В оформлении обложки использована фотография:

Margaret.Wiktor / Shutterstock / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

© 2010 by Jennifer Pharr Davis

© Марчукова А. Р., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Посвящается…

Славе Божьей,

Моей любви, моему мужу Брю Дэвису,

Моему другу, моему отцу Йорку Фарру

Дженнифер Фарр Дэвис – известная путешественница нашего времени. Большинство людей в современном обществе не ищут испытаний. Они ищут развлечений. Читая историю Дженнифер, вы можете прочувствовать ее боль и опосредованно насладиться всем тем, что она пережила во время путешествия, которое впоследствии сформировало ее уникальную личность.

Несмотря на то что я знал о большинстве событий, произошедших во время ее похода, оторваться от книги было просто невозможно. Вы почувствуете то же самое. Мне не терпелось узнать, какое испытание бросит ей Аппалачская тропа в следующий раз и как она с ним справится. Я считаю, что эта книга может найти отклик в сердце каждого – не только любителя походов или бегуна, но и в сердцах тех, кто когда-либо мечтал об авантюрных и рискованных поступках.

Еще никто в столь юном возрасте не добился тех результатов, которых добилась Дженнифер. Она одна из самых выносливых, дружелюбных и милых людей, которых я когда-либо встречал. Она мотивирует меня ставить перед собой новые цели и задачи. Чтение этой книги вдохновит вас ежедневно бросать себе вызовы.

Для меня большая честь называть Дженнифер своим другом. Мне безумно интересно, какой будет ее следующая авантюра. Прочитав эту книгу, вы почувствуете, что Дженнифер стала и вашим другом. История, с которой вы сейчас познакомитесь, является лишь началом пути этой юной леди.

Дэвид Хортон,

доктор философии, легкоатлет, бывший рекордсмен Аппалачской тропы, профессор кинезиологии университета Либерти

Аппалачская тропа – это тонкая нить индивидуальной свободы, протянувшаяся между горами Спрингер в Северной Джорджии и Катадин в центральной части штата Мэн. То, что такой путь еще существует в нашем кибернетическом мире, говорит о том, как предусмотрительны были задумавший его в начале двадцатого века создатель и тысячи добровольцев – строителей тропы, неустанно трудившихся на протяжении последних восьми десятилетий, а также как велик вклад энтузиастов, которые занимаются ее поддержанием сейчас.

Аппалачская тропа является главным и самым длинным пешеходным маршрутом страны, которому подражают и который копируют во всем мире. Она имеет такое же значение для здоровья нации, как межштатные автомагистрали, национальные парки и системы социального обеспечения, и при этом обходится налогоплательщикам совсем недорого. Она предоставляет возможность насладиться сочной, создающей атмосферу покоя зеленью, чтобы компенсировать хаотичную бездушную серость нашего повседневного существования. Те, кто проходит по этой тропе утром, днем, в сумерках, на рассвете, в течение нескольких недель или нескольких месяцев, скорее всего, по итогу будут лучше относиться к себе и друг к другу.

Паломничество – важная часть многих культур. Нам нужно уходить от привычного и исследовать не только то, что находится за следующим поворотом, но и открывать силу и красоту, которые есть в нас самих. Путешествия такого рода помогают осознать то, что школа загоняла нас в определенные рамки и условия, и с пониманием этого мы можем сделать первые шаги к свободе и самореализации. Мы развиваем способности к критическому мышлению, снова начинаем проявлять любопытство и задавать вопросы. Начинаем более четко определять, что для нас действительно важно, а что – мелочь жизни. Мы погружаемся в понятия красоты и истины, осознавая, что правильно, а что нет. Мы заново открываем в себе детское чувство удивления перед сущностью окружающей природы.

С уверенностью могу сказать, что тропа является незаменимым учителем. Только здесь нет обязательного чтения, заданий, проектов или оценок. У нее нет ожиданий. В ней нет предрассудков и дискриминации. Ее не волнует ваш социально-экономический класс, возраст, пол, религиозная или этническая принадлежность, раса, уровень образования, профессия, фамилия, одежда, которую вы носите, или автомобиль, который вы водите. Какое фантастическое место для того, чтобы человек осознал свою роль в этом мире!

За последние тридцать семь лет я шестнадцать раз преодолел Аппалачскую тропу. Я наблюдал за сотнями людей до и после их походов. В большинстве случаев тропа вызывала в этих паломниках положительные изменения. Они становились сильнее физически, умственно и духовно, росла уверенность в своих силах и возможностях. Они стали более счастливыми, гибкими, спокойными, терпеливыми и еще больше полюбили приключения.

Однако напрягает тот факт, что не все, кто отправляется в поход, завершают его. По оценкам, число участников, которые бросают маршрут, колеблется от семидесяти пяти до восьмидесяти процентов. Почему? Основываясь на данных восьми групп людей, которых я сопровождал на протяжении всего пути, с феноменальными показателями завершения, обретя мудрость, я сделал следующие тринадцать выводов:

1. Пройти Аппалачскую тропу – это не отдых. Прежде всего это учение и работа.

2. Пройти Аппалачскую тропу – не просто «сходить в поход». Это сложная задача – путешествие с ощутимыми последствиями. Сможете ли вы справиться с ними и научиться новому?

3. Не боритесь с Тропой. Вы должны течь вместе с ней. Сотрудничайте с Тропой, не соревнуйтесь и не сопротивляйтесь.

4. Не ждите, что Тропа будет уважать или учитывать ваш уровень комфорта и желание контролировать окружающую среду. Избегая неудобств, вы можете получить их в большем объеме. Проявление страха имеет огромное значение.

5. Время, расстояние, рельеф, погода и сама Тропа не могут измениться. А вы должны это сделать. Не тратьте энергию на жалобы по поводу того, что вы не можете контролировать. Вместо этого посмотрите на себя со стороны и адаптируйте свои разум, сердце, тело и душу к Тропе. Помните, что на протяжении всего путешествия вы будете гостем в чужом доме.

6. Тропа не знает ни предрассудков, ни дискриминации. Не ждите от нее никаких милостей. Тропа по своей сути трудна – здесь нет легких путей. Все нужно заслужить. Тропа – это испытание.

7. Оставьте дома свой культурный «уровень комфорта». Сократите свои материальные желания, сосредоточившись на физических и духовных потребностях.

8. Основные потребности – еда, одежда, кров? Будьте легки, просты и экономны.

9. Гораздо лучше и менее болезненно научиться быть умным, а не сильным туристом.

10. Оставьте свой эмоциональный застой дома. Не стесняйтесь смеяться, плакать, чувствовать себя одиноким, бояться, чувствовать себя безответственным, глупым и (самое главное) свободным. Проживите вновь свои детские эмоции, сыграв с Тропой в ИГРУ. Смиритесь с трудностями и научитесь смеяться в тени невзгод. Будьте всегда оптимистичны – бывают условия и хуже, не погрязайте в болоте печали.

11. Если ваша цель – пройти всю Аппалачскую тропу, то сделайте это. Люди, которые выбирают короткие пути, делают это потому, что они обычно быстрее и проще. Так где же в этом вызов и честь? В реальном мире хватает упрощений.

12. Ожидайте худшего. Если после недели пути вы можете честно сказать, что он оказался легче, чем вы ожидали, то, скорее всего, вы сумеете пройти Тропу.

13. У каждого из нас свой темперамент, уровень комфорта и болевой порог. Если они совпадают с тем, чего требует Тропа, вы преуспеете в паломничестве.

Далее следует информативная и вдохновляющая история о том, как по окончании бакалавриата юная девушка с успехом преодолела Аппалачскую тропу. Многое, что ей пришлось узнать в процессе похода, путешественница глубоко прочувствовала и после была вознаграждена даром прозрения, познанием красоты и истины, которые теперь будут ее сопровождать всю жизнь и оказывать влияние на людей, которым посчастливилось с ней познакомиться. Я горжусь тем, что являюсь одним из этих счастливчиков.

Книга «Километр за километром к себе» – откровенная и веселая история о том, как девушка-пилигрим преобразилась благодаря тяжелым физическим усилиям, упорству и способности адаптироваться к любым условиям. Она учится ценить простое удовольствие пеших прогулок, подобно газели, по великолепным Аппалачам от Джорджии до Мэна. Это путешествие заслуживает уважения и почитания. Зная, каких высот ей удалось достичь со времен первого путешествия в 2005 году, я уверен, что это не последняя книга, посвященная ее достижениям.

Для меня большая честь представить вам историю о том, как Дженнифер Фарр Дэвис становилась Одиссой[1].

Уоррен Дойл,

доктор философии, директор народной школы Аппалачской тропы, основатель Ассоциации любителей пеших прогулок на длинные дистанции в Аппалачах (ALDHA)

Январь 2020 г.

Во многих отношениях я провела последние пятнадцать лет в попытках перерасти наивную героиню, заполнившую страницы этой книги, – ту самую, с ложными суждениями (и ветром в голове), ограниченным мировоззрением да и к тому же не имеющую никакого опыта. Но в каком-то смысле все то, что я хотела бы изменить в себе в «Пути Одиссы», являлось причиной ценности данной книги. Я действительно изменилась. Эта история несет в себе огромный смысл, она откликается в сердцах людей, так как на самом деле она не обо мне. Она о преображении, которое случается, когда мы проводим время на природе.

Поход стал самым большим подарком и катализатором перемен в моей жизни. Он научил меня скептически относиться к широким, проторенным путям и всегда искать альтернативные маршруты и варианты. Благодаря ему я бросила вызов и переосмыслила представления о самых важных жизненных темах, включая красоту, успех, образование, равенство и веру. Момент перехода из серых давящих стен колледжа в зеленый туннель Аппалачской тропы являлся переломным в моей судьбе. Путешествие протяженностью 3,5 тысячи километров научит и вас бороться с дискомфортом, адаптироваться, решать проблемы, проявлять самостоятельность, работать в команде и не терять стойкость духа. В то же время поможет осознать ценность добрых дел, позитивного настроя и времени, выделяемого на отдых. Тропа воспитывает, основываясь на опыте искуснейших профессоров всех времен, учитывая не только их мудрость, но и особенности естественных факторов. Вопреки поэтическим излияниям романтиков и трансценденталистов, природа не всегда добра к человеку. И в ее суровой реальности есть нечто странно утешительное. Природа предлагает постоянные циклы разрушения и восстановления, и, наблюдая за растениями и животными, я осознала, что баланс сезонный, а не постоянный, успех циклический – не вертикальный. Мудростью тропы обладают туристы шестидесяти-семидесяти лет, которым удалось ее пройти. Ты понимаешь это, когда они делятся с теми, кто действительно готов их слушать, своими самыми большими сожалениями и радостями. Мудрость присутствует на каждом этапе взросления, и любой может служить учителем, но лучше всего с этой задачей справятся те, кто знает, что ждет впереди.

Мои самые близкие друзья на A.T. были совершенно не такими, как я. Меня окружали люди абсолютно разных возрастов, происхождения и вероисповеданий. Знакомство с ними помогло разрушить стереотипы и предрассудки, которые были заложены во мне, но никогда раньше не проявлялись. Кроме того, наше общение существенно повлияло на мои глубинные убеждения и заставило поменять ранее принятые жизненные установки.

Я была христианкой, когда начала этот путь, и осталась ею, когда прошла его. Разница в том, что вначале я думала, что мой голос в этой среде был гласом вопиющего в пустыне. В конце концов я поняла, что мне нужно заткнуться и просто прислушаться. Голос уже был слышен. Его ноты можно было заметить в рассказах других туристов, в спокойном ритме жизни, в недостатке материальных благ, в гармоничных отношениях с телом, в глубоких медитациях, в состоянии недостижимости и уязвимости… Этот список такой же длинный, как и тропа. В истории сотворения мира с точки зрения христианства именно Адам и Ева были изгнаны из Эдемского сада, а не Бог. Если вы хотите услышать глас Божий, то вернитесь в сад, пройдитесь по тропинке, затем выйдите из него и прислушайтесь. Попробовав, вы сможете почувствовать себя еще дальше от теологии и гораздо ближе к Богу.

Большая часть моего преображения происходила медленно, шаг за шагом, километр за километром, неделя за неделей, штат за штатом. Но некоторые метаморфозы происходили более стремительно. Я никогда не забуду поход по голым хребтам горы Рон на границе Северной Каролины и Теннесси. Я была окружена сотней далеких непокоренных вершин, ветер разносил запах елей, пахло прямо как на Рождество, и все это пространство словно объяло мелодичное пение предвестников весны. В этот момент я больше не была наблюдателем… Я чувствовала себя частью природы. Это осознание, этот неопровержимый факт изменили все внутри меня. Теперь зеркалом моей души стали горы, и отражение не просто заставляло меня чувствовать себя красивой; оно убеждало меня в том, что я живая и в какой-то мере даже дикая.

Меня поразило, насколько хорошо во время похода мое тело выносило нагрузки. Вскоре я начала обгонять большинство ребят. Когда я проходила мимо, некоторые из них пытались как-то задеть меня, другие же восхищались. Но настоящий переворот в сознании произошел, когда их комментарии в мой адрес перестали иметь какое-либо значение. Это был этап раскрепощения – идти вперед, основываясь на своих возможностях, а не на чьих-либо ожиданиях, в том числе и собственных.

Сила похода заключается в гораздо большем, чем в простом умении ориентироваться; она заключается в том, что после похода вы возвращаетесь домой с ощущением полной свободы.

Восторг, который приходит после осознания того, что тех рамок и границ, в которые вы себя когда-либо загоняли, больше не существует, вызывает мощнейший прилив сил. В 2011 году я использовала эту энергию, чтобы установить общий рекорд на Аппалачской тропе, пройдя ее за 46 дней – в среднем почти по 75 километров в день. Но этот результат значит для меня не больше и не меньше, чем мой первый поход на дальние расстояния, о котором рассказывается здесь. Они оба являются отрезками одного и того же судьбоносного путешествия. С 2005 года я преодолела более 22 000 километров на шести континентах. Будучи беременной, я осилила путь длиною в девятьсот километров. Я также прошла весь штат Северная Каролина, пока кормила сына грудью, а с дочерью мне удалось побывать во всех пятидесяти штатах. Сейчас мы с мужем выделяем друг другу по две недели в год на приключения, проводя время вдали от работы и семьи. Но если не считать странностью то, что работающая мама проводит по четырнадцать дней в лесу в полном одиночестве каждый год, остальная часть нашей жизни выглядит на редкость обычной. Мы с мужем ежемесячно платим ипотеку за кирпичный дом площадью 167 квадратных мет ров с двором, которому мы не уделяем должного внимания. На нашей заросшей лужайке дети играют в догонялки до того момента, пока мяч не прилетит кому-то в голову и не начнется истерика. Моя «работа в дневную смену», которая зачастую перетекает в вечернюю, ночную и в выходные, заключается в подаче меня как автора, спикера и руководителя компании по организации походов – малый бизнес, основанный на страсти и создающий больше работы, чем предполагает норма прибыли. В воскресенье утром, когда у меня есть немного времени, чтобы отдохнуть от работы и семьи, я обычно хожу в церковь. Иногда, что очень ценно, провожу вечера с друзьями и изо всех сил стараюсь уместить в них еще пару коротких пробежек или же небольших походов.

У меня есть все те же проблемы, что и у других, но при этом я не чувствую себя отягощенно. Однако для большей части населения моя жизнь может показаться обычной и бессмысленной. Походы и возня с трекинговыми вещами в какой-то мере стали выражать свободу. Я могу с радостью принять культурные нормы, зная, что они меня никаким образом не определяют и не направляют. Мой дом – это не дом площадью 167 квадратных метров; это маршрут длиной 3,5 тысячи километров и все тропы, по которым я ходила с 2005 года. Став взрослее, я все больше благодарна за то, что, будучи наивной выпускницей колледжа с маленьким опытом путешествий, я решила забить на общественные ожидания и отправиться в пятимесячный поход. Путешествие по Аппалачской тропе не просто изменило мою жизнь – оно произвело в ней настоящий переворот. Сила похода заключается в гораздо большем, чем в простом умении ориентироваться; она заключается в том, что после похода вы возвращаетесь домой с ощущением полной свободы. Мои путешествия не заканчиваются историей о покорении горы Катадин, но они начинаются с рассказа о двадцатиоднолетней девчонке из Джорджии, которая по окончании колледжа решилась отправиться в пеший поход самостоятельно. За этот этап жизни я всегда буду благодарна.

Декабрь 2004 г.

Институт Аппалачской тропы,

Баннер-Элк, Северная Каролина

Невозможно полностью подготовиться к походу протяженностью 3,5 тысячи километров. Единственный способ научиться ходить пешком целый день и, что немаловажно, каждый день, – отправиться в лес и заняться именно этим. Поскольку большинство людей не могут или просто не хотят готовиться к трекингу, им приходится читать путеводители, просматривать интернет-сообщества, отправляться в однодневные походы и приводить себя в форму в местных спортзалах. Чтобы подготовиться к своему первому длительному маршруту, я решила посетить интенсивный трехдневный семинар по Аппалачской тропе под руководством доктора Уоррена Дойла.

Холодное зимнее декабрьское утро, 2004 год. Я проснулась в четыре утра и отправилась в колледж Лис-Мак-Рэй, который находится в соседнем городе. Дорога заняла приблизительно два часа, ведь сама я из Хендерсон-вилла, Северная Каролина.

В Лис-МакРэй профессор Уоррен Дойл читал лекции студентам первых курсов, но помимо этого он являлся настоящей легендой Аппалачской тропы. Он проходил ее тринадцать раз, не считая последнего, и, когда студенты уехали из кампуса на зимние каникулы, Уоррен воспользовался помещением, чтобы создать Институт Аппалачской тропы, в рамках которого проводился курс по подготовке туристов, желающих пройти ее пешим ходом.

В 07:57 утра, войдя в аудиторию, я заметила свободное место и заняла его. Помимо меня в кабинете сидело еще девять участников, и все они выглядели довольно обеспокоенно. За столом я нервно крутила пальцами ручку и шелестела блокнотом, когда ровно в восемь в кабинет вошел Уоррен – мужчина лет пятидесяти, с седой бородой и большим животом, по моему мнению, не присущим такому заядлому путешественнику. Он встал на стул перед собравшимися, оглядел нас, затем сел в кресло, скрестил руки перед собой и спросил довольно громким голосом:

– Почему вас настигла мысль пройти Аппалачскую тропу?

Я была уверена, что он смотрит прямо на меня, но, возможно, он обладал силой, способной заставить всех в комнате ощутить то же самое.

– Давайте пройдемся по всем, и каждый из вас расскажет, кто он и почему вдруг решил отправиться в поход по Аппалачской тропе, – произнес он с улыбкой Чеширского Кота.

Сидя в кабинете легендарного Уоррена Дойла, который прошел по Аппалачской тропе больше раз, чем кто-либо другой, я не знала, как ответить на первый же вопрос его трехдневного семинара. За всю жизнь я провела в лесу всего три ночи и очень мало знала о пеших походах. Когда мы начали знакомиться, по очереди представляясь друг другу, паника и неуверенность в себе атаковали меня, словно стою нагая и на меня устремлены все взгляды. Очаровательная молодая пара на противоположном краю стола представилась первой:

– Я – Даг, а это моя жена Сара.

Мысли начали метаться туда-сюда, я пыталась вслушаться в то, что говорят другие, и в то же время сформулировать ответ, почему же мне хотелось отправиться в это путешествие.

– Мы хотим пойти на этот шаг вместе, – присоединилась к нему Сара. – Пройти по тропе всегда было мечтой Дага, но теперь мы женаты, и это стало нашей общей мечтой.

– Желание пройти тропу не покидало меня с самого детства, – продолжил Даг. – Но теперь, когда мы женаты, я не могу представить, что уйду и оставлю Сару на целых полгода. Вот почему мы приняли такое решение. Единственная проблема в том, что она слишком следит за собой, и я не знаю, как она справится без косметики и щипцов для завивки.

Все рассмеялись, включая Сару. Она игриво толкнула мужа.

– Что правда, то правда, – произнесла она, – хоть я довольно педантична, но и упрямства мне не занимать.

Я улыбнулась, подумав о преимуществах наличия партнера во время похода, того, с кем можно поделиться своим снаряжением, проводить дни напролет вместе и разделять яркие воспоминания. Когда три года назад было принято решение отправиться в поход по Аппалачской тропе, меня посетила мысль, что отец или же мой лучший друг могли бы присоединиться ко мне. Со временем стало ясно, что никто из них не составит мне компанию. Большинство думало, что я откажусь от этих планов задолго до самого похода, но решение было принято. Я свыклась с мыслью, что мне придется отправиться в путешествие самостоятельно, и меня это даже радовало, чего нельзя сказать о моей матери.

– Уэсли, почему ты хочешь отправиться в поход? – спросил Уоррен, когда половина сидящих за столом уже представилась.

Я была благодарна за то, что моя очередь подошла только к концу группы из девяти человек, но все же беспокойство о том, что сказать, не покидало меня.

– Ну, – начал Уэсли, – я вырос на ферме в Алабаме, каждый день проводил на улице, занимаясь хозяйством. Было тяжело. После окончания средней школы я ушел с фермы и начал работать в городе. Все тридцать лет, проведенные за письменным столом, я скучал по природе и ручному труду. Мы продали ферму, когда умер мой отец, но теперь, когда я вышел на пенсию, меня одолело желание отправиться в поход по Аппалачской тропе. Мне хочется усердно работать в течение дня и ложиться спать с заходом солнца. Я думаю, для этого мы и созданы.

– Вы считаете, что тело вспомнит, каково это – заниматься физическим трудом? – спросил Уоррен.

Отчасти меня вгоняло в панику то, что Уоррен после каждого ответа заваливал новыми вопросами. Он был королем фразы «Что, если»: «Что, если ваш партнер во время похода передумает идти дальше?», «Что, если вы получите травму?», «Что, если вы не закончите вовремя, чтобы вернуться к работе?», «Что, если ваш супруг захочет, чтобы вы поскорее вернулись домой?».

Уоррен был особенно суров с Джеффом, мужчиной средних лет, сидящим справа от меня.

– Эй, эй, эй! – Уоррен прервал ответ Джеффа, размахивая руками и качая головой. – Ты упомянул, что хочешь пройти тропу ради развлечения? Как ты думаешь, мокнуть под дождем и снегом – это весело? Думаешь, проходить тридцать километров в день с волдырями на ногах – это весело? Что ты собираешься делать, когда однажды утром проснешься и решишь, что вся эта затея больше не доставляет тебе удовольствия?

По крайней мере, теперь я знала, что не нужно употреблять слово «весело» во время речи. Джефф безуспешно пытался оправдать себя в течение нескольких минут, затем Уоррен, наконец, обратился ко мне.

– Итак, юная леди, теперь мы переходим к вам. Расскажите нам немного о себе и о том, почему вы хотите отправиться в поход по Аппалачской тропе.

– Меня зовут Джен, – нервно начала я, – и мне двадцать один год. На первом курсе колледжа я решила, что отправлюсь в поход по Аппалачской тропе, и организовала свои занятия так, чтобы закончить семестр экстерном – в декабре этого года. Я планирую начать поход в марте с горы Спрингер, штат Джорджия, и провести там столько времени, сколько потребуется, чтобы добраться до горы Катадин в штате Мэн.

– Хорошо, но почему ты решила преодолеть это расстояние именно пешком?

Уф, я надеялась, что он не станет акцентировать на этом внимание. От растерянности я глубоко вздохнула. Последние три года я давала людям разные ответы на этот вопрос. Одним говорила, что хочу пройти тропу, чтобы побыть на природе, другим – чтобы расширить свои возможности и познакомиться с новыми людьми, третьим – чтобы отложить поиск работы и заставить свою мать немного понервничать. Ответы были абсолютно разными и зависели от того, что, по моему мнению, хотел услышать человек, задающий вопрос. Но я точно знала, что Уоррен раскусит неискренний ответ. Итак, впервые я постаралась ответить честно:

– Я чувствую, что мне суждено… Я имею в виду, я чувствую, что я была создана для… Я думаю, я пытаюсь сказать, что, по-моему, я должна подняться по Аппалачской тропе.

– Что это могло бы значить? – спросил Уоррен.

– Ну, когда я думаю о том, чтобы заняться чем-то еще, это просто кажется неправильным. Мысль о том, что мне не удастся пройти тропу, наполняет меня сожалением до такой степени, что эта боль съедает меня изнутри. Идея совершить пеший поход по Аппалачской тропе родилась еще три года назад, и с тех пор, как она пришла мне в голову, не проходит и дня, чтобы я не думала об этом походе. Мне кажется, не я выбрала идею подняться по тропе, а скорее она меня.

– Ах да, – сказал Уоррен, выглядя на удивление довольным, – значит, тропа – это призвание?

– Да… призвание, – ответила я.

Признавшись всем, включая саму себя, в истинной причине, по которой мне хотелось отправиться в поход, я наконец почувствовала себя хорошо. Немного безумно, но хорошо. Я почувствовала облегчение и задышала свободнее, зная, что могу быть честной. Тем временем Уоррен перестал задавать вопросы и начал причудливо напевать: «Тропа зовет, зовет, зовет, зовет тебя и меня». Затем, с более серьезным выражением лица, он выпрямился и оглядел присутствующих.

– Всем спасибо за ответы, – произнес он. – Они были очень…проницательными.

Затем, прежде чем завершить наше утреннее занятие, Уоррен еще раз умудрился посмотреть на меня, параллельно наблюдая за всеми остальными.

– Вам нужно знать, что тропа может изменить ваше сознание, и в будущем это произойдет, – добавил он. – Как только вы вернетесь из похода, ваша жизнь изменится. Если вы не готовы к подобным переменам, то стоит переосмыслить суть путешествий.

Затем Уоррен, с блеском и пониманием в глазах, издал озорной смешок, от которого зашевелился толстый живот, и, вытянув руку, а затем подняв ладонь вверх, он вывел нас на послеобеденную прогулку по Аппалачской тропе.

Начало марта 2005 г.

Уникой-Гэп, Джорджия, на пути к горе Спрингер,

Джорджия – 82 км

Для путешественника, идущего в северном направлении, первые восемьдесят километров от юга Аппалачской тропы – новое начало, полное надежд, страхов и бабочек в животе. Тревога и предвкушение того, что ждет дальше, выражаются в дружеских улыбках, нервных разговорах и нескончаемых фотографиях. Километры накапливаются медленно, по мере того как люди привыкают к тропе и своему снаряжению, а сложность обучения проявляется каждый день, пока участники похода выясняют, как ставить палатки, вскрывать мозоли и существовать в дикой среде, полной неожиданностей. Для многих участников походов в северном направлении предгорья Северной Джорджии являются одновременно и самой счастливой, и самой сложной частью путешествия.

После трех дней, проведенных в Институте Аппалачской тропы, мне казалось, что я гораздо более подготовлена к походу, чем до приезда. Я чувствовала себя более спокойно, планируя запасы еды, ограничивая количество снаряжения, составляя бюджет и психологически готовясь к походу. Я все еще не была уверена в альтернативных методах организации похода, которые мы рассматривали на лекциях: таких как не брать с собой печку и не фильтровать воду из горных источников или ручьев. И в нестандартные варианты снаряжения, например, в использование брезента вместо палатки, мусорного пакета вместо дождевика или лыжных палок вместо трекинговых, мне тоже слабо верилось. Но самое главное – после окончания курса я точно знала, что к Катадин меня приведет не снаряжение, а сердце и голова. Еще одним преимуществом Института Аппалачской тропы было то, что там я нашла несколько хороших друзей. В частности, мы неплохо сблизились с Сарой и Дагом. Мое впечатление об этой паре и их крепкой привязанности друг к другу вгоняло меня в апатию. Но по мере прохождения семинара я чувствовала, что меня неудержимо тянет к их дружелюбным словам и теплоте их любви друг к другу. К концу трехдневного курса мы договорились отправиться в путь втроем, составив определенный план. Такое решение было принято в честь начала дружбы и ради сохранения нервной системы моей матери. План нашего путешествия можно было сравнить с несбалансированным «сальто-мортале». Существует всего три способа пройти Аппалачскую тропу:

1. Начать поход с горы Спрингер, штат Джорджия, и дойти до горы Катадин, штат Мэн, в северном направлении.

2. Начать с Катадин и пройти до Спрингера в южном направлении.

3. Или же начать где-то посередине и дойти либо до горы Спрингер, либо до Катадин, а затем вернуться к месту старта и пойти в противоположном направлении, чтобы завершить маршрут так называемым «смертельным прыжком».

Большинство туристов, выбирающих для путешествия третий маршрут, начинают с середины тропы, недалеко от Харперс-Ферри, Западная Виргиния. Мы же начали свой «сальто-мортале» в Джорджии, в восьмидесяти километрах к северу от горы Спрингер. Идея заключалась в том, чтобы, встретившись в начале марта, мы смогли пройти первые восемьдесят километров трекинга в обратном направлении. Теоретически на Аппалачской тропе нет правильного или неправильного маршрута, но в марте в штате Джорджия все обычно отправляются на север – все, кроме нас. Мы хотели пойти на юг, чтобы встретить как можно больше туристов, идущих с севера, и продолжить путешествие, взяв во внимание их ошибки. Чем больше потенциальных уроков мы получали, тем было лучше.

Десятого марта мы встретились с Сарой и Дагом на стоянке на полтора километра севернее горы Спрингер. Я собрала снаряжение, закинула его в машину, а затем забралась в их внедорожник, и мы вместе поехали вниз с горы. Уникой-Гэп находится всего в восьмидесяти километрах от Спрингер, но, чтобы добраться до пункта назначения, нам потребовалось два с половиной часа. До сих пор день был солнечным и прохладным, но в Уникой-Гэп длинные послеполуденные тени и возвышенная местность в совокупности дают низкую температуру и зверский ветер. Прежде чем мы вышли из машины, я достала из рюкзака всю запасную одеж ду и надела ее, чтобы согреться. В момент, когда я застегивала дождевик и поправляла рюкзак, мне послышался крик Сары. Она звала меня с опушки леса:

– Эй, Джен, иди посмотри на это!

Она нашла нашу первую белую полосу. Мне нравится в А.Т. то, что идиотам до нее не добраться. Белые прямоугольники размером два на шесть обозначают тропу через каждые сто метров. Мне не нужна была ни карта, ни компас; чтобы добраться до Мэна, нужно было лишь следовать белым значкам. Я подошла и с удивлением уставилась на простую белую полоску. С любопытством проведя кончиками пальцев по неровному прямоугольнику коры дерева, я заметила, что мои друзья уже в двадцати метрах. Я перешагнула через него, и именно тогда начался мой поход по Аппалачской тропе. Было 16:30, когда мы стартовали, и с учетом того, что было начало марта и мы находились в глубине горного хребта Блу-Ридж, нам оставалось всего полтора часа на дневном свете. Для опытного туриста расстояние и подъем, рассчитанные на первый день, не являлись бы большой нагрузкой, но я не привыкла идти с тяжелым и неудобным рюкзаком. У меня было такое чувство, будто у меня на спине здоровенный шестилетний ребенок, которого я поднимаю в гору.

Я старалась отвлечься от трудности восхождения. Оглядываясь по сторонам, я пыталась сосредоточиться на природной красоте, которая как бы являлась синонимом А.Т., но все, что меня окружало, – это голые деревья, дрожащие на ветру. Взглянув вверх, я почувствовала, как от пронизывающего ветра мои глаза начали слезиться. Поэтому я опустила голову вниз и уставилась на землю. Всю оставшуюся часть нашего подъема я сосредотачивала внимание на камнях и корнях, а также на белом паре, который появлялся при каждом выдохе. Нам потребовалось чуть больше часа, чтобы пройти 3,5 километра от Уникой-Гэп до убежища «Голубая гора». Трехсторонние деревянные укрытия являются частью культуры тропы. Такие пристанища расположены примерно через каждые шестнадцать километров, и днем туристы собираются в них, чтобы пообщаться, а ночью они служат укрытием для тех, кто не хочет ставить палатку. Заглянув в свое первое официальное убежище, я не была впечатлена. Доски пола выглядели грязными, а в стенах зияли дыры. Сара подошла ко мне сзади, положила руку на плечо и сказала:

– Думаю, стоит остановиться здесь, уже поздно ставить палатки. Надеюсь, здесь нет мышей.

Мыши? Я и не думала о том, что в приютах могут жить грызуны. К счастью, в «Голубой горе» было слишком много больших двуногих существ, чтобы я обращала внимание на маленьких четвероногих. Среди кучи спальных мешков и рюкзаков я обнаружила четырех девушек студенческого возраста, которые называли себя «персиками Джорджии». Так они проводили весенние каникулы. Даже их носики, торчащие из спальных мешков, выдавали, что они привлекательны, заметны и уже успели произвести неизгладимое впечатление на других туристов, особенно на Эскимо.

Эскимо – пенсионер с Аляски, который улегся прямо рядом с «персиками Джорджии». Он провел вечер, хвастаясь своим самодельным снаряжением и делясь любимыми техниками пеших прогулок с милыми студентками.

В лагере также находились двое молодых людей. Один из них был укутан в синий спальный мешок в углу убежища. Он носил зеленую лыжную маску, которая закрывала все его лицо, и когда Даг поставил свою сумку неподалеку от него, я услышала, как парень пробормотал ему что-то об инсулине и о том, что Даг должен сделать, если вдруг тот не проснется следующим утром. Другой парень был одет в темно-синий пуховик. Я заметила его, когда он выходил из лагеря с бутылкой воды в руке, и, схватив свою пустую бутылку, быстро побежала за ним.

Он остановился в двухстах метрах от убежища и присел над источником воды – небольшой лужицей, образованной подземным источником. С насосом в руках он тщательно фильтровал каждую каплю, стекающую в бутылку. Я наблюдала за ним с особым вниманием и уважением, ведь у меня не было ни насоса, ни йода, ни диоксида хлора, ни обеззараживателя, ни какого-либо другого приспособления для очистки воды. По совету Уоррена Дойла я решила, что можно пить из большинства источников на этом маршруте, не очищая воду. Но, глядя в неглубокую лужу, я начала сомневаться в этом. Не желая выглядеть глупо и при этом не имея возможности очистить воду, я отошла в сторону и подождала, пока молодой человек закончит, прежде чем попытаться набрать воду непосредственно из источника. Когда он встал, я мельком взглянула на него. Мне сразу бросились в глаза вьющиеся черные локоны, выбивающиеся из-под красной банданы, и недельная грубая щетина, заканчивающаяся прямо под полными щеками. Он поднял голову и, когда мы встретились взглядами, улыбнулся:

– Привет, меня зовут Мэтью.

– Я Джен.

– Первые сутки на тропе? – спросил он.

– Да, мы с друзьями только начали наше путешествие. Планируем пройти отсюда на юг, перегруппироваться, а потом отправиться на север.

– Круто. В таком случае, вероятно, это наша не последняя встреча.

Когда Мэтью ушел, я быстро набрала воды и включила налобный фонарик, чтобы подсветить дорогу обратно. Короткий разговор позволил мне переключить внимание. Мэтью был первым человеком, с которым я познакомилась на Аппалачской тропе, и это придало походу ощущение реальности. Было очень приятно встретить незнакомца и почувствовать с ним связь общей целью. К тому же я называла себя «тропоходцем». Мне нравилось, как это звучит.

Вернувшись в убежище, я установила туристическую газовую плиту и с нетерпением поставила на конфорку кастрюлю с мутной водой и макаронами в форме ракушек с сыроподобной массой. Температура на улице была гораздо ниже нуля, поэтому приготовление ужина заняло больше времени, чем ожидалось. Пока я смотрела на неподвижную воду с мыслями, когда же она закипит, мои пальцы онемели до боли. Через пятнадцать минут от воды пошел пар, но она все еще не бурлила, и, недотерпев, я решила, что лапша уже достаточно долго замачивается. Дрожащими руками я подняла кастрюлю, слила коричневую воду и, добавив сыр в виде оранжевой жижи, нелепо перемешала соус с макаронами.

Поднеся вилку ко рту, я попробовала получившееся блюдо. На вкус оно мне напомнило жидкий сыр и яичную скорлупу. Мне удалось проглотить лишь несколько макаронин, прежде чем ослабленный организм и ярко выраженный рвотный рефлекс дали о себе знать. Будучи все еще голодной и не зная, что делать с остатками еды, я с позором вернулась к водопою и выбросила их в ближайший куст. Погрузив кастрюлю в ручей, я попыталась отмыть сырный налет. Я прекрасно понимала, что не стоит так делать, но мне было настолько дурно и холодно, что я просто не нашла в себе сил поступить иначе. Подготовившись ко сну, я бросила сумку с едой и грязные кухонные принадлежности в рюкзак и прислонила его к стенке укрытия, а затем втиснула свою поролоновую подушку и спальный мешок между Сарой и Мэтью.

– Спокойной ночи, Джен, – сказала Сара.

– Спокойной ночи, – ответила я.

Затем, посмотрев на пустой спальный мешок рядом с ней, я спросила:

– А где Даг?

– Даг подвешивает рюкзак с едой на трос, чтобы до него не добрались медведи. Он должен вернуться с минуты на минуту.

– Ну, хорошо. Тогда увидимся с ним утром.

Я обращала внимание на металлические тросы, висевшие на дереве рядом с приютом, но понятия не имела, что они нужны для того, чтобы подвешивать на них еду.

Я сразу вспомнила о рюкзаке, полном еды и грязной посуды, который облокотила на одну из стен. До него с легкостью могли добраться мыши или, что еще хуже, медведи. Мне очень хотелось встретить медведя на тропе, но не в первую же ночь и не потому, что я сделала что-то не так. Мне было досадно оттого, что я не знала, как правильно готовить, мыть посуду и куда подвешивать еду. Простейшие бытовые задачи автоматически приобретали новый уровень сложности во время похода. Даже такие действия, как попить воды, найти место, где можно переодеться и выплюнуть зубную пасту, превратились в определенного рода препятствия.

Я чувствовала себя неподготовленной к первой ночи в таких условиях и была подавлена мыслью, что мне предстоит провести здесь несколько месяцев. Я пыталась заснуть, но не могла унять дрожь, а деревянные половицы были слишком жесткими, чтобы удобно на них расположиться. Пока я лежала на левом боку, у меня разболелось бедро, потом я перелегла на спину, затем разболелась и она. Когда я легла на правый бок, у меня онемела рука, затем я старалась лежать на животе, и боль от жестких деревянных досок заставила меня вновь перевернуться на бок. Я чувствовала себя цыпленком, замороженным в морозилке.

Тепло и мягкое сияние солнечных лучей, разбудивших меня на следующее утро, принесли долгожданное облегчение. Бо льшую часть ночи я провела, вглядываясь в темноту и ожидая восхода солнца. И когда первые утренние лучи заглянули под наш навес, все в убежище зашевелились. Одни разжигали печки, чтобы приготовить теплый завтрак, другие снимали еду с ближайших тросов и забирались в спальные мешки, чтобы полакомиться печеньками прямо в постели. Я не хотела готовить, не хотела приковывать внимание к тому, что мой пакет с едой лежит в рюкзаке рядом с убежищем, и, в отличие от четверки «персиков Джорджии», я не знала, как переодеться в спальном мешке. Последнее не имело большого значения, поскольку вся одежда уже была на мне. Я решила, что лучшим вариантом будет свернуть спальный мешок, засунуть его в рюкзак и отправиться в поход. Я повернулась к Саре, у которой на верхней губе были крошки от печенья.

– Эй! Думаю, мне пора отправляться.

– Хорошо, мы не будем слишком задерживаться. Но если вдруг нам не удастся тебя догнать, помни, ты не покинешь Спрингер без нас.

– Уверена, мы еще увидимся, – рассмеявшись, ответила я.

Затем, выскочив из приюта, я собрала рюкзак и отправилась в лес.

На второй день путешествия меня ждал сложный подъем, снежные хлопья и мучительная боль. Несмотря на то что я только отправилась в путешествие, у меня уже выработалась привычка. Спустя тридцать-сорок минут плечи начинали ныть, а руки неметь. Тогда я делала небольшой перерыв, снимала рюкзак и давала себе отдохнуть до момента, пока кровоснабжение не восстанавливалось. Затем я отправлялась в путь дальше. Не могу сказать, что рюкзак был безумно тяжелым: по моим подсчетам, вместе со снаряжением, едой и водой он весил, наверное, килограммов тринадцать, но, в отличие от большинства туристов, я никогда его не взвешивала. Вес был спорной темой среди путешественников. Те, у кого действительно тяжелые рюкзаки (более двадцати килограммов), несут их с гордостью, несмотря на боль в спине. Они медленнее ходят, но чувствуют себя выносливыми и готовыми ко всему. С другой стороны, туристы, путешествующие налегке, изо дня в день борются за то, чтобы уменьшить свой семикилограммовый груз на долю унции. Они ходят быстрее и получают меньше травм, но жертвуют комфортом в кемпингах. Я не относила себя ни к одной категории, и мой мозг говорил мне, что с таким рюкзаком можно легко справиться, но спина твердила обратное. Боль, пульсирующая в узких, костлявых плечах, была отчасти моей виной: вместо покупки нового рюкзака я отправилась в кладовку на нижнем этаже родительского дома и, порывшись в спальных мешках тринадцатилетней давности, нашла старый, который мой брат обычно брал в летний лагерь. Его выцветший серый цвет и потертый поясной ремень, конечно, не смотрелись гламурно, но, по крайней мере, у меня была возможность им воспользоваться.

Невозможно представить, что десять процентов людей сойдут с дистанции, не дойдя до границы Северной Каролины, а еще шестьдесят – не пройдя и половины пути.

За первые сутки на тропе мне повстречались двадцать пять-тридцать туристов, направлявшихся на север. Со всеми из них я здоровалась. Некоторые останавливались, чтобы поговорить, другие просто кивали и шли дальше. Невозможно представить, что десять процентов людей сойдут с дистанции, не дойдя до границы Северной Каролины, а еще шестьдесят – не пройдя и половины пути. И только один из четырех встреченных мною туристов с открытым ясным взглядом дойдет до конца маршрута. Думаю, большинство людей оценивают потенциальных участников похода по их телосложению, опыту и весу рюкзака, но я предсказывала их шансы на успех по выражению лица. Если человек улыбался во время снежных бурь и в голых лесах Северной Джорджии, неся на спине громоздкий рюкзак, я могла предположить, что он дойдет до Катадин. Если же он грубо здоровался, не поднимал глаз или бубнил себе что-то под нос, когда я проходила мимо, было понятно, что шансы у него невелики. По мере того как солнце заходило за горизонт, я встречала все меньше и меньше людей. Темнеющее небо означало, что большинство туристов уже ищут, где бы им переночевать, но мои друзья так меня и не догнали. В надежде, что Сара и Даг не так сильно отстают от меня, я решила передохнуть и дождаться их. Мы договорились, что, скорее всего, не будем проводить каждую ночь вместе во время путешествия в Спрингер, но мне казалось, что я еще не готова лечь в одиночестве.

Я присела поужинать на поваленное дерево. Готовить не хотелось, поэтому я заменила горячую еду энергетическим батончиком и смесью быстрого приготовления. Это безусловно было лучше, чем полусырая еда из кастрюли. Из-за низкой температуры мне пришлось облизывать батончик, как мороженое. Даг и Сара так и не появились после ужина. Поблизости не было ни одного убежища, и, с друзьями или без них, мне пришлось искать место, чтобы разбить палатку. Начав искать ровную поверхность, я услышала шаги позади себя. Повернувшись, увидела поднимавшихся Сару и Дага, и на меня нахлынула волна облегчения от осознания, что мне не придется ставить палатку в одиночку.

Вместе мы прошли еще сотню метров и наткнулись на импровизированный кемпинг. В его дальнем углу стояла одна темно-синяя палатка, но никаких признаков жизни она не выдавала. Мы втроем, уставшие и готовые остановиться, нашли два места на ровной поверхности неподалеку от тропы и приступили к установке. Я была более чем счастлива спать на земле после того, как накануне вечером без устали ворочалась на половицах убежища. Но меня расстроило то, сколько времени мы потратили на установку палатки. Дома я несколько раз практиковалась в ее установке, но сегодня из-за холода колья было невозможно воткнуть в мерзлую землю. Мои пальцы настолько онемели, что я едва могла расстегнуть молнию и завязать узлы. Наконец спустя тридцать минут я закончила устанавливать палатку: конструкция была кривой, а ткань, образующая стены, провисла. Я подошла к Саре и Дагу, чтобы пожелать доброй ночи. Пока мы разговаривали о прошедшем дне и обсуждали план на утро, из той самой палатки в углу кемпинга послышался шорох. Мы наблюдали за тем, как синяя от дождя накидка медленно открылась и из нее показалась красная шерстяная шапочка. Молодая женщина с темными волосами и бледным лицом смотрела на нас красными заплаканными глазами.

– Я лишь хотела посмотреть, кто здесь, – сказала она.

А затем так же быстро, как и появилась, красная шапочка исчезла, и накидка вновь оказалась застегнутой. Только когда я забралась в спальный мешок и наступила ночь, я расслышала ее приглушенные всхлипывания и надрывные звуки, разносимые ветром.

Почему она плакала? Может быть, она была напугана или чувствовала себя одиноко? Или же ей было холодно? (Иногда мне тоже хотелось плакать из-за этого собачьего холода, но я понимала, что мои слезные протоки просто-напросто замерзли.) Я подумала, не окажется ли она одной из тех десяти процентов, что сойдут с тропы в течение первой недели. Затем пришло осознание, что, судя по статистике, только один из нас четверых в кемпинге закончит маршрут. Это пугало.

Я никак не могла уснуть, мне очень хотелось помочь своей малознакомой соседке. Возможно, ей нужен был совет, или слова поддержки, или физическая помощь: я не понимала, что именно могу сделать для нее. Неужели Сара и Даг не слышат ее плача? Почему они ничего не делают? В обществе принято позволять людям горевать в одиночку, особенно если ты не знаешь человека. Но на этом далеком и безжизненном склоне горы жестоко позволять кому-то плакать в одиночестве, учитывая то, как близко мы находимся. В итоге я так и не смогла перебороть себя и смириться с ее всхлипами и, когда ее сопение стало тише, тихонько помолилась за нее. Я решила, что в своем дальнейшем путешествии буду стараться помогать людям, которые испытывают трудности, независимо от того, знакомы мы или нет.

Магазин товаров для активного отдыха и хостел в Нилс-Гэп были первыми более-менее цивилизованными местами, повстречавшимися на Аппалачской тропе. Расположенный в тридцати двух километрах от моей точки отправления и в сорока восьми к северу от южной оконечности маршрута, магазин с туристическим снаряжением наживался на походниках с тяжелеными рюкзаками и больными ногами. Тем временем хостел обслуживал туристов, которым после нескольких дней пути не хватало кровати и душа. Удивительно, но на данный момент ничего из этого меня не привлекало. При этом я решила по максимуму использовать проточную воду и наконец поесть за одним из общих столиков, расположенных на улице для посетителей.

Уже третий день мне приходилось готовить, что приносило мало удовольствия. Меня ужасала мысль, что всю дорогу до Мэна придется заниматься готовкой, уборкой и давиться холодной кашей. Тем не менее я снова положила макароны в воду и стала ждать, пока они разварятся. Через несколько минут пришли Сара и Даг и тоже принялись за готовку. Обсуждая первую ночь, проведенную в палатках, мы сошлись во мнении, что там удобнее спать, чем в убежищах, поскольку в них теплее, меньше слышен храп и нет приставучих мышей. Убедившись, что макароны сварились, я добавила в них сыр и впервые за двое суток насладилась теплой и полностью приготовленной едой. Съев всю кастрюлю, я тут же почувствовала сытость и одновременно вздутие живота. Когда я собралась уходить, мне с трудом удалось закрепить поясной ремень на талии.

Поскольку Сара и Даг еще не закончили обедать, я решила отправиться в путь без них. Мне нравилось то, что рядом есть друзья, но все же я планировала продолжить поход в одиночку после того, как мы доберемся до горы Спрингер. То, что на протяжении всего пути я должна была быть привязана к одной и той же группе, ограничивало меня.

Со временем путешествие по тропе становилось именно таким, каким я его себе представляла. Мне нравилось знакомиться с новыми людьми, приобретать навыки, совершая ошибки, и чувствовать себя самостоятельной. После трех дней, проведенных на тропе, я ощущала свою независимость больше, чем когда-либо. Я полностью отвечала за свои решения и собственное благосостояние. Меня одновременно переполняли чувства страха и неимоверной силы.

За Нилс-Гэп тропа повернула прямо к Кровавой горе. Это был самый длинный и трудный подъем за первые восемьдесят километров. В этот момент повышенная возбудимость организма и съеденная кастрюля макарон сыграли со мной злую шутку. Я быстро побежала в лес и, скрывшись из виду, несколько минут просидела на корточках с болью и дискомфортом, держа в руке еще не распакованный рулон туалетной бумаги. Застыв в этой незамысловатой позе, я приняла факт, что именно так будет выглядеть моя реальность в ближайшие несколько месяцев; она будет слишком далека от домашнего комфорта и мягкого туалетного стульчака. Но несмотря на непривычность рутинных дел, по возвращении из леса я чувствовала себя намного легче и увереннее. Мне удалось преодолеть еще одну реальность тропы. К сожалению, матушка-природа решила закрепить мои новые навыки спустя километр, а затем еще раз в нескольких сотнях метров от вершины Кровавой горы. Из-за того что мне пришлось часто уходить в лес, я ощущала усталость и дискомфорт, но, отправившись туда в последний раз, я сделала отличную фотографию. Было смешно от мысли, что я, вероятно, единственный участник похода, сфотографировавшийся именно здесь. Потом, поразмыслив, я решила, что мне нравится ходить в туалет там, где никто и никогда не бывал. В конце концов, в таких местах вероятность подхватить какую-то заразу уменьшается.

Последние сутки перед восхождением на Спрингер казались очень длинными. К середине дня я прошла двадцать четыре километра, так и не встретившись с Сарой и Дагом. У большинства путешественников, которые проходили менее шестнадцати километров в день, были очень тяжелые вещи и туристические ботинки. Уоррен Дойл рекомендовал носить легкий рюкзак и ходить в кроссовках, и я рада, что последовала его совету. Мозоли на тропе были обычным делом для всех, но у тех, кто ходил в ботинках, они были хуже, чем у тех, кто ходил в кроссовках. Даже те, кто перед началом похода разнашивал обувь, все равно страдали от болей в ахилловых сухожилиях и наиболее подвергающихся мозолям местах. Даг и Сара шли в ботинках. Я знала, что у них болят ноги, но надеялась, что с ними все в порядке и мне не придется ночевать без них. Я не боялась темноты или оставаться одной после захода солнца, но сочетание этих двух факторов меня пугало. Я никогда раньше не ночевала в пустом доме, не говоря уже о природных просторах.

Самым жутким в лесу мне казалось то, что никто не знает, как долго он здесь растет. Осматривая окрестности, я представляла, как кто-то стоял здесь две тысячи лет назад и наслаждался почти таким же видом. Единственными признаками настоящего, которые не давали мне переместиться во времени, были грунтовая тропа и белые сигнальные огни, проходящие тонкой линией через лес. По мере того как тени от лиственных деревьев удлинялись, мое сердце начинало учащенно биться. Я решила остановиться задолго до наступления темноты, чтобы мои друзья смогли догнать меня.

Добравшись до пересечения троп, я начала искать место, где можно установить палатку. Когда я нашла ровную поверхность недалеко от тропы, мне послышались какие-то звуки позади, и я повернулась, надеясь увидеть Сару и Дага. Вместо них по тропе, держась за руки, шла пожилая пара с рюкзаками.

– Привет! – крикнул мужчина. – Меня зовут папа Ли, а это моя жена Большая Мо. Ты путешественница?

– Пытаюсь ею стать, – ответила я.

– Детка, ты что, отправилась в путь в одиночку? – спросила Большая Мо с ноткой беспокойства.

Тут я вспомнила, как на семинаре Уоррен говорил, что даже если мы идем одни, то не должны делиться этим фактом с совершенно незнакомыми людьми.

– Нет, следом за мной идут друзья. Я жду, пока они догонят.

– Ну, тогда тебе стоит пойти с нами, – ответила Большая Мо. – Мы собираемся спуститься по этой тропе к водопаду Лонг-Крик. Это займет всего несколько минут. У водопада можно увидеть резьбу, оставленную коренными американцами. Можешь оставить свой рюкзак здесь, чтобы друзья не прошли мимо.

Сначала я засомневалась. Подобные предложения от незнакомцев, особенно те, которые подразумевали, что тебе придется следовать за ними вглубь леса, казались мне подозрительными. Однако этой паре было за шестьдесят и они шли, держась за руки, а мне, в свою очередь, отчаянно нужна была компания, поэтому я решила рискнуть, и, как оказалось, не зря. Через четверть километра мы вышли к каскадному водопаду, окаймленному по обе стороны высокими рододендронами. Большая Мо подвела меня к огромной гранитной скале с высеченными на ней еле заметными рисунками.

– Легенда гласит, – сказала она, – что более трехсот лет назад на этом самом месте индейцы принесли в жертву шестерых европейских исследователей, которые были частью одной из экспедиций де Сото.

Этот исторический памятник находился не так далеко от тропы. Я провела пальцами по тонкой резьбе и осознала свою ничтожность. Тогда я поняла, что являюсь всего лишь песчинкой в глубине древней горной цепи с богатой историей. Папа Ли был хорошо осведомлен о новостях и культуре Аппалачской тропы, и, пока мы возвращались к месту пересечения троп, он предупредил меня о том, что здесь есть туристы, которые преследуют и обворовывают других.

– Остерегайся туриста по имени Тарзан: скорее всего, ему приспичит украсть твой рюкзак и снаряжение. А еще советую опасаться Разжигателя Огня. Во время похода он ищет себе спутниц, а после не дает им покоя.

Когда мы вернулись к месту, где пересекались тропы, я с облегчением выдохнула – рюкзак был на месте. Но беспокойство не ушло полностью, потому что Сара и Даг все еще не пришли.

– Что ж, нам пора идти. Мы хотим добраться до машины до захода солнца, – сказала Большая Мо.

– Удачного похода, – сказал папа Ли, – держись за друзей. Я уверен, что все будет хорошо.

Несмотря на доброту этой пары, прощальные слова папы Ли заставили меня занервничать еще больше, ведь я снова оказалась одна. Установив палатку, я уселась рядом с ней в надежде услышать звуки тяжелых шагающих ботинок Сары и Дага. Перекусив орешками с арахисовым маслом, я достала налобный фонарик и начала читать вечернюю молитву. Однако ребят все еще не было видно.

Надежда дождаться их угасла вместе с дневным светом, и, пошарив в темноте с фонариком на голове в последний раз, я залезла в палатку и начала готовиться ко сну. Мне кажется, я была бы не так напугана своим первым самостоятельным походом, если бы только что не услышала пугающую историю о жертвоприношении индейцев и не знала о преступниках, живущих на тропе. Мысли в голове бешено метались, а тело было слишком напряжено, чтобы отдыхать. Я все ворочалась и ворочалась, когда тихие капли начали барабанить по палатке. Непрекращающийся дождь перешел в сильный ливень, за ним последовали гром и молнии, а после – снег. Я решила, что это будет не самая подходящая ночь для грабежей и мародерства. В конце концов я заснула – в тепле, сухости и относительной безопасности.

– Джен, ты там?

– Просыпайся, соня!

Дождь убаюкал меня, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что уже наступило утро и меня зовут Сара с Дагом. Я медленно расстегнула молнию и, щурясь, вдохнула свежий утренний воздух. Подняв глаза, я увидела, что мои друзья, одетые в разноцветные дождевики, стоят в нескольких метрах от меня среди белого густого тумана.

– Какое счастье, что ты решила переночевать прямо у тропы, – сказала Сара, – я переживала, что мы не сможем разглядеть твою палатку сквозь этот туман. Вчера днем нам пришлось остановиться из-за мозолей, но сегодня мы проснулись пораньше, чтобы успеть подняться на Спрингер вместе.

До горы оставалось всего шесть километров, и мысль о том, что мы поднимемся на легендарную вершину, затем сядем в машину и доедем до места, где можно принять душ и поесть, вызвала у меня внезапный прилив энергии.

– Ребята, вы идите вперед, а я буду следовать за вами, – пообещала я.

Сара и Даг пошли первыми, а я начала собирать вещи. Меня обрадовало, что палатка хорошо выдержала осадки, выпавшие накануне вечером. На внутренних стенках образовалось немного конденсата, но благодаря тому, что я меняла одежду под углом 150 градусов, мне удалось остаться относительно сухой. Однако разобрать ее онемевшими руками и попытаться запихнуть промокшую ткань в маленький сухой мешок оказалось невозможным, поэтому я решила просто засунуть палатку в рюкзак и высушить ее дома. Удаляясь от лагеря с потяжелевшими от воды вещами, я начала переосмысливать практичность убежищ, расположенных на тропе.

Поначалу я думала, что утренний туман будет временным или на территории только одной долины, но он так и не рассеялся. Тропа оставалась окутанной белым облаком, и мне с трудом удавалось различить объекты в трех метрах передо мной. Пелена сливалась с землей, и идти стало совсем трудно. Я с облегчением вздохнула, когда спустя два часа вышла из леса на стоянку у горы Спрингер. Возле машины меня уже ждали Сара и Даг. Туману не удалось скрыть их яркие улыбки. В ответ им я бросила гордую ухмылку. От парковки до вершины оставалась всего полтора километра. Забравшись на гребень, мы поднялись выше уровня тумана и увидели далекие сапфировые пики, пронзающие белое покрывало облаков. Я часто спотыкалась о большие камни, которыми была усеяна дорога, не в силах оторвать взгляд от захватывающего дух вида. Мы так увлеклись пейзажами, что, добравшись до таблички на вершине горы, почти не удивились. Глядя на скальный монумент, обозначающий конец Аппалачской тропы с южной стороны, я не решалась подойти к нему.

Я даже не предполагала, что покорение горы Спрингер окажется настолько волнительным, но, находясь на южной оконечности Аппалачской тропы – месте, где каждый год воплощаются в жизнь тысячи желаний, я испытала так много разных эмоций. Меня брала гордость за то, что я прошла первые восемьдесят километров, и в то же время меня не покидали мысли о предстоящем путешествии и страх, что я не смогу добраться до штата Мэн.

– Эй, Джен, ты можешь нас сфотографировать? – крикнула Сара.

Я бросила рюкзак и сфотографировала ребят на фоне пейзажа, а затем попросила их сделать несколько снимков для меня. Мы с гордостью запечатлели прибытие на гору Спрингер, а после отправились на поиски реестра туристов, покоривших ее, чтобы оставить в нем свои подписи.

Регистрационные книги – это особая традиция маршрута, они есть почти в каждом убежище от Джорджии до Мэна. Некоторые туристы расписываются почти везде, а другие – в отдельных местах. До этого я не отмечалась, но мне не терпелось сделать это в журнале самой южной части тропы. Мы нашли его в металлическом ящике в нише, высеченной в боковой части скалы. Когда я была готова расписываться, у меня возникла небольшая проблема: я не придумала себе псевдоним.

Это традиция тропы Аппалачи. Псевдонимы используются туристами вместо обычных имен. Некоторые люди достигают горы Спрингер, заранее придумав псевдоним, а другие проходят сотни километров, прежде чем выберут один из вариантов. Я отношусь ко вторым, хотя за последние четыре дня меня завалили весьма разными именами. Встречные туристы советовали прозвать себя «Стретч», «Амазонка» и «Снежный человек» – все эти прозвища указывали на мой рост в метр восемьдесят и то, что я хожу широким шагом. Для меня намеки на нестандартную внешность исчерпали себя еще в средней школе. Поэтому, когда Сара передала мне дневник, я немного замедлилась. Мне столько хотелось написать. Я не знала, как выразить свои чувства, находясь в предвкушении приключения, и, что еще важнее, я не знала, кем стану в ходе этого путешествия. Наконец, поднеся ручку к бумаге, я написала:

«Я часто слышала, что в Новой Англии хорошо; с нетерпением жду этого лета».

Одисса

Я даже не знала, что обозначает слово «дом»; может, поэтому я и оказалась здесь. Возможно, таким образом я пыталась найти свой дом.

В колледже я обучалась на факультете классической филологии. За последние четыре дня я несколько раз сравнивала Аппалачскую тропу с «Одиссеей» Гомера. Один турист предложил, чтобы я взяла себе прозвище «Одиссей», но мне не хотелось давать себе псевдоним мужского рода: на тропе и так было слишком много парней. Поэтому, сменив пол имени, я назвала себя Одиссой. Это имя многое значило для меня. Может быть, я была странницей в долгом путешествии, которое привело бы меня домой. Но тогда от чего я бежала? И был ли у меня вообще дом? Тем не менее я больше не жила с родителями и окончила школу, хоть работы у меня не было. Я даже не знала, что обозначает слово «дом»; может, поэтому я и оказалась здесь. Возможно, таким образом я пыталась найти свой дом.

Тряхнув головой, я попыталась немного сосредоточиться, чтобы эти мысли поскорее улетучились. Я не была трехты-сячелетним гомеровским персонажем, я была простой девчонкой, решившейся отправиться в поход по тропе Аппалачских гор. Закрыв журнал, я подняла взгляд на своих друзей. Затем мы вместе отправились обратно к парковке.

Уникой-Гэп, Джорджия,

в направлении к открытому центру Нантахала,

Северная Каролина – 135 км

Как раз когда вы чувствуете себя более-менее уверенно на холмах северо-восточной Джорджии, которые особо и не являются опасными, въезжая в Северную Каролину, вы встречаете свои первые настоящие горы. На нескольких вершинах стоят пожарные вышки, с которых в ясные дни открывается потрясающий вид на темно-синие пики, уходящие на север. Бо льшая часть тропы покрыта зарослями рододендрона, а через каждые несколько километров ее пересекают чистейшие родники. Длинный спуск к извилистым водам реки Нантахала и открытый центр со всеми его удобствами символизируют конец пройденного пути.

Первые восемьдесят километров многому меня научили. После того как мы покорили вершину Спрингер, я решила провести неделю дома, чтобы немного перезагрузиться и собрать необходимые вещи, а затем вернуться в Уникой-Гэп, начав поход в северном направлении к Катадин. Спустя несколько дней, проведенных на тропе, я решила, что мне стоит заменить тяжелую бутылку на более легкую в целях экономии веса. Дома я также оставила шерстяной свитер, заменив его на легкую флисовую куртку и дополнительную пару носков, а также засунула побольше еды в карманы.

В эти дни я старалась разобраться со своими мыслями. Первые восемьдесят километров дали мне понять, что поход по тропе – это не отдых, а тяжелая работа. Пройдя участок от Уникой-Гэп до горы Спрингер, я преодолела всего два процента маршрута, и это оказалось гораздо сложнее, чем ожидалось. Несмотря на это, меня удивило то, как сильно я скучала по тропе. Я пробыла в родительском доме всего шесть дней, но они казались мне бесконечными. В свободное время я болтала с семьей и друзьями, делилась с ними историями о том, какие испытания мне подготовила тропа в течение проведенного на ней времени. Перед сном, лежа в постели, я пыталась представить, какие приключения ждут меня дальше.

В ночь перед возвращением на тропу я еле заснула, а когда наступило утро, с нетерпением побежала паковать вещи. Затем я поднялась на второй этаж, где с чашкой дымящегося кофе сидел отец. Он помог мне загрузить вещи в его белый пикап, после чего мы отправились в трехчасовую поездку до Уникой-Гэп.

Многие родители были бы не в восторге, если бы их двадцатиоднолетняя дочь решила отправиться в поход по Аппалачской тропе в одиночку – в принципе, как и моя мама, – но с отцом разговор складывался совсем иначе.

– Я знаю, что ты доберешься до Мэна, – сказал он мне с целью поднять боевой дух. – И знаю, что у тебя все получится. Как только ты покоришь Катадин, я заберу тебя.

– Мама не думает, что у меня получится, – отрезала я.

– Ну, ты же знаешь маму, она просто переживает. Главное, что может заставить нас беспокоиться, – это люди, а их стоит опасаться, где бы ты ни был. Так что, если чувствуешь, что это твое, ничего не бойся. Просто доверься своему желанию, и все обязательно получится.

Несмотря на то что отец всячески старался поддержать меня, это не отменяло тот факт, что ему будет грустно оставлять своего младшего ребенка и единственную дочь на обочине дороги. Подъехав к тропе, он крепко обнял меня. Когда он помог мне закинуть на спину рюкзак, на его глазах выступили слезы.

Пришло время расставаться. Отец вынул камеру, стараясь запечатлеть каждый мой шаг, пока я не скроюсь в гуще леса.

От дикой радости вновь оказаться на тропе я и не заметила, как отдалилась от Уникой-Гэп. Однако, когда я оглянулась назад и больше не увидела ни дороги, ни отца, от нервов у меня скрутило живот. Я запаниковала. В тот момент мне так хотелось ринуться назад, броситься в объятия отца, но я лишь медленно переставляла одну ногу за другой, отдаляясь от него и уходя все дальше от места, где начинала свой путь. В голове я повторяла, что он гордится мною и этот выбор я сделала сама.

Через несколько километров тропа выровнялась на хребте, и, поскольку деревья еще были голыми, со всех ракурсов виднелись соседние горы. Тогда я наконец перестала тревожиться за оставленную позади жизнь и, сконцентрировавшись на предстоящем путешествии, продолжила путь. Мое тело, переполненное энергией, и позитивный настрой помогли быстро спуститься вниз по тропе. Я жаждала испытаний и, ускоряя темп, предвкушала встречи с ними.

На следующий день мне пришлось прекратить эту гонку. Из-за бешеного ритма, в котором началось путешествие, я не заметила поваленное дерево и споткнулась об него. В течение нескольких часов я пыталась смириться с дискомфортом. Сначала ноги просто горели, а потом началась невыносимая боль. Корни деревьев резали, словно острые кинжалы, а камни казались битыми стеклами.

Я села на прогнившее бревно и закрыла лицо руками, однако у меня не было времени бездействовать. Тогда я осторожно развязала кроссовки и аккуратно сняла носки, чтобы осмотреть ступни. За первые восемьдесят километров я не натерла ни одной мозоли и даже немного гордилась тем, что вместо ботинок выбрала кроссовки. Поэтому теперь, глядя на усеявшие ноги волдыри размером с монету, которые уже залились гноем, я абсолютно не понимала, откуда они взялись.

Роясь в рюкзаке, я пыталась найти что-нибудь острое, чтобы проткнуть толстый слой кожи. На самом дне, под спальным мешком, я нашла перочинный нож. Конечно, это была не стерильная игла, но это единственный острый предмет под рукой. Осторожно развернув лезвие, я прижала острый кончик к набухшему белому волдырю и медленно начала протыкать толстую кожу. Продырявив наружный слой, я осторожно выдавила прозрачную жидкость, словно сдувая воздушный шарик. Я повторяла эту процедуру снова и снова. Спустя полчаса мои ноги уже не напоминали рельефную карту.

Затем я нанесла на гладкую нежную кожу мазь с антибиотиком, а после, понимая, что пластырь не приклеится, обмотала ступни клейкой лентой. Во всех книгах, блогах и памятках по туризму, которые я читала, советовали брать с собой клейкую ленту, и я уже открыла для себя одно из ее многочисленных практических применений. Потом я снова надела носки, обула кроссовки и, собрав снаряжение, отправилась проверять, насколько хорошо ноги справятся с задачей на этот раз.

Безусловно, моя импровизированная операция проводилась не в самых гигиеничных условиях, но, оттолкнувшись от бревна и медленно перенеся вес на ступни, я с радостью обнаружила, что давление и боль исчезли. Активно перебирая ногами под ярким полуденным солнцем, я чувствовала себя все лучше, но в один момент ноги снова начали гореть и возникла тупая головная боль. На протяжении следующих пяти километров тропа, казалось, не набирала и не теряла значительной высоты, но при этом мне приходилось постоянно спускаться и подниматься. С каждым коротким крутым подъемом энергия и мотивация покидали меня.

Вдруг на одном из деревьев я заметила небольшой знак, который определял границу Северной Каролины. Именно в тот момент у меня поднялся долгожданный боевой дух. Это событие придало мне сил и уверенности: я стартовала из случайной точки в Джорджии и дошла до соседнего штата, и не просто до какого-то – до штата, откуда я родом. Чувство выполненного долга вскоре покинуло меня. Преодолеть первые две горы в Северной Каролине оказалось труднее всего. Их протяженность вымотала меня и физически, и эмоционально. Спускаясь по второму склону, я посмотрела вниз и увидела, что у меня заметно дрожат ноги. Чтобы это прекратить, я положила руки на бедра. Но как только я убрала их, ноги снова начали подергиваться.

С каждым шагом я убеждала себя, что сегодня стоит остановиться раньше, чем мне хотелось бы. Спотыкаясь, я спустилась по склону и попала в Дип-Гэп, но тут же неподалеку от ручья обнаружила ровный участок земли, где можно было разбить лагерь.

Установив палатку, я достала из рюкзака сумку с едой и плиту. Большинство туристов с нетерпением ждут теплой еды в конце дня, но для меня готовка уже превратилась в рутину, не приносящую особого удовольствия. Моя ненависть к макаронам и рису, которыми я была вынуждена питаться, возрастала с каждым днем, а запихивать в себя кастрюлю еды зараз казалось каторгой. Несколько раз столкнувшись с осуждающими взглядами со стороны других туристов, я поняла, что не стоит выбрасывать остатки еды на территории леса или же отмывать кастрюлю в ручье. Если ты не доел еду, то должен взять ее с собой и выбросить в пределах города. Однако мне не хотелось ни есть, ни забирать ее с собой.

С большим раздражением я набрала воды и зажгла походную плиту, чтобы сварить макароны. Когда они стали достаточно мягкими, я слила воду и добавила в них нечто неоново-оранжевого цвета с резким запахом. Отложив кастрюлю, я начала разбирать плиту. Мои пальцы немели от холода. Пытаясь открутить горелку от канистры с топливом, я свалила плиту прямо в кастрюлю.

Я быстро схватила конфорку, но, как оказалось, было поздно. Маленькие газовые отверстия, через которые пробивалось пламя, теперь были заполнены загустевшей и пузырящейся сыроподобной массой. В течение получаса я пыталась отмыть а-ля чеддер от плиты, но попытки оказались тщетны. Она оставалась грязной и к тому же сломанной. Я была очень огорчена своей неуклюжестью, но, поужинав, решила, что горячую еду переоценивают. Впредь я попробую заменить горячую еду на пайки. В конце концов, я никогда не любила готовить дома, так что не знаю, почему мне пришло в голову, что на тропе мое отношение к этому изменится. На самом деле готовить в походе было еще хуже.

Я пообещала себе, что в ближайшее время отправлю кастрюлю и плиту домой по почте и пока откажусь от горячего, дожидаясь момента, когда смогу насладиться им в городском кафе, где мне не придется готовить или убирать.

После ужина меня начало клонить в сон. Я укутала свое больное уставшее тело в теплый спальный мешок, а затем закрыла глаза. Прежде чем полностью погрузиться в сон, мне послышались приближающиеся шаги. Услышав глубокий мужской голос, я резко вскочила.

– Эй, есть тут кто-нибудь?

Выглянув из палатки и щурясь от света заходящего солнца, я увидела двух пожилых мужчин в широкополых шляпах, с усами, которые смотрели на меня сверху вниз.

– Да? – отозвалась я.

– Мы хотели убедиться, что вы видели предупреждение о том, что здесь водятся медведи, – сказал один из них.

– Да, на табличке написано, что людям не стоит здесь оставаться, – добавил второй.

– Медведи? Дикие? – произнесла я, пытаясь выйти из состояния ступора.

Мужчина повыше заметил мою растерянность.

– Да, поднимите голову, – сказал он, указывая пальцем на висящую на дереве табличку, – вы серьезно не обратили внимания? Здесь опасно разбивать палатку, ведь в любой момент может нагрянуть медведь. Не думаете, что вам стоит расположиться в другом месте?

Час назад у меня не было сил сделать хотя бы шаг, но страх – мощный мотиватор. Я поблагодарила мужчин и дала обещание, что не буду отставать от них.

Когда они ушли, я вылезла из палатки и прошла еще несколько метров по тропе, чтобы найти предупреждение. Должно быть, я ослепла от усталости за несколько часов до этого, потому что упустить такую яркую надпись, еще и прибитую к дереву, было практически невозможно. Столь неожиданная информация придала мне сил, и, не думая о больных ногах или ноющих мышцах, я быстро собрала снаряжение и помчалась вверх по склону, чтобы успеть до наступления темноты добраться до следующего убежища.

Оказавшись у приюта «Стэндинг Индиан», я с огорчением обнаружила, что оно до отказа забито туристами. Повернув за угол здания, я поняла, что нахожусь в безвыходном положении и мне вновь придется ставить палатку на неровной земле. Это было бы не так сложно, если бы на улице по-прежнему было светло, но с наступлением сумерек мне пришлось использовать налобный фонарик, чтобы видеть, что я делаю. Мне не так легко давалось установить ее днем, не говоря уже о ночи.

Спустя десять минут моих стараний палатка сильно накренилась на одну сторону, но после такого напряженного дня я решила, что и так сгодится. Сегодня я рассчитывала крепко поспать, но уже через несколько минут ночной покой был прерван храпом туриста, находившегося в убежище в тридцати метрах от меня. Странно, но это был единственный шум, который можно было услышать. Казалось, что даже птицы и насекомые испугались этого звука. Храп был настолько громким, что не давал мне уснуть. Тогда я решила поразмышлять над своими возможностями одолеть медведя.

Не могу представить, как бы я ночевала под деревянным навесом. Практически всю ночь я провела в ожидании утра, когда появилась возможность свинтить отсюда подальше от этого невыносимого шума. Но не успело солнце взойти над горизонтом, как я уже вновь очутилась на тропе, сваливая от приюта и неприятных воспоминаний прошлой ночи. Бо льшую часть дня я шла, не отвлекаясь на посторонние мысли. Ноги все еще болели, а левое колено нещадно саднило, но я была полна решимости обогнать того, кто издавал невыносимые звуки ночью.

Целенаправленно не останавливаясь вплоть до позднего вечера, я неожиданно столкнулась с препятствием. На самом деле я учуяла его раньше, чем увидела. Услышав приятный запах, я подумала, что усиливающийся аромат приготовленного на огне обеда – либо дело рук скаутского отряда гурманов, либо жестокий сговор между моим разумом и желудком. Аромат становился все сильнее, и когда мне уже казалось, что я купаюсь в нем, завернув за угол, я обнаружила выход на грунтовую дорогу, где стоял небольшой фургончик, припаркованный возле тропы. Рядом с ним горел костер, а над пламенем висело несколько казанов. Вокруг стояли пустые шезлонги и холодильник. Приблизившись к костру, я заметила подгоревшие котелки с фасолью, рисом и кукурузой. Мое внимание привлек соседний стол, на котором лежали сыр, салат латук, сальса, сметана и лепешки.

Мне казалось, что это все поддельное. Что, если это подстава? Шведский стол с фахитой был похож на уловку в духе «Гензеля и Гретель»[2], чтобы заманить путешественников в ловушку. Разум твердил: «Иди, не останавливайся», – в то же время желудок молил остаться.

Раздался резкий звук; дверь фургона открылась. От испуга я отпрыгнула назад. Из фургона вышла женщина средних лет с улыбкой на лице, вокруг ее талии был обвязан фартук.

– Голодна? – спросила она.

И прежде чем я успела ответить, она протянула мне пустую тарелку и показала на имеющиеся блюда.

– Накладывай все, что хочешь, – продолжила она, – и не забудь вернуться за добавкой. Мы не хотим, чтобы кто-нибудь из туристов уходил отсюда голодным. Можешь звать меня Северной Звездой. Если в чем-то нуждаешься, буду рада помочь.

– Вы путешественница? – спросила я.

– Нет, дорогая, но мы с мужем обожаем Аппалачскую тропу. Живем недалеко отсюда в штате Мэн. Зимой решили продать часть недвижимости, поскольку нам надоел снег. Мы хотим помочь туристам, которые отправляются на север из Джорджии. Мой муж сейчас ушел за дровами в лес. Мы стараемся, чтобы горячая еда была доступна туристам круглосуточно. В холодильнике есть газировка, в фургоне – приправы. Как наберешь еду, располагайся в шезлонге у костра и получай удовольствие.

Когда я уселась с тарелкой буррито, двое усатых пожилых мужчин, которых я встретила вчера вечером, свернули сюда. Они, похоже, были в таком же недоумении, как и я, обнаружив столь приятную неожиданность. Мужчины последовали указанию Северной Звезды: наложили еды и расположились у костра.

– Здравствуйте! Еще раз спасибо, что помогли избежать беды вчера. Кстати, как вам спалось? – поинтересовалась я, пытаясь вывести их на чистую воду: вдруг это кто-то из них храпел ночью.

– Вы что, шутите? – спросил мужчина с рыжей щетиной на лице. – Я и глаз не сомкнул из-за Бигфута[3].

– Мы весь день старались идти в быстром темпе, чтобы вновь не пересечься с этим парнем и спокойно провести следующую ночь, – добавил его седоватый друг.

– Могу сказать то же самое, – продолжила я, испытывая облегчение от того, что мне не придется сейчас бросать тарелку и бежать до следующего лагеря.

Во время обеда мы сидели вместе, перекидываясь фразами и смешными историями в перерывах между сытными порциями. Какое же расслабление я почувствовала, отведав вкусной еды в хорошей компании.

Я слышала о феномене магии тропы еще до того, как начала ходить в походы. Как я поняла, магия тропы – это понятие, используемое для описания каких-либо сюрпризов, в частности, появления откуда ни возьмись еды, которые устраивают туристам, не ожидая ничего взамен, просто потому, что они являются участниками похода. Фургон Северной Звезды познакомил меня с этим явлением, но он дал нам больше, чем просто возможность поесть: подарил компанию. Я получила неистовое удовольствие от пребывания здесь. За это время мне удалось съесть две огромные порции и познакомиться поближе со своими вчерашними спасителями. Завершив диалог, я решила, что пора выдвигаться, ведь так же, как и у новых знакомых, у меня не было желания проводить ночь под одной крышей с Бигфутом. Поблагодарив Северную Звезду, я крепко обняла ее, а затем попрощалась с мужчинами.

С легким сердцем и полным желудком я взобралась на гору Альберт, после чего мне пришлось спуститься к убежищу под названием «Рок-Гэп». Смеркалось. Мне не хотелось рисковать, разбивая палатку на территории лагеря, поэтому я установила ее в нескольких сотнях метров от тропы. Вспомнив, как на протяжении нескольких ночей подряд в начале путешествия мне не хотелось спать одной, я улыбнулась. Теперь, спустя всего неделю, я, наоборот, искала уединения.

Вместе с восходом солнца наступило Пасхальное воскресенье. На улице было не очень тепло, а дождь не переставая бил по палатке. Я с трудом переоделась, пытаясь не касаться мокрых провисших навесов. Неловкие движения напоминали некую форму альтернативной йоги, и я хорошенько потренировала пресс, пока всячески изгибалась в попытках не дотронуться до капель. Хоть и собиралась я неспешно, сил ждать, пока погода улучшится, уже не было, и я начала проговаривать мантру: «Конец дождя – конец Мэна. Конец дождя – конец Мэна». Мне предстояло отправиться в холодный сырой лес. Обстановка была мрачной.

Когда я пересекла шоссе № 64, мое настроение так и не улучшилось.

Для большинства туристов эта дорога ассоциировалась бы с тем, что неподалеку отсюда находится Франклин, штат Северная Каролина. Но для меня она означала одно – дом. Я знала, что если в течение двух часов буду идти по этой дороге в восточном направлении, то окажусь в двух шагах от родного очага. Мне было интересно, чем сейчас занимаются близкие, дома ли родители и как часто они обо мне вспоминают. Было интересно, придут ли братья на ужин и буду ли я единственным членом семьи, которого не хватает за праздничным столом. Ради чего же я все это делаю? Ради того, чтобы во время Пасхи остаться одной на улице в холоде и сырости?

Погрузившись в мысли, я как вкопанная стояла на обочине, пока из тумана не выскочила машина и не заставила меня перейти на другую сторону дороги. Последний раз бросив взгляд в сторону желтого света фар, пробивавшегося сквозь белую пелену, я развернулась и зашагала в обратную сторону от шоссе под номером шестьдесят четыре.

Погода в Пасхальное воскресенье оставалась прежней – холодный дождь и густой туман так и не рассеялись. За весь день я встретила лишь одного туриста – пожилого мужчину с недовольным выражением лица, который на мой «Привет!» ответил молчаливым кивком.

Новым открытием стало то, что я могу есть на ходу. Остановившись на перекус, я до чертиков замерзла. Тогда мне пришла идея засунуть в карманы несколько полузамерзших энергетических батончиков и сосать их в течение всего дня. Таким образом я питалась до самого конца путешествия. Дело не в том, что я не хотела останавливаться и делать перерывы, просто иногда с расстоянием было проще бороться, если не давать себе отдохнуть.

В конце концов из-за ритма, в котором я шла, у меня закончились силы. Последний подъем на два с половиной километра к лагерю, где я собиралась остаться сегодня, казалось, был длиною в вечность. Только когда дождь усилился и появились гром и молнии, мой темп ускорился. Гроза дала мне стимул, необходимый для того, чтобы стряхнуть усталость и пробежать последний километр в гору до, как оказалось, уже переполненного убежища «Холодный источник».

По счастливому стечению обстоятельств, хоть помещение и было забито до отказа, восемь мужчин, находившихся там, согласились уступить место мокрой и жалкой молодой девчонке. Поблагодарив за отданное под навесом место, я быстро отстегнула рюкзак с металлическим каркасом и положила его рядом с походной палкой. Мне было так радостно, что я наконец сняла снаряжение, которое чисто теоретически могло ударить меня током.

Затем в рюкзаке я нашла мусорный пакет, в котором лежала сухая одежда для сна, и зашла за убежище, чтобы переодеться. Прижавшись как можно ближе к деревянным балкам, мне удалось остаться относительно сухой благодаря металлическому свесу крыши.

Я начала стаскивать мокрую синтетическую кофту, прилипшую к телу, и тут меня осенило. В буквальном смысле. Молния ударила в крышу убежища и пронеслась по моему телу, направляясь к земле.

От толчка позвоночник напрягся, а каждый сантиметр пронзила острая мгновенная боль, исчезнувшая к тому времени, когда я осознала, что именно произошло. Особо не размышляя, я начала оценивать свое физическое состояние: проверять, шевелятся ли у меня пальцы ног, несколько раз потыкала в живот, похлопала руками и пересчитала пальцы. В ушах звенело, но, кроме этого, я не ощущала каких-либо неприятных симптомов.

Меня переполнял адреналин. Я быстро закончила переодеваться и побежала обратно ко входу в убежище.

– Эй, ребята, угадайте, что только что произошло. Молния ударила в крышу, а потом пронзила мое тело!

Яркий налобный фонарь, оставленный у дальней стены, освещал проход.

– Мне показалось, я почувствовал гул, – крикнул человек, стоявший рядом с фонарем.

Затем другой голос, в противоположном углу убежища, подтвердил:

– Да, меня ударило током, когда я коснулся гвоздя внутри убежища. В нас точно что-то попало.

– Это называется «всплески молнии», – произнесла румяная мордашка, высунувшаяся из красного спального мешка, – должно быть, заряд от болта ударил в крышу, а потом сменил траекторию, достигнув земли.

Один из туристов, сидевших передо мной, оторвав глаза от плиты и посмотрев на нас, заявил:

– Вам повезло, что молния не попала прямо в вас.

– Даже если бы она попала прямо в вас, вы бы, вероятно, не пострадали, – возразил другой мужчина. – Я читал, что только пятнадцать процентов людей, в которых ударяла молния, погибают. В Национальном парке «Шенандоа» есть один егерь, в которого молния ударяла раз семь, и он в полном порядке.

– Ну, для меня одного раза было достаточно, – ехидно ответила я.

Через несколько минут сердце перестало так сильно колотиться, и я развернула спальный мешок, чтобы, наконец, завалиться в него. Когда я ложилась, мне в голову пришла мысль: а что, если электричество, бьющее сейчас по венам, каким-то образом к утру вызовет изменения? Меня больше не беспокоили какие-либо негативные последствия; будь они значимыми, я бы уже их почувствовала. Но я была бы не прочь проснуться следующим утром с глазами другого цвета, белой прядью или же с даром телепатии.

Открытый центр Нантахала, Северная Каролина,

путь к Школьному округу Уотервилл,

Северная Каролина – 166,4 км

В ясный день близлежащие горы Национального парка «Большие Дымчатые горы» кажутся темно-синими, затем переходят в более мягкие оттенки и сливаются с голубым небом. Вечнозеленые деревья, идущие вдоль кромки тропы, создают видимость зеленого коридора. Снег и лед остаются здесь до мая, а туман прижимается к земле так близко, что через него с трудом виднеется обувь. Эти горы олицетворяют нетронутую дикую природу, которая заставляет чувствовать себя ее рабом, а не хозяином.

Ко второй неделе мой некогда пылающий огонь жажды странствий начал угасать. Когда приключения начинают терять привлекательность, они больше походят на испытания.

На тропе я приобретала знания и силы. Количество пройденных километров увеличивалось, а моя неумелость, проявленная в условиях дикой среды, исчезала, но с приближением к Национальному парку «Большие Дымчатые горы» мой уровень тревожности все же повышался. Стокилометровый участок Аппалачской тропы, проходящий по высоким хребтам Дымчатых гор, являлся самым сложным к югу от Нью-Гэмпшира, однако мне не хватало уверенности в том, достаточно ли у меня навыков, умения и провизии, чтобы преодолеть грозные вершины.

Когда приключения начинают терять привлекательность, они больше походят на испытания.

Я добралась до плотины ГЭС «Фонтана», южному порогу парка, не совсем уверенная в своих способностях и с опустевшими запасами еды. Подойдя к дверям Центра для посетителей, я обнаружила табличку с надписью «Закрыто до мая». Постучала в дверь, однако мне так никто и не отворил. Тогда я обошла здание слева и справа в поисках хоть каких-либо признаков жизни, но там никого не было. Чтобы пополнить запасы, я планировала отправиться из Центра посетителей в соседний город на ежедневном шаттле. Чувствуя себя беспомощной, я оперлась на холодный каменный забор, окружавший здание.

У меня не было ни еды, ни возможности уехать на транспорте. Так я еще и умудрилась застрять. Перед походом я поклялась маме, что не буду путешествовать автостопом в одиночку. Она согласилась, что туристы зависят от незапланированных поездок в город и обратно с целью пополнить провизию, но все же заставила меня пообещать, что я не буду проворачивать это одна. Так я и сидела, застряв у подножия Дымчатых гор, взвешивая иерархию потребностей по Маслоу и свою моральную чистоту.

Когда рядом с Центром для посетителей остановилась машина, я не придала этому особого значения. На самом деле, было немного приятно наблюдать за разочарованием двух молодых парней, когда они прочли надпись на табличке. Водитель, заметив меня, подъехал и опустил окно.

– Простите, вы не знаете, здесь где-нибудь можно найти информацию о походах?

– О чем именно вы бы хотели узнать? – задала я встречный вопрос.

Его приятель смахнул с глаз лохматые каштановые волосы, наклонился и ответил:

– У нас весенние каникулы, и мы хотим отправиться в поход на несколько дней, но ни у кого из нас нет карты.

– Вот, это может помочь, – ответила я им, а затем достала путеводитель по Аппалачской тропе.

Они просмотрели его, а затем мы вместе составили им удобный маршрут, используя непонятные цифры и коряво написанные сокращения.

Во время диалога меня осенило: я говорила маме, что не буду путешествовать автостопом в одиночку, но автостоп подразумевал стояние на обочине дороги с поднятым большим пальцем. Эти два парня поделились со мной своими планами, и между нами определенно установился контакт. Мы стали практически друзьями! Поездка в город с приятелями не являлась частью договора!

Тогда я объяснила молодым людям свои обстоятельства, и они, легко поддавшись уговорам, согласились подбросить меня до ближайшего места, где я бы могла закупиться провизией. Жаль, что ближайший магазин располагался на заправке, где было всего три полки с едой, которую, вероятно, не обновляли с прошлого года. Я все еще не имела представления о том, сколько продуктов мне нужно, чтобы нормально питаться и при этом не тратить время на готовку. Тут еще важно учесть такие переменные, как растущий аппетит и более сложный горный рельеф. Покопавшись в скудном ассортименте, я купила небольшую пачку крекеров, печенье, шоколадные батончики, фруктовые мармеладки и банку арахисового масла. Я понимала, что все это не особо полезно для организма, но, не имея альтернативы, я просто надеялась, что калорийности этих продуктов будет достаточно, чтобы на Дымчатые горы были силы.

Выйдя из магазина, мы поехали обратно к плотине ГЭС «Фонтана», где я попрощалась с ребятами из Алабамы. По мере того как они удалялись, я разглядывала их. Они были одеты в синие джинсы и хлопковые футболки, а на спинах ребят висели рюкзаки в два раза больше моего.

Мне тоже не терпелось отправиться в путь, но я не хотела входить в парк, пока не воспользуюсь сделанным ранее открытием. Побродив утром по Центру для посетителей, я обнаружила открытую уборную. В углу, к моей радости, стояла работающая душевая кабинка.

Больше, чем еде, теплу или крову, я была рада только теплому душу. Когда я окунулась в облако пара, горячая вода словно растопила мою замерзшую кожу и смыла грязь, налипшую на кожу лодыжек и икр. Никогда прежде я не ценила душ так сильно и пробыла под горячими струями более получаса. Полотенца у меня не было, поэтому я достала из диспенсера три метра коричневых бумажных полотенец и протерла тело жестким не впитывающим влагу материалом. Как же я скучала по мягким плюшевым полотенцам и таким удобствам, как шампунь и бальзам! Я взяла в поход только полностью натуральное жидкое мыло, которое было настолько густым и резким на запах, что его легко можно было принять за чистый экстракт перечной мяты. После использования всего нескольких капель я пахла, как леденцовая трость. Приняв душ и набрызгавшись парфюмом, я отправилась обратно в лес.

В парке я провела полдня, карабкаясь по нескончаемым извилистым тропинкам, зигзагами поднимаясь все выше и выше вглубь. Когда солнце наконец опустилось и пересеклось со все еще уходящей вверх тропой, я свернула с нее и отправилась в сторону близлежащего убежища «Рассел-Филд». Когда я приблизилась к деревянному строению, меня потрясло невероятное количество туристов. Я слышала, что эти горы – популярное место для проведения весенних каникул, но еще с утра никого не было видно, поэтому для меня было неожиданностью оказаться среди сразу тридцати человек. Я встретила там знакомые семьи, друзей из колледжа и нескольких старшеклассников с сопровождающими, но других ребят я не знала. При этом я была единственной, кто не входил в туристический отряд. Само убежище было огорожено забором, на котором висели цепи, и небольшими воротами, отгораживающими открытую часть здания.

Похоже, чтобы держать туристов подальше от медведей, в парке использовали модель «зоопарка наоборот», разместив людей в укрытиях с клетками и предоставив животным возможность свободно бродить и наблюдать за ними.

Поскольку я не могла спать под навесом из-за большой загруженности, мне пришлось разбить палатку на соседнем склоне. Пока я ее устанавливала и набирала воду, у меня завелся диалог с членами молодежной группы из Мичигана. Они пригласили меня провести с ними вечерние богослужения, и я согласилась. Меня распирало от желания пообщаться с кем-то, при этом также не покидало чувство голода. В тот момент мне было трудно наблюдать за тем, как они поглощают каждый кусочек ужина, однако меня зацепила их содержательная дискуссия. Группа делилась своими впечатлениями от пребывания в Дымчатых горах и тем, что испытывали ребята, когда добрались до вершины, подчеркивая, что яркие эмоции длятся лишь мгновение, после чего приходится вновь возвращаться в долину. Они часто называли свой поход «побегом» и «отступлением».

Тогда мне на ум начало приходить все то, от чего хотелось убежать в старших классах: экзамены, общественное давление и подача документов в колледж. Вспомнив об этом нелегком этапе, мне так захотелось их поддержать. Я бы предпочла оказаться где угодно, только не в школе. По мере того как я слушала рассказы подростков, мне стало ясно, что если поход в лес на несколько дней считался вполне себе нормой, то информация о том, что некоторые уходят в долгосрочное путешествие по тропе, вызывала резонанс. Вопросы, которые я получала в окрестностях лагеря, еще больше убедили меня в этом: «Кто спонсировал ваш поход?», «Что по этому поводу думают ваши друзья и близкие?», «Почему вы решили остаться в лесу на такой длительный период?».

Я смогла позволить себе поход по Аппалачской тропе, потому что в колледже я сидела с детьми, работала в церковных яслях и три года подряд подрабатывала летом, чтобы накопить денег на поездку. Более того, начальник, на которого я работала в каникулы, после окончания колледжа предложил мне работу на полный рабочий день. Когда я отказалась, он посмотрел на меня с презрением, сказав, что мне стоит серьезно задуматься над выбором и подумать о том, от чего я пытаюсь убежать.

Убежать? Только что я пережила лучшие три с половиной года в своей жизни. Я не пыталась ни от чего убежать, а если бы и пыталась, то уверена, что нашелся бы более легкий способ сделать это. По окончании колледжа я впервые в жизни ощутила, что такое самостоятельность. Я сама выбирала, где мне жить и чем заниматься. Тропа не означала полное одиночество и уединение. В течение следующих нескольких месяцев это была моя работа и мой дом. Место, где мне хотелось находиться.

Посреди ночи меня разбудили порывы ветра, трепавшие палатку. Я слышала, как приближаются потоки и, подобно волнам, разбиваются о тонкие ткани. Глаза слезились, а яростный ветер не давал заснуть. Что еще хуже, с наступлением ночи я слышала, как мелкие ледяные гранулы отскакивают от стенок, что заставило меня еще больше тревожиться.

Я выросла сравнительно недалеко от Национального парка «Большие Дымчатые горы» и помнила ежегодные весенние новости в газетах о пропавших или погибших в парке из-за снежных бурь в конце сезона туристах. Мысль о том, что вместо завтрашнего похода в сторону севера мне придется проделывать обратный путь во время снежной бури, не давала мне покоя. Бог, вероятно, услышал мои молитвы, когда на следующее утро я выглянула из палатки и обнаружила, что град превратился в холодный дождь.

Тропа не означала полное одиночество и уединение. В течение следующих нескольких месяцев это была моя работа и мой дом. Место, где мне хотелось находиться.

Я знала, что на второй день пребывания в Дымчатых горах мне предстоит подняться на вершину Клингманс-Доум, наивысшую точку тропы Аппалачей, но из-за белого тумана было трудно определить, как далеко я забралась и куда ведет тропа. Когда лес сменился небольшими вечнозелеными кустарниками, пахнущими свежесрубленной рождественской елкой, я поняла, что, скорее всего, приближаюсь к вершине. За весь день я не увидела ни одного пейзажа, но туман, окутывающий зеленые ветви альпийских елей, создавал образ более осязаемый и загадочный, чем любая горная панорама.

Когда градус наклона перестал возрастать, тропа разделилась на две части. Я остановилась, чтобы оглядеться. Это же не могла быть вершина горы? Мне казалось, что я приложила не так много усилий, чтобы забраться на самую высокую за время похода точку.

Затем я увидела знак в нескольких метрах впереди: Клингманс-Доум (2025 метров). Изоляция, созданная мрачным туманом, скрыла расстояние и усилия, которые потребовались, чтобы добраться до вершины горы, и сейчас я покорила ее.

Следуя указателям, я добралась до смотровой башни и, положив снаряжение на мокрую землю, медленно поднялась по спиральному пандусу на самый верх. Не знаю, зачем я сюда забралась, ведь не было возможности увидеть и трех метров перед собой, не говоря уже о далеких вершинах. Однако в том, что я проделала такой долгий путь и все еще не оказалась на самом пике, было что-то такое, что заставило меня пойти дальше.

Спустившись с Клингманс-Доум, я обратила внимание на землю. Из-за того, что зимнее солнце не освещает северный склон горы, снег лежит до поздней весны.

Чтобы не упасть – а вероятность была высока – я решила присесть и осторожно сползти по льду вниз. На особенно длинном и крутом спуске я потеряла контроль и свернула с тропы, оказавшись в итоге в полутора метрах от нее и к тому же запутавшись в паутине еловых ветвей. Хоть со мной и не произошло ничего серьезного, желания вставать и продолжать поход не было. Остановившись, я залезла в рюкзак в поисках того, чем можно перекусить.

В таком положении я просидела неподвижно почти час, прижавшись к деревьям и наблюдая за тем, как частички тумана танцуют и рассеиваются на ветру. Наконец потемневшее небо побудило меня добраться не пешком, а скорее на коньках до опустевшего убежища «Маунт-Коллинз». Не знаю, куда исчезли вчерашние тридцать туристов, но теперь мне казалось, что в парке я осталась одна. Я и те животные, что бродят в темноте за оградой, обвешенной цепями.

На следующее утро я проснулась в надежде на теплый, ясный, солнечный день. Однако холодный влажный туман быстро рассеял мой оптимизм. Я начала чувствовать себя как героиня мультфильма, которую везде преследует грозовая туча.

Помимо того, что холодная сырая погода испортила мое настроение, она еще и усилила чувство голода. Мне нужно было провести в парке еще полтора дня, но я уже ограничила себя в порциях печенья, крекеров и даже не доедала остатки арахисового масла. Мне нужно было начинать экономить еду, чтобы ее хватило на оставшееся время.

Проводить еще один день под холодным дождем было удручающе. Одежда намокла, тело одолевала дрожь, а кроме тропы ничего не было видно. Мне нужно было чем-то заняться, отвлечься от неприятных мыслей, и тогда я запела. Не очень хорошо (я никогда не пою хорошо), не громко (это придет со временем), просто тихую мелодию не в такт, чтобы занять себя во время спуска. В мой плей-лист вошли популярные рэп-песни и известные музыкальные отрывки, такие как My Favorite Things из «Звуков музыки» и Tomorrow из мюзикла «Энни». Читать рэп было довольно весело, ведь он не требовал особой мелодичности. А что касается музыкальной подборки, я решила, что если беженцы и сироты не теряют веры в лучшее, то и я смогу оставаться на плаву. Когда перед походом меня спрашивали, чего я больше всего боюсь, я отвечала, что холода и сырости. И все же я стояла под ледяным дождем и продолжала петь.

Когда я добралась до убежища «Трикорнер-Ноб», уже темнело. Войдя внутрь, я представилась туристам, закутанным в коконы, чьи головы торчали из спальных мешков. За первый день пребывания в Больших Дымчатых горах мне повстречалось совсем немного людей. Я испытывала чувство тепла и восхищения к товарищам по походу, которые после долгого путешествия свернулись калачиком на деревянных досках. Все они были сегодня на улице, делали то же самое, что и я, в тех же условиях. Мы не ходили вместе в поход, но у нас был одинаково тяжелый день.

Четверо мужчин, сидевших внутри, рассказывали о событиях, приключившихся с ними за день. Однако у одного из них было больше историй, чем у остальных. Это был пожилой мужчина, который в обычной жизни работал барменом, а его непринужденное поведение и жаргон как у серфера послужили основой для псевдонима «Чувак». У него была длиннющая русая борода до груди и заметно выделялась на фоне щетины на лицах других мужчин. Его кожа была загорелой и грязной, а голос властный настолько, насколько силен был запах, исходящий от него.

Истории, смрад, выцветшие брови и борода – все это указывало на то, что Чувак начал свой поход не из Джорджии, а из Мэна. Он начал его с южной части тропы прошлой осенью. Уже прошел почти три тысячи километров, и до горы Спрингер ему оставалось всего двести. Чувак вызывал у меня уважение и даже некоторую форму зависти. Он совершил нечто удивительное: пришел сюда из Мэна.

Когда я проснулась, то поняла, что все еще нахожусь на юге, но, выйдя на улицу, мне показалось, что в Мэне. Я провела ночь дрожа и зарывшись в спальный мешок, который выдерживал температуру до минус двадцати, зажав кулаки между коленями в позе эмбриона, чтобы согреться. Убежище находилось на высоте 1804 метра, и с учетом погодных условий и высоты можно было сказать, что это было самое холодное утро за все время похода. По крайней мере, шум дождя больше не доносился с крыши. Наконец-то закончились двухдневные осадки. Я решила выбраться на улицу…

СНЕГ.

Было 05:30 утра, когда уже несколько сантиметров белой пелены блестели под лунным светом.

Охваченная адреналином, я надела верхнюю одежду, упаковала спальный мешок и обула кроссовки, покрытые толстой коркой льда. Я вылезла на улицу и побежала к медвежьим тросам, чтобы достать свой мешок с едой. Мне и в хорошую погоду было трудно работать с ними, а теперь, когда металлические волокна и застежки замерзли, достать что-то казалось почти невозможным. Наконец я ухватилась за мешок и сняла его с троса. Под снегом, на который я положила сумку с едой, был жесткий слой льда. Мне пришлось положить ее на землю и несколько раз наступить, прежде чем она стала достаточно податливой, чтобы поместиться в рюкзак. Запихнув мешок в отделение замерзшими руками, я застегнула обледеневшие молнии, подняла рюкзак и отправилась дальше в путь.

Моей мантрой на день было: «Если я не найду хостел, меня ожидает полный провал». Согласно справочнику, мне оставалось пройти еще двадцать девять километров по территории парка. Затем я выйду на нижнюю дорогу, где поблизости будет хостел. Я не знала, что делать в снежную бурю, у меня почти не было еды, и я нацепила на себя все, что только можно было. Если не выберусь из бури и не покину Дымчатые горы сегодня, у меня будут большие проблемы. Снег в воздухе не давал возможности нормально разглядеть дорогу, а на земле он продолжал нарастать, и поскольку эффективно бежать с рюкзаком по снегу невозможно, я делала нечто вроде перебежек с изменением скорости. Пока я бежала, глядя, как мои ноги тонут в снежном одеяле, сильно ударилась лбом о дерево, нависающее на высоте полутора метров в воздухе между соседними стволами. Если бы я шла в обычном темпе, было бы не так больно, но теперь удар привел к тому, что у меня на лбу образовалось шишка размером с гусиное яйцо.

Отлично – ни еды, ни сухой одежды, да еще и возможное сотрясение мозга… Хостел, я иду.

К счастью, на протяжении всего участка тропа шла вниз. В некоторых местах спуск был настолько крутым, что, используя палку как стабилизатор, я могла спускаться с горы как на лыжах.

Большую часть первой половины дня я пыталась укрыться от сильного ветра и снега под покровом леса. Но время от времени деревья открывали незаросшую линию хребта, что делало меня совершенно беззащитной перед стихией.

На одном из таких длинных участков я прижала голову и закрыла левый глаз, пытаясь защититься от снега и ледяного дождя. Этот мерзкий альянс, образовавшийся в воздухе, бил мне в лицо, а открытые участки кожи выглядели так, будто по ней бесчисленное количество раз провели лезвием бритвы.

Когда я наконец снова оказалась под прикрытием деревьев, подняв голову, я попыталась открыть глаз, но он не открывался. Глаз оставался зажмуренным!

Метель и так сбила меня с пути, а теперь мне придется ориентироваться в еще более сложных условиях, пытаться удержаться на заснеженной тропе и определять местонахождение нечетких белых огней с помощью только одного глаза.

Потирая лицо перчатками, мне удалось стереть с ресниц обледеневшую корку. Прошло несколько мучительных секунд, прежде чем веко открылось и я вновь обрела зрение.

Мне не хотелось останавливаться, пока я полностью не выберусь из снежного плена, поэтому продолжала идти так быстро и упорно, как только могла. Мое тело теперь работало на пределе возможностей. Я все утро не останавливалась, чтобы отдохнуть или поесть, а в левой голени ощущалась острая боль, похожая на растяжение или разрыв мышцы. Но спустя пять часов ада я спустилась на более низкую высоту, где было немного теплее. Там снег превратился в дождь, что позволило мне идти по слякотной, но уже проглядываемой тропе.

Мне удалось выбраться из снежной бури. Несмотря на то что я была в безопасности, холод, слабость и голод все еще одолевали меня, а впереди было еще почти три тысячи километров.

Школьный округ Уотервилл,

Северная Каролина, на пути к Хот-Спрингс,

Северная Каролина – 53,7 км

После спуска с Дымчатых гор прохождение тропы становится немного легче. Подъем на вершину Макс-Патч постепенный, а с вершины открывается захватывающая дух панорама. С этой точки, расположенной в самом сердце Южных Аппалачей, горы кажутся не столько противниками, сколько друзьями. Тоннели густых рододендронов выводят туристов с вершины Макс-Патч к небольшому городку Хот-Спрингс, Северная Каролина.

Мне пришлось преодолеть бесконечное множество ступенек и пересечь несколько рек, прежде чем покинуть Национальный парк «Большие Дымчатые горы». В тот момент мне безумно хотелось комфорта, горячего душа и места под крышей, где я могла бы переночевать. Заметив вывеску хостела «Индеец», я свернула с тропы на ведущую вдаль грунтовую дорогу в поисках еды и тепла.

Несмотря на пугающую погоду и то, как тяжело было перебираться по лесу в тот день, я представляла себе хостел как маяк надежды и цивилизации. И как же я была разочарована, когда дорога привела меня к ветхим бревенчатым домикам. В старом хостеле было жутко тихо, и я усомнилась в своем решении остаться здесь на целый день. При других обстоятельствах я бы, наверное, сбежала отсюда, но после двадцати восьми километров, пройденных по заснеженному пути за шесть часов, у меня просто не было сил.

Я подошла к самому большому разваливающемуся дому и заметила табличку, приветствующую туристов. Толкнув тяжелую дверь, в темноте я едва смогла разглядеть несколько коек и небольшую дровяную печь. Вдруг я услышала, как в дальнем углу комнаты зашуршало. Одна из кроватей начала двигаться, и из нее вылез мужчина, чья одежда напоминала местных из девятнадцатого века. Его рот приоткрылся, показав несколько зубов, и хрипловатым голосом он сказал:

– Рад видеть вас в нашем баре. Меня зовут Снаппер. Я приведу мистера Курца.

Затем он направился к задней двери барака, после чего захлопнул ее. Когда я осталась в одиночестве, меня переполнили сомнения. Тогда я сняла со спины тяжелый мокрый рюкзак и подошла к печи, стоящей в центре комнаты. Я уже почти восстановила чувствительность пальцев, когда задняя дверь со скрипом отворилась. Появился Снаппер, следом за ним вошел более высокий и чуть менее зловещий на внешний вид мужчина.

– Здравствуй, – сказал он. – Добро пожаловать в хостел, меня зовут Кертис.

– Кертис? – удивленно спросила я.

– Да, Кертис. Давай покажу тебе окрестности.

До сих пор я не высохла, и мне все еще было холодно. Несмотря на то что желания отрываться от тепла печи не было, я все же неохотно последовала за мужчиной. Он показал, в каком из домиков, в которых располагались основные спальни, ванная, прачечная и закусочная, я буду ночевать. Во время экскурсии Кертис пояснил, что Снаппер помогает ему следить за базой и, хотя на первый взгляд он кажется деревенщиной, у него золотое сердце. После экскурсии мужчина проводил меня. Теперь я чувствовала себя гораздо комфортнее.

Прежде чем попрощаться, оставив меня у теплого камина, где мы встретились изначально, Кертис поинтересовался, откуда я.

– Я из Хендерсонвилла, Северная Каролина, – ответила я.

– Хендерсонвилла? – воскликнул он, удивившись моему ответу, а затем без капли стеснения и абсолютно прямо спросил: – Какого черта ты здесь вообще делаешь?

Меня смутила его реакция, однако Кертис мгновенно реабилитировался, пояснив, что Хендерсонвилл находится всего в часе езды от хостела. Он подкинул идею, чтобы я позвонила родителям, раз имею возможность переночевать дома.

Дома? Я не собиралась возвращаться туда еще в течение пяти месяцев до самого конца маршрута, а к этому моменту прошло всего две недели. Возвращение воспринималось мною как измена, но мысли о родителях, комнате, одежде и ванной заставили задуматься.

Кертис указал на трубку, после чего я нерешительно набрала номер. Услышав голос отца на противоположном конце, я решила, что провести ночь в хостеле будет не таким уж плохим вариантом. Не успела я сказать об этом, как тот, спросив, где я, развернулся в направлении Дымчатых гор.

Утешительный голос отца послужил достаточным стимулом для возвращения домой, но упоминание о том, что сегодня состоится четвертьфинал баскетбольной игры команды университета Северной Каролины НАСС[4], имело большой вес. Смотреть матчи команды уже стало нашей семейной традицией. По мнению матери, единственное, что было более печальным, чем то, что, уйдя в поход, я буду находиться в постоянной опасности и не выходить на связь в течение нескольких месяцев, было то, что я пропущу «мартовское безумие». Я решила по максимуму воспользоваться удобствами местных домишек, пока ждала отца. Начала со стирки белья, а затем приняла один из самых холодных душей за всю жизнь. Я стояла в кабинке под перехватывающим дух потоком воды под открытым небом при температуре воздуха чуть выше нуля градусов. Я надеялась, что в какой-то момент вода нагреется, но в конце концов передумала смывать мыло с головы: пальцы посинели, а тело покрылось мурашками. Я вернулась в домик, где у печи сидел Снаппер. Уже не выдерживая холода, я уселась рядом с ним как можно ближе к огню. Когда зубы замедлили яростное клацанье, а холодная скованность и напряженность, витающая в воздухе, начали ослабевать, у нас завязался диалог.

– Я рад, что ты заглянешь домой, – сказал он, – но жаль, что именно сегодня вечером.

– Почему? – спросила я.

– Сегодня пятница, и мистер Курц пригласил нас в мексиканский ресторан. По пятницам там играет неплохая блю-грасс[5]-группа.

Блюграсс-группа в мексиканском ресторане? Это надо видеть!

– Печально, что я пропущу этот вечер, – произнесла я. – Особенно, что не застану застолье, я просто умираю с голоду.

Услышав это, Снаппер встал и вышел из комнаты. Через пять минут он вернулся с остатками еды из соседнего мексиканского ресторана.

– Это со вчерашнего вечера. Попробуй! – настаивал он.

Снаппер с особым удовольствием наблюдал, как я наслаждаюсь остатками тамале[6]. И когда наконец мне стало тепло, комфортно и уже не хотелось есть, подъехал отец. Увидев его, я побежала и кинулась к нему в объятья. Прежде чем отправиться домой, отец решил отблагодарить Кертиса. То т тепло поприветствовал папу, но деньги брать отказался. Я провела в хостеле почти весь день, воспользовалась душем и прачечной, но Кертис не взял и копейки.

– Просто отвезите свою дочь домой и позаботьтесь там о ней, – сказал он, – этого будет достаточно.

Кертис подхватил мой рюкзак и помог донести до пикапа, затем он встал прямо на дороге и помахал на прощание, следя, как машина скрывается из виду.

Пока мы ехали домой, я делилась с отцом своими впечатлениями от первых недель похода. Мы прервали диалог всего лишь раз, когда решили перекусить.

Обычно я ем фастфуд нечасто, но за последние несколько недель две говяжьи котлеты, пропитанные соусом, на булочке с обжаренным кунжутом заняли достойное место в списке деликатесов. Не сразу отправившись домой, мы с папой заехали в гости к друзьям семьи, где я второй раз поужинала, приняла душ и замочила ноги, пока мы смотрели первую половину баскетбольного матча.

Для меня, уроженки Северной Каролины ростом метр восемьдесят, в детстве баскетбол являлся неотъемлемой частью жизни. Не помню, чтобы я сознательно решила играть в него, но из-за роста меня звали в команды все тренеры округа. Со временем навыки обращения с мячом и броски улучшились, и я полюбила этот вид спорта. Но, несмотря на годы в баскетболе, мои самые яркие воспоминания о нем связаны с тем, как мы с семьей и друзьями собирались в гостиной, болея за любимую команду.

Мы с папой добрались до дома к третьему тайму, и, хотя была ничья, от экрана было сложно отлипнуть. Я легла на пол рядом с нашим золотистым ретривером и начала листать путеводитель по Аппалачской тропе, подсчитывая километры и планируя последующие дни похода. Когда я все же подняла взгляд на экран телевизора, меня больше зацепило поведение зрителей, чем баскетболистов. Меня поразило то, как много энергии тратит стадион, полный кричащих, вопящих, подбадривающих болельщиков, призывающих обе команды к победе. То, сколько поддержки и энтузиазма вкладывают в спортсменов болельщики, казалось невероятным. Удивительно, что по возвращении на тропу мне придется преодолевать свои физические пределы и применять все спортивные навыки в одиночестве и полной тишине.

Досмотрев матч, по итогу которого любимая команда моей семьи выиграла, я легла спать примерно в час ночи. В походе я обычно засыпала в полдевятого, но дома электричество и наличие теплой воды заставили меня лечь гораздо позже, чем я планировала. Это в сочетании с переходом на летнее время и пробуждением в шесть утра дало мне поспать чуть менее четырех часов.

Можно было предположить, что после стольких ночей, проведенных на холодной твердой земле, я бы захотела поваляться в собственной постели чуть дольше, однако отец пообещал, что если я пройду пятьдесят три километра от хостела, располагающегося у подножия Дымчатых гор, до близлежащего Национального парка «Хот-Спрингс» за полтора дня, то во время Национального чемпионата он заберет меня домой на матч.

После часовой поездки на машине к восточной границе я обняла отца на прощание и начала подниматься вверх по склону, удаляясь от дороги. Мне предстояло пройти чуть больше сорока километров за тридцать часов. Выбравшись из ущелья, я увидела снег.

Сначала его высота составляла всего несколько сантиметров, и я с удовольствием перебирала ногами по нетронутому белому покрывалу. Это было особенное чувство – быть первой, кто здесь прошелся. Однако по мере подъема снег становился все глубже, и ближе к полудню я уже пробиралась через метровые сугробы. В этот момент я уже не чувствовала себя такой особенной.

Мне часто приходилось останавливаться и снимать обувь, чтобы вылить излишки талого снега и выжать холодную воду из носков. Меня радовало, что небо было ясным и не грозило осадками, но утренний ветерок превратился в сильный встречный ветер, который холодил тело и лишал сил.

Его мощные порывы чуть ли не сбили меня с ног, когда я вышла за линию зарослей, чтобы преодолеть пустынный участок горы Макс-Патч. «Южные лысины» – одна из изюминок Аппалачской тропы. Это вершины гор или высокие хребты, лишенные деревьев, благодаря чему открывается потрясающий панорамный вид. Они не являются природной особенностью юго-востока, поэтому лесной отряд вынуж ден поддерживать их с помощью контролируемых выжиганий и выпаса скота.

Поскольку на вершинах лысых гор нет деревьев, они не защищены от штормов и сильных ветров. Когда я пробиралась к вершине, меня сбивали с ног яростные потоки воздуха. Единственным способом продвигаться без падений было идти, опустив голову и наклонив тело под углом в шестьдесят градусов к встречному ветру.

В те редкие моменты, когда мне удавалось поднять взгляд и полюбоваться открывающимся видом, меня поглощала красота, а на глазах выступали слезы. (Возможно, такая реакция была вызвана пронизывающим ветром, но пейзаж был действительно одним из самых потрясающих проявлений природной красоты, которые мне доводилось видеть.) Высокие лиловые горы с белыми вершинами, окаймляющими лысину, заставили меня почувствовать себя центральной фигурой божественного Колизея. Словно я была гладиатором, сражающимся с силами природы. Глухой ветер напоминал рев толпы. Тогда я вспомнила шумных, воодушевленных игрой болельщиков на баскетбольном матче накануне вечером. Здесь же зрителями были горы.

Вырвавшись из Колизея с приливом адреналина, я вернулась в покои леса, чтобы принять новый вызов. Когда снег перестал блестеть, а солнце начало скрываться в гуще деревьев, меня одолели переживания. За весь день я не увидела ни одного другого туриста, а количество пройденных километров не совпадало с тем, что было обозначено в путеводителе. Что, если каким-то образом я оказалась на соседней тропе и не смогу найти намеченный на ближайшую ночь лагерь? Внезапно я перестала доверять себе, путеводителю и белым меткам, определяющим путь.

Наконец я добралась до темного трехгранного строения и с огромным облегчением выдохнула. Ноги никогда не давали мне сбиться с пути, это делали лишь мысли. В убежище под названием «Ореховая гора» больше никого не было. Тогда я молча обустроила свое спальное место и начала готовиться ко сну. Было немного страшно оказаться здесь одной. Я больше не боялась путешествовать самостоятельно и ночевать в палатке, но меня напрягала мысль, что в приют может прийти кто угодно. Меня не сильно беспокоили другие туристы, но, думаю, большинство женщин боятся проснуться рядом с незнакомцем.

Проснувшись на следующее утро от звонка будильника, я огляделась и поняла, что по-прежнему нахожусь в помещении одна. Затем я собрала вещи и затемно отправилась в утренний поход.

Первые несколько километров на гору Блафф я поднималась с налобным фонариком. Я еще не успела перенастроить будильник на часах, но переход на летнее время означал, что мой обычный старт теперь начинался за час до восхода солнца. Раньше я бы не стала так безудержно рваться в путь в снег и темень, но договоренность встретиться с отцом в Хот-Спрингс мотивировала меня идти дальше.

Когда солнце поднялось над вершинами гор, оно было такого яркого оранжевого оттенка, что снег светился, словно угли раскаленного костра. Блеск ослеплял, было трудно смотреть по сторонам. Яркость света поражала.

Великолепие раннего утра вернуло меня к жизни и придало бодрости измученному, больному телу. Практически все утро я спускалась по тропе. Более низкие высоты означали меньшее количество снега и представляли лучшую опору. Помогло и то, что я съела почти всю свою еду, поэтому рюкзак казался легким.

Добравшись до Хот-Спрингс, я гордилась тем, что мне удалось преодолеть сорок километров заснеженной тропы. С нетерпением я ждала возвращения домой и очередного просмотра матча моей любимой команды. Поскольку мобильный не работал, я нашла телефонную будку и позвонила отцу, чтобы договориться о времени, в которое мы встретимся. Как только наше рандеву было назначено, я стала изучать местную территорию.

Хот-Спрингс был первым городом, через который проходила тропа. Это было живописное место, окруженное горами и расположенное в узкой долине на берегу реки Френч-Брод-Ривер.

Городок меня ошарашил. Здесь можно было найти главную улицу длиной в километр с несколькими небольшими предприятиями, упирающимися в реку, и пару десятков домов, расположенных на холме по другую сторону от воды, но это было все, чем славился Хот-Спрингс. Как путешественница, я оценила его масштабы. Размер города означал, что здесь можно найти все, что нужно, без лишних затрат энергии.

Дожидаясь приезда отца, я отправилась на почту, чтобы забрать посылку с едой, новыми носками, бритвой и бруском мыла. Было странно получать посылку, которую я сама же и собрала, и адресовала, и отправила всего несколько недель назад.

Выйдя из почтового отделения, я перешла улицу, чтобы заглянуть в магазин с туристическими товарами. Меня поразило, что в городе такого размера может находиться подобное место, но, полагаю, содержать его помогали плохо экипированные туристы, идущие по тропе Аппалачей, замерзшие и промокшие плотогоны, сплавляющиеся по реке Френч-Брод-Ривер, и туристы, которые приезжают в город, чтобы посетить горячие источники, а затем бродят по главной улице в поисках сувениров.

В магазине мне ничего не было нужно, но я все же прошлась по рядам, рассматривая яркое походное снаряжение, которое выглядело куда лучше, чем однотонное старье на моей спине. Пробираясь к задней части магазина, я заметила на стене карту. На ней была изображена вся Аппалачская тропа от Джорджии до Мэна, а в самом низу была небольшая наклейка с надписью Хот-Спрингс. Я сразу вспомнила о том, как тяжело мне дался первый участок тропы и как много я уже прошла. При этом я находилась все еще не так далеко от начальной точки маршрута. Меня поражали масштабы и расстояния. Когда я увидела, как много мне еще предстоит пройти, план добраться до Мэна стал казаться невозможным.

Остановившись на мгновение, я буквально встряхнула тело, чтобы избавиться от навязчивых мыслей. Покинув магазин, я отправилась на поиски самого важного, что можно было здесь найти, – еды. В одном из круглосуточных магазинчиков, где продавались всякие вредные булочки, я заказала большой сэндвич и стала ждать приезда отца. Когда он подъехал на своем любимом белом пикапе, я со скоростью света забралась внутрь, чтобы поскорее попасть в мир, где есть горячий душ и баскетбол.

У меня больше не было спальни, в которую я могла бы вернуться после тренировки, но, сидя у телевизора в гостиной, я поняла, что, что бы у меня ни отняли, семья всегда будет рядом.

Вторая поездка домой была не такой приятной, как первая. Войдя в комнату, на столе я увидела список дел, которые нужно было выполнить до начала вечерней игры. Постепенно я проставляла в списке галочки. Мне нужно было перебрать вещи, отложив старые, и подготовить книги к раздаче. Меня поразило, что эта комната и само здание больше не являлись моим домом, они являлись домом родителей. Я никогда больше не буду оставаться здесь на долгий срок. Мама пыталась превратить комнату, полную моих детских воспоминаний, в гостевую спальню, что меня окончательно разбило.

Сначала я разозлилась, чувствовала себя брошенной и забытой. Но вскоре жалость улетучилась, и я начала понимать, что дело не в родителях, а во мне самой. Я сама уехала, сама выросла из детских вещей, перестала заниматься школьными проектами и цеплять на стены коллажи. Мне приходилось постоянно напоминать себе, что следующие пять месяцев моим домом будет тропа. Мне было гораздо легче оставаться там, зная, что меня не ждет комната, полная фотографий с воспоминаниями, или шкаф с детскими вещами.

В тот вечер мы всей семьей сидели у телевизора и смотрели, как в национальном чемпионате вновь одерживает победу наша любимая команда. Некоторые семьи с нетерпением ждут Рождества, чтобы провести время вместе; я же с нетерпением жду баскетбольного сезона по той же причине, и этот период был особенно хорош. У меня больше не было спальни, в которую я могла бы вернуться после тренировки, но, сидя у телевизора в гостиной, я поняла, что, что бы у меня ни отняли, семья всегда будет рядом.

Хот-Спрингс, Северная Каролина,

по дороге к убежищу «Черри-Гэп»,

Теннесси – 136 км

За Хот-Спрингс тропа продолжает свой путь вдоль горных хребтов и пересекает территорию штата Теннесси. Недалеко от Эрвина она спускается вниз и проходит через реку Ноличаки. Перед тем как начать резкий подъем к хребту Унака, тропа немного огибает серпантин Ноличаки. В ясный день в качестве вознаграждения за такой тяжелый подъем с горы Бьюти-Спот можно увидеть живописные пейзажи, однако в пасмурный вряд ли удастся хоть что-то разглядеть. Также есть вероятность заблудиться в сосновой гуще, покрывающей вершину горы.

Первые несколько сотен километров Аппалачской тропы даются нелегко путешествующему в одиночку туристу. После того как мы расстались с Сарой и Дагом, я хотела продолжить поход самостоятельно, но многие путешественники во время пребывания в южных штатах ищут попутчиков и создают группы, с которыми впоследствии добираются до Катадин. Мне казалось, что, если я буду общаться с другими туристами в течение длительного периода, они подумают, что я подаю сигналы о том, что ищу что-то более долгосрочное. Это можно сравнить с походом на дискотеку. Вы хотите потанцевать, именно поэтому вы приходите туда. В этот момент вы с радостью принимаете любое предложение; становясь в пару со своим партнером, вы стараетесь не перейти черту дозволенного, опасаясь, что он сочтет, что это нечто большее. План состоит в том, чтобы танцевать буги всю ночь. Но если песня заканчивается и кто-то просит вас присоединиться к нему для второго танца или глотка свежего воздуха – это значит, что вы попали в беду. Вот почему я ценила встречи на тропе, которые были дружескими и не казались постоянными.

И когда я вернулась на тропу в Хот-Спрингс, мне посчастливилось танцевать по ней то с одним партнером, то с другим. Первым в моей танцевальной карте был Стим. Мне не пришлось ему представляться, потому что мы уже были знакомы. То есть моя мама сообщила, что мы играли вместе, будучи трехлетними детьми. Я не видела его восемнадцать лет, но, когда наши родители узнали, что мы оба планируем этой весной отправиться в поход по Аппалачской тропе, мы собрались за ужином, чтобы обсудить это. С тех пор я его не видела и ничего не слышала, но, вернувшись на тропу, я встретила Стима, когда он собирал палатку в полутора километрах от Хот-Спрингс. Я немного подождала, пока он закончит разбирать тент, после чего предложила ему пройтись вместе со мной.

Стим скакал по тропе впереди меня, неся легкий рюкзак с пристегнутым к нему обрезанным пенопластовым туристическим ковриком.

Вместо того чтобы следить за дорогой, я уставилась на его рельефные икроножные мышцы и черные повязки, перетягивающие его колени.

– Что это за бандажи на твоих ногах? – спросила я.

– Они помогают держать мои коленные чашечки на месте. У меня были проблемы, когда я играл в футбол в детстве, поэтому мне хотелось принять некоторые профилактические меры, чтобы убедиться, что они выдержат три тысячи километров.

– Какие меры?

– Ну, помимо носки бандажей, самая большая помощь – использовать трекинговые палки, чтобы снять некоторое напряжение при спуске. Плюс я очень стараюсь держать рюкзак весом менее девяти килограммов, даже с пищей и водой. Я провел много исследований по тому, чтоб снаряжение было легким, перед тем как отправиться в поход. У меня есть несколько удобнейших самодельных оснащений, а остальное я купил со скидкой в магазине, где работал зимой.

Мы остановились на обочине тропы, чтобы Стим мог набрать воду из родника поблизости. После того как он наполнил свою бутылку водой, он вынул прозрачную двухунцевую пластиковую бутылку с пипеткой.

– Это что? – спросила я, наблюдая, как он добавляет две капли жидкости в свою бутылку.

– Это отбеливатель.

– Ты имеешь в виду хлорку? – Я была одновременно потрясена и немного обеспокоена.

– Да, это просто бытовой отбеливатель – хотя, конечно, я стараюсь брать обычный, без добавления экстракта лимона. Две капли на литр убьют бактерии без вреда для человека. Военные применяют этот метод, еще он пользуется спросом в некоторых национальных парках, плюс большинство городов США хлорируют воду для систем водоснабжения на своих очистных сооружениях. В походе это самый легкий, дешевый и доступный вариант.

Мне даже в голову не пришло, что отбеливатель можно использовать для очистки воды – вероятно, из-за того, что на бутылке обычно есть предупреждение о содержании ядовитых веществ. Я не обеззараживала воду и в какой-то степени осознавала, что это не совсем полезно для организма, но и отбеливатель, и йод, и другие химические средства не казались мне хорошим вариантом.

Затем Стим рассказал, насколько для него сложно быть вегетарианцем в походе. Ему было трудно потреблять в своем рационе достаточное количество калорий и белка.

– Я слышал о нескольких вегетарианцах на маршруте, которые выпивают бутылки оливкового масла и едят целые бруски сливочного, чтобы поддерживать свой вес, – сказал он.

– И ты тоже собираешься этим страдать?

– Думаю, если у меня возникнет соблазн выпить оливкового масла, то я просто добавлю в свой рацион немного мяса.

Помимо его идей о снаряжении и способе очистки воды, в самом Стиме меня заинтересовало то, что он шел по тропе как христианский миссионер. Он сотрудничал с церковнослужителями и собирал средства, чтобы рассказывать о своей вере в походе. Мне бы хотелось поделиться своими убеждениями, если эта тема всплывет в разговоре, но намеренная попытка подобной беседы пугала меня.

Не то чтобы на тропе не было христиан – они были. Но на Аппалачской тропе это как медведи: вы можете встретить целую стаю на пути в Мэн. А левые антифундаменталисты[7] – это белки, и вы гарантированно будете сталкиваться с ними каждый день. Будучи медведем, я боялась белок, потому что они боялись меня. Они держались на расстоянии, опасаясь, что я их съем, хотя на самом деле я просто хотела полакомиться ягодами и мирно жить в лесу. Я восхищалась Стимом, ведь он гордился тем, что является медведем, в то время как я была тем же медведем, но пытавшимся выглядеть как сурок. Сурки гораздо менее грозны, чем медведи. К тому же они милые. Было бы безумием не любить сурка.

– Каково это – погружать людей в свою веру? – поинтересовалась я.

– Пока без каких-либо происшествий, – ответил он.

Наступила долгая пауза, Стим размышлял.

– Я никогда не поднимаю эту тему сразу, а просто стараюсь искать способы помочь людям. Дать им воды, или немного больше еды, или просто послушать, чего бы им хотелось, то есть то, чего мне бы хотелось, чтобы люди делали для меня. При общении с людьми у меня есть много естественных способов затронуть тему веры, так что я могу делать это органично и без осуждения.

Не то чтобы на тропе не было христиан – они были. Но на Аппалачской тропе это как медведи: вы можете встретить целую стаю на пути в Мэн. А левые антифундаменталисты – это белки, и вы гарантированно будете сталкиваться с ними каждый день.

Пока мы поднимались по довольно длинному участку, Стим продолжал рассказывать мне о том, как благословенно и комфортно он чувствует себя на тропе в качестве христианина и как значимые встречи и моменты покоя утешают его. Я с удовольствием слушала его истории, они казались правдивыми и означали, что мне не нужно было затрачивать силы на диалог во время подъема в гору, что всегда вызывало у меня чувство благодарности. Добравшись до вершины горы, я начала думать, что, возможно, мне следует просто радоваться тому, что я медведь, и не беспокоиться о том, что думают другие лесные жители.

Так до самого вечера мы продолжали блуждать, общаясь на абсолютно разные темы, пока не дошли до приюта «Спринг-Маунтин». В лагере нам повстречался молодой парень по прозвищу Культиватор. Мы перекинулись парой слов, после чего он отправился дальше в путь, а затем и я захотела продолжить поход. У Стима такого желания не появилось, и он решил, что проведет остаток дня здесь.

Попрощавшись с ним, я пожелала своему старому знакомому всего наилучшего и покинула территорию лагеря. В тот момент меня осенило, что Стим оказался здесь, чтобы дарить свою любовь и подбадривать меня так же, как и всех остальных. Его роль была важна как для медведей, так и для белок.

Бо льшую часть дня я провела, не выпуская из виду Культиватора. Все это время мы не контактировали, но это меня никак не беспокоило. Единственное, что меня удивило, – это то, что во время похода он слушал музыку, скачанную на плеер. Нет, я не имею ничего против плееров, и причина не в том, что они вышли из моды или что музыка отвлекает его от дороги. Меня беспокоило то, что песни не позволяют ему услышать внешний шум, что может быть действительно опасно. Идя по тропе, Культиватор не слышал мои шаги или же звуки животных. Почувствовав жажду, он не услышал бы журчанье ручья и не смог бы найти воду, если бы источник находился вне поля зрения. Я видела множество туристов, идущих по тропе в наушниках, и я догадываюсь, что больше половины участников похода пользуются ими во время путешествия, но все же мне не кажется это безопасным. Чем больше я думала об этом, тем больше убеждалась в том, что, когда мне нужна музыка, можно просто громко петь.

Поздним вечером того же дня я заметила, как Культиватор остановился и снял наушники. Он замер на пересечении дорог, и вскоре я поняла почему. Его взгляд был направлен на сделанную вручную вывеску с надписью «Магическая тропа» над большой красной стрелкой, указывающей направо. Услышав за спиной шаги, Культиватор обернулся.

– На знаке написано «Магическая тропа», – сказал он.

– Пойдем! – воскликнула я.

На юго-востоке можно встретить огромное количество магических троп. Почти каждый день на обочине такой дороги оставляют коробку с закусками или заначку с напитками для пеших туристов. Именно поэтому, отправившись на север, я очень разочаровалась, не повстречав там практически ни одной.

Продолжая поход, мы ожидали, что тропа преподнесет нам подарок в виде фургона, холодильника или чего-то по типу, но еще одна красная стрелка, указывающая на гравийную дорожку, ведущую к симпатичному бревенчатому домику, застала нас врасплох.

Помимо подарка в виде фургона с надписью «Буррито», магия тропы всегда проявлялась в виде оставленной рядом с тропой провизией, но тут она решила удивить нас, приведя к чьему-то дому. Мы осторожно подошли к ступенькам, не зная, в правильном ли месте находимся. Когда мы были в нескольких метрах от крыльца, входная дверь распахнулась и добродушный мужчина с седоватыми волосами предложил нам войти. Я еще никогда не была гостем незнакомого дома.

– Входите, входите, – сказал он, – меня зовут Зевс, а моя жена, Весна, на кухне.

Мы вошли внутрь, сняли грязную обувь и помахали Весне, которая стояла, перемешивая что-то в кастрюле, наполнявшей домик запахом насыщенного наваристого бульона.

– Спасибо, что позволили нам войти, – произнес Культиватор. – У вас тут очень уютно.

– Спасибо, – ответил Зевс. – Мы переехали сюда два года назад, после того как прошли весь маршрут Аппалачской тропы. Мы хотели перебраться поближе к маршруту, чтобы можно было ходить в походы круглый год и подбадривать других туристов во время путешествий. Пойдемте, я покажу вам дом.

Когда нам проводили экскурсию по первому этажу, Зевс с особой гордостью показывал и рассказывал историю появления в доме многочисленных фотографий и карт Аппалачской тропы, которыми были увешаны стены. В помещении было так много атрибутики, что его можно было бы прозвать музеем или сувенирной лавкой.

После того как Зевс закончил экскурсию по дому, Весна пригласила нас за кухонный стол, где на наших местах стояли миски с домашним овощным супом. Пока мы потягивали теплый бульон, Весна рассказывала истории из совместного с Зевсом похода.

– Мы не думали, что у нас получится, – сказала она, – по крайней мере, спустя полгода. Нас мучили травмы и болезни. В Виргинии мне пришлось на полторы недели прерваться, чтобы вылечить вывихнутую лодыжку, а у Зевса бо льшую часть времени в Новой Англии наблюдались симптомы гриппа. Некоторое время мы думали, что он заразился болезнью Лайма. Но одиннадцатого октября, за четыре дня до того, как Катадин закрыли на зиму, мы добрались до Бакстерского национального парка и закончили наш поход.

– Это был лучший день нашей жизни, – сказал Зевс.

– Ну, это и день нашей свадьбы, – рассмеялась Весна. – Но это правда, после тридцати лет похода мы снова почувствовали себя молодоженами.

Отвлекшись от ужина, Весна заботливо взглянула на своего мужа. Она смотрела на него с неподдельной любовью, а затем, не отводя взгляда, обратилась к нам:

– Вы думаете, что просто находитесь в походе. Дума ете, что Аппалачская тропа – это просто один из многочисленных маршрутов. Но она представляет большее… гораздо большее.

Зевс взглянул на нее таким же любящим взглядом, а затем посмотрел на нас.

– Вы должны наслаждаться каждым днем, – произнес он. – На тропе нет никаких гарантий. Неважно, насколько вы здоровы и насколько профессиональны в своем деле, всегда найдутся неустойчивые камни, скользкие корни, водные паразиты и клещи, переносящие болезни. Есть факторы, которые вы не можете контролировать и которые вы не можете предотвратить, поэтому нужно просто наслаждаться каждым днем, потому что лишь немногим сопутствует удача на этом тернистом пути к Катадин.

Гостеприимство Зевса и Весны принесло нам море удовольствия, а мудрость, которую они передали, сопровождала нас на протяжении всего дальнейшего пути.

То т факт, что мы с Культиватором пересекали близлежащую дорогу в один из дней, когда Зевс и Весна позволили туристам посетить их дом, казался предопределенным. Думаю, с прозвищем Одисса не случайно, что я провела день с Зевсом и его женой.

Согревшись и набравшись сил, мы поблагодарили наших хозяев и отправились обратно на тропу. До следующего приюта оставалось восемь километров, все это время мы с Культиватором не расставались.

Я немного узнала о нем, сидя за столом с Весной и Зевсом, и теперь, когда мы снова были на тропе, мне захотелось поближе познакомиться с ним. По пути к приюту он рассказал, что вырос в двух часах езды от моего родного города, по другую сторону Аппалачских гор, в Джонсон-Сити, штат Теннесси, и что, как и я, он только что окончил колледж.

Оказалось, что подавляющее число туристов – недавние выпускники. Очевидная причина заключалась в том, что они могли позволить себе посвятить путешествию от четырех до шести месяцев, не бросая карьеру и семью. Это также объясняет, почему на A.T. так часто встречаются взрослые люди, недавно вышедшие на пенсию. Но все же мне кажется, что этот маршрут сам зазывает юных ребят, ведь он может помочь многое осознать. Всю свою жизнь мы провели под влиянием семьи, школы и региона, и нам нужно проверить наши доктрины. Тропа – это место, где можно разобраться в постулатах нашего детства. Это одна из причин, почему для меня было так важно завязать знакомства с как можно большим количеством разных людей и не становиться частью какой-либо туристической группы: я хотела пересказать свою историю и объяснить, кто я такая. И, что не менее важно, я хотела услышать истории других путешественников, чтобы учиться у них.

Когда мы добрались до приюта «Литтл-Лорел», я с трудом могла вспомнить, как выглядел пройденный с Культиватором участок, но теперь я знала все о его семье, школьном опыте, его бывшей девушке и будущих планах. Вместо того чтобы переночевать той ночью в приюте, я решила разбить палатку в нескольких метрах от него, чему была рада.

Как раз в тот момент, когда я вбивала последний колышек в землю, по тропе поднимался высокий мужчина средних лет.

Я слышала, как он ругается, с расстояния пятидесяти ярдов, и не такими словами по типу: «Ой, я ушиб палец о камень», а скорее нескончаемым потоком мата, изредка прерываемым связным английским. Его гневная, агрессивная тирада заставила меня представить, как он хватается за дерево, выдирает его вместе с корнями, затем поднимает ствол над головой и швыряет его в кусты.

Когда высокий грубиян посмотрел в мою сторону, я быстро перевела взгляд на землю. Стараясь выглядеть озабоченной своими лагерными делами, я снова вбила в землю последний колышек палатки, спокойно расстегнула молнию, аккуратно сняла обувь и как можно быстрее нырнула внутрь тента. Сидя в палатке, на протяжении двадцати минут я слушала его ругань. В голове все еще бушевали мысли, а сердце бешено колотилось.

Тогда я решила изнурить себя писаниной в дневнике, дожидаясь момента, когда мне захочется спать.

«5 апреля

Я не знаю, стоит ли доверять людям на тропе или нужно бежать от них. Сегодня судьба распорядилась так, что я стала заложницей двух абсолютно противоположных ситуаций. Сначала мне посчастливилось познакомиться с замечательными людьми, которые с удовольствием приняли меня у себя дома. Однако под вечер мне захотелось сбежать домой к родителям подальше от сумасшедшего мужчины, орущего матом во все горло. Меня беспокоит не сама брань, а его гнев и непредсказуемость. Я хочу собрать вещи и найти другое место для ночевки, но это может быть слишком опасно. Проснувшись завтра утром, я постараюсь идти быстрее, чтобы оторваться от него. Надеюсь, что до этого ничего не случится».

Ночь прошла без происшествий. Следующим утром я придерживалась определенного плана. Я вышла из лагеря на рассвете и не давала себе отдохнуть до тех пор, пока солнце окончательно не поднимется. Но как только я доела сэндвич, который сделала из арахисового масла и пирожного, меня пронзило от доносящегося шороха. Задержав дыхание, я застыла. Из-за угла вышел Культиватор, и я наконец смогла выдохнуть.

Прошлой ночью он также ночевал в палатке. Хотя на самом деле Культиватор не использовал палатку – он спал в гамаке, – тем не менее оставался за пределами укрытия и избегал всякого контакта с нашим неприятным соседом. И, как и я, он решил проснуться рано и идти в быстром темпе, дабы отдалиться от каких-либо неприятностей.

К этому времени я уже видела, что некоторые туристы используют гамаки вместо палаток. Они подвешивают легкую ткань между двумя противоположно растущими деревьями, затем устанавливают над ним тент и таким образом спасаются от непогоды, при этом не дотрагиваясь до земли. Это казалось интересной идеей. Но, к сожалению, на тропе не везде есть деревья.

Когда Культиватор присел рядом со мной, чтобы перекусить, он прокомментировал мой сэндвич:

– Арахисовое масло, намазанное на пирожное?

Признаю, что питание в походе не соответствовало моим ожиданиям, и я все еще экспериментировала со своим меню без готовки. Однако я была убеждена в одной кулинарной истине.

– Арахисовое масло вкусно со всем, – сказала я.

– Со всем? – переспросил Культиватор.

– Да, со всем.

Затем, глядя на содержимое моей сумки с едой, Культиватор предложил проверить эту теорию, попробовав арахисовую пасту с копчеными колбасками.

Распаковав их, я опустила мясо в банку и, откусив, подтвердила:

– Да, со всем.

Две недели назад я знать не знала, какие на вкус копченые колбаски, а теперь ем их с арахисовым маслом и получаю истинный кайф.

Отобедав, мы не расставались с Культиватором до самого вечера. Удивительно, как много можно узнать о человеке за несколько часов, когда ничто вас не отвлекает, за исключением коротких остановок на то, чтобы полюбоваться видом или проанализировать пучок волос дикой кабаньей шерсти в кустах ягод. Послеполуденное время мы провели в увлекательном разговоре.

В ходе беседы с Культиватором меня поразило, насколько откровенны друг с другом мы были. Я не пыталась казаться крайне открытой или искренней, но что-то во время прогулки через дикий лес с относительно незнакомым человеком позволило мне поделиться большей информацией о себе, чем мне обычно хотелось.

Сообщество туристов было первой группой, в которую я вступила и где не было иерархии. То, что испытывают путешественники, нельзя сравнить с работой, где ты подчиняешься начальнику, или с семьей, в которой приходится слушать взрослых. На тропе мне не требовалось быть вежливой, но я также не чувствовала свою авторитетность. Все были на равных. Думаю, это помогло туристам вести себя открыто. Речь шла и о конфиденциальности.

С большинством людей, которых ты встречаешь на тропе, вы проводите меньше дня, и даже те, с кем ты останешься на более долгий срок, вероятно, не станут частью твоей жизни, когда ты вернешься домой, поэтому шансы на утечку информации стремятся к нулю. Консультирование и католицизм наконец стали для меня понятны: было что-то катарсическое в том, чтобы делиться своими мыслями, желаниями, поражениями и успехами, не беспокоясь о сплетнях и общественном мнении.

То, что испытывают путешественники, нельзя сравнить с работой, где ты подчиняешься начальнику, или с семьей, в которой приходится слушать взрослых. На тропе мне не требовалось быть вежливой, но я также не чувствовала свою авторитетность. Все были на равных.

По окончании шестичасовой беседы с Культиватором я почувствовала себя услышанной. За такое короткое время я рассказала ему очень многое, и после чуть более суток, проведенных вместе, мне казалось, что я знаю о нем больше, чем о друзьях, с которыми четыре года училась в колледже. И тут меня осенило: я знала, откуда он родом, его предпочтения и идеологию, но не знала его настоящего имени, и, что самое приятное, мне это было и не нужно.

Наша интимная обстановка была нарушена вечером, когда мы обнаружили, что приют «Хогбэк-Рид» полон путешественников, выбравшихся на отдых в выходные дни. До сих пор я считала их туристами, которые не могут оторваться от работы и семьи на полгода, поэтому проводят в лесу от суток до двух зараз. Сегодня вечером мое мнение изменилось.

Они вели себя как неумеренные, невнимательные постояльцы. Выйдя на тропу с полными желудками, они продолжали есть на протяжении всех выходных, наполняя кемпинг соблазнительными ароматами и набивая свои щеки на глазах у других голодных туристов. Они проходили менее шестнадцати километров в день и обычно устраивались в лагере до четырех вечера.

И что хуже всего, в такие ночи, как сегодняшняя, когда тучи висели низко и грозили дождем, они заливались громким смехом, заняв все места в убежище.

Пока я устанавливала палатку рядом с Культиватором и тремя другими несчастными путешественниками, во мне разгоралось разочарование. Мне казалось несправедливым, что я должна спать сегодня под дождем, а завтра утром собирать промокшую палатку, таскать ее весь день и снова распаковывать такую же мокрую на следующий вечер, в то время как туристам выходного дня нужно было пройти всего четыре километра до своих машин в Сэмс-Гэп и вернуться домой в свои теплые, мягкие, сухие постели. Может быть, и не существовало иерархии среди участников походов, но я определенно чувствовала, что мы должны иметь преимущество перед туристами выходного дня.

Как и предполагалось, проснувшись на следующее утро, я услышала звонкий стук капель. После долгих проволочек я выполнила несколько упражнений тайчи[8], оделась, а затем нехотя вышла, когда шел уже сильный ливень. Я собрала промокшую палатку и замерзшими руками засунула ее в такой же промокший рюкзак. Затем, покинув компанию смеющихся и ни капельки не намокших туристов выходного дня и не обращая внимания на их завтраки, пахнущие беконом, я начала свой подъем вверх по склону, укутавшись в дождевик, из которого торчал только нос.

В то утро тропа начиналась с неумолимого подъема по грязи. Несмотря на то что дождевик не пропускал бо льшую часть внешней влаги, моя обычная одежда промокла от пота из-за недостатка воздуха. По мере набора высоты воздух становился все холоднее, и влажная липкость заставляла меня мерзнуть: зубы стучали, а тело дрожало.

Добравшись до хребта, я оказалась на длинном участке тропы, проходящей над якобы живописной Большой Лысой горой. Единственным видом для меня была слабо просматриваемая грунтовая дорожка под ногами. «Лысина» была окутана быстро движущимся туманом, который перемещался по травянистому ландшафту под действием сильного пронизывающего ветра. Я не могла оторвать ногу от земли таким образом, чтобы ветер не отбросил ее на несколько сантиметров от тропы. По тому, как мои ноги скрещивались и взлетали в воздух, можно было подумать, что я скорее танцор кантри-вестерна, чем пеший турист.

Я вспомнила о Макс-Патче и о том, как мне пришлось преодолевать открытую вершину горы. Предполагалось, что эти лысины – самые спокойные участки Аппалачской тропы на юго-востоке, но мне хотелось преодолеть их как можно быстрее. Я упорно шла вперед, когда сильный порыв ветра пронесся над горой и сорвал клапан моего рюкзака, словно парус. Дополнительное сопротивление посодействовало тому, что я улетела с тропы и приземлилась руками и ногами на покрытую инеем солому, устилавшую дорожку.

Быстро вскочив на ноги, я попыталась закрепить рюкзак, но ветер сделал это почти невозможным, и, прежде чем я успела застегнуть пряжки, мои флисовые варежки вылетели из рюкзака в густой белый туман. В отчаянии я быстро завязала узел на лямке, чтобы сохранить оставшиеся вещи.

Собрав все в рюкзак, я перекинула его через плечо и отправилась искать рукавицы. К счастью, они попали в покрытую инеем живую изгородь в нескольких метрах от меня. Я тут же надела их, а затем огляделась, пытаясь найти тропу. Все, что я видела, это быстро движущаяся белая полоса и земля. Несколько минут я блуждала зигзагами в поисках каких-либо следов грязи. Найдя их, я догадалась, в каком направлении надо идти.

Молясь о том, чтобы я действительно находилась на Аппалачской тропе и направлялась на север, я уловила очертания кого-то, идущего впереди меня. Приблизившись, я смогла разглядеть невысокую девушку, которая с еще большим трудом, чем я, пробиралась сквозь шквалистый ветер и густой туман.

Почувствовав мое присутствие в нескольких метрах позади себя, она на мгновение оглянулась и поймала мой взгляд своими юными карими глазами. Я сразу же почувствовала связь с ней и поняла, что успех моего спасения будет зависеть от того, доберется ли эта девушка до безопасного места или же нет.

Наблюдая за тем, как она борется, мне хотелось помочь ей, но ветер уносил мои слова прежде, чем они достигали ее ушей, а я была так озабочена собственным положением, что все, что я могла делать, – это медленно идти позади нее и следить за тем, чтобы в конце концов мы обе добрались до деревьев.

Наконец сквозь туман показались высокие, подобные стражам, сосны. Пройдя под сучьями, которые защищали от ветра, я в изнеможении упала под ветвями. Идущая впереди меня туристка рухнула рядом, и мы снова поймали друг друга взглядом, на этот раз менее суровым.

– Это было ужасно, – сказала она. И вдруг ни с того ни с сего начала смеяться. Я не была уверена, от шока или облегчения, но это было заразительно.

– Я, как никто, понимаю тебя, – ответила я, продолжая смеяться. – Это было какое-то безумие!

– Отправиться в это путешествие было худшей идеей, которая когда-либо приходила мне в голову. Кстати, меня зовут Ирида.

– Это твое настоящее имя или псевдоним на время похода? – спросила я.

– Это мое прозвище. Ирида – богиня радуги в греческой мифологии, я сочла знаком то, что увидела радугу на горе Спрингер. Плюс я училась на факультете классической филологии в колледже.

– Ты серьезно? – я не могла поверить своим ушам. – Меня зовут… Точнее, мой псевдоним – Одисса, и я тоже училась на факультете классической филологии.

Тогда Ирида еще больше залилась смехом.

– Теперь все встало на свои места. Два человека, чей выбор пал на изучение языка мертвых, не обладают таким набором навыков, чтобы удержаться на открытой вершине горы в такую ужасную погоду.

– И где же ты училась? – спросила я.

– Пять лет назад я окончила университет Северной Каролины в Чапел-Хилл.

– Я обожаю их баскетбольную команду, – запинаясь, произнесла я. – Фактически я была единственным членом семьи, кто не пошел учиться в Каролине.

Потом я внимательно посмотрела на нее. В ее чертах что-то казалось знакомым.

Ирида была на шесть лет старше меня и самой молодой путешественницей, встреченной мной на тропе. И поскольку я не имела понятия, что делать со своим дипломом по классической филологии, я увлеченно слушала ее рассказ о пяти последних годах ее жизни.

Ирида, облокотившись на ствол дерева, рассказывала мне о том, как провела год в Греции, работая на археологических раскопках. Еще два года она прожила в Западной Африке, занимаясь волонтерством, присоединившись к команде Корпуса мира. Она объяснила, что ее парень остался там, поскольку обязался провести в Корпусе еще полгода, и тропа была способом занять время до его возвращения.

– В начале путешествия я каждую ночь плакала от того, как сильно скучаю по нему. Ну, не только по нему, но и по нормальной погоде. Немного сложно привыкнуть к зиме после двух лет, проведенных в Африке.

Подождите минутку… Она постоянно плакала? Пазл в голове начал складываться. Сильная душевная связь с Иридой была обусловлена не только моими внутренними сигналами. Мы определенно раньше встречались.

Мысленно вернувшись во вторую ночь похода, я осознала, что той плачущей девушкой неподалеку от места, где мы решили разбить лагерь, была Ирида.

Взглянув ей в глаза, я вспомнила, как на мгновение она высунулась из палатки, чтобы посмотреть, кто к ней подошел, а затем снова спряталась.

Ирида подтвердила, что это была она, после чего решила признаться:

– У меня есть сотовый, и на вершине каждой горы я пытаюсь поймать сигнал, ведь мне нужна очень хорошая связь, чтобы я смогла дозвониться в Африку. Ты не представляешь, как это тяжело, когда с любимым человеком вас разделяет полмира.

– И что же вы собираетесь делать осенью? – поинтересовалась я.

– Ой, мы планируем перебраться в Нью-Хейвен. Там он будет искать работу, а я продолжу учиться.

– На кого?

– На юриста.

Она собирается поступать в Йельскую школу права! Услышав это, я была в полном восторге. Мне захотелось после окончания похода повесить на стену плакат с изображением Ириды. Более того, я жаждала познакомить с ней маму, чтобы у нее оставалась надежда, что я не безнадежна и в конце концов займусь чем-нибудь полезным в своей жизни.

– Ладно, у меня есть еще один вопрос, – сказала я, – что сложнее: пройти Аппалачскую тропу или быть участником программы Корпуса мира?

– Пройти Аппалачскую тропу, – ответила она, – определенно!

Положив пакет с едой обратно в рюкзак, я посмотрела на часы и очень удивилась, когда увидела, что мы болтаем уже два часа.

Я уже была измотана, а мне предстояло пройти еще несколько километров, прежде чем добраться до приюта «Ноу-Бизнес-Ноб».

– Эй, Ирида, я собираюсь продолжить поход. Может, встретимся, когда доберемся до следующего лагеря?

– Звучит неплохо, надеюсь, я дойду. А если вдруг нет, то было приятно с тобой познакомиться, Одисса.

Добравшись до убежища, я искала взглядом Культиватора, но его нигде не было. Видимо, он уже спустился с горы в соседний городок Эрвин, штат Теннесси. Зато вместо него в лагере было не так много народу: на этот раз не группа туристов выходного дня, а пара, прибывшая из штата Вашингтон. Она заняла все восемь мест в убежище, разложив свои мокрые от дождя вещи.

– Могу ли я немного отодвинуть ваши вещи, чтобы расстелить здесь спальник? – спросила я.

Женщина, которая явно была недовольна, ответила:

– Разбейте лучше палатку, на улице для нее точно найдется место.

– Этой ночью мне пришлось спать под проливным дождем, после чего я весь день продолжала идти, несмотря на ливень, из-за чего у меня промокла вся одежда. Так что сегодня я буду ночевать здесь.

– Ладно, делайте что хотите, – огрызнулась она.

В течение часа в убежище царила полная тишина, но как же я обрадовалась, увидев подходящую к лагерю Ириду. Не спрашивая разрешения пары, я освободила для нее место рядом со своим спальным мешком. В тот вечер, когда мы ложились спать, чувство радости, что этой ночью я буду лежать на пыльных деревянных половицах с новым другом, не покидало меня.

Я даже практически забыла о том, что недовольная пара из Вашингтона лежит в нескольких метрах от меня, но шуршание и громкое дыхание напомнили об их присутствии. Я понятия не имела, что они там делают, хотя догадаться было несложно. Но ведь они не могли, это же из ряда вон выходящее… Да, мне не показалось, они занимались любовью!

Я не собиралась доставать налобный фонарик и светить на них, ведь мне было слишком противно и страшно, чтобы что-то сказать, но, услышав глубокий вздох, за которым последовал еще один, я убедилась в том, что происходило в двух метрах от нас с Иридой. Неудивительно, что они попросили меня поставить палатку снаружи. Мне было настолько мерзко и неприятно от происходящего, что я с нетерпением ждала момента, когда смогу уйти отсюда.

На следующее утро я вышла на тропу еще до рассвета. Казалось, что попытка отделиться от нежелательной компании стала тем мотивирующим фактором, который смог бы привести меня в Мэн.

И снова день начался с холодного непрекращающегося дождя. До бассейна реки Ноличаки и окраин Эрвина, штат Теннесси, оставалось шесть километров по склону. Мне очень хотелось остановиться.

Я знала, что Культиватор находится сейчас в Эрвине и что Ирида тоже скоро туда прибудет. В Эрвине можно было найти хостелы и гостиницы, продуктовые магазины и рестораны. На вывеске приюта «Ноу-Бизнес-Ноб» упоминалось, что в нем есть джакузи и кафе с пиццей на любой вкус. Но мне нужно было продолжать поход, ведь я договорилась встретиться с друзьями в Баннер-Элк, Северная Каролина, в воскресенье. Это означало, что за двое суток мне нужно было пройти восемьдесят километров.

Тогда мне пришлось собрать всю свою волю в кулак и не обращать внимания на соседнее здание хостела и асфальтированную дорогу, ведущую в город, а прямо сейчас начать подъем на хребет Унака, расстояние которого насчитывало 1219 метров.

Остановки на то, чтобы перекусить, я делала крайне редко и только после того, как понимала, что прошла достаточно большое расстояние. Это я делала, чтобы у меня не возникало соблазна развернуться и пойти обратно в Эрвин.

За первые несколько недель похода чувство голода, казалось, ослабло, но после того, как я покинула Дымчатые горы, стала замечать, что аппетит растет в геометрической прогрессии. Сегодня утром, заглянув в сумку с едой, я поймала себя на мысли, что, хотя оставшуюся еду нужно растянуть еще на два дня, я настолько голодна, что готова съесть ее зараз.

В попытках найти баланс между самоограничением и желанием я съела больше, чем следовало, но не все.

Подъем на Унаку был трудным, действительно трудным. Здесь не было живописных видов, а мой нарушенный накануне сон в сочетании с дефицитом калорий абсолютно истощили организм, к тому же все время мне приходилось подниматься в гору.

Впервые с начала похода я задумалась о том, что мне скучно. Не то чтобы быть пораженной молнией, попасть в снежную бурю или заблудиться в тумане на вершине Большой Лысой горы было весело, но все эти события были в новинку и наполняли меня адреналином, а подъем в гору под проливным дождем уже не казался чем-то особенным.

Меня не покидало чувство голода, я устала, а сам процесс никак не удивлял и вгонял в тоску.

Тогда я задумалась о том, сколько мне еще предстоит пройти до Мэна, и обо всех холодных и мокрых подъемах, которые ожидали меня по пути. Вслед за своими мыслями я и вовсе начала сомневаться, что смогу физически добраться до финальной точки маршрута. И по мере того как росло мое отчаяние, рос и градус наклона горы. Я всячески пыталась занять свой разум другими мыслями, кроме того, что мне нужно идти, но боль в плечах, желудке и жжение в икрах не позволяли думать ни о чем другом. В разгар борьбы с собой я ухватилась за самый банальный и незамысловатый мотив, который только мог прийти мне в голову: «Каждый шаг приближает меня к Мэну. Каждый шаг приближает меня к Мэну». Сначала я проговаривала эти слова в голове, но затем начала произносить их вслух. И действительно – каждый мой последующий шаг сопровождался мантрой: «Каждый шаг приближает меня к Мэну. Каждый шаг приближает меня к Мэну!»

Я прекрасно понимала, что до Мэна еще далеко, более полутора тысяч километров, но все же эта мысль мотивировала меня. Мне нужно было знать, что, несмотря на боль и дискомфорт, испытываемые сейчас, я постоянно движусь к конечной цели. Ощущение прогресса подталкивало меня к восхождению на гору, и, когда я наконец достигла вершины, мой организм полностью ослаб. Но я уже была немного дальше от начальной точки и немного ближе к Мэну.

В честь моего восхождения над головой собрались темные тучи, разразившись аплодисментами. Их бурное одобрение продолжилось потрясающим световым шоу, сопровождающимся проливным дождем. Гроза дала то, чего мне не хватало на протяжении всего утра – адреналин. Я пробиралась по запутанному сосновому бору на вершине Унаки, отчаянно пытаясь разглядеть белые блики.

Весь горный хребет был покрыт соснами, а земля устлана хвоей. Я не могла четко разглядеть грунтовую дорогу, а удары молний вводили меня в панику. Я чувствовала себя так, словно запуталась в лабиринте или потерялась в огромном парке развлечений. То, что однажды меня уже ударяла молния, не давало мне покоя.

Каждый раз, когда яркая белая вспышка озаряла лес, позвоночник напрягался, а тело замирало от страха. Теперь удар молнии ассоциировался в моем сознании с сильной болью, которая пронзила мое тело несколько недель назад. Вспомнив историю о рейнджере, в которого семь раз попадала молния, я еще больше напряглась, пытаясь найти способ поскорее спуститься с горы.

Как только я миновала вечнозеленые заросли, тропинка снова обрела очертания, и я быстро спустилась с обратной стороны хребта. Пытаясь бежать быстрее, я наступила на мокрый камень и соскользнула на несколько метров вниз по грязному склону к обрыву. Мое падение помогло мне срезать путь, но в то же время оставило раны и царапины, окончательно меня запачкав. В приличном темпе я продолжала ковылять, пытаясь с помощью дождевой воды смыть с тела грязь, но, когда ливень прекратился и молнии перестали сверкать, мотивация идти дальше пропала.

Я понимала, что нахожусь в полутора километрах или двух от убежища, где планировала провести ночь, но все равно не могла ничего с собой поделать, кроме как неуклюже плестись по тропе. Я словно была пьяной: между разумом и телом связь была слабой, и мне было трудно сосредоточить взгляд на окружающих деревьях или же на ногах. Единственное, что помогало двигаться вперед, – это мышечная память, которая формировалась в течение трех недель.

Проблуждав, как казалось, целую вечность, я добралась до лагеря «Черри-Гэп», после чего с ужасом оглядела небольшое, забитое людьми помещение. У меня даже не было сил на то, чтобы на ночь разбивать палатку, к тому же мокрую. Опустив голову, я вполголоса пробормотала:

– Здесь еще есть места?

Я даже не была уверена, что кто-то меня услышит, но тут зрелый южный акцент быстро отозвался:

– Конечно, есть место, дорогая! Я отнесу твой рюкзак, а ты можешь располагаться здесь.

Мне показалось, что в голосе звучат знакомые нотки. Подняв голову, я устремила взгляд в угол комнаты:

– Уэсли?

Меня словно парализовало от радости. Я увидела друга, который сидел, ухмыляясь, и ждал, когда я его признаю. Вместе с Уэсли мы проходили курсы в Институте Аппалачской тропы, и в группе я общалась с ним лучше всех, если не брать в расчет Сару и Дага.

Он был высоким, худым мужчиной со смуглой кожей и глубокими морщинами, которые на его лице очертила улыбка. Уэсли был пенсионером из Монтгомери, штат Алабама, и его можно было назвать настоящим южанином – громким, уверенным в себе и, что самое главное, добрым.

С улыбкой на лице он вскочил и крепко обнял меня. Я схватилась за Уэсли так, словно он восстал из мертвых. Мне казалось, что мы никогда с ним больше не увидимся, но более приятного воссоединения, чем наша встреча здесь и сейчас, быть не могло.

Уэсли помог мне разложить все вещи, с особой лаской начал уговаривать меня поскорее забраться в теплый спальный мешок, а после поделился частью своего ужина, который, по его неубедительному утверждению, он не смог доесть. Все, что я могла делать, пока он заботливо ухаживал за мной, – это лежать и улыбаться.

Убедившись, что я достаточно съела, Уэсли начал рассказывать мне истории о том, как прошел его первый месяц похода. На семинаре он сказал Уоррену, что Аппалачская тропа даст ему возможность выполнять много активной работы и проводить время на свежем воздухе. Впоследствии он получил именно то, что хотел.

Его рассказы о первых неделях, проведенных на тропе, звучали эпично, но казалось, что каждое его приключение заканчивалось либо простудой, либо травмой. Он перечислил целый список болячек, включая сломанное ребро, пневмонию и стрессовый перелом стопы. Затем он предоставил еще более впечатляющий список лекарств, которые он принимает по рецепту для того, чтобы вылечить свои недуги.

Закончив рассказывать о своих многочисленных казусах, Уэсли представил мне Депьюти. По всем признакам он напоминал Уэсли, только акцент у него был более ярко выражен, борода длиннее, а кожа отличалась насыщенным карамельным оттенком. Они уже несколько недель вместе ходили в походы.

Стремясь сравнять счет по количеству неудач, Депьюти сразу же начал свой рассказ с того, что это была его уже четвертая попытка совершить поход по А. Т. Вообще, у меня сложилось впечатление, что Депьюти нравится акцентировать внимание на трудностях, которые помешали ему добраться до Катадин. В один год это был перелом ноги, в другой – семейная трагедия, в третий – финансы. Однажды ему удалось дойти до Коннектикута, после чего он вновь сошел с тропы. Но, несмотря на череду неудач, каждой весной он выходил на гору Спрингер, вновь пытаясь добраться до Катадин.

Я восхищалась его упорством, но после такого дня, как сегодня, я пообещала себе пройти тропу с первой попытки. Это был мой единственный шанс, и если я хотела дойти до конца, то должна была выкладываться на полную, так как возвращаться не собиралась. Я спала, пока Уэсли и Депьюти пытались убедить пятерых жителей Новой Англии, ночевавших в убежище вместе с нами, что Юг технически не проиграл войну. Да благословит Господь этих двоих, если они когда-нибудь доберутся до Мэриленда!

Приют «Черри-Гэп», Теннесси,

в направлении к Дамаску,

Виргиния – 168,8 км

На спуске с горы Рон, длина которого составляет около 22 километров, к шоссе 19E открываются одни из лучших пейзажей Аппалачской тропы. С вершин гор Биг- и Литл-Хамп можно увидеть бескрайние поля с сочной колышущейся травой, а также соседние вершины, расположенные в Северной Каролине, Теннесси и Виргинии. По мере приближения к границе с Виргинией тропа переходит от высоких пиков к ровным хребтам и более плавным перепадам высот. Долгожданное прибытие в Дамаск, штат Виргиния, знаменует собой пересечение границы нового штата и означает, что пройдено уже семьсот двадцать километров.

Меня поражает влияние сна на организм. Забравшись в спальный мешок, я чувствовала себя изнеможённо и болезненно, но после девяти часов сна я вновь проснулась здоровой и полной сил. Открыв глаза и увидев рядом с собой храпящего Уэсли, я сразу же пробудилась. Несмотря на то что накануне я чуть ли не зареклась больше не ходить в походы, наступил новый день, и тропа звала меня. Впервые за два дня дождь прекратился. Разбудив Уэсли и пожелав ему доброго пути, я покинула территорию лагеря, продолжив идти на север.

На тропе было тихо, ветер успокоился, в лесу царила полная безмятежность. Единственным шумом был хруст веток и шорох листьев под моими ботинками. Воспоминания о прекрасных людях, появившихся в моей жизни в недавнее время, не давали мне грустить.

В голове крутились мысли, что скоро я доберусь до Баннер-Элк. Я представляла, как гордый за меня отец рассказывает всем знакомым о том, чем я занимаюсь, а мама, слушая это, стоит рядом, закатывая глаза.

Внезапно чьи-то шаги прервали мои размышления. В лесу звук шагов ни с чем не спутаешь, и то, что я услышала, явно было ими, но это была не я, тем более звуки доносились с другой стороны. Повернув голову направо, я увидела стоящего в трех метрах от меня крупного мужчину, одетого в камуфляж с ног до головы, в руках которого был дробовик.

– Вы, случайно, не видели здесь индеек? – спросил мужчина.

– Индеек? – повторила я, широко раскрыв глаза и все еще пребывая в шоке.

– Да, индеек. – На этот раз он произнес слова очень четко, пытаясь выставить меня идиоткой.

Наступило неловкое молчание. Я не была противницей охоты, но мне не понравилась его манера общения. В частности то, что одетый в камуфляжный комбинезон мужчина, в руках которого было огромное ружье, решил напугать меня. Он целился в диких животных, которых я надеялась увидеть живыми. Еще страшнее было от того, что изначально я не видела охотника. Лишь приблизившись на несколько метров, я сумела его разглядеть. Он совершенно не двигался и был хорошо замаскирован. Охотник молча наблюдал за тем, как я приближаюсь. Вдруг резко и без предупреждений он оказался рядом со мной. Разве охотники не должны носить ярко-оранжевые кепки или что-то в этом роде?

Мне хотелось послать его, сказав, что за несколько недель я не увидела здесь ни одной дикой индейки и что его охота не увенчается успехом, но вместо этого, нахмурившись, ответила:

– Нет здесь никаких индеек.

Мужчина все же попытался искупить свою вину, осознав, что произвел на меня негативное впечатление. Собираясь уходить, с нотами принужденности он сказал:

– Что ж, удачного похода, и опасайтесь охотников! Сегодня первый день сезона.

Сезона. Сезона охоты на индеек. Отлично. Сегодня меня не напугала гроза, зато пришлось понервничать из-за человека в камуфляже, бегающего по лесу с заряженным ружьем. Весь оставшийся день меня мучила паранойя. Особенно она давала о себе знать в моменты, когда мне нужно было в туалет, а я боялась, что кто-то из мужчин сейчас прячется и подглядывает за мной.

К счастью, не у всех охотников хватает мотивации, чтобы подняться на гору высотою в 1828 метров, чтобы отыскать там индейку. Именно поэтому мне удалось добраться до вершины горы Рон, так ни с кем не пересекшись. На Рон, как и на Унаку, зверски тяжело подниматься. Скалистый склон и крутой подъем горы, как многие говорят, могут конкурировать с вершинами в Нью-Гэмпшире и Мэне.

Несмотря на довольно долгий подъем, я одолела его с относительной легкостью, чего нельзя было сказать о восхождении на Унаку.

На вершине горы Рон растет еловый лес, из-за которого с нее не видно ни одного пейзажа. Однако в двух километрах от этой точки вид с тропы открывается на безлесный гребень, поросший высокими золотистыми стеблями травы, колеблющимися, как волны, на ветру.

Среди колышущихся просторов янтарного оттенка можно заметить несколько темно-зеленых островков рододендрона. До сих пор в основном я видела такие кусты с листьями, плотно свернутыми, как сигары, и направленными к земле, но знала, что, когда потеплеет, куст рододендрона разожмет кулаки и раскроет их к небу. В тот полдень растения на горе Рон распустили свои листья, повернув их к небу. Подражая рододендрону, я подняла руки к чистой голубизне над головой. Мне было так хорошо, что я остановилась, посмотрела на небо и начала кружиться. Я чувствовала себя свободно и безопасно, словно беспечный ребенок. У меня закружилась голова, после чего я остановилась и попыталась сделать несколько шагов по прямой.

Когда тропа вновь привела в лес, меня переполнял восторг, вызванный красотой окружающей природы. Лес пропитался дождем, который не прекращал лить предыдущие два дня.

Зелень словно стала еще ярче, а запах олицетворял все живое. С каждым шагом росло мое восхищение, а сама тропа, казалось, вела к чему-то еще более прекрасному, продолжая плавно спускаться вниз.

В тот день, кроме охотника, я никого не встретила. Добравшись до Литл-Хамп, я заметила, что тропа вновь простирается вдаль, но в поле зрения не было ни одного человека. Казалось, что вся гора была в моем распоряжении. С Литл-Хамп открывался вид на бескрайние горы Голубого хребта, краски которого, как и положено их названию, переходили из светло-коричневого в калейдоскоп оттенков голубого. Любуясь закатом, я шла вдоль горной линии к вершине соседнего Биг-Хамп. Небо озарилось палитрой оранжевого, розового и желтого, которую было бы невозможно передать обычными красками. А когда солнце зашло, вырвавшись из плена голубых оттенков, все над головой окрасилось в великолепный малиновый.

Меня охватило благоговение. Спонтанно и без раздумий я крикнула:

– Благодарю Бога!

Тут я почувствовала себя нелепо.

Петь вслух я уже, конечно, привыкла, но кричать, обращаясь к Богу, существование которого большинство людей на тропе отрицают, казалось странным. А если бы меня кто-то услышал? Если бы в этот момент в траве прятался охотник и теперь он думает, что я какая-то сумасшедшая?

Я не предполагала, что в походе так часто будут всплывать темы о Боге и религии, и не очень-то рассчитывала на какие-то испытания или что Он будет пытаться как-то изменить мое мышление. Мне казалось, что мы просто сохраним статус-кво до тех пор, пока я не закончу учебу в Мэне и не начну ходить в церковь. Но в тот вечер, любуясь закатом, наслаждаясь запахом гор и звуком сверчков, я поняла, что Бог все предусмотрел для меня. Тогда мне вспомнился один библейский стих, в котором говорится, что, даже если люди не смогут прославить Его, скалы будут воспевать Его славу. А они именно это и делали: горы пели хвалу Богу, мелодично и с особым почтением. Мне бы так хотелось быть похожей на эту вершину.

На следующее утро я отправилась в небольшой поход по 19E, где планировала встретиться с Хизер. Проснувшись довольно рано, я надеялась поскорее увидеть родное лицо и принять душ. Когда небо было еще затянуто тучами, я собрала вещи и отправилась в путь. По мере того как солнце поднималось над горизонтом, я начала замечать, как блекнут на его фоне белые огни. Казалось, будто кто-то пытался снять их с деревьев и камней, выстроившихся вдоль маршрута. В конце концов тропа вывела меня из леса, после чего я попала на гравийную дорогу, проходящую через села. Переносные дома, усеявшие дорогу, казались уже совсем старыми: они стояли под наклоном, у каких-то были проблемы с крышей, а у некоторых и вовсе отсутствовала часть фасада или же были разбиты окна.

При этом каждый дом охранялся хотя бы одной сторожевой собакой, бросавшейся на меня с оскаленными зубами и слюной, стекавшей по морде.

Большие, маленькие – неважно, я была в ужасе от каждого терьера, гончей и неотличимой от других шавки, бежавшей в мою сторону. Что меня еще больше напрягло, так это женщина, стоявшая у окна, которая улыбалась, в то время как два ее питбуля рычали, лаяли и уже были готовы напасть на меня.

Добравшись до шоссе, я с облегчением вздохнула, ведь по пути меня никто не растерзал. Я стояла и ждала Хизер, которая должна была подъехать и забрать меня к себе. Но тут я вспомнила, что она предупреждала, что, выйдя на дорогу, я должна увидеть знак и парковку, но ничего подобного здесь не было. Мы договорились встретиться в другом месте!

Как такое могло случиться? Я шла по белым меткам, но, скорее всего, свернула либо не на ту тропу, либо же на ту, по которой уже шла.

Аппалачская тропа из года в год немного изменяет свой маршрут. Иногда это происходит под воздействием стихийных бедствий, таких как наводнения или обвалы, иногда – из-за прав собственности и земельных ограничений, а порой те, кто следит за тропой, меняют маршрут, чтобы открыть путешественникам новые виды или облегчить подъем. Я понимала, что это необходимо, но не знала, что старые метки все еще существуют и могут сбить туристов с пути!

Не имея ни малейшего представления о том, где я нахожусь и в каком направлении мне следует идти, я достала телефон и набрала Хизер, но та не брала трубку. Тогда я решила идти вдоль обочины, надеясь, что она может проехать мимо или что я смогу выйти на официальный маршрут Аппалачской тропы. Но в течение пяти минут я не увидела ни одной машины, не говоря уже об автомобиле Хизер, и окончательно засомневалась в том, что иду в нужном направлении.

Не зная, что делать дальше, я встала как вкопанная, но тут же на горизонте увидела белый пикап. Когда он проезжал мимо, я отошла от дороги на несколько шагов. Вдруг автомобиль начал замедлять ход, а в нескольких десятках метров передо мной он полностью остановился. Я не понимала, было ли это из-за меня или нет, а если и из-за меня, то не понимала, хорошо это или плохо.

Мужчина крепкого телосложения со светлыми волосами высунул голову из бокового окна водителя и крикнул:

– Тебя подвезти?

Мне не очень нравилась идея садиться в машину к незнакомому мужчине, но я подумала, что, возможно, он сможет помочь мне отсюда выбраться.

– Эм… Я пытаюсь добраться до Аппалачской тропы со стороны 19E, там меня должны встретить друзья.

– Ну, это далеко отсюда, вы идете совсем не в том направлении. Но я могу подвезти вас до места, откуда вы сможете дозвониться до своих друзей.

Я помню, что пообещала себе не ездить автостопом, точнее, мне запретила это делать мама. Но ведь я не просила меня подвозить, мне предложили сами. Это же меняет ситуацию, верно? Я нерешительно кивнула:

– Спасибо, было бы здорово.

Я положила рюкзак на заднее сиденье и начала забираться в пикап:

– Ездить сзади запрещено, – произнес он. – Я не буду кусаться, обещаю.

Тогда я пересела на переднее сиденье.

Бутч, водитель, показался мне довольно дружелюбным. Он улыбался и расспрашивал меня о том, как проходит поход. Разговор с ним немного успокоил меня. Однако, когда он начал настаивать на том, чтобы мы вместе поехали к нему, у меня появились сомнения, что сесть в машину было правильным решением.

– Место, в которое мы поедем, находится совсем рядом, – сказал он, – оттуда ты сможешь бесплатно позвонить.

– О нет, на самом деле вы можете просто высадить меня на заправке, у кафе или где-нибудь еще.

– Нет, не переживай, – спокойно произнес он, – нам совсем недолго ехать, гораздо ближе, чем до заправки, и сегодня утром там должно быть тихо.

Тихо? Я нервно проверила, не закрыта ли пассажирская дверь.

– Ну, понимаешь, в пятницу или субботу вечером там обычно шумно, много пьяных, которым нечем заняться, но сегодня у нас есть возможность побыть там вдвоем, – продолжал Бутч.

Я медленно протянула руку к ручке двери на случай, если резко потребуется выскочить. Когда мы подъехали к «Пивомойке Бутча», все приобрело смысл. Если бы Бутч с самого начала сказал, что у него есть бар, я бы так не нервничала.

Оттуда я позвонила Хизер, и за те тридцать минут, пока она ехала, Бутч накормил меня завтраком и рассказал, как летом он путешествовал автостопом из Теннесси до Аляски.

– Тем летом я повстречал огромное количество готовых прийти на помощь людей. Теперь моя очередь помогать другим. Ты уже говорила, что у тебя здесь неподалеку живут друзья, но, если вдруг понадобится помощь или тебя будет нужно подвезти до тропы, вот мой номер. Звони мне, буду рад помочь.

Мне стало стыдно за то, что, когда мы ехали, я подозревала его в неладном. Несмотря на то что у Бутча был суровый и немного потрепанный вид, он ничего от меня не утаивал. Он был аппалачским альпинистом в третьем поколении, трудолюбивым, порядочным и добрым.

С семьей Хизер, Смитами, мы дружили всю жизнь. Они жили в нескольких километрах от тропы в соседнем Баннер-Элк. Хизер была подругой моей мамы, а я неплохо общалась с ее старшими детьми. Я знала эту семью с самого рождения, и с первого дня похода эта встреча была наиболее долгожданной. Несмотря на то что во мне присутствовало чувство вины за то, что после Дымчатых гор я вернулась домой, отменять встречу со Смитами в Баннер-Элк я не собиралась.

Еще до выхода на Аппалачскую тропу я решила, что это путешествие будет не просто походом. Конечно, многое заключалось именно в том, сколько и как быстро я пройду, но неотъемлемой его частью являлись люди и места.

Знакомство с городами и культурами было для меня не менее важным, чем время, проведенное на тропе.

День, который я провела в Баннер-Элк, был на удивление обычным. Было воскресенье, мы пошли в церковь, где служил муж Хизер, Джефф. Днем мы смотрели, как ее младшая дочь играет в футбол, а вечером устроили семейный ужин. Помимо рутинных дел, не было ничего. Мне не нужно было никуда идти или с кем-то встречаться, не нужно было думать о работе или учебе. Я могла полностью расслабиться на время своего визита. В ту ночь, сидя на кухне, мы с Хизер болтали на протяжении нескольких часов. В один момент она заставила меня снять обувь, чтобы дать ей возможность помассировать мои больные отекшие ноги.

– Как думаете, чем вы будете заниматься, когда ваша дочь окончит школу и вылетит из гнездышка? – поинтересовалась я.

– Ой, поверь, многим, – рассмеялась она. – Из-за того что я забеременела первым ребенком, диплом магистра об окончании архитектурного факультета так и пролежал без дела, пылясь на полке. Мне бы хотелось вернуться к дизайну. А если бы это дело удалось совместить с моим увлечением фотографией, я была бы самой счастливой на планете.

– Я даже не знала, что у вас есть архитектурное образование, – удивилась я.

– Ах да, – с улыбкой продолжила она, – это потому, что к тому времени, как ты появилась на свет, моей работой стали дети. Все это время я забирала их после школы, посещала вместе с ними спортивные секции, устраивала для них ночевки. Так странно осознавать, что этот этап жизни подходит к концу.

Тогда я задумалась о потраченных на меня и братьев годах жизни мамы. Честно говоря, я никогда не задумывалась о том, что когда-то она выбрала нас, а не карьеру.

– Вы не жалеете, что не работаете сейчас?

Я понимала, что, скорее всего, этот вопрос слишком личный, но мне действительно хотелось знать на него ответ.

– Нет, нет, вовсе нет. Некоторые женщины хотят работать или вынуждены работать, и я это очень уважаю, но все же, как я считаю, мне несказанно повезло, что я смогла провести все эти годы со своими детками.

Мы с мамой часто ссоримся. Но после разговора с Хизер я посмотрела на ситуацию под другим углом. Я всегда любила маму, но теперь начала с особым уважением относиться ко всему, что она для нас делала и делает по сей день.

Вернувшись на тропу, я продолжала размышлять о ценности близких для меня людей, и несмотря на то, что физически я находилась далеко от них, связь с ними становилась крепче, а благодарность за их присутствие в моей жизнь росла.

Тропа также научила меня не забывать, что у каждого человека есть своя история. До визита в Баннер-Элк я воспринимала Хизер просто как любящую маму, но теперь я увидела в ней и профессионального фотографа, и заботливую жену, и архитектора, и потрясающую хозяйку, которая параллельно успевает выезжать со всей семьей на отдых.

И вот, после визита к Смитам, я возвращаюсь на тропу, чувствуя себя отдохнувшей и полной сил. Я скучала по лесу и была рада сюда вернуться. Стоял прекрасный весенний день. Было не слишком жарко и не слишком холодно, а голубое небо так и манило людей выбраться на природу.

Тропа также научила меня не забывать, что у каждого человека есть своя история.

Однако мне бы хотелось, чтобы некоторые из них остались дома. Например, такие как мужчина в белой футболке и джинсовых шортах, который несся с бешеной скоростью на своем квадроцикле и сбил меня. Я не понимала, осознает ли он, что он сейчас делает. Но, что я точно знала, так это то, что издающие шум четырехколесные мотоциклы разрывают землю и кататься на них здесь запрещено. Возможно, этот тощий мужчина, везущий кефаль, даже не подозревал о подобных запретах.

Через мгновение после того, как он безрассудно пронесся мимо, крича и разбрызгивая грязь по моим ногам, его собаки, два питбуля, которых, как мне казалось, я уже видела, прижали меня к дереву. Они лаяли, рычали, их слюни пенились, а сами собаки питались моим страхом до тех пор, пока хозяин не позвал их и они не помчались за ним по тропе.

Через несколько километров тропа вышла к сельскому кладбищу, а затем захватила небольшой участок асфальтированной дороги, простелив путь к кирпичной церквушке. В сорока метрах от дороги, на краю поля, возле пикапа стояла компания восемнадцати-девятнадцатилетних парней. Несколько человек курили сигареты, а один пил из фляжки.

– Иди быстрее, – сказала я себе, но было уже слишком поздно.

Они увидели меня, и начались крики:

– Эй, дорогая, как тебя зовут? Не хочешь подойти к нам? Давай, детка, куда спешишь? Ты испугалась?

Они засмеялись, после чего некоторые начали двигаться в мою сторону.

Сердце забилось еще быстрее, когда они начали бежать ко мне. С насмешками я бы могла справиться, но то, что они побежали, казалось угрожающим. До леса оставалось идти всего несколько шагов, поэтому, притворившись, что не слышу их, я старалась не ускорять темп. Спрятавшись за деревьями, я начала бежать и пробежала как минимум четверть километра, прежде чем замедлила шаг до очень быстрой ходьбы.

– Безобидные, – говорила я себе, – эти парни, вероятно, абсолютно безобидные. Они просто подростки, которым нечем заняться.

Но несмотря на попытки успокоить себя, у меня скрутило желудок, а тревога не уходила в течение еще нескольких часов.

По мере того как день продолжался, я все дальше пряталась от цивилизации, идя в привычном темпе. В конце концов я перестала прокручивать у себя в голове ситуацию, произошедшую утром, и погрузилась в размышления.

Оставаясь наедине со своими мыслями в повседневной жизни, я никогда не приходила к какому-то выводу. Вместо этого одна мысль перетекала в другую, которая в свою очередь вела к третьей, а громкий шум, яркий свет или дела, которые предстояло сделать, постоянно уводили меня в совершенно другом направлении.

На тропе же за одной точкой зрения следовала другая, а затем и противоположная, приводившая к совершенно новому умозаключению, после которого на душе наступал покой. Покой не как пустота в голове, а, наоборот, как баланс, найденный между мозгом и душой.

Несколько раз я пыталась проверить, насколько долго я могу находиться в раздумьях, не приходя к какому-то заключению, но, как бы долго ни длились мои размышления, конец был всегда одинаковым. Наступало умиротворение, мир затихал, и в нем, кроме меня, никого не было.

В один из таких моментов, когда я находилась в полной гармонии с собой после бесконечных рассуждений, одна из палок, лежавших на земле, начала двигаться. Испугавшись, я отскочила на другую сторону тропы и закричала:

– Змея!

Это была первая змея, которую я повстречала за время похода. Я ненавижу змей, не знаю почему, но ненавижу.

Она была черного цвета. Вспомнив, что такие змеи не ядовиты, я отошла на несколько метров и стала наблюдать, что же она будет делать дальше. По большей части она просто грелась на солнышке, оставаясь неподвижной, но стоило ей хоть немного пошевелиться или зашипеть, как я замирала от страха.

Змея не пыталась укусить меня, что еще больше удивило. Моя нога находилась всего в нескольких сантиметрах от ее головы, и она с легкостью могла вонзить свои клыки в ступню. Однако вместо этого она просто уползла. Так близко к ненавистному мною виду рептилий я еще не приближалась. Тогда я пообещала себе, что, если мне придется еще раз оказаться в такой ситуации, я буду принимать более обдуманные решения, а не впадать в панику.

Через тридцать минут я чуть не наступила уже на другую змею. За шестьсот пройденных километров мне не попадалось ни одной змеи на пути, а тут сразу две в течение часа.

Она выглядела точно так же, как и предыдущая, которую я приняла за упавшую ветку. Когда я находилась на расстоянии полметра от змеи, она быстро уползла, приближаясь к соседнему дереву белой акации. Какое бы я ни испытывала отвращение к ним, было интересно наблюдать, как она взбирается на дерево. Сцепившись с корой, змея быстро начала ползти вверх, обвивая ствол буквой S. Когда она поднялась достаточно высоко, примерно на полтора метра, я решила, что пора двигаться дальше.

За последние пару дней я уже и позабыла о том, что может пойти дождь, но на следующее утро проснулась от холодных мелких капель. С момента, когда ливень шел в последний раз, прошло два прекрасных дня, и мне не хотелось снова разбирать промокшую палатку и запихивать ее во влажный рюкзак. Тогда я подумала, что уж лучше был бы снег, чем дождь в невыносимую жару. По крайней мере, я бы оставалась относительно сухой, не то что сейчас. От пронизывающего ветра и проливного дождя ты находишься в постоянном напряжении, а конечности начинают неметь. К этому времени я уже проследила прямую зависимость моего аппетита от климатических условий. На протяжении нескольких часов я была голодна и хотела есть, но, как только температура упала и пошел дождь, аппетит пропал на весь день. Сейчас я уже жалела, что не съела все три шоколадки, которые у меня были, в предыдущий день, а решила оставить одну или две на сегодня.

По моей логике, вчера у меня было пять батончиков, съев три из которых я бы знатно облегчила себе рюкзак, а до Дамаска добиралась бы налегке. Мне было настолько вкусно, что я могла бы проглотить все пять. То, сколько я могу себе позволить съесть зараз, было для меня непривычно. Когда я закупалась продуктами в прошлые разы, мне казалось, что всего будет хватать и я даже не успею все доесть, дойдя до следующего города. Но ситуация складывалась иначе: еда заканчивалась гораздо быстрее, чем я ожидала. И каждый раз, подходя к городу, я умирала от голода с пустым рюкзаком.

Сегодня за обедом я поняла, что мне нужно научиться рассчитывать запасы еды. Чтобы не было ситуаций, когда я добираюсь до следующего магазина и чуть не умираю от голода.

Единственный плюс холодного дождя заключался в том, что мотивации идти было гораздо больше. Когда у меня немели конечности и из всего я могла почувствовать только дыхание, мне хотелось пройти предстоящие километры за день, а затем свернуться калачиком и зарыться в спальный мешок. Один лишь раз остановившись на перекус, я продолжала идти на протяжении 32 километров, после чего в четыре вечера мне удалось добраться до убежища «Вандевентер». Кроме меня, там никого не было, поэтому первым делом я разделась догола. Содрав с себя как можно быстрее мокрую одежду, я переоделась в теплую и сухую, пока никто не пришел. Распаковав свой теплый спальный мешок, я накинула его на холодное дрожащее тело. Мне очень хотелось есть, но я боялась, что, прикоснувшись к еде, я не смогу остановиться и у меня ничего не останется на следующие полтора дня.

Немного согревшись, я решила посмотреть, что здесь есть, пока искала кассу. Вдруг в углу я заметила мусор. По крайней мере, так я думала сначала. Видимо, кто-то решил так же, поэтому и оставил его здесь. Но это был вовсе не мусор, а открытая упаковка тортеллини. Это была не та твердая паста, которая продается в коробке, а полуфабрикат, который можно найти в холодильнике любого продуктового магазина и который уже был мягким, даже будучи неприготовленным. Если бы у меня все еще была походная плита, я бы вскипятила воду и сварила макароны. Однако вместо этого я просто засовывала в рот холодное тесто в форме ракушек, пытаясь скрасить ситуацию чем-то наподобие сыра. Я понятия не имела, как давно эти макароны лежат здесь, кто их ел и не угощались ли ими до меня мыши, но мне очень хотелось есть, а это блюдо явно помогло бы мне не умереть с голоду. Несмотря на то что мне было стыдно за то, что я делаю, чувство благодарности не покидало меня.

Со временем в приют начали прибывать другие туристы, с которыми мне не приходилось встречаться ранее. Сначала подошли двое парней лет двадцати пяти, а затем еще трое мальчишек, только что окончивших школу. Меня поразило, что трое ребят, которые еще даже не поступили в колледж, смогли организовать совместный поход по тропе. Их молодость и энтузиазм были заразительны, а рассказы о бесчисленных казусах и неверно принятых во время похода решениях дали мне понять, что на тропе есть люди еще более наивные и неосмотрительные, чем я. Незадолго до того, как начало темнеть, один из парнишек начал явно выделываться в попытках привлечь мое внимание.

– Ребята, вы знаете, что в этом убежище убили человека? – ухмыльнувшись, спросил мальчишка лет семнадцати.

Сначала я подумала, что он шутит, и, как я догадываюсь, парни, которые пришли сюда первыми, тоже, потому что один из них саркастично ответил:

– Да, точно.

– Нет, серьезно, – подтвердил другой парень, – здесь произошло одно из первых убийств на Аппалачской тропе. Двадцатидвухлетнюю девушку, гулявшую здесь в одиночку, зарубили топором. С тех пор некоторые считают, что здесь живет привидение.

Затем к ним присоединился третий парень, начав издавать звуки, воспроизводимые якобы призраком, под песню из «Сумеречной зоны»[9]. Мне было очень неприятно слушать их истории. Я знала, что на Аппалачской тропе случались убийства, но не хотела ничего про них слышать – особенно про те, которые происходили с молодыми девчонками, идущими в одиночку.

Я думала, что путь до Дамаска займет еще полтора дня, но, преодолев тридцать километров до двух часов дня, я встала перед выбором. Было настоящим испытанием делать остановку в четыре вечера. Мне не хотелось ждать захода солнца. Если бы я остановилась сейчас, то мне нечем было бы заняться в ближайшие шесть часов. С другой стороны, я уже прошла тридцать километров, а до Дамаска оставалось еще десять. Самый долгий день моего похода составил сорок два километра, пройти которые было очень непросто.

Обычно я спокойно прохожу от тридцати до сорока километров за день, но сегодня дорога давалась на удивление легко, и у меня еще оставались силы. Вдруг мне резко захотелось пиццы. Но ближайшее место отсюда, где я могла бы ее купить, находилось в сорока восьми километрах от начальной точки моего сегодняшнего похода. Казалось, что это слишком далеко.

Пока я пыталась решить, как лучше поступить, ко мне подошли два туриста лет двадцати. Как оказалось, они были братьями. Прошлым вечером я не видела их в лагере, они разбили палатку чуть дальше.

– Мы не хотели ночевать там, где когда-то убили человека, – возразил старший брат.

Не подозревая о том, что легенды об убийстве ходят и в этом лагере, они начали разбирать рюкзаки.

– Ты сегодня никуда больше не собираешься? – поинтересовался младший брат.

– Не знаю. Обычно я так рано не останавливаюсь, но пройти сорок восемь километров за день кажется нереальным. Я бы продолжила поход, но не понимаю, успею ли добраться до Дамаска до того, как начнет темнеть.

– Мы уже достаточно прошли за сегодня и тоже не знаем, что нам делать в оставшуюся часть дня. Нельзя ждать до завтра. Будет здорово, если мы вместе отправимся в Дамаск. К тому же в городе есть пиццерия и другие кафе, а еще у нас будет возможность впервые за две недели принять душ.

Две недели? В эту секунду я обратила внимание на неприятный запах. Самое долгое мое время без душа – четыре дня.

В конце концов решение было простым: пицца, душ и хостел победили прогнившие доски, на которых мы могли спать этой ночью. Мы отправились в Дамаск.

Дамаск – самый приятный город маршрута. Во всех заведениях нам были рады, жителей не напрягало, что грязные вонючие бродяги с рюкзаками на спине болтались поблизости. Каждый год в мае в городе проходит фестиваль под названием «Дни тропы». Этот праздник организовывают для туристов, недавно добравшихся до Виргинии. Туда приезжают путешественники прошлых лет. Главное событие на «Днях тропы» – парад туристов. Во время него по главной улице шествуют участники похода с шариками, наполненными водой, с помощью которых они защищаются от толпы с водяными пушками.

Когда я добралась до Дамаска, солнце уже садилось, и, хотя здесь не было ни водяных шаров, ни толпы, я решила с гордостью пройти по главной улице. Этот уютный городок казался просто чудесным, и, как и Хот-Спрингс, он находился на берегу реки и граничил с горами.

Угасающее солнце освещало окна главной улицы розовым цветом. Везде, куда бы я ни посмотрела, висели таблички, приветствующие туристов и предоставляющие информацию о конкретных услугах, таких как маршрутные такси, хостелы или магазины. В других городах, в которых мне удалось побывать за это время, туристов чаще всего обходили стороной, но в Дамаске я чувствовала себя почетным гостем.

С целью отпраздновать свое прибытие я решила отправиться в итальянский ресторан. Сначала все мое внимание было направлено исключительно на еду, но после нескольких кусочков пиццы с помидорами, фетой и банановым перцем меня вдруг осенило: я прошла почти восемьсот километров. Преодолев один из самых сложных участков маршрута вдоль границы Северной Каролины и Теннесси, я добралась до Виргинии.

С чувством выполненного долга я продолжала наслаждаться пиццей. Мне пришло в голову, что впервые в жизни я ела в ресторане в одиночку. Раньше я так переживала, когда мне приходилось ходить в кафе одной. Мне было важно найти там кого-нибудь, к кому я смогу подсесть. Казалось, что, если я буду сидеть одна, люди подумают, что у меня нет друзей. Однако сегодня отсутствие компании меня никак не смутило. Мне так нравилось находиться наедине с собой еще и в полнейшей тишине. Я чувствовала себя абсолютно счастливой и полной уверенности, подкрепленной восемьюстами километрами, которые были позади.

«То место» – это обыкновенное двухэтажное здание, которое из местной церкви превратили в ночлежку, где теперь могут оставаться туристы. За предложенное пожертвование в три доллара мне были предоставлены четыре стены, деревянная двухъярусная кровать и внутренний водопровод.

Приняв горячий душ, я отправилась на поиски тихого места, где смогу расположиться. Найдя комнату, где не было ни людей, ни рюкзаков, я закрыла дверь и расстелила спальный мешок на ближайшей койке. За этот день я прошла наибольшее количество километров за все время похода, а накануне плохо спала, поэтому улечься мне хотелось гораздо больше, чем с кем-то беседовать.

Едва я закрыла глаза, как кто-то хлопнул входной дверью. Когда тяжелые шаги стали громче, я испугалась. Наступила небольшая пауза, после чего дверь моей комнаты распахнулась и в нее вошел чрезвычайно крупный, грубый мужчина средних лет.

Одежда на нем была мокрой и грязной, а неопрятная борода доходила до выпирающего живота. Взглянув на меня, он произнес:

– Приветствую вас, миледи. Не найдется ли здесь места для пирата?

Пирата? Хоть я и опешила, все же постаралась продолжить диалог:

– Ну, здесь много свободных коек… кроме этой. Полагаю, вы можете занять любую, какую пожелаете.

– Ах, спасибо, леди. Усталым костям приятно отдохнуть.

– Как вас зовут? – спросила я.

– Меня зовут капитан Джек Дэниелс, но вы можете звать меня просто Капитан.

Я поинтересовалась у него, с какой точки он стартовал сегодня утром, на что он ответил, что его исходной позицией были Дымчатые горы.

– Но, Капитан, разве они находятся не в двухстах милях отсюда?

– Вы правы, миледи, но там было слишком холодно, поэтому я решил отправиться в Виргинию.

Тогда я поинтересовалась, как он путешествует. Оказалось, он ходит в походы на протяжении пятнадцати лет.

– Пятнадцати лет? – переспросила я.

Капитан рассказал, что у него было несколько небольших предприятий, построенных неподалеку от тропы, и до них он добирался, путешествуя пешком или же автостопом, отправляясь из одного города в другой.

Он начал перечислять все свои бизнес-начинания: одно из них было связано с GPS, другое – с продажей хот-догов, третье – с прокатом велосипедов.

Мне было очень сложно воспринимать какую-либо информацию в тот момент, поэтому я быстро устала от его рассказов. Капитан даже предложил мне работу в одном из его заведений. Конечно, я отказалась, но пообещала, что, в случае чего, найду его после того, как завершу маршрут. У капитана из-за его подвижного образа жизни даже появился официальный клуб. Он и двое его друзей занимались организацией экспедиций. Больше всего меня поразило, что у этого клуба были свои рекламные материалы – шапки с вышивкой и визитки.

Капитан дал мне свою карточку. Присмотревшись, я удивилась, что на одной из ее сторон был написан библейский стих, посередине – дыра, а на обратной стороне жирным шрифтом написано: «Писаю – не трогать!» Он рассказал, что прорезь посередине сделана для того, чтобы он мог надевать карточку на горлышко бутылки пива и ее никто не трогал, пока он ходит в туалет. Капитан закончил свое выступление, распаковал рюкзак, а затем показал мне свой походный талисман: мягкую куклу-пирата, очень похожую на него.

Наконец, заметив, что я устала, Капитан положил вещи на койку рядом со мной, взял бутылку, от которой, как ни странно, пахло не водой, и отправился искать себе собеседников в городе.

Дамаск, Виргиния,

немного дальше Пирисбурга,

Виргиния – 265 км

Пасторальные пейзажи юго-западной Виргинии захватывают дух. Это один из самых труднодоступных участков маршрута, который начинается с открытых просторов Национального парка «Грейсон-Хайлендс», который часто сравнивают со скалистыми холмами Монтаны. Хотя пейзажи здесь потрясающие, для многих изюминкой являются именно дикие пони, которые свободно разгуливают по территории. Тропа проходит мимо «Грейсон-Хайлендс», по возвышенным угодьям рядом с пастбищами для скота. Живописные виды Северной Каролины и Теннесси создают ощущение, что вы смотрите на произведение искусства, но, проезжая по сельской местности юго-западной Виргинии и касаясь кончиками пальцев высокой травы, вы ощущаете себя частью картины.

На следующее утро я проснулась от хриплого, ритмичного дыхания Капитана. Не в силах заснуть вновь, я собрала вещи и направилась в прачечную – и мне там даже понравилось. Было весело, когда один из местных жителей включал одну за другой песни Хэнка Уильямса. Так и не сумев просушить свою «быстросохнущую» одежду, я сдалась, бросив ее в рюкзак и отправившись дальше в путь.

По дороге из города я решила сделать последнюю остановку, перекусив в «Сабвее». По-моему, это был единственный сетевой ресторан в Дамаске, и, хотя я поддерживаю малые бизнесы, я люблю есть именно в этом месте.

Тем утром я завтракала пятнадцатисантиметровым, посыпанным пармезаном сэндвичем на итальянском хлебе с индейкой, салатом, помидорами, луком, зеленым перцем, банановым перцем, халапеньо, орегано, с капелькой майонеза и большим количеством горчицы. Помимо этого я решила съесть еще картошку и выпить газировку. Пока я стояла у кассы, мое внимание приковал сидящий в противоположном углу турист. Тропоходцев довольно легко распознать. Обычно это волосатые вонючие мужчины, которые таскают с собой огромный рюкзак и две туристические палки.

Этот же был молодым парнем среднего роста, очень худым и с такой бледной кожей, что на его висках просвечивали голубые вены. Белое лицо резко контрастировало с темно-карими глазами и вьющимися черными волосами. Когда я впервые заметила его, он выглядел настолько погруженным в свои мысли, что, казалось, я вижу, как работает его мозг за полупрозрачным лбом.

Когда я представилась, его поведение и даже цвет кожи быстро изменились, на щеках выступил румянец. Он выглядел одновременно довольным и удивленным. Я попросилась сесть с ним рядом, и он тут же освободил для меня место.

Я многое узнала о Муте во время нашего совместного обеда. Например, что прошлой весной он окончил колледж и последние несколько месяцев работал на верфи[10] на мысе Кейп-Код.

– На каком мысе? – переспросила я

– Кейп-Код, – повторил он, – ну, Кейп-Код, в Массачусетсе.

Не зная, где это находится, я почувствовала себя глупой, хотя, судя по его реакции, должна была знать. В ходе нашего диалога многие вещи были мне непонятны. Он всячески пытался избежать пустой болтовни и беседовать на темы по типу философии и нерешенных политических вопросов. Когда Мут заговорил о теологии, он назвал себя «экзистенциальным атеистом-квакером». Я не совсем понимала, что он имеет в виду, но была уверена, что раньше с такими не встречалась. Прекрасно понимая, что на беседу уйдет больше времени, чем на поедание сэндвича, я предложила Муту отправиться в поход вместе, на что тот охотно согласился.

Когда мы вышли на тропу, он продолжил делиться своими личными убеждениями. Было понятно, что он потратил много времени на то, чтобы сформулировать их и правильно донести, но все же некоторые из его ключевых принципов я так и не смогла уловить.

Одной из причин путаницы было то, что Мут не верил ни в добро, ни в зло. Однако он утверждал, что человечество может стать лучше, если вести правильную политику.

– Допустим, я согласна с тем, что политика имеет огромное влияние на общество и может положительно или отрицательно сказываться на жизнях людей, но как она может улучшить человечество без добра или зла? Чем она лучше, если зла нет? И каковы ее цели, если добра не существует?

– Ты не понимаешь, – сказал он. В его голосе послышалось раздражение, после чего он сменил тему.

Несмотря на то что часто наши мнения не сходились, я ценила честность Мута и с удовольствием слушала его рассуждения. Было приятно познакомиться с человеком моего возраста, таким вдумчивым и любознательным. Ну, и Мут, конечно же, был не прочь поделиться своими идеями или подолгу говорить.

В один момент он наконец остановился, решив задать мне вопрос. Тогда я уже понимала, о чем он собирается спросить, но это не означало, что я была готова отвечать.

– А ты? Ты веришь в Бога?

– Да, я христианка.

Резко повернувшись в мою сторону, он спросил:

– Почему?

Когда я слышала подобные вопросы, начинала немного разочаровываться в Божьих помыслах. Ведь у Него определенно есть возможность создать нас способными понимать божественное, но Он предпочел этого не делать. Мне нужно было попытаться объяснить свое отношение ко всемогущему и весьма противоречивому Создателю Вселенной, приводя в пример неосязаемые свидетельства чудес, таинство верования и проявление благодати.

Мне нравилось разбирать кирпичики, на которых строилась вера, но это ничуть не облегчало задачу объяснить свое религиозное видение, особенно такому человеку, как Мут. Он был одним из самых прагматичных людей, которых я когда-либо встречала, поэтому ему нужна была рациональная причина, по которой я могла бы основывать свою жизнь на вере в человека, пришедшего на землю две тысячи лет назад и доведшего людей до своей казни.

Глубоко вздохнув, я начала свое пояснение:

– Христианка, потому что, прибегнув к вере, я решила, что Иисус Бог, а не убийца. С юных лет я размышляла над этим, и с тех пор мне кажется, что Бог открывает мне Себя таким образом, что я убеждаюсь в Его существовании. Христианство помогает мне понять как хорошие, так и плохие вещи. Когда я не могу найти на что-то ответ, то доверяюсь Богу. Это чаще спасает, чем сам ответ. И, что ж, самое главное, я всегда чувствовала себя любимой – не так, как я чувствую себя в кругу семьи или друзей, но любимой в глубоких, крепких, постоянных, всепоглощающих объятиях Бога. Я знаю, что не смогу объяснить это так, как тебе бы хотелось, но, оказавшись на моем месте, ты бы это почувствовал.

Когда я закончила свою исповедь, возникло неловкое молчание. Мут все же заговорил, но уже сменив тему.

Слава Богу.

Когда я не могу найти на что-то ответ, то доверяюсь Богу. Это чаще спасает, чем сам ответ. И, что ж, самое главное, я всегда чувствовала себя любимой – не так, как я чувствую себя в кругу семьи или друзей, но любимой в глубоких, крепких, постоянных, всепоглощающих объятиях Бога.

Мне нравилось путешествовать с Мутом. Однако после бессонной ночи, проведенной в убежище с несколькими другими туристами, на следующий день мне захотелось продолжить путь в одиночку.

Тем приятным утром я взобралась на склон горы Роджерс, самой высокой горы в Виргинии, но по сравнению с некоторыми подъемами в Северной Каролине и Теннесси она показалась мне всего лишь холмом.

Солнце щедро заливало землю, давая возможность пробиться зеленым росточкам.

Перебравшись через небольшой ручей, я решила, что пора обедать. Пока я ела, ко мне подошел Мут. Я была рада снова увидеть его, и, похоже, это чувство было взаимным. Он быстро скинул свой рюкзак и уселся обедать рядом со мной.

– Ты не попрощалась с нами утром, – сказал он.

– Я думала, ты еще спишь, – ответила я.

– Как видишь, мне понадобилось немного времени, чтобы догнать тебя.

Догнать меня? То, как Мут это произнес, слегка смутило меня. Звучало так, будто до этого он поставил перед собой цель найти меня.

Пообедав, мы вместе отправились в сторону Национального парка «Грейсон-Хайлендс». На входе лежал журнал, в котором туристы могли отметить себя на память. Увидев его, Мут взял ручку и вписал в него наши имена, что меня крайне напрягло. Последний раз я расписывалась в регистре, когда покоряла гору Спрингер в Джорджии, и мне не понравилось, что он оставил подпись без моего ведома. Скорее всего, он делал это из благих намерений, поэтому я решила ничего не говорить ему.

То, что больше всего привлекло меня в Национальном парке «Грейсон-Хайлендс», – это живописные пейзажи и разгуливающие по ним дикие пони.

Холмы, расположенные на территории парка, были покрыты сочной зеленой травой. Их бескрайность позволяла легко разглядеть диких пони, скрывавшихся среди деревьев. Несмотря на то что пони были дикими, я их вовсе не боялась, мне хотелось подойти поближе.

Поначалу мои негромкие ласковые слова не могли убедить их в том, что я хочу стать им другом, но, достав из рюкзака несколько упаковок жевательных конфет, мне быстро удалось завоевать их внимание. Как же мне было радостно, когда пони подходили и начинали есть с рук. А когда они поняли, что находятся в полной безопасности, один из малышей даже попытался украсть конфету прямо у меня изо рта.

Я признаю, что это, вероятно, было не самым хорошим выбором для того, чтобы кормить маленьких лошадок и в целом для меня самой, но это было лучшее, что я могла предложить, ведь ни яблок, ни морковки у меня не было. К счастью, я так и не увидела табличек, предупреждающих о запрете кормления животных на территории парка. А если бы и увидела, то чувствовала бы себя еще более виноватой за то, что угостила этих милых созданий лакрицей.

Когда вокруг меня собралось довольно большое стадо, позади послышался шорох чьих-то шагов. Полагая, что где-то рядом сейчас находится Мут, мне казалось, что тень падает именно от него. Каково было мое удивление, когда, подняв голову, я увидела обычного человека, не путешественника.

По крайней мере, он не выглядел как путник. Однако, когда он представился Рыжим Волком, у меня появились в этом сомнения.

– Я ходил в поход по тропе еще в прошлом году, – быстро пояснил он.

– Серьезно? И прошел весь маршрут? – спросила я, заранее удивившись.

Голос его понизился, будто ему стало стыдно:

– Нет, но должен был. Добравшись до Виргинии, я понял, что очень скучаю по своей девушке. Тогда я решил сойти с тропы и вернуться домой. По прибытии я сделал ей предложение. Мы были помолвлены ровно месяц, когда я узнал, что во время похода она изменяла мне с моим лучшим другом.

– Мне очень жаль, – произнесла я, не зная, что еще добавить.

Не придав значения моему беспокойству, он продолжил:

– Мне осталось проучиться всего два семестра в Аппалачском государственном университете. После его окончания я хочу снова попробовать пройти тропу. И на этот раз я точно не сдамся.

Рыжий Волк пояснил, что сегодня он приехал в «Грейсон-Хайлендс» по двум причинам. Одна из них заключалась в том, что для проекта ему нужно записать на диктофон хрип пони. Именно поэтому он оказался рядом со мной. Видимо, он все утро безуспешно пытался приманить их морковкой. Я поделилась с ним конфетами и могу сказать, что ему повезло больше, чем мне. Второй его целью было устроить путешественникам магию тропы. Когда Мут подошел к нам, Рыжий Волк подсказал, что спрятал еду немного дальше по тропе, после чего добавил, что будет рад показать нам, где лежат угощения.

Добравшись до спрятанного им холодильника, мы увидели огромное количество разных продуктов, которые он сюда притащил. Рыжий Волк начал доставать консервированные овощи, свежие фрукты и пончики.

Мы продолжали давиться лакомствами, пока он не прервал нас.

– Чуть не забыл, – сказал он, доставая из холодильника полгаллона шоколадного мороженого, – я спрятал его внизу, чтобы не растаяло.

Буквально за пять минут я прикончила половину контейнера, и, мне кажется, я бы могла съесть еще столько же, если бы Рыжий Волк вновь не вмешался.

– Если хотите, можете оставить мне свои рюкзаки, я посторожу их до завтра.

На самом деле идея на день сменить тяжеленные рюкзаки на легкие только с самым необходимым, пока Рыжий Волк везет нам вещи к следующей точке, казалась очень привлекательной. Раньше я никогда не пользовалась этой фишкой.

Из более раннего разговора я узнала, что Мут, как и некоторые туристы, был против того, чтобы оставлять вещи без присмотра. Те, кто выступал против, считали, что, если ты возлагаешь ответственность за свое снаряжение на другого человека во время маршрута, это дискредитирует поход. Я с уважением отношусь к таким людям и принимаю их точку зрения. Но спустя восемьсот километров пройденных с тяжеленным рюкзаком, который впивался в плечи так, что немели пальцы, я без сомнений согласилась на эту авантюру.

– Я бы с удовольствием отдала тебе его! – воскликнула я.

– Да, я бы тоже, – согласился Мут.

Что? Мистер «Высокие идеалы» только сегодня утром говорил мне, что не согласен с теми, кто ленится в походе, а теперь, несколько часов спустя, он ухватился за шанс избавиться от рюкзака? Мне следовало бы высказать ему все начистоту, но меня так потрясла ситуация, что я не смогла ничего сказать. Рыжий Волк спросил нас, где мы планируем остановиться завтра, чтобы он смог передать нам рюкзаки. Я достала блокнот, с минуту смотрела в него, а затем, глядя Муту в глаза, произнесла:

– В шестидесяти четырех километрах отсюда.

Мне не нравится, когда люди противоречат сами себе. Во время другого нашего разговора Мут также упомянул, что он не любит проходить слишком большое расстояние за день. Проблем с дальними дистанциями у меня не возникало, хотя еще два дня назад мне казалось, что пройти сорок восемь километров – выше моего предела. Не знаю, что заставило меня произнести это число, возможно, желание проверить, на что он способен, но на самом деле я не собиралась проходить такой огромный путь.

– Боже мой, ребята, у вас точно получится пройти шестьдесят четыре километра за день! – с восторгом произнес Рыжий Волк.

Его улыбка растянулась до ушей. Произошедшая ситуация настолько выбила меня из колеи, что на время я вообще забыла, что рядом стоит еще один человек, но, услышав про «шестьдесят четыре километра», он заликовал:

– В прошлом году я проходил этот участок, – сказал он, – он не такой уж и тяжелый. Конечно, без трудностей не обойтись, но в целом мы можем пересекаться с вами в течение дня на дорогах. Мне кажется, без рюкзаков вы точно справитесь.

Я взглянула на Мута с полной уверенностью, что он сдастся, но, к моему удивлению и ужасу, он согласился:

– Да, думаю, у нас получится.

Что? Сколько же в нем было лицемерия! Теперь из-за этого засранца Мута мне придется пройти пешком шестьдесят четыре километра.

– Вам лучше поторопиться, – сказал Рыжий Волк, – неподалеку от следующего пересечения дорог есть лагерь. Вы можете переночевать там, а утром я встречу вас на машине. Это будет потрясающе! Вы, ребята, потрясающие!

Когда мы с Мутом добрались до убежища, я, конечно, не чувствовала себя «потрясающе». Я чувствовала себя идиоткой. Идиоткой, идущей рядом с лицемером.

Я хотела лечь спать сразу после того, как мы добрались до «Старого фруктового убежища». Было еще светло, но мне хотелось хорошенько выспаться перед завтрашним марафоном. Мут пошел спать не сразу, он задержался, чтобы прочитать регистрационную книгу приюта и, вероятно, вписать в нее наши имена.

Уже закрыв глаза, я услышала голос Мута:

– Эй, Одисса, в реестре написано, что двое туристов были убиты на тропе где-то на юго-западе Виргинии, ты знала об этом?

Государственные реестры должны подвергаться цензуре, и Мут тоже. Я ничего ему не ответила, просто притворилась спящей, а затем безуспешно попыталась забыть то, что он мне только что сказал.

На следующее утро я проснулась в полшестого утра, и мы вместе с Мутом направилась к тускло освещенной обочине, куда на машине подъехал Рыжий Волк.

Стремясь поскорее начать день, я прихватила батончик и запасную одежду, а затем забросила остальные свои пожитки в машину.

– Я готова, – заявила я.

– Дайте мне еще минутку, – сказал Мут, но его минута, конечно же, растянулась на полчаса.

Сначала он порылся в пакете с едой, чтобы найти мюсли, затем он высыпал их в миску, добавил пакетик сухого молока, отмерил в чашку немного воды и аккуратно вылил ее на хлопья, после чего еще несколько минут их помешивал.

Затем я наблюдала, как он медленно отправляет в рот месиво, с которого капала вода. Он просидел так минут пять, с довольной улыбкой поглощая завтрак, а закончив, решил, что ему срочно нужно почистить зубы. Даже если бы мой стоматолог стоял надо мной и наблюдал за тем, как я это делаю, я бы не так тщательно двигала щеткой, как Мут.

Увидев, что он упаковал свои вещи, я решила перейти дорогу, но Мут спокойно окликнул меня:

– Еще минутку.

Затем он достал из рюкзака рулон туалетной бумаги и исчез в лесу еще на десять минут.

Я бы стартовала сама, но из-за того, что Рыжий Волк был рядом, нам с Мутом приходилось держаться поближе друг к другу, чтобы мы могли встретиться с нашим шерпой[11]. Поэтому я просто стояла, притопывая ногой, раздраженная, замерзшая и готовая в любой момент сорваться с места.

Когда все было готово, мы двинулись вниз по тропе. Я шла быстро, пытаясь наверстать упущенное время.

Мой мозг работал с такой же скоростью. Я потратила много времени на то, чтобы разобраться, почему же данная ситуация так вывела меня из себя, а потом начала размышлять о грандиозности прохождения шестидесяти четырех километров за день. Как раз когда я смирилась с расстоянием, которое предстоит пройти, я начала осознавать пугающую реальность того, что мы отдали рюкзаки.

Я только что оставила все, что у меня было и в чем я нуждалась, совершенно незнакомому человеку. Я даже не достала из рюкзака кредитную карту и паспорт. В тот момент я могла лишь рассчитывать на честность Рыжего Волка и на то, что он появится на следующем перекрестке, как и обещал. Если же он этого не сделает, у меня будут неприятности, большие неприятности. Что я скажу полиции? «Эм, да, парень по имени Рыжий Волк украл все мои вещи. Как? О, ну, вроде я сама оставила их у него в машине сегодня утром».

На протяжении двух с половиной часов ходьбы я ужасно переживала, но какое же я испытала облегчение, увидев Рыжего Волка. Он был на дороге, как и обещал, и даже привез нам несколько бананов.

Было уже не так холодно, как утром, когда мы отправились в путь, поэтому я оставила кое-что из одежды в машине и, пока никто не видел, достала из рюкзака бумажник. На этот раз Рыжий Волк решил пройтись немного с нами, после чего развернулся и, дойдя до машины, снова завел ее.

Меня обрадовало, что он решил провести с нами немного времени. Когда я шла с Мутом, надо мною словно нависал груз. С присутствием Рыжего Волка ситуация менялась, мы шли и орали во все горло песни восьмидесятых, что, в общем-то, было забавно.

Следующее шоссе, на которое мы вышли, называлось Виргиния-16. Оно находилось прямо за лагерем «Партнерство». В любой другой день я бы отказалась от каких-либо планов и просто осталась там. Это был лучший лагерь из всех: просторный, чистый, с холодной проточной водой и приятным туалетом.

Но Рыжий Волк захотел встретиться с нами чуть дальше, на самом шоссе.

Когда мы вышли на дорогу, он уже стоял там, приветствуя нас и держа в руках коричневую прямоугольную коробку. По пути сюда он остановился в городе и купил большую пиццу, чтобы мы смогли разделить ее на троих. Насколько мы были голодными в этот момент, настолько и благодарными. Пообедав пиццей, мы отпраздновали пройденные сорок километров, которые преодолели к двум часам дня.

Покинув шоссе номер шестнадцать, мы с Мутом знали, что сможем пройти дистанцию в шестьдесят четыре километра. Мысли, которые терзали нас с самого утра, сменились спокойной уверенностью. И, поскольку Мута больше не интересовало расстояние, которое предстоит пройти, он снова заговорил о теологии.

– Ну, что ж, я не совсем согласен с тобой, – сказал он.

– Не согласен с чем? – спросила я.

– Я не согласен с твоими представлениями о Боге и, вероятно, знаю, почему ты веришь в него.

– И почему же?

Следующие девятнадцать километров должны были пройти интересно.

– Ты выросла, считая походы в церковь нормой, тебя так воспитывали. Моя теория заключается в том, что церковь рассказывает вам о Боге, чтобы не приходилось думать самостоятельно или подвергать сомнению реальность. Ты также упомянула, что тебя устраивает непонимание некоторых вещей, потому что ты просто веришь. Я думаю, что это отговорка, оправдание тому, что вы не копаете глубже и не ищете истину. Вы считаете себя хорошими людьми, если верите в Бога. Вы делаете хорошие вещи для людей и помогаете тем, кому повезло меньше. Я думаю, именно это заставляет вас чувствовать себя любимыми, а не Бог.

Тут я поняла, что мне легче высказывать свою позицию, когда на меня нападают:

– Я не считаю себя хорошим человеком и, думаю, Бог знает, что я таковым не являюсь.

– Да, это именно то, что тебе внушили, чтобы ты стала хорошей для них и жертвовала больше денег церкви.

– Слушай, ну, тут ты, возможно, прав. Но я выбрала верить в Бога в юном возрасте, и это был мой выбор, а не попытка церкви промыть мне мозги.

То, что я была совсем не ребенком, не значит, что тогда я не понимала чувство любви. С тех пор моя жизнь изменилась, я это замечала.

– Это что-то вроде… ну, я думаю, это что-то вроде той фишки, которую мы провернули с рюкзаками. Согласившись на то, чтобы отдать рюкзак, я еще не знала, чем это может обернуться, но в этом-то и был смысл: мне действительно хотелось рискнуть. И как только я отдала Рыжему Волку свой рюкзак, осознала, что приняла правильное решение. На тропе я сразу почувствовала себя легче и увереннее, а с расстоянием стало проще справляться. Быть христианином не значит, что у тебя никогда не возникает сомнений в том, существует ли Бог. Этим утром я много раз задавалась вопросом, встретимся ли мы с Рыжим Волком или он просто сбежит с вещами. В конце концов дело не столько в том, что ты выполняешь свои обещания, сколько в том, что и Бог выполняет свою часть сделки. Я знаю, что Он всегда будет там, где обещает быть. Я знаю, что если я захочу, чтобы Он пошел со мной, Он пойдет, а если заблужусь, Он будет искать меня. Мне не нужно знать, какими дорогами Он шел, чтобы найти меня, или же где он достал пиццу, которой собрался угощать. Мне просто нужно знать, что Он будет рядом. И Он есть.

– Ну, вот мне, например, было бы интересно узнать, где же он раздобыл пиццу, – усмехаясь, ответил Мут.

Пройдя последние девятнадцать километров, мы встретились с Рыжим Волком. Он поздравил нас, вернул рюкзаки и с наилучшими пожеланиями покинул нас.

Снова приняв ношу, мы закончили наш путь длиною в шестьдесят четыре километра, пройдя пешком еще три километра до лагеря «Дэвис-Пат». Мне не хотелось спать в убежище, но я слишком устала, чтобы ставить палатку, поэтому решила расстелить коврик прямо под ночным небом, расположив на нем спальный мешок. Любуясь прекрасными созвездиями, я понимала, что сейчас Он наблюдает за мной.

Проснувшись на следующее утро, я удрала из лагеря, не сказав Муту ни слова. Мне так хотелось выйти на тропу одной. В тот день я наслаждалась своей независимостью и самой дорогой.

Сельская местность Виргинии прекрасна. Вместо того чтобы петлять по лесу, тропа проходит через открытые пастбища и холмистые луга. На полях пасется крупный рогатый скот и ослы, а также здесь обитают олени и койоты, которые с легкостью перебираются через соседние ограды. Однако за весь день Мут был единственным, кого я здесь встретила.

Я видела его позади себя: белое пятнышко с темным верхом, пробивающееся сквозь высокую траву. Я прибавила скорость, но пятнышко все росло, а Мут набирал высоту. Если бы факт, что это он, не был так очевиден, я бы бросилась бежать.

В течение последующих двадцати минут Мут пытался догнать меня. Я не понимала, как ему удавалось идти так быстро. Моего темпа было достаточно, чтобы обогнать всех остальных на тропе, но не его.

– Эй, как ты себя чувствуешь после вчерашнего? Что-то болит? – спросил он.

– Да нет вроде. А у тебя?

– Все в порядке, но от меня очень плохо пахнет. Я не хотел подходить близко, чтобы не убеждать тебя в этом. Сегодня, скорее всего, тропа выйдет на большой ручей, я хочу в нем искупаться. Присоединишься ко мне?

– Я не переношу холодную воду, – ответила я.

Это было чистой правдой.

Мне было все равно, как сильно от меня воняет; если на улице холодно и вода такая же холодная, я даже не плесну ею в лицо.

– Тогда, думаю, ты не будешь против, если я искупаюсь голышом.

Голышом? Не-е-ет! Мысленно представив себе бледное тело Мута и его мускулистые конечности, резвящиеся в ледяном потоке, я почувствовала легкий привкус желчи в горле.

– Мут, если ты решишь купаться голышом, я просто уйду. В любом случае мне очень нравится ходить в походы одной, – с намеком произнесла я.

– Голые люди вызывают у тебя дискомфорт? – спросил он.

С чего он взял это? Только потому, что я не хотела смотреть, как он купается нагишом, меня вдруг стало смущать человеческое тело?

– Нет, я нормально отношусь к наготе, – произнесла я. – Я думаю, что очень важно чувствовать себя комфортно в своем теле. В колледже мы с подружками частенько выбирались из дома дождливыми вечерами и бегали по футбольному полю совсем без ничего. Это было безобидное развлечение, и никто нас никогда не видел.

Не задумываясь, я добавила:

– На самом деле я была бы не прочь прогуляться голышом.

Как только эти слова слетели с моих губ, я сразу же пожалела о них. Под тем, что «я была бы не прочь прогуляться голышом», подразумевалось, что это могло бы произойти летней ночью при условии, что я буду совершенно одна и что это не затянется надолго. Но я сразу поняла, что Мут неправильно воспринял эту информацию.

– Так давай! – воскликнул он.

– Нет, Мут, конечно нет. Не на морозе и не с представителем противоположного пола.

– Ты когда-нибудь видела обнаженного парня? – решил узнать он.

– Да, – кратко ответила я, не сумев точно вспомнить, когда именно это могло произойти. Мне просто казалось вероятным, что в какой-то момент жизни я могла видеть голого парня.

– И когда же?

– Эм, ну, знаешь… Я видела голых младенцев, а еще смотрела фильмы для взрослых.

– Подожди, это значит, что у тебя никогда не было секса?

– Да, Мут, у меня никогда не было секса.

– Думаешь, ты единственная девственница на тропе?

– Не знаю. Наверняка тебе стоит провести опрос.

Он молчал. Я подумала, что мой сарказм окончательно отбил у него охоту задавать подобные вопросы. Но примерно через пятнадцать минут он все-таки спросил:

– Так ты когда-нибудь доставляла себе удовольствие?

Он был болезнью, грибком, паразитом. Как бы я ни старалась, мне не удавалось отделаться от него.

В ту ночь, перед тем как мы легли спать, Мут попросил произнести его имя вслух, как только проснусь, чтобы он знал, что пора вставать и отправляться. Но на следующее утро я вновь ушла из лагеря без предупреждения.

На протяжении нескольких часов я шла быстро. Хотя вчера мне это не удалось, моей основной тактикой по-прежнему было опередить Мута в дневное время.

Но я ведь тоже ему намекала и делала это явно. Говорила, что мне нравится путешествовать в одиночку и что не могу себе представить какого-либо напарника рядом. В ответ на это он просто кивал.

Мне хотелось быть с ним предельно честной, но я не знала, как ему объяснить мои намерения прекратить общение. Мое южное воспитание научило меня коммуницировать с людьми, прибегая к каким-то заключениям по поводу общения, а не выливать все и сразу. Мне казалось невыносимо жестоким сказать Муту в лицо, что я не хочу с ним общаться. Кроме того, меня не покидало чувство тревоги.

Я постоянно беспокоилась о том, как он отреагирует, если я скажу ему, что думаю на самом деле. Но даже не говоря ничего напрямую, я понимала, что уже несколько раз пыталась изъяснить свое желание расстаться. Каждое утро я выходила из лагеря, не будя его, и шла как можно быстрее, пока он не догонял меня. В такие моменты язык тела выражал недовольство, а голос – разочарование.

В то утро я вышла на грунтовую дорогу. Там стоял старый пикап. Из него вышел пожилой мужчина в удлиненном джинсовом комбинезоне. Он широко улыбнулся, показав мне несколько желтых зубов.

– Эй, дорогая! Я сотрудничаю с церковью, там мы творим магию тропы. Все эти дамы готовят большой завтрак для туристов, собирающихся сегодня в поход. Я могу отвезти тебя к церкви, если есть желание присоединиться.

Мне казалось, что я нахожусь в полной глуши, и трудно было поверить, что здесь есть церковь или какие-либо другие признаки цивилизации. Но все же я была слишком голодна и объезд мог сыграть мне на руку – так я могла сбить Мута со следа. Приняв решение, я забралась в кузов пикапа. Я прижала рюкзак к себе и крепко держалась за него, ведь ехали мы довольно быстро, а дорога была ухабистой.

Через десять минут мы подъехали к чудесной белой часовне, располагавшейся на краю необъятного поля. Здание было не более чем однокомнатным святилищем со шпилем. Однако сегодня утром это скромное место превратилось в буфет, где можно было найти все, что угодно: кексы, блины, печенье, запеканки, бисквит, сосиски, бекон, сок и кофе – вся вкусная еда, какую только можно себе представить, – и никакого Мута! Вдвойне святое место!

На небольшом круглом столе с красно-белой клетчатой скатертью стоял завтрак. За столом сидело несколько путешественников, а вокруг них вились заботливые бабули, живущие поблизости. Около пятнадцати седовласых женщин кружили вокруг стола, готовые наполнить наши тарелки и бокалы. В перерывах между своими обязанностями они заводили разговоры с гостями:

– Ой, до чего же хорошо вы выглядите, а какое у вас подтянутое тело! Вот, попробуйте мой мармелад.

– Вы так много прошли за сегодня! Съешьте еще один кексик, я сама готовила.

– Вы одни из первых туристов, кто преодолел в этом году такую дистанцию. Давайте я принесу вам еще немного запеканки.

Каждая женщина настаивала на том, чтобы гости попробовали именно ее блюдо или взяли сразу второе, прежде чем закончить есть. Еда – это, конечно, один из лучших способов выразить любовь, особенно к путешественнику, но бо льшую часть трапезы я чувствовала себя, как перегруженный дегустационный судья на сельской ярмарке.

Когда пришло время уходить, женщины передали нам рюкзаки, чтобы мы смогли отправиться дальше. Я собрала свои вещи и вместе с двумя другими туристами вышла на улицу, ожидая, пока наш шофер в синем джинсовом костюме вернется из очередного рейса.

В приближающемся кузове я увидела Мута. Когда мы поменялись местами и я уже сидела в машине, он начал возмущаться, что я ушла, ничего ему не сказав, но через несколько секунд на него обрушился целый рой бабушек, окруживших его непробиваемой стеной любви и ласки, а также артиллерией выпечки. Я понимала, что Муту понадобится не менее часа, чтобы попробовать все, иначе бабули не позволят ему уйти, и это дало мне возможность немного расслабиться.

Вернувшись на тропу, мы с двумя высокими симпатичными путешественниками Малышом и Чилли отправились покорять следующую гору. Им было около двадцати лет. Чилли был легким на подъем и дружелюбным, а Малыш, в свою очередь, одним из самых холодных и замкнутых участников похода, которых я встречала.

Малыш практически ничего не говорил, не улыбался и в целом никак не проявлял себя. Он просто шел и смотрел вниз. Они оба были достаточно опытными туристами, и мне льстило, что я не отстаю от их темпа. Чилли несколько раз пытался вывести Малыша на диалог, что выглядело довольно забавно.

Как мне показалось, на протяжении всего маршрута Чилли пытался выстроить контакт с Малышом, и ему доставляло определенное удовольствие вызвать улыбку на таком, казалось бы, невозмутимом лице своего компаньона.

Мы с ребятами продолжали идти, пока не пришло время обедать. Я не хотела останавливаться, а они решили, что пора передохнуть. Было уже четыре часа дня, а Мут так и не объявился. Вот и все. Наконец-то я почувствовала себя свободной! Теперь я должна была просто идти в быстром темпе, пока не начнет темнеть.

Опустив голову, я начала шагать, словно олимпийский скороход. С большим энтузиазмом я поднялась на гору. Затем, пройдя мимо лагеря, я взобралась на еще одну гору, перебралась через мост и, пока солнце окончательно не скрылось из виду, вошла в лес.

Становилось все темнее и темнее, и, когда разглядеть тропу было уже практически невозможно, я достала фонарик. С ним я прошла еще двадцать метров вглубь леса, а затем поставила палатку.

Там я переоделась, после чего открыла дневник и решила написать в нем о том, как рада, что мне удалось оторваться от Мута. И вот, наконец, я выключила фонарик и легла спать, как вдруг услышала странные звуки…

Сначала мне показалось, что это происходит во сне, но, когда я открыла глаза, все равно продолжала слышать мелодичный свист, доносящийся со стороны тропы. Мелодия сопровождалась звуком шагов. Выглянув из палатки, я увидела луч света, пробивающийся сквозь деревья. Я замерла, словно беглый преступник, пытающийся не быть пойманным.

Шаги и свист становились все громче, пока кто-то не оказался совсем рядом. Я надеялась, что этот человек пройдет мимо, продолжая подниматься по тропе, но внезапно звук прекратился. Был слышен лишь треск сверчков. Как только свет начал пробиваться сквозь стены палатки, стало понятно, что я в засаде.

– Одисса, ты не спишь?

– Привет, Мут.

– Я подумал, ты пытаешься сбежать от меня.

Серьезно? А мне начинает казаться, что ты за мной следишь.

Бормоча себе под нос непристойности, я слушала бредни Мута, пока он устанавливал палатку рядом с моей и готовил ужин.

Я сидела внутри, не произнося ни слова, в то время как он неустанно болтал, не замечая отсутствия моей реакции. В какой-то момент во время своего монолога Мут выдал следующее:

– Знаешь, Одисса, поскольку ты еще не знаешь, что такое секс, если когда-нибудь у тебя возникнут вопросы, не стесняйся задавать их мне, я с радостью на них отвечу. Думаю, эта информация может пригодиться тебе в будущем.

Я по-прежнему ничего не отвечала, но, безусловно, я знала об этом больше, чем он предполагал. Кроме того, Мут был последним человеком, с которым я хотела бы посоветоваться по этому вопросу.

Не обращая внимания на то, что я молчу, закончив ужинать, Мут имел наглость спросить:

– Слушай, как ты считаешь, партнеры по походу могут стать друзьями по обнимашкам?

Что? Не знаю, что больше меня взбесило: фраза «партнеры по походу» или «друзья по обнимашкам». Мне не хотелось ходить в походы с Мутом, а уж тем более обниматься с ним. Даже если бы на улице было десять градусов, а у меня не было спального мешка, даже если бы единственным шансом пережить ночь было согреться теплом тела Мута, я бы все равно не стала с ним обниматься. По спине пробежала дрожь. Вместо ответа я притворилась спящей.

На следующее утро я даже не пыталась как-то сбежать, понимая, что нахожусь в ловушке.

Злость переполняла меня. Я собрала вещи и, пробравшись сквозь кустарник, вышла на тропу. Смирившись с ситуацией, на протяжении всего утра я пыталась понять, что же делать дальше.

Сначала я пыталась рационально объяснить, почему же его присутствие вызывает у меня такую реакцию. Неужели Мут действительно так плох? В конце концов, первые сутки нашего знакомства он казался мне довольно интересным. Он был общительным и выглядел так, как будто у него огромный туристический опыт за плечами. А еще как-то в ходе разговора Мут упомянул, что у него есть девушка, так что он никак не мог искать чего-то большего, чем дружба. Но тогда зачем он спрашивал, можем ли мы стать друзьями по обнимашкам?

Несколько часов спустя, когда Мут вновь догнал меня, я решила выложить последнюю карту на стол, надеясь, что после этого он от меня отстанет хотя бы ненадолго.

– Мут, – сказала я, – у меня начались эти дни, так что ты можешь идти вперед.

На самом деле это было неправдой, но обычно эта тема гарантированно заставляла мужчин дистанцироваться. Но не Мута.

– Все в порядке, – сказал он, – у меня есть сестра, так что я тебя понимаю. Это совсем не проблема, я подожду тебя.

– Нет, правда, – ответила я, – мне, скорее всего, придется часто останавливаться. Я не хочу тебя задерживать.

– Не переживай, в этом ничего зазорного нет. Это естественно.

– На самом деле я бы предпочла побыть сейчас в одиночестве.

– Ладно, я буду идти впереди. Зови, если вдруг понадобится моя помощь.

Его помощь? Я вовсе в ней не нуждалась. Единственное, что мне было нужно, – это избавиться от него! Я перепробовала все, что только могла придумать, чтобы отделаться от него, кроме жестокой правды, которая, вероятно, сработала бы, но это не было в моем репертуаре. Я старалась идти быстро, но Мут все равно обгонял меня. Пыталась оторваться от него – но и он не отставал. Когда я сбавляла темп до минимума, Мут тоже замедлялся. И когда я сказала ему, что мне очень нравятся походы в одиночку и я не представляю рядом с собой напарника, он ответил, что его позиция ровно такая же.

Небольшая пауза тем утром послужила временной передышкой, но вскоре Мут стал поджидать меня каждые несколько минут, чтобы убедиться, что со мной все хорошо. Он также чередовал темп, то немного опережая меня, то немного отставая, чтобы не создавать большого разрыва.

Еще одной попыткой сбежать я воспользовалась, когда он шел позади меня. Мне пришла в голову идея спрятаться в лесу и заставить его обогнать меня так, чтобы он сам этого не заметил.

Я начала ускорять темп. Мне нужно было максимально увеличить дистанцию, чтобы я смогла незаметно сойти с тропы. Пройдя какое-то расстояние с большой скоростью, я заметила густую рощу в нескольких десятках метров от тропы. Вот он, мой шанс!

Забравшись под ветви раскидистого рододендрона, я скрылась в листве, и, прижавшись грудью к земле, стала выжидать.

В ту минуту я надеялась лишь на то, что Мут не заметит меня и просто пройдет мимо.

Но что бы я сказала, если бы он меня заметил? Еще глубже спрятавшись в зарослях, я попыталась успокоиться, но тяжелое дыхание и быстрое биение сердца выдавали мою тревожность. Казалось, что минуты длятся вечность. Только тогда я начала осознавать абсурдность происходящего. Как разумная девушка двадцати одного года могла прятаться под рододендроном, пытаясь скрыться от единственного в округе человека?

Когда я лежала, уткнувшись носом в землю, мне не казалось, что я классная и неуловимая. Я чувствовала себя жалкой и не понимала, что же хуже: не суметь честно сказать Муту, что на этом наш совместный поход окончен, или пытаться спрятаться от него под кустом. От волнения и стыда мне становилось жарко. Я хотела избавиться от Мута, но мне казалось, что это было бы неправильно. В конце концов, я сюда пришла не для того, чтобы прятаться от своих проблем. Я пришла, чтобы встретиться с ними лицом к лицу.

Вместо того чтобы разыгрывать из себя жертву, я решила встать, вернуться на тропу и сказать Муту, что больше не нуждаюсь в его сопровождении.

Спустя десять секунд, как я вышла на тропу, он резко выскочил из-за угла.

Я пыталась, действительно пыталась. Я даже произнесла большую часть слов:

– Мут, я больше не хочу, чтобы ты ходил за мной.

Но после сразу же затихла. Судя по выражению его лица, я только что вонзила свою походную палку в его душу. Чувство вины терзало меня, или же это делали его жалкие попытки выдавить из себя ответ. Поэтому я решила прервать его:

– Мут, можешь, пожалуйста, оставить меня сегодня.

Когда он услышал слово «сегодня», его глаза вновь засверкали.

– Все в порядке, – сказал он, готовый пойти на компромисс. – Я знаю, что у тебя был тяжелый день, поэтому я пойду пешком и доберусь автостопом до Пирисбурга, а уже там найду хостел. Я займу койку и встречу тебя, когда ты доберешься до города.

Уставившись в землю, не в силах смотреть в глаза Муту, я ответила:

– Хорошо, увидимся в городе.

Вечером мне в любом случае пришлось бы закупаться продуктами в городе, но, если честно, я была готова вернуться на тропу до наступления темноты в целях избежать встречи с Мутом. Я ни за что не переступила бы порог хостела!

Так что мне снова пришлось наврать. Почему мне так трудно быть честной? Все-таки мне следовало остаться где-то под рододендроном – уж лучше быть трусом, чем лжецом.

На пути к трассе я встретила Чилли, который в то утро проходил мимо нас. Он сказал, что Мут обскакал его час назад и скорее всего уже в городе, в хостеле. Когда мы вышли на дорогу, Чилли встал позади меня. Я подняла большой палец, призывая, чтобы кто-то остановился.

Парням всегда нравится путешествовать автостопом с девушками, потому что это значительно увеличивает шансы на то, что их подвезут.

Мы забрались в первую же фуру, проезжавшую мимо нас, и через пять минут вышли на окраине Пирисбурга. Поблагодарив нашего водителя, я сразу же помчалась в Dairy Queen, который находился через дорогу.

Пирисбург был большим городом, по крайней мере по сравнению с Хот-Спрингсом и Дамаском. С другой стороны, если в городе есть рестораны быстрого питания или супермаркет не такой, как наш Dollar General, я воспринимаю его уже как целый мегаполис.

И даже если Пирисбург выглядел немного бедным, я считала, что было бы здорово жить там, где есть Dairy Queen. Бросив свой рюкзак у двери, я побежала к стойке, где заказала вкуснейшее мороженое, которое называлось «Снежный буран». Вернувшись за бумажником, я почувствовала странное беспокойство, будто чего-то не хватало. Осмотрев свои вещи, я поняла, что забыла походную палку в кузове.

Выбежав из кафе, я помчалась к заправочной станции, где нас с Чилли высадили. Я просмотрела всю территорию заправки, проверила парковочные места и задний двор, но фуры там не было, как и моей палки.

Я не могла вернуться на тропу без нее! Постоянные подъемы и спуски с тринадцатью килограммами на спине были очень тяжелым испытанием для моих коленей, а без палки они были бы просто невыносимыми. Она стала продолжением моей руки – без нее я чувствовала себя неполноценной. Я зарыдала, но не из-за самой палки, ведь, в отличие от большинства туристов, я не тратила на нее сотню долларов; моя была очень старой – ее Уоррен Дойл подарил мне в Институте Аппалачской тропы. В комиссионных магазинах он по одной покупал лыжные палки, обычно примерно за доллар, и раздавал их на память в своей мастерской. Меня больше расстроила ситуация, чем потеря.

Если до конца вечера я не смогу найти палку на замену, мне придется остаться в хостеле с Мутом и попытаться найти снаряжение к следующему утру.

Чилли снова появился из-за заправки, чтобы проведать меня. Он проводил меня обратно в Dairy Queen, помог донести вещи и мороженое. Чилли пытался поддержать меня, сказав, что, если я съем печенье, брауни и попробую шоколадную крошку, ситуация сразу изменится к лучшему. Услышав это, я кивнула и взяла в руки мороженое. Затем мы вместе отправились в ближайший продуктовый магазин, чтобы закупиться на следующие дни похода.

Еще мы купили продукты на ужин, после чего наслаждались вечерним пикником возле старенького торгового центра. Тут в дальнем углу я заметила магазин Magic Mart. Хоть до этого я о нем ни разу не слышала, попросила Чилли присмотреть за вещами и пошла проверить, есть ли у них отдел спортивных товаров.

По виду он мне напоминал маленький полуразрушенный Kmart. Разочаровавшись в том, что у них нет секции спортивных товаров, я уже направилась к двери, но тут мое внимание привлекло нечто волшебное, что оправдало название магазина. Справа от себя я заметила метлу, которая, если убрать саму щетку, походила на крепкую, хотя и тяжелую трость для ходьбы. Затем мне бросилась в глаза более подходящая и легкая альтернатива. Три бакса и одна ярко-желтая палка от швабры сделали свое дело.

Выйдя из магазина, я отвинтила щетку, выбросила ее и направилась обратно к Чилли. Увидев меня, он начал хлопать в ладоши и одобрительно смеяться. Решив проблему, я закинула рюкзак на плечи, попрощалась с Чилли и отправилась навстречу заходящему солнцу.

Вместо того чтобы поймать попутку и добраться до тропы, я прошла два километра по обочине шоссе, держа в одной руке ярко-желтую палку от швабры, а в другой – свой сотовый. Я являла собой такое зрелище, что водители буквально глазели на меня. Но мне было плевать, насколько нелепо я выгляжу, ведь мне удалось вновь быть наедине с собой.

Меня переполняла радость, я наконец была свободной. Поэтому, когда уже и вовсе стемнело, я продолжала идти. Спустя несколько километров я нашла ровное место под ярко освещенным небом, где было возможно разбить палатку.

Это была первая ночь на тропе, когда я смогла заснуть без зимней шапки и перчаток, и первая ночь почти за неделю, когда рядом не было лагеря Мута. Мой побег вряд ли можно было назвать почетным; мне было жаль, что я так и не сказала ему правду. В ту ночь я поклялась, что впредь я буду честна с теми, кто мне встречается на пути, с момента знакомства. Но все же теперь я была свободна!

От Пирисбурга, Виргиния, до Траутвилла, Виргиния – 148 км

Тропа между Пирисбургом и Роаноком усеяна камнями.

Словно небольшой кусочек Пенсильвании затерялся в Виргинии.

Первые горы за пределами Пирисбурга встретят бескрайними полями, а скалистый хребет Зуб Дракона потребует определенных навыков скалолазания. Финальными точками маршрута здесь окажутся живописные утесы Макафи-Ноб и Тинкер, с которых открываются прекрасные виды. А еще их пики дают замечательную возможность проявить себя в скалолазании.

После шести дней каторги, устроенной Мутом, за более чем целые сутки я не встретила ни одного туриста, зато мне посчастливилось увидеть штук пятьдесят оленей. Думаю, в жизни редко бывают дни, когда человек никого не видит и ни с кем не общается. Это даже кажется странным и непривычным. Оставшись наедине, я много пела, беседовала с Богом и гадала, не случилась ли какая-нибудь катастрофа, из-за которой все исчезли.

Из-за не слишком давнего Дня памяти, приуроченного к одиннадцатому сентября, я несколько раз задумывалась о том, что произойдет, если в стране вдруг начнется война, эпидемия или рухнет фондовый рынок. Как бы я узнала об этом? И как бы это отразилось на моем походе?

Что касается ежедневных новостей, то я нисколько не скучала по ним. Политики, ведущие клеветнические кампании, нестабильное развитие Уолл-стрит[12], полубоги профессионального спорта, сплетни о знаменитостях – хотя, еще будучи дома, я не часто следила за СМИ, сейчас я начала осознавать, насколько сильное влияние они оказывали на мою жизнь.

Я также стала замечать, как меняются ценности. Здесь меня не волновали ни правительство, ни экономика, ни мода, ни поп-культура. Голова была забита мыслями лишь о том, хватит ли мне еды, чтобы дойти до магазина, где я смогу набрать воды, и не будет ли холодно в той одежде, которую я взяла.

Впервые в жизни я испытывала настоящий голод и жажду, переживала поистине морозные ночи и на протяжении долгого времени чувствовала физическое истощение. Впервые в жизни я испытала настоящую боль. Но, несмотря на все это, в такие моменты я чувствовала себя более живой, чем в контролируемом обществом комфорте.

В тот день каждый шаг придавал мне все больше энергии. Я пересекла грунтовые дороги леса, протоптанные тропинки бескрайних лугов, после чего вышла на свое первое каменистое поле. Я слышала о местах, полностью усеянных камнями, но до конца не понимала, что они собой представляют и чего мне ожидать.

Оказалось, что каменистое поле – это участок земли, полностью покрытый большими, зазубренными временем камнями, не дающими возможности идти по голой земле. Это минное поле потенциальных травм. Каждый шаг мог привести к падению или вывиху лодыжки. И если ваши ноги не будут страдать от заостренного рельефа камней, то боль в шее оттого, что вы постоянно смотрите вниз, станет просто невыносимой.

В тот день у меня болели и ноги, и шея, но ноги сильнее. Пока я сосредоточенно следила за тем, куда ставить стопы, их пронзила чудовищная боль. От ходьбы по неровным камням дискомфорт в ногах перерос в невыносимое жжение.

С каждым шагом мне казалось, что сейчас кожа просто разорвется на части. Если бы я могла остановиться и разбить палатку прямо на камнях, я бы так и сделала. Боль была настолько сильной, что я разрыдалась, а это еще больше мешало сосредоточиться на дороге. Хотя длина полосы препятствий, усеянной камнями, составляла всего три километра, на ее преодоление у меня ушло почти два часа.

Никогда еще я не была так счастлива видеть грязь. Как только этот ужасный отрезок маршрута закончился и мои ноги ступили на мягкую землю, я тут же разбила палатку. Оставалось еще несколько часов до захода солнца. Я была приблизительно в шести километрах от лагеря, где планировала переночевать, но не могла идти дальше. Тем более со сбитыми ногами.

Поставив палатку, я сразу же разулась, чтобы проверить, что вообще происходит. Как только я сняла свои мокрые, испачканные в грязи носки, почувствовала исходящий от ног ужасный запах.

Признаюсь, мои ноги и до этого не очень приятно пахли, когда я находилась на тропе, но сейчас мне казалось, что они просто гниют.

Это был худший запах из всех, что я когда-либо чувствовала. Они воняли гораздо хуже пеленок, которые я меняла, пока работала няней, и примерно на одном уровне со свинофермой и очистными сооружениями, куда мы ходили с классом на экскурсию.

Осмотр ног оказался лишь немногим лучше запаха. Кожа была морщинистой и побелевшей; как только я притрагивалась к ней, она ныла, а между пальцами и вовсе потрескалась и сильно кровоточила.

Также на моих ступнях выскочили непонятные мелкие волдыри. Я не отрицала, что протухшие сырые носки, которые я не меняла с Дамаска, могли ухудшить ситуацию.

Когда до захода солнца оставалось не так много времени, я развела небольшой костер и сожгла вонючие, не дающие мне покоя носки. В рюкзаке лежала чистая пара, поэтому эти я решила принести в жертву. Мне почему-то казалось, что вместе с носками у меня могло бы получиться сжечь и боль, от которой я мучилась весь вечер. И хотя каких-либо изменений не случилось, я испытывала эмоциональное облегчение, наблюдая, как в раскаленных углях сгорают синтетические нити.

Жертвоприношение сработало. На следующее утро боль в ногах значительно ослабла, и, к счастью, вместо встречи с очередными пугающими каменистыми полями, тропа большую часть утра петляла по фермерским угодьям, блуждала по сенокосам и бродила по загонам.

На юго-западе Виргинии есть места, где маршрут проходит по частным фермам. Хозяева спокойно позволяют туристам находиться на своей территории. Они даже вывешивают объявления, где написано, что путешественникам ни в коем случае не стоит сходить с тропы.

Мне нравилось находиться среди домашнего скота. Когда рядом никого не было, я пыталась разговаривать с животными с помощью «муканий» и «беканий». Если же они никак не реагировали, я вновь начинала говорить на английском.

Но однажды моя любовь забавляться, общаясь с животными, сыграла со мной злую шутку. Я вышла на пастбище, где разгуливало огромное количество бычков.

До сих пор мне не встречались животные, которые могли бы убить человека, но теперь я была один на один с целым мамонтом – черным быком с острыми белыми рогами. И в основе моих слов лежал страх, а не потребность в общении.

– Хороший бычок, хороший бычок. Оставайся на месте. Не нужно вставать ради меня.

Находясь в панике, я твердила, что это всего лишь бычок. Из-за того, что мой родной дом находится не так уж далеко от деревни, я знаю, что обычно их кастрируют и они становятся менее агрессивны.

Огромное животное сидело прямо посреди тропы. Вот вам и сервитуты[13].

Я не знала, куда мне бежать, ведь на моем пути расположилось рогатое животное, весившее в семь раз больше меня. Тогда, сойдя с тропы, я постаралась обойти его по кругу, чтобы не видеть его раздутые ноздри. Он повернул голову, чтобы проследить за мной, затем, когда его шея больше не разворачивалась, он встал… И это был совсем не бычок!

На протяжении следующих четырехсот метров бык не отставал от меня.

Продолжая идти, я оглядывалась, затем ускоряла шаг, и так снова и снова. Безусловно, я старалась не делать резких движений, но мне не хотелось, чтобы бык подходил еще ближе. Я чувствовала себя клоуном на родео или же случайным прохожим на улицах Памплоны. Немного поразмышляв, я пришла к выводу, что если буду стоять к нему спиной, а он все-таки нападет на меня, то, по крайней мере, забодает мой рюкзак, что, возможно, сохранит мне жизнь.

Добравшись до забора, я быстро перелезла через него в безопасное место. Оказавшись там, где бык уже не мог достать до меня, я повернулась и показала ему язык. В ответ он ударил по земле правым передним копытом. Внезапно изгородь показалась мне не такой уж прочной, поэтому я развернулась и убежала.

Я не знала, куда мне бежать, ведь на моем пути расположилось рогатое животное, весившее в семь раз больше меня.

Мне очень нравилось идти по Виргинии, но, помимо быков, у холмистых пашен Южных Аппалачей было еще три недостатка. Первым из них оказались коровьи мины.

Большое число крупного рогатого скота означало большое количество навоза. Видимо, я слишком долго шла, раз научилась с точностью его датировать. Чем жестче, суше и легче была мина, тем дольше она лежала. Некоторым из них было даже не по году. Полагаю, им было от трех до пяти лет, и они походили не столько на навоз, сколько на плоские белые камни. А мины, пролежавшие здесь меньше трех лет, были более желтого цвета, их можно было легко разделить походной палкой (ну, или, как в моем случае, ручкой от швабры), и в них виднелись непереваренные травинки и сено. Вонючие кашеобразные коричневые кучи, облепленные мошками и засасывавшие мои кроссовки, когда я случайно наступала в них, были для меня чем-то новеньким.

Но самым тяжелым испытанием было как-то выбраться с пастбища после того, как попадешь туда. Это было гораздо труднее, чем убегать от разъяренных животных или же пытаться не наступить в экскременты. Большинство участков были окружены колючей проволокой или забором, бьющим током. Чтобы перелезть через ограждение, туристам приходилось перебираться через конструкции А-образной формы, которые назывались перелазами. Они были старыми и деревянными, на некоторых отсутствовали необходимые перекладины, а большинство перелазов вовсе тряслись и раскачивались при любом давлении.

Самая большая проблема заключалась в том, что, когда я пыталась развернуться на верхушке, чтобы спуститься с противоположной стороны, рюкзак застревал в том месте, где соединялись две лестницы. Используя инерцию, чтобы вытащить оттуда рюкзак, я теряла равновесие и падала, часто приземляясь на колени.

Третьим недостатком пологого рельефа Виргинии было качество воды. На протяжении всего похода она была великолепной: ее было много, она была прозрачной и поступала из природных источников или стекала со склонов нетронутых гор. Но после Пирисбурга вода уже не казалась такой привлекательной. Источниками здесь были ручьи и речушки, текущие по селам и деревням. Я переживала, что в воду могут попасть пестициды с посевов. Но животные, пасущиеся на берегах рек и пьющие из ручьев, представляли наибольшую опасность. В отличие от туристов, они не придерживались правила справлять нужду в ста метрах от источника воды, и, вероятнее всего, вот почему после сильных дождей реки становились похожими на шоколадное молоко.

Я даже не могла предположить, что с водой здесь возникнет подобная проблема. Именно поэтому на протяжении всего утра меня мучила жажда, ведь фильтра с собой не оказалось.

Ближе к вечеру холмы рассеялись, тропа начала взбираться на гребень близлежащей горы. Как только из моего поля зрения исчез домашний скот, я остановилась у первого попавшегося ручья и окунула бутылку в течение, чтобы набрать в нее прохладной чистой воды. Когда она наполнилась до краев и я уже собиралась поднести ее ко рту, что-то в русле привлекло мое внимание.

Кость.

Большая белая кость размером с предплечье лежала среди камней в нескольких сантиметрах от того места, где я наполняла бутылку. Приглядевшись, я заметила еще несколько фрагментов, разбросанных по всему ручью, будто какое-то животное умерло прямо здесь. Подавившись, я быстро вылила воду из бутылки, а затем продолжила подниматься в гору, надеясь, что ближе к вершине найду место, где смогу попить.

Несколько километров спустя я все еще не увидела ни одного источника. Когда я взобралась на узкий горный хребет, покрытие тропы из грунтового перешло в каменное. Градус уклона постоянно рос, и от такого крутого подъема у меня заболели лодыжки.

Пока я ковыляла по скользкому граниту, время тянулось медленнее, чем на уроках математики в старших классах. С сегодняшнего утра я прошла двадцать пять километров, выпив всего один литр воды. Во рту и горле настолько пересохло, что у меня начался кашель, контролировать который не удавалось. Все это время я продолжала молиться, чтобы тропа спустилась к водоразделу.

Пройдя еще несколько километров, я все еще находилась на хребте и по-прежнему не имела возможности попить. Жаж да усиливалась с каждым шагом. От обезвоживания началось головокружение, а тело не переставало ломить.

Я представляла, как мои легкие, сердце, печень и кишечник усыхают, сжимаясь до размера мяча. Зрение и слух начали обманывать меня. Ветер в листве звучал как журчание ручья, и каждый раз, когда в лесу что-то двигалось или блестело, я видела воду, а потом понимала, что это солнечный свет, отражающийся от куста или же свисающей ветки.

Как только я решила больше не доверять своим глазам и ушам, то увидела небольшой ручеек, текущий вдоль тропы. Я подбежала к нему и опустила руку в журчащий поток. Вода была настоящей! Я начала зачерпывать ее руками, таким образом наполняя бутылку. Дважды набрав воду в бутылку объемом в тридцать две унции, я выпивала ее до последней капли. Через несколько секунд меня начало тошнить. В животе забурлило, голова закружилась, но мне было абсолютно все равно. Я чувствовала, как мои органы наконец наполняются водой.

На несколько минут я прилегла на рюкзак, чтобы желудок успокоился и вода разошлась по телу. Время от времени я окунала пальцы в ручеек, а затем прикладывала мокрые холодные ладони ко лбу и шее. Этот родничок определенно спас мне жизнь!

Было очень интересно наблюдать, как во время путешествия мой организм реагирует на отсутствие воды. Дома я никогда не придавала ей особого значения, ведь ее всегда было в избытке. Но, лежа у ручья и слушая, как вода бьется о камни, я осознала ее ценность. Наполнив до краев все бутылки, что у меня были, я пошла дальше. Через двадцать минут полил дождь.

За полчаса до этого я была готова на все ради капли воды, а теперь она струилась и текла по лицу, пока я перебиралась через расщелины и овраги, которыми была усеяна тропа.

Устремив взгляд в небо, я рассмеялась. Дома я была богом. Вода подчинялась мне: я могла включать и выключать ее одним движением руки. Здесь же я зависела от природы. Дождь напомнил, что у меня нет никакой власти над водой; я была частью чего-то гораздо большего, чем есть сама.

Ливень продолжался до самого вечера. Перед наступлением сумерек я успела добраться до убежища «Сарверская лощина». Находясь примерно в сорока метрах от приюта, я услышала чью-то возню под деревянной крышей. Подняв голову, я увидела, как из убежища в мою сторону бежит большой черно-белый пес.

Он яростно залаял, и я инстинктивно вытянула перед собой палку от швабры, пытаясь отбиться от него. Остановившись в нескольких метрах от меня, он зарылся в землю лапами, оскалил зубы и зарычал.

Вдруг раздался чей-то смех. Из приюта вышла женщина, которая, по всей видимости, тоже была путешественницей, и закричала:

– Катадин, Катадин, глупый мальчишка! Назад!

Собака тут же повернулась, завиляла хвостом и побежала обратно в приют.

Затем женщина обратилась ко мне:

– Здравствуй! Прости, так он пытается защищать меня. Обычно я хожу в походы по выходным, поэтому приходится брать с собой пса, Катадина.

Она назвала свою собаку Катадин? С животными ведь даже не пускают на эту гору!

Я глубоко вздохнула и подошла к убежищу. Через десять шагов собака снова бросилась на меня, начав бешено лаять.

– Катадин, прекрати! Не бойся, – сказала она мне, – он дружелюбный, ему нужно просто получше узнать тебя.

Когда я наконец добралась до убежища, женщина подозвала собаку, чтобы та обнюхала меня и мы смогли «подружиться». По версии Катадина, подружиться со мной – это напугать меня злобным рычанием, а затем с оскалом и свисающими изо рта слюнями петлять вокруг.

– Ну вот, – произнесла с беспечной улыбкой женщина, – теперь вы знакомы!

Я всегда любила собак, по крайней мере, мне так казалось. Но тропа заставила меня пересмотреть свою позицию.

Я прошла практически половину всего маршрута, но до сих пор не видела ни одного хозяина, соблюдающего закон о том, что их питомцы должны быть на поводке. Вместо этого я видела лишь собак, которые лают, рычат на людей, бегают за дикими животными, засоряют водные источники и занимают место в лагерях. Безусловно, на тропе мне встречались и хорошие, воспитанные собаки, но, к сожалению, эти непослушные бандиты произвели на меня большее впечатление.

И я винила не собак, а их владельцев. Я не чувствовала себя в безопасности рядом с Катадином, и, приведя его на тропу, а затем и в лагерь без поводка, эта женщина ставила собственный комфорт и безопасность выше моих. Несмотря на недостаток общения с людьми в последние несколько дней, пронзительный тон, которым женщина обращалась к своему слюнявому питомцу, окончательно вывел меня из себя и совсем отбил желание с ними контактировать. Вместо того чтобы общаться, я постелила спальный мешок и пожелала спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – весело ответила женщина, – и даже не переживай по поводу медведей. Катадин не подпускает животных к лагерю.

Не переживать по поводу медведей? Я организовала поход по Аппалачской тропе, чтобы, наоборот, их увидеть.

Ночью сон был беспокойным. Я просыпалась снова и снова, потому что Катадин бегал по лагерю и лаял на доносящиеся из леса звуки.

На следующее утро мне не было грустно прощаться с псом и смотреть, как вместе с хозяйкой он покидает приют, уходя в южном направлении.

Всю ночь шел дождь, и он все еще моросил, когда я вышла на тропу. Спустя шесть километров тропа подвела меня к еще одному препятствию – Зубу Дракона.

Я не знала, как он выглядит, но звучало страшно.

А когда я добралась до выступов скалы, мои опасения подтвердились. Зуб Дракона представлял собой еще одно каменистое поле на гранитном склоне. Для преодоления этого препятствия требовались начальные навыки скалолазания, которые, на мой взгляд, под дождем превращались в средние, а с добавлением рюкзака и палки от швабры – в продвинутые.

Жаль, что я двигалась в противоположном направлении, перебраться через Зуб Дракона было бы не так сложно.

Сойдя с гребня хребта, я с трудом перебиралась через обрывы.

В какой-то момент, когда я, покачиваясь, спускалась с уступа на тропу метром ниже, левой ногой мне пришлось опереться на камень. Подумав, что подо мной находится твердая земля, я оттолкнулась от уступа, чтобы перенести вес на ноги. Но, когда я всем весом навалилась на камень, он оторвался. С уступа я кувыркнулась прямо на тропу и приземлилась на спину.

От удара дыхание затруднилось, что, безусловно, заставило меня паниковать.

Я быстро приподнялась на локти, и через несколько секунд мои легкие снова наполнились воздухом. Смахнув капли дождя, я заметила, что ободрала левый локоть. Он был грязным и поцарапанным. Затем я пощупала бедро. Хотя пояс защищал его, оно явно было ушиблено.

Мне хотелось плакать. Если бы рядом был кто-то еще, я бы, наверное, разрыдалась, но без очевидцев и сострадания я просто хныкала, периодически глубоко вздыхая, затем встала и продолжила идти.

С обратной стороны Зуба Дракона начинался затяжной подъем на соседний хребет. Он был не слишком сложным, и, хотя боль в локте и бедре отпустила, ноги начали неметь, и вскоре покалывание переросло в адский дискомфорт.

Я могла бы перетерпеть его в другой части тела, но идти в поход на ноющих ногах казалось ужасной идеей. Боль была настолько невыносимой, что я не чувствовала пальцев. А еще я не могла определить, когда мой вес находился на подушке стопы, а когда он перемещался на пятку. Я чувствовала себя обессиленной.

В какой-то момент тропа вышла на шоссе. Рядом с дорогой была пустая парковка. Тогда я решила остановиться, чтобы дать ногам передохнуть. Утренний моросящий дождь начал стихать, и я сняла носки, чтобы проветрить ноги.

У меня были те же симптомы, что и за два дня до этого на скальном поле под Пирисбургом. Я понятия не имела, отчего мои ноги так сильно болят и так плохо пахнут. Возможно, это был такой вид адаптации к тропе. Но я прошла почти тысячу сто километров – ноги уже должны были привыкнуть!

В Дамаске я сменила носки и подумала, что, возможно, в этом заключается часть проблемы, но носки – это носки. Конечно, ткань не могла вызвать такую реакцию.

Может, это из-за дождя? Во время курсов Уоррен Дойл говорил, что обычно на тропе дождь идет раз в четыре дня, но я не могла вспомнить, когда за это время дождь шел реже чем каждые три дня. И я определенно чаще ходила с мокрыми ногами, чем с сухими.

– Привет, красотка.

В этот момент я перестала рассматривать свои ноги и подняла голову.

Я не понимала, откуда доносится голос, но он звучал гораздо более целенаправленно, чем крик из проезжающих мимо машин.

Потом я заметила синий внедорожник, притормозивший у края парковки. Когда дверь открылась, оттуда вышел Чилли. Я едва узнала его. Он был чисто выбрит, в брюках цвета хаки, но прежняя улыбка и теплый взгляд никуда не пропали.

Мне очень нравился Чилли. Честно говоря, я была влюблена в него. Однако это были не те чувства, которые мне бы хотелось проявить, ведь это бы все испортило. Я считала, что Чилли просто идеален. Он был добрым, красивым, веселым, эмпатичным и уж точно не пытался манипулировать мною – полная противоположность Муту.

Всякий раз, когда я видела Чилли, он заставлял меня смеяться, чувствовать себя особенной. Его присутствие вызывало бабочек в животе. Вероятно, он производил такой эффект на большинство девушек, что делало его еще более привлекательным.

– Как ты? – приблизившись, спросил он.

– Мне больно.

Я показала ему свои ноги, а он недовольно скривился.

– Я решил немного передохнуть от тропы, мне нужно было навестить семью. Мы сейчас едем в Роанок. Может, ты поедешь с нами и мы покажем тебя врачу?

На мгновение я задумалась над его предложением. Здравый смысл подсказывал, что сейчас мне действительно стоит обратиться за помощью.

– Нет, спасибо. Мне просто нужно продержаться до завтрашнего утра. Там меня встретит друг семьи, он мне поможет.

Должно быть, боль затуманила мой рассудок.

– Ты уверена? Ноги выглядят очень плохо.

– Не волнуйся. Завтра первым же делом я обращусь за помощью.

Чилли неодобрительно покачал головой, но после согласился:

– Хорошо, но возьми с собой это.

Он порылся в сумке и вынул оттуда свежие фрукты и пакет домашнего печенья. Его рука коснулась моей, когда он передавал их. В этот момент меня пронзила волна жара. Затем он направился к машине и, бросив в мою сторону последний взгляд, сказал:

– Увидимся на тропе, Одисса.

И я очень на это надеялась.

Чилли не просто накормил меня, он дал мне заряд бодрости, необходимый для того, чтобы продолжить поход.

Я снова надела свои жалкие носки и мокрые кроссовки и пересекла шоссе.

Подъем не прекращался, ноги все еще болели, а бабочки в животе в конце концов начали вызывать тошноту. Через несколько километров тропа выровнялась, а с желудком случилось наоборот. Казалось, что меня сейчас вырвет.

Меня не тошнило с третьего класса, не рвало уже тринадцать лет, и мне не хотелось этого допускать. Даже накануне, выпив зараз шестьдесят четыре унции воды, я чувствовала тошноту, но понимала, что могу сдержаться. Сегодня же такой уверенности не было.

Вперевалку добравшись до убежища «Кэмпбелл», я решила передохнуть. Достав спальный мешок, я свернулась калачиком и вынула телефон, чтобы позвонить маме. Сколько бы мне ни было лет, если мне было плохо или больно, мне нужна была мама. Ирония заключалась в том, что она не очень-то умела сочувствовать. Я знала, что если позвоню ей, то услышу что-то вроде: «Ты сама виновата, что захотела пойти в поход, а теперь лежишь там одна с больными ногами и не знаешь, как о себе позаботиться». В глубине души я понимала, что это просто ее способ выразить любовь.

Когда мама подняла трубку, я заранее знала ее ответ.

Еще не понимая, о чем пойдет речь, она начала допрос о погоде:

– У вас там гроза? Тебя нужно забрать с тропы?

– Забрать с тропы? Нет, мам, со мной все в порядке. Я в убежище, и у меня есть сотовый, все в порядке. Я просто хотела сказать, что я…

– О, ты в убежище. С крышей, да? Ну, оставайся там и никуда не ходи. Прогноз погоды говорит, что на Роанок прямо сейчас надвигается циклон.

– Мам, сегодня утром шел дождь, но сейчас он полностью прекратился.

– Все равно это небезопасно. Просто оставайся на месте. Я позвоню тебе, когда буря утихнет.

Мама и так переживала из-за погоды; я не хотела расстраивать ее еще больше новостью о своих болячках. И даже несмотря на то, что она слишком остро отреагировала на ливень, я не зря позвонила. По крайней мере, так я могла понять, что она вспоминает обо мне.

Странным образом мне показалось, что боль в ногах и тошнота взаимосвязаны. Будто бы мой желудок реагировал на физическую боль. Но после полутора часов, которые я пролежала в убежище, состояние нормализовалось. Я снова позвонила маме и спросила, могу ли я сейчас отправиться в другой лагерь, на что она ответила: «Нет».

Через час я решила узнать у нее еще раз, и она вновь не разрешила. Наконец, после четырех часов ожидания, мама перезвонила и сказала, что дождь закончился и я могу продолжить поход. Через десять минут после того, как я отошла от убежища, послышался раскат грома, а через час я снова попала под проливной дождь. Вывод был таков: несмотря на возможности технологий, не всегда стоит на них полагаться.

Пройдя еще девять километров, когда уже начало темнеть, я добралась до «Лугового приюта Ламберта», насквозь промокшая и замерзшая. Тогда я решила больше не позволять маме заниматься диванной метеорологией.

Траутвилл, Виргиния, на пути к Рокфиш-Гэп, Виргиния – 212,9 км

Аппалачская тропа выходит из Роанока и пересекает трассу «Блю Ридж Паркуэй» на пути к впадине Рокфиш-Гэп. Люди, которые ездят по этой магистрали, любят останавливаться прямо на дороге, чтобы полюбоваться живописными видами. Путешественники, в свою очередь, прикладывают больше усилий, чтобы насладиться пейзажами, изучая, как все устроено изнутри. Для пешего туриста такие известные вершины не связаны между собой лишь дорогой, они сплетены лиственными лесами и извивающимися ручьями. С Холодной горы, горы Прист и Трехгорных хребтов открывается вид на величественные горы Блю Ридж, если смотреть в южном направлении, и на зеленую долину Шенандоа, если в северном.

С каким же трепетом я ждала Роанок. На самом деле тропа не проходит через город, она огибает его по высокому хребту, а затем спускается вниз, в пригород – Траутвилл. Пастор Лесли жила в Роаноке, но мы собирались встретиться у почтового отделения в Траутвилле примерно в обед.

Я добралась до почты немного раньше, чем предполагалось, после чего сразу же вошла внутрь, чтобы забрать посылку. Когда я подошла к стойке, сотрудник отделения вручил коробку, приготовленную дома, и еще одну, промокшую и весившую в два раза больше.

Я вынесла обе посылки на улицу. Вторая коробка была для меня настоящим сюрпризом. Когда я увидела, что ее мне прислали соседки по общежитию, у меня возникло еще больше сомнений. С коробки капала оранжевая жижа. За то, чтобы доставить ее в Траутвилл ночью, они заплатили целых тридцать баксов!

Разорвав мокрый картон, я увидела коробку домашнего печенья и еще одну пачку с оранжевой массой, которая как раз таки и протекала.

Узнав даже в раздавленном состоянии сладкие картофельные батончики Кэти, я принялась их есть, слизывая остатки с пластиковой упаковки. Я очень люблю своих соседок и всегда буду их любить.

Было что-то особенное в том, что на протяжении четырех лет, когда у всех происходил этап взросления, мы жили вместе. Наша близость дала мне понять, что эта дружба продлится не неделю. Мама, должно быть, испытывала такие же чувства к Лесли, ведь она тоже была ее соседкой во времена колледжа.

Я еще раз откусила сладкий картофельный батончик и облизала пальцы. Тогда я задумалась над тем, что, скорее всего, моя мама была безумно крутой в юности, ведь друзья у нее просто потрясающие.

Будучи ребенком, я была уверена, что пастор Лесли – именно так я называла ее в детстве – была мне таким же другом, как и мама. Она бегала со мной во дворе, рассказывала страшилки, которыми обычно пугали детишек постарше, а во время ужина разрешала пить газировку. С возрастом я стала реже с ней видеться, но она по-прежнему оставалась важным для меня человеком. Я всегда хотела знать, чем она занимается. Меня впечатляли ее миссионерские поездки в Африку, нацеленные на помощь больным и бедным.

И мне никогда не казалось странным, что Лесли, будучи белой, работает пастором в афроамериканской церкви. Когда-то в детстве я ходила к ней в храм, и мне действительно там очень нравилось. Для меня было особым ритуалом сбегать со службы, есть пончики и смотреть библейские мультфильмы в подвале вместе с другими детьми. А еще я помню, как там замечательно пели. Впервые в жизни я услышала, как люди во время церковной службы готовы по-настоящему петь, а не просто что-то нашептывать. Я разглядывала мужчин и женщин, которые, закрыв глаза и покачиваясь, пели. Кто-то хлопал в ладоши, кто-то танцевал, а звуки их голосов сливались воедино… Я не просто их слышала. Я их чувствовала.

Приехав в субботу в Роанок, я провела день, отдыхая и пытаясь вылечить ноги различными медикаментами, которые не продавались в аптеках без рецепта. А на следующий день пошла в церковь. Проснувшись воскресным утром, я надела свой самый красивый наряд, то есть чистый черный дождевик.

По дороге в церковь пастор Лесли спросила, не хочу ли я выступить перед юными учениками воскресной школы и рассказать им о походе. Ее предложение застало меня врасплох. Хоть у меня и не было заранее подготовленной речи, я все равно согласилась – главным образом потому, что люблю детей (а еще я втайне надеялась на пончики).

Когда мы пришли, меня провели в небольшую церквушку, где проводились занятия. В комнате было чуть больше дюжины детей, возраст которых варьировался от четырех до двенадцати лет.

Поприветствовав их, я попросила поднять руки тех, кто когда-нибудь слышал об Аппалачской тропе, но ни одна рука не поднялась. Следующим моим вопросом было, ходил ли кто-нибудь в продолжительные путешествия с тяжелым рюкзаком, – но опять же не было ни одной руки. В конце концов я спросила, были ли они когда-нибудь в походе, и, наконец, трое детей отозвались.

Свой рассказ я начала с описания тропы. После я поделилась, сколько километров мне уже удалось преодолеть, как проходит мой обычный день, что я взяла с собой и как я обеспечиваю себя продовольствием. После я предоставила им возможность задать мне интересующие их вопросы.

Мгновенно абсолютно все ученики подняли руки. Я старалась ответить на каждый вопрос, но даже спустя время их количество не убавилось. Со взрослыми я говорила, как уже опытный специалист, но, услышав ряд совершенно новых тем, заданных детьми, я, так сказать, озадачилась.

Взрослые обычно задают вопросы, в основе которых лежит страх: было ли мне страшно; носила ли я с собой оружие; не видела ли я змей или медведей; что будет, если я не справлюсь; нормально ли отреагировали родители.

Дети, напротив, задавали вопросы, исходя из своего любопытства: что больше всего мне понравилось за время похода; почему мне так нравится ночевать на улице; какие мои любимые животные; чем я буду заниматься после похода; захочу ли я когда-нибудь вернуться на тропу. Их интерес был настолько велик, что даже после того, как закончился наш час, дети все еще не хотели меня отпускать. В надежде, что я отвечу, они поднимали одну руку, а другой тянули ее еще выше.

Наше занятие закончилось внезапно, когда в церковь хлынул поток взрослых. Пастор Лесли посадила меня на переднюю скамью, куда я уселась в ожидании начала службы.

После объявления прихожане встали, и в течение следующего часа церквушку наполняли проникновенные песнопения. Прямо как в воспоминаниях, это была не музыка прославления современных церквей и не подобие традиционных гимнов. Это была мелодия человеческой души. В часовне царила полная гармония. В тот момент меня очень удивила свобода самовыражения гостей церкви. Прихожане танцевали, топали, хлопали и размахивали руками, но все это было не для показухи, а из чувства радости.

В большинстве церквей в полдень служба обычно заканчивается.

На Ассамблее в это время кончаются песнопения, и люди, исполненные Святым Духом, начинают говорить на языках[14].

Я никогда не слышала, чтобы кто-то это практиковал, а в церкви, которую я постоянно посещаю, это вообще табу. Поэтому я так внимательно вслушивалась в бормотание и стоны людей. Речь прихожан была невнятной, поэтому я не могла распознать, что же они там про себя говорят. Однако я понимала, что это важно для них. Вероятно, таким образом они выстраивали связь с высшими силами.

Тогда я пришла к выводу, что благодаря походам я ощущаю Бога иначе, не так, как представляют его другие. Во многих отношениях я чувствовала прямое общение с Ним через тропу: Его слава проявлялась в горах, присутствие – в облаках, Его мир – в реках, сила – в погоде, и изобретательность – в создании лесных животных. Может, поход был моим методом говорения на языках?

После того как Святой Дух прошел через прихожан, мужчины и женщины подошли к микрофону на входе в церковь и произнесли слова, которые Бог вложил в их сердца. И, как оказалось, Он убедил нескольких человек обратиться непосредственно ко мне.

Первой встала женщина средних лет, пухленькая, одетая во все фиолетовое. Она сказала:

– У твоего похода есть своя определенная миссия. Бог с тобой, и Он никогда не оставит тебя и не покинет.

Дослушав, прихожане произнесли: «Аминь», «Аллилуйя» – или же просто промычали.

Затем пожилой мужчина в очках, с темными веснушками на морщинистых щеках подошел к микрофону, посмотрел мне в глаза и сказал:

Его слава проявлялась в горах, присутствие – в облаках, Его мир – в реках, сила – в погоде и изобретательность – в создании лесных животных.

– Сестра, никогда не думай, что ты одна в своем путешествии, потому что даже в самой глубокой долине и на вершине самой высокой горы рядом с тобой идет Бог.

Толпа подтвердила:

– Слава Господу Богу! Проповедуй, брат!

Хотя меня смутило, что ко мне обратились так напрямую, все же я склонялась к тому, чтобы считать это правдой, и от кого бы я ни услышала эти слова – от Бога, или человека, или же от обоих – они были мне необходимы.

Я почувствовала облегчение, когда время общения подошло к концу, но я не была готова к тому, что произойдет дальше.

Следующая часть службы снова началась с госпел-музыки, которая мне так нравилась. После начались танцы, но в итоге это превратилось в тряску, что вызвало у меня страх. Я видела, как одного за другим хватала конвульсия, и они не могли это контролировать.

Затем одна из женщин, перестав дрожать, упала в обморок. Она действительно упала в обморок! Потом еще один человек потерял сознание… а потом и третий!

В первый раз я видела что-то подобное, когда щелкала каналы телевизора и смотрела, как телевангелисты[15] кричат и вопят, а после исцеляют людей руками. Я всегда думала, что все это понарошку, но люди передо мной действительно теряли сознание! У них даже были помощники, которые ловили тела, прежде чем они падали на пол.

Говорить на языках – это очень круто, но это абсолютно другой уровень безумия. Я не была готова к этому и не понимала, верить ли своим глазам.

Но вдруг я начала ощущать эту энергетику.

Сначала было головокружение – настоящее головокружение. У меня ослабли колени, а после пошла кругом голова, и, хотя глаза были открыты, все вокруг потемнело. Поскольку мрак продолжал сгущаться, я нащупала рукой скамью и быстро села. Сразу после этого ко мне вернулись зрение и силы. Я была единственным человеком в церкви, который сидел, но это было нормально, и, к счастью, я не потеряла сознание.

Никогда в жизни меня не охватывала такая сильная слабость. Если бы я продолжила стоять, я бы однозначно упала в обморок. Мне хотелось верить, что причиной этому был низкий уровень сахара в крови, но дело было не только в этом. Мне показалось, что сквозь меня что-то прошло. Мне было страшно снова вставать, поэтому, когда через несколько минут вся паства села слушать проповедь, я немного успокоилась.

В детстве я всегда посещала церковь, где нам даже не разрешалось хлопать, но в то утро я убедилась, что Святой Дух может довести людей до трясучки или же до обморока. Во время богослужения мне не хотелось пребывать в таком состоянии, мне хотелось пройти пешком 3,5 тысячи километров. Наверное, потерять сознание было бы намного проще.

Пастор Лесли отправила меня обратно на тропу, дав с собой в дорогу мазь, присыпку, бинты и, самое главное, непромокаемые носки. Учитывая, что по приезде в Роанок мои ноги выглядели просто отвратительно, после двухдневного нахождения в сухости, чистоте и покое они быстро восстановились.

Я чувствовала себя не просто отдохнувшей, я чувствовала себя обновленной. Тысяча сто километров были уже позади, во что было трудно поверить. Я гордилась своим достижением, но расстояние в две тысячи километров, которое оставалось еще не пройденным, также очень влияло на мой настрой.

Люди из церкви в Роаноке вдохновили меня. Они верили в Бога, в Чьих руках находится абсолютная власть и Который слышит их желания. Это были люди, которые позволяли Святому Духу проявлять себя через них, не стыдясь этого. Они меня подбадривали, обнимали и протягивали руки, которые казались руками целителей. Они молились о том, чтобы Бог защищал меня и заботился обо мне. Их любовь, их внимание и их молитвы придавали мне сил.

Я чувствовала, что Бог сопровождает меня на протяжении всего пути.

Он посылал мне закаты, полевые цветы, дикую природу; Он посылал добрые слова от незнакомцев или же проявлял магию тропы, когда мне нужно было ее почувствовать больше всего. Но мое пребывание в Роаноке было Его самым большим подарком. Меня больше не волновало, насколько безумным было то, что я говорю и что думают другие люди: определенно я была послана на тропу Господом Богом.

Середина апреля, утро понедельника. Пастор Лесли высадила меня на тропе; я находилась в Центральной Виргинии. Это означало, что я намного опередила большинство путешественников, поэтому мне не приходилось встречать большое количество людей. Также мое раннее прибытие сюда означало, что я застану приход весны и пробуждение от зимы в самом живописном участке тропы.

Но весна не спешила приходить. Днем она проявлялась в виде оленя с детенышем, взволнованного щебетания певчей птицы или только что распустившегося цветка, например красно-индийской кисти, пробивающейся сквозь тяжелые, мокрые, опавшие листья. Но ночью она сдавалась на милость холода и снега, которые в темное время суток все еще не отдавали свою власть.

Решив, что весне нужна поддержка, я стала ее самым большим болельщиком. Я благодарила ее каждый раз, когда солнце встречало меня теплыми лучами, смеялась с дуновением ветерка, разносившего аромат жимолости, который щекотал мой носик, и гуляла до позднего вечера, пританцовывая под серенаду сверчков.

Как и погода, тропа тоже перестала быть столь суровой ко мне. Путь больше не представлял собой изнурительных полудневных подъемов, но он держал меня в напряжении постоянными спусками и ростом холмов. Обстановку разбавляли горные пейзажи, просторные долины, луга и извилистые проселки.

Да, это было хорошее время для того, чтобы оказаться в Центральной Виргинии. При такой красоте, малом количестве людей и мягком рельефе я непроизвольно проходила по сорок восемь километров в день, сама того не замечая. Мой темп не изменился, но дни стали длиннее, тропа – менее сложной, и мне всегда хотелось пройти еще немного, чтобы узнать, какой приятный сюрприз ждет меня за следующим поворотом.

Мне нравилось просыпаться с мыслью, что я вновь отправляюсь в поход. Однако впервые с начальной точки маршрута у меня пропал аппетит. Выходя из Роанока, треть своего рюкзака я забила едой, но мне не хотелось есть от слова «совсем». Не знаю, то ли красоты тропы так действовали на меня, то ли с весенним теплом мой организм перестал нуждаться в большом количестве еды. А возможно, я просто устала от ежедневных попыток питаться на четыре тысячи калорий. Но какова бы ни была причина, аппетит пропал.

Однажды вечером я съела на ужин только леденец. На следующий день вместо обеда я просто сосала разноцветных кисловатых мармеладных червячков, чтобы совсем не лишиться энергии. На протяжении какого-то времени они меня спасали. Но вдруг я споткнулась о камень, и один из червячков застрял у меня в горле.

Я едва могла дышать. Сгорбившись, я пыталась вытащить его, но ничего не менялось. Кислая глазурь обжигала мне горло.

Лицо покраснело. Тогда я опустилась на колени и вытащила его, не прекращая кашлять.

Конечно, это была случайность, но факт того, что я могла задохнуться, а рядом никого не оказалось, определенно оставил отпечаток. И данная ситуация никак не способствовала появлению аппетита.

Несмотря на то что я не ела, энергии оставалось предостаточно. Однако в один день мне пришлось встретиться с Холодной горой.

Многие путешественники обожают карты: им нравится носить их с собой, нравится разглядывать в течение дня, нравится вычислять конкретные расстояния и высоты, разделяющие точки.

Сказать честно, я не очень люблю ориентироваться по ним.

Тропа четко обозначена, горы видны, и высота не изменится, сколько бы раз вы ни доставали карту и ни смотрели на подъем.

Если я собираюсь покорить вершину независимо от высоты, то я предпочту определить сложность, когда окажусь на пике и смогу посмотреть вниз, а не стоять у подножия и разглядывать карту.

Мне даже было радостно, что у ручья Браун-Маунтин-Крик я не увидела ни одной таблички, предупреждающей заранее о подъеме на Холодную гору.

Если бы я знала, во что ввязываюсь, думаю, я бы просто осталась в долине. Чтобы добраться до вершины, потребовалось несколько часов, и подъем был настолько крутым, что мне приходилось идти на цыпочках, так как пятки не доставали до уровня наклона.

Когда я только начала подниматься, у меня закружилась голова, а через час появилась легкая боль в животе. Сначала я думала, что это просто спазмы, но после поняла, что боль появилась от голода. Организм требовал еды. Проблема заключалась в том, что из-за недоедания у меня были такие головокружение и тошнота, что мне было противно даже думать о пище.

Изначально питание в походе манило своей дозволенностью.

«Ешь все, что хочешь, и при этом худеешь» – звучит круто. Здесь не было никаких запретов. Я и подумать не могла, что устану от возможности питаться чем угодно. Но соблюдение определенного количества калорий в день, подобное заправке бензобака, превратилось в рутину.

Я понимала, что если не поем сейчас, то мне вряд ли удастся дойти до следующей точки, поэтому я уселась и начала жевать батончик. Обсасывая его до тех пор, пока он не станет мягким, я держала его во рту. После он раскисал, и я его проглатывала. Мне не хотелось жевать. Я устала жевать.

Мне было достаточно ста пятидесяти калорий, чтобы добраться до вершины Холодной горы. К сожалению, спускаться с нее оказалось ненамного легче. Пока я шла, самочувствие было ужасным, но, когда я останавливалась, чтобы передохнуть, мне становилось еще хуже.

Выйдя на грунтовую дорогу, я чувствовала себя уставшей и слабой, а желания жевать так и не появилось. Неподалеку стоял пикап, а рядом с ним – женщина, которой, вероятно, было около тридцати. У Гранолы, как она представилась, на голове были заплетенные косички, а одета она была в симпатичный спортивный топ и юбку. В тот момента она казалась мне воплощением чистоты и красоты – за исключением ее ног, которые выглядели так, будто не видели бритвы больше года.

– Ты путешественница? – поинтересовалась я.

– Скорее нет, я прошла тропу еще в прошлом году, – сказала она. – Я добралась до Катадин в июле, но мне так понравилось проводить здесь время, что я просто развернулась и пошла обратно в Джорджию.

У тропы был термин, обозначающий походы, пройденные один за другим в обратном направлении:

– Так, получается, ты решилась на «йо-йо»? – спросила я.

– Да, и когда я добралась до горы Спрингер, мне все еще не хотелось возвращаться домой, поэтому я отправилась на юг, а затем свернула на Флоридскую тропу.

– Я даже не знала, что во Флориде тоже есть тропа, – удивленно ответила я.

– Да, причем довольно неплохая, – добавила Гранола. – Ее длина – 2200 километров, она тянется от Эверглейдс до Панхандла. Из минусов – это то, что на ней редко встречаются источники с чистой водой и большую часть времени ты идешь по равнине. Именно поэтому мне больше понравилась A.T. В этом году я решила пройти только свои любимые участки и навестить парочку старых друзей.

Гранола подошла к пикапу:

– У меня есть немного еды. Хочешь что-нибудь?

– Нет, спасибо, я не очень голодна, – поблагодарила я ее.

Мой ответ явно поразил Гранолу:

– Никогда не думала, что услышу подобные слова из уст туриста.

– Знаю, звучит странно.

– Может, ты хочешь пить? В багажнике есть холодильник с газировкой.

Хм, ну, содовую жевать мне не придется.

– Да, было бы неплохо. Спасибо.

Гранола протянула мне холодную бутылку с водой. Открыв ее, я спросила:

– И когда ты планируешь завершить свой поход?

Она рассмеялась:

– Я буду путешествовать до тех пор, пока не потрачу все деньги.

Видимо, в походе она иначе распределяла финансы.

Пока мы стояли вместе с Гранолой у дороги, я продолжала пить. Холодный напиток вливался в мои вены, словно через капельницу. Сахар и кофеин взбодрили меня, и через полчаса я была готова продолжить поход.

Попрощавшись с Гранолой, еще примерно два часа я продержалась на сахарной волне, а после мой организм вновь скатился в состояние физического истощения. Слабость одолела меня. Несмотря на то что мышцы требовали движения, а желудок молил о еде, разум твердил, что я все еще не голодна.

Следующие пять километров я шла в очень медленном темпе, едва успев добраться до приюта до наступления темноты.

«Убежище священника» располагалось на вершине горы, стоявшей вдали от других. Кроме меня, там никого не оказалось.

Добравшись до лагеря, я все еще не испытывала чувство голода, мне просто хотелось лечь.

Свернувшись калачиком в спальном мешке, я надеялась как можно быстрее уснуть. В голодном состоянии я не могла усмирить свои мысли. В тот момент мне в голову даже пришла идея сойти с тропы. Организм слишком измотался за это время, и я не верила, что мне хватит сил дойти до конца. Открыв глаза, я резко вскочила.

Неужели я действительно только что задумалась над тем, чтобы сойти с тропы? До этого момента я не находила никакой связи между отказом от еды и отказом от похода. Неужели я действительно могла так саботировать себя?

Схватив сумку с едой, я уселась и начала есть. Меня уже не волновало отсутствие аппетита, не волновало, что меня тошнит и я не могу жевать. Добраться до Мэна было моей главной целью, даже если для этого пришлось насильно питаться. Я доставала один продукт за другим, пытаясь запихнуть в себя как можно больше. Я наела почти две тысячи калорий, но меня не тошнило. Наоборот, с каждым кусочком мое тело наполнялось энергией. Закончив ужинать, я завела будильник на девять утра; он должен был прозвенеть ровно через двенадцать часов и через два часа после восхода солнца.

Я не собиралась сдаваться. Я собиралась есть и спать столько, сколько было необходимо, и продолжать путь. Удивительно, какое влияние на организм оказывают еда и сон.

Утром немного моросило, туман накрыл лес. Я чувствовала себя гораздо лучше и после плотного завтрака отправилась в путь. Мне нужно было проверить, справится ли организм с задачей продолжить поход.

Я прекрасно понимала, что ответственность за саморазрушение, которым я занималась, лежала только на мне, но также здесь огромную роль сыграла модель, в которой я росла.

Большая часть представителей нашей культуры считает, что мы можем работать, не затрачивая на сон слишком много времени. При этом наш организм справляется с задачами, держась на тонизирующих напитках и готовой еде. Друзья, с которыми я познакомилась в колледже, лопали кофеиновые таблетки как конфеты, а энергетики пили вместо воды.

Никто из нас не задумывался о том, как это влияет на наш организм. Однако тропа дала мне понять, что, если я хочу добраться до Мэна, мне придется заботиться о себе.

Приемы пищи должны быть частыми, а рацион – разнообразным (в него должны были входить не только пирожные, конфеты и энергетические батончики). При этом мне стоило больше отдыхать и прекратить изнурять свой организм ежедневными пятидесятикилометровыми расстояниями.

Неторопливо спускаясь с горы Прист, я заметила мужчину в велосипедках. Пронзив туман, он мчался в гору по направлению ко мне. Он выглядел здоровым и энергичным. Я отошла на обочину, чтобы пропустить его, но, к моему удивлению, он клацнул по своим наручным часам и остановился.

– Путешественница? – восторженно спросил он с южным акцентом.

– Да, я направляюсь в Мэн. А вы кто, бегун?

Он рассмеялся:

– Да, можно и так сказать. Я люблю бегать. И мне очень нравится бегать именно по тропе.

– Вы когда-нибудь участвовали в забегах?

Он снова засмеялся:

– Даже в нескольких.

– И на какие дистанции вы бегаете?

– О, ну, это обычно пятьдесят, восемьдесят или сто шестьдесят километров.

Вот это да! Я не могла представить себе, как можно пробежать восемьдесят или сто шестьдесят километров. Меня поражала дисциплина и мазохизм, необходимые для того, чтобы совершить такой забег.

– Ничего себе! Ладно, не буду вас задерживать, – произнесла я.

– Все в порядке!

Он еще раз нажал на экран своих огромных часов и побежал вверх по тропе. Но прежде, чем пропасть из виду, оглянувшись, он крикнул:

– Кстати, меня зовут Дэвид Хортон. Удачного похода!

– А меня – Одисса, – отозвалась я, – спортивных успехов вам!

Я повернулась, а в голове было одно.

Дэвид Хортон? Дэвид Хортон? ДЭВИД ХОРТОН! У меня отпала челюсть.

Где-то я уже слышала это имя, но сначала не могла вспомнить, откуда же оно мне известно.

Даже с моими ограниченными знаниями о культуре таких маршрутов я знала, кто такой Дэвид Хортон. Он был одним из самых известных бегунов по тропе в мире. Он выиграл бесчисленное количество забегов, о нем публиковали множество статей. В 1991 году Дэвид Хортон установил скоростной рекорд на Аппалачской тропе, преодолев ее за пятьдесят два дня. Пятьдесят два дня – это значит, что в среднем он проходил более шестидесяти километров в день. Как такое вообще возможно?

Неожиданная встреча со знаменитостью, так еще и посреди леса, снесла мне голову. Я встретила своего рода Майкла Джордана, только занимающегося бегом по тропам, и не сделала с ним фото! Это ужасно меня расстроило. Было печально, что я осталась без доказательств этой встречи, но, чтобы утешить себя, я сфотографировала его пикап, припаркованный на стоянке у подножия горы. По крайней мере, я надеялась, что эта машина была именно его: во-первых, она была там единственной, а во-вторых, на кузове было приклеено несколько наклеек, которые, по всей видимости, ему подарили на ультрамарафоне.

Спрятавшись от дождя в приюте «Харперс-Крик», рядом с кассой я заметила журнал Backpacker. Разложив спальный мешок и устроившись поудобнее, я прочла весь выпуск от корочки до корочки. За несколько месяцев до этого я уже читала его. Тогда я только мечтала о походе и планировала его, а сейчас он был моей реальностью. Я вчитывалась в каждую строчку: не всегда соглашалась с обзорами на снаряжение, углублялась в истории тех, чья жизнь была на грани, и с большим интересом узнавала о новых маршрутах и путешественниках.

Практически дочитав журнал, я увидела статью, в которой упоминался Дэвид Хортон. Ха! Он действительно знаменитость (или же он сам опубликовал статью о себе, чтобы люди в это поверили).

Теплый спальник и звук дождя соблазняли остаться в лагере. Но мне хотелось пройти еще немного до наступления ночи, поэтому я продолжила подниматься по длинному склону Трех хребтов.

Мелкими шажками я шла по длинному подъему, когда позади раздался звук чьих-то быстрых шагов. Повернувшись, я снова увидела Дэвида Хортона, который продолжал свою тренировку. За то время, которое мне понадобилось, чтобы пройти двенадцать километров, он пробежал тридцать!

Я понимала, что он торопится, но не хотела упустить второй шанс, поэтому, выразив свое восхищение, я все же попросила его сделать со мной фото. Он улыбнулся и приобнял меня. Тогда, вытянув руку, я щелкнула кнопкой и запечатлела нашу встречу.

Мне казалось, что после того, как мы сделаем фотографию, он снова убежит, но нет. На этот раз, посмотрев мне в глаза, с добродушной улыбкой он сказал:

– Ты смелая.

– Смелая? Почему?

– Ты отправилась в поход одна. Тебе не страшно?

– Нет. А вам было бы страшно путешествовать в одиночку?

Он усмехнулся:

– Мне было бы страшно тащить на себе груз, подобный твоему рюкзаку, и особенно страшно, если в этот момент никого не окажется рядом. Из бегунов не выходят хорошие туристы, зато от них лучше пахнет.

Он наклонился, обнюхал меня, а после зажал нос и рассмеялся. Этот парень только что пробежал пятьдесят километров, и у него были силы на то, чтобы шутить! В нем было так много жизненной энергии!

Несмотря на не слишком долгий диалог, я почувствовала с Дэвидом определенную связь, хоть он казался немного сумасшедшим.

– Ты мне нравишься, – произнес он, – ты особенная. У тебя обязательно получится добраться до Катадин.

– Да, надеюсь.

– Нет! – воскликнул он.

Впервые я увидела его таким серьезным.

– Ты доберешься до Катадин – и никак иначе!

– Да, доберусь! – уверенно произнесла я, получив в ответ удовлетворенный кивок.

Далее я решила поинтересоваться, с какой целью он здесь находится:

– Так вы здесь бегаете просто ради удовольствия или к чему-то готовитесь?

– И то и другое. Бегаю для себя, но еще готовлюсь к забегу по Тропе Тихоокеанского хребта. Этим летом я попытаюсь установить рекорд.

– И какая же у нее дистанция?

– Четыре тысячи сто двадцать четыре километра.

– Это же на шестьсот километров длиннее, чем A.T.! – воскликнула я.

– Да, все верно.

– Кстати, закончу я примерно в то же время, что и ты. Так что ты обязана пройти тропу до конца, а после найти меня и отчитаться!

– Договорились, встретимся осенью!

Дэвид рассмеялся:

– Ладно, милая, еще поболтаем.

Затем он снова коснулся часов и продолжил бежать, скрываясь из виду.

Если бы я оказалась на улицах Лос-Анджелеса и увидела кинозвезду, это не произвело бы на меня такого впечатления, как встреча с Дэвидом Хортоном.

Безусловно, это было потрясающе, но единственное, что поразило бы меня еще больше, – это встреча с медведем. Мне не было страшно. Я не думала, что он меня съест. Мне просто хотелось увидеть его в естественной среде обитания. Три места на тропе, где чаще всего встречаются медведи, – это Дымчатые горы, «Шенандоа» и Нью-Джерси. В Дымчатых горах из-за дождя и снега мне не удалось их увидеть. Теперь, приближаясь к Национальному парку «Шенандоа», я была бдительна, как никогда.

На пути я заметила множество маленьких ящериц. Возможно, это были тритоны или саламандры, но, кем бы они ни были, на тропе их было не сосчитать. На их спинках можно было разглядеть темные пятнышки, а сама расцветка была ярко-оранжевая.

Размер ящерок был не больше моего мизинца, а еще они очень медленно передвигались. На самом деле они почти не двигались. Даже когда я максимально приближалась к ним, они не пытались скрыться. Когда я гладила их и раздавала им имена, ящерки не отдалялись больше чем на шаг или два.

Пытаясь не наступить на них, я перебиралась по тропе с особой осторожностью. Несмотря на практически неоновый оранжевый окрас, они сливались с разлагающимися на земле осенними листьями.

Пока я разглядывала маленьких ящерок, впереди послышался шорох.

Медведь? Нет, не медведь.

Может, это индейка? Тоже нет.

Павлин! Это была самка павлина с забавными антеннами, торчащими из головы. Она пробежала несколько ярдов по тропе, затем остановилась и начала оглядываться по сторонам. Я решила проследить за ней, и, когда я была уже в нескольких метрах, она умчалась прочь. Она пробежала по тропе примерно четверть километра, время от времени дожидаясь, пока я ее догоню. В итоге, свернув в лес, она скрылась из виду.

Нелепая встреча с павлином позабавила меня. Почему-то я уверена, что павлинов на Аппалачской тропе видели немногие. Вероятно, их встречали гораздо реже, чем медведей. Как я помню из программы колледжа, павлины считаются птицами Геры, царицы богов. Может быть, моя спутница была добрым предзнаменованием? Возможно, меня поджидали хорошие события!

Мысль о том, сколько же приятных сюрпризов мне подготовила судьба в последнее время, подняла настроение.

Центральная Виргиния мне очень понравилась; от похода я получала огромное наслаждение. С каждым днем весна все больше проявляла себя, благодаря чему я чувствовала себя полной любви, радости и жизненной энергии даже в одиночестве, даже посреди леса.

Рокфиш-Гэп, Виргиния,

до US522 (Фронт-Ройал),

Виргиния – 172 км

Национальный парк «Шенандоа» – излюбленное место многих путешественников. Здесь достаточно дикой природы, чтобы удовлетворить любого любителя активного отдыха, при этом место изобилует удобствами. На протяжении всех ста шестидесяти километров турист остается сытым, чистым и довольным. Здесь красота и комфорт соединяются воедино, а пологие подъемы и плавные спуски не дают человеку повода приуныть. Это место, которое наводит на мысль, что, в конце концов, идти в походы не так уж и трудно.

В первый же день в «Шенандоа» я познакомилась с Ночным Бродягой и Мучем. Мы встретились еще в убежище «Яблоневый сад» недалеко от Роанока. Они дружили с детства, еще с Коннектикута. Там они входили в отряд бойскаутов, а сейчас, окончив колледж, ребята вместе путешествуют.

Я моментально привязалась к ним. Причиной этому стало то, что при первой же нашей встрече Ночной Бродяга поделился со мной сухофруктами, а предложить еду на тропе – это большое дело. Еще их запоминающейся чертой был наичернейший юмор Муча. Он настолько смешил меня, что я не могла успокоиться вплоть до глубокой ночи, когда обычно я уже давным-давно сплю.

Но одна ситуация явно подвела их. Когда дождь начал задувать в убежище и залил нижнюю часть наших спальников, Ночной Бродяга убедил нас, что мы должны накрыть обе стороны мешков мусорными пакетами. По его версии, так они не должны были промокнуть. Сначала эта идея казалась отличной, но, проснувшись утром, мы обнаружили, что сверху спальные мешки были сухими, а под пакетами – мокрыми. Оба парня восхищались результатом, будто провели целое научное исследование, которое открыло что-то новое и удивительное о законах конденсации. Однако меня нисколько не интересовал их «проект», ведь мой спальный мешок оставался мокрым и тяжелым.

Теперь, оказавшись вместе с ними в «Шенандоа», где нет и шанса на то, что может пойти дождь, я была счастлива видеть их снова.

– Одисса! – крикнул кто-то, направляясь в мою сторону. (В мою? Это было странно.)

Ночной Бродяга – высокий, темноволосый красавчик с яркой внешностью. На момент встречи у него была густая черная борода, делавшая его похожим на серьезного ковбоя или же на курьера. Муч – еще выше, чем Бродяга, упитанный, с шикарной улыбкой и кучеряшками, хаотично разбросанными по голове. Своей прической он напоминал мне довольно симпатичного Гамби.

– Еще раз извини за ту ситуацию со спальным мешком, – первая фраза, вырвавшаяся из уст Ночного Бродяги.

– Вообще не парься! – рассмеялась я. – Ребят, почему вы решили идти в южном направлении? Я ведь иду на север, ничего же не путаю?

– Да, все верно, ты молодец, – ответил Муч, – просто здесь мама Бродяги, она решила навестить нас, пока мы в «Шенандоа». Наилучшим решением было остановиться в домике, который находится неподалеку от входа в парк, поэтому мы направляемся обратно.

– Кстати, у нас есть немного еды. Хочешь? – спросил Ночной Бродяга.

Я с энтузиазмом кивнула. Муч угостил меня печеньем, а Бродяга – сухофруктами. Если бы я их не простила за мокрый спальник еще раньше, они бы точно нашли ко мне подход сейчас.

– Ну, ладно, мы, наверное, пойдем. Ах, забыл сказать. Моя мама всю неделю творит магию тропы. Так что, когда завтра выйдешь на перекресток, обрати внимание на симпатичную брюнетку. Она обязательно напоит и накормит тебя.

– Договорились, я обязательно найду твою маму. Все, не буду мешать вам добираться до душа и теплых мягких кроваток. В конце концов, через несколько километров я доберусь до приюта, где буду спать на грязном и твердом полу.

Мальчишки рассмеялись:

– Знаешь, Одисса, одна только мысль, что ты будешь ночевать в холоде, еще и на неудобном полу, автоматически делает мой грядущий сон еще крепче, – пошутил Муч.

Я замахнулась на него палкой от швабры, как это делают в боевых искусствах.

– Ладно, ладно, – продолжив смеяться со своим дружком и одновременно спотыкаясь, произнес Ночной Бродяга, – встретимся завтра, Одисса.

– Да.

– Может, я даже поделюсь с тобой остатками моего вкуснейшего континентального завтрака, – крикнул Муч и скрылся за поворотом.

На участок Аппалачской тропы, проходящий через Национальный парк «Шенандоа», на километр приходится большее количество перекрестков, чем на любой другой. И самое странное, что она всегда пересекается с одной и той же дорогой. На южной границе парка шоссе «Блю Ридж Паркуэй» переходит в Скайлайн-драйв, который сорок пять раз пересекается с Аппалачской тропой на территории «Шенандоа».

С того момента, как вышла из лагеря, уже ближе к ночи, я насчитала девять перекрестков. На каждом пересечении дорог я внимательно оглядывала местность, надеясь увидеть маму Ночного Бродяги, но встретила я ее лишь на последнем. Там был установлен автомат с газировкой, а рядом с ним лежала картонная коробка, наполненная печеньем, крекерами и сухофруктами.

Выбрав напиток, я попыталась решить, что буду есть. В этот момент из машины вышла симпатичная женщина с короткими темными волосами. Она шла мне навстречу.

– Должно быть, ты Одисса. Мальчики рассказывали мне про тебя, – сказала она.

– А вы, должно быть, Мама-Волшебница? – спросила я с улыбкой.

Я не знала ни ее имени, ни настоящего имени ее сына, и «Мама-Волшебница» просто вырвалось у меня.

– Хах! А мне нравится, как это звучит, – ответила она. – Может быть, мне присвоить это прозвище? «Мама-Волшебница»! Рада видеть тебя, – продолжила она, – я стою здесь весь день, и ты первый турист, которого я встретила. Ты же не видела мальчиков, да?

– Не-а, – ответила я. В этот момент у меня изо рта посыпались крошки от печенья. – А где они?

– Надеюсь, скоро будут.

Съев одну пачку крекеров, я достала еще одну из коробки.

Усевшись на траву, я продолжала грызть печенья, параллельно болтая с Мамой-Волшебницей. Мы с ней быстро сошлись на том, что обе любим книги, теннис и красное вино. Она рассказала мне о своей работе, муже и о том, как ей ценно находиться здесь рядом со своим единственным ребенком (ну, это если не брать в расчет черного лабрадора, которого она оставила дома).

Мне кажется, в жизни редко встречаются люди, которых ты понимаешь с первой же встречи. Раньше я считала, что такую связь можно поймать либо с лучшим другом, либо с любовью всей жизни. Но не тут-то было – я почувствовала ее с пятидесятилетней женщиной.

Мне кажется, в жизни редко встречаются люди, которых ты понимаешь с первой же встречи. Раньше я считала, что такую связь можно поймать либо с лучшим другом, либо с любовью всей жизни. Но не тут-то было – я почувствовала ее с пятидесятилетней женщиной.

После нескольких часов общения, которые промчались как мгновение, Мама-Волшебница произнесла:

– Мы остановились в домике в километре отсюда. Может, поужинаешь с нами?

– С удовольствием!

Мама-Волшебница наградила меня ключом от домика и сказала, что я могу принять душ и вздремнуть до прихода мальчиков.

Направляясь туда, я пришла к выводу, что доверие Мамы сработало в обмен на мое, когда я возложила ответственность за рюкзак на совершенно незнакомого мне человека. Тогда я боялась доверять кому-то свои вещи и снаряжение, но все равно пошла на этот шаг. Сейчас Мама-Волшебница сделала ровно то же: она передала ключ от своего гостиничного номера человеку, с которым едва знакома.

Войдя в домик, я прошлась по обеим комнатам, в одной из них явно расположилась Мама-Волшебница, а в другой – Ночной Бродяга и Муч. Рядом с кроватями лежали ноутбук и бумажник, а на полу валялась открытая упаковка вяленой говядины. Если честно, кусочек я все-таки стащила.

После долгих ванных процедур я быстро уснула.

Через какое-то время пришли мальчики и разбудили меня.

– Что за «Златовласка и три медведя»?[16] – с удивлением произнес Муч.

– Вроде бы мы сказали, что ты можешь воспользоваться магией тропы, а не нашими кроватями! – Ночной Бродяга подошел ко мне.

Их подколы быстро пробудили меня.

Практически весь ужин Муч неприлично шутил. Мне это показалось забавным, не столько из-за самих шуток, сколько из-за того, что в моем окружении нет друзей, которые могли бы позволить себе использовать такие ругательства и фразы с сексуальным подтекстом в присутствии моей мамы, или их мамы, или чьей-либо еще мамы.

Но Муч продолжал развлекать нас, а Мама-Волшебница лишь кивала головой и улыбалась.

Она также не позволила мне заплатить за ужин, что было довольно щедро с ее стороны, ведь накормить голодного туриста – удовольствие не из дешевых. Она настояла на том, чтобы угостить всех салатами, горячим, десертами и напитками.

Когда мы закончили ужинать, я чувствовала себя сытой, довольной и готовой продолжить поход, ведь время близилось к ночи и нужно было искать, где я смогу разбить палатку.

Но мой боевой настрой пропал, когда, выйдя на улицу, я увидела снегопад.

– Ты, наверное, шутишь, – сказал Ночной Бродяга.

– Уже май, а снег так и продолжает идти.

Повернувшись ко мне, Мама-Волшебница запричитала:

– Ты не можешь вернуться на тропу сейчас.

– Я не собираюсь отдавать ей свою кровать, – быстро вмешался Муч.

– Да, я тоже не собираюсь делиться своей, – согласился Бродяга, – но ты можешь спать на ковре.

Тут уже смирился и Муч:

– Ладно, я могу дать тебе подушку… если повезет.

Так я и осталась чистой, накормленной, да еще и в гостиничном номере – пусть и на полу.

Одним из самых приятных моментов времяпрепровождения с Мучем и Ночным Бродягой стало то, что на следующий день я сплавила им свой тяжеленный рюкзак. Конечно, было бы неплохо взять более легкий, доверив кому-то основной. Так идти было бы гораздо проще. Но для меня тот день был ужасно сложным, а если бы я еще и несла свой рюкзак, то ситуация ухудшилась бы вдвойне. Некоторые люди считают, что обсуждать женские дни на тропе неуместно, но я не думаю, что это справедливо. Это нечестно, потому что критические дни – это естественно, неизбежно и очень мешает повседневной деятельности, особенно в походе (как уже мог понять Мут).

Менструация – это особенность женской природы. Единственный способ описать, насколько тяжелым был тот день, – это перечислить все то, что не давало покоя: у меня болела поясница, сводило живот, слегка болела голова, немного подташнивало, было обостренное чувство голода, навалилась усталость. Мысль о том, что мне предстоит пройти пятьдесят километров (с рюкзаком или без него), лишь добивала. Однако то, что Муч испытывал еще больший дискомфорт, сделало день лучше.

Когда вы находитесь в походе, поддержка просто необходима. Если же вы отправляетесь в путешествие группой, не стоит строить из себя героя. Когда у вас что-то болит, даже если говорить об этом неудобно, стоит сообщить другим, что вы чувствуете себя не очень хорошо, что вам нужно сбавить темп или что нужна помощь.

Муч в этой ситуации обратился к Ночному Бродяге:

– Бродяга! Эй, Ночной Бродяга, – кликнул он.

– Что такое, Муч?

– Сделай мне одолжение. Мне нужно, чтобы ты шлепнул меня по лицу так сильно, как только сможешь.

– Что?

– Я сейчас серьезно, у меня очень чешется задница, нужно как-то отвлечься. Если ты ударишь меня как следует, это может сработать.

Услышав это, мы с Бродягой не смогли перестать смеяться. Однако Муч по-прежнему выглядел серьезным. Еще до его слов я обратила внимание на то, как странно он передвигается, но из-за того, что мы были знакомы не слишком давно, я подумала, что у него такая своеобразная походка. И хотя Бродяга так и не дал ему пощечину, думаю, поделившись своей проблемой, Муч почувствовал себя немного лучше.

Мы разработали план, который помог Мучу добраться до перекрестка, где мы планировали встретиться с Мамой-волшебницей. Каждые полчаса мы останавливались, чтобы дать ему возможность отойти в лес и там нанести присыпку. Кроме того, мы договорились медленно подниматься по склонам, чтобы он смог идти широкими шагами, дабы избежать натираний и раздражений.

Когда мы взбирались на вершины, Муч отдавал мне свои походные палки и бежал вниз. Он говорил, что больнее всего ему на спусках, поэтому бег являлся способом сократить время причинения дискомфорта.

Муч выглядел действительно плохо. Он ни капельки не притворялся и не преувеличивал. Единственное, что в тот момент спасало всех нас, – это его умение высмеивать самого себя.

Я никогда не думала, что кто-то может излагать подробности натирания своей пятой точки таким языком и с такими деталями, как это делал Муч. Если вы не являетесь пострадавшей стороной, то слушать про сыпь на заднице почти всегда смешно, но в случае с ним это было просто уморительно. Я так увлеклась его разглагольствованиями, что практически забыла о своих недомоганиях. Пройдя довольно большое расстояние, мы добрались до последнего перекрестка, где встретились с Мамой-волшебницей.

Как же я была рада предложению остаться в домике еще на одну ночь.

В тот вечер мы наслаждались очередным вкусным ужином в сопровождении еще большего количества черных шуток Муча. Вернувшись в номер, мы не хотели спать, поэтому наш вечер завершился несколькими раундами борьбы в спальниках.

Я была новичком в этом виде спорта, но правила были просты: руки и ноги должны оставаться внутри мешка, стоять запрещено, а тот, кто первым скажет: «Я сдаюсь» – проиграл.

Может, я не была лучшим борцом, но и сдаваться не собиралась. Никто не собирался.

На следующее утро все вместе мы отправились в путь. На этот раз мы должны были добраться до северной границы парка. Утренний поход был приятным и легким, таковым его делала компания ребят – нам было действительно весело. Но, слушая их шутки, я начинала испытывать легкую грусть.

Я понимала, что примерно к обеду мы выйдем на дорогу, где нас будет ждать Мама-Волшебница. Оттуда она заберет ребят, и они будут отдыхать еще два дня, а я продолжу поход в одиночку. Мне нравилось передвигаться самостоятельно – нет, я обожала это, но я так привыкла к парням.

Они предложили провести эти два дня с ними, а после вместе вернуться на тропу, но я не хотела терять время, и, что не менее важно, мне не хотелось иметь напарников. Мое «я» заставляло меня идти по тропе в одиночку, а неуверенность талдычила, что не стоит быть частью какой-либо группы. Все же я буду скучать по этим двоим и по Маме-волшебнице. Период, проведенный в «Шенандоа», был самым веселым и беззаботным за весь поход.

Это странно, но у меня не было ничего общего ни с Мучем, ни с Бродягой. Муч был коренным ньюйоркцем, и ему хватало цинизма и юмора, чтобы доказать это. Ночного Бродягу нельзя было приписать к как таковому месту рождения, он просто очень интересовался наукой и был близок к природе. А я, в свою очередь, была южанкой и христианкой, что для большинства жителей Новой Англии было бы как минимум двумя минусами. Но казалось, что именно несхожесть характеров так сплотила нас, придав нашей дружбе химию. Размышляя о том, как мне будет не хватать ребят, я почувствовала, как у меня что-то течет по ноге. Посмотрев вниз, я увидела ярко-желтый ручеек, стекающий по внутренней стороне бедра, затем по икре и прямо в носок. Но я ведь не хотела в туалет! Я десять минут назад вернулась из леса! Находясь в состоянии шока, не подумав, я пробормотала:

– Но я же только что ходила…

Парни, шедшие позади меня, услышав эти слова, начали хохотать. Я писала на себя, а они смеялись! Тогда я не понимала, как мне лучше поступить: наброситься на них или же убежать в лес и спрятаться. Тогда Бродяга наконец сказал:

– Одисса, проверь свою сумку.

Мой лимонно-лаймовый энергетик, подарок от Мамы-волшебницы, лился из рюкзака прямо мне на ногу. Почувствовав невероятное облегчение, я рассмеялась, а затем, остановившись, очень строго посмотрела на мальчиков. И тут же снова принялась хохотать.

US522 (Фронт-Ройал), Виргиния,

на пути к парку «Пен-Мар»,

Мэриленд/Пенсильвания – 152 км

Села Виргинии очень быстро сменяются территорией Средней Атлантики. С появлением новых дорог тропа выравнивается. Вместе с тем растет список достопримечательностей, на самом маршруте появляются удобства. После сотен километров выстроившихся в ряд ферм этот штат восхищает. Исторические памятники, расположенные вдоль тропы, радуют глаз. На протяжении практически ста километров путь больше походит на музей под открытым небом, а не на пешеходную дорожку. Земля рассказывает о великих триумфах и поражениях американской истории.

У меня всегда складывалось не лучшее впечатление о туристах, которые организовывают походы выходного дня, но после ночи, проведенной в убежище «Манассас-Гэп», я пришла к выводу, что любые туристы могут причинять вред.

Один из популярных советов, которые раздают путешественникам, – «доверяйте своим инстинктам». Туристы доверяют им, когда дело касается погоды, встречи с дикими животными или же с их собственными возможностями. Однако мне кажется, что прежде всего опираться на внутренние ощущения стоит при общении с малознакомыми людьми. После расставания с мальчишками и Мамой-волшебницей у меня не было настроения, однако интуиция подсказывала, что после знакомства с парой, которую я встретила в лагере, оно только ухудшится.

Пара была настолько погружена в себя, что, когда я вошла в убежище, они едва заметили мое присутствие.

– Здравствуйте, – поприветствовала их я.

Мужчина повернулся и просто кивнул головой.

– Вы уже заканчиваете путешествие? – поинтересовалась я.

– Нет, мы проходим лишь определенные участки тропы, – угрюмо ответил он.

Такой вид туризма, как правило, подразумевает, что путешественники проходят лишь часть маршрута. Они могут и объединить эти участки, чтобы в конце вышел полный километраж. Однако результат таких походов обычно непонятен: путешественники проходят больше, чем туристы выходного дня, но меньше туристов сквозных походов.

Мне казалось, что я, как опытный путешественник, имею преимущество перед простыми туристами или теми, кто проходит лишь часть маршрута. Но они, очевидно, не видят разницы и ни капли не умаляют своей важности.

Например, пара, которую я встретила сегодня вечером, вела себя не самым лучшим образом, решив почитать мне нотации о том, что я все делаю неправильно, несмотря на то, что это были лишь вторые их сутки на тропе. Они раскритиковали мое снаряжение, то, сколько я успела пройти за время похода и чем питалась. Впрочем, последнее, возможно, заслуженно.

– Так выглядит твоя трекинговая палка? – спросила женщина снисходительным тоном, указывая рукой на деталь от швабры.

– Ну да, – ответила я, – она обошлась мне всего в три доллара, и я прошла с ней уже практически четыреста километров.

– Ну, я сомневаюсь, что она подходит, – сказал мужчина.

– Вообще-то, она здорово справляется со своей задачей. Вам стоит как-нибудь опробовать ее в использовании.

– А рюкзак у тебя каркасный? – спросила женщина.

– Вроде да.

Тогда я поняла, что мне не стоит быть с ними слишком вежливой.

– А почему ты в кроссовках?

– Потому что ботинки слишком тяжелые и не дают ногам дышать.

– В ботинках фиксируется стопа.

– Да, но проходить в них каждый день по пятьдесят километров довольно сложно.

– Пятьдесят километров?! – с удивлением спросила она.

Я знала, что это произведет на нее впечатление.

– Да, – гордо ответила я.

– Господи, это же глупо! Такими темпами ты скоро устанешь и ни за что не доберешься до Мэна.

– Ну, я прошла в таком темпе всю Виргинию.

– А чем же ты тогда питаешься?

– В основном просто перекусываю. Например, арахисовым маслом, мармеладом, сыром, салями, шоколадной пастой, орехами, гранолой – в общем, чем попало.

– С этим все понятно, а на ужин ты обычно что готовишь?

– Я не готовлю.

– Не готовишь?

– Нет, не люблю мыть посуду, – произнесла я в тот момент, когда они вытирали свою, готовясь к ужину.

Я бы меньше раздражалась, если бы они делали все правильно. По крайней мере, я знала, с чем у меня проблемы. Снаряжение было старым и далеко не лучшим, и я могла бы правильнее питаться, но, несмотря на это, мне удалось пройти уже тысячу шестьсот километров.

Эти двое находились на тропе вторые сутки и при этом тащили с собой медвежью канистру. Кто вообще берет ее в походы?

Я сразу же поняла, для чего она предназначена, хоть и видела такое приспособление впервые. Бочкообразная форма и высокотехнологичный неразрушимый материал, предназначенный для того, чтобы медведи не съели хранящуюся внутри еду, делали ее безошибочно узнаваемой. Никто на A.T. не носил с собой медвежью канистру. Все развешивали еду на деревьях или на тросах рядом с приютами. Если вы несете ее по A.T., то можете смело наклеить на этот бессмысленный сосуд наклейку «ИДИОТ». Она весит около пяти килограммов и занимает половину рюкзака! Канистра отлично подходит для открытых пространств, как, например, на Западе, но, в отличие от Сьерраса и Скалистых гор, в Аппалачах всегда есть деревья, на которые можно подвесить еду.

Пара, которая больше не разговаривала со мной, приготовила себе ужин, а после по очереди кормила друг друга с одной ложки. (Они взяли с собой пятикилограммовую канистру, но при этом у них была только одна ложка?)

Женщина кормила своего мужа с ложечки прямо у меня на глазах. В течение двадцати минут она детским голосом произносила: «Чух-чух-чух» и самолетиком отправляла каждый кусочек в рот пятидесятилетнего мужчины. Даже если не все мои действия были верны, по крайней мере, я могла накормить себя сама!

Что еще хуже, после ужина они даже не спрятали свою еду в канистру. Они просто оставили ее около убежища и разбили лагерь в двадцати метрах от меня, прямо у ручья, – еще один походный промах.

На следующее утро, чтобы не пересечься с парой, я проснулась очень рано.

Вскоре мне удалось выйти на один из самых неспокойных участков Виргинии, длина которого составляет двадцать километров. Этот участок прозван «американскими горками». Он представляет собой постоянную череду подъемов и спусков. Хоть все твердили, что этот участок является сложнейшим, ноги и голова уже привыкли к БПС – бессмысленным подъемам и спускам, поэтому на этот раз мне не пришлось прикладывать слишком много усилий, чтобы преодолеть зеленый туннель.

Когда отрезок тропы называют зеленым туннелем, это означает, что единственное, что можно там увидеть, – это ветви деревьев вокруг и над вами. На протяжении практически всей Аппалачской тропы нас сопровождает именно зеленый туннель. Когда я шла среди зарослей, они меня вдохновляли, но позже скудные пейзажи мне надоели, захотелось острых ощущений. И вот, остановившись на перекус, я их заполучила.

На обочине тропы я заметила маленький черный пакет с непонятным содержимым. Должно быть, кто-то его здесь забыл.

Не желая оставлять найденный пакет, я решила его забрать, чтобы выбросить по пути. Уже через пять минут я пожалела об этом. Что мне с ним сделать? Что, если человек, потерявший его, начнет искать и не найдет.

Я не хотела носить его с собой, я даже не брала с собой расческу, чтобы избавиться от лишнего груза, а теперь у меня в рюкзаке чужой пакет.

Сдавать его полиции было нежелательно. Они не воспримут меня всерьез. Заниматься бюрократией и подписывать тонну бумаг мне тоже не хотелось. К тому же полиция могла занести это в мое личное дело.

Пакетик висел у меня на шее, как альбатрос.

В самый разгар нерешительности по тропинке пробежал энергичный паренек, по виду чуть младше меня.

Задыхаясь, он вежливо поинтересовался, не находила ли я на тропе сумку.

– Какую? – спросила я его.

– Я обронил где-то черный пакет, – сказал он.

– Черный пакет, хм-м-м… А что было внутри него?

Я застала его врасплох, но выражение лица паренька было слишком забавным, и я начала усмехаться. Вернув пакет владельцу, я наконец смогла выдохнуть.

Плуто, как он представился, любезно поблагодарил меня, а затем направился к тропе. Как только он скрылся из виду, радость вновь перешла в паранойю.

Когда я наконец добралась до «Приюта памяти Дэвида Лессера», меня, нескольких туристов выходного дня и туристов из какого-то кружка встретил Плуто.

Люди, расположившиеся здесь не так давно, тепло встретили меня, освободили место и предложили поесть. Среди них была десятилетняя девочка, которая ночевала с мамой и тетей. Она оказалась довольно смышленым ребенком, задала мне парочку интересных вопросов по поводу похода и даже вызвалась набрать мне воды в роднике, чтобы я смогла отдохнуть.

Это был прекрасный вечер, пока я не легла и не почувствовала неприятный запах. Приподнявшись, чтобы понять, что происходит, в нескольких метрах от себя я увидела дым. Тот самый Плуто и пара других туристов курили рядом с двумя стариками, недалеко от семейной пары с ребенком! Я не могла в это поверить.

Мне кажется, в этот момент все путешественники, которые были рядом, тихо возненавидели нас.

Они наверняка подумали, что мы хипари, которым не писаны законы и наплевать даже на детей. Плуто поймал мой взгляд и предложил мне сигарету. Я просто покачала головой и легла обратно.

Моральные нормы, они такие разные…

Штат Виргиния занимает почти четверть Аппалачской тропы. После того как я прошла по нему более восьмисот километров, было приятно, но в то же время непривычно оказаться в Западной Виргинии, которая занимает менее сорока километров или около одного процента тропы.

Я с нетерпением ждала Западную Виргинию по двум причинам: во-первых, я наконец могла выбраться из Виргинии, а во-вторых, там мы договорились встретиться с моей кузиной Венди.

Венди была замечательным другом, уважаемым врачом-диетологом и прекрасной матерью. Ее дочь Лайла была моим самым любимым ребенком на планете, ей было два. Но прежде всего Венди была членом нашей семьи. И спустя тысячи километров похода мне выдалась возможность наконец встретиться с родным человеком.

Забавно, что, находясь в походе, я почувствовала еще большую связь с друзьями и семьей. Дом Венди был для меня пунктом помощи на гоночной трассе. Этот визит должен был очень помочь мне: зарядить энергией, чтобы я смогла добраться до Мэна.

Венди старше меня на пятнадцать лет, так что помимо того, что она является моей кузиной, она нередко заменяет мне маму или же старшую сестру. И как любая более зрелая родственница, она хотела убедиться, что я в состоянии позаботиться о себе во время путешествия.

– Так, рассказывай, чем ты там питаешься? – со строгой интонацией спросила она.

– Мой ответ тебе не понравится, – ответила я, пытаясь избежать нотаций в свой адрес.

– Что значит «мне не понравится»? Ты ведь ешь фрукты и овощи?

– Честно говоря, Венди, я не помню, когда в последний раз ела что-то, что не нужно доставать из упаковки.

Венди смотрела на меня, разинув рот и широко распахнув глаза.

– Дай я проверю твои зрачки, – сказала она.

– Что?

– Покажи мне свои глаза.

Венди взяла меня за подбородок:

– Зрачки не выглядят мутными, это хорошо. Вероятно, ты сжигаешь большую часть токсинов, прежде чем они успевают осесть в твоем организме.

Несмотря на то что глаза прошли проверку, Венди отказалась ехать домой, сказав, что сначала мы заедем в продуктовый магазин, чтобы закупиться свежими продуктами на выходные, а также здоровой, высококалорийной и, что немаловажно, натуральной едой в поход.

Еще на парковке, где машины не прекращая сигналили в попытках занять лучшие места, мне стало дискомфортно. Я прошла тысячу шестьсот километров, чтобы добраться до магазина, а эти люди расстроились, что им пришлось пройти тридцать метров до входа?

Раньше я никогда не слышала об этом гипермаркете, но, судя по тому, как он выглядел, в него стоило зайти.

Он был просто огромнейшим, однако в нем не было ни отдела товаров для дома, ни одежды, это был просто продуктовый магазин – самый большой, который я когда-либо видела.

Войдя внутрь, я не понимала, в какую сторону идти первым делом. Конечно, если бы я только что не вернулась из леса, гипермаркет не показался бы мне настолько гигантским. Однако после полутора месяцев, проведенных на тропе, было трудно переварить ураган запахов, звуков и красок, обрушившийся на меня, как только я переступила порог.

Слева от меня находилась большая пекарня, цветочный отдел, буфет с горячими блюдами, буфет с блюдами международной кухни, прилавок, где можно было приобрести салаты, и суши-станция; справа – очередь в кассу, уходящая в горизонт; по прямой находился отдел размером с убежище, где можно было попробовать разные виды оливок.

Повсюду крутились бабушки, которые наперегонки носились по магазину, стремясь быть самыми настойчивыми и неуловимыми покупателями, мужчины с тележками, а милые ухоженные домохозяйки спорили, кто же первый стоит в очереди к мясному прилавку.

В какой-то момент Венди отправила меня на задание: из переполненной корзины выбрать четыре початка кукурузы. Захватив овощи, я отправилась в дальний конец витрины, где сотрудники поставили огромную мусорную корзину для шелухи от кукурузы. Я уже очистила один початок от листьев, когда женщина маленького роста на высоких каблуках и в дизайнерской одежде протиснулась передо мной, перекрыв мусорку.

Три женщины, словно звери на убой, сгрудились вокруг мусорного бака, не желая уступать кому-либо место, и продолжали срывать шелуху и шелковые нити с кукурузы так яростно, что все разлеталось по воздуху. Поговорим о жизни в дикой природе! Не обладая инстинктом убийцы, я положила свои четыре нечищеные початка в прозрачный пакетик и смирилась с тем, что почищу их дома.

Отступив назад, чтобы пробраться к Венди, я последовала за ней в отдел, сопоставимый по размеру с обычным продуктовым магазином, полностью отданный под органические продукты. Я неохотно выбирала семечки, орехи, сухофрукты и овсяные батончики, которые больше мне приглянулись.

Наконец, благополучно добравшись до дома Венди, я испытала облегчение. Там с теплыми объятиями нас встретила Лайла, после чего она выкрикнула:

– Джен-Джен, ты вонючка!

С того момента, как мы не виделись, ее словарный запас увеличился.

Приняв душ, до самого вечера я играла с малышкой в Дашу-путешественницу. Мы с Лайлой часами повторяли сюжеты, притворяясь, что ходим в походы, разбиваем лагерь и читаем карту.

Мне хотелось быть Дашей, только вместо обезьянки в качестве помощника я предпочла бы медведя. Теперь я прекрасно понимала, почему большинство людей считают опасным для женщины находиться в лесу одной, но, очевидно, они никогда не смотрели мультсериал или же не бывали в сегодняшнем гипермаркете.

Для меня было важно, чтобы Лайла чувствовала, что дикая природа безопасна и что находиться в ее условиях вовсе не страшно. Она не обязательно должна была быть туристкой; мне было все равно, пройдет ли она когда-нибудь по Аппалачской тропе. Просто я не хотела, чтобы она боялась леса. И неважно, кто бы ей об этом сказал – Даша или же я, – главное, чтобы она поняла, о чем идет речь.

Два дня пролетели незаметно, девчонки кормили меня не только едой, но и баловали заботой.

Когда пришло время возвращаться на тропу, было грустно расставаться с Венди и Лайлой, но мне уже не терпелось выбраться из пригорода и оставить позади бесконечный лабиринт жилых комплексов. Хотелось уйти подальше от шумных дорог, где под вождением подразумевалось разогнаться до ста километров в час, а затем с визгом затормозить. Мне претило находиться там, где можно было купить все, что только пожелаешь. Моим счастьем было вернуться туда, где достаточно было иметь при себе лишь жизненно необходимые вещи.

Тропа довольно быстро привела меня в столицу. Когда я шла по Северной Виргинии, Западной и по Мэриленду, казалось немыслимым, что я нахожусь посреди леса и в то же время всего в часе от президента Соединенных Штатов.

Последнее столетие превратило походы из необходимости в развлечение. Я отправлялась в путешествия, потому что мне так захотелось, но каково было рабам, бежавшим с Юга по Подземной железной дороге, чтобы заполучить свободную жизнь.

Мне постоянно напоминали об исторической значимости данного региона, поскольку тропа часто выходила на поля, где находилось какое-нибудь издавна сохранившееся здание, достопримечательность, мемориальная доска или же военный памятник. Мне всегда нравилось изучать историю в школе, но на тропе я словно становилась ближе к тем знаменательным событиям. Когда она вела меня через Харперс-Ферри, Западная Виргиния, я вспоминала о рейде Джона Брауна и размышляла над тем, хватило бы у меня мужества бороться против рабства, если бы я была рабом или же белым человеком 150 лет назад.

Когда я вышла за пределы Харперс-Ферри, мне пришла в голову мысль, что лишь последнее столетие превратило походы из необходимости в развлечение. Я отправлялась в путешествия, потому что мне так захотелось, но каково было рабам, бежавшим с Юга по Подземной железной дороге, чтобы заполучить свободную жизнь.

Также мне вспомнился фрагмент из истории, когда коренные американцы, живущие здесь, практически не влияли на то, что происходит на этой земле, и зародили принцип «не оставлять следов». Но поскольку европейские поселенцы хотели владеть местностью, коренные американцы были согнаны на небольшие территории и вынуждены бежать тысячи километров в сторону запада.

При виде Национального парка «Гатланд» в районе Крэмптонс-Гэп в голове всплыли воспоминания о солдатах Гражданской войны, которые шли с севера и юга, чтобы попасть на расположенное неподалеку поле битвы Южной горы. На табличке у тропы написано, что в битве при Южной горе погибло шесть тысяч человек. Шесть тысяч отцов, мужей и сыновей прошли очень долгий путь, чтобы попасть сюда и никогда не вернуться домой.

Недалеко от Бунсборо, штат Мэриленд, тропа проходит мимо настоящего монумента Вашингтону. Он не похож на возвышающийся обелиск в форме фаллоса, как на одном из торговых центров в Вашингтоне, а представляет собой толстый каменный столб, похожий на двухъярусную бутылку из-под молока. Он был построен в 1827 году людьми, которые могли знать Вашингтона или были живы во время его президентства, а возможно, даже служили во время американской революции.

Из уроков истории Америки я помнила, что Бенджамин Франклин подарил Джорджу Вашингтону трость. Тогда я взглянула на свою желтую палку от швабры и улыбнулась. Как изменилась бы Америка, если бы вместо автомобилей шестнадцатилетним подросткам дарили трости.

Покинув столицу, я благодарила судьбу за то, что теперь могу устраивать походы ради удовольствия, а не ради того, чтобы обрести свободу, и что могу носить с собой палку от швабры, а не пистолет.

За короткий промежуток времени тропа напомнила мне, насколько разнообразна и уникальна моя страна и что помимо побед и трагедий неотъемлемой частью истории США являются походы и бегства.

Парк «Пен-Мар», Мэриленд/Пенсильвания, к Делавэр-Уотер-Гэп, Нью-Джерси – 418 км

Часть маршрута занимает территория тихого национального парка, расположенного в Южной Пенсильвании. Оттуда тропа выходит на живописные сельскохозяйственные угодья долины Камберленд. По прибытии в Данганнон все меняется. Города, расположенные вдоль тропы, кажутся таинственными и покинутыми, а дорога изобилует камнями – большими, маленькими, острыми – и змеями, ползущими меж ними. Создается впечатление, что со всех остальных штатов собрали разные виды камней и вывалили их на тропу в Пенсильвании.

При пересечении границы Мэйсона – Диксона меня переполняли радость и волнение. С одной стороны, мне не хотелось покидать Юг и отдаляться от друзей и семьи, но, с другой, я гордилась тем, что проделала огромный путь от Джорджии до середины Атлантического океана. Мне не терпелось познакомиться с новыми штатами.

За первые несколько километров на территории Пенсильвании я не встретила ни единой души. Одиночество и теплый весенний воздух были моей компанией.

Тропа шла относительно ровно, за исключением отдельных валунов, окаймляющих ее. Одни из них были размером с небольшой дом, а другие – с компактный автомобиль.

Когда я обходила огромный камень размером с внедорожник, двое мужчин с другой его стороны напугали меня.

Мой взгляд был обращен на них всего на долю секунды, но удивительно, как четко запечатлелись их образы в сознании.

Они находились на расстоянии около полутора метров, и мне удалось разглядеть, что один из них без одежды. Им был старик с длинной желтоватой бородой и толстым животом. Если я говорю, что без одежды, – то имею в виду, что на нем не было даже носков.

Второй, рыжеволосый, мужчина выглядел довольно молодо. Веснушки были разбросаны не только по его лицу, но и по голой груди. На нем были шорты (слава богу), но не было рюкзака. Ни у одного из мужчин не было никакого снаряжения, указывающего на то, что они туристы.

– Простите! – сгорая от стыда, произнесла я, быстро закрыв лицо руками.

Оба мужчины рассмеялись. Это было похоже не на смущенный смех, а на смех в мой адрес, будто им было все равно, обидно ли мне. Тогда тот, что постарше, гордо сказал:

– Могу поспорить, что дома ты будешь рассказывать о нас своим близким.

Если бы он только знал.

Я прошла стадии шока и отрицания, но, когда пришла очередь гневаться, я была зла не только на себя, но и на этих двух.

С какой стати я вообще извинилась? Мне не нужно было это делать!

Обычно говорят «извините», когда находятся в общественном туалете и, открывая дверь кабинки, которая не была заперта должным образом, обнаруживают, что там кто-то есть. Говорят «извините», например, в примерочной, когда, отодвинув занавеску, видят, что там переодевается другой человек.

Но извиняться, когда по обочине национальной тропы проходит голый ухмыляющийся старик? Здесь не стоит просить прощения.

Это я теперь чувствовала себя небезопасно и боялась сворачивать за угол. Мужчины должны были извиниться передо мной, а не я перед ними.

Позже в тот же день, гуляя по лесу, я заметила змею, по которой было непонятно, ядовитая она или нет. Она была черной, но не совсем, скорее темно-серой, с еще более глубокого цвета полосами. Сначала на вершине поваленного дерева я увидела только ее голову, но после, сквозь листву, на расстоянии почти полутора метров я разглядела и хвост.

Змея была не только длинной, но и толстой. Не знаю, полакомилась ли она до этого кем-то, но середина ее тела была большой и круглой, как грейпфрут.

Я медленно начала доставать фотоаппарат, но как только вытянула перед собой руку, животное сжалось в тугую спираль. И тут, щелкнув языком и подняв хвост, она зашипела!

Гремучая змея? Хвост был темным и трудно различимым, но теперь проглядывалась и узкая погремушка в виде сот. Я никогда раньше не видела гремучую змею в дикой природе!

Находясь в трех метрах от этого существа, я почтительно отступила еще на несколько метров, прежде чем сфотографировать ее издалека.

Мне становилось гораздо менее страшно находиться рядом со змеями, а может, я просто привыкла к ним. Я решила, что гремучие змеи мне нравятся больше остальных, потому что они могут сообщить о том, где находятся, что чувствуют и хотят ли фотографироваться, одним лишь покачиванием хвоста.

Так важно уметь слышать звуки на тропе. Когда речь шла о животных, дорогах, людях и воде, я могла услышать их раньше, чем увидеть.

Однако ближе к концу дня появился звук, который я никак не могла определить. Он не был похож на голос человека, скорее походил на рев животного, но кто бы ни издавал эти стоны, этот кто-то явно находился в беде. С тем, как звуки становились громче, напряжение внутри росло. Не знаю, почему я продолжала идти навстречу: я просто передвигалась по белым меткам, куда бы они ни вели.

Так важно уметь слышать звуки на тропе. Когда речь шла о животных, дорогах, людях и воде, я могла услышать их раньше, чем увидеть.

Выйдя наконец из леса в рощу, я поняла, откуда доносятся звуки. В двадцати метрах от меня посреди поля человек в черном плаще с капюшоном протягивал к небу руки. Его тело выглядело напряженным и сосредоточенным, а стоны звучали глубоко и неразборчиво.

Голова подсказывала, что нужно двигаться дальше, но глаза и ноги отказывались покидать это место.

Меня окутали страх и одновременно восхищение.

Был ли этот человек монахом, исполняющим григорианские песнопения, или же викканином[17], проводящим обряд на открытом воздухе? Хотела ли я вообще знать, что он делает?

Внезапно песнопения прекратились, и тут я действительно напряглась. Тело мужчины оставалось неподвижным, за исключением шеи, которую он медленно повернул в мою сторону. Судя по тому, как его голова поворачивалась независимо от туловища, казалось, что шея сейчас отвинтится от тела. В этот момент я понимала, что он следит за мной, но не могла разглядеть его лица под тенью капюшона. Да и было ли там вообще лицо?

Как волшебник, поднимающий посох, чтобы отогнать зло, я подняла палку от швабры в знак признания встречи. Затем я переложила ее в руку, которая находилась ближе к заслоненной фигуре, и продолжила идти.

Мужчина не обратил внимания на мое присутствие, повернул голову обратно и стал взывать к небу теми же одержимыми стонами, что и раньше.

Скрывшись из виду, я как можно быстрее зашагала, чтобы отдалиться от поля. Уже стемнело, настало время разбивать палатку, но я продолжала идти до полного мрака. Пытаясь обезопасить себя, я установила тент подальше от тропы.

В ту ночь в палатке мне было не по себе. За один день мне повстречался обнаженный мужчина, первый раз в жизни я увидела гремучую змею, а затем наблюдала, как темная фигура взывает к небу. Мне, конечно, нравились приключения, но для одного дня это было слишком. По отдельности каждое из них могло бы отпечататься в памяти как что-то забавное, но все три вместе вызывали чувство беспокойства и страха.

На следующий день я по-прежнему чувствовала себя не в своей тарелке. Перебираясь с камня на камень в попытках выбрать наиболее устойчивые, я услышала доносящийся с тропы смех. Увидев, кто его издает, я подумала, что нахожусь во сне. Две девочки-подростка шли по тропе в голубых платьях в пол с длинными рукавами и чепчиках.

Камни, казалось, ничуть их не беспокоили. Несмотря на то что под струящимися юбками не было видно ног, они словно плыли по неровной поверхности дороги.

Жара их тоже никак не тревожила. Одетая в майку и шорты, я вся вспотела, а они выглядели довольно свежими, хотя их руки и головы были прикрыты.

Проходя мимо, они поздоровались и улыбнулись, а затем продолжали скользить по тропе, погрузившись в свою непринужденную беседу.

Их беззаботные улыбки запечатлелись в моей памяти. Это было самое искреннее и невинное выражение радости, которое мне довелось ощутить со времен игр с Лайлой. Должно быть, эти две девушки – амиши[18]. В Пенсильвании их проживает довольно много, иначе было бы трудно представить, что какие-то другие шестнадцатилетние девчонки могут так одеваться. Они выглядели счастливыми и полными жизни. Мне стало интересно, о чем они ведут диалог.

Может, они хихикали, потому что у мальчиков, которые им нравились, только-только начали отрастать амишские бороды? Или же они планировали поймать одну из многочисленных пенсильванских змей и разыграть кого-то из своих братьев?

Встреча была неожиданной и приятной, она казалась совершенно необычной, словно я сошла с тропы где-то за Мэрилендом и попала в параллельную вселенную. Девочки скрылись из виду, местность изменилась, а меня ждали непредсказуемые события.

Жуть Пенсильвании продолжилась до самого Данганнона. Тропа проложила свой путь прямо через центр города. Несмотря на то что я устала и у меня болели ноги, нужно было перебороть себя и идти дальше. Уоррен Дойл упоминал, что единственный город, в котором не стоит останавливаться, если отправляешься в поход в одиночку, – это Данганнон.

Я не знала ничего о нем, помимо того, что в нем есть хостел/бар под названием «Дойл». Его название запомнилось мне, так как Уоррен говорил, что не хотел бы, чтобы его дочь здесь останавливалась, впрочем, как и не хотел бы, чтобы останавливалась там я. Мне показалось забавным, что единственное место, о котором Уоррен предупреждал, носило его фамилию.

Но так было легче запомнить, как оно называется.

Следуя за белыми метками на телефонных столбах, я вышла к жилому кварталу. Двухэтажные дома и огороженные дворы, расположившиеся вдоль улицы, казались бесхозными. Двери были заперты, окна заколочены, а в нескольких дворах по колено росли сорняки.

Проходя мимо деревянного дома с облупившимся слоем белой краски, я услышала звуки. На заднем дворе стояли ржавые качели; на ветру они раскачивались взад и вперед с жутким скрипом.

На крыльце соседнего дома не хватало нескольких перил, они выглядели как щели между зубами. Сквозь них виднелись деревянные качели, один конец которых был прибит к потолку, а второй валялся на полу. На другой стороне крыльца в кресле-качалке сидел пожилой мужчина. Его глаза были закрыты, он оставался настолько неподвижным, что я не могла понять, спит он или умер.

В Данганноне везде, где я ожидала увидеть жизнь, царил упадок.

Тропа свернула за пределы района и простелила путь к большому мосту через реку Саскуэханна. Слева от меня находилась заправка, а впереди, за выбоинами на дороге, виднелась парящая гора. Прежде чем продолжить поход, я хотела зайти на заправку и купить там конфет или газировку, однако вход преградил курящий мужчина, одетый во фланелевую рубашку; в руках он держал коричневый бумажный стаканчик.

Поднявшись на скалу, я взглянула вниз на город. Оттуда виднелась широкая река Саскуэханна и железнодорожные пути, ограничивающие территорию Данганнона. Долина казалась покинутой и забытой, словно город хранил свои тайны и цеплялся за прошлое. Возможно, у меня сложилось бы более благоприятное впечатление, если бы Уоррен не предостерег меня от пребывания в нем, но чувства говорили о том, что я все делаю правильно.

Я слышала, что в Пенсильвании много скал, но полагала, что имеются в виду большие валуны и камни, разбросанные в южной части штата. Только покинув Данганнон, я поняла, о чем на самом деле идет речь. За пределами города тропа завалена камнями. За ними нельзя разглядеть ни одного земельного просвета. На этом участке тропа изобилует валунами, скалами и змеями.

Впервые двух черных змей я увидела в Северной Каролине и еще около дюжины встретила в Виргинии. Но с тех пор как я ступила на территорию Пенсильвании, каждый день мне встречались по меньшей мере две-три змеи. И не все они были черными.

Помимо гремучей я также видела зеленую змею, ползущую по траве, серую, плавающую в реке, и прячущуюся в листьях коричневую. За пять километров, пройденных сразу после того, как я покинула Данганнон, я встретила десять змей коричневых, рыжих и желтых оттенков.

Предполагаю, что на тропе в Пенсильвании их водится так много, потому что им нравятся теплые камни.

А еще их невероятное количество в тот период могло быть обусловлено брачным сезоном, поскольку несколько змей, которых я видела, свернулись в тугие извивающиеся клубки.

В тот день я отправилась в долгое путешествие по солнечному каменистому полю, которое тянулось через горы над рекой Саскуэханна. Ступив на обжигающее бескрайнее поле камней с неровной, рыхлой поверхностью и змеиными гнездами, я почувствовала, как мне становится плохо.

Мне казалось, что ноги уже привыкли, однако каждый шаг по зубчатым гребням сопровождался знакомым жжением. Я представляла, что неровные камни превратились в наконечники копий, пронзающие мою плоть.

На тропе не было грунта, на котором можно было бы отдохнуть, а сама дорога была настолько узкой и заросшей, что и там не оказалось места, где можно присесть. Мне нужно было остановиться!

Взяв в руки палку от швабры, я пять минут тыкала ею в большой камень посреди тропы. Сначала я наклонилось, чтобы проверить, нет ли здесь змей, а после резко вернулась в предыдущую позу, подумав, что им, наверное, не очень нравится, что я тыкаю в них.

Усевшись, я сразу же разулась. Сняв носки, я увидела, что на ступнях снова появились гной, воспаление и волдыри.

Покинув Харперс-Ферри, я надела новую пару носков, чего явно не оценила моя кожа на ногах. Тогда, продолжая чувствовать невыносимую вонь, я всунула босые ноги обратно в кроссовки и продолжила идти. Мне потребовалось пройти еще километр, прежде чем я поняла, что отсутствие носков никак не улучшает ситуацию, а лишь открывает прямой доступ для пыли и грязи к воспаленным участкам.

Я снова начала искать камень, на котором можно было бы разместиться, проверила его на наличие змей, а затем села и вновь надела носки.

Спустя сотню метров боль в ногах стала непреодолимой, и, больше не проверяя, есть ли около камней змеи, я рухнула прямо посреди тропы.

Я даже не пыталась подняться. На глаза наворачивались слезы. Вытерев их тыльной стороной ладони, я глубоко вздохнула. Организм был обезвожен, а потеря еще большего количества жидкости могла ухудшить ситуацию.

Но я не хотела вставать.

Вместо этого я сидела и думала о том, что может быть хуже, чем боль в ногах: я думала о раке, недоедании, рабстве, в частности о женском. Я думала о гражданских войнах и терроризме, бездомных и геноциде.

Понимаю, что это могло выглядеть драматично, но я пыталась сделать то же самое, что и Муч, когда хотел, чтобы его ударили по лицу, чтоб он отвлекся от сыпи на заднице. Когда боль становится слишком сильной, иногда лучший способ преодолеть ее – это сделать еще больнее. Ноги кричали в агонии, но это были всего лишь ноги. Сравнивая их боль с реалиями куда более серьезными, я взяла себя в руки, встала и пошла.

Остаток дня я провела ужасно. Ноги постепенно убивали меня, и я никогда не была так подавлена социальной несправедливостью в мире.

В течение пяти следующих часов мое внимание было сосредоточено только на страданиях.

Придя вечером в пустой лагерь, я вымыла ноги и легла в палатку, чтобы день поскорее закончился.

Однако стоило мне принять горизонтальное положение, как боль в ступнях начала захватывать все тело. Она проходила сквозь ноги и просачивалась в желудок, пронизывала руки жгучими уколами, а затем схватывала голову пульсирующей мигренью.

Мне было больно открывать и закрывать веки. Находясь в абсолютном одиночестве, я боялась, что со мной может произойти страшное. Тогда возникла мысль попытаться описать свои чувства в дневнике, на случай если кто-то придет.

Но если бы мне пришлось предпринимать какие-то действия, чтобы достать блокнот и ручку, скорее всего, я бы не перенесла таких мук, поэтому пришлось обойтись без записей.

Боль не утихала до того момента, как я не заснула. Помню, что перед тем как закрыть глаза, мне казалось, что я умру, а проснувшись на следующее утро, я чувствовала себя просто прекрасно.

Состояние было совершенно непредсказуемым. После того как меня охватила невыносимая боль, когда я находилась в лагере, пятьдесят километров, пройденные на следующий день, вызвали лишь небольшой дискомфорт.

Спустя сутки мне вновь захотелось отрубить лодыжки.

В тот день я планировала пополнение запасов, и моя цель была предельно ясной: я хотела пройти тридцать семь километров до Порт-Клинтона и по прибытии обратиться за медицинской помощью.

Я с острой неприязнью относилась к походам к врачу, однако сейчас мне некуда было деваться. В раны попала инфекция, они кровоточили и воняли кислой гнилью. До конца дня я пыталась найти врача или же пункт скорой помощи. Меня охватил страх, что если этого не сделать, то из-за больных ног я буду вынуждена сойти с тропы. Эта мысль была еще более невыносимой, чем сама боль.

Тропа к Порт-Клинтону была усыпана камнями, и каждый шаг ощущался так, словно я шла босиком по раскаленным углям. Если бы я могла придумать какой-нибудь другой способ эффективного передвижения, кроме ходьбы, в тот момент я бы так и сделала.

Добравшись до смотровой площадки над Порт-Клинтоном, я на полном серьезе задумалась о том, что же будет, если я просто скачусь вниз по оставшемуся спуску. Затем, отвернувшись, я стиснула зубы и, продолжая вздрагивать, спустилась в долину.

Подошва[19] горы означала начало города и одновременно его конец. При одном беглом взгляде я потеряла всякую надежду найти кабинет врача или центр скорой помощи. Как и Данганнон, Порт-Клинтон выглядел заброшенным. Я не видела ни светофоров, ни предприятий, не видела никого, кто шел бы по тротуару или ехал по улице. Это был заброшенный горный городок, рядом с которым проходили заваленные мусором железнодорожные пути. Порт-Клинтон и Данганнон, казалось, когда-то были процветающими местами промышленности и торговли, но с течением времени их забросили, и в конце концов они оказались никому не нужны.

В отчаянии я поплелась по пустым улицам в поисках хоть какой-то жизни.

Когда я прошла мимо закрытой двери со старой выве ской пожарной станции, мне казалось, что мои молитвы были услышаны. Наверняка кто-то из здешних знает, как оказывать первую помощь, и может помочь мне.

Дверь была заперта. Я сильно постучала в нее.

Скрипнули петли, сквозь небольшую щель доносилась невыносимо громко играющая рок-музыка восьмидесятых. Заглянув в вертикальный проем, на заднем плане я увидела подобие небольшого спортивного бара.

Затем дверь распахнулась, и на порог шагнул загорелый, исхудалый, темноволосый мужчина. Прежде чем он успел мне что-то сказать, кто-то из бара выкрикнул хрипловатым голосом:

– Там девушка! Впустите ее!

Мужчина еще несколько секунд разглядывал меня, а затем провел в здание. Пока мы шли, он сказал:

– Это бар для местных. Тебе повезло, что мы тебя впустили.

Мужчина заставил меня расписаться в чем-то вроде журнала регистрации гостей, прежде чем я села за барную стойку.

– У вас нет, случайно, аптечки? – спросила я барменшу.

Она покачала головой и ответила:

– Нет, но у нас полно алкоголя.

Мне не хотелось пить с этой толпой.

– Пожалуй, начну с содовой, – произнесла я.

Один из посетителей услышал мою просьбу о лекарствах и любезно сходил в машину за дорожной аптечкой. Он принес ее, сел рядом и начал расспрашивать, сколько мне лет и есть ли у меня парень.

Не знаю, можно ли отнести жителей Средней Атлантики к деревенщинам или они живут только на Юге, но эти люди казались близкими родственниками южан. В три часа пополудни большинство из них были уже в отключке. Будучи пьяными, они орали в телевизор, а «Питтсбургские пираты», проигрывавшие в три мяча, не способствовали улучшению ситуации.

Отойдя от барной стойки, я нашла свободный столик и принялась обрабатывать раны: обмыла их газировкой, намазала тройной антибиотической мазью, после чего обмотала ступни марлей. На удивление, в дорожной аптечке был большой выбор антисептических пластырей, лекарственных мазей и бинтов.

За двадцать минут стараний я уничтожила все запасы, но все же успела успокоить жжение.

Начав укладывать оставшиеся медикаменты в аптечку, среди звона бокалов и криков мужчин у телевизора я услышала еще один стук в дверь.

Тот же мужчина, что впустил меня, подошел к двери и немного приоткрыл ее, но этого было достаточно, чтобы я смогла разглядеть Раптора.

– Он со мной! – выкрикнула я.

Мы с Раптором познакомились, когда я ночевала в убежище в последний раз. О нем было мало что известно, я знала, что он путешественник и у него есть внуки, ведь он показывал мне их фото.

То, с каким трепетом Раптор разглядывал лица своей семьи, безумно меня тронуло.

«Швейцар» окинул меня холодным взглядом и пропустил Раптора внутрь.

Раптор расписался в гостевом журнале, а затем сел рядом со мной. Он был опытным туристом, и мне даже показалось, что он выглядит слишком молодым для дедушки. Вскоре я узнала, что он ровесник моего отца. Раптор чем-то напоминал папу. Мне было спокойно от мысли, что он может защитить меня от других мужчин – тоже ровесников моего отца, – которые пытаются за мной приударить.

Оказалось, что в Порт-Клинтоне все же есть один ресторан. Местные жители на «пожарной станции» подсказали нам дорогу, но, когда мы туда пришли, оказалось, что пешим туристам не разрешается есть в главном зале. Нам разрешили сидеть только у бара.

Я нашла свободный стул, но мне стало не по себе. Это был не особенно хороший ресторан, где было довольно много свободных столиков. Тогда, отчасти из-за обстоятельств, а отчасти из-за низкого уровня сахара в крови, мое раздражение переросло в ярость. Это же дискриминация!

Мысли о социальной несправедливости, занимавшие меня всего несколько часов назад, снова не давали мне покоя. Вот на что это было похоже: это же была сегрегация![20] По крайней мере, предрассудки, с которыми я столкнулась, были основаны на конкретном факте: пешие туристы грязные и плохо пахнут. Но под грязью и копотью туристы все равно остаются людьми!

Я не могла поверить, что еще при жизни моих родителей в некоторых штатах рестораны, туалеты и питьевые фонтаны распределялись по цвету кожи. По цвету кожи!

Мне вспомнился рейд Джона Брауна, который произошел в Харперс-Ферри. Может быть, это было мое время для бунта? Я уже собиралась устроить акцию протеста. Правда собиралась, но тут передо мной поставили тарелку с куриными лапками в кляре, уложенными на горку золотистого картофеля фри.

Я решила, что тогда было не время для ругани, и просто попросила кетчуп, утешая себя тем, что, если бы речь шла о расовой, сексуальной или религиозной дискриминации, я бы точно встала и ушла. Но речь шла об обычных туристах, а я, видит бог, была голодным туристом.

После ужина мы с Раптором отправились в павильон на окраине города, где обычно ночуют путешественники. Расположившись в разных концах помещения, где, к слову, не было крыши, мы забрались в спальные мешки и попытались уснуть. Нам это не удалось. Раздались чьи-то голоса. Пьяные голоса. Кто-то приближался к убежищу, и, скорее всего, их было трое.

Слышалось счастливое женское сопрано, сердитый мужской баритон и еще один женский голос, который звучал, так сказать, воинственно. Сначала они не обратили внимания на нас, мы с Раптором даже не шевелились. Но когда троица заметила спальные мешки, в наш адрес полетели грязные фразы.

– Чертовы туристы! Зачем вы приперлись в наш город? – начал орать мужчина.

– Вонючие хиппи! – крикнула женщина, после чего раздался издевательский смех ее подружки.

Они начали перешептываться, причем мы действительно не могли разобрать, о чем, был слышен лишь безудержный женский смех.

– Ха-ха, да, мы сделаем это. Ха-ха-ха.

Затем наступила тишина.

Все трое встали и, спотыкаясь, уковыляли под изредка раздающийся хохот.

Оттуда, где лежал Раптора, я услышала шорохи.

– Пс, Раптор, ты в порядке?

– Да, я пытаюсь достать перочинный нож из рюкзака.

– Как думаешь, они вернутся? – спросила я.

– Не знаю.

Так и не сумев заснуть, я продолжала вслушиваться в каждый подозрительный звук. Из-за порывистого ветра было трудно расслышать что-либо еще. Раздался гром. Он становился все яростнее, за ним последовал сильнейший ливень и яркая молния, озарившая небо. Гроза действительно подарила мне надежду, что погода может отпугнуть жителей Порт-Клинтона, если они вдруг планировали вернуться в павильон.

Дождь лил долго, очень долго. Ливень будто смыл мой страх, и вместе с тем, как он утихал, я засыпала.

Позже я подскочила от шума, раздавшегося вдалеке. Сначала я думала, что это гром, но по мере того, как его громкость возрастала, это стало походить на грохот. Дождь лишь усиливался. Я почувствовала, как доски под спальным ковриком начали дрожать.

Я не могла понять, что происходит. В походе я всегда так крепко спала, что, проснувшись среди ночи, чувствовала себя какой-то потерянной. Казалось, что если я не определю, кто ко мне приближается, то этот кто-то поглотит меня. Затем я услышал свист – это был поезд.

На пути к павильону я не заметила железнодорожных путей, но они, должно быть, были близко, потому что, даже закрыв уши, чтобы заглушить звук, я все равно слышала, как камни с путей ударяются о стену здания.

Рев товарного поезда разбудил меня. До самого утра я лежала с открытыми глазами и ждала, пока небо посветлеет.

Как только темнота сменилась рассветом, я собрала вещи и подошла к Раптору. Он все еще спал, сжимая в руке перочинный нож.

– Доброе утро, Раптор, – прошептала я.

Он проснулся и широко распахнул глаза, будто пытался быть бдительным даже во сне.

– Я хотела предупредить, что ухожу. Мне хочется как можно скорее покинуть это место.

– Я буду идти сзади, – сказал он.

Мне хотелось поскорее выбраться из Порт-Клинтона. Изначально я планировала остаться здесь на день, чтобы немного полечить ноги, теперь же мне просто хотелось вернуться на тропу. Но идти туда без новых носков казалось опасным – они и вправду являются важным элементом одежды в походе.

К тому времени я уже достаточно настрадалась, чтобы понять, что боль причиняют не кроссовки, а носки – или, скорее, их носка в ужасную погоду. Фитильные носки, которые я купила в Роаноке, справлялись со своей задачей на «ура». Надев синтетическую пару, я вновь почувствовала жжение. И неважно, что это было – дождь, пот, утренняя роса или переправа через реку, – казалось, что синтетические волокна всегда остаются влажными. Мокрые ноги в мокрых носках приводили к вонючим, кровоточащим, шелушащимся ступням, усеянным волдырями. Скалы Пенсильвании лишь усугубляли ситуацию.

В Порт-Клинтоне невозможно было найти в продаже даже обычных носков, не говоря о водоотталкивающих. Накануне вечером, когда я ужинала в ресторане, мужчина, сидевший за барной стойкой, упомянул, что в шестнадцати километрах отсюда есть туристический магазин. Добраться до него можно было, поймав попутку. Я все еще сомневалась, стоит ли ехать автостопом, но, если бы мама увидела мои ноги, она однозначно простила бы меня или же отправила домой.

Добравшись до обочины главной дороги Порт-Клинтона, я вытянула большой палец.

Мимо проехало несколько машин, разбрызгивая застоявшуюся дождевую воду на тротуар. Легко определить, когда люди не хотят тебя подвозить: они даже не смотрят в твою сторону. Будто так они оправдывают то, что не подбирают автостопщиков, притворяясь, что не видят их. Пусть лучше кто-нибудь улыбнется, кивнет головой или взглянет с отвращением, проезжая мимо, но не будет вести себя так, будто меня здесь нет.

Через несколько минут по дороге с ревом пронеслась большая восемнадцатиколесная фура. Увидев меня, водитель начал замедляться. Затем я услышала скрежет тормозов, вероятно, раздавшийся из-за мокрого асфальта. Фура съехала с дороги и остановилась примерно в ста метрах от шоссе.

Будучи не совсем уверенной, что он остановился ради меня, я осторожно перебежала дорогу и подошла к кабине со стороны водителя.

Пожилой бородатый мужчина высунул голову из окна и спросил:

– Ну что, милая, тебя подвезти или нет?

Я всегда мечтала путешествовать автостопом на мотоцикле, но сделать это на фуре казалось даже круче!

Когда я забралась в синюю блестящую кабину, из нее открылся вид как со второго этажа. Я не могла поверить, что нахожусь так высоко над землей.

Когда водитель завел двигатель и фура рванула вперед, у меня сперло дыхание. Желудок сжался, адреналин повысился, а сам разгон больше напоминал американские горки, чем поездку по шоссе.

Водитель фуры был очень мил со мной и без каких-либо вопросов помог мне найти магазин, где я могла купить носки. За десять минут нашего общения он рассказал мне немного о работе дальнобойщика – похоже, это даже сложнее, чем быть путешественником. Я всегда знала, что тяжело существовать в том режиме, в котором они работают. Водитель поделился со мной, что их график настолько суров, что большинство дальнобойщиков употребляют энергетики, чтобы не спать и оставаться начеку.

– Если хочешь сохранить работу, приходится идти на крайние меры, – сказал он, – большинство дальнобойщиков даже не останавливаются, чтобы сходить в туалет. Они просто писают в бутылку или прорезают дырку прямо в салоне.

Я оглянулась посмотреть, нет ли здесь дырок в полу или бутылок.

– Кроме того, с таким образом жизни трудно иметь семью, – продолжал он, – бо льшую часть года ты в дороге, а когда приезжаешь домой, дети тебя не узнают. Иногда на остановках стоят проститутки. Я не понимал, почему мужчины в них так нуждаются, пока не стал дальнобойщиком.

После этого он внезапно замолчал. Мне резко захотелось сменить тему:

– Вы часто подбираете попутчиков?

Его тон смягчился:

– О да, я всегда их подвожу. Мне нравится проводить время в чьей-либо компании, а у автостопщиков всегда найдутся интересные истории. Но я уже не подбираю их так часто, как раньше. Несколько лет назад я подобрал парня, который сначала показался мне нормальным. Но после того, как мы проехали вместе несколько километров, он сказал, что я похож на того мужчину, с которым изменяла его девушка, и начал избивать меня, пока я сидел за рулем.

– И что же с вами было?

– Сам я не сильно пострадал, но мог бы разбиться. Я выкинул этого больного на обочину трассы, в шестнадцати километрах от ближайшего выезда, и с тех пор вожу это всегда с собой.

Водитель просунул руку под мое сиденье, достал металлическую бейсбольную биту и положил ее между нами.

С того момента я старалась вести себя максимально вежливо. Водитель фуры знал, где находится магазин. Он также упомянул его название.

– Раньше я не слышала об этой сети.

Водитель рассмеялся:

– Ну, милая, я уверен, что там ты точно сможешь найти носки.

Съехав с трассы, мы подъехали к настолько большому зданию, что в нем мог бы разместиться весь Порт-Клинтон. Его масштабы поражали. Он был таким же огромным, как тот гипермаркет, в который мы заезжали с Венди.

Забрав свои вещи, я поблагодарила дальнобойщика, спустилась по трапу из блестящей синей кабины и помахала на прощание рукой. Мой выход из фуры с рюкзаком на спине и желтой палкой для швабры в правой руке, возможно, показался нелепым посетителям магазина. Но для меня он был таким царственным, будто я только что сошла с колесницы с золотым скипетром в руке.

Войдя в гипермаркет, я была ошеломлена количеством стеллажей с продовольствием. Честно говоря, я и не знала, что здесь так много товаров для активного отдыха. Конечно, в этом магазине под «туристическим снаряжением» подразумевались в основном охотничья и рыболовная продукция. Я посмотрела налево и увидела отдел, похожий на крытую пристань для яхт, а справа от меня располагались ряды с камуфляжной одеждой, оружием, удочками, приманками и вяленой говядиной. По продукции можно было предугадать, что в Северной Атлантике живет простой сельский народ.

Казалось ироничным, что все эти товары предназначены для того, чтобы улучшить условия отдыха на природе, но чем больше вещей я брала с собой на тропу, тем менее комфортно мне было.

Не хочу казаться неблагодарной. Здесь мне удалось купить непромокаемые носки и некоторые необходимые медикаменты. Данные товары должны были облегчить задачу длительного нахождения на природе. Однако казалось, что многие из них, например палатки площадью тридцать семь квадратных метров, надувные кровати, радиоприемники и телевизоры на солнечных батареях, не позволят людям по-настоящему ощутить прелесть естества.

Обратный путь в Порт-Клинтон оказался не таким сказочным, как поездка на фуре. Добравшись до города, я сразу же направилась к тропе и к середине дня догнала Раптора.

На ночь мы остались в убежище туристического клуба Аллентауна, утром отправились в Палмертон, чтобы еще раз переночевать в городе. Там атмосфера была получше, чем в Данганноне или Порт-Клинтоне. Другими словами, там хотя бы были люди. Мужчины и женщины гуляли по улицам и закупались в магазинах. И хотя в городе не было ни одного хостела, туристам позволяли расположиться в городской тюрьме.

Это была не настоящая тюрьма, в том смысле, что в ней больше не находились осужденные, а старая городская тюрьма, расположенная под зданием мэрии. Снаружи были приделаны металлические решетки, а внутри стояли деревянные нары. Там я ощутила спокойствие, особенно рядом с Раптором.

Казалось странным, что людей наказывают тюрьмами, изолируя их от мира. Когда я выглянула в маленькое окошко, закрытое решеткой, из которого открывался вид на улицу, мне показалось, что в удаленности от общества есть что-то привлекательное.

Выбрав себе койку, я отправилась в душ.

Это была лучшая душевая за все время.

В открытых женских кабинках струя била до боли. Вода была горячей, но не слишком.

Из-за пара вся ванная стала похожа на сауну. Там было три душевых лейки, расположенных друг рядом с другом, и в какой-то момент я включила их все, бегая взад-вперед, как ребенок по бьющему фонтану. С лица не спадала улыбка, которая время от времени превращалась в заливистый смех.

Дома я обычно приберегала улыбки и хохот для других людей, но в походе я училась улыбаться и смеяться лишь для себя, даже если рядом никого не было.

Когда я наконец помылась, пар полностью затуманил женскую душевую. Мне казалось, я не была такой чистой с Джорджии.

Освежившись, я достала свой мобильный и позвонила маме. Я не могла не поделиться новостью, что этой ночью я буду ночевать в тюрьме.

У мамы не было времени на разговоры, ведь вместе с семьей они праздновали день рождения моего дедушки, ему исполнялось восемьдесят семь. Там были все: родители, братья, тети и дяди, двоюродные братья и сестры. Я была единственной, кого не хватало за семейным столом.

Дома я обычно приберегала улыбки и хохот для других людей, но в походе я училась улыбаться и смеяться лишь для себя, даже если рядом никого не было.

Тропа значила для меня не больше, чем дедушка. И все же я решила быть здесь, а не на его дне рождения. Тогда сомнения взяли надо мной верх. Что, если этот день рождения окажется его последним?

Телефон передавался по кругу. После общения с каждым членом семьи вина за то, что меня нет рядом, возрастала.

Последним передали трубку дедушке.

Первое, что он сказал, было:

– Я люблю тебя и горжусь тобой. Продолжай ходить в походы. Моя любовь к природе безгранична, и из всех моих внуков, думаю, ты больше всех меня понимаешь.

Его слова очень тронули меня. Я никогда не думала, что мой дедушка такой чувственный. То есть да, я знала, что он любит природу, но я предполагала, что эта любовь ограничивается охотой, рыбалкой и вяленой говядиной. Я и не подозревала, что он видит связь между моим пребыванием в лесу и его любовью проводить время под открытым небом.

Положив трубку, я больше не расстраивалась, что пропустила дедушкин праздник, ведь находилась там, где он хотел бы меня видеть.

Вечером, запершись в камере, мы с Раптором ели пиццу и болтали. Вечеринок с пятидесятисемилетним старичком у меня еще не было.

Чем больше я узнавала о Рапторе, тем больше он меня к себе располагал.

Интересно, что тридцать лет он проработал на заводе, а еще был заядлым велосипедистом, что, вероятно, и заманило его в туризм. В тот вечер он также поделился со мной душещипательной историей своей женитьбы.

– И ты решился на это? – спросила я. – Просто взял и женился, никому не сказав?

– Да, все так и было.

– Что тебя надоумило на этот поступок?

– Я понимал, что люблю ее и хочу, чтобы она стала моей женой. Можно сравнить наш брак с тропой. Многие говорят, что хотят пройти по Аппалачской тропе, но никогда не решаются. Когда я чего-то хочу, я всегда это выполняю. Я люблю свою жену, и взять ее в жены было лучшим решением в моей жизни.

– А выйти на тропу, как ты считаешь, было хорошим решением?

– Пока не понимаю, но надеюсь, что да.

В этот момент хлопнула дверь, а затем раздался звук тяжелых шагов, спускающихся по лестнице.

В комнату вошел невысокий взволнованный пожилой мужчина. Он включил свет и посмотрел на нас. Вместо того чтобы представиться, он начал разговаривать сам с собой.

Подойдя к пустой койке, он сбросил рюкзак и достал из него спальный мешок. Расположившись, он начал задавать нам уйму вопросов:

– И давно вы покинули Джорджию? Вы отправились в поход вместе? Кто из вас лучше справляется на тропе? По сколько километров вы проходите за день?

Мы с Раптором смотрели друг на друга в недоумении. Этот человек словно играл в навязчивую версию игры «Двадцать вопросов». Чаще всего он даже не ждал ответа, прежде чем задать следующий вопрос.

В конце концов мы узнали, что этого человека зовут Неон, что было вполне уместно, учитывая, что он был похож на раздражающую мигающую лампочку, которая непрерывно пищала, требуя внимания. Он выбрал койку рядом с Раптором и в конце концов сосредоточил свой допрос на нем. Поскольку они были близки по возрасту, Неон считал его своим главным конкурентом.

Я достала беруши, которые подарил мне Раптор, чтобы я не слышала его храп, и вставила их. Затем, забравшись с головой в спальный мешок, я попыталась уснуть. Мне не хотелось желать им спокойной ночи или объяснять, почему я рано легла спать. Пенсильвания определенно пыталась мне что-то объяснить.

На следующее утро я проснулась от топота Неона рядом с кроватью. Потом я услышала, как, включая свет, он ругается на выключатель. Все это время я притворялась спящей, однако мне удалось вытащить беруши, чтобы разобрать его разглагольствования. Очевидно, его разбудил храп Раптора, а поскольку Неон не мог уснуть, он решил, что и мы не должны отдыхать. Мужчина громко жаловался на плохой сон и одновременно шуршал пакетом, пытаясь впихнуть в него огромную пиццу. Накануне вечером он принес ее с собой в камеру, но так ничего и не съел. Сегодня утром он собрал все, что только могло поместиться в сумку, не разбирая, целые это куски или же огрызки. Застегнув рюкзак, он слизал соус с пальцев и, взяв остальные вещи, ушел.

Усевшись на койку, я взглянула на Раптора. Он только покачал головой, и мы оба рассмеялись. В Среднеатлантическом регионе происходило столько абсурдных вещей, что я еще больше ценила адекватность своего спутника.

В то утро мы не спешили собираться, зная, что ранний выход может обернуться очередной встречей с нашим сокамерником.

Подъем за пределами Палмертона не был похож ни на один другой на тропе. На карачках нам пришлось карабкаться вверх по скалистому склону горы, чтобы в итоге оказаться на пустынной вершине хребта. Здесь не было ни деревьев, ни животных, ни сорняков. Почва оказалась совершенно бесплодной.

– Ты знала, что это место является частью программы «Суперфонда»? – спросил Раптор.

– Фона? И что же в этом фоне такого «супер»?

Раптор рассмеялся:

– Нет, Одисса, «Суперфонда».

– Оу, и что же это значит?

– Это значит, что кто-то облажался, сделал что-то очень вредное для окружающей среды, а после наше правительство потратило налоги, пытаясь решить эту проблему.

– А что здесь произошло?

– Раньше в Палмертоне и его окрестностях находились цинковые заводы, и выбросы, которые они производили, убивали растительность и загрязняли реку. Если ты думаешь, что сейчас тут не очень, представь, насколько плохо здесь было двадцать лет назад и какими вредными были эти выбросы для легких местных жителей.

До спуска с хребта и возвращения в лес я старалась не вдыхать глубоко.

Благополучно миновав место загрязнения, мы с Раптором решили продолжить путь по отдельности, однако договорились встретиться в Делавэр-Уотер-Гэп.

Одно название этого города вызывало у меня недоумение. Увидев его, я подумала, что придется переправляться через реку, но в путеводителе название было выделено жирным шрифтом, что означало, что это город. Кроме того, я ошибочно приняла за факт, что тропа проходит через штат Делавэр.

Единственное, что я знала о Делавэр-Уотер-Гэп, – это то, что там продаются пироги. В институте Уоррен Дойл поделился с нами многими полезными советами, большинство из которых я записала в заметки. Рядом со словом «Данганнон» я написала: «НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ ТАМ!!!!!» Но рядом с Делавэр-Уотер-Гэп оставила пометку: «М-м-м-м…пирог!»

Мысль о пироге одномоментно осчастливила меня, и, ускорив темп, я быстро зашагала туда, где я могла купить обещанное блюдо. Именно тогда я во второй раз встретилась с Неоном.

– Эй, Неон! – окликнула его я.

Он ничего не ответил, только прибавил шагу, а я вместе с ним. Вместо того чтобы сойти на обочину и пропустить меня, он лишь ускорил темп. Я не отставала.

– Прости, можно я пройду вперед?

Он притворился, будто не слышит меня.

Я смещалась то влево, то вправо, пытаясь обойти его, но он следил за моими движениями и не давал пройти. Было ощущение, будто меня загнали под баскетбольную сетку.

Наконец, завернув налево, а затем направо, я проскочила мимо него. Зачет!

Неон был первым человеком, который действительно пытался как можно скорее добраться до Катадин. И я ничуть не возражала. Но он должен был делать это не для того, чтобы обогнать других людей, а для того, чтобы скорее достичь своей цели.

В следующий раз мы пересеклись с ним во внутреннем дворике пекарни, когда я ела яблочный пирог в Делавэр-Уотер-Гэп. Над рекой Делавэр, но точно не в штате Делавэр.

Неон, не останавливаясь, ел пирог на ходу. Я надеялась, что до Катадин он доберется первым, чтобы мне не пришлось с ним встречаться.

В ту ночь мы с Раптором остановились в церковном хостеле, где прихожане переоборудовали подвал святилища в спальное помещение и общую зону для туристов. Там был отличный душ, удобный диван и пирог, принесенный мною, чтобы поделиться с Раптором.

После того как я приняла решение проходить за день меньшее количество километров и провести несколько ночей в нормальных условиях, состояние ног улучшилось.

А еще моими верными друзьями стали розовые шлепанцы с красными сердечками, которые я купила за три доллара в Палмертоне. Я надевала их, когда где-то останавливалась, чтобы проветрить ноги. Их милый вид придавал мне заряд энергии и мотивировал идти вперед.

Вечером я сказала Раптору, что, поскольку ноги практически выздоровели, я хочу увеличить ежедневные дистанции и чаще ночевать на тропе.

– Не обманывай меня, – пошутил он, – ты просто хочешь посоревноваться с Неоном!

– Как ты меня раскусил? – рассмеялась я.

До глубокой ночи мы не спали, разговаривали и ели пирог. В конце концов, нам было что праздновать. Это была наша последняя ночь в Пенсильвании, покинуть которую уже не терпелось.

Делавэр-Уотер-Гэп, Пенсильвания, в направлении

к Национальному парку «Медвежья гора»,

Нью-Йорк – 173,6 км

Скалы продолжают возвышаться над Нью-Джерси от ледникового озера Санфиш до Хай-Пойнта, а затем постепенно начинают рассеиваться. Мягкая земля создает приятный контраст, но во время сильного дождя она быстро превращается в грязь. Недалеко от Вернона, штат Нью-Джерси, протягивается замечательный дощатый мостик длиной в полтора километра, проходящий по охраняемой заболоченной местности. Также в Юнионвилле, штат Нью-Йорк, простирается живописная грунтовая тропа, ведущая через болото и птичий заповедник. В пятидесяти четырех километрах к северу от Нью-Йорка тропа пересекает шоссе «Палисейдс» и поднимается по Медвежьей горе, а затем спускается к реке Гудзон, находясь на высоте тридцати семи метров над уровнем моря. Это самая низкая точка тропы.

После трехсот семидесяти изнурительных километров, пройденных по Пенсильвании, я, наконец, добралась до Нью-Джерси. Мне казалось, что сразу после того, как я покину этот штат, скалы исчезнут. С прибытием в Нью-Джерси, по моему мнению, путешествие должно было заиграть новыми красками, но как же я ошибалась.

Во-первых, я не думала, что буду так сильно скучать по Раптору. В первую же ночь в Нью-Джерси, оказавшись в «Приюте Грена Андерсона» наедине с Неоном, я задумалась о том, что отправиться в поход было плохим решением.

Неон настоял на том, чтобы расставить мышеловки по всему помещению. Не знаю, принес ли он ловушки, или они уже были в убежище, но он поставил приманки и обнес ими всю комнату.

– Я не хочу, чтобы повсюду стояли мышеловки, – сказала я ему.

– Мыши съедят твою еду.

– До сих пор ни одна мышь не добралась до моей еды. К тому же я часто верчусь во сне и не хочу случайно свалиться на ловушку. А еще я всегда хожу в туалет среди ночи, так что волей-неволей на одну из них я точно наступлю.

Неон переставил две ловушки, чтобы, в случае чего, я смогла пройти. Но все же их присутствие не давало мне покоя.

– Мыши не виноваты, знаешь ли. Это наша вина. Если бы мы не заманивали их сюда оставшимися после ароматного ужина крошками, их бы здесь никогда не было. Они просто пытаются выживать.

Несмотря на мое отвращение к грызунам в начале путешествия теперь они казались мне довольно милыми. В конце концов, сейчас я существовала в их мире, и у меня было не больше прав на приют, чем у них. Возможно, в доме я бы считала иначе, но, находясь в лесу, я пришла к выводу, что тропа – это не место для убийств ради собственного комфорта. Здесь нужно уважать живое, поддерживать его и ладить с ним. Не успела я заснуть, как мышеловка защелкнулась и послышался короткий писк.

– Попалась, – с нотками злорадства произнес Неон.

На следующее утро я проснулась и уже приблизительно в шесть покинула убежище, чтобы оторваться от Неона.

Это был один из первых дней на тропе, когда я шла в шортах, а не в штанах. Слабые зеленые побеги разрослись в густую сочную темно-зеленую траву, усеянную маленькими фиолетовыми цветочками. Новая жизнь кишела обещаниями.

Я находилась примерно в двадцати пяти метрах от вершины горы Санрайз. Тогда, достав фотоаппарат, я решила запечатлеть потрясающий вид, открывающийся передо мной. Гора, соответствуя своему названию, обрамляла восходящее солнце, чей величественный подъем озарял сияющим светом затуманенную долину.

Я наслаждалась тишиной и спокойствием. Даже убрав фотоаппарат и продолжив подъем, я по-прежнему любовалась простирающейся к востоку долиной. Спустившись вниз, я увидела открытый павильон, означавший, что мне удалось добраться до вершины. Посмотрев вдаль, я замерла. Живот скрутило, внутри началась паника.

Этого не может быть…

Я застыла на месте. В тот момент казалось, что секунды длятся вечность. Я пыталась осмыслить информацию, которую мне пытаются передать глаза.

В шести метрах от меня на веревке, привязанной к стропилам павильона, плавно покачивалось неподвижное тело. Гладкие черные волосы едва прикрывали бледное лицо молодого человека. Глаза были закрыты, а голова откинута в сторону, над жутким воротником из веревки.

Он был одет в бордовую рубашку и свободные зеленые брюки. Руки были связаны за спиной, пальцы сцеплены, а тонкая бечевка врезалась в кожу. Ноги, обутые в черные ботинки, тянулись к цементному полу, а тело и пол разделяло всего метр воздуха.

У меня перехватило дыхание, в животе заурчало, на глаза наворачивались слезы. Я повернулась и побежала как можно быстрее, но все происходило словно в замедленной съемке. Боясь сбавить темп, я постоянно спотыкалась о камни.

Сцена, свидетелем которой я только что стала, сохранилась в памяти в мельчайших подробностях, но мысли слишком быстро сменялись одна за другой, поэтому было сложно найти здесь хоть какие-то ответы.

В ШЕСТИ МЕТРАХ ОТ МЕНЯ НА ВЕРЕВКЕ, ПРИВЯЗАННОЙ К СТРОПИЛАМ ПАВИЛЬОНА, ПЛАВНО ПОКАЧИВАЛОСЬ НЕПОДВИЖНОЕ ТЕЛО.

Что я только что увидела? Это самоубийство или кто-то его убил? Были ли здесь в момент происшествия другие люди? Почему его руки связаны? Действительно ли я это видела или же разум решил пошутить надо мной? Что мне сейчас делать?

Последний вопрос заставил меня остановиться – тогда я была уже приблизительно в четырехстах метрах от павильона. Я позвонила в службу 911.

После разговора диспетчер тут же соединил меня с местной полицией. Я выпытывала подробности у сотрудника, но он лишь начал успокаивать меня, раздавая определенные указания. Вдруг линия оборвалась.

Мобильный решил сам сбросить вызов.

В панике я снова набрала 911 и продолжила диалог с другим диспетчером. Я рассказала ей то же самое, что и первому диспетчеру и полицейскому, но она все равно отказывалась соединять меня с отделением полиции.

– Мне нужно знать, где находится ваша машина, – сказала она.

– У меня нет машины. Я пришла сюда пешком.

– Ну а машину вы где припарковали?

– Я нигде не парковалась. Я обычный турист, отправившийся в поход по Аппалачской тропе.

– В каком округе вы сейчас находитесь?

– Я не знаю, какой это округ. Я нахожусь на горе Санрайз в Нью-Джерси.

– Так где вы живете, в Нью-Джерси?

– Я не живу в Нью-Джерси.

– Тогда где ваша машина?

– Я только что наткнулась на труп, мне нужно поговорить с полицией. Я уже разговаривала с ними, но связь оборвалась. Пожалуйста, просто соедините меня с отделением.

– Сначала скажите мне, где ваша машина, а после я соединю вас с полицией.

Мне было страшно, я понимала, что, скорее всего, скоро снова пропадет связь, а все, чего я хотела, – это поговорить с полицией. Потеряв самообладание, я начала рыдать в трубку и снова и снова спрашивать, могу ли я поговорить с полицией. Женщина лишь настаивала на том, чтобы я успокоилась, и отказывалась соединять меня с сотрудниками. Но ее укоры только усилили панику.

Наконец, глубоко вздохнув, я попыталась ей объяснить, что же такое пеший туризм.

Женщина прервала меня на втором предложении, спросив, какое отношение имеет поход по тропе, начавшийся в Джорджии, к смерти в Нью-Джерси.

– С кем вы разговариваете?

Я услышала, как мужской голос на заднем плане обращается к диспетчеру, дав указание соединить меня с полицией.

Когда я снова связалась с сотрудниками отделения, оказалось, что они знают о теле и павильоне больше, чем я успела им доложить. Я не придавала этому особого значения до тех пор, пока меня не назвали Сьюзан.

– Меня зовут не Сьюзан, – ответила я.

– Вы не Сьюзан? Вы уже разговаривали с сотрудниками, которые прибыли в павильон?

– В павильоне нет ни одного полицейского.

– Они должны быть там.

С момента нашего диалога с первым полицейским прошло минут двадцать. За это время другая девушка, местная туристка, подошла к павильону со стороны стоянки на северной стороне горы и стала свидетелем того же ужаснейшего зрелища.

Полиция была предупреждена моим первым звонком, но после того, как связь оборвалась, позвонила Сьюзан, и в этот момент они решили, что мы – один и тот же человек. Только когда я объяснила им, что я не Сьюзан и рядом со мной нет полицейского, они разобрались в путанице.

Затем голос на другом конце провода попросил меня подойти к павильону, чтобы я побеседовала с офицером.

Слабым и дрожащим голосом я спросила:

– Тело все еще там?

– Да, его не будут убирать, пока не завершится расследование на месте преступления.

Захлебываясь, я произнесла:

– Я… Я не хочу видеть это снова.

Офицер не стал насильно заставлять меня остаться. Он велел подняться на вершину, не отрываясь от телефонного разговора, и позвонить в павильон, когда я окажусь в пределах слышимости. Он также приказал другому сотруднику спуститься и встретить меня.

Через несколько минут рядом со мной стояли два полицейских. Мягко и неформально они начали задавать мне вопросы – сначала чтобы успокоить меня, а затем, чтобы выудить информацию.

Они спросили, где я стартовала, с кем иду, живут ли здесь какие-то мои друзья или родственники, с которыми можно связаться.

Затем они перешли к обязательным вопросам: знаю ли я жертву, видела ли кого-нибудь еще, не замечала ли чего-нибудь необычного накануне вечером и когда впервые оказалась на месте происшествия.

Затем один из полицейских спросил:

– А у вас есть к нам вопросы?

Я подняла глаза и спросила:

– Это действительно было самоубийство?

– Мы не будем знать наверняка до окончания расследования, но все детали указывают на это.

– Почему у него связаны руки? – задала я еще один вопрос.

– Иногда, когда люди вешаются, они связывают руки за спиной. Это не позволяет им сопротивляться и тянуть за веревку.

От этого ответа у меня защемило в груди, я внезапно почувствовала тошноту.

Зачем человеку пытаться покончить с собой, если он знает, что ему захочется предотвратить летальный исход? То, что говорил полицейский, то, что слышала я, звучало так неестественно.

Когда офицер продолжил объяснять подробности удушения, я резко попросила его остановиться. Выполнив мою просьбу, он спросил:

– Это ваш первый труп?

На рассвете у этого молодого человека была своя история, своя семья, целая жизнь, которую он строил и которой распоряжался. И теперь, всего несколько часов спустя, он стал просто трупом?

Должно быть, мне не удалось скрыть свое отвращение, так как спустя несколько секунд, не дожидаясь ответа, второй полицейский сменил тему.

– Мы можем отвести вас в участок, там у нас есть психолог.

– Да, – добавил первый, – или мы можем помочь вам найти комнату в мотеле, если вам нужен отдых.

– Еще, если хотите, мы можем связаться с вашими друзьями или родственниками.

Полицейские пытались исправить ситуацию, но ни один из предложенных ими вариантов не казался пригодным. Мне было трудно принимать решения. Я не хотела разговаривать с психологом, номер в гостинице вышел бы слишком дорогим, и рассказывать об этом случае родителям я не хотела.

После этого мама никогда бы мне не позволила ходить в походы.

– Вам не нужно решать прямо сейчас. Мы дадим вам время подумать, – сказал первый офицер.

Второй полицейский снова попытался сменить тему:

– Вам уже встречались медведи? – спросил он.

– Нет, но хотелось бы.

– О, вы обязательно увидите здесь медведя. Это Нью-Джерси. Медведи у нас на каждом шагу. Поверьте, вы не покинете штат, пока не увидите хотя бы одного.

Медведи стали точкой общего интереса, которая не позволяла мне раскисать. И не зная, как меня утешить, сотрудники полиции еще минут десять бормотали о медведях, пока старший офицер не спустился с холма.

– Вы уже решили, что будете делать? – строго спросил он.

– Я продолжу поход, – ответила я.

Он молча посмотрел на меня и кивнул головой.

Это был самый трудный день в моей жизни.

Единственным туристом, которого я встретила, выйдя из павильона, был Неон. У меня не было настроения отвечать на его вопросы, почему маршрут похода был изменен и что все эти полицейские машины делают на Санрайз.

Почти весь день я не могла успокоиться. Мне хотелось позвонить и выговориться кому-то, но я переживала, что родители могут узнать о случившемся, к тому же я понятия не имела, что сказать друзьям. В какой-то момент я перестала следить за маршрутом и заблудилась на отроге[21]. Мне потребовался почти час, чтобы найти дорогу назад.

Несмотря на свое ужаснейшее состояние, я была рада продолжить поход. Если бы я поехала в город вместе с полицией, то не захотела бы возвращаться сюда. Было бы неплохо поговорить с психологом о том, что произошло, но тропа сама по себе была своего рода терапией.

В самой ходьбе, в том, что я продвигалась вперед, было что-то целительное. В каком-то смысле пережить смерть в одиночестве, находясь на тропе, оказалось хорошим решением. У меня была возможность самостоятельно справиться со своими мыслями. Мне не нужно было что-то подавлять и пытаться продолжать жить обычной жизнью. Вместо этого я была вынуждена встретиться со смертью лицом к лицу. Мне некуда было деваться от того, что произошло и свидетелем какой трагичной ситуации я стала. Затем, шаг за шагом, я начала выбираться из этого капкана.

Никогда еще я не переживала такого огромного количества эмоций одновременно. Сначала я злилась на этого парня, затем сострадала его родственникам. Я задавалась вопросом, почему Бог решил, что мне нужно это видеть. Ведь изменись ситуация хоть немного, утренние события могли бы быть предотвращены.

В основном меня цепляла преднамеренность смерти и то, что его руки были связаны, чтобы он не смог сопротивляться. Думаю, бечевка вокруг рук беспокоила меня больше всего, даже больше, чем веревка на шее. Связать руки – значит признать, что у каждого есть естественный инстинкт – бороться и жить.

Меня беспокоил вопрос, почему он решил сделать это здесь, на природе. Почему он не мог сделать это в темной комнате? И почему он выбрал повешение? Такую драматичную смерть?

В конце концов вопросы начали рассеиваться, а ощущение физической боли и напряжения стало спадать. Я почувствовала, что нечто большее и могущественное взяло надо мной верх. И хотя я так и не нашла ответы на все вопросы, меня переполняла благодарность за веру, надежду и любовь, присутствующие в моей жизни. Я была признательна Богу за теплый ветерок, ласкавший мою кожу, за щебетание поющих в лесу птиц, за дом, семью и друзей. Я была благодарна за свою жизнь, за жизнь вокруг и жизнь во всем.

Днем небо разверзлось и залило землю, но вечером дождь прекратился, небо прояснилось и закат озарил небо огненно-оранжевым.

Когда я ложилась спать, меня все еще трясло, но я ощущала Божье присутствие и принесенное им благословение.

Я проснулась на рассвете и сразу же отправилась в путь. Изначально я планировала идти без остановок вплоть до вечера, но так случилось, что через полтора часа я вышла на дорогу. Она разделяла тропу, и, когда я переходила ее, машина, ехавшая по шоссе, притормозила и остановилась прямо рядом со мной.

Женщина на водительском сиденье опустила окно:

– Эй, я еду в Вернон. Хочешь, подвезу тебя в город?

Редко кто предлагает подвезти без автостопа, именно поэтому я не стала отказываться. Мне не нужно было закупаться продуктами, однако горячий обед мог поднять настроение.

Приехав в маленький городишко, я вышла из машины и услышала звон церковных колоколов. У меня вылетело из головы, что сегодня воскресенье. Оглядевшись по сторонам, в радиусе четверти километра я увидела четыре церкви.

Было странно, что женщина высадила меня именно здесь, а не у продуктового магазина или ресторана.

Колокола звенели, обещая утешение. Под их звон я дошла до епископальной церкви, где можно было переночевать туристам.

В подвале здания находился хостел. Я решила, что зайду туда на службу. Однако, когда я подходила к входной двери епископальной церкви, мое внимание привлекла соседняя методистская церковь. У меня не было предпочтений, но внезапное необъяснимое желание, словно сильный порыв, забушевало в моем теле и потянуло именно ко второй часовне.

Оставив рюкзак у входа в методистскую церковь, я вошла внутрь и заняла место, усевшись на заднюю скамью, где никого не было.

Служба началась с церковного гимна «В саду». Когда я была маленькой, бабушка пела его на весь дом, однако сейчас я не помню всех слов.

В то утро прихожане пели: «И Он ходит со мной, и Он говорит со мной. Он говорит мне, что я принадлежу ему», – эти слова всплыли в моей памяти, наполнив теплотой сердце.

Затем читался двадцать третий псалом – глава, которую я слышала так много раз, что ее текст потерял смысл. Однако в то утро я прочла отрывок так, словно произносила слова впервые: «Он устраивает меня на зеленых пажитях, Он ведет меня к тихим водам, Он восстанавливает мою душу. Он ведет меня путями праведности ради имени Своего. Даже если я пройду долиной смертной тени, я не убоюсь зла, ибо Ты со мной».

Пастор использовал эти слова в проповеди об утешении. Он говорил о том, что Бог может утешить и исцелить нас, о том, что мы обязаны стараться утешить других. В конце своей проповеди он решил сделать небольшое объявление.

– В нашей общине есть женщина, которая вчера стала свидетелем самоубийства, – начал он.

Что? Я оглянулась по сторонам, а затем покраснела. Как он узнал, что я здесь?

– Она поддерживает связь с полицией и семьей жертвы. Кроме того как молиться, мы можем иначе послужить этой несчастной семье. Если у вас есть возможность собрать еду или же оказать семье какую-либо помощь, Сьюзан будет ждать вас у хорового станка после службы.

Сьюзан? Так звали женщину, которая подошла к павильону Санрайз с севера, пока я разговаривала с диспетчером по телефону.

Она была здесь?

После службы, в общине, насчитывающей менее сорока человек, в пятидесяти километрах от горы Санрайз, я встретила Сьюзан.

Разговор с ней позволил мне узнать больше подробностей о молодом человеке и самом расследовании. В то время как, пообщавшись с полицейскими, я отправилась обратно в лес, Сьюзан провела с сотрудниками практически весь день.

– Так это действительно было самоубийство? – спросила я.

– Да, перед тем как сделать это, он оставил записку, чтобы ее могла прочесть семья.

– Сколько ему было?

– Двадцать четыре. Он вырос всего в нескольких километрах отсюда, работал графическим дизайнером и увлекался музыкой. Он переехал в город в надежде заработать денег, но вскоре вернулся домой. Его родители и сестры очень тяжело переживают утрату.

Как бы это ни было печально, но знакомство с подробностями жизни молодого человека помогло мне сосредоточиться на том, что он принес этому миру, а не на том, что отнял. Он был не просто «трупом», как сказали сотрудники полиции; он был братом, сыном, художником и талантливым инструменталистом.

Затем, больше для сравнения, чем из сострадания, я спросила Сьюзан:

– Как ты? С тобой все в порядке?

Сьюзан пустила слезу:

– Вчера был тяжелый день. Но это заставило меня больше ценить веру, семью и жизнь. Это событие помогло осознать, что многое я принимаю как должное. А еще мне захотелось помочь людям, которые испытывают трудности и не знают, куда обратиться. Я никогда не забуду то, что увидела в павильоне, но надеюсь, что эта ситуация откроет мне глаза на то, как живут другие. Я пообещала себе, что отныне буду самым верным и преданным другом, самым внимательным и любящим членом семьи и не позволю себе оставить кого-то в беде.

После разговора со Сьюзан я почувствовала себя опустошенной – в хорошем смысле этого слова. Я как будто несла этот тяжелый груз, и возможность разделить свою печаль с кем-то, кто понимал, – кто действительно понимал, – помогла мне почувствовать себя намного легче.

Мне бы хотелось сказать, что в последующие несколько дней все резко изменилось в лучшую сторону, но это было не так. Постепенно я отходила, получая удовольствие от пребывания на тропе – например, увидев дятла, стучащего по дереву, или же россыпь полевых цветов на тропе, – но в целом мне было до сих пор не по себе.

Меня расстраивало, что, хотя прошло уже более двух дней с момента, как я покинула гору Санрайз, сцена, свидетелем которой я стала всего на несколько секунд, до сих пор в мельчайших подробностях всплывала в моем сознании. Я не могла вспомнить ни имен полицейских, с которыми беседовала, ни того, как они выглядели, но каждая деталь места самоубийства искала яркое отражение в моей памяти, особенно бледное лицо парня и распухшие руки: руки с врезавшейся в них веревкой, которые боролись до последнего, истекая кровью.

Блуждая по извилистым закоулкам тропы, я не могла перестать вспоминать о горé Санрайз. Разум обманывал меня, заставляя думать, что каждая сломанная ветка, свисающая с дерева, – это болтающееся тело. Мне становилось не по себе в любом помещении, где я видела стропила. Не спасала даже хорошая погода.

С тех пор как я покинула Вернон, штат Нью-Джерси, шел холодный непрекращающийся ливень. Нью-Йорк утопал в дожде, а я утопала в Нью-Йорке.

Я чувствовала себя разбитой, но не из-за самого события, произошедшего за два дня до, а из-за того, что оно оказывало на меня затяжное воздействие. Этот случай навсегда останется частью меня, как и яркий образ человека, свисающего со стропил, сохранится в моем сознании.

Оказавшись в Нью-Йорке после Нью-Джерси, я перестала придавать значение количеству километров, проходимых за день. Быстрый темп потерял какой-либо смысл. Мне никак не удавалось обогнать воспоминания о павильоне Санрайз. Самоубийство уже случилось, и, хотя я понимала, что боль утихнет, невозможность изменить прошлое до сих пор тяготила меня.

Добравшись до вершины Медвежьей горы, я оказалась в полном одиночестве. Полезная подсказка с учений, которую я оставила в записной книжке, гласила: «На Медвежьей горе очень много народа». Поскольку одноименный национальный парк находился всего в шестидесяти километрах от Нью-Йорка, я решила, что здесь должно быть многолюдно, но только не в паводок и не тогда, когда мне нужна была компания.

Из-за ливня я промокла до ниточки. Когда солнце опустилось к горизонту, температура упала. Когда я дышала, изо рта шел пар, нос заледенел, а пальцы и вовсе побелели. Теперь мне предстояло пройти сорок один километр.

На пути я не увидела ни одного приюта, а на территории национального парка не разрешалось разбивать палаточные лагеря. Тогда я отправилась вглубь леса, где находился отель «Медвежья гора». Однако, когда я до него добралась, оказалось, что он закрыт на ремонт.

В попытках вернуться на маршрут я сбилась и вышла на асфальтированную пешеходную дорогу у одного из озер Медвежьей горы. В этот момент я чувствовала себя максимально дискомфортно: на тропу мне вернуться не удалось, но и в этом месте абсолютно не было цивилизации. Дрожа и еле сдерживая слезы, я остановилась под крытым информационным пунктом парка и попыталась прийти в себя.

Посмотрев вниз на озеро, я увидела гусыню-мать, которая укрывала под крылом трех гусят.

Не в силах больше сдерживать слезы, я достала мобильный и позвонила родителям.

Отец, услышав дрожь в моем голосе, настоял на том, чтобы я вышла на дорогу и нашла место, где смогу переночевать. Он пообещал заплатить за несколько суток отдыха. Тем временем мама заглянула в Интернет и нашла информацию, что на время ремонта в отеле «Медвежья гора» работает альтернативный вариант гостиницы.

Родители оставались со мной на связи, пока я бродила вокруг озера. Они также продолжали разговаривать со мной до тех пор, пока я не поднялась на соседний холм и не нашла какую-то непонятную, тускло освещенную гостиницу.

Комнаты были темными, обслуживающий персонал – неумелым, а единственная еда, которая там была, – это еда из автомата в холле. Казалось, эти продукты лежат там уже лет пятьдесят. В обмен на неприемлемую плату в 100 долларов мне досталась чистая, сухая постель, затхлая комната и теплая ванна с ржавой водой.

Побаловав себя ужином из автомата за полтора доллара и искупавшись в ванне с мутной водой, я была готова ко сну. Но вдруг зазвонил телефон. Тогда мне потребовалось достать из себя всю энергию, оставшуюся к тому моменту, чтобы поднять трубку и поговорить с Мамой-Волшебницей.

С ней я обменялась номерами еще в «Шенандоа». Она звонила, чтобы узнать, как у меня дела. О самоубийстве Мама-Волшебница узнала из онлайн-дневника другого путешественника. Понятное дело, что по тропе новости распространяются неимоверно быстро, будь то из уст в уста или же из реестровых журналов, которые лежат в убежищах. Однако я не думала, что люди могут узнать об этом из блогов и онлайн-дневников.

– Боже мой, я так рада, что ты взяла трубку, – счастливым голосом сказала Мама, – я очень волновалась за тебя. Как ты?

– Бывало и лучше, но со мной все в порядке, честно, – произнесла я.

– А где ты? Давай я приеду и заберу тебя.

– Я в Национальном парке «Медвежья гора». Но не стоит ехать, я уже заплатила за номер, и сейчас почти полночь. Не волнуйтесь, со мной все будет хорошо, обещаю.

– Если тебе что-то понадобится сегодня, завтра или послезавтра – если тебе вообще что-то понадобится, звони мне. Хорошо?

– Хорошо.

У меня не было намерения перезванивать Маме-Волшебнице, но она не повесила бы трубку, если бы не услышала положительного ответа. Было очень мило с ее стороны то, что она решила набрать мне, но мне действительно стало лучше.

На следующее утро, примерно в девять, я позвонила Маме-Волшебнице.

Проспав всего шесть часов, я переоделась во все еще мокрую походную одежду, накинула рюкзак и затем через холл вышла к парадной двери.

Погода не впечатляла: было примерно сорок градусов[22], лил дождь, ветер гнул даже самые крепкие деревья. Я прождала под навесом отеля пять минут, пытаясь найти в себе силы отправиться в путь, но их так и не появилось.

Тогда я решила еще немного постоять, а затем все же заставила себя выйти на тропу. Взглянув на часы, я хотела посмотреть время, но тут же обратила внимание на дату. Сегодня было двадцать пятое мая.

Это был мой день рождения. И по такому случаю я не стала идти против внутренних желаний.

Вернувшись на стойку регистрации, я забрала ключ от номера и легла обратно в постель, где проспала еще два часа. А когда проснулась, позвонила Маме-Волшебнице.

Она обрадовалась, узнав, что из-за сильного ветра я никуда не пойду, и предложила заехать за мной после того, как закончит рабочий день. Мне не терпелось увидеть ее, однако было странно принимать помощь от человека, с которым ты виделась всего один раз.

Когда Мама-Волшебница подъехала, мы ринулись в теплые объятия друг друга, ее слова поддержки были очень важны в ту минуту. Даже не знаю, почему я не решалась позвонить ей или принять ее помощь раньше, ведь спустя пятнадцать секунд с момента встречи я почувствовала себя гораздо лучше.

Я положила вещи в машину, в которой уже не так сильно пахло туристами, как в «Шенандоа», и мы вместе отправились к ней домой через мост Таппан-Зи в Стамфорд, штат Коннектикут.

Мы болтали и смеялись всю дорогу. Мама-Волшебница была самой доброй и милой женщиной, которую я когда-либо встречала, и впервые за долгое время я чувствовала себя спокойно. Когда мы приехали домой, она усадила меня за стол в гостиной, где лежало огромное количество угощений. Рядом на полу расположился Таззи, ее ласковый черный лабрадор. До самого вечера мы смотрели романтические комедии, а пес лизал мне руку. Нет лучшего лекарства, чем безусловная любовь черного лабрадора.

Когда муж Мамы-Волшебницы вернулся с работы, мы втроем отправились ужинать. Они отвели меня в один из лучших ресторанов в Стамфорде. Вместе мы праздновали мой день рождения, наслаждаясь пастой и шоколадным фонданом.

Подарков как таковых не было, но их неожиданная доброта и теплый прием стали лучшим сюрпризом, который когда-либо случался в день рождения.

После ужина я вернулась в чужое жилье, располагавшееся в абсолютно незнакомом мне штате, к людям, которых практически не знала, но чувствовала я себя совершенно как дома.

На той неделе мое восприятие людей настолько дестабилизировалось, словно оно прокатилось по американским горкам. Однако сострадание Мамы-Волшебницы не только вернуло мою веру в человеческую доброту, но и укрепило ее.

На следующее утро она спросила, не хочу ли я вернуться на тропу, но она говорила не о «Медвежьей горе». Она предложила мне отправиться вместе с ней в северную часть Нью-Джерси и устроить там сюрприз для Муча и Ночного Бродяги.

Мама-Волшебница и новоиспеченный Мистер-Волшебник решили взять выходной, закупиться едой и напитками и отправиться на поиски мальчиков. Она знала, где находятся парни, так как в тот день ребята планировали получать посылку. Муч и Ночной Бродяга не догадывались о нашем приезде и не знали, что Мама-Волшебница подобрала меня на тропе. Когда мы выскочили из машины и побежали к ним, ребята сильно удивились, увидев нас, особенно меня.

Они слышали о том, что произошло на горе Санрайз, но никак не упоминали об этом. Они даже не стали интересоваться, почему я оказалась с родителями Ночного Бродяги, ведь достаточно хорошо знали Маму-Волшебницу, чтобы понять это самостоятельно.

Вместо этого каждый из них крепко обнял меня, а затем мы продолжили разговор.

– Одисса, с момента нашего расставания я хотел сказать тебе, что ты воняешь! – сказал Муч. – На самом деле я думаю, что ты пахнешь хуже, чем большинство парней здесь. То есть сейчас ты пахнешь нормально, но, когда я обнял тебя в «Шенандоа», чуть не повалился с ног. Рад, что ты оказалась здесь, потому что на протяжении девятисот километров я мечтал о нашей встрече, чтобы сообщить об этом.

На той неделе мое восприятие людей настолько дестабилизировалось, словно оно прокатилось по американским горкам. Однако сострадание Мамы-Волшебницы не только вернуло мою веру в человеческую доброту, но и укрепило ее.

– Спасибо, Муч, – ответила я, – постараюсь над этим поработать. Как твоя сыпь на заднице?

Все рассмеялись. Впервые за несколько дней я почувствовала облегчение. Расположившись на обочине, мы ели и делились историями, которые приключились с нами за время пребывания в Средней Атлантике. Потом, когда ребята наелись, я прошла с ними еще десять километров, пока мы не добрались до следующего перекрестка.

В путешествии я придерживалась принципа не ходить больше, чем нужно. И хотя я уже прошла эти десять километров, они никак не приблизили меня к Мэну. Мне казалось, что нужно сделать несколько шагов назад, прежде чем идти вперед.

Я пыталась вспомнить, какой была тропа до Средней Атлантики и до того, как я стала свидетелем самоубийства. Мне нужно было освежить в памяти события, произошедшие в Северной Каролине и Теннесси, вернуться к той уверенности, которую я обрела в Виргинии, и повеселиться так, как мы веселились с мальчишками в Национальном парке «Шенандоа». Мне нужно было восстановить в памяти все хорошие воспоминания, связанные с тропой, ведь только так я могла заставить себя идти дальше.

Расстояние, которое я прошла с Мучем и Ночным Бродягой, помогло сфокусировать свое внимание на позитиве. На протяжении первых нескольких километров Муч пел нам песни и рассказывал анекдоты. Затем он сбежал в лес, ведь ему срочно приспичило сходить в туалет. Тогда мы с Ночным Бродягой остались наедине.

– Я очень волновался за тебя, – сказал он, – не могу представить, каково тебе было.

– Да, бывали дни получше, но твоя мама очень мне помогла, и вы, ребята, тоже.

– Если вдруг у тебя возникнет желание обсудить эту тему или же просто пройтись с нами, мы всегда к твоим услугам.

– Спасибо.

Несмотря на то что десять километров были относительно небольшим расстоянием по сравнению с тем, что я обычно проходила, в тот день прогресс казался большим, чем в любой другой, ведь тогда я поверила, что точно доберусь до Мэна.

На возобновление маршрута от Национального парка «Медвежья гора» потребовалось больше времени, чем предполагалось.

Мама-Волшебница держала меня словно в плену, заманивая едой, мягкой кроваткой, чистой одеждой и встречами с Мучем и Ночным Бродягой.

Ей казалось, что мне следует взять несколько дней отдыха, чтобы я смогла провести время с мальчиками, прежде чем снова отправиться в путь, и ей не пришлось прилагать много усилий, чтобы убедить меня в этом.

Когда я уже была готова вернуться на тропу, моя мама сломала все планы. Она решила, что мне нужно навестить своих тетю и дядю в Уоллингфорде, штат Коннектикут. По ее словам, они хотели меня видеть, и было бы невежливо оказаться так близко и не навестить их, но я понимала, для чего ей это было нужно. За счет встречи с родственниками она хотела убедиться, что со мной перед возвращением на тропу все в порядке. Именно поэтому я согласилась поехать из Стамфорда в Нью-Хейвен на поезде, где меня уже встретили.

Я люблю свою тетю. Если бы я была обладательницей такой же мощной жизненной энергии, как у нее, наверняка я была бы уже в Мэне. За день, пока я бегала за ней по всему Центральному Коннектикуту, я убедилась, что она обладает большей выносливостью, чем все те, кого я встречала на тропе.

Первым делом в то утро мы отправились в продуктовый магазин. Там мы скупили все, что только можно, чтобы я ни в чем не нуждалась до следующего пункта закупки продуктов.

Затем мы поехали домой. Там мой дядя уже накрыл нам всем завтрак. На столе стояла яичница, копченый лосось, свежие ягоды и кексы. Завтракая, я получала необходимый запас энергии для того, чтобы мне хватило сил на день с тетей. Как только я проглотила последнюю ягоду, мы вновь отправились в путь.

Она хотела устроить мне пешую экскурсию по подготовительной школе, где преподавал мой дядя, автомобильную экскурсию по их родному городу Уоллингфорду и мультимодальную[23] – по близлежащему Нью-Хейвену.

Слушая рассказы о ежегодном фонде подготовительной школы и архитектуре, выискивая коров на полях Уоллинг-форда и посещая библиотеку и музей Йеля, я сделала вывод, что устала бы меньше, если бы провела день, пройдя пятьдесят километров по тропе. Безусловно, то, что только что мне удалось увидеть два тома Библии Гутенберга[24] в «Библиотеке редких книг и рукописей Бейнеке», было замечательно, однако все, чего мне хотелось на тот момент, – это просто сесть и что-нибудь съесть.

Примерно в то же время, когда я поняла, что мне больше не хватит сил ни на один музей, тетя решила, что выполнила на сегодня задачу культурного обогащения, и мы наконец остановились перекусить, а затем зашли в местный магазин с туристическими товарами.

После двух тысяч километров, пройденных с болью в плече, я пришла к выводу, что вероятнее всего дело не в моих способностях, а мне просто не подходит доставшийся от брата рюкзак. И хотя я представляла себе, как буду стоять на Катадин со станковым рюкзаком[25] и палкой от швабры, мне захотелось сменить его на что-то менее садистское.

Приятный молодой человек по имени Джереми, который выглядел как турист, но, вероятно, таковым не являлся, помог мне с выбором. Я рассказала ему, какими марками и моделями пользуется большинство туристов, и даже предложила определенные характеристики веса и грузоподъемности, но каким-то образом ему удалось уговорить меня на один из самых тяжелых и дорогих рюкзаков.

На этом этапе пути удобный рюкзак стоил любых денег, даже трехсот шестидесяти долларов, за которые я купила этот.

Получив заключение о том, что я психически здорова, и заменив рюкзак, я наконец была готова вернуться на тропу. Пора было закончить начатое.

Национальный парк «Медвежья гора»,

Нью-Йорк, на пути к горе Грейлок,

Массачусетс – 295,9 км

В Коннектикуте можно найти всего понемногу: красивые холмистые сельскохозяйственные угодья, длинный путь вдоль реки Хаусатоник, непрерывный подъем по валунам за пределами Кента и нетронутое ущелье прямо перед Массачусетсом. Решительный турист может пересечь весь штат за два дня. К слову, Массачусетс похож на менее привлекательного сводного брата Коннектикута. У него есть несколько приятных особенностей, которые передаются по наследству, но наличие болот и насекомых, множества насекомых, делает его не таким манящим.

Вернуться на тропу было не так просто, как я думала. Хотя мысленно я была готова, тело забыло, каково это – находиться в походе. До этого момента проходить тридцать-пятьдесят километров в день было обычным делом, но после пяти дней отдыха мои мышцы словно атрофировались, и теперь мне приходилось преодолевать километры с гораздо большим трудом.

Еще одно разочарование вызвал тот факт, что мой новый рюкзак за триста шестьдесят долларов оказался не лучше старого. Хотя теперь его вес распределялся иначе и нагрузка с плеча была снята, он давил на ягодицы. По всей длине рюкзака шли две металлические опоры, называемые каркасом, и их острые концы упирались мне в зад. Они сильно натирали верхний слой кожи, из-за чего на ней появились открытые волдыри, которые с каждым шагом раздирались все больше. Поясной ремень также обтягивал меня сильнее, чем хотелось бы. В какой-то момент он защемил нерв, отчего бедро полностью онемело до самого колена. И хотя это было не очень приятно, по крайней мере, боль была не слишком яркой.

Положительным моментом являлась прекрасная погода. Она была гораздо лучше, чем на Медвежьей горе пару дней назад. Тепло первого дня моего возвращения дополнял прохладный ветерок.

Первые сутки на тропе я провела в полном одиночестве, но каково было мое удивление, когда на следующее утро я наткнулась на толпу туристов. Целую толпу!

На протяжении уже нескольких недель я не видела ни одного знакомого, кроме Муча, Ночного Бродяги и Неона. Среди прочей толпы было пятеро туристов, только что вернувшихся из города Кент, штат Коннектикут, из них – четверо парней и одна девушка.

Девушка по имени Радуга прошла южную часть тропы еще в прошлом году. Этим летом она решила завершить путешествие маршрутом от Харперс-Ферри до Катадин. На ней была длинная юбка и хлопковая рубашка, не являющиеся традиционной одеждой туристов. В рюкзаке у нее лежал надувной розовый фламинго, что тоже могло показаться не совсем адекватным.

Мне действительно было все равно, что она несет или во что одета; она была спортивной, примерно моего возраста, и прежде всего девушкой! Хотя мне была приятна компания всех пятерых путешественников, на Радугу пришлось большее мое внимание.

Мужчины всегда говорят, что на тропе не хватает женщин. И я была полностью согласна с этим. Парни говорили, что после нескольких сотен километров похода у них включается синдром «розовых очков». Это практически как с опьянением: после некоторого времени на тропе почти любая женщина выглядит привлекательно.

Один из парней развил эту мысль, поделившись историей из своей жизни:

– Когда в одном из городов я закупался продуктами, в этот же магазин зашла дама. На тот момент я уже пять дней не видел ни одной представительницы женского пола. Несмотря на то что мы с ней никак не контактировали, только из-за того, что она была женщиной и двигалась, я мог сказать, что она мне понравилась.

Странно, я словно надела те же «очки», но эффект был другой. Чем больше я отдалялась от точки старта, тем хуже выглядели парни. Они были единственными туристами, которых я встречала, и чем дольше они находились в походе, тем меньше походили на нормальных людей. Они выглядели скорее как дикие звери. Волосы на их лицах росли везде, кроме глаз. А по вечерам в приютах они только и занимались тем, что выковыривали жучков и крошки из бород друг друга.

Это было доказательством теории эволюции и признаком того, что мы действительно можем превратиться обратно в шимпанзе.

Мне не хватало женской компании, поэтому весь день я провела, болтая с ней. Она рассказывала мне про работу на ферме, расположенной на юго-западе, и про выращивание органических кур. Затем упомянула, что очень сильно скучает по родным. Я пыталась утешить ее.

Тем вечером мы решили не останавливаться на ночевку в убежище с остальными туристами. Вместо этого мы прошли чуть дальше и нашли небольшой лагерь неподалеку от разлившейся реки Хаусатоник.

Вода была золотистой, когда садившееся солнце отражалось на ее поверхности, а высокие фиолетовые полевые цветы устилали травянистые берега. Я чувствовала себя сытой, счастливой и пребывающей в полном умиротворении. Теперь у меня появилась новая подруга, я, наконец, ночевала в красивом месте, где все вокруг было прекрасно.

Перед тем как лечь спать, я решила искупаться в реке. Впервые за время похода я смогла полностью погрузить свое обнаженное тело в воду. Мне было так приятно находиться в потоке. Я делала вдох, а затем ныряла, чувствуя, как течение выталкивает меня. Река заботливо давала возможность оставаться на плаву. А затем я выныривала и набирала в легкие еще больше воздуха.

До сих пор на тропе либо вода была слишком холодной для купания, либо кругом находились одни мужчины. Еще давно, когда мы путешествовали с Мутом, я решила, что не буду купаться, если рядом есть парни. Но сегодня были только Радуга и я, и это была моя первая и единственная за все время девчачья ночевка.

За рекой Хаусатоник можно было наблюдать вечно. Девяносто девять процентов тропы преодолевались трудно или же очень трудно, однако вдоль реки идти было действительно легко.

Сначала я прошлась по мягкому песочку берега реки, а затем вернулась в села Коннектикута. Утром, когда я собиралась уходить из лагеря, Радуги уже не было. В обед я решила остановиться в приюте. Там мы потрапезничали вместе с Техасским Рейнджером.

Он был дружелюбным, общительным и, если не считать Раптора и Неона, одним из немногих пятидесятилетних туристов, которые все еще возглавляли стаю.

Мы не виделись с ним с тех пор, как я купила швабру, присвоив себе палку от нее. Это было почти полторы тысячи километров назад. Он никак не мог понять, как я сумела ее приспособить.

– Как здорово, – произнес он, – я в восторге! Палка от швабры? Кому придет в голову использовать ее в качестве походной? Это, должно быть, лучшее снаряжение, которое я видел за все свое путешествие. Знаешь, что было бы забавно? Было бы забавно, если бы ты переименовала себя в «Швабра и Сияние». Ты всегда сияешь от счастья, а палка от швабры придает этому еще больший смысл. Лучшего названия просто не найти.

Я рассмеялась:

– Техасский Рейнджер, можешь называть меня как тебе угодно. Но все же я покоряла Спрингер под прозвищем Одисса. И я хочу расписаться в Катадинском регистре под тем же псевдонимом, так что, думаю, менять его уже поздно.

Услышав впервые о том, что в путешествии ты придумываешь себе прозвище, я подумала, что это просто забавная традиция, обеспечивающая анонимность, но теперь для меня псевдоним означал гораздо больше. Одисса – это не просто прозвище, это моя вторая личность. Вспоминая Джен до похода, я понимала, что она ни за что не смогла бы зайти так далеко. Она не смогла бы пройти через все хорошее и плохое, трудное и невыносимое, что пережила Одисса. Джен никогда бы не забралась в кабину фуры к незнакомому мужчине, не смогла бы смириться с тем, что каждый день на пути ей встречаются змеи, пережить встречу со смертью или положиться на помощь совершенно незнакомых людей. Но Одисса была совершенно другой.

Было забавно вспоминать, как на вершине Спрингер я по прихоти выбрала это имя, чтобы избежать нелестных ярлыков, привлекающих внимание к длинным ногам и отсутствию талии.

Но сейчас имя Одисса казалась совершенно уместным. Я пережила достаточно препятствий, сверхъестественных событий и потрясений, чтобы почувствовать себя гомеровским героем. И, подобно легендарному Одиссею, я отправилась в путь домой. Но, вероятно, этот дом понимался не физически, а скорее как истинное познание и полное принятие себя.

Я пережила достаточно препятствий, сверхъесте ственных событий и потрясений, чтобы почувствовать себя гомеровским героем. И, подобно легендарному Одиссею, я отправилась в путь домой.

Возможно, в этом и заключался смысл того, что люди придумывают себе псевдонимы в походе: распознать человека, которым ты станешь на тропе. Для меня различие между Джен и Одиссой означало огромную работу над инфантильной девочкой, которая после переросла в личность с огромнейшим жизненным опытом. Я понимала, что, добравшись до Катадин, Одисса станет человеком, далеким от той девчонки, которая начала этот путь.

Мне очень хотелось забрать Одиссу домой. Я надеялась, что Джен с ней поладит.

В тот вечер по прибытии в приют я чувствовала себя немного меньше Одиссой и немного больше Джен.

Это был замечательный день, прекрасный день. Когда начало темнеть, я сошла с тропы к расположенному неподалеку убежищу «Риган». Я оказалась там единственным туристом. Со времени трагичного события я не ночевала без людей.

Еще несколько недель назад я не беспокоилась бы о том, что ложусь в одиночестве. Но теперь все было иначе. Я не была готова остаться ночью одна.

Поужинав, я нерешительно начала подготавливать спальный мешок. Все это время я молилась, чтобы сюда пришел еще хоть какой-нибудь турист, но, когда солнце скрылось, мои молитвы были направлены уже совсем на другое. Я боялась, что надо мной надругаются или же будут угрожать. От страха мне становилось плохо, и я отдала бы все на свете, чтобы оказаться где-нибудь в другом месте. Мне ничего не оставалось делать. Темнота заманила меня в ловушку.

В ту ночь меня мучила бессонница, я просыпалась от ужаса и страха. Несмотря на мои старания сохранять позитивный настрой, воспоминания о семье и друзьях заставляли чувствовать себя еще более одиноко.

Мой выбор отправиться в путешествие без компании казался теперь глупым. В голове постоянно мелькали негативные мысли о встречах в Пенсильвании и самоубийстве в Нью-Джерси. Моя нынешняя изоляция и страхи лишили уверенности, которую я чувствовала еще днем. Невозможно было сдерживать эмоции, по щекам текли слезы. Я подняла глаза к стропилам и заговорила с Богом:

– Боже, – со всхлипом произнесла я, – мне страшно. Я не понимаю, зачем нахожусь здесь. В начале пути я чувствовала себя такой сильной, здоровой и уверенной в себе. Сейчас же меня одолела слабость, я чувствую себя разбитой. Здесь встречается так много боли и сердечных страданий. Не знаю, почему я решилась пойти на это сама. Это было глупо. В какой-то момент мне показалось, что Ты хочешь видеть меня здесь, что Ты призываешь меня выйти на тропу, но почему Ты так распорядился моей судьбой? Мне кажется, что я не умею любить людей. Как так? У меня нет желания даже присоединиться к какой-то группе. Я не чувствую, что прославляю Тебя. Так что я не понимаю, с какой целью ты меня сюда отправил. Но я здесь, и неважно, Твоя это вина или моя, но сейчас я нуждаюсь в Тебе. Мне нужно, чтобы Ты защитил меня. Я не хочу ощущать страх и чувствовать себя одинокой.

У меня никогда не было сомнений в том, что Бог слышит мои молитвы.

И в ту ночь дело было не в том, дошло это обращение до Него или нет, а в том, как и когда Он ответит.

Лежа в темноте, я не чувствовала утешения. Страх и одиночество так и не дали мне уснуть, однако утром жизнь заиграла новыми красками.

Я любовалась солнцем, восходящим над далекими горами и разбрасывающим свои лучи по необъятным зеленым полям. Пребывая в полном восторге, я попыталась быстро достать свой фотоаппарат. Мне так хотелось запечатлеть эту красоту!

Окна приюта выходили на восток, из них открывался обширный вид на лес. Все небо освещалось розовыми лучами и яркими оранжевыми бликами, словно этот пейзаж был написан художником. Таким же закатом в полном одиночестве я наслаждалась на горе Рон в Теннесси.

Мне казалось, что Бог специально повторил этот момент для меня.

Он общался со мной через восход солнца. Он не давал мне сдаться, оттенками неба продолжая мою песню. Эта колыбельная словно пробудила меня. Розовый цвет пел: «Я здесь». Оранжевый: «Я иду с тобой». А золото, яркое золото твердило: «Верь в Меня».

На то, чтобы пройти восемьдесят три километра по Коннектикуту, у меня ушло два дня – два чудесных дня, на протяжении которых я любовалась холмами, зеленеющими фермами, заросшими берегами рек и скалистыми утесами. Мне не хотелось покидать этот штат, тем более зная, какой ждет впереди.

Массачусетс начался со спуска – крутого, скользкого, каменистого спуска с горы Эверетт. Чтобы преодолеть его, мне пришлось задействовать руки, ноги и даже обе ягодицы.

Поскольку я не могла использовать свою палку от швабры при спусках, я сбрасывала ее с вершины скалы, а затем на карачках ползла, чтобы достать свой желтый скипетр.

Тропа местами была плохо обозначена, поэтому я расстраивалась из-за того, как долго мне приходится спускаться с горы. Однако было забавно наблюдать за тем, как желтая палка от швабры отскакивает от огромных валунов, а затем летит на дорогу, где после пролежит еще какое-то время. Я будто играла в плинко[26] или же в пинбол. Во время спуска я, наверное, раз двенадцать сбрасывала эту палку, но поскольку она стоила всего три бакса, а не сто, как нормальная походная, мне не было ее жалко. Ну, и куда же без рук. Как оказалось, они выполняли здесь еще одну важную функцию. Однако дело было не в том, что они помогали карабкаться.

Добравшись до дороги «Джаг-Энд» у подножия горы Эверетт, я попала в место, которое выглядело как затерянный круг из «Ада» Данте. В темных тенях густого болотного леса обитало огромнейшее количество комаров.

Крошечные насекомые набросились на меня целым роем, искусывая все тело. Пока я отбивалась от одних, пять других успевали укусить меня в другие места. В этот момент я чувствовала себя отвратительно, у меня даже не было средства от них.

Я и не думала, что оно мне пригодится. За несколько сотен километров насекомые кусали меня всего два раза. Но в Массачусетсе в первое же утро я насчитала сто тридцать семь комариных укусов. Не имея средства от них, я решила, что лучшим решением будет просто бежать. Пока я пыталась скрыться от этих ужасных насекомых, рюкзак подпрыгивал и натирал бедра все сильнее. Правой рукой я отмахивалась от комаров, чтобы видеть дорогу, а левой – от тех, что садились на меня.

Отважно сражаясь, я выглядела нелепо, но от маханий было мало толку, а рои все продолжали меня атаковать. Они облепили все тело с ног до головы, и, если бы я остановилась хоть на секунду, была бы съедена заживо. Комары были у меня в ушах, в носу и даже под футболкой, они покрывали каждый сантиметр открытой кожи. Я и раньше время от времени бегала по тропе, но те километры меркли по сравнению с этим десятикилометровым забегом во имя спасения жизни, который приключился со мной, как только я ступила на территорию Массачусетса. На преодоление десяти километров у меня ушло около часа, что было довольно приличным результатом, даже если бы на мне не висел рюкзак.

Из болота я выбралась вся в шишках от укусов и синяках от ударов. Еще хуже было то, что мой организм абсолютно обезводился. За все время я ни разу не остановилась, а моя бутылка оказалась пуста. Теперь, когда я находилась на окраине леса, единственным питьем оказался густой коричневый ил, служивший местом размножения комаров и инкубатором для личинок.

Перебираясь к возвышенностям по мутным верховьям реки, я свернула на деревянный дощатый настил. Вдруг в воздухе я увидела торчащую задницу туриста (на этот раз одетую). Неподалеку от болота валялся рюкзак, а мужчина, по всей видимости, пытался отфильтровать воду из грязи.

Ему стоило лишь поднять голову, как я поняла, кто это.

– Раптор!

– Одисса?

Мы не стали обниматься, ведь он мог уронить свой фильтр или упасть с мостка.

Рассмеявшись, я подсела к нему, пока тот переливал мне в бутылку мутную, как чай, воду.

Мы не видели друг друга с ночевки в Пенсильвании, а с тех пор столько всего произошло. Продолжая поход, мы разговаривали о трудностях, которые на нас свалились за пройденные сотни километров. Однако нашей общей и главной проблемой оказались кровососы Массачусетса.

Мы жаловались на жужжащих чернокрылых паразитов до тех пор, пока не исчерпался наш запас оскорблений, а после использовали их по второму кругу.

Вещь, которую я действительно полюбила в путешествии, – это чувство общности. Я не видела Раптора на протяжении сотен километров, но теперь мы снова были вместе, и мне казалось, что мы – одна семья. Если бы я не встретила его, то, скорее всего, нашла бы еще одно знакомое лицо или кого-то, кто знал бы того, кого знала я. Общество туристов – странное явление, всегда есть возможность увидеть кого-то знакомого. Иногда, в основном на юге, я часто оказывалась в толпе путешественников. В других случаях я была рада компании одного или двух, но в целом одиночество доставляло мне удовольствие, особенно когда я находилась на Севере. Однако я понимала, что впереди и позади есть другие люди. Даже если я шла одна, то постоянно чувствовала себя частью огромного сообщества. В Массачусетсе я с большим удовольствием провела несколько дней с Раптором. Мы морально поддерживали друг друга.

Летающие, жужжащие и кусающие паразиты уже не представляли такой опасности, как в первое утро, но все равно их присутствие напрягало, даже при наличии спрея от комаров со стопроцентной защитой. Я не очень хорошо разбираюсь в средствах, но, прочитав на этикетке предупреждение о возможном отравлении, я старалась наносить его на кожу, а не на одежду, также избегая попаданий на лицо. Еще где-то два часа я осторожничала, но после поняла, что экономное нанесение мало помогает разогнать летающих вампиров. И даже когда спрей был распылен по коже, они все равно кусали меня через одежду. Тогда я снова достала средство и на этот раз искупалась в нем.

Одну часть флакона я использовала, разнося его по открытым участкам кожи, а другую – на одежду и волосы. После того как я набрызгалась, насекомые сразу же отступили. Теперь комары не подлетали ко мне ближе чем на десять сантиметров, словно я создала какое-то невидимое силовое поле. Но поскольку день был жаркий и к тому же влажный, через несколько часов я вспотела, и насекомые снова начали клеиться. Я так расстроилась, что, дойдя до пруда Аппер-Гуз, я бросила рюкзак и прыгнула в холодную голубую бездну, погрузившись в воду до уровня глаз.

Я оставалась в таком положении несколько минут и, скорее всего, могла бы оставаться в нем еще долго, если бы не приближающаяся моторная лодка. Не желая пугать пассажиров или же идти на риск быть задавленной, я начала прыгать в воде и размахивать руками. Послышался крик, и лодку так сильно качнуло, что она чуть не перевернулась.

Но когда сидевшая в ней пара успокоилась, они медленно направились ко мне. Приподняв голову над водой, я представилась и объяснила им, как здесь оказалась. С большим сочувствием Сара и Роб Миллеры предложили мне присоединиться к их круизу до местной пристани. А оттуда, по их словам, они могли бы отвезти меня в город.

Если когда-либо на маршруте у меня и возникало желание перескочить какой-либо участок, то это было именно здесь. Я хотела только одного: прокатиться с ветерком на лодке до машины, которая доставит меня в отель.

Но, увы, я отказалась.

– Я не могу, – произнесла я, – я жду друга, он скоро должен догнать меня. И даже если мы поедем в город, дальше нам придется добираться пешком. Расстояние, которое мы можем сократить, отправившись с вами на лодке, играет огромную роль. Я знаю, это звучит странно, это всего пять километров, но очень важные. Мы должны пройти тропу от начала до конца, даже самые неприятные ее участки.

– Тогда мы можем встретиться с вами у дороги через полтора часа, – предложили они.

Выбравшись из воды, я практически сразу же отправилась в путь. Раптор шел прямо за мной. Я была больше чем уверена, что он обрадуется возможности поехать в город и снять номер в гостинице.

И оказалась права. Спустя пять минут после того, как Раптор подошел к дороге, Роб и Сара подъехали к нам на своем внедорожнике. Я даже не знала названия городка, в котором мы остановились в тот вечер, а лишь понимала, что он находится не совсем на тропе и здесь, к огромному счастью, нет насекомых.

Когда мы с Хизер проводили время в Баннер-Элк, она интересовалась, не хочу ли я переночевать с ее братом и его семьей в Массачусетсе. В то время это казалось мне далекой мечтой, но после еще одного насыщенного дня с Раптором и встречи с Миллерами у меня произошла переоценка ценностей.

Вероятно, это связано с малым количеством женщин, которых я встречала на тропе, но меня постоянно тянуло к общению именно с представительницами моего пола. Они, по отдельности и все вместе, меняли мое представление о том, какой может или должна быть женщина.

Хизер показала мне, что мамы-домоседки – это гораздо больше, чем просто мамы. Пастор Лесли своим примером продемонстрировала, что необязательно быть мужчиной, чтобы рассказывать людям о Боге, и быть в браке, чтобы иметь семью. Венди помогла мне осознать, что мое тело важно и что я должна ценить его и заботиться о нем.

Мама-Волшебница дала мне понять, что это нормально – принимать любовь и тепло от незнакомых людей. А Эмили… Она развеяла мое представление о традиционной семье в пух и прах.

Эмили была замужем, у нее было две дочери и сын. Она была гостеприимной очаровательной девушкой и основной кормилицей в семье. Эмили работала педиатром, а ее муж Исайя сидел дома с детьми. Не знаю, почему это меня шокировало. Я слышала о таком складе жизни по телевизору, но никогда не сталкивалась с этим, живя на Юге, где считалось, что если мужчина занимается домохозяйством, то он какой-то слабак, но Исайя вовсе не был слабаком.

По сути, он сам построил дом, слепив его на двух гигантских дубах. Если вы хотите заявить о своей мужественности, то построить дом с двумя стволами деревьев, проходящими через гостиную, – отличный вариант.

Эмили, напротив, была такой же ласковой, как любая мать, и к тому же работала доктором, что сыграло мне на руку, ведь некоторые из моих укусов раздулись до размера четвертака и воспалились. Она любезно предложила подлечить их. Какой бы бытовой системы ни придерживались Эмили и Исайя, как бы они ни распределяли свои обязанности, они старались во благо своих детей, а те в свою очередь действительно были одни из самых удивительных малышей, которых я когда-либо встречала.

Все трое были смышлеными, как их мама, и рукастыми, как папа.

Они помогали по дому, относились друг к другу с уважением и любовью. Вместо того чтобы играть в видеоигры или смотреть телевизор (я даже не могу сказать точно, был ли в их доме телевизор), они проводили время на улице или же играли в настольные игры. В течение дня Миллеры давали мне возможность почувствовать себя членом их семьи. Они впустили меня свой дом, готовили нам ужин на дровяной печке и научили меня своим любимым играм. Кроме того, на следующее утро Исайя предложил отвезти мой рюкзак в дом на вершине горы Грейлок, чтобы у меня была возможность подняться туда налегке, а вечером забрать вещи.

Мне не терпелось добраться до пика, так как на другой стороне горы находился Вермонт. Было трудно поверить, что осталось всего три штата.

День был прекрасный, и не успела я оглянуться, как оказалась у подножия Грейлок, самой высокой горы в Массачусетсе. Сначала подниматься было довольно легко, так как градус наклона увеличивался постепенно. Меня окружали высоченные сосны. Тогда я погрузилась в мир утешительных приятных мыслей о том, что однажды и у меня на кухне появится дровяная печь и стволы деревьев, поддерживающие потолок гостиной.

Я не сразу заметила, что ветер усиливается, а небо становится все темнее. Впрочем, даже если бы я заметила первые признаки ухудшения погоды, это не сыграло бы никакой роли.

Гроза разразилась так быстро, что через пять минут предположений, что может пойти дождь, я бежала под одним из самых сильных ливней в своей жизни. Небо было таким темным, что казалось, будто в лесу наступили сумерки, а оглушительный гром сотрясал землю. В какой-то момент я закрыла уши руками, чтобы заглушить ужасающие раскаты. Вспышки молний освещали тусклый лес ослепительным блеском.

Но грома и молний оказалось недостаточно, чтобы напугать меня. Начался еще и град. Я впервые застала его за все время похода, и ледяные бусины ударяли меня, оставляя на коже покраснения. Казалось, будто кто-то осыпает меня сверху камнями. Еще хуже было то, что из-за скользкой дороги пробираться по тропе стало еще труднее. Я скользила по маленьким ледяным шарикам, которые скапливались у моих ног, как ребенок, впервые катающийся на роликах. Поблизости не было никаких приютов, а палатку я оставила в основном рюкзаке. Ближайшим зданием был дом на вершине горы. Я опасалась подниматься на большую высоту из-за разбушевавшейся стихии, но это был единственный выход.

Когда я приблизилась к пику, буря прекратилась. Молнии и град исчезли так же быстро, как и начались.

Я замедлила шаг и перевела дыхание, пройдя оставшиеся двести метров до домика на вершине горы. Когда я вошла в здание, с меня капала вода, и, проходя через вестибюль, я оставила за собой лужи. Холод меня одолевал, но, когда я увидела Раптора, сидящего в кресле у окна, меня словно окутало волной тепла. Он посмотрел на меня, улыбнулся и подмигнул.

– Ты заставила меня волноваться, – сказал он.

Затем он указал мне наверх, куда положил мой рюкзак. Там, на чердаке, располагалась его койка. Я была благодарна за то, что со мной наконец оказались мои вещи: рюкзак, палатка и дождевик. С этого момента я поклялась проверять прогноз погоды, прежде чем отдавать свою ношу кому-то. Приняв душ и согревшись, я спустилась к Раптору. Мы вместе поужинали лазаньей. Затем, выйдя из домика, мы направились к памятнику-маяку, венчавшему вершину. Сели неподалеку на скамейках из серого камня и наблюдали, как солнце меняло формы: из шара – в полукруг, в линию, в точку… а потом оно и вовсе исчезло.

На юге большой белый шлейф грозовой тучи менял цвет тускнеющего неба с розового на пурпурный. Над головами засверкали золотистые молнии, устремившиеся вдаль от фермерских угодий Массачусетса в сторону Зеленых гор Вермонта.

Глядя на зеленый хребет, я недолго размышляла о том, что же ждет меня в этих горах.

Однако на тот момент это не имело значения, как и встреча с роем комаров, как и неожиданный град.

Мне не хотелось думать ни о прошлом, ни о будущем. Я сидела на вершине горы на закате с другом во время грозы. Момент был слишком эмоциональным, чтобы думать о чем-то еще.

Гора Грейлок, Массачусетс, на пути к Ганноверу, Северная Каролина – 257 км

В Вермонте все очень зелено. Здесь тропа утопает в пышных зарослях. Узкая дорожка ведет к горным озерам, где летом можно отдохнуть на свежем воздухе. Горы Вермонта возвышаются над их южными соседями из Новой Англии. А еще они служат известными горнолыжными трассами. Регион усеян причудливыми городками, которые рассчитаны на любителей зимних видов спорта, поглазеть на листву и туристов. Жители региона гордятся тем, что угощают всех своих гостей вкуснейшим кленовым сиропом и местными молочными продуктами. Предупреждение для будущих путешественников: «Когда вы прибудете в Вермонт, вам покажется, что вы уже близки к цели, но это не так. От границы между Массачусетсом и Вермонтом до Катадин останется еще 949 километров. Это более четверти пути, а последняя его часть – самая трудная».

После ночевки на горе Грейлок мы с Раптором разминулись. Его жена собиралась приехать навестить его. Поэтому он планировал на несколько дней сойти с маршрута. Это означало, что в Вермонт я отправилась одна.

И волею судьбы до самого Нью-Гэмпшира я не встретила ни одного другого туриста.

Снова остаться в полном одиночестве было тяжело. Поскольку рядом никого не оказалось, я начала сосредотачиваться исключительно на своих отношениях с тропой, что тоже было не очень хорошо. В тот момент от пути я ожидала какой-то награды: золотой звезды, почетной медали… или чего-то по типу.

Первый день в Вермонте я провела, размышляя над тем, почему у меня есть право пройти по красной дорожке к Катадин. В меня ударила молния, я попала в снежную бурю, меня преследовал Мут, оскорбил эксгибиционист, напугал религиозный фанатик и я пережила глубокое потрясение из-за самоубийства. Мне казалось, что я заслуживаю солнечного света и полевых цветов до самого Катадин.

Вместо этого мне приходилось идти по грязи, вокруг летали противные насекомые, преодолевать маршрут становилось все сложнее, а вишенкой на торте стала огромная куча лосиного навоза. Тогда мне показалось, что тропа относится ко мне, мягко говоря, не очень.

Первая половина пути воспринималась мною как приключение. Каждый день я знакомилась с новыми людьми, училась быть туристом и носить рюкзак.

Средняя Атлантика тоже была приключением, по-своему страшным. Но в Вермонте было просто скучно.

Я уже научилась носить рюкзак, поэтому подобные вопросы больше не занимали много времени. Я знала большинство людей, идущих впереди и позади меня, поблизости не было ни одного из тех, кого я бы еще не встречала.

Мое питание, распорядок дня, приюты и все, чем я занималась, приелось. Я не планировала сходить с тропы и добираться автостопом до Манчестера, штат Вермонт, но, когда я вышла на дорогу, мне просто не захотелось продолжать путь. Поэтому я решила отправиться в город.

В Манчестере было мило. К сожалению, город был настолько хорош, что все варианты жилья стоили более ста долларов. Зимой это горнолыжный курорт, летом горные базы отдыха принимали посетителей, а осенью приезжие ходили собирать грибы. Там находятся отличные кофейни, дорогие рестораны и очень редко встречаются местные жители. Когда я поняла, что останавливаться в Манчестере мне не по карману, то поехала обратно по трассе и в нескольких милях от города нашла мотель.

Снять во время похода номер на трассе на одного – все равно что пить в одиночку. Если же вы бронируете номер, рассчитывая лишь на себя, вам в любом случае должно быть стыдно или же вы пытаетесь это скрыть. Люди могут посчитать, что вы вообще находитесь в глубокой депрессии. Я же твердила себе, что у меня нет каких-либо проблем и я наслаждаюсь одиночеством.

Печально было то, что номер в мотеле не сумел поднять мне настроение. Поначалу все было хорошо – душ, теплая постель. Но, когда я помылась и обсохла, мне нечем было заняться, а на часах показывало всего пять вечера. Я включила телевизор и четыре часа лежала, бездумно смотря повтор церемонии вручения музыкальных наград, в итоге возненавидев эту передачу.

Вечерние наряды и макияжи, громкая музыка и провокационные выступления – все это казалось таким напускным.

Ничто в этом шоу не казалось реальным. Я застряла в номере мотеля, слушая, как напыщенные исполнители поют плохую музыку, а после получают фальшивые награды. Мне было все равно, насколько суровым, убогим, скучным или пугающим был лес. В любом случае он был лучше, чем это.

Я поняла, что не скучаю по тому образу жизни, который оставила, начав путь. Мне хотелось вернуться к семье и друзьям, теплой постели и чистой одежде. Я бы однозначно предпочла любоваться закатом, а не смотреть телевизор, отправилась бы гулять, а не сидеть целый день в офисе, и громко петь вслух на тропе вместо того, чтобы смотреть церемонию награждения музыкантов.

Следующие несколько дней прошли намного лучше. Условия на тропе никак не изменились, но другим стало мое внутреннее состояние.

Внезапно я снова полюбила походы. Я прониклась тропой и Вермонтом.

Я дала себе обещание, что буду проходить в день не более тридцати-сорока километров, что буду купаться в каждом озере по пути, а вечером – любоваться закатами.

Кроме того, каждый день после обеда я старалась найти место, где можно было бы в течение часа спокойно посидеть и понаблюдать за природой. Я останавливалась и знакомилась с ручьями или же наблюдала, как под дуновением ветерка пляшут деревья. Я любовалась пауками, плетущими паутину, белками, собирающими орехи, и птицами, перекликающимися друг с другом.

Время от времени шли дожди, но это было не страшно, у меня был с собой дождевик. Попадая под атаку комаров, я просто разбрызгивала спрей и наблюдала за тем, куда будет двигаться рой.

Вывод таков: мне не нужно много, чтобы развлечься. Мне не нужны ни громкая музыка, ни яркий свет, ни телевизор. Мне просто нужна тишина.

Ничегонеделание было для меня относительно новым понятием. Я не могу вспомнить, чтобы в моей жизни, предшествовавшей путешествию, были такие моменты, когда я ничем не занималась. А если они и были, то, скорее всего, я чувствовала себя очень некомфортно. Вся моя жизнь была наполнена активностью и движением.

До сих пор я не могла просто существовать, мне нужно было постоянно быть чем-то увлеченной. Я жила в системе расписания, рутины, постоянно текущей череды обязательств и никогда не останавливалась на чем-то одном. Я просто смотрела вперед и морально подготавливала себя к тому, что будет дальше. В тот момент я думала о том, сколько же разных дел я успею сделать за день.

Я занимала себя по максимуму, и единственное свободное время, которое у меня оставалось, я тратила на то, чтобы перейти от одного обязательства к другому.

На тропе все, что мне нужно было делать, – это идти. То, как далеко я хочу пройти и где оказаться, зависело лишь от меня. Я могла остановиться, когда хотела, могла поесть, когда хотела, и могла вздремнуть в любой момент в течение дня. Тропа позволяла мне ощутить истинную свободу. Она помогла мне разглядеть, насколько меня угнетает плотный график и многозадачность в современном мире. Я больше не видела смысла в том, чтобы заполнять свою жизнь обязательствами, если при этом у меня отсутствует возможность остановиться, чтобы полюбоваться закатом или послушать пение птиц.

Поскольку в Вермонте у меня не было компании, с которой я бы могла путешествовать, иногда я разговаривала с животными. Если же я оказывалась одна в приюте, то разделяла свое одиночество с мышами, угощая их крошками. Вероятно, я не должна была отдавать им свою еду, но они были такими милыми и пушистыми. Я предположила, что если они будут сыты, то, возможно, не станут пытаться прогрызть дыру в моей сумке с едой посреди ночи.

На тропе я с радостью снова встретила ярко-оранжевых саламандр, которыми была усеяна Центральная Виргиния; вялость и отсутствие энергии делали из них прекрасных слушателей. Я подбирала ящериц, рассказывала им о том, как проходят дни, упоминала, как им повезло, что они живут в таком прекрасном месте, а потом клала их обратно на то же место, откуда взяла.

В Вермонте я встретила зверька, который до этого мне ни разу не встречался. Окрас и размер у него был как у бурундука, но выглядел он как белка, поэтому я и назвала его белкой – мне всегда они нравились, такие озорные.

Перебираясь по стволам деревьев, зверьки прыгали с ветки на ветку, следя за тем, чем же я занимаюсь. Белки издавали звуки, не похожие на щебет или чириканье, скорее они походили на детский смех.

Я также старалась завести диалог с каждым, кого встречала. Не просто перекинуться фразами «Привет», «Пока» и «Хорошего дня»; я хотела узнать, откуда они, что они делают на тропе, получают ли они удовольствие от похода или нет и почему.

Однажды целый день я провела в ущелье Кларендон, беседуя с местными жителями, которые укрылись от летней жары в прохладных порогах реки Милл.

Они делились со мной историями своих жизней, а я сидела и заинтересованно слушала рассказы об их хобби – от запчастей для автомобилей до гончарного дела и от футбола до фермерства. Меня поразило, что каждый человек, которого я когда-либо встречала и когда-либо встречу, умел то, чего не умела я. Это была простая истина: чем большее количество людей мне откроется, тем умнее и подкованнее я сама стану.

В ту ночь в «Приюте губернатора Клемента» последний час дневного света я провела у близлежащего ручья, сидя на камне и опустив ноги в воду. На коленях у меня лежал дневник, в руках была ручка.

«12 июня 2005 года

Перед тем как отправиться в поход, я больше всего опасалась, что мне будет скучно или одиноко. За исключением первых двух дней в Вермонте таких ситуаций не было, и даже с отсутствием туристов тропа не кажется отчужденным местом. Мне кажется, что дома я испытываю одиночество и скуку сильнее, чем здесь».

Отвлекшись от записей, я заглянула в воду, где плескались мои больные распухшие ноги, чтобы найти ответы в ее холодном течении.

Возможно, тот факт, что я не чувствовала себя одиноко, был связан скорее с качеством отношений, которые я завязывала с людьми, чем с количеством новых знакомств. Я помню, как в колледже на футбольном матче среди толпы я чувствовала себя одиноко. Последние три года я ненавидела светские рауты. Передвигаясь по залу и ведя одинаково бессмысленные разговоры с разными людьми, я ощущала пустоту внутри. Во времена колледжа, да и по стечению обстоятельств всей жизни моя проблема заключалась в том, что вокруг было слишком много людей.

Они знали меня, но не понимали, кем я была на самом деле. Неудивительно, что на меня так сильно давили, заставляя выглядеть определенным образом, ведь обычно общество судит человека по внешности.

Проводя время с кем-либо на тропе, это могли быть как несколько минут, так и несколько дней, к этому времени я относилась не бездумно. Здесь не было каких-либо сдерживающих факторов или же запретов. Когда мы прощались, они знали не только то, как я выгляжу, они знали меня как личность. Они понимали, что мне нравится и не нравится, что я чувствую, кем хочу быть и что для меня важно.

И, что не менее значимо, я узнавала как личностей их. Тогда я вновь взяла в руки ручку и дневник.

«Одной из моих любимых вещей на тропе является то, что здесь ты не видишь своего лица. То есть, наверное, его можно увидеть в отражении воды, но здесь нет ни зеркал, ни мест, где можно было бы проверить, как ты выглядишь.

Раньше я думала, что люди воспринимают меня по критериям внешности, но теперь, когда я не вижу своего лица, мне кажется, что люди относятся ко мне так, как и я к ним.

Мой главный принцип в общении заключается в том, что я всегда должна быть внимательным слушателем.

Теперь я чувствую себя красивой именно тогда, когда заставляю улыбаться других людей».

Последние сутки в Вермонте я провела под сильным дож дем, однако жаловаться здесь не на что, ведь дождь – это, можно сказать, природный спрей от комаров. Все утро и весь день шел непрекращающийся ливень. На улице было тепло, поэтому вместо того, чтобы надеть дождевик, я шла в футболке. Раньше я старалась избегать луж, но сегодня я целенаправленно плескалась в них. Когда мне хотелось пить, я не тянулась к бутылке с водой, а просто запрокидывала голову и открывала рот в направлении к небу.

В тот день мой поход сопровождался летним купанием.

Вечером, мокрая и дрожащая, я остановилась и нашла ровное место недалеко от тропы, чтобы разбить палатку.

Как только я достала ее, дождь намочил ткань, и за пять минут, которые мне потребовались, чтобы установить ее, нижняя часть полностью пропиталась влагой от травы. Пока я подстилала ткань под палатку, на ее полу уже образовались лужи. Когда я забралась внутрь, дождь стекал с моей одежды, превращая капли в целый бассейн. Наконец я развернула промокший туристический коврик, посмеявшись над идеей положить совершенно сухой спальный мешок поверх мокрого коврика, да еще и среди луж.

В конце концов я просто стянула с себя мокрую одежду и забралась внутрь.

Проснувшись на следующее утро, я со скоростью света собрала промокшее снаряжение и отправилась дальше. Я шла в довольно быстром темпе, что мне нравилось. В марте, когда только начиналось мое путешествие, я ни за что не смогла бы пройти двадцать восемь километров менее чем за шесть часов с рюкзаком на спине, но теперь мне с легкостью это удавалось.

Отчасти это и доставляло мне удовольствие – я научилась тому, чего раньше не умела. Большинство людей о таком и не мечтают.

Несмотря на то что мне казалось, что я иду быстро, на самом деле это было не так. Я шла со скоростью чуть более пяти километров в час. Это значит, что мне все еще удавалось оценить окружающую обстановку и насладиться природой.

Я думаю, что жизнь заиграла бы новыми красками, если бы во всем мире и на всех видах транспорта стояло ограничение скорости в пять километров в час. Путешествие на поездах, самолетах и автомобилях размывают пейзажи и не дают насладиться окружающей средой в должной мере. Трудно замечать детали, когда проносишься мимо них на скорости ста пяти километров в час. Я ценю все виды транспорта, так как они позволяют мне видеться с друзьями и семьей, которые живут далеко, но все же мне бы хотелось, чтобы все родные и близкие находились в пешей доступности от меня. Но, опять же, после тропы я начну иначе воспринимать понятие пешей доступности.

После шести часов ходьбы в быстром темпе я пересекла реку Коннектикут и попрощалась с Вермонтом. Теперь я добралась до Ганновера, штат Нью-Гэмпшир.

Нью-Гэмпшир – предпоследний штат моего маршрута.

Ганновер, Северная Каролина, к перевалу Пинкхэм, Северная Каролина – 197 км

Нью-Гэмпшир – труднодоступный регион, и, как правило, он не считается удаленным. Однако для туристов, которые останавливаются в домиках в Белых горах, посещают зоны отдыха или же поднимаются на вершину горы Вашингтон на автомобилях, или же по зубчатым железным дорогам, он кажется далеким. Для тех, кто путешествует пешком, все здесь выглядит живописным, многолюдным и полным истории. Несмотря на то что на хребтах и горных вершинах постоянно находится огромное количество путешественников с видеокамерами и рюкзаками, крутые подъемы стоят затраченных усилий. С них открываются потрясающие виды, а спрос среди туристов хорош тем, что здесь в любом случае найдутся люди, готовые сотворить магию тропы.

В Ганновере находится Дартмутский колледж. Мне пришлось обратиться к нескольким студентам, прежде чем я сумела добраться до кирпичного здания, в котором находился Дартмутский туристический клуб. ДТК – это организация при кампусе, деятельность которой направлена на развитие индустрии лыжного спорта и пешего туризма.

Клуб организовывает походы, уроки по скалолазанию, водным видам спорта и всему, что связано с отдыхом на природе. Он также обслуживает некоторые участки Аппалачской тропы и служит источником информации для туристов.

Войдя в штаб-квартиру, я решила разузнать у студента-волонтера о возможных вариантах проживания в окрестностях Ганновера. Он представил мне несколько альтернатив, находящихся в паре минут отсюда, все с трехзначными ценниками. Затем студент упомянул, что здесь также есть автобусная линия и, если проехать дальше, можно найти варианты в диапазоне от семидесяти до восьмидесяти долларов.

Я очень надеялась на халяву. Мне был двадцать один год, это было лето, и я находилась на территории кампуса колледжа. В этом городе должны были быть тысячи свободных комнат и коек. Я была уверена, что, если сделаю табличку и встану на бордюр, какая-нибудь добрая студентка согласится сдать мне комнату. Мне нужен был лишь душ и место, где я бы могла постелить спальный мешок.

– У меня действительно нет столько денег, чтобы тратить их на жилье, особенно если я не могу разделить его с другими туристами, – сказала я ему с максимально жалостным видом. – Я надеялась переночевать и принять душ здесь, но, наверное, пойду дальше. Кстати, я слышала, что сегодня ночью должен пойти дождь, ты не знаешь, это правда?

Молодой человек примерно минуту чесал затылок, а затем ответил:

– Слушай, я не должен так поступать, не посоветовавшись с соседями, но думаю, что тебя можно разместить у нас. Мы живем неподалеку. Примешь душ, и мы положим тебя на диване.

– Правда? Большое спасибо! Я уйду, как только проснусь, обещаю.

Студент указал мне путь к своему дому, который, судя по шуму, был похож на дом, где живет целое братство. Но это не имело никакого значения – крыша над головой и душ были всем, о чем я мечтала в тот момент. По дороге я зашла в магазин и в качестве гостинца купила пирожные. Ребята обрадовались моему небольшому подарку, а взамен предложили чистое полотенце и старенький диван в прихожей.

У меня было все необходимое для ночевки. На следующее утро я планировала вернуться на тропу и отправиться в Нью-Гэмпшир. Однако, взяв в руки телефон, я увидела сообщение от Ночного Бродяги и Муча, что они прибудут в Ганновер завтра утром.

Это было проблемой.

Это не должно было ей быть, ведь Муч и Ночной Бродяга за последнее время стали близкими мне людьми, им всегда удавалось поднять мне настроение. Резко на меня нахлынули чувства, с которыми я не успела разобраться и от которых пыталась отгородиться еще в Коннектикуте. Видите ли, мне понравился Ночной Бродяга. И самое ужасное заключалось в том, что я понимала, что и у него есть ко мне симпатия.

Если бы сейчас я осталась и мы отправились в поход вместе, скрыть эти чувства было бы невозможно. Но если бы я просто продолжила поход, это было бы очевидным и потенциально обидным отказом от двух хороших друзей, которые были рядом, когда я нуждалась в них больше всего.

Мне нужно было определиться, готова ли отправиться на Катадин в составе группы.

На тропе существует такое неписаное правило: нельзя начинать поход с людьми в Ганновере и бросать их где-то посреди Мэна. Это был последний и самый трудный участок тропы, и туристы либо объединялись и доходили до финальной точки в составе группы, либо же шли в одиночку.

В ту ночь я плохо спала, отчасти потому, что диван двадцатилетней давности вонял плесенью, в доме были слышны пьяные голоса студентов колледжа, а еще я очень нервничала.

Лучше бы Бродяга не писал мне, потому что, если бы мы случайно встретились на тропе, это было бы естественно. Теперь же мне нужно было принять решение. Как только рассвело, я достала дневник, села на диван и начала писать. Мне казалось, что если я выражу свои чувства на бумаге, то, возможно, решение придет само собой, как на спиритической доске. Но ответ не появлялся. Я металась из стороны в сторону, сопоставляла за и против, но так и не пришла к решению.

В походах дневник являлся моим спутником, я описывала в нем каждый прожитый день, каждую каплю дождя и каждого встречного. Через десять лет, если я захочу освежить в памяти свой поход по Аппалачской тропе, я смогу достать свои записи, прочесть их и погрузиться в мир воспоминаний о своих приключениях. Я пойму их как никто другой, буду сопереживать и, вероятно, буду единственной, кто сможет разобрать мой почерк.

Однако тогда мне хотелось большего. Мне хотелось делиться подробностями своего путешествия с другими. Я бы с радостью позвонила кому-нибудь спустя десять лет и рассказала о том, как весело мы проводили время, путешествуя вместе по Нью-Гэмпширу и Мэну. Я хотела хранить воспоминания в головах людей, а не на страницах. Мне нужны были друзья и попутчики.

Когда я встретила Муча и Ночного Бродягу на почте, Муч просто приобнял меня, в то время как Бродяга долго не выпускал из своих рук. С ними я чувствовала себя хорошо, я чувствовала себя важной и нужной, и мне это было необходимо, ведь на этих двоих я променяла свой статус туриста-одиночки.

После небольшого городского привала ребята были готовы отправляться. Мы вместе вышли из Ганновера и вернулись на тропу. Шел такой сильный дождь, что тропа напоминала ручей. Когда дорога размякла, по ней можно было либо пытаться скакать, ставя ноги на большие скользкие камни, возвышающиеся над течением, либо же на каждый шаг погружать свои ноги в лужи на десять сантиметров. Обычно я пыталась прыгать, пока одна нога не соскальзывала, а ботинок и носок не промокали. Тогда до конца дня я шлепала по воде. Ребята называли это «шагом свободы», потому что, когда твои ноги становятся такими мокрыми и грязными, ты волен ступать куда хочешь без раздумий.

Так вот, уже «освободившись», я шла вслед за Мучем по щиколотку в воде. Подняв голову, я увидела то, что уж точно не ожидала увидеть.

До этого я и не замечала, что у Муча на шортах огромная дырка. Каждый раз, когда он поднимал правую ногу, я видела его бледную булочку.

– Что смешного? – разозлился он.

Я смеялась так сильно, что не могла говорить, лишь показывала на его зад пальцем. Заметив, с чего я смеюсь, Ночной Бродяга подхватил мой хохот.

Муч посмотрел через левое плечо, затем через правое, но дырки так и не увидел. Тогда он потянулся назад, нащупал карман своих шорт и наконец нашел виновницу смеха. На его лице выступил шок.

Тогда мы с Ночным Бродягой заголосили еще громче. Мне было смешно до слез. До самого вечера Муч плелся позади нас.

Вечером в приюте «Хижина Смартс Маунтин» я зашила шорты Муча иголкой и ниткой, которые он носил с собой. Мне показалось ироничным, что они лежат у него в рюкзаке, но при этом он не умеет ими орудовать, или, по крайней мере, говорит, что не умеет. В любом случае я чувствовала себя в долгу перед ним после того, как смеялась над ним почти весь день. К тому же я больше не хотела видеть его задницу, так что помочь ему мне было только в радость.

На следующий день, разделившись, мы отправились в путь. И мне нравилось путешествовать по отдельности. Было приятно, что, с одной стороны, мы путешествовали вместе, а с другой – большую часть дня проводили наедине, идя в своем темпе.

Дождя не было, но тропа настолько пропиталась растаявшим весенним снегом и дождями, что превратилась в настоящую грязевую яму. Дважды за день, наступая в слякоть, я оставляла в ней обувь. Мне приходилось прыгать на одной ноге с рюкзаком на спине в попытках выдернуть кроссовку из грязи и не испачкать носок еще больше, чем он уже был.

Но на этом все беды не заканчивались. Каждой своей остановкой я давала комарам повод на меня напасть. В Массачусетсе и Вермонте их было больше, но в Нью-Гэмпшире к ним присоединилось подкрепление – мошки. Теперь их было так же много. В отличие от укусов своих кровососущих сородичей укусы мошек не оставляли зудящих и жгучих пятен. Однако изначально они казались болезненнее, и на коже появлялась небольшая точка крови, будто тебя только что укололи иголкой. К тому же из-за того, что они очень мелкие, это позволяло им легко проникать под одежду и в волосы. Когда я находилась в движении, они меня не трогали, но стоило мне остановиться, как на меня сразу же нападал целый рой.

Я пыталась не сбавлять темп, перебираясь по жидкой грязи и одновременно отмахиваясь от комаров. Вдруг большим пальцем я зацепилась за серебряную цепочку и случайно сорвала ее с шеи. Я успела проследить, как она летит, а затем ее засасывает в мутную глубину.

Тут же присев на корточки, я стала нащупывать в грязи потерянное украшение. В таком положении, пытаясь найти его, я просидела минут пять. Цепочку мне подарила моя лучшая подруга, когда я отправлялась в поход, в знак поддержки и ободрения. А теперь оно пропало, затерявшись в грязи Нью-Гэмпшира.

Я копалась в земле, пока меня искусывали мошки. На глаза наворачивались слезы, а все тело было грязным оттого, что я прихлопывала мошек запачканными руками. Затем я поднялась, оставив эту идею.

После потери цепочки мой дорогой и неудобный новый рюкзак развалился на части. Стабилизирующий ремень, который помогал сбалансировать вес, отвалился. Я не могла понять, как его починить, и, хотя привязала его туда, где, по моему мнению, он должен был быть, он все равно больше не выполнял свою задачу. В результате ремень, который должен был проходить через грудь, теперь больше напоминал чокер.

Рюкзак болтался на ключицах, а не был застегнут на груди. Нести его стало еще труднее, и я решила на время снять его, чтобы дать отдохнуть шее и бедрам.

Как только я стащила с себя рюкзак, застежка зацепила часы и оторвала циферблат от браслета. Он так же, как и цепочка, упал в слякоть. Подняв его, я обнаружила, что циферблат разбит. Положив часы в рюкзак, я пошла дальше.

Видимо, все мое снаряжение было рассчитано лишь на две тысячи восемьсот километров.

Когда мы вновь встретились с ребятами в приюте «Джефферс Брук», я была не в лучшем расположении духа, на что попытался повлиять Муч.

Мы развели небольшой костер и поставили возле него обувь, чтобы она просохла. Во время ужина царила полная тишина. В конце нашей трапезы Муч подошел к огню и, наклонившись, посмотрел, высохли ли наши кроссовки. Тут, подняв голову, он посмотрел на меня.

– Что? – крикнула я из убежища. – Что там случилось?

Он ничего не говорил, просто с сочувствием смотрел на меня, как будто переехал моего питомца. Затем Муч медленно поднял одну из моих кроссовок и повернул ее так, чтобы показать мне, что произошло. Она расплавилась!

Огонь спалил заднюю часть кроссовки, а четверть подошвы и вовсе сгорела. Муч думал, что я взорвусь от гнева и разочарования, но спустя минуту неловкого молчания я удивила всех, даже саму себя, своей реакцией. Я перекатывалась по полу и, уставившись в потолок, хохотала. Мальчики взглянули друг на друга, ища в глазах подтверждения, и поняв, что на самом деле все нормально, тоже начали смеяться.

Я разваливалась на части. Что еще со мной могло произойти?

По слухам, Гэмпшир – самый сложнопреодолимый штат на маршруте, и после трудного подъема на гору Мусилауке и еще более трудного спуска по лестницам, металлическим перекладинам и деревянным ступеням я поняла почему.

Однако моя кроссовка выдержала. Даже лишившись четверти своей первоначальной поролоновой стельки, я благополучно спустилась по лестнице. Ноги изнемогали от тряского спуска, руки устали оттого, что постоянно приходилось цепляться за ветки, а внушительная высота не давала покоя нервам. Зато кроссовки были в порядке.

Я поднялась и спустилась с горы Мусилауке, имея только одну целую кроссовку и сломанный рюкзак. При этом треть Нью-Гэмпшира я прошла всего за два с половиной дня.

Меня предупреждали, что пройти его будет очень сложно. Эту мысль я держала в голове, пересекая все двенадцать штатов. Но, стоя у подножия Мусилауке, я больше не испытывала страха. Возможно, Нью-Гэмпшир и есть самый трудный штат на тропе, но и он был мне подвластен.

Подумав так, я еще не понимала, что гора Мусилауке – это ворота, портал к самым трудным и напряженным восхождениям тропы. После ее преодоления мне предстоял еще более сложный технически подъем на гору Кинсман. Будет преуменьшением сказать, что я была в шоке от того, что она нам подготовила. Мусилауке была одной из самых сложных точек маршрута, а теперь мне предстоял еще более тяжелый подъем перед тем, как завершить день. И до горы Кинсман по Нью-Гэмпширу было сложно передвигаться, но теперь этот штат казался просто убийственным.

Я не была так деморализована и не чувствовала себя настолько слабой со времен восхода на гору Унака в Теннесси. Я вспомнила, каким тяжелым был тот день и какой несчастной я себя чувствовала. В моей памяти всплыли слова, которые тогда помогли мне взобраться на вершину: «Каждый шаг приближает меня к Мэну». Я произносила вслух: «Каждый шаг приближает меня к Мэну». Улыбаясь, я продолжала: «Каждый шаг приближает меня к Мэну».

Именно так я говорила в Теннесси. Вот что заставило меня подняться на вершину горы Унака в тот унылый, пасмурный, дождливый день. Тогда я заставила себя поверить в это, но теперь отрицать это казалось невозможным. Я уже находилась в Нью-Гэмпшире, и каждый мой шаг, каким бы маленьким он ни был, действительно приближал меня к Мэну.

Когда я добралась до вершины горы Кинсман, там меня уже ждали мальчики. Солнце садилось, и голубое небо с фиолетовыми пиками гор сливались в единое целое. Пока ребята любовались красотой заката, я размышляла о том, что горы впереди становятся все выше и выше Кинсман. Они выстраивались одна за другой, раздразнивая своими скалами.

Мальчишки сошли с вершины и отправились вперед, чтобы до наступления темноты добраться до следующего приюта. Но я осталась.

У Ночного Бродяги была теория, что, когда тропа становится трудной или когда предстоят сложные подъемы, нужно обращаться с дорогой, как с мусором. Ну, знаете ли, надо, чтобы она поняла, кто здесь хозяин.

Тогда я решила высказать горам все, что о них думаю.

– Вы меня не пугаете, – произнесла я. – Я прошла долгий путь, и вы не помешаете мне добраться до Мэна! И выглядите вы не такими уж огромными. Вы когда-нибудь слышали о Куполе Клингмана, а? Купол Клингмана – самая высокая гора на маршруте. Значит, она выше, чем вы, ребята… и я уже забралась на нее. Вы называете себя горами? Да вы даже на холмы не похожи! Я преодолею вас за пять дней, не больше. Вот увидите!

Ночной Бродяга был прав. Теперь я чувствовала себя гораздо лучше.

После того как я начала спускаться с горы, примерно через тридцать секунд после моей тирады, я лишилась самого ценного, что только у меня было. Кубарем покатившись вниз по тропе, я сломала палку от швабры.

Горы! Это все их вина!

Со своей желтой палкой я прошла более трех тысяч километров. Она защитила меня от собак и камней, задала новый смелый модный тренд на маршруте и, что важнее всего, всегда оставалась рядом.

Я еще могла справиться с тем, что произошло с цепочкой, часами, рюкзаком и кроссовками, но не с потерей любимой палки. Это был мой друг, моя визитная карточка и главный помощник, которого теперь не стало.

Я села и заплакала.

Я так любила свою палку. Я чувствовала себя как ребенок, у которого только что отобрали любимую игрушку, или как подросток, которому пришлось сдать ключи после нарушения комендантского часа. Я повела себя высокомерно и теперь расплачивалась за это. Оглянувшись назад на возвышающиеся горы, я решила извиниться:

– Простите, я действительно не хотела вас обидеть.

Затем, продолжая идти под тусклым светом налобного фонарика и со сломанной палкой в руках, я набрела на лагерь «Кинсман Понд».

В тот момент, когда я чувствовала себя совершенно разбитой, все начало налаживаться.

На следующий день мы отправились вверх по хребту Франкония, и, хотя мне не хватало моего желтого скипетра, в походах по Нью-Гэмпширу гораздо важнее было использовать обе руки. И взбираться стало намного проще, когда мне не приходилось упираться в валун палкой от швабры или скидывать ее со склона горы, пока я карабкалась вниз.

Подъем в тот день был очень трудным, но я старалась не смотреть вверх, чтобы не впасть в уныние. А поскольку я больше не носила часов, мне не пришлось видеть, сколько времени уходит на подъем, так что это тоже сыграло мне на руку.

С ребятами у нас складывались абсолютно теплые отношения. Теперь, когда местность была крайне непреодолимой, практически весь день мы проводили вместе. Больше не существовало «быстрого» или «медленного» темпа – мы все просто ползли.

На протяжении всего времени я болтала с Ночным Бродягой. Мы разговаривали о наших семьях, друзьях, школе, колледже, детских воспоминаниях; разговаривали о том, чем хотим заняться и куда отправимся в следующий раз. Мы болтали до тех пор, пока диалог полностью не исчерпывал себя, а потом наступало долгое молчание, пока кто-нибудь из нас не придумывал новую тему. Рядом с Бродягой подъемы казались не такими крутыми, а тропа – не такой сложной.

Когда я шла с Мучем, дорога казалось вечной, а горы еще более беспощадными. Очень сложно взбираться вверх, когда ты смеешься. Какими бы тяжелыми ни были обстоятельства, Мучу всегда удавалось развеселить меня. У него был бесконечный запас шуток и ироничных историй.

Когда пресс болел от смеха, а щеки от улыбки, я предложила Мучу спеть какую-нибудь песню. Мой музыкальный плей-лист состоял из попсы, которую крутили по радио, но она явно не приходилась ему по вкусу. Он пел народные песни. Я не узнавала большинство мелодий и исполнителей, за исключением редких баллад Джеймса Тейлора или Боба Дилана, что придавало текстам особый шарм.

Голос Муча звучал чарующе и чисто. Для человека, который постоянно грубо шутит, его мелодии казались слишком сладкозвучными и невинными. Муч пел мне на вершинах гор, на хребтах и озерах. Ночью он всегда вспоминал последнюю в своем репертуаре мелодию, которой он хотел поделиться перед тем, как мы отправимся спать.

Мне не хватало уверенности в ботинках, рюкзаке и в руках. Но теперь рядом находились двое единомышленников, на которых можно опереться, а это было куда важнее, чем правильное снаряжение.

Когда мы с ребятами добрались до вершины лестничного подъема на неохраняемый хребет Франкония, с него открылся захватывающий вид на Нью-Гэмпшир. Во всех направлениях виднелись высокие горы, и, хотя они назывались Белыми, их цвет был темно-синим, зеленым и фиолетовым. Небо оставалось чистым, а скальные выступы хребта создавали ощущение суровости и первобытности.

На вершине горы также находилось несколько туристов выходного дня и секционных. Похоже, они тоже наслаждались видами. То, что я проделала такой грандиозный путь из Джорджии, давало мне чувство причастности. Я ловила такую связь с горами, которую не удалось бы ощутить другим туристам. Они смотрели на тот же вид, что и я, но не могли оценить его красоту и значимость в той же мере. Мне пришлось очень постараться ради этого пейзажа. Чувство выполненного долга, которое я испытала на вершине хребта Франкония, восхищало меня больше, чем окружающая красота.

Тем вечером в нашем лагере под хребтом Франкония Бродяга пригласил меня на свидание. Несмотря на то что наши чувства крепли, я не предполагала, что они дойдут до такой формальности.

Я приняла его предложение провести вечер вместе, и мы, оставив Муча в приюте «Гарфилд Ридж», направились к ближайшему валуну, забрались на вершину и любовались полной луной, освещавшей далекие горы.

Я все еще не была уверена в своих чувствах к Бродяге. Он мне, безусловно, нравился, но я не понимала, насколько сильно. Мне было интересно, как начало отношений сейчас и в конце маршрута повлияет на нашу жизнь вне путешествия. Мне не хотелось вести себя как большинство женщин, которые не могут не вступать в отношения на тропе. Я приходила сюда, чтобы стать независимой, а не для того, чтобы найти спутника.

Несмотря на нерешительность и смешанные эмоции, я была уверена в одном – это было лучшее свидание в моей жизни. Мне было так приятно, сидя на валуне, болтать с Бродягой. Мне не нужно было наряжаться, беспокоиться о внешнем виде или впечатлениях. Повсюду были слышны звуки сверчков и других насекомых. А еще мы находились в одном из самых красивых мест, где я когда-либо бывала, под полной луной теплой летней ночью. В конце концов я поддалась своему внутреннему импульсу и подтвердила свои чувства поцелуем.

Я думала, что он изменит обстановку грядущего дня, но на самом деле он ни на что не повлиял. Между мной и Бродягой не было ни неловкости, ни предвкушения, ни изменений в поведении. Мы просто, как и всегда, уважительно общались друг с другом. Но мне хотелось убедиться, что и реакция его друга будет адекватной.

Пока Ночной Бродяга шел впереди, я плелась за Мучем. Слушая его стенания о горé, на которую мы восходили, я затронула эту тему.

– Будь я хоббитом, я бы все равно не смог забраться на эту гору быстрее, – произнес Муч.

– Хе-хе… Муч?

– Мое прозвище на тропе – Бильбо Бэггинс.

– Да ладно, сейчас это неважно.

– А что важно, моя драгоценная?

– Мы поцеловались.

– Что?

– Да, но я не думала, что так выйдет. Я имею в виду, я не хотела… но луна, вид на горы и звук сверчков… Ну, так произошло. И мне дико стыдно перед тобой!

– Ты имеешь в виду, что вы с Бродягой поцеловались?

– Угу.

– Ха-ха. Во-первых, это отвратительно, потому что ты воняешь и он тоже воняет, но ты пахнешь еще хуже. Так что звучит это в любом случае мерзко. Во-вторых, это не мое дело, чем вы там с Бродягой занимаетесь. И, в-третьих, если вы, ребята, счастливы, то я только рад за вас.

– Так ты не злишься?

– Одисса, с чего бы мне злиться?

– Ну, до этого ваши отношения складывались замечательно. Вы шли вместе с самой Джорджии своей мужской компанией, а теперь появилась я. Не хочется быть третьей лишней.

– Ты шутишь? Одисса, ты нас спасла! Мы с Бродягой чуть не убили друг друга до того, как ты к нам присоединилась. Серьезно. Мы так надоели друг другу, что, наверное, попрощались бы, если бы не встретили тебя в Ганновере. Ты нам нужна. Мне необходимо с кем-то разговаривать кроме Бродяги. Я хочу, чтобы ты продолжила поход с нами, и если поцелуй с Ночным Бродягой – часть сделки, то так тому и быть.

Было приятно осознавать, что Муч не обижен и не расстроен, потому что на самом деле он нравился мне так же, как и Бродяга. Они нравились мне по-разному, но мое влечение к одному не перевешивало симпатии к другому. Так что теперь история с Ночным Бродягой превращалась в любовный роман на тропе, а Муч становился настоящим другом.

В тот вечер Бродяга пригласил меня на второе свидание. Мы сидели у пруда с чистой водой. На песчаном дне среди опавших веток и листьев плавали маленькие черненькие червячки, похожие на угрей. Бродяга выловил одного из них.

– Знаешь, что это такое? – спросил он.

– Что?

– Пиявка! – ответил он, бросая ее на меня.

– А-а-а, ты больной! Никогда больше так не делай!

– Да ладно, они не такие уж и плохие.

Затем он подобрал другую и начал играть с ней на ладони. Она достигала размера около восьми сантиметров в длину и умела скатываться в идеально круглый шар, похожий на черную жемчужинку. Это выглядело странно, особенно ее слизь, но в то же время завораживающе.

Когда я сидела и тыкала в пиявку, чтобы она снова сжалась в идеальную сферу, Бродяга продолжил диалог.

– Так, – произнес он, – поцелуй, он что-то значил?

– Наверное, да.

– В общем, ты мне нравишься. Но я просто не знаю. Мы практически завершили путешествие. Что будет потом?

Бродяга сделал минутную паузу.

– Я не знаю, что будет после тропы. Я не знаю, где мы окажемся и чем будем заниматься. Однако единственное, что мне известно, – это то, что ты мне нравишься и теперь мы вместе.

– Но мы такие разные. Наши ценности абсолютно отличаются, а для меня важно то, во что я верю.

– Я понимаю это и теперь хочу знать о тебе все. Если это важно для тебя, значит, это важно и для меня. Я могу не со всем соглашаться, но я уважаю твои убеждения.

– Ты мне действительно нравишься… А-а-а, ой! Сними ее, сними, сними!

Пиявка присосалась к моему большому пальцу.

Взобраться на Президентский хребет означает потратить целый день на подъем по горе Вашингтон, высочайшей вершине Новой Англии. Наш план состоял не в том, чтобы покорить вершину. Мы хотели одолеть «ступенчатые горы» прежде, чем добраться до пика. Я назвала их именно так, ведь здесь никогда не было спусков; после подъема на одну гору туристов встречало основание другой. Вверх по горе и прямо, вверх и прямо. Совсем как по лестнице, только в гораздо более широком масштабе.

Вместе с тем с набором высоты изменялась и погода. Из-за дождей и густого тумана этот день казался особенно холодным для похода, особенно в июне.

В полдень мы наконец остановились в домике, чтобы отведать вкуснейшего супа.

Такие базы были визитной карточкой Белых гор. Они представляли собой деревянные хижины с водопроводом, электричеством и душем. Снять такой домик не так уж и дешево.

Ночевка в хижине обычно обходится в восемьдесят долларов на человека. Такие деньги мы заплатили за деревянную койку в общей комнате. По сути, за такую стоимость это был шикарный приют. Иногда туристам разрешалось переночевать здесь в обмен на ручной труд, но единственное, во что мне хотелось вкладывать силы, было покорение Катадин. Для туриста наиболее привлекательной стороной такой жилищной системы являлось то, что здесь на обед предлагали неограниченную порцию супа за три доллара. Конечно, это был всего лишь оставшийся бульон, но им можно было объесться до посинения.

Пока мы втроем сидели в тишине, наслаждаясь обедом, в здание вошел молодой мужчина-турист. Мы его не узнали.

Наша встреча произошла двадцать второго июня. По словам путешественника, он стартовал с горы Катадин в самом конце мая. Он был южанином!

Наш первый южанин.

Я сразу же вспомнила Чувака, путешественника с Юга, которого я встретила в Дымчатых горах. Тогда я завидовала тому, что его путь подходит к концу, а мой только начинается. Сейчас же все стало иначе. Теперь я была тем, кто через несколько недель выйдет на финиш.

Спустившись с горы Спрингер, я впервые почувствовала, что финальная точка находится близко. Хоть эта мысль заставила меня нервничать, я предвкушала встречу с ней. Утренние лучи словно вырывали меня из еще не завершенного сна: с одной стороны, мне хотелось поскорее позавтракать и принять душ, а с другой – остаться в постели и продолжить спать.

Поделившись с южанином некоторыми историями и пожелав ему счастливого пути, мы с ребятами вышли из хижины и вернулись на тропу. Дождь прекратился после полудня, однако ветер значительно усилился; оставшиеся километры до подножия горы Вашингтон проходили полностью над линией деревьев. Когда мне удавалось взглянуть вверх, панорама далеких пиков внушала благоговение, но в основном ветер был настолько холодным и сильным, что мне приходилось постоянно смотреть вниз, иначе глаза начинали слезиться. Пока я шла одна, у меня было достаточно времени, чтобы обдумать планы на вечер.

На горе Вашингтон запрещено разбивать палатки, поэтому нам пришлось остановиться на базе «Озеро облаков» в двух километрах от вершины. Мне предстояло решить, буду ли я работать за пансион и проводить большую часть времени за мытьем посуды и полов или же заплачу восемьдесят долларов гостевого сбора за спартанские удобства.

Ночной Бродяга уже решил откупиться деньгами. Это был его двадцать третий день рождения, так что то, что он заплатил восемьдесят долларов, было вполне оправданно.

Но, к сожалению, мой день рождения уже прошел.

Преодолев еще четыре горы, названные в честь покойных президентов, я добралась до «Озера облаков». Не увидев никаких признаков того, что здесь находятся ребята, я направилась к стойке регистрации гостей. Все еще не решив, работать или платить, я поинтересовалась, не видел ли администратор высоких, смуглых, нечесаных туристов.

Он ответил:

– Ночного Бродягу, что ли? Должно быть, вы Одисса. Его мама связалась с нами по рации и заплатила за вас в качестве гостей.

От удивления у меня открылся рот и заблестели глаза. В этой хижине даже не было телефонов, а мама Ночного Бродяги каким-то образом узнала, что мы остановимся здесь в его день рождения, да еще и умудрилась оплатить наши номера. Это было настоящим чудом. Войдя в заранее оплаченную комнату, я чувствовала теплую щедрость Мамы-Волшебницы и ее дружескую поддержку, словно в этот момент она находилась рядом.

Расположившись в номере, я надела на себя еще один слой одежды, чтобы не замерзнуть в холодный летний полдень. Даже внутри было холодно, поскольку хижины недостаточно обогревались. Через несколько минут ко мне подошли ребята. Они добрались сюда намного позже, ведь решили пройти еще по короткой боковой тропе на вершину горы Монро.

Как и я, они были рады, что нам не пришлось платить или работать за проживание. До самого вечера мы валялись без задних ног, отдыхая и читая. Это был идеальный день рождения для Бродяги, но только до ужина.

Когда пришло время есть, мы уселись за длинные столы вместе с другими жителями хижины, передавая еду по семейному принципу. Обычно мне нравится, когда люди относятся друг к другу как к членам семьи, ведь это напоминает мне о лагере, а я всегда любила в них ездить. Но в тот вечер мне не понравился наш семейный ужин: другие гости брали больше, чем положено. К тому времени, когда тарелки с блюдами дошли до нашего края стола, нам достались порции, рассчитанные на пятилетних детей, а кухня не предоставляла дополнительных блюд. Я была в ярости. Эти походники, как они себя называли, приехали сюда на ночь или на выходные, и у них было полно еды в комнатах, в рюкзаках и в машинах, стоящих у подножия горы. И, судя по их виду, они не нуждались в лишних калориях! Мой желудок кричал от голода, который я безуспешно пыталась заглушить тремя вилками пасты, оставшимися к тому времени, как тарелка дошла до меня.

Но когда принесли десерт, я немного успокоилась. Это был домашний праздничный торт, который повара приготовили для Ночного Бродяги. Они позволили вынести его имениннику. Поскольку я все же имела некоторое влияние на Бродягу, скажем так, каждый получил порцию по заслугам.

На следующее утро мы взобрались на гору Вашингтон. Было холодно и ветрено, я нацепила на себя все, что только было можно.

На вершине располагалось большое цементное здание. Лучше бы они не ставили там его. Конечно, внутри, где находились метеостанция, музей и кафе, было довольно круто. Однако, если бы они построили все, кроме метеостанции, у подножия, ничего бы не изменилось. Полагаю, они решили возвести здание именно здесь, потому что иначе туристы не стали бы платить двадцать долларов за то, чтобы добраться до вершины, или шестьдесят, чтобы прокатиться сюда по зубчатой железной дороге.

Я не знала, как она выглядит, пока мы не сошли с вершины горы и не начали спускаться по склону. Раньше я думала, что по ней ездят обычные составы, которые возят людей от подножия до ее пика.

Пока мы спускались, я узнала, что такие поезда работают на угле, они в два раза громче и оставляют гораздо больше грязи и вони, чем обычные. Но мне почему-то кажется, что туристам, которые выбирают такой способ передвижения, чтобы добраться до вершины Вашингтон, это нравится. Но зачем подвергать себя опасности, дышать загрязненным воздухом под громкий свист, еще и не имея возможности оценить красоту вокруг, ведь все затуманено? Чтобы добраться до дорогой кафешки на вершине?

Маршрут поезда проходит параллельно А.Т., а затем пересекает ее возле вершины.

Хотя мы все еще находились в нескольких сотнях метров от путей, медленно поднимающийся в гору состав был виден и слышен. Шум казался невыносимым даже с расстояния в четверть километра, про запах дыма я вообще молчу. Никогда в жизни я не видела, чтобы одна машина настолько сильно загрязняла окружающую среду. Подойдя немного ближе, мы почувствовали запах угля, которым питался поезд; он обжег мне ноздри.

Свистящий, дымящий, вонючий монстр контрастировал со всем прекрасным вокруг. Думаю, что до похода поездка на вершину горы по зубчатой железной дороге меня бы не напугала, но после нескольких месяцев жизни в лесу громкий шум и загрязнение на пике далекой возвышенности казались чудовищным явлением.

Мальчики утверждали, что показывать задницы людям, сидящим в поезде, – это традиция путешественников.

Я вообще не сторонник публичной наготы, но, когда при виде состава Ночной Бродяга и Муч решили повернуться и снять штаны, я никак их не винила и не пыталась отговорить.

Почти через час, когда запах и дым рассеялись, я заметила двух молодых людей, быстро поднимающихся в гору. У них не было рюкзаков и палок, как у туристов, но они и не выглядели как те, кто направляется на вершину горы Вашингтон. Я наблюдала, как они, не останавливаясь, обгоняют моих ребят.

Когда они проходили мимо, я окликнула их, чтобы им не приходилось замедлять шаг.

– На какую высоту вы взбираетесь, ребята? – спросила я.

Мужчина впереди ответил:

– Мы идем в направлении Джорджии.

– Так вы, получается, тоже путешественники?

Высокий светловолосый парень сзади рассмеялся:

– Ну, можно сказать и так. Меня зовут Трейл Дог. Я пытаюсь установить рекорд по самому быстрому походу на A. T. Это мой друг – Джей Би, он решил меня поддержать в этой идее. Я оставляю рюкзак у него в машине, он ездит за мной и иногда, чтобы не отставать, выходит на тропу.

– А что за рекорд? – решила поинтересоваться я.

– Сейчас он составляет сорок восемь дней, так что мне нужно проходить около семидесяти двух километров за сутки, чтобы побить его.

Джей Би добавил:

– Мы сошли с Катадин восемь дней назад и идем по графику, но нам предстоит длинный тяжелый день, так что лучше не останавливаться.

– Да, да, конечно. Удачи вам!

– И тебе! – крикнули они в ответ, продолжая подниматься в гору.

Мне казалось, что на тропе никто не соревнуется. Я просто не понимала, как кто-то может пройти ее менее чем за два месяца, даже без рюкзака.

Но встреча с Дэвидом Хортоном, установившим рекорд в 1990-х годах, и разговор с Трейл Догом сегодня утром заинтересовали меня.

В этих двоих, в том, что они делали, присутствовало что-то завораживающее. Некоторые не одобряют попытки установить рекорд, считая, что такие люди двигаются слишком быстро и не ценят окружающую обстановку. Но оба раза, когда я встречала рекордсменов, они улыбались и радовались жизни. Они не были слишком заняты, чтобы поздороваться, и, похоже, действительно получали удовольствие от пребывания на тропе. Думаю, вам бы тоже понравилось здесь находиться.

После целого дня, на протяжении которого мы спускались по склонам, названным в честь отцов-основателей, наша дружная компания добралась до перевала Пинкхэм, где нас встретили родители Муча.

Несколько месяцев назад мальчики были приглашены на свадьбу на Кейп-Код и планировали взять несколько дней отдыха, чтобы посетить это событие.

Тогда мы договорились, что с разрешения невесты я тоже поеду на свадьбу в качестве спутницы.

Когда мы приехали на мыс, у меня было всего несколько часов, чтобы подготовиться, – на эту задачу обычно уходит не один день. К счастью, рядом оказалась Мама-Волшебница, моя крестная фея. Она отвезла меня в ближайший торговый центр, где я выбирала, что надеть. С моим ростом метр восемьдесят и отсутствием бюста было достаточно сложно ходить по магазинам и до тропы, но теперь, когда мои бедра стали огромными, талия истощилась, а грудь практически впала, найти наряд стало совсем трудно. Я перемерила, наверное, двадцать платьев в восьми разных магазинах, прежде чем нашла одно, которое вроде бы подошло. Но это решало лишь часть проблемы.

Затем мне нужно было найти обычный бюстгальтер (желательно с хорошим пуш-апом), туфли, заколки для волос, бритву, дезодорант, шампунь, кондиционер и серьги. Сенсорная перегрузка[27] в торговом центре заставила меня нервничать. Я все еще не могла прийти в себя, когда вернулась в номер, где у меня было всего тридцать минут, чтобы принять душ, одеться и привести себя в порядок к свадьбе.

Вопреки ожиданиям, я была готова чуть меньше чем за двадцать восемь минут и выглядела вполне прилично. А Бродяга и Муч превратились из каких-то отбросов в сказочных принцев. Конечно, их длинные нечесаные бороды никуда не делись, но они привели их в порядок. Парни выглядели скорее по-деревенски, чем брутально.

Свадьба и прием гостей проходили в доме на берегу Атлантического океана. Обстановка была прекрасной, и погода не подвела. Это событие отложится в моей памяти надолго. Однако мне было интересно, заметила ли невеста, что мы с мальчиками получили почти столько же внимания, сколько она и ее жених. Особенно явно это было видно, когда Муч воткнул пять деревянных шпажек для шашлыка в свою бороду.

Красивые наряды, вкусная еда и хорошая музыка подняли нам настроение. Процесс подготовки был нелегким, но конечный результат порадовал. Однако, когда праздник подходил к концу, сидя на пляже между Бродягой и Мучем и слушая шум набегающих волн, я не могла перестать думать о тропе.

Диалог, состоявшийся с южанином, которого мы недавно встретили на маршруте, вызывал во мне противоречивые чувства по поводу предстоящего завершения пути. Время, проведенное на Кейп-Коде, еще больше заставило меня об этом задуматься. Я многого ожидала от тропы; мой мозг твердил, что, когда я доберусь до Катадин, жизнь тотально изменится, после этого мне станет намного проще. Но сердце подсказывало, что я буду скучать по тому, что было. Глядя на горящие на берегу бамбуковые факелы, я почувствовала себя Маугли из «Книги джунглей». Теперь я не понимала, какому миру принадлежу.

На следующее утро во время долгой дороги обратно в Пинкхэм мы сделали только одну остановку и купили новую швабру, отделив от нее палку.

Перевал Пинкхэм, Нью-Йорк, на пути к Монсону, штат Мэн – 320 км

Горный перевал Пинкхэм, штат Нью-Гэмпшир – Монсон, штат Мэн, – самый сложный участок Аппалачской тропы. Пересеченная местность[28] и суровые подъемы повергнут в уныние и тех, кто идет на юг, и тех, кто идет на север. Перевал печально известен своим знойным летом, неприятными насекомыми, бродами через реки, хлипкими мостами и болотами. Выше линии деревьев властвуют сильные ветры. Здесь меньше населенных пунктов и каких-либо ресурсов, чем в соседних Белых горах. На этом участке тропы человек поистине сливается с нетронутой дикой природой.

Не знаю, откуда в Нью-Гэмпшире взялся термин «падь». Я никогда не слышала, чтобы его использовали в географическом смысле до прибытия в Белые горы. На самом деле, я до сих пор не совсем понимаю, что это такое. Для меня «падь» – как ущелья или долины: они находятся между горами и оттуда очень трудно выбраться.

Может быть, в этом и есть разница. Вылезать из ущелья тяжело, но вылезать из пади еще мучительнее.

На следующее утро мы отправились на тропу. Нашей целью на этот день было подняться выше перевала Пинкхэм и покорить суровые склоны горы Уайлдкэт.

После нескольких минут подъема мы поняли, что праздники расслабили нас и мы оказались неподготовленными к восхождению. Неудивительно, что моему организму понравились еда и отдых. Он явно был не в восторге от того, что я взвалила на спину тяжелый, громоздкий рюкзак и полезла на высоченную гору.

Пищеварительная система восставала против нагрузки, заставляя меня бегать в лес каждые полчаса. Но самое странное заключалось в том, что я чувствовала себя так, словно мне нужно было сходить в туалет, но попытки сделать это были тщетны. Каждый раз я думала, что если не убегу в лес в течение нескольких секунд, то произойдет что-то очень неприятное, но после минут, проведенных в листве, я возвращалась на тропу без какого-либо результата.

Конечно, я твердила себе, что это все ерунда, но после долгого пребывания на маршруте и систематически появляющихся болячек я стала ипохондриком. На этот раз я терзала себя мыслями, что у меня завелись глисты. На тропе часто происходит заражение лямблией, которая появляется после употребления нефильтрованной воды. Понос – верный признак, и все говорят, что не узнать об их появлении невозможно. Так как этого не было, я подумала, что лямблий у меня нет.

Когда мы поднимались на гору Уайлдкэт, я пристроились прямо за Мучем, который полз по склону как медведь.

– Муч, как ты думаешь, у меня есть глисты?

– У тебя диарея?

– Нет.

– Ты не поносила?

– Поносила ли я?

– Ну, знаешь, может, было такое, что ты хотела просто пукнуть, а вышло больше, чем только воздух.

– Такое бывает?

– Ох, поверь мне, бывает. Такое бывает, когда много ешь, а потом надеваешь рюкзак и ремень сдавливает тебе кишечник, и все это сопровождается мощными физическими нагрузками.

– Хм. Ну, такого у меня не случалось… пока что.

– Ну, тогда я думаю, что с тобой все в порядке. Мы прошли почти три тысячи километров. Ты просто устала и измоталась. Твой организм уже немного сдает. Мы все немного сдаем.

Муч знал, а я еще нет, что Ночного Бродягу тоже преследовала некая проблема.

Я заметила, что в то утро он был чем-то раздражен. К тому же Бродяга больше обычного стремился идти впереди нас.

Однако из-за своего состояния я не особо задумывалась об этом; я была просто рада, что он не идет рядом со мной.

Когда мы с Мучем наконец догнали его, он продолжал подниматься по тропе, скрипя зубами, щуря глаза и спотыкаясь.

– Что случилось? – спросила я.

– Тебе не понять.

– Ты в порядке?

– Нет.

– Я могу как-то помочь?

– Нет, оставьте меня одного и идите дальше, пожалуйста.

Муч прислушался к просьбе Ночного Бродяги, а я все же осталась.

– Я правда хочу помочь. Просто скажи мне, в чем дело.

Ночной Бродяга яростно взглянул на меня и, огрызнувшись, ответил:

– Шорты давят на мое мужское достоинство.

– Что?

– От повышенной влажности и постоянной ходьбы мне натирает пенис.

О, ничего себе. Похоже, я действительно ничем не могла помочь.

– Мне очень жаль, – произнесла я.

Затем, повернувшись так, чтобы он меня не видел, я улыбнулась.

В подобного рода ситуациях смеяться не полагается. По сути, я и не смеялась, однако было трудно сдерживать эмоции.

– Подожди, мне нужно остановиться, – сказал он, – нужно наклеить скотч на шорты.

Клейкая лента имеет миллион применений на тропе, но я не знала, что существует и такое. Ночной Бродяга наклеил длинную полоску на внутреннюю сторону шорт, чтобы натирало не так сильно. Это даже ненадолго помогло, но через некоторое время боль вернулась, а вместе с ней и его непредсказуемые поступки.

– Одисса, – услышала я его голос, раздавшийся позади, – Одисса, подожди.

– Что такое?

– Мне придется снять шорты, чтобы я смог идти дальше.

– Ха, давай, конечно… Не шути так!

– Посмотри на меня, Одисса. У меня слезы на глаза наворачиваются. Если я сейчас же не сниму шорты и не останусь в трусах, то другого варианта продолжить поход у меня нет.

Почему это были обычные трусы? Почему он не ходил в трусах-боксерах, например?

– Ладно, ладно, но я пойду впереди тебя, чтобы убедиться, что никто из южан сюда не спускается.

На протяжении нескольких минут, пока я шла впереди Ночного Бродяги, никаких казусов не происходило. Я даже понадеялась, что это хороший план и, возможно, нам удастся завершить этот день, не встретив никого другого.

И тут мне в глаз влетела мошка.

Она оказалась прямо в уголке глаза, а затем каким-то образом попала под веко, откуда я никак не могла ее вытащить. Несмотря на то что я и терла его, и пыталась проморгаться, в глазах все равно оставалось мутно. Саму мошку так и не удалось достать, боль росла. Мне нужна была помощь. Развернувшись, я начала идти в направлении к Бродяге.

Когда я увидела его единственным хорошо видящим глазом, мне показалось, что он голый. На самом деле это было не так, но его футболка висела так низко, что казалось, будто под ней ничего нет.

– Перестань ерзать, – сказал Бродяга, пытаясь мне помочь.

– Ничего не могу поделать. Я нервничаю.

Ему потребовалась вечность, чтобы разобраться с противной мошкой. И пока он проворачивал операцию по ее изыманию, я переживала, что кто-то может сюда спуститься. Очевидно, меня это напрягало, ведь в тот момент мужчина, который выглядел так, словно на нем не было нижнего белья, держал мое лицо и тыкал мне в глаз.

– Все! – торжествующе произнес он.

Наконец-то я могла ясно видеть, а вокруг по-прежнему никого не было. Судьба меня пощадила. И Ночного Бродягу тоже.

Он ходил без шорт до самого вечера, и единственным человеком, перед которым ему пришлось объясняться, был Муч. Но тот не хотел его слушать:

– Нет, правда, вы сами должны решать, чем вам заниматься в лесу. Вы не обязаны мне об этом рассказывать.

– Муч, перестань. Ты же знаешь, мы бы не…

– Серьезно, то, как далеко вы заходите в своих отношениях, меня не касается. Но в следующий раз я бы не забыл одеться.

Муч сам над собой смеялся. Он думал, что его шутки очень смешные. Хотя на самом деле он был прав.

На следующий день Ночной Бродяга снова надел шорты и отправился в Мэн, к счастью, уже полностью одетый.

Мы добрались! Конечно, рюкзак был тяжелым, меня обсыпало, ноги устали, в тот день шел ливень, а желудок от газов постоянно сводило. Но совокупность этих факторов делала прибытие в Мэн еще более ярким событием.

Увидев синюю табличку с надписью «Добро пожаловать в Мэн», мы радовались словно дети: делали смешные фотографии, напевали песню из «Рокки», а Муч исполнял нелепый праздничный танец.

Затем, как и всегда, мы продолжили наш путь.

На протяжении всего дня мы много говорили о походе из Джорджии в Мэн, мысленно подбадривая себя. Мы были уверены, что дойти до Мэна – это уже отважный поступок. Теперь и я была здесь.

После того, как мы пересекли границу штата, я вырвалась вперед, а мальчишки шли сзади.

На протяжении всего дня я по большей части смотрела на землю; поднимать голову вверх казалось мне чем-то деморализующим. Однако в какой-то момент я оглянулась, чтобы оценить, как много я уже прошла, – и вот те нате.

– Лош… лошадь… лось! – крикнула я.

Это был лось, лось без рогов, самка лося! Ее голова торчала из зарослей кустарника, и поначалу я не могла понять, что лошадь делала рядом с тропой. Теперь понятно, кто оставлял эти огромные какашки!

Тогда я попыталась повторить тихо, чтобы Ночной Бродяга и Муч, которые шли позади, тоже обратили внимание. Указав на нее, я вновь довольно тихо произнесла:

– Лосиха!

Я переживала, что она сейчас убежит в лес, и закричала громче:

– Лосиха, лосиха, лосиха!

Не прошло и секунды, как ее гигантский зад скрылся в кустах.

Мальчики так ее и не увидели. Конечно, они были расстроены, да и мне было обидно, что ребята упустили ее. Но, опять же, им посчастливилось встретить медведя еще в Виргинии. Находясь в Мэне, я смирилась с тем, что, скорее всего, в этом походе медведя не увижу. А ведь я даже не подозревала, что на пути мне встретится лось. Те пять секунд, за которые я распознала животное и увидела, как оно несется через густой лес, стали одним из самых ярких воспоминаний путешествия.

Спуск с Карло-Кола обязывал прижиматься к горе, словно к скалолазной стене, и таким образом медленно спускаться по каменным глыбам. Это было тяжело, долго и утомительно. Мы с Ночным Бродягой довольно рослые ребята: Мучу приходилось поднимать голову, когда он обращался к нам. Однако в некоторые моменты нам вовсе не удавалось достать до следующего уступа, несмотря на наши длинные ноги. Мы должны были прыгать, ползти и ловить друг друга, спускаясь со скалистого склона.

Я подумала, что после этого спуска дорога станет спокойнее, но как же я ошибалась.

Громоздкий траверс[29], приведший нас в Мэн, являлся лишь малой долей того, с чем мы столкнулись на следующий день на хребте Махусук.

Ущелье Махусук представляет собой участок длиной в полтора километра, состоящий из неровных, заостренных, странной формы валунов, находящихся между двумя массивными отвесными скалами. Через него было не пройти.

Единственный способ преодолеть этот участок – протискиваться через скалы и ползти по ним, между ними и под.

Был конец июня, но местами на земле еще лежал снег, и мы чувствовали холодный воздух, исходящий ото льда, застрявшего в расщелинах под валунами.

Пару раз мне казалось, что любой мой неверный шаг может привести к серьезной травме, и как же я была благодарна за то, что шла не одна. Но эта долгая и утомительная дорога высосала из нас все соки. В тот момент меня мотивировали мысли о звездах мирового класса, пробегающих милю меньше чем за четыре минуты. Вспоминая о них, я давила на себя изо всех сил. В моем случае преодолеть тридцать метров за четыре минуты было уже огромной победой.

– Это какой-то кошмар, – произнес Муч.

– Я так устала, – чуть ли не расплакавшись, ответила я.

– Да ладно, ребята, – сказал Ночной Бродяга, – все не так уж плохо. Просто считайте, что это спортзал в джунглях, который создала сама матушка-природа.

Меня немного смутила его реакция, но аналогия со спортплощадкой все же позволила мозгу переключиться. Я окончательно смирилась с тем, что увеличить скорость не получится. Тогда я перестала торопиться и просто начала наслаждаться карабканьем по скалам.

Внезапно самый трудный километр всего маршрута стал одним из самых приятных. Мы перестали пытаться бороться со стихией и начали принимать ее. Мы смеялись, сбрасывая рюкзаки с высоченных валунов и проталкивая их между небольшими трещинами, а затем сквозь них пытались протиснуть и свои тела. Мы играли в адаптированную версию пряток, скрываясь за каждым поворотом, и перебрасывали друг другу палки, словно играли в мяч.

Нам потребовалось полтора часа, чтобы преодолеть всего полтора километра ущелья Махусук, и когда мы наконец вышли на его восточную сторону, чувствовали себя гордыми, счастливыми и измотанными. Мы справились с самой трудной точкой на всем маршруте.

К сожалению, мы не знали, что за этим участком следует второй по сложности.

Вероятно, я бы смогла об этом догадаться, если бы рядом с Махусуком в моей записной книжке появилось слово «ущелье», но вместо этого там было написано «рукав Махусук». Рукав? Почему в Новой Англии не могут называть вещи своими именами?

Вместо «рукав» лучше бы назвали его каменным утесом.

Рукав Махусук окончательно добил нас. Траверс подъема выжал все оставшиеся после предыдущего склона силы. Деваться было некуда: я зацепилась руками и начала карабкаться вверх. Подъем был мучительным, квадрицепсы и икры горели, а руки умирали от боли из-за того, что приходилось постоянно хвататься за корни и камни. Единственное, что заставляло меня двигаться, – это зловещие темные тучи, постепенно сгущавшиеся над нами.

Поднявшись по склону, как раз перед тем, как начался дождь, мы добрались до приюта «Спек-Понд». От усталости я рухнула на пол.

– Ну что, ребят, переждем бурю здесь, а потом отправимся дальше? – спокойно спросил Бродяга.

Мы с Мучем переглянулись. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что у нас в головах одна и та же мысль.

– Я никуда больше не пойду сегодня, – сказала я.

– Я тоже, – отозвался Муч.

– Но мы прошли всего четырнадцать километров, – возмущенно произнес Ночной Бродяга.

Это была правда – и очень грустная. Было три часа дня, мы шли уже восемь часов, но прошли всего четырнадцать километров. Однако они были сложнее, чем те тридцать, которые я преодолевала ежедневно в Виргинии.

– Бродяга, ты можешь идти вперед, но у меня просто нет сил.

– Поддерживаю, – согласился Муч, – посмотрим, как будем чувствовать себя, когда пройдет дождь.

Я была измотана, как никогда в жизни, а слова Ночного Бродяги давили на меня еще больше. Без дальнейших разговоров я достала спальный мешок и, свернувшись калачиком, вырубилась на три часа. Проснувшись, я услышала, как ребята ужинают. Дождь закончился, но вдалеке все еще гремел гром. Я достала сумку с едой и приготовила буррито с сыром. Шлифанув все это печеньем и водой, я заснула еще на два часа.

Когда я проснулась во второй раз, уже наступили сумерки. Ребята читали. Я достала дневник, сделала пару коротких записей с описанием сегодняшнего дня, почистила зубы и снова легла спать.

На этот раз я встала в семь утра, но все еще была измотана. Казалось, что после пятнадцати часов сна я могу проспать еще столько же. Мне так не хотелось вылезать из спального мешка и отправляться в поход.

Из нас троих я чувствовала себя хуже всех и тяжелее всех переносила дорогу. Ну, или я так думала.

– Я больше не могу, – сказал мне Муч, когда мы спускались с горы Олд-Спек.

– Ты чего? – спросила я.

– Я словлю машину на трассе, когда мы на нее выйдем, и поеду домой.

– Муч, мы в Мэне. Мы уже почти пришли. О чем ты думаешь?

– Почти пришли? По Мэну идти еще четыреста пятьдесят километров. До сих пор они были сложнее, чем в Нью-Гэмпшире. Я не могу физически угнаться за Ночным Бродягой. Поэтому мне кажется, что я задерживаю и тебя, Одисса. Я сдаюсь.

Иногда мне было трудно разобрать, когда Муч шутит, а когда говорит серьезно, потому что он практически всегда шутит. Но в этот раз он говорил без доли сарказма, в голосе слышалась жалоба. Я была на девяносто процентов уверена, что он говорит серьезно. Хуже всего было то, что мы приближались к ущелью Графтон, где был выход на трассу. Я пыталась выиграть время.

– Ты не можешь сойти с тропы, – сказала я, – Ночной Бродяга опережает нас всего на несколько километров; ты не можешь уйти, не предупредив его.

– У него есть ты, с ним все будет в порядке.

– Нет, он тебя не отпустит. И я тоже. Мне нужно, чтобы ты остался.

Мне правда был нужен Муч. Он был мне нужен, чтобы не упасть духом. Мне хотелось, чтоб он продолжал смешить меня и петь песни. С Мучем я провела, наверное, в два раза больше времени в походах, чем с Ночным Бродягой. Между мной и Бродягой все было замечательно, с каждым днем он нравился мне все больше и больше, но в наших взаимоотношениях не было какой-то определенности. Муч был моей опорой. Наша дружба ни разу не вызывала у меня беспокойства.

Мы пришли на стоянку у дороги. Муч направился к пикапу, возле которого стоял блондинистый мужчина.

Я схватила друга за руку, пытаясь остановить его, но ему удалось подтащить и меня ближе к пикапу.

– Эй, ребята, не хотите оставить мне свои рюкзаки? – обратился к нам мужчина.

– Рюкзаки? – Муч уже успел настроиться на просьбу подвезти его, поэтому такое предложение явно застало его врасплох.

– Да, у меня есть свой хостел. Я могу отдать вам рюкзаки через шестнадцать километров, а потом вы можете поесть, принять душ и поспать у меня. Если хотите, заберу их и на завтрашний день.

– Было бы замечательно! – воскликнула я.

Затем я отвела Муча в сторону и сказала:

– Слушай, сейчас мы можем пройти еще несколько километров, а вечером в хостеле, когда мы будем там втроем, ты решишь, что делать.

Муч неохотно согласился.

Положив рюкзаки в кузов пикапа, мы отправились в лес лишь с едой, водой и дождевиками.

Через несколько часов нам удалось пересечься с Ночным Бродягой, который позавидовал нам и немного разозлился, что мы шли без рюкзаков. Муч был счастлив.

Как мы и договаривались, на следующем пересечении тропы с трассой нас встретил светловолосый мужчина, который отвез нас в «Хижину».

Это был обычный дом, подвал которого был переоборудован в комнату отдыха для туристов, где также была возможность переночевать. Мы приняли душ, постирались, посидели в соцсетях, посмотрели телевизор и плотно поужинали, что тоже сумело порадовать Муча. Но я все еще не была уверена, что на следующее утро он выберет остаться с нами.

В ту ночь мы валялись, переодевшись в нормальную несинтетическую одежду, болтали и ели мороженое, много мороженого. Больше всего мне понравилась идея со шкафом, полным удобной одежды, благодаря которому у туристов была возможность перестирать все свои вещи. Ощущение мягкого, дышащего хлопка на чистом, вымытом теле приводило меня в восторг. После тринадцати пройденных штатов я возненавидела свою вонючую облегающую походную одежду. Неважно, сколько раз я стирала ее, она все равно не выглядела чистой. И даже если футболка, когда я доставала ее из стиральной машинки, пахла хорошо, стоило мне ее надеть и начать потеть, как сквозь нее просачивался запах, которым она насыщалась на протяжении трех тысяч километров. В области подмышек она особенно воняла потом. Тогда я пожалела, что не надела в поход майку.

В тот вечер мы были не единственными туристами, нежившимися в чистой хлопковой одежде в постелях «Хижины». К нам присоединился Снегоходец, турист, которого я никогда не встречала лично, но за чьими записями я следила еще с Джорджии.

Он решил начать свое путешествие на Север от горы Спрингер еще прошлой осенью. В зимнюю стужу он ходил в одиночку по снегу и льду, часто не понимая, находится ли он вообще на тропе. Его записи в регистрах убежищ были его единственным средством коммуникации с окружающим миром.

На Юге Снегоходец описывал непогоду и одиночество еще более-менее мягко, но чем дальше на Север он уходил, тем более суицидальными становились его записи. Вместе с тем росла и его ненависть к походам, снегу, одиночеству и жизни. Когда мы покидали Вермонт, я перестала находить его заметки. У меня было две версии: либо умер, либо сошел с тропы, чтобы оправиться от депрессии.

Муч был особенно заинтригован тем, что же случилось со Снегоходцем, и начал расспрашивать его о походе:

– Что с тобой произошло? – спросил он.

– Я сошел с тропы, – ответил ему Снегоходец.

– Почему?

– Потому что я возненавидел походы и думал, что умру.

– Так что же ты здесь делаешь?

– Я не предполагал возвращаться сюда. Сойдя с тропы, я поклялся, что с меня хватит. Я рад, что бросил это дело, потому что если бы я продолжил тогда, то, скорее всего, умер бы или сошел с ума. Но бросать все, находясь в Вермонте, было неправильно. Я потратил столько времени и сил, чтобы добраться до этого места. Я столько всего преодолел, было жалко своих стараний. Сойти с тропы было ужасным решением. Ничто не казалось правильным. Три месяца эти мысли преследовали меня, и в конце концов я решил, что должен вернуться и закончить начатое.

Тогда я взглянула на Муча, но тот отказался смотреть мне в глаза. Когда перед сном мы чистили зубы над кухонной раковиной, я спросила:

– Муч, ты не хочешь с нами ничем поделиться?

– Не-а, – ответил он.

– В чем дело, ребята? – спросил Ночной Бродяга.

– Ни в чем, – сказал Муч, – абсолютно ни в чем.

Два дня, проведенные в «Хижине», дали нам заряд бодрости, необходимый для того, чтобы преодолеть южную часть Мэна. Не могу поверить, что люди считают Нью-Гэмпшир самым сложным отрезком маршрута. Западный Мэн показался мне гораздо труднее, чем все, что было до этого; может, потому что я не ожидала. Здесь было очень мало дорог, приюты встречались редко, а на вершинах гор не было кафешек.

Апогеем путешествия, изменившим все, стала гора Шугарлоаф. Здесь не было других туристов, зато открывался прекрасный вид. Отсюда издалека мы увидели ее – гору Катадин. Она казалась лишь пятнышком на горизонте, но мы видели ее, что вызвало у нас разную реакцию.

Ночной Бродяга был так взволнован, что говорил без умолку весь оставшийся день. На его лице сияла улыбка, а в голосе слышался восторг.

Меня захлестнуло столько эмоций, что я и двух слов связать не могла. Я планировала разобраться со своими мыслями до того, как доберусь до Катадин, а вместо этого все казалось еще сложнее, чем в начале маршрута.

На Муче, похоже, больше всех отразилась встреча с Катадин. До этого момента мы вдвоем шли сзади, но теперь мы с Бродягой с трудом поспевали за ним. Муч не только стал более активным, но и перестал жаловаться, даже в шутку. Думаю, теперь, видя финишную черту, он понимал, что у него все получится.

Близость к Катадин не облегчила нам задачу ежедневно проходить огромное количество километров. Тропа продолжала испытывать нас, как только ей взбредет.

Спустившись с гор Бигелоу, я добралась до приюта «Литтл Бигелоу», где, свернувшись в клубочек, сладко спал Ночной Бродяга. Было только шесть часов вечера. Обычно в это время он читал, ел или искал место, где мы проведем свидание, но сегодня свидание у меня было только с его кудрявыми черными локонами, торчащими из бордового спального мешка.

Услышав шаги позади себя, я обернулась и увидела Муча, который направлялся к приюту, держа в руках телефон Бродяги. Подойдя ближе, он приложил палец к губам, намекая, чтобы я замолчала.

– Ему нужно поспать, – прошептал он.

– Почему? Что случилось?

– Думаю, у него лямблии. Он только что провел час в туалете, и за сегодня ему пришлось раз пятнадцать сходить с тропы. Я пробыл с ним почти весь день, ему становилось все хуже. Его организм обезвожен, и, по-моему, у него жар. Я пытался вызвать «Скорую», но не смог дозвониться.

– И что нам делать?

– Не думаю, что сегодня мы сможем чем-то помочь, но есть идея выйти завтра на шоссе, оно находится в полутора километрах от тропы. Наверное, там не будет много машин, но я думаю, что это наш шанс вытащить его отсюда.

Мы с Мучем ужинали в полной тишине. Подготавливаясь ко сну, мы увидели, что спальный мешок Ночного Бродяги зашевелился.

– Бродяга? – прошептала я.

Его стон был полон боли.

– Хочешь, я приготовлю тебе ужин или принесу воды?

Он натянул спальный мешок, а затем, слегка покачав головой, отказался. Выглядел Бродяга ужасно. Его лицо было свекольно-красным, а глаза безжизненными. Он с трудом удерживал веки открытыми, и я видела, как он дрожит, несмотря на пот, выступающий на его лбу. До самого вечера я сидела рядом, смачивая бандану и прикладывая ее ко лбу в качестве холодного компресса.

На следующее утро мы с Мучем помогли Ночному Бродяге спуститься по тропе.

Его левая рука была перекинута через рюкзак Муча, а правая – через мои плечи. Мы несли его к дороге как раненого солдата.

В путеводителе говорилось, что по этому шоссе проезжает всего одна-две машины в день, поэтому, усадив Ночного Бродягу в тени, мы с Мучем уселись прямо посреди дороги. Сейчас было не время для выборочной остановки машин; требовался блокпост.

Примерно через сорок пять минут мы услышали шум, доносящийся по гравийной дороге. Поднявшись, в облаке пыли мы увидели быстро приближающуюся машину.

Не сходя с шоссе, мы размахивали руками. У водителя не было другого выхода, кроме как остановиться.

Водитель возвращалась с отдыха из лагеря под названием «Четвертое июля», который располагался на озере неподалеку.

Несмотря на то что в машине было мало места, она предложила нам забраться в нее и довезти до ближайшей телефонной будки.

В итоге до «ближайшей» телефонной будки мы ехали около тридцати минут по ухабистой дороге. Сидя на коленях у Муча на самом заднем сиденье универсала, прижавшись грудью к коленям, я думала, что время длится гораздо дольше.

Девушка высадила нас на первой попавшейся заправке. Оттуда мы дозвонились до туристического хостела в близлежащем Стрэттоне, штат Мэн. Прошло несколько часов, прежде чем владелец приехал за нами. Затем он отвез нас прямо в больницу, где Ночному Бродяге поставили диагноз «лямблии» и выписали лекарства. Оттуда мы вернулись в Стрэттон, где провели два дня, отдыхая, чтобы Ночной Бродяга мог восстановить силы.

Трудно было делать остановку, когда мы были так близки к концу. Катадин только-только показался, а теперь мы жили с ощущением, что дорога займет целую вечность.

Но это также заставило меня осознать, насколько укрепились наши отношения с Мучем и Бродягой. Теперь я не сомневалась в том, что, если мне станет плохо, ребята не оставят меня в беде. После восьмидесяти процентов пути, пройденного в одиночку, я бы не смогла покорить Катадин без этих двоих.

В хостеле мы почти ничего не делали, кроме как спали, смотрели телевизор и глазели на южан; там их было практически две дюжины.

Они выглядели как модели, сошедшие с обложки журнала о природе. От них хорошо пахло, одежда была чистой, волосы не спутанными в колтун, кожа светлой, от них исходила энергия жизни.

Однако на нас южане смотрели с ужасом. Даже после двух дней отдыха мы все еще выглядели вялыми и уставшими. Укусы насекомых и шрамы на обгоревшем теле так и не прошли.

В наш последний вечер в хостеле, приняв душ, я несколько минут смотрелась в зеркало. Руками я расчесывала свои пышные волосы, проводила пальцами по царапинам на руках и сдирала рыхлые струпья со старых укусов насекомых. Я не была красивой, по крайней мере, не такой, как жители юга. Я не выглядела ухоженной, и мое фото ни за что бы не опубликовали в журнале о природе. Но я чувствовала себя красивой, возможно, красивее, чем когда-либо.

Я чувствовала себя красивой, потому что мое тело было в тонусе, ноги все еще могли проходить по пятьдесят километров в день, а в руках было достаточно сил, чтобы ухватиться за ветку или же удержать тело при падении. Я чувствовала себя красивой, потому что мое тело было способно пройти более трех тысяч километров. Я чувствовала себя красивой, потому что была частью природы, частью творения, необъятного и внушающего благоговение. Возможно, по меркам общества я и не считалась такой, но с каждым днем его мнение играло все меньшую роль в моей жизни.

После двух дней, проведенных в хостеле Стрэттона, Ночной Бродяга запасся достаточным количеством сил, чтобы вернуться на тропу. Мы все с нетерпением ждали продолжения нашего путешествия. К счастью, после гор Бигелоу тропа немного выровнялась, и следующим препятствием на нашем пути стала уже река.

Прямо перед Каратанком, штат Мэн, тропа пересекает реку Кеннебек. Несмотря на то что сама по себе она не глубокая, она очень широкая, с сильным, быстрым течением. В прошлом здесь можно было найти тысячи бродов, по которым туристы успешно переправлялись через реку, но, к сожалению, в один год шестидесятиоднолетняя туристка погибла, поскользнувшись и оставшись под водой из-за того, что ее утащил рюкзак.

После этого случая организация, занимающаяся охраной Аппалачской тропы, решила организовать летнюю паромную переправу. «Паром» представляет собой небольшое каноэ, которое переправляет людей через реку рано утром и поздно вечером.

Я хотела перейти ее вброд, но парни не согласились. Они сказали, что официальный маршрут Аппалачской тропы проходит через паром и что если я не переплыву реку на каноэ, то не смогу выйти на официальную тропу и это нарушит целостность моего похода. В подтверждение этой логики та же организация прикрепила на дно лодки сигнальные огни.

Я не понимала, как переход реки вброд вместо переправы на каноэ мог изменить суть похода. Муч, решив как можно скорее добраться до Катадин, заявил прямо:

– Послушай, Одисса, Бродяга еще слаб. Для него паром – единственный путь, а я просто тоже хочу переправиться на нем, так что если уж тебе приспичило идти вброд, то давай как-нибудь сама. Я понимаю, что, скорее всего, у тебя получится это сделать, но что, если что-то пойдет не так? Что, если ты получишь травму, неправильно наступишь на камень, например? Нам еще неделю добираться до Катадин, не стоит рисковать.

Муч высказал грамотную мысль, и иногда самое худшее, что может быть, когда вы путешествуете с кем-то, – это необходимость принимать здравые советы. Все вместе мы переплыли реку на каноэ, что было даже забавно. Может, мы и не шли пешком, но, по крайней мере, гребли.

В безопасности, сухие, еще и преодолевшие реку, мы решили быстро добраться до Каратунка и перекусить мороженым, а затем после обеда вернуться на тропу и продолжить поход.

Я заняла свою позицию на обочине дороги, вытянув правую руку, выставив большой палец вверх, а мальчики встали в нескольких метрах позади меня. К нашему счастью, первая проезжавшая мимо машина начала притормаживать. Но когда мужчина средних лет подъехал к нам чуть ближе, я увидела гораздо больше, чем ожидала.

– Он голый! – прошептала я мальчикам.

– А это забавно, – произнес Муч, – наверняка на нем просто нет рубашки.

– Я вам клянусь, тут не только в рубашке дело, – ответила я.

Все еще не до конца увереный в моих словах Муч подошел к окну машины. Ему понадобилось меньше секунды на то, чтобы разглядеть то, чего не стоило, и отвести взгляд.

– Нет, спасибо, мы передумали, – сказал Муч.

– Вы уверены в этом? – спросил водитель.

– Да, более чем, – ответил ему Муч.

Водитель рассмеялся и уехал. Мальчики не могли поверить, что такое могло здесь произойти.

– Серьезно? Неужели голый мужчина просто остановился и предложил нас подвезти? – спросил в недоумении Муч.

– Никогда не думал, что увижу что-то подобное на тропе, – сказал Бродяга.

– Привыкайте, – произнесла я, улыбаясь, – теперь вы путешествуете со мной, помните?

На следующий день нам снова пришлось ловить попутку. Это был наш последний привал в походе, и организовать его оказалось труднее всех предыдущих.

Весь день шел сильный дождь. Было холодно, моя водонепроницаемая одежда уже перестала быть таковой, из-за чего я промокла до костей. В то утро я также дважды сильно упала. Оба раза сначала я смотрела вниз на ноги, мчащиеся по мокрым камням, а потом на небо, пытаясь понять, как я оказалась на земле.

Муч и Ночной Бродяга отставали от меня. Было зябко, но какой бы уставшей я ни была, мне всегда хотелось идти быстро из-за холода. Грязная, промокшая и дрожащая, я добралась до шоссе и даже пыталась найти попутку до прихода мальчиков, потому что знала, что если они выглядят так же, как я, то никто не остановится, чтобы подобрать нас троих. Под ливнем я простояла двадцать минут, меня обдавало брызгами от машин, безостановочно проносившихся по лужам. Затем из леса вышли мальчики, и, как я и предполагала, они были такими же мокрыми, измазанными глиной и осыпанными сосновыми иголками.

Вместе мы простояли там еще минут сорок, за это время никто так и не остановился. Если не считать того случая, когда мы спасали Ночного Бродягу, самое долгое время, в течение которого я пыталась поймать попутку, было десять минут. Но в этот раз, когда у меня едва хватало сил стоять у дороги и держать руку с большим пальцем вверх, я застряла под холодным ливнем на целый час. У меня даже появилась надежда, что мимо снова проедет тот самый голый мужчина. Если бы парни согласились поехать со мной, я бы с большим удовольствием села в его машину.

Меня одолевали усталость и раздражение. Я начала проклинать проезжавших мимо нас людей. Не всех, конечно, потому что я бы тоже ни за что не подобрала нас, но на пикапы с пустыми багажниками мне хватало злости накричать.

Когда одна из машин наконец остановилась, моя горечь растаяла и я преисполнилась благодарности.

И это был не пикап с пустым багажником, а семья из четырех человек в чистом, переполненном внедорожнике. Мать и отец сидели впереди, а двое маленьких детей были пристегнуты в автокреслах; между сиденьями лежали коробки и всякие вещи для дома, которые они развозили друзьям.

Машина была загружена до отказа и без нас, но молодая пара настояла на том, что мы не можем оставаться на обочине в такую погоду, поэтому женщина забралась между двумя автомобильными сиденьями сзади.

Ночной Бродяга сидел впереди с рюкзаком у ног, я сидела на нем, положив свой рюкзак на колени, а Муч каким-то образом втиснулся на заднее сиденье. Женщина держала часть вещей, чтобы было больше свободного места, и даже поставила легкие коробки на колени своему малышу.

В отличие от других городов на тропе, где мы закупались продуктами, до Монсона было не так уж и близко. Поездка длилась почти десять минут, и на протяжении всего пути женщина извинялась за то, что в машине было так мало места.

А я уже упоминала, что внедорожник был не только чистым, но и пах как новенький? Я молилась, чтобы этот запах исходил от какого-нибудь невидимого освежителя воздуха, ведь одному богу известно, что мы сделали с этой машиной. Как бы я ни старалась сидеть аккуратно, из-за узкого пространства я все равно касалась окна и приборной панели. Даже не нагружая ничем ноги, грязь и вода на подошве оставляли четкие отпечатки кроссовок на чистом коврике.

То, что семья проявила желание уделить нам время и пожертвовать чистотой своей машины, было очень ценно и приятно. Если честно, мне до сих пор кажется, что это были снизошедшие с небес ангелы. Однако они были реальными людьми, что еще больше впечатляло.

Монсон, штат Мэн, к горе Катадин, штат Мэн – 190 км

В Стомильной пустыне[30] полно больших озер, окруженных теплыми белыми валунами. Многочисленные источники воды – прекрасные места для отдыха и освежающие точки купания. После подъема над горой Уайт-Кэп пустыня выравнивается и превращается в путь к победе, ведущий к Катадин. На нем все еще встречается множество преград в виде корней, камней и ручьев, однако вид на величественную гору помогает туристам с легкостью преодолевать любые препятствия. Стомильная пустыня заканчивается у моста Абол, который находится в шестнадцати километрах от лагеря «Катадин Стрим» и в двадцати от конечной точки маршрута.

Можно было бы подумать, что последний привал маршрута я буду отмечать с радостью. Но после недолгой остановки на почте в Монсоне и обеда единственное, что мне хотелось бы отпраздновать, – это постель в ближайшем хостеле. Изначально в походе я ставила себе целью города, а затем, добираясь до них, воспринимала это как особое вознаграждение. Но теперь, в конце маршрута, пребывание в хостелах воспринималось мною как пустая трата времени.

На следующее утро мы все вместе вернулись на тропу, ступив на территорию Стомильной пустыни, ведущей к Катадин. В начале стоял знак, предупреждающий туристов о том, что при входе на данную территорию они должны иметь запас еды как минимум на десять дней. Мы с ребятами взяли с собой продукты, рассчитанные всего на четыре дня. Независимо от условий, мы были готовы подняться на Катадин за пять дней.

Безусловно, я понимала, что на протяжении этого времени тропа будет преподносить нам сюрпризы, и не всегда хорошие, но в то же время мне хотелось верить, что так или иначе нам удастся преодолеть любые трудности.

Казалось, что по мере приближения к конечной точке сила духа каждого из членов нашей дружной команды будет возрастать, но, к сожалению, все оказалось немного иначе.

Ночной Бродяга был не в настроении, так как у него сломался фотоаппарат и он лишился возможности запечатлеть наш финал. Свою внутреннюю обиду он решил выплеснуть на нас с Мучем, и довольно резко. Но я не винила его за это.

Мы с Мучем давно перестали носить с собой свои фотоаппараты, намереваясь получить копии снимков, сделанных Ночным Бродягой.

У Муча часть пропитания появлялась только после того, как он выпрашивал еду у других туристов, включая меня и Ночного Бродягу. Однако к этому моменту из-за собственного чувства голода и ослабевших тел мы уже не были склонны ничем делиться. Остановившись на обед, я достала пакет кураги, который купила еще в Монсоне. Муч думал, что я планировала им поделиться, но, к сожалению, я не собиралась этого делать. Когда я дала ему только одну штучку, он возмутился.

Ночной Бродяга, все еще расстроенный из-за сломанного фотоаппарата, набросился на друга за то, что тот постоянно выпрашивает еду. Это задело Муча, и он тоже перестал разговаривать.

Мне тоже не хотелось ни с кем общаться, но не потому, что я была чем-либо расстроена, а потому, что устала как никогда. В тот день мы трижды переправлялись через реки. Течение было особенно сильным из-за прошедшего в последние сутки дождя, и одно из мест, в котором мы переходили, находилось в нескольких метрах над спускающимся потоком. Каждый раз я думала, что река может смыть меня, ведь я была слишком слаба, чтобы переходить ее вброд.

К концу дня от усталости у меня помутнело в глазах. Я споткнулась и упала прямо на тропу просто потому, что мне было трудно держать глаза открытыми.

Когда вечером я добралась до приюта «Облачный пруд», там уже был Ночной Бродяга, но нигде не было видно Муча.

– Где Муч? – спросила я.

– Он решил не останавливаться.

– Не останавливаться?

– Да, он сказал, что хочет провести сутки или несколько наедине.

Я, конечно, могла понять его желание побыть одному. Но меня раздражало то, что Муч разделил группу так близко к концу. По крайней мере я пыталась злиться, но усталость вытеснила все мои эмоции. Я была слишком выжата, чтобы беспокоиться. Я слишком устала есть, слишком устала общаться. Мне просто хотелось спать. Если на Аппалачской тропе мне и удалось стать в чем-то хорошим туристом, то я могла бы стать призером в номинации «Самый крепкий сон». Несмотря на то что на улице было еще светло, к половине восьмого я спала без задних ног.

На следующее утро, когда Ночной Бродяга пытался разбудить меня, я все еще не могла открыть глаза. Казалось, я бы с легкостью могла заснуть обратно и проспать здесь до вечера. С трудом собрав все свои вещи, я попросила его, чтобы до полудня он шел со мной; мне нужно было с кем-то общаться, чтобы не уснуть.

Когда пришло время еды, мы решили спуститься по короткой тропе, чтобы насладиться обедом у водопада. После того как мы поели, я собрала вещи и вернулась на тропу.

– Как-то мы быстро пообедали, – промолвил Ночной Бродяга.

– Да, возможно. Мне кажется, что сегодня для того, чтобы добраться до приюта, у меня уйдет гораздо больше времени, чем обычно. Я настолько вымоталась, что едва ли прохожу три километра в час.

– Хорошо, – сказал он, – еще немного полюбуюсь водопадом, а потом догоню тебя.

Примерно через тридцать минут похода в моей голове возник вопрос, почему я до сих пор не пересеклась с Ночным Бродягой. Спустя еще полчаса его все еще не было видно. Я забеспокоилась. Он всегда ходит в быстром темпе, а я уже час шла едва ли не ползком. Бродяга должен был уже догнать меня. Где он был? Неужели он заблудился?

Впереди я увидела указатель, и, к моему смятению, на нем была отметка, означавшая, что спустя час дороги я нахожусь на пять километров южнее от места, где мы обедали. Тогда я достала свой путеводитель и начала изучать окрестности. Все выглядело знакомым, но… НЕТ… Не может быть.

Я шла не в том направлении!

Суть моего нынешнего передвижения и единственное, что заставляло меня идти вперед, – это вера в то, что каждый шаг приближает меня к цели. Все, что мне нужно было делать, – это следовать за белыми знаками и идти на север, а сил уже не осталось.

Чуть не зарыдав, я развернулась и с позором зашагала в обратном направлении. Заблудившись, я оказалась на вершине обнаженной горы Уайт-Кэп, где в конце дня разразилась гроза. И когда я, промокнув насквозь, добралась до «Убежища Логана Брука», там сидел Ночной Бродяга, абсолютно сухой и улыбающийся. Тогда я немного позавидовала ему.

Суть моего нынешнего передвижения и единственное, что заставляло меня идти вперед, – это вера в то, что каждый шаг приближает меня к цели. Все, что мне нужно было делать, – это следовать за белыми знаками и идти на север, а сил уже не осталось.

Еще было обидно из-за того, что он вел себя так, будто ему на меня наплевать.

– И что же случилось? – спросил он без особых переживаний.

– Я заблудилась.

Он начал смеяться, а я яростно на него взглянула, с трудом сдерживая слезы разочарования.

– Прости, – сказал он, стараясь как можно быстрее отступить.

– Я просто хочу спать, – произнесла я и действительно уснула спустя десять минут.

На следующее утро я проснулась от того, что мне пришлось отмахиваться и сдувать жуков, летавших над спальным мешком. Собрав вещи, я быстро побежала, надеясь обогнать их рой. Пока я пыталась промчаться сквозь тучу насекомых, почувствовала странное жжение в области ног. Посмотрев вниз, я увидела, что вся нижняя часть тела была искусана. Ноги были покрыты маленькими красными пятнами. В некоторых местах их было настолько много, что все вместе они напоминали крапивницу.

Сильнее всего жгло бедра, о которые терлись рюкзак и одежда. Я старалась не застегивать ремень, но дополнительная нагрузка убивала мои плечи. Каждый предмет одежды или растение, задевавшее мои ноги, словно прорезали кожу. Довольно быстро в тот момент я прониклась симпатией к полуголой походной стратегии Ночного Бродяги.

Попытавшись вытереть выступившие слезы, я, наоборот, сделала только хуже, втерев пот и средство от комаров в глаза. Теперь веки хотелось разорвать, я абсолютно ничего не видела. Единственное, что заставляло меня идти вперед, – это то, что вскоре у меня должна была появиться возможность расположиться в Белом доме. Если я продержусь до полудня, то вечером сверну на боковую тропу к базе отдыха, известной как «Земли Белого дома», где смогу принять душ и успокоить раздражение.

Мысли о друзьях, еде и проточной воде помогли мне отвлечься от мучительной боли на достаточно долгий период.

За это время я успела добраться до озера и небольшого деревянного помоста, служившего пунктом сбора людей на базу. На причале мы с Ночным Бродягой увидели памятки, которые предписывали использовать позывной сигнал всего один раз. (Под ними висело выделенное жирным шрифтом предупреждение, что если дунуть в рог второй раз, то турист лишается права на помощь с другого берега.)

Когда Ночной Бродяга затрубил в рог, я заткнула уши. Затем мы вместе сидели и ждали хоть каких-то признаков жизни с противоположного берега. Спустя пятнадцать минут ничего не изменилось. Через полчаса, не услышав со стороны дома ни единого звука, я попросила Ночного Бродягу снова попробовать дунуть в рог. Он напомнил мне, что если делать это слишком часто, то помощи не будет, и предложил подождать еще час, прежде чем пытаться вновь.

Убитая горем, следующие пять минут я купалась в прогорклом средстве от насекомых. Наконец, спустя сорок минут, мы увидели, как кто-то спустился с дальнего причала и завел моторную лодку. Учитывая количество жуков, которые настойчиво сопровождали нас все это время, нашему водителю повезло, что к тому моменту, как он подплыл, они разлетелись.

Для меня подъем на Катадин начался в «Землях Белого дома». Пока моторная лодка мчалась к далекому причалу, ветер сдувал жуков и охлаждал мою искусанную кожу.

Но, что еще более важно, он отбросил все трудности и проблемы последних четырех месяцев. До этого момента я видела конец, но именно здесь я начала его ощущать.

Когда я вышла из лодки, Муч ждал меня на причале, чтобы обнять. Мне было все равно, что он нас бросил, я просто была рада, что мы снова вместе. Он помог нам с Бродягой сдать рюкзаки и провел нас к домику, где ужинали Снегоходец и Техасский Рейнджер. Мы с Ночным Бродягой заказали еду, а после пятеро путешественников, которые начали свой путь в Джорджии и дошли до Мэна, сидели и смеялись все вместе.

Закончив ужинать, я отправилась мыться. После долгого горячего душа я намазалась успокаивающей мазью от укусов, которой со мной поделился хозяин «Белого дома». Как только я нанесла на кожу приятный прозрачный состав, крапивница начала уменьшаться, а красные точки исчезать. Подойдя к домику, я услышала смех, а затем, войдя внутрь, увидела четырех мальчишек.

Они сидели друг напротив друга, болтали о походе и смеялись над воспоминаниями, как хорошими, так и плохими: в основном над нелепыми ситуациями, ошибками и заблуждениями. То, что еще несколько недель назад расстраивало и злило их, теперь казалось забавным. Оглядываясь назад, они могли лишь смеяться, ведь боль и разочарование оставались в прошлом. Они выросли, стали сильнее и мудрее и практически преодолели то, что намеревались.

Я не присоединялась к их беседе, а просто лежала и слушала их затянувшиеся до поздней ночи разговоры. Впервые за несколько недель, забравшись в спальный мешок, я не заснула сразу же. Я все еще была уставшей, но это была приятная усталость, и мне хотелось не смыкать глаз как можно дольше. Даже воздух в помещении казался другим. Я словно вдыхала радость общения, удовлетворение от хорошо выполненной работы и наполнялась неосязаемой силой.

Когда мы покинули «Земли Белого дома», у нас состоялись последние полные сутки на тропе, прежде чем мы достигли основания Катадин. На первом же утреннем пароме мы с Мучем и Ночным Бродягой вернулись на тропу. Большую часть дня мы шли по отдельности, и у меня было достаточно времени, чтобы поразмышлять о прошедших четырех месяцах.

В голове постоянно крутились вопросы: «Буду ли я скучать по тропе? Тяжело ли будет расставаться с мальчиками? Можно ли мне рассчитывать на отношения с Ночным Бродягой? Что будет, когда мы вернемся домой после тропы? Куда я отправлюсь в следующий раз? Чем я займусь дальше?»

Когда меня спрашивали, почему я хочу пройти Аппалачскую тропу, я отвечала, что мне нужно время, чтобы подумать о том, где я хочу жить и чем зарабатывать на жизнь, а она даст мне внушительный срок для этого. Но теперь, когда я финишировала, ответы не стали ближе, чем в начале.

Поход оказался слишком сложным событием, чтобы позволить мне заглянуть в будущее и принять решение; он требовал всего моего внимания.

Единственное, в чем я чувствовала себя более увереной в конце путешествия, – это в себе. Меня больше не определяло резюме или деятельность, и я не давала ответы, основываясь на том, что, по моему мнению, хотели слышать другие люди. Впервые в жизни я понимала, кто я такая, и мне это нравилось.

Вера в Бога – это, пожалуй, то, что отзывалось во мне на протяжении всех трех тысяч километров. Каждый день на тропе я чувствовала Его присутствие, помнила о Его обещании никогда не покидать меня и замечала Его силу в творении. Впервые в жизни я не испытывала того, что мне нужно скрывать это или извиняться. Моя привязанность к Мучу и Бродяге и их принятие меня помогли понять, что независимо от веры и происхождения, если вы узнаете людей – не то, кем они хотят казаться, а то, кем они являются на самом деле, – то имеете возможность испытать и любовь, и дружбу, которых в противном случае вы могли бы не заметить.

Меня больше не определяло резюме или деятельность, и я не давала ответы, основываясь на том, что, по моему мнению, хотели слышать другие люди. Впервые в жизни я понимала, кто я такая, и мне это нравилось.

Я ощутила глубокую связь с природой, желанием трудиться и простотой. Пришла к выводу, что упрямство и выносливость – мои главные качества. Я оказалась гораздо более стойкой, чем думала, особенно когда позволяла другим людям помогать мне. Я определенно считала себя красивой, несмотря на то, что говорят другие люди, и ценила свое тело, исходя из его способностей, а не из того, как оно выглядит. За это время, осознав, насколько у меня прекрасная семья и замечательные друзья, я ощутила Божье благословение.

Еще одна вещь, которую я поняла за четыре месяца, проведенных в лесу, – это то, что я точно знала, к чему, а точнее, к кому я возвращаюсь. Я возвращалась к своей семье.

Даже в хорошие времена у меня дома частенько возникали разногласия.

В частности, между мной и мамой. Несмотря на одинаковую комплекцию и рост, мы редко пересекались взглядами. Но все же в походе были некоторые моменты, которые заставляли меня скучать по маме, папе и братьям больше, чем когда-либо. Конечно, раньше мне приходилось не видеться с ними и более длительное время, но в этот раз все было иначе. Странным образом трудности и километры маршрута не отдалили меня от семьи, а, наоборот, заставили почувствовать себя ближе к ней.

Я знала, что прямо сейчас мой отец и брат будут выезжать из Северной Каролины, чтобы встретить меня на Катадин, и эта информация заставляла светиться, несмотря на то, насколько убитой я была.

Увлекшись мыслями о встрече с семьей и поисками ответов, я почти не заметила высокое темное животное, пасущееся рядом с тропой. Услышав треск веток, я подняла голову и увидела в двадцати метрах лося. Я была в восторге – еще один лось! И на этот раз у него были рога.

Животное было так занято поеданием листвы, что несмотря на то, что я находилась довольно близко, лось даже не заметил меня. Не желая резко спугнуть его, я пнула небольшой камушек, дабы привлечь внимание. Посмотрев на меня, он рысцой пробежал несколько метров вглубь леса и встал в боевую стойку. Я продолжала идти по тропе, но мой взгляд не отрывался от его рогов. И когда я почти поравнялась с ним, они зашевелились и он начал двигаться – не в сторону леса, а параллельно мне и тропе.

Мы прошли вместе около четверти километра, бок о бок, насколько это возможно для дикого лося и туриста, а затем он свернул в другую сторону, скрываясь в густых зарослях. Я никогда не переживала из-за того, что какой-то лось может подойти ко мне близко. И до конца маршрута у меня не возникало подобного страха. Теперь я шагала не среди природы, а вместе с ней.

В ту ночь мы разбили лагерь на Радужном озере – большом полупрозрачном горном озере, окаймленном белыми валунами. К середине дня мы с ребятами установили палатки, а остаток дня провели, играя и болтая на берегу.

Сначала мы бросали плоские камушки на неподвижную гладь таким образом, чтобы они несколько раз подпрыгнули.

Когда большая их часть затонула, мы подбрасывали в воздух круглые камешки и слушали, как они ударяются о поверхность воды.

Эти ноты постепенно превращались в мелодию, что превратило нас в музыкальную группу. Мы засекали время для бросков, таким образом управляя хором ударных звуков, бьющих по воде. Окружающие сосны создавали эхо, которое продлевало всплески даже после того, как камни пропадали из видимости.

Наш концерт был прерван, когда мы нашли в песке маленького рачка. Я не была уверена в том, что это был действительно рак, ведь я думала, что они живут только на Юге. Однако мы поймали его и посадили в небольшую каменную ловушку. Тогда к нему в аквариум мы положили пиявку, чтобы у него был друг, но оказалось, что пиявки и раки не очень-то любят друг друга.

Пока я наблюдала за тем, как рачок дергает и тычет в пиявку, а та в свою очередь сворачивается в непроницаемую черную жемчужину, Муч решил, что будет забавно взять мою новую палку от швабры и запустить ее в озеро так далеко, как только можно. Еще не понимая, что с самого начала Муч знал, что такие палки не тонут, я была вне себя от злости. Ветер за несколько минут вытолкнул пластик обратно на берег. То, как плыла палка, настолько успокаивало, что в итоге мы еще несколько раз бросали ее обратно, просто чтобы посмотреть, как она медленно покачивается, подплывая к береговой линии.

Через несколько часов мальчики ушли на пляж, чтобы начать готовить ужин. А мне захотелось остаться у воды.

Пока Ночной Бродяга и Муч занимались делом, я прокралась вдоль береговой линии к большому белому валуну. Забравшись на вершину, где меня никто не мог видеть, я сняла одежду и положила ее на теплый гранит рядом с собой. Затем, уделив последнюю минуту тому, чтобы впитать тепло камней и посмотреть на угасающие лучи солнца, я нырнула в прозрачные прохладные воды.

Погрузившись в озеро с головой, я почувствовала абсолютную легкость и беззаботность. Волосы всплывали вверх, а части тела казались невесомыми, я наслаждалась величественностью стихии. Вынырнув, я посмотрела на свое наполовину белое, наполовину загорелое тело под водой. Меня поразило мое физическое преображение, произошедшее со времен, когда я находилась в Джорджии. Я и не подозревала, что могу быть такой сильной и подтянутой.

Подняв взгляд на голубое небо, я увидела Катадин. Эта картинка была похожа на сон, пик был слишком далеким, чтобы его можно было потрогать, но слишком близким, чтобы быть миражом. Затем я вновь погрузилась с головой в воду и, вынырнув, увидела, что гора была все еще там. Рассмеявшись, я подняла глаза к небу. Я сделала это.

В кемпинге «Абол-Стрим» находилась стоянка для автофургонов и первая автомобильная дорога общего пользования за более чем сто километров. Кемпинг отделял Стомильную пустыню от Бакстерского национального парка «Катадин» и располагал такими простыми удобствами, как туалеты и небольшие магазинчики.

В одном из них стояла телефонная будка, где за доллар я получала две минуты беседы и одну минуту предупреждения о том, что время разговора почти истекло.

Оператор говорил сначала на английском, а затем на испанском. Моя первая попытка дозвониться до отца не увенчалась успехом, поэтому я оставила ему сообщение и пошла в магазин.

Там мы решили взять себе что-то перекусить.

Какое-то время попытавшись занять себя едой и наблюдением за людьми на парковке, я снова попробовала дозвониться до отца. На этот раз он взял трубку:

– Джен? Привет! Это ты?

Связь постоянно прерывалась.

– Мы приближаемся к Ката… Где вы… встретите меня?

Помехи мешали разговору, но из услышанного я поняла, что он уже близко и хочет знать, где меня встретить.

– У водопада Катадин-Стрим! – громко произнесла я.

– Оттер-Крик? – переспросил он.

Тогда еще раз медленно и четко я повторила:

– Ка-та-дин-Стрим.

И снова услышала в ответ:

– Оттер-Крик?

Меня так расстроило, что отец не слышит меня, что я начала орать в трубку:

– Катадин-Стрим, Катадин-Стрим, Катадин-Стрим, Катадин-Стрим, Катадин-Стрим, Катадин-Стрим!!!

Затем последовал вердикт оператора:

– Извините, ваше время истекло.

Не знаю, отличил ли отец Оттер-Крик от Катадин-Стрима, но мне потребовалось еще восемь долларов, чтобы он правильно меня расслышал.

Лагерь «Катадин-Стрим» находился в нескольких километрах от моста Абол-Бридж. Мне не хотелось, чтобы отец с братом приехали в лагерь «Оттер-Крик», где никого нет (не дай бог, если он действительно существовал). Я предупредила Муча и Бродягу, которые только что зашли в магазин, что мы встретимся с ними позже. Затем я помчалась по тропе в сторону «Катадин-Стрима».

За все предыдущие разы, когда мне приходилось бежать по маршруту – в грозу, сквозь рой комаров или же от Мута, – этот был самым быстрым. Почти ничего не взяв с собой, я помчалась, перескакивая через корни, перепрыгивая через поваленные деревья и перебираясь через реки. Прибыв в кемпинг, я с ужасом обнаружила, что моя семья еще не приехала. А что, если они меня ждут у Оттер-Крик?

Сидя в панике у дороги, я была несказанно рада наконец увидеть, как они подъезжают. Оставив вещи, я бросилась к машине и распахнула водительскую дверь как раз в тот момент, когда она остановилась. Мгновенно я кинулась папе на шею. Он крепко обнимал меня, изредка прерываясь на то, чтобы вытереть слезы с глаз. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как он высадил меня в Хелен, штат Джорджия.

И не могло быть большей награды, чем его присутствие здесь, чтобы встретить меня на финишной прямой.

Обняв отца, я подбежала к брату. Я была счастлива и немного удивлена, что он решил приехать. До путешествия он не был в восторге от идеи, что его младшая сестра отправляется в поход одна. Однако не думаю, что с тех пор он изменил свое мнение. Но то, что он был здесь, означало, что, несмотря на возражения, он любит меня и хочет поддержать. А может, он был просто рад, что все закончилось и я в безопасности. В любом случае, он был здесь, а это имело огромную ценность.

Мои родные не уезжали из парка достаточно долго. Они хотели познакомиться с Мучем и Ночным Бродягой. Затем, назначив время возвращения на утро, они отправились ночевать в гостиницу. Муч, Ночной Бродяга и я приготовились провести последнюю ночь в лесу.

У подножия Катадин, в Национальном парке «Бакстер», есть приют, приспособленный исключительно для туристов. Думаю, если ты прошел 3,5 тысячи километров, тебе больше не нужно ни с кем делиться своим местом.

В ту ночь мы единственные ночевали в убежище под названием «Березы». За ужином мальчики начали по памяти перечислять названия всех приютов, в которых они останавливались по пути. Я с трудом вспомнила предыдущий, не говоря уже о Джорджии.

– Ладно, давай вспомним, – начал Муч, – мы останавливались в «Стовер-Крик», гора Гоок, потом переночевали в хостеле «Нилс-Гэп». Следующая ночь была той единственной, которую мы провели не вместе. Помнишь?

– Да, – ответил Ночной Бродяга, – это была ночь, когда я остановился в приюте «Голубая гора». Там было полно народу. Я помню только, что было очень холодно и там были четыре очень милые девушки из Джорджии.

Я навострила уши:

– Ты имеешь в виду «Персики Джорджии»? – спросила я.

– Да, а ты что, их знаешь? – удивился он.

– Да, там еще был парень с Аляски и турист, больной диабетом.

– Подожди, – удивленно произнес Ночной Бродяга, – все эти люди были в том же приюте.

– И я тоже.

Мне потребовалась минута, чтобы осознать, что мы с Ночным Бродягой виделись еще до Виргинии. Я встретила его в первую же ночь на тропе в Джорджии и спала рядом с ним. Тогда его звали Мэтью, и его лицо не было таким заросшим. Изначально он показался мне знакомым, и я чувствовала странную связь с ним, но тогда я думала, что это все из-за взаимной симпатии.

Трудно было поверить, что мы только сейчас вспомнили первую встречу, но это было очень давно, и с тех пор мы оба сильно изменились. Когда шок отпустил, мы засмеялись. Свою последнюю ночь на тропе я провела так же, как и первую: в приюте рядом с Мэтью.

После поединков с дождем, снегом, туманом, низкой температурой, сильным ветром, угнетающей влажностью и палящей жарой погода для нашего восхождения на Катадин казалось прекрасной. Небо было голубым, воздух – теплым, ветер – тихим; нас не беспокоили даже жуки. Встретившись с братом, мы начали подниматься в гору вместе с восходом солнца. Отец остался в лагере и приготовил праздничный стол к нашему возвращению.

Тропа на Катадин в основном поднимается вверх. Большую часть пути она идет по скалистому хребту горы, но затем, примерно в полутора километрах от вершины, выравнивается и выходит на постепенный открытый склон. Оттуда видна коричневая табличка, обозначающая пик. Этот знак, этот шаткий кусок крашеного дерева являлся концом маршрута Аппалачской тропы.

Ночной Бродяга коснулся ее первым, за ним последовал Муч, но не было ощущения, что кто-то из нас действительно закончил путь, пока все трое не положили руки на табличку и не подняли в воздух палки с победным криком. Мы не покорили ни гору, ни тропу. Мы победили свои собственные сомнения, страхи и слабости.

После нескольких минут объятий, криков и празднования мы с ребятами начали традиционную фотосессию у знака. Было здорово, что рядом оказался мой брат, не только для моральной поддержки, но и как фотограф с камерой, особенно после того, как Ночной Бродяга сломал свою.

Мы сделали кучу победных снимков: вместе и порознь, с кривляньями и улыбками.

Перед тем как начать спускаться, брат дал нам пролистать десятки фотографий, чтобы убедиться, что мы не хотим сфотографироваться снова. Я смеялась, глядя на них; я и не знала, что моя улыбка может быть настолько широкой. Для постороннего человека снимки грязных, измученных солнцем путешественников у коричневого горного знака мало что значат. Но те, кто мог оценить тяжелую и трудную историю, предшествующую этим фотографиям, поймут, что эти снимки стоят для меня больше, чем все, что я когда-либо делала.

Когда мы закончили, то развернулись и начали спускаться с горы. Не хочу говорить, что восхождение на Катадин разочаровало меня, ведь это было не так, но я думала, что, добравшись до вершины, у меня настанет прозрение. Мне казалось, что у коричневой таблички, обозначающей пик, я буду чувствовать себя иначе. Но, очутившись там, я просто испытала счастье.

У меня было много времени на размышления, пока мы с отцом и братом добирались домой в Северную Каролину. Я рассуждала о том, как странно и несколько деморализующе, что то же самое путешествие по горному хребту, на которое у меня ушло четыре месяца, можно проделать на машине за два дня.

Я также много думала об «Одиссее» Гомера и ее герое, моем тезке. В колледже на занятиях мы обсуждали, может ли история об окруженном богами, безумием и катастрофами Одиссее, которому потребовалось десять лет, чтобы вернуться домой, быть реальной. Я была единственной в группе, кто считал это возможным.

Теперь это действительно имело значение. Последние четыре месяца я провела в путешествии, пройдя пешком 3,5 тысячи километров.

За это время в меня ударила молния, я попала в снежную бурю, встретила пирата и сбежала от преследователя. Я прогуливалась с лосем, пыталась спастись от змей сверхъестественных размеров и сражалась с темными армиями (жуков). Я страдала от необъяснимых недугов, испытывала невыносимую усталость, и меня бесчисленное количество раз спасали совершенно незнакомые люди. Моим лучшим другом стал странствующий комик и менестрель, а я была не прочь принять участие в романтической истории с загадочным и красивым мужчиной. По этому пути меня вели высшие силы, и даже столкнувшись лицом к лицу со смертью, я продолжала искать во всем живое.

Но теперь, когда все закончилось, я задалась вопросом: что же первым делом сделал Одиссей, когда вернулся домой?

С лета 2005 года по лето 2011 года – 6 лет

«Вам нужно знать, что тропа может изменить ваше сознание. Как только вы вернетесь из похода, жизнь будет ощущаться совсем иначе. Если вы не готовы к переменам, тогда вам стоит переосмыслить суть путешествий». Слова Уоррена Дойла, сказанные им в Институте Аппалачской тропы, преследовали меня. Я с нетерпением ждала возвращения домой, но не представляла, как последние четыре месяца скажутся на всей моей последующей жизни. Мир остался прежним, но я стала другой. Я на глубоком уровне чувствовала связь с природой и лесом, и цивилизация не смогла бы удовлетворить ту меня, которой я стала на тропе.

Последствия моего похода проявились не сразу, в течение следующих недель, месяцев и лет моего общения с людьми и размышлений. После путешествия я без каких-либо страхов отправилась на поиски нового места жительства и начала строить карьеру, довольно быстро устроившись в одном из музеев Виргинии. Мне нравилась моя работа и сам коллектив, но то, что меня поистине расстраивало, – это окно там. Казалось бы, я должна была быть благодарна за него: мой офис находился в подвале двухсотлетнего дома, и я была одним из немногих сотрудников, чей вид из кабинета выходил на улицу. Несмотря на то что присутствие окна приносило мне радость, я с жадностью смотрела на то, что видела. Из-за стекла я наблюдала за постепенной сменой времен года, за дождем и снегом – как зритель, а не как участник. И, что хуже всего, я видела ноги, много ног, проходящих мимо моего стола. Я не могла видеть дальше чьих-либо коленных чашечек, потому что окно находилось выше меня и обзор был ограниченным, но каждый день я видела, как мимо проходят посетители музея, в то время как мои ноги большую часть дня прячутся под столом в неудобных парадных туфлях.

Дома мне жилось спокойно и комфортно. Квартиру мы снимали вместе с моей подругой Алисой. Мне нравились холодные фрукты из холодильника, горячая вода из кранов, теплый и прохладный воздух, дующий из вентиляционных отверстий. Первые несколько недель после прохождения маршрута я чувствовала благодарность за каждый прием пищи, за чистую одежду и горячий душ. Но потом моя благодарность начала угасать, и однажды зимним вечером, стоя под мощной струей воды, бьющей из душевой лейки, я поняла, насколько обыденными стали удобства.

Я с трепетом вспоминала, как мне было радостно находиться в тюрьме Палмертона, где я включала все три душа и бегала под струями горячей воды, как ребенок под поливальной машиной, улыбаясь и громко смеясь. Теперь моя благодарность вымывалась из меня ежедневно, и я больше не испытывала признательности за современные удобства. Вместо этого я вновь почувствовала, что имею на них право.

Мне было легко заводить знакомства в новом городе, но с большинством людей мы прекращали общаться почти сразу же. Вокруг меня постоянно находились люди, но я не чувствовала, что кто-то из нас действительно знает друг друга.

Не стремясь к глубине, я снова начала делить людей на категории: друг по церкви, друг по работе, хороший друг, успешный друг. И я снова почувствовала себя одинокой.

С другой стороны, я скучала по этому, по своим мыслям, по своему рвению заканчивать начатое. Я скучала по возможности петь вслух. Мне не хватало серенад Муча, под которые я засыпала, и я предпочла бы свидания с Ночным Бродягой на вершине горы или на берегу озера нашим частым телефонным звонкам и электронным письмам.

Спустя год после отправления на гору Спрингер мне казалось, что все вокруг должно делать меня счастливой, но этого не происходило. Я вернулась к «нормальной» жизни, к жизни, в которой я отвечала ожиданиям других, а не своим собственным, к жизни, которая заставляла меня чувствовать себя холодной и пустой.

Я начала тосковать по дискомфорту, по любой боли или борьбе за что-то, которые заставляли меня чувствовать себя живой. Мне хотелось видеть себя мокрой, уставшей, больной, голодной и жаждущей. Мне не хотелось терять ценность тепла, но для этого не обязательно было мерзнуть.

Меня одолела тоска по ночевкам в разных местах, и даже удобная односпальная кровать не могла заменить мне спальный мешок. Ночью мне часто снились приключения, а поутру я жаждала настоящего, живого общения. Каждый день я вставала, принимала душ, надевала чистую одежду и красилась, но, глядя в зеркало, никогда не чувствовала себя такой же красивой, как в те времена, когда путешествовала по Мэну, обгоревшая и покусанная жуками. Я хотела вернуться в лес. Я хотела снова стать Одиссой.

На А. Т. я вернулась не сразу; на это ушло несколько лет. Вместо этого я откладывала каждую заработанную копейку и брала длинные отпуска, чтобы пройти Тихоокеанскую горную тропу и Длинную тропу в Вермонте. Я путешествовала по всему миру, исследуя Мачу-Пикчу в Перу, поднимаясь на Килиманджаро в Африке и проходя тропу Биббулмун в Австралии. И каждый раз уходя в лес, я выходила оттуда другой, лучшей, более совершенной версией себя. Как будто вместо того, чтобы быть Джен или Одиссой, я наконец-то слилась в единую личность, как на маршрутах, так и вне их.

Каждый день я вставала, принимала душ, надевала чистую одежду и красилась, но, глядя в зеркало, никогда не чувствовала себя такой же красивой, как в те времена, когда путешествовала по Мэну, обгоревшая и покусанная жуками. Я хотела вернуться в лес. Я хотела снова стать Одиссой.

Во всех своих путешествиях и походах я была уверена, что однажды вернусь на Аппалачскую тропу. Я знала это, потому что для меня в этой древней горной цепи нашлось больше уроков, чем где-либо еще.

Всегда предполагая, что вернусь сюда одна, я глубоко ошибалась.

После того как завершился мой первый поход по Аппалачской тропе, личная жизнь стала довольно скудной. Некоторое время мы еще встречались с Ночным Бродягой, но в итоге решили остаться друзьями. После этого я стала больше интересоваться походами, чем свиданиями.

В августе 2007 года я пригласила друга моего брата, Брю, прокатиться на машине. В нем было два метра роста, голубые глаза цвета льда и не совсем чисто блондинистые волосы. Брю был забавным, милым и привлекательным, однако он был другом моего брата, поэтому я думала, что наши отношения останутся платоническими. Во время нашей двадцатиминутной поездки по городу я поделилась с ним, что следующим летом отправлюсь в поход по Аппалачской тропе. Никто из нас не мог предположить, что мы поженимся раньше.

Влюбленность, причем такая стремительная, изменила мою жизнь и планы на походы. К январю мы с Брю были помолвлены, и, хотя мое желание вернуться на Аппалачскую тропу не угасло, мне не хотелось идти на этот шаг без него. Лето у Брю как у школьного учителя не было занято работой, и мы пришли к решению, что я попытаюсь совершить поход с поддержкой, а Брю на протяжении 3,5 тысячи километров будет помогать мне с рюкзаком, чтобы я могла попытаться установить женский рекорд по скорости на Аппалачской тропе.

Когда я впервые познакомилась с Дэвидом Хортоном и Трэйл Догом, я и подумать не могла, что однажды попытаюсь стать их партнером. Но идея того, чтобы спуститься по тропе как можно быстрее, сначала просто заинтересовала меня как путешественницу, а потом начала пленить. Я думала об этом каждый день и даже видела это во снах. Речь шла не о том, чтобы стать рекордсменом или пройти тропу за определенное количество дней, а о том, чтобы сделать со своим телом нечто удивительное, что раньше удавалось только мужчинам. Это было так просто – заниматься тем, что я люблю, в месте, которое я люблю, с мужчиной, которого люблю.

Восьмого июня мы с Брю поженились. Двенадцать дней нашего медового месяца мы провели в Новой Англии, а затем 20 июня отправились на Катадин, чтобы попытаться установить женский рекорд на Аппалачской тропе.

Тем летом я проходила в среднем по шестьдесят километров в день, что до сих пор удивляет меня, особенно потому, что до этого скорость не имела такого значения. Я просто дала волю своему телу.

Для меня быстрый спуск по тропе можно было сравнить со свободным танцем. Было больно и тяжело, но это никогда не угнетало, это было освобождение и благодать.

Я также многому научилась, путешествуя по тропе так эффективно. Поход на рекорд помог мне понять, что такое простота и сосредоточенность, и преподал уроки общения и доверия.

Я никак не преодолела бы 3,5 тысячи километров за рекордное время, если бы рядом не находился Брю, и после завершения путешествия мне казалось, что мы женаты не два месяца, а два года – в хорошем смысле этого слова.

После 57 дней похода я добралась до горы Спрингер. От парковки я поднялась еще на полтора километра вверх, держась за руки с мужем, вслед за друзьями, Уорреном Дойлом и Дэвидом Хортоном, и моей семьей. Я прикоснулась к камню на вершине горы Спрингер под одобрительные возгласы и щелчки фотоаппаратов.

– Скорее всего, добравшись до Спрингера, ты будешь плакать, кричать или смеяться, – сказал Дэвид Хортон.

– Это будет очень значимый и трогательный момент, – дополнил Уоррен.

Но теперь, когда я была там, Хортон ликовал, кричал и плакал, а Уоррен размышлял о глубокой значимости этого момента. Спускаясь вниз с горы, я чувствовала себя просто превосходно, и речь шла вовсе не о рекорде.

– Это не то, что я должна чувствовать, – сказала я Брю.

Мне не казалось, что мой организм истощен или лишен сна. Я установила рекорд в своей зоне комфорта. И это было ошибкой, потому что в течение следующих трех лет я задавалась вопросом, на что действительно способно мое тело. Больше всего меня удивляло, почему я решила установить женский рекорд, а не побороться за общую отметку. В каждом виде спорта, которым я когда-либо занималась, меня записывали в женскую категорию, но есть ли на самом деле гендерные различия в усилиях, связанных с экстремальной выносливостью? Был только один способ выяснить это.

31 июля 2011 года я в третий раз преодолела Аппалачскую тропу. На этот раз путь занял сорок шесть дней, в среднем по 75 километров в сутки. С поддержкой Брю, а также свиты друзей и родственников, которые угощали меня пирожными по пути, я побила общий рекорд более чем на 26 часов, став также первой женщиной, которой удалось пройти маршрут на длинную дистанцию в Северной Америке, но не последней.

Спустившись с горы Спрингер, я чувствовала себя абсолютно изможденной, меня трясло, я была вымотана и пуста внутри, но при этом жизнь казалась такой наполненной. Примерно то же самое я чувствовала после рождения дочери и сына.

Некоторые люди определяют меня по рекорду Аппалачской тропы 2011 года, что странно, потому что главным был мой первый поход в 2005 году. Люди часто спрашивают, как я подготавливалась к походу по тропе за 46 дней, как у меня хватило выдержки и внутренней стойкости, чтобы вставать и преодолевать свои границы, и почему я вообще захотела пойти на этот шаг. Проблема в том, что чаще всего люди, которые задают такие вопросы, ожидают короткого, легкого ответа, а это невозможно. Мне, двадцатиоднолетней, потребовалось четыре с половиной месяца и 3,5 тысячи километров, чтобы найти его.

День 0. От горы Катадин до озера Нахмаканта (южная оконечность) – 65,6 км

День 1. От озера Нахмаканта до сельской лесозаготовительной дороги – 70,4 км

День 2. От сельской лесозаготовительной дороги до Мэн-15 – 48,1 км

День 3. От Мэн-15 до Каратунка (US201) – 59 км

День 4. От Каратунка (US201) до приюта «Хорнс-Понд» – 50,6 км

День 5. От приюта «Хорнс-Понд» до Мэн-4 (Рейнджели) – 60 км

День 6. От Мэн-4 (Рейнджели) до шоссе «Саут-Арм» – 42,4 км

День 7. От шоссе «Саут-Арм» до кемпинга «Спек-Понд» – 40 км

День 8. От кемпинга «Спек-Понд» до Горема (US2) – 42,6 км

День 9. От Горема (US2) до Уэст-Бранч, река Пибоди – 40,3 км

День 10. Западное ответвление, от реки Пибоди до Итан-Понд – 40 км

День 11. От Итан-Понд до горы Норт-Кинсман – 48,6 км

День 12. От горы Норт-Кинсман до горы Каб – 53,9 км

День 13. От горы Каб до линии Нью-Гэмпшир, Вермонт – 49,5 км

День 14. От линии Нью-Гэмпшир, Вермонт, до трассы «Шатоге» – 49,7 км

День 15. Трасса «Шатоге» до Вермонт-103 – 51,6 км

День 16. От Вермонт-103 до убежища «Спрюс-Пик» – 56,6 км

День 17. От убежища «Спрюс-Пик» до Вермонт-9 – 60 км

День 18. От Вермонт-9 до реки Хусик – 53 км

День 19. От реки Хусик до Тайрингема, Массачусетс – 58,4 км

День 20. От Тайрингема, Массачусетс, до Коннекта – 65–67,4 км

День 21. От 41-го по 40-ю до шоссе «Шагтикок» – 65,1 км

День 22. От шоссе «Шагтикок» до Нью-Йорк-301 – 60,9 км

День 23. От Нью-Йорк-301 до Оранж-Тернпайк – 62,1 км

День 24. От Оранж-Тернпайк до трассы «Джеммер» – 64,6 км

День 25. От трассы «Джеммер» до трассы «Кэмп» – 64,6 км

День 26. От трассы «Кэмп» до Лихай-Гэп (Пенсильвания, 873) – 72 км

День 27. От Лихай-Гэп (Пенсильвания, 873) до Порт-Клинтона, Пенсильвания – 64 км

День 28. От Порт-Клинтона, Пенсильвания, до Рауш-Гэп – 66,1 км

День 29. От Рауш-Гэп до Скотт-Фарм – 68,2 км

День 30. От Скотт-Фарм до Песчаного перекрестка – 76,1 км

День 31. От Песчаного перекрестка до палаточного лагеря «Дальгрен» – 73,5 км

День 32. От палаточного лагеря «Дальгрен» до скал «Медвежья берлога» – 60,8 км

День 33. От «Медвежьей берлоги» до US522 – 53,7 км

День 34. От US552 до служебной дороги «Скайленд» – 59,8 км

День 35. От служебной дороги «Скайленд» до хижины «Пайнфилд» – 59 км

День 36. От хижины «Пайнфилд» до Рокфиш-Гэп (US250) – 53,4 км

День 37. От Рокфиш-Гэп (US250) до Портерс-Филд – 64,6 км

День 38. От Портерс-Филд до приюта «Маттс-Крик» – 62,9 км

День 39. От приюта «Маттс-Крик» до Блэк-Хорс-Гэп – 65,8 км

День 40. От Блэк-Хорс-Гэп до трассы VA 624 – 63,2 км

День 41. От VA 624 до VA 635 – 74,5 км

День 42. От VA 635 до VA 606 – 74 км

День 43. От VA 606 до VA 623 – 60,6 км

День 44. От VA 623 до VA 16–65,5 км

День 45. От VA 16 до VA 600 – 64 км

День 46. От VA 600 до Лоу-Гэп (US421) – 62,1 км

День 47. От Лоу-Гэп (US421) до горы Уайт-Рокс – 64,5 км

День 48. От горы Уайт-Рокс до Карверс-Гэп (143-й маршрут) – 53,5 км

День 49. От Карверс-Гэп (143-й маршрут) до долины реки Ноличаки – 51,1 км

День 50. От долины реки Ноличаки до горного приюта «Флинт-Маунтин» – 59,7 км

День 51. От горного приюта «Флинт-Маунтин» до горного приюта «Олений парк» – 57,1 км

День 52. От горного приюта «Олений парк» до Давенпорт-Гэп (Tenn 32) – 52,4 км

День 53. От Давенпорт-Гэп (Tenn 32) до Бакай-Гэп – 74,8 км

День 54. От Бакай-Гэп до Чоа-Болд – 74,6 км

День 55. От Чоа-Болд до Муни-Гэп – 75,1 км

День 56. От Муни-Гэп до Нилс-Гэп (US19/129) – 105,5 км

День 57. От Нилс-Гэп (US19/129) до горы Спрингер – 49,4 км

Тропы – это удивительный ресурс, и я хочу поблагодарить организации, волонтеров и смотрителей, которые так усердно работают, чтобы сохранить их открытыми и доступными для общества. Особенно хочется отметить организацию Appalachian Trail Conservancy и команды A. T. Trail Crews, которые помогают отвечать за сохранность этого чуда в горах.

Я бы не смогла завершить ни один из своих походов, если бы не помощь ангелов троп и не волшебство, которое притягивают к себе тропы. Огромную благодарность хочется выразить Стиву, Джей, Крузанам, Кэти, семье Троки, Смитам, Кэти, Джулианне, Рэндольфам и семье Маккарго за то, что они помогли мне пройти первые 3,5 тысячи километров. Отдельное спасибо хочу сказать таким компаниям, как Diamond Brand, Outdoors, Mountain Techs, Lolë, Whole Foods, Blue Ridge Mountain Sports, бренду обуви INOV-8 и журналу Blue Ridge Outdoors, которые имели отношение ко всем последующим походам.

Больше всего я хочу поблагодарить своего отца, мужа и близких друзей – Уоррена Дойла и Дэвида Хортона. Удивительно, на какие отчаянные поступки может пойти девушка, если ее поддерживают четыре замечательных парня.

Спасибо команде, которая помогала мне с этой книгой! Я считала, что ходить в походы тяжело, пока не попыталась издать свои записи. Спасибо моему отцу, Уоррену, Саре, Джеффу, Исайе, Джеймсу и Хортону за ваши правки и первые отзывы. Джеймс, я знаю, что иллюстрирование этой книги заняло много времени и сил, но я не могла доверить это никому другому – я навсегда благодарна тебе. Большая Мо, спасибо тебе за то, что ты так красиво запечатлела мое сердце и тропу на своих фотографиях. И Эрику, Марго и всей команде Beaufort Books – вы, ребята, потрясающие. Спасибо, что поверили в меня и сделали книгу лучшей, какой она могла быть, не ограничивая меня как автора или героя. Так приятно говорить об издателе и редакторе как о приятелях – деловых, но тем не менее приятелях.

Как автор, турист и женщина, я остаюсь в долгу перед лагерем «Грейстоун», Сэмфордским университетом, поместьем Эш-Лоун-Хайленд и лагерем «Радость» за создание условий, в которых я могла свободно учиться и расти. Эти места помогли мне понять, что в этом мире нет ничего невозможного – даже преодоление Аппалачской тропы можно осуществить, если захотеть. Я также хочу выразить слова благодарности своей матери, которая в детстве привила мне важность активного образа жизни, и двум старшим братьям, которые сделали меня «крутой» и научили не отставать от мальчишек. И наконец, хочу поблагодарить своего мужа, семью и близких друзей за то, что они шли по долинам, наслаждались видами гор и преодолевали тропу жизни вместе со мной. Так приятно иметь единомышленников в походах.

Дженнифер Фарр Дэвис – пеший турист, автор и спикер, преодолевшая более 22 000 километров маршрутов на длинные дистанции на шести разных континентах. Она трижды преодолевала Аппалачскую тропу, а ее первое путешествие описано в известных приключенческих мемуарах «Путь Одиссеи».

В 2011 году Дженнифер преодолела A.T. за 46 дней, 11 часов и 20 минут, проходя в среднем по 75 километров в день. Она заявила, что является обладательницей самого быстрого времени прохождения маршрута (вне зависимости от пола) и стала первой женщиной, установившей эту отметку.

Она прошла более 1100 километров по Европе, будучи беременной, пересекла весь штат Северная Каролина, кормя грудью новорожденного сына, и вместе с дочерью совершила походы по всем 50 штатам. В 2012 году Дженнифер стала лучшей путешественницей по версии National Geographic и вошла в список 25 самых выдающихся авантюристов последних 25 лет по версии Men’s Journal.

Дженнифер живет со своей семьей в Эшвилле, Северная Каролина, где она является владельцем и основателем компании Blue Ridge Hiking Company.

Одисса – женская форма имени Одиссей. (Прим. ред.)

«Гензель и Гретель» – немецкая народная сказка, записанная и изданная братьями Гримм.

Бигфут (от англ. Bigfoot) – мифическое человекообразное существо, криптид, якобы обитающий на северо-западе США и в западной Канаде.

Национальная ассоциация студенческого спорта (англ. National Collegiate Athletic Association, сокр. NCAA) – национальная университетская спортивная ассоциация, в которую входят 1281 различная организация, организующая спортивные соревнования в колледжах и университетах США и Канады.

Блюграсс – жанр американской сельской музыки кантри, происходящий из региона Аппалачей, в первую очередь штата Кентукки («штат мятлика»), которому обязан своим названием (bluegrass – «мятлик»).

Тамале – мезоамериканское блюдо из кукурузного теста, которое может содержать начинку из фарша, сыров, овощей или фруктов.

Антифундаменталисты – люди, которые отрицают фундаментальные убеждения или принципы.

Тайчи – оздоровительная гимнастика, которая включает серию плавных и статичных физических упражнений, боевых стоек и контроля дыхания.

«Сумеречная зона» – американский телевизионный сериал-антология 1959 года, созданный Родом Серлингом.

Верфь – место постройки/ремонта кораблей и судов или предприятие для постройки/ремонта судов и кораблей.

Шерпа – горный проводник.

Улица Уолл-стрит является метонимом экономики Соединенных Штатов.

Сервитут – право ограниченного пользования в земельных отношениях.

Говорение на языках, также известное как глоссолалия, – это деятельность или практика, при которой люди произносят слова или похожие на речь звуки, которые верующие часто принимают за языки, неизвестные говорящему.

Телевангелисты – люди, использующие телевидение для распространения христианства.

«Златовласка и три медведя» – популярная английская детская сказка, переведенная на многие языки мира.

Викканин – человек, который исповедует викканскую религию/ духовный путь и либо прошел викканский обряд инициации, либо официально и ритуально объявил себя викканином.

Амиши – религиозное движение, зародившееся как самое консервативное направление в меннонитстве (разновидность анабаптизма) и затем ставшее отдельной протестантской религиозной деноминацией.

Подошва – это место, где начинается гора или холм.

Сегрегация – принудительное разделение людей на расовые, этнические или другие группы в повседневной жизни.

Отрог – короткий и узкий горный хребет.

Сорок градусов по Фаренгейту – примерно 4 градуса по шкале Цельсия.

Мультимодальная экскурсия – это сочетание в рамках одной экскурсии нескольких видов транспорта.

Библия Гутенберга – издание Вульгаты, выпущенное Иоганном Гутенбергом в первой половине 1450-х гг.

Станковый рюкзак – внешняя рама, на которой закреплена подвесная система (лямки и пояс) и к которой прикреплен либо один мешок, либо предусмотрена возможность крепления самых разнообразных грузов.

Плинко – это азартная игра, в которой нужно опустить металлический шарик в лабиринт из кеглей, чтобы он попал в прорезь внизу.

Сенсорная перегрузка – состояние, когда мозг получает слишком много ощущений от внешних раздражителей.

Пересеченная местность – местность, изрезанная чем-либо: речками, канавами, пролесками, гребнями и прочим.

Траверс нескольких вершин или массива – поочередный спуск и подъем на все вершины, находящиеся в линии хребта, гребня, отрога.

Стомильная пустыня, или Стомильная дикая местность – самый дикий участок Аппалачской тропы и один из самых сложных для навигации и прохождения.