрослом возрасте: чувство бессилия перед обстоятельствами, которые будто бы случаются сами по себе и ты никак не можешь на это повлиять. В детстве это ощущение оправдано: ребенок зависим от значимых взрослых, их поведения и окружающей среды. Ему сложно выдержать осознание того, что он в этих «взрослых проблемах» не виноват и они не поддаются его контролю.

Для человека, страдающего созависимостью, бессилие знакомо до боли и настолько же невыносимо. Он его не замечает, потому что все стратегии направлены на то, чтобы столкновения с этим чувством избегать. Бессилие для созависимого – как застрявший комом в горле крик, который никто никогда не услышит.

Как неприятный разговор, в котором ты не сумел за себя постоять.

Как невыносимый груз между лопаток и в области живота.

Как звонок от бывшего, которого все еще помнишь и которого тихо ненавидишь за ту боль, что он причинил.

Как десяток возможностей, которыми вы так и не воспользовались.

Как свободное падение на американских горках.

Как новость о смерти близкого.

Как невозможность облегчить страдание дорогого существа.

В общем, целый комплекс возможных факторов, которые мы выявляем в процессе психотерапии. Порой важно не столько разобраться в них со всей возможной дотошностью, сколько понять, что все стратегии, которые однажды нас выручили, закрепляются в психике как «рабочие». Поэтому мы привыкаем действовать по выученной схеме и справляться со сложными чувствами так, как однажды получилось.

Я предлагаю вам посмотреть на основные модели созависимого поведения, которые наблюдаются из раза в раз в психотерапевтической практике и имеют ярко выраженные отличительные свойства. Важно помнить о том, что не бывает «чистых» моделей и в большинстве случаев человек пользуется несколькими. Это может зависеть от конкретного человека, ситуации и уровня стресса в ней. Например, те, кому свойственен контроль, в некоторых случаях могут быть избегающими и/или уступчивыми. И наоборот. По описанию моделей поведения вы сможете определить, есть ли у вас созависимые паттерны, и если да, то каким образом и от чего конкретно они вас защищают, а где, возможно, вам вредят.

– Меня очень злит, когда что-то идет не по плану или когда кто-то допускает ошибку. Я очень требователен к себе и к другим. Не выношу неопределенность. Все должно быть четко выверено и разложено по полочкам. В глубине души я убежден, что лучше других знаю, как надо и как правильно.

Примерно так звучит паттерн контролирующего поведения.

Когда ребенок рано сталкивается с тем, что взрослые в силу разных причин не могут о нем позаботиться, ему приходится стать взрослым самому. Конечно, не по-настоящему. Мы не можем перепрыгнуть процессы физиологии и паспортный возраст, а вот психологический – вполне. Про таких детей часто говорят: «умен не по годам».

Как правило, у такого быстрого психологического взросления есть своя цена. Ребенок лишается возможности побыть в своем детстве и чаще всего меняется ролями с родителями, которых надо опекать, обслуживать, эмоционально и физически поддерживать. В общем, делать все то, что они должны были делать для него. Такой процесс называется парентификацией[1].

Ребенок опирается на ту реальность, в которой живет, и в своих представлениях о мире отталкивается от нее. Если одна ситуация уже случалась раньше, высок риск, что она повторится снова, поэтому возможные «катастрофы» постепенно записываются на «жесткий диск» детского бессознательного:

– мать в состоянии алкогольного опьянения нужно будет тащить до самого дома, испытывая при этом нещадное чувство стыда, поэтому я либо спрячу спиртное заранее, либо заставлю ее остаться дома и пить в своей комнате, чтобы не пришлось искать ее по улицам;

– при ссоре между родителями я обязательно встану между ними и постараюсь принять удар на себя, чтобы отец не задел мать;

– если я вижу, что мама злится или расстроена, я сделаю все возможное (поглажу белье, почищу картошку, помою полы пятый раз, сделаю уроки), чтобы она оттаяла и снова обратила на меня внимание;

– когда я знаю, как реагируют на мою обиду и злость, и знаю, что ничего хорошего ждать не приходится, я буду контролировать эти чувства и их проявления, чтобы не сталкиваться с реакциями, которые мне тяжело выносить.

А теперь представьте, сколько всего детская психика должна не только спрогнозировать, но и выдержать. При таком раскладе с самого детства развивается высокий уровень тревоги, который говорит: мы всегда мобилизованы, чтобы бежать и защищать(ся). Нас всюду ждет угроза, и нам всегда надо быть начеку. Расслабляться слишком опасно. Порой – с реальным риском для жизни.

Контроль возникает там, где есть недоверие и вместе с ним – сильный страх.

В большинстве случаев недоверие подкреплено фактами и событиями, отвечающими за то, что взрослые действительно не были надежными и устойчивыми. Они были кем угодно, но не теми, кто способен защитить, помочь и оказать поддержку в нужную минуту. Чаще ребенку приходится либо защищаться от них, либо защищать одного от другого, либо защищать их от самих себя. Во всех вариантах вырабатываются мощные гормоны адреналина, которые развивают навыки переживания стрессовых ситуаций. В итоге ребенок к ним адаптируется и впоследствии быстро ориентируется в подобных обстоятельствах.

Во взрослом возрасте контроль помогает сохранять иллюзию управляемости, понятности, предсказуемости даже там, где многое от человека не зависит, так психика получает шанс на выживаемость. Ребенку контроль дает возможность ощутить связь с родителем, ведь тот всегда в нем нуждается, а нередко только в эти моменты его замечает и хвалит. Ребенок тогда чувствует себя нужным и значимым, иногда практически незаменимым. Любовь он получает не потому, что он просто есть, а потому, что выполняет определенный функционал в жизни родителя. На тех же началах он начинает выстраивать связи с другими людьми.

Ребенок не в силах осознать, что близкие сами делают выбор жить именно так и вести себя определенным образом. Он сосредоточен на том, что ему нужно сохранить их здоровье, чтобы не остаться одному и получить подобие любви – для ребенка это именно любовь, потому что увидеть, что родителям на самом деле до вас нет никакого дела и они заняты своими вопросами, – невыносимо.

То же отыгрывается и в зрелые годы, когда контролер выбирает зависимого или недееспособного партнера, которым нужно управлять, и который без контролера никак не справится. Это может быть не так, но стратегии этого паттерна настолько велики, а невозможность передать ответственность другому так сильна, что партнеру просто негде разместиться. Ему нет места, нет пространства для маневра, а самое главное – к нему нет доверия. Контролер все делает сам, потому что уверен в том, что он «лучше знает, как надо» и точно со всем справится.

За всем этим стоит глубинный страх и бессилие маленького ребенка, который привык брать на себя больше, чем может вынести, чтобы выжить и сохранить связь со значимым близким:

Чем больше контроль врастает в сознание, тем больше в человеке расширяется устойчивое ощущение своей «влиятельности». В то же время растет ужас перед обстоятельствами, которые от него на самом деле не зависят. Борясь с этим ужасом, он опирается на надежду, что когда-нибудь все обязательно поменяется, нужно лишь еще немного постараться. Так, контролер из раза в раз отправляет зависимого партнера на лечение, прячет спиртное, тайком проверяет чужой телефон, стремится развить навыки кулинарного мастерства, учится грамотному обольщению и многому другому, что, по его мнению, позволит укрепить связь с партнером и управлять неопределенностью в отношениях.

Так формируется устойчивая картина мира, где человек берет большую часть ответственности не только за себя, но и за других. Он пытается предугадать, предусмотреть все возможные варианты развития событий и подготовиться к самому худшему.

Большинство своих действий он направляет на других, забывая о своих собственных потребностях и чувствах. Ему важнее сохранить «мирное» пространство и уберечь другого от катастрофы, которая с ним непременно случится, если контролер не включится.

Он убежден:

Человек не замечает, что и сам нуждается в партнере, которого нужно поддерживать и опекать. Что делать с партнером самостоятельным, зрелым и цельным, ему не совсем понятно. Здесь есть ощущение нужности, значимости и даже в некотором роде превосходства. А там не очень очевидно, за что можно зацепиться в зрелой связи с надежным другим. На каких основаниях выстраивать отношения, если окажется, что ему можно доверять, а я бываю не прав и не всегда могу все контролировать? Что, если окажется, что он справляется даже лучше, чем я? И в чем тогда моя ценность, если я не могу демонстрировать свою нужность?

Чтобы несколько снизить тревогу от возникающих вопросов, предлагаю вам сделать небольшую практику – особенно она поможет, если вы заметили в себе контролирующий паттерн и хотите с ним разобраться.

Автор: Стивен Кови

Задача: определить, что входит в круг нашего влияния и что мы можем контролировать, а что нам не принадлежит и на что мы повлиять не в силах.

• Нарисуйте на листе большой круг, это будет круг ваших забот – то, на что уходит больше всего энергии.

• Пропишите в нем проблемы, которые вас беспокоят и влияют на ваше состояние (например, «зависимость моего близкого», «мнение других людей обо мне» и т. д.).

• В центре круга забот нарисуйте круг поменьше, это будет круг вашего влияния – то, что вы можете контролировать.

• Поместите в маленький круг вашего влияния то, на что вы действительно можете повлиять (добавьте туда что-то из круга забот, например: «следить за своим собственным здоровьем», «повышать квалификацию», «проявлять участие к тем, кто мне дорог»).

• Сравните два круга: есть ли сходства и каковы различия.

• Проанализируйте еще раз круг своего влияния – оцените, есть ли что-то, что вы можете решить в ближайшее время.

• Пропишите поэтапный план действий для круга своего влияния.

• Теперь важно поработать с кругом забот.

Техники для уменьшения круга забот:

• Отслеживайте свою тревогу. Попробуйте заметить, как она проявляется в вашем теле, в вашем состоянии.

• На что ваша тревога вас толкает, что заставляет делать, как поступать?

• Попробуйте оценить, насколько вы действительно влияете на то, о чем тревожитесь? Можете ли вы что-то сделать здесь и сейчас, чтобы снизить свое переживание? Если не можете сейчас, то можете ли в ближайшее время? Подумайте о возможных путях решения.

• Смещайте фокус своего внимания в круг влияния и анализируйте, что вы можете сделать для него (и для себя в частности).

• Каждый день старайтесь сверяться, как много вас в своей собственной жизни и как много вас в жизни других: что вам это дает, если второе выигрывает.

• Попробуйте один день провести так, будто круг ваших забот может обойтись без вашего участия: уберите руки от партнера, близких и друзей, которые вызывают ваше беспокойство, пробуйте новое и действуйте так, будто на вас никто не смотрит и никто о вас не заботится.

• Посмотрите на результаты и понаблюдайте за своим состоянием в течение этого дня и после.

– Не знаю, кем я хочу быть. Что я чувствую – тоже не могу сказать. Расскажите мне вы. Мне удобно в любое время, главное, чтобы вам было комфортно. Я согласна со всем, что вы говорите, вы же все-таки специалист.

Если контролер – это эдакий «решала», у которого все схвачено и понятно, то человек с развитым паттерном уступчивости, скорее всего, не будет ничего решать. Он будет со всем соглашаться и скидывать ответственность на того, кто с радостью ее подхватит. Он ни за что не пойдет ва-банк, зато с удовольствием подстроится под «более знающих и опытных».

Так привычнее, когда все решают за вас. Так безопаснее и, главное, не вам за это потом отвечать. Вы всегда находитесь под прикрытием тех, кто точно знает, как будет лучше для других. Вам не нужно развиваться самостоятельно, ведь все давно решено за вас: гиперопекающей матерью, которая всегда знала, что на этот забор лучше не лазить, а с этой девочкой лучше не дружить, или всезнающим отцом, который постоянно говорил про юрфак, иначе «ничего путного из тебя не выйдет».

Развитие паттерна уступчивости гарантировано в семьях с авторитарным режимом воспитания, где были четкие правила общежития, требования и ожидания, которым ребенок должен соответствовать. За любое неповиновение следует расплата, и выглядеть она может по-разному: начиная от строгого выговора и заканчивая эмоциональным или физическим насилием.

В такой атмосфере сопротивляться и проявлять свое истинное я становится невыгодно и даже опасно. Задавать вопросы и уточнять тоже бывает чревато – покажетесься глупым или обнаружите свою уязвимость, а это не поощряется. Вас хвалят и любят за то, что вы покладистый, тихий, сильно не отсвечиваете и не доставляете особых хлопот. Родителям и без вас есть чем заняться: непутевым старшим братом, который «всю плешь проел», семейными разборками или дебошами отца, который снова «пришел, надравшись вдрызг, а теперь вон иди убирай».

Человек с развитой уступчивостью может поддерживать те инициативы, которые ему на самом деле не близки, лишь бы признали за своего и не отвергли. Он, как и контролер, до колик боится потерять связь с тем, кто для него значим: родителями, друзьями, партнерами, соседями. Если контролер поддерживает отношения тем, что всю ответственность берет на себя и все раскладывает по полочкам, то человек с уступчивостью будет внимательно слушать внешнюю фигуру и, если той очень надо, сделает такие же полочки.

Отталкиваться он будет от мнения и желаний другого, но не от себя самого. В его мироощущении связь держится лишь на том, что он угоден, а для этого нужно быть таким, каким тебя хотят видеть другие.

Внутри человека с паттерном уступчивости может происходить прямо противоположное тому, что он демонстрирует вовне. Он может злиться и негодовать, но не сразу это обнаружит и точно не сразу покажет. Если вообще когда-нибудь покажет. Эта внутренняя бездна либо осознается им и вымещается где-то в другом месте, либо не осознается вовсе, но также вымещается. Человек с высоким уровнем уступчивости сосредоточен на окружающих и пространстве, чтобы сканировать происходящее и вовремя под него «мимикрировать». Как хамелеон, который выбирает нужный окрас и тем самым защищается от врагов и неблагоприятных условий среды.

Опасность паттерна уступчивости в том, что человек склонен сливаться с тем, кого он считает более опытным, мудрым и понимающим. Авторитет он может присвоить любому, кто хоть немного отличается от него по инициативности, громкости или силе. Такой человек не ощущает и не может сформировать собственные ориентиры, потому что всю жизнь ориентировался на внешние фигуры и обстоятельства, с которыми приходилось сосуществовать.

При таком паттерне серьезно нарушен контакт с собой, своими чувствами и желаниями, своими истинными ценностями и побуждениями. Жизнь протекает по чужому сценарию. Оттого человек с паттерном уступчивости часто обнаруживает себя в апатии и депрессивных состояниях – ему кажется, что он не в силах что-то изменить и как-то повлиять на происходящее. В частности, на свою жизнь.

И уступчивый радостно этот пульт управления передает, пока не обнаруживает, что все не то и не так. Этот другой хоть и старается, но все равно не угадывает – ощущение полноты жизни и гармонии не возникает, а дни превращаются в рутину с известным расписанием и финалом, который человек не выбирал самостоятельно.

В отношениях уступчивый скорее будет терпеть, чем заявлять о том, что ему дискомфортно. Бессилие в его случае – чувство явное и ничем не замутненное, с ним он сживается лучше других. Ему кажется, что все вокруг им управляют и у них есть на это право, которое он сам им подарил. У родителей это право было априори, а с другими – как с родителями, по привычной, отработанной годами схеме.

Он будет молчать до последнего, пока чаша переживаний не переполнится и не выльется в самый неподходящий момент градом упреков, претензий и обид. Партнер в такие моменты может быть в ужасе не только от того, что этот «божий одуванчик» способен на такую речь, но и от масштаба информации и чувств, сдерживаемых до этого.

Такие эпизоды могут восприниматься как обман и двуличие: «Столько времени молчал, а сейчас решил высказаться!». Но плотина уже прорвалась, и уступчивый, зная, что следующего такого раза может и не представиться, будет высказывать все, что накипело за долгие годы. В этот момент он вполне может стать агрессором или преследователем, в то время как на протяжении всего времени был жертвой, о чем мы поговорим подробно чуть позже.

А пока. Нет-нет да и прорывается даже сквозь этот заскорузлый паттерн истинное я, которое хочет быть замеченным и признанным. Поэтому человек с развитой уступчивостью на словах может поддерживать то, что ему не близко, зная, что в итоге поступит по-своему. Так, еще будучи ребенком, он учится обманывать, манипулировать и вести «двойную игру», чтобы добиться своего, но скрытым путем. Открытый путь чреват последствиями. Например, другие могут не согласиться или у него самого могут быть ошибки, в которых не хочется признаваться.

Человек с таким паттерном отлично усвоил навык внимательности к другому и наблюдения за ним. Он не пойдет в открытый бой и в явную конфронтацию, но сделает все возможное, чтобы обойти другого и его назидания. Даже в выражении своих чувств он будет закрыт и пассивен, но точно так же будет нуждаться во внимании, признании и ощущении себя ценным и значимым.

Для того чтобы понять, насколько вам свойственен паттерн уступчивости, попробуйте поразмышлять о том, как много в своей жизни вы делаете из позиции «надо», а как много – из «хочу». А теперь давайте сделаем краткую практику на определение личных границ, ведь люди с уступчивостью чаще других находятся в зоне риска.

Задача: научиться определять, где проходят мои границы.

• Осмотритесь в помещении, которое вы называете своим домом.

• Что составляет вашу обстановку? Внимательно изучите мебель и вещи, которые находятся рядом с вами и вдалеке от вас.

• Попробуйте понять, насколько комфортно вы себя здесь чувствуете.

• Проанализируйте и определите, какие вещи вызывают у вас приятные ощущения, а какие вызывают сильный или слабый дискомфорт.

• Попробуйте убрать вещи, вызывающие неприятные чувства.

• Сравните теперь свое состояние с тем, которое было до.

• Подумайте, почему эти вещи/мебель вам неприятны и почему вы не решаетесь избавиться от них.

Наблюдая за своим состоянием каждый день в любом месте, вы сможете быстрее определять, каково вам сейчас в конкретном пространстве и хотите ли вы что-то изменить.

• Теперь вам предстоит поработать с расписанием дня/недели/месяца.

• Заведите ежедневник или календарь, в котором вы будете отмечать рабочие дела, планы, поездки, мероприятия, спорт, бытовые задачи, встречи и прочее.

• Попробуйте сформировать расписание на неделю по часам.

• Внимательно посмотрите, что у вас получилось: сколько времени занимает работа, сколько времени вы отводите на личную жизнь, сколько времени для себя самого и своих интересов.

• Насколько вас устраивает такое расписание? Что бы вам хотелось в нем изменить?

• Если вы заметили, что большую часть времени занимает работа (например, вы работаете с 9 до 21), то попробуйте несколько дней держать рамки (например, работа с 9 до 18), ни в коем случае не задерживаясь дольше.

• Проведя такой эксперимент, отметьте, было ли вам сложно отстоять те рамки, которые вы для себя наметили (отстоять не только перед другими, но и перед самим собой).

• Что заставило вас их нарушить, если это произошло?

• Попробуйте теперь создать такое расписание, которое бы вас полностью устраивало (можно только на неделю).

• Сравните два расписания (реальное и желаемое) – насколько велики отличия между ними?

• Проанализируйте причины, которые мешают вам прямо сейчас организовать желаемое расписание.

• Есть ли в этих причинах страхи перед другими людьми и их мнением о вас? Если да, то возвращайтесь к работе над практикой «Круг влияния» и работе с чувствами.

• Попробуйте внимательно наблюдать за собой и своими ощущениями при встрече с разными людьми.

• Определите, в каком настроении вы пребываете до встречи, во время нее и после встречи с одним или другим человеком.

• Запишите эти ощущения в ежедневник.

• Подумайте, почему каждый из людей вызывает у вас те или иные чувства: что происходит в контакте с ним, какие чувства у вас вызывает его поведение, чего вы хотите от него и вашего общения.

• Выделите тех, с кем вы испытываете особенно сильное напряжение.

• С чем это напряжение может быть связано?

• Попробуйте понять, есть ли что-то такое в вашем контакте, что может напоминать вам нарушение личных границ (например, ваша подруга критикует ваш внешний вид, а вы не можете ей ответить).

• Теперь постарайтесь проанализировать, что мешает вам дать отпор тому, кто нарушает ваши границы?

• Сформулируйте ваши страхи, если таковые возникли (например, «я боюсь, что она перестанет со мной общаться, я останусь одна»).

• Возвращайтесь к таблице с чувствами и попробуйте выбрать наиболее подходящее чувство, которое у вас возникнет, если ваш страх станет реальностью.

• Обратитесь к своим воспоминаниям и постарайтесь понять, испытывали ли вы такое ранее? Если да, то с кем?

• «Проиграйте» эти воспоминания в голове.

• Теперь представьте, что это происходит с вами прямо сейчас.

• Как бы вы отреагировали на это, будучи тем, кем вы являетесь сейчас?

• Постарайтесь сформулировать защиту: как бы она звучала, чем бы вы могли себе помочь, как бы могли себя поберечь?

• Осознайте, что большинство ваших границ уже нарушались кем-то другим, когда вы были маленькими, – другие люди, которых вы встречаете сейчас, лишь напоминают вам о тех, кому вам было сложно противостоять в силу своего возраста, зависимости от старших, малого опыта.

– Я лучше убегу на безопасное расстояние, чем буду строить отношения. От них одни проблемы. Что касается чувств, так я особо ни о чем не переживаю, меня только работа иногда беспокоит: ее бывает чересчур много. В остальном у меня все нормально, мое единственное желание, чтобы все от меня отвязались.

Созависимость – это во многом бегство от настоящей близости, где я понимаю себя и вижу другого таким, какой он есть. Где сохраняется интерес и любопытство к разнице между нами, где есть открытость в чувствах и переживаниях, возможность обсуждать то, что нас обоих беспокоит, и стремление решать проблемы на паритетных началах.

В созависимости всего этого нет, поэтому паттерн избегания свойственен практически каждому, кто себя в этой теме обнаружил. Даже не желая признавать свою проблему, мы занимаемся именно избеганием порой вкупе с отрицанием, о котором поговорим дальше.

У человека есть три основные реакции на стресс: бей, беги, замри. Так вот сейчас мы говорим о второй. Бегство может быть активным, и тогда его не спутаешь ни с чем, а может быть скрытым и пассивным. Оно может выглядеть:

• Как сообщение с признанием в любви, так и неотправленное и не дошедшее до адресата.

• Как бесконечная смена партнеров с обещаниями позвонить позже.

• Как молчание во время важного разговора, в котором нужно сказать о своих чувствах.

• Как нежелание идти в уязвимость перед другим и перед самим собой.

• Как закрытость и отстраненность в кризисной ситуации, где неплохо бы держаться вместе.

• Как соприкосновение с чем-то очень важным и оттого очень болезненным – настолько, что я готов убежать на другой конец света, лишь бы этого не видеть и не чувствовать.

Это может быть ярко выраженный уход от темы отношений в принципе, что говорит о формировании альтернативного феномена – контрзависимости, которая точно так же, как и созависимость, имеет в себе один корень: неумение создавать и выдерживать близкую связь. А может быть вынужденным решением раз и навсегда заблокировать разговоры о чувствах и переживаниях в паре, потому что партнер просто хлопает дверью или отнекивается, прикрываясь рабочими делами.

Избегание формируется в тот момент, когда ребенок создает для себя безопасный физический или эмоциональный «кокон», где он сможет переждать бурю, которая происходит где-то поблизости. Он может убегать из дома, пока родители шумят на кухне и выясняют отношения вот уже пять долгих лет. Он может говорить, что с ним все в порядке, в то время как сам думает о своем исчезновении. Он может не иметь близких отношений ни с кем, кроме выдуманных персонажей, которые заменяют ему отца, мать и лучшего друга.

Вариантов множество, и большинство из них становится привычкой, неочевидной для того, кто ее использует. Зато очевидной для тех, кто находится рядом или хочет выстроить с ним отношения.

Человек, раз за разом выбирающий зависимость и измененное состояние сознания, тоже занимается избеганием:

• нерешенных проблем, которые слишком сложно переваривать на трезвую голову, – лучше не думать о них вовсе;

• эмоций, которые тяжело давят в груди, – а я не хочу вновь испытывать чувство стыда, или неполноценности, или вину за то, что я такой никчемный и пустой;

• конфликтов, которые обнажают давние противоречия, – у меня и так тревога зашкаливает, не хватало еще этих бессмысленных ссор.

Так человек формирует для себя ту реальность, которая ему больше подходит. При этом он не слишком обременяет себя переживаниями о том, соответствует ли она реальности партнера и соотносится ли с действительностью вообще. Он старается избавить себя от боли, закрывая глаза на происходящее. Потому что иначе придется признаваться, что в этом есть и мой вклад тоже, нужно будет переживать это, искать компромиссы и решения, находить общий язык, узнавать другого и, скорее всего, слышать что-то не очень приятное про себя.

Придется перестать прятать голову в песок и столкнуться с теми чувствами, которые человек научился прятать от самого себя с детства. А это сродни прыжку в неизвестность, где нет никаких гарантий, что вы выживете, что вас подхватят, поймут, не обидят. А так хочется, чтобы все это в жизни было! И пусть эти гарантии есть только в фантазии, жить с такими надеждами все-таки чуточку легче, чем попробовать иначе и при столкновении с реальностью полностью эту надежду потерять.

Теперь давайте сверимся с тем, насколько вы избегающий партнер, и попробуем понять, от чего конкретно вы скрываетесь.

Задача: научиться не сбегать в тот момент, когда очень хочется.

• Попробуйте понаблюдать за своим состоянием: в какие моменты вам хочется закрыться?

• Выпишите все возможные ситуации, при которых вы отдаляетесь от партнера/родителей/друзей.

• Что схожего есть в тех ситуациях, которые вы записали?

• Что вы чувствуете, когда попадаете в такие ситуации?

• Запишите, как вы себя ведете, когда попадаете в подобные ситуации, и что вами в тот момент руководит.

• Подумайте и запишите, что помогло бы вам не отдаляться. Например, участие партнера, больше поддержки со стороны близких и т. д.

• Что вы чувствуете сейчас, когда вспоминаете об этих ситуациях?

• Попробуйте вспомнить ситуации, в которых вам хотелось отдалиться, но вы все-таки пошли на контакт – что помогло вам справиться тогда?

• А теперь сформулируйте, как ваше отдаление вредит вашим отношениям. Хотели бы вы это изменить?

• Если да, то какие пути/возможности решения вы видите прямо сейчас?

– У меня нет никаких проблем, и в отношениях у нас все прекрасно. Ну и что, что он женат? У нас все совсем не так, как у других. Он и с женой-то не живет, они спят в разных комнатах и уже давно живут как соседи. А я? А что я? Он для меня все делает. А то, что я всегда в сложные моменты одна, так это ничего, не всегда же ему со мной время проводить, у него и своя жизнь имеется.

Мы уже говорили об отрицании в контексте сходства между зависимостью и созависимостью. Отрицание срабатывает как первичная реакция на чрезвычайное событие. Первое, что скажет человек, только что узнавший о потере близкого: «Этого не может быть!» Так наша психика пытается справиться с тем, что она пока воспринять и переработать не в силах.

В созависимости паттерн отрицания не разовый, а постоянный. Мы отрицаем всю систему жизни, большинство своих чувств, множество ситуаций, порой даже сущность другого человека. Выглядеть это может так:

• Он вовсе не поднимает на меня руку, он просто оступился, но он обязательно исправится.

• Еще немного, и мы точно закроем все долги – ну и что, что мы закрываем их уже пять лет и берем новые, это только для того, чтобы закрыть старые.

• Мне ок в этих отношениях, меня не волнует, что он уже третий год не уходит от жены, он обещал уйти через пару месяцев.

• Я не чувствую себя плохо, просто пропишите мне таблетки от панических атак.

• Со мной все нормально, давайте поговорим о моем муже. Посоветуйте, как на него повлиять?

Это случается всякий раз, когда мы не хотим соприкасаться с тем, что на самом деле в нашей жизни происходит. Когда мы пытаемся облечь это в более благоприятную форму и убедить себя в том, что «все в порядке». Отрицание часто сопряжено со смещением внимания на другого: «Вот у Людки точно все плохо, а у меня еще ничего».

В этом разрезе легко не замечать собственные переживания, собственную жизнь и себя в ней.

Отрицая, мы продолжаем жить с ощущением нескончаемой тревоги в преддверии очередной катастрофы или ощущаем себя вечно ждущими поезда, который все никак не приедет. Отрицание позволяет нам быть с тем, что нас в корне не устраивает. С болезнью, с зависимостью (которая тоже болезнь), с любой проблемой, к которой нам страшно подступиться, потому что она грозит перестроить всю жизнь до неузнаваемости – и менять ее придется не кому-то другому, а мне самому.

Отрицание, как и другие модели созависимости, избавляет нас от трезвого взгляда на жизнь и от принятия ответственности. Потому что чем больше я оторван от реальности, тем легче мне игнорировать возникающие в ней вопросы. Это очень напоминает детское «я в домике». Только вот если в детстве оно срабатывало и нас действительно «не салили», пока мы держали руки накрест и кричали о своем прикрытии, во взрослом возрасте, пока мы «прячемся», проблемы копятся, как бумаги на нашем офисном столе.

Чтобы попробовать «вскрыть» паттерн отрицания, предлагаю вам сделать практику на обнаружение своих чувств. От них мы в первую очередь защищаемся и стремимся их не замечать. Делать это задание лучше на постоянной основе. Я рекомендую держать табличку в быстром доступе, например в галерее телефона, и возвращаться к ней всякий раз, когда вы заметили телесные реакции или изменения в своем настроении. Постарайтесь не убегать от своих переживаний и не сопротивляться им, а посмотреть на них безоценочным взглядом. Нам важно понять, о чем говорит ваша реакция, а не задушить ее.

Источник:

Таблица чувств

Перед вами таблица чувств и эмоций. Пять основных: гнев, страх, грусть, радость, любовь. Каждое подразделяется на множество других.

Задача: научиться отслеживать и идентифицировать свои чувства.

• Заведите ежедневник для записи чувств и эмоций.

• Каждый день или несколько раз в неделю выписывайте ситуации, которые запомнились вам лучше других.

• Используйте табличку, чтобы понять, какие чувства вы испытывали, находясь в той или иной ситуации.

• Попробуйте понять, какое чувство было основным.

• Чем оно было вызвано?

• Пропишите, как вы отреагировали, будучи в этой ситуации.

• Пропишите, как бы вы хотели отреагировать.

• Если есть разница, что помешало вам отреагировать нужным образом?

Работа с эмоциями самая сложная и рутинная, но ее предстоит делать всю жизнь. Сначала вы можете использовать письмо, чтобы учиться этому навыку на ежедневной основе. После вы будете идентифицировать свои чувства легче и быстрее.

– Мне ничего для себя не надо, я все для семьи. Отказывать я не умею, все-таки человека обижу. Попросить о повышении тоже не могу, не заслужила еще. Муж гуляет иногда, но все же мужики гуляют? Мой зато не пьет, а это уже дорогого стоит.

Когда мы с клиентами работаем над их «низкой самооценкой» (многие озвучивают это первичной жалобой), я всегда прошу их прояснить, что они сами под этим понимают. Кто-то видит низкую самооценку в том, что постоянно себя критикует и не может найти причин, чтобы себя похвалить. Кто-то воспринимает низкую самооценку как невозможность прийти к начальству и попросить о повышении. Кто-то всю жизнь мыкается из отношений в отношения, постоянно сталкивается с неуважением со стороны партнеров и не может за себя постоять.

Все это скрывается за понятием «низкой самооценки» и является ее следствием, но точно не описывает феномен целиком. В социальных сетях тема низкой самооценки тоже активно используется и звучит громкими лозунгами вроде:

Вместе с этим предлагается быстрое решение – например, почитать парочку аффирмаций вроде: «Я самая обаятельная и привлекательная, все мужчины без ума от меня». Делать это желательно постоянно, чтобы оно лучше «программировалось», встраивалось и работалось.

Однако результаты, как правило, довольно спорные – об этом говорит множество терапевтических сеансов, на которых клиенты признаются, что уже испробовали все это, но воз и ныне там. Зарплата не повышается, мужчины в очередь не выстраиваются, а личные границы так же нарушаются.

Почему же так происходит?

Мы можем попытаться убедить себя в чем угодно, но наш эмоциональный опыт, наше тело и его ощущения, наше глубинное знание о себе будут говорить обратное. Мы теряемся в потоке простых решений и задаемся вопросом: «Неужели это так легко? Просто взять и полюбить себя? Просто найти эту высокую самооценку и себе присвоить? Что со мной не так, если я пытаюсь, но у меня не выходит?»

Спойлер: с вами все так. Просто вы пытаетесь работать со следствием, а не с причиной.

Самооценка – это всегда про отношения с собой. Если контакт нарушен, мы можем тоннами читать аффирмации, но так и не прийти к пониманию того, каков я на самом деле, как я действительно себя оцениваю (и точно ли через свою призму, а не чужую) и что я по отношению к себе чувствую.

Самооценка – это то, как я себя вижу, ощущаю и как, в соответствии с этим, себя преподношу. Чем лучше я себя знаю и понимаю, тем легче мне себя регулировать, принимать, любить, а где-то, наоборот, прикладывать усилия, чтобы что-то в себе изменить. Ведь стабильная самооценка – не про то, что я без конца собой восхищаюсь или без конца себя ругаю и требую, а про то, что я реалистично оцениваю свои возможности и ограничения.

Как вы уже поняли, у человека с созависимостью практически всегда самооценка низкая – это если говорить абстрактно. Самооценка в их случае страдает потому, что они себя практически не чувствуют: в их анамнезе просто неоткуда родиться устойчивому самоощущению.

Ребенок, чьи потребности всю жизнь игнорировались, не может сместить фокус на себя. Он привыкает ощущать себя ненужным, незаметным, незначимым. Он видит, что его ценят за то, что он помогает, берет на себя чужую ответственность, часто взрослую, хорошо себя ведет, не доставляет неудобств, не злится и не капризничает. Когда он все-таки решается заявить о себе, то часто наталкивается на равнодушие или агрессию, с которой не может справиться в одиночку. Так он привыкает быть таким, каким его хотят видеть другие, задвигая подальше то, что содержится внутри на самом деле.

Для открытости в своих проявлениях нужно доверие и чувство безопасности. У ребенка в семьях созависимых такого навыка нет, поэтому он действует как привык, ориентируясь на кого угодно, кроме себя самого. Чувствуете логику? Если фокус внимания всегда вовне, то оцениваем мы не себя и свои возможности, а возможности другого. Знание о себе и понимание себя также теряются в этом широком пространстве, за которым надо внимательно следить. Вырастая, человек с паттерном созависимости склонен сливаться с другим, потому что ему кажется, что другого он понимает и знает намного лучше. Он не осознает того, что через эту симбиотическую связь он пытается нащупать себя самого.

Такие люди признаются: «Без отношений я чувствую пустоту», «Я не могу выносить одиночество» или «Без отношений меня как будто нет». Наличие партнера в этом случае – гарант того, что я все-таки существую и даже могу почувствовать себя живым.

Низкая самооценка проявляется в том, что мы из раза в раз обнаруживаем себя:

• Без уважения к себе и своему мнению.

• Без личных границ и умения их обозначать.

• Без радости и счастья вне контекста отношений.

• Без радости и счастья в отношениях, потому что близость отсутствует.

• Без ощущения наполненности и четкой самоидентичности.

• Без знания о том, что я имею право быть таким, какой я есть.

• Без понимания того, в чем мои сильные, а в чем слабые стороны.

Самооценка в самом определении содержит контекст того, что у нас есть отношения с собой, но чтобы начать их выстраивать – себя нужно увидеть. Для этого придется встретиться с собой настоящим и пережить много разных чувств: разочарование, ужас, одиночество, местами – радость, уверенность, восторг. Эта встреча случается у всех по-разному: через болезненные отношения, через опыт психотерапии или вовремя начатого тренинга по карьерному росту, даже через чужое мнение, которое больно колет, но вдруг заставляет посмотреть на себя по-новому.

Эта книга, которую вы держите в руках, тоже своего рода встреча с собой, и если вы до сих пор ее не бросили, есть шанс, что полноценная встреча все-таки состоится.

Чтобы не откладывать ее в долгий ящик, давайте немного поговорим на непростую, но важную тему о том, как созависимость отыгрывается в наших отношениях и что именно делает эту связь нездоровой.

В бытии всегда есть отделенность живых существ друг от друга. А значит, есть и переживание одиночества.

Я есть я, а ты есть ты, и мы не обязаны соответствовать ожиданиям друг друга. Мы можем договариваться, искать компромиссы, иметь общие взгляды и желания, но я не могу взять полную ответственность за тебя, а ты не в силах взять ее за меня.

Одиночество для человека, страдающего созависимостью, невыносимо, потому что в нем не получается спрятаться за внешней «ширмой» от ощущения разъедающей пустоты и непонимания смысла своего существования. Когда есть некто, на кого я могу направлять свои ресурсы, желания и побуждения, мне не нужно задаваться сложными вопросами бытия, искать себе применение и причины для того, чтобы быть. У меня есть распорядок и функции, которые я обязан выполнять, чтобы другому и мне вместе с ним было легче, сподручнее и понятнее.

Созависимые отношения в большинстве своем функциональные, и пока мы играем те роли, которые нам были назначены или которые мы сами выбрали, отношения продолжаются. Когда роль становится очевидной, а также становятся очевидными ее побочные эффекты, играть уже не так приятно.

– Не думала, что ты такой черствый и не можешь мне помочь!

– Но ты же даже не просила…

– А сам должен был догадаться.

Это преследователь-агрессор. Он (в этом примере она) атакует и пассивно, и активно. Внутри него закипает раздражение из-за неудовлетворенности, которая им не осознается и вытесняется на внешний объект.

– Ох и нелегкая женская доля. Все одна да одна. Не к кому даже обратиться, чтобы окна мне помыли. Вот до чего одиночество доводит.

– Так давай я тебе помогу?

– Да нет, доча, не нужно. У тебя и без того дел полно. У меня, правда, и спину ломит, и голова разболелась. Но ты не думай, я и сама справлюсь – не такое переживать приходится.

Это жертва, и она хочет, чтобы ее заметили и пожалели, а еще – чтобы оценили ее старания и страдания, с ними связанные. Так она ощущает свою значимость.

– Не понимаю, разводиться с мужем или нет?

– Конечно, разводиться. Давно пора было это сделать. У меня даже хороший вариант для тебя есть на примете.

– Но я же люблю мужа… Мне хочется попробовать сохранить наш брак.

– Зачем тебе это нужно, Наташ? Сколько ни бейся, а он и пальца твоего не стоит. Давай, собирайся, тебе надо развеяться. Посидим где-нибудь, присмотрим тебе кого-нибудь более достойного.

Так выглядит спасатель, и он очень хочет быть полезным и нужным. Спасатель всегда готов взять все в свои руки, даже там, где не просили. Его уверенности в том, как правильно для других, можно позавидовать.

Агрессор, спасатель и жертва – составляющие треугольника Карпмана[2]. Через эти роли мы можем выстраивать коммуникацию с людьми в попытках получить желаемое. Они же отыгрываются в семейной системе как привычные, буквально вызубренные до дыр.

● Зачем просить о чем-то открыто, если можно надавить другому на чувство вины, а он поддастся и сделает все в два раза быстрее?

● Зачем говорить о том, что беспокоит, если можно выразить свое недовольство через претензию и не выглядеть уязвимым?

● Зачем признаваться в том, что вы нуждаетесь в другом человеке, если можно убедить его в том, что он слабый и без вас не справится?

Часто игры в треугольник происходят на бессознательном уровне, потому как потребности, которые мы пытаемся закрыть, тоже не осознаются. У жертвы это может быть потребность в ощущении себя значимой через страдание, которое ей приходится претерпевать. Она хочет получить участие, защиту и поддержку даже там, где вполне может справиться сама.

Проблема в том, что жертве всегда будет недостаточно, а спасатель рано или поздно почувствует себя использованным и вымотанным. Тогда он станет агрессором, а жертва закрепит свои страдальческие позиции: она будет еще несчастнее, еще требовательнее, с еще большими претензиями к жизни и обстоятельствам, которые будто бы случаются сами по себе и так к ней несправедливы.

Жертва может трезво взглянуть на свою жизнь и заметить, что зачастую собственными руками создает происходящее. Но она не будет этого делать, потому что тогда не получится перекладывать ответственность на внешние факторы, например на мужа-алкоголика. К тому же она может лишиться поддерживающего ее спасателя в виде жилетки вроде сына, который всегда готов помочь и получить ее похвалу.

В противном случае жертве грозит принятие ответственности за свою жизнь, взросление и выход из ощущения бессилия. Ко всему прочему ей придется расстаться с идеей того, что мир справедлив ко всем, кроме нее – ведь мир одинаковый, но меняется в зависимости от нашего восприятия.

У агрессора может проявляться сильное желание управлять более зависимым человеком и контролировать его, а это всегда хорошая возможность не испытывать вину и стыд за свое поведение, защищаясь обвинениями в чужой адрес и доказывая свою правоту. Ему всегда нужна жертва, чтобы было кем управлять, кого обвинять и перед кем впоследствии чувствовать себя виноватым.

Проблема в том, что без понимания границ человек может терять грань допустимых пределов, и тогда, ощущая себя безнаказанным, агрессор будет совершать насилие снова и снова. С каждым разом ситуация будет усугубляться: зависимости, брань, разбой, рисковые авантюры, угрозы для жизни, которые, по статистике, случаются с завидной регулярностью.

Агрессор может признаться в том, что на самом деле не справляется со своими эмоциями и пытается выместить их не самыми продуктивными способами, но не будет этого делать, потому что тогда придется взять на себя ответственность за свое состояние и перестать находить оправдания для собственной безнаказанности. Ему грозит раскаяние и постоянный процесс эмоциональной саморегуляции. Это трудно, требует времени и сил.

У спасателя есть латентное желание быть полезным, нужным, незаменимым и вместе с тем есть потребность в признании, похвале и восхищении, которых так не хватало в детстве. Ему всегда нужна жертва, которая купается в своем бессилии и так откровенно выражает свою нужду в его незаменимой фигуре.

Проблема в том, что спасатель не чувствует ни своих пределов, ни чужих, поэтому часто нарушает границы, берет на себя сверх меры и истощается настолько, что это чревато депрессивными эпизодами, ощущением бессмысленности и желанием перейти в роль карающего агрессора, чьи усилия остались незамеченными и неоцененными.

Он может перестать брать на себя ответственность за чужие жизни, но тогда ему придется заняться своей собственной. А что со своей жизнью делать, как ощущать себя ценным иначе и в чем видеть смысл – неизвестно. Ему грозит экзистенциальный кризис и поиск ответов на эти вопросы.

Игры в треугольник Карпмана кажутся устрашающими и очевидными, когда разбираешь их со стороны, но не когда находишься внутри них. Мы проделываем это чуть ли не каждый день, потому что такие коммуникации не требуют особых душевных затрат, пауз и осознаваемости, для которых нужна работа над собой, а не над другими. Чаще всего такие манипулятивные игры воспроизводятся из поколения в поколение: от старшего к младшему. Потому что роли отыгрываются не только между супругами, но и с детьми, и с родителями – со всеми, кто готов в этот треугольник заходить.

Важно понять, что игра заканчивается не в тот момент, когда кто-то кого-то переигрывает – спасатель, наконец, удовлетворяет аппетиты жертвы, или агрессор вдруг начинает сдерживать свой гнев, – а в тот момент, когда кто-то начинает отдавать себе отчет в своих побуждениях и истинных мотивах: чего я сейчас добиваюсь? Я хочу, чтобы он ощутил себя виноватым, или я хочу получить безусловную любовь? Почему я сейчас говорю с ним именно так? Что в действительности стоит за моим желанием? Почему я не могу попросить о чем-то прямо, а использую для этого манипуляцию? Чего я на самом деле боюсь?

Для того чтобы это произошло, нужно в полной мере признать свою потребность, истинную эмоцию в данный конкретный момент и понять мотивацию, из которой я действую. Это непросто и требует обращения человека к самому себе. А как мы уже поняли, созависимому этот навык дается с трудом. Так треугольник становится рабочей и самой частой схемой, по которой созависимые выстраивают свои связи с людьми.

До тех пор, пока он во мне нуждается, наши отношения не закончатся.

До тех пор, пока я отвечаю его потребностям, он меня не оставит.

Пока я болен, меня никто не бросит.

В треугольнике каждый сильно зависим от другого и его проявлений, поэтому создается иллюзия того, что отношения будут работать вечно. Кто-то из партнеров может постоянно давить на страх потери: «Вот я с тобой разведусь, тогда узнаешь», «Нам надо расстаться», – но так и не предпринять реальных действий по выходу из отношений. Такие угрозы становятся лишь очередной манипуляцией для того, чтобы заставить другого делать то, чего он делать не хочет, или породить ощущение тревоги и вины, чтобы другой стал более управляемым.

Границы в треугольнике сильно стерты или отсутствуют вовсе. Они не очень выгодны и не могут возникнуть до тех пор, пока кто-то не решит из этого треугольника выйти или вообще туда не заходить. Возникновение границ будет говорить об отсутствии слияния, чего так боятся все созависимые.

Если спасатель перестанет спасать, жертва найдет себе другого спасателя или будет вынуждена взять себя в руки. Если агрессор перестанет идентифицировать себя с насилием и начнет эмоционально саморегулироваться, жертве некого будет обвинять в своих сложностях и неудачах. Она найдет себе другого преследователя или будет вынуждена повзрослеть.

Играя в эти игры, созависимый не желает расставаться с иллюзией того, что он не одинок и этот «кто-то» всегда будет рядом с ним, пока они друг другу нужны. Так он пытается сохранить даже те отношения, которые существуют только в его фантазиях и сильно отличаются от реальности.

Это может проявляться в желании присутствовать в жизни своего ребенка на сто процентов даже в ту пору, когда у него уже появились свои дети.

Может отыгрываться в ощущении близкой связи с тем, кто не приезжал уже несколько месяцев и никак не напоминал о своем присутствии, но «я точно знаю, что он меня по-прежнему любит».

Это может быть бесконечная череда врачей для зависимого друга, который все время ходит туда из-под палки, а вы по-прежнему убеждены, что еще немного и вы из этого выпутаетесь.

В этом заключается основной парадокс созависимости. Нам больно в ней и больно вне ее, просто это разные виды боли, и вторую созависимый не хочет испытывать. Бытие предполагает, что в нем есть боль, лишения и страдание в связи с этим. Есть очень много вещей и событий, которыми человек не может управлять. Созависимому с этими данностями сложно, поэтому то, как он выстраивает связь с другим, становится панацеей от реальной жизни.

Играя в эти игры, созависимый человек создает свою собственную реальность, где есть четко обозначенная роль, исходные данные и просчитанные наперед последствия. Да, с ними неприятно, но выносимо. Да, здесь тоже есть страдание, но оно хотя бы «с кем-то за ручку», пусть даже близость эта иллюзорная.

В созависимости есть два определяющих правила: вас либо недолюбили, либо перелюбили. В обоих случаях происходит избегание реальности. В первом варианте столкновений с ней случилось слишком много и в слишком раннем возрасте, так что психика не смогла с этим справиться и поместила эти переживания в разряд травматичного опыта. Человек в таких случаях взрослеет раньше положенного и берет на себя больше того, что может вынести (те самые парентифицированные дети). Ему не удалось побыть ребенком и получить причитающееся, поэтому он будет бессознательно добирать это во взрослом возрасте и раниться оттого, что дефицит сохраняется.

Во втором сценарии столкновений с реальностью у ребенка не происходит, потому что родитель намеренно гиперопекает и избавляет от любого рода фрустрации, тем самым инфантилизируя личность и не позволяя ей стать независимой и автономной. В таком случае нет никакого желания взрослеть и развиваться самому. Тепличные условия, в которых за вас все решили и устроили, слишком дороги, и избавляться от них по доброй воле не хочется.

Вырастая, такие дети чаще всего выбирают зависимость: через вещества можно самовыражаться, бунтовать, перекладывать ответственность за свою жизнь на другого, можно паразитировать, потому что многое становится доступным и даже легитимным. Рядом всегда есть опекающий взрослый, готовый взять ваши ошибки на себя и начать их исправлять без вашего участия.

Поэтому всюду, где баланс нарушен, разрастается дисфункция. Любой перекос говорит о нездоровье и имеет свои последствия. Неважно, в каком виде в семье присутствует поломка, важно, что при разных вводных могут сложиться схожие особенности. Дело не в том, в полной или неполной семье растет ребенок, один или у него есть братья с сестрами, переживал он жестокое насилие или же рос в тепличных условиях, – определяющими в итоге становятся его способ реагирования на внешний мир и методы адаптации, которые психика выбирает на основе личностных характеристик, моделей семьи и наблюдения за старшими взрослыми.

Созависимость – болезнь семейная, она передается из поколения в поколение, пока кто-либо ее не обнаружит и не начнет исправлять. Передача случается очень просто: мы даем ребенку только то, чему научились сами. Если мы выучили определенные модели, будем действовать, исходя из них. Человек не может передать опыт, который не приобрел сам, а ребенку многого не надо: на него действуют не слова и уговоры, а наглядный пример. Ему достаточно понаблюдать за взрослыми, чтобы понять основной паттерн поведения и отношение родителей к миру.

Однако есть загвоздка – то, что спасло нас однажды, в иных обстоятельствах может работать против нас, а то и вовсе разрушать нашу личность. Созависимость – это как раз про саморазрушение, про отсутствие целостности и невозможность собрать себя воедино. Происходит это чаще всего не у одного ее члена семьи, а у большинства членов, находящихся в крепкой связи друг с другом.

Где есть созависимость – там нет меня.

Самостоятельной, полноценной личности просто неоткуда взяться, если мы подчиняемся негласным или гласным правилам семейной дисфункции:

Не доверяй.

Не чувствуй.

Не говори.

Дисфункциональная семья всегда окутана молчаливой тайной и стыдом за нее. Это может быть связано с зависимостью одного из членов семьи или неблагополучием в принципе. Оно может идти в связке с конкретной ситуацией (насилие, потеря состояния, уход из жизни) или нежеланием родителей говорить на определенные темы.

Ребенок невербально считывает реакции взрослых и понимает, каких тем лучше не касаться и какие вопросы не задавать.

– Мам, а почему папа сегодня с нами не ночует? – спрашивает ребенок, когда ему читают сказку перед сном. Глаза мамы увлажняются, а голос становится прерывистым. Ребенок видит, что он испортил маме настроение, она нервничает, закусывает губу, придумывает ответ. Тогда ребенок начинает волноваться не о том, почему папы нет рядом, а о том, что он доставил маме дискомфорт. Ему страшно ее расстроить и горько ее потерять.

Впоследствии он о папе спрашивать перестает, и то, куда он стабильно уходит по ночам, становится молчаливой тайной. Каждый с этим сживается как может и о своей боли в связи с этим не говорит.

Ребенок учится молчанию постепенно. Сначала в семье, потом во внешнем мире. Ему стыдно рассказывать о том, что происходит где-то совсем рядом. Молчание поощряется, за откровенность, как правило, стыдят.

В семьях могут скандалить до побоев, могут не заботиться друг о друге, не обращать друг на друга внимания, но «сор из избы мы не выносим» и «все так живут». О своем страдании не принято говорить, потому что разрушать внешний лоск «идеальной семьи» стыдно, иногда до нестерпимых колик и жжения в области живота. Порой человек настолько вживается в ту роль, которую ему в семье назначили, что перестает отличать реальность от созданной им фантазии и срастается с ней, перенося ее в свою взрослую жизнь.

Если взрослые об этом не говорят, то и я не буду.

Так мы учимся жить с фактом того, что все значимые переживания на самом деле не так уж и важны, потому что никогда не выносятся взрослыми наружу, – стало быть, им негде разместиться, кроме как внутри, наедине с собой.

В дисфункциональных семьях очень развиты двойные сигналы, а это ужасно путает и сбивает внутренний радар. Там, где есть двойственность, нет безопасности, потому что родители могут говорить одно, делать другое, а думать – третье. Ребенку ничего не остается, кроме как взрастить в себе относительную стабильность и взять ситуацию под контроль или же поддерживать семейный хаос и подвергать свою психику лабильности.

Если начнешь чувствовать – начнешь замечать. Начнешь замечать – придется признать, что это есть. Если придется признать, что это есть, нужно будет что-то с этим делать. Ребенок выживает в заданных обстоятельствах и ощущает свою невозможность выбирать. Он слишком зависим, мал, привязан к тем, кто его растит. В этом основное отличие ребенка от взрослого. У последнего выбор есть, но человек с паттернами созависимости его не видит.

Делать что-то иначе страшно, потому что в созависимости хоть и плохо, зато все известно наперед, а привычное всегда выбирать легче, чем что-то новое с неизвестным исходом.

Поэтому это правило отрабатывается с завидной регулярностью: мы не доверяем себе, своим чувствам и потребностям. Они отключились когда-то давно, так что мы и забыли, что этим можно пользоваться, а даже если вспомнили, то все равно не понимаем, как именно. Вместо чувствования себя созависимый выбирает чувствовать другого и использует этот инструмент не по назначению, а лишь для предупреждения очередной опасности в виде разрыва связи, запоя или отражения атаки.

«Не чувствовать» можно по-разному:

• Уговаривать себя, что вам показалось и на самом деле все совсем не так страшно, больно и дискомфортно, – когда муж переписывается с другими женщинами и откровенно с ними флиртует, но говорит, что «вы вечно все не так понимаете».

• Убеждать себя в том, что позиция другого верна, а вам нужно пересмотреть свои границы и приоритеты, – когда вы за моногамные отношения, а вам говорят, что это пережитки прошлого и вам не хватает «интеллекта и широты восприятия».

• Ругать себя за любое проявление эмоций в адрес другого – потому что он снова стал холодным и отстраненным, когда вы в который раз решились заговорить о том, «что же между нами».

• Уходить в анализ и осмысление при любом намеке на сильное переживание – так и происходит рационализация чувств, но не их переживание, а в этом большая разница.

Те крохи, которые созависимый еще ощущал внутри себя как возможную опору и безопасность, начинают рассыпаться при столкновении с кем-то значимым для него. Человек сначала чувствует, что что-то идет не так, что его многое не устраивает, что есть тревожные звоночки и неплохо бы обратить на них внимание. Но чем больше он слушает другого, чем больше на нем концентрируется, тем более цепкими становятся паттерны слияния, так что чужая фигура заполоняет собой все – в том числе и первичные ощущения опасности и сомнений.

Представьте, что вы живете в месте, где постоянно взрываются бомбы. Будете ли вы чувствовать себя в безопасности, идя по тихой улице по своим делам? Скорее нет. Вы все равно будете начеку, несмотря на тишину затухающего вечера, потому что вам известно про эту местность и этот вечер только то, что никогда не знаешь, в какой момент рванет.

Наш мир ровно такой, каким мы узнали его в детстве. В глубине души ребенок не верит, что в реальности может быть спокойно и хорошо, что на другого можно положиться и он обязательно справится. Поэтому в восприятии человека с таким анамнезом со всем справляться придется самому и лучше все предусмотреть заранее.

Когда нам небезопасно, все средства хороши: так работает инстинкт выживания.

Доверять можно тому, кого мы хорошо знаем и понимаем не только его возможности, но и его пределы. У человека с созависимостью такого знания о себе нет. Точно так же как нет его и о других людях, есть только смутное ощущение того, что мир – огромная воронка для нанесения вреда. В нем нет доверия себе и нет доверия другому, потому что чувствовать вы себе запретили, себя вы толком не знаете, а насчет другого знаете только то, что он может быть непредсказуем и непоследователен.

Поэтому часто созависимые – контролеры, выбирающие себе в партнеры тех, кем проще управлять, и тогда контроль проявляется открыто, или же выбирают тех, кто будет управлять ими – пассивный контроль через череду манипуляций с желанием привязать к себе другого.

Базовое недоверие человеком, как правило, не осознается. Созависимому кажется, что будучи в отношениях, он как раз строит их на основах доверия, честности и желания быть в близкой связи. Но все это искажается, потому что доверие и манипулятивные игры – взаимоисключающие вещи. Честность и невозможность говорить о своих чувствах – тоже.

Созависимость – это скорее сублимация близости, именно поэтому от нее так сложно отказаться и так сложно обнаружить разницу из-за постоянного побега от правды и от себя самого.

«Твои чувства не важны, ты не имеешь на них права. Тебе нужно стараться еще больше, чтобы заслужить мою любовь», – основное послание детства Лены.

Так бывает, что любовь может быть лишь условной. Не бывает безусловности там, где есть человеческая ограниченность. Так уж мы устроены: все преломляется через наши привычки, нейронные связи, личностное восприятие, травматический опыт. Очень сложно выйти из своей субъективности, особенно когда находишься внутри происходящего.

Так ощущала себя Лена в родительском доме, где нельзя было плакать и грустить, нельзя было сдаваться и быть слабой. Там не поощрялась радость и непосредственность, импульсивность и чувственность. Одобрялись лишь логика и достижения, хорошие оценки и грамотность, мораль и этические нормы. Все в ее доме и в жизни было правильно.

Только правильного счастья не было.

Закрываясь от своих чувств, Лена всякий раз закрывалась от того, что ее по-настоящему беспокоит. Она запретила себе чувствовать – практически запретила себе жить. Она долгое время пыталась сделать из себя «сверхчеловека», для которого не существует слов «больно» и «не могу».

Зато есть «надо» и «должна».

Лена не задумывалась о том, откуда и как родились эти требования и ожидания. Ей казалось, что только так и может быть. Все остальное – лишние вопросы, уводящие от достижения результата.

Свою жизнь она видела как один сплошной проект, в котором есть цели и задачи, и их необходимо выполнять. Только так можно заслужить признание и успех, только так можно обрести право на самоуважение и поверить в то, что ты чего-то стоишь. И в конце концов, только так можно быть замеченной, любимой, нужной.

Сколько бы Лена ни старалась привести все сферы жизни в порядок, ее отношения с мужчинами были хаотичными, непоследовательными и эмоционально перегруженными, а самое главное – в них никогда не срабатывала система «быстрее, выше, сильнее».

Всюду срабатывала, а в любви нет.

Лена всю жизнь пряталась от своего бессилия. Контроль ей в этом помогал. Она все старалась удержать при себе, в фокусе своего внимания. Слава богу, умом не обделена да и к порядку приучена. Все чин по чину. Она мастерски скрывала от себя, что так и не смогла ощутить любовь и поддержку матери, почувствовать ее тепло и всю жизнь за этим ощущением гналась. Ей было невдомек, что проблема не в ней и не в партнерах – а в чувствах, которые она проигрывала с ними. Снова и снова выбирая тех, кто никогда по-настоящему не выбирал ее и не мог дать ей того, в чем она так сильно нуждалась.

Ей казалось, что нужно еще чуть больше постараться, стать еще более идеальной – и тогда она достигнет своей цели. Признать неудачу было сложно, поэтому Лена, привыкшая бороться до конца, не сдавалась и продолжала бесконечную гонку за собственной иллюзией о том, что любовь можно и нужно заслуживать. Ведь это просто очередной проект. Очередная цель. Очередной трофей на полке ее достижений.

Она была уверена, что стань она самым востребованным в мире профессионалом, самой шикарной женщиной и самым интересным собеседником, она обязательно получит счастье в придачу: станет любимой женой и матерью, будет обласкана и никогда не окажется предана.

Но система не срабатывала, и Лена время от времени обнаруживала себя сползающей по стене, заливающейся одинокими, никому не слышными слезами.

«Тебе нужно стать взрослой, потому что взрослых в твоей жизни нет. Ты должна заботиться обо всех, кроме себя. Только так ты сможешь спрятаться от разъедающего нашу семью стыда», – основное послание детства Оксаны.

Стыд сопровождал Оксану, сколько она себя помнила. Сначала было стыдно за бедную комнатушку и поношенную одежду. Потом за то, что у матери не было денег, когда ее приглашали на дни рождения, а подарок не на что было купить. После – за то, что все соседи знали о пьянстве и шумных ночных попойках. А перед отъездом из родного города – за то, что с ней случилось против воли. Во всем был один сплошной стыд и мрак, от которого некуда было деться, кроме как делать вид, что этого мрака не существует.

Оксана никогда не ощущала себя частью того мира, в котором воспитывалась, и все же огромная его доля так и осталась с ней, мучая ночными кошмарами. Чаще всего снилась мать в пьяном угаре с занесенной над ней рукой. Удар матери был хлесткий, меткий, обжигающий несправедливостью и сдавленным плачем в груди.

В подростковом возрасте она никогда не приглашала друзей к себе домой, избегала любых вопросов и старалась сделать все возможное, чтобы никто никогда не догадался о том, что творится за их закрытой дверью. Для этого Оксана много времени проводила перед зеркалом, облагораживая свой внешний вид, еще больше времени – за книгами, надеясь преуспеть в учебе и заслужить хорошую репутацию. Но слухи были сильнее. Маленький город – большие проблемы. Так говорила ее мать, которая даже не пыталась скрывать их бедственного положения. Иногда Оксане казалось, что той доставляет удовольствие такое ничтожное существование. Это всегда было хорошим оправданием для лишней бутылки, а то и не одной.

Никто не помогал Оксане выживать. За все отвечала она одна и справлялась в целом неплохо. У нее были друзья, готовые дать ей ночлег, были хорошие люди, угощавшие ее сладостями и добрым словом, была надежда, что пройдет время и все вокруг изменится: не будет больше этого города, этого алкоголя, этой матери. Порой она мечтала, чтобы той не было вовсе, как никогда в ее жизни не было отца. Она спокойно могла обойтись и без матери: одной заботой меньше. И все-таки всякий раз, когда эта назойливая мысль возникала в ее усталом сознании, Оксана мучилась от чувства вины и впадала в отчаяние.

Какая бы мать ни была, она дала ей жизнь, и на том спасибо.

Ей сложно было уместить все чувства вместе – легче было совсем ничего не чувствовать. По-настоящему Оксана никому не доверяла: слишком накладно. Она знала, что верить стоит только себе. Остальные время от времени давали заднюю, не сдерживали обещаний, думали лишь о себе и занимались своими интересами. Оксана очень рано усвоила, что в жизни один закон: либо ты, либо тебя. Она слишком устала быть во второй позиции, так что решила добирать первую.

Когда Саша потерял бизнес, репутацию и здоровье, она долго сражалась за то, чтобы все стало как раньше. Ей казалось, что еще немного, и все войдет в норму. Будут такие же дорогие подарки, роскошные поездки и безлимит на карте. Ей не будет стыдно за то, что она не может купить тот самый презент подруге или надеть новое платье. Она не будет скрывать того, что ее муж не выходит из запоя или что сама она родом из маленького города, где ее никто не любит и не ждет.

Оксана верила: рано или поздно отношения выровняются, Саша начнет бизнес заново и добьется тех же успехов, что и прежде. Она не сильно задавалась вопросами о том, как он создал бизнес и что же все-таки произошло, когда он не справился и всего лишился.

Оксана предпочитала видеть в нем неуязвимость, силу и власть в отношении внешнего мира. Ей нравилось, что такой большой и умный мужчина целиком принадлежит ей одной. Стоит ей только попросить, надавить, приласкать, и он делал все, что она хотела. Ей льстило, что он уязвим только рядом с ней, а так ли это на самом деле – предпочитала не думать. Так же как предпочитала не чувствовать тревогу и страх, с которыми она просыпалась по утрам и запивала их успокоительными, которые ей выписал врач.

Иногда она корила себя за то, как часто стала им манипулировать. Сначала это проявлялось в мелочах, вроде обиженных губ и трехдневного молчания, если он скажет неосторожное слово. Потом выросло до ревнивых истерик и желания все время проводить с ним. Оксана не выносила, когда он задерживался на работе или не отвечал на ее звонки. Всюду она видела других женщин, которые вот-вот умыкнут ее мужа, поэтому старалась стать «идеальной женой», чтобы у него даже такой мысли не возникало. Везде таилась опасность, грозящая разрушить ее счастье, которого она так долго и с таким трудом добивалась.

Оксана планировала все, что только можно: ежедневный рацион питания, даты обследований, отпуска, семейный бюджет, расписание встреч (когда, с кем и во сколько), даже людей, с которыми им следует общаться или следует познакомиться. Когда ей кто-то из окружения не нравился, она, выбрав удачный момент, аккуратно садилась рядом с мужем и, гладя его по голове, начинала расспрашивать об этом человеке.

С каждым ее движением он все больше успокаивался и все больше внимал тому, что она говорит. Иногда он мог сопротивляться и высказывать недовольство, но в конечном итоге ей всегда удавалось убедить его, что тот или иной человек – ненадежный, подозрительный и несет ему вред. Так он отказался от нескольких перспективных партнеров, которые не нравились Оксане, потому что изменяли своим женам и те об этом знали.

Ей хотелось, чтобы муж общался только с правильными людьми, которых одобрит она. Оксана была уверена: уж кто-кто, а она точно знает толк, кому можно доверять, а кого стоит остерегаться. Исходила она из своих собственных предубеждений и знаний о том, как устроен этот мир.

Оксана не замечала того, что все в ее жизни держится исключительно на ней. Как и в детстве. В итоге рядом оказался недееспособный муж, в банке – долги, а вокруг – десяток «близких», готовых отвернуться в любую минуту. Ей каждый день было стыдно. Любое приближение к этому стыду отдавалось сильным жаром в груди и невероятной, почти непереносимой тяжестью в районе лопаток. Главная катастрофа в ее жизни совершалась каждый день, и смотреть туда было невыносимо. Оксана была уверена: если она признает свое поражение, вся ее жизнь рухнет. Пусть хоть на волоске, но она держится. Она готова была сражаться до конца, лишь бы он перестал пить…

Оксана долго не могла понять, что алкоголизм матери и мужа – лишь вершина айсберга. Когда ты ребенок и наблюдаешь за своим родителем в пьяном угаре, тебе кажется, что все беды исключительно от этого угара. Ты не размышляешь о том, что взрослый делает такой выбор по определенным причинам, и точно не тебе его от этого выбора спасать: не по годам, не по силам, да и в целом бесполезно.

Кому-то в этой жизни повезло больше, кому-то меньше. И тем, кто столкнулся с зависимостью близкого, не повезло чрезвычайно, но этого не изменить. Как говорится, родителей не выбирают, а вот выбрать, что с этим опытом делать, – можно.

Оксана выбирала играть по правилам, которые диктовала ей травма. Более того, она не замечала того, что своими руками эти обстоятельства приближала и заставляла их воспроизводиться снова, и снова, и снова. Не то чтобы она была виновата в алкоголизме мужа, нет. Здесь вообще не стоит искать виноватых. Она лишь неосознанно помогала этому процессу быть.

Оксана всегда была в напряжении, по-настоящему никому не доверяя и не позволяя другим делать то, с чем они в силах справиться самостоятельно. Она привыкла к тому, что другие ненадежны и не могут о себе позаботиться. Привыкла быть намного старше своих лет и брать на себя даже то, что ей не по силам. Ей было понятно, как контролировать и держать все в своих руках, только так она могла ощутить хоть какое-то подобие безопасности. Она знала, на что надавить, чтобы другой стал шелковым и сделал то, в чем она нуждается. Оксана не смотрела на цену, которую придется платить за такие стратегии.

Она не знала, как жить иначе. Ей приходилось всегда быть настороже, поэтому Оксана никогда не смотрела внутрь себя и не исследовала то, что ее на самом деле тревожит. Казалось, что единственная сложность – вовне, в виде матери, мужа и их жизней, и если их в достаточной степени проконтролировать и на них повлиять, то не придется тревожиться.

Очень сложно сохранить открытость и доверие там, где с тобой случилось много плохого. Поэтому происходящее внутри Оксаны было закономерным, но не успокоительным. Она все время защищалась: от стыда и разочарования, от обиды и злости, от несправедливости и страдания, которые были не снаружи, а внутри. Ее защиты давали результаты лишь на время, поддерживая иллюзию о том, что она лучше многих все понимает и только она способна со всем справиться. Чтобы воспроизводить подобную модель отношений, ей всегда нужен был недееспособный человек рядом. Так ее мировосприятие успокаивалось и не вступало в противоречие с полученным в детстве представлением о том, как этот мир функционирует и какая ей назначена в нем роль.

«Тебя не существует. Ты не важна. Зато существует тысяча других, на которых ты должна опираться и должна их слушаться», – основное послание детства Марины.

Когда Марина пыталась заглянуть в себя, там обнаруживалось очень много персонажей на любой вкус и цвет. Там были все, кроме нее самой. Вот дядя Коля, мамин первый любовник, – он постоянно кричал на них с сестрой и отчитывал перед матерью, а та в ответ только молча качала головой. Марина помнила ощущение ужаса и несправедливой обиды, которые испытывала всякий раз при звуке его зычного, чуть визгливого голоса.

А вот дядя Анатолий – его мать уважала больше других, – при нем все в доме было на своих местах и все ходили по струнке. Марина его ненавидела за неоправданную жестокость и скрупулезность в мелочах. Анатолий был военным, которого часто отправляли в командировки, поэтому Марина втайне вела календарик и отсчитывала дни до его следующего отъезда.

От дяди Коли Марине досталась привычка вздрагивать от резких звуков, от Анатолия – стремление к чистоте и порядку. И то и другое было для нее неестественно. Марина не могла придерживаться расписания, ей нравилось разбрасывать вещи, она ненавидела мыть посуду и полы, не желала гладить вещи, а порой и просто вставать с кровати, но признаться себе в этом она не могла – слишком привыкла к назидательным голосам внутри себя, слишком боязно было им противостоять.

Была еще тетя Раиса, мамина ближайшая подруга. В подростковом возрасте она учила Марину краситься и ходить на каблуках, крутить локоны на палец и пожимать плечиками, а еще жеманно смеяться, вскидывая длинные, подкрашенные дешевой тушью ресницы. Благодаря стараниям тети Раисы у Марины случились первые свидания с мальчиками, а потом и первый секс. Именно эта женщина рассказала ей некоторые тонкости обольщения мужчин, и именно с ней Марина поделилась своим первым опытом, запомнив свой дикий восторг и невозможность заснуть от переизбытка эмоций. Все-таки ее первый раз случился по большой любви, которая кончилась через три недели. Марина помнила об этом парне всю жизнь, не особо возвращаясь к тому, что он быстро променял ее на другую.

От матери в доме защиты ждать не приходилось. Скорее, Марина защищала младшую сестру, когда кто-нибудь из мужчин выходил из себя и поднимал на них руку. Они с сестрой испытывали постоянную усталость от смены ролей в доме, от подстройки под всех живущих в их квартире, от новых правил и распорядка дня.

Разобраться в этом хаосе было сложно, мать же не могла разобраться с тем, как прожить жизнь самой, не то что воспитывать девочек.

Поначалу Марина обижалась на нее и ждала, что та наконец займется своими прямыми родительскими обязанностями, но мать лишь крепче цеплялась за нового любовника, до тошноты боясь его отпустить и сделать что-то против его воли. Устойчивой она была лишь перед приездом отца (видимо, о своем приезде он предупреждал ее заранее). Тогда мать становилась холодной со своим нынешним ухажером, а потом и вовсе выгоняла его из дома без объяснения причин.

Для девочек приезд отца был неожиданным. Он появлялся внезапно и так же внезапно исчезал. Его образ Марина видела как замершую фигуру на пороге их квартиры: ни там и ни здесь. Один лишь силуэт в дверном проеме.

Он не воспитывал, не ругал и вообще мало говорил. Молча раскладывал свои подарки для девочек, молча пил чай с мамой на кухне, молча ложился спать. Марина то и дело подбегала к нему – заглянуть в глаза. Он спокойно улыбался и отводил взгляд. Таким был отец, которого она помнила в непосредственной близости от себя. Ни один из его рассказов, ни одна из фраз толком не закрепились в памяти. Оставалась лишь стойкая уверенность, что он непременно уйдет и это всегда будет неожиданно – просто соберет маленький чемодан и, едва кивнув всем на прощанье, скроется за дверью, а на его место придет кто-нибудь другой.

Она вспоминала, как в детстве и подростковом возрасте ей нравилось смотреть фильмы и выбирать себе героя, на которого она будет похожа сегодня. Если персонаж особенно нравился, она сживалась с ним на несколько недель. Марина копировала его мимику и жесты, внимательно вслушивалась в его голос и интонации, а после надевала этот образ на себя. Жизнь тогда играла новыми красками, а вокруг были другие персонажи со своим сценарием. Переживать жизнь как мультфильм было веселее и понятнее – если роль разонравилась, всегда можно переиграть и примерить на себя другую.

Иногда ей казалось, что она станет отличной актрисой, ведь перевоплощения так легко ей даются и так правдоподобно получаются. Впоследствии Марина не раз замечала, что чем больше она играет, тем тяжелее ей выйти из образа. Она срасталась с ним всем своим существом, так что терялась грань между реальностью и фантазией. Она перестала отличать свои мысли от мыслей персонажа, свои поступки от того, что сделал бы герой ее выдуманной пьесы.

Иногда мать весело замечала: «Что-то ты совсем разошлась, не разберешь, какая ты сегодня». Марина хмурилась и плотнее куталась в выдуманное существо, защищаясь от всего происходящего. Жить чужой жизнью было проще, чем своей, и говорить от лица другого было чуточку легче, чем от себя.

Когда Марина все-таки выползала из своей скорлупы – случалось это, когда было совсем не по себе, – то прибегала к матери и требовала, чтобы та приняла меры: поговорила с нынешним парнем, с учительницей, которая была к Марине очень строга, или просто пожалела ее из-за того, что бросил одноклассник. Мать гладила ее по голове и приговаривала: «Ты Анатолию скажи, он лучше знает» или «Ты лучше тете Раисе позвони, она у нас главная сваха, может, чего и подскажет».

Марина знала, что советом ее никогда не обделят – всем только дай волю поучить кого-нибудь жизни. Но она не нуждалась в чужих советах, ей хотелось услышать маму, а та могла ее лишь вкусно накормить. Готовила мать отменно, и это был ее второй талант после беспомощности, который и привлекал к ней множество мужчин.

Так Марина перестала спрашивать и ждать, перестала слушать себя и научилась жить в той реальности, где она каждую неделю разная, с разными вкусами и привычками, с разными ценностями и желаниями. Она даже одевалась всегда по-разному, чтобы соответствовать «образу этой недели».

Неизменным в ее жизни оставалось одно – бесконечное ожидание отца, а потом мужчины, который станет ее мужем. Это единственное, к чему она стремилась и чего не могла достичь. Все ее отношения рано или поздно заканчивались тем, что ее бросали, несмотря на усилия и попытки сыграть ту самую, наиболее подходящую под партнера роль.

Марина искренне не понимала, в чем дело. Она могла обольщать и нравиться, могла возбуждать и очаровывать, могла быть веселой и задорной, могла быть грустной и депрессивной. Все что угодно – лишь бы он оценил. Ей интуитивно удавалось понять, чего ждет от нее тот или иной человек, и выбранный образ врастал в нее мгновенно, как по волшебству.

Но шло время, и Марина чувствовала: между ее героиней и мужчиной пробежал первый холод, а потом и скука. Вот он перестает отвечать на сообщения, вот начинает отменять встречи, а вот и вовсе блокирует ее номер телефона. Столько сил и времени потрачены впустую, а теперь опять все заново – в новый сценарий, где снова не находилось места для настоящей Марины.

Лена зашла в кабинет настороженно, как бы украдкой сканируя пространство. Идеально выглаженный костюм, уложенные волосы, аккуратный макияж – каждый раз она выглядела так, будто тратила на сборы несколько часов. Однако, по признанию Лены, она все делала быстро, тем более приводила себя в порядок. Это позволяло ей тратить время на более важные вещи: решение рабочих задач, дополнительное обучение, бытовые вопросы. О Марке Лена говорила обстоятельно, но с паузами. Она всегда хорошо готовилась к беседе – так же, как готовилась ко всему важному и ответственному в своей жизни.

– Как вы себя сегодня чувствуете? – спрашиваю я, наблюдая, как Лена садится в комфортное кресло и занимает максимально неудобное положение: с прямой спиной, с опорой на себя.

– Немного устала, но в целом нормально. Не могу сказать, что что-то кардинально поменялось с нашей последней встречи. На работе все спокойно – и то ладно, – она постукивает кончиком пальца по коленке и не поднимает взгляд.

– А в плане отношений? – пытаюсь прояснить я.

– Ну, он не звонит, я ему тоже. Даже не отправил сообщения. Давно пора было понять, что я ему безразлична.

– Кажется, вы это понимали и раньше.

– Да. – Лена отводит взгляд и смотрит на стену за моей спиной. – Понимала, но не хотела признавать. Я всегда искала ему оправдания.

– Почему это было так важно? – уточняю я.

Лена смотрит на меня в упор.

– Потому что мне легче найти ему оправдание, чем признаться в том, какая я никчемная.

Она снова опускает глаза и начинает теребить ремешок сумочки.

– Никчемная? Звучит так, будто вы связываете чужую невнимательность со своими личностными характеристиками, – говорю я.

– Потому что так оно и есть. Если бы со мной все было в порядке, он бы сейчас был рядом.

– Лена, с вами уже все в порядке.

Она молчит и смотрит в окно. А за ним весна, только-только набирающая цвет. Сегодня очень солнечно, но в кабинете царит полумрак. Небольшое пространство, стол у окошка, торшер с теплым, чуть приглушенным светом, два кресла друг против друга, мягкие подушки и плед. Минималистичная обстановка, располагающая к разговору, но не отвлекающая внимания.

– Мне бы хотелось в это верить, но пока не очень получается. Знаете, я вообще не умею доверять себе, – говорит Лена. – Точнее, я верю только тому, что думаю, а думаю я всегда много, и из-за этого происходит путаница. Когда вы меня спрашиваете, что я чувствую, я теряюсь. Мне нечего вам ответить, потому что я не знаю, не могу понять.

Когда я встретила Марка, сразу почувствовала те самые «бабочки в животе», о которых все говорят. Яркий, харизматичный, веселый… В нем столько жизни, что как будто и на мою хватало. У меня бумаги, счета, проекты, созвоны, планерки, а у него – один сплошной кайф. Мне хотелось серьезности, ему хотелось наслаждаться моментом.

И я решила, что он прав. Я всегда мыслю на перспективу, в моменте не бываю, а с ним это получалось. Хотя меня многое в нем смущало. Поначалу я очень сомневалась, стоит ли нам продолжать. Я видела, что мы сильно отличаемся друг от друга.

– Расскажите о ваших сомнениях, пожалуйста, – прошу я, внутренне радуясь такому искреннему погружению в воспоминания, которые имеют прямую связь с настоящим.

– У нас разный уровень достатка: он перебивался подработками, снимал какую-то квартирку за МКАДом, из развлечений – алкоголь, тусовки и видео-игры. Он никогда не мог придумать, куда бы нам сходить, водил меня по всяким забегаловкам. Я понимала, что мне это не интересно, но все равно шла, потому что в нем самом была какая-то энергия. Он давал мне эмоции, драйв. Особенно в начале отношений.

Помню, летом мы бегали под дождем в парке, катались на катамаранах и ели сахарную вату. Один раз он пригласил меня на концерт моего любимого исполнителя, и это был самый прекрасный момент за всю историю наших отношений. Иногда он умел удивлять. Поначалу сильно восхищался мной, осыпал комплиментами. Говорил, что я самое лучшее, что с ним случалось.

Но где-то на фоне у меня зудела мысль, что он мне не пара и что перспектив у наших отношений нет. Казалось, что все это разовая история, которую надо заканчивать. Я даже собиралась несколько раз, но в последний момент меня что-то останавливало. То его влюбленный, полный восхищенния взгляд, то тепло между нами, то ночь вдвоем, когда мы могли болтать часами и не замечать времени. – Лена так увлеклась рассказом, что не заметила, как выступили слезы.

Не помню, когда я стала привязываться, но точно помню, как он стал пропадать. То он есть, то его нет. До этих пор я как-то держалась, хоть и была ослеплена влюбленностью, а потом, когда он начал меня динамить, все сомнения отпали. Мне все стали неинтересны, кроме него. Самооценка упала ниже некуда, а он казался суперзначимым и ценным.

– Вы перестали сомневаться в том, нужны ли вам отношения с ним, когда Марк стал от вас отдаляться? – пытаюсь понять я.

– Вроде того. Я вообще перестала тогда думать о себе. Кто я такая, чтобы выставлять условия, если даже он от меня отказывается? Мне стало очевидно, как сильно я в нем нуждаюсь. С ним в моей жизни были хоть какие-то моменты счастья, а без него – тускло, как в подвале.

Лена берет салфетки со столика рядом с креслом и аккуратно промакивает глаза.

– Не понимаю, почему я сейчас плачу. Я этого не планировала.

Пауза.

– Разве чувства можно планировать? – спрашиваю я.

Лена поднимает глаза и грустно улыбается:

– Раньше мне казалось, что планировать можно все. Марк научил меня, что планировать ничего нельзя, тем более чувства.

Некоторое время мы молчим.

– Лена, как давно вы плакали, как сейчас?

– Недавно. – Она сворачивает салфетку в маленький треугольник и продолжает вертеть ее в руках. – Я много плачу, просто этого никто не видит.

– Плачете только наедине с собой?

– Да. Так проще.

– Сейчас вы плачете рядом со мной. Это сложнее?

Лена вновь поднимает взгляд, и я вижу, что она всерьез задумывается.

– Это непросто. Я не привыкла к тому, что кто-то может спокойно относиться к тому, что я плачу. Мама меня всегда за это ругала, у нас вообще не принято плакать. Сейчас мне неловко перед вами, что вы видите меня такой расклеенной. Успокаивает только то, что вы специалист и при вас вроде как положено выражать эмоции. Но если я выкину это из головы, мне станет не по себе.

– Отчего вам не по себе?

– Оттого, что вы видите мою слабость. Видите, какая я жалкая и зависимая от человека, который меня не ценит и никогда не любил. Я сама себе неприятна в этом.

– Вы всегда должны быть сильной и никогда не ошибаться?

Лена снова грустно улыбается и смотрит в окно.

– Я никогда это не формулировала вот так. Но похоже, что да. Это моя главная претензия к себе. Я должна быть сильной, должна со всем справляться, у меня не должно быть проблем и ошибок. А чувства – это всегда слишком сложно. Еще сложнее в них признаться, тем более кому-то или перед кем-то.

– И все-таки вы на это способны – чувствовать, признавать это и признаваться в них, – отмечаю я. – Чувства не делают нас слабыми, совсем наоборот. Они показывают нам, что с нами на самом деле происходит. Чувства – это маячки, по которым мы можем определить: нам сейчас хорошо или плохо, грустно или радостно, опасно или безопасно. В них заключена большая сила, если мы уделяем им должное внимание и умеем их до другого донести.

Первый сеанс с Оксаной прошел в слезах и полнейшем разочаровании в том, как сложилась ее жизнь. Она казалась совершенно раздавленной тем, что не в силах повлиять на мужа и его тягу к алкоголю. Оксана говорила только о нем, путаясь в словах и в мыслях. Спрашивала, чем она может ему помочь. Умоляла поговорить с ним о том, что ему надо лечиться. Убеждала, что ее он все равно не послушает: сколько она уже попыток сделала, сколько слез пролила. После ее ухода я достала новую пачку салфеток, так как прошлая себя исчерпала.

В следующий раз Оксана появилась только через месяц. Она молча расположилась в кресле и задумалась. Несколько минут мы провели в тишине.

– Он не изменится, – наконец раздается ее голос.

Я замираю в ожидании продолжения, но Оксана молчит. Так проходит еще несколько минут.

– Что вы молчите? – спрашивает она.

– Вы хотите услышать что-то конкретное? – говорю я с долей провокации.

– Хочу понять, что теперь делать мне. То, что он не изменится, я признала. За этот месяц я уже сходила на собрание анонимных созависимых, как вы и рекомендовали. Сначала думала, что это полный бред. Но вчера была на второй встрече, и мне уже так не кажется. – Она складывает руки в замок и упирается ими в коленки.

Взгляд Оксаны резкий, но немного потерянный. Она по-прежнему ждет ответов от внешнего мира о том, как ей выстраивать свою жизнь и свои отношения с мужем.

– Я рада, что вы попробовали и нашли эти встречи полезными. А что бы вы хотели получить от нашей с вами работы?

– Хм, – Оксана деланно вздыхает, – у меня много всего. В первую очередь я хочу понять, как из этого выйти, но, наверное, для начала надо отследить, как я туда зашла. Забавно, что на собрании кто-то из участников сказал, что в теме созависимости есть правило: где был вход, там и выход. Но я не поняла, что это значит.

– А почему не уточнили?

– Постеснялась.

Пару секунд мы молчим, и я решаю продолжить:

– Действительно есть большая доля правды в том, что где вход, там и выход. Потому что созависимость – это в первую очередь нарушенный контакт с собой, который воспроизводится в отношениях с близкими нам людьми. Поэтому и менять эти паттерны нужно в отношениях – терапевтических, например. Но это регулярная работа, не только в кабинете со мной, но и вне его.

Мы вместе будем исследовать ваши тревоги и беспокойства, замечать то, как вы себя проявляете в разных ситуациях, наблюдать, как вы обращаетесь со своими чувствами, как преподносите себя другому и что хотите от него. Но главное, что фокус нашего внимания всегда будет направлен на вас, и в этом непростом исследовании очень важна регулярность.

Оксана молчит, и я вижу, как она обдумывает дальнейшие перспективы терапевтической работы. Скорее всего, она ждала совсем не этого. Мне интересно, насколько то, что я предлагаю, расходится с ее ожиданиями.

Наконец Оксана вздыхает и говорит:

– Когда я была на встрече анонимных созависимых, меня удивляло, как просто и откровенно люди говорят о себе. Я так не могу. Всю первую встречу молчала, пока ведущий не обратил на меня внимание. Пришлось представиться и признать, что у меня есть проблемы с мужем. Это тяжело. На второй встрече я тоже больше слушала, а потом одна девушка поделилась историей своих отношений с матерью-алкоголичкой, и меня прорвало.

Я никогда так не плакала. Она как будто говорила про меня, про мою жизнь. У меня было все то же самое, что и у нее. В тот момент я поняла, что не одна такая. Поэтому и решилась прийти к вам снова. Мне по-прежнему хочется, чтобы все было как-то проще. Чтобы вы мне сказали, что делать с мужем, а я следовала вашим советам. Но знаете, что я поняла? – Она вопросительно смотрит на меня.

– Что? – спрашиваю я.

– Что меня бесят чужие советы. Я их могу послушать, но потом плюну и буду делать по-своему. Потому что мне кажется, что я все лучше знаю: и про себя, и про других. Но история той девушки заставила меня сомневаться: видимо, не лучше я все знаю, если моя жизнь вот такая.

У меня всегда было желание все поменять. Сначала я ждала, что мать изменится. Старалась сделать для этого все возможное. Невыносимо было смотреть, как она загибается и ей совершенно плевать на меня, на бабушку, которая умерла совсем недавно, – вообще на все. Она думала только о себе и алкоголе, больше ни о чем. Потом, когда встретила Сашу, я сначала им восхищалась, но вскоре мне тоже стало все не то и не так. Хотелось его поменять, переделать под себя, пересобрать заново. Он этому сопротивлялся, а потом стал пить, и тогда у меня появились официальные причины, чтобы быть недовольной и намекать на то, что ему нужно измениться.

– И как вам с этими открытиями теперь?

– Неприятно, но я не понимаю, почему так поступаю. Решаю за других, прикладываю кучу усилий, изматываю себя, не могу спать от тревоги и постоянного напряжения, вечно в каком-то стрессе нахожусь.

– Помню, как на первом сеансе мы с вами говорили о вашем детстве, и кажется, будучи ребенком, вы испытывали ровно то же самое.

– Ну вот я и говорю. Какого хрена я должна за всех отвечать, решать, куда-то тащить, спасать?!

Глаза Оксаны увлажняются, а губы нервно подрагивают. Она прикрывает глаза руками и горько плачет. От злости, обиды, бессилия и невыносимой усталости.

Марина на первом сеансе мягко опустилась в кресло и положила руки на подлокотники. Она внимательно посмотрела на меня, тепло улыбнулась и стала говорить без предисловий. Ее история была хаотичная, как будто слегка поверхностная, с большим количеством деталей и отступлений, она также часто произносила имя Инги и время от времени покачивала головой. В какой-то момент мне показалось, что она совершенно отсутствует и говорит о чем-то отвлеченном, как будто все это ей давно известно и ничего из сказанного ее не касается по-настоящему. Она также призналась, что уже была у другого психотерапевта и не увидела в этом пользы, но хочет попробовать снова, потому что «стало совсем не очень».

Так мы и начали процесс психотерапии, в который Марина поначалу не сильно верила. Через пару месяцев она стала опаздывать на встречи, а иногда и вовсе о них забывать. Приходя на следующий сеанс, она садилась как ни в чем не бывало и начинала говорить о погоде, о новостях за неделю, вдавалась в разные детали и украшала свой рассказ улыбкой, а иногда задорными гримасами.

– Марина, поделитесь тем, что с вами произошло в прошлый раз, когда вы забыли о нашей с вами встрече, – прошу я.

Марина на секунду замирает и удивленно смотрит на меня.

– Я не знаю, как это произошло. Простите, пожалуйста. У меня совсем из головы вылетело, что я должна к вам прийти, – лепечет она.

– Марина, я не ругаю вас, мне действительно очень интересно, что же с вами происходило и происходит, когда вы пропускаете сеансы и после к этому не возвращаетесь. Мне кажется, это может быть важно в контексте нашего процесса и ваших ощущений в нем, – поясняю я.

– Не знаю, что со мной, если честно. – Голос Марины замедляется, как будто она пытается подобрать нужные слова. – Наши сеансы всегда проходят в одно и то же время, но в какой-то момент я помню об этом, а в какой-то – даже не вспоминаю.

– Как вам кажется, то, что вы иногда забываете о нашей встрече, может быть связано с тем, что мы обсуждали на предыдущем сеансе?

– Не думаю, что есть связь. Хотя… – Марина отвлекается и смотрит в окно. Несколько секунд проходит в молчании. – Обещайте, что не обидитесь?

– Постараюсь, – улыбаюсь я.

– Некоторые сеансы кажутся мне немного бесполезными. – Марина закусывает губу и начинает подергивать указательными пальцами.

– Расскажите подробнее, какие например? – откликаюсь я.

– Ну… мне сложно привести конкретный пример. Но иногда я чувствую, что мы ни к чему не пришли. Я очень много говорю, а потом выхожу с недоумением о том, что это я сейчас наговорила.

– А к чему бы вы хотели прийти?

– Я хочу понять, почему меня все бросают.

– И я тоже?

– В смысле – бросаете? – Марина делает паузу и продолжает: – Вы – нет. Судя по тому, что я забываю о наших сеансах, это я бросаю вас.

– И происходит это не просто так, а в конкретные моменты. Вроде тех сеансов, которые кажутся вам бесполезными, – резюмирую я.

– Ну да, это я так вижу, – мнется Марина.

– То, как вы видите, – самое важное.

Марина внимательно смотрит на меня, и тут я ловлю себя на том, что вижу такой взгляд у нее впервые.

– Можно я еще кое в чем признаюсь? – спрашивает она.

– Нужно. И вы можете не спрашивать у меня разрешения.

– Я чувствую, что бываю нечестна. В такие бесполезные сеансы я особенно много говорю и все время какую-то ерунду. Вы как-то раз сказали, что вам кажется, будто я «забалтываю» что-то важное. – Она выжидательно смотрит на меня, я киваю, и Марина продолжает: – Пока не понимаю, что могу забалтывать, но то, что я играю роль, – это факт.

– А как вы выбираете эти роли?

– Мы с вами это обсуждали: я пытаюсь угадать, что человеку нужно сегодня. – Марина передергивает плечами.

– И вы понимаете, что нужно мне? – пытаюсь прояснить я.

– Не совсем, вас я не очень хорошо понимаю. Я иногда вижу, что вы недоумеваете от моей болтовни. А после таких сеансов начинаю себя винить, что не угадала.

– Не угадали? То есть все-таки есть ощущение, что я жду от вас чего-то конкретного?

– Да, но я пока не могу понять, чего именно.

Марина замолкает, я тоже не тороплюсь.

– А если бы вы были здесь одна? Предположим, на вас никто не смотрит и никто от вас ничего не ждет, что бы вы делали? – спрашиваю я наконец.

Марина невесело улыбается:

– Я бы чувствовала себя очень одинокой, как я себя всегда чувствую наедине с собой.

– Одиночество, да. Вы бы молчали, если бы были в одиночестве?

– Скорее всего, да. Но это не точно. – Она смотрит на свои руки. – Нет, я бы поговорила с самой собой.

Пауза.

– О чем бы вы хотели поговорить с собой? – спрашиваю я.

– О том, как я устала играть эти роли, чтобы всем угодить и всем понравиться. Как будто это самое важное в жизни.

– Все-таки есть что-то важнее этого?

– Ага, вы ждете, что я скажу: «Я самое важное, что у меня есть», – но я этого не чувствую. Мне меня недостаточно. Я хочу, чтобы рядом со мной кто-то был и кто-то меня выбрал такой, какая я есть… Ну и не бросил в итоге.

– Марина, это нормально – хотеть быть с кем-то. Вопрос в том, можете ли позволить другому увидеть вас такой, какая вы есть. Потому что сейчас мы с вами говорим о том, что даже в терапии вам очень хочется спрятаться за какой-нибудь ролью. Может, я как раз жду от вас, что вы перестанете играть и я смогу разглядеть вас такой, какая вы есть?

– И не отвернетесь от меня? – спрашивает Марина, заглядывая мне в глаза.

– Не вижу для этого поводов. Я же по-прежнему жду вас, даже если вы не приходите. И когда вы пропускаете нашу встречу, я замечаю именно ваше отсутствие, а не роль, которую вы не принесли сегодня. Передо мной оказывается пустое кресло, которое говорит само за себя.

Выход из созависимости лежит через присвоение себе авторства своей жизни – где не столько внешние факторы управляют мной и события сами по себе складываются в причудливую мозаику, сколько я сам сплетаю их нужным образом.

Поэтому первый шаг – признание той точки, в которой я нахожусь, и осознание своего вклада в сложившиеся обстоятельства. Речь, конечно, не про ответственность вкупе с виной, которая висит как тяжкий груз и рождает знакомое ощущение прежней беспомощности. Речь про ответственность вкупе с желанием разбираться, что откуда появилось, куда оно ведет и что конкретно я могу сделать, чтобы подобное в моей жизни больше не повторялось.

Предполагаю, что, если вы дочитали до этой главы, беспомощности в вашей жизни и так хватает, наша с вами задача не взращивать ее, а постепенно перестраивать жизнь таким образом, чтобы она посещала вас как можно реже. Мы уже поговорили с вами об основных паттернах созависимости и разобрались в манипулятивных играх, через которые мы надеемся получить желаемое и закрыть наши эмоциональные и физические потребности. Даже исследовали, как созависимость может отыгрываться «здесь и сейчас», уходя корнями в прошлое, в контексте историй Лены, Оксаны и Марины.

Изначально Лена очень хотела вернуть Марка. Она страдала от чувства ненужности и никчемности. Ей казалось: если он вернется, ее самооценка реабилитируется, ведь она просто что-то сделала не так, где-то недоглядела. Ей очень хотелось стать идеальной, чтобы все вернулось на круги своя. Эту программу она всегда воспроизводила с матерью, по той же схеме пыталась выстраивать отношения с мужчинами.

Основная ее мысль звучала так:

Для этого ей не нужно было говорить о своих желаниях и потребностях, важнее слушать партнера и угождать ему. Не нужно думать о своем комфорте или дискомфорте, зато нужно думать о другом и лепить себя из его представлений об идеальности. Нужно оправдывать его ожидания, и тогда он обязательно ее заметит и одарит той любовью, в которой она так сильно нуждается.

Лена впервые оправдала ожидания Марка, когда согласилась на неопределенность в их отношениях. Все это время она задавалась вопросами: кто они друг другу и есть ли кто-то на стороне? Как он видит их совместное будущее и видит ли вообще?

Это естественные вопросы, которыми задается человек, вступая в значимые для него отношения, но Лена задавать эти вопросы перестала. Она видела, что Марку такие разговоры не нравятся, а ей очень не хотелось его раздражать. По телу пробегал неприятный холодок, когда он морщился, вяло улыбался, уходил от ответа или отводил взгляд, косясь на другую женщину. Она моментально считывала, когда он расположен говорить, а когда ее вопросы неуместны. Во втором случае уровень тревоги зашкаливал, а желания все исправить становилось хоть отбавляй.

В психотерапии Лена прошла долгий путь, чтобы осознать: любовь невозможно заслужить своими достижениями, стараниями, «идеальностью». Природа любви заключается в чем-то ином. Лена не задавалась вопросом, любит она Марка по-настоящему или же ей просто важно ощутить себя ценной для того, кто на любовь не способен или дает ее в крохотных объемах.

Прорыв случился в тот момент, когда Лена захотела понять, почему в отношениях она соглашается на невыгодные для себя условия и почему так отчаянно цепляется за тех, кто к ней равнодушен. Со смещения внимания на себя и интереса к себе началось ее глубокое, откровенное исследование, а это уже немало для изменений в принципе.

Оксана долгое время пыталась понять, как ей уговорить мужа обратиться за помощью и что конкретно нужно сделать, чтобы он перестал употреблять алкоголь. Она билась с этим до тех пор, пока не осознала, что все ее попытки переделать другого и оказать на него влияние совершенно бесплодны. Придется работать с собой, а не с тем, чью жизнь она взяла под свою полную ответственность и уже заведомо в этом проиграла.

В ее случае прорыв случился в тот момент, когда она обнаружила в себе желание все контролировать и поняла, как много на себя берет и сколько от этого теряет. Ей тяжело давалось осознание того, что за большинством ее попыток руководить другим стоит базовое недоверие к окружающим, а вместе с тем и невозможность выстраивать глубокую, открытую связь с партнером.

За это Оксана платила эмоциональным напряжением, паническими атаками, проблемами со сном и мышечными зажимами, которые то и дело давали о себе знать. Она тратила уйму денег на врачей, нутрициологов, таблетки, но ничего не помогало. Все способы давали лишь временное облегчение, которое прекращалось с новым витком переживаний. Ее тело было без конца мобилизовано, а разум настроен на то, чтобы защищаться.

В психотерапии Оксана обнаружила, как много в ее поведении иллюзорного контроля не из заботы, а из желания показать другому свою значимость. Это открытие ее буквально ошарашило и заставило замкнуться в себе на несколько месяцев. Жить с новым знанием о себе было не очень приятно, а как жить иначе – Оксане еще предстояло понять.

Она так увлеклась чужой жизнью, что та заполонила ее целиком, оставив от своей лишь некоторые частицы. Она всякий раз оказывалась в заложниках у своего страха и боли, пустившей корни в далеком детстве, где не было поддержки и безопасности от тех, кто должен был об этом позаботиться.

Ей пришлось искать другие побуждения внутри себя, чтобы создавать близкие связи с людьми. Она знала, что делать с утопающим, но не понимала, как быть с человеком, который и сам умеет плавать. Если не нужно никого спасать, то какой же тогда быть? И что тогда делать с этими отношениями? Этими вопросами Оксана задавалась так долго, что время от времени действовала по-прежнему: так она спасалась от тревоги, которая рождалась от неопределенности и недоумения перед взрослой жизнью, где каждый отвечает за себя и может попросить о помощи, если сам того хочет.

Оказалось, что Александр вполне дееспособен и, более того, сам не рад своей зависимости. Это обнаружилось лишь в тот момент, когда Оксана полностью оставила его в покое и предпочла заниматься тем, что ей самой доставляет удовольствие. Ей было страшно направлять внимание на себя и не пытаться контролировать жизнь мужа. Казалось, что их отношения разрушатся раз и навсегда, и тогда ей придется столкнуться с одиночеством и чувством оставленности, таким знакомым с давних времен.

Несмотря на высокие риски, Оксана решила: лучше попробовать и убедиться, что все средства исчерпаны, чем переживать изо дня в день одно и то же и не давать себе шанса на лучший исход.

Основная ее идея в тот момент звучала так:

Так Оксана впервые по-настоящему взяла на себя ответственность лишь за себя одну, предварительно разобравшись с тем, что ею руководило до этого.

Марина дольше других сопротивлялась изменениям. Ей было непривычно и боязно без внешних опор в лице Инги, бесконечно сменяющих друг друга мужчин, наставников и наставниц, проповедующих быстрые рецепты и рабочие методы обольщения. Несколько раз она порывалась психотерапию бросить. Время от времени она обесценивала весь процесс или старалась мне подыгрывать, чтобы «я от нее отвязалась», не понимая того, что к ней никто не привязывался и она сама создает ту реальность, в которой так несчастливо существует.

Марина хотела простых советов, но получала приглашение к самоисследованию. Хотела четких инструкций и ожидала, что на нее будут давить в их исполнении, но получала лишь свободу выбора. Возможные наставники, которых Марина искала, помогали ей избегать ответственности: так было проще. Если и случалась ошибка, она не казалась фатальной, ведь совет пришел к ней извне – «а кто же в этой жизни не ошибается». Оправдать и понять других было легче, чем встретиться с собой.

Марина долгое время не хотела замечать своего отсутствия в собственной жизни, так же как и желания спрятаться за теми, кого она наделяла особой значимостью. Значимость эта фасовалась без особого разбора, все казались Марине «более старшими и опытными». Постепенно к ней пришло осознание, что в этом она целиком копирует свою мать: и мысль эта стала ей неприятна. В то же время Марина лучше поняла мотивацию, из которой мать исходила, и отношения у них стали чуточку теплее. Ничто так не сближает, как видение и ощущение страдания другого, а следом – понимание того, что ты сам в этом варишься и у этого есть весомые причины.

Основная мысль Марины стала звучать так:

Для Марины терапия очень долгое время не хотела приобретать экзистенциальный оттенок, потому что в ее прошлой системе координат все было просто, понятно и без лишних вопросов – только вот всякий раз лица сменяли друг друга, не желая с ней задерживаться надолго. Марина так от этого устала, что в конце концов сдалась тому, что из всех у нее осталась только она сама. И терапевт в кресле напротив, кажется, готов ей помочь с собой разобраться.

Выход лежит там, где мы учимся брать то, что нам принадлежит, и не смешиваем это с тем, на что повлиять не в силах. Чтобы это увидеть, необходимо дать себе отчет в собственной мотивации и побуждениях. Вот базовые вопросы для сверки с реальностью:

– Я это делаю, чтобы что? Какова моя истинная цель? Чего я хочу этим добиться?

– Я действую сейчас ради блага другого или ради блага одного себя? (Самый сложный вопрос для человека с паттерном созависимости, ведь он практически всегда объясняет свое поведение «благими целями».)

– Как много моего внимания уходит в сферу отношений? И есть ли что-то в моей жизни, что мне интересно помимо этого?

– Что для меня значат отношения? Каково мне без них? Могу ли я представить свою жизнь вне отношений и какие чувства это вызывает?

– Если все проблемы в моей жизни связаны с отношениями, то что конкретно я в них делаю?

Теперь важно прийти к осознанию того, что большая часть наших попыток подчинить себе другого или повлиять на него так, чтобы это было удобно нам самим, исходит из одного желания – компенсировать собственный дефицит и наладить контакт с собой, чтобы почувствовать себя полноценным, счастливым и наполненным. Желательно на постоянной основе.

Поэтому и отношения для человека с созависимостью наделяются важным смыслом и вместе с тем оказываются откровенно рискованным предприятием, потому как созависимый либо сливается с партнером, либо подозревает в себе тенденцию к слиянию и бежит от этого. Созависимость или контрзависимость – оба феномена связывает одно: в них заложен страх и неумение выстраивать близкие отношения без слияния. Звучать это может так:

Если я хочу быть счастливым и полноценным, мне нужно крепко держаться за отношения, так я хотя бы знаю, что делать со своей жизнью и не испытываю дефицит.

Если я хочу быть счастливым и независимым, мне ни в коем случае нельзя создавать близкие связи, иначе я буду поглощен другим и не смогу из этой связи вырваться.

И то и другое имеет мало общего с той формой близости, которая возможна в наиболее здоровых условиях. Потому что близость с другим вырастает из близости с собой. Если я не понимаю себя, свои возможности и свои пределы, мне будет сложно донести эту информацию до другого, а значит, с доверительным, искренним контактом, скорее всего, возникнут проблемы.

Мы можем создавать себе тысячи иллюзий, но рано или поздно жизнь все равно заставит нас встретиться с тем, что мы игнорируем:

– Наши дети в конце концов выберут профессию по душе, а не ту, что, по нашему мнению, «прибыльна и стабильна».

– Наш партнер будет поступать так, как сочтет нужным, вопреки нашим попыткам залезть в его телефон или запретить ему общаться «с Машкой из соседнего подъезда».

– Наш родитель будет таким, каким он уже состоялся, а не таким, каким мы его себе придумали, чтобы справиться с тем, что он не может дать той формы любви, в которой мы нуждаемся.

С этим всем приходится как-то жить, вне зависимости от того, напоминают наши отношения созависимые или нет. Разница лишь в том, что человек с созависимым паттерном подобные различия и этапы воспринимать не в силах, равно как и обсуждать происходящее в паре. Чтобы что-то обсуждать, нужно ощутить и понять: как я отношусь к происходящему, каковы мои ценности и потребности, чего я на самом деле хочу и как я могу донести это до своего партнера/родителя/друга/руководителя.

Первично – понимание и чувствование себя. Вторично – диалог с другим. Третично – решение о том, сможем ли мы продолжать отношения с учетом того, что мы озвучили друг другу.

Человек в созависимости буквально «пролетает» все эти этапы, потому что сложность возникает в самом начале. Чтобы понимать себя, нужно вернуть интерес к себе, а для этого придется «вытащить» фокус внимания из жизни партнера и сосредоточиться на том, что от меня зависит и на что я могу повлиять. Делать это непривычно, страшно, местами очень больно, моментами сильно фрустрирующе, ведь за всем этим – столкновение со своими страхами, слабостями, уязвимостями и всем тем, чего не видно, пока не тронешь.

Идти в диалог с другим тоже бывает боязно и непросто. Ведь за ним – возможность столкнуться с чужим несогласием и неприятием, а порой и с реальным отвержением. В диалоге можно оказаться неправым, ненужным, одиноким, отличным от другого в своей сути и своих желаниях. Можно обнаружить, что на самом деле мы смотрим в противоположных направлениях и хотим от жизни разного. Можно вдруг увидеть, что мы не хотим быть вместе, а находимся рядом лишь по привычке или из страха перед чужим мнением.

Причин бояться быть открытым с другим может быть тысяча, но все они сходятся в одной точке – где человек не знает самого себя и не уверен в том, что сможет выдержать последствия своей уязвимости. Это заставляет умалчивать, дистанцироваться, подыгрывать, убегать от истины и ни в коем случае не пытаться ее прояснить порой даже для себя самого.

Вместе с тем любовь возможна лишь в том случае, если я отделен от другого и способен воспринимать его отдельность. Если я знаю, что мы вместе по собственному выбору, а не потому, что кто-то из нас управляет другим через чувство долга и вины. Это нормально – испытывать разные эмоции по отношению к партнеру. Нормально раздражаться, злиться, радоваться. Ведь можно любить и быть несогласным. Можно любить и злиться. Можно любить и отказывать. Можно любить и доверять другому идти своим собственным путем. Можно любить и при этом отпускать, если так будет лучше для обоих. Можно любить и позволять человеку рядом с нами сталкиваться с последствиями своих решений.

Потому что:

Отношения, в которых я заставляю другого меня любить или изображать эту любовь, – на деле не близость, а ее сублимация.

Отношения, в которых я много терплю и поступаю из одного лишь «надо», – не близость, а самоистязание.

Отношения, в которых я никогда не бываю в приоритете и соглашаюсь на то, что меня в корне не устраивает, – не близость, а постоянный поиск признания.

Если в любви много разрушения, это уже не она. Если там много одностороннего притязания, это не она. Если там одна сплошная безграничность и допустимость всего и вся, это не она – даже по отношению к самому себе.

Если я хочу посадить другого на цепь и никуда не отпускать, это не любовь, а игры моего эго в рамках того, что мне не принадлежит.

Чем больше мы хотим себе присвоить, тем больше в наших отношениях гордыни и иллюзии своего всевластия. Человек – не вещь, которую можно положить на место, чтобы она там не двигалась и вела себя так, как мы хотим. Человек – это бесконечная метавселенная, постоянно меняющаяся, интегрирующая свой собственный опыт в пространство и из него.

Мы боимся испытать те чувства, которые нам знакомы. Все они укладываются в табличку эмоций, которую мы штудируем с клиентами на терапевтических сеансах. Вы спросите: «Зачем это нужно? Вот моя проблема, вы специалист, просто скажите мне, что с ней делать, и я пойду дальше жить свою жизнь».

Но сложность в том, что даже при наличии конкретных готовых решений, которые многие из нас и так понимают головой, мы все равно действуем так же, выбираем тех же, остаемся там же и все еще не знаем, как из этого выйти, желательно так, чтобы больше не вернуться. Все это несмотря на пресловутые и понятные: «Встань и иди», «Просто брось его», «Начни ценить себя» и иже с ними, которые многие из нас слышат от родителей, подруг, случайных прохожих, модных спикеров и коучей по отношениям.

Каждый хочет помочь, но не всегда понимает, что созависимость как феномен намного сложнее, чем правило в стиле «полюби себя», за которым каждый видит свой собственный смысл. Выход из созависимости – это всегда следствие внутренней работы над собой, не разовой, а ежедневной, порой рутинной, но такой необходимой. Здесь как в спорте, который подходит именно вам, где мотивация не в том, чтобы добить себя ради высокой цели, а в том, чтобы позаботиться о своем организме.

Ведь он действительно чувствует себя лучше, если у него есть движение, необходимое количество витаминов и свежий воздух. Еще лучше – если он получает это на ежедневной основе, так что подобные ритуалы становятся образом жизни. Так действует накопительный эффект, который приводит к нужному результату: чистая кожа, подтянутая фигура, анализы в норме.

То же самое с созависимыми паттернами: они формировались поступательно, практически незаметно и повторялись изо дня в день. Наивно полагать, что одна волшебная таблетка или решение может изменить всю ситуацию в корне, хотя и очень хочется. На деле происходит примерно следующее:

• Можно выйти из сложных отношений, где нас не ценят и не уважают, но зайти в такие же снова.

• Можно научиться управлять другим, но никогда не иметь возможности с ним расслабиться, потому что всегда нужно быть начеку.

• Можно прочитать десяток аффирмаций и все равно не чувствовать в себе права на отказ от того, что нам не нужно, и права на выбор того, что мы на самом деле хотим.

При чем же здесь эмоции, чувства и те самые «личные границы»?

Во-первых, мы действительно очень многое можем понимать, но не осознавать до конца. Мы можем слушать других и соглашаться с ними, из раза в раз убеждаясь, насколько же они правы, но ничего не менять и действовать так же, как действовали до этого. Понимание очень сильно отличается от осознания – когда мы открыли что-то не через чужой опыт, а прочувствовали его изнутри.

Так, девушка может соглашаться с мнением своих подруг, которые повторяют, что ей давно пора завязывать встречаться с бывшим. Она не прекращает свидания и мучается оттого, что ей приходится врать подругам. Она может полностью отдавать себе отчет в том, что это неправильно и отношения уже давно изжили себя, но есть нечто, что заставляет ее отвечать на его звонки, собираться на встречи и не отказывать себе в этом общении.

Во-вторых, эмоциональный опыт запоминается в разы лучше, чем то, что мы выучили в теории. Мы можем долго утверждать, что правильно поступать вот так, но если мы не действуем сообразно этому правилу, оно не закрепляется в нашей психике как рабочая схема поведения. Например, мы говорим, что нужно быть щедрым, но сами скупимся. Итог: мы по-прежнему скупы, и щедрость в нашем сознании существует лишь как идея, не опробованная на практике и не закрепленная как позитивный материал, который можно использовать в дальнейшем.

Организм всегда должен получать бенефиты, чтобы какая-то стратегия закрепилась как продуктивная и возможная для повторения, поэтому правда о нас как о личности заключается в нашем поведении, а не в том, что мы о себе и про себя пытаемся утверждать. Так, женщина может повторять, что физическое насилие – это то, что ни в коем случае нельзя терпеть, но когда с ней это происходит (и, возможно, не раз), она находит множество причин, чтобы оправдать партнера и чтобы отношения не заканчивать. В конечном итоге мы – это то, что мы делаем, а не то, что мы о себе говорим.

В-третьих, эмоциональный опыт – это то, что мы прочувствовали и сумели эти ощущения отследить. Не автоматизировать, а дать им «встроиться» в нашу систему координат. Психологи говорят: «С этим надо побыть», – то есть дать какому-то опыту переработаться, без оценки, без желания что-то скорее с этим сделать и что-то быстрее исправить.

Ну и наконец, те самые личные границы вытекают из всего вышесказанного. Мы можем очень долго убеждать других, как с нами нельзя, но если мы в действительности этого не чувствуем, значит, так с нами можно. «Нельзя» вытекает из ощущения дискомфорта, которое человек не готов переносить, а не из позиции «надо / так правильно / все так говорят». «Нельзя», или наша граница, формируется не из головы и понимания того, что такое хорошо, а что такое плохо, а из внутреннего четкого ощущения «хорошо» и «плохо» лично для меня.

Теперь о том, как это работает на практике.

Ребенок эмоционален и непосредственен – это отличает его от закостеневшего взрослого, который уже воспринял социальные нормы поведения и научился скрывать то, что чувствует: потому что «некрасиво, неловко, стыдно, неправильно» – и десяток других утверждений, которыми нас пичкают с самого детства.

Это закономерный процесс взросления: научиться жить в обществе, соблюдая социальные нормы взаимодействия с другими. Для этого и нужен родитель, который научит, подскажет, где-то фрустрирует, а где-то даст возможность проявить свои импульсивные желания и поделиться своими ощущениями открыто.

Но чаще – и особенно это заметно в семьях с созависимостью – срабатывает обратный эффект. Чувства вымещаются настолько, что перестают быть значимыми вовсе. Как вы помните, ребенку в такой системе выгоднее не чувствовать – целее будет. Ему выгоднее все себе объяснить, чтобы сделать условия для жизни более-менее пригодными: «Если родитель употребляет алкоголь, значит, это зачем-то нужно», «Если мне больно от родительских действий, то дело не в родителе, а я что-то делаю не так», «Бьют – значит любят». Поэтому он привыкает выживать через разум, а не через чувства и ощущения в теле, связь с которыми потеряна.

В лучшем случае человек приходит к пониманию своих чувств в сознательном возрасте и обнаруживает, что все это время его эмоциональный диапазон сводился к единственному «нормально» и «как-то не очень». В худшем – не приходит к этому вообще, и это тоже имеет свои последствия в виде зависимостей, частого выгорания из-за нечувствительности к своим ограничениям, невозможности отстоять себя.

Взрослеющему человеку кажется, что если он не будет чувствовать боль, страх, отчаяние, то жить ему будет легче. Он не понимает, что, блокируя в себе одно переживание, он постепенно блокирует и остальные: невозможно перестать чувствовать расстройство и грусть и при этом ярко ощущать радость.

Так и нарушается контакт с самим собой: с тем, в каком состоянии я нахожусь, что конкретно я сейчас испытываю, как то или иное действие другого влияет на меня, как я к этому действительно отношусь – не из рационального, а из чувственного опыта.

Если мы не понимаем и не чувствуем себя, мы не можем нащупать не только жизненные ориентиры, но и настоящий момент и себя в нем. Мы не можем понять, нравится нам этот человек или же мы просто пытаемся закрыть свою потребность в признании. Мы не можем определить, хотим ли быть в отношениях сейчас и рожать детей, или от нас этого хотят другие, а нам важнее их положительная оценка, чем собственные приоритеты и цели.

Мы практически ничего не можем сделать для себя и за себя, когда наш датчик целиком направлен вовне и ориентируется на то, что происходит там, а не внутри. Напомню: в детстве эта система позволяла нам выжить. Но чем дальше мы идем по жизни, тем больше наш датчик уводит нас от самих себя, заставляя фокусироваться на том, что нам не принадлежит, и не обращать внимания на то, что сейчас с нами происходит и как мы себя при этом чувствуем.

Поэтому я говорю о том, что чувства, их переживание и идентифицирование в теме созависимости являются чуть ли не определяющим звеном для всего дальнейшего пути. Именно поэтому при работе с ними мы сталкиваемся с тем, к чему не были готовы в самом начале.

Начало октября выдалось теплым и солнечным. Лена сидела за столиком в любимом кафе и наслаждалась чудесным осенним днем. Ей здесь нравилось: тихо, уютно, разнообразие в меню, отсутствие шума и минимум случайных посетителей. Это было их с Марком давнишнее место, в которое они приходили, когда Лена предлагала оплатить счет за двоих.

Она впервые за долгое время чувствовала себя настолько свободно и хорошо. Тревожных снов давно не случалось – спала крепко. На днях Лена без стеснения попросила повышение и получила не только четкую сводку своих обязанностей, но и зарплату, увеличенную вдвое. Это тешило самолюбие и в очередной раз доказывало, что страхи только в голове. Раньше ей было сложно уследить за тем, сколько всего она делает и действительно ли ее устраивает оплата труда. Сейчас это повышение казалось естественным, будто иначе и быть не могло.

Лену такие ощущения радовали. Как радовало и то, что сегодня вечером у нее назначено свидание.

Они познакомились при самых банальных обстоятельствах: в супермаркете, куда она иногда заходила за твердым сыром, джемом и орехами для легкого ужина. Магазин находился около дома, поэтому Лена пришла в чем была: чуть помятые брюки, простая футболка, лоферы на тонкой подошве и легкий кардиган. Волосы собраны в небрежный пучок, минимум макияжа – она вовсе не думала о новых знакомствах, тем более о знакомствах на перспективу.

Высокий мужчина, по виду несколько старше ее самой, худощавый, с чуть вытянутым лицом и зелеными глазами, казался немного растерянным. Она случайно задела его рукой, когда он проходил мимо. Лена торопливо извинилась, а он тепло улыбнулся, ответил: «Ничего страшного», – и принялся внимательно изучать молоко. Некоторое время Лена еще стояла неподалеку, пока не заметила, что их взгляды опасливо пересекаются, – будто каждому интересен другой, но никто из них не решается подойти.

Лена решила, что в отношениях с мужчинами она первые шаги больше делать не будет, поспешно переложила корзину с продуктами из одной руки в другую и направилась к кассе.

Он догнал ее на выходе из магазина.

– Постойте! Вы, кажется, забыли. – Он протягивал ей тот самый сыр, который она брала всегда, и оливки.

– Спасибо, это не мое, я все забрала, – ответила Лена, улыбнувшись ямочке у него на щеке.

– Ваше-ваше, угощайтесь. – Это был всего лишь предлог, чтобы познакомиться. – Меня зовут Константин, а вас?

Молодой человек взъерошил непослушные каштановые волосы, которые и без того торчали в разные стороны. Это была небрежная, интеллигентная опрятность, которая очень ему шла.

– Лена, – ответила она просто и как-то неожиданно для себя улыбнулась. Лена знала, что улыбка бывает разной: иногда она как учтивая вежливость, как веселье или радость, иногда как сарказм или даже пассивная агрессия.

Эта улыбка, так невзначай возникшая, без особых на то усилий, была уютной, как горячий травяной чай после летней грозы. И это было непривычно. Она никогда так не улыбалась даже знакомым и тем более тому, кого видела впервые.

– Я очень рад с вами познакомиться. Я вас тут видел время от времени и все не решался подойти. Очень хорошо, что вы меня сегодня чуточку задели. – Он вновь ласково улыбнулся ей в ответ.

Лене нравился его низкий голос, длинные пальцы, простая классическая одежда – ничего лишнего, все к месту. Она никак не могла его вспомнить, но ее это не смутило. Она вообще раньше мало замечала, целиком погруженная в работу и переживания о несбывшихся отношениях.

Так Лена с Константином стали общаться и время от времени гулять по парку неподалеку от дома. Оказалось, они уже полгода были соседями и ничего друг о друге не знали. На очередной встрече Костя признался, что впервые увидел ее поздним вечером, когда она выходила из дома в пальто и изящных сапожках на высоких каблуках. Этот образ ему хорошо запомнился – тогда он подумал, что никогда бы не позволил себе упустить такую женщину. Если бы эта женщина принадлежала ему.

Лена подумала, что это был тот самый вечер, который заставил ее взглянуть в лицо горькой правде. Она встретила Марка с другой и уже не могла игнорировать то, как сильно в нем ошибалась.

Разговоры с девушками давались Косте с трудом: он был очень начитан, увлекался походами, много путешествовал, но всегда с друзьями-холостяками или в одиночку – с отношениями у него как-то не клеилось. После Лена узнала, что он, как и она, был целиком сосредоточен на работе, так что на свидания времени почти не оставалось. К тому же мешала робость. Если в работе все было интуитивно понятно и давалось легко, в отношениях он двигался на ощупь. Сам он был из Петербурга, где прожил всю жизнь, пока не пришлось переехать из-за повышения в Москву.

С Костей Лене было спокойно – она чувствовала себя в полной безопасности. Он не пропадал, не давил на нее, не пытался торопить события. Он не был слишком навязчивым, но и не уходил из поля зрения. Старался всегда прийти ей на помощь, оказать поддержку и дать совет. Их встречи были похожи на дружбу, пока Костя все-таки не решился пригласить ее на официальное свидание.

Лена все реже вспоминала о Марке. Время от времени он звонил и писал сообщения с признаниями в любви и назойливыми вопросами. Иногда искал с ней встречи и пытался выяснить, что же вдруг изменилось, если до этого «все было так прекрасно». Поначалу Лене было сложно не замечать его попытки наладить контакт, и она шла на попятную: отвечала, принимала от него доставки цветов, просматривала его профиль в социальной сети.

Шло время, и становилось очевидно, что за красивыми словами нет никаких действий, что его обещания не становятся реальностью, что сам он способен только на фантазии о лучшей жизни, чем на саму жизнь.

Теперь для Лены все выглядело несколько иначе: его вялые попытки вернуть их отношения она трактовала не как интерес к себе и искреннее желание быть рядом, а как неуважение и стремление «проверить ее границы». Теперь Лене казалось, что в его «контактах» есть десяток таких же девушек, которым можно написать в любое время и приятно провести вечер.

Все-таки психотерапия пошла ей на пользу, и Лена не собиралась на этом останавливаться.

Она стала хорошо питаться, убрала из своей жизни алкоголь – больше не испытывала в нем потребности – занялась легким спортом и научилась жить, не слишком торопясь. Иногда она проваливалась в ощущение собственной несостоятельности и сомнений в том, какая она на самом деле, но выдерживать это стало легче.

Порой ей было сложно разобраться в эмоциях и понять, почему в одно мгновенье хочется плакать, а через пару минут – смеяться от радости и счастья, но и это казалось ей разрешимым, ведь она перестала игнорировать свое состояние и отрицать то, что чувствует на самом деле.

Теперь ей было проще говорить о себе с другими, делиться своими переживаниями, понимать свои желания и доносить их до окружающих. Лена не всегда отдавала себе отчет – это результат терапии или того, что она все больше увлекалась исследованием себя. Стало понятно одно: она чувствовала себя в разы лучше не потому, что перестала испытывать грусть или боль, а потому, что разрешила себе чувствовать абсолютно все и больше не корила себя за «слабость, уязвимость» и ошибки.

В общении с Константином ей было легко и непринужденно. Она не пыталась ему понравиться, равно как и он ей. Все происходило естественно и просто, им обоим не нужно было прыгать выше головы и что-то придумывать, чтобы начать диалог или решить, что они будут делать сегодня вечером. Они оба двигались интуитивно, и в конечном счете это оказывалось лучшим решением.

Иногда она задумывалась о том, нет ли в ней желания убежать из одних неслучившихся отношений в другие, но эти мысли быстро сходили на нет. Константин был ей приятен, симпатичен и интересен. Лене нравилось проводить с ним время, делиться своими мыслями, воспоминаниями, надеждами. Но было совершенно ясно, что и без этой связи ей будет хорошо.

Она не пыталась цепляться за него и возлагать особые ожидания на их только зародившееся общение. Оказалось, это очень необычный опыт – учиться доверять тому, что все может складываться естественно, без попыток контролировать, саботировать или, наоборот, ускорять. Все, что требовалось от нее, – доверять своим ощущениям и сверять это с тем, что она думает. Дисбаланса между этими двумя было все меньше.

Лена перестала изображать из себя железную леди. Даже на работе. Даже в отношениях с матерью.

Они встречались несколько недель назад, чтобы провести время вместе. Инициативу проявила мама, чему Лена сильно удивилась. Поначалу она боялась того, что, встретив мать, она снова станет той, кем была прежде: сильной Леной, которая всегда получает то, к чему стремится. Лена знала, что открывать свою уязвимость перед близкими сложнее всего, ведь они не готовы ее такой увидеть. Перед встречей у нее слегка дрожали коленки.

Но все прошло совсем не так, как она себе представляла. То ли она действительно стала понимать себя настолько, что комментарии мамы ее не задевали, то ли та сама что-то почувствовала. Они впервые за долгие годы смогли поговорить откровенно.

Лена призналась, как сильно устает на работе и как ей бывает непросто справляться со всем самой. Мать ее обняла и сказала, что все это время очень за нее переживала, а затем вдруг поделилась своими воспоминаниями о детстве и требовательной матери, об учебе в институте и первом месте работы, даже рассказала длинную и затейливую историю про знакомство с отцом.

Лена все это слышала впервые.

Оказывается, мама все время желала для нее лучшего, просто не всегда могла это выразить так, чтобы оно не звучало как претензия: не научилась – было негде.

Обе были рады тому, что самое важное все-таки было сказано, и обе почувствовали облегчение, которого не случалось раньше. Через время они созвонились вновь, и тогда мать уже не казалась Лене такой же приветливой и открытой, но и с этим можно было жить. Ведь теперь у нее было иное воспоминание и совсем иные чувства.

Вот уже четыре месяца, как они были в разводе. Оксана снимала небольшую квартиру, в которой практически не появлялась: большую часть времени занимали командировки. Теперь она организовывала лекции филологов, философов и других научных деятелей по всей стране. Работа Оксане нравилась, она могла погрузиться в нее настолько, что забывала о времени. Чаще она не замечала своей усталости и под вечер валилась с ног.

Утром просыпалась со свежей головой и, выпив черный кофе, садилась за рабочие задачи.

Ей нравилось ощущать себя нужной разным людям: кому-то она помогала с организацией площадки, кому-то подсказывала, как лучше выстроить расписание, с кем-то обсуждала список гостей и оформление приглашений. С большинством спикеров она также общалась напрямую и получала от этого больше всего впечатлений. Это были разные люди с высоким уровнем профессионализма и большим опытом. Поначалу ей было сложно с тем, что она не такая образованная, опытная, знающая и интеллигентная, но все это сглаживалось тем смыслом, который работа для нее приобрела.

Время от времени она тосковала по своему прежнему распорядку дня, где был один лишь муж и забота о нем. Она вспоминала свои первые годы с ним, таким сильным и надежным в ее глазах. Погружаясь в эти воспоминания, она возвращала себя к реальности напоминанием о том, что ее фантазия о мирной жизни с кем-то «знающим, большим и старшим» разрушилась раз и навсегда. Теперь она знала, какие бывают последствия, если вся твоя жизнь зависит от состояния другого и все твои побуждения устремлены к нему одному.

Решение о разводе далось ей непросто, как и масштабирование своей профессиональной деятельности. Оксана сопротивлялась мысли о том, что сможет справиться с такой лавиной задач, требований, ожиданий, решений – и все это при ее маленьком опыте и страхе показаться некомпетентной.

Через время она поняла, что справляется. Маленькими шагами, последовательно и постепенно. Ей удавалось практически все. Оксана с детства приучила себя к труду и ответственности – в работе эти качества были редки, и потому она считалась особенно ценным сотрудником. Она быстро адаптировалась и со временем поняла, что чувствует себя комфортно, будто для этого и была создана.

Оксана старалась действовать поэтапно, все время проверяя себя на предмет того, как она будет ощущать себя в отношениях, в работе, в одиночестве. Сначала просто перестала докучать мужу своей заботой. Махнула рукой на пустые бутылки и на то, что он решил сделать со своим здоровьем. Она перестала указывать ему, каким быть, что можно, а что нельзя.

Вскоре Оксана предложила ему пожить отдельно, объяснив свое решение тем, что больше не хочет быть с человеком в невменяемом состоянии и тем более не собирается терпеть побои. Сказано это было спокойно и четко, сомнений в Оксане больше не было, как и желания манипулировать этим и ставить ультиматум. Ей стало абсолютно все равно, будет он испытывать вину или нет, попытается ли ее вернуть. Она больше в этом не нуждалась.

Она просто знала, что хочет уйти и готова к этому.

Александра это сильно задело – это был один из тех редких трезвых дней, когда он проснулся с больной головой и в который раз пообещал ей «бросить раз и навсегда». Ее инициативу он принял без особой радости, но своего разочарования не показал, лишь махнул на нее рукой.

Оксана собрала немногие оставшиеся вещи и переехала в давно арендованную однокомнатную квартиру на окраине города. Там было чисто, светло и уютно. Ничего, что напоминало бы ей о прежней богатой, но такой неспокойной жизни.

Время от времени он звонил ей и кричал в трубку, что «она сломала ему жизнь», давил на жалость и чувство вины, умолял ее вернуться, угрожал навредить себе. Оксане все это давалось нелегко, и пару раз она обнаруживала себя стоящей на пороге их дома с ключом в руке. Но дверь она так ни разу и не открыла.

Через месяц Александр понял, что подобные трюки на нее больше не действуют. Оксана и сама знала, что это такое – не раз проделывала то же самое с ним самим. Быть на другой стороне баррикад оказалось так же неприятно: тяжко было переживать давление, которое на тебя оказывает твой близкий. Еще тяжелее – этому давлению противостоять.

Она сама подала на развод, о чем сообщила ему через адвоката. Он принял эту новость достойно, и вскоре они подписали заявление о расторжении брака. Почти три недели она ничего о нем не слышала, пока не встретилась с их общей подругой Светланой. Та рассказала, что Александр вступил в новое бизнес-партнерство с ее мужем, и, кажется, у них действительно есть перспективы.

Оксана внутренне ликовала, но сдерживала поднимающуюся радость. В ней все еще теплилась любовь к бывшему мужу и надежда на то, что он образумится. В глубине души ей искренне хотелось быть с ним, но игнорировать реальное положение вещей она больше не могла. Как не могла не замечать ухудшающегося здоровья, отеков, больной спины и вечных синяков, которые она без конца замазывала тональным кремом.

С переездом все это исчезло – разница была ощутимой, и признание такого очевидного факта тоже требовало сил. Поначалу было сложно перестать винить себя за то, что столько лет терпела насилие, что вовремя не заметила, не защитилась, не ушла. Оксане часто вспоминалось детство и мать, которая била ее за любую провинность. Жутко было чувствовать себя заслуживающей такого отношения. Возвращаться мыслями в прошлое и переживать это снова было болезненнее всего. В конце концов Оксана все-таки пришла к тому, что ни в чем перед матерью не виновата и точно не ответственна за ее решение родить ребенка.

То, что мать не справлялась, в первую очередь говорило о ней, а не о том, что с Оксаной что-то не так или она не имеет права на существование.

Решение уйти из брака было самым сложным решением за всю ее жизнь. Она вдруг вспомнила свое давнее обещание: не страдать по мужикам, как это делала ее мать. Оксана сопоставила все факторы, которые были в жизни ее матери, с тем, что переживала сама, и удивилась тому, как сильно они похожи. Это сходство было совсем незаметным, но Оксана ощущала его под кожей: поворот головы, желание спихнуть всю вину на другого, кокетство и стремление сексуализировать любые отношения с мужчиной, ненависть к ним и жгучее недоверие, желание критиковать, чтобы возвыситься и посмотреть на себя как на кого-то достойного.

Это было неприятно, но очень отрезвляюще. Ей стало жалко мать, но не так, как раньше. Не потому, что та употребляла и не могла о себе позаботиться, а потому, что не нашла лучшего выхода для себя, чем вино. Это было самое простое решение, но не самое результативное. В конце концов вино ее и погубило.

Александр позвонил через три месяца после развода. Оксана взяла трубку не сразу: больно екнуло сердце, когда его имя высветилось на экране телефона. Больно было слышать его голос. Он был трезв и абсолютно ясен. Ей показалось, что она перенеслась в то время, когда они только познакомились и только стали изучать друг друга. Они поговорили всего пару минут.

Он спрашивал, как ее новая жизнь, как работа, как она себя чувствует. Приглашал встретиться. Он мало говорил о себе, лишь вкратце упомянул о новом предприятии, но вдаваться в подробности не стал.

– Я скучаю, – тихо произнес он под конец.

Оксана помолчала и положила трубку.

Так они стали созваниваться раз в неделю, а потом и раз в три дня. Она делилась с ним подробностями с лекций, а он рассказывал о том, как обратился к врачу: тот направил его в группу анонимных алкоголиков и к психотерапевту. Оксана знала этот маршрут и была рада тому, что он на него решился без ее содействия.

Так оба делились друг с другом своей новой жизнью на расстоянии вытянутой руки. Он приглашал встретиться, Оксана опасалась – ей казалось: если она согласится, все вновь вернется туда, откуда она так долго выбиралась.

Она знала, что теперь ей будет сложно поверить, что в их отношениях может быть как-то по-другому. Она вновь и вновь обнаруживала себя в состоянии недоверия партнеру, ситуации, обстоятельствам, жизни и себе самой. С этим она все еще работала в своей собственной психотерапии и на групповых тренингах. Она делала успехи и постепенно понимала свои ограничения и возможности.

С каждым днем страх и тревога отступали, давая место новому ощущению, которое Оксана называла: «Я чуть лучше понимаю саму себя». Она чувствовала, как знакомый с детства червячок тащил ее в прежние дебри манипуляций, желания управлять другими и слиться с кем-то, кто казался ей возможным ресурсом: для новых впечатлений, защиты и безопасности.

Время от времени она ловила себя на том, что проделывает то же самое на работе: управляет, организовывает, где-то давит на больное, а где-то старается отступить, чтобы выиграть побольше. Оказалось, подобные навыки не всегда бывают вредны, а в некоторых ипостасях так вообще полезны.

Оксана училась более конструктивным способам саморегуляции и использовала свои механизмы не во вред себе и окружающим, а с большей пользой в профессиональной деятельности. Ее жизнь перестала быть чередой саморазрушения, она даже бывшего мужа стала видеть иначе.

Она слышала его голос в телефонной трубке и понимала, что он действительно справляется. Без нее. Без ее бесконечных попыток все наладить и сделать как лучше. Он сам определял вектор своей жизни и, кажется, был таким всегда. Теперь Оксана чуть легче принимала тот факт, что он может не работать со своей зависимостью и остаться в ней навсегда. Она вряд ли сможет на это повлиять, потому что это только его выбор.

Это была его жизнь, и он мог делать с ней, что захочет. Оксана же сделала свой выбор: не потакать его болезни, не пытаться на него повлиять так, как нужно ей самой, не инфантилизировать его личность. В конце концов, он ей не ребенок. Она перестала ожидать от людей большего, чем они могли дать на самом деле. Все, что она делала теперь, – пыталась вовремя определить, может она договориться с собой и с этим человеком или же происходящее ей не подходит.

Встреча с Александром еще не состоялась, но она знала, что когда-нибудь они попробуют заново. Может быть, у них что-то получится, если они оба приложат к этому равнозначные усилия. А если нет – у Оксаны была она сама, ее жизнь и смыслы в ней. У нее наконец было то, что ей дорого и интересно. Кажется, это было важнее всего остального.

Марина осуществила свою давнюю мечту: записалась на курсы актерского мастерства. Этому занятию она посвящала всю себя и все свободное время. Ей повезло: она попала в сплоченную группу таких же одаренных молодых ребят, которые горели своим делом и хотели попасть в кино. Она ходила на семинары, лекции и практикумы, отрабатывала этюды, снимала себя на камеру и млела оттого, как легко она может перевоплощаться в разные образы. Кому-то это давалось с большим трудом, ей – проще простого, будто она была для этого создана.

Иногда Марина сожалела о том, сколько времени потратила на то, чтобы отрабатывать свой навык не там и не с теми, но мысли эти быстро сменялись другими – новое дело забирало ее целиком. Она старалась больше не цепляться за потенциальных партнеров, хотя это давалось непросто. Она по-прежнему нравилась мужчинам и легко заводила знакомства, но теперь была более осмотрительна, не подбирала «новую субличность» под конкретного человека – пробовала не играть и быть собой.

Несколько раз ей вновь пришлось столкнуться с прямым и пассивным отвержением: один парень перестал отвечать на ее сообщения, второй прямо сказал о том, что не заинтересован в серьезных отношениях, – все это было неприятно. Отвержение вообще не бывает приятным, но теперь она могла его выдерживать. Марина больше не разрушалась оттого, что может кому-то не понравиться, ведь дело точно не в ней одной.

Положа руку на сердце, ей тоже нравились далеко не все, кто проявлял к ней внимание. Просто раньше она этого не замечала – настолько хотелось понравиться каждому и таким образом убедиться в собственной полноценности и значимости. Теперь этот дефицит она восполняла на сцене. Она могла вызывать разные эмоции и чувства, могла управлять интонациями и выбирать нужную тональность. Педагоги Марину в основном ценили и рекомендовали коллегам как очень перспективную артистку.

Она ходила на кастинги, получала то лестные отзывы, то разгромные комментарии о том, какая она ничтожная. Она все еще сравнивала себя с другими – особенно стоя в ожидании своей очереди и проходясь взглядом по тем, кто так же, как и она, верил в свой актерский талант. Проходить этот путь было непросто, но волнующе и интересно. Казалось, в ее жизни появилась цель, ради которой она готова была перенести сотни отказов, лишь бы добиться своего.

Так оно и случилось, правда, не на кастинге, а в самом обычном кафе недалеко от «Мосфильма». К ней подошел молодой человек и предложил ей попробоваться на роль в его дебютном фильме. Марина сначала не поверила и решила, что так он пытается познакомиться, но тот был очень обходителен, дал ей визитку, спросил фамилию, номер телефона и назначил дату. Нужно было прийти на пробы и продемонстрировать, что она умеет.

Марина лишь кивнула, пытаясь скрыть свое удивление и вместе с тем недоверие. Молодой человек не стал ее задерживать, вежливо попрощался и исчез.

Она не верила в это предложение до последнего, но на пробы все-таки пришла.

Это был полный метр молодого, пока еще мало известного режиссера. У фильма был невероятно захватывающий сценарий, а у Марины перспективная роль – нужно было сыграть любовницу главного героя, которая крутит им как хочет, и в конце концов оказывается связующим звеном между всеми персонажами. Марине роль понравилась, она зачитала небольшой отрывок, потом разыграла сценку – без подготовки, с полной импровизацией.

Через неделю ее утвердили. Так начался ее долгожданный путь в кино.

Марине нравилось все, что происходит в мире искусства. Чтобы больше погрузиться в роль, она изучала психологические портреты похожих героинь, смотрела фильмы, старалась больше вникнуть в историю и отличить особенности одного жанра от другого. Все это увлекало ее настолько, что отношения и поиск партнера отступили на задний план.

Огромное количество энергии и сил приносила похвала педагогов и новых знакомых, мнению которых Марина доверяла, – все-таки люди знающие, связанные с искусством. Свои провалы в актерской игре Марина переживала тяжело, но пробовала до тех пор, пока не начинало получаться. Упорства и веры в себя ей было не занимать.

Она много времени проводила с Алисой, которая вот уже год встречалась с приятным парнем по имени Андрей. Они познакомились в институте, и, по наблюдениям Марины, это был самый достойный молодой человек из всех, кого она встречала. Ей нравилось обсуждать с ним психологию мужчин и слушать его истории о том, как его однокурсники относятся к разного рода девушкам.

Благодаря этой информации, Марина начала лучше понимать тех, с кем у нее не сложились отношения, и стала задумываться о том, чего в отношениях хочет она. В какой-то момент Марина пришла к выводу, что пока вообще не готова к серьезным отношениям – слишком погрузилась в новую профессию и надеялась в ней преуспеть.

Иногда у нее все еще случались короткие романы, но ни разу Марина не влюбилась так, чтобы это переросло во что-то большее. Она научилась отличать любовь от желания обладать другим, научилась видеть себя в близком контакте и свою потребность в признании, научилась не сильно раниться оттого, что другой может быть холодным и закрытым в любого рода близкой связи.

Она и сама была от нее закрыта – и осознание этого далось ей нелегко. Марина все еще боролась со своими детскими страхами и обидой на отсутствующего отца. Она все еще не могла принять тот факт, что он так легко от нее отказался, едва ей исполнилось 18. Как будто до этого он был связан одним лишь долгом, который выполнял исправно до ее совершеннолетия. С ним она контакт так и не наладила, хотя пыталась и надеялась на отклик с его стороны.

Иногда она звонила ему сама и рассказывала об успехах в новой деятельности. Он вроде бы слушал, но отвечал довольно безучастно, так что Марина решила, что лучше вовсе не общаться, чем постоянно ожидать похвалы и участия от того, кто к этому не расположен. Отец этому, похоже, был только рад, потому что сам инициативы ни разу не проявил, будто ее и не существовало.

Справиться с болью от этого разочарования помогали психотерапия и актерские тренинги. Так она стала лучше ощущать свое тело и его возможности, поняла, как работают эмоции, и перестала сопротивляться тому, что чувствует на самом деле. Теперь она почти всегда отчетливо понимала: это сейчас говорит ее голос или же она вновь пытается стать кем-то другим.

Через игру она выгружала все, что наболело и накопилось до этого. Ей нравилось видеть, как ее тело скользит по пространству и поддается тому ритму, который она могла задать самостоятельно. Ей нравилось то, что она могла управлять собой так, как ей того хотелось. Без подсказок и наставлений со стороны. Марина обнаруживала в себе все те возможности, которые ей нравились в других и которыми она искренне восхищалась, не в силах увидеть это в себе.

Ей предстоял большой путь, но она предвкушала каждый новый день и больше не сосредоточивалась на том, чего у нее нет. Отсутствие стабильных отношений не мешало – Марина поняла, как работает этот закон. Если ты выбираешь что-то сознательно, это перестает восприниматься как несвобода и несправедливость. Если ты понимаешь свой вклад и свое участие в собственной жизни, события, в ней происходящие, воспринимаются легче – с ощущением своего авторства и возможности исправлять то, что не нравится.

Так Марина научилась видеть себя там, где раньше хотелось спрятаться. И переживать то, от чего раньше хотелось убежать.