© Кустова К., текст, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

История иркутского иняза позорна, как и моя собственная. Находится он в центре города, напротив старой, некогда элитной гостиницы «Ангара», а между ними – широкий, всегда залитый солнцем сквер имени Кирова.

Начнем с того, что иркутского иняза больше нет. В год моего выпуска вуз попал в список неэффективных, после – был расформирован и присоединен к Иркутскому государственному университету. Но когда там училась я, он еще был самостоятельным Иркутским государственным лингвистическим университетом. И состоял из двух зданий: классической советской постройки с колоннами и уродливой серой коробки девяностых годов – с широким остекленным коридором, где мы прогуливали пары.

У Иркутского музыкального училища, студенткой которого я тоже была, дела оказались получше – в нем сделали свежий ремонт и присвоили ему имя Фредерика Шопена. Некоторые студенты мечтали, чтобы училище стало называться «Шопеновка», и пытались внедрять это название в свою речь. Но звучало так искусственно, что никакая «Шопеновка» не прижилась – училище продолжили называть просто, по-свойски: «учло». Учло расположено на самой красивой улице Иркутска – Карла Маркса – среди витиеватых домов девятнадцатого века, делающих центр Иркутска немножко похожим на Питер. Много моих знакомых иркутян предпочло переехать после учебы в Питер: считали, Иркутск – это его демоверсия.

Я училась в этих учебных заведениях одновременно. Их соединяла короткая тенистая улица Сухэ-Батора, по которой я курсировала по несколько раз в день взад-вперед.

Иркутский иняз я просто ненавидела. Пары не вызывали у меня ничего, кроме раздражения. Мне хотелось переводить художественную литературу, но нам сказали, что такому учат только в Москве. Экономический, юридический и деловой перевод, которым мы занимались на семинарах, меня не интересовал, – на лекциях я дремала или рисовала в тетради каракули.

Но если в инязе у меня были друзья, с которыми мы могли сочинять каламбуры и зависать в буфете на переменах, то в музыкальном училище я чувствовала себя одинокой и по-настоящему несчастной. Педагоги на нас кричали, упрекая в бездарности и бестолковости, и обращались на ты. Доставалось нам и за внешность: мне говорили, что у меня ноги-тумбочки и зуб как у Бабы-яги, что я уродливо смотрюсь на сцене. После этих слов мысли бросить училище и забыть о нем как о кошмарном сне становились все навязчивее. Однако, включая в плеере «Патетическую сонату» Бетховена и разучивая новый романс Чайковского или Римского-Корсакова, я тут же передумывала бросать музыку. Я так долго добивалась остроты слуха, отлаженности и звучания голоса, что было бы больно дать этому пропасть просто так. В коридоре училища кто-то нацарапал «Шуман», и каждый раз, когда эта надпись попадалась мне на глаза, я думала: музыка вечна и я буду любить ее, несмотря ни на что.

В учло я поступила на год позже, чем в иняз. Поэтому, получив диплом переводчика (с долей сожаления об утраченных годах юности), я нацелилась на последний курс училища.

Чем больше я занималась музыкой, тем сильнее меня утомлял шум. Мои одногруппники с вокального отделения горланили на разные лады, распеваясь, отчего у меня болела голова. К тому же все они были младше, и я считала их глупее себя. Поэтому шла в коридор и садилась с книжкой, прислушиваясь иногда к чужим разговорам. Из всех, кто пел, записывал на коленке ноты, мучил инструмент и просто болтал, я выделила интеллектуальную элиту училища: компанию, состоящую из трех парней и двух девушек. Они сидели чинно, общались вполголоса и не издавали никакого шума. Мне нравилось подглядывать, какие они читают книжки: в ходу были Ницше, Гессе и Джойс. Ровно то, что любила я. Заговорить с ними я не решалась и обижалась, что они не обращают на меня внимания, – порой я нарочно садилась рядом, демонстративно открыв «умную» книгу. К слову, иногда они несли полную чушь – например, один паренек с уверенностью утверждал, что «Роман с кокаином» написал Набоков, но я стеснялась вмешаться и возразить.

Юные интеллектуалы оказались поклонниками Новой венской школы, Хиндемита и Стравинского. Одна из девочек была теоретиком, другая – дирижером хора, а парни занимались пианино, скрипкой и трубой. Они были немного восторженные, немного высокомерные, презирающие шумных необразованных однокурсников; мечтающие, что однажды в Иркутске поставят оперную гепталогию «Свет» Карлхайнца Штокхаузена. Я подслушивала незнакомые имена в их разговорах и дома с жадностью изучала новую музыку. Так я узнала о композиторе Альбане Берге и о его опере «Лулу». Главная героиня – порочная, роковая женщина, которая стала причиной множества мужских смертей, а впоследствии сама была убита Джеком-потрошителем. Меня захватил этот гиперсексуальный кровавый образ. Конечно же, я ассоциировала себя с Лулу. Ее образ придал мне уверенности – накрасившись черной помадой, завалявшейся со времен готической юности, я подошла к компашке и начала беседу о Берге:

– О, «Лулу». Очаровательная вещица. Я даже покупала билет на нее в Дрезденскую оперу. Только я не поехала. Я должна была лететь в Германию со своим любовником, но мы расстались прямо накануне поездки. Деньги за билеты нам не вернули.

Я драматически привирала. Точнее, это почти было правдой: сто лет назад я действительно собиралась ехать с одним малознакомым мальчиком в Германию, – но мы с ним не виделись в реале, а о постановке в Дрездене я узнала буквально вчера.

– В «Геликон-опере» в Москве ее тоже ставят. Но, говорят, это просто ужасно. – Я пренебрежительно махнула рукой. В общем, я хорошо подготовилась к первому разговору. Эффект был произведен: компашка смотрела на меня сияющими глазами.

– Ты же Нина Н.? Я видел твою ню-фотосессию в паблике иркутских фотографов, – сказал пианист, посмотрев на меня с прищуром.

– Надеюсь, тебе понравилось, – ответила я кокетливо.

– Классные фотки, я даже себе сохранила. Ты очень смелая, – сказала девочка-теоретик, и я поняла, что принята в компанию.

Заводила компашки, пианист Марк, излучал радость и спокойствие. В Иркутске его называли «маленький фей» за внешность, как у мальчика-модели из Tumblr. Марку едва исполнилось восемнадцать лет, и он походил не только на модель, но и на персонажа фильмов Ксавье Долана. Он вел образ жизни, который казался мне, воспитанной в глубоко патриархальной семье, диким и безудержным: цедил много дешевого виски из элегантной фляжки, легко менял девушек, экспериментировал с запрещенными веществами. Мы писали друг другу одновременно, нам нравились одни и те же песни Дэвида Боуи и альбом Pornography The Cure. Я упустила тот момент, после которого наши встречи стали чаще, и не помню, как так вышло, что однажды мы взялись за руки и после уже их не отпускали. Мы упивались друг другом – это напоминало затяжной запой. Марк называл меня «огневолосым чудом», а я говорила, что он – Гелиан из стихотворений Тракля. У нас было много-много фотографий, снятых на ломографическую камеру; мы обменивались открытками и вели совместный дневник. Однажды я написала ему письмо и положила в маленький розовый конвертик – на нем значилось: «Любовное письмо для Марка». Он распечатал и прочитал его при мне. Сказал: «Я люблю жизнь, потому что я люблю тебя». В общем, розовые конвертики и розовые сопли – такой была наша юность.

Иркутск утопал в нежном облаке едва распустившихся листьев и в аромате цветущих яблонь. Украшенный рядами первомайских флажков, он выглядел обновленным. Мне хотелось лечь на скамейку в каком-нибудь дворе, чтобы оказаться под мягкими лучами солнца и закрыть глаза. Каждый день я зависала в моем городе до темноты и не боялась опоздать на последнюю маршрутку. Больше всего я ждала, когда наступит вечер, чтобы увидеть закат цвета конвертика для Марка и почувствовать ветер на обгоревшем лице. Усталость от ненавистной учебы давила, но весна заставляла меня воскресать каждое утро.

Во второй половине мая наступила ночь музеев. В Иркутском художественном музее посетителям на входе раздавали жестяные тазы – символ очищения души, часть перформанса, устроенного местным этно-джаз-проектом. Зрители сидели на них, поставив кверху дном. Я не видела Марка весь день, он был занят подготовкой к джазовому джему – отвечал на нем за звук, так он подрабатывал.

Мы с подругой стояли в музейном зале и слушали медитативную гулкую музыку. Вокалистка проекта, девушка с русалочьими волосами, играла на цимбалах и громко исполняла народные песни. В тот миг мне были безразличны все люди – эти звуки отдавались в моей груди эхом, словно в ней была пустота. Но в перерывах между музыкальными номерами я слышала неестественный, резкий пьяный смех. Это была она, его главная бывшая – крупная, рослая Аля с короткой стрижкой: сухие обесцвеченные волосы выглядели скверно и дешево. Помимо Али присутствовала еще одна девушка, с которой Марк когда-то спал, – рыжая Лиза, разбитная, крепкая спортсменка с журфака. Она охотно пила ледяную водку и вспоминала: «Все нас с Марком спрашивали: вы что, встречаетесь? Нет, отвечала я, мы просто трахаемся!»

Больше меня напрягала Аля. Она казалась некрасивой: большеротая, несуразная, даже корявая. Ее длинные руки словно торчали из тела и жили своей жизнью, пока хозяйка неуклюже прогуливалась на каблуках. У нее был громкий смех и ужасные манеры. Она забористо материлась, безостановочно курила и, как я позже выяснила, вечно попадала в передряги. Аля бросила физфак, проучившись год на платном отделении; поступила в художественное училище и не явилась на зачисление, передумав в последний день; теперь она проводила все свое время, кочуя из бара в бар, напиваясь и распевая песни. Но она была дорога Марку, и первым, что мне пришлось принять, заняв место рядом с ним, была Аля. Они прекратили отношения еще давно, однако оставались неразлучны. Аля всюду следовала за ним, а у него не было от нее секретов.

Той ночью в музее Марк и познакомил меня с Алей. Мы вышли на улицу покурить – курили все, кроме меня. Она была ожидаемо пьяна и с хохотом прыгала вокруг Марка, неся какую-то чушь, прежде чем заметила мое присутствие. Тогда она закурила и, бесцеремонно осмотрев меня с головы до ног, сказала:

– На фотографиях ты совсем другая.

Больше в ту ночь она так и не удостоила меня вниманием.

Аля звонила Марку в любое время, из-за всякой ерунды, без реального повода. Могла позвонить в два часа ночи, чтобы просто спросить «Как дела?» – и, получив раздраженный ответ, молчать в трубку. Марк всегда отвечал ей – даже когда мы были наедине. Она напрашивалась с нами на прогулку, в кино, в театр. Я уже не могла вспомнить нашу последнюю встречу вдвоем: за нами всюду таскалась Аля. Она сочиняла всякий бред, смеясь над собственными шутками. Например:

– Собака гавкает! Ахахахаха!

Мы с Марком тогда недоуменно переглянулись. Ну, гавкает и гавкает, что с того. И не гавкает, а лает.

– Собака гавкает! Глупая собака! Ахахахаха, я не могу!

Еще у нее была привычка сидеть между нами и шумно дышать.

В любой из этих моментов я ненавидела ее одинаково. Когда мы с Марком все же гуляли вдвоем, я замечала завистливые взгляды девушек и чувствовала себя самой счастливой. Ради него я была готова на многое. Однако терпеть Алю мне было тяжело. Но он говорил:

– Все-таки мы есть друг у друга, а у Али никого нет.

Марк хотел, чтобы мы подружились, и делал для этого все. Мы с Алей и за компанию с Лизой пили почти каждые выходные. Гуляли по ночам, качались на качелях, смеялись и орали песни. Но среди наших песен то и дело вклинивались – сперва как бы невзначай – небрежные едкие фразы. И тут же испарялись. Я не могла понять, показалось мне или нет, и словно сходила с ума. Шутки Али и Лизы звучали безобидно лишь на первый взгляд, – но в тот момент, когда мне все же становилось обидно, уже было поздно говорить об этом.

Однажды мы залезли на крышу заброшенного долгостроя в центре города, чтобы выпить там вискаря из фляжки Марка. Оттуда открывался романтичный вид на покосившиеся деревянные дома. Мы пробирались как можно более бесшумно: территория охранялась. Наконец мы оказались на крыше и Аля, глотнув из фляжки, сказала:

– Нина, прыгать-то не будешь, я надеюсь? Мне Марк рассказывал, как ты однажды по пьяни грозилась прыгнуть с балкона! С третьего этажа, ха-ха-ха! Здесь-то повыше будет!

– Нинусь, я такого не говорил, она сочиняет, как всегда. – Марк шутливо поставил Але легкий щелбан. Та отмахнулась от него своими длинными руками.

Я по-идиотски захихикала. Но нас прервал голос сторожа, долетающий откуда-то с нижних этажей:

– Кто тут шляется нах? Малолетки сраные! Найду – в жопу дробь высажу!

Аля и Лиза заржали нарочито громко, сардонически – как злодейки из детских мультиков.

– И девки здесь! Вы-то куда? Ну, держитесь!

Мы с хохотом полетели вниз по лестнице. Инцидент был исчерпан.

Кроме прочего Аля и Лиза постоянно многозначительно переглядывались при мне, и это можно было интерпретировать по-разному. Я, конечно, убеждала себя, что Аля и Лиза – отличные девчонки, что они не желают мне зла, и нельзя быть такой подозрительной.

– Объявляю заседание клуба девушек Марка открытым! – провозгласила Лиза на весь зал нашей маленькой потайной рюмочной, находившейся возле музыкального училища. После Лиза налила себе водки из запотевшего графина.

– На повестке дня вопрос: что дарить Марку в его скорый день рождения. Нина, есть варианты?

– Ну… я ему футболку Pink Floyd купила.

– Pink Floyd лучше мне подари. А ему найди с The Cure, он их больше любит, – ухмыльнулась Аля. – Правда, из интернета долго идти будет – поздно уже, не успеешь. Эх ты. Скоро он тебя разжалует.

– Подари ему трусы! – гогочет Лиза. – Всегда пригодятся. Только не банальщину. Он любит с рисунком.

– Я, например, дарила с мухоморами.

– Я видела!

Они снова по-злодейски заржали хором. После встречи я написала Але, что мне было не слишком-то приятно все это выслушивать.

«А че такого? Мы же не групповуху тебе предлагали».

Я швырнула айфон в стену, и он разлетелся на осколки. Его было не склеить, как и наши отношения с Марком, которые еще даже не начали толком склеиваться. Кончилось все тем, что Марк заявил: после училища он собирается поступать в питерскую консерваторию, так как хочет к определенному профессору. Если я не поеду вслед за ним, нам придется расстаться.

Я знала, что поеду только в Москву – поступать в магистратуру на философский факультет МГУ. Учеба в моем вузе казалась мне поверхностной и бесполезной – все эти тексты про колхозы в ГДР из устаревших учебников и переводы про кораблестроение, с которым я вряд ли когда-нибудь столкнусь, осточертели. Мне нравились только теоретические предметы: грамматика, лексикология, стилистика, история немецкого языка. Изучая лингвистику в иркутском инязе, я хотела копать дальше: поняла, что меня интересуют глубинные вопросы языка, затрагивающие само бытие, и что вся наука в какой-то момент упирается в философию. Друг-философ позвал меня послушать защиту знакомого аспиранта, и я загорелась идеей тоже однажды написать диссертацию.

Чтобы никому не было больно, я решила просто постепенно свести наши с Марком встречи на нет и заняться делами и подготовкой к поступлению.

Думая о том, где жить в Москве, я, конечно, вспомнила об отцовской однокомнатной квартире на северо-западе Москвы. Узнав о моих планах насчет МГУ, он воодушевился и разрешил мне там жить. Когда я перееду в Москву, мечтала я, в первую очередь сниму огромную тяжелую картину с ангелочками, которую папа повесил прямо над диваном. Вместо нее – почему бы и нет? – я лучше повешу репродукцию «Черного квадрата». Эта комната, в которой я уже как-то бывала, казалась строгой, консервативной, геометричной. Оранжевые обои, тяжелая, угловатая мебель. Совсем не то, что моя иркутская девичья спаленка с нежно-розовыми стенами и шторами в цветочек. Как жаль будет ее покидать, ведь она так много знает и говорит обо мне, а та комната ничего не знает и не говорит. Но я вдохну в нее свой дух, обживусь в ней.

Чтобы не забыть сольфеджио, нужно будет купить цифровое пианино. В моей иркутской комнате стояло старое советское пианино, которое мы с Марком спасли от вандализма. Наши друзья из учла однажды устроили летний перформанс: привезли пианино на набережную, немного поиграли на нем для прохожих, а потом бросили прямо на улице. Чтобы забрать его домой, я три часа дожидалась грузчиков на жаре. На этом пианино я разучивала первую гимнопедию Сати и первую прелюдию из «Хорошо темперированного клавира» Баха, но отказалась от идеи перевезти его в Москву.

Еще в той московской квартире ничтожно мал книжный шкаф, придется что-то придумать. Но хуже всего ангелочки, они мне просто покоя не дают. Хочется поскорее переехать и снять их. Единственное, из-за чего было по-настоящему жаль покидать Иркутск, – это расставание с котом Моцартом, которому было уже восемнадцать лет. Кусачий толстый кот в глубокой старости стал ласковым и легким. Моцарт был другом моего детства. Я понимала, что больше его не увижу.

В начале последнего учебного года в учле моя одногруппница, работавшая в хоре Иркутской филармонии, спросила, не хочу ли я пойти к ним в первые сопрано. На тот момент я и сама размышляла о том, на какую бы работу устроиться, чтобы скоротать год в Иркутске и набраться опыта, – в том числе просматривала вакансии в центре занятости. В тот же вечер я пошла в филармонию на прослушивание, и меня взяли. Педагог по вокалу пришла в ярость и заявила, что я бесповоротно испорчу голос, так как сольное пение очень отличается от хорового. Мне было плевать, я хотела работать.

У хористов есть излюбленная поговорка: «Я работаю в хору: все орут, и я ору». Работа была на полставки: пять-шесть вечеров в неделю по два часа. Платили всего десять тысяч, но родители, обрадовавшись моей самостоятельности, продолжили давать мне деньги. В хоре я сразу же заслужила хорошую репутацию. Я никогда не опаздывала, не болтала на репетициях, не указывала соседкам на их ошибки, не спорила с хормейстершей, не отвлекалась и вступала вовремя, по руке. Смотрела только в ноты. Хормейстер была коварная женщина: за улыбкой и кошачьими манерами скрывался безжалостный авторитаризм, и время от времени она рявкала на весь хор в профилактическом порядке. Но меня не ругали, потому что я пела чисто. Вместе с другой девочкой мы тянули все первое сопрано.

Мы исполняли разную хоровую музыку: от кантат Баха до гимна демократической молодежи; от оперных хоров Верди до современных экспериментальных композиторов, в чьей музыке не было даже тональности. Хор пел чаще всего а капелла, но изредка мы давали концерты с оркестром. На моей первой репетиции с ним мы пели «Магнификат» Баха.

В Иркутской филармонии кресла были обиты голубым велюром, а стены – покрашены в голубой цвет. Тяжелые голубые шторы сдерживали яркий уличный свет и звон трамваев. Но порой, когда оркестр играл на piano или делал драматическую паузу, пробивался назойливый звон. И когда я увидела нашего нового дирижера, в моей голове будто прозвучал тот звон, перебивая плавную музыку мыслей. Отныне звон преследовал меня постоянно. Иногда он становился резким, заставляя меня вздрагивать.

Это был высокий человек в клетчатом пиджаке. Непослушные светлые волосы напоминали одуванчик, глаза скрывались за круглыми очками в тонкой золотистой оправе. Дирижер был мне незнаком. Девочка рядом со мной – на подставке, где размещался хор, – шепнула, что он окончил Московскую консерваторию и его недавно пригласил худрук нашей филармонии. Я задержала взгляд на лице дирижера. На вид ему было тридцать – тридцать пять лет. Прозрачная кожа с синеватыми венками, прозрачные зеленые глаза со светлыми ресницами. Внешность слегка портили желтоватые зубы: как и все музыканты оркестра, он, по всей видимости, много курил. Его крупную фигуру было хорошо видно даже из дальних уголков сцены – управляя оркестром, он как бы возвышался над ним. Может, я бы не обратила на него внимания, не будь у него в руках палочки. А может, и обратила бы, да, скорее всего, обратила бы.

Дирижер вдруг строго посмотрел на меня, и мы пересеклись взглядами. Я не отводила глаз от его лица, пытаясь понять, кого он мне напоминает. Лицо было сосредоточено и почти мрачно, когда ему не нравился звук, но, добившись идеального тона, он расцветал. Я наблюдала эти метаморфозы с интересом и легким удивлением.

После репетиции я спустилась со сцены в артистическую и прочитала его имя в списке артистов оркестра, висящем на стене. Нового дирижера звали Влад Б. Имя Влад было значимым для меня: так звали мою первую настоящую любовь. Это было больше, чем звон: меня словно переехал трамвай и отрезал голову. Есть известная пьеса Теннесси Уильямса «Трамвай “Желание”». То, что я почувствовала, было, несомненно, желанием.

Лежа в темноте на кровати, я продолжала думать о том, кого напоминает мне лицо Влада Б. Перебирала в голове варианты, будучи уверенной, что уже где-то встречала его. Я нырнула в сон и оказалась на кладбище возле моего старого дома, где мы когда-то гуляли с Кащеем, Тьмой и другими юными готами. Я шла между могилами и слышала голоса из-под земли. Мертвые ругались, шутили, зубоскалили, как в рассказе Достоевского «Бобок», и совершенно меня не пугали. К тому же во сне кладбище заливал яркий солнечный свет, и оно выглядело очень радостно. Знакомая тропинка вывела меня к могиле молодого красивого бортрадиста – у этого памятника я плакала после ссоры с мамой, когда она узнала, что я больше не девственница. Я пыталась разглядеть лицо на керамическом овале и надпись, но во сне все выглядело размытым.

Сон окунул меня в ностальгию – я очень любила гулять на кладбище в бытность готом, но мы давно переехали в другой район, и теперь я видела его лишь из окна маршрутки. После пробуждения мне захотелось тут же побежать на кладбище и навестить давно забытого друга. Быстро позавтракав и обмотав шею легким шарфом, я побежала вниз по лестнице, словно на зов. Кладбище звало меня, оно меня ждало.

Оказавшись у заржавевших главных ворот, я будто бы лицом к лицу встретилась с тишиной. Казалось, звуки оживленной трассы замолкали, столкнувшись с этими воротами. Входя, я подумала, что кладбище необычайно красиво осенью. Кривые тощие березы напомнили мне рыжих женщин Шиле, замерших в бесстыдных позах. А те березы, что были поизящнее и стояли в ряд, походили на высоких девушек-ангелов с картины Фердинанда Ходлера «Избранный».

Я помнила дорогу. Пройти по главной тропинке до большого дерева на перекрестке, свернуть налево. Если во сне ослепительно светило солнце, то в реальности стоял пасмурный день. В глубине кладбища виднелся высокий крест – я узнала это место. Все было таким же, как много лет назад. Радость ностальгии охватила меня: захотелось прыгать, кружиться и танцевать, несмотря на самое неподходящее место.

Керамический овал с красивым гордым лицом не изменился. У подножия могилы стояли маленькие пыльные лампадки. Эпитафия: «Любимому мужу, отцу и сыну». Ему было ровно тридцать лет. Покойного звали Владислав – как я могла забыть это?

Я смотрю на его пухлые, словно накрашенные помадой, губы, и вижу, как они растягиваются в ответной улыбке, а темный лик светлеет. Так же просветлело лицо Влада Б., когда он добился нужного звучания у хора и оркестра. Бортрадист рад мне.

Я стою в цветочном магазине и выбираю цветы. Вот прекрасные синие гортензии – цветы тоски. Вот хризантемы – самые известные цветы скорби. А вот георгины и крокусы с грустно поникшими бутонами. Но мое внимание привлекают нежные лепестки белых лилий и ярко-фиолетовые ирисы – у тех и других горят золотые сердцевинки. Я составляю букет. Продавщица спрашивает, для кого он. Для мужчины, отвечаю я. Букет получился огромный.

Высвободив цветы из бумаги, я ускоряю шаг. Мне кажется, что я делаю что-то опасное и запретное. Остатки детской веры всколыхиваются во мне, и до меня доходит, что я совершаю грех. Мне очень страшно, что кто-то сейчас застанет меня здесь, молюсь: лишь бы никто не встретился на пути. Но на широком кладбищенском перекрестке мне встречается дед. Он возникает внезапно, словно материализовался из воздуха. Обычный пьяница в засаленном ватнике. Дед нахально косится сперва на меня, затем на букет, подмигивает и говорит надтреснутым голосом:

– Кому цветы несем?

Он хихикает – ехидно и подленько. Я несусь стремглав дальше, еще слыша, как он глумится. Однако, когда оборачиваюсь посмотреть, отстал ли он, не вижу никого. Исчез так же внезапно, как и появился. Он померещился мне или нет? Кажется, я почувствовала, как от него воняло перегаром. Или это был запах чего-то еще – потустороннего, адского, мертвого? Тут меня пронзило: да это же Хозяин кладбища. Мощный дух, коллективная сущность, состоящая из осколков сознания всех погребенных на погосте покойников. Как раз на главном перекрестке людям и встречаются кладбищенские духи – ты же знала об этом еще из детской книги про нечистую силу, дурында! С ними лучше не шутить. Выворачиваю карманы, нахожу пригоршню мелочи. Возвращаюсь к дереву на перекрестке и бросаю под него монетки. Чувствую облегчение. Вокруг, конечно, никого.

Чем ближе я подхожу к заветной могиле, тем чаще бьется сердце.

– Привет, Влад. Это опять я.

В ответ – молчание.

Я кладу цветы на землю, с минуту смотрю на керамический овал и на одном дыхании выпаливаю: «Пришла я на погост, прошу у тебя, покойник, помощи. Лети, разыщи раба Божьего Владислава. Пусть бы он сох по мне, Божьей рабе Нине, как сохнут твои кости в сырой земле. Чтобы видеть меня хотел, чтобы голос мой слышать хотел. Чтобы лик мой у него перед глазами стоял. Да будет так!»

Ухожу, не оборачиваясь. В голове проносится на популярный мотив: «Владислав! Oh, baby don’t hurt me, don’t hurt me, no more»[1]. Да, детка. Give me a sign.

Репетируем «Травиату» Верди с оркестром и солистами в концертном исполнении. Билеты давно раскуплены. Учим партии на коленках в последние дни. Бешеные глаза, трехчасовые репетиции без выходных. Новый дирижер оказался крутого нрава: я уверена, что он сравняет нас со сценой, и будет прав.

У меня нет голоса. Вокалисты шутят: «Архип осип, а Осип – охрип». Наверное, допоюсь до несмыкания связок. Все дни репетиций держится температура тридцать семь, больно разговаривать вслух. Взять концовку «ля соль ля соль ля соль ля-я-я-я» у Верди – просто нечеловеческая пытка. Хормейстерша кричит: нет слова «не могу». Ты, говорит, избалованная и неприспособленная к жизни.

Завтра, в воскресенье, весь день репетиция с оркестром, и я наконец-то увижу Влада Б., но это меня почти не радует. Во вторник в училище экзамен по вокалу, в тот же день меня поставили вести там классный час. Не удивлюсь, если и генеральный прогон оперы будет во вторник. Не осталось ни голоса, ни сил, ни времени. Я пишу заявление об увольнении, чтобы уйти после концерта.

На сцене душно. Разгоряченные музыканты гурьбой идут покурить на улицу. Хористы не курят, они выходят просто подышать. На крыльце курит высокий Влад Б. Я вежливо здороваюсь. Он смотрит мне в глаза, кивает и весело говорит: «Привет». Я в шоке: кладбищенское заклятие сработало, и дирижер обратил внимание на простую хористку, да еще и так дружелюбно обращается. Виду, конечно, не подаю. Я говорю ему, что скоро уволюсь. Он спрашивает, почему. Отвечаю, что пение в хоре мешает моей учебе. Он говорит что-то вроде: «Как же мы без вас, подумайте еще». Улыбается желтоватыми зубами. Он, конечно, смеется надо мной. Это без него оркестр никак не сможет, а я – обычная хористка, крошечный винтик в музыкальной шкатулке. Я говорю что-то вроде «рада была побеседовать», запираюсь в кабинке в туалете и рыдаю.

Весь концерт я смотрю на него, нашего дирижера. Он – путеводная звезда оркестра. Он как гордый белый журавль, а за ним клином летит весь оркестр. Он всегда спокоен, отчужден и строг. Я очень боюсь его расстроить: вступить не вовремя или спеть нечисто. Я даже очки надела, чтобы получше видеть его. Никто не запретит мне любоваться им на сводных репетициях. После концерта я пошла в отдел кадров и порвала свое заявление об увольнении.

В последующие дни я стала замечать, что перестаю узнавать свое отражение. Проходя мимо зеркал, задерживала взгляд: то, что я видела, было не похоже на то, что я привыкла видеть. Однажды пригляделась и поняла, что мои орехово-карие глаза позеленели, а длинные черные ресницы вдруг посветлели. Я смеялась и глядела в зеркало в туалете филармонии, а отражение – исключая мои новые глаза – вдруг начало расплываться. Эти глаза не отпускали, я смотрела в них и продолжала смеяться. Потому что в моих глазах поселился осколок его души. А потом я заметила, что на истончившейся коже проступили голубые венки. И волосы, которые я с осени красила в пшеничный блонд, – такой же, как у Влада Б., – начали виться и торчать, подобно одуванчику. Я становлюсь похожей на него, моего темного возлюбленного, потому что часть его души отныне во мне, мы связаны. Я готовлюсь к свадьбе на том свете.

Церковь, в которой меня крестили, носила имя Ксении Блаженной Петербургской. Муж Ксении, полковник Андрей Федорович, был артистом – придворным певчим. Он умер внезапно, без покаяния. Вдова шла за гробом, но вдруг решила похоронить себя. И сказала: «Это Ксеньюшка умерла, а я, Андрей Федорович, вдовец, один остался!» Она надела мундир покойника и стала называться его именем. Я помнила эту историю с детства.

Ночью мне снова приснилось кладбище. Я бродила по нему кругами, а под ногами гудела земля. Голосов было слишком много, они сливались в гул, становились все громче. Я поняла, что на самом деле не сплю и голоса доносятся не с кладбища, а с моей лестничной клетки. Я подошла к двери и заглянула в глазок. Там никого не было.

На следующей репетиции Влад Б. сам подошел ко мне в холле филармонии и поинтересовался, как дела. Я спросила, кто его любимый композитор, он ответил: «А ты как думаешь?» Я сказала: Шостакович. Но нет, Чайковский. Я возненавидела себя за то, что не угадала. Ведь я могла понять это по его выражению лица, когда оркестр играл шестую симфонию Чайковского, – я сама тогда разрыдалась от невыносимой красоты. Влад Б. ответил: «Мы этого и добивались», потом еще что-то хотел сказать, но тут подлетел его друг валторнист и вклинился в разговор. Я рявкнула на него: «Не мешай». Он не знал, что мы с Владом Б. венчаны в мире мертвых.

Параллельно хор разучивал «Курские песни» Свиридова. Я спросила девочек-хористок: «Вам не кажется, что эти “Курские песни” очень страшные?» Те сочли, что они жизненные, но не страшные. Но, как по мне, песни были жуткие. Уже из первой понятно, что все будет плохо. Соло на кларнете в оркестровом переложении – как пыль в глаза, как морок. Словно идешь в лес все дальше, не оглядываясь, он манит ягодами и цветами, а потом оказываешься в глухой чаще, которую и самый отчаянный крик не способен преодолеть. Во время кантаты ощущение, будто происходит что-то фатальное и с каждым шагом беда становится неотвратимее и непоправимее. А заканчивается все какой-то поразительной вакханалией, от которой у меня волосы дыбом вставали. Мне было страшно из-за этих песен, потому что они напоминали мою собственную жизнь. Среди них есть композиция «Ой, горе, горе лебедоньку моему» – мать отдает дочь замуж, зная, что ее ждет тяжелая доля. И оказывается права – муж изменяет девушке. Для меня не было ничего страшнее, чем выйти замуж несчастливо. Мама всегда говорила: «Выйти замуж – не напасть, как бы замужем не пропасть».

Я никуда не уеду. Я хочу остаться в Иркутске, рядом с мамой и старым котом Моцартом. Гулять на кладбище весной и осенью. Продолжать работать в филармонии. Я хочу, чтобы кругом всегда были одни и те же лица, чтобы ничего не менялось и чтобы в будущем сезоне меня ждала крутая программа и гастроли в Китае. Я слышу голоса мертвых, они мешают мне петь, они заглушают музыку и фразы дирижера. В перерыве мне не хочется ни с кем разговаривать. Я смотрю на свои руки, на короткие пальцы с обкусанными ногтями и окровавленными заусенцами. На миг они кажутся мужскими, плавными, музыкальными.

Я выхожу на улицу и подхожу к Владу Б. – он, как всегда, курит у входа. Беру его номер телефона и предлагаю сходить в бар завтра вечером. Завтра суббота. Он ухмыляется и соглашается. Вечером мне приходит сообщение от хористки из альтов: «Знаешь, Влад пьет и курит много, от такого детки больными родятся!» Я пишу ей в ответ: «Он не может иметь детей, потому что он мертвый». Жду весь следующий день, но сообщения от Влада нет. Я пишу ему сама, спрашиваю, все ли у нас в силе. Он пишет: «Не судьба нам встретиться».

Я бегу на кладбище. Смеркается, кладбище зловеще белеет своей снежной глубью. Березы, такие яркие и контрастные днем, поздним вечером чернеют: устремляясь в холодное небо, они сливаются с ним. Дорожки заметает. Мои ноги вязнут, в короткие ботинки забивается снег. Путь до могилы кажется непреодолимо длинным, я теряю чувство времени. В голове крутится фраза из стихотворения Хармса: «Движенье сделалось тягучим, и время стало как песок». Где-то фоном звучит музыка, и мне кажется, что это черное небо надо мной разразилось звуками. Под эту музыку, повторяя Хармса на ходу, я бегу к могиле бортрадиста. Зачем ты обманул меня, кричу. Бортрадист Влад безжизненно взирает на меня со своего керамического портрета. Он мертвый. И небо мертво. Мертво все вокруг – и я совсем одна здесь.

Зима бережет своих мертвецов. Под толстым, надежным слоем сугробов греются мертвые. Население Лисихинского кладбища соизмеримо с населением крупного поселка городского типа. Более сотни тысяч захоронений, если верить иркутскому аналогу Википедии. Покосившиеся кресты уходят в землю, их выкорчевывают, и остаются едва заметные, как грудь девочки-подростка, бугорки. А поверх них растут уже другие могилы, но они не видны под снегом. На крестах – белые шапки. Снег обжигает лодыжки. Я ложусь в тонком пальто на припорошенную землю, под колючий ветер, и прошу: забери меня, замети меня, укрой, чтобы не нашли. Прими меня, сделай одной из своих. Позаботься обо мне. Но кладбище не хочет меня принимать, и я плетусь восвояси.

Когда цвета умирают, они блекнут и сливаются в один белый цвет. Я иду по улице в мокром пальто и без шапки – потеряла на кладбище. Снег облепляет мои ресницы, и я пою: «Русское поле источает снег»[2]. Он приходит с небес и тотчас тает на мокром асфальте – под гул шагов в переулках, под шум машин. Я больше не узнаю улицы Иркутска, плутая во дворах, через которые каждый день срезала путь. Я иду все дальше и дальше, и вот дорога кончается, впереди только граница города с перечеркнутой табличкой, а дальше ничего не видно – белое небо слилось с белой равниной. Если и есть что-то там за ней, то в это уже не верится. Но настанет весна, и над кладбищем повиснет разноцветное коромысло. «Радуга над миром. Радуга над прахом. Радуга над кладбищем»[3]. Кладбище – это весь мир. Заросшие, заваленные мусором тропинки – это проспекты. Участки – это районы. Могилы – это тесные, холодные, сырые квартирки. В них покоятся истлевшие жильцы, которых давно никто не навещает. Кто позаботится о них в мое отсутствие?

Блаженная Ксения Петербургская, согласно тропарю, безумием мнимым обличала безумие мира. Храм находился на территории Ивано-Матренинской детской больницы, куда меня однажды ночью доставили с острым гастритом. Впрочем, я сама была виновата: не стоило выпивать двухлитровую бутылку «Спрайта» за вечер. В день крещения я прочитала житие Блаженной Ксении, купленное здесь же, в церковной лавке. Меня поразила сила ее любви к мужу и подвиг юродства. Это казалось очень романтичным, и мне тоже захотелось сойти из-за кого-то с ума.

В тот день, когда мне поставили диагноз «шизофрения», я была угашена мощными дозами лекарств и не смогла понять, что это значит. Я была под действием препаратов много дней. Тогда я еще ничего о них не знала. На современных препаратах можно даже жить обычную – вру, конечно, – не совсем обычную жизнь. Но в Иркутской психиатрической больнице, словно пользуясь беззащитным положением человека в психозе, меня накачивали плохими, устаревшими лекарствами. Такие лекарства парализуют умственную деятельность, и мыслительный процесс становится как у тупой невозмутимой коровы: разве что только вокруг не альпийские луга, а обоссанные матрасы. Я не знала, что от этих лекарств можно набрать вдвое больший вес и что именно это со мной вскоре и произойдет.

Я пребывала в блаженном психофармакологическом неведении. Я ждала от лекарств, что они сделают мир из призрачного и зыбкого четким и понятным. По крайней мере, мне казалось, что нейролептики примерно так и должны действовать. Но медикаменты лишь добавляли незнакомых, не свойственных мне ощущений, а мир вокруг оставался мерцающим и волшебным, как мираж. Я полубредила-полуспала на больничной койке, а игрушечная белая машинка-неотложка мягко везла меня сквозь туман туда, откуда возврата уже можно было не ждать. Меня укачивало, убаюкивало, мне было и плохо, и хорошо. За окном с решеткой расплывался призрачный город Иркутск, раздавались голоса из-под земли. Тогда я рассуждала, что лечат не лекарства, а сон, но лекарства нужны для сна. Нужен просто достаточный сон. Жизнь под общим наркозом. Целительная летаргия.

В больнице когда не спишь, то мечтаешь о нормальной еде. Дни до выписки скрашивали фантазии о том, что, как только я выйду отсюда, сразу отправлюсь в любимую дорогую кофейню. В самой приличной, может, даже модной одежде, а не в халате с пятнами, о происхождении которых лучше не думать. Особенно я тосковала по фастфуду. За пределами больницы он такой доступный, что и даром не надо. Но здесь передавать фастфуд пациентам было запрещено, и о нем оставалось только мечтать.

В моем больничном блокноте записана фраза:

«Сервекрыш – дом, в котором вермишель выложена сервелатом».

Судя по той записи, в свою первую госпитализацию я мечтала о сервелате сырокопченом. Вермишель в моей семье готовили по-особому: мама обжаривала ее с луком вместе с перекрученной в фарш колбасой. Это блюдо в той фразе как-то превратилось в крышу. Тогда, судя по всему, кукуха отъехала окончательно, поскольку фраза записана крайне неразборчивым почерком. «Агата Кристи» пели: «Хорошая крыша летает сама. И в самый низ, и в самые верха». Трали-вали, крыша, не знаешь, где будешь завтра. Никогда невозможно предугадать, что именно завтра ты окажешься в психиатрической больнице. Недаром с психиатрической больницей хорошо сочетается слово «загреметь».

Когда я была подростком, в день рождения мне разрешили поехать на концерт любимой группы в Москву. Но долгожданный концерт не состоялся, поскольку фронтмен группы, харизматичный и экстравагантный иранец, пропал и не выходил на связь. Я посмотрела выступления безликих коллективов на разогреве, а потом отправилась в гостиницу, чтобы мама не волновалась. Музыкант объявился на следующий день после концерта. Он написал в своем «Фейсбуке»[4] всего два слова: I’m OK. Когда я обнаружила себя в психушке, я тоже написала всем, что со мной все ОК, пусть не волнуются. Критика к своему состоянию – это когда понимаешь, что с тобой что-то не так. У меня всегда есть это понимание, без него не обошлось даже во время первого психоза.

После той бессонной ночи общения с мертвыми я сама вызвала себе такси, чтобы сдаться в ПНД. Такси мчалось быстро и весело, пробок не было. Мертвецы улюлюкали в голове.

«Тебя нет, тебя нет, тебя нет».

«Несерьезно, несерьезно, несерьезно».

«В споре номиналистов и реалистов победили номиналисты. Мы все – имена Бога. Мы здесь, чтобы его славить. Мир родился из Слова, и Слово было именем».

«Потрясениям и праздникам – да, ДА, ДА!!!»

«Так, слушай сюда, уродка. Сейчас ты на полном ходу открываешь дверцу машины и выпрыгиваешь наружу. С тобой ничего не случится: я все продумала».

«Товарищ, верь: взойдет она, звезда пленительного счастья!»

– Заткнись, заткнись! – Кажется, я отвечала им вслух.

В кабинете у психиатра мне было трудно усидеть на месте, я носилась из угла в угол, подстегиваемая веселыми настойчивыми голосами. Меня тут же уложили на кровать и поставили капельницу, пообещав, что скоро станет лучше. Перед тем как погрузиться в сон, я спросила: «Я перестану их слышать?»

Наконец благословенная тишина.

Пока я спала, меня то и дело выдергивали из сна, чтобы взять кровь или заставить поссать в баночку. Это было неприятно, как пробуждение в детстве, когда тебя гонят из-под теплого одеяльца, заставляют сменить уютную фланелевую пижамку на школьную форму и выпинывают в школу – в темень и мороз.

Один раз меня растолкали, чтобы отправить на консилиум. Для меня собрали целый срочный консилиум, и я почувствовала себя ужасно важной птицей. Меня завели в аудиторию, где сидели седой профессор, много студентов и комиссия врачей. Врачи ругались, спорили: «Нет, это не биполярное расстройство, это типичные шизофренические колебания настроения». А вообще я не помню, что там было: мне страшно хотелось спать. Кто-то из врачей спросил: «Маму любишь?», а я ответила: «Очень». Кто-то из врачей сказал: «Точно шизофрения». Потом меня отвели обратно в палату.

Моей соседкой была девочка-ровесница – Настенька. Ей тоже поставили капельницу и уложили спать. Но Настенька не хотела спать, вместо этого она пыталась уложить спать меня. Она сидела рядом, укутывала меня в одеяло, прижимала обеими руками к кровати, гладила по голове. Наконец я заснула: под такой дозой лекарств это было несложно, хоть Настенькины нежности и раздражали, даже пугали.

Когда я проснулась посреди целительной летаргии, в палате уже стояла ночь. Я подумала: «Теперь я точно стала не такой, как все». Это была мысль, залетевшая, как птичка в мое окно. Когда птичка залетает в окно, суеверные люди считают это предвестником смерти. Я была суеверной, поэтому сразу поняла, что это был предвестник смерти моего рассудка. Летящее желторотое безумие на воробьиных крылышках. Пичужка уселась в мозгу на ветке-извилине и заверещала свою утреннюю песню: «Теперь ты не такая, как все!» Я поразилась ей: «Привет, мысль! Вау, я умею думать!» И снова вырубилась.

На следующий день мать с кем-то договорилась и забрала меня из больницы домой. Я не замечала дверных проемов и чуть не скатилась с лестницы в нашей двухэтажной квартире. Я еще долго потом лежала в своей комнате на разобранном диване и смотрела «Твин Пикс», не особо следя за сюжетом: мне просто нравились музыка и наряды героинь.

Моя жизнь изменилась. Все, что происходило еще неделю назад, казалось далеким, полузабытым прошлым, вернуться к которому уже было невозможно.

Я не помню, как настала весна 2014 года и над Лисихинским кладбищем повисла первая радуга. После больницы я долго не выходила на улицу, а когда наконец вышла, обнаружила, что снег совсем растаял и резко стало тепло. В психозе я думала, что первым делом побегу на кладбище и найду себе нового мертвого друга вместо обманувшего меня бортрадиста. Но на кладбище меня странным образом не тянуло вообще. Мне было стыдно о нем даже думать, и когда я проезжала мимо в маршрутке, всегда отворачивалась и утыкалась взглядом себе в колени.

Мне было стыдно за то, что я верила в мистику и колдовство, как малограмотная деревенская бабка, и на философский факультет я поступала, провозгласив себя элиминативной материалисткой. То есть считала, что души не существует, а все ментальные состояния человека сводятся к биологии.

Но стыднее всего было появляться возле филармонии. Когда я увольнялась, пришлось сказать хормейстерше, что я не выдержала нагрузок и у меня случился нервный срыв.

В последние дни в Иркутске я избегала и любимого кафе в 130-м квартале, где во время фармакологического трипа уснула за столиком и разбила стакан. Я совершенно не помнила, как вышла из кафе, как расплатилась, как добралась до квартиры. Но с собой у меня зачем-то было пятнадцать тысяч, и по возвращении домой их, конечно, в кошельке не оказалось.

Во время психоза я на репите крутила несколько песен. Этот плейлист возбуждал воспоминания, от которых вспыхивали щеки, но мне все равно хотелось его слушать, – казалось, он помогает мне принять тот факт, что я стала реально не такой как все. Главной моей песней стала «На заре» советской группы «Альянс», которую я воспринимала буквально. Когда у тебя психоз, мышление сужается в точку и ты все воспринимаешь буквально – это называется «конкретное мышление». Я решила, что «На заре» – песня про шизофрению. Куплеты отзывались во мне беспорядочными психотическими видениями, а припев я радостно подхватывала своим высоким голосом:

На заре-е-е голоса зову-ут меня-а-а.

Голосов мертвых я больше не слышала, и иркутское кладбище мне больше никогда не снилось. Однако, переехав в Москву, я еще некоторое время чувствовала горечь и недоумение из-за того, что во всем этом огромном городе, среди миллионов людей, нет Влада Б. Что он очень-очень далеко, в конкретном месте – стоит и курит возле входа в филармонию. Но этот образ с каждым днем бледнел, а потом и вовсе растаял.

Родители в мой диагноз не поверили.

Мама как-то вернулась домой разъяренная и взвинченная. Я валялась на диване и безучастно пялилась в монитор ноутбука.

– Знаешь что, актриса погорелого театра! Тебе не кажется, что это все зашло слишком далеко?

– Что?

– Я говорила сейчас с твоим врачом. И знаешь, что она мне сказала? Во-первых, она спросила меня: чем ваша дочь занимается? Я отвечаю: дочь у меня умница, учится и работает, собирается поступать в МГУ! А она смотрит на меня реально так снисходительно, с такой жалостью, будто я нищенка с паперти. Говорит: ваша дочь не поступит ни в какие МГУ и учиться она больше никогда не сможет. Потому что у нее дефект личности. Вы, говорит, должны понимать, что эта болезнь разрушает психику и дальше будет только хуже. Ты думаешь, мне приятно было выслушивать, что моя дочь – дебилка умственно отсталая? Они там горазды на всех навешивать ярлыки. А ты? Ты этого добивалась? Хотела быть шизанутой, с прибабахом, не такой как все, лишь бы публику эпатировать? Тебе в ПНД медом, что ли, намазано? И теперь тебя закормили этими таблетками так, что ты с кровати слезть не можешь!

– Да, дорогуша, давай завязывай с этой своей блажью, – вмешался отец. – Тебе на нас вообще плевать, плевать, что люди скажут? Меня в городе все знают, и тут слух пойдет, что моя дочь в психушке лежала. Твои игры – это не шутки. Есть реально больные люди, а ты нормальная. И чтобы я ни про какую шизофрению больше не слышал.

Несмотря на то что я была вялая и сонная, как муха осенью, мне захотелось яростно спорить. Будто родители, отрицая шизофрению, отрицали саму меня. Родители беспокоились о своей репутации потому, что были богатыми и влиятельными людьми: в Иркутске они владели сетью гостиниц и другими объектами по мелочи. Они давали мне достаточно денег, и у меня было все, что я хотела. Все, кроме свободы.

Но я не стала ничего говорить.

Поступить в Москву я хотела в первую очередь для того, чтобы сбежать из-под родительской опеки. Если бы родители решили, что из-за своего диагноза я не могу позаботиться о себе сама, заперли бы меня под замок в Иркутске. Поэтому я молчала.

«Таблетки эти овощные ты пить больше не будешь», – было решено на семейном совете. На этом инцидент был исчерпан.

Музыкальное училище я окончила скверно: среди одногруппников у меня одной были плохие оценки – не было сил готовиться к экзаменам, и голос совершенно не звучал. Прибывший на экзамены ректор Красноярской академии искусств сказал мне, что я прелестна, но пение – не мое. Это было больше весело, чем грустно: я на миг почувствовала себя панком. То ли во имя мести гнобившим меня педагогам, то ли во имя удовольствия поорать панковские песни с незамысловатыми гармониями в противовес академической музыке, мы с друзьями устроили концерт в небольшом клубе, где исполнили каверы на «Гражданскую оборону». Правда, для этого диплом музыкального училища можно было не получать. Концерт был моим прощанием с Иркутском, ритуальным плачем по нему. В день вручения дипломов я сфоткалась на фоне училища с дипломом в руке. Там у меня волосы цвета борща со сметаной, покрашенные сразу после госэкзаменов, я ухмыляюсь и радостно показываю фак. Подобная фотография была сделана годом раньше на фоне иркутского иняза.

В самолете по пути в Москву я читала «Просто пространства» Жоржа Перека. Он писал о том, о чем я сама всегда помнила: для того чтобы чувствовать себя счастливее, достаточно лишь быть внимательнее к тому, что происходит вокруг. Книга успокаивала мое волнение перед переездом, ведь мне предстояло переосмысление своей жизни в новом, большом пространстве. Как не затеряться в нем? Я решила с ним подружиться. Рассматривать фасады домов, интересоваться, когда они были построены и кто в них жил, примечать черты комнаты, улицы, города. Не суетиться, не ходить одними и теми же маршрутами. Я буду разглядывать людей, сидящих в кафе, фантазировать, как каждый из них живет. И конечно же, записывать это, ведь почти все проходит и забывается, а счастливыми нас делает только то, что осталось. Не стоит тянуть с заметкой – чем она свежее, тем лучше.

Если бы заметки в телефоне не были так удобны, в моем доме валялись бы десятки исписанных блокнотов. Если бы не существовало сетевых блогов, от моих рукописных дневников переломились бы полки. Иногда я боялась все это утратить. Я опасалась, что однажды потеряю доступ ко всем своим блогам, что забуду сделать резервную копию данных телефона и заметки исчезнут. И тогда я садилась и переписывала – не все, только самое важное – от руки. Я писала ночи напролет, пока рука, посиневшая от чернил, не начинала отниматься. Мысль, будучи записанной хотя бы в виде пары кривых строчек на клочке бумаги, уже останется со мной навсегда – вырванной, спасенной из всепоглощающей пустоты. Заметки и дневниковые записи становились наработками для рассказов – я постоянно переписывала их, меняя структуру, шлифуя, убирая лишнее: я знала, что делать, как будто писала их всю жизнь. Мысль о том, что под впечатлением от переезда я напишу много новых рассказов, воодушевляла меня.

Незадолго до переезда мы воссоединились с Марком. Я следила за ним в соцсетях: он завел отношения с юной художницей готичного вида – на ее странице «ВКонтакте» были его портреты и песни Lebanon Hanover. Она и сама очень походила на вокалистку дуэта – короткое черное каре с челкой, винная помада, тяжелый подбородок, тонкие сигареты. Судя по шуткам и цитатам на ее стене, она была не глупа. На одной из фотографий она была в рубашке, которую я привозила Марку из Амстердамского секонда.

Однажды ночью мне стало скучно и я написала: «Марк, привет. Как твои дела? Надеюсь, ты счастлив со своей Юлей. Смотритесь хорошо вместе».

Он написал: «Нет, ты просто издеваешься». Через час Марк был уже в моей квартире с бутылкой вина (родители спали).

Я спросила с порога: а как же Юля?

– Она мудрая женщина, все прекрасно понимает. К тому же я еду в Москву, и мы все равно расстались бы.

– В Москву? А как же Питер и твой профессор?

– Профессор скоропостижно скончался. Пришлось взять курс на московскую консерваторию. Поэтому нам по пути. Так ведь?

Я украдкой окинула его взглядом. Серая кепка-гаврош, рубашка в клеточку, галстук-бабочка, узкие брюки и потертый кожаный портфель. Взгляд карих глаз оставался юным и живым, но в нем появилась глубина и мудрость – я самонадеянно решила, что Марк по мне страдал. Мне захотелось взять его с собой в новую жизнь – он внушал здоровье и стабильность.

Марк знал о моем психозе лишь то, что позволила ему знать я. Я сказала, что у меня было «помутнение» и мне пришлось ненадолго лечь в дурку. Он воспринял это с пониманием. Не отвернулся, как другие, не осуждал, был на моей стороне. Мне нужен был хоть кто-то из прошлой жизни. Марк казался красивой перламутровой ракушкой с побережья, которую берет с собой девочка-южанка, переезжая в большой город в тысячах километрах от моря. В Иркутске было свое море – Байкал. За символ Байкала могла бы сойти рыбка-голомянка, которая водится только в Байкале, но притащить ее в Москву было невозможно: голомянка состоит из жира и растаяла бы еще в аэропорту, перепачкав все вещи в чемодане.

В аэропорт нас провожал мой отец. Он сказал Марку на прощание: «Ты присматривай за ней, чтобы ничего не учудила, она у нас шальная». Марк кивнул со всей серьезностью, но как только мы прошли регистрацию на рейс, он начал смеяться: «Да ты у меня шальная императрица! Разве ж это новость?!»

В первый день в Москве я решила слоняться по зову сердца. Вышла на станции «Китай-город» просто так, свернула в переходе наугад направо. В одном из переулков оказалась красивая лютеранская церковь. Я подошла и сфотографировала ее, затем вернулась на шумную ресторанную Покровку. В арке оказался уютный книжный магазинчик «Ходасевич», где я купила несколько открыток в свою коллекцию. Я хранила открытки из разных музеев мира целыми пачками (однажды в Венской «Альбертине» я потратила триста евро на открытки). Вечером мы с Марком отобрали пару десятков самых красивых, приклеили на доску и повесили над диваном. Бесившую меня картину с ангелочками я сняла сразу же.

Как-то раз я сидела на Чистых – прямо на земле, вытянув ноги в зеленых, под цвет сочной травы, туфельках. «Я так мало тебя знаю, а уже люблю», – думала я о Москве. Теперь я здесь живу: ни встреч, ни планов, только бесконечное лето, чтобы все так же бродить наугад, по наитию сворачивая в таинственные переулки.

Мы с Марком осваивали центр Москвы точечно, станцию за станцией. Я без конца все фотографировала. В моем телефоне была карта, где снимки привязывались к локациям, – я открывала ее и выбирала новые места, чтобы отправиться туда и сделать очередные фото. Так сперва все Бульварное кольцо, а потом и весь центр в пределах Кольцевой линии покрылись точками с фотографиями. Я часами просиживала на сайте «Афиши», выписывая рестораны в заметки. Кроме того, еще до переезда я знала, что на Тверской есть книжный магазин «Фаланстер», в котором тусуются все интеллектуалы. Теперь я приходила туда набивать сумку книгами издательства «Колонна пабликейшнз» и журналами «Опустошитель», а потом, очень довольная, курила в арке разноцветные, как леденцы, женские сигареты.

Я благополучно сдала экзамен в магистратуру и поступила в МГУ на философский факультет. Марк прошел в консерваторию. После нашего первого Нового года в Москве мы с ним поженились. Перед этим мы лежали на диване, я читала «Афишу» с телефона, а Марк сидел в «Твиттере». Я спросила буднично и насмешливо: «Ну что, может, нам в ЗАГС уже пора, чего медлить?» Он ответил: «Да хоть завтра». Мы отпраздновали камерную свадьбу, где кроме нас была только фотограф. Она снимала нас в музее Бурганова в Сивцевом Вражке. На месте оказался сам скульптор, провел нам экскурсию по своей мастерской и подписал поздравительную открытку. После мы с Марком разделили утку по-пекински в фешенебельном ресторане «Турандот» на Тверском бульваре. Пафосный официант сказал: «Позвольте представить вам нашу утку», и мы едва сдержали смех из-за двусмысленности фразы, сохраняя торжественные лица. Стояло начало апреля, но было тепло, и я совсем не замерзла в платье без рукавов.

Мы просто жили, и все было хорошо. Ели хлопья на завтрак. Нюхали сирень и черемуху, а сирень была разных сортов: сиреневая, розовая и белая. Марк утверждал, что каждая пахнет по-своему, и водил меня от деревца к деревцу, но я, хоть убей, никакой разницы не ощущала. Моя первая московская сирень. В Москве я чувствовала себя лучше, чем в Иркутске. Здесь меня никто не знал, не видел, как я, объятая безумием, колдую на кладбище и гоняюсь за ни в чем не повинным дирижером. В Москве я была обычной прохожей: моим счастьем стало теряться в вечерний час пик в заполненном метро.

В Иркутске же я чувствовала себя так, будто стою на сцене под светом софита и произношу не до конца выученный монолог. В городе про меня и раньше распространяли сплетни, но теперь у знакомых появилась новая горячая тема для разговоров. Я была уверена, что они обсуждали, как богатенькая, избалованная и взбалмошная Нина слетела с катушек и выкинула номер, чуть ли не голой бегая по улицам. Я думала об этом и понимала, что у меня нет иного выбора, кроме как остаться в Москве навсегда. В Иркутск мне было нельзя.

Когда я уезжала в Москву, мне хотелось, чтобы у меня был кто-то. Марк. Но теперь Марка оказалось недостаточно.

Я всегда ревностно отстаивала то, что когда-то сочла своим. В детстве я ненавидела девчонок из школы, которые выряжались как готы, не являясь ими. Они были позерками: использовали готический стиль, чтобы выпендриться, но ничего не понимали в готике, не видели ее суть. Внешнее не соответствовало внутреннему. Быть не как все – это первым делом о внутренней жизни, считала я. Таких девчонок я презирала, поднимала на смех, смотрела на них столь враждебно, что они вскоре возвращались к своей обычной одежде. Уже в универе меня раздражали девушки, которые тоже красились в черный цвет и пользовались красной помадой. Я была уверена, что они меня копируют. Но это не вызывало гордости: только страх, что у меня отнимают индивидуальность, не дают мне быть неповторимой.

Это мое. Не прикасайся к моим вещам. Не слушай мою любимую музыку. Не читай моих любимых книг. После того как кто-то якобы посягал на то, что я считала своим, меня охватывало отвращение к этим объектам. Они становились грязными, оскверненными. Многие из них оставалось только выбросить. Я переставала слушать группы, если их начинали слушать все в моем окружении. Теряла интерес к зачитанным до дыр книгам. Без конца меняла внешность, если находился кто-то, кто принимал облик, похожий на мой.

Бывшие Марка остались в Иркутске и в прошлом. Они не писали, не интересовались его делами, никак не давали о себе знать. Но я вспоминала о них каждый день. Я вспоминала, как он заставлял меня дружить с ними и дарить им подарки. Как мне приходилось выслушивать шутки про групповой секс или советы о том, какие мне купить ему трусы. Как Лиза пошутила про «клуб девушек Марка», как Аля приревновала ко мне Марка и выставила нас утром после пьянки у нее дома: она хлопнула дверью так, что посыпалась штукатурка. Я вспоминала остроумные шутки Юли и ее талантливые картинки на стене «ВКонтакте» – и переживала, что я не так интересна, как она.

Мелочи вдруг стали важными. Я вспоминала, как товарищи Марка обсуждали его похождения при мне. Они говорили, что Марк не пропустит ни одной юбки, что он всем девушкам включает одну и ту же музыку, что его мечтает трахнуть вся женская половина училища – только и ждет момента, когда я зазеваюсь. Тогда меня все устраивало, но сейчас я рыдала: как ты мог быть таким козлом. Я допытывала его, спал ли он с Алей или Лизой, пока я в психозе привораживала дирижера, и какова была в постели Юля. Конечно, он не мог ждать, пока я набегаюсь по кладбищам, и заводил отношения. Но я считала иначе. Я орала, что если бы Марк любил меня, он ждал бы, когда я к нему вернусь, и все это время хранил целибат.

Я перестала есть и часами рассматривала себя в зеркале, выискивая все новые причины ненавидеть это лицо и тело. Но сильнее всего я ненавидела себя за то, что не могла отстоять свое. Еще хуже было думать, что на самом деле Марк никому не может принадлежать. Такие мысли рождали во мне жестокость к себе, к Марку и ко всему миру. Я чувствовала себя несчастной и обокраденной всеми. И хотя Марк не давал для этого совершенно никакого повода, он казался мне ненадежным. Я считала, что он бросит меня сразу, как только появится кто-то красивее. Ему ведь всегда нравились девушки модельной внешности – у него даже были отношения с одной всамделишной моделью, Кристиной. Она тоже переехала в Москву, я за ней следила. Придумывала, как он бросит меня и вернется к ней, будет включать ей мою любимую музыку и цитировать мои любимые книги. Своей красоты я скоро лишусь, у меня и нет красоты. У меня нет ничего, ничего, ничего – как хлыстом наказывала я себя этими словами.

Пока моими были только мои тексты. Я была матерью для своих рассказов. Женщиной, которая их вынашивает и порождает, располагая плодотворной силой – необъятной, как целый мир. Иногда эти тексты были ужасны, а в неправильных условиях и вовсе рождались мертвыми. Но я была также способна выносить и родить красоту. Я захотела родить ребенка – настоящего, живого, реального. Мне нужно было что-то всецело мое – чтобы я реализовалась как настоящая мать.

Мне снова нужен был кто-то.

Я мечтала о ребенке до такой степени, что когда мы с Марком ссорились и на время расходились, даже подумывала забеременеть от него тайно и воспитывать ребенка одной. Я старательно и методично проедала ему плешь на эту тему. Марк в целом был не против того, что называется пошлым словом «пополнение», но просил меня подождать несколько лет, пока он не окончит консерваторию. Но я не хотела ждать. С именем для мальчика я уже определилась – Иван. Я уверена, что у нас будет мальчик. Мне не нравятся другие мужские имена, точнее, я не могу представить своего сына с другим именем. Он только Ванюша. Когда-то я фантазировала, что моего сына будут звать Марком, но у меня уже есть Марк – мой муж. Я за то люблю Ивана, что головушка кудрява. Я мечтаю, что наш сын тоже будет кудрявым. И даже шизофрения – не препятствие. Я читала: риск передачи шизофрении по наследству от матери к ребенку – где-то тринадцать процентов. Если бы шизофренией болели мы оба с Марком, риск был бы намного выше – около сорока шести процентов. Но тринадцать процентов – это не так много. Все будет так, как предсказано свыше, нельзя предугадать будущее. Ни у кого из моих родственников вплоть до известных нам предков не было шизофрении, но у меня она проявилась. Да и вообще – есть ли она у меня? Может, все это было сном разума, временным «помутнением»?

Мне хотелось верить в лучшее. Как-то давно, на паре по немецкому в иркутском инязе мы проходили сослагательное наклонение – Konjunktiv II. На доске преподаватель написал примеры употребления. Komme, was da wolle – будь что будет. Koste es, was es wolle – любой ценой. Но этому не суждено было сбыться.

У каждого свои вечерние ритуалы. Кто-то принимает ванну с бомбочкой в окружении аромасвечей. Кто-то негромко слушает свой любимый альбом или смотрит перед сном сериальчик. Одно дело, что большинству людей ритуалы нужны для того, чтобы им стало комфортно. А у меня свои ритуалы – дискомфортные. То, что я делаю, причиняет мне боль. Но без этого я не могу. Я проверяю соцсети Али, Лизы и Юли. Я радуюсь, когда Аля позорится в «Твиттере» с очередной глупостью. Радуюсь, когда обнаруживаю, как на студийной фотографии Лизы поплыл фон – она сделала себя худее в фотошопе, и это заметно. Радуюсь, когда Юля пишет, что она в депрессии и ненавидит себя. Не одна я ненавижу себя.

Аля пишет в своем профиле: «Фаланстер – мерзкое место для напыщенных хипстеров. Делают вид, будто понимают своих Хайдеггеров».

Я понимаю две вещи: Аля в Москве и этим твитом она проехалась лично по мне.

– Марк?

– Ась?

По-моему голосу понятно, что разговор будет серьезным. По его голосу понятно, что он всеми силами пытается отмазаться от этого разговора.

– Ты виделся с Алей? Она в Москве.

– Ну да, виделся. Кофе попили в «Даблби».

– Ты в «Фаланстер» ее водил, да? В мой любимый магазин водил, да?

– О, она тебе, кстати, гостинец передавала.

Марк соскальзывает с кожаного дивана, лезет в портфель и достает оттуда помятую тоненькую книжку Хайдеггера. Принимаю книгу и брезгливо ставлю ее на полку.

– Подколола так подколола.

– Почему подколола? – Марк округляет глаза. – Это подарок. Ты учишься на философском. Специально для тебя выбирала вообще-то.

– Почему ты не сказал мне, что пойдешь с ней гулять?

– Это получилось спонтанно. Я что, должен за каждый шаг отчитываться? Даже за тот, что я сам не могу предугадать?

Я ложусь ничком и плачу. Когда больше не находится аргументов, я постоянно так делаю: ложусь на кожаный диван, который бесполезно застилать, потому что все белье с него слетает, укрываюсь с головой и приглушенно всхлипываю из-под одеяла. Так я приглашаю его поиграть в игру. Игра называется «Ты меня бросишь, наверное».

– Но почему брошу-то?

– Не знаю. Потому что я не такая красивая, как Юля.

– Да что ты заладила, Нинусь. Ты красивее в сто раз. У Юли мощная челюсть.

– Зато она умная.

– Ты тоже умная.

– Она смешно шутила. Читала много современной прозы. Тебе, наверное, с ней интересно было. Не то что со мной. Я вот художественных книг почти не читаю.

– Так начни, может, читать?

– Вот! Значит, ты хочешь, чтобы я больше читала? А почему ты терпишь и мне не говоришь? Тебе за меня стыдно? А Алю ты любил больше, да? Ты до сих пор ее любишь?

Кончалось все это глухими рыданиями и откровениями. Мне казалось, только рождение ребенка даст необходимую мне гарантию. Лишь во время разговоров о том, куда мы поставим детскую кроватку и где будем прогуливаться с коляской, я успокаивалась. Бывшие Марка отступали. Только полный семейный комплект заставит меня поверить в то, что я для Марка – самая важная женщина и самая большая его любовь. Моя мама про такое говорила: не нытьем, так катаньем. «Не мытьем», – поправляла я. «А ты – нытьем». В общем, я решила добиться этого и мытьем, и нытьем, и катаньем – буквально проехаться катком Марку по мозгам. Если он любит меня, рано или поздно он сдастся.

– Обязательно бахнем. – Марк цитирует прапорщика из фильма «ДМБ». – Но потом.

Мне кажется, это «потом» может не наступить никогда.

– Почему ты плачешь? – без конца спрашивает Марк.

В энциклопедии «Почемучка» для взрослых не нашлось бы ответа на этот вопрос. Да и ни на один другой из интересующих его вопросов. «Потому что когда ты вырос, ответы постигаются опытным путем, на своей шкуре», – злорадно решаю я.

– Сам как думаешь? Тебе твои бывшие дороже, чем я! Я ненавижу твоих сраных бывших!

Я вновь рыдаю – и про себя отмечаю, что я в этот момент хороша, как диснеевская принцесса. Если Марк сейчас сядет рядом, возьмет меня на руки, обнимет и поцелует в затылок, я тут же успокоюсь. Так всегда и бывает.

Нарыдавшись однажды вечером, я внезапно слышу голос. Кто-то появляется и говорит:

«Ты умрешь, ты умрешь, ты умрешь».

«Ты не нужна ему, ты ни к чему пригодна».

«Это начало конца. Ты разрушаешь все, к чему прикасаешься. Ты заражаешь все тленом. Ты гниешь заживо».

Это не мои мысли, но они звучат у меня в голове. Их будто кто-то вкладывает туда. У меня в голове клубятся тени. У меня в голове темнеет, и я вижу экран, на котором транслируют картинки, как я убиваю себя. Мне становится до отчаяния страшно.

Я не слышу этот голос как реальный человеческий голос, но без труда догадываюсь, чей он.

Захожу в соцсети. Аля написала две минуты назад: «Ники Минаж – отвратная баба». Я понимаю, что она написала обо мне: однажды в Иркутске я в шутку фотографировалась в образе Ники Минаж, густо намазав лицо тональным кремом, сделав темный контуринг и накрасив губы бледной помадой. Да, нет никаких сомнений в том, что Аля атакует меня мысленно, на расстоянии. Она ненавидит меня и желает моей смерти. Она за мной следит, как я слежу за ней.

Марк тем временем работает концертмейстером в вокальной студии: взрослые и дети поют всякую попсу, а он им подыгрывает на фортепиано. Он эту работу не любит и считает себя «живым караоке». Каждый день он возвращается затемно, мокрый от дождя, холодный и злой. Ему хочется полежать на диване перед телевизором, а не успокаивать свою безумную жену.

– Твои нетривиальные способы привлечь внимание эволюционировали. Знаем, плавали. Кончай устраивать цирк с конями, я очень устал.

– Я правда ее слышу. Она говорит мне сделать с собой что-то плохое. Она орет, что я умру.

– Тогда я вызываю скорую, и тебя закроют в дурке. Ты правда этого хочешь?

– Нет! Лучше умру, чем снова туда.

Марк ищет в гугле отзывы на психиатров. Находит какую-то женщину с двадцатипятилетним стажем. «Это внушает доверие», – говорит он. Она психиатр и психотерапевт. У нее орлиный нос крючком, седые короткие волосы и квадратные очки. Под ее фотографией длинные отзывы благодарности. Люди пишут, что она спасает пациентов. Психиатры ведь тоже, как и кардиологи, как и хирурги, вытаскивают людей с того света – тех, кто принял страшное решение. Психиатр действует не с помощью скальпеля, а с помощью хитрых психофармакологических схем. Марк записывает меня на прием в клинику на окраине Москвы. Прием стоит четыре тысячи.

Психотерапевтка говорит: «Не понимаю, из-за чего сыр-бор, ведь эта девушка осталась в Иркутске и никак не может вам навредить». Она прямо при мне спрашивает Марка, что он предпримет, если я сделаю с собой что-то плохое. У меня начинается истерика, по просьбе врача я выхожу, и они о чем-то говорят наедине.

Я сижу в коридоре обшарпанной третьесортной клиники, пью водичку из кулера в попытке прийти в себя и становлюсь свидетельницей следующей сцены. Беременная женщина цедит сквозь зубы, выплевывает слова в лицо старшему сыну, однако не срывается на крик. Хлещет его по щекам, как если бы тот был в обмороке, приговаривая: «Большой стал – тройки по русскому получать». Сын ревет. Мать шипит: «Вытри сопли», награждая его еще одной пощечиной. Грозится прийти завтра в школу и опозорить его на весь класс, подняв у доски за шкирку. Мальчик заикается, его оцепеневший от ужаса разум выдумывает неубедительные оправдания. Мне кажется, что мои мысли сейчас неповоротливы, как у школьника, над которым нависла тень матери с позорным дневником в руках. Моими мыслями завладели страх и голоса.

Всю дорогу из клиники мы молчим. Наконец мы приходим домой, и я спрашиваю Марка, что он думает обо всем этом. Он говорит: «Ты довела себя своей ревностью до психического расстройства. Если хочешь сохранить нашу семью, если хочешь счастливое будущее, ты должна лечиться и делать все так, как говорит врач». Кричу, что Марк послушался какую-то совковую докторшу, которой сто пятьдесят лет и которая воображает, будто имеет право распоряжаться мной. Убегаю в ванную, включаю мощный напор воды и рыдаю под него.

Моя истерика продолжается час. Марк вламывается в ванную и влепляет мне пощечину – по его словам, это было нужно, чтобы привести меня в чувство. Но не помогло, я рыдаю еще сильнее. Я кричу, что Марк – насильник, домашний тиран, он посмел поднять на меня руку и теперь будет бить меня постоянно. А меня нельзя обижать, ведь я ношу в сердце любовь. Я занята тем, что взращиваю ее, и, покуда она расцветает внутри меня, она должна получать все, чего я требую. Никто и ничто больше не смеет отнимать мои силы. Я хочу, чтобы несчастные, злобные, закрытые для любви люди не тревожили меня никогда.

После ссоры мы лежим, отвернувшись друг от друга, на нашем тесном кожаном диване. Утром Марк приклеивает на холодильник лист А4 с расчерченной таблицей. Он говорит, что я должна принимать препараты, которые назначила мне психотерапевтка из обшарпанной клиники, и отмечать каждый прием в графике. Я говорю, что не хочу принимать эти таблетки, потому что прочитала, что среди побочек – набор веса. Он говорит:

– Тебе важно быть худой или со здоровой кукухой?

– Конечно, худой.

– Ответ неверный. И вообще, ты не можешь сейчас решать за себя, ты больна. Какое-то время я буду решать за тебя. Потому что я несу ответственность.

Затем добавляет:

– А я вот читал, что некоторые на этих таблах, наоборот, худеют. Не ссы, все под контролем. – И треплет меня по волосам.

В МГУ студентам давали пригласительные в театр. Мы с Марком были в восторге: на халяву или почти на халяву можно было посещать спектакли в разных московских театрах. Поначалу мы этим пользовались и ходили везде, где только можно. Но быстро поняли: в лучших театрах вроде МХАТа или Мастерской Петра Фоменко билеты нам достанутся либо на балконе, либо за колонной, либо вообще придется стоять или сидеть на полу. В театрах похуже нам чаще доставались хорошие места, но спектакль мог оказаться ужасным.

Однажды мы с Марком сбежали через рекордные две минуты после начала, потому что поняли: будет невыносимо. На сцене взрослые мужики-актеры изображали детей детсадовского возраста, играющих в машинки и ковыряющих в носу, а зал ржал так, будто смотрит «Аншлаг», – и публика была соответствующая. После громкого басовитого крика «Воспитательница – сука!!!» наши с Марком тонкие натуры не выдержали, и мы быстренько слиняли. Марк шел в сторону метро быстрым шагом, курил и плевался.

– Отвратительный балаган! Я как будто в сельском клубе на капустнике побывал.

– Да, абсолютно! – Я перекрикивала шум автомобилей. – Удивительно, что в Москве ставят такой бред. Спасибо, хоть бесплатно.

– Вот тебе факт, Нинусь: в Москве есть буквально ВСЕ. Все, что угодно, на любой вкус, на любой кошелек. Мы явно не были целевой аудиторией сегодняшнего театра. Но я надеюсь, мы с тобой точно найдем здесь то, что нам подойдет. Что-то, что будет именно для нас.

И мы нашли это довольно скоро – камерный экспериментальный театр в переулках Арбата, скромный и незаметный. Казалось, там свои играли для своих. Если бы не пост в паблике бесплатных билетов для студентов, я бы, скорее всего, никогда не узнала бы об этом театре. Мы с Марком остались в восторге: это была сюрреалистическая фантасмагория по мотивам картин Магритта. Напоминало психоделический трип. Правда, в конце раздался настоящий выстрел, и у нас, сидящих в первом ряду, чуть не случился инфаркт.

Мы стали ходить туда снова и снова – уже не только по студенческим пригласительным: покупали билеты сами. Мы хотели пересмотреть весь репертуар полюбившегося театра. Нам нравилось в этом театре почти все, но там играла актриса, которая постоянно орала. Остальные актеры играли хорошо, среди них даже был один заслуженный артист России с густым поставленным голосом. Однако ее игра подбешивала и портила общее впечатление.

Эта субтильная блондинка играла героинь сильно моложе себя: в основном правильных пионерок, невротичных хороших девочек. Однажды я поняла, что она меня бесит, потому что мы похожи. Она словно мой двойник. У меня тоже светлые волосы (я вернулась к блонду), и я тоже выгляжу младше своих лет: невысокая и худая, ношу брекеты, гольфы и короткие юбки японской школьницы. К тому же Марк часто говорит, что я переигрываю.

Меня зовут Нина, но я мечтаю, чтобы меня звали Кассандра. Мое имя мне не идет, мне не нравится роль Нины: выпускницы иняза и учла, студентки философского факультета МГУ, бывшей хористки филармонии, участницы клуба девушек Марка, отбитой, наглухо сумасшедшей. С тех пор как у меня появился внутренний оракул, меня зовут Кассандра. Точнее, я хочу, чтобы меня звали Кассандра.

Я назвала так себя еще в детском саду. Какая-то девочка назвала так свою куклу, а я решила, что так будут звать меня. С тех пор, когда у меня спрашивали мое имя, я отвечала – Кассандра. «Как-как? Косая?» – все взрывались хохотом, а я вспыхивала от злости. Когда мне звонили и спрашивали «Это Нина?», я говорила «нет» и клала трубку.

Полиэтиленовый пакет из магазина «Продукты и табак» кружится над мусоркой. На это действие накладывается вальс Шопена в наушниках, и мне кажется, что пакетик – это белая пачка бестелесной балерины. Мы выходим из такси. От духоты и тревоги все в городе обретает цвет сепии. Воздух – шумный, как сжатая несколько раз фотография. Под грозовым небом темнеет покатая крыша театра, а на входе толпятся, прячась от вихрей пыли, люди с билетами.

Театр начинается с улицы. Отремонтированные исторические здания выполняют роль декораций, статисты щеголяют сдержанными нарядами. Кто-то включает натужный тусклый дождь, прибивающий пыль к асфальту.

Красота и свежесть чувствуется только в вальсе пакета над мусоркой. И все же я ищу красоту.

Массовка вливается в фойе. Мы пока что стоим у входа, пропуская всех и желая зайти последними, чтобы избежать давки. Муха жужжит надо мной и лезет к лицу, словно я умерла. Марк закуривает трубку и говорит:

– Олейников нашел в мухе поэзию. Он написал стихи «Я муху безумно любил». Десятников написал на них романс и приумножил красоту. Готфрид Бенн находил красоту в маленькой астре, воткнутой промеж зубов утопленника.

Он цитирует стихотворение, а я думаю про мертвую ловушку для цветка и ищу красоту в мухе.

– Нинусь, идем? – Марк прерывает мои размышления, убирает трубку в портфель и галантно подает руку.

В театре красные мягкие кресла, но стены голые, кирпичные, в стиле «лофт». Я знаю: чтобы увидеть картинку, соответствующую замыслу режиссера, нужно сесть в середину ряда, но всегда сажусь либо в начале, либо в конце.

Сегодня со своим моноспектаклем выступит итальянская актриса экспериментального театра города Порденоне, исследовательница комедии дель арте. Я не знаю ничего об этом экспериментальном театре. Я не знаю ни одной маски комедии дель арте. Я не знаю итальянский.

А Кассандра знает. Чтобы знать, необязательно нужен разум. Достаточно просто иметь внутреннего оракула. Посмотреть «глазами души», как завещал Платон. У Платона прекрасная душа в прекрасном теле называется «калокагатия». Отвратительное слово, не правда ли?

Внутренний оракул впервые открылся мне, когда я читала «Улисса» под школьной партой с экрана телефона. Разумом я не поняла ничего. Но я раскрыла глаза души и все поняла интуитивно. Я до сих пор помню, как начинается третья глава: «Неотменимая модальность зримого. Хотя бы это, если не больше, говорят моей мысли мои глаза. Я здесь, чтобы прочесть отметы сути вещей»[5]. На этом моменте я поняла, что могу видеть суть вещей глазами души. Это пришло ко мне как озарение с дальних звезд. С тех пор я все вокруг постигала интуитивно.

В музыкальном училище мне не давалась гармония, но я чувствовала музыку сердцем. Не понимая головой мысль книги или фильма, я постигала их вчувствованием. Если я почувствовала, о чем они, – значит, поняла. Это было невыразимым, похожим на прозрение, на вечное сияние чистой интуиции. Это или было, или не было.

В десять лет я обнаружила на полке книгу Блаватской «Карма судьбы». Прочитав ее, стала бояться встретить своего двойника – потому что двойник является человеку перед смертью. Когда в школьном актовом зале проводили мероприятия и весь коридор на втором этаже наводнялся учениками, я вглядывалась во все лица, боясь столкнуться с собой. С невысокой рыженькой девочкой в прямоугольных очках, в сером сарафане и с рубиновыми сережками. Но тогда я еще не понимала, что раз я вижу своего двойника глазами души, значит, он уже там.

Итальянская актриса выходит на сцену в мешковатом костюме в цветастых ромбах. У нее приземистая фигура. На ней темная маска Арлекина. Декораций за ее спиной нет, только скрюченные от экспрессионистской боли натурщицы с картин Эгона Шиле.

Начинается перформанс. Арлекин корчится, его тело корежит, он кричит. В это время сосуды в глазах моей души лопаются от напряжения. Кассандра понимает все, что происходит, я даю ей волю, я выпускаю оракула наружу. Спектакль становится сеансом прорицания. В монологе Арлекина звучит la ninna nanna и я вздрагиваю: похоже на мое имя. Это значит «колыбельная». Звучит и имя «Кассандра», мое настоящее имя, и мне хочется закричать от избытка чувств. Арлекин провозглашает на итальянском: «Моя вина! Моя вина! Моя величайшая вина!» Я закрываю лицо руками.

После спектакля я рыдаю в голос. Марк молча гладит меня по голове. К нам подходит работница театра и спрашивает, почему я плачу. Мой умный проницательный муж говорит:

– Она очень расстроилась, что ей не досталось программки с переводом спектакля на русский.

Девушка дает мне программку. Я читаю текст, и Кассандра понимает в нем каждое слово глазами души. Он об огромной боли, о вине, о тяжести быть собой. Об одиночестве, отчаянии и поиске красоты.

– Марк, это невероятно, – говорю я хрипло, с выжженными глазами.

– Это было потрясающе. Я чуть не провалился в себя от такого катарсиса. Но я бы просто с ума сошел, если бы был восприимчив к искусству, как ты. Пойдем домой. Тебе стоит переключиться на что-то легкое, масскультовое и капиталистическое. Посмотрим мультик «Мой маленький пони».

Мы выходим, делаем шаг за угол театра, и мне кажется, что я вижу ее. Девушку, похожую на меня как две капли воды. Невысокую худую блондинку с волосами до плеч и в очках. Моего доппельгенгера. Мне кажется, что я лицом к лицу встретилась с Кассандрой, и она предвещает мою скорую смерть. Но это оказалась лишь та актриса, которая все время орет.

– Вы с ней? Да ну, ни капли не похожи, – говорит Марк.

Марк родился 13 сентября, в один день с Шенбергом. Он этим гордится несказанно. Любит поразмышлять, каким бы он был, если бы жил в Вене тех времен. Тогда бы он на чистейшем немецком жаловался на неврозы на кушетке у психоаналитика. По утрам в душе Марк напевает «Форель» Шуберта: начиная с переливающегося, как ручей, вступления, он веселится, что в его исполнении «Форель» напоминает смех дятла Вуди из мультика, только звучит чуть более мелодично. Выскакивает бодрым, никогда не обтираясь полотенцем, энергично кряхтит, а струйки воды стекают на пол по тощим волосатым ногам, оставляя целые реки.

– Живи я в Вене тех лет, носил бы тонкий серый свитер, светлые шерстяные брюки и очки в круглой оправе. Звали бы меня не Марк, – но как? Тобиас? Людвиг? – еще не придумал. К старости, возможно, обзавелся бы тростью, шляпой и английским бульдогом. Его бы назвали в честь какого-нибудь великого поэта. Бульдог бы хрюкал и пердел, а я бы возмущался: «Байрон, как вам не стыдно!»

Мы хохотали. Так он мечтал. Хотя очки нужны были ему чисто для лоска: зрение Марка, как и его слух, было абсолютным. Собаку мы заводить не рискнули, рассудив, что нам будет некогда с ней гулять, но взяли из приюта взрослого кота. Марк увидел фото и сказал: хочу этого, у него бородка как у меня. И правда: маленькая серая бородка, а на кончике хвоста белое пятнышко.

Человеческие психологи сказали бы, что у Милоша тревожный тип привязанности. Он тоскует без людей, он любит человека оголтело, даже навязчиво, а на приеме у ветеринара проявляет поистине христианское смирение. Кота назвали Милошем в приюте, и мы решили не менять ему имя. «Интересно, он типа Милош Форман или Чеслав Милош?» – задумался Марк и вынес вердикт: «Он – Милош Жопич».

В Иркутске у Марка был роскошный инструмент «Блютнер», а здесь ему едва хватило денег на недорогое цифровое пианино «Касио», которое он презрительно называет «самоиграйка». Мы все равно торчим возле него целыми днями. Раньше я была такой легкой, что Марк сажал меня на колени и играл для меня вальсы Шопена и сонаты Бетховена, сетуя на то, что он уже многое не помнит наизусть, а ноты где-то надо раскапывать. Он учит меня отличать барокко от романтизма, а романтизм от авангарда. Когда он говорит о музыке, его голос оживляется, хотя и здесь не обходится без занудства: «Если бы ты не прогуливала пары по анализу музыкальной формы в кафе “Снежинка”, ты бы знала, что такое сонатное аллегро, а я не распинался бы тут сейчас перед тобой». Хотя я вижу, что распинаться передо мной ему приятно. Я слушаю его речь и музыку с упоением, завороженно наблюдая за руками, летающими по клавишам.

– Кто твой самый любимый композитор?

– Мне нравятся все на Ш: Шуман, Шопен, Шенберг, Шостакович. Все очень разные. Но играть мне, пожалуй, больше всего нравится Шопена.

– А сыграй свое самое любимое произведение?

– Их дохерища.

– Тогда сыграй то, что у тебя ассоциируется со мной.

Он, недолго думая, заиграл на нашей дрянной самоиграйке вальс Шопена.

– Так, Марк, а напомни: это у нас че?

– Че, че – хуй через плечо. Твоя музыкальная неосведомленность меня поражает – в каких облаках ты витала четыре года? Это же вальс номер десять в си миноре. Как говорится, это классика, это знать надо. У тебя есть синее платье. Ты в нем пела какой-то академ в учле. – Марк ностальгически улыбнулся. – Пела, правда, не очень, голос такой напряженный был, ну, у тебя всегда с полетностью были проблемы. А я всегда ассоциировал тональность си минор с синим цветом. Поэтому у меня в голове сразу зазвучал этот вальс, когда я увидел тебя. И волосы у тебя были медно-рыжие.

– Я тогда под Милен Фармер косила.

– То есть черные волосы с челкой – Нина Хаген, рыжие – Милен Фармер, а блонд тогда кто? Дебби Харри? Мне кажется, ты на нее смахиваешь немного.

– Да ну, мне никогда не нравились Blondie. Блонд – это безлико. Просто захотелось перекраситься, когда старый цвет надоел.

– С рыжим тебе очень шло. Ты была прелестна.

– Как майский полдень? – Я смеюсь.

– В мае, пожалуй, я впервые тебя заметил. Еще когда увидел твои голые фотки в профиле у того фотографа.

– И сразу влюбился?

– Скорее вдохновился.

– Марк, а если бы ты был музыкой, то какой?

– Я? Вторым концертом Рахманинова, наверное. Вот бы однажды выступить с ним где-нибудь в большом зале.

– А я была бы третьим Бранденбургским концертом Баха.

– Дорогая, прости, ты хороша, но не идеальна.

– Пф-ф.

– Ты и Бах? – продолжает нудеть он. – Сомневаюсь. Для Баха мозги должны быть в полном порядке. Гармония духа и тела по Платону. А ты расшатана до предела. Ты была бы какой-нибудь резкой крипотой вроде Шнитке или Пендерецкого.

– Ну спасибочки.

– А что, я люблю Шнитке. И тебя люблю, чудила.

И вот однажды вечером, за пианино, Марк говорит:

– Слезь с меня. Все коленки отдавила. Я не могу играть Прокофьева в расплющенном состоянии.

– Чего? Раньше все было нормально.

– Нинусь, ты стала слишком тяжелой. Заметно тяжелее.

– И что теперь? – лучший способ защиты – это нападение. – Я больше не соответствую твоим запросам? Бросишь меня? Уйдешь к анорексичке?

– Нет. Мне даже нравится, что эта женщина с мощными бедрами – моя жена. Такая уютная и такая родная. Я и сам не молодею. Но на коленях больше, пожалуйста, не сиди.

Это стало первым звоночком, что что-то не так. А потом все стало очевидно: может, некоторые на этих таблетках и худеют, но точно не я. Чуда не произошло, мой вес начал стремительно расти. Я взвесилась и увидела, что набрала пять кило за месяц. Марк сказал, что я достала ныть из-за внешности и нагнетать обстановку, и что на самом деле все совсем не так плохо, как в моей голове. Я даже похорошела, потому что раньше была доходягой. Я умоляю его разрешить мне бросить эти таблетки, но он следит, чтобы я не пропускала ни одной. Дозировка минимальна, и я чувствую себя прекрасно, но все время очень хочется жрать. Марк готовит мне диетическую еду.

– Запомни, Нинусь, курогрудь и овсяноблин – два столпа правильного питания!

– Звучит примерно как «мыло» и «веревка», – морщусь я.

– Ничего не знаю. Не хочешь курогрудь – не хочешь жрать!

Куриная грудка получается очень сочная, ароматная, в соусе из нежирной сметаны. К ней на тарелку Марк выкладывает томаты черри и углеводный гарнир – как он это называет, «картошка-моркошка». Ну посмотри же, какое красивое, разноцветное, жизнерадостное блюдо, говорит он, на него достаточно лишь взглянуть, и уже наполняешься здоровьем и энергией. Но я не хочу это красивое блюдо. Я хочу чипсов и шоколада. И безлимитный фонтан колы.

Мы выбираемся в центр прогуляться и заходим в «Зару». Испытываю фрустрацию: все такое красивое и недорогое, но размер S на меня уже не налезает, а ведь раньше я носила XS. Страшно представить, во что я превращусь, если уже стала такой огромной. Хочется распродать все свои вещи на «Авито», включая свое любимое платье – незабудкового цвета, с рукавами-фонариками. Я покупала его еще в Иркутске в детском отделе. Но сейчас резинка на рукавах врезается мне в руки и превращает их в сардельки, а само платье облегает меня второй кожей.

Я продолжаю ходить на сессии с психотерапевткой. В основном приходится слушать ее грошовые рассуждения. Например, о том, что шизофрения заразна, иначе как объяснить тот факт, что в подъезде ее дома живут сразу трое больных шизофренией? Еще она говорила, что у каждого психиатра есть нюх на шизофрению. У нее, допустим, нет никаких сомнений в том, что у меня шизофрения – это едва ли не написано у меня на лбу. Ее слова стали последней каплей. Я поняла, что больше не выдержу. К счастью, Марк не настаивал: главное, что подобрали лечение и мне стало лучше.

Я вспоминаю об Иркутске с теплом и тоской. Я скучаю, но помню, что вернуться не могу. Пересматриваю нежно-розовые фотографии своей прежней комнаты с мягкими огоньками гирлянды. Вот моя коллекция духов на туалетном столике, а среди них стоит открытка с репродукцией Пикассо из голубого периода: это посмертное изображение друга художника Касагемаса, которое я с легкой руки назвала «Дохлый жмур в гробу». Вот два скелета, Адам и Ева, – миниатюра в спичечном коробке, купленная на блошином рынке в Амстердаме. Вот синий ластик в виде бюста ван Гога, купленный там же. Вот винтажная шкатулка, в ней – мои любимые украшения: кристаллы на цепочках, облезлый от частого ношения кулон в виде ясеня Иггдрасиль, вписанного в окружность, кольцо-печатка в виде глаза, пластиковые серьги в виде крестов. На кровати, застеленной розовым покрывалом, лежит старый кот Моцарт.

Мы привезли Моцарта из крошечного, богом забытого поселка Варваринска, расположенного посреди бурятской тайги, когда были живы мои бабушка с дедушкой. И если в мои первые московские годы в «Азбуке вкуса» небольшой контейнер голубики стоил 600 рублей, то тем летом, когда мне было восемь, в тайге мы с бабушкой бесплатно набирали полные бидоны голубики (она говорила: голубица). Маслята, которые в Москве тоже стоят дорого, в Варваринске росли всюду в изобилии. Фотографии поселка невозможно найти в интернете – и из-за этого создается мистическое ощущение, будто это место существует только в моей памяти.

Моя любовь к кладбищам началась именно с Варваринска. Бабушка предложила мне сходить навестить могилу прадедушки: я тогда жутко боялась кладбищ, но она сказала, что там все свои и бояться некого. Мой прадед был китаец, он приехал в СССР в послевоенное время торговать полудрагоценным камнем нефритом, осел здесь и женился. По пути на кладбище мы с бабушкой собирали полевые цветы: основную часть букета оставляли прадедушке, но по одному цветочку клали на детские могилки. На кладбище было похоронено много маленьких детей. Бабушка работала поварихой в детском саду и знала, как умерли некоторые. Кто-то обварился кипятком, кто-то угорел в бане, кого-то убило проводкой. Они так и лежат там, под сенью хвойных деревьев, вечные, забытые, бедные малыши.

Вспоминая об этом, я почему-то решаю, что никто, кроме меня, не напишет о мертвых детях Варваринска. Вряд ли во всем поселке – среди живущих ныне и среди прежних жителей – нашелся хоть один писатель. Никто, кроме меня, больше не сможет написать, надо браться за дело, тем более у меня есть все нужные инструменты писательницы – воображение и память. Как цветы, я собираю истории-воспоминания о Варваринске в большой текст. Мне хочется поделиться им с кем-то родным. Наладить мостик с родными местами. Публикую текст на иркутской платформе для блогов и указываю авторство: «Писательница Нина Н.». Мой пост не проходит модерацию, его тут же удаляют с платформы. Всю ночь я горько рыдаю.

Единственное, чего мне ощутимо не хватает в Москве по сравнению с Иркутском, – это близость кладбища. Поэтому помимо театров и ресторанов я исследовала московские кладбища. Самое готичное, конечно же, – Введенское, но до него было очень долго и неудобно ехать. Ближе всего находилось Ваганьковское – на нашей ветке и не очень далеко от метро. Я планировала, что буду «дружить» с ним. У меня там даже появились любимые памятники: красивый крест под пышным кустом папоротника, золотая скульптура ангела и всегда заваленная цветами могила Есенина. Но такой тесной связи, как с иркутским Лисихинским кладбищем, у меня ни с одним кладбищем больше не возникло. Для меня оно было особенным. А может, это оно и сделало меня особенной?

Лисихинское кладбище – большое заброшенное кладбище на улице Байкальская между остановками «Микрорайон Байкальский» и «Лисиха». Там похоронены декабристы Муравьев и Юшневский. Наши окна выглядывали не прямо на него, – но если вытянуть голову, можно было видеть его край с белеющими оградками.

Мой детский сад находился через дорогу от кладбища. У меня была большая книга страшилок Эдуарда Успенского. Пересказывая их в группе в детском саду, я импровизировала, делая акцент на том, что Красная рука и Гроб на колесиках прилетают именно с нашего кладбища, и родители ребят жаловались на меня моей маме. Впрочем, острая ограда и кривые очертания крестов манили не только меня. Однажды во время прогулки несколько девочек из группы сбежали на кладбище. Они утверждали, что слышали звуки похоронного марша, хотя на кладбище уже тридцать лет как никого не погребали, и захотели посмотреть на похороны. Был страшный скандал, но увольнений не последовало. С этими девочками я не дружила, и поэтому они не позвали меня с собой, но я долго думала – а пошла бы я с ними сама, смогла бы обрушить на себя гнев воспитательниц и родителей лишь ради того, чтобы оказаться среди могил? Я ненавидела беглянок, потому что мне это нужно было больше, чем им. Ими руководило простое любопытство – у меня же с кладбищем была связь.

Тот, кто вырос неподалеку от кладбища, уже не может быть обычным человеком. Соседство с кладбищем меняет склад ума, прививает особую философию. У моей мамы, которая всю жизнь увлекалась эзотерикой, в девяностые была книга про фэн-шуй. Из книги я узнала, что если дом находится возле кладбища, вокруг него собирается слишком много энергии инь – женской, темной, тихой энергии, которая не уравновешивается мужской, светлой и громкой энергией ян, а это плохо для жителей дома. Я решила, что мой дом и вся я состоим из таинственной женской энергии инь. Странная маленькая девочка, чьи тайны знают только мертвые. Вообще-то это был довольно растиражированный в поп-культуре тех лет типаж. Мертвая девочка Ленор из комиксов и флэш-мультиков, эксцентричная Лидия из «Битлджуса», мрачная Уэнздей из «Семейки Адамс», сумасшедшая Алиса из игры American McGee’s Alice. Больше всего я походила на странную Эмили из комиксов Emily the Strange, которая жила с четырьмя кошками. В детстве у меня, как и у нее, были черные волосы и прямая челка, носила я тоже только черное – за исключением коричневой школьной формы, которую всей душой ненавидела.

Мимо Лисихинского кладбища я каждый день ездила в школу. Вдоль дороги, напротив кладбищенского забора, стояли подряд три билборда. На первом был изображен дядька, пристегнутый за рулем, на соседнем сиденье – он же, только вместо ремня безопасности – траурная лента и цветы в руке. На втором билборде был гроб на колесиках, ехавший по дороге среди обычных машин. На третьем – пластмассовый ангелочек и подпись: «больница № 666 для детей наркоманов». На местном телеканале «Аист» крутили не менее мрачную социальную рекламу. Мальчик с девочкой гуляют во дворе, у девочки в руках кукла. К ним подходит дядька и уводит в неизвестном направлении. Девочка оставляет куклу на скамейке. Закадровый голос говорит: «Однажды мальчик с девочкой вышли погулять, их позвал незнакомец, и они отправились с ним. Больше их никто никогда не видел». Детский голос спрашивает: «А что с ними случилось?» – «Случилось страшное». Дальше показывают эту куклу на скамейке: она вся грязная, с оторванными руками и ногами, без одежды и без глаз.

Изо дня в день нам с Лисихинским кладбищем приходилось сосуществовать. Изо дня в день связь крепла. Чем сильнее я боялась его, тем крепче меня влекло туда. Я прилипала к окну машины, когда папа вез меня в школу и сокращал путь, проезжая вдоль кладбищенской ограды. Я испытывала и облегчение, и досаду, когда он решал поехать другой дорогой.

По одну из сторон кладбища был парк, где я под присмотром мамы каталась на роликах во всей этой нелепой пластиковой амуниции. Мой путь в музыкальную школу тоже лежал рядом. Я забалтывала молодого, едва выпустившегося из колледжа, учителя гитары, лишь бы подольше не приступать к игре: рассказывала ему байки о том, как хожу на занятия, сокращая путь через кладбище и общаясь там с призраками. Так реально вышло бы ближе, но идти одной через все кладбище я бы зассала. Однако иногда я выходила на остановке «Лисиха», решалась зайти за ограду и шла по главной тропинке метров сто, постоянно оглядываясь, прислушиваясь и не теряя из виду главных ворот. Каждое девятое мая мы всем классом ходили возлагать цветы на братскую могилу. Среди большой толпы я чувствовала себя безопаснее и могла позволить себе спокойно поразглядывать имена и лица на керамических овалах, подсвеченные ярким, почти летним солнцем.

Я не могла не замечать присутствие смерти в городе. Мне всегда казалось, что над Иркутском реет незримый флаг смерти. Будто всеми нами правит смерть. Конечно, так оно и было.

Иркутск – город кладбищ. Он ими пронизан, изрыт могилами. Каждый иркутянин знает, что на месте центрального парка культуры и отдыха было самое большое городское кладбище – Иерусалимское. Большевики варварски разорили его: могилы были разграблены, плиты разрушены, часть из них пошла на фундамент строящихся домов, но многие останки так и лежат в той земле. В 2016 году власти наконец поняли, что парк развлечений на костях – это кощунство, и из парка убрали все аттракционы, а также отреставрировали старую кладбищенскую Иерусалимскую церковь.

Глазковское кладбище девятнадцатого века стало парком на улице Клары Цеткин. Заброшенное мусульманское кладбище находится прямо посреди спального района. Не стоит забывать и про многочисленные захоронения вокруг церквей, жуткий мемориал жертвам политических репрессий в Пивоварихе, советское кладбище на левом берегу Ангары и несколько старых могил на въезде в Ново-Ленино – район, куда по доброй воле лучше не соваться, особенно по вечерам.

Весной на своем родном Лисихинском я собирала бутылки и бычки в многолитровые полиэтиленовые пакеты и выносила на ближайшую помойку – я действовала совершенно одна, никого не призывая на подмогу. Да и вряд ли кто-то бы согласился убираться на заброшенном кладбище просто так, из одного уважения к мертвым иркутянам. Я была заведующей иркутских кладбищ, я была сердобольна к ним и верила, что мертвые отвечают мне взаимностью.

Я изучала все эти места, бродила по ним, делала фотографии и писала краеведческие посты в ЖЖ. Их комментировали незнакомые люди из других городов и просили найти могилы их родственников на том или ином кладбище.

Будь я композитором, я бы посвятила Лисихинскому кладбищу симфоническую поэму. Будь я художником, письменный стол ломился бы от кладбищенских пейзажей, воспроизведенных на бумаге во все времена года. Мы связаны.

Марк не фанат кладбищ. Его трудно туда затащить – не то что в театр.

– Когда-то у меня была фантазия заняться сексом на кладбище, как было у Батая в «Небесной сини», но я решил, что это уже слишком, – говорит он.

– Я не прошу тебя о сексе на кладбище. Я прошу всего-то прогуляться со мной. Днем, когда нестрашно и безопасно.

– Русские кладбища некрасивые. Они мрачные и давящие. Эти тесные ржавые оградки – между ними не протиснуться. Эти уродливые искусственные цветы. Безвкусица. Если бы мы с тобой жили в Париже, я был бы не прочь гулять на Пер-Лашез хоть каждый день.

– Много ты понимаешь! Мне наше Лисихинское дороже любого Пер-Лашез, Монмартра и Монпарнаса вместе взятых.

– Но почему?

– Потому что это мое детство.

– А-а. «Готика в ду́ше, black metal в ванной». Все с тобой ясно.

Начиная с детства, я чувствовала себя не такой как все. Я всегда знала, что мне предстоит особенный путь, и он будет длинным. Каждый бывший гот скажет, что готика – это состояние души, требующее самовыражения. А самовыражение – это в первую очередь про внешность. На эксперименты с внешностью меня вдохновил телевизор.

В детстве, когда мне надоедало перечитывать в десятый раз одни и те же книги, я включала его – в эфире постоянно крутили что-то новое. Я проводила дни наедине с телевизором. В нулевые показывали много запоминающейся рекламы, намертво застревающей в голове и порождающей море шуток. Хотя не все ролики были смешными.

«Синий цвет малины дикой мы поддержим диким криком», – так звучала реклама шоколадного батончика «Финт», сопровождаемая женскими воплями. Я вздрагивала, когда слышала их: мне казалось, что за окном кого-то насилуют.

Зато мне нравилась яркая, динамичная реклама сосательных конфет Starburst, похожих на разноцветные камушки. Я мечтала их попробовать, мне надоели барбариски. Но название в рекламе произносили слишком быстро и я всякий раз не успевала уловить: Старбарст, Старберст, а может, вообще Старбурст? Я тогда училась в пятом классе, мы это слово еще не проходили. Что оно вообще значит? Я стеснялась произнести его неправильно и боялась, что продавщица в ларьке меня не поймет. Как-то раз мы с мамой отправились по магазинам: я не стала заходить с ней в пропахшую кровью мясную лавку, мне было неуютно от вида сырого мяса, – хотя в приготовленном виде я с аппетитом его ела. Я зашла в другой ларек и гипнотизировала взглядом витрину, но в очередной раз стеснялась попросить у продавщицы эти конфеты. Мать вышла из лавки и я сказала ей: мама, продавщица говорит, что у них нет этих конфет, но они есть, купи мне их. Мама разъяренной фурией влетела в ларек: зачем вы обманываете ребенка? Продавщица смотрела на нас круглыми глазами. Мне тогда здорово досталось.

Целыми днями я смотрела разные передачи на «Муз-ТВ» и MTV. Мне нравилась быстрая смена ярких картинок. Красивые, стильные поп-звезды, телеведущие и модели. Ни у кого из этих модных див не было длинных кос до пояса, как у меня. Я уговорила маму сводить меня в парикмахерскую и подстричь мои длинные волосы. Мама была не в восторге, она сказала: «Волосы – твое украшение. Короткая стрижка женщин молодит, а девочек в мальчиков превращает». Я сказала, что хочу подстричься не под мальчика, а ограничиться коротким каре, что тоже будет смотреться женственно, но при этом современно. В парикмахерской сформировали пышную шапочку из волос и отдали на память мою обрезанную косу. Я смотрела на себя в зеркало и была очень горда. Но это было еще не все: в своих экспериментах с внешностью я решила зайти дальше. Следующим пунктом мы купили в универсаме хну, и я стала рыженькой.

Летом мы поехали на дачу, где я предстала в новом образе перед дачными подружками. Но к моему удивлению, Ксюша тоже подстриглась и покрасилась хной. Девочки крутились вокруг нее, а она обращалась с ними чуть свысока. Мне она сказала с усмешкой:

– Меня копируешь, да?

И девочки хором подхватили: «Нина косит под Ксюху». Я покинула компанию. Остаток лета я качалась на качелях у себя на участке и объедала малину с куста.

А когда лето кончилось и я вернулась в школу, противные одноклассницы пустили слух, что я коротко подстриглась, потому что у меня завелись вши. Мне было лень укладывать свое каре и оно висело жалкими сосульками, особенно зимой, когда голова потела в меховой шапке. Так я поняла, что эксперименты с внешностью не всегда заканчиваются хорошо и что я не хочу походить ни на кого в мире. Только на себя. Я должна быть неповторимой.

На MTV показали клип Evanescence – Bring me to life, и мне тут же снесло голову от пронзительной красоты и голоса Эми Ли. Она была исключительной и походила на печального темного ангела, падшего с небес. Я купила молодежный журнал Bravo ради плаката с Evanescence, где в небольшой заметке было написано, что Эми Ли – «готическая телка». В другом номере этого журнала напечатали большую статью о готах. Прочитав ее, я поняла, что это на сто процентов про меня и отныне я буду носить только черное.

За год мое уродливое каре отросло до плеч. Я заявила матери, что теперь я гот и должна, как все готы, стать брюнеткой. Маме было не привыкать к моей тяге к экспериментам, но она предложила покрасить мои детские волосы басмой, чтобы не портить их краской. Я спросила: «А они точно будут черные?» Получив утвердительный ответ, я побежала в универсам за басмой. Мы развели травяной порошок в воде и вымазали мне голову. Результат меня не убедил: волосы были черными, но недостаточно. Наутро вся подушка, на которой я спала, была в серых разводах. Я надела белую блузку и пошла в школу, а домой вернулась в серой блузке. Мать махнула рукой и записала меня в салон, где я попросила покрасить меня в самый черный цвет, чернее которого уже не бывает.

В главном Иркутском торговом комплексе нулевых, который так и назывался – «Торговый комплекс», мы с мамой купили мне пару черных блузок и пару длинных юбок. В магазине «Форма» были приобретены неубиваемые «камелоты», которые прослужили мне до второго курса. Для полноты образа не хватало лишь корсета. В Иркутске тех лет пользовался популярностью дизайнерский магазин Atman, где я увидела корсет своей мечты. Грубо говоря, это был не корсет, а шерстяной корсаж: на шнуровке, но без жестких косточек. Он стоил дорого, но я дождалась его, получив от родителей на день рождения. Какими бы строгими ни были мои родители, они практически всегда разрешали мне выглядеть так, как я хочу, и я была благодарна им за это. Тогда же одноклассница подарила мне диск Evanescence Fallen, и я врубала песни с него каждый день на предельной громкости, истошно подпевая.

Заслушав Fallen до заедания и нарядившись в самую готичную из всей моей готичной одежды, я снова отправилась в «Торговый комплекс» за покупками. Во время шопинга я заприметила магазин дисков на первом этаже. Запинаясь, спросила, есть ли у них готика. Молодой продавец посмотрел на меня внимательно и спросил, что я слушаю. Я ответила, что я горячая фанатка Evanescence. Девочка, это ненастоящая готика, сказал он слегка насмешливо. Evanescence только используют готический образ, но они не готы, равно как и финская группа HIM из топов всех чартов. Это лишь эмтивишный мэйнстрим, сказал он, и его губы чуть скривились. Я не знала, что значит слово «мэйнстрим», но поняла: это что-то плохое. Продавец спросил, слушала ли я группу Lacrimosa. Поставил мне альбом 2001 года Fassade. Меня слегка покоробило от голоса Тило Вольфа: казалось, ему медведь на ухо наступил. Я знала в этом толк, так как ходила в музыкальную школу и помимо гитары уже тогда занималась вокалом. Но музыка мне понравилась, я нашла ее потрясающе мрачной и возвышенной.

После этого я ходила в «Торговый комплекс» каждый раз, как у меня появлялись карманные деньги. Я так и не узнала имени продавца дисков, но он взял надо мной музыкальное шефство. Он подсовывал мне то, что, по его словам, сделает меня настоящим готом: например, Dead Can Dance, Cocteau Twins, Sopor Aeternus и всякий малоизвестный бельгийский дарквейв. Я стала читать о готической музыке в интернете, куда мне разрешали выходить через модем на целый час в неделю, – и заявлялась в магазин с длинным списком. Но больше всего мы оба любили готик-метал. При этом женский вокал был моим обязательным условием: мне не нравились рычащие волосатые мужики, мне вообще не нравились мужики. Кроме того, я обязательно пролистывала буклет диска с текстами песен, чтобы убедиться в отсутствии сатанизма[6]. Сатанизм был категорически неприемлем: я считала себя верующей и каждый вечер молилась перед иконой. Однажды продавец дисков включил мне альбом польской готик-метал-группы Delight, которую, кроме нас с ним, кажется, больше не знала ни одна живая душа. На обложке альбома была изображена голая мертвая девушка в неестественной позе со струйкой крови, вытекающей изо рта. Я стушевалась и сказала что-то вроде: «Ну я не знаю, мне кажется, что это очень жестокая картинка…» Продавец вспылил: «Готика – это про смерть вообще-то, про боль, страдания и смерть. Девочка, почему бы тебе не купить диск группы “Ленинград”?» Вскоре он исчез и ему на смену пришел другой продавец, который совершенно не разбирался в готике. Я перестала зависать в Торговом комплексе и просто покупала диски на свой вкус. А потом музыкальный магазин закрылся, и на его месте появился магазин домашних растений.

Я была очень одинокой. К тому же я была совсем ребенком, и это бесило: я чувствовала себя вечно юной, но давно повзрослевшей вампиршей Клодией из «Интервью с вампиром» Энн Райс, чьими книгами зачитывались все готы. Конечно, себя я считала гораздо взрослее одноклассников, но понимала, что крутые готы вряд ли воспримут меня всерьез и захотят общаться с ребенком. Однако я все же ждала, когда они придут в мою жизнь. Каждый день и в любую погоду я наряжалась в корсет и тяжелые ботинки, надевала на запястья шипастые напульсники, а на шею – большой крест. У меня была целая коллекция крестов. Я белила лицо маминой пудрой, завалявшейся еще с советских времен, а глаза подводила ее красным карандашом для губ. Своей косметики у меня тогда еще не было, и ярко краситься мать мне запрещала. Однако позже она подарила мне карандаш три в одном: для губ, глаз и скул. Он был перламутрово-синюшный: то, что надо для трупного макияжа.

Я должна была выглядеть так, чтобы свои смогли опознать меня, чтобы у них не оставалось никаких сомнений. И все же мне казалось, что моя внешность недостаточно готична. У меня не было длинного черного пальто, только красная спортивная куртка, которая ужасно сочеталась с длинной кружевной юбкой и «камелотами». Я ненавидела эту куртку. Мне казалось, из-за нее готы меня не примут. Хотелось реветь от того, что мне не разрешают накрасить глаза и губы черным, да и черной помады в магазинах косметики тех лет было не найти.

Когда я приближалась к школе, ноги становились ватными. Так было всегда или почти всегда. В школе я раз за разом переживала навязчивый страх, спускаясь с третьего этажа на второй: боялась, что лестница привела меня снова на третий этаж. В самых страшных кошмарах я бежала на противоположный конец третьего этажа и спускалась по другой лестнице, но снова оказывалась на том же самом этаже.

Директор моей гимназии не любил неформалов. Он за руку ловил ребят, не соблюдающих школьный дресс-код, и визгливо отчитывал, часто доводя до слез. Больше всего он терпеть не мог, когда девочки приходили в школу в брюках. Но поскольку на занятия музыкой я порой ходила сразу после уроков, в такие дни надевала штаны: в юбке на гитаре не сыграешь, так как по правилам надо широко расставить ноги и разместить инструмент между ними почти вертикально. Однажды директор изящно схватил меня за плечо, когда я норовила незаметно проскользнуть мимо, и сказал: «Школа – это храм знаний, а где ты видела, чтобы в храм приходили в брюках?»

Сам директор одевался весьма экстравагантно. Он носил длинный кожаный плащ, сапоги-казаки с цепочками, кислотные рубахи и широкие галстуки с крупным узором. Его было видно издали, как предупреждающий дорожный знак. Бонусом он выливал на себя каждое утро полфлакона дорогого парфюма. Даже если я встречала директора на улице, то сперва среди сотен запахов узнавала тяжелый шлейф, а потом уже замечала ярко-синюю переливающуюся на солнце рубаху и желтый галстук в красный горох. Я не боялась директора, перед которым робела даже моя мать. Мне казалось, он подавляет любое самовыражение, потому что хочет быть единственной яркой личностью в гимназии, – возможно, в детстве ему самому запрещали выглядеть как хочется. В этом я видела его слабость. И хотя он не раз придирался к моему внешнему виду – мне ничего за это не было.

Я высматривала готов в толпе, но они встречались редко и выглядели недружелюбно. Мы пялились друг на друга исподлобья, словно соревнуясь, кто из нас сильнее ненавидит жизнь. В моей гимназии училась девочка-одиннадцатиклассница в длинной черной юбке из трикотажа, с густыми черными тенями на веках и нежным белым лицом. Я наблюдала за ней на переменах. Лидия Чарская, которую я много читала в детстве, в своих историях про пансионат благородных девиц описывала случаи «обожания»: у каждой старшей ученицы была своя «обожальщица» из младших. Старшая снисходила до младшей и дарила ей шоколадные конфеты и надушенные носовые платочки, в то время как младшая строчила старшей восхищенные записки и во всем ей подражала. Я хотела «обожать» эту девчонку. Долго присматривалась, даже пересилила себя и подошла к сплетницам с параллели, чтобы разузнать про нее как можно больше. Выяснить удалось лишь имя – Оля Б., но она предпочитала, чтобы ее называли Тьмой. Мне хотелось подойти к ней, но я думала, что она не заметит такую мелочь, как я. Однако как-то зимним вечером я шнуровала «камелоты» в школьном холле и, подняв голову, увидела перед собой белоснежное лицо Тьмы, взирающее на меня с материнской нежностью. Звонким колокольчиковым голосом она спросила: ты тоже гот? Я сделала трагическое лицо, хотя хотелось закружиться в вальсе и громко крикнуть: «Йес!» Я беспокоилась, что Тьма решит, будто я не тру, не настоящий гот, а малолетняя позерка, каких я и сама презирала. Когда Тьма спросила, что я слушаю, я устыдилась своей любви к Эми Ли и мгновенно предала ее, перечислив несколько самых «элитарных» и малоизвестных групп. Да, сказала Тьма, я тоже их слушаю, а еще я просто обожаю Evanescence!

Я настолько хотела соответствовать критериям тру-гота, что мне бывало стыдно радоваться солнечному майскому дню, приближающимся каникулам или тому, что можно будет целыми днями читать Энн Райс и слушать музыку в CD-плеере. В один такой день, зная, что на меня никто не смотрит, я напевала под нос и летела, не глядя под ноги. Я не заметила, как на миг стала героиней банального ромкома: из-за угла выходил парень и я чуть не столкнулась с ним лбом. Он сотворил ехидную улыбочку, я покраснела и пробормотала извинения. Длинные волосы и выгоревший черный плащ, остроносые черные ботинки с заломами. Редкие усики и небольшая бородка. Невысокий рост. Значительно старше меня, видимо, уже студент. Вне всяких сомнений он был готом.

Я ждала, что еще раз встречу его и заговорю с ним. В дневнике, который я вела в блокноте на замочке, написала: «Мечтаю познакомиться с готическим юношей». В тот же момент мне стало страшно, что мама это прочитает: я вырвала страницу, скомкала и выбросила в мусорное ведро на кухне. Но когда я вернулась попить водички, за столом уже сидела мать, а перед ней лежала та самая смятая страничка, перепачканная жирными пятнами. Лицо матери выглядело зловеще. «Что это?» – спросила она. Я то ли ответила «ничего», то ли ничего не ответила. «И думать не смей», – сказала мама.

Я встретила того парня-гота снова, когда мы с матерью шли закупаться в гипермаркет «Окей». Я ненавидела туда ходить: среди бесконечных темных рядов с продуктами у меня всегда кружилась голова. Мать, проводив его взглядом, засмеялась: «Господи, это что еще такое? Вырядился как дьячок. Козлодоев какой-то». Внутри меня вскипела буря, но я предусмотрительно промолчала. Парень-гот еще не раз попадался нам на глаза, он жил через дом. Каждый раз мать, будто издеваясь надо мной, говорила: «О, Козлодоев идет». Когда она называла его Козлодоевым, мне казалось, будто она черным маркером подрисовывает усы и рога на фотографии моего готического кумира.

Все, что способно вызывать какие-то чувства, имеет свою тональность. Бывает, я выглядываю на улицу и вижу: сегодня ми-бемоль минор – почти белое облачное небо и убаюкивающий шелест опавших листьев. Однако тональность – лишь переменчивое настроение, пребывать постоянно в одной невозможно. Ля минор – это досада, грусть по мелочам, которая забывается сразу же после того, как ее выскажешь. До мажор напыщенно торжествен, в то время как ре мажор уютен и светел. Си минор – это синий цвет обоев в нашей комнате (отец разрешил нам их переклеить).

С утра я иду за кофе по пустынной московской улице, залитой бледным солнцем, и слышу, как искрящиеся аккорды звенят в воздухе. Музыкой, кажется, можно выразить и вздох разочарования из-за разбитой любимой чашки, и мимолетную улыбку, когда видишь в окне кошку, проходя мимо очередного дома. Музыка требует выхода и не приносит облегчения. Заключительный тонический аккорд – конечная цель в жизни, устойчивый, прочный: та самая прочность, которой мне не хватает. Мои чувства хотят прийти в тонику, но до нее, судя по всему, еще далеко, и я мучаюсь.

Я делюсь своими размышлениями с Марком – он считает мой взгляд «дилетантским». Мне кажется, он ревнует музыку, он хочет, чтобы она была только его, хочет быть из нас двоих единственным музыкантом. А мне все отчаяннее не хватает музыки.

Я иногда прошу Марка поаккомпанировать мне, чтобы не разучиться петь. Он от этих просьб не в восторге – ему хватает работы аккомпаниатора в своей студии. К тому же петь он мне почти не дает, включая, как всегда, режим занудства:

– Ну вот как ты вступила, что это такое было вообще – «Ка-а-а-алокольчики». Сначала кал, потом кольчики. Давай еще раз. И не ори.

– Не учи меня петь. Твое дело просто подыграть, – огрызаюсь я.

– Просто подыграть – найди минусовку в интернете. А мы с тобой здесь делаем музыку.

Музыка все чаще становится предметом наших разногласий, но она же нас и объединяет, делает нас союзниками. Я слушаю авангардный джаз и прог-рок, который любит Марк, Марк слушает синтипоп и готик-метал моей юности, и ему тоже нравится. Ставим, конечно, и саундтреки нашей любви – альбом “Pornography” The Cure и Боуи. Марк шутит:

– Поностальгировать от слова «понос»!

В музыке прописаны наши коды к взаимному познанию. Напившись пива, мы запираемся в караоке-будке и дуэтом поем Evanescence и Linkin Park. Перед этим Марк громко мычал, задавая мне тон, а я боялась нечисто вступить. Потому что любимая поговорка Марка звучит так:

– Голос – что в жопе волос: тонок, да нечист!

Больше всего на свете я боюсь, что он применит ее ко мне.

Однажды мне написал мой знакомый по Иркутску Паша, отец двоих маленьких сыновей. Он исполнял гроулинг в метал-группе и хотел научиться петь «чистым» вокалом. Я стала давать Паше уроки пения: они стоили тысячу рублей – пятьсот мне, пятьсот Марку за концертмейстерство. Я знала, что у Марка внутри все кипит от негодования, когда я учу Пашу петь – Марк считал, что я сама не умею петь. Но лишняя тысяча была приятна и мне, и ему. Жаль, что Паша походил к нам всего два месяца. Потом он уехал в командировку на две недели, а вернувшись, перегорел и не стал возобновлять занятия. Тогда Марк решил зарегистрироваться на специализированном сервисе и сам набрать себе учеников в дополнительную нагрузку.

Я училась на философском и считала себя остроумной интеллектуалкой – в глубине души я радовалась тому, что теперь точно стала интереснее художницы Юли, которая читает Барта и Фуко просто так, без системы, а я изучаю их в МГУ. Она к тому же осталась в Иркутске. Без разговоров: здесь я победила.

Количество умных книг в нашей квартире стремительно росло, но музыки мне все так же не хватало. Марк «фортепьянствовал» с утра до десяти вечера, а я все острее страдала от музыки, раздиравшей меня изнутри и не находившей выхода. Я стала смотреть требования к прослушиванию в московские профессиональные хоры, но везде было нужно высшее музыкальное образование. Еще я позвонила в один музыкальный театр, где мне сказали, что образование не так важно, как умение читать с листа. С листа я читала сносно, когда кто-то пел рядом со мной, – но стоило мне остаться одной с незнакомыми нотами в руке, как я начинала плыть и теряться. Я побоялась опозориться и на прослушивание не пошла.

– Марк, может, мне параллельно тоже поступить в музыкальную вышку?

– В Гнесинку, в Шнитке, в консу тебя не возьмут. Тебе светит только какой-нибудь «кулек», а если повезет – Ипполитовка. Тебе это нужно? Вспомни, как ты мучилась в учле. Ты же буквально каждый день страдала. В тебе так горит страсть к самоистязаниям?

– Я так скоро разучусь петь. Я хочу петь.

– Просто хотеть петь и хотеть стать профессиональной оперной певицей – это разные уровни мотивации. Ты можешь петь просто для души. Бери частные уроки по вокалу или запишись в студию вроде той, где я сейчас работаю. Чтобы просто петь, необязательно страдать пять лет. Ты же все равно не сможешь работать в театре. Не потянешь психически, не выдержишь конкуренции.

– Я не знаю, чем мне заниматься, Марк. Не понимаю, чего я хочу от жизни.

– У тебя классно получается писать, – сказал он. – Не желаешь написать книгу?

– О чем? О нас?

– Как скучно. Кто мы такие, чтобы люди побежали покупать книгу о нас? Ты можешь совместить свой полет фантазии с исследовательской работой и написать книгу о каком-нибудь малоизвестном композиторе двадцатого века. Мало ли их было, одиноких гениев, чьи современники еще живы. Ты могла бы взять у них интервью. Представляешь, какое важное дело?

Мне не хотелось писать о малоизвестных композиторах двадцатого века, не хотелось великой миссии и общественно полезного дела. Я хотела писать о себе. И немного о творчестве – которого так много было в нашем с Марком браке, но которое при этом было напрочь лишено романтики. Наше творчество было очень деловитым, рутинным. Как и весь наш брак.

Моя мама говорила, что у Марка развита горловая чакра, отвечающая за творчество. Союз мужчины и женщины, основанный на уровне горловой чакры, – творческий союз, союз художника и музы. Но восемьдесят процентов всех отношений в мире основаны на уровне второй чакры Свадхистаны – половой. Это симпатия на уровне внешности, эмоций, совместимости в сексе. Ну нет, у нас точно не так, говорю я. Нас связывает нечто большее, чем секс, у нас с ним точно союз по горловой чакре. Хоть я и не муза для Марка и он вообще не верит в мой талант, но мы только и делаем, что треплемся о музыке! А вот и нет, говорит мама. Чтобы перейти на высшие уровни отношений, люди должны научиться отдавать. Вот Марк отдает: ты ценишь то, как он о тебе заботится? А ты ему отдаешь энергию любви? Улыбаешься ли ты ему, говоришь ли ласковые слова, сопереживаешь ли ему, прощаешь ли его? Ты же ему все простить не можешь его прошлое, пилишь. Тебе нужно раскрыть любовь в сердце. С любовью делать ему подарки, с любовью готовить пищу. Почему у вас в семье готовишь не ты, а он? Мы начинаем яростно спорить во время телефонного разговора. Я говорю: я не собираюсь доказывать, что люблю своего мужа, кладу трубку на взводе. А потом понимаю, что мама права. В самом деле, с Марком у нас крепкий обыденный брак. А большего давно нет. Наверное, так же, как и у многих семей. Совместный дневник заброшен, новых фото не появляется, потому что ломо-камера осталась в Иркутске, а письма в розовых конвертиках забыты в ящике письменного стола. Иногда я достаю их оттуда и перечитываю. А потом перевожу взгляд на Марка, который матерится под нос, заполняя документацию. Он замечает, что я на него смотрю, поворачивается и говорит:

– Опять бездельничаешь? Там гора посуды скопилась.

В моих первых отношениях, напротив, было очень много романтики. Но какой у них был уровень чакры, согласно классификации моей мамы, – черт знает. Это вообще было что-то за гранью добра и зла.

– КОЗЛОДОЕВ?! – Мамин голос перешел на ультразвук. – НЕТ, ТОЛЬКО НЕ ОН! ТЫ НИКУДА НЕ ПОЙДЕШЬ!

У Тьмы волосы были цвета вороного крыла, собранные в конский хвост на затылке, виски – выбриты, впереди – мелированная белая прядь, как у Тило Вольфа из «Лакримозы». В тот день она надела китайский корсет со шнуровкой и длинную гипюровую юбку. Я была в коротком черном платье с высоким горлом и в рваных колготках в сетку. На ногах у нас обеих красовались «камелоты». Кащей тоже был в черном: он накинул засаленный кожаный плащ, несмотря на июль. Впрочем, все мы оделись немного не по погоде, но мы привыкли – нужно испытывать страдания, чтобы помнить о неизбежной смерти.

Тьма и Кащей сосались на каменной лавочке за памятником сибирскому поэту Ольхону, представляющим собой гранитную глыбу. Это было место, где все готы пили красное вино и паршивый химозный абсент. Я была безумно и безответно влюблена в Кащея, но он не подозревал о моих чувствах. Кащей достал мыльницу «Олимпус» и щелкнул нас с Тьмой на память. Тьма сделала вид, будто кусает меня за шею. Я включила с телефона Sopor Aeternus в ужасном качестве.

Мы сидели час, а может, два. Кащей разлил вино по пластиковым стаканчикам. Он сделал царапину на запястье канцелярским ножом и выдавил по капле крови нам в стаканы. Тьма села к нему на колени и заворковала. Я почувствовала себя лишней. Кащей начал декламировать Бодлера. Сила искусства тронула меня. Хотелось плакать: то ли от красоты, то ли от неразделенной любви.

Мы молча шли по главной тропинке кладбища и фотографировались возле вычурных памятников. Но таких было мало: основная масса захоронений на Лисихинском – из советских времен, как и везде. Облезлые железные оградки, ржавые красные звезды и покосившиеся деревянные кресты – истинному тафофилу, то есть фанату кладбищ, здесь поживиться особо нечем. Под ногами валялись бутылки и выцветшие обрывки искусственных цветов. Мы остановились возле роскошного – по меркам старого провинциального кладбища – памятника: барельефа с двумя девушками, скорбно склонившими головы. По легенде, здесь похоронили двух сестер, но ни имен, ни даты было не разобрать – памятник сильно ушел в землю. Я сфотографировала обнимающуюся парочку возле могилы двух сестер.

Вернув фотоаппарат Кащею, я сделала десять шагов назад, в кладбищенскую гущу. Мое внимание привлек керамический овал, словно окликнул меня. На фото – молодой человек со звучной двойной фамилией. Годы жизни: 1931–1961. Ровно тридцать лет. Он – молодой бортрадист, погибший в авиакатастрофе, рядом с ним похоронен и весь остальной экипаж.

Лицо бортрадиста мрачное, но красивое. У него чувственные губы и утонченный овал лица. Черно-белая фотография контрастна, отчего кажется, что у него густо подведены глаза. «Готично», – подумала я. Он улыбался спокойно и жутко, как герой Ахматовой. Я уставилась на него во все глаза, и мой угреватый темный принц даже слегка померк рядом с ним.

– Шэдоу! Ты что там? – позвала Тьма.

– Иду, – отозвалась я и нехотя зашагала к друзьям.

Я отдала бы все на свете, чтобы Кащей стал моим, но он выбрал Тьму. У Тьмы была нелегкая судьба: она появилась на свет в результате случайной связи и жгуче ненавидела свою непутевую мать и заодно всех мужчин. В Кащее ее привлекала увлеченность правыми идеями, – а может, и то, что он подрабатывал в магазине CD-дисков на улице Фурье и у него всегда был доступ к классной музыке. Нас познакомила Тьма, и я тут уже узнала моего готического кумира Козлодоева из соседнего дома. Решив, что он дан мне судьбой, я влюбилась еще сильнее. Правда, кумир сказал, что меня не помнит.

Я успела переслушать кучу всякой музыки, и мне нравилось разное, но мурашки у меня по-прежнему вызывал только голос Эми Ли. Она была мне родной, и Кащей всячески подкалывал меня за это. Однако в облике самого Кащея прослеживался явный закос под вокалиста Cradle of Filth, а эта группа тоже считалась попсой: меня так и подмывало сказать ему об этом, но я боялась, что он нахамит мне в ответ.

– Придешь в гости? – не здороваясь, спросил Кащей, позвонив мне в конце августа – сразу после моего восемнадцатого дня рождения, на который он не явился, поскольку мои родители были категорически против.

– Слушай, лень, если честно, тащиться через весь город. Может, пойдем на «Круг»?

«Кругом» в Иркутске назывался отрезок набережной, где в теплое время года собирались неформалы, шокируя прохожих внешним видом и вызывающим поведением.

– Нет. Я хочу, чтобы ты пришла. Мне плохо.

– Что с тобой? А Оля?

– Ее не будет. Я жду тебя.

Я влезла в черные джинсы-клеш, напялила черную футболку с крестом, вышитым крупными кристаллами, и поехала на отшиб, в Юбилейный микрорайон. Как назло, Кащей недавно переехал и теперь жил далеко от меня, через дорогу от огромной областной больницы. Он говорил, что чувствует от нее флюиды смерти и тления. Когда я пришла, он был уже пьян. Открыв мне дверь, Кащей нетвердым шагом прошел в единственную комнату, оклеенную черно-белыми постерами, и забился в угол дивана, завесив лицо жидкими черными волосами. На корнях пробивался родной светло-русый цвет, из-за чего они казались еще более редкими и сальными.

– Васенька, что с тобой?

– Тьма… она хотела умереть из-за меня… ее едва спасли.

– Она в больнице?

Мне было и жутко, и жутко любопытно. Не каждый день становишься свидетельницей таких страстей.

– Шэдоу, я решил ее бросить, потому что выбрал тебя! Но как я могу теперь…

На этих словах он откинул волосы с лица и выразительно посмотрел мне в душу. Меня пробрал холодок. Эта сцена снилась мне во снах. С другой стороны, наша подруга загремела в психушку, и это событие омрачало нашу любовь, внезапно оказавшуюся взаимной. Оно делало историю более трагической и, конечно… готической. Моя любовь отличалась от пошлой возни моих одноклассников. Она была темной, красивой и необычной, как дорогая черная роза, которую я мечтала однажды получить в подарок от моего готического кавалера.

Кащей потянулся ко мне, я прижалась к нему и неловко ответила на поцелуй. Я поняла, что роковой момент дефлорации вот-вот настанет, но, к стыду своему, ни о чем не догадалась заранее и не надела свой самый роскошный комплект черного кружевного белья. На мне были нелепые хлопковые трусы с бантиком и лифчик без чашечек – казалось совершенно недопустимым предстать в таком виде перед избранником. А еще я не успела побрить ноги, точнее, подумала, что можно не брить, раз я в джинсах, которые Кащей уже настойчиво стаскивал с меня под зловещие верещания Дэни Филта.

– Послушай… – Я пыталась перекричать музыку, но из пересохшей от волнения глотки вышло только сипение. – Это мой первый раз!

– Понимаю, – закричал Кащей в ответ. – Чиста и непорочна, как ангел…

Он сбегал в ванную, принес полотенце и застелил им простыню. Я до сих пор помню его. Синее, с дельфинами и надписью Pattaya. Тьма, выйдя из психушки, удалит меня отовсюду из друзей и перестанет замечать, а потом и вовсе уедет в родное Бодайбо, устроится там где-то в бухгалтерии и родит от алкаша. Я буду вспоминать ее нечасто.

Я снова пришла на кладбище. Кое-где виднелись кучки мусора. Я увидела маленький крестик и табличку под ним с готическими буквами. «Здесь покоится Эди Шнайдер», значилось по-немецки. Эди был всего год. Чуть правее от Эди – похожая могилка, только более потемневшая и покосившаяся, но маленький крестик и немецкие готические буквы все те же. Девочку звали Катя. Дальше – бронзовая роза на могиле молодого парня. Роскошный мужской бюст с треснувшим постаментом, выкрашенный в золотистый и алый, – искала в интернете, кто это, не нашла. Тут же поодаль надпись от руки: «Семен. 15 лет. Убит. 44 г.» Широкая тропинка уводит вдаль.

Но вот сгущаются тучи, деревья, могилы. Становится совсем тихо. Будто и ветерок не колышет листья. Небольшой проблеск солнца чуть-чуть золотит памятники: свет пробивается сквозь стволы берез. В глубине кладбища похоронены советские летчики со всеми почестями. У них ясные, благородные лица. Вечная молодость, вечные сила и мужество.

«Привет. Ничего, что я снова пришла? Ты красивый».

В ответ молчание.

«Пока Тьма лежала в психушке, Кащей лишил меня невинности. От него пахло водкой, смешанной с клюквенным морсом. Я так хотела этого, но мне не особо понравилось. Больно не было, разве что совсем чуть-чуть».

«Любимому мужу, отцу и сыну», – значится на его памятнике. Я представляю скорбящих по нему женщин. Представляю торжественные похороны, на которых строем стоят летчики в форме и звучит духовой оркестр. Хоронили весь экипаж. Их было пять человек, и вот теперь в ряд стоят пять гробов. Я погуглила его фамилию и прочитала про эту аварию. Грузовой самолет разбился в снегопад во время захода на посадку. Он упал в лесу под Красноярском, но похоронили всех здесь, в Иркутске.

Фотография черно-белая, но я легко воображаю его в цвете. Я вижу его живым. Он высок, подтянут и изящен, у него длинная шея, ему так идут его летная форма и отложной воротничок. У него темные волосы, строгие зеленые глаза, легкая тень усталости под ними. Но в моей голове он улыбается и шутит, он не знает, что скоро умрет, он молод и витален. Я представляю его в последний день жизни: как он обнимает жену, прощается с малышом и отправляется в свой последний полет. Я верю, что он храбро принял свою смерть и ни один мускул не дрогнул на его гладком лице. Я смотрю на фотографию и думаю о том, что почти полвека назад в мире был такой мужчина, а сейчас его нет. Жалею, что не родилась полвека назад. Думаю о том, что хотела бы встретить кого-нибудь хоть немного похожего на него, но тут же отметаю эту мысль. Он недоступен и идеален, любое сходство с ним было бы лишь насмешкой, кощунством. Таких, как он, нет и больше не будет.

Дверца оградки сломана и криво приставлена. Я отодвигаю ее и прохожу к могиле. Сажусь прямо на землю. Замечаю смятую пивную банку, поднимаю и выбрасываю за оградку. Долго вглядываюсь в лицо мертвого бортрадиста, глажу холодный овал пальцем с черным облупившимся ноготком.

«Прости, что долго не приходила. Я под домашним арестом, сбежала с пар. Посмотри, какие сегодня огромные облака. Мне кажется, что облака – это души мертвых. Знаешь, я больше не хочу приходить сюда с готами, это неправильно – тревожить покой умерших. Я пришла к тебе. Знаешь, мама прочитала мою переписку с Кащеем и все узнала. Она сказала, что ей не нужна такая дочь – маленькая потаскушка, которая гуляет до свадьбы. А папа сказал, что Вася нищеброд, и если я выйду за него замуж, то пусть сам меня обеспечивает, – он ни копейки мне больше не даст. Еще грозился отправить его служить в военно-морской флот. Я больше не могу находиться дома, там все чужое, я чужая».

Я сижу у могилы до тех пор, пока не начинает смеркаться. Я исповедуюсь красивому мертвому бортрадисту, и мне становится легче. Я едва окончила школу и поступила на бюджет в Иркутский иняз. Добро пожаловать во взрослую жизнь, маленькая Shadow666. К этому моменту твои главные достижения – пятьдесят четыре постоянных читателя на «ЛиРу», двадцать симпашек и одна антипатия от какой-то завистливой сучки.

Поступив в университет, я начала проводить время где попало, лишь бы не дома. На первом курсе взяла факультативом третий язык. Мой отец мечтал, чтобы я выучила китайский, я пошла туда только ради него. Но китайский оказался мне не по зубам. Первые сложности выбили меня из колеи, в которую я даже не успела толком войти. Китайский язык я видела в гробу, однако использовала его для прикрытия: объясняла им свое отсутствие дома.

Чтобы вранье было убедительным, нужно, чтобы половина вранья оказалась чистой правдой. Это я поняла еще в пятом классе, когда симулировала простуду. Я нагревала градусник на батарее, – но предварительно покупала в киоске мороженое, снимала шапку и в расстегнутом пуховике бежала стометровку от киоска до дома, после чего горло реально начинало саднить. Так было и с китайским – раз в неделю я честно его высиживала, а уже во второй раз вместо китайского ехала к Кащею на край света, куда ехал всего один-единственный автобус.

Кащей наконец отказался от субкультурного погоняла в пользу своего реального имени – Василий. Ему понадобилось несколько лет, чтобы принять свое имя, которое он считал сельским и максимально неготичным. Зато теперь он даже мог иронизировать: «Нам с твоим котом Моцартом стоило бы поменяться именами, потому что Васька – это имя для кота, а Моцарт – это вокалист моей любимой группы Umbra et Imago». При этом он многозначительно двигал бровями: творчество Umbra et Imago было проникнуто мощным эротическим флером.

Вася был старше меня на шесть лет. Его выгнали с последнего курса исторического факультета за ссору с профессором. Помимо подработки в магазине дисков он устроился в бюро переводов – в подвальную контору и тоже за копейки. Вася набрал с десяток кило на дешевой калорийной еде, сменил засаленный кожаный плащ на поеденный молью лыжный свитер, обрезал свой жиденький хвостик и перестал краситься в черный. Однако он остался таким же, как и был, – сибаритом и декадентом с пристрастием к хорошим стихам и плохому алкоголю. Мне было запрещено видеться с ним под страхом смерти.

На день рождения родители подарили мне мои первые дорогие духи. Black XS for Her от Пако Рабанна, я выбрала их сама. Сперва мне приглянулся готический шрифт на флаконе, а затем понравился и сам аромат: сладкое теплое какао с пряностями. Я душилась ими каждый день – Вася жадно нюхал мои волосы и приговаривал, что от меня пахнет «девочкой». Он читал мне стихи Верлена и Рембо и рассказывал захватывающие сплетни из жизни нищей офисной крысы.

Я, в свою очередь, зашивала дыры на его единственных штанах и готовила ему картофельное пюре на молоке с магазинными куриными котлетами. Я впервые готовила что-то сама. Так я испортила огромную кастрюлю макарон, превратив их в склизкую кашу. Потом решила пожарить замороженные блинчики: они подгорели с обеих сторон, а внутри остались ледяными. Я была самой ужасной домохозяйкой, но Вася с умилением смотрел, как я вожусь у плиты. Я садилась за стол с убитым видом, Вася садился напротив. Я вздыхала: «Разрешаю тебе это не есть». Он говорил: «Ну я же ем, значит, съедобно». И добавлял скептически, но ласково: «Хозяюшка моя».

Новый год я отметила с Васей, наврав маме, что мы соберемся с девочками дома у одногруппницы. На мне была подготовка новогоднего стола: я не успела настрогать крабовые палочки и бой курантов встретила с ножом в руке. Сосед Василия свалил бухать с корешами, и мы остались одни в хрущевке. Вася тоже напился и стал вспоминать любовь всей своей жизни, с которой расстался еще задолго до отношений с Тьмой, – девушку Настю из его родного Усть-Илимска. Расстались они в таинственных, но трагических обстоятельствах. Вася пьяно плакал и говорил, что Настя пользовалась теми же духами, какими душилась моя подруга; что он хотел бросить меня и замутить с моей подругой – только из-за ее духов. Потом он сказал, что я хорошая и он подарил бы мне эти духи, но он нищий переводчик, пашущий на двух работах, а в стране экономический кризис, и неизвестно, что будет дальше. Потом мы занялись грустным нетрезвым сексом. В процессе я нашла за кроватью черный капроновый чулок с кружевной резинкой, но ничего не сказала. Наверное, какая-то польза от этих отношений все же была: романтика закончилась, и я поняла, что такое демо-версия семейной жизни.

В 2009 году мы с мамой завели среднеазиатскую овчарку Лору. Щенка мы взяли у моего одноклассника: его родители занимались разведением собак, но оказались недобросовестными заводчиками, и собака нам досталась проблемная. Ветеринары сказали, что она родилась со слабым сфинктером. Это означало, что она обоссывала полы практически беспрестанно, а я не вытирала за ней вовремя, и мы с мамой без конца ругались. Я вечно была грязной, как обоссанный собакой пол. На меня бросали такой же взгляд, каким могли смотреть на вонючую лужу. Я думаю, мама догадывалась о моих отношениях с Васей. Я понимала это по ледяному тону и ее резким движениям. Родной дом стал полем битвы, которую я день за днем проигрывала. Мне казалось, что моя мать надевает строгий ошейник на меня, а не на среднеазиатскую овчарку Лору и ее слова впиваются мне в горло – от этого в горле возникал комок. Я боялась возвращаться домой: по дороге домой из иняза сердце сжималось от тревоги, а ноги подкашивались. Мне казалось, что мать ищет малейший повод, чтобы выместить на мне злость: например, однажды она разбудила меня в воскресенье в семь утра и закричала, что я опаздываю в универ. Собака меня тоже раздражала: от нее была только грязь, вонь и слюни, а еще она лаяла на моего любимого кота Моцарта. Мать лаяла на меня за то, что это я выпросила у них эту собаку и «вынесла все мозги».

Однажды я поняла, что мама все же любит меня. Причиной был мой нос. В Иркутске очень холодные зимы, температура часто опускается ниже тридцати градусов. В тот день мой нос был абсолютно белый – целиком, до переносицы, и еще лицо немного вокруг. Я увидела отражение в окне стоящего во дворе автомобиля и закричала. К счастью, дом был уже близко. Но руки так замерзли, что я долго не могла расстегнуть сумку, достать ключи и открыть дверь. Дома мы оттерли нос. Я была так напугана, что плакала, и мама тоже. Нос болел, но скоро прошел, а потом у меня поднялся жар. Остаток дня мама демонстративно со мной не разговаривала.

Однажды маме захотелось пробежаться по магазинам, и она предложила мне пойти с ней. Я давно не была в магазинах, и давно они не наводили на меня такого уныния. Глядя на шикарные манекены, наряженные в трикотажные костюмы от Сони Рикель, я почувствовала, что душа на самом деле, как и тело, данное человеку с рождения, ни во что не одета. Она совершенно голая – как в те моменты, когда мы стоим голыми перед большим зеркалом и пугаемся собственной незащищенности. И вдруг стало холодно, неловко и грустно.

Весь торговый центр был украшен разноцветными огоньками. Мы зашли в большой парфюмерный магазин. Из-за обилия резких запахов вокруг выступили слезы. Среди дорогой косметики и духов я казалась себе самой одинокой на свете: мне надоело чувствовать нелюбовь. Надоело быть повзрослевшей девочкой, которая не принадлежит себе. Я была уверена, что всех вокруг любят и понимают родители, что других девочек дома ждет сладкий чай, любовно приготовленные домашние голубцы и совместный просмотр сериала «Солдаты» по телевизору. И лишь у меня одной все не так. Я была лирической героиней песни Das Lied vom einsamen Mädchen, которую в разное время пели певица Нико и Мартин Ли Гор, и сердце мое было мертво, как камень. Разве что волосы у меня были не светлые, а черные, – как у другой немецкой певицы, Нины Хаген. Я распространяла вокруг свое губительное одиночество.

Все поправимо, успокаивала я себя. Нужно только немножечко подождать. Вот я и ждала. У меня была теперь своя взрослая жизнь – тусовка, вечеринки, бойфренд. Но почему мне так одиноко и больно? Вывожу шариковой ручкой на запястье слово «поправимо», и вдруг мне кажется, что стержень превращается в иглу и уходит под кожу. Я понимаю, что я больна одиночеством и мне нужно лекарство.

Раньше от одиночества меня спасала вера. Я была подростком, когда захотела принять крещение. В тот год на экраны вышел фильм Мела Гибсона «Страсти Христовы». Выйдя из кинотеатра, я залегла дома с задернутыми шторами, три дня рыдала и отказывалась от еды. А потом сказала маме, что верую в Христа и хочу быть крещеной. Только я хочу покреститься в католичестве, потому что мне ближе эстетика готических соборов и молитвы на латыни. Мать на меня наорала и сказала, что я с дуба рухнула. Пришлось согласиться на православие.

В моей комнате стояла старинная икона Казанской Божией Матери. Лицо Богородицы было невероятно красивым и теплым. Я знала всего две молитвы: «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся». После их прочтения перед иконой я принималась молиться своими словами за здравие Эми Ли. Я сопереживала ей: из группы ушел Бен Муди, который, судя по всему, оказался настоящим мудаком с говорящей фамилией, а ведь она считала его лучшим другом. Я просила у Иисуса и Богородицы, чтобы Эми Ли скорее выпустила новый альбом. Затем я просила о любви и о том, чтобы раб Божий Василий обратил на меня внимание. Но, потеряв невинность, я почувствовала, что больше не имею права ничего просить у Бога и прикасаться к иконе. Я грехопала, стала грязной, неугодной Ему. Он больше не услышит меня и никогда до меня не снизойдет. Я перестала молиться, задвинула свою веру в самый дальний угол сердца и снова вернулась к мистике, которая всегда казалась мне проще и понятнее.

Наверное, у меня сдали нервы. Рассудив, что нервы лечит невролог, я записалась в поликлинику. Врач сказала, что это проблемы, которые решает не невролог, а психиатр, и выписала мне направление в ПНД и легкий дневной транквилизатор на первое время. Когда мать увидела таблетки и направление, она вынесла вердикт: «Ты ничем не больна, не выдумывай. Если ты и больна, то только ленью, эгоизмом и потребительским отношением к людям. Тебе надо не таблетки глотать, а менять себя». Затем она вышла из комнаты, хлопнув дверью. На следующее утро я вместо пар пошла к психиатру. Это был первый раз, когда я обратилась в ПНД, но тогда еще я не знала, что это навсегда.

Темный январь 2009 года. В восемь утра еще темно: злобно поблескивают зажигающиеся тут и там окна домов. В мрачный облезлый коридор приемного отделения Иркутского ПНД ввозят каталку. На ней, издавая нечеловеческие звуки, барахтается тощий полуголый человек. Его удерживают четверо, пытаясь сделать ему укол. Напротив меня сидит лысый старик с косоглазием и надрывно кашляет, хлюпая и клокоча. Хотелось отвернуться, но в этом тесном коридорчике некуда было отвести взгляд, и я уставилась на свои коленки.

Наконец вызвали. Симпатичный врач указал на стул. Я примостилась на краешек. Полная немолодая медсестра, сидевшая напротив врача, спросила «Что там с этим?» и кивнула на дверь. Врач скривил губы и поправил очки. Да наркоман. Доупотреблялся. Всю ночь буянил, чуть из окна не выскочил. И все не успокоится. Параллельно врач что-то строчил в мою карточку. Медсестра велела мне идти с ней. Она завела меня в маленькую комнатку, где тут же схватила стеклянную палку, обмотанную ваткой, и сунула мне глубоко в рот, пройдясь по горлу так, что на глаза навернулись слезы. Потом то же самое она проделала с моей задницей. Врач закончил писать и передал карточку медсестре.

Откуда-то из угла вылез пожилой санитар. Я побоялась, что он сейчас схватит меня за руку и потащит в неизвестность, но тот просто вопросительно уставился на меня. Медсестра всучила ему карточку, и он молча развернулся к выходу, жестом позвав меня за собой. В коридоре на каталке лежало уже обмякшее тело наркомана. Вокруг него стояли врачи и вполголоса переговаривались. Увидев, что я смотрю на них, один из них накричал на меня.

Мы вышли на улицу. В лицо дул ветер и летели снежинки. Я едва поспевала за угрюмой спиной санитара и его решительными шажищами, замерзая без шапки и в расстегнутом пальто, ему же все было нипочем в одном халате. Дошли до дальнего корпуса, в котором размещался дневной стационар – белое трехэтажное здание с балкончиком. Санитар впустил меня в помещение, до того обшарпанное, что я не смогла определить изначальный цвет его стен. В углу стояло два разорванных в клочья кресла. Санитар дважды стукнул в крайнюю дверь. Оттуда вышла дежурная, забрала у него мою карточку, и он ушел прочь.

В очереди сидели понурые люди. Неряшливого вида тетка громко разговаривала по телефону, жалуясь на жизнь. Высокая крепкая старуха мельтешила по коридору взад-вперед и трясла длинными седыми космами. Она меня пугала. Мне стало жаль себя, и я заплакала.

– …Что бы вы сказали про свой характер? Какая вы? – спросил меня психиатр.

– Я бы сказала, что у меня нет характера. Я просто подстраиваюсь под обстоятельства и беру на себя роли, которые мне предлагают.

Психиатр поставил мне диагноз «эмоционально неустойчивое расстройство личности» и назначил лечение. Позже я узнала, что это были устаревшие препараты без доказанной эффективности. Во-первых, слабый кардиотоксичный нейролептик, «корректор поведения», который, как рассказали мне потом в Москве, имеет смысл назначать разве что подросткам, мучающим кошек, – но никак не трепетным филологическим барышням. Во-вторых, мощное снотворное, от которого у меня были галлюцинации. В-третьих – парад древних антидепрессантов в капельницах. А также мощный транквилизатор, от которого я спала так, что пушками не разбудишь.

В Иркутске хоть и бывают холода до –35 градусов, зимой там удивительно хорошо: бодрящий морозец, как из стихотворения Пушкина, яркое солнышко, пушистый, искрящийся снег. А если поехать на Байкал, открывается прекрасный вид: он весь скован волшебным темно-синим льдом, по которому можно ездить на машине. Но вот весна гораздо приятнее в Москве: оттаявших собачьих какашек по сравнению с Иркутском меньше, а теплеть и зеленеть начинает раньше.

Я не могу радоваться московской весне, я вообще ничему не могу радоваться. Причина тому – мой живот. Спустя несколько месяцев приема таблеток он стал вздутым, словно я беременна, как того желала. Даже месячные у меня пропали. Но я точно знаю: внутри меня ничего нет, кроме боли и пустоты. Белый студень живота бесстыдно выпрастывается наружу из-под резинки спортивных штанов, которые из свободных стали облегающими, а резинка оставляет на нем рифленый след. Мне стала мала вся одежда: от трусов до пуховика. Я вешу пятьдесят семь килограммов и считаю этот вес небывало огромным.

Всю старую одежду я без жалости распродала за символические суммы и раздарила худым знакомым. Глядя на то, как мое любимое синее платье с интересом щупает девушка друга Марка, я понимала: хоть я больше и не слышу голосов, со мной все еще что-то не так.

Я решила, что раз я стала уродливой, то намеренно добью свой образ до гротескного, сыграю на своем уродстве. В голову пришла самая идиотская идея в моей жизни: обрезать длинные волосы до бесформенного короткого каре, сделать челку и покраситься в радикальный ярко-синий цвет. Растолстевшей, с быстро полинявшими цветными волосами и с постоянным унылым выражением на лице, я напоминаю себе грустного клоуна-неудачника.

Однажды я проснулась в шесть утра, обнаружив, что футболка, в которой я спала, стала мокрой спереди – до такой степени, что пришлось отжимать. Надавила на сосок – из него ручьем полилось молоко. Из второго тоже. Это было не молоко, предназначенное природой для кормления малыша. Это было новое, таинственное, опасное состояние. Дело в повышенном пролактине – гормоне, от которого жиреют. Из-за него пропадает цикл и из груди хлещет белая жидкость, отравленная сильнейшими нейролептиками. Эту жидкость нельзя давать младенцу, это яд. Я была отравлена, я сочилась ядом. И все это напомнило мне о беременности, о которой я мечтала, но которой не случилось.

По этой причине я приняла решение больше не пить таблетки от так называемых бед с башкой. У меня нет никаких бед. Все позади. Я абсолютно здорова, мне больше это не нужно. Я советуюсь с мужем, и он разрешает мне отменить препарат, придя к выводу, что все устаканилось. И отравленная белая жидкость из моей груди вскоре идет на убыль. Через три недели я снова давлю на соски – из них не выходит ни капли.

После отмены препаратов у меня бессонница, я ложусь обычно под утро, просыпаюсь за двадцать минут до выхода из дома, а на вечерних парах сижу, зевая и почти ничего не соображая. Возвращаюсь домой в десять вечера, а вот уже и новый день: я встречаю его с четырьмя нулями на часах. Всегда фиксирую одинаковые цифры на часах: 00:00, 13:13, 22:22 – загадываю желание и тут же забываю, какое. Разница с Иркутском – +5 часов. Значит, в Иркутске сейчас ровно пять утра. Но он в сети.

Изучаю страницу «ВКонтакте». На аватарке картинка – пачка простых карандашей, и среди них торчит один зеленый фломастер. Он тоже считает себя не таким, как все, только выразить это можно было более тонко. Ладно. Следующая фотография – он с рюкзаком на фоне какой-то небольшой готической церквушки, какая найдется в почти каждом европейском городе. Только третья фотка – со сцены, во фраке. На «стене» цитаты из «Мастера и Маргариты» и Ремарка, короткие видео с котами, неостроумные мемы про академических музыкантов, перепосты чьих-то восторженных отзывов на фильмы в духе «ЭТО ШЕДЕВР. БРАВО».

Я открываю пустой чат и пишу все, что меня так терзает. Выплескиваю всю мою боль, весь мой позор. Мое сообщение такое длинное, что разбивается на три части. Я пишу, что он все не так понял и что я никогда не хотела заполучить его в качестве партнера или любовника. Ты выше всего этого, Влад, я чувствую тебя на всех уровнях, у нас с тобой «минтайная связь» – и я ощущаю ее до сих пор, даже когда ты так далеко. Я иронизирую специально, чтобы сгладить пафос своих слов: недавно видела картинку с подписью «минтайная связь», там два человека на фоне космоса мысленно передают друг другу рыбу. А я эксперт-ВОБЛА_сти дурацких шуток, у меня самой рыбья голова. Нахожу эти две картинки с минтаем и воблой и тоже закидываю в чат. «Прости, что бегала за тобой. Ни в коем случае не хотела тебя домогаться. Просто у меня был психоз, и может, я вела себя странно, но ты мне просто очень нравишься». Потом думаю: он, наверное, ничего не поймет. Пишу: «Ты, наверное, не поймешь меня. Можешь все это не читать. Прости, что побеспокоила». И следом: «Ты правда очень сильно мне нравишься». Я решила быть простой и искренней. Искренность – самое убийственное оружие для любой двусмысленности. Нужно говорить о своих чувствах прямо, чтобы человек по ту сторону экрана меня предельно ясно понял. Лучше написать и пожалеть, чем всю жизнь жалеть, что не написала и не сказала таких нужных и простых слов.

Моя искренность растрогала меня, меня переполняет нежность, и я плачу над голубоватым экраном ноутбука. Ночь черна, как космос, а мой ноутбук – это спутник, обеспечивающий «минтайную связь». Я ее чувствую. Напротив последнего сообщения появляется синенькая галочка. Человек по ту сторону экрана прочитал его. Цель достигнута.

Я не жду ответа прямо сейчас: у него пять утра и, наверное, трудно формулировать сложные мысли и чувства, когда уже давно пора спать. Я не против, ему нужно подумать, ему нужно свыкнуться со мной. И мое существование – это, несомненно, то, что стоит принять.

Я без конца открываю чат и вижу свое последнее сообщение с галочкой напротив. Мне так нужно, чтобы он ответил. Чтобы он подтвердил нашу «минтайную связь», чтобы провалидировал сказанное – так контролерша в моем детстве пробивала билетик в троллейбусе. «Нина, ты очень крутая и искренняя, спасибо, что поделилась, мне приятно».

Мне кажется, если он ответит – я тут же выздоровею, и мой позор будет смыт. Любовь лечит. Нет, это больше, чем любовь, это не любовь в мирском понимании. Любовь у меня с Марком, мне не нужен другой мужчина. Это что-то высшее, абсолютное, не поддающееся пониманию. Астральное, недоступное, как небо.

Влад Б. не отвечает.

В мае странно выходить на улицу в футболке, ведь, казалось, еще пару дней назад я носила пуховик. Я недоверчиво чувствую тепло. Брожу по Центральному детскому миру на Лубянке. Хочу что-то купить, но понятия не имею, что мне нужно. Купила красивую анорексичную куклу Монстер Хай с впалыми щеками и вульгарным макияжем.

Влад Б. не ответил мне спустя месяц. Никогда не ответил. Я плачу. Я буду плакать, пока он мне не ответит – то есть всегда. Печаль будет длиться вечно.

Я чувствую себя так, будто из моей души выкорчевали огромный пень с мощной корневой системой. Моя – душа взрыхленная, кровоточащая, на этом месте – зияющий провал с кривыми краями. Провал, из которого на меня глядят безумие и позор. Его нельзя ничем залатать. Это действие нельзя отменить.

Я пытаюсь жить свою жизнь и делать дела, несмотря на слезы. По вечерам мы с Марком смотрим «Игру престолов»: мне нравится персонаж-наемник по кличке Пес – он отдаленно напоминает Егора Летова.

Я закрываю сессию на пятерки и четверки. Марк тоже учится неплохо в своей консерватории, хоть и жалуется на абьюзивных педагогов и вспоминает фильм «Одержимость», где преподаватель музыки постоянно орал на своего ученика: «Не в моем, сука, темпе» – пока не сломал его психику. «Ты бы точно там не выдержала», – говорит Марк.

Он берет небольшой отпуск, и мы, оставив Милоша с моей однокурсницей, отправляемся в Швейцарию праздновать успешный перевод на следующий курс.

Мой немецкий поначалу не слушался меня и путался, но после пары проверки билетов в поезде и покупок в комбини оперился и окреп. И хотя я не понимала уличную речь, швейцарцы милостиво переходили со мной на хохдойч. Когда я, осмелев, обращалась к местным с уверенным Entschuldigen Sie, bitte[7], Марк считал меня героиней. Сама я ощущала себя героиней «Хайди, или Волшебная долина» писательницы Йоханны Спири. Девочка в Альпах – в своей стихии. Хотелось бы мне, чтобы это была моя стихия. Нас окружала такая невиданная красота, что в первый день я ни на миг не отключала камеру телефона, отчего он быстро разряжался.

Поначалу мы думали, что просто будем сидеть в крошечном курортном городке на берегу озера и смотреть на Альпы, погруженные в облака, словно в густой кисель. Но стало любопытно, что вокруг: а вдруг там еще красивее, и до какой степени может быть еще красивее? Мы валялись в траве и смотрели в небо. Железная дорога, игрушечные деревеньки вдоль нее, шпили типовых лютеранских церквей и лес казались лишь декорацией, а все настоящее словно находилось там, наверху.

– Пора отучать себя смотреть через объектив, – сказала я. – Красоту нужно созерцать глазами, и не просто глазами, а глазами души. Нужно дать ей проникнуть внутрь, напитаться ею, вдохнуть с горным воздухом, а не оставлять за кадром. Здесь, в Швейцарии, я чувствую, как она проникает внутрь меня, а ты это чувствуешь?

– Я чувствую, Нина.

Мы пошли к водопаду по крутой горной тропинке. Нам повезло полюбоваться водопадом в одиночестве, туристов не было. Мы стояли на мостике и слушали, как бурлит вода. Марка воодушевил этот вид, он, разрезвившись, тискал меня за плечи, танцевал и пел Шуберта:

А я расплакалась.

– Ты ее больше любил, да?

– Кого?

– Алю.

– Нет, Нина, я вообще ее не любил, дело еще в школе было, какая там любовь, гормоны одни.

– То есть у тебя с ней была страсть?

– Ну.

– А со мной у тебя нет страсти. У нас секса почти нет.

– Ты все время не в настроении, разве не так? Не могу же я тебя принуждать, когда ты плачешь.

– Я плачу, потому что ты меня не любишь.

– Ну с чего ты взяла?

– Потому что ты до сих пор не удаляешь фотки с ней.

– Давай удалю прямо сейчас.

– Не надо. Они дороги тебе, я знаю. Не надо их удалять только потому, что мне неприятно. Я не имею права заставлять тебя отрекаться от своих чувств.

Я резко пошла прочь от Марка и водопада, чувствуя, как необъятная любовь ко всему живому, которой наполнял меня Влад Б., мутировала в горестное оплакивание, – потому что всему живому вскоре предстоит стать неживым. Вся любовь смертна. Хотелось сердобольничать, словно она котенок с птичьего рынка, которого только принесли домой и тут же выяснилось, что он умирает от чумки. Я больше не верила в любовь.

Мы вернулись домой, и Швейцария стала казаться другой реальностью. Я смотрела фотографии в галерее телефона и снова плакала. Листала все дальше. Хотя фотографий за московский период накопилось уже очень много, он казался совсем недолгим: пролистнулся за три секунды. Потом я вернулась уже в иркутскую реальность. В моей прошлой жизни, казалось, постоянно шел дождь.

Вот дождливая Карла Маркса с блестящей плиткой, по которой я добиралась от музыкального училища до кафе-кондитерской. Там продавались жирные, масляные капкейки с вишенкой на макушке. Я тогда запостила фото одного из этих капкейков и подписала: «Здесь уютно и вкусно». Бывшая Марка, теперь уже журналистка Лиза, считавшая себя местной богемой, оставила мне коммент: «Здесь неуютно и невкусно, у тебя, Нина, серьезные проблемы со вкусом». Что не отбило у меня желания пить кофе с капкейками в этой кондитерской. Но вскоре его отбил пьяный в хлам агрессивный мужик, который среди бела дня докопался до нас с Марком. Он орал, что Марк чмошник, а меня хватал за руки. Официантка за стойкой не шевелилась и по-рыбьи таращила накрашенные глаза. Мы как-то отбились от мужика, точнее, он отвалился сам, и больше я никогда не заглядывала в эту кондитерскую. Мне казалось, что Лиза прокляла меня: она написала, что это место плохое, и со мной реально в нем случилось плохое. Она, ровно как и Аля, всегда желала мне зла – глупо было верить в иное.

Весь Иркутск проклял меня, он меня отверг. На мне клеймо. Выжженная на лбу надпись: «Сумасшедшая». К тому же я сумасшедшая с полным отсутствием хорошего вкуса. Но я хочу попробовать снова восстановить эту связь. Дать себе и городу еще один шанс. Мне уже не важен Влад Б., к черту, не ответил и не ответил. Мне важен Иркутск.

У меня есть слово – и какое![9] Я буду прокладывать себе дорогу словом, как герой «Побега из Шоушенка» пробивал ее геологическим молотком. Я очищу свое доброе имя от психотического позора, как чистил вилкой тюремный унитаз герой Епифанцева в культовом трэш-фильме «Зеленый слоник».

Наверное, мое эссе про Варваринск тогда удалили с платформы иркутских блогов просто потому, что оно слишком художественное и личное, не особо информативное. А вовсе не потому, что оно плохое. Гениальным проблеском кажется отправить этот текст в литературный журнал.

Среди ночи я гуглю литературные журналы Иркутска. Нагуглила один из самых влиятельных: изучаю последние номера. Почти все авторы старше моих родителей, почти все – члены Союза писателей. Пишут в традициях соцреализма. Я будто читаю прозу Распутина или Шукшина, только хуже. Понимаю, что в эту тусовку я не впишусь, но тут же загораюсь азартом: я должна добиться признания у этих пятидесяти – шестидесятилетних местных писателей. Я хочу участвовать в литературной жизни Иркутска, я совершу в ней прорыв. Пусть они меня узнают, пусть поймут, что я, писательница Нина Н., на что-то гожусь!

Проходит месяц. Сперва я думаю: вдруг стоило отправить распечатку текста, вдруг указанный адрес электронной почты недействителен? Слежу за их сайтом. У них вышел новый номер. Меня в нем нет – но это и так ясно, возьми они мой текст, ответили бы. Бегло глянула первый рассказ: в нем мужик засматривается на «ладную девичью фигурку, которая так и просится в объятия». Понимаю, что ошибки быть не могло и адрес почты актуален. Меня не взяли. Не признали. Иркутск снова меня отверг, а позор психоза въелся в мою кожу еще глубже.

Я почувствовала в голове какой-то кровавый сгусток из мыслей. Он мешал думать и отдавал приказы. Внезапно я поняла, что этот сгусток состоит из мыслей Али и Лизы, отделившихся от них и приклеившихся ко мне липкой мерзкой слизью. Я почувствовала, как сгусток грязных Алиных и Лизиных мыслей отравляет мою кровь и проникает в каждую частичку моего тела. Я пошла на кухню и ткнула себя в руку ножом, так как сгусток сказал: «Просто возьми и сделай это, ощути острие и холод». Этим же вечером Марк взбивал молочный коктейль в блендере, и я едва поборола импульс сунуть туда пальцы. Марк посмотрел меня с тревогой и выдернул шнур из розетки. Он спросил, в порядке ли я. В голове звучало эхо и было тяжело говорить. Я ушла в комнату, включила Pink Floyd и растянулась на кровати.

Я не отписалась от иркутских новостей. Я по-прежнему слежу за тем, какие в Иркутске открываются заведения, какие проходят спектакли, кто приезжает с концертами. Слежу, как знакомые по былым тусовкам становятся местными бизнесменами. Я по-прежнему просматриваю фотографии с Ольхона по тегу #живинабайкале: живописная скала Шаманка, ритуальные коновязные столбы (дань бурятской культуре), умопомрачительные закаты, пронзительная синева холодной воды. Я бы отдала все, чтобы оказаться там. Но я не могу. Там осталось все то, от чего я бежала.

Лиза основала собственное модное медиа и берет интервью у местных деятелей. Аля по-прежнему порхает из клуба в клуб, ездит на фестивали и фотографируется в безумных образах. Юля закрыла свой профиль в депрессивном порыве, и я не знаю, как у нее дела. Мне жаль: из всех бывших Марка она нравится мне больше, она – реально достойная конкурентка.

Нашла дневник на Tumblr еще одной из его бывших – той самой модели, которая переехала в Москву и сейчас работает ивент-менеджером. Я почему-то все это время не думала о ней, а сейчас вспомнила. Она окончила филфак, но ужасно тупая. Как было у Бунина: «Глупа до святости». Затем я снова проверяю обновления Али и Лизы – их страницы сохранены у меня во вкладках. Смотрю на их лица, читаю записи и варюсь в собственных мыслях: о господи, ну как он – Он! – мог с такими сойтись? Я чувствую микс: желчь-обиду-ревность-злорадство, хлещу этот зловонный горький коктейль. Напрашивается ответный вопрос: а что я нашла в тех парнях, которые были у меня до Марка? Что я нашла в дирижере – до такой степени, что мне снесло башню? А ничего. Люди из отчаяния кидаются на кого попало, порой не объясняя свой выбор ничем. Отчаяние управляет людьми. Я могу утешить себя лишь тем, что Марк был с Алей, Лизой, Юлей, моделью Кристиной тоже из отчаяния, в попытках заглушить пустоту. Но он никогда не признается мне, как было на самом деле.

Бывшая – это самоуничтожающийся механизм. Одно слово «бывшая» вызывает в моем воображении истеричное существо, в чьих поступках отсутствует логика. Бывшие девушки – это древнее зло, утратившее человеческий облик. Искрясь ненавистью, они вынашивают коварные планы отмщения, но все, что они могут на деле, – писать гадости с фейков. Их волосы растрепаны, их глаза красны от слез и бессонных ночей, губы обкусаны и искривлены от боли. Они похожи на жутких ведьм, летящих на крыльях ненависти, но ненависть их самих же загоняет в тупик, заставляет сбиваться в кучки. Они просматривают фотографии друг друга: вот он был со мной, а теперь он с ней. Они тянутся друг к другу, потому что ненавидят друг друга, и вот одна бывшая приглашает другую разделить бутылку водки: «Давай набухаемся и по-бабьи поболтаем». За сплетнями и грязными откровениями в них просыпается человечность и жалость, общее горе объединяет их в странный союз. Бывшие ищут страданий и в общении друг с другом находят максимальную боль. Есть ли хоть одна адекватная бывшая? Есть ли хоть одна, которой все равно? Бывшая – это та, которой хоть сколько-нибудь не все равно.

Однажды я захожу на страницу Али и вижу, что она меня забанила. Просто так, на ровном месте: я никак не давала о себе знать. Я догадываюсь, что Марк до сих пор общается с ней, и возможно, они обсуждали меня. Не имею привычки лезть в чужую переписку – это мерзко, но я видела ее мельком в списке его недавних контактов.

Мне кажется, что я умею читать мысли. Что мысли других людей обо мне складываются в одно большое энергетическое облако в космосе, которое транслирует мне информацию – жестокую, оскорбительную, но правдивую. Я кожей чувствую, как другие желают мне зла и радуются моим слабостям и неудачам.

Мне кажется, что кто-то крадет у меня эмоции. Крадет радость. Есть только страх и бесконечная ненависть к себе за то, что у меня все не так. Я считаю, что моя жизнь с треском провалилась, я поставила бы ей ноль из десяти.

В вечном состоянии войны самой с собой я регулярно делаю маникюр и педикюр: раз я толстая, то обязана быть хотя бы ухоженной.

Я снова пью таблетки. Марк настоял. После очередного скандала из-за ревности он отправил меня к психиатру и мне выписали новый препарат, сказав, что предыдущее лечение для меня слишком слабое. Новые таблетки мне ненавистны. От них тупеешь, и мозг превращается в пропитанную ядом жвачку. Раньше мои запросы в истории поиска были:

А сейчас:

Кот Милош переваливается с бочка на бочок и вытягивает лапки, как позирующая фотомодель. Я называю это: кочевряжиться. Я ложусь, и он тут же приходит меня утешать. Раскочегарила кота. Разожгла огонь любви. Завела моторчик, и он тарахтит. Только котик – моя радость. Мы засыпаем, прижавшись друг к другу.

Медикаментозная сонливость – то, что я люблю и проклинаю одновременно. Мне не нравится моя тухлая жизнь, мне нравится спать, чтобы ее не жить. Хочется уснуть и проснуться, когда все наконец станет хорошо. Однажды очнуться от затяжной летаргии в девять или десять утра, полной сил на новые свершения, здоровой и любимой. В то же время я понимаю, что вовсе не иняз и учло отняли у меня лучшие годы, их отнимают прямо сейчас нейролептики. И пока я пью их, я буду просыпаться в три часа дня, слушать придирки мужа, съедать в одну каску полпачки тостового хлеба и вновь отрубаться до вечера. Я все время хочу спать, но не могу выспаться. Это похоже на проклятье спящей царевны, только спящая царевна была красивой и стройной, с длинной толстой косой, а я оплыла, и мои волосы повылезли. Сплю я тоже непривлекательно – оставляю на подушке мокрое пятно от бесконтрольно текущих слюней. Марк говорит, что я храплю и пержу во сне, и отселяется в другую комнату.

А когда-то – подумать только – мне это нравилось. Даже выстроила на своей болезни новую идентичность.

Как только мне выписали рецепт в обшарпанном кабинете ПНД, я тут же сменила старый детский ник Shadow666 на psychotic_baby. Я страдала от жалости к себе, но смаковала эти страдания, ликуя: я не такая, как все. Я необычная, как редкая бабочка, неприспособленная к жизни в этом мире. Такая хрупкая, что мне понадобилась помощь психиатра. Рецепты на лекарства я хранила в томике Хармса, как бы подчеркивая абсурдность собственной жизни.

Медикаментозный сон защищал меня от злой реальности. Я была так слаба, что мне требовался постоянный сон для восполнения сил. С помощью сна я боролась со своей болезнью. По крайней мере, я так думала.

Встреться я с собой из прошлого, я сказала бы этой девчонке только одно слово: «Дура». Если бы та Ниночка могла хоть одним глазком взглянуть на этот бугор под одеялом, колыхающийся от храпа, она бы все поняла и в ужасе смыла все таблетки в унитаз. Ниночка, девочка, тебе это не нужно. Пусть это не будет тебе нужно как можно дольше. Но ты хотела так сама.

В то же время, когда я стала психотической деткой, я заодно стала солисткой рок-группы. Во вконтактовской группе «Готический Иркутск» в основном публиковались фотографии со сходок и кладбищ. Но однажды там появилось объявление, что группа, исполняющая музыку в жанре gothic metal, ищет вокалистку. Группа называлась Vanitas: я погуглила слово и узнала, что так называется старинный натюрморт с изображением черепа, что символизирует тщетность жизни и неизбежность смерти. Я оставила комментарий тут же, не задумываясь и не сомневаясь, что на эту должность возьмут именно меня. Я получила радушное приглашение на прослушивание на репетиционную базу, располагающуюся в пристройке к одноэтажному деревянному дому, типичному для центра Иркутска. Мое непробивное, но чистое сопрано порадовало фронтмена готик-метал-бэнда Vanitas, Влада Д., когда я, задыхаясь от восторга, исполнила песню Mother Earth группы Within Temptation. Он сказал, что это именно то, что он искал.

Влад Д. излучал big dick energy. Высокий, широкоплечий, и хвост у него был не куцый с залысинами, как у большинства иркутских рокеров, а высокий и пышный, словно хорошо культивируемый куст на приусадебном участке. Влад Д. обладал низким бархатным голосом в отличие от противного тенорка моего бойфренда Василия, а еще он не пил вообще. Светлоликий сероглазый красавец с гитарой наперевес смахивал на трубадура из «Бременских музыкантов», только с длинными волосами, и тут же захотелось уподобиться сбежавшей принцессе и оказаться в его крепких объятиях.

Тем временем я продолжала каждый день ездить в ПНД. Я принимала препараты, которые все время менялись: от одних у меня стучали зубы и заплетался язык, а от других я носилась кругами по комнате. Однако мне хотелось оставаться хрупкой и трагической psychotic_baby, поэтому выздоравливать я не планировала. Я планировала безответно влюбиться в Влада Д., чтобы страдать еще сильнее.

Я коротко бросила Васю по СМС, заявив, что он был мне нужен лишь для галочки. Вася выдал пафосную тираду о том, что я буду жалеть об этом всю жизнь, но никакого сожаления я не испытала. Скорее облегчение – я давно мечтала отделаться от него.

В один из тех дней третья пара языкознания проходила в аудитории-амфитеатре с большими окнами. Я села специально в последнем ряду, чтобы смотреть в окно: вид оттуда был очень красивый. Небо менялось от серого до голубого. В нем где-то пряталась весна. Машины проносились внизу, как игрушечные, на батарейках, и казалось, что солнце светит ниже, чем находится окно. На улице было много людей. Я заметила, что почти все они в черном. И у меня самой одежда была вся черная. Я решила, что для завтрашней репетиции я возьму и оденусь в яркое и цветное.

Расправившись с Василием, я для порядка послушала грустную песенку про расставание и хмыкнула про себя, вспомнив чей-то стебный статус из «Аськи»: «Расставашки – всегда печалька». А потом поехала на репетицию, трясясь в обледенелой маршрутке. Но, несмотря на пробку на Байкальской, я приехала первой и мне еще пришлось ждать Влада на морозе. Через пять минут показалась высокая фигура с торчащим за спиной гитарным грифом. «Нина, боже, ты давно тут стоишь? Замерзла?» – спросил Влад и обнял меня, скорее по-дружески, чем в романтическом ключе. Его длинный черный шарф умопомрачительно пах туалетной водой. Я не могла обнять его в ответ, мешала гитара. Он открыл калитку, куда я радостно забежала на отмороженных ногах. Но зайдя в пристройку, мы обнаружили, что дров нет. В помещении царил кошмарный холод, мне казалось, что даже стены заиндевели изнутри. Издав сокрушенный возглас, я прямо в дубленке повалилась на железную кровать в углу, застеленную тонким пледом. Влад снял куртку и накрыл меня ею. Он улыбнулся мне своими ослепительными глазами и сказал: «Подожди здесь, Снегурочка, я быстро».

Влад принес дрова и затопил печку, а пока комнатка прогревалась, он сидел рядом на кровати и грел мои ладони в своих руках, спокойно и чуть покровительственно улыбаясь. Потом пришли другие члены группы, и Влад, ни капли не суетясь, убрал от меня руки и деловито принялся управлять коллективом. Окрыленная, согретая, я распелась. Всего в репертуаре группы Vanitas было две песни, но Влад обещал написать еще, ведь это только начало. Мелодия и стихи были просто ужасными, зато все свое, от души.

Ко мне как будто тут же вернулось то, чего недоставало. Я больше не хотела страдать и на очередном приеме у психиатра впервые улыбнулась. Вскоре меня выписали с дневного стационара, я была здорова. Напоследок мне выдали столько лекарств, что ими можно было вырубить слона, если принять их за раз.

Деревянный дом, в котором мы репетировали, сдавала музыкантам бабка нашего басиста. В лачугах со стенами на коврах собирались и другие иркутские говнари. Там была ужасная акустика. Барабанщик Борис единственный из нашей группы не был готом. Он носил зимой и летом синюю шапку фасона «гондонка» и широкие штаны с карманами. Борис хотел играть злой хардкор, но он долго никуда не мог пристроиться и в конце концов отозвался на приглашение Влада играть готику. Борис херачил по барабанам, не жалея рук. Грохот стоял такой, что никто не слышал ни себя, ни других. Тяжелее всего приходилось мне. Казалось, я рыба в аквариуме звука, которая открывает рот и пускает пузыри. Влад не раз выговаривал Борису, что ударные должны быть нежнее, но хардкорная натура Бориса рвалась наружу, и он не мог ничего с ней поделать. Единственной, кто был способен «переиграть» Бориса, оказалась хрупкая клавишница Маша, которая выкручивала свою «Ямаху» так, что звук начинал «плыть» и тормозить. С Машей мы не особо дружили, но пару раз я заходила к ней в гости. У нее дома в террариуме жил огромный паук-птицеед. Паук был нестрашным и пушистым, как цыпленок, и я даже посадила его себе на голову.

Группа Vanitas готовилась к первому полноценному концерту в клубе «Зеро». Это был двухэтажный клуб: на первом этаже играли рокеры, а в подвале выступали диджеи. Я могла добраться до «Зеро» за пятнадцать минут. Клуб очень любили готы и металлисты. Когда он закрылся из-за «финансовых проблем» и на его месте появился супермаркет, неформалы понесли к входу цветы, устроив стихийный «мемориал».

Мероприятие, намечавшееся в «Зеро», носило название «Готик-пати». На самом деле это была «Говнарь-пати», потому что групп, играющих готику, в Иркутске было очень мало. Нас поставили предпоследними, ближе к двум часам ночи. В сравнении с другими группами – весьма неряшливого вида – мы могли бы выглядеть весьма гламурно, если бы не мои капроновые колготки с блеском и синяя «гондонка» Бориса. Первую песню я спела нормально, хотя звук был плохим. На второй песне звукарь поднял клавиши так, что я себя не слышала и пела чисто интуитивно. Потом мы сыграли кавер на Within Temptation. Засыпающий народ обрадовался и взбодрился, я взяла другой микрофон и исполнила ее благополучно.

Пересматривая дома видео с концерта, я ревела. Я еще никогда в жизни так не лажала. Позже на репетиции Влад утешал меня и говорил, что это звукарь во всем виноват, а я умничка и спела хорошо. Потом мы сходили в супермаркет «Берег», купили бутылку вермута и выпили ее за начало творческого пути группы Vanitas и за наше счастье.

Меня разнесло уже на тринадцать килограммов. Каждое утро я боюсь увидеть растяжки на своем ложно-беременном животе. У меня поплыло лицо, я с трудом узнаю себя. Факт, что мне нужно принять свое тело таким уродливым, каким оно не было никогда, меня убивает. Надоело быть жирной, надоело слышать в голове голоса Али и Лизы, которые приказывают что-то с собой сделать, а снаружи – голос Марка, который постоянно что-то от меня хочет.

Только покупки меня радуют. Например, палетка теней Venus от Lime Crime. Героиня фильма «Сочувствие госпоже Месть» говорила, что красится красными тенями, чтобы казаться добрее, а я наношу красные тени, потому что глаза моей души постоянно заплаканы, – хочется соответствовать. Еще я покупаю безразмерный свитер из лимитированной коллекции «Зары», украшенный крупной вышивкой. Помаду Tom Ford под названием Ian – бледную, бледнее, чем оттенок моих губ, влажно сияющую. Мне не свойствен такой макияж, но я покупаю эту помаду из-за названия: оно ассоциируется с Йеном Кертисом из Joy Division.

Я мечтаю устроиться на работу, чтобы самой покупать себе все, что хочу, но у меня нет сил искать работу по специальности, а простую работу официантки в баре или администраторши в салоне красоты, мне кажется, я не выдержу. Мне просто нужна кнопка «Отменить». Отменить шизофрению и ожирение. Я чувствую себя кем угодно, только не живым человеком.

Нужно доказать себе, что я все еще могу быть красивой. Что можно присыпать уродство пудрой и блестками, обернуть в блестящую ткань. Я арендую необычную фотостудию, оформленную под готическую церковь – с витражами, подсвечниками и резными деревянными скамейками. В студии проката вечерних платьев я выбираю огромное пышное одеяние – черное облако кружев. Я решаю отыгрывать Милен Фармер из клипа Je te rends ton amour, только толстую. Отчаявшаяся, потерявшая красоту и начинающая терять молодость женщина пытается оставаться сексуальной.

Я без сожаления удаляю все старые аватарки «ВКонтакте», потому что они давно не отражают действительность, это уже не я. Я загружаю новую фотку, под ней оставляет комментарий девочка из Иркутска: «О, наконец-то женственные формы. Ты больше не похожа на мальчика;)». Думаю: «Вот сука», а потом меня накрывает понимание – у меня наверняка много завистников, которые только и ждали моего поражения. И вот они победили.

Мне кажется, что мир, который всецело принадлежит красивым девушкам, какой я была раньше, списал меня со счетов. Я неликвид, списанный товар на рынке. Я больше не выдерживаю конкуренции. Так скорей бы уже просто пойти ко дну, как старая ржавая баржа.

Чувство конкуренции с другими женщинами было не в новинку: я еще в ранней юности признала, что жизнь девушки – это постоянная борьба за мужчин. Приходилось держаться на плаву: каблуки, макияж, модные шмотки, диеты.

Счастье с Владом Д., в общем-то, продлилось недолго. Оно оборвалось одной невпопад сказанной фразой: «Лежим мы как-то с моей бывшей Аней после секса, и она мне говорит…» Что именно сказала Владу Аня, я пропустила, потому что переживала первую часть фразы по частям. Бывшая. После секса. Лежим.

Прошло несколько дней, а фраза не шла у меня из головы. Я проговаривала ее в своих мыслях на разные лады, разными голосами, и вскоре она стала звучать в ней сама по себе, отдаваясь эхом. По вечерам я изучала страницу Ани «ВКонтакте». Они общаются с Владом до сих пор, они дружат. На ее странице есть их совместные фото из похода: они в горах, оба в спортивных костюмах. Так непривычно видеть щеголеватого Влада в такой одежде. Он, как всегда, с гитарой. Она смеется и ставит ему «рожки».

Отмотав подальше, к записям того периода, когда они встречались, обнаруживаю на стене аудиозаписи, которые Влад недавно присылал мне. Я хочу завизжать во всю глотку и сбить монитор со стола. Но вместо этого сижу в кресле, обняв колени, дышу и считаю до ста. Меня трясет, мне холодно. Руки посинели, голова кружится. Я говорю себе: «Тихо». Но тут же представляю, как Влад Д. идет по улице под ручку с Аней, как он садится с ней на скамейку в сквере Кирова и обнимает ее, как они идут в кафе и садятся за мой любимый столик у окна. Он берет ее руку в свою и говорит ей все те же слова, что говорил мне. Я все вижу настолько реалистично, будто переношусь в другой мир. Я вижу, как Влад занимается с ней сексом так близко, будто я в одной комнате с ними. Мне страшно и противно, но я не могу оторваться от зрелища.

Лето. Ее фото в полный рост на берегу реки в раздельном купальнике. Комментаторы восхищаются ее талией. Аня сообщает, что обхват – всего пятьдесят четыре сантиметра. Все фотографии, все песни, все тревоги – сложились в стройную цепочку. Аня – очень худая девочка. Влад встречался с Аней, значит, ему нравятся худые. А значит, чтобы нравиться ему, я должна стать самой худой из его девушек. Я должна выделяться среди его многочисленных подруг, быть исключительной. Он любит Аню до сих пор. Я должна стать худее Ани, я должна ее затмить. Тогда он будет любить меня больше нее, тогда он меня точно не бросит!

Снимаю одежду, в первый раз в жизни внимательно рассматриваю себя перед зеркалом. Мне не нравится то, что я вижу. Аня гораздо стройнее меня. Измеряю талию лентой – шестьдесят два сантиметра. Мне хочется разбить зеркало головой. Но я обещаю себе, что моя талия во что бы то ни стало будет тоньше, чем у Ани.

Я ввожу запрос в гугле: «Как заболеть анорексией», но нахожу лишь десятки написанных под копирку статей о том, сколько девчонок гибнут, стремясь стать похожими на моделей. Затем до меня доходит, что искать нужно «ВКонтакте». Я подписываюсь на группы «Типичная анорексичка» и «40 кг». Я всю ночь смотрю вдохновляющие фотографии худеньких печальных нимф и читаю мотивирующие цитаты в духе «нет ничего вкуснее на свете, чем быть худой». Все, что я уяснила раз и навсегда, – отныне голод мне друг. Я должна полюбить чувство голода. Прямо в тот момент, когда я испытываю голод, расщепляется мой ненавистный жир – я худею, я становлюсь стройнее, красивее и желаннее для Влада Д.

Мне жутко хотелось есть, и, чтобы отвлечь себя от мыслей о еде, я стала постоянно ходить по магазинам. Когда я спускала все сбережения на платья и туфли, принималась покупать мелочи: то пластмассовые сережки, то дешевый блеск для губ, то красивый блокнотик с пайетками. Я осмелела и стала просить у отца больше денег.

Мой новый образ заметила мать – она благосклонно отнеслась к этим модным решениям, сказав, что я наконец-то выгляжу красиво и женственно. После материнского одобрения я испытала огромный прилив душевного тепла и открыла ей секрет, что пою в группе и встречаюсь с ее фронтменом. Боясь, что мать скажет что-то плохое о нем, я с трепетом преподнесла на ее суд фотку, на которой Влад Д. казался мне еще красивее, чем обычно. Она сказала что-то вроде: «Видный парень». Меня переполняла гордость, будто Влад был картиной моей кисти.

В моем гардеробе поселились платья в стиле ретро, туфли на шпильках, перчатки, чулки, шелковые платки, шляпки. Мама полюбила ходить со мной по магазинам одежды, я пробудила в ней эту заразительную страсть. Мы набирали по десять платьев и забивались в тесную примерочную кабину, выясняя, на ком они сидят лучше. Примеряя их, мы страшно веселились. Например, как-то надев платье длиной выше колен, мать изрекла: «Сзади пионерка, спереди пенсионерка». Я тоже давала нарядам названия в духе «Костюм сумасшедшей старушки, которая кормит голубей» или «Сбежавшая принцесса цирка». Походы в магазин мотивировали меня худеть: бесило, что в магазине оставались вещи, которые мне были еще тесноваты. Моей целью было носить самый маленький размер.

Все возможно, если захотеть. Я была всемогущей. Пищевая аскеза давалась мне легко. Вес уходил, но чем больше он уходил, тем сильнее я была недовольна. Ушло триста граммов за ночь? Почему не пятьсот? Я же ничего не ела. Но через несколько недель после начала диеты случилась катастрофа. Одногруппницы позвали меня в кафе, и там я обожралась так, что едва выползла из-за стола. Еще я выпила очень много сладкой колы – колы «лайт» в кафе не оказалось, а пить простую воду я не захотела. Я жестоко поплатилась за это. Мой вес увеличился.

Я знала, что в таких случаях девочки вызывают рвоту. Но блевать было страшно и противно. В сообществах анорексичек девочки делали друг другу комплименты: «Ах, какие ключицы, какая талия, какие скулы, просто мечта». Все это было не про меня. Мне казалось, что мой план пошел под откос.

Меня обуревала страшная ревность, и я все чаще доставала Влада расспросами об Ане. Сперва он отвечал охотно, но вскоре это начало его раздражать. Каждое утро я открывала дверь шкафа, и на меня валился ворох платьев, блузок и юбок. Влад сказал, что не сможет запомнить всех моих платьев, и мне от этого захотелось плакать. У меня все стало вызывать слезы: слова, взгляды, мысли, я была готова разрыдаться в любой момент.

Все люди говорили, что я худая. Но это заставляло меня худеть дальше. У матери в комнате стояла беговая дорожка, и я каждый день одолевала три километра на пустой желудок. Я страдала и кайфовала. Я худела не только потому, что хотела стать красивой, лучшей, но и потому, что заслуживала мучиться и страдать. Я считала себя уродливой, никуда не годной, недостойной любви Влада Д.

Как-то раз мы с одногруппницей Женей К., прогуливая пару, зашли в бутик с дорогими красивыми платьями. Матерая и искушенная Женя сказала: «Давай купим какую-нибудь взрослую шмотку». Я набрала ворох платьев и потащила в примерочную.

…Очередное платье соскользнуло с плеч и упало вниз. Я вышла из примерочной, придерживая его на груди. Женя и продавщица с отвисшими челюстями наблюдали превращение прекрасного платья в мешок. И вынесли вердикт: размер нужен меньше, чем сороковой, но такого в магазине нет.

Теперь я носила самый маленький размер одежды, и в магазине на меня налезали вещи, предназначенные для восьмилетней девочки. Я прокалывала дополнительные дырки на ремне, затягивалась так, что все из-под него торчало, и шла покорять мир на шатающихся от голода ногах. Мне казалось, что мир не может устоять перед моей красотой, что все смотрят мне вслед с восхищением, все улыбаются мне и готовы прийти на помощь, что теперь передо мной открыты все двери. Я взвешивалась чуть ли не каждый час, сантиметр лежал у меня в комнате. Но талия, остановившись на отметке пятьдесят пять сантиметров, так и не хотела уменьшаться. К тому же батарейка у весов садилась, и красивая болезненная цифра не всегда являлась радовать меня.

Помню, как в первый раз заболело сердце. Резко, будто его кто-то очень сильно сжал. Тот день я пролежала на диване: стоило мне встать, как сразу кружилась голова. Я стала бояться, что упаду в обморок на улице, да и на дворе стояло удушливое сибирское лето; что мне не хватит сил спуститься на кухню и съесть хоть что-нибудь для поддержания жизни. Впихнуть в себя хоть маленький кусочек. Теперь меня тошнило даже от кусочка. Есть не хотелось вообще.

Вот оно, состояние, о котором мечтают юные приверженки «аны» – когда еда полностью перестает быть физической потребностью. Когда чувство голода больше не мучает, а если поешь, становится только хуже. Я поняла, что так они и умирают: все труднее становится двигаться, все меньше хочется есть и все больше спать. И они спят, а потом сердце останавливается.

Вес уменьшался стремительно. Я часто бегала в туалет – выходила вода. Мама ничего не замечала, потому что все вещи на мне висели и за ними было не видно моей фигуры. За очередным завтраком я кое-как смогла запихнуть себя кусок черного хлеба с колбасой. На вкус бутерброд показался мне противным. Я пыталась думать о суши, о шоколадных пирожных с кремом и нежным бисквитом, о спагетти в сливочном соусе, о цезаре с семгой, о китайском салате с мясом и древесными грибами, о жареном рисе. Все это я раньше любила есть. Но теперь я оказалась равнодушна ко всем этим яствам. Мне больше ничего не хотелось.

Талия пятьдесят три сантиметра. Я победила. Дальше худеть опасно. Меня слишком мало. Моя душа стала больше тела.

Маяковский писал в своем попсовом стихотворении, которое я учила наизусть в школьные годы:

Каждый вечер я кладу возле кровати маленький кусочек сыра, чтобы утром у меня были силы подняться с постели. Однажды я съела кусочек сыра, но так и не смогла подняться. Я заплакала и стала звать маму, как в далеком детстве. Мама, почему ты была такой холодной, когда была мне так нужна? Я не могу встать. Почему? Потому что у меня нет сил. Мать смотрит на меня долго, внимательно. Она осматривает мою ребристую грудь и говорит: «Ты так страшно похудела, ты что, больна?»

С матерью Влада Д. я была знакома, и она относилась ко мне вполне доброжелательно, хоть мы и пересекались всего несколько раз. Летом 2009 года Влад решил навестить свою тетку, жившую в одном из поселков на берегу Байкала. Он захотел взять меня с собой. Для меня это было важное событие: мне казалось, что если Влад готов представить меня даже своим дальним родственникам, то у нас с ним точно все серьезно и он меня не бросит. В рюкзак я сложила фотоаппарат, пару футболок из детского отдела, невесомое платье на бретельках и купальник – хотя купаться в Байкале практически невозможно, он очень холодный. Купальник был нужен для того, чтобы Влад сфотографировал меня в нем: мне хотелось запечатлеть свое тело в минимальном весе, поскольку я понимала, что не продержусь в нем долго. Делать фото в нижнем белье мне казалось тогда очень неприличным даже только для себя, а вот в купальнике ничего неприличного не было.

Дни, которые мы провели в поселке, выдались пасмурными и холодными. Байкал зиял перед нами неспокойной, мрачной бездной. Мы дошли до него, и я разделась. Я стеснялась просить Влада просто сфотографировать меня в купальнике и поэтому сделала вид, что хочу искупаться. Я зашла в темную ледяную воду по пояс, напевая про себя: «А я в воду войду, а я в воду войду…»[10] Ду-ду-ду – стучали от холода мои зубы. Дул порывистый ветер, пляж был совершенно пуст, а над ним нависали черные тучи, готовые в любую секунду разразиться холодным ливнем. Я стояла по колено в Байкале, ноги сводило до боли, – но я принимала эту боль с благодарностью. Я исцеляла свою душу не любовью, как в песне, а болью. Она словно отвлекала меня от той боли, что была внутри. Я думала о том, скольких своих бывших девушек он привозил сюда знакомиться со своей теткой. Бывала ли здесь Аня, ела ли она на завтрак пышные тетушкины оладьи со смородиновым вареньем или отказывалась от них в пользу огурцов с грядки.

Я не отказывалась от оладий и налегала на домашнюю еду. Я решила отъесться хотя бы на пару кило, чтобы отдалиться от смерти, – мне было страшно оставаться в этом весе. Все дни, что мы провели там, я мерзла: чем ты худее, тем сильнее мерзнешь, поэтому легкое платье на бретельках не пригодилось. Но теплых вещей у меня совсем не было, и тетя Влада выдала мне собственноручно связанный свитер. А еще меня постоянно клонило в сон, и я только и делала, что ела и спала под двумя одеялами. Но я не спала в тот момент, когда тетя Влада спросила его за неплотно прикрытой дверью: «Она беременная, что ли? Только ест и спит».

Мы вернулись в Иркутск растерянные и чужие.

Был август, и приближался мой день рождения. У меня не было никаких идей насчет праздника, и Влад спросил, не хочу ли я пригласить в ресторан Аню и ее нового парня, чтобы было веселее. Я знала, что это причинит мне новую боль, и согласилась.

У Ани был крутой дорогой фотоаппарат: она взяла его с собой, чтобы пофотографировать нас на память. По этому случаю я нарядилась в ретроплатье с меховой горжеткой и взяла длинный мундштук для сигарет. Влад тоже был наряднее обычного. Фотографии, впрочем, получились провинциально-гротескными.

Аня понравилась мне, она была мила и приветлива. Я время от времени бросала взгляды на ее торчащие ключицы и корила себя за то, что побоялась смерти от истощения. Зря я наела эти несчастные два килограмма: я могла быть еще худее, я могла худеть до бесконечности, и каждый сброшенный килограмм возвышал бы меня над Аней и другими девушками. Я думаю, в тот момент мы были примерно одинаково худыми. Однако я утешала себя тем, что я немного, но все же худее.

Парень Ани оказался настоящим придурком. Он отпускал неуместные остроты, перебивал всех и заказал самое дорогое блюдо, сказав: «Сам бы я его никогда не взял, потому что денег жалко, но раз угощают, то попробую» (платила за всех я). В конце концов они с Аней поссорились. Он обозвал ее тупой истеричкой и демонстративно покинул ресторан, оставив ее с нами. По впалым щекам Ани градом катились слезы, а худенькие плечи вздрагивали. Влад утешал ее, хлопая по спине с выпирающими, словно металлическая конструкция, позвонками. И хотя мне было очень жаль Аню, мысль о том, что Влад до сих пор ее любит, терзала меня.

Посадив Аню на автобус, мы немного прошлись молча, а затем Влад нехотя рассказал, что Аня любит этого парня по-настоящему, а с Владом встречалась только для того, чтобы не быть одной. Это она предложила Владу остаться друзьями: сказала, что так будет честно.

Одногруппница Алина дала мне посмотреть диск с фильмом Ким Ки Дука «Время». Вскоре я перестала считать, сколько раз его смотрела. Я уже знала наизусть каждый кадр, но хотелось пересматривать фильм снова, снова вживаться в образ главной героини, которая была так похожа на меня. Она встречалась с парнем три года, и ей стало казаться, что она ему надоела. Она ревновала его к каждому столбу, устраивала истерики на улице и в кафе. И вот однажды она пропала из его жизни. Пришла к пластическому хирургу и сказала: «Я не хочу быть красивее, я просто хочу новое лицо». Изменившись до неузнаваемости, она устроилась официанткой в кафе, куда они с парнем часто ходили, и заново познакомилась с ним. Парень разрывался: ему нравилась новая знакомая, но он все еще любил бывшую и надеялся, что она вернется. А она мучилась от ревности к самой себе.

В каждой проходящей мимо девушке мне мерещилась бывшая или потенциальная девушка Влада Д. Казалось, что в этом тесном, убогом, грязном Иркутске все переспали друг с другом и невозможно укрыться от чьих-то ненавидящих глаз. Я была уверена, что все меня ненавидят и желают мне смерти. Мир внушал страх.

Я начала вести себя с Владом как героиня фильма «Время». Мне казалось, что она – это я, что я нахожусь в этом фильме и отыгрываю свою роль. Я дословно цитировала ее реплики, иногда привнося и что-то свое, – например, могла швырнуть стул в кафе, не боясь, что кто-то вызовет охрану. Я кричала, постоянно кричала. Мои мысли съедали меня заживо. А когда тебя пожирают заживо, можно кричать и не думать о том, что вокруг люди: есть только ты и твоя боль.

Он молча разворачивался и уходил. На следующий день я приезжала к его дому и стояла под окнами. Я звонила – он бросал трубку. Я звонила снова и снова. Я стояла под его окнами на ветру и в дождь, пока он меня не впускал. Я заходила в квартиру, виновато озираясь, гладила его тощего рыжего кота и пыталась завязать разговор. Но разговор не клеился, Влад смотрел на меня со злостью и отвращением. Тогда я бросалась на пол, каталась по нему и кричала не своим голосом о том, что теперь у меня талия меньше, чем у Ани, но он почему-то до сих пор любит ее. Влад стоял рядом и молча смотрел. После истерики я обмякала на полу. Он поднимал меня и укладывал в кровать, ложился рядом – и так мы мирились.

А потом Влад Д. меня бросил.

Я по-прежнему пела в группе Vanitas и выступала на редких концертах. Прямо перед одним из них мне показалось, что между Владом и клавишницей Машей что-то есть. Пока группа готовилась к выступлению, я сидела на драном диванчике в гримерке и перехватывала их взгляды. Они общались мысленно. Они сговорились против меня, хотели меня подразнить. И тут Влад сказал как бы невзначай: «Я линзы купил с кошачьими зрачками. Хочу надеть для полноты образа. Только я линзы никогда не носил, Маша, ты же вроде носила? Не поможешь надеть?»

Маша помыла руки в туалете, вернулась и открыла контейнер с линзами. Влад сел рядом со мной на диванчик. Маша подошла к нему, зацепила линзу пальчиком – а ногти у нее были короткие, безопасные, ногти пианистки – и приблизилась к лицу Влада, нежно придерживая его за щеку.

Я молча вскочила и вцепилась Маше в волосы. Она заорала что-то вроде «ты что, ебнулась». Я заорала в ответ: «Да, я ебнулась». Я оттащила Машу от Влада, попутно пытаясь расцарапать ей лицо. Басист Лохматый схватил меня. Влад Д. тоже вскочил с места, в его глазах горела ярость, он сжал кулаки. «Тебе в дурку надо, вызывай такси и езжай прямо сейчас», – сказал он.

…Мне все время хотелось спать. Я не ходила на пары, лишь бы под любым предлогом поспать, – мама махнула на меня рукой. Я хотела только спать и плакать. Я плакала, пила свои таблетки, засыпала, просыпалась и снова плакала. У меня появились провалы в памяти. Я в сотый раз пересматривала фильм «Время» Ким Ки Дука, мой самый любимый фильм.

Мысли в голове были беспорядочны и не связаны между собой. Они преследовали меня, забегали вперед. Их стало слишком много. Записывай я свои мысли, получился бы страшный бред, бессвязный поток. Казалось, что земля остановилась, а мир перевернулся. Я видела, как единственное, за что я держалась – близость Влада Д., – исчезало в тумане, уплывало все дальше и дальше. Я пыталась удержать ее, вырвать из тумана, но это было невозможно. В конце концов все оказалось на своих местах. Мое место – в психушке. Here we go again.

Главный корпус, узкие ледяные коридоры, выкрашенные в грязно-зеленый цвет, регистратура. Медсестра ведет меня за руку по коридору. Мне выдают кипы дебильных тестов. Объяснить пословицу. Назвать десять слов по памяти. Убрать лишнюю картинку. Добрая докторша из отделения пограничных состояний дает мне направление в клинику неврозов.

Вход – тяжелая дверь с амбарным замком. Я сижу возле кабинета и плачу, вокруг – отвратительный запах больничной еды и бессвязные разговоры больных о политике, их лица меня страшат. Я не хочу быть похожей на них.

Я рассказываю свою историю врачу. Врач – холеная женщина в дорогих очках, ровесница моей мамы. «Ужас», – резюмирует она. Я сижу напротив, заплаканная, растрепанная, в мятой пижаме – не хватило сил переодеться. «Ты хочешь через год стать больной шизофреничкой? Нет? Тогда завязывай со всем этим», – говорит она, глядя на меня поверх толстых стекол.

С утра кухня залита солнцем. Я протираю стол, чтобы сфотографировать натюрморт: ноутбук, миска с клубникой и кружка какао, куда я насыпала маленьких белых зефирок. Моя эстетика. Раз уж я не могу похвастаться тонкой талией и точеными скулами, пусть подписчики в соцсетях думают, что я умненькая и хорошо учусь.

На факультете я пишу работу по философии психиатрии. Нет большей профанации, чем поступить на философский факультет, чтобы познать себя. При шизофрении часто бывает синдром метафизической интоксикации – неистового пустого философствования. Это чревато поиском так называемого смысла жизни и запойным чтением тысячестраничных трактатов без какой-либо методологии. Уже во время подготовки к госэкзаменам я пойму, что моя юношеская тяга к философии была не чем иным, как проявлением моего нездорового психического склада.

Я перелопатила немало текстов по психиатрии для своей работы. Узнала много имен, много мнений, моя болезнь – и не только моя – открылась передо мной с новых сторон. Я выяснила, что психозы случаются не только при шизофрении. Они бывают при биполярном аффективном расстройстве, при шизоаффективном расстройстве; бывают истерические и органические психозы, которые часто провоцируют психоактивные вещества и алкоголь. Наверное, большую солидарность я чувствую не столько с больными шизофренией, сколько с писательницами, которые когда-либо испытывали психоз. Я разделяю с ними эту расползающуюся реальность, мы – дружно галлюцинирующие сестры по расщепленному сознанию.

4:48 – это время, когда героиня Сары Кейн повесится и перестанет существовать. Вскоре после написания этого текста, в тот же год, покончит с собой и сама автор – прямо в психиатрическом стационаре. Сара Кейн страдала от биполярного расстройства, ей было двадцать восемь лет. Она все решила. Осознание, что скоро ее жизнь кончится, не принесла облегчения. Она не хотела умирать. Ни один суицидник не хочет умирать, говорила она. Но и жить она не хотела. В электротеатре «Станиславский» как раз идет премьера пьесы «Психоз 4.48», нам с Марком удается раздобыть билеты.

Повествование начинается с беседы двух огромных говорящих 3D-тараканов. Один из них говорит голосом лечащего психиатра: «Какую пользу вы представляете для своих друзей? Почему они поддерживают вас?» Насекомые – психотический образ отвратительного. (Отвращение – и моя типичная эмоция в психозе.) Героиня танцует на кишащем ковре из тараканов. Мир, который не понимает ее, отвратителен и контрастен, как ледяной душ.

Депрессивный психоз – это адские муки. Больница, в которой пребывает героиня, наполнена терзающимися грешниками. Сценография изломанная, вычурная, конвульсивная. Видеоряд – преимущественно в красных тонах, то и дело всплывают тревожные образы: отрубленные конечности, грибы-вагины, летающие капельницы. К грешнице подходит каратель-психиатр и истязает ее, и так страдающую, жестокими словами.

Героиня Кейн погружается в тотальный бред самообвинения с религиозными мотивами. Ее психический мир буквально разрушается, что символизируют видеоряд с бомбами и бредовые самоуничижительные высказывания. На этом фоне ее призывают верить в свет и идти к нему, но героиня не видит света, а лишь безуспешно пытается его нащупать, все глубже проваливаясь во тьму.

История болезни и опыт лечения в психиатрической больнице представлены отстраненно, глазами врачей, для которых больная – это вещь на ленте конвейера. Ее ждут парад антидепрессантов и антипсихотиков, которые не помогают. Куча побочек, усиливающих страдания, в том числе низкое давление и головные боли. Анорексия – похудение на семнадцать килограммов, потом набор двенадцати килограммов, потом снова сброс четырнадцати килограммов. Пациентка самовольно отменяет препараты и сталкивается с синдромом отмены, у нее кружится голова, ее не слушаются ноги.

Героиня постоянно испытывает телесную диссоциацию: «Может ли человек родиться не в своем теле?» Она ненавидит его. Она считает себя толстой, ей разонравились ее гениталии.

Голоса, которые разыгрывает хор актрис, из обвиняющих становятся императивными, они приказывают ей наносить самоповреждения. В конце героиня встречает свою катарсическую смерть. Актрисы, изображающие в этом действии грани психической болезни, выходят в свадебных нарядах и в белом кружевном белье – древний узнаваемый образ смерти. Идет черный снег, и героиня тает, как снежинка: «Смотри, как я исчезаю».

Другая психотическая богиня – Уника Цюрн. У нее тоже все пошло не так. Помимо наследственной предрасположенности к шизофрении у Уники был опыт наркотической зависимости, спровоцировавший психоз. В ее жизни случились тяжелый аборт и непростые отношения с сюрреалистом Хансом Беллмером: как художник он был помешан на куклах и намеренно овеществлял Унику. В книге «Расколотое я» антипсихиатра Рональда Лэйнга я прочитала, что «окаменение», опредмечивание – один из главных страхов людей с шизофренией и один из основных психотических мотивов.

Уника выбросилась из окна в 1970 году в возрасте пятидесяти четырех лет – после того, как Беллмер перенес инсульт и больше не мог за ней ухаживать. Опыт психоза и госпитализаций она описала в романе «Жасминовый человек», а детские переживания зарождающегося безумия – в новелле «Темная весна».

Я читаю все автобиографические и художественные книги о шизофрении, какие только могу найти. Самая популярная – «Завтра я всегда была львом» Арнхильд Лаувенг. Психозы Лаувенг красивы и романтичны, словно читаешь насыщенный фэнтези-роман. Мне хочется верить, что в моих психозах тоже есть какая-то эстетика. После долгих лет бурного галлюцинирования писательница говорит: «Я исцелилась, я вылечилась от шизофрении, я полностью здорова».

Другая известная успешная пациентка с шизофренией, Элин Сакс, пишет: «Я не выздоровела, и никогда не поправлюсь. Мое счастье в том, что я нашла свою жизнь». Эти слова мне больше по душе, потому что я не уверена, что выздороветь окончательно возможно. Элин Сакс – профессор юриспруденции и психиатрии, выпускница Оксфорда и Йеля[11]. Я хочу быть кем-то вроде русской Элин Сакс. Я верю, что тоже найду свою жизнь.

Мне приходит ответ от научного руководителя: «Нина, что вы прислали мне? Это не работа. Вы просто собрали материал из разных источников, но даже никак его не структурировали. Сколько времени вам потребуется, чтобы сдать файл?»

Если честно, я в шоке. Я была уверена, что написала свою работу с самым искренним усердием. Ведь я так глубоко копала, столько всего изучила. Что не так с моим изложением мыслей? Открываю файл и вижу только плотное полотно текста, сквозь которое не могу пробиться. Тру глаза, а затем встаю из-за компа и долго смотрю в окно на закат. Понимаю, что не хочу сейчас возвращаться к работе. Пишу научнику: «Еще неделя, и я приведу текст в порядок, обещаю».

А ведь еще надо готовиться к экзамену, но вместо этого мы с Марком снова смотрим «Игру престолов». Я болею за то, чтобы Санса Старк поскорее сбежала от садиста-насильника Рамси Болтона, хотя понимаю: то, что в литературе называется «стеклом» – основа этого сериала, ради этого он и был снят. Марк говорит:

– Нельзя привязываться к ним. Сценаристы и рассчитывают на то, что ты привяжешься к герою, чтобы в самый неподходящий момент его грохнуть.

Пока мой мозг захвачен сюжетом сериала, я думаю беспечно: «Да как-нибудь сдам, я же все знаю. Освежу за пару дней перед сдачей».

В день экзамена я вспоминаю: чтобы найти ответ – необязательно нужен разум. Я постигаю смысл глазами души. Сработает ли это как инструмент на экзамене? Я не готовилась, и других вариантов у меня нет. Тяну билет и ликую: мне достается самый легкий из всех возможных – «“Переоценка ценностей” и понимание морали в философии Фридриха Ницше». Я читала Ницше задолго до поступления на философский – еще когда тусила с богемными иркутскими музыкантами. Марк говорил, что, по Ницше, моя душа прошла все три превращения и находится на стадии ребенка. Он цитировал: «Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра, самокатящееся колесо, начальное движение, святое слово утверждения»[12]. Это было удивительно и так правдиво. Я носила это сравнение с гордостью, будто сам философ передал мне эстафету в виде священного олимпийского огня.

Ответ неплохо было бы структурировать, что я и пытаюсь сделать. Проходит десять минут, но я понимаю, что думаю ни о чем и одновременно обо всем сразу. Мысли переполняют меня, спутываясь в клубок, и я решаю просто пойти отвечать. Я верю, что, если начну говорить, клубок расплетется сам. Но вот я говорю, а клубок запутывается лишь сильнее, и получается так, что я говорю вовсе не то, что хочу сказать.

Профессор явно не сражен моим рассказом. Я вижу его реакцию и смущенно замолкаю. У него длинные усы, которые закрывают рот. Прямо как у Ницше, думаю я и фыркаю: то из-за ассоциации, то ли из-за неуместности момента, то ли из-за своего положения вообще.

– Вы как-то сумбурно начали. Скачете с одной мысли на другую. Вы так не волнуйтесь. Давайте обо всем по порядку. Как вы считаете, о чем произведение «Так говорил Заратустра»?

Я впадаю в ступор. «Заратустра» – мой любимый философский текст, я перечитывала его много раз. Этим текстом я прониклась до самых глубин, я слилась с ним, прочувствовав его настроение от и до. Я никогда не забуду того ощущения свободы и величия духа, которые наполняли меня, когда я читала Ницше. Ощущения, что нужно просто быть тем, кто ты есть. Но почему сейчас я не могу сказать, о чем книга?

– Давайте обсудим «Генеалогию морали». Читали?

Киваю неуверенно, но профессор перехватывает мой растерянный взгляд:

– Давайте так поступим. Вот книга. Откройте ее содержание и перескажите мне структуру.

В книге «Генеалогия морали» всего три трактата – три «рассмотрения», в которых философ рассуждает о добре и зле, вине и совести, аскетических идеалах. Я тупо смотрю на заголовки, пока нехитрая структура не начинает рассыпаться. Время идет. Я чувствую, как начинаю вызывать у профессора раздражение, которое он терпеливо пытается подавить.

– Нина, тяну вас на троечку: что такое ресентимент?

– Ненависть раба к господину?

Профессор закатывает глаза и вздыхает. Раздражение таки вырывается наружу и катализирует у меня мощный взрыв рыданий.

– Нина, напомните, на какую тему вы пишете работу?

– По философии психиатрии.

– Вам нельзя этим заниматься. Вы закапываетесь в этом. Это прямой путь к саморазрушению.

– О чем вы? – спрашиваю сквозь слезы, хотя сама все понимаю. По крайней мере, это я точно способна понять.

– Вы совершенно дезориентированы. У вас нарушено мышление. Вы не можете пересказать структуру текста из трех частей. Вы просто жонглируете случайными фразами, вырванными из контекста, но не передаете суть, она скрыта от вас. Вам нужно сделать паузу и разобраться со своей головой. Обратитесь в деканат, пусть вам оформят академ.

Я понимаю, что профессор – это не другой человек. Он – тоже я, он – отколовшаяся часть меня, уличившая меня в самообмане. Оракул предал меня. Он не сработал в этот раз – мне подсунули пустышку. Как же я обманывалась: философия вовсе не постигается глазами души, это чувство интуитивной наполненности от прочтения философских трактатов было иллюзией. Философия, как любая информация, постигается рациональным мышлением. Логикой. Но на месте логики в моей голове сплошные руины.

Я возвращаюсь домой, заворачиваюсь в одеяло и пишу научнику с телефона: «Мне пришлось уйти в академ». Он отвечает: «Отдыхайте, набирайтесь сил, в следующем году все сдадите». Я не верю ему и не верю, что он реален. Философия, которой я горела, которая обещала ответить на все мои вопросы, оказалась недоступной для моего распадающегося разума. Этот мир знаний и мудрости, студенческого братства, захватывающих дискуссий и важных открытий оказался не для меня. Мир для меня – мир больниц и таблеток.

Когда я училась в средней школе, мой отец купил «Мерседес». Он был не новый и достался отцу вместе с CD-дисками, лежащими в бардачке. На одном из дисков оказался французский нью эйдж под названием Era – легкая электронная музыка, под которую поет церковный хор на выдуманном языке, напоминающем латынь. Я никогда не слышала ничего подобного.

Компьютер и интернет появились у меня одной из первых в классе. Тогда я ввела в «Рамблере» запрос и узнала, что творчество Era посвящено ереси катаров, ставшей влиятельным религиозным движением во Франции XIII века. Я зачитывалась рассказами про катаров и альбигойские войны, плача над описаниями пыток инквизиции. Я воображала совершенно ясно, с какой стойкостью и храбростью люди защищали крепость Монсегюр; как прекрасная Эсклармонда де Фуа, хранительница Грааля, обращается в белую голубку и улетает прочь. Сердце замирало, когда я думала о том, что на нашей Байкальской земле когда-то жили манихеи. Их учение о дуализме добра и зла облетело весь мир, от них и произошли мои катары.

Я так болела катарами, что даже написала повесть о них. Это было мое первое «серьезное» произведение. До него я написала лишь несколько бытовых рассказов про лето в деревне и сказку по мотивам мультсериала «Покемон» – про который еще в газетах писали, мол, в нем содержится двадцать пятый кадр, вызывающий у детей приступы эпилепсии и заставляющий выбрасываться из окон. Эту сказку очень любила моя мать – она даже отправила ее на конкурс детского творчества. Мама была уверена, что мы займем первое место: она считала, что сказка написана невероятно талантливо, хотя даже я, будучи ребенком, полностью осознавала, что это халтура.

В сказке была страна Подкроватия, в которую я перенеслась, пытаясь достать своенравного кота Моцарта, что логично, из-под кровати. В стране под кроватью я встретила девочку, своего двойника. Ее звали Ева, потому что в те времена по телевизору шел телесериал «Охота на Золушку» с Амалией Мордвиновой, и ее красивую рыжую героиню звали Евой. С моим двойником и Моцартом, который дожидался меня под кроватью, – где ж еще ему быть, – мы отправились в опасное путешествие в края злой волшебницы. По пути нам встречались диковинные животные, под копирку срисованные с покемонов, а также валькирии-супергероини, в которых угадывались героини японского мультсериала «Сейлор Мун». Идея двойника была позаимствована из той самой книги Блаватской. Чтобы побороть страх перед доппельгенгером, я решила написать сказку и сделать его добрым.

С повестью о катарах все обстояло иначе: идея была полностью оригинальной. Я вложила в нее душу, любовь и зачатки писательского мастерства. Героев звали Раймон и Катрин, он был рыцарем, а она – кроткой ткачихой с черными как смоль волосами. Они разочаровались в жадных, жестоких и лицемерных католиках и обрели истинную веру в Бога в альбигойской ереси. У них никогда не было секса. Не только потому, что они любили друг друга «чистой», возвышенной любовью, но и потому, что у меня самой его еще не было, – а я уже тогда понимала, что нельзя писать о том, о чем не имеешь представления. Влюбленных сожгли на костре, а перед тем они мужественно, не проронив ни звука, пережили самые зверские пытки инквизиции.

Ощущение инаковости и интерес к мистике порождали ожидание, что со мной вот-вот что-то произойдет. Хорошее или страшное – я точно знала, что это будет нечто магическое. Ожидание – мое первое осознанное чувство.

Мой детский сад назывался «Белочка». Я целыми днями сидела в углу одна, не выпуская из рук игрушку, и ждала, когда за мной придут. В спальне кровати были выдвижные, в виде тяжелых ящиков. В мой первый день во время тихого часа все дети выдвинули свои кровати и легли спать: их приучали к самостоятельности. Мне это было не под силу, но никто не обратил на меня внимания. Что будет со мной, раз я не справилась и отстала от всех? Я начала плакать. Пришел кто-то из взрослых и выдвинул кровать.

В школьном бассейне мне не хватало сил уже для того, чтобы закрутить кран душа. Я мылась стремительно, боясь остаться последней, – ведь тогда учительница по плаванию будет меня ругать за то, что не закрыла кран.

Я боялась приползти последней с физкультуры, таща в руках лыжи и палки, в то время как все уже переоделись и пошли на следующий урок. Остаться одной в раздевалке, которую скоро наводнят грудастые и горластые девочки из параллельного класса. Когда они ржали, мне казалось, что они ржут надо мной, а когда они дрались, выкрикивая друг другу смехотворные угрозы, я опасалась, что ненароком прилетит и мне.

Между занятиями в музыкальной школе и физрой было неудобное окно в полтора часа. Я жила слишком далеко от школы и не успела бы зайти перед физкультурой домой, поэтому напрашивалась в гости к однокласснице из мрачной подворотни рядом со школой. Мы не были подругами, но мне нравилось бывать у нее дома, а она к тому же ходила в ту же музыкальную школу, что и я. В ее комнате было много баночек с бисером, наклеек и журнальных вырезок про «Зачарованных». Я рассматривала их, пытаясь отвлечься от нависающего ожидания в виде урока.

Еще я помню бесконечные часы ожидания своей очереди в туберкулезном диспансере. Деревянный дом, выкрашенный зеленой краской, кустарные рисунки с Айболитом и зверушками на стенах, которые я и с закрытыми глазами могла бы повторить, настырный детский плач. Манту, расплывшаяся на полруки, причитания школьных медсестер. Огромные пачки антибиотиков; затем омерзительные бифидобактерии, которые мне заливали в горло для лечения последствий антибиотиков; болючий укол, угодивший в сосуд. Ожидание, что дворовый пацан Сашка Кострома из неблагополучной семьи крикнет что-нибудь вслед своим грубым голосом или, что еще хуже, выстрелит пластмассовой пулькой из игрушечного пистолета.

Если кто-то возвышается над тобой в то время, когда ты чем-то занят, говорят: «Не стой над душой». В такие моменты мне всегда казалось, будто надо мной нависает кто-то грузный и мрачный.

Ожидание чуда скрашивали книги. Я брала их из детской библиотеки, находившейся в нашем же доме: она состояла в основном из школьной классики и советских авторов. Мать с удовольствием читала мне вслух рассказы о пионерах и партизанах – мое детство погружало ее в светлую ностальгию. По каталогу «Ридерз Дайджест» она выписывала мне сочинения Астрид Линдгрен и серию детских страшилок. Они так и назывались – «Страшилки». Это были тоненькие книжки в твердом переплете с серой каймой – написанные примитивным языком, с кучей несостыковок и сюжетных дыр. Удачные тоже попадались, но редко. А в газетном киоске на остановке продавалась другая серия – «Ужастики» Стайна. Они были в разы увлекательнее «Страшилок», но я с жадностью потребляла и то и другое. На этих книжках я училась отличать плохой текст от хорошего.

На стадионе «Труд» в самом центре Иркутска в разное время выступали Кадышева, Газманов и Киркоров. Я ненавидела этих исполнителей, но их любила мать, и у меня не было выбора. Зато в здании стадиона находилось пристанище для моей тревожной души, святая святых – самый большой в городе книжный магазин «ПродалитЪ». Примерно раз в месяц я набирала там с десяток детских книг и проглатывала их за неделю. У меня в почете были Лидия Чарская, Валентина Осеева и Луиза Мэй Олкотт. Когда заканчивались детские книги, я подставляла стул и изучала взрослую полку. Открывала книгу наугад и читала первую страницу: если она была написана простым и нескучным языком о понятных мне вещах, я продолжала. К десяти годам я уже познакомилась с рассказами Чехова, четырехтомником Мопассана (уже прекрасно зная, что такое публичный дом), новеллами Цвейга. Особенно меня завораживала повесть Куприна «Олеся» про деревенских ведьм, я обожала все колдовское.

Потом случилось то, что должно было случиться. БДСМ-библия в лице «Истории О» Полин Реаж, а также хроники про советских маньяков с реальными фотографиями обезображенных трупов были обнаружены мной на моей полке среди других книг. Мне разрешали брать с нее все, никто за этим не следил.

Вскоре я вошла во вкус: одновременно читала и «Тимура и его команду», и журналы «СПИД-инфо», которые родители не особо прятали в прикроватной тумбочке. Я узнала, что есть добро и зло. Я узнала обе грани. Но однажды я нашла и прочла книгу, которая оказалась за гранью добра и зла. Грязные рассказы из этой книги перевернули мое представление о книгах, мире и свободе. Они были другими: мне нравилось все другое, потому что я считала другой саму себя. Они были гениальны, я это понимала. Я понимала также, что перешла границу дозволенного, – и хотя меня никто не контролировал, тряслась, что меня застукают с этой книжкой. Каждый раз после чтения я аккуратно втискивала книжку обратно на полку, чтобы мама ничего не заметила.

Однажды я все же решила выяснить, почему моя мать, которой одинаково нравились и рассказы о храбрых пионерах, и грязненькие истории, держала дома книгу, находившуюся за гранью добра и зла. «А ты читала этот странный сборник рассказов, что у нас стоит?» – поинтересовалась я как бы между прочим. «Это просто какой-то бред психбольного, – ответила мать. – Модный писатель, купила почитать. Что все в нем нашли – не понимаю, он просто извращенец». «Это очень плохая книга, – сказала я сердито. – Давай ее выбросим». И мы выбросили книгу модного писателя, хотя в глубине души я сожалела и горько тосковала о ней.

Дома находиться мне не хочется из-за вечно кислой рожи Марка. С тех пор как я взяла академ в МГУ, он не скрывает своего разочарования во мне, будто из компаньонки-гетеры, с которой так интересно вести беседы о культуре, я превратилась в прислугу из низшего сословия. Марк постоянно заставляет заниматься меня уборкой и орет, что я мою полы недостаточно тщательно – на плинтусах остается пыль. Его бесит во мне все – даже топаю я, по его мнению, слишком громко, а еще чавкаю и сербаю, разбрасываю вещи и сминаю только что заправленную им постель. Я чувствую себя так, будто дома должна ходить по струночке, и сбегаю, дождавшись, когда Марк сядет за пианино, чтобы не объяснять, что я планирую делать. Я сажусь на трамвай и еду две остановки до ближайшего ТЦ в «Старбакс». Там я пью огромный, поллитровый латте и сочиняю рассказы. Я мечтаю насочинять на сборник. Сборник будет называться «ПНД» – всех его героев объединит то, что они пациенты одного учреждения. Идея кажется мне гениальной. Меня вдохновляют музыканты, преподаватели, подростки, мертвецы – и я пишу о них.

После ухода в академ на учебе только творчество стало моей отдушиной. Когда я пишу, я отдыхаю. Творчество освобождает, и я чувствую себя собой. С тех пор как я бросила пить ненавистные таблетки, ко мне вернулось воображение. Мое воображение похоже на босого странника в обтрепанной одежде, которого носило черт знает где, но он вернулся с повинной. Я раскрываю объятия ему навстречу, и меня обдает запахом застарелого пота. Мое блудное вдохновение воняет, оно устало с дороги, оно одичало и разучилось работать. Но я отмою его, накормлю, предложу ночлег – и мы снова начнем сотрудничать. С новой силой.

Заряженная, бодрая, я в очередной раз приезжаю в кофейню и открываю ноутбук. Так, дружок, о чем мы с тобой напишем сегодня? Так много идей. Оказывается, они никуда не делись, они копились, ждали твоего возвращения. И пусть я пока пишу в стол – меня так переполняет это желание рассказывать истории, что я всецело отдаюсь ему. Я изголодалась по письму и по тому, как резво мозг умеет переработать мысли в строки.

Мне захотелось написать историю о дирижере так, как она бы выглядела в идеальном мире. Я перечитала свои безумные заметки от лица Влада Б., когда мне казалось, что мы – это одно потустороннее целое. И хотя мне было стыдно это вспоминать, я не жалела, что сделала их. Из тех заметок родился черновик рассказа: получилась невинная и меланхоличная история о родстве душ. Маленькая хористка оказывает знаки внимания музыканту оркестра, увидев в нем того, кто ее поймет, а он решает ответить ей взаимностью, когда становится уже поздно. В рассказе музыкант оказался закатным солнцем, а звуки музыки – облаками. Я воплотила свое психотическое слияние с Владом Б.: писала от его лица, но на самом деле писала от себя. Я писала о том, какими вижу небо над Иркутском, хористок и других обитателей филармонии. А что там думал реальный Влад Б., мне было абсолютно все равно.

Завершив работу над рассказом, я поняла, что текст трансформирует реальность куда лучше черной магии и что отныне писательство – моя волшебная палочка, с помощью которой я смогу наколдовать все, что только пожелаю.

Я зашла на сайт «Журнальный зал», выбрала наугад толстый литературный журнал и отправила туда этот рассказ безо всякой надежды. Через две недели мне ответили: сказали, что если я не обещала этот рассказ другому журналу, они его напечатают. Потом попросили сообщить реквизиты карты для выплаты гонорара. Это было то, чего я искала так долго, – принятие и признание.

Оказывается, я не так уж одинока: у меня есть мои тексты. После публикации в журнале я почувствовала счастье и жила в состоянии эйфории еще недели две. И чем счастливее я ощущала себя в писательстве, тем больше крепла моя надежда. Я шла по улице и чувствовала, как ноги отрываются от земли. Я была такая грузная и мясистая, но умела летать. Я шла и хихикала, строила прохожим глазки: мне казалось, что все в курсе моего секрета. Я как бы транслировала на весь мир мысль о том, что я успешна, что я состоялась как писательница – и была уверена: люди улавливают эту мысль из космоса.

Возвращаясь домой после очередной писательской вылазки в «Старбакс», я вдруг резко ощутила импульсы, которые приказали мне выйти на проезжую часть и лечь на дорогу. Я отказалась. И моя эйфория в тот же миг сменилась паническим ужасом. Светофор уже загорелся красным, машины оголтело сигналили мне, а я все стояла посреди дороги, пока какой-то парень не схватил меня за руку и не перевел на ту сторону. Он пробормотал что-то вроде «больная» и пошел восвояси, а я осталась у столба.

Я чувствовала, как они принялись меня есть. Они отщипывали по кусочку моей души и пожирали ее, пока не осталась одна пустота. Они диктовали предсмертную записку. В ушах стоял шум.

Мне стало очень больно – настолько, что я перерыла шкаф в поисках обезболивающего, пока вдруг не осознала: то, что я чувствую, не могут унять таблетки. Потому что эта боль – не физическая. Тогда я отделилась от тела и увидела себя со стороны, я прожгла себя взглядом, как тепловизор, и обнаружила: моя аура – красно-коричневая от боли и кровавых мыслей. Я решила полюбить ее и проникнуться ею. Легла, раскинув руки и ноги, уставилась в потолок и всецело отдала себя боли. Я разрешила ей себя поглотить. На фоне играли Pink Floyd – Comfortably Numb.

Боль – наказание за мое невообразимое, нечеловеческое уродство. Нужно принять ее с наслаждением и благодарностью. Боль очищает меня от моей ненависти к миру и себе. Так ненависть уходит и остается пустота. Во мне, словно в гнилом бревне, копошатся крысы и черви, выедающие мою душу. Они прогрызают в ней огромную дыру размером с обруч, из этой дыры вытекают жизнь, любовь и рассудок. Я превращаюсь в неодушевленный предмет. Я неподвижно лежу на диване, а вокруг меня суетятся врачи в спешно натянутых бахилах. Посреди комнаты стоит пластиковый оранжевый чемоданчик. Психбригада смотрится нелепо в нашей роскошной квартире. Они гармоничнее выглядели бы в хрущевке, в заваленной мусором однушке. Но богатые и благополучные тоже болеют шизофренией. Моложавая, стройная докторша сокрушенно качает головой, глядя на мое безучастное тело. Вам нужна госпитализация, мы вас забираем.

Машина скорой помощи везет меня, как дрова, изредка подкидывая к потолку. Я кручу на репите песню Agnes Obel – The Curse, потому что я проклята. Правда проклята. Метроном отсчитывает часы, что мне остались, а жалобная виолончель в этом треке напоминает голос в моей голове.

По приезде меня тоже ждет знакомая песня: допрос, осмотр, мытье, переодевание в больничный халат. Я больше не испытываю стыда, стоя нагишом перед врачом-мужчиной, потому что это все уже было. Мне не особо хочется разговаривать, и в приемном отделении я говорю: «Просто сделайте мне эвтаназию». Медсестра спрашивает, нужно ли мне стричь ногти. Я показываю ей свои синие руки, обкусанные голодными крысами.

Врачи в приемном отделении оказались веселые и смешливые, а само отделение – просторным и чистым, и я было понадеялась, что меня ожидают лучшие условия, чем в Иркутске. Но когда меня привели в темный обшарпанный коридор и сказали, что посещения, прогулки и интернет запрещены, а трехминутный звонок одному человеку – только по записи у врача, я поняла, что оказалась в полной жопе.

Меня положили в наблюдательную палату. Там было невозможно дышать из-за смрада грязных прелых памперсов. Подушка была каменной, одеяло – маленьким. Я испытывала проблемы со сном, несмотря на таблетки и уколы.

Санитарки оказались мразотными. Одна пригрозила привязать меня к кровати, если буду выступать, хоть я и не собиралась. Вторая сказала: «Вот вы охуевшие, питаетесь лучше, чем дети в детсаду, а сдохнуть хотите». Короче, мне здесь были не рады.

В наблюдательной палате у меня украли трусы. Несвежие. На соседней койке лежала Василиса Викторовна. У нее были длинные волосы – нечесаные и седые, грация в движениях и горящие глаза. Она ходила, выделывая пассы, и орала нацистские лозунги. Бо́льшую часть времени, естественно, она проводила на вязках – то есть буквально привязанной к кровати за руки и за ноги. Но я ей почему-то понравилась. Она сказала: «Ты – моя дочка Роза, тебе семнадцать лет. Столько лет мне было, когда я пыталась покончить жизнь самоубийством». Время от времени Василиса Викторовна подходила ко мне и снова спрашивала, сколько мне лет. Чтобы не расстраивать ее, я отвечала, что мне семнадцать. Она обнимала меня и пыталась убаюкать, как Настенька в Иркутском ПНД. Позже Василиса Викторовна перестала насылать на всех проклятия. Она вдруг начала называть себя Барсиком. Так и говорила: «Я Барсик, злой пушистый черный кот. Дайте Барсику котлетку». В отделении ее стали называть не иначе как Василиса Викторовна Барсик и из наблюдалки так и не выпустили.

В один из дней я особенно маялась от тоски и переполнявших меня мыслей о смерти. Подсела на диван к какой-то девушке. Спросила, можно ли с ней поговорить. У нее оказался ужасно скрипучий голос, голос глубокого инвалида, люди в своем уме не разговаривают так. Она сказала, что кто-то столкнул ее с эскалатора в ТЦ, потом она попала под машину, а ее отец сказал, что ей «нужно найти дядю, чтобы чпокнул пару раз, – тогда вся дурь из головы вылетит».

Мыться разрешали только раз в неделю. В остальное время запрещали даже помыть подмышки под краном. Питалась я исключительно хлебом с маслом и сыром. Остальное есть было невозможно: ледяные картонные котлеты, дрисня-подлива, а каши я в принципе никакие не ем.

Мне казалось, что на таком питании я точно похудею. Я очень хотела взвеситься, но не давали. Зато нас отвезли на рентген: мужчин и женщин согнали в одну машину. Парни начали к нам приставать. Один бородатый мужик стал целовать руки какой-то бабушке и звать ее мамой, а потом позвал мою соседку Вику замуж, аргументируя это так: «Я псих, ты псих, мы идеальная пара». Ко мне же приставал молодой человек с задержкой развития, пытался схватить за руку и тоже звал мамой. Я сказала: «Какая я тебе мама, я как ты», и он отвалил.

Вскоре из наблюдательной палаты меня перевели в обычную. Мы пели Летова, Елизарова и церковные гласы, декламировали Бродского и Маяковского, читали вслух «Войну и мир», которую мне принес Марк.

Одной из моих соседок была тихая женщина Мария, помешанная на кроликах. В квартире у нее жило около двадцати кроликов, их периодически загрызала собака – и тушки, разлагаясь, валялись посреди гор мусора, который она не выносила. Дохлых кролей она мечтала оживить с помощью клонирования. «Хорошие такие, ушастые», – вспоминала Мария мечтательно. У нее были кроткие голубые глаза.

Другая моя соседка по имени Агния походила на юную русалку, хотя ей было тридцать. Она расчесывала свои красивые черные волосы старомодным гребнем. Голоса приказывали Агнии выткнуть кошке глаз, но до этого не дошло. Мы с ней наматывали круги по коридору, изредка переговариваясь. У нее был очень тихий голос, и половину того, что она говорила, я не слышала. Она получала пенсию по инвалидности, была неоднократно госпитализирована, и время от времени ей казалось, что вместо родителей ее навещают их злобные двойники. Она записала мой номер телефона, и, когда я уже выписалась, позвонила, жалуясь на то, что родители ходят сдать ее в ПНИ и отобрать имущество. Я даже писала в правозащитную организацию, чтобы ей помочь, но потом поняла, что Агния просто больна. Она позвонила мне еще несколько раз, и я заблокировала ее номер.

Еще с нами лежала Аня. Она отказала парню, он вызвал бригаду, на нее надели наручники и увезли в дурку. Она лежала уже около сорока дней, а лечащий врач так и не поговорил с ней. Аня заплетала всем красивые косички.

Лену из Хабаровска с ее парнем отравили в ресторане на Тверской. Они приехали сюда в отпуск, никогда раньше не видели Москвы. Им что-то подсыпали в вино, и они больше ничего не помнят. Их ограбили, оба оказались в психушке. Вскоре их депортировали в Хабаровск.

Девятнадцатилетняя Ира с биполярным расстройством была очень тактильной: брала меня за руку, клала голову мне на плечо – было очень приятно, потому что меня давно никто не обнимал.

Через две недели меня перевели в другое отделение. Тогда ко мне пустили Марка. Я очень просила его принести мне роллы, я о них мечтала. Он их принес. Давясь роллами и слезами, я рассказывала, как здесь мерзко, и умоляла Марка забрать меня из больницы под расписку.

– Ты нестабильна. Тебе рано выписываться, я буду просить, чтобы тебя оставили еще на месяц.

Я зарыдала с новой силой и выкрикнула: я стабильна. Он посмотрел на меня и сказал:

– О чем ты говоришь? Посмотри, как ты реагируешь.

Оставалось только одиноко наворачивать круги по отделению и вполголоса петь. Я была услышана и востребована: девочки стали знакомиться со мной и просить песни на заказ. Правда, когда я спела Буланову – «Спи, мой мальчик маленький», две женщины прослезились и сказали, чтобы я не продолжала, потому что это слишком грустная песня.

Еще я решила заняться саморазвитием. Я попросила Марка передать мне сборник рассказов Леонида Андреева. Правда, он не нашел Леонида и привез Даниила, «Розу мира», от которой, вероятно, можно еще больше поехать кукухой. Я благополучно «забыла» ее в тумбочке. Зато в этом отделении была хорошая библиотека. Например, здесь нашлось внушительное собрание Ника Перумова – я не любитель, но могу представить, какое это спасение для любителя в таком месте. Я же выбрала «Похороните меня за плинтусом» Санаева, «Pasternak» Елизарова и сборник рассказов Гаршина. Я до дрожи в коленках люблю нежность, с которой написан рассказ Гаршина «Красный цветок». Хотя сам рассказ вовсе не о нежности: это жуткий текст о том, как безумец жертвует собой ради спасения мира. И вот я варилась и кипела в нежности к миру, ради которого он уничтожил вселенское зло в лице красного цветка. Настолько прекрасная аналогия, что хотелось плакать.

Марк все-таки оказался прав: я была чудовищно нестабильна. Но в дурке мне не помогли. Со мной там плохо обращались. Меня наказывали за то, что мне было плохо, потому что это не принято – чувствовать себя плохо.

Когда мне стало немного лучше и острый психоз был купирован, я снова начала понемногу писать. Меня перевели из наблюдательной палаты в обычную и разрешили иметь личные вещи. Марк передал мне блокнот и ручку.

В больнице я каждый день вела дневник, набрасывая заметки о том, что помогает мне держаться в этом месте, где все стены пропитаны скорбью и плачем. Я записывала цитаты соседок, мысли, приходящие ко мне в полубреду:

Соседку по палате вызвали к врачу, и она попросила у меня ручку, чтобы записать его рекомендации. Я сказала ей: «Только обязательно верни, она мне очень нужна». Та ответила: «Хорошо, конечно». Но не вернула. Когда я спросила, где моя ручка, она засмеялась и сказала: «Ой, прикинь, я ее в кабинете забыла».

Кабинет запирался изнутри на огромный замок. Пациентки попадали туда раз в неделю, в другое время в кабинет было не проникнуть. Так соседка по палате лишила меня моста между мной и моими фантазиями, оставив одну среди обезумевших несчастных женщин, ожиревших от лекарств и ныкающих котлеты в карман больничного халата. Потеряв мою ручку, она лишила меня всего, что у меня было.

Картинка перед глазами расплывалась от слез. Беспомощно застыв в коридоре под дверью кабинета лечащего врача, я почувствовала, как начинаю сползать на пол. Сидящая возле наблюдательной палаты санитарка вскочила с места и подлетела ко мне. Она схватила меня за воротник халата, крепко встряхнула, затащила в палату и изо всей силы швырнула на кровать. Я ударилась головой о ее железную спинку. Соседка процедила сквозь зубы: «Устроила истерику из-за ручки, как пятилетний ребенок».

Через неделю после выписки мне звонят. Приветливый женский голос спрашивает: «Как вы оцениваете сервис психиатрической больницы имени такого-то?» Как вы оцениваете картонные котлеты и разваренные в белое месиво макароны? Как вы оцениваете лечение, от которого не можешь встать с кровати и пускаешь в подушку слюни, пока врач не соизволит снизить дозу? Как вы оцениваете оскорбления и побои санитарок?

«Одна санитарка толкнула меня, когда я плакала». – Чувствую, как у меня краснеет шея, будто я крыса, ябеда, кляузница. Кто это был, вы не помните? Не помню. Тык-мык. Бе-ме. Я бы все равно не сказала, ведь человеку сделают выговор или даже выгонят с работы. У них такая тяжелая работа, они так выгорают, я все-все понимаю, я ничуть не обижаюсь. Тык-мык. Мяу-мяу. Кладу трубку. Я ненавижу себя так, что хочется вырвать себе все волосы. Я желаю, чтобы санитарка, толкнувшая меня, умерла.

Давным-давно, когда мне было восемнадцать, я болтала с одним музыкантом по аське и он сказал, что я ассоциируюсь у него с красотой.

Красота была, а счастья не было. Мы с моей подругой Катей, которая уже давно живет в Германии, решили напиться и пойти в клуб. Ее бросил парень, даже никогда не считавший себя ее парнем. Влад Д. бросил меня решительно, не рубя кошке хвост по частям: просто заблокировал мой номер после драки с клавишницей и добавил в черный список «ВКонтакте». Я рыдала так, что даже моя ехидная мама решила ему позвонить. Он вежливо и коротко ответил ей: «Мы с Ниной расстались», а потом заблокировал и ее.

Настроение преобладало похоронное. Я и раньше отдавала предпочтение черному, но теперь носила его как траур по своей любви. Мне хотелось устроить ей похороны. Мне хотелось похоронить ту версию себя, которую Влад жестоко бросил, – среди улиц города, полного воспоминаний, ассоциаций, призраков прошлого. Город стал другим, потому что мы сами стали другими. Это был очень грустный Новый год.

Красивая туристическая улица Карла Маркса, хрустящий снег, сумеречное бледно-синее небо. В ожидании вечера с Катей я сидела в небольшой кафешке, где фоном играл джаз. Смотрела в окно, там зажглись фонари. Витрина была украшена шариками и еловыми ветвями – первые дни нового года. Я перевела взгляд на столик: передо мной лежала шишка, покрытая золотой краской. Я вертела в руках эту шишку и думала о том, что сижу в этом красивом уютном месте и верчу в руках эту золоченую шишку. Мне вдруг захотелось плакать от нежности к ускользающему мгновению. А вечером мы с Катей пошли в клуб и напились. Мы пошли в туалет, где по очереди блевали и рыдали в обнимку, сидя на грязном холодном кафеле возле толчка. Я выплакала свое горе в Катино плечо, пахнущее духами «Кисаз, кисаз, кисаз». Из клубного туалета я вышла другим человеком.

Под утро мы с Катей вернулись в мою пустую квартиру – родители укатили встречать Новый год в Таиланд. Нам хотелось перемен, мы отчаянно нуждались в надежде. Новый день мы начали с того, что погромче включили в «Винампе» задорный синтипоп про беззаботную молодость и побрили меня налысо. Я истерически хохотала, глядя на то, как мои длинные черные волосы клочьями летят на пол, но принимала это со смирением: я вступала в новый этап своей жизни, и чтобы он был кардинально другим, мне нужен был радикально новый образ. Лысая я была похожа на Бритни Спирс во время нервного срыва.

Хотелось выкинуть еще что-нибудь эдакое, и я решила поступить в музыкальное училище на академический вокал. Я хотела стать лысой певицей из пьесы Эжена Ионеско, потому что моя жизнь тоже была абсурдна. Поступить было несложно: я вспомнила сольфеджио и пару романсов, которые пела в музыкальной школе, рассказала со сцены стихотворение Блока «Девушка пела в церковном хоре» – и меня взяли, несмотря на вызывающую бритую голову.

Начав учиться музыке профессионально, я поняла, каким дилетантом был Влад Д. и все иркутские говнари, с которыми мы пересекались в клубах и на репетиционных базах. Иркутские рок-музыканты были уверены, что музыкальное образование убьет их талант и самобытность, что главное в музыке – это чувство и самовыражение. Образ яркого, хвостатого, как павлин, Влада Д., моментально скукожился, когда я наконец поняла, что группа Vanitas была редкостным говном: даже название тупое, сортирное, как «вантуз» или как «унитаз».

Марк и другие новые друзья были глубже, начитаннее, талантливее. Они лучше одевались и лучше разбирались в литературе. Мы с моими богемными мальчиками и девочками жались друг к другу, как котята: шли по улице впятером, держась за руки, и живой цепью перегораживали дорогу, а люди возмущенно на нас орали. Мы по очереди блевали в мусорку и валялись на траве, глядя в звездное небо. Пели в автобусе, декламировали друг другу стихи, читали по ролям пьесы. С похмелья приходили на экзамены, а потом снова устраивали попойку, празднуя успешное завершение сессии. «Веселимся-кружимся, хороводом тешимся, мальчики да девочки, ясные звездочки»[13]. Все разлетелись кто куда: дирижерка Кристина и теоретик Ася поступили в Питерскую консу, но перед этим рассорились из-за парня и перестали общаться, трубач Дима поехал в Екатеринбург, а скрипач Леня – в Минск. Ну а мы с Марком в Москве сколотили ячейку общества, которая оказалась не особо крепкой.

Мои друзья говорили, что я сумасшедшая, и это было лучшим комплиментом. Но после случая с дирижером это перестало быть кокетством. Это стало реальностью.

Марк был светом в моем оконце. Полный жизни, глупенький кудрявый барашек. Солнечный маленький фей, прилетевший ко мне из сказки и превративший в сказку мою жизнь. В училище я пела романс Дебюсси «Любимый сын весны, прозрачный месяц май». В оригинальном тексте на французском речь шла об апреле, но какая разница, если я пела про Марка, про его веселость и безмятежность. Однако весенняя свежесть превратилась в затхлый воздух тюремной камеры. Как я могла предвидеть, что маленький фей превратится в сухаря и деспота? Я сделала его таким? Моя болезнь сделала его таким?

В больнице я написала Марку письмо:

«Ты веришь в то, что счастье греховно и развращает душу; что не нужно стремиться быть счастливым. Ты говоришь, что в погоне за своим идеальным счастьем я сошла с ума – в то время как я всю жизнь мучаюсь от несчастья.

Ты убежден, что любовь – это поступки. Я не согласна. Любовь – это чувство. Его можно подтвердить или опровергнуть поступком. Но когда ты унижаешь меня из-за очередной мелочи – вроде той, что я не протерла стол от крошек, когда ела миндальный круассан, – это не выражение любви. Когда ты кричишь на меня за то, что я не знаю, что хочу съесть на завтрак, – это тоже не любовь.

Твое добро – с кулаками, твоя забота – из-под палки. Мне не нужно ни того, ни другого. Мне нужен чуткий и понимающий человек».

Я так и не передала ему это письмо. Вместо этого я спросила:

– Теперь-то ты точно меня бросишь?

– Нет. Я не могу тебя бросить. Быть с тобой – это мой долг.

– Ты злишься на меня?

– Я устал.

Когда Марк забрал меня из больницы, в переполненном автобусе до метро мы сели в разные концы салона. Я воткнула в уши наушники и включила Depeche Mode. Играла песня Home. Когда мне плохо, я шучу над собой, довожу все до гротеска – тогда мне становится смешно и не так грустно. Но теперь мне стало не до шуток – неприкаянной и одинокой в ледяной ноябрьской тьме. Мартин Ли Гор пел: God send the only true friend I call mine, и мне захотелось использовать эту фразу как молитву моему детскому Богу, в которого я давно уже не верила. Существуй Он, Он бы сжалился надо мной и послал мне друга.

Я подумала, что сейчас я в таком отчаянии и так хочу новой жизни, что готова снова побриться налысо. Вселенная исполнила мое желание: на новом препарате волосы стали выпадать клочьями. Каждое утро я вытаскиваю волосы, застрявшие между зубьев расчески; волосы забивают слив, остаются на подушке и на одежде. Тогда я иду в парикмахерскую и подстригаюсь под мальчика. Не налысо. Налысо было красиво, когда я была худая, но сейчас у меня большие щеки и двойной подбородок – после выписки я набрала еще очень много веса. Марк шутит, что у меня процент жира, как у белого медведя, и зимой я могу спокойно спать на снегу.

Но мысли о собственном уродстве больше не мучают меня: они пропали вместе с остальными мыслями. Вскоре я забила на гигиену, и все лицо покрылось прыщами. От моей былой красоты и эффектного образа не осталось и следа, я лишилась их в одночасье. Мне и самой смешно от того, какой карикатурно-уродливой я стала. Почти как в блестящей копипасте, которая бродила по дневникам на ЛиРу, – про толстую девочку, у которой из-за протухших абрикосов случился трехнедельный понос, отчего у нее обвисла кожа, а потом у нее случилась ветрянка, а потом ее побрили налысо, и в довесок выпало два передних зуба.

После смерти Честера из Linkin Park его вдова выложила видео, снятое за тридцать шесть часов до самоубийства: музыкант смеялся в окружении семьи. Она подписала ролик фразой: «У депрессии нет лица». Хештег faceofdepression поддержало много людей, выкладывая свои фото, где улыбаются, хотя находятся на грани суицида. Я задумалась: как должна выглядеть шизофрения? По-разному. Кто-то вычурно и кричаще одевается (я никогда не связывала этот период жизни с болезнью, но в юности носила и шляпки с вуалью, и прикиды японской школьницы). Кто-то месяцами не моется, не расчесывается и не чистит зубы, потому что нет сил и воли. Многие люди с шизофренией – толстые, как я, из-за антипсихотиков и неподвижного образа жизни. Но в основном они выглядят как обычные люди, и только шизорадар помогает их распознать.

Я завела собственный блог в «Телеграме» и делилась там историями из психушки, базовым психиатрическим ликбезом и рефлексией о диагнозе и лечении, – но не ожидала, что это вызовет у кого-то реальный интерес. Число подписчиков каждый день росло, и я радовалась так, словно посреди сугробов прорастало зеленое деревце. Изначально блог был моим рупором в пустоту, но чем откровеннее я писала и чем больше народу подписывалось, тем сильнее крепла моя болезненная идентичность. Я не понимала, хочу ли этого, но мне казалось, что после госпитализации в психиатрический стационар других идентичностей, кроме идентичности пациентки с шизофренией, для меня не осталось.

О профессиональной идентичности пришлось забыть, потому что я утратила все навыки: разучилась петь и играть на инструментах, переводить, писать научные работы и художественные тексты, читать и анализировать – ничто из этих дел не могло стать делом моей жизни, я откатилась далеко назад.

Моя семейная идентичность тоже не состоялась – Марк это с готовностью подтвердил. Я не была матерью, не была женой, не была хозяйкой. Я могла быть только некрасивой, толстой, никчемной шизофреничкой.

Мой блог читают девушки с анорексией, которые прямо сейчас проходят через то, через что прошла я в восемнадцать лет. Мне кажется, что они читают канал как страшилку на ночь. Меня волнует, что они чувствуют, что думают, читая меня. Упиваются ли они превосходством надо мной? «Со мной точно этого не случится, у меня все под контролем» или «Так ей и надо, получила по заслугам». Раньше я тоже упивалась своим превосходством над теми, кто весил больше меня. Тоже думала, как ужасно оказаться на месте располневшей одноклассницы.

Из чистого отчаяния отправляю свои фотографии в сообщество «ВКонтакте» «Обычные/обнаженные лица», сопроводив их самоуничижительным слезливым текстом. Мне пишут следующий комментарий:

«Вам просто не повезло жить в эпоху культа худобы».

Мне. Просто. Не. Повезло. Жить.

Комментаторы в блоге утешают: «Может, это просто отек такой сильный? Может, тебе походить на лимфодренажный массаж?» Но это не отек. И когда каждый день я вижу прибавку на весах, это не вода. И уж тем более это не растущие мышцы, как бы ни хотелось в это верить. И месячные у меня еще не скоро, а точнее, я не знаю когда, у меня вообще нет цикла. Я хорошо высыпаюсь, потому что только и делаю, что сплю. Я не ела на ночь соленых огурчиков.

Меня бесят худые девушки в метро, на улице и в интернете одним своим присутствием. Меня бесят комментарии к снимкам располневших знаменитостей. Чужие фото до/после похудения. Похудевшие женщины, ставшие фэтфобками. Предложения матери «просто взять себя в руки и поголодать». Она говорит: «от лекарств нельзя поправиться, это просто твоя распущенность». Меня бесят слова подруг: «не пей антидепрессанты, ты наберешь на них вес». В такие моменты я не хочу жить. Меня бесит, когда худые девушки ноют, что они толстые, и сидят на диетах. Когда худые жалуются, что их «тоже дискриминируют» и что они «не могут набрать вес». Меня бесят локальные бренды, у которых самый большой размер – М. РПП-психологи, которые призывают не бояться еды и есть все подряд. Меня бесят все, кто весит меньше меня, а это абсолютно все. Меня бесит, что всем нравятся худые, а толстых все ненавидят. Все ненавидят меня.

Терапевтка, к которой я прихожу с кашлем, спрашивает в лоб с порога: «По какой причине у вас лишний вес»? Гинеколог, у которой я обследуюсь, каждый раз говорит: «Что-то ты поправилась». Я перестала обследоваться, потому что мне стало стыдно показываться ей на глаза. Терапевт в районной поликлинике пишет в каждой справке диагноз «ожирение» и отправляет меня к эндокринологу. Эндокринолог замеряет мои жировые складки сантиметровой лентой, пишет в карте размашистую «инсулинорезистентность» и назначает препараты для снижения массы тела.

Диетолог, которую я нашла в соцсетях, заставляет меня фотографировать еду перед тем, как сесть за нее, и отправлять ей фото. Она держит меня на овсянке на воде и без соли. Если я, по ее мнению, накладываю себе слишком много, она пишет: «Уберите половину». Мой деликатес – крошечный кусочек черного хлеба с тоненьким слоем творожного сыра: слишком густо намазывать нельзя. Ночью я обжираюсь чипсами и пирожными ей назло. Утром диетолог стыдит меня за то, что вес не уходит. Она записывает мне гневное сообщение о том, что у меня «нет мотивации меняться» и что я сама виновата в своем ожирении.

Я чувствую нескрываемое отвращение каждого, кто меня видит. Захожу в шашлычную через дорогу взять плов с собой. Незнакомый мужчина за столиком говорит: «Эй, девушка. А вам это не надо». Простите, что? «Вам это не надо. Вам вообще не надо есть никогда».

Но в первую очередь я испытываю на себе отвращение моего мужа. Он смотрит на меня с брезгливостью, практически с гадливостью, он говорит со мной, будто понукает животное. Мне интересно, видит ли он еще за всем этим жиром во мне свою прежнюю – яркую, звонкую и легкую на подъем жену?

Включаю в наушниках песню Tent витчхаус-проекта Salem. Слушала их в 2010-м, когда это было модно. Никогда не понимала, о чем эта песня, но мне нравятся эти строки:

Забредаю в бездушный сетевой книжный у дома. Я не хочу ничего покупать, у меня нет ни сил, ни настроения читать. Мне просто интересно, что сейчас читают другие. На самом видном месте лежит книга «К себе нежно» Ольги Примаченко. Медитация-практика нежности к себе. Как насчет того, чтобы хлестать себя ментальными железными прутьями? Как насчет того, чтобы держать себя в ежовых рукавицах?

Я назвала бы свою книгу «К себе беспощадно». Надо быть беспощадной. Надо всегда себя во всем винить. Это контроль. Только с помощью контроля можно подчинить непрекращающийся, непреодолимый страх.

Мне страшно, что жировая масса бесконтрольно разрастается и живет своей жизнью, на которую я никак не могу повлиять. Мне кажется, она вытесняет меня. Наверное, я такая безвольная и тупая, потому что у меня ожирение мозга. Еще у меня жирная кожа: подбородок блестит, а из черных точек на носу выдавливаются сальные нити. У меня жирная себорея кожи головы. Все жирное, потому что я сама жирная. Я дотрагиваюсь до дверцы холодильника, и на ней остаются жирные следы моих пальцев. Так я сдаю себя: Марк видит, что я опять жрала. Что я подхожу к холодильнику слишком часто.

Мне страшно кого-то задеть в узком проходе, занять собой много места. Я слишком большая, слишком заметная. Все смотрят на меня, тычут пальцем, шепчутся. Я – тема для обсуждения, повод для сплетен среди бывших однокурсников.

Несколько лет назад в мой день рождения меня с нескольких аккаунтов атаковали хейтеры. Они писали, что у меня короткие толстые ноги, руки-сардельки, огромные щеки и ужасные пакли вместо волос. Тогда я весила пятьдесят пять килограммов: они знали, что у меня дисморфофобия, и воздействовали на больные места. Сейчас я вешу восемьдесят, и в моей голове до сих пор стоит их злорадный смех, хотя мне больше ничего подобного не писали.

Первое, что я делаю, оказавшись в компании, – извиняюсь. Не дожидаясь, когда меня спросят, почему я толстая, сразу же обещаю незнакомым людям, что обязательно, непременно сделаю липосакцию всего тела, как только накоплю денег. Уже коплю.

Знакомясь с новым человеком, я первым делом сообщаю, что сижу на диете, хотя уже давно на них не сижу: они не работают.

Я вываливаю на всех, кто оказывается рядом, историю своей болезни. Правда, я уже сообразила, что про шизофрению лучше не говорить. Я прикрываюсь более «конвенциональной» депрессией. Открываю дверь с ноги: «У меня была такая сильная депрессия, мне прописали таблетки, от которых я поправилась на тридцать килограммов, но зато я не покончила с собой, ведь это же хорошо? Правда хорошо?» И смотрю в лицо собеседника, надеясь увидеть там одобрение. Но я знаю, что многие согласились бы скорее умереть, чем стать такой, как я.

Снова сплю до трех дня. Во сне мне тепло и снятся яркие, захватывающие сны о том, как я вернулась в хор Иркутской филармонии. Мы поем так дивно и чисто, что все слушатели плачут, и коллективный плач открывает портал в новые фантастические миры.

Просыпаюсь, чтобы поесть, и снова сплю. Потом немного читаю. Читая Пруста, я убеждаю себя, что со мной все в порядке. Я читаю его скорее из чувства долга перед собой, а не из-за того, что мне интересны светские интриги Германтов и богатый внутренний мир Марселя. Трудно представить себе большее надругательство над Прустом, чем чтение его текстов под действием типичных нейролептиков. Когда я дочитываю до смерти Альбертины, мне становится очень грустно, потому что она была злой, как я. Я даже немножечко плачу. И тут же отмечаю, что я до сих пор способна испытывать эмоции. Невероятное достижение. Я недолго читаю, – а потом снова сплю, и мне снится музыка небесных сфер.

Просыпаясь, я слушаю своих «зимних» Pink Floyd. Они так спокойно и расслабленно поют о серьезных и грустных вещах. Под эту музыку хорошо засыпать, приняв снотворное, и приятно просыпаться. Я читаю про концепции их альбомов, которые раньше часто слушала, но не знала о них ничего.

The Dark Side Of The Moon и Wish You Were Here посвящены бывшему участнику группы Сиду Барретту – автору ранних песен Pink Floyd, чья и без того хрупкая психика была уничтожена злоупотреблением галлюциногенов. Из-за пугающих выходок и саботажа выступлений Сида выгнали из группы, и его место ведущего гитариста занял Дэвид Гилмор. Гилмор считал, что у Барретта была шизофрения, но официального диагноза ему никогда не ставили, – хотя случаи госпитализации в психиатрическую клинику были. Кроме того, в одной статье утверждается, что бас-гитарист Роджер Уотерс повез Барретта лечиться к популярному в то время антипсихиатру Рональду Лэйнгу, но Барретт отказался выходить из машины.

Безумие Барретта впечатлило и вдохновило участников группы. Альбом The Dark Side of the Moon посвящен явлениям, которые сильнее всего влияют на психику человека: «жесткие сроки, длительные поездки, боязнь полета, соблазн денег, страх смерти, умственное напряжение на грани безумия».

Мистически прекрасна история о том, как во время записи ностальгического и очень печального альбома Wish You Were Here Сид Барретт пришел в студию. Некоторые журналисты для красного словца пишут, что он заявился прямо во время записи песни, посвященной ему – Shine On You Crazy Diamond. Участники группы не видели Баррета пять лет и не узнали его. Из утонченного красавца он превратился в ожиревшего дяденьку с отсутствующим взглядом, без волос и бровей. Он присел и пообщался с музыкантами, но те поняли, что на самом деле он не здесь.

Как раз во время первого психоза я слушала Shine On You Crazy Diamond. Я тогда попала в пробку по пути в филармонию и тревожилась, что опаздываю на концерт. Еще не зная предыстории песни, я интуитивно почувствовала, что она про меня, и засияла величием прямо в автобусе.

Интуиция, предчувствия, сны, ассоциации, транслирование и чтение мыслей – все это очень шизофренические вещи. Иногда они превращаются в инструмент обнаружения себе подобных – шизорадар. Возможно, у меня сработал шизорадар на Сида Барретта, хотя тогда я даже не знала, как его звали и кем он был. Я ожидаю, что шизорадар поможет мне найти своего в этом неприкаянном холодном мире.

Проснувшись после очередного затяжного сна, я открываю свою полузаброшенную страницу «ВКонтакте». Когда-то я искала здесь сообщества анорексичек, теперь ищу сообщества людей с моим диагнозом. Все они закрытые, со строгой модерацией. Изучаю самое крупное – мою заявку одобряют моментально. На «стене» сообщества всякий бред – то, что в моей юности называли «лытдыбр», то есть бытовуха. Бесконечные и безуспешные поиски вторых половинок. Фотографии убитых, замусоренных квартир под призывом: «Давайте делиться, кто откуда постит». Но в основном все ноют. Что ж, я не буду здесь исключением.

Комментарий не заставил долго себя ждать.

Я отвечаю:

…и тут же теряю доступ в сообщество. Одновременно в личку прилетает сообщение от некоего Юрия.

Отвечаю, что у меня нет особого желания заходить сюда через неделю. Захожу на страницу Юрия и листаю его аватарки. Темненький, полноватый, неопределенного возраста, брови грозно срослись. Спереди большая плешь, а сзади крысиный хвостик. Фотки плохого качества либо слишком мелкие. Носки с сандалиями, тонкая клетчатая рубашка с коротким рукавом.

Снова захожу на его страницу, чтобы почитать стихи. Я не жду большого поэтического дара от человека с такой внешностью и настроена скептически. Ожидания оправдались: хоть я и не писала стихов, не нужно было являться знатоком поэзии, чтобы понять, что стихи этого Юрия ужасны.

Осторожно говорю, что сравнение «твои глаза как изумруд» заезженное и что не стоит писать «крайний раз», особенно в стихах. Юрий приходит в ярость.

Отвечаю, что ни одного.

Мне становится очень стыдно. Но Юрий тут же забывает об обиде и переходит к делу.

Я думаю о том, что, скорее всего, сейчас Юрий предложит стать госпожой и выпороть его. Но его просьба куда более банальна:

Спрашиваю, что значит «бп». «Бичпакет, – нетерпеливо сообщает собеседник. «Роллтон» в основном, реже – «Доширак». Ну так что???»

Я не рискую идти куда-то с незнакомым мужчиной. Но мне становится жаль его, и я перевожу ему по номеру телефона тысячу рублей, чтобы он купил себе мяса или даже кусок красной рыбы.

С тех пор Юрий стал считать себя моим другом. Ему сорок один год. Когда-то он окончил педагогический вуз и учил студентов в колледже, но из-за болезни больше не мог преподавать и стал дворником. У него была жена, но ушла. Юрий лежал в психушке пять раз и был болезненно религиозным.

Юрий мог позвонить мне по видеосвязи в любое время и очень злился, если я не брала трубку. Когда же я подключалась, он часто был без футболки, с голой грудью с редкими, как и на его голове, волосами. Мне часто приходилось запираться в ванной, чтобы пообщаться с ним.

– Что там у тебя за мужик? – спросил Марк, однажды услышав оттуда его голос.

– У него тоже шизофрения. Я решила пообщаться с людьми с таким же диагнозом, как у меня.

– Нафига?

– Опытом поделиться.

Марк фыркнул и скорчил рожу.

– Надеюсь, он не знает, где ты живешь?

Чуть позже в «Вотсапп»[14] приходит сообщение.

Отвечаю, что не могу встречаться с мужчинами, потому что в браке.

Окаменевшими пальцами баню контакт во всех соцсетях. Незащищенной остается только электронная почта, куда мне моментально приходит письмо, состоящее из одного бранного слова.

Наши вечера теперь проходят так: мы с Марком едим соленый арахис и пьем пиво, пока по телевизору идет «Камеди клаб». Это время деградации и нелюбви. Потом Марк играет в комп, а я пишу в блог или мотаю ленту соцсетей. Кто-то в ленте предлагает игру для пар: «Вопросы, чтобы узнать друг друга». Зову Марка отвлечься и поиграть. Он отрывается от монитора нехотя – ну что там у тебя?

– Что в наших отношениях доставляет тебе больше всего радости?

– Э-э-э… Ничего?

– Ваша половинка умная или красивая?

– Ты неумная и некрасивая. И не делаешь ничего, чтобы быть умной и красивой.

– Пять лучших качеств вашей половинки?

– У тебя нет ни одного хорошего качества. Ты хуже Гитлера. Я у Гитлера, наверное, и то назвал бы пять хороших качеств.

По мнению Марка, мне не хватает труда. Если бы я занималась облагораживающим тяжелым трудом, мне было бы некогда душевно разлагаться. Разложением тронута не только моя душа, но и мое белое жирное тело. Марк говорит, что от моего тела смердит, как от коровника. Мне необходимо провериться на гормоны, от здорового человека не может так вонять.

Еще Марк говорит, что я неровно застелила постель, и просит переделать, а иначе он не сядет со мной за стол. Но он все равно не садится со мной, потому что я не умылась. На меня вообще неприятно смотреть: я толстая, слишком много и омерзительно ем, не ношу лифчик, и мои большие некрасивые груди неприлично болтаются, как у деревенской бабы. Каждая мелочь подобна кому земли, который летит в крышку гроба.

Единственный безвредный способ побыть мертвой – это, конечно, поспать. Я снова ложусь в кровать, и мне снится сон про ведьму, которая умеет создавать своих двойников. Для того чтобы плодиться, им нужно убивать. Убил одного человека – раздвоился. У этой ведьмы появилось столько клонов, что она не знала, чем они заняты. Потом она глубоко раскаялась, захотела уничтожить всех своих двойников и начала их искать. Но было поздно: их стало слишком много, поэтому они продолжали убивать людей и плодиться, как мистеры Мисиксы в «Рике и Морти». И тогда ведьма решила убить себя, а ее сила перешла ко мне. Во сне мне стало понятно, почему у меня шизофрения. Шизофрения – это непрошеный дар плодить сущности без необходимости. Спасение от этого – вскрыть вены бритвой Оккама.

Мы две птички-шизофренички: Нюся и Люся. Мы обе ненавидим психосообщества и форумы. Молодые веселые шизы обитают в телеграм-каналах, где мы с Люсей и нашли друг друга. Она комментировала каждую запись в моем блоге, и вскоре мы списались в личных сообщениях и договорились выпить кофе где-нибудь в центре вместе. Оказывается, мы лежали в одном отделении в одно время, только она меня помнила, а я ее нет.

Люсе сорок лет. У нее наивные голубые глаза и тихий ангельский голос. Люся тоже несколько лет сидит на нейролептиках, но она в числе тех счастливиц, что не набирают на них вес. Люся замысловато наряжается и рисует аккуратные стрелки, но от ее одежды и волос всегда пахнет застарелым табачным дымом: она курит прямо в своей квартире, заваленной хламом до потолка.

Люся работает, а я просто сижу дома, не веря, что когда-либо смогу найти силы работать. Люся – успешная, а ее работа – просто мечта. Лучшая работа для шиза, – говорит Люся, – целый день сидишь и абсолютно ничего не делаешь, а тебе за это еще и платят! Я завидую: вот бы мне так. Тем более что Марк постоянно попрекает меня за безделье.

Абсолютно ничего не делать – единственное, в чем я преуспела. После выписки я каждую вторую неделю прихожу в ПНД, где меня обкалывают советским типичным нейролептиком, – его не хотят менять на более современный препарат: боятся, что мне станет хуже. Я ничего не могу сделать.

Я свыклась с тем, что жизнь больше не будет прежней: она стала бесцветной, как экран старого сломанного телевизора, и тупой, как удар по затылку. В общем, я походила на размокшую деревяшку – меня было трудно зажечь. Но Люсе это удалось.

…Резкий запах растворителя и масляных красок буравит левый висок, но через пару дней я привыкну. Художницы-второкурсницы, малюя меня, обсуждают нашумевший тест «Сколько верблюдов вы бы стоили». Критерии касаются возраста, цвета глаз, роста, веса – настоящая нацистская евгеника. Девушки плавно переходят к обсуждению своего веса. Почти все они весят так мало, что не могут быть донорами крови, – только они скорее хвастаются этим, чем сокрушаются, что не могут спасать жизни. За меня не отдали бы и одного старого хромого верблюда – я это знаю и сижу помалкиваю.

На мне желтый парчовый жакетик, который трещит в подмышках, и тканая полосатая юбка, которая никак не застегивается. Немолодой преподаватель живописи сказал, бесцеремонно ткнув в меня пальцем: «Она дородная – будет купчихой». Пошарил по углам мастерской и выудил стилизованный, наспех пошитый костюм с кривыми швами и торчащими нитками. Говорю: «Не налезет». Сперва профессор строго зыркнул на меня и приказал: надевайте, вы не такая полная. Его лицо изменилось на моих глазах: «Да, что-то и впрямь едва-едва…»

Люся приходит в гости, мы запираемся в комнате и перерываем мой шкаф, после чего Люсе достается три набитых одеждой пакета. Я научилась получать от дарения кайф. Мне ничего не жаль для новой подруги, мне хочется одарить ее по полной, ведь я очень счастлива, что она у меня появилась. Ради Люси хочется вывернуться наизнанку, остаться с голой задницей, броситься на амбразуру.

Довольная Люся вертится перед зеркалом в моих старых, теперь уже в своих новых вещах размера S.

– Вот бы это пузо немножко убрать. Я хочу весить сорок семь кило!

– Куда тебе сорок семь? Ты и так худая.

– Ну где я худая, а вот это, по-твоему, что? – Люся надувает губы и щиплет себя за складку кожи на животе. – Хочу похудеть и похудею! Я легко худею!

Я молчу.

Потом мы идем гулять. Возле моего метро есть небольшой тенистый сквер, украшенный памятником советским летчикам. В этом сквере все бухают даже в холодное время года, и мы прозвали его алкосквериком. Мы с Люсей заходим в магазин и берем маленькую бутылку легонького розового. Наши критерии выбора – цена и крышка вместо пробки. На кассе берем упаковку пластиковых стаканчиков, хотя нам понадобится всего два. В алкоскверике мы распиваем бутылку на двоих. По идее, наши препараты нельзя мешать с алкоголем, но нам все равно, всем все равно – многие с нашим диагнозом спокойно бухают.

Сегодня не очень холодно: можно подольше постоять и поболтать. На скамейке в ряд стоят три мешка моей одежды, которая больше никогда на меня не налезет. Речь Люси тихая, монотонная, ее лицо безэмоционально, почти неподвижно. В психиатрии это называется «маскообразное лицо» и «уплощенный аффект». Она долго говорит о своей боли: любви к женатому мужчине, с которым у них изредка случается секс. Я пытаюсь вставить свой рассказ о Марке, но Люся то и дело перебивает меня, ей интересна только ее боль. Из-за нудного монолога Люси и алкоголя я начинаю клевать носом и наконец прерываю подругу: говорю, что мне пора идти, иначе муж будет злиться. Люся уезжает с моими вещами, я бреду домой. Марк встречает меня злобным взглядом, молча разворачивается и запирается в комнате. Ему не нравится Люся, не нравится, что она подолгу сидит у нас дома, не нравится, что вместе с ней я начала выпивать.

В очередной день на работе меня усаживают на тумбу без спинки. Моя поза проста: спина прямо, руки на коленях. Я стесняюсь позировать голой и позирую одетой – для портретов. Люся говорит, что толстых женщин рисуют даже охотнее, потому что худые всем надоели и их рисовать скучно. Люся позирует голой, потому что за это платят больше. На психиатрическом форуме Люсе написали: «У вас точно не шизофрения, раз вы целый день торчите голышом и на вас все смотрят. Наоборот, у вас какая-то нездоровая тяга к вниманию. Скорей всего, у вас истерическое расстройство». Мы поржали над этой диагностикой.

В перерыве мы идем в кофейню. Люся многозначительно играет тонко выщипанными бровями и сообщает мне: случилось что-то важное. Она приближает лицо, и я вижу ее раскрасневшийся нос и поры на нем. Вероятно, Олег все же соизволил приехать спустя месяцы обещаний.

– Не угадала. Помнишь охранника на моей бывшей работе? Он мне всегда нравился. Помнишь, я рассказывала? Он мне написал!

Судя по краткой биографической справке, этот Максим – личность сомнительная. Даже непонятно, кто из Люсиных мужчин в итоге лучше.

– Блин, Макс такой требовательный в постели! Он во время секса сказал, что у него все девушки были худые и что я должна похудеть в талии. Поэтому тортики больше не ем, вот, взяла американо без молока!

Голос Люси громкий, возбужденный. Оглядываюсь по сторонам:

– Ладно, ладно, давай потише.

Она переходит на громкий шепот.

– Нюсь, а скажи: по мне видно, что я натраханная?

Люся ухмыляется с плотоядным видом, который никак не вяжется с ее ангельской внешностью. Глаза демонически, влажно блестят.

– Ты вообще конченая?

– Пф, что за реакция-то. Завидуешь, потому что у тебя с мужем давно секса нет?

– Ты лучше книжку почитай, кантаты Баха послушай. Сколько можно уже говорить про своих мужиков. Одно на уме, как у обезьяны бонобо. Знаешь, что они трахаются вместо приветствия?

Люся обиженно фыркает.

– Почему ты не можешь принять тот факт, что я люблю Олега и буду ждать его всю жизнь? Без этого мы не можем быть подругами.

Перерыв кончается. Я встаю и, не дожидаясь Люси, не оглядываясь на нее, иду обратно в институт. Следующие два часа пытаюсь утихомирить клокотание в груди, пока спину покалывает от неподвижной позы. Наконец препод по живописи уходит домой – раньше, чем обычно, – и студенты тоже решают слинять вслед за ним. Я радуюсь, что смогу покинуть здание, не встретившись с Люсей, которая работает в соседней мастерской. В метро получаю от нее сообщение: «Можешь мне не дарить ничего на день рождения. И вещи твои я все верну. Мне чужого не нужно». Отвечаю: «Продай их на “Авито”».

Я прихожу домой и ложусь спать: весь день у меня слипались глаза, и я мечтала о моменте соприкосновения головы с подушкой.

Я просыпаюсь от пинка и оказываюсь на полу. Надо мной стоит Марк и молча вручает мне пылесос. Оказывается, я легла спать, не пропылесосив коридор, где рассыпался кошачий наполнитель – мы сто раз проговаривали, что это моя обязанность.

Марк возвышается надо мной, а я лежу на полу и смотрю в потолок.

– Я сделаю тебя нормальной. Я добьюсь того, чтобы ты стала нормальной.

Я лежу.

– С тех пор как мы переехали в Москву, я постоянно ощущаю боль и ненависть к себе. Я бессилен. Все, что я говорю тебе каждый день, – попытка до тебя докричаться.

– Марк, я хочу уйти, – говорю наконец, не вставая с пола.

– Я не тупой и не слепой. Я вижу это и знаю. Но ты не можешь уйти. Тебе без меня не справиться. Никто не будет заботиться о тебе так, как я. Никто в мире не захочет отвечать за жену-шизофреничку с суицидальными наклонностями.

– Я хочу уйти.

– Я ненавижу себя за то, что я тебя не люблю. Любить шизофреничку – это труд, который никогда не будет вознагражден. Я не смог. Я все ждал вознаграждения, понимаешь?

Он ложится на пол рядом со мной, и мы оба плачем. Он – от боли и ненависти к себе, я – от жалости к нему.

– Все же было хорошо, – повторяет он, всхлипывая.

– Никогда не было хорошо, Марк.

– Когда ты в последний раз была счастлива?

– В 2013-м. У меня была работа в филармонии. В хоре я чувствовала единство, какого не было ни в училище, ни в универе. А еще у меня была моя влюбленность в нашего дирижера. Я тогда уже начала ехать крышей и на кладбище сделала на него приворот. Скорее даже не приворот, среди колдунов это называется вызов – ритуал, чтобы человек обратил на тебя внимание. Вызов сработал. Приворот делать побоялась. И хотя со мной начали говорить мертвые и это привело меня в дурку, я ни о чем не жалею. Было непросто работать в хоре, я каждый день истерила и хотела уволиться. Но меня уговорили остаться. Непросто было видеть каждый день этого сраного Влада Б. И петь ля второй октавы три часа подряд было непросто. Потом жутко болело горло. Я каждый вечер после работы заходила в кафе и пила морковный сок с медом и сливками. Где-то прочитала, что должно помочь. Это было лучшее время в моей жизни, Марк. Это было охуенно.

– Знаешь, какой вывод я делаю? Во всей этой твоей истории не было меня.

– Ты в это время пил со своими дорогими Алей и Лизой, завел роман с Юлей. Ты думал, что тебе все сойдет с рук? Ты хочешь сказать, неужели ты не замечал, как они травили меня? Как мне постоянно приходилось делить тебя с ними? А знаешь ли ты, что я до сих пор слышу их гребаные голоса в своей голове? Они советуют мне купить тебе трусы с мухоморами. Рассказывают во всех подробностях, как трахались с тобой. А ты все это видел и не защитил меня от них. И теперь никто не может защитить меня от их голосов, они навсегда во мне! Я никогда не вылечусь!

– При чем здесь вообще Аля и Лиза? Для твоего счастья я не нужен. Ты выбираешь свою болезнь.

Марк встает с пола, отряхивает комок пыли с кардигана. Слез больше нет. Его лицо перекошено от презрения ко мне. Он смотрит на меня как на раздавленного таракана.

– Будь так любезна, я призываю тебя в последний раз: вложи силы в этот брак. И только тогда почувствуешь отдачу.

Он надевает в прихожей пальто, и я слышу, как поворачивается ключ в замке. А я все еще лежу на полу.

Егор пишет мне: «Я буду ждать тебя возле метро. Я в синем пуховике, невообразимо жирный». Отвечаю: «Я тоже дико жирная, так что не парься». Нахожу его не сразу, потому что на самом деле он вообще не жирный.

В баре Егор говорит мне: «Ты совсем не толстая, я думаю, ты весишь кило пятьдесят». Отвечаю: «Я вешу восемьдесят», а сама расцветаю. Такого волшебного комплимента мне давно никто не говорил. Я как цветочек, который редко поливают, – потянулась к нему чахлыми листочками.

Он нашел меня через мой телеграм-канал. Егор – одинокий программист и тоже знает о бедах с башкой не понаслышке. Он, как и я, искал того, кто бы его понял.

Егор приехал из Воронежа на пару дней. Говорит, что у него отпуск, и он хотел просто погулять по Москве, но я знаю: он приехал, чтобы увидеться со мной.

Егор говорит, что его гостиница – на Воробьевых горах, которые в советские времена назывались Ленинскими, и процитировал песню: «В Ленинских горах закричал и умер тот, в кого не верил Бог в морозных небесах»[15]. Я говорю, что Ленин умер не там, а в поселке Горки Ленинские – в усадьбе, отжатой у богатой вдовы Морозовой. Рядом с усадьбой установлен прекраснейший трагичный памятник из розового гранита «Смерть вождя». Егор говорит: свози меня как-нибудь туда. Мне кажется, это хорошее начало отношений.

Вру Марку, что иду вечером прослушиваться в хор, а сама встречаю Егора возле метро «Баррикадная». Там действительно есть кружок хорового пения, и потому мне не так стыдно врать: совсем как с мороженым в детстве, совсем как с Кащеем и уроками китайского в юности.

Мы идем в мой любимый потайной бар. Егор называет его «медицинский бар», потому что он находится в одном здании с медицинской академией. Мы веселые, чуть накатившие томатного гозе, месим грязный снег, мерзнем на двадцатиградусном морозе.

Я не хочу возвращаться домой. Дома плохо, как пел Михаил Елизаров, там руководство, там шелуха и вещество. Понятно, что есть шелуха в данном контексте – это иллюзия благополучной семьи. А вещество – нелюбовь. «Жди хуйни и жди подвоха, хорошо не будет, будет очень плохо»[16].

В метро на эскалаторе я обнимаю Егора сквозь его синий пуховик – мне ужасно не хватает прикосновений. Он тактично отталкивает меня: знает, что я замужем.

Егор написал мне первым и сказал, что он ищет друга-шиза. Только люди с шизоспектром имеют право называть себя «шизами» между собой. Другим нельзя. «Шизофреник» – тоже ужасное слово, все равно что «даун» или «аутист». Только представители угнетенного меньшинства могут иронизировать над собой, покуда это помогает им справляться с инаковостью.

Марк обожал шутить на тему шизофрении. После госпитализации он стал называть меня не иначе как «Шизофренина» и думал, что это остроумно. Он закидывал меня мемами про лекарства, психушку, психозы. «Тебе контент для канала», – комментировал он, скидывая очередную вариацию на тему «санитар и дурка». Какие-то мемы были действительно смешными. Например, картинка, разделенная на две части. В левой части – «психоз». Плюсы: нету. Минусы: «проблема идентификации», «запутался в слоях иронии», «депрессия», «тревога». В правой части – «хихоз» и котята в колпачках из-под банок лапши быстрого приготовления. Плюсы: «хаха», «хехе». Минусы: нету. Я запостила картинку в канал и подписала: «Желаю всем быть в хихозе, а быть в психозе никому не желаю!» После этого со мной и связался Егор.

«Я общался со многими шизами, но это какая-то русская хтонь. Максимальное уныние и неблагополучие. А ты благополучная и умная. Читаю твой блог с самого начала, очень нравится».

Самый странный комплимент. «Ты умная и благополучная для шиза». Значит ли это, что я не по уши в говне, а только на его верхушке? Живу не в помойке, не употребляю наркотики, не занимаюсь проституцией. Муж не запойный алкаш и не бьет. Даже успела получить два образования, правда, с МГУ не срослось – видимо, та психиаторша, которая говорила с моей мамой, была права, и у меня правда развился дефект личности. Но относительные критерии благополучия соблюдены. Видимо, прокатит, в таком случае требования минимальны.

– А сам ты шиз?

– Не знаю. Мне поставили F25, шизоаффективное расстройство. Но может быть, и что-то другое.

Егор высокий и широкоплечий, у него густая рыжая борода, и, судя по фотографиям в соцсетях, летом на носу появляются милые веснушки. Егор боится темноты и тишины. В темноте он видит фигуры монстров, а в отблесках света от лампы – угрожающие лица. Лица он видит вообще повсюду: в коврах, в камнях, в плитке на полу. Спит он как маленький – включив радио и свет в коридоре. Эту маленькость Егора – несмотря на то, что он сам большой дядя, – мне хочется защитить. У него часто бывает сонный паралич, а перед сном он иногда слышит голоса людей, с которыми разговаривал днем: это гипнагогические галлюцинации, а не психоз, – они хоть и неприятны, но их наличие не говорит о психическом заболевании. Однако настоящий психоз у Егора однажды тоже был – когда ему начало казаться, что все вокруг срежиссировано, а он – главное действующее лицо; потом с монитора ноутбука свесилась змея и сказала, что все не по-настоящему. После этого психоз прекратился сам собой.

– Ты увидел реальную живую змею?

– Нет. Она была реальна для меня, но я увидел ее в своей голове. Внутренним взором.

– Глазами души, – уточняю я. Егор кивает.

Вся жизнь Егора подчинена ритуалам вроде троекратного мытья рук перед экзаменом – чтобы наверняка сдать. Открывая дверь подъезда, он старается быстро пробежать первый пролет лестницы, пока дверь не захлопнулась. Если он успевает, это означает, что сегодня он не умрет. Егор говорит, что ритуалы и магическое мышление свойственны многим болезням, и сам он не знает, какой букет психических расстройств он собрал. А продолжать копать – страшно.

Он с трудом подобрал препарат, который не мешает ему работать. С частными психиатрами он прошел все круги ада. Поэтому ему страшно начинать пить новые таблетки и ловить очередные побочки – дрыгать ногами во сне (синдром беспокойных ног), носиться кругами по комнате (акатизия), блевать, валяться с головокружением или набирать вес. Последнего Егор боялся больше всего.

– Жизнь таких, как мы, зависит только от современных препаратов и готовности адекватных врачей их выписать. Ты на чем сейчас?

– На гале. Мне после больницы его назначили.

– Но это же ужас. На нем невозможно существовать. Почему ты его не сменишь?

– Я перепробовала много лекарств. Ни одно не подошло, только набрала тридцать кэгэ. Мне страшно уже что-то менять. Хуже может быть до бесконечности. Поэтому пусть будет хоть так.

Он понимает – сам прошел через все это. У нас много общего. Мы оба любим Летова и считаем, что песня «Извне» про психотический опыт:

На картине современного художника Абакумова «Кричит весна» изображен яркий закат, подтаявший снег, голые березы и стая над ними – летовская: воробьиная, кромешная, пронзительная, хищная[17]. Я еду в поезде и наблюдаю эту картину из окна, но отчаянные птичьи голоса слышу в своей голове, – так что мне не мешает стук колес.

В десять часов вечера я прибываю на станцию Придача. Есть станция Воронеж-1 в центре города, а есть Придача – на периферии. Пердь-Придача, как говорит Егор. В этот вечер он ведет меня в случайное кафе в плохо освещенном центре. Спустя сорок минут ожидания нерасторопный официант приносит холодную и разваренную, словно больничные макарошки, пасту болоньезе: вместо традиционного томатного соуса – рыхлые помидоры, нарубленные громадными кривыми кусками. В придачу – самый гадкий кофе в мире. Я навсегда запомнила этот кофе и эти макарошки, к которым не прикоснулась.

Валит снег. Мы идем по скверу на улице Карла Маркса, которую возглавляет неизящный памятник Высоцкому с огромной головой. На скамье сидят дед с бабкой в импровизированных русских народных костюмах, надетых поверх зимних тулупов. Из немощной колонки доносится ужасного качества фонограмма. Дед и бабка по очереди наигрывают под нее на гармони замерзшими пальцами и трясут бубном. Надтреснутыми, но залихватскими голосами они поют народные песни. Их стараний никто не замечает, да и людей на улице совсем немного. Дед с бабкой выглядят чудно и даже фриковато. У меня вырывается какая-то колкость, хотя мне очень больно смотреть на них. Затем мы с Егором распиваем бутылку «Бейлиса» в номере отеля Holiday Inn, разбавив ликер молоком, чтобы не было так приторно. Уже посреди ночи выясняется, что у него закончился антипсихотик, и если он не выпьет его прямо сейчас, то сойдет с ума на месте от странных противоречивых чувств ко мне. Мы пьяные премся в круглосуточную аптеку, держась за руки и горланя «Гражданскую оборону». Я сажусь прямо на холодное крыльцо и рыдаю громко, в голос. Кажется, я прошу Егора меня спасти.

Марк сам отправил меня в Воронеж, чтобы я разобралась в своих чувствах. Я ни хрена ни в чем не разобралась, а только сильнее запуталась: хорошо не стало, стало очень плохо. Я знаю, кто я теперь: я Нина Говнова. Как Иван Говнов из одноименной песни Летова. Нина Говнова – человек, полностью состоящий из говна. Неверная жена, никчемная хозяйка, бесполезный член общества. Нина Говнова, писательница хуйни, приговаривается к высшей мере наказания.

Однако в ту ночь я испытала радость. Радость от того, что я жива и что-то чувствую. Никто не разделял со мной эту радость – стремящуюся ввысь, распирающую сердце, орущую миллионом птичьих голосов. Все только осуждали меня и считали безнадежно больной. Но радость накрывала меня с такой силой, что казалось, я сейчас взлечу.

Вернувшись в гостиницу, я услышала новые голоса. В кои-то веки это не был угрожающий голос Али. Это были птичьи, но в то же время человечьи голоса, – они пели и ликовали в моей голове. Они говорили, что смерти нет, потому что ее победил Христос. Они сказали мне: «Вот тебе небо, Нина, иди». Это были голоса моей надежды, которой тоже никто не мог со мной разделить. Я не спала всю ночь.

Когда я все же заснула под утро, мне приснился короткий сон, в котором я призналась Егору в любви по СМС, отправив его со старого кнопочного телефона. Когда я проснулась и увидела его, лежащего рядом в джинсах и дурацкой желтой майке, то поняла, что я уже его люблю. Егор стал единственным источником света в непроглядной мгле нелюбви, – но наши отношения были мутными, как пыльное заляпанное зеркало в моей комнате, которое я сто лет не протирала. Папа был прав: я шальная, повидавшая виды императрица рухнувшей империи. Я готова на многое, правда.

По ночам на экране в моей голове транслируют мультфильм «Философия и разум» советской художницы Людмилы Ерофеевой – так значится в титрах. Он начинается с черно-белого документального изображения мыши крупным планом. Сперва она сидит неподвижно, а затем начинает шевелить мордочкой. Потом показывают цветного (рыжего) антропоморфного кота: он напоминает мне кота Цоппино из сказки «Джельсомино в Стране лжецов». В наиболее известном русском переводе этого кота зовут Кошка-Хромоножка, а мне больше нравится оригинальное имя – Цоппино, будто кот делает лапкой цап-царап. Потом на экране возникает девочка, похожая на меня в детстве. Она плачет. Кот ходит с ней за руку по многоэтажному строящемуся зданию и гладит по голове.

Потом изображение лишается цвета, а камера отъезжает назад. Плачущая девочка спрыгивает с балкона, и вновь возникает шевелящаяся мордочка мыши. Затем камера отъезжает еще дальше, показывая земной шар, полностью затопляемый водой. Ко мне приходит понимание, что слезы девочки – источник этой воды.

Изображение вновь расцветает, пленка отматывается назад – к моменту, где девочка стоит на балконе, – и тут появляется Цоппино и отговаривает ее от прыжка. Она обнимает его и опять плачет.

Так я была спасена, и так стало ясно, что строящийся дом – это опыт, кот – это день, а мышь – это ночь. День – это спасение. Ночь – это смерть. Но я живу в бесконечной ночи, в вечном затмении. И бывшие Марка тут ни при чем. Потому что нашей семьи больше нет.

Дату свадьбы помнят все, даже если брак давно распался. Дата развода – вряд ли то, что запоминается. Я не запомнила. Сентябрь или октябрь. То время, когда немногочисленные лужицы покрываются хрустким льдом по утрам, – но мы все равно надели легкие пальто.

Мы вышли из МФЦ молча и пошли на трамвайную остановку. За все время нашего брака я не любила Марка так, как в тот миг. Я любила его за то, что он наконец принял меня и отпустил. На остановке я достала телефон и сказала: «Давай сделаем последнее семейное селфи». Он отказался. Мы поехали в разные стороны.

Поздним вечером, почти перед сном, я съела крабовый салат из супермаркета. Легла в постель, помолилась на сон грядущий, и вдруг меня посетила мысль: а ведь Богоматерь, наверное, тоже готовила Иисусу крабовый салат. Строгала мелко палочки, крошила огурец, заливала любовно майонезиком.

А потом запел Летов. Отеческий голос с хрипотцой, разухабистая мелодия, грязный звук – ну конечно, это он! Сперва я аж прослезилась от счастья, что он поет свою неизданную песню только для меня, но с музыкой нарастал и ужас. Я попросила мысленно: Игорь Федорович, можно потише? – но он запел только громче, переходя на фирменный рев. Я закричала уже вслух: пожалуйста, тише! Пожалуйста, перестаньте!

Его прервал голос Пети С., одноклассника, которому я нравилась с начальных классов до самого выпускного. Голос Пети заявил, что я жирная. Я завопила в ответ: Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ! – и сама удивилась, ведь никогда не испытывала к нему никакой злобы, даже сейчас. То, что я жирная, – это факт. А на факты глупо обижаться.

По ИМТ, у меня ожирение первой степени и уже не за горами вторая. Решаю заняться спортом. В анкете для участия в марафоне похудения надо указать лекарства, которые ты принимаешь. Указываю нейролептики. Организатор марафона пишет в личку и требует, чтобы я взяла у психиатра справку о том, что мне разрешены физические нагрузки. Прихожу в ПНД: участковая психиатриня и медсестра смеются. Что, прямо так и написать? Сформулируй сама, ты же писательница. Справка выдана о том, что Нине Н. не запрещено заниматься спортом. Как-то не по-русски, так себе писательница. Но похудательный марафон все равно не помог.

Днем я схожу с ума от стыда и ненависти к себе, а по ночам со мной случаются психозы – один за другим. Я слышу голоса и сперва не понимаю, что к чему. Спрашиваю Егора: «Ты что, видео на ноуте включил?» Он спит и не отвечает, а ноутбук оказывается выключен. Я понимаю, что это голоса в голове. Они становятся громче, бормочут, они ведут какой-то теологический диспут, и чем внимательнее я вслушиваюсь, тем страшнее становится. Я трясу Егора за плечо: «У меня голоса». Он просыпается, встревоженный: «Так, мне это не нравится, у тебя уже неделю какое-то непрерывное психотическое состояние».

Вдруг я осознаю, что мои глаза закрыты, их очень трудно разлепить – будто меня охватил сонный паралич, но парализованы только веки. Открываю их резким усилием: голоса в тот же миг смолкают. Смотрю – Егор по-прежнему крепко спит; я догадываюсь, что разговаривала с ним телепатически.

Иду на кухню пить таблетку, чтобы остановить психоз. Достаю таблетку, наливаю томатный сок, он льется мимо стакана. Понимаю, что наливала сок с закрытыми глазами. Возвращаюсь в комнату: Егор проснулся из-за моего шараханья на кухне и спрашивает, что я делаю. Тут меня осеняет, что и комната, и кухня, где я пролила сок, и диван, на котором лежит Егор, не совпадают с реальностью нашей съемной квартиры – это интерьер моей иркутской квартиры, из которой было видно Лисихинское кладбище. Я подхожу к окну и не вижу могил – лишь темноту.

Наконец я ложусь и тут же слышу голос – Егор говорит со мной, несмотря на то что спит рядом. Голос Егора заявляет, что он уезжает в другую страну и не может взять меня с собой. Я плачу, умоляю Егора жениться на мне и взять меня с собой по семейной визе. Он просыпается и начинает меня успокаивать, что никуда не едет, что голос в голове – ненастоящий. А я ему: ну как же ненастоящий, когда я твой голос узнаю из тысячи.

Потом перед глазами вырастает могильный крест с цифрами: 1969–1971. Я понимаю, что это ребенок, похороненный на Лисихинском кладбище, – помню эту могилу еще с нулевых. Его звали Шурик. Мне становится так жаль его, и я снова плачу.

Мозг атакуют тысячи игл, он наполняется кровью, он тонет в крови, моя голова вот-вот отделится от тела. Вечность пахнет нефтью[18], а кровь пахнет ржавчиной.

Я разбила себе голову телефоном, потому что никак не могу принять себя, и теперь кровь течет и течет из дыры в моей голове. Вода в раковине все не становится прозрачной. Я не понимаю, это ржавчина или моя кровь; догадываюсь, что кровь.

Егор стоит в дверном проеме (пропеваю про себя: «как медное изваянье, как бронзовое распятье»[19]), держится за голову и повторяет: «Что ты творишь. Что ты творишь». А я думаю лишь о том, что боюсь забыть, как его зовут.

Еще я боюсь, что мне не поможет ни один препарат и придется делать ЭСТ. Мне так страшно, что после электрошока я не смогу больше писать. Хемингуэю тоже делали ЭСТ, после чего он не смог больше писать и застрелился. Хотя я и так уже ничего не пишу, на нейролептиках невозможно писать.

Но все же страшнее – потерять память и забыть, как зовут Егора, мою любовь. Я уже начала забывать, я забываю его имя превентивно, потому что боюсь этого больше всего на свете. Боюсь – и забываю. Так запускается самосбывающееся пророчество.

Ранее днем я пару раз случайно назвала Егора Марком и оправдала себя тем, что еще не привыкла, но сейчас ночь, и я все понимаю. В рассказе Сартра «Комната» мужчина сходит с ума и больше не узнает свою жену Еву: он называет ее чужим именем и вспоминает прошлое, которого у них никогда не было. Его атакуют летающие жужжащие статуи с пустыми глазами, и он отбивается от них с помощью зиутры – бумажной поделки вроде оригами. Родители говорят Еве: брось ты этого безумца, сдай его в дурдом, – но она его любит.

А ты будешь меня любить?

В моей магистерской работе по философии психиатрии была глава про психиатра Людвига Бинсвангера, основоположника экзистенциальной психологии. Он лечил пациентку по имени Эллен Вест.

Эллен с детства была очень честолюбивой, ее излюбленное выражение – «Быть или Цезарем, или никем»[20]. Уже в юности у нее появилось желание стать «нежной и эфирной». Однако во время путешествия с родителями, когда ей было двадцать лет, Эллен начал терзать гигантский аппетит, и она располнела, став объектом насмешек подруг. Тогда она принялась «умерщвлять плоть» голоданием и длительными прогулками. Но ее по-прежнему мучила страсть к еде, особенно к сладкому: ей хотелось «заесть» неприятное общение с другими людьми. Она наслаждалась едой только в одиночестве, присутствие другого ей мешало. «Имеет место противоречие между страхом растолстеть и желанием есть без помех», – отметил врач в ее истории болезни.

Во время учебы Эллен завязала любовные отношения с одним студентом. Молодые люди были счастливы и обручились, но родители Эллен требовали, чтобы они расстались. Весной, когда Эллен было двадцать четыре года, случилась одна из сильнейших ее депрессий. На курорте она делала все, чтобы похудеть: проходила много километров по горам, принимала в день по тридцать шесть – сорок восемь таблеток слабительного.

В двадцать восемь лет Эллен вышла замуж за своего кузена, которого не любила. Эллен ненавидела свое отражение в зеркале и избивала себя кулаками. Разрывалась между страхом растолстеть и желанием родить ребенка. Забеременеть ей так и не удалось.

На тридцать втором году жизни состояние Эллен ухудшилось еще сильнее. Она стала принимать больше слабительных, по ночам ее мучила рвота, днем – сильнейший понос. Эллен была похожа на скелет и весила всего лишь восемьдесят четыре фунта (тридцать восемь кило – совсем как я в свое время). «Все внутреннее развитие, всякая действительная жизнь прекратились», – констатирует Бинсвангер. Она была целиком поглощена идеей поддерживать худобу, это стало главным в картине ее мира.

Состояние Эллен продолжало ухудшаться: она совершила четыре попытки самоубийства, одна из которых состоялась прямо в кабинете психоаналитика. Она с плачем бегала по улицам, не разбирая дороги. Все обследования у врачей оказались безуспешны.

После многочисленных странствий по клиникам Эллен попала к двум крупнейшим светилам психиатрии: Эйгену Блейлеру и к Эмилю Крепелину, которые диагностировали ей шизофрению и меланхолию. Бинсвангер, который тоже считал, что у Эллен Вест шизофрения, назвал ее «влюбленной в смерть».

Дневники Эллен поражают поэтичностью. Она пишет: «Смерть является величайшим, если не единственным, счастьем в жизни… О мой величайший друг, смерть, если ты заставишь меня ждать слишком долго, я сама отправлюсь на поиски тебя». Она мечтает умереть, «как умирает птица, у которой разрывается горло от экстаза радости».

В клинике Эллен стало ненамного лучше. А вернувшись домой, она впервые за тринадцать лет объелась досыта маслом и сахаром. Гуляла с мужем, читала книги, писала письма, предвкушая великий праздник. Перед сном Эллен приняла яд и утром не проснулась. «Она выглядела так, как никогда в жизни, – спокойной, счастливой, умиротворенной», – резюмирует Бинсвангер в статье «Случай Эллен Вест».

Я не знаю, какой диагноз поставили бы Эллен Вест в наши дни. Была ли у нее реальная шизофрения, как считали психиатры прошлого столетия. Я знаю одно: я чувствую Эллен Вест, как если бы прожила жизнь в ее теле, в ее стране, в ее эпохе. Эллен Вест – это я. Уника Цюрн – это я. Сара Кейн – это я. Я общаюсь с ними телепатически. Я переродилась, вобрала в себя их души. Если в платоновском мире идей существует идеальная психушка, то в ней обязательно есть палата, где мы лежим вчетвером с моими психотическими сестрами и травим грустные байки из жизни в ожидании выписки.

…Как это часто бывает, я не могу понять, сплю я или нет. Я лежу в постели, машинально почесывая темечко, и сдираю корочку на месте раны, которую нанесла себе телефоном. Я касаюсь ранки пальцем и вдруг нащупываю в ней углубление. Принимаюсь ощупывать дальше – палец свободно и безболезненно входит внутрь. Ранка будто беспрекословно впускает мой палец, ее края – ровные и гладкие, чуть нежнее, чем остальная кожа. Палец должен бы во что-то упереться, в какие-то плотские ткани, но лишь проваливается все глубже.

Я встаю с кровати, иду в ванную, включаю свет и беру из шкафчика ватную палочку. Сую ее в дыру в голове и вытаскиваю абсолютно сухой. Тогда я возвращаюсь в комнату, нахожу карандаш, вновь сую в дыру и двигаю им там: пустота, словно моя голова – продырявленный глобус.

Я возвращаюсь обратно в постель. Я понимаю, что не погасила свет, но вставать снова лень. На столе лежит ноутбук Егора, из розетки торчит удлинитель. Бесшумной демонической тенью мелькает хвост Милоша. Провода на полу змеятся – тревожные, враждебные. Все кажется глухим и темным, словно внутри меня выключили звук и свет. Я понимаю, что пустота из моей головы поглощает все. Как здесь могла быть красота? Как здесь могла звучать музыка?

Я смотрю в потолок и вижу, как по нему расплывается огромное черное пятно. Это пустота вырвалась из моей головы. Она здесь, чтобы высосать из меня жизнь. Она высасывает мою память. Мой рассудок. Мою любовь.

Кипа бумаг и другие предметы поднимаются вихрем со стола, летят к потолку и растворяются в нем, как душа после смерти растворяется в космосе. Черное пятно заполнило весь потолок и переключилось на остальное пространство комнаты. Стало темно, будто я и не забывала выключить свет. Темнота клубилась в комнате – и вдруг в ней появились проблески.

Это не пустота моей головы. Это материя, из которой я состою. Я – часть одного большого космоса. Мы едины, мы все едины. Мы – это энергия. Мы – это наши мысли. Я сейчас подумаю, чтобы все прошло, и все прекратится. Просыпайся на раз, два, три.

Пятно исчезает по щелчку. Потолок вновь ясный и чистый, как и моя голова. Я ощупываю ранку на голове и чувствую только нежную кожу.

В голове проступают вопросы:

Что я могу знать?

Отвечаю: ты можешь знать лишь то, что в пределах моего опыта. Но наш опыт такой огромный. Наш опыт им в рот не поместится. А это значит, что ты можешь знать очень и очень много.

Что я должна делать?

Отвечаю: ты должна все делать так, чтобы чистый мотив твоей воли служил законом для всего человечества.

А проще?

Отвечаю: совершай хорошие поступки, дура!

На что я могу надеяться?

Отвечаю: на то, чтобы быть счастливой и чтобы за это не было стыдно. А это возможно только с Богом. Может, снова поверить в Бога, как в детстве?

Что есть человек?

Отвечаю: это ты! Ты! Посмотри, как ты умна, сильна и прекрасна!

Я хлопаю в ладоши и засыпаю.

Днем я ковыряюсь в телефоне и случайно обнаруживаю в сообщениях самой себе аудиозапись на три минуты. Она была сделана зимой 2014 года, а значит, в иркутском психозе. На свой страх и риск я нажимаю на play.

Это оказалась читка стихотворения Введенского «Мне жалко, что я не зверь». Мой высокий голос в записи кажется совсем детским. Читка эмоциональная, местами даже наигранная. Я не могу понять по голосу, пьяна я или просто не в себе. На уроках сценречи нас учили читать стихи, но педагог невзлюбила меня за частые прогулы (из-за иняза) и говорила, что я читаю как деревенщина. В этой записи я читаю так, будто изо всех сил стараюсь впечатлить нелюбимую педагогиню и доказать ей, что я не деревенщина. Удивительно, что в психозе заботишься о таких вещах.

Память начинает проявляться как полароидный снимок. Сначала проступает одно крупное пятно, потом вереница мелких пятен. Я в мокром пальто и с мокрым от снега лицом сижу среди грязной обуви в прихожей, привалившись к стене. В коридоре мерцает одинокая перегоревшая лампочка, мигает как в фильме ужасов, – но я не могу ее поменять сама, а вызвать мастера – последнее, на что я сейчас способна. Я вспоминаю, что сделала эту запись, вернувшись вечером с могилы бортрадиста. Начинаю понимать, почему я выбрала это стихотворение.

В психозе ты оказываешься окружен образами. А образы формирует поэзия. Поэзии свойственны четкость и повторяемость – так и сознание в психозе застревает на неких фразах: они постоянно зудят в голове и хочется повторять их вслух.

Я не удивлена, что зациклилась на Введенском. Введенский все время повторяет: «Мне страшно… мне страшно…» Психоз тоже вгоняет в метафизический смертельный ужас. Но у меня есть критика к своему состоянию, которая, в свою очередь, оставляет пространство для смеха и иронии. Будет весело и страшно, как пел «Черный Лукич».

Мой чужой голос, в котором звенят слезы и безумие, декламирует Введенского:

И я понимаю сейчас: только кладбищенская земля ведает, как все было по-настоящему. Ничего не было. Не было никакого дирижера. Не было никакого бортрадиста. Они не были похожи и никогда не были связаны. Не было никакой маленькой хористки Нины. Или она была, но так давно, что уже не понять, где правда, а где ложь. Эту историю сочинила взрослая, толстая и важная тетя, которая никогда не имела к этому отношения. И вообще она живет за четыре тысячи километров от Лисихинского кладбища, которое однажды приснилось ей во сне. И я понимаю сейчас, что предвидела все это еще давно. Это сказала мне заснеженная кладбищенская земля, когда я припала к ней, прося защиты, – в тот вечер, когда надо мной сомкнулись темнота и ветви деревьев, питающие ее, подобно кровеносной системе.

Я вижу искаженный мир, я слышу шепот заглушенных лир!

Пора положить этому конец. Пора заткнуть эти лиры.

Я перебираю в голове синонимы к слову «убить». Особенно хороши и разнообразны они были в моем в детстве. Замочить. Укокошить. Пришить. Порешать. Грохнуть. Ликвидировать (от латинского слова liquidare – делать жидким: превратить воду и смыть в унитаз, помахав ручкой).

Кого ты собралась убивать? Откуда в тебе столько мрачной решимости?

Районный ПНД находится в трех трамвайных остановках от моего дома. Никогда не знаешь, справишься ты за пятнадцать минут или застрянешь на четыре часа. Я всегда волнуюсь, когда еду в ПНД, сердце не на месте уже в трамвае.

Я иду сто метров от трамвайной остановки и боюсь, что люди впереди тоже идут в ПНД и сейчас займут передо мной очередь. Очередь деморализует, отнимает силы. Очередь питается душами безропотных, бессловесных пациентов, которые боятся возмущаться, ведь любое проявление агрессии могут счесть за обострение.

В предбаннике ПНД вечно пахнет хлоркой. Я толкаю дверь, натягиваю бахилы, прохожу в коридор – он совсем пустой. Я знаю: сегодня мой счастливый день. Сегодня мне повезет.

Захожу в кабинет и прошу сменить мне препарат. Прежний мне не подходит. Он ужасный, он устаревший и опасный. От него у меня по ночам дергаются ноги и может развиться поздняя дискинезия – необратимое состояние, когда человек трясется или непроизвольно двигает губами и языком. Я не могу на нем ни читать, ни писать, мне приходится мириться с идентичностью шизофреника. А главное: с этим препаратом сохраняются психозы. Это не жизнь.

После некоторых раздумий участковая решает назначить мне новый, современный препарат. На нем я смогу читать, творить и учиться. Но врач предупреждает, что также я смогу на нем снова набрать вес, и спрашивает, готова ли я к такой побочке. Сложный выбор: быть толстой или быть в психозе. Я и так уже толстая, так пусть хотя бы я не буду слышать голоса и видеть жуткие полусны. На сей раз нужен контроль пролактина, чтобы не растолстеть еще больше, сохранить менструальный цикл. И чтобы, как в прошлый раз, не начать плакать грудью. Все будет хорошо, потому что хуже быть уже не может.

Но это еще не все. Я, как экстремистка по отношению к самой себе, пошла на радикальные меры.

Бариатрическая хирургиня похожа на греческую богиню. Она оперирует даже тех, кто весит меньше моего. Проконсультировав меня в мессенджере, она сказала, что в моем случае речь идет о резекции желудка.

Мы нашли деньги. За два месяца подготовки к операции на обновленном препарате со мной не случается ни одного психоза. Препарат подходит идеально, я не ощущаю его воздействия на организм. При этом я чувствую себя активной, любознательной и живой – совсем как до болезни.

Перед операцией я еду на Даниловский рынок, который находится не очень далеко от больницы. На рынке у меня разбегаются глаза, и я не знаю, какую еду мне выбрать в последний раз. Решаю наесться от души без всякого чувства вины и заказываю огромную тарелку макарон в трюфельном соусе. Я хочу почувствовать себя Эллен Вест, которая налопалась масла перед кончиной. Но макароны оказываются не особо вкусными, и я расстраиваюсь: не удалось по-хорошему проводить сытную жизнь.

В больнице я читаю роман Евгении Некрасовой «Кожа» о том, как темнокожая рабыня и крепостная крестьянка поменялись кожей. Мучаясь от физической боли, я представляю, как в очередной раз обрушиваю хлыст сама на себя. Физическая боль снова входит с душевной в резонанс. Поменяйся я кожей с Эллен Вест, Уникой Цюрн, Сарой Кейн, то давно была бы уже мертвой. Но я быстро иду на поправку, я жива, и вскоре у меня уже ничего не болит. На животе осталось пять дырок от лапароскопии. Это был последний раз, когда я наказывала себя. Я поменялась кожей с самой собой.

«Реанимация» – самая жуткая песня Егора Летова. Нет, наверное, во всем мире песни более жуткой. Летов написал ее, когда лежал в палате под капельницей, а рядом умирал раненый офицер и громко бредил. Летов спешно записал в блокнот обрывки его слов – «самую чудовищную, неистовую, невероятную поэзию», с которой ему довелось столкнуться в жизни.

Всю молодость я окружала себя смертью, но сейчас не чувствовала ее присутствия. О ней напоминала лишь выписка от патологоанатома: кусок моего отрезанного желудка отправили на экспертизу в морг, чтобы он осмотрел его на наличие раковых клеток.

На соседней каталке готовили к операции огромную женщину с морбидным ожирением. Она была накрыта белой простынкой и напоминала снежную горку, которую каждую зиму строили у нас в детском саду. Горка дышала. Из-под простынки виднелась рука с красивым аккуратным маникюром – живее всех живых – и, глядя на эту пухлую ручку, я не сомневалась, что все будет хорошо и у нее, и у меня.

Альбом «Реанимация», по словам Летова, посвящен пограничным, экстремальным состояниям – превозмоганию бытия. Войны с самим собой. Бред умирающего чем-то похож на психоз. Возле меня никто никогда не умирал. Но люди рядом часто лишались человеческого облика. Я наблюдала, как они сатанеют в изоляции, жиреют от лекарств, прячут больничную еду в карманы обосранных халатов, воняют, потому что им не разрешают мыться. А вокруг – только стены, двери, окна. В этих замкнутых пространствах умирает человечность. В этих стенах вершится насилие: людей наказывают за то, что они не такие, как остальные. Но ни одно наказание не сравнится с тем, что я обрушивала сама на себя. Я сама себе самый лютый судья[21]. И по итогу у меня есть только слово, – но какое! Бросив музыку, я обрела голос. Я бы сказала, что русская Элин Сакс – это я, но у меня свой путь.

Я – писательница.

Стоило всего-то подобрать подходящий препарат. Вернуть себе контроль над телом и мыслями. Так просто, но не просто. Я не стану прежней – урон, нанесенный мне болезнью, непоправим, но я реанимирована.

Приезжаю в МГУ и сдаю гос по философии. Я не была здесь давно: какой же кайф снова не торопясь пройтись от метро до Шуваловского корпуса по длинному Ломоносовскому проспекту, встречать красивых, стильных, молодых ребят, подслушивать их увлеченную болтовню. Мне так этого не хватало. На факультете ничего не изменилось: он впускает меня буднично, распахивая свои широкие двери, будто и не было перерыва из-за болезни. Получаю отлично, экзаменатор хвалит при всех. Я выучила все восемьдесят билетов – мне попался Макс Шелер и феномен «греческого чуда». В июне ожидается защита магистерской по философии психиатрии – за нее я и подавно не переживаю, у меня все готово, и мой научный руководитель доволен. Я люблю МГУ. Хотя я решила после выпуска раз и навсегда завязать с философией и научной карьерой, когда выпущусь и буду фотографироваться с дипломом на фоне ГЗ, я не стану показывать ему фак. Я выпущусь с благодарностью и гордостью. А потом с чистой совестью махну в Сочи.

Егор покупает мне в аптеке жидкое протеиновое питание с клубничным вкусом. Я отпиваю два глотка и тут же блюю на асфальт: кажется, я заглотила больше, чем сорок миллилитров. Уже дома Егор варит мне говяжий бульон, тщательно снимает пенку, и бульон становится идеально прозрачным.

Егор – реинкарнация Чехова, он тоже называет свою жену безумными прозвищами:

– «мой плешивый еж»;

– «мой похотливый бабуин»;

– «мой лупоглазый осьминог»;

– «моя любимая колбаса».

Еще мы с Егором придумали размерную сетку, основанную на моем ощущении себя:

S – слегка жирная;

М – мега жирная;

L – люто жирная.

На мне новый кремовый свитшот из магазина Monki, купленный вчера на распродаже. Он вообще размера XS, хоть я и понимаю, что это vanity size. К слову vanity притягивается название группы, в которой я пела – Vanitas. Мельком, без малейшего налета ностальгии вспоминаю Влада Д. и из хладнокровного любопытства ищу его страницу «ВКонтакте», чтобы посмотреть, как он сейчас выглядит и где работает, но профиль закрыт.

После резекции желудка я похудела ровно на двадцать килограммов. На этом все, дальше вес не двигается, но в принципе я довольна. Я стандартная и социально допустимая «эмка» с кучей «нюансов», как говорят стилисты в соцсетях. Мой ИМТ проходит по верхней границе нормы.

Сестра-фотограф, никогда в жизни не весившая больше пятидесяти килограммов, заявляет: «У тебя была какая-то выгода находиться в большом весе». Она ставит меня в изящные позы, в которых у меня до дрожи напрягаются мышцы и затекают конечности. Усилия не проходят даром: на фото я действительно не выгляжу толстой. Они собирают рекордное для меня количество лайков.

Пересматривая эти фото, я понимаю: я не смогу вернуть прежнее худое тело. Я не хочу больше истязать себя в погоне за ним. Так что пусть будет хотя бы такое. С татуировками, с дырками от лапароскопии на животе, с обвисшей после резкого похудения кожей на руках. Что тут поделать, такая вот я. Повидавшая виды. Побывавшая по ту сторону своей головы и вернувшаяся к жизни.

Конечно, тут вспоминаются старые добрые Evanescence и песня, сделавшая меня готом – Bring me to life. Достаю потертые беспроводные наушники, которые мне отдала бывшая подруга, включаю музыку. Слушаю любимую песню детства: Call my name and save me from the dark.

Раньше я хотела, чтобы меня звали Кассандра. Но когда Егор зовет меня: «Ты моя Нинель-шинель», он рассеивает тьму вокруг. «Шизофренина» от Марка – это было обидно, а «Нинель-шинель» – вовсе не обидно. Кассандры же больше нет. Она ушла с тех пор, как я решила постигать вещи умом, а не потусторонним чутьем. Ведь потусторонним чутьем можно постичь только потустороннее, психотическое, а я хочу жить в реальном мире – хочу открывать его заново.

Я часто бывала в Сочи и только сейчас задумалась о том, что ни разу не посещала ни одно из сочинских кладбищ. Как здесь хоронят людей: у моря или в горах? Я каталась по крутым серпантинам; стояла в пробке у трассы, проложенной вдоль побережья; курсировала между населенными пунктами Большого Сочи, – но ни разу не проезжала мимо кладбища. А ведь раньше стоило мне явиться в новый город, как кладбище само находило меня. В этом я видела свою магическую суперспособность, свою темную энергетику. Почему же теперь мне совсем все равно, какие кладбища в Сочи?

Сочи такой жизнерадостный, жаркий и шумный. Пропитанный запахами соли, свежести, шашлычного дыма и вареной кукурузы с пляжа. Продавцы галдят, а из прибрежных ресторанов сочатся звуки плохого, но душевного пения. Трудно представить, что здесь умирают люди.

В Иркутске мне все напоминало о смерти. Здесь ничего не заставляет думать о ней. И я не думаю. Не хочу думать о смерти. Смерть столь же далека, как мой родной город от меня. Но разве смерти не все равно, кого забирать, а городу – кто в нем живет и кто из него уезжает?

Сажусь на мокрые камни и смотрю на Черное море и черное небо, в котором перемигиваются самолеты. В воде поодаль купаются нетрезвые смельчаки, волны доносят до меня их окрики. После Evanescence в моих наушниках включается «Гражданская оборона». Голос Егора Летова говорит со мной по душам, как никогда не говорил со мной родной отец. Я обретаю Летова, обретаю своего духовного отца, хотя он все это время был со мной. Я пью музыку, как живую воду. Рычащими, воющими, заклинающими песнями он наколдовывает мне хорошую жизнь. Словно малограмотная деревенская бабка из хтонической глуши, манипулирующая воском и зеркалом, он заговорил мою болезнь, и она отступила; мой диагноз, отчаянный и кромешный, как воробьиная стая, рассеялся.

Я люблю Маяковского, Введенского и Хармса, как и он. Введенский в петле плясал, Маяковский пулю сосал[22], Хармса сгноили в психушке – все варианты могли быть моими, но я не сдохла, а выжила.

Железная дорога проложена прямо вдоль линии пляжа, по ней с гулким гудком мчится «Ласточка». Я чувствую себя так, словно большую часть жизни лежала на железнодорожных путях, обездвиженная ужасом, а надо мной в самый отчаянный момент пронесся состав. Но метафорический поезд скрылся вдали, и вот я встаю и иду прочь.

Скорее всего, я никогда не выздоровею, ведь большинство душевных болезней неизлечимы. Я душевно больна, потому что у меня боль в душе. Я не такая, как все. Звучит смешно, но это правда. И теперь мне, наверное, придется пожизненно принимать антипсихотики. Избегать стрессов, тревог и переутомления, которые могут спровоцировать психоз. Всю жизнь придерживаться диеты и контролировать гормоны, чтобы снова не набрать вес. А я могу набрать его снова – даже сейчас я вешу немало, а что будет со мной через два года, через пять лет, десять, не знаю и подавно. Но, по крайней мере, сейчас я справляюсь.

Я люблю много вещей. Люблю гулять по центру Москвы и фотографировать фасады зданий и красивые веранды. Не спать всю ночь и встречать рассвет, когда на улице ни души и солнце такое нежное-нежное. Ездить на такси. Предчувствовать весну в начале февраля. Выходить в первый жаркий день года с голыми ногами. Цветочный магазин возле ЦУМа. Запах одежды из секонд-хендов. Удобную обувь, это такая большая редкость. Нюхать духи до полуобморока в магазине – ладанные, розовые, туберозовые ароматы. Лежать подолгу в ванне. Читать фанфики. Наивное искусство и ар-брют. Советские детские рассказы. Открытки и магнитики из разных музеев мира. Пересматривать мультфильм «Пони бегает по кругу», а потом рыдать в голос (так я проверяю, осталась ли во мне еще человечность, – и она всегда остается). Кринжовые посты из соцсетей в духе «Десять вещей, убивающих женственность». Страницы мертвых людей. Таинственные истории – вроде баек про фенольные дома, кыштымского карлика и всякие загадочные смерти. Пост-панк и гудящие басы, походы в оперу и в театр, голоса контратеноров. Сериалы Гай Германики и произведения в жанре «русская чернуха». Скамейку у озера в швейцарской деревне Валенштадт, каменистый пляж Адлера в дождь. Аниме «Адзуманга» про повседневную жизнь японских девочек. Редактировать селфи в телефоне. Мазать кожу улиточным гелем. Разбирать шкаф, мерить вещи, отсортировывать ненужное, устаревшее и не по размеру. Дарить одежде новую жизнь, отдавая ее другим. Смотреть артхаусное кино, чтобы в конце сказать: «Ну и хуйня». Спать и видеть сны. Русскую женскую прозу.

Я пишу ее сама. Я люблю писать, я не мыслю себя без писательства. В моих лентах гуляет пост про девяностолетнюю пациентку хосписа. Женщина миллион лет назад отправила в газету свои стихи, и ей не ответили. Всю жизнь она мечтала, чтобы ее стихи напечатали в газете. Тут же фотография тетрадной странички: бисерный почерк, ровные строчки, буквы заполняют клеточки. Я думаю: а вдруг мои тексты ждет похожая участь? Вдруг они наивные и дилетантские, их никто не захочет издавать, и я, дожив до глубокой старости, буду умирать в хосписе, лелея несбыточную мечту? И молодые юркие волонтеры, еще не выгоревшие девчонки и ребята, будут репостить запись: «Давайте поможем бабушке опубликоваться самиздатом, чтобы она перед смертью подержала в руках свою книжку».

Я хочу писать просто потому, что меня все время тошнит. Я читаю до тошноты, а потом блюю буквами. Для своей буквенной блевотины с моим фото на обложке я выбрала бы такой эпиграф:

Посвятить жизнь тому, чтобы перепридумать ее – это круто. Звучит как достойная цель.

На море с гор спустилась ночь. Торопиться некуда, и я не хочу уходить: мне хорошо. Решаю почистить память в телефоне. Удаляю около пяти тысяч селфи, на которых я была некрасивой и глубоко несчастной.

Неожиданно нахожу фото, сделанное еще на старый «Кэнон» и скачанное на телефон с иркутского доисторического компа. Это снимок с Лисихинского кладбища – на нем могила бортрадиста. За эти годы я уже забыла, как он выглядит. Точнее, не забыла, но образ, перенесенный в мою голову с керамического овала при помощи кальки разума, все же был неточной копией. Теперь я снова вижу оригинал.

По-прежнему невозмутим и мрачен. Смотрю и думаю: как только покойный мог мне казаться похожим на дирижера Влада Б.? Два совершенно разных лица, два разных человека. Мертвый и живой. Оба в далеком прошлом.

Я поспешно удаляю фото, а затем очищаю корзину, и воспоминания не успевают меня настигнуть. А потом чуть жалею – все-таки бортрадист был красавцем, и я больше его не увижу. Даже если я вдруг снова окажусь в Иркутске, мне больше незачем идти на кладбище. А профиль, с которого я вела переписку с Владом Б., я тоже давно удалила и завела новый. С новой фамилией. С фамилией Егора.

Из песни What is Love исполнителя Haddaway, 1993 г.

Из песни «Русское поле экспериментов» группы «Гражданская оборона», автор Е. Летов, 1988 г.

Из песни «Забота у нас такая» группы «Гражданская оборона», автор Е. Летов, 1994 г.

«Фейсбук», владелец Meta Platforms Inc., признана экстремистской организацией на основании решения Тверского районного суда гор. Москвы от 21.03.2022 года, и ее деятельность запрещена на территории Российской Федерации.

Перевод В. А. Хинкиса и С. С. Хоружего, 1993 г.

Международное движение сатанизма признано экстремистским на основании Верховного суда России от 23.07.2025 года, его деятельность запрещена на территории Российской Федерации.

Извините, пожалуйста (нем.).

Вода примером служит нам, примером. Ничем она не дорожит и дальше, дальше все бежит все дальше, все дальше. (Перевод И. Тюменева.)

Вариация на тему фразы «только слово – но какое!» из песни «Реанимация» группы «Гражданская оборона», автор Е. Летов, 2003 г.

Из песни Аллы Пугачевой «В воду войду», автор А. Куликов, 1998 г.

Признан нежелательной организацией на территории Российской Федерации.

Цитата из романа «Так говорил Заратустра», перевод Ю. М. Антоновского, 1913 г.

Стихи А. А. Блока (1904 г.), хоровое музыкальное произведение Г. В. Свиридова «Три миниатюры для хора» (1972–1975 гг.).

«Вотсапп», владелец Meta Platforms Inc., признана экстремистской организацией на основании решения Тверского районного суда гор. Москвы от 21.03.2022 года, и ее деятельность запрещена на территории Российской Федерации.

Из песни «В Ленинских горах» группы «Черный Лукич», автор Д. Кузьмин, 2005 г.

Из песни «Летела речка» М. Елизарова, 2012 г.

Из песни «Вечная весна» группы «Гражданская оборона», автор Е. Летов, 1991 г.

Из песни «Русское поле экспериментов» группы «Гражданская оборона», автор Е. Летов, 1988.

Из песни «Золотое пятно» группы Nautilus Pompilius, автор И. Кормильцев, 1996 г.

Цитаты приведены из статьи «Три взгляда на случай Эллен Вест: Людвиг Бинсвангер, Ролло Мэй, Карл Роджерс» в «Московском психотерапевтическом журнале» (№ 3, 1993 г.). Перевод В. Н. Цапкина.

Цитата из песни «Бери шинель», автор Е. Летов, 1989.

Из песни «Ночь» группы «Гражданская оборона», автор Е. Летов, 1990 г.

Слова из песни «Перепишу любовь», автор И. Каминская, 2001 г.